Весенний чай в подарок

День 1, холодный ветер

Сильный ветер бил в лицо, разматывая хлипкий тонкий шарф, совсем не скрывающий худую шею. В ушах шумело так, что не доносились никакие звуки города – ни рев машин с автострады, ни звуки сигнализации, ни голоса людей. Этому виной был не только ветер, но и бешеная высота – Арнольд стоял на крыше 25-этажной высотки, сунув руки в карманы черного пальто. Чтобы не щуриться, он опустил на нос солнцезащитные очки, и они неудобно устроились на переносице, грозя слететь в любой миг.

Новый порыв ветра едва не толкнул его к опасной грани. Арнольд зябко поежился, отступил от края. Голова закружилась от бешеной высоты.

Нет уж… умирать он не хотел. Но и жизнь больше не была ему нужна. Может, потому в опасном месте он не испытывал ни толики страха. Для Арнольда все стало таковым – лишним, раздражающим, неуместным, причиняющим боль. Весь мир, с его весенней свежестью и издевательски ясным голубым небом, обещанием тепла в воздухе и птичьим пением … да вообще, вся эта кипящая жизнь внизу, толпы людей, у которых куча дел и желаний… и даже те, кто считает его близким человеком. Зачем они все, зачем это все, если в мире больше нет самого важного человека?

С Мирандой они давно не общались, это так. Арнольд закончил школу два года назад и с тех пор по состоянию здоровья нигде не работал и не учился. Почти год его терзала болезнь, и отступила она совсем недавно. А с тех пор… что? Что вообще изменилось?

Ее больше не было.

Он так долго бегал от понимания и осознания проблемы, так отчаянно доказывал себе, что все чувства к этому ужасному человеку ушли, что не заметил, как опоздал.

Миранды не стало несколько дней назад. А он узнал об этом только вчера и даже не смог прийти и проститься.

Сегодня был на могиле и долго смотрел на обезличенный белый столбик, не в силах поверить, что эта девушка, которую он ненавидел всем сердцем, которой жаждал отомстить, покоится там, в земле. Слухи поведали, что с ней расправились враги, и их у нее, несомненно, накопилось немало. Деятельность Миранды была незаконной, она проворачивала ужасающие махинации, чувствуя себя в мире экономики, как рыба в воде. Здесь, в этом офисном здании, она работала всего несколько дней назад.

Неизвестно, да и неважно, действительно ли дело было в ее работе. Миранде легко удавалось не только очаровывать, но и обзаводиться врагами едва ли не каждый день. Мягкая усмешка, взгляд, брошенный из-за плеча, и легкомысленность, с которой она очаровывала всех, кто оказывался с ней рядом. Жестокость, с которой могла бросить любого, если тот терял такое качество, как полезность. Все это успешно маскировало истинное равнодушие, с которым она постоянно жила.

Под сенью черного юмора Миранда романтизировала страдания, и они приобретали в ее словах, в ее глазах иной смысл, высокий и тонкий. И это так разнилось с той болью, которую знал сам Арнольд – низменной, тупой, озлобленной. Словно роза на сухом скетче в альбоме и живой цветок с изящным ароматом и пестрыми лепестками, сжимаемый нежными женскими пальцами.

Но какой в этом смысл теперь, когда этого ужасного человека больше нет?

Какой смысл во всем? Если нельзя сказать это ей и услышать ответ, если нельзя позвать по имени и заглянуть в глаза, в которых он когда-то видел весь мир?

Арнольд не плакал, но дышать ему было тяжело. Даже когда узнал новость, когда, лишенный сил, упал на диван, пережив мгновения неверия, даже над белой табличкой на кладбище с черство выведенными буквами имени он дышал легче, чем здесь. Потому что тут мир маскировался под нормальный, будто бы ничего не случилось, и ему нужно было держать лицо, не выдавая эмоций. Зачем кому-то знать, как много он потерял?

Едва Арнольд привык к чувству ненависти, научился с ним жить, подпитываясь его энергией, черпая в нем вдохновение, как судьба вдруг решила нанести удар в самое незащищенное место. И теперь он ощущал себя растерянным и опустошенным, к тому же, вынужденным как-то с этим существовать.

– Эй! Ты что там делаешь?!

От неожиданности Арнольд вздрогнул. Голос был незнакомым и казался настороженным, тревожным.

Вот это промах… он никак не думал о том, что на крыше может оказаться кто-то еще. Раздражение вспыхнуло мгновенно, острое и жгучее. Очень медленно, намеренно демонстрируя степень своего недовольства, он обернулся.

Где-то в десяти метрах от него стоял парень, кажется, совсем немного младше самого Арнольда. Глаза испуганные, застыл на месте, вытянув вперед руку. Бешеный ветер бил ему прямо в лицо, заставляя щуриться, но смотрел парень прямо, словно боялся отвести взгляд. Какой-то потерянный, но странно решительный.

– Уйди.

Но ничего подобного. Незваный гость самым наглым образом начал приближаться мелкими шагами, не опуская руку. Порывы ветра трепали безобразный светлый шарф, его концы хлопали у парня за спиной.

Последовал тяжелый, обреченный вздох. Арнольд заставил себя обернуться и посмотреть наглецу в глаза. К сожалению, тот оказался непонятливым, но это значило, что и церемониться с ним не было смысла.

– Ты что задумал? – парень принялся его отчитывать. – Один, в таком месте! Это опасно! Ты что, собрался?.. нет, погоди! Стой, не двигайся! Давай лучше поговорим! У тебя какие-то проблемы? Все можно обсудить, и обязательно станет легче!

Волна раздражения с каждым словом лишь усиливалась, Арнольд даже не пытался ее подавить. По лицу его, должно быть, все легко читалось, вот только парнишка или не умел смотреть, или намеренно закрывал глаза, оказавшись на редкость упертым.

– Нет. Проваливай.

– Я серьезно! Пожалуйста, подойди сюда, ко мне!

Ситуация становилась все более карикатурной и оттого досадно утомительной. Арнольд отступил от края крыши, снял темные очки, убирая их в карман, и сложил на груди руки. Теперь ветер толкал его в спину.

– Я тоже, черт возьми, серьезно. Это не твое дело, – проговорил он с сухой жесткостью в голосе.

К его удивлению, парень не стал спорить. И вообще, на агрессию отреагировал совершенно спокойно.

– Не мое, конечно. Но…

Он запнулся. Лицо его выглядело таким растерянным, что это не могло не вызвать усмешку. Усталую, но даже не злую. Это забавно – испытывать такое отчаяние и переживать из-за совершенно незнакомого человека. Если, конечно, он в самом деле переживал, а не по какой-то причине дурачился.

– Вот и убирайся, – бросил Арнольд.

– М-м-м… – парень досадливо заткнулся. Как ученик, которого отчитали на уроке.

Если это был финал истории, то весьма справедливый. Арнольд вздохнул, стремясь избавиться от накатившего раздражения, и снова отвернулся. Приступ агрессии прошел так же быстро, как и возник. Но Арнольд пришел сюда не в поисках спокойствия, он искал для себя ответы, которые больше никто не мог ему дать. И, может быть, возможности побыть наедине с собой там, куда могла в свое время приходить и она.

К сожалению, юноша воспринял его молчание по-своему.

– Ну, я просто… подожди! Посмотри, какая… ммм… хорошая погода! Солнышко светит, весна! Трава уже такая зеленая, видел, пока шел на работу! А в парке недалеко от моего дома уже начали распускаться цветы на клумбах…

Подавив вздох, Арнольд снова обернулся и бросил весьма выразительный взгляд на него. И впервые рассмотрел парня как следует. Лицо растерянное и очень простое, не выделяющееся ровно ничем. Щеки еще по-мальчишески пухлые, глаза красивой формы, чуть раскосые, зеленые. Светлые волосы, растрепанные и падающие на лоб как попало. Такой живой… пришла неожиданная мысль, что Арнольд ему завидует.

Однако его гость умолк и теперь стоял, кусая губу. Словно запал его прошел так же быстро, как и возник, или он так торопился вывалить череду правильных слов, что не озаботился, как быть дальше.

— Тебе ведь нет дела до цветов, да? – тихо спросил парень.

Наверное, прежний Арнольд отреагировал бы куда более бурно. Ему хватило бы сил на что-то колкое и жесткое. Даже одной язвительной усмешки было бы достаточно.

Но нынешний смотрел уже почти равнодушно и очень-очень устало.

«Дурак», – вот и все, что мелькнуло в мыслях.

– Мне нет дела ни до чего, – отозвался все же он. И зачем-то добавил, – до тебя тоже.

Его гость нахмурился и снова двинулся вперед. Сделал два робких шага, остановился в паре метров от края крыши, заглянул вниз. Полностью ощутить весь ужас высоты тут мешала небольшая перегородка. На крыше было почти безопасно. Но этот парень с дурацким шарфом и в мешковатой одежде выглядел здесь настолько лишним, что это бросалось в глаза. Как уродливая граффити-надпись на идеальной стене новенького бизнес-центра, как засохший чертополох в свежем букете.

– О чем ты думаешь, когда смотришь вниз? – внезапно спросил он.

Арнольд повернулся к нему неохотно. Он действительно устал, и сам толком не понимал, от чего именно. Но сегодня эмоциональные качели так мощно швыряли его между пустотой и изощренной идущей из прошлого болью, что он, казалось, больше не мог проявлять какие-либо эмоции.

– Я вот думаю о свободе, – продолжал негромко парень, не поднимая головы, – о том, что когда мы так высоко, можем чувствовать себя королями мира. И отсюда, с 25-го этажа, это намного заметнее. Весна, время перемен и обновления, и наша жизнь только в наших руках, а мы молоды, и нужно лишь справиться с конкретной проблемой…

Неожиданный монолог. Арнольд снова повернулся, присмотрелся. Дешевая светлая куртка с растянутыми на локтях рукавами, длинный потрепанный шарф, из-под которого торчит зеленый ворот свитера. Рассеянный взгляд, губы чуть искривлены грустной полуулыбкой. Говорит так, будто понимает, о чем речь, а на деле – словно повторяет заученную реплику из детского утренника. В груди снова сдавило, к горлу подкатывала знакомая горечь.

– Ты даже не знаешь, о чем говоришь. Никакой свободы для меня нет, – выговорил он спустя долгие секунды молчания и порывов ветра, – и не может быть. Потому что больше нет меня. Нет того, что делало меня мной.

Он не ожидал от себя откровенности, удивили его и собственные слова. Но в них не было лжи. Усталость лишала привычной обороны, рушила стены, потому он не стеснялся быть честным.

– Но ты вот, передо мной.

Голос доносился словно из другого мира. Поразительно, насколько могут различаться люди. Во всем – в видении событий, в умении чувствовать, в понимании допустимого. Для одного – несокрушимая стена, для другого – стеклянная перегородка. И что для этого придурка – поразительное открытие, для Арнольда лишь подтверждение невежества и глупости.

Арнольд устало покачал головой. Отвернулся, словно даже смотреть на навязчивого парня ему было неприятно.

– Не говори так, будто что-то понимаешь.

Прежде чем ответить, тот немного помолчал, помялся с ноги на ногу. И если он подбирал слова, то справился с этой задачей сомнительно.

– Я и не понимаю, но хотел бы понять.

Арнольд прищурил глаза.

– Зачем?

Но тот лишь неопределенно пожал плечами.

– Никто не должен страдать в такой теплый весенний день.

Слова его подхватил ветер, ударив по ушам безжалостной пустотой и бессмыслицей. Он ничего не знал, он судил по себе, а с чего может быть плохо такому, как он? Судя по наивным заявлениям, ему никогда не было по-настоящему больно. Умеренно холеный росточек, у которого и мир прост, и чувства понятны, и люди наверняка четко отделяются друг от друга черными и белыми полосками.

– Теплый? – невольно скривил губы Арнольд.

– Там, внизу, тепло. Люди уже куртки снимают. Полчаса назад к нам зашла девушка в одном платье.

– К вам?

– А… – он неловко улыбнулся, – я работаю внизу, на первом этаже. Там есть кафе, где продают закуски и напитки.

– Что ты забыл здесь, на 25 этаже?

Тот пожал плечами.

– Ну, тут ведь красиво. Я сюда часто прихожу, как только обнаружил, что крыша открытая.

Теперь Арнольд ощутил еще большую усталость. Его снова резануло болью, окатило все тело, до кончиков пальцев. Он был тут и раньше, он мог даже с ней пересекаться. Они могли вот так же стоять тут, разговаривать, и она бы смеялась…

– Уходи, – сдавленно выговорил он, – убирайся уже.

И опешил, когда почувствовал, что его схватили за руку. Резко поднял голову, встретился с перепуганным взглядом. Казалось, парень сам не ожидал от себя такой реакции и прыти.

– Только… только, если ты пообещаешь, что не сделаешь этого.

Арнольд помедлил всего две секунды, но они показались вечностью. За это время он попытался увидеть, хотя бы угадать мотивы. Что им движет? Но затем все-таки выдернул руку и развернулся, направляясь к выходу.

– Отвали уже.

Но его догнали. Этот назойливый тип услужливо распахнул перед ним дверь, когда Арнольд выходил с открытого участка крыши.

– Я серьезно! Хочешь, мы поговорим?

– Нет.

– Можно не сейчас! Допустим, завтра. Тут же. Скажем, после обеда…

– Нет.

Они уже опускались по лестнице. Парень все еще шел рядом, в ногу, участливо заглядывал в лицо, хотя и можно было заметить, как он боится и сохраняет дистанцию.

– Я могу тоже тебе о себе рассказать… – продолжал он, и голос выдавал его неуверенность.

Теперь Арнольд не сдержал усмешку.

– Зачем мне это? – колко спросил он.

– Ну, не знаю. Вдруг бы тебе стало интересно.

– Нет.

– А вдруг…

– Мне ты не поможешь никак. Даже не пытайся тешить себя такими мыслями, – безжалостно и устало отрезал Арнольд.

– А если попробую? Если смогу что-то сделать? Давай проверим! Можем даже поспорить!

На этих словах Арнольд остановился посреди лестничного пролета, устало взглянул парню в лицо.

– Ну и что ты можешь поставить на кон?

По растерянному взгляду стало понятно, что об этом он не подумал. Скорее всего, ляпнул первое отчаянное, что пришло в голову.

– Э… половину зарплаты, может быть… чтобы ты понимал, для меня это большие деньги!

Слова его вызвали усмешку.

– Я вижу по твоей одежде. Меня такие крохи не волнуют, да и недостатка в финансах я не испытываю.

Удивительно, но, похоже, его это не задело. По крайней мере, он не подал виду, и лицо его не изменилось. Большинство людей раздражает, когда им указывают на их финансовое положение, особенно если оно плачевное.

– А что, если бесплатный поход в кафе, где я работаю? Ну, то есть, я сам все оплачу, – предложил тот.

– Ты меня вообще не слушал?

Зато это его, похоже, зацепило. Светлые брови сошлись на переносице, он поджал губы. Совсем как ребенок. Такой странный – качал свои права, вмешался в ситуацию, к которой не имел никакого отношения, терпел откровенные унижения, но на такой мелочи сдался.

– Тогда, может быть, ты сам что-нибудь придумаешь?

Арнольд метнул на него крайне хмурый взгляд. Никакой нужды себя сдерживать или останавливать.

– Да что ты вообще можешь дать?

Взгляд его остановился на лице. Если на первый взгляд показалось, что оно ничем не выделяется, глазам не за что зацепиться, то теперь Арнольд думал иначе. Нет, несмотря на довольно обычные черты, в нем легко читалось упрямство. Оно осело в бесстрашном взгляде, в недовольно сжатых губах, в движениях, вроде бы и робких, осторожных, но с каким-то непонятным отчаянием человека, которому нечего терять. Это окружало его невидимой аурой, горело в глазах, в мимике, в голосе. Чтобы это увидеть, нужно было с ним поговорить, а еще лучше – поспорить.

Что может оттолкнуть такого человека, что лишит его бессмысленного бесстрашия? Арнольд уже знал ответ.

– Хотя, конечно, можешь предложить самого себя.

Такого, разумеется, парень не ожидал. Это было ясно и по ошалевшему лицу, и по широко распахнутым глазам.

– В каком смысле?! – у него даже губы побледнели.

– А как сам думаешь? – Арнольд невольно усмехнулся.

В зеленых глазах появилась растерянность, они широко распахнулись, но прошла секунда неловкого молчания, две… он все же не купился.

– Ты хочешь, чтобы я в случае проигрыша выполнял твои пожелания?

Это снова вызвало усмешку.

– В точку. Но смею заверить, у меня отличная фантазия, и я не стану ее ограничивать.

– Это как? – в голосе зазвучало то ли сомнение, то ли испуг, то ли возмущение. Арнольд не знал его достаточно, чтобы о подобном судить. – Это может быть что-то незаконное?

– Кто знает. С чего бы мне тебе что-то пояснять? Могу потребовать вычистить всю кассу в твоем кафе. Или стащить бумажник у клиента. Но тебе ведь такое не понравится? Потому лучше не лезь и проваливай.

– Ты просто ужасный.

Это прозвучало так по-детски обиженно, что Арнольд снова не сдержал улыбку. Ну наконец-то дошло. Этого было достаточно.

Не задерживаясь более, он продолжил спускаться, сунув руки в карманы пальто. И так уже задержался.

– Погоди! – крикнул ему вслед, очевидно, вышедший из ступора парень. – Да стой же!

– Отвали.

– Нет! Да постой ты! Давай придумаешь что-то, ну, другое? Или сразу обсудим, что мне придется делать? Я не собираюсь нарушать закон! Но и тебя не хочу оставлять.

Снова вернулось раздражение. Говорить Арнольд не хотел, объяснять что-то, спорить, доказывать – тем более. Интерес к этой личности был короткой вспышкой, и она уже затухла. Таким может быть любопытство перед подсунутой под нос чужой книгой. Посмотрел, оценил потрепанную обложку, аляповатое название, загнутые уголки страниц и наконец излишне простой язык. Сделал вывод. Остальное – лишнее.

– Я огласил тебе условия. Передумал меня отговаривать? Скройся с моих глаз, – бросил Арнольд.

Не тут-то было.

– Нет, погоди! – продолжал тот. – А если выиграю я?

– Я должен за тебя условия придумывать? – поднял брови Арнольд.

– Нет, конечно. Я пока не могу ничего подобрать.

Снова усмешка, в этот раз почти искренняя.

– Потому что ты идиот.

– Я тебя не оскорблял!

Парень продолжал следовать за ним, одновременно напуганный, взволнованный и словно бы раззадоренный. Щеки его раскраснелись, глаза блестели энтузиазмом. Исходящая от него аура упрямства ощущалась все сильнее, словно то, что ее питало, снова вспыхнуло.

– Я придумал. Купишь мне тогда новый шарф, – заявил он.

Странно, но желание сердиться и злиться вдруг прошло. Слова этого простофили его попросту обезвредили.

Арнольд не думал о том, насколько он искренен и искренен ли. Он зацепился за слова, за внешнее проявление, сделав неважным все остальное.

Так легко. Это и все, что его волнует? Глупая, дешевая материальная вещь, которая имеет смысл и какую-либо ценность только для тех, кто намерен насладиться жизнью, кто будет ходить по весенним улицам, кутаясь во что-то теплое, греющее. Так легко, так далеко и недоступно.

– Хорошо.

Вышло хрипло, болезненно. Арнольду это не понравилось, и он, тряхнув головой, поспешил оставить своего нового знакомого за спиной.

Лишь спускаясь на первый этаж, вглядываясь в зеркальное стекло лифта и наблюдая там бледное осунувшееся лицо, он задумался.

Зачем вообще согласился? Для чего ему это нужно? Так непохоже на те решения, которые обычно принимал Арнольд – там не было места уступкам, он не опускался до подобной слабости. А тут… словно оказался опьянен, потерял контроль над своими эмоциями.

Он не думал, что мальчишка согласится с такими невыгодными условиями, а когда тот все-таки пошел на сделку, отступать было поздно. Глупое, поспешное решение, и теперь Арнольд рассуждал о том, что может для себя из него взять. Поставить на место зарвавшегося дурачка? Вывести на чистую воду, чтобы понять, что же там, за этими идеальными альтруистическими мотивами?

В зеркале лифта все еще отображалось невероятно уставшее, изможденное лицо человека, которому не может быть никакого дела до подобных глупостей.

День 2, остывший чай

Энтони мог считать себя довольно популярным и благополучным парнем. И даже при деньгах, пусть и очень небольшом их количестве. Но когда можешь сам покупать себе еду и одежду, ходить туда, куда хочется, читать желаемые книги и не отказывать себе, например, в сладостях, это кажется невообразимой роскошью.

Конечно, так было не всегда. Именно отсутствие таких простых и важных вещей и обусловило их ценность.

До недавних лет он жил в детском доме, и это место оставило неизгладимые шрамы на его душе. Ничего так сильно Энтони не жаждал, как покинуть его, постараться начать сначала, так, чтобы не ощущать себя ненужным, лишним, никчемным. Завести друзей и выйти на работу, а может, попробовать учиться.

Энтони никогда столько не улыбался и не радовался, как за последние полгода, когда наконец смог благодаря помощи небезразличного человека получить жилье и найти постоянный заработок.

У него даже были друзья. Джо работал вместе с ним в кафе, только по выходным. А в будни учился. Был еще Адам, который также совмещал, но он и после учебы приходил на вечерние смены. А еще Лили, она работала каждый день. Со всеми ими было уютно и хорошо. Их хотелось называть друзьями, а может, даже семьей.

Энтони любил свою работу, какой бы простой и непрестижной она ни казалась. Кафе располагалось в деловом центре, посетителей тут редко бывало очень много, но они все казались такими интересными. Важные, серьезные мужчины в строгих костюмах и черных галстуках-бабочках, принадлежавшие совершенно иному миру, Энтони не только недоступному, но и не слишком интересному. Были еще красивые женщины, обязательно на высоких каблуках, с маленькими сумочками, они пили кофе, ели салаты с креветками и зеленью, поправляли макияж, заглядывая в маленькое зеркальце. Обычно именно от них поступали самые щедрые чаевые, а пудровый запах их духов перебивал даже аромат кофе. Но иногда приходили шумные компании, заказывали столик в углу, где никто не мешает, и душевно разговаривали, смеялись, шутили. Обслуживать таких было особенно приятно – они словно приносили с собой манящий мир, полный красочных сполохов. Или даже студенты, поедающие чизкейки за просмотром новостей с экрана планшета… Энтони было интересно все.

Сегодняшний рабочий день у него закончился, последний клиент, которого он обслуживал, поблагодарил, оставил крупную купюру и покинул кафе. И теперь Энтони ждал, пока заварится его зеленый чай, а затем – когда его нальют ему в высокие пластиковые стаканы и покроют удобной крышкой.

Именно в этот момент в кармане куртки завибрировал телефон. Пришло сообщение.

«Ты сегодня свободен? Я до шести в библиотеке, но потом хочу прогуляться по городу».

Это вызвало улыбку. Писала Лотти. Хорошая знакомая, милая и остроумная, с которой они часто гуляли. Первокурсница, тоже приезжая, осенью они вместе исследовали город – бродили по центральным улицам и паркам, заглядывали в дорогущие места, куда самостоятельно не хватило бы духу зайти. Гуляли в окраинных парках, поддевая ногами сухую листву. А встретились в первые дни работы Энтони – она была в кафе со своей подругой, которая забыла на столике сумочку. Знакомство после этого завязалось словно само по себе.

Пойти погулять, поесть мороженого, ведь погода прекрасная, светит солнце и распускаются первые цветы – всего этого очень хотелось. К тому же, они не виделись пару недель из-за учебы Лотти, ее серьезности и ответственного подхода.

Но что поделать, придется отказаться. У него была обязанность, которую он пообещал выполнить.

«Прости, Лотти, не сегодня. Есть дела».

Энтони горестно вздохнул и убрал телефон. Настроение немного испортилось. Нет смысла врать себе, ему все это очень не нравилось. И парень вчера показался слишком неприятным – чего стоили пустой взгляд, нарочитая резкость, отвратительные вещи, что он говорил. В особенности то, чем все завершилось. Энтони нахмурился. Вчера он едва сдержал свое возмущение, но старался не спугнуть его, раз пообещал. А сегодня злился от одного лишь воспоминания. От мысли о данном обещании его начинало подташнивать. Только проблем с законом не хватало. А вдруг его попросят что-нибудь украсть или того хуже? Это же все, конец, его снова упекут туда, где не видать никакой свободы!

Отчаянно не хотелось с этим парнем больше видеться. От взгляда холодных, пронизывающих глаз внутри все переворачивалось и хотелось тут же отказаться от заведомо бесполезной затеи. Он не сможет ничего для него сделать! Этот парень словно уже неживой. Как можно это оспорить, если хотя бы раз заглянуть в его глаза?

И все же Энтони старался. Вчера сделал все, что мог, и сегодня еще предстоит поработать. При этом он очень плохо понимал, как действовать. Каким с ним быть? Что говорить? Выдумывать высокопарные фразы, полные банальных истин, которые можно повторять до скончания мира – и они не перестанут быть верными? Все так глупо и фальшиво. Да и парень ведь не дурак, хотя и ослеплен своей потерей.

Энтони не был черствым и бездушным, чужое горе могло легко его разжалобить и вызвать желание помочь. Но с Арнольдом не вышло. Сопереживание и забота разбились о его неприступность и обернулись нежеланием даже вникать в его драму, сопереживать, помогать. Энтони сам был удивлен такой реакцией, а ночью, засыпая, упорно размышлял о ее причине.

Потому что он не видел возможности, как помочь?

Потому что Арнольд выглядел опасным? И ужасно страшно было обещать то, чего не понимал сам?

Потому что с такими людьми Энтони предпочитал не иметь дела?

Потому что он пресек на корню то, что привык делать Энтони – быть полезным, нужным для всех, а этот человек вдруг взял и высмеял его?

«Я бы хотел сбежать, – пришел он к выводу, – но у меня нет выбора. Отнесусь к этому, как к работе, чуть более неприятной, чем та, что у меня есть».

Потому что обещания нужно, к сожалению, держать.

На крыше было как и вчера – холодно, неприветливо, ветрено. На ум пришла мысль, что такая погода как нельзя лучше соответствует этому парню. И после него точно так же хочется поскорее вернуться в уютное тепло. Интересно, он всегда таким был? А каким мог быть до всего пережитого? Он когда-нибудь искренне улыбался? Так, чтобы не усмешка а-ля «на колени, ничтожество!», а по-настоящему, людям, которые ему нравятся?

На крыше никого не оказалось.

Это была открытая площадка метров в 20 шириной, загороженная с одной стороны бетонной стеной с несколькими застекленными окнами. Серый пластик выглядел неприветливо, и само место казалось пустынным, безжизненным. Из-за сильного ветра тут было очень некомфортно.

Энтони походил взад-вперед, не приближаясь к краю, затем опустился на бетонный выступ у стены. Поплотнее завязал шарф. Ну и что дальше? Сколько он сможет прождать его тут?

Минуты шли, и он лениво попивал чай в бумажном стакане, не ощущая ни его терпкой свежести, ни сладости фруктового ароматизатора. Страх пришел не сразу, но очень скоро накатил холодной волной, разом отрезвившей и ввергнувшей в ужас.

Ведь речь с самого начала шла о человеке, у которого разбито сердце. Что бы ни говорилось в записке, что бы Энтони ни видел сам, эта истина останется бессменной. И даже тот факт, что они поспорили, вряд ли можно считать достойной причиной для такого человека быть честным.

Стало страшно, сердце ударилось о ребра с такой силой, что к горлу подкатила тошнота. Липкий холод, усиленный ветром, окатил с ног до головы. Энтони подскочил и быстрым шагом наравился к самому краю крыши, выглянул вниз. Конечно, отсюда ничего не было видно – слишком высоко, да так, что голова закружилась. Ничего… крохотные фигурки людей где-то там, точки машин, которые неслись по трассе, слепящее солнечными бликами стекло зданий.

Все спокойно. Он зря волновался?

А может, Арнольд просто его обманул?

– Все-таки ты тут.

Голос прозвучал очень близко и вызвал слишком бурную реакцию. Энтони испуганно вздрогнул, резко обернулся, споткнулся, не устоял на ногах и…

– Идиот!

Его поймали за руку, с силой дернули назад – но головокружительная высота и внезапный страх заставили буквально вцепиться в стоявшего за спиной человека. Пальцы впились в воротник его пальто, черного, приталенного, почти до колен, и это позволило сохранить равновесие.

Арнольд. Он узнал его сразу же, но не сразу понял, что случилось. Только встретившись взглядом и ощутив его удивление и раздражение, Энтони застыл на месте. Сердце в груди все еще колотилось от пережитого, но страх казался далеким, чужим, несмотря на то, что он испытал его пару секунд назад.

Энтони много знал об этом человеке. Достаточно, чтобы сложилась картина перед глазами: холодный, нелюдимый, себе на уме, не гнушается грязных средств, когда чего-то хочет достичь, с творческой жилкой, которую он в себе давит из-за ее бесполезности. Высокомерие в нем борется с невероятно низкой самооценкой. Не учится и не работает, так как сразу после школы перенес тяжелую болезнь, но теперь вылечился окончательно, насколько это возможно. Курит, хотя по состоянию здоровья ему запрещено. Друзей нет, потому что см. первые пункты.

Все эти знания хороводом проплыли в голове, и Энтони ни за один факт не смог зацепиться. Все, что он об этом парне знал, казалось в этот момент бесполезным, просто мертвые пунктики какого-то там списка, когда живой он – вот он, прямо перед ним.

– Отпусти, – коротко сказал Энтони, когда рука на его запястье сжалась.

Арнольд отшатнулся, при этом толкнув Энтони подальше от края крыши.

– Придурок, – бросил он следом, – и чем ты тут занимался? Я думал, ты собираешься строить из себя психолога и рассказывать, какие чудесные на улице цветочки.

Энтони стрельнул на него глазами, взгляд был очень яростным. Секунда, две… сегодня утихомирить себя было сложнее, чем вчера. Насмешки этого парня раздражали с какой-то новой силой.

– Я не ожидал, что ты вот так подкрадешься сзади! – ответил он. Голос на удивление прозвучал спокойно.

– Я и не крался. Это ты задумался настолько, что не обращал внимание ни на что вокруг.

– Я просто там стоял! А ты внезапно заговорил позади меня.

– Ты жутко неуклюжий, – Арнольд вздохнул и повернулся к Энтони спиной.

Всем своим видом он давал понять, как утомлен и раздражен его компанией. Разве возможно вообще работать с таким типом? Энтони смотрел в его спину и чувствовал, что начинает закипать.

Пора признать, все пошло не так с самого начала. Парень оказался слишком закрытым и агрессивным, даже досконально изученное досье не помогло найти к нему подход. От чего отталкиваться теперь? Как налаживать отношения?

Он смотрел в спину Арнольда, невольно отмечая, что для своего возраста у него излишне худые плечи, а черные волосы, оказывается, длинные, просто стянуты в тугой хвост. Наверное, если их распустить, они рассыпятся до плеч.

«Не знаю, что с ним делать, – раздраженно подумал Энтони, буравя взглядом его лопатки, – он не только не помогает, но и делает хуже. А у меня уже все идеи закончились!»

Меж тем, этот угрюмый тип подошел к краю крыши и, казалось, потерял интерес к Энтони. Он молча смотрел куда-то вдаль потухшим взглядом. И снова вырисовывалась другая картина. Одинокий, безнадежно опустошенный, его темная фигура на фоне слепящего неба невольно наводила на упаднические, депрессивные мысли. Видеть такого человека было грустно… наверное. Особенно если знать его историю. Но вместо этих эмоций Энтони ощущал пустоту. Словно привычные чувства выгребли, запретив к ним доступ, и приходилось неумело их синтезировать.

«Почему я не могу проникнуться к нему сочувствием? – спрашивал себя Энтони, не отводя взгляда. – Ведь он страдает, ему больно и плохо. Он потерял важного человека».

И все же, сказать что-то было нужно. Осторожно, нерешительно он приблизился, соблюдая дистанцию, но желая иметь возможность заглянуть в его глаза. Ветер все еще дул очень сильно, вызывая страх, вынуждая схватиться за перила сразу же, как только к ним приблизился.

Вчера слова нашлись легко, а сегодня… а что стало сегодня? Ведь ничего не изменилось.

– Послушай, – неловко начал Энтони, почесав макушку, – я сейчас, конечно, не скажу тебе ничего нового… но мне кажется, тебе стоит обратить внимание на тех, кто остался рядом с тобой. На людей, которым ты небезразличен.

«На твою сестру. Ведь она наверняка тебя любит».

– Что? – Арнольд просто бросил на него короткий взгляд, а по спине уже пробежали ледяные мурашки. Даже в день принятия на работу Энтони так не нервничал.

– Ведь есть те, кто дорожит тобой, кому ты нужен! С ними тоже можно поделиться своей болью. А еще они помогут отвлечься, если тебе это нужно. Только не пытайся… не нужно… этим людям будет очень больно и плохо.

Энтони умолк, заметив, как уставился на него Арнольд. Впервые удалось нормально рассмотреть его лицо. Высокий лоб, на котором растрепалась редкая давно отросшая челка, острые серые глаза, неприятно колкие и внимательные, рот, который явно не привык улыбаться, а оттого уголки тонких губ казались немного опущенными книзу. Болезненно бледный, но кожа хорошая, гладкая, как у девчонки. Высокие скулы визуально удлиняли лицо.

Внешность его нельзя было назвать броской, а одежду – вычурной, и все же от него веяло непонятной надменностью. Она таилась в росчерке бровей, в спрятанных в карманы плаща руках, в образцово прямой спине, подчеркнутой острыми треугольниками воротника. Он наводил на мысли об остывшем кофе в чужой чашке, о шлейфе духов, оставшемся за невидимым прохожим. О гитаре с порванными струнами в темном углу подвала, куда нет ни надобности, ни желания спускаться.

Энтони показалось, что за пару секунд ему удалось разглядеть больше, чем за весь вчерашний день.

– Что вообще ты обо мне знаешь?

Прозвучало насмешливо, и это было бы отличной шуткой, учитывая, что Энтони так долго штудировал его досье, вчитываясь в каждую мелочь. Но что толку, перед ним все равно был невообразимо далекий незнакомец.

– Не так много. Вернее, вообще ничего. Только то, что тебе плохо. Но это не знание, это понимание, вывод из того, что я увидел. На крышу 25-этажки не приходят с таким лицом, как у тебя, просто так.

Ответа он не дождался. Арнольд сложил на груди руки и снова уставился куда-то вдаль. Только тут Энтони заметил, что ногти у этого парня выкрашены в черный цвет. Это выглядело так старомодно.

– Я просто предположил. Разве у тебя не было близких людей? Разве никого в своей жизни ты не любил? Так, может, тебе просто нужно время для того, чтобы…

– Нет, – перебил он, – и я не намерен с тобой это обсуждать. Убирайся.

Энтони непонимающе моргнул.

– Но мы даже не договорили!

– Мне это не интересно, – покачал головой Арнольд.

– Погоди! Мы ведь пришли к соглашению!

Как же легко менялось выражение этого лица. Еще пару секунд назад оно казалось безразличным, а теперь неприятно царапало подчеркнутой неприязнью. Впервые Энтони наблюдал, чтобы взгляд, не выражая откровенной ярости, так ощутимо колол.

– Я хочу просто побыть один. Без твоей компании.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камень на шее, безжалостно категоричные.

Ну и как возражать, если это – его желание? Как с ним таким бороться?

Энтони ощутил раздражение, а с ним разочарование, отчаяние и совсем капельку – радость. Нужные слова ведь так и не нашлись.

– Ладно, тогда я приду завтра. Пока!

Энтони поспешно схватил свой стакан с недопитым чаем, а затем, помедлив пару секунд, все же покинул Арнольда.

Напоследок он поймал его взгляд, который, казалось, снова не выражал ничего. Даже недавняя злость куда-то затухла.

Ему было все равно.

Стало вдруг досадно за всю ситуацию, за свое неумение вести беседу с таким человеком. Он раздражает и невероятно груб, но сейчас он хрупче корки льда при первом похолодании. Он пережил нечто ужасное, оно его наверняка ожесточило. Все реагируют на травмы по-разному. Поэтому он такой далекий, не приблизиться.

Конечно, это не его дело. Все справедливо. Энтони даже нечего возразить.

Вот только задание все равно выполнить было необходимо.

День 3, пустые обещания

Некоторые вещи являются настолько очевидными, что кажется странным, что они остаются за чертой понимания других. Когда твой мир, черный и пустой ранее, сжимается до размера восприятия одного человека, который наполняет его красочным содержимым, нет смысла роптать. Так вышло, что человек, ворвавшийся в медленно умирающий мир Арнольда, придал смысл всему, что ранее казалось невыносимым.

Мать, ненавидящая своих детей, готовая на все ради мужчины, который ее бросил. Наркотики, сгубившие ее, лишившие надежды на хоть сколько-то нормальное будущее. В детдом их не забрали только чудом, и то благодаря изворотливости Арнольда. Но тогда денег порой не было даже на самое необходимое, пособия не хватало, и мальчику пришлось постоянно перебиваться подработками. Два года – сплошной ад, борьба за выживание. Ему было только 15, а он чувствовал себя искалеченным, изломанным и опустошенным. Ни на что не надеялся, только скалился из темноты на более везучих, более свободных, более счастливых, и делал все, на что хватало сил. Чувствовал себя таким взрослым, но на деле был совсем мальчишкой.

А потом из тьмы вышла Миранда.

Она казалась легким бризом над поверхностью целого моря мучений. Старше его на пару лет, выше, с женственной фигурой и лукавым взглядом, она влюбляла в себя буквально парой фраз. В компании, куда она позвала и Арнольда, состоящей из трех парней лет по 20, все ее боготворили. А она ловко играла с каждым.

От Мэтью ей были нужны деньги, его отец всегда их имеет. От Сола – помещение для работы и какой-никакой опыт в программировании. Гаррет, такой же прыткий, как и она, снабжал связями, Арнольд помнил его бегающий взгляд и вечно безумную улыбку. Он сидел на какой-то дорогущей гадости, а вот Миранда себе такого не позволяла. Она с самого начала метила выше, собиралась переступить через них всех, просто временно остановилась на этом этапе.

В ней было что-то невероятное, непостижимое, она словно сошла откуда-то со страниц журналов и видеороликов об успешной жизни. Вот она, здесь, и вместе с тем далеко, не приблизиться, как ни старайся. Знает всегда чуточку больше, продуман каждый шаг наперед, врасплох ее не застать. Говорит одно, подразумевает другое, правду сообщает лишь частично, прикинув, как выгоднее. Если надо, легко сменит тему, даже понять не успеешь. Парой метких слов подтолкнет к нужному выводу. Это врожденный талант.

Черные волосы, вьющиеся небрежными кольцами, подведенные карандашом голубые глаза, чувственные губы. Едва заметная улыбка – намек, что ей известно больше, чем любому из них. Рубашки, синие, черные, сиреневые, клетчатые и с рюшами, но всегда приталенные и с расстегнутой пуговицей сверху.

Она хотела денег. Пресытившись жизнью, ничем не дорожила, но умела, казалось, что угодно. Миранда нацелилась на то единственное, что могло ее еще как-то развлечь.

Что сделало ее такой, Арнольд не знал, его захватило настоящее, а никак не прошлое, на котором висели десятки, сотни замков.

– У нее талант, – говорил Сол восхищенно, – ну вы видели, что она творит? Она хакнула мою страницу, потому что я не поверил ей!

– Да она чокнутая, – смеялся Гаррет, и смотрел на Миранду таким влюбленным взглядом, что Арнольд начинал ревновать.

Он был самым младшим, и все же она его обучала. Сказала – потому что увидела в его глазах то же, что давно испытывала сама. И вместе с тем отправляла по мелким заданиям, где нужно что-то выведать, разузнать, подслушать, принести.

– Малыш-шпион, – в шутку дразнила она.

Арнольд учился и очень старался. Знал, что все трое парней его недолюбливали, но вот она… это Миранда соединяла всю их компанию, без нее бы все развалилось.

Она научила Арнольда быть не только сильным, но и изворотливым, хитрым, но главное – поверить, что он кому-то нужен и где-то незаменим. Ничего не требуя взамен, лишь улыбаясь, открыла дорожки, по которым, не зная, куда двигаться, пройти невозможно, а она провела за руку, терпеливо все показывая. Все те махинации, что творила их компания, можно было назвать ужасающими и невероятно опасными, но какое ему дело, если раньше жизнь его казалась куда более чудовищной?

Можно сказать, Миранда научила его быть собой и получать от этого удовольствие. Но даже этого выражения мало. Она дала больше, гораздо больше, она зажгла потухшее солнце в небе и раскрасила черно-белый небосвод яркими красками.

– Особенные люди попадаются на пути редко, – говорила она, подмигивая Арнольду, глаза ее так ярко блестели, – и если удалось с таким встретиться, это огромное везение.

С ней нельзя было не согласиться.

Но этот хрупкий мирок затем легко рухнул, как карточный домик, коим и являлся. Созданный ее руками, готовый в любой момент рассыпаться, как только она так пожелает.

Миранда – лживая и подлая, с улыбкой творящая самые мерзкие вещи, распрощалась с ними всеми, потому что ей пора было двигаться дальше. Она взяла от них все, что они могли ей дать, выпила досуха. Его в том числе.

Особенный. Наверное, потому с ним она поступила особенно жестоко.

Мир опалило черным огнем ненависти. Но это было не самое худшее.

Миранда поступила еще чудовищнее. Поднявшись выше, она вернулась лишь для того, чтобы скоропостижно погибнуть. Хлесткой пощечиной судьбы, безжалостными насмешками рока, неумолимым мечом возмездия за все те прегрешения, что творили они оба и в которых ни один не раскаивался.

Тем смешнее выглядели слова мальчишки, взвалившего на свои плечи обязательства, которые ему никогда не выполнить.

Что, ну что он собрался делать? Как? Насколько глупым нужно быть, чтобы попытаться!

Ветер сегодня был тише, и Арнольд молча смотрел куда-то вдаль. Перед глазами снова стояло лицо с хитрой улыбкой и цепким взглядом. Уверенные движения, небрежная грация дикой кошки, знающей о своей силе, руки, всегда холодные и быстрые, вишневый лак на острых ноготках, едва уловимый запах свежего парфюма с кислинкой цитруса на языке.

– Если не сможешь, если засомневаешься в себе и отвлечешься, все окажется напрасным, – учила она, указывая на график в мониторе, выискивая необходимые цифры, – а если тебя обнаружат, даже не надейся, что кто-то тебя отмажет.

Короткое прикосновение к плечу, мимолетное, как ветер, словно его и не было. Может быть, жест поддержки, одобрения, а может, и жалости.

– Даже ты? – смело задавал он вопрос.

Что странного, он доверял ей – своему учителю, в которого был влюблен почти с самого начала.

Миранда смеялась. Словно перезвон хрустальных колокольчиков. От ее смеха было так хорошо и тепло на душе, хотелось видеть, как ей весело.

– Старайся, малыш. Если будешь ценным для меня, я за тебя поборюсь. Ты же стоишь большего, чем кажется.

Малыш. Его так раздражало, когда она прочерчивала линию между ними этим словом. Всего два года разницы, ему тогда уже исполнилось 18, это же мелочи! Он стал выше ее, выглядели они ровесниками. Если бы встретились сейчас, никакая разница бы не ощущалась.

Они работали вместе три года. Арнольд закончил школу. А потом… все резко закончилось. Реальность как будто разделило молнией на «до» и «после».

Между прежним Арнольдом и нынешним разверзлась целая пропасть. Тот хотел только быть полезным для своего учителя, нужным ей, а потому старался, не покладая рук. Мощный ноутбук, который подарила ему Миранда, стал его самым лучшим другом. А ведь то, чему его обучали, не найдешь в книжках, интернете, не спросишь совета на форуме.

– Тебе стоило бы пойти в университет, – однажды заявила Миранда, изучая его работу, – талант к программированию у тебя явно есть. Ты все схватываешь на лету.

Это еще совсем не признание, но почти комплимент. Арнольд улыбался и думал о том, почему же точно так не поступит и она. Миранда могла бы уже учиться на втором курсе, а с ее талантом и уверенностью вряд ли возникли бы проблемы с университетской программой. Но она никогда об этом не говорила. Да и вообще почти всегда сворачивала беседу, когда та касалась неудобной темы.

Никогда она не обещала, что будет с ним до конца, но многие ее фразы звучали как задел на будущее. Потому он верил, ждал… тщетно.

– Привет!

Голос позади прозвучал так чужеродно, а его подчеркнутая жизнерадостность показалась совершенно неуместной.

Пришел все-таки.

Арнольда не было два дня. Ему не хотелось никого видеть, ни с кем общаться, он провел это время вдали от дома, но и не здесь, на крыше, где его мог ждать этот мальчишка. Он желал одиночества, потому отправился на побережье в часе езды от города, кормил уток хлебом, мочил босые ноги в холодном весеннем песке. Пил горький дешевый кофе в бумажных стаканчиках из единственного расположенного рядом кафе и наблюдал, как краснеющий диск солнца опускается в воду. Там не было людей, только внезапный уют уединения в приятном, соответствующем настроению месте.

Он собирался и сегодня уехать за город – зачем упрощать жизнь тому, кто уже согласился на заведомо невыгодные для него правила. Однако в итоге почему-то оказался здесь.

Был все-таки легкий интерес – что мальчишка предпримет в этот раз? На какие крайности еще подтолкнет его упрямство?

Медленно, неохотно Арнольд обернулся и посмотрел на гостя. Тот немного неуверенно приближался к краю крыши, щурясь. В руках – два чайных стакана с крышкой.

– Как ты?

Молчание. Взгляд Арнольда тоже был вопросительным.

– Я вчера тебя искал.

– Только вчера?

Он пожал плечами.

– Да. Позавчера я работал до позднего вечера, так вышло. А потом нужно было к другу, он просил помочь. А потом… ну, в общем, был занят.

Легкомысленный. Снова никакого ответа.

– А сегодня вроде бы теплее, да? Хотя ветер еще есть. Давно ты тут?

Ведет себя так, словно они друзья – это еще более нелепо. Но понять его действия можно. Арнольд прекрасно знал, как нелегко с ним сейчас, и не намерен был делать ничего, чтобы эту ситуацию исправить. Надолго ли хватит терпения, интересно?

Арнольд обернулся, уставился в лицо в упор, лениво размышляя. Есть ли у него какой-то план? Или он вообще не понимает, что делает? Насколько его поступки осознаны?

– Нет.

Парень стоял уже в шаге от него. Протянул один стакан.

– Тут чай, зеленый со вкусом манго. Сахар я не добавлял, не знаю, любишь ли ты такое. Если нет, можешь взять этот, он с сахаром, но сам чай со вкусом вишни…

Говорил торопливо, возможно, нервничал. Зачем ему все это? Тратит время, а теперь еще и деньги, ввязывается в спор, заведомо для себя невыгодный. К тому же, ему явно некомфортно. Настолько благородный и добрый? Аж тошно.

Но стакан с манговым чаем Арнольд взял. Попробовал. Вкусно – насколько это возможно.

– Я подумал… мы же только тут видимся, да? Может, сходим куда-то? Погуляем?

По взгляду он наверняка понял, что ляпнул откровенно лишнее.

– Не хочешь… ясно. Тогда, может, хотя бы спустимся в кафе? Там пить чай удобнее. Просто тут такой ветер…

– В прошлый раз был хуже. Что-то ты не жаловался.

Парень умолк, и Арнольд от него отвернулся. Однако настроение, с которым он сюда пришел, уже исчезло, растворилось в ветре, осталась горестная пустота, легкое раздражение и… любопытство. Рассудив, что последняя эмоция самая безобидная, Арнольд прямо уставился на своего гостя, разглядывая его.

– Я в прошлый раз не мерз, – наконец ответил тот.

Тяжелый вздох. Арнольд скользнул взглядом по распахнутой куртке. Не по погоде явно, особенно тут, на крыше.

– Так чего легко одеваешься?

– Я нормально…

Снова молчание. Бессмыслица, думал он, и любопытство постепенно растворялось в весеннем воздухе, возвращая былую пустоту.

Миранда, помнится, не терпела бессмысленности. Даже в ее дурачествах причин было больше, чем в серьезных поступках самого Арнольда. Пока он ее не узнал лучше, пока не распробовал, каково это – быть жертвой толкового манипулятора, решившего раз и навсегда избавиться от ненужного балласта.

– Послушай…

Голос у мальчишки такой осторожный, хрупкий. Словно ему самому было страшно. Наверняка так и есть, Арнольд понимал, насколько невыносимым собеседником сейчас является.

– Как тебя зовут? – спросил он наконец.

Все это время такая мелочь оставалась неважной.

– А… я Энтони. Можно Тони.

– Арнольд.

Он так робко и осторожно улыбнулся, словно ждал какой-то подвох. Может быть, не поверил, что имя настоящее. Стоило, пожалуй, сказать придуманное, что какой в этом смысл?

– Очень приятно.

Отпив еще чаю, Арнольд устало вздохнул. Ветер усиливался и снова выдирал из прически пряди волос, заставляя их трепетать на ветру, и пришлось потуже затянуть хвост. Он намеренно не замечал, с какой надеждой смотрит на него Энтони. Ему было что сказать, это видно, но он явно сдерживал бурный поток слов, в кои-то веки проявляя деликатность. Может быть, в ответ на любопытство Арнольда. Все-таки оба перестали быть безымянными незнакомцами.

– Точно не хочешь в кафе? – негромко заговорил Энтони.

– Не хочу.

Арнольд подошел ближе, почти вплотную – и мальчишка не попятился, только поднял светлые брови.

– Что ты надеешься сделать? – задал все-таки вопрос Арнольд. – Как ты себе представляешь невозможное?

– Разве не для того мы существуем, чтобы невозможное обрело смысл? – тихо отозвался Энтони, сразу поняв, о чем речь.

– Для тебя невозможное – это что?

В зеленых глазах вспыхнуло нечто необычное. Как будто мало было его решительности ранее, и нужна была острая, горячая вера в то, что он творил.

– Например, то, что мы тут стоим. И я пытаюсь убедить тебя, чтобы ты продолжил жить, повернулся к своим близким и перестал приходить сюда с таким лицом, словно тебя уже похоронили. Да, я вижу, как тебе больно и плохо. Вижу, что для тебя ничего не имеет смысла. И ты не пытаешься его искать, потому я делаю это за тебя.

Удивительно, но в голосе его звучало такое искреннее отчаяние, что даже Арнольд задумался.

Искать смысл за него. Как забавно это звучало. И ведь он наверняка даже не подумал о том, что для такого ему нужно Арнольда хорошо знать.

Энтони обрел имя, но ничего более, он оставался просто упрямым мальчишкой, который по непонятной причине за ним увязался, а теперь упрямится.

– Ты был влюблен… да?

Брови Арнольда сошлись на переносице. Вопрос вызвал искру внутри, опалил застарелой болью – той самой, которую он точно не собирался демонстрировать. Запретная дорожка, зря он на нее ступил.

– Это не имеет совершенно никакого значения, – голос заметно похолодел.

– Нет, имеет. Это же важно. Я вот еще никогда не влюблялся. Хотя мне интересно, – Энтони как-то растерянно, несмело улыбнулся.

Арнольд неохотно посмотрел на него. Стоял, как бездомный потерянный котенок, длинные рукава голубого свитера высовывались из-под куртки, обмотанный вокруг шеи шарф казался слишком грубым для него. Светлые волосы, растрепанные ветром, прилипли ко лбу. Если его с чем-то сравнивать, то Энтони сейчас напоминал не до конца очищенный мандарин.

Спасители выглядят как угодно, но не так.

– Ни разу не влюблялся? – повторил Арнольд.

На щеках Энтони едва заметно алел румянец.

– Нет.

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Неудачник, – Арнольд сам удивился тому, как мягко это прозвучало. Словно он подшучивал над старым другом.

Наверное, больная тема. Отреагировал Энтони слишком бурно.

– Что?! Нет, я просто с таким не тороплюсь! Это ведь очень серьезно. Да и не было пока человека, который бы мне настолько нравился. Я думаю, кого-то особенного найти не так просто. Разве нет?

Он молчал целую вечность, и ответ дался невероятно тяжело, словно звуки приходилось исторгать из себя усилием воли.

– Да.

Прозвучало сухо, уверенно до категоричности. Арнольд ведь знал, о чем говорил.

Сложно. Как она и говорила, особенные люди не встречаются каждый день, это близких, важных и ценных может быть сколько угодно. Родные, друзья, коллеги, знакомые. Да кто угодно. Но любому из них предстоит пройти огромный путь, чтобы пошатнуть свой статус, разбить стену равнодушия, перешагнуть позицию просто ценного, став единственным в своем роде. Что для этого нужно? Чтобы звезды правильно сошлись? Чтобы измученное сердце позволило окутать себя долгожданным теплом? Чтобы какие-то скрытые струны души заиграли совершенно новыми нотами, ранее недоступными? Как вообще возникает влюбленность, почему именно в конкретных людей?

Такая, болезненная, отчаянная, какую сам не можешь вытолкнуть из груди, потому что она уже пустила корни в сердце и оперировать давным-давно поздно.

Энтони молча смотрел куда-то под ноги, тоже, похоже, задумавшись о своем. Он медленно поднес к губам стаканчик, но так и не отпил из него. На лицо набежала тень – на эти светлые, совершенно невинные щеки и открытый взгляд.

– Знаешь… я тебе завидую, – очень тихо проговорил Энтони.

– Почему? – удивленно поднял брови Арнольд.

– Ты знаешь, каково это – любить так, что от этого можно умереть.

Звучало сказочно сладко, до приторной оскомины. Арнольд поморщился и запил этот отвратительный привкус чаем. Манго он никогда не любил, но сейчас напиток показался ему таким приятным, словно после ледяного вечера на улице забежал домой и можешь наконец обогреть совсем закоченелые руки.

Отблеск искры, яркое пятно из чужой жизни, далекое для него, но близкое, понятное для Энтони. Они словно из разных миров и только чуть-чуть соприкасались оболочками.

– Ты еще слишком ребенок, – бросил Арнольд.

– Зато ты мыслишь, как старик.

Все, хватит. Он же даже не понимает, о чем говорит.

Арнольд беззвучно вздохнул, повернулся к нему, подошел ближе, остановившись в полушаге. Заметил, как широко распахнулись его глаза – лучистые, лишенные той мути, что застилала взор самому Арнольду

– Я еще раз спрошу тебя – зачем? Почему ты это делаешь? Ведь ты уже должен осознать всю тщетность своих стараний. Мне не нужна твоя помощь, откуда ты только взялся?

И ведь он не отстранился, выдержал взгляд. Прикусил губу, словно искренне сострадал, и наконец ответил.

– Просто такой, как ты, должен жить дальше. Делать что-то, увлекаться чем-нибудь, шагать вперед. Гулять по городу, заводить знакомых, сидеть в кафе и библиотеках. Придумывать какие-нибудь гениальные штуки. Ты умный. Необычный. В тебе есть что-то такое… в общем, ты обаятельный. Я уверен, что ты еще обязательно сможешь влюбиться и твоя избранница будет очень счастлива.

Опять банальности, словно прочитанные из конспекта.

– Мне это не нужно. Я тебе уже говорил.

Но Энтони категорично помотал головой. Он сложил на груди руки, серьезный, сосредоточенный, напряженный. Возникло крайне мерзкое ощущение объекта, пациента клиники, который пришел на прием и нуждается в немедленной процедуре, одинаково неприятной как ему самому, так и врачу. От этого чувства хотелось отряхнуться, насколько гадко оно щекотало нервы.

– Тебе сейчас так кажется. Но потом пройдет время, ты переживешь острую стадию боли, она перестанет тебя так сильно задевать, и тогда сможешь наконец жить нормально.

Слова его только усилили неприятные ощущения. Снова как зазубренные, а Арнольд не переносил, когда на него смотрели сверху вниз. И особенно – когда его принимали за глупца.

– Это не твое дело, – теперь в его голосе звучало предостережение.

Энтони обиженно поджал губы. Но он почему-то не сдавался и упрямо пер дальше, слишком отчаянно, чтобы можно было его понять.

– Ну уж нет. И если ты не можешь понять это сам… – голос его звенел от напряжения. Вспомнилось почему-то детство, а с ним и мать, которая читала ему нотации. За то, что украл ее деньги и купил обед для сестры, за то, что вообще посмел с ней не соглашаться.

– Тогда что? – Арнольд жестко его перебил, и глаза сузились. – Покажешь мне сам? Ты ни на что не способен. Заткнись уже и уходи!

Никакой опасности Энтони не почувствовал и, видимо, особой эмпатичностью не обладал. Его уже понесло, и останавливаться он не собирался.

– Нет, ты должен это понимать! Для тебя такие вещи, может быть, сейчас и кажутся неуместными, неправильными, но нужно лишь немного подождать, и все постепенно начнет меняться. В мире так много людей, которые достойны твоей любви…

Вероятно, эти слова и стали последней каплей.

– Я тебе сказал заткнуться, а не лезть в мою жизнь! – не выдержал Арнольд.

Но мальчишка продолжил так же эмоционально и бесстрашно выдавать вещи, на которые не могло быть иной реакции, кроме как злости и раздражения. Арнольд не позволял такого никому, просто потому что никому никогда не открывался. Все вмешательства в его жизнь был такими – насильно навязанным.

– Нет! Потому что ты не понимаешь, а я хочу донести до тебя. Жизнь твоя продолжается, в ней осталось много прекрасного, просто оно пока для тебя кажется неважным. Но стоит хоть немного оправиться, перестать зацикливаться, как ты это увидишь. И не только то, что уже есть. Мир открыт, все перед тобой, нужно лишь набраться сил, сделать шаг и взять то, что тебе по нраву. И ты получишь свое, понимаешь?

– Мне не нужно ничего понимать. Хватит уже!

Голос прозвучал грозно и громко, ударил наотмашь, и где-то внутри взорвался огненный фейерверк, готовый сжечь и эмоции, и боль, и растерянное выражение лица Энтони. Никогда раньше он не позволял себе такого, лишь жался в темный угол, чтобы потом пережить, проглотить холодным комом обиду. А сейчас затаенное чувство резко и неожиданно вспыхнуло, и все перестало иметь значение по сравнению с ним. Даже чувство стыда и собственного достоинства.

Он резко рванул вперед, схватил Энтони за одежду, дернул в сторону, отталкивая. Не ожидавший подобного, тот споткнулся, стакан с чаем выпал из его рук, расплескивая горячую жидкость, и парень тяжело привалился спиной к бетонной стене единственного здесь строения. В больших глазах мелькнул страх – о, как же хотелось его увидеть, и вот, наконец, Арнольд свое получил. Кем считал его этот простофиля? Грустным мальчишкой-подростком, который ходит на крышу пострадать о неудавшейся любви? Достаточно с ним поговорить и все наладится?

Чистое бешенство плескалось внутри, горячими волнами омывая разум, оставляя на нем черные едкие разводы.

– Пытаешься строить из себя такого умного? Понимающего гораздо больше меня, поучающего, доброго? Но что на деле ты знаешь? Ты, жалкий отброс, который еще даже не жил! Все твои нравоучения, все истины, о которых ты вещаешь с умным видом, – лишь общепринятые нормы, о которых ты сам не имеешь ни малейшего понятия!

Он оттолкнул Энтони в сторону, отчего тот едва не растянулся по бетонной поверхности. От злости едва ли не лихорадило, дыхание стало тяжелым и хриплым, кулаки сжимались так сильно, что ногти впивались в кожу. Мальчишку хотелось ударить, испугать, чтобы сбежал сейчас же,исчез, провалился сквозь землю. Чтобы признал наконец, насколько он неуместный, неправильный, недостойный, что не видит и толики того, что у него прямо перед носом.

Наверное, он долго шел к такому срыву, нужна была лишь искра для приготовленного пороха. Энтони выполнил эту роль мастерски, сам о том не подозревая.

Злость прошла на удивление быстро, утекла мутной водой, словно кто-то открыл слив. Все так же тяжело дыша, Арнольд выпрямился, расправил плечи. К лицу постепенно вернулось более-менее спокойное выражение. Но на Энтони он продолжал смотреть с презрением.

И все же тот не спешил его винить. Медленно, настороженно, не спуская с него взгляда, поднялся на ноги. Глаза его смотрели внимательно, только страх в них уже не возвращался.

– Ну? – совершенно холодным голосом спросил Арнольд. – Теперь желание возиться с таким, как я, у тебя прошло?

Несколько секунд Энтони молчал. Затем отряхнул куртку, поправил волосы и… покачал головой.

– Мы ведь уже поспорили, – проговорил он, – а мне, в конце концов, нужен новый шарф.

Такая реакция могла спровоцировать новую вспышку ярости – его, по сути, не восприняли всерьез, Арнольда всегда, еще до Миранды, это цепляло. Но почему-то вышло иначе.

Энтони показался ему вдруг невыносимо смешным. С этим его упорством, с непонятной стойкостью, с мелочами, являющимися совершенно нелепыми в своей неважности, незначительности, с наивностью, которая поочередно то злила, то вызывала недоумение, то заставляла испытывать за него стыд.

А злость уже выплеснулась, разлилась удивительно маленькой лужицей, чтобы выкорчевать себя всю. Неужели ее было так мало?

Стало словно бы немного легче. Будто лопнул мыльный пузырь, который долгое время мешал и вынуждал постоянно о нем помнить.

– Надеюсь, тебе стало лучше, – словно прочитав его мысли, проговорил Энтони.

Арнольд бросил на него косой взгляд.

– Из-за тебя? Много на себя берешь.

Тот пожал плечами и подошел ближе, явно намереваясь что-то сказать, но Арнольд покачал головой.

– Уходи. Я хочу побыть один.

На его лице появилось выражение растерянности. Видимо, совсем расслабился и посчитал, что теперь-то точно все в порядке. Арнольд ощутил толику злорадства.

– Но мы даже толком не поговорили! – Энтони поджал губы.

– Мы поговорили достаточно.

– Может быть, пойдем в кафе, где я работаю? Хочешь еще чаю? – предложил он, и глаза его снова засияли теплом и дружелюбием.

Откуда его столько? Где он черпает силы? Где его гордость, в конце концов? Ужасно хотелось его одернуть, но Арнольд себя сдержал.

– Нет. Я хочу, чтобы ты убрался отсюда.

На лице Энтони мелькнуло недовольство, но быстро растаяло. Он гордо поднял голову, спокойно окинул его взглядом, запахнул на себе куртку плотнее.

– Хорошо. Тогда до следующего раза?

Конечно, отвечать он не посчитал нужным.

День 4, ускользающее тепло

Энтони никому не рассказывал, ни с кем не делился. Это только его проблема, его тайна, его личный квест, выполнить который необходимо во что бы то ни стало. Чертовски сложный, но такой же важный.

Жизнь и впрямь разделилась на два мира. Один был там, на крыше, с парнем с пустыми глазами, едкой насмешкой и накрашенными ногтями. Длился минуты, которые составляли вечность и стоили невероятного труда. Каждое слово приходилось обдумывать, обтачивать, как камешек у ювелира. Конечно, Энтони устал. Другим же миром он жил тут, в кафе, а потом дома, а потом на ветренной улице, дышащей живыми лицами, движением, потоком эмоций.

Какой из них настоящий?

– Тони, колу. Вон туда, за пятый, к ширме. Я отойду.

Он устало кивнул Лили, набрал напиток в стакан, отнес девушке, которая разговаривала по телефону через наушники и листала переписку на планшете. Она даже не подняла глаз, только кивнула.

– Тони! Спасибо! А вон твой клиент, кажется, уже уходит, принеси счет, не тормози!

Мужчина был прилично одет, среднего возраста. Плотно поел, заказывал дорогие блюда, выразил недовольство тем, что кофе слишком слабый – но ведь сам заказал латте. И никаких чаевых вообще. А там, за шестым, кто-то забыл зонтик. А за вторым оставили столько мусора!

Прислонившись к стойке, осматривая зал, Энтони почувствовал себя бесконечно усталым. И не потому, что работы много. Его главная работа еще не была выполнена, только начата и, кажется, он не слишком преуспевал. Вчера на миг показалось, что Арнольд готов с ним согласиться, но этот миг прошел так быстро, а ничего не получилось. Нужно придумать что-то другое, что-то необычное, что-то, могущее его всколыхнуть. Не разговоры, не попытки задеть за живое, не желание отвлечь. Сложно, он пока не справляется.

Надо работать. Еще пару часов, а потом…

Голова закружилась, и если бы он не опирался о стойку, то пошатнулся бы. Энтони напрягся, схватился руками за стул, переждал, пока все пройдет. Должно быть, это потому, что мало ел утром и устал – такие приступы с ним иногда происходили. Он предпочитал не обращать на них внимание, в его жизни не было сейчас места плохому самочувствию или болезням.

– Ты бледный, – заметила Лили, остановившись рядом и прижимая к груди поднос, – все в порядке?

Все она всегда замечала – такая работа. Внимательные темные глаза, короткие каштановые волосы с пушистой челкой, нос в веснушках, хитрое, лисье выражение лица. Когда она хмурилась, выглядела почти грозно. На деле же была куда более доброй, чем старалась казаться, просто порой чудаковатой.

– Да, – он глубоко вдохнул и выдохнул, – закружилась голова.

– Хм. Ладно. Доработать же сможешь?

– Конечно! Со мной все в порядке. Бывает иногда, мне лучше.

Ей его слова, очевидно, не понравились. Лили и смотрела с подозрением, хмуро, явно что-то подозревая. Подавшись вперед, она коснулась теплой ладонью его лба. Лицо ее оказалось совсем близко, и Энтони от неожиданности резко отпрянул. Но не рассчитал расстояние, ударился головой о часть декорации, висевшей над стойкой – какого-то модернистского сооружения в виде металлического шара с перекладинами поперек. Дернулся, пригнулся, схватился за ушибленное место, мысленно сетуя на свою неуклюжесть.

– Ну что ты такой неосторожный, – недовольно пробормотала Лили, сложив на груди руки, – давай уже, приходи в себя. Жара вроде бы нет.

– Ага, – Энтони потер затылок, невольно ероша волосы, и виновато улыбнулся, – не волнуйся за меня, я в порядке.

Лили все еще хмурилась. Она любила подчеркивать, что является тут особенной – работает дольше, понимает больше, может помочь, если хорошо попросить. Кажется, ей нравилось, когда он к ней обращался. Лили совсем не плохая, он не зря считал ее подругой. Просто порой немного навязчивая.

– И к тебе там клиент, – продолжала она, – парень. Спросил твое имя.

– Да? – удивился Энтони. Как правило, знакомые к нему на работу не заглядывали. Ну и они не то чтобы были…

Поправив одежду и волосы, поблагодарив коллегу, он выбежал в зал, захватив с собой меню. Поискал глазами кого-нибудь знакомого и очень удивился, когда встретился взглядом с Арнольдом. Он сидел за столиком у окна, откинувшись на спинку стула, и скучающе за ним наблюдал. Собранный, совершенно будничный, сложил руки на груди, рядом – солнечные очки и журнал. Пальто снял, повесил на вешалку рядом, оставаясь в строгой минималистичной рубашке матово-синего цвета.

Энтони остановился перед ним и не сдержал широкую улыбку.

– Ты все же пришел! – сказал он и шлепнул перед ним меню. – Заказывай! Хочешь, угощу чем-нибудь?

Его осадили спокойно-насмешливым взглядом, давая понять, что он думает о такой сомнительной инициативе.

– Это говорит мне человек, который не может купить себе шарф? – уголок его губ дернулся.

– Ну… чашку кофе я могу себе позволить. Или ты голоден? Предложить тебе что-нибудь?

– Предлагай, – равнодушно согласился Арнольд.

Он так странно смотрелся здесь, в зале кафе. Может, потому, что даже выражение его лица изменилось, стало нейтрально-вежливым, но не враждебным. И он снял с волос резинку, теперь они смолянистыми прядями обрамляли лицо. Энтони был прав – длиной до плеч. Узкий подбородок, высокие скулы, тонкие строгие губы. Он выглядел ужасно старомодно, словно вампир из какой-нибудь экранизации книг Энн Райс.

– Тогда вот! – его послушность внезапно очень вдохновила и воодушевила, Энтони не стал сдерживаться, припоминая те блюда, которые обычно хвалили посетители и которые считались наиболее удачными в меню.

Вкусными были лапша с семгой, омлет с брокколи, для сытного обеда можно заказать еще сырный суп, есть салаты, бобово-овощные или с морепродуктами, очень вкусные вегетарианские десерты на тапиоке, а еще есть коктейли со свежими фруктами...

На него смотрели эти внимательные глубокие глаза, и все, что Энтони воодушевленно рассказывал, казалось совершенно неважным, какой-то глупостью, не имеющей смысла. Почему-то рядом с ним многие вещи обесценивались, словно Арнольд невольно творил темную магию, и это отлично сочеталось с его старомодным стилем и неприступным образом.

«Говори, – читалось в его глазах, – рассказывай, показывай, что ты можешь. Старайся изо всех сил, ты ведь можешь больше, и я хочу это увидеть».

Пожалуй, впервые Энтони был так смятен. Даже тогда, когда Арнольд озвучил свое требование в случае победы в споре, он не ощущал себя настолько не в своей тарелке.

– Ты вообще хочешь есть? – задал наконец вопрос Энтони.

– Нет, – последовал ответ сразу же, – но коктейль можешь принести.

От взгляда снова окатило холодом, морозной Аляской, и Энтони невольно втянул носом воздух.

– Сейчас все будет! – протараторил он скороговоркой и унесся выполнять заказ.

Хотелось произвести впечатление, потому пришлось действительно постараться. Лучшие продукты, безупречное оформление – все так, словно он выполнял работу на проверку экзаменатора. Глупо, конечно, вкусный коктейль не заставит Арнольда изменить отношение к жизни, однако с этим человеком настолько все сложно, что он не мог не использовать любой шанс, чтобы добиться своего. Ведь он сам попросил, а еще он сам сюда пришел.

– Тебе осталось работать двадцать минут, – напомнила Лили, наблюдая за его усердием, – хочешь потом с ним уйти?

– А? – он поднял голову, посмотрел на девушку – лицо недовольное, тонкие подкрашенные брови сведены на переносице.

Ей что-то не нравилось, но Лили очень любила играть в угадайку, рассчитывая, что собеседник и так поймет ее желания. Если не понимал, и не думала подсказывать, только злилась.

– Твой друг? – спросила она.

– Не совсем. Знакомый просто.

– Эх, ладно. Если хочешь, уходи с ним. Я прикрою.

Это удивило. Он уставился на Лили, не понимая причин ее поведения. Она была строгой и часто выражала недовольство, а теперь почему-то сама вызвалась помочь.

– Будешь должен, – добавила она, фыркнув.

– М-м-м… ладно.

О том, захочет ли его необычный гость куда-либо с ним идти, Энтони уже не стал упоминать.

Арнольд смотрел на принесенный напиток с подозрением, когда Энтони поставил стакан на столик. Обилие сливок и ярко-алая вишенка рядом с ломтиком апельсина выглядела почти пугающе, а две параллельные трубочки вызвали у него особенный интерес – он достал одну из коктейля, осмотрел.

Энтони следил за ним, оставаясь до жути напряженным. Он не понимал ни его мотивов, ни возможных эмоций. Это немного пугало и сильно озадачивало, но он все еще относился к происходящему как к должному. Разве кто-то говорил, что будет легко? Разве Энтони рассчитывал, что подобная задача решится за пару дней? Миранда ведь предупреждала о его своеволии и невероятном упрямстве.

– Я не знал, что это детский коктейль, – наконец отозвался Арнольд.

Улыбка Энтони была почти вымученной.

– Он не детский. Он просто со сливками.

Арнольд пожал плечами, все еще осматривая напиток.

– Пей, – проговорил он.

– Что? – удивился Энтони.

Стакан уже к нему подвинули, еще и развернув так, чтобы трубочка указывала именно на него.

– Ты плохо меня слышал? – Арнольд иронично поднял одну бровь. – Пей, этот коктейль твой. Мне принесут чай, я сделал заказ. Самый обычный, черный, без добавок и сахара.

Энтони растерянно на него смотрел, не зная, что сказать.

– Разве твой рабочий день не заканчивается через несколько минут? – спросил Арнольд.

Мелькнула мысль, что он, оказывается, о нем расспрашивал. Стало понятно, почему Лили вела себя странно, говоря о нем. Вот только что она успела наболтать?

– Ты хочешь потом со мной куда-нибудь сходить? – удивился Энтони.

– Нет. Мы можем посидеть здесь. На улице дождь, на крыше в такую погоду делать нечего. А ты ведь должен выполнять свой квест, не так ли? Ну вот, пытайся сделать это тут.

Энтони уставился на него с непониманием. Чего же сейчас этот человек пытается добиться? Слова его звучали вполне логично, но после всего, что произошло на крыше, доверять ему совершенно не хотелось, за всем, что он говорил, Энтони старался разглядеть неприглядный контекст.

А точно ли он был?

– Я скоро приду, – кивнул Энтони.

Когда переодевался, когда забирал свою привычную сумку через плечо, когда на прощание улыбался Лили, а она сообщила, что подхватит его клиента, он думал, неотрывно пытался собрать для себя безнадежно разбитую картинку. Загадку, разгадать которую очень важно, как бы трудно ни было.

За что ему все-таки уцепиться? Пока все, что он мог – это проявлять чудеса внимательности, следить, наблюдать, предугадывать и стараться держать под контролем. Впрочем, он уже не был уверен в том, кто именно владеет ситуацией.

Позже они сидели за столиком вместе, переговариваясь тихо и вполне дружелюбно. От спора в их ситуации не уйти, слишком разное отношение к жизни, и цели их тоже различаются. Но спокойная вежливость подкупала, и Энтони становился все более разговорчивым. Минуты бежали очень скоро и были наполнены тем самым теплом, которого в их прежних разговорах отчаянно не хватало. Они общались пусть и не как хорошие друзья, но как знакомые, у которых есть потребность друг в друге.

«Он ведь сам пришел, – напоминал себе Энтони, – может быть, не так уж все и плохо».

А темы оставались теми же – околофилософские размышления о бытие и его смысле, и, несмотря на расслабленность, приходилось все же контролировать собственные речи. Арнольд не стерпел бы глупости, уличил бы фальшь, а жалость к себе высмеял бы и обернул против собеседника.

То, что узнавал Энтони, не содержалось в досье, но было не менее важным и интересным.

Арнольд не переносил модернизм и предпочитал классику, это касалось как архитектуры, живописи, так и литературы. Данте Алигьери, Джек Лондон, Виктор Гюго, Чарльз Диккенс. Он лениво читал новых авторов современности и отвергал большую их половину – слишком многие их идеи, утверждал он, вторичны и скучны.

Чем больше слушал его Энтони, тем сильнее сводил брови на переносице. Речь шла о литературе, так почему же казалось, что он говорит о своей жизни?

Как же нужно любить, чтобы любое другое чувство по сравнению с этим выглядело неприемлемым? Вторичным, скучным… а ведь речь идет о живом человеке, молодом парне.

«Есть ли у меня хоть какой-то шанс ему помочь?»

Слушая все это и меланхолично размышляя о своем бессилии, он потягивал коктейль, приготовленный для Арнольда. Взбитые сливки показались вдруг приторно-сладкими. В горле появился комок. Энтони держался на чистом упрямстве.

– Тебе нравится то, как ты живешь? – вдруг резко изменил тему Арнольд.

Все время беседы он был совершенно спокойным, пил свой чай, медленно поднося к губам чашку. Лицо его ничего не выражало, но голос был вежливым. Таким тоном можно отвечать экзамен по важному, но скучному предмету.

– Моя жизнь? – Энтони вымучил улыбку, размешивая соломинкой остатки коктейля в высоком стакане. – Да, вполне. У меня несложная работа и есть друзья. И мне очень нравится город. Стараюсь гулять, когда погода позволяет.

– Разумно. Жизнь на самом деле очень короткая, – ответил ему Арнольд, – короче, чем кажется. Дни способны пролетать мгновенно. Но если твоя жизнь ничем не наполнена, она способна превратиться в бесконечную тягомотину. События просто случаются, но тебе нет до них дела, и ты оказываешься вне их. Они проносятся мимо, ничего не давая, не вызывая никакого отклика, словно ты уже не здесь. И такое существование невыносимо. В этом случае дни тянутся бесконечно, и все они однообразно серы, ни один не удивит и не принесет радость.

От его настроения теперь веяло затхлым унынием, словно оказался в древнем подвале, который лучше и вовсе никогда не открывать. От каждого слова на душе становилось все более тяжко, и Энтони это не нравилось.

– Знаешь, что я думаю? – проговорил он. – Жизнь действительно проносится быстро. Даже когда ты несчастен, когда все потеряло смысл, она все так же состоит из дней, которые приносят что-то новое. Но вот когда жизнь складывается из ярких моментов, они наполняют ее разными красками, оттенками, вкусами, запахами… оборачиваясь, ты видишь не ровную дорогу, а красивый пейзаж, в котором столько всего сразу! И вот, когда жизнь наполнена такими моментами, она перестает быть лишней тягомотиной.

Пока говорил, Энтони не сводил взгляда со своего собеседника. Это так важно – понять, способен ли он вообще согласиться с такой логикой, увидеть ее, позволить взять себя за руку. Именно сейчас это желание стало наконец почти искренним, а не только продиктованным надобностью. Может быть, из-за первого по-настоящему искреннего разговора.

Этот человек очень своеобразный, колючий, готовый спорить по самому странному поводу. Чужой и далекий, они невообразимо разные и вряд ли подружатся. Но он не заслужил той несправедливости, что его окутывала, это Энтони тоже понял только сейчас.

– Твои слова… все не совсем так, – опустив веки, возразил Арнольд, – всех тех вещей, о которых ты говоришь, их просто нет. Нет для меня.

И тут Энтони с трудом себя сдержал. Захотелось горячо возразить, захотелось ткнуть его лицом в происходящее, заставить ощущать вкус чая и запах прохлады, принесенной посетителями с мокрой улицы. Показать цветы в вазонах, какие они яркие, живые, вывести в парк и вручить в руки ветку с распускающимися листьями. Захотелось вдруг, чтобы он его увидел – его, а не функцию по возвращению к жизни человека, которому это не нужно.

– Они есть, — тихо, но горячо возразил Энтони, – они происходят прямо сейчас.

И долгий взгляд он выдержал, хотя он пробежал мурашками по спине, от которых стало холодно.

Но что он ответит? Это будет не согласие, вот уж точно. Спор, как обычно? Этого не хотелось. Что-то высокопарное, глубокое, но полное пренебрежения и неизбежно ведущее к мысли, что ему плевать на мнение человека, который не способен его понять? Нет, пожалуйста, только не после сегодняшней беседы!

Арнольд бросил на него слегка уставший взгляд. Поднялся из-за стола, оставил возле чайника крупную купюру. Беседа была закончена. Так быстро, внезапно оборвана, завершена ни на чем, потому что тема завела в те самые дебри, разбираться в которых ему совсем не хотелось. Энтони понимал его, но был самую малость разочарован.

– Не будь о себе слишком высокого мнения, – проговорил Арнольд наконец.

И пока он одевался, застегивая продолговатые пуговицы своего пальто, можно было заметить, как уголки его губ едва заметно поднялись. Он еще бросил напоследок взгляд перед тем, как направиться к выходу – дескать, я ухожу, не побежишь за мной? Это была уже, конечно, ирония.

– Да разве ты позволишь, – буркнул ему вслед Энтони.

День 5. хрупкие осколки

Утро казалось пустым, как осеннее безоблачное небо. Был привычный ритуал чаепития, был компьютер, нехитрые и не очень законные манипуляции, ставшие уже давно единственным источником доходов. Сейчас он зарабатывал перепродажей дорогих автомобильных запчастей, не видев при этом ни одной из них. Все очень осторожно, чтобы не попасться, какая разница для клиента, готового платить немалые деньги, если в итоге сумма вырастет на 7-10, а то и 15%?

Готовя себе завтрак, Арнольд размышлял, вспоминая вчерашний день. Мальчишка забавный, но такой утомительный. Зачем вообще ему нужна вся эта суета?

Ах да, любопытство. Кажется, он все еще не полностью его удовлетворил. И это не то, о чем горячо разглагольствовал Энтони, утверждая, что нужно жить настоящим. Боль не ушла и не уйдет, она лишь была задвинута поглубже, как ящик в столе, полный бесценных бумаг. Стоит дать ей малейший шанс, и неумолимый комок в груди разрастается до размеров Вселенной, поглощая и самого Арнольда.

Но сейчас свои эмоции он контролировал. Можно сказать, даже настроение его пришло в норму, насколько это возможно.

Одевался Арнольд, думая об Энтони. Оценивая, размышляя, рассматривая издалека, словно дивное насекомое под стеклом, забавное и безопасное.

Он глуп и прозорлив, делает крохотные шаги, чтобы не провалиться в кромешную для него тьму, но при этом безрассуден и рвется туда, где его ждут острые штыки. В его груди спрятано солнце, о котором он не подозревает, а оно может согреть любого, кто пожелает к нему потянуться. По-своему он привлекателен, и если бы они встретились раньше, возможно, им удалось бы подружиться. Что-то подсказывало, что Энтони могло захватить искусство, например, музыка. В прошлом, в далеком для себя мире, Арнольд играл на гитаре и сочинял короткие бритвенно острые стихи, для которых затем придумывал мелодии. Редкая отдушина в сложные времена, сейчас он уже не помнил, где бросил свой инструмент.

Даже жаль, что внутри остались одни разбитые осколки. Нельзя подпускать мальчишку слишком близко – поранится о них.

Два года прошло с тех пор, как все закончилось и Миранда ушла. Чем обернулся исполненный надежды восторг, одухотворенная красота, наделявшая смыслом каждый новый день? Усыпанные розовыми лепестками кости внезапно оказались просто полусгнившими останками, а медовая тягучая патока испарилась, оставив лишь едкий запах гнили и насмешливую память о том, что когда-то виделось ему долгожданным спасением. Наверное, так чувствуют себя наркоманы, очнувшись от забытья посреди серого, зловонного и неприглядного мира. Арнольд не знал и знать не хотел – разум себе он никогда не дурманил, даже алкоголь не любил. Возможно, из-за того, что пришлось наблюдать в детстве.

Оказалось, что он до безобразия не подходил на ту роль, которую для себя выбрал.

Это Миранда легкой птичкой плясала на чужих костях, свободно и непринужденно, словно не ведая, что под ногами – не бальный паркет.

Они всегда были разными, как морозный полдень и туманный сентябрьский рассвет, только Миранда поняла это раньше него. Вероятно, поэтому была безжалостной – смысл для нее имели лишь те, кто могут быть полезными. Даже свое последнее решение в отношении Арнольда, принятое из насмешливого самодовольства, она сопровождала легкой улыбкой и уже заранее смотрела в будущее. Свое. Арнольд был уверен в этом.

Это липкое, черное, чем она его запачкала, он увяз по уши и не знал, как выбраться. Испытывал отвращение к тому, что совершал и никто не мог вытянуть его из этого омута. Даже он сам.

Больше всего, пока болел, Арнольд опасался, что они доберутся до сестры. К счастью, этого не случилось.

***

На улице шел дождь, крупный и тоскливый. Он надоедливо барабанил по зонту сверху, лишая последних остатков уюта. Хотелось вернуться домой, обратно в плен к холодной полутьме и сухим страницам книги. В этот раз – древнекитайский трактат «Искусство войны».

Однако он все равно последовал к уже знакомому зданию. Не на крышу – так к нему на работу. Арнольд ощущал, что почти нашел какой-то ответ, что-то, пока недоступное, но уже стоящее рядом, так близко, в шаге от него. А потому испытывал потребность действовать, не слишком хорошо понимая причину.

Пара часов пролетела на удивление быстро и легко. Спорить с мальчишкой было весело – он жадно все ловил, хватал испуганной рукой и отчаянно старался смазать, закруглить острые углы, выбелить, по его мнению, важные моменты, накинуть мягкое, пушистое одеяло, которого он и сам никогда не ведал. Откуда в нем все это?

Путем расспросов удалось установить, что Энтони прожил отнюдь не радостное детство. В приюте такого не бывает, а над ним там еще и издевались. И какие-то вещи его явно сильно задели – настолько, что он не мог о них говорить. Старые раны лечить сложно. Но тогда тем более – откуда в нем все это взялось? Он должен был стать диким зверьком, огрызающимся на каждого несогласного.

Непонимание раздражало. Потому Арнольд был сдержанным, непривычно для себя осторожным. Не приближался, опасаясь того, что может за этим последовать, лишь изучал, намеренно подводя к тем вопросам, которые были для него ключевыми.

С каким человеком, в конце концов, он связался?

Ответ под конец он все же себе дал – с забавным, но недальновидным, с растоптанной в осколки самооценкой. И при этом он источал нелогичный, неправильный оптимизм на уровне детского наивного упрямства.

Он серьезен? Может, он только с Арнольдом такой мальчик-зайчик?

И что вообще делать с этим человеком, активно набивающимся ему в друзья?

Раньше он приложил бы усилия, чтобы лишить его всех иллюзий. Рано или поздно такое все равно случится. Чтобы не смел больше совершать такие ошибки, не навязывался тем, кто готов его использовать, не несся с упертостью безумца в самое пекло бездны.

А сейчас что изменилось?

***

Сегодня дождя не было. С неба светило чрезмерно яркое солнце, от которого даже в тонкой приталенной куртке становилось жарко. Арнольд шел, опустив голову, не желая встречаться взглядом с прохожими, а также видеть постепенно расцветающий город. Жаль, что сейчас стояла не осень, ноябрьские голые деревья и серое небо выглядели бы намного уместнее.

На крыше тоже было солнечно. Город его слепил, ну так и здесь тоже не лучше. Несколько минут Арнольд просто неторопливо прогуливался, осматриваясь по сторонам и осторожно к себе прислушиваясь. Тоска ничуть не притупилась, но не обрушивалась волнами на сознание, а тихо плескалась, заполняя до краев. Черная, как смола, из которой не выбраться и уж точно не отмыться.

Ведь так все могло и остаться на всю его жизнь.

Он снова и снова прогуливался взад-вперед. Слушал ветер, найдя подходящее место, чтобы тот не бил по ушам. Смотрел вниз, наблюдая, как несутся машины по трассе. Дышал запахом подсыхающего бетона и… и весны.

Мальчишки все не было.

Арнольд прождал пару часов, и в нем копилось раздражение, которое делалось все более явным с каждой минутой.

Конечно, Энтони не обязан сюда приходить. Он и сам говорил, что у него есть дела. Да, он боится что его новый друг натворит глупостей, что разбитое сердце и пережитое горе станут для него смертельным приговором. Он даже пошел на сомнительное пари, не имея шансов выиграть. Упрекать его глупо. И тем не менее, прямо сейчас Арнольд испытывал неприятное чувство неоправданных ожиданий.

Минуты шли, солнце медленно плыло по небосводу. Скука все ощутимее давила на плечи, и мысли незаметно наполнялись знакомым мраком. Долгие, размазанные до тонкого слоя минуты, наполненные отмершими образами или того хуже – сравнениями, потонуть в них он мог бы и дома.

Беззвучный вздох показался ему слишком тяжелым. Арнольд спрятал лицо, закрыв его ладонью. Возникло внезапное желание, которое не посещало его очень давно – взять в руки гитару и облечь эмоции тонкой, пронзительной мелодией, ударить пальцами по струнам, высвобождая самое темное, самое искренне.

Дверца на крышу тихо скрипнула. Шаги по бетону были такие осторожные, словно отдавали чувством вины. Он пришел.

Сердце ударилось о ребра, прогоняя липкое, темное, холодное.

– Привет? – нерешительно проговорил Энтони, проходя к нему, удивленно хлопая глазами. – А почему ты сидишь на полу…

– Тебя забыл спросить, где мне сидеть, – фыркнул Арнольд, внимательно всматриваясь в полное беспокойства лицо.

Энтони под его взглядом сконфуженно опустил глаза, вжал голову в плечи. Закушенная губа явно говорила о чувстве вины.

– Прости, я немного задержался. По работе пришлось, а потом ко мне пришла подруга, я кое с чем ей помог. Уже все в порядке.

Он говорил это с улыбкой, словно она способна была отменить все его промахи. Знал, ну конечно, что может полагаться на свое обаяние, и понимание этого вызвало волну раздражения. Потому что возникло неприятное ощущение – купился.

Арнольд резко поднялся, распрямил спину. Отвечать не хотелось, потому он, сунув руки в карманы куртки, прошелся к противоположному краю крыши. Внизу виднелись две стоявшие рядом высотки, сквер с только начавшими зеленеть деревьями сбоку, оживленная трасса и торговый центр через дорогу в форме безвкусной зеркальной коробки с аляповатым конусом сверху.

– Я тебе чай принес, – снова заговорил Энтони, остановившись рядом, – в этот раз с жасмином, ромашкой и розой. Я попробовал сегодня такой на работе и мне показалось, что по вкусу он очень напоминает весну. Надеюсь, тебе понравится.

Он протянул стакан с воткнутой в него трубочкой, и машинально Арнольд его принял. Забавно, как отчаянно Энтони старался связать настоящее, соединить внешние его проявления с чувствами и эмоциями. Это то самое, за что, по его мнению, можно зацепиться? За стакан с чаем?

– Я понял, что фруктовые вкусы ты не любишь, – продолжал тот, – манговый, кажется, ты забраковал. А вот чистый чай вчера пил с удовольствием. Потому, возможно, с травяными вкусами тебе тоже понравится.

Перед тем, как ответить, Арнольд попробовал напиток. Все еще сладко, но вкус показался деликатно нежным и в самом деле очень весенним. Такие нравятся сестре.

– Этот лучше, – кивнул он с нарочитым равнодушием.

– И я тут еще кое-что принес…

Энтони умолк, принялся копаться в сумке, холщовой, переброшенной через плечо, украшенной дурацким значком с песиком – наверняка подарок какой-нибудь девчонки, купившейся на улыбку. Пока не достал два пестрых флаера. Он гордо продемонстрировал их Арнольду, не сдержав улыбку.

– Это билеты на несколько аттракционов в городском парке. Я получил их на работе. Так вышло, мы рекламили одно их мероприятие. А это что-то вроде поощрения сотрудников. Так вот, я подумал, что мы могли бы…

Сначала не верилось. Он что, в самом деле решил позвать его… Арнольд усмехнулся, и получилось жестко, иронично, колко.

– Отправиться кататься вместе на карусели рядом с кучей детворы? Ты хочешь устроить комедию там, где без этого можно было бы обойтись?

Порыв ветра ударил сбоку, он же размотал шарф Энтони, вынуждая схватиться за мягкую ткань. Обиделся – Арнольд заметил это и невольно позлорадствовал.

– Ты меня разочаровываешь, – подлил он масла в огонь.

– Но там не только для детей аттракционы. Там еще есть кафе, к примеру. Тир. Есть большое колесо обозрения, самое высокое в городе!

– Выше, чем этот дом? – усмехнулся Арнольд.

– Почему ты спра… – Энтони умолк на полуслове и мрачно нахмурился, – ладно, я понял. Мы никуда не пойдем.

Повисла тишина. Она была почти досадной. Холодный ветер показался каким-то особенно злым, будто он стал способным выдувать любое возможное тепло. Но ведь тепла и не было? Так о чем сожалеть?

Он прямо посмотрел в лицо Энтони. Плотная маска, которая давно сидела, как влитая, дала сбой – потому что он сам так решил. Пусть смотрит и видит, что снова, в который раз уже, совершает ошибку.

Но Энтони тянул через соломинку чай и виновато улыбался.

– Извини, что сказал глупость. Этого места, конечно, достаточно. И помни, в кафе тебе тоже будут рады, приходи. Мне кажется, тебе понравилось, разве нет? В следующий раз закажешь не только чай.

Он так тараторил, что от него почти разболелась голова.

– Придурок, – фыркнул Арнольд, и сам удивился, как мягко это прозвучало.

День 6, вынужденная жертва

Каково это – ощущать жизнь? Чувствовать себя полноправным участником элитного бала, кружиться в вихре эмоций и красок, смотреть в зеркало не с жалостью и сожалением, а с обоснованной уверенностью?

Маленький мальчик очень хочет это узнать. Он разглядывает книжки с пестрыми картинками, ощупывая их, словно пытаясь таким образом что-то почувствовать и понять. Недоверчиво вслушивается в голос ведущей новостей по телевизору, которая вещает о далеких недоступных странах и загадочных событиях, слушает сбивчивые рассказы и сплетни в темных коридорах и за своей спиной. Он готовится к тому, что рано или поздно станет участником всего этого, частичкой настоящей жизни.

Маленький мальчик смотрит в окно, но не видит там и десятой толики того, о чем думает и о чем слышит. Вот там, далеко, мир – реальный, настоящий. Тут – подготовка к нему.

Пока он смотрит туда, за недоступную грань, на него надвигается тень. Она черная, абсолютная, от нее веет могильным холодом и угрозой, и мальчик не замечает ее вовремя, подпуская слишком близко. А когда оборачивается, чтобы понять, отчего же вдруг по коже поползли мурашки, от ужаса не может дышать.

И просыпается.

Энтони тяжело дышал, широко распахнув глаза, которые пока не видели ничего, кроме старых картинок, уже выцветших, оставшихся позади, но жестоко нашедших его даже во сне. Тело сотрясала легкая дрожь, побелевшие пальцы вцепились в подушку.

Сердце колотилось у самого горла, и он с трудом отер ладонью холодный пот со лба.

Кошмар. Ему просто приснился кошмар. Уже все хорошо. В этом удалось себя убедить довольно быстро, стоило ощутить на коже солнечный свет и осознать, что он в безопасности, дома, один. Никого больше тут нет и быть не может.

Вот только в висках сильно закололо. Завтрак пришлось начать с пачки из обезболивающих и успокаивающих таблеток.

Удивительно, как подобная мелочь, вроде бы совершенно неважная, случившаяся с утра, может подпортить настроение.

Но далее все, что он делал, все мысли, поступки, побуждения были значительно омрачнены дурным сном. Словно нечто неприятное произошло на самом деле, а не оказалось плодом сознания.

Этот день был у Энтони выходным, и потому никуда с утра он не торопился. Лениво позавтракал, пошкварчав на кухне яичницей с беконом, просматрел новостные сайты, ответил на сообщения в соцсетях, прибрался в комнате и на кухне, а затем отправился за покупками в магазин. День для большинства горожан рабочий, а потому в супермаркете свободно и спокойно, и на кассе еще не столпилась длинная очередь.

В тот момент, когда он перебирал крупные апельсины в лотке с фруктами, раздался телефонный звонок. Энтони торопливо ответил на вызов, только успел удивиться тому, кто ему позвонил.

– Арнольд? – проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал более-менее дружелюбно. – Доброе утро тебе…

– Утро? Ты на часы, видимо, не смотрел. Сейчас половина второго.

– А…. э-э-э… ну да, верно, – слишком растерянный, он даже покосился на часы на руке, совсем не понимая, что от него хотят.

– И что?

– Что – что?

– Где тебя носит, черт тебя возьми?!

Энтони так и застыл с апельсином в руке, слишком пораженный и словами, и тоном.

– Я в магазине.

– Значит, уже так легко сдался? Или же передумал, осознав, что задача тебе не по силам?

Растерянность длилась несколько секунд. Энтони хлопал глазами, хмурясь и невольно испытывая чувство вины, пока не дошло наконец, о чем речь.

– Но мы же обычно видимся во второй половине дня! Конечно, я пока занимаюсь своими делами! – возмутился он.

– И ты поэтому так акцентировал вчера внимание на том, что у тебя выходной?

Вот это наглость, мелькнула мысль, но вслух ее Энтони, конечно, высказывать не стал. Он помолчал пару секунд, стараясь успокоиться, вдохнул-выдохнул, собрался с мыслями.

– Я правильно понимаю, ты хочешь, чтобы я пришел побыстрее? – проговорил он.

Только когда слова прозвучали, Энтони понял, как же гадко они выглядели. Он словно говорил с маленьким ребенком, для которого выражения должны быть помягче и попроще.

– Я хочу, чтобы ты перестал вести себя, как идиот.

– Я тебя не оскорблял!

– Я тебя тоже. А то, что тебе что-то там непонятно, это лишь твои проблемы.

Возмущение вспыхнуло, как бумажка, к которой поднесли зажженную спичку. Уж точно Энтони не собирался тратить все свое свободное время на этого человека, каким бы плачевным его состояние ни было. И дело даже не в отсутствии какой-либо благодарности или эффекта от проделанной работы. Ничего ведь не поделать с тем, что Арнольд в такие моменты вызывает зудящее, назойливое раздражение.

Однако он быстро взял себя в руки. Поддаться эмоциям с тем, кого обязался спасти – так облажаться даже Энтони не может.

– Мы не договаривались ни о чем конкретном. Если ты желаешь встретиться пораньше, мог бы и сообщить об этом, а не надеяться, что я о чем-то там догадаюсь, – спокойно проговорил он.

Чего вообще ждал Арнольд? Что в Энтони взыграет чувство вины? Но он ничего плохого не сделал, и давить на себя не позволит даже ему.

И все равно сердце в груди бешено стучало, перебивая поток возмущенных мыслей.

Он здорово удивился, когда услышал ответ:

– Что ж, резонно.

Воцарилась тишина, которая длилась секунду, две, три, Энтони готов был уже поверить, что связь оборвалась. Но учитывая характер Арнольда, он ожидал услышать что-нибудь негативное и агрессивное, уж точно никак не согласие с его словами.

Ошибался в нем?

– Если хочешь, – все же заговорил Энтони, и голос звучал очень осторожно, как шаги по первому льду, – давай встретимся немного позже, только назови место. На улице чудесная погода! Как насчет прогуляться в парке?

Он был почти уверен, что получит отказ, однако Арнольд и тут его удивил.

– Хорошо. Жду тебя там же, где мы вчера расстались. Так скоро, как сможешь.

Когда разговор был завершен, Энтони еще долго смотрел на апельсин в руке. Он до сих пор не был уверен, что поступил правильно, решив обменяться с ним номерами телефонов. Это как вторжение в личную жизнь, когда не собирался даже соприкасаться мимолетно.

Они виделись и вчера, и позавчера, но встречи были такими непродолжительными. Это уже стало походить на дополнительную работу. День в кафе заканчивается, Энтони сдает смену, а затем поднимается наверх, где еще какое-то время решает труднейшую головоломку. Что-то получается, что-то – нет, но он не сдается, еще есть время, да и в игру эту уже почти втянулся.

Пожалуй, Арнольда он во многом недооценивал, и сегодня – такой же случай. Поддался первому впечатлению, тому, что было написано в досье, закрывая глаза на свою оценку. Раздражение никуда не девалось, но это ведь просто эмоция, судить по ней недальновидно.

До сих пор Энтони не мог сказать, что же это за человек, хотя, казалось, узнал уже достаточно. Смотрел на его силуэт против солнца – ломаный, резкий, остроплечий, с черными волосами, облепляющими лицо, и тонкими губами, словно созданными всего для двух выражений – скорбного и ироничного. Сверялся с записями, хмурился и не понимал, словно разгадка ускользала из фокуса, потому что подошел недопустимо близко.

Номер телефона Арнольд попросил еще позавчера. В ответ на удивленное «зачем?» пожал плечами – мол, ну, не хочешь, так и не надо. Энтони вдруг смутился, заторопился, что-то пробурчал и поспешил поскорее продиктовать цифры, а затем сам записал его номер. Встреча тогда была совсем короткой, они даже не спорили, лишь говорили на пустые темы. Погода, отлично, работа Энтони, еще лучше, бергамотовый чай с долькой кислого лимона, вскользь брошенная фраза из романа Гюго.

Вчера они виделись немного дольше. Сперва около часа там, на крыше, а потом пошел дождь, и они спустились вниз. Предложение отправиться в кафе было решительно отвергнуто, потому не оставалось ничего, кроме как раскрыть зонтики и бродить по мокрым улицам.

Запах дождя мешался с табаком, хвойным ароматом духов и вкусом наспех съеденной ванильной булочки. Энтони просто шел рядом, думая о своем, не мешая и никак не обозначая себя, словно призрак. Улица, парк, дорога, какие-то пустынные кварталы с глубокими лужами, которые приходилось обходить широкой дугой, маленькая площадь… когда все это начало ужасно тяготить, Энтони задал вопрос, куда же они направляются.

Арнольд неопределенно пожал плечами.

– То есть, мы просто так, без цели…

– Ты не любишь дождь?

Нет, не любил. Но говорить об этом не очень хотелось, потому Энтони молчал. И Арнольд пояснил сам:

– Твоя ветка метро – там. Неужели мне все тебе объяснять нужно?

– Метро! Да, спасибо! – Энтони кое-как улыбнулся. – А ты? Давай сперва я отведу тебя…

– А я люблю дождь, – был ответ.

И все. Ладно, пусть так. Энтони и без того слишком вымотался.

Но оказавшись в теплом вагоне, он не достал, как обычно, телефон и наушники, чтобы послушать музыку. Он бездумно смотрел перед собой, а в голове вертелось глупое, бессмысленное: «Это же было очевидно, что такому, как он, должен нравиться дождь».

***

Никогда Энтони не задумывался о том, что будет после. Это казалось ненужным, лишним, пока что совсем неважным. Да и думать о таком – безмерно стыдно. Как себя ни оправдывай, поступок был сопряжен с ложью, чудовищной и низкой. Пока есть благородная цель, на нее можно закрыть глаза, Энтони никогда не считал себя идеальным. А что потом… главное, чтобы все получилось.

Только теперь, идя на встречу, он размышлял, чем обернулась бы его спасительная миссия, узнай о ней Арнольд. Ответ был очевиден – катастрофой.

«Не допущу, чтобы он что-то понял. Я буду для него просто хорошим другом, вовремя появившимся рядом», – пообещал он себе решительно. И пока такого самооправдания вполне хватало, чтобы улыбаться искренне.

Его уже ждали. Арнольд стоял тут, в парке, в тени липы, отвернувшись в сторону дороги. Легкая черная куртка расстегнута, ворот серой рубашки для нее великоват, волосы уже не стянуты резинкой, и отдельные черные пряди выбивает из прически ветер. В руках Арнольд держал телефон и что-то увлеченно печатал. Энтони вспомнил, что у него оставалась младшая сестра, он ее действительно любил, наверняка это сообщение ей.

– Привет! – поздоровался Энтони, приближаясь, выдавая ему самую светлую и добрую улыбку. – Извини, что заставил себя ждать.

Только сейчас, когда Арнольд к нему повернулся, Энтони заметил в его руке сигарету. Тонкий дымок поднимался кверху. Точно, он ведь курит, об этом говорилось в досье. Однако впервые Энтони увидел это своими глазами. Раньше от него пахло табаком, в кармане можно было заметить газовую зажигалку, но сигареты он не доставал ни разу. Не хотел? Уважал чужое пространство? Это едва ли вязалось с его вспыльчивостью и наглостью.

– Ты куришь, – проговорил Энтони.

Арнольд пожал плечами.

– Ты не знал?

– Нет, не в этом дело. Просто впервые вижу тебя с сигаретой.

– Что-то с этим не так?

– Ничего, просто…

«Просто я так старался показать, что не в курсе, что перестарался».

Лучше вообще избавляться от этих мыслей, иначе получается только хуже – он циклится на одном и начинает говорить глупости.

– В общем, проехали, – Энтони махнул рукой, – ну, чем займемся сегодня?

Арнольд пожал плечами, отвернулся – упрощать ситуацию он явно не был намерен. Да и мысли его, похоже, витали где-то очень далеко, не здесь.

– Тут же пруд рядом, идем туда? – предложил Энтони, старательно не думая о том, что такое поведение начало его задевать.

Не раздражение, не недовольство из-за усложнившейся задачи. Словно невидимая рука повернула тумблер, заставив вспыхнуть лампочку, а та, в свою очередь, выхватила из тьмы неопределенности чуточку больше.

Возражать Арнольд не стал, и они неторопливо двинулись по тротуару. Энтони тихо шел рядом, думая обо всем сразу – о сложностях своей миссии, об этом человеке и его утомительных тараканах, о том, как же изменится теперь отношение к Миранде. Еще одна временно запретная для себя тема, слишком сложная для обдумывания и анализа, он вернется к ней потом, когда все закончит. Вопросы морали стали зыбкими, опасными, и все чаще Энтони ощущал себя вовсе не спасителем, а мерзким лицемером-лжецом.

В обычном дневном свете Арнольд уже не казался таким болезненно бледным, губы его, тонкие, как росчерк ножом, едва заметно порозовели. А если смотреть на него немного сбоку, можно обратить внимание, какие у него длинные ресницы, почти как у девушки.

Энтони опустил глаза. С такой внешностью… он вполне ведь мог стать артистом, актером, музыкантом. К загадкам тянутся, а он сам – сосредоточение их. Так много упускает и, может быть, даже понимает это. Он ведь увлекался музыкой.

Беззвучно вздохнув, Энтони постарался направить мысли в другое русло. Нужно ведь работать. Нельзя с ним останавливаться. Потом же совесть заест, что ничего не сделал.

– Прекрасная погода, да? Долгожданное для многих время года, – начал он, прекрасно отдавая себе отчет в том, как глупо звучат его слова, и все же не мог позволить себе молчать. – Ты ведь, наверное, тоже не раз слышал. Весна – это пора обновления, новых свершений, новых чувств. Лучшее время для того, чтобы откинуть старое и ненужное. Даже если речь идет о себе самом.

Искоса он посматривал на своего спутника, чтобы убедиться – слушает. Но, быть может, лучше бы он пропускал его слова мимо ушей, не так уж много в них было искренности и смысла.

– Скучно, – последовал ответ Арнольда, – словно читаю сочинение школьника.

Энтони устало вздохнул и огляделся по сторонам. Они шли по оживленному парку, здесь цвели первые цветы на клумбах, на лавках ютились парочки, в крытых ларьках продавали вкусно пахнущий фаст-фуд и мороженое, а дети в пестрых куртках весело смеялись, идя за руки со своими родителями. Как показать этому человеку, что они в месте, полном жизни в самых ее прекрасных проявлениях? Как заставить видеть все его глазами?

Что для него – жизнь?

– Тони! – раздалось вдруг позади.

Он удивленно обернулся – голос был знакомый. И к нему тотчас подбежала девушка, с которой они уже так давно не виделись. Дыхание сбилось, рыжие волосы, и без того непослушные и густые, растрепались и выбились из упругой косы. Когда она остановилась напротив, в глазах ее сияли приветливые чертята, а от улыбки хотелось ее обнять.

Она совсем другая, контрастная, настоящая... и что скрывать, как же приятно видеть человека, который тебе искренне рад и охотно это демонстрирует.

– Лотти! – он улыбнулся девушке. – Что ты тут делаешь?

Она пожала плечами и взяла Энтони за руку.

– После учебы мы с однокурсницами ходили пообедать. Тут есть кафе, где готовят диетические тосты. Я уже возвращалась домой. А ты откуда? Гуляешь?

– Да… я тут с одним знакомым…

Он бросил быстрый взгляд на Арнольда. Тот молча смотрел перед собой, безразличный к появлению девушки.

Что-то в ее глазах изменилось, они сузились, в уголках губ появилась полуулыбка, которую можно было бы окрестить лукавой, если не знать Лотти. Она открытая, эмоциональная, светлая, она как теплый луч, который согреет руки даже в мороз. Но порой мотивы ее поступков понять было очень сложно. Может, это искренняя чудаковатость, а может, часть тщательно придуманного образа. Зимой она говорила, что переживает – в среде своих однокурсниц она слишком простая, слишком блеклая. Энтони, конечно, с этим не соглашался. Но с тех пор она начала меняться. Расцветки одежды сделались ярче, голос – звонче, улыбка – живее и чуточку нахальнее.

Однако хаотичность ее никогда не брала верх над здравым смыслом и добрым нравом. Это как приправа к блюду, а не главный ингредиент.

– Значит, с ним ты проводишь все свое время? Ты ведь теперь после работы всегда занят, – прямо спросила она.

Неожиданно, очень не к месту, но вполне в ее характере, эта девушка не любила юлить и прямо говорила то, что у нее на уме.

К сожалению, и очень неудобно. Знакомить их нельзя, объяснять Лотти, кто такой этот мрачный парень и почему проводить с ним время – это так важно, он тоже вряд ли бы сумел. Ситуация могла стать крайне острой и вставить много палок в колеса, если не отреагировать быстро, а главное, правильно.

– Да, так вышло, – он натянуто улыбнулся, – но все хорошо, не волнуйся. Это мой приятель и мне действительно нравится с ним общаться.

Хмуриться, разглядывая Арнольда, Лотти тоже не стеснялась. Каким он ей показался, что она увидела? С ее-то нестандартным отношением к людям. Это могла быть как неприязнь сразу же, с первого взгляда, так и интерес к небанальному другу Энтони.

– Рада познакомиться, – спокойно проговорила она, – меня зовут Шарлотта, для друзей – Лотти. Вы хорошие друзья, да?

Арнольд повернулся к ней, окинул долгим взглядом, не выражающим совершенно ничего, но на приветствие отвечать не стал, лишь кивнул, может, соглашаясь с последними ее словами, а может, давая понять, что да, понял, как тебя зовут.

– Это Арнольд, – поспешил представить его Энтони, – не думай, что он плохой парень. Просто у него сейчас немного не все в порядке.

– Вот как, – Лотти держалась вежливо и учтиво, – в любом случае, я рада знакомству. Я раньше не знала ни одного из друзей Тони.

– Тут нечему радоваться, – проговорил Арнольд и почему-то улыбнулся, – я-то вовсе не его друг.

– Но…

– Мы с ним просто хорошие знакомые! – снова попытался уладить ситуацию Энтони – вышло, правда, очень неловко и даже, пожалуй, фальшиво. – Понимаешь, Лотти, он оказался в очень непростой ситуации, и потому мы с ним…

– Тебе не кажется, что это только мое дело – что у меня происходит? – перебил его Арнольд, и голос его прозвучал довольно резко. – Или для тебя распространяться о подобном каждому встречному – это норма?

Энтони застыл, испуганно вздрогнув. Неосторожные слова могли все сломать, он понимал это, но и обидеть Лотти выказанным пренебрежением он не хотел. Ситуацию нужно было срочно спасать, а он почувствовал вдруг себя таким слабым, таким никчемным, раз не мог сделать даже этого.

– Извини, – он неловко улыбнулся, – просто хочу, чтобы Лотти поняла, что происходит.

– Ну так расскажи ей и о нашем споре. И о его условиях, раз начал, – фыркнул Арнольд.

Как назло, именно сейчас он включил самую стервозную сторону своего характера, словно намеренно собираясь разом избавиться и от докучливой опеки, и от них обоих.

– Споре? – ожидаемо заинтересовалась Лотти.

– М-м-м… там ничего серьезного. Это такая локальная шутка, понимаешь…

Слова шли невпопад, сильнейший всплеск эмоций и переживаний мешал говорить, а еще давило непонимание, как решить ставшую внезапно очень сложной проблему и выйти из ситуации с минимальными потерями. Энтони ужасно распереживался, а оттого говорил еще более сумбурно.

Зато Лотти смотрела на него так внимательно, словно заделалась вдруг детективом и смогла сразу же добраться до правды. С ней потом явно предстоит долгий разговор, наверняка он услышит о себе немало, еще больше потребуется разъяснить, но все будет хорошо, она покачает головой и предложит все забыть.

Внутри неприятно сдавило от осознания того, насколько эти мысли эгоистичны.

– Думаю, речь идет о чем-то таком, к чему я просто не имею отношения, – она вздохнула, – извини, не хотела причинять тебе неудобство. Я пойду по своим делам, прогуляемся в следующий раз.

– Ох, спасибо, – Энтони накрыл ее ладонь своей рукой, чуть устало улыбнувшись. – Завтра мы с тобой поговорим и нормально пообщаемся, хорошо?

– Конечно, – она ответила теплой улыбкой.

И снова все испортил Арнольд. Сегодняшнее его поведение, казалось, превосходило даже первый день знакомства. Что с ним случилось, Энтони не понимал, но с каждой минутой ситуация усугублялась.

– Вы можете поговорить прямо сейчас, незачем ждать завтрашнего дня, – заявил Арнольд совершенно бесцветно, после чего развернулся и зашагал вглубь аллеи.

И Энтони растерялся. Уход Арнольда был неожиданным и, несмотря на то, что такое уже ранее случалось, тревожным. Его тон, взгляд… все так и кричало о том, что оставлять этого парня одного после их разговора нельзя. Где-то он оступился, споткнулся, а может, ступил не на ту дорогу. Спасать положение нужно будет не завтра и даже не через несколько часов.

Несколько секунд Энтони смотрел ему вслед, но затем принял решение, всеми фибрами души осознавая его неправильность.

– Лотти, я расскажу тебе все попозже, ладно? Но сейчас мне нужно с ним поговорить. Давай, созвонимся вечером? – обратился он к подруге.

В светло-карих глазах мелькнуло что-то знакомое, теплое, но также грустное. Она не ответила – не успела. Энтони виновато кивнул ей на прощание и побежал по аллее, догоняя своего мрачного спутника, который довольно скорым шагом удалялся из парка.

– Арнольд! – позвал он. – Да стой ты уже! Ну почему ты убежал…

К его удивлению, тот и правда остановился, повернул голову. Взгляд его был колким, под ним тысячи иголок пробежали по телу, вынуждая втянуть голову в плечи. Сердце в груди забилось часто и сильно, как сжатая в тисках птица.

– И зачем было бежать за мной? – спросил Арнольд, но голос не казался враждебным, скорее, странно безразличным. – Тебя ждет девушка, она жаждет от тебя объяснений. Ты так и оставишь ее в неведении одну?

– Я с ней поговорю еще, потому все будет хорошо, не думай об этом…

– Да? – он блекло усмехнулся, развернулся и направился дальше по парку.

Всего пару секунд промедления, вызванные непониманием, недоумением – и Энтони последовал за ним.

– Я рассказывал тебе о Шарлотте, – начал он, не зная, о чем еще говорить и как разрядить слишком уж напряженную обстановку, – она моя подруга. Мы вместе гуляли по городу, когда оба только сюда приехали. И вот…

– И что?

– А?

– Ты считаешь, для меня это важно?

– Я сужу по себе. Я бы вот с радостью послушал о твоей жизни, но ты о ней ни слова не говоришь. Заперся и все тут. Но о моей ты пару раз задавал вопросы, вот я и решил, что, возможно, тебе все-таки интересно…

Арнольд повернулся к нему, тяжело вздохнул. В глазах внезапно мелькнуло нечто, отдаленно похожее на сожаление.

– Ты говорил, что никогда не влюблялся, так?

Энтони удивленно поднял брови. Резкая смена темы подействовала на него не слабее, чем такая внезапная реакция.

– Да.

– Эта девочка, Шарлотта, разве ты не заметил, как она на тебя смотрит?

Тон – тихий, немного печальный, в нем отчетливо слышалось сожаление и непонятная, глубокая горечь человека, который уже потерял что-то важное и стал жертвой чувства, о котором сейчас говорил.

И его взгляд, его голос, его слова внезапно задели так сильно, что перехватило дыхание. Энтони открыл было рот, не нашел подходящих выражений и опустил глаза. Оказать поддержку сейчас он не сможет – не было таких инструментов, это совсем не его тема. Арнольд гораздо ближе к ней и он уже обжегся.

– Она… она просто моя подруга, ничего больше, – повторил Энтони.

Даже если он и ошибался, думать об этом сейчас не время.

Взгляд Арнольд задержал еще на мгновение, а затем словно расфокусировался. Напряжение лопнуло мыльным пузырем. А было ли оно вообще?

– Вот как. Понятно.

Пару минут они шли молча, слушая тихий шелест ветра где-то вверху, над головами, где распростерлись кроны парковых деревьев. Момент казался хрупким, и Энтони размышлял, как его сгладить. Но лишь запутался сильнее – в себе, в мыслях, в противоречивых чувствах. Не мог сосредоточиться на чем-то одном, и потому тонул во всем сразу.

– Твои билеты были на завтра, так? – внезапно повернулся к нему Арнольд.

– Билеты?

– В парк аттракционов. Завтра. Так вот, я передумал. Я пойду с тобой.

Энтони удивленно остановился. Этого услышать он не ожидал.

– Но…

– Ты передумал?

Несколько секунд он непонимающе смотрел на Арнольда. Почему спрашивает? Он делает это специально?

Миранда дала ему нелегкую задачу. Но этот парень, будучи ее учеником, достойно подхватил эстафету, усложняя ее с каждым днем. Он давил на эмоции, проверял его нравственность, бил внезапно и по неожиданным местам. И не оставалось ничего другого, кроме как стараться выдержать, находя новые и новые лазейки к победе.

– Не хочешь? – снова спросил Арнольд.

Ответ, конечно, он знал.

– Нет, все хорошо. Идем, конечно. Я буду только рад.

День 7, двойное предательство

Сны в эту ночь сыграли с ним злую шутку. Арнольд проснулся еще затемно, широко распахнув глаза, полные ужаса. Дыхание со свистом разрывало грудь, тело бил озноб.

Ему снилось детство в самых худших, самых отвратительных его проявлениях.

Там было много чего.

Пьяная мать, истязающая маленькую сестру («все из-за тебя, зачем ты родилась, никакой от тебя пользы»), последние деньги, которые у него отбирают, лишая возможности приготовить ужин, а затем – голодный вечер и обиженные, полные незаслуженной вины глаза Сильвии, прижимающей к груди единственную оставшуюся у нее игрушку – старую плюшевую собаку. Он старается, он всеми силами хочет помочь, защитить, вырваться, но лишь бьется, как рыба на берегу, лишенный возможности выживать. Он еще не взрослый, никаких прав, закон не дает самостоятельности, не говоря уже о справедливости. Неужели удивительно, что он не видит ничего дурного в том, чтобы его нарушить?

Чувства – страх, беспомощность, тупая, бесполезная злость и отчаяние.

А затем – изящная, словно кобра, рука, перекрывающая воздух в груди, глаза, смотрящие прямиком в душу, от которых не скрыться, яд, насквозь прожигающий кожу так, что она плавится, обдавая запахом паленой плоти. Больно, цепкие пальцы схватились за самое нутро и тянут, давят, желая отобрать то последнее, что осталось – жизнь, за которую он когда-то дико, с остервенением боролся…

– Она ведь все равно тебе больше не нужна.

Не может женский голос, нежный, любимый, звучать так жутко.

– Нет!

Крик, полный отчаяния, за которое было бы так стыдно.

Но перед ним снова стояла лишь чернота комнаты, безмолвная и пустая. Глаза не сразу сфокусировались на потолке, все еще видя перед собой ее. А сердце колотилось так часто, что по коже бежал озноб, хотя было жарко.

Кошмар. Это просто ночной кошмар. Очередной сгусток пережитых эмоций, оставляющий в горле горький табачный привкус пустоты и боли из-за безнаказанной несправедливости и проглоченной, бесполезной обиды.

Арнольд проснулся и решил, что спать больше не хочет. Сварил кофе из запасов сестры, которая все еще не вышла из комнаты, затем закурил. Вышел на балкон, оценив, как рано утром сыро и неуютно на улице. Закрыл глаза, подставляя лицо весенней свежести.

Горький кофе по-настоящему бодрил. Это ее любимый напиток, и вот, Сильвия тоже пьет его по утрам. Арнольд предпочитал чай, черный или зеленый, но перед началом работы все еще иногда выполнял этот ритуал и ставил на плиту турку. Знакомая горечь помогала проснуться, настраивала на работу, лишала угрызений совести. Островок зыбкой безопасности из прошлого, блеклый привет от полузабытой атмосферы.

Черный крепкий кофе, без сахара, иногда – щепотка корицы.

И кухня, просторная, пустынная, за круглым металлическим столом в ее центре всегда было так одиноко.

Напиток, от которого дурно. Занятие, которое он ненавидит. Что это, если не добровольное самоистязание?

Вскоре на кухню вышла Сильвия. Младше его на полтора года, она уже поступила в медицинский колледж и теперь усердно училась. Вечерами часто уходила на подработку, хотя деньги у них и так теперь всегда были благодаря Арнольду. Казалось, она чувствовала, что заработок братца не очень законный, и потому стремилась обеспечить себя сама.

На эту тему они, как правило, не говорили. Давняя традиция, возникла с тех пор, как Сильвия еще пыталась задавать вопросы, в ту самую пору, когда Миранда только-только появилась в его жизни.

– Доброе утро, – сонно пожелала она и поставила и себе турку на плиту.

Такая тонкая, трогательно уютная в мешковатой одежде, с растрепанной копной черных волос, небрежно собранных в пучок. Дома она выглядела как подросток-бунтарь, хотя на людях всегда – пример идеальной девушки, аккуратной, опрятной и вышколенной. У нее немало поклонников, но она ни с кем не желала заводить отношения. И на тему говорить отказывалась, подчеркивая, что интересует ее только учеба.

Может, просто насмотрелась, к чему приводит влюбленность, на примере братца.

Арнольд улыбнулся ей, оторвался даже от работы, чтобы поинтересоваться – как спала, все ли хорошо, как дела с учебой. Оставшиеся крохи ценного-светлого-важного, он берег их, как мог.

– Я сегодня ухожу на весь день, – предупредила она, топчась у плиты, – сначала две пары в колледже, потом мы с подругой отправимся погулять и выбрать подарок ей на день рождения. Скорее всего, останусь у нее с ночевкой.

– Вот как. Приятного.

Это сейчас она позволяет себе подобное. Совсем недавно Сильвия боялась из дома выйти лишний раз, опасаясь, что брату или станет хуже, или он с собой что-нибудь сделает.

Никогда Арнольд не позволял себе лишнего с сестрой, вел себя спокойно и чуть отстраненно, особенно когда мир только залило липкой тьмой. Он держал бесценного близкого человека как можно дальше от самых неприятных своих переживаний, но ведь так легко было и оттолкнуть ее.

Арнольд знал, что Сильвия плакала из-за него. Знал, что она тихо переживала и боялась сделать неверный шаг, видя, каким хрупким, тонким и ломким стал тот, кто обещал ее защищать. Возможно, какое-то время сама его защищала – его сестра была сущим ангелом, хотя себя, конечно, никогда таковой не считала.

– А ты будешь дома сегодня? – поинтересовалась Сильвия.

– Нет.

Она едва заметно улыбнулась и кивнула.

Сильвия может замечать многое, не задавая прямых вопросов. Например, то, что брат ее теперь часто с кем-то переписывается. Новый друг? Кто-то из прошлого? Она ведь могла спросить, но предпочитала наблюдать.

– Тебя часто не бывает дома в последнее время, да? – поинтересовалась она аккуратно, подсаживаясь к нему за стол со своей чашкой кофе, а затем тонкой струйкой вливая в него сливки из пакета.

– Ты заметила, – он тоже не сдержал легкую улыбку.

– Угу. Все в порядке?

Нет. Не в порядке. Вряд ли когда-то будет. Но ее вопрос звучал иначе, и ему было что на это ответить.

– Да, все хорошо.

– Если это действительно так, – она отпила немного кофе – уютная, добрая, мягкая, но с таким острым, внимательным взглядом, – то я очень благодарна этому человеку. Ну а ты, братишка, куда круче, чем пытаешься казаться.

Он тихо рассмеялся, прикрыв ладонью губы. А ведь могла бы и промолчать! Однако хорошо, что делать этого не стала.

***

После завтрака, отправив сестру на пары, он начал собираться и сам. Арнольд ощущал себя странно – в какой-то мере ему было даже любопытно, как пройдет сегодняшний день. Какими он отзовется эмоциями, всколыхнет ли в душе хоть что-то, вызовет ли давно забытые воспоминания? Он не был в парке развлечения с детства, когда однажды попал туда случайно вместе с родителями приятеля. Он тогда ходил и хлопал глазами на то, какое все красивое, пестрое… чужое. С тех пор прошло уже больше десяти лет.

Что сегодня будет? Что еще придумал Энтони, ему ведь хватит и наглости, и запала на любую глупость. Вчера он удивил его дважды – один раз разочаровал, когда начал вещать банальности про весну – время обновлений. А второй раз… да зачем, почему он побежал за ним, когда с ним мило ворковала девушка, с которой ему явно комфортнее? Это читалось в глазах обоих, это сквозило в их голосах, словах, улыбках. Незаметная забота, бережные жесты, тепло внутри каждого, безграничное, светлое, давно выветрившееся из самого Арнольда.

Энтони бы беречь эту солнечную девочку, так робко державшую его за руку, но он оставил ее за спиной и побежал вслед за ним. И потом брел рядом, улыбался, говорил милые, теплые вещи, словно не чувствовал, в какую пропасть его может затянуть. Это было так неправильно.

Так сладко. Самое темное внутри ликовало. У Арнольда не было ни единой причины скрывать это от себя.

Нить между ними разорвать – легче легкого, но вот… делать этого пока совсем не хотелось. Арнольд списывал это на любопытство и желание утвердиться в собственных подозрениях

В конце концов, именно поведение этого дурня побудило принять решение там, в парке. Ну погуляют они вместе среди толпы детишек и шумных аттракционов, разве что-то из-за этого изменится к худшему?

И вместе с тем… а сколько таких уступок он уже сделал? Начиная с того, что позволил вмешаться в свою жизнь?

***

На улице разлилось весеннее тепло, успешно прогоняя остатки задержавшейся промозглости. Солнце начало едва ощутимо припекать, облака спешно покинули небо, открывая его лазурную глубину, приводящую мысли о лете. Даже пахло на улице иначе – уже не мокрой землей, а торопливо распускающейся зеленью. И с пальто, и с курткой пришлось расстаться, а в темной клетчатой рубашке Арнольд ощущал себя непривычно оголенным, словно его лишили любимой брони.

Энтони также преобразился, теперь на нем была легкая бежевая толстовка, в карманы которой он сунул руки, и джинсы. Стоял и улыбался – тепло, широко и очень глупо, неотличимый от прочей толпы довольных посетителей, разве что чуть более потрепанный.

– Привет! – махнул он Арнольду рукой. – Ты быстро! Смотри, погода отличная! Спасибо, что пришел!

Снова несет какой-то бред с самого начала – набор случайных слов, пустых фраз, которые, вероятно, использует со всеми.

– Глупо меня за такое благодарить, ведь я сам вызвался, – отозвался он, – идем. Покажешь мне то, что намеревался.

– Ага!

Откровенно говоря, идти в парк совсем не хотелось. Там было пестро, многолюдно и шумно, в нос поочередно били запахи сладкой ваты, выпечки, женских духов и пыли. Но большая часть аттракционов располагалась в тени деревьев, которая давала блаженную прохладу.

Они шли по наименее людной части, Энтони уже пробрался к одному из ларьков, купил себе мороженое и теперь бездумно болтал о каких-то пустяках. Все это можно было исправно пропускать мимо ушей и размышлять о своем. Например, о том, как приятно пахнет свежая, только развернувшаяся листва деревьев в парке, и кроны наконец способны давать нормальную тень.

– …тогда я решил, что рано или поздно сюда попаду, – звучал где-то на фоне голос мальчишки, и он невольно к нему прислушался, – хоть я, конечно, уже далеко не ребенок, но мне всегда было так интересно побывать в парке аттракционов!

Арнольд повернул к нему голову, выражая хотя бы толику заинтересованности.

– Хочешь сказать, что никогда тут еще не был?

– А я тебе о чем рассказываю! – по-ребячески насупился Энтони. – Ты меня не слушаешь, что ли?

– У нас не было уговора, что я слушаю всю твою болтовню, – усмехнулся Арнольд.

– А это уже нечестно. Как мне тогда тебя переубеждать…

– Не знаю. Это твои проблемы, – пожал он плечами, снова невольно улыбаясь.

От возмущения Энтони даже раскраснелся.

– Ну уж нет, это несправедливо! – заявил он.

Арнольд пожал плечами и нахально хмыкнул.

– Несправедливо на самом деле то, что мы не договорились о сроках. Не шло никакой речи о том, сколько у тебя времени.

– Мы можем договориться прямо сейчас, – развел руками Энтони, едва не уронив свое мороженое.

– Еще чего. Обойдешься.

Они медленно продвигались куда-то вглубь парка, мимо разноцветных кафе, и Арнольд поймал себя на мысли, что не испытывает ни единой негативной эмоции. Ни раздражения, неизбежного в таком скоплении народа, ни желания поскорее отсюда уйти. Никакого ощущения бессмысленности, подавленности, перекрывающей все грусти.

И дело не в том, что ему стало вдруг весело или понравились парки аттракционов. Он всего лишь испытывал любопытство, и оно позволяло делать шаг за шагом.

Зато Энтони, похоже, вознамерился ему отомстить. Потому что в следующее мгновение схватил его за руку и потянул к одному из аттракционов.

– Идем, – проговорил он, – давай покатаемся на горках.

Горки! Но ведь это совсем для малышей?

Вслух этого он так и не сказал и позволил утащить себя к кассе. Они купили билет, встали в очередь. Энтони болтал о какой-то забавной ерунде, а Арнольд вслушивался в его голос, но никак не слова. В нем было что-то от весны – нет, не той, что ласковая, нежная и долгожданная. Весны, которая падает на голову, когда ее не ждешь, когда сердце замерзло, а лучи назойливо лезут в лицо, вынуждая вынырнуть из уютного мрака, проснуться, увидеть все самые потаенные уголки души, безжалостно освещенные солнцем,ужаснуться.

Если бы Арнольд еще сочинял музыку, он посвятил бы Энтони песню, так и назвав бы ее – «Весеннее солнце». И, конечно, этому придурку бы она не понравилась, но он все равно отыскать бы в ней то, что ему хотелось.

Энтони и сейчас явно наслаждался их прогулкой. Глаза его горели, он, не стесняясь, радовался, словно был одним из тех ребятишек, которых тут выгуливали родители. Смотрел внимательно, с восторгом, желая приобщиться к как можно большему числу развлечений.

На горках они прокатились довольно быстро, затем отправились на другой аттракцион, после него постреляли в тире, а затем пошли на еще одни горки. Арнольд все ждал, когда же иссякнет эта батарейка, но об этом не шло и речи.

«Какой же ты еще ребенок», – так и подмывало сказать, но слова почему-то не желали срываться с губ. Наблюдать и делать выводы было куда интереснее. И думать. Потому что мысли вдруг перестали душить и пугать. Кроме некоторых, очень непривычных.

Был бы Энтони таким же довольным, если бы отправился сюда с той рыжей девчонкой?

– Тебе весело? Вот это все – тебе тут нравится? – все же спросил Арнольд, когда они сидели на лавке в тени после очередного аттракциона. Немного кружилась голова, но в целом – вполне сносно.

Энтони осторожно, робко ему улыбнулся. В такие моменты лицо его выглядело по-настоящему красивым. Улыбка шла ему, чудесным образом заливая простенькие черты благородством.

– Конечно. Тут, оказывается, так чудесно, столько всего. Мы и половину, наверное, еще не обошли, – он вдруг умолк, лицо его посерьезнело, словно он вспомнил о чем-то важном, о чем надолго забыл, – ох, прости, я тебя утомил?

Арнольд хмыкнул.

– Так ты подумал об этом только сейчас?

Взгляд Энтони тут же отвел, брови его виновато сошлись на переносице.

– Ну да. Я немного увлекся.

Мелькнула мысль о том, что он забавный и даже умеет, кажется, шутить, но озвучивать ее Арнольд не стал. Обойдется.

– Ты сожалеешь, что пришел сюда со мной? – задал вместо этого он вопрос.

И натолкнулся на удивленный чуть растерянный взгляд зеленых глаз.

– Жалею? Нет, конечно. Говорю же, мне тут нравится. Но я пока веду себя так эгоистично. Возможно, я все же смогу найти что-то такое, что будет тебе интересно. Пока, правда, не знаю, что это. Ты, кстати, не голоден? Может, хочешь зайти в кафе и выпить чаю?

Подозрения оправдались – он и в самом деле не задумывался ни о чем лишнем. Восторг, веселье, чувство вины – все это было настоящим. Как и сожаления по поводу этих эмоций. Откуда у него столько сил и энергии быть таким?

Арнольд видел в нем две крайности. Поведение Энтони постоянно между ними варьировалось, и отношение к нему потому было не менее противоречивым. Вопиющая наивность, дешевая простота пополам с бравадой и никому не нужным оптимизмом. И нечто другое, более трогательное, неожиданное, свежее, как дуновение прохладного ветра на дне затхлого ущелья. Это его чистая доброта, самоотверженность, которая, казалось, не имеет никакого смысла, но, тем не менее, она существовала. И эта сторона, пробуждавшая в Арнольде сперва раздражение и желание вывести лжеца на чистую воду, все больше толкала к совсем иному выводу. Энтони не только не играл, но и сам об этих чертах не задумывался.

Страшно делать такие выводы, когда уже решил никому не верить. Страшно вообще всерьез допускать подобные мысли.

А еще…

– Идем, – Арнольд поднялся с лавки и направился к кассам.

Идея была для него странноватой, можно сказать, минутная прихоть. Тем интереснее стало ей поддаться.

– Куда? – удивился Энтони, но послушно за ним последовал. Они шагнули в тень кленов, мимо собравшейся у касс толпы.

– Домой, конечно, – пошутил Арнольд, – а как сам думаешь? Мы опробовали еще не все аттракционы.

– Ну да, но у меня не было такой цели… постой, ты чем-то заинтересовался?

Он умолк, когда в руку его лег билет на колесо обозрения.

Почему бы и нет? Парк славился невероятной конструкцией этого аттракциона, колесо считалось одним из самых высоких в стране. К тому же, там прохладно и относительно спокойно. Можно отдохнуть от шума и детских криков.

– Тебе хочется туда? – тихо спросил Энтони, на что получил лишь неопределенное пожатие плечами.

– Я же сказал – идем.

В кабинке колеса обозрения было даже чуть прохладнее, но куда более ценной для Арнольда оказалась тишина. Он опустил веки, расположившись поудобнее, и пока Энтони восторгался тем, как тут уютно, «как круто и продумано все сделано». Кабинка тем временем мягко качнулась и размеренно поплыла вверх, отгороженная от мира надежным стеклом. Арнольд беззвучно вздохнул и с ленивым любопытством посмотрел вниз – земля медленно удалялась, уже виднелась крыша помещения, где они купили билет.

– Будет, что вспомнить потом, – продолжал болтать Энтони.

Мелькнула мысль, что ни разу Арнольд не видел, чтобы он так часто и искренне улыбался. Это было мило и совсем ему непонятно. Что же такого необычного в парке развлечений? Особенно когда тебе уже не 8-12 лет.

– Толпу детей, крики фотографов-зазывал и жару? – хмыкнул он.

– Да хотя бы это! – он развел руками. – Смотри, вот, мы тут, обоим сейчас относительно интересно, мы никуда не торопимся и катаемся на аттракционе. Это не так уж и плохо, разве нет?

Слова его вызывали странный покой, какое-то нереалистичное умиротворение. Может, не только слова, но и его голос или даже просто его присутствие. Искреннее внимание от совершенно чужого человека, когда раньше получал его лишь от сестры. Будто бы оказался в коконе, словно вернулся домой после долгого отсутствия. Волна непривычных эмоций поочередно то усыпляла бдительность, то напротив, вызывала тревогу, и сейчас они сделались особенно заметными. Арнольд понимал, что вызвало такой отклик – при всем желании он не мог уличить Энтони во лжи, а искренний восторг делал его похожим на ребенка. Как на него такого злиться или не воспринимать всерьез?

– Что люди находят в подобных развлечениях? – задал он вопрос, чтобы отвлечься.

– Разве не чудесно оказаться в такой кабинке, подняться высоко-высоко, осмотреть весь город, а потом делиться впечатлениями?

– Так меня должно все это как-то впечатлить? – Арнольд тихо фыркнул.

– Нет. Но, быть может, поднять настроение, заставить о чем-то задуматься. Почему бы и нет?

– О чем думаешь сейчас ты? – решил он перевести разговор подальше от опасной темы.

Видимо, вопрос заставил Энтони задуматься. Он закусил губу, пригладил растрепавшиеся пшеничные прядки волос, посмотрел куда-то вниз, за стекло. Он казался потерянным и при этом до странного расслабленным. Губы сложились в легкую полуулыбку – если не приглядываться, можно и не заметить.

– Все это очень похоже на свидание, разве нет? – мягко проговорил он. – На такие ходят с девушками, радуют их, показывая им город и красивые места…

Его слова несказанно удивили. Эту тему он ранее тщательно игнорировал, избегал даже мысленно. Энтони же вообще предпочитал не трепаться лишний раз о личном, учитывая, что вопрос этот его задевал.

Не влюблялся, девственник, может, даже никогда не целовался… неудивительно.

Ну так почему свидание? Он именно так его себе представляет? Значит, он хотел бы вот так прийти сюда с какой-нибудь девчонкой? Ему любопытно, это неудивительно, учитывая, что он еще не влюблялся. Он лишь открывал для себя мир, к которому сам Арнольд решил никогда больше не прикасаться. Вот в чем они еще существенно разнятся.

– Я никогда не ходил на свидания, – внезапно для себя признался Арнольд.

И заметил удивленный взгляд. Ведь были разговоры о влюбленности, нет, о любви, за которую можно умереть, и теперь его слова, должно быть, звучали на их фоне крайне глупо и странно.

Но вопросы задавать Энтони не стал. По взгляду было понятно – не потому что забыл, а потому, что хватило деликатности.

– Я тоже не ходил, – проговорил Энтони, – только слышал. Могу предполагать, как это может быть. Что вообще отличает свидание от простой прогулки с другом?

Хотелось рассмеяться, но мягко, так, чтобы не обидеть. Арнольд позволил себе только легкую улыбку.

– Наверное, увлеченность друг другом.

– Точно.

Конечно, никаких свиданий с Мирандой не было и быть не могло. Она говорила, как он ей дорог – но это и все. Их отношения были совершенно другими, далекими от привычной романтики. Правила игры никто не объяснял, но они были четкими и начали действовать сразу же, как только пришлось в них включиться.

– Значит, что-то общее у нас есть, – улыбнулся Энтони.

Былая антипатия к нему еще не прошла полностью, недоверие не могло раствориться так быстро, да и приближаться к себе он Арнольд позволял не больше, чем на шаг. Выверенно, поэтапно, мелочь за мелочью… но вот они, сидят в одной кабинке аттракциона, говорят о пустяках, как близкие люди, и его все устраивает. Не собирался заводить друзей, сам отгораживался от людей, но все же нет смысла отступать, он четко это понимал. Нет причин возвращаться туда, откуда не хватало сил сбежать самостоятельно.

А Энтони… забавный. Сейчас это очевидно, как никогда ранее.

Не как друг, не как член семьи, как… кого он видел в Энтони? Ступеньку, которая поможет ему вернуться к нормальности? Такой, какой сам ее для себя видит. Без зависимостей, без сожалений, без ощущения преклонения и подавленности.

Эта мысль так уязвила, что Арнольду стало трудно дышать. Он вдруг почувствовал себя предателем, как в отношении Миранды, так и к Энтони, которого намеревался использовать.

Голова кружилась. Не от высоты, не от мерного покачивания кабинки и мелькающих за толстым стеклом крыш зданий. Неправильное место, может быть, и мысль ужасная, сейчас он видел это явно. Не стоило вообще сюда приходить. Слишком тихо, уединенно, спокойно, атмосфера теплой беззаботности, где так и тянет разговаривать, делиться секретами, а не держать их в груди взаперти.

Слишком живое место, призванное давить на чувства, способное напомнить о настоящем, еще не выветрившимся, просто надолго заснувшем. Ошибкой было приводить сюда мальчишку. Словно бы и сам стал таким же глупым и впечатлительным.

– Мне кажется, ты намного лучше, чем о себе думаешь, – внезапно проговорил Энтони.

Он делал только хуже, но, конечно, о том не догадывался.

– Это не так, – сразу, быстро, скороговоркой.

– Поверь мне. Я просто… понял, что хочу, чтобы ты был счастлив. Ну или хотя бы способен был жить так, как все остальные. Я имею в виду, не запираясь ни от чего хорошего. Ты чудесный, ты достоин этого.

Самое страшное, Арнольд верил в то, что Энтони считает именно так.

Сожаление и стыд смешались, расцвели в груди колючими шипами, запирая воздух, и Арнольд безвольно обмяк на своем сидении. Он не желал видеть, слышать тоже не хотелось. Никакого чувства вины, ни единой мысли о том, что ранее ошибался. Это стало бы новой проблемой, разве не так?

Секунды поползли маленькими мучительными бесконечностями.

Можно отгородиться от чудовищного, и это будет правильно. Но как заставить себя отгородиться от теплого, светлого, приятного? Словно яд разлился там, где о нем никто и помыслить не мог, затек в самое святилище, незаметно отравив.

– Ты в порядке? – осторожно поинтересовался Энтони.

– Конечно. Может, чуть устал. Мы уже опускаемся? Отлично.

Теплые искорки в его глазах таяли.

– Так тебе все-таки не понравилось? Ты сожалеешь?

Арнольда эти слова удивили, он поднял голову, всматриваясь в его лицо. Искреннее беспокойство уже не раздражало.

– О чем сожалеть? Я сам сюда тебя позвал. Не неси чушь. Но ты прав, я устал. Этот аттракцион был последним. Может быть, лишним.

Они сидели в тишине, слушая только, как шумит ветер и поскрипывает металл у них над головами. Магия редела, пряталась вместе с солнечными лучами за крышами домов, но никак не желала рассеиваться окончательно.

– Нет, – заявил вдруг Энтони тихо, но решительно. А когда Арнольд поднял на него глаза, их взгляды столкнулись, и он повторил: – нет. Не лишним. И все, о чем я говорил, это не просто слова, я действительно так считаю!

И какой смысл спорить с этим упрямым идиотом? Зачем его разубеждать? Он никогда не ошибался, раз видит все именно так. И… хорошо, если никогда и не ошибется.

Оба уже ступили на землю и могли неторопливо направиться к выходу, но именно в этот момент случилось нечто, кардинально нарушившее планы.

Где-то между лопатками холодком коснулся чужой взгляд. Арнольд почти поймал его, обернувшись – резкий, наблюдающий, затерянный в толпе, а потому практически неразличимый. Поймал – и тут же потерял. Если человек и был, то он удивительно мастерски скрылся. Но остался след, мутный, тяжелый, словно масляное пятно на стекле.

Сердце в груди сильно заколотилось. Переживания вмиг переменились, но он постарался взять себя в руки.

Невозможно. За ним не стали бы следить тут, в людном месте. И он осторожен. Он не допускает ошибок. Однако…

– Уходи из парка немедленно, – тем не менее, заявил он Энтони.

Настроение его не осталось без внимания. Зеленые глаза вмиг посерьезнели.

– Что случилось?

– Ничего. Но тебе нужно уйти прямо сейчас. Не иди за мной, не оглядывайся. Отправляйся по людной части парка к выходу, а оттуда сразу в метро.

На лице Энтони отчетливо читалась тревога, и неудивительно. Но объяснять ему было нечего. По крайней мере, здесь.

– Почему? Что ты мне не рассказал?

– То, что все равно тебя не касается. Ты меня слышал? Уходи!

К счастью, больше повторять не пришлось. Энтони умел ловить настроение, ровно как и умел быть послушным – иногда.

– До встречи, – бросил но на прощание, задержал взгляд, а затем растворился, исчез, как мираж в пустыне, оставляя Арнольда одного в сжимающейся толпе.

«Если она еще будет – встреча», – мелькнуло в голове.

День 8, опасное бегство

Одного вечера и ночи вроде бы хватило, чтобы поправить собственное эмоциональное состояние, такое нестабильное, что напоминало башенку при игре в дженгу, из-под которой продолжали тянуть новые дощечки, а она все кренилась и кренилась. Поправить, впрочем, недостаточно хорошо, чтобы удалось успокоиться окончательно.

Поход в парк обернулся чем-то совсем не тем, Энтони вернулся растерянным, смятенным и, пожалуй, расстроенным. Не хватило сил даже позвонить Лотти и извиниться. И спал он ночью плохо. Однако с утра проснулся неожиданно отдохнувшим и даже полным решимости что-нибудь совершить – хорошее, возможно, как-нибудь исправившее бы ситуацию. Но память – коварная штука, она найдет даже в состоянии покоя и заставит снова и снова перебирать картинки в голове, пока не удастся выбрать какое-либо решение.

Вчера было странно. Он не знал, правильно ли поступает, и бешеные скачки эмоций не позволяли трезво размышлять. Пару раз Энтони почти пожалел, что решился пригласить Арнольда, но почти сразу же выкинул эти глупости из головы. Он же сам согласился.

Все сперва шло чудесно, Арнольд, кажется, вполне наслаждался прогулкой и даже сам предложил прокатиться на колесе обозрения. Словно он сделал некую уступку в чем-то важном, а оттого до минимума свелся и горький сарказм, и уже почти привычная отстраненная, тяжелая грусть, сквозь которую поначалу было так трудно пробиться. Энтони старался, кропотливо подбирая краски, выкладывая цвета наиболее эффектным узором – ощутив ответное движение, он прикладывал все усилия, чтобы добиться своего. И ведь не заметил, как запутался в собственных сетях, пытаясь донести получше, а еще проникнуть за грань, куда его по-прежнему не пускали. Чтобы убедить другого человека в своей правоте, разве не нужно сперва самому в нее поверить?

А еще он ощутил странное беспокойство, схожее с обидой, вот только направлена она была не на человека, рядом с которым он находился.

Энтони воспринимал как данность, как нечто неизбежное тот факт, что Арнольд несчастен. О его чувствах он узнал раньше, чем познакомился с ним самим – так было написано в послании Миранды. Потому о его переживаниях он задумывался лишь как о чем-то уже свершившемся, готовом факте, с которым необходимо что-то сделать.

Но это ведь не все и, быть может, даже не самое важное, что в нем видел Энтони. Его чувства, настоящие, не прописанные на бумаге, он словно ощутил их сам, оказавшись непозволительно близко.

Сожаления. Пустота. Осознание утраты, которую ничем не возместить. Осознание собственной неполноценности из-за этой утраты. Горечь, с которой не хочется ничего делать, потому что ее причина легко перекрывает что угодно.

В его жизни просто нет константы, которая была бы важнее Миранды. Точнее, важнее его чувств к ней.

Так наивно было судить о чужих переживаниях со стороны, не стараясь в них вникнуть. Вещать о справедливости, о том, что правильно, хорошо, как должно быть. Повторять слова, которые мог ему сказать кто угодно, в любой ситуации. А сам что? Делился с ним собственными переживаниями как чем-то уникальным, неповторимым.

«Я был с ним таким эгоистом».

Показалось вдруг невероятно несправедливым, что этот человек так переживает из-за женщины, которой никогда не был нужен, которая посчитала правильным бросить его на попечение совершенно чужого человека. Которая заставила Энтони лгать ему, поддерживая ее аферу. Разве не достоин Арнольд того, чтобы узнать всю правду о ней? Чтобы навсегда, окончательно лишиться воспоминаний, которые его терзали до сих пор?

Стало бы ему лучше, узнай он правду от Энтони?

Эта мысль терзала, не позволяла сосредоточиться на делах, увлечениях и бытовых заботах. Она въелась в сознание назойливым червячком, который снова и снова переворачивался и подтачивал, напоминая о себе.

Тем досаднее было, что Энтони знал ответ. И он ему не нравился. Даже после ужасов пережитого в детском приюте Энтони не привык ненавидеть, тем более не привык испытывать дурные эмоции к тем, кто его спас и помог.

А еще было и нечто иное, вызывавшее другого рода тревогу. Непонятная ситуация потом, после, у колеса обозрения.

Уже дома, в безопасности, Энтони написал сообщение с вопросом, все ли в порядке, и получил почти сразу же утвердительный ответ – сухое, бескомпромиссное “да”, отсекающее любые другие вопросы. Спросить, встретятся ли они завтра, Энтони так и не решился. Лучше просто прийти туда, на крышу, и сделать вид, что ничего не произошло, все в порядке. Улягутся тревоги, он вспомнит, для чего его подослали к Арнольду, и выполнит это.

Ведь так?

На дежурстве его снова встретила Лили, и она почти сразу определила, что с ним что-то не так. Но никаких вопросов не было, ровно как и укоров. Только одно меткое:

– Все-таки у тебя проблемы.

И нет, и да, но ничего такого, о чем бы он мог рассказать. Энтони замялся, и этого было достаточно, чтобы ответ сделался очевидным.

А она покачала головой, хмыкнула, уперла руки в бока, словно заботливая старшая сестра.

– Дружочек твой довел, что ли?

Нет, не дружочек. Это просто чувства, разве можно в них винить кого-то, кроме себя? Пришлось отделаться невнятным ответом. Лили, конечно, поняла, что ей лгут, но уточнять или допытываться не стала.

А затем пришло сообщение.

«Сегодня мы не встретимся».

Почему-то после него стало обидно. Настроение ухудшилось, даже разболелась голова, и без того пасмурные краски совсем посерели. Увидеть Арнольда хотелось, нужно же убедиться, что он в порядке, что с ним ничего не случилось, что он может быть таким же, как и вчера. Хотелось сказать ему что-нибудь теплое, перебить тревогу, убедиться, что она лишняя.

Если подумать, Энтони просто нужен был повод успокоиться и не думать о дурном.

«Не встретимся». Ну и ладно. И без него дел хватало, а то, что вызывает эмоциональный дисбаланс, вполне можно и отложить на время.

Вечером Энтони долго разговаривал с Лотти по телефону. Она шутила, убедила, что все в порядке, выразила надежду погулять на следующих выходных. Да, да, конечно, самому ведь очень этого хотелось, он скучал по той беззаботности, которую испытывал в ее компании. Вернуться к обычной жизни, только-только им выстроенной, наслаждаться наконец-то доступными бытовыми радостями, такими простыми и ценными. Энтони вспомнил, как они гуляли раньше, осматривая новые для себя улицы, указывая пальцем на очередное строение и читая поочередно вывески. Как впервые пробрались в библиотеку, побывали на сеансе в кинотеатре, заглянули на рынок или в зоомагазин посмотреть на змей. Как Энтони купил для Лотти на перекрестке горячее какао, потому что она жаловалась на холод. Маленькие белые облачка маршмэллоу в стакане напоминали пушистые помпоны ее шарфа.

Энтони хотел так снова. Вернуться к тем дням, к открытиям каждый день, к новинкам и дегустациям, которые вызывают поочередной то восторг, то недоумение, то любопытство.

Вряд ли ему это еще доступно. Но ведь просто погулять они могут? Чтобы хоть как-то развеяться, чтобы Арнольд прекратил быть основной частью его жизни, и тревога, а с ней и чувство вины, от которого он так долго отгораживался, терзали его хоть капельку меньше.

– Тебе нужно отдохнуть, – со вздохом сделала вывод Лотти, – ты звучишь очень устало.

Отдохнуть… в этом тоже был смысл, но пока что ему нужно совсем другое. Для начала – убедиться, что все в порядке.

– Наверное… пойдем в кино?

– Приглашаешь? Прямо завтра? – Лотти оживилась.

Завтра… завтра он может быть занят. Более того, он надеялся, что будет занят. Но ведь они гуляют с Арнольдом не допоздна, так почему нет!

Энтони словно предчувствовал, что на следующий день ситуация повторится. После обеда пиликнуло сообщение.

«Сегодня я не приду».

Энтони смотрел в телефон и понимал, что происходит что-то неправильное. Написал сообщение, спросил, все ли в порядке, а получил в ответ лишь сухое «Да». Пришлось проглотить и это. За один день ничего ведь не случится. Напротив, можно отдохнуть и привести мысли в порядок. Так он и поступил.

Они прогулялись с Лотти, поели мороженого, посмотрели документальный фильм. Город с ней воспринимался беззаботнее и мягче. Вместо запаха мокрого холода и сигарет – аромат конфетно-сладких духов, вместо упреков и претензий – искренняя радость и восторг. В торговом центре они заглядывали в те магазины, куда с Арнольдом никогда бы не пошли. В книжном Лотти с интересом брала с полки томики, которые Арнольд точно раскритиковал бы в пух и прах. Во время прогулки с удовольствием смеялась над шутками, которые рассказать можно было только ей – иначе высмеяли бы уже самого Энтони.

Странная мысль – с ней не лучше, не хуже, но – по-другому. Доступно новое, но закрыто старое. Вероятно, поэтому людям нужны различные друзья и они не зацикливаются на ком-то одном? Поэтому увлечения могут быть многогранными, ровно как и симпатии.

Тревога не прошла, но была заботливо укутана комфортным, теплым голосом, мелодичным смехом, вкусом фисташкового пломбира и запахом попкорна в зале. Оказывается, Энтони по ней здорово соскучился, но стеснялся в этом признаться.

– А ты изменился. Точно все в порядке? – уточнила Лотти, когда они прощались поздно вечером.

Ее слова искренне его удивили.

– Изменился? В чем?

Перед тем, как ответить, Лотти задумалась. Нахмурила брови, прикусила губу. Такая смешная, и рассуждает уже не как девчонка, а как взрослый человек.

– Ну, не знаю. Ты всегда казался немного растерянным. Что я ни предложу, ты легко соглашался, и это было так чудно! – она вдруг улыбнулась и теперь выглядела по-настоящему красивой. – Но сейчас мне кажется, что у тебя словно появился стержень. Ты знаешь, что тебе нужно. Может быть, возникла цель, и теперь тебе не нужно просто следовать туда, где ты еще не был. Ты идешь туда, куда тебе нужно.

Должно быть, он смотрел на нее как-то не так, удивленно или даже пораженно, и Лотти тихо прыснула себе в ладошку от смеха.

– Да что? Неужели тебя это смущает? Ты такой забавный!

Энтони молчал. Забавным он себя не ощущал, но сейчас здорово жалел о том, что не может рассказать ей об Арнольде достаточно. Может быть, однажды, когда-нибудь потом, когда они все вместе станут друзьями… разве это невозможно?

Что касается истории с сообщением, то она повторилась и на следующий день.

«Сегодня меня не будет».

Прочитав текст, Энтони понял вдруг, что злится. Именно поэтому не принял ответ, а начал строчить возмущенную тираду прямо во время рабочего дня.

«И ты говоришь, что у тебя все в порядке? Не о чем переживать, все как обычно? Если так, то хватит уже, приходи сегодня на крышу».

Ответ он получил так быстро, словно Арнольд знал, что ему напишут.

«Я не приду».

«И как тогда мне выполнять мою задачу?»

«Твои проблемы».

«Ну уж нет. Я хочу тебя увидеть».

«Это тоже твои проблемы».

«Нет! У нас договоренность, потому мы должны видеться!»

«Ты уже навязываешься. Не знал? Такое никогда не заканчивается ничем хорошим».

Энтони долго держал в руках телефон, не зная, что ответить, и наконец убрал его. Проблема была в том, что он понимал Арнольда, а злость начала медленно сдуваться. Что ответить, он так и не придумал.

Эти эмоции так отличались от тех, что он испытывал еще вчера. Действительно, словно два разных мира, а ведь в последние дни это впечатление начало сглаживаться.

На следующий день послание пришло снова.

«Сегодня мы не встретимся».

Получив сообщение, Энтони испытал нечто вроде разочарования. Чувство нарастало, ширилось, его облепило отчаяние пополам с недозревшей, виноватой злостью. Он не желал больше мучиться от неопределенности, его раздражала эта переписка, как и упрямство Арнольда, он хотел, в самом деле хотел его увидеть, поговорить, убедиться, что он в порядке. Изо дня в день ему с этим мешали. А зачем тогда вообще соглашался изначально?

Адрес Арнольда у Энтони был – это хорошо. Потом придумает, как объяснить. Но перед этим…

Энтони заглянул на крышу робко, ничего не ожидая, и в самом деле сильно удивился, когда увидел у самого края знакомую фигуру в темной рубашке, облепляющей худое тело.

– Арнольд.

Он произнес имя тихо, едва слышно, это был даже не зов, а, скорее, выдох облегчения.

Пока шел вперед, пока преодолевал разделяющее их расстояние, удивленно размышлял о том, как же рад его видеть. Даже злость испарилась, как и прочие негативные эмоции.

– Арнольд!

Он обернулся – неохотно, лениво, как в первые дни их знакомства. Ничего не ответил, снова отвел взгляд. В нем мелькнуло что-то знакомое, жуткое, неживое, будто бы из-под толщи воды, разделяющее непреодолимой стеной. И на короткое мгновение возник сильнейший страх – а вдруг прямо сейчас случится самое худшее?

Он не должен вот так стоять и смотреть, не с ним, не теперь.

Расстояние, что их разъединяло, Энтони преодолел за пару секунд и несколько торопливых шагов. Действовал необдуманно, поддался порыву, вовремя не остановленному, но вот, Энтони уже рядом, вцепился в его руку. Лишь ощутив под пальцами прохладную кожу, смог немного успокоиться и перевести дыхание.

Только тогда они встретились взглядами, и стало понятно, что не было причин переживать. Порыв его – не просто бессмысленный, он еще и выуживал наружу слишком многое. Почти сразу от стыда стало неуютно.

– И что это было?

Голос прозвучал с заметной насмешкой, впрочем, слишком намеренной, чтобы скрыть удивление. Энтони моргнул, смущенно опустил глаза, когда осознал, как крепко держал его за руку, но отпустил ее не сразу, помедлив пару мгновений – этого времени хватило, чтобы успокоиться.

– Я, ну… испугался. Прости.

На его лице – снова удивление, и эта реакция на самом деле такая редкая, что вызывала недоумение и совсем немного – радость. Когда Арнольд проявлял такие эмоции, он казался самым обычным парнем, а не каменным истуканом с замерзшим содержимым грудной клетки.

– Для тебя это все еще важно?

И вопрос глупый, оба это понимали. Энтони отошел на шаг, туда, где безопаснее, и пожал плечами:

– Ты ведь сам знаешь.

Между ними воцарило молчание, но не спокойное и мирное, как раньше. Это была, скорее, замятая недосказанность. Энтони ковырял носком ботинка торчащую из бетона железную корягу, вздохнул и искоса посмотрел на Арнольда. Тот снова безразлично уставился вдаль.

– Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо, – сорвалось с губ непреднамеренное.

Сейчас в этих словах не было ни капли лжи. Но они прозвучали даже более сухо и банально, чем все, что он вещал ранее.

Арнольд кивнул и опустил на глаза солнцезащитные очки, словно отгораживаясь от мира. Энтони стало вдруг до ужаса одиноко и до странного радостно. Он снова ощутил, что действия его возымели хоть какой-то эффект, что все было не зря.

– У меня все хорошо, спасибо, – прозвучал наконец ответ.

Нельзя было не заметить, каким вежливым он был. Вот еще одно отличие – грубость Арнольда осталась чем-то вроде шутки, манеры поведения, а не искренней реакцией.

Энтони почти не удивился, когда Арнольд, постояв еще с минуту, наконец развернулся и направился к выходу. Ну что ж, прогулка так прогулка, это даже лучше. Крыши дома стало как-то мало, недостаточно, особенно когда окончательно наладилась погода.

Пока спускались к лифту, пока ехали на первый этаж, осматривая холл высотки через прозрачную дверцу, пока шли по коридору, минуя случайных прохожих, оба молчали. Торговый центр жил своей привычной жизнью, люди сновали туда-сюда, пахло дорогими духами и кофе.

– Зачем ты пришел, если я просил тебя этого не делать? – спросил Арнольд, когда они покинули здание и направились куда-то по улице – кажется, в сторону метро. На улице было людно, говорить приходилось громко.

– Жалеешь, что я пришел? – ответил он вопросом на вопрос.

– Нет. Но я тебя не ждал.

Пока они неторопливо двигались по улице, втаптывая весеннюю пыль в асфальт, Энтони размышлял. Стали ли они ближе? Да, определенно. Можно ли называть Арнольда теперь другом? Едва ли. Они, скорее, на уровне не слишком доверяющих друг другу знакомых, как если бы вместе учились или работали. Ну или жили рядом и постоянно сталкивались. Но это ведь уже лучше, чем было.

– Ну уж извини. Мы слишком внезапно тогда расстались, и я хотел удостовериться, что с тобой все хорошо, – фыркнул Энтони, но вышло очень по-доброму и тепло.

В ответ он получил колкий быстрый взгляд.

– Я отвечал на твои сообщения. Значит, был, как минимум, жив.

Если он шутил, то очень специфически. Пришлось подавить желание отчитать и рассказать о своих переживаниях. Но зачем, Арнольд все равно не стал бы такого терпеть. Он холодный, колкий, и хоть бывает интересным собеседником, все же слишком зациклен на собственных переживаниях. И его, пожалуй, можно понять.

– Я не только это хотел знать, – пробурчал Энтони.

Они ускорили темп, теперь Арнольд шел далеко не прогулочным шагом. Он всегда так делал, когда ему что-то не нравилось, словно быстрая ходьба способна была его отгородить его от неприятного или задевающего.

– Отвечать на все твои вопросы я все еще не обязан.

Это вызвало вздох.

Арнольд-то, может быть, и прав. Пропасть между ними так никуда и не делась. Она оставалась такой же гигантской, как и раньше. Огромную черную бездну так просто не осветить одним лучом солнца. Он ведь даже не достигнет дна. Нужен ясный, погожий день, а Арнольд сам намеренно запер себя в бесконечном ненастье.

Но если с пропастью ничего не поделать, можно ведь просто оставаться с ней рядом? Авось она сама как-нибудь зарастет, заметив наконец, какой солнечный день и как тепло и благодатно на улице.

Они шли дальше, вперед, бездумно, сворачивая куда попало и будто бы не разбирая дороги. По парку, по улице, как и тогда, во время их первой такой прогулки. Дул свежий ветерок, приятно ероша волосы, и после нескольких дней нескончаемой тревоги нельзя было не порадоваться наконец-то обретенной возможности выдохнуть.

В голову теперь лезло самое странное и немного глупое. Как, интересно, они выглядят со стороны? Как друзья, которые вместе отправились по делам? Как человек, которому никто не нужен, и парень, готовый докучать ему не слишком умными наставлениями? А может, вообще как незнакомцы, которые просто почему-то идут рядом?

И вдруг что-то изменилось. Энтони не почувствовал грань, не уловил разницу, потому удивился, когда Арнольд проговорил тихо, ровно, не оборачиваясь и не сбавляя шага:

– Молча иди за мной. Шаг в шаг. И делай то, что я скажу.

Это отрезвило, вернуло на землю. Энтони насторожился, подобрался, подступил поближе. Пальцы сами сжались в кулаки.

– Что происхо…

– Потом. Делай, как я говорю. И не вздумай оборачиваться или глазеть по сторонам. Иначе я не отвечаю за твою безопасность.

По спине побежали невольные ледяные мурашки. Только сейчас пришло осознание, что ситуация очень похожа на ту, что произошла пару дней назад у колеса обозрения. Арнольд тоже там увидел кого-то, после чего стал очень резким и поспешил покинуть парк. Это его враги? Кто-то опасный? И тогда, и сейчас он испытал холодный липкий страх, оседающий в животе тревожным комом.

Тем временем Арнольд достал телефон, что-то в нем посмотрел – на это ушло несколько секунд, и все, не сбавляя шага. Они двигались по широкой улице, мимо магазинов фаст-фуда, мимо ремонтируемого здания музея. И в какой-то момент Арнольд без предупреждения схватил Энтони за руку, потянул налево, к одной из дверей, в которую они не вошли, а буквально ворвались – стремительно, одним быстрым, резким движением, как налетчики из приключенческих фильмов.

Это было… кафе? Жарко пахло сытной едой – соусами, растопленным сыром. Они проследовали по холлу, мимо стоек с жареной лапшой, мимо флегматичных посетителей, к туалетам, а оттуда – в служебную дверь, бесцеремонно распахнув ее ногой.

– Куда вы, сюда нельзя! – попыталась остановить их кухарка в испачканном фартуке, но Арнольд даже не посмотрел в ее сторону, зато прибавил шагу. Они почти бежали.

У новой двери Арнольд остановился, снова заглянул в телефон, нахмурился, после чего… выбросил его в урну. А затем быстро распахнул дверь, и они оказались в длинном не очень хорошо освещенном коридоре, где тревожно пахло хлоркой и отсыревшими стенами.

Кажется, за ними не гнались, женщина явно не поспевала, а они тотчас побежали вперед. Куда, зачем, почему – вопросы оставались без ответа, а смысл имело только бешено колотящееся у горла сердце и рука, которую Арнольд так и не отпустил. Его вели, буквально тащили куда-то вперед, к другому коридору, затем в просторное помещение, вероятно, склад, а из него – уже на улицу через покосившуюся дверь, запертую изнутри на щеколду.

Теперь они стояли во внутреннем дворе здания, где, кроме них, не было ни души. Вкупе со столь внезапной пробежкой, зловещим настроем Арнольда и тревогой все это производило крайне гнетущее впечатление.

Оба стояли и пытались отдышаться, но понятно было – это еще далеко не конечная точка.

– Да что все-таки случилось? – не выдержал Энтони.

Коротким небрежным движением руки Арнольд расстегнул темно-синюю, почти черную рубашку на две верхние пуговицы. Волосы его растрепались, несколько прядей челки прилипли ко лбу. От пробежки у него даже лицо раскраснелось – на щеках и подбородке был заметен легкий румянец. Редкое зрелище, обычно он тревожно бледен.

– Расскажу позже, – коротко бросил Арнольд и снова схватил Энтони за рукав, утягивая куда-то в сторону.

Там стоял автомобиль с желтой шашкой такси сверху. Водитель в потрепанной жилетке лениво курил, открыв дверцу, и удивленно поднял брови, заметив неожиданных клиентов. Арнольд торопливо впихнул Энтони на заднее сидение и сам запрыгнул на переднее, захлопывая двери.

– Едем немедленно и максимально быстро, оплачу по тройному тарифу, – потребовал он и назвал адрес.

Недокуренную сигарету водитель выбросил под ноги, тотчас завел мотор. Они отправилась в ту же минуту.

Ехали недолго, молча. Энтони оглядывался, но не видел никакой погони. Сейчас казалось, что это не более чем игра, но холодный голос и решительный блеск серых глаз произвели на Энтони слишком тревожное впечатление, чтобы забыться. Он очень ждал, когда они приедут, когда Арнольд снизойдет наконец до обещанных объяснений, разволновался, сосредоточенно хмурясь. И зря – в висках знакомо неприятно закололо. Как же невовремя…

– Где тебя высадить? – прозвучал вопрос.

Голос Энтони различил не с первого раза. В ушах тревожно зашумело, сильнее разболелась голова, к горлу подступила тошнота. Звуки приглушились и стали слышны словно через толстый слой ваты. Воистину, подобные приступы умели выбирать самое неподходящее время. А потом перед глазами все потухло, словно кто-то выключил свет, забыв спросить его разрешения.

– Энтони!

Теперь голос звучал громко и отчетливо, а еще очень близко. Энтони вдруг понял, что машина, в которой они ехали, остановилась, задняя дверца открыта, а Арнольд склонился над ним, лежащим поперек сидения, и внимательно всматривался в его лицо. А затем совсем не ласково ударил по щеке.

– Ай! – Энтони недовольно отвернул голову, зажмурился. – Какого ты…

– Нет, это ты какого черта творишь! – Арнольд перебил его, а затем ладонь его, худая, приятно прохладная, легла поперек лба, проверяя температуру. – Тебе плохо? Почему не сказал сразу?

Он так назойливо раздражался. Мелькнула ленивая мысль, что это забавно.

– М-м-м… все в порядке, это просто приступ…

– Просто приступ?!

Судя по голосу, по тону, по его лицу, он всерьез встревожился, а оттого разозлился. Но что странного в том, что у другого человека могут быть проблемы со здоровьем? Со стороны, конечно, это немного неудобно…

– Я иногда теряю сознание. У меня низкое давление, а еще в детстве было сотрясение мозга, – пояснил Энтони неохотно.

– Отлично. И ты не предупредил об этом?

От его напора хотелось спрятаться. Энтони недовольно поморщился, отворачиваясь, прикрыл ладонью глаза.

– У меня это не так часто происходит, только в последнее время...

– Что в последнее время?

– Ничего, не переживай об этом. Все в порядке, мне просто надо отдохнуть и все пройдет.

Теперь Арнольд хмурился. Затем словно спохватился, вспомнил, где находятся, схватил Энтони за руку и помог выбраться из салона автомобиля. Уже не такой резкий, но взгляд стал подозрительным, въедливым.

– В больнице был? – внезапно поинтересовался он.

Энтони покосился на него, решая для себя, насколько готов с ним откровенничать. Но в итоге все же сдался.

– Я сдавал анализы две недели назад. Но ответ идет очень долго, потому я пока жду. Все будет хорошо, уверен.

– Дерьмо какое-то, – прокомментировал Арнольд, а затем захлопнул дверцу машины и кивнул водителю, – уезжайте.

Энтони тем временем с интересом осмотрелся по сторонам. Незнакомый район, аккуратные частные домики, некоторые выглядели непривычно роскошно, а еще впечатляло обилие зелени и чистота улиц, словно в каждом уголке поработал уборщик. Богатый район на окраине, вот где они оказались. Энтони начал догадываться, почему они здесь, но фотографий жилища Арнольда у него не было.

Он невинно улыбнулся, склонил набок голову.

– А где мы?

– Идем, – вместо ответа Арнольд взял его под локоть и повел куда-то по пугающе вылизанной улице с идеально ровными плитами тротуара.

Один поворот – между высоченными каменными заборами, и они на месте. Строение впечатлило – массивный, хоть и несколько безликий дом нейтральной прямоугольной формы, спокойные светло-бежевые стены, уютный тенистый дворик с молодыми кленами в саду.

Мелькнула неприятная мысль – в таком месте могла бы поселиться и Миранда. Она любила неприметные домишки. Несмотря на высокие требования к собственной внешности ей всегда хватало минимальных удобств, главное, чтобы ничто и никто не мешали.

«Не она ли его выбирала? Ведь он так зависим от ее мнения и даже вкуса…»

– Ты тут живешь? – мягко поинтересовался Энтони, когда его завели в гостиную, выполненную в традиционном классическом стиле, сильно минимизированном.

– Да.

Энтони разулся, украдкой осматриваясь, прошел дальше. Комнаты были просторными и казались несколько пустыми из-за маленького количества мебели. Никаких шикарных диванов для гостей, обилия книжных полок или каких-либо еще признаков обжитости. Только картины на стенах, экспрессивная морская тематика, еще, еще… в духе Айвазовского – разумеется, репродукции.

– Один? В таком огромном доме? – Энтони сам не мог определиться, что испытывал и что транслировал своим голосом – благоговение или недоумение.

– С сестрой. Но ее сегодня дома не будет, – коротко отозвался Арнольд.

– Вот как…

«Дом приобретен два с половиной года назад. До этого он с сестрой жил в комнатке – единственном, что осталось от матери, которая умудрилась продать даже половину квартиры», – накатили воспоминания. В отчете говорилось именно это.

Столько пережил, конечно, нормальное жилье для него – это очень важно. Особенно когда хочется дать сестре только самое лучшее.

Стало до ужаса неуютно. Он ведь так много знал об Арнольде, но так много игнорировал из того, что было ему известно. Вспоминал только в такие моменты. Нужно было переключить внимание.

– А… почему мы здесь? – поинтересовался Энтони.

Арнольд окинул его усталым взглядом – дескать, что за глупости ты спрашиваешь. Он неторопливо двинулся на кухню по пугающе скользкому паркету, и Энтони направился следом, шагая осторожно и мелко, словно под ногами могла вот-вот разверзнуться пропасть.

Он все еще не считал, что имеет право тут находиться.

– Ты против? – будто бы невзначай спросил Арнольд.

– Нет, но я не понимаю, что происходит. Это странно. Сначала мы словно от кого-то убегали, а потом ты привозишь меня к себе домой.

– Тебе же было плохо, – спокойно продолжал он, – вполне логичное решение – отвезти тебя к себе, а не оставить одного посреди города.

– Но от кого мы бежали?

Лицо его помрачнело, и по его выражению стало понятно, что ответа можно не ждать, Энтони уже ступил на запретную территорию.

– Тебя это пугает? – спросил он. – Станешь теперь меня опасаться?

Как ни в чем не бывало он шагнул к столу у стены, щелкнул чайником, чтобы вскипятить воду. Выудил с полки две черно-белые фарфоровые чашки, которые даже по виду казались слишком дорогими, чтобы из них что-то пить.

– Нет, – удивленно проговорил Энтони, – но мне хотелось бы понять, что происходит. К тому же, ты обещал пояснить потом. Может быть, я смогу помочь чем-нибудь?

– Ты? – до обидного искренняя усмешка. – Просто не лезь, куда тебя не просят, и все будет хорошо. Как только тебе станет лучше, отправишься домой.

– Мне уже лучше, спасибо…

Едва выговорив это, Энтони вдруг пошатнулся, и чтобы не упасть, схватился за краешек стола. Виновато поднял глаза, натолкнулся на осуждающий взгляд.

– Крайне глупо лгать в таком вопросе. Ты вообще думаешь о том, что делаешь?

– Меня куда больше волнует то, что происходит! – не выдержал Энтони.

И поймал холодный отрезвляющий взгляд.

– А вот это тебя совершенно никак не касается. Достаточно того, что ты оказался втянут в историю, к которой не имеешь никакого отношения. Сейчас ты выпьешь чай, отдохнешь и вызовешь себе такси. Уже вечереет, оставлять тебя у себя на ночь я не намерен.

От его слов стало неуютно и колко, словно он надел на себя слишком грубый свитер, способный больно впиться в кожу. Стеснять собой совершенно не хотелось, как и удручать своим состоянием здоровья Потому Энтони лишь сдавленно пробормотал, едва заметно кивнув:

– Хорошо.

День 9, горькое тепло

Очередное утро снова началось с чашки кофе с щепоткой корицы. Неплохо. Насыщенный пряный вкус бодрил и настраивал на перемены. Во всяком случае, на то, что в этот день что-то пойдет не так, как должно по плану.

Уже пошло.

Арнольд хмуро пил горький напиток, наблюдая, как утренние солнечные лучи ползут по столу, пробираясь к оставленной на нем со вчера чашке. Чай тут всегда пили только они с сестрой вдвоем.

Когда в последний раз в этот дом приходили гости? Арнольд ни разу никого сюда еще не приводил.

Он снова проснулся очень рано – разбудил кошмар, они что-то зачастили. Поднялся, посмотрел на сладко спящего на диване мальчишку, ткнувшегося носом в подушку, постоял так минут пять, наверное. Слишком уж чужеродной и странной была картина. В конце концов он все же отправился на кухню пить кофе. Сильвия вечером написала, что вернется лишь во второй половине дня. Как бы она, должно быть, удивилась, застав в квартире спящего незнакомца. Нельзя такое допустить, зачем ему лишние вопросы. Сестра решила бы, что Энтони друг, и ошиблась бы. Объяснять же, в чем тут дело, не слишком хотелось.

Кофе сегодня показался ему куда вкуснее и насыщеннее. И пился легче, чем вчера, Арнольд даже не морщился. Наверное, потому, что добавил к напитку, помимо приправы, еще немного сахара и сливки по примеру сестры. Вкус стал мягким и приятным. Но мысли не прояснил и раздражение не снял.

Оставлять Энтони с ночевкой не планировалось. Сначала они пили чай, затем разговорились – так, ни о чем, темы появились сами, ни одна из них не казалась важной. Почему вообще такому мальчишке интересно обсуждать поэзию, которую он никогда не читал? Почему глаза его загорелись, когда Арнольд предложил исполнить одну из старых песен, слова которой пришлось несколько минут вспоминать? Фальшивое «ну ладно, послушаю» он распознал бы безошибочно, а Энтони даже не в чем было упрекнуть.

– О чем бы ты написал, если бы сейчас еще создавал песни? – спросил он зачем-то.

И вынудил задуматься. О чем?

О густой черной жиже океана, затопляющей одинокий парусник вдали от берега? О бездонной пропасти, пожирающей саму себя? Об умирающем в ущелье драконе, к которому так и не пришла принцесса?

– О солнце, – проговорил он, – со слепяще яркими лучами, которые не спрашивают, не щадят, а падают на голову обжигающим столпом света.

– Кого могут обжечь солнечные лучи? – Энтони зачарованно его слушал, но обмануться себе не позволял.

– Создания ночи, – пожал плечами Арнольд, – ведь это художественный вымысел.

Удивительно, но Энтони не задавал вопросов. И где же его упрямое желание докопаться до правды?

А потом внезапно стало поздно. Да и гость его выглядел бледным, он старательно не показывал этого, но, похоже, у него кружилась голова. Вызвать такси и отправить его домой было бы верным решением, но Арнольд настоял на том, чтобы он остался ночевать у него.

А сегодня вспоминал вчерашнее решение с непониманием и недоумением. И не знал, как к этому относиться. Слабость он себе не позволял, но это… можно ли считать слабостью?

Часы показывали уже девять утра. Пожалуй, хватит ему тут спать.

Приготовив еще одну чашку кофе, Арнольд взял ее в руки и отправился к дивану. К тому моменту Энтони уже перевернулся на спину, прижав к груди одеяло, и болезненно морщился. Губы его приоткрылись и подрагивали. Подойдя ближе, Арнольд безошибочно определил нечто знакомое. Ему снился кошмар.

Он присел на диван рядом, размышляя, как поскорее его разбудить. Пощечина, как в машине, явно не подходила, к тому же, разбуди кто так самого Арнольда после кошмара, он не простил бы его. Скорее всего, врезал бы в ответ.

Как бы ему самому хотелось, чтобы его в такой момент разбудили?

Он поставил кофе на столик, потянулся к Энтони. Коснулся рукой волос, убрал взмокшую челку со лба. Мальчишка тяжело дышал и жмурился, а после прикосновения заметался. В уголках его глаз выступили слезы.

– Эй, – тихо позвал Арнольд, решив поскорее с этим покончить, – проснись. Это лишь кошмар.

Конечно, не подействовало.

– Не надо… – беспорядочно заговорил он, – я же ничего не…

И дернулся, так сильно, что подскочил на диване, неожиданно и очень испуганно. Открыл глаза, и Арнольда поразило, сколько в них ужаса. Что же ему привиделось? Подобные сны не рождаются просто так. Они идут из прошлого, тяжелого и травмирующего, из незажитых ран.

Должно быть, ему порядком об Энтони еще неизвестно. Все события прошлого он подавал вскользь, общими фразами, осторожными и тщательно взвешенными, но, похоже, причиной тому было не отсутствие важных событий, а нежелание их освещать.

– Эй…

Энтони перевел взгляд на него, наконец-то начал, похоже, приходить в себя. Глаза мокрые, губы дрожат. И он… подался вперед, схватил Арнольда за плечи, сильно, очень крепко, а затем прижался к нему, спрятал лицо на его плече. Пальцы его комкали рубашку где-то на спине, другой рукой он обхватил его за шею. И это оказалось так неожиданно, что ввело Арнольда в ступор. Защита? Возможность обнять? Ему это было нужно?

А затем он понял, что Энтони дрожит. Дрожит так сильно, что не может держать себя в руках. Дыхание его все еще было сбито, но плакать, кажется, он перестал. Однако ощущение дезориентации еще оставалось. И это состояние было настолько знакомым, что Арнольд невольно вздрогнул. Неверными движениями, словно боясь сломать или испортить, поднял руки, обнимая, погладил по плечам, провел ладонью по спине, словно большую собаку. Это помогло, Энтони начал успокаиваться, хоть рук и не разжимал. Арнольд не возражал, он сам испытал на удивление сильное желание помочь, унять его дрожь, не дать поглотить страху и отчаянию.

И вдруг сознал желание, с которым ранее отчаянно боролся, с которым не собирался мириться, видя в нем позорную слабость. Желание, чтобы однажды после кошмара его обняли точно так же.

Каким бы черствым, бесчувственным ни пытался быть, эмоции все равно прорастали робкими соцветиями сквозь толщу битого стекла.

– Ты в безопасности, что бы тебе ни снилось, – мягко убеждал Арнольд, поглаживая золотые прядки на виске.

Энтони буквально обмяк на несколько секунд, застыл в таком положении и наконец отстранился, смущенно вытирая глаза.

– Извини меня, пожалуйста, – пробормотал он, – мне не следовало оставаться.

– Тебе снился кошмар, – напомнил Арнольд, – такое бывает с каждым.

Но не у каждого – настолько сильно, перекрывая реальность и вынуждая искать утешения. Этого говорить он уже не стал.

– Да, пожалуй, – Энтони опустил глаза, совсем как ребенок, чувствующий свою вину.

– Но это был необычный кошмар, – сделал вывод Арнольд, – в прошлом случилось что-то, сильно тебя задевающее. До сих пор оно вгоняет тебя в ужас.

И получил удивленный взгляд.

– Ты… как ты узнал?

Он едва подавил ухмылку.

– Они давно тебе снятся? Как часто?

На лице Энтони появилось выражение хмурой задумчивости. Тема ему не нравилась, казалась неприятной, но в то же время он явно нуждался в возможности поговорить. Что-то подсказывало, что никто, даже та улыбчивая девочка, не была в курсе этих событий.

– Последний был на прошлой неделе, – все-таки выдавил из себя он.

– Чаще, чем мне.

Это подобие признания удивило Энтони и, кажется, вызвало в нем еще больше доверия. В этот момент он был чрезвычайно слаб, зависим, но ничего дурного Арнольд не добивался. Ему искренне хотелось помочь.

Почему-то. Зачем-то. Притащил же мальчишку к себе домой, напоил чаем, постелил ему спать. Все остальное… тоже важно.

– Ты…

– Хочешь рассказать? – перебил его Арнольд.

Говорили вполголоса, почти шепотом. Момент был очень хрупкий и, казалось, когда он завершится, стыдно станет обоим. Потому оба спешили успеть побольше, пока могут.

– А будет ли тебе это интересно? – с сомнением уточнил Энтони.

– Стал бы я иначе задавать вопрос?

Энтони все же отстранился. Помятый, с взлохмаченными золотисто-персиковыми волосами, следом от подушки на щеке, в нелепой совершенно не идущей ему черной футболке с широкими рукавами, которую дал ему Арнольд. Он вызывал мысли о потерявшемся котенке.

Откуда столько неуверенности в себе? Совсем недавно он был смелым до навязчивости и производил совсем иное впечатление. Куда делось это сейчас? Почему он стесняется эмоций, боится проявить лишние и прячется сам от себя?

Энтони поднял на него глаза, очень смятенный и, похоже, смущенный. “Можно?” – безмолвно спрашивал его взгляд.

«Я ему нужен».

Мысль вдруг так поразила, что ее даже не сразу удалось воспринять как реальность. И все же он видел, отчетливо и убежденно, и понимал, что сыграть такое ему не удалось бы – да и незачем ведь.

Как брошенный котенок, ласковый именно потому, что терять совсем нечего. И пугливый потому, что ничего не осталось.

– Это все после детского дома, – сбивчиво пробормотал Энтони, опустив глаза, – я ведь говорил, что детство у меня было не самым лучшим.

– Я помню. Что с тобой там случилось? – Арнольд говорил спокойно, размеренно, как мог бы говорить психолог.

– Много разного. Неприятного. Такого, о чем не хочется даже лишний раз вспоминать.

– И сейчас тоже?

Несколько секунд Энтони смятенно молчал, похоже, принимая решение. Затем вздохнул, беззвучно, но очень тяжело, и сел наконец на диване, свесив ноги на пол. Смотрел он вроде бы и прямо перед собой – но, казалось, не видел ничего, кроме картинок из прошлого. Судя по сошедшимся на переносице бровям – неприятных.

– Я не был послушным мальчиком, – заговорил Энтони, и далее слова полились из него так же легко, как и чувства, столь очевидные, что даже не нуждались в названии, – сорванец, каких еще поискать. Часто делал то, за что меня наказывали. Выбирался ночью из комнаты, чтобы украсть на кухне яблоко или кусочек хлеба – нас плохо кормили, а за провинности лишали ужина. Тогда у меня еще были друзья, я с ними делился. Или днем забирался в библиотеку, чтобы украсть книгу со сказками и почитать их младшим девочкам. Они так радовались! Но потом меня вычислили. Один наш воспитатель… он очень меня за мои проделки невзлюбил. В первый раз он просто избил и запер меня в чулане на два дня. А потом… потом было хуже.

Энтони умолк на несколько секунд и провел ладонью по щекам, словно стирая несуществующие слезы. Он сел поудобнее, поднял на диван согнутые в коленях ноги и обхватил их. Все еще не глядя на Арнольда, он продолжил:

– Не знаю, как так вышло. Может, потому, что я был плохим ребенком. Потому что не мог смириться с несправедливостью и все равно продолжил таскать еду с кухни, выбегать ночью из комнаты, даже выпустил наказанную девочку из чулана. Когда я исправился, стало уже поздно. Знаешь, что он сделал? Он и еще несколько воспитателей. Они подговорили других детей против меня. Наказывали за то, что те со мной общаются. Заставляли бить меня. Угощали конфетами, если кто-то докладывал о моих действиях. Те, кто еще вчера со мной дружил, кому я помогал и с кем строил планы на будущее, сегодня вдруг плевались в меня, отбирали мою еду и пинали ногами. У меня не осталось ни одного друга, только враги. И тут началось самое худшее. Воспитатель стал бить меня почти каждый день. Его глаза в те моменты… я никогда не забуду, как он на меня смотрел. Ты жалкий, вот что говорил его взгляд. Ты никчемный, тебе никто не поможет. Я отобрал у тебя всех, и ты сам в этом виноват. Наверное, я действительно был виноват, я не могу сейчас судить… мне просто очень хотелось справедливости, понимаешь? А на меня давили, лишая личности, каждый раз подчеркивая, что я никто и никогда не стану кем-то. Сейчас я думаю, что на мне просто вымещали свои обиды и недовольства. Мало кто хотел бы работать воспитателем в такой дыре, где я рос.

Арнольд понимал, Арнольд чувствовал его эмоции, как собственные, и пока не спешил удивляться. Зато видел теперь чуточку больше – вот куда слился весь неиссякаемый поток его живой энергии, вот как вспыхнул и потух его огонек, вот почему сейчас он колеблется между двумя противоположными полюсами. Личность не стереть, но ее можно загнать в кандалы, придавить тяжелым камнем.

– Ты просто был ребенком, который оставался собой до последнего, – Арнольд и сам не заметил, что произнес это вслух.

Немного помолчав, Энтони кивнул. Он продолжал смотреть перед собой, и явно видел не бледно-бежевую стену с репродукцией корабельного боя.

– Да. Но я не был готов к тому, что мою жизнь сделают невыносимой. Что меня будут оставлять без еды на два-три дня. Что меня будут бить головой о стену. Что меня лишат всех моих друзей, потому что осмелился выступить против, – голос Энтони стал надрывным, хрупким.

– Ты сломался, – вздохнул Арнольд.

В подтверждении этих слов он не нуждался. Он слишком хорошо это понимал.

Его ведь и самого ломали, но куда изощреннее. Это словно удар обухом топора по затылку и мучительное вырезание узоров ножом по коже.

– Я считал свою жизнь невыносимой. У меня не оставалось ничего, все, что у меня появилось, что хоть как-то поддерживает во мне желание жить, я обрел после того, как выпустился.

Вот почему ему так важны и ценны обыденные мелочи. Прогулки по улице, чай в стакане, теплый шарф-подарок, парк с аттракционами. Вот почему он вцепился в самого Арнольда – ему не с чем было сравнить. Он нуждался в том числе и в людях. В коллегах, о которых он часто говорит. В Лотти, которая видит в нем больше, чем улыбчивого парня.

– Все хорошо, – вздохнул Арнольд и, протянув руку, покровительственно потрепал его по волосам – мягкие, – все уже закончилось. Ты в безопасности. Сны… они тоже пройдут. Твои воспитатели – ублюдки, но ты оказался намного сильнее их. Ты ведь сам это понимаешь.

Энтони очень легко с ним согласился.

– Да, сейчас я наконец живу нормальной жизнью. Правда, здоровье еще не восстановилось.

«...бил головой о стену». Неудивительно. А еще он говорил о сотрясении мозга в детстве. Задавать вопросы, откуда это, желание отпало.

Арнольд вспомнил и другое.

– Скоро ведь придут результаты твоего обследования?

– Да, как раз их жду. Но мне правда намного легче, и потому я хотел бы помочь тебе.

В груди что-то сдавило, так сильно, что стало трудно дышать.

– Ты идиот, – удалось пробормотать – совершенно честно, искренне.

Энтони снова улыбнулся. Смотрел в глаза, смущенный, довольный, неожиданно близкий. Лицо его, блеклое до этого момента, словно засияло изнутри.

– Наверное.

Было в нем что-то невероятно притягивающее, но вместе с тем и отталкивающее – понимание. Почувствовать его оказалось так легко, что это вызвало недоумение. Когда что-то слишком очевидно и просто, невольно ищешь подвох. И, как доказала ему жизнь, он обязательно находится. Ничего не происходит просто так, и за бескорыстными поступками чаще всего скрывается замаскированная алчность. Именно поэтому он был так внимателен к Энтони, так осторожен и предупредителен, чтобы ему поверить.

Но было так правильно сидеть рядом на диване, соприкасаясь плечами, чувствовать его тепло и слушать рассказы – теперь о работе, о коллегах, снова о чае – да о чем угодно.

– Я сделал тебе кофе, – вспомнил Арнольд, когда очередной рассказ затих, и нужно было наполнить чем-то неловкую тишину, – он уже, наверное, остыл.

– Да? Спасибо! – Энтони принял протянутую ему кружку, сразу же сделал большой глоток. – Вкусно… я не очень люблю кофе, но этот мне нравится.

– Я и сам не люблю кофе, предпочитаю чай, – признался Арнольд.

– А зачем тогда его пьешь?

Конечно, он не мог не спросить. И, конечно, ответ не мог не прозвучать так.

– Он помогает мне работать.

Далее мог последовать очевидный вопрос о его работе, и Арнольд даже придумал остроумный ответ, но Энтони так и не спросил он этом. Или сработала его деликатность, или что-то еще.

– Идем на кухню, – пригласил Арнольд, поднявшись на ноги.

– Да!

Уже там, за столом, Энтони забеспокоился, вспомнив, что сегодня ему самому нужно на работу. К счастью, во второй половине дня. И все же это означало необходимость поторопиться.

Арнольд приготовил завтрак, после которого они снова выпили чай – все так уютно, по-домашнему, комфортно, и при том очень естественно. Энтони удивительно легко вписался в атмосферу его жилья и быта, улыбчивый, понимающий и готовый поддержать, не делающий ничего лишнего и легко ему доверяющий. Но тот факт, что Арнольд жертвовал собственным комфортом и благополучием, все еще вызывал смешанные чувства.

А еще возможная опасность. Вчера произошло нечто тревожное. Вопросы Энтони больше не задавал, но ведь они были. И отвечать на них Арнольд не собирался. Все потому, что тогда пришлось бы рассказать и о том, чем он промышляет, и о том, чем это чревато. Пожелал бы тогда Энтони иметь с ним дело?

Попрощались они уже очень скоро, сразу после завтрака. Скоро работа, надо забежать домой за сменной одеждой, надо успеть вовремя, надо не заставлять хорошего друга ждать его. Хороший мальчик, ответственный и серьезный.

– Спасибо, – мягко поблагодарил Энтони, когда они прошли к двери. Арнольд уже вызвал такси. Разумеется, за свой счет, уточнив, что пассажира потом нужно довезти на работу.

– За что? – уточнил он.

И, похоже, заставил задуматься.

– Ты так много для меня сделал… ты знаешь, что я никому еще не рассказывал о том, что со мной происходило в детском доме?

– Даже той девчонке?

– Лотти? – Энтони удивленно поднял брови. – Нет, конечно. Зачем ее пугать? У нее и без меня проблем хватает. Она же теперь студентка!

«Ты дурак», – снова хотелось ему заявить, но Арнольд промолчал.

– А со мной? Не жалеешь о своей откровенности?

– Конечно, нет! Мне стало намного легче. Потому и благодарю тебя.

Он умолк, глядя прямо в глаза. До странного счастливый, лицо такое живое, как маленькое солнце, потерявшееся в запустелой квартире.

– Без проблем.

Но Энтони не уходил. Он замялся, но все-таки спросил.

– Завтра мы ведь встретимся?

Усмешка была достаточно теплой, чтобы не оказаться обидной.

– Да. Встретимся.

– Хорошо. Тогда буду ждать завтра! Пока!

Закрывая за ним дверь, Арнольд сперва улыбался, а затем хмурился. Ему было слишком хорошо. Никогда ранее это чувство не проходило для него безнаказанно. Получится ли в этот раз без расплаты? А если нет, то какой она может быть?

День 10, неумолимые контрасты

Впервые в жизни ему настолько сильно не хотелось думать. Что-то происходит – ну и пусть. Пока он способен помогать кому-то и научился рассказывать о самом сокровенном, почему бы просто не плыть по течению. Позволить событиям происходить, а себе – наслаждаться результатом. Дни стали светлыми, а тени он попросту не позволял подступиться ближе.

И дело вовсе не в чувстве вины. Даже если упрямо отворачивать нос, вопрос все равно будет задан, в голове, неумолимыми раскаленными буквами.

Имеет ли Энтони право сближаться с человеком, которому так много врал? Причем не в мелочах, не в каких-то безобидных деталях. Его ложь просачивалась холодом, оплетала отвратительной паутиной самое для Арнольда важное.

Энтони догадывался, что так может случиться, но не думал даже, насколько он прав.

Рядом с Арнольдом переставали действовать внутренние установки, просыпалось что-то куда более глубинное и честное, идущее от самой сути личности. Желание сберечь, смягчить, повернуть правильным боком, чтобы сиял яркой звездой, которая так несправедливо была низвергнута с неба. Энтони не раз уже думал о том, как же его завораживает его жизнь, глубина его переживаний.

Арнольд мог позволить себе утешать других. А у Энтони этого не получилось. Колкий, шипастый, способный легко ранить, но умеющий узреть суть и сказать именно то, что нужно.

Как бы хотелось уметь так же…

«Я ужасно безответственный. Я ведь должен был….»

Он честно пытался не думать, не нагнетать, жить здесь и сейчас, главное, делать что-то. Но как ни останавливай себя, какие преграды ни выстраивай, а чувство совести все равно копошилось где-то очень рядом, близко, за соседней стеной, готовое навалиться резко и сильно, если проявить слабость.

А самое досадное было даже не это.

Он не мог возненавидеть Миранду, даже если она того заслуживала. Энтони уважал ее за оказанную помощь. Ни о каком предательстве речи и не шло. Но и считать себя другом Арнольда он тоже не мог. Этот человек заслуживал большего, чем какой-то там лживый лицемер с фальшивой улыбкой.

Проблема в том, что улыбка давно перестала таковой быть. И в том, что разрывать отношения с Арнольдом ему не хотелось. Эта странноватая дружба дала ему уже слишком многое.

Да, Энтони уже попал под его обаяние. Может быть, во время их прогулок под дождем, когда безобразно смешивались запахи сигаретного дыма, выпечки из булочных и мокрой земли, а еще звуки – неторопливых шагов, тренькания трамваев, скрипа ручки старого зонта. Он полюбил такие прогулки еще с Лотти, и теперь собирал те кусочки паззла, которые ранее ему были недоступны.

Энтони так хотел когда-то найти близких людей, завести друзей, быть искренним и не бояться, что человек отвернется, потому что ему поддерживать отношения станет уже невыгодно. Зачем-то же Арнольд это все делал, значит, ему тоже комфортно? И он тоже находит в обществе Энтони что-то для себя?

Уже поздним вечером он написал сообщение – впервые такое глупое и не по делу. Помялся с минуту прежде, чем отправить, но затем все же нажал на кнопку.

«Хороших тебе снов! Надеюсь, у тебя все в порядке».

Прошли мучительно долгие семь минут, прежде, чем он получил ответ.

«Спасибо. Это таким образом ты проверяешь, не спрыгнул ли я с крыши?»

Ответ вызвал улыбку. Он ведь несерьезно, не так ли? Он просто шутит…

«Нет, я действительно хотел убедиться, что у тебя все в порядке!»

«Как я и сказал – проверить, не спрыгнул ли».

Сознание уже формировало картинку – как в этот момент могло бы выглядеть лицо Арнольда? Был ли он серьезен, набирая сообщение, или уголки его губ чуть приподнялись? А может, он открыто улыбался?

«Мы ведь завтра встретимся, ты помнишь?»

«Да. Приходи на крышу. Можешь захватить с собой чай».

Почему-то эти слова порадовали больше всего. Словно ему позволили что-то очень ценное и вместе с тем запретное – возможность искренне, от души поулыбаться и наслаждаться компанией другого человека.

«Обязательно захвачу! Как насчет черного с клубникой?»

«Это даже звучит слишком сладко. Прояви воображение или покопайся в памяти».

Энтони хмурился, читая сообщение. О чем это он? Чай с клубникой он Арнольду еще не приносил, но что сладкое он не очень жалует, уже понял. Кажется, можно попробовать с восточными приправами…

«Попробую тебя удивить».

«Удивляй, но так, чтобы тебе не пришлось пить два стакана чая разом».

Это должно было звучать обидно, но выглядело очень тепло, и Энтони улыбался. Плевать, на все плевать, он справится с чем угодно. Просто будет оберегать этого человека от правды, она ему точно не нужна.

***

На следующий день работалось очень легко. Мысль о том, что скоро предстоит новая встреча, грела душу, хотя вместе с тем и вызывала беспокойство. Но чувство было теплым, от него просто хотелось активно действовать, делать что-то полезное, не тратить время впустую. И Энтони старался от души, работал на всех парах, довольно улыбаясь посетителям и отвешивая внезапные комплименты девушкам.

– Может, оставить вам мой номерок? – подмигнула одна из них.

– Э-э-э?..

Не сразу дошло, а когда понял, смутился и поубавил пыл. Все, что он делал, диктовало настроение, и он даже не подумал, что его инициатива со стороны выглядела неоднозначно. Он отнюдь не флиртовал, лишь делился теплом, как умел.

– Лучше просто улыбнитесь, – он подмигнул посетительнице и оставил на столице счет.

Романтика? Нет уж, сейчас было не до нее. Да и не с незнакомкой из числа клиентов, вот уж точно…

Хотя ведь даже Лотти была когда-то таковой – просто клиентом в кафе. Но тогда и он относился ко всему куда легче.

На крыше сегодня было особенно красиво. Работал Энтони до вечера, и сейчас как раз настало то время, когда солнце начало клониться к закату, но еще не коснулось линии горизонта. Свет уже сгустился, стал кремово-розовым, насыщенным, нежные отблески размазало по бетону, стеклу, их отражал весь город. В теплых лучах легко растворялось любое волнение, и Энтони поднимался на крышу, держа в руках два стаканчика с чаем и любуясь видом из окна. Как в старых фильмах.

Арнольд уже привычно стоял у края, глядя куда-то вдаль. Как часто он видел его таким вот, потеряно-задумчивым? О чем думал он в такие моменты, одолевали ли его сожаления, а может, он погружался в воспоминания?

Они никогда не обсуждали Миранду, Арнольд даже не намекал на подобное, чтобы можно было зацепиться и начать задавать вопросы. Вероятно, доверия между ними пока не хватало, или о личном рассказывать было для него слишком больно. Это разумно – в его состоянии лучше беречь силы и не бередить старые раны. Хорошо уже то, что грусть его сделалась фоновой, пусть она и не прошла, но не застилала ему глаза черной пеленой, не оседала на плечах непосильной тяжестью, от которой он не может и не желает сбежать.

И еще важное. Арнольд больше не выглядел незнакомцем.

– Привет, – Энтони приблизился, а когда Арнольд обернулся, дружелюбно ему улыбнулся, – правда, сегодня город кажется каким-то особенно красивым?

Глаза на миг сверкнули, взгляд сделался резким и острым, но лицо его выглядело спокойным.

– Город всегда остается беспристрастным, что бы ни происходило. Он живет своей жизнью, отдельно от чувств и эмоций. Потому он одинаков для всех. Лишь те, кто чувствует себя счастливым, видит особенные краски.

Говоря это, Арнольд снова повернулся к горизонту. Волосы он распустил, и легкий вечерний ветер трепал смолянистые прядки. Походил он сейчас или на грустного художника, или на призрака, который потерялся между мирами и не может вернуться домой.

– А на самом деле этих красок нет? Ты так считаешь? Это выдумки счастливых людей?

Ответа не было несколько секунд. Энтони решил уже, что его и не последует, но Арнольд все-таки обернулся, посмотрел на него. Тяжелая грусть в его взгляде почти исчезла.

– Может быть, и есть. Я не помню.

Это походило на шутку – злую и не самую удачную, но все же. Да и в голосе Арнольда звучали едва ощутимые теплые нотки. Все чаще казалось, что он попросту троллит, безобидно и с каким-то уже привычным обаянием, зная, что Энтони обязательно купится. И ведь он снова был прав.

С беззвучным вздохом Энтони шагнул к нему и протянул один из стаканов.

– Тут с мятой. А тут со вкусом кардамона и корицы. Какой хочешь?

Выбрал Арнольд второй вариант. Как и ожидалось. Энтони мысленно поставил себе одобрительную галочку – начинает понимать его вкусы.

– Неплохо. Но корицы слишком много, перебивает натуральный вкус чая. А еще я чувствую ваниль, – отозвался тот, отпив немного.

– Да тебе невозможно угодить! – искренне возмутился Энтони.

Не сразу он заметил, что Арнольд улыбается. Не совсем так, как это хотелось увидеть, но это не было усмешкой или горькой полуулыбкой. Его действительно повеселила реакция Энтони.

Тепло, и без того разлившееся в груди, затопило с головой. Внезапно накрыло странным пониманием – не было на свете места, где бы он хотел оказаться сейчас больше, чем здесь, на крыше, в компании Арнольда. На миг такая мысль обескуражила, но почти сразу вызвала другую – ничего в этом нет удивительного. Из близких людей у него ведь только Лотти. И… теперь и Арнольд тоже.

– Не угождай, – раздался до странного мягкий, теплый голос, снова такой, как там, в комнате, – будь собой. Говори и делай то, чего тебе хочется.

– Я и так это делаю, – пожал плечами Энтони.

Это была чистая правда.

Они провели на крыше пару часов. Солнце успело сесть, а город – загореться ночными огнями. Не все это время они говорили, молчание тоже оказалось вполне комфортным и приятным. Арнольд курил и тихо напевал свою старую песню. Голос его был слабым, но очень мелодичным, а слова показались Энтони мрачновато-романтичными. Легко угадывалось, кому они были предназначены.

– Ты ведь писал это девушке? – рискнул он все же спросить.

– Да, – просто отозвался Арнольд, – но она об этих строках ничего не знала.

В горле пересохло. Тема становилась опасной, но слишком долго они к ней подбирались, чтобы сейчас упустить. Да и если Энтони просто промолчит, наверняка это покажется подозрительным.

– Почему?

Некоторое время Арнольд не отвечал, словно задумался. Энтони повернул голову, всматриваясь в его лицо. Половина его оставалась в тени, а половина казалась болезненно бледной. Взгляд же снова будто бы подернуло дымкой.

– Не отвечай, если тебе трудно, – тут же опомнился Энтони. Он почти пожалел, что рискнул.

– Да нет, – спокойно отозвался Арнольд, – не трудно. Этому человеку не нужны были мои песни. Они стали бы чем-то лишним. Я не хотел рисковать.

Рисковать! В груди болезненно сдавило, и Энтони понял, что не может больше расспрашивать. Это было неправильно и до жути лицемерно.

– Я понял, – глухо проговорил он.

Поймал внимательный взгляд Арнольда – что ты мог понять по таким ответам, говорил он. Но ничего возражать не стал.

Расстались они тепло и по-дружески.

– Мы ведь встретимся завтра? – на всякий случай уточнил Энтони.

– Да, – просто согласился Арнольд.

Этого оказалось достаточно.

Пока ехал в забитом вагоне метро, невидящими глазами глядя перед собой, пока шел по тротуару к дому, пока поднимался по лестнице к своей квартире, Энтони размышлял. Сперва о Миранде и ее отношении к Арнольду, затем о его чувствах к ней, потом о собственном ощущении вины, с которым он теперь буквально жил, и наконец о том, что сам считал работой. Кажется, он все-таки ее выполнил?

Считал невозможной, особенно в первые дни знакомства, почти отчаялся и держался на чистом упрямстве… и вот где он сейчас. Наверное, стоило себя поздравить и забыть наконец об этом задании как о страшном сне. Дальше – только искренне, только то, чего хочется самому, а не что диктует чувство долга.

Только у двери Энтони остановился, нахмурившись. Из почтового ящика выглядывал белый уголок письма. От кого? Разве кто-то должен был написать?

Удивленный, он взял конверт в руки. Напечатанный на большом белом прямоугольнике адрес оказался смутно знакомым. Ох, точно! Это же тот медицинский центр, где он сдавал анализы! Пара недель, значит, уже прошла? Он и не заметил.

Энтони захватил конверт с собой, вошел в квартиру, разулся и направился в комнату. Только ощутив, как бешено колотится сердце, он понял, насколько волнуется. Энтони потоптался немного и присел за стол. Конверт в руке уже нагрелся и выглядел таким нестрашным. Просто бумага в бумаге. Там же наверняка все хорошо?.

Не знать… не верить, не желать принимать, если вдруг что не так… разве не этого он хотел?

«Зачем я вообще пошел в больницу. Как будто у меня есть деньги на возможное лечение», – вздохнул Энтони. Но жалеть было уже поздно.

Он медленно разорвал бумагу, развернул листок. И нахмурился, вчитываясь в мелкие, но отчетливо напечатанные буквы. По мере чтения лицо его менялось, а руки неприятно холодели.

Что значит – необратимые последствия… почему вдруг – осложнения… как понять – не всегда поддается лечению… что все это значит?

Энтони подскочил из-за стола, тяжело дыша, отбросил бумажку от себя, словно та оказалась пропитана ядом.

Нет, нет же, такое невозможно. Не сейчас, не в его случае. Ошибка какая-то, они ведь такое допускают. Там даже сказано – рекомендовано повторное исследование. Он не хочет верить, он не принимает такого.

Понадобилось несколько минут яростного отрицания, и Энтони осторожно поднял бумажку, вчитался в строки еще раз.

Вот как. Понятно. Ничто не проходит без следа, значит. И то, что в детстве его так часто били по голове, тоже не прошло. Сейчас настало время платить. Ему предстоит отдать все, что у него есть – счета бывшего воспитателя оказались слишком велики.

Какие глупости. Какие жестокие, невыносимые предположения.

Бумажку захотелось разорвать в клочья, не видеть ее, забыть о прочитанном, вернуться к сегодняшнему беззаботному теплу. Было ведь так хорошо! А что теперь?

Инстинктивно Энтони схватил телефон и уже собирался набрать номер Арнольда, но вовремя остановился. Ну уж нет, не так, не сейчас. Он не настолько эгоист. Да и что ему сказать? Прости, я тут немножко умираю, но ты живи, потому что у тебя только все начало налаживаться? Живи ради моего спокойствия?

Устало и отчаянно Энтони опустился за стол, смял жестокий кусок бумаги, выкинул со стола. Положил голову на прохладную поверхность, чтобы остудить жар. Как же сильно не хотелось думать… но мысли неумолимо ворочались в голове, и стало вдруг понятно, что эти страхи, эта тяжесть пополам с липким ощущением ужаса с ним теперь надолго.

– Я не хочу умирать… – беззвучно прошептал Энтони.

На самом деле эти слова захотелось выкрикнуть во все горло.

День 11, трудный вечер

Дома было тихо, спокойно и как-то по-иному. Словно все окутала дымка, невидимая, слабая, заглушающая эмоции. Это ощущалось не просто странно – чужеродно, словно накинул на плечи чью-то куртку вместо привычного плаща, и теперь остается только неуютно поводить плечом.

Арнольд был насторожен. Он ощущал себя хрупким, как первый лед, и таким же колким. Множественные шипы, давление которых он непрестанно чувствовал, должны были обратиться вовнутрь и продырявить десяток ран, связанных с неуверенностью в себе, утерянными возможностями, незабытой болью пережитого предательства. Тем страннее был чужеродный, но уютно приятный покой, лежащий на плечах мягким покрывалом.

Все еще, тем не менее, чужим.

Доверять и позволять влиять на свои эмоции, свою жизнь и свою оценку Арнольд, кажется, уже разучился. И хорошо, что так – меньше разочарований в людях, меньше потом переживать и расстраивать сестру. Но отрицать очевидное он все же не мог, каковой бы ни была причина – сейчас ему было комфортно и спокойно. Не хотелось язвить и ковырять, выискивая гнилое зерно, недоверчиво щуриться и копаться в чужих намерениях. Он так устал, что же удивительного в том, что разум подсказывал усыпить все недоверие и хотя бы ненадолго позволить себе расслабиться.

«Ты такой недоверчивый», – говорила она когда-то. Она, та самая, которая смогла завоевать его доверие, вытерев затем о него ноги.

А еще она говорила о том, каким гордым он был.

«Как одинокая чайка, зависшая на миг над островерхой скалой. Лишь точка в небе».

О какой гордости только могла идти речь в пору, когда он охотно швырнул свою волю к ее ногам и радовался тем крохам, что ему перепадали.

Никогда он не был таким жалким и оторванным от действительности, как в то время. Никогда он не ощущал себя столь же счастливым.

Никогда не знал, что может быть таким потерянным. Даже в детстве, когда лишился всего и вынужден был защищать сестру, не имея ни денег, ни возможности их заработать.

«Ты хочешь выжить?» – спрашивала она, на миг убирая с лица легкую улыбку и смотря на него глазами до того серьезными и взрослыми, что пробирала дрожь.

Он хотел. Он радостно вцепился в протянутую руку и с готовностью последовал за Мирандой по всем ее темным опасным коридорам. Они привели сюда, в нынешнее настоящее.

«Ты хочешь выжить?» – спрашивал он себя уже потом, после, когда осознал, что она сотворила и как к нему отнеслась.

Хотелось ответить, что нет, но это было бы ложью. В какой грязи бы он ни оказался, желание жить всегда теплилось в груди, пусть и очень глубоко, на самом дне, но оно плотно срослось с его сущностью. Настолько, что игнорировать это он не мог. Не после всего, через что он прошел.

«Ты хочешь выжить?» – во время болезни, когда понадобились все силы и хотя бы капелька эгоизма, чтобы сделать это не только ради сестры и ее спокойствия.

Да, хотел. Конечно, хотел. Потому перенес те полгода мучительных процедур и безжизненного одиночества в больничной палате.

Он выживал, у него неплохо получалось. Ради чего, он тогда еще не думал. Скорее, вопреки чему.

«Ты хочешь выжить?»

Как же удивился Арнольд, когда этот вопрос всплыл в голове именно сейчас!

Он хотел не просто выжить. Ему вдруг до отвратительного сильно понадобилось стать полноценным, свободным, лишенным цепей и замков, которые навешали на него другие. Раньше ему казалось, что он недостоин. А сейчас…

Да, краеугольным камнем буквально всего оставался один-единственный человек. Несправедливо, что его уже даже нет в этом мире. И если оценивать ситуацию трезво, отбросив эстетизацию рока, то не нужно чрезмерной прозорливости, чтобы понимать – Арнольд всегда идеализировал Миранду. Смотрел на нее и видел больше, чем ему показывали, придавал особый смысл ее словам, действиям, даже самому ее существованию. Было ли это ошибкой, уже неважно, достаточно того, что эта истина являлась непреложной для самого Арнольда. Она стала частью его реальности. Она наполнила смыслом его жизнь, она помогла увидеть больше и почувствовать себя живым, достойным жизни. Больше, чем она, сделать для Арнольда было невозможно.

Стать богом для одного конкретного существа – это не так уж и сложно на самом деле.

Но только сейчас хватало смелости признать, что никогда Миранда не была идеальной. Как и любой другой, она жила, совершала ошибки, где-то давила, где-то лукавила, где-то выигрывала, а где-то оступалась. Просто ее ошибки сгладились в памяти, которая подсвечивала помпезными софитами лишь победы. Но статусом бога наделило ее лишь его воображение. Неудивительно – в те годы он был впечатлительным подростком, готовым отдать душу первому пришедшему за ней демону.

Но поступил ли он так? Действительно ли его душа теперь также погребена там, под белой плитой с безжалостно высеченным на ней именем?

Или она все еще тут, в его груди, живая и лишь ненадолго уснувшая?

«Ты хочешь выжить?»

– Это не твое дело. Сейчас – уже точно.

Он шептал слова, но казалось, будто прокричал каждое так громко, что охрип уже десятки раз.

«Это никогда не было моим делом, – прозвучал в голове нежный знакомый голос с игривой лукавостью, – только в твоем воображении. А ответ я всегда знала. Иначе не выбрала бы тебя».

Она ведь никогда не считала себя равной ему. А он, хоть и желал иного, но согласился на отведенную ею роль. Подавил себя и подложил еще одну подушку под ее ноги – пусть пьедестал станет как можно выше! Никогда она и не была ему по-настоящему близкой, как ни желал он обратного. Потому ответ показался вдруг очевидным.

«Все зависит только от тебя. Всегда все зависело от тебя».

Да. Теперь он это понимал. Стоило только позволить себе задуматься, отрекшись от привычной боли.

Обычно говорят, что счастье туманит рассудок.

***

Сильвия вернулась позднее, чем обещала. Веселая, совсем не уставшая, в легком оливковом платье и накинутом поверх тонких плеч кружевном пиджаке, она так отличалась от самого Арнольда.

– Как прошло? – поинтересовался он, осматривая сестру. В комнате повис легкий аромат ее духов – свежих, с весенней кислинкой, как у цветов мандарина.

Она улыбнулась. Накинув пиджак на спинку кресла, она опустилась за стол и с удовольствием взяла из корзинки яблоко. Не стоило особого труда уловить пытливый и осторожный взгляд.

– Все хорошо! Ты в порядке?

В голосе ее легко читалась забота. Они вечно менялись ролями, присматривая друг за другом. За это было немного стыдно.

– Конечно. Сварить кофе?

– Нет, спасибо. Мне хватит яблока. А как провел день ты, брат? – спросила она.

Много чего хотелось рассказать, но у Арнольда не нашло бы нужных слов. Они витали в воздухе эфемерными искрами, одна непонятнее другой. Чем стоит делиться с Сильвией, а о чем лучше умолчать, он пока не решил.

Отделаться общими фразами – не всегда дурное решение, особенно когда рядом понимающая, прозорливая сестра.

– Все в порядке. Не стоит беспокоиться.

Она так внимательно, так взволнованно на него посмотрела.

– В порядке? Вот как?

– Да.

На этом ненужные вопросы закончились, уступив место бытовой болтовне.

***

Этим вечером Арнольд собирался снова отправиться на крышу. Быть может, потому, что это стало подобием доброй традиции, и эмоции, которые он испытывал после, явно шли ему на пользу. В жизни снова появилось что-то цикличное, имеющее важность, способное повторяться день за днем. И это были не новые круги болезненных ощущений.

Жизнь уже не крутилась вокруг Миранды и его чувств к ней. Она вращалась вокруг него самого.

Несколько часов он потратил на то, что называл работой, но что, разумеется, таковой не являлось. Арнольд теперь особенно заботился об осторожности и не переусердствовал. То, что случилось всего пару дней назад, его здорово отрезвило и вызвало множество вопросов.

Кто? Как?

Полиции удалось на него выйти? Невозможно. Если только по его следу легавых не направил кто-то из конкурентов. А может, кто-то из его жертв? Некоторое время назад Арнольд, не стесняясь, легко перехватывал чужую добычу, если появлялся такой шанс. Но тогда было все равно, а сейчас… жизнь повернулась немного другой стороной, сместились и приоритеты.

Уповать на постоянную безнаказанность он не мог, ведь даже учитель однажды оступилась. Но как за ним следили? Его знают в лицо? Или же вычислили сигнал телефона, что вполне возможно, учитывая особенность его работы? От аппарата он избавился, оформлен он был на чужое имя, но удалось ли таким образом себя обезопасить? Нельзя расслабляться, не теперь, напротив, безопасность требовала особого внимания.

В послеобеденные часы начал накрапывать дождь, руша недавние планы. Отправиться в кафе, где работал Энтони? Там людно, шумно и не слишком уютно, а главное, Арнольд совсем не помнил график его работы. Сегодня у него вообще не выходной ли случайно?

Сперва он решил подождать – наверняка Энтони напишет или позвонит сам. Но часы пробегали безмолвно, и вскоре тишина начала казаться подозрительной. Время же уже перевалило за шесть вечера. Как так вышло, что об Арнольде словно… забыли?

Он взял телефон, осознав, что хмурится уже добрый час, а то и больше, и набрал знакомый номер. Трубку не брали довольно долго. Но затем послышалось блеклое, глухое «Алло?»

– Энтони! Ты сейчас не на работе? – спросил он.

– Нет.

– Дома?

– Нет… пока еще нет.

Что-то в его голосе звучало подозрительно, то ли потеряно, то ли безразлично-грустно, но пока что Арнольд предпочел не обращать на это внимание.

– Где ты? – вместо этого задал он вопрос.

– Я выхожу из метро.

Это вызвало недовольство.

– Значит, ты был на работе и не сказал мне? В твои планы наша встреча сегодня, значит, не включена?

Энтони невнятно замялся, но так вяло, устало. Словно не просто забыл, а не имел уже сил.

– А… ох, да. Я забыл…

– Забыл?!

– Да, извини. Давай как-нибудь потом?

Арнольд хмурился. Его слова, его тон – все звучало чертовски подозрительно. Он выдерживал паузу перед каждой репликой, говорил тихо, приходилось буквально вжимать телефон в ухо, чтобы все расслышать. Никогда Энтони таким еще не был.

– У тебя что-то не так? – задал вопрос Арнольд – строго, четко, желая получить ответ и не беспокоиться.

– Нет, не думай об этом… прости, пожалуйста. Но сегодня и правда ничего не получится. Извини, что не сказал сразу.

Теперь подозрения лишь усилились. Это было совершенно на него не похоже, а от тона уже побежали мурашки по спине.

– Что случилось? – снова потребовал он ответа.

– Я же сказал…

– Ты соврал. Я не позволял тебе такого. Так что произошло?

С ответом Энтони явно медлил. Арнольд слышал тяжелое дыхание в трубке, буквально кожей ощущал его напряжение. Что-то действительно произошло, но почему у этого придурка не появилось желание поделиться этим с ним?

– И не вздумай еще раз извиниться. Или ты считаешь, что я не имею отношения к тому, что с тобой происходит? Ты сунул нос в мои дела, но не даешь мне сделать то же?

– Нет! – горячо возразил Энтони. – Но это…

Арнольд услышал всхлип, нахмурился, сжал от напряжения телефон так, что заболела ладонь. Пальцы гадко вспотели. Необходимость вытягивать из него правду уже начала сильно раздражать.

К счастью, подталкивать больше не пришлось, Энтони заговорил сам.

– Помнишь, я говорил, что ходил в больницу? Ну, мои обмороки. Понимаешь… мне просто сообщили результат обследования. И вот, я сегодня ездил поговорить с врачами, чтобы они мне все растолковали.

– Какой результат? – сразу же спросил он.

– По тому, что я понял, у меня развились осложнения. Необратимые последствия – так написано в заключении. Возможно ли такое вылечить, мне так толком и не сказали. Может, не в нашей стране...

Он замолчал, и Арнольд тоже не смел сказать ни слова. В груди стало очень пусто и холодно. Это даже не тревога, не ужас, что-то совершенно иное. Он не верил… точнее, не верил бы, если бы уже не столкнулся с подобным однажды сам.

– Сейчас я вызову тебе такси и ты приедешь ко мне, – совершенно бесцветно заявил Арнольд, – возражения я не принимаю.

***

Вечер, который затем последовал, оказался очень тяжелым для обоих. Пережить его было необходимо, как и поверить в то, что он реален, что это не кошмар, настигший неожиданно, в уютном и приятном месте, от которого, однако, можно было бы проснуться и отряхнуться.

И новость пришлось принять, пропустить через себя, унять вспыхнувшую злость – на себя, на обстоятельства, даже на этого придурка, который умудрился обратиться к врачам только сейчас.

Энтони говорил много, а голос его звучал то возмущенно, словно пылая от обиды, то серо и безжизненно. Он показывал справки, приводил цитаты врачей, которых сегодня посетил, отпросившись с работы, а также делился собственными предположениями. Наверное, стоило пойти в больницу раньше – да, так и есть. Должно быть, это развилось еще тогда, когда его избивали – ну разумеется. Быть может, стоит сдать анализы еще раз – даже доктор на этом настаивал, потому что начинать лечение без повторного полного обследования он отказывался – да, черт возьми, ну конечно, стоит! Это могла быть и ошибка, врачи тоже это допускали, точность анализа отнюдь не 100%, погрешность допустима, но…

– Но о каком лечении речь, – рассеянно пробормотал Энтони, — если мне четко дали понять, что сделать практически ничего уже нельзя?

– Будь это так, врачи и не предлагали бы тебе варианты.

Утешало это, конечно, слабо. Скорее, выглядело бесполезной попыткой хоть как-то поддержать.

Словно они вдруг поменялись местами, и это Арнольд неумело и бестолково выражал заученные, сухие слова, безжизненные банальности, способные только раздражать. Вот, значит, как себя чувствовал Энтони – отвратительное ощущение.

– Они ведь не могут отправить меня домой, лечить все равно что-то будут. Но поможет ли это? Возможно, я просто потрачу деньги впустую?

Эти слова вызывали злость – он опустил руки вот так просто? За Арнольда готов был бороться, но за себя – нет? Легко и покорно принял судьбу?

– И что ты намерен делать? – сдержанно поинтересовался Арнольд.

– Не знаю… сначала все-таки запишусь на повторную сдачу анализов. Но ведь шанс на то, что там действительно ошибка, такой мизерный… мне врач все рассказал и объяснил, что с моим диагнозом это совсем не удивительно…

Арнольд слушал его молча, вглядываясь в осунувшееся лицо. Всё, что делало его живым, индивидуальным, словно разом выцвело, и это казалось кошмарно, отвратительно неправильным.

Не он. Не так. Не настолько неправильным образом.

– Опускать руки сейчас, ты серьезно? – не выдержал Арнольд. – Сейчас, когда даже неизвестно, подтвердится ли диагноз?

– Слишком маловероятно, что врачи ошиблись, – он покачал головой. – Как часто такое бывает вообще?

– Мне плевать на это, – выдохнул Арнольд, – но этого не должно быть у тебя. Ты сделаешь все, чтобы выжить. Запишись на повторный анализ завтра же. И в другую клинику. Ты ведь наверняка был в городской?

Энтони смотрел на него с досадным недоверием. А чего еще ждать от него? Наивный простачок, проживший всю жизнь в детском доме. Наверняка после привычных ему медпунктов городская больница показалась ему новейшим медцентром.

– Ну да.

– Я дам тебе телефон и адрес клиники, которой можно доверять. И не вздумай отказываться. Там, к тому же, не нужно ждать ответы несколько недель. Максимум дней десять. Я сам там лечился не так давно.

Энтони поднял на него глаза с явным интересом, но вопрос все-таки не задал. Арнольд никогда не рассказывал подробно о своей болезни, хотя и упоминал, что пробыл долгое время в больнице. Но этот мальчишка, порой беспощадно наглый, временами демонстрировал такое возмутительное уважение к чужим границам, что захотелось его больно пнуть.

Впрочем, Арнольд все равно не рассказал бы все. Например, что именно благодаря пережитому он понимал чувства Энтони так хорошо. И именно поэтому он злился и был уверен, что имеет такое право. Опускать руки нельзя. Сдаваться – никогда не вариант, особенно если есть, ради чего жить. Никто тебя не спасет, если ты не будешь делать этого сам. Уж это-то он точно уже понял.

От Арнольда зависела Сильвия. А у Энтони были его мечты, которые он не воплотил. Дурацкая, но любимая работа. Город, который ему так нравится исследовать. Девчонка, которая ему улыбается и дарит нелепые брелки с собачками. Которая прощает ему причуды вроде внезапного странного друга, которого нужно вести в парк развлечений и торчать с ним на крыше высотки.

– Только попробуй сейчас сдаться, – вероятно, говорить следовало мягче, осторожнее, не так резко, но Арнольд и не думал себя сдерживать. Донести мысли до Энтони – вот что стало первостепенным. Если он опустит руки, вариантов не останется и все завершится, даже толком не начавшись.

Ответный взгляд его не удивил. Конечно, Энтони боялся, конечно, ему не хватало сил на борьбу, все это можно понять, но только не принять. Как вдохнуть свою надежду в другого человека? Как заставить почувствовать то же, не вынуждая пробираться тем же путем? Арнольд злился, и это невозможно было не замечать, но что его злость сейчас, как не защитная реакция?

– Ты… на самом деле очень хороший человек, – тихо выговорил Энтони, опустив голову. Он сидел, сложив на коленях руки, как примерный ученик в классе.

– Да ну? – Арнольд фыркнул. – Я эгоист, чтобы ты знал. То, что я делаю сейчас, не больше, чем забота о себе.

Верил ли ему Энтони – неважно. Лишь бы перестал делать такое отстраненное лицо, прятать глаза, в которых за какой-то единственный день не осталось и тени былого заразительного огня и энтузиазма.

– Может быть, – Энтони вздохнул и опустил веки. Словно это избавит его от всех проблем – он просто перестанет их видеть.

Он сильно устал – это понятно. День его выдался не только долгим и полным пугающих событий, но и выматывающим. В таком состоянии сложно нормально реагировать, все силы уходят на то, чтобы поддерживать смутную видимость порядка.

Ни слова не говоря, Арнольд сходил на кухню, включил чайник, и пока тот грелся, мрачно буравил взглядом черное ночное окно. Кофе заварился быстрее, чем удалось придумать толковые утешения или хотя бы смириться и переварить самому. Впрочем, приятный сытный аромат напитка странным образом успокаивал.

– Держи, – Арнольд вернулся в комнату с двумя чашками кофе. Одну, сдобренную сливками и корицей, сунул в руки Энтони, вторую оставил себе.

Пока оставался один, Энтони, кажется, дремал. Лицо теперь стало совсем потерянным, а на кофе он уставился так, словно ему выдали жареную змею, упакованную в подарочную ленту.

– Спасибо, – все-таки пробормотал он, несмело пригубив напиток.

Правильные слова так и не нашлись, что-то подсказывало, что их и вовсе не существовало. Были только те, что хотелось сказать. Или которые стоило замалчивать.

«Не вздумай раскисать!» – слишком грубо.

«Я не дам тебе упасть в эту пропасть», – непозволительно сентиментально.

– Чего ты хочешь сам? – вопрос назрел как-то против воли. Может, его подтолкнули недавние мысли и внутренний диалог, а может, для дальнейших действий Арнольду нужно был один-единственный ответ.

К счастью, Энтони его не подвел. Сонливость и тупая отрешенность куда-то спали, в глазах его блеснул прежний огонек, губы упрямо сжались в одну линию.

– Жить, – последовал уверенный ответ. Но голос звучал безобразно тихо. – Даже если теперь это сложно, даже если я не заслужил, даже если у меня не хватит денег…

– Замолчи, – перебил его Арнольд, – этого на самом деле более чем достаточно. Ты что, еще не понял? Ты так долго пытался втолковать мне то, во что не верил сам?

По сведенным на переносице светлым бровям он понял, что до Энтони смысл не дошел. Поэтому пришлось пояснить.

– Ты не один, – со вздохом отозвался Арнольд, – ты больше не один.

День 12, ожившие призраки

Жизнь Энтони вдруг резко переменилась. Новость принесла тревоги, отчаяние и боль, от которых никак и никуда не скрыться. Время и необходимость что-то делать стали худшими врагами, в голове начали тикать невидимые часы, каждая секунда словно капала на макушку ледяной каплей. Избавиться от тяжелых мыслей он пока не мог, да и не слишком их прогонял. Нужно же как-то пережить принятие. Сколько осталось до нового ответа? Или, может, сколько ему вообще осталось?

Букет эмоций, испытанный Энтони, был таким ярким и сильным, что совершенно вытолкнул из реальности и тех вещей, что составляли его будни. Угроза хрупкому, только недавно сформировавшемуся миру оказалась слишком внезапной, он поперхнулся бы и утонул в ней, если бы самый неожиданный человек не протянул руку, предлагая свою помощь.

«Это я должен был тебя спасать… а все так забавно обернулось».

Забавно, да. Сейчас, немного успокоившись, Энтони думал, как же иронично поиграла с ними обоими судьба.

Никакого плана действий не было, Энтони сам едва ли понимал, что дальше, и тыкался вперед, как слепой котенок. От собственной бесполезности было тошно, но он давно к этому привык. И все же испытывать чувство вины он себе запретил, по крайней мере, временно. Зато отношение к Арнольду несколько переменилось.

«Я больше не смотрю на него свысока… я ему благодарен».

***

Они виделись каждый день. Энтони продолжал работать, но после смен они всегда встречались. Словно отсутствие общения могло перекрутить и уничтожить обоих. Иногда они гуляли по городу, иногда сидели в кафе, иногда бывали дома у Арнольда. Посетили выставку картин, зоопарк, вечер декадансных стихов и концерт в местной филармонии. Энтони воспринимал такие походы как маленькие приключения и искренне радовался каждому, хоть страх и крал часть восторга и здорово притуплял эмоции.

А потом они сидели где-нибудь в тихом месте или прогуливались по городу и обсуждали увиденное.

– Ты ведь хотел изучить город и понять его получше, – говорил ему Арнольд, по-киношному аристократично заправляя за ухо прядку волос.

Энтони смотрел на него, смотрел, и потом накрывало понимание – так вот что этот парень ему устроил. Не забыл, о чем они говорили, помнил каждое слово, ненавязчиво подбрасывая то, что Энтони находил прекрасным и желанным.

«Я не заслужил такого друга», – вспыхивало виноватое. С комком в горле, спрятанным взглядом, искусанной, изжеванной нижней губой.

– Спасибо, – находил он в себе силы пробормотать.

Голова почти не болела и не кружилась. А когда это происходило, Энтони, успевавший на время забыть о своем состоянии, невольно поникал, и улыбки его становились вымученными. Арнольд никогда не забрасывал его лишними вопросами, не доставал никакими требованиями. С ним комфортно было молчать, обозначая свое присутствие нахождением в поле зрения. Они могли сидеть за одним столиком в кафе, пить чай, при этом Арнольд читал книгу, а Энтони или лениво осматривал помещение отмечая, как работают местные сотрудники, или переписывался с кем-нибудь по телефону.

***

Сегодня они снова поднялись на крышу, где когда-то впервые встретились. Погода стояла прекрасная, весеннее солнце позволило наконец переодеться в легкие футболки и рубашки.

Энтони запомнил это место как ветренное, холодное, вынуждающее кутаться в шарф. А сейчас было тепло и тихо. Словно в душе наконец осела буря, беспокойства улеглись, проблемы волшебным образом решились. Такое досадно фальшивое чувство, поражающее своей идеальностью и вылизанностью. И дело не только в дышащей в затылок опасности. Все труднее для Энтони было избавиться от чувства вины, когда оно в очередной раз настигало и давило. Более того, теперь, когда Арнольд открыто его поддерживал, прогонять это чувство стало стыдно.

«Я расскажу ему, – обещал себе Энтони, кусая губу, – он так много для меня сделал. Он и сейчас рядом. Он делает куда больше, чем я заслуживаю!»

Арнольд стоял недалеко от края крыши, задумчиво всматриваясь в линию горизонта. Хоть они и сблизились в последние дни, тем не менее, какая-то его часть все еще оставалась недоступной. Что-то неуловимо далекое, личное, куда проникнуть попросту не позволяли.

Рваться так далеко Энтони не собирался, себя не переоценивал и Арнольда в самом деле уважал. Старательно не выставлял себя ни героем, ни страдальцем, пытался быть другом и хотя бы немного, в мелочах, поддерживать сам.

«Как же ты меня переоцениваешь», – грустно думал Энтони, разглядывая прямую спину, испытывая грусть, которую очень старался не показывать.

Мысли досадно лихорадило. Что-то подсказывало, что он не будет в порядке до тех пор, пока не решится хотя бы одна из проблем – его ложь или его жизнь.

А что, если не только он один носит маску? И если такие моменты – без общения, с понятной лишь одному грустью, наполненные каким-то сожалением и тоской, в которые стыдно вмешиваться, являются своего рода трещинами, показывающими небольшой участок мира настоящего, живого Арнольда? Все такого же разбитого, уничтоженного, которого оживить уже невозможно, потому что жизни в нем не осталось? И он попеременно играет те роли, которые от него ожидает Энтони?

Конечно, он в это не верил. Он ощущал силу чувств, эмоций человека, который делился с ним болезненными кусочками прошлого, уже не кровоточащими, но еще окончательно не зажившими. Он помнил, как мягко его обнимали, какой напор дали, когда попытался опустить руки. Так делают только те, кто близки, это поступки друзей.

Двигаясь, словно во сне, Энтони приблизился к нему. Немного кружилась голова, и сейчас, когда он понимал причину, такие симптомы больше не вызывали желания отмахиваться от них, не замечать – теперь они делались причиной липкого холодка, ползущего по спине. Он их боялся. Хорошо, что здесь перила – они давали ощущение хоть какой-то безопасности.

Раньше Энтони предпочитал оставаться за спиной, а теперь они стояли бок о бок. Город внизу стал совсем летним, он изменился и, кажется, то же самое произошло с ними обоими. Первая встреча, тут же, казалась сейчас такой далекой, словно минул уже целый год. На деле же – чуть больше месяца.

Когда шел сюда, к перилам, Энтони уже понимал очевидное. Более подходящего момента, чем сейчас, уже не представится. Если в самом деле рассказывать правду, то в эти минуты. Отравить мгновения покоя и мира, чтобы когда-нибудь потом не отравиться ими самому.

Пока что оба молчали, и каждый думал о чем-то своем. Оба слушали город, звуки жизни, странно далекой сейчас, словно они оказались в другом мире. Почему-то казалось, что Арнольд размышляет о музыке. А может, мысленно сочиняет новый куплет – кто знает?

«Если я все расскажу, чем для меня это обернется?» – как же было стыдно за эту мысль. Но вопрос показался в этот момент даже более важным, чем его здоровье. Наверное, потому, что он знал ответ.

Вот он, Арнольд, перед ним. Близко, можно протянуть руку и коснуться его одежды. Они друзья. Они помогают друг другу. И это так просто, так понятно, так правильно, и все за пределами лишнее, временно ненужное.

Вот Арнольд, стоит и смотрит вдаль. Сильный и упорный человек, который выстоял после того, как жизнь болезненно его потрепала. Он такой молодец! А еще он очень гордый. Способен на дружбу, но только с теми, кто его достоин. Почти месяц понадобился Энтони, чтобы сделать таковым себя. Достойным. И этого звания он лишится в тот же миг, как раскроет правду.

Может быть, потом когда-нибудь они помирятся… а может, и нет. И Энтони ощущал истинный ужас от мысли, что останется наедине с теми страхами, которые терзали его сейчас.

Робкий взгляд украдкой словно просил дозволения. А может, извинялся. Вот только Арнольд уже показал, что не нуждается ни в каких извинениях. Он приемлет только действия.

– Я подумал… мне многое нужно тебе сказать, – нерешительно проговорил Энтони, буквально выталкивая из себя слова. Голос потому звучал глухо, чужеродно.

Арнольд так и не повернул в его сторону голову.

– Еще скажешь. У тебя будет время.

За эти слова Энтони малодушно ухватился, находя в них временное спасение. Время… будет, будет, обязательно будет, он очень постарается и вылечит то, что его беспокоит. Он выживет и потом, когда перестанет ощущать себя таким противоестественной хрупким, готовым развалиться от неосторожного движения, обязательно с ним поговорит.

Энтони много думал, когда ехал домой по полностью погрузившемуся во мрак городу. Страх за свою жизнь, разумеется, полностью его не покинул, но сейчас не он заполнял его сущность. Где-то в груди приятно пульсировало чувство благодарности.

Раз за разом Арнольд ему помогал. Даже сейчас, сам того не осознавая, дал ему такую нужную отсрочку от правды, которая ранила бы обоих.

По дороге домой он купил себе мороженое. Позвонил Лотти и говорил с ней, пока шагал по улице. Отчаянно хотелось жить и сделать как можно больше. Пока не случился очередной приступ, пока не начато лечение, которое бы точно означало – ошибки нет, диагноз окончателен.

Как иронично, что только теперь Энтони полностью ощутил вкус той жизни, о которой мечтал ребенком. Все те полутона, о которых многие говорили, а для него оставались загадкой, теперь вдруг выплеснулись во всем своем многообразии, сделав обычный весенний день наполненным яркими цветами. Ранее он словно ожидал чего-то, затаившись в предчувствии. А теперь мог видеть, осязать, чувствовать запах.

Лотти не знала правды о его состоянии, и потому, пока Энтони не ощутил себя более-менее адекватным, он избегал ее. Но теперь жаждал общения, отчаянно и болезненно хотел урвать побольше. Жаль, завтра рабочий день, позвал бы ее в кино после ее учебы…

Лотти, впрочем, тоже заметила некие перемены. Но ее они, похоже, порадовали.

– Это на тебя так весна действует? – и слышно было, как она улыбается в трубку. Голос звучал так тепло.

– Наверное… да, – отозвался Энтони.

В каком-то смысле так ведь оно и было.

Весна, вкус чая и запах ветра на крыше высотки, внимательные серые глаза, мысли о том, что все может скоро завершиться, а также о том, что ему впервые в жизни бескорыстно помогали.

Ведь Арнольд, в отличие от Миранды, не просил ни о чем взамен.

Жить прекрасно, с этим Энтони никогда не спорил, напротив, старался донести такую простую, очевидную истину. Но жизнь, готовая ускользнуть, наполняется невероятной ценностью, и хочется цепляться за все доступные мелочи, дышать только полной грудью, съедать пончик до последней крошки, гулять по самым красивым улицам. И главное – пореже оставаться наедине с собой. Потому что тогда мысли, тревоги и страхи неизбежно возвращаются. Перед сном особенно тяжело, ведь от мыслей уже не деться никуда.

Сдержанность, ранее присущая Энтони, выветривалась, будто ее никогда и не было. Она и многое другое лишилась смысла, по крайней мере, сейчас.

Переступая в очередной вечер порог квартиры, Энтони невольно поежился. Темнота и одиночество окутывали пугающим холодом, он поежился и поскорее зажег свет в каждой комнате. Щелкнул чайником, закопошился в шкафу, включил музыку на телефоне. Все, лишь бы не губительные тишина и одиночество, когда он в таком отчаянном состоянии.

Вечерами он привык смотреть добрые фильмы, и это тоже здорово помогало и отвлекало. Сегодня по плану была семейная комедия о собаке, которую очень рекомендовала Лотти.

Но не успел он включить ноутбук, как в комнате раздался звонок телефона. От неожиданности Энтони едва не подпрыгнул и поспешил достать аппарат. Наверняка звонил Арнольд, иногда он устраивал такие быстрые короткие звонки, словно желая удостовериться, что все в порядке. Обмен парой слов – и этого хватало обоим.

Однако увидев высветившееся на экране имя, Энтони невольно похолодел. Несколько секунд он всматривался в знакомые буковки, словно впав в ступор, и за это время звонок успел сброситься.

«Черт! – мысленно выругался Энтони. – А вдруг там что серьезное?»

На звонок повторился сразу же, и в этот раз он поднял трубку.

– Д-да? – голос малодушно дрогнул.

Такое неприятное, давящее чувство, будто украдкой говоришь с призраком.

– Тони, милый, привет! – раздался знакомый женский голос, как всегда, кажущийся обманчиво легкомысленным. – Ты там как? Работаешь, все в порядке? В долги не влез еще?

Было так странно это слышать, что слова нашлись не сразу. Сердце колотилось где-то у самого горла.

– Я… нет. Не влез, конечно, у меня все хорошо.

– Прекрасно. Я уже убедилась, что ты весьма недурно выполняешь мою просьбу. Даже не сомневалась, что тебе можно в таком деликатном деле довериться.

– Вы об Арнольде? – зачем-то уточнил Энтони.

– Именно. Я иногда слежу за его активностью. Не спрашивай, как, ты же знаешь, для меня нет невозможного. Хорошо, что он в порядке!

Ее тон, слова, даже отношение к происходящему вызывали отчетливое чувство неприятия. Уже просто разговор с ней казался чем-то неправильным, словно Энтони прямо сейчас нарушал закон, а то и делал что похуже.

Может, в какой-то мере так оно и было.

– Вы приехали в город? – задал он вопрос, лишь бы только не молчать.

На том конце трубки послышался мягкий смешок.

– Нет, конечно. Мне нельзя сюда, ты же знаешь. Я достаточно далеко, и именно поэтому у меня есть одна просьба.

Энтони напрягся уже заранее.

– Какая?

– Тони, я хочу, чтобы ты кое-куда съездил и кое-что там прибрал.

– Что-что?

– Я оставляла один свой ноутбук в надежде, что однажды вернусь. Но это уже невозможно, потому его лучше уничтожить.

– Ноутбук? – удивленно переспросил Энтони.

В ответ последовал тихий вздох, а затем – торопливые объяснения.

– Да. Уничтожить. Можешь вывезти его на пустырь и разбить, а потом сжечь. Только не включай ни в коем случае. Я пришлю тебе в соцсети адрес и напишу, когда туда можно будет съездить. Мне нужно только кое-что уточнить. Я не хочу, чтобы ты там с кем-то из соседей столкнулся.

Звучало не очень, но более безобидно, чем ожидал Энтони. Она могла попросить о чем угодно и, в общем-то, имела на это право. Этим она и была чертовски опасна.

– Хорошо… но почему так внезапно? У вас все в порядке?

– Волнуешься за меня? Ты всегда был милым. Да, я в порядке и у меня все хорошо. Не забывай, теперь мое имя чистехонько, я работаю на вполне легальной фирме. Возвращаться у меня больше нет никакой необходимости, даже если все и утрясется. Поэтому лишний риск мне не нужен, лучше уничтожить все следы. И кто еще мне поможет, как не ты?

Она права. После всего, что Миранда для него сделала, даже если он ее возненавидит, отказать не сумеет. Это будет просто… неправильно?

– Вот как.

– Заранее спасибо, Тони. Жди письма! А теперь пока.

– До свидания…

Слишком удивленный ее звонком, Энтони молча смотрел на телефон. То, что Миранда так внезапно объявилась, его слишком потрясло.

Опасно… только сейчас он начал понимать, насколько же опасно с ней сейчас общаться. И не из-за того, что случилось там, на городской улице, когда Энтони впервые оказался дома у Арнольда.

Миранда все еще была подписана у него в телефоне ее настоящим именем. А если бы она позвонила в тот момент, когда он был в квартире у Арнольда? По спине пробежали мурашки от такой мысли.

День 13, нелишние опасения

Время тянулось бесконечно. И эта бесконечность отличалась от той, к какой, казалось бы, давно привык Арнольд. Долгое, растянутое до вечности ожидание неизвестного, не ведущее ни к чему, кроме саморазрушения и утверждения в собственных выводах – совсем не то же самое, что и необходимость дождаться наконец ответа и понять, что происходит. Прежнее ожидание было вызвано пассивным угасанием, нынешнее – нежеланием отпускать. Кардинально разные вещи.

Никаких внешних признаков волнения, разумеется, он не проявлял. И все же с Энтони он вел себя так мягко, как только мог. Мягче его обращение было разве что с Сильвией. Арнольд, казалось, не делал ничего, и вместе с тем перебирал, инициировал крохотные мелочи, потенциально полезные поступки, искорки, важные для комфорта человека, испытывающего сильнейший стресс.

Он старался разнообразить досуг Энтони, водил его по интересным городским мероприятиям, заранее ознакомившись с афишей. Приносил пару раз мелкие подарки, заметив, как он радуется подобным проявлениям внимания. Блокнот с красивой ручкой – на работе пригодится. Книгу об искусстве – ему ведь интересно, он задавал вопросы. Зеленый чай в подарочной упаковке, качественный, ароматный, очень дорогой, Энтони благодарно улыбался, он ведь любит этот напиток. Еще можно было предлагать ему фильмы, которые он всегда обязательно смотрел. Или напоминать, чтобы встретился со своей девчонкой, Лотти, она также поднимала ему настроение своим теплым щебетом и возможностью отвлечься. Она не знала, даже не подозревала, и потому с ней забыть мог и он. А с Арнольдом страшная правда таилась между любых строк, словно прячущийся в тени хищник.

Было так смешно и нелепо ощущать себя спасателем чужой жизни. Так неправильно и глупо, учитывая, что он и свою-то не ценил. Но, может быть, в этом и суть – Арнольд всегда заботился о чужом благополучии больше, чем о своем.

Энтони сдал повторный анализ, и до ответа оставалось несколько дней. Сложно забыть этот загнанный взгляд, дрожащие руки и губы и вместе с тем искреннее заверение, что все хорошо, он очень благодарен – именно так они тогда вместе шли в платную клинику. А после анализов Энтони много молчал, и это было столь непривычно, что вызывало раздражение и вынуждало скучать по прошлым разговорам. Где все его неловкие попытки переубедить? Где глупости, от которых хочется в сотый раз назвать его идиотом? Видеть Энтони таким было до ужаса неправильно.

Что-то неуловимо переменилось. Что-то, возможно, не слишком значимое, но сблизившее их еще больше. Энтони вел себя тише и вежливее, но желания его стали более искренними, и он не стеснялся их выговаривать. Да, он хочет на эту выставку, плевать, что дорого. Нет, его не привлекает это кафе, погода отличная, почему бы не прогуляться? Раньше он чаще старался угождать, теперь же это полностью пропало. А еще… Энтони не старался больше закрываться и делился своими мыслями честно и открыто. По крайней мере, так это выглядело.

Друзей заводят совсем иначе. И почему-то сейчас эта мысль смешила. Не всегда Арнольд думал о благополучии Энтони, часто мысли его возвращались к собственному состоянию. И… оно больше не казалось невыносимо плачевным. Жизнь, которая совсем недавно выглядела обесценившейся бумажкой, сейчас вдруг заблестела золотом, напоминая, сколь она важна.

То, чего лишилась Миранда. То, что отчаянно сжимал в руках Энтони, приняв решение бороться. То, что не стоило ни гроша, когда Арнольд ходил на городское кладбище в последний раз, ощущая себя безликой тенью.

Жизнь так иронично играет судьбами, так легко возмещает лишения и отбирает свои же подарки, что можно ужаснуться ее избирательности и изощренности. Кажется, для нее нет ничего невозможного, а такие условности – лишь вызов, и смешно полагать, что они чем-то ограничены.

И если сейчас все завершится трагедией, откуда возьмутся у него силы переступить и через это?

К тому моменту Энтони побывал у него дома еще пару раз. Все-таки познакомился с Сильвией, и прозорливая сестренка сразу определила – что-то не так. Потом пришлось в паре слов рассказать ей, выбирая деликатные, но такие хрупкие слова, замечая, как сильнее сходятся на переносице тонкие подкрашенные брови.

– Ты выбираешь самые сложные пути, – вздохнула она.

И, как всегда, была права.

Сложные и если и не ведущие в самую бездну, то пробирающиеся у самой ее границы.

Разница лишь в том, что сейчас выбор сделал он сам.

Тревожные события начали происходить уже на следующий день, когда Энтони согласился на совместную прогулку после его работы, и они отправились в парк. Людные места шли ему на пользу, и какая-то из заразительная прелесть начала влиять и на самого Арнольда. Он с интересом изучал, какими взглядами смотрят на него (наверняка находят слишком мрачным), как на Энтони поглядывают девушки помладше (а он и не замечает ничего), как ему улыбаются дети. Искренний интерес у него, кажется, вызывали только лотки со сладостями, и это было так наивно и по-детски.

– Завтра у тебя выходной, не так ли? – уточнил Арнольд, вспомнив, что собирался заказать билеты в филармонию.

– Угу.

– Хорошо. Встретимся после обеда, оденься поприличнее, – предупредил Арнольд.

Энтони удивленно поднял брови:

– Ты что-то придумал?

– Ничего необычного. Известный оркестр приезжает в филармонию, и я решил, что это неплохая возможность.

– Оркестр! – он улыбнулся. – Отличная идея. Тебе ведь будет полезно послушать, да?

Не сразу Арнольд понял, о чем идет речь, а когда дошло, невольно усмехнулся. Энтони подразумевал, что Арнольда привлекла музыка.

– Да. Полезно.

В этот момент телефон Энтони пиликнул, и тот поспешил достать аппарат. Ему довольно часто писали или звонили – с работы, как правило, иногда это была Лотти. Обычно Энтони отвечал сразу и коротко. Но в этот раз вышло иначе.

Лишь бросив короткий взгляд на экран телефона, он вдруг побледнел. Секундное помешательство – и он торопливо убрал аппарат обратно в карман, это вышло так лихорадочно быстро, что невольно вызвало подозрения.

– Все в порядке?

Кажется, Энтони вздрогнул. Взгляд его бегал, голос звучал сипло.

– Д-да. Ничего серьезного, – промямлил он.

– Так ответь?

Энтони резко отвернулся. Странно.

– Нет нужды, отвечу потом. Там ничего срочного.

– Как пожелаешь.

Событие показалось мелким и не стоящим особого внимания, но осело странным осадком, словно где-то совсем рядом происходило нечто, касающееся его лично, а он не был в курсе. Впечатление крайне странное, и можно было посчитать, что связанное с его излишней подозрительностью.

Или с отменной интуицией.

День 14, запыленная квартира

Миранду стоило поблагодарить хотя бы за то, что она проявляла разумную осторожность. Номер ее телефона Энтони, разумеется, уже перезаписал, и теперь она значилась как «Родственница М», но пользоваться им она, видимо, больше не собиралась. Пока они с Арнольдом гуляли в парке, Миранда прислала ему сообщение со страницы одного из фейковых ботов. Номер скрыт, но сообщение было говорящим:

«Тони, прием. Пора отдавать должочек. Ты мне нужен».

Едва Энтони прочитал эти незамысловатые строки, как жутко разволновался. А если бы Арнольд увидел? Нет, там ничего такого, разумеется, но ведь даже сообщение выглядит подозрительно. Кто бы мог ему такое писать?

Лишь вернувшись домой, он сумел успокоиться. Глупости, даже если бы Арнольд что-то увидел, он не смог бы догадаться, от кого послание. Как вообще это возможно, учитывая, что он уверен в смерти Миранды? Ее мистификация была слишком высокого качества, и даже Арнольд не догадался, что это не более чем спектакль.

«Я слишком впечатлительный и не умею скрывать эмоции», – мысленно посетовал Энтони.

Но отвечать на сообщение все-таки пришлось.

«Да, в чем дело?»

Ответ пришел спустя пару минут. Миранда в самом деле была готова и ждала его.

«То, о чем мы говорили, то, о чем я тебя просила. Ноутбук. Так вот, время пришло. Сегодня вечером или завтра утром».

По коже пробежали мурашки.

«Хорошо. Какой адрес?»

Сообщение он получил почти сразу. Район на самой окраине, Энтони там никогда не был. Сегодня туда ехать уже поздно, а вот завтра, в выходной, в самый раз.

«Хорошо, – написал Энтони, – завтра поеду и все сделаю».

«Не забыл? На мелкие осколки, вдребезги! Отыграйся на нем за свое свои обиды. И ни в коем случае не включай его».

«Я помню, Миранда».

«Спасибо, Тони. Ты такое солнышко, я рада, что мы можем друг другу помочь! И береги Арнольда, надеюсь, ему в самом деле получше! Ты умничка, все делаешь отлично. Знала, что тебе можно доверять».

В горле появился противный комок. Отвечать Энтони уже не стал.

Давно он не испытывал к самому себе такое отвращение. Ему ужасно, до невероятного не хотелось никуда ехать, вообще как-либо прямо касаться ее вещей, так или иначе связанных с Арнольдом. Словно это могло все сломать, исковеркать, сделать правдой события, которых он до дрожи в коленях боялся.

Утешала лишь одна мысль – завтра он наконец отдаст свой долг и получит свободу. И… все закончится. Потом можно будет и поговорить с Арнольдом, и перестать пугаться собственного телефона, и больше не жить, словно на пороховой бочке – кто знает, какие еще могут поступить просьбы

Он пытался вспомнить, как относился к Миранде раньше, когда они еще виделись. И не смог – впечатления казались размытыми, уже сильно трансформированными нынешними событиями и пропущенными через призму обожания Арнольдом. Тогда была легкая радость – надо же, повезло, ему помогли! А еще Энтони помни настороженность и любопытство. Если бы он только знал… впрочем, возненавидеть человека из-за знания ведь невозможно? Именно ему Миранда не сделала ничего дурного. Пока что.

Потом был внезапный звонок от Арнольда (не такой уж и внезапный, он ведь звонит ему время от времени), и Энтони снова вздрогнул от неожиданности. Только тут стало понятно, как же он напряжен.

«Нужно просто поскорее все завершить и забыть о том, что я ей должен», – мелькало в голове, когда после, ночью, он лежал в своей кровати, и тщетно старался заснуть.

Но тысячи «если» отравляли его рассудок, мучили предположениями и подавали лазейки для худших исходов. При этом Энтони понимал – его осторожности хватит, чтобы завершить все тихо и в тайне от того, кому знать лишнее пока не нужно.

Спал он мало и плохо. Но утром поднялся сам, без будильника, полный решимости и бесстрашия.

Быстро позавтракав, он еще раз перечитал вчерашнюю переписку, нашел адрес на электронной карте и определил, как туда добраться. Немного порывшись в вещах, он отыскал то, что хотел – старую биту, которая, несмотря на почтенный возраст, не утратила своей разрушительной силы. Ее Энтони прихватил с собой, сунув в рюкзак. Карта также показала, что рядом с нужным ему адресом есть небольшой пустырь и свалка – идеально, то, что нужно. Туда он и отправится с ноутбуком, чтобы его уничтожить.

Утро было теплым, но бессолнечным, хмурым. И очень тихим – никакого ветра, только стоялый воздух. Решительный и немного мрачноватый, Энтони выдвинулся из дома, дождался нужный автобус и сел в него. Несколько минут дороги – и он прибыл в пункт назначения.

Район оказался совсем окраинным, улицы – безлюдными, а от остановки пришлось еще достаточно долго идти по разбитой дороге. Карта помогла добраться и к дому, им оказалась старая многоэтажка, где лестница и вход к квартирам были с улицы. Энтони осмотрелся по сторонам – людей все так же не видать, только несколько человек переговаривались у расположенного вдали магазина, а на детской площадке неподалеку играли два мальчика.

Не так уж много ему оставалось сделать. Энтони сверился с блокнотом, убедился, что пришел по адресу, ступил на лестницу. Четвертый этаж, 42 квартира. Железные ступени поскрипывали, перила были расшатаны, в углах скопился мусор. Казалось невероятным, что Миранда вообще могла жить в таком месте при ее брезгливости.Энтони вспомнил, какой видел ее в последний раз – приталенное мшисто-зеленое платье до колен, аккуратное колье с крохотным камнем, уложенные в строгую прическу волосы с высокой челкой, тонкие каблуки. От нее пахло дорогими духами и холодом, она смотрела прямо и вроде бы чуточку свысока. И эта невероятно красивая девушка жила в квартире на окраине в таком старом разбитом доме.

«Как будто я вообще ее знаю – ее вкусы, предпочтения, желания, привычки», – недовольно укорил себя Энтони.

Их знакомство и общение было слишком поверхностным и мимолетным, чтобы делать о ней какие-либо выводы. Они просто помогли друг другу, вот и все.

Ключи нашлись там, где она и говорила. Энтони без проблем проник в квартиру – старую, пахнущую пылью и нечищенной мебелью. Окна зашторены, потому тут было темно и прохладно. Энтони захлопнул дверь и отправился наконец искать нужное.

Мебели в квартире было очень мало. Две комнаты, в одной – кровать и шкаф, в другой – стол и стулья. И действительно, один ноутбук. Весь в пыли, рядом – кружка с заплесневелыми остатками чего-то вроде кофе. Это заставило поморщиться. Казалось, человек, обитавший в этом месте, однажды просто вышел из дома, намереваясь через пару часов вернуться… и забыл об этом. А о том, что тут обитала девушка, догадаться было вообще невозможно. Никаких женских мелочей, будь то кремы, флаконы, предметы одежды. На полке – стопка журналов и две книги. На кое-как застеленной кровати – две огромные футболки. Их мог носить и сам Энтони. В ванную заходить он не стал, не хотелось трогать электричество.

Смахнув пыль с ноутбука, он убрал его в рюкзак и наконец водрузил на плечи. Тяжелый… затем покинул наконец квартиру, осмотрелся по сторонам. Вроде бы никого. Дверь Энтони снова запер, вот только замок заклинило, и пришлось немного попотеть, пока он услышал заветный щелчок сработавшего механизма. Подергал для надежности – все в порядке. А теперь…

– Какая внезапная встреча.

Голос прозвучал в паре шагов от него, и Энтони, и без того напряженный до предела, от неожиданности дернулся, уронил ключи. Широко распахнутые глаза смотрели в никуда.

Такого не может быть. Это невозможно.

Он медленно обернулся, и сердце его, казалось, перестало биться. Напротив него стоял Арнольд. Весь в черном, сегодня прохладнее, чем вчера, и он надел привычную куртку. Глаз не видно из-за темных очков. Лицо бесстрастное, губы плотно сжаты в линию, волосы снова стянуты в хвост. Он просто стоял и смотрел.

– Чт-то ты здесь делаешь… – это было первое, что пришло на ум, первое, что он рискнул проговорить.

– То же самое я могу спросить и у тебя.

Голос спокойный, совершенно бесцветный. Словно он говорил с незнакомцем. Или словно ему все равно.

– Я…

Энтони ощущал себя сбитым с толку, одураченным. Подходящих слов он найти не мог, они потерялись и застыли в горле. Разум вещал, что такое невозможно, но глаза говорили обратное. Он попросту не понимал, что происходит и где оступился.

– Ну же, почему ты здесь? – снова заговорил Арнольд, приближаясь на шаг. – Пришел в гости? Но вот незадача, никого нет. Да и ключ у тебя с собой, и в квартире ты побывал. И что же тогда?

Голос непривычно зазвенел, таким Энтони его никогда не слышал. Металлические нотки в нем били резко и больно. Словно сквозь молочную пелену, плотную и мутную, пришло осознание – это издевка. Каким-то неведомым образом он все узнал и теперь лишь наблюдал за реакцией, разбавляя ее горькой и едкой насмешкой. Именно потому так себя вел, потому стоял и ждал оправданий. Холодный, строгий, недоступный, словно совершенно другой, чужой ему человек.

Даже в первые дни знакомства он таким не был.

– Лжец, – словно в подтверждение его слов проговорил Арнольд, и уголки его губ опустились, выражая отвращение, – достойный ученик своей учительницы. Так даже я не умел.

– Да о чем ты говоришь, я не понимаю! – в отчаянии выкрикнул Энтони.

Его уже трясло от сильных эмоций, в первую очередь – от едва сдерживаемого ужаса. Слова также давались тяжело, он попросту не знал, что говорить, потому что был слишком обескуражен и напуган.

– Ты еще собираешься продолжать лгать и прикидываться.

Он мрачно, тяжело сверлил взглядом Энтони, Каждое слово обжигало и смыслом, и звучанием, вызывая мелкую дрожь и усиливая ступор.

– Откуда ты все знаешь… как ты понял, что она… что я…

Даже выговорить это не удалось. Слова болезненным комом встали поперек горла, и он не мог их протолкнуть – слишком чудовищные, слишком чуждые ему сейчас.

И стало мерзко, противно до тошноты и ужаса. Неважно, как, неважно, почему, ступор уже прошел, как и неверие. Энтони вдруг словно увидел себя глазами Арнольда. Мелочный, жалкий, захлебывающийся своими оправданиями, которые больше никому не нужны… лжец, не способный себя защитить.

Нет, это даже не отвращение к нему. Правильнее будет назвать такую реакцию разочарованием. Какой бы ни была причина, как бы это ни произошло, откуда бы он ни узнал правду, итога это не отменит.

Он увидел, как в гримасе отвращения искривились тонкие бледные губы. Отвечать Арнольд не стал – казалось, ему разом опротивело все, что могло касаться Энтони, включая нахождение рядом с ним. Исчезло и желание бросать наполненные ядом и горечью насмешки.

И отвечать он не посчитал нужным. С этим невыносимо горьким и болезненным выражением лица он отвернулся и пошел прочь.

– Арнольд! – закричал ему вслед Энтони.

Имя просто сорвалось с губ, он сам себя не контролировал. Голос звучал жутко тревожно и испугано.

Арнольд в самом деле остановился, но не стал оборачиваться. Чужой, далекий, он просто застыл на месте, сунув руки в карманы черной куртки.

– Что? Будешь ползать в ногах и оправдываться, как жалкая шавка?

Слова хлестко, больно ударили. От них вспыхнули щеки, в груди заперло дыхание. Ошарашенный, Энтони молчал. В голове звенела пустота.

Что можно сказать? Любые слова казались не тем, летели мимо, не отражали и части сути. Словно он разом утратил дар объясняться через обычную человеческую речь.

– Пошел вон, – продолжил Арнольд, и голос его звучал глухо и вместе с тем непреклонно, – даже не смей больше показываться у меня на глазах.

Он снова двинулся вперед, беспощадно удаляясь. Еще немного, и исчезнет из видимости и, казалось, вместе с тем и из жизни Энтони. Сердце бешено заколотилось в груди, в висках, у горла. Энтони отчаянно вскинул вперед руку, словно намеревался схватить, поймать его.

Конечно, он был уже слишком далеко. Сейчас их разделяло больше десятка шагов.

– Арнольд! – снова закричал он, но тот больше не стал останавливаться. Быстрыми шагами он направился к ступенькам вниз.

Понимание наступало беспощадно. Конец… это полный крах, финал того, что казалось уже таким привычным и естественным. Он сейчас просто уйдет и больше не позволит ему приблизиться.

Несколько секунд потребовалось, чтобы перебороть собственный шок. В голове тем временем болезненно кольнуло, но он проигнорировал это, сорвался с места, побежал следом.

– Арнольд, подожди! Ты все не так понял, это просто… я обязательно тебе бы все рассказал, но не мог сделать это сейчас! – кричал он вдогонку, и слова звучали глухо и разбито.

Жалкие оправдания, так он это назвал. Они никому не нужны, даже самому Энтони. Пустые, пресные слова, не способные выразить всю суть его боли и сожаления, а вместе с ними и растерянности. Правильные фразы для галочки.

– Я боялся, да, это ужасно, но я не знал, как ты отреагируешь. Если бы я тебе рассказал, ты бы меня не простил, я так думал…

Никто его не слушал, здесь, на этаже, больше никого не было.

Но Энтони бежал вперед, выскочил на лестницу, начал торопливо спускаться. Снова звал по имени и даже почти догнал. В голове стучала одна-единственная мысль – если сейчас упустить его, если он уйдет и Энтони не успеет сказать ему все, что должен, они больше никогда не увидятся. Он и так упустил возможность, потому что был слишком ошарашен. А теперь нужно догнать во что бы то ни стало, заставить выслушать…

На одном из лестничных пролетов в глазах резко потемнело, а затем к горлу подступила тошнота, Энтони затормозил, успев схватиться за перила. Сердце все так же колотилось у самого горла, в висках болезненно закололо. От досады на глаза выступили слезы. Не вовремя… как же не вовремя! У него нет на это ни единой лишней секунды сейчас!

Но теперь, после недолгого промедления, ему, кажется, стало немного лучше. Он даже увидел там, внизу, человека, за которым так отчаянно гнался. Вмиг обрадованный, что тот еще не ушел, Энтони снова отчаянно рванулся вперед, хотя его продолжало мутить, и голова сильно кружилась.

Ноги сделались ватными, как в тех кошмарах, где невозможно сбежать от преследователя. Лестница закончилась, ненадежно тряхнуло проржавевшие перила. На самом нижнем пролете уже никого не было. Ему показалось? Или же он успел спуститься быстрее, чем Энтони бежал? Впрочем, теперь он не видел ничего из-за горечи и подступающих слез.

– Именно поэтому я боялся тебе все рассказать… я же знал, как ты…

Слова прозвучали так глухо и тихо, их никто уже не слышал. Энтони, тяжело дыша и хватаясь за перила, стоял в самом низу и осматривался по сторонам. Безлюдное место, голые стены полупустого дома, разбитая площадка… он ушел.

От отчаяния в голове снова помутнело. А потом почти сразу вернулся приступ боли, которому он уже и не противился, так как сил на это не осталось.

Никто не видел, как Энтони тихо сполз по стене у самого выхода. Его сознание наконец накрыла тьма.

День 15, мертвый сон

Умирать не больно и не страшно. Когда-то давно, находясь под воздействием несомненно мощной харизмы своей непутевой учительницы, Арнольд принял эту истину как естественную и не требующую доказательств. Миранда говорила о смерти так одухотворенно, голос ее чуть подрагивал от волнения, в нем появлялись живые, мелодичные нотки. Так можно говорить о возлюбленном.

Было ли для нее это игрой? Метафорой? Выводом из прошлого, недоступного никому, ему в том числе? В такие моменты она казалась восхитительно безумной.

– Просто конец, понимаешь? Мы все уйдем однажды. Это как выйти за дверь. Что же тут страшного? Сменить одно на другое, что-то лучше, что-то – хуже. Мы делаем это каждый день!

– Но сначала мы ведь проживем жизнь, – тогда у Арнольда еще были силы ей противоречить. И в качестве ответа он получал мягкую снисходительную улыбку.

– Ты считаешь, что в твоей жизни будет много света, радости и счастья? Ждешь, что дорогие люди будут рядом всегда? Здоровье, удача, дружба, любовь – все это рано или поздно тебя оставит. Жизнь переменчива, это и прекрасно, и ужасно одновременно! Тебя ждут светлые дни, но вместе с тем придет и боль, столь сильная, что существование станет тебе в тягость, и ты будешь проклинать даже далекие мгновения счастья. Потому что они также станут причинять тебе боль. А люди, которые еще вчера улыбались, обещая помощь и поддержку, сегодня в лучшем случае пройдут мимо, в худшем – ударят ножом в спину.

Она говорила так просто и спокойно, словно речь шла о незначительных мелочах. Хотя для нее они таковыми наверняка и были.

Все ее ценности или вызывали восхищение, или вынуждали недоумевать. Она сама выглядела такой ценностью.

– Я знаю, что это такое, – мрачно выговорил Арнольд, вспоминая недавние будни с матерью. Ее обезумевшие глаза, осознание, что былых дней не вернешь, и ее к нормальной жизни – тоже. И что дальше будет лишь хуже.

– Нет, не знаешь, – легко и уверенно возразила Миранда, – ведь ты еще не изведал и половины той боли, что тебе предназначена. И ее не избежать никому. Можешь воспринимать жизнь, как весы – за каждую эмоцию счастья тебе придется заплатить таким же весом боли. Не сразу, но это происходит, иногда даже понимаешь, за что именно расплачиваешься. Просто цена иногда разнится. Самая искренняя радость возможна только в детстве. Твой лимит уже вышел, а ты даже не смог им насладиться, потому что тебе не повезло с родителями. Возможно, поэтому ты такой ценный и талантливый?

От ее слов веяло могильным, затхлым холодом, словно произносила их не красивая молодая девушка, а покрытая струпьями старуха-ведунья. В те дни Арнольд наделял особым смыслом все ее речи, адресованные ему. И был благодарен за каждую теплую улыбку, позволяя себе видеть намного больше, чем ему в действительности показывали.

Отношение к конкретно этим истинам у него неоднократно менялось. Оплата счастья – да, возможно, хотя никакого равновесия он не наблюдал. Но вот легкого восприятия чужой смерти так и не появилось. Это невозможно – вот что он осознал. И чем больше времени проходило, тем очевиднее это делалось. А потом чужая смерть стала его личным врагом. Одну жизнь он ей уже проиграл, вторую же не намерен был уступать без вооруженного боя.

Энтони… имя щипало на кончике языка, как кислая конфета с содой.

«Я же все-таки могу жить, как другие? – плескалось в его уме все эти дни. – Что-то чувствовать, кроме боли, сожаления и зависти к тем, кто искренне, от всей души улыбается?»

Он внезапно захотел разбить стену, которая отделяла его от нормальных, живых людей, вырваться из той тьмы, которая накрыла его с головой, напоминая, сколь родной она успела ему стать. Протянуть руку сестре, не видеть больше ее тихой грусти, которую она никогда не озвучивала.

Жить. Просто жить, когда уже, казалось, перестал ощущать себя живым и разуверился во всем, что его окружало.

А Энтони так тепло улыбался. И как ни вглядывался Арнольд в эту улыбку, не мог прочесть в ней лицемерия. Он привык доверять своим ощущениям, и это при том, что они не раз уже его обманывали. Видимо, такова сущность человека – тянуться к теплу и свету, даже когда все кажется тщетным.

Даже когда все таковым является.

Арнольд не желал верить в происходящее с самого начала. Но правду ему попросту ткнули в лицо, пусть даже непреднамеренно. А получив зацепку, он уже не мог не распутать весь клубок до последней ниточки. Да никто и не старался его удержать.

Тогда, в парке, впервые вспыхнуло подозрение. Что-то не так, говорили ощущения, и хотя бы в этом они ему не солгали. Прогулка парком не завершилась, они побывали еще в кафе, и пока Энтони отбегал помыть руки, Арнольд успел прочитать его сообщение на телефоне – почему-то же оно его так впечатлило.

Это походило на ведро воды на голову посреди летнего дня.

Арнольд помнил эту манеру написывать. Скрытый номер, легкомысленный тон, очередные просьбы. Пальцы дрогнули, телефон вывалился обратно на стол, и Арнольд тихо выругался. Думать, что-то решать – потом, не сейчас. Пока важно другое – узнать, о чем речь.

Никакого стыда он не испытывал, торопливо подключив телефон Энтони к программе прослушки и контроля за сообщениями. Их диалог не завершен, и теперь можно будет за ним проследить.

Когда Энтони вернулся, то ничего не заметил и продолжал улыбаться, как обычно. Арнольд же ощущал себя, по меньшей мере, ошарашенным. Сердце колотилось в груди, руки похолодели, мысли в голове бешено метались.

Как такое может быть? Разум кричал, что это ошибка, он уже зациклился на Миранде, вот и все. И в то же время… от схожести по спине бежали ледяные мурашки. И не меньший шок вызывало другое – почему Энтони? Они ведь не могут быть знакомы. Это разные миры, которым никогда нельзя соприкасаться!

Картинка, вспыхнувшая в голове миллионами возможностей, буквально потрясла его своей чудовищностью. Невозможно, твердил себе Арнольд, но это слово рядом с именем Миранды тускло блекло. С ее планами, продуманными на десятки ходов вперед, которые могли осуществляться даже после ее смерти…

Если она вообще погибла.

Такая мысль уже закрадывалась в его голову ранее, когда он только узнал о случившемся, но он отмел ее, впервые посетив могилу. Тогда Арнольд ощутил особенное, ни с чем не сравнимое отчаяние, и он сдался ему, зная, насколько пусто станет на душе тогда, потом. Так и вышло. Он принял то, что ему дали, проглотил горькую таблетку с ядом и ощущал ее воздействие до сих пор.

Но что, если… если…

Мир, еще такой хрупкий, только сформировавшийся и окончательно не закрепившийся, вдруг пошел угрожающей рябью. Впервые за долгое время Арнольда опутал липкий, противный страх. Все, во что он верил, могло оказаться хищно ухмыляющейся химерой.

А рядом о чем-то своем вещал Энтони, щеки его разрумянились, он совсем не выглядел больным. Им принесли заказ, официант что-то спрашивала, кажется, он отвечал…

– У них есть рыбные рулеты… ты говорил, что любишь рыбные блюда? – донесся до него голос Энтони.

– Я не голоден, – коротко отозвался Арнольд.

И действительно, сейчас он не смог бы проглотить даже чай.

В мыслях теперь пульсировало иное.

Кто он, этот человек, который сидит с ним за одним столом? Тот, которого он опрометчиво назвал другом и которому легко согласился помогать? Нет… которому сам принял решение помогать?

Энтони словно разделился на две стороны, заимев собственного альтер-эго. И вторая сторона являлась для Арнольда неизвестной личностью. Темное лицо смотрело на него из мрака, и он не мог увидеть его выражение.

Что там? Глядя на Энтони сейчас, он видел тысячи возможностей, которые могла использовать она. Многоступенчатые планы предполагают их неочевидность, и причины поступков, ранее казавшихся совершенно естественными, становятся понятными лишь в самом конце, когда тебя уже пришпилили к стене, как красивое насекомое иголкой.

Кто он? Кто человек, который так искренне убеждал его в красоте нынешней весны? Который читал нотации, а потом плакал, рассказывая о своем прошлом? Что скрывается за его улыбкой? Насколько она фальшива, насколько хорошо он играет и лжет? Все тело, казалось, было напряжено, словно ожидая нападение в любой момент. А атаковать его собирались двое – сильные, слишком близко подобравшиеся хищники.

– Все в порядке? – обеспокоенно поднял брови Энтони, заглядывая в его лицо.

– Конечно, – ответ был суховат, но голос звучал ровно.

Он не мог, не имел права себя выдать. Пока не убедится, пока не найдет доказательства, пока не поймет, что происходит…

Время вдруг словно застыло.

Арнольд находил общество Энтони невыносимым лишь в самом начале их знакомства. Навязавшийся мальчишка его просто раздражал. Теперь же, не понимая, что происходит, он снова испытал это чувство. Зажатые в тугие тиски чувства рвались наружу, хотелось схватить Энтони за руку, дернуть к стене, нависая, надавить и узнать, что происходит.

Но разве он уверен в своей правоте? Возможно, все подозрения беспочвенны, и произошло нечто, чего он пока не понимал, априори снимающее с него все обвинения. И тогда мальчишка с, возможно, смертельной болезнью получит дополнительный шок. Конечно, он так не поступит.

Все, что позволил себе Арнольд – задать несколько наводящих вопросов. Ответа он не получил, но заметил то, что его насторожило еще больше – колебания, сомнения, переживания, которые, впрочем, так ничем и не обернулись.

Уже дома Арнольд сел за компьютер. Никаких сомнений или сожалений. Он должен знать правду.

Программа работала отменно, легко выдав всю переписку. Читая сообщения, он ощущал, как лопаются тонкие ниточки, державшие его не менее хрупкий мир. Одна за одной, с каждой новой фразой, с каждым новым кусочком истории. Что-то ценное утекало из его рук, и не было ни единой причины подставлять ладони и пытаться это удержать.

Ложь, открывавшаяся перед его глазами, оказалась еще более чудовищной, чем он предполагал.

Миранда жива. Энтони с ней знаком. Миранда ему помогала, а тот взамен выполнял ее требования. И выполняет. Завтра утром он отправится по адресу, который был чудесно известен Арнольду – именно там находилась штаб-квартирка их маленькой компании, там его обучали премудростям работы в сети.

Что из этого списка ударило больнее? В груди сдавило, воздуха не хватало. Как приступ уже прошедшей болезни, только еще жестче. Как нож, который вогнали под ребра годы назад, а медленно поворачивать начали только сейчас.

Стало вдруг до смешного стыдно. Как мог он допустить такое? Откуда эта наивность, если уже пережил немало страшного и ломающего, если мнил себя прозорливым и чутким? А на деле просто купился на первый же розовый леденец, который ему протянули с счастливым лицом… как ребенок. Как наивное дитя, готовое снова и снова спотыкаться на ровном месте, потому что еще не научилось ходить.

За ночь Арнольд не сомкнул глаз ни на мгновение. Так много тяжелых мыслей, от которых внутри все сворачивается тугими узлами, бессильная злоба на самого себя, стыд, и наконец мрачная решимость, вызревшая в сознании к утру – туманному, тихому, сырому.

Он одевался быстро, и в его движениях читалась озлобленная решительность. Глаза его скрывали темные очки, а настроение прекрасно подчеркивала привычная цветовая палитра одежды.

Взял такси, доехал до пункта назначения, вышел и еще долго стоял перед домом. Сколько воспоминаний связано с этими стенами, он здесь учился, постигал азы, удивленно отмечая, как много ему можно и сколько всего доступно ей. Холодный пол, темный экран монитора с кодом, вкус кофе в полночь и горечь табака чужих сигарет, горячие руки и голос где-то у уха, пока пальцы бегают по клавиатуре…

А теперь это место мертво, но наполнено призраками.

Энтони пришел очень скоро. Воровато оглядываясь, но не видя того, кто умело скрывался, он поднялся на нужный этаж, вошел в квартиру. Его не было минут 20 – почему так долго? А затем… пора.

Его растерянность, потрясение – этого он и ожидал. Его полные ужаса глаза и ошарашенное лицо, искривленное выражением беспомощности. Обрывки слов, которые никому не помогут. Жалкие оправдания, которые никого не спасут. Потрясение сделало его почти комичным – чего-то подобного достойны лжецы и трусы.

Какой же он клоун.

Какие клоуны они оба.

Арнольд смотрел на него со странной смесью отвращения, жалости и нарастающей злости. Не умеет оправдываться, но признает, насколько ничтожен. Говорит о долге, но не способен на разумные объяснения.

А на что он рассчитывал, решив еще раз с Энтони увидеться? Только на эффектное заявление о том, что в курсе происходящего? Нуждался в еще более очевидном подтверждении? Хотел насмехаться над его никчемностью?

Хотел дать ему последнюю возможность, несмотря ни на что?

Арнольда окатило отвращением уже к себе самому. Покидал это место он так быстро, торопливо, как только мог. Не слушал крики и невнятное бормотание за спиной – ему это больше не нужно.

Он мысленно попрощался с Энтони. И с собственной глупой, комичной доверчивостью.

Миранда снова его обыграла. Она снова сделала то, за что он ее ненавидел. И теперь с чистой совестью и с новой силой.

Он ждал, что Энтони станет ему названивать. В тот же день, в первый же час. Но ничего подобного не случилось. Что ж, так даже лучше. Ему было бы противно слышать его голос. Да что там, он даже не стал бы поднимать трубку.

Сообщение пришло более чем сутки спустя. Оно было огромное. Арнольд не стал его читать. Ему было неинтересно, что там. Прочитать его – разве это не слабость? Разве не попытка увидеть что-то, что ему наверняка станут втюхивать? Глупейшие слова, притянутые за уши истины, банальности, от которых лицо кривилось в гримасе отвращения.

Он не брал телефон в руки несколько часов, словно тот был отравлен, заражен, содержал все смертельные вирусы на планете.

Но затем все же не выдержал.

Там могли быть какие-то сведения, которые будут ему полезны. Если же Энтони начнет оправдываться, он может в любой момент удалить сообщение. Потому он все-таки открыл послание и принялся читать. Губы дрожали от сдерживаемых эмоций, но строки затянули его почти сразу же, с первого абзаца.

«Привет.

Я хотел тебе позвонить, но понял, что, скорее всего, ты уже внес меня в черный список. Это неудивительно… наверное, на твоем месте я бы испытал ненависть. Я и сам себя ненавижу, но это также уже очевидно… и написал тебе это я для другого.

Я просто хотел рассказать тебе все то, чего не смог там, у той квартиры. Точнее, пояснить ситуацию, откуда мы с Мирандой знакомы, почему так вышло, что я вообще хотел и зачем. Не знаю, нужно ли тебе это, наверное, нет, но мне так хочется, чтобы ты все знал.

Как я уже говорил, в 17 лет я выпустился из детского дома. У меня было очень мало денег и никакого жилья, а также работы. Я искал комнату, которую мог бы снять. И обнаружил объявление о низкой цене на жилье в самом центре. Обрадовался, созвонился и договорился приехать. Посмотрел, комната мне понравилась, только владелец потребовал в итоге цену выше, чем договорились. Я долго мялся и сомневался, потому что это были все мои деньги. А работу я еще не нашел, но в итоге согласился и снял комнату.

Потом я выяснил, что по соседству живет Миранда – странная девушка, которая при первой же встрече в коридоре сообщила мне, что слышала наш разговор и знает, что мужчина, сдающий комнату в квартире, часто обманывает студентов. У одного пропали деньги, другого обвинил в краже драгоценностей. Что случилось с третьим, она не знала, но он покинул квартиру в слезах и с криками. Я насторожился, но пока все было хорошо, потому просто поблагодарил ее за беспокойство и чуть позже купил пирог и принес ей.

Потом я нашел работу. Это была булочная в паре кварталов от дома. Там у меня не все получалось, а платили не каждый день, как обещали, ну и денег мне не хватало. Потом как-то раз я возвращался с работы и увидел эту девушку, Миранду. Мы разговорились и, наверное, я слишком много ей жаловался. В общем, в итоге она зачем-то решила мне помочь. Сообщила, что скоро съезжает, и находиться в квартире будет не чаще, чем пару дней в месяц. Она предложил мне переехать к ней. Я удивился, но, конечно, согласился, тем более что плату она с меня не брала, а просила только готовить еду к ее приезду. Я согласился.

Мы прожили так пару месяцев, за это время я видел ее всего два раза. Как и договаривались, готовил ей к каждому приезду и не мешал, когда она работала. Я уже понял в общем, чем она занимается, но она мне помогла, потому я ничего на этот счет ей не говорил. Мы даже не были друзьями, просто ей зачем-то захотелось мне помочь. Хотя я догадывался, что рано или поздно она у меня что-либо попросит.

А потом она пропала окончательно – уехала навсегда, как она сообщил, передав квартиру мне. Как я потом узнал, таких квартир у нее было много по всему городу, но это уже неважно. Она оставил мне записку с целой кучей бумаг-вложений.

Там говорилось о тебе. Она попросила меня отдать долг – найти тебя и любой ценой отговорить от самоубийства. При этом она еще передала мне настоящее досье на тебя. Там было все о тебе: фото, описание характера, привычек, адрес, ну и прочее. Я не мог не согласиться, хотя мне это и не нравилось.

Я не хочу думать о том, насколько чудовищно это для тебя выглядит. Я не задумывался над моралью, когда соглашался. В конце концов, мне хотелось помочь, ведь я собирался совершить нечто хорошее и доброе. Мне так казалось…

Она предложила мне считать себя своей старшей сестренкой. Нахальной дальней родственницей. А тебя – тем, с кем она дурно поступила и кто не заслужил ее жестокости.

Ты уже понимаешь, что я скажу дальше. Я сначала не слишком старался. Точнее, я очень старался, но я тебя не понимал. Ты был для меня работой, вот и все. Я просто не думал о том, каково тебе.

Но я не догадывался, что все зайдет так далеко. Ты оказался не просто мрачным грубияном, но я понял это не в первые дни. Ты рассказывал мне интересные вещи, я делился с тобой событиями и беспокойствами из своей жизни. Это вдруг стало так правильно. А потом и так интересно. А потом… черт, я понял, как в тебе ошибался. Для меня перестало иметь значение обещание, я давно уже общался с тобой потому, что сам этого хотел, потому что для меня это было важно.

Я сильно запутался. Я понимал, что совершаю что-то ужасное, страшное, неправильное. Но я боялся. Узнай ты правду, оборвал бы со мной общение, я уверен. Я так не хотел этого. Все последние дни был как на иголках. Убеждал себя, что поговорю с тобой попозже, но вот к чему все привело.

Мне просто хотелось, чтобы все уже закончилось, чтобы и ты, и я были в порядке.

Пожалуйста, прости меня.

И живи. У тебя все будет хорошо, я больше не сомневаюсь в этом. Ты намного сильнее меня».

Читать все это было… странно. В голове после описанных событий назойливыми молоточками стучали дикие, пугающие мысли и образы. Представлять себе Миранду рядом с Энтони было так необыкновенно и неправильно.

Это как поместить на одну картину современного подростка и средневековую ведьму из тех, кого сжигали на костре. Как молния на ясном утреннем небе. Как недокуренная сигарета в стакане мороженого. Совершенно несовместимое, словно два человека из разных жизней.

Они все это время были знакомы… вот так. И это сейчас казалось дополнительным, каким-то особенно изощренным предательством. Зачем-то Миранда поиграла с этим мальчишкой в благодетеля, а затем взвалила на его плечи совершенно дурацкую, никому не нужную обязанность. Но, если подумать, это не должно было ничуть удивлять, подобное поведение вполне в ее характере. Она легко играет чужими судьбами, причем не всегда удается понять и раскусить, что в игру ты уже вступил, пока не окажешься на одном из перепутьев и не сможешь повернуть, не заручившись ее помощью или не исполнив ее волю. В такой ситуации уже побывал Арнольд.

Миранда не просто ушла, не просто покинула их команду. Она много говорила, философствовала, делала прогнозы, смотрела мимо лиц куда-то вдаль, поигрывая пальцами крупным завитым локоном. А потом разом заставила протрезветь всех.

Мэтью лишился крупной суммы на своих счетах. Сол так и не дождался данного ею обещания помочь в его крупном деле. Гаррета она подставила перед его друзьями, после чего ему пришлось сменить имя и место жительства. А что касается Арнольда…

Позже выяснилось, что Мэтью терпел ученика в их команде только потому что на него запал. На него – на Арнольда. Миранда обещала поговорить с ним, объяснить, какой же Мэтью крутой, как он хорош и какая они потрясающая пара. Ни в чем подобном Арнольд заинтересован не был, и потому Миранда оставила ему прощальный приз в виде наркотика в чае.

«Держи его, он твой», – такую записку она оставила, притащив охмуренного Арнольда к нему в комнату.

Мэтью был ошарашен, но куда больший шок испытал утром сам Арнольд, когда обозлившийся Мэтью рвал и метал, пытаясь найти беглянку и посчитал нужным рассказать, что она сотворила.

Продала, как мешок с мукой. Как старую обноску, утратившую свою актуальность. Выкинула подальше, потому что больше не несет ценности.

Особенный. Это слово стало звучать для Арнольда насмешкой.

Мэтью ничего с ним не сделал, но больше они никогда не виделись. Ни с ним, ни с Гарретом, ни с Солом. Только в тот день, когда еще отчаянно пытались ее найти. Когда рыскали по общим счетам, общим знакомым, общим дорожкам, на которых, конечно, уже не осталось даже подобия следа.

Чем бы это ни было, Арнольд воспринял ее поступок как насмешку над теми, кто недостаточно для нее умен, полезен и важен, и потому распрощаться можно, устроив такое подобие цирка на одного зрителя. Почему нет, если на чувства мартышек на арене всегда было плевать?

Какой бы ни задавался целью Энтони, составляя это письмо, оно не способно было изменить ровным счетом ничего. Отчасти напротив, усугубило ситуацию. Отчасти немного прояснило. Это конец, точка, больше ничего не будет. Больше ничего быть просто не могло.

Вместе с тем в письме содержалось нечто, не дававшее ему покоя. Как непоставленная точка, к которой снова и снова станешь возвращаться, невольно причиняя себе боль.

Не стоит ее такой оставлять.

Этим же вечером Арнольд отправился в магазин, а затем на почту. Адрес Энтони у него был. Посылку отправил курьером, ее должны были доставить в самые кратчайшие сроки.

Все. Теперь точка поставлена окончательно. Он словно вырезал ее самостоятельно и запер дверь.

Ведь так?

День 16, письма без ответа

Просыпаться в больнице было странно и страшно.

Ничего не понятно, туман перед глазами вдруг просто развеивается, и ты осознаешь, что лежишь на кровати, над тобой незнакомый потолок, в сгибе локтя катетер от капельницы, а память ничем помочь не может. Что произошло? Почему он тут?

Энтони беспомощно водил взглядом по сторонам, отмечая скудное убранство палаты – три кровати со столиком и шкафчик – пока не увидел медсестру, которая, поняв, что пациент проснулся, поспешила к нему.

– Не поднимайтесь! Вам нужно полежать и отдохнуть, – велела она, – вы что-нибудь помните?

Несколько секунд он молчал, пытаясь найти ответ на этот вопрос, но в голове его оставалось пусто. Обрывки ситуаций с работы, плохие новости о здоровье, прогулка в парке, филармония… не то. Должно быть, если немного напрячься, все получится, но пока он ощущал лишь растерянность. И тревожный запах спирта и неизвестных ему лекарств.

– Не очень.

Медсестра что-то записала в тетрадку и сочувственно поцокала языком.

– Возможно, это из-за приступа. Уверена, скоро вы все вспомните. Как вы себя сейчас чувствуете?

– Эм-м-м… – Энтони помялся, пытаясь понять, что вообще может ответить на этот вопрос, – голова немного кружится.

– Не болит?

– Нет.

– Хорошо. Доктор сказал, что если болеть не будет, вас можно отпустить домой после капельницы. Но лучше вам позвонить близкому человеку, чтобы вас забрал.

Близкому человеку… в памяти сразу же вспыхнул только один образ, и Энтони уже хотел потянуться за телефоном, чтобы набрать номер, когда его словно молнией поразило, и он застыл на месте, затаив дыхание. В один-единственный момент он вспомнил все, что произошло ранее, что предшествовало обмороку.

Просьбу Миранды. Поездку в дом за ноутбуком. Мрачную пустую квартиру. Встречу с Арнольдом. Шок и ужас, от которых он никак не мог оправиться. Разговор, неловкие, нелепые попытки оправдаться. Слова, такие резкие, что каждое било с особой силой и жестокостью. Боль. Крах.

Он больше не может ему позвонить. Он предал этого человека и получил по заслугам. Теперь Арнольду нет никакого дела до его проблем, они его больше не касаются.

Энтони безвольно откинулся обратно на кровать. Дышать стало трудно, в горле появился ком. Все, что произошло там, у квартиры, это так… так… жестоко.

Какой же стыд, какой отвратительный обман, какая несправедливая, неправильная боль. Арнольд ничем такого не заслужил. Энтони на миг подумал о том, каково ему было узнать правду, и в уголках глаз появились первые капельки влаги. Хотел помочь, мнил себя спасителем, другом, а сам…

В груди сдавило, он начал задыхаться. Закрыл лицо ладонью, чтобы не показывать эмоции. Что-то ценное, чем он совсем недавно обладал, просто утекло меж пальцев, словно его и не было. Больше ничего не изменить, ничего не спасти. Энтони сам сделал выбор, когда не сумел рассказать правду сразу.

В больнице пришлось провести еще несколько часов – долгих, пустых, наполненных болью и сожалением. Никому звонить Энтони не стал, а, убедившись, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы не свалиться в ближайшую канаву по дороге, покинул больницу самостоятельно. До метро отсюда недалеко.

Медсестра ему рассказала, что его госпитализировали этим утром. Жильцы дома нашли его без сознания у одной из квартир, вызвали врачей. Опытные медики сразу определили суть его проблемы. Энтони уже поговорил с врачом, описал ситуацию, сказал, что ждет результаты обследования, которые должны прийти в скором времени. Потому ему вкололи поддерживающий препарат, напоили таблетками и отпустили.

Дорога показалась ему бесконечной. Стоял уже вечер, окна домов уютно поблескивали желтым, за ними была жизнь, тепло, люди… в уме стояла картинка, как они с Арнольдом совсем недавно бродили по улицам, обсуждая что-то незначительное. Никогда еще вечерние прогулки не казались такими уютными. Тогда неважно было, что происходит вокруг, все воспринималось приятным дополнением, уместной декорацией. И время это было таким близким, что разум никак не желал относить его к прошлому. Сегодня вечером они собирались в филармонию. А завтра хотели сходить в этническое кафе и попробовать чай из шишек.

Если бы Энтони не был таким трусом…

Если бы не его нерешительность, если бы он все-таки рассказал правду… теперь все, что ему оставалось – это сожалеть и сокрушаться.

Несколько раз Энтони в порыве отчаяния доставал телефон, торопливо находил нужный контакт… а потом смотрел на него, несколько секунд разглядывал цифры и буквы и в результате убрал телефон обратно. Он не может ему позвонить. Он сейчас не способен сказать что-либо внятное. Скорее всего, это снова будет набор неясных междометий и обрывков слов. Это лишь ухудшит ситуацию, хотя, казалось, куда хуже. А если Арнольд уже внес его в черный список, будет только больнее.

Позвонить он так и не решился, а когда кое-как добрался домой, упал без сил на кровать. Он не мог больше никак справляться с глубоким отчаянием, от которого исчезали любые внятные доводы и объяснения. Его душила обида, которая регулярно перемежалась болезненным самобичеванием. Сам виноват. Так ему и надо. Именно это и заслужил. О каких оправданиях, о каком прощении может идти речь? Он не смог ничего – ни быть хорошим другом, ни исполнить просьбу Миранды.

Однако, когда первый шок прошел, стало очевидно, что сделать что-то необходимо. Он с самого начала это понимал, но никак не решался, боясь все только усугубить звонком. Но если не звонок, тогда что? Правильно, сообщение.

Энтони не знал, прочитают ли его, получит ли его вообще адресат, ведь он мог сразу заблокировать номер, но писал долго и внимательно. Целью себе поставил пояснить в подробностях и понятно, как все происходило на самом деле. Он не знал, откуда Арнольд узнал правду, но сейчас и не это было самым важным.

Писал Энтони уже на следующий день, когда вышел на работу. Долго прокручивал в голове возможные формулировки, отвергал новые и новые варианты, а когда наконец осознал, что готов, более того, ему не терпится высказаться, попросил перерыв на полчаса. В это время он достал телефон и стал внимательно, скрупулезно писать, подбирая каждое слово.

Сообщение содержало подробный рассказ о знакомстве, о тех событиях, что ему предшествовали, и о том, как он согласился выполнять столь необычное задание. Не утаил ничего, пусть узнает всю правду. Перечитал, беззвучно вздохнул и нажал на кнопку «отправить».

Он, честно говоря, не ждал ответа. Однако, когда по прошествии нескольких часов на послание никак не отреагировали, заметно поник. Ну да, все логично. На что только надеялся?

Работать в этот день было невыносимо. Всю смену он вместо ставших привычными улыбок выдавливал для посетителей лишь жалкие, фальшивые их подобия. Конечно, его состояние не могли не заметить коллеги. Они задавали вопросы, но так же очевидно, что правдивых ответов на них они не дождались.

Уходил домой Энтони такой же подавленный, каким пришел сюда утром. Только теперь еще и уставший.

Словно почувствовав неладное, ему позвонила Лотти, предложила встретиться. Энтони отказался. Помимо всего прочего, он испытывал в ее отношении чувство вины и не был готов сейчас к новым притворным улыбкам, а уж тем более – к откровенным беседам. Он долго и вдохновленно извинялся, словно таким образом пытался избавиться от накопившейся горечи, а затем повесил трубку.

Когда же вернулся домой, его дожидался сюрприз – извещение о посылке. Удивленный, он осмотрел адрес отправителя, но тот отсутствовал. Тогда он распечатал картонную коробку и с недоумением уставился на нечто мягкое и черное. Достал это, осмотрел, натолкнулся на записку.

«Ты выиграл».

И вмиг его настигло озарение.

Верно, это же шарф. Награда, которую потребовал Энтони, когда они только заключали спор. В груди больно кольнуло. Вот как, он все же прочитал письмо. И хотел показать, что случившееся его не сломило.

Пальцы комкали мягкую ткань, Энтони прижался к шарфу лицом, беззвучно закусив губу. Треклятый подарок захотелось сжечь дотла, разорвать на кусочки, растоптать ногами – Энтони не согласен, он не хочет видеть финал таким.

Потом он сел писать новое сообщение. В этот раз рассказал о кое-чем более значимым – о своих мыслях и переживаниях, снова ничего не утаив. Все равно терять нечего.

«Привет.

Я понял, что написал в прошлый раз тебе далеко не все и не самое главное. Я хочу, чтобы ты побольше узнал о том, что я думаю. Если ты прочитаешь… может быть, это позволит тебе получше понять меня.

Сначала ты мне не понравился. Это было не отвращение, нет, но понимание, что мы вряд ли сможем найти общий язык. Ты был резким, озлобленным, меня никогда не привлекали такие люди. И я не имел ни малейшего понятия, как с тобой себя вести. Но со временем я привык к тебе, и первым, что я испытал, было искреннее сочувствие. Не жалость. Но ты не заслуживал такого к себе отношения – чтобы тебе врал человек, к которому ты был столь глубоко привязан. Потому я очень старался тебя отвлечь и всячески развлекать.

Уже тогда я сам от всей души желал помочь тебе. Да, первые раза два я приходил на встречу к тебе потому, что меня об этом попросили. Но очень скоро мне стало интересно, и я просто делал то, что мне нравилось. Ты казался таким недоступным, как кумир на сцене.

Я тобой восхищался. Ты столько всего знал, столько умел, но ничто из этого не ценил. Как же зря. Когда я слушал твою песню, я боялся дышать. А когда ты рассказывал о прочитанных книгах, я ощущал себя крутым критиком. Мне так хотелось дотянуться до того мира, в котором жил ты!

А потом мы начали ходить по различным мероприятиям. Тогда многое изменилось, я сильно боялся, я и сейчас боюсь, я печатаю это, а пальцы дрожат. Но ты протянул мне руку, и я мог почувствовать, что не один. Что исполнилась, наверное, главная моя мечта – найти близких людей, тех, рядом с которыми мне будет хорошо и комфортно.

А еще я смотрел на тебя и думал – как хорошо, что ты тоже ожил, что тебе лучше. Я так радовался этим переменам! Я ведь уже говорил – я здорово за тебя переживал.

Все это время я был слишком беспечным. Я перестал думать о том, как все это начиналось, я просто хотел жить и идти вперед. Хотя мне нужно было бы с тобой поговорить и все рассказать. Наверное, я трус, потому что предпочел вообще выкинуть подобное из головы.

Я даже не хочу думать о том, что ты сейчас испытываешь. Это чудовищно и куда больнее, чем все мои сожаления. Ведь ты пережил с моей стороны предательство, а я справедливо плачу по счетам.

А твой шарф… он мне больше не нужен. Я считаю, что был тебе другом, даже если ты с этим не согласен.

Прости еще раз».

Дописав это и отправив сообщение, Энтони еще несколько секунд сидел, просто вглядываясь в стену. Он устал. Как же он, оказывается, сильно устал.

Уже сейчас, четко осознавая, что ответа не последует, Энтони не сомневался, что напишет еще одно послание. А может, и не одно. Не все он успел сказать, и пока сообщения доходят, он будет пользоваться этой тонкой ниточкой.

Действительно, вернувшись с работы на следующий день, он, даже не поев, начал писать новое послание. Энтони не совсем понимал, что именно хотел сказать. Просто в голове появились слова, а с ними эмоции, которыми он желал поделиться.

Письмо вышло более хаотичным, чем прошлые. В нем Энтони писал о том, как много думает, вспоминает, как дочитал подаренную им книгу. Как послушал запись концерта, на который они по понятной причине не попали.

«Помнишь? Я убеждал тебя, что жизнь хороша. Пояснял, почему, подробно расписывал, а ты раздражался и не хотел слушать. Придумывал причины жить дальше, расписывал их. Ты говорил, что мои слова были как из учебника. Так вот, теперь все то же понадобилось мне. Мы словно поменялись местами».

Таких забавных наблюдений было немало, они все давили и царапали, но Энтони цеплялся за них с поистине мазохистским упором. Терять нечего – это развязывает руки и позволяет делать то, что хочется. Однако и это стремление быстро выгорело, растаяло и выцвело, и осталась лишь пассивная печаль.

Прошло уже три дня с момента их ссоры. Обычные три дня – Энтони ходил на работу, потом домой, нигде не задерживался, выполнял то, что от него желали. Извинялся перед Лотти.

И… словно чего-то ждал. Ответа от Арнольда? Он его уже получил. Того, что ситуация волшебным образом решится сама? Как бы не так. Того, что наконец сумеет успокоиться? Речь не шла о спокойствии. Его жизнь совсем недавно была насыщенной, интересной, полной ярких впечатлений, он регулярно виделся с близкими людьми и тянулся выше, к прекрасному и новому. А сейчас все рухнуло. Ему попросту некуда было сбегать.

За эти дни Энтони отправил еще два сообщения. В одном в тот же день написал о том, что не может, не готов с ним попрощаться, потому продолжает писать письма, извинился за это.

«Ты до сих пор не забанил меня, но рано или поздно я обязательно перестану тебя доставать. Но если мне удастся пояснить свою точку зрения, если я могу хоть что-то исправить, я буду пытаться до последнего».

Спустя полчаса после отправки пришел наконец ответ. Энтони потрясенно смотрел на сообщение, сердце его бешено колотилось, пока он открывал сообщение.

«Ты противоречишь сам себе».

«Что??».

Энтони так волновался, отправляя сообщение, что не заметил, как поставил два вопросительных знака. Но плевать. Ему ответили!

«Говоришь, что не желаешь навязываться, но именно это и делаешь. Чего ты пытаешься добиться, снова и снова отправляя мне эти душещипательные истории? Что мне станет тебя жалко и я закрою глаза на твое предательство? Ты в самом деле настолько глуп, и я переоценивал тебя даже в этом?»

Его слова вызвали у Энтони холодный пот и дрожь. Арнольд в самом деле говорил о жалости. Почему-то именно это его зацепило сильнее всего. К горлу снова подступил комок. Надежда в груди медленно сворачивалась, усыхала, разливая по телу ядовитую горечь. Энтони стиснул зубы, переживая сильнейший всплеск эмоций. Значит, все его переживания просто обесценили, лишили его права на них, потому что все они, по мнению Арнольда, были лишь игрой жалости ради?!

Не сдержавшись, он отправил новое сообщение.

«Ты что, читать разучился?! Где в моих сообщениях была попытка давить на жалость?!»

За эти слова, излишне резкие и эмоциональные, даже не было стыдно, но ответ не приходил долго. Только спустя пару часов Энтони все же получил сообщение.

«Мне плевать. Не пиши мне больше, мне это не нужно. Трать свое время и силы на что-то другое».

И… все. Строчки несли в себе нечто, веющее неживым холодом, от которого внутри все скручивалось. Арнольд даже не побрезговал вступить с ним в переписку, а затем напрочь отсек любые возможности к ее продолжению.

Внутри словно что-то умерло окончательно. Отвечать на это сообщение больше не было необходимости. Как и писать другие. Последняя ниточка вспыхнула ярким алым и окончательно разорвалась.

День 17, ложь, которую нельзя простить

Это походило на сражение с волнами.

Когда ты выбираешься на сушу после долгой изнуряющей борьбы и, ощущая бессилие и радость одновременно, какое-то время просто дышишь полной грудью. И когда затем тебя накрывает новая волна, относит еще дальше, чем ты был, швыряет в море, а конечности уже устали, и сил не хватает. Арнольд прекрасно понимал, что делать должен. Но мог лишь бессильно хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Время шло, но не так скоро, как хотелось бы. Несколько дней растянулись, размазались тонким слоем, и их нечем было наполнить, кроме привычной уже тьмы. Арнольд знал – достаточно просто подождать, и самые болезненные раны затянутся, уступят место чему-то иному.

Его уже предавали. Это не впервые. Но впервые он ошибался так сильно, будучи при этом уверен, что отлично понимает суть происходящего.

Миранда… жива. Энтони – ее друг. Этот жалкий, никчемный сопляк с наивной лицемерной улыбкой… Арнольд стискивал зубы и качал головой. Как ни называй его про себя, сути не изменишь – он не считал его таковым.

Наивный, доверчивый, неосмотрительный и чересчур мягкий – да. Запутавшийся в своей лжи. Но это и все. Слишком хорошо Арнольд знал Миранду. Попасть в ее сети так легко, а выпутаться невозможно. Сам не заметишь, как станешь частью ее плана и не сможешь покинуть игровое поле, не исполнив своей партии.

Противнее всего было то, что звучало это как оправдание поступку Энтони. А он был столь же отвратителен, сколь и малодушен.

Но если в самом деле быть до конца с собой честным… Арнольд все еще не поставил точку. Понадобилось несколько дней, чтобы понять это, а потом еще немного времени – чтобы принять.

Разве не потому он не стал блокировать номер, с которого потом посыпался град абсурдных сообщений? Разве не по этой причине пришел к выводу, что не стоит отвечать ему – любой ответ был бы однозначным и означал бы прекращение переписки.

Шок и неприятие уже прошли. После первого послания Арнольд, прочитав все и переварив, смог успокоиться. Не пережить, не перевернуть страницу, но суметь наконец анализировать ситуацию беспристрастно – то, чего ему так не хватало в первые дня два. Эмоции остались, но не были уже такими острыми. Наверное, стоит считать, что он смирился?

Нет. На следующий день пришло очередное послание. В нем говорилось о переживаниях. Энтони долго, подробно, смакуя детали, расписывал, как относился к Арнольду с самого начала и до последних дней. Некоторые части письма вызвали усмешку, некоторые – презрительное фырканье. От некоторых стало почти… смешно? Но в целом послание оставило в душе на удивление теплый след. Реакция слишком отличалась от той, что он испытал после первого письма.

Зачем он это читал? Зачем позволял писать ему? Достаточно просто заблокировать номер, и ничего не будет. Тогда зачем?

Просто ему любопытно, что дальше. Помимо всего прочего, Энтони жутко упрямый и отчаянный. А значит, и сейчас способен на неожиданные поступки. Если ему хватит сил и дерзости.

Поначалу хотелось, чтобы ему было больно. Тогда, у квартиры, он намеренно старался бить словами порезче, подбирал хлесткие, цепляющие выражения. Вот только не испытал никакого удовольствия, наблюдая, как мальчишке больно. Да, заслужил. Нет, не простит. Да, плевать, что ему плохо. И… нет, не хочется, чтобы это продолжалось.

Следующие письма оказались доказательством того, что Арнольд ошибался.

Чем больше он читал, чем более трогательными делались послания, тем больше неприятия, раздражения они вызывали. Хватит, остановись, хотелось закричать ему. Почему он обращается к нему так, будто ничего не произошло? Зачем Арнольду знать такие подробности, если он не намерен с ним больше общаться?

Тогда он наконец ответил – коротко, холодно, снова используя те самые жесткие, бьющие фразы. Все, конец. Теперь точно пора поставить окончательную точку. События тянутся в никуда, как сыр на перегретой пицце, пачкая и руки, и стол, и тарелку. Им не зайти никуда, кроме тупика, и ничего хорошего принести они не могут, лишь новые витки раздражения и, увы, боли.

Верно, если продолжить, это чувство не пройдет. Может, он ждал какого-то чуда, слов, которые все изменят, поставят с ног на голову, избавят от ненависти. Может, он хотел дать шанс Энтони, но от понимания этого начинало буквально тошнить. Может, он не готов был распрощаться так легко и быстро, но теперь, снова обжегшись о ненужные ему больше эмоции, принял окончательное решение.

Действительно, все. Хватит.

Энтони стоило поблагодарить хотя бы за одно – он позволил лучше понять собственные приоритеты и желания, научил двигаться дальше в самых трудных ситуациях и, в конце концов, научил ценить себя и свои увлечения. Музыка… разве не лучшее сейчас время, чтобы к ней вернуться?

И зачем скрывать, он видел и понимал, как больно Энтони. Как он сожалеет и винит себя, как испытывает эту ненависть к собственным качествам – в его случае это вопиющая недальновидность и трусливость. С его болезнью, кстати, такое потрясение явно не принесет пользы. Ему нужно просто быть осторожным и не переживать слишком много… конечно, это невозможно. Но кого ему винить, как не свою неосторожность? Брать на себя чужие недостатки Арнольд уж точно не собирался.

И, честно говоря, он все время ждал, что Энтони начнет давить на жалость, но ничего такого не произошло. Он вел себя до ужасного, до противного правильно.

Сильвия, умная, любящая и чуткая Сильвия, все прекрасно видела, пару раз задавала вопросы, но, поняв, что ответ Арнольд давать не хочет, оставила это. Она просто была рядом, как раньше. А он был рядом с ней.

К вечеру четвертого дня пришло еще одно послание. На удивление короткое по сравнению с прошлыми сообщениями письмо. Сначала оно вызвало сильнейшее раздражение – этот олух что, совершенно не понимает слова “нет”? Зачем делает то, что его просили больше не делать? Кажется, вот и пришло время наконец заблокировать его.

Но перед этим он все-таки прочитал послание. И застыл, растерянный.

«Привет.

Прости, что нарушил твою просьбу не писать больше. Это письмо – последнее.

Мне позвонили из диагностического центра, ответы уже готовы. Завтра в 10:00 я буду там, на месте, приду узнать свой окончательный диагноз. И я хотел бы, чтобы ты был со мной рядом. Потому что ты мне нужен. Потому что ты научил меня жить так, как я всегда мечтал. И я хочу получить новый шанс и доказать, что ты никогда больше не пожалеешь, что поверил мне.

Я просто понял кое-что. Я не хочу, чтобы хорошие вещи заканчивались из-за моей трусости. Из-за просьбы Миранды, которой я был обязан. Из-за несвоевременно освещенной правды, которую ты все равно бы узнал, но не сейчас.

Если ты тоже не хочешь все вот так заканчивать, то приди к этому же времени в больницу.

Если тебя не будет, я пойму и приму твое желание. Ты не обязан меня прощать, как и не обязан читать новые и новые мои письма. Поэтому даю тебе еще одно обещание: я больше не будут писать тебе, это сообщение последнее.

Если ты не придешь, я хотел бы, чтобы ты услышал от меня еще кое-что. Так вот, Арнольд, поверь, не все люди такие мерзкие. Есть и те, кто будет искренне желать тебе добра. Есть те, кто тебя полюбит. Если ты их еще не встретил, значит, они впереди. Прекрасно ведь правда?

Спасибо за те дни, которые мы провели вместе. Было весело, я тоже смог в себя поверить.

Прощай».

Строки эти оказались настолько не свойственными Энтони, его манере письма, его характеру, что невольно вызвали недоумение. Словно он вдруг за день сумел повзрослеть, стать совершенно другим человеком. Что изменилось?

Арнольд догадывался.

Это действительно не просто ссора – это конец. Дальше их пути расходятся. Понимание такой простой истины лишило Энтони иллюзий, которые он, похоже, все еще питал, и придало его словам болезненной фатальности, горечи и сожаления, а также обнажило те чувства и стремления, которые он скрывал ранее. И, если честно, это так на него похоже.

Энтони можно было возненавидеть уже за то, что он заставлял снова и снова переживать одни и те же события, постоянно меняя к ним отношение.

Кофе в чашке снова стал невыносимо горьким, воздух обрел кислотный привкус, а от дыма сигареты, казалось, можно было задохнуться. События снова завертелись перед глазами с бешеной скоростью, чтобы определить, где он ошибся, какая точка оказалась неверной.

Ах да, вот же она. Отчетливая с самого начала, но чтобы просто увидеть ее, нужно было поступить по примеру Энтони – отринуть эмоции. Только после этого стало очевидно, чего он хочет на самом деле. И чего не хочет всей душой.

И кофе в чашке обрел вкус, а ночное небо перестало падать, грозя раздавить и уничтожить. Шум города из открытого окна казался самым естественным, что он когда-либо слышал, а не оглушительным ревом.

Все всегда было просто. Ты или прощаешь, потому что человек тебе нужен, или отказываешься от него навсегда, выбирая уязвленную гордость. Прошлое действительно существует важным, нерушимым пластом за плечами каждого. Но существует и настоящее, и будущее, как крохотная звездочка, к которой ты идешь по бесконечной дороге, всю жизнь. И можно самому решить, кто будет твоим спутником – тишина и горечь или те, кому ты позволил подстроиться под твой шаг.

Ночь, всего одна ночь – Арнольд дал себе это время на то, чтобы передумать. Возможно, утром ответ покажется ему более очевидным.

День выдался хмурый, солнце не показывалось из-за облаков, а потому казалось, что еще слишком рано. Ехать в метро не хотелось, мысли о толпе, гомоне, тряске в вагоне вызывали раздражение и отвращение. Он заказал такси.

Улица встретила прохладной сыростью и мелкой моросью в лицо. Арнольд поднял воротник легкого черного пиджака. Сгодится.

Как всегда, он прибыл раньше, чем следовало, часы показывали всего лишь 9:36. В больницу заходить не стал, остановился под навесом беседки в ее границах, в десятке метров от входа. Вряд ли Энтони уже на месте, а он собирался понаблюдать за ним.

Людей было немного, за несколько минут Арнольд насчитал лишь пятерых.

А спустя еще пару минут на дороге показался Энтони. Он шел медленно, закутавшись в свою дешевую куртку, нахохлившийся, тревожно оглядывающийся по сторонам. Арнольд отступил назад, в тень, прячась за ветвями деревьев, чтобы оставаться незаметным, но внимательно за ним наблюдал.

Легкий дождь все еще моросил, а навес над входом в больницу был слишком маленьким, чтобы под ним уместиться. Зонт Энтони не захватил, но стоял на месте у самой двери, не входя в помещение. Лицо его было обращено к дороге, по которой он пришел. Он вглядывался в нее с надеждой, не отводя глаз, хотя выражение его лица и давало понять, насколько ему сейчас плохо. Бледный, осунувшийся, а покрасневшие глаза выдавали бессонную ночь. Светлые волосы лежали неровно, от чего он выглядел неряшливо, как случайно вывалившийся из коробки цыпленок.

Арнольд не двигался с места. Хорошо, что его не видно. Пока ему нравилось наблюдать.

Еще несколько долгих мгновений Энтони стоял, переминаясь с ноги на ногу. Минута за минутой, проверяя время по часам на телефоне, а потом снова долгий взгляд немигающих глаз. Сколько он собирается ждать? Как скоро поймет, что чуда не свершится? Хотя, похоже, он уже это знал, но отказывался принимать.

Дождь продолжал неумолимо накрапывать. Куртка безбожно промокала, как и джинсы, и носки его кроссовок.

Время, тем не менее, уже вышло – часы показывали 10:03. Пора уже ему идти самому, ведь Арнольд никогда не опаздывает, он прекрасно это помнит. Но только в 10:07 Энтони, опустив глаза, медленно повернулся к двери. Тяжелыми, грузными движениями он двинулся в больницу узнавать результаты. Такой потерянный, несчастный, с плотно сжатыми губами. Дверь за ним закрылась.

Можно было бы сейчас уйти – он посмотрел на мальчишку, увидел его боль, настоящую, неподдельную, такое в глазах не скрыть. И этого было бы достаточно, желай Арнольд просто насладиться его страданиями. Но это так мелко и гадко. Да и пришел он сюда с иной целью.

В здании больницы было тепло и сухо – после сырой улицы очевидный и приятный контраст. Энтони уже скрылся в одном из коридоров или кабинетов. С того момента, как он зашел в дверь, прошло около пяти минут. Арнольд заглянул в кафе на первом этаже, купил кофе. Стаканчик эспрессо сейчас был как нельзя кстати, учитывая, что проспал он не больше трех часов этой ночью и утром не завтракал.

Вот только пальцы тряслись, черт их возьми. Нервничал ли он? Можно было даже не пытаться себе лгать.

В общей сложности прождать пришлось минут пятнадцать. Лишь затем он увидел, как по коридору, прижимая к груди листок бумаги в файле, бредет Энтони. Он не смотрел перед собой, не видел Арнольда, а задумчиво двигался вперед, такой потерянный, далекий, словно из другого мира. И глаза совершенно пустые. Были ли они такими тогда, на пороге центра? Нет, даже издалека он это видел.

Причина такого состояния могла быть лишь одна.

Конечно, шанс за отрицательный ответ после повторного обследования не мог быть высоким. Врачи, разумеется, ошибаются, а верить хотелось в лучшее, но в наивности Арнольда нельзя обвинить – он прекрасно все понимал, лишь хотел окончательного подтверждения.

Он сжал зубы. И что теперь? Бесконечные коридоры врачей, которые то дают, то отбирают надежду, лекарства, процедуры, трубки, катетеры и палаты, запах медикаментов и отчаяния…

Энтони он схватил за локоть, они поравнялись. От неожиданности Энтони споткнулся и едва не растянулся посреди коридора. В немом изумлении он поднял голову и, поняв, кто перед ним, обомлел.

– А… эм…

– Отойдем отсюда, – отозвался Арнольд и потащил его прочь из коридора. Сопротивляться он и не пытался.

Они вернулись в холл, где было попросторнее, а немногочисленные пациенты рассредоточились по всему помещению, и только там он отпустил руку Энтони. Тот смотрел на него неверяще и недоверчиво, но в глазах его стало появляться нечто, от чего в груди становилось теплее. Он не мог поверить, но эту робкую, совсем хрупкую надежду не скрыть.

– Что сказали врачи? – сразу же потребовал ответ Арнольд.

Взгляд Энтони изменился, стал более осмысленным. Он нахмурился, поджал губы. Негнущимися пальцами начал вытягивать бумагу из кучи справок.

– Так ты пришел сюда, чтобы удостовериться, что все в порядке?

– Ты мне не ответишь? – Арнольд начал показывать нетерпение.

– Вот, почитай сам, тут все написано. Как выяснилось, диагноз действительно был преждевременным и неверным. Я не умираю, ты оказался прав.

Арнольд уже был готов услышать обратный ответ, потому, осознав, что говорит Энтони, широко распахнул глаза. Вырвал бумажку из его рук, пробежал глазами по мелким строчкам, записанным в заключении. Название болезни, симптомы, результаты обследования… патологии не обнаружено. Перечитал, чтобы удостовериться, что все понял верно. А затем медленно перевел глаза на стоящего напротив него мальчишку. Тот робко, неуверенно улыбался – точнее, лишь слегка приподнял уголки губ, словно не был уверен, что можно.

В голове появилась назойливая мысль. Так почему же тогда, если проблемы нет, его обнадежили, он шел из кабинета с таким скорбным лицом?

– Что сказали врачи? – спросил Арнольд.

– Что я не умираю, однако болезнь развилась в хроническую, и мне нужно лечиться, чтобы не было всех этих приступов. Доктор назначил мне процедуры и таблетки и сказал, что это должно помочь.

– Хорошо. Записывайся на них немедленно.

– Эм… – тот вдруг замялся. – Не сейчас. Схожу потом в нашу больницу.

– Ту самую, где тебе поставили неверный диагноз?

– Зато там не нужно столько денег! Тут все процедуры дорогие, у меня пока есть только на таблетки…

– Нет. Записывайся и начни проходить терапию уже завтра. Я ведь обещал тебе помочь, по-твоему, я пустослов?

Теперь Энтони смотрел на него широко распахнутыми глазами. Лицо его выражало крайнюю степень недоумения, а вместе с тем и растерянности. Все еще боится предположить, хотя и увидел его тут. Все еще не верит, потому что так страшно ошибиться. Недоверчивый, осторожный, внимательный к каждой мелочи. В воздухе повис вопрос, который задать прямо слишком страшно.

– Что ты хочешь сказать?

– Что я оплачу твое лечение, так что начинай его немедленно. А еще вот, – Арнольд вручил ему в руки стакан кофе, – я свой уже выпил. Твой немного остыл, но и ты свой чай обычно приносил уже далеко не горячим.

Все с таким же недоумением Энтони принял стакан, приоткрыл крышечку и отпил.

– Он что, с карамелью?

– И с арахисом.

– Не знал, что такой кофе продается в больнице.

– Это частная. Тут и обеды не чета тем, что в бесплатной, – фыркнул Арнольд, откидывая со лба все еще влажны волосы.

Теперь оба умолкли и просто смотрели друг на друга. Секунда, две, три… время словно застыло.

– Я не верил до конца, что ты придешь, – все же первым подал голос Энтони. Отпил еще кофе, словно опасаясь, что иначе наболтает еще лишнего. Щеки его разрумянились, взгляд он отвел.

– Значит, поэтому ты шел из кабинета с таким видом, словно тебе подписали смертный приговор?

Энтони снова поднял на него голову, в глазах блеснуло что-то… возмущение? Обида? Нет. Он резко подался вперед, едва не уронив стакан с кофе, и обнял Арнольда. Вышло так тепло, так… правильно. Словно простой физический контакт сметал все сомнения, недоверие, недосказанности и обиды.

«Я нуждаюсь в тебе», – вот что говорили действия Энтони. Вот что он не решался произнести вслух.

Конечно, так просто проблемы не решаются, а без прямого открытого разговора не будет ничего. Арнольд не привык держать в себе обиды, не привык копить недовольства. Их ждет долгий разговор, расстановка приоритетов, дозволенного и недопустимого, но сегодня оба показали, что заинтересованы друг в друге. А это делало любой разговор чуточку более простым.

Дождь на улице почти закончился. Солнце до сих пор не выглянуло, было так же прохладно. Покинув здание медцентра, они небыстрым шагом минули дворик, затем вышли на оживленную улицу. Арнольд, подумав, двинулся в сторону метро.

– Куда мы? – наконец спросил Энтони.

– Ко мне.

– М-м-м?

– Погода не располагает к прогулкам на улице, разве не так?

– Но…

Он остановился, вынуждая застыть на месте и Арнольда. Тот обернулся, бросил недовольный взгляд. Снова молчание, напряженное и насыщенное, в котором смешалась целая тонна невысказанного, но необходимого. Кто ему обещал, что будет легко? В конце концов, он ведь провинился, пусть отвечает за это.

– Я тебя не простил, – пояснил Арнольд, – не обманывайся.

С этими словами он повернулся и снова зашагал по тротуару.

– Я не понимаю, зачем тогда…

– Это не значит, что я от тебя отказался.

Энтони хмурился, все сильнее и сильнее, и казалось, что вот-вот он решит вообще никуда не ехать.

– Я не знаю, что будет дальше, – продолжал Арнольд, не глядя на него, – для начала нам нужно поговорить. Ты так не считаешь? Все всегда нужно обсуждать и проговаривать. В этом твоя ошибка, но мы ее уже пережили.

Несколько долгих тихих минут не говорили оба. Энтони, наверное, нужно было время, чтобы это переварить.

– Да. Ошибки неизбежны всегда, но они ведь помогают учиться. Без них не будет никакого развития.

Арнольд хмыкнул.

– Тоже верно.

День 18, жаркий летний

Учиться с утра пораньше – то еще мучение. Ехать на другой конец города при этом, особенно в жару – в общем-то, тоже. Парадокс заключался в том, что вставать рано Энтони уже привык, так как совсем недавно он работал. Однако одно дело – это работа, причем не такая уж и сложная, а совсем другое – эти все формулы, коды, программы, в которых он только-только начал разбираться. Так много вещей все еще оставалось за гранью досягаемости, а знать хотелось больше и больше – в сентябре нужно будет показать себя с самой лучшей стороны и постараться на славу.

На улице стоял жаркий июль, тот самый период, когда от солнца не скрыться. Пока Энтони стоял у дороги, дожидаясь разрешающего сигнала светофора, в затылок нещадно напекло. Потому у ближайшего магазинчика с вывеской «Холодный чай» он остановился и задумчиво посмотрел на окошко. Чай продавали с тапиокой, желе, но самое главное – со льдом,

– Два зеленых, – попросил он, протянув деньги, – один с мятой, а другой… чистый, без добавок.

– Хорошо! – продавец выдал ему дежурную улыбку и, наполнив прозрачные емкости, закрыл крышки, пристрои трубочки и протянул стаканы.

Энтони благодарно кивнул и поспешил дальше. Скорее в квартиру с уютным кондиционером, без которого в такую жарищу не выжить!

Уже через пару минут, минув элитный квартал, он оказался у хорошо знакомого дома. А там его уже впустил Арнольд.

– Привет! – заулыбался Энтони, сходу влетев в дом и невольно наслаждаясь царившей здесь прохладой, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Фу-у-ух, как у тебя хорошо!

– И все равно ты опоздал, – протянул Арнольд, закрывая за ним дверь.

– Ну это мелочи. Бежать в жару не слишком приятно, – нахмурился Энтони, а затем, вспомнив про чай, протянул принесенный стакан. – А это тебе.

– Что-то совершенно не меняется, – вздохнул Арнольд, но напиток принял и даже попробовал, – хм-м-м, ты наконец уяснил, что мне не нравятся добавки?

– Да ладно тебе, с лимоном ты пил нормально. И с мятой тоже.

Арнольд поморщился и мотнул головой.

– Нет. Было слишком сладко. Но я не хотел тебя расстраивать, тогда ты так старался и выучил всего за два дня сложную программу.

– Меня бы не расстроило.

Здесь было приятно и прохладно, Энтони уже пришел в себя после жаркой улицы и теперь стоял посреди комнаты, допивая свой напиток. Арнольд же, захватив с собой стакан, направился обратно за компьютер.

– Ладно. Иди в комнату. Времени не так много, потому нечего прохлаждаться.

– Да, учитель!

Ему ответили хмурым и недовольным взглядом.

– Не зови меня так, еще привыкнешь. Когда начнется учеба, я им быть для тебя перестану.

– Но это ты меня всему научил! За полтора месяца натаскал меня практически с нуля настолько, что я сумел поступить! – возмутился Энтони, однако, достав из рюкзака ноутбук, все же поплелся в комнату, где они обычно занимались.

– Это чудо на самом деле, – тяжело вздохнул Арнольд, – то, что тебе удалось, и так быстро. А раз так, то занимайся усерднее, когда начнутся трудовые будни, помогать тебе будет некому! Ты не можешь всегда полагаться на меня.

Когда он так ворчал, то напоминал, скорее, нудного старшего брата, которого у Энтони, впрочем, никогда не было. В частности, тем, что слишком очевидна была теплая, мягкая забота, пусть и облеченная в резковатые выражения.

– Да я знаю, – пробурчал Энтони.

Он со вздохом поставил на стол ноутбук, включил и дождался, пока загрузится система. Затем нашел электронный самоучитель и открыл программу, в которой они занимались. Тяжелый вздох – следующие несколько часов предстояло провести в кропотливом труде, к тому же, при строгом и требовательном учителе.

Сперва казалось, что он даже чрезмерно строгий. Арнольд детально все объяснял, да, но и придирчиво проверял итоги. Следил, чтобы все было выполнено идеально, а если так не выходило, разносил его труды в пух и прах. Энтони уже даже успел пожалеть, что согласился поступать вместе с ним, но когда узнал, что все получилось и он зачислен, сперва не верил, а потом долго радовался. Впрочем, эти два чувства его так и не покинули. Этой осенью он станет студентом! А ведь он даже не рассчитывал на такое и был уверен, что высшее образование мальчику из детского дома не получить уж точно.

Идея в целом могла показаться спонтанной, но она таковой не являлась. Когда Арнольд сообщил о своем желании поступать в институт информационных технологий, это выглядело чем-то совершенно нормальным и естественным. Он думает о будущем, он желает покончить с не совсем честным криминальным прошлым, не может больше жить в постоянном напряжении и хочет применить свои способности в законных целях. Это правильно, это замечательно, это наконец светлый луч в его жизни. Он не закончит так, как Миранда, ему не придется постоянно скрываться и убегать. Он просто уничтожит свое прошлое.

Он и… та, которая еще один раз, в самый последний, поможет оборвать ему все ниточки. Они уже встретились втроем, это было невероятно напряженные, но спокойные два часа, наполненные холодком и звенящей вежливостью. Между ними раньше случилось что-то чудовищное, очень страшное, о чем молчали оба, о чем не говорилось в письме, и Энтони не задавал лишних вопросов. Но Миранда, очевидно, в этом раскаялась, а Арнольд больше не считал это важным. Но окончательные точки были расставлены, все наконец завершилось. Арнольд бы полностью свободен. А Миранда ушла обратно, в свою новую жизнь, которая, очевидно, очень ей нравилась.

Энтони много думал о ней, об этой девушке, ставшей в жизни Арнольда слишком роковым фактором. Он опасался возненавидеть ее, а вместе с тем и себя – ведь принимал ее помощь, радовался, считал почти другом. Но даже ситуация с Арнольдом обернулась так, что в негативных чувствах просто не осталось смысла.

Вероятно, окажись Миранда здесь, она нашла бы объяснение своему поведению. Ее логика ничем не хуже логики остальных людей, и чем-то она ведь руководилась, принимая решения. Манипулятор не может быть глупым, а умный человек, как хотелось верить, не может быть картинно, книжно злым. Мир куда более пестрый, в нем не могут помещаться всего два цвета – белый и черный.

Когда Арнольд предложил ему поступить вместе, это показалось шуткой. Он не обладал и половиной необходимых на экзамене знаний и навыков. Времени же оставалось всего ничего – чуть больше месяца. О чем же тогда речь?

– Я научу тебя основному, – пожал тот плечами, – ты успеешь выучить достаточно для экзамена. А затем будешь учиться дальше и к сентябрю достигнешь необходимого уровня подготовки.

Идея была такой заманчивой – получить образование и, значит, в будущем иметь шанс на нормальную высокооплачиваемую работу. Конечно, Энтони согласился. Вот только успел в последствии тысячу раз пожалеть. Не всерьез, разумеется, но все же. Потому что учеба заняла совершенно все время.

Были долгие дни-вечера-ночи занятий, как самостоятельных, так и с кропотливыми и, тем не менее, очень понятными объяснениями Арнольда. Он настоял, чтобы Энтони сократил часы работы до минимума, чтобы иметь возможность заниматься. Потом на этом настояла и Лотти, узнав о его целях. Кажется, она даже ревновала, глупышка – у нее ведь не получилось убедить его поступать, а вот у нового друга!

Изучать материал оказалось интересно (даже несмотря на его невероятное обилие), но иногда Энтони мучило чувство вины. Но оно легко проходило, когда они строили планы. Помимо учебы, там были и творческие мероприятия – Арнольд снова увлекся музыкой.

Они снова ходили гулять, общались, обсуждали бытовые вещи и высокие материи. Энтони снова приходил к нему домой в гости. Они вместе готовили, гуляли втроем с Сильвией, а потом и вчетвером – с Лотти. Кино, кафе, выставки, музеи – все вернуло былой вкус, а появившаяся впереди цель сделала его еще более ярким. Люди ведь так живут? И ценность действительно может иметь каждый миг?

Что-то должно было сломаться, чтобы возникло новое, лучше, крепче, здоровее. Что-то нужно было понять, что-то – отпустить, из чего-то вырасти. Туда, куда оба теперь стремились, не стоило забирать обиды, сожаления и ошибочные выводы прошлого.