Весь Париж!

Глава 1 Дело о жандармской вербовке. Папка № 1.

— Ничего, ничего более не желаю, кроме как перерезать вам глотку! – взбешенный Александр бурно жестикулировал, удерживаемый своими приятелями-журналистами.

Высокий, пухлощекий, кудрявый, в молодости он сильно походил на Пушкина, что неудивительно: в жилах обоих текла негритянская кровь. И темперамент имел соответствующий. Бешеный. Сейчас он вырвался на свободу – такой неуместный в демократичной обстановке литературного кафе на берегу Сены, в котором любили собираться писатели и газетчики.

— В делах подобного рода, месье Дюма, лишний шум вреден, – спокойно парировал Коста.

— Извольте, виконт, называть меня маркизом де ла Пайетри, – Александр скосил глаза на зевак, ожидая очередной насмешки.

Шутка «маркиз-паяц», построенная на игре слов, никак не надоедала местному обществу, но в этот раз пронесло[1].

— Как прикажете, маркиз. Итак, вы требуете удовлетворения. И, судя по вашим словам, выбираете кинжалы? Вас так возбудил мой рассказ о традициях черкесских дуэлей на бурках?

— «Перерезать глотку» – это фигура речи, извинительная для писателя. Конечно, я предпочту пистолеты.

— Глупец! – с соседнего стола вмешался пожилой капитан-отставник. Его застиранный, не раз штопанный наполеоновский мундир был застегнут на все пуговицы, а лицо хранило недовольное выражение. – Сколько вам, юнцы, можно объяснять?! Достаточно посмотреть в глаза этому монтаньяру, чтобы понять: от его рук погибло больше народу, чем вы накропали своих статеек. Вызов ваш – значит, стрелять он будет первым. Рука его не дрогнет. Глазом не успеете моргнуть, как получите дырку во лбу.

Слова ветерана не охладили пыл Александра, который к своим 42 годам успел утратить осиную талию, но еще не обрел опыта и мудрости, приличествующих званию Дюма-Отец. Но слегка смутили. И все же он решился: влажная перчатка полетела на пол к ногам Косты…

За полгода до описанных событий. Ноябрь 1843 года.

— Vu Paris et mourut! (УвидАть Париж и умирАть!)

Тамара наморщила лоб.

— T'es sur de vouloir dire ca? (Ты уверен, что хотел сказать так?)

Теперь задумался Коста, пытаясь уловить суть вопроса.

— D'accord, – смилостивилась Тамара, — dis-le en russe (Хорошо, скажи на русском).

— Увидеть Париж и умереть! – Коста вздохнул с облегчением, вытирая чуть взмокший лоб.

— Теперь понятно. – улыбнулась Тамара. – Это звучит так: voir Paris et mourir[2]! Повтори!

Коста послушно повторил вслед за женой.

— Да, правильно! – кивнула Тамара. – Сам придумал?

— Нет. Один из офицеров в госпитале рассказывал про свою поездку. Так нахваливал город, так нахваливал. А закончил этой фразой!

— Надеюсь, ты не думаешь воплотить ее в реальности? — Тамара сжала губы.

— Нет, конечно! – поспешил успокоить супругу Коста. – Просто она точно передает это порой странное и необъяснимое влечение и поклонение русских перед всем, что связано с Францией. Разве нет?

— И не только русских, – усмехнулась Тамара.

— Ну, да, – согласился Коста.

Город мечты лежал перед ними. Уже минут двадцать разглядывали. Коста выступал гидом для Тамары и ее наперсницы Мананы. Отговорился тем, что и читал про Париж раньше, и много рассказов слышал от бывших сослуживцев. Поэтому имеет представление. Не мог же он сказать, что посетил Париж в начале XXI столетия?! Хотя и ему было трудно различить в том, что он сейчас видел, тот город, который чуть ли не пешком исходил в 2001 году. Ничего общего. Барон Осман еще не проехался паровым катком по средневековому Парижу, чтобы доказать неожиданную истину: чтобы обрести будущее, иногда не лишне разрушить прошлое.

Если бы не несколько узнаваемых зданий и сооружений – Нотр-Дам, купола собора Дома Инвалидов и Пантеона, Триумфальная арка, кладбище Пер-Лашез, Карусельная площадь, Июльская и Вандомская колонны, – отставной хорунжий никогда бы не различил в этом хаотическом нагромождении разномастных домов тот аккуратный и, как Коста тогда выразился, "наиболее буржуазный город мира". Перед ним раскинулось скопище строений на любой архитектурный вкус, из любого века, лишенное фирменного притягательного стиля. Парижского стиля, который состоял из множества компонентов – из вековых платанов на бульварах и стриженных липовых аллей вдоль Сены, мансардных крыш, светло-серых стен, витиеватых металлических балкончиков и гармонии. Да, именно в гармонии был весь шарм Парижа из будущего. Он сумел соединить в одно целое и пламенеющую готику, и ренессанс, и арт-нуво и даже кондитерские фантазии «Святого Сердца». Которого, кстати, сейчас нет. Монмартр – вот он, а Сакре-Кёр еще не построен.

И больше всего смущало и сбивало с толку отсутствие Эйфелевой башни! Той самой, которая при возведении вызвала волну неприкрытой злобы, ненависти, улюлюканья тысяч и тысяч парижан, на время объединив в едином порыве гнева и простого лавочника, и высокие умы Франции. Время все расставило по своим местам. Хватило смелости башню не трогать, не уступить желанию многих снести её к чертовой матери после выставки. И – вуаля! Получите самый узнаваемый символ Парижа и главный ориентир для всех приезжих.

— А тебе не кажется, любимая, – Коста все-таки не удержался, – что вон там было бы очень кстати некое высокое здание? Или даже не здание, а такая ажурная конструкция. Ну, типа легкой и высокой пирамиды?

Тамара задумалась.

— Ажурной?

— Да.

— Такой высокий дом? Собор?

— Нет. Просто конструкция. Для красоты.

— Просто?! Милый, – Тамара улыбнулась, – какой же ты у меня непрактичный иногда бываешь. Это же деньги на ветер. Кто согласится?

— Поверь, любимая. Иногда стоит выбрасывать деньги на ветер. Потом все вернется и окупится тысячекратно!

— Верю, любимый! – Тамара чуть прижалась к мужу, погладила его по щеке.

Они развернулись и поспешили на выход по узким ступеням башни Тюильри, где размещалась смотровая площадка. Покинув темные проходы, вышли на дневной свет, в промозглую ноябрьскую питерскую хмурь. Модный петербургский аттракцион “Панорама”, с удивительным искусством запечатлевшая хаотичный Париж, спорила с классическими строгими линиями русской столицы. Кому-то Питер казался лишённым души, кому-то – образцом упорядоченности. Поводом произнести публично: «Хорош Париж, но Петербург все же лучше…» Время разрешило этот спор: Париж будет перестроен, чтобы воссиять обновленным, а Северная Пальмира – признана мировой архитектурной жемчужиной. Что ж до “Панорамы”, то петербуржцы на нее ломились. Их манила возможность поглазеть на таинственный прекрасный город, избежав морской качки или тряски в дилижансе, неизменных спутников туриста, отправлявшегося на запад Европы, а также сохранить в целости свои денежки, не растратив их на прекрасные бессмысленные безделушки, которыми славилась столица Франции. “Панорама” – это дешево и сердито! И не лишне ее посетить даже тем, кто и в самом деле скоро окажется в столице Франции. Как семейство Варваци, например.

За полгода до посещения панорамы.

Ни Коста, ни Тамара не могли себе представить, что окажутся в Париже. Все началось в мае 1843 года, со встречи в Екатеринодаре с действительным статским советником Адамом Александровичем Сагтынским из Третьего жандармского отделения Канцелярии Его Величества, руководителя европейских резидентур, шефа внешней разведки Российской империи. Коста, попаданец из XXI века, за семь долгих лет в мире прошлого успевший сделать карьеру в Николаевской армии на Кавказе и снова упасть на ее самое дно, попав в солдаты, был в этот момент практически на вершине счастья[3]. Грудь согревала вожделенная бумага об отставке. Ноги уже сами несли в направлении Тифлиса. К жене, к ребенку, ко всей большой семье. Конец войнам, походам, ранениям. Все! Все! Все! Картины жизни простого обывателя, так манившей последние годы, теперь рисовались во всем своем великолепии. Сладкий бочок Тамары, прогулки с младшенькой Сонечкой, баранина Микри-Адонии, гречанки из Одессы, ставшей со своим мужем Мишей членом большой семьи Варваци, коварные вопросики приемной дочери Вероники, пикировки с верным Бахадуром, алжирским безъязыким пиратом... И пары минут Коста не успел помечтать, как перед ним, словно из-под земли, вырос Адам Александрович с просьбой о приватном разговоре.

Все вышло довольно скомкано. Действительный статский советник предложил Косте перейти на работу в Третье Отделение. Тот ответил категорическим отказом.

— Даже не сомневался в вашей первой реакции, – спокойно отреагировал Сагтынский.

— Поверьте, Адам Александрович: и вторая и третья и двадцать седьмая будут такими же.

— Ну, если бы я в это верил, то, наверное, не завел бы этот разговор в самый неподходящий момент, когда вы получили все, о чем мечтали. Согласитесь, глупо.

— Соглашусь, – Коста задумался. Вздохнул. – Но вы совсем не глупый человек. Наоборот. И, если решились на такой разговор, значит, все просчитали. Иначе, наверное, никак при вашей работе.

— Никак, – улыбнулся Сагтынский. – Конечно, все просчитал.

— И раз вы говорите со мной, то уверены, что я рано или поздно соглашусь.

— В нашей работе никогда нельзя быть уверенным абсолютно в том или ином событии, реакции людей... – назидательно молвил старый разведчик. – Но, не скрою, в случае с вами у меня есть твердое убеждение, что рано или поздно мы придем к согласию. Знаете, Константин Спиридонович, если бы вы сейчас мне ответили "да", я бы не обрадовался и, более того, отказался от мысли взять вас к себе на работу.

Ошарашил! Коста и ответить сразу ничего не смог. Несколько раз набирал воздух, прежде чем спросить:

— Как так?! Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы вы принимали это решение только из-за моей лестной оценки. Но я уверен, что, уже въезжая в Тифлис, вы сами поймете, что нужно принять мое предложение. Сами. Это условие необходимое для меня. Это, во-первых. А, во-вторых, я знаю, какое место в вашей жизни занимает ваша блестящая супруга Тамара Георгиевна и сколь велико её влияние на вас. Знаю, что без её согласия вы не сможете принять положительного решения. А посему предлагаю поступить следующим образом: ровно через месяц, день в день, я буду в Тифлисе. Там и поговорим.

...Шеф внешней разведки оказался прав. Уже въезжая в Тифлис, Коста понимал, что нужно соглашаться.

"Вот же, седовласый хитрец, продумАн", – не то ругался, не то хвалил, не то поражался провидческому таланту Сагтынского Коста.

Пытался, конечно, отговорить себя. Часто доставал и перечитывал "рескрипт" о своей отставке. Еще чаще представлял себя в окружении большой семьи. Не помогало. Язва извечного вопроса – что делать? – все равно выступала, разъедая мозг. Ну, поживет он в такой сладости пару-тройку месяцев, не отлипая от бочка Тамары, не отпуская Соню с рук, переработав желудком тонну баранины Микри. Дальше-то что?

Увы, заскучает, захандрит. Не сможет уже жить пресной жизнью после стольких адреналиновых лет. Еще и осознал, что, в общем, ему нет места в своей большой семье. Запущенный им механизм работал четко и без перебоев. Все были на своих местах, каждый занимался своим участком, своим узлом. Все облепили эту машину так, что не подступишься. У Косты была все время другая задача. И что теперь? Встать на кухне рядом с Микри? Ха-ха-ха! Потеснить Мишу, как управляющего гостиницей? Ха-ха два раза! Коста даже не смог бы составить конкуренцию Боцману, 17-летнему заму Миши. С братьями Тамары мотаться за апельсинами? Увольте! Завести свое дело?

"Да, да! – воскликнул бы наивный обыватель.

"Что – да?! Что – да?! Какое? – не соглашался Коста. – Я только в одном деле и разбираюсь... Ну, в двух: тайные операции и война. Я же Коста Оливийский, рыцарь, мать их, плаща и кинжала! В этом я спец. А все другое – уже не по мне!"

Коста вздохнул. Нет, не впишется он в мирную и сытую жизнь обывателя. Никак. И уже ясно представлял себе печальную картину, на которой он, с отвисшим животом, ловит недоуменные взгляды своей царицы, которая не понимает, как она могла ошибиться и выйти замуж не за героя, а за эту расплывшуюся медузу, у которой уже нет никаких желаний и страсти.

"Все, что угодно, только не это! Значит, надо будет выдержать разговор с Тамарой. А Сагтынский, змей-искуситель подколодный, прав! – тут Коста неожиданно взбодрился. – Знал, что я соглашусь, прокачав меня. Так, ведь, и я могу быть уверен, что и Тома, которую я также хорошо прокачал за все эти годы, сперва откажется категорически, как и я в разговоре с шефом, а потом, очень скоро, "уже въезжая в Тифлис", поймет, что соглашаться нужно! К гадалке не ходи! Что я, Тому не знаю?!"

Для себя Коста определил неделю сладостных утех перед разговором с супругой. Думал, предпринять прежде робкие шаги, постараться подготовить, грамотно подвести к тяжелому разговору.

"Ха, ха – тысячу шагов!" – подумал про себя в первую же ночь. Тамара в очередной раз его разделала, как бог черепаху. И тут же вынесла неожиданный вердикт:

— Я согласна. Иди работать на Сагтынского. Удивлен?

Коста нежно обхватил голову Тамары руками, приподнял, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Конечно. Как мне не удивляться?! Мы же оба так мечтали о тихой жизни. Конец всем этим бесконечным войнам, походам.

— Да, мечтали.

— А теперь ты сама предлагаешь вернуться к жизни, полной опасностей?

— Ну, во-первых, она не будет такой опасной, как прежняя. Шпионаж – не война. И не рейды по тылам немирных горцев.

— Во-вторых?

— Во-вторых, я дам окончательное согласие только после разговора с этим человеком, если он выполнит мои условия.

— Какие?

— Мы не расстаемся. Я и Соня всюду и всегда тебя сопровождаем. И Бахадур с Мананой едут с нами. Эта пару уже не разлучить, а без них я буду как без рук. И даже не пытайся сейчас стучать кулаком по столу и говорить мне – нет! Не поможет. Иначе, можем сразу развестись!

— С ума сошла! Это почему?

— Потому что, любимый, в-третьих, ты, да и я тоже... Мы не сможем с тобой жить мирной жизнью обычных людей. Уже не сможем. Месяц-другой продержимся. А потом начнем тихо ненавидеть друг друга. Наверное, это не совсем правильно. Даже – наверняка. Но так у нас сложилось с самого начала. Я не хочу смотреть на то, как ты превращаешься в обычного ленивого мужчину, не знающего других желаний, кроме как поесть, поспать. Ты не сможешь видеть меня квочкой. Я не смогу жить, если мы не будем с тобой часами заниматься любовью, забывая обо всем на свете. Не смогу, если мы не будем вот так же лежать – голые, обнявшись, разговаривая часами. Не смогу, если мы, ложась, будем тут же отворачиваться друг от друга. Не смогу. А ты сможешь?

— Нет. Ни за что.

— Видишь, как все просто. А ты, насколько я тебя знаю, боялся заговорить со мной. Да? – Тамара хохотнула.

— Очень.

— Больше не смей. Мы все выдержим, любимый, если будем так любить друг друга. И со всем справимся. И о семье не стоит беспокоиться. Ты же видишь, все и без нас хорошо управляются. Они счастливы. А у нас счастье в такой вот неспокойной жизни. Значит, так тому и быть! Все! Можешь целовать ножку!

… Сагтынский, появившийся в назначенный день, принял условия Тамары с такой легкостью, будто заранее знал, что от него потребуют. Неожиданная загвоздка вышла лишь с Бахадуром.

— Что не так? – забеспокоился Коста. – Должен предупредить, что его участие – мое непременное условие. Мы с ним никогда не расставались. И не намерены этого делать впредь.

— Константин Спиридонович, поверьте, мне нравится ваш друг. И я считаю, что иметь такого человека рядом во благо. Вы прекрасно дополняете друг друга. Грозный дуэт. И я понимаю, насколько вам и супруге будет легче и спокойнее, если он будет с вами...

— Тогда...?

— Как ваш французский? – неожиданно спросил Сагтынский.

— Он делает большие успехи, – ответила Тамара вместо Косты. – Впрочем, не удивительно.

— Да, да, – согласился Сагтынский. – Талант.

— При чем тут французский? – спросила супруга.

— Ну, это же очевидно, Тамара Георгиевна. Ваша первая поездка будет в Париж!

— Париж! – все-таки, Тамара, как и подавляющее большинство женщин при произнесении названия французской столицы, не смогла сдержать восторженного возгласа.

— Я знал, что вам понравится!

— И в чем проблема? Чем Париж опасен для Бахадура? – допытывалась она.

— Да, боюсь, что это Париж должен его опасаться, – улыбнулся Сагтынский. – Он же алжирец?

— Ну, вообще-то, бербер, – уточнил Коста.

— Но ведь из Алжира?

— Да. Я давно не интересовался, как там дела, – Коста уже понимал, к чему ведет шеф. – Мне казалось, что резня там закончилась. И французы уже...

— Ох, если бы, Константин Спиридонович! – заохал Сагтынский. – Наоборот! Пуще прежнего "стараются"! Резня, как есть резня!

Будущему шефу было что рассказать. В 1839 году в Алжире возобновилась война. Французская армия наступала, не стесняя себя в методах. Кровь лилась рекой. Созданный на руинах королевства алжирского дея эмират доживал последние дни.

— Так вы боитесь, что, как только Бахадур пересечет границу Франции, он начнет всех французов резать направо и налево?

— А не стоит?

— Опасения понятны и обоснованы, – кивнул Коста. – Но это уже наша с Тамарой забота. Мы с ним поговорим. Уверяю вас, Адам Александрович, он поедет только тогда, когда мы будем абсолютно уверены, что никаких кровавых импровизаций с его стороны не будет.

— Думаете, подчинится?

— Признаюсь, – Коста улыбнулся, – меня может не послушать. Или слукавить. Но...

— Ааа! – засмеялся Сагтынский. – Так вы и его, Тамара Георгиевна, приструнили?

Она легонько взмахнула ручкой, не считая нужным отвечать двум веселящимся взрослым мужчинам.

— Ну, тогда я спокоен! – хлопнул ладонью по столу Сагтынский. – Итак, любезные Константин Спиридонович и Тамара Георгиевна, жду вас через три месяца на Фонтанке, 16. Эти расходы вам будут возмещены. Вас ждет сиятельнейший граф Александр Христофорович Бенкендорф!

... Семейство Варваци оказалось в Петербурге в ноябре. На следующий же день после приезда, Тамара с утра запела вечную женскую песню о том, что ей нечего надеть.

— Ну, да! – улыбнулся Коста. – Ты и в Лондон "замарашкой" отказывалась ехать. Что уж говорить про Париж!

— Поговори мне еще! – был обычный и ожидаемый ответ Тамары. – И Манану нужно приодеть!

Делать было нечего.Отправились за покупками. Бахадур наотрез отказался. Мог себе позволить: у него с гардеробом был полный порядок. Еще и прикрылся тем, что присмотрит за Соней, пока семья занимается нарядами.

Двинулись на извозчике на Невский, в "бутики". И Тамара, и Манана вовсю рассматривали город. Коста поглядывал на Манану. Было забавно.

"Так, ведь, подумать, она кроме Вани и Тифлиса ничего в жизни больше не видела. А тут – раз и уже Петербург! Поневоле – крышу снесет. Вон, как она озирается: и с любопытством, и с испугом, и по-прежнему готова себя щипать каждую минуту, пытаясь убедить, что это не сон, а явь. А еще чужой говор. Видно же, как заставляет себя держаться, не падать в обморок. Вообще, она – молодец! Хотя боюсь представить, что же с ней будет, когда она в Париже выйдет на улицу! Тут хотя бы что-то понимает".

"Что-то" подразумевало под собой от силы около трехсот слов на русском, самых необходимых, которые Манана выучила за это время. В общении с пиратом ей бы хватило и грузинского. Но Манана, к её чести, сразу увидела, поняла, осознала, что в её новой большой семье все-таки именно русский язык выступал связующим звеном в "разношерстной компании" греков, русских, грузин, аварки. Семья, общаясь между собой, часто переходила с одного языка на другой. Практически не замечая этих переходов. Но все равно, когда все собирались вместе, именно русский язык был основным в их коммуникации. И Манана, особо никого не напрягая, ни к кому не приставая, тихо, шаг за шагом, прислушиваясь, робко спрашивая и переспрашивая, медленно, но верно осваивала язык внутрисемейного общения.

Тут Косте пришла в голову одна мысль. Он хохотнул.

— Что? – заинтересовалась Тамара.

— Я тут вдруг подумал, любимая, что в принципе Манане для общения с Бахадуром хватило бы и трех слов. И все со знаком вопроса.

— Это как это? – удивилась Тамара.

— Просто. Бахадура интересуют только три вещи. О них и нужно спрашивать: чего он хочет в данную минуту. Есть? Спать? Любить? И всё!

Тамара сначала по привычке и для острастки легонько пнула мужа, позволившего себе такую издевку над близкими людьми. Но все же задумалась. Потом рассмеялась, признавая правоту мужа. И после этой ночи долгое время боролась с собой и с невольно вырывавшимся у неё смехом, когда наблюдала за сладкой парочкой, за их общением.

— Паразит! – ругала Косту. – Из-за тебя на них спокойно смотреть не могу. Все время вспоминаю про три вопроса. Они уже несколько раз меня спрашивали: что со мной? И почему я смеюсь? Уже отговорки замучилась придумывать!

Коста улыбнулся воспоминаниям.

— Что? – спросила Тамара.

Коста кивнул на Манану.

— Молодец! – шепнул на ухо. – Видно, как ей страшно. Но держится!

— Угу! – мурлыкнула Тамара, чувствуя прикосновение губ мужа к своему уху.

В "бутике" Коста ждал, пока мадамы примеряли платье. Сидел, усмехаясь, но помалкивая. Хозяйка салона расписывала свои наряды, как последний писк моды из Парижа. О, да! «Последний», второй свежести! Когда семейство Варваци доберется до парижских салонов, его женскую половину ждет неслабый шок, а Косту – новые траты! Тут уж никак не отвертеться. Можно отменить законы Вселенной, но только не женский набег на магазины!

— Готов? – раздался насмешливый голос супруги.

"Какой-то подвох!" – тут же распознал Коста.

— Давай уже! Объявляй приговор! – выдал на грузинском.

Тамара вышла. Коста задохнулся. Во-первых, как обычно, от восторга. Во-вторых, тоже, как обычно, увы, от ревности. Тамара в первый раз примерила платье с довольно откровенным декольте.

"Вот в чем был подвох!" – вздохнул Коста.

Он не знал, что сказать. Растерялся. Растерянность его усугубилась еще и восторженными возгласами хозяйки бутика и её двух помощниц. Их "ахи", как грохот пулемета, накрыли все пространство магазина.

Тамара смотрела на мужа. Улыбалась. С изрядной долей издевки.

— Что? И сказать нечего?

— Нууу, – заблеял Коста. – Красиво. Ты великолепна!

— Ладно! – улыбнулась Тамара. – Расслабься уже. Вон, дрожишь весь! Просто проверила.

— Так ты не будешь его брать? – обрадовался Коста.

— Нет, конечно, – фыркнула Тамара. – Не хватало мне еще, чтобы ты в Париже не делами занимался, а все время думал о том, что все мужчины в это время пялятся на грудь твоей жены. Хотя жалко. Красивое. Манана! – Тамара повысила голос, призывая подругу.

— Тамара, я не выйду! – раздался дрожащий голос Мананы.

— Манана! – приказала Тамара.

И Манана, потупив взор, вышла.

Грудь у Мананы была не в пример больше Тамариной. И платье с декольте выгодно это подчеркивало.

— Бахадур меня убьет! – Манана практически рыдала.

— Это я его убью! – спокойно ответила Тамара.

— Манана! – вступил в разговор Коста. – Поверь мне, он будет счастлив!

— Да?

— Да! Тебе же нравится это платье?

Манана не ответила, только часто закивала.

— Мы берем, – обрадовал Коста хозяйку "бутика".

Вернулись в номера. Коста по дороге нашептал Тамаре, что Манане обязательно нужно будет предстать перед взорами алжирского «падишаха» в новом платье. Тамаре идея понравилась. Манану тоже убедили. Как нашкодившие дети, ступая на цыпочках, прошли в комнату Косты и Тамары. Манана переоделась.

Вопреки ожиданиям, когда вошли к Бахадуру, он не спал. Играл с Сонечкой. Манана пряталась за спинами супругов. Коста и Тамара, не сговариваясь, синхронно сделали шаг в сторону, открывая стесняшку, боявшуюся поднять голову. Чета Варваци, не мигая, смотрели на пирата.

"Как и я, – мысленно констатировал Коста, – задохнулся! Но он – только от восторга! Счастливец не ведает, что такое ревность!"

Бахадур уже цокал языком. Манана, понимавшая значение всех звуков, издаваемых любовником, покрылась пунцом, подняла голову, робко улыбаясь. Она уже знала, что нравится Бахадуру в таком образе.

Коста с Тамарой подхватили Сонечку и спешно ретировались, посмеивались над парадоксом: чтобы полностью выразить свой восторг по поводу нового платья Мананы, Бахадур незамедлительно потребует его снять. Вот и боялись, что произойдет это быстрее, чем они покинут комнату.

У себя в комнате переглянулись. Подозрения оправдались, судя по звукам, доносившимся из комнаты друзей.

— А мы чем хуже? – Коста подкатил к Тамаре, обхватив её сзади.

— У тебя же аудиенция завтра с Бенкендорфом?

— И что?

— Тебе силы нужны!

— Так ты мне их и придаешь!

— Похабник! Ладно! Только Соню уложу.

[1] В журналистских кругах Парижа в 1840-х А. Дюма прозвали «маркиз де ла Пайяссри», «маркиз-паяц».

[2] Фраза принадлежит И. Эренбургу. Является перефразом Дантовского «Увидеть Неаполь и умереть». Если копнуть еще глубже, выясняется, что имела место ошибка. Итальянское «Vide Napule e po, muore» – это искаженное латинское «Videre Napoli et Mori», которое переводится, как «увидеть Неаполь и Мори». Мори – маленький древнеримский городок.

[3] Про историю Косты, двойного агента, см. цикл «Черкес». Про его карьеру в Кавказской армии см. цикл «Раб и солдат».

Глава 2. Дело о жандармской вербовке. Папка № 2.

Поцелуев мост слегка покачивался под колесами биржевых дрожек. Пять рядов тяжелых позолоченных цепей отвечали экипажу в такт легкой дрожью. Эти цепи – знаменитый символ здания, к которому отставного хорунжего Варваци вез суровый усатый жандарм с большой саблей. Фонтанка, 16. Третье Отделение Канцелярии Его Величества. У любого мороз по коже прошел бы от такого маршрута, но только не у Косты. Он ехал не на свидание с ссылкой в Вятку или с Сибирью. Его ждало новое назначение, перспективное и вдохновляющее. Не знающий об этом жандарм-посыльный дул важно щеки, грозно хмурил брови и изображал изо всех сил карающий меч внесудебных расправ. Пусть его!

Дрожки не свернули к парадному входу невзрачного дворца Кочубея на Фонтанке, а направились в объезд, к задним воротам.

«А ты прямо ждал, что тебя через парадную дверь отведут в покои второго человека в Империи. И лакей у входа громко объявит: прибыла краса и гордость шпионской конторы Империи, отставной козы барабанщик Варваци! Размечтался, дурашка!» – поржал над собой Коста.

Сопровождающий жандарм, громко топая сапогами и нарочно бряцая саблей, потащил будущего Штирлица через дворы и дворики к флигелю, где укрылась тайная инквизиция и «Аквариум» Российской Империи. Внутрь не пустил. Вызвал какого-то чиновника. Тот предложил Варваци следовать за собой.

Скромное здание, где, как выяснилось позже, обитало всего 27 человек. За огромной Империей и вольнодумной Европой приглядывали неполные три десятка человек, включая «экзекуторов» (не палачей, а тех, кто по хозяйственной части)! Если сравнить с позднесоветским временем, напрашивались грустные сравнения. Лубянка, Ясенево, множество подведомственных контор, тысячи сотрудников, километры коридоров – и скромный двухэтажный домик с прачками в подвале и анфиладой проходных комнат по моде эпохи классицизма.И сложно с ходу сказать, от кого вышло больше толку…

Все строго, но достойно. Мебель не убогого казенного вида, бюстики на высоких подставках, беленые печи-голландки, шахматная доска в одном из кабинетов, за которой склонились два типа. Один с аксельбантом, другой в гражданке. В углу скромно пристроилась парадная сабля.

«Я точно по адресу попал?» – поразился Коста.

Оказалось, по адресу.

В большом, жарко натопленном кабинете сидел старый знакомец, действительный статский советник Сагтынский. Не в прежнем гражданском сюртуке, а во фрачном мундире с орденской звездой. Утомленный сверх меры, тоскливый под стать петербургской погоде, чем-то очень серьезно озабоченный.

— Приехали?

В его тоне, в этом унылом «приехали», звучало что-то похоронное. Не так Коста представлял их встречу. Помер кто-то?

— Прибыл, как и договаривались.

—— Где остановились?

— В бывшем доме майорши Тиран.

— А, Демутов трактир! Как вы со всей семьёй там уместились?

— Пришлось взять два двухкомнатных номера.

— Вам все компенсируют.

— Адам Александрович, ваше превосходительство, что-то случилось?

Хозяин кабинета был третьим по величине лицом в III Отделении. Первым, естественно, был шеф. Вторым – Дубельт, управляющий и начальник штаба жандармского корпуса. И далее следовал Сагтынский, человек, в чьем ведении находились «предметы высшей полиции»[1]. За столь расплывчатой формулировкой скрывались дела политического сыска и внешней разведки. Поляк, он сделал карьеру, участвуя в подавлении польского восстания, и не находил в этом ничего предосудительного. Нужно было обладать шляхетским гонором, чтобы не замечать всех выгод, которые дала Россия Царству Польскому, ответившему, по мнению Сагтынского, черной неблагодарностью. Адама Александровича заметили. Стали поручать все более и более сложные дела. Так совпало, что уже закатывалась звезда больного де Витта, перебравшегося на юг. Поляк Сагтынский фактически стал играть его роль, став незаменимым для Бенкендорфа, остзейского барона. Вот такой парадокс: для защиты Российской Империи в первой половине XIX века лучше никого не нашлось, кроме немца, грека, испанца и поляка[2].

Сагтынский не знал семейного счастья. Холостяк, он жил с двумя больными сестрами в купленном доме. Всю свою жизнь посвятил агентурной работе. Его грусть-печаль, которую подметил Коста, была связана с состоянием здоровья его шефа и покровителя. Александр Христофорович был всего на несколько лет старше Адама Александровича. Но заездил себя до предела. Мысли о грядущих тяжелых переменах не давали Сагтынскому покоя. Только говорить об этом потенциальному сотруднику он не стал. Не по Сеньке шапка, как говорят русские.

— Пошли.

Адам Александрович встал. Оправил мундир. Прихватил со стола пухлую папку и повел отставного хорунжего в основное здание. Коста догадался: его ждут смотрины.

Они прошли через внутренний двор, миновав тюремное здание и каретный парк. Зашли во дворец Кочубея с черного входа. Парадная лестница впечатляла, как и интерьеры работы Монферрана. Лепнина, позолота, колонны. Дворец изнутри, даже в части, отведенной для присутственного места, блистал роскошью, соответствующей высокому титулу его всесильного постояльца, графа Бенкендорфа.

В его приемной было людно. Просители разного чина и звания терпеливо ждали выхода Его сиятельства. У окна притулился розовощекий, в светло-синем мундире адъютант, со снисходительной улыбкой взиравший за волнением посетителей. При появлении Сагтынского тут же подобрался, сделался серьезным.

— Вас ожидают, ваше превосходительство!

Очередь безмолвствовала. Никто ни звука не издал, когда действительный статский советник и его спутник злодейского вида, с обезображенным шрамом лицом, проникли в кабинет.

Место впоследствии станет знаменитым. Кто только из выдающихся русских министров не будет занимать эту огромную комнату с зелеными стенами и колоннадой. Первым был красавец Виктор Павлович Кочубей, канцлер Империи. Вторым, не менее значительным, стал человек с добрым взглядом и стальной волей, граф Александр Христофорович Бенкендорф.

III Отделение – это, в первую очередь, дворянская спецслужба, следившая за дворянами и их каравшая. В этом было заключено далеко не всем понятное сложное противоречие. И личность ее создателя и руководителя оказалась ему под стать. Бенкендорф во главе жандармов – это затейливая гримаса николаевской эпохи и одновременно оксюморон. Каратель с добрым сердцем и благородной душой, взявший на службу человеческие пороки. И боявшийся кошек. Простительная слабость, служившая предметом шуток Императора во время совместных путешествий.

Выглядел он неважно. Отпуск, проведенный в родном майорате под Ревелем, в имении Фалль, помог слабо. Ныне его пользовали гомеопаты и аллопаты[3]. Последние утверждали, что, если граф и не умрёт от поразившей его болезни, то она есть, однако, начало окончательного разрушения. Опасения Сагтынского имели более чем твердые основания.

Бенкендорф коротко ответил на приветствие своего ближайшего сотрудника и изумленно уставился на отставного хорунжего.

— Адам, побойся Бога! С таким лицом, да в Париж?!

Сагтынский обогнул массивный стол шефа. Положил перед ним пухлую папку и что-то зашептал ему на ухо. Бенкендорф принялся листать документы, изредка бросая на Варваци заинтересованный взгляд.

— Все равно не понимаю! Это же разбойник! Террорист! Поклонник ужасов неистовства. Как он разрешил вопрос с продажей пороха горцам?! Испепелил негодяев! А в Царьграде? Политическое убийство в саду английского посольства! Что молчишь? – накинулся граф на Косту.

Отставной хорунжий стоял, вытянувшись по струнке, как и положено бывшему военному. Гордо вздернув подбородок, ответил:

— Мой учитель, граф де Витт, заповедовал мне отринуть нравственную брезгливость!

— Не учил же он тебя крушить людей направо-налево, как вы там привыкли у себя, на Кавказе!

— Когда нет иного выхода…

— Считаю, ваше сиятельство, полезным, – вклинился в разговор Сагтынский, – дополнить гибкую, но осторожную манеру ведения дел Толстым человеком решительным и не склонным к рефлексиям.

«Толстой? – удивился Коста. – Это кто ж такой?»

— Что ты думаешь о вредоносном влиянии зарубежной прессы в Европе на светлый образ нашей Империи? – задал ему непростой вопрос Бенкендорф.

Варваци задумался. Выразился по-французски, опасаясь, что на русском его ответ прозвучит вяловато:

— l'information se transforme en intervention (информация превращается в интервенцию)!

— Умно! – восхитился граф. – Сам придумал или кто подсказал?

— Сам, Ваше сиятельство!

— Французский у тебя хромает.

— Знание слишком многих языков – часто не благо, а помеха.

— Во Франции поднаберется, – успокоил Сагтынский шефа.

— Вижу, ты уже все решил, – хмыкнул Бенкендорф. – Уверен?

— Уверен!

— Вижу, что человек полезный. И аттестации у него самые наилучшие. Лишь Чернышев против. Но с его печальной репутацией и ненавистью к нему публики всех классов без исключения – это скорее плюс, чем минус… Не любишь голубой мундир? – вдруг резко спросил шеф жандармов.

— Защиту государства от врагов внутренних считаю необходимой!

— Ты думаешь, мы тут исключительно политическим сыском занимаемся? – усмехнулся Бенкендорф. – Да будет тебе известно, за пятнадцать лет у нас в производстве всего девять дел супротив революционеров[4]. И сотни – против проворовавшихся чиновников. Они-то и распускают про нас гнусные слухи, ибо боятся наказания за свое мздоимство. Именно мы, жандармы, боремся со взяточничеством.

Судя по всему, без особого успеха, мог бы ответить Коста.

— Но тебя, бывший хорунжий, допускать до подобных расследований никак нельзя. Еще снова кого-нибудь взорвешь, – рассмеялся граф.

— Толстой его всему обучит, – успокоил шефа Сагтынский.

— Или наоборот: он его… А к какому ведомству думаешь его прикрепить? – спросил Бенкендорф, сдаваясь. – Не оформлять же его по Министерству народного просвещения? И в Комитет инвалидов его не пристроишь. Чернышев на дыбы взовьется. И к нам на службу я бы поостерегся его брать. Государь может возразить. Может, к Клейнмихелю, по железнодорожным делам? Нужна стальная легенда, по которой мы его за границу отправим. Париж – город дорогой.

Коста догадался, что речь идет о бюрократической формальности, а не только о надежной «крыше». Ему положен приличный годовой оклад. В делах Канцелярии отпуск сумм на заграничный вояж непонятного персонажа должен выглядеть так, что не подкопаешься. Не сложно сообразить, что агент Комитета инвалидов, отправленный за границу для изучения иностранного опыта, будет получать финансирование из бюджета III Отделения, но числиться по другому ведомству. Вот только связывать себя снова службой отставной хорунжий не желал ни под каким соусом.

— Ваше сиятельство! – решился он подсказать идею. – А что, если мне выехать во Францию как черкесскому дворянину?

— Подобное возможно? – уточнил Бенкендорф у Сагтынского.

Действительный статский советник пожал плечами.

— Почему бы нет? На лечение…

— Опять полезем в экстраординарные суммы, – вздохнул Бенкендорф.

«А они не резиновые», – тут же пришла в голову Косты задорная мысль.

— Две тысячи рублей, восемь тысяч франков, как-нибудь осилим, – опроверг невысказанную насмешку Сагтынский. – И так раздаем деньги без счету разным проходимцам. Сокращу выплаты особо бесполезным.

— Решено! – подвел итог обсуждения Бенкендорф. – Константин Спиридонович! Поздравляю со вступлением в наши ряды! Послужить родине – что может быть достойней?!

… Новоявленный тайный сотрудник Третьего Отделения и завербовавший его шеф покинули роскошный дворец и вернулись в скромный флигель, наводивший ужас на всю Империю. Каждый подданный Императора был уверен, что жандармы знают все: от неосторожно сказанного слова или полученных в презент борзых щенков – до случайно посетивших имярека крамольных мыслей, навеянных плотным ужином и трудностями пищеварения.

Все да не все, как успел убедиться Коста.

— Константин Спиридонович, откуда столь экстравагантная идея насчет путешествия под личиной кавказского выходца?

— Я же и есть черкесский дворянин, ваше превосходительство.

— Отныне, просто Адам Александрович, – поправил Варваци его начальник. – Признаюсь, имею пробел в вашей бурной биографии.

«Как же это характерно для голубых мундиров всех времен, – подумал Коста. – Вечно спецура думает, что знает обо всем на свете, а на деле не видит дальше собственного носа!».

Но тыкать в очевидное он не стал. Рассказал все без утайки.

— Я награжден джигетским князем Гечь титулом узденя 1-й категории за помощь в освобождении его родственников из плена соседнего князя и недопущении кровопролития. Имею даже небольшое владение с крестьянами и виноградником, которое и которых в глаза не видел.

— Как же это нам кстати и насколько забавно! – не удержался Сагтынский. – Вы понимаете, какую сенсацию сможете произвести в Париже своим появлением под такой личиной?

— Боюсь, не до конца.

— Французские журналисты будут вас на руках носить, мой дорогой. Будут сражаться за право взять у вас интервью. Для них Кавказ – терра инкогнито. Пишут разный вздор, почерпнутый из сомнительных источников или навеянный полетом фантазии. При должной ловкости вы сможете войти в круг бульварных писак, как нож в масло. Особенно, если вы прибудете в Париж в образе пострадавшего от русских властей. Но нужно тщательно продумать вашу легенду, чтобы комар носа не подточил.

— Признаюсь, я несколько иначе видел свою задачу. Полагал, что в фокусе моих действий станут секреты французской армии.

— Военный шпионаж – это важно. Но куда важнее формирование общеевропейского общественного мнения. То, что пишут французские газеты, читает и перепечатывает вся Европа. При царящей в прессе Июльской монархии Луи-Филиппа анархии, которую глупцы называют свободой печати, нам вполне по силам направить обсуждение злободневных политических вопросов в выгодное нам русло. Но одно дело, когда журналисты пишут заведомо ангажированные статьи, каждая строчка которой блестит русским золотом, и совсем другое – когда она от независимого источника.

Сагтынский ввел Косту в курс дела. Нарисованная им картина оказалась настолько впечатляющей, что у будущего агента на холоде перехватило дыхание. Действительный статский советник сумел за десять лет организовать настоящую информационную войну, достойную подражания даже в XX веке с его изощренными технологиями манипулирования общественным сознанием.

Идея воздействовать на «направление умов» в Европе принадлежала Бенкендорфу. Николай ее горячо поддержал. Начали с германских земель. В 1832 году вместе с Сагтынским на работу в Третье Отделение устроился барон Карл Фердинандович Швейцер, которого сразу отправили за границу в качестве главного резидента. Не блещущий талантами как журналист, барон оказался великолепным конспиратором и разведчиком. Из Вены, где он устроил свою штаб-квартиру, он мотался по всей Европе, создавая сеть добычи информации. Пруссия, германские княжества, Бельгия, Швейцария и Франция – везде появились его шпионы. Подготовка восстаний в Польше шляхетской бандой эмигрантов – вот, что волновало Швейцера в первую голову.

Но сбор разведданных и противодействие польской эмиграции в ее антирусских планах – этого было недостаточно. Нужен был человек, который смог бы вернуть России ее очарование в глазах просвещённой Европы – то сильное нравственное впечатление, которое произвел заграничный поход русской армии, завершившийся взятием Парижа в 1814 году. Тогда все превозносили Александра I, русские были в моде. С годами впечатление поутихло. Подавление польского восстания и угрозы карательных экспедиций против европейских революций вызвали негодование у властителей умов, а вслед за ними и у простых буржуа. Россию стали мазать черными красками. Страна рабов, нагайки и гнета, Сибирь и татары с казаками, деспотизм и угроза свободе… Русофобия, поднявшая голову в Лондоне, начала прорастать и на континенте, питаемая английскими соверенами. И тут появился Яков Николаевич Толстой, отставной гвардии штабс-капитан!

О, это был человек удивительной судьбы! Блестящий офицер эпохи Освободительного похода, он стоял у истоков декабристских обществ. В частности, вместе с Пушкиным и Дельвигом, с которыми был очень близок, входил в число тех, кто участвовал в собраниях «Зеленой лампы». По счастливому для него стечению обстоятельств, он никак не мог оказаться вместе с друзьями на Сенатской площади 14-го декабря: еще в 1823-м выехал из России на лечение в Европу. Обосновался в Париже. Во время следствия над декабристами всплыла его роль в ранних обществах. Его вызвали в Петербург. Он, заочно осужденный, стал невозвращенцем. Влачил жалкое существование в столице Франции, зарабатывая на хлеб литературным трудом. Другой бы на его месте бросился очернять родину и зарабатывать свои тридцать серебренников. Так поступили многие и тогда, и в будущем. Но не Яков.

Впоследствии, особенно в советское время, его будут называть предателем, ренегатом, тайным осведомителем жандармов, человеком, действующим исключительно из меркантильных соображений. А судьи кто?! Одним из первых разоблачителей Толстого в 1848 году станет некто Обрезков, русский дипломат. Одной его фамилии достаточно, чтобы поморщиться. Но дела этого господина говорят сами за себя. Он возмутился, что Толстой посмел упустить его роль (по правде, весьма сомнительную) в заключении Паскевичем мира с Персией и по этой причине позволил себе опасные откровения. Гордыня – достойное основание для государственного преступления? Сколько же их еще будет, этих Обрезковых, Лопухиных[5] и прочей братии, позабывших о присяге?! Ладно, революционеры: они искренне были уверены в своих идеалах. Но государственные чиновники? Те, кто получал от казны деньги, считая это вполне допустимым? От их метаморфоз смердит, как из клоаки!

Да, финансовые соображения сыграли важнейшую роль в переходе Толстого на службу Николаю. Что скрывать, Яков Николаевич любил жить широко, ни в чем себя не стесняя. Но! Он начал работать в пользу России задолго до его прибытия в Петербург в 1837 году, когда были достигнуты договоренности о том, что он станет политическим агентом влияния в Париже. Что им двигало? Ответ очевиден: не имея надежды на прощение, Толстой на протяжении 12 лет (!) всеми доступными ему способами защищал пером свою родину. Писал статьи в энциклопедические справочники, публиковал брошюры (одна, о фельдмаршале Паскевиче, ему особенно помогла), завязывал связи с влиятельными редакторами газет и журналов в Париже, поправляя при случае их сентенции в русофильском ключе. Зачем? Наши либералы с пеной у рта утверждали: вымаливал прощение. Но, может, ответ куда проще? Толстой был просто патриотом и любил Россию такой, как она есть. Со всеми ее недостатками и дурным правительством, с ее тупой бюрократией и безграмотностью населения, доходящей до дикой крайности. Любил, потому что Родина! Потому что воспитала, сформировала как личность. Он был русским до мозга костей и гордился этим. И презрительно улыбался, если его спрашивали: ну, что вам дала эта Россия, за что вы ее любите? Лишь хмыкал в ответ: какая нация без недостатков? Англичане – беспробудные пьяницы, французы жадны до безобразия, немцы жить не могут без приказа и ходят исключительно строем… А русские – широкая душа! Где еще вы встретите таких людей, способных понять и простить даже такую мразь, что льет помои на собственный народ?

Злопыхателей и очернителей Толстого смущало одно: Яков был другом Пушкина, встречался с ним за день до его смерти на дуэли, поэт посвящал ему стихи. Тень гения русской словесности распростерлась над Толстым защитной пеленой. Тонкой, эфемерной. Но без нее его образ, наверное, был бы еще гаже, чем вышел в итоге.

Придет война – Восточная, Русская, Крымская, и она, как лакмусовая бумажка, покажет, кто есть кто. Кто действительно патриот, а кто – не пойми кто. Ни рыба, ни мясо, «либерал», Иван, не помнящий своих корней. Когда родина в опасности, забудь о спорах с ней. Смири гордыню, уйми обиды. Будь со своим народом. Нет? Тогда ты вырусь. Нет тебе места среди нас. Яков Толстой будет работать в пользу России. А многие господа в Лондоне будут упиваться поражением России, мечтать о нем…

Так будет в будущем. А в 1837 году Толстому Бенкендорф поставил сложную задачу: оставаясь некоторым образом в тени, под видом «корреспондента» Министерства народного просвещения, вступить в политическую полемику и обуздать запевал антирусского хора. За шесть лет с этой задачей Яков Николаевич справился блестяще. Действуя чаще подкупом, но и используя обширные связи в политических кругах (он был близок даже с такими тяжеловесами, как Гизо и Тьер[6]), Толстой значительно повлиял на умонастроения французского общества. Русские снова стали в моде. Парижские газеты поумерили русофобский пыл. С Толстым советовались. У него вымаливали подачки от русского правительства. Он превратился во влиятельную фигуру в мире столичных журналистов и литераторов[7].

— Вам, Константин Спиридонович, предстоит отправиться в Париж и под руководством Толстого обучиться азам тонкого искусства политических манипуляций и нюансам агентурно-оперативной работы. Поверьте, вам многое предстоит узнать, многому удивиться и, главное, приобрести новый стиль, далекий от махания кинжалом в дремучих лесах. Не подведите меня.

Коста осклабился. Изменить стиль? Или немного поправить? С помощью палки и луидора можно достичь куда большего, чем просто деньгами.

[1] III Отделение к 1843 году имело пять экспедиций, занимавшихся множеством вопросов: и крестьянским, и раскольниками и сектантами, и фальшивомонетчиками, и прессой, и надзором за иностранцами. Задачи 1-й, секретной - «наблюдение за общим мнением и народным духом; направление лиц и средств к достижению этой цели; соображение всех поступающих в сём отношении сведений и донесений; составление общих и частных обозрений; сведения подробные о всех людях, под надзором полиции состоящих, равно и все по сему предмету распоряжения; высылка и размещение лиц подозрительных и вредных», предупреждение злоумышления против Государя и детальный сбор информации в России и за рубежом.

[2] Иногда Сагтынского называют первым шефом внешней разведки. Это неверно. Его предшественники, грек Де Витт (скончался в 1840 г. от рака легких) и И.П. Липранди испанско-мавританских корней были не менее успешны в шпионском ремесле (читайте об этом в цикле «Черкес», книга «Барочные жемчужины Новороссии»). Справедливости ради заметим, что до Бенкендорфа и Сагтынского внешняя разведка была большей частью военной, со специфическими задачами. Общеполитическими вопросами занимались посольства, шпионы под дипломатической крышей. Европейские резидентуры жандармского управления стали новым явлением в истории шпионажа.

[3] Аллопат – врач, применяющий негомеопатические методы и средства лечения.

[4] За 22 года, от декабристов до петрашевцев, в Канцелярии III Отделения было зарегистрировано всего 11 дел по теме «Революционное движение». Вообще, жандармы Бенкендорфова призыва были людьми особого склада. Доносчиков не жаловали, старались вести себя деликатно, поручались за некоторых «безнадежных» перед Государем и даже участвовали наравне с армейскими в боевых действиях на Кавказе. Ореол нерукопожатных придет к ним позже, по мере разложения образованного общества, усердно копавшего себе могилу.

[5] Лопухин А.А. – директор департамента полиции РИ, сдавший эсерам агента охранки Азефа.

[6] В описываемые годы Ф. Гизо – министр иностранных дел Франции, идеолог либерального консерватизма. Л.А. Тьер – несколько раз премьер-министр Июльской монархии, с 1840 года – лидер оппозиции.

[7] Французский профессор-историк Мишель Кадо назвал Я.Н. Толстого «шпионом столетия».

Глава 3. Дело об информационных войнах. Папка № 1.

Дилижанс из Гавра прибыл по расписанию. До крайности утомленным дорогой членам семьи Варваци – после мучительного зимнего морского путешествия на пароходе и качки в огромной карете во время последнего броска уже по территории Франции – пришлось еще выдержать атаку гостиничных зазывал. Они набросились на путешественников с энергией, превосходящей энтузиазм гидов в арабских странах будущего, прямо во дворе заезжего дома.

— Вы русские? Бояре? – спрашивали все подряд.

Откуда они только узнали, что гости из России? Или действовали наудачу?

— Самые лучшие отели к вашим услугам! – в руки Косте, безошибочно определенного как главного, пихали карточки с рекламой гостиниц.

— Шикарные комнаты в наем!

— Лакеи, камердинеры, прачки, модистки, экипажи напрокат! – отпихивая друг друга, к гостю из далекой России пробивались самые нерасторопные.

— Дешевые меблированные комнаты! – вступили в хор зазывалы попроще.

Потрясенные напором, члены Костиной семьи испуганно жались к своему главе. Даже Бахадур, измученный дорогой, утратил свой обычный зловещий вид. Ему не повезло. В Гавре кучер дилижанса отказался от русского серебра и молча указал алжирцу на открытую часть своего экипажа. Пришлось пирату перетерпеть холод и вонь от кожаных занавесей, которые огораживали так называемый «кабриолет». Коста, Тамара и Манана с ребенком на руках воспользовались самым комфортным местом – закрытой частью кареты на шесть человек, где было просторно и имелись многочисленные кармашки для размещения ручной клади[1].

Отставной хорунжий принял самый неприступный вид. Как капитан на шканцах, молча стоял, не моргая, скрестив руки на трости и не реагируя ни на какие предложения. Ждал, пока разгрузят их багаж. Коробки, кофры и чемоданы были закреплены на крыше веревками и туго натянутыми цепями. Требовалось время, чтобы освободить груз, закрепленный с помощью механической лебедки.

— Два фиакра! – бросил в окружающее пространство Коста.

Фиакры тут же явились. Закрытые четырехместные кареты, запряженные парой, с номерами, написанными спереди, сзади и с боков, и столь ветхого вида, что у предводителя путешественников возникли обоснованные сомнения, доберутся ли они в целости и сохранности до улицы Мира. Именно туда направлялась семья Варваци. В Ваграмскую гостиницу, где их ждали трехкомнатные апартаменты, если верить сообщению младшего секретаря русского посольства, господина Балабина. Записку от него Коста получил в портовой конторе, когда проходил оформление.

Ехали до отеля медленно. Косте казалось, что их кучер в сине-сером плаще с белыми пуговицами и лакированной шляпе побаивался пешеходов из простонародья. Грязных нечёсаных голов, фуражек и картузов было куда больше, чем элегантных шляп, как и синих блуз – черных сюртуков. В Париже хватало оригиналов, способных броситься под колеса экипажа либо по недомыслию, либо из желания нагреть возницу на пару экю. Если в русских городах лихачи неслись вскачь и кричали «Пади!», то извозчики-парижане предпочитали подрёмывать на облучке и довериться своим неспешным клячам. Улицы были запружены народом. Торговцы умудрялись раскладывать свои товары прямо на тротуарах. Пешеходы, чтобы их обогнуть, вылезали на проезжую часть прямо перед носом экипажей. «Поберегись!» – громко кричали кучера, даже не делая попыток подобрать вожжи. Но могли и хлопнуть кнутом для острастки.

Выехали на бульвары. Фиакр двигался в веренице ему подобных. Мимо аристократических дворцов-отелей. Мимо огромных, в пять-семь этажей, многоквартирных домов, старинных церквей и особняков, больших торговых пассажей и галерей, чахлых молодых каштанов. Большинство первых этажей были заняты театрами с яркими афишами, ресторанами в зеркалах, кафе, лавочками и погребками, а широкие тротуары – нескончаемым потоком праздного люда. Не таким плотным, как в Лондоне, но явно превосходящим числом питерский. Некоторые люди зачем-то даже сидели на стульях, установленных на самой границе проезжей части. Или справляли свои малые дела в уличных писсуарах – круглых тумбах-колоннах, облепленных рекламными плакатами…

Наконец, добрались. Дорога на фиакре в один конец – без разницы на какое расстояния (хоть до ближайшего перекрестка) – стоила 35 су. Если карету брали на час, то 40. Регулируемые префектурой цены! Для неопытных туристов очень удобно, хотя и скорость черепашья. Не устраивает тащиться наравне с пешеходом, бери кабриолет с куда более резвой лошадкой. Но с ним Коста не решился бы связываться. Править-то выпадало на долю пассажира! А кучер стоял на запятках и развлекал его разговорами! Что только люди не придумают!

Снятый для семейства Варваци номер на Рю-де-ля-Пэ оказался на пятом этаже, что сразу напрягло. Стоил 50 франков за неделю. Обставлен с роскошью, но для четверых с ребенком слишком мал. На это не преминул указать портье:

— Ваш слуга, месье, будет спать на полу в прихожей? – в его тоне сквозило неодобрение.

Коста удивился, сходу не сообразив, что при всей своей демократичности французы не могли и помыслить, что обслуга может разместиться вместе с хозяевами. Принять Бахадура за кого-то другого, им и в голову не приходило.

— Как обстоят дела с питанием? – уточнил Варваци, не став вступать в пререкания относительно либертэ-фратернитэ.

— Месье! – портье пожал плечами. – Гостиница предоставляет лишь комнаты внаем. Все остальное вы найдете на улице. Рекомендую вам нанять слугу из местных, и он доставит вам все, что ваша душа пожелает – от кофе и газет до теплых котлет и белошвейки для мадам. Стоит услуга недорого, 100 франков в месяц.

Коста присвистнул. Этак его 660 франков в месяц на все про все не хватит. Хорошо хоть захватил с собой приличную сумму личных накоплений. Иначе как переодеть супругу и себя по парижской моде? Он еще в Петербурге себе сказал, что с этого священнодействия начинается любой визит в Париж. Никак не отвертеться!

С одеждой, однако, придется погодить. Косте никто ни слова не сказал, но в голове уже мигала огромная красная лампа и звучал ревун тревоги. Соня! Накормить Соню! Бульон для дочки! Квикли, дэди… ой, пардон, rapidement, papa!

— Тамара, Бахадур! На выход! Манана распаковывает багаж! Пока – лишь самое необходимое! Не думаю, что мы задержимся здесь надолго, – четко отдал команды предводитель, и все безропотно подчинились.

Вышли на улицу, уточнив у скучающего портье свои гастроперспективы. Они обнадеживали. Приличные рестораны разного класса оказались поблизости. Проигнорировав Вандомскую колонну со статуей Наполеона наверху, решительно направились к ближайшей точке питания. Отварная курица сейчас занимала умы семейства Варваци куда больше, чем осмотр символа французского милитаризма[2].

В ресторане с обедами за 2 франка с носа что-то пошло не так. Лишь на третий оклик официант соблаговолил принести меню.

— Я ему сейчас ногу сломаю, – прожестикулировал Бахадур.

— Держи себя в руках! Ты обещал, – зашипела Тамара. – Наверное, в четырехфранковом ресторане нас обслужили бы быстрее, нет?

Бахадур закатил глаза. Коста был с ним внутренне солидарен. И есть хотелось, и долг отца требовал решительных действий, хотя общая атмосфера в заведении – доброжелательная, с приглушенными разговорами и случайно доносившимися с соседних столиков любезными репликами – располагала к релаксу.

Официант спасся от членовредительства, сообщив, что готов выслушать заказ. Ему продиктовали желаемое. Он ничего не записал, но уверил, что все запомнил. Каждый из посетителей имел возможность заказать суп и три блюда на выбор – рыбу, мясо, дичь, птицу – и один из тридцати шести десертов, плюс пол-литра «Шабли» на персону.

— Подумать только: всего два франка! Пятьдесят копеек! Я такой обед не осилю, – признался Коста.

— И я не справлюсь! – подтвердила Тамара, заказавшая рыбу.

— А я съем свою баранину и отнесу еду Манане и ребенку, – принял мужественное решение Бахадур, хоть и облизывался на десерты.

— Мы принесем тебе сладкое! – погладила алжирца по руке Тамара.

Жизнь потихоньку налаживалась. А завтра будет еще лучше. Наутро предстоял визит к новому шефу, на советы которого Коста очень рассчитывал.

… Яков Николаевич Толстой жил на перекрестке Фобур-Сент-Оноре и улицы Монтань. Коста сперва обрадовался, думая, что сможет присмотреть приличные бутики женской и мужской одежды. Но потом сообразил, что «рю» и авеню – это разные локации. Avenue Montaigne, эта Мекка шопинга Парижа будущего, наверняка, еще не построена, коль даже Елисейские поля знамениты в этом времени не блестящими магазинами, а ярмарочными балаганами на любой вкус, циркачами типа Паспорту и кафешантанами. И оказался прав. Квартальчик, где проживал русский резидент, хотя и считался предместьем Парижа и официально не входил в черту города, был тих и роскошен аристократичной изысканностью, блистал тем, что французы называют Art de vivre, искусством жизни, роскошью дворцов знати, посольских особняков и изысканных дач-foli[3]. И никаких магазинов и толп туристов.

Новый начальник Косты принял его в халате. Отставному хорунжему пришлось даже подождать, пока Яков проснется. Время близилось к полудню, но светский мир столицы жил по иным правилам, чем добропорядочные буржуа.

Уселись в миленькой гостиной, украшенной множеством фарфоровых безделушек, эстампов и небольших картин на стенах, а также полками, набитыми книгами, альбомами и газетными подшивками. Для человека, посвятившего себя литераторству и журналистике, более чем приемлемо. Даже место для приема гостей ярко свидетельствовало о роде занятий хозяина, а внимательные умные глаза на породистом лице выдавали незаурядный интеллект.

Подали кофе.

Разговорились.

Толстой прощупывал Косту, задавая тонкие вопросы. Варваци не удивился. Еще в Петербурге, изучая донесения Якова Николаевича, он сделал для себя выводы. Перед ним был человек, обладающий редким талантом аналитика, остро заточенной наблюдательностью, недюженным умом, да к тому же ловким, светским и обходительным. Такие люди везде свои. Очаровывают с первого взгляда. Больше спрашивают, чем отвечают, но, если уж решают раскрыть рот, от них не услышишь банальностей или плоских шуток. Чтобы добиться с начальником доверительных отношений, следовало постараться. Одного рассказа о своих похождениях – они, конечно, Толстого впечатлили – было мало. На этот случай у Косты была домашняя заготовка. Пришел ее черед.

— В Петербурге в восторге от ваших успехов. Ваша война за умы европейцев, подспудная, изящная и вполне эффективная, протекает с успехом, хотя вам и приходится крутиться, как белка в колесе…

— Увы, мой милый друг, она давно превратилась в рутину. Выпад – рипост, ответный удар. Мир не стоит на месте. Каждый месяц что-то происходит. События, требующие правильного освещения с точки зрения высших интересов Империи. Выход клеветнической статьи или брошюры, а то и книги, вроде пасквиля маркиза де Кюстина, требующие аргументированного опровержения. Политическая речь какого-нибудь депутата, рвущегося к власти, которого проще высмеять, чем с ним полемизировать. Было время, я даже бросал вызов на дуэль, чтобы привести в чувство подобных субчиков.

— У вас были хорошие учителя!

— У меня? – заинтересовался Толстой. – Поясните свою мысль.

— Сами французы.

— Каким же боком тут французы? Правительство Гизо борется с прессой судами, штрафами и тюремными заключениями. Но газетчиков ни деньгами, ни кутузкой не напугать. Слишком большие деньги стоят на кону. Бюджеты некоторых периодических изданий исчисляются сотнями тысяч франков.

— Я немного не об этом. Вы воочию могли наблюдать цепочку событий, в результате которой мир совершенно переменил свою точку зрения на ключевое событие недавней мировой истории и его главную фигуру. Я о Наполеоне. Еще 30 лет назад он виделся всем чудовищем, утопившим в крови всю Европу. И что мы видим теперь? Его статуя украшает колонну рядом с моей гостиницей, а его прах захоронен в центре Парижа. Ладно, французы: все еще живы и его маршалы, и генералы, и простые офицеры с солдатами. Бонапартизм скорее жив, чем мертв. Но остальная Европа! Какое ей дело до ярчайших побед французской армии? И все же Европа простила. Забыла о тех ужасах, которые принес ей Наполеон. О расстрелах, конфискациях, бомбардировках городов. О гибели целого мира! Чья в том заслуга? Безусловно, Луи-Филиппа и его министров. Они своей плодотворной работой обелили облик императора. Потрясающий результат! Отныне и впредь в учебниках истории Бонапарт, выскочка-корсиканец, предстанет не злодеем, каковым является на деле, а великим! Гением! Новым Александром Македонским и Цезарем в одном флаконе!

— Чудесное выражение! В одном флаконе – ха-ха! У вас явно талант к образному мышлению. Вам стоит попробовать себя в литературном труде. И, Мой Бог, какой необычный взгляд! – восхитился Толстой. – Я никогда не смотрел под таким углом зрения. И чувствую, вы абсолютно правы. И знаете, что интересно?

— Что?

— Даже Россия! Даже страна, чья древняя столица была сожжена Наполеоном, страна, понёсшая колоссальные жертвы ради победы над врагом, приняла участие в этом торжестве насилия над разумом. Для надгробия Наполеона в Пантеоне решено использовать порфир. И, где вы думаете, был найден нужный камень? В Олонецкой губернии. Сейчас его добывают и скоро доставят в Париж.

— Нас купили, как простачков. Подсунули незаметно морковку: чем величественней ваш враг, тем ярче ваша победа! А что в итоге? О нашей победе станут говорить вскользь. Как о досадном недоразумении. И на все лады будут восхвалять Наполеона, реальная заслуга которого – лишь буржуазный кодекс и несколько красивых зданий в столице.

Толстой расхохотался.

— Уверен, мы сработаемся. Отрадно встретить в греке русского патриота!

— На том и стоим, Ваше высокоблагородие!

Толстой имел чин коллежского советника и вот-вот мог получить статского. Но чиниться не захотел.

— Давайте, мон шер, по-простому. И вы, и я были штабс-капитанами. Будем как в армии – по именам!

— Как прикажете!

— Как попрошу! – поправил Косту Яков.

Они скрепили договоренность рукопожатием.

— Давайте я коротко введу вас в курс дела. Парижские журналисты подкупны и абсолютно беспринципны. Только представьте: несколько лет назад некто Дюран, редактор «Капитоль», начал во всеуслышание заявлять направо и налево, что он состоит на содержании русского правительства.

— Сам признался?! – поразился Коста.

— Сам, сам. Но в том-то и дело, что он от нас ничего не получал.

— Да к чему же ему самому себя чернить?

— О, эта публика изворотлива донельзя. Цинична и никогда не краснеет. Этим слухом он всего лишь поднял свой кредит у банкиров. И как мне, прикажете, с ним поступить? Как опровергнуть того, кто сам на себя наговаривает? Не тот случай, когда можно скомпрометировать человека, разоблачив его действительные прегрешения. Что делать, когда на деле ничего нет, а наглец уверяет, что есть? Я, конечно, нашел аргументы, чтобы разрушить эту подлую интригу. Но история показательна. Чтобы вы составили себе представление о журналистской братии Парижа, я дам вам почитать пьесу мадам Дельфины де Жирарден «Школа журналистов». Очень талантливая особа и замужем за моим другом, влиятельнейшим редактором «Ла Пресс» Эмилем Жирарденом, которого прозвали воплощенной прессой. Прочитав пьесу, где что ни слово – то правда, вы многое поймете и без моих многословных объяснений.

— Вы довольны, как идут дела?

Толстой помрачнел.

— Когда я впервые вернулся в Петербург в 37-м, предложил развернуть куда более широкую борьбу. Рекомендовал основать в Париже собственную газету, поручив ее заботам доверенного француза. Увы, мой план был отвергнут. Мне остался лишь подкуп (три влиятельные газеты у меня в кармане) и отдельные подачки – табакерки, перстни и премии от русского правительства. И все превратилось в обыденность, лишенную блеска. Писаки ко мне бегают толпами, заискивают, обещают «служить». Лозунг господина Гизо «Обогащайтесь!» нашел столь горячий отклик в сердцах всех, кто зарабатывает на жизнь своим пером, что для них все средства хороши. Редактора участвуют в биржевых спекуляциях и мошеннических схемах, а так называемые мои «агенты» черпают свою информацию из вечерних газет. Интригуют. Был такой пройдоха, Сен-Леже. Пытался оклеветать меня в глазах Петербурга. Сам Сагтынский приезжал разбираться. В итоге, сотрудничество с мерзавцем было прекращено, и ему было объявлено, что в России его ждет арест.

— Я слышал про эту историю. Ваша репутация безупречна.

— Благодарю!

— Что вы можете мне рассказать об освещении событий на Кавказе? Мне поручено, как знатоку войны с черкесами, принять активное участие в правильной трактовке войны с мятежными племенами.

— Это было бы очень кстати! Газеты полны диких выдумок, а я не знаю, как с этим бороться. Фактов нет. И понимания, что угодно нашему правительству.

Толстой поднялся из-за стола и вышел. Вернулся, держа в руках две папки.

— В одной вы найдете обещанную пьесу. В другой – подборки по Кавказу. Жду ваших предложений.

Коста принял бумаги. Поблагодарил.

— Ну, хватит пока о делах. Давайте займемся практическими вопросами. Прежде всего, не забудьте посетить полицию и выправить себе паспорта. Это обязательное условие! Во Франции, чтобы вы знали, нужно иметь при себе документы, если желаете даже недалеко отъехать от Парижа. Как вы устроились?

— Не скажу, что впечатлен. Квартирка явно мала для семьи из пяти человек. И недешева! Мне нужно такое место, где можно было бы гулять ребенку без опаски быть сбитым случайным прохожим или пьяным кучером.

— Русские, приезжающие сюда, предпочитают снимать квартиры в трех местах. Поближе к Бульварам, где кипит жизнь нового Парижа. Театры, рестораны, модные магазины, вечерний променад. Там эпицентр светской жизни. Там рождается изменчивая мода. Более спокойное место – это богатый и модный Шоссе Д`Антен, квартал больших денег и политических связей. И, наконец, Сен-Жерменское предместье. Туда стремятся те, кто жаждет общества старой французской аристократии. Но все эти районы дороги. Там платишь не за квартиру, за квартал.

— Я не стремлюсь ни к аристократии, ни к светскому обществу. На первом месте у меня – ребенок. Дочка. Ей всего два года с хвостиком.

— Есть у меня одно местечко на примете. На левом берегу, в скромном Латинском квартале. Давным-давно была снята конспиративная квартира в доме, прилегающем к Люксембургскому саду. Недорогая, как и сам квартал. Для вас – лучше не придумаешь. Если только вас не напугает название улицы.

— А что с ним не так?

— Улица называется Адской. Улица Анфер, – расхохотался задорно Толстой.

— Я не суеверен. И сад – это прекрасно.

— О, вас ждет приятный сюрприз.

— Я бы посмотрел.

… Дом на улице Анфер прилепился к решетке Люксембургского сада, лишенного в зимнее время своей цветущей роскоши, но обещающего в скором времени превратиться в прелестный оазис чарующих красок и запахов. Квартирка на третьем этаже была невелика, но имела три неоспоримых достоинства. Собственный колодец в подвале, вышколенный портье, исполняющий все прихоти постояльцев (очень удобно, а порой жизненно необходимо!), и ключ от калитки, ведущей прямо в общественный сад. Когда его решетки были закрыты для публики, жильцы могли воспользоваться домашним ключом и гулять в саду в свое удовольствие, наслаждаясь пустынными аллеями. Этот приятный бонус объяснял несколько завышенную цену за аренду. А для семейства Варваци был простой манной небесной, кардинально решавшей вопрос с ежедневными прогулками ребенка.

Общий зал – ничего особенного, как и столовая – просто место для чаепития или общего завтрака. Зеркала, люстры, диваны, плотные шторы. Детская – комната-пенал с окнами во внутренний дворик, тихий и уютный. Темная гардеробная, тесная кухонька, кладовки, немалых размеров комната для прислуги или няни – самое то для Бахадура и Мананы. И хозяйская спальня, гвоздь программы! Ее стены и потолок были обтянуты старинным утрехтским шелком – незабудки по золотистому полю. В сочетании с блестящими канделябрами и мраморным камином в углу комната выглядела вполне достойно, вполне в духе парижских буржуа.

Тиковые подушки в наволочках с кружевами привлекли внимание Томы. Она мягко провела рукой по ткани – высокая кровать позволяла сделать это, не сгибаясь в глубоком поклоне – и удовлетворенно кивнула. Высота также позволила быстро стрельнуть глазами в сторону мужа.

Все понятно! Срочно требовалось исполнить положенный семейный ритуал и пометить место.

— Мы согласны, мадам! Когда можно занять комнаты?

[1] Во Франции существовало несколько классов дилижансов. Кроме описанного, был, например, такой: лучшие места – купе в передней части на трех человек со стеклянным окном, смотрящим на крупы упряжки из шести-восьми лошадей, – шестеро в среднем отделении с дверцами по бокам, сзади – ротонда на четверых и три открытых места наверху, так называемый империал. Был и дилижанс 1-го класса, рассчитанный на 21 человека.

[2] Вандомская колонна была отлита из австрийских и русских пушек, захваченных при Аустерлице.

[3] Буквально «для удовольствия»». В XVIII в. французская аристократии строила на «слободской» Сент-Оноре загородные дома для веселого времяпрепровождения.

Глава 4. Дело об информационных войнах. Папка № 2.

Пьеса Дельфины Жирарден была написана в стихах. Пришлось призвать на помощь Тамару, чтобы не упустить нюансов. Управившись с переездом из Ваграмского отеля на улицу Анфер, утомленные супруги улеглись в постель и занялись чтением. Их ждало немало открытий.

В первом действии изображалась редакция газеты во всем многообразии ее типов – ответственный и главный редактора, спонсоры и сотрудники. Все начинается с оргии, с безобразной пьянки, после которой газетчики приступают к написанию своих статеек. Алкогольные пары служат источником вдохновения для морализаторов, готовых подвергнуть осмеянию все на свете – литературу, искусство, нравы, политику, семейные ценности. Добродетели и семейная честь предаются поруганию. Любое дарование ниспровергается. Напившиеся до свинячьего визга журналисты корчат из себя аристархов-обличителей современности и считают себя вправе провозглашать новые правила общественной жизни.

— Ведь это не может быть правдой? – спросила изумленная Тамара. – Это просто гипербола, доведенная до крайности сатира?

— Сам в шоке, милая. Но смотри, в конце страницы первого листка приколота какая-то вырезка.

Вырезка представляла собой рукописную записку Толстого. В ней было сказано, что некий господин Беке в пьяном виде, во время оргии, написал статью, начинавшуюся словами: «Несчастная Франция, несчастный король!». Эта статья, утверждал Яков Николаевич, вызвала падение монархии и изгнание старшей ветви Бурбонов.

— Невероятно!

— Давай читать дальше. Я уже горю от нетерпения узнать, какие еще нас ждут откровения.

Во втором действии рассказывается о балетной танцовщице, которая похищает рукопись из портфеля своего любовника, редактора одной из газет, чтобы купить себе муфту. Рукопись содержит компромат на министра, который долгое время состоял в любовной связи с одной из великосветских женщин, а потом женился на ее дочери.

— О, я слышала эту историю в салоне госпожи Розен, – увлеченно поведала Тамара. – Это прозрачный намек на бывшего премьер-министра Франции Тьера.

— Ха! Каковы журналисты, таковы и источники! Вот, что я понял из второго действия пьесы.

Третье действие впечатления не произвело. Скандальное объяснение между дочерью и матерью оставило супругов равнодушными, хотя и написано было талантливо.

Следующая часть пьесы была посвящена судьбе старого, но выдающегося художника, талант которого так и не раскрылся из-за организованной газетами травли. Вместо творчества бедняга вынужден отбиваться от ежедневных оскорблений газетчиков, от сомнительных упражнений в остроумии. Теряет рассудок и, в итоге, выбрасывается из окна, доведенный злой прессой до самоубийства.

— Неужели и это правда? – Тамара не удержала слез, настолько ярко была описана судьба несчастного творца.

— Не знаю, милая. Могу поинтересоваться у Толстого[1].

Пришел черед пятого, заключительного действия. В нем подводились итоги всего того зла, которое причинила газета – уничтоженное министерство, обесчещенная семья, погубленный талант. Юноша, вступившийся за честь своей семьи, решает стать журналистом, чтобы вскрыть изнутри преступления шайки акул пера, вполне отдавая себе отчет в том, что его ждет. Он понимает, что оскорблённые коллеги перетряхнут его жизнь с младенческих лет, лишат его честного имени и даже родины. Плевать, он готов на любые жертвы! Своим падением он раскроет всем глаза на зияющую пропасть.

Тамара плакала. Пьеса ее захватила. Коста же читал отзывы на труд Дельфины Жирарден и скрипел зубами. Журналисты накинулись на женщину, пылая негодованием и не стесняясь в выражениях в адрес их разоблачительницы. Как они только ее не называли: «синий чулок», «своими белыми ручками вы копаетесь в навозе», «займитесь лучше виршами для уличных девиц» … Как все знакомо! Вот она, изнанка свободной прессы, продажной, лицемерной и безнравственной! Что сейчас, что в будущем все они, эти представители четвертой власти, одним миром мазаны! Разве стоит себя ограничивать в средствах, когда борешься с этакой дрянью?!

Оставив заснувшую в слезах жену в постели, Коста присел за письменный стол и углубился в изучение вырезок из газет, посвященных Кавказу. Как он и ожидал, суждения авторов были поверхностны и во многом почерпнуты из английских газет. Статьи пестрели разного рода глупостями: например, о древнем пророчестве, гласившем о предстоящем возрождении Ислама и прямо указывающем на Шамиля. «В эпоху, когда ислам всюду будет находиться в состоянии упадка, внезапно появится вдохновенный человек по имени Ахмед, который силой восстановит истинную религию. А ведь Шамиля, черкесского вождя, зовут Ахмед. Он воспользовался этим пророчеством. Он даже, подобно пророку, закрыл свое лицо покрывалом и так же, как пророк, оставляет себе лишь одну часть добычи, четыре части раздает своим воинам, всегда носит с собой священные книги»[2].

Другие писали, что русское правительство трепещет от страха перед французской прессой (!), способной вызвать либеральное движение в защиту борьбы черкесов. Русские генералы проклинают тот день, когда царь приказал пересечь границы Кавказа, утверждал еще один умник. Горцы в его описании выглядели миролюбивыми пастухами и земледельцами. Отчего тогда проклятья? Неужели читатели этой ерунды не видят противоречия?

Кто-то, как газета «Конститюсьонель» (Constitutionnel), смаковала описание пыток, применяемых чеченцами. Кто-то – явно прорусские издания – не стесняясь, называли черкесов горсткой отважных и неповинующихся разбойников, которые живут в неприступных горах, не признают ни закона, ни права и не хотят подчиняться правильному государственному порядку. От их подчинения русскому господству цивилизация только выиграет.

В общем, полный разброд и шатание, отсутствие мало-мальски достоверной информации о нравах, обычаях, законах, образе жизни черкесов, лезгинов и чеченцев, источники весьма сомнительного свойства. Отчасти, в этом было виновато само русское правительство, поддерживающее искусственную завесу над всем тем, что творится за стеной Кавказа. Отчасти – обычная погоня за сенсацией в жажде получить горстку франков за наспех нацарапанные строки. Подобных субъектов следовало хорошенько проучить и отбить у них охоту хайпить на темах, о которых они не имели ни малейшего представления.

С утра перед походом на задуманную Костой разборку с журналистами, вся семья вышла в Люксембургский сад. У отставного хорунжего с Бахадуром, которого он намеревался взять с собой, было минут пятнадцать-двадцать на то, чтобы побыть со всеми, чуть прогуляться, поиграть с Соней среди аллей каштанов, утративших на время свой королевский наряд. Едва начали прогулку, как Тамара воскликнула: "Вай мэ!", заставив оглянуться на неё двух чопорных дам, потом стукнула себя по лбу.

— Что? – хором спросила семья.

— Игрушку Сонину забыла.

— Ээээээй! – опять хором заявила семья, указывая на то, что повод не велик, чтобы так всех пугать.

— Я схожу, – предложила Манана.

— Не надо. Я сама, – сказала Тамара и пошла в дом.

Коста, обняв Сонечку, смотрел ей вслед. Задумался.

— Манана! – позвал он.

— Да?

— А как это было?

— Что "это"?! – удивилась Манана.

— Тогда, в Вани. Когда я в первый раз туда приехал.

— Аааа! Это! – улыбнулась Манана. – Ты что: до сих пор не спросил об этом Тамару?!

— Как видишь, – усмехнулся Коста. – Расскажи, пожалуйста.

— Вы же приехали рано-рано утром. Я, честно говоря, ничего не слышала. Устала накануне. Спала крепко. Рядом с Тамарой, конечно. Тут она меня позвала. Я проснулась. Тамара стояла у окна, смотрела во двор. "Что случилось?" – спросила её. "Подойди!" – приказала она. Я подошла. Выглянула в окно. Ты как раз в этот момент с братьями разговаривал. "Кто это?" – спрашиваю. А Тамара улыбнулась и отвечает: "Мой будущий муж!"

— Да ладно?! – не удержался Коста.

— Вот и я так отреагировала! – рассмеялась Манана. – Потом сказала, что Тамара выдумывает, не выспалась, оттого и несет такое. И откуда она может знать? А она ответила, что знает точно. Я лишь махнула рукой. Была уверена, что это блажь.

— А потом?

— Потом, позже, она смеясь вбежала в комнату, когда мы собирались заняться вашим другом. Спрашиваю, чего смеется? Отвечает, что только что спрашивала про раны друга, а ты застыл, глядя на неё, и слова не мог произнести! Что ты – влюбился! Я ей ответила, что это не удивительно, что в неё многие сразу влюблялись, но все равно: это еще ничего не значит.

— И когда ты изменила свое мнение?

— В тот же вечер. Когда она взяла твою руку посмотреть, перевязать. Я наблюдала. Ты опять застыл. Только сделал небольшой наклон к ней. Хотел почувствовать её запах? – улыбнулась Манана.

— Да!

— И Тамара это почувствовала. Тоже застыла. Так вы и стояли молча. Так долго, что все стало понятно. Мы с твоим другом-англичанином даже переглянулись и улыбнулись друг другу[3].

— А ночью?

— Ночью перед сном долго говорили. Я согласилась, что вы оба влюбились друг в друга. И все равно все выспрашивала Тамару, как она себе это представляет? Её уже посватали. Скоро должны отправить к жениху. Тамара ответила, что поговорит с братьями, чтобы отменили эту поездку. Я была убеждена, что толку не будет. А Тамара ответила, что даже если братья не согласятся, она все равно будет твоей женой. "Как?! Как?!" – удивлялась я. "А это пусть уже Коста думает! – ответила она мне. – Если не захочет меня потерять, он мир перевернет, но меня вызволит!"

— А когда её повезли к жениху?

— Ох! – вздохнула Манана от тяжелых воспоминаний. – Рыдала всю ночь накануне. Она же так ждала тебя, так ждала. До последнего держалась. На месяц поездку отложила, прикинувшись больной. А тебя нет и нет.

— Но ведь не смирилась?

— Тамара?! – улыбнулась Манана – Нет, конечно.

— Я все удивлялся: а почему тебя с собой не взяла?

— Потому что это – Тамара! Я её на коленях умоляла. Она – ни в какую. Ответила, что женой этого князя не станет ни за что. И поэтому смысла мне ехать нет. Сказала, что вернется с тобой.

— Ты верила?

— Доверяла. Надеялась. Хотя, мне казалось, что это невозможно. Но, ведь, это – Тамара! Сам видишь, она не знает слова "невозможно"! Вон, идёт, солнце наше!

Все оглянулись на Тамару. Смотрели с улыбкой. Тамара удивилась.

— Что? – спросила издалека и даже начала оглядывать себя, подозревая какой-то непорядок в одежде.

Подошла.

— Что вы так смотрите? Что-то случилось?

Коста обнял её, крепко прижался.

— Любимый? – продолжала недоумевать Тамара. – Ты чего?

— Соскучился.

— Милый! – рассмеялась Тамара. – Я всего на пять минут отошла.

— Ты же знаешь, как только я теряю тебя из виду, начинаю скучать и места себе не нахожу.

— Как приятно! – Тамара поцеловала мужа. – И мне без тебя плохо!

Еле оторвались друг от друга.

— Пора! – сказал Коста.

— Только умоляю тебя, Коста, – целуя мужа в щёки, просила Тамара, – не покалечь там никого.

— Любимая, о чем ты?! Я же только поговорить!

— Ты всегда так говоришь. А потом со шрамами и ранами возвращаешься. Что я не знаю тебя?

— Только поговорить! Обещаю!

— Хорошо!

Коста поцеловал жену, ребенка. Обернулся к Бахадуру. Тот в этот момент обнимался с Мананой. И судя по его лицу, Манана также в этот момент призывала его быть осторожным и в драку не лезть. Бахадур, как и Коста, свою женщину успокоил. Махнули на прощание, бодро зашагали.

Шли в одно из многочисленных литературных кафе на левом берегу Сены, где собирались журналисты из влиятельных бульварных газет. Нужный адрес – место, где точно бывает некий господин Морской Сципион, автор очередной выдумки о Кавказе – Коста разузнал у Толстого, не ставя его в известность о готовившейся провокации.

...То ли разговор и воспоминания так подействовали на Косту, то ли предстоящая встреча с "журналюгами", как он называл их обычно, и предвкушение веселого действа, но настроение у него было, как сам определил – "залихватское!"

"Как у Бендера, когда он шел с заветной папкой к Корейко, думая получить миллион в скором времени. Там еще была одна из любимейших фраз: "По дороге он задирал молочниц..."! Задирал молочниц! Смешно! Хотя парижские молочницы – вот они, в наличии…"

Коста не любил журналистов. К профессии этой относился, как к недоразумению. Соответственно, и всех занимающихся ею – не жаловал. Признавался, что, безусловно, есть отличные журналисты. Умные, образованные, талантливые. Но для Косты такие отвечали лишь известной формуле: исключения из правил. Один из тысячи в лучшем случае по строгой Костиной оценке. Уже в институте понимал, что он – первокурсник – за пояс заткнет любого выпускника отделения журналистики по части умения писать, излагать свои мысли, владеть стилем. Уже тогда понимал, что образование они получают столь поверхностное, что и не удивительно, отчего потом пресса и интернет пестрят жалкими одноразовыми статейками, обзорами и пр.

Коста считал, что все дело в изначальной порочной сути профессии, когда человек, занимающийся ею, сразу настраивается на сенсацию, поиски жареных фактов, копание в грязном белье, как на главное в своей работе. И в этом случае напрочь отметается в сторону такое понятие, как совесть. И уже не может быть у человека личного пространства, в которое нельзя заходить без спроса. И, если у человека есть тайны, которые он совсем не жаждет раскрывать белому свету, то профессия требует от журналистов наплевать на это желание, тайну эту раскрыть, оформить в сенсационном заголовке и выложить на потребу человечеству. Порочность этой профессии именно в этом и заключалась, что всегда отвечала самым низменным требованиям человека. Выражение "хлеба и зрелищ", в общем, могло бы служить профессиональным девизом журналистов и быть выбито на щите каждого или служить эпиграфом всех печатных изданий.

Коста никогда не спорил по поводу подобных своих мыслей о профессии. Знал, что может быть чересчур категоричен. Что нельзя всех под одну гребенку. И, тем не менее, ничего с собой поделать не мог. Недоумение и раздражение (часто – ненависть): вот те два основных чувства, которые у него вызывали журналисты.

Поэтому шел на эту встречу, практически, потирая руки. Даже не жалел, что дал Тамаре слово не пускать в ход кулаков или что поострее и поубойнее. Язык – тоже оружие.

"Повеселюсь! – думал он на подходе. – Поизмываюсь!"

— Бахадур! – позвал друга.

— ?

— Подходим, – кивнул на кафе.

— Хорошо, – равнодушно пожал плечами пират.

— Ты помнишь, что...? – спросить не успел.

— Мозги не компостируй! – был примерный ответ алжирца.

— Фу! Биндюжник! – заклеймил друга Коста.

Вошли. Шумный дымный зал с низкими потолками. Кто-то обратил внимание, большинство же не удостоили взглядом. Но те, кто обратил, были уже готовы вернуться к своему кофе, разговору, но уж больно колоритная парочка нарушила покой "акул" пера. Задержали взгляды. Другие, заметив столь странную реакцию собеседников, тоже подняли головы. Косте только этого и требовалось. Заметив вторую волну движения голов и взглядов в их сторону, начал медленно снимать длинное пальто, которое специально надел для этого случая. Последние остатки шума в виде гомона голосов, стука костяшек домино и звона бокалов мгновенно стихли. Перед глазами изумленных газетчиков предстал настоящий кавказский горец в черкеске. И ладно бы только горец. Рядом с ним стоял, несомненно, алжирец. Но и его наряд тут же поставил в тупик пишущую братию. Не было привычных шальвар, фески или тюрбана. Наоборот. Алжирец предстал в дорогом, на заказ сшитом костюме. Те, кто хоть что-то понимал в одежде, сразу могли предположить, что костюм вполне мог быть построен в Лондоне, на Севил-роуд.[4] И тем самым этот алжирец уже утер нос столице мод и всем её жителям, которые сейчас сидели в зале и которые своими костюмами ничего не могли противопоставить костюму представителя той страны, которую они считали своей вотчиной, где они имеют право резать всех без разбору. Во Франции всех встречали по одежке. Везде. Человеку в хорошем костюме не было нужно трижды звать официанта в ресторане – сами подбегали. И в полицейском комиссариате при получении паспортов на Бахадура не косились, как на «понаехавшего». Наоборот, были весьма предупредительны. Приняли его за важную персону, за шейха или эмира, у которого свой гарем и личное стадо коз и верблюдов.

Именно на это и был расчет Косты, когда он накануне предложил Бахадуру сопровождать его. Бахадур тут же начал потирать руки, предполагая какую-либо заварушку, поскольку они у него все-таки изрядно чесались. Но Коста его осадил. Сказал, что они не за этим направятся в кафе. И потребовал надеть лондонский костюм. Бахадур поворчал, но согласился. Сейчас же, заметив реакцию ненавистных французишек на свой образ, оценил иезуитский характер замысла Косты, крякнул от удовольствия и, с улыбкой посмотрев на друга, кивком головы поблагодарил за такое представление. Коста улыбнулся в ответ. Потом бросил взгляд на замершее кафе.

— Невероятно! Настоящий горец-монтаньяр! – наконец, кто-то нашел в себе силы высказаться и нарушил общую тишину.

— Я разыскиваю господина Морского Сципиона. Он здесь? – громко осведомился у зала Варваци.

Все посчитали за благо тут же отвернуться, изображая, что не при делах. Разговоры возобновились с удвоенной силой. Но теперь объектом обсуждения, естественно, стал виновник переполоха и сопровождавший его не менее грозный, судя по взглядам, которыми он одаривал публику, щеголь-алжирец. Бахадур, к слову, уловив, что писаки после вопроса Косты тут же начали праздновать труса, ухмыльнулся. Тем не менее, журналюги, справившись с первым шоком, постепенно приходили в себя. И уже бросали на Косту и Бахадура заинтересованные взгляды. Профессия свое взяла. В их головах заметался призрак сенсации. Всем не терпелось дождаться конца представления, причем, строились самые фантастические версии. От предположения, что кинжал на поясе предназначен Морскому Сципиону, до сложной любовной драмы, в которую замешаны одалиски Востока. Сам виновник переполоха старался спрятаться за развернутой газетой, предвидя своей журналистской чуйкой грядущие неприятности. Но не тут-то было! Коллеги по цеху готовы были сдать его с потрохами и лишь волнующее ожидание грядущего скандала удерживало их от выдачи повинной головы. Пока ограничились шуточками и подколками. Ждали. Надеялись, что Морской Сципион сам сдастся.

И Коста терпеливо ждал. Сурово, почти не мигая, поглядывал на посетителей кафе. Пауза затягивалась.

— Беда, друг! – обратился он к Бахадуру и расплылся в широкой улыбке. – Кажется, мы ошиблись отделением. Это – женская половина!

Бахадур, который, конечно, ни черта не понял, лихо подыграл Косте, уловив явно издевательские нотки в его замечании. Согласился, улыбаясь и качая головой.

Такой насмешки любители жареных фактов уже не смогли стерпеть.

— Ну же, Шарль, смелее! – воскликнул один из присутствующих, обращаясь к Морскому Сципиону. – Мы же умрем сейчас от любопытства!

— Заткнись, Поль! Не видишь: у него кинжал! Не послать ли за полицией?

Писака не выдержал. Вскочил, отбросив газету.

— Что вы себе позволяете?! Я – господин Шарль Лескюр, известный как Морской Сципион, к вашим услугам!

Коста прежде взял длинную паузу, откровенно рассмотрев журналиста с ног до головы. Хотел, чтобы оживший в Лескюре под действием адреналина галльский петух перестал кукарекать и красоваться, демонстрируя свое главенство в этом курятнике. По сути, Коста одним своим взглядом вылил на петуха ведро воды. И вот уже все роскошное оперение петуха слиплось, скукожилось. Морской Сципион под действием взгляда Косты боевой дух потерял. Смутился. Ногой уже выдавал нервную дробь. Рука шарила по столу. Коста был удовлетворен. Медленно вынул из-за пазухи газетный лист и продемонстрировал его всем собравшимся, а потом и господину Лескюру.

— Вы написали третьего дня эту чушь? – спросил спокойно.

— Всего-то? – облегченно выдохнул газетчик, перестав дергать ногой и рукой. – Что вас так возбудило, месье? Просто интервью с прибывшим в Париж черкесским князем.

— Ваш источник такой же князь, как я – папа римский, – журналисты из католических газет недовольно заворчали. – Приведите его сюда, и я разоблачу его как самозванца!

Все оживились. Почувствовали, как шкала на градуснике азарта резко взлетела вверх.

— Уверены в своих словах? – спросил месье Лескюр.

"Петух" стряхнул воду. Перья вновь распушились. Коста кивнул.

— Это можно устроить, – Шарль гордо вскинул голову и "прокукарекал". – Не в моих правилах показывать коллегам мои источники, но ради такого случая… Решено! Ждите! Я скоро его приведу.

Журналист оделся и стремительно выскочил из кафе.

— Надеюсь, он не сбежал? – спросил Коста у пишущей братии.

— Что вы! Что вы! – заголосили газетчики. – Упустить такой случай?! Невозможно!!!

— Что ж... – Коста поверил воплям журналистов.

— Присаживайтесь к нам за стол. Угостим вас вином и поболтаем, – тут же обратился к нему самый ушлый.

— Отчего к вам? Ваша помойка, «Журналь де Дюба», не заслуживает такой удачи. Присаживайтесь к нам, господин князь.

Коста пока принял такое обращение, глазом не моргнув.

После долгих препирательств было решено сдвинуть несколько столов, но и они не вместили всех желающих. Кое-кто остался стоять, попыхивая трубкой или потягивая винцо из бокала. «Князя» усадили на почетное место. Бахадур сел рядом, чуть позади. Когда все эти звуки передвигаемых столов и стульев прекратились и все уселись, на мгновение установилась тишина. Коста спокойно и с улыбкой смотрел на газетчиков. Шелкоперы переглядывались. В конечном итоге, все остановили свои взгляды на седовласом господине, видимо, старейшине цеха. Тот улыбнулся, понял, что от него требуется начать беседу. Приветливо посмотрел на Косту.

— Как к вам обращаться, любезный? — был его первый вопрос.

[1] Это была несколько измененная история жизни барона Антуана-Жана Гро.

[2] «Ле Насьональ» (Le National), 19 окт. 1844 г. Позднее кто-то скажет: Шамиль приобрел бульварную славу задолго до знакомства с ним европейцев.

[3] Об этой истории читайте в нашей книге «Побег из волчьей пасти» цикла «Черкес».

[4] Про костюм см. "Беззаветные охотники" из цикла "Штык и кинжал".

Глава 5. Дело об информационных войнах. Папка № 3.

— Я, конечно, благодарен вам, – Коста обратился к одному из журналистов, – за то, что вы меня наделили столь сиятельным титулом, как "князь". Но, увы, это так же неверно и такая же чушь, как и то, что наговорил вашему коллеге Шарлю тот, я уверен, самозванец, который выдал себя за черкесского князя.

Журналисты одобрительным смехом поддержали выступление Косты.

— Но для нас совершенно очевидно, что вы, если и не князь, то наверняка и не обычный горец. Разве нет? Точно не из простолюдинов. Это видно невооруженным глазом.

— Тут спорить не стану, – согласился Коста. – У себя, там в горах, я считаюсь дворянином первой категории. Его получает человек от своего князя в награду за выдающиеся заслуги и передает своим потомкам. И, честно, не могу предположить, какому титулу в вашей табели о рангах соответствует мой. Наш князь – нечто вроде вашего графа, но с натяжкой.

Журналисты задумались. Переглянулись.

— Ну, хорошо, – кивнул старейшина. – Давайте, зайдем с другого конца. У вас есть свой замок, например?

Коллеги старейшины опять одобрительно загудели, указывая на то, что он пошел по верному пути.

— Нет. То, чем я владею, замком никак не обозвать, – Коста задумался. – Скорее всего, это абсолютно соответствует вашему понятию «шато с виноградником».

Два столь знакомых и столь любимых понятия для французов, как "шато" и "виноградник" вызвали необычайное возбуждение у акул пера. Дворянин с шато – это по-нашему! Не голь дворянская, межевой рыцарь, а человек со своей землей и, наверняка, с крестьянами. В свою очередь, это их возбуждение уже начало изрядно веселить Косту.

"Ничего не скажешь. Это я элегантно подал себя. Вроде, и чушь, а не подкопаешься! Не соврал же!"

— Ну, в таком случае… – старейшина обернулся к остальной братии, призывая их устроить мозговой штурм, чтобы, наконец, "наделить" Косту соответствующим титулом.

Завязался оживленный спор, за которым Коста наблюдал с улыбкой. Высказывались всевозможные варианты. Кем-то принимались, кем-то оспаривались. Наконец, пришли к единодушному мнению.

— Мы считаем, – заявил старейшина, – что ваше положение соответствует положению немецкого барона или виконта у нас во Франции!

Тем самым Косте предложили самому выбрать себе почетное звание.

"Нет, конечно, не барон! – Коста еле сдерживал смех. – Это место уже занято Мюнхгаузеном. Мне с ним по части вранья никак не получится соперничать. Если только и дальше такими темпами здесь буду выступать, то, может, и нагоню. Но пока..."

— Господа! – торжественно заявил Коста. – Неужели вы думаете, что, находясь в сердце Франции, я позволю себе оскорбить вас, приняв на себя титул немецкого барона?!

Все разом выдохнули, не скрывая восторга.

— Конечно, – продолжал Коста, – звание виконта мне больше по душе!

Бурный возглас одобрения был ему ответом. Посыпались похвалы со всех сторон, подкрепляемые дружескими хлопками по плечам Косты.

— Да он настоящий француз! Он мне нравится! Виконт! Настоящий виконт! Благородный человек!

"Еще чуть-чуть, – думал Коста, – и "душкой" назовут! Вот же болваны!"

— Еще вина! – провозгласил старейшина. – Мы должны выпить за новоявленного виконта... Кстати. Как вас называть, виконт?

— Думаю, вполне уместно и справедливо будет называть меня: виконт Барбариос! Мое подлинное имя слишком для вас сложно. И я не хотел бы, чтобы мои многочисленные враги узнали о моем прибытии в Париж. Кровная вражда, слыхали о такой?

И опять взрыв восторженных откликов.

— Кровная вражда! Как у корсиканцев! Неподражаемо! Барбариос! Как точно! Как оригинально! Как остроумно! И как бесстрашно: Барбариос – варвар! Браво, виконт! Браво!

— За виконта Барбариоса! – провозгласил старейшина, поднимая бокал.

— За виконта Барбариоса! – повторил хор акул пера.

— Благодарю вас, господа! – скромно ответил новоявленный виконт, с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

«Вот бы вышел номер, если Бахадур понял, что сейчас произошло!».

Грохот многочисленных опустошенных бокалов, поставленных на столы, был сродни торжественному удару в литавры. И победный звон эхом отдавался в ушах Косты. Он был в нужном месте и в нужном обществе. Этим стоило воспользоваться.

Для парижанина кафе – это не просто место, где можно выпить кофе или поиграть в домино с приятелями. Это театр общественной жизни. В нем заводились знакомства, распускались слухи, строилась или разрушалась репутация. Здесь затевались политические заговоры или финансовые махинации. Или просто выгуливали любовницу. Были заведения шикарные, с зеркалами, позолотой и красным бархатом на диванах. Были убогие помойки, в которых, тем не менее, яблоку негде было упасть. Были кафе политические, по интересам и даже профессиональные. Такое, как то, в котором находился Коста с Бахадуром. Здесь не было посторонних личностей (разве что переодетые полицейские шпики). Собирались журналисты из разных изданий – от левых до правых, проправительственные и оппозиционные, католики и атеисты… Кого тут только не было. Зачем? Так ведь театр, куда ходят на других посмотреть и себя показать. Являлись сюда ежедневно, чтобы похвастать успехами, гонорарами или оригинальной идеей, подцепить тему или бросить вызов зарвавшемуся коллеге…

— Однако, признаюсь, — вступил в разговор тот, который призывал открыться Морского Сципиона, – вы изрядно нас напугали, когда вошли со своим...

— Другом! Со своим ближайшим другом! – твердо подчеркнул Коста. – С которым мы прошли через такие испытания и столько раз были на грани между жизнью и смертью, что, поверьте, мы, не раздумывая, пожертвуем своими жизнями, чтобы спасти друг друга.

— Охотно верим, виконт, – подтвердил третий, пожилой месье, выглядевший весьма импозантно и с достоинством среди сборища прохиндеев. Истинный мэтр, старейшина цеха. – Эти ваши грани своеобразными буквами напечатаны на вашем лице! Не так ли, господа?

Все оценили стилистическую фигуру коллеги.

— Браво, Филипп, браво! Отличное сравнение! Наверное, месье – опытный бретер!

Коста провел рукой по шраму на лице.

— Да, хорошо сказано, Филипп! – подтвердил он похвалу коллег.

— Откуда он у вас? – не выдержал убелённый сединами Филипп.

— Русский штык, – коротко ответил Коста. – Но думаю, что подробности будут сейчас не к месту. Мы же не хотим покончить с нашей непринужденной беседой и опуститься во тьму безжалостных битв!

"Ты, Коста, совесть уже имей! – пытался осадить себя отставной хорунжий. – "Тьма безжалостных битв!" Позер. А, впрочем, я тут при чем? Я играю на их поле. Их дешевыми штампами оперирую. И все равно, не нужно уж так юморить! Попридержи коней. А, с другой стороны, с какой стати? Весело же!"

Пишущей братии образ, конечно, понравился. Одобрили.

— А я также уверен, – видимо, Филипп не желал передавать эстафетную палочку, чувствовал, что сейчас он на коне, – что и вы, виконт, оставили свои многочисленные заметки на лицах и телах врагов! Свою летопись воина, написанную кинжалом!

— Оооо! – не выдержала пишущая братия, выразив свой очередной восторг.

Филипп победно оглядывался на коллег.

"Жжет! – оценил Коста. – Остапа понесло!"

— Только не пером! – подтвердил Коста.

— Оооо!

— Господа, да он такой же острый и опасный как в делах, так и на язык. Настоящая бритва!

— Да, да, да!

— Господа, господа! – подняв руку, Коста призвал общество к тишине. – Вот уж о чем мне совсем не хочется вспоминать, так это о бритве! О марсельской бритве.

— Имели "счастье" повстречаться с ней? – усмехнулся старейшина.

— Увы! – вздохнул Коста. – Мне повезло, что глотка, которую она готовилась перерезать, была чуть дальше и в стороне. Так что мне она разрезала всего лишь грудь.

— Всего лишь?!

— Согласитесь, когда стоит выбор между горлом и грудью, с одной стороны, и марсельской бритвой, с другой, то лучше подставить грудь. Хоть какие-то шансы выжить. В случае с горлом, шансов, полагаю, никаких.

— Да! Да! – завопил хор.

— Прикрывали кого-то? Друга? – старейшина кивнул на Бахадура.

— Да. Но не его. Другого.

— Да он храбрец!

— В такие моменты не рассуждаешь о храбрости. Все происходит настолько молниеносно, что только инстинкты и спасают. Или, наоборот, губят! – усмехнулся Коста.

Все согласились с "глубокомысленным" выводом Косты.

— Признаться, – не выдержал Филипп, – вы все-таки возбудили наше любопытство. Русский штык, марсельская бритва. Мы все уверены, что список совсем не полный. А, значит, вы просто кладезь для нас. Может, поделитесь?

— Да, да, да!

— Господа, господа! – виконт Барбариос опять призвал общество к тишине. – Поверьте, если бы позволили приличия, я бы сейчас скинул черкеску и показал вам свой жизненный путь, проведя вас по дорогам-шрамам, проложенными сталью на моем теле...

— "Дороги-шрамы"! Какой образ! – не выдержал кто-то.

— ...но, прошу вас, – продолжил Коста, – не сегодня. Может, как-нибудь. Но не сегодня.

— Что ж... – кивнул старейшина. – Не будем настаивать. Тем более, что и я, и мои коллеги надеемся, что еще не раз сможем побеседовать с вами. Не правда ли, господа?

— Да! Обязательно! Мы вытрясем из него все! – хохот накрыл последнюю фразу кого-то из присутствующих.

Коста присоединился.

— Вы давно с Кавказа? – спросил Филипп, когда смех закончился.

— Пару дней как в Париже.

— Что думаете делать? Или думали делать?

— Если честно, полагал, что смогу отдохнуть, отвлечься.

— Но?

— Но вот столкнулся с этой статейкой вашего коллеги и подумал, что не до отдыха. Что у вас тут чудовищный провал во всем, что касается Кавказа. С этим мириться не могу. Это недопустимо. Противно моей чести узденя-дворянина!

Пишущая братия устыдилась.

—Уздень, уздень, – послышались шепотки. – Как колоритно!

— Но и вы поймите нас, виконт... – начал было старейшина.

— Господа, господа! Уж не подумали ли вы, что я вас виню?! Нет! Ни в коем случае! Я же понимаю, как вы далеко от места действия. Я понимаю, что вам неоткуда черпать информацию. Поэтому вы, наверняка, хватаетесь за любой источник.

— Да, да, да! – обрадовались акулята с бульваров выданной им индульгенции.

— Я понимаю. Поэтому и пришел сюда. Поэтому так хочу столкнуться лицом к лицу с этим "князем", который мог так ввести вас в заблуждение. Поэтому, надеюсь, что смогу раскрыть вам истинное положение дел.

— Браво, виконт! Это благородная задача! Господа, мы должны поспособствовать этому!

Шум бы продолжался еще долго, если бы в этот момент в кафе не вошел месье Лескюр со своим "источником". Все разом притихли.

— Вот он, мой князь! – торжественно объявил улыбающийся писака.

Коста встал. Все затихли.

"Князь", который в кафе вошел с не менее торжественным видом, чем Морской Сципион тут же стер значительную улыбку с лица. Замялся. Начал переступать с ноги на ногу.

— Знаешь семейство Маршаниев, абхазских князей? – ткнул Коста наугад на шапсугском и добавил по-турецки. – Князя Берзега, вождя убыхов?

"Князь" сразу же оказался в ступоре.

"Что и требовалось доказать! – подумал про себя Коста. – Не думал, что так быстро расколю. Ну, ладно, продолжим!"

— Прошу прощения, господа, – обратился ко всем. – Верно, не стоит нам вести разговор на непонятных вам языках?

— Да, да!

"Князь" приободрился, думая, что выскользнет.

— Прошу прощения, любезный, – обратился к нему на французском «виконт» Коста. – Не хочу ставить под сомнение ваше звание. Но буду чрезвычайно признателен, если вы назоветесь. Кто вы и откуда? Чей род представляете?

— Я из Черкесии. Из самого её сердца! – начал пыжиться "князь".

"Стоп! Стоп! – Коста пытался вспомнить. – Я уже слышал такой французский акцент. Точно слышал! Когда? Идиот! Как ты мог такое забыть?! В Прочноокопской, когда вышел из забытья. Тома сидела рядом, учила французский. Что-то произносила. Был такой же акцент. Так он что, грузин?!"

— Мой род один из древнейших... – продолжал между тем лить воду "князь".

Коста улыбнулся. Улыбка встревожила князя. Он опять занервничал. А Коста просто обдумывал, как его подловить.

"Если просто спрошу "Ты грузин?", не поможет. Это даже в России чуть ли не каждый знает, как звучит. С таким же успехом можно проверить его на вшивость, сказав по-грузински "генацвале". Нет. Нужно выдать такую длинную и сложную фразу, чтобы у него не оставалось сомнений в том, что ему от меня не отвертеться"

— Любезный! – Коста поднял руку, останавливая "князя", говорил на грузинском. – Вы можете сколь угодно морочить мозги всем здесь присутствующим. Мне не получится. Вы никакой не черкесский князь. Вы грузин. Не знаю, как так получилось, что вы оказались здесь. И как так получилось, что вы выдали себя за черкесского князя. У меня нет желания лишать вас куска хлеба. Но у вас всего одна минута, чтобы найти достойный для себя выход. Время пошло!

Стояла полная тишина. Никто ничего не понимал. Все только перебрасывали взгляды от Косты на "князя" и обратно. Все только видели, как спокоен Коста и как, наоборот, постепенно бледнеет лицо "князя".

Следующее действие "князя" было настолько неожиданным и стремительным, что заставило всех вздрогнуть. С криком "Бени баашла" (пощади меня - тур.) "князь" подбежал к Косте, рухнул перед ним на колени и чуть ли не начал лобызать его сапоги, за которые ухватился руками.

Акулята пера выдохнули все разом.

— Рассказывай! – смилостивился Коста.

— Ты прав. Я грузин, – заговорил на турецком. – Попал в рабство еще ребенком. Оказался в Стамбуле. Потом перебрался сюда. С голоду умирал. Не было другого выхода. А этот, – кивнул на Лескюра, – хорошо платил.

— Я понимаю. Не сужу. Только теперь и ты должен понимать, что...

— Все! Все сделаю, что ты скажешь. Я твой с потрохами. Только не выдавай!

— Хорошо! Дальше молчи. Я сам все сделаю, что нужно!

Во время этого диалога все молчали. Только Бахадур, понимавший, о чем идет речь, не удержался, начал было смеяться. Но Коста тут же "цыкнул" на него взглядом. Бахадур сообразил, что не след нарушать конспирацию. Закашлялся. Замолчал.

Тогда виконт Барбариос приступил к финальной сцене. Под нарастающий недоуменный шум зрителей он нежно обхватил "князя", поднял его, обнял, расцеловал. Даже "князь" опешил... Да что там – опешил! Охренел от действий Косты.

— Господа! – Коста обернулся к журналюгам, и уже слеза катилась из его левого глаза. – Господа! Это просто чудо какое-то! Невозможное – возможно! Он, действительно, из княжеской семьи. Очень мне близкой семьи князя Гассан-бея из Адлера. Только ребенком он был продан в рабство нашими врагами. Теперь мне все понятно. Он ничего не мог знать об истинном положении дел. Все его рассказы – всего лишь смазанные картинки из его несчастного детства. Господин Лескюр, у меня к вам нет претензий. Вас ввели в заблуждении. Но, господа, разве мы не простим князю, испытавшему такие лишения, его рассказы? Тем более, что я готов, господа, все исправить. Я готов рассказать вам всю правду!

Французы тоже чутка прослезились от картины такой душераздирающей встречи. Опять заговорили хором.

— Какой пассаж! Какая история! Какое благородство! Бедный князь! Благородный виконт!

Потом все бросились обниматься. Опять усаживались за стол. Плечи и «виконта», и "князя" уже побаливали от хлопков пишущей братии.

— Вина! Вина! – требовали акулы и акулята, у которых от волнения пересохло в горле.

— Господа! Господа! – призвал всех к порядку старейшина. – Прежде чем мы отметим столь выдающееся событие, и, пока мы в ясном уме и трезвой памяти, – все рассмеялись, – нам нужно договориться с виконтом о том, как нам поступить с его интервью!

Все заголосили, что мысль мудрая. Начали обсуждать.

— Господин виконт! Не могу не попытаться, хотя заранее прошу прощения за предложение. Быть может, вас устроит какая-то сумма луидоров за интересный рассказ?

— Луидоров?! Мне?! – Коста заломил бровь, похлеще голливудского актёра. Его рука «непроизвольно» легла на кинжал.

— Эй, эй, полегче, приятель! – окликнул Косту с соседнего стола офицер-ветеран, пописывавший в газеты военные очерки. – А вы, детишки, следите за своим языком. У этого парня глаза прирожденного убийцы. Навидался таких на войне.

— Но как же нам быть? – запричитали газетчики.

— Дайте мне возможность искупить мой грех! – сложил на груди в молитвенном жесте Морской Сципион.

— Что скажете, если я предложу вам неделю? Семь рассказов о Кавказе по моему выбору. Семь статей, которые перевернут Париж!

— Кто же будет этим счастливчиком?!

— Давайте разыграем!

— Мелкоту гоним в шею!

Зал взорвался криками, оскорблениями, угрозами и даже звуками оплеух.

— Спокойно, господа! Не то вы устроите новую революцию! – громко крикнул Коста, сам не ожидавший такого переполоха. – Кабатчик, всем вина!

Официант и глазом не повел, услыхав подобное обращение. Назови хоть Матушкой Жермен, лишь счет не забудь оплатить! Он кинулся наполнять бокалы всем подряд.

Седовласый Филипп поднял свой стакан. Произнес многоречивый тост за виконта. Все выпили.

— Уверен, у вас, господин Барбариос, есть идея! Вижу по глазам! В противном случае готов съесть свежий номер своей газеты!

— Ваше чутье вас не подвело, старый пройдоха, – Коста в шутку погрозил пальцем. – Вот что значит опыт! Учитесь у старшего коллеги. Итак, я заинтересован в том, чтобы мои интервью были помещены в солидных изданиях. В каких? Решать вам. Но давайте исключим откровенно прорусские. Тех, кто якшается с врагами Черкесии, нам не потребно!

Под низкими закопчёнными сводами пронеслась новая волна споров. После долгих и жарких обсуждений перед Костой выставили семь человек. Семерых самых удачливых сукиных сынов парижской прессы, на которых остальные смотрели с дикой завистью. Мгновенно потухшей, когда мэтр Филипп сделал свой ход, чтобы остудить горячие головы:

— Мы предлагаем следующее, господин виконт. Не угодно ли вам будет отобедать завтра и все последующие дни в «Прокопе»? Стол оплачиваем мы! А на десерт – ваши рассказы!

Журналюги из дешевых бульварных листков тут же сменили гнев на милость. Их редакции ни за что бы не согласились потратить приличную сумму в заведении, подобном «Прокопу». Их собственных гонораров едва хватало на чашку кофе в стенах этого прославленного заведения. Обед на восемь персон? Невозможно. Они даже сделали шаг назад, признавая свое поражение, и теперь с надеждой поглядывали на Бахадура. Вдруг приятель виконта расщедрится на разговор? Алжирец им широко улыбнулся. Газетчики отпрянули. Еще не изобрели технологии разговорить безъязыкого!

— Прекрасно! Я согласен! – оповестил Коста толпившихся вокруг столов журналистов. – Ваше предложение принимается. Отметим!

— Теперь наш черед угощать! – возбужденно вскричал Шарль Лескюр, попавший в число счастливчиков.

...К ночи, поддерживая друг друга и изрядно пошатываясь, Коста и Бахадур возвращались домой. Виноизлияние после договора с журналистами получилось настолько значительным, что никому не удалось выбраться из кафе трезвым. Напились все! По одной из классических русских градаций – в дымину! И не напились, а – нажрались!

Коста и Бахадур по дороге вспоминали все перипетии проведенной операции, смеялись. Потом мычали, признаваясь друг другу в любви, верности и готовности умереть за други своя! Потом заприметили женушек, нервно прогуливающихся возле дома.

Жены заметили своих мужчин. Бросились к ним. Разомкнув их объятия, каждая подхватила своего мужчину.

— Слава Богу! – воскликнула радостная Манана. – Только пьяны!

— Негодники! – рассмеялась довольная Тамара. – Сначала побью, потом спать!

— Спать?! – промычал Коста. – Мы не будем спать! И весь квартал не будет спать от криков нашей любви! Скажи, Бахадур?

— Угу! – кивнул пират, рука которого уже прошмыгнула вглубь декольте Мананы.

Женщины рассмеялись.

— Вот скажи мне, Манана: стоило нам, проехать тысячи километров, оказаться в Париже, чтобы тащить напившихся мужей по домам на тифлисский манер? – улыбаясь спросила Тамара.

— Были бы другие мужчины, – охала Манана, сгибаясь под тяжестью Бахадура, – так нет. А эти того стоят!

Глава 6. Дело об информационных войнах. Папка № 4.

Коста всегда считал, что гарнир – это картофельное пюре, гречка, тушеные или запечённые овощи, но никак не 16 выпотрошенных, лишённых костей и начиненных фаршем жаворонков на тонком ложе из нежного шпината. Гарнир «Банкирский» – так назывался этот аккомпанемент к жирному каплуну. Париж не переставал удивлять. Расстреливал, можно сказать, с двух рук.

А как иначе? Отгремели послерождественские балы, на которые сбегались все жители столицы без различия чинов. Поутихло буйство карнавала, особенно, шумного и людного в Латинском квартале, на улицах которого с утра до поздней ночи сходили с ума студенты, клирики, простой и знатный люд, щеголявший без различия пола в широких панталонах, блузах и масках. Завершился праздник Жирного Быка – к счастью, в этом году без эксцессов[1]. Начался Великий пост. И вот – поди ж ты! На столе скоромная пища. И никого из собравшихся в отдельном зале на втором этаже кафе «Прокоп» это не смущало.

Возможно, виною тому было само место встречи. «Прокоп», старейший ресторан Парижа, считался заведением, чуждым церковным традициям, интеллектуальным и истинно вольтерьянским. Даже присутствовал столик из черного мрамора, за которым сиживал в прошлом веке Вольтер, употребивший здесь немыслимое количество чашечек кофе. А еще «Прокоп» с порога предупреждал посетителей, что легитимистам здесь делать нечего, а бонапартисты будут чувствовать себя как дома. Рядом с портретом основателя кафе, сеньора Прокопио, висела треуголка Наполеона. Дама за конторкой у входа сообщала интересующимся, что будущий император в бытность никому не известным генералом заложил свою офицерскую шляпу, не сумев рассчитаться за съеденный обед[2].

Пул из семи журналистов, договорившись между собой о порядке интервьюирования черкесского «виконта» Косты, скаредничать не стал и выбрал именно это кафе с неплохой кухней в качестве средства расчета с хитрым греком, которого они знали, как черкесского виконта Барбариоса, хоть это и звучало совершенно по-идиотски. Газетчики решили, что каждый из них напишет одну статью по мотивам рассказа месье виконта, обещавшего семь тем. Кому писать, решит жребий. Стать первым удача выпала господину из «Журналь дю Дюба». Ему и платить за сегодняшний обед.

После того, как подали «баваруаз», кофе по-баварски с ромом, горячим молоком и взбитыми желтками, Коста приступил к рассказу. За столом установилась тишина. Объевшиеся журналисты собрались, взяли себя в руки, не позволяя послеобеденной дреме восторжествовать над их профессионализмом.

— Будем считать, что сегодня – вводная лекция, – профессорским тоном известил их отставной хорунжий. – Расскажу о том, что вообще представляет собой Северный Кавказ.

Коста вещал долго. Он развеивал многочисленные заблуждения собравшихся. Например, о том, что Черкесия и Чечня с Дагестаном – это одна страна. Что в огромном регионе за седой стеной Кавказа живут одни черкесы. Напротив, утверждал он, огромный край населяют многочисленные народы. У каждого есть свои отличия, свои желания, и абсурдно стричь всех под одну гребенку лишь на том основании, что все носят черкески, кинжалы и папахи, танцуют лезгинку и имеют во многом сходные обычаи, вроде кровной мести или невероятного гостеприимства.

— Мы еще вернемся, – пообещал Коста, – к отдельным, особо важным народным чертам. К тем, которые делают кавказца кавказцем!

— Есть ли у них правительство? – жадно спросил интервьюер из «Журналь дю Дюба».

— В том смысле, к которому привыкли в Европе, – нет! – отрезал Коста. – Прежние институты правления, выросшие из старинного феодального уклада, разрушены. Ныне там народовластие и упадок дворянства. Но избави вас бог проводить аналогии с вашей революцией. На смену пришла анархия, правящая бал в западной части Северного Кавказа, а в восточной Шамиль железной рукой пытается учредить нечто вроде исламского государства.

— О, Шамиль! Лев Кавказа! – возбужденно зашептались за столом гости. – Вы видели его?

— Точно так, как сейчас вижу вас! Смотрите! – Коста показал всем свой значок, подарок имама. – Эту награду мне вручил сам Шамиль. На ней написано «обладатель храбрости и великодушия». К истории моей встречи с вождем мы еще вернемся, но позже.

Журналисты задохнулись от восторга. Черкесский «виконт» пробудил их любопытство с той же силой, как поданные в начале обеда закуски – аппетит.

Журналист из «Журналь дю Дюба» остался доволен. Он уже предвкушал, как прогремит в столице своим материалом. Информации было предостаточно. Ярких мазков, украшений любой статьи, хватало с избытком. Конечно, гонорар за писанину не покроет затрат на обед. Но какой будет шум! Редактор будет на седьмом небе. Позиции газетчика в редакции упрочатся. Завистники будут кусать локти, а двери многих салонов немедленно распахнутся. Все захотят услышать подробности, оставшиеся за кадром.

Он не обманулся в своих ожиданиях. Статья действительно прогремела. Сам господин де Жерарден, столп парижской журналистики и друг Якова Толстого, пытался навести справки, откуда дровишки у конкурентов, и, по слухам, изгрыз ногти от того, что сотрудник его газеты «Ля Пресс» не попал в число счастливчиков, которым предстояло собираться всю неделю в «Прокопе», чтобы послушать рассказы удивительного человека. Весь Париж гадал, кто же этот виконт Барбариос, который знает не понаслышке о том, что творится у подножия загадочного Эльбруса и в тени величественного Казбека. Все ждали продолжения публикаций. И шелкоперы не подвели своих читателей…

— Мы поговорим сегодня о рабстве, – огорошил Коста на следующий день собравшихся за столом.

Это была его маленькая месть за главное блюдо дня – голову теленка. Когда господин Лескюр, которому выпала честь сегодня платить, объявил, чем он намерен всех угостить, «виконт» растерялся. В юности он попал в мясные ряда на тбилисском рынке «Дезертирка», где встретил неприятное зрелище. На мраморной столешнице лежала телячья голова, которую украшала надпись на табличке – «Теленок Вася, 8 месяцев». Эта бесстыдное объявление врезалось ему в память и напрочь отбило охоту к подобному деликатесу. К его счастью, подали не голову целиком, а отдельные медные кастрюлечки с тушеными вместе с овощами кусочками губ, языка и щек теленка. Было вкусно, но пришлось сделать над собой усилие. Выбранная им тема – его ответ за полученный гастрошок. Он планировал затронуть тему рабства несколько позже, но не удержался от провокации.

Вопрос о рабстве был больной темой. Все его осуждали. На словах. А на деле?

— Отчего вы так возбудились? – хитро щурился Коста, поглядывая на лицемерных писак. – Вам неприятно говорить о торговле людьми. Отчего же? Не ваши ли офицеры десять лет назад толпами сгоняли алжирских женщин и детей к побережью, чтобы перепродать их торговцам, плывущим в Полинезию?[3]

С ним заспорили. Градус разговора моментально накалился.

— Не стану более проводить сравнения. Просто зарубите себе на носу. Рабство составляет основу экономики Северного Кавказа. А русская блокада ее разрушает. Мы ходим в набеги, чтобы захватывать людей и потом продавать в Турцию. Чеченцы поставили на поток кражу русских офицеров, которых отпускают за приличный выкуп. Работорговля – такая же данность на Кавказе, как в Британии разведение овец.

Снова разгорелся спор. Возмущенные крики перемежались с заинтересованными вопросами. Наибольший шок вызвало сообщение Косты о том, что в черкесских семьях специально выращивают маленьких рабынь для османских гаремов, а мальчиков отправляют в турецкие бани для услаждения похоти сладострастцев-извращенцев.

В общем, подкинул Коста жареную тему. Взорвал мозг журналистам. Им, восхищавшимся вслух самоотверженной борьбой кавказцев за свободу, приоткрылась грязная изнанка. Не все были к ней готовы. Если редакционная политика требовала от писак обоснования острой реакции Франции и всей Европы на происходящее на Кавказе, подобная информация могла серьезно повредить. Лескюр сломался первым.

— Готов уступить свою очередь. Никто не хочет со мной поменяться?

Вызвался журналист из газеты «Конститюсьонель». Он засыпал Косту вопросами. Об условиях содержания пленных, о процедурах и стоимости выкупа, о расценках на невольничьих рынках Стамбула. Отставному хорунжему было что рассказать. В чем-чем, а в этой теме он плавал как рыба в воде.

Вышедшая на следующий день статья произвела эффект разорвавшейся бомбы. Весь Париж (а за ним и вся Европа через несколько дней) обсуждал, можно ли верить сообщению газеты. Терявшая подписчиков либеральная «Конститюсьонель» снова была на коне. Автор статьи зашел гоголем в обеденный зал. Пожал с чувством руку Косте. Снисходительно взглянул на Лескюра, но вслух ничего не сказал. Тот хмурился, не зная, правильно ли поступил.

— Чем сегодня нас порадуете, виконт? Какой деликатес вы для нас припасли?

— Сегодня? Как насчет кровной мести? Интересно?

Новая тема вызвала ажиотаж. Экзотические обычаи – то, что нужно для любой газеты, заинтересованной в привлечении к себе внимания. Сотрудник «Сиекль», популярного, но несколько небрежного издания, хватающегося за все подряд, довольно потер руки. Сегодня ему выпала честь угощать виконта и коллег.

— Кровная месть или канла, как ее называют на Кавказе, – это бич, ужасающий обычай, уносящий ежегодно сотни жизней, – начал свой рассказ Коста…

«Сиекль», к чести автора статьи, предоставил подробный отчет об очередной встрече в «Прокопе». Конечно, журналист не удержался от красивостей и преувеличений («наш собеседник, по-видимому, ныне скрывается от своих врагов в Париже и, судя по шраму на его лице, врагов он оставил на Кавказе без счета»), но в целом передал все верно. Как и было договорено со всеми журналистами, собравшимися послушать Косту. Он заранее поставил свое условие: пишете с моих слов – значит, не перевираете мои рассказы, иначе встречам конец. Газетчики поклялись, что выполнят взятое на себя обещание.

Следующей темой «виконта» стали обычаи и нравы черкесского дворянства. Тема по жребию досталась Лескюру, и он ни минуты об этом не пожалел. Рыцарские правила, кодекс чести, особые правила поведения в жизни и в бою, экипировка – все это произвело сильное впечатление. В повествовании Косты журналисты углядели тот забытый старый дух европейского рыцарства, который вдохновлял многих ныне здравствующих европейских писателей. История о дуэлях с кинжалами на бурках вызвала не ошеломление, а живой интерес. В этом обычае газетчики углядели некую изюминку, живое свидетельство многообразия жизни.

— Браво! – от двери в зал раздались хлопки, когда Коста закончил.

Там стоял кудрявый мужчина слегка за сорок, внимательно слушавший откровения «виконта».

— Проваливай, Александр! – окрысился Лескюр. – Ступай к своим литераторам, а нам не мешай. Общество старых зануд и вралей, скрывающихся под личиной «великих писателей современности», должно быть тебе больше по сердцу.

— Я отнюдь не претендую на ваш первоисточник. Просто интересно послушать, – начал оправдываться незваный гость. – Мы чествуем Гюго в соседнем зале. Если есть желание, можете пожать руку Бальзаку, Мюссе и Готье…

— Жорж Санд с вами, месье Дюма? – доброжелательно осведомился репортер из «Сиекль».

Мэтр французского романа часто публиковался в его газете, и ссориться с ним – себе дороже.

Коста опешил. Какие имена! И Дюма! Боже, он видит живого классика!

— Я вовсе не возражаю, если господин Дюма присоединится к нашему обществу в следующий раз. И был бы признателен, если меня представят столь избранному писательскому обществу.

Журналисты заворчали, как псы, у которых вот-вот уведут косточку.

— Прекрасный выбор, приятель, – усмехнулся Александр. – Нет смысла толкаться внизу среди шушеры, наслаждающейся кофе с коньяком и считающей, что достаточно выпить чашку-другую в этих стенах, и остроумие, как и талант, придут сами собой.

Собравшиеся в зале начали наперебой возмущаться. Посчитали, что камешек Дюма прилетел в их огород, и что в тот же огород не стоит пускать козла. Стали состязаться в остротах, в которых слово «глупец» было самым мягким.

Коста проигнорировал ропот. Встал и пожал руку великому писателю.

— Когда вы осчастливите нас романом о приключениях Д`Артаньяна?

Дюма досадливо крякнул.

— Вы проболтались? – обратился он к газетчику из «Сиекль».

— Был нем как рыба! – возмущенно отверг обвинение журналист.

— Откуда? – нахмурился Александр. – Впрочем, черт с вами. С марта начнется публикация первых глав в газете «Сиекль».

— Не книга целиком? – удивился Коста.

— Зачем ему книга? – злорадно пояснил Лескюр. – Ему же платят за строчку.

— Как и вам, – спокойно парировал Дюма. – Другое дело, что вам для вдохновения нужен источник сведений, а мне – лишь моя фантазия.

— О, с вашей необузданной фантазией все в полном порядке. Как вы обращаетесь с историей!

— Она – всего лишь гвоздик, на который я вешаю свои гениальные творения, – усмехнулся писатель и обратился к Косте. – Вы позволите мне присутствовать при ваших рассказах?

— Зачем они вам? В вашем распоряжении самые лучшие в мире исторические декорации. Я про прекрасную Францию и про Париж, столицу мира.

— Кавказ занимает мое воображение.

— Тогда извольте.

— Услуга за услугу! Пойдёмте! Я представлю вас мэтрам.

Счастливее человека на земле, чем Коста, сейчас невозможно было представить!

… Тему следующего рассказа Коста выбрал специально для Дюма. Ему не хотелось сегодня углубляться в политику, особенно, после волшебного петуха, «опьяненного Женевьевой». Потому он остановился на кавказском гостеприимстве, на том, без чего ни один кавказец себя не мыслит, готовый ввергнуть себя в нищету, лишь бы угодить гостю. Повествование вышло красочным и затронуло некие потаенные струнки в душе французов. Как ни крути, но при всей их утонченности, любви к светскому времяпровождению, прекрасному вину и богатому застолью, потомки галлов любили считать денежки. И широта кавказской души – это было для них чем-то немыслимым. Они могли понять, когда их жены тратят последние франки на кашемировые шали, но отдать приглянувшееся платье похвалившему его гостю… Зарезать последнего барана, чтобы не ударить в кунацкой в грязь лицом… Нет, это проще объявить варварством, чем национальной чертой. Анахронизмом. В банкетном зале хватало зеркал, чтобы разглядеть краску смущения и некоторую растерянность на лицах…

Коста был в ударе. Дюма слушал, открыв рот. Но не удержался от провокационного вопроса.

— Скажите, а как бы отнеслись на Кавказе к маркизу де Кюстину, напиши он о вас в таком же духе, как о России?

Вопрос был самым животрепещущим. И точно в тему. Коста резко взбодрился, прогоняя легкую негу после коко-вана и изрядной порции кофе с ликером.

Маркиз де Кюстин. Его книга «Россия в 1839 году», изданная в прошлом году, стала мировой сенсацией. По мнению Толстого, она похоронила плоды всей его работы в Париже. По мнению Петербурга – стала плевком в лицо императора и всех его подданных, которые приняли с распростертыми объятиями маркиза из уважения к памяти его деда и отца, погибших на гильотине. В России был даже создан Негласный комитет для борьбы с идеями де Кюстина, состоящий из высших чинов Империи – Нессельроде, Бенкендорфа, Уварова и Киселёва. Плоды их противодействия казались смешными[4]. Какое-то жалкое трепыхание против действительно умной и острой мысли. Во многом пророческой. Уж кому-кому, а Косте было хорошо известно, насколько прав де Кюстин в своих прогнозах о грядущем противостоянии Европы и России. Вопрос лишь в том, не приблизила ли книга де Кюстина это самое столкновение, подготовив его идеологически? Этакий катехизис для крестового похода на Восток, чтобы сокрушить империю зла, отравленная рабством с самого верха и до самого низа. Не случайно, творение маркиза ценили и Гитлер, и руководители ЦРУ во времена Холодной войны. Не было более важного объекта в информационной войне-1844, чем книга «Россия в 1839 году». Но Косту к этой борьбе пока не привлекали.

— На Кавказе де Кюстина немедленно объявили бы своим кровником все роды без исключений!

— Почему?

— Потому что нет большей мерзости, как воспользоваться гостеприимством хозяев, а, выйдя за порог их дома, облить их грязью. Поступок, недостойный дворянина и просто человека чести. В хвалебных отзывах об этой талантливо написанной, но глубоко безнравственной книжонке все время делается упор на моральную сторону. Между тем, творение де Кюстина аморально по своей сути, не говоря уже о том, что нельзя составить представление о целом народе, проведя в стране всего три месяца и общаясь со сливками общества, начиная с императора.

— Вы защищаете Россию и ее царя? – воскликнул седовласый Филипп, придумавший формат встреч-интервью несколько дней назад.

— Конечно!

— Как это возможно?! – потрясенно вскричали все хором.

— Вы плохо меня, наверное, слушали, когда я объяснял вам принципы кавказского рыцарского кодекса чести. Мы уважаем своего врага. Глумление над ним оскорбляет нас самих. Напротив, сильный и благородный враг – это достойный противник, делающий нам честь. Но вам, увы, этого не понять. Вы в своей благополучной Европе давно утратили дух настоящих рыцарей! И если поддерживаете де Кюстина, то и границы между дозволенным и недозволенным дворянину. Мне сложно представить ситуацию, когда я скажу о своем враге, что он лжив, бессердечен и малодушен. Что он низведен до положения скота. Весь народ?! Все народы России, которых сотни?! Что за нелепица, право!

— Я напишу об этом с вашего позволения, – серьезно кивнул мэтр Филипп.

— Извольте, – милостиво кивнул Коста, мгновенно зауважав мэтра. Исключение из правила встретить всегда приятно.

Статья месье Филиппа наделала немало шума в Париже. Даже Толстой заявился с утра пораньше (после полудня) на улицу Анфер, чтобы перехватить Косту до похода в «Прокоп».

— Блестяще! Вы своей серией рассказов уже превратились в льва Парижа. Так называют здесь тех, кто начинает на время интересовать общество. Вас будут звать в салоны – не поддавайтесь. Успех мимолетен, а у вас нет своего стиля, чтобы дополнить образ настоящего модника, на которого равняются. Эта ваша прическа… Лысая как шар голова…

Коста хотел возмутиться, но потом передумал. Не объяснять же начальнику, что для него лысая голова – символ свободы?! И погоня за модой – это как игра в казино. В выигрыше лишь бутики и портные (те же хозяева казино). Не по его средствам такие траты. И не в его положении. В конце концов, он на задании в чужой стране. Зачем мелькать лицом?

Сегодня его ждал сложный разговор о Шамиле. Он не знал, как развивать эту тему. Осуждать варварство исламизма на Кавказе? Восхищаться успехами человека из ниоткуда? Коста был настолько погружен в свои размышления, что даже не заметил, чем угощали за обедом. Озарение пришло перед самым началом беседы, когда подали кофе и официант поджег в нем коньяк. Глядя на синее пламя, Коста понял. Абдель-Кадир! Вот его путеводная нить.

Эмир Алжира был не менее выдающейся личностью, чем вождь кавказского газавата. Лишь происхождение имел более знатное. Начиная с 1832 года, он с успехом сопротивлялся французам, наносил им поражения, терпел поражения от них, строил свой эмират и, по сообщениям французской прессы, был весьма образованным и благородным человеком.

— Лидер кавказского газавата – личность сложная, по-восточному жестокая и принадлежащая к иной цивилизации. Он мудрый правитель своего народа, но для всех европейцев у него есть один лишь ответ – его сабля! Если вам угодно попытаться донести до своего читателя, что за человек Шамиль, просто опишите Абдель-Кадира. Но запомните и их отличие. Когда алжирского эмира спросили, сколько он заплатит за пленного, он обещал восемь монет, а за его голову 25 палок. Когда Шамилю привели 25 захваченных нукеров его врага, он приказал их изрубить на глазах пленных русских офицеров.

— Адель-Кадир – варвар, но человек выдающейся чести, он никогда так не поступил бы, – признались журналисты.

— Вот видите? – напомнил Коста собравшимся вчерашний разговор, поморщившись от слова «варвар», любимого определения французов. – Вы не желаете своего главного врага принижать или мешать с грязью. То есть вам не чужда мысль о том, что ценнее победа над сильным врагом, чем над недостойным ваших клинков. Отчего ж маркиз де Кюстин объявляет русских черствым народом, погрязшем в обмане, предрассудках и бесчеловечности? Разве уцелевший, не сожженный, в отличие от Москвы, Париж не явное тому опровержение?

— Какие перспективы у русских в войне с Шамилем? – перевели разговор журналисты на кавказскую тему.

— О войне на Кавказе мы поговорим с вами завтра, господа.

… Последний, седьмой обед, представленный рыбой и морскими гадами, оплачивал некто Жюль Мотье из «Ле Насиональ». Газета активно защищала интересы крупной французской буржуазии и ратовала за активную колониальную политику.

Отчего-то ее сотрудник Косте сразу не глянулся. Его ремарки вызывали у русского агента одно раздражение. Из «жулика», как его сразу окрестил «виконт» Брабариос, так и пер снобизм, этакое галльское превосходство. Его послушать, это не Франция Наполеона проиграла войну, а Европа, лишившаяся шанса на достойную жизнь.

Варваци ничего не приукрашивал. Ярко описывал жесткости войны на Кавказе – отрубленные головы, сожженные аулы, набеги с захватом пленных, льющуюся полноводными горными реками кровь. Возможно, он несколько перестарался с красками. Но его можно было понять. Слишком свежи были воспоминания в голове и шрамы на теле. Он хотел, чтобы его рассказ прозвучал как приговор милитаризму, как антивоенный памфлет. В заключение он сказал:

— Не вам, господа, осуждать ужасы войны. Наша война с русскими – бескомпромиссная, беспощадная, – она обречена. Любое постороннее вмешательство я расцениваю как провокацию, как попытку загрести жар чужими руками. Англичане попытались. И где эти англичане? Предали нас! Имя Дауд-бея, Дэвида Уркварта, умные головы проклинают на Кавказе. Чего он добился? Только лишние смерти – вот плоды его рук. Поверьте, появление на Кавказе любого иноземного войска, даже под флагом нашей защиты, будет воспринято нами, черкесами, как брошенная перчатка, как вызов нашей свободе.

Каково же было возмущение Косты, когда на утро портье принес газеты и он прочитал статью в «Ле Насиональ». Мотье постарался. Выдал, что называется от души. «Бессердечные дикари-подданные русского царя», творящие вместо благ цивилизации лишь смерть и разрушение. Только просвещенным народам Европы дано нести свет и добро. «Черкесия взывает к нам в надежде на защиту».

Самое гнусное – Мотье ссылался на мнение завоевавшего Париж виконта Барбариоса. Этого Коста оставить так просто не мог. С трудом дождался вечера и бросился в то самое кафе, где договаривался с журналистами об интервью.

Застал там Мотье. «Жулик» сидел с приятелями и что-то оживленно обсуждал. Газета с его статьей ходила по рукам.

Коста подошел к его столу. Уперся суровым взглядом в журналиста.

— Вы сегодня без своего кинжала, наш храбрый и великодушный монтаньяр? – насмешливо, с гасконской наглостью спросил писака.

— В нем нет нужды, месье. Я предпочту потребовать от вас удовлетворения. Вы посмели оскорбить меня своей жалкой писаниной. Нарушили все наши договоренности.

— Увы, господин виконт, я, к моему глубокому прискорбию, не имею чести быть дворянином. А посему мне нет дела до игр в дуэли.

— Так я и знал! За вашим апломбом прячется трусливая душонка. Для подобных типчиков у меня есть только палка, – Коста поднял свою трость. Мотье испуганно вжал голову в плечи. – Подите прочь отсюда, месье, иначе я отколочу вас прилюдно!

— Однако! – раздались возгласы в зале. – Признайся, Жюль, ты несколько перегнул!

— Перегнул? – яростно спросил Коста, оборачиваясь. Снова просверлил взглядом газетчика. – Ну же, Мотье, я жду! Что предпочтете? Колотушки или бесчестие?

Мотье растерянно оглянулся на коллег. На их защиту рассчитывать не приходилось.

— Вы пожалеете! – взвизгнул он и стремительно выбежал из кафе.

— Успокойтесь, виконт! – положил руку на плечо Косты Филипп. – Мотье – мерзавец, но вы его достойно наказали. Теперь ему нет хода в приличное общество. Пойдемте, выпьем, мы угощаем.

Варваци покорно кивнул. Выпить сейчас – самое то.

[1] Праздник Жирного Быка, исключительно парижская традиция, проводился в последнее воскресенье перед Великим Постом. По улицам водили самого красивого быка, украшенного лентами. Иногда он приходил в неистовство, словно предвидя свою судьбу (его в конце праздника забивали на бойне) и начинал крушить все подряд.

[2] Ресторан «Прокоп», как и знаменитая треуголка, до сих пор украшают улицу Ансьян-Комеди.

[3] Подробнее об этом можно прочитать в нашей книге «Побег из волчьей пасти».

[4] Царь поспешил запретить книгу. Ее тут же поспешили прочесть все, кто смог ее получить из-за границы.

Глава 7. Дело об информационных войнах. Папка № 5.

Красные фонари Латинского квартала, похожие на звезды на веревках, раскидывали по брусчатке затейливую вязь паучьих узоров. В их неверном свете стоило смотреть себе под ноги. Как и газовое освещение, блага цивилизации в виде подземной канализации еще не добрались до левого берега Сены, за исключением Сен-Жерменского предместья. Помои стекали к центру проезжей части, демонстрируя прохожим меню обеда жителей окружающих домов. Париж, конечно, менялся, но недостаточно быстро, оставаясь все еще очень грязным городом.

Коста брел к дому знакомой дорогой. Был слегка навеселе. Хорошо посидел с журналистами.

«Все же Филипп – отличный мужик!» – признался он сам себе.

Проход к дому загораживала вереница фиакров, выставленных плотной колонной вдоль тротуара. Ночная парковка. Распряженные экипажи стояли плотным рядом, задрав к небу дышла.

«Сдаемся! – хмыкнул Коста. – Однако ж я слегка пьян. Тамара будет снова ругаться».

(ночующие фиакры на улицах Парижа. Фото 1843 г.)

Не успел он свернуть к дому, как его окликнули.

— Месье! На пару слов!

Из-за колонны фиакров вынырнула парочка. Один, худющий и долговязый, с узким лицом под бесформенной фуражкой с оторванным козырьком. Второй – коренастый, в наряде грузчика, с наспинником из грубой ковровой ткани, лямки которого перекрещивались на его синей блузе. Оба были вооружены короткими дубинками. Типичные парижские гопники, из которых через полвека вырастут апаши, погромщики и ночные грабители. Или того хуже – постояльцы Двора Чудес с улицы Реамюр, язвы на лике Парижа и обиталища всяческого отребья – от нищих-калек до воров, негодяев всех национальностей. О роде их деятельности свидетельствовали лица, не обезображенные интеллектом, но хранящие паскудное выражение охотников, нашедших свою жертву в запоздалом прохожем.

Мгновенно собравшийся и протрезвевший Коста не стал тратить слов на ветер. Он стремительно сблизился с бандитами. Перехватил трость за середину. Она уподобилась бильярдному кию. Резкий выпад – и удар по шарам. Клапштос! Чуть ниже центра, но смертельно. Коренастый тонко завопил. Обхватив руками причинное место, рухнул на брусчатку. Свернулся эмбрионом, продолжая повизгивать.

Коста радостно оскалился. Изготовился повторить свою коронку. И… отлетел на несколько метров, получив удар ногой в грудь. Долговязый «жираф» оказался мастером уличных боев и воспользовался преимуществом, подаренным ему природой. Своими длинными ногами.

«Сават! – догадался Коста. – Этот хрен с горы знает приемы уличной парижской борьбы. Хорошо, что на ногах у него старые башмаки, а не деревянные сабо. Тогда плакали бы мои ребра».

В груди в момент удара что-то подозрительно хрустнуло. Но боль, слава богу, не оказалась парализующей. Варваци загреб дорожную пыль свободной от трости ладонью. Резким рывком вскочил на ноги, не прибегая к помощи рук.

«Жираф» удивленно присвистнул. Жертва оказалась кусачей и шустрой. Но не в его правилах отступать. И трость в руке у противника его не смутила. Сават – это не только подлые удары в кадык или по яйцам, работа ногами по всем этажам, но и саппе, фехтование на палках. Правда, дубинка не плясала против трости.

Одновременно произошли два события. Коста резко бросил левой рукой пыль в глаза противнику, в то время как он запулил ему свою дубинку в голову. Ничья! «Жираф» отскочил назад, чтобы проморгаться, а Коста затряс головой, получив скользящий удар в висок. Перед глазами заплясали цветные круги. Это его и сгубило. Противник очухался первым и, быстро присев, крутанулся на земле, проведя классическую подсечку.

Варваци снова оказался на спине. Лишь успел перекатиться, чтобы избежать добивающего удара в голову. Но все же ему не повезло. Падение вышло крайне неудачным. Трость отлетела в сторону. Ничего не оставалось другого, кроме как вытащить подарок Бахадура – хитрый нож в виде простой стальной пластины – и быстро его метнуть из неудобного положения лежа.

Из броска вышло мало толку. Да, острозаточенная полоска чиркнула «жирафа» по ноге, заставив его зашипеть и отпрыгнуть назад. Но до окончательной победы было также далеко, как до Луны. И у Косты не осталось иных аргументов, кроме собственных кулаков. Слабых аргументов, с учетом мастерства нападавшего.

Отставной хорунжий снова поднялся на ноги и быстро огляделся. Улица была пустынной, на чью-то помощь рассчитывать не приходилось. Трость отлетела туда же, где находилось возможное спасение. К входной двери в дом на улице Анфер. Сейчас она полностью оправдывала свое название. Положение было адским. Ни укрыться в доме, ни сбежать. Длинные ноги «жирафа» – преимущество не только в рукопашной, но и в беге. Догонит, сволочь!

Бандит все просчитал, как и его противник. Мерзко ухмыльнулся. Переступил через свернувшегося калачиком напарника, не прекращавшего подвывать, и перекрыл Косте доступ и к трости, и к входной двери.

— Нас просили тебя отколотить. Но ты напросился, монтаньяр. Живым я тебя не отпущу.

«Жираф» сунул руку в карман своих широких панталон и вытащил огромный складной нож. Хладнокровно раскрыл его. Здоровенное лезвие тускло мелькнуло в полутьме. Он сделал шаг в сторону Косты. Над его головой раздался скрип поднимаемого вверх окна. Бандит не обратил на него внимания. Напрасно. Через секунду ему на фуражку приземлился цветочный горшок. Раздался неприятный звук разбивающейся керамики. Но для Косты он прозвучал слаще модной парижской оперы. Гопник охнул. Его ноги подкосились. Он зашатался и обрушился с высоты своего роста на напарника.

— Ты живой там, милый? – раздался сверху спокойный голос Тамары.

— Живей видали! – буркнул Коста, потирая то занывшую вдруг грудь, то скованную тупой болью голень.

Он принялся выколачивать пыль из сюртука, поджидая Бахадура. Был уверен, что алжирец явится через несколько секунд. Так и вышло. Пират выбежал на улицу, сжимая в обеих руках свои ножи.

— Резать никого не будем, – притормозил его Коста. – Проверь, длинный живой?

Бахадур не удержался и с размаху пнул «жирафа», валявшегося на земле, уподобившись морской звезде. Тот ответил слабым стоном. Нечего сказать: кардинальный способ выполнить Костино поручение.

— Что будем делать? – прожестикулировал Бахадур.

— Тамара! – тихо окликнул супругу Коста. – Скинь какую-нибудь веревку.

Жена, удобно устроившись в окне, опираясь грудью на подоконник и подперев щеку рукой, чтобы не пропустить деталей уличного шоу, не удержалась.

— Вечно с тобой что-то происходит! – ласково упрекнула она мужа. – Даже в Париже! Даже в городе любви ты не мог не подраться. Вот что с тобой делать?

— Не время! – грозно ответствовал пострадавший супруг.

— Молчу, молчу! – покладисто молвила Тамара.

Через минуту вниз полетела крепкая бечевка. Бахадур сноровисто скрутил «жирафа». Обшмонал карманы коренастого, избавив того от складного ножа, куда меньшего размера, чем у его оглушенного напарника.

Алжирец вздернул на ноги «грузчика». Тот снова застонал.

— Поприседай! Поможет, – любезно предложил ему Коста.

Незадачливый налетчик занялся оздоровительной гимнастикой.

— Вы кто такие? Кто это такой шустрый, что вам меня заказал? – у Косты были свои мысли на этот счет, но он хотел удостовериться.

— Мы грузчики с левого берега. Баржи с лесом разгружаем.

— Ага! А по ночам честных людей потрошим?

Коренастый вздохнул, не прекращая приседать.

— Ты не ответил на мой вопрос. Кто заказчик? Месье Мотье?

— Чего спрашиваешь, коль сам все знаешь?

Бахадур ни слова не понял, но уловил оттенок сопротивления. Без раздумий наградил «грузчика» увесистой затрещиной.

— Ай! – заныл налетчик. – Скажи своему псу, чтобы меня не трогал!

Алжирец добавил с ноги. Пинок поверг идиота к стопам отставного хорунжего. Бандит сжался в комок, ожидая добавки от Косты.

— Откуда знаешь Мотье?

— Он уголовной хроникой раньше занимался. Вот и познакомились.

— Где он живет?

— Недалеко. На улице Мадам. В квартале отсюда.

— Он с вами рассчитался?

— Дождешься от него предоплаты, – зло сплюнул на землю «грузчик». – Договорились с ним встретиться у его дома, как дело сладим.

— Какой номер?

— Дома?

— Ну, не камеры же в тюрьме, болван!

Упоминание кутузки насторожило бандита.

— Месье, не сдавайте меня полиции. Прошу! Не от хорошей жизни темными делами приходится заниматься. От холодной воды Сены у меня ревматизм.

— Не дави на жалость! Номер!

— Дом номер семь. Что с нами будет?

— Забирай своего дружка и проваливай!

— Вы благородный человек, виконт! Извините, что так вышло!

— Вышло – как? – усмехнулся Варваци. От его усмешки на лице со шрамом «грузчику» стало не по себе. – Ты про нашу легкую разминку? Надеюсь, урок усвоен? И дружкам своим передай: пусть держатся подальше от моего дома. Целее будут.

— Как скажете месье виконт, как скажете! – заторопился налетчик.

Он подхватил своего напарника под мышки и поволок его в ночную темноту. Длинные ноги саватьера волочились по земле.

— Бахадур! – окликнул друга Коста. – Собери их дубинки. У нас с тобой образовалось срочное дельце.

Алжирец закатил глаза, указывая на Тамару в открытом окне на третьем этаже.

— Отбрешемся! – успокоил его Коста.

Пират радостно потёр руки и бросился подбирать дубинки.

… Улица Мадам мало отличалась от Анфер. Те же старые дома, прилепившиеся к решетке Люксембургского сада, ряды ночующих фиакров у тротуара. Идти оказалось недалеко. И сразу нашлась удобная подворотня. Темная и зассанная. Пришлось потерпеть, благо ждать оказалось недолго. Не успели погаснуть уличные фонари, показалась фигура старого знакомца. Он шел, слегка покачиваясь, и мурлыкал себе под нос старинную французскую песенку.

Жанна родом из Бордо, Всех пастушек там гнездо. Если Жанну видел раз, Ты увяз.

Плут Амур в нее вселился, В глазах Жанны притаился, Там раскинул сеть хитрец Для сердец.

«Точно, как я, когда возвращался из винного погребка в Одессе, – вспомнилось Косте. – Только я напевал песенку на стихи Беранже про бесконечно веселого и румяного как яблочко человека. Сейчас ты, хитрец, любитель пастушек, у меня повеселишься!»

— Бахадур, работаем!

Они выскочили из подворотни. Мгновенно подхватили «жулика» под руки и затащили его в место засады. Замелькали дубинки. Мотье пробовал завизжать, но быстро сообразил, что лучше свернуться на грязной земле и прикрыть руками голову.

Экзекуция продолжалась недолго. Коста с Бахадуром лупили точно, но сильно. Словно отбивали на доске бифштекс. Кости старались не ломать, но мягкие места обрабатывали от души. Мотье глухо стонал. Почему-то казалось, что ему не впервой подобное угощение.

Коста остановился. Перевел дух, вытерев выступившую на лысой голове испарину. Пнул ногой журналюгу.

— Узнал меня, отрыжка верблюда?

Мотье застонал в ответ.

— Заруби себе на носу! Если я сказал, что для тебя у меня – только палка, то ты ее и получишь. Урок усвоен?

«Жулик» что-то невнятно прошептал.

— Я не расслышал! Хочешь добавки?!

— Месье виконт, пощадите!

— О-ля-ля! Сразу память вернулась. А напомни-ка мне, любезный, о чем мы договаривались перед интервью?

Мотье запираться не стал.

— Не перевирать ваши слова.

— А ты что сделал?

— Переврал! – признался Мотье. – Клянусь, больше не повторится!

— Кончено, не повторится. Уверен, что ты – умный мальчик. Или дурак?

— Умный, умный! Скажите, что нужно сделать, и я все исполню!

«Ах, пресса, пресса, продажная девка французского империализма», – хмыкнул про себя Коста.

— Завтра напишешь опровержение! И «Ле Насьональ» его напечатает. Что хочешь делай. Хоть ноги редактору целуй. Но изволь сообщить всему миру, что виконт Барбариос предупреждает всех и каждого: на Кавказ лучше не соваться! Был такой англичанин, мистер Белл. Шастал по нашим горам. Говорят, его потом прирезали в Лондоне как собаку. Не правда ли, поучительная история?

Мотье судорожно сглотнул, глядя в ледяные глаза убийцы. Отчего-то он вдруг почувствовал, что его жизнь не стоит в моменте и гроша. С трудом удержавшись, чтобы не опорожнить мочевой пузырь, хрипло выдавил из себя:

— Я все понял, месье виконт! Не извольте беспокоиться!

— А я и не сомневался! Пошли, Бахадур!

Отставной хорунжий отправился домой, весело распевая:

Как яблочко румян,

Одет весьма беспечно,

Не то, чтоб очень пьян,

Но весел бесконечно…

Насчет беспечности Коста беззастенчиво врал. Он не сомневался, что дома его ждут профилактическая беседа и повреждения легкой тяжести от разозлившейся супруги.

… Следующий день преподнес ему сюрприз. Нет, на этот раз не от бульварной прессы. Отлупленный Мотье просто не успел бы так быстро исправить свою оплошность. Косту поджидал вчерашний налетчик, одетый более прилично: наряд грузчика сменила мешковатая куртка. Возможно, с чужого плеча.

— Любезный, какими судьбами? – осведомился Коста, запуская руку под полу пальто, чтобы ухватиться за рукоять кинжала.

Отныне он зарекся ходить безоружным по улицам столицы моды и утонченных удовольствий.

— Месье виконт! – обратился к нему бандит-неудачник, сдергивая с головы знакомую фуражку без козырька.

«Одна на двоих что ли?» – удивился Коста, отпуская рукоять.

— У кузена сотрясение мозга. Работать не может. А без напарника меня и в грузчики не возьмут.

— По пятницам не подаю! – ответил бессмертной фразой отставной хорунжий.

— Так сегодня среда! – изумился «грузчик», прикидывавшийся ныне мастеровым.

— И по средам, и по понедельникам…

— Я не за милостыней пришел, – хмуро буркнул горе-налетчик. – Может, у вас какая работенка для меня найдется?

Коста собрался отмахнуться, но тут память услужливо подсказала забытые слова гения русской разведки, покойного графа де Витта. «Ищи агентов везде». Кажется, так он выразился?

— Как тебя звать-величать?

— Дюпон-проныра!

— Известная фамилия. Семья случайно не перьевыми ручками занимается?[1]

— Никогда не слышал, – пожал плечами Дюпон. – Раньше срывал объявления и продавал их на обертки. Потом в грузчики пошел и был на подхвате у кузена. Надоело!

— Пошли, проводишь меня до кафе на набережной Сены.

Коста шел уверенным шагом и любезно кивал жителям квартала – шарманщику на углу, продавцу жареных каштанов с тележкой-жаровней, девчушкам-белошвейкам, задорно его окликавшим, и даже мальчишкам-гаменам, поджидавшим свою жертву с метлами в руках у большой лужи. Если не дать им пару монеток, мигом окатят грязной водой зазевавшегося прохожего. К Косте они не приставали, спинным мозгом чувствуя в нем опасного хищника.

— Совсем на мели? – спросил Коста семенившего за ним Дюпона.

— Бывали и хуже времена, месье, но редко.

— Где обитаешь?

— В предместье, месье виконт, за заставой Сен-Дени.

— Далековато отсюда.

— Куда деваться? Сена кормит. Кормила, – поправился Дюпон.

— Значит, хочешь на меня поработать?

— Сочту за честь, – расшаркался вступивший на путь исправления налетчик. – Сделаю что прикажете. Но без мокрухи. Да вам того и не нужно. Сами кого хошь на тот свет спровадите.

В этот момент они свернули в узкий переулок, обогнув толпу студентов из Сорбонны, толкавшихся у лавки торговца вареными овощами. Коста выхватил из-под полы кинжал и прижал острие к ребрам Дюпона. Тот бессмысленно таращил глаза.

— Смотрю, ты мастер говорить комплименты! Хочешь на меня работать, держи дистанцию. Попрошу, без фамильярностей!

— Я – что? Я ничего! – залопотал будущий агент. – Прошу прощения!

— Вот и впредь так поступай! Держи пистоль! – Коста, убрав кинжал, сунул Дюпону две серебряные монеты по пять франков.

— О, милорд! Я ваш с потрохами! Только скажите, что нужно, в миг все исполню! И скажу, кому следует, чтобы обходили ваш дом стороной. Впрочем, вам и не нужно. С вашими ухватками я бы решил, что вы центровой!

— Дюпон! – нахмурил брови Коста.

— Эээ… Опять ерунду сморозил?

— Ладно, проехали! Но следи за своим языком!

Они добрались, наконец, до нужного Косте кафе. Прежде чем войти, он отпустил нового порученца со словами:

— Заглядывай время от времени в мой дом. Через портье вызовешь Бахадура. Ну, алжирца, что тебя вчера по земле повалял. Будет в тебе нужда, он передаст мою записку.

Отставной хорунжий нырнул в полумрак литкафе. Хотелось проверить реакцию пишущей братии на вчерашнее приключение. И стоило воспользоваться своим положением. Пусть он не светский лев, но уже звезда на газетном небосклоне.

Так все и вышло. Не в смысле общественного неодобрения за урок, преподанный Мотье, а в смысле легкого ажиотажа вокруг его персоны. Не попавшие в пул тех, кого Коста осчастливил рассказами о Кавказе, набросились на него с вопросами в надежде подчерпнуть идею для статьи. Его немедленно усадили за стол. Столпились вокруг, засыпая бесчисленными вопросами.

— А скажите-ка мне, господа, как относится французская пресса к безнравственному поведению лиц голубой крови? Довелось мне тут услышать странную историю, случившуюся лет двадцать назад. Мол, некий маркиз был найден раздетым до нитки и избитым. И якобы в этом была замешана некая бисексуальная страсть…

— Вы о маркизе де Кюстине? – не подвел ожиданий русского агента мэтр Филипп.

— Расскажите, расскажите! – загомонили более молодые писаки, двадцать лет назад следившие не за светскими сплетнями, а за состоянием своих подгузников.

Косте претило поручение Толстого поработать над дискредитацией врага России. Но куда деваться? Сам же себе сказал: в информационной войне все средства хороши.

— Вы! Как вы могли, виконт! – раздался звонкий голос у его стола. – Я только от Мотье! Вы избили его! Это немыслимо! – Над Костой нависал Александр Дюма, потрясая руками. – Ничего, ничего более не желаю, кроме как перерезать вам глотку!

— В делах подобного рода, месье Дюма, лишний шум вреден, – спокойно парировал Коста.

— Извольте, виконт, называть меня маркизом де ла Пайетри.

— Как прикажете, маркиз. Итак, вы требуете удовлетворения. И, судя по вашим словам, выбираете кинжалы? Вас так возбудил мой рассказ о традициях черкесских дуэлей на бурках?

— «Перерезать глотку» – это фигура речи, извинительная для писателя. Конечно, я предпочту пистолеты.

— Глупец! – старый служака, наполеоновский офицер из завсегдатаев кафе, попытался охладить пыл модного писателя. – Сколько вам, юнцы, можно объяснять?! Достаточно посмотреть в глаза этому монтаньяру, чтобы сразу понять: от его рук погибло больше народу, чем вы накропали своих статеек. Вызов ваш – значит, стрелять он будет первым. Рука его не дрогнет. Глазом не успеете моргнуть, как получите дырку во лбу.

Дюма не унялся. Его перчатка полетела к ногам Косты, несмотря на попытки друзей его удержать.

"Да, что ж за напасть такая! – думал Коста, пока французская братия обсуждала условия дуэли. – Мне теперь вообще что ли с писателями не встречаться?! С Лермонтовым был на грани дуэли. Теперь вот Дюма. Тут за грань перешел. И что? Убить любимого писателя? Автора чуть ли не лучшей книги детства. Да ну на!"

Определились с условиями дуэли. Предложили, что надо уравнять шансы. Как?

— Давайте выберем "американку".

Коста согласился, но, когда отзвучали условия, он мысленно схватился за голову. Условия эти, сообразно "петушиному нраву лягушатников" (так Коста подумал про себя) не предполагали, по мнению отставного хорунжего, никакого уравнения шансов, а, наоборот, не оставляли никаких шансов для одного из дуэлянтов. Предлагалось бросить жребий. Кому выпадет – тот должен будет застрелиться.

"Не удивительно, что прозвали "американкой". Такой же примитивный подход, как и все, что с ними связано!" – возмущался Коста, под горячую руку которого теперь попали еще и ни о чем не ведавшие жители Нового Света.

Возмущался еще из-за того, что надеялся на обычный вариант, провозглашенный старым служакой. Раз его вызвали, то он стреляет первым. Конечно, пустил бы пулю в потолок. За себя не волновался. А так получилось, что теперь Коста будет виноват. Из-за неверного расчета не тормознул Дюма, повел себя по-фанфаронски. И уже никак не включить заднюю.

"Итак, вы требуете удовлетворения"! Идиот! Заигрался в виконта! Допрыгался! Теперь, ешь, не подавись!"

— Я выбираю лавровый венок! – возглас Дюма заставил Косту вернуться в бренный мир.

Старый служака как раз держал сейчас в руке франк, демонстрируя его аверс и реверс. На реверсе, «орле» по-русски, и было изображение этого самого лаврового венка. На аверсе "морда в бакенбардах". Так Коста обозвал изображение Луи Филиппа.

— Что ж, – Коста пожал плечами. – Мне быть королем!

Несмотря на накал ситуации, все присутствующие не выдержали и Костин пассаж оценили сдержанными смешками. Дюма сначала дернулся от возмущения. Но писатель, человек, все время играющий со словами, все-таки в нем победил. Дюма выдохнул, улыбнулся.

— Неплохо, неплохо, виконт! – признал.

Почтенный ветеран подбросил монету.

"И что делать, Чернышевский? Даже если выпадут «бакенбарды», уверен, что будет либо осечка, либо пуля с изъяном. В общем, выживу. А если венок? Эх, Саша, Саша. "Я выбираю лавровый венок!" Позер! Того не понимаешь, что выбрал себе венок на могилу! Ладно. Не до образов сейчас. Действительно – что делать, Николай Гаврилович? Не могу же допустить, чтобы он так глупо погиб. А, типа, если не глупо, то допустишь, что ли, придурок?! Нельзя, нельзя ему погибать. Он, может, уже дописал мушкетеров, но, ведь, чуть ли не через год должен выйти Монте-Кристо. Как же мир без Монте-Кристо? Никак! Я уже не говорю о том, что он Тифлис должен посетить. Про оперный театр, который построит Тамамшев, хвалебный отзыв написать. Нет. Соотечественники не простят! И сам себя со свету сживу. Что делать? Что делать?"

— Венок! – провозгласил старый служака, убирая руку, которой только что прихлопнул пойманную монету.

Все разом выдохнули. Дюма побледнел. Усилием воли взял в руки. Выдавил улыбку. Достал из кармана маленький пистолет.

— Что ж... – только и смог произнести.

— Господа! Господа! – Коста нарушил тягостное молчание. – Давайте на этом закончим.

Зал поделился напополам: возгласы одобрения смешались с криками от разочарованных.

— Уж не подумали ли вы, что я струшу?! – коньком-горбунком взвился Дюма.

— Нет, конечно! – спокойно ответил Коста.

Дюма быстро приложил пистолет к своему виску.

Коста перехватил его руку.

— Хорошо. Если вы уж так серьезно настроены пустить себе пулю в голову, то могу я потребовать, чтобы это произошло не при всех? Будьте великодушны, господин Дюма. Давайте, пройдем в соседнюю пустую комнату. Господа?

— Да, да, да, – согласились присутствующие.

— Он дело говорит, Александр, – кивнул офицер-ветеран.

— Хорошо! – согласился Дюма. Указал Косте на дверь. – Прошу!

Коста последовал приглашению. Вошел в сервировочную, любезно предоставленную возбудившимся владельцем кафе. Дюма за ним. Прикрыл дверь. Обернулся.

— Жаждете быть единственным свидетелем кровавой драмы? – голос Дюма дрожал, выдавая его волнение.

"Не время мне смотреть, как ты храбришься! Нужно тебя остановить", – вздохнул про себя Коста.

— Маркиз де ла Пайетри, – Коста обратился к Дюма, как тот того требовал, – я не буду просить у вас извинений за то, что избил Мотье. Поверьте, он того заслуживал. И, если бы он был благородным человеком, он бы рассказал вам всю правду. Про то, как подослал ко мне бандитов, чтобы меня избили, и про то, чем все закончилось. И тогда вам, человеку по-настоящему благородному, не пришлось бы заступаться за него. Я это прекрасно понимаю. И не хочу, чтобы вы пострадали из-за своего не совсем порядочного приятеля. А по чести, совсем непорядочного. Я, Коста из Черкесии, не хочу, чтобы из-за плохого друга Франция лишилась одного из лучших своих сыновей, а мир – одного из лучших писателей. Да, да. Я знаю, какую славу вы принесете своей родине. Я знаю, как вас будут почитать во всем мире. И поэтому не дам вам погибнуть.

Дюма, пока Коста говорил, успел и покраснеть, что на его лице квартерона выглядело забавно, и растеряться. Теперь стоял с безвольно поникшей рукой, которую оттягивал пистолет.

— Но, но... Я не могу! Я дал слово! При всех! Как вы себе это представляете?

— Ты же, – Коста решил, что сейчас самый подходящий момент для того, чтобы перейти с Дюма на "ты", – мать твою, Александр Дюма! Писатель! Один из самых выдающихся выдумщиков на всем белом свете! И ты спрашиваешь меня – как?! Придумай! Придумай так, чтобы все сначала в соседней комнате, потом в Париже, потом во всей Франции, потом во всем мире с восторгом оценили твой юмор и фантазию! И, если через минуту, ты не выйдешь к нам живым и невредимым, не заставишь нас задохнуться от восхищения, значит, я в тебе ошибся. Значит, тебе, действительно, не хрен делать на этом свете. Значит, ты заслуживаешь не лаврового венка на свою голову, а много похоронных венков на свою могилу!

Коста, сказав это, вышел. Закрыл дверь. Встал перед ней, спокойно глядя на ошалевшую публику.

— Что там? – спросил старый служака.

— Ждем-с! – не удержался Коста.

Установилась гробовая тишина. Оттого звук выстрела из соседней комнаты показался всем раз в сто громче, чем был на самом деле. Все чуть ли не подскочили. И опять установилась мертвая тишина. Все застыли, глядя на дверь. А вот Коста начал подрагивать. Но уже через мгновение выдохнул и улыбнулся. Он услышал шаги Дюма, подходящего к двери. Варваци отошел в сторону. Дверь открылась. Дюма вышел к народу.

— О! – был один длинный протяжный выдох ошалевших людей.

— Господа! – заявил Дюма с улыбкой. – Я стрелял, но промахнулся!

— Ах! – был второй протяжный выдох, и тут же следом его поддержал следующий, – ах!

И уж вдогонку ко второму "ах", сначала вразнобой, потом в едином хоре, публика выдала громкий, долго не прекращавшийся смех. Почти у всех от такого смеха выступили слезы.

— Ох, Александр! Ох, шутник! Ох, гений! – успевали вылетать восторги в промежутках смеха.

Коста единственный, кто не смеялся. Смотрел на Дюма с доброй улыбкой. Качал головой, признавая свое восхищение и радуясь, что не ошибся, уповая на фантазию писателя.

— Господа! – Дюма поднял руку, призывая к тишине.

Все замолчали.

— Я хотел вам еще раз представить виконта Барбариоса. Но теперь я хочу его представить вам, как своего друга, к которому отныне я имею честь обращаться запросто – Коста, и на "ты".

— Браво! Браво! Великолепно!

— Вот это по-нашему! – подытожил старый служака.

— И для меня – это большая честь, Александр! – сказал Коста, раскрывая объятия.

Коста и Александр обнялись.

— Мы должны это отметить!

… "Опять жене меня таскать! – вздохнул про себя Коста. – Тумаки, тумаки, кто же выдумал вас?!»

Он шел домой, не замечая белошвеек и молочниц, и громко напевал:

Тома родом из Тифлиса

Сразу я в неё влюбился

Если Тому видел раз

Ты увяз

Ах, Тамара, ах, царица!

Разукрашу галлам лица!

А потом к тебе под бок

Скок!

[1] Коста ошибся. Американец французского происхождения Дю По, основатель компании, получившей мировую известность, занимался в первой половине XIX в. порохом.

Глава 8. Дело об информационных войнах. Папка № 6.

Что может быть прекраснее запаха цветущей жимолости?!

Даже пожар красок тюльпановых клумб… Даже благословенная тень нарядившихся в зелень каштанов и кленов, рассаженных косыми рядами… Даже пары белых лебедей, благородно скользящих по глади бассейнов, соперничая в грациозности с ландышами… Все это меркло перед ароматами жимолости майского Люксембургского сада.

Коста наслаждался ими не меньше, чем беседой со своими другом Александром. Он прогуливался с Дюма по аллеям, изредка поглядывая на Сонечку, игравшую в серсо с Бахадуром на зеленом газоне. Алжирец поддавался. Дочка визжала от восторга, заливаясь смехом от каждого пропущенного пиратом кольца. Старый друг корчил страшные рожи. Дамы, проходившие мимо, чуть не падали от них в обморок. Соню их ужимки веселили не меньше, чем наигранное возмущение своей опасной «няньки».

— Дети! Не правда ли, Александр, до пяти-шести лет они совершенно очаровательны?! Зато потом… О, они дадут еще жару!

— Откуда тебе, Коста, об этом знать? Я-то прошел через возраст бунтарства сына. Слава богу, он начал остепеняться.

— Не боишься конкуренции?

— Я буду ее пить, как лучшее вино на свете. Кстати, ты никогда мне не говорил, каково на вкус вино из твоего шато.

Врать другу не хотелось. Отставной хорунжий замер, придумывая ответ. Тут ему на память пришли слова пятилетней давности Спенсера о кахетинском.

— Букет неплох, но само вино не столь прочно, как бургундское.

— Хотел бы я побывать в твоем шато! И на Кавказе! После твоих рассказов у меня возник аппетит к путешествию в Россию. Увы, путь туда мне заказан. После этого чудака де Кюстина всех французов, владеющих пером, встречают с опаской. Бальзак съездил и встретил холодный прием. Мне после «Учителя фехтования» дорога в Петербург закрыта[1]. А ведь меня чуть не наградили русским орденом.

— Тебя?!

— Да. Дюран хлопотал.

— Что ты говоришь?! Тот самый редактор, кричавший на всех углах, что получает деньги от Петербурга?!

— Он самый. Но это секрет.

Коста виду не подал, но не мог не восхититься тонкой интригой редактора «Капитоль». Наивный Толстой! Он-то думал, что Дюран – всего лишь ловкий прохвост. А на самом деле, журналист столь изящным ходом отвел от себя малейшие подозрения в работе на Петербург. Париж и его обитатели не переставал удивлять.

«Не стану огорчать Якова Николаевича. Пусть пребывает в неведении. Подумать только: тот самый редактор, вызвавший гнев Толстого, ни много ни мало его коллега. Сагтынский хорош!»[2]

— Ты читал последнюю статью Готье? – Дюма прервал поток мыслей Косты.

— Ты о том, где он пишет, что газеты убивают книги?

— Да!

— Что сказать? Конечно, публикация книг по главам в журналах лишает нас, читателей, многих удовольствий. А вас, авторов, провоцирует на халтуру.

Дюма нахмурился. Ему не нравилось, когда тыкали в его больное место. Получая деньги от издателей за строчку, он часто злоупотреблял возможностью заработать в ущерб сюжету и авторской задумке. Когда редактора газет ему объявили, что отныне не будут платить за короткие строчки, он не дрогнувшей рукой вымарал целые страницы из «Трех мушкетеров».

(карикатура на Дюма времен создания "Монте-Кристо)

— Вообще-то Теофил имел в виду нечто другое. Он написал, – Дюма процитировал по памяти, – что «газета убивает книгу точно так же, как книга убивает архитектуру, как артиллерия убила отвагу и мускульную силу». Я вижу в этих словах прямое утверждение о том, что распространение прессы лишает книгу ее предназначения – быть источником информации и идей.

Коста хмыкнул. Ему ли не знать, как в будущем из всех утюгов будут звучать пророчества насчет кинематографа, который убьет театр, и интернета, который покончит с журналистикой? Хотя… Цифровые технологии, и, правда, имеют потенциал нанести смертельный удар бумажным газетам. Но говорить об этом Дюма? Лучше поберечь его разум.

— Быть может, это и неплохо, если книги перестанут служить учебником жизни, – заявил он на голубом глазу.

— Это у вас, у русских, такое отношение к беллетристике. Мы же, европейцы, учимся у философов.

— С чего это я русский?

— Рассказывай… – довольно выдал Дюма. Он уже не сомневался в роде занятий Косты.

— Гмм… – немного растерялся Варваци. И тут же решил увести разговор с опасного пути. – Пусть так! Пусть русский читатель учится у мэтра Дюма. В таком случае ты должен сознавать свою ответственность. То зло, которое творишь своим пером!

Теперь пришел черед Александра смешаться.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну как же… Возьмем твоих мушкетеров. Ты наделяешь их всеми мыслимыми пороками. Четверка пьяниц, нарушителей воинской дисциплины, до крайности легкомысленных и задиристых типов, мешают великому сыну Франции вести свою страну к светлому будущему. Какой пример, месье Дюма, вы подаете грядущим поколениям?!

Александр засмеялся.

— Это не я! Это все Маке!

— Маке?

— Да, мой соавтор. Поверь: когда пишешь с кем-то, противоречия неизбежны.

Коста лишь покрутил головой. Сегодня просто день сюрпризов. Оказывается, у Дюма есть соавтор[3]. Какой, однако, поворот!

Сюрпризы на этом не закончились. По дорожке аллеи Люксембургского сада, от здания дворца, в который стекались на заседание Палаты пэров сиятельные депутаты, к приятелям стремительно приблизился некий месье с вытянутым бабьим лицом.

— Астольф? Какими судьбами? – воскликнул Дюма.

— Вы есть виконт Барбариос? – спросил незнакомец, проигнорировав вопрос Александра и обращаясь к Косте.

— Он самый! С кем имею честь?

— Маркиз де Кюстин!

— В таком случае вопрос о чести снимаю! – твердо глядя в глаза Астольфу, парировал Варваци.

— Как вы смеете?! – воскликнул маркиз. – Вы порочите мое достоинство на всех углах Парижа!

— А оно у вас есть?

Де Кюстин задохнулся от возмущения. Коста выпятил подбородок. Смотрел насмешливо и не скрывая удовольствия. Его провокация, наконец-то, сработала. Четыре месяца он ждал этой минуты, приближая ее всеми мыслимыми, хотя, возможно, не самыми достойными, способами.

Бахадур, находившийся поблизости, воткнул в газон деревянную шпагу и собрался приблизиться. Коста махнул ему рукой: нет нужды!

— Не могли бы вы уделить мне завтра немного времени, месье, в Булонском лесу? Небольшое недоразумение между нами требует разрешения, – любезно осведомился маркиз. – Вот моя перчатка.

Он протянул стянутую с руки белую перчатку. Коста принял ее без раздумий.

— Астольф! – вмешался Дюма. – Ты сошел с ума? Он же прихлопнет тебя, как муху!

— Я полностью в вашем распоряжении, маркиз, – твердо ответил Коста, проигнорировав реплику своего друга. – Пистолеты? Первый выстрел за мной?

— Без сомнений! Какой час вас устроит?

— Хотелось бы не затягивать наше дельце. Кто рано встает, тому Бог подает. А я обещал супруге прогуляться завтра по бульварам. Покупки, знаете ли…

— Десять утра?

— Принимается! Александр, не желаешь ли побыть секундантом?

— Сочту за честь!

«Помешались вы на этой чести! Честь, честь… В чем ваша честь, французы? Одни понты!»

— Советую вам, маркиз, прихватить доктора. Он вам понадобится.

Де Кюстин хмуро кивнул. Не сказав больше ни слова, развернулся и удалился.

«Как бы утаить от Томы эту историю? – единственное, что беспокоило Косту. – Она же рассвирепеет! Снова буду бит! Как бы дело не дошло до тяжелых предметов. Зачем я только согласился купить тот тяжелый хрустальный графин?! Графином по телу – это больно!»

… Выстрел! Выстрел! Выстрел! Выстрел!

Четыре пули легли точно в цель. Пробили знак «пики» – символ несчастья и враждебности – на тузе, пришпиленном к старой липе. Его туда примостил Дюма и теперь с интересом разглядывал итоги Костиных упражнений в стрельбе.

— Де Кюстин – покойник, – вздохнул Александр, обнаружив, что пятая пуля легла точно по центру.

— Неужели думал, что возможно иначе?

Коста принялся за полировку и чистку своего револьвера. Колдовал над ним с обстоятельностью и прилежностью, сделавшей бы честь сицилианским хозяйкам, натирающим по традиции входную ручку. Его кольт Патерсон – оружие капризное и требующее тщательного ухода. Но куда надежнее, чем дурацкие дуэльные пистолеты. Хрен его кто заставит за них взяться. Применение любимого оружия правилами не возбранялось, что отставному хорунжему только на руку. Как и возможность выстрелить пять раз подряд. Нечестно? Пусть маркиз обращается в суд. Если сможет…

— Послушай, Коста… Может, не станешь его убивать?

Косту так и подмывало спросить в ответ: «с хера ли?». Но друг не поймет. Тут все привыкли к своим силь ву пле и бонжурам. Поэтому ответил более изысканно:

— Ты помнишь, чем закончилось дело между де Жирарденом и Каррелем?

Каррель был талантливым журналистом и беспощадным критиком редактора «Ля Пресс». Что его и сгубило в итоге. Жирарден пристрелил беднягу на дуэли.

— Что позволено властителям умов… – затянул свою песню Александр.

— Что можно Йове, то нельзя корове, – выдал по-русски Коста. – Расслабься и получай удовольствие.

Закапал мелкий майский дождик, даря свежесть и пользу Булонскому лесу, который в те годы все еще оставался именно лесом, хотя и стал местом для прогулок. Коста поморщился. Не хватало, чтобы отсырел порох. Он спрятал свой револьвер за пазуху. Тщательно заряженное оружие – первоклассная пороховая навеска и лучшие в Париже капсюли – следовало тщательно оберегать от любых случайностей.

Дюма поощрительно кивнул.

— Чем планируешь заняться вечером?

В его вопросе не было ни капли наигранной фальши. Он был абсолютно уверен в своем друге. Прав был старый служака из литкафе: виконт Барбариос – убийца, каких поискать. Маркизу следовало бы написать завещание перед прибытием в Булонский лес.

— Хотел с женой прошвырнуться по Итальянскому бульвару. Нужно купить дочери подарок. Пора уже папе порадовать Соню хорошей куклой. Может, что-то посоветуешь?

— Сходи в магазин Жиру на улице Петуха Сент-Оноре, дом номер семь, если не боишься за свой кошелек. Помимо кукол, там разная всячина для дам – шкатулки, баульчики, опахала…

— Смерти моей хочешь?

— Нет! – вдруг посерьезнел Дюма, вспомнив о причине раннего собрания. – Пройдешься по магазинам, приезжай с супругой в театр Ambigu-Comique на бульваре Сен-Мартен. У меня там будет репетиция новой драмы.

— Драма в театре комедий? Да вы оригинал, мэтр Дюма! Но шутки в сторону. Сочту за честь! Кстати, о чести и оригиналах. Не наш ли поборник дворянских добродетелей спешит к нам на лошади?

Коста указал на всадника, несущегося во весь опор к поляне, облюбованной друзьями. За ним пылила коляска с группой господ в модных шляпах. Наверняка, секунданты Де Кюстина и доктор.

— Он собственной персоной.

— Запомни, Александр! Вдруг пригодится. Перед дуэлью не вздумай напрягать руки и ноги. Это смехотворно. И чревато печальными последствиями. Тот случай, когда фешенебельность торжествует над здравым смыслом.

— Я запомню! – кивнул Дюма. – И напишу об этом в очередном романе.

Де Кюстин осадил лошадь в десятке метров от друзей и от их наемной кареты, снятой на время за 20 франков. Спрыгнул. Любезно раскланялся. Дюма разразился высокопарной тирадой, предлагая помириться.

— Саша, уймись! Не лишай меня удовольствия. Видишь, дождик закончился. Проглянуло солнце. Сама природа благословила нас!

Подъехали секунданты. Вместе с Дюма отмерили двадцать шагов.

— По одному выстрелу, господа! Так мы порешили.

— Мне хватит! – мило улыбался виконт Барбариос.

Он разделся, оставшись в одной белоснежной рубашке. Де Кюстин встал к барьеру, не удосужившись избавиться от сюртука и нашейного платка. Дурацкий начес на висках ему совсем не шел. Но Коста не стал унижать противника новыми насмешками. Видел, что маркиз и так не в своей тарелке.

Отставной хорунжий встал на позицию с кольтом, стараясь не напрягать руку. Поочередно потряс в воздухе кистями. Расслабил тело. Взвел курок револьвера.

Дюма трижды хлопнул в ладоши. На втором хлопке де Кюстин попытался закрыться своим пистолетом, но рука его дрожала. То ли от напряжения, то ли от страха. На последнем хлопке Коста выстрелил. Его пуля ударила в пальцы маркиза, сжимавшие рукоять пистолета. Непроизвольно де Кюстин нажал на спусковой крючок, прежде чем пронзительно закричать от боли. Рука его была совершенно обезображена.

— Оба выстрела сделаны! Я удовлетворен! – громогласно объявил секундантам Коста, предупреждая возможные споры.

Он отчаянно желал сейчас дунуть на дуло, прокрутить револьвер на пальце и залихватски отправить его в набедренную кобуру. Вместо этого, он сунул свой кольт господину Дюма и пошел к сопернику. Встал над сидевшем на сочной траве де Кюстином. Маркиз плакал. Баюкал свою руку, над которой уже колдовал доктор. Тщетно! Три пальца потеряны безвозвратно. А ведь этот лопух отдал свою перчатку, будто знал заранее, что она ему больше не понадобится!

— Вы имели наглость, месье, оскорбить весь русский народ, которого не знаете, – смешав в голосе сарказм и презрение, гвоздил Коста не по-детски. – Для любого европейца русские – это, прежде всего, жители Империи. Без разницы кто – татары, финны, кавказцы. Вы всех называете русскими, не вдаваясь в подробности. Я знаю греков, которые погибали со словами «русские не сдаются!» Я знаю поляков, которые не жалеют жизни во славу русского оружия. Моя жена – грузинка. Она русская, если мерить вашей меркой. И вы посмели ее назвать лживой, бессердечной рабыней царя?! Стоило бы вам снести голову, но не хочется превращать вас в невинную жертву. Отстрелив вам руку, я лишил вас возможности писать новые гадости! Начнете диктовать, отрежу вам язык! Так и знайте!

— Браво, Коста! – захлопал в ладоши Дюма.

… — Браво, Константин Спиридонович!

От избытка чувств Яков Толстой не находил себе места. Он метался по комнате, то и дело восклицая от переполнявшего его восторга. Коста немедленно явился к нему, как только завершилась дуэль с де Кюстином. Решил подстраховаться. Все ж дело подсудное.

— Не стоит беспокоиться! Мы подключим всех! И посольских, и моих друзей в правительстве Франции. История не получит продолжения, – сиял Толстой. – Уверен, вас ждут овации в Петербурге. Государь будет в восхищении! Все! Все будут в восхищении! Вас ждет орден! Признаться, я вас недооценил! Какой удар! Хлопнули по пальцам клеветникам России! Ха-ха! Отстрелили!

— Рука де Кюстина – этого мало. У нас же война за умы. Нужен выстрел иного рода.

— О, за это не беспокойтесь! Я сам, под псевдонимом, попытался накарябать ответ. Не скажу, что удачный. Таланта не хватило. Но подтянулась тяжелая артиллерия. Некто Тютчев написал блестящее опровержение. Диатрибам антирусской прессы нанесен сокрушительный удар. Никто и никогда из частных лиц России ещё не осмеливался говорить прямо с Европою таким тоном, с таким достоинством и свободой.

— Сам Тютчев?

— Вы знакомы?

— Слышал это имя, – уклончиво промямлил Коста, мысленно треснув себя по башке.

Толстой не заметил заминки.

— Великолепно написал бывший чиновник министерства иностранных дел![4] Раздался именно голос оскорбленного русского народа! «Вы дерзаете судить мир менее серьезно, чем, бывало, относились к разбору водевиля», «умственное бесстыдство» – привел Толстой слова Тютчева. – Какая грация духовного существа!

— Умом Европе Россию не понять!

— Но и клеветать на нее не позволим! Вы на пару раздавили гадину!

… Как говорят в России, которую аршином общим не измерить, обещанного три года ждут. Ну, или полгода! Только в ноябре были получены новости о реакции на Костину выходку. Сообщил их хмурый и взъерошенный Толстой, принявший Косту, как обычно, без церемоний, в одном халате.

Уселись за столик. Сделали по глотку кофе.

— Случилось что? – спросил Коста, наблюдая за Толстым. – Новости из Петербурга?

— Есть. Есть, – кивнул Толстой. – Две.

— И, как я думаю, согласно классическому правилу: одна хорошая, а другая – плохая?

— Да, да! – улыбнулся Толстой. – Выбирайте, с какой начинать?

— Ну, утро было таким замечательным, что лучше поставить точку в хорошем, чтобы не портить впечатление. А уж потом начнем новую главу с плохой.

Насчет «замечательного» Коста, конечно, преувеличил. За окном разверзлись ноябрьские хляби, но Яков не стал его поправлять.

— Что ж, – кивнул Толстой. – Разумно. Тогда – держите!

Протянул ему бумаги. Первая сообщила, что Коста награжден орденом Анны третьей степени.

«Та самая Аннушка, которая не разлила масло, а прыгнула на шею», – усмехнувшись, подумал Коста про себя.

— Разочарованы? – Толстой неверно оценил усмешку хорунжего.

— Нет, конечно. Не сомневался, что Анну и получу. Меня же изгнали из своих рядов и владимирцы, и георгиевские кавалеры. Принимать обратно – выйдет неловкость. Так что только Анна, и никак иначе!

Вторая "бумага" была запиской от императора. Одна короткая строчка: «Неужели ты, наконец, взялся за голову?»

Коста опешил, не зная, как отнестись к этому вопросу Императора.

— Что? – Толстой заметил растерянность Косты.

Коста молча протянул ему записку. Толстой бросил взгляд. Усмехнулся.

— В его стиле. Можете, конечно, обрадоваться, что прощены. Ваше дело. Или – не обольщаться. Понимай, как знаешь.

— Я лучше погожу радоваться, – решил Коста. – Так вернее.

— Согласен. – кивнул Толстой.

— Ну, тогда выкладывайте плохую.

— Александр Христофорович Бенкендорф умер, – вздохнул Толстой.

— Царствие небесное, – Коста перекрестился. – Но, я так понимаю, это еще полбеды?

— Увы!

— "Увы", потому что новая метла по-новому мести начала? И, кстати, кто это новая "метла"?

— Как вы фамильярно про нашего главу, – улыбнулся Толстой. – Но правы. Наша новая "метла" – граф Орлов.

— Как оцените?

— Как оценю? – Толстой задумался. Улыбнулся. – Человек с крепкими ляжками, но с легкомыслием в голове! Пожалуй, так![5]

— По фамильярности даже похлеще моей "метлы"! – улыбнулся Коста. – Судя по вашему виду, боюсь даже предположить, но, кажется, он решил нас "подмести".

— Думаю, вам не следует беспокоиться.

— А вам?

— Уже не стоит. Уже подмел!

— ?

— Он всегда насчет информационных войн был настроен скептически. Всегда вслед за Нессельроде повторял: «неприлично достоинству великого государства входить в борьбу с прессой». Ну, или, как мне отписал: "не след русскому слону обращать внимание на каждую Моську!"

— Или, как говорят у нас на Востоке, «собака лает, караван идет».

— Или так! – грустно усмехнулся Яков Николаевич. – По сути, для меня это – приговор!

— Нда! – вздохнул Коста. – Новость плохая без единой примеси. Что будем делать?

— А что тут думать? Займемся военным шпионажем. Не волнуйтесь, не пропадем.

Коста встал, подошел к окну. Опять взглянул на серое небо.

— И что? Вот так вот просто закроем лавочку? Я про информационную войну.

— Вы предлагаете устроить поминки?

— Я предлагаю напоследок хлопнуть дверью!

— Ох! Зная ваши методы, даже боюсь представить!

— Уверяю, никаких излишеств. А уж тем более – крови. Так. Одна новость. Легкая, безобидная. Но чтобы французы с недельку, другую места себе не находили от воплей.

— Ох, не нравится мне ваша улыбка! – Толстой при этом сам уже улыбался. – Чувствую же, что новость сейчас воспоследует не легкая и совсем не безобидная. Но – заинтригован. Выкладывайте.

— Да, все просто, – Коста пожал плечами. – Нам и врать не придется. Так случилось, что я знаю то, что известно еще от силы десятку человек.

— Не томите! – воскликнул Толстой.

— Наполеон – жив!

[1] «Учителя фехтования», не самую лучшую книгу Дюма о декабристе Анненкове и его любовной истории с француженкой, Николай I воспринял как вызов. Вот почему Дюма попал в Россию, в том числе, и на Кавказ, лишь при Александре II, в 1858-1859 гг. Впрочем, недовольство царя не мешало успеху пьес и книг мэтра в России. Ему способствовали усилия В.А. Каратыгина, которого Дюма встретил в Париже в 1845 г. с распростертыми объятиями.

[2] Дюран состоял на русской службе с 1833 г., то есть стал агентом раньше Толстого на 4 года. Сперва он работал в Австрии, потом переехал в Париж и возглавил бонапартистский «Капитоль».

[3] Многие книги Дюма были написаны им в соавторстве с Огюстом Маке. В том числе, и самые знаменитые («Три мушкетера» и «Граф Монте-Кристо»). Впоследствии, были дрязги, отказ Маке от авторских прав, судебные разбирательства. Выяснилось, в частности, что первым до мемуаров шевалье Д`Артаньяна все ж таки добрался именно Дюма. И написанные им главы были признаны бесспорно талантливее, чем у Маке.

[4] Речь идет об опубликованном на французском языке «Письма к д-ру Густаву Кольбу, редактору Всеобщей газеты» (Ф.И. Тютчев, весна 1844 г.) Письмо в России известно под названием «Россия и Германия». Тоже своего рода пророчество: его общий посыл – умоетесь слезами, господа европейцы, с Россией связавшись!

[5] Почему мы назвали блестящего дипломата А.Ф. Орлова легкомысленным? После смены руководства III Отделения Толстой (вероятно, по совету Сагтынского) стал слать в Петербург совершенно пустяковые сообщения с шуточками-прибауточками, светскими сплетнями. Орлова они привели в восторг. А вот Николай не купился и начертал напротив пометки Орлова «Есть много любопытного»: «Еще больше чепухи». Вот чего у Орлова нельзя было отнять, так это способностей «великого актера», которыми он блестяще воспользовался на Парижском конгрессе и выбил для России выгодные условия мира в 1856 г.

Глава 9. Дело об информационных войнах. Папка № 7.

Толстой поначалу, как водится, обомлел.

Варваци разглядывал, как стекали капли дождя по оконному стеклу, настраивая его на философические размышления.

— Это же шутка? Да? Розыгрыш?

— Нет, – Коста оставался серьезен. – Корсиканец жив и вполне здоров, несмотря на свой преклонный возраст. Живет у нас в России, в Спасском-Лутовиново, в имении матери Ивана Сергеевича Тургенева. И у него уже двое детей, мальчик и девочка от белошвейки Пелагеи Ивановой. На французский манер жену он называет Полиной, а детей – Дмитрия и Елизавету – Марк и Луиза.

— Нет, нет, нет, Коста! Это бред! Ты сейчас нарочно надо мной потешаешься! – Толстой был так возбужден, что стал Косту называть на ты.

— Разве я осмелился бы, Яков Николаевич?

Толстой уже сверлил взглядом Косту. Тот оставался таким же спокойным. Ни одним мускулом не дрогнул. Не моргнул, выдержав взгляд Толстого.

— Поверь, я и сам поначалу не верил, – начал Коста. – А как возможно в такое поверить? Я тебя понимаю. Но я проверил. Все подтвердилось.

— Рассказывай.

— Всех деталей знать не могу. Но могу предположить, как все произошло. Наверняка, идея пришла в чью-то светлую голову, когда был найден двойник корсиканца. Где его нашли, кто он и откуда так знает французский, мне неизвестно. Врать не буду. Думаю, что из благородных, раз с языком проблемы не было. Думаю, что светлая голова, может, наш шеф при Александре, на всякий случай, парня этого держал на скамейке запасных. Мало ли. Повторяю: все это мои домыслы.

— А что не домыслы?

— Я знаю, как его подменили.

— От кого?

— Один из офицеров охраны Наполеона.

— И где ты с ним столкнулся?

— В Константинополе.

— Уже не верю.

— Почему?

— Как он попал в Константинополь?

— Может, сначала спросить, каким боком он участвовал в этой подмене?

— Хорошо. Спрашиваю: каким боком он участвовал в этой подмене?

— Тем, что, безусловно, защищал Наполеона. Это случилось уже перед самой Березиной. Наполеон приказал остановить карету. Пардон за низкие подробности: ему приспичило отлить. Отошел в лес в сопровождении двух офицеров, одним из которых был тот, которого я повстречал в Константинополе. Наполеон, по его словам, не успел даже спустить штаны, как раздались выстрелы. Напарника моего знакомого – наповал! Ему же повезло. На груди прятал фляжку с коньяком, мерзли же, как собаки. Пуля фляжку пробила и грудь пробила. Но до сердца не дошла. Он упал. Успел увидеть, как выбежали наши, накинули мешок на Наполеона, подхватили его. А следом... Тут, поверь, я до сих пор помню его лицо, когда он мне это рассказывал. Следом из-за деревьев выскочил... другой Наполеон. Подхватил пистолет этого офицера. Заметил, что он жив. "Он посмотрел на меня, и улыбнулся. Потом крикнул: "Ко мне, мои гвардейцы!» Потом опять посмотрел на меня, сказал: "Прости, ты оказался не в том месте и не в тот час!" И выстрелил. Я потерял сознание и отключился! Меня спасло то, что он выстрелил в правую часть груди. А там я прятал старинную икону в серебряном окладе, вывезенную из одного московского храма! Она меня и спасла! Я был обычным мародером! Но после того, как русская икона меня спасла, здесь, в Константинополе, я перешел в православие!"

Коста замолчал.

— Значит, ты хочешь сказать, что он все-таки выжил и потом как-то добрался до Константинополя? Не примчался во Францию, чтобы всем сообщить о том, что Наполеона подменили?! Да это же! Это же...! – Толстой уже изрядно волновался.

— А кто бы ему поверил? – равнодушно парировал Коста. – Объявили бы сумасшедшим и всех делов.

— Почему Константинополь?

— А что ему делать во Франции, когда его объявили погибшим?

— А почему его "труп" там бросили?

— Да потому что, я в этом уверен, наши не дали французам подступиться к трупам. Уверен, что продолжали стрелять, шуметь. Так, чтобы французы побыстрее убрались с этого места вместе с нашим Наполеоном. Это же очевидно, нет?

— Дааа… – вынужден был согласиться Толстой.

— Конечно! – кивнул Коста.

— А тебе почему открылся?

— Я его спас в Константинополе. Почти спас. Так точнее.

— Почти?

— На него напали трое. Успели несколько раз ударить ханджарами – это такие турецкие кривые ножи – и добили бы, безусловно. Но я вступился. Двоих убил. Третий убежал. Офицер этот представился мне Иваном. Он, когда принял православие, поменял свое имя Жан на Ивана. Он уже истекал кровью. Было понятно, что жить ему оставалось несколько минут...

— И поэтому он тебе открылся.

— Да. Прежде поблагодарил. Потом грустно улыбнулся, сказал, что я зря рисковал. Что уже поздно. Что он все равно умрет. Обрадовался, что я грек. Что он умрет на руках единоверца. Я спросил, есть ли у него какое пожелание напоследок? Или, может, что-нибудь кому-нибудь передать, если у меня получится...

— Ага! – радостно воскликнул Толстой, и даже хлопнул в ладоши. – Вот я тебя и поймал!

— Каким образом? – Коста даже бровью не повел.

— По твоим словам, французский ты выучил только за последний год. Так?

— Так.

— И как же ты с ним... ?

Тут Толстой заметил снисходительную улыбку Косты.

— Вот, черт! – Яков Николаевич сдулся. – Он же в Константинополе лет двадцать как минимум прожил, если не тридцать. Турецкий-то, наверняка, выучил.

Коста не ответил, а улыбка с его лица не сходила.

— Продолжай, – вздохнул Толстой.

— А что тут продолжать?

— Ну, да, – согласился Яков. – Он тебе и открыл эту тайну, перед тем как испустил последний вздох.

— Да.

— Ну, допустим! – Яков отложил в сторону кофе, налил коньяка, выпил. – Допустим! Как ты узнал, что он оказался в Спасском-Лутовиново? Про его детей. Как?!

— От Михаила Юрьевича, – с каменным лицом выдал Коста.

— От какого...? – Толстой чуть замешкался. Тут понял, о ком речь. – Лермонтова?!

— Ну, да!

— Час от часу! А он откуда узнал?

— Так от Ивана Сергеевича, – Коста улыбнулся. – Если что, Иван Сергеевич это...

— Тургенев! Ты уже не... – Яков опять налил себе коньяку. – Рассказывай.

— Одним из участников этой операции был Сергей Николаевич Тургенев, отец Ивана Сергеевича. Блестящий кавалергард, красавец, сорвиголова! Не знаю, известно ли тебе, что состояние свое, доставшееся в наследство от отца и весьма значительное, он профукал. Оттого и женился на Варваре Петровне Лутовиновой, которую сейчас называют не иначе, как одной из богатейших женщин России. Случилось это в 1816 году. А до этого настоящий Наполеон проживал в Вязовне Чернского уезда, где была усадьба отца Сергея Николаевича. По словам Ивана Сергеевича, отец сам предложил эту усадьбу, как своеобразный русский остров святой Елены. А уж после женитьбы Наполеон вместе с Сергеем Николаевичем переехал в Спасское-Лутовиново.

— Так, если мне не изменяет память, они же расстались лет пятнадцать назад? – наморщил лоб Толстой.

— Нет, не изменяет, – улыбнулся Коста. – Все-таки Сергей Николаевич со своими кавалергардскими привычками расстаться никак не мог, и вечная тяга к приключениям. Он ушел из семьи в 30-м году, а в 34-ом умер. Но Наполеон уже совершенно прижился в Спасском. Уже и дети родились. Он никуда с места не тронулся. Так и живет там. Ходит себе по лесам с ружьишком. Охотится. Байки у ночного костра травит. По словам Михаила Юрьевича, со слов Ивана Сергеевича: доволен и счастлив.

— Ты погоди про доволен и счастлив, – Толстой опрокинул уже третью рюмку коньяка. – Это же государственная тайна! Черт с ним со Спасским-Лутовиново. Могу представить, что дыра. В смысле – от всего далеко, глушь. Мало кто заедет, поинтересуется. А, если и поинтересуется, то можно представить каким-нибудь дядюшкой. Черт с ним! Но как Иван Сергеевич открылся Михаилу Юрьевичу?!

— А что тут удивительного?! Я вон, когда с Лермонтовым столкнулся – остолбенел! Ноги к полу приросли. Шагу ступить не мог. Язык во рту не двигался. Чуть до дуэли дело не довел.

— Ты? До дуэли?! Впрочем, чего я удивляюсь?! Как произошло?

— Так я же уставился на Лермонтова. Стоял такой, – Коста так выпучил глаза и раскрыл рот, что Толстой не удержался, расхохотался. – Тебе смешно! А Лермонтов вскочил. "Вы дырку во мне протрете!" Ну и так далее. Еще бы чуть-чуть, и перчатку бы швырнул.

— Ох! Не могу! – Толстой держался за бок. – И что?

— Очнулся. Заговорил. Пронесло. А, теперь, представь: совсем юный Иван Сергеевич видит перед собой Михаила Юрьевича Лермонтова. Думаю, так же, как и я, задрожал. Ну, и не удержался. Выложил все как на духу. Только слово взял, что тот никому!

— Ага! – второй раз за время беседы воскликнул Толстой. – То есть получается, что Лермонтов бесчестный человек, раз клятву нарушил?!

— Не совсем! – прищурив один глаз, ответил Коста.

— Ты сейчас не юли. Тут не может быть – не совсем. Слово дал – не сдержал. Все очевидно.

— Мы обменялись тайнами, – признался Коста. – Только, умоляю, Яков, не спрашивай меня про мою. Не расскажу. Никогда и ни за что! Прости!

Толстой был слегка уязвлен.

— Хорошо. Не буду, раз просишь. Тогда твое "не совсем" означает, что тайна твоя еще, как ты выражаешься, похлеще, чем тайна о живом Наполеоне?

— Да. Похлеще!

— Умеешь ты... – Толстой покачал головой. – Даже не знаю, удастся ли сегодня заснуть!

— Знаешь же, как говорят: меньше знаешь, крепче спишь!

— Знаешь же, что к нашей работе этот девиз неприемлем, – тут же парировал Толстой. – Мы должны много знать!

— Согласен! – кивнул Коста.

— Еще бы ты не был согласен! – Толстой воспарил духом. – Хорошо. Его побег с Эльбы? Случайность, или...?

— Конечно, не случайность! Мы же его не просто поменяли, а с умыслом. Вообще, надо сказать, что он – настоящий герой. Знал, что ему предложили билет в один конец. Знал, что, скорее всего, если и не погибнет, то будет вечным пленником. Но согласился! Пошел до финала! И по первому же нашему знаку Эльбу покинул, встряхнул сначала всю Францию, а потом и весь мир! Ему за это тайным указом императора дали сразу высший орден!

— Только я не понимаю одного... – задумался Яков.

— Чего?

— Такая блестящая операция. А по итогу что? Пшик?

— Ну, почему? Не согласен. Мы всю Европу прогнули под себя. Мигом на Венском конгрессе все наши условия приняли. А французы? Наши над ними просто посмеялись, когда они его обратно приняли. Сто дней на руках носили. Теперь про них все понятно. Им что ни подсунь, тут же на колени бросятся, потом на руки поднимут и понесут. Потом опять отвернутся. Сошлют куда подальше. Потом опять: бух на колени! И, пожалуйста: теперь могилу такую приготовили, что ни в сказке сказать, ни пером описать! А того не ведают, что поклоняются нашему, русскому человеку!

Последние слова Коста произносил с небывалым пафосом, запрокинув голову, явно демонстрируя вселенскую гордость за свою Родину! Толстой даже задержал руку с графином, готовую уже налить четвертую рюмку коньяка. Не знал, как и реагировать.

Коста перестал смотреть в хмурые небеса, бросил взгляд на Якова. Толстой насторожился. На губах Косты играла лукавая улыбка. Да и все лицо светилось прохиндейским блеском.

— Признайся: поверил? – спросил Коста, расплываясь в улыбке.

От неожиданности рука Толстого дрогнула. Графин выпал из рук. Коньяк пролился на стол, потом быстрой струйкой потек к краю, выливаясь на роскошный халат Якова. Толстой пришел в себя. Чертыхнулся. Поднял графин. И только после этого посмотрел на Косту.

— Ну, ты... – искал определение Толстой. – Шельма!

Коста расхохотался.

— Повееерил! – растягивал удовольствие отставной хорунжий.

— Да ну тебя! – было обиделся Яков.

Потом хлопнул себя по лбу. Потом не удержался и тоже начал смеяться.

— Подловил, подловил! – говорил в перерывах между смехом. – И так все... Фляжка, икона. Мерзли как собаки! Жан–Иван! Отлить! Полина! Марк! Луиза! Михаил Юрьевич! Иван Сергеевич! Одними именами запутал, голова кругом! Лихо! Лихо! Ты бы еще жареную на костре конскую ляжку приплел!

— Я старался!

...— Коста! Коста! – голос Толстого заставил хорунжего закончить с водевилем в голове. – Что значит, Наполеон жив?!

Варваци улыбнулся, еще раз взглянул на серое небо, обернулся.

— Да, простите! Задумался.

— Так что с вашим хлопаньем дверью? Что конкретно предлагаете.

— Я предлагаю нам закончить с нашей партизанской манерой информационной войны. Да, да! Именно что – с партизанской, – Коста заметил, как Яков вскинулся на его замечание. – Ну, задумайтесь, как мы действуем? Выбежим из "леса", устроим небольшой шухер и обратно. Овин сожжем, пленника захватим… А нужно по штабам бить! И даже не это меня больше всего раздражает.

— А что же?

— Наше извечное чистоплюйство там, где его не должно быть. Вы посмотрите на их щелкоперов. Ничтоже сумняшеся, напишут и напечатают такую белиберду... И ладно бы чепуху писали безобидную. Так ведь гадости пишут, пасквили. Ничем не брезгуют. А мы что?

— Что?

— Только и делаем, что пытаемся после этого всех убедить, что это обман, ложь и все не так. Практически – лебезим. С какой стати? Чего мы боимся? Плохо о нас скажут? Так и так говорят 24 часа в сутки семь дней в неделю! Ведром помоев меньше или больше – никакой разницы. А от того, что лебезим, оправдываемся, они, во-первых, становятся уверенными в том, что мы что-то скрываем и, скорее всего, что опубликованная чушь и есть правда. А, во-вторых, наглеют, ни в грош нас не ставят. Думают, раз такую малость проглотили, не ответили должным образом, так мы их уже не помоями, мы их и в дерьме утопим! Тоже слопают!

— Ну, вы палку не перегибайте! Так уж – ни в грош.

— Да, перегнул малость, согласен. Но сути не меняет. Вы скажете, что все не так? Что там, где нужно просто дать им по рукам, сломать им все пальцы, чтобы больше не могли взять в руки перо и не могли больше строчить свои гадости, мы эти ручки чуть ли не целуем. Ведем себя, как кисейные барышни, – тут Коста заголосил фальцетом, – "Ах, сударь, это не так, совсем не так. На самом деле мы белые и пушистые!"

Толстой не удержался, коротко рассмеялся.

— Белые и пушистые! – повторил, смакуя.

— Не так?

— Ну, о процентах спорить не буду, – усмехнулся Толстой. – Близко к правде. Так вы предлагаете, как я понимаю, бороться с ними их же методами?

— Ну, конечно! Если игра ведется не по правилам, с какой стати только одна сторона – мы – должна соблюдать их? Нас вызвали на кулачный бой. Мы прибежали довольные, выставили руки, думая, что сейчас побоксируем. А они с гадкой улыбкой достают пистолеты и пиф-паф! А мы такие лежим в крови и вопим: "Это нечестно!" А потом подыхаем. А они не в церковь идут каяться, они идут в ресторан и отмечают очередную победу. А потом – баиньки ложатся. И страшных снов не видят. И угрызений совести не ведают.

— Убедили! Убедили! Столица культурного мира, да и вся Франция, погрязли в безнравственности, корыстолюбии, недобросовестности и даже в бесчеловечности. Нет для них ничего святого! Тут не поспоришь! – Толстой даже поднял руки, признавая свое поражение. – Теперь дело хочу услышать.

— Все просто! – Коста улыбнулся. – Пустим слух, что Наполеон их, боготворимый ныне, Буонапарте, в семи гробах должный лежать, не настоящий!

— То есть?! – Толстой обомлел.

— То есть, мы его подменили в России на двойника...

Далее Коста изложил весь свой замысел. Конечно, не в том водевильном виде, который у него родился в голове, а сухо и по делу. От водевиля отказался еще и потому, что были видны мучения поминутно меняющегося в лице Толстого, который в своей работе с ложью такого размаха сталкивался впервые. Но чем дальше Коста выкладывал свой план и пути его исполнения, тем большим румянцем покрывалось лицо Якова Николаевича. И вот уже появился азартный блеск в глазах, вот уже смехом одобрял некоторые пункты плана, вот уже в радостном возбуждении ходил по комнате, спрашивая и переспрашивая.

— Так – как? – спросил Коста, закончив свой рассказ.

Толстой глубоко вздохнул. Потом протяжно и долго выдохнул.

— Черт с вами! – решился. – Пусть даже Петербург нас по головке не погладит, но такую комбинацию упускать нельзя. Уж больно красивая! И вы правы: давайте-ка, напоследок так хлопнем дверью, чтобы все запомнили! Они это заслужили, впав в ту глубочайшую развращенность, которая ежедневно проявляется в ужасающих преступлениях!

— Ну, тогда я пошел воплощать! – улыбнулся Коста.

...Первые, пока еще смутные брожения, начались во французской столице через пару дней. Живший, образно говоря, при полном штиле, Париж вдруг чуть колыхнулся от ожившего моря, пока насылавшего на город совсем мелкие волны. Ну, чуть покачивались сходни и лодки, привязанные у берега. Но никакой качки никто не ощущал, и бояться пока было нечего. Волны эти, конечно, вызвало поведение пишущей братии. А конкретно – все началось с подачи Морского Сципиона, из-за чего впоследствии и возникли все эти сравнения с морем и волнами. Ничего особо значительного, кроме странного поведения Лескюра во время полночной посиделки в известном уже читателю кафе. Он был необычайно возбужден. Было видно, что его распирает какое-то знание. И распирает так, что не оставалось сомнений в том, что знание это такой мощной силы, с каковой раньше никому не доводилось сталкиваться. Почуяв запах жареного, к Сципиону подступились с вопросами. Лескюр даже не пытался сделать каменное лицо. Наоборот, еще больше взбаламутил любопытство коллег, тем, что никаких конкретных ответов не давал, но при этом сиял и слепил всех своей победной улыбкой, как солнце в безоблачном небе.

— Господа! Друзья! Чуточку терпения! – только и заявил, покидая кафе.

Акулы пера срочно скучковались, пытаясь понять, на каком повороте их так лихо обогнал Лескюр и что у него в голове? Что он готовит? Было очевидно, что бомбу невиданных размеров и мощности. Но никто не понимал и не знал: какова начинка этого снаряда? Газета Морского Сципиона не принадлежала к бонапартистскому лагерю. Напротив, была рупором роялистской оппозиции. И все справедливо полагали, что выстрел последует по политической мишени.

Провели срочное расследование. Начали набрасывать возможные темы сенсации. Ничего такого, чтобы не знали другие. И ничего такого, чтобы могло вызвать цунами. Потом кто-то вспомнил, как намедни заметил Лескюра в компании черкесского князя, того, кого виконт Барбариос признал, как потерянного сына знатного семейства. О чем-то шептались. И этот "кто-то" вспомнил, как не на шутку был возбужден Лескюр.

— Кто-нибудь знает, где живет этот князь? – спросил мудрый Филипп.

— Откуда, – развели руками коллеги.

— Если только виконт Барбариос? – предположил один из братии. – Тем более, уверен, что если новость исходит от князя, то виконт, почти наверняка, тоже должен быть в курсе.

— Наверняка! – решил Филипп. – Только мы не знаем и его адреса.

— Александр! – вскричал кто-то. – Он с ним сейчас на короткой ноге. Нужно через него выйти.

Толпой бросились к Дюма. Упросили, заинтриговав. Дюма согласился.

— Я как раз завтра с утра встречаюсь с ним на нашей обычной прогулке в Люксембургском саду! – успокоил он братию.

..."Черкесский князь", с потрохами принадлежавший Косте, свою часть плана выполнил безупречно. Сам напросился на встречу, на которой прежде потребовал вознаграждение чуть ли ни в десятикратном размере.

— Милейший князь, – улыбнулся Лескюр, – я не представляю, что это должна быть за новость, которая стоит таких денег.

— Когда узнаете из газет своих противников, будете локти кусать! – предупредил «князь».

Коста, вообще-то таких установок про гонорар своему агенту не давал. Но предприимчивый грузин сразу почувствовал, что кроме услуги спасшему его человеку абсолютно реально еще и неплохо подзаработать. Поэтому так наглел.

— Ну, хорошо! – Лескюр не желал оставаться в дураках. – Говорите. И, если новость, действительно такая, какой вы её представляете, я заплачу. Выкладывайте!

И "князь" выложил!

Коста несколько раз гонял "князя" перед встречей, пока не убедился, что тот все запомнил назубок. Кроме истории, Коста еще заставил князя выучить ответы на практически все возможные вопросы. «Князь» и здесь не сплоховал. Поэтому Лескюр, вначале, конечно, посчитавший новость бредом, а князя – сумасшедшим, через час беседы, когда он получил ответы на все вопросы, уже хвалил себя за то, что согласился на озвученный гонорар.

"Идиот! – думал он про себя о князе. – Продешевил! За такую новость, я бы и в стократном размере заплатил!"

И уже видел себя главным журналистом Франции!

Утренняя беседа с Костой Дюма уже не понадобилась. На неё Александр пришел взъерошенный с газетой в руке. С кричащим заголовком статьи на две страницы о живом Наполеоне. Цунами накрыло Париж и Францию!

— Умоляю, умоляю, Коста! – бросился к другу Дюма, даже не поприветствовав. – Ты это видел?

— Да, – равнодушно молвил Коста.

— Ты должен знать что-то об этом! Должен! Умоляю, расскажи!

— Александр, друг мой, уверяю тебя, я ничего не знаю, – отнекивался Коста. – Нууу...

— Что? – загорелся Дюма.

Коста вздохнул.

— Нууу. Была у меня как-то одна встреча с пьяным русским офицером. Он говорил что-то подобное. Но я уверен, что он просто нес пьяную чушь! Не придавай значения!

— Ты шутишь?! "Не придавай значения"? Это твой совет мне? Рассказывай.

Коста, морщась и кривясь, изложил хаотичное нагромождение не стыкующихся фактов. Но так вполне могла выглядеть речь пьяного офицера.

— И, вообще, Александр, что ты у меня спрашиваешь? Иди, спрашивай у русских! У них же здесь есть кто-то, кто отвечает за новости?

— Ты прав!

Дюма бросился к Толстому, чью квартиру уже осаждала почти вся пишущая Франция. Яков Николаевич испытывал наслаждение от того, что теперь всем этим писакам одним махом мог оплатить все счета. С иезуитской улыбкой он выступал, как и выступал прежде: все опровергал. Зная, что чем больше и настойчивее он будет уверять, что написанное – чушь, тем больше журналисты будут убеждены, что это – правда.

Так и вышло. На следующий день уже все газеты, передавая беседу с Толстым, убеждали своих читателей, что Яков Николаевич явно пытается "ввести Францию в заблуждение". Другие не церемонились, написав, что Толстой "несомненно врет", и что "Франции вместо тела их богоподобного Императора всучили останки какого-то русского забулдыги!"

И вот уже поднялась волна протеста, с требованием выкопать ЛжеНаполеона и поставить ультиматум русским с тем, чтобы они вернули Франции их божество!

...Орлов, запинаясь, докладывал Николаю.

— Толстого следует наказать, Ваше Величество! Удумать такое! Все газеты мира уже о нас невесть чего рассказывают. Уже и угрожают.

Николай улыбнулся.

— Нет. Это не Толстой придумал. Такое только хитрому греку в голову могло прийти! Вот же – неугомонный! – усмехнулся Николай.

— Отозвать?

— Зачем же? Хорошо придумал. Повеселил. Да и французов макнул. Что в этом плохого?

— Так, протест уже от правительства. Требуют: или дать опровержение, или вернуть им Наполеона. А где я его возьму? – наивно спросил Орлов.

— Ты, вот что ответь этому правительству, – улыбнулся Николай. – Что мы не считаем возможным для себя давать опровержения на всякую чушь, которая будоражит умы Франции. Что же касается того, чтобы вернуть им Наполеона. Так милости просим. Передай, что в наших сумасшедших домах Наполеонов тьма. Пусть приезжают и выбирают любого!

Глава 10. Дело о военных тайнах французской армии. Папка № 1.

Обстоятельства нового задания Толстого потребовали переезда семейства Варваци на другой берег Сены, в хитросплетения и заковыристые извилины улочек старинного квартала, примыкавшего к Чреву Парижа, рынку Дез-Инносан (Невинноубиенных). Хотя до османизации столицы было еще далеко, первый звонок уже прозвучал[1]. Улица Рамбюто поглотила несколько квартальчиков. Исчез знаменитый «Коринф», кабак, воспетый (или придуманный) Гюго, и тесные ущелья между старых домов, давно обреченных на слом. Но стоило сделать пару шагов в сторону от непривычно широкой, 13-метровой, новой улицы, и отважившийся на приключение оказывался внутри города в городе. Скопища разбухших домов («пузатых, как беременная женщина», по выражению художников с Монмартра), все в разводах от вечных столичных дождей или почерневших от времени, наваливались друг на друга. А некоторые грозили уткнуться коньками крыш в мостовую или завалиться назад, словно пьяница из винного кабачка. Проулки с неоправданно широкими канавами давно просили замены булыжного камня. Огромные каменные тумбы с железными обручами и кучи мусора у ворот древних домов заставляли прохожего не фланировать, а пробираться. Если добавить в общий вид лавки, похожие на подвалы, кованые решетки на окнах, мощные ворота во внутренние дворы с фигурными молотками, странные навесы, возведенные непонятно для чего, то возникала картина средневекового Парижа, обладавшего своим неповторимым шармом, Парижа Д`Артаньяна и Варфоломеевской ночи. Здесь сложно было представить марширующих гвардейцев Императора в их роскошных медвежьих шапках или блестящих дам в кринолинах с зонтиками в руках. Зато сюда мечтательный ум мог запросто поместить санкюлота в красном колпаке с пикой и отрубленной головой дворянина. Или спешащих, чтобы успеть занять место у подножия эшафота, «вязальщиц» Робеспьера…[2]

Очарования району придавал и Старый рынок. Он еще сохранил свою средневековую карнавальность, толчею и беспорядок. Скорее ярмарка под открытым небом, чем будущая упорядоченность торговли под сенью легких конструкций из чугуна Les Halles. Стоя рядом с продуктовым изобилием «Невинноубиенных», сложно представить, что Париж вырос посреди голода, который всегда приходил вслед за осадами, эпидемиями и городскими мятежами.

Рынок привлекал отребье со всего Парижа, огородников в синих блузах из пригородов, опрятных, но разбитных торговок, оптовиков и покупателей из близлежащих кварталов. Туда же устремлялись мальчишки-гамены, торговки длинным хлебом с требухой и желающие ранней выпивки – виноградной водки за пять су у дядюшки Поля Нике, винокура. Утренние часы были форменным бедствием для местных жителей. Уже с четырех шум стоял адский, и лишь к часу дня все стихало. Но возможность разжиться свежайшими дарами полей, лесов, рек и океана перевешивала все неудобства. Никто не роптал – наоборот, хвалился. И приспосабливался кто как мог.

Вот и мадам Шиз, хозяйка пансиона, выбранного Костой, смогла ловко выстроить бизнес по сдаче внаем вполне приличных квартир там, где, казалось, место лишь городским ночлежкам. Ее заведение разместилось в нескольких расположенных на одном переулке домах, подновленных свежей штукатуркой. Правда, этот косметический ремонт производил странное впечатление. Пансион напоминал престарелую красавицу, прячущую морщины под слоем грима. И укрывшуюся, как веером, за более высокими соседними домами, которым достался весь шум от рынка Дез-Инносан.

Зато небольшие двухкомнатные квартиры м-м Шиз были удобны и прекрасно меблированы. И, что самое важное, выйдя из дома, где снималось жилье, можно было легко затеряться в запутанной сети множества прилегающих переулков или быстро добраться на фиакре до нужного места по улицам Сен-Дени и Сен-Мартен. Французская полиция бдила неустанно, а Костина работа требовала порой незаметности и известной ловкости. В общем, пансион был самое то!

Тамара предпочитала его кухню, предлагавшую обеды в главном здании. Они входили в стоимость аренды. Отчего-то местная повариха была зациклена исключительно на курином племени – бульоны, цыплячье фрикасе, отварное мясо, запечённая птица. Коста побаивался, что на таком меню скоро закукарекает. Оставался на обед, если хозяйке пансиона посчастливилось разжиться на рынке пуляркой или каплуном из Бресса. В остальных случаях он отправлялся в скромный, но с приличным мясным ассортиментом ресторанчик при старом Чреве Парижа или в кабак на соседней улице, где подавали фаршированного карпа, называвшегося carpes au gras. Чтобы попасть в последнее заведение, требовалось рискнуть выписать букву Z в хитросплетении улочек и попасть в нечто напоминающее воронку. В узком ее конце, в низком, в сравнении с соседними, доме с выступающим фасадом, располагался «Пирей». Его хозяин не был греком. Отставной матрос, он выкупил кабак на неизвестно откуда взявшиеся шиши и дополнил винопитие предложением нескольких блюд на выбор, среди которых королем был именно фаршированный карп.

Обед подавали в зале на втором этаже рядом с бильярдным столом. Чтобы туда подняться, следовало преодолеть витую деревянную лестницу. Ее пробили сквозь потолок нижнего этажа прямо рядом с конторкой. «Ресторан» был заставлен табуретами, стульями, скамьями с изъеденными червями ножками, и столами, накрытыми клеенками вместо скатертей. Народу обычно было много, несмотря на тесноту и темень даже в ясный день.

Коста с первого посещения присмотрел себе маленький столик у окна в уютной нише. Если места там ему не находилось, он разворачивался и уходил. Разглядывать пропойц, подсевших на смесь пива, абсента и водки, или слушать прямо над ухом возмущенные разговоры о политике не было никакого желания. Столица Франции бурлила, и отголоски этого бурления проникали повсюду – даже в такое святое для истинного парижанина место, как любимый обеденный зал. Отставной хорунжий уже был сыт разговорами о том, что нужно исправлять недоделанное в 1831 году[3]. Он просто хотел спокойно насладиться едой.

Утром у кабатчика можно было отведать устриц, сыру и ветчины. Запах бри приманивал с тихой улицы случайных прохожих. Именно свежий сыр и привел в первый раз в «Пирей» русского агента, а не сомнительная отсылка к морским воротам Афин. Он стал назначать свидания-завтраки своим завербованным подручным. Находил в подобной методе некий парижский шик и толику профессионального мастерства: человек становился более неосторожным, более неосмотрительным в разговоре, ибо его внимание сосредоточено на поглощении моллюсков.

— Месье, виконт! Вот же угораздило вас забраться в этот райончик! Вам! Дворянину! Хотя кто знает, как принято у вас, на Кавказе?! Стесняюсь спросить: вам нравятся местные кучи мусора? Правда, сыр тут хорош. Тут не поспоришь! И устрицы – свежачок, аж пищат! Прямиком из Канкаля!

Дюпон-проныра, конечно, шутил насчет устриц. И нарывался. Отчего-то осмелел, позабыв, как Коста однажды пощекотал ему ребра своим кинжалом. Следовало парня поставить на место, чтобы впредь было неповадно.

— О, месье виконт! К чему столь нервная реакция?! – французик спал с лица и заюлил мелким бесом, обнаружив небольшой пистолет, уткнувшимся в его пах. – Прошу прощения! Ничего дурного не имел в виду!

Анемичная служанка в застиранном-перестиранном фартуке, страшная как казематы снесенной Бастилии, отвлекла отставного хорунжего от воспитательного процесса. Плюхнула на стол заказанный пакет.

— Будете еще что-то?

— Благодарю, мадам! – Коста незаметно спрятал пистолет и доброжелательно улыбнулся. – Все, как обычно, прекрасно!

Служанка удалилась, бормоча под нос, что эта парочка могла бы потребовать еще графинчик вина. Подаваемое в карафе с широким горлом белое хозяин неизменно разбавлял, уверяя подавальщиц, что в этом нет ничего зазорного: старая добрая греческая традиция. Гости непременно выпьют больше, что на руку заведению.

— Что слышно от нашего друга? – со снисходительной улыбкой победителя вопросил Коста.

— Он просил передать, что будет вас ждать сегодня в традиционном месте встречи, – тут же серьезно ответил его собеседник, утративший желание шутить и насмехаться.

— Время?

— Как только пробьет колокол на церкви Сен-Мерри.

Отставной хорунжий вздохнул. Снова придется лезть в Клоаку. Не в фигуральном смысле, а в самом прямом. Система канализационных туннелей под Парижем, давнее прибежище воров и крыс, обладала неоспоримым достоинством, если забыть про вонь и плывуны. При должной осторожности лучшего места для тайной встречи не придумаешь. А в случае появления нежелательных лиц в полицейской форме или тайных агентов со значками префектуры можно легко затеряться в перекрещивающихся кирпичных проходах, ведущих или наверх, на холм Монмартра, или вниз – к берегам Сены. Если иметь при себе набор отмычек – у Косты он был – или нужный ключ, запираемые на мощные замки решетки выходов не станут препятствием.

Месье «виконт» Варваци тут же покинул «Пирей», оставив на столе пару франков и прихватив пакет с завтраком для жены. Поспешил обратно в пансион, игнорируя местные достопримечательности, среди которых особо выделялся пробитый пулей медный таз над заведением цирюльника. Добравшись до нужного здания, заколотил дверным молотком, привлекая внимание привратника.

Ворота были старинные, арочные, из крепкого дуба, подбитые с внутренней стороны толем, а с внешней – фигурными железными полосами. Чтобы попасть внутрь пансиона, следовало стучать в специальную пластину тяжелой дубинкой из бронзы, повернув сжимавшую ее металлическую руку, торчащую из круглого отверстия. Услышав грохот, страж врат, достойных настоящей крепости, открывал узкое оконце, выходящие на улицу прямо над входом, и разражался потоком ругательств, словно спрашивал пароль. Ему следовало отвечать учтиво, а не бранью. Хотя и очень хотелось. О, Париж!

Впрочем, привратник тут же прикусил язык, узнав постояльца со второго, лучшего по парижским меркам этажа, платившего целых 120 франков в месяц и не скупящегося на чаевые. До портье с улицы Анфер ему было далеко, но Косту все устраивало. Привратник не задавал вопросов, отчего гость пансиона периодически скрывался надолго в подвале, а иногда и вовсе появлялся с улицы, будто святым духом переносясь сквозь крепкие ворота или даже стены. И держал язык на привязи. Кварталы около старого рынка приучали его обитателей не иметь дел с полицией. Здоровее будешь.

Коста поднялся на свой этаж. Прошел в спальню. Тамара уже встала и примеряла новую шемизетку, крутясь возле зеркала. Кружевная манишка заменяла ей любимый покров сердца грузинского платья[4].

— Я принес тебе багет с ветчиной. Могу подогреть чай.

На маленьком столике в углу притаилась спиртовка и небольшой чайник для заварки, сахарница и две большие чашки с блюдцами, купленными на распродаже севрского фарфора.

— Кофе со сливками… – мечтательно вздохнула жена.

— Увы! – в очередной раз завел свою шарманку отставной хорунжий. – Этот переезд… Осталась бы в Латинском квартале…

Тамара вздохнула. Подошла и нежно погладила мужа по щеке.

— Попью кофе в Люксембургском саду. И хватит уже нытья. Не желаю с тобой более расставаться.

Она легко поцеловала его, но не успокоила. Он чувствовал себя бесконечно виноватым. Перекресток Сен-Дени и Рамбюто низверг чету Варваци вниз по негласной социальной столичной лестнице и оторвал от ребенка. Тащить Соню с собой они не решились: здесь легко можно было подцепить какую-нибудь заразу.

На улице Анфер, несмотря на ее название, все было великолепно, по их меркам. Неполный год пребывания в Париже помог расставить приоритеты. Соня была решающим аргументом. Сад, прогулки на свежем воздухе… Вторым была Костина работа. Она, увы, требовала пребывания в районе Старого рынка. Почти ежедневные свидания с информатором вынуждали русского агента держаться поближе к нужному входу в Клоаку. Итог: дочь осталась в Латинском квартале вместе с Бахадуром и Мананой. Тамара их навещала каждый божий день, а Коста – от случая к случаю. Его эта ситуация бесила. Тот факт, что вторая квартира ему не стоила и сантима и оплачивалась из экстраординарных сумм посольства, успокаивал мало. Оставалось уповать лишь на то, что через месяц все закончится. Толстой обещал его заменить.

Взяв себя в руки, он с улыбкой наблюдал, как супруга расправляется с багетом. Подал ей чашку холодного чая.

— Я провожу тебя до стоянки фиакров.

— Ты же знаешь, я предпочитаю перемещаться на омнибусе.

— Провожу до остановки, – покорно кивнул Коста.

Омнибусы, эти предшественники городских автобусов, перемещались по городу точно, как часы. В них всегда поддерживался образцовый порядок и должный уровень комфорта для четырнадцати пассажиров. Кондуктор безжалостно изгонял пьяниц, курильщиков сигар или приставак к дамам. С фиакром же была чистая лотерея. Кучера не утруждали себя управлением, предпочитая дремать на козлах, а их лошади, печальные клячи, выбирали любой путь, кроме прямого.

Коста вынул из кармана жилета свой Брегет – серебряный, недорогой в сравнении с золотым, за 800 франков, подаренный женой на день рождения. 800 франков – деньги немалые, но без хронометра Косте никак.

— Поспешим! – попросил супругу, пряча часы и натягивая высокие сапоги для верховой езды.

Тамара кивнула.

— Я готова.

Он проводил ее до остановки. Убедился, что жена устроилась в большой карете со всеми удобствами. Помахал на прощание. Вздохнул. Он никак не мог привыкнуть к этой черте парижской жизни – одиночному перемещению дам по городу.

«Ну, что ты каждый раз волнуешься? – задал он себе вопрос. – Сам же видел, что здесь никого не удивляет даже посещение ресторана дамой без спутника. Проклятое восточное воспитание!»

Но больше его успокаивала та мысль, что Тамаре нравится её новая жизнь. Все-таки она была женщиной, на многие годы опередившей таких же, как она: родившихся, выросших и воспитанных в строгих рамках и по строгим канонам грузинок. Нет, она по-прежнему не надевала платьев с декольте, строгим взглядом остужала любые попытки флирта со стороны всех мужчин. Она оставалась абсолютно добропорядочной женщиной с патриархальными взглядами. Косте не следовало беспокоиться за свою честь. Но Тамаре нравилось это ощущение невиданной свободы, которой она была лишена в Грузии по понятным причинам. Её радовал послушный и любящий муж. Заботливый. Который не требует "женщина, завтрак приготовь!", а сам приносит ей завтраки. И часто – прямо в постель. Ей нравился омнибус и поездки в одиночестве, как признак такой свободы. Когда никто не посмеет бросить на неё осуждающий взгляд за такое поведение. Коста это видел. И смирял свое беспокойство. То, что его любимая женщина была счастлива и довольна, имело для него решающее значение.

Коста снова посмотрел на часы (ему, по правде, нравилось это священнодействие с открыванием-закрыванием серебряной крышки). На самоедство времени не осталось. Следовало поторопиться. Он вернулся в пансион. Сунул привратнику пару су. Не поднимаясь в квартиру, свернул в парадной ко входу в подвал. Там разыскал люк, сдвинув в сторону хлам из ветоши. Открыл крышку – тяжелую решетку на заранее смазанных им петлях – и бесстрашно спустился в тишину и мрак по шаткой деревянной лесенке. Этот трюк он проделывал не раз, а потому без особого труда нащупал нишу, где были сложены нужные фонарь и отмычки. Держать в квартире компрометирующие вещи он остерегался.

Зажег фонарь. Огляделся.

Все, как обычно. Осмотрщики сточных труб и полиция сюда не заглядывали, судя по отсутствию следов на пыльных растрескавшихся каменных плитах. Сводчатый потолок еще держался, испещренный пятнами селитры. Из-за отсутствия дождей наводнения нечистот не случилось. Можно двигаться в глубину этого царства зловония, в запутанную сеть каналов, бесчисленных отнорков, галерей, залов и колодцев, которую город над головой за века прогрыз, словно крот, в толще парижской земли, а градостроительный зуд последних десятилетий привел в божеский вид. Ныне парижская Клоака, не считая миазмов и крыс, являла собой почти благопристойное зрелище. Трубы и вычищенные стоки пришли на смену прежнему безобразию. И работы по приведению подземелья в еще больший порядок не прекращались. Вечная борьба с рыхлыми грунтами, прорывами подземных вод…

Отставной хорунжий двинулся вперед, приподняв над головой фонарь, насколько позволял низкий свод. Его шаги были легки и неслышны. Мягкая подошва сапог позволяла не топать громко, как солдату на плацу. Осторожность никогда не бывает лишней.

Неожиданно тихо рассмеялся. Вспомнилась вдруг знаменитая фраза советской эпохи: "Опять нелегкая судьба журналиста-международника забросила меня в Париж!". С полным основанием Коста теперь мог её перефразировать на свой лад: "Опять нелегкая судьба шпиона забросила меня в Клоаку Парижа!"

Он шел уверенно, по изученному ранее маршруту. Прибыл на место точно в срок. Далекий колокольный звон над головой возвестил об этом. Как и фигура человека в точке встречи. Еле заметная, но все же различимая на границе света и тени, создаваемой темнотой подземелья и лучами солнца. Они пробивались сквозь решетку ливневого стока, образуя на полу многозначительный, двусмысленный с учетом обстоятельств встречи, рисунок в клетку.

В тусклом освещении стоял человек, скрестив руки на груди, подражая Наполеону. Наряженный в длиннополый водонепроницаемый макинтош и круглую шляпу господин М. Этот странный чиновник торговал военными секретами Франции, находя в этом удовольствие, а не одни луидоры. Почему? Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Отчего люди порой ищут себе радости в том, в чем другие видят одно извращение больного разума? Это вопрос будут задавать себе поколения переживших безумство предков снова и снова, и не находить ответа.

[1] Османизация – реконструкция Парижа бароном Османом во времена Наполеона III.

[2] Вязальщицы – парижские матроны, сидевшие на Гревской площади у гильотины и не отрывавшиеся от своего вязания во время казней дворян.

[3] Имеется в виду июльская революция 1831 г., покончившая с Бурбонами и вознесшая на трон Луи-Филиппа, короля-гражданина.

[4] Шемизетка – забытая деталь женского гардероба, легкая накидка или манишка, очень популярная в XIX в.

Глава 11. Дело о военных тайнах французской армии. Папка № 2.

Господин М. был завербован Яковом Толстым. Как и на чем его подловил резидент, Коста не спрашивал. В его задачу входило получение бумаг, их предварительный анализ, перевод и доставка начальнику. Если сведения были особо ценными, Коста привозил Толстому оригиналы. Пока сведения от информатора были не столь ценными, чтобы рисковать быть схваченным полицией с неопровержимыми уликами в шпионской деятельности. Но отставной хорунжий понимал: рано или поздно скудный ручеек данных из военного министерства превратится в золотоносную реку. Господин М. созрел для серьезной работы. Да и французская контрразведка работала спустя рукава. Намного хуже, чем городская полиция.

— Что на этот раз? – тихо спросил Коста, не удосужившись поздороваться.

— Как просил ваш патрон, сведения об организационной структуре воинских соединений вплоть до батальона.

— Что с моей просьбой?

— Все, как заказывали. Отчеты об испытании новых пуль для новейшего нарезного дульнозарядного оружия.

Отличная новость! Господин М., конечно, мерзавец, но наш мерзавец! Коста проявил самостоятельность. Уж больно отставной штабс-капитан Толстой воспарил в своих литературных эмпиреях и позабыл о земле. А на ней побеждают те батальоны, которые лучше стреляют! Франция активно разрабатывала стрелковое оружие, и грех было не воспользоваться ее опытом. Военный шпионаж – штука такая: никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Отставного хорунжего интересовало все. Будь его воля, он составил бы господину М. целый список вопросов. Но требовалось соблюдать корректность и не лезть поперед батьки Толстого в пекло. А если и лезть, то по чуть-чуть. Как сейчас.

— Ваши деньги!

Господин М. принял пузатый тканый кошелек с золотыми монетами так, будто делал одолжение.

— Вот ваши документы!

Коста забрал папку, которую шпион выудил из-под своего макинтоша. На Варваци был редингот почти в пол, отлично подходивший к сапогам для верховой езды[1]. Ему пришлось засунуть документы за пазуху и прижать их локтем. Папка оказалась неожиданно пухлой. Вариантов других не было: придется возвращаться в пансион, а не выбираться на свет в ином месте и сразу отправляться к Толстому.

— Патрон просил передать: нужны данные о бюджетных ассигнованиях на армию.

— С этим никаких проблем. Смогу доставить уже завтра. Или через неделю.

— Давайте завтра. Я изучу ваши документы о новых пулях и составлю список других вопросов.

Господин М. пожал плечами.

— Как вам будет угодно. То же время.

Это время встречи было выбрано неспроста. Все работники Клоаки отправлялись в это час пропустить стаканчик в ближайший погребок и по канализации не шастали.

— Договорились!

Коста развернулся и удалился быстрым шагом, не оглядываясь. Ему не терпелось изучить бумаги.

Добравшись без приключений до своих комнат, первым делом помыл сапоги. Не хватало еще и в квартире дышать миазмами Клоаки. Далее зажег уголь в небольшом камине, чтобы быстро спалить бумаги, если возникнет тревога.

«Итак, приступим!»

Быстро просмотрел несколько листков с данными, интересующими Толстого. Их они обсудят вместе и позже, когда встретятся. Куда больше Варваци интересовали венсенские стрелки и все, что с ними связано. Уж очень затея герцога Орлеанского напоминала метаморфозы Отдельного Кавказского корпуса, с которым Коста был связан неразрывными узами. Но с очень важными нюансами-отличиями!

В 1838 году в городке Венсен под Парижем по инициативе герцога Орлеанского и наследника престола, Фердинанда-Филиппа, принимавшего участие в сражениях в Алжире и даже получившего там боевое ранение, были созданы батальоны нового типа. Легкая пехота – это было новое слово во французской армии, руководимой маршалом Сультом. Старые наполеоновские вояки считали, что французу по складу характера соответствует штыковая атака. Напротив, венсенские стрелки должны были стать именно стрелками, а не штурмовиками. С этой целью их стали экипировать в просторную одежду, не стесняющую движений. С ними занимались фехтованием, военной гимнастикой, вопросами гигиены. И, главное, для них стали подбирать подходящее оружие. С геройским сыном короля спорить никто не решился. Даже после его нелепой смерти в 1842 году[2].

Кто-кто, а Коста отлично знал – испытал на своей шкуре – губительный огонь кавказских горцев-стрелков. И не мог забыть, что такой тактике приходилось противостоять одним штыком, неся большие потери. Но одно дело черкесы и чеченцы, привыкшие к партизанским действиям, и совсем другое – европейские батальоны под руководством опытных офицеров.

Быть может, отставной хорунжий пропустил бы мимо этот сюжет. Но ему написал Милютин, тот самый офицер, с кем были вместе под Ахульго, а потом добирались до Тифлиса. Дмитрий приезжал в Париж незадолго до переезда четы Варваци. Интересовался именно венсенскими стрелками. Он отметил много схожего в плане экипировки у ОКК, где изменения были результатом творчества снизу, а у легкой пехоты французов – сверху. Умные головы из Генштаба придумали своим егерям мешковатые куртку и штаны, а также экспериментировали с винтовками. Милютин просил своего старого приятеля навести справки по поводу нововведений в организации стрелкового боя, особенно, в области нарезного оружия и патронов к нему. И даже назвал имена изобретателей: Гюстав Дельвинь и Клод-Этьен Минье. Так появился у господина М. личный запрос от Косты.

Ответ получен. Теперь нужно вникнуть в суть и обсудить с Толстым полученный результат. Субординация и все такое. Коста надеялся, что как бывший военный, Яков Николаевич все поймет. И даже простит!

… Русский резидент во Франции наслаждался тем, что в Париже называют «завтрак с вилкой». Он вел классическую светскую жизнь. Ложился спать на рассвете, просыпался ближе к двум. Плотно завтракал (отсюда и вилка). Отправлялся с визитами. Потом выдвигался на бульвары, фланировал, обедал после 18-00. Посещал театр, общественное собрание, посольский обед, литературный или званный у какого-нибудь министра вечер, если был свободен. Если работал «путеводителем» для знатных туристов из России, тащил их в аристократический или буржуазный салон, чтобы потом, ближе к ночи, поужинать за их счет. На еду у хозяев приема не стоило рассчитывать: столичное искусство принимать гостей заключалось в том, чтобы созвать как можно больше народу и как можно меньше – усадить за стол.

Жизнь Толстой вел роскошную, денег постоянно не хватало. Несмотря на 12-13 тысяч франков от русского правительства и доходы от имений, которыми с ним делились братья, весь в долгах как в шелках. Как его не подловили на этом ушлые французские контрразведчики или английские шпионы? Угроза банкротства не повод для вербовки? Святые времена, да и только!

Безжалостно расправившись с котлетой, Яков Николаевич отложил вилку и занялся изучением документов.

— Что вы думаете, мой дорогой, об отличиях в организации французской и нашей армии? – спросил он Косту. – Я уже так далек от воинской стези. Столько лет прошло, как я был старшим адъютантом Главного штаба!

Толстой не лукавил: неполные четверть века – немалый срок, и армия под руководством Чернышева сильно изменилась.

— У французов меньше батальонов в полку, чем у нас, но больше рот. Против четырёх-пяти русских батальонов видим всего три у французов. Зато каждый насчитывает шесть обычных рот, плюс гренадерская и вольтижерная. Но! Французы делят комплектование армии на мирное и военное время. Для мирного они держат в роте всего 96 рядовых. В нашей же роте вместе с нестроевыми число рядовых доходит до трехсот. Должно доходить. Ни разу такого не видел. По сути, что их, что наши батальоны равны по численности. Но у французов больше обер- и унтер-офицеров. А еще ветеранские батальоны…

— Считайте, что они под этим названием скрывают гвардейские части. В общем, я понял. Составляя донесение, ограничусь одними цифрами. Проводить сравнения – значит, вступать на скользкий лед. А что скажете о мобилизационных возможностях и о Национальной гвардии?

— Французы уверены, что могут поставить под ружье в случае нужды несколько миллионов. Толку, уверен, от новобранцев будет мало. Разбегутся после первых же картечных залпов. Национальная Гвардия? Она, по-моему, создает больше угрозы самой себе, чем внешнему врагу. Эти буржуа, купившие на собственные деньги военную форму и оружие, кого они могут напугать? Разве что осчастливят кабатчиков, к которым то и дело захаживают во время ночного патрулирования. Или своих жен, когда вернутся домой и будут гордо рассказывать, как бряцали саблями и потрясали ружьями. Зато кадровая армия… Не стоит ее недооценивать. Я бы обратил внимание Петербурга на то, что в Алжире французская армия проходит профессиональную обкатку.

— У нас, как я понимаю, схожая ситуация на Кавказе.

Коста вздохнул. Схожая? Да Франция задохнулась бы от ужаса и снесла трон Луи-Филиппа, если бы колониальная армия в Алжире теряла ежегодно 25 тысяч человек. Впрочем, аналогии были более чем уместны. Длительность боевых действий, их беспощадность (почему-то оставляющая равнодушной либеральную публику Июльской монархии), плеяда генералов-победителей, боевые традиции полков. Даже свой алжирский Шамиль – Абдель-Кадир. Герой всего Магриба и Леванта, богослов, поэт, полководец, эмир Абдель-Кадир вел джихад против французов с переменным успехом, но его поражение было не за горами.

— Вижу, вам не по сердцу воспоминания, – примирительно заметил Толстой. – Со мной вы можете быть откровенным. Я ценю вас как профессионала.

— Наша беда в том, что опыт боевых действий в условиях сложнейшей местности получают избранные части, в то время как основная часть армии не видит ничего, кроме плац-парада. А французы прогнали через Алжир почти все свои полки.

— Это весьма ценное наблюдение, мой дорогой! Я обязательно упомяну его в своем донесении. А это что? Какие-то таблицы, цифры, рисунки?

Коста снова вздохнул. Ну вот и добрались до тонкого места.

— Склоняю повинную голову к вашим стопам! Проявил инициативу. Попросил господина М. собрать сведения о новейших веяниях во французской армии по части стрелкового оружия и боеприпасов. Меня лично просили об этом офицеры нашего Генштаба.

— Похвально! – успокоил своего сотрудника Толстой. – И в некотором смысле перекликается с тем, о чем меня просят мои высокопоставленные друзья из Петербурга. Их интересует контроль закупок в Бельгии литтихских штуцеров, которые уже идут полным ходом[3]. Вам знакомо это оружие?

— Более чем! Было дело: перехватил крупную партию у англичан и вооружил своих людей.

— Это отлично! Я подумаю. Быть может, вам стоит отправиться в Льеж и помочь нашим офицерам с проверкой качества приобретаемых винтовок? Не хотите прокатиться в Брюссель?

— Как прикажете!

— Решено! Займусь вашими паспортами. Вам не мешает развеяться. С господином М. буду встречаться сам. Но вернемся к вашему запросу. Расскажите своими словами, что удалось выяснить.

Отставной хорунжий оживился, хотя мог бы и насторожиться. Толстой, похоже, решил его отодвинуть от контактов со своим шпионом. Однако Коста не придал этому значения. Его куда больше занимали вопросы, которые он собирался сейчас обсудить.

— Еще в 1826 году капитан французской армии Гюстав Дельвинь изобрел винтовку, устранившую трудности ее заряжания. Он придумал поместить патронник в нижней части канала ствола. Особой формы и меньшего размера, этот патронник позволил эффективнее использовать нарезы, ибо пуля расплющивалась в нем с помощью ударов шомполом и плотно прилегала к каналу ствола, получая вращательное движение.

— Я в курсе. Три года назад карабин Дельвиня был принят на вооружении французской армии.

— Далее он продолжил эксперименты и дополнил сферический шарик пули деревянной прокладкой-пыжом. Этаким сабо, позволявшим рациональнее расплющить свинцовую сферу. В 1830-м он изобрел цилиндро-коническую пулю. Ее доработал капитан артиллерии Темезье, предложивший делать на пуле канавки-канелюры. У этого метода оказались свои недостатки – неполное прилегание к нарезам. Чтобы их устранить, полковник Венсенской военной школы Тувенен изобрел ствольную винтовку. В казенник поместили специальный штырь, который вворачивали сзади ствола в уже существующие карабины путем нехитрой переделки. При заряжании в дульный срез насыпалась отмеренная часть пороха, которая заполняла пространство между стенками канала ствола и стержнем. Следом опускалась цилиндрическая остроконечная пуля, которая по диаметру была меньше калибра ствола. В канал ствола вводился металлический шомпол с наконечником, которым наносилось несколько сильных ударов по пуле. Острый конец стержня в казеннике входил в мягкий металл пули, расширяя ее в соответствии с нарезами. Резюмируя, это была революция в оружейном деле. Дальность выстрела существенно выросла. Пуля в полете получила вращение, а не летела, как раньше, наподобие круглого камня, выпущенного из рогатки…

— Как я понимаю, – наморщил лоб Толстой, – у нового метода обнаружились недостатки?

— Так точно! Полет деформированной пули все же оставлял желать лучшего, что показывают переданные нам господином М. таблицы испытаний. И казенник со стержнем постепенно забивался нагаром. Отмеренная часть пороха начинала выходить за установленные границы, и эффективность выстрела резко падала. И тут на сцене появился еще один капитан, прошедший алжирскую компанию. Жан-Клод Минье. Он предложил отказаться от стержня в казеннике очень простым способом. Сделать выемку в пуле. Направив пороховые газы внутрь свинцового конического цилиндра, можно добиться ее прилегания к канавкам нарезов без варварского расплющивания пули с помощью шомпола. Идея новая. Ее испытания только начались. Но военное министерство Франции проявляет большую заинтересованность. Думаю, через год будут получены результаты[4].

— Вы предлагаете мне рекомендовать Петербургу непроверенный метод?

— За ним большое будущее! Фактически французы уже получили унитарный патрон. Но Минье сам не понял, что изобрел. Он экспериментирует с железными чашечками, которые помещает внутрь полости в пуле. А я бы подумал о заполнении этой выемки порохом.

— Сколько нарезов во французском карабине?

— Четыре.

Теперь пришла очередь Толстого вздыхать.

— У одобренного Государем литтихского штуцера всего два. Никто и не взглянет на предложение использовать французский опыт.

Коста скрипнул зубами. Чертовы ретрограды в Петербурге. Ни организовать развитие отечественной военно-изобретательской мысли, ни эффективно воспользоваться плодами технического шпионажа. Учились бы у французов: за неполные двадцать лет пройти такой путь! От этапа к этапу! Все последовательно и четко: новая пуля – новая винтовка. Недостатки? Работаем над их исправлением, пока не добьемся совершенства. Все это и называется промышленная революция. А у нас? Все те же кремневые ружья, когда повсеместно применяются куда более надёжные капсюли. Все те же патроны со сферическими пулями, которые крутят в полках. Сколько еще проживет изжившая себя идея «пуля – дура, штык – молодец»? Так и будем ждать, пока рак на горе свистнет?

— У пули Минье, – не сдавался отставной хорунжий, – сокрушительный эффект. Посмотрите данные испытаний на свиных тушах. Она дробит кости! Дальность стрельбы поразительная! Более тысячи шагов, в отличие от двухсот, которые еле-еле можно выжать из ружья, принятого на вооружение в нашей армии. Что будет, если наши солдаты столкнутся на поле боя с французами, вооруженными подобным оружием? Чем ответят? Огнем из кремневых пукалок?! Или снова штыком? Я все это прошел.

— Французы? Думаю, до этого очень далеко, хотя во Франции еще не изжита идея реванша.

— А через десять лет?

— Кто знает, что будет через такой срок? Скорее, я допущу, что Франция переживет еще одну революцию. И чем все это закончится? Разрушением ее вооружённых сил? Или появлением нового Наполеона? Лидер бонапартистов, Луи-Наполеон попытался. И чем все закончилось? Чистой комедией, водевилем. Он чуть не утонул в Булони, когда выяснилось, что заговор никому не нужен. Если бы не его преследователи, которые спасли «императора» из воды, бонапартисты остались бы без лидера,[5] – расхохотался Толстой.

«Этот опереточный господин с большими усами еще наделает нам гадостей! Может, его прихлопнуть, чтобы не мучиться? А толку? На смену ему придет какой-нибудь Кавеньяк, Арманьяк, Пироманьяк. История – дама упорная. Не стало Сефер-бея – и что? Что-то принципиально изменилось? Черкесия как была в огне, так и осталась».

— Лучше бы этот племянничек великого корсиканца утонул, – нелогично заключил Коста.

[1] Редингот – это не только сюртук для верховой езды, но и пальто почти до пола для тех же целей, имевшее длинный разрез сзади.

[2] Наследник короля герцог Орлеанский выскочил из коляски, когда лошади понесли, и разбил голову. Вскоре скончался. Его смерть похоронила судьбу династии Луи-Филиппа. Фердинанд-Филипп был очень популярен во Франции, в отличие от отца, который жил в постоянном страхе покушения, черпая поддержку от одной лишь плутократии.

[3] С 1840 г. на льежской фабрике П.Ж. Малгерба русское военное ведомство проводило закупки винтовок, получившие название «Штуцер для стрелковых батальонов образца 1843 года». Предназначались для Лейб-Гвардии Финского стрелкового батальона и застрельщиков русской армии. С этой целью в Бельгию был послан полковник Лейб-Гвардии 2-ой артиллерийской бригады Андрей Гаврилович Игнатьев (1802-1879 гг.), приобретший 5000 штуцеров по цене 85 франков за штуку. В армии они были «размазаны» по полкам – на роту выделялось 12 штук.

[4] Считается, что Минье изобрел свою пулю, наделавшую столько проблем русской армии в Крыму и сыгравшую главную роль в Гражданской войне в США (мини-болл), в 1846 году. Предполагаем, что эксперименты начались раньше, а в 46-м Минье просто получил 20 тысяч франков премии за свое изобретение.

[5] В 1840 г. Луи-Наполеон попытался высадиться в Булони, подражая своему знаменитому предку и его ста дням. Серый сюртук, треуголка на голове, кружащий над головой прирученный орел – и позорное бегство от таможенников с падением в воду и поимкой. А потом пожизненное заключение. «Сумасшедших не казнят, их запирают». Просидел шесть лет. Версия о падении в воду «императора» содержалась в одном из донесений Я.Н. Толстого, описавшего инцидент в Булони.

Глава 12. Дело о военных тайнах французской армии. Папка № 3.

Господина М. не оказалось на месте, что уже с ходу напрягло необычностью ситуации. Назначенный час прошел, отзвонил колокол церкви Сен-Мерри – никого. Вместо звука приближающихся шагов, лишь попискивание крыс в темноте галерей Клоаки. Коста прождал еще полчаса. Никого. Похоже, шеф останется без сведений о бюджетных ассигнованиях на армию.

Настал момент начинать беспокоиться. Случиться могло что угодно. Почему господин М. не явился на встречу? Попал под лошадь, заболел свинкой, отравился несвежей устрицей… Или арестован? Вот такой вариант – из самых плохих. Если все так, стоит уносить отсюда ноги.

Коста внимательно огляделся и напряг слух. Конечно, сюда доносился и уличный шум. Да и сама Клоака жила собственной жизнью. Где-то журчала вода, водопроводные трубы издавали порой странный гул, раздавались непонятные шорохи, скрипы, чудились отдаленные голоса.

«А что, если меня ждет засада? – спросил себя отставной хорунжий. – Ждет – где? Логичнее было бы брать меня на встрече с осведомителем, а он не появился. Выходит, особой опасности нет? Возвращаюсь? Задуть на всякий случай фонарь?»

Остаться в кромешной темноте и пробираться обратно на ощупь не хотелось. Можно или голову рассадить о какой-нибудь дурацкий выступ, или в колодец провалиться. Тут, в подземелье, хватало ловушек и разного рода неожиданностей, чтобы решиться лазить по нему без фонаря. Русский шпион использовал свечу в стеклянном колпаке для другого: без колебаний сжег записку с заданием для господина М. Если с ней попадешься, сразу пиши пропало. Вопросы о составе пороха для карабинных патронов и о системе возводившихся вокруг Парижа укреплений с хирургической точностью расскажут о роде занятий обладателя записки.

Варваци развернулся и отправился знакомой дорогой, светя перед собой. Но бдительности не терял. Наоборот, удвоил ее, то и дело притормаживая, чтобы прислушаться. Это его и спасло.

На полпути к выходу в подвале дома мадам Шиз, в том месте, где требовалось свернуть в старинный каменный водосток под улицей Сен-Дени, он услышал голоса и заметил заметавшиеся по грубой кладке из тесаных камней и по гранитным плитам пола пятна света. Косте было неизвестно, кто это был – полицейский патруль с плановым обходом Клоаки, или бригада служащих канализации, решившей проявить трудовое рвение, или явившиеся по его душу шпики? Выяснять подробности он поостерегся. Как объяснить, что делает в подземелье человек с иностранным паспортом? Его тут же возьмут на заметку, или, того хуже, арестуют как подозрительную личность. Так и так выйдет провал, конец легенде. Он тут же затушил фонарь и отступил в галерею, из которой только вышел.

Кромешная тьма приняла его в свои объятья. Ситуация мгновенно изменилась. Теперь оставалось лишь полагаться на свои руки. Если под ладонью кирпичная стена, значит, он в новом, недавно возведенном водостоке. Но какой смысл возвращаться в зал, где так и не состоялась встреча с господином М.? Да и сможет ли он найти обратную дорогу без фонаря? Малейший промах, и он окажется внутри хаоса из запутанных каналов, рукавов, отнорков-тупиков. Китайская головоломка, да и только. Заблудиться – не фиг делать, и будешь до смерти от голода блуждать в потемках, пока не сдашься или не выбьешься окончательно из сил. И потом, где-то через полвека, когда начнут рыть котлованы метро, найдут его скелет, изъеденный крысами. И никто не поймет, что принадлежит он доблестному отставному хорунжему Черноморского казачьего войска, бесславно закончившему свою жизнь под Парижем. Никому не будет дела выяснять, за каким рожном он полез в катакомбы.

На его счастье, рыночный водосток, настоящий лабиринт бесчисленных разветвлений перекрещивающихся рукавов, находился по другую сторону от сводчатой галереи под улицей Сен-Дени. Там вообще без шанса найти дорогу. Заплутал бы мгновенно. В той части, где он стоял, прижавшись к сырой стене, планировка была не столь запутана. Он уже успел с ней поверхностно познакомиться. Если ориентироваться на легкий наклон пола, можно попытаться добраться до Сены. В беспросветной темноте? Мысли Варваци метались туда-сюда, от крайности до крайности, между «стой на месте» и «уноси ноги». Все решили за него.

Голоса и лучи света стали приближаться. Коста отступил метров на десять назад по галерее. Выбрал первый попавшийся узкий проход и спрятался в нем. Теперь, даже если осветят покинутую галерею, он все равно останется незамеченным.

Перед ним мелькнул луч света. Послышались шаги. Косте пришлось сдвинуться еще глубже в извилистый и сужающийся проход, пока он не уперся спиной в тупик. Ловушка! Если преследователь (или обходчик?) сунет сюда нос, русского агента обнаружат мгновенно.

Обошлось! Дураков лезть в глубину лабиринта не нашлось. Но и опасность не миновала. Как смог Коста вскоре убедиться, те, кто его загнал в тупик, уходить не собирались. Напротив, раздались удары лома или кирки. Судя по всему, Варваци наткнулся на рабочих, занимавшихся очисткой старинного водостока и прилегавших к нему галерей. Час от часу не легче. Сколько ему придется здесь ждать?

Он собрался с духом и решительно вылез из своего убежища, обтирая грязные стены своим рединготом. Под ногами хлюпало, и Коста даже думать не хотел, что это было. Воняло ужасно. Даже слезились глаза. Кажется, он снова в знакомой галерее. Ее прорезал узкий и неглубокий канал, вливавшийся в еще больший водосток, где как раз и трудились ассенизаторы. Варваци пришлось двинуться в противоположную сторону, все больше удаляясь от спасительного и известного ему выхода. Когда он мелкими шажочками отошёл достаточное, как ему показалось, расстояние, решился зажечь фонарь. Сразу стало веселее. Но ненамного. Куда дальше?

Сколько он проплутал, сколько извел нервов и проклятий, одному Богу известно. Голые кирпичные стены сменялись оштукатуренными, мокрицы на них – отвратительными многоножками и пауками, груды человеческой материальной жизнедеятельности – кучами экскрементов. Обоняние протестовало, мозг отказывался верить глазам. В какой-то момент Косте показалось, что перед ним на секунду мелькнул кайман. Бррр… Если бы он был поэтом, он бы восхитился образу человека, блуждающего во тьме и рвавшегося к солнцу. Но он был шпионом на задании и думал лишь о том, как найти выход из тупиков, из этих бесконечных букв X, Z и T, которые выписывали каналы, по которым ему приходилось пробираться. Из этого параллельного мира – изнанки Парижа, который наверху был залит светом, укутан в зелень, в запахи кофе и свежей выпечки, а здесь, внизу, сбивал с ног миазмами и давил на психику низкими мрачными сводами.

Наконец, мучения закончились. Коста уткнулся в полукруглое отверстие, забранное толстой металлической решеткой, за которой виднелись грязные, но такие желанные воды Сены и башни Консьержери за мостом менял. Железа на прутья не пожалели, как и на мощный засов, глубоко уходящий в каменную кладку. Все было покрыто толстым слоем ржавчины, но замком явно пользовались. И решетку время от времени открывали. Красного налета на петлях не было. И слава Богу! Вышибить такую преграду никаких сил не хватит.

Прежде чем заняться замком, воспользовавшись отмычками, Коста постарался привести в порядок свое пальто. Тщетные усилия! Редингот был безнадежно испорчен. Если паучью паутину еще можно было стряхнуть, то избавиться от подозрительных разноцветных пятен – уже никак. Хорошо хоть удалось немного сполоснуть сапоги от прилипших к ним комков в подозрительной струйке, стекавшей по желобу в Сену. В общем, на поверхности явление Косты народу не могло не произвести впечатления. Хотя… Сите напротив выхода из канализации – это не фешенебельный квартал будущего, а место скопления ветхих трех-, четырехэтажных домишек, населенных подозрительной публикой. Глядишь, пронесет!

Замок сдался быстро. Решетка открылась с мерзким скрипом. Коста выбрался наружу и счастливо улыбнулся солнцу и свежему воздуху. Пусть от Сены несло всякой дрянью, но она в подметки не годилась миазмам, которыми пришлось дышать несколько часов.

— Месье!

Косту окликнул некий господин в штатском, рядом с которым отирался полицейский солдат в темно-синем суконном рединготе и треуголке[1]. Наверняка, окликнувший Косту месье был одним из детективов из префектуры, которые следили за подозрительными местами. Судя по всему, выходы из Клоаки входили в их число. И следовало немедленно уносить ноги. Увы, возвращение домой и водные процедуры откладывались на неопределенное время.

Коста рванул в противоположную сторону от шпика и полицейского. Вскарабкался по крутому береговому отвесу. Пробежал мимо торговок цветами, кожевенных лавок и Пальмового фонтана на площади Шатле. На его счастье там скучали несколько владельцев фиакров. В один из них он и запрыгнул.

— Гони к воротам Сен-Дени!

Гони – сильно сказано. Парижские кучера лихой ездой не отличались, а по узкой, похожей на темное ущелье улице Сен-Дени вскачь не полетишь при всем желании.

Отставной хорунжий оглянулся. Как он и предполагал, шпик не отставал. Обзавелся каретой и продолжил в одиночку преследование. План соскочить на перекрёстке с Рембюто и оказаться в безопасности съемной квартиры пролетал как фанера над Парижем.

«Ха, какая фанера?! До аэропланов, которые подарили русскому языку это выражение еще очень далеко. Но как же мне все это напоминает мой первый день в Стамбуле! Когда я драпал на своих двоих от бастанджи[2]. А здесь, в условной столице мира, все культурно! Фиакр, мать его!»

Знакомиться с полицейскими порядками Косте не хотелось. Служба порядка Парижа была незаметна, но эффективна. И имела право провести задержание.

«Нужен план. Кажется, Дюпон-проныра обитает за заставой. Он мне говорил, что его можно всегда найти днем в кабаке мамаши Радиг. Представляю, что за место! Но там, наверняка, толпа народу самого злодейского вида. Может, шпик побоится туда сунуться? Или, если встречу Дюпона, попрошу его отвлечь детектива».

Неспешная езда в фиакре, благо, что карета преследователя не имела никакой возможности обогнать экипаж Косты, позволяла спокойно все обдумать. И прежде всего, взвесить свои шансы.

«Что, если Дюпон причастен к исчезновению господина М.? Нет, вряд ли. Он не знал, что у меня назначена встреча на сегодня. Мы же договорились с господином М. напрямую. Решено! Еду к Дюпону».

— Знаешь, где кабачок мадам Радиг?

— Мадам? – удивился кучер. – Из нее такая же мадам, как из меня говорящий попугай. Неужто получше места не нашлось промочить глотку? Ехали бы лучше в «Белый кролик». Заведение, конечно, так себе. Могут подсунуть кошку вместо заказанного тушеного зайца. Но поопрятнее будет, чем у мамаши Радиг[3].

— Приятель меня там ждет.

— Представляю, чем промышляет ваш приятель, коль засел в гарготту.

Коста знал, что гарготтами прозвали самые грязные дешевые кабаки, прилепившимися к заставам Парижа, но за пределами официальной черты города. Там все было дешевле из-за налогов – и вино, и хлеб. И стояло множество заведений-генгет, где в выходные дни пили, чтобы петь и танцевать, и пели-плясали, чтобы пить. Даже соблюдались некоторые приличия. Нередко залы под открытым небом имели объявления: «Непристойные пляски запрещаются, под опасением быть изгнану из собрания». За порядком следили специальные жандармы.

В гарготтах же исключительно пили, дрались и безобразничали каждый на свой манер. Господину в перчатках и чистом галстуке делать там было нечего: запросто можно было по шее схлопотать. Это был мир простого люда, черни, предпочитавшей непристойные песни и остроты самого дурного тона. Полиция туда не совалась, и Коста имел все шансы оторваться от шпика. Его прошедший через Клоаку редингот как нельзя лучше будет соответствовать общему стилю парижского дна.

— Вот ваш кабак, приятель!

Кучер походя понизил Косту в звании. Не звать же месье того, кто готов составить компанию сборищу оборванцев, толпившихся у входа в гарготту, и от кого воняет так, что чувствуется через оконное стекло.

— Держи два франка. Сдачи не надо. Лучше побыстрее проваливай отсюда, – Коста сунул кучеру две монеты и выбрался из экипажа.

— И в мыслях не было тут задержаться! – бросил кучер и щелкнул кнутом. На прощание молвил. – За кошельком своим следите!

Фиакр покатил обратно к воротам Сен-Дени – величественной арке с головой льва по центру. Лев показывал въезжавшим в столицу язык, словно насмехаясь над ними. Как-никак за ним лежал весь Париж!

Коста протолкнулся сквозь толпу. Запашок от него был такой, что даже местную публику пробрало, а шрам на щеке отбивал охоту ругаться. Вошел в зал. В большом помещении с черными потолочными балками висело такое амбре, будто отставной хорунжий и не вылезал из Клоаки. Даже табачный дым, плотная пелена в красноватом свете масляных фонарей, с ним не справлялся. На земляном полу валялись охапки соломы, пропитанные селитрой. Грубые столы и скамейки были приколочены к стенам, украшенным непристойными рисунками и надписями, а медные приборы для еды прибиты к столешнице на цепочках, чтобы не утащили. Небольшой оркестр – скрипка, барабаны, кларнет – выводил незамысловатую мелодию, перекрываемую раскатами грубого хохота из сотни луженых глоток.

Дюпона не было.

Пришлось протиснуться в так называемый сад – скорее, в болото. Там были вкопаны в землю полусгнившие столы на одной ножке, которых на всех не хватило. Куда больше народу просто стояло с кружками в руках. Ну, как стояло? Каждый норовил махать руками, вопить что есть мочи или топтаться в раскисшей грязи, рискуя потерять в ней свои башмаки. В глубине этого бывшего деревенского двора с несколькими чудом сохранившимися деревьями, под балдахином из старых тряпок царила хозяйка в грязном полотняном колпаке. Та самая мамаша Радиг, женщина необъятных пропорций и выдающейся груди, которую не скрывало ее платье. Наоборот, огромные полушария чуть не вываливались наружу, когда она наклонялась зачерпнуть из одной из двух больших бочек кружку вина, которую тут же вручала посетителю. За этим аттракционом внимательно наблюдали пьяницы, стоявшие полукругом. Они не рисковали близко приближаться. Мамаша была остра на язык, а руку имела тяжелую. Пощечины от нее так и сыпались вперемежку с бранью. Куда до нее даже носильщикам и водоносам, этим еще не утратившим силу грубым мужикам!

Коста смело двинулся прямо к Радиг.

— Мадам, не видали моего приятеля Дюпона-проныру?

— Ты сюда пить пришел или вопросы задавать?! – она разразилась грязными ругательствами и шуганула от своего импровизированного прилавка какого-то пропойцу.

— Месье, – раздался знакомый голос сзади. Тот самый голос, что приветствовал Косту, когда он вылез на свет божий из Клоаки. – Вы так стремительно удалились…

Чертова полицейская ищейка! Он все ж таки решился забраться в этот притон. Смелый человек, ничего не скажешь. И упорный.

— Пей или проваливай! – хриплым басом вывела свой вердикт мамаша.

— Сама пей свое пойло! – спровоцировал ее Коста.

— Ах ты! – задохнулась от возмущения хозяйка вертепа.

Как Коста и ожидал, она выплеснула вино ему в лицо. Но он был к этому готов. Стремительно присел. Вино досталось глазам полицейского. Пока тот протирал веки и переругивался с Радиг, Коста поспешил свалить обратно в зал. Фору он получил. Мамаша вступила в битву со шпиком и, похоже, выигрывала по очкам.

— Месье виконт! – тихо окликнул Косту возникший из ниоткуда Дюпон-проныра. – Какими судьбами?

— Мне нужно удрать от полицая! И сменить пальто! Этому дорога на свалку, – Коста начал стягивать с себя надоевший редингот.

— Немного терпения, господин. Не спешите избавляться от верхней одежды. Так пока незаметнее, – Дюпон схватил Косту за рукав и потащил его через зал к малоприметной двери, ведущей на кухню.

Они проскочили через какое-то дикое нагромождение котлов и жаровен, сквозь облако пара и испарений от горелого жира. Никто их не задерживал. Выбрались на свежий воздух в узкий проулок. Под ногами текли потоки грязи, но Костиным сапогам уже все было нипочём.

— Теперь уже можно снять пальто? Чем бы его заменить?

— Ворованное возьмете? – Коста возмущенно запыхтел. – Тогда к старьевщику. У него бывают, доложу я вам, отличные перелицованные вещи. Тут вообще народ способный и гораздый на выдумки.

Еще немного усилий, блужданий по закоулкам предместья, встреч с подозрительными типами, и он был спасен. И наряжен во вполне сносную морскую шинель без знаков отличий. Можно было двигаться к Толстому и решать, как жить дальше.

… Бледный и взволнованный Яков Николаевич мало напоминал того импозантного мужчину, к которому привыкли сливки парижского общества. Но даже в таком состоянии он не смог смириться с видом Косты, побывавшего за день в двух ипостасях парижского дна – подземного и социального. Не задавая вопросов, он удалился в ванную комнату. Вернулся обратно с большим флаконом кельнской воды. Нажимая на специальную грушу, обрызгал своего агента с головы до ног. И лишь после этого пригласил в свой кабинет.

— Я догадываюсь, что вам пришлось нелегко. Но было бы лучше, если перед визитом ко мне вы посетили бы Китайские или Турецкие бани.

— Спешил к вам с тревожным известием. Господин М. не явился на встречу.

— Ожидаемо, – вздохнул Толстой, заламывая руки, как актер-трагик в финале драмы.

— ?

— Читайте, – русский резидент в Париже протянул Косте вчерашний номер германской «Аугсбургер альгемайне цайтунг».

— Я не читаю по-немецки.

— В этой газете помещена клеветническая статья Ивана Головина, нашего политэмигранта, который назвал меня «рукой Зимнего Дворца».

— Тоже мне, секрет полишинеля. Можно подумать, что все обстоит иначе?

— Раньше меня считали важным лицом, имеющим некие полномочия и большие возможности. Теперь же меня открыто назвали агентом Третьего Отделения.

— Зачем это понадобилось Головину?

— Просто месть. Он вознамерился разрушить мою репутацию за критику антиправительственного опуса «Россия Николая I».

— А до господина М. дошла эта информация, – догадался Коста. – И он решил уйти в тень, решив, что рядом с нами ему быть сейчас опасно.

— Все так и обстоит на деле. Более того, мне придется уехать на время, пока не уляжется шум. Ах, какая жалость! У меня наклюнулся такой новый чудесный источник, секретарь генерала Жомини, некто Паскаль.

— А как же ваши влиятельные друзья-редактора? Они не помогут?

— Сделают вид, что знать меня не знают. Пока они могли рассчитывать на подачки из Петербурга, бегали за мной и пели мне осанну. Теперь же, когда Государь велел лишь приглядывать за ними, все переменилось. Но я не теряю надежды, что все вернется на круги своя. Теперь, мой дорогой, вам придется подхватить выпавшее из моих рук знамя.

— Вы хотите мне передать свои контакты с людьми вроде де Жерардена?

— Нет, вы займетесь более деликатным делом. Польская эмиграция. Она снова поднимает голову. И я имею прямые указания из Петербурга активизировать работу против партии «короля» Адама.

— Короля?

— Так называет себя лидер умеренного крыла инсургентов Адам Чарторыйский. Его главная штаб-квартира здесь, в Париже. Было бы неплохо внедриться в ряды его сторонников. Я дам вам все необходимые материалы. Контактировать впредь по этому вопросу будете не со мной, а с бароном Карлом Швейцером. Он сидит в Вене и следит за развитием событий.

— Как прикажете.

— Еще одна просьба. В Париж приезжает много моих знакомых. И они постоянно просят побыть для них в роли чичероне. Есть некоторые лица, отказать которым выше моих сил. Буду просить вас подменить меня, пока буду отсутствовать.

— Отчего же не подменить? Решаемо.

«Подменить вас, дорогой Яков Николаевич, можно и в другом, – вдруг отчётливо понял Коста и сделал элементарный вывод. – Дюпон-проныра знает, как найти господина М. Да и я знаю, где он работает и как выглядит. Найти его проблемы не составит. И если планы укреплений Парижа нам и на фиг не нужны, то состав пороха – это очень интересно. И другие вопросики у меня появятся. Курочка по зернышку клюет».

[1] Не просто полицейский, а именно полицейский солдат или полицейский офицер. Во Франции старались поднять престиж службы правопорядка. К военному мундиру общество относилось более благосклонно. И слово «солдат» не так резало ухо.

[2] О стамбульских приключениях Косты см.: «Дебют двойного агента в Стамбуле».

[3] Избави бог, читатель, тебе думать, что мы смеемся над прославленным московским рестораном нашего времени. Случайное совпадение названий, не более.

Глава 13. Дело о деньгах Пенсионного фонда. Папка № 1.

Весь Париж! Какая короткая фраза, как много в ней смыслов. Особенно для русского уха. От банального названия туристического справочника или толкового словаря до короткой строфы Максимилиана Волошина «Осень, весь Париж в синеве своих крыш». От газетного штампа, сродни «всей Москве» или «Всего Мухосранска», до обозначения целого и целостного микрокосма, заключенного в крохотной точке земного шара на западе Европы.

«Весь Париж», он для каждого свой. Правда, как правило, чаще так формулируют одни туристы. Те самые баре, которым разрешалось покидать Империю в неприятном одиночестве, без камердинера или няньки, или вырвавшиеся всеми правдами-неправдами интеллектуалы. Сперва ими ставилась задача: хочу посмотреть весь Париж. Потом, в московских или питерских гостиных, подводились итоги: я обошел весь Париж! Начиналось повествование, и вдруг выяснялось: «весь» – это очень индивидуально.

Для одного это означало отведать всех представлений, до которых так охочи парижане, обойти все театры. И королевские – чопорную Оперу, Комеди Франсез и другие, в которых осколки французской аристократии считали аплодисменты недопустимо-вульгарными. И демократичные театры на бульварах, чуждые классике и открытые для простонародья, где современные пьесы собирали гигантскую толпу. В бесплатные для черни дни дело чуть не доходило до бунта. Один умник прозвал сие увлечение «драмократией» … И модные панорамы, Олимпийский цирк братьев Франкони, Елисейские поля с ярмарочными балаганами и кафешантанами, где пели весёлые песенки. Если турист обладал проницательностью, он, в итоге, приходил к мысли, что весь Париж – один сплошной театр, где зрительские места стоят всего два су. Именно столько брали бывшие гризетки за стул, который ставился на тротуарах бульваров. На этих сидячих местах усаживались те, кто смотрел на фланирующую толпу и считал ее самым захватывающим представлением.

Для второго «весь Париж» – не более чем шопинг и рестораны. Это торговые Пассажи и галереи, эти крытые улицы, на которых укрывались от вечного парижского дождя и тратились состояния на всякого рода бессмысленные безделушки. Это шикарные просторные заведения с зеркалами и позолотой, где обед мог стоить, как месячная аренда квартиры в достойном квартале. Где блюда подавалась в строгой симметрии – темные блюда сменялись светлыми, а белое вино – красным. Где говорить за столом о еде считалось дурным тоном…

Для третьего – особенно для тех, кто считал себя обладающим пытливым умом – «весь Париж» был аттракционом впечатлений. От созерцания новомодных технических изобретений человеческого разума, вроде способов определения объемов вина в бочках на оптовых рынках. От попыток проникнуть в тайну людской алчности, нашедшей свой алтарь в здании Биржи. От поиска приключений на «сельских балах» в предместьях. От общей атмосферы Парижа, которую создавали гомонящие толпы парижан, способных превратить любую канаву в торговую точку, навязать прохожему ненужный ему букетик фиалок или выцыганить у него монету за сущую ерунду…

Особняком в этом ряду оригинальных туристических типов стоял действительный статский советник и камергер Двора Его Величества Александр Гаврилович Политковский. Прибыл в Париж по каким-то делам государственной важности и сходу окунулся в пучину столичных удовольствий. Его не интересовали ни театры, ни модные бутики, ни храмы еды, ни разные веселые мелочи жизни, которые так любят наблюдать понаехавшие. Он жаждал лишь азарта. Господин оказался прожженным игроманом. И мечтал пораскинуть картишки и тряхнуть мошной за парижским ломберным столом зеленого сукна.

Игромания – болезнь. Она захватывает человека с головой и не отпускает, пока не выпотрошит до дна. Александр Гаврилович не первый и не последний, кого поразила сия пагубная страсть. Разоряет, доводит до потери человеческого облика и даже до самоубийства. Но Политковский не выглядел ощипанным петушком. Напротив, был весьма самоуверенным и довольным собой господином.

— В моем доме, в Петербурге, имею весьма серьезную игру. Яковлев, миллионщик, поигрывает у меня. И Дубельт! Знаете, кто такой Дубельт?! – надменно щурясь, спросил он Косту.

Кто такой Дубельт, русский агент в Париже знал преотлично. Начальник Штаба жандармского корпуса был один из его прямых начальников. И именно его просьбе отставной хорунжий был обязан знакомству с Политковским. Покинувший Париж Яков Толстой перепоручил Варваци задачу быть «путеводителем» для особых гостей. И вот ему достался этот неприятный тип. Уровень связей такой, что не отвертеться.

Коста уже навидался приезжих из России. И очень милых, интеллигентных людей. И несносных типов, от которых за версту несло снобизмом и барской спесью. И тех, кто привык угождать сильным, сгибаясь в поклоне, и помыкать слабыми, нижестоящими. Николаевские чиновники, прибывавшие в Париж, любили отрываться на полную катушку, сбрасывая с себя личину подобострастия и воплощённой добродетели. Корчили из себя знатных персон, не понимая, что Парижу до их понтов нет никакого дела – лишь бы мошной трясли. Обычно с Костой они вели себя странно – одновременно и заискивая, и пытаясь помыкать. Будто он им был чем-то обязан. Будто превратился в золотую рыбку на побегушках у злобной старухи. Раз вызвался быть им чичероне, изволь исполнять малейшие прихоти. А вот хрен вы угадали, господа нехорошие! Таких он мог и послать подальше! Не словами, нет. Просто исчезнув. И никакие слезные просьбы или обещания щедрой благодарности не могли его сподвигнуть сменить гнев на милость. Но Дубельт…

— Боюсь, что касается игры, вы не по адресу, уважаемый Александр Гаврилович. Вам не в Париж нужно было ехать, а в Бад-Хомбург. Времена Пале-Руаяль и Клуба иностранцев давно прошли. Нынче в Париже азарт под запретом.

Отставной хорунжий не юродствовал, не насмешничал. В ночь с 31 декабря 1837-го на первое января 1838-го мораль восторжествовала над королевской алчностью. Игорные откупа, приносившие казне и владельцам игорных домов миллионы, были отменены. Знаменитые притоны Пале-Руаяль, а также фешенебельные салоны, куда заманивали приезжих, канули в Лету. Закрылись прославленные и демократичные заведения Фраскати, и Салон иностранцев, где собиралась изысканная публика, а игру на большие деньги дополняли балы, маскарады и шикарное угощение, где действовал строгий дресс-код и требовалась рекомендация для входа. С этого момента взошла звезда скромного городишки в окрестностях Франкфурта. Два брата-акробата Франсуа и Луи Блан из Марселя создали столь успешный игорный бизнес в германских землях, что заслужили почетное прозвище «волшебники из Хомбурга»[1]. Впоследствии Франсуа Блан возвел Монте-Карло. Именно ему будет обязано своей сомнительной славой княжество Монако. Что, впрочем, не помешает Блану через детей породниться с высшей аристократией Европы, в том числе, с Бонапартами и греческой династией.

— Бад-Хомбург планирую посетить на обратном пути в Россию, – ответствовал Политковский с важным видом. – Меня манит рулетка с одним нулем месье Блана.

— Пагубная страсть, – пожал плечами Коста. – Порождение дьявола!

— Меня не напугать числом зверя[2]. Что же касается Парижа, то замечу: в России тоже запрещены азартные игры, но ничто не мешает нашим соотечественникам проигрывать имения. Уверен, в Париже найдутся места, где играют по-крупному.

— Вы о подпольных игорных домах?

— Именно о них. Но высокого уровня. Мне говорили, что здесь хватает табльдотов, где хозяева гостиниц устраивают игру. Но мне бы хотелось чего-то более изысканного, без вечных шулеров, облюбовавших подобные заведения.

— Я наведу справки.

— Я гулял вчера по бульвару. Ко мне подошел незнакомец вполне приличного вида. Определив во мне иностранца, всучил мне карточку с приглашением на обед к какому-то виконту. Что бы это значило?

— Полагаю, это то, что вам нужно. Какой адрес?

— Улица Сен-Лазар.

— Тогда все понятно. В том, что вам без всяких рекомендаций вручили приглашение на вечер, нет ничего необычного. Так поступают некоторые хозяйки салонов или кружков, желающих видеть у себя разнообразную публику. В таких салонах собирают богему, дипломатов, политиков и обычных людей, не производящих впечатления провинциалов. Но адрес говорит сам за себя. Был бы он в квартале Шоссе Д`Антен, в предместьях Сент-Оноре или Сен-Жермен, я бы предположил, что речь идет о тех двадцати салонах, которые задают тон всему Парижу. Но квартал Маре… Это место скряг и тех, кто завидует, а не творит. Богачи из этого квартала никогда не поселят в нем свою любовницу и на достойный обед в местных домах не стоит рассчитывать. Уверен, вас пригласил кто-то из бывших откупщиков. Они любят устраивать рауты, на которых непременно идет игра.

— Насколько это безопасно?

— Для жизни – вполне, в отличие от кошелька!

— Ну, это мы ещё посмотрим! – азартно потер руки Политковский. – Я настаиваю, чтобы вы ко мне присоединились!

— Я не сторонник азартных игр.

— Напрасно. Впрочем, дело ваше. Просто проводите меня, а, убедившись, что все в порядке, можете покинуть мое общество.

… Буржуазный особняк на улице Сен-Лазар, многоэтажный доходный дом, недавно построенный в стиле XVII века, имел вид респектабельный, собственный сад и аристократичных соседей. Виконт проживал на втором этаже[3]. Окна его квартиры ярко светились. Оттуда доносился шум многочисленных гостей, которые все прибывали, и валил сигарный дым.

Прожив в Париже почти полтора года, Коста так и не смог понять, что же такое свет столицы? «Весь Париж» оказался слишком сложен для понимания. В него мог входить, например, салон, состоящий всего из двух комнат, где было тесно, но интересно среди львов, модниц и литераторов. И не входить – богатый дом какого-нибудь буржуа, где по ничтожному поводу собирали до двухсот гостей и где правило бал подражание, карикатура на высшее общество. Салоны – это царство дам. Если приглашал виконт, а не виконтесса, можно было быть уверенным: вас ждет не изысканная беседа, а низменные удовольствия. Как раз те, о которых мечтал Политковский. Большая игра.

Она шла в одном из двух больших залов. В другом тщетно пытались организовать танцы и угощались горячими бриошами с подогретым грогом, похожим на подслащённую воду. Лица толпившихся у нескольких дешевых игорных столов были красными, напряженными. Волосы взлохмачены, кулаки нервно сжаты, сюртуки расстёгнуты вопреки приличиям. По этой причине дамы старались не отсвечивать в зале, где играли не по три-пять су за партию, а на куда более серьезные деньги. Золото, а не серебро и пятисотфранковые билеты грудами лежали на зеленом сукне. Редко кто присаживался у стола. Многие делали ставки через голову игроков. Все не отводили глаз от летавшего по кругу шарика. У рулеток то и дело вспыхивали споры, чья именно ставка сыграла, стоило только шарику остановиться на какой-либо цифре. Тут же вмешивался распорядитель. Особо буйных сразу уводили.

— Faites le jeu, messieurs! Faites le jeu, messieurs! Rien ne va plus? (Делайте вашу ставку, господа! Больше никто не ставит?) – надрывался крупье.

Александр Гаврилович быстро сориентировался. В местах подобного рода он чувствовал себя как дома. Занял любезно предложенный ему стул за ломберным столом, где шла самая крупная игра. Уточнил, во что играют. Его с удовольствием приняли в компанию. Объяснили правила, на момент прервавшись.

Играли в заем. Поскольку игроков стало шестеро, сдавали по восемь карт, а не по десять, когда участников было пятеро. Начинавший выкладывал ту карту, которую считал нужной. Следующий обязан был ответить той же мастью. Если она отсутствовала, ее следовало занять у другого игрока, заплатив ему жетон. И так по кругу. Если у игроков нужной карты не было, брали из колоды, положив деньги в банк. Положивший последнюю, 13-ю карту масти, начинал новую. Выигрывал тот, кто полностью избавился от своих карт. Он забирал банк, а также получал от игроков деньги за оставшиеся на руках карты.

«Лихо! – изумился правилам Коста. – Как бы моего спутника тут не раздели как липку!»

Хотя… Политковский производил впечатление опытного игрока. Уверенный в себе, он спокойно делал ставки и искал некий код, который позволил бы ему выиграть.

«Флаг в руки, барабан на шею!» – решил Варваци.

Он наклонился к уху своего спутника.

— Обычно играют до полуночи…

— Мы можем задержаться и до утра, – оторвался от игры один из игроков, месье в тщательно накрахмаленном галстуке и с золотым перстнем на толстом пальце. Не удержался и подначил, любезно улыбаясь. – Если денег хватит.

— У меня – точно хватит! – самоуверенно возвестил партнерам Александр Гаврилович.

«Обычно после такого заявления через некоторое время бегут занимать денег у заведения», – мысленно съязвил Коста. Он решил немного задержаться и вышел в соседний зал.

Там было ужасно жарко. И народу столько, что место для кадрили или галопа отсутствовало напрочь. Немногочисленные дамы демонстрировали открытые плечи, кому позволяла природа, остальные прятали их за пелеринками, отчаянно потея и манерничая. Несколько лореток и метресс нахально строили глазки гостям мужского пола[4]. Эти дамы полусвета отличались от почтенных матрон лишь новизной своих перчаток. Две юные особы – не исключено, что дочери хозяина – музицировали на фортепьяно. Около них отирался юнец-денди, постоянно восклицавший: «Колоссально!» Непонятно каким ветром занесенный из квартала Шоссе Д`Антен в притон откупщика, он поражал буржуазок фразочками, вроде «этот выживший из ума болван», повествуя о светских сплетнях. В этой бесцветной атмосфере Косте сразу стало душно в прямом и переносном смысле. Местный парк развлечений с блэкджеком и кокотками-шлюхами начинал откровенно подбешивать.

Он вернулся к игрокам, полный решимости откланяться Политковскому.

Судя по всему, с наличностью его спутник уже успел попрощаться. Он держал в руках какие-то бумаги, спокойно в чем-то убеждая своих партнеров.

— Это же векселя дома Ротшильдов, господа. На предъявителя.

«Ого! В ход пошла тяжелая артиллерия! Пожалуй, мне стоит задержаться».

Политковский был явно в проигрыше, но ни уныния, ни замешательства не демонстрировал. Выдерживал характер. Другой бы на его месте непременно вытирал бы лицо платком или нервно щелкал пальцами. Но только не камергер. В его тоне сквозила легкая насмешка, уверенность – мол, куда вы денетесь, французишки, от живых-то денег? Он-то – это было очевидно всем – играл не ради выигрыша, а ради удовольствия.

Александр Гаврилович оказался прав. Один из векселей занял место в банке. Игра продолжилась. Была его сдача. Он дал подснять игроку слева от себя, раздал карты и приготовился ждать.

— Я уже понял, что тот, кто начинает, имеет явное преимущество, – посвятил он Косту в свои наблюдения.

Вопреки его словам выиграл он сам. Сгреб к себе кучу золота и вексель, но убирать его не стал. Фортуна – дама капризная. Кто знает, как все далее повернется?

«Кто же ты такой, действительный статский советник? – думал Коста, глядя, как денежки снова уплывают к партнерам Политковского. – Владелец большого имения? Взял жену с большим приданым? Построил завод или накупил пароходов? На зарплату чиновника так не разгуляешься!»

По прикидкам Косты камергер умудрился уже спустить его годовое содержание от Третьего Отделения, то есть под десять тысяч франков. Но ни раздражения, ни паники не выказывал. Его пальцы, мечущие нужные масти, не дрожали.

— Может, вам попытать счастья в другой игре? – тихо спросил Коста.

— Пустое! – отмахнулся соотечественник. – Мы только разогрелись.

У стола нарисовался хозяин дома. Он приглядывал за общей игрой в зале, имея свой процент от выигрыша. Картина за столом Политковского его впечатлила настолько, что он посчитал своим долгом угодить игрокам.

«Полиции на вас нету, – буркнул Коста сам себе. – Хотя о чем это я? В этом городе победивших толстосумов покупается все на свете – и любовь, и возможность обделывать свои делишки. Наверняка, есть прикормленный член Муниципального совета».

— Вина, господа?

Никто отказываться не стал. Подали вино. Даже Косте досталось как спутнику важного боярина-рюс, хотя он был уверен, что хозяин с удовольствием отправил бы его в соседний зал.

Не дождавшись ретирады от отставного хорунжего, он с намеком спросил:

— Отчего ж сами не играете?

— Не имею обыкновения.

— Оставьте его, месье виконт. Он со мной, этого довольно, – вмешался камергер, с удовольствием отпивая из бокала. И добавил по-русски, обращаясь к Косте. – Не наделайте ему грубостей, прошу.

— Как вам будет удобно, – раскланялся хозяин и, окинув подозрительным взглядом Костин шрам на лице, счел за лучшее удалиться.

Игра длилась несколько долгих томительных часов. Все новые и новые векселя уходили к партнерам Александра Гавриловича. Он начал уставать. Смех его стал натуженным и хриплым. Коста же чувствовал себя выпотрошенным до дна. Дрожал изнутри. Будто это он проиграл состояние, а не на удивление спокойный гость из Петербурга, доставивший парижским игрокам удовольствие выпотрошить одного из les seigneurs russes (русских вельмож). Но и они уже выдохлись, несмотря на свой фарт. В их красных, утомленных глазах потухли торжество и азарт победителей. Осталась одна официально-учтивая, лживая насквозь улыбка. Лишь приличие и правила заведения удерживали их за столом. Ждали решения Политковского продолжить или разбегаться.

Сияющий виконт, хозяин дома, свежий как огурчик, склонился над столом.

— Сударь, время заканчивать.

— Говорили же, что до утра…

— Так уже рассвет.

— Правда? – удивился Политковский. – То-то я устал.

— Я дам вам свою карету, месье. Отвезет вас в отель.

— Очень мило с вашей стороны.

— Есть одна проблемка, месье. Сумма в векселях… Она велика. Не могли бы вы до полудня пожаловать в контору барона Ротшильда, чтобы подтвердить? Или, на худой конец, прислать своего человека с запиской?

— Тащиться в контору? Нет, избави меня, Господи. Буду спать до вечера. Константин Спиридонович, голубчик, окажите любезность…

Коста хотел отказаться в решительной форме. Что он, мальчик на посылках? И виконт, как и игроки, были ему неприятны. Ни то чтобы он подозревал их в нечестной игре… Просто весь их показной шик, тщательно скрываемое нетерпение выдавали в них мелких хищников, каковыми они и являлись на самом деле. Уловив заминку, виконт протянул 500-франковую банкноту.

— За хлопоты, месье. Мне велеть подать бумагу и чернила?

— Бери, бери, – рассмеялся Политковский и по-русски добавил. – Не корысти ради, а хоть немного нагреешь этих проходимцев.

Отставного хорунжего так и тянуло послать всех подальше. Но было одно обстоятельство, заставившее его передумать. Отнюдь не алчность. И не желание узнать о камергере побольше, хотя, чего скрывать, он заинтересовал Варваци и, в первую очередь, вопросом, откуда такие капиталы. По его подсчетам, лихим вышел заход в подпольное казино. Где-то под 80 тысяч франков спустило Его Превосходительство и не поморщилось. Двадцать тонн полновесных рупчиков! Нет, больше всего интерес Косты лежал в финансовой плоскости. В той самой конторе знаменитого Джеймса Ротшильда на улице Лаффит.

Он забрал банковский билет из пальцев виконта.

— Пишите свою записку, милостивый государь.

[1] Ныне Хомбург украшает памятник печальному Достоевскому. Федор Михайлович именно там проигрался до нитки. И по мотивам своей пагубной страсти написал «Игрока». Его Рулетенбург – это и есть Хомбург.

[2] Цифры от нуля до 36 образуют 666. Рулетка с одним нулем – нововведение Блана, в то время как в Париже нулей было два.

[3] В многоэтажных домах Парижа того времени была четкая градация. Второй-третий этажи – для серьезной публики. Выше – все ниже и ниже по социальной лестнице. То есть в одном доме мог жить светский лев и бедный секретарь: один на втором этаже, а второй на верхнем. Под самой крышей, в мансардах, ютились бедняки.

[4] Лоретка или мамзель – юная особа, нашедшая себе покровителя. Метресса – содержанка, любовница богача.

Глава 14. Дело о деньгах Пенсионного фонда. Папка № 2.

Деньги, деньги, денежки… В Париже без них туговато. И овес нынче дорог, и бакалейщики вконец обнаглели. Восемь тысяч жандармских франков – это, конечно, немало, но, когда у тебя за плечами семейство из пяти душ, хочешь не хочешь, а призадумаешься. Особенно, когда деньги, вроде, есть, а, вроде, и нет…

Варваци получили письмо от семьи из Тифлиса вместе с запиской Дубельта, в которой было указание обогреть-приласкать господина Политковского. Уселись все за столом. Тамара зачитала. Новости были одна лучше другой. Настолько, что Тома, объявляя очередную победную реляцию, тут же останавливала чтение, исполняла свое привычное "тьфу, тьфу, тьфу". После чего и Коста, и Бахадур, и Манана, уже не дожидаясь её приказов, также плевали три раза через левое плечо. Коста и Манана при этом еще каждый раз крестились. Бахадур же складывал ладони и возносил благодарность Аллаху. Когда плевались в третий раз, Сонечка, наблюдавшая за взрослыми, сидя на коленях у отца, повторила действие за взрослыми. Письмо пришлось отложить минут на пять, пока все не посмеялись вдосталь, а потом каждый посчитал необходимым расцеловать девочку.

Коротко все выглядело следующим образом:

1. Все были живы и здоровы.

2. Заработала кофейня, которую Коста перед отъездом с Кавказа предложил Мише открыть для скучающих жен тифлисской знати. Идея было в том, чтобы в меню были только десерты, чай, кофе и, главное, свежевыжатый апельсиновый сок. Мише проект понравился. Он остроумно назвал новое заведение «Жорж Санд» (интересно, в Тифлисе поняли, что речь шла о женщине?) Кофейня стала местом притяжения тифлисских кумушек, а апельсиновый сок – гвоздем программы. Аншлаг нон-стоп. И Миша, что еще раз подтвердило его управленческий талант, ввел систему предзаказов. Дамы, желавшие промыть косточки всему миру, посылали слуг с указанием времени и количества гостей. Предзаказ оплачивался. Столик держали пятнадцать минут. В случае неявки, столик отдавался жаждущим, но не записавшимся заранее, а деньги не возвращались. Всех это устраивало. А, зная необязательность тифлисского люда, можно было предположить, сколько денег Миша заработал просто так. "Теперь, – писал Миша, – уже мужья жалуются на то, что их жены целыми днями пропадают у «Жоржа».

— Так вам и надо! – Тамара отреагировала на это замечание, посмотрев на Косту и Бахадура. – Будете знать, что мы чувствуем, когда вас месяцами дома не бывает!

Коста и Бахадур посчитали за благо покорно склонить головы, и не перечить. Впрочем, как всегда.

3. Веронике поменяли учителей. Те, которые с ней занимались, признались, что уже не могут обучить её еще чему-нибудь. Нужен переход на пару классов повыше. Она с легкостью справлялась со всеми языками. Вытянулась. И уже было очевидно, что из нее вырастет писаная красавица. Настолько очевидно, что (Миша и Микри доложили об этом, написав, что смеются без устали) вокруг них уже стали вертеться свахи-ханумы, пока только прощупывая почву и закидывая удочки.

4. Братья Тамары продолжали заниматься турецкими апельсинами. По совету Косты, расширили поставки и отправляли товар и в Ставрополь, и в постоянно нуждавшиеся в свежих фруктах русские гарнизоны на побережье. Теперь апельсиновые реки текли в трех направлениях. Уже присматривали дом для себя. Ни в чем легкомысленном замечены не были. Так изменились. Только дело, только прибыль!

5. Шурин Умут-ага передал все полагающиеся семье деньги Георгию в Стамбул, полагая, что из Османской столицы переправить их в Париж будет проще. И также просил поблагодарить Косту за наводку про персики. Прижились в Крыму, как родные.

Безусловно, что обсуждение всех новостей заняло так много времени, что Коста мог опоздать на встречу с Политковским и не на час, если бы не бдительная Тамара. Вовремя всполошилась. Коста засобирался торопливо, успокаивая женушку, упирая на то, что это он нужен барину-туристу, а не наоборот.

Ну, и в финале, когда Коста уже собирался выходить, его остановила Соня, спрашивая: почему он опять куда-то убегает. Коста бросился оправдываться. Соня так сложила губки и так посмотрела на него, что он оборвал свои оправдания на полуслове, а Манана, наблюдавшая за ними, всплеснула руками и засмеялась.

— Копия Тамара! – вынесла она сладостный для слуха Косты вердикт.

«Раз копия, значит, нужно одеть соответствующе. И жене новая теплая горжетка не помешает на зиму. А где изыскать на все средства? Близок локоть, да не укусишь. Как безопасно переправить мои деньги из Стамбула?!» – эти мысли никак не оставляли Косту.

Об этом он думал, когда только встретился с Его Превосходительством и пока наблюдал за его феерическим проигрышем в подпольном казино. Упоминание о конторе Ротшильда побудило его тут же сделать стойку.

Международные финансовые переводы, всякие там свифты или Вестерн Юнионы, еще не придумали. Использовались векселя. Получив такой вексель, нужно было найти в Париже человека, которому потребовались бы деньги в Турции. А где таких искать? Через ростовщиков, которые помимо выдачи денег в заем занимались учетом векселей. Они должны были подобрать купца, занятого торговлей с Левантом. Георгий из Стамбула мог отправить именной вексель. Казалось бы, в чем сложность его обналичить? Франция активно торговала с османами. Но знающие люди предупредили Косту, что в Париже практикуется такая забава. Приходишь к ростовщику и просишь обменять вексель на деньги. Он сообщает, что будет искать человека, согласного его купить. Через какое-то время (далеко не сразу, чтобы клиент созрел) ростовщик сообщает: человек есть, но всей суммы у него нету. Отдаст половину товаром. Очень востребованным на рынке. Клиент от безысходности соглашается и, в результате, получает гору щебенки, оставшейся после строительства, или зверинец, который прежнему владельцу не на что кормить. Хотел денег, а теперь хоть вешайся…

Так что получить возможность попасть в самый мощный банк Европы, дом братьев Ротшильдов, и пообщаться с его клерками, – это дорогого стоило. Вот почему Коста согласился лично сопроводить игроков для беспроблемного обналичивания векселей Политковского. А пятьсот франков? Какой грек откажется от бакшиша?!

Квартал Шоссе Д`Антен стал модным и престижным не только потому, что здесь понастроили новые красивые дома и в них заселились знаменитые художники и актеры. И не только потому, что здесь все блистало элегантностью, а лучшие парижские развлечения были в шаговой доступности. Но и потому, что квартал стал символом больших денег. Здесь находились особняки крупных биржевых маклеров, земельных спекулянтов и ведущих финансистов. И главной звездой в этой плеяде удачливых дельцов, без всяких сомнений, был барон Джеймс Майер Ротшильд. Давно прошли те времена, когда маленький еврей нуждался в покровительстве и выбил себе почетное звание консула Австрии. Ныне, в 1845 году, он был Фигурой. Богатейшим человеком, чье состояние уступало лишь королевскому. Меценатом, помогавшим художникам и дававшим роскошные балы в своем доме на улице Лаффит, №19 – великолепном дворце, где все сияло золотом.

Но, несмотря на все внешние признаки успеха с большой буквы, он оставался тем, кем был. Финансистом. И по этой причине его контора располагалась в том же здании, где проживал с семьей тот, кто давал в долг императорам и королям или мог устроить экономический кризис. И занималась эта контора не только делами сильных мира сего, но и любой, самой скромной персоной, которая могла принести прибыль. Например, такой, как невеликий чином, но далеко нескромный господин Политковский.

Контора оказалась мала в размерах. Один зал, разделенный конторками и столами зеленого сукна, с высоким потолком и резным балконом-антресолью вместо второго этажа. Как в публичной библиотеке. Сходство с ней добавляли шкафы вдоль стен до потолка, с большими папками, гроссбухами и книгами. А также «картотека» – большие и солидные выдвижные ящики-коробки, зеленые, с латунными блестящими уголками и красивыми ручками на фасадной части. Там хранили дела клиентов. Чтобы добраться до самых высоких ящиков, приходилось ставить лестницу.

Гоп-компанию – Косту, хозяина казино и одного из игроков – приняли без задержек, как только узнали, что они желают обналичить векселя. Клерк предложил им присесть, обеспечив стульями. Получив в руки бумаги, долго их изучал, чуть не обнюхав, настолько тщательно проверял. Удалился на короткое время, чтобы принести большой журнал с финансовыми записями.

— Делами его высокопревосходительства, – сообщил клерк, демонстрируя удивительное знание порядка обращения к высоким русским чинам, – занимается исключительно Его милость барон Ротшильд. Я вынужден вас оставить на несколько минут.

— Какие-то проблемы? – вскинулся виконт.

— Никаких! Порядок такой! Без визы барона не имею права ни выписать квитанцию для кассы, ни выдать вам чек, если решите оставить деньги в нашем банке.

— Мы подождем, – примирительно сказал Коста.

Клерк вскочил и убежал, проявив удивительную халатность – оставив на столе незакрытый журнал. По-видимому, решил, что от отставного хорунжего, как от доверенного лица камергера, нечего скрывать. Или время было такое – «время непуганых идиотов», как его часто характеризовал Коста. Таких не грех и проучить!

Стол клерка стоял в углу, в гордом одиночестве без коллег-соседей. Хоть зал и был общим, без кабинетов и перегородок, но остальные служащие банка могли лишь наблюдать спины французов-игроков. Коста решил этим воспользоваться. Он придвинул журнал к себе, развернул удобной стороной и углубился в его изучение. За ним раздалось кхеканье поражённых спутников. Для них его поступок был сродни тому, как если бы в общей гостиной кто-то взял бы, да и испортил громко воздух. Наверняка, изумились и задались простым вопросом: «разве так можно?» А потом до них не могло не дойти, что Варваци превратил их в подельников. А ну как погонять из банка ссаными тряпками?! Прощай выигрыш!

Косте было не до их моральных мук. Он стал быстро просматривать записи. И тихо-мирно выпадать в осадок. Обороты финансовых транзакций Политковского впечатляли. Да что греха таить, не просто впечатляли, а очень-очень впечатляли. Дебет-кредит счета на миллион франков – это вам не птичка накакала! Одна покупка замка в окрестностях Луары чего стоила! Было, было чему поражаться! И недоумевать. Почему то и дело встречалась пометка «Пенсионный фонд»?

— Месье! – раздался тихий предостерегающий злой шепот за спиной.

У спутников Косты сработал синдром подельников. Как опытные жулики, стоящие на шухере, они вовремя предупредили его об опасности. Он вернул журнал на место и принял скучающий вид.

— Господа! Все в полном порядке! Вы можете проследовать в кассу, – раздался голос клерка.

«Подельники» Косты немедля вскочили.

— Я задержусь ненадолго. У меня еще остались вопросы, – быстро сказал отставной хорунжий.

Дождавшись, когда игроки исчезли – век бы их не видать! – Коста занялся своими делами. Объяснил клерку, что нуждается в схеме переводов средств из Османской Империи.

Клерк вопросам не удивился.

— Вы можете воспользоваться услугами нашего банка. Векселя не обязательны. Мы выкупаем ссудные билеты первоклассных турецких банков и акции госзайма Высокой Порты. Но, как вы понимаете, все с дисконтом!

Насчет дисконта Коста не сомневался. Но он и помыслить не мог, что комиссия составит 12 %![1] Правильно говорят: банкиры и таможенники – главные разбойники мира! По скромным Костиным подсчетам, в Стамбуле зависло порядка семи тысяч целковых в золотых полуимпериалах. Терять на ровном месте почти шесть тысяч франков?! Нет, такой удар он не выдержит! Проще человека послать с живыми деньгами: дешевле выйдет!

Косту так и тянуло брякнуть: а харя не треснет?! Но он выбрал культурный вариант:

— Нет ли возможности у дома Ротшильдов проявить некую разумность в вопросе комиссии?

— Были бы вы нашим постоянным клиентом, имели бы приличную сумму на наших счетах, проводили бы под нашим руководством операции на бирже, тогда – да! А сейчас – нет.

— Быть может, личный разговор с бароном решит дело?

Коста забросил удочку без особой надежды. Он понимал, что всегда лучше говорить напрямую с начальником, чем с подчиненным. Но Ротшильд?! Кто ж допустит ноунейма до столь важного тела?!

К удивлению Варваци, клерк воспринял просьбу спокойно. Руками не замахал. Взашей не погнал.

— Вы можете попробовать. Его милость барон никогда не уклоняется от встреч с просителями. Никогда! Без различия чинов и званий. В его кабинете вы обнаружите ожидающих разговора простых капиталистов и членов Народного собрания, начинающих художников и проигравшихся на бирже маклеров, сиятельных особ, нуждающихся в открытии кредита, и иностранцев, прибывших во Францию для приобретения недвижимости. Как доложить о вас Его милости?

— В Париже я известен под именем виконт Барбариос.

— Тот самый черкес?! Из газет?!

— Он самый.

— Это меняет дело. Идемте. Я вас представлю.

Косту несколько обескуражило развитие событий. Еще большее недоумение у него вызвала обстановка в кабинете «царя иудейского», как окрестит в скором времени Ротшильда его финансовый партнер и ученик, господин Герцен, позаимствовав образ у Теофила Готье. Приемная отсутствовала. Повелитель финансового мира сидел за столом, работая с документами. Вокруг толпились просители в ожидании приглашения к разговору. Ежеминутно забегали клерки – биржевые агенты. Громко называли цифру. Ротшильд, не отрываясь от бумаг, отвечал «да, нет, хорошо, достаточно». Маленький, невзрачный, до предела занятый человек самой скромной наружности. Скрывающий даже командорскую звезду Ордена Почетного Легиона, обладателем которой он являлся.

Клерк, притащивший Косту в кабинет, склонился к уху шефа. Барон заинтересованно скользнул взглядом по отставному хорунжему. Вероятно, его рентген выдал положительный вердикт.

— Подойдите, – позвал он Варваци. – Присядьте. Уделю вам несколько минут.

— Покорно благодарю!

— Итак, Константинополь. Фанариоты, Танзимат. Ориентируетесь в местных реалиях?

— У моей семьи большой бизнес, связанный с поставками в Россию апельсинов.

— Одесса? Почему не зерно? – Джеймс говорил, словно выстреливал слова.

У Косты в мозгу словно что-то щелкнуло. Как будто этот энергичный человечек с лицом «интеллигентной обезьяны» ему вот так, с ходу, дал подсказку. Ну, конечно, Одесса! Зачем городить огород со Стамбулом, если финансовые конторы греческих зерновых королей из жемчужины у моря имеют свои филиалы по всей Европе?!

— Я подал вам какую-то идею? – проницательно спросил банкир.

— Конгениальную! Одесские греки! Для меня нет ничего проще, чем устроить свои дела через них.

— Так вы грек! – восхитился Ротшильд. – Интересный вы человек. И, похоже, немного не тот, за кого себя выдаете. В толк не возьму, как тут замешался Кавказ и черкесы?

— Все сложно. И в пять минут не уложусь, чтобы объяснить.

— Ну, время пообщаться мы найдем. Не здесь, конечно. Я устраиваю приемы…

— Я не светский человек, Ваша милость. Вы же любите гулять на бульварах? Могу как-нибудь к вам присоединиться и поведать о своих приключениях.

— Не спешите отказываться. На моих раутах бывают интересные особы. И совместная прогулка окажется, я уверен, весьма полезна нам обоим. Но вернемся к нашему вопросу. Османская империя меня интересует…

— Палестина? – невинно уточнил Коста.

Ротшильд откинулся в кресле. Пробуравил взглядом своего визави.

— Я не ошибся. Вы можете оказаться крайне полезны. Забудьте про греков. Я все устрою с вашими переводами. У меня есть личная курьерская служба. Пишите родственнику письмо, и, не пройдет двух недель, вы получите деньги. Могу открыть вам кредит, если есть нужда.

— Вопрос не столь животрепещущий.

— Не хотите быть обязанным? Похвально. Вернемся к Константинополю. Я заинтересован в получении из османской столицы первоклассной информации. Сможете устроить?

Банкир уже казался Косте не человеком, а переключателем в мозгах. Он снова подал ему интересную и очень перспективную идею.

— Как насчет грека, драгомана Российского посольства в Константинополе?

— Вот что мне импонирует в вас, так это полное отсутствие антисемитизма, с которым я сталкиваюсь во Франции на каждом шагу, – довольно странно прокомментировал Ротшильд предложение Косты. – Конечно, такой человек может оказаться для меня весьма востребованным. Вы сможете все устроить?

— Запросто! – несколько фамильярно ответил Коста. – Он мой друг. Звать его Дмитрий Цикалиоти.

Отставной хорунжий, хитрая бестия, буквально на коленке сверстал многоходовочку. Его стамбульский приятель Дмитрий был не просто посольским переводчиком. За девять лет с начала их знакомства он давно вырос до роли русского резидента в Царьграде, сменив недавно на этом посту своего шефа Феликса Петровича Фонтона[2]. Последний уже вернулся в Петербург и готовился подменить в Вене престарелого барона Карла Швейцера. Свести Ротшильда с Цикалиоти – о, это выглядело очень перспективно!

Ротшильд – по своим резонам – посчитал точно также. Он подозвал клерка.

— Виконту Барбариосу – полный пакет услуг! Минимальные тарифы на все. Первый перевод из Константинополя – без комиссии. Отправляйтесь готовить бумаги. Был рад знакомству, виконт! Надеюсь его продолжить. Пишите письмо родственнику. Мой человек подскажет, какие лучше бумаги ему приобрести для обмена. И не забудьте: Ротшильды – это не только Париж. Это и Лондон, и Вена! Везде вы найдете помощь и поддержку. Запомните: миром правят деньги, а деньги приносит информация!

Еще бы Косте об этом не знать! Всем известно, что новость о том, кто победил при Ватерлоо, принесла Ротшильдам миллионы! Ведь они получили ее первыми!

— Я сразу же напишу рекомендательное письмо для господина Цикалиоти. Уверен, ваши люди найдут с ним общий язык!

Они расстались лучшими друзьями. Коста был на седьмом небе от случившегося. Единственное, что не давало ему насладиться своим триумфом – это информация о действительном статском советнике Политковском. Задачка! Пенсионный фонд – что бы это значило? Нужно было срочно навести справки. Единственным человеком, который мог бы помочь, был советник – уже не младший! – посольства Российском империи в Париже, господин Балабин. Его главный контакт с родиной, его связной под дипломатическим прикрытием. Быть может, с ним отставному хорунжему повезет не меньше. Сегодня явно его день!

[1] Думаете, мы преувеличили? Господин Герцен в первый приезд в Париж обналичил в банке Ротшильда 2000 руб. серебром в виде билетов Сохранной кассы. Получил 7050 франков (напомним, 1рэ=4 франка). Потом комиссия начала стремительно уменьшаться. Даже в очень каверзном деле с выцарапыванием арестованного в России имущества она составила 4-5%. Почему? Еще вернемся к этой истории.

[2] О дружбе Косты с Дмитрием Цикалиоти, о роли в его судьбе попаданца читайте в циклах «Черкес» и «Штык и кинжал».