ВЕРШИТЕЛИ

ВЕРШИТЕЛИ

Книга первая

ПРОЛОГ

Март 1983 г.

Учитывая особый статус секретной операции «Red Hippo» («Красный бегемот»), очередное совещание проводилось не в закрытых кабинетах, а в куда более закрытом загородном доме одного из немногих посвященных. На данный момент на территории Соединенных Штатов Америки их находилось четверо.

Со стаканами виски в руках джентльмены расположились в креслах напротив камина. Яблоневые поленья мирно потрескивали, наполняя комнату приятным теплом и ароматом.

Председательствовал большого роста тучный господин с классическим лицом ковбоя из голливудских вестернов и высоким, не соответствующим его внешнему виду голосом:

– Господа, летом мы получили предварительное согласие русских практически по всем договорам поставки и обслуживания и уже к зиме должны были отправить в Союз первые партии компонентов. Но смерть «Бровеносца»[1] и приход к власти «Ювелира»[2] поставили под угрозу срыва всю операцию в целом. Все предварительные договоренности аннулированы, а это не только потеря многомиллионных прибылей, что само по себе является неприемлемым, но и куда более важная составляющая.

– Ваши предложения, Джон, – низкорослый крепыш поставил полупустой стакан на раритетный столик из красного дерева и откинулся в кресле.

– Простите, Майкл, но сегодня вы хозяин вечеринки и все мы ждем практических предложений от вас.

Хозяин дома обвел присутствующих острым взглядом маленьких колючих глазок и чуть скривил уголки тонких губ:

– Что ж, учитывая нежелание новой кремлевской власти договариваться на прежних условиях, смею предположить, что ситуацию может спасти только одно – скоропостижная смерть хозяина Кремля.

Джентльмены переглянулись. Смерть главы Советского государства действительно спасла бы ситуацию, но в отличие от дряхлого Брежнева, «внезапная кончина» которого не стала неожиданностью, Андропов выглядел вполне здоровым, энергичным и, учитывая достижения советской медицины, мог править страной еще лет десять, а если не повезет, то и все пятнадцать.

Джон подошел к камину и подкинул пару дровишек в огонь.

– Майкл, вы предлагаете устранить препятствие методами физического воздействия?

– Зачем же так грубо. Этим пусть занимаются обиженные жены свергнутых советских министров.[3] Все мы джентльмены и выступаем против насилия над личностью, особенно когда речь заходит о первых лицах государства.

В ответ присутствующие слабо улыбнулись, учитывая сферу интересов и деятельности Майкла в Центральном разведывательном управлении и то количество «первых лиц», которое было ликвидировано при его непосредственном участии.

На всякий случай Джон спросил:

– Надеюсь, это не будет банальное взрывное устройство или отравление ядом? В противном случае русские во всём обвинят нас и евреев.

– Конечно, нет. КГБ и личная охрана генсека слишком хорошо работают, чтобы планировать силовую акцию. Это вам не Кеннеди.

– В таком случае как вы прокомментируете слухи о февральском покушении?

Майкл ехидно улыбнулся, давая понять, что не верит слухам о февральском покушении на Андропова так же, как в свое время не верил в официальную версию Вашингтона о покушении на Кеннеди.

В случае с Андроповым даже у обычного человека сразу возникал ряд вопросов. Например, почему личная охрана грубо нарушила протокол и позволила первому лицу государства одному войти в подъезд дома, да еще подниматься в лифте вдвоем с женой опального генерала? Почему Светлана, произведя два выстрела из наградного пистолета мужа и сумев вернуться в квартиру не привлекая внимание, в итоге покончила с собой? Или она не стрелялась и «самоубийство» дело рук опомнившейся охраны? А может быть и в Андропова стреляла вовсе не она? И где именно застрелилась госпожа Щёлокова – в квартире на Кутузовском проспекте или по официальной версии за десятки километров от столицы на собственной даче, уединившись на втором этаже в своей комнате после скандала с мужем? И была ли вообще стрельба в элитном доме на Кутузовском?

Официальная версия умалчивала о покушении на Генерального секретаря ЦК КПСС, а самоубийство генеральши списали на её депрессию. Оно и понятно, столько лет жить на Олимпе и в одночасье потерять всё – такое кого угодно выведет из равновесия. Но была и еще одна версия смерти Светланы Щёлоковой – её заказали бывшие высокопоставленные друзья, опасаясь, что она начнет откровенничать с компетентными органами о своем «честно нажитом богатстве».

Версия Кремля, досужие домыслы и слухи о самоубийстве Светланы долетели до Америки неделю назад, поэтому у Майкла еще не было достаточной информации, чтобы сделать правильный вывод. Но на этот раз его внутренний голос подсказывал придерживаться официальной версии Москвы.

– Господа, без сомнения не бывает дыма без огня, и вопрос заключается не в том, есть ли пламя, а в том, кто именно и с какой целью зажег спичку. Я уверен, слухи о покушении на «Ювелира» – это спланированная акция с целью скрытия истинных причин его отсутствия на официальных мероприятиях.

– Поясните.

– Коммунисты всегда скрывали сведения о здоровье своих вождей. Да и народу порядком надоело столько лет созерцать вечно умирающего кормчего. А тут вдруг и новый вождь оказался не в лучшем состоянии.

– Вы в этом уверены? Он неплохо выглядит для своих семидесяти лет.

– Уверен.

– Тогда может быть не стоит рисковать, а следует подождать, пока он сам отправится на тот свет?

– Нам не интересно когда сам. В данном случае гораздо больший интерес представляет тот, кто будет к этому причастен.

– Майкл, вы сегодня говорите одними загадками. Может быть, уже начнете раскрывать нам свои шарады.

Майкл выдавил улыбку:

– Разумеется, господа. В отличие от пули, ядов или автомобильных катастроф обнаружить механизм воздействия на основе новейших разработок в области генной инженерии практически невозможно так же, как невозможно пощупать голыми руками виртуальный мир. Увидеть результат – это да, но когда уже будет поздно что-либо предпринимать, а главное доказать нашу причастность.

– Вы нас окончательно заинтриговали. Это новые разработки наших ученых?

– Это разработки нашего потенциального противника.

Джентльмены отодвинули виски в сторону и с удивлением уставились на хозяина ранчо. Джон первым озвучил интерес и замешательство присутствующих:

– Майкл, вы в своем уме? Из ваших слов следует, что наши враги обладают новым секретным оружием, а у нас нет адекватного ответа или хотя бы фактора сдерживания.

– Не волнуйтесь, господа, очень скоро вся документация и технологии будут в наших руках.

Худощавый лощеный джентльмен с большой не по возрасту лысиной высокомерно спросил:

– Извольте уточнить, каким образом это произойдет?

За годы общения с соратниками по борьбе за государственные интересы Майкл привык к высокомерию конгрессмена, мог бы пропустить его слова мимо ушей, но сегодня счел необходимым поставить его на место:

– Роберт, вы очень редкий гость на наших встречах, поэтому позволю себе напомнить непреложное правило этого дома: я помогаю вам решать ваши проблемы, а вы не задаете мне вопросов, как я это делаю.

– Дорогой Майкл, я не имел желания нарушить ваши непреложные правила. Меня лишь волнует необходимость слушаний в Конгрессе.

– Смею вас заверить, мои действия не предусматривают одобрения Конгресса, равно как и никогда не будут там заслушаны в случае провала.

– Так провал всё-таки возможен?

– В этом мире никогда и ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Сегодня мы дружим, а завтра воюем. Сегодня русские наши враги, а завтра в очередной раз союзники по коалиции. Но все мы прекрасно понимаем, что у США не должно быть союзников, у США должны быть только вассалы. Мартовское выступление нашего «Актера»[4] и его эпическое определение СССР как империи зла стало сигналом к решительным действиям в непримиримой борьбе с коммунистами за мировое господство.[5]

В ответ на пафосный призыв Майкла присутствующие вновь слабо улыбнулись. Все они знали, кто именно стоял за выступлением президента США, и кто так настойчиво толкал его к очередной агрессии.

Вежливо обращаясь к Майклу, председатель собрания чуть наклонил голову:

– Мы просим прощения за Роберта, что он невольно прервал ваш увлекательный рассказ о новом секретном оружии. Продолжайте, пожалуйста.

Хозяин ранчо выдержал паузу и неторопливо продолжил:

– Вам не хуже меня известно о трусливости и алчности советской элиты. После прихода «Ювелира» к власти, наиболее смелые из них временно залегли на дно, чтобы в дальнейшем при помощи скрытого саботажа бороться с новыми порядками. Большинство приспосабливается, остальные подумывают покинуть СССР и для этого им понадобится не только надежный коридор через «железный занавес», но и райские острова для дальнейшего безбедного проживания. В любом случае потребуются большие деньги, ради которых русские добровольно продадут нам свои секретные технологии.

На слове «добровольно» Майкл сделал особое ударение. С конца 70-х годов с целью получения новейших технологий и устранения конкуренции на мировом рынке, например в области самолето- и ракетостроения, западные спецслужбы стали применять к советским ученым и конструкторам не только шантаж и подкуп, но и методы физического воздействия. Крайняя мера – ликвидация грозила тем объектам заинтересованности, кто в категоричной форме отказывался от сотрудничества. Также проводились и «показательные казни» для устрашения остальных потенциальных агентов. В большинстве случаев силовики старались задействовать в роли исполнителей «третью сторону» и представить заказное убийство в виде несчастного случая, бандитского криминала или разборок на бытовом уровне.

Выслушав разведчика, Роберт недовольно фыркнул:

– Мы и без того уже потратили на «бегемота» миллионы долларов, а результата как не было, так и нет.

– Ваше недовольство в мой адрес было бы справедливым, если бы «Бровеносца» убрали мои люди. Но в данном случае мне приходится нивелировать последствия форс-мажора. Наша конечная цель рассчитана на десятилетия, и она неизменна, но планы по реализации конкретных задач приходиться корректировать в реальном времени исходя из ситуации.

– А вы уверены, что советским оппозиционерам можно и нужно доверять? Не затянут ли они нас в авантюру?

– Разумеется, я им не доверяю, и предпринял ряд страховочных мер.

– Кого вы выбрали на роль исполнителей?

– На девяносто процентов в роли исполнителей будет выступать сама оппозиция.

– Вы шутите?! – в который раз за сегодняшний день «взорвался» Роберт.

– Дорогой друг, недовольных в Союзе много, и это не только продажные функционеры. Нам известно о группировке серьезных товарищей из числа высокопоставленных лиц ближнего круга, чьи интересы созвучны с нашими.

– И у вас имеется выход на них?

– Да.

– И вы уверены, что они пойдут на это?

– У них нет выбора. Это не те люди, которые предпочитают отсиживаться в кустах и дрожать от страха в ожидании, когда за ними придут компетентные органы. Они прекрасно понимают, что андроповские волкодавы рано или поздно достанут их из любой норы, а значит, они не станут сидеть, сложа руки и ждать у моря погоды. Эти люди уже действуют, и наша с вами задача направить вектор их интересов в нужном нам направлении.

Джон отошел от камина и вернулся в кресло:

– Вот теперь мне становится понятна ваша гениальная идея. Но в таком случае, Майкл, несмотря на «виртуальность» метода, было бы вполне разумным получить вещественные доказательства устранения «Ювелира» руками советской оппозиции.

– Разумеется. Необходимые доказательства будут, и это станет хорошим заделом при диалоге с будущими хозяевами Кремля.

– Отлично Майкл! Мы понимаем, что это закрытая информация, но раскройте нам хотя бы в общих чертах механизм воздействия.

Майкл допил виски в стакане, по-ковбойски положил ногу на ногу и продолжил пояснения:

– По сообщению наших московских агентов усилия советских генетиков и как это сейчас модно выражаться – кибернетиков увенчались успехом. Получен уникальный метод, позволяющий многократно усиливать старение организма вне зависимости от наличия в нем болезней и степени их развития. Как известно абсолютно здоровых людей нет. У кого-то слабые легкие, у кого-то сердце, кто-то страдает почками или сахарным диабетом, – Майкл неспроста перечислил именно те болезни, которыми страдали присутствующие в этой комнате. – А теперь представьте, что все эти вполне здоровые на вид люди, способные прожить еще не один десяток лет неожиданно сгорают за считанные дни или недели. При этом ни одна экспертиза не обнаружит признаков внешнего воздействия на больного. Внезапно прогрессирующий недуг уничтожит носителя, и воспрепятствовать этому не сможет ни сам человек, ни наша продвинутая медицина. Получена «чистая смерть», господа, и для этого в нашем арсенале скоро появятся все необходимые средства.

Джон снова вежливо улыбнулся:

– Майкл, надеюсь, у вас нет сомнений в том, что все собравшиеся в этой комнате ярые противники коммунизма. Все мы готовы сложить головы во имя американской демократии, но всё-таки хотелось бы знать, как обстоят дела с антидотом.

– Господа, – с некоторой укоризной усмехнулся хозяин ранчо, – мы же не в клубе самоубийц, чтобы бряцать оружием, не имея достойную броню. Разумеется, антидот есть, но обладать им будут только избранные.

– Значит, это оружие массового поражения?

– Пока нет, и действует оно лишь на заранее определенного человека. Но уверяю вас, разработчики не сидят, сложа руки. Лет через пять мы будем обладать уникальным оружием, благодаря которому сможем осуществлять контроль человеческой популяции в масштабах планеты.

– Хорошо, Майкл, все это в перспективе, но давайте вернемся в день сегодняшний. Как быстро мы сможем получить необходимые технологии и неопровержимые доказательства участия в этом советской оппозиции? И насколько быстро вы способны ускорить процесс старения нашего русского «друга»?

– Учитывая, что семьдесят процентов от общего времени уйдет на подготовительные мероприятия, думаю, в течение года.

– Значит, максимум до следующей весны?

– Это максимум, но возможно управимся и быстрее.

Джентльмены молчаливо переглянулись. Такого ускорения без применения обычных средств ликвидации они не ожидали. Сидящий чуть в стороне невзрачный джентльмен тихо, но внятно спросил:

– Признайтесь, Майкл, у вас уже скорректирован дальнейший план операции?

Все разом повернули головы в сторону «невзрачного», выказывая ему явное уважение.

– Конечно, сэр, а иначе бы я не пригласил вас на этот ужин.

– Мы поняли вас. Всё, что вы говорили до этого, было лишь поэтическим отступлением. Вы не задумывались заняться мемуарами?

– Не раньше, чем мы покончим с «империей зла» и станем полноправными хозяевами мира.

Хозяин и гости дружно подняли стаканы с виски.

Через час, когда гости разъехались, Майкл поднялся в домашний кабинет на втором этаже и вынул из верхнего ящика секретера медицинские перчатки. Надев их, он достал из личного сейфа почтовый конверт и лист простой бумаги для писем. Будучи правшой, Майкл взял шариковую ручку в левую руку, аккуратно вывел несколько строк и таким же манером написал на конверте адрес газетного издательства. В качестве обратного адреса он указал конспиративную квартиру в соседнем штате, снятую на подставную фамилию. Шифровка в «Центр» в виде газетного объявления была готова к отправке. Отложив ручку, Майкл сложил письмо вчетверо и запечатал в конверт вместе с пятью долларами – плата газетчикам за работу. Конверт и шариковую ручку он завернул в целлофановый пакет и положил в кейс с кодовым замком. Оставалось опустить конверт в почтовый ящик соседнего штата, после чего медицинские перчатки, целлофановый пакет и шариковую ручку выкинуть в разные помойные баки.

В завершении, Майкл тщательно протер столешницу секретера махровой тряпочкой, пропитанной спиртом и отнес её в подвал, где стояла стиральная машина. Впрочем, последние действия были излишни, но аккуратность и бдительность во всем давно стали для него нормой и постепенно превращались в манию.

* * *

Апрель 1983 г.

К началу апреля снег оставался лишь в лесу и на северных склонах. Столица полностью очистилась от сугробов и с нетерпением ждала весеннего дождя, чтобы отмыться от зимней грязи.

Территория Кремля неизменно сверкала чистотой и порядком. Сегодня внутренний двор был закрыт для туристов, и двое мужчин неторопливо прогуливались по Кремлевскому скверу в сторону Царь-пушки.

– Тепло сегодня, хорошо, – Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов позволил себе расстегнуть пуговицы пальто, что во время прогулок в последнее время было крайне редко.

В мае 1982-го года Андропов оставил кресло председателя КГБ и перешел на должность секретаря ЦК КПСС, освободившуюся после смерти Суслова. Многие усмотрели в этой кадровой рокировке подготовку к восшествию на престол, что и произошло в ноябре того же года. По советским иерархическим правилам занять кресло Генерального секретаря Партии непосредственно с должности председателя КГБ было затруднительно. Это уже гораздо позже в современной России неизвестные широкой общественности мальчики как зайчики начнут выпрыгивать из кустов прямиком в президенты. В советское время такое было немыслимо.

На место Андропова был назначен ставленник Брежнева председатель КГБ Украинской республики Виталий Васильевич Федорчук, которого сам Юрий Владимирович, мягко говоря, недолюбливал. Да и среди своих коллег Федорчук слыл не слишком умным и грамотным сотрудником, место которого в лучшем случае просиживать штаны в парткоме.

После смерти Брежнева в ноябре 1982-го года Андропов вступил в должность Генерального секретаря Партии и спустя месяц понизил Федорчука до должности министра внутренних дел, освободившуюся после отставки Щёлокова, а на пост председателя КГБ выдвинул своего бывшего первого заместителя Виктора Михайловича Чебрикова.

– Слушаю тебя по «Прометею», Виктор Михайлович.

Чебриков был готов к докладу и только ждал отмашки:

– Информация запущена по каналу «Артист». Вчера пришло подтверждение от «Еремея», что наживкой заинтересовались.

– В самое ближайшее время наживкой должны не только заинтересоваться, но и с готовностью проглотить.

– Делаем всё возможное, Юрий Владимирович.

Чебриков зарекомендовал себя строгим, твердым, исполнительным работником, никаких вопросов или сантиментов – только служба, устав и инструкции. Он не претендовал на лидерство и не занимался интригами как большинство его коллег, а потому пришелся по душе Андропову своей надежностью и исполнительностью. И хотя Чебрикова как «днепропетровца» считали человеком Брежнева, но в действительности он был душой и телом предан Андропову. Пожалуй, Чебриков был единственным человеком в руководстве КГБ, которому Андропов доверял всецело.

Юрий Владимирович остановился перевести дыхание. После больничной койки долго ходить стало затруднительно, но «железный генсек» заставлял себя ежедневно проходить пешком как можно больше.

– Меня вот что беспокоит, мы приняли верное решение в отношении качества, но не ошиблись ли в количественном показателе. Как говорят итальянцы: «большая доза идиотизма уже смертельна».

– Я уверен в успехе, – твердо заверил Чебриков и тут же счел необходимым добавить: – Конечно, имеются некоторые опасения, что в такой длинной многоходовке могут возникнуть разного рода неожиданности, но мы проработали максимальное количество возможных нестыковок и держим всё под контролем.

– Человеческий фактор даже Всевышний не смог предугадать, – чуть улыбнулся генсек, имея в виду библейских Адама и Еву. – Да и сама жизнь не стоит на месте, диктуя нам свои условия и преподнося сюрпризы, зачастую не самые приятные.

Чебриков понял слова Андропова в рамках проводимой операции и сразу ответил:

– Тщательный анализ показал, что при должном оперативном сопровождении все варианты развития событий, так или иначе, приведут к одной необходимой нам цели. Задействованы наши лучшие кадры.

Андропов свернул на аллею, и Чебриков верной тенью последовал за хозяином Кремля. Во время разговора генсек мог с легкостью расположить к себе собеседника, всегда говорил спокойно и неторопливо, а его массивная фигура внушала доверие и симпатию.

Выдержав паузу, Юрий Владимирович принял доклад подчиненного:

– Хорошо, положусь на твою уверенность. Антисоветская риторика в недавней речи Рейгана не оставила нам сомнений в попытке вашингтонских ястребов раскрутить очередной виток «холодной войны». Крайне агрессивная внешняя политика Белого дома может затянуться надолго и в дальнейшем только усилиться, поэтому наша первостепенная задача на сегодняшний день не потерять Европу. Вот для этой цели у нас тем более нет времени на раскачку. Если не провороним Англию как в 71-ом, тогда и Франция с Германией встанут в очередь за куском пирога. Прошу это учесть, Виктор Михайлович.

– Так точно, Юрий Владимирович.

– Как обстоят дела со вторым «Прометеем»?

– «Прометей» под номером «два» приступил к активным действиям. Судя по «прослушке» горит желанием отдать свое сердце во благо человечества.

Зная определенную сухость Чебрикова как при общении с подчиненными, так и с начальством, генсек по-доброму усмехнулся:

– Да ты поэт, Виктор Михайлович.

– У меня есть на кого ровняться, – по-военному отчеканил генерал.

Андропов не терпел фамильярности и подхалимства, но, учитывая человеческие качества Чебрикова, принял его слова за комплемент. В те годы немногие знали, что в редкие минуты свободные от службы Юрий Владимирович писал стихи, неплохо пел, играл на фортепьяно и гитаре.

– Второй «Прометей» горяч сердцем, но слабоват на голову. Я обещал ему персональную пенсию, поэтому проследи, чтобы он в точности исполнял наши указания и не порол отсебятины, а иначе до отставки не дотянет. Его задача выступить в роли «свадебного генерала». Остальное не его ума дело.

– Всё под контролем, Юрий Владимирович.

Андропов остановился, развернулся лицом к Царь-пушке и тихо произнес:

– Прав был Александр III, говоря, что у России нет друзей, а есть только два верных союзника – это наша армия и флот. Все остальные готовы предать при первой же возможности.

* * *

Май 1983 г.

Сорокалетняя фигуристая секретарь-референт принесла в кабинет шефа поднос с кофе и сладкую булочку с корицей, когда мелодично зазвенел телефон общей линии. Изящно изогнувшись, женщина сняла трубку:

– Алло, приемная Моррисона. Да, минуточку... – секретарь прикрыла трубку ладонью: – Это Кларк, вы заняты или как?

Шеф взял трубку из её ухоженных точёных ручек:

– Рад тебя слышать, – ровным голосом поздоровался Моррисон. – Жду через полчаса.

За пять минут до назначенного времени руководитель Регионального управления «СССР и Восточной Европы» Оперативного директората ЦРУ аккуратно расчесал уже редеющие, с легким налетом седины волосы и вышел из туалетной комнаты. В свои пятьдесят пять лет этот небольшого роста крепыш мог дать фору любому молодцу из своего управления.

Включился селектор и нежным голосом секретарши оповестил о приходе Кларка.

В кабинет вошел начальник контрразведывательного подразделения – высокий, мощный здоровяк из команды «бью только раз» и с добродушной улыбкой, не соответствующей острому как бритва взгляду. Он вразвалочку подошел к столу патрона, после обмена рукопожатием по-свойски оседлал стул и протянул Моррисону папку с грифом «Совершенно секретно».

В полной тишине шеф внимательно ознакомился с новыми, только что подшитыми листками.

– О' кей, – произнес он после некоторой паузы. – Значит, отвлекающий удар.

– Думаю, да. Авария в африканской лаборатории подстегнула русских форсировать операцию, но ее конечный результат вовсе не тот, что мы предполагали вначале.

– Как говорят сами русские они большие мастера «наводить тень на плетень», но наши предположения пока лишь догадки. Я не могу идти с ними к руководству, наверху требуют веские, очень веские доказательства. После прихода к власти Андропова наши клоуны ведут себя как вздорные барышни. Вчера на заседании Совета национальной безопасности президент давал разгон и председателю комитета начальников штабов и нашему Кейси[6].

– А сейчас-то за какие грехи?

– Да всё за те же. Вопреки нашим стараниям Советы основательно укрепляют свои позиции на мировой арене. Юго-восточная Азия, Африка, Латинская Америка, я уж не говорю про Европу, которая как продажная девка готова лечь под любого, кто больше заплатит. Полконтинента неуклонно перекрашивается в красный цвет.

– Я всё понимаю, босс, доказательства будут. «Наследник» вплотную подошел к объекту разработки и в четверг, максимум в пятницу я предоставлю подробные выкладки по Москве.

– А не окажется ли этот объект вторым Цимлянским?

Кларк понял, на что намекал Моррисон. В тридцатых годах чекисты провели весьма успешную операцию по внедрению в научные круги Третьего рейха своего агента. Им оказался талантливый русский инженер, конструктор, физик-ядерщик Аполлон Аркадьевич Цимлянский. Его легенда была до предела проста и в тоже время надежна – завистливая советская профессура возненавидела талантливого изобретателя и экспериментатора, и чтобы он не путался под ногами, его отправили в командировку в Германию. Не найдя признания в родном отечестве Цимлянский согласился работать на немцев, вызвав у них огромный интерес к своим разработкам ракетоносителей на жидком топливе и атомному проекту.

Не без помощи Цимлянского в 1933-м году национал-социалисты распустили «Немецкое общество астронавтики» и ликвидировали полигон «Ракетенфлюгплац». Эсэсовцы конфисковали всю документацию общества и передали ее Вернеру фон Брауну, работавшему тогда со своим конструкторским бюро в Куммерсдорфе, где он начал создавать ракету А-3, следуя советам русского инженера и считая его своим учителем.

В 1936-м году в Саксонии, в заброшенной шахте под руководством Цимлянского был произведен показательный взрыв ядерного заряда, но не на основе урана-235, о котором в те годы даже не слышали, а при помощи так называемого «металлического урана» с применением графита.

На первый взгляд Аполлон Аркадьевич верой и правдой служил фашистской Германии. В действительности атомный взрыв в Саксонии был мастерски выполненной мистификацией, вследствие чего немецкие физики были направлены по ложному направлению и так и не смогли создать атомную бомбу для Гитлера. И, во-вторых, при роспуске «Немецкого общества астронавтики» были отстранены от работы многие умные головы, что в дальнейшем замедлило создание фашистами ракет и ракетоносителей для «оружия возмездия».

В 1938-м году советская разведка провела уникальную операцию по выводу Цимлянского из Германии, но это уже другая, заслуживающая отдельного внимания история под грифом «совершенно секретно».

Отвечая на вопрос шефа, Кларк пожал плечами:

– В нашем деле всё возможно, да и с Цимлянским не всё так однозначно. Как вы верно подметили, чекисты любят наводить тень на плетень. Но в отличие от тридцатых годов сейчас в нашем арсенале имеется достаточно цивилизованных способов выяснить действительные мотивы наших потенциальных агентов.

– О' кей. Это оставь у меня, – Моррисон кивнул в сторону папки. – И да поможет нам Бог!

– Да, иногда он бывает кстати, – не смог не согласиться Кларк и снова расплылся в показательной улыбке.

– Твое богохульство когда-нибудь нас погубит.

– Все там будем.

– Но каждый в свое время.

* * *

Июнь 1983 г.

Исламбек Теймуразович по кличке Шах, не торопясь, с наслаждением и пониманием всей важности процедуры пил чай, сидя в подушках на персидском ковре в своем загородном доме. Его и без того маленькие глазки были прикрыты, лицо расплылось по плечам словно тесто, полностью закрыв короткую шею. Несмотря на диеты и массажи Теймуразович неуклонно увеличивался в размерах и напоминал детский волчок.

В центре зала под чарующие ритмы восточной музыки танцевала прекрасная наложница. Исламбек менял их каждый месяц – это уже стало правилом.

В преступном мире Советского Союза Шах занимал далеко не последнее место. Он считал себя истинным сыном своего народа и почитал Коран, однако страсть к наживе оказалась сильнее заповедей Ислама.

В обеденный зал бесшумно проскользнул слуга и наклонился к уху господина:

– Хозяин, к вам гость. Говорит по очень важному делу.

– Он не сказал какому?

– Нет, хозяин, только назвал Мао Ли.

Исламбек заметно напрягся и за отворот халата притянул слугу вплотную к себе:

– Будь внимателен Саид. Мне теперь такие визиты не по душе. Зови.

В низком поклоне Саид попятился к выходу. Исламбек хлопнул в ладоши, наложница остановилась, музыка стихла, и хозяин остался наедине со своими мыслями.

Личная охрана Исламбека проверила незваного гостя на предмет отсутствия оружия и записывающих устройств и допустила к господину. Европеец – серенькая, неприметная личность, на каких обычно не обращают внимания, подошел к Исламбеку и представился:

– Анри. Но пока я в Союзе просто Андрей.

– Присаживайся, дорогой Анри-Андрей, выпей со мною чаю.

– Спасибо, не откажусь.

Незваный гость устроился на подушках и принялся охотно уминать богатые кушанья. Исламбек не торопил: сытый человек – разговорчивый человек. Пусть покушает, может быть в последний раз. На все воля Аллаха.

Откушав, Анри вытер салфеткой губы и поблагодарил гостеприимного хозяина:

– Спасибо за угощения. У вашего чая специфический аромат. Мне он понравился, но есть люди, у которых столь богатый букет может вызвать отторжение.

– В таком случае этим людям не стоит приходить в мой дом.

– Согласен, но после ареста Мао Ли они придерживаются иного мнения. Кстати, китаец передавал вам привет.

Внешне Шах остался безучастным, и лишь сверлил гостя пристальным взглядом. Анри открыл дипломат, вынул папку с документами и протянул хозяину:

– Это копии, оригиналы находятся у нас. Моё руководство готово передать их вам при условии нашего дальнейшего сотрудничества, – европеец улыбнулся безликой улыбкой и пожал плечами, как бы извиняясь за возможные неудобства.

– Вы из Интерпола?

– Нет. Им в вашей стране работать запрещено.

– Тогда кто?

– ЦРУ, – просто ответил Анри.

– А вам, значит, можно?

– Тоже нельзя, но нужно.

Шах предложил гостю еще чаю, и пока тот наслаждался напитком, ознакомился с содержимым папки. Его дальневосточный партнер Мао Ли перед арестом не успел замести следы, и янки, прекрасно понимая, что в СССР за такой бизнес приговаривают к высшей мере наказания, решили не упускать свой шанс завербовать советского мафиози.

Пролистав документы, Шах нарочито небрежно кинул папку к своим ногам и пожал плечами:

– Вряд ли я могу быть вам чем-то полезен в деле с Мао Ли больше того, что прописано в этих документах.

– Уважаемый Бек, нам не интересны ваши коммерческие отношения с Китаем. Мы предлагаем сотрудничество несколько иного рода, причем на очень выгодных для вас условиях.

– А почем я знаю, что вы представляете именно ЦРУ?

– Вам устроить «показ»?[7]

Исламбек не ответил и решил перейти ближе к делу:

– Хорошо, что требуется от меня, и что я получу взамен?

– От вас требуется сущий пустяк. Ваш человек в Москве должен выйти на одну симпатичную женщину и скомпрометировать её, но только так, чтобы все доказательства были у нас, а не у советских силовиков. За это вы получите возможность спокойно работать в юго-восточной Азии на протяжении трех лет.

– А дальше?

– Я уверен, дальше вы развернете свой бизнес настолько эффективно, что наша опека не понадобится.

Это были хорошие условия, и даже очень хорошие. Но подобная щедрость означала лишь одно – скомпрометировать придется далеко непростую женщину и для непростого результата. Конечно, за эти три года Шах сумеет развернуться в Азии так, что за сто лет потом не выгонят. Но чтобы там не пел по поводу отсутствия опеки сидящий перед ним «заграничный прыщ», Исламбек прекрасно понимал, что и он сам, и весь его бизнес будет находиться под контролем ЦРУ, и кто его знает, чего еще потребуют американцы в будущем.

«Ладно, – решил Шах. – Все мы люди бизнеса находимся под той или иной «крышей». В таких делах либо пан, либо пропал. Посмотрим, как поведут себя янки на этот раз, а там видно будет. В крайнем случае, всегда можно стать двойным агентом ради отечества».

– Женщину необходимо скомпрометировать каким-то особым способом, или на мое усмотрение?

– Об этом вы узнаете позже.

Исламбек натянуто улыбнулся:

– Я согласен, но только при одном условии: никаких бумаг и моих подписей, все только на нашем честном слове джентльменов.

– Естественно, – как само собой разумеющееся заверил гость. – Что может быть надежнее слова истинного джентльмена.

Шах не ответил «что». Он лишь прищурил свои желтые глазки и по-восточному широко улыбнулся.

Сноски:

1 Одна из кличек Л.И. Брежнева, в полном варианте «Бровеносец в потёмках» (здесь и далее примечания автора).

2 Одна из кличек Ю.В. Андропова, распространенная в спецслужбах. О том, что его дед Карл Флекенштейн владел ювелирной лавкой, простые граждане не знали. Сам Андропов отрицал еврейские корни, утверждая, что его мать была лишь приемной дочерью финского еврея Флекенштейна.

3 В конце февраля 1983-го года появились слухи о том, что Светлана Щёлокова – жена опального министра внутренних дел Н.А. Щёлокова в отместку за своего мужа осуществила покушение на его главного оппонента – Генерального секретаря ЦК КПСС Ю.В. Андропова, а именно 19 февраля того же года в лифте элитного дома на Кутузовском проспекте она со словами: «Будь ты проклят» произвела два выстрела в Андропова, когда тот возвращался со службы.

4 Рональд Рейган – бывший голливудский актер, с 1981-го по 1989-й год президент США.

5 Восьмого марта 1983-го года на ежегодной конференции Национальной ассоциации евангелистов в городе Орландо, штат Флорида президент США Рональд Рейган в своей речи охарактеризовал СССР как «империю зла». Спустя две недели, 23 марта он анонсировал свою стратегическую оборонную инициативу (СОИ), которую в Советском Союзе назвали «Программой звездных войн».

6 Уильям Джозеф Кейси – директор ЦРУ с 1981-го по 1987-й год.

7 Показ – специальное мероприятие, проводится при вербовке агента с целью наглядного подтверждения принадлежности резидента к своей стране: появление резидента «под ручку» с послом и т. д. (спец.)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СОЛНЕЧНЫЙ ГОРОД

1

Лето 1983-го года выдалось жарким во всех отношениях. По стране твердой поступью маршировал новый порядок. Перестали удивлять дневные облавы в кинотеатрах по выявлению прогульщиков и тунеядцев. Вошли в привычку милицейские засады у пивных ларьков и в винных магазинах. Трясли трущобы и «малины», притоны и рынки, магазины и базы, заводы и фабрики, мелкие конторы и крупные организации, райкомы и горкомы. Трясли всех от мала до велика, наводя железной рукой чистоту и порядок после «брежневского застоя».

В большинстве своем простой народ это приветствовал – ему еще предстояло нахлебаться демократии, но и то, что творилось при Брежневе, уже не устраивало. Люди устали чего-то ждать в необозримом будущем, а тут перемены были налицо. Из-под прилавков магазинов появился дефицит, и за него не нужно было переплачивать или иметь блат. Ударили по пьянству, наркомании, тунеядству. Укрепилась дисциплина на всех уровнях социальной лестницы и, прежде всего, что особенно радовало простого советского человека, процесс чистки прогнившей рыбы начался с головы.

А что надо обывателю при любой системе правления – это спокойствие на день сегодняшний, вера в день завтрашний и полные прилавки в магазинах с твердыми ценами. Другими словами – стабильность. Многие еще помнили сталинское время, а те, кто не мог его помнить в силу своего возраста, знали по рассказам старших о «прекрасном времени чистоты и порядка» и уже успели соскучиться по твердой хозяйской руке.

Вот только с демократией получалась некоторая неувязка. Вольнодумцы совсем опустили головы и погрузились в глухое уныние, из которого выйдут лишь через три года с объявлением в стране «долгожданной перестройки»…

* * *

В советское время славный город Горький, ныне Нижний Новгород являлся закрытым объектом с многочисленными «почтовыми ящиками»[8]. В области располагались города-спутники, такие как Дзержинск – химическая промышленность, и Арзамас – физики-ядерщики, а также ряд закрытых НИИ или их филиалы. Но закрытость города вовсе не означала строгий пограничный контроль на дорогах и запрет свободного въезда и выезда граждан из других регионов необъятной советской родины. Горький являлся памятником старины и в летний сезон был наводнен туристами.

Вторую неделю в регионе стояла сухая жаркая погода. Голубоглазый молодой человек приятной наружности залпом осушил стакан газировки из автомата на площади перед Московским вокзалом и поправил на левом плече большую спортивную сумку общества «Динамо». Одет он был в модную рубашку в стиле «саванна» с короткими рукавами, в слегка потертые джинсы производства ГДР[9] и в наимоднейшие кожаные туфли на каблуке «аля-казачок», изготовленные в Минводах местными «цеховиками»[10]. Его короткая «уставная» стрижка выдавала в нём человека служивого, так как в начале 80-х большинство мужчин в возрасте до 25 лет продолжало следовать моде на длинные волосы.

Утолив жажду, молодой человек вернул пустой стакан в аппарат и скорее машинально осмотрелся на предмет «наружки»[11]. Уверенным шагом он двинул через подземный переход в сторону пятого перрона, откуда через десять минут должна была отправиться несуществующая в официальном расписании электричка, о которой знали только те, кому положено это знать.

Молодой человек запрыгнул в пустой вагон и сел в первое купе по ходу состава. Без объявления диктора на вокзале и машиниста электрички, двери автоматически закрылись, и «поезд-призрак» тронулся в сторону Арзамаса.

Прибыв в город-спутник, таинственный путешественник беспрепятственно прошел паспортный контроль и пересел в «подкидыш» из двух вагонов и локомотива, также отсутствующий в расписании. Четко по времени и без объявления пункта назначения поезд свернул на такой же «призрачный» путь, найти который можно было разве что на картах особого назначения.

И снова молодой человек оказался единственным пассажиром. За окном поплыл однообразный лесной пейзаж – ни станций, ни домов, ни каких иных признаков жизни. Ехать предстояло полчаса, зацепиться глазу было не за что, и пассажир невольно погрузился в воспоминания событий недавнего прошлого, кои собственно и привели его в этот «поезд-подкидыш»…

…По окончании восьмого класса Юрий Ножкин подал документы в училище загранплавания, но в приемной комиссии ему отказали по причине наличия только одного близкого родственника – матери, а в те годы это означало, что загранпаспорта моряка ему не видать до тех пор, пока он не женится.

Нельзя сказать, что категоричный отказ был принят близко к сердцу. Скорее это было легкое сожаление о несбывшейся детской мечте. Тогда будущий слушатель Высшего учебного заведения КГБ не знал, да и не мог знать, что все его дальнейшие шаги были заранее спланированы советскими спецслужбами.

В активную разработку Юрия Ножкина взяли в восьмом классе средней школы. В тот год контрразведка КГБ проводила в его родном городе Петергофе секретную операцию по борьбе с агентами ЦРУ, и волею судьбы подросток был втянут в оперативные игры двух разведок.[12]

Пролетев с училищем загранплавания, Юрий отвез документы в СГПТУ-9[13] радиоэлектроники и машиностроения и был благополучно зачислен в группу электромонтажников. В отличие от школы, где постигать знания было лениво и неинтересно, в училище с первых дней занятий он взялся за ум и к середине первого курса стал не только отличником учебы, но и лучшим по профессии. А через год, как и планировала его тайный куратор капитан госбезопасности Елена Николаевна Успенская, он был направлен на стажировку в город Дрезден, тогда еще дружественной нам ГДР, входящей в страны «Варшавского договора».

За время учебы в профтехучилище, никто из КГБ на связь с Юрием не вышел, и со временем юноша стал забывать и о своей подписи в Обязательстве о неразглашении государственной тайны, и обо всех остальных невероятных событиях, происшедших с ним в школе. А по прошествии трёх лет и вовсе всё это казалось далёким и маловероятным сновидением.

Окончив училище с красным дипломом, Юрий подал документы в престижный по тем временам институт Ульянова-Ленина и благополучно сдал вступительные экзамены. Но в середине августа с ним встретился человек в штатском и после непродолжительной беседы предложил учебу в институте КГБ на спецкурсе под руководством старой знакомой капитана Успенской. Ни минуты не колеблясь, Юрий согласился с заманчивым предложением. К этому времени он уже не был тем бестолковым юнцом, каким был еще пару лет назад. Взросление произошло настолько быстро, словно кто-то резко переключил рубильник с «минуса» на «плюс».

Сразу после принятия Присяги ему выдали новую фамилию Зотов и оперативный позывной «Зот», а родную фамилию было предложено забыть как минимум до отставки или торжественных похорон в узком кругу боевых товарищей. Таким образом, бывший правильный пацан Юрка Ножкин в одночасье стал Юрием Зотовым – слушателем института КГБ. Впрочем, новая фамилия и особенно позывной пришлись ему по душе.

Как и обещал на предварительном собеседовании человек в штатском, Юрия зачислили в группу Успенской. Правда к этому времени она была уже в звании подполковника, носила очередную не связанную с замужеством фамилию Зварич и звали её Валерия Михайловна. Впрочем, для разведчика смена имен и фамилий вполне обычное дело.

Кроме учебы по специальной программе, слушатели проходили основы искусства разведки, дипломатии, диверсионной деятельности, актерское мастерство, а также закрепляли на уровне свободной речи два иностранных языка. Учитывая полученные знания в школе и училище, Юрий выбрал для себя французский и немецкий.

Во время общения с однокурсниками выяснилось, что всех их отбирала Успенская-Зварич в течение последних трёх лет. Все они были старше Юрия, имели либо неполное высшее, либо высшее образование, а это косвенно указывало на то, что для полной комплектации своей группы подполковник ждала только его – Юрия Ножкина-Зотова.

Несмотря на возраст и отсутствие высшего образования, товарищи приняли его за ровню, и ни разу не подшутили или упрекнули в «безграмотности». Да и сам Юрий прикладывал максимум усилий, чтобы войти в число лучших на курсе.

Как бы там ни было, обучение проходило интересно и плодотворно, хотя и не без трудностей. По окончании первого курса Юрий Зотов был направлен на летнюю практику в «почтовый ящик», расположенный в закрытой зоне одного из многочисленных «арзамасских кустов». Место проведения практики не обрадовало. По юношеской наивности и пылкости Юрий мечтал получить распределение в Управление «Р» (оперативное планирование и анализ) или «К» (контрразведка) или «С» (нелегалы) или уж на худой конец потренироваться с ребятами из Седьмого управления (наружное наблюдение). Но приказ есть приказ, в котором предписывалось в трехдневный срок прибыть в войсковую часть под номером 42127-С, а также прикладывались все необходимые документы для проезда и пропуска на закрытую территорию…

…Дорога на «подкидыше» от Арзамаса до пункта назначения заняла полчаса. За это время электричка дважды останавливалась на безымянных полустанках, на которых пограничники досматривали вагоны и проверяли документы.

* * *

Начальник Особого отдела[14] капитан КГБ Артем Иванович Соловьев вышел из столовой и прогулочным шагом направился к полустанку встретить практиканта. Подобное наставничество за время его службы было впервые и слегка удивляло, особенно учитывая специфику вверенного объекта. Но, как говорится, приказы начальства не обсуждают, а выполняют.

Было еще только начало лета, а жара стояла как в июле. Работать не хотелось. Мысли капитана витали далеко от месячного отчета в Москву и продолжали парить над тихим пляжем в компании с симпатичной девушкой, а лучше с двумя. Вспомнив, какая гора макулатуры скопилась на его рабочем столе, Артем Иванович чертыхнулся, но затем трезво рассудил:

«А практикант мне тогда зачем? Хотя бы месяц от бумаг отдохну».

По натуре капитан был человеком подвижным, ненавидел канцелярщину и каждый раз огромным усилием воли заставлял себя сесть за стол. Но он не сетовал на судьбу и считал, что всё не так уж и плохо, бывает и хуже.

Родившись в феврале сорок пятого, Артем через месяц потерял отца, а через два года и мать, случайно подорвавшуюся на старом фугасе во время работ по расчистке города от послевоенных развалин. Как многие его сверстники вырос в детдоме. По окончании десятилетки – политехнический институт, затем по комсомольскому набору – Высшая школа КГБ.

Будучи курсантом, Соловьев мечтал стать разведчиком, но начальство распорядилось иначе. После торжественного вручения офицерских погон его направили в Ригу на работу в «почтовый ящик»[15] № В-2688. Через два года на вверенном объекте он вычислил и обезвредил скрывающегося под маской честного советского гражданина бывшего националиста из банды «лесных братьев». Получив за проявленную бдительность внеочередное звание «капитан», он в должности начальника Особого отдела был направлен под Арзамас в войсковую часть. Васильковые погоны пришлось сменить на черные, и для всех непосвященных новоиспеченный капитан Соловьев стал связистом. И лишь немногие знали, что и радиолокационная станция, и жилой городок, и расположенный неподалеку небольшой заводик по производству химической продукции, и даже лагерь особого режима для контингента со сроком пожизненного заключения – все это служило прикрытием и ресурсной базой для секретного научно-исследовательского института, зашифрованного под войсковую часть 42127-С.

Артему Ивановичу назначение понравилось: тихо, спокойно, повышенный оклад, контингента в разы меньше по сравнению с предыдущей работой. Но, постепенно вникнув в особенности научной деятельности «войсковой части», Соловьева неприятно удивил ряд его направлений. Капитан не был наивным или слишком добрым и, тем не менее, не мог относиться без доли отвращения ко многому, что видели его глаза. Но служба есть служба, ее не выбирают, во всяком случае, простые смертные, а так как у капитана не было покровительства сверху, он смиренно тащил свою лямку.

В скором времени служба вошла в привычку. Практической работы почти не было, новых людей присылали крайне редко, периодические проверки бдительности личного состава проводились два раза в месяц и, постепенно набив оскомину, стали формальными. Большую часть времени капитан проводил либо в спортзале, либо в библиотеке, либо на стрельбище. Рыбалку Артем Иванович терпеть не мог, так как не видел смысла в бесцельном созерцании поплавка и считал это преступлением по отношению ко времени.

Семьи у него не было. С женщинами как-то не везло, и не то чтобы капитан был стеснительным или неумелым, но почему-то постоянно попадались не те, не «настоящие». Конечно, бравый капитан не поставил крест на женщинах и всегда надеялся на лучшее. У него были любовницы и в командировках, и во время отпусков, и, естественно, на вверенном объекте. Но все они для создания семьи по разным причинам не годились.

«Внешние» враги его не беспокоили, во всяком случае, за время службы не было выявлено ни одного случая проникновения на объект иностранных шпионов или хотя бы попытки к этому. Собственный контингент был многократно проверен, так что капитанская жизнь текла спокойно и размерено, как и небольшая речушка, омывающая с восточной стороны территорию институтского жилгородка.

То ли из-за наличия лагеря с заключенными, то ли вследствие изолированности самого секретного объекта, среди рабочих и служащих утвердилось ёмкое и неопределенное название местности – «ЗОНА». Но сами жители называли себя не «зеками», а «робинзонами», видимо, чтобы еще больше запутать потенциальных вражеских шпионов.

* * *

В обычные дни Соловьев предпочитал ходить в гражданской одежде и надевал офицерскую форму лишь по праздникам, в период проверок или в честь приезда высоких московских гостей. Вот и сейчас на нем была светлая однотонная рубашка с короткими рукавами, светло-серые брюки в полоску и на ногах парусиновые туфли.

«Подкидыш» подошел четко ко времени, высадил единственного пассажира и пустой отправился дальше.

«Совсем еще пацан, – пронеслось в голове Артема Ивановича, пока практикант твердым шагом приближался ему навстречу. – Когда-то и я был таким же уверенным в своем завтрашнем дне».

Вновь прибывший оказался более информированным, нежели рассчитывал особист и, несмотря на гражданскую одежду встречающего, представился первым:

– Здравия желаю, товарищ капитан! Курсант Зотов прибыл в ваше распоряжение для прохождения практики.

– Здорово, курсант Зотов, – капитан протянул руку для приветствия. – А звать-то тебя как?

– Юрий, – он крепко пожал твердую руку особиста. – А вы разве не получили мои документы?

– Получил, и сейчас сверяю их с оригиналом. А вот с какого перепуга ты вдруг решил, что я и есть капитан Соловьев?

– Виноват!

– Отработаешь.

– Так точно!

– Ну, раз так точно, тогда добро пожаловать, и следуй за мной.

Они пошли по асфальтированной дорожке, ведущей в жилой городок. Через сто метров дежурный по КПП проверил у Юрия документы и пропустил на территорию.

Отойдя от КПП, капитан спросил:

– Ты в курсе, чем мы тут занимаемся?

– В общих чертах. Исследуете возможности человеческого мозга.

– У тебя вторая группа допуска, поэтому по территории можешь гулять беспрепятственно, но в здании института передвигаться только под моим присмотром и не во всех помещениях. И вообще, практикант, честно говоря, мне не совсем понятно на кой хрен тебя прислали, и чему ты тут можешь научиться.

– Да я и сам в непонятках, – признался Зотов. – Я рассчитывал на нечто иное, но командирам виднее.

– Видимо так.

За разговорами и под тенью липовой аллеи мужчины прошли на территорию жилгородка. Чистота и порядок сразу бросались в глаза даже человеку военному, привыкшему к закрытым воинским гарнизонам. Стриженые газоны, цветы на клумбах, раскрашенные в различные цвета декоративные ограды, аккуратные двухэтажные домики на два подъезда для работников Зоны – всё это утопало в зелени фруктовых садов, и за всем этим ревностно ухаживали.

Прохожих практически не было, а те, что попадались навстречу, уважительно здоровались с капитаном и его спутником. Со всех сторон слышалось щебетание птиц, а единственным шумом были звонкие голоса из детского сада через дорогу напротив.

– Я так понимаю, ты с утра ничего не ел.

– Так точно! От хорошей порции шашлыка не отказался бы.

– Сегодня вторник, а шашлык у нас подают по пятницам. Но гуляш с гречневой кашей и компот в придачу я тебе гарантирую.

– Спасибо, товарищ капитан.

– Давай сразу договоримся, на время твоей практики между нами никаких «так точно, здравия желаю или разрешите войти». И давай сразу на «ты».

– Да не вопрос, Иваныч, – Юрий широко улыбнулся.

– Быстро схватываешь, сработаемся, – похвалил особист. – Не знаю, чему вас там сейчас учат, но я тебе так скажу: если не хочешь всю жизнь прозябать в «почтовом ящике», а мечтаешь стать нелегалом, ты должен быть артистом покруче наших больших и малых оперных театров. В глазах окружающих выглядеть рубахой парнем, а для объекта разработки стать самым незаменимым…

«О, Иваныч, да ты любитель поучать, – мысленно усмехнулся Юрий, прилежно внимая наставлениям старшего товарища. – Будешь теперь прописные истины выдавать за собственные мысли. Как там пели в «Золотом ключике» – поучайте лучше ваших паучат. Теперь главное не превратиться в долбаного Буратино».

Когда капитан закончил наставления, Юрий вежливо улыбнулся:

– Да нас муштруют только на первом курсе. Дальше будет легче.

– А вот тут ты не прав, сынок, легче уже не будет.

Столовая располагалась на центральной площади с красивой клумбой и обязательным памятником Ленину. Кроме вкусного гуляша с гречневой кашей в меню был на выбор борщ или постный суп из цветной капусты, а также три вида салатов и фрукты. Как выяснилось в процессе обеда, общественное питание на Зоне было бесплатным для всех жителей вне зависимости от места работы или службы и организовано по стандартам санаториев. В будние дни столовая работала с семи утра до девяти вечера, по выходным и праздничным дням в режиме ресторана. Офицеры и служащие, кто в выходные дни нес службу или работал в институте, а также редкие командировочные могли питаться в ресторане по заранее утвержденным спискам в режиме буднего дня.

Заморив червячка, капитан проводил практиканта в небольшую одноэтажную гостиницу на двенадцать номеров, приютившуюся в глубине яблоневого сада. Со стороны здание напоминало пряничный домик, настолько художественно было разрисовано местными умельцами. На данный момент все номера пустовали, и Юрий выбрал на свое усмотрение.

Практически все жители Зоны участвовали в создании городского уюта. Кто-то рисовал, кто-то плотничал или мастерил по металлу, а кто-то просто ухаживал за цветами и деревьями. Правило: «чисто не там где убирают, а там где не мусорят» на все сто процентов работало в этом райском уголке.

Закинув сумку в номер и сполоснув вспотевшее от жары лицо, Юрий направился в штаб. Соловьев ждал его в кабинете, и к его приходу освободил для практиканта второй письменный стол, до этого заваленный папками с документами и принес из «ленинской комнаты» еще один стул.

– Присаживайся. На ближайший месяц это твое рабочее место.

– О' кей.

– Не люблю когда окейничают, но тебе разрешаю. Они там, на западе все окейничают, – Артем Иванович указал на подоконник, куда переложил со стола часть папок. – С завтрашнего дня будешь брать по одной, но только те, что с личными делами, знакомиться с характеристиками и фотографиями и создавать независимый психологический портрет. Все свои мысли оформляй в виде отчета по каждому фигуранту в отдельности.

– Понял.

– И еще, в столовой ты наверняка заметил двух девчонок на раздаче.

– Классные девушки.

– Они тебе тоже глазки строили. Так вот, даю тебе три дня сроку войти к ним в доверие и выяснить о них всю подноготную.

– Интим разрешается?

– Не запрещается.

«Неплохое начало практики! – с азартом охотника обрадовался молодой и неженатый. – Мне тут уже начинает нравиться».

* * *

Администрация Зоны старалась до минимума свести бытовые заботы, дабы вся людская энергия уходила на труд и научный поиск. Поэтому жизнь на объекте после рабочего дня была как при победе коммунизма в отдельно взятом районе. Функционировал Дом культуры с кружками самодеятельности, вязания, шитья, художественными и музыкальными, Спортивно-оздоровительный комплекс с бассейном и двумя спортзалами, профилакторий с минеральными ванными из местной скважины, и прочими профилактическими процедурами. И всё это было абсолютно бесплатно. Имелся свой детский сад и начальная школа. Старшие школьники учились и проживали в интернате в Арзамасе, а на выходные приезжали к родителям.

Каждое воскресенье отмечали чей-нибудь день рождения, бурно праздновали государственные праздники, ну и конечно, посвящение вновь прибывших в «робинзоны» этого островка науки. Новички были явлением крайне редким, поэтому к встрече торжественно готовились и устраивали шикарный праздник. Не обходилось и без художественной самодеятельности. Выступали доморощенные комики, жонглеры, фокусники и даже один дрессировщик с собственным петухом, специально отобранным в местном подсобном хозяйстве и ставшим общим любимцем.

Для улучшения быта в каждой семье имелась своя стиральная машина и самый современный цветной телевизор «Радуга». Причем все это, включая импортную мебель, жители Зоны приобретали за тридцать процентов стоимости. Остальная часть оплачивалась профсоюзом и дотацией из государственного бюджета. Сто процентов бесплатными были путевки в лучшие пансионаты и санатории страны, как для работников, так и для их детей.

Чем больше Зотов знакомился с бытом робинзонов, тем ярче Зона ассоциировалась у него с Солнечным городом из произведения Николая Носова про Незнайку и его друзей. Прочитав в детстве эту замечательную сказку, Юрий всегда мечтал попасть в такую же утопию, где все люди жили бы в радости, взаимной доброте и безмерном счастье. И вот теперь, сам того не ожидая, он оказался в центре этого рая на земле.

* * *

В лаборатории стоял полумрак. Призрачный свет дежурной лампы отражался от многочисленных колб, пробирок и трубочек и, преломившись в сосудах с зеленоватыми, красными и фиолетовыми жидкостями, переливался всеми цветами радуги.

В углу помещения, за лабораторным столом сидел человек в белом халате. Его голова безжизненно упала на грудь, руки повисли вдоль тела, на полу лежала выскользнувшая из пальцев авторучка. Человек выглядел неподвижным, и невозможно было определить, уснул он навсегда или только временно.

Внезапно в тишине лаборатории раздался глухой бой настенных часов. Человек вздрогнул и медленно поднял голову. Призрачный свет упал на его осунувшееся лицо, заиграв зловещими бликами от пробирок. Некоторое время он сидел неподвижно, следя уставшим взглядом за перемещениями в прозрачной жидкости красно-коричневых червеобразных тел. На какое-то мгновение он очнулся, но затем его взгляд снова потух, и тяжело встав со стула, человек отрешенно осмотрелся по сторонам. Он был выше среднего роста, но сейчас, сгорбившись под невидимой тяжестью, казался намного ниже. Медленно ступая, словно каждый шаг отдавался мучительной болью, он подошел к сейфу, взял с верхней полки маленький пузырек и вылил его содержимое в пробирку.

Казалось, все это он делал автоматически, не отдавая отчет своим действиям и не сознавая последствий. Взяв пробирку в правую руку, человек посмотрел на часы, поднес их к уху, послушал мирное тиканье и еще раз взглянул на стрелки. Медленно, ссутулившись, словно дряхлый старик, он пересек помещение и вошел в следующий лабораторный отсек. Внутри стояли большие из толстого стекла аквариумы. Человек останавливался напротив каждого и подолгу рассматривал обитателей, словно прощался с ними.

За стеклом прыгали, бегали или ползали разного вида пресмыкающиеся. Но попадались и весьма экзотические твари, найти которых даже в «Красной книге» вряд ли бы получилось. Все они были детищем этой лаборатории – жертвами генной инженерии, благодаря которым создавалось оружие будущего.

Крупный советский ученый, лауреат Ленинской и Государственной премий, академик АН СССР Анатолий Сергеевич Никифоров с первых же дней своей научной деятельности стал рабом идеи по созданию новой расы сверхчеловеческих существ. Работая над генетическим анализом различных хромосом, Никифоров за долгие годы сумел локализовать и идентифицировать большую их часть. На основе этого можно было программировать будущих мутантов, изменять признаки целых народов или просто уничтожать их, не беспокоясь о собственной жизни, ибо этническое оружие изначально было рассчитано на уничтожение только одной или нескольких заранее определенных человеческих популяций.

Надо отметить, что и за рубежом, и в нашей стране Никифоров не был пионером в этой области и лишь принял эстафетную палочку у своих предшественников.

Особый интерес к этой проблеме советская наука начала проявлять в 20-е годы. Так, например, лаборатория под руководством Олега Манойлова проводила эксперименты сначала с группами «чистокровных» евреев и русских, а затем и с представителями смешанных браков. После продолжительных исследований ученому удалось создать «лакмусовую бумажку»[16], позволяющую выявлять расовое различие по крови. В дальнейшем Манойлов приступил к исследованию других расовых групп, благодаря чему опроверг теорию Дарвина о некогда существовавшем «общем предке» человечества. Кроме того, ему удалось определить «шестую» человеческую расу с голубой кровью, после чего ученый выдвинул шокирующую теорию о происхождении человека от высокоразвитых рептилоподобных существ. После его секретного доклада на Коллегии все исследования были тут же засекречены, а лаборатория закрыта. Дальнейшая судьба Манойлова и его группы до сих пор находится под грифом «секретно». Одно время появились слухи, что ученому поручили создание универсального солдата для Красной Армии. Манойлов, якобы, справился с заданием, но во время очередных испытаний мутант зверски расправился со своими создателями и был ликвидирован спецгруппой НКВД. Учитывая чисто технические возможности тех лет, скорее всего это были лишь слухи, но сама идея не канула в лету вслед за своими разработчиками.

Еще один знаменитый ученый Сергей Юдин, чья судьба оказалась не столь трагичной, в 30-е годы стал автором технологии сохранения и переливания крови, слитой у покойников[17], подвешенных вниз головой. Как и в случае с Манойловым, тут же поползли слухи о жутких мутациях, которые должны проявиться в потомках людей с «трупной кровью». В большинстве случаев слухи распространяли завистники или не совсем здоровые люди, способные и в Чебурашке увидеть злого мутанта. Конечно, можно до бесконечности спорить об этической стороне подобного метода, но в итоге «трупная кровь» спасла тысячи человеческих жизней. Пик её использования пришелся на 1967-й год, когда в одной только Москве извлекалось до 2,5 тонн крови в год.[18]

Несмотря на большую работу, проведенную в 30-50-х годах, бурный всплеск генной инженерии пришелся на шестидесятые годы. Вдохновленный новыми идеями, тогда еще молодой, энергичный и с непомерными амбициями Анатолий Сергеевич Никифоров возглавил небольшую лабораторию, в дальнейшем влившуюся в один из секретных научно-исследовательских институтов.

Поначалу, одурманенный своими успехами и обрушившимися на него положительными отзывами в ученой среде и, соответственно, всеми благами и привилегиями от государства, он особо не задавался этическим вопросом: к чему в конечном итоге могут привести его исследования. Он уверовал, что, как и ядерное оружие, его новейшие разработки станут лишь очередным сдерживающим фактором агрессии Запада против социализма и никогда не будут применены по своему прямому назначению.

Впервые он усомнился в своей слепой вере два года назад, когда узнал о тех опытах, которые спецслужбы проводили с его оружием в Африке и Южной Америке. Но опять-таки, то были лишь первые проблески одурманенного сознания. По-настоящему прозрение пришло недавно, но, учитывая предшествующие и сопутствующие этому обстоятельства, Никифоров не был этому рад.

Пройдя по отсеку с подопытными животными, академик вернулся в лабораторию и встал в центре помещения. Пробирку с жидкостью он все это время крепко сжимал в правой руке. Еще раз, взглянув на часы, Анатолий Сергеевич поднес пробирку к губам и...

Он не успел выпить содержимое. Дверь в лабораторию резко открылась, и на пороге появился высокий статный мужчина в рабочем комбинезоне. Благородные черты и манера держаться отказывались гармонировать с рабочей одеждой – скорее ему пошел бы фрак или на худой конец стильный костюм. Приблизившись вплотную, мужчина властно и спокойно посмотрел в глаза академику:

– Это не выход. Дай сюда.

– Стас, это ты? – промямлил несостоявшийся самоубийца, как будто только сейчас узнал его. – Зачем ты пришел?

– Затем, чтобы ты не наделал глупостей. Так себя не очищают.

– Ты знаешь, как? – недоверчиво спросил Никифоров, но всё же поставил пробирку на край стола.

– Да. Но об этом мы поговорим чуть позже, когда ты сможешь рассуждать здраво и поймешь, что именно я хочу сказать. А сейчас, Анатолий Сергеевич, поедем домой.

При упоминании о доме академик вздрогнул всем телом.

– Ты думаешь, я свихнулся? – взвизгнул он. – Я в здравом уме и обдуманно делаю этот шаг.

– Да, разумеется, но ты не учел то обстоятельство, что ты не один, – все также спокойно и уверенно перебил Стас. – Подумай о тех людях, что умерли от ваших препаратов, и о тех, кто еще может умереть, если мы не остановим этих фанатиков.

Академик съежился, испуганно оглядываясь по сторонам. В одно мгновение ему почудилось, что души покойников вышли из своих могил и приближаются к нему, чтобы призвать к ответу за всё зло, сотворенное в стенах этой лаборатории.

– Мне страшно, уведи меня отсюда, – взмолился Никифоров.

Стас выплеснул содержимое пробирки в раковину и тщательно сполоснул. Затем взял академика под локоть и как маленького ребенка бережно повел за собой.

[8] «Почтовыми ящиками» называют режимные организации – заводы, НИИ и т.п., работающие на оборонную промышленность. Таким предприятиям присваиваются условные номера, например № Б-1452.

[9] ГДР – Германская Демократическая Республика, входила в социалистический лагерь; после развала СССР ликвидирована 31 августа 1990-го года по государственному договору с Федеративной Республикой Германии.

[10] Цеховик – в советское время подпольный производитель товаров народного потребления, в основном дефицита – модная обувь, верхняя и нижняя одежда и тому подобный ширпотреб.

[11] Служба наружного наблюдения.

[12] О том, каким образом подросток оказался втянутым в тайную операцию КГБ против ЦРУ подробно рассказано в трилогии «Одноклассник Ы».

[13] Среднее городское профессионально-техническое училище.

[14] Особые отделы – подразделения военной контрразведки КГБ, входившие в состав Советской армии, авиации и флота. Сотрудники отделов, как правило, носили ту же форму, что и военнослужащие данного формирования.

[15] «Почтовый ящик» № В-2688 до 1990-го года являлся Рижским НИИ радиоизотопного приборостроения «РНИИРП».

[16] Способ приготовления реактива можно найти в свободном доступе в интернете.

[17] Забор «трупной крови» осуществлялся далеко не у всех покойников, а только умерших от определенного вида болезней.

[18] В настоящее время в институте Н.В. Склифосовского ежегодно получают до одной тонны «трупной крови».

2

Исламбек Теймуразович поднялся по трапу самолета вслед за шумной компанией молодых людей в одинаковых спортивных костюмах, возвращавшихся со сборов на всесоюзной базе Медео. Его место было во втором ряду с краю, но когда он зашел в салон, то с чувством глубокого разочарования увидел в своем кресле старого знакомого. Словно высеченное из камня лицо с непреклонным взглядом улыбалось Шаху одними губами, тонкими и прямыми как нить. Старый знакомый поздоровался первым:

– Добрый день, Бек, – он встал в проход и жестом предложил Шаху место у иллюминатора.

– Добрый день, товарищ майор, – по-восточному широко приветствовал мафиози.

– Полковник, – вежливо поправил попутчик.

– Прошу прощения, товарищ полковник, летит время. Да и вы сейчас в гражданской одежде. Я так понимаю, выбора у меня нет.

– Выбор есть всегда, важно сделать правильный.

С майором ГРУ[19] Алексеем Дружининым судьба свела Исламбека три года назад при достаточно трагических обстоятельствах. Тогда они помогли друг другу положительно решить ряд личных вопросов, и с тех пор их дорожки не пересекались. И вот теперь, именно тогда, когда за спиной Шаха маячил агент ЦРУ, он вновь оказался под пристальным вниманием этого сурового офицера разведки. Значит… Шах боялся даже предположить, чтобы это могло значить.

Исламбек неторопливо протиснулся на указанное место, при этом сканируя цепким взглядом соседние кресла. Но вокруг сидели мамаши с детьми, влюбленная парочка и несколько аксакалов, явно не подходящих под параметры бойцов спецназа. Чуть успокоившись, Шах отметил про себя:

«Видимо полковник летит один. Это радует».

Мощная фигура офицера бесцеремонно подвинула студенистый бок Шаха и уселась рядом.

Когда самолет набрал высоту, и в салоне началось шумное хождение по проходу многочисленных спортсменов, Дружинин приступил к сути вопроса:

– Зачем ты летишь в Москву?

Исламбек сложил руки как при молитве и закатил глаза к потолку:

– Хочу посетить священный мавзолей и поклониться праху великого вождя пролетариата.

– Не ёрничай. Наши «соседи»[20] могут неправильно истолковать твои благие намерения.

– Они меня ждут?

– В случае неожиданной встречи с ними тебе будет нелегко объяснить свой внезапный визит, – уклончиво ответил полковник.

Теперь визит действительно выглядел некстати, и Шах пристально посмотрел в глаза собеседнику:

– Мне надо бояться чего-то конкретного?

– Зачем тебе понадобился академик Никифоров? И не говори мне, что ты впервые слышишь эту фамилию.

Мафиози вытянул удивленное лицо:

– Он мне не нужен. Мне нужна женщина. Как говорят французы: «шерше ля фам».

– Какая именно женщина?

– Одна его знакомая, – попытался соврать Исламбек, хотя уже понял, что это бесполезно.

– Ну, с некоторой натяжкой можно и так сказать.

– Кто еще кроме вас знает об этом?

– Есть люди, и они могут быть крайне недовольны, что ты затеял свою игру.

На предпоследних словах офицер сделал особое ударение, давая понять, что в таких партиях у преступников не может быть «своих игр» и только дураки способны поверить в россказни Шаха о непричастности спецслужб, тем более учитывая статус академика и его «знакомой».

У Исламбека зачесалась левая пятка – это был верный признак того, что он находится на рубеже очень важного для себя решения. И оттого, что он надумает в этом самолете, будет зависеть не только его будущее, но и сама жизнь.

– Я клянусь Аллахом, мне не нужен Никифоров. Я его и пальцем не трону и буду обходить за сотню километров. Мне нужна всего лишь его ассистентка.

– Для кого?

– Ну, вы же знаете, с кем я в хороших отношениях...

Исламбек снова лукавил. Полковник вполне мог владеть информацией о том, что мафиози руководил одним из важных «секторов экономики» разветвленной преступной организации, в состав которой входили не только некоторые коррумпированные чиновники из партийного аппарата, но и ряд высших армейских чинов, а также определенный круг лиц из руководства МВД, Прокуратуры и КГБ. А посему полковник должен был подумать на последних.

Но вполне возможно имелись и другие варианты неожиданного появления офицера ГРУ, например, если полковник засланный казачок и это очередная игра спецслужб. Или с приходом к власти Андропова, в самой Организации произошел раскол, и теперь они с еще большим усердием собирают друг на друга компромат. Или никакой КГБ его в Москве не ждет, и все это игра самого полковника, а Шаха собираются использовать «вслепую». Но в данной ситуации при любом раскладе Исламбеку не светило ничего хорошего. Скорее всего, и заманчивое предложение ЦРУ останется лишь предложением, если конечно оно не заинтересует советские спецслужбы.

Дружинин сделал вид, будто проглотил отговорку Шаха:

– Тогда почему они готовятся к твоей встрече?

– Очередные ведомственные разногласия, – ответил Бек, стараясь сохранить спокойствие. – Мне не привыкать.

Он снова попытался вывернуться, на что полковник лишь криво усмехнулся. И тот и другой знали, что советские мафиозные структуры нужны советской элите, а значит, дело совсем в другом.

Недавнее брежневское время для коррумпированных чиновников всех мастей и рангов было самым прибыльным и спокойным. Да иначе и быть не могло под крылышком генсека, который неоднократно повторял в кругу соратников и друзей: «Вы не знаете жизни. Никто не живет на одну зарплату». Для продажной элиты, которой преступный мир поставлял валюту и другие импортные «деликатесы», эти годы оказались временем выгодных сделок с Западом, хотя страна и не вписывалась в логику конкурентного развития капитализма.

Учитывая недостатки советской системы, преступные группировки играли незаменимую экономическую и социальную роль. Особенно ярко это отражалось в южных регионах нашей страны, где мафия воплощала собою необходимый порядок, подменяя своими структурами недееспособную номенклатуру Партии, а значит, как следствие и правоохранительные органы, перед которыми задача ставилась однозначно – подчищать низы, не трогая верхи.

Но кроме мафии «внутреннего употребления», в состав которой входили «цеховики», торгаши, партийные функционеры на местах и крутившиеся вокруг них криминальные элементы, с конца 70-х годов начала сформировываться и другая мафия – мафия высшего эшелона. Состояла эта каста новых «воров в законе» в большинстве своем из работников Внешторга, сотрудников Посольств и представительств за рубежом, курирующих офицеров КГБ и «смотрящих» из партийной верхушки. Вот эти люди на мелочи не разменивались, работали исключительно с зарубежными активами и напрямую с валютой.

Но так было еще полгода назад. Сейчас же пришло время Андропова, а потому ни у кого не возникало сомнений в том, что «железный генсек» рано или поздно сломает устоявшиеся нормы поведения переродившейся советской элиты и возьмет все финансовые потоки под свой личный контроль.

– Хорошо, Исламбек, я тебя предупредил. В столице не появляйся, отсидись где-нибудь в Твери, Ярославле, а лучше в Вологде. Сегодня вечером туда прямой рейс из Москвы. Без моего приказа из Вологды ни шагу. Своего человечка по фамилии Садальский предупреди, что дальнейшее руководство его действиями я беру на себя. Меня представишь в качестве делового партнера. Всё понял?

– Конечно, дорогой Алексей, спасибо за беспокойство. Исламбек никогда не забывает хороших людей.

«Проклятый шайтан, он даже знает о моем «золотом запасе».

Вслух Исламбек спросил:

– Но позволь узнать, какой тебе интерес так утруждаться?

Полковник смерил любознательного соседа леденящим взглядом хладнокровного убийцы и также холодно ответил:

– Мой интерес останется при мне. А тебе, дорогой Бек, я гарантирую жизнь минимум до тех пор, пока ты этот интерес подогреваешь.

– А дальше?

– А дальше каждый сам за себя.

Шах вежливо улыбнулся. Он особо и не надеялся раскрутить полковника на откровенность, но мало ли – вдруг что-то проскочит между строк. Но не проскочило.

Даже человеку, не посвященному в тонкости работы Первого отдела[21] ясно, что невозможно просто так подойти и завязать знакомство с засекреченным ученым или его ассистентом. На это дано право только одному «особому» человеку – сотруднику госбезопасности. Вот ему позволено все: запросто подойти к любому своему подопечному, как бы между прочим влезть в его личную жизнь, в его душу, в его постель, наконец, ибо личная жизнь секретных ученых, также как и общественная, принадлежит государству и находится под строжайшим контролем.

Но это в оптимальном варианте. В жизни все обстоит несколько иначе. Исламбек понимал, что вряд ли ассистентка академика побежит в Первый отдел со своими сентиментальными рассказами о любовных похождениях. Но это вовсе не означало, что КГБ так ничего и не узнает. В конце концов, любовника вычислят, и тогда могут возникнуть вопросы к заказчику.

Исламбек понимал, что противиться ГРУ или КГБ не только бессмысленно, но и опасно, а значит, придется сдать спецслужбам своего исполнителя, а самому по совету полковника временно уйти в тень и со стороны понаблюдать, чем всё закончится.

Что же касалось исполнителя, то в уголовной среде, в которой вращался Исламбек, вряд ли можно было бы найти человека, способного не только приблизиться к ассистентке, но и завоевать её сердце. Тем не менее, у мафиози имелся один вариант на «черный день». Человека этого Шах взрастил собственными руками и считал своим «золотым запасом». Исламбек не был разведчиком, но азы агентурной работы знал и понимал, что ни один активно действующий агент долго не живет. Поэтому самых ценных людей надо задействовать как можно реже – чтобы сохранить их как можно дольше. Шах был бережливым хозяином и держал свой «золотой запас» на крайний случай. Случай настал, и бережливость была неуместна.

«Золотой запас» величали Александром Александровичем Садальским. Женщины таяли в его руках, как воск, и заодно, когда осознанно, а когда нет, передавали своему любовнику интересующую Исламбека информацию. История жизни Садальского была достаточно примечательна и на ней стоит остановиться более подробно.

…Жил-был в одном из поселков Коми АССР простой парень Сашка Хмурый. Работал раскряжевщиком на «нижнем складе» – так называется место обработки привезенной из леса древесины. Имел свой частный дом, жену и сына и, казалось бы, должен был и не мечтать о большем счастье. Но не устраивало Сашку пусть обеспеченное, но однообразие – душа требовала чего-то иного, но вот что именно, и куда податься – парень не знал.

И вот однажды его серой жизни суждено было кардинально измениться. А началось всё, как это часто бывает – с крутого запоя. В таких случаях жена спроваживала мужа в баню подальше от себя и ребенка. Там он обычно «гудел» целую неделю, а то и больше, а затем, напарившись и отмывшись, в обновленном виде возвращался к родному очагу.

Через два дня после начала пьянки Сашка подцепил в поселковом магазинчике пришлого барыгу и вместе с ним уединился в бане. Опустошив третью бутылку, собутыльники поругались, и хозяин, плюнув на нового приятеля и еще больше расстроившись, уехал к другу в Сыктывкар. Барыга остался ночевать в бане в гордом одиночестве.

Когда на следующее утро жена пошла к речке, то увидела вместо бани обуглившиеся бревна, а вместо мужа – его почерневший труп.

Местный участковый прекрасно знал о Сашкиных запоях, поэтому никакой медицинской экспертизы не было. Да и какая может быть экспертиза в отдаленном комятском поселке?

Через месяц после похорон мужа убитая горем вдова уже принимала у себя нового претендента на главу семьи. И вот на ночь глядя, когда они легли в кровать дабы заняться земными утехами, внезапно распахнулась дверь, и на пороге в сеянии полной луны появился светлый образ покойного муженька.

Не успев даже вскрикнуть, бедная вдовушка так и рухнула без сознания, а претендент на ее пышные формы, ни живой, ни мертвый, крестясь и бормоча «Отче наш», сполз с супружеского ложа и попятился к окну.

Надо отдать должное Сашке, он не стал хвататься за топор. Когда все трое пришли в себя и сели за стол переговоров, выяснилось, что все это время Хмурый гостил у друга в Сыктывкаре, а в бане сгорел неизвестный барыга: видимо, закурил на лавке и уснул. Вот так, волею судьбы Сашка оказался «живым трупом».

Справедливо решив, что это Божье проведение и освобождение от прежней опостылевшей жизни, он не стал расстраиваться, благословил родную жену на долгую счастливую жизнь в новом браке и был таков.

Снова направляясь в Сыктывкар, он еще не знал, чем будет заниматься. А тут в дороге встретил отмотавшего срок зека, который, узнав про удивительную историю Сашки Хмурого и прикинув все плюсы от его теперешнего положения, уговорил его уехать вместе с ним в столицу. Сашка согласился, и в скором времени предстал перед очами несравненного Исламбека.

Меткий глаз Шаха сразу приметил в простом деревенском парне будущего сердцееда, и на целый год отправил его проходить обучение в свою личную школу. Сашке пришлось штудировать не только математику, экономику и право, но и пройти общий курс по истории, живописи, музыке, а также бальным танцам и манерам поведения в светском обществе. К концу обучения ему подготовили новые документы на имя Александра Александровича Садальского, и теперь уже родная жена или друзья детства не смогли бы узнать в респектабельном джентльмене бывшего Сашку-раскряжевщика…

На господина Садальского мафиози и планировал возложить столь непростую задачу войти в ближний круг засекреченного академика.

Волею судьбы Шах оказаться в центре «любовного треугольника» – КГБ, ГРУ и ЦРУ, который в любой момент мог оказаться для него «бермудским». Несомненно, его уже выбрали на роль «убитого горем отца», а потому во главе угла теперь маячило не призрачное золото, а собственная жизнь.

Исламбек знал, что офицерам армейской внешней разведки запрещено действовать на территории своего государства. Но он также знал, что применительно к спецслужбам слово «запрещено» вовсе не означает категорическое «нет». Когда это очень нужно – всегда можно. И всё же Исламбек прикинулся овечкой, заискивающе посмотрел на собеседника и осторожно спросил:

– А почему столь ответственную операцию вы не хотите провести собственными силами? Скромные возможности моих людей не могут сравниться с вашими подготовленными кадрами.

– Не прибедняйся, – холодно ответил полковник. – Женщина должна вляпаться в настоящее дерьмо.

Шах заметил в серых глазах офицера откровенную неприязнь и насмешку, и ничего удивительного в этом не было. «Летучие мыши»[22] не жаловали чекистов, могли строить им козни, и это было взаимно, а учитывая специфику и вполне оправданно. Но и те, и другие – профессионалы высочайшего класса и как любой профессионал уважали друг друга. А вот таких как Исламбек не уважал никто, и офицеры-силовики тем более. Для них он просто паук, которого неприятно даже раздавить, не то, что в руки брать. И хитрый восточный лис знал, что его раздавят сразу, как только он выполнит всю грязную работу и станет ненужным.

«А может, все намного проще, – рассуждал Исламбек, ерзая в кресле самолета. – Ведь зачем-то же надо было полковнику ГРУ так откровенно засвечиваться, показывая свой явный интерес к академику. Значит, он рассчитывает на то, что информация эта попадет в чьи-то уши, и я тот самый болтливый телефон. Остается не прогадать, кому из моего длинного списка шайтанов следует позвонить в первую очередь».

Словно читая его мысли, полковник предупредил:

– И последнее Шах, не вздумай проболтаться о нашем разговоре. Ты меня знаешь, из-под земли достану.

Исламбек тяжко вздохнул и вытер платком выступившую на лице испарину.

* * *

Солнце нещадно палило землю, словно перепутав Подмосковье с пустыней Сахара. Дождя не было вторую неделю, и все придорожные кусты стояли седыми от пыли. Вокруг стрекотали кузнечики, летали бабочки и пчелы. Для них погода была как нельзя лучше.

Со стороны березовой рощи уверенным шагом по краю дороги чтобы не пылить шел человек средних лет. В руках он держал корзину и видимо был большим любителем сходить в лес по грибы да ягоды. Правда, в начале лета это выглядело несколько странно. И еще, что не вписывалось в его «грибной костюм» – это солнцезащитные очки.

Подойдя к поселку, мужчина замедлил шаг, внимательно осмотрелся и также быстро проскочил в калитку ближайшего дома. Затерявшись среди высоких кустов малины, он перевел дыхание, подошел к веранде и постучал. На его призыв из дома вышла женщина преклонного возраста. Прикрывшись ладошкой от солнца, она не слишком вежливо проворчала:

– Заблудился, что ли? Шляются тут все кому не лень, а потом мыло в бане пропадает, да девки ваши вечно трусы свои разбрасывают. А мне охота потом прибираться за всеми вами. Заразу еще какую занесете...

Мужчина миролюбиво улыбнулся:

– Прошу прощения за беспокойство, но я лично к вам и по очень важному делу.

– Комнаты не сдаем, у самих родственников хоть отбавляй. Так что, мил человек, шел бы ты дальше. Может, в центре поселка и найдешь комнатушку.

– Да я, собственно, не за этим к вам приехал, уважаемая Татьяна Матвеевна.

Мужчина вежливо поклонился, чем окончательно ввел хозяйку в недоумение.

– Предлагаю пройти в дом и всё обсудить, – мужчина расплылся в обворожительной улыбке.

– Ну, проходи, коль пришел, да еще как величать меня знаешь, – женщина подозрительно прищурилась. – А сам-то кто будешь?

– Я все объясню, но только не на этом солнцепеке.

Мужчина жестом предложил войти в дом и галантно пропустил женщину вперед.

* * *

Высокий, худощавый, черноволосый, внешне чем-то напоминающий Дон Кихота в молодые годы, но без усов, капитан госбезопасности Валентин Семенович Корнеев был старшим оперативно-следственной группы. Под его началом служили два опытных офицера – старший лейтенант Сергей Вересов, он же здоровенный детинушка и русский богатырь, и капитан Александр Крупицын по комплекции полная противоположность Вересову, но ничем не уступающий по бойцовскому духу. В отделе полковника Бойкова эта группа молодняка стояла на особом счету. Шеф поручал им самые трудные и в ряде случаев «глухие» дела. И все знали, что эта троица справится даже с совершенной безнадегой.

Минуту назад Корнеева вызвал полковник. Для отчета о текущем деле было рановато, но дисциплинированный капитан не стал ломать голову, гадая, зачем вдруг понадобился начальству.

– Разрешите, товарищ полковник? – как-то слишком по-военному отчеканил Валентин. – Капитан Корнеев по вашему приказанию прибыл.

– Проходи, присаживайся, – Бойков снял очки в тонкой позолоченной оправе и указал на ближайший к себе стул. – Понимаю, что прошли всего сутки, но выкладывай, что накопал по Шаху.

– По прилету в Москву аэропорт он не покидал, взял билет на Вологду и этим же вечером вылетел. В аэропорту ни с кем не встречался, в камеры хранения не заходил. В промежутке между рейсами просидел в кафе в полном одиночестве.

– А в самолете? Ведь не просто так он сделал крюк через столицу.

– В тот день прямой рейс на Вологду был только из Москвы, но изначально Шах транзита не брал. Одна из стюардесс рейса Целиноград-Москва утверждает о напряженном разговоре Бека со своим соседом, но самого диалога она не слышала. Степень напряжения определила по лицам.

– Из наших?

– Внештатная.

– Выяснил, с кем Шах общался в самолете?

– В процессе. На данный момент установлен факт его полета по поддельному паспорту. Составлен словесный портрет, объявлен негласный розыск силами Конторы. [23]

– Вот это правильно, поднимать шум по линии МВД рановато, спугнем и Шаха и второго. А самого-то Бека нашли?

– Нет пока. Сообщение нашему вологодскому управлению пришло с опозданием, что позволило Шаху уйти из аэропорта незамеченным. Местные работают над этим.

Бойков принял суровый вид и его внушительные размеры, казалось, заполнили собою весь кабинет:

– Если бы Шах заметал следы, то выбрал бы машину. А тут рванул без личной охраны, да еще таким зигзагом. Выясняй, капитан, что у нас за игры намечаются. Нельзя его упускать, как в прошлый раз. Я понимаю, что тогда улик не хватило, да и сейчас официально его «крыша» в целости и сохранности. Но и ты здесь не для того, чтобы её латать, а для того, чтобы дырявить. Еще вчера я бы сам посоветовал тебе обходить Шаха стороной, но сегодня, слава богу, политика изменилась, так что всё в твоих руках.

– Так точно, Владимир Николаевич, сделаем мы этому Шаху мат в два хода.

Бойков удовлетворительно кивнул и указал подчиненному на лежащую на столе папку:

– Ознакомься.

Валентин быстро пробежал глазами текст. Он схватывал на лету и через минуту был готов к действию:

– Разрешите выполнять?

– Вечером доложишь свои соображения.

– Слушаюсь.

Товарищи по оружию ждали Корнеева в кабинете.

– Ну, как? – спросил Вересов, виртуозно вертя ручку между пальцами. – Приказал Шаха брать живым или мертвым?

– Его еще найти надо. А пока берите фоторобот таинственного соседа по самолету и дуйте в аэропорт, переговорите с таксистами, местной милицией, может, кто и вспомнит чего. А я сейчас махну в пригород в один о-очень секретный «почтовый ящик».

– Ты у нас мастер по секретам.

Офицеры не стали уточнять у старшего суть дела: если им об этом нужно будет знать, Корнеев сам скажет. В некоторые дела лучше вообще носа не совать, если хочешь остаться при погонах и дожить до пенсии.

Будучи еще председателем КГБ, Андропов приложил максимум усилий, чтобы и у самих чекистов и у простых граждан служба в Комитете казалась романтическим делом. Сознание собственной исключительности, причастности к чему-то секретному, недоступному другим гражданам страны подкреплялось и строгими правилами разведки – каждый уровень мог знать только то, что положено данному уровню. Другими словами нижестоящих сотрудников информировали об истинных целях и задачах только при необходимости.

Начальство строго отслеживало, чтобы подчиненные не знали информацию, выходящую за рамки их прямых обязанностей. За это им платили хорошую по меркам простого советского человека зарплату, давали квартиры, продовольственные заказы и другие привилегии типа бесплатного проезда на всех видах транспорта. У КГБ были свои поликлиники, госпитали, ателье, дома отдыха и санатории, куда ездили за смехотворную стоимость.

– Машину я на сегодня забираю, – подвел черту Валентин и сделал рукою общий привет.

– Поня-ятно, – передразнил Вересов манеру начальника растягивать слова. – Будем жариться на своих двоих.

– Зачтем это как внеплановую физподготовку.

Через полчаса Корнеев был на окраине столицы. Над шоссе висело марево от раскаленного асфальта, горячий ветер врывался в салон несущейся на полной скорости «волги», но особой свежести не приносил.

Еще через пятнадцать минут Корнеев въехал в небольшой город-спутник и у первого светофора свернул к Институту биологических исследований.

Начальник Первого отдела был предупрежден о приезде московского товарища и ждал его на проходной.

– Майор Тучкин, – представился он, протягивая рыхлую руку.

Внешне майор был похож на Вини Пуха. Он и песенку напевал: «Я тучка, тучка, тучка, а вовсе не медведь...». Но на этом сходство Тучкина с добрым сказочным героем заканчивалось.

– Капитан Корнеев, – ответил на приветствие Валентин, нависнув над маленьким майором, словно удав над кроликом.

Тучкин был уже в годах и считал дни до пенсии, а тут нате вам с кисточкой – непонятный интерес начальства к обычной смерти простой уборщицы. Ну ладно, пусть не простой, а работающей в особо секретной лаборатории, но ведь всего лишь уборщица. Да и смерть была самая, что ни на есть банальная – сердечный приступ во время приготовления пищи. От газовой горелки огонь перекинулся на скатерть, и через минуту, да еще при такой жаре на улице деревянный дом полыхал как свечка. Милицейские, пожарные и медицинские эксперты выдали свое заключение, но видимо у Комитета имелись и собственные соображения. А может визит следака из Управления был всего лишь обычной перестраховкой, и зря Тучкин так волнуется.

В Первом отделе Корнеев просмотрел личные дела всех, кто имел допуск в лабораторию.

– Мне необходимо переговорить с каждым из них.

– Устроим, – быстро заверил Тучкин.

В течение следующих двух часов Валентин беседовал с научными сотрудниками института и обслуживающим персоналом, имеющим допуск в лабораторию академика Никифорова. Их было не так много – десять человек, одиннадцатой по штатному расписанию числилась покойная уборщица.

Ничего особо интересного Корнеев не услышал, хотя зоркий глаз Валентина заметил некоторую нервозность руководителя лаборатории – заместителя директора по научной работе сорокадевятилетнего Анатолия Сергеевича Никифорова. Конечно, академик объяснил свое состояние вовсе не расстройством от преждевременной кончины уборщицы, а тем, что его оторвали от очень ответственного опыта. Что ж, если так, то ничего удивительного в его поведении не было – а кто любит, когда отрывают от важного дела, к которому шел, может быть, всю свою сознательную жизнь. Но пометку в своем блокноте Корнеев сделал.

Вторым человеком, на кого капитан обратил внимание, была доктор наук Марина Сергеевна Николаева – сорокалетняя стройная женщина, с первых же мгновений общения поражавшая глубиной зеленых глаз и теплым, буквально ощутимым голосом. Она излучала необыкновенную энергию, и с ее появлением в кабинете стало светлее и радостнее.

Валентин так и не смог четко определиться, что заставило его «поставить крестик» напротив фамилии Николаевой – мужское понимание женской красоты или чутье сыщика. А может всё сразу.

На какое-то мгновение Корнеев даже представил себя холостым, но то была лишь минутная слабость. Он любил свою жену и ни разу не изменил ей, хотя возможностей при его службе было выше крыши. Его друзей откровенно удивляла подобная верность. Все они тоже были женатыми, но никогда не упускали возможности расслабиться на стороне. Впрочем, несмотря на удивление и непонимание, боевые товарищи Валентина не могли не уважать его за верность и в глубине души завидовали такой любви.

– Как вам Николаева? – прокряхтел майор, когда дверь за Мариной закрылась. – В этом году ей стукнет сорок один, а выглядит не больше восемнадцати. Эх, мне бы ее годы, уж я бы эту кобылку отработал по полной…

– Я вас понимаю.

К пяти часам вечера Корнеев вернулся в Москву и представил Бойкову подробный отчет о поездке.

– Нервничал, говоришь? В свете последних событий это может быть истолковано несколько иначе.

– Опрос сослуживцев показал, что в последнее время академик ведет себя нестабильно: подавленное состояние внезапно переходит в необъяснимую вспыльчивость, хотя раньше он всегда был предельно сдержан и уравновешен. Ряд коллег объясняют это возрастными изменениями, остальные склоняются к версии о последних неудачных опытах. Никифорова всегда считали везунчиком, а тут сплошные провалы.

– Ерунда. Неудачные опыты лишь подстегивают ученых, а не кидают их в самоедство и депрессию. Тут дело не в опытах и не в климаксе.

– Неудачные опыты могут быть прикрытием.

– Неплохая мысль. Установи постоянное наблюдение за академиком. Я должен знать о каждом его шаге, обо всех контактах, даже случайных с незнакомыми ему людьми. Особое внимание обрати на тех, кто вьется вокруг него помимо работы. В общем, не мне тебя учить. Дерзай, капитан!

* * *

– Разрешите, Дмитрий Алексеевич?

Бойков вошел в кабинет генерала Потапова и в течение десяти минут почти слово в слово передал рапорт Корнеева.

Генерал вытер платком лоснящуюся в складках шею и строго спросил:

– Надеюсь, Корнеева ты еще не посвящал во все тонкости этого дела?

– Никак нет. Только с вашего разрешения.

– Пусть пока поработает вслепую. Так оно и для чутья полезнее и для дела надежнее, – генерал подвинул вентилятор ближе к себе и подставил лицо под струю воздуха. – На днях был зафиксирован новый канал односторонней передачи с американского разведцентра на территории ФРГ. Устойчиво принимать сигнал можно как в Алжире, так и в Москве. Учитывая эти факторы в совокупности с действиями Шаха, предположим, что американцы клюнули на дезу и взяли академика в разработку. Это хороший сигнал. На данном этапе операции «соседи» и «тройка»[24] отойдут в тень, и следующий ход за нами. Наша задача вычислить нелегала и всю его сеть, но аккуратно, чтоб не спугнуть. На второго такого академика американцы уже не клюнут, и если поймут, что вместо щуки им подсунули червяка, то в худшем случае свернут операцию, а в лучшем перейдут на резервный канал, и не факт, что мы вовремя узнаем на какой именно. Разумеешь?

– Так точно.

– Достань мне резидента, и я лично дам знать, когда и как его можно будет дергать за нервы.

– Всё понял, сделаем.

– Что там будет с Алжиром, нас не касается, африканское направление остается за ПГУ[25]. А вот под носом у Хозяина разгребать нам с тобой, – Потапов сделал паузу и многозначительно продолжил: – Но это еще не все наши задачи на ближайшее время...

* * *

Год назад славная девушка Катенька Киселёва благополучно перешла на последний курс института и с началом нового учебного года приступила к дипломной работе. Разрабатывая на то время уникальную и перспективную теорию в области генной инженерии, она и не предполагала, что через два месяца её работа будет засекречена вместе с разработчиком, а куратора из числа преподавателей института заменит человек в штатском.

Преддипломную практику Катя проходила в секретной лаборатории под руководством доктора Николаевой. Защита дипломной работы проводилась в полном смысле слова за закрытыми дверьми вне стен учебного заведения. И вот теперь, год спустя аспирантка Екатерина Киселёва готовилась к двухмесячной командировке в один из филиалов НИИ где-то под Арзамасом, куда ей предписывалось прибыть в понедельник утром.

– Марина Сергеевна, а что мне можно взять с собою?

Николаева оторвалась от микроскопа, с тоской в глазах по любимой даче и озеру посмотрела в окно и уверено ответила:

– Купальник точно бери, а всем остальным тебя обеспечат на месте.

– А вы туда уже ездили?

– Нет, слава богу, не представилось, у меня и здесь работы невпроворот. Завтра суббота, а мне придется тут допоздна сидеть, в то время как некоторые на озере отдыхают. Еще эти гэбисты[26] своими задушевными беседами отвлекли.

Под «некоторыми» Марина Сергеевна подразумевала своего научного руководителя академика Никифорова. Будучи его ассистенткой, зачастую ей приходилось быть «девочкой на побегушках» – сбегай туда, сбегай сюда, принеси то, принеси это. Но приходилось молчаливо мириться, раз руководитель её научной работы такой уважаемый ученый.

Катя пожала плечами:

– А я так и не поняла, чего эти гэбисты от нас хотели. Неужели из-за смерти бабы Тани?

– Думаю, да.

Прощаясь с лабораторией, девушка огляделась по сторонам и вздохнула:

– Если честно, мне от этой командировки как-то не по себе. Я мечтала продлевать людям жизнь, а не укорачивать её.

– Ну, деточка, ты уже взрослая девушка и сама должна понимать, что всё зависит от знака, который ты поставишь впереди уравнения. А по поводу подопытного материала не переживай. Воспринимай их как обычных лабораторных крыс, тем более, по сути, так оно и есть. А вообще у них там мощная сырьевая база, с нашей не сравнить.

– И всё-таки боязно.

– Привыкнешь. Первое время я тоже боялась и даже порывалась уйти из науки.

– И что вас удержало?

– Любовь к родине, преданность партии и правительству и забота о моем благосостоянии.

– Это веские аргументы, – Катя наивно улыбнулась и взглянула на часы. – Всё, Марина Сергеевна, побегу в кадры за командировочными. Сюда уже возвращаться не буду, так что Анатолию Сергеевичу от меня большой привет.

– Обязательно передам. Успехов тебе. Если что, звони мне вечером на домашний, – и тихо добавила: – Хотя они и домашний прослушивают…

Сноски:

19 Главное разведывательное управление Генерального штаба Вооруженных сил СССР.

20 На сленге спецслужб «соседями» друг друга называли сотрудники КГБ и ГРУ.

21 Первый отдел – отделы в советских организациях, занимавшиеся поддержанием режима секретности и политической безопасности. Первый отдел был в каждой организации имевшей отношение к научно-технической информации, например, работающий на «оборонку» завод или НИИ. Первые отделы входили в структуру КГБ и не подчинялись руководству предприятия. Отделы контролировали доступ к секретной информации, поездки заграницу, использование пишущих машинок, ксероксов и других печатающих устройств для предотвращения копирования секретной информации или распространения самиздата. В современной России обязанности Первых отделов мало чем отличаются от советского периода.

22 Эмблема ГРУ – парящая над земным шаром летучая мышь.

23 Контора – сленговое название Комитета государственной безопасности.

24 Третье управление КГБ (военная контрразведка в Вооруженных силах СССР).

25 Первое Главное Управление КГБ (внешняя разведка).

26 Сленговое слово от аббревиатуры КГБ.

3

Вот уже пятый день с момента своего приезда на Зону Юрий пребывал в эйфории от «Солнечного города». В молодости всегда жизнь кажется веселее, люди добрее, солнце ярче, а небо голубее. Но пришла долгожданная суббота и…

После плотного завтрака в столовой-ресторане Артем Иванович поспешил домой за пляжной подстилкой, когда ему навстречу выбежал дневальный по штабу:

– Товарищ капитан, у нас ЧП. В четырнадцатом секторе второго блока обнаружен труп офицера охраны. Труп изуродован до неузнаваемости, но, судя по уцелевшей нашивке и записям в оперативном журнале – это лейтенант Макарин. Начальник охраны ждет вас в «Центральной».

В отличие от караульной службы наземной части Зоны, заступающей на дежурство строго по Уставу в шесть часов вечера, дежурные подземного объекта заступали на смену в восемь утра, то есть за час до начала рабочего дня у гражданских лиц.

– Сейчас без четверти девять. Почему сразу не сообщили мне?

– Виноват, но дежурный по штабу приказал сначала найти Макарина.

– Начальнику Зоны и директору института сообщили?

– Сегодня суббота, кто на речке, кто на озере. Машины за ними посланы.

– Хорошо, свободен.

Судя по сообщению дневального, ЧП произошло в секторе второй категории секретности, поэтому Соловьев счел возможным привлечь практиканта. Пара крепких рук, зорких глаз и светлая голова вполне могли пригодиться.

Юрий успел позавтракать раньше начальника и в это время радостно шлепал на пляж в компании двух симпатичных девушек-фигуранток. Но на их пути, словно из-под земли вырос Артем Иванович.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – в присутствии посторонних лиц практикант обращался к наставнику строго по Уставу. – Согласно графику выходного дня сопровождаю вверенные мне тылы на местный пляж.

– Это правильно, – похвалил капитан и обратился к девушкам: – Девчата, в виду непредвиденных обстоятельств я вынужден забрать вашего кавалера минимум до обеда.

– Ну, раз надо, так надо, – расстроились девушки и с пониманием закивали головами. – Юрчик, мы будем ждать тебя на нашем месте.

– Я обязательно приду, – он весело помахал им рукой.

Когда отошли на некоторое расстояние, капитан дал «отбой»:

– С заданием ты справился, так что с этими двумя «тылами» разрешаю завязывать.

– Есть новое задание?

– Ты же хотел настоящее боевое, вот ты его сейчас и получишь.

– Да ладно!

– Вот тебе и ладно. Забежим в штаб, возьми блокнот и ручку, а я свой «криминальный чемоданчик».

Через пятнадцать минут особист и практикант вошли в двухэтажное здание института и спустились на первый подземный уровень, где находился Центральный пост и основной вход в подземную часть секретных лабораторий.

«Центральная» представляла собою небольшой зал со встроенными в обшивочную панель телевизорами по одной из стен. Под видеоконтролем находился центральный вход в лабораторию, имевшую четыре автономных блока, расположенных на четырех подземных уровнях. Под контролем телекамер также были кодированные грузовой и аварийный выходы, расположенные один на химзаводе, другой на радиоточке, и воздухозаборники системы вентиляции. Посреди Центрального поста возвышался пульт управления системы жизнеобеспечения, контроля и сигнализации. Днем в «Центральной» несли службу офицер охраны и два диспетчера. После рабочего дня оставался только офицер, имеющий прямую телефонную связь с дежурным по штабу, начальником охраны, начальником Зоны, начальником Особого отдела и директором института.

Поздоровавшись с офицерами, Соловьев открыл оперативный журнал:

– Как был обнаружен труп?

Все устремили взгляды на лейтенанта.

– Я заступил на смену в восемь ноль-ноль. Макарина на посту не было, и я решил, что он вышел по нужде. Через пять минут, проверив ванную комнату и туалет, я сообщил старшему дежурному об исчезновении сменщика и получил разрешение на осмотр лаборатории. Труп Макарина я обнаружил в четырнадцатом секторе второго блока. Заблокировав дверь, я тут же сообщил об этом в штаб.

– Во время осмотра лаборатории ты заметил что-нибудь необычное?

– Только то, что уже сообщил – труп лейтенанта и в двух метрах от него мертвого «экземпляра».

Артем Иванович на мгновение задумался, и затем решительно направился к лифту.

– Кстати, – сказал он уже в дверях, – товарищи офицеры, насколько я понимаю, о случившемся знаем только мы, поэтому не стоит расширять этот круг без моего ведома. И еще, опечатайте магнитофонную запись ночных разговоров Макарина и, пожалуй, всего объекта и доставьте в мой кабинет.

– Слушаюсь! – ответил за всех начальник охраны.

Спустившись на второй подземный этаж, Соловьев, Зотов и начальник охраны капитан Саблин подошли к четырнадцатому сектору второго блока.

Когда отпечатки пальцев с кнопок кодового замка были сняты, Соловьев набрал шифр. Дверь бесшумно открылась, впустила посетителей и тут же захлопнулась за их спинами. Автоматически загорелся свет. Офицеры и практикант стояли в начале длинного коридора, по обе стороны которого располагались одиночные камеры, похожие на тюремные, но с одной заметной разницей: стена с дверью, выходившая в коридор, была сделана из прозрачного пуленепробиваемого пластика, причем прозрачного только со стороны коридора.

В камерах находилось по одному человеку. На первый взгляд они ничем не отличались от обычных людей, и лишь неподвижный «мертвый взгляд» говорили об их неполноценности. Всё жизнеобеспечение заключенных, включая подачу еды, было автоматическим, что полностью изолировало их от окружающих. Это и был подопытный материал, именуемый в документах «экземплярами».

Проходя по коридору и рассматривая контингент камер, умом Юрий понимал, что все эти люди за стеклом жестокие насильники и маньяки, что НИИ делает полезное дело, разрабатывая вакцины от вирусов-убийц и всё же… смотреть на «живых покойников» было неприятно. Безусловно, со временем привыкаешь ко всему, но сейчас Юрий с неприязнью отвел взгляд от стекла.

Благодаря звуконепроницаемости стен и достаточную глубину подземного объекта в помещении стояла зловещая тишина. Труп лейтенанта увидели в конце коридора. Растерзанное тело лежало напротив восьмой камеры и напоминало кровавое месиво из фильмов-ужасов. Голова находилась чуть в стороне, словно ее выдернули из тела как пробку из бутылки. Грудная клетка и живот были разорваны, из-под лохмотьев одежды торчали обломки ребер, куски мяса и внутренностей. Кишки, скрученные в клубок, валялись рядом, будто убийца специально вытягивал их, наматывая на руку, а затем бросил возле тела.

Юрий не привык к зрелищам подобного рода, и тошнота непроизвольно подступила к горлу. Он громко сглотнул, но нашел в себе силы продолжить осмотр.

Убийца лежал примерно в двух метрах от жертвы, выставив вперед руки со скрюченными окровавленными пальцами и застывшим в предсмертной судороге звериным оскалом.

В тиши подземелья звонок остановившегося лифта прозвучал так неожиданно и громко, что трое живых невольно вздрогнули. Двери открылись, впуская в коридор военврача и двух санитаров из медчасти. Соловьев отвел врача в сторону и негромко сказал:

– Мне нужно подробное заключение о причинах смерти офицера и экземпляра. Я понимаю, что по внешним признакам труп лейтенанта не оставляет сомнений в механизме убийства, и всё же будьте внимательны. Без моего ведома трупы из здания института не выносить и до особого разрешения держать в морозилке. Вскрытие сделаете у себя в медчасти самостоятельно и без свидетелей. И еще, если официальная версия о несчастном случае не будет совпадать с вашим личным мнением, прошу подготовить два заключения о смерти. Оба документа должны быть в моем кабинете к пяти вечера.

– Слушаюсь!

Когда место происшествия было сфотографировано, а трупы упакованы и вынесены из отсека, Соловьев снова открыл свой чемоданчик криминалиста, достал необходимые инструменты и снял отпечатки пальцев с кнопок кодового замка в камеру.

Минут через десять вернулся начальник охраны. Соловьев жестом подозвал его к себе:

– Слушай сюда, Петр Александрович, по Зоне наверняка поползут различного рода слухи, а то и сплетни, поэтому сделайте предварительное оповещение по внутреннему радио, представив ЧП как несчастный случай.

Козырнув, Саблин исчез за дверьми лифта. Соловьев обернулся к Юрию, который все это время, молча, наблюдал за действиями своего куратора:

– Я тут еще немного поработаю, а ты дуй на поверхность и набросай список вопросов и план расследования. Разрешаю сходить на речку. Проточная вода хорошо проветривает мозги, а то я смотрю какой-то ты бледный. Но ровно в двенадцать, чтобы как штык в моем кабинете. Девочкам на пляже расскажешь о несчастном случае, но, не вдаваясь в кровавые подробности. Вопросы?

– Вопросов нет, – Юрий с энтузиазмом кивнул и поспешил удалиться с места убийства, пока Иваныч не передумал. Идея поработать на речке была гораздо приятнее, нежели пыхтеть в душном помещении штаба.

С момента разработки двух очаровательных фигуранток, небольшой плес с трех сторон окруженный кустами ивы являлся местом отдыха Зотова и компании.

– Юрчик, ну наконец-то, мы уже соскучились! – воскликнула жгучая брюнетка в импортном купальнике.

– Жаночка, я спешил, как мог! – он на ходу скинул с себя одежду и плюхнулся между Жаной и Викой. – Девочки, у меня ровно пять минут полежать с вами, потом я искупаюсь и сяду вон под ту иву заниматься срочными оперативно-следственными мероприятиями.

Вика кокетливо спросила:

– А ты успеешь за пять минут?

– Что именно?

– С нами полежать.

– Викуль, боюсь, что только это я и успею.

Ровно через десять минут Юрий вытер полотенцем мокрое после купания тело и с блокнотом и ручкой в руках удалился под тенистое дерево.

Со стороны задумчивый молодой человек выглядел еще сексуальнее, но девушки не рискнули беспокоить такого важного товарища и терпеливо ждали, с интересом поглядывая в его сторону.

* * *

Полулежа на больничной кровати, Юрий Владимирович Андропов принимал очередные профилактические процедуры в спецотделе ЦКБ по обслуживанию высших государственных и партийных руководителей и членов Политбюро ЦК КПСС. Сейчас это было единственное «свободное» время в его жестком графике, когда генсек мог вызвать к себе бывших коллег с Лубянки и обсудить ряд вопросов в неофициальной обстановке.

После планомерного устранения всех потенциальных претендентов на престол советской империи и став полноправным руководителем страны, Юрий Владимирович приступил к осуществлению своих давних планов по многим направлениям дальнейшего развития и укрепления мощи Советского Союза. Прежде всего, это касалось интенсификации производства, ускорения научно-технического прогресса, совершенствования управления народным хозяйством, усиления ответственности кадров, организованности и дисциплины, неуклонного роста материального и духовного уровня жизни народа.

Огромное внимание уделялось дальнейшей интеграции с западной Европой, что по замыслам «железного генсека» в конечном итоге должно было привести к монополизации мировых рынков. Последнее было наиболее убийственно для Соединенных Штатов Америки, так как подобный экономический и политический союз вполне мог задвинуть США на вторые роли, окончательно лишив возможности влиять не только на Европу, но и в перспективе на весь мир. Впрочем, сама идея «слияния» Востока и Запада была не нова и разрабатывалась товарищем Сталиным еще в 1952 году, за что, собственно, он и был отравлен год спустя.

Только что закончился июньский Пленум ЦК КПСС, на котором Андропов обозначил свой реформаторский курс с важнейшего заявления о необходимости «познать по-настоящему страну и общество», дать грамотную, научную диагностику сложнейших явлений, которые на протяжении десятилетий переживал СССР.

«Стратегия партии в совершенствовании развитого социализма должна опираться на прочный марксистско-ленинский теоретический фундамент, – выступал он на Пленуме ЦК. – Между тем, если говорить откровенно, мы ещё до сих пор не изучили в должной степени общество, в котором живём и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок».

В своем выступлении Андропов затронул вопрос о расширении социалистической демократии и гласности, а также назвал основные направления новейшей научно-технической революции, которые обеспечили бы Советскому Союзу технологический переворот во многих сферах производства.

«Переход отечественной экономики к интенсивному развитию, к соединению не на словах, а на деле преимуществ нашего социалистического строя с достижениями научно-технической революции – вот наша первостепенная задача».

Но наряду с красивыми речами с высоких трибун Андропов понимал – прежде чем реформировать страну, её необходимо очистить от грязи и был готов к трудностям непростого пути «ассенизации». Но даже он, как никто другой знающий жизнь с изнанки, не ожидал, что гниль проникла столь глубоко. Видимо слишком много времени прошло с момента смерти Сталина, и чиновники давно забыли, как нужно бояться. Открыто восхваляя Советский Союз, в душе они ненавидели свою страну, презирали и брезгливо морщились на её народ. Привилегии советской системы их более не привлекали, а потому оставался единственный стимул для их честной работы – страх за собственную шкуру.

Безусловно, Андропов не планировал погрузить страну в репрессии 30-50 годов. Советская карательная система должна была работать в строгом соответствии с законом и с обязательным и неотвратимым наказанием вне зависимости от прежних заслуг, чинов и званий и уж тем более кумовства во всех своих проявлениях.

Начав чистку «авгиевых конюшен» с уничтожения мафии высшего эшелона, Андропов сразу снискал уважение и доверие среди простого населения, которое с присущим русскому человеку терпением дождалось-таки очередное пришествие сильного «царя-батюшки», способного урезонить обнаглевших «бояр».

* * *

В дверь вежливо постучали. В палату вошел Чебриков, поздоровался и замер в ожидании дальнейших указаний. Предложив место на стуле, Андропов пристально взглянул на него, словно хотел проникнуть в самые потаённые уголки генеральской души. Это продолжалось пару секунд, чего обычно хватало, чтобы почувствовать себя как на детекторе лжи. Но Чебриков принадлежал к «старой гвардии» и за долгие годы научился смотреть в разные глаза, а когда надо и смиренно опускать свой взор в землю.

Юрий Владимирович протянул ему кожаную папку:

– Виктор Михайлович, ознакомься с информацией. Жду от тебя предложения, кому можно поручить это дело.

В палате наступила тишина. Генсек стал что-то быстро записывать в свой блокнот, дав генералу время на изучение документа.

Знакомясь с текстом служебной записки руководителя ГРУ, в какой-то момент Чебрикову показалось, что он и сам может не знать всех нюансов задуманной полгода назад многоходовой операции «Прометей». А значит, полным видением ситуации обладает лишь один человек – Хозяин, что в шпионских играх является весьма распространенной практикой, тем более учитывая роль Андропова одновременно и как руководителя страны и как главного вдохновителя «Прометея». Чебриков знал только то, что должен был знать на своем уровне и его – честного служаку и преданного соратника это вполне устраивало.

Что же касалось самой многоходовой операции то, говоря простым языком, это был план достижения цели в несколько этапов. Со стороны неосведомленному наблюдателю мероприятия плана должны были казаться отдельными событиями несвязанными между собой единой целью, но в действительности являлись неотъемлемой частью плана.

Разработка многоходовой операции начинается с формирования «скелета». В зависимости от характера операции количество и статус посвященных может разниться, но в классическом варианте их трое – автор идеи и он же основной разработчик, его непосредственный начальник, и в обязательном порядке куратор или доверенное лицо из числа руководителей высшего звена. Далее на «скелет» наращивается «мясо», состоящее из нескольких, на первый взгляд независимых и вполне самодостаточных направлений. К разработке «мяса» привлекаются группы профессионалов, при этом каждая группа трудится исключительно на одном направлении и не знает о существовании параллельных. В процессе реализации «многоходовки» могут решаться различные второстепенные задачи, но в конечном итоге множество этих комбинаций сводится в одну «паутину», которая преследует одну единственную цель и приводит к одному единственному результату, ради которого всё это и создаётся.

Теоретически всё очень просто, но на этом простота заканчивается, и начинаются «жестокие игры».

Ознакомившись с документом, Чебриков без лишних эмоций произнес:

– Нам придется бок о бок работать с «соседями».

– Бок о бок, но не совместно, – поправил Юрий Владимирович.

– Виноват, не совсем точно сформулировал, – Виктор Михайлович слегка замялся и затем всё-таки высказал мысли вслух: – Хотелось бы взять инициативу в свои руки.

– Не сейчас, иначе высока вероятность спугнуть и своих и чужих. Их человек уже в игре и вам отводится роль «слепого». Оперативное прикрытие «соседей» только в случае крайней необходимости. Ставки слишком высоки, Виктор Михайлович, да и погоны фигурантов немалые.

– Я это понимаю. Десятое сентября более не повторится.

10-е сентября 1982-го года вошло в историю СССР как попытка «милицейского переворота» под руководством тогдашнего министра внутренних дел Николая Анисимовича Щёлокова. И этот вопиющий по советским меркам факт мог стать неожиданностью разве что для простых граждан.

Придя к власти, хитрый Брежнев позволил Андропову в лице КГБ создать «государство в государстве», а затем дал добро своему любимцу Щёлокову подготовить достойный противовес, что и было блестяще выполнено. Оно и понятно – пока холопы дерутся, у них нет ни сил, ни времени подсиживать Хозяина. Непримиримая борьба между КГБ и МВД продолжалась вплоть до смерти дорогого Леонида Ильича и была наполнена многочисленными трагическими событиями. Наблюдая, как Андропов уверенно приближается к рулю власти и фактически держит умирающего генсека на «коротком поводке», ровно за два месяца до кончины Брежнева министр внутренних дел решился нанести упреждающий удар и арестовать бывшего председателя КГБ, а нынче секретаря ЦК КПСС. Но Щёлоков не учел одного – к этому времени его ведомство было насквозь пропитано агентами с Лубянки. Благодаря предательству офицера, лично отвечающего за арест Андропова, «милицейский переворот» был предотвращен, а три посланные за секретарем ЦК группы обезврежены бойцами подразделения «Альфа». В тот день Щёлоков окончательно подписал себе «смертный» приговор и сразу после похорон Брежнева был смещен со своего поста. На Николая Анисимовича было заведено уголовное дело, но это уже совсем другая история…

Личный враг был уничтожен, но оставалось множество других, которые предчувствуя непростые для них времена стали объединяться в оппозиционные группировки. На их выявление и ликвидацию могло потребоваться слишком много времени, которого у Андропова просто не было в связи с ухудшающимся здоровьем. Нужен был толчок, искусно разработанная провокация, благодаря которой «теневики» сами вышли бы на свет, и попали в жесткие объятия ребят с Лубянки.

Андропов закончил писать в блокноте и снова устремил на Чебрикова свой проницательный взгляд:

– Кому поручишь проведение операции?

– Учитывая особый статус, считаю нецелесообразным увеличивать круг посвященных. Предлагаю генерала Потапова.

– Не возражаю.

* * *

За прошедшие пять дней практики Юрий в принципе не мог ознакомиться со всеми особенностями объекта, к тому же имея вторую группу допуска. Но он всем своим нутром чувствовал, что убийство в лаборатории не является несчастным случаем, и для начала решил разобраться, на чем именно основываются его подозрения.

Как говорил незабвенный полковник Сидоренко на кафедре внешней разведки: «То, что слышат ваши уши, видят глаза и чует нос, в итоге может оказаться вовсе не тем, чем кажется на самом деле. Поэтому победит не тот разведчик, у кого острее зрение, слух и обоняние, а тот, чья интуиция сильнее».

«Раскручивая» своего наставника еще до убийства офицера охраны, Юрий успел узнать, что хотя заключенный в шестой камере и относился к экземплярам четвертой категории, но он не был бросовым материалом для серийных опытов, а принадлежал к числу программируемых исполнителей для спецзаданий.

Поначалу откровенность своего куратора Юрий приписывал исключительно своему шарму и навыкам, полученным в школе КГБ. Но затем всё-таки нашел в себе силы усомниться в своем могуществе, и признать тот факт, что информацию ему сливают осознанно. Он снова «наехал» на Иваныча, и тот наконец-то раскололся, что получил особые указания руководства посвятить практиканта в подготовку экземпляров, но, не вдаваясь в подробности алгоритмов самого программирования. Собственно капитан этих алгоритмов не знал и знать не мог, но обязан был следить за тем, чтобы практикант в пылу чрезмерного усердия «случайно» не выведал их у научного персонала.

Что же касалось экземпляров, то они готовились в качестве программируемых исполнителей в двух основных вариантах. У первого варианта была индивидуальная программа на уничтожение определенного человека или объекта. Второй вариант был более сложный – исполнитель носил общую программу на уничтожение. По сложившимся ситуациям, примерный перечень которых он получал, исполнитель сам должен был выбрать жертву, но убрать ее мог только после получения подтверждающего сигнала. Кроме того, в подобные экземпляры закладывался вариант «Атака» – система специальных кодовых сигналов, по которым исполнитель должен был ликвидировать любого человека, находящегося в поле его зрения.

Для каждого исполнителя разрабатывался индивидуальный код, если конечно их не объединяли, например, в штурмовую группу. Приказ на уничтожение мог быть цифровым, музыкальным, речевым и передаваться в разных диапазонах. Закодированный сигнал записывался на магнитную ленту и дублировался. Рабочий вариант отправлялся в Москву, дубликат оставался в лаборатории в секретном архиве. Доступ к архиву имели начальник Особого отдела и начальник Зоны. Так как экземпляр, убивший лейтенанта, был еще не готов в качестве исполнителя, и весь рабочий материал находился на Зоне, утечка информации из Москвы исключалась. Но даже если кто-то и завладел бы магнитной лентой, то без специальной аппаратуры, не зная ключа, вряд ли бы смог ею воспользоваться.

Кроме ведущего профессора Сергея Евгеньевича Смагина в подготовке экземпляров принимали участие доктор наук Галина Ризаевна Зиманова и в подготовке «особых» исполнителей – профессор Владимир Михайлович Голубев.

«Что ж, – подытожил Юрий, лежа на теплом песке неподалеку от двух скучающих в одиночестве девушек, – если я докажу, что убийство не является несчастным случаем, мне останется вычислить, кто из этой троицы или их ассистентов мог отдать приказ исполнителю на уничтожение лейтенанта. Вот, если бы еще выяснить мотивы...»

Невольно вспомнились школьные годы и детективное агентство «Рога и копыта», как он вместе с другом Игорем Галкиным разрабатывал планы оперативно-следственных мероприятий по розыску вражеских шпионов. Тогда игра в детективов и разведчиков тоже казалась серьезным и ответственным делом. Прошло пять лет, а что изменилось? Юрий по-прежнему сидел с блокнотом и ручкой в руках и пытался разложить по полочкам сложившуюся ситуацию. Вот только на этот раз рядом не было верного друга.

Он открыл блокнот и сделал первую запись: «Несчастный случай». Подумав, зачеркнул и решил записывать все по порядку.

План расследования

Вопросы:

1. Почему лейтенант покинул пост:

а) увидел что-то необычное, угрожающее;

б) заметил нарушение инструкции;

в) имеет личный интерес;

г) обычное человеческое любопытство;

д) действовал по чьему-то приказу.

2. Почему не сообщил дежурному по штабу:

а) не успел;

б) не смог – нарушение связи и т. д.;

в) если действовал по собственной инициативе или по приказу, то хотел остаться незамеченным.

3. Как смог проникнуть в сектор…

Юрий оторвался от блокнота.

«Элементарно. Четырнадцатый сектор не относится к числу научных отсеков и отсеков первой категории секретности, поэтому личный код лейтенанта, заложенный в память компьютера, давал право открыть дверь и второго блока и четырнадцатого сектора и, соответственно, шестой камеры».

Юрий зачеркнул третий пункт и продолжил записывать:

4. Почему лейтенант открыл именно шестую камеру:

а) личный интерес;

б) приказ;

в) камера была открыта;

г) в ней происходило что-то необычное.

5. Почему зомби напал на Макарина:

а) получил сигнал;

б) повреждение в программе;

в) самозащита (конфликт);

г) до конца не подготовлен.

6. Кто мог отдать сигнал на уничтожение:

а) профессор Смагин;

б) профессор Голубев;

в) доктор Зиманова…

«Старая гвардия, – усмехнулся Юрий, поставив рядом с фамилиями большой знак вопроса. – Такие приучены молчать, хотя… Они еще должны помнить товарища Сталина, и при первом же шухере вполне могут наболтать друг о друге чего знают и еще больше чего не знают. Особенно этот Голубев. Какой-то он жиденький, трусоватый, хотя и строит из себя крутого. Итак, продолжим…»

г) ассистенты и техник: всего четыре человека;

д) начальник Зоны полковник Набелин;

е) директор филиала профессор Седой;

ж) заинтересованные лица (шпионы);

з) случайные лица.

Правда, над «случайными лицами» Юрий поставил второй знак вопроса. Дело в том, что научно-технический персонал и служащие могли входить только в свои блоки. Любая попытка проникновения в соседний блок без разрешения старшего ответственного лица или без соответствующего запроса и допуска тут же пресекалась блокирующим устройством. Сигнал шел на центральный пост, срабатывала сигнализация, и нарушителя быстро брали за жабры.

В документах Особого отдела подобное нарушение было зафиксировано только один раз полтора года назад. Как выяснила комиссия, это оказалось случайностью.

Что же касалось офицеров охраны, то они могли пройти в любой из четырех блоков лаборатории, но и на них распространялись табу. Офицеры имели право входить только в отсеки камеры и служебные помещения второй категории. Для первой категории им необходимо было сделать специальный запрос.

В каждом блоке были свои отсеки первой категории. Туда имели право входить научно-технический персонал данного блока, а также особист и администрация Зоны, то есть начальник объекта, директор филиала и два их заместителя. Во внештатных или чрезвычайных ситуациях раскладка была в зависимости от инцидентов, перечень которых был заложен в центральный компьютер.

Покончив с вопросами, Зотов набросал план действий:

1. Осмотреть квартиру Макарина.

2. Получить заключение экспертизы.

3. Проверить алиби у подозреваемых.

4. Проверить систему безопасности.

5. Проверить главный компьютер.

«Ладно, пока все», – он взглянул на часы.

До двенадцати дня оставался почти час, и Юрий с таинственным видом подвалил к ожидавшим его подружкам.

* * *

Празднование полувекового юбилея крупного советского ученого, лауреата Ленинской и Государственной премий, академика АН СССР Анатолия Сергеевича Никифорова было в полном разгаре. Кроме коллег академика и его лучших учеников, в число коих входила и доктор наук Марина Сергеевна Николаева, также присутствовали и некоторые официальные лица Кремля.

После протокольного чествования в торжественном зале Дома ученых, все близкие друзья и родственники собрались в загородном особняке академика.

Два неприметных человека из числа нанятой на сегодняшний вечер обслуги стояли чуть в стороне и старались не привлекать к себе внимания гостей. Они были как бы частью интерьера, который иногда нервирует, но с которым приходится мириться.

– Всё успел снять? – спросил тот, что был меньше ростом и более щуплый.

– Обижаешь.

– Отлично. Теперь понаблюдай вон за той парочкой.

Он кивнул в сторону Николаевой и ее кавалера – высокого, чуть худощавого, уверенного в себе мужчину. Они стояли у окна, о чем-то мило переговаривались и периодически кидали друг на друга весьма красноречивые взгляды. Всего несколько минут назад они перешли на «ты».

– Послушай, Саша, – Марина Сергеевна кокетливо положила ладонь на его грудь. – За этот вечер ты успел узнать обо мне почти всё, а я о тебе совсем ничего. Так нечестно.

Садальский улыбнулся и поцеловал даме руку:

– О чем именно ты хотела бы знать?

– Всё! – нисколько не смущаясь, выпалила Марина, чувствуя странную легкость в общении с этим человеком.

– Тогда начнем с работы. Я второй заместитель министра легкой промышленности.

– А почему не первый?

– Возрастом не вышел.

– Ты прав, слишком хорошо выглядишь для министра.

– Спасибо, – рассмеялся Сан Саныч.

Марина Сергеевна и в будние дни любила шокировать коллег своими дорогими нарядами, но сегодня в честь юбилея превзошла все ожидания и надела самое роскошное платье с декольте. Полупрозрачное цвета морской волны оно волнующе обтягивало её стройную фигуру, а рыжие от природы волосы волнами спадали на плечи. Она была божественно прекрасна, и мужчины с завистью посматривали на её кавалера.

– А каково ваше семейное положение, товарищ? – с шутливой строгостью парторга осведомилась Николаева.

– Я холост.

– Не может быть.

Садальский грустно улыбнулся:

– Моя жена и дочь погибли пять лет назад в автомобильной катастрофе.

– Прости, я не знала. И у тебя никого больше не было?

– Я пробовал, но так и не смог найти мою женщину.

Он с надеждой посмотрел ей в глаза, полные теплоты и нежности.

Сан Саныч не мог не понравиться. Его учтивые манеры, глубокий голос, высокое положение в обществе и дающая надежду на замужество свобода в личной жизни – всё вместе это постепенно затягивало жертву в расставленные сети. Непринужденным, откровенным и обязательно остроумным разговором Садальский словно паук искусно плел свою паутину. Но кроме чисто внешнего антуража чувствовалась в нём и сила настоящего мужчины, мимо которой обычно не могла пройти ни одна женщина.

Вечер закончился далеко за полночь. Садальский предложил новой знакомой свои услуги и личное авто. Марина не возражала. Оба уже знали, чем закончится их первая и дай бог не последняя встреча.

* * *

После обеда и до позднего вечера капитан и практикант обсуждали причины убийства дежурного офицера, сначала наедине между собой в кабинете Соловьева, а затем перейдя этажом выше на экстренном совещании в узком кругу с начальником Зоны и директором института. Впрочем, на совещании Юрий прилежно помалкивал, ловя каждое слово и еще больше настроение, и реакцию на ЧП руководства секретного объекта.

А реакция у всех троих была однозначной с единственно верным для них выводом – несчастный случай вследствие грубейшего нарушения покойным лейтенантом своих должностных обязанностей. «Стрелочник» был определен, и теперь в угоду московскому начальству оставалось грамотно оформить решение на бумаге.

Ночь прошла беспокойно. Юрий часто просыпался, в голове крутились то бессвязные мысли, то уж совсем фантастические теории глобального заговора в отдельно взятом районе. И так всю ночь.

В воскресенье, придя после завтрака в штаб, его ожидала еще одна новость – под утро капитана Соловьева с подозрением на перитонит забрала «неотложка». Операция благополучно завершилась, и в настоящий момент особист отходил от наркоза в медчасти. Это означало, что с понедельника и на ближайшую неделю мозговой центр по расследованию ЧП переместится в одиночную палату для выздоравливающих.

А к вечеру последняя на сегодняшний день новость настигла практиканта перед самым ужином. Ему позвонила начальник курса подполковник Зварич:

– Добрый вечер, Юрий.

– Здравствуйте, Валерия Михайловна. Слушаю вас.

– Учитывая временную нетрудоспособность Соловьева, принято решение поручить тебе предварительное расследование убийства. С завтрашнего дня ты назначен ВрИО начальника Особого отдела с получением всех необходимых допусков.

Юрий слегка опешил, но твердость голоса не потерял:

– Спасибо за доверие, но меня этому не учили. Здесь нужен опытный следак, а не боец невидимого фронта.

– И что этот опытный следак накопает? Несчастный случай на производстве?

– Ну-у… всё зависит от следака, точнее, от того, на что его ориентируют.

– Ты мыслишь в правильном направлении. Следователь по особо важным делам, конечно, приедет, но не так быстро.

Наступила пауза.

– Чего замолчал?

– Думаю.

– Это правильно. И чего надумал?

– Это непростое убийство.

– Основания?

– Пока на уровне интуиции.

– Уже что-то. В восьмом классе тебя тоже не учили благородному делу сыска и, тем не менее, ты неплохо с этим справлялся. А посему у тебя ровно пять дней, чтобы узнать истинные причины убийства и что и кто за этим стоит. Вопросы?

– Буду стараться. Соловьева информировать?

– Советоваться без сомнения можно и нужно, но осторожно, чтобы не выдать себя. Считай это экзаменом перед допуском к нелегальной работе.

– Понял. Этот телефон на прослушке?

– Прослушивается, но не сейчас. Начиная с завтрашнего дня, я буду сама тебе звонить в промежутке между шестнадцатью и семнадцатью часами. В это время ты должен находиться в кабинете один.

– Так точно.

– Тогда желаю успехов.

– Спасибо, Валерия Михайловна. Рад был вас слышать.

– Взаимно, – улыбнулась женщина и с удовлетворением подумала: «Год обучения не прошел для него даром».

* * *

В понедельник утром на столе полковника Бойкова лежал список и фотографии всех гостей академика.

– А это что за гусь?

– Александр Александрович Садальский, – уточнил Корнеев, – входит в московскую группировку Исламбека и является его лучшим будуарным агентом. Шах задействует его крайне редко и ориентирует исключительно на дамочек из высшего общества, – капитан оттопырил большой палец и указал на потолок.

– Почему до сих пор не работает на нас?

– Исламбек больше платит, – усмехнулся Корнеев и, спохватившись, закашлялся.

– Давно надо было объяснить товарищу Садальскому его патриотический долг перед Родиной.

– Сделаем.

– Поступили данные, что в марте этого года Интерпол задержал подельника Шаха некоего Мао Ли. А в начале мая Шах встречался с одним интересным типом по имени Андрей. Ребятам из алма-атинского управления взять его не удалось – хитёр живчик оказался, но сам факт его контакта с Беком, а теперь еще и появление Садальского в среде секретных ученых наводит на определенные мысли. Необходимо выяснить, что связывает Шаха и Никифорова. Академик либо не так прост, как хочет казаться, либо вляпался в дерьмо и теперь не знает, как отмыться.

– Организуем хорошую баньку, товарищ полковник.

– Только аккуратно. Наша задача всячески оберегать советских ученых, а вот хорошую баньку с веничком ты обязан организовать для тех, кто на наших ученых вздумал посягнуть.

– Слушаюсь.

– Что Николаева?

– Родители умерли, но есть одно «но» – родная тетка иммигрировала в Израиль еще с первой волной «шестидесятников».

– Гм, но это не помешало ей осесть в закрытом НИИ и работать над секретными проектами.

– По нашим данным Николаева не поддерживает связи с теткой. В Союзе из родственников более никого. Не замужем и никогда не была, хотя на последнем курсе института собиралась выйти за однокашника, но в последний момент передумала.

– Причины?

– Выясняем.

– Чем сейчас занимается бывший жених?

– В Москве его нет. Работает в одном из «почтовых ящиков».

– Про жениха выяснить всё до мельчайших подробностей. Тут может прослеживаться интересная связка и по профилю исследований и по обмену информацией. Да и в Моссаде[26] не идиоты работают, научили в свое время на свою голову[27], – Бойков машинально взглянул на портрет Дзержинского на стене кабинета и потянулся за папиросой.

Сноски:

26 Моссад – национальная разведывательная служба Израиля. Полное название – «Ведомство разведки и специальных задач».

27 Основатель Моссада – гражданин Израиля Иссер Харель, он же уроженец г. Витебска Изя Гальперин.

4

Понедельник и без того тяжелый день, а когда заранее знаешь, что предстоит «танец с саблями», то и вовсе просыпаться не хочется.

Быстро позавтракав, Юрий Васильевич Зотов-Ножкин занялся изучением личных дел подозреваемых, проверил алиби, а так же в общих чертах ознакомился с системой охраны объекта. После назначения его на должность, о чем в утренних новостях сделали объявление по местному радио, работники Зоны стали обращаться к практиканту не иначе как по имени отчеству и оказывали посильную помощь. Сроки расследования были сжатыми даже для профессионала, что уж говорить о дилетанте. Получив указание от Зварич, новоиспеченный особист составил предварительный график расследования на ближайшие пять дней и старался его придерживаться.

Но кроме расследования нужно было заниматься и рутинной работой, а потому после обеда Юрий отправился на полустанок. Теперь уже в его обязанности входило встречать командированных сотрудников, сопровождать в гостиницу и за непринужденной беседой составлять предварительный портрет.

«Интересно, новенькая москвичка симпатичная или как большинство «яйцеголовых» так себе, – гадал Зотов по дороге к КПП и проверяя свою интуицию. – Даю восемьдесят, нет девяносто процентов, что девочка потянет не только с пивом».

Как всегда «подкидыш» приехал точно по «несуществующему» расписанию. Из вагона вышла очаровательная ладненькая девушка с толстенной косой светло-русых волос, доходящей ей до поясницы. Покрутив головой и не обнаружив никого, кроме Юрия, она свернула в его сторону.

«Настоящая красавица из русской сказки, – он с неожиданным трепетом сделал шаг навстречу. – Елена-краса длинная коса. Но вот зовут её точно не Лена».

На девушке был цветастый сарафан и легкие плетеные босоножки на низком каблуке. Через плечо перекинута дамская сумочка из натуральной кожи, в правой руке небольшой чемодан и в левой газета «Комсомольская правда». Девушка подошла к встречающему уверенной походкой, взгляды молодых людей встретились, и они невольно улыбнулись друг другу.

«Боже, какие глаза, утонуть можно!» – Зотов смотрел в «голубые озера» и не мог оторваться.

Взгляд девушки завораживал. Захотелось обнять и поцеловать это прекрасное создание, но будущий чекист взял себя в руки, спрятал улыбку и деловито поздоровался:

– Добрый день, юная леди. Разрешите представиться, временно исполняющий обязанности начальника Особого отдела Зотов Юрий Васильевич.

– Здравствуйте, я Катя Киселёва, – слегка опешила девушка.

«И все-таки она волнуется, – с умилением подметил Зотов. – И поздоровалась как-то по-детски».

Девушка действительно волновалась, старалась не показывать вида и, конечно же, не ожидала, что этот милый юноша окажется особистом. Первоначально она решила, что для встречи её уровня прислали какого-нибудь лаборанта.

– Добро пожаловать, Катя Киселёва. Разрешите ваш чемодан.

– Там только вещи, – поспешила заверить девушка.

– Да вы не волнуйтесь, я не намерен вас досматривать. Как джентльмен я обязан помочь донести вашу поклажу до гостиницы, а отсутствие на мне воинской формы позволяет это сделать с наибольшим удовольствием.

Катя виновато улыбнулась и протянула ему чемодан:

– Простите, просто сегодня меня уже два раза досматривали. А что вы там сказали по поводу формы?

Продолжая корчить из себя крутого, Юрий пояснил:

– Согласно воинскому этикету военнослужащим в форме не рекомендуется носить хозяйственные сумки, авоськи или пакеты даже в помощь собственной жене или старушке на улице. Хочешь помочь – переоденься в гражданскую одежду.

– Так вы переоделись, чтобы мне помочь? – наивно спросила Катя.

– Так точно! – не моргнув глазом, соврал кавалер.

Пройдя КПП, он спросил:

– Вы любите читать газеты?

– Люблю. Но сегодня я использовала «Комсомольскую правду» в качестве веера. Такая невозможная жара.

– Надеюсь, вы взяли с собой купальник?

– Здесь есть, где купаться?

– Если вы не возражаете, я покажу одно очень красивое место на берегу реки.

– Я не возражаю.

По дороге в гостиницу им навстречу попался Семён – молодой многообещающий специалист, недавно назначенный начальником отдела компьютерных технологий.

Впервые Юрий и Семён встретились в столовой, сев за один столик. Разговорившись, почувствовали друг к другу симпатию, выяснили, что оба по утрам делают пробежку до речки и обратно с обязательным заплывом, и с этого дня стали бегать вместе. После работы тусовались на пляже в компании девушек.

– Здорово, Сень! На ловца и зверь бежит.

– Привет, Юрец. Простите, Юрий Васильевич.

– Да ладно, не напрягайся.

– Не буду. Сестренку встретил? – Семён окинул девушку оценивающим взглядом. – Познакомишь?

– И не надейся.

Катя удивленно спросила:

– А почему вы решили, что мы брат и сестра?

– Да вы похожи, как две капли воды. А глаза так и вообще одинаковые. И аура у вас какая-то общая.

Юра и Катя с улыбкой переглянулись. Сеня пристально посмотрел на обоих, заметил в их глазах ту самую искорку и неуверенно спросил:

– Так вы не брат и сестра?

– Познакомились полчаса назад.

– А-а, ну тогда пока-пока. Увидимся на пляже, – сообразив, что здесь ему ничего не светит, Сеня помахал рукой.

Зотов поправил:

– Не на пляже, а после пяти в твоем кабинете. Дело есть.

– Понял.

При подходе к гостинице мимо ребят прошли две работницы коммунального хозяйства, и молодые люди услышали за своей спиной женский голос:

– Красивая пара.

Юрий улыбнулся:

– Нас уже принимают за пару.

В ответ Катя скромно промолчала, и на её щеках вспыхнул легкий румянец. Этот милый парень понравился ей с первой минуты встречи, но она с сожалением понимала, что через два месяца вернется в столицу, а он останется служить на Зоне.

* * *

Резкий телефонный звонок медленно, но настойчиво оторвал Валентина от неторопливых и тягучих как воск мыслей. Расплавленный от летней жары капитан нехотя протянул руку, стащил трубку и охрипшим от холодного пива голосом просипел:

– Корнеев у аппарата.

– Приветствую тебя, мой «старший брат»[28]. Протасов из МУРа беспокоит.

– Привет, Коль. Судя по голосу, хоть ты меня хочешь порадовать.

– Смотря, что ты считаешь радостью. А ты чего хрипишь-то?

– Шпионская пуля.

– Ну, это нормально, я сам на прошлой неделе бандитскую схлопотал.

– Холодную водку перепил?

– Да если бы – молоко из холодильника. Хорошо моя Наташка отвары умеет делать… Короче, по твоей просьбе мы еще раз всё перепроверили и, как ты и предполагал, кое-что накопали. В тот день незадолго до пожара в поселок заходил неизвестный гражданин средних лет с корзинкой в руках. Что он в это время года собирал в лесу пока неясно, но вот то, что заходил в гости к покойной уборщице это точно.

– Откуда сведения?

– Ребятишки местные видели. Сначала они не придали этому значения, потом испугались, ну а потом рассказали все местному участковому. У сорванцов, сам знаешь, глаза острые, один даже бородавку на щеке заметил.

– По описанию сможешь найти?

– Будем стараться. «Ориентировку» я тебе уже выслал.

– Понял, спасибо. С меня причитается.

– Это само собой.

Подобная «братская» дружба являлась крайней редкостью в отношениях между КГБ и МВД. Обычно «старшие братья» с высокомерием относились к «младшим», а те отплачивали им стойкой нелюбовью. Но Корнеев и Протасов были школьными товарищами, а потому устоявшиеся правила общения двух силовых ведомств их не касались.

Валентин положил трубку. Он гордился своим мундиром, уважал своих боевых товарищей и по праву считал их профессионалами. Но, как любой здравомыслящий человек он понимал, что в некоторых аспектах оперативно-розыскной работы «младшие братья» гораздо опытнее «старших», и на то были свои объективные причины. Поэтому у Протасова и его команды было гораздо больше шансов вычислить «бородавку» первыми.

* * *

Рафаэль Борисович Кенексберг являлся известным на всю Москву и уважаемым врачом-гинекологом. Женщины души в нем не чаяли и в большинстве своем были абсолютно правы. Зачастую пациентки приходили к нему не столько с болячками тела, сколько души. Обаятельный, внимательный и крайне заботливый Рафаэль Борисович давно уже стал психотерапевтом, сексопатологом и гинекологом в одном флаконе.

Кенексберг снял телефонную трубку и по памяти набрал номер. Ответили не сразу:

– Капитан Корнеев у аппарата.

– Здравствуйте, Валентин Семенович. Рафаэль Борисович беспокоит.

– Рад вас слышать, Рафаэль Борисович. Что-то давно вас не было видно. Много проблем со здоровьем советских женщин?

– С женщинами всегда проблемы, и не только с советскими.

– Вы абсолютно правы, – улыбнулся Корнеев и уже серьезно спросил – Я могу вам чем-то помочь?

Теперь улыбнулся Рафаэль Борисович. Капитан исключительно по «простоте душевной» довольно прямо намекал ему о должке. Что ж, Рафаэль Борисович не обижался, такая у них служба – намекать.

– Давно мы с вами не пили кофе за одним столом, – ответил врач. – Как насчет обеда со старым евреем?

– Только положительно. Давайте через час на нашем месте.

– До встречи, Валентин Семенович.

– До встречи, Рафаэль Борисович.

Корнеев положил трубку. Он знал, что Кенексберг не станет беспокоить по пустякам. Значит, у врача появилась интересная информация.

Дружеские встречи с Рафаэлем Борисовичем, длившиеся вот уже почти пять лет, всегда были полезны Корнееву, ибо на заре их отношений сам Корнеев был очень полезен врачу...

...Десять лет назад Москву наводнили листовки с антисоветской пропагандой. Но что больше всего удивляло чекистов – это детский почерк автора. Причем, как утверждали специалисты после проведенного анализа стилистики «произведения», это должна была быть девушка от десяти до тринадцати лет.

Около месяца, почти каждый день, новые листовки появлялись на стенах домов, в метро, автобусах и трамваях. Комитетчики сбились с ног, но так и не смогли поймать автора-невидимку.

Прекратилось все так же внезапно, как и началось. На этом можно было бы и успокоиться, но подобная снисходительность не в правилах Комитета. Колоссальная работа по выявлению таинственного автора длилась почти пять лет, пока, наконец, не был найден сначала сам почерк, а затем и его обладатель. К этому времени девушка уже училась в университете и готовилась перейти на второй курс. Она была настолько поражена своим арестом, что на первом же допросе полностью призналась в содеянном, о котором сама давно забыла, и заверила строгих чекистов, что творила беззаконие по детскому недомыслию.

Так как на момент написания листовок автору не было шестнадцати лет, закон не мог привлечь девушку к ответственности. Но закон не освобождал от ответственности несчастных родителей. А родителем как раз и оказался Рафаэль Борисович Кенексберг – самый уважаемый гинеколог Москвы.

Тогда еще старший лейтенант Корнеев вник в ситуацию, с благословения высшего руководства, чьи жены были пациентками гинекологического кабинета, благополучно для всех закрыл дело и повесил на погон четвертую звездочку. Что же касается Рафаэля Борисовича, то он помнил не только зло, но и не забывал доброту и всегда платил по счетам...

Обеденное время закончилось, поэтому кафе пустовало. Корнеев приехал раньше срока и занял столик в углу зала. Он уже знал о вкусах Кенексберга и взял на себя смелость заказать обед для двоих.

Рафаэль Борисович никогда не опаздывал. С боем курантов в зал вошел пожилой, но еще крепкий человек высокого роста, с черными как смоль и почти без проседи волосами. У него было приятное лицо благородного вельможи и умные глаза с печальным взглядом вечного изгнанника. Одевался он всегда с элегантной утонченностью человека, чье чувство глубокого самоуважения также велико, как и уважение к окружающим.

Мужчины крепко пожали друг другу руки. После того, как официант принес заказ и удалился, Валентин предложил:

– Давайте сразу к делу. У меня сегодня напряженный день.

– Да, конечно. Не исключено, что мои слова покажутся вам странными, но поверьте, я редко ошибаюсь в диагнозах, – Рафаэль Борисович пригубил столовое вино и продолжил: – Месяц назад ко мне на прием пришла женщина с жалобами на интимную жизнь с мужем. Беседуя с ней, я понял, в чем дело, а после разговора с мужем – в некоторых случаях я приглашаю и вторую половину, я еще и насторожился.

Кенексберг аккуратно отрезал кусочек ветчины и положил в рот. Запив вином, он внимательно посмотрел на офицера. Тот с аппетитом уминал салат, но не пропускал ни единого слова врача.

– Так вот. Жена, при всем том, что Господь наделил ее красотой, оказалась женщиной глуповатой, непритязательной и, в общем-то, достаточно неряшливой в семейной, а точнее в интимной жизни. В душе я сочувствовал ее мужу, так как понимал, что эту женщину невозможно перевоспитать. Но, в конечном счете, дело даже не в этом. Беседуя с мужем, я вдруг странным образом почувствовал желание этого человек выдавать себя вовсе не за того, кем он является в действительности. Это трудно объяснить словами, но это так. Конечно, я вовсе не хочу сказать, что наши советские электромонтеры люди серые и необразованные. У меня у самого достаточно знакомых из их среды, и все они весьма и весьма культурны и интеллигентны. Но в манере поведения моего подопечного я заметил что-то... затрудняюсь даже некорректно выразиться, что-то... скажем так «не наше».

Корнеев наконец-то отвлекся от тарелки и с интересом взглянул на Кенексберга. Тот удовлетворенно кашлянул и продолжил:

– Прежде чем вам звонить, я очень долго думал и анализировал малейшие штрихи, малейшие, казалось бы, незначительные детали и эпизоды из их семейной жизни, рассказанные самой женщиной. Муж при беседе со мною особо в подробности не вдавался. Наоборот, он всячески старался выглядеть простым и даже глуповатым парнем. Но я нутром чую человека благородного происхождения. А если судить по рассказам жены, то ее муж выходец из простых крестьян русской глубинки. По всем же своим манерам, еще раз повторяю – скрытым манерам, он, скорее граф, нежели холоп. Понимаете о чём я? Породу не обманешь, рано или поздно она обязательно себя проявит.

Рафаэль Борисович замолчал. Он доел салат и приступил к поджарке. Корнеев тоже молчал, обдумывая рассказ врача.

В компетентности Кенексберга как психолога он не сомневался и уже не раз убеждался в его способности «видеть между строк». Раз этот старый лис почувствовал неладное – значит, и Корнееву стоит присмотреться к электромонтеру с «благородными замашками».

Наконец Валентин спросил:

– Вы помогли им разрешить интимные проблемы?

– В какой-то мере. Я дал женщине несколько советов, но сомневаюсь, что они возымеют пользу.

– А как он отреагировал на то, что его жена решилась обратиться к специалисту?

– Чисто внешне положительно. Он сказал, что любит её и не хочет, чтобы их отношения что-то омрачало. Правда потом, в беседе со мной, женщина призналась, что муж дома сильно ругался, обосновывая это тем, что интимный вопрос нужно было обсудить сначала с ним, а затем идти к врачу.

– Нормальная мужская реакция.

– Совершенно с вами согласен. Но на этой неделе мне снова позвонила его жена и обрадовано сообщила, что у них начался медовый месяц.

– Я рад за них. Вы ей поверили?

– Нет. Хотя... сами понимаете...

– У них есть дети?

– Нет, они бездетны, что тоже накладывает свой отпечаток.

– Не хотят или не могут?

– Он не может.

– А взять из детдома?

– Жена предлагала, но он отказался. Мотивировал тем, что не сможет относиться к чужому ребенку так же, как к своему. Кстати, тоже довольно распространенное явление у мужчин.

– Вы передадите мне его координаты?

Кенексберг протянул капитану чистый бланк медицинского направления, на обратной стороне которого ровным почерком значилась фамилия, имя и отчество, а так же домашний адрес электромонтера.

При первом же взгляде на запись левая бровь Корнеева захотела подняться вверх, но, натренированная суровой школой чекиста, все же осталась на прежнем месте. «Интеллигент», как уже успел окрестить про себя Корнеев своего будущего фигуранта, работал электромонтером в том же институте, где еще неделю назад работала ныне покойная уборщица тетя Таня, и имел допуск в секретные лаборатории академика Никифорова.

Еще во время беседы в Первом отделе Корнеев обратил внимание на электромонтера и занес его в свой блокнот для дальнейшей проработки. Вспомнил и врожденную интеллигентность рабочего.

Как ни старался Корнеев, но видимо врач уловил перемены в лице чекиста, когда тот ознакомился с содержанием листка. Кенексберг понял это по-своему и быстро спросил:

– Надеюсь, моя фамилия фигурировать не будет?

– Конечно, нет, Рафаэль Борисович. Спасибо за помощь. Вы даже не представляете, как помогли мне.

В данном случае благодарность капитана была искренней, но даже если бы информация оказалась посредственной, осведомитель этого знать не должен, чтобы продолжать чувствовать свою значимость.

– Вы справедливый человек, Валентин Семенович. Поэтому я не боюсь к вам обращаться, и всегда спокоен за своих клиентов.

Корнеев внимательно посмотрел в его глаза. Что заставило врача позвонить ему? Старый должок? Но ведь он давно уже рассчитался, да и долг этот никто особо не требовал. Врач сам пришел, по собственной инициативе. Радеет за отчизну? Черт ее разберет – эту интеллигенцию. Порою, они и сами не знают, чего хотят, о чем думают и что творят.

После встречи с самопровозглашенным «сексотом»[29] Корнеев вернулся в управление. Совпадений, как и случайностей в жизни не бывает, а посему он с еще большим усердием углубился в изучение личного дела Богомолова Станислава Евгеньевича.

Родился будущий электрик в глухой вымирающей деревне псковской области. Последних престарелых жителей деревни пять лет назад переселили в областной центр, и в настоящее время в живых не осталось никого, кто смог бы сравнить Богомолова нынешнего с Богомоловым деревенским.

После службы в армии Станислав в деревню не вернулся. Женившись на москвичке, он остался в столице и устроился работать на завод. Затем, по особым рекомендациям и после многочисленных проверок, перешел к смежникам в НИИ. За три года работы в институте получил четыре благодарности, не считая премий и грамот.

В общем, биография, как и у половины деревенских парней самая обычная, с той лишь разницей, что далеко не всем везет отхватить в жены коренную москвичку, пусть даже и полную дуру, и устроиться в «почтовый ящик». Но тут уж кому как повезет. Жизнь – лотерея, и обвинять в этом Богомолова было нельзя – в этом мире каждый устраивается, как может. Но вот была ли жизнь Богомолова лотереей на этот раз?

«Его многократно проверяли. Формально? Вполне возможно – не тот контингент, чтобы шерстить до седьмого колена, – рассуждал Корнеев, отпивая купленную по дороге минералку. – Родители давно умерли, значит, необходимо разыскать его одноклассников и деревенских друзей. Страна у нас большая, но и мы не лаптем щи хлебаем».

Крупицын и Вересов были на месте и молча ждали указаний от начальника. Наконец Валентин оторвался от документов и спросил у Вересова:

– Давно ты не подрабатывал электриком?

– Если за «бабки», то давно.

– Не расстраивайся, все, что ты заработаешь, пойдет на пользу Комитета.

– Ага, скажи еще, Родина меня не забудет.

– Это само собой.

Сергей притворно вздохнул и уткнулся в протянутую ему «объективку»[30].

– Ты пошутил или как? – спросил он через пару минут.

– Если насчет твоей карьеры электрика, то да. Что же касается Богомолова, то с этого момента ты станешь его ушами и глазами. Вот только членом становиться не советую, баба у него хоть и глупая, но мужа своего обожает фанатично. Вопросы есть?

– Никак нет, – отчеканил старлей и чуть слышно добавил: – Ни за что теперь не отпущу Светку к «Гинекологу». Сам осматривать буду.

– А уже есть проблемы?

Вересов отмахнулся и полез в тумбочку письменного стола за большим бутербродом.

В данном случае профессия Кенексберга стала псевдонимом осведомителя Кенексберга, хотя кураторы стараются присваивать нейтральные клички, не основанные на каких-либо признаках. В свое время с подачи начальника Вересов узнал о «Гинекологе», что тоже является нехарактерным для спецслужб. Оперативники никогда не раскрывают коллегам свои источники информации, если не разрабатывают этот источник вместе.

* * *

Оставив Катю в гостинице и объяснив ей дорогу до штаба, Юрий захватил в дежурке запасные ключи от холостяцкой квартиры убитого лейтенанта.

Макарин оказался чистоплотным и аккуратным. Порывшись в шкафчиках и на полках, Зотов нашел альбом с фотографиями. Детство, юность, родители, любимые девушки – вся человеческая жизнь уместилась на нескольких страницах. Юрий с долей грусти подумал, что это, пожалуй, и все, что осталось от лейтенанта.

Неожиданно одна фотография привлекла внимание. На Зотова смотрел улыбающийся паренек, лицо которого показалось знакомым.

«Надо проверить», – Юрий вынул фотографию из рамки и сунул в кожаную папку, взятую напрокат у Иваныча.

На три часа дня начальник Зоны назначил ежедневные совещания для заслушивания отчета о ходе расследования.

Командир войсковой части под номером 42127-С или на местном сленге «начальник Зоны» полковник Игорь Михайлович Набелин был человеком осторожным. Узнав об убийстве, он третий день мучительно соображал, как бы перевести удар на Соловьева или Седого, а хорошо бы на обоих сразу. Но он понимал, что главный удар придется все-таки по его голове, и это обстоятельство приводило Набелина в бешенство. А тут еще этот практикант, которого вопреки здравому смыслу назначили ответственным лицом, вьется вокруг да около и сует свой нос, куда не следует. И начальник Зоны чувствовал, что этот юнец далеко не так прост, как хочет казаться.

Что еще удивляло Набелина, так это нерасторопность Москвы в отправке сюда опытного следователя. Либо столице было не до мелких разборок в провинции – теперь и своих крупных проблем хватало, либо что-то замышляли.

– Все это очень печально, – продолжил Набелин свою вступительную речь перед практикантом, – и нам с вами надо подумать, как выпутаться с наименьшими потерями. Мне-то уже все равно, я одной ногой на пенсии, а вот Соловьеву и тем более вам, молодой человек, не следует губить свою карьеру из-за неправильной трактовки обычного несчастного случая. Вы меня понимаете?

– Так точно.

– Бросьте формальности, я с вами сейчас говорю как старший товарищ. Хотя я пока не знаю всех подробностей, но мне кажется, не стоит раздувать из всего этого мыльный пузырь.

Юрий молчал, наблюдая, как его спокойствие бесит Набелина. Полковник усматривал в этом прямую угрозу для себя.

– Итак, что удалось установить за минувшие сутки?

Зотов доложил полковнику о результатах экспертизы, о предварительных беседах с подозреваемыми и свидетелями, о проверке алиби у всех возможных соучастников убийства. Затем разложил по минутам всю их деятельность, начиная с обеда и заканчивая завтраком следующего дня, сопоставил записи в оперативных журналах с записями компьютера, так как все входы и выходы дублировались офицерами охраны и ЭВМ.

В первый же день расследования Юрий установил, что только у одного человека не было алиби, и этот человек Сергей Евгеньевич Смагин. Профессор покинул лабораторию в девятнадцать тридцать, едва успев на ужин. После столовой он пошел домой, лег спать и занимался этим приятным делом ровно до семи часов утра. Хотя этому и не было свидетелей, но презумпция невиновности не позволяла напрямую обвинить уважаемого профессора.

– Вообще-то, основных подозреваемых у меня трое: Смагин, Голубев и Зиманова, – продолжил Зотов после короткой паузы.

– Причины?

– Они единственные, кто имеет доступ к аппаратуре «Сигнал». А личный код убийцы знал только Смагин.

– А Соловьев, а профессор Седой?

– Нет. Исполнитель находился в процессе подготовки, а Соловьев и Седой знакомятся с программой только когда экземпляр полностью проходит стендовую проверку и его данные сдаются в архив.

– Да-да, все правильно, – вспомнил полковник, вконец запутавшись во всех тонкостях секретных разработок. Он был всего лишь администратор и не более того.

– У профессора Голубева и доктора Зимановой алиби хоть и не железное, но обоюдное. На момент убийства они были в квартире профессора.

Набелин удивленно поднял брови:

– Они любовники?

– Профессору частенько по вечерам приходят разного рода научные идеи, и для их обсуждения он каждый раз приглашает к себе Галину Ризаевну. Ну и чтобы не заспать умную мысль за ночь.

– А как на это смотрит сама Зиманова?

– Она не замужем и не возражает.

Полковник ухмыльнулся, поняв это по-своему:

– И что же нового наш профессор придумал на этот раз?

– Я не имею права вникать в секретные разработки.

– Ну да, ну да, – протянул Игорь Михайлович, вынул из кармана платок и вытер потное лицо.

«А ведь этот сопляк наделен полномочиями послать меня – полковника КГБ куда подальше, а мне останется только утереться», – Набелин еле сдерживал нарастающее раздражение.

– Значит, ты считаешь, что смерть лейтенанта не является несчастным случаем?

– Прошу прощения, но у меня пока недостаточно улик, чтобы так считать.

– Но ты намерен эти улики получить?

– Товарищ полковник, у меня нет указаний замять или преднамеренно раскрутить это убийство. Всё, что я делаю, регламентировано элементарными правилами оперативно-следственных мероприятий.

– Свободен.

Проводив практиканта хмурым взглядом, полковник стукнул кулаком по столу. Он как никто другой знал, что Особый отдел напрямую подчиняется Конторе, а значит, Зотов был вправе вести независимое расследование, согласовывая свои действия только с Москвой и не особо посвящая в них начальника Зоны.

Сноски:

28 На сленге спецслужб «старший брат» – КГБ, «младший брат» – МВД.

29 С момента образования ВЧК сексотами называли штатных секретных сотрудников, занимавшихся оперативной работой и часто внедряемых в преступные организации. В более поздний период на чисто бытовом языке сексотами стали называть доносчиков и осведомителей из числа гражданских лиц, но это неправильно.

30 Объективка – сленг, обозначающий беспристрастную информацию, справку с объективными сведениями о ком-либо или о чем-либо, собранную с определенной целью.

5

В полумраке зрительного зала Садальский вытащил из кармана пиджака бархатную коробочку для колец и открыл перед Мариной Сергеевной. Внутри лежало старинное золотое колечко с тремя бриллиантами. От света сцены камни заиграли волшебными переливами, гипнотизируя своим совершенством.

В глазах Николаевой вспыхнул восторг и желание обладать украшением, но она сдержала эмоции и с некоторым удивлением, подобающим истинным леди, взглянула на мужчину.

Сан Саныч правильно истолковал ее взгляд:

– Не спеши ничего говорить и выслушай меня, – он нежно взял её за руку. – Это кольцо переходит женщинам моего рода из поколения в поколение. Мы, Садальские, долго не влюбляемся, но когда встречаем свою половинку, то сразу понимаем это. Увидев тебя на юбилее академика, я понял, что ты и есть моя половинка. Я полюбил тебя с первого взгляда, и теперь это кольцо принадлежит только тебе.

Садальский протянул женщине кольцо, но Марина Сергеевна ласковым движением остановила его:

– Поверь, я тронута, но мы знакомы всего два дня и я не могу принять такой дорогой подарок. Мы практически не знаем друг друга. А если я все-таки не твоя половинка? Это колечко накладывает на меня определенные обязательства, но для этого я должна быть уверена и в твоих чувствах, и, прежде всего в своих. Ты понимаешь меня?

– Конечно. Но я верю, что когда ты узнаешь меня лучше, то полюбишь также искренне и безраздельно.

– Я буду этому только рада. Мне кажется, что я уже тебя немножечко люблю.

От него пахло мужчиной – сильным, мужественным, с которым не страшно погрузиться в лихой водоворот жизни. Его взгляд будоражил, и ей вдруг захотелось любви прямо здесь – в центральной ложе Большого театра под арию Бориса Годунова.

Кроме двух влюбленных в центральной ложе никого не было. Садальский нежно и властно взял Марину за талию и поцеловал в губы. Его руки заскользили по платью, в точности повторяя изгибы ее тела.

– Боже, что ты со мной делаешь! – прошептала женщина, тая в руках любовника.

* * *

Темно-синий «рафик» удачно вклинился в ряд припаркованных во дворе машин и не привлекал внимания. В наушниках что-то квакнуло и резануло по ушам.

– Тьфу, дьявол! Чертова аппаратура! – в сердцах выругался Корнеев и сорвал с головы наушники.

В трубке радиотелефона затрещало:

– «Первый», я «второй», объект подъехал к дому.

– «Второй», понял вас. Продолжайте наблюдение.

Корнеев развернулся в сторону сидящего за аппаратурой Вересова. Вчера днем, пока Никифоров был на работе, чекисты сделали «закладки»[31] у него на квартире и на даче.

– Слушай, Валь, а тебе не кажется странным, что академик каждый день после работы едет не в городскую квартиру к красавице жене, а на дачу? Причем один. Я бы еще понял, имей он любовницу.

– Похоже, он с женою не в очень хороших отношениях.

– Похоже на то. Может быть, истинная причина его плохого самочувствия кроется вовсе не в работе?

– Тут может быть все одно к одному. Сам знаешь, беда не приходит в одиночку, – Корнеев вышел из салона и пересел в кресло рядом с водителем. – «Второго» оставляем на месте, а мы к «интеллигенту».

Наукоград был небольшим, и пересечь его на машине не составляло труда минут за десять. Напротив дома Богомолова припарковался неприметный «москвич» службы наружного наблюдения.

Корнеев подошел к коллегам:

– Как у вас?

– В порядке, – ответил старший группы. – Из театра «интеллигент» отвез «ассистентку» домой, вернулся к себе и в настоящий момент готовит снасти для рыбалки.

– Хорошо. Дежурите до утра, завтра мы вас сменим.

По дороге в столицу Корнеев еще раз мысленно прокручивал утренний разговор с шефом. Обсуждался вопрос об использовании жены Богомолова в качестве осведомителя.

То, что она была любящей женой – это факт. То, что она была женщиной недалекой – тоже сомнения не вызывало. Вопрос заключался в том, хватит ли у нее глупости доносить на собственного мужа. Конечно, без всякого сомнения, любящая женщина никогда не станет этого делать, если... если не вбить ей в голову, что все это делается во благо любимого. Ради него она вполне способна стать осведомителем, но насколько это будет целесообразно и не откроется ли она своему мужу в супружеской постели?

В конце обсуждения офицеры пришли к выводу, что рисковать не стоит. Большого толку от глупой бабы не будет, а то, что Комитет захочет узнать – он и так узнает с ее помощью или без нее. Если Богомолов выдает себя не за того, кто он есть на самом деле, значит, он достаточно умен. Но прежде чем затеять с ним оперативную игру, необходимо выяснить, кем же всё-таки является Богомолов – резидентом иностранной разведки или изменником Родины.

Товарищи подбросили Корнеева к его дому. Они знали, что жена начальника находится на последнем месяце беременности, и по возможности отвозили Валентина домой пораньше, взяв часть обязанностей на себя.

Лена вышла навстречу мужу. Сейчас она была чуточку смешная и в тоже время очаровательная, беззащитная и любимая. Больше всего Корнеев боялся потерять ее. Но сейчас он боялся еще и того, что схватки могут начаться в его отсутствие, а он даже не будет об этом знать. Разумеется, жена офицера КГБ знала наизусть номер телефона дежурного по Комитету, и если что – Корнеева обязательно найдут и сообщат.

– Привет малыш. Как у нас дела? – Валентин поцеловал Лену и положил ладонь на ее живот.

Как только он узнал, что она беременна, он стал называть ее во множественном числе. Теперь их на самом деле было двое: она и их ребенок. Хотя друзья и подначивали Валентина насчет первенца мальчика, но ему было все равно, кто родится первым. Он знал, что полюбит и девочку и мальчика. Может быть, девочку даже больше, потому что она будет обязательно похожа на мать.

– Умывайся и садись за стол. У меня давно уже все готово.

Он нежно обнял ее за плечи. У нее всегда все было готово, когда бы он ни пришел. Она всегда ждала его.

– Я люблю тебя, – ласково сказал Валентин.

– Даже такую некрасивую?

– Такую еще больше.

Она улыбнулась. Каждый день она боялась за него, и каждый день молилась, чтобы с ним не случилось ничего плохого.

* * *

Освободившись после совещания у начальника Зоны, а время было почти четыре часа дня, Юрий бросился в свой кабинет в ожидании звонка от Зварич.

Валерия Михайловна позвонила в пятнадцать минут пятого. Практикант доложил о результатах первого дня расследования, получил одобрение и пожелание дальнейших успехов. Разговор был коротким, и к пяти часам Юрий уже подбегал к отделу компьютерных технологий.

Сеню он нашел в машинном зале за распечаткой отлаживаемой программы. Длиннющая «простыня» с бесконечными рядами «нулей» и «единиц» выползала из принтера и медленно, но верно накрывала программиста. Зотова всегда поражали люди, способные разбираться в этом удивительном и непонятном простому человеку виртуальном мире. Сам он мало смыслил в компьютерах, а потому испытывал к программистам определенное чувство уважения.

Вокруг стоял устойчивый гул от больших вращающихся бобин с магнитной лентой, треска принтеров и шума вентиляции. Заметив гостя, Сеня поднял вверх указательный палец:

– Минуточку...

Наконец он вылез из-под вороха бумаги и развернулся к товарищу:

– Я к твоим услугам.

– Пойдем, покурим.

– Ты же не куришь.

– Так и ты тоже.

Они вышли из зала и скрылись от любопытных глаз в курительной комнате.

– Мне нужно чтобы ты сделал одну очень важную и ответственную работу, о которой знать будем только мы вдвоем. Ты ведь у нас гуру по компьютерам, в отличие от меня простофили.

Сеня снисходительно улыбнулся, и Юрий продолжил:

– Как насчет предположения, что в программу охраны объекта влез вражеский шпион?

Программист откровенно рассмеялся, но, спохватившись, кашлянул и принял серьезный вид:

– Это очередная проверка на вшивость или в связи с недавним несчастным случаем?

– Я не люблю, когда на вопрос отвечают вопросом. Да и ты, судя по «личному делу» не еврей.

– Извини, старик, но этого практически не может быть.

– Значит, все-таки возможно?

– При желании и соответствующем интеллекте все возможно.

Зотов внимательно посмотрел на товарища:

– Хорошо. В таком случае к завтрашнему утру ты должен выяснить, во-первых, внесены ли незаконные изменения в программу охраны объекта. Во-вторых, кто мог это сделать в принципе и твои подозрения в частности. И, в-третьих, можно ли с минимальным ущербом предотвратить последствия возможного изменения в программе и не допустить подобное в будущем. Пока всё.

Сеня недовольно сморщился. Мысленно он уже представил, какой непомерный объем работы ему предстояло выполнить в одиночку.

Некоторое время парни сидели молча. Затем Сеня начал рассуждать вслух, в надежде вытянуть из Зотова побольше информации:

– Значит, твоя версия заключается в том, что кто-то тайно проник в операционную систему компьютера и сделал нелегальную вставку в программу охраны объекта.

– Да. Можешь записать это в свой план как антишпионскую тренировку.

Программист с долей ехидства спросил:

– А дежурные офицеры в это время дружно спали?

– А как насчет шахты для спецотходов?

Сеня понял, на что намекал Зотов, и решил первым высказать это вслух:

– Допуск к охранной программе имею только я. Остальной мой отдел обслуживает исключительно научно-технический сектор. Компьютеры службы безопасности обособлены и находятся в отдельном помещении, в которое я сам имею право заходить лишь раз в месяц для профилактики системы. В случае экстренной необходимости я получаю у начальника охраны внеплановый допуск. Что касается самой программы, то она прислана из Москвы и написана на «Пи-эль», тогда как мы работаем на «Алголе».

– А теперь повтори последнее предложение еще раз, но по-русски.

Сеня протяжно вздохнул и пояснил:

– Существует несколько языков программирования. Сначала мы записываем программы в тетрадях. Далее набиваем перфокарты и передаем их на ретранслятор, который переносит данные на магнитную ленту. Здесь на Зоне мы работаем на языке «Алгол», а охранная программа написана на языке «Пи-эль», пишется как русская «Р» и латинская «Л».

– Ну, ты уж совсем меня за дурака принимаешь?

– Сам напросился, – Сеня развел руками и продолжил: – В нашей системе все строго регламентировано, программы второй и третьей категории секретности не могут обращаться к информации первой категории. Любая попытка несанкционированного дополнения, изменения или стирания блокируется операционной системой. При этом срабатывает сигнализация, идет соответствующая запись в память компьютера, которая подвергается ежедневным проверкам.

– Это я знаю.

– Тогда ты должен понимать, что программы охраны и жизнеобеспечения объекта обособлены. Практически в них невозможно влезть из «гражданской» компьютерной сети.

– Потому что языки разные?

– И это тоже. Для считывания с перфокарт на разных языках стоят разные ретрансляторы, в разных помещениях, с разными категориями доступа. Да и вообще защита этих программ многоступенчатая, и я сейчас, честно говоря, не могу представить, каким образом это можно сделать. Но даже если и была сделана вставка, то… – Сеня оборвал сам себя и заметно воодушевился: – Если знать примерное «место удара» и точное время возможной вставки, и сравнить оригиналы записей с рабочими копиями, то вполне возможно найти несоответствие, ведь все важнейшие массивы данных и программ дублируются. И ты знаешь, мне кажется, я догадался, какую комбинацию мог сделать твой шпион.

– Ну?

– Потом скажу, когда проверю. Но если я прав, то это хороший трюк.

В те далекие годы «хакерское движение» еще только зарождалось, но не в гражданском обществе, а в секретных отделах спецслужб развитых стран. В этом плане Советский Союз пока еще был родиной «непуганых программистов».

– Но тогда возникнет вопрос, каким образом этот шпион смог такое провернуть? – Сеня почесал затылок и с мольбою взглянул на Зотова: – К завтрашнему утру я не успею всё проверить. Давай хотя бы к обеду. И кстати, для начала мне нужно оформить допуск на внеочередную проверку охранной программы, а для этого указать причину своего внезапного интереса.

– С начальником охраны я договорюсь, допуск будет, а для начала, не в службу, а в дружбу, запусти это в свой компьютер, – Юрий вынул из папки лист бумаги с написанным от руки текстом и передал Семёну. – У меня имеется информация, что ты разработал универсальную программу, выдающую исключительно правильные ответы на «нескромные» вопросы.

Сеня рассмеялся:

– Контрразведка у нас поставлена на твердую ногу. А насчет программы ты должен понимать одну простую истину – правильный ответ зависит исключительно от грамотно заданного вопроса и самое главное – от объема вложенной информации для аналитики. Машина не человек, в неё что заложишь, то и получишь.

– Это я понимаю. Ты листок-то разверни.

Программист пробежал глазами текст, наконец-то получил дополнительную информацию и уважительно цокнул языком:

– Умно придумано и грамотно изложено. Я смотрю, ты неплохо усвоил на первом курсе теорию вероятности.

– Это были мои любимые лекции.

– Зайди завтра утром, мне тоже интересен ответ.

Юрий первым встал со скамейки для курящих:

– И последний дружеский совет. Я знаю, что все работники Зоны подписывают соответствующие обязательства о неразглашении государственной тайны, а так же то, как эти требования исполняются на бытовом уровне. Поэтому держи язык за зубами.

* * *

Никифоров включил проигрыватель и поставил пластинку с записью Большого органа Домского собора. Академик любил органную музыку. Под нее хорошо думалось, а в настоящий момент она еще и соответствовала его душевному состоянию.

Анатолий Сергеевич вошел в тот возраст, когда мужчина задается вопросом, что сделано им за прошедшие полвека и на что еще он способен в оставшееся время его активной жизни?

Карьера? С ней всё складывалось удачно. Никифоров был одним из ведущих специалистов института, с его мнением считались, к нему прислушивались, в него верили. Задумываться об этической стороне своих научных разработок он стал лишь последние полгода. С чем это было связано – с возрастом или запоздалая совесть заела – этого он и сам толком не понял.

Семья? До недавнего времени Анатолий Сергеевич считал, что с семьей ему тоже повезло. У него была красивая, любящая и заботливая жена. Правда, Господь не дал детей, но им вдвоем и без них было комфортно. Да, было... Когда и как случилось, что она разлюбила его? Как он мог упустить этот момент?

Никифоров устало провел ладонями по лицу. Он все еще любил ее. Даже после того, как застал в постели с другим. Раньше он думал, что случись такое – и он убьет обоих. Но вот случилось, а он стоял как вкопанный и тупо смотрел на быстро одевающегося незнакомого мужчину. Смотрел, как жена пытается что-то говорить, но не оправдывается, а обвиняет. Может быть она и права. Никифоров привык, что жена всегда рядом, и в погоне за научными открытиями, сам того не замечая, забыл про заботу и нежность. Но женщина не может без любви, и если она не находит ее у близкого человека, то находит у далекого. Так оно и вышло.

Удар по мужскому самолюбию окончательно добил академика, и он уже собрался наложить на себя руки, но тут вмешался его товарищ Стас Богомолов.

Подружились они год назад, когда нужно было починить электропроводку на даче, и академик предложил Стасу подхалтурить. В процессе работы выяснилось, что общение приятно обоим, у них оказались общие интересы и взгляды на жизнь. В итоге сдружились семьями. Свою роль сыграло и то, что обе семьи не имели детей. Рыбалка, шашлыки на даче, грибы и ягоды, зимой лыжи – все это проводилось совместными усилиями, всегда дружно и весело. Жена Богомолова была женщиной хоть и простоватой, но компанейской и тоже быстро подружилась с супругой Никифорова. Все шло так хорошо, пока не стало так плохо.

Никифоров подошел к бару и налил стопку спирта. В институте стояли целые канистры этого зелья, но сам академик редко когда употреблял. Но сегодня настроение было ни к черту.

После несостоявшегося самоубийства всё, что до этого казалось важным и незыблемым, потеряло смысл. Образовался душевный вакуум. Новые приоритеты не спешили появляться, хотя Богомолов и делал Никифорову довольно откровенные намеки. Еще год назад от одних только мыслей о бегстве на Запад академик опрометью бросился бы в Первый отдел. Но всё меняется и взгляды тоже. То, что тогда считалось предательством, теперь рассматривалось как забота о человечестве…

Затрещал телефон, отрывая Анатолия Сергеевича от мрачных мыслей. Звонил Стас.

– Добрый вечер. Сегодня не смог тебя увидеть, послали на второй объект. Как ты?

– Спасибо, нормально. Ты уже в городе?

– Нет, только еще собираюсь выезжать с объекта. Как насчет рыбалки, не отменяется?

– Нет, мы ждем вас.

– Вера не приедет, у нее сменщица заболела, так что завтра предлагаю пикник без прекрасных дам.

– Согласен.

Никифоров положил трубку. Почему-то он так и думал, что Стас приедет один. Значит, он что-то выяснил по поводу их общего вопроса, и завтра предстоит важный разговор.

* * *

Капитан Корнеев сидел в кабинете шефа и напряженно искал ответы на только что поставленные вопросы. Чтобы протянуть время, отшутился:

– Решили сыграть с нами по правилам. Они знают, что мы обо всём знаем, а мы в свою очередь знаем, что они знают о том, что мы знаем... Короче, все обо всем знают, но продолжают исправно играть свои роли.

– Всё шутки шутишь, – Бойков нахмурился.

– Извините, товарищ полковник, вечером американских комиксов начитался с целью более глубокого ознакомления с их буржуазной психологией.

– Откуда взял?

– Знакомые дипломаты в отпуск прилетели, привезли по моей просьбе. Могу поделиться.

– Поделись, полистаю их «весёлые картинки»[32], – Бойков задумался. – По правилам, говоришь, играют…

Правила в спецслужбах вещь относительная, а если говорить точнее, то никаких правил нет и быть не может. Тем не менее, определенные негласные договоренности существуют, например, напрямую или косвенно информировать потенциального противника в случае возникновения общей опасности. Или не применять пытки к пойманным разведчикам. Или не поднимать руку на заранее согласованных товарищей. Или…

Конечно, в данном контексте нельзя путать профессиональных разведчиков с «инициативниками»[33] или завербованными лицами. С предателями обычно не церемонится никто.

После некоторых раздумий Корнеев тяжело засопел:

– Допустим, в ЦРУ наш человек и это он засветил для ПГУ объект заинтересованности…

– Тормозни, – резко перебил Бойков. – Таких данных у нас нет, а ПГУ, сам понимаешь, о таких вещах распространяться не станет. Так что соображай дальше.

– Ми-6 или Моссад преследуют собственные интересы.

– Возможно, но версия слабовата. Разве что иранские ребята под них сработали, дабы учинить скандал в благородном семействе. Но тоже притянуто за уши, хотя сама идея мне понравилась, оставим на перспективу. Валяй дальше…

– Если таинственного гостя Шаха всё-таки рассматривать в связке с ЦРУ, а других претендентов на эту роль у меня пока нет, то, с какого рожна американцы так откровенно проявили свой интерес? Они не могут не догадываться, что Шах находится под нашим пристальным вниманием, а это означает, что они осознанно подсовывают нам «утку».

– С какой целью?

Капитан сам крякнул как утка:

– Будем думать. Не исключено, что ЦРУ уже предпринимало безуспешные попытки вербовки академика или кого-то из его окружения. Получив отворот-поворот, в отместку янки решили скомпрометировать наших ученых.

– Ты сам-то понял что сказал? Выходит, в свое время мы проворонили попытку вербовки?

– За всеми не уследишь. Расплодилось академиков, мать их за ногу, – Корнеев нахмурился вслед за шефом. – Но вы правы, если только ради мести, то как-то несерьезно. Скорее всего, пытаются отвлечь нас от основного направления.

– Вот это теплее. А какого направления?

– Будем думать.

– Думай, капитан, и по возможности оперативно. И ребят своих подгоняй, не время сейчас сопли жевать, – Бойков вынул папиросу из позолоченного портсигара с дарственной надписью за безупречную службу. – Что по самолетному соседу Шаха, так и не нашли?

– Затаился гад. Подозреваю, что он и есть тот шеф, который появится в последний момент. Исходя из этого, не исключаю, что Богомолов всего лишь пешка, прикрывающая ферзя. Но тогда возникает резонный вопрос, а сам-то он знает о своей роли или используется «вслепую»?

– И что думаешь?

– Думаю, «вслепую». Нет у них патриотизма, чтобы жертвовать собой. Одно слово – капиталисты.

– Недооценивать противника себе дороже, – Бойков закурил, выпуская эффектные кольца. – И что-то я еще хотел от тебя услышать… Ах да, что с «грибником»?

– Сын уборщицы студент связался со стервой, ради дорогих подарков залез в долги карточным шулерам, а те потребовали своё с процентами. Парень пустился в бега, картежники понятно дело сразу к его матери. Когда та узнала, какую сумму задолжал её сынок, вымогателя выгнала, а у самой сердце слабое, умерла от инфаркта.

– Шулеры задержаны?

– Да, ребята из МУРа постарались. На первый взгляд для нас интереса не представляют. Да и какой им резон убивать женщину и терять приманку.

– Вот именно, что на первый взгляд. Наши заокеанские «друзья» во все времена старались привлекать к своим делишкам наши криминальные элементы. Не исключено, что сына использовали для шантажа матери вовсе не с целью получения денег.

– Так точно, товарищ полковник. Версию «почтальона»[34] или «посылки»[35] мы отработаем в любом случае.

Отпустив подчиненного, Бойков задумался. Конечно, он понимал, что может владеть ситуацией только в пределах своего «этажа», но он был опытным чекистом и умел многое читать между строк. Если не принимать во внимание банальный провал ЦРУ, то на данный момент напрашивались три основные классические версии: первая – это «троянский конь», что вполне укладывалось в рамки поставленной задачи. Вторую версию подсказал Корнеев – это жертва пешки ради ферзя. Кто в этом случае выступал в роли пешки понятно, а вот кто есть ферзь можно было лишь догадываться, но так и не узнать официально, особенно учитывая неожиданное участие ГРУ при прямом санкционировании сверху, что само по себе являлось большой редкостью во взаимоотношениях двух спецслужб. И, наконец, третья версия – это один из этапов многоходовой операции. В этом случае и тем более что-либо узнать от руководства больше положенного практически нереально.

На сегодняшний день задача Корнеева и его группы была не столь сложна, и как грамотный и дисциплинированный сотрудник он не выходил за рамки дозволенного даже в попытке собственных логических рассуждений. Тем не менее, исполняя приказ генерала Потапова, полковник обязан был при необходимости «придерживать коней» и следить, чтобы капитан не переусердствовал.

* * *

Как всё-таки было тяжело и опасно во времена отсутствия интернета работать иностранным шпионам в стране, где любое начинание способно увязнуть в непроходимом «российском болоте».

На Западе, чтобы экстренно связаться с агентом или передать срочное сообщение, а также секретную информацию – достаточно было дать в газету соответствующее частное объявление. И можно быть уверенным на сто процентов, что информация эта появится в срок. В России же пока это объявление пройдет бюрократическую волокиту, да еще какому-нибудь горе-редактору вздумается его слегка отредактировать, что, кстати говоря, делалось с благословения КГБ, то в лучшем случае это объявление появится в газете лишь к концу недели. В итоге, сообщение может нести в себе совершенно иной смысл и поставить всю операцию с ног на голову.

Вот и приходилось иностранным шпионам идти на всякого рода уловки во вред своему здоровью и спокойствию. В России во все времена нельзя было жить спокойно, ибо погореть можно на такой мелочи, что любому «джентльмену-007» даже в голову бы не пришло.

Но Богомолов был не только джентльменом, а еще и с русскими корнями. Его отец – офицер царской армии сумел избежать ареста после разгрома белой гвардии в Крыму, но не избежал репрессий в 37-ом. Осенью 41-го, будучи заключенным Северо-Восточного ИТЛ ГУЛАГа, он откликнулся на призыв бить фашистов, но в первом же бою перебежал на сторону немцев. Далее разведшкола, где его оставили в качестве преподавателя. После победы Красной Армии ему удалось бежать на Запад, прихватив с собою молодую жену и двухлетнего сына. И снова работа в разведке, к суровым будням которой он приобщил в дальнейшем и Богомолова-младшего. Умер Богомолов-старший в 1959-ом в своей постели, а младший, которому к этому времени исполнилось шестнадцать лет, был закинут в СССР под псевдонимом «Наследник» для адаптации в чужой стране и поступления в школу рабочей молодежи. Простой деревенский паренек из заводской общаги вряд ли бы привлек внимание спецслужб, а вот легенда для его дальнейшего внедрения на какой-нибудь секретный объект была идеальной.

Так и случилось. Задушевных бесед в Первом отделе института электромонтер Стас Богомолов особо не опасался. Благодаря своим русским корням, языком он владел в совершенстве, «крестьянская родословная» пока не подвела, а потому раскрыть его даже при помощи «шибболета»[36] было маловероятно.

Конечно, в ЦРУ прекрасно знали, что любой сотрудник Первого отдела в «почтовом ящике» или особист в армии при общении с вновь прибывшим работником обязательно вынудит новичка машинально произнести определенное количество «ключевых фраз» для определения его к той или иной языковой группе. И продолжаться это будет до тех пор, пока чекист не убедится в честности гражданина. Но и на этом тайная работа с ним не закончится. Даже если работник и не окажется иностранным шпионом, сам враг не дремлет и теоретически, а нередко и на практике может продолжить свои коварные попытки завербовать советского человека на протяжении всего времени его службы на секретном объекте. А потому кропотливая и в большинстве своем рутинная работа сотрудников Первых и Особых отделов не прекращается никогда.

Соответственно все разведки мира, особенно если это касается внедрения в государственные структуры, стараются готовить своих резидентов из числа граждан той этнической группы, которая является доминирующей в стране засылки. А вот полковник Исаев со своей «славянской наружностью» всего лишь патриотичная и очень красивая сказка про истинного арийца Штирлица.

* * *

Со «второго объекта» в наукоград Богомолов возвращался через Москву, сделав крюк почти в сотню километров.

Пока все шло по заранее разработанному плану. Психотропные таблетки, которые он регулярно подбрасывал в чай академика, достаточно быстро возымели действие. Никифоров стал плаксивым, неуравновешенным, способным сорваться в любую минуту и по малейшему поводу. А за поводом и дело не стало. «Наследник» достаточно точно вычислил отношения между супругами и предложил Центру ударить фигуранта именно по интимной стороне его жизни.

Теперь оставался последний, не менее ответственный и рискованный шаг – согласие академика на сотрудничество. Прошлое для него было перечеркнуто, и как все здравомыслящие люди он не мог не думать о будущем. С подсказки Богомолова новая светлая жизнь планировалась в свободной Америке, но пока лишь в мечтах без конкретных действий. А вот решится ли академик на активную фазу – вот это могла показать лишь дальнейшая вербовка.

По легенде Богомолов должен был прикинуться обиженным на советскую власть коллаборационистом и, учитывая, что простому электромонтеру будет гораздо проще связаться с американским посольством, предложить академику свои посреднические слуги. Таким образом, не раскрывая своего истинного лица, «Наследник» стал бы неким мостом между Никифоровым и счастливой жизнью на Западе.

Один из тайников резидента был в промзоне недалеко от Ленинградского вокзала. Сделав несколько проверочных маневров на случай «наружки», Богомолов припарковал «жигули» в темном переулке и вышел на исходную. Осмотрелся. Все было чисто, но ощущение тревоги не покидало разведчика. Последнее время нервы были натянуты как струна, а тут вдобавок появилось стойкое ощущение постороннего присутствия. Обычно интуиция его не подводила, но сейчас Центр торопил, и действовать приходилось оперативно на свой страх и риск.

«Наследник» еще раз осмотрелся и быстро подошел к тайнику.

Сноски:

31 Закладка – электронные средства аудио и видеонаблюдения, установленные на объекте разработки (спец.)

32 Использована шутливая аналогия с «Весёлыми картинками» – популярным советским литературно-художественным юмористическим журналом для детей младшего возраста.

33 Инициативник – гражданин, ищущий выход на иностранную разведку с целью добровольного сотрудничества.

34 Почтальон – человек, осознанно выступающий в качестве передатчика информации.

35 Посылка – человек, используемый в качестве промежуточного звена для передачи секретной информации, например микрокассеты с отснятой научно-технической документацией. Обычно под различными предлогами такие люди используются «вслепую» и не подозревают о тайной стороне своей деятельности.

36 Шибболет – библейское выражение (иврит), в переносном смысле обозначающее характерную речевую особенность, покоторой можно опознать группу людей (в частности этническую). Это своеобразный «речевой пароль», неосознанно выдающий человека, для которого язык не является родным. Как и в библейской истории, в разведке «шибболетом» называется хитрый приём для вычисления иностранных шпионов.

6

Наступил второй день расследования убийства офицера охраны. Прежде чем проведать выздоравливающего в медчасти Соловьева, сразу после завтрака Юрий направился в отдел компьютерных технологий. К его приходу Семён заложил в свой новый аналитический шедевр информацию Зотова и запустил в обработку. Ответ от компьютера долго ждать не пришлось – на дисплее появилось всего два слова: «Диверсия. Шпион».

В гуле машинного зала Юрий скорее почувствовал, нежели услышал шаги за своей спиной. Он резко обернулся, заметил проходящую мимо Зиманову, но так и не понял, смотрела Галина Ризаевна на монитор или нет.

– Давно она тут? – спросил он у Сени.

– С самого утра. Пришла за распечаткой предварительного варианта программы для своей лаборатории. Надеюсь, ты не считаешь её шпионкой?

– А почему она не может ею быть?

Сеня пожал плечами:

– Галина Ризаевна создает впечатление весьма положительное – умна, скромна, неболтлива.

– Вот это и подозрительно.

* * *

Ко вторнику Артем Иванович оклемался и был готов работать если не руками, то головою точно. Юрий с широкой улыбкой бодро вошел в двухместную палату для выздоравливающих. На данный момент капитан был единственным больным.

– Доброе утро, Иваныч! Как настроение?

– Боевое, – особист протянул руку для приветствия. – Здорово, начальник.

– Иваныч, лично для тебя я вечный практикант.

– Да ладно, не прибедняйся. Уже и до меня дошли слухи как ты всех на уши поставил. Рассказывай, чего накопал.

В течение следующих пятнадцати минут Юрий фактически слово в слово изложил ту же информацию, что накануне передал полковнику Набелину, плюс про фотографию из альбома.

Некоторое время Соловьев молча переваривал усердие практиканта. Затем пожал плечами:

– Это объясняет только то, зачем лейтенант поплелся во второй блок и открыл дверь именно шестой камеры. Его сгубило любопытство и недисциплинированность, а возможно и плохо проинструктировали, ведь он новичок на Зоне.

– На первый взгляд всё именно так и выглядит, но попробуем разложить по полочкам.

– Попробуй…

– Итак, видимо Макарин увидел своего школьного друга во время пересылки последнего из лагеря в лабораторию. Спустившись в отсек, он открыл камеру и... О чем они говорили, что между ними произошло, почему Кудряшов зверски разделал своего друга – об этом мы уже не узнаем никогда.

– А, по-моему, все очень просто, – возразил Соловьев. – Во-первых, экземпляр был не подготовлен, поэтому невозможно предугадать те комбинации, что могли возникнуть в его сознании. Во-вторых, в него закладывалась общая программа уничтожения. В-третьих, у Кудряшова и без нашей подготовки была психология садиста. А если учесть, что он долгое время сидел в «одиночке» для «пожизненных» и вдруг увидел перед собой охранника, то нет ничего удивительного в том, что его психика вернулась в прежнее состояние матерого убийцы. Если Кудряшов узнал своего друга, то у него могло возникнуть чувство обиды, зависти или ревности. Бабу в свое время не поделили, вот тебе и причина.

– Именно на подобные рассуждения и рассчитывал заказчик, – перебил Зотов. – Я имею в виду того, кто в это время нелегально проник в лабораторию и отдал приказ исполнителю. Я считаю, что лейтенант застукал под землей кого-то, кто в это время должен был находиться на поверхности.

Соловьев пожал плечами:

– Если следовать твоей логике, то с чего ты решил, что Макарин увидел кого-то или что-то именно в ту ночь, а, допустим, не за день до убийства?

– Есть много других, чисто бытовых и в данном случае более верных способов убрать лейтенанта в течение суток. Я склонен к тому, что убийство произошло спонтанно и не готовилось заранее. У заказчика, я имею в виду того, кто послал сигнал экземпляру, не было времени на рассуждения.

– Факты?

– Посуди сам, исполнитель действовал строго по программе «Атака» – выбор ближайшей к нему жертвы, убийство, самоликвидация. Правда, Смагин подтвердил, что экземпляр был не готов к работе, и могли произойти различные сбои в программе, но тогда бы он и действовал иначе.

– Без самоликвидации?

– Как вариант. Экземпляр не относился к спецзаказу, и его программа составлялась в Зоне. Я не думаю, что ее подменили или заранее закодировали на Макарина. Лейтенант у нас всего месяц и прибыл после того, как программа была отлажена – если ты это хочешь спросить. И последнее, по моей просьбе техники просмотрели графики и вычислили, что в ту ночь потребление электроэнергии в лаборатории было выше нормы. Кратковременный всплеск нагрузки пришелся на час тридцать ночи. Ребята дали мне примерный перечень аппаратуры, способной выдавать такие параметры, и в этот список вошла система «Сигнал».

Артем Иванович холодно взглянул на практиканта. Внутри него всё начинало закипать, но отработанная годами «уравновешенность чекиста» не подвела. Он сдержанно спросил:

– Ты понимаешь, под чем сейчас подписываешься? Из твоих слов следует, что кто-то проникает в лабораторию, наплевав на всю нашу хваленую сигнализацию, и пока та молчит, как будто специально для того и сделана, занимается там бог весть чем. А я – начальник Особого отдела ни хрена не знаю.

Соловьев сознавал, что лежа в медчасти вряд ли сумеет остудить юношеский пыл практиканта, поэтому на данный момент в его голове крутилась лишь одна мысль – как он будет выкручиваться перед московским начальством.

– Кого ты подозреваешь? – спросил он после некоторого молчания.

– Их трое – Смагин, Голубев и Зиманова.

– И все уважаемые ученые, цвет советской науки.

– Офицеры охраны исключаются, так как они не могут знать кодированного сигнала для управления экземплярами. У директора института и начальника Зоны алиби – оба еще с вечера уехали на рыбалку.

– Ну, хоть на этом спасибо, – криво усмехнулся капитан. – А то уж я приготовился пересажать половину Зоны.

Юрий нахмурился:

– Тебе весело? А я за тебя который день как гончая землю рою.

– Ну, извини, брат, это твоя личная инициатива. Или не твоя? – капитан подозрительно прищурился.

– Моя, – почти искренне заверил Юрий.

– Ладно, поверим на слово, давай дальше про интеллигенцию.

– Голубев и Зиманова до трех часов ночи сидели на квартире у профессора...

– Опять умная мысль с неба свалилась?

– Типа того. Смагин покинул лабораторию в девятнадцать тридцать, то есть примерно за пять часов до смерти лейтенанта.

– Задержка Смагина на работе не вызывает подозрения, так как год назад Седой ввел свободный график для научных работников. Он считает, что ученого, как поэта или музыканта, муза может посетить в любое время дня и ночи.

– Это я знаю, как и то, что ваш Седой большой демократ. Это не в упрёк ему.[37]

– Я передам академику твое восхищение. А что Смагин делал ночью?

– Спал, как и все нормальные люди. Свидетелей этому нет.

– Значит, если верить всем показаниям, на момент убийства в блоке никого не было?

– Я уверен, что был. Лейтенант стал случайным свидетелем нелегального проникновения и за это поплатился жизнью. Вот тебе и мотивы убийства.

Артем Иванович покачал головой:

– Василич, который Юрий, ты либо большой карьерист, либо большой фантазер.

– А других вариантов у тебя нет, например, честное служение Родине, преданность партии и правительству, интуиция, наконец.

– Последняя, пожалуй, заслуживает внимания.

Зотов принял это за шутку и решил не заострять внимание на аполитичных высказываниях своего наставника. Слегка кашлянув, он продолжил:

– Нам необходимо установить для каких целей неизвестный проник в лабораторию, и тогда мы сможем его вычислить. Мне кажется, все эти заморочки вертятся вокруг экземпляров. Возможно, преступник планировал внести в программу их подготовки несанкционированные изменения или дополнения. А может быть, уже внес. Надо запросить у заказчика разрешение провести зондирование «изделий».

– Вряд ли ты его получишь. Москва скорее прикажет уничтожить всю партию. Хотя попробовать можно, – капитан снова ненадолго задумался и затем продолжил рассуждать: – Если, как ты говоришь, увеличение нагрузки было кратковременным и почти незаметным, то вполне возможно, что где-то что-то закоротило или компьютер взбесился. Если б кто-нибудь тайно работал в блоке, то нагрузка была бы значительно больше и по силе, и по времени.

– Я думал об этом. Возможно, убийца не успел сделать то, зачем пришел. Продолжать работу после смерти лейтенанта он не рискнул, понимал, что если в обычной ситуации никто из техников не обратил бы внимание на увеличение нагрузки, так как ночные опыты проводятся довольно часто, то после ЧП перешерстят всё. Сегодня же дам команду на проверку всех свободных от опытов ночных смен за последние полгода. Почему-то я уверен, что где-нибудь да всплывет подозрительно большое потребление электроэнергии. Хотя на месте убийцы я бы работал только в те дни, когда в соседних блоках проводят опыты. Тогда вообще ничего нельзя определить. Стоп! – Юрий поднял к потолку указательный палец. – А ведь в ночь убийства в четвертом блоке должны были проходить испытания, но их перенесли за два дня до этого. Значит, преступник запланировал свою работу раньше, и изменить дату уже не смог.

– Возможно, ты прав, – невесело согласился капитан, удивляясь, как этот пацан смог так быстро вникнуть в нюансы режимного объекта. Сам он за эти дни неоднократно обдумывал возможности такого расклада, но думал осторожно, каждый раз чертыхаясь и переплевывая через левое плечо.

– Чем больше я ломаю над этим голову, – продолжал Зотов, – тем сильнее склоняюсь к мысли, что убийцей может быть только одиночка. В этом случае остается Смагин.

Руководствуясь наставлениями Зварич, он не стал раскрывать Соловьеву, что у профессора-одиночки должно быть надежное прикрытие на Зоне и высокопоставленный заказчик на стороне. В условиях режимного объекта Смагин в принципе не мог играть сольную партию – только с оркестром.

Впрочем, Артем Иванович и сам об этом догадывался, но также умалчивал, руководствуясь уже иными соображениями.

Юрий встал со стула и, рассуждая, подошел к окну:

– Днем профессор не рисковал, так как об этом сразу доложили бы тебе. Поэтому он вынужден был работать ночью, но не учел двух случайностей – лейтенанта, который поперся к своему другу, что не входит ни в какие рамки, и Голубева со своими очередными идеями, обеспечившими алиби не только ему, но и Зимановой.

– И третье, – вставил Соловьев, – отмена ночных испытаний.

– Точно. А теперь я скажу тебе еще одну любопытную деталь. Как ты знаешь, входы в лабораторию днем и ночью охраняются в «Центральной», на «заводе» и на «радиоточке». Чтобы проникнуть в бункер и воспользоваться личным кодом, необходимо сначала пройти охрану. Офицеры же в один голос утверждают, что в ту ночь никто не входил.

– Спали?

– Не думаю. Но даже если и так, в ночное время двери открываются изнутри. Чтобы попасть в вестибюль, необходимо разбудить дежурных. Двери не вскрывались – я проверил. Я сейчас прорабатываю вариант с выходом в шахту для спецотходов. Смагин либо нашел способ блокировать сигнализацию шахты, либо влез в операционную систему и сумел изменить время открытия и закрытия дверей шахты без сигнала оповещения в «Центральную». Если ты помнишь, работа шахты строго регламентирована по времени.

– А ты молоток, – не смог не похвалить Артем Иванович. – Честно говоря, не ожидал от тебя такой прыти. У вас там в «Лесу»[38] все такие умные?

– Еще и лучше, – не без гордости заявил Зотов. – Когда в последний раз ты проводил профилактику системы?

– Вообще-то не я, а начальник охраны.

– Извини.

– По инструкции в начале каждого квартала. Кроме того, наверняка их техники сейчас носятся по всему институту, просматривают и прослушивают каждый сантиметр силовых кабелей, «слаботочку», кабели электронной защиты, – неожиданно Соловьев оторвался от перечисления и вопросительно уставился на Юрия: – Кстати, а Смагина потрошили? Я имею в виду обыск на квартире и в лаборатории.

– Нет еще.

– Надо провести негласный обыск на квартире пока он на работе, а ночью в лаборатории.

– Сделаем. А может тупо взять его? Кусок «мыла»[39], и он родную мать заложит.

– Так вот чему вас сейчас учат, – усмехнулся Соловьев. – Похоже, я тебя перехвалил.

– Ты прав, без разрешения Москвы мы не сможем этого сделать, а чтобы получить разрешение, нужны веские доказательства. А если мы получим доказательства, тогда и «мыло» не нужно. Замкнутый круг.

– Привыкай, парень.

В палате повисла тишина. Каждый думал о своем, хотя в конечном итоге все мысли сводились к их общему делу. Юрий первым нарушил молчание:

– Нам надо придумать что-то очень хитрое, чтобы профессор занервничал и выдал себя.

– Вот и придумай, упрямый козерог. Ты теперь начальник, тебе и карты в руки.

– Спасибо за доверие, – Зотов взглянул на часы. – Ладно, Иваныч, выздоравливай, а я пойду. Сегодня в клубе в час дня прощание с Макариным.

– Гроб на родину повезут?

– Да, наверно.

– За всё время существования объекта никто из персонала пока не умер. Лейтенант первый.

– В таком раю грешно умирать.

– Интересная мысль, – Артем Иванович откинулся на подушку и задумался.

* * *

В спецблоке третьего уровня биоопасности создавалось пониженное атмосферное давление: снаружи воздух мог проникать внутрь сквозь микроскопические отверстия, но изнутри наружу выходил через мощные фильтры вентиляционных установок. В случае аварии весь персонал проходил дезактивацию, а каждый дюйм блока беспощадно стерилизовался формальдегидом. Для проверки биологической чистоты внутренних помещений в них сеялись споры специальных безвредных микроорганизмов, отличающихся высокой выживаемостью в неблагоприятных химических средах.

На следующий день после приезда на объект Катенька Киселёва уже проводила запланированные эксперименты. Облачившись в комбинезон и надев защитную маску, девушка сунула руки в резиновые перчатки, закрепленные в толстом стекле испытательного стенда, и стала аккуратно компоновать содержимое различных пробирок.

Находясь как в аквариуме и увлеченно занятая делом, она не заметила появление Зотова. Сам он стоял за толстым стеклом лабораторного отсека и с нескрываемым восхищением смотрел на Катю со спины. Девушка манила его своим очарованием, своей неповторимой аурой. Это было то самое чувство, когда в человеке видишь только хорошее, а все недостатки кажутся незначительными или их попросту не замечаешь.

Молчаливое созерцание длилось минут десять, пока Катя наконец-то не вынула руки из перчаток и развернулась к выходу. Пробежав пальчиками по кнопкам электронного замка и дождавшись, когда кодированные прозрачные двери плотно закроются за её спиной, девушка сняла маску и улыбнулась незваному гостю:

– Давно тут стоишь? – ребята перешли на «ты» вчера вечером на пляже.

– Не очень. Ты неплохо смотришься в этом наряде. Прям как инопланетянка.

– Смеешься?

– Почти. Ты такая серьезная ученая, а на вид больше семнадцати не дашь.

Катя была старше Юрия на два года, но внешне выглядела младше него. Девушка рассмеялась:

– Это наследственное. Маму до сих пор принимают за мою старшую сестру.

– О, я уже люблю свою будущую тещу!

– А не торопишься?

– Жизнь скоротечна. Ты уже закончила?

– На сегодня да.

– Тогда на речку?

– На речку. Подожди меня тут, я схожу, переоденусь. Только ничего не трогай, а то превратишься в мутанта.

– Шутишь?

– Почти. Ты такой серьезный особист, а на вид больше двадцати не дашь.

– Это наследственное. Батю до сих пор принимают за моего старшего брата.

– Не ври мне, ты вырос без отца.

Юрий с удивлением взглянул на девушку:

– А ты откуда знаешь?

– Ты иногда ведешь себя как ребенок, который с детства привык быть единственным в семье мужчиной. С одной стороны это эгоизм, а с другой – ответственность за свои поступки и за тех, кто рядом.

Дав ему время очухаться от нокаута, Катя ушла переодеваться.

«Кругом все такие умные, – усмехнулся Юрий. – Видимо в этом раю только я один выгляжу тупицей».

Покинув институт, перед походом на речку ребята отправились на ужин. По дороге в столовую Зотов продолжил тему о родственниках:

– Твоего отца зовут Юрий, значит, нашу будущую дочь нельзя называть Катей.

– Почему?

– А ты представь, выходишь за меня замуж и становишься Зотовой Екатериной Юрьевной. У нас рождается дочка Катя, которая тоже Зотова Екатерина Юрьевна. Возникнет сплошная путаница.

– Ты прав, об этом я как-то не подумала. Наверно мне не стоит выходить за тебя замуж.

– Ах, так!

Он подхватил её на руки и закружился на месте. Катя ахнула, обвила руками его шею и прижалась всем телом. Проходящие мимо прохожие с улыбкой смотрели на молодых людей и чуточку им завидовали.

Опустив девушку на землю, Юрий вспомнил четверостишье, сочиненное им еще в восьмом классе. Тогда оно выручило его на дне рождения одноклассницы, а теперь могло сослужить хорошую службу с Катюшей.

С теплотою в голосе он продекламировал:

Неприхотлива и капризна,

Высокомерна и скромна,

Ухода требует, полива,

Где пряника, а где кнута.

Как звать прекрасное создание,

Цветок, что слаще райских пут?

Скажу я вам без колебания:

Цветок тот женщиной зовут.

– Ты еще и поэт?

– Почти, – скромно ответил он и добавил:

Я не поэт,

Для этого таланта не имею,

Но стихоплетством балуюсь порой,

Пока по жизни что-то разумею.

* * *

После прощания с телом лейтенанта Макарина жизнь в «Солнечном городе» вернулась в свою колею. По окончании траура вновь заиграла веселая музыка в городских громкоговорителях, по вечерам забренчали гитары в руках молодежи, снова то тут, то там слышался задорный смех.

Во время телефонных разговоров подполковник Зварич не донимала Юрия советами или нотациями. Выслушав доклад, она неизменно желала удачи, и на этом разговор заканчивался, предоставляя практиканту широкое поле деятельности. Зотова это вполне устраивало, так как он терпеть не мог, когда кто-то стоит над душой и донимает советами.

Придя на пляж, Юра и Катя разложили казенное покрывало из гостиницы и с наслаждением вытянулись под ласковыми лучами вечернего солнца. Красота окружающей природы умиротворяла, но Юрий так и не смог отогнать от себя мысли о деле.

«Итак, – рассуждал он, пока лежащая рядом девушка не стала отвлекать разговорами, – мнение компьютера совпадает с моим. Иваныч тоже не особо капризничал и даже дал добро на обыск. Значит, я прав и надо обратить особое внимание на Смагина».

Профессору Сергею Евгеньевичу Смагину было тридцать восемь лет. Стройный высокий брюнет с благородными чертами лица и выразительными глазами, он больше напоминал киноартиста, нежели сухаря науки, но именно он готовил «роботов-убийц», используя для этого лично им разработанную технологию.

У профессора было два канала поступлений рабочего материала. Для диверсионных и террористических акций к нему присылали специально подготовленных, прошедших тщательный отбор офицеров из бригад спецназа. На языке Зоны они назывались «Изделие-100».

Второй канал поступлений шел из соседнего лагеря особого режима. Экземпляры второй категории или «Изделие-200» были бросовым материалом для экспериментов и серийных опытов.

По спецзаказу создавались отдельные команды из числа уголовников – «Изделие-300», для которых конец был только один – самоликвидация после выполнения задания.

Но не все программы составлялись непосредственно на Зоне. Ряд из них присылали из Москвы, и группе Смагина нужно было лишь вмонтировать программы в сознание человека. Затем «изделия» направлялись на подмосковный полигон, где проходили окончательную проверку перед отправкой в «большую жизнь».

Юрий понимал, что ему предстояло вести игру с опытным противником. Он верил в свою победу, но также отчетливо сознавал, что Смагин лишь первый раунд. За профессором вполне могли стоять куда более серьезные силы, способные сломать не то что практиканта, а целую систему.

«А может Иваныч прав, и это не Смагин, а я тут от жары свихнулся и выдумываю, бог знает что?»

Но интуицию не обманешь, и основывалась она на каком-то незаметном факте, еще не осознанном умом, но уже засевшем в подкорку. И в сотый раз, вспоминая в мельчайших подробностях все им увиденное, Юрий мучительно соображал, что же это могло быть.

Неожиданно он вспомнил свои собственные слова, сказанные Сене: «Есть много других, более верных способов убрать лейтенанта».

«Действительно, – рассуждал Зотов, покусывая сорванную травинку. – Почему бы Смагину просто не оглушить Макарина, сунуть ему в рот ампулу с наркотиком, а затем при помощи своей же аппаратуры притупить память? Никто бы ничего не понял, а если уж профессор был не уверен в надежности кодирования, то мог бы через день или два, достаточно подготовившись, спокойно убрать опасного свидетеля. Почему убийца не пошел по простому пути, а выбрал вариант, привлекающий внимание, и потому опасный? Хотя еще неизвестно что проще: убить с помощью экземпляра или ломать голову, как подстроить несчастный случай?»

Рассуждая, Зотов пришел к еще одному противоречивому выводу – преступник не смог оглушить Макарина. А не смог по двум причинам: во-первых, слаб физически и не решился нападать, и, во-вторых, Макарин все-таки был начеку и держался от убийцы на достаточном расстоянии. Если взять основного подозреваемого Смагина, то эти варианты не подходили, так как профессор достаточно крепок, владеет восточными единоборствами, постоянно принимает участие в соревнованиях, и однажды победил самого Артема Ивановича. Тут больше подошли бы доктор Зиманова и хлипкий Голубев.

«Итак, – продолжал рассуждать Юрий, – спустившись в лабораторию, но, не успев войти в отсек с экземплярами, лейтенант кого-то увидел. Он был неприятно удивлен и испуган. Удивлен оттого, что в пустой лаборатории наткнулся на сотрудника; испуган же оттого, что обнаружилось его собственное серьезное нарушение инструкции. Здесь, мне кажется, сыграла психология провинившегося новобранца, и преступник воспользовался этим. Он убедил лейтенанта, что, либо Макарин, либо компьютер ошиблись, понимая в тоже время всю шаткость своих позиций – ведь стоило лейтенанту подняться в «Центральную», и все стало бы ясно. Убийце ни в коем случае нельзя было отпускать Макарина, и видя, что тот напуган не меньше его самого, убийца решил пойти ва-банк. Может быть, у него был и другой вариант ликвидации, но, узнав у лейтенанта причину появления в блоке, убийца тут же придумал новый и в данной ситуации более верный способ. Он пообещал Макарину сохранить тайну и даже больше – позволить встретиться со школьным товарищем. В тот момент, когда лейтенант открыл камеру, Смагин прошел в аппаратную и включил сигнал на уничтожение. Так как у данного экземпляра сигнал «атака» был речевой, то достаточно было включить внутреннюю связь с камерами и произнести кодовые слова. Голос в динамике на мгновение отвлек внимание лейтенанта, а заключенный, получив команду, спокойно разорвал его на куски. Но тогда зачем нужна была аппаратура «Сигнал»? Или Смагин забыл шифр и решил вспомнить? Или всё-таки это был не Смагин, а кто-то другой?»

Зотов оказался в тупике, в который сам себя же и загнал. Экземпляр на данном этапе подготовки находился в разработке только у Смагина, и только профессор знал его код. Поэтому Сергею Евгеньевичу незачем было включать аппаратуру «Сигнал», чтобы выяснить ключевую фразу, но это при условии, что профессор специально не включил аппаратуру, чтобы направить следствие по ложному следу. Но это маловероятно, так как убийца тем самым выдавал себя с потрохами и заранее был уверен, что следствие станет придерживаться именно этой версии. Включение аппаратуры было пока единственным пусть и косвенным доказательством преступления.

И тут снова возникало это проклятущее «но». Время появления Макарина в четырнадцатом секторе было на одиннадцать минут тридцать восемь секунд раньше кратковременного всплеска нагрузки, то есть включения аппаратуры. Если Смагин не пользовался «Сигналом», тогда что он мог включать на такой короткий срок и для каких целей? А если это был не Смагин, тогда кто?

Не смотря на то, что Сергей Евгеньевич являлся основным и очень удобным подозреваемым, Зотов не рассматривал эту версию в качестве единственно верной. За время учебы в институте он уже усвоил железное правило чекиста не доверять тому, что лежит на поверхности.

Снова вернувшись к исходному вопросу, Юрий даже грешным делом подумал, а не попросить ли подполковника Зварич как экстрасенса покопаться в своих тонких материях и установить истину. Но он отбросил эту идею – взыграла гордыня и ответственность за порученное дело.

«Мы не ищем легкий путей», – подытожил Юрий и неожиданно вспомнил, как на первой лекции Валерия Михайловна назвала себя экстрасенсом.

Курсанты услышали это новое для них и непонятное слово по-своему и дружно заулыбались.

– Не секс, а сенс, – четко повторила Зварич. – А что это такое вы сейчас прочувствуете на собственных головах…

Веселые воспоминания отвлекли Юрия от мыслей о расследовании, и он повернулся лицом к девушке.

Катя почувствовала его шевеление, развернулась навстречу и весело спросила:

– Я молодец?

– Молодец.

– Я не мешала тебе думать?

– Не мешала. А почему ты решила, что я думал?

Девушка улыбнулась ему так, как улыбаются маленьким несмышленым деткам:

– По двум признакам, во-первых, я тебя чувствую. И, во-вторых, если мужчина лежит рядом с полуобнаженной женщиной и ничего не предпринимает, значит, он либо спит, либо думает о делах.

Зотов рассмеялся:

– Пять баллов! С каждым разом ты восхищаешь меня всё больше.

– Да, я такая, – Катя положила руку ему на грудь. – Я уверена, ты разберешься со своими делами.

– Спасибо. Еще в восьмом классе одна девочка сказала мне, что я во всём первый и всё делаю на «пять», потому что родился пятого числа в первый месяц года.

– Наверно она была в тебя влюблена.

– Наверно.

– Я знаю, ты нравишься девушкам.

– Почему?

– Девушки любят уверенных и умных ребят.

– Ты мне льстишь.

– Мужчины любят подхалимаж не меньше женщин. Но если женщины в большинстве своём понимают подтекст, то мужчины принимают лесть за чистую монету. Поэтому умная женщина всегда сможет сделать с мужчиной всё, что только пожелает.

– Что-то подобное я уже слышал.

– Где?

– На спецкурсе в институте КГБ.

– А этот спецкурс ведет женщина?

– Женщина, и очень умная.

– Тогда вам повезло с учителем.

– Это точно. Кстати, в продолжение темы о том, какой я хороший, открою тебе страшную тайну – согласно нумерологии моя цифра восемь.

– И что это значит?

– По дате своего рождения все люди делятся на уровни с первого по девятый. А теперь представь девятиэтажный дом, в котором каждый уровень расположен на своем этаже. Те, кто живет на первом, могут видеть крайне ограниченное пространство в отличие от тех, кто живет на девятом. Поэтому представители первых трех уровней достаточно ограничены, эгоистичны и не способны видеть дальше собственного носа. А вот представители трех верхних этажей, к коим относится твой покорный слуга, способны видеть вдаль, просчитывать ситуации, предвидеть, делать правильные выводы и принимать верные решения.

– Скажите на милость! Я подозревала, что ты хвастун, но чтобы настолько…

– Я не хвастун, просто это входит в методику распознавания личности. Но даже если и хвастун, то почему бы мне не покрасоваться перед любимой девушкой.

– И то верно. А на каком этаже нахожусь я?

– На шестом.

– Как говорил Райкин «в золотой серединочке», – Катя немного подумала и улыбнулась: – Согласна, мужчина обязан быть умнее женщины. Хуже когда наоборот. Пошли купаться.

– Пошли.

Юрий вскочил на ноги и протянул Кате руку. Эта на вид простодушная и где-то наивная, но по-женски мудрая девушка всё увереннее овладевала его сердцем. И если предыдущих своих подружек он старался как можно быстрее затащить в постель, то с Катей всё было иначе. Он мечтал, чтобы их любовь была как в сказке, а потом они жили бы долго и счастливо, и умерли в один день.

* * *

Камуфляж Зоны был сработан по всем правилам. Стороннему человеку и в голову бы не пришло, что под жилгородком глубоко под землей скрываются секретные лаборатории КГБ.

Основная задача института заключалась в разработке химических, бактериологических и биофизических методов и препаратов, пригодных к тайному использованию для контроля над поведением человека. В идеале мечтали создать универсального человека-робота, супермозг, способный решать задачи, недоступные ни людям, ни компьютерам. Проводились исследования по биологии, физиологии и психологии человека, исследования по массовому воздействию на толпу при помощи гипноза.

Но человек – существо живое, а потому не столь надежное, как машина. Поэтому наряду с «живым материалом», проводились испытания психотронных генераторов, способных воздействовать как на одного человека в отдельности, так и на большое скопление людей. Разрабатывались программы по использованию генераторов в парламентах, конгрессах, военных коллегиях потенциального противника. О народе тоже не забывали. Создавались различные программы для подавления агрессии толпы или наоборот – для нагнетания напряженности, взрыва необузданной энергии и необдуманных действий.

Конечно, такой объем работ был не под силу одной лаборатории. Филиал института изначально планировался как центр, к которому должна стекаться информация со всех концов страны. На Зоне научные идеи тщательно изучали, при необходимости дорабатывали или просто проверяли в лабораторных условиях, прежде чем запустить «серийно». Но и своими собственными разработками Зона могла бы прославиться на весь мир, если бы не ее засекреченность.

Нельзя сказать, что сама идея тайного контроля над мозгом человека была продуктом именно двадцатого века. Поиск в этом направлении осуществлялся в разные времена и у разных народов. У нас он начался еще в царской России и курировался контрразведкой Генерального штаба. Этому серьезному департаменту необходимы были новые надежные методы допросов пойманных вражеских агентов. Физические пытки зачастую давали сбой – арестованные либо не выдерживали страданий и уносили с собой в могилу ценные сведения, так и не успев поделиться ими с господами из следственного отдела, либо оговаривали себя, что также приносило мало пользы. Исследования большей частью основывались на восточных наркотических веществах, привезенных из Японии и Китая русскими разведчиками.

Октябрьская революция прервала исследования, но ненадолго. К двадцать второму году умные головы начали понимать, что теория о всесильности воспитания и перевоспитания человека, мягко говоря, не срабатывает. Необходимы иные, более надежные способы создания нового человека, служащего идеальным винтиком в машине тоталитарного государства.

Начался очередной виток исследований. Как и многие царские архивы, архив спецслужбы достался в наследство ЧК в целости и сохранности, но сама лаборатория к тому времени была полностью разорена. Пришлось все создавать с нуля.

Поначалу работа шла медленно и не приносила ощутимых результатов. Сказывались ограничения законодательного плана, не хватало образованных и в то же время достаточно идейных для такой работы кадров. Почти не было подопытного материала.

К тридцатому году, вследствие государственной политики, положение начало меняться. Перестали стесняться законов, широким потоком хлынул дешевый материал из врагов народа. Многие научные направления были объявлены лженауками и вычеркнуты из нашей общедоступной истории, но продолжали развиваться и крепнуть в секретных лабораториях и институтах, создаваемых на базе концентрационных лагерей.

Положение в корне изменилось к тридцать девятому году, когда благодаря постоянным заботам Берии – крестного отца институтов-зон, в лабораторию Мозга, расположенную к тому времени в лагере особого режима, поступили кадры из числа репрессированных. Они готовы были изобрести хоть вечный двигатель, лишь бы не попасть на лесоповал.

Во время войны лаборатория была особенно перегружена. Количество тем увеличилось в разы. Кроме того, с победой Красной Армии появилась надежда почерпнуть что-то новое из документов немецких и японских лабораторий смерти. Но оказалось, что советские ученые не только не отстают от поверженного противника, но по некоторым вопросам ушли далеко вперед.

С началом «холодной войны» ученые с еще большим усердием продолжили работать над созданием все более новых и совершенных технологий. Старая лаборатория уже не отвечала современным требованиям, и большую часть разработок пришлось перенести в другие закрытые институты. Научно-технический прогресс развивался семимильными шагами, а значит, для исследований требовались все большие людские ресурсы. В определенных инстанциях было решено использовать в качестве подопытного материала не только зеков, но и контингент из психушек.

В семидесятые годы встал вопрос о создании новой единой лаборатории, как губка, впитывающей в себя разработки отдельных институтов и служащей для них «опытным производством».

Новейшие технологии требовали соответствующего и постоянного обеспечения оборудованием, материалами и сырьем. Подобный объект должен был располагаться в непосредственной близости от источников, питающих монстра.

После дебатов в верхних эшелонах власти в шестьдесят восьмом году рядом с одним из закрытых номерных городков «арзамасского куста» началось строительство единого центра по созданию «человека будущего».

В пользу выбранного места говорили несколько факторов: во-первых, вся арзамасская зона была закрыта и контролируема; во-вторых, под боком находилась сырьевая база – Дзержинский химический гигант и Арзамасский ядерный комплекс. И, наконец, в-третьих, зеки, работающие на вредных производствах и являющиеся дешевыми подопытным материалом. Зона лаконично вписалась в данную местность, не привлекая особого внимания.

Через пять лет после начала строительства объект уже работал на полную мощность и выпустил своего «первенца». Конечно, это был далеко не «человек будущего», а программируемое «Изделие-100», но заказы спецслужб являлись обязательными и первоочередными для исполнения.

Но на Зоне работали не только с человеческим мозгом. Круг задач был обширен и включал в себя разработку химического, бактериологического и психотронного оружия. Огромное внимание уделялось антидотам. Периодически внешняя разведка КГБ и ГРУ поставляла новейшие поражающие вещества, добытые у потенциального противника. Задача наших ученых состояла в разработке эффективных мер защиты. В условиях непримиримого противостояния двух мировых систем Зона была крайне важна и необходима.

Подобные исследования осуществлялись и в ряде других стран. В США, например, с пятьдесят третьего по семьдесят третий год проводилась операция ЦРУ по разработке химических и биологических препаратов, именуемая «МК-ультра». Операция была рассекречена и наделала много шума на Западе. Особенно отличился Национальный институт душевного здоровья на базе Научно-исследовательского центра по изучению наркотиков в Кенсингтоне, штат Кентукки. Там широко использовались препараты, вызывающие галлюцинации, наркотик ЛСД и другие. В тоже время серьезные наблюдатели отмечали, что на поверхность всплыла лишь вершина айсберга.

Советскому Союзу в смысле рассекречивания повезло больше и не потому, что наши программы были менее масштабными. Сказались преимущества «железного занавеса» и государственного контроля над информацией. А потому советские ученые могли работать спокойно, доверившись неустанной заботе КГБ.

Сноски:

37 В советские годы слово «демократ» носило негативный оттенок, и было ругательным.

38 «Лес», «Лесная школа», «деревня Гридневка» – сленговые названия Высшей разведывательной школы №101 со сроком обучения 2 года. С 14 октября 1968 года школа была преобразована в высшее учебное заведение – Институт КГБ со сроком обучения 3 года.

39 Мыло – на сленге спецслужб означает наркотическое средство для развязывания языка.

7

Въехав во двор городской квартиры, Никифоров по привычке свернул на свое парковочное место, но оно оказалось занято вишневой «волгой».

«Еще один знак того, что здесь мне жизни больше нет, – академик вздохнул и остановил машину напротив подъезда. – В конце концов, я ненадолго».

Поднявшись на третий этаж, Анатолий Сергеевич вытащил связку ключей, но перед дверью снова опустил ее в карман и нажал на кнопку звонка. Если жена не одна, ему меньше всего хотелось застать ее в объятиях любовника – хватило и прошлого раза.

Открыла супруга. Она настороженно улыбнулась мужу и неуверенно предложила войти в прихожую. Она искренне жалела человека, которому отдала лучшие годы своей жизни, но она не виновата, что встретила другого и полюбила. Если бы муж был рядом или хотя бы уделял ей больше внимания и заботы, может быть, ничего бы и не случилось.

– Здравствуй, – Никифоров как ребенок переминался с ноги на ногу. – Ты одна?

– Да, проходи. Кушать хочешь?

– Нет, спасибо, – соврал академик, хотя испытывал острое чувство голода. – Я на минуту.

– Если тебе нужны какие-то вещи, я помогу собрать... Прости.

Она покраснела и потупила взор. Румянец сделал ее еще прекраснее, от глубокого вздоха упругая грудь всколыхнулась и, показавшись из-за отворотов халата, ослепила своей белизной. Женщина смутилась и нервным движением застегнула верхнюю пуговицу.

Никифоров выдавил из себя улыбку. Он все еще любил жену, любил и ненавидел.

– Я приехал проститься, – сказал он после небольшой, но показавшейся вечностью паузы.

– Ты уезжаешь?

– Да.

– Надолго?

– Боюсь, что да.

– Из-за меня?

– Не знаю. Нет, наверно нет, – он вплотную подошел к супруге и взял ее за руки. – Мы больше не увидимся.

Она посмотрела ему в глаза. Такой боли, одиночества и глухой тоски она еще не видела. Нехорошее предчувствие охватило женщину.

– Скажи мне правду, что ты хочешь делать?

– Не волнуйся, – Никифоров еще раз попробовал улыбнуться, но снова получилась лишь кислая гримаса. – Я перевожусь в наш уральский филиал. Там расширяются мощности... ну и вообще.

Ей стало не по себе.

– Прости меня, Толя, прости. Пожалуйста...

Она обняла его и положила голову ему на плечо. Любовь ушла, но женщина испытывала к мужу теплые чувства и не желала, чтобы они расстались врагами. Прощаясь, она и не предполагала, что вместе с его отъездом из её жизни в течение месяца исчезнет практически всё – молодой любовник, интересная работа, государственная трехкомнатная квартира и положение в обществе. Зимою 1985-го года её окоченевший труп найдут в глухом дворе неподалеку от винного магазина.

Но сейчас она верила в лучшее, а он гладил ее волосы, вдыхал нежный запах ее тела и старался запомнить каждую складку, каждую морщинку на ее лице.

Он часто спрашивал себя: решился бы он связаться с американцами и покинуть родину, если бы не разрыв с женой? Конечно, нет. Он никогда бы не стал предателем, если бы не предали его. И в данном случае было неважно – предательство это одного человека или всей страны.

* * *

Юрий постучал в дверь номера напротив. Катя была готова идти на завтрак и только ждала его прихода. Когда она узнала, что Зотов такой же командировочный и вернется в Москву раньше неё, их отношения стали заметно прогрессировать. Но ночевать они продолжали в разных номерах.

– Так и не надумала бегать с нами по утрам? – спросил он, когда влюбленные вышли на улицу.

– Что-то не хочется. Я лучше посплю лишние полчаса. И вообще я не спортсменка.

– Странно, у тебя такая ладная фигура, будто ты всю жизнь занималась фигурным катанием.

– Занималась, но в далеком детстве и всего один год.

– Почему только один?

– Родители удумали мне братика подарить и свалили на меня все заботы о нем. Они якобы на своей работе такие занятые, а я после школы дурью маюсь.

– Сочувствую. И когда же ты успела к науке пристраститься?

– Когда в Москву сбежала и поступила в институт.

Молодые люди вошли в столовую. В этот час в основном завтракали работники института. Оккупировав дальний столик, ребята навалились на пшенную кашу с тыквой.

– У тебя три дня осталось, – напомнила Катя.

– Что-нибудь придумаем.

– Можешь использовать меня.

– В качестве кого?

– В качестве приманки. Я тут новенькая, обо мне никто толком ничего не знает, в том числе и о моих разработках. Насколько я убедилась, здесь не принято совать свой нос в чужие дела. А отсюда и пляши.

– Гм, а ты молодец. Не боишься?

– С тобою не боюсь, – она оторвалась от каши и уверенно посмотрела ему в глаза.

Он улыбнулся в ответ и утвердительно качнул головой, но не испытал особого желания рисковать девушкой ни ради собственной карьеры ни ради интересов страны ни даже ради собственной безопасности.

– Когда начнем? – она умела брать быка за рога.

– Ну, дай хоть позавтракать спокойно.

– Ладно, кушай пока. Возьми мой сыр с колбасой, я что-то наелась.

– Тогда выпей мой сок. Мне стакана кофе хватило.

Выйдя из столовой, ребята разошлись по своим делам – она в лабораторию, он в штаб, решив повторно изучить личные дела Смагина, Голубева и Зимановой. Вдруг на сей раз повезет, и он сумеет прочитать что-то между строк.

В личных делах Особого отдела имелись не только официальные характеристики на работников, но и документы с пометкой «для служебного пользования», о существовании которых сами работники могли только догадываться. В них было всё вплоть до самых на первый взгляд незначительных эпизодов, включая слухи, сплетни и мнения сослуживцев.

Зотов перевернул следующую страницу личного дела Зимановой. В служебной записке говорилось, что полгода назад профессор Смагин незаметно для женщины подсмотрел её с двумя экземплярами – они занимались сексом на лабораторном столе. Учитывая, что экземпляры были не бросовым материалом из числа заключенных, а элитными бойцами спецназа, ход этому делу не дали. В конце концов, женщина незамужняя, а тут такие бравые «изделия» от скуки маются, грех не воспользоваться.

Юрий усмехнулся:

«Похоже, эта женщина не любит обременять себя обязательствами. Любыми или только в сексе?»

Он сделал пометку в своем блокноте и вспомнил слова Семёна: «Умна, скромна, не болтлива».

«И без обязательств. Да это же настоящая Мата Хари. Или всё-таки заурядная сучка?»

При личном общении с Галиной Ризаевной он не почувствовал дискомфорта или настороженности, как с тем же Смагиным. А вот профессор с первых же минут общения вызвал у Юрия стойкую неприязнь. Чувствовалась в нем какая-то фальшь, словно Сергей Евгеньевич не жил, а играл очередную роль «заносчивого попугая». Впрочем, все мы, так или иначе, актеры в этом мире, и роли у нас могут быть от святоши до иуды.

И еще один штрих насторожил Зотова – профессор обожал роскошь и в тоже время слыл жутким скупердяем. Во время отпусков он мог сорить деньгами налево и направо, но на Зоне готов был удавиться за копейку и никогда не праздновал свой день рождения. При этом Сергей Евгеньевич с удовольствием кутил на днях рождениях коллег.

– С этим гнусом понятно, а что у нас Голубев… – Юрий открыл личное дело Владимира Михайловича.

Голубев оказался большим любителем выпить, но в одиночестве. Он не бузил, по городку в пьяном виде не шастал и к женщинам не приставал. Злые языки поговаривали, что вся его мужская энергия уходит в умные мысли, которые посещают профессорскую голову исключительно в пьяном угаре.

– Что ж, каждому свое. Да и все эти люди науки народ капризный, самовлюбленный, требующий к себе особого внимания и понимания. Одно слово «яйцеголовые».

Изучая документы Особого отдела, Юрий почерпнул для себя еще один важный момент – если проступок работника не стал известен общественности, то компромат лучше не афишировать, а до лучших времен припрятать в секретной папочке, ибо никогда не знаешь заранее, когда и как он пригодится, особенно если это касается руководящего состава.

Зотов закрыл личные дела и задумался. Из головы не выходил утренний разговор с Катей.

* * *

Марина Сергеевна вошла в купе-люкс «Красной стрелы», упала на мягкое сидение и с наслаждением вытянула уставшие от высоких каблуков ноги. Садальский расположился рядом и ласково провел рукою по коленям женщины:

– Устала?

– Немного.

– Прости, что не встретил. Срочно вызвали в министерство.

– Я понимаю.

Сан Саныч должен был забрать Николаеву из дома, но в последний момент планы изменились, и женщине пришлось добираться до Москвы на такси.

Сам кавалер подъехал за пять минут до отправления поезда, и все это время Марина была на нервах. А тут еще летняя жара и духота вокзала.

В Ленинграде Садальскому предстояло провести несколько встреч по линии министерства. Он предложил женщине объединить приятное с полезным и отдохнуть за казенный счет. Марина согласилась. Отпрашиваясь у Никифорова у неё и в мыслях не было, что она видит своего шефа в последний раз.

Её отношения с Садальским быстро прогрессировали, но в последние дни женщину охватила непонятная тревога. Марина терялась в догадках, списывала внезапное волнение на чисто физиологические изменения настроения, но так ни к чему и не пришла – тревога продолжала усиливаться.

В Ленинграде они поселились в гостинице «Астория», и теперь Марина могла любоваться величественным Исаакиевским собором, не выходя из номера.

Сан Саныч уговорил её во время поездки общаться исключительно по-английски, объяснив это тренировкой перед предстоящими переговорами с иностранными партнерами. Языком Марина владела на уровне хорошего разговорного и с удовольствием упражнялась с любимым мужчиной в любое время дня и ночи…

…От громкого стука в дверь Николаева резко дернулась, пришла в себя и открыла глаза. Она лежала на спине по центру кровати, одна и в полупрозрачном пеньюаре. Садальского не было ни видно, ни слышно, в отличие от настойчивого стука в дверь.

Женщина привстала на кровати, сморщилась от резанувшей боли в голове и с раздражением от настырных людей за дверью опустила ноги на пол. Но ступни уперлись не в мягкий ковер, а во что-то холодное и липкое. Марина нагнулась посмотреть и…

Она резко подпрыгнула и по инерции опрокинулась на спину. Горло словно сжали тисками, кровь хлынула к голове, и перед глазами всё поплыло как в испорченном диапроекторе. На полу лежало мертвое тело Садальского с ножом в груди.

«Как? Почему? Откуда взялся нож? Как она смогла проспать всю ночь с трупом?» – Марина поняла, что вот-вот потеряет сознание.

В дверном замке послышалось шевеление запасным ключом. Дверь распахнулась, в номер вошли двое в штатском и следом дежурная по этажу.

Всё, что происходило далее, Марина видела как в тумане. Ей что-то говорили, о чем-то спрашивали, что-то показывали и снова спрашивали, но голова отказывалась воспринимать происходящее. Она так и сидела на кровати, поджав ноги, и лишь покачивалась как болванчик, тупо смотря в одну точку на стене.

* * *

Богомолов спустился с перрона, перешел на другую сторону железнодорожных путей и свернул на тропинку к дачному поселку. Одет он был в кирзовые сапоги и брезентовый «костюм геолога» с защитной сеткой от комаров.

«Наследник» вышел из электрички остановкой раньше, и теперь ему предстояло пройти несколько километров по лесу. Вокруг слышалось мирное жужжание пчел, успокаивающий шорох листвы в кронах деревьев, а в лицо дул ласковый полуденный ветер. Казалось, ничто не предвещает беды, но…

В голове разведчика постоянно крутились последние дни перед завершающей стадией операции ЦРУ под кодовым названием «Жаркое лето». Всё ли он сделал правильно? Не упустил ли какой мелочи, способной провалить всю его многолетнюю работу?

Жена. Безусловно, женщиной она была хорошей, обожала своего мужа и преклонялась перед его острым умом. Да и ставка изначально делалась на женщину простую и без претензий. Но оказалась уж слишком простовата. Порою Богомолова бросало в дрожь от «изысканных» манер своей пассии. Крестьянский сын Богомолов еще мог с этим смириться, но потомок русского офицера – никогда.

По-настоящему забеспокоился Богомолова во время недавнего визита жены к доктору Кенексбергу. К этому времени разведчик вплотную подошел к осуществлению последней стадии операции, и лишние, пусть даже семейные проблемы были не только нежелательны, но и опасны.

Струхнул Богомолов и после внезапной смерти уборщицы, когда в институт нагрянул капитан Корнеев. В Центре было принято решение срочно форсировать операцию.

Пройдя с километр, Богомолов заметил идущего ему навстречу человека в точно такой же одежде, и даже по комплекции мужчины были похожи. Стас напрягся – как правило, подобные случайности не предвещают ничего хорошего.

Не доходя пары шагов, неизвестный остановился и четко произнес:

– В этом году жаркое лето. В прошлом году было намного холоднее, температура опускалась до плюс пяти.

Это был пароль, ответить на который должен был «Наследник».

– Вы правы. В прошлом году местами по ночам были заморозки до минус пяти, – мужчины поравнялись и пожали друг другу руки. – Мы должны были встретиться в Ленинграде.

– Планы изменились. Ты остаешься для прикрытия, я увожу академика.

– Мы засвечены?

– Возможно, поэтому уйдешь по резервному коридору.

– Как тебя представить академику?

– Как и планировали – резидентом ЦРУ.

За разговорами подошли к дачному поселку. Резидент остановился:

– Дальше не пойду. Буду ждать академика на выходе из лаза.

Дача Никифорова была ближайшей к лесу. Богомолов свернул с тропинки, и некоторое время стоял в тени густой ели, прислушиваясь к малейшему шороху. Затем тихо ступая, подошел к калитке, огляделся, нырнул на территорию и бесшумно заскользил по дорожке через яблоневый сад.

Академик увидел его через окно веранды и вышел навстречу. Почему-то именно сейчас Богомолов заметил, насколько сильно Никифоров сдал за последние полгода. Обменявшись приветствиями, мужчины прошли в дом.

– Толя, сядь за стол и не маячь перед окном. Скоро все закончится. Документы при тебе?

– Да. Всю документацию я разделил на отдельные части, соединить которые можно только при помощи шифра. А шифр находится здесь, – академик ткнул указательным пальцем себе в голову.

– Не волнуйся, ты им нужен живым.

– А ты?

– Я их предупредил, что без меня ты и шагу не сделаешь.

– Да-да, если уходить, то только вместе. У меня плохие предчувствия.

– Возьми себя в руки. В девяносто девяти процентах всех неудач человек сам настраивает себя на худшее. Все будет хорошо.

– Да, пожалуй, ты прав. Расшифровать документы могу только я, – снова напомнил академик.

Перед Богомоловым не стояло задачи в случае провала ликвидировать ученого физически, так как Никифоров являлся носителем уникальной научно-технической информации. Кроме того для ЦРУ сам факт бегства Никифорова из «совкового рая» на Запад был не менее важен. Выбор заслуженного ученого, лауреата Ленинской премии и обладателя других многочисленных наград в пользу свободной Америки являлся политически значимым событием.

– Все будет хорошо, – еще раз заверил разведчик. – Оригиналы уничтожил?

– Да, вся документация на этой пленке в единственном экземпляре, – Никифоров прижал правую руку к внутреннему карману легкой спортивной куртки.

– А как насчет ваших коллег, Николаева и эта новенькая девочка Киселёва?

– В кое-что они посвящены, но не настолько, чтобы в ближайшее время продолжить исследования.

Никифоров соврал. Если Киселёва как новичок и не могла пока принять эстафетную палочку, хотя это тоже было спорным вопросом, то Николаева владела достаточной информацией чтобы возглавить исследования.

Богомолов одобрительно кивнул:

– Это правильно. Нельзя, чтобы у русских раньше времени появилось столь совершенное оружие.

Никифоров кинул на товарища пронзительный взгляд:

– Как ты сказал? Русские?

Богомолов понял свою оплошность – слишком рано он расслабился с этим сухарем науки.

– Кто ты? – спросил Анатолий Сергеевич, испугавшись собственных догадок.

– Не волнуйся, я твой друг, и желаю тебе только добра.

Академик протяжно вздохнул:

– Всё это нервы. Надо выпить.

– Только немного чтобы снять напряжение. Нам сейчас нужны светлые головы.

– Светлые головы нужны всегда, – поправил Никифоров и достал из бара бутылку водки.

Богомолов скривился:

– Теплая же.

Ученый махнул рукой, налил полстакана и разом опрокинул внутрь. Выдавив отрыжку и не закусывая, он в упор посмотрел на товарища:

– Вот теперь я готов.

Богомолов посмотрел на часы. До начала следующей стадии операции оставалось пятнадцать минут.

– У нас еще есть время. Пожалуй, выпью и я. Холодная имеется?

– В холодильнике.

«Наследник» прошел на кухню. В холодильнике кроме бутылки с институтским спиртом было полно еды, словно Никифоров сделал запасы на все лето и никуда не собирался уезжать. Основательность во всем была одной из черт академика.

* * *

Подходил к концу третий день расследования убийства. К шестнадцати часам у Зотова полностью сложилась картина предстоящих литерных[40] мероприятий, и теперь он с нетерпением ждал звонка Валерии Михайловны. Юрий знал, что для привлечения гражданского человека к секретной операции спецслужб необходимо получить санкции руководства.

Как всегда Зварич позвонила ровно в пятнадцать минут пятого. Видимо именно в это время ей давали «защищенную линию» связи. После коротких приветствий, Зотов с деловой суровостью в голосе приступил к докладу:

– Валерия Михайловна, я разработал план операции, который вы обязаны согласовать.

– Прямо-таки и обязана? – улыбнулась женщина.

– Извините, прошу вашего согласования.

– Слушаю тебя…

Зотов доложил о предложении Киселёвой использовать её в качестве приманки, а также свои соображения по этому поводу. Внимательно выслушав, Зварич спросила:

– Не жалко девочку?

– Я стану её тенью.

– До меня дошла информация, что ты уже ею стал.

– Меня контролируют? – с долей недовольства спросил Юрий.

– А ты как думал? Привыкай чувствовать на своем затылке наше всевидящее око, даже если это и не так. Это твоя работа.

– Приму к сведению.

– Ты гарантируешь безопасность Киселёвой?

– Гарантирую.

– Ты всё хорошо взвесил?

– Я не думаю, что после убийства охранника профессор решится на новое преступление. Скорее он постарается замести следы.

– Я так понимаю, об этой операции будут знать четверо – мы с тобой, Киселёва и Седой.

– Так точно!

– Как назовешь операцию?

– «Солнечный город».

– Что-то знакомое. Незнайка что ли?

– Он самый.

– Хорошо, я санкционирую операцию «Солнечный город» под твою личную ответственность.

Зварич повесила трубку и улыбнулась:

«Незнайка. А ведь как точно подметил. Значит, следующую операцию назовем «Незнайка на Луне».

До сих пор эти детские книжки стояли на видном месте в её личной библиотеке.

* * *

Чуть слышно пропищал зуммер радиотелефона. Корнеев надел наушники и прибавил громкость. Пришел ответ на его запрос по поводу оставленного на поляне «москвича» зеленого цвета со столичными номерами. Машина принадлежала работнице Внешторга гражданке Скорбиной, но доверенность была выписана на ее сожителя гражданина Превратова. Хозяйка машины находилась у себя дома и сообщила сотруднику КГБ, что Превратов забрал машину на пару дней. Для чего – этого хозяйка якобы не знала, да особо и не интересовалась частыми поездками своего сожителя, что выглядело несколько необычно, учитывая женское любопытство.

Капитан снял наушники и прислушался к тишине дачного поселка. В отличие от деревни здесь не было слышно лая собак, кудахтанья кур или крика петухов. Лишь слабый ветерок шуршал в кронах деревьев, создавая чуть приметный природный фон.

Люди Корнеева и выделенная им группа из службы наружного наблюдения рассредоточились вокруг дачи и на всех перекрестках близлежащих дорог. В том, что фигуранты покинут дом не через парадный выход, капитан практически не сомневался. Американцы должны были придумать что-то более изощренное, хотя зачастую срабатывает именно граничащая с наглостью простота.

Снова пропищал зуммер. «Наружка» сообщила, что Богомолов вышел из леса, сел в зеленого цвета «москвич» и направился в сторону Москвы.

Корнеев и Вересов тревожно переглянулись:

– Не понял юмора! А кто же тогда там водку пьянствует второй час кряду? – капитан схватил трубку радиотелефона и рявкнул: – «Первый», «второй» срочно к дому! Остальные за «москвичом»!

Оперативники со всех сторон кинулись к даче академика, но к их появлению там было уже пусто. Лишь магнитофонная запись «пьяного разговора» Богомолова и Никифорова продолжала крутиться на большом бобинном магнитофоне.

Вересов развел руками:

– Но не могли же они улететь или стать невидимками.

– Не могли. Надо обследовать подвал и сарай.

Через минуту один из оперативников крикнул в открытое окно веранды:

– В сарае потайной ход!

Железобетонный туннель для свободного прохождения одного человека средней комплекции начинался от небольшого бункера, далее через сто метров выходил за территорию дачи в густой лес и заканчивался замаскированным колодцем, обнаружить который со стороны было практически невозможно. Всю эту оставшуюся после войны систему фортификационных сооружений академик Никифоров обнаружил случайно, когда начал рыть погреб. В итоге под погреб был переоборудован подземный бункер, а над ним выстроен ничем не примечательный сарай.

Осторожный академик не стал хвастаться неожиданной находкой ни перед соседями по даче, ни перед коллегами по институту. Кто бы знал тогда, что через столько лет старый немецкий бункер пригодится убегающему на Запад советскому ученому.

* * *

В то время, когда Корнеев со своей группой рыскал по дачному участку в поисках академика и Богомолова, сам Никифоров в сопровождении полковника ГРУ Алексея Дружинина ехал на электричке в противоположную сторону от Москвы.

ЦРУ завербовало полковника три года назад во время его командировки в Алжир. Заманить советского офицера в «медовую ловушку»[41] не удалось, но зато его удачно подловили на нелегальной торговле оружием. Американцы достаточно долго и тщательно проверяли своего будущего агента, но так и не смогли понять, что Дружинина им подсунуло ГРУ, предварительно обеспечив полковника качественной легендой. С тех пор по согласованию с руководством Генерального штаба Советской армии Алексей Дружинин стал двойным агентом – в ЦРУ он значился под псевдонимом «Змеелов», в родном ГРУ под псевдонимом «Бабочка».

За всё время пути от тайного лаза до железнодорожной станции Никифоров напряженно молчал и только в купе электрички решился спросить:

– А что будет со Стасом?

– За него не волнуйтесь. Покрутит пару часиков магнитофонную запись, точнее уже прокрутил, и спокойно уйдет по резервному коридору.

Академик криво усмехнулся:

– Значит, он всё-таки из ваших.

– Это как посмотреть. Вы теперь тоже наш.

По поводу безопасности коридоров полковник говорил неправду. Все коридоры, в том числе и тот, по которому должен был уйти он сам, находились под негласным контролем советских спецслужб.

Что же касалось самого Богомолова, то по личному распоряжению Андропова военная разведка передала его в дальнейшую разработку КГБ. Конечно, замышляя многоходовую операцию под кодовым названием «Прометей», чекисты не могли знать заранее, кто будет выступать в роли нелегала, и только в процессе оперативных мероприятий выяснилось, что эта роль отведена резиденту ЦРУ под псевдонимом «Наследник». После провала и согласия работать на КГБ ему был присвоен псевдоним «Птенец».

Проехав несколько станций, беглецы вышли из электрички, и пересели в припаркованные «жигули».

* * *

Узнав от Зотова о литерных мероприятиях КГБ и своей роли в этом спектакле, директор института вытащил из личного сейфа пистолет «Макарова» и положил на стол перед практикантом:

– Держи на крайний случай. Контингент у нас сам знаешь, какой, не хочу, чтобы и тебя нашли с оторванной головой как Макарина.

– Спасибо, Андрей Андреевич, но главное оружие разведчика это его мозг.

– Не зазнавайся. О себе не думаешь, побеспокойся о девушке. Киселевой отдай, если сам не хочешь за оружие браться.

– Вы шутите?

– Нисколько. Пусть лучше уложит с десяток экземпляров, нежели сама пострадает. Шмалять-то хоть умеет?

– В школе из мелкокалиберной винтовки стреляла лучше всех. И «калашом» владеет на уровне. Говорит, во время «Зарницы» её посылали на конкурс снайперов.

– Вот и проверь на нашем полигоне, какой из неё снайпер. А «дезу» я сегодня же скину Смагину и Голубеву.

– Спасибо за «макарыч».

После ужина Юра и Катя прогулялись на небольшое стрельбище, расположенное в сосновом бору в трех километрах от жилгородка. Пройдя за песчаную насыпь, Зотов вынул из хозяйственного пакета ПМ и протянул девушке:

– Раз ты у нас снайпер, основы стрельбы из огнестрельного оружия объяснять не буду, приступим сразу к особенностям работы с «Макаровым». Я буду говорить, а ты делай за мной…

Наученная за школьные годы собирать и разбирать автомат Калашникова с закрытыми глазами, девушка довольно легко освоила пистолет и даже ради понтов пару раз выхватила его из кармана юбки как заправский ковбой из кобуры.

– Неплохо, – похвалил Зотов и выдал ей три боевых патрона. – А теперь марш на позицию.

– Боец Киселёва к стрельбе готова!

– К стрельбе приступить.

Три выстрела прозвучали один за другим с равными промежутками времени. Разрядив ПМ и поставив его на предохранитель, Катя подошла к мишени:

– Семерка на час, шестерка и пятерка на два часа.

– Для первого раза достаточно кучно, молодец. Поняла, что пистолет уводит чуть вправо и вверх?

– Поняла. А с двух рук покажешь?

– Чтобы научиться стрелять с двух рук необходимо время, которого у нас нет. Но дело даже не в этом. Обычно такой прием используют на достаточном расстоянии от противника или во время преследования. Тебе же придется действовать в небольшом замкнутом пространстве, а это значит, противник может оказаться настолько близко, что придется стрелять в упор. Поэтому в ближнем бою время наизготовку и выстрел, гораздо важнее меткости стрелка. Вот это мы сейчас и отработаем.

– Патроны давай.

– Пока без патронов. Я говорю, ты делаешь. Итак, твой пистолет заряжен и поставлен на предохранитель. Кладешь его в кобуру, в твоем случае в карман юбки или лабораторного халата. Теперь резко вынимай и одновременно снимай с предохранителя.

– Здесь очень удобно расположен флажок предохранителя. Мой палец буквально сам на него ложиться.

– Отлично, значит, сможешь не глядя. Видишь, у «макарыча» целик с заостренными концами?

– Что с заостренными концами? – не поняла Катя.

– Целик это часть прицела с прорезью. Разве в школе вас теории не учили?

– У нас висел на стенде плакат по сборке и разборке автомата, но я уже не помню всех тонкостей.

– Бог с ней с теорией, тут главное практика. Сейчас мы отработаем прием передергивания затвора без помощи левой руки. Итак, твой пистолет в правой руке со снятым предохранителем. Далее прижимаешь «макарыча» целиком к правому бедру и резким движением вниз передергиваешь затвор. С одной стороны такой прием удобен для быстрого взвода, но с другой стороны в тонкой одежде не слишком приятно телу.

– Так ты поэтому заставил меня в такую жару джинсовую юбку надеть?

– В легком сарафане на твоем нежном боку остался бы кровавый синяк, а так отделаешься обычным.

– Ну, спасибо, – Катя с первого раза передернула затвор и даже не покривилась.

– Молодец. Направляй пистолет на противника и делай выстрел. Кстати, калибр небольшой, поэтому чтобы завалить здорового мужика лучше выпустить две пули подряд. Поэтому я тебе выдам еще три патрона, а ты постарайся сделать три выстрела практически на одном выдохе. Стреляй от пояса и локоть прижми к туловищу.

– Неудобный магазин, – пожаловалась девушка, перезаряжая пистолет. – Или мне после автомата так кажется. Да и ручка какая-то не очень.

– К любому оружию надо привыкнуть. И не ручка, а рукоятка. И, между прочим, для твоей маленькой кисти она в самый раз – получается правильный хват. У кого большие руки, есть опасность во время стрельбы повредить затвором между большим и указательным пальцем.

Катя зарядила пистолет, убрала в карман юбки и встала на позицию. Юрий хлопнул в ладоши. Девушка лихо выхватила ПМ, практически одновременно сняла с предохранителя и грамотно передернула затвор вдоль правого бедра. Три быстрых выстрела снова прорезали тишину полигона.

– Признавайся, где ты так наловчилась? – искренне удивился Зотов. – Стреляешь почти как я.

Катя пожала плечами:

– Не знаю, само как-то вышло. У меня такое чувство, что я с этим пистолетом родилась.

На этот раз все пули попали на шесть часов в районе единицы.

– Ты шпиону всю брюшину расфигачила. У него вон кишки наружу полезли.

– Да ну тебя…

Для новичка это был прекрасный результат.

– А теперь проработаем стрельбу с разворотом корпуса на сто восемьдесят градусов. Это на тот случай, если к тебе подойдут сзади.

– О-о!

– Начнем с теории. Носить оружие с патроном в патроннике запрещено инструкцией. Но при проведении оперативных мероприятий внутренним регламентирующим документом конкретного подразделения разрешается носить оружие с патроном в патроннике. Это во многом ускоряет процесс изготовки и дает стрелку дополнительный шанс выстрелить первым. Считай, что такое разрешение ты получила.

Преисполненная ответственностью за оказанное ей доверие, девушка приосанилась.

– Повторяй за мной. Передергиваешь затвор, чтобы дослать патрон в патронник. Ставишь на предохранитель, тем самым деактивируешь курок, то есть снимаешь его с боевого взвода. Кладешь пистолет в карман. При этом ты должна четко помнить, что патрон уже в патроннике иначе при повторной перезарядке ты лишишься одного выстрела и потеряешь драгоценные секунды. Далее резко вынимаешь пистолет, одновременно снимания с предохранителя, наводишь на противника и сразу жмешь на спусковой крючок. В этом случае ты стреляешь самовзводом, а значит, для первого выстрела придется приложить дополнительные усилия.

– А мне так даже больше нравится. Я ход крючка лучше чувствую.

– Вот и хорошо. А теперь перезаряди пистолет и становись спиной к мишени. Стреляй от пояса.

– А разворачиваться на правой ноге или на левой?

– Если ты правша, то с автоматом правильный разворот на левой ноге. С пистолетом в дальнем бою как тебе удобнее, а в ближнем только на левой.

– А почему только на левой?

– Потому что как в армии – я приказываю, ты выполняешь.

Катя смешно выпятила нижнюю губу:

– Юрчик, с девушками так нельзя, тем более с учеными. Я же сразу начну сомневаться, теряться в догадках, допытываться до истины, искать различные варианты…

– Стоп! Одна морока с вами, девушками, особенно учеными. Смотри сюда. Если ты делаешь разворот на правой ноге, то твоя правая рука открыта для противника. Он увидит, как ты достаешь пистолет, и может успеть тебя разоружить. А теперь смотри, как я делаю разворот на левой ноге. На момент разворота моя правая рука закрыта корпусом, противник не видит мои действия и засекает пистолет, когда я уже готов к стрельбе. Кроме того, в ближнем бою между моей правой рукой и противником находится моя левая рука, с помощью которой я могу выставить защитный блок или нанести упреждающий удар. Теперь поняла?

– Ты такой умный! А я такая дурочка.

Зотов рассмеялся:

– Еще Раневская говорила, что все женщины делятся на две категории: первые – ах какая дурочка, и вторые – фу какая дура. Мудрая была женщина.

– Согласна.

– Тогда шагом марш на позицию!

Дождавшись хлопка в ладоши, девушка резко развернулась на левой ноге и, практически не целясь, всадила в мишень очередные три пули. Результат подтвердил её мастерство.

– Могéм, – уважительно протянул Юрий.

– Не могéм, а мóгем, – весело ответил Катя, вертя «макарычем» как игрушкой.

– Ну, ты это, не очень-то балуйся, оружие всё-таки. И разряди, как положено, амазонка-воительница.

– А почему ты мне выдаешь только по три патрона? Жалко для любимой девушки?

– Жалко у пчелки, а всё остальное обоснованная необходимость. Запомни, если в ближнем бою ты не уложишь противника с первых трех выстрелов, остальные пять патронов могут уже не понадобиться.

– Сурово, однако. Но надеюсь, на дело-то я пойду с полной обоймой?

– Разумеется. И усвой, пожалуйста, что это не игра «Зарница», и тут могут быть убитые, причем с обеих сторон.

– Но ты же будешь рядом.

– Несомненно. И последнее, пожалуй, самое главное – не тряси оружием без надобности, а если достала, то стреляй сразу и без колебаний. Кричать: «Стой, руки вверх!» это не наш стиль.

* * *

Расстреляв коробку патронов, ребята пошли купаться.

На пляже было полно народа, включая степенных профессоров и докторов наук. После рабочего дня так приятно было полежать на горячем еще песке и поплескаться в прохладной речке.

Юрий издали заметил Семёна, играющего в волейбол с программистками из своего отдела, и повел Катю к веселой компании.

Искупавшись, он предложил Семёну прогуляться вдоль берега.

– Чем обрадуешь?

– Мой тяжкий труд увенчался успехом, – не без гордости заявил программист. – Нашел я таки одно место в охранной программе, заполненное случайными числами. Сами по себе они ничего не значат, и их трудно заметить, если конечно не знать, что искать и где искать.

– Тогда зачем они нужны?

– А-а, в этом-то все и дело! Они образуют пустое место для вставки. Если преступнику не нужно влезать в систему, то машина этого «пустого места» не замечает, так как цифры случайные. Но как только появляется некая программа-сигнал, компьютер сразу вносит соответствующие изменения.

– На открытие шахты? – догадался Зотов.

– Именно.

– Значит, нужно искать программу-сигнал.

– Бесполезно. Ты же не думаешь, что преступник по забывчивости оставил «левые» перфокарты в ретрансляторе. Наверняка с собой забрал и уничтожил. Но это еще не вся информация. Я обнаружил очередное время несанкционированного открытия шахты, и произойдет это завтра ночью.

– Обана! Нехило всё складывается. В котором часу ты обнаружил новую вставку?

– Где-то около трех. Я тебе звонил, но не застал. Дежурный по штабу сказал ты к Седому убежал на совещание.

«Так-так, – пронеслось в голове Зотова, – а с Седым я закончил общаться в четвертом часу. Значит, очередное открытие шахты было спланировано заранее и не связано с завтрашним зондированием».

Вслух спросил:

– Твои ребята могли подменить перфокарты?

– Исключено. Доступ к массиву данных только у охраны. Это же их программа. Понятно, что «пустое место» было заложено еще в Москве, но изменения могли быть внесены только на Зоне.

– Ты подозреваешь кого-то из охраны?

– Мое дело предоставить информацию, а уж делать выводы твоя прерогатива. Могу добавить только одно – охранник и программист в одном лице это действительно шпион.

– Хорошо сформулировал. Спасибо, старик, с меня причитается.

Ребята вернулись на пляж. Юрий уже собрался развалиться рядом с Катей, но увидел выходящего из воды Голубева.

– Вот с кем я еще хочу пообщаться.

Катя надула губы:

– Юрчик, мы сюда пришли отдыхать или как?

– Я быстро.

Зотов подсел к профессору:

– Добрый вечер, Владимир Михайлович. Вы уж меня простите великодушно, что беспокою вас во время отдыха.

– Ничего страшного, молодой человек, я, знаете ли, и сам иногда грешу. Вот буквально на этой неделе доктора Зиманову практически на всю ночь у себя оставил, – и тут же быстро поправился: – Исключительно для дела.

– Да-да, я вас понимаю, доктор Зиманова ответственный работник.

Сорокавосьмилетний профессор был небольшого роста, щуплый и вследствие своего внешнего сходства с Лениным носил кличку «Ильич». Его постоянно бегающие маленькие глазки казалось, были не способны остановиться на чем-то более секунды, особенно если во время разговора собеседник смотрел прямо на него. При всем своем уме гениального ученого Голубев обладал довольно мерзким характером. С более сильными людьми он откровенно подхалимничал, но если чувствовал свое превосходство, то вел себя довольно нагло.

– Раз уж мы заговорили о Зимановой, расскажите еще раз о ваших посиделках в ночь убийства Макарина.

– Меня в чем-то подозревают? – профессор совсем сузил и без того маленькие глазки.

– Нет, что вы, конечно нет. В прошлый раз я забыл зафиксировать ваши показания точно по времени. Хочу исправить свою оплошность.

– Извольте, – Голубев несколько успокоился. – Но ничего нового, Юрий Васильевич, я вам сказать не могу. После ужина я пошел домой и собирался ложиться спать, как вдруг мне в голову пришла интересная идея. В ней было несколько скользких моментов, и я пригласил Галину Ризаевну, как специалиста в данной области.

– Во сколько она пришла?

– Около половины одиннадцатого, а ушла в половине пятого утра.

– Все это время она была с вами и никуда не выходила?

– Никуда.

– Вы работали почти шесть часов, и много успели сделать?

Голубев пожал плечами:

– Увы, в этот раз немного. У Галины Ризаевны что-то не получалось с расчетами, и она долго сидела над распечаткой.

– А вы чем занимались в это время?

– Я думал! – профессор как-то по-детски задрал нос, а потом вдруг усмехнулся: – А вы знаете, я даже вздремнул на какое-то время.

– На какое время? – насторожился Зотов. – И почему вы в прошлый раз об этом умолчали?

– Что значит «умолчал»?! Я и сейчас случайно вспомнил. Разве это так важно?

– И долго вы спали?

– Минут тридцать.

– Почему вы так решили?

– Галина Ризаевна сказала.

– В ту ночь шторы у вас были задернуты или открыты?

– Закрыты, но, когда я пошел на кухню, меня удивило, что на улице непривычно светло. Я еще Зимановой сказал об этом.

– И как она отреагировала?

– Да никак. Пообещала хорошую погоду.

– И вы не посмотрели на часы?

– Вне стен лаборатории я вообще на них не смотрю и живу по принципу «счастливые часов не наблюдают». У меня свои биологические часы работают без сбоя.

«Ну-ну», – с сарказмом подумал Зотов и задал очередной вопрос:

– Перед тем, как задремать, вы что-нибудь пили? Чай, кофе или какие-нибудь таблетки?

– Кофе.

– Кто его готовил?

– Галина Ризаевна, как всегда.

– Вы постоянно пьете кофе во время ночных работ или только в этот раз?

– Когда как. Я и чай люблю.

– И вас не удивило, что после кофе вы заснули?

Профессор пожал плечами:

– Оно на меня практически не действует.

Юрий мысленно обругал себя. Ему следовало еще при первом допросе уточнить все эти моменты, но тогда подобные вопросы и в голову не пришли. Было бы странным, если бы Голубев пригласил коллегу посреди ночи для работы, а сам заснул наглым образом в ее присутствии. Но как выяснилось, бывает и такое.

– В котором часу вы проснулись на работу? Или вообще не ложились?

– Я лег спать сразу после её ухода. Проснулся в семь ноль-ноль по будильнику и чувствовал себя превосходно, будто и не работал всю ночь.

– Что ж, я выяснил все, что мне нужно. Больше вас беспокоить не буду.

Голубев натужно улыбнулся:

– Скажите, Юрий Васильевич, к чему все эти расспросы? Я сделал что-то не так?

– Нет-нет, профессор, все хорошо, отдыхайте. Только один маленький совет – не говорите больше никому, что вы задремали в ту ночь.

Голубев удивленно посмотрел на практиканта и покачал головой.

Возвращаясь к компании друзей, Зотов пытался на максимум включить интуицию. Может быть Голубев говорил правду, а может и нет. Не исключено, что это не Зиманова напоила профессора кофе со снотворным, а наоборот. И пригласил он её к себе, чтобы обеспечить собственное алиби. Но в таком случае из этой цепочки выпадал Смагин. Или они тут все заодно?

«Нет, все сразу не могут, – решил Юрий. – Но вот «второй» из числа охраны вырисовывается четко. Только он мог провернуть аферу с перфокартами. «Пустое место» было заложено еще в Москве, а это значит, все нити ведут в столицу. Да тут непросто шайка-лейка, а целый синдикат заговорщиков вырисовывается. Вот уж подфартило с летней практикой…»

Очередная мозаика хаотично крутилась в голове Зотова и пока не желала выстраиваться в четкую картину. Подозреваемых было выше крыши, а результатов ноль.

До окончания сроков расследования убийства оставалось два дня.

Сноски:

40 Литерные – секретные, зашифрованные (спец.)

41 «Медовая ловушка» основана на сексуальных пристрастиях объекта разработки. Как правило, с фигурантами работают подготовленные агенты из «гламурной разведки». В случае если у фигуранта обнаруживают сексуальное отклонение – гомосексуализм, педофилия, зоофилия и т.п., «ловушку» организовывают в соответствии с отклонениями. Обычно для спецслужб работа с извращенцами является наиболее легким вариантом, приводящим к стопроцентному результату вербовки, поэтому в ряде случаев «извращение» создают искусственно, предварительно накачав фигуранта спиртным или наркотиками.

8

До Северной столицы Никифоров и Дружинин добрались к пяти утра. Несколько раз академику казалось, что за ними следят, но стоило ему об этом подумать, как идущая следом машина исчезала из поля зрения и больше не появлялась. Зато пристраивалась другая, и следовала за «жигулями» ровно столько, пока Никифоров не начинал нервно оборачиваться назад.

В Ленинграде Дружинин без промежуточных остановок проехал к гостинице «Советская». Два номера для иностранных туристов были забронированы заранее, а так как служащие гостиницы владели английским языком не лучше приезжих, то все прошло гладко и без подозрений. И хотя чекистов в этот день в холле и на этажах было больше обычного, но кроме «своих», никто из гостей этого не заметил, включая академика.

Правда, для него сейчас все были агентами КГБ, и Никифоров еле сдерживался, чтобы не крикнуть на всю округу: «Вот он я, тут, хватайте меня, но только не смотрите такими осуждающими глазами!»

Войдя в свой номер, академик закрыл дверь на все обороты замка, проверил ванную комнату, заглянул в шкаф и под кровать, и лишь убедившись в отсутствии подозрительных предметов, устало сел в кресло.

Несмотря на бессонную ночь, напряжение последних дней заставляло держаться бодро. Никифоров протянул руку к графину с водой и сделал большой глоток. От восходящего солнца крыши домов окрасились в розовый цвет, наполняя комнату непривычным светом. Наблюдая в окно за проплывающими в небе редкими облачками, академик не заметил, как закрыл глаза и погрузился в глубокий сон.

В соседнем номере оперативник снял наушники:

– Судя по храпу, он отпил из графина вполне достаточно. Приступаем.

Двое в штатском перетащили академика из номера в номер и уложили на кровать. Рядом уже стояла стойка с оборудованием для кодирования. В номер вошли еще двое. Они облепили голову Никифорова паутиной проводов и включили аппаратуру.

– Сутки не кантовать, – предупредил старший.

– А в туалет под себя?

– Это вряд ли. Его тело практически в анабиозе, функционирует только мозг. Но не забудьте, что через два дня с экскурсионной программы возвращается двойник. К этому времени академик должен быть как стеклышко.

– Будет как отшлифованный алмаз.

– Отшлифованный алмаз это бриллиант, а предатель таковым быть не может по определению.

– Не грузи, начальник, сами знаем. Пленку сейчас будем обрабатывать или вечером?

– Сейчас.

* * *

План Зотова был довольно прост. Получив от Семёна подтверждение о нелегальной вставке в программу охраны объекта и зная теперь точное время несанкционированного открытия шахты, оставалось выяснить, кто этой шахтой воспользуется. С этой целью директор института профессор Седой должен был с началом рабочего дня сообщить «ученой троице» из второго блока о предстоящем эксперименте по зондированию готовых изделий. Зондирование планировалось провести в пятницу утром под руководством аспирантки Киселёвой, используя для этого её новую уникальную разработку.

По соображениям Зотова у преступника оставался всего один день и одна ночь, чтобы замести следы. И, скорее всего, это произойдет ночью.

Наступил четвертый день расследования. Утром после завтрака Юрий зашел в кабинет к Седому, чтобы обсудить дополнительные мероприятия в свете поступившей вчера информации от Семёна и Голубева.

В разгар беседы включился селектор и голосом секретарши известил о звонке профессора Смагина.

– Переключи, – разрешил Андрей Андреевич и снял трубку. – Доброе утро, Сергей Евгеньевич. Да, я подтверждаю, что Москва дала разрешение на зондирование «Изделий-300» из последней партии. Ну, вот этого я не могу сказать, почему вам сообщили в последний момент. Москва, знаете ли, у неё свои резоны. Эксперимент будет проводить аспирантка Киселёва. Завтра утром. Пожалуйста, Сергей Евгеньевич.

Седой положил трубку и закурил.

– Беспокоится, самолично позвонил. Вообще-то я могу его понять. Он – великий ученый Смагин и вдруг какая-то столичная аспирантка переиграла его, фактически развенчав всё его хваленое кодирование. Я бы тоже переживал.

– Если его беспокойство связано только с гордыней, тогда вопросов нет.

– Согласен. Если ты прав, то до завтрашнего утра убийца должен успеть предпринять что-то кардинальное. Либо оборудование испортить, либо девчонку завалить, либо «изделия» пустить на утилизацию. Как думаешь, что он выберет?

– Если бы я умел гадать на кофейной гуще или хотя бы на картах…

– Один-то справишься?

– У меня нет выбора.

– Жаль охрану нельзя привлечь. Даже Саблину не доверяешь?

– Никому.

– И мне?

– И вам тоже. Поймите меня правильно…

– И правильно делаешь, – одобрил Седой. – В таком деле надежнее перебдеть.

* * *

Ровно в девять утра Катя вошла в свой блок, расположенный на третьем подземном этаже института. В основном тут изучали влияние психотропных веществ на человеческий организм. Задача Киселевой заключалась в определении механизмов защиты, на основании чего выдвигались новые требования к разработчикам.

Лаборатория, временно выделенная командированной, была довольно внушительных размеров. Напичканная новейшей электроникой, медицинским оборудованием, опытными стендами, снабженная манипуляторами – она походила на нечто фантастическое. Такое количество первоклассной аппаратуры, собранной в одном месте Катя не видела даже в Москве, и поначалу у неё просто разбегались глаза.

Девушка надела белый халат, сунула пистолет в правый карман и подошла к принтеру. Работая в автоматическом режиме, за ночь компьютер выдал целую простыню данных. Больше часа ушло на изучение распечатки и разбор вчерашних испытаний, пока Киселёва наконец-то не обнаружила причину сбоя.

– Ага, вот ты и попался, – Катя обвела одну из строчек красным фломастером. – Заменим «двести восемьдесят пять» на «двести девяносто».

Ровно в одиннадцать часов включилось радио, и зазвучала бодрая мелодия, приглашая на производственную гимнастику. Не смотря на отсутствие контроля со стороны руководства, девушка отложила работу, прилежно вышла на свободное пространство в центре помещения и под счет ведущего приступила к выполнению упражнений.

Закончив гимнастику, Катя подошла к стенду для опытов. Под прозрачным колпаком лежал обнаженный человек из числа «бросовых заключенных». Это был почти мертвец, обработанный новым биохимическим препаратом. Всё его тело было опутано проводами и датчиками. Компьютер каждую секунду записывал последние минуты угасающей жизни.

Катя села за пульт управления. Послушная ее воле стальная клешня манипулятора обхватила запястье подопытного и впрыснула очередную дозу транквилизатора. Автоматически включился отсчет времени. Оставалось ждать.

Киселёва откинулась на спинку кресла и задумалась. Почему-то вспомнилось детство, любимая бабушка, которая души не чаяла в своей внучке, окружая теплом и лаской. С одноклассницами Катя не дружила, так как терпеть не могла девичьи сплетни и считала женщин ненадежными друзьями. Она предпочитала водиться с мальчишками, у которых всё было ясно и открыто, и которые всегда были ее верными кавалерами. Но с ребятами невозможно было делиться сокровенными мыслями, так как в таком возрасте пацаны попросту не поняли бы свою подругу. Однажды Катя поделилась тайными переживаниями с одной, как ей показалось неболтливой девочкой. На следующий день об этом знала вся школа, и с тех пор Киселёва навсегда отвернулась от сверстниц. Если у нее и были подруги, то лишь умудренные жизнью женщины, годившиеся ей в матери.

Загорелся сигнал «критическая точка», и Катя быстро подошла к стенду. Цифровое табло показывало семь секунд клинической смерти, восемь, девять, продолжая свой бесстрастный отсчет. Девушка перевела взгляд на человека под колпаком и заметила у него легкое вздрагивание конечностей. Колебания постепенно усиливались, и вскоре все его тело беспорядочно извивалось в каком-то немыслимом дьявольском танце. Неотрывно наблюдая за подопытным, Катю охватил безотчетный страх.

Тем временем танец продолжался, все датчики были сорваны и отброшены в сторону. Экземпляр давно бы вскочил с помоста, но твердый колпак удерживал его. Человек согнулся, готовясь к прыжку, и, оскалившись, широко открыв глаза с взглядом беспощадного убийцы, бросился на девушку. Она в ужасе отпрянула назад. Колпак выдержал удар и лишь треснул в двух местах. Уткнувшись в него лицом, экземпляр сполз на помост и замер, скорчившись в жалкой позе. Теперь его глаза смотрели на девушку застывшим взглядом мертвеца.

Катя перевела дыхание и включила систему обработки данных.

– Что это было? – бубнила она себе под нос, глядя на дисплей. – Агонией трудно назвать. Выход энергии начался на сто пятьдесят третьей секунде после полной остановки всех функций организма и достиг апогея на седьмой минуте. Если судить по треснувшему стеклу – энергия была колоссальной силы. Может быть, таким образом, душа покидает измученное тело?

Так как изначально этот биоматериал готовила доктор Зиманова из второго блока, Катя подошла к селектору и сделала запрос на свободный вход этажом выше. Получив разрешение, она направилась к лифту.

В документах значилось, что ее подопытный был обработан новым психотропным препаратом «ПВУ-81 Гамма». Его разработка началась два года назад и вошла в программу по созданию «таблеток против страха». Основная задача была достигнута – люди превращались в послушных и бесстрашных бойцов. Но в процессе проверки в условиях полигона выяснилось, что у препарата имеется побочное явления, о котором в спешке за победу в социалистическом соревновании как-то позабыли. Физически крепкие, подготовленные военные могли выдержать одну, от силы две дозы препарата. После этого начиналось быстрое и невосполнимое разрушение нервной системы человека.

Киселёвой поручили найти антидот от побочного эффекта. Кроме того, необходимо было выяснить, откуда в мертвом теле возникал мощный сгусток энергии, как им можно управлять и, соответственно использовать с наибольшей выгодой.

Катя поднялась на второй этаж в лабораторию доктора Зимановой.

Галина Ризаевна отсутствовала, а две её ассистентки привычно ковырялись в мозгах экземпляра. Его черепная коробка была срезана, и женщины периодически вставляли в определенные точки мозга специальные электроды в виде тонких игл, соединенных с аппаратурой разноцветными проводками.

Увидев Киселёву, одна из женщин спросила:

– Вы к Зимановой?

– Да.

– Подождите, она скоро будет.

Встав в сторонку, Катя не сводила взгляд с подопытного. К мышам и лягушкам она привыкла еще в институте, но с человеческим материалом на таком уровне пришлось работать впервые.

– Он уже мертв?

– В общем, не жилец. А вы по какому вопросу? Может мы, чем поможем?

– Я по поводу выхода энергии у моих экземпляров.

Женщины переглянулись и пожали плечами. Старшая ответила:

– Мы так и не успели с этим разобраться. Москва торопила, и Галина Ризаевна передала препарат Смагину буквально сразу после получения первых результатов испытаний. Теперь, как мы понимаем, разработку отдали вам. Поздравляем, гадость еще та.

– Спасибо, я это уже заметила.

Прождав пятнадцать минут, Катя нетерпеливо посмотрела на часы. Заметив её движение, ассистентка пояснила:

– Обещала вернуться через полчаса, а сама почти час где-то гуляет.

– Да опять с Владимиром Ивановичем языком зацепилась, – усмехнулась напарница. – Они как в коридоре встретятся, пиши, пропало, часами могут стоять и что-то обсуждать. А еще любят чаи гонять в его лаборатории.

– А это где?

– По коридору направо в самый конец.

– Спасибо, – Катя кивнула и вышла в длинный светлый коридор, в конце которого виднелась металлическая дверь с кодовым замком.

* * *

Спустившись во второй блок, Зотов ступил во владения Смагина. Самого профессора он нашел в пятом отсеке – точной копии того, где было совершено убийство Макарина.

К Смагину поступали заключенные, подвергнутые разным степеням лучевой, химической и бактериологической обработки. За толстыми стеклами камер не было слышно их предсмертных стонов, но эта тишина действовала на нервы более угнетающе, нежели все вопли, собранные вместе.

Лабораторный отсек располагался в конце коридора. Открыв дверь, Зотов сразу увидел профессора. Тот стоял перед большим аквариумом, в котором плавал полностью погруженный в жидкость человек.

Услышав шорох автоматической двери, Сергей Евгеньевич обернулся:

– Юрий Васильевич, какими судьбами? Наконец-то решили и меня удостоить своим вниманием.

– Знакомлюсь с объектом согласно новой должности.

– Раз так, не хотите ли ознакомиться с моим новым изделием для ВМФ? Правда, чтобы перевести его на океаническую воду понадобится наша база на Дальнем востоке, но в принципе на бумаге все расчеты готовы. Есть, конечно, некоторые проблемы с отторжением трансплантата, но это дело времени. Две стадии отторжения уже пройдены, это так называемая «молниеносная» – развивается в первые минуты после подключения к кровотоку, и «острая» – развивается через две-три недели. Сейчас мой ихтиандр пребывает в «хронической» стадии и уже прожил почти шесть месяцев, а это прекрасный результат. А знаете, что подвигло меня на идею создать человека-амфибию?

– Книга Александра Беляева?

Смагин рассмеялся:

– И это тоже. Раз уж доктору Сальватору удалось создать ихтиандра, то мне – коммунисту и советскому ученому и подавно. – Смагин наконец-то перестал что-то записывать в блокнот и развернулся к гостю. – Вы когда-нибудь слышали об африканской двоякодышащей рыбе-протоптере из озера Чад? И не удивительно – это не ваш профиль. Конечно, рыба не является точным прообразом моего детища, а послужила лишь основным звеном, которое соединило мои доселе безуспешные попытки. Ученые давно работают с протоптером, вырабатывая из его мозга некий экстракт, применяемый в качестве снотворного, лишенного каких-либо побочных действий. Я тоже занимался в свое время этой проблемой, естественно для нужд государственной безопасности, пока вдруг не обнаружил весьма интересные особенности...

Профессор светился радостью, гордостью и собственным величием. Он говорил взахлеб без перерывов и остановок, яростно жестикулируя и широко раскрыв глаза. Он буквально завалил Зотова научными словечками, формулами и расчетами, в которых практикант понимал столько же, сколько профессор в ловле шпионов.

– Конечно, все это пока в сыром виде, – Смагин всё же признал своё детище сыроватым и начал закругляться с объяснениями, – и требует тщательной доработки, и неизвестно еще какие трудности ожидают меня впереди, но теоретически сама проблема я считаю решена. О перспективах и говорить страшно...

Внимательно слушая профессора и наблюдая за человеком в аквариуме, Зотов пришел к выводу, что в таких лабораториях должны работать исключительно фанатики.

Юрий перевел взгляд на Смагина: «Так кто же ты на самом деле, профессор? Фанатик-шпион?»

Тем временем, Сергей Евгеньевич закончил краткий экскурс в «очевидное-невероятное» и с торжественным видом уставился на Зотова. Наблюдая за его реакцией, профессор был несколько разочарован, увидев абсолютно бесстрастное лицо без признаков каких-либо мыслей. Он протяжно вздохнул, подумав, что солдафон есть солдафон, и распинаться перед служивым все равно, что метать бисер перед свиньей.

Но профессор ошибался, а напускное равнодушие собеседника было вызвано совсем иными причинами. Юрий видел перед собой не встревоженного преступника, в любую минуту ожидавшего разоблачение, а ученого-фанатика. Конечно, в ряде случаев это может быть одно и то же, но не в этот раз. И Зотов это остро почувствовал именно теперь, глядя на распинающегося перед ним профессора.

Смагин первым прервал затянувшееся молчание:

– Так что вас привело ко мне?

– Для чистоты эксперимента по завтрашнему зондированию мне необходимо проверить по описи наличие всех испытуемых и опечатать их камеры.

– Всё так серьезно? – Сергей Евгеньевич с нескрываемым удивлением уставился на Зотова. – Меня в чём-то подозревают?

– Это стандартные профилактические мероприятия по предписанию Москвы.

Профессор недоверчиво скривился, но от комментариев воздержался.

– Хорошо, пойдемте сверять с описью. Опечатывать-то есть чем?

– Печать есть, а скотчем и бумагой я надеюсь разжиться у вас.

– Даже тут на халяву, – нервно фыркнул Смагин и жестом предложил Юрию следовать за ним.

«Уж кто бы говорил», – мысленно усмехнулся Зотов.

* * *

По дороге к лаборатории профессора Голубева, Катя вспомнила гримасу прыгнувшего на нее подопытного, и девушку неприятно передернуло. Минувшей ночью к ней вернулись давние ночные кошмары, когда кто-то страшный подходил сзади и брал за горло холодными руками. Катя не видела ни самих рук, ни их хозяина, но ясно чувствовала, что это жестокое чудовище. Оно появлялось в каждом сне, но как только девушку пронзало леденящее прикосновение смерти, чудовище исчезало так же внезапно, как и приходило. Самое удивительное заключалось в том, что Катя не просыпалась и продолжала дальше смотреть сны, вспоминая о ночном кошмаре только утром. Она чувствовала, что внутренний голос снова предупреждает об опасности, как делал это давно, еще в студенческие годы. Тогда точно так же в течение нескольких ночей к ней во сне приходил мерзкий тип в ватнике и шапке-ушанке.

И вот зимой, когда в четыре вечера уже начинало смеркаться, Катя возвращалась из института. Она стояла на троллейбусной остановке и вдруг увидела незнакомца в ватнике. Мужчина поздоровался. У него был грубый прокуренный голос и неприятное лицо. Киселёва не ответила и с ужасом сообразила, что это тот самый тип из ночного кошмара. Забыв о троллейбусе, не оглядываясь, она бросилась бежать и неслась без передышки до самого общежития. Очнулась только в своей комнате и без сил повалилась на кровать. Больше она этого человека не видела ни во сне, ни наяву.

И снова эти сны предупреждали об опасности, но какой именно?

Личные коды сотрудников, получавших допуски в соседние блоки, автоматически передавались в систему охраны, и допущенный мог уже беспрепятственно входить в любое помещение. Но на Зоне был свой этикет, который предписывал нажимать кнопку звонка прежде, чем входить в лабораторию коллеги.

Катя позвонила. Постояв немного, прислушиваясь к гробовой тишине отсека, она так и не поняла, что заставило её открыть дверь без приглашения.

Профессора не было видно, но за стендами с аппаратурой слышалась чья-то возня. Катя подошла к источнику шума и остолбенела. Между шкафами с химикатами лежал истерзанный человек и над этим еще трепещущим телом хищно склонился профессор Голубев.

Девушка отпрянула назад, пытаясь скорее покинуть жуткое место. Задетая ее рукой стойка с пробирками звякнула, привлекая внимание профессора, он резко обернулся и устремил на коллегу иступленный взгляд. Зарычав как дикий зверь, Голубев в один прыжок оказался рядом с Катей и, прежде чем та успела выхватить из кармана халата пистолет, ударом кулака оглушил её...

* * *

Девушка очнулась от возбуждающего аппетит ароматного борща, почувствовала смертельный голод и открыла глаза.

Она лежала на больничной кровати в квадратной комнате с белыми стенами и полом. Окон не было, казалось сам потолок излучал матовый свет. На приютившемся рядом с кроватью сервировочном столике стояла кастрюлька до краев наполненная борщом, стакан компота и баночка со сметаной.

– Подумайте, какой сервис! – усмехнулась девушка.

Странное ощущение не покидало ее. Она не знала, как тут оказалась и что будет дальше, но почему-то не желала задавать себе эти вопросы. Киселёва чувствовала, что с ней произошло какое-то чрезвычайное событие, но не могла вспомнить, что именно. Она была, словно младенцем без прошлого и наивно смотрела в будущее.

Тем временем голод брал свое.

«Ух, как я сейчас наемся! Интересно, что это за сосиски в борще?»

Катя поддела ложкой одну из них и в ужасе отбросила в сторону. Это был человеческий палец и, по-видимому, в этот ароматный борщ порубали не одну человеческую кисть.

Киселёва сжала руками виски и застонала:

– Это уже было... Это уже было...

Да, это уже было шестнадцать лет назад. Мальчишки из её двора нашли дохлую наполовину изъеденную червями кошку, сварили в кастрюле на костре и на спор съели. Двоих так и не откачали, а наблюдавшая за ними маленькая Катя потом неделю не могла нормально кушать…

Входная дверь открылась, и в комнату вошли три человека в белых халатах и масках. Возможно, они были её коллегами, но через маски Катя не смогла узнать, кто такие.

Один из вошедших нажал кнопку на дистанционном пульте. Левая от кровати стена повернулась вокруг своей оси, и в комнату въехали шкафы с хирургическими инструментами. Двое подошли к девушке, схватили за локти и с силой усадили в кресло напротив, закрепляя руки и ноги ремнями и зажимая в тиски голову. Третий в это время гремел инструментами, проверяя их работоспособность. Неизвестные молча делали свое дело, не обращая внимания на протесты Киселёвой.

– Я не экземпляр, я аспирантка, я одна из вас!

Неожиданно у Кати появилось странное чувство раздвоенности, будто весь этот маскарад происходит не с ней, а кем-то другим, а она лишь наблюдает за ужасным спектаклем из зрительного зала.

Рядом с девушкой на столике аккуратно раскладывались иглы, крючки, кусачки и другой инструмент для «задушевных бесед». Затем люди в масках стали зачем-то измерять её линейкой, ощупывать тело. При каждом прикосновении резиновых перчаток к её коже у девушки замирало сердце.

Четвертый мучитель появился незаметно и откуда-то сзади. Он отдал указание, и исполнители послушно удалились в коридор за своим начальником, оставив привязанную девушку одну.

Свет погас. Катя лежала неподвижно в кромешной тьме, боясь лишний раз вздохнуть. Через некоторое время со всех сторон послышались шорохи, шипение и непонятные, но очень противные звуки. Они наводили панический ужас, залезали в самую душу, сжимали и будоражили и без того оголенные нервы. Шорохи то появлялись, то исчезали, и всякий раз, когда Катя слышала над ухом жуткое шипение, она вздрагивала всем телом.

Чем больше проходило времени, тем сильнее какофония давила на психику. Девушке казалось, что звуки воспринимаются не только ушами, но и всем телом. От них невозможно было скрыться, они проникали в каждую клетку ее организма, вызывая мучительную боль. Доведенная до исступления, она закричала, но не услышала собственного голоса – воздух казался густым, а из каждого угла комнаты веяло могильным холодом.

* * *

Опечатав камеры с «Изделием-300», Зотов собрался проведать Катю, но телефонный звонок с поста охраны заставил остановиться. Трубку снял Смагин.

– Слушаю вас. Да, он у меня. Хорошо, передам, – профессор обратился к Зотову: – Юрий Васильевич, вас ищет начальник охраны, просит срочно подняться в «центральную».

– Передайте, что я иду.

К приходу Зотова начальник охраны капитан Саблин уже проверил данные электронных замков и бодро доложил:

– Юрий Васильевич, из лаборатории Зимановой поступил сигнал об её долгом отсутствии на рабочем месте. Мы просмотрели данные компьютера, последний раз доктор пользовалась личным кодом полтора часа назад, поднявшись на первый уровень и пройдя в сторону хозблока. Дальше проследить не представляется возможным в виду наличия в хозблоке обычных дверей. Я связался с начальником АХО, он сейчас выясняет у своих коллег, заходила к ним Зиманова или нет.

– А что она там вообще могла делать?

– Да по-всякому бывает. Например, если партия реактивов незначительная, то зачастую профессора или ассистенты сами приходят и забирают, чтобы не ждать развозки.

– Полтора часа ходить за реактивом даже ползком многовато будет.

– Поэтому я вам и позвонил. Предлагаю спуститься и проверить.

– А кроме Зимановой кто-то из персонала заходил в хозблок?

– Профессор Голубев. Он забрал свои реактивы и уже час как вернулся к себе.

Юрий набрал номер телефона лаборатории Киселёвой, но никто не ответил.

«Вот коза упрямая, ведь предупредил же, чтобы из блока ни шагу и впускала только меня одного».

– Где в данный момент аспирантка Киселёва?

– Минуту, – дежурный пробежал пальцами по клавиатуре и взглянул на монитор. – Во втором блоке у профессора Голубева. Так может и Зиманова там же.

– Тогда почему ваш компьютер этого не показывает?

– Понимаете в чем дело, все эти ученые жутко безалаберны. Мы им постоянно говорим, что когда заходят куда-то вместе, то вводить личный код обязан каждый входящий, а не по принципу «кто первый». Но им как об стенку горох, проходят всей толпой, а у нас на мониторах сигнал только один. А видеонаблюдение на всех дверях внутри блоков планируют установить лишь в следующем году.

– Я понял вас, – Юрий обернулся к начальнику охраны. – Сначала пройдем к Голубеву.

* * *

Катя не знала, сколько прошло времени. Очнувшись, она поняла, что лежит на обычной кровати. От постоянного внутреннего напряжения болела спина. Девушка попыталась сесть, как вдруг что-то толстое и скользкое стало захватывать шею. Киселёв сдавленно крикнула, дернулась вперед, но это что-то крепко прижало её к кровати. Но и душить не собиралось, оставив возможность судорожно хватать воздух.

Темнота растворилась. На смену ей появился сумрачный свет, в неясном свечении которого Катя увидела падающих на неё слизняков и жирных червей. Самые ловкие уже путались в волосах, заползали в уши и нос.

– Господи, опять подвал, опять темно. Я больше не смогу это вынести. Дядя Федя, спаси меня!

...Во втором классе Катя играла в прятки с дворовыми ребятишками и забралась в подвал дома. Подвал был низкий и темный, из него веяло сыростью и холодом. Переборов страх, Катя спряталась в дальнем углу, и тут же вредные мальчишки захлопнули за ее спиной тяжелую железную дверь. От сильного хлопка с потолка посыпались скользкие мокрицы, грязь и липкая паутина. На ее душераздирающий вопль прибежал дядя Федя с первого этажа и спас заложницу. Казалось, это было так давно...

Удавка на шее заметно ослабла. Девушке удалось резким движением тела свалиться с кровати и доползти до выхода, давя лопающуюся под ней скользкую мерзость. Дверь была закрыта на замок, но неожиданно распахнулась, и девушка увидела одного из своих подопытных. Оскалив окровавленные клыки, извергая отвратительную слюну, экземпляр прыгнул на неё, зажав тело между ног. Затем на глазах у обезумевшей девушки он воткнул когти в собственный живот и разорвал его. Внутренности вывалились ей на грудь, извергая желчь, непереваренную пищу и слизь. В этом кошмаре Киселёва уже не слышала ни собственного крика, ни рычания подопытного. Все, что с ней происходило, напоминало сцены из дешевого фильма ужасов, но нюанс заключался в том, что на этот раз главным героем была она сама.

Монстр исчез, а на смену ему снова обрушились подавляющие волю звуки и мигающий доводящий до безумия свет.

9

От удара в грудь перехватило дыхание. Из разбитых губ капала кровь, оставляя на разорванном платье темные пятна. Все тело было одной сплошной болью, но Марина Сергеевна дошла до того предела, когда боль становится частью тебя, и при каждом новом ударе своих мучителей уже не кричала, а лишь глухо стонала.

– На кого ты работаешь?! – прозвучало где-то сбоку.

Очередной удар сбил её с табуретки, но привязанная за руки к потолочному крюку, она лишь безжизненно повисла над полом.

– Что ты должна передать Садальскому? Говори, сука!

Удары последовали один за другим.

– Что тебе передал Никифоров? На кого вы работаете?

Она не понимала, о чем спрашивали эти люди. Вот уже второй день они выбивали из неё показания в этом каменном мешке с единственной решеткой под потолком, через которую была видна лишь серая стена дома напротив.

Металлическая дверь с шумом открылась, и в камеру вошел еще один человек в штатском. Его Марина видела впервые. Он подошел к ней, взял за скулы, поднял упавшую на грудь голову и проверил реакцию зрачков. Убедившись, что женщина в сознании, негромко сказал:

– Я прошу прощение за своих коллег. Больше вас никто не тронет, – и чуть громче приказал: – Развяжите её.

Николаеву сняли с крюка и усадили на табурет. Один из тюремщиков протянул ей стакан воды. Марина жадно припала губами и тут же скривилась от боли в выбитых зубах.

Двое мучителей вышли, оставив её наедине с благодетелем. Он долго молчал, внимательно наблюдая за узницей, наконец, спросил:

– Вы можете говорить?

Она слабо кивнула.

– Меня зовут Михаил Иванович, я следователь по особо важным делам Комитета государственной безопасности. Я не приветствую подобных методов допроса, но и вы должны понять моих коллег. Документы со сверхсекретными разработками академика Никифорова пропадают из института в тот самый день, когда вы уезжаете в Ленинград вместе с предателем родины. А сам академик исчезает в неизвестном направлении. Как бы вы отнеслись ко всему этому?

– Зачем они меня так сильно били? – с трудом прохрипела женщина.

– Чтобы успеть получить информацию до того момента, когда вы начнете выдумывать невесть что, лишь бы вас оставили в покое. Но мне нужна правда, какой бы суровой она не была, а вам нужна жизнь, какой бы жестокой и несправедливой она не казалась из окна этой камеры. Добиться этого мы сможем только общими усилиями.

– Я не сделала ничего плохого, – слезы покатились из её глаз, и Марина трясущимися от побоев руками стала вытирать разбитое в кровь лицо. – Мне нечего утаивать.

– К сожалению, у нас несколько иное представление о вашей деятельности. Почему вы – научный сотрудник с первой категорией допуска не сообщили в Первый отдел о ваших связях с Садальским? Почему утаили от компетентных органов о предстоящей поездке в Ленинград? По какой причине все эти дни вы разговаривали на английском языке, выдавая себя за иностранку? Простите, Марина Сергеевна, но вы вели себя крайне безответственно, за что теперь и расплачиваетесь.

– Выбитыми зубами?

– С вами разговаривали как с изменницей родины, а с предателями у нас не церемонятся.

– Я не предатель и Саша тоже!

– Вы пока под вопросом, а вот связь гражданина Садальского с резидентом иностранной разведки доказана. К сожалению, нам уже не удастся его допросить, вы нас опередили своим точным ударом в сердце. Недаром бытует мнение, что самые профессиональные убийцы это хирурги. Вы ведь заканчивали кафедру хирургии, и это Никифоров уговорил вас перейти в его лабораторию и предложил новую тему исследований.

– Он не предлагал мне новую тему. Моя научная разработка удачно вписалась в его исследования, и мы продолжили работу вместе. Я понятия не имею где академик, и я не убивала Садальского.

– На ноже отпечатки ваших пальцев. Двое свидетелей из соседнего номера слышали, как в районе одиннадцати вечера вы громко и крайне непристойно ругались на русском языке, скандалили с Садальским и грозились его убить, если еще раз застанете с другой.

– Но я не заставала его с другой! – навзрыд крикнула женщина. – Мы вообще никогда не ругались и не ссорились. Мы взрослые люди…

– Возможно, но факты говорят об обратном.

– Вы сделали анализ моей крови?

– Конечно. Вы совершили убийство, будучи в наркотическом опьянении, что лишь усугубляет вашу вину.

– Я не употребляю наркотики, меня подставили.

– Возможно. Но подумайте сами, как мне с такими уликами доказать, что вы не убийца и не предатель Родины? Чисто по-человечески я вас понимаю – влюбились, потеряли голову, готовы были ради любимого на всё…

В отличие от предыдущих допросов, где на Марину кричали, нещадно били и обзывали самыми гадкими словами, этот человек разговаривал спокойно и вежливо. Создавалось впечатление, что он очень хочет помочь ей, но пока не знает как, и сейчас они должны вместе подумать над решением этой проблемы.

– …Марина Сергеевна, нам предстоит очень длинный, непростой и важный для вас разговор, от результатов которого будет зависеть ваше будущее. Вы готовы помочь мне и себе?

– Что я должна сделать?

– А вот это правильный вопрос.

* * *

Включился свет. Катя из последних сил старалась сохранить рассудок, боясь открыть глаза, боясь увидеть новый кошмар, уготованный ей чьей-то варварской рукой. Она слышала, как открылась дверь, и кто-то направился в её сторону.

Киселёва нашла в себе мужество открыть глаза. Белая комната исчезла, девушка лежала на операционном столе в лаборатории Голубева. Ее голова была опутана проводами и датчиками.

Профессор подошел вплотную и протянул руки, чтобы поправить металлические пластины датчиков. Катя собрала в кулак все свои оставшиеся силы и ударила Голубева в грудь. Профессор не ожидал атаки, упал на кафельный пол, но на удивление проворно поднялся.

Наблюдая за ним, Катя вспомнила всё – истерзанное тело за лабораторным шкафом, залитый кровью халат профессора, его звериный оскал и удар кулаком...

Это уже не было кошмарным сном, вызванным аппаратурой профессора. Глаза Голубева выражали одновременно и панический страх, и угрозу для Киселёвой. Сопротивление девушки еще больше усилило волну бешенства, и если в начале он еще мог контролировать себя и не планировал убивать случайную свидетельницу, а лишь поработать с её памятью, то теперь в его сознании жила одна единственная мысль – уничтожить, убрать с дороги новое препятствие любым путем, вплоть до убийства.

Профессор левой рукою прижал обессилившую девушку к столу и правой взмахнул скальпелем.

* * *

Зотов и Саблин спустились во второй блок и без «звонка вежливости» своим личным кодом открыли дверь в лабораторию Голубева.

Увидев склонившегося над Киселёвой профессора со скальпелем в руке, Юрий рванул вперед, но пуля из пистолета начальника охраны опередила его. Голубев замертво рухнул на пол. Еще секунда, и он бы воткнул свое оружие в беззащитную девушку.

Катя была жива, но в шоковом состоянии. Заметив на её голове датчики, Саблин покачал головой:

– Плохо дело. Похоже, профессор с нею что-то химичил.

– Что?

– Теперь об этом сможет сказать либо Смагин, либо Зиманова.

– Петр Александрович, вызовите сюда санитаров и Смагина. И прошу вас найти Зиманову, не могла же она сквозь землю провалиться.

– Сделаем.

Катя протяжно вздохнула и открыла глаза. Увидев любимого, она слабо улыбнулась, виновато пожала плечами и попробовала встать, но Зотов остановил её:

– Лежи спокойно. Как ты?

– Не поняла еще.

– Тогда тем более не дергайся. Сейчас придет Смагин и осмотрит тебя.

– А где Голубев?

– Да вон на полу валяется, гнида. Санитары сейчас уберут.

– Ты убил его?

– Не я, Саблин точным выстрелом в лоб, – Юрий заботливо провел ладошкой по руке девушки. – Что ж тебя понесло-то сюда? Ведь говорил же, дурёхе, сидеть в своем блоке и не высовываться.

– Прости, я сама не знаю, будто в спину кто толкал. Кстати, Голубев забрал пистолет. Я не успела выстрелить.

– Не волнуйся, найдем.

Прибежавшему на зов Смагину потребовалось полчаса, чтобы определить чем именно Голубев собирался накачать девушку.

– Что ж, юная леди, вам повезло. Еще минут 15-20, и вы превратились бы в овощ.

– Поясните, – потребовал Зотов.

Смагину явно не хотелось вдаваться в подробности, но под пристальным взглядом особиста пришлось:

– В задачу Голубева входило без применения химии, которая, несомненно, оставляет в организме определенный след, найти быстрый и незаметный способ отправить человека в психушку. Он разработал программу, которая в настоящий момент проходит испытания, в том числе и на вас, милочка, – профессор отвесил девушке полупоклон.

– Я наблюдала галлюцинации, причем, весьма реалистичные.

– Программа сама по себе не создает образы, она воздействует на определенные зоны мозга, и тот уже сам рисует живые картинки из тех страхов, что вы когда-то пережили, например в детстве.

Зотов с тревогой спросил:

– Какие могут быть последствия?

– Надеюсь никаких. Необратимый эффект возникает на последних минутах кодирования. До этого идет подготовительный процесс, – профессор обернулся к девушке: – Сколько будет семью восемь?

– Пятьдесят шесть, – не задумываясь, ответила Катя.

– Отлично. Но в ближайший час вам лучше отдохнуть в лежачем положении. И выпейте это, – Сергей Евгеньевич протянул две таблетки и стакан с водой.

– Мне не хотелось бы здесь оставаться.

– Я не возражаю.

Зотов помог девушке дойти до её лаборатории и уложил на диван в комнате отдыха.

– Чаю хочешь или кофе?

– Нет, спасибо. Я посплю немного.

Через минуту девушка уже крепко спала, подложив под голову медицинскую подушку.

* * *

Саблин приоткрыл дверь в комнату отдыха и жестом вызвал Зотова в коридор.

– Нашли Зиманову? – первым спросил Юрий, прикрыв за собой дверь.

– Предположительно. Вам самому стоит на это взглянуть.

– Прошу вас установить охрану в лаборатории Киселёвой.

– Я уже распорядился. Дежурный офицер сейчас подойдет.

Как только офицер охраны сел на стульчик при входе в лабораторию, капитан повел Юрия в хозблок.

Длинный коридор первого подземного этажа уходил в сторону химического производства. Там же на территории завода на поверхность выходила шахта для спецотходов. Завод охраняли, но не настолько серьезно как институт, поэтому при соответствующей подготовке с территории предприятия можно было незаметно улизнуть так же, как и проникнуть.

Не доходя до шахты, мужчины свернули в блок для хранения химикатов. У одной из многочисленных металлических дверей дежурил только что приставленный офицер охраны.

Саблин открыл шкаф для спецодежды, протянул Юрию защитную маску и перчатки и надел сам. Дежурный офицер вручную открыл массивную дверь в камеру, запустил капитана и Зотова, и сразу захлопнул за их спинами.

Посреди небольшого помещения под вентиляционной вытяжкой стоял резервуар с кислотой. Саблин открыл крышку, и Юрий увидели растворяющиеся останки костей. К краю резервуара прилипли два тоненьких волоска ярко-оранжевого цвета. На Зоне только Зиманова красила волосы в такой неестественный оттенок.

На полу валялся клочок белой материи, скорее всего оторванный от халата.

Капитан провел ребром ладони по своему горлу, жестом показывая, что Зиманова нашла свой последний приют в кислотной ванне. Забрав волоски и кусок халата, Зотов и Саблин покинули камеру.

Сняв маску и перчатки, Юрий спросил:

– Если предположить, что это обезумевший Голубев кинул Зиманову в кислоту, то как он смог незаметно для всех пронести её тело со второго этажа на первый, да еще в самый конец коридора?

Капитан пожал плечами:

– Мы сейчас прошли его путем, вы кого-нибудь встретили по дороге?

– Никого.

– То-то и оно. Зона это не гражданский институт, где все гуляют по коридорам из отдела в отдел, создавая видимость работы. У нас так не принято. Все сидят в своих лабораториях и выходят лишь по необходимости.

– Но Голубев мог случайно столкнуться в коридоре с тем, кто как раз и вышел по необходимости. Вы всех пересчитали? Может еще кого-то не хватает?

– Уже проверил, все на месте. Профессору повезло незаметно пронести Зиманову, но фортуна отказала ему с нами.

– С вами ему точно не повезло.

– Как знать. По мне так лучше мгновенная смерть от пули, нежели… – капитан показал рукою петлю на шее.

– Какие ваши соображения по поводу происшествия?

Саблин на мгновение задумался и выдвинул собственную версию:

– Видимо Галина Ризаевна застала Голубева за тем же занятием, что и Киселёва. Скорее всего, грозилась доложить руководству, чем и подписала себе смертный приговор.

– Возможно, но тогда почему следом за ней он не кинул в кислоту и Киселёву?

– Может, пожалел девчонку, а может, потому что снаряд два раза в одну воронку не попадает. Теперь трудно сказать.

– Хорошо, перефразирую свой вопрос иначе: почему Голубев не стал кодировать Зиманову как Киселёву? Логичнее было бы наоборот, первым делом блокировать память доктору, и пока кодирующая аппаратура занята, отнести в кислоту аспирантку.

– Юрий Васильевич, вы меня простите, но я всего лишь начальник охраны, а не ясновидящий.

– Петр Александрович, это я так рассуждаю вслух. Проверьте, пожалуйста, от чьего халата оторван лоскут. Волосы Зимановой я забираю для экспертизы.

Зотов неспроста задавал Саблину вопросы, внимательно наблюдая за его реакцией. Но невозмутимый начальник охраны был либо невиновен, либо тертым калачом.

* * *

Вернувшись в комнату отдыха и стараясь не разбудить девушку, Юрий тихонько уселся в кресле напротив.

«Фигня всё это, – рассуждал он, прикрыв глаза. – Кто-то очень хочет, чтобы Зиманову считали мертвой. И улики оставили для дураков или для тех, кому поручат замять это дело. Голубев без сомнения сволочь, но его явно подставили. Экспертиза, конечно, покажет, что за гадость ему влили в чай, но не даст мне фотографию реального преступника. Даже если бы профессор не схватил Киселёву, его всё равно бы пристрелили. Значит, тот, кто должен был нажать на спусковой крючок, знал, что в этот момент Голубев зверски разделывает подопытного. Но тут на сцене неожиданно появилась аспирантка, что для стрелка оказалось наилучшим вариантом. Так что, товарищ Саблин, вам выдан талончик под номером «два». А вот Смагин отсиделся в стороне, и в моем лице у него теперь железное алиби. Но в стороне еще не означает невиновен».

Кресло под ним скрипнуло, девушка проснулась и открыла глаза.

– Который час?

Зотов взглянул на наручные часы:

– Пять минут шестого.

– Хорошо же я продрыхла.

– Сон лечит. Вот черт…

– Что?

– Пропустил сеанс связи.

– Ты еще и на рации стучишь?

– Да нет, болтаю по телефону, но очень секретному.

– Не переживай. Когда ты своей начальнице доложишь, что ту произошло, она тебя простит.

– Подозреваю, что она уже в курсе событий и вряд ли погладит меня по голове. В один день завалили двух секретных ученых, а тебя чуть в психушку не отправили.

– Значит, профессор не хотел меня убивать?

– Изначально нет, но когда ты неожиданно пришла в себя и стала брыкаться, у него не осталось выбора.

– Буду иметь в виду, что иногда лучше сразу прикинуться мертвой.

– Лучше возьми за правило слушаться и четко выполнять указания.

– Ну прости-прости…

– И не надейся, – он погрозил пальцем и следом послал девушке воздушный поцелуй. – Я отлучусь часика на полтора, а перед ужином за тобой зайду.

– Обещаю никуда не уходить.

– А тебе и не удастся, в коридоре дежурный офицер.

Вспомнив, Катя быстро спросила:

– А ты пистолет нашел?

– Профессор его и не прятал. Ну всё, пока-пока…

* * *

К вечеру пришла сухая гроза, ослепляя яркими вспышками молний и сотрясая землю раскатами грома. Очередной удар над головой заставил ребят инстинктивно пригнуться.

– Ой, мамочки! – вскрикнула Катя, сильнее прижимаясь к Зотову. – Как в страшном кино.

– Классика жанра, – Юрий обнял девушку за плечи. – Теперь согласно сюжету из-за ближайшего дерева должен появиться маньяк с огромным тесаком.

– Не пугай, мне и без того страшно.

В это время яркая вспышка молнии осветила пространство, и ребята увидели выходящий из-за дерева силуэт мужчины. Человек подошел ближе, и в свете уличного фонаря ребята узнали профессора Смагина. Юрий поздоровался первым:

– Добрый вечер, профессор. Вы кого-то ждете?

– Добрый вечер, молодые люди. Я, собственно, хотел переговорить с Катей о завтрашнем зондировании. «Изделия-300» готовил лично я, и мне хотелось бы обсудить пару чисто научных вопросов.

Катя виновато улыбнулась:

– Извините, Сергей Евгеньевич, но моя разработка под грифом «совершенно секретно», и мне запрещено обсуждать эту тему с кем-либо, включая вас.

Раскаты грома периодически заглушали слова, но суть разговора была понятна.

– Да-да, конечно, – профессор неуверенно переминался с ноги на ногу, – это совершенно секретно, я понимаю.

Зотов протянул профессору руку:

– В таком случае до-завтра.

– Доброго вам вечера, молодые люди.

«А он сильно волнуется, – отметил про себя Юрий. – У него холодные и влажные руки, и это при условии душного летнего вечера».

Очередная вспышка молнии высветила недовольный прищур Смагина, после чего профессор тихо растворился в темноте аллеи.

– Полетело воронье, – усмехнулся Зотов, когда ребята отошли на достаточное расстояние от места встречи.

– Ты думаешь это он главный преступник?

– Время покажет.

– А вот лично я не чувствую в профессоре угрозу. Почему-то мне больше его жаль, хотя он порою и раздражает своей импозантностью.

– А ты кого подозреваешь?

Катя пожала плечами, немного подумала и неуверенно предположила:

– Скорее Зиманову, хотя она и покойница. Обычно я людей сразу чувствую, словно вижу их изнутри, а эту тихушницу никак не могу понять. Что-то в ней есть, точнее, было такое… подозрительно-скрытное. Тебе не кажется?

– Да все они тут маньяки-извращенцы.

– Даже так? А меня ты за кого принимаешь? Я же тоже из этих – яйцеголовых. Кажется, так вы нас называете.

– Ну, ты сравнила! Ты совсем другая.

– Какая?

– Другая. И вообще не отвлекайся на посторонние темы. Перед собой лучше смотри, а то споткнешься.

Ребята наконец-то добежали до гостиницы. И вовремя – после трехнедельного пекла хлынул настоящий летний ливень.

– Хорошо мы поужинать успели. Ко мне зайдешь? – Катя по-детски улыбнулась.

– Конечно, зайду. Следствие еще не закончено, поэтому я обязан охранять тебя двадцать пять часов в сутки.

– Только обязан?

– Не только, – многозначительно ответил Юрий.

– Ты иногда так деловито говоришь, будто тебе не двадцать лет, а все сорок. Это тебя в КГБ так научили?

– КГБ серьезная организация, и учат нас соответственно. Дипломатия, психология, манера общения в разных ситуациях с разными типами людей – всё это лишь незначительная часть дисциплин нашего курса, не говоря уже о боевой подготовке. Или ты хочешь, чтобы я говорил с тобою как школьник?

– Нет, ты мне такой больше нравишься. Но иногда так и хочется шлепнуть тебя по загривку, чтобы не слишком задавался.

Влюбленные прошли в её номер.

– Если так хочется, то шлепни, но не сейчас. Через полчаса у Седого экстренное совещание. Я на время исчезну, а к тебе подойдет офицер охраны и будет дежурить до утра. Извини, но я вынужден откланяться.

– Надолго?

– Пока не знаю. Меня не жди, встретимся утром.

Чтобы не волновать девушку понапрасну, Зотов не стал говорить ей, что после совещания собирается сесть в засаде. Еще два дня назад, проверяя версию о нелегальной вставке в охранную программу, он обследовал территорию вокруг выхода на поверхность шахты для спецотходов. Как и следовало ожидать, под железобетонным забором Юрий обнаружил небольшой лаз по размерам для взрослого человека средней комплекции.

В дверь номера вежливо постучали. Пришел офицер охраны. В коридоре для него уже были приготовлены стул, тумбочка, графин с водой и стакан. Поцеловав Катю в носик и дав напутствие охраннику, Зотов побежал в штаб.

* * *

Вот уже два часа экстренное совещание в кабинете Седого проходило бурно и жёстко. За подобные инциденты со смертельным исходом, ответственных руководителей могли не только скинуть со своих постов, но и отправить в места не столь отдаленные. А то и вовсе оставить на Зоне, но уже в качестве подопытных экземпляров.

– Все свободны, – наконец подвел черту Андрей Андреевич. – А вас, Юрий Васильевич, я попрошу остаться.

«Мюллер хренов», – мысленно выругался Зотов, с нетерпением посматривая на часы и приготовившись с особым вниманием выслушать уважаемого директора. Но говорить пришлось самому.

– Что с осмотром квартир Зимановой и Голубева? – спросил Седой, когда двери плотно закрылись.

Учитывая стремительно бегущее время, Юрий ответил сразу и говорил быстро:

– У любого нормального человека, а тем более одинокого, должны быть сугубо личные вещи: старые альбомы с фотографиями, письма, да много всякого. Но у Зимановой я не нашел абсолютно ничего, что бы могло рассказать о ее жизни. Я понимаю, что она детдомовская, несемейная, но и далеко не молодая. Уж всяко за эти годы должна была накопить «приданое». Да и на самой Зоне больше пяти лет, а такое впечатление, что приехала в краткосрочную командировку и взяла с собою лишь зубную щетку.

– А ты не рассматриваешь вариант, что на квартире Зимановой кто-то побывал раньше тебя?

– Отпечатки пальцев я не снимал, но в квартире нет того бардака, когда что-то ищут. Вообще, если не принимать во внимание внезапное помешательство Голубева, то получается, что профессор и доктор были сообщниками. Испугавшись завтрашнего зондирования, он убрал её, чтобы перевести все стрелки на покойницу.

– Каким образом?

– Этого мы уже не узнаем.

– Тогда как ты объяснишь его внезапное помешательство?

– Есть и другая версия. Это Зиманова планировала ликвидировать профессора как слабое звено, зная о его психических отклонениях и соответственно считая ненадежным партнером. Галина Ризаевна подсыпала в чай Голубева наркотический возбудитель, но не рассчитала дозу и сама подверглась насилию.

Юрий сознательно втирал Седому версию о Зимановой и Голубеве как о сообщниках. Сам он в это не верил, но и раскрывать перед директором института все свои карты не собирался. В данной ситуации даже дворник на Зоне находился под подозрением.

Юрий был почти уверен, что доктор жива и здорова и затаилась в лаборатории в каком-нибудь отсеке или камере, коих в институте было напихано как в лабиринте. Но если бы он объявил розыск, то в этом случае ясно бы дал понять второму соучастнику, что не поверил в инсценировку с кислотой. Сколько бы после этого прожила «покойница» не известно. Зотову же нужно было поймать соучастника на живца, а значит самому прикинуться простофилей.

По поводу разыгранного в кислотной камере спектакля вывод напрашивался сам собою – раз Зиманова до сих пор не покинула Зону, значит, у неё остались незаконченные дела. Выполнить задачу в открытую она не может, а самое надежное прикрытие это собственная смерть. Вывод – сегодня ночью она постарается завершить работу и по-тихому свинтить с Зоны, и, скорее всего не одна.

Из всей цепочки рассуждений без ответа оставался один скользкий вопрос – почему преступники решились пойти на откровенную глупость с кислотой.

«Неужели они рассчитывали, что я клюну на такую брехню? На наивных и глупых эти ребята непохожи, значит, затеяли со мною какую-то игру. Или они всё-таки уповали на наше русское авось и на меня идиота?»

– Что с осмотром квартиры Голубева? – продолжил Седой свои расспросы.

– Там всё в порядке. Творческий беспорядок и никаких улик.

– Что ты считаешь уликами?

– Переносную рацию для связи с иностранным резидентом. Шутка.

Директор наградил практиканта соответствующим взглядом, но промолчал. В конце концов, он не имел права задавать Зотову подобные вопросы, а тот мог давно послать его подальше, но вежливо терпел, что в принципе импонировало Седому.

* * *

Освободившись с совещания в десять вечера, за двадцать минут Юрий добежал до раскидистой ели, что росла неподалеку от лаза, и спрятался в её кроне. Несмотря на прошедший ливень, вокруг дерева было относительно сухо. Тучи рассеялись, и полная Луна осветила землю призрачным светом.

В который раз, мысленно прокручивая события минувшего дня, Юрий убеждал себя, что доктор Зиманова жива и невредима, а иначе во всём этом спектакле не было смысла.

«Воспользовалась сука хитроумной уловкой Шерлока, понимаешь, нашего Холмса, инсценировала собственную смерть и теперь готовит очередную гадость».

Единственное, чего он сейчас опасался – это опоздания. Беглецы могли воспользоваться лазом и спокойно уйти еще во время грозы, но Зотов не мог наплевать на совещание у Седого, а говорить ему о засаде было опасно с точки зрения секретности, равно как и привлекать к этому офицеров охраны.

После грозы на улице было свежо и тихо. Ни шорохов, ни скрипов или каких иных звуков, будто все вокруг затаились в ожидании развязки сюжета. В полном безветрии деревья мрачными колоссами чернели на фоне звездного неба, создавая внизу непроглядную темень.

Треск сломанной ветки под ногами был слышан на десятки метров. Силуэт человека появился со стороны лаза и быстрым шагом направился по тропинке вглубь леса. Человек был один и судя по комплекции – мужчина.

«А где же Зиманова? Или я ошибся?»

Юрий осторожно покинул укрытие. Влажная земля заглушала шаги обоих. Неизвестный шел уверенно, не скрываясь и не особо заботясь о собственной безопасности. Зотов вынул из кармана пистолет Седого, который он на время засады забрал у Кати, и прибавил ходу, чтобы догнать беглеца. Опознать его ночью со спины не представлялось возможным.

Не сводя взгляда с идущего впереди человека, Юрий забыл про собственные тылы. Внезапный удар по голове заставил его замереть на месте и в следующую минуту он рухнул лицом в землю.

10

Никифоров открыл глаза. За окном стояли ленинградские «Белые ночи». Тело было легким, а настроение бодрым и радостным как в детстве. В голове не прослеживалось ни единой мысли и вообще думать не хотелось – так было хорошо и спокойно.

В дверь негромко постучали, и кто-то вошел без приглашения. Академик повернул голову, увидел резидента и резко встал с кровати.

– Как настроение, Анатолий Сергеевич?

– На удивление бодрое.

– Это хорошо, а то вчера вы были в таком состоянии, что любой пограничник заподозрил бы в вас перебежчика.

– Простите, вы сказали вчера? Я проспал целые сутки?

– Вы были слишком напряжены. В каждом углу вам мерещились чекисты, и вы могли легко выдать себя. Поэтому пришлось погрузить вас в здоровый крепкий сон. Зато теперь вы спокойны, уверены и беззаботны, как и все наши иностранные гости.

– А без принуждения нельзя было обойтись?

– Нельзя. Ваши соотечественники слишком сильно выделяются на фоне иностранцев, словно им кол в задницу вогнали. А сейчас вы раскрепощены и даже чуточку вальяжны. Истинный янки, только взгляд надо сделать понахальнее. Вот так хорошо.

Разумеется, Дружинин не стал объяснять перебежчику, что кроме «уверенности и вальяжности» академику всадили в мозг и некоторые дополнительные установки.

– Предлагаю спуститься в ресторан и поужинать.

– Когда переход?

– Завтра мы поедем в Эрмитаж на экскурсию. Там вы вольетесь в группу иностранных туристов и далее продолжите свое путешествие в Финляндию в составе этой группы.

– А почему нельзя влиться прямо в гостинице?

– В настоящее время группа туристов из Англии следует «Красной стрелой» из Москвы и прибудет в Питер завтра утром. За время поездки ваш двойник ни с кем особо не общался, так что вряд ли на вас обратят внимание. Кроме того, вчера у него разболелось горло от холодного пива, поэтому он говорит с большим трудом.

– Это тоже инсценировка?

– Да. Ваш, простите, совдеповский английский оставляет желать лучшего. В поезде с вами встретится наш человек и поведет дальше.

– А вы?

– А я останусь здесь. Служба, знаете ли.

* * *

Зотов очнулся и открыл глаза. Он лежал лицом вниз посреди тропинки. Пошевелил руками, затем корпусом. Голова немного гудела, но ясность мысли не пропала.

Юрий поднялся с земли и осторожно ощупал затылок. Крови не было, значит, ударили чем-то тупым и неметаллическим, скорее всего дубиной.

«Видимо беглецы уходили налегке, без оружия, добивать не стали, – лихорадочно соображал Юрий, потирая виски. – Либо торопились, либо так поступают уверенные в себе люди, не обращающие внимания на мелкие препятствия в виде практиканта. Скорее последнее, учитывая, что такие профи могли свернуть мне шею за доли секунд».

– Повезло тебе, кретину, – криво усмехнулся Зотов и быстрым шагом направился к жилгородку. – Даже пистолет не забрали.

Судя по наручным часам, он пролежал без сознания минут сорок. Догонять беглецов смысла уже не было, а вот поднять тревогу самое время.

* * *

Собаки не смогли взять след – беглецы раскидали химикаты. Но на сырой земле в некоторых местах их следы отпечатались достаточно четко. Кроме своих ботинок 42-го размера, Юрий и дежурная группа офицеров охраны зафиксировала мужские ботинки 43-го размера и женские туфли на широком каблуке 37-го размера. Сомнений не оставалось – Зиманова ушла с одним из подготовленных «изделий».

При свете утреннего солнца Юрий нашел и то место, где получил удар по затылку. Чуть в стороне валялось березовое полено.

Вернувшись в лабораторию, Зотов и начальник АХО сверили по приходным и расходным ордерам, кто из экземпляров отсутствует. Ими оказались двое из бросовых заключенных для серийных опытов. Один нашел свою смерть в кислоте, второй исчез вместе с Зимановой. Ориентировки на беглецов были немедленно разосланы по инстанциям, но Юрий подозревал, что все усилия напрасны. Беглецов ждали, к их побегу готовились, а значит, они были уже вне досягаемости и, судя по всему под охраной серьезных людей.

А раз так, то на данный момент времени Зотова волновало лишь здоровье Кати. Правда, периодически в голове крутился один мерзопакостный вопросик – справился бы следователь по особо важным делам быстрее и лучше Юрия, если бы приехал на Зону пятью днями раньше? Или столь серьезное дело потому и поручили неопытному практиканту, чтобы он с достоинством и честью провалил следствие? В таком случае курсант Зотов с заданием справился на «отлично» – кто должен был умереть – умерли, кто должен был убежать – убежали.

* * *

В Эрмитаже в зале античного искусства Никифоров поменялся местами с двойником и незаметно влился в группу иностранных туристов.

Спустя четыре часа прямым поездом Ленинград-Хельсинки он переезжал границу с Финляндией и неотрывно смотрел в окно своего купе.

Пятьдесят лет он прожил в России, всегда любил и уважал свою страну и считал её Родиной-матерью. И вот теперь под чужой фамилией, в чужой одежде и с чужим чемоданом он драпал из родной страны как от ненавистной мачехи. Но почему тогда так сильно щемит сердце? Почему ноги несут обратно? Почему так хочется рвануть стоп-кран и выскочить из поезда? Но он знал, что обратной дороги нет, а значит надо выбросить из сердца любовь, из головы воспоминания и начать жизнь с чистого листа.

В купе постучали. Академик вздрогнул и надрывно выкрикнул:

– Войдите!

Вошел здоровяк из команды «бью только раз» и показательно улыбнулся:

– Добрый день! Меня зовут Кларк, – он протянул руку для приветствия. – С этой минуты я буду сопровождать вас до вашего конечного пункта назначения. Надеюсь, вы не забыли кассету в номере гостиницы?

– Нет, она в фотоаппарате, который висит у меня на боку, – и Никифоров плотнее прижал к себе локоть правой руки.

– Аккуратнее, пожалуйста, это очень ценный материал.

– Даже если с пленкой что-то случится, все данные останутся в моей голове, – и для большей убедительности Никифоров постучал пальцем по виску.

– Разумеется, мистер Адамс. Мы знаем, что вы очень ценный специалист.

* * *

В кабинете председателя КГБ Виктора Михайловича Чебрикова вот уже второй час шло совещание, на котором присутствовали начальник Первого главного управления генерал-полковник Крючков Владимир Александрович и начальник Второго главного управления генерал-полковник Григоренко Григорий Федорович.

Оба начальника главков получили очередные звания в один день 16 декабря 1982-го года, то есть практически сразу после прихода Андропова к власти. Сам Чебриков получит звание генерала армии согласно занимаемой должности несколько позже – 4 ноября 1983-го года. Таким образом, в кабинете собралось трое «настоящих полковников», и все трое были верными соратниками «железного генсека».

На совещании обсуждались дальнейшие действия советских спецслужб в отношении неонацистской организации «Черный орел». О деяниях самой организации сведений было достаточно, но вот данные о руководстве и месте дислокации штаб-квартиры имелись довольно скудные.

На данный момент было известно, что высшее руководство «Черного орла» состоит из трех бывших офицеров-эсэсовцев. В 1954-м году организация вошла в структуру Национал-социалистической партии Германии и в качестве «входного билета» провозгласила единый Рейх от Балтики до Средиземного моря. После провала нацистов в Африке в 1969-ом, когда на континенте были ликвидированы почти все их секретные базы и лаборатории, «Черный орел» остался нетронутым и принял статус штаб-квартиры неофашистов. До сегодняшнего дня у советских спецслужб не было точных сведений, где находится их логово. Сначала были предположения, что база «орла» расположена где-то в джунглях Южной Америки, но в ходе оперативных мероприятий удалось установить, что штаб-квартира организации находится гораздо ближе к Европе – на африканском континенте в пустыне Сахара предположительно на территории Алжира. Учитывая, что это африканское государство взяло курс на социализм и дружило с Советским Союзом, наличие такого «змеиного гнезда» могло негативно сказаться на взаимоотношении двух стран и что еще хуже – бросить тень на идеалы социализма, ибо злые языки уже давно пытались приравнять фашизм к социализму, а Гитлера к Сталину.

Вполне естественно, что Партия поручила советским спецслужбам в кратчайшее сроки установить местонахождение неонацистов и уничтожить их в зародыше.

Внимательно изучая аэрофотосъемку и данные спутникового наблюдения, спецслужбы предположили, что место расположения штаб-квартиры скрыто внутри древней водной системы пустыни Сахара. Если следовать по пути, который тянется через пустыню от нагорья Ахаггар к оазису Гат на алжирском берегу, то внимательный путник вполне мог заметить остатки древней подземной водной системы, состоящей из множества параллельных и пересекающихся тоннелей, называемых местными кочевниками «фоггарас». Древние строители пробили водные каналы в скальной породе или выдолбили их в каменном ложе и затем перекрыли плитами, как крышей. Выходы на поверхность имелись через равные отрезки пути, но со временем большую их часть засыпало песком, остальные охранялись местными кланами и почитались за святыни.

С высоты птичьего полета система подземных каналов выглядела цепочкой холмов, тянущихся через песчаную равнину по прямой линии от подножия скал на юге до оазиса на севере. Все попытки советских спецслужб проникнуть вглубь системы заканчивались неудачей. Ни одна из посланных групп под прикрытием этнографических экспедиций не вернулась, поэтому у КГБ и ГРУ имелись сведения лишь о незначительном поверхностном участке подземных лабиринтов. По слухам изнутри основные тоннели имели размеры не менее двух метров в высоту и трех метров в ширину. В обе стороны от основных тоннелей отходили боковые штольни, соединяющие их с главной подземной артерией. В ряде провинций местные жители считали их проклятыми дьяволом и заселенными демоническими существами. Кочевники наотрез отказывались быть проводниками и предпочитали обходить эти места стороной.

В кабинетах спецслужб всё большую силу набирала версия, что древней водной системой удачно воспользовались нацисты еще во время Второй мировой войны, и используют по сей день в качестве секретной базы по созданию новейших технологий в области психотронного и этнического оружия. По данным разведки в тройку лидеров организации «Черный орел» входил некий профессор Фридрих фон Штайн – личность практически неизвестная, в немецких архивах о нем было найдено всего несколько биографических строчек до того времени, как он стал работать в Первом отделе РСХА. Но по сведениям ряда независимых источников именно Фридрих фон Штайн во время войны возглавлял одну из лабораторий в бункере «Вервольфа», а значит, вполне мог руководить и секретной лабораторией в Алжире.

Внимательно слушая доклад начальника ПГУ, Чебриков спросил:

– А что говорит электронная разведка?

– Ничего не говорит. Абсолютная непробиваемость. Если что и удается перехватить, то при таких малых объемах дешифровка практически невозможна.

Крючков всегда переживал, когда приходилось докладывать об отрицательных результатах, но внешне старался этого не показывать. Человеком он был доброжелательным и отличался от многих своих коллег душевной теплотой и внимательным отношением к окружающим. Еще до назначения Андропова председателем КГБ Владимир Александрович был его первым помощником и в дальнейшем, уйдя вместе с ним в Комитет, прекрасно себя чувствовал в должности начальника секретариата. Старательный, педантичный, услужливый и безотказный исполнитель с прекрасной памятью, он был незаменимым секретарем. Но в 1971-ом году Андропов принял неожиданное решение назначить Крючкова сначала первым заместителем руководителя внешней разведки, а через три года начальником ПГУ, что ввергло Владимира Александровича в тихую панику. Крючков боготворил Андропова, привык к роли первого помощника, а тут предстояло самому принимать ответственные решения и не где-нибудь, а на первом рубеже обороны.

Владимир Александрович быстро нашел выход из своего нового положения – по каждому вопросу он стал бегать советоваться к Андропову. Но теперь Юрий Владимирович сидел высоко и смотрел далеко и особо не набегаешься, а поставленные задачи становились всё серьезнее и сложнее.

После короткой паузы Крючков продолжил:

– Есть предположение, что один из входов в систему находится в частном оазисе, принадлежащем одному из местных кланов. В пяти километрах от оазиса расположен небольшой частный аэродром, где периодически наблюдается активность. Характер грузов установить не удалось. Два наших агента исчезли вместе с их осведомителями, но перед этим они успели сфотографировать и передать в Центр фото нескольких лиц, обвиняемых в международной террористической деятельности. В оазис террористы прилетали в разное время, но никто из них обратно не вышел. Подобное исчезновение касается практически всех, кто, так или иначе, проникал на территорию оазиса.

– Террористы могли прилетать за новой внешностью, войти черными, а выйти белыми и пушистыми.

– Да в том-то и дело, что никто оттуда не выходит, ни белые, ни черные. Возможно, есть и другие выходы с оазиса через фоггарас, но их расположение нам пока неизвестно.

– Плохо, Владимир Александрович. Какой толк в засылке агента без обратной связи. Напоминаю, что полному уничтожению подлежит только штаб-квартира и база по подготовке террористов. Что же касается лаборатории, то наследие «Вервольфа» необходимо заполучить в целости и сохранности, а значит, у агента должен быть билет в оба конца.

– В качестве первичной связи мы планируем использовать американцев. Мы их уже сбили с толку и вынудили принять наши условия игры, а, судя по тому, как янки живо проглотили нашу заготовку, они не меньше нас желают знать, что творится в подземельях Сахары.

Чебриков согласно кивнул:

– Добро, Владимир Александрович, но не стоит уповать на то, что наша роль в этом деле на первом этапе операции планировалась в качестве «ведомого» и далее до особого распоряжения должна осуществляться в рамках контрольно-наблюдательных функций. Да, нам пришлось обменять академика на резидента, но мы должны быть готовы в любой момент войти в игру на правах «ведущего». Кроме того, «Бездомного» и «Бурлака»» готовим мы, а не «соседи».

Предугадывая вопрос шефа, Григоренко доложил:

– В настоящий момент «Бурлак» проходит окончательную обкатку на нашей базе и в ближайшее время будет готов к активным действиям.

– Готовьте его, Григорий Федорович, но не затягивайте. Пора, наконец, поставить жирную точку в деятельности бывшей лаборатории «Вервольфа».

Для генерал-полковника Григоренко уничтожение недобитых фашистов было делом чести офицера-фронтовика. Свой славный боевой путь Григорий Федорович начал во время Второй мировой войны, водя немцев за нос хитроумными радио-играми. Ряд его удачных операций вошли в основу книг и снятых по ним фильмов «Путь в «Сатурн», «Конец «Сатурна» и «Бой после победы».

Григоренко был человеком острого аналитического ума, гений контрразведки, поднявший работу Второго главка на уровень высочайшего профессионализма. Под его руководством была разработана уникальная система по раскрытию агентов иностранных разведок. В результате кропотливой работы были разоблачены такие предатели родины как – офицеры ГРУ Филатов и Иванов, работник авиационной промышленности Петров, офицер КГБ Григорян, сотрудник Аэрофлота Каноян, представитель Минхимпрома Московцев, научный сотрудник Бумейстер, работник Внешторга Крючков и многие другие. В те же годы были захвачены с поличным и выдворены из СССР сотрудники ЦРУ Крокетт, Петерсон и Осборн работавшие в Москве под дипломатическим прикрытием. Выявлено и завербовано для работы на СССР несколько нелегалов ЦРУ и МИ-6, ставших двойными агентами, чьи имена до сих пор находятся под грифом «секретно». Были проведены десятки контрразведывательных операций по проникновению в спецслужбы других стран, в том числе на Ближнем Востоке. Операция по разработке агента ЦРУ – второго секретаря МИД Огородника легла в основу романа и телесериала «ТАСС уполномочен заявить».

Как опытный чекист, Григоренко давно понял, что операция с академиком и резидентом лишь часть куда более сложной операции, руководство которой осуществляет лично Хозяин.

* * *

Юрий взглянул на часы. Обычно Зварич не опаздывала со звонком, не опоздала и сегодня. Как только затрещал телефон, Зотов схватил трубку и поздоровался первым:

– Добрый вечер, Валерия Михайловна. Прошу прощения, что вчера пропустил сеанс связи. Закрутился и вспомнил уже в шестом часу.

– Добрый вечер, Юрий. Я понимаю, что тебе там нелегко, но всё же это не повод игнорировать начальство.

– Виноват.

– На первый раз прощаю. Докладывай.

Зотов вкратце объяснил ситуацию и в заключительном аккорде подытожил:

– Круг подозреваемых неуклонно сужается.

– Надеюсь, ты не собираешься перебить весь оставшийся персонал, чтобы вычислить единственного виновного?

– Никак нет.

– Ну и на том спасибо. Как думаешь, сколько изделий Зиманова подготовила «налево»?

– С начальником отдела компьютерных технологий я просмотрел архивные записи за последний год, и мы обнаружили три несанкционированных открытия шахты летом прошлого года и одну в этом году, то есть минувшей ночью. Если предположить, что за один раз она выпускала по одному изделию, то в общей сложности получается четыре.

– Хорошо, если так. Завтра утром ты должен выехать с Зоны и вернуться в Москву. С понедельника твоя практика продолжится в другом месте.

– Так я же еще соучастника не вычислил.

– А есть зацепки?

– Скорее мысли. По всем моим прикидкам получается, что соучастником и возможно главным в этой преступной группе является офицер охраны. Так как неизвестный имел возможность беспрепятственно входить в аппаратную и вносить изменения в программу охраны объекта, это не рядовой сотрудник, а кто-то из руководства. У меня возникли подозрения, что капитан Саблин как-то очень быстро и ловко уложил Голубева, будто заранее был готов стрелять на поражение. Такое мастерство я наблюдал только у наших оперативников.

– Проверим, кто он такой и где служил до Зоны. А ничего, что капитан спас твою подругу?

– Я ему, конечно, безмерно благодарен, но это не снимает с него подозрений. Кроме того, если Саблин виновен, то я не его должник.

– Логично. Так ты понял мой приказ?

– Валерия Михайловна, – прогудел Юрий в трубку. – Ну, пожалуйста, хотя бы пару дней…

– Курсант Зотов! – в вежливом голосе Зварич послышались стальные нотки. – Выделенные вам пять дней на расследование закончились. Со своей задачей вы справились, а офицерами охраны займутся те, кому положено.

– Есть выполнять приказ, – с явной неохотою ответил Зотов и про себя подумал: «Вот так всегда. Как дерьмо разгребать, так и Зотов сгодится, а как за лаврами, так сразу «кому положено». Несправедливо».

Но действительная причина его недовольства заключалась в том, что придется раньше времени проститься с Катюшей, а этого так не хотелось.

* * *

Закончив обсуждение вопроса по «Черному орлу», Чебриков отпустил начальников главков и вызвал генерала Потапова. Через пять минут генерал сидел напротив шефа.

– Завтра мне докладывать Хозяину о выполнении первых двух этапов «Прометея», включая операцию «Бурелом», поэтому, вкратце пройдемся по пунктам. Начинай…

Как и положено профессионалу Дмитрий Алексеевич приступил к докладу бодро и уверенно:

– Учитывая, что информация о состоянии здоровья наших вождей находится за семью печатями, дезинформацию о Хозяине проглотили практически все объекты заинтересованности на всех уровнях оперативной разработки. В настоящий момент в рамках «Бурелома» мы выявляем явки и пароли оппозиционеров, а также отслеживаем возможные связи с группировками на местах.

– Очень хорошо, но нам необходимо знать точное время и место возможного удара. Сам понимаешь, какая фигура стоит на кону, и шанса на исправление ошибок у нас не будет. Играть придется прямо с листа.

– Да, Виктор Михайлович, я понимаю всю меру ответственности. Недостающие данные будут в самое ближайшее время.

– Дальше, пожалуйста…

– Благодаря успешному проведению второго этапа операции нами раскрыт резидент ЦРУ под псевдонимом «Наследник». Сам «Наследник» не догадывается, кто его «слил» и считает, что провалился по собственной оплошности. В настоящий момент он завербован и в ближайшее время снова войдет в игру.

– Для нас в игру в «поддавки», для него «вслепую», – конкретизировал Чебриков.

– Разумеется, Виктор Михайлович. Пусть для начала прочувствует свою вину, а уж затем ненависть к бывшим хозяевам.

– Ни в коем случае, – Чебриков отрицательно повел рукою. – До моего личного указания только «вслепую».

– Так точно.

– Где в данный момент академик?

– Завтра должен прилететь в Женеву. На этом его функции заканчиваются, и будет дана команда на самоликвидацию. Тут у нас всё по плану.

– А где не по плану?

– По направлению «Бездомный». Один молодой и горячий практикант чуть не провалил всё дело, но в итоге нам это оказалось только на руку – наши «визави» лишний раз убедились в игре «по-настоящему» и продолжают идти в расставленные сети.

– Что за практикант?

Генерал мельком взглянул в служебную записку:

– Некто Зотов из группы подполковника Зварич. Прибыл на Зону для прохождения летней практики.

Чебриков сделал вид, что данная информация не заинтересовала его, но это было далеко не так. Виктор Михайлович был одним из немногих, кто точно знал, чем в действительности занималась подполковник Зварич, чьи интересы представляла и кому подчинялась напрямую. Эта женщина «случайно» никогда никого и никуда не посылала, тем более людей из своей группы. И это лишний раз доказывало предположение Чебрикова о том, что многоходовая операция «Прометей» имеет и другую конечную цель, о которой знает лишь Хозяин и его доверенное лицо.

– Продолжай, – приказал Виктор Михайлович после короткой паузы.

– Раскрыты два коридора для перехода границы – один через Финляндию, второй через Турцию. Выявлены два тайника и получены документальные свидетельства шпионской деятельности офицера безопасности[42] Роберта Брэтфорда. Но пока неясно, просчет ли это ребят из Лэнгли[43], или янки затеяли собственную игру.

Чебриков снова неопределенно качнул головой, так как и в этом случае знал, кто и каким образом по своей «оплошности» допустил просчет офицера безопасности американского Посольства. Но сидящий перед ним генерал этого знать не должен – не его уровень, а потому Виктор Михайлович аккуратно съехал с темы:

– МИД будет дано поручение подготовить ноту протеста. При нынешних взаимоотношениях с США это очень важная составляющая и сигнал для Европы. В ближайшее время англичане, а затем и немцы с французами должны будут поднять шум по поводу вмешательства заокеанских партнеров в их внутренние дела, особенно, что касаемо вопросов государственной безопасности. Осенью Хозяин планирует встречу с Гельмутом и ближе к зиме с Пьером.[44]

– Как здоровье Юрия Владимировича?

– С переменным успехом. Но ты же его знаешь, он никогда не покажет вида и продолжает работать как вол.

– Это да, – Потапов уважительно качнул головой.

– Итак, что у нас в сухом остатке…

Сноски:

42 Офицер безопасности – сотрудник контрразведки, официально раскрытый по своему статусу перед страной пребывания. Обычно это работник Посольства или военного представительства.

43 Лэнгли – территория в округе Фэрфакс, штат Виргиния, где расположена штаб-квартира ЦРУ. Часто употребляется в качестве синонима ЦРУ.

44 В 1983-м году канцлер ФРГ Гельмут Коль и премьер-министр Франции Пьер Моруа.

11

В лабораторном отсеке стояла тишина. Единственным звуком было чуть слышное гудение двух компрессоров, перегоняющих по системе стеклянных трубок и змеевиков темно-фиолетовую жидкость. Но это было не самое примечательное из того, что находилось в этих стенах. Почти по центру лаборатории в специальном саркофаге лежало полутораметровое бесполое существо с кожей землистого цвета, большой головой и несоразмерно крупными темными глазами. Но оно не было инопланетного происхождения. Сей продукт являлся мутантом из человеческой плоти и крови и был изготовлен в лаборатории «Черного орла» по заказу Пентагона.

Работы по созданию «летающих тарелок» проводились немецкими учеными еще во время второй мировой войны. Начались они в 1937-м году после того, как из подземного тибетского монастыря в Германию доставили останки дисковидного летательного аппарата. Как объяснили экстрасенсы «Вервольфа», аппарат не был пришельцем из космоса – он попал к нам из параллельных миров, с коими экстрасенсы были, по их утверждению, «на короткой ноге». Несколько лет немецкие инженеры бились над воссозданием «тарелки», но по причине отсутствия в те годы необходимой научно-технической базы так и не успели достичь полного соответствия с оригиналом. Последняя из разработок оказалась более удачной и даже способна была выполнять ряд крутых виражей, присущих исключительно «инопланетным летательным аппаратам», но именно вследствие своих уникальных возможностей все испытания «тарелок» заканчивались авариями – во время пилотирования летчики люфтваффе теряли сознание от чудовищных перегрузок. Оказались бесполезны и добровольцы из «отряда смертников» оберштурмбанфюрера СС Отто Скорцени, изначально подготовленные для управления пилотируемыми ракетами фон Брауна. Не разрешили проблему и наркотические средства, которыми Рейх пичкал своих солдат, в том числе и пилотов – малые дозы оказались неэффективными, а большие приводили к смерти летчиков еще до выполнения боевой задачи.

Выход был найден неожиданно. Профессор Фридрих фон Штайн в то время испытывал своего нового биоробота, и тот оказался настоящей находкой для авиаторов. После незначительных доработок мутант стал единственным, кто смог без ущерба для полета и своего здоровья управлять «тарелкой». Но, как это часто бывает, и в этом случае появился ряд недостатков – пилоты-мутанты потеряли способность к репродуктивности, имели ужасающий внешний вид, явно не отвечающий облику истинного арийца и обладали очень коротким жизненным циклом – максимум месяц. Впрочем, в условиях войны многие обычные солдаты не доживали и до следующего дня.

В феврале 45-го года была создана эскадрилья «летающих тарелок», но ей так и не суждено было принять участие в боевых действиях. Зато появились НЛО, один из которых вскоре потерпел аварию и попал в руки американцев. Те, спрятав обломки на военно-воздушной базе Эдвардса, достаточно долго не могли понять, каким образом конструкция с подозрительно «земной» технологией смогла преодолеть космическое пространство. Американцы с удовольствием приписали бы «тарелку» русским, если бы не странные «внеземные» существа, пилотировавшие её. Их мутация была столь впечатляющей и необратимой, что мысль о советском происхождении сама по себе являлась такой же фантастической, как и пилоты. Проводить полноценный генетический анализ в то время еще не умели.

Оставшись после краха Третьего рейха без финансирования, а золото нацистской партии стало поступать в организацию «Черный орел» лишь с конца 1951-го года, руководители «орла» решили первыми приоткрыть американцам завесу тайны, при этом, не открывая дорогу в параллельный мир, из которого появился прототип этого загадочного летательного аппарата.

Американцы с должным вниманием отнеслись к теории «летающих тарелок», тем более что все чаще начали поступать сообщения о действительных фактах проявления внеземного разума. С одной стороны, это стало крайне опасно, так как посещение Земли представителями высших цивилизаций могло подорвать основы властных структур, разрушить политические, религиозные и экономические институты и ввергнуть человеческую цивилизацию в хаос. С другой стороны, строго дозированная информация в средствах массовой информации была выгодна сильным мира сего. НЛО являлся надежной ширмой, за которой правительство США проводило опыты над собственными гражданами. «Похищенный инопланетянами» и затем выпущенный на свободу под негласное наблюдение, подопытный редко когда обращался в полицию, испугавшись насмешек соотечественников или отправки в «психушку». В дальнейшем с развитием трансплантологии и под прикрытием слухов о коварных и жестоких инопланетянах, стал набирать силу «черный рынок» по продаже донорских органов. И наконец, самое главное, на все сто процентов срабатывал многократно испытанный прием формирование образа врага. Причем, в отличие от призрачного коммунизма, образ НЛО оказался наиболее выразителен и являл собою образ врага для всего человечества.

Мастерски манипулируя подлинными документами и фальшивками, Вершители изощренно промывали мозги, формируя в сознании обывателя мифологический фон, искажающий восприятие окружающей реальности. Дураками, равно как и нищими управлять гораздо легче, а нищими дураками и подавно.

Кроме лидеров ведущих мировых держав истинной информацией о «внеземном космическом разуме и параллельных мирах» владели и трое высших руководителей «Черного орла». Но помимо этого неофашисты обладали не только технологиями, во многом опережавшими время, но и оккультными знаниями – наследием Аненербе. Именно последний фактор сыграл решающую роль, когда в 1964-м году одного из старейших руководителей «Черного орла» Фридриха фон Штайна приняли в тайную масонскую ложу «12».

Включая Великого магистра, комитет ложи состоял из двадцати одного мастера – та же цифра «12» при прочтении справа налево, что, по-видимому, имело свой сакральный смысл. А может быть, это лишний раз указывало на то, что половина мастеров и подмастерьев были этническими евреями, что впрочем, не мешало им принимать в свои ряды бывших эсэсовцев. В ряде вопросов ложа «12» придерживалась классических правил масонства, поэтому национальность, религиозные убеждения, социальный статус или богатство считались второстепенными.

Посредством эмиссаров ложа сотрудничала с Мальтийским орденом (секретная спецслужба Ватикана), с Давосским клубом глобалистов и действовала под прикрытием «Бильдербергского клуба», созданного исключительно для отвода глаз от истинных Вершителей и в нужный момент засвеченного перед широкой общественностью.

Подобное членство в масонской ложе поставило руководство «Черного орла» в один ряд с «теневым правительством», что заставило американцев и представителей ряда других западных стран считаться с неофашистами.

* * *

Профессор Фридрих фон Штайн сидел в углу лаборатории на вращающемся кресле, склонившись над электронным микроскопом. Весною этого года ему исполнилось шестьдесят два года. Больше половины жизни он провел в стенах этого бункера, пытаясь осуществить свою давнишнюю идею. Он уже не задавался вопросом: зачем ему это надо, для чего он живет и творит, какие великие цели преследует. С остервенением фанатика он шел к конечной точке, прекрасно сознавая, что там, за финишной чертой его ждет кромешная пустота.

Сорок два года назад, когда началась Отечественная война профессор фон Штайн, он же отроду Тимофей Дорожкин окончил третий курс Первого Ленинградского медицинского института имени академика Павлова. Через месяц его приписали к санитарному поезду, но на первом же перегоне к линии фронта эшелон был разбит немецкой авиацией. Когда контуженый Тимофей пришел в себя, линия фронта откатилась ближе к Ленинграду. Солдат пробовал выйти из окружения, но попал в плен во время ночлега в одной из деревень.

Из обычного концентрационного лагеря судьба кинула Дорожкина в лабораторию доктора Карла-Хайнса фон Дока, занимающегося исследованиями в области психиатрии и пытающегося создать совершенного немецкого солдата. Поначалу Тимофея планировали использовать в качестве подопытного материала, но, неплохо владея немецким и «медицинским» языками, Дорожкин быстро нашел общий язык с фон Доком. Расточительность никогда не была свойственна немцам. Профессор быстро понял, насколько полезен может оказаться этот молодой, подающий большие надежды русский парень. Ему предложили сотрудничество на прекрасных условиях, и так как Тимофей не отличался особым патриотизмом, он удобно прикрылся мыслью, что для настоящей науки нет ни границ, ни Родины.

Через два года Дорожкин сумел научно обосновать собственное новое направление в создании программируемых биороботов, за большой вклад в немецкую науку получил личную благодарность фюрера и заодно свою лабораторию в бункере «Верфольфа», где задолго до его появления работали немецкие экстрасенсы из Первого отдела РСХА.

Под ударами Советской армии немцам пришлось взорвать бункер и в срочном порядке эвакуироваться тремя группами по разным направлениям. В горах Италии при переходе границы группа Дорожкина попала под бомбежку союзной авиации. И снова Тимофею повезло. В отличие от него, не получившего ни царапины, все его коллеги оказались мертвы. Воспользовавшись внешним сходством с неким Фридрихом фон Штайном, входящим в группу беглецов, Тимофей слегка подпалил его «аусвайс» в районе фотографии и с этого момента стал отпрыском благородного немецкого рода.

Но выбор в пользу фон Штайна был сделан не ради фамильного герба. Примерно за неделю до эвакуации настоящий Фридрих получил сообщение о гибели единственных своих родных, проживающих в Дрездене. Союзная авиация практически полностью стерла с лица земли древнюю столицу немецких королей, в руинах которой оказались погребены родители, жена и двое детей фон Штайна. Эсесовец пребывал в трауре до самой эвакуации и, будучи мертвецки пьяным, почему-то изливал свою душу именно Тимофею.

Таким образом, в горах Италии приказал долго жить изменник родины Тимофей Дорожкин, и продолжил своё существование немецкий ученый Фридрих фон Штайн.

Следуя по заранее оговоренному маршруту, используя специальных агентов Ватикана и гуманитарную организацию «Красный крест», новоиспеченный профессор разыскал своего «крестного отца» доктора фон Дока в джунглях Аргентины. Фон Док решил не раскрывать тайну Дорожкина и предложил ему место в новой научно-исследовательской лаборатории бывшего «Вервольфа», которая к этому времени благополучно перебралась на африканский континент под эгидой «Черного орла».

Иной семьи кроме как матери, умершей от голода в блокадном Ленинграде в далеком 1942-ом у Тимофея никогда не было, да ему это было и не нужно. К младшей сводной сестре он относился с некоторым пренебрежением, родного отца не знал, а отчима тихо ненавидел. Остались ли они в живых после войны, он не знал и никогда не интересовался этим. Ему нравилась его новая жизнь, и он фанатично трудился на благо «национал-социализма».

За тридцать лет работы в возглавляемой им лаборатории фон Штайн сделал достаточное количество научных открытий, чтобы получить заслуженную Нобелевскую премию в области генетики, если бы не засекреченность его разработок. В последнее время, сознавая, что годы берут свое, профессор вкладывал все свои силы в разработку новой перспективной темы – этническое оружие. Он и в этом направлении добился больших успехов, но в какой-то момент осознал, что исчерпал себя как ученого и не сможет завершить начатое без «свежей молодой крови».

По разведданным ЦРУ, с которым «Черный орел» поддерживал взаимовыгодные отношения, решить проблему с разработками фон Штайна могли научные изыскания советского академика Никифорова. ЦРУ предложило неофашистам услуги по доставке ученого в Африку взамен на информацию и ряд секретных технологий. Руководство «Черного орла» приняло условия американцев, и теперь фон Штайн со свойственным немцам терпением ожидал результатов договоренности.

* * *

В последний вечер перед отъездом Юра и Катя до полуночи гуляли вдоль берега речки, держась за руки и непрерывно болтая, словно хотели наговориться на годы вперед. Вспоминали различные истории из своей прошлой жизни и смешные случаи, произошедшие уже здесь на Зоне. Травили анекдоты, обсуждали, казалось бы, незначительные, но в этот вечер такие значимые моменты.

После грозы погода вновь установилась солнечная и теплая, но тревожное состояние от предстоящей разлуки всё сильнее заглушало радостные краски окружающей природы.

Посмеявшись над очередным анекдотом, Катя вдруг погрустнела и тихо сказала:

– Когда я находилась под действием аппаратуры Голубева, то невольно оказалась на месте экземпляров. Мы считаем их негодяями, недочеловеками, но на лабораторном столе они такие же люди как мы. Перед смертью все равны, и я это поняла с особой отчетливостью. Я на себе прочувствовала, что ощущают эти несчастные, о чем они думают в эти минуты, чего хотят и на что надеются. Мне кажется, даже подопытных мышей и лягушек, которых я раньше десятками резала в институте во время учебы, теперь я буду воспринимать как часть себя. Наверно это глупо, но это так.

Он обнял её за плечи:

– Не переживай, со временем всё стирается. А через месяц вообще отсюда уедешь, и будешь вспоминать эти дни как страшный сон.

– Да я бы с радостью уже завтра уехала вместе с тобой. В гробу я видела этот Солнечный город. Если бы не наша встреча, для меня вообще это место ассоциировалось бы с кладбищем живых мертвецов. Бр-р, – девушка поежилась. – Райская обертка Зоны оказалась прикрытием её дьявольской сущности.

– По-моему ты сгущаешь краски. Во-первых, абсолютно все подопытные, в том числе и заключенные дают добровольное согласие на их использование в научных или специальных целях, и я видел у Соловьева эти документы. Им даже деньги платят, и в случае смерти переводят средства на счет родственников.

– Я знаю об этом. В отличие от капиталистов у нас даже убивают согласно букве закона.

– Не ерничай. Жители Зоны всего лишь выполняют свою работу и стараются делать её как можно лучше. Они научились абстрагироваться, а ты нет. Знакомясь с их личными делами, я подсчитал, что количество ученых, занимающихся секретными разработками, составляют всего пять процентов от общего количества людей на Зоне. То есть один ученый создает рабочие места минимум для двадцати человек, которые и знать не знают, что творится под землей. И все они вполне счастливы. Посмотри на ребят на пляже, у них радостные, светлые лица и они вряд ли захотят покинуть Зону. Согласен с тобой, для нас, знающих обратную сторону медали, это уже не Солнечный город, но для подавляющего большинства «робинзонов» он был, есть и останется маленьким раем на земле.

– Наверно ты прав, но я не желаю оставаться в этом раю, да еще без тебя. И вообще, после всех этих жутких лабораторий я больше не могу заниматься наукой. Если я останусь в Системе, то превращусь в таких же как они бездушных маньяков, для которых их научные открытия важнее самого человека. Ради своих идей они готовы полмира уничтожить.

Юрий покачал головой:

– Ты права, но лишь наполовину. Если так рассуждать, то и создатели атомной бомбы такие же маньяки. Но на сегодняшний день атомное оружие является самым действенным фактором сдерживания агрессии. Работники Зоны уверены, что в скором времени к оружию массового поражения прибавится и биологическое оружие. А ты вспомни, сколько антидотов, сколько вакцин они разработали в противовес западным отравам. Да что я тебе говорю, ты и сама в курсе, тоже ведь не аспирин изобретаешь.

– Да я всё понимаю, – нервно отмахнулась девушка.

– Тогда ты должна понимать и то, что тебя могут не отпустить со всеми твоими государственными секретами. В нашей системе плата за вход – рубль, а за выход – два.

– Уйду работать в больницу или врачом в поликлинику. Хочу просто жить, любить и приносить людям пользу. Вернусь в Москву, подпишу какое-нибудь очередное соглашение о неразглашении и помашу всем ручкой.

– Наивно, но гуманно. В любом случае я на твоей стороне.

Катя резко остановилась и развернулась лицом к любимому:

– Не оставляй меня сегодня одну.

– Не оставлю. Я всегда буду рядом, даже если мы окажемся далеко друг от друга.

* * *

«Волга» со служебными номерами въехала в дачный поселок работников завода «ЗИЛ» и остановилась у третьего участка. Из машины вышли двое, оставив водителя в салоне. В доме их ждали, двери за спинами гостей аккуратно закрылись, и вокруг снова воцарилась тишина.

«Изделие-300» и сопровождающая его доктор Зиманова прошли вслед за хозяином дачи в большую комнату с русской печью.

– Прошу к столу, – предложил радушный хозяин. – Давно вас ждем. Вон и мясо уже остыло, а водка согрелась.

Выпив и закусив, хозяин дачи проводил «изделие» в спальню на втором этаже, и затем вернулся к Галине Ризаевне. Женщина устало зевнула:

– А меня куда уложите?

– Не здесь. Вам надлежит незамедлительно отправиться на конспиративную квартиру. Там вы отдохнете, а завтра над вашей внешностью поработают специалисты. Хватит уже носить эти оранжевые волосы.

– Да меня и саму тошнит от этого жуткого цвета. Никогда не любила «оранж».

– Вот и хорошо. Водитель отвезет вас на место. Там вы получите дальнейшие инструкции.

* * *

Когда Шах вошел в зал ресторана, полковник Дружинин уже сидел за столиком в ожидании заказанной форели и отпивал из бокала белое вино.

– Добрый день, Исламбек Теймуразович, – нечасто офицер обращался к мафиози по имени отчеству.

– Добрый день, товарищ полковник, – приветствовал Шах, соображая, чем вызвана подобная вежливость.

Когда официант удалился исполнить заказ Бека, полковник спросил:

– Вам Вологда еще не надоела?

– Приятный городок, – уклончиво ответил Шах. – Но прохладно. Скучаю по теплу и солнцу.

– Что ж, в таком случае у меня для вас приятная новость, можете возвращаться в Алма-Ату, – Дружинин достал из внутреннего кармана пиджака микрокассету и положил на стол перед Беком. – Это передадите агенту ЦРУ, он намерен в ближайшее время посетить ваш загородный дом.

Шах убрал кассету в барсетку.

– Надеюсь, мне это зачтется?

– Безусловно. От дальнейших предложений Андрея-Анри не отказывайтесь. Чуть позже я с вами свяжусь. Если кто-то придет к вам от моего имени, разрешаю пристрелить. Удачи, товарищ Бек!

* * *

Катя настояла, чтобы проводить Зотова до полустанка, но перед этим ребята забежали в медчасть проститься с Артемом Ивановичем.

Соловьев выздоровел, но за неделю строгого больничного режима исхудал и был бледен.

– Здорово, Иваныч!

– Здорово, гроза всех шпионов!

Мужчины обменялись рукопожатием.

– Пришел проститься. В понедельник приезжает столичный «важняк»[45], будет вместо меня землю рыть.

– Уже сообщили. Меня самого в понедельник выписывают, – капитан невесело вздохнул и с уважением сказал: – А ведь ты оказался прав. Как я мог этих гадов проглядеть. Теперь ушлют куда-нибудь на северный полюс среди пингвинов шпионов ловить.

– Если мне не изменяет память, пингвины обитают на южном полюсе.

– Так меня специально на северный и сошлют, чтобы я там южных выискивал.

– Может, обойдется.

– Может и обойдется, – не особо веря в доброту начальства и уже видя себя «стрелочником», капитан протянул руку для прощания: – Будешь проездом, милости просим.

Это была горькая шутка.

Катя ждала Юрия на скамеечке в сквере. Взявшись за руки, ребята неторопливо побрели в сторону КПП.

– В августе увидимся, – обнадежил он, крепко сжимая ладонь любимой.

Катя неуверенно кивнула. В эту минуту оба остро почувствовали, что увидятся очень нескоро, но боялись сказать это вслух, чтобы не расстраивать друг друга. Глаза девушки были на мокром месте, и когда из-за поворота дороги показался «подкидыш», слеза покатилась по её щеке. Зотов быстро поцеловал любимую в губы и запрыгнул в салон поезда.

Кидая через окно прощальный взгляд, Юрий и не догадывался, какие новые испытания ждут его, а затем и Катю по их возвращению в столицу.

Конец первой части

Сноски:

45 Важняк – следователь по особо важным делам (сленг).