Вершинин Анатолий Алексеевич - "В ТРАГЕДИЙНОМ ХХ-ом" Эпопея. Том 1. Трудная молодость.

Глава 1. СТРАНИЦЫ СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ

В ТРАГЕДИЙНОМ XX - ом

Эпопея

Анатолий Алексеевич Вершинин /1977 г./

"НА СТАРОСТИ Я СЫЗНОВА ЖИВУ, МИНУВШЕЕ

ПРОХОДИТ ПРЕДО МНОЮ-ДАВНО ЛЬ ОНО

НЕСЛОСЬ, СОБЫТИЙ ПОЛНО, ВОЛНУЯСЯ, КАК

МОРЕ-ОКИЯН? ТЕПЕРЬ ОНО БЕЗМОЛВНО И

СПОКОЙНО..."

А.С.Пушкин

ПРЕДИСЛОВИЕ

К старости у человека наступает момент, когда он начинает сознавать, что его творческое участие в жизни общества закончилось. Он все еще вращается среди людей, что-то делает в меру оставшихся сил, но созидать с напряжением и размахом, как было прежде, уже не может. В этот период его мысль устремляется не столько в будущее, сколько сосредоточивается на прошлом. У него возникает желание осмыслить значение событий, свидетелем и участником которых он являлся, и всего сделанного им в течение жизни. В этом кроется причина, по которой многие в конце своего жизненного пути начина­ют писать мемуары. Пришло время сказать, что и у меня впереди уже не будет больших дел и свершений, что все существенное в моей жизни - в прошлом. Как и другим, мне захотелось окинуть оценивающим взглядом то, что было в ней.

Жизнь каждого человека неповторимо индивидуальна. Своя, особая жизнь была и у меня. Издавна известно, что человек является сыном своего времени и оно неизбежно определяет ход его жизни и ее своеобразие. Эпоха, в которую мне довелось жить, начавшаяся Октябрьской революцией, была бурной, необычайно сложной, тяжелой, в зависимости от этого и моя жизнь отличалась драматизмом. Мне, втянутому в круговорот событий своего века, пришлось принимать в них деятель­ное участие, поддерживать связи со многими людьми, как с самыми простыми, так и с высокопоставленными, видными деятелями науки, культуры, народного образования, изъездить Россию вдоль и поперек, что дало возможность узнать ее жизнь во всех проявлениях.

Короче говоря, это произведение о жизни моей, а также нашего народа на фойе событий истории всей страны с происходившими в ней политическими и экономическими изменениями на протяжении поч­ти всего XX века.

ЧАСТЬ1

ТРУДНАЯ МОЛОДОСТЬ

Глава 1. СТРАНИЦЫ СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ

Родился я за три недели до Великой Октябрьской социалистиче­ской революции - 18 октября 1917 года, поэтому с полным основанием могу называться ровесником Октября. Когда-то такое название счита­лось достойным уважения, но так продолжалось лишь до поры до време­ни - все переменчиво в этом мире!

Местом моего рождения была деревня Лаптево, Кузнецовской волости, Уржумского уезда, Вятской губернии. Однако после революции с образованием в 1920 году Марийской автономной области Лаптево ото­шло к ее Сернурскому району. Наша деревня находилась в страшной глуши: от нее до города Вятки было 200 километров, до Казани - 150, до ближайшей пароходной пристани "Медведок" на реке Вятке - 50. Со­бытия, происходившие в стране, доходили до деревни с большим опозда­нием, и жители ее привыкли существовать сами по себе, своим русским укладом, сформировавшимся в течение веков. Население этой местно­сти по национальному составу являлось смешанным: рядом с русскими деревнями находились марийские, неподалеку проживали и татары.

Но прежде чем начать рассказ о своей жизни, надо хотя бы крат­ко поведать об истории нашей семьи до моего появления на свет. Это необходимо сделать по той причине, что ее дооктябрьское прошлое в течение длительного времени существенно влияло на мою жизнь и мно­гое определяло в ней крайне негативно.

1

Родители мои, Вершинины Алексей Владимирович и Анна Корниловна, по своему социальному положению считались крестьянами, а у кре­стьян, как известно, родословная в глубокую глухомань веков не за­биралась, поэтому достоверные сведения о предках сохранились только о нашем прадеде. Судя по тому, что рассказывали о нем, это был ини­циативный, очень деятельный человек. Звали его Акимом Давыдовичем. Родился он около 1810 года в деревне Коростели, находившейся непо­далеку от села Сернура, там он и жил со своей семьей. Местоположе­ние деревни было плохое: стояла она среди поля, ни реки, ни леса поблизости, голо кругом, ни сена накосить, ни дров нарубить. Аким Давыдович, человек расторопный, знавший, что счастье человека зави­сит прежде всего от того, как он сам о себе позаботится, решил по­искать для жилья другое место. Стал он ходить-похаживать по окрест­ностям, то в одну сторону, то в другую, все смотрел, думал, прики­дывал, где жить было бы "вольготно-весело". В те времена население таких окраин Российской империи, как обширная Вятская губерния, бы­ло сравнительно редким, еще имелись места, никем не занятые. К, на­конец, Аким Давыдович нашел понравившееся ему место! Оно находилось километрах в шести от Коростелей, на север от них, в сторону воло­стного села Кузнецово, и представляло собой широкую поляну в дремучем лесу, разросшемся на склоне большого пологого увала х/ . От нее

на восток по низменной равнине опять тянулась полоса смешанного ле­са, в котором росли березы, ели, пихты, липы, ольха. Там, где кон­чался этот лес, расстилались вправо и влево широкие ровные залив­ные луга, а за ними протекала река Лаж, богатая рыбой. Противопо­ложный правый берег был высок и крут, изрезан оврагами. Казалось, все бы хорошо, но вот земли для посевов имелось маловато. Но ее можно отвовевать у леса, если вырубить или выжечь его и вы­корчевать пни. В старину всегда так поступали на Руси.

Размыслив все это, Аким Давыдович решил, что лучшего места и искать нечего. Учел он и то, что оно никому не принадлежало, ни одна из деревень не считала его своим.

х/ Так называемые "Вятские увалы" / большие холмы с пологими подъ­емами и спусками/ тянутся с севера на юг по территории Киров­ской области и Марийской АССР вплоть до Волги.

Аким Давыдович поделился волновавшими его мыслями с соседя­ми и исподволь, но настойчиво стал подбивать их на переселение. Охотники нашлись. Шестеро хозяев

отправились в волостное прав­ление просить разрешения. Там не стали тянуть волокиту:

- Переселяйтесь, коли охота! - махнул рукой старшина. Запи­сали только их фамилии.

Вскоре на новом месте закипела работа. Валили лес, строили избы. Шесть их с окнами в сторону реки, на восток, стали в ряд, радуя глаз желтизной бревенчатых стен. Было это в 1856 году. Потом появились хлевы, сараи, заборы - словом, возникла новая деревенька. Стали называть ее Лаптево - по фамилии одного из жи­телей. Местоположение ее понравилось другим мужикам, к Вершининым и Лаптевым подселились Мошкины, деревня постепенно росла. Дома в ней ставились в один ряд. Тот ее конец, который тянулся к югу, назывался "верхним", так как место там было немного повыше, а конец к северу - "нижним". Деревня повела наступление на лес, что" был сзади нее, и постепенно свели его на нет. Вместо леса стало чисто по>ле, где сеяли и жали. Лишь за этим полем, на рас­стоянии километра, он сохранился и назывался "Дубровы", куда хо­дили за грибами и земляникой. Остался лес и перед деревней, скры­вая от взора и луга, и реку Лаж.

Перед окнами домов, за деревенской улицей, расчистили место для огородов. Земля там была черная, мягкая, плодородная, на ней всякие овощи росли превосходно. Если ее, конечно, поливать в за­сушливое время. Но с поливом было плохо. Из колодцев воды много не наносишь. Ах, как хорошо было бы, если бы к этим огородам да еще бы речку! В полутора километрах к югу от Лаптева нахо­дилась марийская деревня Токтамыш, ее огибала маленькая речка Елнерка, которая затем текла в сторону Лаптева, но потом круто поворачивала вправо, прорезала луга и впадала в Лаж. Один бо­быль, по имени Степан, у которого не было ни двора, ни семьи, человек, считавшийся придурковатым, живший из милости то в од­ном доме, то в другом, вздумал выкопать новое русло для Елнерки, чтобы она прошла вдоль деревни около огородов. Над ним по­смеялись, так как работа показалась немыслимо большой. Но бо­быль этот оказался не таким уж глупым да еще с настойчивым ха­рактером. Начиная с весны и до поздней осени он каждый день спозаранку уходил за деревню к Елнерке, копал и копал не очень широкую канаву. Два года ушло у него на это, чтобы довести ка­наву до деревни. И тут люди увидели и поняли, что дело-то это вовсе не пустое, а важное и всем нужное. И вышли всей дерев­ней помогать Степану. Дело закипело! За месяц протянули канаву вдоль всей деревни, от верхнего конца до нижнего, и потом повер­нули ее к реке Лаж. Вслед за этим Елнерку в том месте, где на­чиналась канава, перекрыли прочной плотиной, и бойко потекла она, светлая и чистая, по новому пути, проложенному для нее че­ловеком. Сколько радости принесла она людям! Еще бы: теперь бы­ло где взять воду, чтобы огурцы поливать и женщинам выстиран­ное бельишко выполоскать!

Прошло много-много лет, того Степана, который провел к деревне речку Елнерку, давно не было в живых, но люди все еще вспоминали о нем с благодарностью. То, что делается человеком для блага других, воспринимается как подвиг и не забывается. Говоря о дальнейшем развитии деревни, надо сказать еще, что, несмотря на активную расчистку леса вглубь и вширь, пахот­ной земли было мало, поэтому одним земледелием прожить было не­возможно. Хлеба, что вырастал, хватало только .для того, чтобы прокормить семью, на продажу почти ничего не оставалось . А без денег как обойтись в хозяйстве? Надо купить и то, и другое. Поэтому мужики занялись ремеслом. В каждом доме появилось свое дело: в деревне были плотники, столяры, тележники, кузнецы, гон­чары, пимокаты, кожевники. Деревня была тесно связана с рын­ком: по воскресеньям почти все хозяева уезжали в Сернур на базар продавать то, что успели сделать за неделю. Поэтому мужики жи­ли справно, каждый обзавелся надворными постройками. В округе деревня считалась самой богатой. Глядя на все приволье, кото­рое ее окружало, на лес перед ней и богатейшие заливные луга по Лажу, жители других деревень, завидуя, говорили: - Лаптево живёт как в раю!

2

Ну, а что же мой прадед, Аким Давыдович? Построив на но­вом месте жительства, в деревне Лаптево, избу, он перевез свою семью, состоявшую из четырех человек: жены Агафьи Петровны и троих детей - дочерей Пелагеи да Прасковьи и сына Владимира 6 лет, которому суждено было через много лет стать моим дедом. Агафья Петровна была женщиной непримечательной, и о ней не со­хранилось никаких характеризующих ее воспоминаний. По предани­ям, Аким Давыдович никаким ремеслом не занимался. Будучи чело­веком грамотным и предприимчивым, он вскоре завел знакомство с приказчиками казанских купцов, которые ездили по деревням и скупали у мужиков пеньку, льняное семя для переработки на масло, рожь, овес, ячмень. Это было время бурного развития капитализма в России, когда и деревня быстро втягивалась в рыночные отношения. В Вятской губернии для этого были особенно благоприятные условия, так как в ней никогда не было помещиков и крепостного права, народ был относительно свободным, занимался делами по своей воле, и сельские базары всегда имели важное значение в его жизни.

Аким Давыдович выполнял некую посредническую роль в за­купочных делах купеческих приказчиков. Они останавлива­лись в его доме на жительство, у него же и питались, за что хорошо платили. Но самое главное состояло в том, что на подворье Акима Давыдовича приказчики организовали нечто вроде купеческой конторы, куда мужики из окрестных деревень везли продавать хлеб, пеньку. На дворе появи­лись большие весы, которые мне потом довелось видеть. Стойка и коромысло были у них прочные, стальные. К кон­цам коромысла на массивные крючья подвешивались на цепях деревянные площадки, окованные по бокам железом, на кото­рые при взвешивании наваливали мешки с зерном. К весам был большой набор пузатых, круглых с ручками гирь от двух пудов до полуфунтовых, взвешивать на этих весах мож­но было до 15 пудов одновременно. Купленное зерно, за которое приказчики тут же расплачивались, пересыпаюсь в за­крома выстроенного для этого большого амбара, рядом, под одной крышей, было такое же просторное помещение для пе­ньки.

Но зерно и пенькунадо было вывозить. Организацию этого дела взял на себя Аким Давидович. Он из своей и соседних де­ревень нанимал возчиков с лошадьми и санями /извозом занимались обычно зимой/. Обоз из 20-30 тяжело нагруженных саней во главе с доверенным лицом шел за 50 верст на пристань "Медведок", где при­везенные зерно или пенька сгружались в длинные приземистые лабазы. Из "Медведка" уже в летнее время все это баржами по Вятке, Каме и Волге доставлялось в Казань и другие города.

Аким Давыдович, кроме того, содержал еще ямщину. В наше вре­мя уже не каждый представляет, что это такое, а тогда без нее нель­зя было обойтись. Имея несколько лошадей, сбрую, телеги, сани и тарантасы, прадед, сам или с помощью нанятых ямщиков, возил при­казчиков, куда им было надо, и других людей по их делам.

Аким Давыдович преуспевал. Приказчики хорошо платили и за жи­тье в доме, и за харчи, и за аренду амбаров, и за все другие услу­ги. Давала немалый доход и ямщина. По деревенским масштабам Аким Давыдович жил богато, деньги у него водились. Его семья была креп­кой, жизнеспособной. С годами подросли дети. Дочь Прасковью выдали замуж в соседнюю деревню Селюнино. Пелагея, оставшаяся незамужней, хлопотала вместе с матерью по хозяйству. Сын Владимир помогал от­цу в делах по ямщине и в его связях с торговыми людьми, мотался по округе туда и сюда. Потом, спустя много-много лет, я, будучи мальчонкой, удивлялся тому, что дедушку везде все знают. Папа, сме­ясь, ответил мне:

- Как же его не знать, когда на двести верст вокруг, пожалуй, нет ни одной деревни, в которую бы он не заезжал!

Был Владимир парнем среднего роста, крепким и рассудительным. Отец мог на него положиться. С детства он спознался с лошадьми и умел обращаться с ними. Не то чтобы он любил их, нет. Он за ними хорошо ухаживал, кормил, поил, чистил, но уж зато когда запрягал и ехал, то пощады им не давал. Эта ямщицкая привычка ездить быстро с детства и навсегда прочно въелась в него. Он терпеть не мог, что­бы лошадь шла шагом! Уже будучи стариком, садясь на козлы таранта­са или облучок саней, он вдруг преображался /откуда только бралась энергия!/, левой рукой крепко натягивал вожжи, а правой поднимал ременный кнут. Лошади сразу настораживались, понимая, с кем имеют дело.

Когда Владимиру исполнилось двадцать лет, Аким Давидович оже­нил его. Невесту выбрали в своей же деревне. Рядом со стороны ниж­него конца жила семья Мошкиных: отец Осип, мать, два сына и дочь Арина. Известны они были тем, что их родичи в недавнем прошлом бы­ли староверами. В свое время старообрядчество имело большое распро­странение в Вятской губернии. Объясняется это особенностями засе­ления этого края. В давние времена шли новгородские землепроходцы на восток, к Каменному поясу, в поисках серебра и золота, драгоцен­ных камней и пушнины, проходили через вятскую землю, встречая по пути редкие и крайне бедные лесные поселения черемис, вотяков, зы­рян, как их тогда называли, не знавших земледелия, питавшихся тем, что давали им леса, реки и озера. Некоторые русские землепроходцы оседали в этом краю, селились, строили избы, обзаводились хозяй­ством. Проникали сюда русские люди и со стороны юго-запада, где когда-то жило восточнославянское племя вятичей. В более поздние века, после церковной реформы, проведенной патриархом Никоном, за­щитники устоев старой веры, нещадно гонимые князьями православ­ной церкви и царской властью, спасаясь, уходили подальше от обжи­тых мест, в костромские и вятские леса, которым не было ни конца, ни края, забирались в такую глухомань, где их трудно было сыскать. Вот почему в Вятской стороне появилось много старообряд­ческих скитов и поселений. Жили старообрядцы и в дерев­нях среди никонианцев, но строго блюли свои, во многом несуразные обычаи, часть старообрядцев, видимо, наиболее умная, способная здраво рассуждать, осознавала бессмыс­ленность противоборства с офицальной церковью, начинала, хотя и с оговорками, признавать ее. Появились церкви старообрядческо-никонианского толка. Одну такую я видел во Владимире. Некоторые староверы сделали шаг еще дальше -признали церковь и вовсе отказались от старообрядчества. К их числу и принадлежала семья, из которой происходила бабушка Арина Осиповна. От старой веры у нее осталось только то, что крестилась она "двоеперстием", то есть двумя, а не тремя пальцами, да большое количество старых-престарых книг церковного содержания, которые она, выйдя замуж, взяла с собой. Книги были большие и необыкновенно толстые, с дощечками снизу и сверху, служившими корками, некоторые в кожаных переплетах с медными застежками, ко­жа на них потемнела до черноты и порвалась на сгибах. Помню, у меня эти книги вызывали уважение одним своим внешним видом. И до сих пор очень жалею, что они безвоз­вратно погибли, не попав мне в руки после тоге», как я окончил филологический факультет Московского университе­та: в бабушкиной "библиотеке" , вероятно, можно быт о най­ти много интересного, даже книги, не знавшие печатного станка, написанные на толстых пергаментных листах рукой какого-нибудь древнего монаха.

С женитьбой Владимира, да еще когда у молодых пошли дети, в избеу Акима Давыдовича стало тесно:негде размещаться ни самим, ниприезжим людям. Разные мыслипо­лезли в голову.Что делать? Не только теснота в избе, но идругое его заботило:годы уже немолодые - запятьдесят перевалило, того и гляди смерть подступит.А хотел он оставить семьехозяйство такое, скоторым она могла бы житьбезбедно. И вот однаждыАким Давыдович обратился к сыну стакими словами:

- Давай-ко,Володимер, перетряхнем все, что у нас есть,пока я еще всиле!

И стали перетряхивать. Избу,в которой жили,развали­ли, растащили по бревнышку,на ее месте поставилибольшой высокий шестистенный домиз толстых вековых сосен, обшили его со всех сторонтесом. Сзади во всю длинудома пристро­или широкие сени счуланами и выходными крылечками. Сра­ботан дом былпо-хозяйски, надежно, на века.Уверенно и горделиво смотрелон на улицу своими окнами сбелыми на­личниками, до которыхот земли былотак высоко, что иру­кой не достать.

После этого отец ссыном взялись перетряхивать надвор­ныепостройки: заново возвелиамбары, каретник, хлевы для скота, навесы,погреб. Все эторазместилось по бокам и сзади дома под однойобщей крышей, образоваввместе с домом и въездными воротамибольшой квадрат. Внутриэтого замкнутого пространства был обширный двор. Посрединего вырыли колодезь, чтобыне ходить далеко за водой:скота было много, на всех животин воды ненатаскаешься. Между домом прадеда и соседом слева был небольшой прогал, где посадили десятка полтора берез, которые, выросши,в лет­нее времярадовали глаз своими белыми стволами изеленью крон.

Завершив это строительство, Аким Давидович посчитал свой жизненныйдолг исполненным. Вскорепосле этого умер­ла его жена Агафья Петровна. Самон скончался в1988 году.

Деду, Владимиру Акимовичу,было 38 лет, когдаон при­нял насебя заботы по хозяйству. Однакоон не обладал тойсметкой и инициативой,которые были присущи его отцу, поэтому только поддерживал вдолжном порядке тедела, ко­торые былизаведены Акимом Давыдовичем. Ничего новогов жизнь семьи онне привнес. Как говорили пронего, он, пр* живжизнь, ни разу ни о чем невстревожился. Может быть, поэтому онотличался завидным здоровьеми никогда ничем не болел.

Однако, как я ужесказал выше, дедбыл всем известны* ивсеми уважаемым человеком, дляэтого были веские осно­вания. Онотличался многими положительными качествами: никогда непил ни водки,ни вина, даже попраздникам или когда бывалв гостях, не курил,не ругался скверными сло­вами,вел себя степенно исолидно, ко всем людям относил­ся уважительно, имелсвое мнение и высказывалего твердо, не боялся начальства. Возможно,вследствие этого однажды, ссогласия всех окрестных деревень, егоизбрали волостным старшиной. Пробыл онв этой должности летпять. В егообязанности входило, кроме прочего,разбирательство разных деревенских происшествий, еслиони были неуголовного ха­рактера, и всякогорода жалоб. При этомон обладал пра­вомприговаривать провинившихся кразным наказаниям, да­жек розгам, нок этому последнемусредству дед никогда неприбегал. Но однаждытакое все-таки случилось. Когда я услышал обэтом от тетушки Кати, то сначала не поверил:

"Быть этого не может, чтобынаш дедушка, такой добрый че­ловек, которогои старые, и малые иначене называют, как «дядя Володя», вдругрешился кого-то приговорить к телес­ному наказанию!" Спросил егооб этом самого.

- Нельзя было поступить иначе, - с досадой в голосе, как быоправдываясь, ответил он мне.- В деревне Обронинежил один никуда негодный мужичонка, лентяйи скверно­слов. И вотпришла в волостное правление жаловаться на

него его жена - дескать, пить начал,хозяйство совсем за­бросил, визбе хоть шаром покати, детишкиголодные сидят. Плачетбедная баба, вноги кинулась."Пропадаем, - гово­рит, - отэтой самой водки!" Ну, думаю,что же тут де­лать? Помогать бабе надо. А как поможешь? Одинтолько вы­ход - вразумить мужика,чтобы до сознания дошло. Вызвал я его к себе на следующей неделе, увещевалпо-всякому -и при писаре, и при уряднике, обещал онбольше не безо­бразничать. Ана следующее воскресенье егоопять пьяным видели. Тут уж, я вижу, делать больше нечего,как посту­пить по строгости. Снова вызвал его в Кузнецово, да и приказал выпороть.

- Ну и как? Помогло?

- Больше ничего плохого яо нем неслышал.

Рассказ этот произвелна меня, мальчишку, сильное

впечатление,тем более, что внашей семье физические на­казаниякак средство воспитания быливовсе исключены. В эти годы. Владимир Акимовиччасто ездил по делам службы вгород Уржум, где находилось уездное начальство.

Однако должность волостного старшины стала тяготить его: дохода никакого она не приносила, а была хлопотливой, отры­вала от своего хозяйства. И он от нее отказался.

- Хватит, послужил миру! - сказал он.

Где-то в начале двадцатого века в соседней марийской дерев­не Токтамыше, которую я уже упоминал, построили красивую деревян­ную церковь. Деньги на ее строительство выделили святейший синод и вдовствующая императрица Мария Федоровна, жена Александ­ра Ш. Хлопотали о строительстве церкви мужики деревни Лаптево, предводительствуемые наиболее зажиточными людьми, в том числе де­дом, а решено было строить ее в небольшом и бедном Токтамыше. Сде­лано это было с определенным расчетом.

В той местности население было смешанным, русские деревни пе­ремежались с марийскими. Километрах в двадцати-тридцати сторону Казани уже начинали попадаться татарские деревни. Что касается татар, то они стойко держались за свою магометанскую веру, и об­ратить в христианство их не удавалось. Марийцы же издревле были язычниками, поклонялись своим лесным богам. С завоеванием русски­ми Поволжья при Иване Грозном и в последующие годы православная церковь начала активно обращать марийцев в христианство. Народ этот был крайне отсталый, бедный, неорганизованный, не имел своих сильных вождей и не мог оказать сопротивления. Постепенно к поло­вине XIX века все марийцы были крещены, некоторые добровольно, а большая часть насильно. Но среди них еще долгое время существова­ло двоеверие. Внешне они соблюдали христианские обряды по принуж­дению попов, крестились, ходили в церковь, но в то же время про­должали молиться своим богам.

Жизнь этого народа всегда была связана с ле­сом, они любили и охранялиего. В заповедных священных рощах, которыеназывались мольбищами, они разв год, в

начале июня, всейдеревней, от мала довелика, устраива­ли праздникив честь своих языческих богов. Для этогоза­ранее вскладчину покупали жеребят, телят,в день празд­ника приносили их в жертву богам, то естьзакалывали в мольбище,разделывали туши, жарили над кострами, и тогда начиналосьпиршество, продолжавшееся до самой но­чи, ссамогоном, бражкой, нестройными песнямии беспоря­дочными плясками. Каждый пришедший сюдабыл гостем, ко­торогорадушно принимали.

Обычай этот держался у марийцев крепко.Для того что­бы изжить старыеверования, царское правительство и свя­тейший синодстали строить церкви именно вмарийских де­ревнях. Более того,набирали мальчиков из марийских се­мей, училиих в церковно-приходских школах, потомнаправ­ляли в духовныесеминарии, по окончаниикоторых ставили их священникамив церквах марийских селений, чтобы самой личностью попа привлекать к церкви "инородцев", как тог­да уничижительно называли всехнерусских представители официальных властей.

В силуописанных обстоятельств церковьпоявилась не в Лаптеве, а в Токтамыше, ипопом в нейбыл отец Кузьма, мариец, худенький, невзрачный, но довольно бойкий чело­вечек, поддерживавший дружбу с нашей семьей.

Все это яописал для того,чтобы сказать, что дед Владимир Акимович, покинув волостноеправление, стал ста­ростой Токтамышской церквии был им дотех пор, пока ее не закрыли в годы Советской власти.

Семья у Владимира Акимовича была большая: четыре доче­ри и два сына. Первой родилась Анастасия, потом Алексей /мой отец/,за ним были Екатерина, Василий и, наконец, опять дочери Вера и Наталья.

По-разномусложились их судьбы взависимости от вре­мени, котороенеудержимо текло, меняло условия жизни, предъявляло новыетребования к людям ипорождало у них новые стремления,а иногда в силу социальных потрясений, которыми былобогато начало XX века в России, беспощадно ломало у нихнаметившийся или уже четко определившийся жизненный путь.

4

Начну с отца, Алексея Владимировича. Родился он в 1880 году, 30марта. Ему, какпервому сыну, уделялось много вниманияи ласки, так каксчиталось, что старший сын - надежда иопора семьи. Но, какон вспоминал, при всемэтом воспитание егобыло требовательным. Едваон подрос, как отец усадилего эа букварь. Школпоблизости нигде не было,поэтому в семье обучением детей грамоте занимались еами родители.Эта традиция передавалась из поколения в поколение. Вроду испокон вековне было не­грамотных. Обучали нетолько сыновей, но идочерей. Как-то я спросил у тетушки Кати:

- А кто жепервого-то нашего родичаобучил?

- А неизвестно. Очень давно этобело, никто непомнит, - ответилаона. - Наверное,какой-нибудь поп или пономарь: ведьраньше только онибыли грамотными.

И вот что удивительно: несмотряна это примитивное обучение, нашотец читал газеты, статьив журналах по сельскому хозяйству, писаллогично и делал нетак уж много ошибок, всчете никогда неошибался, вел приходно-расходные записив больших амбарныхкнигах с разлинован­ными листами и т.д.

В молодые годы Алешане очень любил проводить время со сверстниками, ходитьпо девичьим посиделкам, водить хороводы впрестольные праздники. Онвсе больше был дома, присматривался кхозяйству, учился работать ивести де­ла, прислушивался к советамотца и матери, к которымот­носился с большим почтениеми называл ихне иначе, как "тятенька" и"маменька". К совершеннолетию, кдвадцати двум годам, это былкрасивый и сильныйпарень: выше сред­него роста, худощавый, номускулистый, с овальным лицом, на котором выделялиськрупный изогнутый, какклюв у орла, нос и черныеброви над большимисветло-карими умными и внимательными глазами. Черноволосый и горбоносый, он большепоходил на какого-нибудь серба, чем нарусского. Видимо, на такого парня, да ещеиз зажиточной семьи,что тогда было немаловажно, заглядывались девки, думая свои думы, нони к однойиз них у Алексеяне лежало сердце. Но до поры,до времени!

Это случилось вдруг.Многое в жизнислучается вдруг, неожиданно,непредсказуемо, в силустечения каких-то не­ведомых, необъяснимых обстоятельств, а иногда в силу осо­бого,неповторимогонервно-психического склада людей.

В 1902 году, на Троицу, в началеиюня, пошел Алексей вместе с другимипарнями и девушками к обедне в село Сернур, где находился большой собор /церквив Токтамыше еще не было/. Вовремя богослужения, когда священникв широ­кой золоченойризе что-то старательно пел, воздев глаза горе, толстый дьякон, помогая ему, громыхал своим басом, худенький пономарь тоненьким голоском вставлял в нужном месте свой речитатив, а у алтаря справа и слева на кли­росах пели то вместе, то перекликаясь хоры под управле­нием регентов, заметил Алексей неподалеку от себя в тол­пе молящихся женщин молодую девушку. Неоднажды он потом рассказывал об этом, и каждый раз стариковское лицо его светлело, разглаживались морщины на нем, а глаза загора­лись молодым огнем.

- Поглядываю на нее украдкой и глазне могу отвести - до чего же хороша!Невысокая, тоненькая, платьеголубое на ней, из-под платка дветолстые косы на спинупадают, а лицо белое да румяное.И не то чтобы онаочень красива была, нет,а вот какая-то необыкновенная, не такая,как все. Стоит скромно, по сторонам головой невертит, а са­мое-то главное,почему я нанее внимание обратил,- молит­ся по-особенному, словно вся вмолитву ушла: слушает и как поп службу служит,и как на клиросах поют, на иконы крестится, земные поклоны кладет, и вродекак ни до кого ей дела нет, будто одна она тут... Гляжу я на нее - и вдруг стал самне свой. И попов вижу,и службу слышу, а ничего непонимаю, что происходит. Ну, думаю, надо узнать, откуда она, а то упустишь - потомне найдешь. Еще обедня не кончилась, а я к парням из других деревень: "Кто та­кая?" - спрашиваю. Один незнает, другой незнает, а третий говорит: "Анютка-то? Да наша, глазыринскаях/,Корнилия

Яковлевича дочка". Пришел домой, ни тятеньке, ни мамень­ке ничего не сказал, а сам вседумаю и думаю о ней. До­ждался следующего воскресенья - и марш в Глазырино. Спросил, где дом Корнилия Яковлевича, мне показали. Ничего дом,хороший, под тесовойкрышей, и естьвсе по хозяйству что полагается. Но тольконе это меняинтересовало. А вот ни хозяев,ни Анны неувидел: знать, уехалиили ушли ку-да-ио. Ну,да это небеда: теперь, думаю,они от меня всеравно никуда неденутся!.. Пришел домойда не долго думаяпрямо к тятеньке: "Жениться хочу!"- "Жениться?! Аль невесту высмотрел?" - "Высмотрел".- "Где? У кого?" Я ему всеи рассказал. А раньшеведь как? Вдруг ничего недела­лось. Стали узнавать да разведывать, чтоза люди родите­ли. О невесте-то по отцу с матерью судили. Оказалось,что люди они хорошие, степенные, богобоязненные, да и хозяй­ство у них неплохое.Кроме Анны-то, еще сестра старшая была,замужем уже, и брат молоденький, тожеАлексеем зва­ли. Лето вто время стояло, а летом свадебне справляли -некогда, работы много. Ничегоне поделаешь, надо ждать до осени.А у самого душа нена месте - вдругкто-нибудь перебьет, раньше меня посватает... Вот так я и мучился, худеть даже стал.Люди спрашивали, уж не захворал ли. А я все молчу, ни с кем слова не молвлю.Ну, а осенью по­слали в Глазырино сватов, на Михайловскую исвадьбу сы­грали. Свадьба была - неделю пировали!Вот как дело-то было!

Мама всегда слушала этот рассказ молча, неперебивая, но с улыбкой.Видно, и ейдороги были этивоспоминания. Но в конце она все-таки вставляла свое слово:

- Глупая была,вот и выскочила рано замуж - и восем­надцати ещене исполнилось.

Но все мызнали, что говорила онаэто просто так, для приличия. Отец и мать любили друг друга и жизни сво­ей один без другого не мыслили.

Алексей Владимирович, женившись, почувствовал себя самостоятельным человеком и, как говорится, со всей стра­стью велся в хозяйство. Был он из числа людей думающих, беспокойных, вечно стремящихся к достижению поставленных перед собой целей и не находящих полного удовлетворения в свершенном. Инициатива и практическая сметка Акима Давыдовича, заглохшие было в его сыне, с новой силой про­будились во внуке.

Алексей Владимирович тянулся к новому, которое можно было с пользой применить в своем хозяйстве. В этом он иногда входил в противоречие со своим отцом, который хотел жить спокойно, по старинке, как было заведено еще в прежние годы. Сын же вслушивался и вникал в слова собе­седников, с любопытством присматривался к тому, что и как делалось у других людей, тянулся к знакомству с учи­телями, агрономами, землемерами, которые к тому времени стали появляться в селах, так как они обладали знаниями.

Постепенно он стал вводить новшества в приемы хозяй­ствования: обрабатывал и унаваживал землю так, как ему рекомендовали, засевал ее сортовыми семенами, заводил племенной скот.

Но ему всего этого было мало. Он думал над тем, ка­ким делом заняться, кроме земледелия. Времена менялись. В стране все большее распространение получали железные дороги, они прошли через Казань, Котельнич и Вятку. По рекам Волге, Каме и Вятке все больше стало бегать быст­рых и сильных пароходов. Купеческие конторы

теперь осно­вывались на железнодорожных станциях и пристанях. Исчез­ли

х/Деревня Глазырино вшести километрах от Лаптева.

ямщины, так как люди стали ездить на пароходах и по­ездах. Посреднические связи семьи с казанскими приказчиками стали хиреть, а потом и вовсе прекратились.

Однажды Алексей Владимирович прикакой-то дальней поездке увиделв одном селе кустарноепредприятие по про­изводству льняного масла. "Вот чем надо заняться!" - по­думал он. Мысль эта теперь не покидала его, будоражила, недавала покоя ни днем, ни ночью.

- Верите ли: спатьперестал! - рассказывалон. – Все думал, прикидывал, какнадо сделать, чтобы было лучше того, что я видел. И решил: будет у меня масляный завод!

Однако его планы встретили сопротивление со стороны отца,

- Да будет тебе, Алеша, выдумывать-то! - говорил он ему. - Не занимались мы никогда таким делом, и неизвестно, что из этого выйдет.

- Тятенька, да ведьесли ничего не делать, то ничего и не будет! - резонно отвечал ему сын.

На стороне деда оказались мать и сестры. Но Алексей от задуманного неотступал. В достижении постав­леннойцели он всегда был упорен, при необходимости сме­ло шел на риск. Любимой его поговоркой была: "риск - бла­городное дело!" Норисковал он неочертя голову, а с умом ирасчетливо, а потому никогдане попадал впросак. Он стоял на своем,доказывал, упрашивал.

- Чуть не до слездело доходило,- говорил он.

И все же масляный завод он начал строить, один, без помощи иморальной поддержки семьи.

Через дорогунапротив дома, там, где начинались сады и огороды, был поставлен под тесовую крышу сруб с тремя небольшими окнами, внутри которогообразовалось помещение площадью 70-80 квадратных метров, где и было смонтировано необходимое оборудование, среди которого не было ни одной куп­ленной машины, по указаниям Алексея все смастерили местные умельцы: плотники, столяры, кузнецы, слесари, печники. Простая, но в то же время замысловатая механика этого кустарного предприятия приводи­лась в движение одной сильной лошадью, вращавшей круг в просторном навесе рядом с помещением завода, а работали в нем сам Алексей с нанятым помощником.

Итак, несмотря ни на что, масляный завод был построен. С пус­ком его немалые понесенные расходы быстро окупились. Дела у нашего отца пошли хорошо. Всю неделю, с понедельника до субботы, он рабо­тал. В воскресенье рано утром, еще до рассвета, он запрягал лошадь, ставил в телегу или сани, смотря по времени года, бидоны с маслом, если зимой, то одевался потеплее - в полушубок и тулуп, чтобы не озябнуть на холоде, и отправлялся в Сернур на базар. Там у него на­ходился ларек, в котором он бойко торговал своим маслом. Покупате­лей было много. В те годы далеко не у всех в горшке имелось мясо, большинство видело его лишь по праздникам, повседневную еду состав­ляли постные щи, картошка да каша, а если их сдобрить ложкой темно-желтого ароматного льняного масла, то они становились куда вкуснее! Масло это стоило сравнительно недорого. Кроме того, в те годы в де­ревнях все люди были религиозными, соблюдали посты, а по церковным канонам постных дней в году насчитывалось больше, чем так называе­мых "скоромных", когда разрешалось есть мясную и молочную пищу. По этой причине потребность в постном масле лишь возрастала. Подсолнечного масла в ту северную глушь никогда не завозили, о нем никто понятия не имел. Помимо всего сказанного, масло отца славилось сво­им вкусом. Обычно он распродавал его все без остатка, а обратно вез мешки с льняным семенем, купленным на базаре, и дрова. Дров для дома и завода требовалось много.

Доходы от завода еще больше укрепили материальное положение семьи. Она ни в чем не знала нужды.

Человек, родившийся с пытливым умом и активным характером, не теряет этих свойств в течение всей жизни. Прошло немного времени -и отцом овладела новая идея.

Около 1912 года он прочитал в каком-то проспекте, что одна фирма, названия которой теперь уже не помню, по сделанному ей зака­зу поставляет полный комплект оборудования молокозавода, тут же при­водился перечень этого оборудования, его стоимость, адрес фирмы. И опять у отца загорелась душа, вновь он лишился покоя. "Хорошо бы иметь такой завод, небольшой, для домашнего пользования, - думал он. - Коровы есть, молока много, а девать его некуда - сколько его киснет и пропадает! А ведь можно было бы пропускать молоко через сепаратор, из сливок же сбивать масло".

На этот раз замысел отца уже не встретил сопротивления: его авторитет в ведении хозяйственных дел возрос. Запрос фирме был на­правлен, деньги высланы почтой. Через некоторое время пришло изве­щение, что оборудование молокозавода прибыло на пристав "Медведок", где его можно получить. Не мешкая, отец на нескоьких подводах при­вез его домой. Фирма была настолько аккуратна и предупредительна, что приложила к высланному оборудованию хорошо изданную книгу о том, как его надо устанавливать и как им пользоваться, с чертежами и ри­сунками - полное руководство по маслоделию. Отец уселся за изучение его. Когда ему стало ясно, что и как надо делать, приступил к стро­ительству помещения для нового завода. Оно предполагалось неболь­шим, поэтому решено было построить его на территории двора, рядом с колодцем. В короткое время возник домик с тесовой крышей, в кото­ром расставили по местам прибывшее оборудование.

И вот новый завод начал действовать. Теперь по утрам, подоив коров, молоко пропускали через сепаратор. Собранные в высокий узкий бидон сливки уносили в погреб. Когда их накапливалось достаточно много, приступали к сбиванию из них масла. Его изготовление заканчивалось формованием: из одной формы выскакивали кирпичики весом в фунт каждый с рельефным изображением на одной из его сторон породистой коровы, из второй - с красавцем лебедем, раскинувшим в сторо­ны свои пышные крылья. Эти желтоватые кусочки масла завертывали в пергаментную бумагу, складывали в ящики и уносили в погреб на снег.

Отец умел изготовлять разные сорта сливочного масла, но особенно хорошим было так называемое "парижское". Оно делалось из све­жих сливок, которые сначала подогревались до плюс 70 градусов, по­том долго охлаждались в колодезной воде, затем сбивались в бочке. Это масло отличалось особо приятным, нежным, сладким вкусом. Тако­го масла я больше никогда нигде не встречал за всю свою жизнь. Те­перь лучшим считается вологодское сливочное масло, но оно не идет ни в какое сравнение с тем "парижским", какое изготовлялось на нашем деревенском заводе.

Сливочное масло сбивалось обыкновенно по субботам, чтобы в воскресенье можно было отвезти его на базар. Охотно покупала его местная интеллигенция: учителя, врачи, фельд­шеры, агрономы, землемеры, для простого люда оно было слишком дорого, не по карману. Расходилось оно тоже без остатка, так как ни у кого другого, кроме отца, его не было. Деревенские бабы приносили на базар продавать сбитое в берестяных бураках масло, но оно было плохого качества.

Молокозавод тоже стал давать доход, У отца стали склады­ваться в голове планы расширения того и другого производства, ему уже грезилась в недалеком будущем купеческое зва­ние.

В те годы происходили изменения в семье наших отца с матерью. У них появились первые дети: в 1905 году родилась дочь Анна, в 1907-м - сын Евгений, в 1911 году - сын Валериан. Папа отделился от деда и стал самостоятельно жить со своей семьей в левой половине дома. К нему ото­шла часть надворных построек. Даже двор был разгорожен попо­лам забором. Но полного раздела все-таки не произошло: обе по­ловины дома соединялись дверью, члены той и другой семьи сво­бодно ходили друг к другу как свои к своим. Оба завода считались общим владением, и половину доходов от них папа отдавал деду. Он понимал, что это не совсем справедливо, так как рабо­тал-то он один за всех, но обижать "тятеньку" и "маменьку" ему и в голову не приходило. Мои старшие сестра и братья - Нюра, Еня, Валя - как их звали в семье, были общими любимцами, за ними заботливо ухаживали не только папа с мамой, но и дедушка с бабушкой, и все тетушки. Их красиво одевали, им привози­ли с базара гостинцы и игрушки. Так как идеалом в се­мье был молодой удачливый купец, то маленькому Вале, ко­торый едва начинал лепетать, говорили:

- Ты у нас будешь ухарь-купец!

Когда его затем спрашивали, "кем ты будешь?", он бойко от­вечал:

- Укапек! Это прозвище "укапек" надолго закрепилось за ним.

5

А как сложилась жизнь других детей деда Владимира Акимовича в дореволюционные годы?

В 1889 году родился второй его сын, названный Василием. В то время жизнь в России быстро менялась, менялось и отношение к учению. В деревнях и селах довольно широкое распространение получило строительство земских школ. Особенно этим отличалась Вятская губерния, занимавшая одно из первых мест в стране по грамотности населения. Стал понимать и дед, что в отношении вто­рого сына одним домашним обучением обойтись уже нельзя. Васи­лия, когда ему исполнилось восемь лет, отвезли в деревню Сердеж /рядом с Глазырином, через речку/, где была построена хорошая двухэтажная деревянная школа. В ней он окончил четыре класса /несколькими годами ранее в этой же школе училась наша мама/. Стали думать, что с ним делать дальше. У состоятельных семей, даже в деревнях, стало престижным давать детям хоть что-нибудь сверх начального образования. А в Сернуре недавно от­крылось так называвшееся двухклассное высшее начальное учи­лище, куда можно было поступать после окончания земской или церковноприходской начальной школы. Было решено отдать Василия в это училище, тем более, что, как все заметили, к хозяй­ству у него душа не лежала. Он окончил это учебное заведение, потом самостоятельно подготовился и экстерном сдал экзамены на звание учителя.

Тем временем открылась небольшая земская школа в Токтамыше: неподалеку от церкви выстроили невзрачное здание на две классные комнаты и рядом домик для учителей. Но богатой деревне Лаптеву хотелось иметь свою школу, чтобы не посылать детей для учения по чужим селам. За организацию ее взялся Василий Владимирович, дядя Вася, как называли его мы, племянники. Благодаря его хлопотам в Лаптеве тоже появилась школа, но только церковноприходская, однокомплектная. Однако для нее не имелось помещения. Решили арендовать из­бу у вдовой крестьянки, которая дала на это согласие. Учителем в этой школе стал дядя Вася. Он привез немудреное оборудование, каким обеспечивались начальные школы в дореволюционное время, учебники, тетради, ручки, карандаши, книги для внеклассного чтения. Школа на­чала работать. Было это в 1910 году. Сохранилась фотографическая карточка: в центре ее сидит дядя Вася, в костюме, при галстуке, с лайковыми перчатками в руке, острые глаза его на худощавом лице строго смотрят прямо перед собой, по бокам и сзади него размести­лись маленькие деревенские мальчики и девочки с внимательными личи­ками. Рядом с учителем пристроился, чуть сгорбившись, Ваня, сын со­седа Ивана Емельяновича, дом которого стоял рядом с нашим по правую Руку.

Но школа в Лаптеве просуществовала недолго: в 191.3 году цер­ковноприходские школы были закрыты по всей России, в том числе и в нашей деревне. Дядя Вася перешел работать в Токтамышскую школу.

Василий Владимирович тоже внес нечто новое в жизнь семьи. До этого времени быт ее был чисто деревенский, хотя всего было в доста­тке. Дядя Вася, естественно, стал поддерживать тесные контакты с людьми своего круга, то есть с учителями окрестных школ, с другими представителями интеллигенции. Нередко он, к досаде нашего отца, окончив занятия с детьми, запрягал в нарядные сани жеребца и ука­тывал куда-нибудь к молодым учительницам до позднего вечера. При­езжали гости и к нему. Постепенно вся сельская интеллинегция окру­ги свела знакомство с нашим домом. Учитывая, что большинство чле­нов семьи было крайне религиозным, строго соблюдало посты и регу­лярно посещало токтамышскую церковь, где старостой был дед Владимир Акимович, то близкие отношения у семьи установились со священником отцом Кузьмой. По престольным праздникам он приезжал в гости вмес­те со своей матушкой и двумя маленькими дочками. Частенько в дом заглядывали какие-то монашки из разных дальних и близких монасты­рей. Некоторые из них жили у нас неделями. Все эти общения, связи и знакомства откладывали известный отпечаток на жизнь семьи. В ней появились элементы городской культуры, правда, больше внешние. По­лы в доме регулярно красились желтой краской, оконные рамы, косяки и подоконники - белилами. На подоконниках стояли горшки с геранями и другими цветами. В половине деда в простенке между двух окон, вы­ходивших на двор, висела в черной раме картина, на которой был изо­бражен крупным планом выбежавший из леса, видневшегося позади него, красавец олень с большими ветвистыми рогами. Он, разгоряченный, вы­тянув вперед шею и закинув высоко голову с безумно горящими глаза­ми, зычно ревел, а в его широко раскрытой пасти виднелся красный язык, подобный пламени. Были куплены венские стулья с выгнутыми спинками и фанерными сидениями со множеством мелких дырочек, со­ставлявших замысловатый узор. На видное место в половине деда встал красивый буфет со стеклянными дверцами в верхней части, маленькими ящичками посредине и широкими створками внизу. Для гостей выстав­ляли на стол фаянсовую и фарфоровую посуду, вилки с белыми костя­ными ручками, чайные ложечки, розетки для меда или варенья. В поло­вине дома, где располагалась семья папы, стены оклеивались обоями. Екатерина Никаноровна, соседка, жена Ивана Емельяновича, частая гостья в нашем доме, приходя, говорила:

- У вас всегда хорошо, как на Христов день!

Значительные изменения в этот период претерпел и приуса­дебный участок. Он был очень велик. Когда еще только основыва­лась деревня, то каждый застройщик величину участка определял себе сам. Прадед Аким Давыдович на этот счет не постеснялся. Участок представлял собой вытянутый в длину прямоугольник шириной метров шестьдесят-семьдесят. Часть его находилась сза­ди дома и хозяйственных построек, углубляясь в сторону поля метров на сто. Там в отдалении стояло гумно под соломенной крышей, дальше за ним размещались после жатвы скирды из сно­пов, "кладухи", как их у нас называли; рядом с ними находи­лось десятка полтора вековых развесистых берез, сохранивших­ся, вероятно, еще с того времени, когда деревню со всех сто­рон окружал лес. Вся остальная свободная часть этой территории засевалась рожью или ячменем. Приусадебный участок продолжал­ся спереди дома, за дорогой, спускаясь с небольшим уклоном к речке Елнерке тоже примерно на 100-120 метров. Здесь большая часть площади была занята садом и огородом, которые начина­лись за масляным заводом и пожарным сараем, построенным уже после завода с согласия деда чуть справа от нашего дома через дорогу. В этом сарае находились выкрашенная в красный цвет пожарная машина с длинными изогнутыми ручками на дрожках, две бочки на колесах для воды и комнатка для караульщика, которого специально для этого нанимали на летний период из какой-либо марийской деревни. В саду тянулись длинные хорошо обработанные и подвязанные ряды малины, смородины черной, белой и красной, крыжовника. Этих ягод было так много, что они полностью никогда не выбирались. Росли яблони, но хороших сортов их не имелось: из-за сурового климата тех мест они вымерзали. Между яблонями и кустами смородины было расставлено десятка полтора пчелиных ульев. В огороде на грядках в изобилии росли всевозможные ово­щи, в том числе помидоры - нововведение отца, больше их ни у кого не было. Ближе к речке стояла баня, ниже ее отводилось место для капусты - тут она росла отлично. Участок продолжался еще метров на сто за речкой Ялнеркой, но здесь был просто луг, на котором косили сено. С трех сторон этот луг окружал лес, подступавший со стороны Лажа к самой Елнерке.

Дядя Вася предложил выкопать пруд у речки Елнерки, на той ее стороне, где находились огороды, как это делалось в барских усадьбах, о чем он, видимо, где-то вычитал в книгах, - для ра­ди красоты и чтобы рыбу можно было разводить. Дядя Вася умел говорить пространно, красиво, веско и убедительно. Не в последнюю очереди его^ищ!едложение было принято. Наня­ли землекопов-татар, и они за одно лето вырыли пруд длиной метров 50 и шириной метров 20. Он тянулся вдоль Елнерки, отступая от нее всего метра два. От речки к пруду прокопали неширокую канаву, и вода заполнила его. С другой стороны пруд тоже был соединен с речкой канавой, так что он был проточный, вода в нем постоянно обнов­лялась, не была застойной. Берега пруда обсадили березами и липами в два ряда. В конечном результате здесь полу­чился дивный уголок! В пруд напустили карасей, которые хорошо прижились в нем. В дополнение ко всему купили небольшую плоскодонную лодку, чтобы было на чем покатать­ся на вечерней зорьке.

6

Из дочерей деда Владимира Акимовича вышла замуж толь­ко самая младшая, Наталья. Тетушки Настя, Катя и Вера остались незамужними. Из богатых семей никто за них не посватался, а за бедных они сами не пошли бы!

Настя была невысокого роста, быстрая, круглолицая, черноволосая, с острыми маленькими глазками, чем-то по­хожая на татарку. Характер у нее был своенравный, кру­той. Она вся ушла в религию: помещала не только токтамышскую, но и все другие церкви, находившиеся в соседних се­лах, молилась дома , читала разные божественные книги и жития святых, строго соблюдала посты. На всем этом со­средоточилась ее внутренняя жизнь. Видимо, не без влияния монашек, которые часто навещали дом, она решила уйти в монастырь. Долго отговаривали ее отец и мать, братья и сестры, но ничто не помогло: она настояла на своем. От монашек тетушка Настя узнала, что хороший, бо­гатый женский монастырь имеется в Ярославле, вот в него она и собралась. Дед решил отвез>ти ее туда сам - ма­ло ли что в дороге может случиться! Все родные провожа­ли Настю слезами и воем, только одна она не плакала, неистово крестилась в передний угол горницы на большие иконы с богатыми окладами, перед которыми висела неуга­симая лампада; в сухих глазах ее, поднятых к ним, горел фанатичный огонь христовой веры.

Прибыв в Ярославль, дедушка и Настя разыскали женский мо­настырь, находившийся почти в центре города. Сначала показалась высокая кирпичная стена с тяжелыми наглухо закрытыми воротами. Постучали. Старая привратница, вся в черном, выслушав их, пропустила в маленькую дверцу. Внутри прежде всего бросилась в гла­за большая белая церковь с колокольней, взметнувшейся вверх уз­ким шатром, что свойственно почти всем ярославским церквам. Вид­нелись другие разные строения.

Обратились к игуменье, женщине еще не старой, благородного вида. Настя бросилась ей в ноги, прося принять в монастырь. Игуменья согласилась, но намекнула при этом, что надо бы сделать вклад в святую обитель. Большой ли, малый ли вклад дедом был внесен, и тетушка Настя осталась там. Случилось это в 1911 году.

По монастырскому уставу девушки и женщины, поступившие в это духовное заведение, не сразу постригались в монахини, неко­торое время, порою несколько лет, они находились на положении послушниц, выполняли в монастыре различные работы, присутствова­ли на богослужения* , слушали поучения и проповеди, привыкали к монастырским порядкам. Если какая-либо послушница начинала пугаться затворничества и полного отречения от мирской жизни, она была вольна оставить монастырь и снова возвратиться в родной дом.

Вот такой послушницей и стала тетушка Настя. Сначала ее определили на скотный двор ухаживать за коровами. Она безропот­но подчинилась, восприняв это как возложенное на нее испытание. Так прошло более года. Потом неожиданно обратила на нее внима­ние сама мать игуменья. Скромно ведущая себя послушница чем-то

понравилась ей, она приблизила ее к себе и сделала своей келейницей. Это было уже завидное положение для многих монахинь. Она теперь жила в комнатах игуменьи, прислуживала ей, помогала облачаться в пышные одежды согласно ее сану

и сопровождала при всех выходах в самом монастыре и при выездах в город к родственникам и знакомым, что приучило послушницу держаться и вести себя в обществе подобающим образом. Насте уже сшили черный клобук на голову и черное широкое монашеское платье, она готови­лась к пострижению, но игуменья по каким-то своим соображениям явно не спешила совершить над нею этот обряд.

- Подумай хорошенько, - говорила она ей, - ведь это навсегда, возврата уже не будет!

Так прошли еще пять лет.

Тетушка Катя была тоже среднего роста, круглолицая и темново­лосая, но в отличие от старшей сестры Насти имела покладистый, добрый характер. На таких обычно всегда больше наваливается разных дел. Вечно она возилась на кухне с чугунами и горшками, пекла хлеб, варила щи, ухаживала за скотом, была просвирней: пекла просфоры для церковной службы. Катя была не менее религиозна, чем Настя, но о монастыре не помышляла.

Вера, предпоследняя дочь деда, выросла стройной брюнеткой, немного замкнутой. Настя, приехав в Лаптево навестить родных, взя­ла ее с собой в Ярославль и устроила ученицей в ателье по пошиву женской одежды. Хозяйка ателье оказалась порядочной женщиной, хорошо относилась к Вере и добросовестно обучала ее искусству портнихи. Через два года Вера уже умела все делать сама: подбирать по желанию заказчицы фасоны, снимать с нее мерку, раскраивать ма­териал, и шить, и обметывать петли, и прочее. После этого она возвратилась домой. Ей купили ножную швейную машину фирмы "Зингер", манекен для примерки женской одежды, державшийся на точеной жел­той ножке, утюг, гладильную доску и все другое, что необходимо швее. Заказчицы у Веры не переводились: ведь в те времена в деревнях портних, да еще учившихся этому делу в городе, почти вовсе не было, но зато сколько угодно имелось девушек и молодых женщин, желавших сшить себе модную кофточку, юбку или красивое платье! Тетя Вера, в мягких домашних тапочках, заняв большой стол в горнице, постоянно резала материал ножницами, сметывала его куски, примеряла на манекене, строчила на машинке. Мне, маленькому, казалось, что она без конца шьет все одну и ту же вещь.

Самая младшая дочь деда, Наталья, вышла замуж за парня из сво­ей же деревни, Алексея Филипповича Вершинина. Он, следуя примеру дяди Васи, где-то учился и тоже был учителем начальной школы. Жили они в далеком селе и в Лаптево приезжали редко, только летом, когда распускали учеников на каникулы.

7

Семейство наших отца и матери все увеличивалось: в 1914 году у них родился третий сын. Имена появившимся на свет детям выбирали долго и старательно и действовали по принципу - чем необычнее, тем лучше! По многу раз перелистывали и перечитывали церковные календари, где на каждый день приводились имена святых, которым следовало поклоняться; припоминались имена знакомых учителей, врачей, попов и их детей, соединяли эти имена с отчеством "Алексеевич", чтобы испробовать, благозвучно ли произносится. Для третьего сына было выбрано вовсе необычное имя - Аполлон! Такого еще ни у кого не бывало в той местности.

Первые дети, Анна и Евгений, подрастали. Надо было думать об их обучении. Вопрос этот решался далеко не просто, и для всех нас, детей, путь к знаниям был труден и тернист, что станет ясно из последующего повествования.

Первой по этому пути пошла Анна - Нюра, как ее звали в семье. Сначала она училась в своей деревне - у дяди Васи. Но вскоре школа в Лаптеве закрылась. Тогда Нюра стала посещать Токтамышскую школу и окончила ее. Однако папе показалось, что она там не получила дол­жной подготовки, поэтому он решил отдать ее в школу, что находилась в деревне Сердеже, чтобы она повторила в ней последний, четвертый класс. И вот к осени ее отвезди в Глазырино, к дедушке Корнилию Яковлевичу и бабушке Евфимии Парамоновне, маминым родителям, у которых она жила, как у себя дома, а учиться ходила в Сердежскую школу, находившуюся совсем рядом, через овраг.

Каждую субботу дедушка Владимир Акимович запрягал лошадь и ехал в Глазырино, чтобы привезти Нюру на выходной день. Субботний вечер и воскресенье были для нее, да и для всей семьи, самыми ра­достными! А в понедельник ее, полусонную и тепло закутанную, опять везли в Глазырино, спеша, чтобы она не опоздала к первому уроку.

После года пребывания в Сердежской школе Нюру определили в Уржумскую женскую гимназию. Ей купили форменное темно-коричневое платье с черным повседневным и белым праздничным фартуками, формен­ное пальто, круглую шапочку, к которой прикрепили белый гимназиче­ский значок. Стала она совсем не похожей на деревенскую девочку. Нюру устроили на квартиру в одну семью, где за нею присматривали, кормили и поили.

Нельзя не сказать о принципиальном отношении наших родителей к обучению своих детей. Отец, будучи со существу малограмотным, хорошо понимал великое значение образования и потому решил во что бы то ни стало дать его своим детям и этой цели добивался настойчиво, не считаясь ни с какими материальными затратами, трудностями и личными переживаниями. Ему и маме, конечно, тяжело было отрывать от себя детей и отправлять их для обучения куда-то далеко к чужим лю­дям, а потом все время мучительно думать о них: как-то они там и что с ними. Но этот вопрос отец решал всегда просто: раз на­до - значит надо! "Надо!" - вот чем он руководствовался в первую очередь, не считаясь с чувствами, не балуя жалостью ни се­бя, ни детей. Глубоко в нем жило сознание, что имеются два по­ложения, с которыми нельзя не считаться: это целесообразность инеобходимость. Прежде всего их принимал он в расчет, отодвигая все остальное на вто­рой план.

Конечно, тяжелее всех переживала разлуку с детьми наша мама. Но она привыкла во всем соглашаться с мужем, видя разумную обоснованность его решений и действий. "Значит, так надо", - думала она, успокаивая себя.

8

Между всеми семейными делами в голове отца зрели новые планы. Он думал над тем, как перестроить и значительно расширить свой завод по производству льняного масла. Ему было ясно, что для этого надо переводить весь технологический процесс на механическую основу, а для этого нужна паровая машина, а еще лучше - двигатель внутреннего сгорания. В свободное время на все лады обсуждалась эта проблема вместес братом Василием при участии деда, решено былоначинать действовать.

Однако в мире назревалии неумолимо надвигалисьгроз­ные события. Нознали об этомпока лишь в министерских аппартаментах Санкт-Петербурга, редакциях столичных га­зет, но не в леснойглуши далекой отцентра Вятской губернии.

В конце июля1914 года дядя Вася для покупки двига­теля выехал в Саратов, гдеони продавались филиалом ка­кой-то немецкой фирмы.Но когда онна пароходе прибыл в Самару, то,выйдя на берег,чтобы купить газету,узнал ошеломляющую новость: Германияобъявила войну России, встране проводится всеобщая мобилизация! Емустало пре­дельно ясно,что теперь ужене до двигателей ине до пе­рестройки завода.Надо скорей возвращаться домой! Он тут же купил билетна обратный путь.

Война! Мысли всех людей сосредоточились на ней.Раз война - значит,жди от неебедствий и страданий. Сколько будет убитых, искалеченных, осиротевших, несчастных, го­лодных!Тревога сжала душу каждого: у оставшихся дома за тех, когоотправили на фронт -за сыновей, мужей, братьев; а у мобилизованных в армию затех, кто ос­тался дома - за родителей, жен, детей, братьев и сестер, за свою жизнь. Тот,кто не былмобилизован, тревожился, что его возьмут в армию завтра или черезмесяц, а вместе с ним тревожились и все его близкие. Война не обходит

никого, она каждому чем-то грозит. Война! А что, за нею? Чем она кончится?Попробуй-ка угадать! Разве угадаешь?!

Начался новый периодв жизни нациейсемьи. Первое время как будтовсе оставалось по-старому. Отца вармию не брали: ему было тридцать четыре года, а призывали более младшие возраста. Не трогали и дядю Васю, хотя он был моложе нашего папы на десять лет: учителей, как культурную силу, щадили и на фронт пока не посылали. Работали оба завода. По воскресеньям отец, как и прежде, ездил на базар торговать маслом. Но покоя на душе все-таки не было.

Но вот дошла очередь и до отца: его мобилизовали в сентябре 1915 года. Вспоминая о том времени, он рассказывал мне, когда я был уже студентом:

- Ах, сколько пришлось пережить тогда! Ведь на войну надо

было отправляться, а не куда-ниоудь! Не о себе думал, а о семье

душа болела: четверых малых детей оставлять приходилось, Аполлону

еще только год исполнился. А все хозяйство на кого бросить? Только

на женщин! А разве им одним управиться с такой махиной? Я понимал,

что должен на войну идти: раз все идут, то и мне необходимо, надо

же за нашу Россию постоять, но все равно было тяжко на душе.

Папа вздохнул, покачал головой, растревоженный воспоминаниями, а потом продолжил:

- Попрощался со всеми и поехал в Уржум, а оттуда отправили

меня вместе с другими мобилизованными в Симбирскую губернию, в го­род Инсар: в нем находился запасный полк, готовивший маршевые роты для фронта. Но нежданно-негаданно дело так повернулось, что в строевые я не попал. Когда в первый раз выстроили нас, новобранцев, на плацу, где учения проводились, фельдфебель, краснорожий, усатый, походил вдоль шеренги туда-сюда, остановился как раз напротив меня и прогорланил зычно, как из трубы: "На полковую пекарню работник

нужен... Кто желает, шаг вперед!" Никто не вышел. Повертел он голо­вой направо-налево, потом почему-то остановил взгляд на мне, ткнул пальцем в мою сторону и сказал: "Выйди из строя!" Встал я перед ним, а он мне: "Вот ты будешь хлебопеком! Ступай в канцелярию - вон в то здание и передай писарю, чтобы тебя в пекарню зачислили. Скажи, что я велел!" Пришел я в канцелярию, а там писарей сидит не меньше десятка. К которому обращаться? Подошел к тому, что с краю. Он указал на другого. А этот записал мою фамилию на листоч­ке и сказал: "Ступай в пекарню, а там спроси Унтер-офицера Петру-шова - пусть примет!" Вот так и стал я хлебопеком. Не знаешь напе­ред, как судьба твоя обернется...

Видя, что я с интересом слушаю его, папа продолжил:

- А ничего: житье было неплохое. Правда, работы всегда хватало, ну так что ж тут поделаешь? То мешки с мукой, бывало, таскаешь, а ведь в каждом из них по шесть пудов, то воду носишь, то тесто ме­сишь. А тесто-то совсем не так месили, как наша маманька - одной рукой в махонькой квашеночке. Квашни у нас во какие были! - пока­зал он, разведя обе руки в стороны. - Месить приходилось деревян­ной лопатой. Пока промесишь, так десять потов с тебя сойдет! Зато жили спокойно и самостоятельно: не в казарме, а на квартире / в ка­зарме места не хватало/. Никакой тебе воинской дисциплины. А кор­мили-то как?! Бывало, пойдешь к поварам, а они тебе и мяса нало­жат, и щей нальют таких, что сверху один жир плавает. Ведь из кот­ла-то зачепнуть тоже уметь надо: можно так черпнуть, что ни одной жиринки не всплывет. Вот так я и воевал! Одна маршевая рота на фронт ушла, вторая - не счесть, сколько их туда отправили, а я все хлеб пеку! Прошло года полтора, стал я просить, чтобы отпуск мне дали. Очень-то и не надеялся, но вот как-то раз вызывают в канце­лярию, суют мне в руки бумагу и говорят: "Катай домой на две не­дели!" От радости я не знал, что и делать. Схватил свою шинелишку да бегом на вокзал. Приехал домой, а там меня никто не ждал - все так и ахнули! Несколько дней не мог освоиться: все не верилось, что дома нахожусь. И так это было хорошо! Не заметил, как две не­дели пролетели. Возвратился в Инсар и опять стал работать в пекарне. А войне проклятой все конца не видно. Сколько людей только из на­шего полка на фронт угнали! А сколько их погибло! Вот про какой случай расскажу.

Прислали к нам в полк в маршевую роту, которая на фронт готовилась, одного знакомого мне мужика из деревни Бор, что недалеко от Лаптево, по ту сторону Лажа стоит. А был он шапочник: шапки, картузы шил да продавал. Стали мы с ним встречаться по воскресеньям, поговорим, бывало, о том о сем, все полегче на ду­ше, когда со своей стороны человека видишь. Вот он мне однажды предложил: "Тут, в Инсаре, одна предсказательница, живет, Машенькой зовут, давай сходим к ней, что она нам молвит". Не хотел я идти, да уж очень он просил. Отправились к этой Машеньке. Домишко был у нее небольшой. Приняла она нас в своей комнатке. Не старая еще, а глаза какие-то особенные, пронзительные, в упор смотрят. Одета во все черное, как монашенка. Первым обратился к ней я. Так и так, го­ворю ей, вот в армии служу, что дальше-то со мной будет? Она мне отвечает: "И еще послужишь, голубчик, послужишь, да и домой возвернешься. Не горюй, милый: горе человеку не товарищ!" Поклонился я ей низко за доброе слово и отошел в сторонку. Тогда дружок мой к ней подходит и спрашивает: "Вот я тоже в полку служу, а в деревне семья осталась. Шапочного товару у меня порядочно есть, так прода­вать мне его или подождать?" А она ему: "Продавай, продавай, голуб­чик, сиротки и без тебя проживут" Да с тем и отпустила. Вышел он от нее сам не свой, словно подменили человека, и сказать ничего не может. Веришь ли: как только попал он с маршевой ротой на фронт -в первом же бою убили! Никогда не надо ходить к этим гадалкам! Я думаю, может, она, эта самая Машенька, и виновата в его гибели: после того, что она ему сказала, ослаб человек душой, веру в себя потерял, а этого допускать нельзя: как только духом пал, тан и про­пал!

Отец любил иногда порассуждать, пофилософствовать, но философия его всегда исходила из жизненной практики, из личного опыта.

- Слушай дальше, - продолжил он. - Уже 1917 год наступил. И вот однажды /зима еще не кончилась/ вдруг слышим: в Петрограде революция! Народ бунтует. Царь от престола отрекся, вот тебе на! Довоевались! Как же без царя-то, думаю? Кто страной править будет? Сначала поволновались, поговорили, поспорили, покричали на митингах, а потом в нашем Инсаре вроде опять все успокоилась. А мы по-прежнему работаем да работаем: то кули таскаем, то тесто ме­сим, то караваи из печей вынимаем. Прошло лето, осень наступила, и тут еще одна революция случилась, Октябрьская, будь она трижды проклята, с нее-то и начались все наши беды! - не удержался папа от выражения своего отношения к этому историческому событию. – А вскоре мои год по домам распускать сталих/. На этом моя служба и закончилась. Дома-то, когда приехал, новость меня ждала: ты на свет появился! Махонький да толстенький такой был, все ножонками сучил да орал что есть мочи! Вот как дело-то было!

Так закончил папа свой рассказ о своей службе в армии, улыбнулся доброй улыбкой и посмотрел на меня ясным взглядом.

В гражданскую войну мобилизациями его не тревожили. Он жил дома, занимался хозяйством, но делал только самое необходимое:

время было неспокойное, донимали постоянные реквизиции периода

военного коммунизма. Оба завода бездействовали.

х/ Имеются в виду солдаты 1880 года рождения

9

Судьба Василия Владимировича, дяди Васи, в годы перовой мировой войны сложилась иначе. Его мобилизовали в армию тоже в 1915 году. Сначала он служил рядовым в резервном полку в г. Вятке, но вскоре его направили в Иркутск в школу прапорщиков при тамошнем юнкерском училище. Это было связано с тем, что к тому времени в русской армии стала ощущаться острая нехватка офицеров вследствие большой убыли их в кровопролитных боях с кайзеровскими и австрийскими войсками. Генеральному штабу пришлось срочно искать какой-то выход из создавшегося положения. Имевшиеся в стране юнкерские учи­лища были не в состоянии в своем обычном режиме работы выпускать нужное количество офицеров, поэтому приняли решение готовить эти кадры в школах прапорщиков по ускоренной программе из числа лиц, имевших образование, - учителей, студентов и прочих. Среди них ока­зался и наш дядя Вася. Через несколько месяцев его выпустили из школы уже в звании офицера. После этого он служил в частях Туркестанского военного округа и лишь весной 1917 года получил назначе­ние в действующую армию, на Румынский фронт.

Однако на войне ему пробыть пришлось недолго: он заболел гепатитом, проще говоря - желтухой. Сначала его поместили в госпиталь, а потом разрешили поехать на излечение домой в сопровожде­нии денщика, изворотливого парня, которому он обязан благополучным возвращением в семью в то неспокойное время, когда на железных дорогах творилось невесть что.

Дядя Вася болел тяжело и долго. Вылечившись, он не возвратился в полк, так как произошла Октябрьская революция и старая царская армия стала разваливаться. Василий Владимирович начал заниматься тем, что ему было больше всего по душе - устроился учителем в Сердежскую школу.

Октябрьскую революцию семья встретила враждебно. Все ее члены слепо верили в царя - помазанника Божьего и не пред­ставляли себе возможности иного устройства жизни государства, чем она была до первой мировой войны, поэтому и Советскую власть, и все ее лозунги, такие как "вся Власть Советам", "мир хижинам - война дворцам", а также революционные мероприятия, направленные на нис­провержение старорежимного строя, встретили, что называется, в шты­ки. Когда начали выбирать депутатов в Учредительное собрание, дядя Вася на деревенских сходках агитировал мужиков выступать против большевиков и голосовать за монархистов или кадетов. Однако от более активных действий против новой власти он воз­держивался, пытаясь тихо-мирно переждать лихолетье.

Однако на крутых поворотах истории, когда в противоборстве сталкиваются миллионы людей, отдельной личности невозможно отгородиться от происходящего: оно так или иначе затянет ее в свой круго­ворот и заставит принять в нем участие, нередко даже против воли человека, если он сам не имеет на то желания. Именно так произошло и с Василием Владимировичем.

В стране все больше разгоралась гражданская война. С востока, из Сибири, на центральную часть Советской республики быстро наступали войска адмирала Колчака. Они перевалили через Урал и к осени 1918 года подступили к Волге, захватили города Казань и Вятку, зона их действий приближалась к Уржумскому уезду. В это время здесь, в тылу Красной Армии, вспыхнул мятеж во главе с неким полковником Степановым, объявившим мобилизацию всех офицеров. Спокойному житью дяди Васи пришел конец. Несмотря на его консерватизм в политических взглядах, у него не имелось никакого желания принимать участие в мятеже и боях в составе войск Колчака. Это был дальновидный и осторожный человек, и сознание подсказывало ему, что еще не известно, чем закончится наступление этого самого адмирала. Но и уклониться от мобилизации он тоже не мог, так как приказ был категоричен: при неподчинении - расстрел. Вновь пришлось ему облачиться в военную форму. В доме начались сборы, суматоха, плач и причитания. Не хотелось дяде уезжать невесть куда и невесть зачем, не выдержал он и сам заплакал. Попрощался со всеми, под конец, как впоследствии рассказывали родные, подошел ко мне, маленькому, спавшему в люльке, поцеловал и поспешно вышел на улицу к ждавшему его запряженному тарантасу, чтобы ехать в Уржум.

Против восставших офицеров, "банды Степанова", как ее прозвали сторонники Советской власти, выступили отряды милиции, коммунистов и добровольцев-партизан. Произошел бой у окраины Уржума, у Солдат­ского леса. Отряд Степанова, не поддержанный местным населением, не выдержал натиска превосходящих сил противника и стал поспешно отсту­пать вниз по течению реки Вятки, на юг, к Казани. Бои с ним произо­шли в Туреке, Малмыже, других местах.

Так дядя Вася оказался в Казани, когда назревали бои за освобождение этого города от колчаковцев частями Красной Армии. Как раз в это время он случайно встретил там знакомого врача Чернова, рабо­тавшего ранее в сернурской больнице и тоже мобилизованного. Они раз­говорились по душам, и дядя откровенно высказался в том смысле, что он не хочет принимать участия в этой междуусобной войне.

- В таком случае давайте я положу вас в госпиталь, у меня есть такая возможность, - предложил Чернов. - Болезнь какую-нибудь придумаем. А там видно будет!

Так и сделали. Потом, после ожесточенных боев в самой Казани и ее окрестностях, Василия Владимировича с эшелоном раненых колчаковцев отправили в тыл, в Ижевск. Дядя, воспользовавшись представив­шейся возможностью, сумел отстать от белых, дезертировал от них, укрывшись у местных жителей. Наступающие части Красной Армии вско­ре взяли Ижевск и быстро погнали колчаковцев на Урал, а потом и через всю Сибирь.

Дядя Вася, находясь в Ижевске и переодевшись в гражданское, опять устроился в школу учителем, однако через некоторое время лю­ди стали дознаваться, откуда он взялся, кто он такой. Не ожидая от этого ничего хорошего для себя, он тайно, никому ни слова не сказав, сел на поезд, укатил подальше от этих мест, в Сибирь, и оказался в Новониколаевске, нынешнем Новосибирске, к этому времени уже освобожденном от белогвардейцев.

10

Возвратилась домой тетушка Настя. Происходившие в стране собы­тия коснулись и ее, несмотря на то, что находилась она за высокими каменными монастырскими стенами. После эсеровского восстания в Ярославле в июле 1918 года, известного, кроме всего прочего, изуверской жестокостью расправ над коммунистами и другими сторонниками Советской власти, монастырь был закрыт. Монашки разбрелись кто ку­да. Настя, над которой так и не было совершено пострижение, подхва­тила имевшееся у нее имущество, в том числе клобук и рясы, села на пароход и с большим трудом добралась до Лаптева...

В стране бушевала гражданская война, кипели политические страсти, миллионы людей сталкивались в ожесточенных схватках...

И хотя я уже был жителем Земли, однако все это меня не касалось. Я качался в своей люльке, взбрыкивал ножками, беспорядочно махал ручонками, "агукал", пускал вверх фонтанчики, сосал материнское молоко, постепенно подрастал и набирался силенок.

Глава 2. В ДЕРЕВНЕ ЛАПТЕВО (часть 1)

Глава II. В ДЕРЕВНЕ ЛАПТЕВО

«Вот моя деревня,

Вот мой дом родной..."

И.З. Суриков

Трагические случайности, чуть не стоившие мне жизни, стали преследовать меня вскоре же после рождения, подобно шолоховскому деду Щукарю.

Однажды в начале мая 1918 года отец с матерью собрались в церковь к обедне. Мне шел восьмой месяц. Я еще не ходил, но уже мог ползать. Снег повсюду сошел, но во дворе под окнами дома, куда зимой при расчистке дорожек его было накидано много, он еще оставался в виде ледяной толевой корки, Утро в этот день выдалось солнечным и теплым. Окново двор было распахнуто. Бабушка Арина, на по­печение которой я был оставлен, посадила меня на широкий подоконник, чтобы показать мне, как папа с мамой будут уезжать на лошади. Когда они стали подходить к таранта­су, я, увидев их, оперся на ручонки и рывком подался вперед; бабушка не успела и глазом моргнуть, как я стрем­глав полетел вниз с высоты почти трех метров и грохнулся прямо на лед. Мама, обезумев от испуга, бросилась ко мне, заливавшемуся неистовым плачем, подхватила на руки и быстро внесла в дом. Как я не разбился на смерть -уму не постижимо! Меня, орущего, раздели, стали осматривать, но я, ко всеобщему удивлению, был цел и невредим, только кое-где на тельце были видны красные ссадины. Мама дала мне свою грудь, я перестал плакать, но еще продолжал долго хныкать от испуга, глядя на нее обиженными глазами.

К счастью, этот случай остался для меня без последствий, на спине горба не выросло. Я был еще так мал, что, разу­меется, не запомнил его и знаю о нем только по рассказам.

Первое событие в моей жизни, которое запечатлелось в памяти и которое я отчетливо представляю себе до сего времени, произошло примерно через два года после описанного происшествия. Когда только наметились первые при­знакивесны 1920 года, ятяжело и опаснозаболел: неиз­вестно отчего,вероятнее всего отпростуды, у меняпод подбородком возник большойнарыв. Он мучилменя, причинял большую боль,давил на горло имешал дышать. Родныеста­ли опасаться за моюжизнь, однако везти вбольницу побо­ялись: ехатьнадо было за 10 километровв Сернур похо­лоду. Лечили меня домашними средствами. Когда нарыв вызрел, ясно обозначился, кнему приложили лепешку изхорошо проваренного льняного семени: она обладалапрекрасными размягчающими ивытягивающими свойствами, Тепло укрытого, меня посадилив кухне вдедовой половине на широкуюска­мью у окна, ноги накрыли одеялом, под спину подложили подушку, чтобы удобнее было сидеть. На этой жескамье, напротив меня, пристроилась спрялкой старая тетушка Пелагея, сестра деда. Сколько я ее помню, она всегда пряла, и зимой, и летом. Тетушка Пелагея, изредкаотводя глаза от торчавшейперед ее лицомпрялки с подвязанной к ней серойсбитой шерстью ипоглядывая на меня,неторо­пливо, медленно рассказывала мне разные небылицы, чтобы занять менячем-нибудь. Я смотрел, какона пальцами ле­войруки, поднятой кпрялке, выдергивала избольшого пу­ка шерстималенькие клочочки, которыетут же скручивались в нить, нить тянулась к веретену, вращавшемуся паль­цами правой руки тетушки. По мере удлинения нити она от­водила эту руку вместе с веретеном далеко вправо за себя. Голова ее была повязана темным платком, на одутловатом старом лице выделялся крупный нос. Кивнув в сторону окна, она, растягивая слова, певуче, как говорят с маленькими детьми, промолвила:

- Веснанаступает. Скоро весьснег сойдет...

Я посмотрел вокно. Вся местность былабела от снега. За уличнойдорогой сначала виднелся длинный-предлинный забор изузких дощечек, прибитых кпродольным жердям с равнымипромежутками друг от друга;за забором слева тем­нелостроение масляного завода,справа стоял пожарный са­рай,а за ними уходил вдаль сад с черными кустарниками и развесистыми яблонями,а еще дальше подступалк дерев­не лес со стороны реки Лажа и лугов. Все зторезко выде­лялось набелом фоне снега.

- Тетя, а когда снегсойдет? - спросил я.

- Скоро. Вот подожгут его зайцы, он и будеттаять, да так водой и сойдет.

Это меня удивило.Как же так: снег поджечь?! Ведь он холодный исырой: возьмешь егов руку, аона зябнет, и на ней вода остается. Кроме того, я никогдане видел, чтобы снег горел.Как же егомогут поджечь зайцы?Позже, спустя несколько лет,я узнал, чтотетя сама тутничего не выдумала, апросто повторила существовавшее в нашей местности шуточноеповерье, что веснойзайцы снег поджи­гают. Нотогда я пристал кней:

- А как зайчики снегподжигают?

- Видно, умеют, колитак про них говорят.

- А зачем ониснег поджигают?

- Чтобы он растаялскорее, чтобы лето наступило.

- А когда они егоподожгут?

- Скоро,скоро! Подожди немного.

- Нет, тетя, ты скажи:когда?

Чтобы как-то отвязаться от моих назойливых вопросов, тетушка, глянув в окно, воскликнула:

- Да вон уже подожгли! Видишь: там, у леса, кажется, дым клубится!

Я тоже посмотрел в ту сторону, однако ни огня, ни дыма не увидел. "Наверное, я плохо смотрю"- подумал я и снова глянул в окно. На этот раз мне там, у леса, пока­залось что-то вроде тумана. "Может быть, так горит снег?" мелькнуло у меняв голове...

Тетушка вдруг встала, поспешно отложила прялку, бро­сила на нее веретено, подошла ко мне, нагнулась и, вспле­снув руками, воскликнула:

- Слава те господи! Прорвало!.. Теперь жив будет...

Торопливо подойдя к двери в нашу половину, которая была тут же, на кухне, она

распахнула ее и громко позвала:

- Анна, Анна, иди сюда скорее!

Прибежала мама с перепуганным лицом, появились Вера и Катя.

- Что случилось? Что случилось? -испуганно спраши­вали они.

- Нарыв прорвало ! - отвечала тетушка Пелагея.

Все наклонились надо мной и смотрели куда-то на ру­башку. Я тоже глянул туда и увидел стекавшую сверху вниз полоску белого гноя. Все радовались, суетились и без конца повторяли:

- Слава богу! Слава богу!

Мне заменили рубашку, прочистили образовавшуюся на горле рану, снова привязали к ней лепешку из льняного семени и уложили меня в постель.

После этого я быстро выздоровел, однако шрам на горле под подбородком остался на всю жизнь. В мои молодые годы он всем бросался в глаза, и многие спрашивали о причине его появления, ну а теперь он почти уже не заметен: время врачует не только душев­ные раны, но и рубцы на теле!

В семье все жалели меня, и не только по причине разных напастей. Тетушки Настя или Катя, разжалобившись, говорили иногда:

- Несчастненький ты у нас, в плохое время родился: ничего-то у тебя нет, и дать тебе нечего: даже завалящей конфетки нигде не купишь. Живешь только тем, что в доме есть. Ни обуть, ни одеть те­бя как следует не во что.

И это было действительно так. Страна переживала один из труднейших и тяжелейших периодов своей долгой истории. Экономика Рос­сии была основательно подорвана еще в ходе первой мировой войны. Тяготы военного времени значительно ухудшили жизненное положение трудовых слоев населения, что и послужило основной причиной совершения Октябрьской социалистической революции, приведшей к власти в стране партию большевиков во главе с Лениным. Самые страшные ис­пытания выпали на долю народа именно после этой революции. Вскоре после нее возникла жестокая гражданская война, длившаяся три года, в ходе которой "красные" выступали как защитники происшедшей рево­люции, а "белые" - как ее непримиримые противники. Большевики ста­вили своей целью достижение победы социализма, а затем и коммуниз­ма во всем мире. Ленин и Троцкий полагали, что стоит только произойти социалистической революции в одной стране, допустим, в Рос­сии, как все другие страны последуют ее примеру; по теории Троцко­го, революция станет "перманентной", то есть беспрерывной, а напра­влять этот процесс станут вожди путем беспощадно жестокой диктатуры пролетариата. Но на практике ничего перманентного в революционном процессе не случилось, попытки последовать примеру России произошли только в Германии и Венгрии, но в них восстания под со­циалистическими лозунгами не имели массового характера и были быстро подавлены. Крах надежд на мировую революцию не смутил боль­шевиков, они выдвинули теорию о возможности построения социализ­ма "в отдельно взятой стране", то есть в России, и, стремясь любой ценой удержаться у власти, решились на применение крайних методов террора по отношению к тем слоям населения, которые счи­тали враждебными себе, в том числе к крестьянству и особенно ка­зачеству. Органами установившейся Советской власти началась по­всеместная конфискация собственности у представителей имущих клас­сов - буржуазии, помещиков, купцов, крупных чиновников и других лиц, изъятие ценностей у церквей и монастырей, что оправдывалось выдвинутым еще к. Марксом положением об "экспроприации экспропри­аторов", имевшим в годы гражданской войны более простое и понят­ное всем выражение "грабь награбленное". И грабили самым разбой­ным образом! Аресты и расстрелы людей стали обычным, повседневным явлением. Революционные матросы и солдаты нередко расстреливали прямо на улице случайно встретившегося офицера или генерала толь­ко за то, что он офицер или генерал. Никакой законности как тако­вой не существовало, повсюду свирепствовал установленный Советской властью "красный террор", настойчиво поощрявшийся ее главными ру­ководителями Лениным, Троцким, Свердловым. В обстановке революци­онного хаоса останавливались заводы и фабрики, мелкие производ­ства, были основательно подорваны транспорт и торговля, все это, вместе взятое, привело к острой и мучительной нехватке товаров на­родного потребления. Страшный голод ворвался в города, а по зимам люди люто страдали в них от холода. Для того чтобы кормить красноармейцев на фронтах и поддерживать людей в городах хотя бы мизерными пайками, были созданы так называемые "продовольственные отряды", которые, отправляясь в деревни, насильно и безвозмездно забирали у крестьян все зерно, какое у них имелось. То был, как его официально называли, "период военного коммунизма", сводивший­ся на практике к тому, чтобы производить широкомасштабные рекви­зиции материальных ценностей в пользу Советского государства для победы над белой гвардией и буржуазией. Забирали у любого и каж­дого все, что попадало под руку: деньги, ценные вещи, произведе­ния искусства, хлеб, скот и прочее, и прочее. Это был откровенный и бессовестный грабеж населения в условиях полного и наглого беззакония. Проводившаяся советским правительством политика вызвала массовое недовольство населения, вылившееся во многих губерниях в вооруженные восстания, подавлявшиеся с беспощадной жестокостью. Продовольственные отряды не раз побывали в нашей деревне Лаптево и вывезли из нее немало зерна и скота. К концу гражданской войны экономическая разруха поразила, все государство, доведя жизнь наро­да до полного оскудения. Страна оказалась в положении старухи у разбитого корыта. И прав был английский писатель Герберт Уэлс, посетивший нашу страну в то время и оценивший ее состояние слова­ми "Россия во мгле". Россия находилась во мгле, окутавшей свои­ми черными пеленами все стороны ее жизни: идеологическую, право­вую, экономическую, образовательную, культурную, моральную и про­чие ...

Обо всем этом я, разумеется, ничего не знал и не мог знать

по своему малолетству, но именно это имели в виду мои тетушки, го­воря о том, что в плохое время я родился, и называя меня несчаст­неньким.

Однако оказалось, что еще не все беды испытаны и пережиты народом, и самая страшная из них ждала людей впереди: против них поднялась сама природная стихия. В наступившем 1921 году все Поволжье и Вятский край были охвачены невиданной доселе засухой. Начиная с весны и до самой осени не выпало ни одного дождя. С мглистого белесого неба беспощадно палило и жгло своими лучами такое же белесое солнце, губя все живое. Посеянное весной даже не взошло, а озимые начисто высохли, не начав колоситься. На по­лях не выросло буквально ничего! Запасов же ни у кого не имелось. И ждать помощи ниоткуда не приходилось, так как вся страна была разорена семилетней беспрерывной войной. Начался страшный голод. Люди рвали лебеду, сушили и толкли ее, размалывали древесную ко­ру и пытались печь из этой муки с разными добавками какое-то по­добие хлеба. Каждый придумывал свое, лишь бы только не умереть с голоду. В тот год от голода погибли сотни тысяч людей, особенно в Поволжье.

Запасов зерна или муки не имелось и у нашей семьи. То немногое, что еще оставалось, было взято на строгий учет, вплотьдо мякины иотрубей. Настоящий хлебмама переста­ла печь. Чего только она не добавляла в тесто:и тертую сырую картошку,и льняной жмых, которыйраньше шел на кормскоту, и другую всякую всячину.Хлеб из такоготес­та получался невкусный, сырой,липкий. Но итакого хлеба давали каждому понебольшому кусочку, понорме, как тог­да говорили.

Помню, однажды днем,наигравшись на дворе,я захотел есть, вбежалв сени, гдесидели и о чем-тобеседовали папа с мамой. Подойдяк маме, япопросил ее:

- Мама, дай мнемою норму.

Она поняла, о чем я говорю, и,горько усмехнувшись, сказала:

- Бедненький ты мой! Даже тыпо норме живешь...

Она сходила на кухню,принесла кусочек хлеба и пода­ла мне. Онбыл темный, весьсклеившийся. Посмотрев на маму,я спросил:

- А почему хлеб без дырочек?

Папа и мама рассмеялись над мой наивностью. Потом в семье долго вспоминали это моевыражение "хлеб без ды­рочек".

И все женаша семья прожила этотголодный 1921 год легче, чем многие другие. Отец впоследствии вспоминал:

- Ведь чтопомогло нам? Огород сильно выручил.Когда увидели, что в поленичего не вырастет,стали поливать все, чтона огороде былопосажено: и огурцы,и лук, и

морковь, и свеклу,и капусту, идаже картошку. Каждый вечер водуведрами с речкитаскали. Вот овощами-тона зиму I изапаслись. Они хотяи не хлеб,а все-таки пи­ща. Аеще, как толькохолода наступили, одну коровузарезали: тут тебе и щи с наваром, и мясо. Воттак и про­жили,особенно не голодали,не то, что другие.

К весне всем стало легче, так как наконец поступила продовольственная помощь из-за границы ввиде кукурузы, которую в деревнях распределяли поколичеству едоков. Досталось и намполмешка этой кукурузы.Я с любопытст­вомрассматривал ее зерна,похожие на бобы,но только красивого светло-желтого цвета. Смолов кукурузу,из ее муки варили кашу на молоке, вкуснеекоторой не былони­чего на свете!

Советскоеправительство в техтяжелейших условиях принималовсе возможные мерык спасению детей.В разных селах создавались детскиедома, "приюты", как их еще на­

зывалипо[старинке, куда принимали детей из беднейших се­мей, где нечего былоесть. Рядом с намипо левую сторону жила молодая вдова, которую всеназывали по отчеству

Петровной. Мужа у нее убили на германском фронте. Остал­ся наее руках сын Вениамин - Венька, короче говоря.Бы­ло ему втот год лет семь,ввезла его мать всело Сернур и отдала во вновь открытый там приют. Все жалели Петровну,но понимали, что другого выхода у нее не было.

Запомнилось еще изтех тяжелых лет, как люди страда­лииз-за отсутствия товаров. В городахи селах уже в те­чениенескольких лет лавки стояли запертыми,так как торговать былонечем. Денег же, наоборот, у всех было пол­ным-полно, и исчислялись онимиллионами. Я хорошо помню эти синенькие и зелененькие бумажки с множеством нулей. Мнеказалось, что на каждой бумажке нарисован какой-то особый тарантас, не такой, как у нас в каретнике, а большой-пребольшой, у которого очень много колес! Отец со злостью комкал в кулаке эти бумажки ввиду их полнойбесполезности и бросал на стол. На базарах теперь шла толь­ко меновая торговля: два человека обменивались сделанны­ми ими вещами. Так проявлялосьнатуральное хозяйство в своемнатуральном виде.

Особенно народ нуждался всоли, спичках, мыле,керо­сине, гвоздях. Несмотряна все эти тяготы и лишения, люди должны были житьи искали разные выходыиз создавшегося положения. В долгиезимние вечера избы освещали лучиной, как это делалось во времена Ивана Грозного иБориса Году­нова, чтобы Выстиратьбелье, делали щелок: в больших чугунахзаваривали в печах древесную золу, содержащийся в ней поташ растворялся в водеи служил моющим средством. Хозяйки, истопивпечь, угли сгребали в кучку внутри ее, сбокуот чела, в загнету, чтобы утром следующего дня найти в этой кучкенепогасший уголек иот него вздутьогонь. Если же такого уголька не оказывалось, то бегали за ним к соседке.Курящие мужчины носилив кармане такназывае­мое огниво - стальное кресало, кремневый камешек и трут - и высекали огонь по примеру наших предков, живших на заре человеческой цивилизации.

В нашем доме было все так же, как описано выше. Толь­ко вместо лучины жгли масляные светильники с примитивными фитилями. Однако они давали света ничуть не больше, чем лучина: в комнатах царил полумрак, в котором люди просматривались как движущиеся тени. Делать при таком свете можно былотолько то, что не требовало напряжениязрения.

Отец, человек бесконечной инициативы, попытался нала­дить производство мыла в домашних условиях. Емугде-то удалось раздобыть каустическойсоды.

- Сейчасначнем мыло варить,- сказал онмне однажды вечером, видя, что я кручусь около него и наблюдаю за тем, что он делает.

- А как ты будешьмыло варить? - по-детски поинтересовался я.

- А вот смотри:может, и тебекогда-нибудь придется быть мыловаром.

Он развел огонь вмаленькой низенькой печкес плитой,

что стояла впередней комнате, как мы ее называли, расположенной рядом с прихожей, потом налил из бидона постного масла в небольшой котелок; скинув на плите два кружка, поставил его наобразовавшееся отверстие, вкотором весело играло пламя. Когда масло сильно нагрелось,отец бросил внего несколько ложек белого порошка из небольшого мешочка,стоявшего на полу у печки,и потом постоянно помешивал в ко­телке этойже ложкой. Он сиделперед плитой на табурете, я же пристроился у него междуколенками и внимательно следил за всем, что происходило. Барка эта продолжалась долго. Потом котелок вынесли в сени, чтобы он остыл. На другой день отец принес егои, подозвав меня,сказал:

- Смотри, какое мы с тобой мыло сварили.

В котелке виднелось что-то почти совсем черное. Япри­коснулся к нему пальцеми удивился: жидкое масло стало твердым! Отец взял нож, провел им вокруг стенок котелка изнутри, потом перевернул котелок надразостланной на сто­ле бумагой, постучал ладонью подну, но мыло крепко при­стало к нему и не вываливалось. Пришлось разрезать его на куски в самом котелке. Куски были черные, по цвету по­хожиена дегтярное мыло, что продается ныне. Конечно, это мыло было хуже покупного, но все-таки в тех условиях были рады и ему: мама стирала им белье, им мылись в бане.

В 1922 году наметились первые признаки улучшения жиз­ни людей после стольких лет войны, разрухи и голода. Вес­ной мужикам выдали откуда-то привезенные семена для по­сева. Год выдался урожайным. Встране была введена новая денежная система, воснову которой лег червонец сего пол­ноценной стоимостью. Помню, с каким интересом и вниманием взрослыеи мы, дети, рассматривали новые медные и серебря­ные монеты с советской символикой в виде герба Российской Федерации, подбрасывали на ладонях блестящие итяжелые полтинники и рубли. Советское правительство объявило о переходе к Новой экономической политике, суть которой состояла в установлении твердых размеров налога на кресть­янские хозяйства вместо применявшейся доселе продоволь­ственной разверсткии допущении частного капитала в хо­зяйственную жизнь.

Отец с интересом читал газеты, внимательноприслуши­вался к тому,что люди говорили.

- Неужто можно снова за дела приниматься? - в разду­мье спрашивал он сам себя. Но пускать в ход масляный за­вод не решался. Несколько дней он все-таки поработал в нем, чтобы проверить, все ли там исправно, не нарушилось ли что за годы бездействия. Но масло продавал только до­ма, если кто с такой просьбой обращался, на базар его не возил, выжидал, присматривался.

2

Летом этого года произошло одно удивившее меня собы­тие, в котором я в то время так до конца и не смог разо­браться.

Наша мама вдруг куда-то исчезла. Я искал ее в своей и дедовой половине дома, но нигде ненаходил, а когда об­ращался к кому-нибудь с вопросом:"Где моя мама?", то мне отвечали как-тонеопределенно: "Мама ушла, но скоро при­дет, тыне волнуйся". На следующийдень она действитель­но появилась, осторожно неся в руках какой-то сверток. Лицо еесветилось счастливой улыбкой.Она положила свер­ток на кроватьв передней комнате,что рядом с прихожей, и стала его разворачивать. Вдруг из свертка раздался дет­ский плач: «Уа-а! Уа-а!» А потомпоказалось и красноватое тельце новорожденного ребенка.

- Это твоясестренка, Толя! -сказала мне мама.

Я молчал и все смотрелна это живоесущество с сморщенным личиком, маленькимиручками и ножками. Девочка была так мала, что больше походила на куклу,чем на чело­века. Но зато была совсем живая! Она шевелила ручками с крохотными тоненькими пальчиками и поджатыми кживотику ножками и громко плакала,все больше краснеяот натуги. Мама, склонившись над нею, быстро и ловко завернула ее в новую сухую пеленку и, сев на стул у окна, приложила этот крохотныйсверток к своей груди. Девочка тотчас успокоилась.

Я был совершеннопоражен тем, что увидел, стоялна месте, никуда неуходил, молчал ине знал, что жемне делать дальше.

Так появился в семье еще один ребенок, шестой по сче­ту, а вместе с ним - зыбка вкомнате, обыкновенная дере­венская лубяная зыбка, та самая, которая взрастила всех нас, детей наших родителей.

Опять встал вопрос, как назвать новорожденную, вновь зашуршали листы святцев. Тетушки Настя и Катя, самые знающиев церковных делах, наткнулись в них на имя "Рахиль", которое чем-то понравилось им. Папа попробовал было воз­ражать:

- Имя-то совсем не русское, знаштох/ еврейское...

Откуда ни возьмись, на срединугорницы выскочила Ка­тя, вся возбужденная:

- Как ты можешь так говорить! - яростно набросилась она на него, выбрасывая вперед руки. - Да знаешь ли ты, кто такая Рахиль-то? Про нее в писаниисказано. И имя-то

х/"знашто" - слово вятского диалекта, означает"видимо", "наверное".

необычное, ни у кого в нашей местности такого нет...

Этот последний довод, пожалуй, сыграл самую важную роль. Так мою бедную сестренку наказали на всю жизньэтим древнееврейским именем, каким и сами-то евреи своих детей ужедавно не называют.

3

В наступившую зиму я зачастил в дедову половину. Набегавшись на улице и иззябнув, я шел туда и смотрел, где находится дедушка. Я знал, что послеобеда он любил по-стариковскиполежать и подрематьна теплой печке,если он был там,то я забирался к немупо небольшой лестнице из трехступенек.

- Ты чего залез сюда, пострел? - спрашивал дед, улы­баясь. Был он очень добрый по отношению к нам, детям, хо­тя потачки не давал. Вид имел сугубо патриархальный,

точь-в-точь такой, какими изображают стариков на иллюстрациях к русским народным сказкам: большая широкая лысина тянулась у него от лба до самого затылка, по бокам ее белели остатки седых волос, длинная серебристая борода падала на грудь, закрывая ее почти всю. Был он среднего роста, не толстый, но плотный, носил длинную рубаху, которую подпоясывал ремешком. Лицо у него было большей частью сосредоточенное и серьезное. Но тут, на печке, он улыбался простодушно и ласково. Зная, что дед меня не прогонит, я смело ложился к нему под бок и просил:

- Дедушка, расскажи сказку.

- Какую же тебе сказку рассказать?

- Новую.

- Я тебе ужевсе рассказал, какиезнаю.

- Нет,дедушка, ты жесам говорил,что у твоя всег­дав запасе естьновая.

Дедудовлетворенно смеялся:

- Ишь ты какой: на слове меня поймал! Ну, ладно, так и быть: еще одна новая найдется длятебя. Вот слу­шай…

Довольный, я сучил коленками и ещетеснее прижимал­ся к деду,готовясь слушать.

- В некотором царстве, тридевятом государстве, - на­чинал дедушка с традиционного сказочного зачина, - жил-был царь со царицею. И было у них три сына и три доче­ри. Долгое время все шло хорошо у этого царя: и царст­вомправил, и детей растил, и пиры пировал. Но вдруг, откуда нивозьмись, повадился в его царство злой Змей-Горыныч о трех огненных головах, такой страшный, что ни в сказке сказать, ни пером описать...

И дальшеначинались такие перипетиипо борьбе с этимокаянным Горынычем, что у меня просто дух захва­тывало! Дед великолепно владел приемами сказочного жи­вописания, менял тональность речи применительно к раз­ным героям и ситуациям сказки, чувствовалось его личное сопереживание всего того,о чем он рассказывал, а это передавалось мне. Поэтому его сказки производили неот­разимоевпечатление. Лежа около деда с широко раскрыты­ми глазами, я ясно видел и Змея-Горыныча, который хватал людей своими пышущими пламенем головами, и храбро­го Ивана-царевича на могучем боевом коне с высоко под­нятым сверкающим мечом-кладенцом, смело бросающегося в бой на огненное чудовище, и толпыликующего народа, сла­вящего героя-победителя, и ту круглолицую красну-девицу в кокошнике с драгоценнымикаменьями, которая выхо­дит за него замуж...

Сказок дед знал превеликоемножество. Это были сказ­ки и про Василису Премудрую,и Бабу-ягу, костяную ногу, и про Колобка, и про глуповатого Мишку-медведя, Серого водка и хитрую Лису-Патрикеевну, и про леших, ведьм и чертей. Потом,подросши, я читал многиеиз этих сказок в книжках и не мог понять: то лидед когда-то прочитал их, запомнили потом пересказывал нам,то ли кто запи­салих у деда ив книжках напечатал.Особенно это недо­умение у менявозникло в связи со сказкойпро Конька-Горбунка, дед рассказывал и о старом мужике-крестьяни­не, и трех его сыновьях: двух умных и третьем дурачке-Иванушке, которомутак верно служил Конек-Горбунок, и обо всемостальном в этой замечательной сказке точно так, как это изложено в стихотворномповествовании П. П. Ершова.Возможно, дед читал эту сказку, но когда и где? Дома унас этой книжкине имелось. А,может быть, все этообъясняется тем, чтонаш дед былносителем того красочного народного фольклора, которыйвеками переда­вался отодного лица к другому,а потом попална печат­ные страницы.

Дедовы сказки на какое-то время целиком захватили меня. Ихобразы не выходилииз моей головы.Бывало, уставлюсь ничего невидящими главами в уголи молча стою, а в это время перед моим мысленным взором проно­сятсяи богатыри вдоспехах, и волшебники в необыкновенных одеждах, и всякие другие образы, связанные с народ­ной фантастикой.

Я приставал с просьбамирассказать сказку ко всем взрослым в доме.Мне казалось, что если они взрослые, то тоже должны знать сказки, как и дедушка. Однажды с этой целью я подошел к бабушке Арине. Она всегда нахо­диласьв своей маленькой комнатке,вход в которую был изгорницы, сидела на своей постели, худая, слицом как у святых на иконах древнего письма, в темном длин­ном платье,с черным платком наголове, и постоянно чи­тала лежащую на коленях толстую и такую же старую, как она сама, церковнуюкнигу. Почитав, она, бывало, ото­рвется от страницы, поднимет свои строгие глаза вверх и истово перекрестится, шепча что-то своимбеззубым ртом.

- Бабушка, расскажи мне сказку, - попросил я, под­саживаясь к ней. Она с улыбкой привлекла меня к себе и погладила по голове и по лицу. Мне почему-то особенно запомнилось прикосновение ее ладони, такой мягкой, теп­лой и ласковой.

- Не знаю я,милый, сказок,- ответилабабушка. - Это дед у нас на них мастер... Я тебелучше про жизнь свя­того великомученика Варсонофия расскажу. Ботслушай...

И она повела неторопливую тихуюречь об одномпра­ведном человеке,возлюбившем Господа Бога, который уда­лился в пустынь,жил вдали от людейи так усердна молил­ся, что от его коленок на каменной плите образовались ямки...

Но слушать про святого мне было вовсе не интересно. Я, конечно, бабушке об этом не сказал, а тихонько спус­тил ноги на пол и затем стремглав выбежал из комнаты.

Папа, мама, Вера, Катя и Настя - все отказывались рассказывать мне сказки, отсылая к деду. Только старая тетушка Пелагея иногда уступала моим просьбам. Сидя бо­комна скамейке у окна со своейнеизменной пряхой, она одной рукой подергиваа .кудель, а другойкрутя веретено, начинала одну из них. По содержанию сказки у нее были те же,что и у деда, но в ее спокойной и вялойпередаче они, лишенные красочногои эмоционального колорита, по­лучались бледнымии мало интересными. Оказывается, очень важно, кто какрассказывает, рассказывать тоженадо уметь!

Но одними сказками художественные таланты дедане заканчивались.

В старину свадьбы в деревнях справлялись по-особо­му и интересному ритуалу, сложившемуся в течение веков. Тут надо было знать, как вести себя жениху и невесте,. что говорить итогда, когда приезжала родня жениха в дом к невесте,чтобы везти ее в церковь под венец, и когда приезжал свадебный поезд после венчания в дом к жениху, и когда невеста с женихом и гости садились за стол пировать, и во время пира, и когда невесту и жениха, осыпая хмелем, провожали в спальню. Всем этим церемониалом руководил так называемый дружка, нечто вроде грузинского тамады. У него на весь про­цесс свадебного торжества, на все его переходы от одного к друго­му были припасены подходящие к этому случаю рифмованные речитати­вы, присказки, пословицы и поговорки. Но, кроме того, он должен был уметь и импровизировать по ходу дела. Без дружки не обходи­лась ни одна свадьба. И не было дружки лучше, чем наш дед. Этим он был знаменит по всем ближним и дальним деревням. С серьезным видом, не сбиваясь, он мог говорить самые смешные вещи, причем это была не какая-то глупая фанаберия ,а выкристаллизовавшаяся за долгие годы в складные словесные формулы житейская мудрость. Деда то и дело приглашали на свадьбы в качестве дружки, должность которого считалась очень почетной, но он редко давал согласие, чаще всего отказывался, особенно в старости. Иногда другие дружки, менее опыт­ные, приходили и приезжали к нему, чтобы подучиться, и он всегда охотно делился с ними тем, что знал сам.

Помню такой случай. Однажды летом дед по какому-то делу собрался съездить в Сернур и запряг в тарантас молодого жеребчика Серко, прозванного так за то, что был сивый в яблоках. Дед взял меня с собой, и мы поехали. Как всегда, дедушка энергично погонял лошадь причмокиванием, вожжами, а то и кнутом. От быстрой езды ве­тер бил ему в лицо, забрасывая его длинную бороду на плечо. Возвра­щались из Сернура уже во второй половине дня. Наш Серко отличался очень своеобразным характером, был норовист, своеволен и не всякому ездоку охотно подчинялся. Если им правила какая-нибудь женщина, то он не считал нужным бежать бегом и лениво плелся кое-как. Мало этого, если он видел рядом с дорогой канаву, то как бы случайно заходил в нее и попутно затягивал туда телегу, а потом минут пять делал вид, что никак не может вытянуть ее. Не помогали ни понукания, ни вожжи, ни кнут. Когда же Вера, Катя или Бастя, выбившись из сил, отступались от него, Серко, за­метив это, совершенно свободно, одним рывком выволакивал телегу и спокойно вез ее дальше... до следующей канавы. Женщины единодушно требовали продать Серка, отдать его татарам на мясо или просто прогнать со двора, но дед на это не соглашался, зная, что Серко молод, силен и очень вынослив. В тот раз, о котором идет речь, когда дед на какое-то время ослабил вожжи, Серку опять вздумалось спутешествовать в канаву, но дед вовремя заметил это.

- Ах, ты так! - воскликнул он. - Ну, погоди у меня!

Дед, сидевший на козлах, подался вперед, отвел правую руку с кнутом в сторону, изловчился и так стегнул Серка по задним ногам, что тот аж взбрыкнул ими, а дед в добавок огрел его еще и по спине. Тогда Серко рванулся вперед и бежал безостановочно прекрасной рысью, уже не замечая канав сбоку дороги.

Вот тут-то и попал нам навстречу один мужик, еще не старый. Узнав деда, он крикнул:

- Дядя Володя, постой!

- Тпру-у-у!.. - дед натянул вожжи и не без труда остановил Серка, который с опаской косил на него красным глазом.

Мужик подошел, снявкартуз, поздоровался с дедоми затараторил:

- Дядя Володя, вы, может, меня незнаете: я из дерев­ни Летник, кузнеца Петра Степаныча сын, зовут меня Гри­горием. Я-то васхорошо знаю... Прощенияпрошу, что остановил, новот у меняк вам какоедело: дружкой меняна свадьбу зовут, а я невсе знаю, когдачто надо говорить, поучите, пожалуйста... И началась у деда с этиммужиком долгая беседа. Дед сыпалприсказками и поговорками, а мужикповторял их и запоминал... Да, на всенужна наука!

4

Нашими соседями справа,в сторону верхнего конца, была семья Ивана Емельяновича Вершинина. СамИван Емельянович внешненичем особенным неотличался, имел неболь­шуюрыжеватую бороду, на головеносил мужицкую войлоч­ную шляпу сусеченным назад конусом.Был он человек ра­ботящий, имелизбу и все хозяйство, какое положено кре­стьянину, однако жилось ему трудновато: в семьебыло пя­теро детей: трисына, Иван, Владимир и Александр, и две маленькие дочери, Анна и Валентина, всех надо былокор­мить, растить, ставить на ноги. Старший имладший сы­новья, следуя примерунашей семьи, пробили себедорогу к учению: Иван вскорестал бухгалтером вкооперативной системе,Александр занимался всельскохозяйственное школе,готовившей, агрономов. Средний,Владимир, помогал отцу вести хозяйство. Главой этой семьи была, пожалуй, мать, Екатерина Никаноровна, всегда чем-то прихварывав­шая, но женщина наблюдательная, умная и очень дипломатичная. Между нашимидвумя семьями установились хорошие добрососедские отношения. ЕкатеринаНиканоровна часто, почти каждый день,заходила в дедовуполовину, чтобы поговорить сНасте?, Катей или Верой. Апоговорить она любила и умела.Пройдет, бывало, вгорницу, где Вера занималась своимшитьем, сядет на стулу окна и,справившись о здоровьехозяев, скоренько перейдетк последним новостям,которых у нее всегда было много. Касались они нетолько своей деревни, нои окружающих. Внашем доме удивлялись тому, какона умудрялась их узнавать, потому что Екатерина Никаноровна за пределами Лаптева никогда нигдене бывала. Иногдаона приходила вместе со своими дочками.Нюра была старше меня наодин год, а Вале к тому времени исполнилось всего лишь два года, как нашей Рае.

С Нюрой я подружился, так какмальчишек моего возраста по соседству небыло, и мы часто играливместе то у нас во дворе, то у них. Она была худенькой тоненькой девочкой, с темными волосами,продолговатым белым лицом.

Когда она смеялась, то у нее образовывались ямочки, но

на не щеках, а где-то под глазами. Характера она была спо­койного иигры придумывала такие же. Мне иногда хоте­лось побегать и порезвиться, но приходилось подчинять­ся ей как старшей.

Однажды вовторой половине ясногоавгустовского дня мы с Нюрой играливо дворе деда под окном, из которого я когда-то упал. Вокругвоткнутых в землю палочекмы насыпали холмики из песка и воображали, что это получа­лись стога сена.

Вдруг откуда-то с задней части двора раздался взволнованный крик:

- Вася приехал! Вася приехал!

Я оглянулся в ту сторону и увидел, что из распахнутых ворот сарая, ведущих к гумну, во всю силу бежала Катя, возбужденная, растрепанная, и все кричала:

- Вася приехал!!

С этими словами, не замечая меня и Нюру, она взбежала по сту­пенькам высокого крыльца, ведшего в сени, и скрылась в доме. В про­еме ворот сарая виднелась освещенная ярким солнцем неширокая доро­га к гумну, поросшая густой зеленой травой. На ней показалась те­лега, запряженная лошадью, на телеге сидели люди. Видя, что про­исходит нечто необычное, я, проявляя деревенское дикарство, поки­нул Нюрку и поспешил убежать домой, проник на кухню дедовой поло­вины и оттуда стал наблюдать за происходившим.

Вскоре послышались шум, суета, громкий говор, восклицания! С поля, кем-то извещенные, бросив работу, на лошадях примчались дедушка, тетушки, папа, мама и мои старшие братья. Все были воз­буждены. Через какой-нибудь час в горнице у деда началось засто­лье по поводу радостной встречи. Большой стол, накрытый белой скатертью, был заставлен угощениями, вокруг него тесно расположились люди, но все свои, однако в красном углу, под киотом с иконами, сидели незнакомые мне мужчина и женщина. Мужчина был худощавый, чернявый, бритый, с усиками бабочкой и острыми глазами. На нем была черная рубашка с множеством, одна рядом с другой, круглых светлых пуговиц, спускавшихся от ворота до самого пояса. Это меня удивило.

"Зачем так много пуговиц?!" – думал я. Рядом с ним сидела маленькая женщина с пышными русыми волосами, очень красивая, как мне показалось, совсем недеревенского вида. Я еще точно не знал, кто эти люди, но догадывался, что они наши родственники, так какразговоры о дяде Васе слышал и раньше. Застолье

продолжалось долго. ДядяВася что-то оживленнорасска­зывал, его расспрашивали, смеялись. Только сидевшая рядом с ним маленькая пышноволосая женщина,мол­чала и иногда улыбалась.

Наконец дядя Вася заметил меня за дверью на кухню и спросил:

- А кто это тамвыглядывает?

Все обернулись в мою сторону.

- Это Толя, нашсынок, - ответил папа.

- Что же он прячется и сюда не идет?

- Стесняется.

- А чего стесняться?Ну-ка, иди, иди сюда, племян­ник, мы на тебя посмотрим!

Дядя Вася быстро встал из-за стола, подошел к двери, за которой я прятался, и не успел я убежать, как он под­хватил меняна руки, внес в горницу и высоко поднял.

- Какой же ты большой стал!- воскликнул он. -Ведь совсем еще маленькийбыл, когда я уезжал. В зыбке ка­чался... На-катебе!

Он опустил меня напол, взял извазы большую конфетув синей оберткеи положил мнев руку. Послеэтого я перестал стесняться, всталоколо мамы, сидевшейза столом, и внимательно слушалпродолжение беседы,многого не понимая.

Приезд дяди Васи да еще с женой НадеждойПетровной для всех был полнойнеожиданностью. После мобилизации егоколчаковцами о нем ничего не было известно: гдеон, что с ними вообще жив лион? Написать он ничего не мог, так как семью и его разделял фронт гражданской войны. Дажепосле разгрома Колчака жизнь еще долго невходила в нормальную колею,не работала почта. Оказалось, что находился он последние годы в Новосибирске, где познако­мился с Надеждой Петровной, и они поженились..Когда обстановка в стране стабилизировалась, дядя Вася решил возвратиться на родину. Документы у него оказались все в порядке. Во всяком случае никаких претензийк нему со стороны советских властей небыло.

Перед дядей Васей встала проблема, как жить дальше, чем заняться.Возвращаться к учительскому труду он не хотел, видимо, справедливо полагая,что пребывание в армии Колчака даже безучастия в боях на ее сторонебу­дет серьезной помехой в этом. Он придумал для себя дру­гое: решил заняться картографией.

В те годы нужда в географических картахбыла огром­ная. Старыми, дореволюционными картаминевозможно было пользоваться по многим причинам: во-первых, изменились границы государства; во-вторых, значительные изменения претерпелотерриториальное деление внутри его, появились союзные и автономныереспублики, автономные области, иными стали по своемусоставу многие губернии;в-треть­их, возникла множествонаименований, каких раньше не было,само название страныстало другим. Новые карты нужны были всем: и школам, и разным советским учрежде­ниям. Однако широкое издание их еще небыло налажено. Особенно остроотсутствие таких карт сказывалось на периферии, вовновь созданных административных единицах, таких, скажем, как Марийская автономнаяобласть.

Дядя Вася решил воспользоваться этойситуацией. Он привез ссобой из Сибириприбор, называемый пантографом, который помещался в длинном узком ящичке. В собранном виде он представлял собой раму, состоящую из подвижно соединенныхмежду собой, затейливо перекрещивающихся блестящих никелированных реек. С помощью этого панто­графа можно было совершенно точно копировать все, что изображено на карте: очертания материков, морей, зали­вов, озер, рек, намечать местоположение городов, то есть воспроизводить всю карту в том же размере, увеличенном или, наоборот, уменьшенном. Когда таким образом очертаниякарты скопированы, их надо было четко обвести где черно" тушью,где цветной, раскраситькарту в раз­ныецвета, аккуратно сделать надписи,окаймить по бокам, наконец, наклеитьна марлю иликоленкор. Работа эта очень кропотливая, онатребовала усидчивости, предель­ного вниманияи адского терпения. Чтобы сделать однубольшую карту, нужна была не одна неделя.

Меня очень интересовал процесс этой работы. Казалось удивительным, что дядя водитстерженьком на одномкон­це длинного столапо каким-то кривымлиниям, а на другом его конце карандашсам собой набумаге рисует точноте же линии, но только больше, крупнее. Я ничем не мешал дяде, просто стоял молча и наблюдал,поэтому он меня не прогонял, а иногда, оторвавшись от дела, бросал на меняулыбчивый взгляд. Еще интереснее было смотреть, когда он на блюдечках разводил разныекраски и кисточ­ками раскрашивал некоторые места карты голубым, остальные - красным, зеленым, желтым, оранжевым цветом, протягивал изгибающиеся и постепенно становящиеся болеетолстыми синие линии, которыевсе почему-то направлялись к голу­бымместам и, дойдя до них, обрывались,

- Это реки, - пояснял мне дядя, - а бегут они к го­лубым морям.

Так возникали первые мои географические представле­ния. На моих глазах совершалось настоящеечудо: белые листы бумаги превращались в яркие, пестрые и красивые, хотя многое на них для меня оставалось непонятным.

Наклеивать карты на белый материал помогала дяде маленькая изящная тетя Надя. Она расстилала на полу сши­тое широкое полотнище, и на него накладывали новенькую красивую карту, намазанную с обратной стороны клейсте­ром. Когдакарта подсыхала, ее осторожно проглаживали утюгом, потом свертывали в длинный рулон,заворачивали в бумагу, и дядя Вася увозил ее куда-то.

Заказов у дядибыло очень много,и он постоянно сидел застолом, склонившись над своими картами.

Иногда он давалмне ненужный емуобрезок ватманской бумаги итолстый карандаш, который с одного конца писал красным, а с другогосиним. Какое же этобыло для меня удовольствие, уединившись где-нибудь, за столомили просто на скамейке, встав перед ней на коленки, рисо­вать этим чудеснымкарандашом! Я, какдядя Бася, чертил и раскрашивал карты, потом принимался изображать собак, кошек, лошадей, домики, ребят около них. Но вот они, ребята, почему-то получались у меня, какя ни старался, более похожими не на людей, а на пугало, которое летом стояло у нас в огороде.Все у них было как у пугала: и круглые головы с каким-то блином на макушке вместо картуза, и разведенные в стороны руки с растопыренными черточками-пальцами, и тоненькие ножки. Меня даже удивляло, почему, вопреки моему желанию,появлялись это сходство. Начинал рисовать снова, но получалось то же самое!

Глава 2. В деревне Лаптево. часть 2

В это же время произошлособытие, сильно взволно­вавшее меняи приведшее к важному открытию.

Ни с того, ни с сего стала плохо чувствовать себя бабушка Арина. Она уже не сидела на своей постели с тол­стой церковной книгойна коленях, как бывало, а только лежала, устремивпоблекшие глаза в потолок,и все что-то шептала, шевелягубами, видимо, молитвы. Онане жало­валась ни на какие боли, акогда ее спрашивали,что с нею, отвечала, чтосил нет. Кней в комнаткузачастили все домашние, особенно дедушка, озабоченный, сгорбив­шийся. Онсадился на стул уее изголовья, иони подолгу, но неспеша, с перерывами тихоо чем-то разговаривали.

А еще через два дня в доме всезасуетились, спешно послали за отцом Кузьмой. Онтут же приехал, прошел в горницу,торопливо облачился в сверкающую серебром и золотомризу, надел через голову большой блестящий ме­таллический крест на цепочке, расправил сзади не слиш­ком густые волосы и встал напротив киота с иконами, пе­ред которыми зажгли много свечей, отчего лики святых прояснились и как будто выступили из тьмы. Отец Кузьма начал нараспев негромко читать молитвы, помахиваякади­лом, из которого вырывались струйки голубоватого дыма. В комнате приятно запахло ладаном. Все стояли сзади отца Кузьмы, истово крестились, падали на колени и кла­лиземные поклоны. Потом священник прошел в комнату к бабушке, невнятно что-то пропел над нею и приложил к ее губам крест. Бабушка никак не реагировала на то, что происходило вокруг нее, и все так же смотрела впотолок.

Соборованиекончилось. Отец Кузьма снял рясу, сло­жил ее и завязал в большой темныйплаток, подсунул туда крест, после чего уехал, отказавшись от чая.

Все столпились около бабушки и не уходили, смотре­ли на нее, молчали, чего-то ожидая. Я был тут же и за всем внимательно наблюдал.

Вдруг что-то произошло:по людям, стоявшим у посте­ли бабушки, пробежало движение, а потом послышались громкий плач, стоны, причитания Веры и Кати:

- Матушка ты наша!..Да что же ты наделала!.. Да на коготы нас покинула!..

Настя крупно, размашисто крестилась, глядя перед собой широко раскрытыми главами. Тихо всхлипывая, пла­кал дедушка, которого поддерживали под руки. Слезы тек­ли по его щекам, падали на седые усы, скатывались с них на бороду, разбиваясь на мелкие капельки, которые свер­кали от света свечи, горевшей в головах бабушки. Плакала старая тетушка Пелагея, плакалипапа, мама, дядя Вася. . ..

Лицо бабушки стало белым. Настя подошла к ней и пальцами опустила веки на глаза...

Так я узнал, что в мире существует смерть, и, может быть, впервые в мою детскую душузакрались смутные, еще глубоко не осознанные, но тяжелые переживания, пресле­довавшие меня много дней, когда я вспоминал, что моей доброй бабушкибольше нет насвете. Особенно поражала, заставлялазадумываться и казалась страшной мысль о том, что ее больше никогда не будет. "Значит, придет время, когда меня тоже не будет?" - думал я. С этим яне мог смириться, против этого восставало все мое существо...

6

С приездом дяди Васи с женой да еще после того, как у них вскоре появилась маленькая дочка Алевтина, жить в половине деда стало тесно. Когда умерла бабушка, дядя Вася и тетя Надя поместились в ее комнатке, но она была очень мала. Возникла необходимость расширить дом. Реше­но былосделать пристройку.

Высокоекрыльцо во дворе и широкие сенина половине деда разобрали и на ихместе поставили бревенчатый сруб, примыкавший кзадней стене дома. В этойстене из бабуш­кинойкомнаты прорубили дверь, а в стене сруба, выхо­дящей водвор, - два окна, внутри из толстых досок на­стлали пол ипотолок, сверху пристройку накрыли крышей. Получилась просторная светлая комната. Пол в ней ока­зался ниже, чем в основном доме, поэтому к двери при­ходилось подниматьсяпо лестнице с четырьмя ступенями. Вот здесь и поселились дядя Вася с тетейНадей. Но про­били они тут недолго. Года через два дядя Вася устроилсяработать в магазин канцелярских товаров в Сернуре, где был од­новременно директором и продавцом. Но и здесь не задер­жался: переехал в Йошкар-Олу и поступил картографом в облисполком.

Между тем строительные дела в Лаптеве продолжались. Неожиданно тетя Настя обратилась с просьбой ко всем взрослым членам семьи:

- Постройтемне маленький домишко: я хочу жить отдельно, как монашкав келье.

- Да что ты, Настя! - удивился дед. - Где же мы те­бе его построим: среди двора,что ли?

- Зачем среди двора? За хлевами, к гумну.Там места хватит, хоть целую деревню строй.

И она много раз и так настойчиво повторяла свою просьбу, что,наконец, все сдались. Домишко ей на указанном месте поставили. Онбыл очень мал,как игрушечный, и состоял из единственной комнаты площадью не более 15 квадратных метров, из которых четвертую часть занимала печь. К домику, какполагается, были пристроены сени, а чуть-чуть в отдалении - хлев, где Настя стала держать свою корову и кур. Эти строения, примыкавшие к обширным дедовым хлевам, как полагается,обнесли забором, внутри которого образовался небольшойдворик.

Трудно сказать, почему Настя, одинокая, решила от­делиться от семьи, в которой к ней все относились хоро­шо: видимо, ее тянуло к монашескому уединению.

После того, как Настяпереселилась в свой домик и обжила его, она задумала осуществитьеще одно дело. С некоторого времени она стала особенно внимательноотно­ситься ко мне,оделяла разными подарками. Как оказалось, в отношении меня у нее были далеко идущие планы.

Однаждыпроизошел такой случай. Как-то летом вся наша семья обедала в горнице. За одним концом большого стола сидел отец, как и полагалось главе семьи,за дру­гим - мать у самовара. Сестра Нюра, старшие братья и я, шестилетний круглоголовый вихрастый мальчишка, раз­местились вокруг стола, каждый на своем месте. В семье был заведенстрогий порядок, которыйне нарушался никогда:обедали и ужинали вопределенное время все вместе Даже если очень хотелось естьпосле беготни на улице, все равноприходилось ждать общегостола: таскать кус­ки хлеба из буфетане разрешалось. Не потому, что жале­ли их дать, а по причине соблюденияпорядка. За столом лишнихразговоров вести не полагалось. Обед - это было некакое-то торопливое насыщение пищей: в нем, если хо­тите, было нечто торжественное, я бы сказал - ритуаль­ное. Обычая этот, соблюдавшийся ранеево многих дере­венских семьях, заслуживает всяческой похвалы: собира­ясь за общим столом,семья чувствовала себя единым це­лым, и каждый ощущал неотторжимуюпринадлежность к ней и это дисциплинировало, укрепляло чувство родства и всю семью в целом.

Вот в один из таких обедов и явилась к нам Настя. Ее пригласили к столу, но она отказалась и продолжала стоять поодаль. Вдруг она обратилась к папе и маме:

- Алеша и Анна, отдайте мне в сыновья вашего Толю:

у вас много детей, а он пусть будет моим...

Ее обращение было настолько неожиданным и странным что все перестали есть инедоуменно уставились на нее. Я сначала посмотрел на маму, потом на отца. Лицо у мамы обращенное всторону Насти, от изумления вытянулось, глаза застыли внеподвижности. Отец, пораженный, мол­чал, видимо, от растерянности не находя ответе! Потом он сказал медленно и приглушенно:

- Как же это можно, Настя, чтобы мы от своего сына отказались? Не-ет... Нет, нет! - резко закончил он.

- Я отдам ему в наследство все, что имею, - попробовала было Настя подвести какое-то обоснование под свою просьбу, но отец еще раз сказал свое решительное "нет!" как бы давая понять об окончании этого неприятного раз­говора. Настяповернулась и, не сказав больше ни слова, вышла.

7

В раннем детстве много внимания уделялось моемуре­лигиозному воспитанию. ТетушкиНастя и Катя, а также мама, будучи крайне религиозными, прилагалинемало уси­лий к тому, чтобы донести до нас, детей, христианское учение во всей егополноте. Ни одна религия не пассив­на и индиферентна, каждая является воинствующей всамо­утверждении, отрицании других религий, в стремлении рас­пространить своевлияние на возможнобольшее количество людей (ведь неслучайно в мире было столькорелигиозных войн!). Поэтому и мама, и тетушки, не будучиисключе­нием в стане верующих, вели постоянную и нескончаемую "войну" за наши умы и души,используя для этого любую возможность. Они рассказывали нам о жизни и деяниях Иисуса Христа и егоапостолов, о людях, причисленных к ликусвятых за то, что они в порувозникновения христи­анства отстаивали его в борьбе с язычниками, претерпе­вая от них жестокие мучения и изощренные казни.

Особенным рвением в религиозном воспитании нас, де­тей, отличалась тетушка Настя, прошедшая большую школу познания христианских догм в период пребывания в я росла веком монастыре. Получив отказ в моем усыновлении, она не ослабила своего внимания ко мне, часто зазывала в свою маленькую избушку на задворках, а иногда оставляла ночевать, договорившись с мамой. Вот тогда-то и на­чинались религиозные наставления. Напоив меня чаем со сливками и сладостями, она неизменнопереходила к вос­поминаниям о своей жизни в Ярославле, в приподнятом то­не обрисовывала торжественные богослужения в монастыр­ском соборе с участием пышно разряженных священникови дьяконов, а потом начинала растолковывать мне те или иные каноны веры, что следует делать и как надо себя вести согласно ее заповедям: молиться и утром, и днем, и вечером, ходить в церковь, соблюдать посты и т.д.

И она добивалась своего. Ее слова откладывались в моем сознании: ведь ребенок не может самостоятельно критически мыслить, он все воспринимает так, как это емупреподносится взрослыми (за редкимиисключениями). У меня не возникало никакого сомнения в том, о чем мне говорила тетушка Настя, казавшаяся мне умнойи знающей. Я искренне верил и ей, и в бога, и молился, и постился, и ходил в церковь, куда меня водили или возили время от времени.

Но однажды она все-таки перестаралась. Как-то раз оставила она меня ночевать. Пришла к ней и Катя. Вдвоем они накормили и напоили меня, соорудили мне мягкуюпо­стель на сундуке, стоявшем у двери напротив печки. Я радостно юркнул под теплое одеяло. А потом, перед сном, началось все то же воспитание во Христе. Но на этот раз оно приняло несколько иное направление. Если раньше го­ворилось о том, что надо бояться Бога, строго соблюдать его заповеди, о праведниках, которым уготована сладкая и вечная жизнь у Бога в раю, то теперь речь пошла о бо­гопротивных грешниках, которые неизбежно попадут в ад, в царство сатаны, где их ждут страшные мучения, которым конца не будет никогда. Встав напротив меня и сложив на животе руки, Настя говорила:

- Черти-то, черные, рогатые, с хвостами, с копыта­ми на ногах, которые в преисподней у сатаны находятся, схватят грешника, подтянут за руки под потолок и давай его палками избивать что есть мочи.

Я со страхомсмотрел на Настю, молчал, а она про­должала:

- Потом опустят на пол этого человека, который, жи­вя на земле, много грешил, не исполнял заповедей гос­подних, да давай его виламипротыкать. Он, бедный, кри­чит,начинает каяться в своих прегрешениях, но поздно: раньше надо было думать об этом... Окаянные-то, бесы, подхватят с полу грешника и посадят на большую раскален­ную сковороду, вот он на ней и вертится, извивается, а черти-то прыгают вокруг него от радости, смеются, хо­хочут, копья на него наставляют, чтобы он со сковороды несоскочил…

От страха я сжимался под одеялом в комочек, подтя­гивал колени к подбородку. Но Настя этого не замечала и не унималась, войдя в азарт, рисовала картины одну страшнее другой. Ее иступленное лицо с горящими глазами, голос, то звонкий, то понижавшийся до шепота, не остав­ляли сомнения в том, что она говорит сущую правду,что в аду так оно и есть.

- Черти грешника-то сбросят со сковороды, дадут ему немного отдышаться, а затем тащат в дальний темный угол, где на огне котел стоит, а в нем смола кипит. Бот в эту смолу его и бросают, он плавает в ней, то выплывет, то снова утонет.

Взбудораженное воображениеотчетливо и ярко, как наяву, представляло мне эти жуткиекартины человеческих страданий, придуманные изуверскоймыслью церковников. Я был разбит, подавлен ими. Мною овладел ужас, мне стало страшно, страшно, страшно!.. Я не выдержал и вдруг за­рыдал, закричал что было силы, забилногами, сбрасывая одеяло. Катя и Настя кинулись ко мне, наперебой, стали успокаивать, говоря, что все это будет лишь после страш­ного суда, до которого еще далеко, что так поступят не со всеми, а только с грешниками. Катя набросилась на Настю с запоздалыми упреками:

- И чего ты ребенку такое рассказываешь на ночь-то глядя? Видишь, что с ним сделалось!Теперь не уснет до утра.

Действительно, я долго не мог успокоиться и уснуть, всхлипывал, ворочался с боку на бок. Я старался не ду­мать о том, о чем рассказывала тетушка Настя, отогнать от себя страшные видения, но они то и дело вновь вста­вали передо мной. Рогатые черныечерти надвигались на меня изтемноты, били копытами, как лошади вхлеву, смотрели на меняи хохотали, скаля белые зубы. То пред­ставлялся мне человек, извивающийся в мучениях. Катя и Настя долго не отходили от меня, гладили поверх одеяла и по голове.

Я проснулся поздно. Проснулся и опять вздрогнул, вспомниввчерашнее. Но в комнате было светло и тихо, мирно и покойно. Никого. Явскочил с постели и выбежал во двор. Солнце поднялось уже высоко на синем небе и своими яркими, радостными лучамищедро заливало все во круг: и дома, и зеленые деревья с трепещущими от легко­го ветерка листьями, и желтое поле вдали с вызревающей рожью. Я повеселел. Ночные страхи куда-то отодвинулись, спрятались глубоко внутрь, но не исчезли. Долго еще они тревожили меня, всплывая вдруг в моем воображении.

После той ночи я перестал ходить спать в Настину избенку. Когда она начинала уговаривать меня, я повора­чивался и убегал от нее. Инстинкт самосохранения подсказывал мне, что не надо к ней ходить.

8

По воспоминаниям о самомраннем детстве я плохо представляю сестру Нюру и братьевЕвгения и Валериана. Их образы сохранились как в тумане, как только ощущение того,что они были. Это произошло, видимо, еще и потому что учились они на чужой стороне, большую часть года отсутствовали и приезжали домой толькона зимние и лет­ние каникулы.Лучше сохранился образ Аполлона, жившего в те годы с нами в Лаптеве и учившегося в Токтамышской начальной школе. Это был бойкий и непоседливый мальчиш­ка, который мало интересовался иною.

Вопросу обучения детей в нашей семье придавалось особое значение. Направлял это дело, как и все другое, отец. Удивительный все-таки он был человек! Человек широкого и объемного мышления, распространявшегося на да­лекую перспективу. Особенноэто видно по его отношению к образованию вообще и к обучению нас, детей, в част­ности. Овладев грамотой самоучкой, едва умея читатьи писать, он тем не менее понял, осознал великое значе­ние учения. "Без него нынче ничего не сделаешь и никуда не сунешься», - говорил он. Имея в виду своих детей, добавлял: «Жить-то им не по-нашему: другое времятеперь!»

Решив дать детям образование, он не щадил ни себя, ни их. Он хорошо знал, что детям жить вдали от семьи, у чужих людей тяжело, трудно. У него самого и у мамы, не видевших их месяцами, тожекаждодневно болела душа. Но он убеждал себя, маму и детей в необходимости этого, говоря: "Нельзя иначе: надо!" Это императивное выражение часто бывало: у него в ходу.

Кроме этой стороны обучениядетей, связанной с ду­шевными переживаниями, была еще и другая, материальная. Во-первых, обучение стоило очень дорого: надо быдопла­тить за проживание детей на квартире, за их питание, стирку белья, за покупку им учебников и всяких других школьныхпринадлежностей, да и обувать-одевать их надо было поприличнее. А когда все это вместе взятое каса­лось не одного ребенка, анескольких, то в целом полу­чалось довольно накладно. Во-вторых, подросшие дети, отдаваясь учению, уже не являлись помощниками по хозяй­ству, а это было немаловажно. Обычно деревенские бога­теи, пренебрежительно относясь к образованию, держали дочерей и сыновей при себе, и как только они подраста­ли,заставляли их работать, включали в хозяйственный круговорот с тем, чтобы с их помощью еще больше бога­теть. Были такие рабы собственности и в нашей дерев­не. Вверхнем конце ее, через семь домов от нас, жил Федор Кузьмич Мошкин, полный, представительный, купе­ческого вида человек, с длинной седеющей бородой, имев­ший белыйдвухэтажный каменный дом, кирпичные хлевы и амбары и небольшой кожевенный завод. Он и не помышлял давать образование дочери Матрене и сыновьям Федору и Михаилу, которые, находясь постоянно в деревне, были впряжены в отцовские дела. Не учил своих сыновей и другой деревенский богатей Давыд, живший в одноэтажном каменном доме рядом с Федором Кузьмичом.

У нашего отца в отношении обучения детей было еще одно соображение, которое он однажды высказал в разговоре с мамой, отдыхая в горнице после трудового дня:

- Кто его знает, как дальше жизнь пойдет, - рассуждал он, имея в виду перемены, происшедшие после революции. - Можно ли будет заниматься делами? А вдруг все пойдет прахом, и мы, и дети останем­ся ни с чем? Не-ет, по нашим-то временам образование - это самый верный капитал!

Эти сказанные им слова были лишь подтверждением его давнего решения дать своим детям образование и теперь лишь уточненного в новых, послереволюционных обстоятельствах, в годы неустойчивые и противоречивые, и оно оказалось единственно правильным, что подтвердилось всем ходом развития последующих событий в стране. Впоследствии, спустя много лет, мы, дети, не раз с горячим чувством благодарили его за это мудро принятое им решение.

Учение старших сестры и братьев складывалось трудно. После Октябрьской революции, вместо закрытых гимназий и реальных училищ, стали появляться девятилетние "школы второй ступени", дававшие среднее образование, но их было мало, и все они находились в селах, расположенных далеко от нашей деревни.

Нюра проучилась в Уржумской гимназии недолго. В 1918 году по Европе и нашей стране распространилась инфекционная гриппозная бо­лезнь, получившая название "Испанка". Она протекала очень тяжело и нередко со смертельным исходом. В мире от нее погибло около 20 миллионов человек - значительно больше, чем на всех фронтах первой мировой войны. На гимназию наложили карантин, занятия прекратились. Нюра подхватила эту "испанку", болела долго, в результате у нее опять пропал целый год учения

Нюра всего на два годабыла старше Евгения. Из-за задержки в учении, случившемся у Нюры,Евгений догнал ее по классам, и далее они продолжали учиться вместе. Но где было учиться?В Уржуме ни гимназии, ни реального училища не стало. Сначала папа устроил их вшколу вто­рой ступени в селе Кичма - в 35километрах от Лаптева, но через два годаона закрылась. Тогда отвезли их вме­сте с Валерианой, которомунадо было учиться в пятом классе, в село Вуйск - в 30 километрах всторону Уржу­ма, но и эта школа черезгод перестала существовать. Что было делать? Кто-то посоветовал устроить Нюру и Ев­гения в педагогическое училище в Уржуме, открывшееся в зданиибывшей женской гимназии. Их приняли сразу на второй курс, учитывая, что восьмой класс они уже закон­чили, но с условием, что они дополнительно сдадут ма­териал, который из-заразницы в программах не прохо­дили. Папананял репетиторов, чтобы они подготовили Нюру и Евгения по этимпредметам. Помню, какпапа, со­бираясь через некоторое время ехать в Уржум, брал с со­бой, чтобы расплатиться с репетиторами, десятка полто­ра отлично выделанных романовскиховчин, много постно­го и сливочного масла, денег.

- Куда же столько всего? - спросила мама, выражая этим явное недовольство.

Отец, проворно запихивая в широкий мешок овчины, ответил:

- Что поделаешь?Надо!

Валериана устроили в школувторой ступени с педагогическим уклоном (были тогда такие!) в большом селе Куженере с русско-марийским населением.

К этому времени уже полным ходом работали заводы льняного исливочного масла, но свободных денег в семье не было: расходы по дому и на содержание детей, прожи­вавших в двух местах на чужой стороне, были очень вели­ки. И вообще семья уже никогда не достигала того мате­риального достатка, какой был у нее в дореволюционное время.

Приближались новый 1924 год и зимние каникулы учащихся. Папа собирался ехать в Уржум за Нюрой и Евгени­ем. Но произошло неожиданное. Вечером, накануне пред­полагавшегося отъезда его, семья собралась в просторной кухне, находившейся влево от входа в дом из сеней. Ма­ма заканчивала мыть посуду после ужина. Черноволосый Аполлошка пристроился за столом у керосиновой лампы и сосредоточенно читал какую-токнигу, не обращая ни на кого внимания. Папа стоял, скрестив на груди руки, у дверейиз кухни вгорницу. Не было толькомаленькой Раи, которая уже спала крепким детским сном. Вдруг в сенах послышались слабые голоса, топот ног. Скрипнув, отворилась дверь, в прихожую ворвались белые клубымо­розного воздуха, а из них показалась невысокая женская фигура с головой,закутанной в шаль, в зимнем пальто и черных валенках. Женщина, не стесняясь, поспешно про­шла на свет, остановилась, и, глядя на всех смеющимися глазами на молодомраскрасневшемся от мороза лице, звонко сказала:

- Здравствуйте!

- Ой, Нюра! - бросилась к ней мама, торопливо выти раяо фартук руки, сталаобнимать и целовать ее. Встре­пенулсяи засуетился папа.

- А Еня, Еня-то где? - спросил он, обняв дочь.

- Здесь он, - ответила Нюра, - щи из санейвытас­кивает.

Вошел Евгений и уставился на нас белыми стеклами очков, запотевшими с холода. Он улыбался, но так как глаз его не было видно, то казалось, что улыбаются одни егозубы. Вот он сдернул с рукварежки, снял очки, шаг­нул на кухню и тоже попал в объятия папы и мамы. Папа заторопился, чтобы выйти во двор, помочьраспрячь лошадь и позвать в дом ямщика, но Евгений остановил его:

- Не надо: он уже уехал.

Отвечая на удивленные вопросы, почему они так неожи­данно оказались дома, Нюра и Евгений рассказали о том, что в педучилище вместе с ними учатся несколько деву­шек и парней из села Кузнецова, за ними в Уржум прибы­ли двое саней, а так как оказались свободные места, то взяли с собой и их, довезли до Кузнецова, а потом подбросили и в Лаптево.

Стоя в сторонке, я с любопытством смотрел на стар­ших сестру и брата, которых давно не видел и уже отвык от них. Нюра была цветущей девушкой, среднего роста, круглолицей, темноволосой и кареглазой, похожей несколь­ко на маму. Две толстые косы вьющихся волос падали ей на спину. На ней было темно]коричневое платье, на ногах - маленькие легкие валенки. Она все улыбалась своими весе­лыми глазами.

Но я, как мальчик, обращал больше внимания на Евгения. Он показался мне очень красивым. Невысокий и тон­кий в свои семнадцать лет, он имел прямо посаженную не большую голову, тонкий нос с горбинкой на худощавом лице, изящно очерченные губы. Но особенно красивы были у него черные и курчавые волосы. Выделяли его и очки с овальными стеклами в светлой металлической оправе. Оч­ков у нас в деревне никто не носил. Евгений старался держаться солидно, но это ему плохо удавалось. Он откровенно был рад тому, что приехал домой, непрерывно что-то рассказывал, явно картавя. Отметил про себя я и то, что он держался и разговаривал с папой как с равным, и па­па, как казалось, против этого ничего не имел.

Нюра подошла ко мне, наклонилась, ласково погладила по голове исказала то, чтоговорят все маленьким:

- Как ты вырос! Совсем большой стал!

Эта похвалаобрадовала меня и приободрила. Я стал держаться смелее.

Между тем мама покрыла стол скатертью, вновь расставила убранную было посуду и стала кормить ужином дорогих гостей.

На другойдень, тоже квечеру, появился и Валериан, Валя, какего все звали. Онне стал ждатьни лошади из дома, ни попутной подводы, а,взвалив на плечикотомку на лямках,отправился пешком, отмахавза короткий зим­ний день 35километров.

Вале шел четырнадцатый год. Несмотря на то, что он на четыре гола был моложе Евгения, по росту он уже до­гнал его. Но по внешнему виду братья, совсем непоходили друг на друга. Валя был худ, тонок и немного сутуло­ват.Черные, как смоль, волосы он зачесывал на правую сторону. На белом лице выделялись длинноватый нос, над ним - раскрылые черные брови, какбудто нарочно нарисованные, темно-синие глаза с продолговатым разрезом. Дер­жался он просто и всегда имел хорошее настроение.

Таким образом вся наша семья оказалась в сборе, что случалось редко. В доме царило приподнятое настроение. Все были рады друг другу и выказывали взаимное внимание. Эта атмосфера доброжелательности была очень характерна для нашей семьи. Она создавалась нашими родителями, рав­но любившими всех своих детей и не допускавшими, чтобы кто-то был обижен.

Мы с бойкимАполлоном неотлучно вертелись около старших братьев, ходили заними по пятам: куда они, ту­да и мы. И смотрел на них с уважением и в душегордился ими. Вот они остановились у окна в переднейкомнате. Ев­гений, поправу старшего, стал расспрашивать валериана о том, как у него идутдела с учением. Валя началожив­ленно рассказывать. Обаони употребляли много совсем непонятных мне слов: физика, химия, математика, алгеб­ра, геометрия, еще какие-то, которых я раньше никогда не слыхал.

- Недавно вызвал меня Василий Степанович к доске, - говорил Баля, улыбаясь, - докажи, говорит, теорему...

И он в этом месте сказал что-то такое мудреное,- че­го я совсем не понял. Уловил лишь, что речь шла о каких-то штанах, которые во все стороны равны. Но тут уж, хо­тя Валя говорил очень уверенно, я засомневался в его правоте. "Разве могут быть, - рассуждал я, - штаны равны во все стороны? Штанины у них длинные, а пояс узкий. Не-ет, здесь Валя что-то путает! Он хотя и брат мне и я его люблю, а учится он, видно, пло­ховато», - подумал я. Но Евгений, как мнепоказалось, был согласен сВалей и одобрялего. Ничего непоймешь! "Трудное это дело, учение", -решил я.

Наступало рождество,считавшееся в нашей религиозной семьеочень большим праздников.К нему долго и тща­тельно готовились: скребли, мыли, чистили, переставля­ли, перетряхивали, выносили за дом на снег перины, мат­рацы, подушки, половики, пальто, полушубки выбивать из них пыль. Мама обычно в эти дни

затевала большую стирку,чтобы ни одной тряпочки не оставалось не вымытой. А перед са­мым праздникомона начинала заниматься кухонными дела­ми: вечеромв большой квашнеставила тесто обычное, а в маленькой - сдобное, то есть изпшеничной муки; встав раньше всех утром, месила его, высоко засучив рукава, равномерно наклоняясь над квашнёй, причемпереворачи­ваемое и сжимаемоетесто, разбухшее от дрожжей, чмока­ло,чавкало и пищало. Вымесив белое тесто, она добавля­ла в него маслои сырые яйца. Потом топила печь, пекла хлеб, белые пирожки с мясом, яйцами, ватрушки сслад­ким творогом, плюшки, варила студень и пр.

Мама была прекрасная кулинарка. Все, что она гото­вила, было необыкновенно вкусно. Особенно она славилась искусством печь хлеб. Онполучался у нее высокий иароматный. Вытащив из печкина деревянной лопате каравай, она, поставив его на ребро, стукала по нижней части, донышку, кончикамипальцев, проверяя, готов ли,потом клала на стол и накрывала полотенцем для того, чтобы ко­рочка "отощала" - стала мягкой. Тогда по всему дому распространялся особый, манящий запах только чтовы­

печенного хлеба, которыйхотелось вдыхать ивдыхать! Сама мама называла сотворенное ею чудо не иначе, как "хлебушко - уважительно и ласково.

Так и на этотраз к рождеству всечистилось, мылось, пеклось иварилось. Нюра на другойже день после приез­да определила себя в помощницы маме. Нашлосьнемало дел и Евгению с Валериаиом и Аполлоном. Ятоже суетился, бросался помогать всем, на только мешал им,однако никто меня неостанавливал, а лишь подхваливали.

Для нас, детей, на рождество всегданаряжали елку. Это былатакая радость! Раздобыть елку было обязанно­стью деда. И в этотраз он спозаранку, надевшапку и по­лушубок, натянувна ноги высокие валенкии сунув за ку­шак топор,отправился через сад и огород в лес,что был за речкой Елнеркой. Ушелон без лыж, глубоко увязая в снежной целине.Сев у окна, я с нетерпением ждал его возвращения. Онпоказался вдали лишь часа через полто­ра. Я быстро сунул ноги в валенки, наспех оделся и вы­бежал емунавстречу. Деда было неузнать. От долгого пребывания на холоде бородаи усы были у него в ледяных сосульках, заиндевели даже опущенныеуши шапки, ноза­то щеки пылали румянцем,как у молодого. Онбыл точь-в-точь каксказочный Дед-мороз, вышедшийк людям излеса! Дедушка бодро шагал по снегу,держа одной рукойда ко­мель срубленную елочку,которая волочилась за ним по снегусвоими темно-зелеными ветками.Я подстроился к деду» ухватился за веточку елки,и во двор мы втащили ее уже вместе,а потом воткнули всугроб, чтобы она до времени незасохла. Дома, раздевшись, дед ссерьезным видом сказал:

- Хорошо, что Толя помог, а то бы мнеодному не дотащить!

Я не понял, что дед шутит, принял его слова за правду, и мне было приятно слышать похвалу от самого дедушки.

Но елку надо было наряжать. Игрушки для нее не продавались, их надо было делать самим. И вот в горнице за стол сели все дети, большие и малые, и началась увлекательная работа, захватившая меня целиком. Еще бы! Ведь все тут было интересно! Сначала раскрашивали бумагу в красный, синий, желтый, зеленый, оранжевый цвет. Потом из этой бумаги ножницами нарезали узких полосок, из них склеивали колечки, соединяя одно с другим. Получи­лась длинная цветастая красивая цепь. Листок бумаги подрезали, свернули в коробочку, подклеили края, подрисовали окна, а в одном ив них - мордочку хитрой лисы - патрикеевны - вот вам и лисий домик! Клеили разноцветные фонарики, в крышках которых иголкой продевали нитку и завязывали ее петелькой, чтобы потом их можно было под­весить к веткам елки. Вот Евгений на листке ватманской бумаги с помощью циркуля и линейки вычертил большую звезду, вырезал ее ножницами, раскрасил в красный цвет и прикрепил к тоненькой лучинке, чтобы потом увенчать ею верхушку елки.

- Валя! - обратилась к нему Нюра. - Ты лучше всех рисуешь - нарисуй большого Деда Мороза и Снегурочку, мы их вырежем и поставим под елкой.

Появились и Дед Мороз со Снегурочкой, и веселый заяц с барабаном, и Серый Волк, оскаливший пасть на испуганную Красную Шапочку, и многое другое. Целый дань ушел на изготовление этих игрушек, но каким интересным был это день

А вечером сталинаряжать елку, которуюпринес с улицы дед. Комель ее уже был вделан в крестовину, а вы­сотой она была под самый; потолок. Развесили на ней сде­ланные игрушки,опоясали ее яркимицепями, к верхушке подвязали звезду,клеточкам во многих местах прикрепи­ли восковые свечи.Наконец елка была готова! Чтобы по­любоваться ею, зажглина ней свечи,а лампу в горнице погасили. И вдругслучилось чудо! Перед нами стояла елочка, такаянарядная-пренарядная, красивая -прекрасивая! Она как будтосветилась изнутри, выступала из тем­ноты в неярком, приглушенном итрепетном свете подра­гивающих язычков пламени свечей. Темнотаотодвинулась от нее и сгустилась где-то в углах комнаты. Ёлочка ка­залась не мертвым срубленным деревцом,а живой, и не просто живой, а одухотворенной. Думалось, что она радовалась своему красивому убранству, развешанным на ней игрушкам, зажженым свечам, чтоона сама собой лю­бовалась и хотела, чтобы любовались ею и стоявшие во­круг нее люди и всепредметы, какие находились в горни­це. И вдруг, как будто понявее желание, у равномерно тикавших на стене часовоткрылась дверца, в ней пока­залась кукушка и, наклоняя голову, несколько разпро­пела своим глуховатым голосомсвое «кук-ку!", "кук-ку!" словно выражая этим свое восхищение молодойкрасавицей елочкой.

Не только сама елочка казалась живой:чудилось, что в колеблющемся свете свечей были живымии игрушки на ней: улыбалась лисичка, выглядывавшая из окна своего домика, подрагивавшего на державшей его ниточке, сме­ялся заяц с барабаномна животе; красноносый Дед Мороз сбелой бородой подмигивал Снегурочке»а она, в синем пальтеце с белымпышным воротником, притопывалаозяб­шими ножками. Нет,конечно же все этобыло живое! Оно явилось к намвместе с елкойиз чудесной сказки, кото­рую мне рассказывална печке дедушка, и елочка эта не простая, а волшебная, и всеэти зверюшки, поселившиеся на ней, тоже волшебные,и они живут своей таинственной, необычной жизнью!»

Я, задрав кверху голову и раскрыв рот, смотрелна елочку как зачарованный. И все другие: и папа смамой, и дедушка, и тетушки Настя, Катяи Вера, пришедшие в нашу половину,сестры и братья- тоже стоялимолча во­круг нее и любовались ею.

- Как хороша! - невыдержав, воскликнула Нюра.

Все как будто очнулись от охватившего их очарования, задвигались, заговорили, хваля елочку. Свечи на ней погасили, зажгли лампу. Елочка от этого стала более простой, волшебная жизнь в нейна время затаилась,спряталась...

Евгений, блестя стеклами очков, оказал, обращаясь к папе:

- А что, если мына елку пригласим наших кузнецов­ских друзей?

Папа, стоя в любимой своей позе -со скрещенными руками на груди, подумав, ответил:

- Ну, что же — приглашайте... Повеселитесь: одним-то скучно будет.

В назначенный для елки день сутра начались хлопо­ты, связанные с приготовлением к ней. Мама, с раскрас­невшимся и озабоченным лицом, не отходилаот печки, в которой ярко горели, потрескивая, дрова. Вовсей этой суете одна лишьелочка, зеленая и разукрашенная, стояла посреди просторнойгорницы, как будтообиженная тем, что на нее никтоне обращает внимания. Солнечные лучи, пробившись сквозь стекла окон, затейливо разрисованные белой морозной росписью, падали на нее, ярко высвечивая зеленые ветки, полосыбумажных цепей, красную звезду на верхушке.

Уже перед вечером из прихожейв переднюю комнату во­шел Евгений,одетый по-зимнему, и сказал, обращаясь к находившемуся тут папе,как бы спрашивая его или со­ветуясь с ним:

- Пожалуй, я поеду?

Речь шла о поездкев Кузнецово за гостями.

- Пора, - краткоответил папа.

Евгенийнатянул поглубже шапкуна голову, надел варежки,повернулся и вышел. Через минуту за промерзшими окнами послышалсяскрип полозьев отъезжающих саней...

Гости прибыли часа через два, когда совсем стемне­ло. Они толпой ввалились внашу маленькую полутемную прихожую и заполнилиее. Их встретила Нюра. Послышались восклицания, говор,девичий смех. Нюра помогла им раз­деться, потомпровела через переднюю комнатув горницу, залитую ярким светом лампы-молнии, где их уже ждали и встретили папа с мамойи мы, дети.Мне показалось, что гостейприехало очень много, нона самом деле их было человек шесть-семь. Это были совсем большие девочки и одинпарень. Как всегдабывает, молодые гости сначала стеснялись, стояликучкой, но нескольковопросов мамы о том,как доехали, неозябли ли и пр., сняли скован­ность.

Приехавшиедевушки собрались впередней комнате, посреди просторнойгорницы, как будтообиженная тем, что на нее никтоне обращает внимания. Солнечные лучи, пробившись сквозь стекла окон, затейливо разрисованные белой морозной росписью, падали на нее, ярко высвечивая зеленые ветки, полосыбумажных цепей, красную звезду на верхушке.

Уже перед вечером из прихожейв переднюю комнату во­шел Евгений,одетый по-зимнему, и сказал, обращаясь к находившемуся тут папе,как бы спрашивая его или со­ветуясь с ним:

- Пожалуй, я поеду?

Речь шла о поездкев Кузнецово за гостями.

- Пора, - краткоответил папа.

Евгенийнатянул поглубже шапкуна голову, надел варежки, повернулся и вышел. Через минуту за промерзшими окнами послышалсяскрип полозьев отъезжающих саней...

Гости прибыли часа через два, когда совсем стемне­ло. Они толпойввалились в нашу маленькую полутемную прихожую изаполнили ее. Их встретила Нюра. Послышались восклицания, говор,девичий смех. Нюра помогла им раз­деться, потомпровела через переднюю комнатув горницу, залитую ярким светом лампы-молнии, где их уже ждали и встретили папа с мамойи мы, дети.Мне показалось, что гостейприехало очень много, нона самом деле их было человек шесть-семь. Это были совсем большие девочки и одинпарень. Как всегдабывает, молодые гости сначала стеснялись, стояликучкой, но нескольковопросов мамы о том,как доехали, неозябли ли и пр., сняли скован­ность.

Приехавшиедевушки собрались впередней комнате, выпроводив изнее мужчин, закрыли дверь вгорницу и занялись своими туалетами:оправляли платья, примеряли ленты, банты,спрашивали друг у друга,лучше так или этак. Потомзанялись своими прическами, я судивлением наблюдал, как они по очереди опускали в стекло лампы, стоявшей на столе,щипцы, а потом, когдаони достаточ­но нагревались,вытаскивали их, подносили к головеи, глядя в зеркало,накручивали на них прядиволос. "Вот как кудри-то делаются!" - подумаля. Одна девушка, ви­нимо, самаяискусная, с помощьющипцов и шпилекизобра­зила из своих волосна левом виске нечто вроде розы. Наконец все приготовления были закончены,девушки в последний раз, изгибаясь, оглядели себя и степенно во­шли в горницу.

- Ну, теперь всев сборе. Давайте зажигатьелку! -предложил Евгений.Он чиркнул спичкуи стал подносить ее ксвечам. Минута - иони разгорелись, вновьпридав елочке романтический вид.

- А теперь споемей песенку, - сказала Нюра.

Все, в том числеи я, маленькая Рая и Аполлон,вста­ли вокруг елки, взявшисьза руки, и образовалихоровод. С первым егошагом зазвучала всем знакомая итакая ми­лая, напоминающая детство песня:

В лесу родилась елочка,

В лесу она росла,

Зимой и летом стройная

Зеленая была» Ятоже пел, стараясь,чтобы и мой голосбыл слышен:

Метель ей пела песенку:

«Спи, елочка, бай-бай!"

Мороз снежком укутывал

-Смотри, не замерзай!

Я ходил вхороводе вежду Нюрой иАполлоном. Радост­ное, приподнятое чувство владело мной. Яна все смот­рел широко раскрытыми главами, все замечал,впитывал в себя.

Спели еще несколькопесен. Праздник становился чем дальше, теможивленнее и веселее.Придумывали все но­выеигры. Вот в сторонеот елки все селина стулья в кружок. Тотпарень, что приехал сгостями, круглолицый и русоволосый, впиджаке и при галстуке, чемпривлекал к себе мое особоевнимание, встал всередину и сказал:

- Я каждому из васстану загадывать загадки.Кто не отгадает, тот должен чем-нибудь откупиться: спеть, сплясать, рассказать стихотворение - кто что может. Итак, начинаю,слушайте внимательно: "Летит, летит,а сесть не может".Лена, угадай! -обратился он кхудень­кой черноглазой девушке в голубом платье,сидевшей на­против него уелки. Она взволновалась, выпрямилась, по­смотрела наподруг, как быища у них поддержки. На сму­щенном покрасневшем лице девушки появилосьнапряжение мысли, она искала ответ, но безуспешно.Наконец, она сказала, вопросительно глядя на парня:

- Снег?

- Нет, - ответилон. - Снег падает,или, по другому сказать, садится на землю.

- Орел?

- Нет. Орел не может все время летать: он тоже садится.

Девушка,отчаявшись, сказала первое, что ейпришло

в голову:

- Пыль?

Все засмеялись. Парень сказал:

- Нет-нет! Кончено,Лена: отгадывать можно до трех раз. Откупайся!

- Ну, ладно, - сказала девушка и, подумав,добавила: Я расскажу стихотворение.

И она, поднявшись со стула, продекламировала какой-

то коротенький стишок. Все зааплодировали

ей. Сев на своеместо, она спросила у парня:

- А все-таки что жеэто такое: "Летит, летит,а сесть не может?"

- Ветер! - сказал он.

Опять всезасмеялись, удивившись простотеотгадки.

Игра показаласьинтересной и захватила всех. Парень, видимо, зналмного мудреных загадок, все ломалиголовы над ними, норедко кто отгадывал, поэтомуприходилось и петь, и плясать, иот души смеяться.

Оттого, что в домебыло много гостей, что вечер был необыкновенный, нетакой, как всегда, чтоя вместе со всеми принимал участие в празднике, мнойовладело какое-то радостноевозбуждение. Я сталбегать из горницы,где находились гости, в переднюю,на кухню, зачем-то пря­тался в темнойприхожей. При этойбеготне у меня раз­вязалсяшерстяной поясок с кистями,которым я был под­поясанповерх рубашки, и я егопотерял. Нюра заметила непорядок вмоем туалете (быть безпояса считалось оченьнеприличным) и, оставивгостей, нашла этотзлопо­лучный поясок, зазвала меня на кухнюи, наклонившись надо мной,хотела подпоясать, но я, возбужденный, не давался, вырвался отнее и убежал. Нюра снова поймала меня и, крепко держа, стала говорить уже строго, назидательно:

- Нехорошо бегать, да еще без пояса. Что подумают о тебе гости? Скажут: "Какой плохой мальчик здесь жи­вет!» Давай подпояшемся!

Показаться плохиммальчиком в глазах гостей, кото­рые мне такпонравились, мне нехотелось, и я ваялиз рук Нюры поясок и сам подпоясался.

- Ну, вот и молодец! - сказала она, -Иди, играй!

После этого возбуждение само собой спало с меня,и я успокоился. Потом почувствовал усталость.

Вечер подходил кконцу. Елку отодвинули в угол, в горницувнесли стол иначали накрывать его дляпраздничного ужина. Видя мое состояние, мама покормила меня на кухне и уложила спать.

Когда я проснулся на следующее утро, в доме было светло и тихо.Я так и не слышал, когда уехали гости. В горнице одиноко стояла елочка, всеми покинутая, и грустила, как мнепоказалось,..

Прошло еще несколько дней, кончились каникулы, и папа увез Нюру и Евгения в Уржум,а дедушка Валю - в Куженер, Не стало приподнятого, праздничного настрое­ния, которое владело вэти дни всей семьей. Жизнь в до­ме опять вошла в будничную колею сее заботами и повсе­дневными хлопотами.

9

А забот и хлопот было много. Папа имама вставали с постели задолго дорассвета и принимались за дела. Папа прежде всего шелпоить и кормить лошадь - большую, красивую исильную кобылицу какой-то неопределенной серой масти, за что еепрозвали "Сивухой". Папа относился к ней очень заботливо,холил ее, так какона была его пер­войпомощницей. После этого,наскоро позавтракав на кух­не, онна доводу вел Сивуху черед двори улицу кмасля­ному заводу, ставилее на круг, и работа начиналась. К этомувремени приходил сюда ИванЕмельянович, наш сосед, единственный рабочий на заводе, несчитая самого папы. Иван Емельянович дорожил этим местом, так какникакого своего ремесла у негоне было, а деньгив хозяйстве всегда нужны,особенно при такойбольшой семье, как у него, да ещепри том, когда младший сынАлександр учил­ся на стороне на агронома.

Помнится такой случай.Иван Емельянович однажды пришелк нам в воскресеньевечером. Папа возвратился из Сернура с базара, только что поужинал и сидел, положив ногу на ногу,на кухне, отдыхая и разговаривая с мамой. Раздевшись, подселк нему и ИванЕмельянович. Между ни­ми завязаласьбеседа. Надо сказать, что сосед наш, как и его жена Екатерина Никаноровна, на язык был бойкий, за словом в карманне лез. Сначала он спросил папу о том, каков был сегодня базар, продал ли онмасло, почем покупал льняное семя и дрова.Незаметно разговор пере­шелна завод, что надо бы кирпичи в печке подмазать гли­ной, а то между нимиобразовались щели, дым через них идет. Потом Иван Емельянович сказал:

- Я, Алексей, очень доволен работой утебя. Сам по­суди: где бы тут унас я столько заработал? Как день - так рубль! А ведьрасходов-то у меня вон сколько!Семью надо на что-то содержать?А Саньке на житье надо дать?

Вот то-то ионо! Хорошо, что Иванна своих ногах: сам себезарабатывает. Так ведь опять жебеда: избу надо новую ставить. Эта,что есть, совсемхудая стала: по­кривилась, зимойвсе углы промерзают. Сруб-то я уже ку­пил, весной перевезу,но еще сколько всего кнему до­бавлять придется!

Папа молча доброжелательно слушал, кивая головой в знак согласия.

Но речь свою Иван Емельянович закончилсовершенно

неожиданным поворотом:

- Ты, Алексей, положил бы мне по рублю с четвертаком в день, я тогда совсем был бы доволен, что хошь стал бы длятебя делать...

И он вопросительно уставился на отца, выставив впе­ред рыжеватую бородку. Папа, который с устатку стал бы­ло щурить глаза и подремывать, при этих словах Ивана

Емельяновича тотчас очнулся, посмотрел на соседа. Он долго не отвечал, очевидно, думал про себя: "Конеч­но, рубльв день - цена куда как хороша. За такуюце­ну можно найти и другого рабочего. Но и то ваять в рас­чет: Иван Емельянович - сосед, еще ребятами вместе иг­рали, да и делона заводе он хорошо знает, не первый год вместе работаем".

- Ладно! - примирительно сказал отец,махнув слег­ка рукой. -Будь по-твоему: рупь с четвертаком так рупь с четвертаком!

Услышав это, ИванЕмельянович поспешно встал смес­та, потом левой рукойсхватил ладонь папиной руки и звонко ударил поней своей правой:

- Спасибо,Алексей! Вот выручил!Век не забуду!

Больше не садясь, Иван Емельянович стал собираться домой, оделся и, попрощавшись, ушел.

Вот так они, Алексей Владимирович и Иван Емельянович, работали вместе без устали, как говорится, от ут­ренней до вечерней вари.

Мама, как только вставала, начинала растапливать печь (дрова в нее были положены еще с вечера, чтобы под­сохли), ставила водну сторону печи большой чугун с кар­тошкой - для свиней, вдругую сторону - чугун поменьше ссупом, кашей или ещес чем-нибудь - для людей. Хотя печь была большая, внутриее свободного места не оста­валось. Едва управившись с печью,спешила в хлевы кор­мить, поить и доить коров.А тут уж начинали противно визжать нетерпеливые свиньи,проголодавшиеся за ночь. Пугливые овцы, сбившись в кучу в углу хлева и выставив впереди себя рогатого барана, молча вопросительно смот­рели на маму, как бы спрашивая: "Когда же наш черед? Поесть бы!" Нельзя былозабыть и кур спетухом. В это время просыпались и вставали спостели мы с Раей - тоже забота! Потом надо было вымыть посуду, прибрать и на­вести порядок во всей нашейполовине дома. Глядь - на дворе уже полдень: надо собирать на стол для обеда. А сколько умамы ежедневно было других дел: напрясть шер­сти, связатьтеплые носки иливарежки, кому-то что-то сшить, заштопать. За всемиэтими делами дня уже и нет. Наступил вечер - снова кормить и доить коров. У мамы последней кончался рабочий день:после ужина, вымыв посудуи расставив ее в буфете и на тарельнике, насухо протирала стол на кухне,мыла тряпку иразвешивала на проволоке у чела печи.Потом, покрестившись на иконуи пошептав молитву, предельно усталая иполусонная, шла к постели.

И так каждый день.В субботу, когда надобыло мыть полы, топить баню, и в понедельник, когда устраивалась стирка белья,дел у мамы было ещебольше. Прокипятив и чугунах в печке и выстирав в корыте целую кучубелья, она, развесив егона оба гнутых конца коромысла, отпра­влялась на речкуЕлнерку полоскать его.Это в стужу-то, в мороз! Мне было жалко маму.Как-то раз я спросил ее:

- Мама, как у тебяруки терпят, когдаполощешь белье на речке?

- Зябнут, да что поделаешь? Надо! -ответила она. Потом пояснила:

- Вода-то хотя и холодная,но ведь незамерзшая, по­этомуи руки не обмораживаются.

Все успевала делать наша мама и никогда нина что не жаловалась!

Но папа видел,что ей невмоготуодной управляться с такойбольшой семьей и с такимбольшим хозяйством, и стал уговаривать ее взятьв дом работницу. Сначала ма­ма отказывалась подразными предлогами (нехотелось ей, чтобы в доме появился чужой человек), но вконце концов согласилась.

Найти работницу было деломнетрудным. В деревнях после недавнего лихолетья - мировойи гражданской войн, голодного года - многоеще было нужды:немало семей осталось без кормильцев, немало вдов со своими детьми мыкали горе, струдом сводя концы с концами,как наша соседка Петровна,немало нищих бродило по домам.Кто мог, готов былпойти «внаймы» ради хлебанасущного и

чтобызаработать на поправку пошатнувшегося хозяйства.

Вскоре в нашем домепоявилась молодая девушка из деревни Летник, находившейся напротив Лаптева через ре­ку Лаж, на ее высокомкрутом берегу. Звалиее Матреной. Была она рослая,широкая в бедрах,сильная, с простым, деревенским лицом. Шила с матерью,отец погиб на войне. Маме Матрена понравилась и деловитостью, и рассудительностью. Мама, доброжелательная поотношению ко всем лю­дям, старалась, чтобы жизнь в нашейсемье не была ей в тягость.Сидя рядом с ней за столом, она своей рукой подкладывала ей хлеби говорила:

- Ты, Матрена, нестесняйся, ешь больше!

Скоро все к Матрене привыкли иотносились как к сво­ей.Вдвоем с нею маме стало легче управляться с делами, новсе равно их вдосталь хватало на их обеих.

Хотя редко, но иногда упапы с мамой выдавались свободные вечера, когдаони сидели в горнице имирно о чем-нибудь разговаривали.Как я любил эти вечера! Тогда слетала вечная озабоченность с папиного лица, на немпоявлялась добрая улыбка. К немуможно было подой­ти, потрогатьего, приласкаться. Для ребенка и это со­ставляет радость. Можно было прижаться к тепломумяг­кому плечу мамы,погладить ее руки,почувствовать ее ответную ласку.

Давно это было, более полувека тому назад, но па­мять все такярко сохранила! Яотчетливо, как наяву, вижу нашугорницу, освещенную висячей лампой-молнией, со светлыми в полоску обоями на стенах, крашеным желтым полом; застланным домотканными пестрыми дорожками, горш­ками цветов на подоконниках, иАполлона за столом,склонившегося в свободной позе над книжкой, ималенькую черноволосуюкруглолицую Раю в углу с еекукольным царством, и самого себя,мальчишку-дошкольника, не находящего себе места в этотрадостный вечер. Я подбегалта к маме, сидевшей на стулепосреди комнаты под лампойс каким-то вя­занием, то кпапе, стоявшему поодаль со скрещенными на груди руками.

В то время папебыло 44 года, маме - 39 лет, они были ещев расцвете своих сил.Только в черных, как смоль,волосах папы и такойже бородке, которуюон ак­куратно подстригал, стали появляться первые серебряные нити. Взгляд его светло-карих глаз обычно был твердым и уверенным, но впростой беседе окем-нибудь, когда не надо было думатьо делах, глаза эти,в уголках которых собирались веером лучики морщинок, теплели,делались мягче. Крупный крючковатый нос непортил его лица, при­давалему некую необычность, оригинальность. Нельзя бы­ло не обратить внимания на это лицо. Папа всетак же был отроен имускулист.

И мама не утратила своей красоты,хотя родила уже шестерых детей. Тетушка Катя не раз восхищалась ею:

- Краше нашей Анныникого нет!

Подстать папе, она не была полной, имела складную фигуру. Но главная ее красота была в лице - овальном, белом с румянцем,на котором в первую очередьобращали на себя внимание узенькиеполукружья бровей и карие гла­за, более темногооттенка, чем у папы. Еслиговорить вообще, то сами по себеглаза, их цвет и форма,еще ма­ло что означают;самое главное - какому человеку они принадлежат. От этогозависит, будут ли эти глаза умные, ласковые, сияющие, прекрасные, влекущиек себе или, на­оборот, тупые, холодные, злые, отталкивающие. Бесспор­но мнение о том,что глаза - зеркало души, человека. Глаза мамы без слов говорили о ее уме, добро­теи сердечности. Мы, дети, с большим доверием относи­лись к ней,зная, что она всегда пойметтебя, подска­жет, заступится, поможет.У нее были роскошные густые вьющиеся волосы, темные с коричневатым оттен­ком. Мама была красива неброской, спокойнойрусской красотой. Среди русских женщин, в отличие от южанок,

есть немало таких, которые долго цветут и хорошеют. С годами красота их лишь немного видоизменяется, приобре­тает другие оттенки, но все равно остается красотой. Вот такой была и наша мама.

В тот вечер,который я описываю, она, как я уже сказал, сидела на стуле под лампой-молнией и стальными спицами вязала шерстяной чулок.Клубок ниток лежал у ее ног на полу. Иногда она подергивала нитку, отчего клубок шевелился и вертелся. Откудани возьмись стрелой пролетел и прыгнулна него уже большойпушистый коте­нок, темно-серый с тигринымиполосами, и стал гонять его по всей комнатеи из угла в угол. Вязать стало не­возможно, и мама отобрала у котенка клубок, положивего себе на колени. Котенок обиделсятаким поступком, выгнул подострым углом спину, поднял хвост стоймя и в таком виде бочком маленькимишажками удалился на кухню.

Когда эпизод с котенкомзабылся, мама, перестав вя­зать,глубоко вздохнула и сказала, глядяперед собой:

- Как-то там нашиНюра и Еня? А Валя-то как? Скучают, бедные. По дому тоскуют...

По лицу ее какбудто пробежало темное облачко. Болит сердцематери, когда ее дети непри ней, всегда болит! Вероятна, не было спокойно на душеи у папы, ноон не давал воли своим чувствам, сдерживали маму:

- Чего им тосковать?Ведь только что дома побывали, насмотрелись друг на друга, наговорились. Все уних есть, н в чем не нуждаются... Да инекогда им скукой

заниматься:чай, над книгами сидят да пишут.

Мама не возражала:знала, что папа успокаивает ее и себя. Спицы опятьзашевелились в ееруках. Подошла к неймаленькая Рая, протягивая тряпичнуюкуклу:

- Мама, у куклы платка на голове нет.

Мама поправила куклеплаток, сбившийся на ее плечи. Вечер тянулся тихо,спокойно, умиротворенно... Вдруг папа обратился к маме с просьбой:

- Мамань (так онзвал ее), спойпесню!

Папа сам песен никогдане пел ине мог петь:был совершенно лишенмузыкального слуха, вместо пения у не­го получалоськакое-то однотонное завывание.Но слушать, как поют другие, он очень любил, и душаего тонко отзы­валасьна песню.

- Ну что ты, Алексей,какое уж пение! - стала отговариваться мама.

- Спой,мамань, право, спой!Вот ту... про вдовушку.

Мама некоторое время сидела молча, думая,как будто входя в песню, потомтихо начала:

Помню, я ещемолодушкой была,

Наша армия в походкуда-то шла.

Вечерело, Я стояла у ворот,

А по улице всеконница идет...

Голос у нее былне сильный, но мягкийи душевный, она не напрягала его, когда пела, для мамы,как и для всех деревенских исполнителей, главное в песнебыло ее словесное содержание, музыка предоставлялась необходи­мой лишь для более глубокого и прочувствованного выра­жения события, окотором сообщалось в песне. Ипесня у мамы получаласькак волнующий рассказ о человеческой жизни. Слушаяее, я видел и девушку укалитки родного дома с полными ведрами на коромысле, и движущиеся ряды конников, и их молодого нарядногокомандира, напивше­гося изведра, и то, как он, перегнувшись на седле, по­целовал засмущавшуюся красотку.Видел я и седого израненного стонущего генерала, лежащего под. шинелью на скамье в деревенской избе (мнепредставлялось, что все это происходило в деревне, так как вгороде я еще не бывал), и женщину, склонившуюсянад ним со сжатыми у груди руками: «Это он,красавец барин молодой!»

Тоска и боль слышались вголосе мамы, когда она выводила последние слова этойпростой, но удивительно эмоциональной песни, в шести строфах которой показана целая человеческая жизнь со всемиее сложными события­мии переживаниями:

Целу ноченьку мнеспать былю невмочь.

Раскрасавец барин снился мне всю ночь...

Уступая нашим просьбам,мама потом спела песню "ПоДону гуляет казакмолодой", передававшую грустную историю о молодой девушке, погибшей, по предсказанию цыганки, «в день свадьбы своей». Пелаона и про пряху, размечтавшуюся о счастье, о старике-вдовце, который женится на ней,отвезет ее в Питер инаймет для нее бельэтаж.

Эти мамины песни производили на менясильное впечатление, будоражили чувства и воображение, потом я днями думал о них.

Я не раз задавал себе вопрос, откуда маме стали известны этигородские романсы, каким путем они проник­ли в нашу деревенскую глушь? Скорее всего она слышала их от учителей, поддерживавших связи с нашим домом, приезжавших в гости и распевавших эти песни.

В свободный час в воскресные дни мама любила, уеди­нившись,что-нибудь почитать. Но чтение у неебыло осо­бое, из сундука, в котором она хранила свое подвенечное платье, розовоес белой кружевной фатой, и другие народы, доставала толстую Библию или Евангелье и чита­ла их, открыв наугад, где придется, так как содержание этих книг ей было известно. Но было у неенемало тонких кни­жечек скрасочными иллюстрациями, вкоторых повествова­лось о жизни разных святых: Сергия Радонежского, Сера­фима Саровского и других. Прочитав такую книжицу, она начинала пересказывать мне иди Аполлону о человеке, проявившем необыкновенную стойкость в вере. Мама, конечно, имела при этом тайную мысль о том, чтобы и нас укрепить в ней. Аполлон обычно слушалневнимательно, посто­янно отвлекаясь на что-нибудь другое, или, улучив удоб­ным, момент, уходил. Я же считалнеудобным не выслуши­вать маму, хотя и для меня эти святые никакого интере­са не представляли. Брала она иногда у Аполлона школьную "Родную речь" и читала напечатанные в ней рассказы.

У мамы была великолепная память, и она ничего не забыла из того, чему училась в школе, и нередко между делом рассказывала нам, младшим детям, то, что ей было известно еще с того времени. Чаще всего это были какие-нибудь важные события, связанные с историей Русского государства. Оставив на время работу и глядя на нас, она рассказывала о том, как в течение трехсот лет русский народ находился под тяжким татарским игом, какие лютые страдания переносил, как разорялись и сжигались русские города, гибли люди, угоняемые, как скот, в та­тарский полон. И был это не простой бесстрастный рас­сказ о давно минувших событиях, нет, в ее словах звуча­ла боль за поруганную землю русскую, злую судьбу род­ного народа и гнев на поработителей, не знавших пощады. Совсем иные, радостные интонации звучали в ее голосе, когда она начинала говорить о том, как русские стали копить и собирать силы на татар, как Дмитрий Донской повел полки к Куликову полю на Мамаеву рать. Детское восприятие обычно бывает образным, поэтому, следуя за рассказом мамы, я представлял себе и это широкое поле, и выстроившиеся друг против друга две бесконечно длин­ные рати, причем татарская рать представлялась мне в черном тоне, а русская - в светлом, в ней виднелись су­ровые воины в боевых доспехах. Вот из их рядов выехал один - Пересвет, широкоплечий, и могучий, и бесстрашно помчался, выставив вперед грозное копье, навстречу татарскому мурзе Темиру и сразил его, хотя погиб и сам. Уж как будто и голоса мамы не слышал, а только видел, как закипела жестокая битва, тучи пыли, поднятые ногами сбившихся в тесную кучу людей и лошадей, застлали солнце, как выскочил из леса и напал на татар засадный полк воеводы Боброка, нещадно избивая их.

Рассказы мамы потрясали мое воображение не менее, чем когда-то отличные сказки дедушки. Не будучи в силах сдержать наплыв чувств, я выскакивал на двор, хватал первую попавшуюся пал­ку и начинал бить ею из всей мочи по крапиве и лопухам, воображая, что поражаю своих врагов.

Мама рассказывала нам и о подвиге купца Минина с князем Пожар­ским, организовавших освободительный поход на Москву против разорив­ших русскую землю захватчиков-поляков, и о борьбе Петра Первого со шведами, Полтавской битве, и об Отечественной войне 1812 года и ис­треблении наполеоновских полчищ на заснеженных русских полях.

Передавала нам все это мама потому, что любила родную землю, ее богатую событиями историю, ее народ, чувствовала свою кровную и неразрывную принадлежность к нему и ко всему, что связано с его многовековой жизнью, и именно вот это и выливалось само собой в ее бесхитростных рассказах. О строе ее мыслей и настроений, связанных с представлением о Родине, лучше всего говорят вдохновенные стихо­творные строки, которые она не раз повторяла без какой-либо пате­тики, но с великим чувством:

О Родина святая!

Какое сердце не дрожит,

Тебя благословляя?

Бойкие вязальные спицы поблескивали в ее ловких руках, шерстя­ная нить безостановочно тянулась к ним от клубка, лениво поворачи­вавшегося с боку на бок на ее коленях, мы, притихшие, сидели или стояли около нее, а она теперь начинала рассказывать уже о Москве:

- Москва-то, наша столица, всем городам город. Ее, красавицу, называют и "белокаменной", и "златоглавой". Она дорога всем нам, хотя многие никогда и не бывали в ней.

И опять эту высказанную ею мысль она подтверждала стихами:

Москва! Как много в этом звуке

Для сердца русского слилось,

Как много в нем отозвалось!..

И легкий вздох вырывался из ее груди. Честно признаюсь, что я знал строки приведенных стихов еще с того времени, когда не умел читать, и всю жизнь помнил их, помнил и тот мамин голос, каким она произно­сила эти заветные слова, проникавшие в разум и сердце. Вероятно, ма­ма никогда, не думала и не предполагала, что своими беседами с деть­ми она незаметно, исподволь формировала нас как истинных патриотов родной земли, хотя на. самом деле все так оно и было. Справедливо говорится, что национальный характер и любовь к земле отцов впитывается ребенком вместе с молоком матери. Мама помнила, немало отрывков из стихотворений Пушкина, Лермонтова, Некрасова и, если подходил к тому разговор, охотно произносила их. Ей было приятно показать, что она училась в школе и многое знает.

Велико было воспитательное воздействие отца и матери на нас, детей. Через многие годы даже мне, опытному педагогу, трудно точно сформулировать принципы их родительского воспитания. Одно могу сказать определенно, что и отец, и мать глубоко усвоили выработанное простым русским народом в течение многих веков представление о том, как должен поступать человек в своей жизни. Сюда относится понятие о трудолюбии, честности, супружеской верности, преданности семье, обязанностях по отношению к своим родителям и детям, помощи нуждающимся, верности Родине при любых и всяческих обстоятельствах и др. От этих понятий и правил, освященных традициями многих поколений, они никогда не отступали сами в своей повседневной жизни и привива­ли их нам, причем прививали не словесным морализированием и нудны­ми сентенциями, а. примером своего поведения. В результате их жизнен­ная философия воспринималась нами не отвлеченно и рассудочно, а, так сказать, практически, следовательно, наиболее надежно и прочно, как нечто само собой разумеющееся, не подлежащее сомнению. И такое родительское воспитание, бесспорно, является наиболее действенным и эффективным, и его не может, не в состоянии заменить ни школьное

и никакое другое.

Немаловажное значение для нашего воспитания имело также и то,что во взаимоотношениях отца с матерью никогда не было никаких серьезных недоразумений. Не помню такого случая, чтобы они поссорились или побранились. Бывало, они по-разному подходили крешению какого-либо вопроса, каждыйпредлагал свой вариант. Но эти противоречия, ви­димо,неизбежные в жизни каждойсемьи, они умели разре­шать разумно, взаимоприемлемо, шли на уступки друг другу Бывало, мама скажет папе:

- Нет, уж нет, Алексеюшко: как тыхочешь, а я с то­бой не согласна!

Если мама назвала папу"Алексеюшкой", то это озна­чало, что она будет твердо стоятьна своем, имея на это веские основания, которыенельзя не принимать в расчет. Папа знал это и, долго не споря, шел напопятную. При та­ких отношениях родителей в семье всегда царил мир, было доброжелательное и уважительное отношение всех ее членов друг к другу.

При всем этом отец и мать привносили в воспитание детей каждыйнечто свое, особое, личноему присущее. От мамы мы воспринимали ее сердечность, доброту,внимательное отношение к людям, светлое, радостноевосприя­тие жизни, умение видетьпрекрасное в природеи во всем нас окружающем. Отецтоже любил прекрасное во всехего проявлениях, стремился создавать его в доме, на усадьбе в пределах своего представления о неми имевшихся возможностей. Но, кроме того и главнымобразом, он подавал нам пример своей деловитостью, трудолюбием,непреклон­ностью в достижении поставленной перед собой цели, стой­костью и выдержкой при трудностях и неудачах, скрупулез­ной честностью,верностью данному им слову, обдуманно­стью всех своих действий. У него было очень развито чувство чести и личного достоинства, которыми онне поступался нипри каких обстоятельствах. Он непил ни водки, ни вина, кроме каких-либо особых случаев, вроде, на пример,свадьбы или прибытия гостей,не курил, никогда не употреблял бранных слов. Самым сильным его ругатель­ством было выражение"ах ты, окаянная сила!". Но все это вовсе не означало, что он был каким-то прекраснодуш­ным человеком,безразлично, безоценочно относящимся ко всем и ко всему. Наоборот, он был человеком твердых принципов, уважал каждого, независимо от того, богатый он или бедный, русский,мариец или татарин, если только он трудолюбив и честен. Но он не мог терпеть всяких без­дельников, пьяниц и пустословов, с глубоким презрением говоря о них:

- Да разве это люди? Это же не люди!

Отца отличаликакое-то внутреннееблагородство, интеллигентность в самом лучшем понимании этого слова, хотя и не воспитывался он впансионе, не оканчивал уни­верситета, не читални толстых, ни тонких фолиантов русских и западноевропейских мыслителей и классиков.Обра­зованность иинтеллигентность - явления далеко неодно­значные. Сколько за свою долгую жизнь я встречалкандидатов и докторов наук, являвшихся людьми грубыми, эгоис­тичными и недостойными уважения по их личным качествам, и, наоборот,встречал людей самых простых по своему об­щественному положению, малозаметных, но истинно интелли­гентных по сути своей, восприятию явлений жизни и отно­шению к другим людям! Кним, последним, относился и наш отец. Такой же была и мама. Эта интеллигентность пере­шла от них к нам,детям, которая имела не только поло­жительные, но и отрицательные последствия, сделав нас малоприспособленными к жизни в наш сугубо практический век, когда надо не столько мечтать и думать о разных высоких

материях, сколько заботиться о хлебе насущном, штанах и ботинках.

Но причина этих наших свойств кроется еще и в дру­гом. Отец,видя в учении нашу главную задачу,не вовле­кал нас в своикоммерческие расчеты и дела,поэтому и не выработалась у настак необходимая в жизни практиче­ская хватка. Потомсама жизнь учила насэтому, вынуждая приспосабливаться к быстро меняющимсяобстоятельствам.

Говоря о папе и мамекак воспитателях, нельзя не отметить еще однойих особенности: они никогда не нака­зывали своих, детей - ни физически, никаким другим путем. Да в этом не было и необходимости. Не потому, что мы были какими-то идеальными детьми, поступавшими безуко­ризненно правильно всегда и во всем. Вовсенет! Но если намслучалось сделать что-то не так,то достаточно было одного осуждающего замечания мамы и особенно папы, что­бы поступок, вызвавшийэто замечание, больше никогда не повторялся - настолько велик былнравственный авто­ритет родителей внаших глазах! Сделанное ими замеча­ниепереживалось глубоко, сильно и долго.

Для наших родителей дети были основным смыслом их существования. У них небыло какой-то особой личной жизни. Они жили не для себя, а для нас и ради нас. С нами были связаны их радости, их горести и надежды. Редко можно встретить такоеполное самоотвержение во имя де­тей. Мы, дети, чувствовали и понимали это и в свою очередь платили родителям любовью, преданностью и послуша­нием.

Шли годы, мы выросли, получили среднее и высшее образование, встали, как говорится, на свои ноги, но авторитет родителей для нас не померк, мы все так же любили и уважали их, прислушивались к их мнению и советам, преисполненным житейской мудрости.

Такое же уважение к ним сохраняем мы и теперь, когда их давно уже нет в живых.

Глава 2. В деревне Лаптево. часть 3

Как-то незаметно прошел остаток зимы. Наступила весна с ее звонкими ручьями и буйным половодьем. Река Лаж в этом году так широко разлилась, что, затопив все луга, подошла почти к самой деревне в ее верхнем конце. Потом наступило лето, солнечное, ясное, теплое.

Возвратились в Лаптево Нюра с Евгением и Валериан, оживлен­ные и радостные по случаю успешного завершения учебного года. Вне­шне они мало изменились, только Валя стал еще выше. Соседка Екате­рина Никаноровна, увидев его, не удержалась от восклицания:

- Куда же это ты, Валя, все тянешься вверх, как молодой тополек?

В доме снова стало многолюдно и шумно.

Недолго пришлось отдыхать старшим братьям и сестре: начались летние сельскохозяйственные работы, от которых они не освобождались.

Отец слыл во всей округе культурным хозяином и очень гордил­ся этим. Он стремился все делать по науке и образцово. Многое из того, что и как надо вести в сельском хозяйстве, он вычитывал из журнала " Сам себе агроном", который ежегодно выписывал. Кроме того, он поддерживал знакомство с агрономами и советовался с ними. У него единственного во всей деревне появились сельскохозяйственные машины, такие как сенокосилка, сеялка, жатка-самосброска, плуг новейшей конструкции, борона "Зигзаг", веялка "Триер" и другие. Отец завел племенной скот. В хозяйстве было две коровы. Одна очень большая, светло-рыжая, с огромными торчавшими вперед рогами и какими то сердитыми, мрачными глазами. К вечеру, возвращаясь с выгона, она шла впереди деревенского стада и громко мычала. Мычала потому, что молоко до боли распирало ей бочкообразное вымя, она не могла больше сдержи­вать его, и оно самопроизвольно каплями вытекало из ее сосков, па­дая в пыль дороги. Ревела она и тогда, когда заходила во двор, прося маму поскорее подоить ее. Но зато эта корова за одну дойку давала целое большое ведро молока. Вторая корова была немного по­меньше, темно-рыжая, спокойная, но тоже очень молочная. Овец дер­жали штук десять-двенадцать романовской породы, крупных, с серой длинной шерстью. Особенно примечателен был баран, с большими загну­тыми в кольцо рогами по бокам головы, имевший очень высокое поня­тие о себе и требовавший уважительного отношения к своей особе. Он, например, не терпел, чтобы какой-нибудь парнишка или баба оказыва­лись впереди него: в этом случае он разбегался, нагибал голову и бил лбом и рогами ниже спины с такой силой, что сваливал с ног. Поэтому многие, завидев его, предпочитали не иметь дела с ним и отходили в сторону. Баран знал, для чего его держали, и не ленился: через два-три года половина овечьего стада была похожа на него -стала серой, романовской. Свиней имелось всего две-три местной, ур­жумской породы и десятка полтора длинноногих белых кур. Из сказан­ного видно, что всякой живности в нашем хозяйстве имелось не так уж много, лишь для удовлетворения потребностей семьи, а не для про­дажи: необходимые деньги давали масляные заводы.

Обычно с наступлением весны отец прекращал их работу: наступа­ла пора других дел. Как только сходил снег, он начинал заниматься садом: вырезал высохшие сучья в малиннике, на яблонях, кустах смородины и крыжовника, окапывал их, подвязывал к колышкам. На все это уходило много времени, так как сад был большой.

Когда земля подсыхала, папа прежде всего распахивал огород, помогал маме сделать грядки, а дальше она уже одна проводила там целые дни, высевая семена всяких овощей. Последней высаживалась рассада капусты и помидоров, выращенная в ящиках и парниках. Кста­ти, помидоры, тыквы, кабачки появились в деревне тоже по инициати­ве папы. Многие интересовались тем, что и как делал отец, стреми­лись перенять его опыт.

Затем для папы начиналась работа в поле: он пахал, боронил, сеял овес, ячмень, лен, клевер, помогал в этих делах дедушкиной семье.

Так проходили май и половина июня. А там уж надо было готовиться к сенокосу. Папа подолгу копался под навесом, проверяя и налаживая косилку. Дедушка под своим навесом постукивал молотком, гото­вя косы, на что являлся отменным мастером. В это время и возвраща­лась наша учащаяся молодежь.

Было так заведено, что жители деревни выходили на сенокос как на праздник. Наша семья отправлялась спозаранку на луга на двух те­легах во главе с дедом. Дома оставались только я, трехлетняя Рая да старая тетушка Пелагея. В один из таких дней,

когда солнышко поднялось уже высоко и стало порядочно припекать, она пошла в погреб и налила из бочки в два бурака1) холодного ква­са и отправила меня на луга, чтобы принести нашим косцам свежень- кого питья.

- Устанешь нести - постой и отдохни, - наставляла она меня.

Я отправился с радостью. Дорогу я знал хорошо. Подхватив в ру­ки бураки, я садом и огородом спустился к нашему пруду, по мостику перешел речку Елнерку и зашагал влево вдоль нее по тропинке с края леса. В нем на все голоса пересвистывалось

птичье население, радовавшееся жизни и теплому солнечному дню. Пройдя порядочное

1) Бурак - сосуд цилиндрической формы, изготовленный из бересты в несколько слоев. В других местностях бураки назывались "туе­сами" и иными наименованиями. В настоящее время они почти пол­ностью вышли из употребления.

рассто­яние, свернул направо на узкую поросшую травой дорогу, тянувшуюся через лес, и вскоре вышел на окраину луга. Поставил у ног бураки, чтобы дать отдохнуть рукам, и огляделся. Луга расстилались широкой зеленой поймой. За ними вдали тянулся высокой грядой обрывистый правый берег реки Лаж, местами поросший лесом. По всему лугу, над которым нависло в неподвижности синее-синее небо с ослепляющим пят­ном яркого солнца, виднелось множество баб и девок, принарядивших­ся в белые платки и кофточки, мужиков и парней в разноцветных руба­хах. На всем его пространстве кипела безостановочная работа. Тут и там косцы посемейно, кучками, выстроившись друг за другом, с широ­ким захватом махали косами и медленно продвигались вперед. В других местах виднелись лошади, тянувшие за собой волокуши с наваленными на них копнами сена. А вон там уже сметывают сено в стога, высоко поднимая его охапки на вилах с длинными ручками. Оттого, что луг был наполнен людьми в ярких одеждах, что они, не зная покоя, труди­лись, передвигались с места на место, луг не выглядел пустынным и тихим, как обычно, а казался наполненным жизнью, напряжением труда, радостью созидания. Знойный безветренный воздух был густо напоен теми особыми запахами, которые свойственны только лугам во время сенокоса, - терпкими ароматами подсыхающих скошенных трав и цветов.

Отдохнув, я направился прямо по лугу с высокой травой, достававшей метелками мне до груди, запинаясь ногами за кочки, чуть не падая. Я уже видел впереди наш стан: и телеги, и лошадей, и всех своих родных. Еще немного - и я у цели. Увидев меня, мама обрадованно сказала:

- Толя пришел!

Работа приостановилась, все подошли к телеге, у которой я поставил бураки, и немедля принялись за холодный крепкий освежающий квас.

- Вот молодец! Вот спасибо, что принес нам кваску! – наперебой с улыбками подхваливали меня.

Тут была вся дедушкина и наша семья - сено косили сообща. Отдохнув, снова взялись за косы. Лишь Нюра и Аполлон граблями растряса­ли ровным слоем скошенную траву, чтобы она быстрее сохла. Папа сел на высокое сидение косилки и тронул пару запряженных в нее лошадей. Косилка двинулась, затарахтела, в ней часто забегала туда - сюда режущая лента, утыканная треугольными острыми лезвиями, оставляя после себя ряд повалившейся на бок подрезанной травы. Я с любопыт­ством наблюдал за ее работой. Но машиной можно было косить только половину нашей делянки, ту, что тянулась в сторону реки и имела гладкую поверхность. На площади, расположенной ближе к лесу, торча­ли кочки, поэтому здесь траву приходилось выкашивать вручную. Деду­шка по старости своей не косил, а, пристроившись у телеги в тени, точил длинным бруском косы тем, у кого они затупились.

Каждый день я ходил на луга и носил в бураках квас. Работа там подвигалась быстро, так как погода стояла хорошая и скошенная трава быстро сохла, ее сгребали в валки и копны, затем сметывали в стог. По лугам уже много виднелось таких стогов, но работа все еще про­должалась и была в полном разгаре.

Однажды после обеда, когда все взрослые опять находились на лугах, я оставался дома один (Раю тетушка Пелагея взяла к себе и уло­жила спать). Вдруг среди ясного дня подул сильный ветер, взвихривая воронками на дороге пыль; откуда-то из-за дома надвинулась огромная косматая черная туча, закрыв собой все небо, и вскоре

разразилась страшная гроза.Черное небо по всемнаправлениям зигзагами полосовали ослепительные молнии, один за другим грохотали оглушающие удары грома, раскатываясь по небу и угрожающе рыча; шумящие потоки крупного частого дождя опрокинулись с неба на землю. Шло время, а гроза не только не переставала, но все усиливалась. Сгустилась мгла, стало темно, как в вечернюю пору. Ужасовладел мной! Ястоял в горнице у угло­вого окна и со страхом смотрел на рассвирепевшую стихию. Мне казалось, что вот сейчас, сию минуту еще раз ослепит молния,оглушит громовой удар - и что-то произойдет, что-то случится роковое, непоправимое, оно неможет не случиться втакую грозу! А ведь там, на лу­гах, средиэтого ада, мама, папа, там все... А что если?... Я бросился от окна через горницу ипереднюю комнату к выходной двери, сам не зная зачем. Но за нею вдруг грохнулотак, что затрясся весь дом. Я отпрянул от двери и очутился на кухне, а потом опять в горнице.

И только тутпоявилась тетушка Педагея и,заметив мое паническое состояние,стала успокаивать меня:

- Не бойся, Толя, не бойся! Гроза - она и есть гроза, ей и название-то такое дадено. Она сейчас про­йдет, грозы подолгу не бывают...

Тетушка Пелагея,старая-престарая, ссутулившаяся от тяжести многих десятков лет, еще чего-то говорила своим тихим спокойным голосом, гладя меня мягкой ла­донью по голове. Ее спокойствие подействовало на меня, и я приободрился. А гроза действительно стала посте­пенно стихать. Дождь все еще так же лил стеной с глу­хим непрерывным шумом, и свет молний бил по окнам и ошалело метался по стенам комнат, но гром грохотал уже не над самымнашим домом, а где-то за деревней и стал глуше. Ветер стих, потоки дождя постепенно стали ослабевать.На улице все было залито водой, казалось,даже дома стоят не на земнойтверди, а на воде; деревья склонили вниз намокшиерастрепанные и разлохмаченные ветром ветви. Еще черезнесколько минут стадо светлее, а неба падали лишь отдельныекапли, а потом иих не стало. Гроза прошла.

А вскоре с лугов возвратились все, ктотам был, целы и невредимы, но мокрые до такойстепени, будто кто их долго полоскал в реке.Мало того, чтоцелы - все почему-то были радостны и веселы, смеясь, вспоми­нали, как застала их гроза и негде былоот нее укрыть­ся. Спешили переодеться в сухое.

Попросивразрешения, я выбежал на улицу.Черная туча ушла на восток и висела где-то далеко за лугами и Лажем.Небо было мглистым, воздухнасыщен влагой. Мутная вода заполнила дорожные колеи, рытвины,канавы, стекала по уклонамбойкими ручьями, как весной.

Не долго думая, я закатал штаны выше колен и босы­ми ногами стал шлепать повсем колдобинам, ища, где во­да была глубже. Она казалась такойтеплой, приятной, ласковой!Увлекшись этим занятием,я направился за на­ше гумно, вправо откоторого находился лог между двумя покатыми склонами. Вот где было раздолье! дождевая во­да, сбежав сюда, образовала озерцо с затонами. Я с на­слаждением бродилпо нему, измеряя глубину воды, дохо­дившую в иных местах выше колен.Могу с уверенностью утверждать, что кто никогда не бродил босойпо лужам, тот не испытал одного изсамых больших ребячьих удовольствий!

Между тем небона западе прояснилось, засинело, там выглянуло солнце, ужеклонившееся к закату; сначала оносветило несмело, а потом лучиего хлынули на землю мощнымпотоком. И вдруг всеожило вокруг, заиграло све­жестью красок: и синеенебо, и омытая дождем изумрудно зеленая трава,и такие желистья на кустах и деревьях, заискрились бриллиантовым блеском дождевые капли на них. Я глянул на восток, куда ушлатуча, и застыл в изу­млении: широкая полоса радуги огромным полукругом опо­ясала небо. Когда же она появилась?! Казалось,что од­ним концом она упиралась в деревню Бор, а другим - в Летник. Забыв про лужи, я стоял исмотрел на нее, вос­хищаясьнежной чистотой еекрасок, безуспешно пытаясь определить вней линию перехода от одногоцвета к дру­гому. А радуга, это чудо природы, становилась все ярче и восхитительней, она величаво царила над миром с его живописными холмами, полями, лугами,лесами и перелесками. . .

11

Вскоре после сенокоса,в разгар лета, папа с мамой собрались в гостик нашей бабушкеЕвфимии Парамоновне и дяде Алексею Корниловичу Черных,жившим в деревне Глазырино,находившейся в шести километрах от Лаптева. Там был в это время какой-то престольный праздник. Ре­шили взять с собой и меня. Как водится, принарядились сами, на менянадели новую рубашку. Выехали в тарантасе в воскресенье утром. День был погожий» Сивуха бойко бежала, отмахиваясь хвостом от одолевавших ееоводов. Миновали Токтамыш, потом еще одну марийскую деревню, называвшуюся Чешкаял. По обе стороны дороги, сменяя друг друга, тянулись зеленые полосы овса» пошедшего врост, и высокой ржи, ужена­биравшей колос. Вскоре вдалипоказалось большое селе­ние под купами зеленых деревьев. Это были две деревни, разделенные глубокимоврагом, по дну которого протека­ла маленькая безымяннаяречка. Пологие склоныоврага красиво поросли лиственными деревьями и кудрявымивня­ком. Одна-деревня называлась Сердеж, другая – Глазырино. Обе стояли так близко друг к другу,что вполне могли бы обойтисьодним названием.

Проехав немного по улице Сердежа, мы свернули вле­во,вниз к оврагу,миновали мостик м,поднявшись по склону, оказались в Глазырине. Дома вэтой деревне, хотя она и была невелика, стоялив два ряда. Папа по­вернул к новому большому дому сбелыми резными налич­никами окон.Нас как будто ждали: воротатотчас рас­пахнулись перед Сивухой - это улыбающийся дядя Алексей успел отворить^ их# рвысокого крыльца сбегала тетя Дуня, жена дяди Алексея,молодая, бойкая. За нею то­ропливо скатывались по ступенькам, боясьопоздать, два черноголовых карапуза, Мишка и Борька, сыновья дяди Алексея и тети Дуни. Одному было четыре года,другому три. На крыльцо вышла и стояла на нем, не спускаясь, высокая худая пожилая женщина с застывшей улыбкойна лице - наша бабушка Евфимия Парамоновна, или просто Парамоновна, как ее все звали вдеревне.

Когда мывылезли из тарантаса,тетя Дуня поздоро­валась с папой, расцеловалась смамой, приласкала ме­ня, погладив по голове, и повела нас в дом /папа с дя­дей Алексеемостались распрягать лошадь/. На крыльце мама обняла ипоцеловала бабушку. Сзади нас, пыхтя, торопливо взбирались по ступенькам Мишка и Борька, на которых никто не обращал никакого внимания, к чему они, видимо, уже вполнепривыкли. Через сени вошли в избу. В ней была всего одна комната, но большая и светлая. Справа у входа находилась побеленная русская печь, в противоположном углу стоял стол, накрытый белой ска­тертью, над ним - киот с иконами, вдоль стен - широкие лавки; было ещенесколько грубоватых на вид стульев работы местного столяра. Напротив чела печки, обращен­ногок окнам на проезжую часть улицы, в углу,стоял небольшой кухонный стол. У входных дверей слева, опять же в углу, приткнулась простая деревянная кровать под пестрым лоскутным одеялом. Рамы окон были выкрашены белилами, пол - желтой охрой. Все в этой избебыло но­вым и свежим,так как дои был недавно выстроен.

Маму посадили у стола в переднем углу, я пристро­ился с неюрядом. Бабушка итетя Дуня сели на стулья напротив нас,и у них с мамой тотчасзавязался разго­вор о том, как мы доехали, и о житье-бытье, и о про­шедшем сенокосе, и о том, хорошо ли растет посаженное в огороде да много ли нынче ягод на кустах. Тетя Дуня по своему характеруне могла сидеть спокойно: ерзала на месте, то и дело перекладывала на коленях руки, дви­гала ногами, казалось, кто-то невидимый стоял сзади нееи все время подталкивал. Поговорив немного с мамой, она подняласьи пошла к печке, отставивот чела заслон­ку, начата ухватом что-то переставлять и передвигать в ней.

Бабушка и мама неторопливопродолжали начатую бе­седу.Я внимательно взглядывал на бабушку, на ее худо­щавоебледное с морщинами лицо, на которомне было пра­вого глаза. На его месте синелпровал, прикрытый опустившимся верхним веком.Мама мне рассказывала, что сбабуш­кой, когда она была еще молодой,случилось несчастье. Однажды летом доила она во дворе корову,которая, от­махиваясь от мух,сильно ударила хвостом бабушкепо гла­зу и повредила его. Лечение дома и вбольнице не помог­ло,глаз вытек. К одному несчастью добавилось другое: в 1919году умер муж, Корнилий Яковлевич, мамин отец. Умер неожиданно. Был ещене старый, не болел ничем. На­кануне пошелон в Лаптево навестить дочь Анну. Мама вспоминала, что домой он направился не деревней, а за­дами ее, мимо нашего гумнаи росших заним берез, и все останавливался и оглядывался вокруг, как будто чувст­вовал, что видитэто в последний раз. Пришелдомой, пе­реночевал, а наутрослучился с ним удар, от которого он скончался. Есть люди, которые молча переносят свое горе, невыказывая его. Такой была наша бабушка: она никогда не жаловалась на свою судьбу, никому не говори­ла о своих страданиях. Она отличалась тихимнравом, молчаливостью, большойдобротой, была умной, мудрой женщиной ик тому же замечательной хозяйкойв доме. Наша мама очень любила и уважала ее, радовалась, когда онаприезжала к нам в гости.

Вот и теперьони сидели друг против другаи задушевно беседовали,делясь немудрыми деревенскими ново­стями, радостями и заботами. Вслушиваясь в их неторопливый разговор, я всепосматривал на бабушкино лицо, на ееприкрытую веком пустуюглазницу. Я чувствовал и знал,что этого не следовало делать,что это нехоро­шо, но не мог перебороть себя. Такполучалось помимо моей воли.

Между тем в избу вошли дядя Алексей и папа, и я на них переключил свое внимание.Дядя Алексей, в отличие от матери, был горяч, подвижен и говорлив. Был он на­стоящий красавец мужчина:высокий стройный брюнет лет тридцати пяти с зачесанными назадкудрявыми волосами, с лицом, на котором как будто резцом на белом мраморе были четко огранены тонкий нос сгорбинкой и выдавав­шийся вперед энергичный подбородок. Серые глаза лучи­лись усмешкой. В отличие от папы, носившего подстрижен­ную бородкуи усы, дядя Алексей брился.На праздничный день он наделбрюки на выпуск и начищенные ботинки, отчего вид у него был не деревенский. Пройдясь быстрыми шагами по комнате ивзглянув на меня, он обратился кмаме:

- А старших-то своих чего ссобой не взяли - Евге­ния, Нюру, Валериана?

- Куда же всех-то? И таквтроем приехали, -отве­чала мама.

- Ну, Толю-то еще нельзя считать за целого гостя! - рассмеялся глуховатым голосом дядя Алексей, обнажая бе­лые мелкие зубы»Такое пренебрежительное замечание на мой счет показалось мне обидным:я уже не считал себя маленьким. Потом дядя Алексей резкоповернулся и шагнул ктете Дуне, находившейся у печки,и, принагнувшись, посмотрел, что она делает,

- Не так! - вдругрезко сказал он. - Вот какнадо!

Отстранивплечом тетю Дуню, он быстрым движением приподнял и перевернул на сковороде большую рыбину и продолжал что-то творить над нею, орудуя вилкой и но­жом. Потом он еще долго занимался кухонными делами вместе с тетей Дуней, причемон указывал, а она выпол­няла. Меня это удивило, так какнаш папа готовить со­всем неумел, даже кашу, пожалуй, не сварил бы. "Где же онэтому научился?" - подумал я. Ответ на этот во­прос я получил через много лет от самого дяди Алексея. А дело былотак.

В германскую войну мобилизовали его в армию и от­правили на Украину, где онпопал в школу, готовившую денщиков для господ офицеров /оказывается, были и та­кие учебные заведения!/.«Вот там-то я всемуи научил­ся: и варить, ижарить!» - смеясь, рассказывал он.По­сле окончания этойшкалы веял его себе вденщики ка­кой-то генерал,обратив внимание наего статную фигу­ру, красоту и находчивость. Денщиков угенерала было несколько, а дядя Алексей числился у негопо кухонной части. Так ипрослужил он в этой, должности до самой Февральской революции.А вскоре после неестарая ар­мия стала разваливаться, началось массовое дезертир­ство. Летом 1917 года,махнув на все рукой, втом чис­ле и на своего генерала, подался из фронтовых мест и дядяАлексей, решив направиться домой. Но домой он не попал. Пока он скитался по станциям и полустанкам, ехал в переполненных солдатамипоездах, пронесся слух, что Временное правительство издало указ, согласно ко­торому дезертировследовало довить и даже приговаривать к расстрелу. Что тут было делать? Дядя Алексей решил нерисковать своей годовой. Но и к генералу ему возвра­щаться ие хотелось, да и где онтеперь, этот генерал? Подался он в Киев, где, как он узнал,была создана ко­мендатура, в которую направляли выловленных дезерти­ров, а оттуда снова направляли по полкам. Разговорился ей там с такими же шатунами, как сам, сказал,что очень бы хотел попасть в механизированный полк, единственный в товремя в России, находившийся в Петрограде, так как имел большую любовь ко всякого рода мастерству и технике.

- А хочешь научу, как надо сделать? – вдруг спросил один солдат, свесив лохматую голову с верхних нар. - Явись к здешнемуначальству и скажи,что ты дезерти­ровал изэтого самого механизированного полка.Вот тебя туда и направят,как бы возвратят.

Дядя Алексейпослушался этого совета.

- Так и вышло, -рассказывал он после.– Отправили меня в Петроград.Явился в полк. А тамне стали допытываться, что да почему, посчитали меня новым пополнением. Были в том полку на вооружении броневые автомо­били и мотоциклы. А мнечто надо было? Подучиться хоте­лось всей этойтехнике. Страсть, как хотелось!Ну, и очень многому я там научился.Не столько офицеры учи­ли, сколько друг от друга перенимали. Там я и кузнеч­ным делом овладел...

Когда кончилась война,вернулся дядя Алексей домой и завел себе кузницу. И не было такого кузнечного или слесарного дела, которого бы онне зная и не умея. Прошло какое-товремя, и в избе дяди Алексея уже шумел пир горой. Вокруг длинного стола тесно сидели хозяева и гости. Среди них,кроме нас, были маминдядя, Фе­дор, степенныймужик, уже в годах, ее старшая сестра Устинья, потерявшая мужа в минувшую войну, ещекакие-то мужчины и женщины, молодыеи пожилые, - всёродствен­ники, но мнесовершенно не известные.

Стол был заставлентарелками со всякой снедью; тут бросались в глазаи огурчики нарезанныео зеленым обод­ком,и огурчики малосольные целенькие,и соленые ры­женькие боровики в сметане, и соленые белые грузди в собственном соку,и студень, посыпанныйукропчиком для освежающегозапаха, и отменныекараси, над кото­рыми передэтим колдовал дядя Алексей, и желтевшие жир­комотваренные да обжаренные курицы, и, наконец,удоб­но разлегся посреди стола вбольшом блюде целенький жареный поросенок сприятной мордочкой, весьобложен­ный лучком иразными другими приправами. Не успевало освободиться какое-нибудь блюдо,как дядя Алексей пово­рачивал раскрасневшееся улыбающееся лицо к жене:

- Дунь, давай-ко!

Тетя Дуня вскакивала ибойко бежала в кухонный угол чего-то несла оттуда и ставилана стол на освободивше­еся место. Дядя Алексей, междутем подливал гостямв рюмки водку избутылок, невесть откуда появлявшихся, и сдабривал приглашениев очередной раз выпить веселыми шутками да прибаутками, на которые был мастер.Любил он принять гостей на широкую ногу и попировать с ними шумнои весело! Гости неотказывались, пили: мужчины, запрокинув головы и выставив вперед бороды, по полной, а женщины лишь пригубливали. Лица у гостей становились все краснее, а их разговоры все громче.

Я. тоже сидел за столом между мамойи бабушкой. Бабушка спрашивала меня, чего я хочу, и подкладывала мне то одного,то другого. Скоро я наелся и отнечего делать наблюдал за всем, что происходило вокруг менях слушал пьяный говор,который мне уже порядкомнадоел, и думал о том,как бы мне отсюда выбраться.

И тут мнепопали на глаза Мишка и Борька,брошенные и забытые всеми.Они устроили себеразвлечение. Свобод­но расположившись на полу между столом и дверью, необращая никакого внимания на шумевших гостей, какбудто их тут и небыло, они с увлечениемзанимались игрушечным, конем: то поднимали его на дыбы, то, толкнув вперед,гнались за ним на четвереньках, шлепаяпо полу ручонками. Конь этот действительно был замечательный. Вырезанныйиз толстой фанеры и яркораскрашенный, он стоял на дощечкес четырь­мя колесиками под нею. Но самое-то главное состояло в другом: когда конькатился, то черная грива у него на­клонялась товправо, то влево, а такой жечерный хвост то поднимался, то опускался, отчего создавалось впечат­ление, что коньна самом деле живой и на самом делебе­жит. Мне захотелосьрассмотреть его поближе, чтобыпонять, с помощью какой хитроймеханики приводятся в дви­жениегрива и хвост, однако исполнить свое желание - встать из-за стола и присоединиться к ребятам - я нере­шался: "Подумают еще, что ятакой же маленький, а ведь мне как-никак ужевосьмой год идет!"

Но тут у Мишки сБорькой, возникла ссора. Бежавшего пополу коня быстреедогнал Борька и сам хотел запус­тить его в другом направлении, но подоспевший Мишка по правуболее сильного ухватился за коня и стал тянуть к себе. Вмигмежду ними закипела свара: отброшенный конь валялся на полу, Борька с остервенением вцепился в волосы Мишки, а Мишка дубасил кулакамиБорьку по че­му попало,стремясь оторвать егоот себя. Хотя они оба проделывали все это молча,но шум все-таки возник, и тут увидела их тетя Дуня. Толкнув вплечо мужа, с увле­чением рассказывавшего что-то гостям, она сказала ему:

- Уйми ты их!

Дядя Алексей,взглянув в сторону детей и поняв, что между ними происходит, быстро встал, подошел к ним, нагнувшись, схватил Мишку, кинулего себе на левую руку, а правой звонко шлепнул егопо тому месту, которое у человека для этого создано. Мишка не заплакал, не за­кричал, а выдержалэкзекуцию молча, что свидетельство­вало о том, что такое длянего не впервые и что он к этому привык. У нашего папы и дяди Алексея подход к решению воспитательных проблембыл разный: папа прибе­гал к слову ивнушению, а дядя Алексей к ремню, пола­гая, что он вразумляет доходчивее и быстрее. Донеся Мишку до окна у кухни, он резко опустил его на поли сказал:

- Стой тут!

А сам обратился к Борьке. Но тот уже стоял в углу между кроватью и стеной, вытянув ручонки по швам и под­няв кверху испуганную мордашку с вытаращенными глазами, как бы говоря всем своим видом: «Я уже стою! Я уже стою!» Дядя Алексей погрозил ему пальцем и сказал:

- Смотри у меня!

Потом повернулся к столу и селна свое место. продолжался.

Я с изумлением взирал на разыгравшуюся сцену: у нас дома ни драк между детьми, ни битья их никогда не было.

Между тем Мишка и Борька, постояв немного и видя, что на них внимания больше не обращают, переглянулись между собой, тихонько сошлись на прежнемместе, на по­лу, и продолжали игру с конем как ни в чем не бывало, стараясь нешуметь.

Наконец, гостям стало тяжкоот съеденного и выпито­го, и они, кбольшой моей радости, встали из-за стола, чтобы передохнуть. Все вышли во двор, на свежий воздух. Солнце уже перевалило через свой зенит. Жара спала. Ды­шалось легко после душной избы. Дядя Алексей повел муж­чинпоказывать свою новуюкузницу, которая стояла тут же, водворе, а женщины /и я с ними/ во главе с бабуш­койотправились осматривать сад и огород, располагавшие­ся сзади дома. По площади они были гораздо меньше, чем унас в Лаптеве, но всездесь было ухожено и росло пре­красно: кусты малины, смородины,крыжовника были усы­паныягодами; на яблонях краснелибоками наливавшиеся плоды; на ровных грядках топорщился кверху зелеными перьями лук; раскинула в стороныширокие листья капус­та, ещене начинавшая завиватьсяв вилки; кудрявились светло-зеленые метелкиморкови; виднелись фиолетовые с краснымипрожилками листы свеклы ивыставлявшиеся из земли желтые бока репок. Бабушка Парамоновна водила нас между грядок ипоказывала все это богатство, к со­зданию которого немало приложили старания ее трудолюбивые руки. Но вот она подвела к грядке, сплошь покры­той невысокими травяными кустиками с небольшими красно­вато-зелеными листочками, торчащими во все стороны. Она нагнулась, раздвинула руками этилисточки - и вдруг под ними ярко зардели крупные и сочные ягоды клубники. Бабушка срывала их иклала мне в руку, говоря:

- Ешь, Толя, ешь!

Она приглашалаесть и других, кто был тут с нами. Я не заставилсебя упрашивать - не было сил для этого: так сладки и душистыбыли эти ягоды. Почему-то у нас вогороде такие ягоды не водились. Осмотрев сад и ого­род дяди Алексея, пошлик дяде Федору, который хил в доме через дорогу наискосок.И у него в огороде запом­нились мне грядкис этой чудеснойягодой клубникой...

Домой, мы возвратилисьтолько поздно ночью.

12

Летом в деревнепочти не бывало перерывовв рабо­те. Заканчивался сенокос - начиналась вывозка навоза на полосы,оставленные под пар, вспашка их, а там,глядишь, уже пожелтела рожь - надоготовиться к жатве. Но, несмотря набольшую занятость, по воскресеньям люди не работали:это был день отдыха. Дедушка, Настяи Катя обычно уходили в Токтамышв церковь к обедне.Папа и мама наводилипорядок в доме и водворе. Наша молодежь любила подольше посыпать в этот день,а потом, поздно позавтракав, отправлялась на реку купаться. Место ку­пания были в стороневерхнего конца деревни: надо было прейти вдоль Елнерки, а потом свернуть влево к лугам. Этозанимало не более15-20 минут. Сюда приходили взрослые парнии мальчишки. Девушки купалисьнемного по­дальше потечению реки, за поворотом, иникто из парней несмел туда ходитьи подсматривать, что строго соблю­далось - такие тогдабыли порядки!

Когда старшие братья шли на реку, увязывался за ни­ми и я. Там было весело. Преждевсего все спешили выку­паться. Парни, хвастаясь силой и ловкостью, разбежав­шись, прямо головой бросались в воду а,вынырнув, „са­женками" переплывалиреку. Потом начиналиплавать напе­регонки - ктобыстрее, играя, барахтались в воде,но­ровя окунуть с головойодин другого. Мы, маленькие, ко­пошились на мелководье у берега.

Накупавшись вдосталь,парни, валяясь в траве,гре­лись на солнышке, отдохнув,затевали борьбу иди,разде­лившись на две партии,с азартом игралив лапту. Так проходило время до самого обеда.

Я уже умелнемного плавать. Этомуискусству братья учили меняеще в прошлыегоды. Кто-нибудь поддерживал меня забока, я же быстро-быстро греб рукамии булты­хал ногами,но как толькоменя отпускали, я начинал тонуть изахлебываться. В этом жегоду я мог самосто­ятельно держаться на водеи плавал вдоль берега,одна­ко все еще нерешался переплыть на ту сторонуреки. Это было моим заветным желанием! Тотберег манил, при­тягивал к себе,как магнит, но донего казалось так да­леко, хотя ширина реки была всего каких-нибудь метров тридцать!

Но вот однажды в такое же воскресенье, когда было много купающихся, я стоялпо грудь вводе около Евгения и Валериана, которые, наплававшись, отдыхали. Оттолкнувшись ногамиот дна, я поплыл в сторону противоположного берега, нарочно держась на виду уних. Плыл, плыл и,оглянувшись, увидел, чтонахожусь на середине реки. Что делать: повернутьназад или плыть вперед? Как-то само собойполучилось, что я поплылвперед. Не чувствовал, что силы уже наисходе, руки устали, не хватало дыхания. Ноберег-то, желанная цель моя,близко! Еще немного донажать, ещеодно усилие! И вдруг я почувствовал, что рука моя коснулась дна. Ятотчас же встал на ноги иповернулся лицом к противоположному берегу, откуда началось этопамятное для меня транс­речное плавание. Услышалголос Вали, которыйсказал Евгению, глядя на меня:

- Переплыл ведь!

Ноя едва стоял на ногах от усталости, тяжело дышал и чувствовал, что моесердце готово выпрыгнуть из гру­ди.Прошло немало времени,прежде чем силы возврати­лись ко мне. Теперь я со страхом думал о том, как по­плыву назад. Евгений, видимо, почувствовал мое состо­яние и крикнул:

- Плыви, плыви, не бойся!

И, ободренный им, я поплыл. Но странное дело: обратный путь мне не показался таким длинным, трудным и тяжелым! И только тогда, когда вышел на берег и одел­ся, я ощутил огромную радость от того, что достиг же­ланной цели, радость победителя! Я с гордостью говорил об этом своим сверстникам. Придя домой, не удержался и похвастался перед папой и мамой:

- А я сегодня на тот берег плавал!

И весь день был наполнен для меня этимрадостным ощущением.

В воскресные дни,ближе к вечеру, принарядившиеся парни и девушкивыходили на гуляние. С верхнего и ниж­него конца деревни онипарами и группами, не торопясь, степенно стекались к нашему дому,где всегда проходи­ли эти гуляния: во-первых,дом находился в центре де­ревни, а во-вторых, около него место было попростор­нее, таккак между ним и домом соседки Петровны росло десятки полтора больших берез, неотгороженных от проезжейчасти улицы. Место было красивоеи удобное для всяких сборов. У ворот соседей и унас вдоль длинного дощатого забора, отделявшего сад иогород от улицы, стояли скамьи. Посидев на них ипоговорив, девушки, в белых кофточках о вышивкой, а то и вплатьях, с лента­ми в длинных косах, поднимались и становились в круг. Взявшись за руки, ониначинали медленно двигаться по кругувправо, и одна изних, наиболее голосистая, за­водилапесню. Ее тут жеподхватывали все остальные.И вот в тактнеторопливым шагам звучала такая же неторо­пливая, протяжнаяпесня. Эти песни таки назывались "круговыми". Девушки делали вид, что целиком заняты песней, но украдкойбросали взгляды в сторонупарней, сидевших и стоявшихнеподалеку. Парни не выдерживали долго одиночестваи один за другим вставали в круг между девушками -конечно же, каждый околотой, кото­рая большенравилась! И вот взвонкие высокие девичьи голоса вливались низкиемужские, теперь песнязвучала более мощно ивыразительно, на два-три голоса.Каждый год в праздничном кругу появлялись новые лица – это молоденькие девушки,которые только что вышли изпод­росткового возраста, стали невеститься. Для скольких из них встать впервые в этот деревенский кругбыло та­ким же желанным инастолько же волнительным событием, как, например, для Наташи Ростовой еепервый бал во двор­це!В кругу виднелись парнис первым пушкомна верхней губе, которые, казалось,еще вчера считалась мальчиш­ками.

Закончив песню,круг останавливался, но нерасхо­дился. Так и стояли,отдыхая, разговаривая, обмениваясь шутками. Через минуту - две возникалановая песня, такая же протяжнаяи мелодичная, какпочти все наши северные песни.

Невдалеке от кругана лавках и скамьях, бревнах и завалинках, на чем попало сидели мужикии бабы, что помоложе, шныряли стайками туда-сюда мальчишки всех воз­растов и я срединих. Иногда, остановившись, я чутко вслушивался в песню, что несласьиз круга, не вслова ее, а в мелодию, вголоса, которые ее выводили. Здесь жевместе со всеми были Евгенийи Валериан, Нюра, бой­кий и везде успевающий Аполлошка с озорными главамии черными раскрылыми бровями,соседские Володя и Александр - сыновья Ивана Емельяновича.

Но вот после очереднойпесни круг распался. Парни и девушки, отойдя в сторонку, стояли кучками. Вдруг, как будто она только этогои ждала, зажилась вальсом гармонь.Гармонистом был Гринька-горбач. Сидел он со своей гармонью на лавке средипарней на почетном месте. Жил Гринька внижнем конце деревни. Отец его, Кузьма Васильевич, человек с лицом, густозаросшим рыжеватой бородой,любил рыбачить, бродить сружьишком по осенним пустым полям иперелескам, однако толкуот всего этого для семьине было никакого. Но зато в жене онимел- настоящий клад. Была она очень искусной повивальнойбабкой, и все парни и девки, мальчишки и девчонки в нашейдеревне при родахбыли восприняты ею.И не было унее случая, чтобы женщина неразродилась иди погиб ребенок! Вотза это она, ужапожилая, высокая, худая, очень умная, пользовалась большим уважением нетолько у баб, одаривавших ее, не скупясь, но и у всех мужиков.

Но вот своего младшего сына, Григория, она не уберегла: где-то упал он, ударился обо что-то, повредилпозвоночник, и ни она сама,ни врачи не смогли емупомочь,

и стал расти у него горб,с годами становившийся все большеи больше, выпирая: сзади спину, спереди - грудь. Но гармонистом Гринька был отменным!Невольно заслуши­вались ого, когда выразительно, с душой играл онза­хватывающие вальсы "Лесная сказка", "Амурские волны", мелодии разныхпесен.

Вот и теперь он начал свальса. Все повернулись к нему, слушая. Но вальс в деревнемало кто умел тан­цевать, поэтомуон, оборвав его, вдруг ударил плясовую - и началось лихое веселье. Ораву на площадку, образо­вавшуюся около гармониста, подалисьтри девушки, быст­ро,в такт музыке перебирая ногамив башмаках. Тоони выбивали чечетку на одном месте, то пускались по кру­гу,подбоченясь, уперев левуюруку в бок, правую сплаточком выставив вперед, то, резко повернувшись, двига­лись в сторону, проплываядруг перед другом, свызовом наступая на парней. Теринулись за плясуньями, обходя, окружаяих быстрым переборомног с молодецкимразворо­том плеч, то пускались перед нимивприсяд­ку, выбрасывая ноги в стороны. Тесняк толпаокружала пляшущих, каждый смотрелна них внимательно, сулыб­кой, оценивая их мастерство и любуясь ими.Но вот пля­суны, утомившись, одинза другим выходили иа круга и скрывались в толпе,но тут же на их место появлялись новые, и пляска продолжалась отем же жаром, о той же

лихостью.

Есть что-то разгульноеи разудалое, глубоко воз­буждающее в русскойпляске, когда кажется, что этим пляшущим сам чёрт не брат!Даже если не пляшешь, а тольконаблюдаешь за теми, кто, не щадясил, выделы­вает немыслимыеколенца, то невольно напрягаешься ш сердце начинает гулко стучать в груди!Коли правда, ч-то в пляске,как и впесне, выражается национальный характер народа, то горяч,порывист, стремителен, на­порист инеукротим русский народ!

Когда пляска была ещев разгаре, вдруг гармонь как-то нестройно рявкнула и замерла:это гармонист не выдержал, его усталые, онемевшие пальцы перестали слушаться.

Организовалитихую, спокойную игрув «ручеек»: игра­ющие попарно выстраивались в две шеренгилицом друг к другу, взявшись за руки. Тот, кто остался без пары, согнувшись, бежалпо образовавшемуся живому коридору, хватал за руку и уводил кого-нибудь: парень - девушку, девушка - парня. Онистановились в начале "ручейка", а тот, кто остался без пары,шел в конец его иначинал "водить".Так и тек "ручеек", неостанавливаясь.

Потом играли в горелки, весело гоняясь друг за другом. Тут надо было иметь много ловкости и сноровки и тому, кто водил, и той паре, которая обегала его с двух сторон.

Между тем солнце уже закатилось, небо на западе еще долго полыхало ярким пламенем, но и оно постепенно погасло, оставив на горизонте лишь узкую красную полоску. Наступила ночь. Но светлы северные ночи. В их прозрачном сумраке видны и дома, и деревья, и люди, и не надо фонарей, чтобы продолжать игру на улице.

Девки и парни снова встали в круг, качнулись, двинулись, опять стройно зазвучала протяжная песня в тихом вечернем воздухе, дале­ко летя ввысь и вширь, разносясь по деревне, ударяясь в темный молчаливый лес за Елнеркой, слабыми отзвуками проникая сквозь него на далекие луга. Казалось, вся природа, притаившись во мраке, чутко слушала эту щемящую душу, призывную песню, только ею и жила, в этот миг.

Но пора и расходиться: ведь завтра рано утром снова, за ра­боту !..

Вспоминая все это, не могу согласиться ни с Карлом Марксом, ни с Лениным, утверждавшим, что жизнь крестьян характеризуется лишь дикостью и невежеством, ни с теми писателями, которые изобра­жали эту жизнь в такой же тональности, примером чему являются очер­ки Глеба. Успенского о деревне и рассказы Чехова "Мужики" и "В ов­раге". Действительно, не легка была жизнь деревенского люда, мно­гих давила нужда, но и при всем том никогда не иссякала духовная жизнь народа, выражавшаяся в его мудрых, интересных, красочных сказках, глубоко лиричных необычайно разнообразных по содержанию и звуковому оформлению песнях, в пословицах, поговорках, частуш­ках, плясках. Все это духовное богатство, выработанное сообща в течение многих веков, кило и постепенно развивалось, беспрерывно обогащаясь, видоизменяясь по содержанию и форме, являясь могучей опорой народа в его нелегкой борьбе за существование. Лишись народ этой своей духовной силы, оскудел бы он сначала умственно, а потом и физически, и, может быть, в конце концов погиб бы, исчез, перестав существовать как национальность. Не потому ли малые народности так старательно оберегают и стой­ко защищают то самобытное, что есть в их национальной культуре?

13

Возвращаюсь к жизни нашей семьи. В свободное время, по вечерам и в воскресенье, молодежь много читала, осо­бенно Евгений. У него была привычка читатькнигу стоя у окна, близко поднося ее к глазамиз-за сильнойблизо­рукости, которую недостаточно корректировали очки. Он читал настолько увлеченно, что еслинаталкивался на смешные ситуации, то громко хохотал, вызывая удивление у окружающих,которые, глядя на него, тоже начинали улыбаться.

Валериан любилрисовать. Причем этобыло одним из тех сильных увлечений, которыезакладываются в челове­ка самойприродой и живут в нем доконца дней его, при­нося ему и радости, и огорчения. Валя то и дело рисо­вал вбольшом блокноте или на листах ватманской бумаги какие-нибудь пейзажи,чаще всего копируя их срепро­дукций картин известныххудожников, но иногда делал наброски и с натуры. Рисовал он и карандашом, и акварельными красками, и, как мнеказалось, получалось у него очень хорошо: туттебе и темно-зеленыеели, и светлая зелень лиственных деревьев, и кудрявые кустар­ники,и лужайка с яркими цветами. Хвалили Валю и взрослые. Валямечтал о художественной школе,чтобы учить­ся рисованию по-настоящему, профессионально. Обэтом не раз шел разговорв семье. Но где она,такая школа, есть? Может, в Казани, а может, итого дальше. Здесь жепоучиться: рисовать было не у кого. Только какие-нибудь азыизобразительного искусства можно было пере­нять у школьного учителя по этомупредмету. Хотелось емуиметь настоящие художественные масляныекраски. Долго не могли ихкупить: нигде не было. Но помогдядя Вася, который в это время жил уже в Сернуреи заведо­вал магазиномканцелярскихпринадлежностей. Однажды папа, возвратясь с базара, первым делом подошелк Вале и молча с хитроватой улыбкой протянул емупродолгова­тую коробку. Валявзял, развернул ее и ахнул:

- Краски!..

Он положил коробку на стол, откинул крышку и с восхищением смотрел на небольшие тюбики, лежавшие в два ряда в маленьких ячейках, по очереди брал каждый из них, прочитывал, что написано на этикетке, и произносил:

- Кармин!... Берлинская лазурь!... Зеленая светлая!...

И так до тех пор, пока не перебрал все тюбики, которых было штук тридцать. А на следующий день он уже подвижнически рисовал этими красками, не отрываясь для отдыха.

Евгений мечтал о скрипке. Игре на ней он учился в педагогическом училище, но своегоинструмента, увы!, у него пока не было.

По воскресеньям,рано утром, Валя с Аполлоном,и я с ними, уходили удить рыбуна Лаж, а иногда все вме­сте,во главе с мамой,отправлялись в дубровы за грибами. Лесэтот был в километре позади деревни, но егоне видно было из-за поднимавшегося на запад склона увала. Этот склони все пространство вправои влево от него ибыло деревенским полем, поделеннымна полосы между хозяевами по числуедоков.

Однажды в воскресеньепосле обеда папа запряг Сивуху в тарантас, селв него на мягкое душисто сено, веял в руки вожжии, увидев, что я попусту толкусь во дво­ре, сказал:

- Поедем в поле,посмотрим, что там делается.

Я как будтотолько и ждал этого приглашения: про­ворно взобрался в тарантас ипристроился рядом с отцом. Выехали через задние ворота, миновалиНастину избушку, низкое, ноширокое гумно, березы, шумевшие листвой на ветру,которыми заканчивался приусадебный участок деда, а потом повернули вправо, всторону нижнего конца:по задам деревни проходила неширокая дорога, которойполь­зовались, когда выезжалиработать в поле.Отец ударил вожжой по спине Сивухи,и она с шагаперешла на неторо­пливую рысь.Спустились в овражек, в котором я не так давно,стоя по колено в мутнойи теплой дождевойводе, любовался радугой,вымахнули на косогор и,не доезжая до конца деревни, свернули влево на узкую чуть заметную дорогу, поднимавшуюся по склону увала на запад, к Дуб­ровам.День был жаркий, но не душный. На синем небе повисли редкие белыеоблачка. Справа от дорогибыло пустовавшее паровоеполе с перепаханной черной землей, слева - полосы ржи, разделенные межами сросшей на них лебедой иполынью. Лето уже перевалилона вторую поло­вину, наступилавгуст. Рожь давно выколосилась,нали­лась и становилась желтой.Легкий ветерок налетал на неепорывами, нагибал полныеколосья, отчего беспре­рывно возникали,как на море, волны,но только желтые, которые безостановочно бежали, гнались друг за другом, и любо было видеть под лучами солнца это неспокойное, колышащееся ржаное поле. Отцутоже по душе была эта дорогая каждомуземледельцу картина, о чемможно было судить по его лицув легкой улыбке и светящимся в при­щуреглазам.

- Тпру..у..! - вдруг остановил онСивуху, вылез из тарантаса и сделалшаг в сторонуполосы. Полоса эта была какая-то особенная,она сразу обращала на себя внимание: рожьна ней на две четверкибыла выше, чем на соседнихполосах, стояла густая, плотнойстеной, с длинными остистымиколосьями. Корешки ее уземли рас­положились ровнымирядами. "Сеялкой посеяно, значит, это наша полоса", - подумал я. Лицоотца еще больше засветилось, он былявно доволен. Сорвав один колос, он растер его владонях, вышелушил все зерна,полные, но еще влажные,легонько сдул полову, сгрудилзерна на ладони левой руки, пересчитал их, отделяя каждое согнутым указательным пальцем правой.Потом положил несколько зеренв рот ипожевал их зубами.Бросив остальные зерна на землю,отряхнув руки, громко сказал, как мнепоказалось, и себе, и мне, и лошади Сивухе:

- Не меньше 150пудов с гектара будет!

Он еще полюбовался на полосу, потом сел в тарантас, и мы поехалидальше. Ездили еще долго, вразных местах поля видели иовес, и ряды окученной картошки, и горох, выбросивший стручки,и жен с удивительной красотойего нежного голубого цветения.Все росло хо­рошо в этом году.

- Как там в поле-то? - спросила мама, когда мы возвратились.

- С того понедельника жать начнем! - коротко отве­тил папа.

- Опять за работу... - сказал Валя, и в голосе его прозвучала нотка неудовольствия. Почувствовав это, па­па ответил:

- Нельзя без дела-то... Медведь - и тот делом жи­вет: ходит по лесу даягоды собирает!

Период жатвы - самоетяжелое время для жителей де­ревни, и неслучайно названо оно "страдой" - от слова "страдать". Жали серпом, низко нагнувшись, под паля­щим солнцем втечение всего дня.Нюра, Евгенийи Вале­риан о Аполлоном, возвратившись вечером домойи поужи­нав, тотчасвалились в постель:им было уже не до чте­ния, рисования илишуток. Однажды утром пошелмелкий затяжной дождь, ударыего капель о дощатуюкрышу амбара, на чердакекоторого мы спали,создавали тихий успокаивающий шум. Если дождь, то жатьнельзя, можно еще долежать иотдохнуть, и, какпотом признался Евге­ний, онслушал этот шумкак приятную музыку.

Теперь бураки с квасомя носил вполе и опятьтут и там видел белыекофточки женщин, белёсые, выгоревшие на солнце рубахи мужчин» темные на спине от пота, распаренные лица жнецов. Но все работали, спешили, не считаясь с усталостью, дорожа погожими днями. Попада­лись навстречу и виделись по всему полю медленно дви­гавшиеся высоко нагруженные желтыми снопами возы, по сравнению с которыми запряженные в них кони казались игрушечными.

Вот и жатва кончена! Впередикрестьянину предсто­яло еще много всяких дел: и лентеребить, и картошку копать, и вогороде убирать, однако считалось,что главное уже сделано -сено скошено и хлеб убран.

В это лето произошло еще одно событие, которое хо­чется отметить: у наших соседей, у Ивана Емельяновича, появился новый дом.

С весны у них во дворе застучалитопоры, завизжа­ли пилы - началась стройка. Старыйдом, отживший свой век,нанятая артель плотниковразвалила, бревна и дос­ки растащила в стороны, а на освободившемся месте зало­жила новое строение.Обтесанные топорами, обструганные рубанками желтоватые, свежие сосновыебревна, пахнущие смолой, венцами ложились друг на друга.Теперь я каж­дый день бегал к соседям и подолгу наблюдалза ловкой и спорой работой плотников.

В начале стройкипроизошло одно досадное недоразу­мение. ИванЕмельянович еще зимойнагнал бочонок само­гона» чтобы угощать работающих, а когдаони явились - хвать-похвать, а его нет!.Екатерина Никаноровна при­ступила к мужу со всей строгостью:

- Иван, куда девался самогон?

Пришлось ИвануЕмельяновичу поведать женепечаль­ную историю:

- Да вишь ты, я всепонемногу пробовал, неиспор­тился ли он…

Ведь вот беда какая приключилась! Но выход был най­ден,и стройка бег задержки продолжалась.

Сыновья Ивана Емельяновича, Иван,Владимир и Александр,все дни были в работе,а маленькие дочки, Нюра и Валя, незная, куда приткнуться, часто приходили к нам,и мы вместе игралина дворе у дедушки, прихватив с собойи нашу Раю. Нюрабыла постарше меня наодин год. Говорила она тихимголосом, спокойно иигры при­думывала спокойные.Валя, ровесница Раи, была более подвижной и энергичной. Она сильно заикалась/кто-то испугал ее/. Сгодами этот недугсгладился, но остатки его преследовали еевсю жизнь.

Но вот, наконец,плотники последний раз стукнули топором, забилипоследний гвоздь - и рядом снашим встал новый дом состроверхой крышей, чистыйи свежий, на который приятно было посмотреть.

14

Обозначились первые признаки конца лета. В скошенных лугах со стоящими на них стогами сена, сжатых пус­тых полях, деревьях, потерявших весеннюю свежесть и залитых спокойным светом солнца, разлившемся вокруг особом покое чувствовалась усталость природы от всего совершенного ею за весну и лето: от буйного цветения, неудержимого роста, обильного плодоношения трав, посевов, овощей, ягодных кустов, плодовых деревьев - всего, чем она богата. Казалось, природа исчерпала свои силы, которые были у нее, и теперь, утомленная и довольная всем сотворенным ею, отдыхает, как молодая мать, родив­шая ребенка. Дни стали заметно короче, ночи - темнее и холоднев, а по утрам обильная роса ложилась на траву, серебря ее.

Поведение сестры Нюры и старших братьев из­менилось: у них исчезла постоянная непринужденность и веселость, они стали задумчивее, собраннее; их заботи­ли скорый отъезд из дома и предстоящая учеба.

Вскоре начались их сборы в дорогу, и они отправились: Нюра с Евгением в Уржум, а Валериан с Аполлоном в Куженер. В доме без них стало непривычно пусто и ти­хо. Теперь часто можно было видеть маму сидящей на кух­не или в комнате с неподвижными руками на коленях, опу­щенной головой и скорбными складками у кончиков губ: это она грустила по уехавшим детям. Я понимал ее состо­яние и в такие минуты не подходил к ней и не беспоко­ил ее.

Сам я в эти дни находился в тревожно-радостном ожидании: мне тоже предстояло идти в школу. Кто не волновался перед тем, как идти первый раз в первый класс!

Вот наступил, наконец, этот долгожданный день - первое сентября. Рано утром я был уже на ногах, торопливо оделся, умылся и позавтракал, перекинул через голову на плечо лямку от черной холщевой сумки, которую мне сшила мама для учебников и тетрадей, и бегом помчался на улицу. А по ней, догоняв друг друга, шли в сторону

верхнего конца мальчишки и девчонки нашей деревни, направляясь в школу.Я присоединился к ним.Тут были и мои сверстники, шедшие в школу, как и я,впервые, и ребята постарше. Выйдя за околицу, мы,разбившись на небольшие кучки,направились по дороге в сторону Токтамыша.

Школанаходилась по выходе изэтой деревни на высо­ком голом месте.За нею, в отдалении, стояла красивая деревянная церковь.Бревенчатое здание школы былоне­казисто и мало: в немимелись всего две классные ком­наты, разделенные узким коридором,где ребята раздева­лись, вешаяпальтишки и шубенки на вбитыев стены гвоз­ди. Вкаждой из этих комнатзанимались два класса: первый с третьим,второй с четвертым.Напротив школы, метрах в тридцатиот нее, стоялмаленький домик, в ко­тором была всего одна небольшая комната: здесь жили две учительницы.

Когда мы подошли к школе, околонее уже было мно­го ребятишек, которыетолклись, перебегали с места на место. Помню,что я очень волновался и снетерпением ожидал, что же будет дальше, поворачивал голову из стороны в сторону.

Вот на крылечке учительского дома показались две женщины: обе молодые,одна стройная, в белойкофточке и черной юбке, соткинутой назад головой, что придавало ей строгий,горделивый вид; втораябыла ростом пониже, в синемплатье. Та, чтов белой кофточке,отошла в сто­рону,остановилась, глядя на нас,и громко, внятно сказала:

- Ребята, кто из васв первый класс, подойдитеко мне.

Мы, человек двадцать, торопясь итолкаясь, ринулись к ней и остановились в ожидании,глядя ей в лицо. Она построила нас парами,пересчитала, потом повела вшко­лу, идя впереди; изкоридорчика направилась в класс, что справа, рассадила нас по партам тожев правой сто­ронекомнаты. Я оказалсяна второй партеот учитель­ского стола. Она велела нам сидеть тихо, а сама вышла, потом возвратилась с ученикамитретьего класса. Велев им приготовиться к уроку, учительница подошла к нам, оглядела и сказала:

- Ребята, я буду вашей учительницей. Зовутменя Клавдией Павловной. Я будуучить вас читать и писать, считать, решатьзадачи. Многое предстоитвам узнать. Но для этого каждыйиз вас должен стараться, бытьпри­лежным…

Слова эти были обычные,какие всегда говорят учительницы на первом уроке в первомклассе, но тогда мне казалось необыкновенным все, чтопроисходило со мной и вокругменя, и слова учительницы показались тоже необыкновенными, значительными. Явнимал ей сумилительной детской восторженностью, хотелпоскорее узнать все то, чемуона обещала научитьнас, и для этогобыл го­тов и кстаранию, иприлежанию...

Так началось моеучение, первый робкийшажок на длинном итрудном пути познания.

Клавдия Павловна была строгой учительницей. В шко­ле вместе учились дети русскиеи марийцы, но обучение велось только на русском языке.Марийцам первоначально учиться было, конечно, трудно,так как невсе они до­статочно владели русским языком.К их счастью, Клавдия Павловна хорошо говорила по-марийски. Видимо, она роди­лась и росла врусско-марийской деревне. Муж унее был тоже мариец.Он работал в Сернуре вкаком-то учрежде­нии и приезжал к нейтолько на воскресенье. Клавдия Павловна, если замечала, чтокто-то из марийских ребят не понял сказанного ею по-русски, тотчасразъясняла это по-марийски.

Хотя я и не относился к числу первых учеников, одна­ко был прилежен и старателен,чувствовал свою ответственность: на уроках внимательно слушал и старался все делать так,как велела Клавдия Павловна.Возвра­тившись из школы и наигравшисьс ребятами на улице, я вечером, усевшисьза столом у керосиновой лампы, доста­вал букварьи тетради, читал и писал,слагал и вычитал, доходил до всего сам, обращался за помощью к маме лишь в томслучае, когда у меня что-либо неполучалось. А утром - опять в школу!

Иногда мы,ученики, возвращались изшколы не проез­жейдорогой, а в сторонеот нее, вдольречки Елнерки, прокопанной некогда бобылем Степаном, радизабавы бро­сали в неепустые бутылки из-под молока, котороес лом­тем хлеба давали нам матери на полдник, следили, как течение неслоэти бутылки, иподталкивали их прутиками, если они где-то застревали. И,конечно, в товремя, гля­дя на меня, круглолицего мальчишку вмятой кепчонке, пальтишке нараспашку,с школьной сумкой, закинутойза спину, увлеченно, сазартом подгонявшего тонкойпалоч­кой лежавшую на бокупустую бутылку, плывущую в струе воды, -глядя на меня в то время никто не взялся бы предположить,, чтоэтот маленький мальчишка-первоклассник из глухой деревни через годы станет одним из руководящих работников министерства просвещения.

15

Прошло три года. Многое изменилось за это время.

Нюра и Евгений окончили педагогическое училище /еще в 1926 году/ и теперь работали учителями: Нюра в деревне Пижай, неподалеку от Лаптева, а Евгений в Сернуре преподавателем математики в семилетней школе. Сернур был большим селом с просторной базарной площадью и собором в конце ее, магазинами и лавками, районны­ми учреждениями. Евгений жил с двумя своими товарища­ми, учителями школы, в двухэтажном каменном доме с ок­нами на площадь. Они занимали небольшую квартиру на втором этаже, в которой была прихожая /она же кухня/ и одна комната. Квартира эта в шутку называлась интернациональной, так как сожителями Евгения были мариец Петр Петрович Петров и чуваш Александр Игнатьевич Ухва­тов, молодой, но совершенно лысый человек с постоянной улыбкой на лице. Вела их хозяйство и готовила для них обеды наша тетя Настя, которую они пригласили, так ска­зать, в экономки. Я заходил к ним, когда приезжал с отцом на базар.

Я любил бывать на этих базарах, ходить между рядов, образовывавшихся от распряженных телег, смотреть на разложенный на них и перед ними на рогоже Самодельный товар. Чего тут только не продавалось! Глиняные корчаги, горшки, миски и плошки всех размеров; деревянные ложки, чашки, ведра, кадки и бочки; скобяные изделия кузнецов;затейливые игрушки, иовцы, и телята,и ко­ровы, ирожь в мешках, и пенька,и многое другое. Тыся­чи людей ходили,смотрели, приценивались, торговались, продавали ипокупали. Но главная причина, почему я стремился в Сернур, была другая. На краюбазарной площади стоял небольшой дом свывеской "Детская библиотека". Вот сюда я прежде всегои устремлялся. К атому времени жажда чтениякрепко-накрепко овладела мной, и в биб­лиотекея сдавал прочитанные книгии брал новые»Никто моим чтением не руководил,и я хватал все, чтопопада­лось под руку:сказки, рассказы, приключенческие пове­сти,описания путешествий, - лишь быбыло что читать. Обменяв книгии насмотревшись на базарную сутолоку, я приходил в квартируЕвгения, пристраивался в прихожей уокна и начинал читать,ожидая, когда папа распродаст масло,после чего можно будет охать домой.

Евгений не однажды привозил к нам вгости Александ­ра Игнатьевича Ухватова. Он познакомился с Нюрой.Они полюбили друг друга,поженились и вскоре уехалина Вол­гу, в г. Козьмодемьянск, гдеи прожили всюостальную жизнь /Александр Игнатьевичрано умер/.

Валериан окончил Куженерскую среднюю школус педагогическим уклоном и уехалв Западно-Сибирский крайх/, где устроился учителем в одной изсельских школ. Был он высок,тонок, но плечист,с продолговатым бледным лицом и черными,как смоль, волосами,зачесанными на­зад.

Аполлон,бойкий и крепкийчетырнадцатилетний подросток, продолжалучиться в Куженерскойшколе и перешел: в седьмойкласс.

В нашей семьепроизошло прибавление: впрошлом, 1926 году, теплыми солнечным августовским днем, роди­ласьеще одна моя сестренка, которуюназвали Галей. Этим летом, когдаона уде стала ходить ножкамии лепетать первые слова, вдругтяжелая болезнь свалила ее: у нее появился жар, личико еераскраснелось, помутившиеся глаза были полузакрыты. Она металась в своейпостельке, сбрасывала похудевшимитонкими ручками одеяльце и все время просила пить. Мамаи тетушки ни на минуту не от­ходилиот нее. Анашей Галочке становилось всехуже и хуже, она скаждым днем всебольше слабела. Галяне плакала, но только жалобно стонала своим слабеньким голоском. Когдаподходили к ней,она ни на когоне смотрела. казалось,никого не узнавала…Долго не могли по­нять, что снею. Может быть, онапростудилась? Но где, когда,как? Наконец наее тельце обозначились красные крапинки. Да ведьэто же корь! Ноот того, что распо­знали болезнь, сестренке нестало легче. Я подолгупро­стаивал около нее,глядя, как она мечется, слышалее тихие беспомощные стоны,и тоскливая жалость кней, та­кой маленькой,сжимала мое ребячье сердце."Неужели она умрет? Неужели ее небудет?" - с ужасом думал я.А такая возможность была вполне реальной, таккак Галя почти ничего неела много дней и сильно ослабела.Однаж­ды /дело было к вечеру/ ейстало особенно тяжело, она хрипела изадыхалась, и надежда видеть ееживой покинула нас. Все сбилисьв передней комнате,где она лежала, обступилиее. Мама, измученнаятяжелыми пере­живаниями ибессонными ночами, похудевшаяи почерневшая, тихо плакала»Она подошла к стоявшему у стены большому сундуку,в котором лежала всякаяодежда, от­крыв крышку»порылась в нем и достала пестрое сцветоч­ками платьице. Подойдя к Гале, она положила на нееэто платье и, причитая,с горьким плачем сказала:

- Вот тебе, доченька, самое красивое,будешь ты в нем в сыров земле лежать, моябедная, ненаглядная...

Дальне она немогла говорить от слези горя. Галя, как будто поняв весь страшныйсмысл ее слов,схватила ручонкой платье и резкоотбросила его в сторону,ко всеобщему удивлению.

В это время в комнату вошел дядя Вася» высокий,худощавый, начавший лысеть. Он со своейсемьей - женой НадеждойПетровной и маленькими детьми Алевтиной и Оле­гом -переехал на жительство из Сернура в Йошкар-Олу, где работалв облисполкоме картографом.В Лаптеве он находился по случаю отпуска» Дядя Васянагнулся над Га­лей, долгои внимательно смотрел на нее, потом, повер­нув голову к маме, сказал,обращаясь к ней и ко всем присутствовавшим;

- Знаете что: а ведь у нее наступилкризис. Посмот­рите: на лбукапельки пота выступили. Накройте-ка ее по­теплееодеялом, пусть она пропотеет, ей лучшеот этого станет...

-------------------------------------------------

х/ Административноеделение Сибири и дальнего Востока в тегоды было иное,чем теперь.

Так и сделали. Черезнекоторое время Галя, вконец измученная болезнью,крепко уснула и отобильного пота вся сделалась мокрой.Мама на ней,сонной, несколько раз меняла рубашки. На утроей действительно стало луч­ше: жарспал, глазки сталиясными. Увидев маму, она протянула кней ручки, прося взять ее.Мама подняла ее с постельки,сев на стул, крепкоприжала к своей груди иосыпала поцелуями, говоря:

- Милая моя, ведьот смертушки ты вырвалась!..

С этого дня Галя стала поправляться, но еще долго была слабой, почти неходила, часто садилась: ноги недержали ее...

А вот Иван Емельянович, соседнаш, первый папин помощник, совсемсплоховал: не сталоего. Не долго пришлосьпожить ему в своемновом доме. А случилось совсем непредвиденное. Жарким летним днем, весь распаренный, возвратился он споля /шла жатва/ и, мучимыйжаждой, припал к кувшинус холодным, изпогреба, квасом и вы­пил его весь,единым махом. Не прошлои десяти минут, как онзаохал и застоналот нестерпимой боли в животе. Два дня промучился он так дома,а ему становилось все хужеи хуже, он ничего неел и весь почернел.На тре­тий день поехала о ним Екатерина Никаноровна в больни­цу - в Уржум: там больница была больше и врачи лучше, чем в Сернуре. Привезлаего туда еле живого. Врачи осмотрели иопределили, что у него,по-деревенски на­зывая, завороткишок. Сказали еще,что слишком поздно доставили. Еще днятри промучился Иван Емельянович, а потом скончался. Многоразговоров было по поводуэто­го случая. Хоронить Ивана Емельяновича пришла почти вся деревня.

Вот какова она, жизнь человеческая: незнаешь, когда и от чего умрешь!

16

Между тем время шло, жизнь постепенно менялась. Все бо­лее стали заявлять о себе события, сильно тревожившие нашего отца. Они были связаны с теми политическими и социальными процессами, которые в то время происходили в стране.

В первые годы Советской власти, в период НЭП-а , деревня продолжала жить по-старому, давно сложившемуся укладу. В ней мало что изменилось по сравнению с дореволюционным време­нем. Богатые хотя утратили былое влияние, перестали быть поли­тической силой, однако все еще продолжали оставаться силой экономической. Но постепенно в жизни деревни стало появлять­ся нечто новое, явившееся следствием Октябрьской революции, которое развиваясь и усиливаясь, принимая чем дальше, тем больше трагические формы, в конце концов закончилось полным развалом вековых устоев сельской жизни.

Что касается нашей деревни, то это новое, пожалуй, началось с создания потребительского кооператива. Организатором его был старший сын Ивана Емельяновича, Иван, теперь уже солидный, представительный человек, работавший в Сернуре по кооперативной линии, которого все называли не иначе, как Иваном Ивановичем.

Помню деревенскую сходку, где решался вопрос о кооперативе. Дело было в воскресенье поздней осенью 1925 года. Сход со­брался в избе в нижнем конце деревни. Здесь жил мой дружок Васька, почему я и оказался тут. Мужики входили, снимали шап­ки, здоровались, рассаживались по лавкам вдоль стен; кому не хватило места на лавке, стояли, переминаясь с ноги на ногу, пристраивались у порога на корточки спиной кстене. Некоторые, не стесняясь, дымили вонючим самосадом.Когда людей собралось поря­дочно, появилсяИван Иванович с кожаным портфелем в руке, со сдержанной улыбкойна полноватом красивом ли­це. Всвои молодые годы онбыл почти совсем лысый, ча­стобрил голову наголо. Поздоровавшись, оннеторопли­во прошел вперед мимо уважительно расступившихся мужи­кови сел за столв переднем углу подиконами, поло­жив перед собойпортфель. Открыв его,он вынул из него какие-то листы бумаги, а портфельотодвинул в сторону.

- Ну, что, соседи,начинать будем? - спросил он, обводя глазами присутствовавших.

- Начинай,Иван Иваныч! Чегозря время тянуть? Всех всеравно не дождемся,- ответил емузаросший клочко­ватой рыжейбородой мужик, сидевший ближек столу, один за всех.

Гомон в избепопритих, и ИванИванович начал го­воритьнеторопливо и обстоятельно.Говорил он долго и непонятно для меня.В конце концов,слушать его мне надоело,Ваське, видимо, тоже,мы с ним переглянулись, поняли другдруга и выскочили на улицу.

Результатомэтой сходки былото, что месяца через два-три, всредине зимы, в деревнепоявился небольшой магазин, «лавка»,как его называли.Разместился он в пустовавшемамбаре одного изхозяев в верхнем конце деревни, Ивана Самойловича Мошкина, отличного столя­ра, а продавцом в лавкестал его уже женатыйсын Петр, мужик степенный,малоразговорчивый,обстоятельный. С этой лавкой житьв деревне стало намного лучше! Не выезжая никуда, можно было купить и соль, и сахар, и керосин, и спички, и гвозди, и другую мелочь, которая в доме каждый день нужна. Здесь же Петр Иванович принимал от жителей куриные яйца, а потом отвозил их в Сернур. Кооперация эта пришлась всем по душе.

Постепенно усиливаясь, все более начинало чувствоваться не­гативное отношение к людям состоятельным. В 1926 году наших отца и мать лишили избирательных прав как лиц классово чуждых, эксплу­ататоров, и стали называться они "лишенцами", превратились в лю­дей социально неполноценных, к которым возникло враждебно-прене­брежительное отношение. Вначале папа отнесся к этому, во всяком случае внешне, довольно равнодушно.

- Как-нибудь обойдемся и без ихнего голоса! - с каким-то вы­зовом заявил он. Но в скором времени последствия этого решения крайне тяжело отозвались не только на родителях, но и на нас, детях.

Отец был враждебно настроен по отношению к Советской власти,

она его, воспитанного на принципах частного предпринимательства, ни с какой стороны не устраивала. Вне дома, при чужих людях, он не высказывал ни одобрения ей, ни порицания, но в кругу семьи не стеснялся в выражениях. Однажды в начале ноября 1927 года, когда страна готовилась отметить десятилетний юбилей Октябрьской револю­ции, он, оторвавшись о газеты, которую читал, вдруг с изумлением воскликнул:

- Неужели уже десять лет прошло, как существует эта окаян­ная власть?!

Его старшие дети: Нюра, Евгений, Валериан, получившие образование в советской школе и мыслившие в социальном плане более широ­ко, - не были согласны с ним. В те годы уже широко и по разным на­правлениям велась пропаганда построения в нашей стране социализма. Представления о нем были смутными, неясными. Он рисовался как

идеальное общество всеобщего равенства, справедливости, изобилия и благоденствия, примерно так, как воображал его себе Н. Г.Чернышевский в романе "Что делать?" Социализм казался заманчивым, вол­новал воображение, манил к себе, как прекрасное видение. Его идея увлекала главным образом молодежь, наиболее восприимчивую ко всему новому. Не могла она не повлиять на моих старших братьев и сестру. В возникавших разговорах они старались доказать папе, что нельзя оценивать происходящие события только с личной, эгоистической точ­ки зрения, что жизнь преобразуется в интересах широких масс наро­да, в первую очередь бедняков. Но папу это нисколько не убеждало, и он стоял на своем:

- Ведь бедность-то отчего происходит? От лени, от безделья. Вот возьмите к примеру в нашей деревне Пашку, Степкинова сына. Да у него ни при какой власти ничего не будет! Потому что, когда я работаю от темна до темна, он, лежа на печи, задним местом клопов давит. А если и заработает какой рубль, то все равно пропьет. Не-ет, дело тут не в том, какая власть, а в самом человеке... Или Колька, его брат, - у этого толку нет, чтобы хозяйством занимать­ся, вот он и беден. Ну, а я-то тут при чем? Почему из-за этих ло­дырей и бездельников я страдать должен? Что касается этого самого, как его? - социализма, при котором все будет общим, то надо еще посмотреть, выйдет ли из него чего-нибудь. Я думаю, нет, ничего не получится...

Так в то время выражал свое политическое кредо наш отец, и никакие доводы не могли поколебать эту его убежденность. С ним бы­ли согласны и мама, и дед, и тетушки. Чем дальше, тем больше определялось расхождение во взглядах на современность у старшего и младшего поколений нашей большой семьи. И ее не миновала извечная проблема отцов и детей.

Я слышал эти разговоры, стирался вникнуть в их суть и что-то уяснить для себя, сделать какие-то выводы. Неправильно думать, что дети, младшие школьники, политически вовсе индифферентны. Нет, они тоже имеют свои взгляды, но только взгляды эти существуют у них не как устоявшиеся логические системы, а в виде симпатий или антипатий по отношению к тем или иным общественным явлениям, лицам, представляющим их. Чаще всего такая ориентация воспринимает­ся ими от окружающих взрослых, определяется их влиянием. В этом смысле мое положение было сложным, потому что дома от отца и ма­тери я испытывал одно влияние, а в школе - совсем иное. Послушаешь папу - вроде бы он прав, как будто все так оно и есть, как он го­ворит; вдумаешься в слова Клавдии Павловны - получается по-друго­му. Но она же учительница и не может быть неправой! Вот и происхо­дила во мне внутренняя борьба двух направлений, и ни одно из них пока не побеждало.

Однако у меня уже пробивались элементы самостоятельного мышления и собственных взглядов. Временами в душе возникали не впол­не осознанные неприятные ощущения, когда родители, тетки начинали охаивать все новое, что появлялось в жизни, и восхвалять дореволю­ционные порядки и царя-батюшку Николая Александровича, за упокой души которого они все еще молились в церкви. Царя я не знал, ста­рых порядков не ведал, а новое, современное у меня было перед гла­зами и влекло к себе. Порой это проявлялось в мелочах, а иногда и в более серьезных случаях.

Так, просматривая и читая детские журналы и книги, я интересовался тем, как живут мои сверстники в городах и других краях, как они вступают в пионерские отряды, носят красные галстуки, хо­дят в походы, ночуют в лагере на лесной поляне у речки. Это каза­лось необычайно интересным и захватывало мое воображение. И у нас в школе появился пионерский отряд. Я видел, как первые пионеры да­вали тожественное обещание, после чего им повязывали красные галстуки, они вскидывали руку в пионерском салюте. Все так ново и необычно! Мне тоже хотелось быть пионером, но я боялся вступить в отряд, заранее зная, что ждало бы меня дома, если бы я появил­ся в красном галстуке!

Или взять историю с трусами. Городские ребята ходили летом в трусиках и майках, не то, что мы, деревенские, в длинных штанах. Я видел на рисунках этих городских ребят: им было легко и свобод­но! И вот трусы стали для меня заветной мечтой. Однако просить у мамы или папы купить мне трусы бесполезно, кроме неприятности, ждать нечего. Тогда я решил обратиться к тете Вере. Подойдя к ней, когда она что-то строчила на швейной машинке, я попросил ее:

- Тетя Вера, сшей мне трусы!

- А что это такое?

- Коротенькие штанишки. Вот видишь, как тут нарисовано.

Я показал ей в журнале мальчика в трусах. Шить трусы мне Вера отказалась, говоря, что носить их мне все равно не позволят, да и люди засмеют, если я покажусь в них. Я ушел от нее огорченный.

Однако мечта ходить в трусах меня не покидала. И я нашел вы­ход из положения. Однажды, когда дома никого не было, я взял нож­ницы и обрезал ими свои матерчатые штаны выше колен; потом взял иголку с ниткой и обметал края, чтобы они не обсыпались. Надев эти так называемые "трусы", я остался ими очень доволен. Когда ме­ня увидела в них мама, то строго сказала:

- Ты чего это наделал?

Однако для меня гораздо важнее была реакция папы. Но он только усмехнулся и сказал маме:

- Пущай так бегает, если ему нравится!

Ребята на улице окружили меня, уставившись на мои голые ноги, а Алешка Мошкин, мой одноклассник, воскликнул:

- Смотрите, наш Толька пионером стал!

В этом восклицании была доля насмешки, но в глазах товарищей я увидел и зависть.

История с трусами имела свои последствия. Одержав победу в этом деле, я понял, что иногда надо действовать более решительно и настаивать на своем. Очень важный вывод!

Так наметилось мое постепенное расхождение во взглядах со старшими родственниками и высвобождение от их влияния в восприятии современности. Начавшись с пустяка, оно стало все более пробивать себе дорогу в моем сознании и кончилось отходом от родителей в идейном плане, но произошло это не вдруг и не сразу, а гораздо позже, через несколько лет...

Жить нашему семейству в родной деревне становилось все более неуютно, что происходило в связи с наступлением нового периода в истории Советского государства. Закончилось время НЭПа, имевшего в своей основе рыночные отношения в экономике, допущение деятель­ности в ней частного капитала, сбалансированность интересов города и деревни - "смычку" крестьянства с рабочим классом. Идя по этому пути, Советский Союз за короткий срок достиг значительных успехов: было завешено восстановление экономики страны, разрушенной в пери­од двух войн, промышленное производство достигло довоенного уров­ня, а сельское хозяйство постепенно все более крепло и характери­зовалось стабильностью, хотя еще не сравнялось с показателями 1913 года.

Перед правившей большевистской партией со всей остротой встал вопрос о том, по какому пути направлять дальнейшее развитие государства, стремясь к достижению главной программной цели - построения социалистического общества в отдельно взятой стране, так как надежды на мировую революцию и получение помощи от промышленно раз­витого Запада теперь уже окончательно исчезли.

По этому вопросу в ЦК партии и его Политбюро развернулась острейшая борьба. Один из наиболее авторитетных идеологов партии и главный редактор газеты "Правда" Бухарин, председатель Совета Министров СССР Рыков, глава советских профсоюзов Томский и поддерживавшие их лица, представлявшие собой так называемую "правую оп­позицию", твердо стояли за продолжение политики НЭПа, за сохранение "смычки" рабочих и крестьян, постепенный, ненасильственный пе­ревод экономики страны на социалистический лад путем внедрения различных форм кооперации, что завещал Ленин в одной из своих по­следних статей. Этой группе противостояла "левая оппозиция" в ли­це экономиста Преображенского, поддерживавшегося Троцким с его сто­ронниками, которые отстаивали идею о необходимости осуществления ускоренной индустриализации страны, создания тяжелой промышленно­сти, строительства новых заводов-гигантов, а инвестиции для этого изыскивать за счет сельского хозяйства, то есть крестьян, являв­шихся, по их мнению, частнособственнической стихией, порождающей капитализм.

В этой идейной борьбе двух направлений Сталин первоначально поддерживал Бухарина, однако в 1927 году резко изменил свою пози­цию и стал сторонником линии Преображенского. С этого времени был взят курс на индустриализацию страны, ограничение, а затем и пол­ную отмену частного предпринимательства в промышленности и торгов­ле, началось осуществление ликвидации капиталистических элементов как в городе, так и в деревне. Что касается деревни, то практиче­ское претворение этого начинания выражалось пока в повышенном налогообложении зажиточных мужиков - кулаков, как их тогда называли. Получая извещения об этих налогах, денежных и натуральных, то есть связанных с поставкой государству зерна, скота, шерсти и прочего, отец приходил в изумление от их величины, в растерянности, сидя на стуле с опущенными между колен руками, крутил головой, возмущался,

но, не видя другого выхода, налоги платил аккуратно.

Пробовал он действовать и хитростью. Решение вопроса о том, кого каким налогом обложить, во многом зависело от мнения комитета бедноты, а им в нашей деревне заправлял человек с благородным, редко встречающимся именем Палладий, но в действительности в его длинной и тощей фигуре в солдатской шинели и вытянутом скуластом лице никакого благородства не было. Фамилию он носил, как и мы,

Вершинин и даже приходился каким-то дальним родственником. Раньше отец этого "Паллашку", как он его называл, и разговором не удостаивал, считал такое дело лишней и бесполезной тратой времени, те­перь же он зазывал его в дом, устраивал для него ужины с водкой, выказывал ему знаки внимания, а под конец просил, чтобы насчет налогов-то было полегче. Палладий на вечера приходил, пил охотно и много и каждый раз обещал по-родственному посодействовать, но обычно вскоре после этого отец снова получал извещение о таких налогах, от которых только ахал, хватаясь за голову.

17

Однажды в середине августа, возвращаясь из лавки, куда меня посылали за сахаром, я опять встретился на улице с Алешкой Мошкиным. Это был рыжеватый, круглолицый, толстый и общительный маль­чик, мнение о себе имел большое и стремился чем-нибудь выделиться из среды товарищей, если не умным разговором, то хотя бы необыч­ным употреблением слов. Поздоровавшись и посмотрев на корзинку в моей руке, он вдруг сказал:

- А я учиться в этом самом Токтамыше больше не буду.

Он умышленно изменил ударение в слове "Токта'мыше" и вопроси­тельно посмотрел на меня, явно ожидая большого эффекта от своего категорического заявления. Его слова меня действительно заинтересовали, и я в свою очередь спросил:

- Решил школу бросить?

- С какой стати? - продолжал он, важничая. - Потому что там плохо учат.

- А где же ты будешь учиться?

- В Лоскутове. Там другое дело. Знаешь, какой там учитель строгий!

Этот случайный разговор заставил меня задуматься. Мне никог­да в голову не приходило, что Клавдия Павловна меня плохо учит, но вот Алешка говорит же об этом? После четвертого класса мне на­до будет, вслед за старшими братьями, продолжать учиться дальше, и, следовательно, иметь плохую подготовку нельзя.

Вечером за ужином я на всякий случай передал разговор с Алешкой папе с мамой.

- А ведь, пожалуй, он, твой Алешка, правильно решил. Это ему кто-то подсказал. Давай-ка и ты туда же. Только примут ли? Там из нашей деревни никто не учится. Ну, да я с Петром Порфилычем договорюсь ....

Петра Порфирьевича Иванцова, учителя из деревни Лоскутово, я уже знал. Он нередко заезжал к нам то за постным маслом, то за сливочным, поддерживал с папой приятельские отношения. Но были еще и другие обстоятельства, которые вели к более близкому знаком­ству с семьей Иванцовых. Этим летом наш Евгений и соседский Алек­сандр, младший сын Ивана Ёмельяновича, теперь уже агроном, носив­ший очки и фуражку с белым верхом и зеленым околышем, зачастили в Лоскутово. "И чего они туда таскаются?" - недоумевал я, не дога­дываясь о причине. Но вот однажды в нашем доме с утра начались хлопоты: стали собираться на пикник. В корзины ставили посуду, разные закуски, бутылки с вином, все это сверху закрывалось полотенцами. Больше всех хлопотали Евгений и Александр. В середине дня вдруг показался в прихожей Петр Порфирьевич - в пиджаке, бе­лой рубашке с вышитым воротом, желтых ботинках. Был он еще не стар, но уже толстоват: круглый животик сильно выпирал вперед и давил на ремень. Голова у него была "редькой книзу", острой ввер­ху и без затылка, который был как будто скошен топором. На розо­вом холеном лице его остро поблескивали живые черные глазки. За спиной его показалась и та "причина", по поводу которой я недоумевал, в образе двух молодых красавиц, дочерей Петра Порфирьевича, Руфы и Гали, очень похожих на отца, особенно глазами. Руфа была чуть повыше сестры и посветлее тоном, а Галя напоминала настоящую галку: при белом лице у нее были черные-черные гладко зачесанные назад волосы, спускавшиеся на грудь двумя длинными косами, и чер­ные блестевшие бусинками улыбающиеся глаза. Рядом с ними стояли две их сестры: подросток Нонна и совсем маленькая Женя.

- Здравствуйте! Дома ли хозяева? - громко сказал своим соч­ным звучным голосом Петр Порфирьевич, хотя прекрасно видел, что все хозяева перед ним. Навстречу гостям поспешили взволнованные Евгений и Александр, провели их в горницу к ожидавшим там папе и маме. Однако дома задерживаться не стали, а, взяв приготовленные корзины, отправились на луга. Я увязался за ними. Неподалеку от того места, где наша семья косила сено, река Лаж делала крутой поворот и подходила к самой горе, что тянулась по ее противоположному берегу. Здесь, по эту сторону, росли кустарники, и место бы­ло прекрасное, с картинными пейзажами во все стороны. Бот здесь и расположились, на зеленой лужайке забелели скатерти, на которых разложили припасы, принесенные в корзинах. В стороне запылал ко­стер.

Пикник оказался многолюдным. Сюда пришли и Иван Иванович с

женой Ниной Георгиевной и маленьким сынишкой Игорем, и Гринька-гармонист, и неизвестно откуда взявшийся Палладий, у которого бы­ло какое-то особое чутье на то, где можно поживиться насчет выпив­ки.

Для начала Гринька растянул до отказа меха своей гармони, и

в тиши лугов полились захватывающие звуки вальса "Дунайские волны" И.Штрауса. Хорошо умел играть Гринька на своей трехрядке! И хотя перед нами была всего лишь светловодная речка Лаж с берегами, поросшими кругловерхими ивами, от звуков этого вальса все равно вея­ло на нас простором и мощью того далекого Дуная! Когда подвыпили и закусили, Петр Порфирьевич стал петь веселые куплеты, мастерски подыгрывая себе на гитаре. Евгений и Александр ухаживали за свои­ми дамами - первый за Руфой, второй за Галей. Я тоже чувствовал себя влюбленным в соседскую Нюрку, которая была тут же с нами, очень стеснялся ее и потому держался от нее подалее. К концу пик­ника Евгений установил на треноге фотоаппарат и сделал несколько снимков. На одном из них на переднем плане справа оказался я в кеп­ке на голове и начищенных кожаных сапогах. Вокруг в свободных по­зах, полусидя, полулежа, расположились и Петр Порфирьевич, и все остальные.

Все это в какое-то мгновение промелькнуло передо мной, когда папа сказал, что договорится с Петром Порфирьевичем о приеме меня к нему в школу.

И вот поутру первого сентября мы с Алешкой зашагали не в Токтамыш, а в Лоскутово. Находилась эта деревня за лесом Дубровы, вправо от него. Прямо проезже дороги от Лаптева к Лоскутову не было, так как из Дубров выходил и далеко продолжался глубокий ов­раг с крутыми склонами. Попадать на лошадях в Лоскутово приходилось в объезд через деревню Скулкино, что составляло более трех километ­ров. Но из Лаптева в Лоскутово была пешеходная тропа, значительно сокращавшая путь. Дойдя по ней до леса и миновав овраг, надо было подняться на взгорок, а с него уже была видна вся деревня, распо­ложившаяся вдоль маленькой речушки в глубоких берегах. За деревней полого поднимался склон большого голого увала.

Школа находилась в конце деревни на высоком сухом месте. Она была построена по тому же типу, что и в Токтамыше, но только учительская квартира была присоединена к самому зданию школы, отчего школа казалась больше и солиднее. К ней примыкал квадратом большой сад, ограниченный тополиными аллеями. В сторонке от школы стоял хлев, где находились корова с овцами. Все это хозяйство принадлежало Петру Порфирьевичу, и вел он его весьма рачительно, что имело немаловажное значение при его большой семье.

Поселился он здесь с женой Марией Семеновной, тоже учительницей, давно, еще в дореволюционные годы, здесь родилось у них много детей. Старший сын Игорь учился в Свердловске в горном ин­ституте; дочери Руфа, Галя, Нонна и сын Олег учились в. Уржуме в педагогическом училище и школе второй ступени. С родителями находилась самая маленькая дочка Женя, которой было года четыре. Был у них еще один сын, Коля, постарше Жени. При родах ему травмирова­ли голову, и он не ходил, не говорил, был полным идиотом, тяжким несчастьем всей семьи. Целыми днями сидел он на высоком детском стуле с барьерчиком, чтобы не свалился, беспорядочно махал руками, иногда начинал бессмысленно мычать, смеяться и издавать громкие нечленораздельные звуки. Присматривала за ним одинокая женщина Анисья, полная, молчаливая, малоразвитая, жившая в семье Иванцовых на положении домработницы и своего человека. Она же была уборщи­цей в школе. Все эти подробности я пишу потому, что в дальнейшем нашей семье пришлось прожить с Иванцовыми под одной крышей многие годы.

Петр Порфирьевич и Мария Семеновна были типичными сельскими учителями того времени. В их настроениях, отношении к своему делу оставалось еще нечто от народничества 70-80-х годов прошлого века, когда интеллигенция "ходила в народ" и горела святым желанием помочь ему. Они в своей учительской деятельности видели не только способ добывания средств к существованию, но и рассматривали ее как благородное дело служения народу, распространения среди него грамотности, повышения его культуры. Мария Семеновна не раз с наивной трогательностью высказывала свое желание дождаться того вре­мени, когда в окнах деревенских изб можно будет увидеть горшочки с цветами и ситцевые занавесочки. Эта голубая

мечта глубоко и прочно укоренилась в ее сознании,ста­ла частью ее существа и в течениемногих лет придава­ла ей силы в нелегком учительском трудяв деревенской беспросветной глуши.Была она худая, раньшевремени постаревшая от работы, рожания детей, их выхаживания и семейных забот.

Когда прозвенелзвонок и Петр Порфирьевич, направляясь в класс,увидел нас сАлешкой в коридорчикемеж­ду классами, оностановился, большой, уверенныйв себе, и спросил:

- Явились?

Помолчав, добавил:

- А чего в Токтамышене захотели учиться?

Такой вопрос былдля нас неожиданным, имы замялись, незная, что отвечать.Наконец, Алешка, который был посмелееи поразвязнее, молвил дипломатично:

- Хочется у васпоучиться, Петр Порфирьевич.

ПетрПорфирьевич усмехнулся, понявАлешкину дипломатию, и сказал, махнув рукойвправо:

- Ну, тогда марш в класс.

И пошел следом занами.

Класс, в которыймы вошли, показался мнечудным. Необычным было расположение парт. Частьив них стояла рядами отстены со стороны коридора лицом к середине класса. Втораяполовина их тянулась от левойстены класса и стояла боком по отношениюк первым. Междуними расположилась чернаяклассная доска на двух ногах.Она же отделяла друг от друга четвертый класс,который си­дел слеваот входа, оттретьего, находившегося в глу­бинекомнаты. Это былобы все еще ничего,но на той площади, чтобыла отведена третьему классу,в углу, была сооружена небольшая сцена, приподнятаяот пола на полметра. И вотна ней тоже стоялипарта третьего класса.

Потом я понял,что так расставить парты заставила необходимость. Никакогоактового вала или хотя быпо­добия его в школе,разумеется, неимелось, а нужда в такой комнатебыла большая. Забегая вперед, скажу, что Петр Порфирьевич и Мария Семеновна для развития детей да, по]видимому5и из собственного интереса,чтобы чем-то скрасить свою жизньв глухомани, наполнитьее хоть ка­ким-то духовным содержанием,устраивали со своими уче­никами по разнымповодам вечера художественной самоде­ятельности. Кним долго и тщательноготовились. В цент­ре программыобязательно была какая-нибудь одно-двух­актная драматическая сценка, а кней добавлялись и декламация, ипение дуэтом, трио,а то и хором,еще че­го-нибудь. Руководила подготовкой таких вечеров Мария Семеновна, подбирая для этого учеников извсех четырех классов /сама она всегда вела только первыйи второй классы, а Петр Порфирьевич- лишь третий и четвертый/. После окончания уроков она приходила в нашкласс, сади­лась на стулеоколо сцены, худенькая, сседыми нитями в гладкозачесанных черных волосах,всегда в темном платье, на фонекоторого четко выделялась белая с желтизной надетая через голову тонкая волосяная цепочка, державшая пенсне.Рассказывали, что цепочку этусплел, колечко за колечком, какой-тополитический заключен­ный, просидевший много летв тюрьме, а потомподарил ее Марии Семеновне.

Мария Семеновна раскладывалана коленях книжку или журналс нужными текстами, брала обеимируками и вскидывала к лицу пенсне,водружая его на переносицу,доброе лицо ее отэтого вдруг делалось строгим, и репетиция начиналась. И так почти каждый день.Какого труда сто­ила ей и ученикам подготовка этого вечера, посвященно­го Дню урожая, Октябрьской революцииили Новому году! Но зато когда он состоялся, то какой же был праздник для всех! Это вте-то годы, в деревне, гдене было ни радио,ни кино, нителевидения - ничего, кроменеболь­шой школы и двух учителей в ней.Не беда, чтоартиста­ми выступали маленькиемальчишки и девчонки,что на артистках повисали и чудом неспадали материнские юбки и платья,старательно подвязанные иподоткнутые, а артистам приделывалибороды и усы изкудели, но зато старались они,разумеется, еще больше,чем артисты МХАТа! А скаким вниманием и любопытством смотрели на них,находившихся на сцене сраздвинутым занаве­сом,сидевшие в затемненном классе,тесно прижавшись друг к другу, ученики, какимогоньком горели их смыш­леные глаза! Инадо было видеть, какоеудовольствие разливалось на раскрасневшемся лице Марии Семеновны, которая сидела внизу, сбокусцены, и руководила ходом всего этого лицедейства! А ПетрПорфирьевич просмат­ривал представление отначала до конца стоя, заложив руки за спину,находясь сзади, у входной двери. Отом, что он тожебыл доволен, говорила сдержанная улыбка, не сходившая с его лица.

Я был активным участником этих вечеров. Неожиданно у меня, обнаружился артистический талант,и Мария Семеновна стала поручать мне главные роли. С большим ста­ранием я готовил их на репетициях, с таким же большим волнением выступал на вечерах перед зрителями, своими одноклассникамии товарищами.

Всю осень, до самойзимы, мы с Алешкойкаждое ут­ро, какая бы погодани была, уходили в Лоскутово, а поокончании уроков возвращались домой,в Лаптево. До­рога неутомляла нас. Дажеприятно было пройтипо пус­тому полю и видетьвокруг серые, блеклыекартины увя­дающей природы,зайти мимоходом в Дубровыи послушать глубокую, ничем ненарушаемую тишину леса,ощутить тот его особыйзапах, который бываетлишь осенью, густой запал хвои,прелых листьев и грибов.Но когда выпал снег, ходитьв Лоскутово напрямую сталоневозможно. Тогда папа определилменя на квартиру к однойженщине. Звали ее Александрой Кузьминичной. Небольшой домикее, обшитый тесом, сголубыми наличниками, стоялнеподале­ку от школы. Была она женщиной опрятной,и в доме у нее было чисто и уютно. Муж у неепогиб на войне, де­тейне было, иона относилась комне заботливо, какк сыну.

Несмотря на это, явпервые в жизни ощутил тяжелую, гнетущую тоскупо родному дому. Тоска начинала глодать душу сразу жепосле окончания уроков. Первоечувство, которое возникало по выходе из школы,- это быстрее, как бывалопрежде, идти в Лаптево, домой,чтобы ви­деть там папу и маму,маленьких сестренок,разговари­вать с ними, быть вдавно знакомой, привычнойобста­новке, которая успокаивала, отгоняла прочь всякие тре­воги. Ноидти домой было нельзя - слишком далеко: надо пройти Лоскутово, потомполе до деревни Скулкино, миновавее, свернуть направои шагать снова большим по­лемс ложбинкой до Лаптева. Придешь ужезатемно. А ут­ром какбыть? Надо выходить задолго до рассвета. Нет, домой никакнельзя! Подавив вздох,я отправлялся к се­бе на квартиру, кАлександре Кузьминичне. А тоскане отпускала, как червь, точила иза обедом, и когда я играл на улицес ребятами, и когдавечером готовил уроки, и когда ложился спать, разостлавпостель на ши­рокой лавке устены. В субботу мной овладевало лютое нетерпение, и я с трудом могдождаться конца уроков. Ябуквально выскакивал из школы, не успев застегнуть полушубок, бежалк домику, где квартировал, и издали смотрел, нестоят ли около его воротсани с нашим Сив­ком. Если онибыли, это означало,что за мнойприехал дедушка. Но такоеслучалось редко. Чащемы с Алешкой, даже неперекусив, отправлялись домой пешком. И радост­но было нам шагать по укатанной полозьями саней дороге средизаснеженных полей, на белом фонекоторых тут и там чернели леса,кусты, перелески!

Время шло, а тоска породному дому непроходила. Однако я стойкоборолся с нею, ипомогало мне вэтом сознание того, что жить в Лоскутове и учиться там в школе необходимо."Надо!" - папиным голосом звучало в моем мозгуэто слово, котороеон любил повторять в трудных ситуациях, аиногда при этом я какбудто видел его самого, с лицомсерьезным, твердым взглядом.

Да, я быстро понял,что решение переменить школу было правильным. В Лоскутове учили действительно более основательно. Объяснялосьэто, во-первых, исключитель­но добросовестным отношением Петра Порфирьевича к выполнениюсвоего долга; во-вторых, егоогромным опытом педагогической работы, хорошимвладением методикой обу­чения и довольно широким кругозором: ему было что пере­

дать своим ученикам; в-третьих, его неизменно требовательным отношением к нам,ученикам» Он хорошо знал воз­можности каждого мальчика,каждой девочки и в

зависимости от этого спрашивал сних. Вызовет, кпри­меру, Степана Лоскутова, мальчика не очень сильного в учении, к доскерешать задачу, долго бьется с ним,

объясняя, что икак надо делать, а потомокажет:

- Ладно,Степка, хорошо, садись:все равно оттебя больше ничего недобьешься!

Но если озадачкой плохо справился, допустим,Миш­ка Скулкин, ученик вертлявый, но способный, ине спра­вился, недай бог, из-затого, что вовремя объяснения был невнимателен или дома чего-либо неподготовил, то этого самого Мишку Петр Порфирьевич, распетушит, быва­ло, перед всем классом так,что он садился на место весь красный,как вареный рак,обливаясь потом. Глядишь, после этого емуцелый месяц ненадо было напоминатьо том, как должно относиться к учению. Несмотряна такую бесцеремонность, к ПетруПорфирьевичу никто неимел неприязненного отношения, все уважалиего.

На уроках он оченьинтересно, сам увлекаясь, рассказывал разныесобытия из русскойистории: о борьбе со шведами при Петре Первом,о победах Суворова над турками, о минувшей первоймировой войне и участии в ней знакомыхему мужиков. Также интересны былиего рассказы о природе,жизни животных и растений.При этом он незабывал упомянуть освоем удивительней коте, который с весны на все лето уходил жить в лес, в Дубровы, а воз­вращался домой накануне того дня, когда должен был выпасть снег. Такие штуки кот проделывал из года в год. Вдруг Петр Порфирьевич начинал вслух думать о том, что будет на земле через 50-100 лет:

- Теперь мужик вырастит урожаи сам-трих/ , да еще и радуется, а тогда с каждого гектара по двести пудов собирать будут. А что вы думаете? Будут! Землю станут

обрабатывать как следует, а не сохой ковырять, разные удобрения в нее будут вносить,

-------------------------------------------------------------------------

х/ Сам-три - урожай в три раза больше того количества зерна, ко­торое было высеяно на полосу /старинное определение величины урожая/.

вот она и начнет чудеса творить. Машины появятся такие, что на одной и той же можно будет и пахать, и сеять, и жать, и молотить. Вот ты, Мишка, сядешь на такую машину и давай один за всех наворачивать!

Ребята рассмеялись, продолжая увлеченно слушать Петра Порфирьевича, веря и не веря ему.

- Петр Порфирьевич, а что я тогда буду делать? - не вставая из-за парты, спросил Лоскутов, озорно улыбаясь.

- Ну, тебе на такую машину садиться нельзя, коли ты задачки плохо решаешь. Ты, Степан, уж лучше займись репу выращивать, да такую, чтоб одному не вырвать и не поднять, как в той сказке...

Веселый смех покрыл слова учителя.

- И в городах все изменится, все будет по-другому, - продол­

жал Петр Порфирьевич. - Самодвижущиеся тротуары появятся. Хочешь -

пешком иди, устали ноги - встань на широкую ленту, что сбоку движется, и понесет она тебя, а ты только по сторонам поглядывай!

И казалось всем, что он вовсе не урок ведет, а просто взду­малось ему поговорить о чем-то необычайном и интересном.А на самом деле этиего разговоры будили мысль,устремляли ее вбудущее, звали к деятельности и творчеству.

Вспоминая все это,теперь думаю, что ведь многоеиз того, о чем говорилПетр Порфирьевич, чтотогда казалось невозможным и невероятным, сбылось, сталоявью, люди додумались даже до большего, чем могла представить в то время фантазия нашего учителя.

Что касается географии,то в ней самымважным, бее сомнения, является хорошее знаниекарты. И здесь ПетрПорфирьевич прибег кхитрости. Сзади парт,на ко­торых мы сидели, настене висели физические картывос­точного и западногополушарий. Однажды ПетрПорфирье­вич, окончив уроки отпуская насна перемену, сказал:

- Чем зря болтаться,изучайте-ка лучше карту.Найдите на ней островВрангеля. Кто первыйнайдет, тот его мнеи покажет.

И сам вышел изкласса. Мы же облепилиоба земных полушария, ищаэтот самый остров.Но ведь прежде чем обнаружишь его,надо обшарить глазамивсе моря иоке­аны. Счастливчиком оказался Санька Ведерников. Ненай­дя острова в теплых водахблагодатного юга, он перемес­тился в суровыешироты Крайнего Севера и, взгромоздив­шись вместес ногами напарту, стал обследовать Север­ный ледовитыйокеан, и там,наверху, с правогобока карты, увидел недалекоот материка маленький круглышок. Он-то и был островом Врангеля!

Нас очень увлекло разыскивание неизвестных намземель, рек, гор,проливов, городов ит.д. Мы устроили из этогосвоеобразную игру. Высмотревна карте трудно доступный дляглаза географическийобъект, мы предлагалидруг другу найтиего. Иногда поиски продолжались долго, целый день.Итогом этой игры,на которую натолк­нул нас Петр Порфирьевич, было отличное знаниенами местонахождения всего того,что есть на земной планете.

Учился я у Петра Порфирьевича охотно и хорошо.Правда, иногда возникали затруднения с решением задач,но с помощью товарищейя и с этим справлялся нетак уж плохо.

Когда пришлавесна, в концемая, состоялось торжественное собрание,посвященное выпуску учащихся, окончив­ших школу.В нашем классеубрали со сцены партыи по­ставили на их место стол, покрытый красным ситцем. Петр Порфирьевич, впиджаке и белой рубашке,в приподнятом настроении, положилна стол стопку книг икакие-то бу­маги. Он селна стул, рядом сним - Мария Семеновна со всегдашним пенсне на желтоватой волосянойцепочке. Ребята за партами притихли.Встав, Петр Порфирьевич поздравил нас сокончанием и учебного года,и школы и пожелал нам счастья в жизни и удачив том деле, кто какоедля себя выберет. Он сильноволновался, и язаме­тил, что емутрудно было говорить. Мария Семеновна как-то грустно улыбалась и все внимательно всматрива­лась ивсматривалась в учеников, переводя взгляд с од­ногона другого. Вероятно, она вспоминала, какимиони были, когда пришлик ней впервый класс; думалао том, что опятьнезаметно промелькнули четыре года, малень­кие дети стали большими,сильно изменились, ивот уйдут они изшколы навсегда, Так ушлите, прежние дети,мно­го которых училось у нее.А думать об этомбыло тяжело, грустно.

Кончив свое короткое обращение к ученикам, Петр Порфирьевич стал поочереди вызывать нас к столу и выдавать свидетельства об окончании школы. Мне и еще нес­кольким мальчикам он, помимо свидетельств, вручил по­хвальные грамоты и по книге в подарок.

Так закончился для меня этот школьный год, давший мне много в смысле учебной подготовки. Я знал, что бу­ду продолжать учение, желал этого и был уверен, что знания, полученные в Лоскутове, у Петра Порфирьевича, мне пригодятся и сослужат хорошую службу в будущем...

Но, как потом оказалось, не навсегда распрощался я в тот раз с Лоскутовом!..

18

Наступило лето1929 года. Оно былоособенным в том отношении, что в Лаптево впервые никтоне приехал из старшихбратьев. Валериан в январе прошлого года окучил Куженерскую среднюю школу/почему-то выпуск был сделансреди зимы/ и сразу жеотправился в Сибирь, где поступил работать в деревенскую школуНовосибирской области. Я знал,что Сибирь - это очень далеко отнас, за Уральскими горами, гдезимой стоят лютые морозы. «Зачем емубыло уезжать в Сибирь, когда учителем можно устроиться и здесь,у нас?» - думаля. Мне, мальчонке, поступок брата казался странным, и никтоне пояснил его причину. А она,как я узнал позже,состояла в том, что теизменения в политике государства, о которых я упоминал выше,стали чувствительно сказываться нетоль­ко на отце, но и на нас, его детях.Поэтому лучше было отправиться куда-нибудьподальше, туда, гдео родите­лях никто ничего незнал. Вслед за Валерианой летом 1928года уехал в Сибирь иЕвгений, уволившись из Сернурской семилетнейшколы. Он заметил,что в последнее время отношение к нему изменилось, ирешил сам уйти из школы, чем ждать,когда предложат это сделать дру­гие. Он укатилеще дальше - в Минусинский округ Крас­ноярского края, где поступил учителем в школунепода­леку от села Шушенского, в которомнекогда отбывал ссылку В.И.Ленин. Аполлон продолжал учиться в Куженере.

Папе и мамеодним, без старших детей, управляться с летними работами стало труднее.Мама стремилась на луга и вполе. Но с кемоставить дома маленьких дочек? Их стало уже недве, а три.Однажды /случилось этози­мой, в началефевраля/ я как всегда всубботу во вто­ройполовине дня пришелиз Лоскутова домой и, квели­кому своему изумлению, опять увидел впередней комна­те люльку, а вней девочку, лежавшуюв развернутых пе­ленках.Девочка была такая маленькая, с черными волоси­камина голове, темными глазками. Ее крохотныеручки, ножки, поджатые к животику, непроизвольно имедленно двигались в разные стороны.Она, видимо, только что проснулась, но сон ещеодолевал ее, иона забавно зевала, широко разевая беззубыйротик. Назвали девочку Руфиной. Это былвосьмой ребенок всемье.

И вот в таких-то обстоятельствах мне волей-неволей пришлось выполнять рольняньки. В деревняхне только для девочек, но и длямальчиков моего возрастатакое положение не было чем-то необычным: детирано подклю­чались ксемейным делам и помогали родителям, чем мог­ли. Чащевсего они присматривали заболее младшими братишками исестренками.

Мама, как обычно,уходила на работу только после того, как управлялась с домашними делами. Она будила меня инаставляла, что и как я должен делать, остава­ясь дома за старшего:

- Щи в чугунепусть так в печкеи стоят, упревают, а вот кашув горшке из печки вытащи: загустеет - будет нехорошей. Раюс Галей, когда проснутся, умойи накор­ми - молоко свежее вон вкринке стоит. А для Руфы вот бутылочка с кипяченым молоком и соской. Да ты поосто­рожнее оней, когда будешь братьиз кроватки - смотри не урони! На улице погуляйс ней, датолько на солныш­ке недержи. К нашемуприходу, к часу дня, самоварпо­ставь.

Эти наставления говорились каждый день,и я знал их наизусть, однаковыслушивал внимательно, будучиза­ранее озабочен тем,что мне предстояло сделать. Обязан­ности нянькия выполнял уже не первыйгод, имея, так сказать, опыт,но все-таки на душе былотревожно: не известно, как день сложится. Всебудет зависеть от того, как поведут себя моиподопечные.

Рая особого беспокойства уменя не вызывала:ей по­шел седьмой год, иона считалась у нас уже большой.Бы­ла она крепкой круглолицейдевочкой с копнойтемных волос на голове, ноиногда проявляла своеволие, и до­гляд за ней требовался. Галяпосле прошлогодней тяжелой болезни оправилась, нобыла худенькой, с кудрявыми свет­ловатыми волосами,голубыми глазками, оченьласковой. Больше всего тревог уменя было связано с Руфой. Ейис­полнилось всего шесть месяцев.Она уже могла сидеть, начинала ползать по полу, но все равно была еще так мала,что требовала к себеежеминутного внимания, К счастью, она отличалась на редкость спокойным характе­ром, почти никогда не плакала,а если и начинала хны­кать покакой-либо причине, то быстро успокаивалась.

Первыми просыпались Рая с Галей и, соскочив спо­стели, бежали ко мне,зная, что вседальнейшее будет зависеть отменя. Я с сожалениемзакрывал книжку, ко­торуюдо этого читал, иначинал заниматься ими,делая все по порядку, как наказывала мама:обувал, умывал, кормил. Когда просыпалась Руфа, мы всевтроем спешили к ее кроватке.Она с наслаждением потягивалась ото сна, глядя на нас, улыбалась смуглым личиком, обнажая свои первые два дуба, белые-пребелые, ипротягивала вперед ручки,прося, чтобы ее ваяли. Ваять ее всегда очень хотелось Рае, но,к ее досаде, я ейэтого не позволял, боясь, как бы она еене уронила и не покалечила.

Покормив Руфу,мы все отправлялись гулять. Прогул­ка начиналась с обхода двора, гдея, держа Руфу на руках показывал ейи кур скрасивым петухом, и клушкус кучей желтеньких подвижных цыплят, и хрюкающую свинью срозовыми повизгивающимипоросятами. Вся эта большая и малая живность привлекала ее внимание, она неотрывнои молча смотрела на эти занятыесвоим делом сущест­ва.Потом мы шли внаш сад, устраивались где-нибудьв тени под яблоней, подальшеот ульев с гудящимипчела­ми, потом спускались потропинке к речкеЕлнерке и нашему красивомузадумчивому пруду. Таки шло время. А я междутем поглядывал на солнце, котороеподнималось на синем небе все вышеи выше.

Когда родителиприходили на обед,мама прежде все­го стревогой обращалась ковне:

- Как вы тутбез меня? Ничего неслучилось?

Девочки обступали ее,хватали за юбку, Руфа спла­чем тянулась кмаме, самому дорогому существуна све­те, и, оказавшись у неена руках, обхватывала ручонками ее шею, тесно прижималась к ней ине хотела никуда от­пускать. А маме ждать было некогда,и она, наскоро при­ласкав ее, опятьпередавала ее мне, а сама торопливо готовила стол кобеду. Летний обедбыл! недолог, папа с мамой спешили в поле. Мама старалась уйти из дома незаметно, чтобы Галя и Руфа не гнались за нею и не плакали, а мне опятьнаказывала:

- Толя, посуду вымой, в доме приберии пол подме­ти…

Я укладывал сестренокспать, а сам принималсяза эти хозяйственные дела. Посудуя мыл долго и тщатель­но,потом протирал ее чистым полотенцем и расставлял по местам. Полподметал веником из полыни,нарвав ее за хлевами:этот веник, как никакойдругой, прекрасно собирал и поглощалпыль с пола,делая его чистым и свежим.

Потом опять надобыло занимать проснувшихся сестер. Чем же их занять? Какая же девочка может обойтисьбез кукол?! И вот они вытаскивали своих большихи малень­ких матрешек, расставлялии рассаживали их на полу на кухне /почему-то они любилииграть в куклы на кухне упечки/, и увлекательная игра начиналась. Кук­лызанимались домашнимхозяйством, и ходилидруг к другу вгости, и ездилина базар за покупками,и пля­сали, и ложились спатьи пр. Играмив куклы руководила Рая, как старшая. Галя слушалась ее и подражала ей. Руфа, которая сидела тут же, всодержании затеянной игры ещеничего не понимала,а потому, схватив какую-нибудь куклуза руку или за ногу,размахивала ею из стороны в сторону.Взяв у нее несчастную куклу,водво­ряли ее на место, иигра продол жалась. Часто заходила к нам соседская Валя, Раинаподруга, и сразуже, даже не сказав "здравствуйте", включалась в кукольнуюигру. Иногда принимал участиев ней ия, чтобы девочкам бы­лоинтереснее.

Так проходил день. Когда возвращались с поля папа с мамой, я вздыхал с облегчением: на сегодня моя мис­сияокончена.

И так день за днем,неделя за неделей. И все уме­ня шло хорошо допоры до времени. Но вотоднажды про­изошел срыв.

Случилось это уже вконце лета, во время жатвы. Началось,можно сказать, ни счего. Как всегда мои сест­ренкипосле обеденного сна сели играть вкуклы, но иг­ра у нихна этот разпочему-то не клеилась.Галя стала хныкать. Вышли погулять во двор. Нои здесь ееничто не заинтересовало. И вдругона заплакала во весь голос, говоря протяжно сквозь слезы:

- Ма-а-ма!.. К ма-а-мехо-чу-у-у!

Я стал успокаивать ее, говоря,что мама скоро при­дет, что надотолько немного подождать, чтоона обяза­тельно принесетей с полястручков гороховых /Галя очень любила раскрывать их, неторопливо брала пальчика­мипо одной горошинкеи клала себе в рот/.Но в этот раз Галя ничего слушать нехотела. Она ревела безудержно, слезы ручьемкатились по ее лицу.Рая, желая по­мочь мне,побежала в дом ивынесла оттуда любимую Гали­нукуклу в красивом зеленом платье сбелым фартуком и подала ей, но Галязамахала перед собой рунами, пока­зывая, чтоне нужна ей эта кукла,и пуще прежнегозапла­кала, произнося однотолько слово:

- Ма-ма-а!Ма-ма-а!..

Руфа, видя, чтоее сестренка плачет, сама залилась слезами, видимо,из чувства солидарности, задергалась уменя на руках. Я,отойдя с нею всторонку, принялся унимать ее,но тоже безуспешно. Теперьнеистовые рев заполнял уже весьдвор и слышался далеко по деревне. Вот тут-то я и растерялся! Что было делать? Находясь втаком отчаянном положении, я впервыерешился отдать Рае на руки Руфу исказал ей:

- Неси ее в дом!

Рая неловко, как не носят детей, прижала Руфу к се­бе обеими руками и почти бегом помчалась с нею к крыль­цуи скрылась в сенях.

Тогда я взял на руки Галю, вытерей слезы с лица, стал ходить с неюпо двору, стараясь чем-то отвлечь ее, переключить вниманиена что-нибудь другое:

- Смотри, как петух-то рассердился на тебяза то, что плачешь.Видишь, как онкосо смотрит нанас с то­бой,да еще крыльямихлопает! Ты и цыплят-то всех пере­пугала: вонони от клушкиво все стороныразбежались...

Но Галя не обращала внимания на моислова. Ее плач переходил вистерику, глаза распухлиот слез, а лицо посинело отнатуги. В головеу меня мелькнула испугав­шая меня догадка: "Ужне заболела ли она?Неожиданно,

вдруг, как в прошлом году?!" вэтом безвыходном, казалось,положении я принял решение:

- Сейчас поедемк маме. Неплач, Галя, неплач: я отвезу тебя кней!

Галя недоверчиво посмотрела на меня и не унималась. Поставив еепосреди двора, я направился в конюшню,где стояла, отдыхая, Сивуха,и за уздечку вывел ее во двор. Но что делать дальше? Доэтого мне никогдане приходи­лось самому запрягать лошадь. Сбольшим трудом, напрягаявсе силы, я выкатилиз-под сарая тарантас и ввелСивуху в оглобли.Принес тяжелый хомут,но как его на

нее надеть? Я ещебыл так малростом, что недоставал головой до мордывысокой статной кобылицы.Но она, умница,видя, что переднею не взрослыймужчина, а мальчик, самапришла мне на помощь: когдая поднял перед нейхомут, держа егоширокой частью вверх,она нагнула голову, мнеосталось только надвинутьего ей наморду, а когда он оказался унее на шее,- перевернуть широ­койчастью вниз. Ябольше всего боялся,что не справ­люсь схомутом, но уж колиэто у меня получилось, то дальшея стал действовать более уверенно втом поряд­ке, какэто много развидел у отца и дедушки:надел на

спину Сивухи седелкуи подтянул подпругу;приладив к оглоблям гужи,продел в нихконцы дуги, потом затянулсупонь хомута, упершись в негоногой; подвязал к оглоблеременный чересседельник; взнуздав лошадь, к кольцам узды подвязалконцы вожжей. Все было готово!

Галя к этому времениперестала плакать, но всееще всхлипывала. Из дома вышла Рая суспокоившейся Руфой. Онистояли в стороне исмотрели, как я управлялся с ло­шадью. А я, какзаправский хозяин, вынесиз сарая охап­ку сенаи бросил его втарантас, велел Рае забраться внего, подал ей Руфу,рядом с нею посадил Галю, а сам растворил полотна задних вороти, взяв Сивуху под узд­цы, вывелее на дорогу, что вела кгумну. Потом сел на козлы, взялв руки вожжи, имы тронулись сначала шагом, апотом легкой рысью...

Когда я свернул сдороги на нашу полосув дальней части поля, где жалипапа с мамой, они,увидев нас, крайне удивились. Мама, бросив серп, побежаланавстречу к нам.

- Что, что случилось? - стревогой в голосеобра­тилась она ко мне,оглядывая спокойно сидящих втаран­тасе девочек.

- Галя очень сильно плакала, никакне могли успокоить... Тебя всезвала, - ответиля.

Мама взяла наодну руку Руфу, на другую Галю, отошла сними в сторону и села на валявшийся наземле сноп. Подошел папа,посмотрел на меня, стоявшего ута­рантаса с вожжамив руках, на Сивухуи спросил:

- А кто же вамзапрягал?

- Я сам, -ответил я спокойно, какбудто речь шла о пустяшном ипривычном деле. Папа обошелвокруг лоша­ди, потрогалв разных местах сбрую - и,убедившись, что все сделано как следует, сказалс расстановкой:

- Ну, молодец! Недумал, что сможешь...

Ах, как радостна была для меня эта похвала отца! Сильнее застучало сердце, к горлу что-то подступило. Я с благодарностью смотрел в его улыбающиеся глаза с лучиками морщинок у седеющих висков...

Домой ехали всевместе.

Конечно, в летнее время забота о младших сестрах сильно ограничивала мою свободу, Я каждодневно был привязан к ним, к дому, выполнению своих обязанностей и завидовал тем своим товарищам, которые не знали всего этого и проводили время так, как захочется... Я же мог выскочить для встречи с ними на полчаса в обед да вечером, когда родителей возвращались с работы.

Но зато воскресенье мама предоставляла в полное мое распоряжение, и я заранее намечал и обдумывал, чем займусь в этот день.

Разумеется, с утра надо пойти на рыбалку! Готовиться к ней я начинал еще с вечера в субботу. Рыболовная снасть: удилища, волосяные лески, крючки, поплавки - все это было у меня в идеальном порядке и всегда гото­во к действию. Оставалось только с вечера накопать чер­вей в маленькую стеклянную баночку и присыпать их сы­рой землей, найти ватное пальтишко и старые сапожонки, кепку, какую-нибудь посудину для рыбы /чаще всего бере­стяной бурак/, завернуть в обрывок газеты краюху хлеба и все это поставить в сенях у выходных дверей. Спать я ложился пораньше и, боясь, что сам не проснусь в нуж­ное время, просил маму разбудить меня чуть свет...

Просыпался я от прикосновения маминой руки к моему плечу и ее шепота:

- Толя, вставай: светать начинает.

Я пружиной срывался с теплой постели и, всем телом чувствуя утреннюю прохладу, начинал быстро одеваться в припасенную с вечера одежду, сопя носом, еще не совсем проснувшись. Мама,жалея меня, обычно говорила:

- Не ходил бына рыбалку-то. Лучшебы поспал...

А я, ужесовсем готовый, в сапогах,пальтишке и кепке, сбураком в

одной руке и двумя удочками в дру­гой, глухобурчал в ответ:

- Нет, пойду!..

Я поспешно выскакивал из дома в утренней полумгле, садом спускалсяк Елнерка, на ходурешая, в какоеместо Лажа идти удить рыбу:в сторону верхнегоконца деревни или нижнего. Пошелв сторону верхнегопо тропинке вдоль Ел нерки.

Хотя до восхода солнца былоеще далеко, однако ста­новилось всесветлее. Лес, подступавший кЕлнерке, еще был темен,не проглядывался, нопостепенно начинал оживать, оглашатьсяптичьими голосами: вотчивикнула какая-то птаха, ейответила другая, вступила впереклич­ку третья, а через малое время весь лес какбудто ожил, наполнился птичьим гомоном.Думалось, что этих птиц в лесу бесчисленное множество.Прислушался: среди птичь­егохора не слышнобыло посвистов, энергичного щел­канья изаливистых трелей соловья,его музыкальных ко­ленец,имеющих свое началои свой конец:уже прошло время певца утренней ивечерней зари - былавгуст.

Тропинкапостепенно повернула отдеревни к лугам, огибая лес, которыйоставался слева. Лугаказались се­рыми в неяркомсвете наступающего утра и от обильной росы, легшейна траву. Втом месте, гдебыла река, вид­нелся туман,и неровная белаяполоса его определяла изгибы берегов.Отдельные клочья туманаотрывались и, полупрозрачные, медленно и низко ползлинад лугами.

Пальтишко согревало меня,но голым рукамбыло зяб­ко. Сапогинамокли от росы,словно их окунулив воду. И спешил:ведь всем известно, что лучшийклев на ранней заре,С тревогой посматривална небо: оно все ещебыло белесым, и понему нельзя было определить, какимбудет день, А для рыбалки так надо,чтобы он былясным! Прав­да, на востоке, за деревней Бор,край неба заалел длин­ной полосой,а над ней небоналивалось нежной голубиз­нойс зеленым отливом.Это был хорошийпризнак. Стано­вилось всесветлее, тени исчезали,заря разгоралась и рдела всеярче. Верхушки высоких сосен в лесу,что был у деревни,заиграли розоватым светом от лучейеще не видимого с земли солнца.

Вот и река.Ее зеркальная белая гладьзастыла в не­

подвижности.Над нею всееще висели клочья седого тумана,но, хотя воздух былсовсем неподвижен, какая-то сила отрывала его отводы, и он,колеблясь,

извиваясь, тянулся вверх иисчезал, растворяясь ввоз­духе.

Пошел влево по берегу,где за поворотом реки нахо­дилосьместо, на котором я любилрыбачить. Остановился, поло­жилу ног на травуудочки, поставил бураки, прежде чем спуститься по крутому берегук воде, еще разгля­нул на восток, чтобы убедиться, чтопогода не подве­дет.А там кромкатонкого облачка, лежавшегона гори­зонте, ярко горелазолотом, предвещая скороепоявление солнца. Вот оноярко блеснуло своим краешком,потом приподнялось и как будто селона облачко, оторвалось от негои начало быстроподниматься по засиневшему небу ласково освещаяобрадованный его появлениеммир, и вдруг луга, лес, река - все ожило, заискрилось, засверкало яркими красками...

Пора, пора! Некогда любоваться ясным солнечным утром. Я быстро спустился по берегу к воде, сел прямо на покатую землю и стал торопливо разматывать леску, навитую на удилище. Достал из банки извивавшегося красного червя, насадил его на крючок и закинул удочку, воткнув заостренный конец удилища в берег. Потом стал готовить вторую удочку. На ее крючок насадил маленький шарик хлебного мякиша, намятого с мелкими крошками льняного жмыха. На червя клюют окунь, голавль, ну и, конечно, пескари с ершами, а на хлебный мякиш - сорожки, плотва, В Лаже много всякой рыбы, вот только ловить ее надо уметь!

Закинув удочки, я затих и стал ждать, настороженно всматриваясь в белые поплавки из гусиных перьев. Спра­ва и слева от меня тянулись из воды высокие камыши с метелками на верхушках. В образовавшуюся между ними неширокую прогалину я и закинул свои удочки. Место хорошее. Как тут не быть рыбе!

Поплавки медленно двигались вниз по течению, и когда их сносило слишком далеко, я перекидывал удочки и все сипел и ждал. Но вот один поплавок чуть дрогнул, потом дрогнул сильнее, от него по воде пошли маленькие кружки. Я схватил в руку удилище, вырвав его конец из берега, и весь замер в напряженном ожидании, наклонившись вперед и впившись глазами в поплавок. А он то подергивался, то замирал. "Ну, тащи же, тащи!" - умолял я неведомую мне рыбку, которая где-то там, в глубине, вилась у моего крючка. Но вот, как будто уступая моемунетерпеливому желанию, кончикпоплавка, подрагивая, стал клониться в воду, Ядернул вверх удилище и почув­ствовал тяжестьна его согнувшемся конце и натянувшей­ся леске, но...рыба сорвалась, я успел лишьувидеть ее мгновенный серебряный блеск у поверхностиводы, а выдернул изводы один - пустой крючок!Какая досада! Дурак! -ругал я сам себя.- Рано подсек: надобыло дать поплавку уйти вводу!" Но что делать: сколькони брани себя, а сорвавшуюся рыбу ужене вернуть!

Я поправил на крючке червя изакинул удочку снова. Прошло немноговремени - и этотже поплавок опятьзадрыгал, заплясал ибыстро нырнул вглубину. На этот раз яне прозевал: рванул удилище -и из водывзвилась в воздух, перелетела через меняи шлепнулась оберег порядочнаякрасноперая рыбка. «Окунь!»- мелькнуло у меня вголове. Я снялего с крючка ибросил в бурак, предварительно наполнивего водой. Потомна вторую удочку, что с хлебнойприманкой, попала белая красно­глазая сорожка. Начало было неплохим.Но как это, ксожалению, часто бывает, нис того нис сего клеввдруг прекратился. Напрасноя закидывал своиудочки и подальше, ипоближе от берега,менял глубину, на которую опуска­лись крючки,- ничто не помогало:ни одна рыбка непод­плывала к ним,и поплавки ленивои спокойно передвигались по поверхности воды, повинуясь ее медленному течению.

Между тем солнце уже поднялось порядочно

высоко и сталопригревать; в пальтишкемне стало жарко, и я расстегнул его.Захотелось есть. Яс аппетитом сже­валприхваченную с собойкраюху. Что было делатьдаль­ше? Сидеть здесь, на этом месте, было явно бесполезно.

Я вытащил из воды удочки, взял бурак и побрел по берегу в ту сторону, откуда, пришел. Закинул удочку на песчаной отмели, что попа­ла на пути, вытащил несколько пескарей. Но что это за рыба! Одна­ко возвращаться домой, можно сказать, ни с чем не хотелось. Я ре­шил попытать счастья за мельницей, находившейся в полукилометре отсюда вверх по течению реки, и пошел туда, уже нигде не останавливаясь. Миновал мельницу, где на сливе шумела вода, пошел дальше. Вода здесь, поднятая плотиной, была почти вровень с берегами, по которым росли большие и малые ольхи. Между двумя из них я остано­вился. Ветви их почти смыкались, и закидывать удочку было неудобно, но я приспособился. Как только крючок ушел в воду, туда же устре­мился поплавок без какого-либо предварительного подергивания. Не понимая, в чем дело, я на всякий случай дернул вверх удилище и, к великому своему удивлению, увидел на крючке большую сорогу. Отпра­вив ее в бурак, закинул опять, и снова поплавок без промедления нырнул в воду, а я вытащил сорожку. Это меня удивило: такого со мной еще не случалось. Я закидывал и тут же вытаскивал рыбешку, то маленькую, то побольше. За короткое время я их выловил штук трид­цать, бурак мой был почти полон рыбы. Я вошел, что называется, в азарт. Но клев опять так же неожиданно кончился. Поплавок, как буд­то устав нырять в воду, лениво лежал на ней без движения.

Я решил, что на сегодня хватит: уже чувствовалась усталость -результат того, что ночью мало довелось поспать. Намотал лески на удилища, оставшихся червей и хлебную приманку выбросил в воду и отправился домой, неся в одной руке бурак с удочками, а в другой - пальтишко.

Солнышко стояло высоко,день был ясный, стало жарко.

У деревни встретил друзей-товарищей, которыешли купаться. Остановились.

- Ну-ка,покажи, сколько поймал,- обратился комне

один из них.

Я молча поставил бурак наземлю и открылкрышку. Увидев мой улов,они удивились.

- Ух ты! Это гдеже ты столько натаскал?

- За мельницей, впруду, - спокойно, безпохвальбы ответил я.

- Завтра жепойду туда, -сказал мой тезка,Толька Долган, прозванный так за свой большой рост.

- Играть придешь? - спросили меня.

- После обеда, -ответил я и,подхватив бурак, дви­нулся дальше.

Дома мама тожеудивилась моей удачеи похвалила ме­ня,перебирая руками рыбешек.Пообедав, я завалился спать вчулане, где летом была мояпостель...

Много летпрошло с техпор, более полувека,но ры­балка эта все ещеотчетливо помнится мне со всемиподробностями.

Проснулся я от громкогозова с улицы:

- Толька, выходи!

Это ребята приглашали меня в своюкомпанию. Отноше­ния с нимиу меня былихорошие. Я незатевал споров и ссор,никогда никого не подводили всегда выручал, если мог.Увлеченное чтение книгставило меня выше ихпо знаниям и развитию,и это они уважали во мне.Но была еще однапричина, по которойони охотно водилисо мной друж­бу:я был незаменим в игре, таккак быстрее всех бегал.

Никто из сверстников не мог угнаться за мной. А во всех играх, которые мы затевали, нужна были скорость и сноровка, хотя бы у одного игрока, который; тем самым мог выручить всю команду. Обычно перед началом игры ребята делились на две равные по силе партии, и делалось это без особого труда, так как возможности каждого были известны. Но в отношении меня часто возникали споры по по­воду того, в какой партии мне играть. Я в этих спорах участия не принимал, будучи заранее согласен на любой вариант.

Знали мы много разных игр, но, пожалуй, самой лю­бимой была лапта. Она вызывала увлечение и подлинный азарт. А так как она связана с битьем мяча и необходимостью бегать, чтобы водящие не «засалили» тебя, то не­редко возникали критические моменты, когда члены моей команды подталкивали меня вперед:

- Давай, Толька, давай!

И я срывался с места, пулей летел вперед, и редко бывало, чтобы я не выручил свою команду.

Играли мы "в шар". Деревянный выточенный шар сантиметров 12-14 в диаметре двое мальчиков, стоявших друг против друга через дорогу, перекатывали поперек улицы. Остальные игроки, пока он катился, бросали в него бита­ми, стремясь попасть.

Играли также в городки, в чиж, в прятки. Прятались по нашим хлевам, поветям, сараям и разным закоулкам, которых было много в больших хороминах. Трудно было во­дящему всех выследить и «застукать». На зато сколько у всех было выдумки, беготни, напряжения, сколько кри­ка и шума! Только крайняя усталость и наступление вечера отрывали нас от игры. От неистовой беготни, ложась спать, я чувствовал сильную боль под коленками - от пе­ренапряжения.

Детство! У когооно проходило безигр? Но нашиигры, как мнекажется, были особенно хороши, разнообраз­ные, подвижные, на чистомвоздухе, они развивали силу, ловкость, смекалку,настойчивость, смелость, онипомо­гали нам растиздоровыми, сильными ивыносливыми. Смот­рю сейчасна московских детей - истановится жалко их: насколько их детство, ограниченное квартиройи заасфальтированной площадкойу дома, беднее нашегоиз-за отсут­ствия разудалых игр в большом коллективесверстников!

19

Была ужесередина августа. Явсе чаще задумывался над тем,где же я буду продолжать учиться. Этот вопрос всплывал вмоей голове, когда я ухаживая засвоими сес­тренками, читалкнигу, шел куда-нибудьили играл сребятами. Вопрос был далеко не праздныйи тревожный для ме­ня.Это можно понять,если учесть то, чтопроизошло не­задолго передтем с братомАполлоном. Он в этом годуза кончил седьмой классв Куженерской среднейшколе идол­жен был учитьсяв ее старшихклассах. Однако вконце июня он возвратилсяиз Куженера со всеми учебниками, книгами и другим имуществом, какоеу него тамбыло. И вид у нашегоникогда не унывавшего Аполлона былподав­ленный. При разговоре,когда все собрались вгорнице, он сказал, чтоего исключили изшколы.

- Какисключили?! - взволнованно воскликнулпапа. Он

весьнасторожился и впился в Аполлона тревожным взглядом,

- За что? Натворилчего-нибудь? - допытывался он.

Но ничего предосудительного Аполлон несделал. Как

оказалось,вызвал его директор ипредупредил, чтобы он спервого сентября в школубольше не являлся.Когда Аполлон опросил его,почему, то директор ответил, что вышло указание, покоторому детям"лишенцев", то есть лишенных избирательных прав,а также служащихобучаться в средних и старшихклассах, начиная с пятого,отныне запрещено.

Для отца с матерью,стремившихся дать своим детям образование, этобыло страшным ударом.

- Вот тебе, бабушка,и Юрьев день! -со вздохом произнес папа итяжело опустился на стул.Долго молчал, склонив голову,упершись реками околени. Вступила в раз говор мама:

- И чего жалко,если ребенок будет учиться, чейбы он ни был? Комукакой вред отэтого?

Дня два в домебыло тягостное молчание,как при по­койнике. По серьезному, сосредоточенному лицу папыбыло видно, что онвсе время о чем-то думал. Каквсегда, ока­завшись в трудномположении, он искалвыход из него,но на этот раз ненаходил. Наконец, однажды вечером папа в передней комнате, где онко времени, окотором повествуется, оборудовал нечто вроде своейличной канцелярии состолом, чернильным при­бором,промокашкой папье-маше, линейкой,приходо-расход­ными книгами ипрочими принадлежностями, зажеглампу, достал из ящика столалист бумаги исел писать письмо. Писал долго,перечитывал написанное, шевелягубами. За­кончив, свернуллист вчетверо, вложилв конверт, запечатал его и надписал адрес. Встав из-за стола, подозвал Аполлона и, вручив ему письмо, сказал:

- Завтра утром слетай в Сернур, там на почте сдай заказным.

Письмо было адресовано Валериану. Он по-прежнему жил в Новониколаевке Новосибирской области и был уже женатым человеком. Же­нился он на Татьяне Семеновне Музалевской, учительнице той же шко­лы, где работал. По окончании учебного года к ним должен был при­ехать Евгений из Красноярского края. Вот к ним-то, своим старшим сыновьям, и обращался папа. Рассказав о положении, в котором ока­зался Аполлон, он спрашивал, нельзя ли ему приехать к ним и не смогут ли они помочь ему устроиться для продолжения обучения там, в Сибири, так как дома к этому все пути перекрыты.

Ответ пришел недели через две. Братья велели Аполлону приезжать к ним немедленно. Аполлон не мешкая собрался и уехал. Забе­гая вперед, скажу, что из-за Аполлона Валериан с женой и Евгений застряли на лето в Новониколаевке. По прибытии Аполлона Евгений стал готовить его по математике и другим предметам к экзаменам для поступления в педагогическое училище, которое имелось в Каинске. Аполлон успешно сдал экзамены и был принят в это училище.

Дети не воспринимают складывающуюся жизненную ситуацию в полном объеме и во всей глубине, но основную суть ее схватывают, думают о ней и по-своему переживают создавшееся положение. Думал и я о том, что будет со мной дальше. Думал про себя, втихомолку. Не затевали об этом разговора и родители, хотя, несомненно,

тревога за мою судьбуодолевала их. Но время уже поджимало,и мне, несмотря на моймалый возраст, былоясно, что ждать больше нельзя,надо принимать какое-то решение. Долго я не мог набраться храбрости обратиться к отцу с мучившим меня вопросом, но однажды в воскресенье, когдаон, стоя в горницеперед зеркалом, расчесывал волосыи подстрижен­ную бородку, я пересилил себя испросил:

- Папа, а где я буду учиться?

Отец повернул в мою сторонуголову, посмотрел на меня долгим взглядом и медленно, скакой-то задумчиво­стью и вздохом промолвил:

- Вот то-то ионо: где жетебе учиться?

Я понял, что ответана мой вопрос унего нет и что делать - онне знает.

Но продолжение этогоразговора возникло само собой вечером того же дня. Папа смамой, управившись с дела­ми,сидели, отдыхая, впередней комнате. Я былоколо них. Сестры уже спали.Из горницы через открытые двери проникал слабый, свет отподвесной керосиновой лампы.Ти­хий, спокойный разговорродителей шел о том,о сем. Папа, бросив взглядна меня, сказал:

- Что же нам делать с этим парнем?

Я насторожился.То, что меня назвали "парнем", было необычным, подчеркивало мою значимостьв глазах родите­лей, и это быломне приятно. Но чтоза этим последует?

- Учить егонадо, - продолжалпапа, - а где,как?

Ведь никуда здесь не сунешься:кругом знают, кто я есть.

Мама опять высказала возмущение по поводурешения принимать детей в школывторой ступени посоциальной принадлежности родителей,а потом предложила:

- Может, в Уржум его послать, где Нюра с Евгением учились?

- Ну, что Уржум? - возразил папа. - Уржум не за горами... Справки потребуют, дознаются...

- Ведь делать-то что-то надо. Не оставаться же ему неученым. А если в Йошкар-Олу, к дяде Васе?

- Дядя Вася сам еле держится, боится, как бы не взялись за него... за его прошлое офицерство. На этот случай у него уже че­модан с вещами приготовлен, чтобы скрыться куда-нибудь. А куда от властей спрячешься? Сколько таких, как он, уже поарестовали!.. Положение-то становится все хуже и хуже.

Кивнув головой в мою сторону, папа закончил:

- Не-ет, его надо куда-то подальше.

Я сразу почувствовал, что последняя фраза сказана не случай­но: отец что-то придумал, но, видимо, еще не решил окончательно и не высказал до конца своей мысли. Он посидел, помолчал, заложил но­гу на ногу, и вдруг сказал, обратясь ко мне:

- Вот что: поезжай-ка ты к своим братьям... в Сибирь!

Такого решения никто не ожидал.

- Да ты что, Алексей, в уме ли?! - воскликнула, встрепенувшись, мама.

- Пока в уме.

- Куда же ему в такую даль ехать? - наступала мама. - Мал ведь еще, двенадцати не исполнилось.

- А что делать? Нет другого выхода.

Последние слова папы прозвучали как приговор. Чтобы как-то смягчить произведенное ими впечатление, он добавил:

- Ничего. Не к чужим ведь посылаем. Да и то сказать: пусть-ка

привыкает к жизни, она всякая бывает, еще, может, и не с таким придется столкнуться...

Пророческими были эти слова по отношению ко мне!

Но в тот момент я воспринял решение отца чистоподетски. Оно нисколько не испугало меня. Наоборот, я очень обрадовался. Сибирь мне представлялась далеким, огромным и романтически прекрасным краем.

- В Сибирь! В Сибирь! - в восторге восклицал я, прыгая на одной ноге и хлопая в ладоши.

Эх, правду говорят: "Молодо - зелено!"

20

Папа тотчас же приступил к организации моего отъезда; медлить было нельзя, так как август перевалил на вторую половину, скоро должен был начаться новый учеб­ный год. Отправлять меня одного, неопытного мальчишку, в неведомую даль сибирскую было нельзя. Следовало разы­скать попутчика. Папа вспомнил разговор, состоявшийся у него не так давно с дядей Алексеем, маминым братом, при встрече на базаре в Сернуре. Он между прочим сказал, что к ним в Глазырино из Сибири на лето приехали две учительницы, знакомые ему, и что они работают примерно в той же местности, где находится наш Валериан. Папа отправился в Глазырино, встретился с этими учительницами, уже собиравшимися возвращаться, и в разговоре с ни­ми сказал, что сам отвезет их в Казань, где надо было садиться на поезд, если они возьмут с собой меня. Они охотно согласились на это. Отъезд был назначен через два дня.

Эти дни прошли в хлопотах по сборам в дорогу. Папа проверял исправность телеги, смазывал оси, осматривал колеса, сбрую. Мама готовила мне белье, рубашки и разные другиевещи, решено было,что я возьму с собойтоль­ко самое необходимое на первоевремя, а все остальное будет присланопо почте. Мама, казалось,была во власти большого горя. Она осунулась, мало говорила; склонив­шись с иголкойнад моими штанишками и рубашонками, тихо плакала, стремясь,чтобы этого никтоне видел. Ещеболь­ше ее расстраивали то и делозаходившие в нашуполови­ну тетушки Настя, Катя и Бера, которыеохали, ахали по поводузатеи отправки меня в Сибирь инаперебой корили своего брата,моего отца:

- Уж этотАлексей: всю жизнь что-нибудь выдумывает!

Они смотрели на менядолгим печальным взглядомкак

на тяжело больного человека. Я же вел себя все еще ге­ройски, не обращал внимания на эти женские вздохи, бу­дучи целиком во власти ожиданий необыкновенных впечат­ленийот предстоящей поездки.

Так как никакого чемодана или дорожной корзинки не оказалось, топо деревенскому обычаю моеимущество сло­жили вкотомку с лямками - вещевой мешок,сшитый мамой из крашеного холста.

В день отъезда встали рано и тутже стали завтракать. Папа поднялся из-за стола первым и пошелзапрягать Си­вуху. Вскоре он вернулся и сказал:

- Ну, все готово.

Мама с тихим плачемприжала меня к себе,поцелова­ла и, отпустив,торопливо перекрестила,вымолвив сквозь слезы,катившиеся по лицу:

- Поезжай с Богом!

Вот тогда-то на душеу меня защемило,и самому захотелось плакать, но я сдержался, быстро отойдя всторону. Я наделпальто, кепку, подошелк спящим сестрен­кам, посмотрелна них, стараясь запомнитьих внешность, и пошелк выходу.

На дворе стояла выкрашенная в черный цвет запряжен­ная телега,совсем готовая к отъезду.Сверху она была укрыта широкой выделаннойкоровьей кожей /вместобрезен­та/ и поверх увязана веревкой.Сивуха мотала головой вверхи вниз иперебирала передними ногами, предчувствуя дальний путь.Неподалеку от телегистояли вышедшие на проводытетушки и дедушка Владимир Акимович.Тетушки целовали меня, говориличто-то напутственное. Последним подошел дедушка,лысый, с длиннойседой бородой, морщи­нистым старымлицом. От стремленияподавить волнение и внутренние переживания онщурил свои выцветшиеглаза, в которых вдругтоже заблестели слезинки.

- Уезжаешь,Толя? - пресекающимся голосом, глухо, почтишепотом спросил он.

- Уезжаю, - ответил я. И этого моего старого дедуш­ку, сгорбленно стоявшего передо мной с горестным видом, мне такстало жалко!

- Садись! - сказалмне отец, видя,что прощание начинаетпринимать трагический оборот.Опершись ногой о спи­цуколеса, я подпрыгнули опустился на податливую кожу, под которой было уложено сено.Папа сел впереди меня, ваялв руки вожжии, причмокнув, тронуллошадь, направ­ляя еек раскрытым настежь воротам, чтовыходили на де­ревенскую улицу. Провожавшие вышлиза нами и,стоя не­подвижной кучкой,долго смотрели нам вслед.

Когда по дороге в Токтамыш мы подъехали к кладбищу, я ещераз оглянулся народную деревню иувидел ее утопающей взелени, освещенной ужеподнявшимся солнцем. Телега спустиласьв ложбинку, и деревняскрылась из глаз...

В Глазырине мы остановились на дорогеоколо дома дяди Алексея. Нашегоприезда ждали. Вышли дядя Алексей, тетя Дуня, бабушка Парамоновна, нуи, конечно, чумазые и вихрастые Мишка с Борькой.А из калитки дома напротив вскоре показались две женщины с бауламии корзинками в руках. Подойдя к нам, онипоздоровались. Одна изних была постарше, лет сорока,худощавая, с подстриженными темными волосами,в серой блузкеи такого же цвета юбке.Вторая, молодая полноватая блондинка с карими гла­зами на кругломбелом лице, приветливо улыбалась. Та, что постарше, посмотрелана меня внимательнои сказала уверенным, несколькорезковатым голосом:

- Так этот молодой, человек едетвместе с нами? Вот иотлично! Будем знакомиться. Менязовут Елизавета Ми­роновна, а ее,- она повернула лицо к улыбавшейся моло­дой, -Зоя Николаевна. А тебякак? - обратилась она ко мне. Я чего-тозасмущался и тихопроизнес свое имя.

- Ну, вот мыи знакомы, -заключила разговорчивая женщина.- Однако стесняться ненадо: говори всегда громко и уверенно! - добавилаона.

Только спустя несколько лет я узнал, что в тот раз случай свел меня с родной сестрой Сергея Мироновича Ки­рова - Елизаветой Мироновной, это с нею и под ее опекой я совершил тогда свое первое путешествие в Сибирь. Дядя Алексей знал и говорил папе, что у нее есть брат, кото­рый занимает какую-то очень большую должность не то в Москве, нето в Ленинграде. Сама же она была скромным, мало приметнымчеловеком и о своембрате никогда неза­говаривала.

Между тем папа уложилвещи моих попутчиц взадок телеги, укрыл кожейи снова увязал телегу веревками. Все мыпопросту и быстропопрощались с дядейАлексеем и его семейством, селина телегу итронулись в путь.

До Казани было 150километров. Дорога продолжалась более двух суток. Проехали многорусских и татарских деревень. В утомительной поездке,от нечего делать, воз­никалиразные разговоры. Елизавета Мироновна часто вспо­минала своего сына. Какя понял, был онпостарше меня, лет шестнадцати, и учился вшколе где-то здесь,в нашей местности. Нопочему она не жила с ним, а уехала в Си­бирь, этогоиз ее словя так ине уяснил.

- Надо было емув чем-то ходить летом, -говорила она про сына,обращаясь к ЗоеНиколаевне, - икупила я обыкновенноготонкого холста и самасшила ему костюм ибрюки, и пиджачоклегкий, знаете, такой- без под­кладки. Иполучилось очень хорошо:и не жаркоему в нем было, ипостирать можно, икрасиво в то жевремя.

Зоя Николаевна говорила снебольшим заиканием, ко­тороекак-то вдруг, неожиданно врывалось вее в целом-топравильную, плавную речь.Она не смущаласьэтого своего недостатка, поэтомуи другие необращали на него внимания. Она вспоминала разные мелкиесобытия прошед­шего отпуска,думала вслух о своейшколе, предстоящей работе, урокахи учениках.

За время дороги я привыкк Елизавете Мироновне и Зое Николаевне, пересталстесняться их и чувствовалсе­бя в их обществехорошо.

Дваждыночевали в больших деревнях в крестьянских небах. Споследней ночевки выехали,когда чуть забрезжил рассвет. Долго ехали черезбольшой дубовый лес. Онкончился, когда уже взошло солнце. Папа,оглянувшись на нас, сказал,показывая вперед:

- Вон она, Казань-то!

Мы посмотрели в томнаправлении. Местность отлеса медленно понижалась, итам, в подернутой утренней дымкой дали, смутно обозначались контуры большого горо­да. Там и тут вздымались казавшиеся отсюда маленькими купола церквей и мечетей, сверкавшие на солнце, видне­лись скученные нагромождения домов с красными крышами, но все это за дальностью было еще плохо различимо. Те­перь я уже не отрывал глаз от этого видневшегося вдали города, вызывавшего во мне острое любопытство, так как я до сего времени в городах ещене бывал.

Казань по мереприближения к ней обозначалась все явственнее, становилась большепо размерам; свысокого места, где мыехали, уже просматривались пересекающиеся линии прямых улиц. Но прошлоеще немало времени, прежде чеммы въехали на окраинугорода. Под колесами застучала каменная мостовая, телегу сталотрясти. Сна­чала по сторонам улицы ютились маленькие домишки, не лучше,чем в нашейдеревне, и люди наней встречались редко. Но чемдальше мы продвигалисьвперед, тем дома становились больше, а улицыоживленнее. Очень нарядные, как мнепоказалось, люди: мужчиныв костюмах ишляпах, женщины в светлых платьях - куда-тоспешили. Туда и сю­дапроезжали телеги, нагруженные мешками,коробками, ящиками. Вот мывыехали на большуюи широкую улицу. Здесь движение было еще суматошнее, проносились извозчищьи пролетки, и

подкованные копыта лошадей звонко цо­кали помостовой. Грохоча и набатнозвеня, пробегали трамваи. Папа, боясь,что Сивуха в необычной длянее обстановке испугается ипонесет, слез стелеги, взял ее под уздцы да таки вел, шагая вперединее. Сивуха вся подобралась, подтянулась, высоко держала голову, пряда­ла ушами, вероятно,не менее меняпораженная всем уви­денным. Вдругот тротуара отделился человек вшляпе и напрямую пошелк папе, попросилостановиться. Попятив­шись назад,он внимательно осмотрел Сивуху, потом шаг­нул котцу и спросил:

- Где купил такую лошадь?

- Сам вырастил,- ответил папа.

- Хороша! - свосхищением сказал незнакомец. - Может, продашь?

- Нет, - ответилпапа и, необращая больше внимания нанезнакомца, потянул засобой Сивуху.

Долго мы ещеехали по городу,удивившему меня сво­имиразмерами, шумом и людскойсуетой. Я смотрелна все это ичувствовал себя каким-топотерянным, подавленным.

Наконец, папа, всетак же ведя Сивуху под уздцы, направился кприземистому двухэтажному домуна противо­положной сторонеулицы, на широких воротах которого виднелась облезлая вывеска "Постоялый двор". Въехав в ворота,увидели во дворе несколькоразряженных телег, около которых стояли лошадии лениво жевали сено. Най­дя свободное место,папа запятил телегу задкомк забору, оглоблями впереди тут же сталраспрягать Сивуху, чтобы датьей отдых икорм.

Елизавета Мироновнаи Зоя Николаевна, кактолько слезли с телеги,заспешили на вокзал, чтобыузнать, ко­гда будет поезд,и ушли.

Я ходил около телеги, разминая затекшиеот долгого сидения ноги, смотрел,как папа, ухаживаяза Сивухой, принес ведро воды инапоил ее, потомподвязал к морде торбу,наполненную овсом. Сивуха,довольная, весело по­хрумкивала, жуя овессвоими крепкими зубами.

Я смотрел на папу,на Сивуху, и остраятревога, но­ющая тоска всебольше овладевали мной.Я вдруг ясно осознал, что скороне будет со мнойни папы, ни Сивухи, что я останусьодин, без них,и поеду куда-то далеко на чужую сторону.Осознание неизбежности предстоящего отрыва отпривычного уклада жизни,от родных, близких мне людей возникало у меняи до этой минуты.Появилось оно еще в Лаптеве, нотам оно былонеясным, расплывча­тым, пряталось где-то очень глубоко во мнеи почти не давалоо себе знать. По дорогев Казань оно стало уже более определенным, но всееще представлялось не столь существенным, а,главное, - далеким:до Казани-то еще ехать да ехать!Теперь положение стало другим: мы в Ка­зани, ждатьболее нечего! И моесердчишко заныло, ще­мящая боль сжала его.И поездка в Сибирь уже перестала казаться мне столь заманчивой.

Но тут события завертелись с стремительной быстро­той, так чтонекогда стало предаваться самоанализуи переживаниям.

Не прошло и двадцати минут, как во двор поспешно вошли Елизавета Мироновна с ЗоейНиколаевной. Они уже успелипобывать на вокзале,находившемся поблизости, где узнали, чтонаш поезд скоро приходит, на негоесть свободные места ичто нам надоспешить. Папа развязал телегу и откинулнакрывавшую ее кожу,быстро достал и поставил наземлю баулы, корзины,мой мешок, мыразобрали по рукам этивещи и пешком двинулись квокзалу, Я не запомнил нипереулков, ни поворотовк нему. Толь­копредставляется до сих пор, какмы переходили площадь, направляясь кбольшому красивому зданию,и вошли внего. В залах быломного людей, одни входили,другие выходи­ли, третьисидели на деревянных диванах со своимдорож­ным багажом. Пробираясь меж людей, мы подошлик стенке с прорезаннымив ней небольшимиокошечками, над которы­мибыла надпись"кассы". Перед нимистояло не болеепяти-шести человек. Вскоре кассирша выдала намбилеты, которые на всехтроих купила Елизавета Мироновна.Под­хватив вещи, мы черездвери, противоположные входным, попали на перрон.Вдоль него выстроились зеленыеваго­ны, около которых,как муравьи, суетились люди. Оказы­вается, это ужеподошел наш поезд.

В середине состава нашли нужный нам вагон. Провод­ник, проверивбилеты, сказал:

- Побыстрее, граждане, садитесь, побыстрее: до от­хода осталось две минуты.

Это был вагонтретьего класса /тогда категории вагонов определялись ещеклассами/, но пассажиров в нем было нетак много, мы нашли свободные места и сложили на них свои вещи.

- Как хорошо, что мы успели на этот поезд, а то бы пришлось ждать до самого вечера! - воскликнула Зоя Николаевна.

По этому поводуя был совсемдругого мнения, но, конечно,ни слова не возразил.

Папа, стоя в проходе,коротко вздохнул и взволно­ванно сказал:

- Поезжайте...Счастливого вам пути!

Потом,обращаясь к Елизавете Мироновне и Зое Нико­лаевне, добавил:

-Присмотрите за Толей-то... Пожалуйста!..

Он положил своибольшие тяжелые рукимне на плечи, нагнулся и поцеловалв щеку, потом выпрямился и быстро, неоглядываясь, пошел к выходу.

И тут вдруг со мной случилось такое,чего я сам от себя неожидал. Когда мелькнуло передо мной обмягшее жалкое лицонаклонившегося ко мне отца с заблестевшими влажными глазами, когда я увидел, чтоон, родной иблиз­кий, уходит иоставляет меня с чужими людьми, вмиг бес­следноисчезло принятое мноюранее решение прирасста­вании с ним вести себя достойно, какподобает мужчине; от этогонаигранного, хвастливого, мальчишеского реше­ния неосталось и следа - слезы ручьем хлынули из моих глаз! Елизавета Мироновна и ЗояНиколаевна кинулись ко мнеи наперебой стали успокаивать, ноничто не помога­ло:никакими усилиями я немог сдержать себя. Незнако­мые люди, что былив вагоне, сучастием смотрели на ме­ня.Но мне не было стыдноих, не было стыдно своих слез.

- Смотри, смотри в окно! - подтолкнула меня Елизавета Мироновна.

Я увидел отца,стоящего на перроне, в двух шагах от вагона.Он не снялс головы шляпы,руки были беспо­мощноопущены вниз, а лицопреисполнено глубокого страдания. Он,конечно, видел, чтоя плачу, инапрягал­ся, чтобы сдержатьсвои слезы, ноони непроизвольно текли по его щекам,и он невытирал их. Покрасневшие глаза, полныеболи, были устремлены на меня.Он часто дышал, хватая воздух полураскрытым ртом,я еще никогда невидел папу втаком состоянии. И мненикогда не при­ходилов голову, чтоиз-за меня он можетпереживать та­кое глубокоегоре. Увидев его втаком состоянии, яза­плакал навзрыд...

Вдруг что-то сильнозвякнуло, вагон качнуло,и я заметил, чтопапа, стоя наместе, неожиданно сталмед­ленно уплывать вправо.Он вдруг снялс головы шляпу и махалею, идя вследза вагоном. Еще мгновение -и его не сталовидно...

А я все плакал.Зоя Николаевна и Елизавета Миронов­на успокаивали меня,но я не слышалих. Добрая Зоя Николаевна своим платком вытирала мне слезы.За окном вагона появлялись иисчезали станционные постройки, дома, домишки. Потомпоезд вырвался из городскихтеснин на простор полей.

Я сидел имолчал, испытывая горькоечувство тоски. Наступило какое-тоотупение, когда исчезают думы.И только где-то очень глубоко, на самомдне сознания, воз­никла и неясно маячила мысльо том, чтокончилось, оста­лось позади,за Казанью, мое беззаботное детство, что дляменя началась иная жизнь... Иколеса набиравшего скорость поезда своим стукомкак будто подтверждали это:

- Да-да-да -да!.. Да-да-да-да!.. Да-да-да-да!

Глава 3. НЕПРИКАЯННОСТЬ. Часть1

Глава III. НЕПРИКАЯННОСТЬ

"Дубовый листок оторвался от ветки родимой И в степь

укатился, жестокою бурей гонимый"

М.Ю.Лермонтов

Я вылетел из родного гнезда ещё совершенно неоперившимся птенцом. Живя постоянно в деревне, исключая редкие поездки в Сернур, я о многом знал лишь понаслышке или из книг, был по-деревенски стеснителен, становился в тупик при каждом новом явлении. Но судьбе было угодно подвергнуть меня суровым испытаниям, и она в те годы бесцеремонно бросала меня из стороны в сторону, с места на место, упорно сталкивая с того пути, по которому мне следовало бы идти. Немало времени было растрачено понапрасну, прежде чем я выбрался на торную дорогу. Если по­пытаться предельно кратко выразить суть этого периода моей жиз­ни, то, пожалуй, лучше всего вспомнить неприветливое и неуют­ное слово "НЕПРИКАЯННОСТЬ", вызывающее ощущение холода.

1

Сидя в вагоне, окруженный сочувственным вниманием Елизаветы Мироновны, Зои Николаевны и всех остальных пассажиров, я постепен­но успокоился, но то, что было пережито несколько минут назад, на­долго легло на дно моей души тяжелым камешком и сделало на ней одну из тех отметок, которые со временем сглаживаются, но не исчезают никогда.

Вскоре непреодолимое мальчишеское любопытство взяло верх над всеми тяжелыми переживаниями. Я впервые ехал на поезде, и, естественно, все, что видел вокруг, для меня было новым и привлекало мое обостренное внимание. Прежде всего, я устремил свой взгляд в окно, за которым, как мне показалось, с громадной скоростью проносились, сменяя друг друга, поля, деревни, перелески, овраги, речки. На по­воротах пути я видел паровоз, который, распуская над вагонами широ­кий шлейф черного дыма, бойко крутя колеса, окутываясь белым паром, оглушительно гудя на полустанках, все свои силы напрягал только для того, чтобы быстрее и как можно дальше убежать от Казани и сделать невозможным мое возвращение к оставшемуся там папе.

Осмотревшись и немного осмелев, я осторожно прошелся по длинному проходу вдоль вагона, без привычки широко расставляя ноги, ба­лансируя при его покачиваниях; посмотрел, как расположены нижние, средние л верхние полки, на багаж пассажиров, рассованный везде, где только можно было его приткнуть, на мужчин и женщин разного воз­раста, в большинстве своем занятых едой, заглянул в тамбур. В нем дверь, ведущая в следующий вагон, была открыта, и оттуда, снизу, из-под хлопающих друг о друга и скрежещущих железных листов, раздавался грохот и стук быстро бегущих колёс, которые как раз в это время пересекали стрелку на каком-то полустанке. Я поспешил уй­ти из этого места внутрь вагона: там, как мне показалось, было безо­паснее и спокойнее.

Изучать в вагоне больше было нечего, и я вернулся к нашим местам и опять стал смотреть в окно. Это было захватывающе интересно: одна картина местности сменялась другой, новой, непохожей на предыдущую, и так без конца. Не успеешь сосредоточить внимание на каком-то заин­тересовавшем тебя предмете, как он уже проплыл мимо тебя – и нет его! И всё время ждёшь, а что же будет дальше. Видимо, не случайно сложи­лось мнение, согласно которому вопрос "А дальше что?", постоянно воз­никавший у путешествующих и не дававший им покоя, был главной причи­ной всех географических открытий. С любопытством наблюдал людскую су­ету на станциях, когда поезд останавливался и пассажиры вываливали из вагонов, спеша, кто с чайником за кипятком, кто к торговкам, во множестве сидевшим за столами под навесом, чтобы купить у них какой-нибудь снеди. Да, много разного и познавательного можно увидеть во время дороги, особенно мальчику, нигде не бывавшему, кроме своей де­ревни!

Вот почему, когда Елизавета Мироновна и Зоя Николаевна, покушав и устроив себе на полках постель, легли отдыхать, я всё продолжал сто­ять у окна, хотя тоже чувствовал большую усталость после всех пережи­тых тревог этого дня…

На следующее утро я проснулся поздно. Увидев, что я открыл гла­за, Зоя Николаевна, смеясь, сказала:

- Ну, молодой человек, заспался!.. Вставать пора. Мы уже к Уралу подъезжаем...

"Засоня! Проспал, пропустил, не увидел!" - мысленно корил я себя. Быстро умывшись и позавтракав, я снова занял свою позицию у окна. За ночь и протекшую часть дня, что я спал, местность заметно изменилась. Она стала холмистой, тут и там темнели леса, часто попадали небольшие речки.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, пассажиры заговорили о Свердловске. "Скоро Свердловск. Подъезжаем к Свердловску!" - слыша­лось то тут, то там. Любопытство моё ещё больше разгорелось. Я знал, что Свердловск - это крупный город, столица Урала. Вот здесь-то я наверняка увижу настоящие горы, с высокими вершинами, узкими ущель­ями, по дну которых текут бурлящие пенистые реки. Так мне представлял­ся вид гор из прочитанных книг. Но сколько мы ни ехали, таких гор не появлялось. Только вдали засинели невысокие хребты с отдельными пологими вершинами. Они становились ближе и ближе. Поезд быстро проезжал мимо то одной возвышенности, то другой.

Пассажир, ехавший в нашем вагоне, высокий, худощавый, в очках, очевидно, тоже учитель, подойдя к нашему купе, сказал как о чём-то очень важном:

- Сейчас будем проезжать границу между Европой и Азией. Там поставлен столб. На одной его стороне написано "Европа", а на противоположной - "Азия".

Меня это чрезвычайно заинтересовало, и я спросил у него:

- А как его увидеть? Где он стоит?

- Слева по ходу поезда. Вот становись сюда, я тебе его покажу,-сказал новый знакомый и подвёл меня к окну в проходе вагона. Подошли к нам ещё несколько человек. Я устремил насторожённые глаза вперёд, боясь пропустить этот необычный и важный столб. Но его пока не было. И вблизи и вдали виднелись лишь невысокие горы, покрытые лесом. Про­шло ещё немало времени, как вдруг мужчина положил мне руку на плечо и быстро проговорил:

- Вон, смотри, белеет!

Действительно, вдали показалась серая точка, которая стала быстро приближаться к нам, всё увеличиваясь в размерах, и вот мимо окна про­мелькнул невысокий каменный столб. Никаких надписей на нём я, конечно, прочитать не успел.

Итак я в Азии! Мной владело странное чувство, которое, видимо, бывает только у детей, а также у людей, не привыкших к дальним поездкам. Мне казалось, что если я попал в пределы другого континента на­шей планеты, то должно что-то произойти или по крайней мере изменить­ся. Я вертел головой, смотрел во все стороны, ища этих перемен, но, к моему крайнему удивлению, их не находил - всё оставалось таким, каким было до этого, в Европе: и солнце, склонившееся к западу, светило как обычно, и небо было синим, и горы за окном вагона всё такие же - невысокие и лесистые. Меня это даже несколько разочаровало и раздоса­довало!

Подобное чувство у меня возникло ещё раз, когда я, много лет спустя, впервые пересёк границу нашего государства и тоже удивился, что там, за нею, всё выглядело так же, как и на нашей стороне.

Паровоз, как ни в чём не бывало, бойко бежал вперёд, таща за со­бой зелёные коробки вагонов, обдавая их серым дымом. Постепенно он втя­нулся в кирпичные постройки, дома, с шумом затормозил, сбавляя ход, и остановился.

- Свердловск! Стоянка двадцать минут,- объявил проводник в формен­ной фуражке, первым выходя в тамбур с красным и жёлтым флажками под мышкой ..

Пассажиры встрепенулись, засуетились. Несколько человек, подхва­тив багаж, сошли здесь с поезда, но вновь село ещё больше, все места в вагоне оказались занятыми.

- Идите, погуляйте, подышите свежим воздухом,- обратилась к Зое

Николаевне и ко мне Елизавета Мироновна.

Мы вышли из вагона и не спеша прогуливались по перрону среди тол­пы взволнованных, спешащих людей. После Лаптева, где жизнь текла спо­койно, размеренно, почти так же, как в Обломовке, эта торопливость и суета людей казались мне странными, непонятными и ненужными. Я не успевал прослеживать за всем тем, что бросалось мне в глаза, и это оставляло неприятное ощущение.

Но вот человек в железнодорожной форме и красной фуражке три раза ударил в колокол, подвешенный к перекладине на перроне, - сигнал к отправлению поезда, и пассажиры хлынули к вагонам.

За Свердловском горы раздвинулись по сторонам. Я, не отходя, сто­ял У окна вагона и всё смотрел, любуясь красотой пейзажей. Сошедшее с небосвода солнце своими последними красноватыми лучами высвечивало полосы леса, гряды гор, а у подножья их всё больше сгущался мрак. Я стоял у окна до тех пор, пока темнота плотной пеленой не закрыла всё вокруг...

Утром следующего дня я был поражён резкими изменениями в местности. За окном вагона, вместо гор, виднелась плоская равнина, рассти­лавшаяся на необозримое расстояние. Кое-где на ней возникали берёзовые перелески. Бросилось в глаза, что и берёзы были не такие, как в наших краях, а низкорослые, нередко с изогнутыми, корявыми стволами. Мне, привыкшему жить среди Вятских увалов, создававших красоту своими подъёмами и спусками, долинами по речкам, вид этих степей Западно­сибирской низменности явно не понравился: уж очень он был однообразен и уныл! Паровоз, казалось, был того же мнения: он, временами протяж­но гудя, шёл с большой скоростью, как будто стремился быстрее пере­сечь эту унылую степь, но сколько он ни напрягал свои силы, сделать ему это не удавалось, так как гладкой равнине, казалось, не было ни начала, ни конца; ехали день, ехали два, а она была всё такой же, однообразной и скучной. За это время миновали Тюмень, Ишим, Омск. На­конец, прибыли в Татарск и выгрузились из вагона. Здесь нам надо было сделать пересадку на поезд, идущий в сторону Славгорода по железнодо­рожной линии, ответвляющейся от Транссибирской магистрали на юг.

В Татарске был небольшой деревянный вокзал, довольно оживлённый. Обстоятельства сложились так, что в этом городе мы вынуждены были заночевать. Поезд на Славгород отправлялся один раз в сут­ки, и сегодня он уже ушёл. Но, к счастью, у Елизаветы Мироновны и Зои Николаевны были здесь знакомые, у которых они останавливались ранее. К ним мы и направились. Идти пришлось недолго. Да и сам город был невелик, какой-то весь приплюснутый, прижатый к земле, голый - без деревьев и зелени. В одном из переулков стоял деревянный дом, в нём на втором этаже в просторной однокомнатной квартире жила пожилая высо­кая женщина с внучкой лет восьми: сын со снохой работали где-то в другом месте, а девочка осталась с бабушкой. Вот у них мы и переноче­вали.

Из Татарска выехали лишь во второй половине следующего дня, предварительно дав телеграмму Валериану, чтобы встретил. Ехать мне оста­валось немного - каких-нибудь 130 километров до станции "Купино", ку­да поезд должен был прийти к вечеру.

Мною овладело нетерпение - желание скорее прибыть на место, увидеться с братом. Заоконные пейзажи меня больше не интересовали - тя­нулась всё та же однообразная, навевающая тоску степь. Только в одном месте моё внимание привлекло блестевшее на горизонте водное простран­ство. Мне пояснили, что это озеро Чаны, большое и очень рыбное. На ближайшей станции какая только рыба не продавалась: и варёная, и жа­реная, и солёная!

Но вот, наконец, и станция "Купино"! Когда поезд остановился, я подхватил свои вещички и направился к выходу. Елизавета Мироновна и Зоя Николаевна провожали меня.

- Не спеши, Толя, - сказала Елизавета Мироновна,- поезд будет

стоять несколько минут, успеем.

На площадке вагона озабоченно добавила:

- Смотри внимательно, где твой брат.

Людей на станции было немного, и среди них я сразу заметил высокого Валериана, в белой рубашке, брюках на выпуск. Рядом с ним стояла тоже высокая молодая женщина в белой кофточке и чёрной юбке. Я ска­тился по ступенькам лестницы вагона и почти бегом направился к ним, позабыв о такте, оставляя позади себя Елизавету Мироновну и Зою Николаевну. Валериан, улыбаясь, подал мне руку как большому. То же сделала Татьяна Семёновна, тётя Таня, его жена, как я догадался. Потом они поздоровались с подошедшими Елизаветой Мироновной и Зоей Никола­евной.

- Как хорошо, что вы нас встретили!- воскликнула Елизавета Мироновна.- А то что бы нам делать с этим молодым человеком? С собой дальше везти?

- Телеграмма вовремя пришла: мы собирались на учительскую конференцию, еще немного - и она не застала бы нас, - сказал Валериан.

- Вот этого мы больше всего боялись. Ну, да теперь всё в порядке! с явным облегчением сказала Елизавета Мироновна, улыбаясь своей мягкой доброй улыбкой. - Однако нам пора: как бы поезд не тронулся.

Стали прощаться.

- Спасибо вам за брата, - сказал Валериан, подавая руку обеим женщинам, - за заботу о нём, за хлопоты.

- Ну что вы, какие хлопоты. Нам веселее было ехать вместе с ним, - ответила Зоя Николаевна.

- Спасибо, спасибо, вам большое!- воскликнул я с чувством, выражая свою искреннюю признательность этим двум простым и добрым женщинам. За дорогу я привык к ним, и мне уже не хотелось расставаться с ними. Я проводил их до вагона, а когда поезд тронулся, - во все глаза смот­рел на них, стоявших на площадке, и отчаянно махал высоко поднятой рукой вслед им, прощаясь. Больше судьба никогда не сводила меня с ними.

В Купине, небольшом районном центре, я пробыл недолго - всего два дня и жил вместе с Валерианой и тётей Таней на квартире, где они остановились на период учительской конференции. На другой же день Валериан спросил меня:

- Где ты хочешь учиться: здесь, у нас, тогда мы тебя устроим в

Купинскую семилетнюю школу, или у Евгения?

Я ответил, что у Евгения. Такое решение было принято мной ещё ранее: во-первых, Евгений сам работал в неполной средней школе, во-вторых, я мог жить на квартире вместе с ним, а не у чужих людей. Лоскутовский опыт уже научил меня кое-чему. Кроме того (и это тоже сыграло свою роль в принятии решения), Евгений, как старший брат, для меня был более авторитетным.

- Ну, что ж, - сказал Валериан, - поезжай к Евгению. С ним тебе

действительно будет удобнее и жить, и учиться. Тогда надо спешить с отъездом.

До первого сентября оставалось всего несколько дней. Надо было возвращаться обратно в Татарск: Евгений теперь находился в селе Елан­ке, в 80 километрах на север от этого города. Но добираться туда мне надо было уже одному. Через два дня, в ожидании поезда, которым я должен уехать, Валериан наставлял меня:

- В Татарске на станции посмотри, нет ли ямщиков, договорись с кем-нибудь из них, чтобы отвёз тебя. Если их не окажется, сходи на базарную площадь и поспрашивай среди мужиков, может, кто из них из Еланки: он тебя и прихватит....

Но всё получилось значительно сложнее и труднее, чем предпола­галось.

Поезд пришёл в Татарск вовторой половине дня. Из вагона я вышел, как говорится, в походном порядке: в пальто, кепке и с вещевым мешком за спиной, - и сразу же направился за станционное здание. Здесь действительно находилось несколько телег, запряжённых лошадьми, но, как оказалось, хозяева их приехали за родственниками или знакомыми, прибывшими на поезде. Когда я стал просить отвезти меня в Еланку, то один за другим все отказались:

- В Еланку? Нет, это далеко. Не поеду - некогда, - так отвечали

мне. Тревога закралась в моё сердце. Я направился на базарную площадь, которая находилась недалеко от станционного здания, но она оказалась совсем пустой: ни одной телеги, ни одного мужика. Постоял, посмотрел вокруг. И без того невзрачный городишко теперь мне показался ещё более унылым и неприветливым под серым сводом облачного неба. С тяжёлым чувством побрёл я назад, к станции. В небольшом зале ожидания, почти пустом, сел на скамейку и задумался. Что было делать? Но ничего реального в голову не приходило. А между тем время клонилось к вечеру. Где же мне ночевать? Вспомнил ту бабушку, у которой мы останавливались вместе с Елизаветой Мироновной и Зоей Николаев­ной в первый приезд в Татарск. Тогда для меня всё было просто: воз­никавшие заботы брали на себя они. А вот теперь как быть? Примет ли эта бабка меня, пустит ли ночевать? Но колебался я недолго, вспом­нив, что в нашей местности странствующий человек мог постучать в лю­бой дом, если его в пути застигла ночь, и быть уверенным, что его впустят, накормят, напоят и уложат спать. "Ведь здесь люди такие же", - подумал я и взвалил на спину свой мешок.

Пелагея Никоновна (так звали бабушку), увидев меня, очень уди­вилась:

- Ты, парень, как здесь оказался? Али что случилось?

Мне пришлось объяснить ей всё по порядку: увиделся с одним братом, а теперь еду к другому, прибыл сегодня славгородским поез­дом, искал извозчика до Бланки, где живёт брат, но никого не нашёл.

- Да не скоро и найдешь. Разве кто случайно туда поедет. А ночевать - ночуй, не спать же тебе на улице под забором.

Бабка приветливостью речи не отличалась, говорила грубовато, а вот внучка её, Маша, радостно улыбнулась мне как знакомому. К ворчливому тону бабушки она уже привыкла и знала, что бабушка это про­сто так, понарошке.

Утром, напившись чаю (запас продуктов у меня был), я опять отправился искать ямщика: был на станции, на базарной площади, на ули­цах, но все мои старания оказались безрезультатными. В течение дня я по нескольку раз обошёл все эти места, но мужики с телегами почти не встречались, как будто кто-то запретил им появляться в Татарске, а если и попадался какой из них, то, выслушав мою просьбу, тут же отказывался. Напрасно, чуть не со слезами, я упрашивал, говоря, что брат хорошо заплатит, ответ был один и тот же:

- Да нет, не могу... С твоей Еланкой я два дня потеряю: туда день да обратно день, а тут уборка в разгаре, пшеница ещё не вся скошена...

Так я узнал, что в Сибири созревание хлебов и уборка их происходит значительно позже, чем в нашей местности, однако мне от этого нисколько не было легче.

Вечером, донельзя усталый, я опять возвратился на свою квартиру. По одному моему расстроенному виду Пелагея Никоновна поняла, что добиться мне ничего не удалось. Встала надо мной, уперев руки в бока, высокая, худая, с неподвижным лицом, глядя на меня сверху вниз, как будто я перед нею в чём-то крепко провинился. Я невольно опустил голову.

- Что: не нашёл? - спросила она.

- Не нашёл, - ответил я со вздохом. - Никто не хочет ехать, - добавил я, как бы оправдываясь.

- И не поедут, - сказала она уверенно и басовито, - потому как уборкой занимаются... А еланских-то не видел?

- Ни одного не встретил.

- Ты сходи-ка завтра на постоялый двор: там они останавливают­ся, когда приезжают. А сейчас садись за стол да ужинай. Устал небось?

Вот так сочетались в этой женщине и строгость, и душевная доброта.

Следующий день, уже третий по счёту, не внёс никаких измене­ний в моё положение. Посещение постоянного двора тоже оказалось бесполезным. Вечером вернулся я в совершенно подавленном состоянии.

Пелагея Никоновна, выслушав меня, села у стола, подперев щеку сухим кулаком, и на минуту задумалась. Потом сказала:

- Надо, парень, что-то делать. Не жить же тебе здесь у меня до самой зимы. Я вижу, без толку ты время тратишь. Давай-ка я схожу к одному соседу. У него лошадь есть, извозом занимается. Попро­шу его, может, согласится отвезти тебя.

С этими словами она встала, накинула шаль на плечи и вышла.

Возвратилась она минут через двадцать в сопровождении невзрачного мужика среднего роста, с лицом, заросшим кудлатой бородой и усами, в сильно потрёпанном мятом пиджаке, таких же штанах и сапо­гах. Мужик прошёл в комнату, где уже горело электричество, снял кепку, поздоровался, осмотрел меня глубоко запавшими глазами и спросил:

- Это тебе надо ехать в Еланку?

- Мне, - ответил я.

- Ладно, отвезу... Пелагея вот просила. А брат-то заплатит?

- Заплатит, заплатит, - поспешил я заверить его. - Сколько за­просите, столько и заплатит. Он же учитель...

- Меньше двадцаткине возьму.

Я не очень представлял, много это или мало - двадцать рублей за то, чтобы довезти меня до Еланки, но был так обрадован появившейся возможностью выбраться из этого проклятого Татарска, что го­тов был на любые условия.

- Ладно. Тогда завтра рано утром и выедем. Будь готов, я зай­ду за тобой.

С тем и ушёл. Я стал благодарить Пелагею Никоновну за оказанную помощь, но мои взволнованные слова, видно, не растрогали её суховавую натуру, и она лишь промолвила, слегка махнув рукой:

- Чего уж там!..

И вышла в прихожую.

Утром я попрощался с Пелагеей Никоновной, предложил ей деньги за проживание у неё, но она от них решительно отказалась:

- Ничего не возьму!

И добавила как бы в пояснение своего решения:

- Кто в беде не помог, накажи того Бог!

Хорошая она была женщина, несмотря на свою внешнюю грубоватость. Потом я узнал, что это отличительное свойство многих сибиряков...

Уже с час мы ехали по ровной степи, а Татарск всё ещё маячил сзади нас своей кирпичной водокачкой на железнодорожной станции и тёмными, ставшими от расстояния маленькими, втиснувшимися в землю домами. Я сидел на сене в телеге сибирского образца, длинной и, как мне показалось, нескладной, с какими-то лестницами по бокам. Я бы нисколько не удивился, если бы эта телега при каком-нибудь толчке развалилась на части. Запряжена она была низкорослым мохнатым мерином мышиного цвета, безостановочно бежавшим тихой рысцой. Если он переходил на шаг, то хозяин, сидевший в передке, тут же начинал подгонять его вожжами и кнутом. Такой длительный безостановочный бег лошади меня удивил. Каким же выносливым был этот мерин!

Извозчик дёргал вожжами, крутил кнутом и всё молчал. Я попытался завязать с ним разговор, порасспросить о здешнем житье-бытье, однако на мои вопросы он пробурчал что-то мало вразумительное, а на последний вопрос вообще ничего не ответил, отвернувшись. Так мы с ним и ехали всю дорогу молча.

Я внимательно наблюдал за местностью. Теперь её можно было рас­смотреть во всех деталях, не так, как из окна вагона. Во все сторо­ны расстилалась равнина без единого холмика. Только иногда на пути попадались небольшие перелески, состоявшие из невысоких берёз и вётел. Как я узнал после, лютые зимние морозы не давали им возможности нормально развиваться и расти. Кругом видны были признаки наступающей осени: берёзы под ветром трепетали жёлтыми листьями; трава, там, где она не была скошена, сохла и темнела. Много попадало нерас­паханной земли: видимо, не вся она осваивалась. Да и неудивительно: деревни попадались по пути редко - через 10, а то и 15 километров. То близко, то вдали виднелись конные жнейки, которые, тарахтя, скаши­вали пшеницу. В ином месте звенела барабаном молотилка, установленная прямо в поле. По всей степи виден был труд людей. Даже встретилась ко­силка: кто-то не успел вовремя запасти сена и теперь скашивал пересто­явшую жёсткую траву. Я отметил про себя, что здесь было много разных сельскохозяйственных машин. Хозяева засевали большие площади, держали много скота, и управиться на уборке только серпом да косой было невозможно ..

Наступил полдень. В попавшейся по пути деревне у колодца мой воз­чик напоил мохнатого меринка, сел в телегу и погнал его дальше.

- Когда же вы его кормить будете? - спросил я у мужика.

- В Еланке. Когда приедем, тогда и поест. "Что же здесь за лошади, на которых можно за один день проехать 80 километров, даже ни разу их не покормив?!" - с удивлением подумал я.

Обращали на себя моё внимание и попадавшиеся по пути деревни. До­ма в них в большинстве своём были невысокие деревянные, но встречались и глинобитные, с побелёнными снаружи стенами, наподобие украинских. Между ними были большие прогалы. Ни перед ними, ни сзади них не видне­лось ни садов, ни деревьев, ничего, кроме хлевов и загонов для скота, огороженных жердями или плетнями. Деревни казались какими-то голыми, приникшими к земле, как будто они тоже боялись лютых сибирских морозов.

К вечеру, перед заходом солнца, вдали показалось большое село.

- Вон и Еланка, - сказал ямщик, не поворачивая головы в мою сторону,

голосом, не выражавшим никаких эмоций, как будто он говорил для самого

себя.

Но до села было ещё далеко. Начало уже смеркаться, когда мы въе­хали на его окраину.

- Где брат-то живёт? - спросил мужик.

Я назвал улицу и номер дома. У встретившейся женщины узнали, как туда проехать. Миновали улицу, мост через речку и уже в темноте остановились около большого приземистого дома с освещенными окнами.

- Ну, иди, спрашивай своего брата, - сказал ямщик.

Спрыгнув с телеги, я открыл калитку в воротах. На дворе никого не было. Вошёл в тёмные сени, упёрся вытянутыми вперед руками в дверь, за ручку открыл её и шагнул в ярко освещенную, как мне показалось после темноты, в просторную прихожую, она же была кухней, о чём мож­но было судить по большой русской печи, занимавшей весь противополож­ный угол. В прихожей-кухне были люди. Справа от входных дверей, в углу, стоял стол, за которым под висячей лампой сидели два молодых человека и ужинали. Один из них был мой брат. Я не удержался и взвол­нованно воскликнул, улыбаясь всем лицом, не скрывая охватившей меня радости:

- Евгений!!

2.

Еланка - районный центр, большое сибирское село с несколькими улицами. Его пересекала, деля на две части, неширокая река в пологих берегах. В центре села, немного на отшибе, находилась небольшая пло­щадь, на которой стояло несколько двухэтажных деревянных зданий, где располагались различные районные учреждения и семилетняя школа. Здесь же, чуть в сторонке, притулилась низенькая, неказистая на вид церковь. Большинство жителей села занималось сельским хозяй­ством.

Евгений с другим учителем-холостяком, Алексеевым Григорием Александровичем, поселился в доме на улице, находившейся на другом бере­гу реки, если считать от площади. В нём, кроме прихожей-кухни, были ещё две небольшие комнаты. Дальнюю из них с окнами, выходившими на улицу, занимали Евгений и Алексеев. В ней, кроме стола, стульев и кроватей, никакой другой мебели не было.

Евгения я давно не видел, с тех самых пор, как он уехал в Сибирь, и очень радовался встрече с ним. Он немного изменился, возмужал, на лице его часто возникала озабоченность. Однако он был всё так же красив, мой брат Евгений. Темная кудрявая шевелюра украшала его неболь­шую голову с правильными тонкими чертами худощавого лица, изящным но­сом с горбинкой, тонким рисунком губ. Пенсне, без которого он не мог обходиться, ещё больше подчёркивало интеллигентность и благородство его вида. Взглядывая на него со стороны, я, как девушка, любовался, им. На его долю выпала нелёгкая задача опекать меня, хотя самому ему было тогда всего 22 года.

Приглядывался я и к его товарищу по квартире, Алексееву Григорию Александровичу, с которым предстояло вместе жить. Был он намного стар­ше Евгения. К нему у меня сразу возникло неприязненное чувство, хотя я не мог назвать точно его причину. Бросались в глаза какая-то его резкость в движениях, словах, излишняя самоуверенность, эгоистичность. Красотой он не отличался, имел мутные холодные небольшие глаза на вы­тянутом лице, слегка приплюснутый нос, редкие русые волосы на голове. Но больше всего притягивали мой мальчишеский взгляд кисти его рук, лишённые пальцев. Только потом я узнал о его прошлом из признаний, которыми он в разное время поделилея с нами. Был он чуваш по национально­сти. Во время гражданской войны служил солдатом в Красной Армии. Но пальцы потерял не в бою, не от ранения, а от того, что напился пьяным до бесчувствия, упал в снег и сильно обморозил руки. В Казани он окон­чил рабфак, поступил студентом на биологический факультет универси­тета, но с четвёртого курса был исключён. Случилось это при следующих обстоятельствах. Будучи малообеспеченным, пристал он к компании бо­гатеньких студентов, которых развлекал разными экстравагантными вы­ходками, короче Говоря, играл при них роль шута, за что они его под­кармливали. Однажды в ночь перед пасхальной службой в казанском собо­ре его "благодетели" ради забавы затеяли с ним спор о том, что у него не хватит смелости выступить в церкви перед собравшимся народом в защиту религии и пресвятой пасхи. Он, не дав себе труда подумать о том, на что его толкают, стал уверять, что никого и ничего не боится и непременно выступит. Вошли в собор. Алексеев прошёл к алтарю, стал лицом к народу, истово перекрестился и начал говорить о том, что хотя он и студент, но является верующим, что наука вовсе не противоречит рели­гии и т.д. и т.п. Священник, присутствовавший при этом, остался очень доволен проповедью студента. Компания повес, высыпавшая на улицу вме­сте с Гришкой, была тоже в восторге. А через два дня незадачливый ге­рой этой истории прочитал на доске объявлений приказ о своём исключе­нии из университета. В конце концов он оказался в Сибири школьным учи­телем биологии, руководил кружком безбожнике8 и со всей энергией вёл антирелигиозную пропаганду. Вот что представлял собою этот Алексеев.

Хозяин дома, в котором мы жили, Мальков Пётр Иванович, средних лет, невысокий, но плотный, круглолицый, с усами пшеничного цвета, был зажиточным человеком: засевал большой клин земли, имел много ско­та. Кроме того, он занимал ещё должность директора местного молокоза­вода. С утра Пётр Иванович уходил на завод, сунув кожаный портфель под мышку, и возвращался только к вечеру. Заниматься своим хозяйством ему было некогда, он им лишь руководил. Полевые же работы вершили, уезжая с понедельника до субботы в степь, его младший брат Павел да батрак Николай, молчаливый красивый парень лет двадцати. С делами по дому и уходу за скотиной управлялись мать Малькова, Дарья Васильевна, невысокая пожилая женщина, и жена, которую все называли только по имени Клав­дией. Она всегда толклась на кухне у печки, своими белыми полными ру­ками проворно переставляла в ней горшки, чугуны, сковородки. Была у хозяев дочка Настя, девочка лет десяти, весёлая, со смешно торчавшими косичками за ушами.

На другой же день после моего приезда Евгений велел мне написать заявление о приёме в школу и сам отнёс его к директору. Я с нетерпением ждал, когда он вернётся, и при его появлении тотчас спросил:

-Ну как: приняли?

Подразумевалось, приняли ли меня в школу.

- Конечно, приняли, - спокойно ответил Евгений. - Записали в 5-А класс.

Мне непонятно было его спокойствие: я готов был прыгать от радости! Свершилось моё желание, ради которого я проделал путешествие по­чти в четыре тысячи километров. Но эту радость я старался не выказывать, лишь возбуждённо переходил с места на место.

Ещё через день, первого сентября, утром, после завтрака, я вместе с Евгением и Григорием Александровичем отправился в школу. Мною вла­дело приподнятое чувство: ведь начинался новый этап в моей жизни.

Я влился в шумную и беспокойную толпу учеников. Прозвенел зво­нок, и начался первый мой урок в пятом классе.

Еланская семилетняя школа размещалась в небольшом двухэтажном деревянном здании. При большом наплыве учеников в нём было тесно, не хватало классов, не имелось специализированных учебных кабинетов, учителя приносили с собой на уроки необходимые наглядные пособия и при­боры.

Первоначально мне трудно было приспособиться к иным, чем прежде,

условиям обучения. Теперь что ни урок, то был другой учитель, со сво­ей манерой преподавания, своими требованиями. На беду мою, как раз в этот период вводилась не применявшаяся ранее методика обучения - так называемый "бригадный метод". В начале урока учитель объяснял новый материал, потом давал практическое задание, которое выполнялось не каждым учеником в отдельности, а группой учеников по 8-10 человек -"бригадой" во главе с "бригадиром". Это было отражением тех новшеств, которые в те годы неудержимо врывались в жизнь, перестраивавшуюся на социалистический лад. Высшими государственными органами было принято решение об ускорении индустриализации страны. Началось выполнение первого пятилетнего плана. По всей стране развёртывалось строительство металлургических комбинатов, машиностроительных заводов и т.д., в деревнях организовывались колхозы. Возникали ударные бригады, которые вели между собой социалистическое соревнование за досрочное выполнение намеченных планов. Какому-то учёному мужу от педагогики пришла в голову нелепая мысль перенести бригадный метод труда, вполне оправ­дывавший себя в промышленности, на учебный процесс. Наш класс был разбит на четыре бригады, я, исходя из пофамильного алфавита, оказал­ся в первой. Бригадирствовал над нами Вадим Амосов, ученик способный, уверенный в себе. Лицо его было примечательно тем, что на нём длин­ный тонкий нос начинался прямо ото лба, без переносицы, чёрные брови над серыми глазами, всегда таившими усмешку, разлетались в стороны. Говорил он не очень внятно и в нос.

Когда начиналось выполнение самостоятельной работы, бригада сдвигала парты вплотную. Если это была арифметика, то Вадим, как наш руководитель, вслух читал условие задачи и тут же начинал решать её, стремясь опередить другие бригады. Мы же спешили переписать ход решения в свои тетради, част» не понимая, что к чему. После этого Ва­дим докладывал учителю, что задание его бригадой выполнено. Так же всё проделывалось на уроках русского языка и других. При таком методе обучения многие ученики мало что усваивали, а для учителя были значительно снижены возможности осуществления контроля за уровнем знаний каждого из них. Пороки "бригадного метода" были ясны даже мне, уче­нику пятого класса, и я удивлялся, почему этого не понимали, как мне казалось, учителя. Но, может быть, думал я, так полагалось обучать в школе второй ступени.

Математику в нашем классе преподавал Евгений, биологию - Алексеев, русский язык вела красивая молодая учительница Валентина Сте­пановна Тищенко, местная жительница. Были и другие учителя, но их образы и имена выпали из моей памяти.

Новая школа, новые учебные предметы, разные учителя - всё это было необычно для меня, увлекало, настраивало на рабочий лад. Я учил­ся охотно и прилежно и чувствовал удовлетворение оттого, что при­обретал доселе неведомые знания.

Но вдруг всё это оборвалось самым неожиданным образом!

Где-то в начале октября, когда я утром пришёл в школу, меня разыскал Амосов и сказал:

- Тебя вызывает директор.

Для ученика вызов к директору - событие всегда чрезвычайное. Я интуитивно почувствовал нечто неладное. Кабинет директора находился на первом этаже, напротив нашего класса. Я постучал в дверь, от­крыл её и вошёл. Кабинет был небольшой, за письменным столом, заваленным бумагами, сидел человек лет сорока пяти, с седеющими корот­ко остриженными волосами, круглым невыразительным лицом. Посмотрев на меня холодным взглядом, он спросил:

- Ты Вершинин?

- Да, - ответил я.

- С завтрашнего дня в школу больше не приходи.

Я почувствовал, что какая-то нервная дрожь прошла по всему мое­му телу, спустившись до самых ступней ног.

- Почему? - обратился я к нему с вопросом и не узнал своего голоса: таким он был глухим и тихим.

- Так... Нельзя тебе у нас учиться.

Я ещё раз взглянул на его бесстрастное холодное лицо и, поняв, что ничего другого от него не услышу, повернулся и молча вышел из кабинета.

Удивительно, как иногда совсем короткий разговор может повли­ять на человека и на восприятие им всего окружающего. Ещё минуту назад я был бодр и жизнерадостен, полон радужных надежд, а теперь всё вдруг переменилось. Я тупо смотрел перед собой, в моих глазах как будто всё помутилось, расплылось, потеряло реальные очертания. Я видел учеников в их движущейся перемещающейся массе и никого в отдельности. Взгляд бесцельно скользил с одного предмета на другой. Всё во мне словно онемело, притупилось.

Резкий звонок колокольчика, извещавший о начале первого урока, несколько вывел меня из этого состояния. Я машинально прошел в класс и сел на своё место. Надо бы тотчас уйти из школы, но я, растеряв­шись, так не поступил. "Он сказал с завтрашнего дня, значит, сегод­ня ещё можно",- мелькнуло в моей голове. Но сидение на уроках оказалось бесполезным. Один учитель сменял другого, они что-то говорили,

а я старался вслушиваться в их слова, делал какие-то записи в тетрадях.

По поведению учеников я понял, что они уже всё знают обо мне.

На переменах они о чём-то перешёптывались, бросая взгляды в мою

сторону. До меня донёсся чей-то возглас:

- Как далеко ни уехал, а всё-таки дознались!

Эти слова больно хлестнули по моему сердцу. Я чувствовал себя затравленным зверьком, попавшим в облаву. Когда раздался звонок, извещавший об окончании последнего урока, я выскочил из школы и почти бегом помчался домой.

Вскоре появился Евгений.

- Ну, как прошли уроки? - буднично, по привычке спросил он меня, кладя на стол очередную стопу ученических тетрадей, принесённых для проверки. По его вопросу и спокойному тону, каким он был сказан, я понял, что он ещё ничего не знает. Я рассказал ему о вызове к директору и разговоре с ним. Лицо Евгения приняло удивлённый вид, он тревожно глянул на меня, потом сел на стул, вся его склонившаяся неподвижная фигура выражала крайнюю озабоченность. Некоторое время длилось молчание, в течение которого я продолжал глядеть на него, в тайне надеясь, что он, как старший брат, поможет мне, найдёт ка­кой-то выход из создавшегося положения. Но когда он, поднял голову, то за толстыми стёклами пенсне я увидел печальный взгляд его близо­руких глаз, обращенных на меня, и этот взгляд без слов пояснил, что мои надежды были напрасны.

- Плохи наши с тобой дела! - с тяжким вздохом сказал Евгений и рывком встал со стула, зашагал по комнате.

Ни он, ни я не спрашивали друг друга о причине случившегося: это и так было ясно. Но откуда мог узнать директор школы о том, что представляет собой наша семья? Загадка разрешилась несколько позже. Оказывается, Валериан написал письмо Евгению, в котором со­общал, что положение папы в Лаптеве сильно осложнилось, коснулся некоторых подробностей. В те годы тайна почтовой переписки граждан не соблюдалась, письма бесцеремонно перлюстрировались, это случи­лось и с письмом Валериана, оно было вскрыто на почте и прочитано поставленными на это дело лицами, потом направлено в Еланский рай­ком партии, где с ним ознакомили директора школы.

Евгений тягостно волновался, ожидая больших неприятностей для себя тоже. На следующий день директор вызвал и его, расспрашивал о папе. Евгений рассказал ему все так, как оно было на самом деле, но только добавил, что с 1926 года живет самостоятельно и отноше­ний к хозяйственным делам отца не имеет. Чтобы не оставалось ника­ких неясностей в своем собственном положении, спросил:

- Как решено поступить со мной?

- Работайте пока, - уклончиво ответил директор.

Отстранять от работы Евгения веских оснований не имелось. Кроме того /что являлось главным/, учителей очень не хватало, заме­нить его сиюминутно не представлялось возможным, тем более в процес­се учебного года, и он продолжал вести уроки.

Создалось совершенно абсурдное положение: мне, мальчишке, учиться было запрещено, а моему брату, вышедшему из той же се­мьи, что и я, позволялось работать в школе, обучать детей, а так как обучение неотделимо от воспитания, то и воспитывать их в коммунистическом духе. Парадоксально!

Со мной повторилось то же, что случилось с братом Аполлоном год назад, когда его исключили из школы лишь по той причине, что он выходец из социально чуждой семьи. Теперь он, скрывая свое происхождение, по-воровски таясь, учился в Каинском педагогическом училище. Но не доберутся ли до него снова? Эта мысль не давала покоя ни мне, ни Евгению.

- Уцелеет ли он там? - поделился со мной своей тревогой брат в одной из бесед, когда мы с ним остались наедине.

Положение самого Евгения, хотя ему и позволили продолжать преподавание в школе, резко ухудшилось. В педагогическом коллек­тиве все отстранились от него, словно он совершил какой-либо неблаговидный поступок, несовместимый с человеческой моралью. Так поступили даже те из учителей, которых он считал своими близкими товарищами. Отчуждение коллег тяжело отражалось на его душевном состоянии, он чувствовал себя одиноким среди окружавших его людей. Но податься было некуда, и оставалось только одно: скрепя сердце, пробыть в этой школе до конца учебного года, а потом уехать из Бланки.

Все члены нашей семьи, за исключением малолеток, не совершив никаких преступлений или противоправных действий, по одной лишь причине социального происхождения оказались отверженными и гонимыми, чужаками среди своих же сограждан, вынуждены были жить с чувством опасения за свою дальнейшую судьбу и ожидая очередного удара не с одной, так с другой стороны. И в таком положении, как мы, Вершинины, в то время находились сотни тысяч людей во всех концах страны...

Итак, я оказался исключенным из школы. Горькая обида жгла мне душу. Ее можно было сравнить с обидой ребенка, жестоко наказанного за проступок, которого он не совершал. Все, кроме Евгения, отнеслись к этому событию довольно равнодушно, никто не выразил искреннего сочувствия, и от этого было ещё обиднее. Алексеев, с которым мы вместе жили, узнав о случившемся, сначала удивится, но потом посмотрел на меня пустым взглядом и ни словом не обмолвился. Хозяйка, Клав­дия, увидев, что я остался дома, спросила, почему я не пошёл в школу, а когда я ей ответил,постояла молча, потом быстро нагну­лась к челу печки, показывая всем своим видом, что это дело не её. Только на лице её дочки Насти от моих слов исчезла всегдашняя весё­лая улыбка, а в посерьёзневших глазах появилась детская задумчивость - видимо, жалость ко мне. Дети иногда лучше понимают друг друга, чем взрослые их.

Я оказался бездельником поневоле. Заняться мне было совершенно нечем. С утра я слонялся по комнате, пересаживался с места на место, брал в руки какую-нибудь книгу, перелистывал её, не читая, и откладывал в сторону. Гонимый домашней скукой, надевал пальтишко, кепку и выходил на улицу. Но интересного места, чтобы погулять, не было. За домами и огородами сразу начиналась голая степь, особенно унылая те­перь, поздней осенью. По ней летел с завыванием резкий холодный ветер, пригибая к земле почерневшие стебли засохшей полыни. Подходил к ре­ке у моста. Тёмная поверхность её морщинилась от набегавших порывов ветра. Отсюда через площадь была видна школа, иногда там мелькали фигуры перебегавших ребят, но идти к ним меня не тянуло. Побродив немного и поёживаясь от холода, я возвращался домой.

Безделье угнетало меня всё больше и больше. Чтобы чем-то занять себя, я стал много читать. Книги приносил Евгений из школьной библиотеки. Помню, что тогда я с большим увлечением прочёл рассказы Джека Лондона об Аляске и Крайнем Севере, его романы "Лунная долина", "Сердца трёх", книгу "На чужом берегу" и другие. Но нельзя же толь­ко читать да читать. От этого наступало утомление, я откладывал книгу, если даже она была очень интересной. Чтение я стал перемежать рисованием. У меня и раньше проявлялся интерес к нему. Начал с того, что перерисовывал карандашом простенькие иллюстрации, встречавшиеся в книгах, журналах. Получалось, как мне казалось, неплохо. Потом стал пытаться рисовать с натуры: поставлю перед собой, например, стул и добиваюсь, чтобы на бумаге он выглядел тоже стулом. Таким образом, в мой альбом перекочевали все предметы, какие были у нас в комнате: кровати, стол с книгами на нём, горшки с цветами на окнах.

Заметив это моё новое увлечение, Евгений где-то раздобыл тонень­кую книжицу - руководство начинающему художнику, так сказать, азбуку рисования. Я очень обрадовался этой книге и сначала прочитал её всю от начала до конца, потом стал читать последовательно по частям. В ней говорилось о том, как надо затачивать карандаш и держать его в руке, как наносить линии рисунка. Потом пояснялись принципы изображения головы человека с соблюдением пропорций её частей: лба, носа, губ с подбородком, уха, глаз; текст сопровождался чёткими иллюстра­циями. Затем речь шла о более сложных вещах - пропорциях всего чело­веческого тела. После чтения этой книги я начал с того, что перери­совал иллюстрации из неё в свой альбом. И надо сказать, что это ока-фигуры людей зало некоторое положительное влияние: лица истали получаться

на моих рисунках лучше, не столь уродливо, как раньше. В книге давалось понятие о светотени в изобразительном искусстве и ещё о многом другом.

Как-то раз Евгений, просматривая мой альбом, обратился с просьбой:

- Знаешь что: сделай-ка ты мне заголовок к нашей школьной стен­ной газете, у тебя, наверное, получится.

Он был редактором этой газеты. Я охотно согласился. На другой день брат принёс большой лист ватманской бумаги, акварельные краски с кисточками разной толщины и какой-то журнал, на обложке которого был изображён молодой парень в залихватски сдвинутой на затылок фуражке, едущий на тракторе-фордзоне. Тогда, в период агитации кресть­ян за вступление в колхоз, такого рода рисунки были очень модны. Вместе с Евгением мы разметили, где чему быть, и я с увлечением при­нялся за работу. Сначала, действуя карандашом и линейкой, обозначил буквы заголовка газеты, придав им направление немного наискосок - снизу вверх, аккуратно раскрасил их в жёлтый цвет, для яркости отте­нил коричневым - буквы стали объёмными. Отошёл назад и прочитал: "Заря коммунизма". "Хорошо!" - мысленно похвалил я себя. Но самое трудное ждало меня впереди: справа от заголовка и немного ниже его надо было поместить тракториста с его чудо-машиной так, чтобы колёса трактора как бы въезжали в слово "коммунизм". Приступил к делу, ста­раясь не отступать от оригинала на обложке журнала. Рисовать красками было значительно труднее, чем карандашом, но ничего: трактор получил­ся удачно, парень - тоже! Рисунок выглядел ярко. Всё это своё произведение вместе с заголовком я обвёл прямоугольной светло-зелёной ра­мочкой, что придало ему законченный вид. Когда краски высохли, свер­нул лист в трубку и оставил на столе.

Был уже поздний вечер, а Евгений с Алексеевым всё не возвращались. Не дождавшись их, я лёг спать. Утром проснулся поздно и услы­шал между, ними разговор (видимо, они перед этим рассматривали моё "творение"):

- Слушай, - сказал Григорий Александрович, - а ведь он у вас хорошо рисует!

Это польстило моему брату, и он ответил:

- Я сам так ни за что бы не нарисовал.

- Учить его надо, чтобы не пропадал талант.

- Учить! - с горькой усмешкой промолвил Евгений. - Сам видишь, как складываются дела с его учением.

Я сделал вид, что не слышал этого разговора. Они, не задерживаясь, ушли в школу.

Делать заголовки к школьной стенной газете теперь стало мой обязанностью.

Евгений, ещё будучи в Красноярском крае, исполнил свою заветную мечту - купил себе скрипку. Теперь каждый день, возвратясь из школы, пообедав и отдохнув, он доставал её из футляра, неторопливо подкручивал смычок, раскрывал толстую нотную тетрадь с несложными музыкальны­ми пьесами, затем, вскинув скрипку к плечу и прижав её подбородком, начинал играть. Лицо его становилось задумчивым и сосредоточенным.

Сначала он повторял хорошо отработанные отрывки, а потом принимался разучивать что-нибудь новое; ошибаясь, останавливался, издавал голосом недовольное мычание, повторял снова. И так до тех пор, пока пьеса не начинала звучать ровно и красиво. Обычно в это время я отрывался от очередной книги и внимательно слушал его.

Иногда музыкальное настроение овладевало и Алексеевым. Он выбирал из Евгеньевой папки какой-нибудь романс и, немного разбираясь в нотах, пытался по ним петь, смешно отбивая себе такт лёгкими ударами по сто­лу своей беспалой ладонью. Голоса у него не было, музыкального слуха, видимо, тоже, поэтому он безбожно врал, отчего Евгения только передёргивало.

- Не так! - почти со стоном говорил он Алексееву. - Вот слушай, как надо.

И он начинал играть мелодию на скрипке. Однако это мало помога­ло Алексееву, но он упрямо продолжал своё пение.

Мне захотелось самому научиться играть на скрипке. Глядя на Евгения и слушая его игру, мне казалось, что это просто. Однажды, когда Евгения и Алексеева не было дома, я открыл футляр, осторожно взял в левую руку скрипку, в правую смычок, намереваясь сыграть на слух простенькую песенку "Светит месяц, светит ясный". Но когда я приладил к подбородку инструмент, наложил на струны смычок и попробовал играть, у меня ничего не получилось. Смычок елозил не поперёк, а вдоль струн, отчего они не пели, как им положено, а противно визжали. Я прижимал пальцами струны к грифу, но звуки получались совсем не те, какие бы­ли нужны. Мои действия, пожалуй, можно было сравнить с попытками ди­каря управлять самолётом. Обескураженный и разочарованный, я поло­жил скрипку в футляр.

Однако я проявил настойчивость и часто принимался за скрипку, но сдвигов к лучшему почти не было. Однажды за этим занятием застал меня Евгений. Я смутился, однако продолжал своё занятие. Усмехнув­шись, он сказал:

- Так у тебя ничего не выйдет, сколько ни бейся. Смотри, как надо.

И он показал мне, в каком положении должны быть скрипка, пальцы

на грифе, рука со смычком, движение кисти, держащей его.

- Сначала научись играть гамму снизу вверх по тональности, а потом сверху вниз, приучи бегло двигаться пальцы. Только после этого

можно переходить к простейшим мелодиям.

Урок этот не прошёл для меня бесследно. Кроме того, теперь Евгений стал помогать мне. Гамму я разучил, мог исполнять её медленно и быстро, в том и другом порядке. Скрипка постепенно всё больше начинала слушаться меня...

В начале ноября наступила зима, землю завалило снегом. С каждым днём всё более крепчали морозы, Несколько дней я безвыходно просидел дома, так как не было тёплой одежды. Но вот, наконец, из Лаптева по почте пришла долгожданная посылка, а в ней оказались вновь сшитый полушубок, крытый материей, заячья серая шапка-ушанка, валенки и связанные мамой тёплые шерстяные варежки. Теперь мороз мне был не страшен! Я поспешил на улицу. Как приятно было идти по скрипучему белому снегу, дышать свежим морозным воздухом и в то же время ощущать тепло­ту ног и всего тела под надёжной защитой зимней одежды! Кругом всё бы­ло бело. На фоне снега резче обозначились ряды тёмных домов, из их труб поднимались высоко в небо столбы дыма. Подошёл к мосту, но вме­сто реки видна была засыпанная снегом белая полоса её русла. Ниже чернела прорубь. Потом прогулялся из конца в конец улицы и возвратился домой.

Как раз в этот период нам пришлось сменить квартиру. Причиной послужили события, развернувшиеся в Бланке. Был конец 1929 года, когда по всей стране велась борьба за сплошную коллективизацию деревни. В нашем селе часто устраивались сходки, собрания крестьян, где партий­ными и советскими работниками, просто активистами разъяснялись политика партии в отношении деревни, преимущества коллективного ведения хозяйства. Уже немало семей вступило в местный колхоз, но ещё многие сомневались, раздумывали, медлили. Зажиточные мужики, кулаки вели контрагитацию против колхозов, всячески препятствовали их организации. Страсти кипели, всё более накалялись. В это-то время и появился лозунг о "ликвидации кулачества как класса". Наш хозяин, Мальков Пётр Иванович, вполне подходил под эту категорию.

Началось с того, что его тоже обложили большими налогами, продовольственными и денежными, а потом неожиданно по какой-то причине арестовали.

Видя такой оборот дела, Евгений и Алексеев решили сменить квартиру, так как посчитали, что учителям советской школы не пристало жить в семье кулака.

Квартиру нам охотно предоставили соседи Мальковых, жившие напротив, через улицу. Они считались середняками, вели хозяйство своими силами. Дом у них был поменьше, чем у Мальковых, но в нём имелась просторная горница, в ней мы и поселились.

Что касается Мальковых, то самого Петра Ивановича, выпустив из-под ареста, сослали в Нарым, дом, скот и всё имущество конфисковали. Его семейству пришлось перебраться в баню, приспособив её под жильё.

В новом доме, куда мы переселились, хозяином считался дед, Никифор Степанович, высокий, худой, костлявый старик, ссутулившийся от тяжёлой крестьянской работы, которой отдал всю жизнь. Было ему за шестьдесят, но силы он ещё не потерял. Жил с сыном Трофимом, крепким мужиком средних лет, его женой Серафимой и внучкой Анюткой лет двенадцати, вытянувшейся не по возрасту, тонкой, черноволосой и сине­глазой. Все они как-то умудрялись размещаться в соседней комнате, служившей одновременно и прихожей, и кухней, и спальней. Новые хозяева относились к нам хорошо и первое время проявляли большую заботу о нашем питании.

Иногда по вечерам, когда Евгений и Григорий Александрович были дома, дед Никифор, как всегда с всклокоченными волосами на голове, заходил в нашу комнату, садился на край стула у двери, опираясь корявыми чёрными от загара и грязи руками об острые колени, и спрашивал, внимательно всматриваясь глубоко запавшими глазами в лица Алексеева и Евгения:

- Как жить-то дальше будем, а ?..

В голосе его слышалась тревога. Видно было, что он вконец запу­тался в своих мыслях о колхозе, вступить в который его агитировали на всех сходках, проводившихся чуть не каждый день.. Дело было новое, необычное, неизведанное, чем-то оно обернётся для него? Заходил он к нам не просто так, а с намерением поговорить с образованными людь­ми: может, что разъяснят, подскажут, посоветуют.

- Жили и дальше жить будем, Никифор Степаныч, - несколько грубовато отвечал Алексеев. Он, конечно, понимал, что дед вкладывал в свои слова определённый смысл, однако Григорий Александрович умышленно уклонялся от разговора по существу. Деда это, как видно, обижало. Он обращался с серьёзным, жизненно важным для него вопросом, а ему отвечали как мальчишке. Однажды, получив такой ответ, он, качнувшись большим костлявым телом и мотнув волосатой головой, с настойчивостью продолжал:

- Жить-то будем, еслиБог жизни даст, а вот как?

И он стал пояснять свои думы, не дававшие ему покоя:

- Ваше дело, скажем, простое: прошёл месяц - получай денежки, жалованье то есть. А мне как быть? Допустим, вступлю я в колхоз, отдам туда всю скотину, и телегу, и плуг, и борону. С чем же я останусь? Без них всё хозяйство нарушится. А ведь я на него всю жизнь работал, им и жил. От колхоза-то будет мне что или нет - неизвестно. Вот голо­ва от этих мыслей кругом и идёт, даже ночью от них не спится...

- Не волнуйтесь, Никифор Степаныч, всё уладится. Ещё лучше заживёте, - пытался успокоить его Евгений. - В колхозе машины разные по­явятся, трактора...

В агитации за колхозы тракторам придавалось особое значение, они были главным козырем, как будто от них одних зависело всё благополучие новой колхозной деревни.

Ни Алексеев, ни Евгений ничего более конкретного о колхозной жизни сказать не могли, так как и сами толком не представляли этого. Дед Никифор слушал их внимательно, но по его задумчивому лицу, остановившемуся взгляду видно было, что сказанное не рассеивало его тревожных: дум. Вздыхая, он медленно вставал со стула, поворачивался ши­рокой сутулой спиной и молча уходил, скребя ладонью в волосатом за­тылке.

Работа по вовлечению крестьян в колхоз продолжала проводиться со всё большим напором. Даже Евгения направили в одну из деревень проводить собрание по этому вопросу. В декабре вступление в колхоз стало массовым. Записался в него и дед Никифор со своим семейством.

А дальше начались события, очень похожие на описанные в романе М.А.Шолохова "Поднятая целина". Мужики отводили лошадей, коров на подворья выселенных кулаков, где были организованы колхозные скотные дворы. Перед этим много свиней, телят, овец было зарезано. В селе началось такое пьянство, какого оно не видело со дня своего основания. Пить сходились соседи друг к другу по очереди. Несколько раз собира­лись в нашем доме на хозяйской половине. Водку пили по сибирски - стаканами. Захмелев, начинали петь песни. Надрывая голоса, ревели про бродягу, бежавшего с Сахалина. Среди других песен была одна, в которой часто повторялись слова припева. Один король белый, другой -голубей. Слушая её, я недоумевал: "Как король может быть голубым?"

Однажды во время такой попойки к нам опять вошёл дед Никифор, бывший сильно навеселе. Стоя в проёме двери и не проходя дальше, покачиваясь, он проговорил заплетающимся языком, мотая в такт сло­вам лохматой головой:

- Вступил в колхоз... Будь что будет... Вы не обижайтесь на нас, что шумим, вам мешаем... Старую жизнь пропиваем!..

Помолчав, добавил с надрывом, срывающимся голосом:

- Двенадцать скотинин отвёл со своего двора... Вы думаете, мне их не жалко?

Потом махнул заскорузлой рукой, повернулся и нетвёрдо пошёл к сидевшей за столом пьяной компании...

В январе наступили лютые морозы, достигавшие пятидесяти граду­сов. Вот когда я узнал, что такое настоящая сибирская зима! Одевшись во всё тёплое, что только имелось, выходил гулять и видел повисшее низко над горизонтом огромное красное солнце, которое, казалось, само изнемогало от холода. Безветренный воздух был мглист, в нём, мерцая, искрились ледяные кристаллы. Мороз до боли щипал щёки и нос, перехватывал дыхание, неведомыми путями забирался в валенки, лез под шубу, сковывал движения. Пробежавшись туда-сюда по звонко хрустяще­му снегу, я спешил домой и шёл к печке отогреваться. Бывали сильные морозы и в Лаптеве, но всё же не такие! Мороз долго не отступал, но потом подул ветер, завыла метель, стало потеплее.

И вот в это-то время разнёсся слух, что в Еланку едет рабочий из Ленинграда, один из "двадцатипятитысячников", посланных партией руководить созданными колхозами. Ему готовили торжественную встречу. Известили, что он прибудет в воскресенье часа в три дня. Народ повалил за околицу села на дорогу, ведущую в Татарск. Любопытство овладело и мной, и я пошёл туда вместе со знакомыми соседскими ребятами. Когда мы выбежали за село, там уже чернела толпа по обе сто­роны дороги. Люди мёрзли, топтались на месте, били валенок о вале­нок, хлопали ладонями в меховых рукавицах, варежках, чтобы согреть­ся, но терпеливо ждали. Но вот, наконец, на дороге вдали, на белом фоне заснеженной степи, показалась чёрная точка, которая, приближа­ясь, всё увеличивалась. Потом можно стало различить пару бойко бе­гущих вороных лошадей, запряжённых в нарядные сани с задней спинкой. Когда сани подъехали ближе, то мы увидели в них ямщика в полушубке и мохнатой большой шапке, а сзади него - нестарого человека с бри­тым покрасневшим от холода лицом. Был он в тулупе с откинутым широ­ким воротником и (что меня больше всего удивило) в городской кепке! Люди придвинулись к дороге, махали приезжему руками, приветствуя его. Он улыбался в ответ, глядя то в одну, то в другую сторону. Са­ни, не сбавляя хода, промчались дальше в село. Люди, поглядев им в след, стали расходиться, обмениваясь впечатлениями.

- Смотри ты: из самого Питера прикатил! - послышалось из толпы мужиков.

- Молодой ещё: лет тридцать пять ему.

- Это ничего, что молодой, вот только знает ли он нашу деревенскую жизнь?

Мы, мальчишки, достаточно промёрзнув и спеша домой, обогнали двух старух, тоже приходивших посмотреть ленинградца. Одна из них, полная, укутанная шалью, похожая на колобок, сказала другой, тощей:

- Раньше так-то архиерея встречали. Вот только сегодня колокольного звону не было.

Вторая отозвалась:

- Знашто он у нас в своей кепочке долго не выдюжит... Хоронить

не пришлось бы.

- Что ты, Матрена; шапку-то ему дадут!..

Последствия коллективизации вскоре сказались самым неожидан­ным образом: исчезли продукты. Зарезанные овцы и свиньи были съе­дены, а если что у колхозников, вчерашних крестьян, оставалось, то они старались попридержать его у себя на всякий случай.

С этого времени, то есть с периода проведения коллективизации, в стране проблема нехватки продовольствия станет хроничес­кой и не будет решена за все последующие годы существования совет­ской власти, вплоть до конца XX века. Постоянными спутниками жиз­ни миллионов людей станут головоломные вопросы обеспечения своего пропитания, погоня за продуктами, недоедание, а в иную пору и настоящий голод.

В описываемое время наши хозяева отказались содержать нас на своих харчах. В то же время ни в магазине, ни на базаре ничего съестного не продавалось. Мы оказались в крайне тяжелом положении. Надо было искать какой-то выход. В райисполкоме учителям стали выписывать по пуду муки в месяц на человека. Приходя туда, Евгений говорил:

- Выпишите на двоих - на меня и Алексеева: мы вместе живем.

Потом шел в райисполком Алексеев и тоже выписывал муку на

двоих. Таким образом хлебом мы все-таки обеспечивались, но ни мяса, ни масла, ни молока, ни даже картошки доставать не удавалось. Так мы и жили на одном хлебе с чаем.

О создавшемся положении Евгений написал Валериану. Тот ответил, что у них дела с продуктами получше, выручают кое-какие знакомства, появившиеся за несколько лет жизни в одной и той же деревне. В конце письма он просил направить меня к ним. По этому поводу у нас с Евгением состоялся совет. Я согласился ехать, так как видел, что ему, холостяку, трудно со мной.

Сборы были недолгими. Свои пожитки я уложил в тот же вещевой мешок, с которым прибыл сюда. В правлении колхоза Евгений узнал, что в Татарок по каким-то делам направляется подвода, и договорился, чтобы возчик прихватил и меня.

На другой день рано утром, когда на востоке, рдея полымем, начала заниматься заря, я попрощался с Евгением, потом с Григори­ем Александровичем, хозяевами, вышел на улицу, где уже ждали са­ни, сел в них, и мы тронулись.

Вскоре Еланка, освещенная красной зимней зарей, со множеством серых дымов, круто поднимавшихся над крышами домов, осталась позади. Я покидал её, не оправдавшую моих надежд, без всякого сожаления.

Перед нами расстилалась бескрайняя белая равнина, на которой, казалось, нигде не было ничего живого. И мне в тот момент вспомнился рассказ. Джека Лондона "Белое безмолвие", прочитанный недавно, и по­думалось, что герой его видел перед собой такую же занесённую сне­гом промороженную и безжизненную равнину. Иногда ямщик, повернув ко мне красное лицо с белыми ледяными сосульками на усах, спрашивал:

- Не замёрз, парень? А то беги за санями, согрейся...

Я выскакивал на дорогу и бежал, стремясь не отстать от подводы, потом, чувствуя, что ноги в валенках занялись теплом, на ходу бросался в сани и зарывался в сено...

В Татарск приехали, когда было уже совсем темно, и переночева­ли на постоялом дворе. Утром пошли на станцию: Евгений попросил ям­щика помочь мне купить билет на поезд. Постояв в очереди у кассы, ямщик вдруг подошёл ко мне и сказал растерянно:

- Не дают билета. Говорят, только с разрешения ГПУ по документу.

Иди сам и проси...

Я заволновался. Вот ещё новость! У меня и документов-то никаких не имелось, кроме свидетельства о рождении. В то время многие кула­ки пытались бежать из тех мест, куда их выслали, поэтому на железнодорожных станциях был установлен контроль за продажей билетов. Ни­чего не оставалось делать, как идти к начальству. Я постучал в дверь, на которую мне указали. Она была рядом с кассой. Дверь откры­лась, и в ней показался человек в военной форме, со строгим лицом.

- Тебе чего? - спросил он, оглядев меня с головы до ног.

- Билет надо.

- А ты куда и к кому едешь?

- К брату еду, он учитель, в Купинском районе живёт, в Новониколаевке, - выпалил я.

Строгий военный ещё раз оглядел меня и, видимо, решив, что стоящий перед ним мальчуган вовсе не какой-нибудь злоумышленник, сказал:

- Ладно, поезжай.

Я бросился к кассе, и, действительно, билет мне тотчас выдали. От сердца отлегло. Ямщик после этого попрощался со мной и ушёл по своим делам. Я остался один...

Нет надобности подробно описывать моё дальнейшее путешествие по той же дороге, по какой я ехал полгода назад: оно прошло обыкно­венно и благополучно. На станции "Купино" я нашёл извозчика, кото­рый привёз меня в Новониколаевку, до которой было всего шесть кило­метров, и высадил у школы, находившейся посреди деревни.

3.

Валериан и тётя Таня жили в учительской квартире при школе. Когда я, открыв дверь, вошёл, то меня встретила тётя Таня. Она не уди­вилась, увидев меня, так как Евгений заранее известил их о моём пред­стоящем приезде.

- Здравствуйте! - сказал я.

На моё приветствие она ответила, улыбаясь:

- Здравствуй, Толя. Благополучно ли доехал? Раздевайся. Вот сюда вешай свою шубу. Располагайся, как дома. Не стесняйся.

Не видя Валериана, я спросил:

- А где же Валя?

- Его нет здесь и долго не будет.

Я удивился, услышав такой ответ, и встревожился:

- Как нет?! Почему?

Тётя Таня пояснила, что Валериана послали временно работать в школу, находящуюся в деревне километрах в сорока отсюда: там неожиданно выбыл учитель, а заменить его оказалось некем. Вот и послали Валериана туда.

- И долго он там пробудет?

- Видимо, до конца учебного года.

Я приуныл. Валериан - свой человек, брат, а тётю Таню я почти совсем не знал. Она заметила перемену в моём настроении и поспешила успокоить:

- Ты не волнуйся, Толя, пока поживём без него. Он навещать нас будет.

Делать нечего. Надо приспосабливаться к тем условиям, в которые

попадаешь вольно или невольно.

Скоро я увидел и понял, что тётя Таня - очень хороший человек. Она заботливо относилась ко мне, а самое главнее - сумела создать обстановку непринуждённости в наших отношениях. Я перестал стеснять­ся её. Она была высокой, подстать Валериану, стройной. Продолговатое лицо её не отличалось особой красотой, но на нём привлекали к себе её глаза, карие, внимательные. Когда она улыбалась, они светились умом, добротой и отзывчивостью. Темные волосы свои тётя Таня под­стригла и зачёсывала назад, закалывая их гребёнкой. Носила тёмную юбку с белой кофточкой, а для особых случаев у неё имелись хорошие платья. Она умело вела наше семейное хозяйство, во всём любила поря­док и чистоту.

Жила вместе с нами молоденькая девушка Оля Пескарёва. Она была старше меня года на четыре, родителей не имела и воспитывалась в Купинском детском доме, училась в седьмом классе тамошней школы. Её, как лучшую ученицу-комсомолку, сняли с учёбы и прислали в Новониколаевку учительницей, вместо Валериана. Она была невысокого роста, круглолицей, с светло-русыми волосами. У неё что-то случилось с пра­вым глазом: он всегда был полузакрыт веком. По этой ли причине или по другой, но Оля редко улыбалась, была несколько замкнутой, серь­ёзной и озабоченной. Видимо, с раннего детства жизнь повернулась ней не лучшей своей стороной. Она старательно выполняла должность учительницы, хотя не имела достаточно ни знаний, ни опыта, во всём советовалась с тётей Таней.

Я прежде всего ознакомился со своим новым местом жительства. Прошёлся по деревне, сначала в один конец, потом в другой. Она была большая, с приземистыми домами по обе стороны дороги, стоявшими друг от друга на большом расстоянии. У домов не было ни дощатых заборов, ни ворот. В лучшем случае подворья были обнесены плетнями, а чаще всего - изгородями из жердей. Злым сибирским ветрам привольно было гулять между ними. Мне почудилось, что все эти дома, деревня в целом однаж­ды и навсегда были напуганы нестерпимыми здешними морозами, поэтому и жались ниже к земле. В Новониколаевке имелись сельсовет, молокоза­вод, стоявший рядом со школой, кооперативная лавка, кузница. Для де­ревни это не мало. А школа так и вовсе мне понравилась. Её недавно построили, оштукатурили снаружи и внутри, покрыли железом, и она выглядела действительно сельским культурным центром. Террито­рия её была ограждена забором из штакетника. Внутри вдоль всей школы шёл коридор. По левую сторону от него располагались два класса, просторные и светлые, справа - учительская квартира, состоявшая из двух комнат и прихожей-кухни.

Весь день у тёти Тани был занят делами. С утра она растаплива­ла на кухне печку, наложив туда кизяков, разогревала на примусе зав­трак и кормила нас с Олей, потом они торопливо уходили в классы, где уже слышался через стенку шум ребячьих голосов. Раздавался резкий звонок, и начинались уроки. После окончания их мы обедали, а тётя Таня с Олей опять уходили в классы, но теперь уже проверять тетради и готовиться к завтрашнему дню.

Но на этом их рабочий день не заканчивался. Вечером начинались занятия "ликбеза". По всей стране настойчиво проводилась кампания по ликвидации безграмотности среди взрослого населения. Был проведён учёт таких лиц, и их обязали учиться. И вот с наступлением темноты к школе начинали стекаться мужчины, женщины, парни, девушки с буква­рями и тетрадками под мышкой, рассаживались за партами, переговари­вались, перебрасывались шутками. Вначале мне казалось странным ви­деть за детскими партами эту взрослую публику. Неграмотных было мно­го, одним учителям не справиться бы с их обучением. В связи с этим к работе привлекались лица из местных жителей, имевшие хоть какие-то зачатки образования. Таким привлечённым был молодой парень Вацлав Лебедевич, поляк, родители которого ещё до первой мировой войны пе­реселились на жительство в эти края. Он был очень горд тем, что ему поручили вести занятия с группой взрослых и тем самым как бы причи­слили к учителям, всячески старался подчеркнуть свою принадлежность к интеллигенции, приходил в школу, несмотря на мороз, в демисезонном пальто с ярким красным шарфом на шее, концы которого выпускал нару­жу, носил пиджак, из кармана которого то и дело вынимал без всякой надобности носовой платок. Был он суетлив и, как подобает истинному поляку, галантно вежлив с дамами, то есть с тётей Таней и Олей. Чем-то он мне напоминал Грушницкого из романа М.Ю.Лермонтова "Герой на­шего времени", который к тому времени я уже успел прочитать. Лебеде­вич пытался ухаживать за Олей, но из этого ничего не получалось. Меж­ду ними постоянно возникали конфликты из-за каких-нибудь пустяков, что выводило из себя пылкого Вацлава, и он начинал жаловаться на Олю тёте Тане.

Когда заканчивались занятия ликбеза, уже поздно вечером, тётя Таня начинала готовить обед назавтра. И так каждый день.

Однажды (это случилось вскоре после моего приезда в Новониколаевку) тихая деревня вдруг всполошилась. С утра по улице туда и сюда торопливо шли мужики и бабы, кучками и поодиночке, о чём-то крикли­во и резко переговаривались. Мы с тётей Таней, глядя на это в окно, не понимали, что происходит.

- Пожар что ли у кого? - предположила она озабоченно. - Вроде не похоже. Дай-ка узнаю!

Она накинула шаль на голову, пальто на плечи и вышла к калит­ке у забора школы. Увидев знакомую женщину, попыталась остановить ее, но та только махнула рукой и, торопясь, пошла дальше.

Я тоже выскочил на улицу. Мужики и бабы вели коров, телок, лошадей, держа в руках концы веревок и уздечек, гнали впереди себя табунки овец, несли в руках трепыхавшихся кур. Раздавались мычание коров, ржание лошадей, блеяние овец. Суматоха возникла нешуточная.

Как потом выяснилось, все это явилось следствием появления в газете "Правда" статьи Сталина "Головокружение от успехов". В ней руководитель партии критиковал тех ретивых деятелей, которые, нарушая принцип добровольности, принуждали крестьян вступать в колхоз, стремясь быстрее завершить сплошную коллективизацию деревни, обобществляли не только крупный рогатый скот и лошадей, но даже кур и петухов, что вместе взятое вызвало у сельских жителей чувст­во недовольства.

Однако Сталин лукавил: в действительности эти местные деятели выполняли решения партии и лично самого Сталина о быстрейшем объединении в колхозы крестьян, которых загоняли туда насильно, про­тив их воли и желания, в связи с чем среди них началось брожение, вылившееся в некоторых местах Сибири, Поволжья, Дона и Кубани в от­крытые восстания. В этих условиях Сталин, чтобы не допустить дальнейшего обострения обстановки в стране, и выступил с упомянутой статьей, свалив вину за эксцессы коллективизации с руководства пар­тии и самого себя на местных функционеров, которые как будто бы из­вратили генеральную линию партии в отношении деревни. Многие кре­стьяне восприняли эту статью как разрешение на выход из колхоза и самовольно стали разбирать по своим дворам скот, ранее сданный ими в общее пользование. Свидетелями этого события в Новониколаевке и стали мы с Таней в то памятное утро.

Однако статья Сталина не означала изменения политики партии в вопросах коллективизации, крестьян-единоличников поставили в невыносимые условия жизни, превратив их в изгоев, и они вынуждены были вновь податься в колхозы. Полная, или "сплошная", как ее тог­да называли, коллективизация крестьян вскоре была завершена, но она нанесла сильнейший удар по сельскому хозяйству страны, государ­ство больше уже никогда не будет иметь достаточно продовольствия для обеспечения им населения. Причин такого положения было много, но главная из них состояла в том, что не лежала душа крестьянина к колхозу, где лично ему ничего не принадлежало, а от этого возни­кало безответственное, наплевательское отношение его ко всему, что в нем делалось и происходило, в результате колхозы влачили жалкое существование. Кроме того, государство за бесценок забирало у них в принудительном порядке все, что они производили, колхозники оставались ни с чем, не получая за свой труд достойного вознаграждения. За счет ограбления крестьян, составлявших в то время почти три чет­верти всего населения страны, осуществлялась ее индустриализация...

Внешне моя жизнь в Новониколаевке мало чем отличалась от жизни в Бланке. Я не знал, чем занять себя. Стремился помогать тете Тане, но таких дел было мало: сходить за водой, принести кизяков для печки, помыть посуду. На все это не требовалось много времени. Друзей из местных мальчишек не находилось. Целые дни я проводил в одиноче­стве. Читал книги, какие попадались под руку, но здесь их было ма­ло. По просьбе Оли охотно рисовал заголовки к стенным газетам, ко­торые она выпускала для ребят в школе и для "ликбезников". Как-то я сказал ей:

- Охота тебе возиться с этими газетами: у тебя и без них дел полно!

Эти слова, сказанные между прочим, вызвали такую бурную реакцию, какой я никакие ожидал. Оля рассердилась, нахмурилась и даже покраснела. Посмотрев на меня своим тяжёлым взглядом, ответила с от­тенком гнева:

- Как же не возиться? Мне такое комсомольское поручение дано!

Оля принадлежала к боевому поколению комсомольцев тех теперь

уже далёких лет, которые считали своим жизненным долгом служить делом воплощению в жизнь коммунистических идеалов. Горячась, она до­бавила:

- Если ты не хочешь рисовать заголовки - не надо, я сама буду,

как уж сумею!

Я растерялся, с недоумением смотрел на Олю и не знал, как её успокоить:

- Да что ты, Оля! Я просто так это сказал. Разве я отказываюсь помогать тебе? Всё равно мне делать нечего.

На том мы с ней и помирились.

У тёти Тани была отличная шестиструнная балалайка с хорошим звучанием и дамская гитара с утончённым грифом, перламутровой инкрустацией на верхней деке. Я целые часы проводил за этими инструмента­ми, стремясь овладеть игрой на них. Теперь помогала мне тётя Таня разучивать несложные вещицы - мелодии песен, вальсов. Но запас её умений был невелик.

- Вот подожди, - говорила она мне, - приедет Валериан, он тебя

научит: он лучше меня играет.

Я с нетерпением ждал приезда Вали. Уже месяц прошёл, как я жил в Новониколаевке, а его всё не было. Но вот однажды в субботу вечером, когда мы ужинали на кухне, открылась дверь с улицы, и в её про­ёме, окутанный белым паром, Валериан, наклонившись, чтобы не задеть головой о притолоку, шагнул в комнату и, выпрямившись во весь свой высокий рост, сказал, улыбаясь:

- Здравствуйте!

- Ой, Валя приехал! - радостно воскликнула тётя Таня, срываясь с места. Вскочил и я. Подошли к нему. Валериан поспешно снял с себя шапку, пальто, шарф, обнял и поцеловал тётю Таню, а мне подал руку как мужчина мужчине, поздоровался с Олей. Всё улыбаясь, зачесал на­зад свои чёрные длинные волосы и спросил, обращаясь ко всем:

- Как вы тут поживаете?

- Мой скорей руки да садись ужинать, потом будешь расспрашивать, - торопила его тётя Таня. - Замёрз дорогой-то? Март на исходе, а всё холода стоят!

- Нет, ничего: я в тулупе ехал, - ответил Валериан, присаживаясь к столу.

- А я как знала, что ты приедешь: рыбу зажарила. С Чанов привезли... На-ка тебе, ешь!

Валериан не заставил себя упрашивать, ел быстро и всё бросал на меня внимательный изучающий взгляд.

После ужина он подошёл ко мне, взял за плечи, сказал с улыбкой:

- А ты подрос! Меня решил догонять?

Я был рад приезду брата. С появлением его наша жизнь на корот­кий срок преобразилась, приобретя нечто праздничное. Валериан обладал прекрасным свойством располагать к себе людей, был общителен, легко сходился с каждым, с кем сталкивала его судьба: мужиком ли, интеллигентным человеком, начальством, при этом не подлаживаясь ни к кому, всегда оставаясь самим собой. Никогда не жаловался на тяго­ты или невзгоды, если они выпадали на его долю, а умел спокойно преодолевать или переносить их. Завидный был у него характер! К сожалению, пробыл он с нами очень мало - всего один день, воскресенье, а в понедельник рано утром опять уехад. Прощаясь, сказал мне:

- Ну, ты тут не скучай. Нескладно у тебя получилось, да не го­рюй: всё наладится.

И уехал! Опять потянулись однообразные дни. Как тут было не скучать, не задумываться о своей судьбе?

Наступил апрель, а с ним пришла весна. По утрам ещё подморажи­вало, а днём высоко поднявшееся солнце сильно пригревало, растопля­ло снег, обнажало чёрную от влаги землю. В мае вокруг зазеленела трава. Позади школы, неподалёку от неё, находилось довольно большое, но неглубокое озеро в пологих берегах. Зимой, под снегом, оно не замечалось, а теперь, освободившись ото льда, блестело на солнце водным зеркалом. Я каждый день приходил к нему, бродил по берегам, на­блюдая, как из потемневших поломанных ветрами прошлогодних стеблей камыша буйно тянулись вверх новые, светло-зелёные. Кто-то вывез на берег лодку, но вёсел при ней не было. Я сталкивал её в воду и, огребаясь найденной доской, плавал по озеру из конца в конец. Или уходил далеко за деревню, в степь, долго бродил по ней, любуясь свежей зе­ленью трав, глубоко вдыхая их медвяный запах.

Наконец, закончился учебный год. Оля, попрощавшись, отправилась в Купино, а к нам явился Валериан, уже насовсем.

Встал вопрос, что делать дальше, где проводить лето. Оставать­ся в Новониколаевке - значило обречь себя на невероятную скуку. Эта деревня Валериану и Тане уже успела порядком надоесть. Но тут при­шло письмо от Евгения. Он сообщал, что работать в Бланке больше не будет, думает вообще покинуть Сибирь и податься в родные края. Это письмо взволновало Валериана, ему захотелось последовать примеру

Евгения, и он стал уговаривать тётю Таню распрощаться с Новониколаевкой. Она, урождённая сибирячка, долго колебалась, страшась поки­нуть обжитое место, но в конце концов согласилась. Тотчас же Евге­нию было послано письмо с просьбой заехать к нам с тем, чтобы отсю­да вместе тронуться в далёкий путь.

Начались сборы в дорогу: что взять с собой, что отправить багажом по железной дороге, а что вовсе бросить.

Мною овладело нетерпение. Скорее, скорее бы уехать отсюда, из этих мест, где не сбылись мои надежды на продолжение обучения, где я познал столько тревог и гнетущей тоски!

Евгений прибыл в начале июля. Решили ехать в Йошкар-Олу, к дяде Васе, а там уж определиться, кому что делать дальше.

И вот начался мой обратный путь из Азии в Европу по той же железной дороге, через те же станции и города.

4.

Поезд, вырвавшись из бесконечных лесных дебрей, миновал мост через реку и медленно подтягивался к станции "Йошкар-Ола". Звякнув буферами, он остановился перед небольшим деревянным зданием вокзала. На перроне среди встречающих я вдруг увидел в окно вагона нашего папу! Лицо его было радостно сосредоточенным. Он внимательно всматривался в окна вагонов. Но вот он заметил нас, и лицо его в подстри­женной бородке и усах, начавших седеть, тотчас преобразилось, ожи­вившись улыбкой. Подхватив вещи, мы заспешили к выходу и, спустив­шись со ступенек вагона, попали в объятия папы. Сжав мою голову ла­донями, он прижал её к своей груди, потом я почувствовал на щеке прикосновение его тёплых губ и жёстких усов. Папа, от волне­ния не зная, что говорить, повторял одно и тоже:

- Приехали!.. Приехали наконец!..

Моё сердце трепетало от радости. Ах, какая же громадная разни­ца в самочувствии и настроении была между тем, когда мы с ним расставались тогда, в Казани, и теперешней встречей с ним здесь, в Йошкар-Оле! Как велика, как обширна гамма настроений и чувств у человека и как разные обстоятельства вызывают то одно из них, то другое, то усиливая их до предела, то ослабляя!..

От вокзала город виднелся в некотором отдалении, но мы решили не брать извозчика, а пройтись пешком, так как вещей с нами было немного.

- Доехали-то как? Благополучно ли? - спросил папа уже более спокойным тоном.

Мы не знали, что он находится в Йошкар-Оле, и встреча с ним на вокзале была для нас радостной неожиданностью. Когда схлынули первые бурные порывы чувств, вызванных встречей, Евгений спросил у него:

- Ты как здесь оказался?

- Прибыл пока налегке, без лошади... Посмотреть, как в городе живётся.

- Разве в деревне разонравилось?

- Не та стала нынче деревня, - уклончиво ответил папа.

В положении отца многое изменилось за последний год. В Лаптеве происходили те же процессы, что и во всей стране. Организовался колхоз, вначале небольшой, в который вошли такие бедняки, как Палладий, Степан Никитич, его сыновья Павел и Николай, середняк Степан Филиппович Вершинин, наш родственник (брат Алексея Филипповича, мужа тётки Натальи) и ещё несколько других. Папа после долгих и тяжких раздумий со всей ясностью понял, что жить по-старому далее будет не­возможно. Но и влиться в новую жизнь он не хотел и не мог. Папа пы­тался найти какой-то выход из создавшегося положения. Первоначально отказался от земельного надела, полагая, что после этого не будет оснований для обложения его налогами. "Масляным заводом проживём!" -решил он, однако ошибся в своих предположениях: хотя и без основа­ний, но налоги следовали один за другим во всё больших размерах. Так папа сообщал нам о лаптевских новостях, пока мы шли к городу, и закончил словами:

- А дальше не знаю, что и делать. Пришёл сюда посоветоваться с Васей, посмотреть, нельзя ли здесь куда пристроиться. Поживу пока...

С вами повидаюсь...

Тем временем мы уже вошли в город, на улицу Советскую. По обе стороны её стояли одноэтажные деревянные дома. Миновали кирпичное здание какого-то завода, обнесённое забором. Пройдя ещё квартал, остановились у ворот дома № 96. Это был дом дяди Васи.

Первой увидели тётю Веру. Она тоже уехала из Лаптева и жила здесь, у брата, на положении домработницы.

Дядя Вася и тётя Надя встретили нас радушно. Я с интересом рассматривал их, пока взрослые обменивались взаимными приветстви­ями. Дядя Вася несколько постарел за те три года, что я его не ви­дел, его лоб стал заметно лысеть, но глаза на худощавом лице были всё такими же живыми, проницательными, а усики бабочкой придавали

ему молодцеватыйвид. Тётя Надя немного пополнела, но не потеряла внешней привлекательности. А вот их дети стали совсем другими - выросли: Алевтине, круглолицей бойкой девчонке с черной чёлкой на лбу, шёл уже восьмой год, а Олегу, белолицему бутузу, - шестой...

Вечером за ужином возник оживлённый разговор:

- Как всё-таки быстро время летит! - сетовал дядя Вася.

Глядя попеременно го на Евгения, то на Валериана, он продолжал: - Давно ли я вас вот на этой руке по комнате носил!

И он протянул над столом правую ладонь, сложенную совочком.

- А теперь взрослые самостоятельные люди, учителя!

- Дядя Вася, не без твоего влияния, твоему примеру следовали, - откликнулся Евгений, чтобы сказать ему приятное.

- Что мой пример. Сами всего добились!

- Как на это посмотреть, - не согласился Евгений. - Пример -великое дело! Кроме того, кто был нашим первым учителем? Ты, дядя Вася. Я до сих пор помню, как мы с тобой в Сердеже вместе в одной комнате жили. Я тогда в четвёртом классе учился.

- Помню, помню и я! - оживился дядя Вася. - Ах, хорошее время было! Я с фронта вернулся, от болезни оправился, силы в себе почувствовал. И учителем работал с таким увлечением! А помнишь, - об­ратился он к Евгению, - как мы с тобой в гости ходили к бабушке Парамоновне и дяде Алексею?

И начались у них воспоминания: одна подробность влекла за со­бой другую, и, казалось, не будет этому конца.

- Ладно. Что было, то было, - прервал разговор дядя Вася. - А вот почему вы Аполлона не прихватили с собой?

- Он сам не пожелал, - ответил Валериан. - Остался в Каинске педучилище заканчивать.

- Вы как поживаете? - спросил Евгений.

- В целом неплохо, - ответил дядя Вася (тётя Надя как всегда молчала). - Пригласили меня работать в облисполком. Своим делом занимаюсь: составляю карты. А тут подвернулся ещё один "гешефт": приближается десятилетие образования автономной области, и реше­но составить большеформатный красочный альбом, в котором нашли бы отражение все стороны её жизни: и природные условия, и народонасе­ление, и экономика, и прочее - всего свыше двадцати красочных карт с рисунками. Мы с художником Егоровым (вы его знаете: он сернурский) взялись за это дело. Лишь бы успеть к сроку! Дом построил. Большой получился: в этой половине три комнаты, не считая кухни,

и за стенкой столько же. И не хотел такую домину возводить, да под­вёл один мариец, с которым сговорился о срубе: возит и возит брёвна! Спрашиваю у него: "Куда столько?" Он мне отвечает да ещё руками показывает: "Вот здесь у тебя будет стоять дом, а к нему сзади пристройку поставим, тут чулан, там сарай". - "Денег у меня, - говорю ему, - на такое нет". - "Деньги отдашь, когда будут. Я тебе верю!" Вот за эту его веру я до сих пор расплачиваюсь, - под общий смех закончил дядя Вася.

За взаимными расспросами, воспоминаниями ужин затянулся допоздна.

На другой день, позавтракав, мы все: Валериан, тетя Таня, Евгений и я - отправились осматривать город. Он трижды менял свое имя: при старом режиме назывался Царевококшайск, так как стоял на реке Кокшаге, после революции - Краснококшайск и, наконец, Йошкар-Ола, что в переводе с марийского означает "Красный город", в описываемое время он был невелик и неказист, почти сплошь состоял из одно-двухэтажных деревянных домов. Пройдя по Советской улице к цен­тру города, в противоположную сторону от вокзала, мы встретили все­го лишь несколько каменных зданий. Тротуары повсюду были дощатые, а вымощенными оказались только две-три главные улицы. Вышли на большую квадратную площадь, обставленную домами получше, в которых размещались областные учреждения. На противоположной стороне, той, что ближе к Кокшаге, бросалась в глаза белая громада собора. Кресты и купола с него сняли, а внутренние помещения переоборудовали под кинотеатр. От собора параллельно Советской шла улица Карла Марк­са. Направились по ней, тихой, зеленой и безлюдной. В конце ее, слева, за высоким забором из штакетника, увидели большое деревян­ное здание причудливой архитектуры. Это был городской театр. Своей артистической труппы он не имел, поэтому чаще всего использовался для показа кинофильмов. Обойдя его, оказались на краю высокого бе­рега, под которым текла неширокая тихая Кокшага. За нею виднелись луга, во многих местах распаханные под огороды, деревенька в не­сколько домов, а дальше во все стороны простирался дремучий лес. От театра по переулку поднялись вверх и опять вышли на Советскую улицу к дому дяди Васи. Погуляли еще по каким-то улицам, удивитель­но похожим друг на друга, побывали на базарной площади, находившей­ся на окраине города; пройдя от нее по грязной улице, попали на кладбище со множеством могил среди старых развесистых деревьев. Осматривать больше было нечего.

- Ну и город! - пренебрежительно отозвалась тётя Таня. - Наш Барабинск и то много лучше.

- Городишко маленький, плохонький, но жить и в нём, я думаю, можно, - заметил Евгений. У него, видимо, была своя, не вполне высказанная мысль, что вскоре подтвердилось.

Валериан и тётя Таня не стали долго задерживаться в Йошкар-Оле. Они дождались, когда пришёл их багаж, отправленный по железной дороге, потом получили назначение на новое место работы - в деревню Лебедеве (в Сернурском районе, километрах в 15 от Лаптева) и уеха­ли туда. Евгений же решил попытаться устроиться здесь, в городе. Для него нашлось место преподавателя математики и физики в школе строительного ученичества (нечто вроде ФЗУ).

Жизнь в Йошкар-Оле для нас, то есть для папы, Евгения и меня, началась не очень приятная. Мы понимали, что наше вынужденное присутствие в доме дяди Васи не является уж столь желанным ни для него, ни для его жены, хотя они проявляли максимум деликатности по отно­шению к нам. Мы, со своей стороны, старались как можно меньше до­ставлять им хлопот. Спали на сеновале, что был над дровяным сараем. Обедать ходили в столовую, находившуюся порядочно далеко, около кладбища. Завтрак и ужин папа организовывал дома, купив, что удастся. Приглашая к столу, горько шутил:

- Вот вам хлеб, огурцы, картошка, ну а мясо держите в уме!

В этих делах ему помогала, как могла, тётя Вера, которая тоже не чувствовала себя полноправным членом семьи в доме дяди Васи. Она ходила по магазинам и на базар за продуктами, готовила обеды, мыла полы, стирала бельё. И за всё это нередко видела косые взгляды тёти Нади и выслушивала её замечания, сказанные сквозь зубы...

Около сарая был сложен большой штабель брёвен, предназначенных на дрова. Однажды после завтрака папа, показав на них, сказал:

- Давай-ка мы ихраспилим да расколем. Всё равно нам с

тобой делать нечего, а Васе этим заниматься некогда.

Папа взял пилу, стоявшую в сарае, найдя напильник, наточил её, лезвием топора поправил развод зубьев, проверил, не шатаются ли ручки. Потом поставил на площадке около сарая дровопильного "козла", а на него положил толстую плаху. И вот мы начали пилить. Не прошло и половины минуты, как папа остановился:

- Не так пилишь! - сказал он. - Когда тянешь пилу к себе, то не

заворачивай её: пусть она ровно ходит туда-сюда, туда-сюда.

Начали пилить снова. Я теперь напряжённо следил, чтобы пила ходила ровно. "Это как на скрипке смычком!"- подумал я, вспомнив, как долга бился надо мной Евгений, чтобы смычок в моей руке не елозил по струнам. Но окаянная пила, как я ни старался, всё клонилась в мою сторону. Папа снова остановился и сказал уже с некоторым раздражением:

- Ровно води пилой, ровно! Да не нажимай на неё, когда она в мою

сторону идёт. Дай ей свободу, тогда она лучше будет пилить.

Я старательно овладевал на первый взгляд простым, а на самом деле мудрёным, требующим сноровки искусством пилки дров. Постепен­но дело пошло лучше, отец всё реже делал мне замечания. Но тут я почувствовал, что начал уставать. Всё-таки ребячьи силы были ещё невелики. А брёвна и плахи ложились на "козла" толстые и крепкие. Я из последних сил дёргал пилу, чувствуя, что руки наливаются свинцовой тяжестью, а в пояснице при покачивании из стороны в сторону начинает отдавать болью. Но мне не хотелось признаваться отцу в усталости, и я упорно продолжал водить ручкой пилы взад и вперёд. Взгляд мой сосредоточивался на зубьях пилы, которые вгрызались в древесину и опускались всё ниже и ниже по бревну, веером разбрызги­вая белые опилки. Вот зубья совсем ушли вниз бревна, и, наконец, раздался лёгкий хряск - и отпиленный чурбак летел вниз. Для меня наступала короткая передышка, пока отец передвигал бревно по "козлу". Мне казалось, что я больше уже не смогу пилить, но каждый раз силы опять откуда-то появлялись, и я пили и пилил, пока очередной чур­бак не валился на своих собратьев, которых набралась уже целая ку­ча. Отец наверняка знал, догадывался о моей усталости, но виду не по­давал: ему хотелось показать мне, как надо проявлять выносливость и терпение при трудной, тяжёлой работе.

Потом мы стали топорами колоть лежавшие горой чурбаки. У отца дело опять пошло споро. От ловких ударов его топора с перезвоном разлетались в стороны белые поленья. У меня оно двигалось медлен­но и с трудом. Высоко подняв топор над головой, я со всей силой, ка­кая у меня была, опускал его на стоявший передо мною чурбак. Лезвие топора глубоко впивалось в древесину, и потом я долго не мог выта­щить его, качая топорище вверх и вниз. Увидев это, отец подошёл ко мне.

- Видишь на срезе щель к сердцевине идёт? - сказал он. - Так

ты с другой стороны и бей против неё. А когда опускаешь топор, так около чурбака поверни его чуть наискосок, чтобы он дробил его.

Я последовал совету отца, и дело пошло успешнее. Через час дро­ва были расколоты и уложены в поленницу под крышей сарая. Только по­сле этого отец спросил, улыбнувшись:

- Что: устал, небось?

Я утвердительно кивнул головой.

- Это ничего. Не бойся работы, сынок. Пускай она тебя боится! - сказал он, привлекая меня к себе своей сильной рукой.

Я понял в тот момент, а после глубоко осознал, что он, не жа­лея, заставлял меня пилить и колоть дрова, помимо прочего, ещё и потому, чтобы научить находить в себе силы для нужного дела даже тогда, когда кажется, что их уже совсем не осталось. Усвоил я и то, что одними потачками и лелеянием настоящего человека из ребён­ка не воспитаешь.

Через три дня с дровами было покончено. Ровные белые поленницы выстроились вокруг сарая, чтобы солнце и ветер просушили их.

Вскоре папа отправился в Лаптево в крайне озабоченном состоя­нии. Спешить ему не было необходимости: уже не ждали его ни сенокос, ни жатва. Но там ещё находились дом и семья с малыми детьми: как с ними быть, что предпринять?

Я снова остался на попечении Евгения. Жили мы с ним в доме дяди Васи, в маленькой комнате рядом с кухней. В это время я с великой страстью увлёкся кино!

По сути дела я ещё почти совсем не был знаком с этим видом искусства, если не считать двух - трёх кинокартин, которые показали бро­дячие кинопрокатчики, ездившие на лошади со своей аппаратурой из де­ревни в деревню, из села в село. В Еланке кинотеатра не имелось, а про Новониколаевку и говорить нечего... В Йошкар-Оле положение было другим. Я выпрашивал у Евгения десять копеек и ближе к вечеру спешил на площадь, к бывшему собору, или на улицу Карла Маркса, к го­родскому театру, покупал билет и, как только зрителей начинали про­пускать, одним из первых пробирался в зал, садился на своё место, с нетерпением ожидая, когда погаснет свет и оживёт экран, наполнив­шись необыкновенными приключениями героев очередного фильма. Происходившее на экране настолько захватывало меня, что я не слышал, как,

сидя в сторонке, играла на рояле старушка, сопровождая музыкой развёртывавшееся лицедейство (фильмы были ещё немыми). После кино я выходил на улицу, потрясённый увиденным. Особенно это случалось, когда шли американские боевики с участием таких артистов, как Пат и Паташон, Монти Бенкс, Мэри Пикфорд, или наши картины "Броненосец "Потёмкин", "Два друга, модель и подруга" и другие. И ещё долго не отпускали меня от себя герои фильма, стоя перед моими глазами.

Любопытно, что мне тогда нравились решительно все кинокартины, какие я ни смотрел. Моё преклонение перед кино было настолько вели­ко, что я купил небольшой блокнот и записывал в него названия всех фильмов, которые удалось посмотреть.

И какая же горькая досада охватывала меня, когда на афише резала глаза надпись "Дети до 16 лет не допускаются" и никакими ухищрениями не удавалось проникнуть в кинозал!

Вторым моим увлечением стало радио. В те годы оно только что начинало получать распространение. Ни в деревнях, ни в сёлах его ещё не было. А в Йошкар-Оле уже соорудили ретрансляционный узел. В доме дяди Васи, в большой комнате, имелась радиоточка - репродук­тор в виде большой чёрной тарелки, висевшей в простенке между двух окон, выходивших на улицу.

Мне особенно нравились передачи, предназначавшиеся для школьников. Чаще всего это были монтажи разных приключенческих романов и повестей. В четыре часа дня я усаживался около репродуктора, вклю­чал его на небольшую громкость, чтобы никому не мешать, и, как по волшебству, переносился в дальние края и страны, наблюдал необыкно­венные чудеса, находясь на подводном корабле таинственного незнакомца Немо, вместе с пятнадцатилетним капитаном и его спутниками плыл на бриге, а потом пробирался через дебри тропических лесов Аф­рики, слышал команды смелых и отважных капитанов, грозный гул взды­мавшихся стеной океанских волн, свист и вой ураганного ветра в ко­рабельных снастях, треск и грохот ломавшихся и падавших мачт. Воз­буждённое воображение лучше всякого телевидения дорисовывало захватывающие картины разбушевавшейся морской стихии. Всё это было уди­вительно интересно! На какое-то время Жюль Верн стал моим писатель­ским кумиром, и я с жадностью прочитывал каждую его книгу, попадав­шую мне в руки...

Между тем наступивший август быстро перебирал листки календаря, приближая новый учебный год. Тревога вновь всё больше овладевала мной Как же будет с моим учением? Я бросал вопросительные взгляды на Евгения, когда он начинал просматривать принесённые с собой учебники. Он понимал значение этих взглядов, но молчал. Наконец, я решился спросить его прямо:

- Как же со школой-то?

- Был я там, сказал он со вздохом, глядя на меня своими близорукими глазами, - но пока ничего хорошего не узнал.

Подумав и потерев пальцами подбородок, добавил:

- Знаешь что: сходи-ка ты в эту школу сам, спроси у директора, или у завуча, или у того, кто попадётся, какие документы нужны для поступления. Может, у тебя не спросят справку о социальном положении...

На другой день, позавтракав в столовой жидкой пшённой кашей и запив её чаем без сахара, с тяжёлым сердцем отправился я в школу второй ступени. Я уже давно знал, где она находится, - за кладбищем, в угловом широком одноэтажном здании. Чем ближе подходил к ней, тем медленнее шагали мои ноги. "Чего ты боишься? Ну, спросишь. Ну, отве­тят тебе. Что тут страшного?" - подбадривал я сам себя. Однако я с трудом преодолел четыре ступеньки крыльца. Постоял на нём, прежде чем открыть дверь.

В коридоре было тихо, только два каких-то паренька (видимо, ученики) без дела слонялись по коридору.

- Где тут канцелярия? - спросил я у них.

- А вот, - указали они на открытую дверь.

У двери сбоку висела доска объявлений, на которой мне бросился в глаза большой белый лист бумаги, на котором перечислялись докумен­ты, необходимые для поступления в школу. Вторым из них значилась справка с постоянного места жительства о социальном положении роди­телей. Эта фраза была жирно подчёркнута. Сердце моё ещё больше заны­ло. Стало ясно, что идти к директору или завучу не имело никакого смысла. Так я и не решился перекупить порог канцелярии. Ушёл из шко­лы в подавленном настроении.

Дома вечером рассказал Евгению о результатах посещения школы, вывешенном объявлении и о том, что к директору не пошёл.

- Ну, что ж: всё равно ничего другого он тебе не сказал бы.

Моё сообщение расстроило брата. Он прямо в костюме бросился

на заправленную кровать и, сложив руки на груди, долго о чём-то думал, уставив неподвижный взгляд в потолок. Потом так же быстро поднялся с кровати и, не оправляя её, вышел из комнаты. По его удаляю­щимся шагам я понял, что он направился к дяде Васе. "Советоваться", - решил я. Мне очень хотелось слышать их разговор, так как я знал, что дядя человек с изворотливым умом, он может подать дельную мысль, однако остался на месте, посчитав неудобным пойти к ним.

Евгений вернулся от дяди через полчаса такой же озабоченный, молча, задумавшись, прошёлся раза два по комнате, а потом, обратившись ко мне, сказал:

- Давай спать!

Так я ничего и не узнал о его разговоре с дядей.

Короче говоря, новый учебный год начался, а я вновь оказался вне школы. Горькая досада жгла мне душу! Вместо того, чтобы учиться, чего мне так хотелось, я опять бездельничал. И это уже второй год подряд! Хотя не от меня всё это зависело, тем не менее я перед все­ми чувствовал себя виноватым: перед дядей Васей, тётей Надей, Евге­нием - и молча сторонился их, стараясь реже попадать им на глаза. С двоюродными сестрой и братом, Алевтиной и Олегом, отношения у меня тоже не складывались: они были меньше меня, у них были свои интере­сы, свои друзья. Только с тётей Верой мне было легче и свободнее, а потому я подолгу просиживал у неё на кухне. Она ни о чём не спрашивала, а только смотрела на меня жалеющим взглядом. Мне некуда было девать себя, нечем заняться. Бесцельно бродить по городу надоело. Я возненавидел его, как до этого возненавидел Еланку.

Так прошёл сентябрь. Наступила серая мокрая осень.

Однажды поздним вечером, когда в комнатах горел яркий электрический свет, за тёмными окнами во дворе послышался скрип открываемых ворот и стук колёс въезжающей телеги, а ещё через некоторое время в доме появился папа. Все были удивлены, так как не ожидали его при­езда, все, кроме дяди Васи. Приветливо поздоровавшись с папой за ру­ку, он оживлённо сказал:

- Я знал, что ты едешь к нам, и целый день ждал тебя.

- Как так?! - на лице папы появилось недоумение. - Как ты мог это знать: телеграммы я не посылал.

- Сам не знаю, каким образом, - продолжал дядя Вася, усаживая папу рядом с собой, - но сегодня с самого утра мной владело чувство, что ты едешь и что сегодня я непременно увижу тебя. И вот пожалуйста - всё так и получилось!

Говоря это, он всё более оживлялся, встал со стула и начал хо­дить по комнате, поскрипывая начищенными сапогами, высокий, худоща­вый, прямой.

- И всё-таки, что бы там ни было, - продолжал он, - а есть какая-то таинственная сила, которая может связывать людей на расстоянии.

Он принялся развивать эту мысль, философски углубляясь в её суть:

- Ведь сегодняшний случай не уникальный: немало подобных отме­чено людьми. Вот ждёт человек человека - и он является. Или вдруг ни с того, ни с сего упорно начинаешь думать о знакомом или прияте­ле. Может быть, это оттого, что и он в это время подумал о тебе? Стало быть, наш мозг способен излучать какие-то токи или импульсы в направлении того человека, о котором ..думаешь, а его мозг - воспринимать их и давать ответные. Во всяком случае это явление принадле­жит к числу необыкновенных!

Все с неподдельным любопытством слушали его. В большой комнате находилась вся семья: тётя Надя с ребятами, мы с Евгением, Вера сто­яла в дверях коридора, прислонившись к косяку и улыбающимися глазами смотрела на родных братьев - папу и дядю Васю.

А дядя Вася, любивший порассуждать, начав, уже не мог оставить увлекшую его тему:

- И что интересно: чаще всего такие телепатические явления случаются между родственниками или людьми, тесно связанными между собой. По видимому, мозг этих лиц очень близок и по своему строению, и по особенностям функционирования, поэтому импульсы одного за десятки - сотни километров воспринимаются другим.

- Но какова природа этих импульсов? - поставил в свою очередь вопрос Евгений. - Или они относятся к разряду электромагнитных сило­вых пучков, или это совсем особые явления?

- Конечно, сейчас, мне кажется, трудно сказать об этом что-либо определённое, - ответил дядя Вася. - Одно несомненно: телепатические явления по своему характеру имеют определённую связь с радиоволнами, невидимому и неощущаемому распространению которых нет предела. В наш век глубокого исследования возможностей радио учёные натолкнутся и на электрические излучения, и магнитные поля человеческого мозга и, может быть, даже научатся использовать их каким-либо образом. Как знать!

- Придумать бы аппарат, - продолжил его мысль Евгений, - которым можно было бы усиливать телепатические импульсы и направлять их по своему желанию. Это было бы превосходно!

Слова Евгения вызвали добродушный смех.

- А что? - продолжал он, не смущаясь. - Имея такой аппарат, я бы, например, стал упорно думать о маме. Она, находясь в Лаптеве, восприняла бы мои импульсы, а я затем дал бы ей понять, что у нас всё благополучно, всё хорошо, вот папа приехал... Она бы успокоилась, и я был бы доволен!

Разговор этот, шутливый, но и серьёзный, увлёк всех.

- Придёт время - и будет такой аппарат! - заключил дядя Вася. - А пока давайте-ка нашего гостя кормить, а то он рассуждениями о телепатии сыт не будет. Вера, Надя, собирайтена стол, все вместе и поужинаем.

Так нежданно выдался приятный вечер, когда все сидели за столом, вели простой семейный разговор и были рады друг другу.

Не знаю, какие дела на этот раз были у папы в Йошкар-Оле. Вероятно, никаких. А приехал он затем, чтобы забрать меня в Лаптево, если уж опять не удалось пристроить в школу.

Папа не стал задерживаться в городе, лишь сделал кое-какие покупки, и через два дня, примерно в обеденное время, мы тронулись в путь. По Советской улице проехали к площади, спустились к полновод­ной Кокшаге и миновали длинный деревянный мост через неё. Ещё немно­го - и редкие деревья, подступавшие к дороге, заслонили собой вид города. Вскоре началась деревня со странным названием Княжна. Она показалась бесконечно длинной, так как растянулась на целых пять ки­лометров. Таких больших деревень я ещё нигде не встречал. По пути попало село Ежово. Я не обратил на него особого внимания, не пред­полагая тогда, что в скором времени мне придётся жить в нём.

День был пасмурный, тихий и спокойный. К вечеру облака стали редеть. В прогалах между ними выглянуло солнце, веселя своим светом вид окрестностей. Была уже поздняя осень; поля стояли заброшенные и пустые; деревья, скинув листья, чернели голыми ветвями; только ели, пихты и сосны зеленели пышной свежей хвоей, обновившейся за лето. Природа .всегда действовала на меня успокаивающе. Чем больше я, трясясь в телеге, смотрел вокруг себя на поля, луга, леса, деревни, ды­шал чистым холодным воздухом, тем спокойнее становилось на моей душе, отодвигались на второй план тяжёлые мысли и переживания.

На этом можно было бы , пожалуй, и прекратить описание ничем не примечательной 100-километровой поездки из Йошкар-Олы до Лаптева, если бы не одно дорожное происшествие, необычное и чрезвычайное, отчего о нём нельзя не рассказать.

А дело было так. Папа свернул с шоссе влево на просёлочную дорогу, по которой путь в этом месте был короче. Недавно прошли затяжные дожди, поэтому немощёная дорога, по которой уже проехали сотни телег, была разбитой, с глубокими колеями, залитыми жидкой грязью. Наша Сивуха, весело поматывая головой, шла быстрым широким шагом, так что и подгонять её не надо было. Показывая на неё, папа сказал:

- Дорогу домой узнала, вот и спешит!

Сивуха стала догонять две телеги, ехавшие впереди нас. Я заметил, что задней лошадью никто не правит: хозяин её, одетый в армяк, лежал в телеге на соломе, картуз сбился ему на лицо. Видно было, что он мертвецки пьян. Обратил внимание и на то, что телега была нику­дышной: на месте задней стенки зияла дыра, отчего ноги мужика высунулись наружу.

Так мы проехали небольшую деревню, притулившуюся к опушке леса, со стожками сена у понурившихся изб. На некотором расстоянии от неё, у околицы, поперёк дороги стояли ворота, какие раньше бывали при въезде в деревню и выезде из неё: два столба с перекладиной, ворот­ное полотно из жердей. Ворота стояли в ложбинке, поэтому между стол­бами проехавшими телегами была выбита широкая и глубокая яма, теперь заполненная жидкой грязью. Объехать её было нельзя. Первая телега, утонув колёсами в кисельной жиже, всё же благополучно перебралась через яму. Вторая лошадь, миновав коварную яму, сильно дёрнула телегу, чтобы выволочь её на сухое место. От толчка лежавший в ней мужик через дыру в задке телеги вывалился и шлёпнулся прямо посреди лужи и стал быстро погружать­ся в неё. Он был настолько пьян, что даже при таких обстоятельствах не пришёл в чувство. Лошадь, уже без хозяина, спокойно продолжала свой путь.

Папа торопливо натянул вожжи, соскочил с телеги и бросился к луже, крича едущему впереди:

- Стой! Стой!!

Передняя телега остановилась, из неё вылез мужик и неспеша по­шёл назад, в сторону папы, не понимая, в чём дело.

За это время пьяный мужик совсем утонул в луже, из грязи торча­ли только его нос и колено. Папа, шагнув вперёд, ухватил его за руку выше локтя и стал вытаскивать, но он был тяжёл и не поддавался. Подбежал мужик с первой подводы, и вдвоём с папой они кое-как выволокли из грязевого месива мертвецки пьяного человека. На него страшно было смотреть: он был весь залит блестевшей сероватой грязью - лицо, руки, ноги, вся одежда. Папа ладонью своей руки отёр ему лицо, мужик покри­вил рот, захрипел, но сознание так и не возвратилось к нему.

- Ну, что будем делать с ним? - спросил папа второго мужика, тоже пьяного, но державшегося на ногах. Тот, не будучи в силах говорить, махнул рукой в сторону телеги. Мужик и папа с двух сторон взяли эту фантастическую фигуру за руки и поволокли к телеге, потом с трудом забросили в неё. Папа сказал товарищу пьянчуги:

- Ты пусти его лошадь вперёд, а сам поезжай сзади на случай, если он опять вывалится.

Отец с брезгливостью долго обтирал травой свои руки и одежду от грязи, приставшей к нему от мужика, с которым он возился. Сел в телегу, взял в руки вожжи и тронул Сивуху.

- Падаль поганая! - с негодованием проговорил он. - Ведь до чего

напиваются - до погибели своей!..

Да, много хороших качеств есть у русского человека: и силен он, и трудолюбив, и терпелив, и вынослив, незлопамятен, отзывчив к чужой беде, но живёт в нём страшный порок - пьянство. Ещё киевский князь Святослав изрёк: "Веселие Руси есть в питии: не можем без него быти!" Тысяча лет прошла с тех пор, но это свойство русского человека не только не исчезло, но даже усилилось, разросшись до размеров национального бедствия.

В Лаптево мы приехали на другой день к вечеру. Нетерпение овла­дело мной ещё тогда, когда мы миновали Сернур... Заметив, как я, не переставая, верчусь на телеге, папа, усмехнувшись, спросил:

- Что: не терпится?

Это меня несколько охладило, и я постарался взять себя в руки. "В самом деле, какое мальчишество! - внушал я себе. - Должно быть стыдно: так далеко ездил, столь много увидел всего, а остался прежним мальчишкой, не повзрослел нисколько". Такое рассуждение подейст­вовало, но только до тех пор, пока мы не въехали во двор нашего дома. Тут я, позабыв всё на свете, выскочил из телеги и бегом помчался к крыльцу. Встретив в сенях маму, повис у неё на шее. Потом влетел в дом, не раздеваясь, прошёл из прихожей в переднюю комнату, затем в горницу и здесь увидел сестрёнок Раю, Галю и Руфу. Две старшие, Рая и Галя, радостно улыбаясь, подошли ко мне. За прошедший год они за­метно подросли, Рая уже ходила в школу. Маленькая Руфа, которой было всего полтора годика и которая, естественно, не могла меня помнить, стояла с куклой в руках в стороне, смотрела на меня как на чужого и не трогалась с места. Я взял её на руки, но она вдруг заплакала и, из­ворачиваясь, потянулась на пол, а потом побежала к маме и ухватилась за её юбку. Из другой половины дома явились седобородый лысый дедуш­ка в безрукавной овчинной шубейке (старая кровь уже плохо грела), Ка­тя, Настя и тётушка Пелагея в чёрном платке на голове и с палкой в ру­ке. Как она постарела за этот год! Сгорбилась, согнулась, усохла, на изборождённом морщинами лице тускнели выцветшие глаза. Ей шёл девя­носто шестой год! Все радовались моему возвращению, не думая о тех неудачах, которые постигли меня. Для них главное было в том, что я опять дома, в своей семье.

- Ну, рассказывай, рассказывай, как съездил, - спрашивала Ка­тя. Но ее вопрос озадачил меня. Как на него ответить? Собственно говоря, о чем же рассказывать? О том, где побывал, что увидел и пережил? Но ведь об этом не поведаешь в двух-трех словах. Видя мое замешательство, Настя, как человек бывалый, поняла мое состояние

и сказала:

- Подождите вы с расспросами. Дайте ему оглядеться. Устал, чай, с дороги. Накормить его сначала надо.

Так произошло мое возвращение в отчий дом.

На другой день с утра я осмотрел все в доме, потом вышел во двор, заглянул в хлевы, сараи, под навесы на своей половине и дедовой. Мне казалось, что за время моего долгого отсутствия в доме и во дворе обязательно должны были произойти какие-то перемены. Но нет: все было, как прежде! Потом прошелся по деревне. Странно: она, родная деревня, которая раньше так нравилась, теперь, после возвращения, показалась мне меньше, чернее и глуше. Какая-то отчужденность легла между мной и ею. Зашел в наш сад. Он был пуст и уныл. Старые яблони широко раскинули свои корявые черные ветви. Под одной из них увидел в мокрой траве яблоко, желтое с красным бочком, поднял его и положил в карман. Спустился к пруду. В его зеркальной черной поверхности отражались белые стволы стоявших по бе­регам берез. Казалось, что пруд о чем-то задумался, приуныл. Вер­нулся я домой в каком-то смутном состоянии. Встреча с родной дерев­ней не оправдала моих радужных надежд. Она, конечно, оставалась прежней, но я-то был уже другим!

Первое время по приезде после городского полуголодного житья я с жадностью набросился на обильную деревенскую еду. Деревня осенью, когда все убрано с полей и огородов, богата всякими припа­сами. Видя, что я изрядно оголодал, мама подкладывала мне то одно­го, то другого, а я все ел, ел и никак не мог насытиться.

Прошло несколько дней, в течение которых я, живя дома, отдыхал телом и душой. Однажды вечером, после ужина, папа подсел к столу в горнице, за которым я при свете лампы читал книгу. Я сразу понял, что предстоит какой-то серьёзный разговор.

- Сынок, - начал он. - Надо тебе заняться каким-то делом. Нельзя попусту тратить время. Проку от этого не выйдет. Вот что я надумал: ступай-ка ты в Лоскутово к Петру Порфилычу и попроси у него, чтобы он тебя ещё на один год принял в четвёртый класс. Будешь попусту слоняться - перезабудешь то, что знал. А ведь тебе всё равно в ученье дорогу пробивать надо. Повторишьто, что учил - крепче знать будешь. А

там (чем чёрт не шутит!), может, и пофартит тебе.

Я внимательно посмотрел папе в лицо. Значит, думы обо мне не покидали его все эти дни, он ломал голову над тем, что будет лучше для меня в тех обстоятельствах, в которых я оказался. Ах, папа, па­па, дорогой мой папа! Сколько забот выпало на твою долю о всех нас! И именно в тот момент мне как-то особенно бросилось в глаза, что се­дых волос на голове, в бороде и усах у него прибавилось, а морщины на лице стали резче. Я был тронут его вниманием ко мне, сразу осознал, что он прав, и тут же, без задержки, ответил ему, что завтра же пой­ду в Лоскутово.

Папа добавил:

- Да ты с ним ещё и о Рае поговори: пусть и её примут. Нечего ей в Токтамыш таскаться. Сниму вам квартиру, вместе жить, вместе и учиться будете...

К Петру Порфирьевичу я подгадал прийти к концу последнего урока. Когда все ребята выбежали из школы, я вошёл в её сени и увидел его, направлявшегося в свою квартиру, находившуюся тут же, со стоп­кой тетрадей под мышкой.

- Здравствуйте, Пётр Порфирьевич! - поздоровался я, сняв с головы кепку и поклонившись.

- Здравствуй, Анатолий, - спокойно ответил он на моё приветствие.

Я ожидал, что он удивится, увидев меня, но этого не случилось, видимо, потому, что он отлично был осведомлён обо всём, что делалось в нашем семействе. Некоторое время длилось молчание: я не знал, с че­го начать разговор. Пётр Порфирьевич, видя мою нерешительность, спро­сил:

- Ты зачем пришёл? Если в гости к нам, то проходи в квартиру.

Если по делу, то по какому?

Тогда я высказал ему свою просьбу. Прежде чем ответить "да" или "нет", он спросил:

- А что, учиться-то не удалось поступить?

- Нет, не удалось.

- Ни в прошлом году, ни в этом? -Да.

Пётр Порфирьевич глядел на меня сверху вниз внимательным взглядом, как мне показалось, грустным и сочувственным, словно ему было жаль своего бывшего ученика.

- Ладно, Анатолий, - он всегда называл меня полным именем. - Хотя

это не положено, но ты приходи и учись. Сестрёнка тоже пусть приходит: и для неё место найдётся...

В Лоскутовской школе теперь из Лаптева учились не двое, как мы тогда с Алёшкой Карпеевым, а несколько человек, в том числе Толька Долган, Мишка и Санька Мошкины, Давыдовы внуки, и другие ребята. Мишка с Санькой уговорили меня жить на квартире вместе с ними.

- Веселее будет! - убеждали они меня.

Дом, в котором мы квартировали, стоял рядом с домом Кузьмовны, со стороны школы. Хозяином считался Иван Иванович Лоскутов, красивый мужик средних лет с бритым лицом и лихо закрученными усами. Во время минувшей войны он был солдатом, и следы военной выправки всё ещё сохранялись в нём. Когда он вернулся с фронта, то не было у него ни кола, ни двора, и вошёл он в дом к вдове с двумя дочерьми, у которой в войну убили мужа. Звали её Александрой Даниловной, была она высокой сухой и выглядела намного старше своего второго мужа. Её дочери, Наталья и Ольга, были уже невестами. Наташа, красивая, очень похожая на свою мать, вскоре вышла замуж за парня из своей же деревни.

Вот у них мы и жили. Привозили с собой продукты, из них Александра Даниловна варила нам то суп с картошкой, то щи с капустой, к ним кашу или ещё что-нибудь немудрёное, деревенское. Варила Мишке с Санькой отдельно, нам с Раей - тоже отдельно. Жили мы дружно меж­ду собой и с нашими хозяевами. Я, как старший, заботился о Рае, уса­живал её за стол кормить, пораньше укладывал спать. Я стремился быть с ней поласковее, полагая, что её душу также гложет тоска по дому, как это было со мной два года тому назад. Она была ещё маленькой и во всём послушной.

Итак, я снова оказался учеником четвёртого класса в той же Лоскутовской начальной школе и у того же учителя Петра Порфирьевича Иванцова. Говорят, что события не повторяются. Нет, иногда повторяются. Как и два года назад, я опять сидел в той же классной комнате, за той же партой, писал на доске и в тетради те же самые предложения, решал те же задачки, учился по тем же учеб­никам. Однако я не позволял себе никакой небрежности в занятиях и выполнял без пропусков все задания, какие давались другим ученикам. Пётр Порфирьевич даже в какой-то мере использовал меня как своего помощника. Например, дав решать задачу у доски кому-нибудь из учеников, он переходил заниматься с третьим классом и через некоторое время спрашивал оттуда:

- Митька, решил задачу?

- Решил!

- Анатолий, - обращался он ко мне, - правильно он сделал, ответ у тебя такой?

- Такой.

- Тогда самостоятельно решайте следующую задачу по задачнику...

Между тем наступила зима, завьюжило. Домой мы с Раей попадали только на воскресенье.

А дома положение становилось всё хуже и хуже. Несмотря на то, что папа отказался от земельного надела, осенью он опять, как и прежде, получил извещение о налоге хлебном, мясном, шерстяном, денежном и других. Он пошёл в сельсовет протестовать, однако вернулся ни с чем. Хотя с большим трудом, но все налоги были уплачены. И тут па­па со всей очевидностью понял, что дело умышленно ведётся к полно­му подрыву хозяйства. Положение создалось критическое. Надо было на что-то решаться. В колхоз папа вступать не хотел: вся его психо­логия индивидуалиста -предпринимателя противилась этому. Да его и не приняли бы туда! Оставалось последнее: самому ликвидировать своё хозяйство, не ожидая, когда это будет сделано руками других. Такое решение он и принял, решение тяжёлое, но смелое и дальновидное, един­ственно правильное в тех условиях: иначе папе не избежать бы раску­лачивания и связанной с ним высылки.

Отец объявил, что продаёт завод льняного масла. К счастью, покупатель быстро нашёлся - только что организовавшийся колхоз из со­седней деревни. Завод быстро разобрали и перевезли со всем его стро­ением и оборудованием. Когда в субботу мы с Раей пришли домой, то на месте завода увидели обширное пустое пространство с ямами и кучами земли, слегка припорошёнными снегом. Оборудование молокозавода, по объёму не столь большое, папа решил не продавать, сохранить на всякий случай. Оно было размонтировано и сложено в разных местах. Овец, тёлку, свиней продали или зарезали на мясо. Во всём хозяйстве остались только одна корова да лошадь. После этого, в декабре 1930 года, папа запряг Сивуху в сани и уехал в Йошкар-Олу с намерением обосноваться там на жительство.

Первоначально он жил у дяди Васи и занимался тем, что на своей лошади перевозил грузы с железнодорожной станции. Но вскоре Сивуху пришлось продать: в городских условиях её трудно было содержать.

Ни с чем папа не расставался так тяжело, как с нею, своей верной помощницей, которую сам вырастил из жеребёнка. Потом он рассказывал об этом с выступившими слезами на глазах:

- Когда передал уздечку мужику, купившему её, и пошёл от них, Сивуха заволновалась, повернула голову в мою сторону и заржала!..

Голос ему перехватило, он, не закончив, махнул рукой.

Тем временем папа подыскал квартиру в пригороде Йошкар-Олы -деревне Жукове и написал маме, чтобы она ехала к нему, взяв с собой самых маленьких - Галю и Руфу, а меня с Раей оставила бы до конца учебного года в Лаптеве на попечении деда.

Мама поохала, втихомолку поплакала: непривычна была она уезжать куда-либо, уж очень не хотелось ей покидать обжитое гнездо, в которое она вложила столько своих трудов! Мама собрала и упаковала только то, что было необходимо, по её мнению, для организации семейной жизни на новом месте. Всё остальное добро было оставлено, а точнее сказать - брошено. Увёз её в начале февраля 1931 года со­сед Володя, сын умершего Ивана Емельяновича. Но дорогой чуть не приключилась беда. Стояли сильные колода. Закутанную маленькую Руфу ма­ма держала на своих коленях, согревая своим телом, а чтобы ей было чем дышать, оставила около рта небольшую щелочку. Галя, тоже тепло укутанная, сидела рядом с нею. От езды и тряски толстая шерстяная шаль совсем закрыла ей лицо и рот. Мама нагнулась, чтобы посмотреть, как Галя себя чувствует, приоткрыла ей лицо - и ахнула, обомлев: ли­цо Гали было бледным, глаза закрыты, она совсем не дышала! Мама крик­нула Володе, чтобы он остановил лошадь, сама выскочила из саней, бросив Руфу, схватила на руки Галю и стала качать её вверх и вниз, вверх и вниз, раскрыв ей лицо и позабыв про мороз и про всё на свете! Долго длилась эта борьба со смертью, наконец Галя сначала потихоньку застонала, а потом заплакала. Только теперь у до ужаса перепуганной мамы отлегло от сердца: будет жива! И сама тоже заплакала. Так наша Галочка за свою совсем короткую жизнь второй раз чуть не отдала Богу душу!

После отъезда мамы мы с Раей переселились на половину деда. На

ша часть дома осталась необитаемой. Двери изнутри были заперты, печка больше не топилась, в комнатах, на кухне, в прихожей - повсюду виднелось унылое запустение, вид которого наводил тоску великую. Семья наша в этот дом больше никогда не возвращалась.

На половине деда находились теперь только старые да малые, и жизнь в ней тоже изменилась. Она стала тише. Но это не была тишина успокоения после делового рабочего дня, а тишина увядания, подавленности, внутренней угнетённости. Наиболее активной оставалась тётя Катя. Маленькая, круглолицая, худенькая, постаревшая, она по-прежнему вела все дела в доме: топила печь, пекла хлеб, варила обед, ухажива­ла за коровой и овцами - последней живностью, которая ещё оставалась на дворе.

Дедушке было уже восемьдесят лет, но для своего возраста он держался неплохо. Закоренелая привычка заниматься хозяйством заставляла его по утру, после завтрака, надевать старенький полушубок, шап­ку, варежки, всунутые в рукавицы, и отправляться на двор. Как и в прежние времена, он деревянной лопатой разгребал навалившийся за ночь снег сначала на дорожке, ведущей к калитке ворот, потом на дру­гой, которая тянулась к хлевам. На всём остальном пространстве боль­шого двора снег лежал толстым слоем нетронутым (когда-то его сгре­бали и вывозили на санях). Покончив с этой работой, дедушка прини­мался за дрова. Так как помогать ему было некому, то он приспособился распиливать брёвна один: ширкал пилой туда-сюда, и, к моему не­малому удивлению, она ходила у него ровно, не вихляясь. От моей по­мощи он решительно отказывался. Расколов чурбаки, он аккуратно скла­дывал поленья у стены сарая, часть их приносил в дом. На этом, соб­ственно, все дела его кончались. Раздевшись, он неспеша, покряхты­вая, забирался на печку и на её лежанке с удовольствием грел свои старые кости. Но за сказками я к нему туда больше уже не лазил.

Тётушка Пелагея, несмотря на свои девяносто слишком лет, ни на какие болезни не жаловалась, однако сил у неё стало мало, поэтому она, подвигавшись туда-сюда по комнатам, ложилась на свою постель и дремала. Но любопытно, что и в эти годы она не расставалась со своей прялкой и, как только чувствовала в себе силы, садилась за неё, одной рукой дёргала кудель или шерсть, а другой крутила веретено. Вот уж действительно неистребимая "привычка к труду благородная"!

Настя продолжала жить в избушке на задах и хлопотала над сво­им маленьким хозяйством. Иногда, чаще всего под вечер, она заходила в дом деда проведать стариков и поговорить с ними о деревенских но­востях. В воскресные дни, когда мы с Раей возвращались из Лоскутова, она появлялась днём, улыбаясь своим маленьким лицом с светящимися глазками. Истово покрестившись на иконы в переднем углу, сразу начинала спрашивать нас:

- Чего ко мне не заходите? Чай не чужая. А уж я вас угощу! Нароч­но припасла.

- Придём, тётя Настя, придём, - отвечал я.

Посидев немного, она уходила, ещё раз наказав зайти к ней.

Так прошла эта зима. ...

Весна в том году была запоздалой, но зато дружной. Сразу нахлынуло тепло, с синего неба ласково светило яркое солнце. Под его лучами снег оседал, становился рыхлым и быстро таял, сбегая весёлыми бойки­ми ручейками по всем уклонам. Овраги забурлили бешеными потоками. Ре­ки вспучились, ломая ледовый панцирь.

И вот в это-то время, когда было ни пройти, ни проехать, рано утром около нашего дома остановились сани, запряжённые лошадью, из них вылез мужчина и направился к нашему крыльцу. Войдя в дом, он снял шапку, поздоровался и сказал:

- Вам телеграмма.

Все заволновались, забеспокоились: в такое непроезжее время и вдруг телеграмма. Не иначе, как случилось что-то! Дедушка взял из рук почтальона сложенный вчетверо листок бумаги, расклеил и развер­нул его, достал из буфета очки, надел их, потом подошёл к окну и под­нёс телеграмму к глазам. Все молча насторожённо следили за ним. Здесь, в горнице, были тётушка Пелагея, Катя, торопливо вошедшая Настя, мы с Раей, находившиеся дома по случаю весенних школьных каникул. Как только дедушка глянул в телеграмму, руки его затряслись, лицо дрогнуло, он качнулся и, чтобы не упасть, опёрся рукой с зажатой в ней телеграммой о край стоявшего рядом стола.

- Что? Что случилось?! - с испугом проговорила Настя, хватая его

под руку. По сморщенному старому изборождённому глубокими морщинами лицу дедушки покатились слёзы. Он поднял на нас покрасневшие невидящие глаза и через силу, тихо, сквозь всхлип сказал:

- Вася умер!..

Поддерживаемый Настей, он повалился на стул, закрыл лицо рука­ми и заплакал без голоса, одним лишь сиплым дыханием. Тяжко, ох как тяжело отцу потерять сына, особенно в старости!

Все были сражены этой вестью. Вначале её ужасное значение как-то не воспринималось, не укладывалось в сознании. Дядя Вася умер?! Но отчего, почему? Ведь он ещё молод, ему всего 42 года! Что могло произойти? Потом начался всеобщий плач. Плакала беззвучно, согнув­шись над своей палкой, еле стоя на ногах, тётушка Пелагея. Настя сно­вала по горнице, не находя себе места, то и дело вытирала глаза кон­цами платка, которым была повязана. Катя, обессилено бросив руки и голову на стол, в голос выла. Только мы с Раей не плакали и, притих­шие, молча наблюдали эту тяжёлую картину большого семейного горя.

- Ну, я, пожалуй, поеду... До свидания!

Это сказал почтальон, привезший телеграмму. Потрясённые случившимся, о нём как будто забыли. Его слова вывели всех из оцепенения. Настя, первая овладевшая собой, стала благодарить его за то, что он в самый разлив, рискуя собой и лошадью, привёз эту телеграмму.

- Что делать! Служба наша такая, - отвечал почтальон.

После его ухода стали гадать о причинах смерти дяди Васи, но никто ничего реального предположить не мог. Все только охали, ахали и снова принимаюсь плакать. Тётушка Пелагея, тряся головой, шамкала беззубым ртом:

- Не ему, а мне бы надо умереть. Чужой век живу, свой-то давно

кончился...

Из телеграммы следовало, что похороны будут послезавтра. В другое время можно было бы успеть добраться до Йошкар-Олы, чтобы присутствовать на них, но как быть теперь, в пору весеннего разлива, ко­гда каждый ложок бурлит водой и является серьёзной преградой. Но На­стя, отличавшаяся решительностью, твёрдо заявила:

- Я всё-таки пойду. Пойду пешком. На лошади не доедешь, а ноги

донесут. Где сама не смогу, люди помогут!

Отговаривать её не стали, и не более чем через полчаса она, закинув за спину котомочку, с длинной палкой в руке отправилась в опасный путь, оставив нас переживать свалившуюся беду.

Настя возвратилась только через десять дней, когда стали подсыхать дороги, и рассказала о том, что случилось в Йошкар-Оле.

Дядя Вася любил заниматься фотографией. Был у него для этого аппарат с треногой и всякими другими принадлежностями. Но понадоби­лась ему ещё какая-то дощечка. Он выпилил её из фанеры и стал перо­чинным ножом зачищать края. Лезвие соскользнуло и своим концом слег­ка поранило мякоть кисти у большого пальца. Дядя Вася, человек аккуратный, во избежание каких-либо неприятностей тут же смазал йодом ранку, из которой даже кровь не показалась. Через три дня у него поднялась температура, рука до плеча покраснела и распухла. В больнице, куда его положили, врачи определили общее заражение крови. В те вре­мена ещё не было лекарств против такого заболевания, и через несколь­ко дней дядя умер.

Бывают на свете нелепые смерти, но эта казалась особенно неле­пой!..

Спустя некоторое время, вскоре после окончания учебного года, в семье произошло ещё одно тяжёлое событие. По народной примете, одна беда ведёт за собой другую: пришла беда - открывай ворота!

Тётушка Пелагея всё более слабела. Однажды утром, в конце июня, она почувствовала себя совсем плохо, а к вечеру того же дня скончалась. Никто не ожидал её смерти, так как она ничем не болела. Но ис­сякли жизненные силы, остановилось сердце - и её не стало. Так у старых-старых, верно служивших часов вдруг останавливается маятник, долго отсчитывавший своим размеренным тиканьем секунды, минуты, часы, месяцы, годы. Умерла тётушка так же тихо, как тихо, незаметно про­жила свою долгую жизнь, непритязательная, добрая по отношению ко всем и душевно одинокая. Похоронили её на нашем унылом сельском клад­бище с холмиками поросших травой могил, с низкими деревянными крес­тами над ними, потемневшими и покосившимися от времени, да редкими деревьями, видневшимися тут и там... Со смертью тётушки в доме ста­ло ещё печальнее, ещё безрадостнее. Как ни мало значила она в семье, но всё равно занимала в ней своё место. Теперь это место опустело. Семья, некогда полнокровная, сильная и жизнеспособная, постепенно старилась, слабела, редела...

В середине июля в Лаптево неожиданно приехал Евгений провести свой отпуск. Молодой, в расцвете сил, жизнерадостный, он внёс оживление в нашу однотонную, унылую жизнь. Даже старики как будто при­ободрились, переняв от него частицу энергии, быстрее стали двигать­ся, хлопоча о приёме гостя и находя в этом радость для себя.

В Лаптево на отдых приехали несколько молодых людей, живших и работавших в других местах. Среди них были и наши соседи - Иван Иванович со своим семейством, Александр Иванович. Кроме них, появились Аркадий, старший брат Тольки Долгана, высокий, стройный, красивый парень, горбатый Гринька-гармонист и другие. Евгений проводил вре­мя во встречах с ними. Они ежедневно отправлялись на реку Лаж купаться и загорать на солнышке, по вечерам сходились где-нибудь на улице, захватив с собой гармонь и гитару с мандолиной. Я часто находился в их кругу. Евгений и Александр Иванович опять зачастили в Лоскутово - конечно, не только ради того, чтобы приятно побеседовать с Петром Порфирьевичем!

Так прошло время до второй половины августа. Приехавшей молодёжи пора было в обратный путь. Стали собираться и мы, то есть Евгений, Рая и я. Направление опять было в Йошкар-Олу: Евгений - к месту работы, а я и Рая - к папе с мамой. Нашли подводчика.

Наступило утро отъезда. Прощание, как всегда, было горестно-тяжёлым. Дедушка, Настя и Катя провожали нас через двор до самой улицы. Телега тронулась. Прощай, Лаптево!..

6.

Деревня Жуково располагалась на взгорке. Один конец её подходил к Кокшаге, делавшей здесь крутой поворот, а другой почти примыкал к вокзалу и городу. Сначала я присматривался к новой обстановке, в которой оказался. Условия были совсем не те, что в Лаптеве. Прежде всего сказывалась стеснённость в размещении большой семьи. В половине пя­тистенного дома, где мы квартировали, была всего лишь одна комната с прихожей, отгороженной дощатой переборкой. Вот и всё, чем мы теперь располагали.

Наши хозяева жили в другой половине дома. Это были братья Александр Павлович и Егор Павлович, каждому из них уже перевалило за сорок. Первый был женат и имел сына лет семнадцати; второй оставался холостым, но не прочь был приударить за какой-нибудь гостеприимной бабёнкой. Это вызывало лютый гнев жены Александра - Дарьи, женщины неприветливой, бывшей ранее любовницей своего деверя. На этой почве у хозяев разы­грывались страшные ссоры, которые доносились к нам через стену. Их всегда начинала хозяйка, злобно набрасывавшаяся на Егора. Тот в долгу не оставался, говоря с запальчивостью:

- Что хочу, то и делаю! Я сам себе хозяин.

- Не могу я терпеть, чтобы в моём доме жил такой потаскун! -истерично визжала Дарья. Старший брат, Александр, видимо, давно на всё махнул рукой и в эти ссоры не ввязывался.

Таковы были наши хозяева, и сердечных отношений у нас с ними, естественно, не получалось, так как мораль и жизненные принципы у папы с мамой были совсем другие.

Теперь у папы, ставшего пролетарием, прибавилось забот о хлебе насущном для себя и своей семьи. Продав Сивуху, он первое время пристроился к плотницкой артели, обслуживавшей городскую паровую мельницу, но вскоре сменил работу. В той части города, которая примыкала к вокзалу, находился завод по производству постного масла, располагавшийся в большом кирпичном здании. Папа прослышал, что там нужен сменный мастер, и решил предложить свои услуги. Конечно, этот завод был не чета тому, который он имел в Лаптеве, здесь всё произ­водство было механизировано, однако же в технологическом процессе не имелось ничего принципиально нового. Инженер, показав папе серд­цевину завода - цех, где выжималось масло, спросил его:

- Ну, как: сможете обеспечить работу?

- Смогу! - уверенно ответил папа.

Ему пришлось сказать, откуда он знает масляное дело, однако это не помешало приёму его на работу: опытный мастер нужен был до крайности! Можно сказать, что папе сильно повезло: и зарабо­ток у него увеличился, и положение упрочилось.

Однажды папа пригласил меня посмотреть, где и как он работает. В проходной меня пропустили к нему. Миновав двор, я по лестнице поднялся на второй этаж здания и в раскрытые двери увидел отца. В халате, с засученными рукавами, он ходил по небольшому простран­ству цеха, заставленного машинами и приспособлениями, наблюдал за их работой. Здесь же находилось несколько мужчин и женщин, что-то

передвигавших и переносивших. Увидев меня в проёме двери, папа, улыбаясь, пошёл мне навстречу.

- Иди сюда, не бойся! Тут безопасно, - сказал он, наклонившись

ко мне из-за сильного шума, издаваемого работающими машинами. - Толь­ко не прикасайся ни к чему: здесь всё масляное.

Потом он провёл меня по цехам и показал процесс производства. Я быстро схватил, что здесь к чему и для какой надобности. Особенно мне понравились жаровня для массы из льняной муки, прессы для выжимания масла, фильтры, проходя через которые, оно очищалось. Отведя меня в сторону, папа сказал:

- Вот какой завод мечтал я иметь!

- Вот он у тебя и есть! - ответил я, смеясь.

- Есть, да не свой...

Приехав в Йошкар-Олу, я к своему удивлению встретился здесь с Валерианой и Таней. Они жили в Жукове у папы с мамой уже вторую неделю, совсем покинув деревню Лебедеве), где работали прошлый учебный год. А причина этому была в том, что Валериан задумал поступить на заочное отделение физико-математического факультета здешнего педагогического института. Для того, чтобы было легче поддерживать связь с ним, он решил устроиться на работу поближе к городу. На заочное отделение его приняли. В отделе народного образования предложили место учителя математики в семилетней школе села Ежова, о котором я выше упоминал, а Тане - учительницы начальных классов в той же школе. Село это находилось всего в 12 километрах от Йошкар-Олы. Вско­ре они уехали туда.

Надо было думать о моём устройстве в школу. Но теперь эта проблема решалась очень просто: папа взял справку о том, что он работа­ет на заводе, а с нею меня приняли в школу без каких-либо осложне­ний. Радости моей не было конца! Я думаю, это вполне можно понять, если учесть то, что я пережил за два предшествующих года. Страстно

желать учиться - и не иметь для этого возможности! Стучаться во все двери ради хорошего, благородного цела - и получать отказ! Два понапрасну потерянных года, за которые я почти ничего не приобрёл для своего развития. А сколько за это время было мучительных переживаний! Неудивительно, что дня первого сентября я ждал как боль­шого праздника. А с какой любовью и с каким старанием я готовился к началу занятий: ходил по магазинам и покупал учебники, тетради, карандаши, ручку, циркуль, транспортир, альбом для рисования, краски акварельные! Всё это в идеальном порядке уложил на полочке, которую сам выстрогал и приладил к стене.

В солнечный день первого сентября я торопливо шёл в школу с видом победителя и с твёрдым намерением учиться хорошо, выполнять все задания учителей, какими бы трудными они ни были!

Школа была та самая, в которую я заходил более года тому назад Одноэтажное здание её, стоявшее на углу квартала, имело форму "глаголя". Расположение помещений внутри его было самое что ни на есть простое: по обе стороны широкого коридора находились классы, учи­тельская и комната директора. Больше в школе ничего не было: ни учебных кабинетов, ни актового, ни спортивного залов. Только во дворе её стояло небольшое старое деревянное здание, в котором размещались столярная и слесарная мастерские.

Хотя школа не отличалась по набору помещений и оборудованию, однако учебный процесс в ней был поставлен неплохо. К тому времени "метод бригадного обучения", к великому счастью, канул в Лету. Многие учителя серьёзно относились к выполнению своих обязанностей и давали полноценные уроки классического типа, то есть такие, какими им положено быть по установившейся традиции.

К числу таких учителей относилась Антонина Ивановна Прохоро­ва, преподававшая физику (в те годы она изучалась с пятого класса). Антонину Ивановну я знал ещё до того, как поступил в эту школу, так как жила она с мужем, прокурором города, в задней части дома дяди Васи. Была Антонина Ивановна стройной и красивой, с стремительной походкой и своим горделивым видом чем-то напоминала мне мою первую учительницу в Токтамыше - Клавдию Павловну. В класс она входила всегда со звонком, неся в руках какие-нибудь приборы, и без промедления начинала урок. Он у неё проходил напряжённо в форме беседы с учениками, при чём она никому не давала отвлекаться. Её побаивались.

Математику вёл старый учитель Иван Афанасьевич, тучный, с мясистым лицом и обширной лысиной, обрамлённой остатками седых волос. Как представитель старой интеллигенции, он соблюдал этикет в одеж­де, всегда был в тёмном костюме с белой рубашкой и при галстуке. Ходить по классу ему было тяжело, поэтому он весь урок просиживал на стуле, грузно поворачиваясь на нём то к доске, на которой мелом решали примеры вызванные им ученики, то ко всему классу. Пояснения по новому материалу он давал очень кратко, и у меня сложилось впечатление, что изучать математику - это без конца решать примеры. Мы уважали Ивана Афанасьевича за его благообразный вид и доброе, отеческое чувство по отношению к нам.

Этого нельзя было сказать про учительницу ботаники Клавдию Гри­горьевну. За нею прочно утвердилось прозвище "Поча". Возникло оно от слова "почва", которое она произносила не очень отчётливо. Насто­ящей бедой Клавдии Григорьевны было полнее отсутствие у неё столь необходимого для учителя качества - умения владеть классом. Объясняла материал она сумбурно, без логической последовательности, сама волновалась, а это, как раздражитель, передавалось ученикам, они переставали слушать её, начинали переговариваться друг с другом, и обычно к концу урока в классе творился полный ералаш. Однажды Клав­дия Григорьевна в такой взвинченной обстановке хотела сесть на стул, стоявший у учительского стола, но, оттого что сильно волновалась,

угодила только на его край и свалилась на пол под общий хохот безжалостной ребятни. Когда она поднялась, на неё жалко было смотреть: полное лицо её от смущения налилось краской, волосы растрепались, растерянная улыбка кривила губы, выдавая её полную беспомощность. После этого случая авторитет её ещё больше упал. В душе своей я по-хорошему сочувствовал ей, но не знал, чем и как помочь. Уже тогда на её примере мне стало ясно, что не каждый способен быть учителем, что для этого человеку необходимо иметь определённые ка­чества.

Моими любимыми предметами в то время были география и рисование. Что касается географии, то интерес к ней был навеян романтикой прочитанных книг о путешествиях смельчаков по разным морям и странам, где всё было необыкновенно и удивительно. Кроме того, преподавала географию живо и интересно совсем молодая и красивая учительница Зинаида Викторовна. Известно, что бывают случаи, когда ученики влюбляются в своих учительниц, а ученицы - в учителей. Вот и я был влюблён в Зинаиду Викторовну детской любовью. Меня охватывало трепетное волнение, когда она смотрела на меня или останавливалась около моей парты. Вот ещё чем подогревался мой необычный интерес к географии!

Рисование преподавал художник Егоров, тот самый, который вмес­те с дядей Васей создавал красочный альбом о Марийской автономной области. Был он небольшого роста, с крупным продолговатым лицом, улыбчивыми глазами и редкими русыми волосами на голове. Чувствовалось, что он любил свой предмет и хотел научить учеников тому искусству, которым владел сам. Об этом можно было судить, видя, как он, когда мы старались изобразить выставленную им призму или чайную чашку с блюдцем, ходил между парт с карандашом в руке и, наклонившись, вни­мательно вглядывался в то, что у нас получалось. Иногда протяги­вал к альбому руку и быстрыми точными движениями карандаша наносил два-три штриха на рисунке, отчего он вдруг преображался. Меня всег­да поражал этот его карандаш, обладавший такой чудодейственной способностью. Стремясь развить в нас художественное видение окружающего, он давал задание на дом нарисовать какое-нибудь животное, кресть­янскую избу или ещё что-нибудь по своему выбору. Я явился в класс с рисунком лошади в уздечке и под кавалерийским седлом. Всё мною было тщательно вырисовано: и изгиб спины, и грива, и хвост, и копыта. Хоть сейчас садись на этого коня и скачи, куда хочешь! Мне каза­лось, что с заданием я справился хорошо и ждал себе похвалы. Его­ров, подойдя к парте, внимательно посмотрел на моё творение и ска­зал:

- Хорошо нарисовал, но только голова у лошади мала.

Я взглянул на свой рисунок - и мне вдруг самому стало ясно, что голова действительно несоразмерна шее и крупу изображённого животного. Как же я этого раньше не заметил?! И так мне стало досадно! Учил нас Егоров писать лозунги печатными буквами, требуя, чтобы выдерживался единый шрифт их начертания. До сих пор сожалею, что учить­ся рисованию у этого учителя мне пришлось только один год.

Запомнился мне ещё один учитель, который преподавал обществоведение. Был он молод, среднего роста, одевался как попало: мы все­гда видели его в коричневом пиджаке, чёрных брюках и ботинках со сношенными каблуками. На его полноватом лице выделялись чёрные бро­ви и карие глаза, в которых чувствовались какое-то беспокойство, внутренняя взволнованность. Отличало его от других учителей, в частности, то, что он никогда не садился на стул, даже отметки в классном журнале делал стоя. Его уроки были посвящены современности, разъяснению сути происходивших в те годы событий. Первая пятилетка набирала стремительный темп. Страна все свои силы и ресурсы бросила на перестройку экономики, создание тяжёлой индустрии. Жилось всем трудно: магазины опустели, не хватало даже хлеба, не говоря о других продуктах. Такое же положение было с промышленными товара­ми. Действовала жесткая карточная система на все виды снабжения. Наш преподаватель рассказывал о возведении Магнитогорского металлургического комбината, Нижегородского автозавода, Днепрогэса, десятков машиностроительных заводов в разных концах великого государства. Говорил увлеченно, красочно. По его словам получалось, что все теперешние трудности - кратковременное явление. Стоит только завершить начатое строительство заводов-гигантов, как на их базе будет создано оборудование для предприятий легкой промы­шленности, и тогда товарное изобилие польется на нас рекой, появится сколько угодно сахара, конфет, разной мануфактуры, одежды, обуви и всего прочего. Касался он и проводившейся коллективиза­ции сельского хозяйства и причин, обусловливавших ее необходи­мость. Попутно пояснял суть социалистической системы хозяйствова­ния, ее принципиальные отличия от капиталистической. Мы относи­лись к его словам с верой и надеждой. Его глубокая убежденность в наступлении светлого завтрашнего дня предавалась и нам, учени­кам. Мы начинали осознанно относиться к тому, что происходило во­круг нас, чем жила вся страна... Но, к сожалению, эта голубая меч­та о товарном изобилии, благополучии страны и грядущем золотом веке социализма так и осталась несбывшейся мечтой в течение всей нашей дальнейшей жизни...

Мои воспоминания об йошкар-олинской школе были бы неполными, если бы я не сказал хотя бы нескольких слов о ее главном лице -директоре, Владиславе Николаевиче Прохорове. Был он лет пятидеся­ти, крупного телосложения и сильного характера. Я ни разу не видел, чтобы он улыбнулся. Его выпуклые серые глаза отдавали холодом. На круглой голове коротко подстриженные и зачесанные назад волосы были совсем седые. Когда Владислав Николаевич во время перемен появлялся в коридоре, то сразу же прекращалась беготня ребят и шум. От других учеников я узнал, что директор принимал активное участие в гражданской войне, дважды приговаривался колчаковцами к смерт­ной казни, и оба раза ему удавалось бежать из их тюрем. Поэтому, видимо, он рано поседел и был суров с виду.

Таков был преподавательский состав школы.

С учениками класса у меня сложились хорошие, товарищеские отношения. Были среди них личности, примечательные в разных отношениях. К ним прежде всего относился Сашка Хохол, сидевший в пятом классе уже третий год. Родом он был с Украины. Его семью вихревые годы гражданской войны занесли в этот глухой заштатный Царевококшайск, находившийся вдали от тех мест, где грохотали бои. Видимо, с самых ранних лет Сашка поддался плохому, разлагающему влиянию городской улицы, её подонков. Дожив до четырнадцати лет, он так и не усвоил, "что такое хорошо и что такое плохо". Длинный, худой, с сонными серыми глазами и широким утиным носом, он удивлял своим полным равнодушием к учителям и учению вообще. На уроках он не чи­тал, не писал, не решал, а только присутствовал. Но так как проси­деть сорок пять минут ничего не делая трудно, то он устраивал себе развлечения: вырывал из тетради листок, свёртывал его в тонкую трубочку, внутрь её опускал шарик, скатанный из бумаги, и, улучив момент, когда учитель не смотрел на него, быстро оборачивался, с силой дул в трубочку, шарик из неё летел через весь класс и попа­дал кому-нибудь в лицо к большому Сашкиному удовольствию. На переме­не он доставал из кармана штанов рогатку, с которой никогда не расставался, и пускал из неё шарики уже свинцовые. Сашка был неиспра­вимый враль. Он хвастался перед мальчишками, каланчой возвышаясь среди них, своими любовными успехами у девочек, в том числе у самой

красивой ученицы нашего класса Зезиной Нины. Но честное имя нашей Нины от этого не страдало, так как Сашке никто не верил и всерьёз его слова не воспринимал. А вообще-то Сашка парень был простой, никого не обижал и на свою кличку "Хохол" отзывался так же охотно, как и на своё настоящее имя.

Другой примечательной личностью в классе был Фарбер Илья, брю­нет с красивым лицом, задира и забияка. Чуть что, он сразу же лез в драку, но чаще всего сам же оказывался битым.

Я подружился с двумя мальчиками - Гороховым Иваном и Хруста­левым Лёней.

Горохов жил без отца, с одной матерью и очень бедно: ходил в школу в больших, не по ноге, старых растоптанных ботинках, белых холстинных штанах, выглядевших подштанниками, тёмной ситцевой рубашке с пояском; учебники и тетради носил не в портфеле или сумке, а просто так, под мышкой, крепко прижимая их локтем к боку. У него были светлые и мягкие, как пух, волосы, добродушное круглое белое лицо с синими ясными глазами. Когда он смеялся своим звонким голоском, глаза эти лучились теплым светом, а на румяных щеках появлялись ямочки. Был Иван парнем самостоятельным, любил читать, с ним было о чём поговорить. Однажды, когда мы возвращались из школы, у него произошла стычка с Кривиным Сергеем, старостой класса. Сергей, хо­рошо одетый, самоуверенный, обратился к Горохову с некоторым прене­брежением:

- И чего ты ходишь в белых штанах? Уж если нет других, то попросил бы мать выкрасить хоть эти.

Ваньку эти слова задели за живое, он вспыхнул, покраснел, но без всякого стеснения дал решительный отпор:

- А тебе какое дело до того, в чём я хожу? Если ты хорошо живёшь, то это ещё не значит, что у всех всё есть. Моей маме и краски-то не на что купить, чтобы штаны мне покрасить.

Ванька был похож на взъерошенного воробья, он остановился, с гневом смотрел на Сергея и уступать не собирался. Кривин поспешил ретироваться...

Лёня Хрусталёв и по внешнему виду, и по характеру был мальчиком совсем другого склада - чернявый, с одутловатым лицом, немного замкнутый. Отец его был военным, командовал взводом в местной во­инской части. Лёня импонировал мне своей аккуратностью, стремлени­ем хорошо учиться, ответственным отношением к делу. А сблизила нас обоюдная страсть к кино. Мы без конца могли пересказывать друг дру­гу содержание увиденных картин, сообща восхищались полюбившимися героями. Вскоре мы уже сидели за одной партой...

День за днём, неделя за неделей бежало время, не принося особых осложнений. Я был доволен своими школьными успехами, а больше всего тем, что находился в родной семье.

По-другому воспринимали положение дел мои родители. Им после лаптевского приволья нелегко приходилось привыкать к ограниченно­сти в средствах, нехваткам и недостаткам. Но не столько это томило их душу, сколько отсутствие своего угла, необходимость ютиться на квартире, находиться в зависимости от хозяев. Часто в вечерние ча­сы молча сидели они на лавке у стены и думали свои невесёлые думы. Первые месяцы жизни в Жукове, помимо всего прочего, тревогу и беспокойство вызывало продолжавшее висеть над ними, как Домоклов меч, лишение избирательных прав. Папа уже не относился к этому с показ­ным равнодушием. Поэтому он ещё прошедшей осенью, получив отпуск, отправился в Лаптево и подал заявление в сельсовет, находившийся в Лоскутове, об отмене решения об ограничении в гражданских правах. Отказать в этом ходатайстве было уже невозможно, так как папа те­перь не имел никакого хозяйства, никого не эксплуатировал и жил

своим трудом и состоял рабочим на государственном предприятии. Лишение избирательных прав с него и с мамы было снято. Радовались мы этому событию всей семьёй!

Однако прошлое никогда не исчезает бесследно: то оно отступа­ет на задний план, то вновь решительно заявляет о себе и никогда не перестаёт быть реальностью, влияющей на современность. Так и в этом случае: прошлое отца с матерью ещё долго и навязчиво тянулось за нашей семьёй, нет-нет да и давая о себе знать очередной неприятностью....

В Жукове мы прожили зиму, весну и лето 1932 года. Часто приходил к нам Евгений, который к этому времени получил свою комнату в городе. По окончании учебного года прибыли к нам в гости Валериан и Таня с появившейся у них маленькой дочкой Кларой. Приехал из Си­бири Аполлон, где он по окончании педагогического училища один год проработал уже учителем. Из бойкого подростка, каким я знал его прежде, он превратился в красивого парня с мужественным лицом и раскрылыми чёрными бровями. Таким образом, в Жукове, к великой радости папы и мамы, вновь собралась вся семья, чего давно не бывало. Время проводили весело. Мы, молодёжь, купались в Кокшаге, переправившись через неё, уходили в дремучий лес за грибами и ягодами. Вечерами по­сещалигородской кинотеатр.

В конце лета, в августе, пришло письмо от дяди Алексея Корниловича. Он сообщал, что вынужден был, как наш папа, бросить своё хо­зяйство и уехать из Глазырина. С женой Дуней, матерью Евфимьей Пара­моновной и теперь уже четырьмя малолетними сыновьями он жил на Ан­дреевском спиртовом заводе, находившемся в шести километрах от Уржума, и работал в бригаде слесарей. Дядя писал, что живётся неплохо, что они имеют корову, а на прокорм её берут с завода отходы его про­изводства - барду.

После этого письма папа призадумался о том, а не перебраться ли и ему с семьёй на этот Андреевский завод. Особенно привлекала его возможность легко доставать корм для коровы. Корова у нас в Жукове была: её привели из Лаптева. Без неё как быть, если в семье малые дети? Думы эти не давали папе покоя. В конце концов, он решил навестить дядю Алексея и посмотреть на всё своими глазами. Отсутствовал он дней десять, а возвратился с твёрдым намерением переехать на Андреевский.

- И работа для меня находится, и квартиру, где жить, присмотрел, - говорил он.

Семья стала собираться в дорогу. Но опять возник вопрос о том, как быть со мной, где мне учиться, так как на Андреевском заводе бы­ла только начальная школа. Папа обратился с просьбой к Валериану снова взять меня к себе. В конце августа папа получил расчёт на мас­ляном заводе, и они с мамой и моими младшими сестрами, распрощавшись с Жуковом и Йошкар-Олой, отправились на новое место жительства, а я оказался в селе Ежове.

7.

Село Ежово находится в 12 километрах от Йошкар-Олы на шоссе, соединяющем столицу автономной республики с Сернуром. Село ничем не примечательное, небольшое, с домами по обе стороны улицы. До революции оно было известно мужским монастырём, но его давно закрыли, окру­жавшую его высокую стену местные жители разобрали на кирпичи для пе­чей, а в оставшихся зданиях вначале было организовано профессиональ­но-техническое училище, в котором готовили столяров и слесарей, а потом, после его ликвидации, открыли общеобразовательную школу-се­милетку. В одном здании размещались начальные классы, в другом - старшие. В длинном двухэтажном помещении, бывшей трапезной, находи­лись школьные мастерские с хорошим оборудованием, оставшимся от проф­техучилища. Все эти здания были старые, невзрачные, обшарпанные, кое-как приспособленные для учебных занятий. На территории школы, чуть в стороне, стояла действовавшая церковь, как напоминание о бывшем монастыре. Вот в этой-то школе мне пришлось учиться два года -в шестом и седьмом классах. Это были, пожалуй, самые тяжёлые годы в моей жизни, которые к тому же мало что дали для моего развития.

Объясняется это рядом причин и прежде всего тем, что преподавание в школе было поставлено из рук вон плохо. Среди преподавателей не было ни одного с высшим образованием. Это бы ещё куца ни шло, но главная беда состояла в том, что работой учителей никто как следует не руководил и не контролировал её, и они учили нас, кто как мог, не утруждая себя серьёзной подготовкой к урокам. Директором школы был Зурин Иван Александрович, мариец по национальности, низенького роста, с маленькими ножками, белым румяным лицом, совершенно бесха­рактерный, который, как мне кажется, не имел никакого понятия о том, что в педагогике хорошо, а что плохо. Сам он преподавал нам марий­ский язык, вернее, заставлял читать по учебнику марийские слова. Чи­тать мы их могли, так как напечатаны они были буквами русского ал­фавита, но понимать не понимали, что Зурина особенно не волновало. Проучившись у него два года, я из марийского языка так ничего и не усвоил. Остальные ученики тоже. На уроки к другим учителям директор не ходил. Мне в то время представлялось, что он аккуратно выполнял всего лишь одну директорскую обязанность - подписывал ведомость на получение зарплаты себе и другим.

Зурин, кажется, был обеспокоен не столько состоянием дел в школе сколько неполадками в своей семье. Жена его работала учительницей в начальных классах, не отличалась ни красотой, ни молодостью. Их сын, Анатолий, учился со мной в одном классе, а дочке шёл седьмой год. И вот эта-то почтенная матрона, мать семейства, влюбилась в заведующего учебной частью школы, Важенкова Петра Сергеевича, которому было года двадцать три-двадцать четыре. Никто ещё не установил, в силу какой закономерности люди влюбляются друг в друга. Да, по-видимому, и нет её, такой закономерности. Поэтому и происходит столь­ко несуразностей с этой любовью, не поддающихся объяснению с точки зрения здравого смысла. Как-то можно было понять Зурину - увидела молодого здорового краснощёкого парня, державшегося этаким фертом со сдвинутой на затылок фуражке с белым верхом, и полюбила его, полюбила по-настоящему, может быть, первый раз в жизни, так как мужа, слабовольного, бесхарактерного и к тому же ещё и недалёкого, любить было не за что. И любила она, и находила в этом своё женское счастье, и наплевать ей было на всякие пересуды, которые, конечно же, доходили до неё. Но вот понять Важенкова во всей этой истории несравненно труднее, и нет надобности объяснять, почему. Он вёл себя как ни в чём не бывало, шутил, смеялся. Не знаю только, как он чувствовал себя при встречах с Зуриным. При такой ситуации он вовсе не усердствовал в выполнении своих служебных обязанностей. Да и мог ли он быть наставником учителей по своей молодости и при отсутствии соответствующего опыта? Словом, учителя работали в школе в обстанов­ке полной бесконтрольности. К чему это приводило, покажу на одном примере.

Русский язык и литературу преподавал нам Блинов Василий Александрович, высокий молодой блондин, недавно вступивший на учитель­скую стезю. Был он заядлым любителем чтения, постоянно носил с со­бой какую-нибудь книгу и в каждую свободную минуту, находясь в учи­тельской или на собрании, садился на стул в сторонке, открывал её и, склонившись, начинал читать, отключившись от всего окружающего. С товарищами-учителями близко не сходился и держался несколько обособленно. К урокам он вовсе не готовился и вёл их более чем странно. Так, по литературе он не давал никакого разбора изучаемого произве­дения, а, сидя на стуле за столом, вычитывал из учебника отдельные фразы и заставлял нас записывать их в тетради. Мы торопливо строчи­ли, безграмотно и грязно, лишь бы успеть. Такая диктовка продолжалась до конца урока. Когда раздавался звонок, Блинов захлопывал учебник и бросал всего лишь одну фразу:

- К следующему уроку выучить!

От таких уроков знаний мы не получали никаких. По русскому язы­ку методика у него была та же самая: зачем-то диктовал правило, ког­да оно было в учебнике, к нему давал два-три примера - вот и всё за весь урок. Части речи изучались без разъяснения их сути, выполняе­мой роли в языке, без сравнения друг с другом. В результате такого обучения мы к концу седьмого класса, заканчивая морфологию и синтаксис, не умели отличить наречия от деепричастия, определения от до­полнения, не могли разобрать предложение ни по его членам, ни по частям речи. Меня спасало только то, что я, много читая, хорошо владел языком практически, а потому писал, не делая грубых ошибок.

Примерно на таком же уровне преподавались другие предметы. По химии и физике не проводилось ни опытов, ни лабораторных работ, так как не было ни кабинетов по этим предметам, ни приборов и реактивов. Мы, ученики, с грехом пополам усвоили, что такое удельный вес хими­ческих элементов, но понять суть их валентности, её роли в химичес­ких процессах так и не смогли. Да это и не удивительно, ибо нам не пришлось наблюдать и самих этих процессов. Если попытаться обоб­щить, то придётся сказать, что мы в этой школе изучали не основы наук, а только получали представление о них. Всё это в скором вре­мени тяжко отозвалось на мне.

Но что было действительно хорошо в Ежовской семилетней школе, так это её мастерские, о которых я уже упоминал. На первом этаже размещалась слесарная мастерская, на втором - столярная. Высокую квалификацию имели и учителя по труду. Они приобщали нас к работе с деревом и металлом по-настоящему, с профессиональным уклоном, обу­чая нужным приемам на изготовлении полезных вещей.

Когда я в первый раз пришёл на урок в столярную мастерскую, то учитель, Иван Павлович Бабин, интеллигентного вида человек лет тридцати пяти, высокий, худощавый, прежде всего, закрепил за мной вер­стак и набор инструментов. Потом сказал:

- Давай для начала сделаем с тобой ножку для табуретки вот из

этого бруска.

И он положил на мой верстак грубую заготовку из липы.

- Строгать умеешь?

- Умею.

- Тогда начинай. Сначала одну сторону шерхебелем возьми, потом рубанком подправь, а доводить будешь фуганком. Особенно важно пер­вую сторону сделать правильно, тогда и остальные получатся хорошо.

Я всегда любил мастерить своими руками. Кое-какие навыки по столярному делу получил, обучаясь в пятом классе. Поэтому за дело взялся уверенно. Зажав липовый брусок в верстаке, начал строгать шерхебелем, потом перешёл к рубанку и фуганку. Приятно было с силой подавать их вперёд, ощущая при этом напряжение в руках и во всём теле. Отрываясь от дела, бросал взгляд в мастерскую. Мои товарищи тоже старательно строгали, склонившись над верстаками, белые стружки летели вверх из их рубанков. В мастерской стоял напряжённый подбадривающий шум.

На втором занятии ножка табуретки у меня была готова, Иван Павлович, выставив её перед своим лицом, как будто целясь из ружья, проверил ровность поверхности на глаз, потом приложил к разным местам угольник - и остался доволен: всё было сделано правильно! Устре­мив на меня взгляд с высоты своего роста, спросил:

- Ты где до этого учился столярному делу?

- Нигде. Только в прошлом году, в пятом классе, ходил на уроки труда.

- Значит, молодец! Получается у тебя. В таком случае давай-ка вот

что мы с тобой сотворим: доведи-ка ты эту табуретку до конца. Вот и будет тебе наука!..

И я из урока в урок старательно и увлечённо работал, обстругивал ножки, соединительные планки к ним, опиливал их по нужным раз­мерам, стамеской долбил в ножках гнёзда для этих планок, выстрогал из досок крышку, потом посадил все эти детали на клей, собрав воеди­но. Только к концу учебного года табуретка была полностью готова. Выкрашенная в светло-жёлтую краску, она казалась мне такой хорошей, такой красивой, самой лучшей табуреткой в мире!

С Иваном Павловичем у меня сложились наилучшие отношения. Конечно, как у младшего со старшим. Был он человеком своеобразным и интересным. Встречаются в народе люди, не имеющие образования, но страстные почитатели книг. К ним принадлежал и Иван Павлович. Нема­ло книг находилось в его личной библиотеке, к которым он относился бережно и любовно. Все они были читаны и перечитаны им. Поэтому он постоянно был озабочен тем, чтобы найти новую интересную книгу. В

условиях небольшого села это было не просто. Поэтому Иван Павлович

водил знакомства с другими книгочеями и в своём селе, и в окружаю­щих деревнях и с ними обменивался книгами. Прочитал он их, вероятно, больше, чем любой студент филологического факультета. Однако от бессистемного чтения бывает мало проку, хотя оно обогащает разрознен­ными знаниями. У Ивана Павловича была правиль­ная литературная речь, сдержанная и мягкая манера поведения. Из всех здешних учителей он представлялся мне самым интеллигентным человеком, несмотря на то, что окончил всего лишь четыре класса. Но этот же Иван Павлович Бабин был притчей во языцех и в Ежове, и во всём околотке по той причине, что всё ещё ходил холостяком, хотя ему дав­но уже перевалило за тридцать. Когда на эту тему с ним заводили раз­говор, он краснел, смущался и старался отделаться какой-нибудь шут­кой. Видимо, на простой деревенской девушке он жениться не хотел, а сделать предложение незамужней учительнице стеснялся.

На следующий год, когда я учился уже в седьмом классе, Иван Павлович поручил мне смастерить большой лабораторный стол. Сначала я испугался, думая, что не справлюсь с таким заданием, но когда приступил к делу, то увидел, что в работе над столом ничего принципи­ально нового нет, только детали крупнее, чем у табуретки. Словом, стол я тоже "сотворил", как любил выражаться мой учитель.

Успешно овладевал я и слесарным делом. Учителем труда в слесарной мастерской был Пермяков Прохор Терентьевич, человек уже в возрасте, невысокий, коренастый, круглолицый и усатый. У него было так много детей, от самых маленьких до больших, что сосчитать их было затруднительно, а различать друг от друга и подавно. Но руководил он своей многочисленной семьёй властно и никакого баловства со стороны детей не терпел. Так же требовательно относился к нам, ученикам. На его уроках всегда был строгий порядок. Мастер он был замечательный: и слесарь, и кузнец, и механик, и электрик. В неболь­шом закутке мастерской стояли двигатель внутреннего сгорания и динамомашина, которые обеспечивали электрическим освещением помещения школы. Всей этой механикой руководил наш Прохор Терентьевич. Хотя образованностью он не отличался, но относились к нему с почтением. Тем более, что являлся он секретарём партийной организации.

Как и Иван Павлович, Пермяков обучал нас своему мастерству на практически полезном деле. Под его руководством я сначала сделал из грубой чёрной заготовки молоток, потом плоскозубцы, овладел жес­тяным делом, пайкой.

Одним словом, в мастерских Ежовской семилетней школы я научил­ся многому, что мне очень пригодилось в жизни. Благодаря этому я потом, несмотря на то, что получил гуманитарное образование, никогда не боялся взять в руки топор, пилу, рубанок, напильник и не пасовал ни перед каким делом, где, нужен был физический труд.

Именно в этот период, во время жизни в Ежове, когда я был подростком, во мне зародилось стремление, оказавшее плодотворное влияние на моё дальнейшее развитие. Я решил научиться делать сам всё, что понадобится мне в моей повседневной жизни: чинить одежду, обувь, готовить пищу, стирать бельё, убирать помещение и т.д. Я стал вни­мательно присматриваться к тому, что и как делали другие, а потом повторял это сам. Как всё это мне пригодилось! С тех пор я пришёл к глубокому убеждению, что человека надо готовить к жизни со всей серьёзностью с самого раннего детства. Упустишь время - потом уже не наверстаешь никакими усилиями.

В Ежове первый год мы, то есть Валериан, Таня, маленькая Кла­ра и я, жили на частной квартире, вернее сказать, ютились в неболь­шой комнате в крестьянском доме. Бездетные хозяева, Григорий Ефре­мович и Фелицата Семёновна Скворцовы, занимали комнату побольше, а прихожая, где находилась русская печка, была общей. Люди они были порядочные, чистоплотные, и отношения у нас с ними сложились хоро­шие. Григорий Ефремович, солдат первой мировой войны, до сих пор сохранивший размеренную военную походку, был человеком критического склада ума, вечерами, когда мы все были дома, любил ставить вопро­сы "почему" да "отчего" по поводу текущих событий и, не ожидая от­вета, сам начинал развивать свою точку зрения. Говорил он немного в нос, с ехидцей, постепенно распаляясь, но потом неожиданно преры­вал начатый разговор в самой середине, махал рукой и уходил в свою комнату спать. Фелицата Семёновна, или просто Фиса, к своим сорока годам так располнела, что ей трудно было наклоняться, её круглое толстощёкое налитое лицо так и пылало жаром. Утруждать себя делами она не любила, иногда брала книжку в руки, но больше листала её, чем читала. Не имея своих детей, она очень привязалась к нашей Кла­ре и, когда мы все уходили в школу, нянчилась с нею, как со своей дочкой.

Жилось трудно и тяжело. С каждым месяцем всё хуже и хуже становилось с продуктами. В магазине, находившемся в селе, не было ника­ких товаров, ни продовольственных, ни промышленных, бросались в гла­за одни лишь пустые полки. Учителям выдавали сколько-то муки, и это всё, на что они могли рассчитывать. Исчезли продукты и на рынке. Если там что и появлялось, то стоило баснословно дорого - не по учитель­ской зарплате! При таких условиях мы, что называется, перебивались со дня на день. Выручали, как могли, сердобольные соседи, помогая картошкой и луком. Больше у них у самих ничего не было. Мы давно за­были вкус мяса, молока, масла и каких-либо жиров. Однажды молодой мужик, один из соседей, зашёл к нам утром по какому-то делу и, уви­дев, что за завтраком мы едим одну картошку, запивая её чаем, не вы­держав, воскликнул:

- Как же вы живёте?! Я за день хоть один стакан молока выпиваю, а вы? Так же ноги не поволочишь!

Нам было бы ещё тяжелее, если бы не изворотливость Валериана. Он, как только приехал в Ежово, вступил в члены местного колхоза. Сделал он это по двум причинам: во-первых, глубоко приняв к сердцу идею переустройства деревни на социалистических началах, хотел помочь неокрепшему колхозу своими знаниями и трудом, выполняя обязанности бухгалтера, во-вторых, - в целях получения из колхоза каких-нибудь продуктов. Закончив в школе уроки и наскоро пообедав, он ухо­дил в правление колхоза и возвращался только поздно вечером, безмерно усталый. После этого ещё принимался за проверку тетрадей и подго­товку к урокам следующего дня. Эта его работа давала ему лишний пуд муки в месяц, что нас и поддерживало. Но всё равно, даже при этой прибавке, всегда так хотелось есть! Ни завтрак, ни обед, ни ужин не приносили насыщения. Казалось, голод, как какое-то злое одушевлён­ное существо, жил во мне, в области желудка, и, не переставая ни на минуту, тяжело, изматывающе мучил меня. И продолжалось это долго-долго: не дни, не недели - месяцы!

Наступила весна, а вскоре закончился учебный год. Лето я провёл у родителей, живших на Андреевском спиртовом заводе, отдохнул, подкормился там и возвратился в Ежово только к I сентября.

За время моего отсутствия Валериан и Таня переехали на другую квартиру - в пустовавший до этого дом раскулаченного мужика. В доме была всего одна просторная светлая комната, справа от входных дверей стояла большая русская печь, за ней находилась маленькая ку­хонька, отделённая от комнаты дощатой переборкой. К избе примыкали сени с чуланом. С нашим размещением жить стало свободнее, теперь уже

не было той тесноты, как прежде в доме у Скворцовых. Одно время у нас даже квартировал учитель истории Зенин. Впоследствии он сыграл роко­вую роль в жизни Валериана.

В школе вновь начались занятия, и шли они по той же скверной системе, что и в прошлом году. Потянулись недели, месяцы, и как-то незаметно подкралась зима, завалив и дома, и все окрестности пушистым бельм снегом. Днём я ходил в школу, вечером, сидя за столом с керосиновой лампой, готовил домашние задания. Свободного времени у меня оставалось много. Я по-прежнему увлекался чтением, и читал всё подряд, что попадало в руки, в большинстве приключенческие повести и низкопробные романы. Хорошие книги попадали в руки редко, взять их в деревенской глуши было негде. Кроме того, я постепенно пристра­стился к игре на музыкальных струнных инструментах, начало чему бы­ло положено ещё раньше. Брат Валериан, богато одарённая натура, занимаясь в свободное время живописью, любил и музыку. Поэтому он при­обрёл, в дополнение к гитаре и балалайке, привезённым из Сибири, мандолину и скрипку. Он умел играть на всех этих инструментах, конечно, не профессионально, а любительски, для себя, подбирая на слух разные мелодии - вальсы, польки, песни и романсы. Я тоже с большой настойчивостью овладевал одним музыкальным инструментом за другим, постепенно, медленно совершенствуя своё мастерство. Балалайкой и мандолиной я овладел легко. Труднее всего мне было играть на гитаре. Детская рука была ещё мала, пальцы коротковаты, и они с трудом охватывали толстый гриф, когда надо было подключать к игре басы. На скрипке я теперь играл довольно свободно, легко подбирал мелодии, но над чем я безуспешно бился - это над достижением вибрации звука, она мне никак не давалась, а без неё звук казался каким-то голым, поверхностным, неглубоким. Прижимая струну пальцем, я заставлял его колебаться, как это делал скрипач, которого я однажды слушал в те­атре в Йошкар-Оле, но тогда палец сползал с нужного места - и звук начинал фальшивить. Я принимался повторять снова и снова, но всё было безуспешно! До сих пор сожалею, что я в то время не попал в руки толковому музыкальному педагогу: мне кажется, при том желании, какое у меня было, и при той настойчивости, которую я проявлял, меня мож­но было научить играть по-настоящему, конечно, не для публики, а для себя, для выражения чувств своей души.

Иногда, обычно в выходной день после обеда, мы устраивали домашний концерт. Я садился на стул и брал в руки гитару, Валериан становился передо мной со скрипкой, и мы начинали увлечённо играть одну мелодию за другой, наслаждаясь собственным искусством. Единственными нашими слушателями были Таня, которая в это время бросала свои кухонные дела и выходила в комнату, да маленькая, трёхлетняя Клара с пышными льняными волосами на голове и большими внимательны­ми карими глазами.

- А у вас хорошо получается, - смеясь, говорила Таня. - Можно на базаре выступать: авось кто на бедность пятачок в шапку бросит!

Было у меня в тот год ещё одно занятие - "тайное", которое я от всех скрывал и о котором никому ничего не говорил. Мои странст­вия и злоключения последних нескольких лет, связанные с ними пережи­вания не могли не повлиять на мой внутренний мир. В голове возникали разные думы, воображение рисовало картины, в которых реальные события прошлых лет переплетались с вымышленными. Всё это беспокоило меня, тревожило, куда-то влекло. К тому же ещё и возраст наступил подростковый, неспокойный, будоражащий. Мне не с: кем было поделить­ся своими настроениями и думами, но и держать их в себе было трудно, хотелось как-то высказаться, излить самого себя. И потянуло меня "к перу, к бумаге", как говорили в старину. По вечерам, отвлекшись от всего окружающего, я садился за стол и сосредоточенно писал. Бумага в те годы была большим дефицитом, она нигде не продавалась, в шко­ле нам выдавали новую тетрадку только после того, как заканчивалась старая. Поэтому писал я на газетах, выбирая страницы без иллюстра­ций. Чернила на газете расплывались, получалось грязно, но разобрать написанное всё же было можно. Я исписывал один лист за другим, пере­читывал, некоторое вычёркивал, исправлял, познавая все тяжкие муки творчества. К этому делу я относился с полной серьёзно­стью. Я не знал, во что это выльется: то ли получится рассказ, то ли повесть, но только в одно я твёрдо верил: написанное мной будет вол­новать и даже потрясать читающих. Иначе не может быть, думал я, по­тому что сам я был захвачен описываемым - должно же это передаться другим!

В центре произведения был, конечно же, я сам, но мне не хотелось, чтобы люди, читая, думали, что я про себя написал, поэтому и имя, и фамилию главного героя я изменил, поставил его несколько в иные обстоятельства, в каких пришлось находиться мне самому. Но суть-то оставалась той же: герой, мальчик лет двенадцати, в силу каких-то непонятных обстоятельств, вынужден был покидать родную деревню, свой дом, семью и уходить неведомо куда. Вот позади скрылась его деревня, кончилась просёлочная дорога с высокой седой полынью по бокам, и он вышел на широкое белое полотно шоссейной дороги, теряющейся где-то за горизонтом, и т.д.

Мне в то время казалось, что художественное произведение нельзя писать простым языком, как, скажем, сочинение в школе, а надо непременно выискивать необыкновенные выражения, ярко-цветистые эпитеты, поражающие воображение сравнения. Вот над изобретением их я и ломал себе голову. Помню, в моём "творении" было такое выражение: "круп­ные камни на шоссе белели, как человеческие черепа". Написал так и остался очень доволен, считая это глупое сравнение необыкновен­ной творческой удачей....

Конечно, мои частые и длительные сидения за столом и писание на газетных четвертушках не могли остаться незамеченными. Однажды Валериан подошёл ко мне, иронически посмотрел на моё занятие и сказал назидательно:

- Брось-ка ты ерундой заниматься, время понапрасну терять и се­бя мучить!

Я ничего ему не ответил, но работу свою продолжал с прежним

упорством, пока не завершил её. У меня хватило терпения даже на то,

чтобы привести в порядок черновики и аккуратно переписать их в толстую тетрадь. После этого я долгое время испытывал Чувство внутреннего удовлетворения. Мне казалось, что я сделал боль­шое и важное дело, и оно возвышало меня в моих собственных глазах. Возникало острое желание дать кому-нибудь прочитать написанное, но какой-то стыд удерживал меня, и я спрятал эту тетрадь подальше, чтобы она не попала в чьи-либо руки...

Валериан в тот год очень много работал. По вечерам он сидел и занимался, штудируя учебники, пособия, выполняя разные задания заочного отделения математического факультета педагогического института. Кроме того, он не прекращал своё бухгалтерство в колхозе, на что у него тоже уходило немало времени. И всё это помимо основной работы в школе. Только иногда, по воскресеньям, он давал себе передышку. Но и она состояла лишь в том, что, раскрыв ящик с красками и установив на мольберте заранее загрунтованный белилами плотный картон, начинал рисовать. Его увлечением были пейзажи, а точнее сказать - богатырский русский лес в стиле художника Шишкина, тоже вя­тича по рождению. У Валериана имелись в репродукциях, изданных типо­графским способом, многие прославленные картины этого замечательно­го художника и, выбрав одну из них, он делал с неё копию масляными красками. Работал он над каждой очередной картиной с большим увле­чением и напряжением, отрываясь от дела только для того, чтобы по­обедать. И получалось у него очень хорошо. Он добивался точного сходства с копируемой репродукцией, и не только в изображении пред­метов, но также и в тональности, в том лирическом ощущении, которое вызывала картина. Наиболее удачными его работами были копии с кар­тин Шишкина "Утро в сосновом лесу", "Корабельная роща", "Дорога в лесу", "Лесная опушка" и другие. Создавал Валериан и собственные пейзажные композиции. Одно для меня совершенно ясно: истинное при­звание его была живопись, и жаль, что раскрыться этому его таланту не пришлось! Из написанных им картин почти ничего не сохранилось: не придавая им большого значения, он раздавал их друзьям и просто знакомым, которые охотно принимали такие подарки.

Предавался Валериан ещё одной страсти - охоте. Висело у него на стене двуствольное ружьё центрального боя и кожаный патронташ, набитый заряженными патронами. Иногда воскресным утром (случалось это довольно редко) Валериан нахлобучивал поглубже шапку, перепоясывал пальто патронташем, вскидывал на плечо двустволку, за калит­кой в огороде становился на лыжи и через овраг уходил в поле. Одна­ко настоящей охоты у брата не получалось. Лесов вокруг не было, зверья тоже. Если только случайно проскакивал по снежной равнине заяц-беляк или выпархивала из сугроба пара серых куропаток - вот и вся живность тех скудных мест. Зимний день короток, Валериан возвращался при розовом закате, когда мороз крепчал, обычно с пустым ягдташем, но очень довольный проведённым в полях временем.

Был Валериан человек деятельный и удивительно покладистого характера, воспринимавший жизнь просто, без особенных претензий к ней, и никогда ни на что не жаловался: ни на усталость, хотя она его до­нимала каждый день, ни на нужду или на то, что не во что прилично одеться. При всём этом, как я уже упоминал, он легко сходился с людьми. Встретившись, например, с мужиком-колхозником, закурив у не­го самосаду, он уже через две-три минуты вёл с ним дружеский разго­вор, как с близким знакомым.

Я таким открытым характером не обладал и сближался со сверстниками, только присмотревшись к ним и если они мне чем-то импонировали. Поэтому в Ежовской школе у меня долго не было настоящих друзей. По­явились они только на второй год, в седьмом классе. Среди них был Блохин Иван, высокий, стройный подросток с красивым худощавым лицом. Ванька отличался неуравновешенностью. В нём вечно что-то кипело, бурлило и выливалось наружу порой самым странным образом. Увидев, например, дверь, он говорил:

- Я сейчас её без рук, без ног открою.

- Как же ты это сделаешь?

- А вот смотри!

Ванька разбегался и прыгал на дверь всем телом, плашмя, дверь с грохотом распахивалась, едва не срываясь с петель. Ванька мог ни с того, ни с сего наброситься на товарища и прижать его к стене. Но на него не обижались, зная, что делает он это не со зла, а просто от избытка сил. Но, несмотря на свою взбалмошность, к занятиям он относился ответственно. Когда учителя спрашивали у него заданное, он вставал, подтягивался и отвечал со всей серьёзностью. Тем, кто знал его поближе, думалось, что парень он не простой и в жизни из него что-нибудь получится.

Дружил я также с одноклассником Шаравуевым Николаем. Он не имел ни отца, ни матери, жил у бабушки с дедушкой, которые проявляли о нём большую заботу. В отличие от Блохина, Шаравуев был парнем спокойным, вдумчивым и нередко останавливал Ваньку, если тот начинал не в меру куралесить.

Вспоминается ещё Митя Яргин. Этот держал себя независимо, смело и вечно шутил и смеялся. Был он коренаст, круглолиц, с налитыми кровью полными щеками.

И, наконец, примыкал к нашей компании Витька Трухин, тощий парнишка, с какой-то подпрыгивающей семенящей походкой, с головой, клонившейся к правому плечу. Хвастунишка он был отъявленный, и если его в этом уличали, то отчаянно спорил, доказывая свою правоту.

Все мы были очень разные, но, может быть, в этой-то разности и заключалась притягательная сила, которая сближала нас. Мы вместе держались в школе, гуляли или играли на улице, иногда встречались у кого-нибудь на дому, чаще всего у Витьки Трухина. В наших разго­ворах уже настойчиво пробивалось стремление более глубоко познать жизнь, определить в ней свой путь. Мысленный взор устремлялся в даль, которая была для нас ещё такой неясной, терявшейся в зыбком тумане.

Жизнь никогда не стоит на месте, её неотъемлемое свойство -движение, поэтому в ней постоянно что-нибудь происходит, даже в захолустных деревнях и сёлах. В этом отношении Ежово не было исключе­нием.

Однажды, когда уже кончилась зима, и сошёл снег, в школу не пришёл Яргин. Не появился он в классе на второй и третий день. Это вы­звало у нас тревогу. Ванька Блохин, оглядев всех присутствовавших учеников, гаркнул повелительно:

- Где мой Митька Ярга? Почему его нет рядом со мной?

- Болен он, - ответила девочка, жившая по соседству с Яргиным.

- Почему не лечат?

- В больницу, в Йошкар-Олу возили.

А еще через несколько дней разнеслась ошеломившая всех нас весть: Яргин умер! Это казалось неправдоподобным, невероятным. Ведь только что он был с нами, никогда ничем не болел, ни на что не жа­ловался - и вдруг смерть! На пятнадцатом-то году жизни!!! Оказалось, что умер он от сердечного приступа.

В день похорон проститься с Яргиным мы ходили всем классом. Он лежал в гробу с закрытыми глазами, со скрещенными на груди руками, с лицом, подернутым синевой. Не было на этом лице всегдашней весе­лой улыбки, казалось, он впервые о чем-то глубоко задумался. Вся из­ба заполнилась людьми. Мать, простая русская женщина, уже немоло­дая, в черном платке, увидев нас, друзей умершего сына, заголоси­ла и запричитала...

Спустя две-три недели, где-то в начале мая, произошла еще одна трагедия: повесился учитель русского языка и литературы Блинов! Все были поражены этой смертью, ее бессмысленностью. Конечно, вся­кая смерть бессмысленна, в плане ее ненужности, но почти каждая из них имеет свою причину. В данном случае люди искали и не находили ее. Был Блинов в расцвете лет, вполне здоров, внешне жил не хуже других. Все сошлись на том, что он решил уйти из жизни из-за семей­ных неурядиц. Женился Блинов по необходимости, погуляв с деревен­ской девушкой, которая забеременела от него. Только после свадьбы он разглядел, что была она отменно глупа да к тому же еще и глухо­вата. Но наихудшей бедой для него оказалась свояченица, старшая се­стра жены, незамужняя, без меры сварливая, постоянно вмешивавшаяся в их жизнь. Увидев, что конца этому никогда не будет, Блинов в при­ступе отчаяния сунул голову в петлю...

С наступлением весны в нашей семье опять начался голод, еще более лютый, чем в прошлом году. Голодала вся страна: в ней положение с обеспечением населения продовольствием было ужасным. Главная причина этого состояла в непродуманной, близорукой, ошибочной политике партийного и государственного руководства в отношении к проблемам сельского хозяйства. Вместо оказания ему помощи и поддержки, из него выкачивали все ресурсы, чтобы за его счет получить возможность проводить ускоренную индустриализацию страны. В недав­но созданных колхозах отсутствовал должный порядок, дела в них шли из рук вон плохо, они не имели необходимой техники, вели хозяйство прадедовским способом и были не в состоянии обеспечивать страну хлебом и другими продуктами в достаточном количестве. Кроме того, село хирело еще и по той причине, что при развернувшемся тогда огромном промышленном строительстве начался отток людей из деревень в города, где требовались новые рабочие руки. Многие уезжали из них также из-за нежелания оставаться в колхозах. Государство, мобилизуя продовольственные ресурсы, бесцеремонно забирало у деревни за бесценок все, что она производила, но и этого не хватало. Поэтому созда­лось положение, когда было одинаково голодно и в городах, и в де­ревнях. И так повсеместно. Десятки и сотни тысяч людей умерли голодной смертью в те тяжелейшие, страшные 1933 - 1934 годы. Смерть беспощадно косила людей даже на Украине, считавшейся житницей страны...

Небольшой запас картошки и овощей у нас кончился. Из продуктов ничего нельзя было купить ни за какие деньги. Оставался только скудный паек муки, из которого Таня пекла хлеб, даже не просеивая ее. Если бы хотя его было вдоволь! Но нет: доставалось по небольшому кусочку утром, в обед и вечером. Запивали этот кусочек хлеба так называемым чаем из пережженного ячменя без сахара. Бедная Таня вся исстрадалась, испереживалась, не зная, чем кормить семью - Валериана, двухлетнюю дочку Клару и меня. Однажды, заглянув на кухню, я увидел, что она плачет, сидя перед пустой кастрюлей. Я тихонько, бес­шумно попятился, чтобы не выдать свое присутствие.

Боже, как мне тогда хотелось есть! Есть хотелось всегда: и утром, и вечером, и в школе, и дома. Но голод был особенно мучителен, когда я оставался один. Тогда по-особенному остро чувствовалось, как в желудке что-то болезненно ноет, сосет, то усиливаясь, то осла­бевая. Какая-то усталость, обессиливающая тяжесть подступала к ру­кам и ногам, а голова затуманивалась и кружилась. Не хотелось ниче­го делать, двигаться. Я тупо смотрел остановившимся взглядом то в окно, то в угол, ничего не видя. А в воображении невольно, само со­бой возникало одно и то же видение: на столе ломти хлеба, вареная картошка в глубокой глиняной чашке, густая овсяная каша на тарелке. Видение то исчезало, то возникало вновь. Да, видимо, из самой глубины жизни появилось народное выражение: "У голодной кумы на уме лишь блины".

Как-то раз в такую минуту, не сумев пересилить мучения голода, я через сени вошёл в чулан. Там в мешке, что был на лавке в углу, оставалось немного солода, того самого ржаного рыжего солода, из которого варят квас или пиво. Запуская руку в развязанный мешок, я щепотью брал солод, клал его в рот и жевал, наслаждаясь сладковатым вкусом этой муки. Вдруг, скрипнув, отворилась дверь и в чулан во­шла Таня: ей что-то понадобилось здесь. Я сильно вздрогнул от неожиданности, от стыда, что я ел этот солод тайком. Таня посмотрела на меня и со вздохом сказала:

- Бедный мальчик!

И тут же вышла из чулана. Если бы я в этот миг провалился сквозь землю, то был бы очень рад этому. Я чувствовал себя глубоко опозоренным. Выскочил на улицу и долго не возвращался домой...

Голодание дало о себе знать самым неожиданным образом. Однажды вечером, при заходе солнца, я почувствовал, что ничего не вижу. Толь­ко где-то впереди перед моим лицом маячила светлая точечка, всё остальное скрывалось в непроглядной темени. Сначала я не понял, в чём дело, подумав, что это какая-то минутная случайность, протирал себе глаза, но слепота не проходила. Тогда меня охватил испуг. "Неужели я больше никогда не буду видеть?!" - с ужасом подумал я. Сел на свою постель, понурил голову и тяжело задумался.

- Толя, иди ужинать, - позвала из кухни Таня. Я встал и осторожно пошёл на звук голоса, подняв высоко голову и немного выставив перед собой руки, как ходят слепые. Увидев меня, Валериан тревожно спросил:

- Что с тобой?

- Я ничего не вижу, - ответил я.

Нащупав табуретку, сел к столу. На нём горела керосиновая лампа, но мне виднелся только язычок её пламени и больше ничего. Понаблюдав за мной, Таня сказала:

- У него, наверное, началась куриная слепота.

Утром, проснувшись, я с радостью обнаружил, что вижу хорошо, как всегда. Теперь такое чередование стало постоянным: днём я видел, а с заходом солнца превращался в слепого.

В соседней деревне был фельдшерский пункт, я отправился туда. Чернявый средних лет фельдшер, выслушав меня и осмотрев глаза, ска­зал то ли мне, то ли самому себе, растягивая слова:

- Истощение организма, малокровие...

Потом добавил, откинувшись на спинку стула и глядя на меня в

упор:

- Выпишу я тебе шарики с мышьяком, будешь принимать их по одному

утром и вечером после еды. Ну, и, конечно, нужно усиленное питание...

Я подумал с усмешкой в душе: "Имей я усиленное питание, не бы­ло бы у меня и куриной слепоты!"

Но как-никак, а шарики всё же помогли. Кроме того, Валериан принёс мешок старой морщенной картошки, оставшейся в колхозе после посадки. Появился на наших грядках зелёный лучок. В овраге за огородами выросло много щавеля. С питанием стало чуть-чуть получше. Куриная слепота прошла у меня так же неожиданно, как и наступила. Однажды вечером солнце закатилось, а я продолжал видеть. Ах как я был счастлив тогда! Оказывается, можно испытывать счастье при самых тяжёлых обстоятельствах.

А тут уж скоро пришёл конец моему ежовскому житью. В школе начались экзамены, которые я успешно выдержал. На торжественном вечере мне вручили свидетельство об окончании семилетней школы. Я стал со­бираться к родителям на Андреевский завод. В последний раз встретил­ся со своими друзьями: Блохиным, Шаравуевым, Трухиным. Мы тепло рас­стались, обещав писать друг другу письма. На душе было немного грустно, так как думалось, что расстаёмся мы навсегда.

На другой день ранним ясным утром с котомкой за плечами, в которую были сложены мои небогатые пожитки, я прощался с Валерианом, Таней и Кларой, глядел на них, переминаясь с ноги на ногу, и никак не мог сказать последнее тяжёлое слово "до свидания". Нелегко мне было покидать их. Мои глаза влажнели от чувства глубокой благодар­ности к ним. Они поддержали меня в самые трудные для меня годы, забо­тились обо мне как о родном сыне. Сколько и горьких, и радостных дней было прожито вместе и здесь, в Ежове, и в Сибири! Такое никогда не забывается. Искреннюю признательность этим близким и дорогим мне людям, особенно Тане, замечательной мужественной женщине, я пронёс через всю свою жизнь...

Мало радости принесло мне Ежово, а вот поди ж ты! - покидал я его с сердечной тоской. Когда кончились последние дома, оглянулся и со взгорка увидел белую высокую колокольню, приземистые здания шко­лы, прямую улицу с зелёными деревьями по обеим сторонам. Вздохнул, повернулся и отправился в далёкий путь...

Глава 3. Неприкаянность. часть 2.

8.

Я шёл пешком, держась с боку дороги, отмеривая километр за километром. День стоял солнечный, но не жаркий, идти было легко. Навстречу попадали деревни, широкие поля с сочной зеленью уже пошедших в трубку озимей, луга вдоль речек, по сторонам темнели леса. Всё это радовало мне душу, было милым и родным.. Так я шёл и шёл, думая свои неторопливые думы.

Мой путь лежал через Лаптево, до которого от Ежова было около 90 километров. Вечером следующего дня, предельно усталый, с разбиты­ми отяжелевшими ногами, я подходил ;к избёнке тётушки Насти. Она толь­ко что подоила корову и сливала молоко из подойника в горшки. Повернув голову на скрип калитки и увидев меня, она удивленно воскликнула:

- Батюшки мои! Толя пришел!..

И, торопливо поставив подойник на землю, заспешила мне навстречу. Услышав наши голоса, вышли из избы тетя Катя и дедушка. С оха­ми, ахами они стали обнимать и целовать меня...

На ужин Настя поставила передо мной и яичницу, и сливки, и жареную картошку, и хлеб и при этом еще извинялась, что угостить меня больше нечем. Не знала она, что для меня все это было равнозначно царскому пиршеству. Хотя я очень устал с дороги, но в тот вечер мы долго не ложились спать. По просьбе родных я подробно рассказывал им о том, как живут Валериан и Таня в Ежове, тетя Надя с ребятами в Йошкар-Оле. Сами они поведали о лаптевских новостях.

- Совсем не та стала наша деревня, - говорила Настя, сидя напротив меня. - Федора Кузьмича и Давыда с сыновьями раскулачили и выслали незнамо куда. Нашего батю с Катей тоже из дома выгнали и все отобрали. А за что, спрашивается? У них всего одна корова да две овцы оставались, разве только за старое... Вот они и переселились ко мне в избенку. Пригодилась она, матушка, а то говорили: "Не надо, не надо ее строить!" Дом-то наш старый еще стоит. В вашей по­ловине Палладий с семьей поселился, а в нашей - правление колхоза сделали. А все амбары, хлевы раскатали и увезли за деревню, колхоз­ный скотный двор из них построили. Мужики все колхозниками стали. А кто не захотел в колхоз вступать, по городам разъехались, кто ку­да. В колхозе-то никак дела не наладятся, беспорядок во всем. Надо, чтобы хозяин хороший во главе стоял да чтобы все слушались его, а этого нет. Не лежит у людей душа к колхозу. Все не свое, а от этого и руки ни у кого к работе не тянутся...

По содержанию и тону Настиного рассказа чувствовалось, что происходящее в деревне ей не по нутру. Дедушка и Катя молчали, но видно было, что и они того же мнения. Меня это не удивляло: им было близко и понятно только прошлое, с которым их связывала вся предшествующая жизнь. Я внимательно присматривался к ним: дедушка как-то сник, казался растерянным; круглое маленькое лицо Кати ста­ло еще меньше, глаза ввалились, в них застыла тоска; только Настя еще не потеряла своей энергии и казалась жизнеспособной.

- Вы-то как живете? - спросил я.

- Живем помаленьку, - ответила Настя. - Огород мне около избенки оставили, посадили там картошку да овощи разные. Корову держу, куры есть. Одеяла ватные беру стегать, в монастыре этому нау­чилась. Перебиваемся. Нам теперь немного надо...

Утром, хорошо выспавшись, я вышел во двор и глянул в ту сторону, где стоял наш дом. Увиденное поразило меня... Там, где ког­да-то просторно размещались под общей крышей хозяйственные построй­ки, образуя букву "П", теперь была сплошная пустота, рыжели ямы, по краям которых зеленела молодая крапива. Большой высокий дом, стоявший в одиночестве, без сеней, которые почему-то тоже были ра­зобраны, казался неприглядным, угрюмым. Это был уже не тот дом, который я знал раньше, где прошло мое раннее детство. Вид его, словно старого калеки, и широкого пустыря на месте хозяйственных построек вызвал горестное чувство. Я смотрел на все это с щемящей тоской на душе...

Во второй половине дня зашла повидаться со мной соседская Нюра, дочка Ивана Емельяновича, моя подружка в годы малолетства. Ее было трудно узнать: так она выросла и похорошела! Это была уже взрослая девушка, стройная, с тонкой талией; белое продолговатое лицо ее окаймляли темные волосы. А вот ямочки под глазами, когда она улыбалась, остались все теми же, что в детстве. Мы были рады встрече и долго рассказывали друг другу о себе. Нюра жила у старшего брата, Ивана Ивановича, переехавшего в Свердловск, училась, а сюда приехала на лето погостить к среднему брату, Володе, продолжавшему жить в Лаптеве.

Нюра предложила мне посмотреть деревню. Мы неспеша прошли, сначала в верхний конец, потом в нижний. Я узнавал дома, деревья около них, вспоминал, кто где живёт, а Нюра рассказывала о бывших наших друзьях и товарищах, о том, что с ними сталось.. Мне казалось, что деревня сильно постарела, дома почернели, у некоторых окна были заби­ты досками крест-накрест - значит, хозяев нет, уехали. И почувство­вал я себя чужим в родной деревне. Это было моё последнее свидание с ней...

...Через день, рано утром, я ушёл из Лаптева и, преодолев сорок с лишним километров, к вечеру был уже на Андреевском заводе, у родителей.

9.

Андреевский спиртовый завод располагался на берегу небольшой реки Буй, впадавшей в Вятку. Он имел главный корпус с высокой кирпичной трубой. На территории завода в разных местах было много вспо­могательных цехов и складских помещений. Административное деревянное двухэтажное здание пряталось в зелёных купах больших деревьев - оста­тка парка, разбитого ещё в старые времена. За этим парком подступал к заводскому посёлку небольшой лесок на взгорке... Там и сям, без соблюдения особого порядка, были разбросаны одноэтажные дома, в кото­рых проживали рабочие и служащие завода. В одном из таких домов, что ближе к пруду на реке, проживала наша семья, занимая одну комнату из двух. Эту комнату выделили папе, как постоянному рабочему, недавно, а до этого семье приходилось снимать квартиру, в частном доме в деревне Липове, находившейся в полукилометре от завода на склоне увала. Вторую комнату занимал заместитель директора предприятия по хозяйственной части Сыровягин Александр Иванович с женой Татьяной Ивановной. Они были подстать друг другу - оба дородные. Он стриг наголо свою круглую голову, в выходной день, выпив сколько положено, любил сидеть на лавочке у крылечка, расстегнув ворот рубашки для прохлады, широко разведя колени тумбовых ног. Татьяна Ивановна, не будучи обременена детьми и казённой работой, не знала, куда де­вать время, и тоже подолгу сиживала на этой лавочке, наблюдая за прохожими.

Папа имел очень подходившую для него должность. У завода было подсобное сельское хозяйство - большиеогороды. Работами на них он и руководил. Дело это он знал не хуже любого агронома. Будучи мастером на все руки, брался за другие дела - малярные и плотниц­кие, конечно, за особую плату. Семья жила сравнительно благополучно. Было молоко от своей коровы, сажали картошку на отведённой участке земли, получали хлеб по полагавшейся норме. Мои сестрёнки не знали голода. Они заметно подросли. Самой младшей, Руфе шёл уже шестой год. Она, смуглолицая, кареглазая, с шапкой кудрявых чёрных волос на голове, очень походила на цыганочку. Семилетняя Галя была свет­ленькой, худенькой. Они вместе играли в свои девчёночьи игры. Стар­шая, Рая, перешедшая в четвёртый класс, уже казалась подростком.

На Андреевском заводе я вновь встретился с дядей Алексеем Корниловичем, маминым братом. Он работал здесь уже механиком. Серебро засветилось в его чёрных кудрях, но он всё ещё был строен и красив. В семье его произошло заметное прибавление: помимо Мишки с Борькой, появились ещё три мальчика - Евгений, Николай и Юрий. Жена его, Дуня, была всё такой же бойкой хлопотуньей. А вот бабушка, Евфимия Парамоновна, сильно постарела, похудела; единственный глаз её поте­рял прежний свой живой блеск. Говорила они тихо и старалась держаться незаметно. Время на всех откладывало свой отпечаток - на молодых и старых.

Жилось мне в то лето на Андреевском заводе привольно. Как мог,

помогал родителям. В обед и ближе к вечеру таскал с завода вёдрами

на коромысле бардуI) для нашей коровы. Иногда папа брал меня на работу в помощники себе. Помню, как мы с ним большими кистями на длин­ных ручках белили раствором извести склады, готовя их к приёму зер­на. Потом работали на крупорушке - обдирали просо, превращая его в пшённую крупу. Но времени свободного у меня было много. Я почти каж­дый день купался в пруду за мельницей, загорал на солнце, валялся в траве на лугах, читал.

В это время у меня опять проснулась тяга к рисованию. Где-то я раздобыл плохонький альбом небольшого формата; уходя из дома, брал его с собой и карандашом делал зарисовки разных зданий. Так появились изображения основного корпуса завода, мельницы, домика, в кото­ром мы жили, и другие. По странной случайности, этот альбом сохра­нился у меня до сих пор - единственная вещь из довоенного времени.

По вечерам местная молодёжь собиралась на танцевальной площад­ке в саду у административного здания. Заходил туда и я, хотя танце­вать не умел. Иногда в клубе, размещавшемся в дощатом бараке, пока­зывали кинокартины. Я быстро перезнакомился со сверстниками, жившими на заводе, и парнями постарше, но ближе сошёлся только с Бушмановым Борисом Николаевичем, сыном здешнего фельдшера. Был он на несколько лет старше меня и учительствовал в местной начальной школе, готовился к поступлению на химический факультет Казанского университета. Видимо, у него не было подходящего круга знакомых, почему он и оста­новил на мне своё внимание. Борис неплохо играл на гитаре и мандолине, иногда мы играли вместе, устраивая

-------------------------------------

I ) Барда - отходы после выгонки спирта, хороший корм для скота.

для самих себя камерные концерты, гуляли в лесу или на лугах у пруда.

Время шло, и надо было безотлагательно решать вопрос о том, где мне продолжать обучение. Папа уже не один раз заводил разговор об этом. Написал он письмо Евгению, спрашивая совета. Евгений в это время жил в Перми, куда переехал из Йошкар-Олы, и преподавал математику в сельскохозяйственном техникуме. Наконец пришёл его ответ. Он писал, что в наше время среднее образование уже не является престижным, поэтому мне не следует устраиваться в какой-либо техникум, и рекомендовал поступать в восьмой класс общеобразовательной школы-десятилетки в городе Уржуме, имея целью после окончания её пробивать дорогу в высшее учебное заведение. Совет понравился. На этом мы с папой и порешили.

Стоял уже август, надо было спешить. Я написал заявление на имя директора школы с просьбой, о приёме меня учеником в восьмой класс, приложил к нему свидетельство об окончании семилетки, справ­ку о том, что папа является рабочим Андреевского завода, и отпра­вился в Уржум, до которого было всего шесть километров. Придя в го­род, на окраине его отыскал школу, которая поразила меня своей кра­сотой. Была она двухэтажная из красного кирпича старой строгой архитектуры. Прежде всего бросалась в глаза высокая центральная часть зда­ния с большими парадными входными дверями, покоившимися на широкой возвышенной площадке из серых каменных плит, на которую вели сту­пеньки спереди и с боков. Справа и слева от центральной части сте­ны здания несколько углублялись, но боковые высокие флигели опять выступали вперёд. Поэтому здание выглядело не простым домом, а представлялось незаурядным архитектурным творением. Придавала кра­соту ему также художественная кладка из кирпича по карнизам и над окнами. Перед школой был разбит декоративный садик, обнесённый не­высоким забором из штакетника, а за ним, вдоль улицы, стояли боль­шие тополя с могучими кронами. Я, остановившись, невольно залюбовался школой и сразу проникся к ней трепетным уважением. Затем шагнул вперёд и с какой-то робостью взялся за бронзовую ручку парадной двери. Вошёл в просторный вестибюль. Широкая лестница в несколько ступенек вела к другой, застеклённой двери. Через неё вошёл в зда­ние. От двери по обе стороны тянулся светлый коридор с высокими по­толками, а напротив парадная лестница вела на второй этаж. В школе не было ни души. Справа в конце коридора виднелась открытая дверь, направился к ней. В комнате у большого канцелярского стола, зава­ленного бумагами, стоял невысокий человек средних лет в тёмном костюме с серым галстуком. На круглом лице его выделялись круглые очки с чёрными ободками. Темные волосы были зачёсаны на сторону. Чело­век положил на стол газету, которую держал в руках, и посмотрел на меня внимательными добрыми глазами. Во всём его облике была просто­та и какая-то обаятельная деликатность.

- Вам что? - спросил он тихим мягким голосом.

- Я заявление принёс о приёме в школу.

- Давайте сюда.

Просмотрев стоя мои бумаги, он опять обратил ко мне своё лицо и сказал с доброй мягкой улыбкой:

- Приходите после двадцатого числа, тогда узнаете результаты.

Я ушёл, думая о том, кто же этот человек, похожий на скромного

канцеляриста.

Домой я возвращался в приподнятом настроении. Вторая половина августа прошла в тревожном ожидании. Я уже твёрдо настроился на учёбу в новой школе, которая мне так понравилась. В конце месяца я опять пошёл в Уржум. Теперь школа уже не была пустой, в коридоре тут и там виднелись ученики. У доски объявлений толпилась группа та­ких же недорослей, как и я. Подойдя, увидел вывешенные спи­ски зачисленных в восьмые классы "А" и "Б". Глазами быстро засколь­зил по фамилиям и именам... Вот она, моя фамилия! Сердце забилось от радости! Дальше и читать не стал. Преисполненный счастья, потолкался среди ребят и отправился домой, в Андреевский...

Так закончилось моё отрочество. Было оно трудным, тяжёлым, со множеством испытаний, но в то же время эти испытания имели для меня и положительную сторону: они дали мне серьёзную закалку, выработали стойкость, сопротивляемость жизненным невзгодам, привычку противостоять им, добиваться своего, несмотря ни на какие трудности, при всех обстоятельствах оставаться оптимистом.