Вершина по имени ты

Глава 1. Знакомство

=======

Ты напиши мне, напиши мне, Не поленись и напиши – Какие новые вершины Тебе видны среди вершин? И что поделывают зори, Твой мирный путь переходя, И как Домбай стоит в дозоре, Подставив грудь косым дождям?

А мне все чудится ночами Тепло от твоего плеча...

(с) Ада Якушева

=======

– А спорим, у нее зеленые глаза? – Миша наклонился к другу, то и дело поглядывая в сторону девушки в полосатом свитере, которая сидела через проход у стены и сосредоточенно рисовала в углу страницы ромашку. Ее длинные рыжие волосы были собраны в высокий хвост, длинные сережки-перья чуть покачивались, стоило ей повернуть голову или пошевелиться, длинные подкрашенные ресницы бросали тень на щеки, все еще румяные с мороза.

– У рыжих глаза чаще всего зеленые, – Рома лениво потянулся и взъерошил волосы. Незнакомка обернулась на их слишком громкий шепот, скользнула небрежным взглядом и снова занялась своими делами. Глаза у нее были, как морская гавань в летний вечер – Миша, как обычно, одержал победу и вошел в раж.

– А спорим, я уговорю ее на свидание?

– А спорим, вас сейчас отсюда выгонят? – с первой парты к ним обернулась девочка с короткими косичками. – Это клуб туризма, а не знакомств!

– Ой, какие мы строгие, – усмехнулся Рома и, не успела вспыхнувшая от обиды девочка ему ответить, снова уткнулся в конспект. На четвертом курсе люди уже мало что учат, но он так стремился к красному диплому, что знал: совершенству предела нет. Педантичность и перфекционизм порой ему мешали, а порой наоборот, помогали. После нескольких походных тренировок, где их учили разбираться в снаряжении, оказывать первую помощь, собирать и готовить еду, инструктора и старшие товарищи не раз говорили, что на него можно положиться, как на двоих разумных людей сразу. Роме это льстило, но в настоящем попробовать свои силы ему еще не довелось: в один поход он не успел записаться, в другой не смог пойти из-за работы, поэтому предстоящих объявлений турклуба ждал с нетерпением. Базовый курс уже остался позади, и совсем уж новичками они с Мишей не были, хотя справок так и не получили.

Аудитория была уже полна до отказа, гудела множеством голосов, шуршала листочками тетрадей, пиликала сообщениями в мессенджерах, заливисто смеялась. Среди толпы студентов и не очень мелькали знакомые лица с предыдущего курса, пришло много новичков (Рома догадывался, что половина из них отвалится после первой же сложной тренировки). В углу возле компьютера собрались “старшие”, руководители курса, которые на самом деле были не такими уж и взрослыми: две девушки лет двадцати пяти-шести, мужчина неясного возраста с густыми рыжими усами, над чем-то улыбались двое парней, светленький и темноволосый. На экране проектора уже долго висел слайд приветствия, но собрание школы продвинутого уровня все не начиналось: руководители отделений поминутно оглядывались на двери.

Подняв глаза от конспекта, Рома еще раз посмотрел на две короткие косички, что сидели прямо перед ним. Темно-русые волосы с милыми завитушками на концах, прозрачные резинки, на тонкой шее – серебряная цепочка над низким горлом черного свитера. В отличие от чопорной студентки филфака, которая понравилась Мише, эта девочка выглядела какой-то простой и домашней. Рома уже потянулся было тронуть ее за плечо и вежливо спросить имя, как дверь распахнулась.

– Извините, от меня сбежал трамвай, – на ходу снимая черную куртку и шапку со смешным помпоном, в аудиторию вошел немолодой человек с потрепанным красным рюкзаком. Окинув взглядом всех собравшихся, он приветливо улыбнулся, поздоровался за руку с парнями-инструкторами, отошел к стене и вдруг сделался незаметным, будто исчез среди ярких свитеров, полосатых рубашек и шумных новичков.

Кто-то постучал пальцем по микрофону – характерный глухой звук разнесся по большой аудитории, и все разговоры, перешептывания и смешки затихли. Начальник туристического клуба поднялся на кафедру, сощурился от яркого света проектора и призвал к тишине.

– Всем доброго вечера, меня зовут Александр, прошу минуточку… ладно, часок вашего внимания. Как вы уже поняли, турклуб “Вертикаль” торжественно открывает школу туристской подготовки, по завершении которой вы все сможете сходить в настоящий поход, в горы, добраться до своей вершины. Кто-то станет совсем другим человеком, кто-то обретет дружбу, а может, и любовь. Это будет четыре месяца занятий, знакомств, приключений, воспоминаний. Школы проводятся каждый год, и каждый год все больше и больше ребят остается с нами, становится инструкторами, руководителями, помощниками. В этом году набор необыкновенно большой, но не переживайте – мест хватит всем, команд у нас будет много. Пусть инструктора расскажут о себе и своих походах сами.

После вступительного слова руководителя школы инструктора помладше рассказывали о своих отделениях, но для знакомства информации было не так много: все они шли на Центральный Кавказ в мае или июне и все планировали почти одинаковые тренировки, только разные категории сложности. Кирилл, Настя, Илья, Аня, Леша… имен и групп было так много, что запомнить всех не представлялось возможным. Опоздавший человек с рюкзаком – все почему-то называли его исключительно по фамилии, то ли Войнов, то ли Волков – свой поход уже полностью запланировал: в прошлом году этот маршрут пройти не удалось из-за плохих погодных условий, в этот раз прогнозы на май были получше, хотя, конечно, пока еще туманные. Но для того, чтобы участвовать в его весеннем походе, требовалось пройти один или два с будущей группой, чтобы привыкнуть друг к другу и свести к минимуму конфликты и разногласия: основной поход предполагается довольно долгий и не самый простой технически, а потому идти надо с проверенными людьми.

Роме все это очень понравилось: недавно в редакции ему дали задание написать колонку про популяризацию туризма в России, и сходить в настоящий поход самому казалось для него большой удачей, ведь меньше придется придумывать, а заодно и можно будет расспросить бывалых туристов… Поэтому он, не особенно вслушиваясь в рассказы о планах школы, решил, что запишется в группу к самому старшему инструктору.

К его приятному удивлению, девочка с короткими косичками и рыжая студентка с филфака тоже пошли к самому старшему. Не отводя взгляда от рыжей, за ними потянулся и Миша, который не только планировал познакомиться с новенькой, но и не хотел расходиться с другом по разным группам. У стола их осталось пятеро вместе с руководителем: вероятно, испугавшись обещанной технической сложности и довольно высоких требований к будущей группе, остальные ребята разбежались к другим.

Руководителю на вид казалось лет сорок с небольшим. Он был невысок и подтянут, черные волосы с проседью падали на две стороны, подбородок и щеки затягивала легкая седоватая щетина, а серые глаза, задумчивые и светлые, не скрывали прожитых лет. Присмотревшись к нему повнимательнее, Рома почему-то вдруг подумал про советского геолога – вязаный свитер вне моды и времени, палатка, борода, гитара.

– Ну что, как будто это пока все, – произнес руководитель, окинув взглядом маленькую компанию студентов. – Негусто, но ладно. Меня зовут Георгий Петрович Бойков, мне сорок пять, и я геолог.

Рома сжал губы, но не удержался и прыснул. Обе девушки посмотрели на него неодобрительно.

– Ничего смешного! – воскликнула та, что была с короткими косичками. – Геолог – это очень романтично.

– Да я просто так и подумал, что вы геолог, – Рома принялся смущенно оправдываться, но Георгий Петрович, кажется, совсем не обиделся на его внезапный смех. – Понимаете, образ такой…

– Понимаю, молодой человек. Но увы, никакой романтики в этом нет. Сейчас геология совсем не та профессия первооткрывателя и героя, что в советских книгах и фильмах, – он посмотрел в сторону девушки, но та смутилась не меньше Романа. – Времени у нас немного, поближе познакомимся потом, а пока давайте дальше. Кто следующий скажет пару слов о себе?

– Меня зовут Марина, – начала рыжая девушка. – Мне двадцать два, в этом году заканчиваю филологический. Пишу стихи и научные работы, – на этом моменте все засмеялись. – В походах никогда не была, но очень хочу.

– Я Миша и я программист, – сказал Миша и покосился на Марину, которая в это время впервые с интересом посмотрела на него. – А, да… Мне двадцать пять и я тоже раньше ходил в походы, но очень давно.

– Ну а я Рома, журналист, учусь и работаю в журнале “Travel culture”, – он встретился взглядом с “короткими косичками” и против воли улыбнулся. – Мне двадцать два, и я в походы не ходил, но был на курсе основ вместе с Мишей.

– А вы, барышня? – обратился руководитель к последней участнице, которая одинаково внимательно выслушала всех и, когда к ней обратились, смущенно улыбнулась, вертя в пальцах плетеный брелок на молнии кофты.

– Я Аля, мне двадцать. Тоже учусь на журналиста, подрабатываю художником-иллюстратором на фрилансе. В поход ходила один раз с родителями, но это была больше вылазка на природу, чем что-то спортивное.

У нее был мягкий и тихий голос, и она так забавно смущалась и старалась не смотреть в глаза никому конкретно, когда говорила… Рома же не отводил взгляда от нее. И до последнего дня перед выездом, и на тренировках, и на редких встречах вне турклуба все надеялся, что и она посмотрит на него так же, но почему-то не получалось – а может быть, он был слишком строг к себе и многого не замечал.

…Колеса стучали убаюкивающе, изредка выхватывая из мерного перестука грохочущие стыки рельс. За окном проносились редкие деревенские домики, поля и перелески, еще не покрытые снегом, но уже облетевшие, острые и черные в своей наготе, мокрые от недавнего дождя. Закат, раскинувшийся во всю синь безоблачного неба, провожал летящий состав бесконечной алой полосой, растворяющейся в золоте, а потом – в черной земле за несуществующей чертой горизонта.

Поезд постепенно погружался в сон. Привычные запахи ужина, дешевого кофе, жареных семечек, чистого белья и горячего железа душили, несмотря на приоткрытое окно, под стук колес кто-то храпел, кто-то посвистывал носом, кто-то на другом конце вагона тихо переговаривался и хихикал. В плацкарте всегда было людно и шумно, а на верхних полках – страшно неудобно и тесно, но весной, под тусклым желтоватым светом вагонной лампы, на хрустящей от свежести тонкой потрепанной постели, после долгого дня в шумном и мокром снегу, лучше места для отдыха, казалось, не будет на свете.

Спать не хотелось. Мерно раскачиваясь туда-сюда вместе с сонным вагоном, Аля задумчиво листала маленький томик стихов, который ей подарили в школе на выпускном. Еще в самом первом походе руководитель их группы, проживший в палатке дольше, чем в городской квартире, учил их собирать рюкзак: объемное – вниз, тяжелое – равномерно к спине, мелочи – по многочисленным карманам, которые каждый пришивал себе, кто во что горазд. Увидев, что участница прячет книжку в рюкзак, и без того не очень вместительный, руководитель выговаривал ей долго и упорно, но, когда спустя три или четыре выхода Аля ни разу не пожаловалась на тяжесть и не отстала, он в конце концов сдался и едва ли не первым приходил к костру послушать, как она читает надрывную Ахмадулину, задумчивого Евтушенко, нежного Рождественского. “Я решусь на все неизвестное, на все безрассудное – в море брошусь, густое, зловещее, и спасу тебя…”

Поезд качался и плыл в темноту, унося маленькую группу туристов дальше и дальше от такой привычной и родной Москвы. По железной дороге ребята должны были добраться до Владикавказа, оттуда – машиной до села Нижний Унал, а потом – пешком в горы. Ночь красила небо в темно-синий, щедрыми горстями сыпала звезды. Острые, колючие и размытые из-за скорости состава силуэты деревьев проплывали мимо, тянули скрюченные лапы, еще не скрытые листвой, и пугали первых ночных птиц.

Аля не торопилась засыпать. Свет давно погасили, и она уже не могла читать: стихи звучали, шуршали и шелестели в ее голове по памяти, и почему-то то голосом мамы, то голосом строгого профессора классической литературы, то голосом того паренька, чей подарок она держала в руках. Со стихами путались мысли: что ждет их впереди, каким будет этот маршрут? Они готовились к нему долго и тщательно, начали за три месяца, еще зимой. Тренировались преодолевать склоны и снежные препятствия, учились вязать узлы на скорость и качество, посещали курсы по медицине (хотя, откровенно говоря, только Аля ходила на них без пропусков, поэтому и взяла на себя ответственную роль походного медика). Ее пугала неизвестность, ведь как минимум один перевал хранил слишком много секретов: ни отчетов, ни четких спутниковых снимков на него не нашлось, и им предстоял теоретический первопроход.

Конечно, всегда была возможность отказаться и пойти другим путем, и, не решаясь судить за других, гордая Аля не сошла бы, даже если бы заблудилась одна посреди белого безмолвия. Ей всегда казалось, что просить помощи означало признаться в собственной слабости, неспособности справляться с трудностями, а ведь именно это и делает Человека из человека – умение прыгнуть выше головы, приложить все усилия и даже больше, только чтобы добиться поставленной цели. Без цели человек не живет, а существует. Но каждой цели, даже самой маленькой, он непременно должен добиваться сам.

Но сколько ни утешай себя мыслями о собственной силе, убедиться в ней выйдет только в реальных условиях... Дальнейший путь по железной дороге интереса не представлял: средняя полоса, одноэтажные деревянные домишки с дворами и унылыми огородами, чернеющими в снегу, и чередующиеся с побитыми жизнью пятиэтажками, так же печально желтеющими среди серых дорожных лент. Кавказ еще не скоро: пока что надо набраться сил, выспаться на много-много дней вперед. На верхней полке спала Маринка, так и не вынув из ушей наушники-капельки, слева в купе посвистывал носом Рома, над ним, вопреки поездным законам повернувшись головой в проход, спал Мишка, даже во сне словно желающий быть поближе к Марине. Георгий Петрович, руководитель их маленького отряда, уступил нижнюю полку беременной женщине, хотя та пыталась отказаться, и забрался наверх.

Снизу Алька видела его растрепанные черные волосы, чуть тронутые сединой, и слегка свесившуюся с краю сильную жилистую руку с двумя простыми и грубоватыми деревянными браслетами. Загадочнее человека за все свои двадцать лет она не встречала: Георгий Петрович не был замкнутым, не отказывался поговорить и ответить на вопросы, но все равно всем одинаково казалось, что никто не знает достаточно хорошо этого сурового и всегда поразительно спокойного человека. Вероятно, именно его строгость, спокойствие и некоторая надежная уверенность покорили с первой встречи юную, наивную и немного взбалмошную Алю, которой самой этого в характере очень не хватало.

Натянув тонкое одеяло до подбородка, Аля устроила подушку поудобнее и, свернувшись клубочком, закрыла глаза. В поезде ей всегда хорошо спалось: мягкое покачивание и далекий перестук убаюкивали, унося дальше и дальше от реальности. Это была крайняя ночь, когда они спали на мягком матрасе, подушке, в относительном тепле и комфорте: так всегда бывало, как ни готовься к суровым условиям, как ни одевайся теплее, никогда не угадаешь с температурой собственного комфорта. Про себя всегда трудно угадать, если привыкаешь заботиться о других.

В январе они ходили в поход – тот самый, который должен был познакомить их в полевых условиях. Георгий Петрович подготовил их прекрасно, но в предпоследнюю ночь, когда они впервые столкнулись со страшным морозом и невозможностью даже закрыть глаза, чтобы не смерзались ресницы, Аля усвоила одну простую истину: если ты идешь с группой, как бы тебе ни было плохо, тяжело и больно, всегда есть кто-то, кому хуже, чем тебе, и думать надо в первую очередь о других, правило кислородной маски на себя не всегда работает безотказно. Аля и Марина от холода сходили с ума: не шел снег, не сбивал с ног ветер, не поливало дождем, но мороз ударил такой сильный, что и дышать удавалось с трудом: он сковал все ледяными цепями, не просто колко пощипывал, а когтями рвал кожу на открытом лице, на руках, оставленных на минуту без рукавиц.

Аля в тот вечер должна была дежурить с Мишей, но парни прогнали их с Мариной, велели разобрать палатку и разложить вещи, чтобы рюкзаки и запасная одежда не примерзли окончательно. Марина разворачивала и натягивала тент, Аля щелкала холодными железными дугами, непослушными пальцами в одеревеневших перчатках пытаясь их соединить.

– Алька, д-давай сп-поем, – предложила Марина. Она поминутно прыгала на месте и дрожала от холода. Аля, с трудом превратив несколько железных палочек в дугу, подрагивающим голосом затянула “Коня”. Марина, у которой с вокалом было немного получше, подхватила, и долго еще тянули жилы из хрупкой лесной тишины “золотая рожь и кудрявый лен”. И в этой тишине только поблескивал снег в свете фонариков, молчали деревья, согнувшись под тяжестью снежных шапок, между двух огромных елей, отливающих синевой, сияла единственная на всем небе звезда. И от этого яркого, но такого одинокого блеска, от снежного безмолвия на много километров вокруг и от осознания, что путь закончится нескоро, на душе становилось тоскливо, и особенно высокие ноты вторили душевной тревоге.

За спиной вдруг раздался треск ломающихся веток и скрип снега. Яркий свет ударил в глаза, ослепив на мгновение, и песня прервалась, девчонки с визгом отскочили в разные стороны, однако ночной кошмар оказался всего лишь руководителем с охапкой хвороста.

– Вы бы помолчали пока, – строго заметил он. – Ветра нет, но простудиться можно легко.

– А что, очень плохо? – пошутила Марина, снова стуча зубами от холода.

– При всем уважении и к вам, и к Расторгуеву, на морозе петь не стоит, можно застудить горло и подхватить ангину. Вот в электричке до Москвы я с вами и сам с удовольствием спою.

– Правда споете? – лукаво улыбнулась Аля, растирая перчатками щеки, зарумянившиеся то ли от мороза, то ли от смущения.

– Обещаю, – заверил Бойков. Из-под шапки и высоко поднятого воротника видны были одни его глаза, серые и поблескивающие от света фонарика, но Але было и того довольно: строгий и пронзительный взгляд вмиг пристыдил ее даже без слов. – Только сейчас натяните шарфы на нос, ради бога.

У дежурных уже потрескивал слабый огонек. Бойков помахал на него разделочной доской, и пламя, громко фыркнув ему в лицо и чуть ли не целиком проглотив большую щепку, взвилось выше колен, набросилось на поленья и затрещало ровнее и смелее. В это время девочки только разобрались с палаткой и еще не успели ее обустроить, как положено.

– Девчонки, идите погрейтесь! – позвал Миша и повалился на спину, вдавив в снег коврик. Аля и Марина подошли на негнущихся ногах, устроились отогревать замерзшие пальцы и носы. Рома сразу же оказался рядом, плеснул Але чаю из термоса: тот быстро остывал, но от первого же глотка приятное тепло разлилось в груди, и приятный вкус горьковатой заварки и утреннего лимона словно побежал по венам вместе с кровью. По коже промелькнули тысячи маленьких острых игл, будто облило кипятком, жар тянул в лицо так, что стало горячо дышать, дым ел глаза, но даже это казалось Але приятным: только бы не мерзнуть больше, только бы не чувствовать, как медленно и неотвратимо немеют ноги в затвердевших от мороза ботинках, как не можешь согреться, даже прыгая на месте и растирая щеки варежками, потому что холодно уже изнутри…

Глава 2. Начало пути

…В вагоне было тепло. Мягко покачиваясь головой по подушке в такт поезду, Аля долго лежала без сна, задумчиво глядя в окно, где отражалась вагонная лампа, чужая бутылка воды на столе и размытым пятном – ее лицо с острым подбородком, неаккуратно отросшей челкой над высоким лбом, точеной переносицей и неожиданно курносым носом в конце, пухлыми и вечно обветренными губами. Показав язык отражению, она закрыла глаза и поглубже закуталась в тонкое казенное одеяло: одно только воспоминание об их зимней вылазке заставило ее вздрогнуть от внезапной прохлады.

Говорят, трудности закаляют. Но ей казалось, что у каждого есть свой предел: река, которую не переплыть, холод, которого не вытерпеть, перевал, которого не преодолеть. Да… Есть предел, перед которым либо придется сдаться, либо отступить и вернуться на шаг назад – чтобы потом прийти с новыми силами и опытом.

На одной из тренировок в Подмосковье они учились спускаться со снежных и ледяных склонов. Это было тем еще приключением: порой спуститься сложнее, чем подняться, потому что на спуске все устают, успевают наесться этими горами по горло и выбиться из сил физически и морально. Алька читала о трагической статистике гибели альпинистов – значительная часть срывалась, замерзала и падала в трещины именно на пути вниз.

Но та тренировка была всего лишь технической. Подниматься с ледорубами на три такта было не очень сложно, но довольно занудно: с размаху вбить в плотный снег ствол, перенести вес на одну ногу, затем на другую, и все сначала, – а вот спускаться оказалось куда веселее и быстрее. Пока все группы подтягивались и учили бытовые вещи вроде постановки палатки и разжигания костра, Георгий Петрович Бойков отвел свой маленький отряд тренироваться на склоны, пообещав, что быт покажет на следующий день, когда все будут заняты склонами – чтобы не мешаться. Нетронутый снег походил на мягкую пуховую перину, далеко внизу, на дне карьера, торчали припорошенные молодые сосенки, наверху осыпались края суглинком.

– Что такое ледоруб и для чего он нужен, вам объясняли инструктора на прошлой тренировке, – Бойков выбрался на пригорок повыше, чтобы ребята его лучше слышали. – Сегодня мы поучимся спускаться разными способами: ледоруб будет первым, потому что он самый легкий и понятный. Способ простой, называется зарубание. Когда вы идете по склону с ледорубом и чувствуете, что есть шанс сорваться, нужно взять инструмент одной рукой за рукоятку, другой – за середину клюва, и поднять к плечу наискосок.

– Как винтовку, – хихикнул Миша, в восемнадцать лет отслуживший в армии. Бойков взглянул на него неодобрительно, но, поджав губы, натянуто улыбнулся. Шуток на военную тему он не приветствовал.

– Да, как винтовку, если так понятнее, – продолжил он. – Нужно как следует размахнуться и клювом вогнать ледоруб как можно глубже в снег. За счет вашего веса он войдет в покров достаточно глубоко и сможет вас удерживать. Недолго, но выигранного времени вам должно хватить, чтобы подумать, как вы будете выбираться. Ну что, надевайте каски и пробуйте.

Рома помог Але разобраться с запутанными ремешками, почти не случайно прикоснулся к ее теплому от шарфа подбородку, пока затягивал их, и подошел к склону первым:

– А как?..

– Падай и катись, как с горки, – Бойков встал рядом. – Ах, да… В реальности падение будет внезапным, но сейчас, пожалуйста, сталкивать друг друга не надо. Вы еще не умеете реагировать быстро, и от неожиданности можете растеряться.

Осторожно подобравшись к самой кромке и спустив из-под тяжелых треккинговых ботинок пласт снега, Ромка ухватил ледоруб, как было велено, посмотрел вниз и вдруг с веселым криком прыгнул в снег и покатился кубарем.

– Зарубайся! – закричал Георгий Петрович, сложив руки рупором. Рома ухитрился выставить вперед руки и с размаху воткнуть ледоруб в снег. Проскользив по инерции еще пару метров, он повис над склоном, лежа на животе и держась за голубую рукоятку. Снег засыпал его с ног до головы, держаться за скользкую ручку было непросто, но парень долго хохотал, зажмурившись от ветра.

– Круто! – крикнул он, поднимаясь и отряхиваясь. Пока Рома лез обратно, больше похожий на йети, чем на туриста зимнего обыкновенного, к краю робко подошла Аля. Топталась она там долго, то поправляя каску, то лишний раз спрашивая руководителя, правильно ли она взяла ледоруб. Она и представить не могла, что Мишка столкнет ее в шутку, да еще и крикнет сверху:

– Зарубайся!

Снег! Снег! Земля! Сильно ударившись плечом, Аля воткнула в снег клюв ледоруба, но то ли веса не хватило, то ли силы: проскользив еще немного вниз, ледоруб вырвался, застрял, и она полетела дальше. Подошвы ботинок бесполезно скреблись по корке наста, крик рвался из груди против воли, и вместо того, чтобы закрепиться посреди склона, она улетела на самое дно оврага и больно врезалась спиной в сосну.

Горячие капли обожгли обветренное лицо, она стиснула зубы, но боль не позволила сразу подняться, и сквозь слезы она увидела, что все поспешили к ней, окружили, принялись трясти и тормошить:

– Аля, ты жива? Цела? Ты в порядке?

– Отошли все! – строго прикрикнул Бойков и, когда ребята от неожиданности отступили, он стряхнул снег с ее шапочки, осмотрел вскользь. – Ничего страшного. Так бывает. Встать можешь? Давай руку.

Он вытащил ее из сугроба и, пока она отряхивалась и приходила в себя от пережитого страха, взглянул на ребят впервые сердито. Все притихли и уставились в землю, хотя понимали, кто виноват.

– Я, кажется, русским языком сказал, что сталкивать нельзя! – сказал Бойков негромко, но в его обыкновенно мягком и спокойном голосе зазвенели стальные нотки. – Туризм – это командный вид спорта как минимум потому, что ваш комфорт, ваша безопасность и ваша жизнь иногда зависят от ваших товарищей. И если у кого-то одного проблемы с дисциплиной, – он выразительно взглянул на Мишу, отчего тот нахмурился и отвернулся, – то проблемы будут у всех, причем очень разные. Прошу не как инструктор, а как ваш товарищ, быть внимательными и заботиться друг о друге, а не баловаться, как в детском саду. Еще раз такое увижу – пойдете в другую команду. Всем ясно?

Ребята, смущенные и пристыженные, сопели и кивали, а Аля, оправившись от боли и испуга, взглянула на Георгия Петровича с уважением и благодарностью. Какой бы серьезной ни была ситуация, ей было приятно, что руководитель о ней заботился, переживал. Конечно, это была его обязанность… но ей льстило, что он заступился именно за нее.

Утром в окно вагона заглядывала серая дождливая хмарь. Мелкие капли бежали по стеклу, шумели деревья свежей майской зеленью, на перрон высыпали все, кто коротал сутки в вагонах, и среди них мелькало очень много рюкзаков: май в Северной Осетии – один из самых популярных туристических сезонов. Мелкая морось вскоре превратилась в нечто более серьезное; ребята принялись надевать капюшоны и вытаскивать из клапанов непромокаемые накидки. Руководитель включил телефон и, пока все перетягивали поудобнее ремни на рюкзаках и перекладывали поближе самое необходимое, набрал координатора.

– Олег, мы доехали. Да, все хорошо, сейчас дождемся машину и выедем на маршрут. Группа, как настроение? – спросил, отняв трубку от уха, и все, не сговариваясь, показали класс. – Самочувствие отличное, настроение бодрое, снаряжение в порядке. Писать постараюсь каждый день, звонить по необходимости… Понял. Хорошо. Передадим. Связь кончаю.

Закутанные в дождевики ребята сделались похожими на гномов с огромными рюкзаками. Руководитель окинул их задумчивым взглядом:

– Из Москвы передали просьбу встретить наших коллег…

– Коллег или калек? – ввернул Миша. Все засмеялись, филолог Марина от нелепого каламбура демонстративно закатила глаза.

– Надеюсь, что коЛЛег, – хмыкнул Бойков, но не улыбнулся. Казалось, что улыбаться он не умеет совсем: ребята никогда этого не видели, только взгляд серых глаз иногда едва заметно теплел. – Они ехали на нашем поезде и забыли аптечку. Личной им может не хватить, а у нас экстренная с большим запасом. Аля, ты ответственная за медицину – отложи один жгут, четыре шприца, шесть повязок, пластинками ибуклин, нурофен, ампулы четыре дексаметазона, что-нибудь от аллергии и глазные капли. А я пока найду этих… машей-растеряшей. Запомнила?

– Да, капитан, – вздохнула Аля и, когда Бойков направился к первому вагону, снова принялась разбирать рюкзак. Экстренная аптечка, к счастью, лежала недалеко, и все предметы, которые перечислил руководитель, она передавала на руки стоявшему рядом Мише. Тот, дурачась, раскладывал блистеры по цветам, крутил крышку глазных капель и строил башню из стерильных салфеток, пока сердитая Аля не отобрала их у него. Маринка дремала, положив голову на рюкзак, Рома загружал маршрутную нитку в телефон – он был штурманом и очень переживал, что справится плохо…

– Ты зачем капли вскрыл? – возмутилась Аля, складывая препараты в красную сумочку, к счастью, оказавшуюся запасной, и потуже закрутила крышку глазных капель. – А если бы они не новые были, вдруг бы испортились?

– Да ладно, у них срок годности месяц, а поход не больше двух недель, – пробурчал Миша и отвернулся. Аля фыркнула:

– Это тебе “да ладно”, а у людей со зрением будут проблемы!

– Да не трогал я ничего, только открыл случайно, – вздохнул Миша. – Не вредничай, тоже мне, нашелся врач. Я же тебе ничего не сказал, когда ты пряники в вакуум засунула.

Не желая дальше спорить, девушка сердито застегнула ремешок на герме и отложила его в сторону. Когда они упаковывали продукты и тестировали вакууматор, ей доверили сложить сладости, и она допустила ужасную ошибку, в результате которой в вакууме оказались пряники, мармеладки, белевская пастила и даже хлебцы. И если последние просто слегка потрескались под давлением, то пряники теперь придется раздавать по количеству крошек и начинки. Миша, отвечающий за питание, был сердит на Алькину недогадливость… А ее, в свою очередь, раздражало его безответственное отношение к медицине: на курсе он даже не пришел на практическое занятие и теперь полагался на знания остальных.

Владикавказ оказался ощутимо теплее, чем Москва: во всяком случае, Бойков отсутствовал уже довольно долго, а сидеть на одном месте и ждать его не было холодно. Дождь то усиливался, то прекращался совсем, в пасмурном небе изредка поблескивала ясная голубизна, густой воздух, насыщенный теплом и влагой, казалось, можно резать ножом. С дороги слышался шум машин и стрекот светофора, голоса таксистов, носильщиков и встречающих звучали с явственным южным акцентом. Но ожидание затянулось не сильно: вскоре к скамейке, которую оккупировали ребята, вернулся руководитель в сопровождении двоих туристов с такой же походной экипировкой: женщина немного за тридцать, моложавая, улыбчивая, с волнистыми русыми волосами и удивительно ясным взглядом голубых глаз, и молодой человек немногим младше ее, неуклюже-высокий, широкоплечий, с веснушками, небольшой горбинкой на носу и пристроенной к рюкзаку гитарой. Они были одеты в одинаковые белые флиски и улыбались тоже почти одинаково, с ямочкой на одной щеке.

– Всем привет! – она окинула взглядом компанию. – Я Ирина, это мой брат Антон. О, Миша, и ты здесь?

– Угу, – буркнул тот, не удостоив и взглядом и эту симпатичную и веселую женщину. Та, ненадолго смешавшись от такого недружелюбного ответа, снова заговорила с ребятами.

– Представляете, такой вот казус, мы так торопились в поход, что забыли аптечку, – ее ясные голубые глаза светились изнутри, будто забытая аптечка была поводом для радости. – Мы когда выходили в Ростове и в Беслане, пытались поискать в ближайших, но успели найти только слабенький анальгетик. Олежка просил, чтобы вы с нами поделились, так что если вас не затруднит… – она снова смущенно улыбнулась и умолкла, по очереди обведя всех ясным лучистым взглядом.

– Конечно нет, – Миша вдруг поднялся и протянул красный мешочек с отложенными препаратами Антону. Тот молча принял, кивнул в благодарность.

– Спасибо, вы чудо, – просияла Ирина. Очевидно, в этой странной паре контакт с окружающим миром налаживала она, а он отвечал за приземление в необходимый момент… Ну и за тяжелое снаряжение, и за безопасность. – Надеюсь, увидимся на маршруте! Вдвоем немного страшновато, я-то была в походах, хотя уже давно, а вот Антошка впервые…

– Можем держаться вместе, – вдруг предложил Бойков. – Правда, у нас спортивный поход второй категории сложности, и в отчет мы вас вписать не сможем.

– Но вместе веселее, – подхватила Марина, с улыбкой протягивая руку сначала Ирине, потом Антону. Тот осторожно пожал ее хрупкие пальцы с тонким колечком и отчего-то отвел глаза.

– Звучит заманчиво, но я даже не знаю… – Ирина заправила за ухо вьющуюся светлую прядь, и это вышло у нее очень изящно и мило. – Удобно ли вам тащить балласт из парочки ничего не умеющих туристов?

– Хорошие люди балластом не бывают, – Георгий Петрович улыбнулся одним взглядом, и Алькино сердце пропустило удар, хотя эта улыбка предназначалась вовсе не ей: его серые глаза из холодных и строгих на миг сделались мягкими и добрыми, к седым вискам разбежались лучики морщинок. – Единственное, что у нас запланирован один достаточно сложный перевал. Я вам покажу альтернативный маршрут через склоны попроще, а потом снова сможем пойти вместе.

– Я уже говорила, что вы чудо? – Иринины глаза засияли ярче фонариков, и все засмеялись. От одного присутствия этой маленькой и светлой женщины, казалось, стало еще теплее, и никто даже не задумался, что новенькие могли отказаться.

Новые знакомые быстро влились в команду, хотя официально и не были ее частью. Хмурый и неразговорчивый Антон больше был незаметным и держался поближе к руководителю; Ира, легкая, веселая, сразу со всеми перешла на “ты”, и несмотря на разницу в возрасте примерно в пятнадцать лет, девочки не ощущали неловкости. С ней все время было легко: даже когда Аля, которая обожала флору и фауну, затеяла спор, какая живность нынче водится на Северном Кавказе, она без подсказок интернета вспомнила врага всех туристов – бурого медведя, а также пугливого кавказского горного тура, тонкорогую серну, индейку, краснокрылого стенолаза, горную овсянку…

Микроавтобус катил по дороге среди горных ущелий, высоких стен, поросших лесами, то с одной, то с другой стороны шумели небольшие реки, по обочинам то тут, то там вырастали валуны размером с небольшой автомобиль. Изредка мелькали осетинские поселки, прижимаясь пестрыми покосившимися домиками и неровными заборами к горам, и из-за величия этих вековых каменных стен они казались несоразмерно крохотными. Дорога петляла, поднимаясь вверх, в салоне становилось жарко, и в то самое время, когда Аля решила вздремнуть, водитель нажал на тормоза. Рюкзаки покатились по проходу, на чьем-то жалобно звякнули карабины.

– Станция приехали, – провозгласил водитель с легким акцентом. – Доброго вам пути!

Бойков с ним расплатился, потом спрыгнул первым, принял у Ромы и Миши все рюкзаки. Антон помог спуститься своей сестре, потом молча и галантно подал руку Марине и та, вспыхнув почти в цвет волос, так же молча ее приняла, не заметив сердитого взгляда Миши, брошенного в их сторону. Аля осматривалась с широко распахнутыми глазами, словно пытаясь запомнить все и сразу: над горной дорогой тучи висели низко, как приклеенные, и жаркое солнце проглядывало сквозь них, протягивая к земли струны-лучи. Ближе к горам росли кряжистые и приземистые елочки, среди густой зелени попадались кирпично-рыжие, на некоторых обрывах земля походила на слоеный пирог: глина сменялась суглинком, известняком и песчаником, а сверху была прикрыта молодой изумрудной травой, яркой и сочной, как мастика. Аля, которая, помимо обязанностей медика, делила со всеми должность фотографа, боялась упустить хоть кадр, но вскоре телефон начал разряжаться, и она на время предпочла фотографировать глазами.

Глава 3. Первые трудности

А посмотреть и вправду было на что! Вот только дорога все шла и шла вверх, пылила под тяжелыми ботинками семерых путешественников, и с каждым метром идти казалось все труднее. К тому же, погода была совершенно непонятной: солнце светило, но грело совсем по-апрельски, то есть почти никак, и несмотря на это, в теплой флисовой кофте было жарко, без нее – холодно. Натянув бафф на нос от горного загара и пыли, Аля дождалась, пока Маринка поднимется:

– Тебе тоже кажется, что мы постоянно поднимаемся по лестнице?

– Ага, какая-то бесконечная лестница. Поход только начался, а я уже устала, – хмыкнула Марина. – Зимой ходили, там была тропежка – тоже по ощущениям, как лестница, и тут опять эти подъемы, – она повисла на треккинговых палках и шумно выдохнула. – Кошмар, мы только четыреста метров прошли!

– И сто пятьдесят из них набрали вверх, – добавил Георгий Петрович, поравнявшись с участницами. – Сегодня у нас по плану пятнадцать километров и полтора километра набора высоты. Предполагаемое место ночевки на высоте тысячу восемьсот с небольшим.

– Почему с небольшим?

– Точно не скажу, но примерно тысячу восемьсот шестьдесят. Зависит от того, есть ли там пригодный для быта ручей. Если нет, то поднимемся выше. До темноты предполагаю дойти хотя бы до условной точки.

– А когда привал?

– Самый жестокий вопрос руководителю, – покачал головой Бойков, но все-таки сверился с часами и ответил: – Через восемнадцать минут. Морально готовьтесь, что будут отрезки сорок к десяти. Сорок минут идем, десять отдыхаем.

Он прошел на десяток метров вперед, шагая так же бодро, как в самом начале, и девушки проводили его завистливыми взглядами и вздохами. Парни вдвоем шли чуть ниже в молчании: тоже с непривычки решили не тратить силы на разговор, Антон и Ирина чуть отстали. Казалось, что у Антона самая тяжелая поклажа: рюкзак в девяносто литров, да еще и с прикрученной к нему гитарой, выглядел устрашающе. Своей группе Бойков не раз напоминал, что нужно отдавать предпочтение вещам полегче, если это не противоречит безопасности, и подсказывал, как хотя бы минимально облегчить снаряжение: не брать отдельные миски для супа и “второго”, зубную пасту и мыло делить на двоих или вообще по палаткам, обходиться без надувных подушек и прочих городских удобств. Среди сторонников облегченного снаряжения были и такие фанаты, которые снимали все этикетки с одежды или отрезали половину от зубной щетки, а некоторые и вовсе, кроме тарелки и ложки, не брали другую посуду и чай тоже пили прямо после супа, едва сполоснув миску в ручье, но это порой доходило до такого абсурда, что все, кто хоть немного ценил комфорт и порядок, ограничивались уменьшением количества вещей. Антон об этом наверняка не знал: с каждым десятком метров он отставал все сильнее, а Ира, вздыхая, замедлялась вместе с ним.

Наконец, когда ботинки практически перестали отрываться от земли и рюкзак отдавил плечи так, что впору было тащить его волоком, впереди показались странные каменные насыпи, которые были похожи то ли на обломки геометрически точной скалы, то ли на развалины старой башни. Бросив рюкзак, будто и не она только что ползла по дороге, падая от усталости, Марина с разбегу вскарабкалась на камни, замахала отставшим Антону с Ирой:

– Ребята! Смотрите, какая красота!

– Похоже на древние осетинские крепости, – Бойков погладил шероховатую и необыкновенно теплую поверхность кирпичного цвета.

– Во время войны тут ставили засады и пряталась разведка. А теперь так спокойно, что хоть кричи – эхо унесет и проглотит, – заметила Ирина и неожиданно крикнула. Подтверждая сказанное, ее звонкий и чистый голос унесся далеко ввысь и растворился где-то за облаками. Вокруг стояла такая тишина, что, казалось, было слышно, как ветер шевелит раннюю майскую траву, и только каменные развалины хранили память о грохоте взрывов и выстрелов. Денек оказался погожий, солнечный и в меру теплый, и слишком далеко от счастливой компании была война из прошлого века.

– Тут и следы есть, – Аля провела пальцем вдоль щербатых трещин и глубоких царапин. – Георгий Петрович, это пули и осколки?

– Не знаю, все может быть, – Бойков присел рядом с ней и осмотрел камни. Как будто по ним стреляли снизу, из аула: кое-где попадались округлые выемки, а где-то трещины шли наискось снизу вверх, задираясь по диагонали. – Восемьдесят лет прошло, никто уже не скажет, что это: может быть, выстрелы, может, камнепады, а может, это ветер оставил такой рисунок. Давайте сфотографируемся и пойдем дальше.

Правда, фотография затянулась: после нескольких общих девчонки захотели отдельные, делали задумчивые лица, глядя вдаль, вытаскивали из баффов растрепанные волосы, чтобы в них запутался ветер. Парни бесстрашно залезали на самый верх крепости, пока из-под ботинок не начинали сыпаться мелкие камни. Георгий Петрович в это время отыскал у себя безмен и принялся взвешивать рюкзаки. Практически все они отличались от заявленного веса: Алькин вместо пятнадцати килограмм весил почти семнадцать, как и Маринин, а у парней и вовсе девятнадцать-двадцать вместо положенных семнадцати. У самого Бойкова расходилось не критично: всего лишь на полкило, и то это была, скорее всего, запасная теплая куртка, которую он в таблицу вписывать не стал.

– Что вы туда наложили? – строго спросил он Рому и Мишу, когда они вернулись с крепости довольные, как коты. – Откуда два лишних кило?

– Рюкзаки плотно позавтракали, – попытался пошутить Миша, который и сам от вкусного завтрака никогда бы не отказался, но Георгия Петровича ответ не устроил.

– Я не шучу. В горах вес ощущается по-другому. Через полдня вы устанете, завтра у вас заболят плечи, а послезавтра случится растяжение или, не дай бог, сорвете себе что-нибудь. Сходить с маршрута с третьего по шестой день будет проблематично, потому что в эти дни у нас только горы почти без населенных пунктов. Пик усталости придется на самое начало, и вы возненавидите либо рюкзаки, либо меня, либо весь поход. Вам это надо? Мне – нет.

– Ну, у меня с поезда какая-то еда осталась, – поскреб в затылке Рома. – Кроссовки, наверно, весят чуть больше, чем триста грамм. И я еще в последний день решил взять второй коврик, а то у меня пенка очень тонкая.

– За коврик – молодец, а еду надо было съесть или выбросить. А ты, Миша, что скажешь?

– А я… А я Альке гигиенический набор не отдал, там полкило почти, – он тут же принялся расстегивать клапан, но Бойков остановил:

– У Али и так достаточно веса. Будь мужчиной!

– Вы же сами про лишний вес сказали!

– Да, но это не значит, что его надо отдать девочке. Донеси эти полкило хотя бы до ночевки, уж будь добр. Или мне отдай, раз так тяжело. Что из неучтенки ты брал?

– Ну… куртку вторую и запасные штаны, аптечка у меня большая, я же это, аллергик. Тоже еда с поезда и воды два литра.

– Аптечка у тебя в таблице весит триста грамм. Два литра посчитаны.

– Я не знаю, возможно, весы дома корявые, – нахмурился Михаил. – Десять минут давно прошли, кстати.

Бойков задумчиво посмотрел на его рюкзак, но не стал просить разбирать, как хотел изначально. Миша – парень крепкий, устанет не в числе первых, так что будет ему наукой. Да и лучше взять лишнего, чем не взять нужного…

Дорога уходила в небеса, тянулась желтым серпантином вдоль осыпающихся травянистых склонов. Облака спустились совсем низко, нет-нет да и проплывали на уровне глаз, касаясь лица и рук прохладным влажным дыханием. На высоте больше километра жара постепенно начала спадать, девушки надели флиски, парни натянули баффы на манер шапочек. Небо клубилось вдоль дороги, изредка солнце скрывалось, и тогда казалось, что сумерки наступили прямо в обед. Внизу прятались редкие поселения, далеко на склонах паслись меланхоличные пестрые пятна – коровы или лошади. Неожиданно руководитель резко остановился, вытянул в сторону руку:

– Подойдите! Только осторожно.

Разумеется, об осторожности все тут же забыли: подбежали к нему, столпились вокруг.

– Ого…

– Настоящий!

– Совсем свежий!

– А вдруг он где-то рядом?

– Да ладно, тут же люди!

– Вот потому-то он и рядом…

На влажном грунте вперемешку с глиной явственно обозначился глубокий и четкий медвежий след. Широкая округлая подушечка, пять отпечатков пальцев и загнутые бороздки от когтей… Ботинок Георгия Петровича сорок третьего размера по длине был примерно таким же. Поставив ногу рядом со следом, он сделал кадр, и после этого все сразу же принялись фотографировать свои ботинки рядом с медвежьей лапой, и хотя было интересно и волнительно, ощущение близкой опасности пришло позже.

– Облака пошли в низину, дождь здесь был недавно. Мишка прошел минут двадцать назад, – заметила Ирина. Судя по всему, она неплохо разбиралась в биологии.

– Почему ты так думаешь?

– Ира права. След не размыло, значит, он был оставлен после дождя, – добавил Бойков. – Судя по переменчивой погоде, дожди здесь короткие, а солнце жаркое. Но дорога еще не высохла, значит, прошло не больше получаса… И не меньше десяти минут, иначе я бы его увидел. Оглядывайтесь по сторонам, друзья, и погромче разговаривайте. И пожалуйста, не растягивайтесь далеко. Медведи сейчас голодные.

– Мы тоже голодные, – Марина сделала умоляющие кошачьи глаза, и руководитель усмехнулся: у нее, рыжей и зеленоглазой, это выглядело невероятно мило.

– Обед через один привал. А пока можешь украсть у Миши или Ромы печенье из поезда, – подмигнул он и пошел вперед, насвистывая. Ребята двинулись следом, но долго еще оглядывались на неожиданный трофей. Фотографии друзьям и родителям было решено не отсылать и показать после похода.

На второй половине дорога оказалась довольно трудной. Дыхание постепенно восстанавливалось, но ноги гудели все сильнее, рюкзаки делались все тяжелее (даже несмотря на съеденное печенье), серпантин забирался все выше и выше. К тому же, начала портиться погода: то, что пятьюстами метров ниже выглядело небом, оказалось плотным слоем облаков, густых, серых, мокрых и мерзких. Дождь заморосил неожиданно, солнце скрылось совсем, и хотя ушла жара, пришла другая проблема. Вмиг сделалось сыро и зябко, тонкой паутинкой капли осели на лицо и волосы. Марина пошла медленнее и в конце концов прибилась к идущим позади Антону с Ирой, а Аля, наоборот, догнала руководителя, который шел впереди.

Бойков как будто совсем не устал: шагал в ровном темпе, переставляя треккинговые палки, но, в отличие от уставших Али и Марины, не переносил на них весь вес, и они служили только для легкой опоры. Он по привычке негромко напевал себе под нос и не сразу заметил, что кто-то с ним поравнялся, поэтому Аля еще некоторое время шла рядом, исподволь рассматривая его задумчивое лицо, чуть тронутое щетиной, морщинки вокруг глаз, горбинку на носу, и то, как ветер ерошит черные с проседью волосы.

– Я предлагаю дойти без обеда, – вдруг сказал он без всяких предисловий. – До места ночевки осталось километра четыре. Это часа полтора в таком же темпе. Погода портится, а первый день вообще лучше не нагружать: акклиматизация, привычка к наборам и прочее неприятное, – рассуждал он вслух, пока Аля задумчиво оглядывалась на ребят, шедших позади, и прикидывала, насколько без обеда и долгого отдыха еще хватит ее самой. – Дойдем до точки, и если там хорошее место, то обустроим лагерь и через часа три будем ужинать.

– Так рано? – удивилась Аля. – Я, конечно, не то чтобы устала, но…

– Надо лечь спать в семь-восемь вечера, – снова огорошил Бойков. – Завтра подъем в пять. У нас по плану радиалка, надеюсь поймать хорошую погоду.

– А радиалка…

– Радиальный выход, туда-обратно до одной точки по одной и той же дороге. В зачет пойдет половина километража, набор и сброс высоты сведутся к нулю, а мы просто встанем пораньше и, надеюсь, без жары и дождя посмотрим на красивые горы. Вершины Ходвцег и Косанраг, а до них – некатегорийный перевал Ходский.

– Марина отстает, и Антон с Ирой тоже. Мы устали, – заметила Аля. – У нас привал через…

– Давай прямо здесь, – Бойков легко сбросил рюкзак и отвязал от строп две бутылки. – Тут ручей хороший, боюсь, сегодня таких больше не будет.

Небольшой водопад, высотой примерно до пояса, журчал среди камней, поросших мхом. Пока Аля набирала воду и подтягивались отставшие, Бойков зачерпнул пригоршню в холодной струе, бросил себе на лицо – короткая челка надо лбом сразу закурчавилась от влаги. Глядя на него, Аля поежилась и повыше подняла воротник дождевика: холодный туман вперемешку с мелкой моросью и легким ветром не делали настроение лучше.

С размаху плюхнувшись на рюкзак, Марина принялась расшнуровывать ботинки и вдруг застонала: за полдня подъема она умудрилась набить такие мозоли, что крепко зашнуровывать обувь было больно. Вздувшиеся водянистые пузыри мешали шевелить ступней в обуви и готовы были лопнуть при первом неосторожном движении. Аля сразу же потянулась за аптечкой, но Бойков ее остановил.

– Подожди. До места ночевки полтора часа. Мариночка, дойдешь?

– Не знаю… Ребят, так сходить не хочется, я так ждала этого похода!

– Ты пока погоди сходить, – Бойков осмотрел ее пострадавшие ноги и тихо присвистнул. – Это плохо, но не критично. Сейчас пойдем медленнее, в палатке нужно будет это дело аккуратно проколоть, подсушить и замотать пластырем, а ночью снять, чтобы лучше заживало. Есть запасные носки?

– Есть, но в них жарко.

– Надень. Лучше жарко, чем больно.

Сжав зубы, Марина обмотала ноги пластырем в несколько слоев, надела двое носков и – очень аккуратно – ботинки. Судя по ее грустному лицу, сильно легче не стало, но так хотя бы она могла дойти до крайней дневной точки.

– Что случилось? – тревожно заглянул ей в лицо подошедший Миша.

– Ничего страшного, – нахмурилась Марина. – Натерла.

– Сильно?

– Нормально, – она отвернулась. Антон подошел к ее раскрытому рюкзаку, молча забрал два пакета еды – с ужином и завтраком – и переложил к себе, хотя и без того рюкзак был полон почти до клапана. Марина запоздало воспротивилась:

– Антон, перестань, у нас раскладка расписана, а у тебя и так много вещей…

– Это только кажется, что много. У меня рюкзак почти пустой. А тебе будет полегче, – ответил он и пакеты не отдал. Марина вздохнула, но улыбнулась со смущением и благодарностью. До конца привала все молчали: набирали воду, пили, умывались, надевали запасные флиски. К вечеру ощутимо похолодало, морось усилилась и превратилась в небольшой дождь. Горы, которые только ненадолго показались в начале дня, спрятались за туманом, и идти стало совсем печально: всем уже хотелось добраться до палатки, а с непривычки к высоте еще и побаливала голова.

Глава 4. Новые друзья

До отмеченной на карте стоянки дошли спустя пару часов: устыдившись того, что он – штурман и должен идти впереди, а вместо этого тащится где-то ближе к хвосту, Рома включил второе дыхание и четвертую скорость, так что успевал за ним только Миша. Бойков, наоборот, сбавил темп, чтобы держаться рядом с девочками, но за Мариной молчаливой и незаметной тенью приглядывал Антон, а Аля с Ирой легко шли сами.

К трем часам туман сгустился так, что видимость ухудшилась метров до пятнадцати. Склоны здесь были еще пологими, и руководитель велел держаться к ним поближе: опасность камнепада пока что минимальная, а вот оступиться в тумане и упасть вероятность чуть выше. Условленное место представляло собой широкую и почти плоскую поляну, покрытую низкой и мокрой травой. Прямо перед дорогой торчал, как памятник самому себе, огромный замшелый валун в два человеческих роста, с гор прямо под него бежал ручей, по левую руку в туман уходил редкий сосновый лес, а что было за ним, разглядеть не представлялось возможным. Впрочем, на траву, камни и сосны все достаточно насмотрелись солнечным утром, а сейчас единственный интерес представлял горячий ужин.

Пока Бойков, Антон и Миша вытаскивали палатки, а Марина меняла обувь на лагерную, дежурить вызвалась Аля, а ее негласным напарником стал Рома. Под дождем вода грелась долго. Натянув капюшон почти до подбородка, Аля сидела на корточках, грея руки над котелком, и покачивалась из стороны в сторону.

– Устала? – в голосе Ромы послышались сочувственные нотки. Аля замечала, что он все время словно старается быть к ней поближе: то на тренировке встанет рядом или поможет что-то отработать, то дежурить пойдет с ней вместе, то в палатке протиснется рядом и будет молчать, сопеть в своем спальнике и тихо вздыхать, изредка поглядывая в ее сторону. Девушка догадывалась, но молчала: Рома был ей как друг, товарищ и верный напарник, но только и всего. Ей казалось, что для чувств нужно нечто большее, чем желание одного из партнеров сблизиться…

– Пока шли, с ног падала, а сейчас вроде и ничего, – улыбнулась Аля. – Ой, кипит!

Легкий суп из сушеных овощей и мяса вызывал сомнения, но готовить больше на первый день было нечего. Вскоре по поляне разнеслись ароматы специй, вареной картошки, курицы и овощей. Голодные туристы окружили котелок, пока ужин еще не сварился. Антон и Ирина готовили себе сами: у группы все было посчитано, а они покупали продукты на себя. Но потом, когда все поужинали и попрятали вещи от дождя по палаткам, Бойков вдруг предложил:

– А пойдемте в большую палатку. Антон, у тебя, кажется, гитара?

Молчаливый парень отвязал инструмент от рюкзака и неуклюже забрался в трешку. Несмотря на то, что на семерых палатка была не рассчитана, все прекрасно разместились кто в основной “квартире”, кто в тамбуре на рюкзаках, а Антон с гитарой сел на чей-то разложенный коврик. Марина оказалась рядом с грифом гитары, а Миша сел рядом с ней, постаравшись оказаться поближе. Поджав губы, та недовольно отодвинулась.

– Ты на мою куртку наступил!

– Да сколько раз она еще испачкается!

– Ой, ребята, киньте в тамбур мои ботинки, промокнут!

– Георгий Петрович, можно мне к вам? – шепотом спросила Аля, пока все суетились и устраивались поудобнее. Бойков сидел в углу палатки, накинув штормовку на плечи, и молча подвинулся, когда девушка пробралась к нему. В “квартире” оказалось чуть теплее, чем в тамбуре, и все же продрогшая под дождем Аля поджала ноги и обхватила колени руками. Рюкзак у нее остался в маленькой палатке, и без куртки было прохладно. Заметив это, руководитель подал ей свой свитер.

– Георгий Петрович, ну зачем, – Аля почувствовала, как щеки предательски горят, несмотря на пробирающую дрожь. Не хотелось выставлять себя неопытной, но посидеть в тепле и уюте казалось куда более заманчивым.

– Затем, чтобы ты не заболела. Ночи еще холодные.

Да в общем-то, она была не против. Большой и колючий синий свитер лег на плечи, как теплые объятия, и, подняв воротник до самого носа, девушка вздохнула и старательно спрятала довольную улыбку.

Покрутив колки и подстроив инструмент, Антон взял первые аккорды.

– С моим Серегой мы шагаем по Петровке,

По самой бровке, по самой бровке…

– Я такую песню не слышала, – прошептала Аля, потянувшись к Бойкову.

– Это Визбор, – так же тихо ответил он.

– …То взлет, то посадка, то снег, то дожди,

Сырая палатка, и почты не жди.

Идет молчаливо в распадок рассвет:

Уходишь – счастливо, приходишь – привет!

У Антона голос оказался великолепным: мягкий глуховатый тенор, и всем было все равно, попадает он в ноты или нет – пел он хорошо и уютно, и важнее всего сейчас была судьба летчика Сергея, который упал в тайге, чуть-чуть не дотянув до посадочных огней… А те, кто его искал, сидели в сырой палатке, отрезанные от мира, и не знали, увидят ли когда-то еще своего друга, или он пополнил ряды небесных летчиков. Алька даже губу прикусила – так вдруг светлая грусть тронула сердце, что защипало в уголках глаз.

– Люди идут по свету, им вроде немного надо –

Была бы прочна палатка, да был бы не скучен путь,

Но с дымом сливается песня, ребята отводят взгляды,

И шепчет во сне бродяга кому-то – не позабудь! – начал Антон новую песню в ритме походного вальса. Его пальцы ловко перебирали железные струны, то щипком, то переливами, и негромкий глуховатый голос снова заставлял верить в хорошее, в то, что…

– …слова их порою грубы,

“Пожалуйста, извините” – с усмешкой они говорят,

Но грустная нежность песни ласкает сухие губы,

И самые лучшие книги они в рюкзаках хранят.

На этом моменте Алька с теплотой вспомнила маленький томик поэтов прошлого века, зарытый глубоко под теплыми вещами в рюкзаке. Может быть, и она – такая же хорошая, сильная? Может быть, и про нее эта старая полузабытая песня, которую нигде не споешь лучше, чем в теплой и тесной палатке, пока снаружи по мембране шуршит дождь, а туман подкрадывается все ближе и ближе?

Рома прикрыл глаза, слушая незнакомые слова. Миша накрыл ладонью Маринкину руку, и та, не желая мешать гитаристу, сидела ровно, с прямой спиной, хоть и было видно, что она не очень-то довольна. Бойков с легкой блуждающей улыбкой смотрел куда-то сквозь гитару, будто видел в ней отблески своих геологических экспедиций: бурные реки, таежные хвойные леса и болота, старый истрепанный рюкзак и прожженную куртку, полярное сияние на Салехарде, где бывает так холодно, что никакой пуховик и костер не помогут согреться…

– Выверен старый компас, получены карты, кроки,

И выштопан на штормовке лавины предательский след –

Счастлив, кому знакомо щемящее чувство дороги,

Ветер рвет горизонты и раздувает рассвет! – закончили Антон и Георгий Петрович уже на два голоса. Гитарист снял пальцы с грифа, и последняя нота долго еще дрожала в тишине под шелест дождя. Счастлив тот, кто после долгого и трудного перехода сидит в теплой палатке рядом с самыми верными товарищами и слушает старые песни о добром и вечном…

– Здорово! – восхищенно воскликнула Аля и зааплодировала первой. К ней подключились остальные ребята, Антон смущенно уставился на струны, а Ирина тихо обратилась к Георгию:

– Не знала, что ты тоже поешь.

– Да какое там, – отмахнулся он. – Мне медведь на ухо не просто наступил, а еще и попрыгал…

Из-за туманной серости трудно было понять, какое сейчас время суток, но часы показывали половину восьмого. И когда Георгий Петрович начал раскладывать вещи и доставать спальник, Антон и Ира намек поняли.

– Завтра подъем в пять-тридцать. Дежурные Аля и Рома. Всем доброй ночи, – руководитель будто сдавал рапорт, и только к последним словам в его голосе послышалось тепло. Пожелав друг другу спокойных снов, ребята разошлись: Бойков с Мишей и Мариной остался в большой палатке, дежурных выселили в маленькую, Антон и Ирина пошли к себе.

Темноту пронизали два луча налобных фонариков. Поскользнувшись на мокрой траве, Аля сунулась носом вперед, но Рома подхватил ее под руку и так и довел до палатки, а потом самым галантным образом пропустил вперед, чтобы она могла выбрать, где устроиться. Кочка под боком уверенности в хорошем сне не добавляла, к тому же, к вечеру ощутимо похолодало, и в своем демисезонном спальнике Аля свернулась клубочком – благо, что оба жителя двухместной палатки были некрупными, и места оказалось достаточно. Уснуть не получалось, даже несмотря на сильную усталость: и так, и эдак она не могла улечься подальше от кочки, ночная сырая прохлада пробралась в палатку, стало неуютно. Спустя добрых полчаса ее возни Рома, который тоже не мог уснуть из-за этого, вдруг предложил:

– А давай состегнем спальники?

– Да ты чего, – смутилась Аля. – Нам же будет тесно…

– Объем спальников от этого не уменьшится, – резонно заметил Рома. – А так ты хоть погреешься.

Опасливо прислушавшись к тишине, Аля услышала неразборчивые приглушенные голоса и сдавленное хихиканье из палатки-трешки. Наверное, у них там не холодно… и нет дела до того, что происходит в двоечке.

– Ну… давай, – неуверенно согласилась она. Во всяком случае, ей казалось, что Рома – мальчик порядочный, и в его предложении не должно быть скрытого смысла. А пренебрегать сном и покоем в походе не стоило, и она, дрожа и обняв себя за плечи от холода, вылезла из спальника. Немного повозившись с молниями, Рома кинул в ее спальник свою куртку и флиску – “они сухие и теплые, у тебя ноги мерзнуть не будут” – и забрался первым. Юркнув в новое гнездышко, Аля вмиг разомлела от неожиданного тепла: ноги действительно сразу же согрелись, а рядом с другим человеком всегда комфортнее. Рома обнял ее и притянул к себе; Аля хотела ворчать, но сил не осталось, и ничего лучше, чем закрыть глаза и постараться уснуть, она не придумала.

Однако сказать легко, а сделать труднее. Рома лежал без сна, в темноте не видя Алю и только чувствуя рядом ее худенькое стройное тело, легкий запах лаванды, тихое размеренное дыхание рядом со своей шеей. Ее короткие косички растрепались, слегка волнистые пряди разметались по капюшону спальника, щекоча Роме лицо, и он не стал ей ничего говорить, только аккуратно сдвинул и опустил голову рядом с ней. Давно было понятно, что вряд ли Аля ответит ему взаимностью: она девочка сильная, и вряд ли ей нужен такой, как он… разве что вот так спать намного безопаснее и уютнее.

В груди разливалось приятное сладкое тепло – никогда и нигде они с Алей не были так близки, как в походах. Не удержавшись, Рома провел двумя пальцами по ее щеке, спустился к подбородку, ощущая мягкое прикосновение бархатистой кожи, закусил губу, скрывая неожиданно громкий выдох. Пальцы слегка покалывало, будто от затекшей руки, но это было даже приятно.

Утром, когда завибрировал телефон, он сперва не хотел будить Алю: так мило она свернулась рядом с ним, положив ладонь под щеку и чему-то хмурясь во сне. Но уговор есть уговор: Рома сперва аккуратно тронул ее за плечо, потом встряхнул сильнее, и девушка сонно потянулась, протирая глаза. На ее сонном личике мелькнуло недовольстве от раннего подъема, но, стоило Роме передать ей термос с еще не остывшим чаем, как она сразу заулыбалась от удовольствия.

Интересно, а если вот так – каждый день, смогли бы они… Вряд ли. Ведь между ними даже ничего нет, а он уже вдруг увидел, как они просыпаются рядом не только в палатке, но и в городской квартире, на широкой и мягкой постели, когда солнце светит не сквозь мембрану тонким лучом, а заглядывает в окно и ложится теплыми квадратами на пол сквозь жалюзи…

Пока Аля заплетала косички и надевала флиску, Рома хрустнул молнией на палатке и обомлел: в пять утра было уже светло, и казалось, что с небес пролился серебряный свет, такая ясная и чистая вокруг стояла белизна. Скрытые вчера за туманом горы упирались в низкое светлое небо заснеженными вершинами, бесконечная цепь уходила к северо-востоку, снег переливался на солнце, как настоящая драгоценность. За ночь туман разошелся, дождь превратился в снегопад, и белый покров лежал не только на далеких вершинах, но и под ногами. По сравнению со вчерашним, пейзаж было не узнать, и когда вслед за Ромой на улицу выглянула Аля, то ей с трудом удалось сдержать восторженный писк.

Хорошо, что они встали на полчаса раньше! В такое светлое и искрящееся легким морозцем утро не хотелось никуда идти, и появившиеся из-за тумана горы так и притягивали взгляд. Рома фотографировал Алю на фоне белоснежных вершин, она счастливо улыбалась, и он радовался вместе с ней, глядя, как смеются ее темные глаза и как разлетаются косички на каждом фото.

Но время не ждало, и завтрак тоже. Спустя полчаса, с охапкой всего, что нужно для дежурства, ребята тихонько пробрались в тамбур большой палатки. Рома взял из рюкзака руководителя горелки, щелкнул зажигалкой, и вскоре стало теплее. На одном голубом цветке газа уже кипятилась вода для каши, на другом – для чая. Остальные пока еще не подавали признаков бодрости, но, услышав шорох горелок и запах чая и каши, быстро проснулись. Георгий Петрович выглянул первым:

– Уже готовите? Какие молодцы, – с растрепанными волосами и отпечатком молнии на щеке он выглядел совсем по-домашнему, вовсе не тем серьезным руководителем, к которому привыкли ребята. – Миша, Маринка, подъем! Что там у нас?

– Кукурузная каша с маслом и сахаром, бутерброды с сыром и чай с галетами, – отрапортовала Аля. – Как вам спалось? Мы вообще не мерзли! Спасибо Роме, хорошо придумал со спаркой.

При этих словах Рома смущенно улыбнулся краем губ, но ничего не сказал.

– Отвратительно, – высунулась из палатки рыжая голова Марины. – Холодно и тесно. И кто-то из вас всю ночь храпел.

Глава 5. Наверх

– Марин, как ноги? – вспомнил Бойков. Маринкины мозоли немного зажили, но не сошли совсем, и она могла ходить, но приходилось заматывать пластырем добрую половину обеих ступней.

Походный завтрак всегда вкуснее, чем домашний, даже если это обыкновенная каша с бутербродом. Пока все завтракали и заваривался чай, Рома бодро отрапортовал:

– Сегодня у нас по плану вершины Ходвцег и Косанраг, а до них – некатегорийный, несложный перевал Ходский. Если все будет хорошо, после этого спустимся пообедать и выдвинемся в сторону поселка Мизур. А потом пойдем через заповедник в долину реки Баддон под склоны нашего драгоценного перевала Геологический. Примерно полтора километра набора и девятьсот метров сброса.

– Заматывайте колени бинтами. Я серьезно, – Бойков этим уже занимался, как обычно, позавтракав быстрее всех. – Подъемы еще ладно, но на спусках на колени большая нагрузка.

Тем, кому бинтов не хватало, Аля раздала дополнительные из аптечки, потом эта же аптечка перекочевала в самый маленький рюкзак – Маринин, из которого достали все вещи. Бойков доложил туда крем от солнца, перевальную шоколадку, записку для тура, одну запасную пуховку, три литра воды, веревку и ледоруб. Лагерь решили не сворачивать: все равно на обед возвращаться.

Возле третьей палатки Ирина разбирала свой рюкзак, а Антон возился у ручья – бесстрашно мыл посуду в отвратительно ледяной воде. Аля была признательна Роме, что тот отдал ей функцию повара, а мытье котелков взял на себя – видимо, они распределили обязанности так же. Ирина в красной штормовке и синей флисовой повязке смотрелась очаровательно. Ветер играл ее длинными волосами, солнцезащитные очки на лбу переливались всеми оттенками синего.

– Ира, хотите сходить с нами в радиалку? – спросил Бойков.

– А можно? – та недоверчиво улыбнулась и распахнула и без того большие глаза.

– Я же предлагаю. Пойдемте. Сверху красивые виды.

Антон и Ирина собрались очень быстро, и вскоре ребята дружно покинули лагерь.

Сперва под ногами похрустывал снег, потом он сменился мокрой травой и мелким липким грунтом. Дорога шла все время вверх, но идти было достаточно приятно. Аля, к своему огорчению, обнаружила, что потеряла бальзам для губ: те быстро обветрились и потрескались так, что даже улыбаться стало больно. “Не мы такие, жизнь такая” – ответила она на вопрос Ромы, куда пропала ее милая улыбка.

Хребет перевала прятался за крутым поворотом, а вершины порой выглядывали из-за облаков, словно ждали своих туристов. После первого привала рюкзак перекочевал от Бойкова к Мише, затем – к Роме, а потом нести его вызвалась Аля. С тяжестью идти оказалось чуть труднее, но это не испортило впечатления: по обе стороны от дороги тянулась яркая и чистая синева, далекие снежные пики упирались в облака, вчерашний сосновый лес, проглоченный туманом, показался во всей красе. На склоне располагались несколько длинных приземистых строений, напоминающих то ли бараки, то ли современные сараи. По мере того, как ребята подходили ближе, все громче лаяла большая пастушья собака, а когда они стали подниматься, она и вовсе побежала следом, быстро догнала и принялась кидаться под ноги, рыча и скалясь.

Аля, испуганно пискнув, спряталась за спину Георгия Петровича, а тот остановился и, положив на землю палки, протянул к собаке руку. Та прекратила лаять, но долго еще рычала и не хотела успокаиваться, а потом терпение руководителя взяло свое, и она, обнюхав его перчатки, снисходительно пропустила небольшую группу людей.

Антон шел, как и раньше, позади, но теперь уже не из-за усталости, а из-за отстающей Марины. Она старалась идти наравне со всеми, но быстро заболели растертые ноги, и ей пришлось замедлиться, а он поравнялся с ней. Долгое время оба молчали, изредка поглядывая друг на друга, пока Марина не решилась заговорить первой.

– Антон, а где ты работаешь?

– Программист в концерне “Галактика”, – отозвался он. – Делаю детали для военной техники. Это немного закрытое предприятие, так что извини, не могу рассказать много.

– А где учился?

– Закончил Высшую школу экономики, факультет информационной безопасности, курс радиотехники и связи. А ты?

– А я филолог. Сейчас на четвертом курсе, пишу диплом и на полставки работаю в школе, веду олимпиадную литературу, – засмеялась Марина, тряхнув длинным рыжим хвостиком. – Неинтересно, правда?

– Ну почему? – Антон поскреб в затылке, взъерошив волнистые каштановые пряди. – Я просто читал мало, больше по учебе или работе. Не знаю даже, что спросить.

– А я в компьютерах совсем не разбираюсь, – улыбнулась Марина. – Мы такие разные…

– Что тебя привело в горы? – вдруг спросил парень, впервые взглянув ей в лицо открыто. Марина увидела, что глаза у него синие-синие, как небо над кристально чистыми вершинами.

– Не знаю… – замялась она. – У каждого свой путь к вершине. И вершина тоже у каждого своя.

И правда – что ведет людей в горы, что заставляет их оставить привычный комфорт, променять теплую уютную квартиру на холодную и тесную палатку, современную кухню – на костер и горелку, модную одежду и аксессуары – на рюкзак, штормовку и тяжелые ботинки? Одних влечет мечта, других – проверка собственных сил, борьба с природой и самим собой, третьи хотят забыться, увидеть, кем они стали без поддержки и опоры привычного мира, начать что-то с чистого листа. Горы меняют каждого, никто не возвращается из похода прежним, забирая с собой частичку той отчаянной лихости и смелости, которая привела их наверх, той любви и дружбы, которая зарождается в самый теплый вечер у костра или на самом страшном склоне, той свободы и веры в силы, которая приходит с осознанием победы – прежде всего, над самим собой.

Что привело в горы и сплотило в одну команду всех этих людей? Суровый и строгий руководитель – геолог и бывший спасатель, взбалмошная и мечтательная девочка, только ищущая себя в современном мире, перспективный журналист и видеограф, тренер группы малышей из спортивной школы, веселая и оптимистичная будущая учительница, циничный шутник-программист и еще один программист, про которого практически так никто ничего и не узнал… Никто из них не мог дать ответа. Путешествие однажды ответит само за себя.

– А что привело тебя?

– Ира привела, – Антон пожал плечами и снова взъерошил темные пряди, упавшие на лоб. – Хотела развеяться. У нее были проблемы в семье. Родители у нас далеко, друзей в Москве особенно нет, поддержать в общем некому. Полгода назад ее муж бросил, изменил. Она сильно переживала, чуть ли не в депрессии была, а потом как отрезало – говорила даже, что жить не хочет. С работы уволилась, потому что не могла больше. Я ей посоветовал сходить к психологу, и психолог ей предложила развеяться в необычном месте, вспомнить себя прошлую, все такое. Ира в юности много ходила в походы, а потом, как замуж вышла, так перестала: он сам не любил, а одну не отпускал.

– Как собака на сене, ей-богу! – возмущенно воскликнула Марина. Уж она-то не позволила бы с собой так обращаться… Впрочем, так всем кажется, пока не столкнешься с реальностью. – Эгоист!

– Ага, – невесело усмехнулся Антон. – А все потому, что детей хотел очень. И пилил Иру, что она, мол, из-за туризма своего дурацкого не может ему родить. Она много обследований проходила, жаловалась мне, плакала. А родить не могла не потому, что болела или что-то там еще. Даже к бабке в глушь какую-то ездила, и та сказала, что человек рядом неправильный, и поэтому Бог не дает детей, чтобы потом не давать повода для слез. Ира тоже очень хотела стать матерью, поэтому, когда он от нее ушел и сказал, что женится на своей подруге, которая это… ну ты поняла… она прямо с ума сходила, так ей было больно. Мне, правда, сказала не вмешиваться, а то я б ему поставил мозги на место.

– Да что бы ты сделал? – вздохнула Марина. – Подрался бы с ним, что ли? Ну, он бы в больнице провалялся, тебя бы по отделениям затаскали, а толку?

– Не знаю, – нахмурился Антон. – Я просто, как ни странно, Иришку больше понимаю, чем этого… Обладателя штанов. Хотя должна же быть некая мужская солидарность, да? – он улыбнулся, бросив взгляд на Марину, но та слушала его совершенно серьезно. – Я, правда, и бабке той не особо поверил, просто знаю, что бывает так, когда детей нет не потому, что женщина не может или мужчина. А просто, действительно, Бог не дает. То ли за какие-то ошибки, то ли, наоборот, чтобы других ошибок не допустить. Ира потом узнала, что была беременна, но уже когда он ушел. И… в общем…

– Потеряла? – ахнула Марина, прижав ладонь к губам. Антон мрачно кивнул.

– Потому и уволилась, чтобы не смотреть на чужих малышей. Больно ей было очень. А родители, да и сами дети, очень жалели, любили ее как тренера. Но я как ни уговаривал, она отказалась, сказала, что после похода все решит, и позвала меня тоже пойти, потому что боялась за себя. Вдруг контроль потеряет или еще чего такого сделает… А я и не против, взял за свой счет две недели и поехал с ней. Давно мечтал увидеть горы, – заключил Антон и снова улыбнулся, на этот раз вполне искренне. – Только ты ей не говори, что я тебе все это рассказал, ладно? И с сочувствием не лезь. Боюсь, что она снова замкнется от воспоминаний.

– Конечно. Я не буду, – кивнула Марина и осторожно взяла его за руку. Ладонь Антона была совсем не похожа на руку изнеженного городского человека: сильная, шершавая, теплая. В его грустных голубых глазах мелькнула еле уловимая искра, и Марина слегка сжала его пальцы. – Ты только не переживай за нее, хорошо? Вы вернетесь совсем другими людьми. И Ирина… обязательно встретит хорошего человека. Она чудесная и достойна любить и быть любимой.

Антон не ответил, и Марина выпустила его руку. Дальше они шли в молчании, но будто тронулся лед, застывший между ними с самого первого дня. Антон просто был неразговорчив, дело было вовсе не в скверном характере, и Марину это особенно тронуло: сама очень живая, веселая и болтливая, она ценила тихих людей, которые наблюдали за жизнью без лишних слов и рассуждений.

Тем временем группа поднималась все выше и выше, и вот облака уже поравнялись с ними, превратившись в обрывки белесого тумана. По мере восхождения погода вновь портилась, сперва моросил легкий дождь, который потом превратился в снег. Поднялся ветер, на одном из привалов Георгий Петрович велел всем одеться потеплее и надеть каски: травянистые и пологие склоны сменились присыпанными снегом камнями и почти отвесными стенами. По широкому кулуару поднималась линия электропередач в паре сотен метров от дороги.

– Ну вот, осталось немного, чуть меньше, чем два отрезка, – весело сказал Георгий Петрович, когда прошли еще минут двадцать.

– А ты правда турист? – подколол Миша Рому. – А скажи что-нибудь на туристском?

– Да тут идти осталось всего ничего! – и оба захохотали над шуткой, истертой, как подошва треккингового ботинка.

Снег превратился в настоящий снегопад: крупные хлопья летели, кружась на ветру, слепили глаза, оседали на волосы, превращая их в сосульки. У самого Бойкова намерз серебристый слой инея на бороде и усах, а девушки надели капюшоны и горные очки и сделались похожими на пришельцев.

Последний участок подъема оказался весьма крутым и трудным. Снег скользил под ногами, осыпались мелкие камни, ветер не позволял идти прямо, приходилось все время сгибаться. На высоте две тысячи шестьсот резко похолодало, порывы ветра пронизывали насквозь, и от привала даже отняли пять минут, чтобы не сидеть на одном месте долго. Бойков первым вышел на седловину и с довольной улыбкой воткнул треккинговые палки в сугроб. Когда подошли остальные, он сверился с картой:

– Поздравляю вас с первым перевалом. У кого есть силы, можем поискать тур. Места тут хоженые, так что…

Он не договорил и махнул рукой: вся группа уже бросилась врассыпную, аукаясь и перекрикиваясь. В итоге спустя десять минут небольшую пирамиду из камней нашли Миша и Рома, правда, тур оказался пустым, и записку оставили они сами. “Туристский клуб “Вертикаль”, Москва, май 2023. Руководитель – Бойков Г.П., состав группы – Арсентьев Михаил, Долгих Марина, Катаев Роман, Тимченко Александра, Васильевы Антон и Ирина. Нашедшим записку просьба написать по указанному номеру. Доброй погоды и легких дорог!”

С перевала обзор открывался недалеко из-за разыгравшейся метели. Линия электропередач, перекинувшись через седловину, уходила куда-то дальше вниз по западному склону, и пока все делили перевальную шоколадку, Бойков и Рома сходили на разведку по направлению к спрятавшимся за снежной пеленой вершинам, но вскоре вернулись, хмурые и засыпанные снегом по самые очки.

– Предлагаю сфотографироваться на седле и потихоньку спускаться, – начал Георгий Петрович. – Думаю, вы по нашему виду поймете, какая снежная ситуация на хребте Ходвцега, а до Косанрага идти и того дальше, чуть больше километра. Не будем рисковать и ждать, пока на нас сойдет лавина, лучше сойдем сами.

Его неловкую шутку встретили со смехом, но и с напряжением. До вершин дойти очень хотелось, но рисковать просто так смысла не было, к тому же, в плохую погоду вряд ли они увидят там что-то интересное. После подъема и еще не завершившейся акклиматизации все основательно устали и сидели, сгрудившись на большом камне, поэтому предложение руководителя идти вниз приняли благосклонно.

Сделав несколько фотографий, ребята все толпой схлынули вниз. На первых порах спуск казался проще, разве что было очень скользко и приходилось переносить весь вес на палки, чтобы скользить поменьше. Разговоров давно слышно не было: все спешили спуститься, а потому Бойков удивился, когда не увидел рядом Алю. Ее присутствие уже успело стать естественным, он с удовольствием отвечал на ее вопросы и кивал неуклюжим шуткам, привык к тому, что она все время держится за ним хвостиком. Аля отстала, шла за Антоном и Мариной, порой спотыкаясь и с трудом удерживая равновесие, и в конце концов вдруг уронила палки, пошатнулась и медленно осела на колени в снег.

Глава 6. Проверка на прочность

– Сто-ой! – зычно крикнул Бойков и, убедившись, что его все услышали, быстро вернулся к Але, подхватил ее из сугроба, машинально отряхивая штаны и куртку. Девушка побледнела в цвет снега, обветренные губы бессильно приоткрылись, и, словно почувствовав опору, она безвольно повисла у него на руках тряпичной куклой.

– Аленький, что с тобой?

Он похлопал ее по щеке, наклонился к губам, прислушался. Она дышала тяжело и рвано, с обветренных и потрескавшихся губ часто срывались облачка пара. Поспешно сняв с нее рюкзак, Бойков кинул его подоспевшему Роме:

– Воды, быстрее! Аля, детка, очнись!

Пока Рома на пару с Мишей искали воду, Ирина помогла руководителю поддержать девушку, расстегнула ее каску, расслабила туго затянутые резинки на вороте штормовки, и Аля наконец вздохнула свободнее. Бойков приложил бутылку к ее рту, и она, едва глотнув, закашлялась, открыла глаза.

– Что случилось?

– Я… не знаю, – дрожащим голосом прошептала Аля и растерянно потерла виски, когда он усадил ее на рюкзак и накинул капюшон на голову, чтобы не простыла. – Голова резко закружилась, и в глазах потемнело, а потом… Потом не помню…

Он взял ее тонкое запястье, посчитал пульс. Ребята толпились вокруг, но, кроме тревожных взглядов, помочь ничем не могли. Аля сама выглядела очень испуганной, понимала, что создала неожиданные проблемы.

– Георгий Петрович, извините…

– Да погоди. Тошнит? Есть слабость?

– Немного.

– Ну, теперь ты знаешь, что такое легкая форма горной болезни, – вздохнул он. – Сможешь сама идти?

Опираясь на его руку, Аля кое-как поднялась. Ее маленькая и холодная ладошка утонула в его ладони, шершавой и теплой. На миг она прикрыла глаза, словно проверяя равновесие, а на самом деле стараясь оставить в памяти это нежданное мгновение теплоты, и кивнула:

– Вроде да.

– Тогда пойдем. Чем быстрее спустимся, тем быстрее станет легче. Дыши спокойно и, если снова станет плохо, говори.

Дальше спускались в тревожном молчании, не растягиваясь далеко и то и дело спрашивая друг друга о самочувствии.

– Такое только со мной могло произойти, – с досадой усмехнулась она, когда они уже прошли пару километров и ей заметно полегчало.

– Вовсе необязательно, – пожал плечами Бойков. – На высоте больше трех тысяч с этим сталкиваются даже опытные альпинисты, и чаще всего горная болезнь приходит непредсказуемо. До трех тысяч мы чуть-чуть не добрались, и хорошо, что не пошли на те вершины.

– Из-за чего она возникает?

– Низкое атмосферное давление, разреженный воздух и гипоксия той или иной тяжести, может еще сопутствовать низкому давлению и обезвоживанию. У разных людей с разной скоростью организм привыкает к климату, высоте, перепадам давления и быстрой смене погоды. В этом нет ничего страшного, просто ты будешь знать, что выше двух тысяч восьмисот метров в первый день тебе идти не стоит, – он подмигнул огорченной Але и дружески хлопнул ее по плечу. – Не переживай. Ты у нас боец. Многие и спуститься сами не могут, не то что идти по маршруту дальше.

– Проверка на прочность? – робко улыбнулась девушка.

– Можно и так сказать.

Вторая часть положенного километража прошла без особых приключений. Когда спустились к лагерю, снова со всех сторон наполз туман и заморосил дождь, и те, кто не дежурил, попрятались по палаткам: сушить вещи и отдыхать. Предстояло пройти еще пару десятков километров до следующей точки, которая располагалась под перевалом Геологический.

Надвинув капюшон до самого носа и не обращая внимания на дождь, Аля сидела на корточках у горелок и флегматично помешивала суп. Она была уже не такой бледной, но выглядела усталой, грустной и неразговорчивой. Ребята ее не трогали, и только Рома, который тоже дежурил, сел рядом на коврик, скрестил руки под подбородком:

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, получше, – буркнула Аля и снова уставилась в суп.

– Я поставлю пока чай? – спросил Рома, надеясь, что вот сейчас она начнет выбирать вид чая, смешивать каких-нибудь два разных, а может, захочет заварить сама: она всегда любила это делать…

– Ставь, – равнодушно пожала плечами девушка. Рома вздохнул, но навязываться больше не стал и устроился ждать, пока закипит вода на второй горелке.

Поели в молчании. Антон и Ирина обошлись без обеда, перекусили хлебцами с сыром, сушеными яблоками и утащили у команды пару кружек чая. Настроение у всех сделалось не очень: несмотря на то, что на перевал все-таки забрались, целых две вершины из-за погоды пришлось срезать, к тому же, плохое самочувствие Али передалось и Марине: она была зла на свои мозоли, которые после спуска сделались влажными, и чуть позже ей тоже стало нехорошо, но она предпочла промолчать, помня, как разволновалась команда, когда плохо было Але.

В довершение ко всему мелкий холодный дождь превратился в сырой снег. Он налипал на ботинки, оседал на волосы и одежду, делая все вокруг холодным и мерзким, засыпал палатки, и те, кто поел первыми, побежали собирать лагерь, чтобы не засыпало совсем. Небо хмурилось, горы прятались, грунтовая дорога тянулась вниз. Там, четырьмя километрами ниже, в ущелье прятался поселок Мизур, и Георгий Петрович, чтобы хоть немного развеселить ребят, пообещал, что там, скорее всего, можно будет найти магазин с чем-нибудь вкусным вне раскладки.

Парни немного оживились: Миша еще с поезда грезил о баночке газировки, Рома спал и видел белую шоколадку с миндалем. Спускались наполовину по той же дороге, по которой поднимались вчера, только на одной развилке свернули не налево, к началу маршрута, а направо. Точно так же моросил дождь, с вершин спускался туман, кутая все вокруг в зябкую серость. Когда спустились в поселок, лучше не стало: дождь припустил только сильнее, шлепая босиком по лужам, шурша по унылым старым крышам дряхлых одноэтажек.

Мизур был маленьким, тихим и грязным: разбитые улицы, грунтовые дороги, маленькие покосившиеся дома, которые лепились к горам, словно надеясь на защиту от непогоды. Пока мальчишки оккупировали единственный обнаруженный ларек, а девочки пытались хоть немного привести себя в порядок, Георгий Петрович где-то нашел зеленое яблоко (у Али свело скулы от одного его вида) и, сев на рюкзак, сверялся с картой. К нему подбежали две собаки неясного цвета, который когда-то можно было назвать белым: одна побольше и понаглее, другая поменьше, больше похожая на щенка. Крутя мокрыми облезлыми хвостами и ласкаясь к синей штормовке, собаки не дали руководителю спокойно поесть, словно отчаянно требовали внимания. Тот погладил одну, почесал за ухом другую и строгим голосом отогнал, но те не отстали и подошли к Але с Мариной, заискивающе приседая на передние лапы, и все тянулись лизнуть перчатки.

Аля попыталась угостить их орехами, и большая собака съела с ее ладони все подчистую, а мелкая только вежливо понюхала и пошла к Марине, которая готова была их гладить. Когда вернулись остальные, Георгий Петрович велел собираться побыстрее:

– Погода портится, нам надо дойти до темноты, а подъемы в такой дождь могут быть скользкими.

– А эти чудики с нами пойдут? – кивнул Миша, имея в виду собак.

– Они бездомные, так что все может быть, – хмыкнул Бойков и, закинув рюкзак за спину, направился вперед по дороге. Все потянулись за ним, и Антон с Ирой, по-прежнему шедшие в хвосте, заметили, что собаки не отстают.

Так продолжалось еще добрых минут сорок до следующего привала. По автомобильной дороге собаки то плелись позади, что-то вынюхивая рядом с человеческим жилищем, то бежали вперед руководителя, лаяли на редкие проезжающие машины. Даже на резком подъеме они не отстали, легко взбежали в горку и остановились у деревьев, высунув языки. Бойков покачал головой:

– И что им в Мизуре не сиделось?

– Это вообще чья-то мама, может быть, даже его, – Марина, догнав его, потрепала по холке большую собаку. – Там внизу у нее мелкие остались, я видела, вертелись у магазина. Что их за нами понесло? Я не знаю.

– Ну, люди уходят в горы, несмотря на то, что у них есть дети, семьи… – делано-серьезно рассуждал вслух Георгий Петрович. – Собаки тоже что-то находят в этих путешествиях. Правда, малой? – он погладил по растопыренным ушам щенка-переростка.

– Надеюсь, что им скоро надоест, и они вспомнят, что у них есть дом, – поморщился Миша, когда собаки завертелись вокруг него. – Мы же не будем их кормить?

– Я бы не советовал, – вмешался Рома. – Иначе не отвяжутся совсем.

– А может, они нам пригодятся? – Але собаки понравились, тем более, она видела много фильмов, где они сопровождали путников в дороге, и была бы не против таких товарищей. – С ними спать тепло…

Все засмеялись: в палатках и так было маловато места для людей, не говоря уже о собаках. В конце концов тем надоело требовать внимания, и они прибились к Ирине и Антону, который по дороге делился с ними остатками хлебцев с обеда. А Аля, глядя на них, думала, что собаку неспроста называют другом человека: есть немало историй о том, как они спасали не только хозяев, но и совсем чужих, выводили заблудившихся, вытаскивали из воды утопающих, выручали из пожаров, обвалов. Их доброта и преданность не знала границ, а память всегда была короткой на злые поступки…

Так или иначе, собаки отставать не планировали, и вскоре ребята просто перестали обращать на них так много внимания. Дорога радовала разнообразием: автомобильная сменилась грунтовкой, та – сыпухой, травянистым склоном и снова грунтовкой. Внизу петляла, шипя и пенясь, река Баддон, на другой стороне мрачной стеной возвышались склоны, поросшие густым непроходимым лесом и прикрытые облаками, как пушистым серым одеялом. По правую руку на полузаброшенных пастбищах сонно жевали траву коровы, изредка попадались лошади и овечки, а домов и вовсе не было видно. Кроме скрипа камней под тяжелыми ботинками, стука треккинговых палок и шума реки, ставшего уже привычным фоном, вокруг было так тихо, что изредка доносилось, как шумит ветер, разлетаясь эхом среди отвесных скал.

Неожиданно по мокрому грунту отчетливо зашуршали шины; раздался короткий гудок, и из-за поворота выскочил серый уазик, подпрыгивая на камнях и выплевывая из-под бампера черные клубы дыма. Окно опустилось, и из него высунулся смуглый черноглазый мужчина в помятой кепке:

– Здорово, граждане туристы!

– Здравствуйте, – Георгий Петрович остановился и вместо шляпы снял капюшон. Встретившись с ним взглядом, водитель в кепке сразу же разулыбался, хотя Бойков остался серьезным, и Аля, подойдя ближе, с удивлением подметила, как ему удается моментально располагать к себе кого угодно.

– Вы к заповедник? – полюбопытствовал водитель на почти хорошем русском с легким акцентом.

– Через него.

– А потом?

– А потом возьмем севернее, к перевалам.

– В долину – можно, к ледникам – нельзя! – густые кавказские усы строго встопорщились, когда водитель задрал кверху палец и заговорил тише. Бойков нахмурился:

– Почему это?

– Нельзя, – сердито повторил местный. – Не ходи туда, плохо будет. И в заповеднике костер и палатка нельзя, – совсем уж сурово добавил он, когда рассмотрел поклажу остальных ребят.

– Мы в заповеднике не будем, – заверил его Рома, открыв карту и убедившись, что и правда заповедник останется левее долины реки.

– Ну смотрите, – шевельнул густой бровью водитель и надвинул помятую кепку на уши. – К ледник нельзя!

– Спасибо, – вежливо, но твердо прервал его Бойков. – Хорошего вам дня.

Уазик фыркнул, подпрыгнул, изрыгнул еще парочку черных клубов и затрясся по дороге вниз, а команда двинулась дальше на запад. До места ночевки оставалось километров пять, а погода продолжала расстраивать. Мелкий дождь сменился снегом, почти целый час летели белые хлопья, оседая на волосы, ресницы и окончательно размазывая грязь. Дорога липла к ботинкам, делая их еще тяжелее, палки приходилось вытаскивать из нее, как из болота, под ногами то и дело пробегали мелкие грязные ручьи, из которых нельзя было даже набрать воды: на склонах пасся скот.

Аля с Мариной шли медленно и молча, загребая ботинками и тяжело опираясь на палки. Рома предложил было Але разгрузиться и отдать ему хотя бы бутылки воды и ужин, но девушка так сердито фыркнула и гордо отказалась, что настаивать он не стал. Разозлившись только сильнее на свою кажущуюся беспомощность, Аля назло Роме прибавила шаг, и хотя очень устала – все равно почти догнала руководителя. А тот с самого утра не сбавил темп: казалось, он вообще никогда не устает, не умеет жаловаться, никогда и ни с кем не делится своими чувствами. Хорошо ли это? Кто знает… Но Але втайне хотелось быть на него похожей.

Ирина шагала рядом с ним, впервые оставив Антона: тот нагнал Марину и о чем-то перешептывался с ней, а Георгий Петрович разговаривал с Ирой, и, судя по их замкнувшимся усталым лицам, тема была не самой веселой. Аля не стала подслушивать, но, поравнявшись с ними, громко кашлянула, чтобы они сменили тему, если обсуждалось что-то личное.

– Алечка, ты как будто не устала, – с улыбкой заметила Ирина, и только обернувшись к ней, девушка поняла, что железные люди существуют на самом деле. Ирина совсем не запыхалась, размеренно переставляла палки почти в такт Бойкову и улыбалась, как прежде.

– Ой, тебе кажется, – вздохнула Аля. – Я бы сейчас упала в палатку и проспала часов этак пятнадцать…

– Тебе больше не было плохо? – серьезно спросил руководитель, и она, смутившись, покачала головой. Надо же, помнит…

Ей, юной, наивной и начитавшейся слишком хороших книг, Георгий Петрович виделся настоящим современным рыцарем. Он был вежлив, обходителен, довольно серьезен и в меру разговорчив, не забывал ни о ком из участников, всегда дожидался, если кто-то совсем сильно отставал, беспокоился о самочувствии каждого, и дело было не только в том, что он брал ответственность за группу, пусть это были взрослые самостоятельные люди – Аля думала, что он просто такой человек, который не позволит кому-то страдать и непременно поможет, поддержит, решит любую проблему. Она была знакома с ним всего полгода – а казалось, что почти целую жизнь.

Площадка, отмеченная под место ночевки, оказалась не очень хорошей: с далеких ледников тянуло холодом, с реки – ветром. Вдалеке, над снежными макушками гор в кольце тумана, синел клочок чистого неба, а с востока ползли тяжелые пуховые тучи, похожие на зимние. Огорчив команду новостью о том, что место для ночлега придется поискать получше, Бойков начал спускаться к реке, но вдруг вместе с Ириной остановился: склонившись, она на что-то указывала, а он, присев на корточки, раздвинул густую траву и тоже принялся разглядывать снег.

– Ребятки! – Ирина наконец распрямилась и помахала отставшей группе, но лицо ее было серьезным. – Смотрите под ноги. Что вы видите?

– Ландыши? – предположил Миша, слегка пнув ботинком торчащие из-под земли толстые и широкие листья.

– Сам ты ландыш, это чемерица, – фыркнула Марина.

– Что? Чечевица? Черепица?

– Не надо ссориться, – оборвал их Рома. – Вы лучше взгляните на снег повнимательнее.

На свежем, сыром и хрустящем белом покрове отчетливо виднелись следы. Они кое-где топтались на одном месте, где-то были больше, где-то меньше, но явственно напоминали тот самый, который все видели в первый день: широкая округлая подушечка, пять маленьких пальцев и загнутые бороздки от когтей. Мало того: сперва посчитать их было трудно, но потом цепочка раздвоилась, одни лапы, поменьше, направились в одну сторону, вторые, побольше, – в другую. Возле кустов следы путались, снег был примят и разбросан, толстые стебельки чемерицы – изломаны. Следы уводили к реке, к редкому перелеску, и исчезали в туманных сумерках. Небо медленно окрашивалось в лиловый…

Глава 7. Ошибки прошлого

Георгий Петрович еще недолгое время ходил вдоль цепочек следов, ставил ботинок рядом с разными следами, измерял что-то большим и указательным пальцем, а потом вернулся, серьезный, как никогда:

– Значит, так. Минимум два медведя, а может, и больше, были здесь минут двадцать назад.

Марина ойкнула и невольно схватила рукав стоявшего рядом Антона. Парень взглянул на нее удивленно, но ничего не сказал, а она, поняв, что сделала, смущенно отвела глаза и наткнулась на раздраженный и сердитый взгляд Миши. Тоже нашел о чем думать! – мелькнула у нее мысль, досадная больше из-за своего нелепого поведения, чем из-за его необоснованной ревности.

– …Следы свежие, снег падает медленно и прямо сейчас, река в паре десятков метров. Мишки могут вернуться, и гарантии никакой. Надо уходить, по дороге подумаем, что делать дальше.

– Я предлагаю на полкилометра вернуться назад и чуть-чуть подняться по склону, – высказался штурман Рома, когда все подтянули рюкзаки, грустно вздыхая, и торопливо двинулись подальше от опасного спуска. – Там и ручей был неплохой, и место ничего такое, приличное.

– Утром тогда нам придется пройти больше на те же полкилометра, но лучше полчаса меньше поспать, чем встретить медведей, – согласился Миша. Несмотря на усталость и недовольство новым планом, он убежал от реки первым.

В долине темнело необыкновенно быстро: солнце, ненадолго мелькнув из-за тумана последним лучом, скрылось совсем. Сизым облаком туман спустился в долину, протянулся вдоль реки, подполз почти вплотную к небольшой площадке, которую ребята выбрали для лагеря. Вечерело стремительно, только тонкие лучи фонариков сновали туда-сюда. Марина вызвалась набирать воду, Антон пошел с ней: так сказала Ирина, не ходить по одному и как можно чаще перекликаться по именам. Не совсем шутку про походы в туалет парами встретили сдержанным смешком.

– Кто будет дежурить? – поинтересовалась Аля, подсвечивая Бойкову вторым фонарем, пока он закреплял штормовые оттяжки большой палатки.

– Наверно, мы с Ирой, – отозвался он. – Сегодня сделаем костер и оставим немного от ужина собакам. Будут нас охранять от медведей.

– Вы же говорили, что нельзя подкармливать?

– Да что уж теперь. Все равно вы свои порции не доедаете.

Пока Миша с Ромой ходили за ветками, хворостом и толстыми палками вместо бревен, Аля разложила вещи и коврики в палатке. Руководитель сказал, что придется этой ночью разделиться на две палатки: вдвоем оставаться нежелательно, чтобы никто не бодрствовал один. Сложив всю оставшуюся еду в один рюкзак, его подвесили за репшнуры на более-менее крепкую березу, потом Бойков разжег костер, Ирина взялась за ужин. Слова о том, что нужно создать много света и шума, кое-кто воспринял слишком буквально, и от этого было весело.

– Рома! – крикнул Миша прямо на ухо сидевшему рядом товарищу. – Передай мне хлебцы!

– Держи! – так же громогласно отозвался Роман, и, нарочито громко шурша пакетом, вручил ему добавку. – А может, споем?

– А давай!

Пели, кричали, смеялись, гремели посудой. Аля сперва долго смущалась, но потом, когда Марина втянула ее в круг и заставила подпевать известные дворовые песни, наконец сдалась, и уже четыре звонких голоса разлетались эхом на всю долину и отзывались где-то за хребтом. Едва поужинав и помыв свою и Ирину миску, Антон молча ушел в палатку, одна из собак увязалась за ним, словно осознавая свою функцию охранника, а Ирина у костра обхватила себя руками за плечи и, покачиваясь от холода, задумчиво смотрела на молодежь, прыгающую, хохочущую и до хрипоты горланящую “Кукушку”. В детстве родители не раз брали ее в походы в лес, в небольшие горы или на сплавы по рекам и рассказывали, что природа любит тишину и гармонию, а люди у нее – не хозяева, а гости, и вести себя надо соответственно. Не шуметь, не ругаться, не оставлять мусор и не нарушать изначального спокойствия, чтобы не огорчать тех, кто здесь живет и не показывается людям на глаза. У каждого места есть свои хозяева, которые берегут его от беды и помогают людям, но только при должном отношении и уважении…

Ночь укрыла горы темным покрывалом и легла в долину. Над головой одна за другой загорались яркие звезды, такие большие и светлые, каких никогда не бывает в городе. Сырой и прохладный весенний ветер шевелил выбившиеся из косы русые пряди – поежившись, Ирина заправила их под капюшон худи и вдруг почувствовала, как на плечи опустилось нечто мягкое и теплое, и чья-то рука ласково погладила по спине, заботливо подворачивая длинные полы куртки, насквозь пропахшей дымом костра, табаком и еще неуловимым, тонким ароматом, похожим на хвою. Незаметно вдохнув, она ненадолго задержала дыхание, стараясь оставить в памяти этот теплый и терпкий запах.

– Ты куришь? – с улыбкой спросила Ирина, когда Бойков сел рядом, снял ботинки и протянул озябшие ноги к огню. Костер скользнул по его задумчивому обветренному лицу золотистыми бликами, лишний раз подчеркивая ранние морщины и темные круги под усталыми глазами.

– Отец курил. Это его штормовка, – хмуро отозвался Георгий и подтолкнул к костру еще хвороста. С радостным хрустом огонь набросился на угощение, и золото жарко брызнуло вверх, рассыпаясь искрами. – А я побаловался и быстро бросил, не хотел здоровье гробить.

– А сейчас твой отец…

– Погиб три года назад.

– Прости, – зябко поежилась Ирина и опустила голову, делая вид, что увлечена догорающей палочкой. Рыжий огонек сделался голубым, потом почернел и совсем погас.

– Я десять лет проработал спасателем на горной базе. Были разные случаи, и благополучные, и нет. Но не сумел спасти самых близких, – негромко проговорил Бойков, прищурившись и глядя в огонь. Ира посмотрела туда же и увидела только пламя, но ей на мгновение показалось, что Георгий смотрел в свое прошлое. – Отца, жену, дочку… Они ехали с дачи, и… авария с камазом. Он выскочил на встречку, папа успел развернуться и принять удар на себя, но… не помогло это никому.

– Какой ужас, – Ирина невольно ахнула и прикрыла рот ладонью.

– Мне даже проститься с ними не дали, – хрипловатый голос Бойкова надломленно дрогнул. – Но, может, и хорошо, что не видел.

Он кашлянул в кулак, сжал переносицу двумя пальцами. Ирина, сидевшая совсем рядом, вдруг увидела, как в отсвете пламени блеснули его серые глаза, и поспешно отвела взгляд: вот так близко столкнуться с чужой болью – то еще испытание, особенно если человек не склонен к откровениям.

– Ты поэтому уволился с базы?

– В общем, да, – вздохнул Бойков. – Сначала совсем не мог общаться с людьми и тем более видеть чужие проблемы, но так ведь и одичать можно. А здесь, в горах, получается забыть о себе. Надо думать о других, и на свое горе просто не остается времени. Аля очень похожа на мою Катюшу. Смотрю на нее, а вижу дочку. Такие же глаза, косички, смеется так же, – добавил он, помолчав. – Только… ей было семнадцать.

– Мне очень жаль, – тихо сказала Ирина и, потянувшись, коснулась его руки. Георгий мягко сжал ее тонкие пальцы, замерзшие после долгой возни в ручье, и с грустью посмотрел ей в глаза – долго и пристально.

– Не бери в голову. И прошлым жить не надо. У каждого есть что-то такое, что нужно просто пропустить через себя. Боль делает нас сильнее, но чтобы справиться с ней, совсем другая сила нужна.

– Как же ты справился?

– Сам не знаю, – Бойков со вздохом уронил голову на скрещенные руки. – Просто однажды понял, что нет ничего хорошего в том, чтобы спиться с горя или еще чего похуже. Они живы, пока их помнят. А я… жив, пока есть, ради чего.

– Знаешь, – Ирина заглянула ему в глаза, – может быть, все те, кто нас покинул, точно так же сидят у костра, видят оттуда нас и как бы говорят – мы вас любим, но пока еще не ждем. Поживите, побудьте на этом свете и за себя, и за нас, а как время подберется – приходите, только не торопитесь. А мы будем смотреть на вас и радоваться…

Они долго еще сидели рядом и молчали. Больше того, чем он рассказал, Ирина расспрашивать не решилась, и Георгий просто держал ее прохладные руки в своих, горячих от близости костра, и она с трудом прогоняла комок в горле и наворачивающиеся слезы после его истории. Конечно, и ей было что рассказать, но она не хотела говорить о плохом, особенно теперь, особенно с ним, когда дрогнула и пошла трещиной его собственная оборона. Ненадолго Ира снова вспомнила родителей, двадцать лет проживших душа в душу: мама говорила – неправильно думать, что та самая пресловутая каменная стена – это непременно мужчина. Если ты хочешь помочь человеку, поддержать, подхватить, для этого вовсе не обязательно считаться парой, семьей, даже лучшими друзьями. Достаточно услышать, вовремя почувствовать просьбу о помощи, даже если ее никогда не озвучат вслух: для этого нам даются сердце и внутренний голос. Ирина и сама себя собирала по осколкам, но понимала, что лишиться фантомной любви и неслучившегося счастья – это все-таки не то, что в одно мгновение потерять всех, кто был дорог, и похоронить свою жизнь под руинами жизни близких.

Она осторожно прислонилась щекой к плечу Бойкова, погладила его смуглую шершавую руку, и он тогда опустил голову, словно тоже скрывая настоящие эмоции. От близости огня даже глазам было жарко, Ирина сощурилась и смахнула слезы, набежавшие то ли от едкого дыма, то ли от ее собственной внутренней горечи.

– Спасибо, – снова послышался рядом тихий хрипловатый голос руководителя.

– За что? – искренне удивилась Ирина.

– За все. А главное, за то, что не осуждаешь меня.

– Мы ведь не осуждаем чашку за то, что она бьется, – Ира сжала его руку сильнее и почувствовала, как он отозвался, тоже крепко стиснув ее согревшиеся пальцы. – Если она нам дорога, мы ее склеиваем. Конечно, останутся следы, как шрамы, и она не будет такой красивой, как раньше, но от этого мы не станем любить и ценить ее меньше. Останется память и… какой-то опыт.

Вместо ответа Георгий Петрович крепко обнял Ирину за плечи и почти сразу же отстранился.

– Ладно, я пойду. Нам пора укладываться спать. Завтра подъем в половину пятого. День будет сложным. С утра тебе скину карту, можно дойти километров пять до перевала Фуга, это чуть южнее, и там склон должен быть попроще. Без особой техники пройдется, наверно, часа за три-четыре. Мы пойдем на Геологический, и если все будет хорошо, то вечером или следующим утром встретимся с вами в соседней долине, под склонами у реки Архондон.

Ирина запрокинула голову, сглотнув последние слезы. Там, наверху, видно было только одну яркую звездочку: тучи никак не хотели расходиться, лишь изредка пропуская на небо бледную луну с откусанным краем. Ирина давно уже не помнила, что такое романтика, но почему-то очень не хотелось смотреть в это самое небо снова одной. Хотя она и понимала, что сейчас, перед сложным днем спортивной группы, к которой они с братом не имеют никакого отношения, думать об этом, вроде как, не очень-то порядочно: у руководителя другие заботы, и ему вовсе не до нее.

– Было бы здорово пойти с вами, – сказала она, стараясь, чтобы в голосе не звучало слишком много напрасной надежды.

– Ира, я… – Бойков нахмурился, поскреб в затылке, думая, что ответить, чтобы не задеть эту маленькую, но сильную и смелую женщину. – Я бы с удовольствием, но не уверен в вашей подготовке. Ребята полгода тренировались, умеют ходить траверсом, пользоваться палками и альпенштоком, работать с веревками, страховкой, карабинами, узлы вязать, в прошлом месяце зачет сдавали. Я понимаю, что ты была в походах, но это технический перевал…

– Я понимаю, – мягко улыбнулась женщина, эхом повторив его слова, и, в доказательство, что не обижается, ласково тронула его прожженный рукав. – Сама давно не ходила, а Антон и вовсе первый раз… Нам надо взять кого-то третьего в палатку, да? – ловко сменила она тему.

– Возьмите Марину, если вы не против, – ответил Георгий, немного поразмыслив. Напряжение исчезло: к ее облегчению, он не чувствовал себя виноватым за отказ или очень умело скрывал чувства. – Мне кажется, они с Антоном хотят узнать друг друга поближе.

Ирина рассмеялась и, потянувшись к нему, взъерошила черные с проседью пряди. Георгий прикрыл глаза, покорно вытерпев растрепанную челку, и, перехватив ее руку, приложил ладонь к своей щеке.

– Колючий, – Иринины пальцы ласково пробежались от виска к подбородку, погладив отросшую щетину.

– Да знаю, – вздохнул Бойков. – Неудобно бриться в походах. Постоянно режусь.

– Ну что, спокойной ночи?

– Спокойной, Ириш.

Ее имя прозвучало у него так мягко и нежно, что женщина на мгновение задержала дыхание, остановив в памяти этот теплый и ласковый миг. Руководитель направился к палатке, попутно собирая свою команду, и Ирина, кутаясь в оставленную ей на ночь куртку, долго еще смотрела ему вслед и слышала сказанные усталым хрипловатым голосом слова, в которых сквозь смысл звучали бесконечные стойкость и горечь: “Боль делает нас сильнее, но чтобы справиться с ней, тоже сила нужна… Совсем другая”.

Глава 8. Печали и радости

Всем вместе в одной палатке оказалось довольно тесно: кто-то толкался, устраиваясь поудобнее, кто-то наступил на ногу, то и дело метались и светили в глаза лучи фонариков, и сонная Аля, поворочавшись и так и эдак, уснуть долго не могла. Спустя недолгое время все успокоились и улеглись, и она вдруг осознала, что оказалась рядом с руководителем.

Ей вдруг показалось, что он выглядит необыкновенно задумчивым и печальным, и, если их взгляды ненароком пересекаются, смотрит на нее гораздо дольше обычного. Она тогда сразу же смущалась и отворачивалась, но теперь стесняться было нечего: усталый и хмурый, Георгий Петрович закинул согнутую руку за голову и почти сразу уснул, никому ничего не сказав – и это было на него не похоже, ведь вечерами он всегда интересовался, как дела и самочувствие у каждого, находил минутку-другую, чтобы обсудить с кем-нибудь волнующие вопросы, если такие возникали, и никогда не отказывал в разговорах, даже если очень уставал.

Еще недолго помучившись от неизвестности, Аля неуклюже расстегнула молнию спальника, изловчившись, чтобы ни на кого не упасть, осторожно вылезла, вздрогнула от ночного холода и накинула на плечи первую попавшуюся куртку, которой оказалась штормовка руководителя: он входил в палатку последним. А еще, как оказалось, спал он чутко и нахмурился спросонья, когда она случайно наступила ему на ногу:

– Ты куда?

– Наружу, – прошептала Аля и юркнула на улицу. Бойков молча отвернулся, накрывшись спальником с головой.

Снежок под ногами тихо поскрипывал и сразу же таял: было прохладно, но по-весеннему сыро, пахло мокрой землей и травой, неподалеку от палаток тлело костровище – янтарные отблески то вспыхивали, то почти совсем угасали. Аля подошла и поворошила его палкой. Запахло горьким дымом, в носу защекотало то ли от взлетевшего пепла, то ли от чего-то другого, что теснилось в груди колючим комом и не давало дышать полной грудью, несмотря на свежий и чистый воздух.

Девушка села на бревно у спящего костра, уткнулась носом в воротник штормовки. Вдруг сделалось стыдно перед Георгием Петровичем. Конечно, она бы ни за что не заговорила об этом первой, но он, взрослый и умный человек, наверняка догадывался сам. И тоже молчал, не желая задеть ее робкие чувства.

А может быть, правильнее было бы признаться во всем? Наверняка она бы сгорела от стыда, но стало бы легче сказать правду и услышать правду в ответ. Лучше уж больно, зато честно…

В уголках глаз стало горячо. Шмыгнув носом и стерев ладонью непрошеные слезы, девушка запрокинула голову, рассеянно глядя в сверкающую на низком, черном небе яркую россыпь звезд. Здесь, в горах, они выглядели сказочно красиво, совсем не так, как в городе. Впрочем, здесь все было совсем не так.

Хруст снега и замерзшей травы под тяжелыми ботинками выдал Рому, и, когда он присел на бревно рядом, Аля даже не повернула головы, узнав товарища по походке и несмелым, немного неуклюжим движениям. Рома был старше на два года, но иногда вел себя, как большой ребенок: много смеялся, на фотографиях строил рожицы, сладости поедал за двоих и не умел скрывать своих чувств – Аля сразу заметила, что она ему симпатична, но почему-то даже не обратила на это внимания. И сейчас ей вдруг стало его жаль: наверняка он испытывает то же, что и она, только не взаимно…

Из глубины кармана на жилетке Рома вдруг выудил оставшуюся с ужина конфету и протянул подруге. Это был ее любимый маленький “милки вэй”, и девушка смущенно улыбнулась. Шурша фантиком, разделила угощение пополам, и Рома с очаровательной улыбкой съел свою половинку прямо с ее ладони, липкой от подтаявшего шоколада. От прикосновения его мягких и теплых губ она вздрогнула и невольно напряглась. Рома все понял и отодвинулся. По его лицу проскользнула незаметная тень.

– Тебе не холодно? – заботливо поинтересовался он, положив руку ей на плечо.

– Так. Прохладно.

– Может, пойдем в палатку?

– Нет, – нахмурилась Аля. – Я хотела побыть одна.

– Да? Извини, – он неловко улыбнулся. – А я из многодетной семьи, там вообще нет понятия “побыть одному”. Два брата и две сестры. Гармония.

– Правда? – удивилась девушка. Ей, выросшей с одной матерью, трудно было поверить в большую и счастливую семью. Стоило заикнуться про папу, о мире и спокойствии можно было забыть: мама сразу выходила из себя и вспоминала его нелестными эпитетами. В школе Аля хваталась за любые занятия: и рисование, и вокал, и хореография – все, что угодно, только бы поменьше бывать дома. А у Ромы, видно, все было совсем наоборот – потому он и вырос таким добрым, открытым миру.

– Аль, слушай, – он неожиданно заговорил шепотом, наклонившись к ней и щекоча дыханием ее замерзшую шею. – Потом, после похода, может, сходим с тобой куда-нибудь?

Девушка усмехнулась. У него было столько времени, чтобы позвать ее на свидание, но только в походе он сообразил. Может быть, боялся, что она откажет, и ему не захочется больше ее видеть? Парни на самом деле довольно ранимы.

– Может, и сходим, – она пожала плечами. – Надо только дойти благополучно.

Рома улыбнулся, и на его щеках появились ямочки, а в светлых голубых глазах заплясал радостный блеск. Он даже не обратил внимания, как равнодушно Аля отреагировала на его предложение, и обрадовался только тому, что она не отказала решительно.

– А куда ты хочешь?

– Рома, не знаю, – девушка слегка сжала виски двумя пальцами. – В первую очередь я хочу хорошо пройти поход, чтобы мы все вернулись живыми и здоровыми. А что будет в городе… решим в городе.

Она встала. Парень тоже поднялся, аккуратно взял ее за локти. Смешная и немного неуклюжая в чужой куртке, Аля была такой милой и трогательной, что ему захотелось крепко обнять, оградить от всего, что ее тревожило. Но глаза девушки оставались отстраненными и задумчивыми, она не волновалась рядом с ним, не старалась поймать ответный взгляд. Рома не был пятнадцатилетним подростком, чтобы ослепнуть от влюбленности, но отчаянно не хотел принимать очевидное. Он привык жить с мыслью, что собственными силами и желанием изменить можно все, вот только другие люди в этот круг не входили.

– Алька… – тихо выдохнул он вместе с сизым облачком пара. Она молча подняла глаза, взмахнув короткими выгоревшими ресницами. – Только скажи честно, не мучай ни меня ни себя. У тебя кто-нибудь есть?

Девушка неожиданно рассмеялась и положила руки поверх его рук, точно так же взяв его за локти, как он держал ее. В ту минуту ей больше всего хотелось соврать, чтобы он не питал напрасных надежд, но говорить неправду она не умела. Да и обманывать друзей не могла – а с Ромой, как ни крути, сложилась милая и теплая дружба, которую чувства могли испортить.

– Нет, – ответила девушка. – Никого.

Рома облизнул пересохшие губы. Наверно, в другой момент это смотрелось бы, как попытка флирта, но у него от волнения дрожали колени, и вышло совсем не так, как он хотел бы выглядеть со стороны. Сердце стучало сильно и глухо, отдаваясь шумом в висках, и он на миг зажмурился, чтобы унять дрожь. Выглядеть влюбленным десятиклассником отнюдь не хотелось: в конце концов, в двадцать два года это было просто смешно.

– Так, может быть… – прошептал он, не в силах отвести взгляда от темных и блестящих Алиных глаз. В глубине этой манящей теплоты отражались искорки далеких звезд, и Рома чувствовал, как омут тянет к самому дну. Прикусив губу, он заправил девушке за ухо выбившуюся из косички длинную прядь. Она остановила его руку, слегка сжав запястье, и тысячи мурашек проскользнули по разгоряченной коже.

– Рома…

– Аля…

Он закрыл глаза и неосознанно потянулся к ней, но лишь прохладный ветерок скользнул по губам, не оставив и малейшей надежды.

– Не надо, – выдохнула Аля, и ее тонкие пальцы разжались, соскользнули с его жилетки. – Рома, дорогой, прости, но я не хочу.

С этими словами она зябко обхватила себя руками под курткой и пошла в палатку первой: не хотелось продолжать неудобный разговор, тем более, когда в груди кружились совсем другие чувства. Внутри и вправду было тепло, хотя и немного тесно, и, с трудом протиснувшись между чужих вещей, девушка пробралась на свое место рядом с руководителем. Тот спал неспокойно, то хмурясь во сне, то закусывая нижнюю губу. Аля тихонько прислонилась щекой к его теплому плечу и закрыла глаза.

Что было за душой у этого сурового и замкнутого человека, что видел он во сне, почему никогда не улыбался и не смеялся даже самым забавным шуткам? Аля бы многое дала, чтобы увидеть его улыбку – наверняка такую же добрую и спокойную, как и он сам. Но, как бы ребятам ни было смешно, он их веселья никогда не разделял. Словно закрытая книга, замок без ключа, снежная вершина с высокими отвесными скалами, такая же крепкая, непоколебимая – и недоступная.

Ночь прошла на удивление спокойно: медведи то ли испугались давешних криков, костра и ярких фонариков, то ли просто не интересовались гостями долины – так или иначе, собаки всю ночь проспали, свернувшись клубочками в тамбурах двух палаток, а ребята сначала хотели по очереди дежурить, но в конце концов руководитель, оценив безопасность ситуации, разрешил всем отдохнуть.

Рассвет в долину пришел поздно: солнце долго ползло по хребту перевала, а потом и вовсе скрылось за облаками. Пока не начался снег или дождь, Георгий Петрович планировал хотя бы дойти до склонов, поэтому дежурить и собираться пришлось быстро. Овсянка с вишневым джемом и травяной чай показались всем самым лучшим завтраком на свете: несмотря на раздельную раскладку, Ирина снова вызвалась помочь с дежурством, и пока Георгий Петрович носил воду и убирал последствия вчерашнего костра, она успела приготовить чудесную кашу. Девчонки синхронно позавидовали и все пытались выпросить рецепт, но Ирина только загадочно улыбалась, говоря, что необычного здесь нет ничего, кроме любви. Парни обильно поливали овсянку вишневым джемом, глотали целые ложки, обжигаясь, и собакам оставили совсем чуть-чуть: каша и вправду получилась восхитительной, такой, какая редко бывает в походах: в меру густая и разваренная, в меру сладкая, ни капельки не пригоревшая.

Марина теперь не отходила от Антона, да и тот словно расслабился, стал меньше хмуриться. Все чаще они переглядывались с неуловимыми улыбками, все чаще старались оказаться рядом, даже когда Антон после завтрака пошел собирать палатку, Марина вызвалась ему помочь, ведь эту ночь она провела в той же палатке. Аля довольно усмехнулась, глядя, как рыжим огоньком подруга мелькает по лагерю, словно у нее выросли крылья. Правда – искренние чувства, еще робкие, несмелые, еще толком не определившиеся, всегда похожи на крылья за спиной: даже если не давать себе в них отчета, с ними становится легче, светлее.

А вот своих крыльев Аля стеснялась: понимала, что совершает ошибку уже в том, что позволяет себе их чувствовать…

Метров пятьсот до наиболее удобного спуска к реке прошли все вместе. По дороге по-прежнему оглядывались, разговаривали громче, чем следовало бы, нарочито громко стучали трекинговыми палками по камням. Георгий Петрович свистнул собак, и те изредка мелькали белыми пятнами среди деревьев. Когда наконец удалось спуститься, они принялись бегать вдоль берега, прыгая по камням, и скулить: несмотря на раннее утро, течение уже было довольно сильным, и перейти реку казалось не так-то просто.

– С собаками придется попрощаться, – вздохнула Марина. – Песики, идите домой!

Бойков перешел первым, на подъеме подал руку Ирине, за ней помог подняться остальным девочкам, а парни кое-как справились сами. Неожиданно Антон обернулся и воскликнул радостно:

– Смотрите!

Большая собака, подталкивая носом и лапой мелкую, подвела ее к воде и толкнула вперед. Скуля и подвывая, та потопталась по кромке воды, а потом вдруг прыгнула в воду и поплыла. Течение потащило ее вбок, но она выскочила на берег, отряхнулась, разбрызгивая ледяную воду, и подбежала к руководителю, ласкаясь к ногам. Георгий Петрович рассмеялся и потрепал ее между ушей, а тем временем вторая собака преодолела реку тем же способом, и теперь уже они вдвоем радостно прыгали вокруг ребят и старались получить свою порцию похвалы и ласки. Аля чуть не прослезилась, по очереди обнимая их, мокрых, замерзших, но очень довольных собой:

– Какие молодцы! Надо же, неужели они к нам так привязались!

– Просто мы их кормим, – скептически хмыкнул Миша. – Но дальше не будем. Пусть отвяжутся.

Аля посмотрела на него укоризненно, но в самом начале сложного дня ссориться не хотелось, тем более что руководитель ничего не сказал: он был занят картой, наскоро отмечал контрольные точки маршрута для Ирины и Антона, которые на категорийный Геологический с ними пойти не могли. Было жаль расставаться с этими чудесными людьми, пусть даже ненадолго, но Бойков говорил, что уже к вечеру, в худшем случае – на следующее утро они снова встретятся. Ирина сидела на камне, кутаясь в его штормовку: она поступила очень продуманным образом, перед бродом переобувшись в кроссовки, и теперь ее ботинки были сухими, а день в который раз выдался холодным и сырым, и мокрая одежда не способствовала хорошему настроению.

Наконец Георгий Петрович закончил и вернул Ирине телефон, а она аккуратно свернула штормовку и протянула ему. Ненадолго их руки соединились, Ирина вдруг обняла его, на короткое мгновение прильнула щекой к теплой синей флиске. Он прижал ее к себе, коснулся губами капюшона на ее макушке и, взяв за плечи, мягко отстранил.

– Берегите себя, – прошептала Ирина и улыбнулась. – Мы будем за вас болеть.

– Лучше будьте здоровы, и за нас, и за себя, – пошутил Бойков. – Не рискуйте и проходите осторожно. Ваш перевал несложный, но в горах бывает всякое.

– Созвонимся, если что? – с надеждой Ирина обернулась, но Бойков только пожал плечами.

Парни уже разобрали рюкзаки и пошли вперед, аккуратно взбираясь на камни и съезжая по осыпающемуся склону, а девочки все никак не могли отпустить Иру и Антона, прощались, обнимали напоследок. Сняв с жилетки значок с белой японской рыбкой, Марина прицепила ее на капюшон Антону, а потом встала на носочки и поцеловала его в щеку. Как все темноволосые, Антон легко покраснел, обнял Марину, приподняв ее над землей, та счастливо засмеялась. И уже глядя в спину уходящим девушкам, Ирина тихо произнесла:

– Славные ребята!

– Если бы, если бы, – хмыкнул Антон и пятерней взъерошил волосы. Сестра тревожно обернулась:

– В смысле?

– Не все, – нехотя отозвался он и подкинул гитару на рюкзаке. – Пойдем, Иринка, а то они вперед нас забегут на свой Геологический и ждать будут.

– Нет, Антон, погоди, – Ирина обогнала его и остановила, совсем как в детстве, взяла за обе руки и внимательно заглянула в глаза. Ее голубым льдинкам, вмиг посерьезневшим, невозможно было сопротивляться, и он пристыженно опустил голову.

– Я вижу, что ты их сторонишься, может быть, объяснишь, почему? Нельзя носить в себе обиду, она отравляет нас изнутри, как сильный яд!

– Я не обижаюсь, – вздохнул Антон. – Просто… знаю Мишу Арсентьева с другой стороны. Два года проработали в одном отделе, только меня прошлым летом до начальника повысили, а ему просто оклад чуть подняли. Он на мое место метил и за руку здороваться перестал буквально на следующий же день. А потом я недавно заходил с его компьютера, и он то ли забыл стереть, то ли нарочно хотел меня этим подколоть. Оставил свою почту открытой, а у него там… В общем, наши разработки для одной материнской платы слиты “Гамме плюс”, конкурентам. Фотографии с разных ракурсов, код для запуска, классификация всех ошибок, которые мы исправляли. Короче, я хотел вывести его, но не подумал сразу сфотографировать или переслать себе, а на следующее утро писем уже не было, и я сам давно отпуск взял, и вот Миша ушел, как будто подгадал. Как видишь, недалеко ушел…

Антон опустил голову, стараясь не встречаться взглядом с сестрой, будто это он был виноват в том, что разработки оказались украдены. Компания конкурентов вполне могла сделать нужные детали легче и быстрее работников “Галактики” и выпустить на рынок, и был повод сокрушаться, что семь месяцев работы потрачены впустую, а вывести виноватого на чистую воду уже вряд ли получится: писем и доказательств ведь больше нет…

– Да… нехорошо получилось, – Ирина, прищурившись, смотрела в голубую туманную даль, но ребята уже скрылись за поворотом и видно их не было, а досматривающие последние утренние сны горы были неразговорчивыми собеседниками. Антон раздосадованно пнул камушек, и тот плюхнулся в реку.

– Ладно, пойдем. Время и правда не ждет. А он… пусть это будет на его совести. Все равно правду надолго не спрячешь.

Ира, открыв карту, пошла вперед, но разговор не клеился, и путь уже не казался таким легким, как прежде. Неловко становиться свидетелем чужой ссоры, особенно когда она долго держалась в тайне. Непросто становиться первым, когда долго кто-то шел впереди или хотя бы рядом, и указывал путь. Без Бойкова Ирина чувствовала неуверенность, хотя по навигатору ориентироваться было не так уж и сложно, а без ребят стало подозрительно тихо и пусто: не было слышно звонкого смеха Марины и вечного ворчания Миши, к которому все уже относились с пониманием и снисхождением, не шутил Рома – редко, но метко, не подходила с философскими разговорами о жизни Аля, и так не хватало того, чье присутствие стало уже привычным, с кем было так хорошо, безопасно и спокойно. К молчанию брата Ирина давно привыкла, к разговорам с собственными мыслями – тоже, но теперь, ненадолго почувствовав тепло и молчаливую, но такую надежную заботу другого человека, она заранее по нему скучала и со смущением ловила себя на этой странной мысли. А о том, что будет, когда поход закончится и Москва закружит их, разбросает по разным веткам метро, затянет в водоворот работы, рутины и собственных проблем, она предпочитала пока не думать. Счастьем надо наслаждаться, пока оно есть.

Антон шел рядом, держась чуть позади. Ирина была старшей, и он доверял ей безоговорочно и всегда слушался, хотя разница между ними была не такой уж и большой – всего восемь лет. Мамы не стало, когда Ире было тринадцать, а ему пять, и она, хоть и долго еще оставалась прежней нескладной, тревожной и многого не знающей девочкой-подростком, быстро повзрослела, посерьезнела, стала терпеливой, понимающей и очень заботливой. Конечно, маму заменить она не смогла: на это не способна ни одна женщина на свете, но за всю свою житейскую мудрость, за помощь с учебой, поступлением, за всю поддержку, свет и тепло в жизни Антон был благодарен Ире. Отец занимался ими мало: после смерти жены с головой ушел в работу, очень ее любил и не мог другими способами заглушить боль, но семью по-прежнему обеспечивал, чтобы у детей “все было”. А не было у них самого главного… И они держались друг за друга, как за крошечный спасительный островок в большом и равнодушном мире.

Когда Ирина вышла замуж, она много говорила с братом о любви, но именно такой любви, о которой она так часто рассуждала и мечтала, у нее самой не сложилось, а Антон стал очень разборчив и почти перестал смотреть на девушек, ища ту единственную, которая будет похожа на сестру мудростью, теплотой, нежностью и в то же время внутренней силой. Он не верил в то, что девушка должна быть слабой: слабость не красит никого, только не дает жить по-настоящему. Перед глазами снова и снова всплывал образ Маринки, рыжей искорки: да, на сестру она совсем не походила и близко, но что-то в ней было такое, что снова заставило его улыбнуться. Она умела смешить и смеяться, знала множество историй на все случаи жизни, но также умела и слушать, стойко терпела дискомфорт, а потом и настоящую боль – как-то на привале, когда она просила у Али пластырь и бинты, он случайно увидел, что ее ступни растерты до крови, а она не пожаловалась ни словом, ни несчастным взглядом. А когда ее сухие обветренные губы коснулись щеки и она отдала ему свою “удачливую” рыбку… Антон сомневался больше из-за прежних запретов, но не мог отказаться от привычки и так же легко впустить Марину в свою жизнь, как она впустила его в свою.

Но с другой стороны – сердце всякий раз глухо билось о ребра и падало вниз, когда он смотрел в ее глубокие зеленые глаза. А это что-то да значило.

– Ты чего там насвистываешь? – обернулась вдруг Ирина, легко вскочив на большой замшелый камень. Солнце освещало ее маленькую стройную фигурку со спины, ветер играл выбившимися из косы светлыми прядями, и Антон вдруг смутился, как будто она прочитала его мысли.

– Ах, какая же ты близкая и ласковая, альпинистка моя, скалолазка моя, – пропел он строчку Высоцкого и, подкинув рюкзак на спине поудобнее, догнал сестру, будто идти стало вдвое легче.

– Ей бы понравилось, как ты улыбаешься из-за нее, – посмеялась Ира. – А споешь ей, когда встретимся?

– Спою! – решительно тряхнул кудрями Антон.

Глава 9. Путь к перевалу

Когда команда только собралась, еще перед зимним походом, Але казалось, что пять человек – это вполне достаточно. Однако незаменимые люди все-таки существуют: без Антона и Ирины стало намного тише и мрачнее, как будто вечером в подъезде кто-то выключил лампочку. И несмотря на то, что Антон был незаметным и неразговорчивым, а у Иры голос не отличался громкостью, без них будто бы команда была уже не та. С одной стороны, Алька втайне порадовалась тому, что руководитель снова идет один и молча, а значит, с ним можно поговорить, но с другой – от нее не ускользнуло, как минувшим вечером они вместе сидели у костра, и как, прощаясь ненадолго, Бойков поцеловал Ирину, – а теперь казалось, что ее не хватает рядом с ним, настолько они были похожи и противоположны одновременно.

Насколько часто и светло улыбалась Ирина, настолько же спокоен и серьезен оставался Георгий Петрович. Насколько она была открытой и щедрой на эмоции, настолько же он был закрыт и сдержан. Насколько она смотрела на все вокруг с юношески-наивным изумлением и восторгом, настолько же он излучал надежную уверенность – они познакомились всего два дня назад, но с первой встречи дополняли друг друга, как паззлы, как инь и ян, и Аля с удивлением ловила себя на том, что совсем не против такого расклада… Хотя в глубине души, может быть, совсем немного она Ирине завидовала.

Этими мыслями она наполовину в шутку, наполовину всерьез поделилась с Мариной, разумеется, умолчав о том, что чувствовала сама, думая о руководителе. И добавила про Антона, что, кажется, из всей группы только Марина ему по-настоящему симпатична. Но ответить та не успела: Миша, обогнав их и не оборачиваясь, сердито бросил через плечо:

– Конечно, Антон с нами не хочет общаться. Он же почти преступник.

– Ого! Как так? – в один голос воскликнули девушки. И если Але просто казалось, что Антон, хоть и замкнутый, но добрый и спокойный парень, ну никак не может быть преступником, то в голосе Марины послышалось возмущение.

– Мы с ним коллеги… были раньше, я до похода из “Галактики” уволился и вот взял отпуск, небольшую передышку перед новой работой. В “Галактике” мы с Антоном в одном отделе работали, только я был его начальником, а он… ну, это… завидовал, что я младше, а уже поднялся выше. Но это, наверно, потому, что я был на стажировке еще там, а он позже пришел, по резюме. Специалист он классный, конечно, любую ошибку в коде видит, как сканером, и почти всегда знает, как исправить. Но сами видите, какой замкнутый и медлительный – начальство это не особо одобряет.

Девушки с улыбкой переглянулись и покивали с задумчивым видом: они обе были так далеки от программирования, что восхищаться могли даже умением устранять неполадки.

– А почему ты на него так сердишься? – неуверенно поинтересовалась Марина.

– Да я не сержусь, просто дело иметь не хочется, – поморщился Миша. – Как бы объяснить… Понимаешь, мы вместе работали над одним проектом. Там были детали для техники, в частности, новая материнская плата для мощного компьютера, если простым языком. И он скинул своему другу фотографии этой платы с разных ракурсов и обсуждал с ним код для запуска и ошибку в нем, над которой мы почти полгода бились. А друг его работает в “Гамме плюс”, это конкуренты наши.

– Да ладно! Это же очень серьезно…

– Серьезно, – вздохнул Миша, нахмурившись. – Я потому и ушел, что не хочу дальше вместе с ним работать. Попросил как-то написать с его телефона шефу и случайно наткнулся на ту переписку. А доказать никак не получилось бы: его мобильный, его собственность…

Бросив взгляд на Марину, он увидел, как замкнулись и посуровели ее мягкие добрые черты. Она шла молча, почти зло стуча палками по камням, и даже прибавила шаг. Аля тоже больше не задавала вопросов, хотя в рассказанное верилось слабо. Всегда трудно поверить в плохой поступок неплохого, в общем-то, человека – да и в целом трудно поверить в плохое, пока не столкнешься с этим сам и не поймешь, что действительно люди часто друг в друге ошибаются. И с этим ничего не поделаешь, это жизнь, которая никогда не делится однозначно на черное и белое, плохое и хорошее, на “можно” и “нельзя”...

Шедшая впереди троица, старательно делая вид, что не было невеселого разговора, играла в “П”: знаменитую игру туристов на привалах или легких участках.

– Потемнело. Посыпало, – начала девушка. Парни с интересом обернулись в ее сторону. Маринка была профессионалом любой игры в слова.

– Снег? Ночь?

– Снегопад? – добавил Рома.

– Плохо, – покачала головой Марина. – Поблескивают по порядку.

– Звезды?

– Почти, – кивнула та. – По порядку.

– Созвездие, – вставил Бойков.

– Правильно, – улыбнулась она его догадке. – Продолжаем… Пара, побольше, поменьше.

– Созвездие Большой медведицы? – уточнил Миша.

– Поменьше, – Марина неопределенно поводила руками в воздухе.

– Малая медведица?

Она шумно вздохнула и закатила глаза.

– Поменьше!

Все захохотали так, что мелкие камни под ногами с грохотом осыпались вниз.

– Положено погулять, поводок. Полает… – в отчаянии выдала Марина.

– Собака! Созвездие собаки? Такое есть? – удивился Рома.

– Почти, поменять пол, – Марина фыркнула, и все снова засмеялись над неловким замечанием.

– Собака мужского рода? Кобель? – брови Ромки поползли вверх. На этом его познания астрономии и астрологии заканчивались.

– Похоже, побольше!

– Созвездие Большого Пса, – наконец догадался Бойков, обернувшись, и все разочарованно взвыли: такой восхитительный триумф! Филологу Марине было проще всего, однако и она порой “срезалась”, загадывая слишком простые слова. Так и сейчас: она прошептала что-то на ухо Роме, а тот фыркнул от смеха и спросил:

– Ты уверена?

– Ну да, а что? Нормальное слово!

– Нормальное, но слишком простое. Я его двумя существительными могу объяснить.

– Давай, проверим, на что ты способен, – подколола девушка.

– Переноска пострадавшего, – сказал Рома, недолго думая, и Миша сразу же угадал “носилки”, а Марина сердито хлопнула себя по лбу, через один круг сказала, что ей надоело, и присоединилась к Але, которая развлекалась тем, что пыталась научить собак приносить палочки. Палочек между рекой и лесом было хоть отбавляй, а вот сообразительности и обучаемости у собак – ни грамма. Они делали вид, что бегут за палкой, но моментально увлекались чем-то более интересным: лезли в воду, нюхали камни, находили что-то съестное.

Неожиданно та, что помельче, остановилась, потянула носом воздух и заскулила. Аля вздрогнула, встревоженно посмотрела на Марину, но и той резко сделалось не по себе. Через минуту большая собака присоединилась к мелкой, и теперь они скулили на пару, бегая большими кругами. Георгий Петрович свистнул, вынул из кармана печенье и разделил его между собаками, но те не притронулись к угощению и разволновались только сильнее: пробежав еще метров тридцать вперед, они вдруг остановились и громко залаяли, перебивая друг друга.

Впереди поднимался завал: река в этом месте его огибала, резко петляя вправо и омывая огромные осколки когда-то рухнувшей скалы, теперь затянутой мхом и прикрытой непроходимым буреломом. Собаки надрывались, выли, скулили, но упрямо отказывались идти дальше. Солнце поднялось достаточно высоко и хорошо его просвечивало, как вдруг среди густых ветвей что-то шевельнулось, и явственно послышался треск.

– Ух ты! – бросив треккинговые палки, Миша рванулся вперед.

– Стой, ч-черт! – вдруг прошипел Бойков и, как был, с рюкзаком, кинулся следом. Одним прыжком оказавшись возле Миши, он схватил его за куртку, но не удержал, поскользнулся, и оба упали. Прямо за ними обрушились камни, послышался короткий плеск и тихая Мишина ругань…

С минуту их не было видно, но Аля, точно приросшая к месту, даже боялась сделать шаг. Однако Бойков быстро поднялся, потирая ушибленную руку и, по-прежнему держа своего незадачливого участника за куртку, оттолкнул его назад, себе за спину.

– Э-э-эй!

Его голос прокатился звучным эхом, словно пронесся по всей долине, и ребята поняли, подхватили:

– Эге-ге-ей!

– Ау-у-у-у!

– Мааа-мааа!

– Ну, “мама” – это, конечно, перебор, – усмехнулся Георгий Петрович, когда они вернулись к остальным. – Давайте, отходим.

– Что это? – дрожащим голосом прошептала испуганная Марина.

– Кто-то большой и голодный. Он там что-то ест. Наверное, один из наших вчерашних медведей. Давайте поднимемся прямо здесь, – руководитель оценивающим взглядом скользнул по ближайшему кулуару и, немного раскидав ногами ветки и сушину, сошел с тропы. Парни пошли первыми, Марина сердито оттолкнула Мишину руку, когда он попытался ее подстраховать, а Аля, обернувшись в последний раз на долину и то страшное место, вдруг увидела, что от места ночевки они ушли заметно далеко на север, и белые снежные склоны четырехтысячников виднеются совсем близко, так, что, кажется, дойти можно за пару часов. Солнце сверкало изумрудным льдом на далеких неровных пиках, и трудно было отличить, где заканчивается ледопад и начинается река…

– Георгий Петрович, а помните, к нам водитель вчера подъезжал, – с трудом пытаясь унять бешено стучащее сердце, Аля догнала его, сложила палки альпенштоком и принялась карабкаться следом, скользя ботинками по влажной траве и глине. – И сказал, мол, “ледник не ходи, беда будет”?

Прямо в этот момент на нее сверху посыпались мелкие камушки и песок. Не отвлекаясь от траверса, Бойков обернулся через плечо:

– Ну и что?

– Мы подошли очень близко к ледникам, – тихо сказала девушка и опустила голову, делая вид, что увлечена склоном: вряд ли Георгий Петрович настолько суеверен, что поверит словам первого встречного…

– М-да, есть такое, – откликнулся он совершенно неожиданно, ненадолго остановившись и посмотрев вдаль, налево, где на высоте белел снег. – Но пока ничего страшного не случилось. В конце концов, это мы пришли к нему в гости и чуть не помешали.

Больше предполагать Аля не решилась, да и бояться становилось стыдно, особенно когда рядом была команда и надежные охранники-собаки. Бойков все-таки скормил им печенье из своего пайка, и те, довольные жизнью и быстро забывшие про медведя, скакали по травянистому склону не хуже горных козлов. Ребята шли широким траверсом, периодически сменяя первого, и хотя технически это было сравнительно нетрудно, сложным оказался сам склон: градусов сорок крутизны, вдобавок поросший травой и не высохшей с утра росой. Первый проделывал тропинку-карниз, с силой вбивая во влажную землю тяжелые ботинки; на траве было скользко, на глине – чуть проще, разве что слегка перевешивали набок рюкзаки, и приходилось посильнее вгонять в склон трекинговые палки.

Аля плелась в хвосте уже достаточно долго, и вскоре ей это наскучило. Перед глазами покачивались цветные пятна рюкзаков и курток, чуть ли не в лицо осыпалась земля из-под чужих палок, постоянно кто-то устало сопел спереди, да еще и никаких красивых видов, кроме травы, кустов и колючих зарослей, нельзя было разглядеть.

Весна в горы приходила медленно: в городе уже зеленели деревья, а здесь – кусты были только чуть тронуты зеленовато-золотистой дымкой, клейкой, пахучей, почти прозрачной. Под ногами изредка попадались мелкие желтые цветы, похожие на лютики, и сквозь прошлогоднюю пожухлую траву пробивалась молодая, свежая, сочная. Впереди виднелся низкий горный лес: серые деревья с изогнутыми книзу стволами, колючими ветвями, цепляющимися за землю.

– Все, ребятки, привал, – наконец объявил Георгий Петрович, сбросив рюкзак и с облегчением опустившись на него сверху. Рюкзак поехал вниз, и, удивленно приподняв бровь, Бойков нацепил его обеими лямками на ближайший пенек. Аля упала рядом и закинула руки за голову, глядя в низкое серое небо. Как хорошо сидеть на склоне! Недалеко внизу шумела река, шипя и пенясь на небольших порогах, едва уловимый ветер шевелил первые зеленые листочки, больше похожие на светлую клейкую дымку. В горы весна приходит позднее, и оттого она свежее и желаннее здесь, на высоте больше километра, где каждый десяток шагов вверх может обернуться внезапным снегопадом, а чистый воздух наполнен одновременно сладостью и горечью сотни ароматов.

Этот склон они траверсировали достаточно бодро. Перевал Геологический должен был стать изюминкой, первопроходом, ни одного отчета по северному подъему так и не нашли, и поэтому, окрыленные будущим успехом и вдохновленные его кажущейся простотой, все с пяти утра быстро шагали по лесу, переправлялись через речку и вот, наконец, поднимались на склон. Он не выглядел легким уже с первых шагов. В один миг земля резко вздыбилась под ногами, принялась осыпаться, шурша песком и мелкими камнями прямо в треккинговые ботинки, зашнурованные неплотно ради профилактики мозолей. Все впятером сгрудились на пятачке, мало-мальски пригодном для отдыха, потому что только на этом месте вещи не улетали вниз.

Аля устало прислонилась щекой к шершавому стволу неопознанного дерева. Кора была теплой и сладко пахла. Пока Рома сверялся с маршрутом, Миша с Мариной спорили о том, что это она такое, собственно, обнимала.

– Это что, березовый сок? – осторожно подцепив пальцем светлую и тягучую каплю, образовавшуюся на сломе коры, Марина с самым задумчивым видом лизнула ее и нахмурила светлые выгоревшие на солнце брови.

– Смола какая-то, – Миша на полном серьезе повторил это действие, и лизать кору отправились все остальные, кроме руководителя, который, усмехнувшись, не стал пресекать пять минут баловства. Аля тоже попробовала, не понравилось. И никаких научных догадок не принесло.

– Так это береза, – возразил Рома. – Откуда тут смола…

– Береза, не береза, а вот мы с вами дубы, – вдруг подал голос Бойков, оторвавшись от карты. – Промахнулись мимо Геологического метров на пятьсот. Вперед не вариант, – он окинул взглядом колючие заросли, больше похожие на живую изгородь, чем на дикие растения, – вниз тоже, там медведь. Предлагаю подняться выше этих колючек и посмотреть уже там.

– Может, по азимуту пройдем? – загорелись глаза у Мишки.

– Давай, попробуй, – устало хмыкнул руководитель. Судя по голосу, ему основательно надоели попытки участника пререкаться и предлагать что-то свое, но совершенно безумное. Миша рьяно подхватил с земли рюкзак и вломился в колючие заросли, но только поцарапал щеку и вернулся обратно. – Тут недалеко, траверсом метров триста, а там, судя по карте, должно быть какое-то плато.

– Так это не Геологический? – у Маринки уголки губ огорченно опустились.

– Нет. Медведь сорвал наши планы. Мы должны были вдоль реки еще пройти, а потом там подниматься по четкой тропинке, но лучше отсутствие тропы, чем медведь, – нахмурился Бойков и первым встал под рюкзак, слегка присев и подкинув на спине груз в двадцать килограмм. – Все, кончай привал. Через триста метров разберемся. Аля за мной, Миша замыкающий.

– Чего это я замыкающий? – обиделся Миша.

– Потому что слишком быстро бегаешь. Где мы тебя потом искать будем, если потеряем из виду?

Надев на запястье резинки от обеих трекинговых палок, Аля сложила их в одну. Еще на тренировке по склонам их учили передвигаться с помощью импровизированного альпенштока, упираясь одним концом в землю под углом, а на другой – своим весом. Этот способ был очень действенным в горах. Переход через перевал грозил оказаться очень сложным, если вся дорога будет в таком же духе. Аля сверилась с маршрутом, включив экран телефона, и заметила, что до условного перевала действительно еще довольно далеко, а они поднимались по некой не отмеченной на карте тропке метрах в пятистах от изначально отмеченного склона.

Глава 10. Ничего не бойся

Рома смотрел на карту на экране телефона так сосредоточенно, будто там должен был появиться новый маршрут сам. Они с Георгием Петровичем потратили больше месяца на то, чтобы убедиться в реальном отсутствии отчетов по перевалу Геологическому и его окрестностям, опросить знакомых туристов, пешеходников и горников, и понять, что прокладывать путь придется самостоятельно, опираясь только на спутниковые снимки. В реальности же все оказалось гораздо труднее: мало того, что склон был нехоженый, так еще и неправильный. Геологический должен был быть либо несложным, либо небольшой категории трудности, но чем дольше они поднимались, тем круче становился склон, и казалось, что вот уже скоро приличная тропинка закончится совсем, и тогда не помогут даже палки, сложенные альпенштоком.

После первого привала, на котором уже съезжали по склону рюкзаки под весом сидящих, Рома не раз замечал, как поскальзываются и падают, шепотом ругаясь, девушки, как периодически боль пронизывает собственные ступни, которые слишком сильно напрягаются на крутом склоне. Рюкзак иногда ощутимо перевешивал, но, в который раз подбросив его на спине и ругнувшись, Рома увидел, как рядом по мокрой траве карабкается Алька, стиснув зубы и почти прильнув к склону на четвереньках. Палки давно болтались на ее запястьях бесполезной конструкцией, а она, то и дело соскальзывая на метр-другой, цеплялась за траву, землю и воздух, но не останавливалась и даже улыбнулась, поравнявшись с ним.

Он подтянул ремешки на каске и ободряюще подмигнул девушке в ответ. Мог бы все отдать за еще одну такую улыбку, даже если бы весь поход состоял из таких вот склонов – он был бы непрочь их преодолевать, если бы знал, что Аля будет вот так же ему улыбаться и забавно краснеть, когда он станет ей подмигивать… Эх.

Но Аля думала вовсе не об этом. Сбивая коленки и пальцы о камни и скользя по мокрой траве, она представляла себе Ирину на этом же перевале: что бы она делала, как бы себя вела? Вряд ли ей сейчас было дело до разговоров с ними, но – так ли неуклюже она бы смотрелась, так ли часто останавливалась, чтобы отдышаться, так ли часто смотрела на время ,ожидая следующего привала? Те, кто нам нравится, всегда кажутся идеальными, но за красивой картинкой улыбки и смелости не всегда получается разглядеть страх, боль и отчаяние, которое по-настоящему сильные люди умеют скрывать. Сила – в тишине, в помощи ближнему, в терпении и преодолении трудностей не напоказ, а просто потому, что так нужно, понимание, что кому-то может быть хуже, чем тебе, и умение в нужный момент подхватить, поддержать, приободрить.

В очередной раз ткнувшись лицом в склон и больно ударившись локтем о камень, Аля заскулила. Перед глазами поплыли темные круги, и она прикусила губу, ругая себя беззвучным шепотом: “Держись! Не смей!” – что именно “не сметь”, она и сама не знала. Держись, не реви, не падай, не доставляй никому новых проблем. Будь сильной… А как это – сильной, если давно потеряна вера в себя?

Прямо в лицо девушке посыпался снег вперемешку с мелким крошевом камней. Марина, шедшая сверху, оступилась, поскользнулась и повисла на треккинговых палках, судорожно ища ногами опору. Снизу Аля видела только ее ботинки, перепачканные грязью: те скользили по мокрой траве, безуспешно пытаясь встать поудобнее. Бойков кое-как подобрался к ней и подставил обе палки ей под ботинок.

– Стой! – крикнул он, не оборачиваясь, но Аля с Ромой и Мишей остановились и без команды: минутка перерыва – тоже перерыв.. – Мариночка, ты как?

– Все в порядке. Оступилась, – сквозь зубы прошептала та и без сил прислонилась к склону. Выждав минуту-другую, Георгий Петрович шумно выдохнул и молча подтолкнул ее наверх. Ребята уже не шли, а лезли, упрямо передвигая трекинговые палки в качестве единственной страховки, которая у них осталась. Вокруг попадались только камни, снег и ужасно скользкая трава: веревку цеплять было не к чему. Рюкзак за спиной ощутимо перевешивал; в одно мгновение, оступившись, прямо как Марина, Аля почувствовала, что заваливается назад, и судорожно вцепилась в пучки травы, всем телом прижалась к почти отвесному склону, прикусила губу. Только бы не упасть, только бы не сорваться! Пальцы так крепко стиснули траву, что пучок вырвался, и теперь Аля держалась на одной палке и одной ноге. Слезы обожгли уголки глаз, мокрыми и холодными дорожками побежали по щекам. Дыхание вырывалось из груди с неприятным свистом, она так устала, будто пробежала марафон. Вот тебе и перевал – изюминка маршрута, вот тебе и отрезок без отчетов…

– Александра, воткни обе палки в землю! – крикнул Георгий Петрович сверху. Он уже забрался на небольшое узкое плато между кулуаром и скальными сбросами, втащил на эту же площадку Марину, и та полулежала на рюкзаке, то ли смеясь, то ли судорожно всхлипывая. Аля слегка размахнулась, балансируя на одной ноге, и послушно воткнула палки; запутавшись в траве, они сделали своеобразную подвижную станцию. Можно лезть дальше. Уже на четвереньках, пачкая коленки и яркую оранжевую штормовку, то и дело прижимаясь к склону и пытаясь отдышаться, она кое-как влезла на площадку к ребятам, рухнула на рюкзак и, обернувшись, пришла в ужас и восторг одновременно.

Колючие кустарники и приземистые деревья остались позади, и взгляду открывались каменные громады, припорошенные снегом, как сахарной пудрой. Река извивалась далеко внизу и теперь казалась тоненькой голубой ниточкой, разделившей два горных хребта... и жизнь на "до" и "после". Слегка разреженный воздух колол легкие, влажным весенним морозом прихватывал щеки и лоб. А еще он был вкусным. Таким сладковато-терпким, немного горьким, похожим на вкус хвоинки во рту. Маринка рядом вдохнула полной грудью и закашлялась, смеясь. Аля улыбнулась, понимая ее каждой клеточкой души и тела, приложила к губам горсть чистейшего горного снега. Родниковая вода закончилась у них после завтрака, а набирать еще не стали, рассчитывая пройти перевал за пять-шесть часов. День давно перевалил за середину, и солнце уже не освещало мягким золотом белоснежные макушки гор. Холодало, снизу поднимались облака и тянуло ветром…

– Если там наверху такая же... кхм, такой же склон, нам придется вызывать МЧС, – сказал Бойков. Он стоял чуть выше группы у скал, обмотавшись веревкой через плечо и взяв под мышку два ледоруба, свой и Мишин. – Мы тут убьемся к чертовой матери, если не слезем или в течение пары часов не найдем нормальный подъем.

– А где же Геологический? – устало спросил Миша. Они с Мариной вместе вцепились в одну и ту же березу, но теперь им было не до смолы и не до сока. Слезы у Марины уже высохли, но и настроение лучше не стало. Аля снова сверилась с маршрутом и почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

– Четыреста метров, – прошептала тихо и подняла глаза на руководителя. – Георгий Петрович, мы уходим. Неужели не поднимемся?

– Я ничего не буду обещать, – серьезно отозвался руководитель. – Поднимемся, скорее всего, но вот как – это уже другой вопрос. Удобного прохода, как вы понимаете, здесь нет.

Штурман Рома с ним вместе склонился над картой, но оба понимали, что это группе не поможет: чем дольше они будут глазеть на неправильный маршрут, тем больше группа потеряет времени, а его и так в обрез. Когда стемнеет, придется прекратить подъем и всякое движение: на подобном склоне высока вероятность камнепада. А если группа не поднимется до темноты, не поставит палатку и хотя бы не поймет приблизительно, как добраться до Геологического, то придется переживать холодную альпинистскую ночевку.

Георгий Петрович прошелся до кулуара, насвистывая, перегнулся через каменистый край. Перейти его с рюкзаками и без сил не было никакой возможности. Веревка, служившая слабой страховкой, разматывалась, и Аля наступила на нее ногой, чтобы хоть как-то дать ему понять, что пора остановиться.

– Надо сходить на разведку, – решил он, вернувшись. – Может быть, дальше будет адекватный склон. Рома, Аля, бросайте рюкзаки, за мной.

Сразу же радость вспыхнула ярче усталости, боли и прочих чувств: он взял ее, отметил, разрешил помогать! Больше всего Але нравилось чувствовать себя полезной и нужной, и она побежала к кулуару едва ли не вперед руководителя, но тот словно не торопился: оставив веревку, раздал своим помощникам ледорубы, на всякий случай захватил самый длинный десятиметровый репшнур и махнул:

– Идем.

– Контрольное время? – крикнула Маринка вслед, опомнившись.

– Два часа!

Идти без рюкзаков было так легко, что шагалось чуть ли не вприпрыжку: разве что, боясь оступиться на скользкой траве с редкими вкраплениями снега, ребята держались аккуратно. Георгий Петрович шел спереди, опираясь одной рукой на ледоруб, раздвигал колючие ветки и придерживал их, пропуская ребят, проверял на прочность снежные карнизы и проходил первым. На одном изгибе он и сам сорвался; Аля испуганно вскрикнула, но парой метров ниже он легко нашел опору и впредь шел еще медленнее и осторожнее. Снежные и скальные сбросы попадались все чаще, тропинка, едва заметная среди травы и колючих кустов, порой исчезала совсем, и Аля сама то и дело поскальзывалась, падала. Рома успевал ее ловить, но долго идти так, конечно же, нельзя – Георгий Петрович то и дело качал головой, а спустя полчаса хода вдруг сказал:

– Давайте присядем.

Аля села рядом и тревожно заглянула ему в лицо: он рассеянно хмурился, рисуя на снегу острием палки. Этот склон был не лучше, а в чем-то даже труднее того, по которому они уже поднимались несколько часов: здесь было больше снега, гуще заросли, слабее опора камней: нет-нет да и попадались живые. Ребята и сами понимали, что разведка не принесет хороших результатов, но спорить с руководителем никто не стал.

– Надо возвращаться, – добавил Бойков. – Ничего лучше уже не будет.

В его голосе прозвучали плохо скрываемые обреченность и усталость. Он и сам был не рад сложившейся ситуации, не любил рисковать понапрасну, считал, что в походах эмоции и впечатления хороши, когда они положительные. А слезы, боль и трудности, конечно, закаляют, но не добавляют желания встретиться с горами снова.

– Будем идти, как до этого шли? – несмело спросила девушка. Он молча кивнул. Взъерошил волосы и, недовольно крякнув, повернул обратно.

Неожиданно впереди шевельнулись и громко захрустели ветки. На открытый склон вышел медведь. Для него не составило ни малейшего труда подняться по крутому взлету, пройти колючие заросли и скользкий снег – горы были его домом, родным и привычным, а вот что здесь делали чужаки в ярких штормовках – это еще предстояло выяснить.

Воздух одним махом выбило из груди, сердце ухнуло в бездонную пропасть. От страха ноги сделались ватными и подкосились, девушка упала на колени и задохнулась, не в силах даже закричать. Крик скребся в горле, но ее словно парализовало ужасом.

– Аля! Быстро вставай! – сзади послышался знакомый голос руководителя. – Встань и распахни куртку. Рома, ты тоже. Вот так…

Она сама не знала, как и почему смогла послушаться, подчиниться. Он говорил шепотом, но так спокойно и уверенно, что опасность будто отступала сама собой – хотя огромный, скользкий и липкий страх никуда не делся, и ноги по-прежнему подкашивались, а сердце забыло, что надо биться. Но тем не менее Аля нашла в себе силы сделать все то, что он сказал.

Георгий Петрович осторожно и медленно шагнул вперед, раскинул руки, заслонив насмерть перепуганную Алю и оцепеневшего Рому. Секунду-другую человек и зверь стояли друг напротив друга, и тишина, страшная, осязаемая, колючая, остановила время.

– Аля, – снова послышался шепот Бойкова. – Медленно присядь, сорви травинку и дай ее мне. Только очень медленно.

Земля вновь пошатнулась, но девушка смогла устоять на ногах и выполнила просьбу. Руководитель зажал травинку большими пальцами и поднес ее к губам.

– А теперь кричите. Оба!

Резкий свист пронзил мертвую тишину, и тогда Аля, зажмурившись, закричала что было сил. Крик рвался наружу, звеня в ушах эхом, голос быстро сорвался, но, едва вздохнув, она кричала снова и снова и очнулась, лишь когда Георгий Петрович крепко встряхнул ее, взяв за плечи. Вцепившись в его куртку, она долго еще дрожала и никак не могла отдышаться. Горло саднило, но от страха она почти не чувствовала боли – только сердце бешено колотилось, ломая ребра изнутри, словно вспомнило о своей работе только теперь.

– Все, Аленький, все, он ушел. Пойдем скорее, – так же крепко и надежно взяв ее за руку, Бойков пошел первым, и Аля покорно поспешила за ним, поминутно оглядываясь. Разломанные кусты больше не шевелились, вокруг снова стало тихо, только хрустел снег под обувью. Пережитый кошмар казался выдумкой, но следы и бороздки от когтей на склоне говорили об обратном, да и боль в горле была вполне настоящей.

Когда они вернулись, настроение в оставшейся части группы царило весьма упадническое. Миша с Мариной сидели, стараясь не касаться друг друга, на краю скалы, и Аля почти физически ощущала, как всем холодно: сама уже девять часов лезла в мокрых штанах после переправы, и шансов высушиться не было ни малейших, а ветер и снег, который становился все более глубоким и сырым, сухой одежде не способствовали. Рома задумчиво отщелкивал карабины от ее рюкзака, пытаясь в шутку укусить этим карабином за нос Марину, собака обследовала окрестности в радиусе пяти шагов, то и дело скатываясь на метр-другой по мокрой траве и поскуливая.

– Новости неутешительные, – рассуждал Бойков, сворачивая веревку на вытянутой руке. – Справа кулуар, через который мы не пройдем с рюкзаками. Без рюкзаков в принципе пройдем, но если вытаскивать их отдельно, то можно надолго застрять. Слева сами видите, что. При срыве можно получить довольно тяжелые травмы. Ну а что наверху, мы не узнаем, пока не поднимемся. Варианты следующие: сначала попробовать лезть, как лезли, но есть шанс все-таки улететь, потому что судя по снегу, там круче. На той стороне мы встретили медведя. Не знаю, наш старый знакомый или уже другой, но факт остается фактом: он может вернуться. Поэтому нам надо подниматься как можно быстрее, на месте сидеть нельзя.

– Медведь?! – испуганно вскрикнула Марина. Руководитель мрачно кивнул. – Но откуда он здесь? Тут так неудобно…

– Животные поднимаются по крутым и снежным склонам гораздо легче, чем мы думаем, – вздохнул Бойков. – Это все-таки их дом, поэтому не нам возмущаться неприятным соседством. Чтобы спокойно переночевать, надо подняться как можно ближе к седловине: просто так медведь на перевал не полезет. Там ни воды, ни еды, ничего нет. Отсюда он тоже скоро спустится… если мы его не заинтересовали.

– А если заинтересовали? – хмуро спросил Миша.

– Маловероятно, но возможно. В таком случае он придет снова, – спокойно ответил руководитель. – Поэтому бегом собирайтесь, и пойдем дальше.

Снег наползал на камни, как будто сверху на него что-то давило. На самом деле из-за ветра и собственного веса, в несколько раз увеличившегося из-за слякоти, он съезжал вниз слоями сам по себе, как взбитые сливки, и это значило, что наверху он держится не сильно лучше. Ползти еще неизвестно сколько метров набора высоты на четвереньках не представлялось возможным: в аптечке запасы эластичных бинтов были не бесконечными, а после первой радиалки колени скрипели у всех, кроме Али и самого руководителя.

– Вариант второй, – продолжал тем временем тот. – Можем побросать рюкзаки, оставить здесь кого-то одного, например, Романа, и подниматься дальше по веревке спортивным способом, налегке. Я поднимусь наверх, провешу перила, потом Аля поднимется на страховке, скинет систему вниз. К ней пойдет Миша, чтобы она там не одна сидела. Потом на той же системе Марина, потом без системы я. Дальше... Рома привяжет рюкзаки по очереди, мы их вытащим, как рычагом. Ну а потом Роман тоже поднимется. Да, долго, да, муторно, но другого варианта я не вижу.

Ребята молча покивали. Возможностей действительно больше не осталось, а опытный Бойков наверняка знал, что делать, ведь на его счету уже было много походов. Только собака лазила по скользкому склону туда-сюда, не боясь упасть, а у Альки при взгляде вниз, на высоту больше шестисот метров по склону, каждый раз падало сердце. К тому же все основательно замерзли, и любая работа, которая отличалась бы от передвижения по колено в снегу, могла бы хоть немного согреть. На тренировках новичков учили двигаться по веревке вверх и вниз, но привязывать ее не учили. Руководители курса и предположить не могли, что на обычном пешеходном маршруте им пригодятся знания о том, как сделать подвижную и неподвижную станции, как подниматься в страховочной системе, когда у тебя есть только ее нижняя часть, и та – взятая просто так, что делать, если веревка закончится задолго до того, как закончится подъем. Отсюда, с шестисот метров высоты, о вершине или хотя бы седловине перевала не могло быть и речи: они не видели ни того, ни другого. А в горах, как известно, то, чего ты не видишь, прямо сейчас не существует.

Бойков смахнул со лба испарину. Вокруг относительно крепкого дерева толщиной примерно в его руку он навязал несколько закрепляющих и поддерживающих узлов, отобрал у Али три карабина, помог нацепить низ системы. Старые потертые стропы плотно обхватили ее ноги и пояс, карабин защелкнулся в подвижной петле. Придерживаясь за его плечи и почти касаясь носом отросших и растрепанных за поход волос с проблеском седины, она не удержалась и тихонько вдохнула горьковатый запах дыма и хвои.

– Стой здесь и держи крепко, если я оттуда упаду, ты будешь опорной точкой, – сказал он, прежде чем полезть наверх самому. – Рома, а ты держи ее. Пятьдесят килограмм против семидесяти пяти – так себе страховка.

Веревка разматывалась в Алиных руках, то расслабляясь, то натянуто дергаясь в течение нескольких мучительных минут, пока там, наверху, не зашевелились кусты и не послышался голос руководителя:

– Перила свободны!

Крепко ухватившись за пресловутые перила, Аля прикинула расстояние: длина веревки – пятьдесят метров, около пяти ушло на узлы. Сорок пять метров вверх. Сорок пять метров опустошающего страха. Главное не посмотреть вниз. Ноги нашли выемку для опоры, треки надежно уперлись в траву, снег и землю. Девушка всем телом ощутила, как напрягаются руки, как вес переходит только на них, как ботинки один за другим соскальзывают. В голове снова запел Высоцкий: "Надеемся только на крепость рук, на руки друга и вбитый крюк, и молимся, чтобы страховка не подвела". Она обернулась назад – в груди снова ухнула пустота от вида бездны под ногами, но там, внизу, парой метров дальше станции, устало улыбались и махали ей Рома, Миша и Марина. И такая поддержка, такая вера была в каждой улыбке, что она тоже нашла в себе силы улыбнуться и снова судорожно вцепиться в веревку.

Без перчаток было плохо. С утра на переправе они намокли и так и не высохли, за первую сотню метров ее руки в мокром очень замерзли, поэтому дальше Аля решила подниматься без них, и это была большая ошибка. Покрасневшая на морозе и потерявшая прежнюю чувствительность кожа покрылась белыми полосами, кое-где быстро стерлась, оставляя на снегу и на грязно-белой веревке маленькие пятна крови. Стиснутые судорогой от напряжения и холода, пальцы вдруг разжались, и, вскрикнув, она опрокинулась назад. Руки не слушались. Снова к горлу подкатил комок, она крепко прикусила губу, чтобы не заплакать, и, когда ботинки не нашли опоры и тоже соскользнули, Аля почувствовала, как едет вниз петля с карабином. Попыталась остановить – не вышло, только холодное железо впилось в ладонь. Потеряв равновесие, она сунулась лицом в снег, острые льдинки больно обожгли щеку, а в сорвавшемся от усталости и ветра голосе зазвенели слезы:

– Георгий Петрович!

На кристально белом снегу осталось несколько кровавых пятен. Аля зарыдала, зажмурившись и прикусив губу.

Глава 11. Холод

– Спокойно! – руководитель свесился вниз, намотав свою часть веревки на предплечье и натянув оставшийся десяток метров. – Подтяни страховку. Она должна быть максимально…

Какая, к черту, страховка! Неужели вот этот синий шнурочек, привязанный в три полусхвата к поясу, выдержит ее и рюкзак в треть ее веса?! У нее не осталось сил даже кричать, и она только застонала сквозь сжатые зубы. Слезы катились сами собой, руки тщетно искали опору, а окоченевшие пальцы не слушались.

Внезапно над головой послышался шорох, пласт снега съехал прямо на нее, снова пронизывая болью и холодом, и Аля испуганно рванулась в сторону и повисла над кулуаром. Дыхание, рваное, сбитое, вырывалось облачками пара, сердце колотилось где-то в горле, но вмиг стало теплее и спокойнее, когда сильные и надежные руки Бойкова крепко обхватили ее за пояс и прижали к холодной и твердой от мороза штормовке. Она уткнулась куда-то ему в шею, лбом чувствуя колючую щетину, и широкая ладонь в перчатке неуклюже и ласково гладила ее по спине:

– Тихо-тихо, все хорошо. Страховка тебя держит, я тебя держу. Сейчас вместе поднимемся.

Заикаясь и вздрагивая от всхлипов, она ничего не ответила. Георгий Петрович положил ее непослушные руки на веревку, сверху накрыл своими. Сразу же стало намного теплее и легче. Она не понимала, почему готова доверить совершенно чужому человеку свою жизнь, но точно знала, что он не ошибется, не сделает ей больно и не позволит оступиться.

– Ты что дрожишь? Тебе холодно или страшно?

– Не знаю… В-все вместе…

– Аля, посмотри сюда. У нас под ногами склон. Внизу ребята держат веревку. Сверху карабины держат вокруг дерева. У тебя на поясе дополнительная система страховки. Если ты сорвешься, то будешь висеть на ней.

– Она меня выдержит? – всхлипнула Аля.

– Она меня выдержит и еще столько же, – заверил Бойков. – Все, Аленький, давай. Ребятам внизу тоже холодно.

С трудом осознав его слова, девушка вцепилась в пучки мерзлой травы и, тяжело дыша, ударилась о склон коленями и грудью. Пахло мокрой землей и травой, во рту явственно ощущался железный привкус, полной грудью вдохнуть не получалось. Она кое-как обтерла окровавленные ладони о штанину. Судорога отпустила пальцы, и, задыхаясь и глотая слезы, она продолжила подъем. Георгий Петрович аккуратно поднимался рядом, придерживаясь за веревку одной рукой ниже ее, и когда Аля оступалась и поскальзывалась, его рука становилась твердой и надежной опорой. Сорок метров казались сорока километрами; кое-как отдышавшись, девушка наконец обхватила руками дерево и дрожащими пальцами отстегнула карабин. Страховочная система поехала вниз, к Марине, а Аля размазала слезы по щекам и уткнулась лицом в колени, чтобы не смотреть.

– Вот и все, видишь, какая ты молодец, – руководитель похлопал ее по плечу и прикрыл рот от ветра ладонью: – Перила свободны!

Когда наверх забрался Миша, Бойков доверил ему следить за станцией, а сам осторожно съехал вниз и точно так же поднялся с Мариной, предупреждая новую панику. Марина тоже очень боялась и то и дело останавливалась, закрывая глаза от ужаса, но холод подгонял, ветер дул в спину, и выручало только движение – медленное, тяжелое, но почти уверенное. Выбравшись на станцию, Маринка без сил прислонилась к дереву и шмыгнула носом, размазывая по щекам непрошеные слезы. Аля молча протянула ей бутылку с оставшимся глотком воды, а сама приложила к губам снег, отвернувшись, чтобы никто не видел. За свои слезы было стыдно, но поделать с собой она ничего не могла.

Неужели так будет до конца?.. Бросив взгляд наверх и не увидев седловины, девушка украдкой вздохнула и натянула рукава флиски на окоченевшие ладони. Сейчас поднимется Рома, вытащит последние рюкзаки, и надо будет вешать новую веревку, лезть дальше. Раньше она даже представить себе не могла, какой смысл ходить в горы, зачем люди забираются так высоко, рискуя жизнью и здоровьем, ведь от этого почти нет практической пользы? В том, что один забрался выше всех, другой покорил Северный полюс, а третий сорвался со скалы, чуть-чуть не добравшись до заветной вершины, нет ничего фантастического и жизненно человечеству необходимого. На высоте можно погибнуть от холода, голода, от недостатка кислорода или внутренних отеков, можно упасть в трещину, переломав себе все на свете, или лишиться конечности и остаться инвалидом – какая же в этом красота?

Но все-таки горы всегда будут манить людей не только красотой и бескрайними просторами, открывающимися с высоты птичьего полета. Они – естественное препятствие, преодолевать которое в общем-то нет необходимости, но люди все равно карабкаются выше облаков, терпят боль, холод, страх ради того, чтобы испытать себя, найти тот предел, через который им предстоит перешагнуть в следующий раз. Говорят, что если однажды сходить с человеком в горы и пройти маршрут до конца, то вы либо останетесь друзьями навеки, либо навсегда разойдетесь, если окажется, что он тебе “и не друг, и не враг – а так…”. Жизнь делится на “до” и “после”, что-то внутри ломается и перестраивается, изменяя тебя в лучшую сторону, делая смелее, сильнее – но только если ты выдержишь эту борьбу, может быть, даже не сразу выйдешь победителем, но хотя бы попробуешь и до последнего не отступишь. Здесь не бывает победителей и побежденных: есть только победа над самим собой, над собственной слабостью и страхами.

Веревка бесшумной змейкой снова поползла наверх. Георгий Петрович скрылся за камнями, снизу его видно не было, только цепочка следов на снежном покрове. Чем выше ребята поднимались, тем плотнее и выше становился снег, резче и холоднее дул ветер, ниже и ближе придвигалось небо. После первого отрезка страх немного притупился, дальнейшая дорога казалась более-менее понятной, но Аля все равно дрожала, вспоминая, как тогда, в маленьком зимнем походе, холод пробирался к ней изнутри, ледяными лапами хватая за самое сердце. Страшно было не замерзнуть – страшно было оставаться в неведении и не знать, каким будет конец. Да и будет ли?..

– Мы залезли на какой-то безымянный перевал с двумя собаками и пятью огромными рюкзаками, – Маринкина камера проехалась панорамой, поймала дрожащую на ближайшей скале Альку, сняла рюкзак, скачущий по склону на веревке вверх, переключилась на прекрасные виды спереди. – Что будет дальше, непонятно, вешаем веревки и вспоминаем тренировку по склонам. Спасибо инструкторам, которые учили нас подниматься по веревке, и Георгию Петровичу…

На этом моменте тот как раз спустился, подергал веревку снизу, убедившись, что она не срывается, и помахал в объектив.

– Что вы как руководитель обо всем этом думаете? – поинтересовалась Марина, как голос за кадром.

– Я думаю… – Георгий Петрович окинул взглядом склон и снова посмотрел наверх, где станция терялась за колючими зарослями и засыпанными снегом камнями. – Я думаю, что еще веревок шесть тут придется повесить. А еще думаю, что мы уже десятый час идем без обеда, но готовить его нет ни возможности, ни времени.

– Влипли мы конкретно… А склон какой крутизны? – подал голос Миша.

– Градусов сорок-сорок пять, – Бойков вдруг нагнулся, слепил снежок и запустил его вниз. – Поберегись!

– Лавина! – засмеялась Аля, глядя, как снежок превращается в снежный ком и скачет по кулуару, набирая скорость. Марина приблизила ракурс, но вскоре потеряла его из виду, и еще некоторое время запуском маленьких “лавин” развлекались все остальные. Ненадолго веселье заставило расслабиться, а потом с далеких вершин высотой больше трех тысяч метров снова потянуло колючим пронизывающим ветром, облака, весь день бродившие в раздумьях, вдруг порвались, и из их серого брюха, как из перины, хлопьями посыпался мелкий пух. Смеркаться стало незаметно: просто светлый день начал угасать, природа теряла краски, небо спускалось ниже и ниже, воздух, накаленный морозом, цеплялся изнутри, драл легкие и щипал потрескавшиеся губы. Аля натянула все капюшоны, которые только налезли на каску, и, пока не работала, все старалась спрятать руки поглубже под одежду, дрожа от пронизывающего ветра. Предусматривая общую усталость и опасность подъема по темноте, Бойков велел ребятам связаться по двое и взбираться вместе, а сам провешивал перила и потом спускался вниз, контролируя страховку тех, кто только начинал подниматься, затем, оставшись последним, выдавал наверх рюкзаки и забирался сам, снимал веревку и, передохнув минуту-другую, вешал заново на следующий участок.

Страх, превратившийся в рутину, уже не казался настолько всеобъемлющим: с ним можно было справиться. Аля была не одна, все они были не одни, и дело даже не в том, что веревка крепко обхватывала за пояс, а закрученные в муфту карабины надежно держали любой вес, – когда рядом есть кто-то, на кого можно положиться и быть уверенным, что этот человек тебя не предаст и не бросит, любая трудность кажется по плечу.

Колючая ветка больно хлестнула по лицу, но в конце концов ребята вдвоем аккуратно выбрались на каменистое и обрывистое нечто, напоминающее маленькое плато, и дали отмашку оставшимся внизу, крикнув желанное "Перила свободны!". Миша подстелил штормовку на снег и пытался согреться, обхватив колени руками и уткнувшись в них подбородком. Каска у него сползла на лоб, а у Али, наоборот, на затылок. Пальцы окоченели до такой степени, что она не могла даже перетянуть стропы на ней, и они, переглянувшись, долго хохотали со слезами на глазах, только чтобы не реветь от безысходности.

Бойков поднимался быстро. В прошлом году он с другой группой ходил по Архызу маршрут более высокой категории сложности, и некоторые виды передвижения, например, хотя бы тот же подъем по веревке спортивным способом, благодаря многолетней практике давались ему намного проще, чем ребятам. Перехватывая веревку то одной рукой, то другой, он почти не скользил и не повисал над склоном горизонтально, к тому же, он оставил страховку Маринке и Роме и мог надеяться только на собственные силы.

– Перила свободны! – крикнул он вниз и, когда последней начала подниматься Марина, которую снизу страховал Рома, устало взглянул наверх и вытер лицо рукавом. – Миша, вы займитесь пока рюкзаками, вытащите и закрепите их получше. А я схожу наверх, следующую станцию повешу.

Тот согласно кивнул. Когда Марина выбралась на скальный уголок и шлепнулась на траву, прижимая к себе замерзшие и покрасневшие руки, Бойков свернул бухтой веревку, повесил ее на шею и все тем же способом, почти на четвереньках, полез дальше. Маринка с Алей грелись вдвоем, Рома и Миша вытаскивали рюкзаки, иногда прося девочек их подменить, но когда последний рюкзак, скользя по траве и прыгая по торчащим камням, выполз на стоянку, Бойкова все еще не было видно.

Он вернулся спустя добрых тридцать минут, и что-то нехорошее виделось в его нетвердой походке: он шел как пьяный, шатался, то и дело съезжая по камням и снегу, широко расставлял ноги и хватался за землю, и в конце концов завалился на спину и проехал пару метров вниз. Попытался встать и не смог, покачнулся, молча сел в снег, нагнулся и обхватил голову руками. Мгновенно забыв и о рюкзаках, и о станции, ребята все вместе кинулись к нему, окружили, принялись тормошить и трясти:

– Георгий Петрович, вы чего?

Странно бледный, с туманным взглядом, он не отвечал, только тяжело дышал и жесткой рукой вытирал с висков испарину. Рома помог ему, приложил горсть снега ко лбу: тот быстро растаял, по лицу побежали мокрые дорожки, сползая за шиворот и на флиску. Марина осторожно гладила его рукав, Аля торопливо перерывала рюкзак в поисках аптечки.

– Аль… не нужно. Вы это... – Бойков нахмурился, отворачиваясь от тревожно заглядывающей в лицо Маринки. – Не переживайте. Я так, устал маленько…

– Что болит? – тихо, но строго спросила Аля, взяв его за подбородок и запрокинув лицо к золотистым отсветам заката. Так их учили на курсах: когда дело касается жизни и здоровья, о субординации можно забыть, а вспомнить следует о твердости, не позволять себе панику и нерешительность.

Георгий Петрович был таким бледным, что под глазами явственно обозначились круги. Судя по тому, как он сгорбился и пытался вдохнуть поглубже – кололо в сердце. И хотя он всегда был здоровым человеком и незадолго до похода на всякий случай проходил обследование, в горах организм может неожиданно отреагировать даже на обыкновенную усталость.

– Голова кружится, – признался он. – Виски ломит. Попить бы… знаю, что нечего.

– Кажется, у вас прыгнуло давление, – неуверенно предположила Аля. – Высота, стресс и все дела… Воды у нас нет и до завтра не предвидится. Регидрон смогу дать только с водой, холодный снег не растопит порошок. Кстати, нам бы всем его потом выпить.

– Все нормально, мне только отдышаться, – отмахнулся Бойков, но вдруг снова прикрыл глаза и поморщился, будто от резкой боли. – Ох, черт…

Аля упала на колени прямо в мокрую траву, схватила его за руки и тревожно заглянула в лицо.

– Георгий Петрович, не молчите! Что с вами?

– Ничего, Аля… так. Погоди, сейчас встану.

Но сразу встать он не смог и долго еще сидел, то прикладывая ко лбу пригоршни снега, то просто рассеянно глядя в пустоту и тяжело дыша. В клапане рюкзака у Али обнаружилась шоколадка. Еще с Владикавказа лежавшая в неприкосновенном запасе и ожидавшая своего часа на какой-нибудь холодной дневке, она нужна была прямо сейчас. Это был не совсем медицинский фактор, но шоколад способен восстановить силы. Опытные геологи, таежники и альпинисты всегда носили с собой запас шоколада, об этом девушка помнила из книг и рассказов старших знакомых.

– Пока что могу предложить это, – она развернула обертку и протянула руководителю шоколад. Конечно, лучше бы горький и сразу с теплым сладким чаем, но о чае и вообще о теплом питье в тот подъем они могли только мечтать. Георгий Петрович с благодарностью кивнул и съел несколько клеточек. Ребята смотрели на него молча, и никому не хотелось ни пошутить, ни подколоть. Когда Георгий Петрович отодвинул свою порцию, незаметно шоколад разошелся по рукам, но все долго еще сидели в тишине, кружком, растирая друг другу замерзшие руки, поминутно интересуясь самочувствием руководителя и глядя в низкое небо, которое словно натянулось между двумя вершинами ближайших заснеженных вершин и окрасилось в последние ярко-розовые лучи заходящего солнца.

– Ладно. Чего мне сделается, пойдемте дальше, – Бойков поднялся, пошатнулся, но, крепко схватившись за ближайший обломок скалы, твердо встал на ноги. – Иначе мы тут ночевать останемся.

– А мы вообще сегодня поднимемся? – робко спросила Марина.

– Нет, – тихо ответил он и, отвернувшись от группы, нагнулся, принялся вязать неизвестно какой за сегодняшний день узел страховки.

Глава 12. Тревожная ночь

– Как так могло случиться, – причитал Миша, пока руководитель осторожно спускался со следующей станции. Минутная слабость отступила, или, во всяком случае, он старался этого не показывать: заменить себя не позволил, и парни по-прежнему страховали девчонок на подъеме и контролировали уже готовые станции. Было холодно, темнело быстро, будто ночь сползала вниз по склонам, топила долину в темноте и влажной весенней сырости. – Вы же маршрут этот вдоль и поперек выучили, задолго до выхода нарисовали трек, защитили в комиссии! Эх, знал бы Максим Викторович – он бы нас не выпустил на такую лажу!

– Эту лажу, как ты говоришь, мы сделали себе сами, Никаноров все равно бы о ней не знал, – привалившись плечом к хлипкому дереву и отдышавшись, Бойков пропустил вперед Алю и Рому и, пока они пристегивались к страховке, натянул налобный фонарь. Яркий луч ввинтился в темноту на несколько метров вперед, разбил ее на две четкие половины, осветил дорогу. Миша и Марина сделали то же самое, чуть-чуть упростив задачу первым. – Но с другой стороны, что здесь такого?

– Уклон черт знает какой! И снег… Нам же говорили, что по снегу нельзя, вернее, можно, но не нам… И ночью, вы сами сказали, что нельзя подниматься и пора ставить лагерь, – Миша устало зевнул.

– У нас были тренировки с веревками и станциями. Да, не предполагалось, что на маршруте такое попадется, но и по теории, и по практике вы были к этому готовы. А лагерь мы поставим тогда, когда найдем хоть немного безопасное место.

Миша вздохнул. Аля и Рома уже почти добрались до станции, в темноте их не было видно, но вдруг что-то зашуршало рядом. Луч фонарика метнулся вбок, и в ярком свете сверкнули два блестящих красных глаза. Миша ругнулся от неожиданности, случайно толкнул Марину, та успела вцепиться в дерево, а глаза мелькнули совсем рядом и исчезли, и с того места, где они только что моргали, метнулась небольшая черная тень.

– Ой, господи, что это? – невольно спрятавшись за руководителя, Марина прижала ладонь к губам.

– Не бойся. Наша собака, – шепотом ответил Георгий Петрович. И правда: в своих четвероногих спутниках они успели подзабыть, и пока команда мучилась с медленным и трудным подъемом, собаки лазили по склону туда-сюда, скользили на сыром снегу, поскуливали от холода.

Наверху ребята уже отстегнулись от веревки, и вокруг было тихо, только изредка что-то шуршало по склону туда-сюда, как будто сползали пласты снега. По ночам природа, не тронутая городами и селами, преображалась до неузнаваемости: просыпалась другая ее сторона, темная, неведомая, та самая, которая бережет леса, долины и горы от незваных гостей, пугает особенно гордых и дерзких, заставляет задуматься тех, кто посмелее. Деревья, теплые и пронизанные светом днем, превращаются в криворуких чудовищ с изогнутыми телами, камни оживают, оборачиваясь спящими горными троллями с мшистой шерстью, из реки на тебя так и норовит выглянуть что-то другое, нежели твое отражение – и бояться этого не стоит, но относиться необходимо с пониманием и уважением. Природа всегда была и будет сильнее человека, какие бы технологии он не освоил: с нее мир начался, ею и закончится, а человек здесь – всего лишь гость, получивший много свободы.

Тем временем уже совсем стемнело, и холод давал о себе знать настолько, что вещи, так и не высохшие с утра, затвердевали от мороза. Иней невидимой коркой затягивал капюшоны и молнии, отчего те хрустели и осыпались белоснежными иглами, куртки снаружи замерзли так, что двигались с хрустом, будто пластиковые, да и внутри уже не так хорошо берегли тепло: печально переглядываясь и чувствуя, как двоится и плывет в глазах, ребята понимали, что холодно абсолютно всем. Никакого плато не было и не предвиделось, как ставить палатку, хотя бы одну – никто не мог даже представить, и поэтому, сходив в еще одну короткую радиалку метров на пятьдесят вверх, Бойков обнадежил свою команду тем, что чуть выше есть небольшое пространство без камней и ледяной корки, где можно попытаться расположиться на короткую ночевку. На последнем отрезке он оставил внизу ответственным за станцию Рому, как самого устойчивого участника, и, забрав у него рюкзак, а у девочек – элементы большой палатки, поднялся наверх первым. С четверть часа отмашки о готовых перилах не было, сверху слышался хруст ломающихся веток и шорох шагов, лучи фонариков туда не дотягивались, но вот наконец заветная команда “перила свободны” была отдана.

– Предупреждаю сразу, – продолжал Бойков, пока последние, сопя, пыхтя и ненавидя последние сорок метров, лезли на обещанную стоянку. – Это будет самое неприятное место ночевки, которое вам доведется видеть в нашем походе. Но я искренне надеюсь, что вам уже все равно, как и где провести эту ночь…

– Там хоть ровно? – поинтересовался Рома, попутно вытаскивая Алю вместе с рюкзаком из-за камней за страховку.

– Нет! – отозвался Бойков. – Тут такой же склон, только без камней.

Забравшись к руководителю, девочки сразу поняли, почему он так сказал. Склон действительно ничем не отличался от того, что им довелось наблюдать с пяти утра, но в чем-то он был прав: все так устали, пройдя метров восемьсот ногами и еще почти четыреста на веревке и страховке, что никакого желания искать нечто получше не наблюдалось. Да и возможности тоже: уже совсем стемнело, все продрогли, выбились из сил, через одного порезали руки об веревку, так и не высушили штаны. Только собаки были довольны жизнью, прыгая по камням и чуть не сталкивая хозяев…

– Давайте все ваши трекинговые палки и ледорубы, – руководитель уже разобрал свои вещи и даже успел соединить железный каркас большой палатки. – Коврики сложите у дерева, рюкзаки советую прикопать в снег. Кто-нибудь один мне в помощь держать палатку?

Рома опередил всех, пока остальные стаскивали рюкзаки и цепляли их карабинами к веткам. Первым делом они связали все треккинговые палки в одну большую и длинную, обмотали их ковриком и закрепили самозатягивающимся узлом. Потом Георгий Петрович с веревкой пошел вокруг дерева, а что было дальше, ни Аля, ни Маринка не смотрели. Алю ужасно трясло, расстегнув тонкую ветровку, она засунула ладони под флиску: в груди все сжалось от ледяного прикосновения, но жар собственного тела быстро отогрел руки. Страшно хотелось пить, но если снег некоторое время заменял воду, то теперь он скрипел на зубах и отдавался во рту песчаной горчинкой. По-прежнему болела голова и волнами накатывала слабость, но признаваться в этом никому не стоило: остальным было не лучше. Она молча смотрела в темную даль, исчерченную серебряной нитью горных хребтов. Небо стремительно темнело, то тут, то там загорались звезды, будто их кто-то включал; ледник вдалеке, самая высокая обозримая точка, в тусклом лунном свете засиял мягким серебряным блеском.

Они вдвоем сидели на рюкзаках, плотно вкопанных в снег, и не могли пошевелиться от усталости. С одной стороны к Але прижималась Марина, дрожащая от холода, а березы на этом перевале стали любимой точкой опоры. Где-то там, далеко внизу, все еще осыпался потревоженный снег, а звезды, низкие, колючие, как яркие пятна серебра на бархатном черном небе, висели близко-близко, казалось, можно протянуть руку и коснуться острого раскаленного края. Их было немного, но они были такими красивыми, и большой рожок-месяц застыл между двумя особенно яркими, разливая вокруг слабое бледно-желтое пятно света. С той стороны, на другом берегу реки, стеной поднималась громада каменных хребтом, заснеженных безымянных великанов. Они дремали, припорошенные снегом и прикрытые рваными клочьями облаков, и в своем вечном сне держали небо на каменных плечах.

Вдруг сквозь скрип снега под ботинками ребят и ставшее уже привычным поскуливание замерзшей и голодной собаки прорвался далекий грохот, переходящий в гул. Эхо разнесло странный шум далеко по склонам, и они долго еще слышали отголоски этого странного гула в ночной тишине, одни, на пустом нехоженом склоне, отрезанные от цивилизации.

– Лавина, – заметил Миша.

– Где? – ахнула Аля.

– Да хватит тебе бояться, – снисходительно усмехнулся он. – С той стороны.

Лавина! Это страшное слово рисовало в воображении картины снежной стены, с шумом и грохотом летящей по склону непроглядным облаком и сметающей все на своем пути. Самые опытные и стойкие погибали под слоями снега, не успевая выбраться, ведь обогнать этот шторм невозможно, и укрыться, оказавшись в его эпицентре, тоже нельзя. Но нередко лавины сходят без жертв, где-то далеко в горах, где нет людей, поселений и базовых лагерей: это просто ветер подхватывает снег, или он сам сползает вниз под весом, набирая скорость и силу… Издалека лавина похожа на большое белое облако, быстро мчащееся по склону. Как она выглядит вблизи – к счастью, узнать не довелось.

– Можно залезать в гнездышко, – на палатке хрустнула подмерзшая молния, и из нее выглянул руководитель. И правда: временное пристанище в буквальном смысле висело на дереве, привязанное веревкой в два оборота. Оба конца веревки спускались в палатку и были обвязаны вокруг всех сложенных вместе палок, а потом уходили вниз, по углам, где в расстегнутом тамбуре их держали два клюва вкопанных в снег и землю ледорубов. Палатка стояла под углом градусов в тридцать, тамбур был подстрахован дополнительно штормовыми оттяжками к оставшимся ледорубам. Все коврики и мелкие вещи съехали вниз и придавили заднюю стенку.

– Прежде чем вы испытаете весь комфорт нашей сегодняшней ночевки, небольшой инструктаж, – начал Бойков, все больше и больше прижимаясь в угол палатки по мере наполнения ее людьми. – Во-первых, каски мы не снимаем и вообще никак не раздеваемся, – он бросил многозначительный взгляд в сторону Марины, которая вздохнула было с облегчением и потянулась расстегнуть ремни под подбородком. – Шансы свалиться или словить камень сверху все еще есть. Во-вторых, стараемся не сползать с этого… кхм… трекингового дрына, – обозвал он интересную конструкцию, на которой все и держалось. – Жердочка не очень крепкая, но в крайнем случае нас удержит общая страховка. По возможности состегните спальники: места сами понимаете, сколько. Палатка трешка, а нас тут пятеро. В-третьих, на сон у нас три с половиной часа, потому как завтра кровь из носа надо дойти до седловины и спуститься с другой стороны. Ну и, наконец, если медведь решит устроить нам интересную жизнь и придет сюда – просто кричите. Просто кричите как можно громче и старайтесь казаться большими и страшными, машите руками, палками, ледорубами. Только ни в коем случае не бегите и не кидайтесь ничем – это воспринимается как угроза. Все ясно?

Ответом ему было нестройное “да”, и в воздухе повисла почти ощутимая тревога.

Подвесив свой фонарик на петлю под дугами палатки, он расшнуровал ботинки, обернул конец веревки вокруг пояса, закрепил карабином и передал дальше. Аля, тоже сделав себе страховку, изумленно прошептала:

– Боже мой! Что у вас с руками?

Под дрожащим светом покачивающегося под потолком фонаря его ладони выглядели и вправду жутковато: слегка обмороженные, до крови изрезанные веревкой, сбитые до ссадин с тыльной стороны. Он кое-как размазал кровь о штанину, но Аля его остановила, достала бинты, салфетки и фляжку с разведенным спиртом. На курсах, конечно, учили дезинфицировать и делать перевязки, но в реальности все было гораздо труднее: страх ошибиться, причинить вред другому, извечное ощущение нехватки опыта… но с другой стороны, как еще приходит умение, если не с опытом? Научиться плавать можно, только оказавшись на глубине.

Осторожно и бережно стерев кровь и грязь с ладоней Бойкова, Аля еще раз протерла все царапины и ссадины спиртом, по себе знала, как сильно тот жжется, и старалась все делать аккуратно, почти ласково касаясь его деревянных от холода пальцев, каждый раз смущаясь и помня, что жалость – признак слабости. Его руки были холодными, но каждое прикосновение обжигало, словно искры от костра. А он молчал, отстраненно глядя на ее работу, и только слегка хмурился, когда спирт жег слишком больно. Как только она закрепила повязки на обеих его руках, он посмотрел на нее с той самой улыбкой, за которую она готова была сделать все, что угодно, хоть еще раз пройти этот перевал:

– Спасибо, Алечка. Ты самый чуткий медик, который был в моих группах.

Ребята засмеялись в темноте, а ей было приятно: кому же не понравится, когда хвалят по делу! Да и, признаться честно, Аля радовалась, что и сама хоть немного может помочь человеку, который так много сделал для них.

Марина от безысходности все-таки забралась в один спальник с Мишей, устроилась спиной к нему: он обнял ее, и места стало немного больше. Рома отполз к противоположной стенке, застегнулся почти до конца и моментально засвистел носом. В темноте, при свете гаснущего налобного фонарика, Аля пыталась устроиться поудобнее, но то и дело сползала. Дрожащие от холода руки никак не могли справиться с заедающей молнией, влажный от снега спальник совсем не грел, пожалуй, даже наоборот. Бойков расстегнул свой и подвинулся, прижавшись спиной к холодной стенке палатки:

– Аленький, давай-ка сюда.

– А вам? – смутилась она, задней мыслью понимая, что только мешает всем своим мокрым спальником и возней.

– Тебе, – поправил Бойков. – Поместимся, так теплее будет. Залезай, спать недолго осталось.

Отчаянно краснея и шепотом извиняясь, Аля столкнула свой спальник к нижнему краю и юркнула под бок к руководителю. Места было и вправду очень немного, но зато тепло от дыхания и близости другого человека. Вытянувшись в струнку, чтобы не мешать, Аля замерла, дыша через раз. От одежды руководителя терпко пахло дымом костра, табаком, хвоей и немного потом, его рука неудобно лежала под головой, упираясь прямо в веревку.

– Можно я на тебя руку закину? Затекает, – прошептал Бойков. – Не бойся, приставать не буду.

Аля смущенно хихикнула и разрешила. Он положил руку ей на пояс, и хотя стало немного тяжело, она вздохнула и, забыв выдохнуть, закрыла глаза, не смогла сдержать улыбку, мельком подумав, что в палатке темно и, к счастью, руководитель этого не увидит. На сон оставалось уже гораздо меньше, чем три с половиной часа, но Альке казалось, что она может бесконечно долго оставаться в таком неудобном положении, вытянувшись на боку, чувствуя каждую неровность земли сквозь тонкое полотно брезента, обвязавшись веревкой вокруг пояса – только чтобы было так же тепло и бесконечно тихо, чтобы также тяжелая рука Георгия лежала у нее на талии. Так странно даже про себя называть его лишь по имени… А он настоятельно просит перейти на “ты”. Алька смутилась и тряхнула головой, словно отгоняя непрошеные мысли, и он тут же приподнялся:

– Что, совсем неудобно?

– Нет-нет, ничего… – откликнулась она и в доказательство, что ничего не нарушает спокойствия, невесомо тронула его за плечо. – Спите, Георгий Петрович…

Глава 13. Белое безмолвие

Алю разбудила боль. Она выстрелила в ногу внезапно и протянула, словно ударом тока, от бедра до кончиков пальцев. Чудом удержавшись, чтобы не вскрикнуть, девушка неловко завозилась в спальнике, поменяла положение, но неудобство никуда не исчезло, пожалуй, даже наоборот, и тогда она, осторожно отцепившись от страховки и змейкой выскользнув из-под руки Бойкова, тихонько выбралась из спальника. Георгий Петрович что-то пробормотал во сне, нахмурился, и она поспешно покинула палатку, чтобы не мешать и дальше.

В тамбуре спали обе собаки, прижавшись друг к дружке и свернувшись калачиком. Девушка усмехнулась и высунулась наружу – на мгновение в лицо дохнул колкий и сырой холод. Свежий воздух заполнил легкие, заскребся в горле морозными коготками. Вчерашние облака по-прежнему гуляли по долине, из-за серого вязкого тумана почти не было видно реку и курумник внизу. Ветер хлопал тентом, пробирал до костей, словно минувший день не закончился, а продолжался, бесконечный, нудный, тяжелый.

Кутаясь в штормовку и надвинув три капюшона до самого лба, Аля выбрала пятачок поровнее, вытряхнула из Роминого рюкзака горелки, щелкнула зажигалкой и поставила на голубой цветок газа маленький котелок с чистым снегом. Тихий монотонный шум огня вторил шороху ветра и изредка сползающего снега. Час был очень ранний, только пять утра: группа могла бы поспать еще полчасика, но в палатке уже слышалось сонное шевеление, приглушенные голоса, шуршание вещей. Отогнув мембранный полог, на улицу выбрался руководитель – и тут же сощурился от ветра, затянул покрепче высокий воротник.

– Ну и склон, – он присвистнул, поглядев вниз, и столкнул небольшой камень: тот поскакал по кулуару, набирая скорость. – Расскажешь кому, не поверят, что мы в этаком гнезде ночевали.

– Как вы себя чувствуете? – обеспокоенно спросила Аля, отливая в кружку подогретую воду и высыпая туда целую упаковку регидрона. Бойков молча кивнул, обхватил теплую кружку забинтованными руками.

– Плоховато, если честно. Но ничего, бывало и хуже.

– Не выспались?

– Выспишься тут, – усмехнулся он. И ей тут же стало ужасно стыдно: разумеется, он не винил ее и даже не думал, но если бы им не пришлось делить один спальник на двоих, ему было бы и теплее, и удобнее. А так он в очередной раз пожертвовал своим удобством ради нее… И вроде можно было бы смириться с мыслью о том, что даже в походе все равно остаются мужчины и девушки, несмотря на то, что работают они почти на равных, и если мужчина заботится о девушке, будь он руководителем группы или просто товарищем-участником, в этом нет ничего плохого, – но Аля не могла свыкнуться с тем, что ради нее другой человек шел на какие-то жертвы. Просто не привыкла, хотя в глубине души понимала, что ради каждого из ребят сделала бы то же самое, не задумываясь, если бы могла. Наверное… ради каждого.

– Спасибо, – руководитель тем временем отдал кружку. Руки его были на удивление теплыми, и Аля вдруг надумала краснеть и отводить глаза, когда он снова мягко улыбнулся ей. – Как сама-то, ничего? Не беспокоит больше горняшка?

– Кто? – она не удержалась и фыркнула.

– Горняшка, – повторил Бойков. – Горная болезнь. То, что с тобой на первом перевале было.

Аля помотала головой, подавив смешок. Уж больно забавное название, но ни разу не смешно с ней сталкиваться, когда в груди вдруг заканчивается кислород и легкие будто режут ножами, ноги становятся ватными от боли внутри, в глазах темнеет. Не просто плохо – стыдно подводить группу и показывать свою слабость. Конечно же, стыдно почему-то должно быть только ей, самой младшей и самой неопытной.

– Не беспокоит. Но знаете… тут другое. Я… вчера плакала не потому, что было холодно или больно, – она невольно покосилась на его перебинтованные руки и в очередной раз мысленно накостыляла себе по шее за то, что раскисла из-за какой-то царапины. А каково ему было? – Очень испугалась. Особенно когда стемнело, горы как будто такие стали сердитые, холодные, страшные. Наверно, это глупо звучит, знаю… Но мне казалось, что они как будто не хотят, чтобы мы на них поднимались. Мешают нам, то снегом, то камнями, то просто пугают…

Георгий Петрович сел рядом на выступающий камень, поближе к горелке и теплому котелку. Даже с перевязанными ладонями, он все время был чем-то занят – так и сейчас, менял батарейку в фонарике, но взгляд его казался рассеянным, направленным куда-то сквозь фонарь.

– Это не странно. Это правильно, – тихо отозвался он.

– Правильно? – изумленно переспросила девушка.

– Ну, да. Когда ты приходишь в чужой дом, ты ведь просишь разрешения, чтобы войти, что-то сделать, что-то взять. Конечно, можно оставить грязные следы, расколотить дорогую вазу, нагрубить хозяевам, но они от такого не останутся в восторге и в лучшем случае будут хмуро на тебя смотреть, а в худшем – побьют и выгонят. Вот и представь, что леса, реки, горы – это тоже чей-то дом. И вот пришли какие-то чужаки, начали шуметь, кричать, жечь газ или костер, забирать воду из родников, раскапывать площадки под палатку, горланить песни в привычной тишине. Наверное, тем, кто здесь главный, не понравилось наше поведение. Прежде чем прийти куда-то и что-то там сделать, нужно договориться с хозяевами.

– Вы считаете, у гор есть душа?

– Душа, не душа, но что-то точно есть. Или кто-то. Хозяева этих мест, и мы их не видим, но можем почувствовать. С ними надо уметь договариваться или разговаривать. Просить что-то, обещать взамен и держать свои обещания.

С этими словами он похлопал ладонью по холодному камню, как по плечу старого друга, и, крякнув, поднялся. Аля задумалась… Остальные тем временем уже выбрались из палатки и начали медленно, сонно шевелиться: разумеется, никто так толком и не отдохнул, но все понимали, что приключение с подъемом еще далеко не закончилось. Завтрак оказался довольно скудным: из-за огромного ограничения в воде, порции каши стали вдвое меньше привычных, от хлебцев с сыром и сладостей все отказались, понимая, что пить будет хотеться только больше, и чудом хватило всем по половине кружки теплой воды с витаминкой и разведенным порошком от обезвоживания. От Али не ускользнуло, как Георгий Петрович на миг зажмурился и потер виски, покончив со сборами и сложив кольцами веревку, но снова навязываться с вопросами она не решилась: если вдруг ему станет хуже, они заметят, а пока он не говорит – наверное, помощь не нужна.

Выше по склону местность выглядела по-прежнему отвесно, но все чаще попадались деревья и камни, мест для теоретических станций было больше, цеплять веревку было за что. Правда, группа почти совсем не отдохнула: поспать удалось примерно три часа, после целого дня без еды и воды слабостью накрыло всех, даже всегда позитивный и надежный Рома то и дело украдкой потирал переносицу от усталости и зависал, рассеянно глядя в пространство. Аля хлопала его по плечу, и он отмирал, снова улыбался, разговаривал, делал вид, что все в порядке, но ни у кого из группы точно не было полного порядка.

Звонок телефона показался таким чужеродным звуком здесь, что Аля вздрогнула, услышав виолончель. Первой мыслью было – откуда здесь скрипка?! Но Бойков выудил телефон из кармана и ответил.

– Да! Не понял… Вас не слышно… Ирина, это ты? Ира! Але!.. Вот черт, – он сердито смахнул вызов и в ответ на четыре вопросительных взгляда сказал: – Связь не ловит, видимо. Шум и помехи. Мы тут совсем отрезаны от мира, – он попытался пошутить, но вышло не очень убедительно и совсем не смешно.

– Ира с Антоном, наверно, волнуются, – вздохнула Аля.

– Антону бы за себя поволноваться, – проворчал Миша.

– Ладно, нам пора идти. Надеюсь, они там дождутся внизу. Техника движения сегодня такая… Всем обернуть веревку вокруг пояса, девочкам пристегнуть карабин к страховке. Ледоруб в той руке, что ближе к склону, опираться на него, как на палку, вгонять поглубже в снег или землю. Идти широким траверсом и обходить деревья. В случае срыва будут держать четверо стоящих и дерево, вокруг которого вы обходите.

– Что это за техника? – нахмурился теоретик Рома.

– Скальная, – коротко ответил Бойков. – Всё. Под рюкзак!

Новый вариант прохода оказался немного быстрее: не приходилось постоянно бегать по склону туда-сюда, чтобы сделать верхнюю и нижнюю станции, несколько раз подниматься, спускаться и отдельно вытаскивать рюкзаки тоже не было необходимости. С ледорубом идти казалось проще, чем с трекинговыми палками, а обходить вокруг деревьев даже весело: передние запутывали веревку, как могли, задние распутывали, проклиная следопытов-извращенцев, и первые три с небольшим часа дело даже продвигалось ощутимо быстрее, чем со станциями, но усталость, голод и холод постоянно давали о себе знать: порой кто-нибудь падал, споткнувшись на ровном месте, все чаще слышались мечты вслух о реке или ручье, о теплом спальнике или даже городской постели. Бойков в обсуждения не встревал, но просто молча хмурился и всегда останавливался, ждал отставших, разрешал делать привалы каждые полчаса вместо положенных сорока минут.

Так поднялись еще метров на двести. Погода портилась все сильнее: ветер свистел и сбивал с ног, швырял снег горстями в лицо, и острые льдинки, даже не хлопья, сдирали кожу, пробивались за шиворот, скреблись по лицу, словно когтями. Спустя полчаса идти стало скользко, то и дело ровный траверс нарушался, кто-нибудь поскальзывался и падал, цепляясь за землю клювом ледоруба, как учили на тренировках. В горло словно насыпали раскаленного песка: Аля кашляла, во рту было сухо, постоянно хотелось облизнуть пересохшие губы. Изредка подрагивали колени, от холода болели руки – перчатки, конечно, высохли, но сильно лучше от этого не стало.

До прекрасных видов уже никому не было дела, да и самих видов, собственно, не было: снизу поднимались облака и влекли за собой метель, и вскоре воздух обратился белой и почти непроглядной стеной. В который раз оступившись, Аля инстинктивно схватилась за веревку, упала на колени, зашлась в очередном приступе кашля. Дрожали руки, пошатывало, встать не получалось, и то, что ее спутники идут где-то неподалеку, можно было понять только по слабому натяжению веревки вверх и вниз. С трудом отдышавшись и сглотнув слюну с железным привкусом крови от потрескавшихся губ, девушка поднялась, подкинула на спине рюкзак. Полными легкими дышать было больно, она тянула колючий от мороза воздух сквозь флисовый шарфик, как вдруг его весь выбило из груди: веревка резко дернулась, и ее поволокло вниз.

Вскрикнув, она ощутила под ногами белоснежную бездну. Проскользила несколько метров, с силой воткнула клюв ледоруба, повисла на нем и кое-как доползла до ближайшего дерева, опорной точки. Веревка натянулась до предела, врезалась в пояс так, что кожа горела даже под несколькими слоями одежды, но вскоре боль ослабла, сверху зашуршал снег, сквозь вой метели пробился голос Бойкова:

– Стой! Срыв!

Веревку все еще тянуло внизу, значит, сорвался кто-то, кто шел позади. Пока Аля пыталась проморгаться и терла глаза от налипающего на ресницы снега, Георгий Петрович спустился до нее.

– Я уж думал, ты, – выдохнул он, увидев почти целую и невредимую Алю, обнимающую дерево. – Меня там так рвануло… Вставай, пойдем, поможем ребятам.

На негнущихся ногах она поднялась и без лишних вопросов поползла по склону за ним. Вниз идти было проще: бери да съезжай, набирая полные штаны снега, но в кажущейся легкости крылась опасность сорваться и полететь.

Они вдвоем добрались до Ромы, который шел последним. Натянув шарф до самых глаз, он одной рукой держал натянутую веревку и ледорубом указал вниз по диагонали. Снег там был примят, разбросан, и виднелась длинная глубокая борозда от клюва инструмента.

– Миша! – закричал Бойков, сложив руки у рта. – Марина!

– Ми-ша! – подхватила Алька. – Мари-ин!

– Марина-а-а! Ми-ша-а!

Глава 14. Не шутки

– Стойте здесь и держите крепко. Сейчас их жизнь и здоровье зависят от вас, – коротко приказал руководитель, отстегнулся от веревки и, оставив для страховки один ледоруб, полез дальше вниз лицом к склону, не переставая звать ребят. Аля и Рома тоже кричали сверху, но у девушки быстро сорвался голос, и она закашлялась, сплюнула кровь с пораненных губ. Хотела положить в рот снега, чтобы хоть немного избавиться от жажды, но Рома молча ударил ее по руке – мол, совсем с ума сошла, застудишь горло.

– Ми-иша-а!

– Мари-и-ина-а!

Сжавшись под несколькими слоями одежды, Аля тряслась и не знала, куда спрятать лицо от хлестких порывов ветра. Ее пошатывало, но, крепко вбив ледоруб в склон, она стояла, негнущимися пальцами кое-как держала веревку над Ромиными руками и думала про Георгия Петровича: тот был не в лучших условиях, единственным его преимуществом был опыт, но он точно так же, как и все они, ощущал холод, голод, жажду, усталость, не соизмеримую с целым днем работы в кабинете или семи пар без перерыва, и ни разу не жаловался, не обращал внимания на все это, только делал, что должно. Без него бы команда не справилась, и он это понимал, а потому не позволял себе слабости. Конечно же, Аля не была такой же сильной, смелой, стойкой… Но почему бы не равняться на тех, кто лучше?

А что стало с ребятами? Не могли ведь они совсем сорваться, если и Аля сама удержалась сверху, и Рома – внизу…

– Марина-а-а!

– Миша-а-а!

– Ау-у-у!!!

Вой метели заглушал крики, уносил голоса в сторону, глотал через несколько метров, не было слышно даже эха и на десять шагов вперед не удавалось ничего разглядеть. В конце концов Рома тоже посадил связки и умолк, кашляя и тяжело дыша. Они прислушивались к каждому шороху снега, надеясь различить скрип шагов или шуршание одежды, но все впустую…

Руки дрожали так, что веревка ходила ходуном. От холода пальцы сделались непослушными и совсем ничего не чувствовали, поэтому, когда на белом снегу снова отпечатались пятна крови, Аля даже не ощутила боли – только слегка саднили ладони, но это было уже привычным. Рома испугался, поспешно разжал ее закоченевшие руки и отдал свои запасные варежки.

– Оставь, – глухо сказал он из-под шарфа и взглянул на Алю пронзительно и с жалостью. – Я сам подержу.

– Не надо… – она вяло попыталась отказаться, сохранить хоть каплю собственной значимости, но штурман просто оттолкнул ее руки. Обхватив себя за плечи, Аля хотела попрыгать на месте, но вспомнила о слишком большой крутизне склона и молча сжалась, согнувшись и бесполезно растирая руками куртку, а потом и вовсе села на корточки, прижалась к склону боком и стиснула зубы, боясь от дрожи прикусить язык.

Спустя несколько минут руководитель вернулся обратно. С трудом пробираясь сквозь снежную пелену и утопая по колено, он выбрался на маленькое узкое плато, выудил из клапана фонарь, взял репшнур и запасной карабин. Аля тревожно кинулась к нему:

– Не нашли?!

– Нет, – глухо ответил Бойков. – Следы вижу, но метет, как в Антарктиде.

– Может, я помогу?

– Сиди! – отрезал он. – Если они выйдут раньше меня, тут должен оставаться кто-то свободный.

С этими словами он снова исчез за бураном, пригибаясь и прижимаясь к склону. Рома поминутно тер поясницу: веревка не ослаблялась, и это было хорошо, потому что означало, что ребята не сорвались окончательно, но держать двойной вес без опоры было достаточно больно – и это Аля еще его почти не чувствовала, потому что Рома держал и свою часть веревки, и ее. Несколькими десятками метров ниже по склону бродил тусклый луч фонаря, и с каждой минутой все слабее была надежда, что ребята останутся здоровы и невредимы. Аля хотела было снова покричать, но от холода связки будто совсем свело.

Внезапно снизу раздался охрипший голос Бойкова:

– Ро-ма-а!

– А-а! – отозвался тот и тут же снова согнулся, захлебнувшись снегом и ветром.

– Тащи!

Оборачивая веревку вокруг предплечий, Рома принялся выбирать ее наверх. Аля, пересилив холод и боль, поднялась, помогла ему, подтягивая сзади, и вскоре из непроглядной пелены буквально вывалилась Марина, засыпанная снегом по самую каску. Веревка была обернута вокруг ее пояса и плеч на манер лямок рюкзака, она почти не могла идти, только опиралась руками и ногами о склон и без сил упала на руки Але – та едва успела ее подхватить и, охнув от тяжести, присела в снег. С минуту Марина лежала с закрытыми глазами, но дышала и даже пыталась растереть щеки затвердевшими перчатками. Аля прижала ее к себе, обняла, но больше ничем не могла помочь. По бледным щекам подруги катились слезы, она силилась что-то сказать, но непослушные от мороза губы дрожали, не слушались, и в конце концов она просто беззвучно разревелась, уткнувшись в Алин капюшон.

Спустя еще десяток минут из-за завесы снегопада вышли последние двое. Миша, прихрамывая, опирался на плечи Георгия Петровича, правая рука его висела плетью, очки сползли на нос. Останавливаясь каждые пять шагов, чтобы перехватить его поудобнее, Бойков и сам чуть не шатался от ветра, и, кое-как дотащив Мишу до мало-мальски ровной стоянки, осторожно опустил его и сам переделал слабую страховку, вместо карабина завязал на веревке крепкий узел: карабин со сломанной застежкой расстегнулся, соскользнул и пропал, веревка размоталась, и Миша улетел, потянув за собой Марину, шедшую сверху. Ему еще повезло, что он врезался в дерево, но рабочая рука теперь не двигалась, и болело ушибленное колено.

– Идти можешь? – строго спросил Бойков. Даже так, на расстоянии нескольких шагов, приходилось кричать сквозь шум и свист ветра. Миша осторожно пошевелил ногой, наступил на нее, поморщился, но кивнул. Перекинул ледоруб в правую руку, но вдруг охнул, застонал и прижал руку к себе, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Что?

– Рука…

– Вижу, что рука, – Бойков встал пониже на склоне, снял Мишину рукавицу и увидел покрасневшую и распухшую область в районе сгиба кисти. – Не страшно, перелома нет. Потерпи.

Крепко взяв его предплечье, он надавил двумя пальцами на лучезапястную кость. Миша заскулил, прикусив губу.

– Как мать зовут? – вдруг спросил руководитель.

– Анна, – сквозь зубы отозвался Миша.

– А отца?

– Виктор… Ай, черт, что ж вы делаете!

Пока Миша думал о родителях и их именах, Георгий Петрович одним движением вправил вывихнутую кисть, и тот вскрикнул, выдернул руку и сунул ее в снег: кожа тут же покраснела, от мороза стало только хуже, и когда он, причитая и кусая губу от боли, натягивал рукавицу обратно, Бойков начал развязывать временную станцию, чтобы идти дальше. Рома, помня о своих обязанностях замыкающего, помог подняться Але, переделал страховку Марине. Та вся дрожала и тихонько вытирала перчатками слезы, замерзающие прямо на лице.

– Господи, как же холодно, – всхлипнула она и подняла глаза к небу. – Боже, ну за что нам такое, что мы сделали? Помоги нам выбраться отсюда!

– Давай-давай, молись, может, твой боженька новый карабин с неба скинет, – сердито съязвил Миша, баюкая припухшую руку. Снег засыпал его по самые глаза, даже светлые выгоревшие брови покрылись тонкой ледяной корочкой.

– Он поможет, если попросить, – тихо ответила Марина, стиснув руки под подбородком: то ли грелась, то ли и вправду молилась.

– Да никто нам тут не поможет! – вдруг хрипло заорал Миша, резко развернувшись, и закашлялся, сорвав голос. Снег хлестал ему в лицо, трепал заиндевевшие волосы надо лбом, по щекам, чуть тронутым отрастающей щетиной, ползли злые, досадные слезы. – Сидит на небе твой бог и ржет, какие идиоты полезли на этот перевал! Да дался мне ваш Геологический! Я жить хочу, а не замерзнуть или сдохнуть от голода и жажды на этом долбаном склоне!

– Миша! – Бойков выпрямился, сунув ледоруб рукояткой в снег и подойдя к нему. Группа задерживалась, но он не напоминал о времени, понимая, что сейчас главное хоть как-нибудь дойти, а не уложиться в график, из которого и так уже начали выбиваться. – Послушай меня. Осталось немного, может быть, перехода два или три. Вспомни, как вчера было тяжело, и как вы отлично справлялись…

– Ты ведь понимаешь, что ни хрена мы не дойдем, – тихо сказал Миша, вцепившись двумя руками в штормовку Бойкова и сузив глаза. – В прошлом году ты с тремя мужиками крепкими и одной девчонкой-скалолазкой этот маршрут не прошел. А знаешь почему? Потому что никто еще не брал Геологический с этого склона. Никто! И отчетов поэтому нет никаких! И погода на этом месте постоянно подводит! Правильно водила в деревне сказал, нечего сюда соваться! Но вам тогда повезло, вы были внизу…

– Мы дойдем, – так же тихо ответил Георгий Петрович. – Должны, обязаны! Ты пойми, там, в Москве, тебя мать с отцом ждут, они не переживут, если ты не вернешься! Не должны родители своих детей хоронить! Посмотри, – он обернулся, взглянул на замерших в тревожном молчании остальных участников. – Нас и ребята ждут! Миша, я тебе говорю, я тебе обещаю, что мы поднимемся, потом спустимся, и все будет хорошо.

– Черта с два я тебе поверил! – выкрикнул он, с силой толкнув Бойкова в грудь. Тот чудом устоял на ногах, поглубже вбив ботинки в снег. – Три года назад ты двоих детей на лыжной трассе под лавиной угробил, а теперь и нас хочешь?

Даже в сумерках стало видно, как руководитель побледнел, бессильно опустил руки. Где-то сзади тревожно ахнула Марина, прижав к губам грязную рукавицу. Рома молча и сердито сворачивал веревку, с каждым оборотом рвал ее все сильнее. А снег заметал штормовки, шапки и капюшоны, и ветер сбивал с ног, и острые льдинки до красных пятен царапали кожу.

– Назад пути уже нет, – тихо проговорил Бойков, и Аля явственно слышала, с каким трудом ему дается каждое слово. Несправедливое и такое жестокое обвинение будто придавило его, тяжелым грузом легло на плечи. – А до седловины осталось пару часов. Поднимемся аккуратно в связке, отсидимся наверху… Надо идти. Мы уже большую часть преодолели, справимся!

– Да пошли вы все!.. – крикнул Миша странно звенящим голосом и, трясущимися руками сдернув петлю со страховки, пошел вниз, загребая ботинками целые сугробы и поминутно падая на спину. Бойков ругнулся сквозь зубы и бросился за ним, съехал пару метров, схватил его за куртку и, рывком поставив на ноги, пару раз с силой хлестнул перчаткой по щекам. Миша рыдал, согнувшись и закусив рукавицу, но после этого ошалело хлопнул глазами и примолк. Крепко сжав его здоровую руку, Бойков молча вытащил его обратно на плато, привязал вокруг пояса страховку и слегка подтолкнул вперед. По инерции тот сделал несколько шагов, шатаясь, опустил голову и оперся на ледоруб. Забрав у Ромы веревку, руководитель пошел по траверсу, и группа тихо потянулась следом, спотыкаясь, поскальзываясь и глотая слезы, но все-таки – вперед и вверх.

На последнем отрезке идти стало по-настоящему тяжело. От холода и усталости уже не гнулись и не поднимались ноги, в ботинках пальцы замерзли так, что не шевелились совсем, губы посинели, голос отказывался слушаться. Аля шла, будто во сне, с трудом переставляла ботинки, да и то лишь когда дергалась веревка спереди – самый первый уходил слишком далеко, – или ослабевала сзади, когда догонял пристегнутый следующим Миша. Аля побаивалась оказываться с ним ближе расстояния вытянутой руки: кто знает, что ему еще взбредет в голову, когда они окажутся на склоне вдвоем, вне видимости остальных? Повышать голос на руководителя и обвинять его во всех смертных грехах было верхом наглости и бессердечия после всего, что он для них сделал. Поэтому Аля шла, медленно, не думая ни о пути, ни о склоне, только метрономом в голове стучало “раз – два – три, ледоруб – нога – вторая, раз – два – три, ледоруб – нога – …” Подняв воротник до самого носа и зажмурившись от бьющего в глаза снега, она совсем ничего не видела и только ощупью двигалась, держась одной рукой за веревку, другой – за ледоруб. Ей было все равно, что думали об этом пути другие: она была уверена, что они дойдут, что никто больше не пострадает и не сорвется, и что они обязательно справятся. Она давно потеряла счет времени и чувство усталости, но не останавливалась, понимая, что если еще раз позволит себе слабость, то больше не встанет.

– Седло, ребята! – крикнул Георгий Петрович, с размаху воткнув инструмент в ровную землю.

– Ур-ра-а! – взметнув целое облако снега, Марина кинулась к руководителю и неожиданно крепко его обняла. Смеясь, Бойков подхватил ее и поставил на ноги, похлопал по спине подошедшего Рому. Аля, молча улыбаясь, ткнулась щекой к его плечу, машинально ответила на хлопки по ладони от ребят, и на большее сил не хватило: как только ноги ощутили ровную поверхность, тут же подкосились и уронили свою хозяйку прямо на чей-то рюкзак. Словно сквозь пелену тумана Аля поняла, что Бойков помог ей освободиться от страховки и своего рюкзака, распутать стропы от каски, чтобы наконец-то натянуть теплый шарфик и надеть капюшон, погреться.

– Рома, возьми у нее в рюкзаке дуги и колышки, и ставьте большую палатку. Я сейчас быстро разогрею чай, – вытаптывая ровное место и хлопая пуховыми рукавицами, он выудил из своего рюкзака жилетку, снял штормовку и накинул ее на плечи трясущейся Але – сразу же ветер встопорщил жилетку и флиску, пробравшись под одежду, взъерошил волосы и продрал до дрожи. Пробормотав что-то невразумительное, она сжалась еще сильнее под его курткой, в которую могло поместиться две таких же некрупных второкурсницы, и ткнулась носом в колени.

Марина отвязала от ее рюкзака сверток палатки, вместе с Ромой они принялись его разворачивать. Георгий Петрович подкрутил баллон к горелке, щелкнул зажигалкой, прикрывая ее от ветра, сбил искру с рукавицы. Газ фыркнул, сверкнув в снежной пелене голубым огоньком, и зашипел, Бойков зачерпнул снега в котелок и поставил его на горелку, а сам присел рядом с Алей, заставил ее распрямиться и взял окоченевшие руки в свои.

– Ну как?

Бледное лицо Альки почти сливалось со снегом, темные глаза на нем казались огромными. Непослушными губами она попыталась что-то сказать, но сквозь вой ветра, грохот камнепада и шум горелки он ее даже не услышал, наклонился почти вплотную.

– Холодно… – с трудом прошептала она и закрыла глаза. Георгий Петрович похлопал ее по щеке, приводя в чувства:

– Не спи, Аля! Нельзя спать, замерзнешь!

Она без сил привалилась к его коленям. Попыталась потереть щеки ладонями в мокрых перчатках, но это не помогло, и тогда Бойков снял рукавицы, взял горсть снега и сам стал растирать ей лицо. Девушка морщилась, но терпела, даже когда колкие льдинки оставляли на обмороженной коже яркие красные полосы. Когда снег царапнул особенно сильно, она тихо вскрикнула, дернулась.

– Что, больно? – Бойков ненадолго убрал руки, увидел красные пятна на бледных щеках, посиневшие губы и иней на смерзающихся ресницах. – Хорошо, значит, скоро отойдет. Оттирай руки, не сиди, шевелись!

Ветер и не думал стихать: казалось, даже наоборот, чем ближе подкрадывалась ночь, карабкаясь по снежным склонам и затягивая темнотой все вокруг, тем сильнее разыгрывалась буря, швыряя в лицо хлопья снега, хлопая тентом, как парусом. На седловине было чуть спокойнее, так как вершины окружающих гор по обе стороны принимали основной удар метели на себя, но и того было предостаточно, чтобы посеять страх и волнение в маленькой группе, отрезанной от всего мира на нехоженом склоне. Небо неясного цвета будто разорвалось, и из него, как из порванного одеяла, летел белый пух, вот только ветер дул так сильно, что даже мягкий и пушистый снег, каким он был с утра, стал суровой неприятностью. После долгой работы в снегу перчатки у девочек вконец промокли, и Марина, помогая Роме поставить большую палатку, опасалась прикасаться к металлическим дугам, брала их тремя пальцами, роняла из непослушных рук. Рома, задрав воротник до самых глаз, воевал с тентом: тот накрывал его и мгновенно путался, отказываясь даже разворачиваться на всю длину.

Вода в котелке забурлила, крышка подпрыгнула, и Георгий Петрович отключил баллон, бросил в кипяток горсть заварки с сушеной земляникой и листьями. Несмотря на то, что все проголодались и устали, полноценный ужин готовить не осталось ни сил, ни времени, и он решил, что еще один вечер на сухом пайке они протянут, а на следующий день, если удастся спуститься и дойти до реки, дневную норму один раз можно будет увеличить.

Запасной шоколад весь поломался, просыпался в кармане. А с каким энтузиазмом они лезли наверх еще вчера утром, предвкушая великолепные виды, снежные шапки на высоте больше трех тысяч, пронзительно-синее небо и облака под ногами!.. Марина все крутила объектив камеры, надеясь на самые лучшие за весь поход фотографии, Рома мечтал, что в журнале ему дадут написать отдельную колонку про поход, в котором побывал он сам, а не просто взял интервью у известных туристов. К счастью, упадническое настроение и паника группу еще не коснулись: черных шуток на тему “когда вернемся – если вернемся” пока не было слышно.

Красная палатка вздулась горбом, уперлась дугой против ветра, словно поднатужившись, и встала ровно. Рома закопал колышки, на всякий случай подперев их камнями, и закинул в тамбур все рюкзаки.

– Гнездышко готово! – крикнул парень, ныряя туда с головой и прокатываясь по всем коврикам, чтобы распрямить их. Ветер тут же швырнул снег в щель, грозясь сорвать с липучек внутреннюю часть, и ребята по очереди нырнули вслед за Ромой. Бойков потряс за плечо Алю. Его штормовку на ней уже присыпало снегом, на шапке тоже не таяли крупные хлопья, сама она сидела, согнувшись и зарывшись лицом в колени.

– Пойдем, Аленький, – тихо позвал он, наклонившись к девушке. – Ребята палатку поставили. Сейчас погреемся.

Она не отвечала. Прошедшая несколько курсов первой помощи, пару тяжелых зимних походов, сходившая в два неплохих по сложности похода по окрестностям Москвы и Калуги, сейчас она была не в силах даже подняться.

– Александра, ну же. Вставай! – руководитель схватил ее за плечи и несколько раз встряхнул. Как безвольная тряпичная кукла, она откинулась назад, потом клюнула носом вперед, но так и не нашла в себе силы твердо встать на ноги.

– Холодно… – прошептала она совсем неслышно. В двух куртках ее все равно трясло.

– Алечка, детка, пожалуйста, соберись, – взмолился Бойков. – Мы ведь не можем остаться здесь!

Девушка ничего не ответила, только слабо дрогнули серебристые от инея ресницы, и она без сил опустилась обратно в снег.

Глава 15. Почти спасены

Георгий Петрович молча поднял ее и на руках донес до палатки, осторожно и бережно опустил на расстегнутый спальник, сам расшнуровал ее ботинки. Аля лихорадочно металась в бреду, неразборчиво что-то шептала, отыскав его руку, слабо стиснула горячими пальцами. Бойков наклонился к ней, убрал со лба прилипшие мокрые пряди. Косички совсем растрепались, на щеках вспыхнул болезненный румянец, искусанные и обветренные губы слегка приоткрылись.

– Пить… – простонала она чуть слышно.

– Сейчас, моя хорошая. Сейчас, потерпи.

Взвизгнула молния, зажегся второй фонарик, и маленький островок тишины – зеленая палатка – закрылся от бушующей снаружи стихии. Только здесь теперь было тепло и почти безопасно, и то, что снег не хлестал в лицо и не сбивал с ног ветер, уже могло считаться прекрасными условиями после всего пережитого. Руководитель вернулся забрать горелки и котелок с кипятком, и ребята давно так не радовались обыкновенному чаю. Аля так и не пришла в себя, и он сам напоил ее, ненароком проливая горячий чай и обжигаясь. Немного успокоившись, она все так же, почти без сознания уронила голову ему на руку.

– Георгий Петрович…

– Что, моя хорошая?

– Мы дошли?

– Да, дошли. Все хорошо. Спи, Аленький, отдыхай, пока можно.

Он так и держал ее, приобняв одной рукой, пока остальные разбирали вещи и укладывались. Миша и Рома вытаскивали спальники и теплые свитера, Марина переодевалась в сухое. Снаружи по-прежнему бушевала метель и завывал ветер, тонкие стенки палатки вздрагивали от резких порывов, но здесь, внутри, было тепло и сухо, и казалось, что нет лучше места на земле, только бы не было больше страшно и холодно.

– Георгий Петрович! – вдруг окликнул Рома. Руководитель обернулся, попутно разбираясь с молниями спальников, своего и Алькиного. – А можно… не очень тактичный вопрос?

– Давай, – разрешил он.

– То, что Миша сказал, ну, про детей и лавину… На базе, это, ну… правда? – парень даже покраснел и отвел глаза, сделал вид, что занят своим пластырем, только чтобы не видеть печально-опустошенного взгляда руководителя.

Георгий Петрович провел ладонью по лбу, словно воспоминания все еще причиняли боль. Никогда не забыть, как ни старайся, сломанной об толщу снега лавинной лопаты, маленьких холодных рук, безжизненно свесившихся с края носилок, отчаянных, безумных слез и криков молодой женщины, которая била его по щекам, а потом рыдала, уткнувшись в его форменную куртку, и целовала эти холодные ручонки на носилках, и восковые бледные лица, на которые оседал и не таял снег. Бойков никогда и ни на кого не повышал голоса, но в ту ночь крыл майора матом и за задержку выезда орал на него так, что дрожали на стене благодарственные письма. Утром звонила дочь из города, спрашивала, все ли в порядке, и он ей о случившемся говорить не стал. Тогда уж, говори не говори, стучи не стучи кулаком по столу стражей порядка – все одно было поздно. Погибших не вернуть, похороненных под руинами и тоннами снега не спасти, а тех мальчишек, за которых он сам себя простить не мог, уже не воскресить ни словами, ни заявлениями, ни какой-либо иной помощью.

– Правда, – ответил он негромко и глухо. – Только не на лыжной трассе. Я работал спасателем в Хибинах. На Кировск сошла лавина, а в тот вечер двое детей после школы не вернулись домой. Мы их искали сутки. А когда нашли... было уже поздно.

– Вы же не виноваты! – воскликнула Марина, и ее голос предательски зазвенел. – Вы же не могли лавину остановить!

Георгий Петрович помолчал, глядя вниз. В палатке воцарилась такая тишина, что стало слышно, как свистит и завывает в скалах метель.

– Я не знаю, что я мог сделать. В такую непогоду спасателям нужна машина, чтобы выехать из города. Машину нам задержали...

Миша пристыженно молчал, возился в углу, нарочито громко шурша спальником и пакетами. Он задолго до похода прочитал об этом случае в интернете, но не решался расспрашивать и рассказывать другим, а теперь, когда неосторожные слова уже вырвались, он думал, что Бойков будет злиться на раскрытую тайну прошлого или отругает его за то, что он полез не в свое дело… Словом, ожидал чего угодно, только не спокойного рассказа.

– Ладно, ребята, нам пора бы укладываться, – сказал руководитель, помолчав немного, и ободряюще улыбнулся. – Допивайте чай, и спать.

– Спасибо вам большое, – прошептала Марина, прячась за кружкой и блестя зелеными глазами. – Прошлое в прошлом, а сейчас вы нас всех спасли.

– Вы сами себя спасли тем, что не сдались, – ответил Бойков и первым застегнул молнию спальника.

Аля чувствовала, будто она, засыпая, проваливается в темноту: изредка голоса ребят доносились будто бы издалека, сквозь буран и вьюгу, и тогда она, стиснув зубы, считала до ста и всякий раз сбивалась, начинала петь про себя, вспоминать стихи, мысленно рисовать портреты ребят из группы: Маринка выходила неизменно смеющейся, с ямочками на щеках и искорками в живых зеленых глазах, Рома – серьезным и задумчивым, смотрящим вдаль, Миша – почему-то сердитым, хмурым, и черты лица никак не угадывались… А потом картинки, словно нарисованные карандашом, стирались из воображения, и Алька снова проваливалась в забытье. Нельзя спать, нельзя, замерзнешь… Или сейчас уже можно? Она совсем потерялась во времени.

Даже в теплом и почти высохшем спальнике, сухой одежде и рядом с руководителем она не могла согреться, дрожала изнутри, а свернуться клубочком не получалось: в палатке и без того мало места, вот уже третью ночь они спали в трешке впятером. Слушая, как бушует шторм снаружи, Аля не понимала, стало лучше или хуже, и всякий раз при мысли о том, как сильно вышедший из строя медик подводит группу, ей делалось дурно. Ответственность за общее здоровье лежала на ней, и если сначала все было слава богу, то теперь помощь вдруг потребовалась ей самой, так неожиданно и неприятно.

Снаружи было тепло, а внутри, под ребрами, будто что-то сжималось и скручивалось. Стенка палатки вздрагивала от порывов ветра, сверху хлопал тент, держась на честном слове и штормовых оттяжках. Аля снова почувствовала мягкий, едва уловимый и такой уютный запах табака и хвои: руководитель, придвинувшись вплотную к стенке, подтащил ее поближе и прижал к себе, аккуратно сложил ее руки лодочкой и спрятал под свою одежду. От тепла, даже почти жара чужого тела кисти быстро стали оттаивать и неметь, но ей было уже все равно. Дрожь постепенно утихла, с трудом досчитав в уме до двадцати, Аля снова провалилась в темноту без снов. А там, над крышей, свистел ветер, снег бился о тонкую стенку, словно просился войти в маленький и уютный теплый мирок палатки.

* * *

…Когда она открыла глаза, было все еще темно: чуть светлее, чем накануне, но по-прежнему сумрачно и серо. Палатка изнутри еще не обрела цвет, значит, рассвет пока не пришел, и ветер по-прежнему хлопал тентом, стучался в дверь, шуршал по брезенту. По гладким стенкам изредка скатывались пласты снега. Хорошо, что на ровной седловине, а не на склоне – можно не опасаться лавины, мелькнуло в неожиданно прояснившемся сознании. Она не знала, сколько прошло времени: ребята спали, телефон заряжался где-то в рюкзаке. Тяжелая рука Бойкова покоилась у нее на талии, сам он слегка хмурился во сне – между бровей не разглаживалась суровая складка.

Но спал он чутко: едва заслышав ее возню, сразу же открыл глаза, улыбнулся одним взглядом, и к седым вискам разбежались лучики морщинок.

– Ну что, отогрелась? Жить будем? – шепотом спросил он, приглаживая ее растрепанные волосы.

– Спасибо, Георгий Петрович, – прошептала она в ответ и на миг прислонилась щекой к тыльной стороне его ладони, перевитой темными венами. – Простите меня, совсем раскисла вчера…

– Брось, оно с кем угодно могло случиться. Это не твоя вина. Проверка тяжелыми жизненными обстоятельствами… Нам всем кажется, что есть какой-то предел, но всякий раз оказывается, что мы можем его перешагнуть. Сильный человек определяется не вечной стойкостью. Да, он может ошибиться, упасть, но после этого отряхнется, поднимется и пойдет дальше, размазывая по щекам эти слезы. Поплачет от боли, покричит от страха, поругается с кем-то, но потом помирится, перешагнет эту черту, станет сильнее. Нет предела нашим возможностям, а силе воли – есть. И ты, Алечка, далеко не слабый человек. Просто твой путь только начинается.

– Вы правда на меня не сердитесь? – голос дрогнул, и она заговорила еще тише, боясь сорваться.

– За что? – удивился руководитель. – Минутная слабость – это урок, слабость всю жизнь – это уже глупость. Теперь ты знаешь, что горы редко бывают легкими и добрыми.

– Знаю… – эхом откликнулась она и шмыгнула носом, старательно пряча дрожь в голосе. Они оба понимали, что вчерашняя истерика Миши была куда хуже и страшнее, и то, как он повел себя с товарищами, не шло ни в какое сравнение и не поддавалось описанию. Но оба нарочно не вспоминали об этом: не хотели ворошить больное.

– Скоро рассветет. Пойдем с тобой дежурить? Или хочешь еще погреться?

– Пойдемте, – кивнула она и решительно выскочила из теплого спальника.

День только начинался, солнце висело на снежном хребте, свесив длинные широкие лучи, и заливало золотом всю долину. Впереди белели вершины, слева сверкали изумрудом и лазурью ледники, обласканные ярким утренним светом. От вчерашней дурной погоды не осталось и следа, и только мягко сыпался искристый снежок, тонкими иголочками оседая на одежду и тент. Руководитель зажег горелки, Аля набрала снег в котелок. Под тихий шорох пламени недолгое время они сидели молча, напротив. Она исподлобья разглядывала его обветренное и затянутое щетиной лицо: усталые темные круги под глазами, складку между бровей, в растрепанных волосах сединой запутались снежинки, в руках он вертел один из сломанных вчера карабинов.

Надо предполагать, каких усилий ему вчера стоило дойти до конца самому и довести их без новых приключений. Несмотря на то, что все они были тренированными, совершеннолетними, он все равно не только нес за них ответственность, но и по-настоящему переживал, как за родных. Аля протянула руку, коснулась порванного рукава синей штормовки:

– Георгий Петрович… Знаете, я много книг читала и фильмов видела о походах. Но даже не думала, что у нас случится что-то настолько же… необычное. Вы настоящий герой…

Бойков мрачно усмехнулся, поправил съехавшую крышку, и Аля убрала руку: поняла, что это было лишь предлогом.

– Ничего героического в этом нет. Разве я мог не дойти и не довести вас, разве имел право? А когда сталкиваешься с трудностью лицом к лицу, то это не подвиг, а необходимость. Древний инстинкт человека – выжить, осознанное желание – спасти своих близких. Ближе вас у меня здесь и сейчас никого нет. Понимаешь?

– Кажется… – она неуверенно кивнула и не успела прикусить язык, прежде чем сорвались смелые слова: – У меня ближе вас – тоже.

– Алечка, – он вдруг улыбнулся тепло и мягко, обошел импровизированную кухню и сел рядом, приобнял нахохлившуюся девушку за плечи. – Это ты сейчас так думаешь. А как же мама, папа? Может быть, сестры, братья? А я тебе так… никто. Руководитель группы, но это ничего не значит.

– Это вы зря, – вздохнула она. – Мама в Липецке, отца я не знала, больше и нет никого. А вы… давно уже больше, чем просто руководитель. Я была бы счастлива назвать вас своим другом, но мне всего лишь двадцать, а вам сорок пять.

Едва договорив, девушка устало вздохнула и покачала головой. Каких же глупостей она наговорила!

– Возраст дружбе не помеха, – откликнулся Бойков и вдруг, прикоснувшись к подбородку погрустневшей Али, приподнял ей голову и внимательно заглянул в глаза, сдвинул за ухо короткую прядь. – Ты всегда можешь обратиться ко мне, если тебе будет грустно, страшно, трудно. Я постараюсь ответить на любые твои вопросы и помогу, если понадобится. Но у каждого человека в жизни есть такое, что он должен преодолеть только сам. Как этот перевал. Все вы после него станете сильнее.

– Вчера очень страшно было. Но больше никто из вас так не… – Аля тут же осеклась, вспомнив Мишу, опустила голову, теребя замочек на молнии. Внутри в очередной раз обожгло стыдом и смущением. Прикрываясь дружбой, она имела в виду совсем иные чувства, хотя и понимала, что ни ей самой, ни тем более ему они не нужны. Он поддерживал ее, опекал, заботился, потому что видел, что она в этом нуждается, а сама Аля надумала слишком много. И это странное чувство росло, как снежный ком, и грозилось взорваться лавиной.

Но вокруг было так спокойно и тихо, что внутренняя буря смутилась сама себя. Над горами взошло тусклое зимнее солнце, мягкий снег пушистым покрывалом устилал лагерь. Ребята еще спали после тяжелого крайнего отрезка, и Бойков не спешил их будить.

– Я сейчас чай сделаю! – девушка суетливо вскочила, едва не опрокинув на горелку котелок с растопленным снегом. Руководитель усмехнулся и покачал головой.

– Да не переживай ты так. Аккуратнее с водой… Испугалась, ну и что теперь. Я сам сколько хожу, редко когда хорошо и спокойно. Много всего бывает и пострашнее. Однажды с товарищами в такую передрягу попали. Там парни – все уже с категориями пройденными, опытные, это вот, если знаешь, Гриша Павлов, Костя Маликов, из старичков наших. Ходили мы по Восточному Саяну в сложную четверку, там много было скалолазания, веревок, то, что позавчера вешали – пятая часть, наверно. И вот подвела нас погода, мы только на день от графика отстали, как накрыло туманом и снежной бурей. Вот почти как сейчас, только мы еще поднимались на середине. Пацаны прижались к склону, велели не двигаться, а холодно, как черт знает что. Ветер, лед в лицо, сбивает, рюкзаки перевешивают. Мы тогда перестегивались на следующую веревку, а Костя – он у нас руководил – видит, что я застыл от ужаса, и вопит: “Юрка, не стой, как пень, сметет к чертовой матери! Только попробуй мне сорваться, убью!” – а у меня так руки замерзли, что я карабин открыть не могу. Ну, и сорвался. Летел недалеко, но больно, закрепился только метров через десять. Потом еще полчаса лез обратно и ничего не видел в двух шагах – такая была метель.

– Утонешь – домой не приходи, – неуверенно вспомнила Аля, грея ладони над закипающей водой.

– Ага, вроде того. Костя сам испугался, на всех наорал, сопли размазал, и дальше. Ползу за ними, на зубах снег скрипит, рук-ног не чувствую, а в голове одна мысль: "Отцу обещал летом с дачей помочь, а если сейчас помру, веранду не достроим!" На том и спасся. Потом, как палатку поставили, отогревались, Гриша, он у нас медиком был, мне спиртом оттер руки и велел в штаны засунуть… Ну что "хихи"? Там самое теплое место. Ох я и взвыл, как оттаивать пальцы начали! А Гришка держит, не пускает и орет на весь лагерь: “Бойков, да ты не переживай, мы никому не скажем, что ты в штаны наложил!” – смех и грех! У меня слезы катятся, а смешно. Двадцать пять лет назад… я вот такой же был, как ты.

Аля фыркнула и тоже позволила себе улыбнуться, будто оттаяло там внутри, будто сошла лавина в груди, освободив от ледяного плена сердце и снова позволив вздохнуть. Пока слушала этого сумрачного серьезного человека с глазами цвета северного неба – все изумлялась. Где привычный руководитель, уж не подменил ли его ночью горный тролль на отчаянного балагура и шутника? Или это он для нее старается, чтобы она ожила после вчерашнего? Или люди и впрямь настолько меняются в экстремальной ситуации?

– Георгий Петрович...

– О чем я вас всех просил? Завязывай говорить мне "вы", не такой я еще старик. Не стесняйся.

Она, как обычно, смущенно кивнула. Перейти на “ты” казалось трудно: он был старше нее на целую жизнь, а так говорить можно только друзьям. Это по-домашнему мягкое и ласковое обращение казалось едва ли не личной привилегией для тех, с кем она стала близка. Но, впрочем, с кем еще они были ближе, чем с Георгием в последние три ночи? Между ними ничего не было и, конечно же, не могло произойти, но даже в ответ на непосредственную близость сердце вздрагивало от волнения.

– Георгий… Я хотела спросить… точнее, сказать. Спасибо вам… тебе за вчерашнее. И вообще – спасибо. Но иногда бывает так неудобно…

– Неудобно спать на стенке… Знаешь почему? Одеяло сползает. А в походе все очень даже удобно. Тут только плечом к плечу, понимаешь? Горы не любят слабых, но еще больше они не любят тех, кто не придет на помощь другу. Мы ведь друзья, правда?

– Ага… да, – Аля нервно сглотнула, покраснев и искренне надеясь, что на лице не отразились все чувства и мысли. Бойков прищурился и чуть заметно усмехнулся, а она больше не пыталась прятаться: давно поняла, что он видит больше, чем доступно другим.

– Брось, детка, век благородных рыцарей прошел. Я, конечно, Георгий, но отнюдь не святой, а снежный дракон не побежден, он уснул до поры. И принцессы сейчас носят штормовку и рюкзаки наравне с мужчинами. Так что не живи в фантазиях, не забивай голову. Сказок на самом деле мало, и реальность порой оказывается куда страшнее и циничнее. Жизнь – это не всегда романтика, но если не беречь в себе эту романтику, то окажется, что и жить-то незачем.

– А вы… ты романтик? – вырвалось вдруг у Али. Она не хотела лезть в душу, но так уж получилось: уж очень редко выдается подходящее время для таких разговоров, когда бояться и стесняться нечего. Руководитель только улыбнулся в ответ:

– Все, кто сюда приходит – по-своему романтики. Но романтика – это вовсе не цветы, поцелуи и прогулки за ручку. Скорее, это умение видеть хорошее там, где его трудно найти.

– А любовь?

– А любовь – это тоже необязательно романтика. Да и что значит любовь? Нет ни четкого определения, ни руководства к действию.

– Почему?

– Потому что не выходит по-нашему, даже когда очень хочется. И нет никакой судьбы, есть ты и есть человек твой или не твой. Но вот тот, который, казалось бы, “твой”, может сделать больно еще сильнее, потому что знает, как и куда бить. И порой нечаянно, но ранит так глубоко, что даже если простишь, все равно след останется на всю жизнь… Совсем запутал, да?

– Нет, но…

Алька ошарашенно хлопала ресницами, отчаянно пытаясь унять стучащее молотом сердце, но глаза собеседника уже погасли, потускнели, как будто огоньки вдруг сменились на серые шляпки гвоздей. Раз – и словно дверь захлопнулась. Перед ней снова сидел привычный спокойный Георгий Петрович и невозмутимо помешивал в котелке горячий чай с травами. Легкий снежок оседал на его синюю штормовку и волосы, путались снежинки в неаккуратно отросшей щетине, на руке, покрасневшей от мороза, отчетливее стал длинный неровный шрам, что тянулся через ладонь наискосок. Подсев поближе и забрав половник, девушка налила ему чаю в кружку и, передавая, будто бы случайно коснулась холодных пальцев.

– Пора будить ребят. Позавтракаем и пойдем на спуск.

Она кивнула и побежала к палатке, спотыкаясь в глубоком снегу…

Глава 16. По ту сторону страха

Бойков проводил взглядом неуклюжую фигурку, закутанную в красную штормовку, и тяжело вздохнул: там, в глубине, надежно зарытая под прошедшим временем, шевельнулась память. С каждым днем, с тех самых пор, когда они только познакомились, Аля как будто бы становилась все больше похожей на Катюшу, его дочку, девочку, которая уже никогда не станет взрослой. Точно так же она заплетала косички наизнанку, так же смеялась, фыркая и забавно морща нос, да и по характеру была на нее похожа: не очень сильная и выносливая физически, сперва она этого стеснялась, потом начинала преодолевать, доказывать то ли всем вокруг, то ли самой себе, что она может, что она не тряпка. Точно так же ее легко оказалось взять на задор и на “слабо”, точно так же она относилась к жизни легко и смотрела вокруг широко распахнутыми горящими глазами.

Потерять ее второй раз было выше его сил… И когда она вчера совсем замерзла и устала, когда в полубреду говорила о том, что ей снилась теплая постель и горячие батареи, у него всякий раз замирало сердце: это словно не она, а Катюша, только немного старше, такая же хрупкая, маленькая и беззащитная перед бушующей снежной стихией. Он по-настоящему испугался, встретив ее опустошенный и обессиленный взгляд. И когда еще там, на склоне, сильно дернулась веревка, он волновался за всех одинаково, но вздохнул с облегчением, увидев, что сорвалась не Аля. И после, когда она плакала и тряслась от холода, когда он на руках нес ее до палатки, чувствуя тихое и слабое дыхание, видя совсем рядом серебристые от инея дрожащие ресницы, то в который раз понял, что этот поход станет для него особенным – не только потому, что в чем-то технически сложным, а еще и потому, что второй раз у него права на ошибку нет.

Только снятый с голубого огонька горелки чай оказался слишком горячим. Прикопав кружку в снег, Бойков включил телефон, не удивился очередной трещине на экране. Красная ниточка, обозначающая их передвижение, хаотично вилась сильно в стороне от перевала, условно отмеченного как Геологический, запутываясь узлами на пройденных траверсах и точках стоянок, забирая левее и левее. Надо было двигаться на восток, вот только вчера и позавчера они не помнили самих себя и лезли метр за метром, думая не о маршруте, а о том, как бы не полететь в ночи к реке добрых метров восемьсот по крутому склону. Как результат, от указанной седловины убежали далеко, а в таких погодных условиях, когда очень вымотались физически парни, хлюпала носом слегка простуженная Маришка, а Аля, хоть и пришла в себя, все равно еще не вернулась в форму, идти в неизвестность – однозначно плохой вариант. Можно было бы спуститься прямо здесь, не доходя до Геологического, но по-любому придется менять маршрут, да и теперь, когда самое трудное уже позади, триста метров больше, триста метров меньше – какая разница? Спускаться – это не лезть наверх, там уже все просто, хоть кроссовки надевай и беги…

Побудка затянулась, и когда все кое-как выскребли себя из спальников, завтрак уже был готов, а лагерь наполовину собран. Георгий Петрович, как всегда бодрый, будто не он вчера падал с ног от усталости, большую часть дежурства взял на себя, а готовить он умел и любил, и даже без изысков, после двух дней голода, жажды и особенно трудной работы, овсянка с изюмом и орехами и чай с присыпанным снежком печеньем показались лучшим завтраком на свете. Аля и Марина даже организовали некоторое подобие стола, расстелив все коврики и запасные разделочные дощечки. По сравнению с недавней бурей, было морозно, но вполне терпимо, и снег будто не падал, а искрился в воздухе крохотными разноцветными блестками. Собаки, получив свою маленькую порцию на двоих, снова куда-то умчались, и изредка их лай эхом доносился до открытой седловины.

Рома позавтракал первым и побежал собирать палатку: тоже понимал, что время поджимает, и торопился на спуск. Пока девчонки бодро стучали ложками по мискам, шептались и хихикали, Миша опрокинул в себя горячий чай, словно набираясь смелости, и осторожно подошел к руководителю, который уже складывал горелки и котелки. Потоптался на одном месте, вертя в руках запасную перчатку, поскреб подбородок, чуть тронутый пробивающейся щетиной, и заглянул ему в лицо:

– Георгий Петрович… вы меня простите за вчерашнее. Я… дурак был, не сдержался.

Бойков взглянул на него снизу вверх, кивнул, будто не сердился вовсе.

– Извините, правда. Я не со зла. Устал просто и боялся…

– Ладно, забудь, – вздохнул руководитель. – Мы все вчера в чем-то ошиблись, но сейчас не время разбирать. Спускаться надо.

Кашлянув в рукав, он застегнул рюкзак, закинул его за плечи. Седловина неопознанного перевала была широкой настолько, что на ней получилось удачно переночевать, а вот дальше дорога выглядела не очень надежно. За спиной почти вертикальной стенкой торчали скальные сбросы, соединяющие один перевал с другим, намного более низким, впереди можно было обойти камни по узкой козьей тропке, на которой, кстати, явственно виднелись следы копыт. Седловина Геологического пряталась за камнями парой сотней метров ниже, а с лагеря открывалась пронзительно белоснежная панорама, сливающаяся с кристально чистой голубизной неба. Бесконечная горная цепь уходила вдаль, подпирала далекие облака, и в ясный солнечный день снег на вершинах сверкал так ярко, что глазам было больно. Разные оттенки драгоценных камней переливались в полуденных лучах: серебряный, золотой, изумрудный…

Спуск занял, вопреки ожиданиям, достаточно много времени. Почти час потратили на то, чтобы дойти до самого Геологического и поставить отметку на маршруте, потом еще ходили на разведку вниз по склону, чтобы понять, не вышло ли так, что они загнали в ловушку сами себя. Приободрившиеся девушки много фотографировали, да и грех было упустить такую красоту. Казалось, что горным воздухом трудно надышаться, и по возвращении его будет не хватать, такого свежего, чистого, хрустально-морозного.

Под ногами туда-сюда ходили “живые” камни. Упираясь палками в склон, можно было съезжать просто так и изредка оглядываться наверх, чтобы не прилетело сверху. После обеда, который снова решили пропустить до реки, темнеть начало быстро, и вскоре уже горные пики и седые хребты казались огромными черными стенами разрушенного замка, который когда-то поднимался вокруг долины. Река сходила с ледников и к вечеру наполнялась водой, шумела, как десять водопадов, и странный звук, разносившийся эхом по долине, оказался всего лишь бьющимся о камни течением.

Последние десятки метров преодолевали уже в темноте, лихо съезжая на корточках по мелкой сыпухе. По эту сторону перевала как будто было ощутимо теплее: не сыпалось ни снега, ни дождя, только ветром тянуло от реки, да и к ночи становилось сыро. Собаки были совершенно довольны жизнью: носились по пологим склонам с громким лаем, гоняли мелких серых птиц, откуда-то вспугнули стадо горных коз и долго еще делали вид, что на них охотятся.

– Рюкзаки бы на них повесить, – проворчал Рома, потуже затягивая поясной ремень. Девочки в поддержку захихикали, им тоже давно надоело идти просто вниз, спотыкаться на камнях, разбивать коленки. Спуск с перевала оказался намного проще и спокойнее, хотя весьма затянулся, и, когда неподалеку от склона нашли отличное место для ночевки, окруженное редкими деревьями и с удобным подходом к реке, Аля украдкой погладила мшистый камень, подставивший теплый бок ветру:

– Спасибо вам, горы! Мы отлично спустились. Больше не будем шуметь и жечь костры.

– Алька, ты совсем того? – присвистнул Миша, проходя мимо, и покрутил пальцем у виска. – Ты еще с речкой поговори, чтобы водички чистой нам дала, и с травкой, чтобы кочек под палаткой не было…

Девушка вспыхнула, но ничего не ответила и сделала вид, что увлечена поиском зажигалки. Она услышала, как Миша извинился перед руководителем, и подумала, что и вправду в трудной ситуации неизвестно, кто и как будет себя вести, но все-таки по-прежнему относиться к Мише она не могла. Не только из-за того, что он проявил себя не с лучшей стороны – просто ей казалось, что один непорядочный поступок означает, что подобное может повториться. Да и если раньше все время он был весельчаком, шутником и балагуром, то теперь был колючим и едким, и даже просто заговорить с ним было немного страшно: а ну как скажешь что-то не то и снова спровоцируешь ссору?

Марина и Рома пошли ставить большую палатку, Георгий Петрович осторожно разворачивал бинты на руках: порезы и ссадины были неглубокими и почти успели затянуться, и он не хотел оставаться в стороне от общей работы. Никогда еще ужин не казался таким долгожданным и вкусным: три дня на сухом пайке, который в последние приемы и вовсе сократился до неприличия, не способствовали хорошему настроению и самочувствию. Сверившись с раскладкой, Аля отыскала в рюкзаке все порции на ужин и, забрав у Ромы котелки, пошла набирать воду.

В темноте шум реки казался обманчивым: мощная струя воды подтаявшего за день ледника грохотала и билась о камни так, что не получалось определить с точностью, правда ли она протекает в нескольких шагах, или это долинное эхо разносит шум и рев голубой стихии. Подсвечивая себе путь потускневшим налобным фонариком и то и дело съезжая по мокрой траве, Аля спустилась в небольшое углубление, нашарив рукой мокрые камни, осторожно подобралась к ним, подставила котелок побольше. Вода, пойманная в плен, возмущенно застучала по дну, брызгая на руки и лицо ледяными каплями. Пальцы быстро застыли, но по сравнению с пережитым сутки назад она почти совсем не чувствовала холода, тем более зная, что совсем скоро у них будет горячий ужин и теплая палатка без всяких рисков.

Справа, в кустах, послышался треск и шорох. Чуть не расплескав воду, девушка вскочила на ноги, сделала фонарь ярче. Испуганный луч заметался по поляне, выхватывая из темноты то бурелом, то корягу, то голые кусты с набухающими почками.

– Боже мой! Кто здесь? Медведь, уходи! – Аля металась по поляне, делая вид, что она тут не одна, пока не оступилась на скользким камнях и не рухнула аккурат рядом с речкой, отбив колени и сунувшись лицом в ледяную струю. – Ай!..

– А-а-алька-а-а!

– Иду-у-у!

Подхватив мокрые и холодные каны и расплескивая воду, девушка снова услышала шорох в кустах, рванулась наверх и не увидела, как из зарослей, пробравшись сквозь густые ветви, вылетела большая птица.

Ребята уже собрались вокруг горелок, а Рома, щелкая зажигалками, пытался понять, какая из них рабочая. Миша лежал прямо на траве, подперев подбородок руками, и смотрел, как Марина вяжет узелки из длинной травинки и сердито рвет их. Бойков сидел на мшистом камне, подстелив штормовку и засунув руки под жилет крест-накрест, словно обняв себя за плечи. Аля поставила на вспыхнувший цветок газа котелок побольше, для каши.

– Ты чего там кричала? – полюбопытствовал Рома, когда вода уже кипела и девушка села поближе, чтобы бросить крупу и мясо.

– В кустах кто-то шебуршился, – хмуро ответила она, мельком подумав, что снова выставляет себя перед ребятами и руководителем трусишкой. – Я и испугалась, подумала, что как тогда…

Миша и Маринка рассмеялись, Рома только улыбнулся краем губ.

– Скорее всего, ежик или птица. Вряд ли бы медведь пришел на голоса и свет фонариков.

– А может быть, он пришел на запах еды, – сказал Миша и потянул носом: киноа слабо пахло орехами и пряностями. – Тоже кушать хотел.

– Ага, медведи тоже люди, – хмыкнула Марина, и снова все засмеялись, с облегчением выплескивая весь страх и пережитое волнение в те дни, когда было вовсе не до смеха…

Когда крупа сварилась и мясо перестало напоминать белые камни, дежурные разложили по мискам порции в полтора половника и, переглянувшись, из оставшейся добавки подбросили руководителю еще половину. К их радости, Бойков не заметил: он так и сидел на камне, даже глаза закрыл и клевал носом. Аля тронула его за плечо:

– Георгий, ужин готов!

– Ага… да, сейчас, – отозвался он, потянулся, протер лицо ладонями, словно сгоняя дрему, и взял горячую миску, но, повертев ее и так и эдак, вдруг отставил. – Я что-то не хочу. Мальчики, заберите, а?

– Так нельзя! – возмущенно вскинулась Аля. – Вы… ты больше всех нас устал и с завтрака не ел!

– Не хочу, Алечка. Нет аппетита, – отвернулся Георгий и подвинул свою миску к Мишиной. – Ребят, разделите. А я с вами чай попью.

С этими словами он встал, зябко закутался в штормовку и, ступая нетвердо и в темноте неуверенно, пошел к палатке. Скрипнула молния, прыгнул на мембранную стенку приглушенный луч фонарика, и снова стало темно. Она обескураженно посмотрела в темноту, потом взглянула на его оставленную миску, на ребят, которые тоже в задумчивости ковыряли вкуснейшую кашу, и вздохнула:

– Ну ладно, Миша, Рома, заберите, что ли… Не пропадать же…

– Что это с ним? – Марина и Миша переглянулись, а Аля только в недоумении пожала плечами. В отличие от нее, например, у Георгия Петровича всегда был отменный аппетит, он не стеснялся брать добавку, если оставалось, подставлял свою миску одним из первых, по карманам всегда носил что-нибудь вкусненькое вроде орехов, шоколадок или леденцов, и уж тем более не уходил в палатку раньше всех. Казалось, он не оставит группу, пока не убедится, что все довольны, сыты и в безопасности. Но с недавних пор абсолютно все шло не так.

Глава 17. Тепло

На горелке уже закипала вода для чая, из Роминого мешочка с чаем собственного сбора сладко пахло чабрецом и шалфеем, а вокруг стало совсем тихо. Миша и Рома доедали необыкновенно большие порции, Марина раскладывала пряники по две штуки каждому, а Аля все задумчиво смотрела в сторону палатки: Георгия Петровича запах чая мог даже разбудить, он всегда его любил и почти безошибочно определял сорта. Решительно включив фонарик, она предупредила ребят и поспешила к палатке.

Там было уже темно. Завернувшись в спальник и свернув штормовку под голову, Георгий Петрович лежал с закрытыми глазами, отодвинувшись к стенке, и чтобы подобраться к нему поближе, Альке пришлось залезть в палатку полностью. Осторожно тронув его за плечо, она шепотом позвала:

– Георгий! Чай заварился, пойдете?... ой… Пойдешь?

Ну никак невозможно привыкнуть!

Он пробормотал что-то нечленораздельное и уронил голову набок. Скорее всего, уже засыпал, услышал ее вопрос сквозь сон и не понял. В палатке было тепло, по сравнению с перевалом – даже жарко, но он закутался в спальник до самого подбородка и не стал снимать ни жилетку, ни свитер. Разве сегодня холодно? Или это у Али все чувства разом отключились после того, как она перемерзла там, наверху? Или…

Догадавшись об еще одном варианте и отчаянно надеясь, что она ошибается, Алька несмело протянула руку и прикоснулась ко лбу руководителя. Ну разумеется… Ладони коснулись жар и легкая испарина. Встревоженная Алька оставила попытки растормошить Георгия, тем более снаружи ее уже звали остальные. Пить чай она тоже отказалась: вместо этого зачерпнула кружкой из котелка прямо с листьями и ягодами и снова умчалась в палатку. Бойков уже не спал, словно ее приход его разбудил: лежал все так же, но смотрел в темный потолок тусклым усталым взглядом.

– Вы уже покушали? – спросил, завидев Алю, и чуть приподнялся на локте, но вдруг стиснул зубы и без сил опустился обратно. – Спать собираетесь?

– Ромка посуду помоет, а потом да, собираемся. Я вам… тебе чай принесла. Хочешь пить?

С этими словами Аля подхватила его под руку, кое-как помогла сесть. Георгий навалился на нее, прислонился спиной к ее груди, и она, поднеся ему к губам чашку, приподняла его голову, поддержала. Пальцы колола давно отросшая щетина, но Альке было даже приятно. Конечно, не случись с ним такого, было бы гораздо лучше, но вот так она готова была сидеть долго, несмотря на то, что было тяжело, горячо и немного тревожно…

– Я пойду нурофен принесу и азитромицин, сейчас надо сбить температуру и противовирусное принять, а завтра…

– Не надо. Отдохну, и пройдет.

– Но у тебя тридцать семь и пять, если не больше! – возмутилась Аля. Георгий усмехнулся, взъерошил волосы и устало прилег, ничего больше не отвечая. Не решаясь заставлять его и спорить, огорченная девушка развернула свой спальник. Эта ночь обещала быть самой спокойной за последние несколько дней, вот только спокойствия не было ни на минуту. И несмотря на то, что в долине было сравнительно тепло, под сердцем у девушки снова родился колючий ледяной шар, тянущий за собой тревогу.

Она некоторое время лежала молча, вслушиваясь в отдаленные голоса друзей и ставший привычным шум реки, но потом почувствовала, как Георгий вздрогнул рядом и завозился, пытаясь устроиться поудобнее и потеплее. Немного подумав и решив, что хуже уже не будет, Аля слегка высунулась из спальника, подвинулась ближе к Бойкову, обняла его, прижалась щекой к мягкому свитеру и уже привычно уткнулась носом ему в плечо. А ладонью чувствовала, как изредка сжимаются от озноба напряженные лопатки.

– Согреть меня хочешь?

– Тебя так знобит, – прошептала Аля, стараясь за нарочитым сердитым тоном спрятать отчаянно бьющуюся тревогу. – Температура поднимается, точно таблетку не хочешь выпить?

– Не волнуйся, Алечка, спи. Все пройдет, – в глухом и хрипловатом голосе Георгия послышалось тепло. Алька не ответила, только неслышно вдохнула такой знакомый и родной до боли запах табака и хвои. Бойков закашлялся, и, засыпая, Алька слышала это еще не раз и корила себя за то, что он за ней уследил, когда она до бессилия замерзла и устала, а она за ним – нет.

Это он тогда, на перевале, верно сказал: горы не любят тех, кто не придет на помощь другу. Человеку нужен человек, всегда, везде и не только в походе. Жить в одиночку, идти по своей дороге, которой не видно конца, не только грустно, но и тяжело, ведь не будет рядом того надежного спутника, который подхватит, если споткнешься, поддержит, если испугаешься, заставит улыбнуться, если будет больно. Есть сильные люди, которым никакая метель и буря нипочем, но надолго ли хватит их силы, если в самый страшный ураган гнется и стелется по земле гибкий тростник, а могучий дуб, накрепко вцепившись корнями в землю, однажды не выдерживает и ломается, хороня под собой маленькие хрупкие березки?

Уже сквозь сон Аля слышала, как Рома гремел посудой рядом с ее рюкзаком, как Марина и Миша возились и шепотом спорили, расстегивая спальники. Впереди было почти шесть часов спокойного и безопасного сна – впервые за четыре минувших ночи, но расслабиться так и не вышло.

Разбудило ее мягкое тепло и солнечный лучик. Проникнув в палатку сквозь мембрану, он пронзил ее насквозь, набрал в себя пылинки, и теперь они кружились там, оседая на коврики, спальники и лица. Рома чихнул во сне, и Аля с улыбкой подметила, как забавно он морщит нос, и как совсем по-детски, беззащитно дрогнули его густые светлые ресницы. Все еще спали, а вот Бойкова рядом не было… Аккуратно, чтобы не мешать остальным, девушка захватила из клапана полотенце, забрала из Марининого рюкзака овсянку и выбралась из тамбура.

Утро в горах встретило ее пронзительной синевой и белизной. Легкий и кристально чистый воздух сладко пах морозом и травами: если вдохнуть поглубже, легким станет больно. В долине было теплее, чем на склонах и наверху, рядом плескалась горная речка – та самая, которая так шумела и билась о камни всю ночь, вверх по склонам, до первых снежных проталин, тянулась яркая в своей свежести майская зелень. Вчерашняя поляна, на которой они ужинали, была испещрена мелкими желтыми лютиками и столбиками чемерицы, похожими на листья ландышей. Кто-то забыл забрать зажигалку, не сложил горелки, возле камня валялись два брошенных газовых баллона… Вот что бывает, когда попросишь мальчиков прибраться, недовольно хмыкнула Аля и взялась прикручивать один из баллонов к горелке.

Возле реки вдруг раздался плеск и шорох в буреломе. Инстинктивно схватив половник, она вскочила и отступила под прикрытие камня, но с берега никто не поднялся, и, осторожно высунувшись из укрытия и неслышно подойдя ближе, она увидела, как руководитель, только вчера даже отказавшийся от ужина из-за жара и слабости, купается в ледяной горной струе. Раздевшись по пояс, он черпал воду кружкой и выливал на себя, жмурясь, забавно крякая и вздрагивая от холодных брызг. До красноты растерев грудь и плечи, он опустился на колени у кромки воды и, посидев немного, словно собираясь с духом, наклонил голову прямо в речку, а потом, встряхнувшись, обернулся и меж двух деревьев заметил свою участницу.

Ни капли не смутившись, он помахал ей рукой, и Аля сама вспыхнула, опустила глаза, стыдясь признаться самой себе в том, что залюбовалась его спортивной и подтянутой фигурой, восхитилась какой-то древней храбростью, силой и дикостью – чтобы вот так окунуться в горную речку, да еще и с утра пораньше, когда вода еще не прогрелась, – нужна уверенная привычка или большая решимость. Георгия освещало раннее рассветное солнце, на мокрых растрепанных волосах играли золотые блики, а улыбался он совсем как мальчишка, с задорными искорками в серых глазах.

– Алька, айда купаться! – крикнул он. – Хватит дежурить!

Она в ответ только помахала ему половником.

– Холодно!

– Да ладно!

И правда… По договору, сегодня дежурными были Марина с Мишей, а она в очередной раз просто проснулась раньше всех. Немного поколебавшись, она оставила половник и овсянку, завязала волосы в узел на затылке и спустилась. Утром, при ярком свете солнца, когда на поверхности воды играли блики и легкие гребешки пены, когда умытые ею камни блестели чище зеркала, когда сквозь ветки соседних кустов было видно далекий ледник, бояться было нечего. Скатившись по траве, Аля подбежала к воде, стянула футболку, оставшись в ярко-малиновом спортивном топе, и в который раз удивилась погоде в горах: только вчера, на высоте, они умирали от холода, а сегодня можно постирать вещи, не боясь, что куртка воткнется рукавом в снег, и наконец-то вымыть голову.

Правда, вода оказалась еще холоднее, чем Алька думала. Только тронув ее ногой, она ойкнула от неожиданности: пальцы мгновенно свело судорогой и отпустило, как только она попрыгала на месте. Потрогала еще раз ступней, потом ладонью, потом осторожно бросила себе на лицо, то и дело охая, ахая, подпрыгивая и поскальзываясь на теплых камнях… Бойков рядом зачерпнул пригоршню – она думала, что он хотел умыться, но вместо этого вода вдруг полетела в нее. Не успев увернуться, Аля только вскрикнула от холода, когда брызги попали на живот, лицо и шею, и, забыв о том, что касаться воды ей не хотелось, принялась брызгать на Георгия прямо из речки.

– Вот я тебе покажу, как над руководителем издеваться! – неожиданно он подхватил худенькую Алю за талию и резко окунул ее прямо в ледяную струю. Она заверещала, смеясь и отбиваясь, он не удержал равновесие, и вскоре оба стали мокрыми с ног до головы. Георгий Петрович вытащил Алю из речки и поставил на ноги. Дрожа от холода, она невольно прижалась к его разгоряченной груди и почувствовала, как бешено колотится ее сердце по сравнению с его, изумительно спокойным. Бойков стоял, приобнимая ее и тихо посмеиваясь, и никакой свежий утренний холод был ему нипочем. Капли стекали по загорелой коже, с волос и бороды ручьями текла вода.

– Все, поиграли и хватит, застудишься, – сказал он серьезно, когда девушка снова потянулась к воде, и накинул ей свою большую рубашку, теплую, в крупную черно-белую клетку.

На скользком спуске он подал ей руку, она упала, испачкав колено, и тогда он сгреб ее в охапку, донес до импровизированной кухни, опустил и накрыл еще одной курткой поверх. Аля дрожала, но смеялась, и этот холод казался совсем не таким: он был не страшным, а веселым, бодрым, не сжимал сердце в ледяных тисках, а наоборот, заставлял его биться чаще. Бояться его не стоило – но всегда стоило поберечься.

– Вы чего там так вопили? – спросила сонная Маринка, с вкусным треском вскрывая пачку овсянки. – Всех альпинистов на Казбеке распугали!

– Ничего, им не впервой, – усмехнулся Георгий Петрович. – Как тебе спалось, Мариночка?

– Да у меня все хорошо, даже ноги чуть полегче, – замялась она. – А вы-то как?

Пока она раскладывала по мискам завтрак, он снова присел на камень, положил подбородок на сцепленные замком руки и прикрыл глаза. То ли Але показалось, то ли на самом деле за несколько минувших дней у него заметно прибавилось серебра в волосах. У работающих горелок было тепло, она быстро согрелась и вернула куртку ему, а он точно так же накинул ее на плечи и даже застегнул молнию.

– Народ, завтрак готов! – позвала Марина. Из палатки, сонно ворча и на ходу растирая заспанные глаза, вылезли мальчишки, обе собаки прибежали невесть откуда, учуяв запах каши. Однако, пока все скребли немного подгоревшую овсянку и все равно просили добавки, Бойков по-прежнему сидел с закрытыми глазами, только ветер ерошил кудрявую от влаги челку. Аля осторожно тронула его за руку:

– Ты бы поел хоть немного. Потом опять плохо будет.

Он успел задремать: не сразу откликнулся. От нее не ускользнула растерянность в блуждающем взгляде, темные круги под глазами и почти такая же бледность, как тогда, на склоне, когда он в одиночку вешал все перила и чуть не падал с ног. Самое трудное осталось позади, и только теперь, когда никто больше не был в опасности и будущее вполне определенно маячило впереди широкой каменистой дорогой, он позволил себе маленькую слабость.

Аля подала ему миску с горячей кашей, но Бойков молча качнул головой, зачерпнул себе чаю, больше просто погрел руки, чем выпил, и, поблагодарив дежурных, поднялся из-за импровизированного стола, пошел к лагерю…

– Георгий Петрович, собираемся? – крикнул вслед Рома.

– Полудневка, – глухо отозвался руководитель и исчез в палатке.

Глава 18. Долгожданная встреча

Миша и Марина дежурили вместе, но не разговаривали. Она отмывала котелки после каши песком и камнями, он молча приносил ей посуду и даже не пытался, как раньше, с ней заигрывать: вероятно, чувствовал себя перед ней виноватым за короткую, но серьезную ссору на перевале, а она то ли все еще обижалась, то ли, как и Аля, теперь просто не знала, как себя с ним держать. Новость о полудневке всех порадовала: после недавних приключений очень хотелось отдохнуть, постирать вещи, отыграться на раскладке за трехдневную голодовку, конечно же, посмотреть из долины на красивые ледники… снизу.

После завтрака Миша и Рома сказали девочкам, что уходят на водные процедуры, и лагерь совсем опустел и притих. Марина предложила заняться тем же самым, только выше по реке, и, прихватив целую охапку жаждущих стирки вещей, девчонки ушли от лагеря, но недалеко: за все это время Бойков так и не вышел из палатки, и если он обнаружит пустую поляну, то, как минимум, удивится. После утреннего купания Аля уже не боялась холода, бесстрашно влезла в реку первой. От ледяной воды быстро сводило руки и деревенели пальцы, но она была такой прозрачной, свежей, кристально чистой, что даже на глубине выше колена отчетливо просматривались на дне разноцветные камушки, и бояться было нечего. В очередной раз наклонившись и смыв с рук мыло, Марина вдруг потянулась на глубину, пошарила между камней и вытащила на свет маленький блестящий жетон, то ли монетку, то ли подвеску. Вероятно, она пролежала там не так уж долго: светло-серебристая поверхность почти не потемнела, и на ней можно было различить буквы. “Эльбрус” – гласила надпись, а внизу красовался крошечный отпечаток собачьей лапы.

– Это с собачьего ошейника! – поняла Марина. – Интересно, как он сюда попал… И номера нет.

– Потерялся, наверное? – предположила Аля. На жетоне не было никаких отметок о хозяине, он выглядел почти новым, только колечко на нем разогнулось: вероятно, так он и соскочил с ошейника.

– Надеюсь, что просто потерялся, – вздохнула Марина, посмотрев вслед течению, бурлящему и убегающему вдаль по каменистым порогам.

День оказался впервые за поход солнечным и теплым. По небу гуляли пушистые белобокие тучки, но даже не пытались закрывать солнце: пристраивались на макушках гор и там сидели, пока их не разгонял легкий ветер, по-весеннему влажный и теплый. Снизу каменистые склоны, глубокие кулуары и далекие заснеженные вершины смотрелись совсем не страшно, только еще сильнее манили снова испытать свои силы и посмотреть на мир выше птичьего полета. Глядя на сверкающие изумрудом ледники, Аля зачерпнула пригоршню хрустально чистой воды, выпила, закашлялась от проскользнувшего внутрь холода.

– А знаешь, я тебе верю, – вдруг произнесла Марина, раскладывая вещи на теплых плоских камнях. Ее длинные рыжие волосы слиплись и потемнели от воды, на щеках проявились ранние веснушки, нос обгорел и облупился, чего бы она себе никогда не позволила даже самым жарким летом в городе. – Ты вчера разговаривала с горами, я слышала. Все правильно. Природа нас слышит и тоже умеет говорить, только на другом языке, который не всем дано понять. А Миша дурак.

– Георгий сказал, что природа тоже любит благодарность и бережное отношение. Вот я и решила… Раз нам позволили так хорошо и легко спуститься, это что-то да значит.

– Георгий… – усмехнулась Марина и обернулась, лукаво сверкнув большими зелеными глазами, глубокими и хитрыми, как омуты. – Когда вы с ним на “ты” перейти успели? Неловко как-то.

– Он всех так просит, но вы стесняетесь, – пришла Алькина очередь смущаться. – После того, как я перед вами три дня позорилась, уже не знаю, что может быть неловко… Но он сказал, что мы все можем быть хорошими друзьями, а к друзьям на “вы” обращаться не надо.

– Алька, тебе двадцать, ему сорок пять! Какие вы друзья?

– Дружба от возраста не зависит, – тихо ответила она и отвернулась, делая вид, что смотрит в реку. Там отразилась симпатичная девушка с короткими растрепанными косичками, похудевшая, осунувшаяся, загорелая, которую больше не раздражал курносый нос и выгоревшие на солнце ресницы, она понимала: внешняя красота ничего не стоит. По-настоящему красивы люди, у которых это внутри: горячее сердце, от которого теплее становятся объятия и светлее улыбка, и искра в нем, от которой вдохновенно горят глаза. Люди, которых не портят страхи, слезы, крики и ругань, которые, может быть, не всегда улыбаются и смеются, но умеют оставаться спокойными, стиснув зубы, нахмурившись, но не раскиснув от малейшей царапины или случайной обиды. Люди, которые могут вести за собой, идти с прямой спиной против ветра, четко и смело выполнять свою работу и в самую трудную минуту поддерживать других с той самой улыбкой, которая заметна только в глазах.

– Он для меня больше, чем просто друг, – совсем тихо добавила Аля, смутившись окончательно. – Он обо мне так заботится, как будто я его самый близкий человек. Всегда такой смелый, спокойный и мне кажется, что очень добрый. С одной стороны, мне бы хотелось стать на него похожей, но с другой – именно так я и представляла настоящего мужчину. Отцовского-то примера у меня не было. В общем, не знаю, как это объяснить…

– Да как… Влюбилась ты, Алька, вот как, – легко хмыкнула Марина, и от этой непринужденной легкости, с которой она это сказала, девушка только сильнее покраснела и крепко сцепила пальцы замком перед собой, чтобы не выдать волнение дрожащими руками. – Только лучше сразу забудь. Это ни ему, ни тебе не надо. Если он стал для тебя примером, учителем, идеалом, конечно, здорово, но чувства… Знаешь, это скорее восхищение и уважение, чем любовь. В любовь вкладываются двое, и она не рождается на пустом месте, от одних только взглядов и улыбок. А еще, если ты любишь человека по-настоящему, то знаешь о нем все… Что ему приятно, чего он боится, как работает, как отдыхает, с чем любит пить чай и как спит по ночам, какой он, когда грустит или радуется. Ты видела его всяким – веселым, счастливым, злым, больным, уставшим, – и никогда не отворачивалась. Вы вместе – понимаешь, вместе? – прошли трудности, ты плакала ему в плечо, и он не стеснялся тебе рассказать обо всем, что его тревожит, а не держал в себе и не отвечал с дежурной улыбкой, что все хорошо. Вот что такое любовь, а не красивая сказка про “жили долго и счастливо”.

– Но в походе мы узнаем друг друга лучше всего, практически именно так…

Аля тоже разложила вещи сушиться и отошла от воды подальше: та вдруг из холодной превратилась в ледяную, по коже пробежали мурашки, сердце забилось быстрее то ли от волнения, то ли от попыток согреться. Слова Марины были предельно искренними, и хотя сама Аля пыталась от них отгородиться, в глубине души понимала, что подруга права.

– Георгий Петрович никогда тебе не пожалуется на судьбу и не станет показывать настоящие эмоции, – добавила Марина, вытянувшись на теплых камнях, закинув руки за голову и задумчиво глядя в небо. – Он из тех людей, любить которых – настоящее испытание и в то же время ценный дар. Конечно, я его знаю даже хуже, чем ты, но сдается мне, что в походе особенно никто не узнает, что ему тоже бывает больно или страшно. Между ним и тобой всегда будет эта пропасть из-за опыта, внутренней силы, в конце концов, возраста. И ты сама будешь мучиться от невзаимности, и ему будет трудно сказать “нет”, чтобы не разбить тебе сердце.

Аля только вздохнула в ответ: Марина говорила правильно, неизвестно, откуда у нее такие серьезные мысли всего лишь в двадцать два года. И она бы легко согласилась с подругой, да вот только чувства не появляются по щелчку и не уходят по приказу, и если нельзя заставить себя полюбить, то заставить перестать чувствовать еще труднее. Возможно, если это останется их маленьким секретом, то не будет необходимости носить его в себе и молчать, и так будет проще…

Солнце и завораживающий пейзаж распахнувшихся перед глазами белоснежных далей уже не радовали так же трепетно, как накануне. Але казалось, что все это время, держа невысказанные чувства в себе, она карабкалась по скалам, с трудом преодолевая метр за метром и не зная, когда сорвется – а когда-нибудь обязательно. Марина помогла ей, как настоящий филолог, облекла ее эмоции в слова, но стало ли от этого легче? Время покажет.

В лагере было по-прежнему тихо. Рома чинил огромную прореху в тенте, Миша рисовал, задумчиво кусая травинку и поскребывая карандашом в затылке, между деревьями сушились чьи-то футболки, перчатки и даже полосатый шарф. Марина пошла хвастаться Роме своей находкой, намеренно проигнорировав вопрос Миши о том, как им ледниковая водичка, а Аля, за неимением других дел, тихонько забралась в большую палатку. Там было удивительно тепло, солнце слабо проникало сквозь мембрану и тусклыми золотистыми отблесками ложилось на бледное лицо руководителя. Бойков лежал на спине, накрывшись двумя спальниками, закинув руку за голову и, по обыкновению, чему-то хмурясь во сне. Осторожно прикоснувшись к его руке, Аля почувствовала, какая она горячая. Конечно, он не пожалуется и никогда не скажет, ведь руководитель должен быть самым сильным и стойким, даже когда трудное останется позади…

Она легонько встряхнула его за плечо. Он спал чутко и открыл глаза почти сразу:

– Что случилось?

– Ничего, – Аля с тревожным видом сидела рядом. – Это я хотела спросить: что случилось? Ты не ешь уже второй день и спишь днем. На тебя совсем не похоже.

Георгий Петрович кое-как сел, пригладил растрепанные волосы. Выглядел он едва ли лучше, чем утром на перевале: такой же уставший, осунувшийся, с темными кругами и неаккуратной щетиной.

– Сам не знаю, Алечка. Устал как будто. Согласись, вам всем не помешает немного отдохнуть.

– У нас все хорошо, а вот ты… Надо выпить жаропонижающее и открыть хотя бы тамбур. Тут очень душно, и так легче не станет, – договорила она, потянувшись к молнии. Пока Бойков искал в аптечке таблетки, она открыла дверь и выглянула. Дневной свет брызнул в полутемную палатку, заставив обоих сощуриться, но прежде чем закрыть глаза, Аля явственно увидела двоих путников, поднимающихся против течения реки, и с радостным криком кинулась навстречу: невысокую светловолосую женщину в черном худи и парня с огромным рюкзаком и гитарой она узнала сразу.

– Ирина!

– Антон! – подхватила Марина и тоже побежала к ним, скатываясь по траве и прыгая по скользким камням. Солнце било прямо в глаза, она с разбегу влетела в воду, поскользнулась, но сильные руки не позволили ей упасть, прижали к рыжей выгоревшей ветровке, и только капли легким холодком брызнули в лицо.

Они остановились прямо в воде, ботинки вмиг намокли и остыли, но ребята крепко прижались друг к другу и забыли обо всем на свете. Зеленые глаза Марины изумрудами блестели от радости, Антон зарылся носом в пламя ее густых волос, прильнул щекой к обжигающе рыжим прядям, а потом, запрокинув ей голову, коснулся губами ее губ. Поцелуй вышел коротким и неуклюжим, но Марина счастливо рассмеялась, прижавшись к груди парня. Наконец он подхватил ее на руки и вынес из воды, и они пошли к лагерю, обнявшись.

Георгий Петрович, собравшись с силами, вышел навстречу. Ирина, с облегчением сбросив рюкзак, остановилась перед ним в нерешительности, взглянула снизу вверх:

– Вы вернулись…

– Конечно, вернулись, Ирочка, – устало улыбнулся Бойков.

– Я тебе два дня звонила, но связи не было, – тихо проговорила она, и ее нежный голос болезненно дрогнул. – Юра, я… мы чуть с ума не сошли!

Не стесняясь больше, она крепко обняла его, уткнулась носом в потрепанную штормовку. Бойков притянул ее к себе, запустил пальцы в светлые кудряшки, невесомо и ласково дотронулся губами до ее лба, покачал из стороны в сторону, как маленькую, и она спрятала лицо у него на груди, то ли плача, то ли смеясь, словно что-то оборвалось внутри от долгого напряжения и тревоги, какая-то тонкая струна, и боль от этой лопнувшей струны принесла неожиданную радость облегчения. А потом Ирина смахнула слезы и улыбнулась, обхватив его голову ладонями:

– Ну как же так? Что случилось?

– Задержались. Склон был трудный, а потом непогода. Буран. Вы в метель не попали?

– В камнепад попали… небольшой. А снега у нас почти не было. Антону только руку поранило, – она обернулась, отыскала взглядом брата, вокруг которого уже порхала Марина, выпросив у Али аптечку и в целом неплохо справляясь с тем, чтобы сменить повязку. – Но ничего, не опасно. Мы переждали в большом углублении под скалой. А потом, когда и вчера не дождались никаких вестей, решили подниматься к вашему перевалу вверх по реке. Так переживали за вас, – снова заглянув ему в глаза, она с трудом сдерживала дрожь в голосе, и сквозь общего “за вас” отчетливо читалось тревожное “за тебя”.

– Все хорошо, Ирочка, все позади. Если вы не очень голодные, то отдохните немного, и пойдем по маршруту. А то я тут совсем расслабился, полудневку устроил, – он подмигнул проходившей мимо Але с ворохом стирки и наклонился, принялся вытаскивать служивший опорой ледоруб, но вдруг споткнулся о штормовую оттяжку, упал на колени и странно согнулся, схватившись за грудь. Ирина ахнула, попыталась его подхватить, но не удержала.

– Юра! Боже мой… Аля! Ребята! Помогите!

Глава 19. Ангел-хранитель

Антон и Рома тут же бросились к ним, подхватили Бойкова с двух сторон. Он сильно побледнел, на седых висках крупно выступила испарина.

– Господи, сознание потерял... Юра! Юра, слышишь меня? Кто-нибудь, воды, скорее!

Когда ребята принесли кружку, Ирина плеснула водой ему в лицо и кое-как попыталась напоить. Едва сделав глоток, Бойков наконец открыл глаза.

– Посмотри на меня, – Ира опустилась на землю рядом с ним и заговорила тихо и строго. – Вдохни глубоко. Еще раз. Глубже! Вот так…

Он вдруг тихо застонал сквозь сжатые зубы и снова прижал ладонь к груди, болезненно морщась.

– Понятно все, – нахмурилась Ирина. – Ребята! В аптечке есть корвалол или нитроглицерин?

Аля кивнула и бросилась к своему рюкзаку. Должны быть… Как назло, в волнении и спешке найти препараты оказалось сложно, а пока она искала, Антон успел принести воды, и она отсчитала тридцать капель на кружку. В тонкий и пронзительный аромат весенних трав и горного воздуха тут же вплелся тревожный запах лекарства, и эта тревога сделалась будто осязаемой, тяжелой и вязкой. Легкое солнечное утро и радость после взятого перевала быстро забылись, все молчали и даже не осмеливались заговорить, боясь сказать что-нибудь не то. Ирина помогла Бойкову выпить лекарство, передала таблетку, и только спустя несколько минут он, наконец, вздохнул свободнее.

– Не волнуйтесь, – сказал тихо и хрипло, посмотрев на встревоженную группу, и даже слегка улыбнулся одними глазами. – Сейчас пройдет.

– Я как медик прошу сделать полноценную дневку, – робко предложила Аля. – Решать вам, конечно, но мы так никуда идти не можем. Просто необходимо отлежаться.

– Да… хорошо, – кивнул руководитель. Поддерживая его под руку, Ирина помогла ему дойти до палатки, перед этим взяв с медика слово, что через полчаса она заглянет проверить. Вслед за ними увязалась маленькая собака, после купания в реке вернувшая себе цвет, похожий на белый. Аля проводила их все таким же испуганным взглядом, но вмешиваться больше не стала.

Бойков без сил упал на разворошенную груду спальников. Острая колющая боль в груди отступила, превратившись в неясную, тупую и долгую, и дышать стало легче, но по-прежнему гулко стучало в висках и бил озноб, даже несмотря на то, что на улице было тепло. Ира куда-то вышла и вскоре вернулась с глубокой миской и тканевыми салфетками, смочив одну холодной водой и сложив несколько раз, протерла его лицо и опустила на лоб холодный и влажный компресс. Георгий слабо улыбнулся с благодарностью, а Иринины пальцы вдруг запутались в его волосах, принялись гладить и перебирать короткие пряди. От ее рук сладко и терпко пахло травами, сушеными яблоками и корвалолом.

– И давно у тебя сердце? – тихо спросила она. В ее мягком голосе отчетливо слышалась тревога.

– Не знаю… не помню, – с трудом выдохнул Бойков. – С тех самых пор, кажется.

– Юра, ну нельзя же так. Не бережешь ты себя совсем, все до края, все на износ, – прошептала Ира, тепло и ласково гладя его руку с потемневшими венами, покоящуюся на груди, и он рассеянно смотрел на ее тонкие загорелые пальцы, такие чистые и хрупкие без единого украшения. Между большим и указательным виднелась маленькая татуировка в виде простой розы ветров, но даже четкие линии двоились перед туманным взглядом, и Георгий отвел глаза. – А порвется однажды ниточка, на которой все держится, и что тогда? У каждого есть свой предел, и да, я согласна, что его надо уметь перешагивать… Перешагивать, но не перепрыгивать выше головы. Ты как будто всем доказать пытаешься, что ты железный, загладить какую-то вину из прошлого… Все мы перед собой и перед кем-то виноваты, но нельзя забывать о себе. Помнишь правило кислородной маски? Сначала – на себя надеть, потом – на ребенка. Сначала надо самому крепко на ногах стоять, чтобы вести за собой других. Понимаешь, о чем я?

Бойков устало прикрыл глаза в знак согласия. Заслушался тихим и мягким голосом Ирины, расслабился с ее осторожной и бережной нежностью, с которой она гладила то руку, то волосы, то щеку, затянутую колючей щетиной. Спустя несколько минут Ирина сменила холодный компресс, села так, чтобы он мог положить голову ей на колени. Она накрыла прохладными ладонями его руки, тихонько и осторожно гладя загорелые запястья.

Его бросало то в жар, то в холод, и ласковая прохлада от ее прикосновений напоминала капли живительного дождя в сухой и жаркий день. Нестерпимо вдруг захотелось взять ее за руку и остановить, попросить, чтобы не дразнила, не будила давно и надежно спрятанные в сердце чувства. Но сердце его уже подвело сегодня, да и сил, чтобы заговорить, не было.

Неожиданно что-то шевельнулось в ногах, куртка ожила и поползла в сторону; он приподнялся на локте:

– Что это?

– Лежи-лежи, – Ирина мягко опустила его обратно. – Это собака. Тоже пришла тебя лечить, – словно в доказательство ее слов, белый лохматый пес поднял морду и хотел было гавкнуть, но вместо этого зевнул во всю пасть и снова устроил большую ушастую башку на сложенных лапах. – Они ваши ангелы-хранители. Замечаешь? На самый трудный участок пришли с вами и все время были рядом. И есть, и пить не просили, и грели твоих девчонок, и веревку мальчишкам не путали. И малой к тебе вон как ластится. Аля мне рассказывала про духов этого места, что у гор и лесов хозяева есть, местные, так сказать, чудесные обитатели… Это ты ее надоумил?

Бойков снова прикрыл глаза. И говорить, и двигаться не было ни сил, ни желания, но Ирина понимала его и без слов.

– Правильно, – продолжала она. – Мне родители тоже говорили, что все это живое, и поживее нас будет. Мы уйдем, а они останутся… И, может быть, через двадцать лет Алькины дети сюда придут и тоже увидят этих собак. Наверно, поэтому они приходят и уходят неизвестно когда, и их невозможно ни прогнать, ни позвать с собой специально… А хочешь, я тебе почитаю? Надеюсь, Аля не будет против, что я ее книжку взяла.

Она открыла зеленую, слегка потрепанную книжку на первой попавшейся странице. Ветер, проскользнув в палатку, пошевелил страницы, словно пришел послушать и подсказал, что читать. Пробежав глазами по строкам, Ирина усмехнулась, и в тишине снова зазвучал ее мягкий и спокойный голос с нотками печали.

– Дождь в лицо и ключицы, и над мачтами гром. Ты со мной приключился, словно шторм с кораблем.

То ли будет, другое… Я и знать не хочу – разобьюсь ли о горе или в счастье влечу.

Мне и страшно, и весело, как тому кораблю:

Не жалею, что встретила. Не боюсь, что люблю.

…Дочитав, она тихо вздохнула. Перед глазами явственно нарисовался корабль с парусами, некогда сияющими белизной, а теперь – изодранными бурей и бессильно повисшими. Он рвался сквозь стихию вперед, к теплому берегу, но буря накрывала его раз за разом, сбивала с курса, дырявила крепкие борта, и в скрипучих снастях и канатах свистел ветер, пока не прояснилось к утру страшное черное небо, и лучик солнца не тронул остатки парусов мягким рассветным золотом. Непогода сменилась теплым и ласковым утром, и корабль из последних сил расправил хребты мачт и медленно, упрямо пополз к своей гавани. Так и у человека: рвутся и падают самые красивые и крепкие паруса, гнется мачта, скрипит, но не ломается, и кровь течет из ран, как вода, но эти раны далеко не всегда видно, и те, что нельзя разглядеть и закрыть, гораздо страшнее – но однажды в каждую жизнь приходит солнце, ночь сменяется рассветом, буря – тишиной и покоем.

Под ее бархатный грудной голос Георгий Петрович заснул, и почти впервые на усталом и бледном лице разгладились суровые морщины, исчезла хмурая складка между бровей. Ирина осторожно подложила ему под голову куртку и тихо выскользнула из палатки. Снаружи уже вечерело: жаркий день плавно перетекал в мягкие сизые сумерки. Аля с пакетиком лекарств топталась у входа:

– Как он? Я могу чем-то помочь?

– Ничего не надо, пусть спит, – шепотом отозвалась Ирина.

– Ты же вроде в медицине лучше разбираешься? Что это было? – в больших и тревожных глазах Али, казалось, можно утонуть.

– Устал очень. И волновался сильно – вот и не выдержал. Даже боюсь представить, как… Пойдем, расскажешь мне про ваш перевал.

* * *

Натаскав сухого валежника из зарослей, Рома соорудил под каменной насыпью небольшой костерок: хотел попросить Антона поиграть на гитаре, но девушки сказали, что Георгий Петрович заснул, и он оставил свою просьбу до лучших времен. К счастью, Ирина с Алей знали, что делать, а у него и самого тогда на мгновение упало сердце – не столько от растерянности, сколько от волнения за него. И ведь надо же, ни слова, ни пол-слова, никак не обмолвился и не дал понять, что ему было плохо! А может, Рома был слишком сильно увлечен происходящим и не замечал мелочей.

Аля сидела, нахохлившись и обняв колени, и задумчиво смотрела в костер – от близкого жара ее щеки тронул яркий румянец. Она шепотом рассказывала Ирине про их приключения на перевале, благоразумно опуская особенно страшные подробности про то, как они от холода по очереди рыдали, резали руки об веревку и ставили палатку в кромешной темноте. Услышав про срыв в буране, Ирина только ахнула и покачала головой, а Антон бросил в сторону Марины взгляд, полный восхищения. Та, в свою очередь, покраснела и уткнулась во флиску, которую как раз зашивала.

– Ой, ну упали и упали, тоже мне, приключение, – фыркнул Миша. – Выбрались же как-то, значит, все хорошо. Это вообще не то чтобы и страшно было.

– Кто бы говорил, – вскинулась Марина и от резкого движения ткнула себе иголкой в палец. – Ай… Ты на этом склоне больше всех панику нагонял!

– А ты ревела, как девчонка!

– А я и есть девчонка. А вот тебе стыдно должно быть! – слизнув капельку крови, Марина сердито вскочила и отошла от него еще подальше, обойдя костер и присев рядом с Антоном. Миша сжал кулаки, краска бросилась ему в лицо:

– Я виноват, что ли, что на клубном складе карабины бракованные?

– Обвинять всех подряд у тебя хорошо получается. Карабины нормальные, просто кое-кто муфту не закрыл!

– Тише! Да тише вы! – приглушенно воскликнула Аля. Перепалка ей не нравилась, отношения в команде не должны были портиться, да и… – Георгий Петрович спит, – добавила она тихо и смущенно, когда оба, злые и раскрасневшиеся, обернулись в ее сторону. Сразу же вспомнив о руководителе, они притихли, но хватило их ненадолго: ссора продолжалась уже шепотом, под изумленными взглядами остальных.

– Миша, не надоело тебе с девушкой ругаться? – устало вздохнул Антон, приобнимая Марину за плечи и успокаивающе гладя ее напряженную руку. – Не стыдно признаться в слабости, стыдно перекладывать вину на других, – добавил он тихо и отчетливо, прищурившись. В спускающихся сумерках его темные глаза заблестели от золотистого света, на смуглое лицо легли тени.

– Действительно, вот и стыдись, – хмыкнул Миша. – Ты думаешь, шеф про твои переписки секретные не узнает? Что ты наши разработки на сторону сливаешь? Я еще не все вещи забрал, будет повод заглянуть в гости!

Гитарист побледнел. Стиснул руку сидящей рядом девушки так, что она вздрогнула:

– Антон, больно!

– Прости… – растерянно прошептал он и выпустил ее. Марина потерла запястье: хватка у него оказалась железной. – Миша, ты о чем?

– Не прикидывайся! – тот даже встал, и теперь костер зловеще подсвечивал его снизу рыжим пламенем. – Признайся, что код своему дружку из “Гаммы” пересылал и материнскую плату от ракеты ему же фотографировал!

– Слушай, я видел письма на твоей почте, – бледное лицо Антона пошло красными пятнами, с большим трудом ему давалось спокойствие, но он изо всех сил старался сдерживаться. – Понятное дело, что ты их удалил после этого, но все данные сохранились только у тебя на ноутбуке, на флешке у шефа и больше нигде! У меня их не было, я только проверял твои записи…

– Ну, переписку-то я в твоем телефоне видел. А где мой ноутбук, шеф теперь не узнает, да ему и не надо, – Миша прищурился, его лицо в отсветах костра и сумерках сделалось страшным, почти мистическим. Марина испуганно обхватила плечи руками, отодвинулась от них и дрожащим голосом окликнула сначала одного, потом другого, но все безрезультатно: они смотрели друг на друга так, будто готовы были прыгнуть через костер и подраться прямо сейчас.

– Давай хотя бы не при ребятах, – сквозь зубы бросил Антон и быстрым шагом направился к своей палатке. Миша дернулся было за ним, но потом махнул рукой и с нарочито беспечным выражением опустился обратно на бревно:

– Ну и черт с тобой… – и не заметил, как Марина, зло швырнув в огонь по привычке завязанную в узел травинку, убежала в темноту. У костра уже не было так тепло и уютно, с реки ощутимо тянуло холодом, а сгустившиеся фиолетовые сумерки нагнетали тревогу и волнение. Камни превратились в застывшие древние фигуры, скрип деревьев в зарослях и редкий шорох ветра по мелким камням звучали шепотом странных существ, река с шумом билась пенистой грудью о камни, а костер угасал, доедая последние угли.

Глава 20. Маски

После того, как ушел Антон и Миша наговорил гадостей, разговор не клеился, и всеобщее тревожное настроение только усилилось. Рома, любитель возиться в холодной воде, снова вызвался помыть посуду, чтобы не сидеть без дела и не слушать страшную, гнетущую тишину. Извинившись, Ирина тоже пошла в палатку, стоявшую дальше остальных, Аля и Миша остались у костра одни. Марина, встрепанная и вся взведенная, ненадолго вернувшись, предложила подруге переночевать в палатке-двойке, но та смущенно отказалась, сказала, что в троечке ей нравится больше.

– Марина, ты что, из-за Антона обиделась? – Миша встал, шагнул к ней, но она сердито выдернула руку.

– Не обиделась. Просто ты много на себя берешь, а на самом деле пшик – и ничего…

– Марина, я тебе все объясню! Ну давай поговорим, если хочешь!

– Я хочу спать, – отрезала она и бесшумной тенью исчезла в темноте. Миша со злостью пнул в костер толстую сухую ветку, искры фыркнули ему в лицо, и он с досады нагрубил еще и Але.

– Что ты уши греешь? Профдеформация, интриги-скандалы-расследования?

– Да ну тебя, – не выдержала девушка, резко поднялась и ушла. Внутри все кипело от негодования, хотелось накричать на Мишу в ответ или сказать что-нибудь тоже такое неприятное, но она почему-то промолчала и сама себе удивилась. Понимала, что не стоит лишний раз нарываться и ссориться, не представляла, что можно ожидать от такого непредсказуемого товарища, но тем не менее не стала опускаться до пререканий с ним. Да и, к тому же, двойственные чувства оставил разговор: она скорее была склонна поверить тихому, скромному и приятному человеку Антону, чем Мише, который устраивал истерику и не умел брать на себя ответственность, но все так ловко выворачивалось, что верить не получалось никому, а совсем остаться в стороне в походе ни от чего не выйдет.

В большой палатке было темно и тихо, и все еще витал едва уловимый запах лекарства. Георгий Петрович по-прежнему спал, отодвинувшись к краю и накрывшись только своей штормовкой: даже сейчас подумал о своих участниках, не занимая много места и не трогая чужие вещи. Конечно, в походе не бывает ничего “чужого”, но все-таки…

Забравшись в свое уютное гнездышко спальника и не застегиваясь до конца, Аля подобралась поближе, на всякий случай положила рядом с курткой аптечку и бутылку воды. Во сне Бойков отчего-то вздохнул тяжело и печально, и она с улыбкой неловко прислонилась к его плечу и закрыла глаза. Этот день оказался как будто бы даже труднее, чем перевал, только потому, что куда-то исчезло всеобщее дружелюбие, единство, готовность помочь и вовремя пошутить и посмеяться: парни ругались, Марина злилась, Ира все больше молчала в сторонке. И так хотелось верить, что все это окажется недолгим выходом из равновесия, и что завтра все будет по-прежнему легко и хорошо.

Утро в долине порадовало тишиной и доброй погодой. Все повторялось, как накануне: руководителя не было рядом, а снаружи, у вчерашнего костра, слышалось неясное движение, шорох и приглушенный стук осыпающихся с берега камней. Осторожно пробравшись через спальники ребят, которые тут же завозились во сне и недовольно заворчали, Аля выглянула на улицу.

К ее радости, было по-майски тепло и солнечно, небо окрасилось чистейшей голубизной, ледник за ночь подморозило, и вода даже не шумела, а тихонько журчала по камням, отражая в себе пышные дрожащие облака. Костер слегка дымил: горела оставшаяся сушина и тлели вчерашние угли, котелок с еле теплым чаем грел бока между наполовину почерневшими бревнами. Бойков в одних брюках неторопливо делал зарядку, осторожно наклоняясь, разгибаясь и изредка останавливаясь, чтобы прислушаться к своим ощущениям. Ничего, кроме этой его осторожности, не напоминало о минувшем приступе, и Аля снова несколько минут тихо любовалась плавными, но по-спортивному четкими и выверенными движениями, завороженно смотрела, как напрягаются мышцы на сильных загорелых руках и плечах, как едва различимым золотом в лучах рассвета поблескивают капли речной воды на смугловатой коже, даже разглядела небольшой светлый шрам на левом плече, как будто совсем недавний.

Невольно всплыл в памяти недавний вечер – было тяжело, холодно и больно, снежная пыль застилала глаза, а ветер бросался с воем, как дикий зверь, но они дошли, справились, хотя и не все выдержали это испытание с честью. Да и она сама хороша – не рассчитала сил, упала в обморок, как хрупкая фарфоровая кукла. Он возился с ней, как с маленькой… И, как бы ни было стыдно признаться, но ей понравилось – понравилось быть слабой, когда рядом есть кому быть сильным, понравилось ощущать эту бережную и ласковую заботу, которой ей всегда так не хватало, понравилось, когда он взял ее на руки, а она от снега и ветра спрятала лицо у него на груди. Вот только каменная стена оказалась совсем не такой надежной и вечной, какой так старалась выглядеть.

Опомнившись, девушка сердито одернула себя, смутилась и хотела было юркнуть в палатку, но он ее окликнул.

– Аленький, с добрым утром! Я тут чай погрел, будешь?

Она хотела посмеяться и по привычке шутливо съязвить вроде фразы из советского Шерлока “можно подумать, у вас на затылке глаза”, но что-то внутри болезненно дрогнуло, когда руководитель обернулся с такой знакомой незаметной улыбкой, теплой и спокойной, с разбегающимися лучиками морщинок. Шутка застряла в горле, и Аля, неожиданно для себя самой, подошла к Бойкову, молча обняла и, уткнувшись ему в грудь, захлюпала носом. Георгий Петрович растерянно обнял ее в ответ:

– Что ты, Алечка? Что случилось?

Она всхлипнула. Голос сорвался, подвел.

– Я так за тебя испугалась!

Он вздохнул и прижал ее к себе, погладил растрепанные с ночи косички. Аля очень старалась сдержаться, только изредка вздрагивали от всхлипов худенькие плечи.

– Ну прости меня, пожалуйста. Я и сам не ожидал, – в его словах на самом деле промелькнуло чувство вины, и Аля только крепче прижалась к нему, словно хотела спрятаться, забыть все пережитые страхи и волнения. Хотя теперь она понимала, что и он вовсе не железный, не всемогущий. – Думал, что само пройдет, и молчал, а оно вон как прихватило… Ну все, Алечка, не плачь, я тебя прошу. Давай лучше чаю попьем, пока ребята проснутся.

– Это ты меня прости, что я вовремя ничего не сделала. Медик называется, – она кое-как вытерла слезы и улыбнулась. Георгий Петрович продел ветку под ручку котелка, аккуратно снял его с углей и зачерпнул ей целую чашку, в которой смешался горьковатый вкус черной заварки, сушеной вишни, земляничных листьев и чабреца, а потом и сам устроился напротив, вытянув ноги к догорающему костру и накинув на плечи свою клетчатую рубашку. Аля поняла, что теперь уже точно можно не волноваться: таким веселым и спокойным она привыкла его видеть всегда.

Она вовремя смогла осознать свои чувства, по большому счету благодаря Марининой смелости к словам. Восхищение, уважение и любовь нередко идут рука об руку, и первые чувства, по-настоящему сильные и глубокие, могут оказаться ошибочными из-за наивности. Сама же стесняясь собственных эмоций и порывов, Аля запретила себе даже думать об этом – и с большим трудом, но ей удалось отделить фантазию от реальности… Реальности, в которой каждая ученица немного влюблена в своего учителя.

На маршрут вышли часам к восьми утра: к тому времени все успели расшевелиться, проснуться и сделать вид, что забыли вчерашние страхи и ссоры. Конечно, совсем скрывать этого не получалось: Миша как будто совсем остался в стороне от команды, а когда пытался с кем-нибудь заговорить, то разговор превращался либо в монолог, либо скатывался в односложные реплики и быстро сходил на нет. Антон тоже шел один, и не было слышно звонкого смеха Марины рядом с ним – и уже не радовала ни солнечная погода, ни легкие дороги под каменистой осыпью вдоль реки. Ледники оставались за спиной, проводили группу ярким блеском белоснежных шапок и вскоре совсем скрылись за облаками и более низкими хребтами, затянутыми серо-сизой растительностью. Весна пока не до конца вступила в свои права, и деревья не покрылись листвой – вместо зеленого покрова они были окутаны легкой золотистой дымкой в переплетении тонких ветвей и еще не раскрывшихся почек. Склоны сменились широкими альпийскими лугами, светло-зелеными, среди густой короткой травы пестрели яркие пятна цветов. Вдали, между холмов, показалась деревня, как и практически все здесь – разбитая, полузаброшенная, с уродливыми приземистыми домиками, покосившимися плетнями и размытой дорогой, чавкающей грязью под ногами.

День прошел неизвестно как. Привалы были чаще, чем обычно: после внезапного отдыха влиться в привычный ход оказалось не так-то просто, да и, помня о недавних происшествиях, все гораздо больше спрашивали друг друга о самочувствии. Когда солнце переползло горную гряду и стало ощутимо припекать, группа успела подняться парой километров выше деревни и переждать пару часов жары под склонами перевала Холстский.

Мимо бежал узкий и грязный ручей – чай пить не стали, просто присели отдохнуть в тени раскидистых деревьев. Перевал и подъем на него хорошо просматривались снизу: травянистые склоны, петляющая между низких деревьев тропинка, широкая невнятная седловина между двух приподнятых горбатых холмов – участок обещал быть простым, но, помня о приключениях на нехоженом склоне, ребята не брались загадывать.

– После Геологического мы его не пройдем, а пробежим, – подмигнул Бойков, поднимаясь и затягивая ремни на рюкзаке. – А если не сильно отстанем от графика, то завтра дойдем до самой красивой вершины.

После Геологического, действительно, никакой перевал уже не казался страшным. Поначалу на подъеме ребята несколько оживились, подшучивали над слишком простым склоном, играли в “П” и в города, но быстро сбились с дыхания и карабкались по склону молча.

Аля посмеялась над собой, вспомнив, как представляла Ирину с ними на склонах Геологического: на самом деле та выглядела не лучше, точно так же поминутно останавливалась, пытаясь отдышаться, смахивала рукавом пот со лба, отнюдь не была похожа на модель с обложки, в грязной куртке и растрепанными волосами, но ее красота была в неунывающей улыбке и тихом, мягком голосе, который лучился заботой и участием. После самого долгого перехода она подошла к Георгию Петровичу, поинтересовалась его состоянием, уговорила для профилактики выпить еще одну таблетку. Проходя мимо, поправила у Али смятый баффик, подмигнула поникшему Антону, шепотом что-то спросила у Марины и удовлетворенно кивнула. Она была словно олицетворением того тепла, которого всегда в избытке дома и так не хватает вдали от него.

У края кулуара росла раскидистая яблоня. Мелкие розовые цветы распахнули лепестки навстречу робкому весеннему солнцу, Аля сфотографировала, как красиво тонкие лучи проникают сквозь пыльно-розовое облако и вдруг почувствовала, как будто веточка запуталась в волосах. Хотела тряхнуть головой и скинуть ее, но тут же на плечо легла теплая рука, и послышался голос Ромы:

– Аль, погоди, не снимай. Тебе идет с цветочком, – в его телефоне щелкнула имитация затвора камеры, и, развернув к девушке экран, он показал ей, как мило смотрятся в русых косичках розовые цветы. Смутившись, Аля поправила веточку и улыбнулась в кадр, а его рука задержалась рядом с ее косичками и после словно невзначай скользнула по щеке и замерла.

– Ты… красивая. Очень красивая, – смущенно добавил Рома, глядя ей прямо в глаза. Солнце позолотило его светлые волосы, и он щурился, стоя против света, но не отводил взгляда, залившись румянцем и так и не отняв руку. Осторожно провел двумя пальцами по мягкой линии ее подбородка, поправил капюшон и оказался совсем близко. Приподнял ее голову – она увидела, как дрожат его светлые выгоревшие ресницы, разглядела каждую трещинку на тонких обветренных губах, почувствовала легкий запах его любимого овсяного печенья и горькой полыни. В его голубых глазах будто рассыпались едва различимые золотистые песчинки – и каждая из них обжигала, как живая искра.

Рома наклонился, невесомо, почти неощутимо тронул уголок Алиных губ. Она тихо вздохнула, закрыв глаза, в груди что-то затрепетало, но она не успела понять – он сразу же отстранился, пряча взгляд, и, развернувшись, почти бегом направился вперед. Аля с минуту-другую постояла молча, посмотрев ему вслед и растерянно прикоснувшись к губам, где все еще горел невидимый огонек поцелуя.

Это уже потом, когда они добрались до широкой седловины, она присела отдохнуть на рюкзак и, закрыв глаза, ненадолго представила, что вот сейчас, после всего пережитого, пройденного вместе и случившегося несколько минут назад, она сделает шаг Роме навстречу, примет его неуклюжие, неловкие, но такие преданные и искренние ухаживания, сама постарается быть такой же внимательной и нежной по отношению к нему.

Возможно, после похода они не расстанутся в Москве: станут вместе ходить на тренировки в турклубе и на лекциях всегда садиться рядом, может быть, иногда будут оставаться друг у друга в гостях подолгу, засыпать и просыпаться вместе, утром она будет, по обыкновению, заваривать вкусный чай, а он – пить кофе в кофейнях на бегу, отвечать стикерами в телеграме на ее долгие голосовые и вот точно так же, как недавно, целовать на прощание или при встрече. Будут ли они счастливы, долго ли продержатся рядом? Аля не могла дать себе ответа… И поэтому не хотела загадывать надолго. Говорят – все сбудется, стоит только расхотеть.

В судьбу Аля верила. А еще – в то, что мысли материальны. Если о чем-то думать постоянно, то так или иначе оно станет частью твоей реальности, и если не сбудется так, как ты сам себе запланировал, то обязательно отразится на какой-либо сфере в твоей жизни. Аля боялась и не хотела новых чувств, а те, что были, отчаянно гнала от себя. Если двери закрыты – значит, нельзя. Если один все время целует, а другой только и делает, что подставляет щеку, пусть даже неосознанно, то однажды у первого опустятся крылья.

Искоса поглядывая на Рому, с мечтательной улыбкой листающего кадры на фотоаппарате, она с грустью думала, что он заслуживает большего и лучшего, чем ее невольная холодность.

У подножия вершины Тбаухох ручей оказался весьма печальным: тонкая пересыхающая струйка, в которой копошился кто-то мелкий, живой и, по всей видимости, ракообразный. К тому времени, как группа добралась до подошвы, постепенно начало смеркаться, и руководитель решил подняться метров на пятьсот повыше деревни, чтобы поискать источник и площадку получше. Под тяжелые вздохи девушек, уставших от перепадов высоты, они зашли подальше, и хотя ручей выглядел немногим лучше, там нашелся удобный спуск к нему и отличное место для лагеря.

Снизу, в долине реки, притаилась маленькая деревня, пологие склоны, покрытые серо-зеленой травой и кое-где осыпающиеся песком и суглинком, тянулись долго, прежде чем оборваться каменными кулуарами и резко уйти наверх, к каменной осыпи. Саму вершину из-за низких облаков не было видно: солнце припекало, тучи от влажного воздуха тяжелели и опускались все ниже. За ноги цеплялись мелкие противные колючки, в воздухе гудела и роилась то ли мошкара, то ли какие-то странные мухи. Когда одна такая села на рукав Бойкову, он присмотрелся к ней повнимательнее:

– Поденки. Нашли себе солнечную полянку и развлекаются, пока могут. Вот кто по-настоящему живет одним днем, легко и беззаботно… Ведь у них, кроме этого дня, ничего и нет. Родиться, почувствовать тепло, солнце, холод и ветер – и тут же умереть. Какая досадная штука…

Але и Марине насекомые не нравились. Уворачиваясь от живого облака, они морщились, стряхивали с одежды черные палочки с прозрачными крыльями и старались отойти подальше, но от них негде было спрятаться.

– Вот посмотрите, сейчас солнце зайдет за облака, и эти малыши сами от вас отстанут, – засмеялся Бойков, глядя, как девочки сердятся, отбиваясь от назойливых чешуекрылых чуть ли не ледорубами. Через пару минут будто кто-то выключил солнце: на поляне потемнело из-за накрывшего облака, со снежных вершин потянуло ветром, и насекомых как не бывало, как сквозь землю провалились. Аля вздохнула было с облегчением, но, стоило солнцу снова показаться, как поляна опять ожила, загудела, затрещала прозрачными крылышками, и рой беззаботных поденок снова закружился над палатками. Впрочем, на них было проще не обращать внимания, чем постоянно убегать и бояться. Ведь лучше однажды встретиться со своим страхом лицом к лицу и перешагнуть через него.

– Просто какая-то магия, – следя за изменчивыми насекомыми уже без страха, задумчиво проговорила Аля. – Знаете, Георгий Петрович, я, конечно, бываю очень наивной, но в этом походе и правда готова поверить в чудеса.

– А я тебе больше скажу, на этой горе – особенно. Она в Северной Осетии считается священной.

Его слова услышала не только Аля, и конечно же, все с интересом окружили руководителя. Он ходил по Северному Кавказу не раз, а любые горные тропки богаты и щедры на легенды и сказки. Бойков задумчиво взглянул вдаль, на вершину, стыдливо спрятавшуюся за густым туманом:

– Старожилы Верхнего Фиагдона и Дигора полагают, что эта гора – престол Ильи-пророка, по-местному, Тбау Уациллы, а “хох” означает “вершина”. Если помните, другие горы здесь называются подобным образом: Кариухох, Чызытыхох… Так вот, это местное божество Тбау отвечает за грозу и плодородие, и раньше, вероятно, горе даже приносили жертвы в качестве первого покоса или урожая. В деревнях до сих пор считается, что подниматься на нее опасно, ведь ты окажешься в непосредственной близости с небесами и, кто знает, – он подмигнул Але, которая слушала с широко распахнутыми глазами, – может, даже самим божеством. На этой вершине постоянно очень непредсказуемая погода, говорят, что Тбау Уацилла может не пустить к себе гостей. А потому стоит дождаться его хорошего расположения и идти на восхождение исключительно с добрыми намерениями.

Глава 21. Вместе

Будильник поставили на половину четвертого, надеясь выйти до рассвета и подняться без жары. Ночь была тихой, звездной. К тому времени, как небо из светло-серого сделалось синим, облака ушли в долину, над горами напротив зажглись мелкие бисеринки звезд, и где-то там, вдалеке, между серых каменных хребтов, поблескивала огнями то ли местная станция МЧС, то ли военная база: изредка яркие лучи прожекторов вворачивались в темноту, скользили по небу веером туда-сюда и снова исчезали.

Уходить не хотелось: так хорошо, так тепло и спокойно ребята не чувствовали себя давно. С их кулуара открывалась прекрасная панорама долины и горной цепи напротив, почти ровной, прикрытой снегом, который сползал с чернеющих склонов, как растаявший пломбир. Верные спутницы – собаки уже спали, свернувшись клубочками прямо на траве: Аля запустила руки в мягкую белую шерсть и гладила то одну, то другую теплую пушистую спинку. Свою находку в реке, гравированную бляшку от ошейника, они решили отдать собаке поменьше – теперь у той появилась кличка, Эльбрус, сокращенно Элька.

Утром, когда под головой завибрировал сигнал будильника, Аля тихонько выглянула из палатки. Туман сгустился в самом низу долины, а вершину теперь было видно хорошо: неровная каменистая стена закрывала ее наполовину, и из-за желтых скал торчала пологая снежная шапка. Торопливо пробираясь через скомканные спальники и куртки, Аля, окончательно проснувшаяся от восторга, принялась всех будить:

– Вставайте, скорее, пока ясно!

Рома с готовностью выскочил первым – на мгновение их взгляды пересеклись, и, вспомнив о вчерашнем, Аля зарделась и опустила голову. Как бы ни было это тепло и приятно, продолжения ей не хотелось, но и как сказать ему о своих чувствах, чтобы не огорчить, она тоже пока не знала. Миша, в этот раз оставшийся в маленькой палатке, вылез нехотя, проклиная ранние подъемы, но на его ворчание уже никто не реагировал. Георгий Петрович сразу оделся потеплее, сам взялся готовить завтрак: девочки не раз завидовали по-хорошему, когда у него получался чай выверенной крепости с отчетливым вкусом и тонким ароматом, или каша не пригорала и не скрипела сахарным песком на зубах, а напоминала домашнюю, из детства. Пока Аля сортировала чай, он вскипятил воду.

– Воды должно быть в два раза больше, иначе либо выйдет слишком жидкая каша, либо пригорит на дне. Пшенную надо варить примерно двадцать минут, чтобы получилась рассыпчатой – постоянно помешивать, когда закипит, добавляют и соль, и сахар…

– Она же будет соленая?

– Соль – это тоже усилитель вкуса. Поэтому в сладкие блюда добавляют ее, совсем чуть-чуть, на кончике ножа – вполне достаточно. А сахар в малых пропорциях, в свою очередь, делает ярче вкус соленого блюда. Ты разве не знала?

– Нет, я кроме как в походах, кашу нигде не готовила, – засмеялась Аля и аккуратно добавила соль. В это время на второй горелке забурлила вода для чая, и как раз вовремя в открытый тамбур заглянула Ирина.

– Доброе утро всем! Может быть, на природе позавтракаем? Там такая красота, и погода хорошая, зачем в палатке сидеть?

Георгий Петрович вынес импровизированную кухню наружу, и все любовались светлеющим издалека небом, отсветами солнца, окрасившиеся в нежно-розовый вершины напротив, обретающей краски долиной, с которой точно сходила темная ночная завеса. Но вместе с солнцем внизу собирались и давешние облака; они клубились все гуще, поднимаясь от реки, и наползали на деревеньку из ущелий. Все понимали, что хорошо бы начать подъем до того, как облака доберутся до лагеря: на высоте они станут легче и настигнут их быстрее, а в тумане подниматься не будет ни возможности, ни особого смысла. Еще в Москве знакомые ребята, ходившие в Осетию пару лет назад, рассказывали, что вершина Тбаухох очень непредсказуемая, и, упустив шанс совершить восхождение, второго можно и не дождаться, впрочем, как и стабильной доброй погоды. И несмотря на шуточки, что после Геологического уже не будет ничего страшного, руководитель поторопил всех с завтраком и сборами.

Марина медленно и осторожно расшнуровала лагерные кроссовки и застонала сквозь зубы. На носках явственно отпечатались темные пятна, пластырь снимать было больно, но все-таки она это сделала и со страхом взглянула на ступни. Ей давно уже было тяжело идти, и она постоянно отставала, но не предполагала, что все настолько плохо.

– Георгий Петрович, разрешите, я сегодня на вершину не пойду. Совсем ноги в кровь, – вздохнула Марина, удрученно опустив голову. – Только проблемы лишние, да и это будет всех тормозить.

– Что, совсем плохо?

Марина грустно кивнула, с трудом сглотнула комок в горле. Ей очень хотелось на восхождение, но также она понимала и то, что это окажется очень больно, трудно и медленно, а ребятам со здоровыми ногами хватит пяти-шести часов на подъем и спуск – с ней же это может занять больше полудня.

– Георгий Петрович, я тоже останусь, – вдруг подал голос Антон и предупреждающе поднял руку, когда Марина открыла рот, чтобы возразить. – Я устал и на горы уже в принципе насмотрелся. Да и Маринке тут одной сидеть не надо.

Руководитель задумчиво посмотрел на них, сидевших в стороне от всей группы, поскреб в затылке и махнул рукой:

– Ладно, оставайтесь. Тогда с вас обеденное дежурство, и заодно соберете лагерь, пока мы будем спускаться.

Антон улыбнулся Марине, а она тихо опустила глаза и, кое-как натянув на израненные ноги легкие кроссовки, пошла к палатке, слегка прихрамывая: теперь ей можно было поспать еще пару часов.

Миша любезно предложил для радиального выхода свой рюкзак: он тоже был небольшого литража, но Георгий Петрович, взвесив его в руке, сказал, что если Миша хочет, то он может нести свой рюкзак сам: несмотря на небольшой объем, рюкзак казался ощутимо тяжелее остальных, то ли из-за жесткого фиксирующего каркаса, то ли из-за железных вставок – сейчас понять было сложно, но Миша с неожиданной готовностью согласился на такую авантюру. Никакого снаряжения, кроме двух ледорубов и треккинговых палок на каждого, двух больших бутылок с водой, касок и крема против ожогов, решили не брать: подъем планировался не очень сложный, без категории.

Контрольное время было обозначено в размере семи часов, и группа, попрощавшись с Антоном, бодро зашагала наверх по узкому кулуару. Пять фигур в разноцветных штормовках становились все меньше и меньше, пока не стали размытыми пятнами и за первым же каменистым выступом не исчезли совсем. Дорога между камней и скальных сбросов петляла вверх и вбок, в паре сотен метров выше начинались первые снежники, и трудно было представить, как быстро светлая и теплая весна переходила в суровую зиму – стоило только сделать несколько шагов.

Без ребят на подошве горы стало очень тихо. Антон окинул взглядом зеленую площадку с сыпучим спуском к ручью и тихо вздохнул: боялся признаться сам себе, что успел привязаться к этим людям, которых знал не так уж и долго в своей жизни. Он вообще со всеми сходился тяжело, но здесь, в походе, словно рухнула каменная стена, сдерживающая искренние порывы его души, словно растаял многолетний ледник, заморозивший все чувства и эмоции: он и сам не заметил, когда понял, что, когда путешествие закончится, ему будет очень трудно расставаться с милой и неунывающей Алей, веселым и добродушным Ромой, с Георгием, добрым и надежным, каких мало. Возможно, судьба разведет его и с Мариной, но все-таки ему хотелось верить, что его чувства хоть немного взаимны, и что Марина не отвернется от него первой по возвращении в Москву, сочтя их маленькую шалость всего лишь шуткой и мимолетным увлечением: для него-то это было нечто куда большее.

Побродив немного вокруг маленькой палатки и приведя в порядок вещи, в спешке разбросанные ребятами, Антон поскреб пальцем по мембране:

– Марин, можно я войду?

– Ага, – сонно откликнулась девушка изнутри. Скрипнув молнией и скинув кроссовки, Антон протиснулся в маленькое пространство, из-за своего высокого роста сложившись чуть ли не пополам. Марина захихикала в темноте, глядя, как он неуклюже пытается развернуться: маленькая и хрупкая, она легко помещалась в любой палатке, а вот ему некоторые маневры стоили усилий. В палатке было очень тепло, и она, скинув флиску и свитер, осталась в тонкой спортивной майке, красиво открывающей изящные руки, усыпанные родинками и веснушками, заостренные ключицы, почти незаметный православный крестик между ними. Антон покраснел и отвел взгляд, сосредоточившись на том, чтобы устроиться поудобнее.

– Смешно тебе, а я не виноват, что такой вымахал, – полушутливо проворчал он и, наконец, улегся рядом, подложил локоть под голову. Марина все еще наполовину дремала, сонно хлопая ресницами и зевая, и словно не замечала, что он ее рассматривает – поняла только, когда он потянулся убрать ей за уши волнистую отросшую челку. Уютно улыбнувшись, она придвинулась к нему ближе, позволила взъерошить огненные пряди, пробежаться по редким веснушкам и вдоль тонкой переносицы, очертить контур мягких и слегка обветренных губ. Удобно устроив голову у него на груди, Марина ласково перебирала его густые каштановые волосы, отросшие за поход.

Когда ее теплые пальцы проскользнули ниже, коснулись шеи, задели шнурок от деревянного крестика – он носил его, не снимая, с детства, сестра говорила, что это ему когда-то надела мать, – Антон задержал ее руку, переплел пальцы замком и потянулся ближе. Свободной рукой чуть тронул ее мягкий подбородок, скользнул на затылок и словно прикоснулся к настоящему огню – так вдруг стало тревожно и жарко в груди, когда близко-близко оказались ее глаза, большие, зеленые, опасные, как омуты. С трудом уняв дрожь и стараясь не утонуть, он поцеловал ее, сперва осторожно, бережно, потом смелее, на одном вдохе, прикусывая губы и крепче сжимая тонкую разгоряченную руку в своей руке.

Так странно и в то же время забавно оказалось целоваться в тесной палатке, лежа в ворохе шуршащих мягких спальников. Было тепло и тихо, только птицы кричали где-то вдалеке, разливаясь по долине тоненьким звенящим эхом. Марина не могла сдержать улыбки, и ее губы то и дело ускользали, целуя то подбородок, слегка тронутый щетиной, то кончик носа, то ямочку над костью. Антон подхватил ее одной рукой за плечи и крепко прижал к себе, она неслышно вздохнула, и у него бешено заколотилось сердце от этого ее нежного и горячего дыхания. Ресницы девушки щекотали висок, было смешно и сладко, и для Антона не существовало больше ничего на свете, кроме этой палатки, тонких рук, усыпанных веснушками и обнимающих его за шею, густых и пушистых рыжих волос, которые отчего-то пахли травами и ягодами.

Марина отстранилась сама, часто дыша и не зная, куда отвернуться от смущения, но он мягко развернул ее к себе и погладил по щеке, по веснушкам на предплечье начертил созвездие Большой медведицы.

– Знаешь… Ты мне нравишься, – выдохнул чуть слышно, понимая, что нет больше смысла убегать от собственных чувств и эмоций и делать вид, что стена внутри вечная и непокорная. – Очень…

Марина облизнула губы, не отрывая от него взгляда. Улыбнулась с такими очаровательными ямочками на щеках и прильнула щекой к ладони.

– Ты мне тоже… Жалеешь, наверно, что не пошел на вершину, – в ее шепоте послышалось лукавство.

– Ты – моя вершина, – тихо ответил он и обнял ее за плечи.

Они долго еще лежали рядом, слушая тихое дыхание друг друга, шорох ветра снаружи и глядя в темнеющий потолок. Их маленький мир схлопнулся до размеров зеленой палатки, запаха ромашек, чая и спрея от комаров, поблескивающих в полумраке глаз и веснушек на загорелых щеках.

– Марин, – прошептал Антон, повернувшись. Девушка сонно потянулась и подставила ладонь под щеку, слушая. – Ты веришь, что я не крал этот проект? – тяжело вздохнул парень. Она успокаивающе тронула его руку:

– Конечно, верю. Даже если бы против тебя была сотня улик, я бы все равно была на твоей стороне.

– Я не знаю, как поговорить об этом с Мишей. Он либо начнет психовать, либо выставит меня же дураком и виноватым. Столько раз винил себя за то, что не стал фотографировать сразу доказательства, но теперь уже поздно жалеть. И начальнику он скажет первым и повернет все против меня, я уверен.

– Люди склонны доверять сильным, надежным и честным, – задумчиво проговорила Марина, накручивая на палец рыжую прядь. – Миша на такое определение не дотягивает. А вот ты свои слова доказываешь или как минимум не даешь, если не можешь сдержать. Человека определяют не слова, а поступки: как бы красиво он не умел говорить, все равно однажды придется столкнуться с реальностью, где он проявит себя настоящего, а не скрывающегося за красивой словесной фигурой. И поход – это как раз те самые обстоятельства, где скрыть свой внутренний мир невозможно. В экстремальной ситуации так или иначе проявляется характер каждого, и наше мнение о товарищах либо кардинально меняется, либо укрепляется. Наверное, вот в этом и есть смысл ходить в походы – жизнь, бывает, так закрутит, что ни один писатель не придумает, и настоящие люди – это не книжные герои, которых можно переписать и исправить. Они все разные, но именно поэтому всегда есть, с чем или с кем сравнить. Помнишь, как пел Высоцкий? “Пусть он в связке в одной с тобой, там поймешь, кто такой…” – вот и для меня Миша проверку горами не прошел. И в обычной жизни доверять и доверяться ему уже не хочется.

– Мне даже не столько проекта жаль, – Антон раздосадованно взъерошил волосы, – сколько за него и за несправедливость эту изнутри гложет. Я понимаю, что надо поговорить с ним по-мужски, но не знаю, как подступиться. Никогда нельзя человека в лицо обвинять, если у тебя нет доказательств, понимаешь? Навет по ошибке страшнее обмана, это хуже, чем обман. Но если я начну искать доказательства, то это будет долго, потому что у Миши якобы против меня что-то есть. Да, я тоже виноват, но не настолько… Я фотографировал эту деталь и показывал… так сказать, старшему товарищу, мы еще с института знакомы, я ему доверяю, как отцу. Спрашивал, где ошибка в спайке, и он правда нашел и подсказал. Но ведь при желании и при Мишиных способностях даже это можно вывернуть против меня.

Марина погладила его растрепанные волосы, поцеловала в макушку.

– Не переживай. Паниковать точно не надо. Если ты был на хорошем счету у коллег и начальника, то, может быть, тебе скорее поверят, тем более, что Миша все равно уволился и наверняка замел следы, стер все переписки и удалил фотографии, которые могли быть только у него.

– Да когда бы он успел, с рабочего-то ноутбука. Только если он его с собой не взял, – хмыкнул Антон, но тут же осекся. – Хотя, зная его, он и черта лысого с шабаша удалит, если это будет марать его репутацию…

Девушка засмеялась. Накинув штормовку прямо на майку, пробралась к выходу:

– Я пойду принесу воды для чая. Ребят ждать еще очень долго.

Антон выглянул и обомлел: туман подкрался к палатке так близко, что казалось, она стоит на краю света – такое вокруг стояло непроглядное лиловое марево. Траву посеребрила тонкая паутинка влаги, вперед казалось, что склон круто обрывается: за плотной завесой не было видно ничего. Протянув руку, он ощутил холодное и влажное прикосновение облака. Видимость ухудшилась до какой-то пары метров, и Антон тревожно посмотрел вслед уходящей Марине:

– Возьми фонарь! – крикнул он вслед. Марина обернулась, что-то прокричала в ответ, но слов он не разобрал. Прикрыв тамбур от мелкой мороси, он устроился ждать ее и расчехлил гитару. Слова новой песни пришли уже давно, а вот мелодия – только недавно, когда он очнулся от морока зеленых глаз и теплых, нежных рук. Он давно не писал песен, с тех пор, как в жизни началась проклятая черная полоса – последний раз был на выпускном из университета, да и тогда уже получилось слишком драматично. Девчонки пускали слезу и стайкой вились вокруг гитариста с печальными глазами, а ему было не до них. Теперь же впервые захотелось облечь мысли в слова и музыку. Может быть, Марина об этом никогда не узнает, но песне в груди уже было тесно.

Строки ложились на музыку, как будто для нее и были написаны. Антон легко подобрал нужный ритм и сыграл уже трижды, бормоча непривычный мотив себе под нос, слышал, как сверху по кулуару от ветра падают мелкие камни с песком. Прошло почти полчаса, а Марина все не возвращалась; он помнил, что из-за мозолей она ходила медленно, но ведь не настолько, чтобы за полчаса не дойти до ручья и обратно…

Глава 22. Вершина

Склоны горы Тбаухох оказались проще, чем ребята опасались. Во всяком случае, относительно легко удавалось страховаться импровизированным альпенштоком из треккинговых палок – а может быть, это после такого сложного Геологического все казалось относительно нетрудным, или Тбау Уацилла в тот день был добрым. На каждую трудность найдется другая, сложнее, страшнее, с которой, впрочем, тоже можно справиться при должных терпении и выдержке: нет предела человеческим возможностям, были бы только желание и цель.

Сложным оказался один из глубоких кулуаров, выбираться из которого пришлось с элементами базового скалолазания. Георгий Петрович поднялся первым, выбрав самый безопасный и надежный путь вдоль камней, за ним выбралась Аля – с последних двух метров он вытащил ее сам, потом Ирина, которую снизу подстраховал Рома, следом – сам Рома, и, оглядевшись, он протянул руки к Мише, который должен был отдать ему рюкзак, но то ли не дотянулся, то ли Миша недостаточно надежно передал… Рюкзак рухнул на камни чуть ниже промежуточной станции, и что-то громко хрустнуло в его глубине. Миша растерянно обернулся, но сверху Бойков его поторопил:

– Забирай его, на более удобной точке посмотрим, что случилось.

Правда, до более удобной точки дело так и не дошло: едва забравшись на скальную площадку, Миша принялся перетряхивать рюкзак, выбрасывать из него мелкие вещи, пока, наконец, на камни не выпал небольшой черный ноутбук с наполовину треснувшей крышкой: что с ним произошло, было абсолютно ясно, но хозяин все-таки открыл его и мрачно вздохнул: по экрану паутинкой разбегались глубокие трещины, клавиатура частично вдавилась внутрь. Руководитель заглянул ему через плечо и изумленно присвистнул:

– Вот дела… Это он занимал у тебя два лишних кило?

Миша кивнул с обреченным видом. Но если бы он не опустил голову, то ребята бы увидели, как сосредоточенно бегали его глаза, ища удобное место, чтобы это маленькое недоразумение оставить. Конечно, горы умеют молчать и хранить тайны лучше всех, но всякая правда покажет свое настоящее лицо, и отчасти именно горы этому и поспособствуют.

– Миша, что это такое? Зачем? – у Бойкова даже не осталось сил с ним спорить, и он только удивленно развел руками.

– Ну, я думал, что дневки будут, или вечером, если не сильно устанем… – замялся Миша. – Поработать хотел… Я ведь в другой офис перешел, и там уже задачи дали, даже в отпуск…

– Дорогая вещь, – Бойков постучал пальцем по расколотой крышке. – Жаль, конечно. Но вас предупреждали подобное беречь… или вообще в горы не брать. Здесь другие ценности.

Разбитый ноутбук решили унести вниз, чтобы не оставлять мусор. На вершину выбрались в довольно дурном настроении из-за маленького, но такого досадного происшествия, но весь плохой настрой сразу же улетучился, когда взгляду открылись просторы, омытые невероятно чистой голубизной, бескрайнее небо, сверкающие далеки вершины. Вдалеке, за каменным хребтом, тянулась цепь снежных гор и перевалов, облитых утренним светом, как расплавленным золотом. Туман клубился в долине, и казалось, что нет больше ничего, кроме этих молчаливых и величавых горных вершин, ни выше, ни дальше – только пронзительная голубая пустота.

Снег искрился на солнце, как россыпь драгоценных камней, переливался изумрудным, голубым, золотым. Небо туманом стелилось под ноги, казалось, сделаешь шаг – и окажешься на мягкой пуховой перине. Несмотря на пронизывающий ветер, солнце грело так сильно, что холод почти не чувствовался: во всяком случае, даже Аля, которая все утро мерзла, сняла штормовку и шапку, и теперь Рома фотографировал ее на самом пике, смеющуюся, с растрепанными ветром волосами, – она раскинула руки и улыбалась так, будто хотела обнять весь мир…

Бойков сидел на краю скальных сбросов, спустив ноги вниз, и, подставив солнцу обветренное лицо, смотрел вдаль. Почти впервые руководитель по-настоящему не делал ничего: подъем был уже позади, спуск казался проще простого, не нужно было исправлять маршрут на ходу, переживать о лавине, камнепаде, прогнозе погоды. После страшных дней на перевале и долгого пути ему тоже требовался отдых, и Ирина, то и дело поглядывая на него издали, не решалась подойти, пока, наконец, не вспомнила свою любимую поговорку о том, что человек живет один раз, и лучше сделать и пожалеть, чем упустить возможность и корить себя всю жизнь.

Она давно хотела сказать эти слова, но не была уверена в их абсолютной искренности: так бывает, люди ошибаются, сами придумывают себе чувства и огорчаются, когда сказка разбивается о реальность. Нельзя винить другого в том, что он не подстраивается под тебя: по сути, никто никому ничего не должен, не обязан склеивать чужое разбитое сердце, не обязан заполнять чужую пустоту. Но иногда люди складываются, как паззлы, как инь и ян, и тогда уже нет смысла горевать об ошибках: все случится, как должно…

Осторожно подойдя к скалам, Ирина подстелила куртку и присела рядом с руководителем. Георгий Петрович тут же открыл глаза:

– Устала, Ириш?

– Нет, – улыбнулась она. – Просто пришла к тебе. Хотела поговорить.

– Да?

– Если бы у тебя был такой человек, с которым вы стали хорошими друзьями, но спустя недолгое время ты бы стал чувствовать к этому человеку нечто большее, чем просто дружба, ты бы смог ему об этом сказать?

– О таком лучше сразу сказать, чтобы не тратить время, – отозвался Бойков, и по его умиротворенному лицу будто промелькнула тень, он нахмурился и переплел замком пальцы.

– Знаешь, я... – она взъерошила волосы и закрыла лицо руками, тихо выдохнула, выпуская все напряжение, волнение, и вдохнула свежий, морозно-колючий и отрезвляющий горный воздух. – Я даже не могла предположить, что это случится снова. Так долго запрещала себе чувствовать, что уже и забыла, как это, когда можно. Сначала ты относишься к человеку, как к товарищу, другу, верному спутнику, а потом вдруг понимаешь, что вы давно уже больше, чем просто друзья, и ваш путь может прерваться, а ты так и не скажешь самого главного…

Она умолкла, в волнении вертя браслет на запястье. Георгий Петрович медленно повернулся, пристально посмотрел ей в глаза.

– Так и не скажешь? Кому?

– Ладно, все равно уже почти сказала, – Ирина тяжело вздохнула и как в омут прыгнула: – Тебе.

– То есть, это я – тот человек? – тихо переспросил Бойков. Она кивнула и отвернулась, заливаясь краской. А он накрыл ее руку своей, ласково провел по ладони теплой шершавой ладонью, погладил холодные дрожащие пальцы. – Ирочка, но ведь ты меня совсем плохо знаешь. То, что я тебе рассказывал, это лишь малая часть. Ты придумала красивую картинку, возможно, в чем-то героическую и привлекательную, но боюсь, что реальность тебе не понравится.

– Я видела тебя разным, – тихо возразила Ирина и слегка сжала его руку. – И мне все это нравилось, и когда ты уставал или сердился, даже когда тебе было плохо и я сидела с тобой в палатке, все равно... Я хотела быть с тобой даже тогда.

– Ты не видела, как я пил неделями, когда мне позвонили среди ночи и сказали, что их больше нет, – тихо сказал Георгий Петрович, уронив голову на руки. – Не слышала, как я материл весь мир в пустой квартире, бил посуду и ломал стулья, не видела, как я стоял на коленях у могилы и просил прощения за то, что не был с ними тогда, в той машине. Ты не была со мной на базе, когда мы вытаскивали из-под лавины детей и понимали, что им уже ничем не помочь. Ира! Ты совсем не знаешь меня... Разве ты можешь меня любить?

– Ну конечно… Тебя, а не твое прошлое. Тебя настоящего, здесь и сейчас, ведь ты сам говорил, что нельзя хоронить себя под руинами воспоминаний и жить тем, чего уже не вернуть и не исправить… Я знала, что ты так скажешь, – мягко отозвалась она и погладила рукав его заштопанной штормовки. Георгий смутился своего порыва и отвел взгляд, снова делая вид, что рассматривает безоблачную даль, пронизанную пиками снежных вершин. Когда белизна стала резать глаза, он вновь повернулся к Ирине, взял ее за руку.

– Я тоже к тебе очень привязался за это время, – тихо произнес он, и голос показался чужим, хрипловатым, будто не своим, как будто внутри дрожали напряженные струны. – Вы все стали мне очень дороги, и я правда тебе благодарен за все тепло, заботу, за твое горячее сердце. Но что я могу предложить тебе взамен? Ты моложе меня на десять лет, у тебя впереди если не все, то очень многое, а я… Мне всего в этой жизни хватило с лихвой. Закрылся в своей ракушке из боли и воспоминаний и никак не могу из нее выбраться, – он усмехнулся с плохо скрываемой горечью и долго еще вглядывался вдаль, но это был один из немногих раз, когда горы молчали, заставляя его принять решение без подсказки. Только когда прохладная ладонь Иры шевельнулась в его руке, он словно очнулся, посмотрел на нее растерянно и смущенно. На что она была готова ради него! Разве можно вот так делать другому больно, обрезать его крылья, обрывать алую ниточку, связавшую два сердца крепче корабельного каната?

– Я смогу помочь. Но только если ты захочешь, – светлые глаза Ирины блестели то ли от солнца, то ли от слез, но, приглядевшись, Бойков заметил на ее щеке мокрую дорожку. Осторожно стер нечаянные капли и тихо проговорил:

– Прости меня за резкость. Я правда не могу тебе сейчас ответить… Но очень ценю твои чувства.

Вместо ответа Ирина молча прислонилась щекой к его плечу. Он провел по ее растрепанным волосам, принялся перебирать светлые локоны, как делал уже не раз, и всякий раз у нее замирало сердце, совсем как в юности. Молчаливые горы сами рисуют немое кино в жизни тех, кто хотя бы однажды к ним приходит за помощью.

– Ты только не спеши, – шепотом добавил Бойков. – Всему свое время, а у нас оно еще есть.

С этими словами он поднялся и пошел к рюкзакам. Пора было спускаться. Ирина ни о чем не жалела: дольше носить это в себе не представлялось возможным, а теперь она хотя бы знала, чем бы все закончилось. Возможно, Георгий Петрович и правда слишком сильно любил, так, что теперь этот огонек угас… Супругу Ольгу, с которой они прожили в любви и согласии почти восемнадцать лет. Катюшу, которая для него теперь навсегда останется любимой дочкой и маленькой девочкой. Для нее, случайной знакомой, и вовсе не должно было найтись места в его собранной по осколкам жизни, но жизнь решает все сама. И на том месте, где когда-то был костер, всегда остаются тлеющие угли – Ирина была уверена, что еще не поздно. Проводив взглядом его фигуру с устало опущенными плечами, она отвернулась. На том месте, где он только что сидел, еще осыпался потревоженный снег, а солнце палило так ярко, что ей пришлось надеть очки. Что ж, так даже лучше: никто не спросит, почему она плакала на самой красивой вершине.

* * *

Застегнув куртку и включив фонарь, так что луч пронизал серую хмарь на несколько метров вперед и разрезал ее на части, Антон сунул руки в карманы, огляделся. Туман сгустился только сильнее, поднявшись из долины, но расходиться не спешил: ветер гонял серые клочья рваных облаков вдоль по склонам, но не уносил выше. Конечно, это было хорошо, потому что ребята наверху застали ясную погоду, но в десяти метрах от палатки уже можно было заблудиться. Набрав в грудь побольше воздуха, Антон позвал Марину по имени. Ответа не было. Он покричал еще немного, бродя вокруг палатки, но все безрезультатно. “Вниз, что ли, пошла? Зачем бы” – промелькнуло в голове у парня. И только когда он уже хотел сам отправиться на ее поиски, издалека, будто и правда откуда-то снизу, ветер принес тихое приглушенное эхо.

Сердито сплюнув и посетовав на женскую беззаботность, Антон принялся быстро собирать с рюкзаков все репшнуры и карабины, немного подумав, вытащил из рюкзака Ромы еще и бухту веревки. Надел страховочную систему, обвязал край веревки вокруг вбитого в землю ледоруба и, осторожно разматывая ее, пошел вниз. Скорее всего, Марина ушла дальше, чем на пятьдесят метров, но у него было еще несколько репшнуров. Двигаясь на ощупь в промозглом облаке и не переставая звать Марину, Антон добрался до спуска к ручью – понял это по тихому шороху воды под ногами и намокшему ботинку. Вот и конец веревки… К самому краю он привязал репшнур подлиннее, перестегнул страховку и пошел дальше, вниз по ручью, уже не крича без передышки, а только изредка окликая Марину. Вспомнил, как Аля рассказывала про страшный срыв на перевале… Кажется, у кого-то просто талант теряться в сумерках. Хорошо, что она летописец, а не штурман.

Антон невесело усмехнулся и привязал следующий репшнур. Их оставалось всего два, и один короче другого. Спустившись еще на десяток с небольшим метров, он понял, что больше перестегивать страховку не на что, а без привязки к веревкам и самому немудрено заблудиться в дождливой мгле. На всякий случай еще раз позвав Марину, он убедился, что она где-то совсем рядом: голос уже слышался отчетливо, только непонятно, откуда именно. Пройдя чуть левее, где виднелась глинистая осыпь – кажется, именно здесь они поднимались утром, Антон отстегнул страховку на свой риск, привязал к веревке рукавом куртку, держась за другой рукав, спустился до предела. Луч фонарика скользнул из стороны в сторону, но, как и следовало ожидать, никого не обнаружил.

– Марина! Ты меня слышишь?

– Я здесь! – раздалось совсем рядом. Ее голос уже срывался и дрожал: медленно, но верно подкрадывалась паника. Антон сделал фонарь поярче и замахал рукой:

– Иди на свет! Это я!

Через пять минут, показавшихся бесконечно долгими, Марина буквально вывалилась из тумана: настолько он был плотным и непроглядным. С наполненным котелком в руках и совершенно испуганными глазами она вздохнула с облегчением и радостью. Антон забрал у нее воду, пропустил вперед, застегнул страховку на ее поясе и повел к палатке тем же путем, что и спускался сам. Веревка сама вывела их к закопанному наполовину ледорубу и палатке.

– Ты чего там сидела? – хмуро поинтересовался Антон, освободив Марину от страховки и обшаривая карманы в поисках зажигалок. – Полчаса прошло, тебя нет и нет, а телефон не взяла…

– Я заблудилась. Ну не смешно, – понурилась Марина, стыдясь своей глупой ошибки и стараясь не смотреть ему в глаза. – Начинаю подниматься, иду уже долго, а палатки все не видно, и даже склон как будто не тот. Спустилась немного, смотрю – опять ручей. Так ходила минут десять, поняла, что так только сильнее заблужусь, и решила сидеть на одном месте, пока туман хоть немного не разойдется. А там ты кричать начал…

– И фонарь в следующий раз бери, когда будешь в зоне плохой видимости, – добавил он. В шуршащей мелким дождиком тишине шорох горелки и тепло от закипающей воды рядом с безопасной уютной палаткой показались совершенным раем на земле.

– Спасибо, Антон, – Марина смущенно тронула его руку и улыбнулась. – Ты здорово придумал с веревками.

Парень не ответил, только снова кивнул. Стараясь не терять друг друга из виду, они навели порядок, собрали лагерь, кроме одной маленькой палатки, а потом сели рядом с горелками, ждать остальных: до их возвращения оставалось около трех часов. Антон помог Марине сменить повязки на ногах: теперь это был не просто пластырь, а стерильные бинты, оборачивающие ступни крест-накрест. Она чувствовала боль всякий раз, когда мозолей что-то касалось, и окончательно избавилась от ботинок, повесила их на рюкзак и пристегнула запасными карабинами. В мягких кроссовках ходить по склонам было удобнее и легче, только следовало быть осторожнее: на скользкой траве или особенно крутом подъеме увеличивались шансы подвернуть ногу. Когда с повязками было покончено, Антон принес из своего рюкзака несколько широких тканевых отрезов, напоминающих пластырь.

– Что это?

– Кинезиотейп, – пояснил Антон, снимая с одной ленты защитный слой, неожиданно широко ее растягивая и аккуратно приклеивая вдоль сухожилия на Марининой ноге. – Японцы придумали, дельная вещь. Снимает усталость и напряжение, улучшает кровообращение и лимфоотток, создает дополнительную поддержку и считается достойной профилактикой растяжений. Ты так старалась осторожно ходить, чтобы не тревожить раны, что намного сильнее напрягала мышцы и связки.

На удивление, подвижность ноги осталась прежней, и пожалуй, на самом деле было легче: то ли эффект от его рассказа, то ли и вправду японцы – гении комфорта.

– Откуда ты знаешь, – восхитилась Марина, пока он пристраивал на ее ступнях три оставшихся тейпа с разных сторон. Усталость и боль как рукой снимало.

– Я раньше борьбой занимался, дзюдо. Там столько было вывихов, растяжений и прочих мелких травм, что эластичных бинтов не напасешься, – улыбнулся Антон. – Папа как-то заказал в интернете, и нам всем понравилось. Ира тогда еще тоже работала, тренировалась много. Классная была у нас семья, пока не вот это вот все, – он вмиг помрачнел и нахмурился, но Марина, заметив, как тучи собрались в его темном взгляде, тут же игриво взъерошила ему волосы и подмигнула. Хмуриться не оставалось никакого резона.

– Ой, кстати, я у ручья нашла немного мяты, – она вывернула капюшон своей куртки, и на колени посыпались измятые и потрепанные стебельки с островато-терпким запахом. Антон зарылся в них носом: и как только сразу не почувствовал! – Можем сделать отличный чай, а потом засушить и взять домой…

Потом они развлекались тем, что раскладывали мяту на крыше палатки: облака постепенно расходились, солнце выглядывало все чаще и ярче, и была небольшая вероятность того, что мята и вправду подсушится. Ветер сдувал острые листочки, они разыскивали их в траве, смеясь, вставляли в волосы, щекотали друг другу носы пряным запахом…

Спустя два с небольшим часа вернулись из радиалки остальные: уставшие, но очень довольные. Рома тут же прибежал к Антону делиться фотографиями, Аля для Марины притащила маленький камень длиной сантиметров в пять, по форме напоминающий идеальное сердечко. Антону мельком показалось, что сестра будто бы какая-то грустная, но его сомнения вскоре рассеялись: она по-прежнему легко перешучивалась с девочками, о чем-то тихо и озабоченно разговаривала с руководителем, и Антон с облегчением вздохнул, видя ее улыбку – ведь ради этого она и шла в горы. И невероятная удача, что они во Владикавказе встретили группу Бойкова: Ирина словно быстрее и легче расцвела, оставила в прошлом проблемы и горести, стала больше улыбаться и вернула себя прежнюю, легкую, нежную, веселую.

Чай со свежесобранной мятой оказался приятным сюрпризом. Тонкий аромат распространился над поляной, пронизывая воздух невидимыми струнами, девушки выпили по две чашки и еще просили добавки, но амброзия, увы, быстро закончилась. Марина собрала остатки мяты в тканевый мешочек и пообещала поделиться уже в поезде.

– Ну что, надо сворачиваться и выходить, – Георгий Петрович окинул задумчивым взглядом поляну. – Проверьте, чтобы нигде не осталось мусора, и чтобы никто не потерялся…

Последнее было шуткой, но Марина и Антон, переглянувшись, поняли ее по-своему.

– Никто не потерялся, кроме Мишиного ноутбука, – отрапортовала Аля, при этом сам Миша печально вздохнул. – Ну что, выходим?

– Ноутбука?..

С загорелого лица Антона словно стерли все краски. Он стиснул треккинговую палку так, что скрипнула ручка. Аля изумленно посмотрела на него, как на странного:

– А, ты же не видел… Миша взял в поход ноутбук, планировал поработать на отдыхе или какой-нибудь дневке, но забыл о его существовании. Поэтому и рюкзак у него был тяжелее, чем надо, без всякой неучтенки. Марина осталась в лагере, он предложил свой рюкзак на радиалку, ну, и в какой-то момент его благополучно уронили на камни…

Фотографий с проекта больше не было. Переписок с конкурентами из “Гаммы”, скорее всего, тоже. Теперь скрыть свою вину Мише будет проще простого, а вот на него самого улики найдутся, хоть и ложные. Антон шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Это был конец.

Глава 23. В гостях

– Как ты, Мариночка, отдохнула? Полегче стало? – Георгий Петрович участливо тронул ее за плечо. – У нас осталось всего пару дней маршрута, может быть, в Фиагдоне сможем найти для тебя новые повязки или пластырь.

– Спасибо вам, – с благодарностью улыбнулась та. – Мне Антон помог сделать перевязку. И отдохнула, да…

– Ну, тогда – под рюкзак!

Спускались бодро: после восхождения всегда склоны кажутся легче, будто сами стелются под ноги. Весна спускалась с гор вместе с ними: под ногами простирались свежие зеленые луга и пестрел цветочный покров, солнце, то выглядывая, то прячась за густой облачной завесой, припекало совсем по-летнему. К полудню, однако, облака победили: заморосил мелкий дождь, теплый, но нужный и противный, поднялся ветер, кружа над дорогой мокрую пыль. Иногда порывы становились такими сильными, что ребята с трудом держались на ногах, приходилось останавливаться и наклоняться против ветра, чтобы удержать равновесие. Собаки уже не бегали так же радостно, как прежде: то трусили позади, держась поближе к Антону с Мариной, то, забегая ненадолго вперед, лаяли на редкие проезжающие машины.

А тех по мере спуска становилось больше: местные, все как одна, большие и темные, попадались даже московские номера, обвешанные поклажей со всех сторон. В сером дождливом мареве размытые пятна фар напоминали глаза, шины визжали по мокрому асфальту, обдавали обочину брызгами – только успевай отскакивать в сторону. Спустя еще часа три хода дождь обратился ливнем: капли бежали по лужам, с непромокаемых курток ручьями текла вода, собаки стали похожи на дикобразов. Из серого марева выглянула кирпичная башенка с крестом и пять небольших черных куполов.

– Давайте зайдем на подворье, – предложил Георгий Петрович. – Как раз время привала, заодно воды наберем, ну и… храм, для желающих.

Горное подворье почти ничем не отличалось от провинциального церковного двора: небольшая часовенка на углу, выложенные плиткой дорожки, зеленеющие весенними цветами скромные клумбы, немногочисленные прихожане и – тишина, глубокая, почти осязаемая, насквозь пронизанная ароматом ладана, воска и затхлости. В окружении каменных громад с востока и запада, церковь казалась совсем маленькой и скромной: темная, без лишних изысков и блеска, она как будто пряталась среди гор и показывалась только тем, кто в ней по-настоящему нуждался.

В стороне от широких каменных ступеней ребята свалили в кучу все рюкзаки. Рома и Аля пошли набирать воду, Ирина, закутавшись в дождевик до самого носа, осталась сторожить вещи, Миша бродил вдоль стен, что-то разглядывал. Георгий Петрович зачерпнул пригоршню ключевой воды, выпил, потом умылся, обернувшись, заметил неслышно подошедшего служителя в черной рясе и слегка поклонился:

– Здравствуйте, батюшка.

– Здравствуй, здравствуй, – ответил тот с мягкой улыбкой и едва уловимым кавказским акцентом. – Туристы, да? – кивнул он, указав на рюкзаки.

– Туристы. Из Москвы.

– Ну, добро, добро… – служитель, неясного возраста, не старый еще, но уже седой и с заметными морщинами, погладил короткую окладистую бороду. – А что ж ты, в храм божий не зайдешь?

– Я, батюшка, не очень верю, – вздохнул Бойков и развел руками, словно извиняясь. – Сколько лет прожил, а все равно не знаю, как Ему молиться, что просить у Него и за что каяться. Пути, говорят, неисповедимы. И веру тоже нельзя ни понять умом, ни заставить почувствовать.

– Хорошо сказал, верно, – неожиданно кивнул батюшка. – Ты не знаешь, а Бог все знает. Он тебя бережет. И ребятишек твоих, всех, как одного… Вон там дочка твоя? – взглядом указал он в сторону Али, которая, смеясь, точно так же, как Бойков, пила из горсти обжигающе ледяную освященную воду. Георгий Петрович помрачнел, нахмурился.

– Нет, батюшка.

– Ну, каюсь, обознался… Похожа она на тебя. Не лицом, а сердцем, – добавил он, поймав удивленный взгляд руководителя. – Это куда более важное сходство. Станет, как ты, сильная и смелая. И в своей вере станет точно так же сомневаться… И тоже, как ты, придет к Богу, когда время будет. Он вас всех видит и бережет, – повторил служитель. – И испытания дает по силам. И когда будешь думать, что тяжел путь, когда захочешь погрозить кулаком небу, вспомни, что отец Лука тебе сказал.

Едва договорив, батюшка исчез, затерялся среди прихожан, и Бойков даже поблагодарить его не успел – только увидел, как мелькнула где-то среди пестрых дождевиков черная ряса.

В церкви было тепло и сумрачно, тусклый серый свет падал на пол из высоких стрельчатых окон, да золотые отблески свечей подрагивали, отражаясь на темных ликах икон. Снаружи храм казался маленьким, но внутри из-за пустоты было просторно; люди друг другу не мешали, кто-то стоял и смотрел на иконы молча, кто-то, заглянув из чистого любопытства, ходил вдоль стен. Марина купила у старой смотрительницы три свечи: одну поставила у святого распятия, приложилась трижды, поблагодарила и попросила помощи и заступничества – даже и сама не зная, в чем, но ей было легче осознавать, что там, наверху, ее услышали и приняли. Вторую, немного подумав, зажгла перед иконой святого Георгия – за руководителя, просто так, в молчаливую благодарность, хотя и слышала, что он не религиозен, а третью – у Божьей Матери, за всех путешествующих. “Спасибо Тебе, Господи, что даешь нам силы и смелость со всем справиться, – подумала она, прикрыв глаза, и словно почувствовала, как близко дохнуло жаркое пламя, словно горячая ласковая ладонь притронулась к щеке. – Помоги же нам дойти до конца и не оставь своей милостью всех, кто сейчас в дороге”.

Антон подошел незаметно. Не отвлекая Марину, тихо поставил свою свечу рядом с ее, молча перекрестился и, дождавшись, пока девушка откроет глаза, мягко коснулся ее плеча:

– Пойдем, Мариш. Ребята собрались, пора идти.

Она кивнула и последовала за ним. И словно стало теплее и светлее на душе, когда тихо затворились тяжелые дубовые двери. Может быть, и не все в группе верили в Бога – кому-то, как, например, руководителю, были ближе другие высшие силы, но Марина считала, что без поддержки, хоть религии, хоть друзей и близких, идти намного тяжелее.

Через два перехода и один шаткий деревянный мостик разбитая деревня сменилась вполне приличным поселком городского типа. Старый, серый и мокрый после дождя, затянутый сизым туманом, Фиагдон притаился в долине. Смотреть на горы снизу было непривычно, но как-то подозрительно спокойно, и после долгого перехода все мечтали только об одном: о палатке, пусть даже не очень сухой, теплом спальнике и, может быть, гитаре, если у Антона будет настроение. Однако Антон и Марина плелись позади, оба мрачнее сгустившихся над Фиагдоном туч, и робкие надежды на уютный вечер с треском рушились. Совсем устав от молчания и неопределенности, Аля догнала руководителя:

– Георгий, а мы куда? Мы же собирались в обход Фиагдона идти, нет?

– Сюрприз, – загадочно улыбнулся Бойков, сверившись с маршрутом на телефоне и удовлетворенно кивнув. – Уже совсем скоро, должно быть где-то здесь. Вам понравится.

Спустя минут десять группа свернула в узкий переулок, пробралась сквозь растущие прямо на дороге кусты, и руководитель остановился у железных ворот с несколько облупившейся краской. С другой стороны, на дворе, послышался хриплый лай, сопровождавшие ребят собаки разразились скулежом и воем в ответ, и Аля, стоя рядом, даже не сразу услышала за этой какофонией зычный женский голос. За калиткой послышались шаркающие шаги, скрипнула щеколда, и навстречу ребятам вышла немолодая женщина в пестром платье и сером платке, аккуратно повязанном поверх длинных седых кос. У нее было смугловатое круглое лицо, черные брови вразлет, морщинистые щеки, как печеные яблоки, она отряхивала руки, по локоть засыпанные мукой, и, узнав руководителя, тут же разулыбалась, ее хмурые темные глаза засияли нескрываемой радостью.

– Георгий! Не забыл старую Диляру! – радостно воскликнула с легким южным акцентом. – Ай, хорошо сделал, что приехал!

– Здравствуй, Диляра, – улыбнулся в ответ Бойков и с почтением склонил голову, сняв капюшон. – Не потревожили мы тебя?

– Нет, нет! Диляра всегда вам рада! Проходите, дети, чай пить будем, – старая хозяйка распахнула ворота пошире, прикрикнула на маленькую черную собачонку, с лаем кинувшуюся под ноги. Дом у этой маленькой женщины был большой и старый, в нем сладко и терпко пахло сушеными горными травами, медом, кавказскими пряностями и свежевыпеченными пирогами. В углу с шитьем ютилась чернокосая девчонка лет пятнадцати в темном платке; завидев Георгия Петровича, а за ним и остальных гостей, она молча встала, сложив руки перед собой замочком, опустила голову, да так и стояла, пока бабушка не разрешила ей уйти.

– Ступай, Залика, ступай займись платьем, а я чай поставлю. Георгий! Что ты стоишь, как гость? Что, дочка, ножки болят у тебя? – обратилась она к Марине, которая неловко переминалась в углу, прислонившись к стенке. – Сейчас, сейчас…

Пока свистел на старенькой газовой плите чайник и фыркало искрами из-за железного печного заслона, ребята расселись вокруг большого деревянного стола, грубо сколоченного и покрытого пестрой скатертью. Хозяйка вскоре вернулась, несмотря на все отказы и смущение, протянула Марине большие пушистые носки из серой шерсти и велела садиться ближе к печке: тепло, мол, любую хворь вытягивает. Улыбаясь сквозь стиснутые от боли зубы, Марина осторожно сняла ботинки, тоже потемневшие от кровавых пятен внутри, и с наслаждением натянула носки из теплой и колючей овечьей шерсти. Диляра тем временем вытащила из жаркого темного нутра печи огромный железный противень, на котором румянились большие круглые пироги, как желтые солнышки. По маленькой тесной комнате вмиг разнесся аромат горячей выпечки, жареной картошки и дыма. Аля потянула носом и невольно заулыбалась: точно так же пахло в деревенском домике бабушки и деда, когда по праздникам там затевалась большая выпечка, и маленькая Алечка все старалась угадать, какой пирожок сладкий, а какой – нет...

– Вот, и с картошкой, и с мясом, и с сыром, и с зеленью, – Диляра хлопотала вокруг стола, устраивая всех поудобнее и подвигая ребятам большие куски горячих пирогов, а потом села на лавку у стены, подперла кулаком морщинистую щеку, посмотрела на них долгим туманным взглядом, как бабушка – на маленьких внуков. – Кушайте, дорогие! Устали-то как… А может, вином вас угостить? Свой виноград, хороший, сладкий, а? – она засмеялась, но руководитель покачал головой.

– Спасибо, но нам нельзя. Мы на маршруте. А вот пироги у тебя, Диляра, что надо! – тут же похвалил он, заметив, как тень пробежала по доброму круглому лицу старой осетинки: кавказским хозяевам не нравится, когда не гости не ценят их заботы.

– Ну, нельзя так нельзя, – вместо глиняного кувшина, как в старину, разукрашенного белыми узорами и изящной загнутой ручкой, на столе оказался большой фарфоровый чайник. – Тогда вот горяченького вам заварю. Чабрец, мята, череда, орегано – такой чай пей, сто лет проживешь и болеть не будешь! Да, сто лет… – подмигнула Диляра Але, с интересом следившей за тем, как смуглые руки, исчерченные сетью морщин, ловко сыпали в заварочный мешочек сушеные травы. Залив чай кипятком, она обернулась к руководителю, пристально заглянула ему в лицо: – Ай, Георгий, нехорошо! Совсем здоровье запустил. Сердце, небось, шалит? А не то дымить начал?

– Нет, Диляра, даже и не думал, – усмехнулся Бойков. – Все нормально. Мы все немного устали. Тяжелый был маршрут.

Але даже не сильно хотелось есть, но так вкусно пахли свежие горячие пироги и так неудобно было огорчать радушную старую хозяйку, что она и не заметила, как, разомлев от тепла и близости печки, аромата чабреца и мяты, присоединилась к остальным, обжигалась горячей картошкой, осторожно потягивала чай из большой расписной кружки советского фарфора, и такая нега разливалась по телу с теплом и покоем, что не хотелось ни идти никуда, ни двигаться, ни даже говорить – только слушать мягкий воркующий голос хозяйки и изредка выдергивать себя из полудремы, чтобы не клевать носом в тарелку.

– Горы в этом году злые. Совсем как тогда, – покачала головой хозяйка и бросила полный тоски взгляд на фотографию в темной рамке, висящую в углу. С застывшего кадра строго смотрел пожилой мужчина, грузный, бородатый, в черном свитере. – Ой, злые, – повторила Диляра, прикрывая рот ладонью, словно опасалась, что ее услышит кто-то не тот.

– А кто это? – спросила Аля, кивнув на фотографию, куда то и дело оборачивалась Диляра.

– Это муж мой, – голос старой хозяйки наполнился теплотой, уголком платка она вытерла глаза и улыбнулась, поджав губы. – Чале, царствие небесное. Он был строителем. Дома строил. А пять лет назад на стройку сель сошел. Смело, как метлой. Никто не выжил. И Чале мой погиб. Всю жизнь его горы любили. А потом вот так… – голос хозяйки задрожал, сорвался, и она снова вытерла глаза платком. Ребята сочувственно притихли и допивали чай в молчании, словно ожидая, пока уйдет печаль из темных глаз старой осетинки.

– Мы природе не указ, она сама себе хозяйка, – добавила она наконец, и словно вздох облегчения пронесся по маленькой тесной комнате. – Осторожнее будь, Георгий. Горы к тебе добры, но ничья доброта не вечна. Так-то…

Георгий Петрович кивнул молча и задумчиво, побарабанил пальцами по столу, посмотрел на фотографию мужа хозяйки, перевел взгляд в окно, где с наступлением вечера сгущалась дождливая хмарь. Он давно понял: ничто не длится вечно, ни плохое, ни хорошее, и надо уметь ценить то, что имеешь здесь и сейчас, и беречь себя и других от того, что происходит не по твоей воле.

– Спасибо тебе, Диляра, за твое гостеприимство, – он поднялся, приложив ладонь к груди, по обычаю поклонился хозяйке. Ребята с явной неохотой тоже начали благодарить и подниматься, Антон разбудил задремавшую в тепле и уюте Марину. Аля, с головой нырнув в рюкзак, вынула из внутреннего кармана маленький томик стихов, карандаш, подписала торопливым угловатым почерком “На добрую память от Георгия и группы” и протянула Диляре.

– Возьмите! Это от нас, – не умея красиво благодарить, она вдруг засмущалась, да и не знала, хорошо ли это – дарить не новое, много раз перечитанное, хоть и смотревшееся вполне аккуратно. – Там стихи наших поэтов. Очень хорошие. Вот…

Вконец смутившись, Аля улыбнулась и замолчала. Диляра бережно приняла подарок, как самую большую драгоценность, и, взяв лицо девушки в теплые и шершавые ладони, наклонила ее к себе и расцеловала в обе щеки.

– Ай, спасибо, детка, спасибо, золотко! Да храни вас Бог!

Даже выйдя на дорогу, они долго еще оглядывались и видели стоявшую у ворот хозяйку в платке: она не махала вслед, не провожала, но каждый чувствовал на себе ее долгий задумчивый взгляд. "Сюрприз" Георгия Петровича удался на славу: наверняка и она была рада встрече, хотя и неясно, откуда они знали друг друга, скорее всего, из его предыдущих походов. Аля и Марина заметили, что девочка в цветастом платье, вероятно, ее внучка, выглядывала из-за калитки и улыбалась, стесняясь поговорить с гостями открыто, – и помахали ей на прощание. Городок удалялся, превращаясь в блеклые пятна кирпичных домов, железных заборов, тусклые огоньки в окнах. Не хотелось уходить из маленького и теплого, но такого гостеприимного дома, но маршрут звал дальше, на крайнюю точку – в Кармадонское ущелье, одно из самых красивых мест Северной Осетии с печальной историей.

Глава 24. У границы

Переночевать остановились в трех километрах повыше Фиагдона, между холмов, на небольшом пятачке, скрытом густыми зарослями от ветра и любопытных местных. Добрались до него очень поздно, к тому времени давно стемнело, да и пирогов с чаем у Диляры наелись так, что решили обойтись без ужина и спать легли почти сразу под шорох дождя по мембране и журчание близкого ручья. Не оставалось сил даже на разговоры, и Аля быстро уснула, уже по привычке прислонившись к теплому плечу Георгия. А снились ей искрящиеся под солнцем белоснежные вершины.

По сравнению с пройденными до Фиагдона тридцатью пятью километрами, двадцать два, запланированные на предпоследний день, казались сущим пустяком. Правда, погода снова не радовала, и уже никаких сверкающих вершин не было и в помине: холмы, дороги, ветер в лицо, мелкая морось из тумана, то усиливающаяся до гордого названия дождя, то сменяющаяся летучей дорожной пылью. Идти было довольно скучно: все возможные слова уже загадали, перебрали все города, имена, страны, едва ли не весь том словаря на букву “п”, да-нетки, перевертыши и что только не… Георгий Петрович, шедший впереди, о чем-то разговаривал с Ириной, изредка они вдвоем смеялись, и Але совсем не хотелось его отвлекать, она была даже рада, что у них так хорошо сложилось. До этого похода он был куда мрачнее и серьезнее, а теперь будто помолодел лет на десять.

Утром после легкого завтрака выяснилось, что куда-то пропали собаки, которые верно следовали за группой от самого Мизура и даже преодолели с ними самый трудный перевал. Ирина вполне резонно предположила, что хитрые кочевницы выполнили свою миссию и остались в Фиагдоне, где прожить в тепле и сытости казалось более вероятным, чем и дальше ходить с туристами на полуголодной раскладке. Впрочем, большую часть пути они значительно скрасили своим присутствием, и ребята, пошутив, что уже через несколько дней они пристанут к следующей группе, оставили их прекрасным и добрым воспоминанием.

Идти по долине было хорошо тем, что сменился пейзаж: после снежных и каменистых панорам, цветущие сады и леса, укрытые буйной майской зеленью, густой и влажной от частых дождей, выглядели диковинкой. Бело-розовой дымкой цвели яблони и вишни, распускались желые лютики и фиолетовый мышиный горошек, проклевывались дикие тюльпаны, деревья раскрывали почки, сбрасывая серо-лиловую дымку и меняя ее на пышный и сочный изумрудный покров. В воздухе горько пахло полынью, дымом, мокрой пылью и рекой, по дорогам бродили рваные клочья тумана, день стоял промозглый и зябкий, и, несмотря на усталость и сбитые ноги, ребята шагали бодрее обыкновенного, чтобы погреться и поскорее вновь увидеть те самые горы, от которых даже из долины захватывает дух.

Вопреки ожиданиям, Кармадон оказался крошечным разбитым поселком, застрявшем в прошлом столетии и напоминающем деревню после бомбежки. Несколько старых покосившихся домов с косыми заборами и огородами ютились вдоль невнятной улицы, наползая друг на друга сараями и грязной после дождя землей. На углу синим корабликом торчала почта, хотя было удивительно, что отсюда вообще может что-нибудь дойти. Несколько кирпичных и панельных пятиэтажек с выбитыми стеклами и заколоченными подъездами оказались жилыми, невзирая на унылый и полупризрачный вид. Ботинки месили грязь, тонули в лужах, то и дело натыкались на разбитые бутылки или прочий мусор.

К еще большему удивлению ребят, на почте оказалось возможным сделать копии паспортов: кому и зачем в этой глуши нужен был принтер, кроме таких же туристов, оставалось только догадываться. Старушка-почтальон на плохом русском попыталась объяснить Ирине, где находится горная пограничная точка и как до нее дойти, а с Георгием Петровичем разговаривать отказалась – сцепляла перед собой морщинистые смуглые руки, опускала повязанную платком голову и упорно молчала. Помнит и соблюдает старые традиции – догадалась Аля, которой сначала это казалось совершенно смешным.

До заставы было еще около двух часов ходу, и около получаса стоило заложить на переправу через реку Геналдон: группа шла уже сильно после обеда, ледник, который питал воды этой реки, с утра еще слабо подтаял, а вот завтра, когда они будут возвращаться сильно после обеда, переправа обещала стать интересной и технически не очень простой. В том же здании почты, последнем оплоте цивилизации, ребята переоделись полегче и на время переправы сменили ботинки на кроссовки, чтобы потом в основной обуви не хлюпало болото.

После набора примерно в полтора километра серпантином они поднялись до уровня густых и низких облаков. Здесь, за поселком, горы уже делались серьезными: камни, кулуары и узкие дорожки, прячущиеся за влажной серостью цепи вершин, глубокие расселины и каменистая осыпь вместо спуска до реки, которая разделяла хребет на две части. Мутная от песка и мелкой грязи вода журчала между камней уровнем чуть ниже колена, ее было немного, но течение выглядело бурным. Расслабив ремни рюкзака, чтобы в случае чего можно было легко скинуть, Бойков попробовал перейти первым: опираясь на сложенные вместе палки, полубоком, поскальзываясь и с трудом удерживая равновесие: течение сильно сбивало, брызги летели выше пояса, но ему удалось удержаться на ногах.

– Переходите “стенкой” по двое, – велел он после недолгих раздумий. На немой вопрос Антона показал, как надо раскрыть и сложить палки, широко расставить руки, одной взять за середину конструкции, другой – за ближний край. Второй человек брался точно так же за свободный край и за середину, просунув свою руку под рукой напарника. – Девушки ниже по течению, там чуть проще устоять.

Аля и Рома пошли первыми: еще в рамках курса Але понравилась тренировка по переправам, и хотя в такую погоду лезть в воду было не очень приятно, они с Ромой перекрестили руки и одновременно ступили в реку. Течение сразу же хлестнуло по ногам, поволокло вбок, но Рома стоял на ногах крепко и еще при этом умудрялся держать руку своей напарницы. На счет три они пошли зигзагом, Рома шел чуть впереди, прикрывая Алю от волн и мелких водоворотов, и хотя они порой теряли равновесие, перейти метров шесть удалось без происшествий.

Миша перешел с Ириной, не проронив ни слова; его действия были выверенными и четкими, как на тренировке, однако, в отличие от Ромы, он не реагировал моментально, не подхватывал свою спутницу, стоило только ей пошатнуться, и не следил за ее шагом: им перейти оказалось немного труднее, Ирина сильно промокла, но ничего не сказала и только кивнула с улыбкой Мише, возвращая ему палки. Антон и Марина шли последними и дольше всех: Марине было больно заходить в воду и скользить по камням, ноги подворачивались, поутихшая было боль разразилась с новой силой, и девушка чуть не плакала, цепляясь за Антона и за конструкцию палок. Бойков покачал головой, глядя, как она хромает и морщится с каждым шагом, но ничего не сказал: кроме новых сухих повязок, чистых теплых носков и медленного темпа ходьбы, он больше ничем не мог ей помочь, да и ребята тоже.

Пограничная застава представляла собой маленький пункт прямо на дороге. За деревянной загородкой в небольшой будке горел тусклый желтоватый свет. Вниз, к реке, уходил довольно отвесный травянистый склон, а что дальше – не было видно, там тянулась бесконечная пелена тумана. Руководитель позвонил, не дождавшись никакой реакции, постучал по железным воротам. Гулкое раскатистое эхо отозвалось на всю долину, ворота открылись, выглянул темноглазый мужчина в форме и с густыми усами:

– Добрый день. Кто у вас главный?

– Бойков Георгий Петрович, – он достал копии всех паспортов и протянул пограничнику. – Нам нужно сделать однодневные пропуска до Кармадонского ущелья. Возвращаемся завтра в районе полудня.

Хмурые темные глаза просканировали его, а заодно и всех, кто стоял ниже по дороге. Грязные рюкзаки, потрепанные штормовки, мокрые по колено штаны… Эти люди выглядели уставшими и спокойно-уверенными. Вероятно, в самом начале похода это была дружная и веселая группа, а теперь, спустя много дней маршрута, они, как и многие, оставили позади шутки, насмешки над кажущейся легкостью и ошибками товарищей. Такие не сделают зла и не помешают вечному покою гор, а скорее, станут его частью, когда придут.

– Цель визита?

– Точка походного маршрута, – Бойков показал на телефоне карту. – Туристическая, культурная… что-то в этом роде.

– Ясно. Ждите, – и дверь с грохотом захлопнулась, снова потревожив долинное эхо.

– Ждем, – сказал Георгий Петрович закрытой двери и сел на рюкзак. – Можем пока пообедать. Это надолго, – добавил он и передал Ирине горелки.

Аля взялась помогать Марине менять повязки на растертых ногах, Ирина, немного подумав, отошла с дороги на склон, воткнула в землю ножки горелок и поставила на них котелок.

– Чем я в этой жизни только не занималась, но суп возле погранзаставы еще не варила, – заметила она, когда вода закипела второй раз и островато-терпкий аромат специй смешался с запахом мокрой травы и дорожной пыли. – Ну что, мои хорошие, миски к бою!

Обедать под носом у пограничников и вправду было очень смешно. Дежурный пару раз выглядывал из окна, удивленно косился в сторону группы, которая как ни в чем не бывало наслаждалась горячим супом и мятным чаем, но так ничего и не сказал: в конце концов, костра они не разжигали, обойти маленькую заставу не пытались, даже не шумели особенно. А суп… ну, проголодались люди, бывает.

Спустя час с небольшим ворота распахнулись, вышел их старый знакомый, усатый пограничник в черной фуражке, отдал руководителю заполненное от руки разрешение.

– Все в порядке, можно идти?

– Идите, – хмуро отозвался он и надвинул фуражку пониже. – Только не ходите на ледники, посмотрите снизу, и будет. И в ущелье… ну вы поняли.

– Все говорят, что там опасно, – заметил Бойков, изучив бумагу и спрятав ее во внутренний карман. – И водитель из Мизура, и хозяйка из Фиагдона, и батюшка в местной церкви. Мы не собирались, – добавил он, поймав еще более хмурый и сердитый взгляд пограничника. – Просто много слышно… всякого.

– Погода в этом сезоне непредсказуемая, то дождь, то солнце, то приморозит, то опять дожди. И сели могут сойти, и реки разлиться, и наверху – буря подняться. На днях у нас тут был ветер штормовой почти, ближе к источникам камнепад прошел. Ладно, не задерживаю вас больше, – словно вспомнив о том, что он на службе, пограничник отступил с дороги и пропустил ребят через двор насквозь.

После обеда шли долго, помня о словах пограничника, надели каски и перчатки. Пропустив вперед по-прежнему бодрых Мишу и Рому, Георгий Петрович держался поближе к девочкам, которые явно устали. Ирина шла по большей части молча, стараясь не сбиваться с ритма и дыхания, Марина не подавала виду, но всякий раз, даже на самых небольших подъемах, изменялась в лице, сосредоточенно закусывала губу и ставила ноги так аккуратно, будто наступала на горячие угли – Бойкову было ее жаль, но она сама отказалась сойти с маршрута и выбрала продолжить, а он не ожидал, что она окажется настолько терпеливой. Аля, уставшая и совсем выбившаяся из сил, шагала медленно, в самом конце, и порой даже отставала. Георгий Петрович терпеливо дожидался, а потом, все так же не говоря ни слова, шел дальше.

Спустя пару часов Аля совсем отстала, начала спотыкаться и путаться в палках. Она всегда ходила с прямой осанкой – сказывались занятия спортом, но теперь согнулась под тяжестью рюкзака и тяжело дышала, подолгу останавливалась на каждом подъеме. Судорожно глотала воздух, хлюпала носом и карабкалась дальше: не быстро, но все-таки шла. Когда склон сменился мелким курумником и туман превратился в монотонный, но от того еще более противный дождь, она все чаще поскальзывалась, оступалась, палки застревали между камнями, и спустя метров триста по неудобной, мокрой и скользкой осыпи, она в очередной раз пошатнулась, опираясь на застрявшую в расселине палку, рухнула на колени и тихо заплакала.

Георгий Петрович крикнул Антону, шедшему спереди, чтобы ребята не растягивались сильно, и вернулся к Але, помог ей встать. Штаны забрызгали темные капли, на коленке и вовсе красовалась дыра. Размазывая слезы по щекам грязными перчатками, Аля никак не могла отдышаться и все пыталась вдохнуть поглубже, оперевшись руками о колени.

– Что случилось? – Георгий Петрович озабоченно осмотрел ее. – Тебе не плохо?

Аля молча помотала головой, всхлипнула. На подбородке от перчатки остался мокрый и грязный след. Однако от бессилия она опустилась прямо на камни, опираясь спиной на рюкзак. Нахмурилась, стараясь скрыть слезы, долго прятала взгляд от руководителя и молчала, словно не было сил даже на разговор. Бойков сел рядом, погладил ее по голове, успокаивая:

– Ничего не болит? Просто очень устала? Потерпи, осталось совсем чуть-чуть.

– Мне стыдно, что я вас так подвожу, – она снова шмыгнула носом и подобрала свои палки. – Но правда уже ничего не могу с собой поделать… Просто иду, и ноги заплетаются.

– Маршрут непростой, а вы, считай, первый раз пошли на такое. Много было трудностей и опасностей, вот и наложилось.

Бойков задумчиво посмотрел на большой Алин рюкзак, поскреб подбородок:

– Может, разгрузить тебя? Отдай мне железки от палатки и аптечку.

Аля вспыхнула, быстро утерла слезы и резко подтянула ослабшую лямку. Стиснула стропу так, что побелели пальцы:

– Нет! Я дойду, – она решительно нахмурилась и первая зашагала дальше. Георгий Петрович молча покачал головой, но спорить не стал… Откуда ему было знать, что Аля вспомнила, как тогда, на склонах перевала, он сам от усталости бледнел и валился с ног, но не жаловался и уж точно не позволил бы разгрузить свой рюкзак. В желании подражать, стать такой же сильной, стойкой, смелой она порой заходила далеко и забывала, что все-таки он мужчина, давно привыкший к трудностям и испытаниям, а она – девушка, не так давно знакомая с походами и большой нагрузкой, морально и физически. Из-за этого, стараясь лишний раз перешагнуть свой предел, она всякий раз понимала, что не дотягивает, и винила себя за это еще сильнее. Но нельзя винить бескрылых за то, что они не умеют летать…

Тем временем каменистая осыпь все не кончалась, дождь усиливался, темнота спускалась с гор. Ручейки, лениво ползущие сверху по каплям, вдруг стали журчать, потекли между камней тонкими, но быстрыми струйками. Курумник сделался скользким, в трещинах по-прежнему застревали палки, а ботинки, наоборот, скользили и уже не цеплялись на гладкую поверхность. Тусклые лучи налобных фонариков дрожали в промозглом тумане, резали его на части, то гасли, то вспыхивали, появляясь рядом. На одном подъеме Аля в очередной раз споткнулась, упала, рассадила о камни ладонь и больно ударилась коленями – Бойков сзади успел ее подхватить, чтобы не улетела еще дальше. Как она ни старалась сдержаться, слезы брызнули из глаз, и она разревелась, как маленькая, уткнувшись лицом в грязные перчатки и громко всхлипывая. Георгий Петрович, устало вздохнув, тоже поднялся и с несколько минут молча ждал, пока ее перестанет трясти от рыданий.

– Снимай рюкзак, – строго сказал он, когда она кое-как отряхнулась и вытерла непрошеные слезы. Она хотела отказаться, уже открыла рот, чтобы возразить, но руководителю было не до шуток.

– Это не просьба, Александра, это приказ. Снимай.

Глава 25. Последнее предупреждение

С тяжелым вздохом девушка расстегнула все ремни и оставила рюкзак в стороне от дороги. Потянулась, разминая затекшие плечи и выпрямляя спину, но тут же покачнулась и чуть не упала – Георгий Петрович придержал ее за локоть.

– Алечка, не волнуйся. Постой, отдышись. Еще полкилометра, и мы на месте.

“Полкилометра” звучало страшно, “метров пятьсот” было бы гораздо лучше. Аля улыбнулась с некоторым облегчением.

– А как же… – покосилась она в сторону рюкзака.

– Сейчас дойдем до ночевки, вы с Мариной займетесь палатками, Ира и Антон приготовят ужин, а мы с Ромой сходим за твоими вещами. Поверь, так будет быстрее и легче, чем ловить тебя каждые десять шагов.

Руководитель так ни разу и не упомянул Мишу, как будто для него работы бы не нашлось, но Аля подумала об этом гораздо позже. Тогда было важнее другое: дойти, доползти, добраться, стиснуть зубы и преодолеть последний рубеж усталости. Бойков держал ее за руку, пока они поднимались по скользкой осыпи. Понимая, что ему так же тяжело, и стараясь не наваливаться слишком сильно, Аля все равно то и дело теряла равновесие, повисала на его руке, всхлипывала, кусала обветренные губы и беззвучно ревела, когда падала носом вперед, на острые камни, и он вытаскивал ее, ставил на ноги и снова подхватывал, повторяя – “Вот так, Алечка, аккуратно, потихоньку. Все хорошо, немного осталось…”

На последний подъем у нее просто не хватило сил – от усталости она уже почти теряла сознание, в глазах темнело, сердце колотилось высоко в горле, а дорога, небо и горы, такие большие и вновь такие близкие, слились в одно большое черное пятно. Аля попыталась забраться на каменную гряду сама, но пальцы соскользнули, а ноги не нашли опору, и тогда Георгий Петрович встал к камням вплотную, велел ей держаться за плечи, а сам легко подхватил ее за талию и подсадил наверх. Попросил принять рюкзак, забрался сам по скользким уступам…

Место ночевки под Кармадонским ущельем и ледниками представляло собой небольшую открытую площадку из крупных камней. Это место когда-то давным-давно организовали альпинисты для альпинистов: места под палатки были расчищены в определенных точках и обложены мелкими камнями, дорожки вытоптаны на мелкой осыпи, за поворотом поднимался то ли туман, то ли густой пар – там притаились знаменитые кармадонские ванны, целебные горячие источники. На открытом месте под пологими склонами ощутимо дуло, река внизу, разлившаяся к вечеру, шумела так, что можно было решить, будто мимо едет электричка.

Бойков и Рома ушли за Алиным рюкзаком, а оставшихся на биваке попросили поставить лагерь и заняться ужином. Аля с Мариной, хоть и поглядывали друг на друга с тяжелыми вздохами и понимали без слов, кое-как справились с палатками. Ветер бился о мембрану, шуршал тентами, не давал распрямить и натянуть ткань – так и норовил сорвать оттяжки. Миша, неожиданно оставшийся без дела, натаскал камней, таких, что девчонкам поднять и не снилось, и оттяжки обвязали вокруг щербатых валунов, для надежности. Не считая ветра и всеобщей невероятной усталости, ребятам предстояла одна из самых приятных и спокойных ночевок, особенно долгожданная после трудного перехода: ни медведей, ни снежной бури, ни опасности полететь кувырком со склона. На радостях девчонки снова затеяли петь, и пусть никто не старался попадать в ноты, а голоса дрожали от бессилия, песни Мельницы выходили необыкновенно теплыми и душевными.

Оказалось, что Ирина тоже знала репертуар фолк-рока, и голос у нее был приятный: мягкий и бархатный альт, как раз второй, и они пели все подряд: “Волкодава”, “Невесту полоза”, “Дорогу сна” и все, что только вспомнили…

– Господином горных дорог назову тебя,

Кто сказал, что холоден снег?

– Перевал пройду, и порог, перепутье,

Перекрестье каменных рек, – подхватила Аля. И перед глазами снова вставали образы из недавнего прошлого: поросшие мхом скальные сбросы, заснеженный склон, каменистые стены и сахарная пудра снега на чернеющих хребтах. И человек на самом краю обрыва, стоящий спиной к ней и лицом к рассвету – и оттого она не могла понять, кто это.

– Я хотела остаться с тобой,

Я уже успела посметь!

Пахнет снегом прозрачная боль –

То ли даль, то ли высь, то ли смерть… – заключила Ирина и вдруг махнула рукой, хмурясь и отводя глаза. – Ой, девочки, что-то мы совсем о грустном.

Георгий Петрович и Рома вернулись спустя полчаса: к тому времени уже и лагерь стоял, и ужин был готов: Ирина раскладывала по тарелкам горячие “спиральки” с паприкой. К ночи неожиданно распогодилось, небо из серо-фиолетового сделалось бархатно-черным, и на его покрове, словно натянутом между соседних вершин, зажглись звезды, низкие, крупные, яркие и колючие, казалось, можно подняться на гору и дотянуться рукой. Вдалеке белели снежные шапки ледников, по мембране палаток, скользя, свистел ветер, а ребятам было не холодно в тесном кругу.

Недолгое спокойствие нарушили осыпающиеся камни и скрип чужих ботинок. Посветив в темноту, руководитель увидел, как снизу поднялись два человека в теплых штормовках, шапках и сдвинутых на лоб снежных очках. Один, высокий, худой, как жердь, помахал рукой, чуть прикрываясь от ярких фонариков:

– Здорово, коллеги! Вас тут сколько?

– Здравствуйте, – по привычке Бойков прикоснулся двумя пальцами к капюшону, как к шляпе. – Семь.

– Ого, а кажется, что семнадцать, – присвистнул тот, что пониже, в зеленой куртке и шапке со смешным помпоном. – Шумите, как пятый “Б” на перемене. А пели красиво, мы прямо заслушались. Откуда будете?

– Милости просим к нам присоединиться, – любезно предложила Ирина. – У нас есть чай.

– Не откажемся, – с готовностью усмехнулся высокий и ловко забрался на их площадку, подал руку товарищу. – Меня Дима зовут, а это Ваня. Мы из Воронежа.

– А мы из Москвы, турклуб “Вертикаль”. Георгий, – Бойков протянул руку, новые знакомые крепко встряхнули его ладонь и уже на правах товарищей пристроились в неровный, но теплый круг. – Вы по какому маршруту?

– Завтра пойдем на Казбек, – у Дмитрия это прозвучало так спокойно, будто речь шла о походе в магазин, а не на вулкан-пятитысячник, среди прочих снежных пиков упирающийся прямо в небо. – А потом сразу обратно, во Владикавказ. А вы?

– А мы сюда радиально дошли из Кармадона, завтра пойдем обратно. Крайний день нашего маршрута, – вздохнул штурман Рома. – Эх, так не хочется уходить! Горы были чудесные.

– Ну, вы еще непременно вернетесь, – подмигнул Ваня, второй альпинист. – Только завтра поторопитесь с выходом. Геналдон в этих местах бурный, ночью сегодня будет тепло, ледник подтает. В прошлом году тут на переправе произошел несчастный случай. Почти мистика. Группа собралась хорошая, говорят, подготовленная, шли маршрут – пешеходную двойку, тоже вроде как здесь у них был последний день. Переправу организовали навесную, хорошую, качественную. Все прошли, а последний сорвался.

– А что случилось? – Миша, до этого молчавший, тревожно нахмурился.

– А черт его знает, – пожал плечами альпинист. – Замяли все это, уж очень мутно вышло. Как будто сорвали его с другой стороны. Но в том-то и дело, что на том берегу уже никого не осталось. А узел был развязан…

– Так может, завязали плохо?

– В итоге и пришли к такому мнению, но почему восемь человек без проблем переправились, а один упал? Никто не знает.

Аля вздрогнула и поежилась. Только страшилок на ночь им и не хватало! Тем более, что у них самих завтра будет эта переправа, и за любое дело надо браться с уверенностью в хорошем исходе, а не с надеждой на авось и страхом за пазухой. Сердито нахмурившись, она поблагодарила за вкусный ужин и ушла в палатку первой. Рома пошел за ней почти сразу, Марина присела подальше от импровизированной кухни – перебинтовать ноги, а Антон тронул за плечо Мишу:

– Можно тебя на минуту?

Тот нехотя поднялся, догадываясь, о чем будет разговор. Поднял воротник, сунул руки в карманы – они с Антоном отошли за палатки и спустились, недалеко, чтобы не потерять из виду лагерь, но и самим скрыться от любопытных глаз и ушей. Миша сел на камень, Антон прошелся по краю дороги туда-сюда, долго переминался с ноги на ногу и не знал, как начать. Этот разговор крутился у него в голове с самого первого дня, но он так и не смог подобрать ни слов, ни мыслей: жизнь всегда сама пишет сценарии, очень любит удивлять и редко позволяет подумать наперед.

Что произошло между ними, какая кошка пробежала? Неужели только прошлогоднее повышение Антона до начальника? Обыкновенная человеческая зависть способна на страшные вещи, особенно если принципов у этого человека нет. А может быть, неразделенные чувства к Марине сподвигли Мишу на решительные действия? Вот только до похода Антон с Мариной не был знаком и даже не собирался вставать между ними. Да и за выбор девушки не стоило винить его. Может, причиной стало что-то еще, о чем Антон не догадывался? Но что, кроме обиды, гнева или зависти, может сподвигнуть человека на злость, предательство? Что, кроме тьмы, порождает тьму? Разве что слишком много яркого света.

– Миша, просто скажи мне, почему? – вздохнул наконец Антон, остановившись и в упор взглянув на него. – Почему ты меня так ненавидишь и стараешься во всем подставить или выставить дураком?

– Много чести тебя ненавидеть, – сердито буркнул Миша. – Просто у кого-то батя в управлении, вот кто-то и становится начальником отдела в двадцать семь лет. А кто-то с института пашет, как проклятый, и добивается только оклада на десять штук больше.

– Ты что, из-за денег? – грустно усмехнулся Антон. – А премии каждый месяц, а оплачиваемый отпуск? И, если хочешь оперировать реальными фактами…

– Меньше всего хочу слушать твое занудство! – Если хочешь знать, то мой отец давно продал свою долю и не работает в “Галактике”. Еще до того, как я туда пришел. Я бы не допустил такого покровительства… и покрывательства.

– Ты ж у нас такой правильный, – съязвил Миша и, отвернувшись от него, обхватил колени руками. – Такой честный, ответственный. Работаешь ради великой цели. К девчонке, от которой крышу сносит, не пристаешь. Ведешь себя, как мальчишка. Я видел, как ты фотографировал плату, и когда шефу звонил, сообщения видел. А мои сообщения… остались на вершине. Ты ничего не докажешь.

Антон шумно выдохнул и стиснул виски двумя пальцами. Он никогда еще не чувствовал такого отчаяния. С тоской обернувшись на лагерь, уже притихший и наполовину уснувший, подумал – что бы сказала Ира? Как бы поступил Георгий Петрович, если бы его вот так подставили на работе? Наверное, не стал бы опускаться до выяснения отношений. Но как иначе, если простыми словами не получается пробить оборону? Только грудью на амбразуру.

– Миша, ты меня прости, конечно, но это ты ведешь себя, как обиженный пятиклассник, – Антон незаметно крепко стиснул край куртки в дрожащих от волнения пальцах. – Увиливаешь, прячешься, мстишь непонятно за что. Да если бы ты работал, как следует, у тебя бы все было хорошо. И я мог бы тебе в этом помочь, например, послать на военно-технологический форум с презентацией этого проекта, или отправить этот проект на грант и указать твою роль. Ты действительно много для него сделал, но все-таки это не давало тебе права вот так… предавать команду.

– За себя беспокойся, – бросил Миша сквозь зубы и быстрым шагом направился к палаткам: как раз в последней, самой маленькой, погас тусклый желтый отсвет от фонарика на стене. Скрип молнии и недовольное ворчание уже засыпающих ребят приглушенно донеслось вниз по склону, а Антон раздосадованно пнул ногой камень и услышал далекий и тихий плеск.

Лагерь погрузился в сон. Светлячки в палатках погасли, альпинисты ушли отдыхать перед штурмом, и только звезды молча поблескивали на необыкновенно ясном ночном небе. Уже все было сделано, посуда вымыта, баллоны закручены, вещи аккуратно сложены в тамбуре. Георгий Петрович смотрел вдаль, где среди каменной черноты тускло белел громадный ледник Майли, и все никак не мог заставить себя пойти в палатку: казалось, что уснуть не получится. Ниже по склону бродил, пиная камни, Антон, за спиной раздался тихий шорох и шепот, такой мягкий и уже до боли родной и знакомый:

– Я присяду?

Бойков молча подвинулся. Ирина опустилась рядом, привычно прислонилась щекой к его плечу, и еще некоторое время они молчали, потерявшись во времени среди горных звезд.

– Как ты? – дежурный вопрос, но полный искреннего участия, порой звучал лучше тысячи слов сочувствия.

– Юра, я… – Ирина нахмурилась, тряхнула светлыми локонами, словно отгоняя мрачные мысли. – Как будто сердце не на месте. Что-то мне не по себе.

Бойков тихо взял ее за руку, погрел в своих ладонях тонкие холодные пальцы. Напряжение словно повисло в воздухе, как туман накануне.

– Почему?

– Я не знаю, – она устало потерла переносицу и тяжело вздохнула. – Так много знаков, слов, предчувствий… Так бывает, когда чего-то боишься и много об этом думаешь.

Георгий Петрович взял Ирину за подбородок, поднял ее голову, и она взглянула ему в глаза снизу вверх. Такой взгляд был ему хорошо знаком – точно так же смотрел на экран его напарник незадолго до лавины, так же в самом первом походе Костя Маликов смотрел на перевал, где они чудом не убились и не замерзли.

– Не надо бояться, – сказал Бойков тихо, но твердо, и убрал с лица Ирины вьющуюся светлую прядь. – Мысли материальны. Все будет хорошо.

Она то ли вздохнула, то ли всхлипнула и молча уткнулась лбом ему в плечо. А он и сам давно чувствовал на сердце неясную тревогу. Как ни старался делать вид, что ничего не происходит, все равно с волнением ждал, когда разразится буря, и думал, хватит ли ему сил и выдержки, чтобы ее остановить.

Глава 26. Буря

Утром Аля проснулась без будильника. Ребята еще досматривали сны, а ей больше не хотелось: словно что-то подтолкнуло, и она, еще недолго повертевшись в спальнике, все-таки выбралась на улицу. В лагере было тихо: альпинисты затемно ушли на штурм своей вершины, и в полной тишине казалось, что на много-много километров вокруг вообще нет людей, и это вовсе не ущелье, а остров, витающий над облаками и отрезанный от мира. Внутри шевельнулось и тревожно заскреблось ощущение одиночества, холодное, тоскливое. Несмотря на спокойный сон, усталость никуда не делась, все тело будто налилось свинцом, не хотелось двигаться. Девушка забралась повыше, села на скальный выступ – там лежала штормовка руководителя, которую он вчера, вероятно, забыл забрать.

Она хотела ее подвинуть и положить аккуратнее, подняла, встряхнула, и вдруг из карманов посыпались разные бумажки: вчерашнее разрешение на проход, помятая копия паспорта, незаполненная перевальная записка, чей-то номер телефона и небольшой отрез фотобумаги, приклеенной на нижний слой. Аля сначала собрала все упавшее, хотела сложить обратно и не совать нос в чужую личную жизнь, но внимание привлекли две фотографии: с одной, простой и строгой, напоминающей паспортную, смотрела женщина лет сорока со стильной короткой стрижкой и сережками-кольцами, а на другой, наоборот, яркой и праздничной – девчонка лет семнадцати весело хохотала, растянув в разные стороны длинные темные косички. Фотографии были потрепаны по углам, видно, их часто доставали. В который раз Але сделалось не по себе, и она хотела убрать их на место и аккуратно сложить куртку, но долго не могла отвернуться от пристального взгляда молодой женщины, от веселой улыбки и блестящих глаз незнакомой девчонки, а потом обхватила колени руками и взглянула вдаль, где в ореоле сизых облаков белел спящий ледник. Холод давно уже стал частью рутины, но теперь особенно отчетливо скользнул мурашками по коже. Георгий Петрович никогда не рассказывал ни о жене, ни о дочери… А может быть, она обозналась? Но чьи еще фотографии он стал бы носить в нагрудном кармане, у самого сердца? Да и девочка была на него похожа: такие же густые черные волосы, только заплетенные в две широких косы, ямочка от улыбки на правой щеке.

Неожиданно сбоку зашуршала, съезжая под тяжелыми ботинками, мелкая осыпь. Вздрогнув от неожиданности, Аля дернулась было к оставленной руководителем куртке, но он только качнул головой. Молча опустился на камни рядом, тяжело вздохнул, потом, взяв из дрогнувших рук своей участницы фотокарточки, бережно расправил измятые уголки, провел по истрепанным краям.

– Это моя жена, Оля, – негромко проговорил Бойков, положив на ладонь фотографию женщины со стильными сережками. – А это дочка, Катюша, – на вторую раскрытую ладонь легла вторая карточка с портретом милой смешливой девчонки.

– Ты никогда ничего не рассказывал о семье, – вмиг посерьезнев, Аля подтянула колени к груди и покосилась в сторону руководителя. Тот привычно хмурился, но не суровость и даже не усталость прятались в его блуждающем взгляде – скорее, затаенные, давно забытые тепло и нежность.

– А что бы ты ожидала услышать?

– Не знаю… Твоя дочка не ходит с тобой в походы? Учится в школе?

Георгий Петрович провел ладонью по лбу, как делал обыкновенно, если не хотел вспоминать что-то неприятное, но и промолчать по какой-то причине не мог. Аля встревоженно заглянула ему в глаза, испугавшись, что спросила лишнего, но, помолчав недолго, он тихо произнес:

– Моя дочка погибла три года назад. И ее мама... моя жена. А фотографии – я просто не могу с ними расстаться.

Аля прикусила губу. Невольно потянулась и коснулась его теплой жесткой руки. По себе знала, что в такие минуты одному быть просто невозможно.

– Наверное, сочувствовать уже неуместно, – тихо заметила она. – Знаешь, ты удивительный. У тебя за душой целый огромный мир, о котором никто даже не догадывается. В нем столько опасностей, боли. И силы.

– Не надо преувеличивать, – мягко улыбнулся Георгий Петрович. – Такой мир есть у каждого из нас. Ты просто еще очень юная. И не дай бог тебе в своем мире иметь что-то подобное. И еще, Аля... Вы с Катюшей очень похожи, и я не мог не думать о ней, глядя на тебя. И не мог забыть наш разговор на перевале, тогда, помнишь? Я не сразу понял, но мне перед тобой неловко за то, что давал повод думать о чем-то... другом. Просто хочу, чтобы ты знала – я бы гордился, если бы Катюша выросла такой, как ты.

– А я бы гордилась таким отцом, как ты, – с трудом проговорила Аля. К горлу подобрался колючий комок, в глазах защипало, и она стерла непрошеные слезы рукавом, но они бежали и бежали, застилая все вокруг мутной туманной пеленой. Бойков долго еще сидел рядом и молчал, рассеянно разглаживая фотографии, а потом решительно спрятал их и застегнул молнию кармана.

Аля посмотрела ему вслед и впервые увидела не вымышленный образ героя, а простого человека, у которого точно так же, как и у нее, все это время на сердце было неспокойно. Грусть и сожаления сейчас уже ни к чему: что случилось, то прошло, а за этот разговор она была ему по-настоящему благодарна.

Серые предрассветные сумерки плавно перетекли в хмурое утро. По земле стелился туман, звезды погасли, потускневшая луна уползла за горную цепь и скрылась за облаками. К тому времени, пока все проснулись, Аля успела сходить до источников, убедиться, что они и правда горячие, и начать готовить завтрак – в лагере терпко и сладко запахло мятой, которую собрала Марина у подножия горы Тбау. Ребята выползали из палаток сонные, разбитые, к концу маршрута устали все, и Але стало чуточку меньше стыдно за свою слабость. Марина окончательно переобулась в кроссовки, иначе совсем ходить не удавалось. Антон о чем-то шептался с сестрой, Миша, как и обыкновенно, сидел в стороне, нахохлившись, и перебирал оставшиеся в живых карабины. Бойков и Рома наскоро собрали палатку, и после короткого завтрака вышли на обратный маршрут.

Возвращаться казалось еще труднее, чем идти туда: после ночного теплого дождя склоны и осыпи были мокрыми и скользкими, рюкзаки хоть и заметно полегчали, все равно давили на плечи, а дорога интереса не представляла: накануне уже насмотрелись на буйную майскую зелень, туман и камни. Как и предсказывали альпинисты, ночью было тепло и тихо, и ледник не подмерз. Геналдон, еще только вчера – небольшая речушка, на самом деле оказался быстрым и бурным: вода с шумом билась о валуны, пенилась короткими гребнями, бурлила водоворотами на резких скачках течения и грохотала так, что в двух шагах уже не удавалось разобрать слова стоящего рядом человека.

Погода была абсолютно не приятной и не пригодной для купания. С неудовольствием поглядывая на темную воду, изредка вспенивающуюся барашками на гребнях волн в водоворотах, ребята доставали из рюкзаков репшнуры и карабины, надевали перчатки, затягивали стропы на касках. На этот раз Георгий Петрович даже не пробовал перейти просто так: было ясно, что с обычной страховкой палками перейти не получится, придется вешать перила.

– Нужен кто-то первый, поменьше и полегче… Аля, – решил он и протянул ей страховочную обвязку. – В случае, если она улетит, вытаскивать будет проще всего, – пояснил в ответ на удивленные взгляды парней.

Миша и Рома взяли один конец веревки и встали ниже по течению, Антон и Георгий Петрович – выше. Страховку протянули через карабин, закрепили на двух усах. Бурная темная вода и скользкие камни не внушали уверенности, но делать было нечего. Обернувшись, она встретилась глазами с Ромой; он подмигнул, тихонько из-под полы куртки показал “класс”, и Аля улыбнулась, сложила палки альпенштоком, шагнула в горный поток. Вода сразу же хлестнула сбоку, штаны прилипли к ногам, флиску облило по самый воротник. Ботинки скользили, в них хлюпало и чавкало при каждом шаге, но палки вовремя отыскивали опору – она теряла равновесие, но не падала, чувство холода словно притупилось, и она не ощущала совсем ничего, кроме ветра в лицо, силы течения и колючих брызг. Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем ей удалось выбраться на берег, к счастью, с первого раза.

Река выплюнула ее на камни, с несколько секунд Аля лежала молча, сжавшись в комок и напрасно пытаясь унять дрожь. Поднялась, дала отмашку, что одну часть веревки можно отдавать, выбрала свободный ус к себе и, напряженно вспоминая теорию с занятий, привязала на конце веревки страховочный узел, трижды обернула вокруг дерева, закрепила карабином. Прикрывая рот ладонями от ветра, крикнула:

– Перила готовы!

Следующим пошел Рома. Веревка под его руками покачивалась, изредка волнами накрывало выше пояса, он оступался и скользил, пару раз сел чуть не по плечи, но выбрался на берег, встряхнулся и дал команду следующим. Аля прижалась к дереву, холод вернулся, и она могла только улыбнуться ему в ответ, когда он спросил, как ей водичка. Рома обнял ее, принялся растирать дрожащие от холода руки и плечи, но Аля вскоре отстранилась, стала прыгать на месте, дышать на ладони – ей уже было просто стыдно принимать помощь и такую заботу от ребят, которые явно чувствовали себя не лучше.

Марина переходила долго и трудно: растертые ноги давали о себе знать, она старалась ступать аккуратно и от этого задержалась, промокла и замерзла сильнее прочих. За ней – Миша, Ирина. Георгий Петрович и Антон остались последними: руководитель контролировал выход каждого и помогал со страховочными узлами, потом собирался пристегнуть к переправе рюкзаки, чтобы их можно было вытянуть рычагом с противоположного берега.

Антон волновался: если у ребят были тренировки по переправам, то он с этой системой был совершенно не знаком. Руководитель оставил ему самый надежный карабин, тугой и с хорошей муфтой, но он все равно топтался на берегу, не решаясь вступить в спор с горной рекой. Резкие порывы ветра дергали перила, вода с шумом и ревом бросалась на торчащие камни, с ней рябили отражения гор и серого неба.

– Ну, Антон, давай, ты сможешь, – Георгий Петрович положил руку ему на плечо. – Все ребята перешли, как видишь, это не очень трудно.

– Извините, я сейчас, – смущенно улыбнулся парень и подступил было вплотную к воде, глубоко вздохнул, собираясь с духом, но тут же шумно выдохнул сквозь зубы: – Черт, страшно…

– Так, ладно. Давай переправим рюкзаки, а ты пока настроишься, – Бойков отцепил его страховку и повесил на самозатягивающийся узел первый рюкзак, а Рома и Аля с другой стороны принялись выбирать веревку. Минут за двадцать все рюкзаки оказались на другом берегу, однако Антон так и не решился. Стоял возле спуска, крутил в руках репшнур и задумчиво смотрел на далекий ледник, словно ждал знака свыше. В том-то и дело, что этих знаков было предостаточно за последние несколько дней, вот только ни один из них не помогал думать о хорошем.

– Тебе будет спокойнее, если я переправлюсь первым и поймаю тебя с той стороны?

– Ну… только если вам нетрудно.

Прежде чем самому спуститься в реку, руководитель вернул его страховку на место и велел не трогаться с места до команды. Попробовал натяжение, подергав веревку из стороны в сторону:

– Натянуть бы их получше, конечно… Но ладно, уж как есть.

– Выдержит?

– Не переживай. Всегда выдерживала, – он подмигнул Антону и сделал широкий шаг в холодную воду. Антон вздрогнул и нервно поморщился, мысленно обругал себя нехорошими словами за трусость: даже Аля не побоялась идти первой, фактически по неизвестности, даже Марина с больными ногами перешла, а он стоит и мямлит, и с поддержкой Георгия Петровича все равно не может решиться. Пока руководитель переходил, то проваливаясь между камней выше пояса, то сильно наклоняясь против течения, чтобы не сбивало, Антон в сотый раз проверял страховку.

Он никогда еще не испытывал такого страха, никогда еще от его поступка и действий других не зависела чья-то жизнь, тем более – его собственная. Горы этим были прекрасны и страшны одновременно: они на каждом шагу устраивали испытания силы и стойкости, чести и верности, веры в себя и товарищей. Когда-то еще в начале маршрута ребята обсуждали, что из походов люди не возвращаются прежними, в них что-то меняется, прорастают новые мысли, планы, взгляды. Антон не знал, чего он хотел, когда шел в горы: сначала просто согласился поддержать сестру, потом ощутил чистое любопытство, и только теперь, когда оказался с ними лицом к лицу, понял, что не хватало ему как раз себя настоящего – такого, свободного в принятии решений, умеющего справляться без технологий и гаджетов или, наоборот, слабого без них, честного перед собой, перед своими возможностями, наконец, перед товарищами. Он знал, что, конечно же, есть над чем работать, чтобы снова вернуться сюда и пройти новый путь, но тем не менее, и этот поход заставил его что-то в себе сломать и исправить.

– Пошел! – крикнул Георгий Петрович, сложив руки рупором, и Антон вдруг содрогнулся от осознания мощи бьющейся перед ним стихии: река была явно не шире десятка метров, но бурлила и шумела так, что громкий голос руководителя звучал так тихо, что только по отголоску эха можно было догадаться о сказанном.

Осторожно тронув ботинком мокрый и скользкий камень, Антон вошел в реку. Дрожь прокатилась по всему телу, на мгновение сжала в тиски ноги и руки, одежда вмиг намокла и пристала к телу. От холода перехватило дыхание, перила ощутимо шатались из стороны в сторону. Сделав еще несколько осторожных и мелких шагов, с трудом проталкиваясь сквозь бурное течение, Антон оступился, сел в воду почти по самые плечи. Ругнувшись сквозь стучащие зубы и дрожа от холода, повис на перилах, отдышался.

– Георгий Петрович, а кто перила вешал? – вдруг прищурился Миша.

– Я вешала, – отозвалась Аля. – Ты забыл уже?

– Я-то не забыл, а вот ты на карабине муфту закрыть забыла, – сказал он и направился к дереву. Бойков обернулся, нахмурившись:

– А раньше ты сказать не мог? Иди, поправь.

– А я только что заметил, – буркнул Миша и наклонился, чтобы закрыть муфту карабина на станции. Возился он там долго, и когда вернулся, Антон дошел только до середины. Марина, прикусив от волнения перчатку, как и все остальные, не отрывала взгляда: сильное течение с трудом позволяло ему двигаться вперед, он сосредоточенно перешагивал по камням боком, держась за веревку, то проваливаясь, то выбираясь на валуны повыше. Неожиданно Антон оступился, сунулся лицом вперед, и сквозь шум воды и ветра до ребят донесся глухой вскрик. Веревка, змейкой скользнув вокруг дерева, сорвалась, среди белых от брызг волн мелькнула красная каска.

Не прошло и секунды, как Марина, словно забыв о растертых в кровь ногах, бросилась прямо в воду, схватила убегающий край веревки и уперлась одной ногой в землю, но течение сбило ее, с силой швырнуло лицом на камни. Георгий Петрович, опомнившись, одним прыжком оказался рядом с ней, выхватил из воды. Окоченевшие руки Марины намертво вцепились в веревку, со всей одежды текли ледяные ручьи, из разбитого носа капала кровь.

– Выбирай! – Бойков сунул веревку в руки Роме, и тот, стиснув зубы от напряжения, принялся тащить, но веревка будто застряла или где-то запуталась. Аля и Ирина подхватили сзади, втроем им удалось хотя бы удержать ее ровно: течение рвало прочь так, что и держащие веревку с трудом стояли на ногах.

Марина медленно опустилась на колени, обхватив себя руками. По щекам катились крупные капли, то ли слезы, то ли вода. Георгий Петрович скинул штормовку, флиску, оставшись в одной футболке:

– Марина, снимай мокрое!

Она зажмурилась, замотала головой. Ее била крупная дрожь.

– Н-н-нет… Я н-н-не…

– Раздевайся, я сказал, живо! – строго крикнул Бойков и бросил ей свою сухую одежду. – Сейчас же! Аля, помоги ей!

Аля метнулась к Марине, принялась стаскивать с нее мокрую ледяную куртку, свитер. Бойков встал на ее место, но и у него не получилось сразу же помочь: веревка натянулась до предела, застряла между камней.

– Ослабьте натяжение и по команде снова тащите, – быстро сказал он, поняв, что так долго им не удержать. – Застряла в камнях, попробую вывести…

Счет шел на секунды. Отпускать веревку было страшно, и Рома только ослабил хватку, не убирая рук, готовый в любой момент помочь Бойкову, если тот не удержит в одиночку. Они совсем потеряли из виду Антона, но тяжесть на веревке оставалась, значит, со страховки он не сорвался – но страшно было подумать, насколько здесь течение и камни сильнее уставшего и напуганного человека. С минуту руководитель и сам ничего не мог поделать, не знал, в какую сторону выводить; от напряжения на висках выступила испарина, потемнели вены. Мокрая веревка, натянутая до предела, как будто сопровождала каждое движение глухим звоном, но вот, наконец, поддалась, освободившись, рванулась наверх, и Рома с Ириной, не дожидаясь команды, снова подхватили сопровождение и принялись выбирать – стало в разы легче.

Бурное течение наскакивало на камни, разлетаясь белыми пенистыми брызгами, река шумела, за грохотом воды не было слышно крика о помощи, и даже друг друга ребята слышали с трудом. Ирина держала веревку прямо над руками Георгия, изо всех сил упираясь ногами в землю, мокрые ботинки скользили, натянутая веревка вырывалась из рук и больно жгла напряженные пальцы. Сжав зубы от боли, Ирина видела реку сквозь мутную пелену: на глазах выступили слезы, но, несколько раз моргнув, она прогнала их, снова и снова тревожно вглядываясь в реку.

Втроем они справились, хотя и не сразу. Антон потерял сознание, и течение швыряло его, как щепку, то кидало на камни, то утаскивало вглубь. Каски на нем уже не было: ее сбило течением, и, когда его, наконец, удалось подтащить к берегу, руководитель обессиленно уронил веревку и вытер взмокший лоб рукавом. Передохнув мгновение, они подбежали к Антону, Георгий Петрович вытащил его из воды, подхватив под руки, позвал, похлопал по щекам, но все безрезультатно. Подойдя ближе, ребята с ужасом увидели, что на серой разорванной ветровке расползается кровавое пятно, и алая струйка бежит по лицу, заливая висок, глаза и губы.

Глава 27. Тревога

Марина от боли и холода почти ничего не соображала и только безропотно подчинилась, когда Аля сняла с нее мокрую куртку и свитер, надела теплые сухие вещи Бойкова и свою запасную флиску. Медику группы сейчас было не до нее, и она, покорно закутавшись в чужую штормовку, поджала под себя разбитые и окоченевшие ноги. Падая, она глотнула воды, больно ударилась плечом и сидела, как будто в трансе – сознание отказывалось принимать действительность. Только сейчас она поняла, что, хотя исход еще не был известен, произошло настоящее чудо, что ей удалось поймать и удержать веревку, к которой был пристегнут человек намного тяжелее ее самой. Правда, что теперь будет, она боялась даже думать и только покачивалась вперед-назад, все сильнее сжимаясь от холода и ветра. Убедившись, что она переоделась в сухое, ее больше не трогали.

Ирина упала на колени рядом с Антоном, стиснула его холодную безвольную руку, пытаясь отыскать пульс, убирала мокрые, прилипшие ко лбу волосы, шепотом повторяя его имя. Ее пальцы и рукава белой флиски испачкались в крови, но ей было все равно – она беззвучно давилась слезами, ничего не видя за туманной пеленой. Только когда чужие сильные руки оттащили ее от брата, прижали к холодной и мокрой футболке и принялись гладить по спине, успокаивая, она дала слезам волю, зарыдала, дрожа и задыхаясь от всхлипов.

– Тихо, Ириша, тихо. Отойди, пожалуйста, сейчас не время для паники.

Голос руководителя, такой спокойный, уверенный, родной, словно прорвался сквозь ее внутреннюю бурю. С трудом Але и Роме удалось ее успокоить, заставить выпить холодной воды. Стуча зубами о край жестяной кружки, Ирина размазывала слезы по щекам, стараясь на ребят не смотреть: было стыдно за свою истерику, но так просто удержаться не выходило. Потерять Антона, любимого младшего братишку, давно уже взрослого, но все же еще такого юного, она не могла… Он был последним, что держало ее на плаву в самые тяжелые времена. И первым, ради чего она жила, когда не стало мамы. А теперь его собственная жизнь висела над пропастью, и Ирина проклинала в первую очередь себя за бессилие.

Георгий Петрович опустился на землю, положил Антона грудью на одно колено и несколько раз с силой надавил между лопаток. Изо рта и носа у парня хлынула вода, слегка окрашенная красным цветом. Ирина тихо ахнула, сжав руки у подбородка.

– Как будто не внутреннее кровотечение. Губу прикусил сильно, – тихо сказал Бойков, укладывая Антона обратно на камни. Но кровь никак не останавливалась, ее было много, красные пятна оставались на камнях, одежде. В аптечке нашлось две пары перчаток.

Аля опустилась на землю рядом с ним, судорожно перебирая в памяти алгоритмы первичной диагностики. Мысли разбежались, как крысы, найти и ухватить нужную в экстремальной и крайне неожиданной ситуации оказалось очень тяжело, но самое важное все-таки вспомнилось: она расстегнула куртку, положила ладонь на грудь пострадавшего, ухом приникла к приоткрытым посиневшим губам.

– Тысяча раз… тысяча два… – шептала Аля дрожащим срывающимся голосом, глотая комок в горле. – Тысяча три… Тысяча четыре… тысяча пять… Боже… Не дышит!

Георгий Петрович снял с него насквозь мокрые вещи, Рома принес спальники, кое-как смогли переложить на теплое. Аля запрокинула Антону голову, придерживая за подбородок, растерянно посмотрела на него – он был бледен до синевы, загар будто схлынул, светлая кожа покрылась мурашками, на груди лежал простой деревянный крестик. Если бы и правда вера помогала безоговорочно! Но теперь можно было надеяться только на себя. И на товарищей… И поэтому она не могла решиться, боясь собственных ошибок, но никогда еще время не было так же дорого, как сейчас.

– Давай я. Звоните в скорую, – Бойков отстранил Алю. Взял одну ладонь замком вокруг другой, наклонился, дважды сделал экстренный вдох. Под его сильными и крепкими руками Антон вздрагивал, словно с головы до ног пробегала легкая судорога, и Аля, перерывая обе аптечки в поисках бинтов и стерильных салфеток для перевязки, краем глаза видела это и понимала, что при всей хорошей теоретической базе, она бы вряд ли смогла провести реанимацию настолько же эффективно, и, забрав часть ее работы себе, руководитель только ускорил процесс, а не намекнул на ее некомпетентность.

Ирина набрала скорую и долго еще старалась объяснить, что произошло и где: от волнения ее голос дрожал, она то и дело заикалась и всхлипывала и с большим трудом удерживалась от паники. Рома как штурман продиктовал ей координаты, и, сбросив звонок, она, как выключенная, села на рюкзак и уронила руки, опустошенно взглянув в сторону руководителя и брата. Страх перед произошедшим, перед смертью и собственным бессилием словно перерезал ниточки всех чувств, сделав ее похожей на механическую куклу. Тихо подошедшая Марина молча сжала ее холодную руку и погладила по плечу, хотя и у самой в груди колючим шаром шевелилась тревога. Иногда так действительно может быть легче…

Время текло медленно, словно издеваясь, по тягучим каплям. Через три минуты уставшего Бойкова сменила Аля, но надолго ее не хватило: она быстро закашлялась и с минуту не могла отдышаться, уперевшись руками в камни. Еще две минуты взял на себя Рома, а когда и он сбился с ритма, зажмурившись от головокружения, Георгий Петрович вернулся на его место, но вдруг Антон судорожно вздохнул, вздрогнув всем телом, и зашелся в приступе кашля. Его снова рвало водой с кровью, он кашлял и задыхался, но все-таки дышал. Ира обессиленно прикрыла глаза, Марина засмеялась и тут же заревела в голос. Руководитель перевернул его на бок, подставив одну руку под голову, и, немного передохнув, спросил:

– Что там с врачами?

– Сказали, что смогут приехать в поселок через сорок минут. Выйдут навстречу по грунтовой дороге, но до реки не дойдут – далеко…

– Надо донести хотя бы до ровной дороги. Давайте все ваши палки, ледорубы и спальники. И сухие репшнуры, у кого есть.

Ребята занялись носилками: за неимением крепких деревьев, длинные ветки заменили сложенными вдвое трекинговыми палками, поперечные слеги – ледорубами. Двенадцать узлов на четверых было довольно много. Миша сидел у дерева, как раз там, где сорвались перила, и сжимал в руке карабин со сломанной муфтой. Рома, не отрываясь от работы, окликнул его:

– Эй! Может, совесть поимеешь?

Миша обернулся медленно и нехотя. На лице у него одновременно был написан страх, почти животный, нечеловеческий ужас, и подозрительная растерянная задумчивость. Вместо ответа он молча встал, размахнулся и швырнул карабин в реку, но к ребятам не подошел.

– Миша! – не выдержал Бойков. – Времени мало, ты нам очень поможешь…

– Идите к черту, – зло выплюнул Михаил. Быстро обойдя огромный обломок скалы у спуска, он сел, прислонившись к нему спиной, и уткнулся лицом в колени. Сквозь шум реки донеслись странные сдавленные звуки, и Аля вдруг поняла, что он плакал.

Ее к носилкам привлекать не стали: она была занята самим пострадавшим, перевязками. К счастью, бинтов и стерильных салфеток взяли достаточно, даже с запасом. С трудом пересиливая страх, она приподняла Антона, прислонив спиной к своим коленям, и принялась бинтовать голову. Темные волосы слиплись от воды и крови, травму на глаз определить было невозможно, повязка скользила и то и дело сползала, три раза пришлось переделывать. Вторую тугую повязку Аля обернула крест-накрест вокруг глубоко сбитого плеча, и отчаянно старалась не зажмуриться до тех пор, пока бинт не лег на рану и не закрыл обширное кровотечение. После повторного осмотра явственно прощупывались два сломанных ребра, неясное повреждение на правом предплечье – то ли перелом, то ли трещина, а стоило Але прикоснуться к правой ноге, как он глухо застонал: от ступни до колена нога опухла и покраснела, кое-где виднелись кровоподтеки и ссадины.

– Антон, очнись, ну пожалуйста, – всхлипнула Аля. Руки сами выполняли работу: из двух не задействованных на носилках палок и двух плотных ковриков делали некоторое подобие шины, скручивали, пристраивали, заматывали, затягивали крепкий узел, насколько хватало сил, – а сама девушка как будто смотрела на себя со стороны, глотая льющиеся против воли слезы. Пока ребята доделывали каркас носилок, Аля сидела с Антоном, держала в своих ладонях его холодную безвольную руку и говорила, говорила… Ей казалось, что он все слышит, и если она вдруг замолчит, то для него наступит тишина – а что может быть страшнее, чем остаться в одиночестве на грани между жизнью и смертью. То и дело спохватываясь и вспоминая, что надо проверить дыхание, она наклонялась к нему, шепотом считала “тысячи” и улыбалась сквозь слезы, чувствуя на щеке или на ладони слабое тепло.

Стараясь не тревожить зафиксированную в шине ногу, Рома с помощью Иры уложил пострадавшего в два расстегнутых спальника, сверху накрыл всеми запасными теплыми вещами, которые удалось найти по рюкзакам. Георгий Петрович в последний раз проверил надежность конструкции, вдвоем с Ромой они перенесли Антона на носилки – тот так и не пришел в себя, только изредка тихо стонал или хрипло кашлял, выплевывая остатки воды.

Гитара в потрепанном и кое-где порванном чехле сиротливо лежала на камнях. Стоило Але взглянуть в ее сторону, как вдруг больно защемило сердце: казалось, как давно они ютились все вместе в самой большой палатке, пили чай и слушали в тесном кругу, как Антон перебирает струны и тихо поет старую классику. Да… Пели, смеялись, шутили, позволяли себе влюбляться, ошибаться, ссориться и мириться – и даже представить себе не могли, как близко однажды подберется смерть.

– Что с его рюкзаком? – несмело спросила Ирина, будто об этом не стоило беспокоиться. Георгий Петрович задумчиво поскреб подбородок, тоже посмотрел на рюкзак и брошенную гитару.

– Судя по времени, медики уже должны быть в поселке… Рома, вернешься потом за вещами?

Штурман молча кивнул. Руководитель никогда в нем не сомневался.

Подхватив носилки по команде, все пытались шагать в ногу или хотя бы в такт. Удавалось плохо, каждые метров тридцать-сорок приходилось останавливаться и брать передышку. Парни менялись местами с девушками: по бокам держать было проще, спереди – тяжело, сзади – чуть полегче, но тоже непросто. Миша все-таки решился помочь, Ирина очень пыталась не показывать своих слез, Марина кусала губы от боли, стараясь не хромать. Идти было очень трудно. Подъем дался как целое восхождение, носилки то и дело норовили выскользнуть, ботинки тоже скользили по траве, влажной от бесконечной мороси. Самодельная конструкция хоть и была сделана достаточно качественно, все равно чуть слышно скрипела, несколько узлов вскоре ослабли.

К тому времени, как группе удалось выбраться на более-менее ровную дорогу под склоном и пройти чуть меньше километра, с неба снова посыпался мелкий дождь. Ирина заботливо накинула капюшон на голову брата, застегнула верхнюю молнию спальника. Конечно, тогда он почти ничего не чувствовал… Но нельзя было забывать о нем даже в почти стабильном состоянии.

Спустя час ребята совсем выбились из сил, но с каждой новой остановкой, которые происходили все чаще, тихо подбадривали друг друга, пытались разговаривать с Антоном, но тот почти не приходил в сознание и вряд ли что-то понимал. Привалы становились все чаще и дольше, девчонки глотали слезы, понимая, что теряют драгоценное время и ничего не могут поделать с собственной болью, усталостью, до дрожи пробирающим страхом. Аля вспомнила слова руководителя о том, что у каждого человека есть предел, через который надо перешагнуть, перепрыгнуть, переползти, чтобы стать сильнее, подняться над самим собой прежним и узнать, что у тебя гораздо больше сил, чем кажется. Смерть – вот что это за последний рубеж. Черта, за которой уже нет смысла ни в силе, ни в уме, ни в доброте или чести. Только по-настоящему столкнувшись со смертью лицом к лицу, человек узнает истинную цену жизни и сможет понять, как и чем он способен заплатить ради тех, кто ему дорог.

На одном из привалов Ирина отдала парням последнюю бутылку воды. Миша, на удивление, отказался, хотя выглядел очень уставшим и бледным, и вместо того, чтобы упасть и отдохнуть, вдруг подошел к руководителю, тронул его за рукав:

– Можно вас… на минуту?

Бойков поднялся, отошел вместе с ним на пару десятков метров назад. Засунув руки в карманы жилета, посмотрел на Мишу так, что вдоль позвоночника того пробрал озноб. Они все привыкли к тому, что у них в команде самый добрый руководитель, но сейчас в его взгляде отчетливо блестела ледяная сталь. Почти такая же, как в тот день, когда Миша столкнул Алю со склона. Такая же, когда он узнал о конфликте. И гнев доброго и сдержанного человека казался еще страшнее тем, что это был предел. Предел самого долгого, почти бесконечного терпения.

– Георгий Петрович… – Миша то краснел, то бледнел, заикался и путался в словах, теребил молнию ветровки и всячески старался не смотреть в глаза. Ему было бы легче, если бы Бойков накричал на него, обозвал, ударил. Но молчание и холодное спокойствие оказались неожиданностью, тяжелой и давящей.

– Слушаю тебя.

– Это я…

– Что ты?

– Я… карабин снял.

– Это я понял, – Бойков пронзительно взглянул на него, и Миша, в отчаянии стиснув виски ладонями, выдохнул сквозь сжатые зубы.

– И вы… Вы ничего сразу не сказали! Но почему?! Я же его чуть не убил! Я не знал… Слышал только, что он боялся, напугать думал… Я не знал, я не хотел, честное слово!

– Тише. В Москве об этом поговорим, – нахмурился руководитель. – Что-то еще?

– Да… – Миша поскреб в затылке, взъерошил волосы и, собравшись с духом, вынул из внутреннего кармана обрывок бумаги с набором букв и цифр. – Вот… Это… пароль от моей почты. Передайте потом… Он знает, зачем.

Руководитель молча кивнул, спрятал записку под чехол от телефона, чтобы точно не потерять. Взглянул на время: оно давно уже не ждало.

Бригада скорой помощи встретила их почти в двух километрах от переправы: старший на ломаном русском с акцентом похвалил за грамотные перевязки, иммобилизацию и неплохо организованную транспортировку, его помощники быстрыми и давно заученными действиями переложили пострадавшего на привычные, медицинские носилки. Антон вдруг снова открыл глаза, с трудом приподнял голову, тихо позвал:

– Г-георгий Петрович…

Бойков подошел к изголовью.

– Я здесь.

– Спасибо… – еле слышно прошептал он и с усилием улыбнулся одними уголками губ. Казалось, ему больно даже дышать: с таким трудом давалось каждое слово. Бойков положил руку на его незабинтованное плечо:

– Все будет хорошо. Ты боец, Антон. Я тобой горжусь. И все ребята тоже.

– Правда? – в его слабом шепоте прошелестела надежда.

– Конечно, – мягко улыбнулся руководитель. Антон тихо вздохнул и, закрыв глаза, снова бессильно уронил голову набок. Врачи приподняли носилки и установили их в машину, но Георгий Петрович придержал дверь и обратился к бригадиру:

– Еще одно место найдется?

– Вы же говорили, у вас один пострадавший, – неодобрительно покосился усатый медик.

– У девочки очень сильно болят ноги. Я не представляю, как она вообще шла последние несколько дней. Буду очень признателен, если вы сможете довезти ее до города и показать в травмпункте, иначе она долго еще не может нормально ходить.

Бригадир в ответ только рукой махнул. Георгий Петрович помог Марине забраться в салон старенькой, видавшей виды газельки, и девушка тут же устроилась рядом с носилками, отыскала руку Антона и крепко сжала, прижавшись щекой к его ладони. Его холодные пальцы только слегка шевельнулись в ответ, но Марине и того было довольно – старательно вытерев слезы, она натянуто улыбнулась, прощаясь с ребятами. Аля грустно вздохнула: без нее, яркого и теплого рыжего огонька, вмиг стало мрачнее и тише.

Когда машина была уже готова отправиться, Ирина вдруг бросилась следом:

– Подождите! Стойте! Разрешите мне с ним остаться, – она умоляюще сложила руки, обогнав главного в бригаде. Тот нахмурился:

– Вы ему кто?

– Сестра. Вот… – она торопливо дрожащими руками развернула измятую копию паспорта с растекшимися от воды чернилами. Незаметно начался мелкий дождь, капли падали на бумагу, оставляя серые разводы, как от слез. – Пожалуйста, я вас очень прошу…

– Ладно, поехали, – махнул рукой бригадир и сделал знак, чтобы дверь открыли. Перед тем, как подняться, Ирина подошла к руководителю, в нерешительности опустив взгляд.

– Ириша, не переживай. Все будет в порядке, ему помогут. Мы сделали все, что могли. Ты мне веришь?

– Верю, – она всхлипнула, но тут же улыбнулась, вытерла слезы и отвела взгляд. – Просто хотела тоже сказать спасибо… И тебе, и ребятам. За все…

Георгий Петрович молча обнял Ирину. Потянулся к ней, его рука ненадолго замерла, но все-таки убрала со лба мокрые волнистые пряди. Ирина прижалась носом к его плечу, незаметно от остальных взяла за руку, но почти сразу же смущенно отстранилась. Бойков задержал ее, коснувшись локтя, и что-то знакомое, теплое промелькнуло в его вечно хмуром и задумчивом взгляде.

– Позвони мне, когда доберетесь до больницы. Я буду волноваться.

Столько еще слов благодарности осталось не произнесенными, столько еще хотелось сказать, но времени не было совсем, и Ирина только рассеянно кивнула:

– Хорошо.

Еще секунду-другую они молчали, пристально глядя друг другу в глаза, а потом Георгий осторожно притянул ее к себе и поцеловал в висок, там, где вечно выбивались короткие светлые локоны. Ирина тихо вздохнула, на короткий миг притронулась губами к колючей щетине и, смущенно раскрасневшись, отступила на шаг. Из машины ее уже звали, махали руками, мотор гудел, заводясь и фыркая.

– Вам пора ехать.

– Юра… – уже у двери она обернулась, голос надломленно дрогнул, но все слова будто потеряли всякое значение перед страшной неопределенностью. Точно такой же туман, непроглядный, густой и вязкий, сегодня сопровождал их почти всю дорогу.

– Держись, – кивнул Бойков. Желтые фары двумя размытыми лучами прорезали струи дождя. “Скорая” рванула с места и исчезла за поворотом.

Глава 28. Возвращение

Мимо проносились горы, каньоны и тусклые желтые глаза фонарей, но теперь все это казалось далеким, чужим и пугающим: горы и вправду оказались недобрыми, так и не позволили им пройти маршрут благополучно и до конца. А быть может, природа, бог и прочие высшие силы тут совершенно ни при чем… И в каждом исходе виноваты только сами люди, слабые, совершающие ошибки, не привыкшие отвечать за свои поступки.

Устало откинувшись на мягкую спинку сиденья, Марина закрыла глаза и крепко сжала холодную, безвольную руку Антона. Ей отчаянно не верилось в плохой исход. Ведь когда ты жив, о смерти не думаешь. Однако слезы на глазах Ирины, тревожные и неразборчивые голоса врачей, хриплый кашель Антона и писк кислородного аппарата не вселяли в нее уверенности.

Ехали долго – почти целый час. Мелкая морось за окнами превратилась в дождь, потом он усилился, и город размыло, в дрожащих струях на стекле мелькали размытые фонари и фары, пестрые огни вывесок и чужих окон. В конце концов Марина задремала и проснулась, лишь когда Ира тронула ее за плечо. Маленькая, приземистая, в старом здании, городская больница Владикавказа совсем не походила на московские больницы, и уверенность Марины в том, что все обойдется благополучно, таяла с каждой минутой. Антона переложили на каталку, и, забыв о больных ногах, девушка бросилась следом, чудом проскочила мимо регистрации, боясь отпустить его руку, словно больше никогда не увидит. Врачи торопились, а она путалась под ногами и только мешала, раз за разом повторяя имя парня, и только в самом последнем коридоре пожилая медсестра перегородила ей дорогу:

– Девушка, дальше нельзя!

– Но я…

– Операционная, нельзя!

Белоснежные двери с тревожной красной лампочкой наверху захлопнулись перед носом. Прижав ладонь к матовому стеклу, Марина уткнулась в него лбом и беззвучно зарыдала, закусив губу.

Ирину тоже не пустили, и она осталась в коридоре, ходила от окна до лестницы и обратно, не находя себе места. Марина с трудом отыскала хирурга, покорно стерпела обработку и перевязки, но потом снова вернулась к ней: остаток ночи они просидели в больничном крыле, то засыпая, то просыпаясь, но вестей из-за закрытой двери так и не дождались. Только под утро ее сморило окончательно – положив голову на плечо Ирине, она мгновенно провалилась в сон.

Разбудили ее чьи-то гулкие шаги и знакомые приглушенные голоса. Протерев лицо сухими и холодными ладонями, Марина обнаружила, что лежит на банкетке, под головой у нее свернутая флиска, рядом, на подоконнике – пластиковый стаканчик с крепким кофе, а на другом конце коридора, у окна, разговаривают двое. Женщина выглядела расстроенной, мужчина ее успокаивал, держа за руку и гладя по плечу. Слов нельзя было разобрать, но Марина явственно узнала Ирину и Бойкова и невольно усмехнулась. Не ожидала, что суровый и замкнутый руководитель так проникнется к едва знакомой женщине, пусть даже такой красивой и доброй, как Ира.

Заметив, что она проснулась, они подошли, устроились на банкетке рядом. Обхватив ладонями горячий стаканчик, Марина отхлебнула кофе, поморщилась: без сахара. Однако сон как рукой сняло, и это было куда важнее.

– Георгий Петрович, а где ребята?

– Аля и Рома сняли квартиру в городе. Миша уехал рано утром.

– Вам не говорили… – она вскинула на руководителя тревожный взгляд, но тут же осеклась. Георгий Петрович удрученно покачал головой.

– Мариночка, тебе лучше поехать к ним. К Антону все равно не пустят и в ближайшее время толком ничего не скажут.

– Я переживаю…

– От переживаний ни ему, ни тебе легче не станет. Поезжай к ребятам, отдохни, ты почти не спала. Мы тебе сразу сообщим, как только что-то узнаем. Договорились?

Георгий Петрович и сам выглядел усталым и не выспавшимся, но, как обычно, и для нее старался найти нужную поддержку. Марина с трудом улыбнулась.

– Ладно. Я позвоню Альке…

– Вот и хорошо, – кивнул Бойков. – Они там тоже волнуются.

Марина медленно пошла к лестнице, прихрамывая. Тревога, снова нахлынувшая ледяной волной, душила изнутри, но она больше не заплакала. Ни слезами, ни словами помочь уже было нельзя. Осталось только мучительное ожидание в неизвестности.

Что подтолкнуло ее в первый же день, что заставило влюбиться в этого тихого и серьезного парня с глубокими темными глазами? Она и сама не могла дать ответа… Ей всегда нравились другие, такие же, как она, веселые, полные огня и дерзкого юношеского задора, но Антон был совсем другим и, вероятно, именно это и подкупило ее, коснулось сердца неожиданной теплотой. В отличие от всех ее друзей-тусовщиков, он был надежным и спокойным, и этого спокойствия Марине самой не хватало. Он заботился о ней, когда она натерла ноги и не могла нести слишком тяжелый рюкзак, уступил лучшее место в палатке – посерединке – когда они ночевали втроем, если они дежурили вместе – никогда не спорили и не ссорились. Антон умел вовремя промолчать, уступить, сгладить любой острый угол для других, но для себя этого сделать не смог. Было уже слишком поздно что-то менять. И Марина чувствовала в сердце горькую и грустную нежность, в глубине души понимая, что даже если Антон поправится, между ними ничего не будет по-прежнему. Ему будет не до нее, и все, что было в походе, наверняка останется в походе. Ярким, солнечным и теплым воспоминанием.

…Телефон включился и пиликнул впервые за сутки. Допив свой кофе и взглянув на экран, Ирина вдруг нахмурилась, по ее бледному лицу с залегшими тенями проскользнула тень.

– Отец приехал, – тихо заметила она, опустив телефон, и беспомощно оглянулась на Бойкова.

– Мне уйти?

– Нет, не надо, – торопливо откликнулась Ирина и слегка сжала его руку. – Одна я сойду с ума. И так плохо, а он сейчас будет рассказывать, какие мы ненормальные, что вообще полезли в эти горы. Он изначально был против этой затеи, но мы уже не дети. К сожалению или к счастью…

Георгий Петрович ничего не ответил, только накрыл широкой и теплой ладонью похолодевшую от волнения руку Ирины и осторожно, почти невесомо поцеловал ее растрепанные светлые кудри. Раньше он не позволил бы себе такой вольности, но теперь отчего-то чувствовал, что ей это необходимо. Ее свеча, яркая и теплая, всегда готовая согреть и осветить путь другим, угасла от пережитой бури – но буря еще не миновала окончательно. Он не обещал ей быть рядом, но просто не мог оставить ее одну. Она поддержала его, когда это было необходимо, заботилась, как о близком человеке, и он, в свою очередь, не хотел оставлять ее в беде. Снова привязался, снова вспомнил о давних, надежно спрятанных чувствах? А любил ли он Олю до сих пор, или это тоже стало привычкой, тяжелой и скорбной? Прошлое неизбежно остается в прошлом, как ни цепляйся за любимые, такие родные образы, как ни старайся удержать память в словах, фотографиях, письмах. Рядом с ним оставалась женщина, которой было больно – больно из-за него, и загладить вину уже было нельзя. Беда случилась не только из-за Миши, не только из-за давней ссоры. Хороший руководитель должен был предвидеть даже такой исход, а он… в очередной раз понадеялся на собственные силы и не смог.

В аварии он был не виноват. И лавину, за трагедию в которой винил себя столько лет, тоже остановить не мог. А случай с Антоном стал его собственной ошибкой, и от этого было больнее вдвойне.

Поэтому, когда в больничном коридоре появился еще один человек, он остался рядом с Ириной. Встал, вежливо поздоровался, но в ответ получил только холодный и равнодушный взгляд. Человек лет пятидесяти с небольшим в темном городском плаще, дорогом костюме и гладко зачесанными назад волосами сухо клюнул в лоб потянувшуюся было к нему Ирину, а его не удостоил и взглядом.

– Что говорят врачи? – спросил строго, будто профессор на экзамене. Бойков заметил, что Ирина стушевалась перед отцом, замялась, не зная, как с ним держаться, и пришел ей на помощь:

– Пока ничего не говорят. Вечером состояние было критическим.

– А вы, позвольте спросить, вообще кто? – мрачные темные глаза пристально осмотрели Бойкова с ног до головы. Испачканные дорожной пылью и грязными брызгами походные брюки, прожженные кое-где и много раз зашитый свитер, видно, не внушали расположения.

– Руководитель группы, к которой Ирина и Антон присоединились, – он по слегка старомодной привычке кивнул и протянул руку. – Георгий.

Отец Антона руки ему не подал. Смерив его еще одним презрительным взглядом, вдруг обрушился гневом:

– Ах, руководитель! А где же ты был, товарищ руководитель, когда у тебя члена команды рекой унесло?

– Это была трудная переправа. Узел был завязан ненадежно. Кто-то из ребят завязывал, а кто – я не успел увидеть. Антон шел последним, потому что разволновался из-за неопытности, и, очевидно, узел слишком ослаб.

– Так какого же черта ты его на эту переправу потащил? – темные глаза отца превратились в две узкие щелки, черные брови сердито слетелись к переносице. – И что ж ты, руководитель, сам страховку, или что там надо было, не переделал?

– Это единственный возможный выход с маршрута, через реку. По технике безопасности я должен был перейти последним, поэтому не мог исправить ошибку неопытных ребят. Но я пошел вперед Антона, потому что...

– Хватит оправдываться, слушать не хочу! Техника безопасности... Где она, твоя хваленая техника безопасности? У меня сын в реанимации с переломами! Ты мне еще про безопасность тут будешь рассказывать? Да я на тебя заявление напишу! Туристы... Вам вообще доверять нельзя! Свою жизнь не жалко, так хоть о других бы подумали!

– Пишите, – вздохнул Георгий Петрович устало и потер виски. – Пишите, я отвечу.

– Храбрый какой нашелся, – тихо проговорил отец Антона сквозь зубы, до белизны в пальцах стиснув лямку дорожного рюкзака. На его лбу пролегли суровые и гневные складки, а негромкий и глухой голос шелестел, как море перед штормом. – Иди отсюда к чертовой матери. Ты мне сына едва не убил, не покалечил! Своих-то нет, наверно, тебе не понять, чего эти ваши походы стоят!

Георгий Петрович крепко сжал губы, на его лицо хлынула бледность, но он промолчал. Из усталого и спокойного его взгляд вмиг сделался мрачным, он резко развернулся и быстро зашагал прочь. Отец Антона зло выхватил из кармана ветровки сигареты, смял коробку, засунул обратно, едва не оторвав глубокий карман. А Ирина вдруг бросилась следом, скинув казенный белый халат, и выскочила под дождь в одном тоненьком свитере:

– Юра!

Бойков остановился под козырьком, и она едва не налетела на него, тяжело дыша и нервно смахивая со лба прилипшие мокрые волосы. В ее несчастных голубых глазах читалось сожаление. Весенний дождь поливал нещадно, холодные струи быстро остудили разгоряченную голову, окатили отрезвляющей прохладой, и, очнувшись от своих мыслей, Георгий остановил Ирину, развернул к себе.

– Куда ты, Иришка? Промокнешь.

– Он не нарочно…

– Я знаю.

– Антон ему так дорог, что он за него… – задыхаясь от быстрого бега, она все никак не могла заговорить спокойно, сбивалась и путалась.

– Я понимаю, – повторил Бойков. – Он прав. За своих детей, даже если они уже не дети, родители всегда горой.

Они помолчали. Мягко взяв Ирину за плечи, Георгий вместе с ней вернулся в маленькое сонное фойе больницы. Отца Антона в реанимацию не пустили, как и стоило ожидать, и он остался дожидаться наверху. А в пустом и тихом холле не было ни врачей, ни посетителей, только дождь глухо шелестел по высоким окнам и слышались негромкие голоса из-за двери приемного отделения.

Ирина совершенно без сил опустилась на стул у стены. Глаза закрывались сами собой, но она отчаянно гнала от себя сон, боясь хоть на минуту отвлечься. Над дверью в конце коридора то и дело загоралась красная кнопка, она не знала, что это означает, и всякий раз от мигания красного света больно вздрагивало сердце. Георгий сел рядом, и она уже привычно отыскала его надежную теплую руку, опустила голову на плечо. В фойе было тепло, но от волнения ее била дрожь, и он накинул ей свою теплую жилетку, пригладил растрепавшиеся от дождя и ветра кудряшки. Он тоже не говорил больше ни слова, не давал напрасных надежд.

Она не помнила, сколько времени прошло: час, а может, больше. Сон все-таки сморил ее, она клевала носом, изредка вскидываясь и протирая глаза, но часы в холле стояли на месте, застыв на отметке "9", а дождь лил по-прежнему тоскливо и серо, будто время остановилось совсем. И ожило оно, когда на пустой лестнице гулким эхом раздались шаги, а потом в коридор вышла медсестра, та самая, что задержала у операционной Марину.

– Вы сестра Васильева? – она сверилась с заполненным от руки листком и посмотрела на бледную, растрепанную Ирину поверх очков. Та кивнула и замерла, напрягшись натянутой струной. – Состояние стабилизировали. Он пришел в себя.

Ирина тихо ахнула и счастливо улыбнулась. Ей показалось, что пол пошатнулся под ногами, она наверняка упала бы, не окажись рядом Бойкова. Неведомая сила огромной радости и облегчения рванулась прочь слезами и смехом, и, забывшись на короткий миг, она зажмурилась и прильнула поцелуем к его сухим обветренным губам.

– Все будет хорошо, – прошептал Георгий Петрович, прижав ее к себе: сдавленно всхлипнув, она уткнулась в его штормовку, цепляясь, как за последнюю в этом мире опору. – Все будет хорошо...

Глава 29. Все будет хорошо

Аудитория в штаб-квартире турклуба заполнилась до отказа. Перед самым Новым годом на занятие по медицине, к несказанному удивлению организаторов, пришло очень много людей: большинство из них были новичками, любопытными, восторженными. Много старшеклассников, студентов с первого и второго курса, немного поменьше совсем взрослых людей, видимо, решивших кардинально поменять свой образ жизни и прийти в туризм. У доски парень в черной футболке маркерами разных цветов с энтузиазмом рисовал человечков и закрашивал зоны, на которые можно и нельзя накладывать жгуты и сдавливающие повязки. Новички, особенно с первых рядов, старательно перерисовывали все это в блокноты.

– Так, ну вроде ничего не забыл… Давай ты про СЛР, а я пойду глотну воды, – наконец он вручил маркер своей напарнице, девушке с двумя длинными русыми косичками. Та кивнула и, смущенно улыбнувшись, оглядела аудиторию. Как обычно, самое сложное оставили напоследок, чтобы никто ничего не запомнил. Сама же она помнила алгоритмы очень хорошо, пожалуй, даже слишком…

– Итак, меня зовут Аля, и я расскажу вам про СЛР…

– Современный любовный роман? – выкрикнул сзади кто-то явно осведомленный, и по аудитории снова пронесся хохот.

– Сердечно-легочная реанимация, – нахмурилась девушка. – Это комплекс действий, направленный на восстановление дыхания и кровообращения при клинической смерти, – начала она. Ненадолго прервавшись, глубоко вздохнула, прикрыла глаза, словно пыталась унять волнение, и продолжала уже спокойнее: – Должно быть начато в течение пяти-шести минут, пока не начались необратимые фатальные изменения. К реанимации необходимо приступать как можно быстрее, если мы проверили дыхание в течение десяти секунд и убедились, что его нет. Нельзя проверять зеркалом, стеклом, особенно телефоном или просто ладонью: если погодные условия неблагоприятные, стекло запотеет просто так. Надо наклониться ухом к губам, а ладонь положить на грудь пострадавшему – тогда мы либо услышим вдохи, либо почувствуем движение грудной клетки. Также бесполезно искать пульс, потому что, скорее всего, мы почувствуем свой собственный. Поднимитесь бегом по лестнице и измерьте пульс у стенки. Нашли?

По рядам прокатилось приглушенное хихиканье. Кто-то на самом деле попытался измерить пульс у себя, затем у стенки, и был неприятно удивлен.

– Если дыхания нет, надо максимально быстро принять решение: приступаю я к СЛР или нет, – продолжала девушка, вертя маркер в руках и явно волнуясь. – Если да – то я несу ответственность за пострадавшего с момента начала реанимации и до приезда медиков, даже если не знаю, сколько времени придется откачивать, десять минут или десять часов. Если нет – то я понимаю, что теоретически был небольшой шанс спасти человека, но я его не использовал. Уголовной ответственности в любом случае вы не понесете, здесь больше моральная.

Моральной было предостаточно… Ей никогда не забыть опустошающего страха, который она почувствовала, поняв, что у пострадавшего дыхания нет. Никогда не забыть, как ей не хватило сил вместе с Ромой и Ириной вытащить веревку. Не забыть, как она так и не решилась начать реанимацию, и тогда руководитель сделал этот тяжелый шаг за нее, оставив ей вторую смену. Наверное, она никогда в жизни не плакала так много, как в крайнем походе. Тогда они работали быстро и слаженно, осознание произошедшего по-настоящему пришло намного позже: когда они по очереди дежурили под дверью, ожидая, пока ненадолго выйдет Ирина – бледная, осунувшаяся, в белом халате и с растрепанными волосами, собранными в небрежный узел, – и передаст скудные и не очень воодушевляющие новости.

Антон был в реанимации неделю. Несмотря на то, что в походе самого страшного ребятам чудом удалось избежать только потому, что Аля не прогуливала занятия по медицине, а Георгий Петрович десять лет проработал спасателем, – еще по дороге ему стало хуже, состояние из стабильно тяжелого стало нестабильным. В палату никого, кроме Ирины, не пускали, на третий день приехал отец – немолодой человек, сердитый и неразговорчивый, он едва не поругался со всеми, кто попал в его поле зрения, и все только диву давались, как такой простой, тихий и добрый парень, как Антон, мог быть его сыном. Впрочем, вскоре он уехал, сославшись на занятость, и ребята снова остались наедине с бедой, которая навалилась на плечи каменной тяжестью и еще сильнее сплотила их.

– А какой смысл проводить ее десять часов, если после пяти минут начинаются необратимые изменения? – резонно поинтересовалась девочка с красивыми нарощенными ресничками в розовой футболке. Такая вряд ли по-настоящему пойдет в поход и останется от него в восторге… Впрочем, по первому впечатлению судить нельзя, Аля это прекрасно поняла. Про снятый карабин все узнали уже в Москве.

– В чем-то твоя мысль правильна, но смысл есть: если мы пытаемся запустить сердце и вернуть в организм кислород, то восстановительный процесс как минимум уже идет: важнее, с какой скоростью. Эффективность реанимации падает после двух минут действий обычного человека и трех, максимум четырех минут тренированного: у нас самих начнется гипоксия и головокружение. Чтобы этого избежать, необходимо меняться максимально быстро: как только проводящий реанимацию сбивается с ритма, у вас есть пара секунд на то, чтобы его сменить.

Бойков не дал ей начать реанимацию, заметив, как она волнуется и не решается, да и, к тому же, у него было однозначно больше сил и опыта. Однако Аля смотрела внимательно, и стоило ему на мгновение прикрыть глаза и устало выдохнуть, как она его сменила. И спустя пару минут сама с ужасом почувствовала, как взгляд темнеет и расплывается, как в голове начинает звенеть, а напряженные кисти сводит судорогой. Рома не очень умел делать реанимацию, но продолжил, а сама Аля тогда долго еще сидела на камнях, потерянно глядя в пустоту и пытаясь отдышаться.

Этот страх нельзя было сравнить с тем испугом, когда они наткнулись на следы медведя, когда поднимались на перевал и не знали, что их ждет впереди, даже с тем, когда сорвались Миша и Марина и руководитель не сразу смог их найти. Это был совсем другой страх – перед таким опускаются руки и словно из тебя, а не из твоего товарища по каплям уходит жизнь, как раз тогда, когда она нужнее всего. Страшно было не видеть смерть – страшно было за собственное бессилие.

– А вам приходилось сталкиваться с необходимостью реанимации? – поднял руку серьезный мальчик в очках. Аля медленно вздохнула: слишком красочными были воспоминания, слишком больно было думать об этом снова и снова. К горлу подкатил комок, сердце опасно дрогнуло.

– Да, – едва слышно ответила она, и вдруг стало тихо. Паренек в очках хотел было спросить что-то еще, да и по аудитории прошелестел восхищенно-изумленный шепот, но из подсобки выглянул Рома:

– Аль, закругляйся. Георгий Петрович уже звонит, спрашивает, где нас черти носят. Семинар закончился час назад.

Услышавшие это новички засмеялись, Аля сглотнула колючий комок в горле и облегчением вздохнула, сообразив, что Рома невольно избавил ее от необходимости рассказывать им о нерадостных событиях крайнего похода.

– Как вы поняли, семинар уже давно закончился и вас пора отпускать, а мы немного торопимся, – Аля обвела аудиторию глазами и улыбнулась напоследок. – В общем, выводы такие… Страдать в походах не надо. Надо заботиться друг о друге, заранее продумывать маршрут, выходы в цивилизацию, аптечку и обязанности, избегать неоправданного риска. Если в городе несчастный случай, скорее всего, лично вас не касается, то ответственность за походное ЧП по большей части лежит на руководителе, а его подводить – последнее дело. – И вообще в принципе страдать не надо, – добавил Рома, на ходу заматывая свой полосатый шарф и накидывая Але на плечи куртку. – Не отворачивайтесь от приключений, но по возможности избегайте опасных ситуаций, берегите себя и своих близких и помните базовые алгоритмы первой помощи. Все, Алька, пойдем!

* * *

Зима в этом году выдалась красивая и снежная. С самого первого ее дня вдруг ударили морозы, снег сыпал, не переставая, и к середине декабря сугробы выросли едва ли не по пояс. Весь город постоянно стоял в пробках, так что особенно торопливые вынуждены были ходить пешком. Двоим молодым людям, которые шли по широкой расчищенной улице, торопиться было некуда, и они просто наслаждались морозным вечером. Снег оседал на пушистую шаль девушки, на теплую лыжную куртку парня, иней застывал на ресницах и выбивающейся из-под шапки челке. Под фонарем можно было увидеть, как кружатся в вихре крупные белые хлопья.

Наклонившись к клумбе, девушка зачерпнула полные пригоршни снега и подбросила вверх: тот осыпался прямо на ее спутника, покрыв серебристым пухом каштановые волосы и серый полосатый шарф. Парень усмехнулся и принялся стряхивать снег прямо на девушку, а она, хохоча и уворачиваясь, отряхнула его капюшон и, притянув к себе, быстро поцеловала в холодные обветренные губы.

– Пользуешься тем, что я не могу тебе ответить взаимностью, – пробурчал Антон с напускным недовольством. – Вот снимут спицы, еще посмотрим, кто кого!

– Да я же любя, – лукаво улыбнулась Марина. – Пойдем, ребята заждались давно. Только осторожно, тут скользко…

Опираясь на палку и подволакивая правую ногу, Антон с помощью девушки спустился с гранитной лестницы. Полгода реабилитации не прошли даром, и сейчас он уже ходил – медленно, тяжело, с палкой, зато сам. Сперва он этой палки страшно стеснялся: думал, что выглядит, как старик, но совсем без опоры ходить не мог: приходилось либо держаться за стенку, либо вообще не вставать. Если пробитая каким-то острым камнем рана в руке и трещина в предплечье зажили относительно быстро, то ногу собирать пришлось буквально по частям, в конце концов поставили спицы, чтобы хоть как-то поддерживать, и он практически заново учился ходить. Окончательно перебрался на работу из дома, руководил подчиненными онлайн, выходил на связь в мессенджерах, упорно занимался в свободные минуты, и пусть многое было не в его силах, он понимал, что любой великий путь начинался с одного шага.

Да и новые друзья очень его поддерживали: Рома таскал специальные резинки, колючие мячики для улучшения чувствительности и координации, Аля выискивала в недрах интернета статьи по медицине, все так или иначе оставались с ним рядом. Однажды, когда отчаяние от собственной беспомощности и досада на произошедшее не по своей вине накрыли особенно сильно, он попросил Марину остаться до утра – потом еще раз, и еще, и она осталась совсем. Он уже не представлял, что бы делал без нее, без ее неиссякаемой энергии, тепла, света, смеха, улыбок. Она водила его за руку, подставляла плечо, когда он пытался постоять или шагнуть без опоры, не стеснялась делать массаж и постоянно напоминать о том, что он не один, что он справится: пережить можно что угодно, а вот чтобы начать жить по-настоящему заново, необыкновенная сила нужна.

Когда они проходили мимо штаб-квартиры турклуба, на перекрестке кто-то звонко окликнул Марину: остановившись и обернувшись, они увидели мерзнущих на светофоре Рому и Алю. Уставшие после семинара, они все-таки остались их подождать.

– Здорово, граждане медики, – Марина обняла Рому, кинула снежком в Алю. – Вы помните, куда идти?

– А тут совсем недалеко, – подал голос Рома.

– Слова настоящего туриста, – заметила Аля, и все расхохотались. Вскоре дождались зеленого света, а идти и вправду было недолго: через один перекресток и небольшой местный парк наискосок.

– Надо бы что-нибудь купить, – поскреб в затылке Антон.

– Да Ира там столько наготовила, что они настоятельно просили ничего не приносить!

Но все-таки из соображений приличия по дороге заглянули в магазин за фруктами. К вечеру легкий снежок превратился в настоящую метель, пришлось поторопиться, чтобы не сделаться снеговиками, хотя в городе все это казалось не страшным: даже ночью горели фонари, шумели машины, вокруг были люди.

В дверь позвонили все вчетвером. Открыла Ирина в очаровательном красно-зеленом новогоднем фартуке и с растрепанными светлыми кудряшками; в коридоре тихо поблескивала золотом гирлянда, из глубины квартиры явственно запахло корицей, мандаринами, свежей выпечкой и сосновым лесом.

– Ой, здравствуйте! Вы вовремя, мы как раз все успели. Юра! – крикнула она, обернувшись. – Достанешь пирог?

Глава 30. Нечаянная радость

– Уже достал, – отозвались из кухни, и Ирина распахнула дверь пошире, пропуская долгожданных гостей. Это был их первый совместный Новый год: ребята-студенты обычно разъезжались по домам, хотя уговорить их остаться оказалось не так уж и трудно, а с любимым человеком Ирина познакомилась только в прошлом мае, в походе, где он был руководителем группы.

В углу большой гостиной распушилась наряженная елочка, под потолком бегали огоньки гирлянд, стол был накрыт ярко и празднично, так что мандарины и огромный ананас, который притащила прыткая на выдумки молодежь, было решено оставить на потом. Хозяйка убежала привести себя в порядок, и пока в гостиной никого не было, все по очереди попрятали свои подарки под елку, которой даже пришлось задрать нижние лапы, чтобы уместились все пакеты, коробки и коробочки.

Аля, пройдя в гостиную первой, задернула шторы, подцепила на руки проходящего мимо кота и забралась с ногами в большое круглое кресло в уголке. Она была частой гостьей в доме своего руководителя из турклуба, но последние несколько месяцев замечала, как поменялась в лучшую сторону некогда полупустая и тихая квартира: она будто стала ярче и светлее, на полках появились простые и милые безделушки вроде керамических ангелочков, маленьких цветов в горшках, свечей, новых книг. На диване в творческом беспорядке лежали мелкие серые подушки с самодельной этнической вышивкой, на окне поблескивала гирлянда, новая белоснежная скатерть со снежинками сияла крахмальной чистотой, ноги утопали в пушистом ковре – такого Георгий Петрович, хозяин квартиры, давно себе не позволял. Он жил один, аскетично и скромно, и казалось, что если он даже ненадолго выйдет из дома, то ничто не будет напоминать о том, что здесь когда-то были хозяева.

А теперь, с тем, как в его жизни появилась Ирина, все вокруг будто преобразилось, и дело было не только в уютном интерьере, новой мебели и фигурках на полках – сам Георгий Петрович словно помолодел, стал чаще улыбаться, гораздо более охотно звал к себе в гости, а на выходных они часто уезжали вдвоем, и он даже не был на связи. Аля за своих старших товарищей искренне радовалась: хоть и не знала точно, но догадывалась, что у обоих за плечами осталось тяжелое прошлое, и если Георгий Петрович не рассказывал о своей первой семье, значит, на то были серьезные причины…

И этот новогодний вечер не стал исключением для новых сюрпризов. Когда ребята устроились, а Ирина привела себя в порядок, Георгий Петрович наконец вошел в гостиную с главным блюдом – вишневым пирогом, который еще дымился на фигурном подносе, – и, неожиданно смутившись, пристроил его в самый центр стола. Ребята давно подмечали легкие изменения в привычной внешности руководителя: небрежная запущенная щетина превратилась в усы щеточкой и аккуратную бородку, бесформенные невнятные свитера в стиле советского геолога заменились светлыми и клетчатыми рубашками, он стал даже носить часы и в честь праздника совершенно хулигански повесил на шею два ряда серебристой мишуры.

– Я, конечно, не шеф-повар…

– Но лучше вас с этим никто не справится! – заключил Рома, такой веселый и забавный в свитере с елками. С самого первого дня знакомства он смотрел на Бойкова взглядом, полным восхищения и восторга, и почти за целый год только стал уважать его еще больше, особенно вспоминая события их крайнего большого похода.

– Так, Антон, рассказывай новости, – Бойков во главе стола скрестил руки и нарочито серьезно взглянул в сторону парня, который все пытался спрятаться в тени сверкающей елочки.

– Ну… мы дошли до вас пешком, это достаточно феерично? – Антон задумчиво поскреб подбородок и приобнял свою спутницу. Марина тут же расцвела, щекой потерлась о его плечо. – Я чуть не помер на середине, но Марина обещала закидать меня снежками, так что пришлось идти.

– Я тебе дам “чуть не помер”, – хмыкнул Бойков. – Один раз мы тебя уже вытащили, хватит.

Все засмеялись с облегчением. Происшествие в майском походе, несчастный случай, едва не обернувшийся настоящей трагедией, надолго лишил Антона возможности ходить, бегать, заниматься спортом. Месяц-другой он почти ничего не мог делать сам: выписавшись из больницы, еще долечивал трещину в руке и два сломанных ребра, но Марина оставалась с ним, несмотря ни на что. Первое время чуть ли не таскала его на себе, подставляла плечо и водила даже на несколько шагов, терпеливо сносила его невольную грубость и замкнутость на своей проблеме, иногда силой заставляла шевелиться и не опускать руки. Аля научила ее делать массаж, и они выполняли все рекомендации, а когда в конце лета Антон впервые отступил от стены и сделал десяток шагов без костылей, девчонки визжали на весь двор, хотя обнимать его все-таки побоялись.

Та горная река с бурным течением снилась им всем не раз, однако каждый видел свое. Аля не могла забыть закрытые глаза Антона, кровь на его лице, безжизненно закинутую голову, посиневшие холодные губы. Марине раз за разом виделась в кошмарах убегающая страховка, которую она не смогла поймать. В реальности произошло чудо, а вот во сне оно случалось не всегда, и тогда, вскакивая в слезах, девушка долго-долго лежала в темноте без сна и тихо смотрела на спящего рядом любимого человека, которого едва не потеряла. А что видел во сне руководитель, у которого заметно прибавилось седины в черных волосах, никто не знал…

С начала школы туризма у них сформировалась одна команда, а в итоге вышла другая, гораздо более дружная и душевная. Несмотря на то, что первым составом они ходили не раз, по-настоящему их верность, честность и смелость проверили только горы. И вот один друг оказался вдруг… Тем самым, про кого не хочется вспоминать. Вершиной оказалась не гора, не мифическая или условная точка на карте, а свой собственный предел, который все они однажды смогли преодолеть, перешагнуть, оставить позади. Настоящее восхождение длится всю жизнь, и вершина будет у каждого своя.

Пирог и вправду удался на славу: готовить Георгий Петрович умел и любил. Они с Ириной решили устроить праздник не только для себя, и Аля, разомлев от тепла, уюта, веселья и смеха, не сразу заметила, что одно место за столом, между Ириной и Ромой, осталось пустым. Антон со своим костылем устроился на диване, чтобы не упираться больной ногой в стол, Марина не отходила от него ни на минуту, сама Аля так и осталась в кресле…

– Георгий, а вы ждете кого-то еще? – спросила она шепотом, указав на пустующий стул. Бойков взглянул на часы под закатанным рукавом клетчатой рубашки:

– Да, наш дорогой и великий опоздун… Впрочем, вот и он, – заметил руководитель, когда сквозь гул разговоров и смеха пробилась трель дверного звонка. – Ириша, откроешь?

Пробка от шампанского ювелирно подскочила на небольшую высоту, а тем временем в зал вернулась хозяйка в сопровождении молодого человека лет тридцати, одетого в смешной свитер с оленем. В компании его не знали, а потому все разговоры и смешки смолкли, как только он вошел. Неловко улыбнувшись и растрепав пальцами мокрые от снега волосы, он вдруг смешался и опустил глаза. Георгий Петрович пришел ему на помощь и представил его сам:

– Друзья, знакомьтесь, это Женя. Талантливый врач, отличный велосипедист и просто хороший человек.

– Дядя Юра, не смущайте… Сами знаете, какой я отличный велосипедист.

Бойков засмеялся, но ничего не ответил.

Гость сел на свободное место, и все пошло своим чередом. На опоздавшего гостя изредка косились, но не теребили лишний раз, и постепенно он тоже пристроился к разговору: обсуждали новый походный сезон, грядущие соревнования в федерации спортивного туризма, ближайшее будущее турклуба. Георгий Петрович всех удивил, внезапно сказал, что в будущем году не планирует походы, и может быть, только летом какой-нибудь небольшой и несложный, да и то не факт.

– Почему? – удивилась Аля. Для нее образ Бойкова навсегда и неразрывно был связан с рюкзаком и палаткой, мшистыми скалами, горными реками, изумрудными рассветами и весенним дождем.

– Устал немного. Да и помимо походов дела есть, – уклончиво ответил Бойков. – Кто-нибудь, будьте другом, принесите чайник? А я пока гирлянды поправлю, что-то они подозрительно мигают.

Зная Бойкова, Аля поняла, что это было лишь предлогом, и первой выскочила из-за стола, перед этим наступив на ногу Роме. Тот намек понял и потянул за собой Антона и Марину – “прогуляться”. Новый знакомый, Женя, пошел на помощь Але и чайнику, и Георгий Петрович с Ириной остались наедине. Гирлянда и правда тревожно подмигивала золотистым, внезапно отключив другие цвета, и хозяин квартиры, подставив к высокой елке табуретку, полез ее снимать. Ирина смотрела снизу вверх на его напряженные руки и задумчивый профиль, такую родную и знакомую строгую складочку между бровей, седой висок, смешной край мишуры на рубашке.

– Юра, а если правду? – тихо спросила она, наклонив голову и прищурившись. Она-то знала, что для него походы были своим способом побега от непростой реальности, и он в палатке прожил дольше, чем в городской квартире, а потому вряд ли просто так стал бы лишать себя такого удовольствия и образа жизни.

– Я понял, о чем вы тогда с Алькой разговаривали, – попеременно щелкая клавишами переключателя, отозвался Бойков. – Когда Миша признавался мне в том, что это он сорвал карабин на переправе, Аля просила тебя не заявлять в полицию… Так?

Ирина потупилась, щеки ее покраснели. Врать она никогда не умела и не любила, замалчивание тоже считала обманом, а огорчать любимого человека подозрениями и недомолвками ей вовсе не хотелось.

– Да ну чего ты? – Георгий Петрович аккуратно спустился с табуретки, когда гирлянда снова засияла, как должно, и мягко взял Ирину за плечи. Она напряглась и сжалась, стараясь не смотреть ему в глаза. – Наоборот, я очень благодарен вам обеим за заботу, – он шутливо тронул ее за подбородок и приподнял голову. – Но этого все равно было не избежать, ведь и в больнице требовали разъяснений, травмы-то тяжелые.

– Этого можно было бы избежать, в комиссии тебя бы не стали привлекать к ответственности. Возможно, какие-то формальности, но ведь не настолько… Это наш отец написал заявление. Про Мишу он, к сожалению, не знал. Почему ты не сказал тогда? Ты мог бы отговориться, твоей вины в этом…

– Была, Ириш. Была, и очень большая. Я доверял тому, кому не следовало бы, и слишком поздно понял, чем может закончиться обычная ссора. К тому же, есть технические детали: я не должен был оставлять его одного, надо было переправиться последним. И не стоило писать про несчастный случай, конечно. Они все равно не поверили, – Георгий Петрович, нахмурившись, сел напротив, его руки с Ириных плеч мягко соскользнули к ладоням, и она тревожно и ласково сжала его широкие запястья и заглядывая в глаза. А он задумчиво отвел взгляд, словно перед внутренним взглядом снова проносились события, минувшие за последние полгода. Крайний майский поход по Северной Осетии с ребятами, которых он знал, как родных, и доверял каждому, и в каждом был уверен. Встреча с Ириной и Антоном не входила в его планы, он их тогда даже не знал, но они забыли аптечку, что и стало предлогом для встречи, а потом, поддавшись обаянию и заботливости Ирины, скромности и сдержанности ее брата, Георгий Петрович сам предложил им присоединиться к группе, о чем потом ни разу не пожалел. Вот только беда пришла, откуда не ждали: Миша пошутил слишком жестоко, незаметно сняв карабин, который поддерживал страховку, и шутка вышла из-под контроля. Течение сорвало перила, и если бы Марина чудом не успела схватить веревку, Антон бы несомненно погиб…

Георгий Петрович умолчал о Мишином поступке. Он не рассказал всю правду в больнице, когда врачи спрашивали, что конкретно произошло – сказал, что Антон на переправе шел последним, узел был завязан ненадежно, а кто завязывал, он не видел. Не рассказал ни в комиссии, когда члены федерации расспрашивали его о трагедии на маршруте, ни в полиции, когда его дважды вызывали на допрос из-за заявления, что подал отец Антона и Ирины. До суда и ответственности дело, к счастью, не дошло: едва Антон пошел на поправку и узнал о том, что вину в случившемся приписали Георгию Петровичу, он настоял на отзыве заявления и утверждал, что сам тоже был виноват в незнании техники переправы, хотя последнее, разумеется, ничем не могло помочь. С Мишей просто перестали общаться: только Рома, добрая душа, еще недолгое время поддерживал с ним контакты, хотя потом и у них общение сошло на нет. Рома вкратце рассказывал, что Миша сменил работу, уехал в Подольск, походы забросил, вот и все…

– Почему ты не указал на него? – настойчиво повторила Ирина. Бойков вздохнул, устало потер виски. Этот вопрос и Аля, и остальные ребята уже задавали, и не раз, вот только к единственному правильному и логичному ответу он сам пришел не так давно, сначала поступив просто по наитию.

– Я не хотел ломать ему жизнь, – коротко ответил Бойков и, кашлянув, снова спрятал взгляд от проницательной Ирины. – Ну, рассказал бы тогда все честно, ну, посадили бы Михаила, или, в крайнем случае, привлекли условно, а что с того толку? Антону это здоровья не прибавит, мне – тем более. Да и, поверь, он достаточно наказан жизнью. Он мне признался сам, в тот же день и почти сразу, хотел даже прийти с повинной, но я его отговорил. Пусть живет спокойно, пусть работает на своей работе, пусть заведет хорошую семью и так далее. Чужая вина тебя не скребет, а чужое несчастье иногда знаешь, как больно отзывается? При всем произошедшем, Миша нам все-таки был товарищем. Да, дело иметь с ним больше не хочется, но и крест на нем ставить нельзя. А судимость, ответственность и прочее не научили бы его “больше так не делать”. Совести, Ириша, не бумажки учат и не штрафы, а свое собственное сердце. Если ты сердцем не поймешь, что поступаешь плохо, то никакой судья, никакой закон тебе этого не объяснит. А если дрогнет у тебя там что-то, если больше рука на такое не поднимется и даже мысли не возникнет, значит, научился. И урок этот жизнь дает, а не мы.

Отняв руки и нервно запутав пальцы в кудряшках, Ирина вскочила, заходила по комнате от окна к елке, туда-обратно, и в отчаянии взглянула на Георгия:

– А если бы Антон погиб?

– Ира… – Бойков снова задумчиво потер горбинку на переносице и, взглянув на нее снизу вверх, улыбнулся одними глазами. – А если бы вы не забыли аптечку? А если бы Антон и Миша не были знакомы? А если бы, раз на то пошло, вы с моей группой вообще не встретились? Жизнь не имеет условного наклонения. Надо жить здесь и сейчас, а не думать, что было бы, если бы судьба повернулась по-другому. Если этого не произошло, значит, на то были причины.

Женщина тихо подошла, обняла его и уткнулась носом в проседь на черных волосах, поцеловала суровую морщинку на лбу и почувствовала, как теплая рука Георгия вновь гладит ее руку.

– Знаешь… Иногда мне кажется, что ты слишком добрый, и я бы так не смогла, – улыбнулась она. – Вот так спокойно относиться к жизни, к людям. Рассуждать, забывать, прощать…

– Ты меня прости за философию, но я думаю, что жизнь – это искусство быть счастливым. И это счастье у каждого свое. Для меня оно в доброте и спокойствии. А для тебя – в честности… и любви. Любви, искренней и беззаветной, которая порой так ослепляет, что ты не замечаешь мелких, но для кого-то вполне очевидных вещей. Для этого и встречаются разные люди, для этого и придумали быть вместе. Чтобы жизнь была у каждого собственная, но каждое отдельное “я” дополняло другое и складывалось в “мы”. И чтобы те мелочи, которые замечает один, не становились помехой для другого. Ладно, зови ребят. А то они там на балконе мерзнут, – подмигнул Бойков, указав в сторону прикрытого портьерой балкона, где парни на глазах у радостных девчонок жгли бенгальские огни в открытое окно.

Глава 31. Сплошные сюрпризы

Чайник давно вскипел, чай заварился, но проницательная Аля понимала, что Георгий Петрович и Ирина хотели поговорить наедине, поэтому просто ждала, пока их позовут. Прошла уже добрая четверть часа, однако только она сунулась к двери гостиной, как та распахнулась, едва не дав ей по лбу. Ойкнув, девушка отскочила в сторону, кипяток из носика переполненного чайника брызнул на пол, и Аля бы уронила всю горячую конструкцию себе на ноги, если бы чужие руки не подхватили опасно качнувшийся чайник.

– Аккуратнее, – сказал доктор-велосипедист Женя и поставил Алю на ноги, а чайник – на стол, поближе к остывшему вишневому пирогу и подальше от нее. – Дядя Юра, ваше творение?

– А чье же, – подмигнула Ирина. – Это его фирменный, даже я так не умею. Дорогие, садитесь, скоро уже куранты!

Пробовали сладкий вишневый пирог, загадывали любимые походные загадки, рассматривали подарки, играли в фанты – бедняге Антону выпало изображать птицу, и он, недолго думая, изобразил цаплю на здоровой ноге. Марина гоняла кота с дивана, чтобы тот не пробовал угощения, Рома хохотал так, что поперхнулся чаем, и Але пришлось стучать его по спине.

За окном грохнул и рассыпался разноцветными звездочками салют. Дрожащее пламя свечей золотистыми бликами отражалось на лицах собравшихся, делая их еще красивее и загадочнее. Аля задумчиво смотрела, как всплывают и лопаются пузырьки в бокале шампанского, мужчины поспорили на камень-ножницы-бумагу, кому выпадет говорить первый тост, и Георгий Петрович проиграл.

Он неловко поднялся, поправил блестящую мишуру на рубашке, оглядел всех собравшихся. Минувшие годы принесли много боли, разочарований, горечи, но последний словно стал светлым лучиком, проблеском новой надежды, которую теперь следовало раздуть, как искры в тлеющем костре. Поддерживая его, Аля приподняла бокал и лукаво подмигнула, и тогда Бойков, смущенно улыбнувшись и кашлянув, наконец заговорил.

– Знаете… Филолог тут не я, – очередной взрыв смеха ненадолго перебил его, но быстро растворился в тишине. – Но сказать красиво попробую. Для начала, хочется пожелать, чтобы будущий год оказался лучше уходящего. Чтобы исполнялись планы, мечты и цели, чтобы путь к ним был интересным и наполненным. Вы все незаметно стали мне очень дороги, вместе мы прошли через многое, и не только походы – в жизни бывают такие вещи, которые срывают маски, показывают настоящую суть человека. И чем дольше живешь, тем меньше почему-то встречается таких, честных, чистых, открытых. Как вы. Поэтому, во-вторых, я желаю вам сохранить в себе этот огонек и пронести его через время, чтобы его не погасили трудности и огорчения, которых все-таки будет немало. И в-третьих… Знаю, что времени прошло не так много, как сам сперва думал. Возможно, все мы совершаем какие-то ошибки, но главное – уметь их исправлять и давать второй шанс даже самим себе. Ира, я не могу обещать ни безбедной жизни, ни безоблачного счастья, ни даже назвать какую-нибудь вершину твоим именем, но все-таки хочу, чтобы твое будущее, нет, наше будущее было тебя достойно.

Обойдя стол, он встал напротив Ирины. Секунду-другую они молча смотрели друг другу в глаза, и вокруг замерла тишина: казалось, стало слышно, как за окнами падает снег и как сверкают огоньки на елке. Георгий Петрович неловко опустился на одно колено.

– Немного странно говорить такое в сорок пять лет... Ира, выходи за меня.

– Боже мой, Юра! – воскликнула она и тихо, недоверчиво улыбнулась. – Я... да...

Антон зааплодировал первым, и тогда все ожили, закричали, захлопали. Георгий Петрович, поднявшись, смущенно кашлянул в кулак. А снег падал крупными хлопьями, мягко оседая на город, замерший в ожидании чуда, и кружил в вальсе ускользающую память о прошлом.

Куранты били громко, протяжно, сверкая стрелками на весь экран небольшого телевизора. Бенгальские огоньки трещали и рассыпались искрами прямо в бокалы и чашки, глаза блестели ярче огоньков на елке, кот мяукал, ошалев от шума, Антон и Марина целовались под бой новогодних часов, Рома в шутку хотел сделать то же самое с Алей, но так же в шутку получил в лоб, а Женя в самый ответственный момент уткнулся в телефон с блуждающей улыбкой.

Улыбка у него была красивая, Аля на мгновение даже задумалась, глядя в его сторону, и не сразу отвела взгляд. Ямочки у самых уголков, небольшой вертикальный шрам на левой скуле, из-за которого казалось, что Женя все время с легкой ухмылкой, аккуратно подстриженные усы и короткая бородка морским треугольником – он будто сошел со страниц приключенческого романа, хотя Аля давно привыкла, что многие ребята-туристы выглядят не совсем обыкновенно, сказочно.

– Я испачкался?

– Что? – вздрогнула Аля. Женя приподнял одну бровь, и так забавно у него это вышло, что она прыснула, но он оставался серьезен.

– Вы на меня так смотрите, как будто у меня в усах крошки или на носу вишневое варенье.

– Простите…

Женя усмехнулся и ничего не ответил, а она снова залилась краской. И вдруг, изумленно вглядевшись в телефон, подскочил, как ужаленный, и кинулся обнимать всех подряд:

– Написала! Полинка написала! У нас сын родился! Дядя Юра, вы представляете, я отец!

Бойков, смеясь, обнял Женю, похлопал его по спине, пока он не сшиб елку на радостях. В глазах молодого доктора, совершенно ошалевшего от счастья, плясали искорки ярче гирлянды.

– Вы извините, но я, наверно, поеду… Хоть в окошко гляну!

– Поезжай, Женя, конечно, – улыбнулся Бойков. – Полиночке от меня привет и поздравления. Как назовете-то?

– Алешкой! Алексеем! – донеслось уже из прихожей. Хлопнула входная дверь, и счастливого новоиспеченного отца сдуло декабрьским ветром.

А потом как-то незаметно все начали собираться: когда пирог был съеден, чай выпит, самые теплые пожелания сказаны и повторены десяток раз, посуда частично вымыта… Несмотря на то, что время переползло за полночь, на улице от обилия огоньков было светло, как вечером, где-то палил салют, у кого-то играла музыка. Антон и Марина снова решили прогуляться до дома пешком: ей хотелось посмотреть на новогоднюю ночь в глубине Москвы, ему было полезно много двигаться. Рома засобирался к семье: в Реутове его ждали родители и младшие братья и сестры, а Аля растерялась.

Возвращаться в общежитие в такую ночь ей отнюдь не хотелось: все, с кем она хоть немного ладила, разъехались по домам или ушли в гости, остальные гуляли так, что ей было тошно даже от одной мысли становиться свидетельницей таких праздников. Ирина и Георгий Петрович об этом знали и заранее предлагали ей остаться до утра, но после случившейся нечаянной радости девушка понимала, что конкретно сегодня и сейчас она в этом доме будет лишней, и как бы ни уговаривали хозяева, она понимала также и то, что этот Новый год они были бы рады встретить вдвоем.

– Наверное, я все-таки поеду, – прощаясь с Ириной и Георгием, Аля взглянула на часы и поняла, что до Одинцово ей в лучшем случае придется ловить такси, которое стоит, как до китайской границы, а в худшем – топать пешком. Ну что ж, гулять иногда полезно.

– Алечка, может, останешься? Там метель не на шутку, да и ты нас ни капельки не стесняешь, – добавила хозяйка. Георгий Петрович согласно кивнул.

– Оставайся, Аль. Мы тебя теперь редко видим. А у меня к тебе есть деловое предложение.

– Ко мне? – недоверчиво покосилась на него девушка.

– Самое серьезное. Ириша пока поставит чайник, а мы с тобой поболтаем. Пойдем, пойдем, – пока Аля не успела завести любимую песню про “неудобно”, Георгий Петрович обнял ее за плечи и увлек в гостиную, где без ребят стало как-то тихо и пусто. Только гирлянда мигала голубыми огоньками под потолком и кот под елкой охотился на мишуру.

Бойков и Аля устроились на диване. Какой-нибудь год назад девушка боялась даже посмотреть ему в глаза, оказавшись рядом, случайно коснуться руки, передавая снаряжение или помогая с костром, страшно стеснялась, когда он брал ее за талию, чтобы подсадить на трудном участке, и ей казалось, что чувства вот-вот захлестнут с головой и обожгут ее, наивную девчонку, жарче пламени.

Но теперь, когда прошло время, когда она сама осознала свою ошибку и поняла, как на самом деле было правильно, все стало намного легче. Георгию можно было доверить любую тайну, зная, что, каким бы смешным и простым ни был секрет, он никогда не поднимет на смех. Можно было рассказать о своих переживаниях и знать, что он всегда поддержит и поможет, вместе пошутить и посмеяться, спросить совета, будь то походы, учеба или обыкновенная жизнь, которая на самом-то деле вовсе не обыкновенная. Иногда главное – вовремя остановиться и понять, что все это время дорога вела не туда, а правильная тропинка на карте, может быть, и не обозначена.

– Дело у меня к тебе такое. С февраля в клубе начинается школа туристской подготовки, базовая, как вы в прошлом году проходили. В этот раз ее перенесли с ноября, потому что были некоторые проблемы с документами и не хватало инструкторов… Мне начальник тоже предлагал взять отделение, но я пока отказался.

– Да ты что! – ахнула Аля. – Почему?

Бойков стал для нее во многом примером. Она даже представить себе не могла, что бывает как-то по-другому: все неприятности исчезали после грамотных стратегических решений, проблемы переставали казаться проблемами, даже атмосфера в группе, старые песни и старые, но тем не менее вечные ценности – Бойков сделал для их группы, да и для всего клуба, очень много, и Але не приходило в голову, что он не захочет продолжить, стать учителем и наставником для кого-то еще.

– Будем честны: я немного устал, – Георгий Петрович опустил глаза и повертел в руках пушистый кончик серебристой мишуры. – С полицией, комиссией были непростые разбирательства. Хотелось бы годик отдохнуть, заодно и… сама знаешь, сердце у меня пошаливает, хотя бы в этом сезоне лечиться надо, а не по горам скакать. Тогда уже вас вон как подвел, а если что посерьезнее случится, да не дай бог на маршруте? Если и решусь на поход, то какой-нибудь маленький и не учебный. В общем, не могу я сейчас новичков брать. Поэтому и хочу предложить тебе.

– Мне? – Алины глаза, светлые, как озера, так широко распахнулись, что в них можно было утонуть.

– Ну, да. Ты девочка умная и сильная. И не спорь, – улыбнулся Бойков, заметив, как Аля раскрыла рот, чтобы возразить. – Смелость города берет, а вершины берет спокойствие. Спокойствие и хладнокровие. Этого в тебе предостаточно. Помнишь, как я пальцы на склоне порезал, а ты перевязывала?

Аля кивнула.

– Не охала, не жалела, а взяла и перевязала. А помнишь, когда ты на перевале замерзла и устала так, что не могла идти?

– Но ты же меня тогда на руках донес…

– Ну, донес десять метров, ну и что? Зато ты утром встала сама, завтрак приготовила и пошла дальше. Все мы знаем, как это было тяжело и холодно, но ты не жаловалась. Я очень тобой гордился. Правда.

– Вот захвалишь меня совсем и сглазишь, – вконец смутилась Аля, прижав ладони к пылающим щекам. – Там ведь учить надо, объяснять, показывать, ответственность огромная. Да и не только в техническом обучении дело. Ты нас научил многому помимо походной практики…

– Поверь, каждому из нас есть что передать другим. Даже самая маленькая искра может разжечь в чьем-то сердце большой костер. А за технику не переживай. Я не буду полноценно руководить, но тебе всегда помогу, да и ребят просить не стесняйся. Женя с медициной подскажет... Ну что, Аленький, по рукам?

Аля и сама толком не поняла, почему сказала “да”...

Глядя на мягкий кружащийся за окном снег, она вспомнила, как тогда, чуть больше, чем полгода назад, на маршруте Георгий Петрович своим примером научил ее быть сильнее. Она не любила снег, боялась холода, легко уставала и корила себя за слабость, но руководитель сказал, что сила заключается не в физической выносливости и не в умении всегда и во всем быть первым, а как раз наоборот. Сильные люди позволяют себе боль, страх и усталость, они могут остановиться, взять передышку, замедлиться и пропустить вперед других, чтобы потом идти с новыми силами. А вот чего позволять себе не стоит – так это жалоб, слабости и отступления.

Вскоре Ирина принесла чай и самодельное миндальное печенье, и они долго еще сидели с приглушенным светом, вспоминая печали и радости уходящего года, пока часы на стене не показали три часа и единогласно было принято решение идти спать. Але постелили в гостиной, и она долго не могла уснуть, глядя, как бегут под потолком огоньки гирлянды, и рассеянно поглаживая белого кота, свернувшегося у нее на груди. Георгий и Ирина давно стали ей почти как родные, в их доме она видела все то тепло и заботу, которых так не хватало в детстве – наверное, потому и не смогла отказать в маленькой, но такой серьезной и ответственной просьбе. А может быть, просто понимала, что в жизни грядут перемены – и хорошо, когда рядом есть те, кто всегда поддержит на нелегком пути к собственной вершине.

✦