Вероятность невозможности

Пролог. Король червяков.

Санька беззаботно бежал по мокрому асфальту. Ноги словно сами несли. Кроссовки на толстой вспененной подошве то и дело перелетали маленькие лужи и ловко огибали большие, с ярко-жёлтым обрамлением из сбитой дождём пыльцы. В мутной воде отражалось посветлевшее небо, маслянистые солнечные блики. Тяжелые сизые тучи отошли в поля за новостройки, откликаясь зарницами. Воздух, густой и влажный, наполнился запахами сырой земли, бензина, сладким ароматом нарциссов с клумб. Отгремела первая большая гроза, а сколько их ещё будет за лето? Целые каникулы, и столько всего впереди. Мальчик склонился над дождевым червяком, распластавшимся посреди тротуара. С виду тот вовсе не подавал признаков жизни. Санька достал из кармана телефон и сфотографировал: «Какой огроменный! Покажу, пацанам, а то ведь не поверят!» Он было уже отбежал, но остановился и окинул взглядом берёзу в нежной молодой листве. Сорвал небольшую веточку, поддел жирного червяка, который теперь обвис, как шнурок, отнёс на клумбу: «Живой? А ну, как растопчут, дурень? Ты под ноги-то больше не лезь, если жизнь дорога». Санька побежал дальше.

Отец отправил его в магазин за «лекарством». Утром, едва приподняв с просаленной спинки дивана тяжёлую косматую голову, он прохрипел сухим горлом:

— Санька, ты где? Поди сюда, балбес!

Санька подошёл, лениво переваливаясь с ноги на ногу, взглянул на лицо отца в колючей с проседью щетине, на густые усы под мясистым носом.

— Ну, чего?

— Сбегай-ка в магазин, за пивком, парочку покрепче возьми.

Пошарил в карманах брюк, протянул две сотенных бумажки и горсть мелочи.

— На вот, что останется — тебе на жвачку. Да поскорее давай, а то помираю совсем.

Папка работал заведующим лабораторией. В университете, за глаза, его звали старик Прахов, хотя ему и было-то всего пятьдесят с небольшим. В день аванса и получки он напивался до беспамятства. Домой приходил поздно, а когда не мог сам, приводили друзья. Денег мамке давал мало, одно хорошо, что не барагозил, не обижал: сразу плюхался спать на кухне. Мамка охала, обречённо вполголоса ругалась, снимала с него обутку, заворачивала ноги мужа на диван. Потом укрывала его байковым клетчатым одеялом и уходила в спальню тихо плакать в подушку.

Санька хорошо знал, что во всякие там магниты и пятёрочки пустой номер соваться — они хоть и гораздо ближе к дому, да один чёрт не дадут, что надо, а потому направился сразу в мини-маркет «Весна». Толстая продавщица с прыщавым лицом, Алевтина, наискось усмехнулась, спросила:

— Ну, что, опять?

Санька кивнул, протянул телефон.

— Вот, сами поговорите.

Алевтина, с самодовольным видом, приложила телефон к уху:

— Алеее! Никак приболел, Василь Степаныч?

Захихикала, перемигнулась с напарницей.

Санька стоял возле кассы хмурый, стало невмоготу. Страсть как захотелось схватить с полки банку с бычками в томатном соусе и запустить в её наглую физиономию, но делать это было категорически нельзя.

На другом конце отец что-то тараторил трескучим голосом. Алевтина ехидно улыбалась и кивала. Стянутые пучком волосы лоснились при свете ламп.

— Ага, ага, как же. Знаем ваш последний раз, а потом мне отвечай.

Наконец, картинно вздохнула, вернула телефон.

— Отец велел передать, что б ещё шоколадку мне подарил. Вон эту вот давай, с фундуком.

Делать нечего, пришлось покупать. Ууу, прорва! На жвачку уж и не хватило.

— А чего телефон то такой захудалый у тебя? Батька новый не может что ль купить?

Мальчик снова мысленно потянулся к консервной банке.

— Предлагал, да я не взял. Сам заработаю. В июле пойду на упаковщика в гипермаркет.

— Иш ты, сам с усам. А не маловат?

— В самый раз.

— Ну-ну, давай, валяй, — Алевтина протяжно зевнула.

На улице стало как-то по-праздничному свежо и солнечно. Пакет с пивом на каждом шагу прохладно шлёпал о ногу. Воробьи задиристо щебетали по кустам. Санька думал обо всём подряд: о каникулах, как он будет ездить на велосипеде купаться, что обязательно попросит папку купить смартфон, даже о том дождевом червяке — он назвал его королевским. Вспомнил, как прошлым летом ходил на рыбалку с дедом, в ночную, с палаткой; разводили костёр, варили уху из окуней. Вот и старая брезентовая палатка в заплатах, надо бы новую.

Он представил себя взрослым, как приезжает в деревню, на собственной машине, большой и сильный, дарит дедушке новенькую палатку.

Навстречу неспешно брели дворовые приятели, ели мороженое.

— Дай куснуть!

— Из рота в рот, получается, что? — Игнат брезгливо увёл лакомство в сторону.

— Не из рота, а изо рта! Ну, дайте, чего вам?

— Ладно, на. Только не наглей, паря, — Ярик на всякий случай не выпускал рожок из руки.

Санька хватил от души, принялся прожёвывать крупный кусок: холод пробирал зубы до самых корней. У Ярика аж глаза округлились от изумления:

— Эй, ты чего? Что б я тебе ещё раз...

Игнат захохотал:

— Лол! Так и знал!

Санька сел на скамейку, нарочито выставил впереди себя пакет-майку:

— Ну, хорош дуться, ерунда. В другой раз я тебя угощу.

— Жди теперь твоего другого раза, как же.

— А чего это ты? — Игнат показал пальцем на полупрозрачный пакет. Ребята с интересом присели рядышком, по обе стороны.

Санька откинулся назад, опершись локтями на спинку скамейки, важный.

— Пффф. Ну вы, пацаны, даёте. Отдыхаю, сегодня ж финал лиги чемпионов. Мои олды как раз на дачу намылились, ну я и упросил, чтобы меня дома оставили на все выходные.

Ярик пристально смотрел васильковыми глазами: завидует, дело ясное.

На скамейку подскочил наглый воробей, громко чирикнул, повернул крохотную головку сначала в одну сторону, потом в другую, перескочил с места на место. Мягкий майский ветер терялся на полупустых субботних улочках, сопровождая редкие авто. Липы вдоль аллеи громко шептали о чём-то своём, потаённом. Игнат отломил от рожка кусочек вафли и кинул; воробей подхватил на лету. Тут же, откуда ни возьмись, налетела целая свора таких же пернатых бандитов, устроили драку.

— Хех! Гонит он всё, а ты, Ярик, и уши развесил. Отцу пиво тащит, дураку понятно, да и дома его одного никто не оставит.

Санька, хитро улыбнулся, подмигнул, мол: «Не проведёшь». Встал.

— Вот что, ребзя, некогда мне тут с вами. А с обеда погнали на карьер купаться?

— Вода холодная.

— Ну так тритонов наберём, должны уж всяко быть.

Ударили по рукам. Санька намотал на запястье пакет, побежал домой быстрее ветра. Посреди зебры вдруг вспомнил про короля червяков. Ребята уже собирались уходить, обернулись спиной к Саньке. Он свистнул. Помахал рукой.

— Эй, вы! Подождите!

Чёрный автомобиль вылетел из-за поворота так внезапно, будто возник из ниоткуда. Сначала — глухой рёв двигателя. Потом — резкий визг шин, хлёсткий, как крик хищной птицы. Мелькнула решётка радиатора. Блеснуло лобовое стекло. На мгновение всё стихло. Даже воробьи вдруг смолкли. Удар! Внедорожник занесло. Колёса пошли юзом. Машина с глухим треском впечаталась в бетонный пасынок у обочины. Смятый капот поднялся дыбом. По зебре потекла тонкая струйка антифриза. Корпус авто вибрировал басами — в салоне играла музыка. Где-то неподалёку едва слышно шипела пивная банка. На подсохшем после дождя асфальте чёрными прерывистыми полосами тянулись следы резины. Водитель, парень, с виду лет двадцати — равнодушный тупой взгляд потерял фокус — приоткрыл дверь с наглухо тонированным стеклом, вышел пошатываясь. Музыка ударила громче. На лице водителя безжизненной маской застыла глупая улыбка. Кто-то крикнул: «Что смотришь? В скорую звони, скорее!»

Санька лежал навзничь, не в силах пошевелиться. Бледный. Белобрысая голова запрокинута. Как же больно… И темно. Звуки улицы становились всё дальше, словно кто-то медленно закрывал массивную дверь. Мысли в голове путались, сознание стремительно утекало, как кварцевый песок в старых лабораторных часах. Угасая, в голове скользнула мысль: «Жаль, ребята не увидели короля…».

А в это время жирный червяк медленно извивался на клумбе возле корней берёзы, всё глубже зарываясь во влажную тёплую почву.

Глава 1. Дядя самых честных правил.

— Дядька мой, этакий авантюрист от природы, помер до крайности нелепой смертью: накрыло ледяной глыбой во дворе многоэтажки.

Олег опрокинул в рот стопку прохладной водки, поддел вилкой ломоть раскисшего на тарелке солёного огурца, аппетитно захрустел перекатывая желваками. Бегло взглянул на университетских товарищей: Макса и Лёху Палтуса.

— Ты к чему это? — спросил Макс.

— Да так, для затравки, сейчас доскажу, а заодно и родственника моего помянем.

Товарищи расположилась за столиком с балдахином, на летней веранде. В полупустом кафе «Шашлычный двор» пахло дымом и жареным мясом. Хозяин заведения, Гарник Геворкян, суетился возле мангала. То и дело сноп ярких искр взмывал вверх и мягко гас в потемневшем небе. Воздух над углями струился, дрожал жарким маревом. Его жена, и по совместительству официантка, Надя, суетливо обслуживала женскую компанию за соседним столиком. Огненно-янтарное солнце клонилось к закату и от этого, напоследок, распекало ещё сильнее. В парке за сварным жестяным забором заливался трелями соловей. Канадские тополя шумели густыми кронами. Колонки возле барной стойки приглушенно пели: «Ой, не женюсь, я не женюсь».

Олег, или Дирижёр, как звали его друзья за привычку размахивать руками во время разговора, любил и умел рассказывать истории. Со студенческих лет Олег занимался в театральном кружке, стендапил, а теперь служил в театре миниатюр. Сам Олег не без смеха говорил, что больше всего ему удавались роли престарелых вдов и женщин лёгкого поведения. Это был среднего роста сухопарый молодой человек изящного телосложения, с длинными, как у пианиста, пальцами. Говорил Олег глубоким басом, что абсолютно не вязалось с его внешностью. Дирижёр продолжал.

— Так вот дядька этот оченно любил приврать, да так, что сам поверит. Тут всё по Станиславскому происходило — полное вживание в образ. Приходит, например, в гости, под мухой конечно, не без этого, и сообщает: «Ни за что не догадаешься, что я тебе на день рождения подарю». А я, от горшка два вершка, принимаюсь гадать, да перебирать варианты, один другого краше. Он отнекивается, мол, и то ни это, и это не то — наконец, сходимся на игровой приставке. Тут, у меня радости полные штаны; и он довольный — ощущает себя щедрым дарителем. Потом, безусловно, выяснилось что никакой приставки мне не светит — в лучшем случае конструктор. Или, скажем, объявились у нас в городе заезжие авантюристы, расклеили повсюду объявления с бумажной лапшой внизу листа: «Набираем персонал для добычи угля на Шпицбергене. Работа вахтовым методом». Попутно, по сарафанному радио, распустили слухи о том, что люди-де с этого сказочного парадиза через год возвращаются нашпигованные деньгами, покупают квартиры и машины. Ну, дядька просто не мог мимо такого пройти, навестил липовых рекрутёров, заполнил надлежащим образом анкетку, с уплатой скромного денежного взноса, который однозначно способствовал успеху предприятия, и после этого недели две играл роль отбывающего в дальние страны вахтовика. Да будь они и настоящими, эти самые вербовщики, сильно сомневаюсь, чтобы дядька куда-то взаправду уехал. Однажды он собирался подписать контракт на военную службу, и даже раздобыл настоящую шерстяную шинель, как у Газманова. В таком прикиде мы с отцом как-то поздно вечером и застали его. Дядька стоял спиной к нам возле гастронома, в окружении дружков, что-то громко рассказывал. Завидя нас, сделал вид, что не узнал, хотя всё же предусмотрительно понизил голос до громкого шёпота, вытянулся на носках, и прошипел одному из приятелей на ухо: «А вон мужик её идёт»!

Олег ещё раз повторил последнюю фразу, раскатисто захохотал. Тётки за соседним столиком синхронно повернули размалёванные лица в его сторону. Дирижёр не обращал внимания:

— Так вот, в начале двухтысячных дядька открыл свою риелторскую контору и жил вполне себе ничего. Даже ухватил в прибрежном микрорайоне парочку элитных трёхкомнатных квартир, одну из которых завещал мне, вторую — своей дочке, Оксанке.

— Теперь понятно, в кого ты такой брехун, — очки у Палтуса спустились на кончик носа, он поправил их и теперь смотрел сквозь жирные отпечатки пальцев на линзах.

— А ты, Лёха, если уж насосался своего вонючего пива раньше времени, лучше бы помолчал.

Физиономия у Лёхи вытянулась, он старался придать ей трезвый вид, поднимал кустистые брови. Получалось плохо, неубедительно. Кто-то однажды метко заметил, что такое выражение лица напоминает морду палтуса — так и повелось.

Надя вынесла шашлык в луковых кольцах с картошкой фри. Макс отделил большой зажаристый кусок и принялся с аппетитом жевать:

— Вот не может она без этого гадкого лука, и всё тут! Хоть бы замариновала его, что ли. Дальше-то что?

— Ты слушай, не торопи. За всю жизнь дядьке несколько раз прилетало по башке. Самый первый раз, ещё когда служил танкистом в ГДР. А тут вдруг фаталити в виде огроменного куска льда. Своего рода карма, по всему так выходит. Судьба, здесь уж ничего не попишешь. Нет, сразу он конечно не отдал концы, ещё с полгода поскрипел: подгузники, пролежни и прочие дела. Маманя за ним всё это время ходила, измучилась, даже схуднула здорово — кожа да кости остались. Переживала оченно. Письма посылала Оксанке, в Николаев, мол приезжай проститься, отец помирает со дня на день. Куда там — ни ответа, ни привета. А потом, когда вся эта заваруха началась на Украине, мы уж и ждать перестали.

Палтус закурил. Сигарету он приставлял к губам почти вертикально. Затягиваясь, задумчиво закатывал глаза, клубы дыма пускал в сторону и тут же неуклюже разгонял ладонями, будто тюлень ластами. От соседнего столика отделилась тучная фигура. Женщина с мутными глазами подошла к Лёхе, как ледокол Красин к причалу.

— Молодой человек, угостите даму огоньком?

Палтус охотно дал прикурить от сигареты вытянутым трубкой надутым губам. Тётка хищно улыбнулась полурасслабленным щекастым лицом. Ледокол поправил бюст и неспешно развернулся, чтобы мужчины могли в полной мере оценить все его достоинства, после чего отчалил в свободное плавание.

Колонки подтрунивали: «Женщина, я не танцую, женщина, я не танцую».

— Плохо дело, на разведку приходила, по твою душу, — Макс подмигнул Палтусу.

— А слушай, я бы выпил водки, — Лёха раздавил сигарету в пепельнице, оторвал кусок лаваша и обмакнул в томатный соус.

В парке, на речке Каменке тревожно крякала утка. Вспомнили, как Палтус отрабатывал прогулы гидом для студентов по программе обмена. Ребятам из Англии, среди прочего, он показал Каменку, обмелевшую к середине сентября, зловонную, сопроводив короткой ремаркой: «This is a river of shit».

Тётки за соседним столиком оживились. В Палтуса полетели скатанные из хлеба шарики. Наде пришлось вмешаться. Как курица она бегала между столиками: дам всеми силами старалась унять, перед остальными гостями извинялась, виновато приседала.

Солнце незаметно скрылось за парком, небо покрылось холодной серой пеленой. Зябкий ветер доносил с речки сырой запах подгнившей тины. Соловей без умолку выводил пассаж за пассажем.

Надя вытащила из подсобки пледы, спирали от комаров. Шутливо обвела посетителей притворно-строгим взглядом, как смотрит учитель на провинившегося ученика, прибавила громкость музыки. Всем видом она словно бы призывала к танцам и легкому флирту.

Зажгли гирлянды огней. Макс предложил прогуляться: на веранде стало совсем тошно. Мрачные фигуры посетителей навевали тревожную тоску.

Они брели по тротуару под желтым светом уличных фонарей. Палтус — немного позади говорил по телефону. Олег продолжил рассказывать.

— И вот месяца три назад Оксанка объявилась, нежданно-негаданно, как снег на голову. С порога начала качать права. Притащила завещание, которое дядька, якобы, переписал аккурат перед смертью. По нему обе квартиры отходят любимой доченьке. Всё честь по чести, заверено нотариусом Зайонцем. Я эту гадкую фамилию сразу запомнил, как-то сама въелась в память. Ну и плакало моё наследство. Конечно, пытались оспорить, что, дескать, того быть не может — человек-то в означенный день лёжкой лежал, без памяти совсем. Жаловались в нотариальную палату на этого Зайонца, будь он неладен, да бестолку, даже ещё хуже стало — за него горой встали. Сейчас судимся — на будущей неделе назначено заседание. Пободаемся ещё.

— Наш дядя самых честных правил, — лицо Палтуса на секунду осветило пламя зажигалки. Он упустил суть беседы и теперь отвечал спонтанно, — Зайонц — значит заяц!

— Послушай, а этого нотартуса не Рудольфом случайно кличут? — Макс задумался.

— Точно так, Рудольф Адамович Зайонц, а что такое?

— А вот, что. Ты нашу философичку со второго курса помнишь, Прахову, Марганиту Николаевну?

— Маргаритку-то? Как тут забыть?

Олег зажал между большим и указательным пальцами линзу воображаемых очков и пропищал изменившимся до неузнаваемости мышиным голоском:

— Французский философ-материалист Пьер Жан Жорж Кабанис полагал, что мозг источает мысль, подобно тому, как нос выделяет сопли.

— Мастер и Маргарита, помню такую, — невнятно бормотал Палтус.

Макс кивал, печально улыбался:

— Сынишку её на позапрошлой неделе сбил некто Герман Рудольфович Зайонц, имя из протокола запомнил. Я мимо проходил, свидетелем привлекли. А с Праховыми мы в одной общаге живём, знаю хорошо парнишку. Лет десять ему всего-навсего.

— Похоже, что сынок нотариуса руку приложил. Ну и гадкая же семейка! Насмерть малец-то?

— Слава богу, живой. А сам старик Прахов у нас на вычислительном центре заведует компьютерным классом. Рассказывал, что угрозы жизни нет, но если операцию не сделать, останется инвалидом. Деньги вот через фонд хотят на это дело собирать.

— Эх! Надо бы проучить как следует этого ездуна, да и папашку его. Кабы моя воля!

— Зайонцев — на кичку! Свистать всех наверх! — пробубнил под нос Палтус.

Дальше шли молча. Сверху на грешный мир безучастно взирал остророгий месяц, поодаль от него — светился ярким пятнышком глаз Венеры. Город доверчиво отдался в мягкие объятия июньского вечера. Воздух напитывал лёгкие свежей прохладой. Редкие машины освещали фарами асфальт, но их шум удивительным образом вплетался в спокойный уклад провинциального города. Казалось, что так было всегда и так будет дальше, на сотни лет вперёд.

Глава 2. Ах, какая женщина!

Дверь осторожно отворилась. В кабинет, пузом вперёд, нерешительно ступил тучный старик Прахов. Отёкшее от слёз и пьянства пунцовое лицо его еле заметно вздрагивало, набухшие мешки подглазников, похожие на восковые наплывы, сползли вниз. Макс и его начальник, Александр, сидели друг напротив друга — по обыкновению, вели праздный трёп о том, о сём.

— Здорово, Степаныч! — Александр привстал из-за компьютерного стола.

Прахов протянул руку для приветствия. В другой он держал свёрнутые в трубку листы офисной бумаги.

— Санька-то мой… совсем плохо, ой-оой! — слова вязли в густых усах.

Когда молчал, он раздувал ноздри, покрытые сеткой тонких сосудиков свекловичного цвета, громко сопел, от чего кабинет начальника ИТ-отдела быстро наполнился едким чесночным перегаром. Макс, развалившийся в кресле с натяжной капроновой спинкой, машинально отвернул голову — поморщился.

Прахов всхлипывал:

— Вот, мужики, если не тяжело, помогите, передайте может кому ещё?

Он протянул чёрно-белые распечатки с логотипом благотворительного фонда в углу страницы. На каждом листе — фото мальчика, с описанием тяжелого положения, в которое попала семья. Внизу листа — реквизиты и qr-код для пожертвования. Коллеги сочувственно покивали. Перевели по триста рублей каждый. Прахов благодарил, подолгу жал руки.

— Вам, Василий Степанович, в социальных сетях надо объявления размещать, — щёки Макса отчего-то налились румянцем.

Прахов обречённо махнул рукой:

— Маргарита всем заведует, а я вот подсобить немного решил — не могу сложа руки сидеть. Такой человек, не привык без дела ни дня, веришь ли? Тридцать лет в вычислительном центре работаю — одни благодарности.

Прахов собрался уходить. На пороге обернулся, вперил маслянистые с жёлтой поволокой глаза в квадратный светильник на потолке.

— А тот, гад, так до сих пор даже прощения не попросил, — пожал плечами, захлопнул дверь.

Александр открыл форточку. Утренний воздух хлынул свежей волной, принёс терпкую пряность скошенных под окнами одуванчиков. Улица шумела голосами прохожих, цокотом каблуков, щебетанием птиц.

— Маргарита у него бедная, конечно. Жалко её — всё, что можно и нельзя на бабу взвалил, — Макс вздохнул, — с сыном ещё такая беда.

Александр заметил, что ему скорее безразличны и Маргарита и бездельник Прахов, которого он уволил бы хоть завтра, будь его воля. Да, по-человечески, он сочувствует мальчику, но это всё равно, что смотреть по телевизору на последствия цунами или землетрясения. Погибших жалко. А кто они для зрителя? Всего лишь картинка на экране, образы, сотканные из слов корреспондента? Каждый день умирают люди, десятки, может сотни, миллионов нуждаются в помощи.

— Ты же сам только что триста рублей перевёл!

— Это копейки, капля в море. Кроме того, не хотел обижать старика прямо в лоб. Да и язык у него, как помело, сам знаешь: не переведи, так начнёт трепать всякое направо и налево.

Александр аккуратно погладил ладонью по колючей голове, остриженной короткой насадкой, как ровный газон.

— Нет, я так не могу, сын Прахова, да и все остальные… Они такие же люди, как мы с тобой, ни в чём не повинные. Если можешь помочь — помоги! -

Макс разгорячился, губы его нервно подрагивали.

— Чем? Своими копейками? Тут всё просто: имей смелость взглянуть правде в глаза — иначе к старости станешь непроходимым ханжой, и даже сам уверуешь в свою добродетель. Пойми, на всех тебя не хватит.

— Лучше быть циником, как ты? — выпалил Макс в надежде задеть начальника за живое. Острые глаза его зло сверкнули исподлобья.

— Ну, конечно! Гораздо лучше, практичнее и во много раз проще! — Александр по-отечески снисходительно взглянул на собеседника.

Много раз он видел таких ребят и всегда удивлялся: по внешнему виду и по паспорту — вполне взрослые люди, в душе — желторотые пушистые птенцы, нежные и ранимые. Они, как чистый холст, как бесформенная куча глины в мастерской художника, материал, из которого сваяют шедевр или посредственную поделку — заранее не узнаешь.

— И потом. Где ты видел ни в чём не повинных людей? Если хорошенько копнуть и за тобой, небось, грешки найдутся, а? — Александр лукаво подмигнул.

— Не смешно! А если бы к тебе так? — не сдавался Макс, ему стало нестерпимо обидно за Саньку.

— О, на этот счёт, будь спокоен, иллюзий не питаю. Взгляни вокруг, разве кому-то есть дело до того, что каждый день гибнут люди? Почему ко мне должно быть другое отношение? Всё, на что способно абсолютное большинство, включая нас с тобой — сочувственно охать сидя в удобных креслах, ведь это почти ничего не стоит.

Макс насупился, молчал. Внешне он выглядел вполне спокойным, только каштановые волосы слегка всклокочены, внутри же бушевала настоящая буря. Ему страстно хотелось доказать собеседнику, что тот не прав, но подходящих слов никак не удавалось подобрать. В голове копошилась мысль, что он вообще зря затеял этот дурацкий разговор.

Непродолжительную паузу прервал телефонный звонок. Александр поднял трубку. На той стороне женский голос что-то быстро говорил. Александр слушал, размашистым почерком оставлял пометки в перекидном блокноте, под конец заверил, что всё сделает. Максу он поручил установить в юридический отдел компьютер для практикантки, дочки первого проректора Соколова. Макс даже присвистнул.

— А когда выходит?

— Завтра уже, — усмехнулся, — иди, давай, работай, лоботряс.

На складе, у самого входа, Макс запнулся о допотопный, пожелтевший от солнца и времени копировальный аппарат, который в ответ выплюнул круглую зелёную кнопку. При помощи изопропилового спирта, в купе с ватным диском, «динозавра» списывали уже раза три. Макс чертыхнулся, потёр ушибленную голень. По левую руку, длиной во всю стену, и вверх до потолка — стеллаж, вмещавший в себя коробки с новыми компьютерами, картриджи, навалы оргтехники, покрытые толстым слоем многолетней пыли, папки с документацией, родом из девяностых, гарантийные талоны и разнообразный хлам. Внизу, подо всем этим лежали массивные жесткие диски от советских вычислительных машин, стопки перфокарт из плотного картона, кипы широких перфолент — наследие былой эпохи. Для последних нашлось новое применение: во время застолий перфоленты стелили вместо скатерти, а на перфокартах раздавали куски праздничного пирога. Макс ступил ногой на нижнюю полку, потянулся за коробкой с новеньким моноблоком для практикантки.

Рабочий кабинет Макс делил с двумя коллегами. Один из них — весьма упитанный системный администратор Миша, которого за глаза звали Медведем. Отличался Медведь патологическим обжорством. Примерно один раз в год он садился на кисломолочную диету, о чём тут же становилось известно всем и каждому. Единственным его увлечением, не связанным с едой, стала 3d-печать. Поэтому Миша завалил кабинет всевозможными кубиками, змейками, подставками для смартфонов и прочей пластиковой чепухой. Второй коллега — пожилой айтишник родом из Казахстана, Володя Исхаков. Круглый год Володя носил один и тот же тёмно-синий пиджак с засаленными манжетами и красил седеющие волосы хной. Говорил он надсадно и протяжно. В его мозгу ютились самые безумные теории заговора, которыми объяснялось практически всё, вплоть до примитивных бытовых событий. Макс попросил Исхакова установить моноблок, но когда тот узнал, что компьютер для дочки проректора, выпучил базедовые глаза и, в страхе, наотрез отказался:

— Я? Нет!!! — по-ишачьи проблеял Исхаков.

— Володя, мы же только вчера договорились о разделении обязанностей, забыл? — взмолился Макс.

Вместо ответа Исхаков вставил в уши наушники-затычки, сычом вжал голову в плечи — больше до конца дня из него не удалось выудить ни единого слова.

Миша развернулся в кресле на колёсах:

— А что за дочка, как зовут? Ммм?

— Алина Леонидовна Соколова. Учётную запись, кстати, создай.

— Сейчас посмотрим, — соломенным чучелом на шарнире Медведь прокрутился в обратную сторону, загородил экран монитора широкой спиной в жилетке.

— Страшная наверное, как сам Соколов, — Макс нахмурился.

Настроение стало ни к чёрту: одно время он безуспешно ухаживал за девушкой из юротдела, и теперь всячески избегал встречи. Юля, когда он входил, натягивала на милое личико еле заметную надменную ухмылочку, а стоило лишь Максу отвернуться, все юристки дружно прыскали. Щёки его при этом пылали жаром, как угли — хоть прикуривай, от чего девицы смеялись ещё больше. Теперь, когда последняя попытка переложить неблагодарную работу на Исхакова, потерпела крах, парень приуныл: «И к Александру идти бесполезно, скажет, что ему всё равно кто, но чтобы сделали».

— А ничего дочурка и статус подходящий: в активном поиске, — Миша истерично хихикнул, — я бы такой и сам установил «Консультант плюс».

Медведь листал профиль в социальной сети. Макс заглянул через плечо. На фото миловидная стройная девушка с длинными русыми волосами, пухлыми губками и пышной грудью. Вот она в рубиновом кабриолете — причёской играет ветер — белый шёлковый палантин окутывает плечи; вот на конной прогулке, в редингтоне и бриджах, верхом на холёном гнедом жеребце; вот на тропическом пляже в шезлонге под пальмой, в купальном костюме а-ля пландаж, элегантно скрестила загорелые ножки, рядом на белоснежном песке изумрудный кокос с соломинкой и коктейльным зонтиком — она протянула к нему руку; вот в воздушном батистовом платье — бедлахе, с тиарой на голове, исполняет восточный танец, сверкает стразами, переливается бисером, лукаво подмигивает, манит пальчиком.

Макс застыл, неподвижный, как каменный истукан. Хороша, ничего не скажешь. Пока Миша не закрыл вкладку браузера, он не шелохнулся. Хотел было добавить Алину в друзья, но потом, поразмыслив, решил, что сперва нужно посмотреть на неё вживую: «Знаем мы этих женщин с их фотофильтрами. В комментариях — «как ангел» и «богиня», в жизни, натурально — Баба Яга». Да ещё оставалась заковыка с шайкой юристок: «Наверняка ведь на смех опять поднимут, шутку дурацкую учудят. При новом-то человеке — сам бог велел. Потом уж не знаешь, куда от стыда и деваться. Стервы, иначе и не скажешь. Один выход — проявить выдержку и характер, не уплыть в краску под сильным натиском слабого пола».

Глава 3. В храме Фемиды.

Худощавая женщина лет пятидесяти деловито прошла в зал. Она ступила на низкий подиум, придерживая подол судейской мантии, села за стол, поправила рюши белого жабо, откашлялась. Вслед за ней шумно расселись за парты люди в зале. Судебный участок располагался по улице Гостинодворской на втором этаже старого купеческого дома с брамантовыми арочными окнами. Небольшое помещение зала суда дышало вековой пылью и казённым духом старого советского дерматина. Коричневые завитки на линолеуме побледнели, в проходах между рядами мебели — вовсе стёрлись. Стены, снизу до середины обиты полированной под орех плитой, на вторую половину оклеены выцветшими бежевыми обоями в полоску. Высокий потолок венчала громоздкая стеклянная люстра, но вместо неё зал освещали две пары вытянутых люминесцентных светильников, один из которых еле слышно гудел. Охранник аккуратно прикрыл распашные деревянные двери, окрашенные изнутри белой масляной краской. Макс ждал, что судья вот-вот ударит лакированным молотком по деревянному блину. Вместо этого строгая женщина в мантии осведомилась у секретаря, ведётся ли запись и, без лишних прелюдий, открыла заседание.

Макса на суд, почти насильно, затащил Олег.

— Вот увидишь, для моей двоюродной сестренки это будет как Ватерлоо для Наполеона, — Дирижёра распирало от предвкушения грандиозной победы.

— Ты настолько уверен? Обычно подобные дела скоро не решаются.

— Абсолютно! Мой адвокат, Анкидиныч, просто зверюга, цербер юриспруденции! Он разорвёт противника на части, я тебе говорю! Камня на камне не оставит от вражеских бастионов! — Олег залился гомерическим смехом, — а уж потом мы с тобой отметим как следует, дружище. Не кисни — угощаю!

Дирижёр похлопал Макса по плечу, так, что тот едва не упал на колени.

— Да я и не кисну, настроения просто нет совсем.

— Это не беда, аппетит приходит во время еды!

Настроение у Макса испортилось ещё вчера. Накануне он не спал всю ночь — нервничал. Твёрдо решил впредь действовать, как настоящий мужчина — не мальчик. Под утро добавил Алину в друзья, отпарил, хоть и старый, но всё же вполне приличный, шерстяной костюм цвета антрацит, с отливом. Он сохранился ещё со школьного выпускного. Выгладил белую рубашку. Завязал синий в косую полоску галстук. Пришлось постараться — галстук или получался слишком коротким, или висел ниже ширинки. На работу опоздал — забежал к девяти в парфюмерный магазин, выбрал на витрине пробник самой дорогой туалетной воды, от души опрыскал костюм. Только на улице понял, что переборщил.

Юристки пили чай. Юля в лёгком летнем платье в белый горошек, нога на ногу. Улыбка играла в её глазах. Перед ней фарфоровая чашечка на блюдце с надкушенной шоколадной конфетой. Дородные Лена и Марина уплетали пухлыми ртами сдобу, запивали горячим чаем, болтали:

— И почему эти пирожки калитками называют?

— Да потому, что слопаешь и потом в калитку не пролезешь.

Алина — за новым офисным столом, ждала компьютер. Юная, свежая как июньское утро. Губы у неё были ребячьи, нежно-вишнёвые, глаза весёлые, женские, носик приподнятый, румянец — как на яблоке. Она играла русыми локонами, рассказывала Юле про учёбу в университете. Макса с полминуты никто не замечал. Он нарочито откашлялся, поздоровался. Юля притворно-равнодушным взглядом окинула фигуру в дверях, отвернулась к окну. Алина простодушно улыбнулась в ответ, легонько кивнула аккуратной головкой. Макс протянул ей коробку шоколадных конфет: «Это вам, к чаю». Юля не смогла стереть с лица следы досады. Марина с Леной зашушукались — тихонько хихикали: «Гляди-ка, жених… Вырядился». Макс не обращал внимания, даже не посмотрел в их сторону. Душу приятно согревало, что Юльку задело. Внутри он ликовал, чувствовал себя отомщенным.

Всё шло, как по маслу. Моноблок стоял на своём месте. Макс ловил искрящийся девичий взгляд. Да, Алина улыбалась ему. Оставалось подключить интернет и кое-что настроить, по мелочи. Он встал коленками на стол, потянулся за кабелем, оконечник которого провалился в щель между столами. Как гром среди ясного неба, раздался треск рвущейся ткани: сзади штаны уродливо улыбнулись, обнажив жёлтые в мелкий цветочек трусы. Горячая волна ударила в голову, кровь отчаянно пульсировала в висках. Макс мгновенно покраснел, как варёный рак. Пулей вылетел из кабинета, побежал вниз по лестнице. Прореху в штанах неуклюже прикрывал рукой. В коридоре отдавался эхом звонкий девичий смех; потом ещё долго не смолкал — стоял в ушах. Макс, казалось, даже сейчас слышал обидный насмешливый хохот.

Он безучастно сидел за партой в зале суда. Рядом — Олег, справа от него адвокат в нейлоновом костюме классического покроя. Лысоватая голова без шеи, квадратное скуластое лицо, ноздри подпёрты узкой щёточкой рыжих усов, большие глаза за толстыми линзами очков — так выглядел Анкидиныч. Через ряд парт сбоку от них, расположилась Оксана, двоюродная сестра Олега, тоже с адвокатом.

Судья с постным лицом монотонно спускалась по регламенту. Наконец, слово дали Анкидинычу, который начал с того, что огласил уже известный суду факт: «По ходатайству адвоката истца проведена посмертная психолого-психиатрическая экспертиза, которая установила, что умерший на момент составления представленного ответчицей завещания находился в невменяемом состоянии». То и дело, часто не к месту, Анкидиныч произносил: «Ваша честь». Судья сперва терпеливо, потом с раздражением поправляла, просила обращаться: «Уважаемый суд». Анкидиныч завывающим голосом извинялся, промакивал носовым платком складчатый, как у шарпея, затылок. От волнения продолжал по-старому.

— Где зверюгу нарыл? — Макс злорадно ухмыльнулся.

— Отцепись, без тебя тошно, — Олег нервно кусал нижнюю губу.

— Да я-то тут причём?

— Родственник, — чуть помедлив, — дальний.

— А, ну тогда понятно.

— Что тебе понятно? Может у человека первое в жизни дело — переживает.

В качестве свидетеля вызвали нотариуса. Судья, навесив строгие брови, предупредила об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Рудольф Адамович словно бы оскорбился вполне рутинным предостережением. По жизни он играл роль добрейшего наивного простака. Про таких говорят: мягко стелет, да жёстко спать. Бархатным, любезным голосом он отвечал на вопросы, ласково улыбался пряничным лицом. Зайонц клятвенно заверял, что лично посетил покойного в час просветления, и больной, несмотря на тяжкий недуг, собственноручно визировал документы, находясь в здравом уме и твёрдой памяти. А что графологическая экспертиза не дала однозначных результатов, так то-де, и понятно: с больничной койки писать не с руки. «Уж до того хороший был человек. Золото, а не человек. Как жалко, как жалко, как жалко». Глаза нотариуса увлажнились. Рудольф Адамович подоткнул бумажной салфеткой очки — аккуратно вытер навернувшиеся слезинки сначала с одного глаза, потом с другого.

— Смотри, каков гусь, — Дирижёр толкнул Макса в бок.

— Складно лепит, божий одуванчик.

— Ну ничего, за нами не заржавеет.

— Есть козыри в рукаве?

— Да вот не пойму, где нашего свидетеля чёрт носит, — обернулся, посмотрел на входные двери.

Олег с нетерпением ожидал показаний лечащего врача. Они должны были поставить жирную точку в деле. Свидетель наконец появился, запыхавшийся, взволнованный. Бегло кинул извиняющийся собачий взгляд на Олега. Лёгкий холодок недоброго предчувствия пробежал по его спине. Когда дали слово, говорил врач сбивчиво, запинался. Подтверждал слова Зайонца о том, что больной пришёл в себя, примерно за неделю до смерти. Олег побледнел от бешенства, глаза его остекленели.

— Вот сволочь, — прошипел сквозь зубы, — переметнулся, гад!

В виду вновь открывшихся обстоятельств, по ходатайству адвоката ответчика, суд постановил провести повторную независимую психолого-психиатрическую экспертизу. На сей раз судья звонко приложила молотком о подставку. Оксана, женщина с быстрыми глазами важно приподняла нос, такой же, как у Олега, острый, с горбинкой. Прошла мимо, будто модель по подиуму:

— Ну, шо-а? Съел, мальчик?

Олег ничего не ответил — только скрежетал зубами. Из суда он брёл понуро опустив голову. Макс шёл рядом. Анкидиныч, весёлый, бодро семенил за ними, тащил под мышкой увесистый коричневый портфель из толстой телячьей кожи.

Небо потемнело. На брусчатке чернели частые мокрые пятнышки. Тяжёлые капли ложились на голову, лизали крохотными язычками лицо, уши, сбивали с мостовой пыльный запах лета. Птицы притихли под кронами деревьев, забились под кровли домов. Шальной ветер споро закрутил вихрем фантики из опрокинутой урны. Покатилась по тротуару, забрякала пустая банка. За углом заливалась сигнализация авто.

Зашли в чебуречную. Внутри — душно и шумно. На стенах глянцевая голубая плитка. В зале битком набито, мест почти нет. Еле втиснулись за длинный стол, стоявший вдоль окна. Высокие стальные ножки стола намертво прикручены к кафельному полу. Стульев нет. Пахло пригорелым маслом и жареным во фритюре тестом. На раздаче один за другим появлялись чебуреки и тут же исчезали. Толстая кассирша в белом халате и чепчике отпускала клиентов. Олег притащил на пластиковых тарелках румяные в пузырях чебуреки. Тут же Анкидиныч водрузил на стол старый потёртый портфель, порылся внутри. Раскопал среди бумаг бутылку семилетнего Сарджишвили и походные стопки, деловито разлил:

— А по-моему, неплохо прошло в суде! — крякнул.

— Что не плохо, дурья башка?! — Дирижёр нервно махал надкушенным чебуреком, изо рта на адвоката летели мокрые крошки, — дело — дрянь, всё у них схвачено!

Анкидиныч топорщил рыжие усики, часто моргал, протирал платком заплёванные линзы очков:

— Олежа, дорогой, не кипятись! — тянул примирительно, — неизвестно ещё чем кончится экспертиза. А с врачом я разберусь. Не оказано ли на него давления?

— Да ничего ты не докажешь, — обречённо махнул рукой, залпом проглотил конъяк, — пустое.

За окном встала, зашумела стена дождя. В конце улицы, возле здания суда, вприпрыжку бежал человек. Он прикрывал голову пиджаком, пока не нырнул в автомобиль. Побежали мутные потоки. Ожили, закипели лужи. С грохотом треснуло небо. Стекла в окне загудели. Макс разорвал ароматный чебурек, обжигался, жадно глотал жирный бульон, фыркал.

— Всё-таки вовремя подвернулось это злачное местечко. Сейчас бы как тот страдалец до трусов промокли.

— С прежних времён каким-то чудом сохранилось, — Анкидиныч освежил стопки, — ещё в детстве с отцом сюда хаживали.

— А тут есть какая-то ремарковщина, — Макс улыбнулся.

— Ты о чём? — Олег поднял на него опустевший равнодушный взгляд.

— Представил, что мир катится в тартарары, — причмокнул блестящими сальными губами, кивнул в сторону улицы, — а мы будто на борту Титаника, пьём янтарное зелье.

Он осовел, говорил медленно. По телу тёплой волной разлилась мягкая истома.

— Эскапизм… Знаем, как же, как же, читали — Анкидиныч кивнул блестящей лысиной.

— Декаданс, — Олег мрачно улыбнулся.

Адвокат мотнул головой, но на сей раз ничего не сказал — уткнулся лиловыми губами в сочный чебурек.

Макс думал о том, что иногда самые простые вещи, незатейливые на первый взгляд события, приносят душе успокоение. Такие моменты приходят сами собой, когда вовсе не ждёшь. Их стараются не спугнуть, смакуют по маленьким глоткам, как дорогое вино. Иногда Макс представлял себя путешественником во времени, который консервирует впрок кусочки жизни, чтобы потом их вновь заново проживать. В этом деле помогала простая хитрость: тщательно запоминать, чувствовать каждую секунду, осязать настоящее всеми рецепторами. Только сейчас, впервые после вчерашнего конфуза, перестал себя терзать, выдохнул с облегчением — жизнь продолжается! В кармане джинсов завибрировал смартфон. Он небрежно вытер салфетками жирные руки, разблокировал экран. Сообщение пришло от Алины: «Привет! А ты прикольный! Давай как-нибудь встретимся, поболтаем?»

Глава 4. Гнездо паука.

Непогода стремительно обрушилась на дремавший в летней неге город. Рудольф Адамович — едва отдалился от суда — как тут же промок до нитки. Лексус на парковке приветливо мигнул габаритами. Нотариус впопыхах влез в салон машины. От души, с оттяжкой, чихнул, стряхнув с лица холодные капли. Протёр очки. Завёл двигатель. Дворники беспомощно скребли лобовое стекло — не справлялись с быстрым потоком воды. О том, чтобы ехать — нечего и думать. От раздражения Рудольф Адамович заёрзал мокрыми штанами по кожаному сиденью. Он нашёл в телефонной книге номер жены, позвонил и попросил Анну Семёновну приготовить свежий костюм: в тот день предстояла ещё одна встреча. Умаслить нужного человека — тут важен особый подход. Вывести дело сына на условный срок встанет в копеечку, но если выгорит, тут уж никаких денег не жалко. Вернее, денег, конечно, жалко, даже очень, да куда деваться. Он с досадой думал: «А ведь Анечка сама Геру разбаловала, на пару с тёщей. С детства всё дозволено, к чему ручки дитятко не протянет — пожалуйста, будте-нате. И вот результат: вырос эгоист. Учёбу в университете бросил — одни развлечения на уме. Ну, ничего, он у меня узнает почём фунт лиха. Вот только дело уладить. А пока, морда, пусть дома посидит, хвост поприжмёт. Уж я мраку нагоню, не поленюсь». Когда дождь немного поутих, Рудольф Адамович решился ехать.

Семья Зайонцев жила за городом, в коттеджном посёлке Заречное. Нотариус припарковал машину во дворе дома. Поднялся по облицованному камнем крыльцу вдоль белых вазонов балюстрады. Крикнул из прихожей: «Я дома»! Не дожидаясь ответа, поспешил в спальню. Переоделся в сухое. Спустился по деревянной лестнице в столовую. В животе урчало от голода. Супруга как раз накрывала к обеду. Прислугу Зайонцы не держали: Анна Семёновна не терпела посторонних людей в доме. Рудольф Адамович стащил из салатницы ломтик огурца, захрустел.

— Мать, а где твой оболтус?

— Должно быть, у себя в комнате, весь день там просидел — переживает мальчик.

Широкобёдрая Анна Семёновна в цветастом фартуке суетилась возле стола. Разложила приборы, выставила фарфоровую супницу, принялась разливать по тарелкам ароматные щи на сахарной косточке.

— Герка, спускайся обедать! — сердито прокричал отец в коридор.

Сели за стол. Рудольф Адамович недобро поглядывал на сына острыми глазами, всеми силами старался сдерживать нараставший гнев.

— Ну, как день прошёл? — спросил он спокойным тоном, подул на бульон в ложке, — встретился с потерпевшей стороной?

Гера посмотрел исподлобья, кивнул лохматой головой.

— Врёшь, стервец! Мать, ты только посмотри на него! Целый день провёл дома и нагло, в глаза врёт!

— Рудик, не кричи на ребёнка, ради бога, — нижняя губа у Анны Семёновны задрожала.

— Ты же сам велел сидеть у себя в комнате, — пробубнил Гера.

— Болван, какой же ты болван! — голос Зайонца старшего переходил на визг, лицо пылало огнём, излучины вены на виске набухли, — Прежде всего, ты должен был, без лишней огласки, встретиться с родителями мальчика, извиниться, сунуть немного денег, чтобы они не поднимали вой в сети, потом вернуться домой — что может быть проще? Идиот!

— Рудик, успокойся, я сама не отпустила ребёнка к этим страшным людям. Ведь они его ненавидят! — глаза Анны Семёновны набрякли слезами, голос срывался, — кто знает, что от них можно ждать?

— Ну за что мне наказание-то такое?

Рудольф Адамович звонко бросил ложку в тарелку. Жирные капли упали на белоснежную скатерть, растеклись жёлтыми пятнами. Анна Семёновна закрыла лицо ладонями, плечи её сотрясались. Нотариус раздражённо встал из-за стола. На ходу выкрикнул:

— Мать, буду поздно! Всё в этой семье приходится делать самому!

***

По пути на деловую встречу Зайонц старший подумал, что после аварии сына всё пошло наперекосяк. Душу согревала только лишь сделка по наследству Валерия Погорского, которая сулила солидный барыш в виде квартиры в элитном доме с видом на набережную.

Рудольф Адамович вспомнил, как в начале марта в нотариальной конторе появилась Оксана. Зайонц не сразу распознал важного клиента — работал с бумагами в кабинете. Дверь приоткрыта. В приёмной Оксана беседовала с секретаршей Ирочкой:

— Я не по́няла. А шо, вторая квартира разве не мне?

— Оксана Валерьевна, сожалею, но… — Ирочка протянула клиентке копию завещания.

Оксана быстро водила глазами по листу бумаги, шмыгала носом.

— Та ну, не! Тут ерунда какая-то понаписана.

Сию минуту перед ней предстал любезнейший Рудольф Адамович: чутким ухом нотариус выхватил из разговора имя и отчество клиентки.

— Оксана Валерьевна Погорская, не так ли? Как вы здесь?

Он шагнул вперёд, подошёл ближе. Всем телом потянулся к бледным с голубыми прожилками рукам Оксаны: не то для того, чтобы пожать, не то — поцеловать. Женщина встала, брезгливо отстранилась от приторного лица. Зайонц, казалось, ничуть не смутился, даже напротив — осмелел.

— Примите мои самые глубочайшие соболезнования по случаю кончины вашего папы, — глаза нотариуса увлажнились.

Рудольф Адамович обратился к секретарю:

— Ирочка, я сам побеседую с уважаемой Оксаной Валерьевной, — поднял указательный палец вверх, — строго конфиденциально.

Нотариус подхватил Оксану под локоть с услужливостью тайской массажистки. Жестом пригласил пройти в кабинет. Усадил на вишнёвый диван честерфилд. Рядом с ним раскинуло узкие кожистые листья экзотическое дерево — цербера одолламская. Зайонц расторопно собрал со стола документы, спрятал их в сейф. Расположился напротив Оксаны, в мягком кожаном кресле, скрестил на груди пальцы холёных рук. Перед ним, на столешнице из массива дуба — бювар чёрной кожи, рядом пресс-папье, чернильница с золочёным пером, стопка бумаг, книга по нотариальному праву в дорогом переплёте. В кабинете просторно и светло. На стенах обои с рельефным оттиском в виде листов папоротника и золотыми вкраплениями потали. Окна убраны розовыми атласными портьерами. В дальнем углу мерно раскачивался блестящий латунный маятник напольных часов фабрики Густав Беккер. Обстановка кабинета разительно отличалась от классической офисной меблировки приёмной. Зайонц прочитал на лице Оксаны лёгкую растерянность. Самодовольно оттянул вниз уголки тонких губ. Предложил чай, кофе, коньяк — она ото всего отказалась. Нотариус будто бы не решался, с чего начать столь деликатное дело. Появление гражданки Украины, на следующий день после смерти её отца, стало для Зайонца неожиданностью. Сам Рудольф Адамович узнал о кончине Погорского от доверенного человека в больнице. Лечащий врач, в случае смерти Погорского, за умеренную плату, обязался направить родственников к нотариусу, сославшись на срочные обстоятельства в деле наследования. По всей видимости, Оксана появилась в больнице первая. «Плевать! Так даже лучше: с этой-то клушей, пожалуй, больше получу», — подумал Зайонц.

— Видите ли, Оксана Валерьевна, — начал он, — предположим, что ваш любимый папа…

— Тюуу… Любимый!? Бросил маму одну, с малым дитём на руках! Вот помер, туда и дорога! — лицо Оксаны искривилось, от чего горбинка на носу проявилась отчётливее, — Не жалко ни капельки!

Она презрительно смотрела на Зайонца, словно он и был её настоящим отцом. «Настрой подходящий», — мысленно оценил нотариус. Вслух продолжил:

— Пусть, так, не в этом суть. Предположим, ваш папа перед смертью составил ещё одно, новое завещание, по которому всё имущество переходит единолично вам, минуя других наследников.

— И где оно?

— Я говорю, пред-по-ло-жим…

— Та шо предполагать, если завещания нет? — Оксана начала сердиться.

Рудольф Адамович посмотрел на неё снисходительным лисьим взглядом.

— А вот что. Завещаньице-то может и составлено, да покуда лежит в ящике недвижимо, — Зайонц похлопал ладонью по столу, — ждёт, когда его внесут в электронный реестр. И времени, надо прямо сказать, на всё про всё, кот наплакал — сегодня день, и только.

— Шо ж вы ждёте? Не пойму! Вносите скорее в свой реестр!

Рудольф Адамович вздохнул про себя: «Вот дура баба, намёков совсем не понимает».

— Так ведь никакого завещания может и нет вовсе.

— Сказали бы прямо! Есть или нет? Зря голову морочит.

Оксана нахмурила широкие татуажные брови над сердитыми карими глазами. Решительно встала, направилась к выходу:

— Я лучше пойду назад до вашей девушки.

Рудольф Адамович подскочил мелким бесом. Старый паркет заскрипел под ногами. Снова усадил Оксану на диван. Примостился рядом, вполоборота. По-отечески взял её руки в свои.

— Послушайте, милая моя, умница, ведь я только хочу помочь. От чистого сердца.

— Ну так и гаварите яснее, — она раздражённо высвободила руки.

Рудольф Адамович и сам решил говорить прямо, иначе сладу не дать. Вполголоса пояснил суть предложения. За оформление завещания в пользу Оксаны нотариус просил сущую мелочь. Купить у неё одну из двух квартир за половину рыночной стоимости. Само собой, всё исключительно из добрых побуждений. Оксана казалось лопнет от возмущения.

— Та вы с ума сошли!

— Ничуть. Давайте рассуждать здраво, Оксана Валерьевна, — во-первых, другого предложения по завещанию вам уже не найти.

Рудольф Адамович предвидел такой поворот. Он словно паук раскинул паутину и теперь дожидался, когда добыча как следует увязнет.

— Во-вторых, знаете ли вы, сколько встанет содержание квартиры столь высокого класса?

— Догадываюсь.

— Правильно догадываетесь, милая моя, дорого! — Зайонц надменно усмехнулся, — Насколько понимаю постоянного дохода у вас пока нет?

Оксана опустила густые телячьи ресницы. Положение и впрямь было незавидное: ни денег, ни жилья, ни работы. Она сидела на краю дивана подавшись грудью вперёд. Длинные чёрные волосы откинуты за белоснежные плечи. Подбородок приподнят. Пухлые губы поджаты. Глаза сверкают.

— Сдам квартирантам или продам, но уж не за такие гроши!

Рудольф Адамович всплеснул руками. В изумлении приподнял брови.

— О, дорогая, пустое! Всё не так просто, поверьте моему опыту — выгодную сделку ищут годами.

Нотариус выдержал паузу. Во взгляде клиентки читалось сомнение.

— И потом, какие же гроши? Помилуйте, Оксана Валерьевна, красавица.

Зайонц взял в руки смартфон, набрал на калькуляторе сумму, показал экран:

— Как видите, не мало.

— Прибавьте до восьмидесяти процентов — тогда сгаваримся.

— Только из глубочайшего уважения и сочувствия к вам, пятьдесят пять, и ни процентом больше.

Оксана вскочила с дивана, откинула волосы. Кончиками они скользнули по лицу нотариуса, так, что тот едва не чихнул.

— Прощайте, — клиентка решительно направилась к выходу, хлопнула дверью.

Несколько секунд Рудольф Адамович размышлял, не стоит ли догнать? С другой стороны, может второй наследник окажется сговорчивее? Оксана вернулась сама:

— Я согласна на ваши условия, но двадцать процентов задатка — прямо сейчас.

— Десять, — нотариус сладко улыбнулся, — по рукам!

Глава 5. Первое свидание.

В городском парке вдоль дорожек — брусчатые скамейки с витиеватыми чугунными ножками. Макс присел. Откинулся на ребристую спинку, потом нетерпеливо подался вперёд, подпёр кулаками подбородок. «Что, если посмеялась? Вдруг не придёт?» Янтарные лучи пробивались сквозь густые кроны, рисовали на асфальте живой гризайль света и тени. Старые липы благоухали медовым цветом. Рядом с Максом — букет из трёх английских роз. Он искоса взглянул на цветы, будто бы опасался, что их уведут из-под носа, поправил скрипучую слюдяную обёртку. На соседней скамейке сидела пожилая пара. Костлявый старичок что-то неразборчиво говорил, потряхивал седой бородкой. Собеседница добродушно улыбалась морщинистым лицом. Мимо прошли мама с дочкой. Девочка в пёстром хлопковом платье, на роликовых коньках. Тянула за собой пухлую руку, старалась объезжать неровности. Тучная женщина безвольно брела следом, склонив голову над экраном телефона.

Макс, сколько себя помнил, до дрожи в коленках робел перед красивыми девушками. Когда повзрослел, стало немного легче: изрядная порция алкоголя помогала побороть смущение. Самый первый раз влюбился в детском саду. Настя — девочка, похожая на восковую куклу — хрупкая с большими глазами, длинными светлыми волосами и тонкой прозрачной кожей, сквозь которую виднелись ветвистые голубые жилки на висках. Он представлял, что однажды превратится в белого лебедя и унесёт девочку на длинной шее далеко-далеко в сказочные края. Когда подрос, втюрился, как говорили ребята, в одноклассницу. На уроках Кристина сидела впереди него — руки сложены на парте, спина прямо. Макс подолгу гладил взглядом её смуглую шею, аккуратные маленькие ушки, тугую широкую косу. На переменах за косу дёргал. Позже, в девятом классе, страдал по девушке на два года старше. Он так и не узнал, как её зовут, но решил, что, должно быть, Алёной или — Олей. Перед сном, лёжа в кровати, грезил о тонких чертах лица, зелёных глубоких глазах, сладких губах, живо представлял её огненно-медные волосы. Мучительное томление нарастало внутри, растекалось жаром, рдело в щеках, пульсировало в мельчайших сосудах тела, захватывало каждую клеточку, доводило до исступления, пока, наконец, не выплёскивалось блаженством. В студенчестве встречался с Надей. Большегрудая, с детским лицом, смеющимися глазами и звонким голосом — такой она запомнилась. Девушка училась на курс младше, на гуманитарном факультете. Обожала шумные компании, ночные клубы, танцы — любой движ. В один не очень прекрасный день, после того, как завалила очередную сессию, Надя вернулась к родителям, в посёлок городского типа Вострехово. Макс первое время скучал, звонил каждый день. Потом, незаметно, чувства сошли на нет, сами собой угасли. Год спустя, на последнем курсе, Макс нашёл подработку в вычислительном центре при университете, да так и остался там после защиты диплома. Однажды на корпоративе коллега пригласила танцевать белый танец. Макс неуклюже переставлял ноги, смущался. Юля вела, поглядывала лукавым женским взглядом. Макс невольно потянул носом возле её уха. Жасминовые духи смешались с мускусным ароматом разгоряченного молодого тела. Юля звонко расхохоталась, от щекотки поджала голову к плечу. Макс смутился ещё больше. В конце вечера вызвался проводить. У самого подъезда она сказала: «Дальше нельзя. Муж». Макс набрался смелости, хотел поцеловать, но Юля отстранила горячие губы указательным пальцем. Потом несколько месяцев держала Макса на расстоянии вытянутой руки. Флиртовала, вертела хвостом. Не подпускала слишком близко, но и не отпускала далеко, подпитывала надежду. В конце концов, Макс понял, что ему крутят мозги и поставил жирную точку в отношениях.

На скамейке в парке он ждал Алину. Беспокойно вглядывался в силуэты прохожих. Время тянулось неспешно, как смола под летним солнцем.

— Давно скучаешь, Ромео?

Алина подсела рядом легко, будто упало пёрышко. Посмотрела ласково, весело. По-девичьи подобрала за ушко прядь льняных волос. «Всё-таки не заметил, как припорхнула, даже встать не успел».

— Минут пятнадцать дышу свежим воздухом, — Ромео протянул цветы.

— Красивые, — помедлила, — если честно, не люблю бледно-розовый.

— Не понравились? — глаза у Макса поникли, как у побитой собаки.

— Не парься, говорю же, красивые, — легонько толкнула локтем в бок, — а пахнут как, ммм…

— Думал девушкам нравится розовый, — Макс с обречённым видом манерно вздохнул.

— Знаешь, — Алина на мгновение зажмурила глаза, — каждый человек имеет свой цвет.

— Вообще, да: европейцы — белые, азиаты — жёлтые, африканцы — чёрные, — уголки рта у Макса подались вверх, — ещё голубые есть.

— Не то, дурачок, — Алина мягко хлопнула ладошкой по его бедру, залилась колокольчиком, — совсем не то.

Люди бывают добрые, озлобленные, ранимые, нежные, грубые, безрассудные, капризные, серьёзные, и ещё бог весть какие. Добавь сюда для каждого свой цвет. Мама у меня мягкая — оранжевая. Бабушка ласковая, немного суетливая, она — сиреневая. Папа, тёплый — бежевый. В универе есть пучеглазая преподавательница по римскому праву, прозвище у неё — жаба. Вот она как раз — бледно-розовая.

— Постой, если жаба — должна быть зелёной! Разве нет?

— Нет! Нежно-зелёный — ты, цвета молодой майской поросли.

— Вот уж спасибо! Буду знать! — Макс осклабился, — А ты сама?

— Вот и скажи мне, со стороны виднее.

— Морская бирюза или небесная лазурь — выбирай, что по душе.

Алина одобрительно кивнула — значит суть верно ухватил.

Послеполуденный зной просочился с улиц города в парк, душным жаром дышала земля. Тополиный пух сбился в невесомую сухую пену вдоль дорожек, стелился, цеплялся за трещины в асфальте, за взломавшие его прочную броню корни деревьев. Решили пойти к набережной. Возле скамейки с пожилой парой Алина остановилась, посмотрела сначала на цветы в руках, потом на Макса. Подала розы женщине. Старушка расцвела, залучилась морщинками. Не хотела принимать подарок, но Макс настоял.

На набережной — солнечно, с реки приятно обдавал влажный ветер. Художник продавал акварель. Рядом мольберт с эскизом девушки, палитра, кисти, тюбики краски. Бегали наперегонки, кричали дети. Продавец глиняных свистулек курлыкал окариной: зазывал покупателей. Пахло попкорном и сладкой ватой. На небольшом пятачке прохожие выстроились полукругом. За ними на раскладном стуле, зажав гитару, сидел нога на ногу человек. Волнистые русые волосы ниже плеч, жилетка на голое тело, потёртые джинсы, ноги в остроносых кожаных сапогах. Из усилителя струились звуки фламенко. Перед ним на брусчатке — гитарный кофр с qr-кодом на откинутой крышке. Внутри несколько бумажных купюр, мелочь. Пальцы с длинными ногтями то нежно перебирали струны, то неистово били по ним, переходили с шага на рысь, потом срывались в карьер. В запале он закрыл глаза. Длинная чёлка сползла на вспотевшее, напряжённое лицо. Алина стояла, как завороженная. Макс, наоборот, почти не слушал. Думал о том, что осталось всего-навсего триста рублей до получки — даже на кино не хватит, не говоря о кафе или прогулке на теплоходе. «Кроме того, пять тысяч задолжал. Плохо быть нищебродом, особенно, если нравится девушка из обеспеченной семьи». Макс беспокойно оглянулся по сторонам: ещё в парке возникло странное чувство, что за ними следят. Когда оборачивался, непременно замечал поодаль худощавого молодого человека в очках. Он то покупал мороженое, то рассматривал товары в лавках уличных торговцев или просто говорил по телефону, но неотступно следовал по пятам. Хотя в провинциальном городе такие совпадения вполне вероятны, всё равно стало как-то не по себе.

Гитарист окончил играть, жадно, большими глотками принялся пить из пластиковой бутылки. Острый кадык его ходил по небритому горлу, как поршень, проталкивающий воду. Публика аплодировала. Алина навела камеру телефона на qr-код, перевела пятьсот рублей. Макс, чтобы не показаться скрягой, тоже скинул. Двести.

Шли вдоль набережной, болтали. Очкарик на какое-то время отстал. Возле аттракциона «волшебное кольцо», вокруг стола с винными бутылками, сгрудились подвыпившие работяги: шумели, смеялись, хлопали друг дружку по плечу. Лопоухий паренёк держал в руках удочку. За сто рублей предлагал простакам испытать удачу, ухмылялся. На конце толстой лески вместо крючка — кольцо. Паренёк, раз за разом, ловко накидывал его на горлышко. Пузатый человек с красным лицом пролез к столу, махнул рукой: «Эх, давай ещё раз!» Взял в руки удочку, засопел волосатыми ноздрями, но как ни старался, упрямое кольцо не хотело влезать на бутылку — магическим образом соскальзывало, будто намасленное. С досады плюнул, отошёл в сторону.

— Пойду тоже попробую! — Макс шагнул к столу.

— Это же лохотрон, разве не видишь? — Алина наморщила носик, — Куда только полиция смотрит?

— А я секрет знаю, — весело подмигнул.

Макс протиснулся сквозь толпу, источавшую кислый запах пота. Взял в руки удочку, притянул кольцо к груди, прощупал, нашёл в чём подвох — утолщение с одного края. Передёрнул — сместил центр тяжести. Лопоухий скривил лицо, ничего не сказал — засёк время. Макс сосредоточился, навёл удочку на бутылку. Кольцо плясало, билось о тёмно-зелёное стекло, потом остановилось, слегка подрагивало. Макс задержал дыхание, чтобы не сбить руку. Движением от себя ловко подсёк, заарканил. Аккуратно потянул вверх — бутылка повисла в воздухе. Работяги весело загудели, хлопали Макса по спине, смеялись, поздравляли. Лопоухий скис, хотел запретить Максу играть дальше, но мужики вступились. Макс повторил фокус ещё несколько раз, пока лопоухий не объявил: «На сегодня игра закончена, приходите завтра». Выигрыш в три тысячи Макс взял деньгами. Алина стояла в стороне, беззвучно хлопала в ладоши, смеялась: «Молодец, побил врага его же оружием». В глазах её сверкали искорки детского восторга. Макс залюбовался, глядя на её тонкие руки, хрупкую шею, нежные очертания лица.

— Жди тут, я сейчас!

— Ты куда собрался?

— Увидишь! Я скоро! Обещаешь?

Он убежал, не дожидаясь ответа. Через несколько минут вернулся с букетом из пятнадцати голубых в белых прожилках тюльпанов: «На этот раз угадал?» Алина кивнула, глаза у неё блестели.

День клонился к концу. Макс проводил Алину до подъезда: она жила на другом берегу реки. Прощаясь долго смотрел, словно художник старался запомнить мельчайшие детали образа. Алина смутилась: «Ну, давай, завтра спишемся!» Чмокнула Макса в щеку и упорхнула так же внезапно, как появилась на скамейке в парке. Макс с блаженной улыбкой потрогал место поцелуя. Едва ли он успел сделать несколько шагов, как кто-то набросился сзади, повис на шее, старался задушить, громко кряхтел. Макс на короткое время впал в ступор, безуспешно пытался освободить горло. Сзади слышался сдавленный голос: «Ненавижу, придушу сволочь!» Макс несколько раз ударил локтем назад. Когда хватка ослабла, он смог вывернуться и положить нападавшего на лопатки. Сел сверху, замахнулся, чтобы ударить — кулак застыл в воздухе. На асфальте, с подбитым глазом, лежал тот самый очкарик. Тонкими детскими руками он безвольно ударял Макса, куда мог дотянуться, всхлипывал: «Я же… Я же люблю её, а тут ты, гад! Ну кто тебя звал?» Макс дивился, откуда в таком маленьком человечке взялось столько силы. С перепугу подумал, что борется с амбалом, а тут чуть не дистрофик. Макс усмехнулся, прижал его руки к асфальту: «Успокойся, и я тебя отпущу». Очкарик затих, только изредка шмыгал носом. Макс слез с него, подобрал разбитые очки, положил в карман помятого пиджака, помог встать.

— Ну, ты как? Чуть не убил меня, чудак.

Очкарик опустил глаза. Попытался приставить на место оторванный по плечо рукав:

— Ты это. Извини…

— Да ладно, Отелло, всё понимаю. И ты меня пойми, тут дело такое: каждый сам за себя.

Очкарик молча кивнул, протянул руку: «Мир?»

Глава 6. Капкан.

Раскалённый солнечный шар показался в бреши между высоток, заревом залил перистые облака. В открытое окно сладкой патокой сочилось июньское утро, влажно дышало родниковой прохладой сонных улиц. Занавески лениво колыхались, не в силах сдержать наступление нового дня. На карнизе за окном ворковали голуби. Макс в полудрёме затащил озябшую ногу под одеяло, сладко потянулся, зевнул. Прозвенел будильник. На экране смартфона всплыло сердечко — доброе утро от Алины. Уголки рта его едва заметно подались вверх. Последние несколько дней Макс размышлял над тем, что для человека — счастье, а сейчас простая мысль нежданно прилетела из темноты подсознания, как мотылёк на тёплый свет лампы: счастье — когда тебя любят. Он помедлил, потом со сладким удовлетворением про себя добавил: «…и когда любишь ты». Захотелось побежать, расцеловать всех и каждого, обнять сонный мир, и самому окунуться в его горячие объятия. Если подумать, в сущности, плохих людей нет: есть несчастные, обделённые судьбой, возможно и вовсе по-настоящему никого в жизни не любившие. Вспомнился давнишний разговор с начальником. Александр был старше на десять лет, и его слово значило много, насколько это вообще возможно. Сам он относился к Максу по-отечески благосклонно, но не кичился ни опытом, ни знаниями, держался на равных. При всём прочем, он был человеком достаточно жёстким и даже авторитарным, с аналитическим складом ума.

К Максу он подсознательно тянулся, как к своей абсолютной противоположности, но не для того, чтобы победить и растоптать, а напротив, защитить. Покровительство — удел сильных.

Макс в тот день окончательно порвал с Юлей и выглядел мрачнее тучи. Александр утешал его в свойственной манере, без сантиментов, упирая на логику и здравый рассудок. Среди прочего, он сказал, что никакой любви нет — всё выдумки и глупость, которая мешает людям жить, только и всего. Макс не сразу, но принял эту спорную истину, нашёл в ней успокоение, и ему стало легче. Теперь же, все доводы Александра казались смехотворными.

Макс встал, откинул в стороны шторы — комната в пятнадцать квадратных метров наполнилась янтарным светом. Жирные голуби сорвались с места, шумно захлопали крыльями. Спираль электрической плитки накалилась до красна. Через пару минут в сковородке лениво клокотала глазунья. Чайник на подставке сердито заходил в стороны, выпустил энергичную струю пара. Макс достал из пакета забусевшую четвертинку дарницкого, вырезал из середины чистый от налёта плесени ломоть, поднёс кусок к носу и вдохнул кисловатый запах несвежего хлеба: «Другого нет». Он в два счёта умял яичницу, запил крепким чаем. Запрыгнул в джинсы, натянул рубашку поло и выскочил на лестничную клетку. В подъезде нос к носу столкнулся с Праховой. Серое лицо её осунулось, черты заострились, под глазами синюшные круги. Казалось, за последнее время она постарела лет на десять.

— Здрасте, Маргарита Николаевна! Как у Саньки дела?

— А, Максим, здравствуйте, — поблекшими глазами она смотрела сквозь собеседника, — да какие могут быть дела? Лежит, не встаёт. Как взглянет, так вот здесь защемит, — она прижала ладонь к груди и сжала сухие пальцы в кулак.

Безжизненный голос Праховой звучал на минорной ноте, безразлично, словно та была смертельно больна. Казалось, женщина пролила все слёзы и теперь душа её покрылась потрескавшейся сухой коркой, как русло пересохшей реки. Прахова сетовала, что собранных денег хватит разве на первое время, купить инвалидную коляску. Пеняла, что приходил старший Зайонц, предлагал заключить мировую. Набрался наглости, ставил нелепые, возмутительные условия. Какие именно, она не сказала. Старик Прахов не на шутку рассвирепел, едва не сцепился с нотариусом — на силу удалось угомонить. Прахов так разволновался, что ему сделалось плохо с сердцем, и даже пришлось вызывать скорую, но, слава богу, обошлось. Она говорила и говорила, без умолку, с монотонностью заводной куклы. Макс торопился на работу. Он не дослушал, вежливо прервал. На бегу пообещал навестить Саньку в больнице. Макс спустился вниз по гулким ступеням бетонной лестницы, вышел во двор, быстрым шагом направился к автобусной остановке. Вдруг ему стало безгранично стыдно за своё счастье перед лицом чужой беды. Нет, мальчика надо и правда проведать, теперь уже решено совершенно точно.

На пороге рабочего кабинета Медведь, вместо приветствия, встретил новостью: «В Японии на корпорацию AMD приходится шестьдесят восемь и девять десятых процента продаж микропроцессоров». Миша оторвался от монитора, повернул к Максу сдобное лицо и выжидательно посмотрел. Пухлые щёки его покрывал неровными пятнами нежный розовый румянец, маковка широкого носа отсвечивала жирным блеском. Выглядел он так, словно только что пробежал стометровку и в качестве вознаграждения слопал котлету в тесте из студенческой столовой. Однако никаких пирожков Миша не ел, потому что сидел на очередной диете, о чём свидетельствовали лежащие на столе кукурузные хлебцы и открытая бутылка кислого айрана, от одного вида которого Макса начинало подташнивать.

— Замечательно,и что мне с этой информацией теперь делать?

— А вот! Неизвестно! Тебе ручка для пятилитровки под воду не нужна ли?

Медведь открыл ящик тумбочки и показал отпечатанные на принтере разноцветные пластиковые ручки.

— Не бериииии, — протянул блеющим тенорком Исхаков.

— Чего это не брать? Тем более по смешной цене: сто пятьдесят рублей за штуку, двести пятьдесят за пару.

— Они токсичные, прааавда. Формальдегидом отравишься и привет.

Исхаков мрачно рассмеялся, как старый филин, закатил глаза, скрестив руки на груди. Миша побледнел, наморщил гребёнкой лоб. Лающим голосом он продолжал:

— Чушь! Не слушай его, нет там никакого формальдегида. Ну, берёшь?

Макс отрицательно помотал головой, но Медведь не унимался.

— Не нужны ручки, так возьми хотя бы кубик-рубик за триста.

— У него же все грани зелёные!

— Ерунда! Раскрасишь, а я тебе скидку сделаю.

— Спасибо, но мне ни к чему.

— Зря! Ну, как знаешь, а надо, так ведь и на заказ могу чего напечатать.

В разговор вклинился вкрадчивый голос:

— Добрый день, господа! Я ищу Максима Сергеевича Романова.

В дверях стоял широкоплечий приземистый человек казённого вида, в замшевом жакете и джинсах. Под мышкой он держал кожаную папку. Незнакомец вошёл тихо, как кот, так, что никто не заметил. Из-под густых чёрных бровей его выглядывали юркие угольки смеющихся карих глаз, которые, казалось, пронизывают всё вокруг невидимыми лучами. Внутри у Макса похолодело, он шагнул навстречу распахнутым красным корочкам. На фотографии удостоверения безошибочно угадывался тот же незнакомец, только в форме, с капитанскими погонами на плечах. Исхаков притих, по обыкновению, втянул поглубже голову. Медведь хмыкнул, безучастно уткнулся в монитор.

Пётр Кириллович представился работником следственного комитета. Притворно любезным тоном он предложил Максу выйти, чтобы беседовать с глазу на глаз.

— Вы, наверное, догадываетесь, по какому я делу? — начал издалека следователь, когда они приблизились к курилке, стоявшей особняком во дворе университета, — присядем.

Говорил он на полуулыбке, словно вот-вот расхохочется. Пётр Кириллович услужливо по-хозяйски указал на скамейку, как если бы она располагалась в его частном имении. Усевшись нога на ногу, следователь закурил коричневую сигарету, с облегчением выдохнул струю сладкого карамельного дыма и пристально посмотрел в глаза, ожидая ответа. На ум Максу приходила только нелепая драка с очкариком, но он сразу же отмёл её, как что-то малозначительное: не может ведь целого следователя следственного комитета заинтересовать дурацкий синяк под глазом неудачливого влюблённого. С другой стороны, будь что-то серьезное, вероятно вызывали бы повесткой: значит, нечего беспокоиться. Крайне неприятный тип, чёрт его дери.

— Нет, — наконец, выдавил из себя Макс, — не догадываюсь.

Пётр Кириллович снисходительно улыбнулся.

— По делу гражданина Зайонца, сбившего мальчика, открылись некоторые обстоятельства, а вы как свидетель…

— Но я ведь уже дал показания. Всё что видел — сообщил.

— А вы как свидетель, могли бы пролить свет на некоторые обстоятельства и тем самым помочь следствию.

— Пожалуйста, только не понимаю, что тут ещё можно пролить. Всё и так ясно, как божий день: мальчика на пешеходном переходе сбил обдолбанный мажор.

— Максим Сергеевич, не разбрасывайтесь так легко словами. Иногда бывает очень просто ошибиться, не докопавшись до сути.

Так вот, есть все основания полагать, что водитель в момент происшествия не был пьян, а находился в состоянии глубочайшего аффекта, возникшего по личным обстоятельствам. Любовная драма, знаете ли. А вот в крови мальчика, как это ни ужасно звучит, обнаружены следы алкоголя. Вам известно, что он нёс в пакете пиво?

Макса как обухом по голове ударили, он лишь помотал головой в стороны. Следователь манерно вздохнул и продолжал.

— Вот скажите мне, уважаемый Максим Сергеевич, может вы заметили в поведении мальчика какие-то странности? Ведь он из неблагополучной семьи, не так ли?

— Да вы с ума сошли, он же ребёнок! Я его сто лет знаю, ничего такого за ним никогда не водилось! И что же это получается, по-вашему, Санька сам во всём виноват?

— Ну, вот опять горячитесь. Ведь я потому и спрашиваю, что вы хорошо знаете мальчика и его родителей. Кто прав, кто виноват — определит суд, а нам нужно помочь ему докопаться до истины, достоверно установить все обстоятельства дела. Здесь самые маленькие нюансы могут иметь решающее значение.

Пётр Кириллович снова приторно улыбнулся, словно бы он знал про собеседника какой-то потаённый секрет. Максу стало не по себе. Он решительно встал с намерением уйти прочь.

— Ничего такого я не заметил, Санька вёл себя вполне адекватно, правил дорожного движения не нарушал. До свидания!

Он уже отвернулся и даже ступил пару шагов, как услышал позади себя:

— Максим Сергеевич, чуть не забыл, — следователь звучно хлопнул себя ладонью по лбу и продолжал елейным голосом, — у меня же к вам ещё одно дело. Присядьте на минуточку.

Макс нехотя вернулся. Дурное предчувствие закралось в душу, сердце его тяжело и медленно билось, как молот о наковальню, гулко отдаваясь в висках.

— Вам должно быть хорошо известен гражданин Эдельман, Эдуард Яковлевич?

— Не знакомы, — сипло, почти шёпотом произнёс Макс.

— Ну как же?! А вот Эдуард Яковлевич, в своём заявлении утверждает, что вы нанесли ему лёгкие телесные повреждения на почве национальной неприязни. Статья сто пятнадцатая УК РФ, часть вторая : карается ограничением свободы и принудительными работами на срок до двух лет.

Следователь ласково погладил чёрную кожаную папку, лежавшую рядом на скамейке.

— Бред! Если это тот очкарик, то он сам же меня подкараулил и напал исподтишка.

— Эдуард Яковлевич утверждает обратное, да и свидетели нашлись, видели из окна вашу потасовку.

Пётр Кириллович обхватил коленко сплетёнными пальцами рук, подался в сторону Макса. Улыбка стёрлась с его лица, он продолжил доверительным тоном.

— Знаете, ведь это не моя прямая юрисдикция, но, поверьте ваша судьба, по-человечески, мне глубоко не безразлична.

— Я уже догадался.

— Напрасно иронизируете. А Эдуард Яковлевич, он же из приличной, уважаемой семьи, и я мог бы содействовать примирению, без далеко идущих для вас последствий.

— Чего вы хотите? — Макс взял себя в руки. Он говорил медленно, со злостью.

— Помилуйте, Максим Сергеевич, дорогой, лично я ничего не хочу. Хотите, вероятно, вы, а именно: выйти из этой щекотливой, как ни крути, ситуации. Угадал?

— Что я должен делать?

— Вот это серьёзный разговор.

Пётр Кириллович откинулся на спинку скамейки, порылся во внутреннем кармане жакета, достал визитную карточку.

— Вот, держите. Как только вспомните в мельчайших деталях все обстоятельства злосчастной аварии, и будете готовы давать показания, звоните. Зайдёте ко мне, заодно и ваше дело обсудим. Не торопитесь, обдумайте всё обстоятельно — даю вам два дня. И помните, нам нужна только истина!

Макс, опустив глаза, кивнул. «Попался, дурак. Приняли в оборот!» Вслух он ничего не ответил, только неохотно пожал мягкую руку следователя.

Глава 7. Великий комбинатор.

Макс пришёл в Шашлычный двор под вечер. Городские липы лениво шелестели круглыми листьями. Ласточки с тонким писком наперегонки пикировали вдоль улиц, похожие на тёмные наконечники диковинных стрел. Дирижёр сидел на летней веранде в полном одиночестве. Перед ним недопитая кружка пива. На мутных стенках её налип налёт просохшей пены. Олег взболтал содержимое и сделал долгий глоток. Волосы у Олега всклокочены, подвижный острый кадык покрыт чёрными иголками щетины, края век воспалены. В глазах его играл нездоровый бесноватый огонёк. По всему видно, что минувшей ночью человек не спал, но усталость всё же пока его не брала. С нетерпением, порывисто, Дирижёр наклонился к Максу. Опёршись локтями о столешницу, затараторил приглушенным баском.

— Вчера второй суд прошёл. Всё кончено, проиграл в пух и прах! Но это ещё не финал трагедии, пусть оченно не радуются раньше времени.

— Чего задумал, бро? Смотри, дров наломаешь!

Олег словно не слышал.

— Но каково ж, а!? Как всё быстро, да ловко провернули! Жульё! Я то, наивный, думал, что годами судиться будем, — Дирижёр нервно хихикнул.

Максу стало неуютно, как бывает в компании с душевнобольным, от которого не знаешь, чего ожидать. Он невольно покосился на тупоносый нож и вилку в грязной тарелке справа от Олега. Муха на краю тарелки тщательно чистила передними лапками голову, которая, казалось, вот-вот оторвётся от такого усердия и упадёт в жирную томатную лужу. Олег уловил настрой друга, заговорил спокойнее.

— Да не переживааай, не тронулся я умом. Вон, закажи себе что-нибудь почавкать, — наотлёт он повёл рукой в сторону официантки, — а уж потом потолкуем о деле.

— Что ж ты так набрался, пират?

Надя подала меню, тревожно посмотрела Максу в глаза. Он едва заметно кивнул: мол, всё в порядке — ситуация под контролем.

На самом деле причина беспокоиться у Макса имелась, и вполне весомая.

***

На начальных курсах универа высшую математику у них с Олегом преподавал профессор Герольд Анатольевич Крюгер, немец, родом откуда-то с Поволжья. По понятной причине, в студенческой среде к нему намертво прилипла кличка от имени героя фильма ужасов. Профессор Крюгер прослыл педантом, эксцентричным чудаком и человеком устоявшихся ритуалов. Низенького роста крепкий старичок, войдя в аудиторию, он доставал из серебряного портсигара проспиртованную тряпочку, заботливо протирал сначала руки, затем стол и стул. Только потом он присаживался и неспешно начинал. На практических занятиях Крюгер требовал от аудитории полнейшего внимания. Стоило лишь беспечному студенту отвлечься и потерять ход мысли, как непременно тот попадал в просак. Вызвав жертву к доске, профессор начинал с шуточного вопроса:

— Господин Романов, вы член какой партии?

Единственно верным ответом было — ЛДПР, так как все прочие политические партии профессор, мягко сказать, презирал. Если студент по незнанию отвечал не правильно, профессор отпускал едкое замечание:

— В таком случае, вы не господин, а просто — член.

Потом он распоряжался:

— Берите в руки мел! Стучите!

Герольд Анатольевич больше всего уважал в студентах умение быстро решать математические задачи. Профессор мог в любой момент вызвать к доске, передать мел из одних рук в другие, и лишь всеобщее сочувствие вызывал, кто в тот момент зазевался.

— Врубаетесь? — строго спрашивал Крюгер.

И тогда хочешь, не хочешь, а приходилось врубаться.

Не раз и Макс и Олег попадали в его лапы. В тех редких случаях, когда удавалось ответить достойно, Крюгер повторно награждал студента почётным званием — господин, и отправлял на место, но чаще всего происходило иначе.

— Плохо, очень, плохо, член партии Романов, — говаривал Крюгер и пририсовывал жирный минус напротив фамилии Макса, — Скажите, а вы выпили бы бутылку водки залпом?

— Конечно! — бравурно парировал Макс.

— Да какая водка, если вы трезвый городите на доске такую околесицу!

Или же:

— Вот вам простенькая задачка и шанс исправиться. Имеем треугольник, на одной вершине которого сидит таракан, на другой вершине — капля мёда, а на третьей — отрава. Вопрос: какова вероятность, что таракан поползёт к лакомству?

— Один к двум, — довольный собой отвечал Олег.

— А вот и не верно! — жёлтое морщинистое лицо старика расплывалось в ехидной улыбочке, — вероятность равна единице. Вы конечно же спросите меня, почему? Да потому, что таракан не такой остолоп, как вы! На экзамене за такое выступление я непременно поставлю — кык! (так профессор называл отметку неуд). Садитесь, Олег Саммуилович.

Ниже прозвища Саммуилович в ранжире профессора падать было уже некуда. Так Крюгер величал всех нерадивых, по его мнению, студентов кафедры автоматизации технологических процессов, где заведующим состоял Саммуил Лазаревич Большов, которого математик на дух не переносил. Вообще, Герольд Анатольевич судил не только об успеваемости, но и о личных качествах студентов по-математически просто: открывал журнал, приставлял деревянную линейку к нужной фамилии и внимательно рассматривал клеточки на жёлтой бумаге сквозь линзы очков в роговой оправе. Количество плюсов и минусов, которые заработал интересовавший субъект, определяли его дальнейшую судьбу. На основании такой нехитрой статистики в конце семестра Крюгер объявлял сколько и каких оценок он планирует поставить на предстоящем экзамене, чем приводил желторотых первокурсников в замешательство. Одевался профессор временами броско, временами достаточно просто: всё зависело от настроения. Повседневный его костюм состоял из потёртых кожаных ботинок, шевиотовых штанов без стрелочек, сапфирового цвета пиджака и ядовито-жёлтого галстука-бабочки. Такой петушиный наряд свидетельствовал о хорошем расположении духа. В противовес ему, пастельные тона в одежде не сулили для студентов ничего доброго. Одним словом, если завидел на профессоре бежевый пиджак в коричневую клетку и серый ворот водолазки, тут уж лучше и не суйся.

То и дело во время сессии, на информационном стенде кафедры высшей математики неизвестно откуда появлялась распечатка с изображением профессора в образе Фредди Крюгера в шляпе и с растопыренной пятернёй острых, как бритва, пальцев-ножей. Портрет обычно венчала надпись, одна другой оригинальнее.

«Оставь надежду шедший на экзамен всяк,

Хоть будь во лбу твоём семь пядей без прикрас.

Всё тлен и суета, а вечен только мрак.

Квадратный корень Крюгер силой извлечёт из нас».

Герольд Анатольевич, завидев гнусный пасквиль, старался как можно скорее его уничтожить. Низкий рост математика не позволял свободно дотянуться до треклятой бумажки, тогда он вставал на цыпочки, судорожно тянулся вдоль стены, или подпрыгивал в надежде ухватить листовку рукой. Остатки белёсого пуха по бокам лысины беспомощно колыхались, Крюгер надсадно кряхтел. Наконец, заполучив распечатку, профессор рвал её в мелкие кусочки и неистово втаптывал в скрипучий паркетный пол. Ноздри его в бешенстве раздувались, как у быка при виде тореро, а лицо и глянцевую плешь накрывала густо-бордовая волна гнева. Тщетно преподаватели и лаборанты пытались убедить профессора не принимать к сердцу студенческие выходки. Герольд Анатольевич, положив таблетку валидола под язык, соглашался с доводами коллег, но в следующий раз всё повторялось по новой. Студенты приходили и уходили, а традиция сохранялась и, казалось, жила сама по себе, так что Герольд Анатольевич даже бросил вычислять хулиганов — уж слишком многим он перешёл дорогу.

Перед началом экзамена профессор ровными рядами раскладывал на столе картонные карточки с вопросами. Задача экзаменуемого состояла в том, чтобы одновременно и строго параллельно поверхности стола поднять два билета. Если студент вытаскивал билеты последовательно, один за другим, Крюгер без разговоров отправлял недотёпу на переэкзаменовку. Разложив карточки, Герольд Анатольевич уходил на кафедру за ведомостью, тогда в распоряжении отчаянных смельчаков появлялось несколько минут, чтобы подсмотреть расположение подходящего вопроса. Ответы принимались исключительно на специальных листах, которые профессор старательно изготавливал из старых обоев. Писать, разумеется, следовало на оборотной стороне, шероховатой, пожелтевшей от времени. Таким образом Крюгер боролся с хитрецами, которые норовили подсунуть крокодила, то есть заранее подготовленный ответ. Рисунок обоев повторялся редко, так что оставалось только гадать, откуда у математика взялась столь богатая коллекция. Кто-то из студентов пустил пулю: дескать во времена всеобщего дефицита жена Крюгера работала на обойной фабрике и даже продавала из-под полы неучтёнку, но как обстояли дела на самом деле никто доподлинно не знал.

Отношения с Герольдом Анатольевичем у друзей не заладились с первого дня знакомства. Однако худо-бедно, но они держались на плаву. Так продолжалось вплоть до финального экзамена по высшей математике, когда свобода от унижений сумасбродного профессора показалась перед носом, поманила прельстительной улыбкой и тут же капризно махнула голубым платочком. Спустя время Макс прокручивал в голове события тех дней, и на ум не приходило иного определения произошедшему, иначе, как — бредовый сон. Начиналось всё, на первый взгляд, достаточно безобидно. На консультации, которую по традиции проводили перед экзаменом в большой аудитории, Крюгер напутствовал студентов тирадой. Общий смысл её сводился к тому, как прекрасна и лаконична математика — царица всех наук.

— И запомните слова классика, — патетически завершил речь профессор,— в человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли.

Тут словно сам чёрт дёрнул Олега за язык. Звонким басом он негромко добавил:

— И фамилия.

Среди гробовой тишины амфитеатра его услышала, вероятно, даже старая университетская мышь в деревянном подполе. Ситуацию усугубляло то, что над столь тонкой шуткой от души рассмеялся один лишь Макс, сидевший рядышком. Остальные студенты хихикали едва заметно, уткнувшись в конспекты. Лицо Крюгера сделалось кипенно белым, на несколько секунд математик потерял дар речи. Только утром он сорвал со стены очередную студенческую поделку и едва успел отойти от приступа пароксизма. Бледно-лиловые губы профессора нервно подрагивали, налитые кровью глаза злобно сверлили Олега. Без сомнения, Герольд Анатольевич лицезрел живое воплощение многолетних насмешек.

— Вы, оба! На экзамен можете не являться!

Крюгер ткнул острым концом указки по направлению товарищей, словно накладывал на них страшное заклятье.

По первости, ни Макс, ни Олег не придали большого значения случившемуся: узнай их близорукий профессор, как пить дать назвал бы пофамильно, да и пометку в журнале непременно сделал, а значит, и переживать нечего. Однако, если после первой неудачной попытки сдать экзамен ещё теплилась какая-то надежда, после второй стало понятно, что профессор совершенно точно затаил обиду и жаждет крови. Не помогли даже извинения. После третьего захода, перед друзьями открылась вполне реальная перспектива начать карьеру на поприще военной службы. Отчаяние овладело Максом. Олег же казался одержимым маниакальной идеей проучить зловредного профессора, и уж только потом, со спокойной душой, отбыть в армию. Он предлагал Максу разнообразные варианты мести, один другого гениальнее — прожужжал все уши, как навозная муха. Сначала Олег задумал проколоть колёса на машине Крюгера, да вот незадача — старик ездил на автобусе. Потом предлагал пропитать снотворным салфетку, которой математик протирает стол, но, как оказалось, безопасную дозировку хлороформа рассчитать крайне сложно, да и подобраться к серебряному портсигару не так-то просто. Идею со слабительным в еду Дирижёр также отмёл: профессор, крайне щепетильный в вопросах питания, не обедал в столовой и не принимал подарков. Наконец, Олег вспомнил, что у Крюгера жуткая аллергия на кошек и в голове его созрел новый замысел.

Герольд Анатольевич с середины мая и до конца лета вместе с супругой жил за городом, в дачном посёлке. Проследить преподавателя до дома не составило особого труда, стоило лишь незаметно запрыгнуть в старенький пазик, а потом сойти на конечной, что Олег и проделал. Макс колебался до последнего. В нём теплилась надежда: оставался мизерный шанс договориться полюбовно. Дирижёр не отставал, уговаривал проучить профессора, размахивал руками, доказывал, что, по сути, рисковать ничем не придётся, конечно, если всё делать аккуратно, по плану. Вот насчёт этого «если» Макс как раз сильно сомневался: слишком хорошо он знал своего товарища, но Олег умел убеждать. Поздно ночью, добравшись до посёлка на велосипедах, они пробрались на участок Крюгеров и обильно намазали валерьянкой забор, коврик у входа, дверные косяки. Под конец, смочив остатками раствора хозяйский веник, Олег, на прощание, как батюшка прихожан, окропил кусты чёрной смородины. На всё про всё ушло сто флаконов настойки, две малярные кисти и несколько дней подготовки. Самым сложным оказалось собрать по аптекам нужное количество валерьянки. Расходы в несколько тысяч полностью оплатил Олег, во-первых, как идейный вдохновитель предприятия, а во-вторых, у Макса больше ста рублей в кармане никогда не водилось. Что с него взять? Вечером следующего дня, чтобы в полной мере насладиться плодами своих трудов, друзья тайком следили за профессором. Крюгер, под стрёкот кузнечиков, возвращался из города по тропинке, поросшей подорожником. Когда старик приблизился к бревенчатому замшелому мосту над речкой, у Олега неожиданно возникла дерзкая мысль. Скороговоркой он зашептал что-то Максу на ухо. Не дожидаясь ответа, ухватил товарища под локоть и потащил вперёд, в атаку.

Герольд Анатольевич ещё утром услышал необычный и в то же время знакомый приторно-сладкий запах, но грешил на новые цветы, что жена посадила на клумбах вдоль палисадника. Сейчас, когда профессор возвращался домой, необъяснимое беспокойство охватило его.

«Надо сказать Люсе, чтобы выкопала с корнем эту вонючую дрянь», — с раздражением думал он о цветах. Вдруг неведомая сила подхватила Герольда Анатольевича под мышки и понесла, как пёрышко на ветру. От неожиданности профессор издал тонкий протяжный писк. Всё произошло стремительно быстро. Ещё недавно он беспомощно перебирал в воздухе ногами, а буквально через мгновение стоял по пояс в болотистой речке среди жёлтых бутонов купальницы. Страх сменился бешенством. Профессор сыпал проклятия, махал кулаком хулиганам, которые скрылись так же внезапно, как и возникли. Чертыхаясь, он с трудом передвигал ноги в вязкой грязи. Со дна речки поднимался едкий сернистый запах. В попытке выбраться из ловушки, профессор хватался за всё, что попадалось под руки. Жирный рогоз у берега выглядел внушительно, но стоило только за него потянуть, как раздался чавкающий звук и стебель вместе с белым корневищем выскочил наружу, а профессор по макушку погрузился в зловонную жидкость. Когда, наконец, удалось выбраться на сушу, вид Герольд Анатольевич имел весьма жалкий. Мокрый грязный костюм покрывал зелёный налёт болотной ряски, раскисшие башмаки громко причмокивали, а всё тело его сотрясала мелкая дробь, то ли от злости, то ли от холода, а скорее от всего сразу.

Словно в беспамятстве профессор добрёл до дома. У самой калитки Герольд Анатольевич топнул на рыжего кота, но тот даже усом не повёл. В исступлении толстый котяра то тёрся мордой о заборный столб, то, как суслик подобрав передние лапки, опрокидывался на спину белым брюшком вверх. Профессор в негодовании фыркнул и прошёл во двор, где его ждал новый сюрприз. По всему участку то тут, то там торчали хвосты и уши. Кошки всевозможных мастей валялись на морковных грядках, подпирали боками дверные косяки, трепали самотканный коврик у входной двери. Двор со всех сторон оглашало ласковое многоголосье кошачьих распевов. Супруга Крюгера в переднике и с веником в руках, как угорелая, носилась по огороду. Она во все стороны размахивала своим орудием, но к удивлению Герольда Анатольевича, обезумевшие кошки нисколько не страшились, а напротив, самоотверженно кидались на веник.

— Гера, сделай скорее что-нибудь! — крикнула жена, даже не взглянув на него.

Вместо ответа, профессор от души чихнул. В носу у него хлюпало, а лицо и кисти рук покрылись красными зудящими пятнами.

Неизвестно, чем могли обернуться для Олега и Макса их выходки, если бы в дело не вмешалась мать Олега. Битую неделю женщина упрашивала профессора, извинялась, плакала, доказывала, умоляла, обещала, клялась. Наконец, за неё вступилась супруга Крюгера:

— Гера, пожалей ты бедняжку, — говорила она, усадидив незванную гостью в кресло, — бог с ними с этими оболтусами. Молодые ещё, ума не нажили.

Мать Олега, тем временем, всхлипывала, громко сморкалась в носовой платок, снова срывалась в плачь. Под натиском с двух флангов, старик уступил.

— Ну, раз не нажили ума, и сил молодецких девать некуда, пусть-ка вьюноши потрудятся у нас по хозяйству, а то дел накопилась уйма и маленький возок. Дальше посмотрим.

На том и порешили. Всё лето, вместо каникул, Олег с Максом вкалывали на участке Крюгеров: копали, пололи, таскали, перебирали, косили, прибивали, поливали. Профессор не давал им спуску ни на минуту — строго следил, чтобы работники не прохлаждались без дела. Надо отдать должное, в конце августа он поставил обоим отметку удовлетворительно и они разошлись с миром. Макс только тогда выдохнул с облегчением, посчитав, что ещё легко отделался.

***

Сейчас, спустя много лет, когда Макс увидел Дирижёра подавленным, ему не случайно вспомнились давние студенческие перепетии. Он всерьёз опасался, что товарищ снова вляпается в нехорошую историю.

Надя принесла оливье и чашку американо. Олег отпил ещё глоток мутного пива и подтвердил худшие предположения товарища.

— Я отомщу Зайонцу и возьму, что мне причитается, а ты в этом поможешь, — шептал Олег.

Он поднял бокал, словно собирался сказать заздравный тост.

— Каким образом? — Макс сделал вид, что заинтересовался.

— Деньги! Мы его ограбим. Ты слышал, что все нотариусы долларовые миллионеры?

Слово «деньги» он громко выкрикнул, от чего Надя за барной стойкой вздрогнула, как курица. Макс принялся за салат, он молча кивнул, хотя ничего такого на самом деле не знал. К Олегу неожиданно вернулось былое красноречие, глаза у него посветлели и сам он, казался трезвым.

— Знаешь, я уже навёл кое-какие справки. Деньги у него действительно водятся, и немалые.

— Дааа? Откуда такая осведомлённость?

Олег не замечал иронии в словах друга и продолжал.

— Моя Ленка с его секретаршей на заочке учится, а та — трепло, каких ещё поискать.

Секретарша эта… Ира? Да, точно. Так вот, эта Ира днями напролёт сидит на сайтах знакомств в поисках, как она сама выражается, женихов.

— Ну а тебе-то с того, какой резон?

— Как, какой? Если найти подход она, сама того не ведая, станет нашим союзником.

— И кто будет искать подход, я точно — пас, — Макс усмехнулся, — уж не ты ли в таком случае?

— Мне нельзя светиться, да и тебе, как непосредственному участнику, тоже. Факт. Сведём их с Палтусом. Что думаешь?

Макс выдохнул с облегчением. По крайней мере, Олег не собирался из-за стола тащить его на штурм нотариальной конторы. Он решил прямо сейчас не отказывать другу: авось всё само собой уляжется, успокоится, как часто бывает с бреднями пьяных.

— Ну, что думаю? Стоит попробовать. Если уж не отомстим Зайонцу, то, по крайней мере, устроим личную жизнь Лёхи Палтуса, — Макс улыбнулся.

Он допил кофе и знаком показал Наде, чтобы принесла счёт.

— Теперь вот, что, дружище. Давай-ка посажу тебя в такси. А все детали операции обсудим в другой раз. Ты, смотрю, вымотался весь — без слёз не взглянешь. Идёт?

Олег не стал препинаться.

Глава 8. The gravity of love.

После памятной встречи с Петром Кирилловичем Макс много размышлял, прикидывал разные варианты. Визитка следователя — всё равно, что чёрная метка — калёным железом жгла в заднем кармане джинсов. В очередной раз он повертел её в руках, разлохматил уголок, и набрал тиснёный на чёрном фоне номер.

— Ааа, Максим Сергеевич! Рад! Очень рад слышать! Вы даже не представляете! — радость следователя действпительно казалось искренней, — Что говорите? Встретиться? Ну конечно! Какие могут быть вопросы? Пишите адрес! И паспорт, паспорт не забудьте. Как здорово, что вы позвонили, а я как раз вспоминал. Богатым будете! Что-то, думаю, Максим Сергеевич совсем про меня позабыл, хотел было уж напомнить, время-то не терпит, сами понимаете, — он весело рассмеялся.

Тем же днём они встретились и Макс дал показания. А вечером он долго не мог заснуть — перекатывался в постели с боку на бок. Навязчивая мысль, что он смалодушничал, изменил под диктовку показания в пользу Зайонца, не давала покоя. Макс подспудно всегда считал себя хорошим человеком, а сейчас эта убеждённость, которая впрочем никогда не выражалась на словах, не просто поколебалась, а разлетелась в пух и прах. Как же теперь смотреть в глаза Маргарите Николаевне, Саньке, да и как вообще жить дальше? Ведь он самый настоящий предатель, и предал, прежде всего, себя. Уже далеко за полночь, измотавшись, Макс провалился в тревожное забытьё.

Грезился ему погожий день. Они с Алиной гуляют по зелёной аллее. Холодный ветер налетел неожиданно, растрепал её волосы, бросил ему в лицо. Так сладок их аромат. Но надвигаются тяжёлые тёмные тучи, с минуты на минуту обрушится гроза. Алина за руку тянет Макса к автобусу, его двери любезно распахнуты — это единственный способ укрыться от непогоды. Автобус вот-вот уедет, но Макса подвели ноги. Каждый новый шаг требует титанических усилий. Ноги не слушаются, словно завязли по колено в илистом речном дне. Алина устала ждать, она убежала вперёд и уже машет ему с подножки автобуса. От нетерпения она приседает, как делают дети. Давай, быстрее! Чего ты там возишься? Макс вглядывается в лицо девушки — это Юля, она снова над ним потешается! И вот уже в автобусе Пётр Кириллович с брезентовой наплечной сумкой и бусами из билетных рулонов вокруг шеи медленно и неуклонно движется к нему. На лице следователя играет ехидная ухмылка. Что ему ещё нужно? Страх пронизывает Макса до костей. Билет оплатить совсем нечем. Да и откуда взяться деньгам, если он совершенно голый жмётся в дальнем углу автобуса, дрожит от холода. Люди оборачиваются на него, злорадно улыбаются, перешёптываются. Кто-то даже тычет в него пальцем.

В девять утра Макс проснулся в липком холодном поту. Перед глазами всё ещё стояла косая ухмылка следователя. Макс отмахнулся от видения, как от морока. Голова раскалывалась, словно в неё воткнули шило. Макс подошёл к зеркалу в ванной. На него смотрел тип с помятым одутловатым лицом и красными глазами, — ни дать, ни взять — всё равно, что мотался ночь напролёт по клубам. С таким видом пойти знакомится к родителям Алины сродни самоубийству. Встреча была назначена на эту субботу, заранее. Макс некоторое время раздумывал, не сказаться ли больным, но решил что человеческое общество ему совсем не помешает. Останься он один, так и с ума можно свихнуться. Благо, в запасе оставалось несколько часов, чтобы привести себя в порядок. Главное сейчас выскользнуть из дома и не натолкнуться на Праховых. С такими мыслями он включил холодный душ.

***

Строго говоря, Макс и без того не понаслышке знал первого проректора Соколова — на работе не раз приходилось встречаться. Человек он хоть и обходительный, но не особенно приятный. Макс, впрочем, не рассчитывал, что Леонид Иванович его узнает: мало ли вокруг вертится обслуживающего персонала, всех разве упомнишь. Макс неуверенно нажал на кнопку звонка. Дверь открыла Алина. Глаза её искрились светлой радостью. На щёчках ямочки, как у ребёнка. Волосы убраны в тугую косу. На ней пудровое длинное шёлковое платье без рукавов. Тонкие руки и стройная шея бронзовеют ровным загаром. Алина снова улыбается. Только для него! Макс на миг оторопел.

— Новые духи? — он мягко улыбнулся ей в ответ. Дурные мысли испарились, как следы на песке, что слизнула морская волна.

— Авторские, с туберозой. Нравится тебе?

— Очень! — Макс протянул коробку с клубничным тортом.

— О, боже! — она приложила к губам ладошку, — я разве тебе не говорила? У мамы ужасная аллергия на клубнику. Но ты не переживай, оставим пока здесь, в прихожей, а потом вместе у тебя попробуем. Заодно посмотрю на твою пещеру. Хорошо?

— Сначала цветы не те подарил, теперь вот с тортом промашка вышла, да ещё пещерным человеком обозвали — Макс нарочито ворчал, но душу уже согревало одно то, что Алина обещала зайти к нему в гости.

— Говорю же, не бери в голову, глупенький! Идём, лучше познакомлю с папой, — она легонько поцеловала его в губы.

Просторная светлая гостиная со вкусом обставлена антикварной мебелью, на потолке причудливая гипсовая лепнина. Здесь Макса ждал неприятный сюрприз. В моррисоновских креслах с зелёной цветастой обивкой, бок о бок сидели проректор Соколов и очкарик. Они мирно беседовали, как отец с сыном.

— Ах, да! — спохватилась Алина и зашептала на ухо Максу.

— Это Эдик, старый приятель. Папа с его отцом давние товарищи, ещё со школы. Почему он именно сегодня зашёл, ума не приложу, но не выгонять же его теперь, в самом деле, — она виновато взглянула на Макса.

— Алечка, чего вы там шепчетесь, это же неприлично, в конце концов? А ну, представь гостя!

Леонид Иванович подошёл и навис над Максом скалой: рослый, нескладный человек с большой головой и длинными руками, под носом трапецией ощетинились короткие усики, передние зубы длинные и жёлтые, как у бобра. Говорил Соколов звучным баритоном, неспешно и назидательно, порой несколько высокопарно. Соколов протянул Максу широкую ладонь, — Леонид Иванович, очень рад.

— Да мы, молодой человек, кажется уже встречались, по долгу службы, так сказать.

Макс не стал отрицать очевидного.

— А это друг семьи. Эдуард Яковлевич Эдельман, выпускник МГИМО — торжественно представил очкарика Соколов, — пожалуйста, присаживайтесь на диван.

Макс со злостью крепко сжал мягкую, как вата, руку очкарика. Эдик мужественно перенёс боль. Он пристально, с вызовом, взглянул в глаза Максу, словно бы проговорил: «Ну, мы ещё посмотрим, кто кого»!

В комнату вошла мама Алины. Соколов и её представил в своей напыщенной манере. Макс недоумевал: утончённая женщина с нежными чертами лица, в которых легко угадывалась схожесть с Алиной, как она могла связать жизнь с этаким бобром? Голос у Марины Владимировны тихий и спокойный, но его отчётливо услышит каждый. Она обменялась любезностями с гостями и сообщила, что обед будет готов с минуты на минуту, после чего поспешно ушла на кухню.

— Представляешь, на Эдика не так давно напали, прямо у нас во дворе, — сказала Алина.

— Дожили. Бандиты орудуют уже под самым носом, — Соколов воздел ладони к небу.

— Эдик, расскажи ещё раз, как это произошло?

Эдик высокомерно приподнял подбородок и отмахнулся. Тогда Алина решила рассказать сама.

— Их было двое, а Эдик один. Ты не смотри, что он такой худенький. С детства Эдик занимается ушу и, поверь мне, сможет при необходимости, за себя постоять.

— Вполне допускаю, — ввернул колкость Макс.

Очкарик, как ни в чём не бывало, важно кивнул, мол — могу, могу. Под глазом у него красовался приличного размера пожелтевший фингал.

— А как синяк заработал?

— Силы были неравны, это же очевидно! Они подкараулили и напали внезапно. Один был вооружён ножом, а второй — кастетом! Кстати, Эдик обещал мне как-нибудь показать приёмы самообороны.

Макса так и подмывало рассказать, как всё произошло на самом деле, но он сдержался — не хватало ещё устроить перепалку в гостях. Наконец, Марина Владимировна пригласила к столу. За обедом Леонид Иванович поинтересовался у Макса планами на жизнь.

— Да планы, как и у других, простые: есть послаще, да спать помягче, — попытался отшутиться он. Алина ткнула Макса локтем в бок.

— Ну, а если серьёзно взглянуть, в прикладном, так сказать, плане. Как собираетесь достигать? Может быть на научном поприще? Вы же наш выпускник?

— Леонид Иванович, ты прямо, как на допросе, — смутилась Марина Владимировна, — на щеках её выступил лёгкий румянец.

— Да я пока ещё окончательно не решил. Один знакомый зовёт в Москву, у него там свой it-бизнес, — Макс опустил глаза. Конечно же, никакого знакомого в Москве у него не было. От волнения он со скрипом провёл ножом по тарелке, так что Алина невольно сморщилась.

— Очень жаль, что не решили. К примеру, Эдуард давно определился. В этом году закончил университет и осенью отправляется работать в наше посольство, за границу. Серьёзный молодой человек.

Эдик приосанился — внимание Соколова ему явно льстило. Он сидел напротив окна. Макс невольно сощурился от солнечного света, когда посмотрел на его острый нос, большие очки, оттопыренные розоватые уши, в которых на просвет ветвились сосудики. Точно такие же он видел на ушах кролика в школьном живом уголке. — Умора! Кролик в очках.

— Эдуард, как, бишь, у тебя дипломная работа?

— Влияние философии Спенсера на мировую правоприменительную практику.

— Ну, и как ты считаешь? Повлияла? — Леонид Иванович вальяжно откинулся на спинку венского стула и сложил руки на животе.

— В основе современного западного общества лежит либеральная мысль, а она многим обязана именно Спенсеру, поэтому, безусловно. Вы знаете, Леонид Иванович, что сам я сторонник либертарианства.

— Кажется, дело было где-то в США, — вступила в разговор Алина, — так вот, там один город, забыла название, под управлением либертарианцев пришёл в полное запустение.

— Да брось, ты, — очкарика явно задело за живое, — всего лишь частный случай, не более. Не стоит тут обобщать.

— Хотя бы признай тогда, что идеи социал-дарвинизма давным-давно устарели.

— Актуальны, как никогда, — буркнул Эдик.

— Ну, а вы, Максим, что думаете о Спенсере? — мама Алины с неподдельным интересом посмотрела на гостя. Глаза её лучились добрыми морщинками. Он не чувствовал в ней той скрытой враждебности, что источал Леонид Иванович. Макс понятия не имел о философии Спенсера, но припомнил один любопытный факт, которым поспешил поделиться.

— Как изобретатель он, конечно, внёс свой вклад, — Макс покраснел. Он вытер вспотевшие ладони о джинсы. Все с интересом смотрели на него. Макс воодушевился тем, что его внимательно слушают и продолжал.

— Недавно читал статью в интернете о том, как Спенсер изобрёл микроволновую печь. Так вот, однажды у него в кармане лежал шоколадный батончик…

Окончить рассказ Макс не успел. Его прервал взрыв смеха. Даже всегда серьёзный Леонид Иванович, и тот не удержался. Алина звонко заливалась, ласково похлапывая Макса по руке. Марина Владимировна откашливалась, прикрывала улыбку салфеткой — делала вид, что промакивает губы. Эдик хохотал настолько сильно, что Максу захотелось запустить в него бифштексом. Вытирая платочком слёзы с глаз, Соколов снисходительно заметил:

— Вы, по всей вероятности, имели в виду американца, Перси Спенсера, а мы толкуем о Герберте. Бога ради, извините, такая бурная реакция вызвана недопони.., — он опять перешёл на смех.

***

— Что скажешь об этом Максиме? — спросила мужа Марина Владимировна, когда гости разошлись и они остались наедине.

— Не пара он нашей Алечке, вот что, — Леонид Иванович нахмурился.

— Да… Конечно… Думаю эта юношеская влюблённость, она пройдёт со временем, ты же знаешь. И я тебя прошу, Лёня, не трогай его, пусть работает, где работал.

— За кого ты меня принимаешь, дорогая?

— А из какой семьи мальчик? Я как-то постеснялась спросить за столом.

— Да и ни к чему было. Справки я уже без того навёл. Сирота он, воспитывался бабкой. В университет поступал по квоте. Потом остался работать в нашем вычислительном центре.

— Мне кажется твоя идея пригласить сегодня Эдика была не очень удачной. Так куда, говоришь, он уезжает?

— Кажется, Испания, Мадрид.

— Ты вот, что. Разузнай как следует про работу Эдика. А осенью отправим Алечку по университетской программе обмена. Тем более, это её давняя мечта.

— В Мадрид? — Соколов приподнял брови.

Марина Владимировна кивнула в ответ:

— Почему нет? А там уж зависит от Эдика, пусть проявит инициативу и настойчивость — любимую женщину нужно завоевать.

***

Алина смотрела в открытое нараспашку окно. Внизу, во дворе, мальчишки гоняли мяч.

— Включить свет? — спросил Макс.

Он лежал на кровати навзничь, заложив руки за голову. Зачарованный взгляд его нежно скользил по хрупким плечам Алины, изящным рукам, тонкой талии. Макс не мог отвести глаз. Сладостная, томительная мука завораживала его, как причудливая игра, в которой участники заранее знают исход, но вынуждены соблюдать устаревшие сто лет назад правила. Из ноутбука звучала Enigma. На столе — недоеденный торт и два чайных прибора.

— Не надо, ещё вполне светло, а включишь — считай, что и день закончился.

— Хоть окно прикрой — комары налетят.

— Да какие комары, брось, — отмахнулась Алина, — в такую-то жару.

— И как тебе моя нора?

— Я сказала пещера, — поправила Алина и окинула комнату взглядом, — вполне сносно.

— У Эдика Эдельмана, наверно, побогаче будет. Да и сам он не чета мне. Кажется Леонид Иванович хочет, чтобы ты встречалась с ним.

— Я и Эдик? — Алина засмеялась, — даже отдаленно мысли такой не было. Да и что он может, без связей своего папочки?

— Может хотя бы за себя постоять, ты же сама сказала, — язвительно заметил Макс.

— Ха! Да врёт всё этот Эдик. Наверняка со скутера шмякнулся, а потом напридумывал. Знаешь, мне иногда нравится так забавляться с ним — подыграю, а он нахохлится, важный, как петух в курятнике. Смешной.

Из динамиков доносилось:

«Don't be afraid to be weak.

Не бойся быть слабым, забудь глупый страх.

Don't be too proud to be strong.

И гордость для сильных людей ни к чему.

Just look into your heart my friend,

Что в сердце твоём — пусть звучит на устах,

That will be the return to yourself,

The return to innocence.

Тогда лишь вернёшься к себе самому»[1].

— Ну, что ты так на меня смотришь? Я плохая, да?

— Нет. Просто… Любуюсь.

— Я уйду, а ты будешь вспоминать: вот окно — она в него смотрела, на этом стуле она сидела… Этой ложечкой ела. Кстати, торт, очень вкусный, спасибо!

— Ложку я вообще мыть не стану, — сострил Макс, — положу в рамочку за стекло и повешу вот здесь, на самом видном месте.

— Могу тебе посоветовать отличную багетную мастерскую, — Алина снова рассмеялась, — расплети мне косу, а то голова страшно устала за день.

Она села на край кровати, спиной к Максу. Волосы струились под его пальцами, как шёлк. Макс взял её за талию, потом не удержался и прикоснулся губами к родинке, повыше плеча. Алина порывисто обернулась, обхватила руками его шею. Она жарко шептала ему на ухо. Юное тело её трепетало в сладкой истоме.

— Скажи, скажи, что всегда будешь со мной.

— Обещаю, обещаю тебе… Любимая, — он крепко прижал её к себе.

Казалось, прошла целая вечность. Музыка кружила голову, опьяняла их:

«What you need, and everything you'll feel,

Всё, что захочешь и, что ощутишь -

Is just a question of the deal.

Лишь сделки вопрос и холодный расчёт.

In the eye of storm you'll see a lonely dove.

В ужасе бури голубку узришь -

The experience of survival is the key

To the gravity of love.

Силу любви тот, кто выжил поймёт»[2].

Уже когда почти совсем стемнело, Макс проводил Алину. Потом понуро возвращался один по ночным улицам, и тогда на него с новой силой обрушилось тягостное чувство вины. Дома Макс не стал включать свет, разделся, лёг в простывшую постель. Он повернулся на бок и долго смотрел перед собой немигающим взглядом. Сквозь щель в занавесках через всю комнату пробивался призрачный лунный свет. Он прочертил холодную полосу по подоконнику, спустился по спинке стула, потом проскользнул на пол.

— Тот самый стул, на нём всего лишь пару часов назад сидела она.

[1] Композиция «Return to innocence», Enigma. Перевод автора.

[2] Композиция «Gravity of love», Enigma. Перевод автора.

Глава 9. Cerbera odollam.

«Старый Ханой» считался рестораном разве что номинально, с очень большой натяжкой. Ютился он возле вещевого рынка на окраине города. Сюда захаживали в основном продавцы и владельцы торговых палаток. С улицы о наличии заведения давала знать невзрачная, выцветшая на солнце, вывеска. На ней широко улыбался желтолицый вьетнамский крестьянин с узкими полосками глаз под конусной соломенной шляпой. В одной руке у него — глубокая миска, а в другой — деревянные палочки, с которых свисала белая лапша. Перед тем, как попасть в ресторан, предстояло пройти несколько метров под навесом, крытым ребристым кровельным железом, и спуститься по бетонной лестнице в подвал. Хозяин по имени Дуонг Лин наклеил на входе объявление, в котором строжайше запрещал кормить бродячих животных. Однако сердобольные посетители всё же тайком выносили остатки со стола, поэтому поблизости всегда добродушо виляли хвостами несколько упитанных псов.

Костик уважал азиатскую кухню, да и вообще любил всё остренькое. Именно поэтому он с радостью пришёл в «Старый Ханой». Хотя, по правде сказать, имелась ещё причина: чуть ли не в первый раз ему по-взрослому «забили стрелку». Костик заранее отрепетировал перед зеркалом, что именно скажет шефу и с какой интонацией. Как непринуждённо бросит взгляд на собеседника. Как расслабленно откинется на спинку дивана. Предусмотрел, казалось, каждую деталь.

Рудольф Адамович знал Костю Советова, по меньшей мере, лет восемь, а то и все десять. Школьный товарищ сына — напористый, подвижный и физически развитый — ещё в детстве резко контрастировал с Герой, которого мама и бабушка до невозможности изнежили чрезмерной заботой. В школе Геру обижали, и не редко мальчик приходил домой то с фингалом, то с разорванной одеждой. Но всё изменилось, когда Костик сообразил, что может с выгодой для себя опекать богатенького хлюпика. С тех пор карманные деньги Геры они делили пополам. У самого же Рудольфа Адамовича времени на сына катастрофически не хватало. В то время он работал в нотариальной конторе своего тестя, да ещё параллельно вёл адвокатскую практику. Он успокаивал себя хотя бы тем, что, рядом есть волевой товарищ, с которого мальчик вполне может брать пример. Поначалу Рудольф Адамович даже немного сожалел, что Костик не его сын, да и Гера привязался к однокласснику, совсем как к брату. Хитрый, изворотливый Костик умел произвести хорошее впечатление на взрослых, но живший в нём хулиган неминуемо прорывался наружу. Влияние Костика в скорости принесло свои плоды. За сравнительно короткое время от круглого отличника Гера скатился до заурядного троечника. Учителя били тревогу — ребёнка нужно было срочно спасать. Запрет дружить с Костиком совершенно не подействовал на Геру, который теперь взял за обыкновение грубить родителям, чего раньше они и в страшном сне представить не могли. Бабушку, после того, как она случайно обнаружила в ветровке внука сигареты, тот и вовсе обозвал старой кочергой. Когда Рудольф Адамович значительно сократил карманные расходы сына, приятели приноровились отбирать деньги у ребят младших классов. Они подходили к жертве неспешно, вразвалочку, оглядывали её исподлобья с ног до головы. Костик смачно сплёвывал под ноги и нарочито басовитым голосом, нараспев, просил: «Дай-ка ты мне хотя бы денег».

Рудольф Адамович решил пустить в ход хитрость. С ведома родителей Костика, он предложил ему подработку курьером — разумеется, в свободное от занятий время. Сверх того, обязался ежемесячно доплачивать небольшую премию, при условии, что Костик и на переменах прекратит общение с его сыном. Мальчик, на удивление, ответственно отнёсся к своим должностным обязанностям, несмотря на то, что нотариусу частенько приходилось выдумывать совершенно ненужные задания, лишь бы занять свободное время подростка. За один день мальчик мог исколесить на велосипеде весь город, заглянуть чуть ли не в каждый почтамт, и отправить не один десяток писем. Постепенно дружба с Герой сходила на нет. Вместе с этим, доверие Рудольфа Адамовича к Костику росло и, к тому времени, когда нотариус имел собственную контору, молодому человеку доставались более деликатные поручения. После службы в армии, Костик снова вернулся к Зайонцу. Потом поступил на заочное отделение в юридическую академию, увлёкся бодибилдингом. Позже прикупил старенькую ауди восьмидесятой модели. Да и вообще стал серьёзнее смотреть на жизнь. Работа его теперь носила достаточно щекотливый характер. Раз в неделю Рудольф Адамович выдавал стопку пластиковых карт, на которых были вытеснены имена совершенно незнакомых Костику людей. Задача его состояла в том, чтобы снимать наличные и привозить в офис нотариуса. А поскольку каждый банкомат имел суточное ограничение на выдачу наличных, да и сами карты были разных банков, времени на разъезды уходило предостаточно. Со временем доверие к Костику росло и на его имя стали оформлять подставные фирмы. Он стал номиналом, как говорил Зайонц. Такое взаимовыгодное сотрудничество вполне устраивало обоих до недавнего времени, пока Рудольф Адамович не стал замечать неприятные перемены в поведении своего работника. Всегда спокойный Костик, вдруг сделался нервным, раздражительным и даже чрезмерно вспыльчивым. Увидав однажды лицо Костика вблизи, нотариус всё понял — на яркий свет лампы, зрачки не отвечали, они расползлись до самых границ радужной оболочки. Слово «наркотики» прозвучало в голове нотариуса чеканно, как смертный приговор. С наркоманами дела иметь чревато, это он знал доподлинно. Рудольф Адамович, без особой надежды, но всё же попытался поговорить с Костиком начистоту. Как мог он убеждал его встать на путь истинный. Костик не спорил, обещал завязать, но всё продолжалось по-старому. Напрямую ссориться с ним нотариус опасался — слишком уж много к тому времени его сотрудник знал. Рудольфу Адамовичу, в целях безопасности, пришлось убедить партнёров временно понизить месячную сумму обналички. Он опасался, что, рано или поздно, Костик не выдержит и пропадёт вместе с деньгами. Однако время шло, а беспокойство нотариуса только нарастало. Зарплата Костика теперь стала ниже, поскольку напрямую зависела от суммы обналички, чем он был крайне недоволен. Всё чаще Костик стал требовать прибавки к жалованию. Зайонц, как мог, увиливал, обещал подумать и обсудить вопрос с деловыми партнёрами, но на деле ничего не предпринимал. Так продолжалось, пока однажды Костик не заявился в офис ни с чем. Нагло глядя в глаза, он бросил под ноги нотариусу пустую спортивную сумку и заявил, что всё потратил на погашение ипотеки. Гнев переполнял Рудольфа Адамовича до краёв, хотя внешне он оставался вполне спокойным. В любом случае, мириться с подобным демаршем нотариус и не думал.

— Ну, что ж, Константин, всё понимаю, жизнь нынче дорогая стала, — он казался приветливым, но в глазах Зайонца застыл такой лёд, что у Костика внутри тоже как-то сразу похолодело.

— Дорогая — не то слово, Рудольф Адамович, — усмехнулся молодой человек.

— Так вот, начиная с текущего месяца мы поднимем тебе процент с выручки. — Зайонц по-дружески положил руку парню на плечо. — В два раза, думаю, будет справедливо?

Костик расцвёл. Такого успеха и практически без боя он не ожидал.

— А теперь слушай сюда, — продолжал Зайонц тоном человека, который не привык повторять дважды. — Деньги ты вернёшь, и без шуток. На них завязаны такие люди, что проглотят тебя с потрохами, да и меня, старого дурака, за компанию. Надеюсь доходчиво объясняю?

— Да, Рудольф Адамович, я всё понял, — Костик громко сглотнул. — Только они у меня не с собой.

— Тогда вот что, - нотариус на минуту задумался, потирая подбородок. — Встретимся завтра в «Старом Ханое», в шесть вечера. Деньги захватишь с собой. А сейчас иди.

Серым летним вечером Рудольф Адамович поспешно завершил последние дела в офисе, сел в лексус и приехал в ресторан господина Дуонг Лина. Последнего он отлично знал по совместному бизнесу. Частый дождь гулко стучал по жестяной крыше. Пахло сыростью, псиной и жжёным маслом вперемешку со специями. Перед входом в ресторан Зайонц вступил ботинком в собачьи какашки — скверная примета. Он чертыхнулся, вытер подошву о ступеньки и вошёл. Рабочий день на рынке только-только закончился, поэтому в зале — многолюдно и шумно. Лакированные деревянные столы с мягкими диванами окружены высокими длинными кашпо. Из них выглядывала пластиковая зелень. Над столами низко нависли жёлтые лампы в плетёных ротанговых шарах-абажурах. Костик уже пришёл. Он сидел в стороне ото всех, там где нотариус забронировал вип-столик. Дуонг Лин в алом, вышитым золотом, костюме «ао дай» лично встретил Зайонца и сопроводил на место.

— Ну, здравствуй, Константин, — нотариус небрежно протянул холёную руку.

Белоснежная манжета выглянула из пиджака и повисла над столешницей. Золотая запонка на короткое время приковала завистливый взгляд Костика.

— Ну, что? Принёс? — нотариус уткнулся в раскрытое меню.

Костик сидел напротив, откинувшись на спинку кресла. Правую руку он расслабленно опустил на небольшую спортивную сумку. Мощные бицепсы парня обтягивали короткие рукава чёрной футболки. Спереди на ней напечатана белая голова витязя в шлеме. Сверху над шлемом полукругом шла надпись руническим шрифтом — «Ярополк», а снизу — «Мы — русские, с нами Бог!»

— Ну, так что? — повторил Зайонц спокойным голосом.

— Да… Но… Но у меня есть одно условие — замялся Костик.

— Я внимательно слушаю, — Рудольф Адамович не выказал совершенно никакого удивления.

Он пролистал меню, выбрал самое безобидное из того, что нашёл: морковку по-корейски, темпуру из креветок и чайник чёрного чая. Когда худенькая официантка с блокнотом в руках отошла на приличное расстояние, Костик продолжил.

— Вы тут это… Подняли мне зарплату…

— Так ведь я от своих слов не отказываюсь, можешь не беспокоиться, — мягким тоном ответил Рудольф Адамович.

Оттопыренные уши Костика порозовели. Слегка приплюснутый нос его громко сопел — ещё до армии он поломал его в драке. Наконец, парень собрался с духом и выпалил:

— Так вот, этого мало!

— Мааалоо? — глаза у нотариуса от удивления полезли на лоб. Он достал из футляра очки, чтобы лучше разглядеть наглое лицо сопляка.

— Сколько же ты хочешь и на каком основании, позволь поинтересоваться?

— Три процента! На том основании, что за риск надо платить.

— Не смеши меня, риск! — Зайонц усмехнулся, — А что, если я скажу — нет?

— В таком случае, думаю, что несложно найти того, кто заинтересуется вашими секретами.

— Костя, Костя! — Рудольф Адамович с наигранным осуждением во взгляде посмотрел на него поверх очков. — Хвост пытается вилять собакой? Ну, да ладно, бог тебе судья. Он-то видит, как я всегда к тебе относился! Ведь ты же для меня, как сын!

— Как сын, — передразнил его Костик, — Герочку своего, небось, приберегаете, на грязную работёнку не ставите.

— Ладно, бросим этот пустой трёп. Три, так три, будь по твоему. Но знай, что эти деньги я плачу исключительно из своего гонорара. Сам я, как ты понимаешь, уже не в том возрасте и положении, для подобного рода занятий. Уже набегался за всю жизнь побольше твоего.

Костик, как видно, не ожидал столь быстрой победы. В запасе у него оставалось ещё несколько аргументов. Парня распирало от радости. Он встал из-за стола и отлучился на пару минут в уборную, совсем позабыв про сумку с деньгами на диване. В это время официант подал заказ. Зайонц привстал и брезгливо осмотрел мидий, которые плавали в тарелке с том-ямом. Когда Костик вернулся, он искренне поинтересовался:

— Ты будешь это есть?

Довольный Костик молча кивнул, и принялся за обе щёки уминать суп. К разговору о делах они больше не возвращались.

— А к чему ты на футболке у себя этакое написал? — Рудольф Адамович неодобрительно покосился на Костика, — Ты что же, нацист?

— Нет, русский националист, — поправил Костик, попутно отправляя в рот очередную ложку оранжевой жидкости.

— Допустим. А разница в чём? Чего вы добиваетесь?

— Ну, как вам сказать, много чего добиваемся. Например, чтобы мигранты убрались к себе на родину, а то скоро проходу от них не будет.

— Знаешь, Константин, а ведь мои предки тоже когда-то были мигрантами.

На Рудольфа Адамовича вдруг напала лирическая меланхолия.

— Дед мой родом из зажиточной еврейской семьи. Во время войны, в начале сороковых, он, со своей первой женой и тремя детьми, пребывал в варшавском гетто. Жизнь там была не сахар, хотя дед и промышлял контрабандой. Сначала я стыдился, что он наживался на чужом горе. Но, потом, поразмыслив, пришёл к единственно верному выводу: кто-то же должен был выполнять эту грязную работу. И знаешь, что меня больше всего удивляет?

Костик помотал головой в стороны. Он увлечённо накручивал на бамбуковые палочки обильно политую соевым соусом фунчозу.

— Что нацисты по другую сторону гетто, которые ненавидели евреев, стремились их уничтожить, в то же самое время не гнушались брать с них взятки за провоз продовольствия.

Рудольф Адамович ненадолго замолчал. Слёзы блеснули в его глазах.

— Когда фашисты уничтожили гетто, деда отправили в лагерь смерти Треблинка. Костя, ты когда-нибудь о нём слышал? Так я и думал… Жену и детей с тех пор дед больше никогда не видел. Из лагеря в сорок третьем году он бежал и примкнул к сопротивлению. После войны имел адвокатскую контору в польском городе Кельце, где и встретил мою бабушку. Он взял её фамилию — Зайонц, чтобы избежать лишних проблем. В сорок шестом году, после печально известного погрома, Зайонцы иммигрировали в Советский Союз. Здесь дед хотел было снова сменить фамилию и стать Зайцевым, но бабушка наотрез отказалась. И вот, Костя, я весь перед вами, на половину русский, на одну четверть поляк и на оставшуюся четверть — еврей. Так что же вы теперь со мной прикажете делать, русский националист?

— С вами, Рудольф Адамович, я ничего не стану делать, вы же мне деньги платите, — Костик засмеялся, шутка показалась ему удачной.

— Ну, да. Ну, да, — едва слышно повторил нотариус, — как-то так, должно быть, думали и покровители контрабандистов.

Рудольф Адамович так и не притронулся к еде — кусок не лез ему в горло. Он налил в чашку крепкий чай и сделал глоток, чтобы избавится от подступающей к горлу тошноты.

— Костя, я не устаю поражаться, как ты можешь есть всю эту гадость?

— А по мне очень даже вкусно.

— Знаешь, ведь мы с женой объездили почти всю Юго-Восточную Азию. С тех пор я их кухню терпеть не могу. А вот Анечка, она, как и ты, прямо обожает.

Костик заметно побледнел, на лбу проступили росистые болезненные капли пота. Зайонц продолжал разговаривать, будто бы сам с собой.

— В Индии, да и в других странах региона, произрастает одно любопытное дерево — цербера одолламская. Листья и плоды напоминают манго, а белоснежные цветы источают сладкий аромат жасмина. Анечка ухитрилась тайком привезти несколько косточек и посадила дома. Хотя, признаюсь, сначала я возражал против столь сомнительной затеи, но потом сам влюбился в прекрасную церберу, — нотариус загадочно улыбнулся. — И даже выращиваю одно деревце у себя в кабинете. Да что я? Ты же его видел, и не раз.

Костик часто дышал, словно запыхался после длительной пробежки. Спокойный взгляд нотариуса был устремлён мимо него, в даль зала.

— Что? Ты спрашиваешь, почему возражал? — Зайонц мечтательно улыбнулся, — дерево чрезвычайно ядовито. Настолько, что из его веток опасно разводить костёр. Но основная прелесть заключается в том, что яд — церберин — очень сложно обнаружить в теле жертвы. Со стороны смерть выглядит следствием заурядного сердечного приступа.

Костик грузно навалился руками на стол. В выпученных глазах отчётливо читался панический страх. Губы его что-то беззвучно шептали. Он хватал ртом воздух, как карась. Рудольф Адамович неспешно дотянуться до спортивной сумки возле него, потом с равнодушным выражением лица крикнул в зал:

— Кто-нибудь, помогите! Человеку плохо!

Глава 10. Родные пенаты.

Звонок электрическим разрядом пробил воздух, ударил по барабанным перепонкам. В квартире на третьем этаже панельной хрущёвки проснулся, закапризничал малыш. Семья Погорских собиралась ужинать. Мария Дмитриевна хотела было пойти открыть дверь и даже успела привстать с табурета, но Олег её остановил. Нехотя он оторвался от тарелки с уродливо выгнутым серовато-лиловым ломтем варёной колбасы, который венчал горку переваренных макаронов.

— Ма, не суетись, и так набегалась за день, — он легонько положил ладонь на плечо матери.

Мария Дмитриевна устало улыбнулась — приятно, что сын проявил заботу, хотя бы в таком пустяшном деле. А ведь она действительно набегалась. Молодые переложили на мать хлопоты по хозяйству, заботы о внуке, а сами целыми днями пропадали на работе, учёбе или вообще неизвестно где, на каких-то там квизах, да мозгобойнях. Тьфу! Так она ворчала про себя, но Олегу виду не показывала, жалела его. Ей и в голову не приходило, что сын с самого утра подрабатывает курьером в службе доставки, и только ближе к вечеру отправляется в театр. Сноху Мария Дмитриевна не особенно жаловала и зачастую вворачивала ей искусно завуалированные колкости. Было обидно, что сама она, мать-одиночка, посвятила всю жизнь без остатка воспитанию сына, а эта чучундра, иначе не назвать — как только она могла понравиться Олегу? — болталась непонятно где, да ещё поступила на заочное отделение.

Олег вышел из-за стола. Старые его тапки полустёртыми подошвами прошуршали по линолеуму. В прихожей он услышал голос жены. В спальне, над люлькой, Лена ласково напевала, убаюкивала сына: «Аа-а, аа-а…»

Зажмурив один глаз, Олег прижался к окуляру глазка. За дверью, в обрамлении выгнутых бочкой кривых стен — молодая женщина. На ней — серый английский плащ. Тёмные пятна дождя на плечах. Лицо её полуопущено, длинные иссиня чёрные волосы забраны на затылке в хвост. За руку женщина держала девочку лет шести. Рядом — большая дорожная сумка на колёсиках.

Два раза щёлкнул, провернулся замок. Олег просунул недовольное лицо в щель.

— Оксана? Ты откуда адрес узнала? — Глаза Олега яростно горели. — Ах, да, мать же писала в Николаев.

Вот же бессовестная бабёнка, после всего, что наворотила, ещё хватило наглости явиться.

Секунду он колебался, потом вышел и прикрыл за спиной дверь.

— Чего надо? Небось, совесть заела?

Взгляд его упал на сумку.

— Уезжаешь, смотрю? Ну, чего молчишь? Некогда мне тут лясы точить, — иногда он любил ввернуть какое-нибудь старомодное слово или выражение. Не всегда к месту.

Не дождавшись ответа Олег собрался уходить, но Оксана в отчаянии кинулась к нему.

— Некуда нам с Яночкой идти, пусти хоть на одну ночку — без дому, та без гро́шей залишилися.

Олег опешил. Раздражаясь, он едва высвободился из цепких рук сестры. Нарощенные ногти сухо проскребли по его предплечью.

— Ты давай не заливай. Квартиру оттяпала, а теперь, видать, явилась разузнать, чем бы ещё поживиться?! Да только не на того напала!

Он сунул Оксане под нос кукиш. Женщина безвольно опустилась на сумку, склонила голову. Спина и плечи её сотрясались в безмолвном плаче. Маленькая Яна обхватила её за шею тонкими ручонками.

— Мамочка, мамочка, не плачь! Ну, пожалуйста, — приговаривала она плаксивым скрипучим голоском, словно скребла пенопластом по стеклу.

То ли от жалости, то ли от раздражения, Олег сморщился.

В дверях показалась Мария Дмитриевна.

— А ну, нечего соседей тешить, проходите скорее.

— Ма-а, ты чего? Она же… кинула нас, — ноздри у Олега раздулись и заходили, как у коня.

— Поговори мне ещё. Кинула! Где и слов-то таких тюремных понабрался, — Мария Дмитриевна дала лёгкую оплеуху сыну. — Мы что, звери какие, на ночь глядя людей на улицу выставлять? Чемодан лучше вот помоги занести.

Олег подчинился. Он ухватил чемодан за ручку и рванул его на себя с такой силой, что Оксана едва успела отскочить в сторону. Мария Дмитриевна недовольно покачала головой.

— Оксана, деточка, ты не смотри, что Олежа с виду такой грубый. Вообще-то он у меня добрый мальчик. Вы обязательно поладите. А как на отца похожа, боже мой! Ну надо же!

Через несколько минут гостья уже сидела на кухне Погорских и рассказывала о своих злоключениях. В двадцать втором году она перебралась на постоянное жительство в Польшу, где муж её устроился работать водителем фуры. Узнав о смерти отца, Оксана решила приехать в Россию, чтобы вступить в наследство. Тем более, что пособие для беженцев к тому времени значительно урезали. Денег, которые пересылал ей супруг на жизнь едва хватало, и она решила продать одну из квартир Зайонцу. Нотариус выплатил задаток в сто тысяч, которые, как вода, ушли сквозь пальцы на текущие расходы. Когда же Оксана в оговоренный день явилась за оставшейся частью денег, Зайонц с невозмутимым видом показал договор купли-продажи и расписку в получении денежных средств в полном объёме. Внизу листа стояла собственноручная подпись Оксаны. Она так и ахнула — обманул! Закатила истерику, но Зайонц в два счёта выставил её и пригрозил полицией. Из любезного простака нотариус вдруг преобразился в прожжённого дельца и афериста. Ещё несколько дней спустя Оксану выселили на улицу из собственной квартиры. Они с дочкой даже не успели прописаться. Как выяснилось, вторую жилплощадь Оксана тоже продала Рудольфу Адамовичу, а по сути отдала бесплатно, по глупости и недосмотру. Мария Дмитриевна прослезилась, обняла племянницу, прижала к груди и гладила её по горячей спине. Бедная девочка так настрадалась. Та всхлипывала, судорожно вдыхала воздух.

— Ну, ну. Не плачь, милая, — уговаривала Мария Дмитриевна по-матерински, — жили без этих денег и дальше, даст бог, как-нибудь.

После скоротечного семейного совета, право голоса на котором имела исключительно Мария Дмитриевна, Оксану с дочкой разместили в спальне. Олег с женой и ребёнком переехали в гостиную, а Мария Дмитриевна, по своей доброй воле, теперь ютилась на кухонном диване. Уже на следующий день Оксана расхаживала по квартире с махровым полотенцем на голове, в мягком розовом халате и тапочках с пушистыми помпонами из кроличьего меха. Она самозабвенно зевала, сладко беззаботно потягивалась, бесцеремонно совала горбоватый нос в холодильник и навесные шкафчики с припасами, развешивала длинные чёрные волосины на сиденье унитаза, оставляла на зеркале в ванной брызги зубной пасты — Олега раздражало всё, вплоть до её грудного голоса. Да ещё, вдобавок, каждый день теперь приходилось выслушивать упрёки от жены. Стоило только остаться наедине, как Ленка полушёпотом заводила затёртую до дыр пластинку: «Ты мужик, сделай что-нибудь!» Или же: «Когда мы наконец переедем из этой дыры? Ты хочешь, чтобы мама меня живьём съела и косточек не оставила?»

***

С каждым днём обстановка в семье всё больше и больше накалялась. Находиться дома становилось невыносимо. Именно поэтому-то Олег напросился съездить с Максом на выходные за город. Тем более, что и повод подвернулся вполне подходящий.

— Так где, говоришь, живёт твоя grandmother? — Олег щёлкнул замком ремня безопасности. — Помню, что название смешное, какое-то сельскохозяйственное, даже животноводческое. То ли Коровьево, то ли Быково.

— Посёлок Телячий, сто пятьдесят кэмэ по шоссе.

— Точно! Телячий! Надеюсь, там нас ждут зачётные тёлочки, — пробасил Дирижёр на весь автобус. Макс покраснел.

— Можно потише, а? Я уж сто раз пожалел, что тебя взял.

— Эээ, брат! Крышу в одиночку не чинят. А вдруг лестница соскользнёт? Или ещё чего? Оченно это дело травмоопасно, знаешь. Не советую техникой безопасности пренебрегать.

Стоило только Олегу покинуть семейный очаг, как он преобразился — воспрял духом. Дирижёр посмотрел на Макса светлым добродушным взглядом.

— Да уж лестницу подержать, можно какого местного бухарика попросить, за бутылку, — усмехнулся Макс.

— Во-во. Он так и подержит — потом тебя по косточкам замучаются собирать. А я этого допустить никак не могу. Так что уж извиняй — придётся потерпеть.

Старенький немецкий автобус бодро шёл по асфальту. С правой стороны, через всё лобовое стекло сверху вниз ветвилась трещина. По краям стекло неровно промазано чёрным герметиком — дело рук водителя. Сейчас он в кепке и солнечных очках небрежно держался за баранку и втягивал в себя сигарету за сигаретой. За окнами неспешно проплывали залитые золотом закатного солнца нивы. На полях — жёлтые рулоны соломы. Иногда их сменяли лесополосы, и тогда солнце на время скрывалось за деревья. От этого сразу становилось темно и тоскливо на душе. Чем ближе подъезжали к Телячьему, тем чаще автобус останавливался, чтобы подобрать попутчиков. Вскоре свободные места закончились. Люди становились в проходе между сидений всё плотнее и плотнее. Автобус набился битком. То и дело приходилось перешагивать через чьи-то баулы. Запахи пота, табака, костра и дешёвого одеколона смешались в причудливом попурри. Макс и Олег уступили места пожилой семейной паре. Старички радостно уселись, водрузив на колени лукошки с грибами.

— Выдыхаем, выдыхаем господа, — пробасил Олег, когда в двери втиснулся очередной грибник, — но только через рот!

В салоне послышались отрывистые смешки.

— Господа это у вас в городе, — прошамкал давешний пенсионер, — а у нас всё больше товарищи.

— Главное, дедушка, чтобы человек был хороший, — быстро нашёлся Олег.

— Это да, тут вся твоя правда, внучок, — закивал одобрительно старик.

— А грибы, смотрю, рано пошли? — Олег указал на корзину.

— Дождей изрядно выпало сей год, отчего бы им не пойти?

Старик хотел было ещё что-то прибавить, но Олег отвернулся, и тот махнул рукой.

***

Макс указал пальцем в конец улицы, на дом за купами палисадника.

— На крыше, ниже и правее печной трубы, шифер лопнул.

— Вот так сам взял и лопнул, да? — Олег скептически наморщил нос.

— Снега много навалило прошлой зимой. Вот он и тогось — не выдержал, короче. Старый уже домишка.

— А как чинить-то будем?

— Понятия не имею, — завтра нагуглим. Инет тут, правда, хреновый.

— Главное, чтобы после твоего гугления больше нигде не потекло. Долго же ты собирался к родной бабке в гости. Её, кстати, как звать?

— Нинель Николаевна.

— Что за имя такое, не слышал никогда?

— Отсталый ты человек! Нинель — это Ленин, только наоборот.

Они брели по пустынной сельской улице. Под ногами поднималась встревоженная пыль. Откуда-то несло духовитыми цветами лабазника и бродилым запахом свежего силоса. В проулке затарахтел и умолк мотик. Холодная невесомая дымка легла на огороды, ложбины, поросшие осокой придорожные канавы. Макс помнил здесь каждый закоулок. Правда теперь, когда он повзрослел, всё в родном посёлке сделалось каким-то маленьким, будто игрушечным. Несчётное число раз Макс ходил в школу этой дорогой, потом возвращался домой, к бабушке. Так повторялось снова и снова, из года в год. Казалось, что конца и края той жизни не наступит. Здесь, на фонарном столбе, он когда-то старательно обвёл карандашом полустёртый номер — двадцать четыре, а потом, проходя мимо, каждый раз искал глазами зелёные цифры. Он подошёл ближе и различил едва заметные следы карандаша на сером бетоне. Сверху, на выгнутой шее столба, загорелась лампа. В её свете беспорядочно сновала беспоконая мошкара. Максу представилось, что всё, что он вспоминает, происходило не с ним — с каким-то другим человеком, которого больше нет. На несколько мгновений он задержался у места, где некогда жил его школьный приятель. Дом давным-давно сгорел, а Пашка с родителями уехал в город. На застарелом пожарище вокруг красноватой груды подкопчёных кирпичей торчали вербовые кусты, да алели верхушками густые заросли жирного иван-чая. В сердце просочилась щемящая тоска. Макс плохо помнил маму. Фотографии из семейного альбома и бабушкины рассказы помогали воображению дополнить образы родителей. Со временем он стал путать настоящие воспоминания с тем, что живо рисовало детское воображение. Мальчику едва исполнилось четыре, когда родители, в очередной раз собрав челночные сумки, уехали на Черкизовский рынок. С тех пор он их никогда больше не видел. Макс посмотрел на Дирижёра. Товарищ шагал рядом, засунув руки в карманы куртки, и тихо насвистывал под нос незнакомую мелодию. Олег тоже рос без отца. Возможно отчасти поэтому они сблизились, почти, как родные братья.

Дом номер пятнадцать по улице Малая Садовая обшит облупившейся коричневой вагонкой. Скрипнула калитка. Олег шёл на два шага позади. Он задвинул за собой тугую щеколду. В густых сумерках белели неровные шары пионов. По обе стороны старой дощатой дорожки в некошеной траве свиристели кузнечики. Окна жёлтым светом озаряли смородиновые кусты. Макс вытер ноги о расплющенный пёстрый коврик на крыльце. Удивительное дело. Бабушка связала его сто лет назад, а он всё служит себе, хоть и основательно выцвел. В коридоре пахло спелыми яблоками и деревенским туалетом. Макса без остатка поглотила непроглядная темень старого дома, но уже через мгновение Олег снова увидел его фигуру в тёплом свете комнаты.

— Дорогой ты мой, сиротинушка, заждалась, — Нинель Николаевна целовала Макса дрожащими от волнения губами — а это приятель твой? Проходите скорее, ребятки. Проголодались с дороги? А ну, раздевайтесь и — быстро руки мыть.

Это была пожилая, крепко сбитая женщина с влажными живыми глазами и узкой полоской бесцветных губ на выцветшем морщинистом лице. У виска из-под платка выбилась седая прядь.

За столом Нинель Николаевна не могла налюбоваться на внука. Завалила его вопросами, охами и ахами — как побледнел, похудел, и вид уставший. Наверное много работает. Выходит ли на обеде на улицу? Надо дышать свежим воздухом, а не сидеть целыми днями взаперти. Макс отвечал неохотно. С набитым ртом он мычал или попросту мотал головой. Про Алину решил ничего не говорить — лучше пока избежать лишних вопросов. Потом бабушка сменила тему беседы и рассказала, как перевела пенсию на карточку, хоть и страшно было — ведь мошенников нынче пруд-пруди. Всё пошло от вреднющей почтальонши, что назло приносит деньги мелкими обтёрханными купюрами. Где она их только берёт? И ведь до чего подлая — соседке бумажка к бумажке несёт, новенькие. А такие потрёпыши как ей и на похороны отложить совестно, не то, что подать в магазине. Стыдобища одна. Она спросила, видел ли Макс, что творится в посёлке? Весь центр перекопали, куда такое годится? Ну и что, что ремонт делают. Ну и что, что будет лучше — ещё неизвестно, лучше ли и когда это лучше наступит. Людям-то сейчас жить надо. Как им ходить по этаким непролазным курганам? Узнав, что Олег служит в театре, Нинель Николаевна не могла скрыть удивления. Максу показалось, что бабушка не поверила. В голове её, по всей видимости, не умещалось, как человек их круга может быть актёром. Нинель Николаевна спрашивать больше ничего не стала — не хочет рассказывать правду, ну и бог с ним. Наверное грузчиком работает, потому и скрывает. Стыдно. То-то он такой худющий, одни глаза торчат. После ужина включили телевизор. Шёл фильм о многодетной матери. Муж её всячески гнобил, а сам крутил на стороне с любовницей. Героиня устроилась прислугой в дом состоятельных людей. Хозяин к ней приставал, а хозяйка, модель с лицом цвета копчёной курицы, ревновала. Однажды она обвинила домработницу в краже бриллиантового колье. Ту, конечно же, арестовали, но пытливый молодой следователь доказал невиновность героини и тем самым завоевал сердце настрадавшейся женщины, а заодно и почётное право стать новым отцом её шестерых детей. Дирижёр уснул в кресле в самом начале. Он запрокинул голову назад и похрапывал сквозь кривую щель рта. Острый кадык его ещё сильнее выпятился на шее. Макс смотрел телек одним глазом, вторым переписывался с Алиной — сердечки, поцелуйчики — пока сон не сморил и его.

Ночи стояли на удивление тёплые, и бабушка постелила ребятам на летней веранде.

Макс проснулся рано, окутанный зябкими сумерками. За тонкой занавеской вдалеке брезжил жёлтый свет фонаря. Макс лежал под ватным одеялом на скрипучей раскладушке, закинув руки за голову, прислушивался к знакомому запаху чистого постельного белья. Олег сопел напротив, на диване с ободранными кошкой бахромчатыми подлокотниками. Дыхание — глубокое и ровное, как полёт ширококрылой птицы. В голову Максу вереницей лезли навязчивые воспоминания. Знакомство с Алиной, порванные по шву штаны. Он крепко зажмурился от внезапно нахлынувшего стыда, как от приступа зубной боли. Встреча с её родителями и этот дурацкий Спенсер. Без предупреждения память вдруг подсунула ему прыгающую футбольными мячами, грудь, казалось забытой, Нади. Потом — Санька. Ехидная улыбочка следователя — только за её одну Петра Кирилловича хотелось придушить. Макс с силой сжал челюсти. Сволочь такая!

Дирижёр открыл глаза, когда уже совсем рассвело. Сладко потянулся, с оттяжкой зевнул.

— Чего не спишь? — спросил.

— Тебе когда-нибудь за себя по-настоящему бывало стыдно? — Макс смотрел в потолок. Голос его был тихим, задумчивым.

— Чего это ты с утра?

— Просто… Интересно стало, как у других.

— Ну, не сказать, чтобы часто. — Олег сально улыбнулся.

Он повернулся на бок, подпёр голову согнутой в локте рукой, готовясь к рассказу.

— В школе случилось. Не рассказывал? Ну, слушай. Сидим, значит, на уроке, корябаем в тетрадочки. Классная за столом в очках, диктует. Оченно строгая была тётя, надо сказать — заслуженный учитель России. А класс пишет, значит, притих. Вот. С чего не пойму, да только чёрт меня дёрнул. Оборачиваюсь на заднюю парту, а там Вовка Климов ручкой крест накрест перечеркивает исписанный разворот — два листа. Вырывает, комкает их, мол — всё фигня полная. И такой смех меня разобрал, что уж никак удержаться не смог, прыснул. То ещё полбеды, если б тягучая сопля, не совру, сантиметров на пять не выскочила из ноздри. Висит, болтается. Аппетитная, зелёненькая такая. Понятное дело я голубушку сразу же по-хозяйски втянул назад. Такое-то добро грех расточать. Тут уж полкласса загоготало. Оживились. Кто пропустил представление, толкает соседа в бок. Головами вертят, расспрашивают друг дружку. А мне хоть бы под землю что ли провалиться, так стыдно стало, прямо не могу. Покраснел, щёки, как углями жжёт. Сейчас-то, конечно, смешно. А тогда думаешь каково? Смеются ещё кругом.

— Не то. Я про другое, — Макс махнул рукой. — забудь.

— Да? Тогда, нет, не понимаю.

Олег высунул из-под одеяла волосатые голени, сел, укутавшись одеялом. Деловито пошевелил пальцами ног.

— Ты вот что, философ. Гаси давай фонарь Диогена и ответь на счёт моего дела — решился или нет?

— Не знаю. Думал ты, как обычно, шутишь. — Макс не сводил глаз с потолка. Возле глянцево-чёрного патрона лампочки суетился паук. В кисейные снасти на удачу попалась муха, и паук, до того неподвижно выжидавший, сейчас ловко перебирал лапками, сматывал добычу в кокон.

— Что за человек, не пойму, — Олег сердито наморщил лоб, — сколько лет знакомы, а он всё время, чего не коснись, не знает. Неужели так сложно ответить да или нет?

Макс обречённо вздохнул и перевёл глаза на Дирижёра:

— Потому, что тебе нельзя сказать нет, ты ведь всё равно не отвяжешься. Ну, вот говорю — нет! Теперь доволен?

— Не доволен, — буркнул под нос Олег.

— Зануда!

Чтобы прервать неловкое молчание Макс спросил:

— Как там на счёт Палтуса? Кажется хотел отправить его в разведку боем?

— И отправил было, а он нажрался, как распоследняя скотина.

Макс в ответ раскатисто захохотал.

— Да говорю тебе! Зайонцевская секретарша на такси довезла до подъезда почти бездыханное тело и выгрузила оное в руки матушки с батюшкой. — последние слова Олег произнёс нараспев, нарочито окая, — хорошо, хоть домашний адрес не забыл.

— Так ничего полезного и не выведал горе-шпион? — Настроение у Макса поднялось. Лицо выяснило по-ребячески простой улыбкой. Надежда, что Дирижёру в конце концов придётся отказаться от своей авантюры, окрепла.

— Ничего, если не считать великой тайны: в кабинете нотариуса оказывается есть, сейчас внимание — сейф!

— Это действительно неочевидно. И что дальше?

— Ну а что? — Олег снисходительно посмотрел на друга, — Дальше у папочки имеется запасной ход!

— Давай, не томи уже.

— Выправлять дело отправим Анкидиныча, тем более он холостяк, может заодно вторую половину обретёт.

— Старичка решил подрядить?! Сколько ему?

— Ка-кооое? Сам ты старичок. В самом соку мужчина — сорок с хвостиком. Короче говоря, согласие от него считай что получено. Агент будет работать под кодовой кличкой — адвокат. Или ты, может, сам хотел? Запросто переиграем, знаешь меня. — В подтверждение сказанного Дирижёр в шутку потянулся за телефоном на столе, будто собираясь звонить Анкидинычу. Олег остановил:

— Да знаю, знаю, но желанием не горю. У меня ведь Алина. Забыл?

— А, ну да! Точно! — Олег обрадованно хлопнул руками по обёрнутым в одеяло бокам. — Ещё один аргумент в пользу твоего участия в предприятии!

Макс с удивлением посмотрел на него. В этом взгляде читался немой вопрос. На потолке паук припрятал жертву в закрома и недвижимый застыл в ожидании.

— Как девочку собрался обеспечивать? Развлечения, подарки, туда-сюда. Она ведь не из бедных, привыкла, небось. А у тебя ветер в карманах гуляет, сколько помню.

Макс насупился. Вместо ответа набрал в лёгкие воздуха и что было силы дунул вверх, на паутину. Паук сжался, подобрал лапки. На лице друга Олег с удовлетворением заметил перемены. Слова Дирижёра, как видно, посеяли в душе Макса коварные семена сомнения. С тех пор он уже не мог отделаться от тревожных мыслей о будущем.

Вечером следующего дня Нинель Николаевна провожала внука. Ссутулившаяся неуклюжая фигура её тянула из сердца щемящую жалость. Макс обнял старуху, мельком посмотрел в её влажные побледневшие, напитанные блёсткой слезой, глаза.

Максимушка, кровиночка, ты главное живи как человек, как полагается, по-настоящему, а за меня не переживай. — Напутствовала она. — Что до́лжно, то само придёт, а если нет — значит не суждено. А уж я тут как-нибудь... Кто знает, может последний раз нынче видимся.

Она глубоко, судорожно вздохнула; перевела дух, потом ласково обратилась к Олегу.

А ты, дружок, найди стоящую работу, мой тебе старушачий совет. Уж не обижайся, но не лицо мужчине так-то без дела бултыхаться. Нет, не лицо.

Кисейная пыль невесомо стелется над дорогой. Студенистый воздух напитан тёплой влагой. Солнце кровяно тонет в перине облаков. Шаг, ещё шаг. Всё дальше и дальше от родного дома. Тоска давит, не отпускает. Макс оглянулся, увидел крохотную фигурку вдалеке, и она в тот миг ожила, помахала ему рукой.

Глава 11. Дамский угодник.

Олег решил нагрянуть к Анкидинычу без предупреждения. Макса он потащил с собой за компанию. Тот пытался возражать:

— Ты хоть позвони сначала, предупреди человека… Да и вообще, можно было не ходить — телефон тыщу лет назад изобрели.

— Ага, чтоб он сразу отказался, — отрезал Олег. — Решать серьёзные дела без прямого визуального контакта считаю контрпродуктивным и, — он помедлил, — скучным. Ты пойми, в таком деле необходимы живые эмоции. Это я как актёр тебе говорю. Сейчас всё сам увидишь, идём.

— А кем он тебе приходится? Так и не сказал.

— Седьмой ногой на киселе. Вот кем… То есть водой. Его мать моей — двоюродная тётка. Кумекай сам, а то я в этих хитросплетениях родственных связей не силён.

Макс задумался на минуту, прикидывая в уме.

— Троюродный дядя, выходит?

Анкидиныч с рождения проживал в квартире родителей, которая досталась от деда, в своё время — второго секретаря обкома. Со временем она опустела по естественным причинам и Анкидиныч остался совершенно один. Из всех комнат он пользовался только гостиной и спальней — две другие пустовали, постепенно покрываясь толстыми слоями пыли. Впрочем и жилая часть квартиры не отличалась чистотой — это была берлога истинного холостяка, до мозга костей. Дирижёр как-то пробовал доказать Анкидинычу, что выгоднее продать недвижимость в центре и съехать в однушку или двушку в спальном районе, но тот напрочь отмёл саму крамольную мысль.

Несмотря на далеко не юношеский возраст, семьёй обзавестись Анкидиныч так и не сумел — ни одна из потенциальных невесток не пришлась по душе строгой матери. Пока была жива, она часто говаривала: «Ты у меня, Валечка, слабохарактерный, и поэтому жена тебе нужна не абы какая. Так что не торопись, выбирай тщательнее, а я уж, как мать, помогу добрым словом». Потом, с годами, то ли от одиночества, то ли от особенностей характера, в душе Анкидиныча набрал силу необъяснимый страх. Деловому общению он ни в коей мере не препятствовал, но стоило только возникнуть малейшему намёку на то, что отношения с женщиной могут стать чуточку ближе, как Анкидиныч терялся, становился нелепым и смешным. Тело его делалось неуклюжим, ватные руки била мелкая дрожь, а все предметы, которых он касался падали, разбивались, ломались. Вначале он проклинал свою слабость, старался бороться с ней, даже изучал техники нейро-лингвистического программирования, но в конце концов пришёл к выводу, что это всё ни к чему. Тем более, что образ жизни профессионального холостяка к тому времени пришёлся Анкидинычу по душе, и менять что-либо он уже не стремился.

Сталинка с лепниной на облупленном жёлтом фасаде. В подъезде запах затхлой старости и жареных котлет. По коридорам эхом гулял детский плач и осколки чьей-то ругани. Анкидиныч жил на третьем этаже. Он открыл не сразу. Замок щёлкнул сначала один раз, потом, спустя пару секунд, — второй. Дверь приоткрылась осторожно — будто за ней стояли не Олег с Максом, а судебные приставы.

— Олежа? — он удивился, заметив обоих. — Что-то срочное по делу?

— Минут на десять, — невпопад сказал Олег и уверенно шагнул внутрь.

Макс шёл следом, заранее предвкушая спектакль. Спёртый прокуренный воздух встал удушливым комом в горле. Олег направился в дальний конец комнаты, по-хозяйски открыл деревянную форточку. В квартиру хлынула волна предосенней свежести. На улице шумел проспект, сигналили машины, вдалеке гудел троллейбус. Город жил своей размеренной, провинциальной жизнью. На рабочем столе Анкидиныча — ноутбук, папки, кодексы, распечатки. Пепельница с окурками. Кружка с засохшим в бурых наплывах чайным пакетом. Рядом старый добротный диван с потёртыми кожаными подлокотниками. На стене многочисленные грамоты и дипломы в рамках.

— Я как раз пересматривал материалы, — начал Анкидиныч, поджав рыжие усики к носу. — Дело оказалось… непростое.

— Непростое? — Олег с ходу встал на дыбы. — Ты говорил, что шансы есть!

Макс отвернулся к окну, чтобы скрыть улыбку. Анкидиныч тяжело опустил тело в кресло.

— Шансы есть всегда. Но против нас работает машина. Зайонц — не просто нотариус. Он в городе тридцать лет. Половина бизнеса через него проходит.

— Но есть же закон, статья двести два УК РФ! Злоупотребление полномочиями! — Олег нервно заходил по комнате. — Зайонц подделал завещание! Дядька был в таком состоянии, что сам подпись поставить не мог!

— Олежа… Сядь… — Анкидиныч устало протёр очки. — Послушай меня. Статья двести два - на практике мёртвая статья. Чтобы привлечь нотариуса, нужно доказать умысел и корысть. А это не так-то просто. Зайонц говорит, что наследодатель был в сознании. Оснований не доверять ему у суда нет абсолютно никаких.

Анкидиныч тяжело вздохнул - всё это он повторял Олегу уже кажется в тысячный раз. Он жестом подозвал Олега к столу и показал таблицу с подготовленной для наглядности аналитической выкладкой. Пальцем адвокат ткнул в клетку на пересечении двух полей: сложность доказательства и субъективная сторона. В клетке Олег прочитал: «Критическая (нужно доказать сговор)».

— Видишь? Самое сложное — доказать умысел. Зайонц скажет: «Я виделся с клиентом лично, он находился в сознании, кивал, улыбался. Я действовал добросовестно». И всё. Презумпция невиновности.

— А экспертиза? — не унимался Олег. — Почерковедческая!

— Ну ты же знаешь, — Анкидиныч сопел в усики, — мы ходатайствовали. Но что произошло? — Не дождавшись ответа он продолжал. — Правильно. В заключении написано: «Высока вероятность невозможности исключения подлинности подписи». Каково, а? Как это вообще понимать? Формулировка такая, что ни вашим, ни нашим - трактуй, как душе судьи угодно!

Макс хохотнул. Развалившись на небольшом диване он слушал разговор, припоминая давнишний рассказ Олега про дядю. Мало того, что при жизни тот был тем ещё прохвостом, так и после смерти умудрился оставить наследство с сюрпризом.

— Надо ещё разобраться, что за эксперт такой. Написал он, полюбуйтесь. — Олег невесело хмыкнул.

— Ага, пойди, разберись!

— То есть ты ничего не можешь? — обречённо, спросил Олег. Фраза прозвучала мягко, почти обиженно. Анкидиныч молчал, беспомощно растирал ладонью лакированную лысину. Макс заметил, как тот сжался от неловкости. Ведь он действительно обещал помочь.

— Нам нужны конкретные факты по делу. Ну, или…

— Или что? Ну, договаривай, договаривай!

— Компромат. Только серьёзный, чтобы надавить, как следует. — Наконец решился Анкидиныч, и тут же будто испугался своих слов. — А пока я могу работать только по закону, а не по слухам.

— Разве есть какие-то слухи? — с интересом спросил Макс.

— Город у нас не такой уж большой, а люди болтают всякое. Про помощника Зайонца наверно уже слышали?

— Нет, а что с ним?

— Ну вы, ребята, даёте! Да его смерть мусолят во всех городских пабликах. Молодой, спортивный. И вдруг — передозировка, да ещё на виду, в ресторане. Вот в связи с этим всем в нашей, так скажем, юридической, среде и ходят разные пересуды.

— Какие именно? — Олег опёрся обеими руками о стол, как следователь на допросе и вперил в Анкидиныча неимгающий взгляд. Тот невольно вжался в офисное кресло.

— Какие… Что парень стал слишком самостоятельным. Что спорил много. Что деньги делили. Но это всё разговоры. Я его лично не знал. И с секретаршей Зайонца тоже не знаком.

Олег отпрянул от стола, как ужаленный.

— Секретаршей? А причём здесь секретарша?

— Да есть у нотариуса такая Ирочка. — Он осёкся. — Ирина Васильевна. Она, судя по всему, слухи и распускает. Видел её пару раз в судах, но лично не знаком. Симпатичная. — щёки Анкидиныча порозовели, как у мальчика.

Макс поймал взгляд Олега. Они поняли друг друга без слов. Это был просто подарок судьбы — Анкидиныч сам выруливал на нужные Олегу рельсы. Осталось только, чтобы добыча основательно заглотила наживку. Макс уже мысленно аплодировал другу.

— Так ты что же, считаешь, что на бумагах нотариуса не поймать? — спросил Олег.

— Смотря на каких. На тех, что мы можем раздобыть на законных основаниях, однозначно — нет. Если у него и есть слабость, то в людях. Тут надо думать… копать. Бумага лежит себе в ящике стола, да помалкивает. С людьми другое дело, хотя конечно и с ними бывает тяжело работать.

Повисла пауза. Олег снова медленно подошёл к столу. — А если с человеком для начала просто… поговорить?

— Олежа, я не следователь. — Анкидиныч насторожился. — С каким ещё человеком?

— С Ирочкой, конечно. О ней же речь? И вовсе не надо быть следователем — просто пригласи даму на чашечку кофе, а там как пойдёт. Не мне же тебя учить, старый ты ловелас. — Олег заговорчески подмигнул Максу.

— То есть, как пригласить? В каком смысле? — Анкидиныч без видимой причины начал протирать очки. — Такие вопросы вы, молодёжь, уж давайте как-то без меня решайте.

— В прямом, пригласить. Как мужчина — женщину.

— Ты с ума сошёл, — прошептал Анкидиныч дрожащими губами. — Мне сорок шесть лет. Я серьёзный человек. Какую женщину? Зачем женщину?

Но Олег словно не слышал. Он уже тянул руки к ноутбуку Анкидиныча.

— Ну, ты же мужчина, а она, соответственно, — женщина. Или ты хочешь сказать, что серьёзные люди не ходят на свидания?

— Какая глупость! — Макс многозначительно кивнул.

Олег продолжал:

— Тем более ты — солидный, без долгов и судимостей, с квартирой в центре. Одним словом, отличный вариант для любой девушки с мозгами.

Макс прыснул. Анкидиныч воткнул в него гневный взгляд.

— Пароль надеюсь сохранён в браузере? — буднично спросил Олег, открывая крышку ноутбука.

— Какой пароль? Олежа!

— Всё, поздно включать задний ход. Обещал помочь — держи слово.

Страница Ирочки уже была открыта на одной из вкладок. Анкидиныч потупил взгляд, как будто его уличили в смертном грехе. Олег поджал губы уточкой, одобрительно кивая. Насмешливая улыбка застыла на его лице.

— Дай-ка я сяду, дамский угодник, а то неудобно стоя писать. Анкидиныч неохотно, но всё же уступил место.

Олег листал ленту на стене Ирочки. Фотографии — рестораны, отпуск в Абхазии, селфи. Ничего лишнего. Он начал печатать сообщение.

— «Ирина, добрый день! Видел как-то Вас в суде…» — Олег задумался. — Нет, не так.

Стер.

Макс склонился над экраном, давясь смехом.

— Пиши: «Редкое сочетание ума, обаяния и грации», — подсказывал он.

— Тихо ты!

Олег быстро набрал: «Ирина, привет! Кажется мы несколько раз пересекались в суде. Хотел бы пригласить Вас на кофе. Без формальностей. Признаться, давно собирался написать, да всё дела, дела».

— Без каких ещё формальностей? — обречённо протянул Анкидиныч. — Нет, я не пойду!

Сообщение отправилось. Все трое уставились на экран.

Ответ пришёл неожиданно быстро: «Привет! Как интересно, а я Вас совсем не помню )) Где? Когда?». Макс не выдержал и рассмеялся вслух. Анкидиныч закрыл лицо ладонями.

— Господи… это позор.

— Это коммуникация, друг мой, — спокойно ответил Олег. — Завтра в шесть вечера тебя устроит?

Анкидиныч равнодушно махнул рукой:

— Да делай, что хочешь.

Через минуту пришёл ответ: «Договорились».

Анкидиныч смотрел на экран так, будто только что подписал себе смертный приговор. Рука его машинально нашарила в кармане пачку сигарет. Он закурил.

— Я не умею… — пробормотал он, нервно выпуская струю дыма.

— Что? Тебе не надо ничего уметь, — Олег больше не улыбался. — Твоя задача слушать и запоминать. Только и всего. Ну разве ещё несколько лёгких наводящих вопросов.

Макс внимательно посмотрел на друга. Олег больше не играл. В голосе исчезла ирония. В глазах сталь.

— Пойми, если она на самом деле что-то знает, — продолжил он доверительным полушёпотом, — это наш шанс.

Анкидиныч снял очки, пристально посмотрел на щетинистый кадык Олега.

— А если она ничего не знает?

Олег пожал плечами.

— Тогда ты просто сходишь на свидание. Разве плохо?

Максу стало как-то не по себе. Он вдруг понял: Олег уже не думает о наследстве. Он ищет трещину. Любую. А люди для него — инструмент.

— Хорошо, я согласен помочь, — сказал Анкидиныч. — Но если это выйдет боком…

— Не выйдет, — перебил Олег и хлопнул крышкой ноутбука.

— Надеюсь, ты понимаешь, во что мы ввязываемся.

Длинный кусок сигаретного пепла упал на раскрытый разворот гражданский кодекса. Анкидиныч поспешно смахнул пепел со страниц шестьдесят второй главы.

За окном шумел вечерний город. Свет вывесок, маршрутки, люди с пакетами Пятёрочки в руках. Город, в котором, если есть связи, можно аккуратно нажать на нужного человека. Когда они вышли на улицу, Макс снова рассмеялся, хлопнул Олега по плечу.

— А ты его всё-таки дожал.

— Я дал ему шанс, — сухо ответил Олег.

Макс посмотрел на друга внимательнее. От веселья не осталось следа. — Ты начинаешь играть людьми.

Олег не ответил.

— Ты уверен, что всё это правильно?

Олег встретил его взгляд спокойно.

— Правильно — это когда не оставляешь всё как есть, на самотёк.

Ответ звучал спорно, но убедительно. Макс почему-то впервые почувствовал, что шаг сделан не туда. До сих пор он не давал прямого согласия на участие в авантюре Олега, но сейчас начал отчётливо понимать, что постепенно, помимо воли, его засасывает, словно в гигантскую воронку. Осознавать это было неприятно, но и сопротивляться уже не оставалось ни желания ни сил. Пусть всё идёт, как идёт. Перед глазами снова всплыло лицо Саньки, сломанный детский силуэт на асфальте. Визит к следователю. Тот день, когда можно было сказать правду. Он до сих пор не знал, что хуже: сам поступок или его трусость.

Смешно: «вероятность невозможности». Загнули эксперты, постарались на славу, ничего не скажешь. Но если Зайонц действительно ломает чужие судьбы, если тот парень, кажется Костик, погиб не случайно, если трагедия Саньки лишь одно из звеньев преступной цепи семьи Зайонцев, что тянется и тянется целых тридцать лет? Возможно больше? Может быть, именно сейчас есть шанс хотя бы отчасти восстановить справедливость? И впервые за долгое время Макс почувствовал не стыд и даже не злость, а странное облегчение. Как будто появилась возможность искупить тяжкий грех.

— И тебе не жалко Анкидиныча? — Макс наконец прервал тишину.

Олег вытаращил на него удивлённые глаза.

— Ведь ты же им манипулировал. Несчастный одинокий человек, без семьи, без детей, без перспективы… Честно говоря, он вызывает сочувствие.

— То-то ты заливался всю дорогу, пока я из кожи вон лез, чтобы устроить его личную жизнь! — Олег злорадно ухмыльнулся.

— Что? Какую ещё личную жизнь? Да ты ради себя любимого старался. Так что уж лучше не приплетай лишнего!

— Пойми, разве не видишь? Он же слюни на эту Ирочку пускает, только не знает как подступиться. Ногти кусает, небось, на ногах. Даже вон отчество её узнал, хотя говорит что не знакомы. Так что дело вполне ясное. Ну застенчивый он, ничего уже не поделаешь в таком возрасте — не мальчик давно. Я же ему возможность даю. Что плохого в том, что Анкидиныч и нам заодно поможет? Мне тоже его жалко, ты не смотри, что я грубоват. И знаешь ещё что? Ведь он у нас с тобой на задании будет.

Макс отметил про себя это «у нас с тобой», но смолчал.

Олег продолжал:

— Так вот, наше задание даст Анкидинычу своеобразный психологический щит, добавит уверенности в себе. Ну, мол, не по своей воле действую, значит руки развязаны. Понимаешь, о чём толкую?

— Да понимаю, понимаю. Начитался статеек по психологии, видать. Стараешься теперь оправдаться в своих и чужих глазах. Известный приёмчик, кстати.

— Да, стараюсь, и не стыжусь этого. Не вижу здесь никакого криминала. И вообще, не будь ханжой! Смотри на вещи проще, ведь все в итоге только выигрывают.

— Криминала пока действительно нет, но ты ведь не остановишься?

Олег не стал отвечать.

Глава 12. Ценные сведения.

Анкидиныч давно не ждал вечера с таким томительным волнением и даже страхом. Последние лет пять он вообще ничего не ждал — жизнь текла ровно, предсказуемо, без особых потрясений: работа, дом, социальные сети, по субботам — городская баня. И вдруг Олег перетасовал карты — выскочил, как чёрт из табакерки. При этом его наглый дружок хохотал так, что чуть не лопнул от натуги. Конечно, им и сейчас, наверно, смешно — думают, провели дурака, как мальчишку. И самое обидное, что они правы. А Ирина Васильевна? Что она теперь подумает? Надо хотя бы одеться посолиднее, как на серьёзную деловую встречу. Анкидиныч растворил покрытые полиролью дверцы. Шкаф дохну́л с детства знакомым запахом застарелого мебельного лака. Внутри висели несколько чистых рубашек, три галстука и мешковатый нейлоновый костюм синего цвета, купленный ещё перед защитой кандидатской — единственный в гардеробе. Не то чтобы адвокат жалел денег на новый — просто не видел нужды в бесполезных тратах. За последние несколько лет живот у Анкидиныча основательно подрос, поэтому пиджак он обычно не застёгивал. Коленки у штанов немного вытянулись, но это не бросалось в глаза. По крайней мере он так думал. Некоторое время Анкидиныч размышлял, стоит ли надеть галстук. Он выбрал бордовый с отливом, в серебристую полоску. На фоне белой рубашки, галстук смотрелся эффектно. На ногах — классические ботинки со стоптанными каблуками. Начищенные до блеска, они смотрелись вполне прилично, хоть и старомодно.

На выходе из подъезда Анкидиныча окликнул знакомый басок. Он обернулся и увидел запыхавшегося Олега. Тот протягивал адвокату букет из трёх жёлтых тюльпанов, завёрнутых в прозрачную слюдяную обёртку.

— Это ещё зачем? — Анкидиныч искренне изумился.

— Ты ведь на свидание идёшь, разве нет? Тем более первое, — Дирижёр тяжело дышал, красное лицо его пылало жаром.

— Нет! Я не возьму! Что она вообразит? И потом, для меня это не свидание, а деловая встреча.

— А для Ирочки — свидание. Бери, бери! — настаивал Олег, — как галантный кавалер, ты просто обязан…

Адвокат переминался с ноги на ногу, кряхтел, но потом всё же нерешительно взял цветы.

Заведение для свидания Дирижёр выбрал не из дешёвых. Анкидиныч слегка жалел, что легкомысленно позволил Олегу решать столь важный вопрос, но на ходу переигрывать не осмелился.

Просторный зал ресторана «Золотое руно» лучился тёплым светом хрустальных люстр. Гостей встречали услужливые официанты в чёрных атласных жилетах поверх белых рубашек. Перед окнами — массивные малиновые гардины подобраны золотыми подхватами. Вдоль стен возвышались интерьерные колонны с ионическим ордером. По центру — написанная на штукатурке картина: юный бог Дионис восседает на троне. Покровитель виноделия облачён в тунику с оторочкой золочёным греческим орнаментом. В правой руке — бокал хмельного рубинового нектара, в левой — гроздь спелого винограда. Голову украшает венок из причудливо переплетённой лозы. У ног его соблазнительные менады в бессарах из оленьих шкур полулёжа держат поднос с яствами.

Анкидиныч пришёл рано, за сорок минут до встречи. В ожидании Ирочки он поправлял салфетки, проверял столовые приборы, изучал меню, словно собирался сдавать экзамен на инспектора «Мишлен». Пальцы у него выбивали мелкую дробь. Он несколько раз выходил на улицу — покурить. Когда Ирочка вошла, адвокат встал так резко, что задел столик — дзынькнула посуда. Ирочка выглядела иначе, чем в суде — не такая строгая. Тёмное платье с аккуратным вырезом, волосы распущены. Лёгкий вечерний макияж. Оливковый загар. Глаза чуть усталые, но живые. Тридцать пять, но она казалась гораздо моложе своих лет.

— Здравствуйте, Валентин… — сказала Ирочка с чуть насмешливой улыбкой, в которой Анкидиныч прочитал нотки снисхождения. — Какой у Вас стильный галстук.

— Зд… здравствуйте… Ирина Васильевна… — с усилием выдохнул он, словно поднял над головой, о потом опустил вниз тяжёловесную штангу.

— Можно просто Ира. Мы же не на работе.

Он покраснел так, что даже уши стали багровыми, под цвет галстука. Сели. Ирочка скромно бросила взгляд на тюльпаны и наигранно опустила глазки.

— Ах, да! Совсем забыл… — засуетился Анкидиныч.

Первые пятнадцать минут разговор состоял из банальностей. Анкидиныч рассказывал о погоде. О том, как в центре стало ни протиснуться из-за припаркованных машин. О бесконечном ремонте дорог. О том, что в городе появилось больше торговых центров, что не может не радовать.

Ирочка кивала, пила вино и смотрела на собеседника с лёгким интересом — как смотрят на странного, но безобидного человека.

— Вы давно в адвокатуре?

— Двадцать… Нет, двадцать пять лет… — он запутался в числах. — То есть… я хотел сказать — давно.

Анкидиныч всё время поправлял галстук. Перепутал вилку и нож. Когда официант поставил перед ним тарелку, он поблагодарил слишком громко. Ирочка по-девичьи звонко засмеялась. Не зло. По-настоящему.

— Вы очень переживаете, да?

— Нет… Ну что вы… — он тут же вытер лоб салфеткой. — Я совершенно… спокоен.

Она заказала ещё бокал вина.

Город за высокими арочными окнами ресторана шумел привычной вечерней суетой. Машины тянулись цепочкой огней, прохожие спешили домой. Люди здесь часто не знали друг друга по именам, но громкие события обсуждали в сети неделями. Смерть Костика до сих пор не сходила с новостных лент.

После второго бокала Ирочка расслабилась. Неровный румянец окрасил скулы. Она достала из сумочки косметичку и припудрила лицо. Анкидиныч смущённо улыбнулся.

— Вы ведь… — она прищурилась, — не просто так меня позвали? Верно?

Анкидиныч громко сглотнул.

— Ну… мне приятно ваше общество… Я давно… Я хотел…

— Допускаю. Но всё-таки?

Он снова замялся. Ирочка усмехнулась.

— Ладно, не переигрывайте. Сегодня я вас сразу узнала, а вчера — нет: на фото в «ВК» вы без усов. Но не бойтесь. Я не кусаюсь.

Она отпила из бокала и вдруг сама сменила тему:

— У нас в офисе теперь тихо. Слишком тихо. До ужаса.

Он осторожно поднял глаза.

— После… того случая?

— После Костика, — сказала она прямо.

Имя повисло между ними.

— Он вам нравился? — осторожно спросил Анкидиныч.

Она молчала несколько секунд.

— Да.

Это «да» было без кокетства.

— Знаете, он… флиртовал. А мне нравилось. Такая своеобразная игра. Не скажу, что он ухаживал с серьёзными намерениями… Но всё равно, любой женщине приятно, когда есть поклонники. Мальчишка ещё совсем. Он умел улыбаться так, что казалось — только для тебя. — Она сама криво улыбнулась. — Наверно, звучит глупо, да?

Анкидиныч почувствовал странную ревность к мёртвому.

— Он… хороший был?

— Живой, — сказала она. — Это уже много. Вы так не считаете?

Она выпила ещё.

Голос её стал мягче, чуть дрожал.

— Вы же понимаете, что это не случайность?

Он сделал вид, что не понял.

— Что именно?

— Его смерть.

Он осторожно посмотрел по сторонам. Ресторан шумел, но никто не слушал.

— Я ничего не утверждаю, — быстро добавила она. — Доказательств у меня — никаких. Но…

— Но?

— Я думаю, что это он.

Анкидиныч почти не дышал.

— Кто?

— Рудольф Адамович, мой шеф. Кто же ещё?

Она произнесла имя тихо, но отчётливо.

— Почему вы так решили? В интернете пишут, что вероятнее всего — передозировка.

— Потому что Костик слишком много знал. И слишком много приносил. Так много, что почувствовал себя незаменимым, хотя его роль была чисто техническая. Глупенький мальчик, поплатился жизнью за собственные амбиции. Не рассчитал силы, ведь они были в разных весовых категориях.

Она наклонилась ближе, переваливаясь через столик.

— Каждый понедельник. Тсс… Костик сам мне рассказывал. Он приходил с большой сумкой. Наличные… Очень много наличных. Их всегда убирали в сейф. Всегда лично Рудольф Адамович. В интернете пишут всякую ерунду. Не верьте, а лучше не читайте вообще.

Анкидиныч старался выглядеть равнодушным.

— Откуда деньги?

— Я не спрашивала. Но вы же взрослый человек. — Она усмехнулась. — Вероятнее всего — «обнал».

Она понизила голос:

— Раньше этим занимался Костик. Теперь… Не знаю, кто. Может, сын. Может, кто-то ещё.

— Вы уверены?

— Я уверена только в том, что смерть Костика — не случайность.

Она вдруг замолчала.

Вино постепенно делало своё дело.

Глаза её стали влажными, пронзительно-искренними.

— Костик был романтиком, — сказала она тихо. — Говорил, что всё изменится. Что накопит денег и уедет.

— С вами? — осторожно спросил Анкидиныч.

Она кивнула. И тут же всхлипнула.

— Он так говорил, но я, конечно, всерьёз не воспринимала — так, болтовня. А теперь его нет. И все кругом делают вид, что всё нормально. Вот увидите, в городе скоро найдут новую тему для разговоров. А я… — голос сорвался, — я всё ещё жду, что он напишет.

Она заплакала — сначала тихо, потом по-настоящему.

Анкидиныч растерялся. Он никогда не утешал женщин.

Адвокат приставил стул ближе. Вилка зацепилась за рукав пиджака и со звоном упала на пол.

— Какой вы неуклюжий, Валентин. Теперь на нас все смотрят.

Он неловко положил руку ей на плечо.

— Ира… Ирочка… всё… образуется, поверьте…

Он понимал, что говорит банальности, но других слов на ум тогда не приходило.

Она прижалась к нему на секунду — по-пьяному доверчиво. Анкидиныч почувствовал возбуждающий жар тела, тонкий аромат духов и чего-то неуловимо-женского. Душа его трепетала как мотылёк-однодневка.

— Вы хороший, — сказала она сквозь слёзы. — Странный, но хороший. Добрый, как Винни-Пух из диснеевского мультика.

Анкидиныч не обиделся. Он почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не страсть, нет. Скорее жалость и чувство ответственности за неё.

На улице было прохладно.

Он вызвал такси.

Ирочка едва держалась на каблуках.

Когда машина подъехала, она вдруг остановилась.

— Вы ведь не расскажете никому? Дома с родителями у меня мальчик… Пять лет… Если со мной что-то…

Она громко икнула, извинилась.

— Обещаю.

— Я правда ничего не знаю. Просто так чувствую. Понимаете?

— Думаю, да.

Она посмотрела мутными глазами, потерявшими фокус.

— Нет, вы ничего не понимаете. Зайонц — убийца! — Прошептала. — Он его отравил! Тсс… У нас в офисе… В его кабинете какая-то цербера, не помню точно. Хвастался, что очень ядовитая. Я к ней и близко не подхожу. Неееет, — Ирочка повела указательным пальцем, — пусть сам поливает.

В такси она задремала, положив голову на плечо адвокату.

Анкидиныч смотрел на отражение женского лица в стекле и думал, что ушедший вечер дал ему больше смысла, чем целый год той пресной жизни, которую он влачил до сих пор.

Адвокат вышел вместе с Ирочкой у её дома — типовая девятиэтажка, двор с детской площадкой. Призрачный свет фонаря. В нём хаотично бурлила мошкара.

Он проводил Ирочку до подъезда. Она обернулась.

— Спасибо тебе.

И вдруг — неожиданно — поцеловала в щёку. Легко. Почти невесомо.

Мелодично запиликал домофон.

— Валентин? — Она повернулась вполоборота уже на пороге. Окинула пьяным взглядом грузную фигуру адвоката. Помедлив, сказала неожиданно повеселевшим голосом:

— А всё же без усов Вам гораздо лучше.

Анкидиныч так и не понял, шутит она или всерьёз.

Железная дверь закрылась.

Он стоял несколько минут в одиночестве, с необъяснимой тоской смотрел на жёлтые окна. Потом медленно пошёл. В голове звучали слова:

«понедельник», «сейф», «наличные», «цербера», «спасибо тебе». Она обратилась на «ты» всего один раз, и стала в тысячу раз ближе. Анкидиныч улыбался, шагая по ночному городу.

А город спал, но под сонной тишиной бился неумолчный пульс жизни — вечное движение у которого нет ни начала, ни конца. Он вдруг осознал, что невольно стал частью этого движения. Вся прожитая жизнь казалась теперь фикцией, насмешкой над здравым смыслом и природой человека — беспробудный сон или, скорее, осознанный эскапизм, который исчез, растворился навсегда в этом её: «спасибо тебе».

Воздух был влажен и чист. До остановки оставалось метров двести — можно успеть на последний автобус. Пиджак вдруг стал неприятно тяжёлым, будто намок. Галстук душил, как удавка. Он ослабил тугой узел. Поколебавшись, вовсе снял, аккуратно скатал и сунул галстук в боковой карман пиджака. Как будто этим жестом подводил итог: официальная часть закончилась, началась жизнь.

Остановка тускло светилась в густых сумерках. Пусто кругом. Только рекламный щит и одинокая скамейка под навесом крыши.

«Ну что, Валентин? — спросил он себя мысленно, — Как теперь поступить?» Ирочка. Как она говорила в начале? Немного насмешливо и даже слегка надменно. Как потом? Захмелев, шептала обвинения в адрес Зайонца. Адвокат поёжился от холода. Знать и чувствовать — это одно. Доказать — совсем другое. Говорить — третье. А она говорит слишком много, чтобы чувствовать себя в безопасности. Не потому что глупая. Потому что ей одиноко и страшно. Потому что боль внутри ищет выход. «Она сама себя подставляет», — подумал с досадой Анкидиныч. И ему тут же сделалось стыдно. Ведь он всего лишь час назад думал, как выудить из Ирочки информацию. А потом — использовать. Слово неприятно кольнуло. Но перед ним и правда была вилка: как поступить?

Олегу необходима информация. Он отлично умеет связывать факты. Он будет действовать — по-юношески быстро и жёстко. Олег не станет терзаться муками морально-этических сомнений, не остановится из жалости к несчастной секретарше. Нет. Анкидиныч полностью осознавал: если он расскажет всё, как есть — процесс пойдёт. Если умолчит — возможно, всё затихнет. Зайонц успокоится и расслабится. Ира останется в стороне. Но останется ли? Он вспомнил её глаза, когда она говорила про сейф, про понедельник, про наличные. Это была не просто пьяная болтовня, но искреннее желание хоть с кем-то поделиться. Нет, она не успокоится. Она с фатальной неосознанной решимостью катится к неминуемой развязке. Неожиданно Анкидиныч вспомнил: Ирочка узнала его. Неприятная мысль возникла сама собой: что, если она рассказала всё вполне осознанно, с конкретным расчётом - использовать Анкидиныча как таран, чтобы наказать нотартуса. Она проницательна и, вероятно, догадалась, что Анкидиныч собирает компромат. Рассказала, а потом испугалась. Просто, как дважды два. Что, если она давила на чувства, чтобы потом списать всё на женскую слабость, а самой остаться в тени. Женщины хитры и коварны. Анкидиныч отлично усвоил эту истину за годы адвокатской практики, но заранее простил Ирочке её коварство. Что же делать? Кто подскажет?

«Ты у меня, Валечка, слабохарактерный…» — отчётливо прозвучало в памяти. Слабохарактерный — когда боишься конфликта. А он боится? Пожалуй, да.

Зайонц, конечно, в любом случае догадается об утечке. А когда он узнает — ситуация может выйти из-под контроля. Это лишь вопрос времени, при любом раскладе. Выход один — брать дело в свои руки, прямо сейчас, пока не стало слишком поздно.

Автобус показался на повороте, жёлтый свет фар скользнул по асфальту.

«Можно рассказать Олегу, но смягчить», — скользнула мысль. Всё же… он не обязан выдавать Ирочку полностью. Можно направить. Можно стать фильтром. Не дать Олегу рваться сломя голову напролом. И главное — постараться быть ближе к ней. Стать не просто слушателем, не просто юристом. Он ясно осознал: скрыть информацию сейчас, означало бы лишь отсрочить трагедию. Помочь — значит взять ответственность за последствия. Но если он расскажет Олегу — должен будет контролировать, как эта информация используется. Не выложить карты на стол и уйти, а остаться и действовать.

Автобус подъехал, двери с шипением раскрылись. На заднем ряду ютилась влюблённая парочка. Парень обнимал девушку, что-то оживлённо рассказывал. Девушка смеялась. Пахло холодным металлом и резиной. Анкидиныч шагнул на ступеньку и на секунду замер.

«Ты же юрист, Валентин, и знаешь, что правда сама по себе никого не спасает. Спасают люди. А людьми можно управлять». Двери закрылись. Он сел у окна и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Впервые за долгие годы Анкидиныч по-настоящему боялся. Боялся не за себя, за другого человека. Автобус тронулся.

Глава 13. Лицом к лицу.

В конце августа днём ещё держалось тепло — по-летнему густое, с привкусом разогретого асфальта, но по вечерам воздух становился прохладным и прозрачным, как вешняя вода. Во дворах воробьи всё ещё весело галдели, купаясь в пылевых лужах. Тополя многоголосо шелестели толстокожей листвой. Небо ласково манило обманчиво тёплой лазурью. Казалось, лето, словно оглянувшись перед дальней дорогой, проверяло: всё ли собрано, всё ли сказано, всё ли довершено.

Алина написала непривычно сухо: «Вечером Кирилл и Настя приглашают на новоселье. Соберутся только свои. Придёшь?». Макса обдало холодком. Из рассказов Алины он кое-что слышал о новосёлах. Молодая семейная пара — не снобы и не зазнайки — уже достаточно для представителей их круга. Отец Кирилла — руководитель следственного комитета. Об остальных знал и того меньше. Несколько раз он перечитал сообщение. Макс отлично понимал, что за «свои»: однокурсники Алины, люди, фамилии которых на слуху в городе. Дети крупных застройщиков, директоров предприятий, судей, прокуроров и вице-губернаторов. Да мало ли, кого ещё. Одно можно сказать наверняка — у каждого из них планы на жизнь расписаны далеко вперёд, как маршруты магистральных авиарейсов.

Макс ответил коротко: «Конечно». В конце, как обычно, добавил поцелуй-смайлик. Он не стал спрашивать, кто именно из «своих» будет. Не хотел показаться занудой. Да и не имело значения. В её мире сам он всё равно — временное явление, как летний дождь — прошёл и высох. Эта досадная мысль, как заноза, засела в голове после разговора с Олегом на веранде. Он принял её как неизбежность — пусть, отдалённую, но всё-таки. И вот она приглашает его в чужую компанию. Зачем? Из вежливости? В надежде, что он откажется? Ведь вечером они должны были пойти в кино.

Макс надел привычные, почти новые, джинсы, итальянскую рубашку артиджиани — в клеточку, с широкими манжетами. Они выбирали её вместе с Алиной, в стоковом магазине. Он поправил руками воротник, будто проверял, достаточно ли аккуратно всё выглядит. Телефон булькнул. Алина прислала адрес — новый жилой комплекс на набережной, где стеклянные фасады, как зеркала, отражают закат. Макс накинул старую ветровку и вышел.

Такси он вызывать не стал — сел на автобус. Не доезжая двух кварталов, вылез, неспешно прошёлся до пешеходного моста. Остановился посреди реки, долго смотрел вниз на небо и белые клубы облаков на водной глади. На перилах — уродливой бородой развешаны замки. Их оставляют молодожёны в надежде на долгую и счастливую супружескую жизнь. В траве у берега щелоктала утка. Рядом кружил молодой селезень. Влажный воздух пах тиной и рыбой. Сверху пронзительно-тоскливо, нараспев кричали чайки. Иногда они стремительно падали в воду и исчезали на какое-то время из вида. Издалека шёл прогулочный теплоход. Вместе с ним приближались спокойные, размеренные звуки валторны. Люди на палубе улыбались, танцевали под фонограмму духового оркестра. Когда теплоход проходил под мостом, Максу захотелось спрыгнуть вниз, сесть за один из круглых столиков. Потом плыть. Плыть бесконечно долго, не важно куда. Туба, словно на прощание, пропела за его спиной: тум-тум-тум! Ударили в оркестровые тарелки. Затянул печальную мелодию гобой.

Перед входом во двор — шлагбаум. Пост охраны, аккуратные клумбы, автоматические стеклянные двери подъезда. Макс неожиданно поймал себя на том, что задержал дыхание, когда входил внутрь. Квартира располагалась на последнем, двенадцатом этаже. Панорамные окна, вид на реку, приглушённый свет. Запах дорогой туалетной воды, лака для волос, апельсиновой цедры.

— Макс! — Алина улыбнулась, обняла его легко и нежно. — Ты пришёл!

Воздушное платье, открытые плечи, волосы собраны в небрежный пучок. На запястье неброский жемчужный браслет. Лицо её светилось внутренней уверенностью. Алина была действительно рада, что он появился. Макса немного отпустило.

— Привет, — сказал он. Улыбнулся в ответ и поцеловал её украдкой. Как будто боялся, что их застукают.

В гостиной уже сидели гости. Смех, приглушённая музыка, на столе — закуски, несколько откупоренных бутылок вина, широкие бокалы на высоких ножках.

— Это Макс, — представила она. — Мы познакомились в универе, на практике. Я про него рассказывала.

Разговоры текли свободно, без пауз. Кто-то делился опытом стажировки за границей, кто-то обсуждал магистратуру в МГУ, кто-то — инвестиции в крипту. Слова звучали легко, как будто речь шла о выборе кофе. Макс сидел на краю дивана с бокалом в руке. Рассеяно слушал. Иногда улыбался. Иногда кивал. Его не игнорировали. С ним обращались вежливо. Спрашивали: «А ты чем сейчас занимаешься?» Он отвечал кратко, уклончиво. Без подробностей. Он чувствовал, что каждое лишнее слово будет выглядеть оправданием.

— Не думал податься куда-нибудь из нашей дыры? — спросил Кирилл, высокий молодой человек со стриженной по трафарету, похожей на газон бородкой. — Сейчас столько возможностей!

— Думал, — мотнул головой Макс. — Есть пара мыслишек, но я пока окончательно ничего не решил.

Он действительно думал, но варианты у него были далеко не такие перспективные, как у всей этой лощёной публики.

Макс смотрел на Алину. Она смеялась, перебрасывалась репликами, легко касалась чьего-то плеча, поправляла волосы. В её движениях не было напряжения. Она находилась, как дома. Макс вдруг отчётливо понял: здесь всё устроено иначе. Здесь не нужно бороться. Здесь всё уже есть — возможности, связи, уверенность в будущем. Нужно только выбрать направление, а дальше — все двери открыты. Он не завидовал, но ощущал пропасть, которая разделяет два мира.

Макс вышел на лоджию. На улице стемнело. За дворовой оградой чёрная река дробила огни уличных фонарей. Воздух был прохладен и чист. Кто-то подошёл сзади и обнял его — конечно, Алина.

— Ты тихий сегодня, — прошептала она.

— Просто слушаю.

— Наверно тебе скучно с ними, да?

— Нет. Правда. Хорошие ребята. Много нового узнал.

Она смотрела внимательно, словно пыталась разгадать, шутит он или говорит серьёзно.

— Я рада, что ты пришёл… И, знаешь что… Нет, ничего… Давай потом…

Они пошли назад в гостиную. У входа, опершись плечом о стеклянные двери-купе стоял парень. Он посторонился, чтобы пропустить Макса и Алину. Парень что-то увлечённо рассказывал Насте и ещё двум девчонкам. Все четверо смеялись. В его надменной улыбке было спокойствие уверенного в себе человека, который привык находиться в центре событий. Он явно получал от этого удовольствие. Макс обратил на него внимание ещё в самом начале, когда только пришёл. Лицо показалось знакомым. Статный, в светлой приталенной рубашке, с небрежно закатанными рукавами. Холёные белые руки. Тонкие губы. Быстрые живые глаза. Волосы слегка вьются. Макс отошёл в сторону. Вокруг по-прежнему текли разговоры о стоимости жилья, криптобиржах, визах, пластике носа, препаратах для похудения, звёздах кино и шоу-бизнеса, волатильности курса доллара. Макс старался ни во что не вникать, отвечал односложно. Время от времени взгляд его сам собой возвращался к тому незнакомцу. Он двигался уверенно, не суетясь. Часы на запястье — дорогие. Голос низкий, ровный. Макс стал невольно вслушиваться в его речь.

— Гера, ты тоже в сентябре в Москву? — спросила Настя — девушка с кукольными чертами лица.

— На пару недель, по делам, — ответил он. — Потом обратно. У отца сейчас много работы. Помогаю, как могу.

Гера… Имя щелкнуло, как хлыст дрессировщика в цирке. Макс сделал глоток вина, но вкуса совершенно не почувствовал. Он снова посмотрел на парня. Профиль. Линия подбородка. Глаза чуть прищуренные, когда смеётся. И вдруг — как вспышка фар в темноте: «Это же он сбил Саньку!» Макс почувствовал, как по спине медленно пробежала холодная струйка пота. Сердце забилось чаще. Нет! Не может быть! Он подошёл ближе, будто случайно.

— …у отца сейчас сложный период, много процессов. Нельзя всё пускать на самотёк.

— Ты совсем взрослый уже, — улыбнулась Настя.

— Приходится.

Макс стоял рядом. Слишком близко.

Гера это заметил.

— Мы знакомы? — спросил он спокойным тоном.

Макс молчал.

— Говоришь, помогаешь отцу? Он кажется тоже недавно помог тебе решить один неприятный вопрос? - глаза Макса светились тупой злобой.

— На то мы и семья, чтобы помогать друг другу, — Гера усмехнулся.

Девчонки тихо хихикнули.

— Да у вас просто идеальный семейный подряд. — Попытался съязвить Макс. — И главное, что вопросы вы с папой умеете закрывать очень быстро, не считаясь с последствиями. Не так ли?

Гера чуть наклонил голову. Теперь он уже понял направление разговора.

— Последствия есть у всего и всегда, — ответил он непринуждённо. — Вопрос в том, кто за них несёт ответственность.

— А ты всегда отвечаешь за свои поступки? — с вызовом спросил Макс.

— Если есть за что, то конечно.

Повисла пауза. Макс подошёл ещё на один шаг.

— Ну, или же можно договориться и не отвечать?

Взгляд Геры стал сосредоточеннее.

— Хочешь сказать что-то конкретное? — спросил он ещё холоднее.

Макс чувствовал, что на них смотрят. Внутри у него всё дрожало от напряжения.

— Часто деньги решают слишком много. Ты так не считаешь?

Тишина стала плотнее, почти осязаемой. Макс невольно, до белых костяшек, сжал кулаки.

Гера не повысил голос, он был спокоен и уверен в себе.

— Ты меня в чём-то обвиняешь?

— Я просто спрашиваю.

— Тогда спрашивай прямо, без увёрток.

Макс открыл рот — и понял, что не может произнести обвинения вслух. Язык словно потяжелел.

— Понимаешь, — продолжил Гера ровным голосом, — если у тебя есть вопросы ко мне или к моей семье, существуют официальные процедуры.

Он говорил неспешно, без запинки. Макса это раздражало, он чувствовал себя школьником, которого поучает взрослый дядя.

— Некоторые процедуры заканчиваются слишком уж быстро, — выдавил он из себя сиплым голосом.

Гера выдержал паузу. Пристальный взгляд глаза в глаза.

— Значит, оснований было недостаточно. Разве не так?

Последняя фраза прозвучала не агрессивно — скорее логично. Как будто Максу объяснили очевидное. Одна из девушек тихо сказала:

— Ребята, ну может, хватит, а?

Она свела брови, как делают, когда испытывают сильную боль. Гера взглянул на неё и мягко улыбнулся.

— Всё нормально.

Потом снова посмотрел на Макса.

— Дам небольшой совет: прежде чем делать серьёзные намёки, не плохо бы иметь в запасе не менее серьёзные аргументы.

Гости и хозяева молчали. Все взгляды были устремлены на Макса и Геру.

— И ещё, — добавил он уже тише, чтобы слышал только Макс, — не всё, что кажется очевидным, таким является. Иногда человек просто ищет виноватого, чтобы выплеснуть эмоции.

Это было сказано спокойно. Без злости. Как диагноз. Макс спиной чувствовал на себе осуждающие взгляды.

— Считаешь, я что-то выдумываю? — спросил он.

— Я полагаю, — ответил Гера, — что ты слишком эмоционален для подобного разговора. Он помедлил, потом добавил:

— И немного… не в своей тарелке.

Последняя фраза прозвучала мягко, без злобы и вызова, но попала точно в цель. Макс окончательно осознал очевидное: он здесь совершенно чужой. Нет, надо было всё-таки перемахнуть через перила и прыгнуть на теплоход!

Гера повернулся к Насте:

— Извини, кажется, мы отвлеклись…

Этим жестом он демонстративно закрыл тему. Макс остался стоять рядом — лишний. Разговор потёк дальше. Никто больше не смотрел на него, кроме Алины.

— Что на тебя нашло? — она подхватила его под руку и отвела в сторону. Взгляд Алины — исполнен тревогой. На щеках выступил лёгкий румянец. Голос сделался низким, грудным. В нём читались одновременно гнев и недоумение, даже страх.

— Так… Хотел вывести подлеца на чистую воду.

— Лучше места не мог выбрать? Мне за тебя стало… стыдно.

— А с ним? — он мотнул головой в сторону Геры. — С ним тебе не стыдно общаться?

— Не понимаю сути твоих обвинений. В любом случае, сейчас не место и не время! — Она снова посмотрела на него и на этот раз взгляд Алины исполнился жалости, — Ты сегодня такой странный, честное слово.

— Ладно, прости… Забыли. Ты тут и правда не причём — наши с ним дела.

— Хотела бы я забыть. — она наконец-то снова улыбнулась, но как-то грустно.

Гостиную снова наполнил привычный трёп о новых схемах B2B-сотрудничества, перспективах бизнеса на базе коворкинга, вариантах получения зарубежных банковских карт, счетах и вкладах, модных шмотках и девайсах. Кто-то завёл речь об Испании — климат, язык, менталитет. Макс не сразу понял, почему разговор стал особенно оживлённым.

— Так ты уже всё оформила? — спросила брюнетка с широкими бровями, похожими на перья чёрного страуса.

— Почти, — ответила Алина. — билет куплен, остались кое-какие мелочи.

Макс повернулся к ней.

— Какой билет?

Алина словно только сейчас вспомнила, что он рядом.

— Я хотела тебе сказать, правда… — Она слегка смутилась, но не отвела взгляд. — Я уезжаю. По обмену. В Мадрид. На год. Дальше, как получится.

— Когда? — спросил он рассеяно. Для Макса никого вокруг больше не существовало.

— Послезавтра.

Он машинально кивнул.

— Поздравляю. — Макс натянул кислую улыбку.

Она благодарно улыбнулась в ответ, вместо — прости.

— Понимаешь, это хороший шанс. Папа помог с документами, через знакомых в Москве. Сейчас это не просто, ты же знаешь: многие международные программы сворачиваются. Я просто не могла отказаться.

— Конечно, понимаю, — с трудом произнёс он. В горле стоял ком. — Езжай, не каждый день такое выпадает.

Внутри не было вспышки. Не было крика. Только странное облегчение. Казалось, он ждал, предчувствовал развязку, даже подсознательно стремился ускорить ход событий — и вот она произошла.

— Давно узнала? — спросил он чуть слышно, невпопад.

— Нет… То есть… Я не хотела заранее говорить. Тем более, окончательно стало понятно только вчера.

Он снова кивнул. Обречённо. У Алины замерло сердце. А люди вокруг говорили и говорили, но голоса, казалось, доносились откуда-то издалека. Макс не разбирал значения слов. Пил вино. Молчал. Через четверть часа он сказал, что ему пора.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спросила Алина.

— Не стоит, мне ещё нужно успеть заскочить в одно место, по важному делу. - Он понимал, что его ложь звучит неубедительно.

— Тогда давай хотя бы провожу.

Они спускались вниз на лифте. В зеркале кабины отражались их лица — немного усталые и уже чуточку чужие.

Во дворе фонари горели холодным светом. Алина поёжилась от холода.

— Ты злишься? — спросила она.

— Нет. С чего ты взяла?

Он действительно не злился.

— Я не хотела, чтобы всё выглядело так… внезапно.

— Не забивай себе голову. Лучше скажи, до отъезда ещё увидимся?

— Скорее всего — нет. Завтра-послезавтра предстоит много суеты, потом поздно вечером выезд в Москву.

Она обняла его, засунув холодные руки под расстёгнутую ветровку. Макс бережно укрыл её полами куртки. Он почувствовал как дрожит её тело. Услышал, как бьётся сердце. Ощутил дыхание. Алина прижалась к нему ещё сильнее, но не как прежде: так обнимают близкого человека, с которым много пережито, но дальше — дороги расходятся.

— Мы ведь останемся на связи, правда?

Макс знал, что останутся. Сначала будут часто переписываться. Потом реже. Потом — как получится. А дальше? Дальше — тишина…

— Даже не сомневайся. — Он целовал Алину. «Последний раз», — подумал Макс, — самые страшные слова на свете».

Они постояли ещё немного. В кармане у Макса настойчиво вибрировал телефон, но он не стал отвечать. Открылся шлагбаум. Во двор въехал мерседес — отражение скользнуло по фасаду. Хлопнула дверца. Блондинка с ярким макияжем прошла мимо них. Сладкий запах духов. Цокот каблуков. Ветер громыхал дорожным знаком. За рекой заполошно лаяла собака.

— Береги себя, — сказала Алина, едва сдерживая слёзы. Её влажные глаза блестели.

— Ты тоже.

Она повернулась и пошла к подъезду. Не остановилась, не оглянулась. Макс смотрел вслед, пока автоматические двери не закрылись за её спиной. Он не чувствовал боли — ещё до конца не осознал. В душе образовалась пустота. В его жизни обычно так и происходило: люди уходили не потому, что ссорились с ним, а потому что двигались дальше. А он оставался.

Макс побрёл к остановке. В кармане джинсов снова ожил телефон. На экране — восемь пропущенных вызовов от Олега и одно сообщение. «Надо поговорить. Есть новости от Анкидиныча. Перезвони». Макс равнодушно прочитал и убрал телефон обратно. Конец августа. Лето закончилось.

Глава 14. Гараж.

Оксана жила у Марии Дмитриевны уже вторую неделю. Её дорожная сумка стояла в дальнем углу спальни, аккуратно прикрытая пледом. Олегу стало тесно дома — жить, дышать, думать. Родственники, казалось, заполнили собой каждый уголок, каждую щель в квартире. Как будто даже проникли в голову и теперь, без зазрения совести раздвигая тесные извилины мозга, читали его самые сокровенные мысли. Подработку курьером Дирижёр, тайком от жены, бросил. Все его думы занял исключительно Зайонц. По вечерам, после службы в театре, Олег бесцельно бродил по городу или наблюдал за окнами нотариальной конторы. Обычно, по окончании приёмных часов, Ирочка на какое-то время задерживалась. Но в шесть, реже в семь, вечера её каблуки уже торопливо цокали по направлению к автобусной остановке. Сам же Зайонц трудился без какого-либо постоянного графика: иногда он мог уйти рано или наоборот засидеться допоздна. В редкие дни Ирочка гасила свет и сама закрывала офис на ключ. Из чего Олег делал вывод, что Зайонц или ушёл ещё днём или не появлялся вовсе.

Окончательный план действий в голове Олега пока не оформился. Он прекрасно понимал, что Макс ещё не готов к решительным действиям, поэтому его следовало мягко подвести к тому, что других, законных, вариантов просто не существует. Важно, чтобы он пришёл к такому выводу сам, без видимого внешнего давления. Анкидиныча, по крайней мере без особой нужды, он решил вообще не посвящать в истинный курс дела, а использовать в тёмную — пусть и дальше думает, что собирает информацию для компромата. Так ему спокойнее и — безопаснее. Помимо прочего, Дирижёру, стало очевидно, что для успеха предприятия обязательно нужны колёса — любое бюджетное авто. А бюджет был невелик — пятьдесят тысяч, которые в течении полугода откладывались жене на шубу.

Карбюраторная семёрка с хриплым двигателем и запахом бензина в салоне. Цвет кузова — тёмно-синий металлик. Он наткнулся на неё случайно, когда плутал по вечернему городу. На лобовом стекле с внутренней стороны — на скотч приклеено объявление. Шариковой ручкой на листе A4 жирно обведено: «Продам». И ниже — номер телефона. Машина — ехала и тормозила. Большего не требовалось. В обычной ситуации Олег на неё даже не посмотрел бы: проржавевшие пороги, ощутимый люфт рулевого, шины изношены почти до самого корда. Стоило поддать газу, и семёрка начинала трубить, как взбесившийся во время муста слон, изрыгая из прогоревшей выхлопной трубы аспидно-чёрный дым. На ходу казалось, что если чересчур сильно надавить на педаль, то нога непременно выскочит наружу и упрётся в асфальт. «Ничего, — думал Дирижёр, — главное, что на ходу». Для себя он решил: как только дело выгорит — сдаст семёрку по программе утилизации. А пока, ни проходить техосмотр, ни тем более ставить машину на учёт Олег не спешил. Кроме авто, Дирижёр задумывался и о покупке гаража — места, где можно перевести дух, отдохнуть от назойливого общества родственников, поразмышлять в спокойной обстановке, а не слоняться без толку по городу, натирая мозоли и снашивая ботинки. Словом, ему было жизненно необходимо пространство для проработки деталей предстоящей операции. Кроме того, будущий «реквизит» — потенциальные улики — дома лучше не хранить. Ведь чем меньше людей посвящены в детали, тем лучше. Заковыка состояла в том, что, даже в отдалённой перспективе, средств на столь дорогую покупку не предвиделось. Гараж стал для Олега чем-то вроде голубой мечты — далёкой и неосуществимой. В любом случае, грезить о нём было приятно. В надежде сорвать куш, Дирижёр однажды взял на счастье несколько лотерейных билетов и предсказуемо — проиграл. Но удача неожиданно улыбнулась ему с другой стороны.

В первый понедельник сентября Олег с особым нетерпением наблюдал за конторой нотариуса. Только на этот раз он сидел в мягком кресле водителя. Да, не люксовая иномарка, но всё же лучше, чем отирать углы, стоя на улице. В здании на несколько офисов, Зайонц имел отдельный вход с крылечком. Над дверями висела надпись дореволюционным шрифтом: «Вашъ нотарiусъ». Время тянулось медленно, как горячая карамель. Минуло десять вечера. Зажглись фонари. На парковке оставалось несколько машин, включая семёрку и лексус Зайонца. Если секретарша не соврала — сегодня кто-то должен принести «налик». Дирижёр заметно нервничал. Он не заметил как умял огромную шаурму, и теперь к горлу подступила мучительная жажда. Олег уже начал раздумывать, не сбегать ли в ближайший минимаркет за водой, но на парковку, шипя шинами, как гадюка, вползла чёрная «Ауди». Бесшумно открылась дверца. Рядом вырос тёмный силуэт с небольшой спортивной сумкой в руке. Человек быстро поднялся по ступенькам крылечка, скрылся внутри здания. Олег от радости прихлопнул в ладоши. Он терпеливо ждал. Спустя минут двадцать из дверей вышли двое: нотариус и тот, с сумкой. Зайонц ступал неуверенно, слегка покачивался. Оба сели в черную машину. Олег выждал пару секунд и поехал за ними. «Ауди» летела, как угорелая, проскакивала на жёлтый. Не поспевая за ней, семёрка ревела в вечерней тишине, как будто её гонят в последний путь. Ни о каком тайном преследовании не могло идти и речи. Олег с досадой повернул в сторону дома.

Припарковавшись возле подъезда Дирижёр какое-то время ещё сидел за баранкой. Он внезапно вспомнил вчерашний вечер. Олег собирался позвать Оксану на ужин. Дверь была открыта и он заглянул в спальню без стука. Оксана за туалетным столиком протирала лосьоном лицо. Яночка сидела на полу, спиной к дверям, возилась с куклой. Вдруг девочка спросила:

— Мам, ты деньги не забыла перепрятать? А то вдруг дядя Олег найдёт.

Оксана резко подняла голову, краска ударила ей в лицо:

— Какие ещё деньги, Яна? Не говори глупостей.

Девочка пожала плечами и снова занялась куклой. Но слово — не воробей. Олег тогда ничего не спросил. Только посмотрел на сестру — чуть дольше, чем обычно.

Дирижёр пробрался в домой тихо, как нашкодивший кот. Скинул обутку на коврике в прихожей и на цыпочках, чтобы никого не разбудить, прокрался на кухню. Свет Олег не включал — лампа вытяжки давала жёлтый круг на газовой плите. Окно брезжило холодным светом уличных фонарей. На диване, повернувшись лицом к стене, прихрапывала Мария Дмитриевна. На столе — накрытая крышкой тарелка с остывшим ужином. Пряный запах котлет. Но аппетита совсем нет. Дирижёр нацедил из-под фильтра стакан холодной воды и выпил залпом. Кишечник ответил истошным стоном. Через минуту на кухню неслышно вошла Оксана.

— Ты чего не спишь? — спросила она шёпотом.

— Сейчас пойду, — он прищурил глаза. — А ты вот что… Скажи-ка лучше, про какие такие деньги вчера Яна говорила?

Она опёрлась на стол ладонями. Губы подрагивали.

— Олег… Ну ты шо? То ж ребёнок. Шо ты её слухаешь.

— Оксанка, не юли! Я вот мать разбужу, — пусть узнает, кого пригрела.

— Только без крика, — лицо Оксаны исказилось неподдельным испугом.

— Никто и не кричит, — он терпеливо ждал. Пристальный взгляд в глаза. Оксана долго молчала, переминалась с ноги на ногу. Потом выдохнула:

— Он дал миллион.

Олег не сразу понял, о ком речь — сказалась усталость.

— Кто?

— Та Зайонц. Хто ще може бути?

Имя прозвучало, как выстрел. На Олега словно вылили ведро холодной воды.

— Мил-ли-он? — спокойно, растягивая по слогам, переспросил Дирижёр.

— Задаток. Сказал — так надёжнее. Для моего спокойствия. Я… я часть грошей витратила. Честное слово. Переезд, долги, одёжа для Яночки. Осталось… семьсот с чем-то.

Он смотрел на неё так, будто впервые видел.

— Ты же говорила, что всего сто тысяч! Ну же и стерва!

— Тише! Боялась я. Не знала, как всё повернётся, — Оксана зашептала скороговоркой. — Мария Дмитриевна, она же не простит. Заради бога, не выдавай. Я поделюсь… Тильки с тобой.

В её голосе не было хитрости. Только усталость.

— Где они? — сухо спросил Олег.

Придя в спальню, Оксана откинула в сторону плед. Долго рылась внутри сумки.

Олег ждал на кухне, грыз ноготь на большом пальце. Казалось, что Оксана нарочно тянет время, как будто не хочет расставаться с деньгами. Вдруг опять врёт? Вдруг не миллион, а ещё больше? Мария Дмитриевна тихонько застонала, подтянула одеяло. Олег с тревогой посмотрел на неё — главное, чтобы мать не проснулась. Тогда — пиши пропало.

Наконец, с конвертом в руках, вернулась Оксана.

— Ты куда запропастилась? — яростно сверкнул глазами Олег.

— Та куда, куда. Янка проснулась…

Дрожащими руками она выложила на стол деньги. Пересчитала. Сбилась. Начала заново. Всего вышло — семьсот тридцать одна тысяча.

— Возьми пятьсот, — сказала тихо. — Только… никому. Ни матери, ни твоей.

Она мотнула головой в сторону гостиной. Олег молчал. Он понимал: если мама и жена узнают — деньги тут же станут «общими». Тем более, что они обе ещё не остыли после покупки семёрки. Олег живо представил, как пойдут разговоры про ремонт, про новый холодильник, про отпуск «хотя бы на неделю». Всё расползётся по мелочам. А ему нужен весь кусок, целиком. Иначе серьёзной каши не сваришь.

— Никто не узнает, — выдавил он. — Но смотри, если опять обманула, вылетишь отсюда, как пробка из бутылки шампанского. Не шучу. Поняла?

Они разошлись по комнатам, как чужие. Не пожали рук. Не улыбнулись. Даже не посмотрели друг на друга. Когда глаза привыкли к темноте, Дирижёр тайком убрал деньги в кошелёк и засунул его в карман джинсов. Потом подошёл к детской кроватке. В ней мирно посапывал сынишка. Прошептал: «Всё, что делаю — для тебя. Всё ради вас с мамкой». Потом разделся. Залез под одеяло. Лена сквозь сон ворчала, что-то на счёт холодных ног. Олег толком не разобрал. Он вдохнул знакомый возбуждающе-сладкий запах её подмышек, поцеловал ямочку на шее. Жена раздражённо повела острым плечом. Олег долго лежал с открытыми глазами. Потом встал, положил кошелёк под подушку и только тогда успокоился. «Первым делом — заменю глушитель», — думал он, засыпая.

Через несколько дней Дирижёр нашёл объявление о продаже гаража. Спальный район, ГСК «Льнокомбинат». Стены — из силикатного кирпича. Ржавые двери с навесным замком. Продавец — пожилой мужик в выцветшей куртке. Весь какой-то квадратный. Заикался. Говорил быстро, будто боялся, что покупатель передумает.

— С… с… сухой, с… смотровая яма е… есть. С… свет п… п… проведён. Д… документы чистые. Б… буржуйка. В… в… второй этаж об… бустроен - с… с… спать можно. К… к… крышу п… прошлый г… год п… п… перекрыл.

Олег, с видом состоятельного человека, не суетился. Слушал вполуха. Неспешно осматривал будущие владения. Шаги отдавались гулким эхом. В гараже пахло соляркой и ржавчиной. На полу несколько больших масляных пятен. В дальнем углу — пара изношенных шин. Печка из старой жестяной бочки. Скрипучая деревянная лестница почти под прямым углом вела на второй этаж. Наверху — кое-какая мебель и кучи хлама.

Сделку оформили в тот же день. Дирижёр оплатил наличными. Из МФЦ он приехал уже в свой собственный гараж. Собственный… Смешно. Три кирпичные стены, железные ворота вместо четвёртой — и вот тебе «собственность». А всё равно внутри что-то щёлкнуло. Как будто в душной комнате приоткрыли форточку и дышать сразу стало легче. Тут никто не будет часами стоять над душой. Никто не спросит, зачем купил, на какие деньги, и почему не посоветовался. Ни мать со своим вечным «я же говорила», ни Лена с её «ты же мужик», ни Оксана с её противным грудным голосом. Тишина. Он медленно прошёлся по гаражу, прислушиваясь к шагам. Эхо отвечало глухо, по-своему. Словно новое пространство медленно и недоверчиво, но всё же принимало его.

Половина миллиона. Пятьсот тысяч. Из них у Олега оставалось в запасе уже чуть меньше ста. Деньги, которые изначально принадлежали ему всего лишь как часть гораздо большей суммы. Если бы Оксана не была так глупа. Если бы Зайонц не был таким подонком. Если бы всё было честно и по правилам — он бы сейчас не стоял здесь. Всё в жизни строится на глупых «если бы». Он прислонился спиной к холодной стене. Надо было злиться на сестру. За то, что обманула. За то, что соврала про сто тысяч. Но злость как-то не держалась. Она рассосалась, как синяк на руке. В конце концов, все люди чего-то боятся. Только каждый по-своему. Оксана — остаться без крыши над головой. Мать — потерять ощущение правоты. Анкидиныч — лишиться привычной жизни, где всё предсказуемо и прилично. Макс трясётся над иллюзией, что можно остаться хорошим, для всех. А сам Олег? Чего боится он? Быть бессильным! Вот это — самое страшное. Сидеть и ждать. Знать, что Зайонц безнаказанно разъезжает на своём лексусе, принимает «налик», улыбается клиентам, будто он какой-то столп законности. И ничего с ним не происходит. Закон? Олег усмехнулся. Если бы закон работал, Оксана не ютилась бы в их квартире. Если бы закон работал, ему не пришлось бы сидеть вечерами в ржавой семёрке и следить за чужими окнами. Если бы закон работал — он бы нипочем не купил провонявший солярой гараж.

Дирижёр поднялся по лестнице. Ступеньки жалобно скрипнули. Низкий потолок. Голову приходилось пригибать. Диван пах пылью и старым табаком. Олег сел, положил ладони на колени. Вот здесь можно спокойно думать. Не в машине, где каждую минуту ждёшь, что кто-то заглянет в окно. Не ночью на кухне, где храпит мать. Не в гостиной, где Лена спит, отвернувшись, и даже во сне будто чего-то не прощает. Здесь — чистый лист. Он давно понял: гараж — это не про машину. И даже не про улики, которые нельзя хранить дома. Это про точку опоры. Про место, где можно быть не сыном, не мужем, не отцом. Просто — собой. А кто он — «сам»? Дирижёр… Олег усмехнулся. Смешное прозвище. Как будто он управляет оркестром. На самом деле — пока только учится держать палочку. Но оркестр уже есть. Макс — первая скрипка. Колеблется, фальшивит, но талантливый. Анкидиныч — туба, громкая и простодушная, немного неловкая. Оксана — тихий альт, который вдруг может сорваться на визг. Ирочка — флейта, правда Олегу ещё предстоит научиться на ней играть. И над всем этим — Зайонц. Самодовольный, уверенный, что партитура принадлежит ему. Нет. Не ему. Тут он ошибается. Олег провёл ладонью по лицу. Надо действовать аккуратно. Без суеты. Без эмоций. Макса нельзя сильно толкать — он должен дойти своим умом. Иначе в решающий момент дрогнет. А сам Олег не дрогнет. Не потому, что смелый. Потому что уже слишком далеко зашёл. Сначала родилась злость. Она подтолкнула к наблюдению. Теперь — настала очередь за подготовкой. Гараж — вот первый реальный шаг. Материальный. Осязаемый. Это уже не просто фантазии по дороге с работы домой. Это пространство, купленное за наличные. Олег посмотрел вверх, на низкий дощатый потолок.

Интересно, что скажет Лена, если узнает? Наверно, что её муж сошёл с ума. Ведь он рискует всем ради эфемерной мести и призрачного барыша. Может, и права остановиться, пока не поздно? Только вот есть вещи, которые нельзя проглотить и потом спокойно жить дальше, как ни в чём не бывало. Зайонц — всё равно, что кость в горле. Можно сделать вид, что не мешает. Можно запить водой. Но она всё равно будет царапать изнутри. Олег лёг на диван, уставился вверх. Паутина на стропилах едва заметно шевельнулась от сквозняка. Теперь он отчётливо понял: назад пути нет. Даже если сейчас всё бросит, продаст гараж, сдаст семёрку на запчасти — мысль уже поселилась в нём, пустила корни. Без боя она не уйдёт. Она будет возвращаться каждый вечер, мучить каждую ночь, пока не отыщет выход. И если уж выбирать между страхом и действием — он выбирает последнее. Потому что бессилие гораздо хуже страха. Олег неровно вздохнул.

— Ну что ж, — пробормотал он в пустоту. — Посмотрим, кто кого.

Глава 15. Стереть строку.

Проблема в канцелярии была плёвая: компьютер секретаря потерял доверительные отношения с доменом. Что-то похожее происходило и в личной жизни Макса, с той лишь разницей, что он не мог ничего изменить. Покончив со всеми заявками, Макс без видимой причины некоторое время плутал по этажам административного здания университета. Проходя мимо кабинета юристов, он невольно замедлил шаг. Летом Алина сидела за вторым столом у окна. В солнечный день разворачивала монитор чуть в сторону, чтобы экран не бликовал. Свет играл в её волосах. И вся она была по-летнему свежая, воздушная. Макс часто забегал — то подключить сетевой диск, то установить драйвер или настроить печать. Иногда просто, поболтать. Он пил чай в смешливой женской компании, угощал девушек печеньем и конфетами. Между делом, рассказывал байки про чудака Володю Исхакова. Даже с насмешницей Юлей отношения потихоньку налаживались. Казалось, так будет всегда, но всему когда-то приходит конец. Теперь без заявки заходить к юристам не было совершенно никакого смысла.

Он спустился вниз по лестнице. Направился к выходу. Вертушка на проходной жалобно скрипнула. Хмурое морщинистое лицо охранника — мешки под глазами, въедливый взгляд. Свет — сквозь стеклянные двери. Запах чисто вымытого пола. На улице сновали толпы студентов. Десятки голосов сливались с шелестом стремительно желтеющих лип. В листве вязли тёплые солнечные лучи, но от земли уже по-осеннему веяло холодом. На асфальте, перед окнами вычислительного центра, кто-то оставил жирную надпись мелом: «КРЮГЕР — ДУШНИЛА!». Макс грустно ухмыльнулся. Мелькнула мысль сфоткать и послать Олегу, но он прошёл мимо. Не тот день. Не то настроение.

В вычислительном центре гигантским пчелиным ульем привычно шумела серверная. Этот мерный гул действовал успокаивающе. Он словно напоминал, что все технические системы живут по вполне понятным правилам. А если где-то происходит сбой — значит, обязательно есть причина. Когда поймёшь, в чём именно дело — проблему можно устранить. Вопрос времени. Жаль, что такая стройная логика не работала в отношении людей. По крайней мере, применительно к Максу она точно не работала. С тех пор как Алина улетела, мир не рухнул. Просто потерял равновесие, как если бы из конструкции вынули распорку. Она сказала: «На год, а дальше — как получится». Макс понимал, что для него, вероятнее всего, это значит — никогда.

Когда вернулся на место, он дважды ввёл в систему неверный пароль. Действие было настолько отработано, что обычно пальцы автоматически выбивали на клавиатуре нужную комбинацию символов. Но в тот день всё шло наперекосяк. Порывшись в памяти, Макс не обнаружил ни малейшей зацепки. Признаться было стыдно даже себе, не то что коллегам. Сколько раз он смеялся над забывчивыми курицами из бухгалтерии. И вот — пожалуйста. Настигло кармическое возмездие. Макс посмотрел на широкую, туго обтянутую бежевой жилеткой, спину сисадмина. Она почти полностью закрывала собой стол, где вокруг клавиатуры громоздились пластиковые артефакты, вышедшие из горячего сопла 3d-принтера. Назначение некоторых из них оставалось не вполне ясным даже самому Медведю.

— Миша, скинешь пароль учётки на дефолтный? — небрежно бросил Макс, как если бы речь шла о чём-то малозначительном. Мысленно Макс уже приготовился спокойно выдержать неотвратимую, как цунами, волну издёвок и насмешек. Но вместо ответа Медведь промычал нечто невразумительное. Сетка с утра подвисала. Телефон разрывался. Раздражённые преподаватели и лаборанты звонили один за другим. Миша разговаривал с ними сухо, почти грубо.

— Не знаю ничего! — буркнул Медведь и с грохотом положил трубку.

Через пару секунд снова раздался звонок.

— Да, слушаю… — голос у него внезапно стал мягким и даже виноватым. — Да, понимаю… сервер под ddos-атакой… потерпите ещё немного…

Макс уже собирался повторить просьбу, но тут медленно поднял рыжеволосую голову Володя Исхаков. Он сидел у входа в кабинет, в своём неизменном тёмно-синем пиджаке с засаленными манжетами. Исхаков смотрел на Макса поверх монитора и тяжело втягивал воздух носом.

— Паро-о-оль забыл? — протянул он надсадно.

Макс поморщился.

— Нет, не забыл, а отрицательно вспомнил.

— А-а-а… — Володя медленно кивнул. — Поня-я-ятно.

Он помолчал, потом подался всем телом вперёд и громко прошептал:

— Это они! Пра-а-авда!

— Кто «они»?

— Ну кто-о… — Володя повёл указательным пальцем куда-то в потолок. — Те, кто сейчас атаку на сервер устроили. Они и пароли подчищают, мал-помалу.

Макс посмотрел на него снисходительно.

— Володя, у меня пароль из головы вылетел, вот и всё.

— Ты ещё молодой, не понимаешь. Так просто ничего не происходит, — печально нараспев сказал Исхаков. — Сколько раз неправильно ввёл?

— Ну, два. И что теперь?

— Видишь… — он снова поднял палец с чёрной полоской грязи под кончиком лилового ногтя. — Уже вмешались.

Медведь, всё ещё разговаривал по телефону. Свободной рукой он, как слепой, шарил по столу и механически тянул в рот что-то из пластикового контейнера. Макс пригляделся внимательнее.

— Миша… — тихо сказал он. — Ты же на диете.

Медведь на секунду замер, как будто его застукали на месте преступления. В контейнере лежали слипшиеся варёные пельмени. Он медленно прикрыл крышку.

— Это… технические, — сказал он рассеянно в трубку и быстро убрал контейнер в ящик тумбочки.

Исхаков тут же оживился.

— Во-о-т! — торжественно протянул он. — Всё сходится!

Его выпученные глаза светились восторгом безумца. Сбившиеся в сосульки волосы на голове отливали жирным лоском.

— Что сходится?

— Сначала атака. Потом исчезает пароль. Потом Миша нарушает диету.

— И что из это следует? — Макс с трудом сдерживал улыбку. Он так и не смог до конца привыкнуть к странностям Исхакова.

— Дураку ясно! — Володя постучал костяшками по столу. — Пси-хо-ло-ги-че-ская операция.

Макс уставился на него, как на сумасшедшего.

— Чья операция?

— А-ме-ри-ка-а-ан-цев, — Исхаков захохотал, ухая, как старый филин. Это был смех человека, который абсолютно уверен в своей правоте. Макс не выдержал и от души рассмеялся в ответ.

Медведь, наконец, закончил разговор, положил трубку, повернулся.

— Что там у вас случилось?

— Да вон… Пароль не подходит, — Исхаков недовольно сопел. Настроение его внезапно испортилось.

Медведь посмотрел на Макса с искренним сочувствием.

— Бывает… У меня вот вчера… — он замялся. — Я холодильник открыл и забыл зачем.

— Наверно, за айраном ходил.

— Да теперь-то чего уж, — он махнул рукой на Исхакова.

Зазвонил телефон. На этот раз у Макса.

— Зайди ко мне на минуту, — в трубке звучал ровный голос Александра.

У кабинета начальника отдела Макс несколько секунд помедлил, словно собирался с мыслями. Потом опустил дверную ручку вниз и потянул на себя. Сквозняк стремительно вырвался в коридор. На окне волной колыхнулись широкие полосы вертикальных жалюзи. Александр сидел за столом. Рядом — записная книжка. На мониторе — таблица с нагрузкой серверов. Бумаги на списание сложены в аккуратную стопку.

— Присаживайся, — Александр указал рукой на офисное кресло. — Ты последнее время где-то витаешь, — спокойно сказал он. — Сегодня в канцелярии целый час дожидались, пока соизволишь явиться. А у них срочная регистрация документа, и, как назло, встал электронный документооборот. Должен бы понимать, что дело не шуточное. Не первый день работаешь.

— Я же всё исправил, — невесело ответил Макс. — Успели нажаловаться.

— Да знаю, что исправил. Вопрос — почему так долго?

Макс пожал плечами.

— Послушай, ты ведь отличный специалист. — Александр потёр лоб. Он понимал, что говорит избитые слова и от этого чувствовал некоторую неловкость. — Так не подводи больше ни меня ни себя. Договорились?

— Хорошо.

— У тебя всё в порядке? Может помощь нужна? — Александр пристально посмотрел в глаза.

Повисла долгая пауза. Макс хотел спросить, но не знал, с какой стороны подступиться.

— Можно один вопрос? — Наконец решился он.

— Попробуй.

Макс смотрел в сторону, словно говорил не о себе.

— Вот если… кто-то совершил преступление. Серьёзное. А другой человек, в общем-то неплохой, знает правду, но невольно покрывает преступника. Испугался или на него надавили — не важно. Формально ни к чему не подкопаться.

— Бывает иногда такое, — Александр взял из стопки документ и поставил размашистую визу рядом со своей фамилией. — Ты о ком-то конкретном?

— Вообще. Чисто теоретически. Как быть тому, кто струсил?

Александр не улыбнулся. Не удивился. Он бросил на Макса короткий взгляд. Потом послюнявил палец и взял следующий листок.

— Ну если теоретически, справедливости не существует. Есть право сильного и есть закон, который сочинили люди. Если закон ничего не даёт и ты бессилен — значит, таковы правила. Нужно просто успокоиться и жить дальше. Так будет лучше. Для всех.

Макс почувствовал, что говорит быстрее, чем хотел:

— А если правила… несправедливые? И тем, кто пострадал… Кто знает правду… Им просто жить дальше? Делать вид, что ничего не случилось?

В этот момент Александр вдруг усмехнулся. Он на секунду оторвался от очередной дефектной ведомости. Откинулся на спинку кресла.

— Кстати, ты знаешь, что Медведь разговелся?

Макс быстро моргнул.

— В каком смысле? — Он не понимал, почему это должно быть «кстати».

— В прямом. Диета закончилась.

— А… Это… — Макс выглядел рассеянным от столь стремительной смены темы — Да, уже заметил…

— Я вчера задержался на работе и перед уходом заглянул в ваш кабинет, — Александр неожиданно развеселился. В глазах его заиграли огоньки. — Так вот, докладываю: вчера вечером Миша слопал приличных размеров арбуз, торт килограмма на полтора и копчёного, если судить по запаху, бройлера. В кабинете никого не было, но на медвежьем столе лежала коробка из-под торта, и в ней одна в другой две выеденные половинки арбуза. А сверху — гора куриных костей. И над этим всем — кружил рой дрозофил. Разговелся, так уж разговелся. От души.

Макс невольно хмыкнул:

— Модная инсталляция получилась.

— Ну он же после диет всегда обжирается до полуобморочного состояния, — продолжал Александр. — В столовой берёт всего по два или по три. Я как-то раз сам видел. А обедает, после всех, часа в два — когда кастрюли с супом пустеют и вся гуща со дна достаётся ему. Потом через месяц, другой — по новой впадает в аскезу и, как хомяк, целый месяц грызёт противные кукурузные хлебцы. Да ты знаешь.

Александр пристально посмотрел на Макса.

— Возвращаясь к начатому разговору… Часто люди не видят границ и не знают меры. Либо терпят, либо взрываются. И то и другое — одинаково плохо. Это крайности.

Снова воцарилась тишина. Настенные часы, как молот, стучали в такт сердцу.

— Если я правильно уловил, — спокойно продолжил Александр, — ты намекаешь на «самому восстановить справедливость»? Это тоже крайность. Вопрос не в справедливости. Вопрос не в том, что подумают люди. Пусть они думают, что им угодно — личное дело каждого. Вопрос — готов ли человек принять последствия.

— Какие?

— Да любые… Пойми, если пойти против системы, последствия могут быть какие угодно. И не важно, что за система: государственная, криминальная или сразу обе.

Макс ждал, что сейчас прозвучит «не лезь». Но Александр сказал иначе:

— Но если окончательно решил — нужно действовать без колебаний. Только не стоит рассчитывать, что станет легче. Жизнь не перераспределяет справедливость по граммам. Она перераспределяет ущерб. И нужно быть готовым в полной мере принять этот ущерб.

Александр снова взял в руки ведомость, поставил подпись и положил документ в другую стопку.

— А если не готов — живи по предписанным правилам. Работай. Закрывай заявки. Всё просто.

Макс понял, что разговор окончен. Уже в дверях Александр его окликнул:

— Макс… Всё, что я тут наговорил… — в общем, пустая болтовня. Демагогия, — он прикусил губу. — Я тебя прошу, самое главное — не наломай дров. Обещаешь?

Макс кивнул и вышел в коридор. Из серверной доносилось знакомое гудение — надёжное, предсказуемое.

Он вернулся на рабочее место. Посмотрел в окно. Во дворе студенты сидели на лавках, смеялись, курили вейпы, выпуская густые клубы белого пара. Иногда указывали на асфальт, в сторону надписи.

— Миша, ты пароль ещё не сбросил?

— Какой пароль? Зачем? — Медведь развернулся на стуле лицом к Максу.

— Который американцы потёрли.

— А, точно… — Медведь с размаха шлёпнул себя ладонью по лбу. — Ладно, сейчас сброшу, пока свободная минутка нарисовалась.

— Не надо, я уже вспомнил.

Исхаков оценивающе посмотрел на Макса. Потом прищурился, спросил:

— А ты… пароль как вспомнил?

— Обыкновенно, — пожал плечами Макс. — Вспомнил и всё.

— Не-е-е… — протянул Исхаков. — Так не бывает.

— Володя, поверь, бывает.

— Нет, не бывает, — упрямо сказал он. — Сначала два раза не помнил, потом раз — и помнишь. Это подозрительно.

Медведь что-то печатал на клавиатуре. Не поднимая головы, он спросил:

— А что подозрительного?

— Всё! — Исхаков поднял палец. — Это классическая схема.

— Какая ещё схема?

— Психологическая обработка.

Макс устало посмотрел на него.

— Ну и кто меня обработал?

— Да кто угодно… — Володя неопределённо поводил рукой в воздухе. — Сейчас технологий полным-полно. Сначала пароль стирают. Потом возвращают. Смотрят на реакцию объекта.

— Какого объекта?

— Тебя.

Медведь тихо хихикнул.

— А зачем им Макс?

Исхаков посмотрел на него почти с жалостью.

— Миша… ты иногда поражаешь своей наивностью. Всё и всегда начинается с невинных мелочей. Сегодня пароль. Завтра сервер. Послезавтра — университет.

— А потом? — заинтересовался Медведь.

— Потом, вся страна, целико-о-ом.

Медведь задумался на секунду.

— Слушай… если они страну будут брать, пусть начнут с нашей столовки. Там всё равно котлеты холодные.

Макс усмехнулся.

— Сейчас Володя тебе скажет, что в этом тоже виноваты американцы.

Исхаков серьёзно кивнул.

— Конечно. Питание — важный элемент деморализации.

Макс устало махнул на него рукой. Медведь снова повернулся на стуле.

— Значит и мой айран вчера тоже они испортили?

Исхаков не понял, что над ним шутят.

— Очень даже возможно.

Медведь молчал. Он изо всех сил старался не сорваться в смех, собрав губы в гузку.

— Тогда понятно… — сказал он с серьёзным видом, — Вот почему айран был какой-то подозрительно кислый.

Макс открыл журнал событий и долго смотрел на строчки лога, как будто старался найти в них ответы на мучавшие вопросы. Записи шли одна за другой: «ошибка», «повторная попытка», «предупреждение», снова — «ошибка», «вход». Всё аккуратно. Каждое действие оставляло след. Любая аномалия рано или поздно всплывала. Стоило лишь знать, где искать. Жаль, что с людьми всё устроено иначе — половина событий никогда не попадает в журнал. Часть записей кто-то сознательно стирает. А иногда система просто делает вид, что ничего не произошло.

Макс снова посмотрел во двор. На улице дворник, под дружный смех студентов, выплеснул на тротуар ведро воды и теперь размазывал надпись метлой. Белые буквы быстро расплывались. Через минуту на асфальте осталось лишь уродливое серое пятно, как напоминание о том, что Крюгер всё-таки душнила. Макс невольно подумал, что всё устроено до смешного просто. Нужно всего лишь немного воды и метла. Он медленно прокрутил лог вниз. В сущности, вопрос был простым, почти техническим. Можно оставить всё как есть — и жить дальше, по правилам. Исполнять заявки, не задавать себе лишних вопросов. А главное — не обращать внимания на запись с броским названием «совесть». Либо залезть в журнал и без колебаний, как советовал Александр, внести изменения в нужную строчку.

Макс щёлкнул мышкой и закрыл окно лога. Да, пароль он действительно вспомнил, но это почему-то вдруг показалось дурным знаком.

Глава 16. Фабрика наличности.

Днём контора Зайонца гудела, как разогретый котёл. В приёмной на диване и стульях теснились посетители. То и дело звонил городской номер, хлопала входная дверь, в коридоре топтались риелторы и юристы. Сверху, где этажом выше помещалось ООО «Землеустроитель», доносился непрерывный стук каблуков. Но к вечеру всё постепенно стихало. Люди расходились, телефон замолкал и посторонний шум оседал, как пыль на антресоли. Тогда в конторе становилось особенно тихо. Оставалось только тиканье часов в кабинете нотариуса да негромкий шум системного блока под столом секретарши.

Ирочка регулярно задерживалась на работе. Рудольф Адамович прекрасно понимал, что за день секретарша просто физически не в состоянии провернуть весь ворох дел, но помощника нотариуса брать в штат упорно не желал. Как бы Ирочка не жаловалась, но вечерами ей приходилось сверять электронные карточки с бумажными документами, разбирать и подшивать дела, в общем, делать то, до чего в течение дня не доходили руки.

После смерти Костика она чаще ловила себя на том, что исподтишка наблюдает за шефом. Прислушивается к его голосу. Замечает то, на что раньше не обращала внимания. Например, как Рудольф Адамович, не меняя выражения лица, торопливо прячет со стола бумаги, когда она входит в кабинет. Или взять хотя бы странную манеру при разговоре по телефону избегать конкретных имён и названий. Да, и ещё… Эта цербера в его кабинете — экзотическое деревце в большом керамическом горшке. Не сказать, чтобы Ирочка его раньше не замечала, но относилась, как к обычному комнатному растению. Так продолжалось вплоть до смерти Костика. Теперь же она боялась и близко подходить. А Зайонц напротив, гордился опасным деревом, как иной хозяин гордится породистым псом. Опасность словно притягивала его. Не сама по себе, а как стихия, которую он приручил. «Цербера — дерево самоубийц», — говаривал нотариус, натянув на лицо приторно-сладкую улыбку.

В тот вечер всё началось с мелочи. Единая информационная система нотариата. Для удобства в разговоре её называли просто — ЕИС или еиска. Ирочка закрывала в ней электронные карточки за день и почти на автомате просмотрела последние записи, которые внёс лично Рудольф Адамович. Договор займа. Ещё один. И ещё. Ничего особенного. Такие документы шли через контору постоянно. Но взгляд её вдруг зацепился за одну фамилию — Кротов. Через несколько строк — снова он. И ещё через день — опять. Ирочка нахмурилась. Открыла одну карточку. Потом другую. Потом третью. Все выглядели безупречно: удостоверение договора займа между физическими лицами, сумма, дата, реквизиты сторон. Формально — всё чисто. Она создала табличный документ и стала выписывать в него фамилии. Кротов. Петухов. Рябинин. Потом снова Кротов. Через некоторое время повторяющиеся фамилии уже выстроились в столбики. Неприятный холодок пробежал по спине. Электронный реестр сам по себе ничего не доказывал. На экране всё выглядело законным — просто множество частных займов. Но любопытство уже проснулось и подталкивало дальше. Она открыла архивный шкаф и достала бумажные папки. Каждому нотариальному действию соответствовало своё дело: договор, копии паспортов, заявления, иногда сопроводительные бумаги. Ирочка начала раскладывать их на столе. Через час перед ней лежала уже целая стопка. Картина начала складываться. Одни и те же люди. Похожие суммы. С небольшими промежутками по времени. Она взяла одну папку с договором займа — Кротов давал деньги какому-то Петелину. Потом другую — через неделю уже Петухов давал деньги Кротову. Потом третью — фигурировал всё тот же Кротов, но снова в качестве кредитора. Деньги будто бы гонялись кругами между одними и теми же лицами.

— Да нет… — прошептала Ирочка. Но всё же открыла поиск по базе ЕИС и вбила фамилию Кротов. В ответ система выдала не только договоры займа. Там были ещё и регистрационные действия. Ирочка замерла. ООО «Регион-Престиж». Учредитель — Алексей Юрьевич Кротов. Дальше — ООО «Вектор-Гарант». И снова Кротов. Потом — ещё одна фирма, уже ликвидированная. И снова учредитель и генеральный директор — вездесущий Кротов. Она начала открывать карточки подряд. Фирмы рождались, жили полгода, от силы год и умирали. Какие-то исчезали — через банкротство. Другие — через ликвидацию. Ирочка чувствовала, как с каждой новой карточкой во рту становится суше. Она подняла из архива регистрационные дела по этим фирмам. Подшитые заявления, заверенные подписи, решения о создании, копии паспортов. Всё было оформлено через их контору. Через Зайонца.

Постепенно у неё в голове выстроилась вполне логичная схема. Предприниматели гнали деньги через подставные фирмы, которые в свою очередь якобы занимались услугами, консалтингом, субподрядом. Потом под прикрытием этих фирм выдавались займы физическим лицам, которые в свою очередь тоже давали в долг. Деньги дробились, распределялись, а потом, по всей видимости, снимались наличными через карты. А когда фирма отрабатывала своё — её банкротили, чтобы замести следы.

Ирочка снова вспомнила про наличные по понедельникам. Бедный Костик носился, как угорелый. Озарение пришло молниеносно. Пальцы дрожали над клавиатурой. В строке поиска ЕИС она набрала запрос: Советов Константин Викторович. На экране появилась целая цепочка записей: регистрация фирм, смена учредителя, нотариальные доверенности. Ниже шли договоры займа с Кротовым, Петуховым, Петелиным, Рябининым. И везде фигурировал Костик Советов. Ирочка почувствовала, как заныло под ложечкой. Из еды была только упаковка томатного сока. Она налила в стакан и сделала пару жадных глотков. Ненадолго стало легче. Она открыла одно из регистрационных дел. ООО «Регион-Стандарт». Учредитель — Советов. Второго августа текущего года — смена учредителя на Кротова. Следующее дело. ООО «Вектор-Плюс». Учредитель — снова Советов. И та же история со сменой учредителя на Кротова, и тоже второго августа. Сердце на секунду замерло. Это же день смерти Костика! Перерегистрацию логично делать, когда человека собираются вывести из игры. Документы готовятся сильно заранее. Незамысловатая подпись Костика, вероятнее всего, подделана. Перед глазами вдруг всплыло его лицо — нагловатая улыбка, короткая стрижка. Она вспомнила, как Костик приходил в контору рано утром, забирал какие-то папки и исчезал на целый день. Знакомая походка, тяжёлые шаги. Тогда это казалось обычной работой. Теперь всё выглядело несколько иначе. Ирочка отобрала карточки по дате за весь август. Первого числа несколько организаций сменили учредителя, но на этот раз им стал Костик: ООО «Регион-Аудит», ООО «Регион-Партнёр», ООО «Регион-Ресурс», ООО «Регион-Консалт», ООО «Вектор-Инвест», ООО «Вектор-Развитие», ООО «Вектор-Групп», ООО «Вектор-Капитал». Вероятно, Зайонц сливал таким образом проблемные фирмы. Учредитель и генеральный директор в одном лице, мёртв — претензий предъявить некому. Она медленно закрыла глаза. По всему выходило, что Костик был не просто помощником, а частью схемы. И, уж точно, знал о ней слишком много. Руки у неё дрожали уже вполне ощутимо. Она быстро распечатала из ЕИС карточки нотариальных действий, приложила к ним копии регистрационных документов, несколько договоров займа и ещё документы, где фамилии Советова и Кротова повторялась слишком уж настойчиво. Получилась внушительная подборка. Ирочка поджала листы канцелярской скрепкой, машинально сунула в ящик офисной тумбы и заперла на ключ. Внутри у неё всё дрожало. Надо было немедленно с кем-то поговорить. Но с кем? С подругами она такое обсуждать не собиралась. Мать с ума сойдёт от страха. В голову приходил один человек — Анкидиныч. Смешной, нелепый, вечно краснеющий адвокат, который после их встречи показался, пожалуй, единственным человеком в городе, не похожим на хищника. Он юрист с практическим опытом, что тоже играло роль. Ирочке нужен был даже не защитник, а кто-то авторитетный, кто не поднимет на смех, а подскажет, что делать дальше. Она посмотрела на часы. Без четверти семь. Быстро написала ему: «Валентин Анкидинович, мне нужно срочно поговорить. Это касается работы.» Ответ пришёл почти сразу. Он согласился встретиться через полчаса в маленьком кафе в квартале от нотариальной конторы. Ирочка схватила сумку, накинула летний плащ и выскочила на улицу.

На подходе к кафе она почувствовала, как внутри всё сжалось. Копии. Они остались в офисе.

— Господи, вот же тормоз…

Ирочка развернулась и почти бегом вернулась назад. В кабинете Зайонца ещё горел свет. Кровь била в виски. В горле пересохло. Она бросила сумку в кресло. На столе по-прежнему стоял полупустой стакан. Ирочка долила сок из пачки и выпила залпом. Ящик. Ключ вставлен в личинку. Сдерживая волнение, она потянула за ручку — документов на месте не было. Только сейчас секретарша обратила внимание на ровный механический звук из кабинета шефа. Не тиканье часов. Не шелест бумаги. Шредер! Она подошла ближе, толкнула дверь. И застыла.

Рудольф Адамович стоял у стола. Рядом лежала стопка знакомых листов. Он брал их по одному и неторопливо пропускал через шредер. Неподвижно темнели узкие листья церберы. Раскачивался блестящий маятник часов. Зайонц поднял голову не сразу. Сначала спокойно просунул в прорезь ещё один лист, дождался, пока лезвия прожуют бумагу, и только потом посмотрел на секретаршу.

— Вы, кажется, что-то забыли, Ирина Васильевна?

— Что вы делаете? — спросила она, хотя всё и так прекрасно видела.

— Всего лишь уборка, — мягко ответил Зайонц. — Иногда от лишних бумаг надо избавляться.

— Это не лишние бумаги.

— Вопрос спорный, — нотариус улыбнулся той слащавой улыбкой, от которой Ирочку начинало потряхивать.

Он снова поднёс лист к шредеру. Секретарша шагнула вперёд.

— Вы не имеете права!

— На что именно, позвольте спросить?

— На всё! На эти ваши махинации… Думаете, я не понимаю?

Зайонц замер. Лист в его руке дрогнул.

— Понимать и предполагать — не одно и то же, — сказал он всё тем же тихим, почти ласковым голосом. — Вы секретарь, Ирочка. Не следователь и уж точно не прокурор.

— Я вам больше не секретарь.

— Вот как? — Рудольф Адамович поднял брови.

— Я увольняюсь.

— Это ваше законное право, — нотариус равнодушно пожал плечами. Он положил на стол последний оставшийся лист, аккуратно выровнял его пальцами по краю стола и посмотрел на Ирочку ещё внимательнее.

— Кстати, вчера у нас на парковке снова стояла синяя «семёрка». Забавное совпадение. И ещё более забавно, что вы снова встречаетесь с тем придурковатым адвокатом.

У Ирочки внутри всё оборвалось. Откуда он узнал про Анкидиныча? И что за «семёрка»?

— Я не понимаю, о чём вы.

— Понима-а-ете, — мягко, нараспев сказал он. — Просто вы ещё достаточно молоды и потому верите, что тайны можно носить в дамской сумочке, как зеркальце. Но я огорчу вас, уж извините: в городе, и тем более в этой конторе, от меня секретов нет.

Ирочка побледнела. Камеры наблюдения… Их пару месяцев назад поставили в приёмной. Казалось, Рудольф Адамович прочитал её мысли и улыбнулся ещё шире. Ирочка постаралась взять себя в руки.

— Вы мне угрожаете?

— Да боже упаси, — Зайонц развёл руками. — Всего лишь беспокоюсь за вас. И предостерегаю от необдуманных поступков. Вы нервничаете, расстроены. Учёба, работа… Мало ли что может случиться с впечатлительной девушкой, тем более, когда у неё столь богатое воображение.

Ирочка поняла, что боится его по-настоящему. Не как начальника. Не как хитрого мерзавца. А как человека, который уже всё решил и теперь разговаривает с ней только потому, что может себе позволить.

— Я всё равно уйду, — сказала она, и голос её сорвался. — И всё расскажу.

— Ко-о-му-у? — добродушно спросил Зайонц. — Тому адвокату? Чудаку на «семёрке»? Или, быть может, напишете жалобу в нотариальную палату или сразу в прокуратуру? Ну, я вас умоляю. Это даже не смешно.

Ирочка больше не могла терпеть. От слёз защипало глаза. Она развернулась и пулей вылетела из конторы, схватив на ходу сумочку.

Анкидиныч ждал за столиком возле окна. Завидев Ирочку, он обрадованно привстал. Но, заметив её лицо, осторожно опустился. Так садятся у постели больного, когда остерегаются ненароком его потревожить.

— Что стряслось? На вас лица нет.

Ирочка опустилась на диван. Взяла со стола салфетку и аккуратно промакнула слёзы. Потом судорожно вздохнула.

— Я дура, — сказала она глухо. — Полная дура. Оставила документы в офисе. А он их нашёл. Анкидиныч побледнел. Лицо его вытянулось.

— К… какие документы? Кто нашёл?

И она начала рассказывать — быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Про электронные карточки. Про повторяющиеся фамилии. Про Костика. Про фирмы, которые открывают, а потом банкротят. Про займы по кругу. Анкидиныч слушал, не перебивая, только всё сильнее мял пальцами бумажную салфетку.

— Понимаете, — торопливо говорила Ирочка, — это же не просто займы. Работает целая система. И когда Костик стал угрожать — его просто-напросто устранили.

Она вдруг замолчала. Прижала ладонь к груди.

— Вам плохо? — Анкидиныч протянул к ней руку.

Ирочка кивнула.

— Горло… как будто… жжёт… и… подташнивает.

— Может воды?

Он подвинул ей стакан.

Она сделала маленький глоток, но тут же поморщилась. Лицо начало стремительно терять краску.

— Сердце… — тяжело выдохнула она. — Как-то… не так…

Сначала Анкидиныч подумал о банальном нервном срыве. Потом — о пищевом отравлении. Но неожиданно его осенила страшная догадка — цербера! Анкидиныч читал про неё в интернете после свидания с Ирочкой. Он почувствовал, как вспотели ладони. Адвокат судорожно вытер их о штаны.

— Господи… надеюсь, у меня не паранойя.

Он вскочил, едва не опрокинув диван.

— Скорую! — крикнул официантке. — Немедленно! И сам тут же набрал номер. Когда диспетчер ответил, Анкидиныч заговорил быстро, задыхаясь:

— Женщина… то есть — девушка. Тридцать с небольшим, резкая слабость, возможна аритмия, подозрение на отравление… Что? Да, именно отравление… Предположительно церберин, сердечный гликозид… Нет, я не шучу! Срочно пишите адрес…

Ирочка уже плохо его слышала. Тело бил озноб, лоб покрылся мелким холодным потом, пальцы побелели, как мел. Она едва слышно прошептала: синяя «семёрка»… парковка… Анкидиныч бережно укрыл её пледом и уложил на диван. Скорая приехала через четверть часа. На сонных лицах медиков ясно читалась усталость. Но стоило осмотреть Ирочку, как они оживились, сделались серьёзнее. Кардиограмму сняли прямо на месте. Фельдшер, низкорослый седоватый мужичок с густыми сросшимися на переносице бровями, тихо выругался.

— В машину! — по-будничному сухо прозвучала команда.

Анкидиныч напористо напрашивался сопровождать Ирочку. Он представился женихом и тут же покраснел. Фельдшер окинул скептическим взглядом тучную фигуру адвоката. Глаза задержались сначала на очках, затем на вытянутых коленках брюк. Пару секунд фельдшер сомневался, но потом махнул рукой:

— Чёрт с тобой, езжай.

В приёмном отделении всё произошло по-будничному просто и быстро. Ирочку увезли на каталке, и Анкидиныч остался один. В коридоре областной клинической больницы пахло хлоркой и бинтами — въевшийся в стены запах, который не выветривался даже сквозняками. Анкидиныч сидел на жесткой, обтянутой потрескавшимся дерматином кушетке, уперев локти в колени. Мигающая лампа под потолком издавала монотонный, зудящий звук, который ввинчивался в мозг, словно тонкое сверло. Через несколько минут Анкидиныч набрал Олега.

— Срочно приезжай, секретарша при смерти. Я в больнице на Старой Ярославской улице.

Олег приехал быстро, даже быстрее, чем Анкидиныч ожидал. Пахло от него улицей и бензином. Дирижёр сел рядом, сцепив руки в замок.

— Где она?

— В реанимации.

— А ты тут чего высиживаешь?

Анкидиныч пожал плечами. Честно сказать, он и сам не знал, зачем приехал. Помочь он всё равно уже ничем не мог. Олег внимательно посмотрел на Анкидиныча.

— Что произошло?

Анкидиныч рассказал. Не всё подряд, а кусками, как сам успевал переваривать. Про сообщение Ирочки. Про встречу. Про Костика и Кротова. Про шредер. Про симптомы. Потом замолчал и, словно через силу, сказал:

— Она успела объяснить, что за схема у Зайонца.

Анкидиныч говорил сбивчиво. Олег слушал внимательно, не моргая.

— Значит, это конвейер, — задумчиво сказал он. — Фабрика наличности.

— Да, именно, — Анкидиныч грустно улыбнулся, оценив иронию.

— И многие на него завязаны?

— По её словам — да. Очень. Предприниматели, которые не хотят светить деньги и терять на налогах. И те, кому нужен наличный расчёт. Анкидиныч устало закрыл лицо ладонью.

— Нотариус знает, что мы под него копаем. Понимаешь?

Олег долго молчал. Наконец, медленно поднял голову и невнятно произнёс:

— Теперь уже поздно останавливаться.

— Что? — Рассеянно спросил Анкидиныч.

— Пойдём, я отвезу тебя домой, старый ты ловелас, — Олег устало улыбнулся и похлопал адвоката по плечу.

Глава 17. Слабое звено.

Коттедж Зайонцев напоминал небольшую крепость: высокий кирпичный забор, кованые ворота с вензелями, флигель в виде средневековой башни с конусной крышей. По кругу — камеры наблюдения. В доме же, однако, царила атмосфера показного мещанского уюта. Анна Семёновна, супруга Рудольфа Адамовича, всю свою нерастраченную материнскую любовь — ту самую, которую сын Гера отвергал с юношеским цинизмом — перенесла на растения. Её гордость — зимний сад — располагался в смежной с гостиной пристройке. Здесь, среди фикусов, пальм и орхидей, она отдыхала душой; заботливо протирала листья влажной тряпочкой и разговаривала с безмолвными зелёными питомцами.

В тот вечер Рудольф Адамович вернулся домой поздно. Он вошёл в дом быстрым тяжёлым шагом. Супруга предложила ужин, но он отказался — уже поел в ресторане. Из прихожей направился прямиком в гостиную, открыл резные дверцы бара, налил в бокал коньяка. Потом грузно опустился в кресло. Лицо его было серым и напряжённым.

— Рудик, что-то случилось? — Анна Семеновна вошла следом, вытирая руки о передник. — Ты сам не свой.

— Ничего, Аня. Всего лишь бизнес. Люди… неблагодарные твари.

Он залпом выпил содержимое бокала. Ослабил тугой узел галстука. Откинулся на мягкую спинку кресла и вытянул ноги.

— Как там твой сад? — в его холодном равнодушном голосе сквозила усталость.

Супруга заметно оживилась.

— Китайский гибискус снова в цвету и… — она виновато улыбнулась, — цербера одолламская тоже. Этот жасминовый аромат просто сводит меня с ума. А вот саженец пассифлоры не прижился. Ума не приложу, что с ним не так. Всю голову сломала.

— Знаешь, Анечка, в последнее время я всё чаще нахожу подтверждение старой истине, — нотариус взглядом указал в сторону зимнего сада. — Природа мудрее нас… Она создала идеальное решение.

Анна Семеновна нахмурилась.

— В каком смысле?

— Без шума. Без крови. Просто остановка сердца — и никаких проблем.

Зайонц жестом попросил подать с барной стойки полупустую бутылку.

Анна Семёновна на мгновение оцепенела. Слышать подобные вещи от мужа — настолько спокойным, будничным тоном — было неприятно.

— Рудик… зачем ты такое говоришь?

Зайонц махнул рукой.

— Да так, пустяки. Не обращай внимания. По-вечерам в голову лезет всякая дурь. Наверно старею.

Он налил ещё коньяка. Покатал янтарный напиток в бокале. Терпкий запах с нотками чернослива и миндаля. Маслянистые «дамские ножки» медленно сползали по стенкам. Позвонили в дверь. Зайонц взглянул на ручные часы — без пяти одиннадцать.

— Поздний гость? — осторожно спросила жена, направляясь к домофону.

— Да, по делу, — он тяжело вздохнул. — Ты, пожалуйста, оставь нас одних, хорошо?

— Может, сделать чаю?

— Не нужно, Аня. Иди спать. Мы не долго.

Анна Семеновна посмотрела на него, будто хотела что-то сказать, но потом молча ушла. Через минуту в прихожей послышались шаги.

Кротов осторожно вошёл. Казалось он боялся, что половица под ногами скрипнет и хозяин дома проснётся. Он был в лёгкой ветровке. Бледное, как простыня лицо со срезанным подбородком. Беспокойный ищущий взгляд.

— Добрый вечер, Рудольф Адамович.

— Садись, Алексей.

Кротов сел на край венского стула. Руки его лежали на коленях. Он несколько раз перекладывал их с места на место, вытирал ладони о штаны. Зайонц молча смотрел на него. Спустя минуту Кротов не выдержал напряжения и принялся нервно сучить ногой. Наконец, нотариус прервал затянувшееся молчание:

— Скажи, Алексей… тебе когда-нибудь приходилось бывать на допросе?

Гость растерялся. На лбу проступили мелкие росистые капли.

— Нет… а что…

— Ничего, — Зайонц спокойно отпил из бокала.

— Просто интересуюсь.

Снова повисло тягостное молчание.

Кротов начал теребить рукав куртки.

— А что всё-таки случилось-то?

— Сегодня секретарша попала в больницу.

Кротов вздрогнул.

— Ваша Ирочка?

— Ирина Васильевна, — холодно поправил Зайонц.

Он поставил стакан на приставной столик.

— В последнее время она проявляла чрезмерное любопытство.

Кротов побледнел ещё сильнее.

— Она… что-то нашла?

Вместо ответа Зайонц медленно опустил веки.

— Вопрос в том, успела ли что-то слить… Но речь пойдёт не о ней.

Кротов глупо улыбнулся, обнажив кривые жёлтые зубы.

Нотариус продолжал:

— Люди обычно думают, что проблемы начинаются, когда к ним проявляют профессиональный интерес компетентные органы. Вызывают на допрос, беседуют. Но в действительности всё зарождается гораздо раньше, в тот момент, когда человек начинает нервничать.

Кротов громко сглотнул.

— А ты очень сильно нервничаешь.

— Вы же знаете, я ничего… — Кротов облизнул пересохшие губы.

Рудольф Адамович не дал ему договорить.

— Вот поэтому ты сейчас поедешь домой, соберёшь вещи и на время исчезнешь.

— Исчезну?

— На месяц. Может быть, на два.

Кротов растерянно посмотрел на него.

— А работа? А фирмы?

— Это теперь не твоя забота.

Последние слова нотариус произнёс таким тоном, что Кротов понял: возражать бессмысленно.

— А если… она кому-то уже рассказала?

Зайонц пожал плечами.

— Тогда ты просто директор нескольких обанкротившихся фирм.

Он выждал некоторое время и добавил:

— Такое случается каждый день. Но прямо сейчас тебе лучше исчезнуть, — Зайонц посмотрел Кротову в глаза.

— Скажи, Алексей… ты ведь хорошо знал Костика Советова?

Кротов вздрогнул всем телом.

— З… знал.

— Хороший был парень. Энергичный. Работал быстро и чётко.

Зайонц задумчиво покрутил в руке бокал.

— Но он совершил слишком много ошибок.

— Каких? — Кротов смотрел по-собачьи преданно.

— Перестал слушать. Сначала задавал лишние вопросы, — продолжил Зайонц, отхлебнув. — Потом требовал больше денег. Потом попытался вести собственную игру. А такие вещи всегда плохо заканчиваются.

Кротов старался держать себя в руках.

— Я… я ничего такого…

— Знаю, — Зайонц самодовольно улыбнулся. — Знаю. Именно поэтому ты сегодня сидишь здесь, в моём доме, — секунду он помедлил. — А Костик — нет. Дело в том, что я тебе доверяю.

Повисла тяжёлая пауза.

— Видишь ли, Алексей… система работает только тогда, когда каждый занимает своё место.

Он слегка наклонился вперёд и продолжил доверительными тоном.

— Костик однажды решил, что может самовольно поменять место.

— И что потом? — выпершил из горла Кротов. Он смотрел на шефа зачарованно, как бандерлог на удава.

Зайонц пожал плечами.

— Плохая компания. Наркотики. Сердечный приступ. Так говорят, я не знаю.

Он сказал это спокойно, даже равнодушно, будто говорил о погоде.

— Очень жаль. Перспективный был молодой человек.

Руки у Кротова заметно дрожали. Зайонц внимательно посмотрел на него.

— Поэтому я тебе и говорю сейчас: исчезни на время. Не пытайся играть свою игру, не повторяй ошибок Костика.

Он откинулся на спинку кресла.

— Не звони никому, даже мне. Не заходи в социальные сети. Не пользуйся банковскими картами. И тогда всё будет хорошо.

Кротов кивнул слишком быстро.

— Конечно, Рудольф Адамович. Конечно.

— Вот и прекрасно.

Зайонц порылся во внутреннем кармане пиджака, достал небольшую пачку перетянутых резинкой пятитысячных банкнот. Небрежно бросил на столик рядом с собой.

— Вот тебе отпускные, — усмехнулся. — Должно хватить на съёмное жильё и еду.

Кротов молчал. Он нерешительно подошёл. Взял деньги.

— Телефон оставь.

— Зачем?

— На всякий случай. Потом верну. А пока, купишь себе новый. И, да! Чуть не забыл. Вот, возьми, — он протянул Кротову сим-карту. — Номер никому не говори.

Кротов выключил телефон и осторожно положил на столик. Зайонц одобрительно кивнул.

— Теперь езжай. Я сам с тобой свяжусь. Главное — успокойся и не светись. Если будешь слушаться, я всё улажу.

Когда дверь за спиной гостя закрылась, нотариус обратился словно в пустоту, глядя в одну точку на потолке.

— Гера, выходи, я знаю, что ты тут.

Послышались шаги, шелест одежды. Герман спускался по лестнице со второго этажа.

— Да, пап?

— Ты опять за старое? Я, кажется, предупреждал.

Герман замялся. Отец не любил, когда подслушивают.

— Извини, я почти ничего не слышал… честно, — он виновато смотрел в пол.

— Вообще-то я о твоих гулянках, — Рудольф Адамович нахмурил седеющие брови. — Мало тебе истории с мальчиком? Мало, что нашу фамилию последние три месяца полощут на каждом углу?

— Какие гулянки? — Гера округлил глаза.

— Ты дурака из меня не делай, я уж давно не в том возрасте, — нотариус нервно поправил очки. — Вижу и знаю, не думай.

— Я больше не буду…

— Не будет он! Вы на него только посмотрите! — нотариус гневно сверкнул глазами. — Ты что, маленький? Такой детина вымахал! Пойми, дурак! Твои похождения могут дорого нам обойтись! Да уже обходятся!

— Ну, я думал… у тебя же везде есть связи, — Гера искренне удивился.

— Причём здесь связи? Они сегодня есть, завтра — нет. Думал он! Дурак! Наш бизнес требует абсолютной тишины и безупречной репутации, которую ты публично мажешь дерьмом. И ещё. Запомни на всю жизнь. Связями нельзя злоупотреблять, иначе они превратятся из инструмента влияния в зависимость.

Рудольф Адамович понизил голос:

— В общем, последнее китайское предупреждение. Если и на этот раз не услышишь, посажу в офисе вместо Ирочки перебирать бумажки. Надеюсь, ты меня понял?

— Не стану я ничего перебирать, — Гера насупился.

— Поговори мне ещё! А если откажешься, как миленький пойдёшь служить в армию. Вот тут как раз связи и пригодятся. А сейчас марш спать, живо!

Герман побрёл наверх, шаркая тапками.

— Постой! — Окликнул отец на полпути. — Завтра снова поедешь по маршруту. Что делать, думаю, знаешь.

— А Кро…

— Хватит ваньку валять, — в голосе нотариуса легко угадывалось раздражение. — Ты всё прекрасно слышал. Он выбыл. По крайней мере, на какое-то время.

— А кто теперь будет вместо Ироч… Ирины Васильевны? Она ведь больше не вернётся?

— Не знаю… Пока никого. Поработаю пару месяцев по предварительной записи. А там, посмотрим.

После короткой паузы добавил:

— И ещё. Будь осторожен. Если, заметишь слежку — поездку немедленно прерывай.

— А кто за мной может следить? Тот чудак на «семёрке»? — Гера снисходительно улыбнулся. — Па, ты серьезно?

— Запомни, сынок: не стоит недооценивать противника, каким бы жалким он ни казался на первый взгляд. Тем более, я пока точно не выяснил, кто он. Спесь до добра не доводит. Когда-то и Голиаф пал от руки Давида.

Рудольф Адамович остался один. Он подошёл к окну. Там, за стеклом, в зимнем саду, окутанные тёплым светом ламп, белели цветы церберы. Он открыл дверь, вошёл внутрь и осторожно коснулся одного из них. Пальцы задержались на лепестках. Он задумчиво сказал самому себе:

— Если она выживет… будет очень неприятно.

Нотариус вернулся в гостиную, налил ещё коньяка. Алкоголь почему-то его не брал. И всё таки, кто тот человек на «семёрке»? Неопределённость всегда вызывает беспокойство. В тумане неизвестности рождаются домыслы. Им нельзя поддаваться, иначе легко наделаешь ошибок. И в то же время Зайонц понимал, что пускать этот вопрос на самотёк чревато. Иногда самые невинные события порождают лавину, которая запросто может смести всё, что создавалось годами упорного труда. В офисе, перед Ирочкой он, безусловно, блефовал. Конечно, Рудольф Адамович знал про секретаршу много, но далеко не всё. С недавнего времени система видеонаблюдения упрощала задачу. «Присматривать» за Ирочкой стало значительно удобнее. Ну и конечно, он имел доступ к компьютеру в приёмной и прочитал переписку секретарши с адвокатом. Если мыслить логически, то и следить может именно адвокат или же тот, на кого он работает. А это, несомненно — наследник Валерия Погорского. В жизни, как правило, самые простые предположения оказываются верными. Парень обижен, возмущён. Хочет отомстить. Чем не повод? Всё просто, как дважды-два. Знать бы, что именно он затевает? Очевидно, что адвокат собирает компромат. Но и тут нотариус обыграл противника, устранив слабое звено — секретаршу. Теперь, с большой долей вероятности, козырей у него не осталось. И что он предпримет дальше? Сдастся? Навряд ли. Если Ирочка выживет, её попытаются использовать в своих интересах. А если не выживет? Тогда для Зайонца всё значительно упрощается. В распоряжении неудачливого наследника останется едва ли не единственный инструмент — психологическое давление. «Если бы я хотел надавить, имея на руках слабые карты, — подумал нотариус, — «я бы сделал именно так. Показался бы. Дал почувствовать наблюдение. Заставил нервничать». Посмотрим, надолго ли хватит этого парня. Зайонц криво улыбнулся уголком рта. Нервничать его отучили ещё в девяностые. Нет, сам по себе наследник его не беспокоил — глупый пацан. Нотариус вздохнул, медленно прошёлся по гостиной. И всё же у него не было полной уверенности в том, что Ирочка ничего не успела передать. Адвокаты — самый неприятный противник. Они не лезут лоб в лоб с кулаками. Они копают. Медленно. Упрямо. До тех пор, пока не находят изъян.

Рудольф Адамович медленно провёл пальцем по ободку бокала. Стекло тихо звякнуло о золотой перстень. Он не любил, когда мысли начинали беспорядочно бегать по кругу — это означало потерю контроля. А потеря контроля — самое опасное состоянием для человека. Спокойно. Всегда спокойно. Он сделал небольшой глоток и поставил бокал на барную стойку. Если Ирочка действительно успела что-то передать адвокату, то это уже не просто неприятность. Это потенциальная трещина в конструкции, которую он выстраивал долгие годы. Не спеша. Камень за камнем. Документ за документом. Фирма за фирмой. Он усмехнулся. Ирочка всегда казалась ему кем-то вроде человека второго сорта — из тех тихих исполнителей, что держатся за работу, как за спасательный круг. Такие обычно боятся потерять стабильность и не лезут куда не просят. Но, как выяснилось, ошибаться можно даже в отношении вполне предсказуемых людей. Такие как она думают, что если нашли кусочек мозаики, то уже понимают всю картину. Но они не в состоянии понять главного: картина может оказаться гораздо больше, чем способен удержать их маленький мозг. И вот она в больнице. Сама себя загнала. Никто не виноват. Всё, что произошло — лишь вынужденные меры. Цепь событий, которые запустила необдуманным поведением сама Ирочка. По-человечески нотариус ей где-то даже сочувствовал, но бизнес есть бизнес. Рудольф Адамович посмотрел на часы. Почти полночь. Завтра Гера поедет по маршруту. И если «семёрка» снова появится… Тогда… Он снова мысленно увидел машину — тёмно-синюю, слегка побитую, с облупленной краской на крыле. Она стояла на парковке слишком часто и слишком долго. Он аккуратно, полушутя, навёл справки в соседних офисах, но там ничего о ней не знали.

Зайонц прошёл в свой кабинет. Тихо, чтобы не потревожить Анну Семёновну. Включил небольшую настольную лампу с зелёным плафоном. Открыл верхний ящик письменного стола. Там, в футляре, на красной бархатной подкладке, лежал компактный травматический пистолет. Он взял его в руку, взвесил. Оружие нотариус не любил — прямая агрессия противоречила его жизненным принципам. Но иногда под рукой необходимо иметь последний аргумент. На всякий случай. Он проверил магазин, щёлкнул предохранителем и снова положил пистолет в ящик. До завтра. Если этот тип на «семёрке» вдруг решит, что может перейти от наблюдения к действиям… Травмат, конечно, не боевое оружие, но так даже лучше. Вблизи он прекрасно ломает рёбра, выбивает зубы и очень быстро возвращает людям чувство реальности. Он закрыл ящик. Главное правило — не применять без крайней нужды. Но иметь возможность — необходимо. Зайонц сделал ещё один глоток коньяка. Опьянение так и не пришло. Вместо него к горлу подступила неприятная тошнота.

— Что ж… В любой системе главное — вовремя определить слабое звено, — тихо сказал он в полумраке кабинета. И только тогда ощутил настоящую усталость.

— Важно самому не стать таким звеном.

Глава 18. Железная логика.

Деревянная лестница уходила круто вверх. Макс поднимался осторожно, но на последней ступеньке всё же потерял равновесие. На мгновение захватило дух. Макс машинально загрёб руками воздух. Правая ладонь судорожно нащупала потолочную балку, и он устоял. Неуверенный шаг в темноту. Сквозь узкие щели нестроганного дощатого пола пробивался тусклый свет. Дирижёр поднимался по лестнице следом. Он щёлкнул выключателем. Под навесом покатой крыши, на конце уродливо скрюченного провода, зажглась лампочка. По центру чердака располагался обшарпанный диван, журнальный столик в облезлой лакировке и пара разномастных стульев. Остальное пространство занимало разного рода барахло: велосипедная рама, лыжные палки, гантели, детские коньки, стеклянные банки для дачных заготовок, большое разбитое зеркало в деревянной раме, обмотанный проводом радиоприёмник и ящики с тряпьём. Макс осмотрелся, сел на диван. Пружины под обшивкой недовольно хрустнули. Подлокотники дивана были хаотично усеяны бахромой из ниток, выдранных кошачьими когтями. Олег убрал с журнального столика коробку со старыми ёлочными игрушками и блестящей мишурой. На её место поставил пакет с пивом.

— Вот, — сказал он и развёл руками в стороны. — Почти что кабинет.

Глаза Дирижёра по-детски радостно светились.

— Скорее, штаб, — процедил Макс. Зубами он старался подцепить занозу на ладони.

— Ну, пусть будет штаб, — Олег усмехнулся.

Он повертел головой по сторонам. Наконец, над воротами гаража заметил ржавый уголок на кирпичном уступе. Не придумав ничего лучше, Олег полез через горы старья, чтобы сбить крышки бутылок о край уголка. Друзья чокнулись. Через маленькое слуховое окно тянуло вечерней прохладой. С улицы доносились глухие звуки гаражного ряда: где-то хлопнула железная дверь, загудел двигатель, потом снова стало тихо. Олег сделал глоток и откинулся на спинку дивана.

— Да-а-а… Анкидиныч вчера такого порассказал… — Дирижёр говорил с удовольствием, почти хвастливо, по праву человека, который находится в самой гуще событий. Всю дорогу, пока они ехали в гараж, он едва сдерживался, чтобы не начать раньше времени и тем самым не смазать эффект.

— У нотариуса обнал отлажен и всё работает, как швейцарские часы, — продолжал Олег. — Фирмы, номиналы, займы… Деньги гоняют туда-сюда. Потом снимают наличку.

— Что за номиналы такие?

— Номиналы-то? — Олег объяснял с видом знатока, хотя до вчерашнего дня и понятия ни о чём таком не имел. — Те, кто номинально владеют подставными фирмами. Вкурил? — Он подмигнул.

Макс медленно покачал бутылку в руке.

— Значит, деньги у него есть.

— Конечно есть, — кивнул Олег. — И, судя по всему, приличные!

— Одного не могу понять, — Макс посмотрел на друга.

— А какой вообще резон кому-то гонять деньги через Зайонца?

— А-а-а-а! — Олег засмеялся. — Теперь, как говорится, внимательно следи за руками. Предположим у тебя есть контора с чистым доходом в несколько миллионов в месяц.

— Так, — Макс кивнул. — Пока мне нравится.

— Бабки с корпоративного счёта в личное пользование можно перевести двумя способами: зарплатой или дивидендами. В обоих случаях тебе придётся заплатить государству в виде налогов более сорока процентов от всей суммы. Ну, как? Впечатляет?

Макс даже присвистнул.

— Не, на такое я не согласен. Какие ещё варианты?

Олег попытался удобнее устроиться на диване. Но сделать это оказалось не так-то просто — пружины, продавившие мягкую набивку с остервенением упирались в задницу.

— Конечно, есть ещё полулегальные способы с чуть меньшей ставкой, но они тоже не особенно-то выгодны, да и могут привлечь внимание надзорных органов, — Дирижёр поёрзал на месте. — Короче говоря, для серьёзной фирмы — тоже не вариант.

— Дай угадаю, — Макс засмеялся. — И тут на сцену выходит уважаемый Рудольф Адамович?

— Как ты догадался? — Олег хитро прищурил один глаз. — Ну, и как всё у него устроено?

— Оченно просто, как топор. Твоя контора заключает договор с одной из подставных фирм Зайонца. Скажем, на консалтинговые услуги. Ты проводишь оплату — бабки автоматом проходят по статье расходы и налогом не облагаются. Дальше подставная фирма в счёт твоих же денег выдаёт кредит совершенно левому перцу. Тот даёт в долг ещё нескольким физическим лицам. Деньги капают им на счета, со счетов переводятся на разные пластиковые карты. Ну а дальше остаётся дело техники — объехать банкоматы и снять кэш. При этом платить по долговым обязательствам никто и не думает. Спустя какое-то время, подставная фирма банкротится. И всё начинают по-новой.

Олегу нравилось, как во рту перекатываются слова — «номиналы», «банкротство», «обнал». Он выговаривал их с неприкрытым удовольствием, как имеют обыкновение делать полные профаны.

— Ловко придумано, — заметил Макс и гаркнул пивной отрыжкой.

— Ещё бы. А главное — всем выгодно. Клиент перекладывает весь риск на Зайонца, ну и платит относительно небольшую комиссию.

— И какую?

— Точно не знаю, но Анкидиныч говорит, что стандартная ставка в таких случаях — что-то около десяти процентов.

— Слабое место тут в людях, — Макс вспомнил разговор на квартире Анкидиныча. — Номиналы могут ведь и подвести.

— Именно, — Олег кивнул. — Но мы же помним, что случилось с помощником Зайонца.

— Да, опасный тип, — Макс почесал затылок, — и схема у него толковая. Короче говоря, если уж он и ошибается, то это скорее — случайность, чем закономерность.

— Самое неприятное, что нотариус, похоже, засёк меня возле своего офиса — секретарша в полубреду что-то лепетала Анкидинычу про синюю «семёрку». Теперь придётся быть осторожнее.

— Кстати, как она?

— Кто? Секретарша-то? — спросил Олег, не отрывая губ от горлышка бутылки. — Анкидиныч узнавал — жива. Хотя состояние стабильно тяжёлое. Лежит под капельницей. Но ты бы видел самого Анкидиныча — переживает, места себе не находит. Сегодня уже несколько раз звонил и все на счёт неё.

Некоторое время они сидели молча. После слов об Ирочке весёлый тон как будто ненадолго осел. Макс вообразил больничную палату, капельницу, иссиня-белое женское лицо на подушке — и рассказ Олега вдруг перестал казаться ему просто дурацкой бравадой. Макс тихо сказал:

— Значит, идём?

Олег внимательно посмотрел на него.

— Не передумаешь?

Макс покачал головой.

— Уже нет.

— Ну, раз так, слушай план. Нападать на мешок с деньгами прямо на улице — сразу не вариант.

— Почему?

— Шумиха, лишние свидетели. К тому же человек Зайонца может быть вооружён. Тебе это надо?

— Пробраться в контору, ночью? Тем более, мы знаем, когда привозят кэш.

— Думал, но тоже — нет. Офис на охране. ЧОП приедет раньше, чем ты успеешь сообразить, что к чему. Ну, и не забываем про сейф — его надо как-то вскрыть. Сразу скажу, что консервный нож тут не подойдёт.

— Тогда предлагаю забить на эту дурацкую затею, — Макс рассмеялся.

— Смотри. Деньги привозят раз в неделю.

— Помню, помню. По понедельникам. Ты уже сто раз говорил.

— Верно. Хотя, бывают исключения. Например, на прошлой неделе это была среда.

— И как угадать?

— А никак. Надо просто наблюдать. Осторожно. И быть наготове.

— Наготове к чему? Ты же только что забраковал все варианты. Или нет, остался, пожалуй, ещё один: взять в заложники кого-то из родственников нотариуса. Так вот, сразу скажу, что я на такое не подпишусь. Даже и не думай.

— Почти угадал, — Олег злорадно ухмыльнулся. — Для начала надо будет записаться к нему на приём.

— И что это даст? — Макс покрутил пальцем у виска. — Ты, вообще, в своём уме?

Олег внезапно вскочил и принялся жестикулировать, размахивая руками в разные стороны.

— Много чего даст… — он повысил голос. — Допустим, бабки привезут в понедельник вечером. Ночь они проведут в конторе, что совершенно точно. По логике, на следующий день Зайонц должен их пересчитать и распределить — кому и сколько причитается. То есть у нас есть целый день, чтобы наведаться к нему в гости.

В разбитом зеркале, как в аттракционе из дешёвого балагана, скакало и дробилось отражение Дирижёра.

Про себя Макс отметил, что он рассуждает уверенно, даже слишком. А уверенность ещё никогда не заменяла точного знания.

— По логике… — вслух повторил Макс. — А если у него другая логика, не такая железная, как у тебя?

В его голосе звучала насмешка.

— А другой у меня нет, — Олег неожиданно вскипел. — Или, может быть, предложишь на молитвенник полагаться? — огрызнулся он. — Либо помогай думать, либо хотя бы не ёрничай.

— Ты тут говорил о свидетелях, — продолжил Макс примирительным тоном. — А думаешь в конторе их не будет? Да там на тебя ещё больше внимания обратят, чем на улице. Нет, по мне этот вариант самый плохой из всех возможных. Тем более Зайонц знает нас в лицо, по крайней мере тебя — точно.

— Бро, забыл, где я работаю? Качественный грим — и родная бабуля не узнает тебя, не то, что какой-то там Зайонц.

— Ну, допустим. А если кто-то из посетителей вызовет полицию? Тут тебе никакой грим не поможет.

— Значит нужно работать максимально спокойно и естественно, не вызывая подозрений у посторонних. Пойми, никто не вслушивается и не всматривается, если всё выглядит прилично.

— Нет, ну ты сегодня превзошел самого себя, — Макс хлопнул ладонью о подлокотник дивана и рассмеялся. — Просвяти, как такое возможно? Я уже ничему не удивлюсь.

— На самом деле всё элементарно просто, — Олег говорил, так, словно собирается пойти в магазин и купить обувь. — Для начала нужно остаться с нотариусом один на один в его кабинете.

— А потом что? Если он закричит, думаешь никто не услышит?

— Значит надо ткнуть в его поганую морду достаточно весомый аргумент, который не позволит и рта открыть.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Макс. И тут же сам себе ответил:

— Оружие?!

Олег усмехнулся.

— Видишь, быстро схватываешь. Хотя, по началу и тупил.

Макс сделал глоток.

— Ножи тут не подойдут и пугачи — это ерунда. А настоящие стволы достать нереально.

— Значит надо их сделать.

— Из чего-о-о? — Макс чуть не поперхнулся пивом. Но Дирижёр был абсолютно серьёзен.

— Мы их напечатаем.

— На принтере? — Макс удивлённо поднял брови.

— На 3D-принтере, — уточнил Олег.

Макс несколько секунд молча смотрел на него, потом коротко рассмеялся.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— И что, пластмасса стрелять будет?

— Я уже изучил вопрос. В даркнете есть готовые проекты — люди собирают…

Макс скептически хмыкнул.

Олег достал телефон и показал экран. Он пролистал несколько фотографий.

— Чёрт… как настоящие.

— Они и есть настоящие, — заверил Дирижёр. — Корпус из пластика, а ствол и часть деталей — из материалов, которые продаются вполне легально.

Макс немного подумал.

— У нас на работе есть один парень… Медведь. То есть, на самом деле его зовут Миша. Он как раз этим увлекается.

— Чем? Оружием? — Не сразу понял Олег.

— Да нет, 3D-печатью.

— Ну, слава богу, а то я уж прикидывал, что мне и принтер придётся покупать, — Олег обрадованно улыбнулся. — А это удовольствие не из дешёвых. И что? Этот твой Медведь сможет напечатать стволы?

— Если есть проект… Вот только зачем ему рисковать?

— Психологическую обработку объекта беру на себя. А ты расскажи, какие у него привычки, слабости, ну и так далее.

Макс постучал ногтем по горлышку бутылки.

— Откуда мне знать… Хотя, постой. Точно могу сказать, что он очень любит поесть — много и вкусно.

— Ну-у-у! Тут вообще не удивил. Кто же не любит почавкать?

— Ты не понял. У Медведя патологическая тяга к жратве, навроде булимии.

— Вот это уже кое-что, — Олег оживился. — Теперь поподробнее.

Макс ненадолго задумался, словно восстанавливал в памяти знакомую физиономию.

— Медведь вообще странный, — сказал он. — Может неделю сидеть на куриной грудке и пустой гречке без соли. Ходит в такие дни злой, молчаливый, как будто его кто-то насильно держит на цепи. А потом срывается. И вот тогда лучше под руку не попадаться — не потому что он опасный, а просто зрелище не из приятных.

Олег усмехнулся.

— В каком смысле?

— В прямом. Может нахамить на ровном месте. И всё из-за еды. А когда сытый — просто другой человек. Месяца полтора назад у одной лаборантки был день рождения. Ну, и она решила угостить нас тортом — весь отдел из шести человек. Так Медведь сначала два часа ходил вокруг холодильника, делал вид, что ему всё равно, а потом за один приём умял три огромных куска, а заодно половинку нарезного батона и чьи-то котлеты. Потом сидел добрый, потный и рассказывал мне, почему у нормального человека дома должно быть минимум два принтера: один — под крупные детали, второй — под точность. У него, по-моему, и третий есть, запасной. На случай, если «основные устанут».

Олег от смеха поперхнулся пивом.

— Это он сам так сказал? Устанут?

— Именно так. Медведь может весь вечер объяснять, почему одно сопло капризничает, а другое печатает «как зверь». Я половины не понимаю, но видно, что человек на теме сидит плотно.

Макс отхлебнул пива.

— Одним словом, когда он сытый, с ним проще. Он тогда делается почти сентиментальный. Начинает хвастаться, что может напечатать всё что угодно — от махонькой шестерёнки до корпуса квадрокоптера. Кстати говоря, пистолет он тоже как-то печатал. Правда игрушечный. Он пластиковыми пульками стрелял. Миша ещё смеялся, говорил, что в интернете таких проектов навалом и народ давно уже с ума сошёл.

Олег перестал улыбаться.

— Вот это уже ближе к нашей теме.

— Я к чему, — продолжал Макс. — Если его правильно усадить за стол, дать от всей медвежьей души нажраться, а потом подкинуть денег, он, может, и не сразу, но поплывёт. Главное — не давить с порога. Сначала пусть расслабится, разговорится, сам начнёт умничать. Он это любит.

Олег довольно кивнул.

— Тем лучше. Умников разводить проще всего. Значит, так. Зовём твоего Медведя в кафе. Кормим от пуза. И предлагаем работу.

Поразмыслив, Макс добавил:

— Пожалуй, да. Такая схема может прокатить. Если перед Мишей поставить тройную порцию столичного салата, пару стейков с двойным гарниром, десерт и конверт с деньгами… Он даже не спросит зачем. Но только одной едой его не проймёшь. Сто процентов.

— Понимаю. Придётся платить.

Макс развёл руками.

— Я — по нулям, — он виновато улыбнулся.

— У меня кое-что осталось, — сказал Олег и неопределённо махнул рукой.

— Сколько?

— Тысяч девяносто есть в загашнике. Но всё тратить нельзя. Будем сбивать цену, насколько возможно. При правильном подходе, думаю, сторгуемся.

Олег протянул Максу бутылку, предлагая чокнуться.

— За Медведя!

В гаражной тишине приглушённо дзынькнуло стекло.

— За 3D-печать!

Олег допил пиво и, не вставая, легонько подопнул коробку с ёлочными игрушками. Внутри тонко звякнуло стекло.

— Люблю, когда серьёзные вопросы решаются культурно, — мечтательно сказал он. — Сначала кафе, потом высокие технологии.

Макс фыркнул.

— А потом разбойное нападение и тюрьма.

— Не каркай, — поморщился Олег. — До тюрьмы ещё надо эффектно дойти.

— Ладно, не буду, — согласился Макс.

— Тогда завтра и начинаем окучивать Медведя.

Макс ничего не ответил. На чердаке вдруг стало совсем тесно и душно, как будто вместе с пивным хмелем на мозги теперь давило нечто тяжёлое, невидимое, почти пугающее. Дирижёр ещё долго говорил про деньги, про еду, про то, с какой стороны лучше зайти к Медведю, но Макс уже слушал вполуха. Он смотрел на пыльное зеркало, опиравшееся на гору хлама. В нём отражались только часть дивана, нога Олега, обутая в кроссовку, и кусок его собственного лица — глаз, щека, край рта. Нелепое, кривое отражение. На улице снова заревел двигатель. Где-то далеко, редко и гулко, бухала кувалда. Ветер принёс через слуховое окно запах выхлопных газов, костра и гудрона. Макс сделал последний глоток. Поставил бутылку на столик.

— Завтра поговорю с Мишей, — сказал он, подводя черту. — А теперь уже поздно. Может пойдём?

Макс посмотрел на ладонь. В основании большого пальца по-прежнему чернела заноза.

Глава 19. Всё под контролем.

Сентябрь в том году входил в город не сразу, а исподволь, как человек, который сначала долго стоит перед входными дверями, стряхивая с зонта дождевые капли, и только потом переступает порог. Днём ещё могло пригреть солнце, но к вечеру небо быстро тяжелело, серело, и в воздухе появлялся тот особый промозглый запах осени, от которого лето казалось безнадёжно далёким.

В кабинете Макса было жарко и душно (Исхаков панически боялся сквозняков и не давал надолго открывать окно). Белые люминесцентные лампы в квадратах подвесного потолка навевали тоску. На подоконниках пылились коробки с кабелями, несколько жк-мониторов и пересохший горшок с кактусом. Медведь сидел к Максу вполоборота, сосредоточенно вертел в руках какую-то пластиковую деталь. Время от времени он наклонялся к раскрытому ноутбуку и невнятно бормотал себе под нос. На столе у него в контейнере лежали рожки вперемежку с майонезом и внушительных размеров ломоть сливочной колбасы. Макс удовлетворённо усмехнулся про себя: значит о диете Медведь пока и не думает.

— Миш, — как можно небрежнее начал он, остановившись у его стола, — а вот скажи… Эти ваши домашние 3D-принтеры — на них вообще что-нибудь серьёзное можно делать? Не игрушки всякие, а по-нормальному?

Медведь не сразу поднял глаза. Сначала щёлкнул мышкой, закрыл окно, потом ввинтил в Макса подозрительный взгляд, будто тот попросил пароль от контроллера домена.

— Смотря что ты называешь серьёзным, — ответил он. — У людей вообще дурацкое представление о 3D-печати. Думают: купил коробку, нажал кнопку — и она тебе сама всё напечатала. А потом удивляются, что всё кривое да косое выходит.

За соседним столом поднялась лохматая рыжая голова на длинной смуглой шее.

— А я вам так скажу, — произнёс Исхаков нараспев, тоном человека, который собирается открыть неприятную истину. — Всё это давно под колпаком.

Медведь закатил глаза.

— О, боже, только не начинай.

— Почему не начинай? — оскорбился Исхаков. — Думаете, ФСБ просто так позволяет людям делать что попало? Нет! Специально смотрят, кто чем интересуется. Сегодня ты печатаешь шестерёнку, а завтра… — он многозначительно замолчал.

— А завтра я печатаю ещё одну шестерёнку, — отрезал Медведь. — Володя, иди лучше винду переставь у шефа. Тем более, он ещё вчера просил.

Исхаков что-то буркнул под нос, но не ушёл. Остался сидеть полубоком, делая вид, что занят, хотя явно продолжал слушать.

— Да я так просто спросил, — продолжал Макс. — Вернее, не совсем… Один знакомый задумал принтер покупать. Хочет, видишь ли, на этом деле немного подзаработать. А сам не пендрит даже, какую модель брать.

Медведь усмехнулся. В его усмешке были и превосходство, и лёгкая жалость к наивному дурачку.

— Подзаработать… — он хмыкнул. — Пусть для начала поймёт, что купить железку — это самое простое из всего. Дальше начинается цирк. Подобрать филамент. Слайсер настроить. Ретракт выставить. Экструдер чтобы не плевался. Да и сопло желательно не убить раньше времени. В общем, нужно, чтобы руки росли не из задницы. А то сейчас каждый второй насмотрится роликов, купит коробку и думает — всё, он уже инженер-конструктор.

— То есть денег на этом особо не поднимешь? — спросил Макс.

— Почему не поднимешь? Поднять можно на чём угодно, — Медведь пожал плечами. — Но я вот, например, до золотых гор пока не добрался. Хотя у меня голова на месте, и руки куда надо приделаны.

Медведь повертел перед собой холёные кисти рук.

Исхаков снова влез:

— Вот именно. Не добрался, потому что рынок товарищ майор сверху душит.

— Володя! — не выдержал Медведь. — Я, вообще-то, не с тобой говорю!

На этот раз Исхаков, похоже, обиделся. Макс усмехнулся — Миша вошёл в раж, как тетерев на току.

— Условно можно считать, что почти все FDM-принтеры печатают примерно одинаково, — Медведь продолжил лекцию. — При условии, что они не убиты, нормально откалиброваны и модель порезана во вменяемом слайсере. А вот филамент филаменту рознь. Один как масло идёт, другой сыплется, третий пузырится. И потом начинается: «А чего у меня стенки рваные?» Да потому что не надо было покупать самую дешманскую катушку.

Макс кивнул с умным видом, хотя понимал из сказанного едва ли половину.

— Слушай, а может, ты сам и объяснишь всё моему знакомому? — сказал он наконец. — А то я с твоих слов перескажу, и он купит вообще хлебопечку вместо принтера. Сломанный телефон получится у нас.

Медведь прищурился.

— А что за знакомый-то?

— Да так… Есть тут один человек. Хочет влезть в тему, но не знает, с какого конца подступиться.

Медведь немного помолчал, ковыряя ногтем крышку контейнера с едой.

— Ну, если без дураков, можно и поговорить, — сказал он наконец. — Только я бесплатно не консультирую. Так ему и скажи.

— Ясное дело, — обрадованно кивнул Макс. — Тогда я сначала с ним переговорю?

Он отошёл к своему столу, стараясь не ускорять шаг. Внутри, однако, уже радостно щёлкнуло: сразу не отказался, а значит — шанс есть.

Вечером после работы на Макса напала странная, тянущая тоска. Всё время со дня отъезда Алины он стремился к уединению, а тут, непонятно почему, захотелось побыть среди людей. Макс шёл и невольно заглядывает в лица прохожих. Очевидно, это бросалось в глаза. Щёки обдало жаром, когда проходившие мимо девушки рассмеялись за его спиной. Макс зашёл в бургерную, взял двойной воппер и большой стакан колы. После того, как разделался с едой, откинулся на спинку кожаного дивана, вслушивался в гул голосов. За соседним столиком оживлённо разговаривали подростки, время от времени переходя на крик.

— Бро, ну не я же всё заруинил!

— А кто тогда? Ты первый влетел, как пёс.

— Во-во!

— Я думал, вы сразу за мной.

— Бро, ты всегда так думаешь.

— Да норм всё было, ну почти.

— Почти — не вин. У них, тип, вообще имба.

— Вот и я про то же.

— Не, ты просто опять поспешил.

Макса забавлял их смешной трёп. Он улыбнулся. Домой идти совершенно не хотелось. Время пролетело незаметно. Когда на часах было уже девять вечера, Макс вдруг вспомнил о Медведе: «Позвонить сейчас? Или подождать до завтра? Нет, лучше не здесь». Он вышел на улицу и бродил по городу, пока не почувствовал, что куртка промокла насквозь. Поздно вечером, когда за потемневшими окнами дрожал мелкий косой дождь, а вахтёрша на проходной лениво давила клавиши телевизионного пульта, Макс возвращался в общагу. Он поднялся по ступенькам крыльца, встал под козырёк и достал из кармана джинсов телефон.

— Да? — голос Медведя был невнятным, жующим.

— Привет, это Макс. Я поговорил с тем знакомым.

— С каким ещё знакомым? — Миша не сразу понял или сделал вид. — Ты который час-то хоть знаешь?

— Ну с тем, что хочет купить принтер.

— А, и что? До завтра не терпит?

— В общем, он не против встретиться. Предлагает пойти в кафешку. Посидим, поговорим. Он угощает.

— Когда? Где? — Медведь оживился, но вовремя взял себя в руки.

— В пятницу вечером. Сразу после работы. В «Шашлычном дворе», который на Мира. Знаешь наверно?

Медведь помедлил ровно столько, сколько требовало достоинство.

— Ну… — на том конце послышался нарочитый шелест страниц ежедневника, — думаю, можно, — наконец произнёс Миша. — Я после работы буду свободен.

«Вот же клоун», — подумал Макс. А вслух сказал:

— Ок, тогда договорились.

В пятницу погода испортилась окончательно. Весь день моросило, а к вечеру холодный дождь стал ещё плотнее. В чернильных лужах зыбились жёлтые огни фонарей. Перед входом в «Шашлычный двор» мокла грязная машина Гарника. Над дверями тускло светилась унылая вывеска. На летней веранде, ещё недавно полной шумной болтовни, было пусто: пластиковые стулья вверх ножками стояли на одиноких столах, тент лениво хлопал под дождём. А по залу в это время растекался тёплый дух жареного на углях мяса, смешанный с запахами восточных специй и дешёвого парфюма. Играла привычная попса. Под потолком стрелял радужными лучами диско-шар. За дальним столом гуляла компания. Красномордый толстяк что-то громко рассказывал. Рядом с ним другой тип беспрестанно смеялся, ритмично выстукивая ладонью по столу. Ещё один, полузакрыв глаза, слушал разговор с печальной важностью. На кухне побрякивала посуда. Надя за барной стойкой переливала водку из бутылки в графин. Заметив Макса, она только коротко кивнула и снова опустила глаза. Гарник, как всегда, стоял у мангала с таким видом, словно вся мировая история, или даже шире — эволюция, в конечном счёте сводились к тому, чтобы человек овладел искусством равномерной прожарки шашлыка.

Олег ждал за столиком у окна. На нём была тёмная толстовка, волосы влажно блестели от дождя. Увидев в дверях Макса, он едва заметно улыбнулся, но взгляд остался холодным и собранным. Следом за Максом показалась тучная фигура Медведя. Он выкатился в зал, как переспелый арбуз с бахчи. На лице его застыла недовольная мина. Миша настороженно огляделся — заведение ему не понравилось. Всю дорогу Макс расписывал, как вкусно готовит Надя, и что за чудесное место этот «Шашлычный двор». Воображение Медведя рисовало идиллическую картину, которая внезапно не совпала с пошлой реальностью. Однако, увидев на столе перед Дирижёром нарезки и салаты, Медведь как будто бы успокоился и даже подобрел.

— Миша, знакомься, это Олег.

— Очень приятно, — Олег привстал и крепко пожал рыхлую руку. Медведь сел, посмотрел на еду и уже окончательно успокоился. Первые минут десять разговаривали только о принтерах. Вернее, говорил почти только Миша. Он быстро вошёл во вкус и принялся, как бы невзначай, таскать в рот один за другим ветчинные рулетики, ломтики сыра, карбоната, сёмги и сырокопчёной колбасы. Тарелки пустели на глазах. Олег незаметно подзывал Надю и та расторопно подносила новые блюда. Медведь ел много, профессионально, не прерывая речи. Маковка его мясистого носа лоснилась жирным блеском, чёлка на лбу напиталась потом, а в глазах светился огонёк лёгкой одержимости. Он отрезал большие куски шашлыка, тщательно пережёвывал, запивал пивом и тут же продолжал, тыча вилкой в воздух. Вторая рука его при этом уже тянулась за новым куском колбасы.

— Я вам так скажу, ребята, — важно рассуждал он, — если входить с нуля, то надо не модель покруче выбирать, а голову сначала привести в порядок, что называется — базу подтянуть. Потому что, как все думают?

— Как? — с видимым интересом переспросил Дирижёр, подавшись по направлению к Медведю.

— А так! Думают, купили и оно волшебным образом само собой запечатает. — Миша так увлёкся, что вытер жирные губы вместо салфетки куском лаваша, а потом, нисколько не смутившись, съел и его. — Так вот, — продолжал он, — и близко не лежало! Именно поэтому и начинается: то сопло забилось, то экструдер щёлкает, то ретракт криво настроен, или нагревательный блок гуляет. А потом этот же человек ещё начинает орать, что принтер плохой и пытается сдать железяку по гарантии. Я уж таких кадров на форумах повидал, будь здоров.

Олег слушал очень внимательно и вовремя поддакивал.

— Сразу видно, человек шарит в теме, — вставил он в нужный момент. — Не то, что я.

Миша довольно фыркнул.

— Так потому что у большинства мышление пользовательское. А надо сам процесс понимать.

За дальним столом, под общее одобрение всей компании, красномордый громко рявкнул: — Надя! Ещё водки неси! Гулять, так гулять!

Медведь даже не обернулся. Он был уже полностью в своей стихии. Олег дал ему доесть вторую порцию шашлыка и только потом, как бы невзначай, осторожно перевёл разговор в нужное русло.

— Слушай, раз уж ты так в этом разбираешься… — сказал он. — У меня к тебе может быть не только вопрос по покупке. Есть один заказ. Небольшой.

Медведь поднял голову.

— Какой ещё заказ?

Олег чуть пожал плечами.

— Я в клубе реконструкции состою. Сейчас у нас афганский период пошёл. Нужны макеты оружия. Не бутафория из картона, а вещи, максимально похожие на настоящие.

Медведь перестал жевать.

— Какие именно?

— ПМ.

— Пистолет Макарова? — неуверенно уточнил Миша.

— Да. Четыре штуки.

Медведь даже вилку положил.

— Четыре?

— Ну да, — спокойно ответил Олег. — Для группы.

Миша некоторое время молчал, что-то прикидывал в уме. Губы его при этом безмолвно шевелились, а указательный палец как будто бы откидывал туда-сюда костяшки на старых советских счётах.

— Четыре — это не быстро, — сказал он наконец. — Это если делать нормально. Если не просто грубые болванки нужны. Чтобы внешне было прилично, с деталировкой, под сборку, с подгонкой — это совсем другая история. Там не просто целиковый кусок пластика, а настоящая морока. И брак, скорее всего, будет. И переделки.

Олег переглянулся с Максом.

— И сколько по времени?

Медведь снова задумался, вытер губы, на этот раз салфеткой.

— Минимум три недели, — сказал он. — И то, если без дурдома. Филамент надо нормальный. Не дерьмо с маркетплейса. Печатать аккуратно, не на отвали. Потом ещё собрать всё. Так что быстро не обещаю.

Олег кивнул в знак согласия.

— А по деньгам?

Миша откинулся на спинку стула и принял вид человека, от которого зависят судьбы человеческие. Макс заметно напрягся. Ему почему-то показалось, что сейчас прозвучит совершенно несуразная сумма. Миша помедлил ещё секунду, наслаждаясь моментом.

— Ну… если по-божески, как со своих… тогда… — сказал он важно и вытянул вперёд ладонь с растопыренной пятернёй.

— Пять тыщ за один? — внезапно осипшим голосом выдавил из горла Макс.

— За все, — гулко отозвался Медведь, засунув нос в широкое горло пивного бокала.

Олег, видимо, ждал худшего, потому что согласился почти сразу. Потом, спохватившись, всё же начал торговаться. Миша не спешил сдавать позиции, набивал цену: тяжело вздыхал, цокал языком, жаловался на расходники, на время, на нервы, на то, что все хотят подешевле. Но в итоге, скрепя сердце, сбросил пятьсот рублей. За соседним столом, заглушая фоновую музыку зала, затянули песню. Фальшиво и с надрывом. Надя, проходя мимо, поморщилась, как от звука пенопласта по стеклу.

Когда всё было оговорено, Медведь снова повеселел и с нетерпением вернулся к трапезе. На десерт он умял кусок торта, три пирожных в корзинках, большую порцию пломбира с шоколадным топпингом и выпил чашку американо. Под конец вечера, собираясь домой сказал: — Ну, как проект дашь, прикину что к чему. А то бывает в интернетах накачают такое, что без смеха не взглянешь.

— Сегодня вечером и скину, — отозвался Олег.

Они распрощались у входа. На улице стемнело. Дождь почти закончился. Из-под колёс проезжавших машин летели серебряные брызги. Миша выглядел сытым и благодушным. Он поднял воротник куртки, медленно и неотвратимо, как каток, поплыл к остановке. Макс подумал, что если навстречу попадётся забор, Медведь даже не заметит его, как тот волк из старого мультика.

— Ну вот, — с явным удовольствием выдохнул Олег. — Видал? А ты боялся.

Макс смотрел вслед Медведю. Казалось, от тяжести съеденного, тот едва переставлял ноги.

— Как-то слишком уж легко вышло.

— Это потому, что я к людям подход знаю, — самодовольно ответил Олег.

Они прошли несколько шагов молча. У сточной решётки шумела вода. Макс вдруг остановился.

— Погоди! — он взял Олега за рукав.

— Что ещё?

— А патроны где возьмём?

Дирижёр на секунду задержал взгляд на лице Макса, потом усмехнулся уголком рта.

— Всё под контролем, не ссы.

— Что значит под контролем? Их уж точно Миша не напечатает.

— То и значит. Не суетись. Скоро всё узнаешь.

Макс не ответил. Ему жутко не нравилось, что Дирижёр что-то утаивает, но допытываться желания не было абсолютно никакого. Он отлично знал, что давить бесполезно — всё равно, если не хочет, не скажет. Такой уж характер.

Чтобы сменить тему разговора, Дирижёр спросил:

— Как там твоя в Испании, пишет?

— Пишет.

— Что пишет?

— Пишет, что всё хорошо.

Они погрузились в сырой сентябрьский вечер. По мокрому асфальту бежали огни, а впереди, совсем близко, уже начиналось что-то новое, неизвестное.

Глава 20. Разведка боем.

С тех пор, как Медведь взял заказ, время потекло особенной, издевательски медленной поступью. Дни тянулись размеренно, вязко, как будто какая-то неведомая сила тормозила их ход. Сначала такая неспешность даже радовала Олега: возникала приятная иллюзия, что до решающего шага ещё далеко, и можно всё не спеша обдумать, подготовить, проверить на прочность, проработать вероятные риски. Но очень быстро иллюзия переросла в раздражение. Ожидание действовало на нервы сильнее, чем предстоящий риск. Олег часто звонил Медведю, и тот со знанием дела объяснял, почему всё не так просто, как кажется дилетантам. То у него не пошёл пластик, то деталь получилась с браком и её пришлось запускать заново, то внезапно «сопло повело себя как последняя сволочь». Макс слушал их разговоры терпеливо, даже с некоторым уважением, а Олег после каждого такого звонка всё сильнее заводился. Ходить вокруг да около он никогда не любил. Дирижёру хотелось уже не просто слов, не абстрактных прикидок, а хоть какого-то ощутимого движения вперёд. В десятых числах октября он понял, что дальше сидеть сложа руки не сможет. Пистолеты Медведь допечатает — это казалось лишь вопросом времени. Но одно дело — получить от Миши обещанный результат, и совсем другое — пойти с ним к Зайонцу, где всё должно решиться за считаные минуты. До сих пор Олег знал о внутреннем обустройстве нотариальной конторы слишком мало, в общих чертах, со слов Оксаны. «Слепой план годится только для дураков, а перед настоящим делом необходимо увидеть всё своими глазами», — думал Дирижёр, полный решимости действовать.

Дождя не было уже два дня, но небо над городом нависло тяжёлое, без единого просвета. Асфальт и газоны пестрели жёлто-красными пятнами. В воздухе пахло тем особым землистым запахом, который бывает лишь поздней осенью после обильных холодных дождей. Город будто притих, замер под этим низким небом и стал беззащитным. Деревья вдоль улиц стояли ободранные. Редкие листья дрожали на ветках, словно не решаясь окончательно оторваться и упасть в общую сырую массу.

В тот день он припарковал семёрку в квартале от конторы Зайонца. Холодный влажный воздух был прозрачным и в то же время плотным. Изо рта шёл едва приметный пар. На Олеге — очки с тонкой металлической оправой, купленные по случаю на городском рынке, неброская белая рубашка, галстук. Поверх — лёгкое коверкотовое пальто. На дверях конторы, под вывеской «Вашъ нотарiусъ», висело распечатанное на принтере объявление: «Приём исключительно по предварительной записи». Слово «исключительно» было выделено жирным шрифтом. Олег подошёл вплотную к двери, взглянул на объявление поверх очков. Перечитал дважды. Тихо выругался. Просто войти с улицы уже не получалось. На всякий случай он дёрнул дверную ручку, позвонил в домофон, прислушался. Внутри стояла мёртвая тишина. Значит, Зайонц действительно стал осторожнее. Олег с минуту подумал, потом достал из кармана телефон, отошёл в сторону и набрал номер, указанный в объявлении.

— Нотариальные услуги, слушаю вас, — на той стороне прозвучал казённый женский голос, строгий и сухой. Олег достоверно знал: Ирочка на Зайонца больше не работала. Значит нотариус успел подыскать замену.

— Добрый день, — сказал Олег нарочито вкрадчивым голосом. — Меня зовут Виктор Павлович Полысалов. Я хотел бы записаться на личную консультацию к Рудольфу Адамовичу. Дело деликатное, по доверенности.

— Уточните, пожалуйста, суть вопроса.

— Моя родственница, — ответил Олег, осторожно подбирая слова, — женщина уже в годах, плохо ходит, нервная. Для удобства мы планируем оформить генеральную доверенность… На меня… Но прежде желательно обсудить порядок действий. Не хотелось бы дёргать пожилого человека раньше времени.

— То есть речь идёт о предварительной консультации перед оформлением доверенности?

— Совершенно верно. И, возможно, о выезде, если это потребуется. С оплатой, разумеется, проблем не будет.

Последнюю фразу Олег произнёс чуть тише, как бы между прочим.

— Вы раньше у Рудольфа Адамовича не были?

— Нет, — выпалил Олег. — Но мне его рекомендовали как человека, который умеет решать щекотливые семейные вопросы без… ненужного шума.

Он нарочно сделал лёгкое ударение на последних словах.

— Понимаю. Рудольф Адамович сейчас принимает по предварительной записи. Могу предложить вам время на завтра, на одиннадцать сорок. Устроит?

— Более чем.

— Подъезжайте строго по записи. Приём ведётся только в назначенное время. Всего доброго.

Секретарша положила трубку, а Олег ещё несколько секунд держал телефон возле уха, слушая короткие гудки.

На следующий день Олег приехал немного раньше. По привычке несколько минут он стоял за углом, наблюдая за входом. Никто подозрительный внутрь не заходил, очереди не было. Лишь один пожилой мужчина вышел с папкой под мышкой, неторопливо закурил на крыльце и побрёл вдоль улицы.

Внутри оказалось теснее, чем Олег представлял. По периметру приёмной стояли стулья, диванчик, офисный стол, шкафы для бумаг. Олег огляделся быстро, но внимательно. Пространство запоминалось легко: от входа до стола секретаря — шагов пять, от стола до кабинета нотариуса — ещё два-три. Кругом не было ни души. Скорее всего, новая секретарша работала на удалёнке. Из кабинета навстречу вышел сам Рудольф Адамович. Олег сразу же отметил: когда дверь открыта, весь кабинет как на ладони.

— Виктор Павлович? — спросил нотариус и, не дожидаясь ответа, пригласил пройти в кабинет. Олег на секунду задержался на пороге. Вишнёвый диван, массивный стол, дорогие напольные часы, атласные портьеры — всё это выглядело слишком богато и нарядно для места, где решаются чужие семейные дрязги, и тем вернее выдавало вкус хозяина. У левой стены, вровень со шкафом, стоял сейф. Не замаскированный, не спрятанный, но искусно вписанный в интерьер так, что являлся одной из его естественных деталей. Зайонц устроил клиента на диване, а сам уселся за стол, откинувшись на спинку кресла. На нём был тёмный костюм, галстук, волосы тщательно приглажены. Нотариус, казалось, действительно не узнал Олега — или сделал вид. Его взгляд скользнул по очкам, пальто, брюкам и задержался на чёрных матерчатых кроссовках, которые не особенно-то вписывались в образ.

— Итак, я внимательно слушаю, — сказал нотариус сухим тоном, — в чём состоит Ваш вопрос? Только, ради бога, говорите по существу, без прелюдий. У меня слишком мало времени, — он машинально вскинул запястье и посмотрел на часы. Олег положил на диван рядом с собой папку, набитую для вида пустопорожними бумагами, медленно закинул ногу на ногу.

— Вы, Рудольф Адамович, прекрасно понимаете, в чём вопрос, — произнёс он, стараясь держать голос как можно ровнее. — Просто вам удобнее делать вид, как будто бы это не так.

Нотариус не шевельнулся. Только пальцы рук чуть плотнее сомкнулись на подлокотниках кресла.

— Боюсь, молодой человек, вы переоцениваете возможности моей памяти, — ответил он, сузив глаза за линзами очков. — Я веду слишком много дел, поэтому попрошу выражаться яснее, без этих ваших театральных намёков.

— Ну, в таком случае, я дам вам ещё одну подсказку — сказал Олег и положил руку на папку. — Квартиры по наследству Валерия Погорского. Теперь вы меня вспомнили, надеюсь? — Дирижёр с удовольствием снял очки и, простодушно, по-детски растёр глаза.

По одному только внешнему виду нотариуса стало понятно — узнал. Хотя на лице его не мелькнуло и тени удивления, но в глазах на секунду потемнело, словно под неподвижной гладью воды прошёл косяк сардин.

— Вот оно что, — тихо произнёс Рудольф Адамович. — А я сижу и гадаю, откуда мне знакомо ваше лицо.

Олег пожал плечами.

— Значит, всё-таки память у вас хорошая.

— Надо же, никогда бы не подумал, что очки могут так изменить внешность. Хотя, вы знаете, один мой хороший знакомый, музейный работник, утверждает, что очки для человека — всё равно что рамка для картины.

Они несколько секунд молча смотрели друг на друга. Судя по всему, Зайонц решал, как ему поступить дальше. И это время Олегу нужно было использовать с пользой для дела. От дивана до стола — два шага. От стола до сейфа — ещё полтора. Дверь в приёмную открывается в кабинет, значит её легче блокировать изнутри. Столешница широкая, но не настолько, чтобы невозможно было через неё перегнуться. Всё это Олег впитывал быстро, с жадностью.

— Я, Рудольф Адамович, человек терпеливый, — продолжил он. — Но даже у терпения бывает предел. Сколько можно делать из меня идиота? Думаете, я не понимаю, куда ушло то, что должно было достаться нашей семье?

— Вашей семье, — повторил нотариус с едва заметной улыбкой. — Очень трогательная формулировка.

— Не стройте из себя остряка, — огрызнулся Олег. — Я знаю о ваших делах больше, чем думаете.

Вот тут Зайонц слегка подался вперёд, но не потому, что поверил или испугался. Скорее потому, что захотел понять, сколько в словах этого наглого пацана пустой бравады, а сколько — опасного шума.

— Например? — спросил он, сально улыбнувшись.

Олег почувствовал укол азарта. Ему хотелось на секунду действительно пробить гладкую холёную морду, увидеть, как за безупречной маской проступит страх. Но он вовремя сдержал себя и решил ограничиться пространными намёками.

— Мне известно достаточно, чтобы вы уяснили раз и навсегда: если не вернёте то, что причитается мне по праву, у вас могут быть крупные неприятности.

Зайонц очень медленно поднял правую руку, открыл верхний ящик стола и, не отводя глаз от Олега, положил ладонь внутрь. Сначала Олег ничего не видел, но вскоре над поверхностью стола показался чернёный затвор карманного пистолета.

Нотариус не вынимал оружие полностью и не размахивал им. Просто спокойно держал руку в ящике, как будто опирался на что-то привычное и надёжное.

— Я советую вам, — сказал он тем же ровным голосом, — очень тщательно подбирать слова. И особенно — интонации. Олег почувствовал, как волосы на спине приподнимают рубашку. Во рту пересохло. Он здорово побледнел, но старался не подавать вида, что струхнул.

— Вы мне угрожаете? — спросил он.

— Нет. Предупреждаю, — ответил Зайонц. — Угрожать — это ваш стиль. Мой стиль — вовремя заканчивать бесполезные разговоры.

Он чуть прикрыл ящик, приподнял руку, и теперь Олег отчётливо увидел зажатый в ней пистолет. Нотариус действовал с холодным расчётом, как по сценарию: ни скандала, ни криков, а спокойная демонстрация того, что границы и правила в этом кабинете определяет только он.

— У вас есть тридцать секунд, чтобы покинуть мой офис, — сказал нотариус. — И ещё совет: если вы действительно что-то там себе надумали, не пытайтесь играть взрослыми инструментами. Они для вас пока ещё слишком тяжеловаты.

Олег поднялся. Ноги его предательски дрожали.

Снаружи это выглядело как безоговорочная капитуляция — и Олег всё прекрасно понимал. Но, стоя уже в дверях, он позволил себе обернуться.

— Вы рано радуетесь, Рудольф Адамович, — сказал он почти буднично.

— С чего это вы взяли? — Мрачно ответил Зайонц. — Я вообще не имею привычки радоваться всяким пустякам.

Олег вышел на улицу. Адреналин бешено колотил в висках. Когда Зайонц закрыл за ним дверь, накатило беспричинное веселье. Вероятно, нотариус стоял рядом и слышал, как Олег хохочет. «Плевать, пусть считает меня сумасшедшим, так даже лучше», — думал он. Просмеявшись, вдохнул полной грудью. Воздух показался обжигающе ледяным. Сердце колотилось зло и часто. Дирижёр медленно спустился с крыльца, не оглядываясь дошёл до угла, свернул в проулок. Дойдя до машины, он почувствовал: рубашка под пальто прилипла к спине. Пальцы дрожали так, что брелок автосигнализации выпал из рук. Олег спохватился — очки! Должно быть, забыл на диване. Чёрт с ними! Дирижёр сел в машину. Визит удался. Именно так он решил про себя. Олег видел приёмную, видел кабинет, видел сейф, понял, где и как расположены двери. Понял даже больше, чем рассчитывал. Например, что Зайонц не только хладнокровен, но и готов к активной защите. И ещё — он хранит пистолет в столе. Важно действовать молниеносно и не допустить, чтобы нотариус первым добрался до оружия. «Пожалуй, не стоит рассказывать Максу про пистолет», — поразмыслив, решил Олег.

Вечером они сидели в гараже. Макс пришёл сразу после работы, усталый, с серым лицом и потухшим взглядом. Олег деловито, не смакуя подробностей, рассказывал о последних событиях.

— Приёмная маленькая, — говорил он, чиркая карандашом по тетрадному развороту. — Вход вот здесь. Стол секретаря — напротив окна. Дверь в кабинет Зайонца основательная, открывается внутрь. Замок на защёлке, а значит важно раньше времени не спугнуть старика. Сейф — кодовый — сразу налево, если смотреть от входа.

Макс слушал, нахмурившись.

— А он тебя сразу узнал?

— Нет, не сразу, — нехотя ответил Олег. — Потом только допёр, когда я карты сбросил.

— И что?

— А ничего. Выгнал к чёртовой матери, и всего делов.

— И ты всё это успел рассмотреть?

Олег усмехнулся.

— Когда надо, я очень наблюдательный.

— Странно, что он вообще стал с тобой разговаривать.

— А почему нет? — пожал плечами Олег. — Зайонц получил, что хотел — спустил с небес на землю зарвавшегося типа. Такие, как он, любят унижать других. Думают, это укрепляет их власть и авторитет.

Дирижёр произнёс последние слова слишком уж легко, как нечто само собой разумеющееся. Казалось, встреча с нотариусом не задела его, а, напротив, только раззадорила.

— Значит, кое-что у нас уже есть, — сказал Макс. — Для начала неплохо.

— Есть, — кивнул Олег, — главное теперь — не тормозить.

Макс глянул на него исподлобья. Он в очередной раз почувствовал, что Олег рассказывает не всё. Оставляет что-то за пазухой, сознательно умалчивает лишние подробности, чтобы звучать убедительнее.

Перед воротами гаража проехала машина. Над головой от ветра поскрипывала стропилами крыша. Олег всё ещё делал пометки на клетчатом листе. Прямоугольник кабинета, стол, дверь, сейф, цифры и стрелки. На бумаге всё выглядело не так уж и страшно.

— Ты чего? — спросил Олег, поймав взгляд Макса.

— Да так, — ответил тот, — думаю.

— О чём именно?

— Может зря мы всё это затеваем, как считаешь?

Олег ответил не сразу. Он перестал писать, положил карандаш поперёк тетради и какое-то время смотрел в одну точку, словно примерял мысли, взвешивал их на воображаемых весах.

— Зря — не зря… — тихо сказал он. — Для меня вопрос давно уже так не стоит. А если ты уйдёшь, бро — один я точно не потяну.

Макс молчал.

— Понимаешь, — продолжил Олег, не поднимая глаз, — есть вещи, которые если уж начал — их либо доводишь до конца, либо потом всю жизнь жалеешь и объясняешь себе, почему не смог, почему струсил.

Он беззвучно усмехнулся.

— А я не люблю отвечать на неудобные вопросы, особенно самому себе.

— Ладно, — наконец сказал Макс. — Допустим.

Он кивнул на тетрадь:

— Тогда давай нормально. Шаг за шагом.

— Вот это уже разговор, — Олег взял в руки карандаш. В голосе его вновь появилась привычная уверенность.

Спустя полчаса Макс шёл по городу один, пиная упавшую листву. А Дирижёр остался в гараже — ещё поработать. Ветер тянул по улицам тонкую, зябкую прохладу, ерошил мокрые кусты снежноягодника. Лужи потемнели, покрылись мелкой рябью. В них ломались фасады домов. Двухэтажные деревяшки выглядели так, будто устали от собственного существования — молча, безропотно, по-осеннему они ёжились, как курицы на насестах. Шуршали колёсами машины. Изредка скрипели качели на детской площадке. Вороны, рассевшись по чёрным веткам берёз, лениво перекрикивались. И во всём этом каждый мог найти до боли знакомое, сокровенное, ту простую провинциальную красоту, в которой город теряет последние краски и остаётся лицом к лицу со своим одиночеством.

Глава 21. Минус один.

Вскоре после стычки с нотариусом Олег получил долгожданную новость: Миша отпечатал первые два пистолета. Точнее сказать, это были заготовки, над которыми предстояло ещё основательно попыхтеть. Тем же вечером Дирижёр пулей примчался на квартиру к Медведю и дрожащими от нетерпения руками прикоснулся к фактурной поверхности рукояток. Глаза его жадно горели, как у мальчишки, который наконец-то заполучил заветную игрушку. Но первый восторг скоро уступил место трезвому осознанию: корпуса, хоть и превосходно исполненные, сами по себе ничего не решали. Слишком много ещё предстояло подготовить, довести до ума. Уже на следующий день Дирижёр с головой погрузился в работу, благо гараж задолго до того предусмотрительно был набит всякой всячиной, необходимой для дела.

Олег торопился и вместе с тем старался всё делать сам, без помощи Макса. Друзья теперь виделись редко. Несколько раз они встречались на бегу, но и тогда Дирижёр нехотя отвечал на вопросы, избегая подробностей, после чего ускользал, чтобы снова запереться в гараже. Макса распирало от любопытства, но из гордости он не приставал с расспросами и тем более не набивался в помощники. В последнее время в лице Олега он стал замечать что-то новое — сухое, собранное, как у человека, который всё время живёт с внутренним списком срочных дел и боится только одного: не успеть. Даже свой любимый театр Дирижёр чуть было не профукал. Несколько смен прогулял, пару раз ушёл с обеда и не вернулся. А потом вынужден был взять отпуск за свой счёт. Жене, разумеется, соврал что-то про срочную халтуру. Узнав об этом, Макс только покачал головой. Олег в ответ махнул рукой — для него речь явно шла о пустяке. Мысленно он уже шарил руками в сейфе Зайонца.

— За месяц мир не рухнет, — сказал Олег. — А если рухнет — тем более не до театра будет.

***

Ноябрь стоял мягкий. Если по утрам лужи уже глянцевели тонкой коркой льда, а трава на газонах и пустырях белела инеем, то к полудню всё снова оттаивало, темнело, превращалось в привычную слякоть. Снега не было и в помине. Воздух стал пустым и мёртвым, отчего даже в солнечную погоду город дышал чем-то предзимним, металлическим. В один из таких дней Макса поднял с постели ранний звонок.

— Сегодня, — сказал осипший голос Олега.

— Что сегодня?

— Поедем.

Макс без лишних слов понял, о чём речь. Пару секунд он молчал, собираясь с мыслями.

— Всё готово?

— Конечно нет, — Дирижёр усмехнулся. — Готово, насколько это вообще возможно в нашем случае.

Через час они встретились у общаги. Семёрка с засохшими на крыльях брызгами белой глины стояла возле обочины, грязная по самую крышу. Олег сидел за рулём в тёмно-зелёной куртке и сером вязаном свитере с высоким горлом. На запавших щеках темнела щетина, под глазами обозначились синеватые круги. Он казался невыспавшимся, но живой самоуверенный взгляд всё ещё выдавал прежнего Дирижёра.

— Садись, — деловито сказал он через приспущенное стекло.

— А что с машиной? — Макс брезгливо открыл дверцу и протиснулся на переднее сиденье, стараясь не испачкаться.

— Да так… Вчера на разведку ездил.

В салоне семёрки пахло старым пластиком, пропечённой пылью, бензином и дешёвым освежителем, который вовсе ничего не освежал, а только добавлял к общей смеси химозную яблочную ноту. Первые минуты ехали молча. Макс смотрел, как по стеклу ползут капли, как город медленно отступает назад: магазины, автобусные остановки, голые тополя, жёлтые пятиэтажки, панельки. За спиной уныло бултыхала бензином жестяная канистра.

— Куда едем? — спросил он, хотя и так догадывался.

— В гараж. Забрать инвентарь, — Олег неожиданно весело подмигнул.

Пустынный проулок. Тёмные ряды гаражей, разбитый асфальт, коричневые лужи. Вдалеке раздался глухой удар железной двери. Олег отпер замок. Скрипнули ржавые петли. Макс, шагнув следом, невольно замер на месте. За то время, что он здесь не появлялся, гараж изменился до неузнаваемости.

Рядом с буржуйкой теперь стоял большой стол, застеленный листом железа. На нём громоздились тиски, банка, наполовину заполненная мутной желтоватой жидкостью с погружёнными в неё электродами, обрезки металлических трубок, надфили, небольшой сверлильный станок, плоскогубцы, паяльник с обмотанной синей изолентой ручкой, универсальный прибор Сидоренко и даже ювелирные весы. В углу темнел сварочный аппарат. Вдоль стены на стеллаже лежали коробки, банки, мотки кабелей. В воздухе висел едкий кислотный дух, смешанный с тяжёлым запахом окалины и горелой изоляции. Семёрка помещалась в гараже уже как будто с натугой — ещё немного, и для неё вовсе не осталось бы места. Макс медленно повёл глазами по этому новому беспорядку.

— Да ты тут, как посмотрю, целый цех открыл, — заметил он. Олег хмыкнул, поднимаясь вверх по лестнице.

— Мастерская. Цех — это когда люди работают, а здесь только один идиот.

Дирижёр скрылся на втором этаже гаража. Сверху послышалась возня, затем приглушённая брань. Через минуту он спустился с завёрнутым в тряпку свёртком. Подошёл к столу, рукавом смахнул в сторону металлические обрезки. На столешницу легли в ряд четыре пистолета. Макс некоторое время стоял в стороне, не решаясь подойти, но даже издали видел: сделано всё на удивление добротно. Косые рубчики на затворах. На рукоятках рельефно выделялись звезды. Спусковые крючки, предохранители, общий силуэт — всё внушало уважение. Всё, кроме одной детали: два ствола были неестественно красными.

— У Медведя, видите ли, чёрный филамент неожиданно закончился, — с явным раздражением пояснил Олег.

Макс впервые в жизни держал в руках подобную вещь, но в ней не ощущалось ни железного холода, ни тяжести. Пластик был плотный, матовый, приятный на ощупь — и именно эта приятность пугала сильнее всего. Оружие притягивало к ладони, как магнитом. Выпускать его из рук почему-то совершенно не хотелось.

— Ничего себе, — едва слышно сказал Макс.

Он осторожно провёл большим пальцем по патроннику.

— Как настоящий.

— На вид — да, — отозвался Олег. — Снаружи всё хорошо. А как внутри — скоро узнаем.

Он достал из оттопыренного кармана куртки пачку патронов и положил на стол. Макс сразу перевёл на них взгляд.

— Это откуда?

Олег не ответил. Сначала пересчитал взглядом содержимое, будто уже делал это сто раз и всё равно не доверял собственному счёту. Лишь потом сказал:

— Долго рассказывать.

— Давай попробуем сократить?

— Если коротко, — Олег пожал плечами, — собрал.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Из нелегального тут только капсюли. Вот их пришлось поискать в даркнете, да потом тащиться в Ярославль. Короче, тот ещё геморрой. Но это мелочи. Зато всё остальное — не поверишь — свободно продаётся на маркетплейсах.

— И даже порох? — Макс недоверчиво посмотрел на Дирижёра. Тот кивнул на разбросанные по полу вскрытые гильзы с красными и белыми оборками по краям.

— Обычный монтажный патрон, — пояснил Олег. — Тут самое главное — что начинка у него вполне годная для нашего дела. Только с дозировкой нужно быть предельно аккуратным.

Олег взял ближайший к себе пистолет и принялся методично заполнять магазин. «Клац», «клац», снова «клац». Короткий сухой звук действовал на нервы, как щелчок выключателя, который погружает комнату в непроглядную темноту, после чего тут же снова зажигает яркий свет. Дирижёр взял следующий пистолет. Его большой палец, как поршень, вдавливал патроны один за другим, отодвигая тугую пружину вниз.

— Первый раз в жизни держу в руках такую хреновину.

— Я тоже, — признался Олег.

Макс недоверчиво посмотрел на товарища.

— А по виду и не скажешь.

— По виду много чего не скажешь, — оскалился Олег. — Ну, хорошо. Не первый, так второй — невелика разница.

Они постояли ещё немного возле стола. Потом Олег собрал спортивную сумку, окинул беглым взглядом гараж и кивнул на выход.

— Поехали.

До места добирались больше часа. Сначала шоссе, потом разбитый просёлок, потом летник через свежевспаханное, чернеющее землёй, поле. Среди вывороченных плугом пластов желтели вкрапления стерни. По пашне важно расхаживали галки. Холодное небо серело металлической завесой облаков.

Возле рычага коробки передач завибрировал телефон. Олег мельком глянул на экран и поджал губы, как будто не желая отвечать. Спустя несколько секунд он всё-таки оттянул в сторону зелёный кружок с изображением трубки.

— Анкидиныч. Я за рулём, ты на громкой. Тут только Макс. Так что смело говори.

Сначала слышалось только тяжёлое дыхание. Потом Анкидиныч заговорил. Голос у него был странно пустой, осевший. Казалось, за последние два месяца адвокат постарел на несколько лет.

Он только что в очередной раз встречался с Ирочкой. Уговаривал, объяснял, просил, умолял. Но та отказалась. Никаких показаний она давать не станет, никуда идти не собирается и просит только об одном: оставить её в покое. А напоследок Ирочка сказала одну фразу, от которой у Анкидиныча, видимо, внутри что-то окончательно оборвалось:

— Он всё равно выкрутится.

Дворники медленно, со скрипом мазнули по лобовому стеклу.

— Совсем отказалась? — спросил Макс.

— Совсем. Как же ещё?

Олег крепче вцепился в баранку, так, что костяшки на руках побелели.

— Не дави на неё больше. Слышишь?

— Но…

— Не дави, тебе говорят, — спокойным голосом повторил Олег. — Предлагаю считать дело закрытым. Отбой.

Анкидиныч ещё помолчал, потом извинился за звонок и отключился.

Лес встретил их сыростью и глухой, почти осязаемой тишиной. После ночного заморозка земля в тени деревьев ещё держала холод. Под ногами мягко похрустывала мёрзлая пружинистая корка пёстрого подстила. От осин тянуло терпким бражным запахом коры. Где-то далеко каркал ворон. Эхо дробило его гортанный крик на мелкие осколки, и они без следа утопали в осеннем небе.

Олег выбрал старую сосну. Толстый чешуйчатый ствол её бороздили глубокие неровные рытвины. Дерево казалось надёжным, молчаливым, как что-то доисторическое, вечное, незыблемое. Метрах в пятнадцати от сосны расстелили брезент. Разложили на нём сумку, достали пистолеты и пару коробок с патронами.

— Ну? — спросил Олег, не сводя глаз с дерева.

— Давай ты первый, — сказал Макс.

Олег кивнул. Взял пистолет. Повертел в руке, будто проверял, не изменилось ли что-то за последний час. Пальцы его двигались осторожно, с той нервной точностью, которая бывает у людей, которые делают что-то впервые и потому особенно боятся ошибиться. Он помедлил, нащупывая флажок предохранителя. Потом потянул затвор, слишком резко, и тот с сухим, неприятным щелчком вернулся на место. В этом звуке не было металлической цельности — только глухая механика.

Макс заметил, как у Олега напряглись скулы.

— Чего застыл? — спросил он, сам не понимая, кого больше подгоняет — товарища или себя.

— Отвали, не мешай.

Олег поднял руку. Прицелился, зажмурив глаз. Но нажимать не спешил. Палец лишь слегка надавил на спусковой крючок. Макс увидел, как Дирижёр коротко выдохнул, будто перед прыжком в холодную воду. Выстрел прозвучал резко, как удар хлыста. Сосна дрогнула. По центру ствола выщербило светлое пятно. Брызнули щепки, сверху посыпались иголки.

Олег опустил руку и удивлённо хмыкнул.

— В яблочко, — радостно сказал он.

— А ну-ка, дай и мне.

Когда Макс взял пистолет, ладонь сразу вспотела. Рука стала чужой, какой-то деревянной. Он сжал рукоять так сильно, что сам это почувствовал. Олег покосился на друга.

— Ты его сейчас задушишь.

— Не умничай.

Макс навёл на цель, посмотрел на сосну, потом опять на пистолет. Всё это вдруг показалось ему нелепым и до жути серьёзным одновременно. Нажать на спуск оказалось труднее, чем Макс ожидал. Палец будто не хотел слушаться. Он судорожно дёрнулся в последний момент — и выстрел ушёл мимо. Только слегка содрал кору по краю.

— Мимо, — коротко заметил Олег.

— Сам вижу.

— Не рви так.

— А как тогда? — Макс повысил голос.

Олег спокойно забрал у него пистолет, показал не особенно ловко, не слишком уверенно, но всё же с видом человека, который нахватался теории и теперь старается держаться на должном уровне.

— Плавнее. Не дёргай. Сейчас ты руку в момент выстрела уводишь. Сначала выжимай свободный ход. Видишь? Потом уже целься. Смотри, вот так. А ты сразу лупишь со всей дури, поэтому и мажешь.

— Откуда ты всё это вообще взял?

Олег криво усмехнулся.

— А ты думал, я ночами просто так в экран пялился?

Макс снова взял пистолет. На этот раз постарался не торопиться. Плавно нажал на крючок, прицелился. Выстрелил. Щепки брызнули рядом с той отметиной, что оставил Олег.

— Ну вот, — сказал тот и похлопал Макса по плечу. — Уже не так плохо.

Макс зло сплюнул под ноги. Затем они по очереди расстреляли остаток магазина, и пистолет встал на затворную задержку. Постепенно на коричневой коре появлялись новые белые ссадины. Слёзы смолы блестели в рваных сколах. Хвойный запах смешался с запахом пороха и лесной прели. В горле у Макса першило. С каждым следующим выстрелом руки понемногу привыкали к новым ощущениям.

— Ещё раз, — говорил Олег.

Он злился, если промахивался.

Когда взяли следующий экземпляр, друзья уже не казались себе новичками. Может, именно поэтому произошедшее так сильно поразило их. Олег в очередной раз нажал на спуск, но выстрел прозвучал по-другому. Это был не плоский хлопок, а какой-то рваный, перекошенный треск. Ствол пистолета разлетелся в клочья. Олег вскрикнул и тут же схватился за шею.

— Сука!

Макс подскочил к нему. Под челюстью, сбоку, зарывшись под кожу, чернел осколок пластика. Из-под пальцев Олега проступила кровь. По шее тянулись ещё три длинные царапины, неглубокие, однако злые, как от кошачьих когтей.

— Стой, не дёргайся, — сказал Макс.

— Сам не дёргайся, — прошипел Олег.

Макс осторожно подцепил пальцами осколок и аккуратно вытащил его. Олег зажмурился, втянул воздух сквозь зубы и матерно выругался.

Потом пошли к машине. Достали из аптечки пузырёк йода и вату. Олег сел на пассажирское сиденье, придерживая ворот свитера, а Макс, чертыхаясь, мазал ему шею. Йод ложился на кожу тёмно-коричневыми пятнами, кровь разбавляла его и Максу приходилось промакивать раны снова и снова. Олег морщился, но терпел.

— Глубоко? — спросил он.

— Да нет. Ерунда. Царапины. Тебе здорово повезло, бро.

— Повезло, — повторил Олег и усмехнулся.

Макс застегнул аптечку.

— Всё. На сегодня хватит. Эта дрянь тебя чуть самого не разнесла.

Олег поднял глаза. В них блеснул знакомый упрямый огонёк.

— Минус один, — сказал он равнодушно. — Видимо, патрон повело, вот его и заклинило. Я знал, что с этим стволом такое может случиться. Просто думал — проскочит.

Макс смотрел на друга и не говорил ни слова.

— Зато остальные три нормальные, — продолжал Олег. — В них я уверен на все сто. С ними всё чисто.

Он говорил уверенно, деловито. Так уверенно, что Макс готов был поверить, если бы всего минуту назад не видел, как у друга дрожат руки.

— Ты сейчас меня убеждаешь или себя?

— Да какая разница?

Олег отвёл взгляд в сторону.

И всё же они пошли обратно, чтобы продолжить. Работали осторожно, с опаской. Олег прекрасно понимал: нельзя уходить из леса с чувством страха. А побороть его можно было только действием. Каждый новый выстрел давался Максу тяжело. Каждое попадание в дерево сопровождалось коротким треском, который отзывался в душе радостным чувством облегчения.

К тому времени, как они закончили, под сосной лежала целая россыпь мелких щепок. Шею Олега подсушил холод. Кровь в ранах запеклась и темнела на фоне йода.

Уже на обратной дороге, сидя в машине, Олег несколько раз потрогал царапины тыльной стороной ладони. Потом сказал, как будто между прочим:

— Шарф намотаю — никто ничего не увидит.

Начало темнеть. Ноябрьский день сдувался быстро, как лопнувший воздушный шарик. Макс смотрел на дорогу и думал о том, что с этого дня их затея перестала быть просто словами. Она обрела звук, вес, кровь, запах.

На подъезде к городу Олег сказал:

— Один — в помойку. Три можно пустить в дело.

Макс не сразу ответил.

— Одно плохо — кому-то из нас придётся идти с клоунским красным стволом.

Олег коротко кивнул, но ответил невпопад.

— Теперь осталось только выбрать день.

Глава 22. Приём по записи.

Он проснулся, когда за окном едва забрезжил серый рассвет. Всю ночь сон накрывал короткими провалами, и всякий раз Макс выныривал из них с одной мыслью: через несколько часов пути назад уже не будет. Он наскоро перекусил, вышел из общаги и, засунув руки в карманы куртки, пошёл по направлению к гаражам. Воздух ещё дышал ночным заморозком. Под ногами то и дело похрустывали белые корочки льда. У автобусной остановки, уткнувшись мордой в лапы, брехал беспризорный пёс. Город ещё толком не проснулся, и, может, поэтому всё происходящее казалось не частью жизни, а прелюдией к театральному представлению, которое вот-вот должно было состояться.

В гараже горела только лампочка на чердаке. Её свет виднелся в слуховом окне под крышей. Олег уже ждал наверху. Он разложил на столике коробку с гримом, баночку клея, седую накладную бороду, кустистые брови, старомодные очки без диоптриев. Рядом на диване лежали драповое пальто мышиного в крапинку цвета, потёртая кепка с мягким козырьком. Тут же — дешёвый клетчатый шарф, ещё пара пакетов с тряпьём. Олег был немногословен и деловит. Выражение его тщательно выбритого лица стало ещё суше. Выглядел он как человек, который мысленно прожил весь день от начала до конца и теперь механически исполняет утверждённый сценарий.

— Садись, — сказал он, указав Максу на стул. — Сейчас сделаем дедушку.

Макс послушно сел. Олег подошёл вплотную и принялся за дело. От него пахло кофе и чем-то необычным, косметическим. Пальцы Дирижёра двигались уверенно, профессионально. Он приклеивал бороду, приглаживал щетинки, примерял брови, отходил на шаг, щурился, возвращался снова. Под конец протянул товарищу очки, велел надеть. Макс заглянул в разбитое зеркало. В нём отражался незнакомый человек: тихий, уставший от жизни старик с морщинистым лицом и болезненно запавшими щеками. Олег попросил друга чуть сгорбиться, несколько раз пройтись взад-вперёд, подправил походку, буркнул, что тот слишком молодо держит спину, велел сильно не размахивать руками.

— Запомни. Сегодня ты — дед, который приехал писать завещание, — наставлял он менторским тоном. — На улице в разговоры не лезь. Если придётся отвечать на вопросы — говори коротко, тихо, как будто сильно устал. Руки всё время держи в перчатках. И старайся не смотреть людям в глаза — они у тебя молодые.

Потом Дирижёр, уже, наверно, в сотый раз, сухо изложил план — подробно, по пунктам. Макс слушал, кивал. План казался рискованным, но, по крайней мере, логичным и понятным: приём по записи, пустая контора, связанный нотариус, сейф, деньги, вызов такси. Всё. Олег говорил так уверенно, что Максу помимо воли становилось спокойнее.

— До обеда шляйся по городу, — продолжал Олег, засовывая в широкий карман пальто пистолет. — Оченно не торопись, петляй. Покатайся на автобусе, по магазинам пройдись, в пирожковую загляни, куда угодно. В половину второго, лучше чуть раньше, подгребай к конторе.

Макс вышел из гаража, добрёл до остановки и оставшееся время провёл, как во сне. Маскарад, к его изумлению, работал. В автобусе «дедушке» уступила место девочка с розовыми бантами в косичках. Потом, на выходе, парень в наушниках поддержал под локоть, когда Макс спускался на платформу. В хлебном ларьке краснощекая продавщица крикнула в окошко: «Дедушка, проходите без очереди!» Эти мелочи сначала казались забавными, а потом начали безумно раздражать. Его принимали за другого человека. Чем дольше это продолжалось, тем сильнее становилось не по себе. К часу дня Макс уже смертельно устал от собственного образа. Кепка покалывала лоб, голова потела и чесалась, клей тянул кожу на лице, а в тесных ботинках мёрзли ноги. Он кружил по центру, поглядывая на часы и, наконец, в четверть второго медленно поплёлся к нотариальной конторе.

У входа никого не было. Макс огляделся, стараясь не вертеть головой слишком уж резво. Случайные прохожие. Автомобили. Сигналы поворотников. Размеренный писк пешеходного светофора. Бегущий зелёный человечек на табло. Запах выхлопных газов. На парковку перед офисом въехало такси. Пассажирка, молодая женщина, о чём-то весело болтала с водителем. Расплатившись наличными, она вышла из машины. Эффектная брюнетка лет двадцати пяти, может чуть старше. Сладковатый запах духов. Стрижка каре, блестящие тёмные волосы, модный плащ красной кожи, короткая юбка, туфли на каблуке. На плече — сумочка. Шея прикрыта белым шёлковым платком. Макияж был сделан со вкусом. Ничего вызывающего, но всё равно броско: широкие аккуратные брови, мягкие тени над глазами, яркие губы. Макс оценивающе скользнул по ней взглядом и уже хотел отойти, как вдруг женщина сама чуть повернула к нему голову и негромко, с неожиданно низкой грудной хрипотцой спросила:

— Дедушка, сигаретки не найдётся?

Макс замер. В следующее мгновение внутри у него словно сорвался с тросов и рухнул вниз грузовой лифт.

— Ты?.. — выдохнул он полушёпотом.

Брюнетка едва заметно усмехнулась уголком напомаженных губ.

— Тише! — шикнула она.

Подойдя вплотную, Макс увидел, что перед ним и вправду Олег. Не просто переодетый абы как, наспех, в стиле «русских бабок» с телеканала Россия. Нет. Это был профессионально сработанный образ. Но больше всего поражал даже не внешний вид. То, как естественно Дирижёр держался в новом облике, обескураживало: ровно, спокойно, без тени стыда. Макс почувствовал тошнотворный холодок неприязни. Но почему Олег недоговаривал? И что ещё он мог скрыть? Эти вопросы волновали сильнее страха перед тем, что их ждало впереди. Несколько секунд Макс размышлял, не послать ли с такими раскладами всё это рискованное предприятие к чёрту, пока ещё есть возможность.

— Чего смотришь, дедуля? Двигай, давай, поршнями-то, — прервал паузу Олег и подхватил застывшего, как статуя, Макса под руку.

Они вошли в контору. Внутри стояла тишина — никакой суеты. Лёгкий, едва уловимый запах дорогого табака и разогретого печатью тонера. Нотариус, как ожидалось, был один. Он встретил клиентов в дверях, поздоровался и радушно проводил в свой кабинет, пропуская Макса вперёд.

— Проходите, проходите, — сказал Зайонц тем уважительно-ироничным тоном, которым обращаются лишь к глубоким старикам, — устраивайтесь на диван. Дедушка завещает внучке, я ведь правильно понял?

В это время Олег неспешно закрыл позади себя дверь. Привычно и как-то по-женски поправил ремешок сумочки, а потом извлёк из неё пистолет, направив его на Зайонца. Макс сделал пару шагов в сторону окна и тоже выхватил ствол из кармана пальто. Всё произошло так быстро, что нотариус сначала даже не успел удивиться. Он только моргнул, перевёл взгляд с ярко-красного пистолета в руке «брюнетки» на чёрный пистолет «дедушки».

— Что это ещё за цирк? — спросил он и вдруг коротко, сухо рассмеялся. — Вы кто такие, скоморохи?

У Макса дрогнули коленки. Он ждал крика, паники, мольбы — чего угодно, только не этого смеха. Зайонц смотрел на них с тем же ледяным любопытством, с каким, наверное, разглядывал бы двух сумасшедших в приёмном отделении психиатрической клиники.

— Открывай сейф, — сказал Олег чужим, глубоким женским контральто. — Ну! Живо!

Нотариус скосил глаза, прищурился. Усмешка его стала тоньше, злее.

— Девушка, — проговорил он с наигранной вежливостью, — по-моему, я вас узнал. Во время последнего визита вы, кажется, забыли у меня очки?

Под слоем тонального крема у Олега на миг нервно дёрнулась щека. Роль он, впрочем, не выпустил. Голос его не дрогнул.

— Я сказала: сейф!

— А я отвечаю: цирк, — надменно усмехнулся Рудольф Адамович.

Тогда Олег выстрелил, оборвав насмешки Зайонца. Пуля прошла рядом с ним и ударила в открытую крышку ноутбука. Экран брызнул пластиковой крошкой. Нотариус подпрыгнул в кресле. Пистолет, нацеленный теперь снова на него, испустил из дула устрашающий дымок. В глазах у Олега мелькнула вспышка злости, но на этот раз на себя: стрелять в ноутбук было эффектно, но — внутри могли храниться документы, переписка или другая важная для Зайонца информация. Впрочем, данные он решил всё же попытаться вытащить. Позже.

Рудольф Адамович побледнел. Теперь он уже не смеялся. Лицо его будто состарилось и посерело. Находясь под прицелом, заметно дрожа, он подошёл к сейфу, набрал код, распахнул тяжёлую дверь. Макс ожидал увидеть пачки денег. Вместо этого на полках лежали только пластиковые карты, несколько папок, печати и стопка бумаг. Олег застыл. Мгновение было коротким, но для Макса оно тянулось мучительно долго: именно в эту секунду тщательно собранный план треснул пополам. Теперь нужно было срочно связать Зайонца и вызвать с его телефона такси, чтобы поскорее убраться. Но вместо этого Олег спросил:

— Где налик?

— К-какой налик? — хрипло отозвался нотариус.

— Не ломай комедию, придурок.

Зайонц молчал, губы его мелко подрагивали. И тут щёлкнула дверная ручка. Все трое одновременно повернули головы. В кабинет заглянул сын нотариуса.

— Пап, что у тебя за шум? — Гера внезапно осёкся, когда уже шагнул внутрь, вытаскивая на ходу телефон из кармана. Мгновенно успел понять, что происходит, но было уже поздно. Лицо его вытянулось. Он увидел испуганного отца, открытый сейф, двух странных посетителей с оружием в руках, услышал едкий запах пороховых газов.

— Прикрой-ка дверь, щенок! — приказал Олег всё тем же незнакомым голосом. — Проходи, проходи! Он подтолкнул младшего Зайонца к дивану. Рудольфа Адамовича усадил рядом с сыном, под веткой церберы. После чего начал допрос. Нотариус на удивление быстро пришёл в себя — отвечал вполне спокойно. Вскоре выяснилось, что деньги уже увезли из офиса, но Олег не хотел просто так мириться с поражением. Он слушал, и Макс отчётливо видел: растерянность прошла без следа. Пустой сейф стал вовсе не катастрофой, а всего лишь развилкой, к которой Дирижёр заранее готовился.

— Значит, сейчас нам всем вместе придётся совершить увлекательную прогулку по городу, — подытожил Олег тем тоном, которым выносят приговор в суде. Нотариус принялся было доказывать, что средств на счетах уже нет, что деньги появятся только через месяц, но Олег его как будто не слышал. На улицу выходили парами, садились в чёрную «Ауди» младшего Зайонца. Олег шёл последним. Перед этим он приказал Гере собрать пластиковые карты и документы из сейфа, а сам зажал под мышкой разбитый ноутбук.

— Теперь пошёл, в темпе, — он легонько ткнул дулом пистолета в спину, а потом добавил. — Игрушку я на выходе уберу, но учти, что твой папаша сейчас под прицелом. Так что, давай без глупостей.

Наличность снимали с разных точек, по заранее забитому в смартфон маршруту. Гера вёл машину, нервно косясь на Олега, который сидел справа, вытянув вперёд кривоватые мужские ноги в чёрных капроновых колготках. На заднем сиденье Макс, развернувшись вполоборота, упирал дуло в бок нотариуса. От того пахло дорогим одеколоном с табачно-древесными нотками и ещё чем-то неприятно-кислым. За окнами уныло тянулся серый город: светофоры, аптеки, маршрутки, вывески магазинов, баннерные щиты с рекламой зубной клиники или какого-нибудь магазина штор. У каждого банкомата Гера выходил в сопровождении Олега. Они снимали деньги и возвращались с новой пачкой, которую Дирижёр складывал в спортивную сумку. Максу казалось, что прошла целая вечность. Спина от неудобного положения начинала побаливать. Зайонц громко и часто сопел, пару раз пытался что-то сказать, но, почувствовав дуло под рёбрами, только закрывал рот. Макс всё больше поражался тому, как Олег держал роль. Ни одной оговорки, ни одного сбоя ни в интонации, ни в тембре. Движения сдержанные, уверенные, будто он всю жизнь прожил на каблуках. Сразу видно — актёр. Иногда, глядя в окно на острые коленки Олега, Максу становилось смешно. Но этот смех сразу спотыкался о пистолет в руке. Когда список банкоматов в телефоне Геры наконец закончился, город уже заметно потемнел. Фонари отражались в мокром асфальте жёлтыми пятнами. Макс думал, что теперь они поедут обратно или хотя бы остановятся где-нибудь в безлюдном дворе. Но Олег тихо приказал Гере:

— За город, через Пошехонку.

Гера дёрнул головой, будто хотел обернуться, чтобы получить одобрение отца, но вовремя остановился.

— Куда именно? — спросил он.

— Я сказала: за город. Там покажу.

Макс удивился, но расспрашивать товарища при Зайонцах не стал. Однако в голове шевельнулась неприятная мысль: значит, на этом история с банкоматами не кончается.

При выезде из города «Ауди» остановили на посту ДПС. Инспектор подошёл к водительскому окну, попросил документы. Всё было в порядке — права, ПТС, страховка. Но Гера вёл себя так, будто его только что голышом вытащили из проруби на мороз. Инспектор это почувствовал. Лоб его чуть нахмурился.

— Нервничаете-то чего? — спросил он. — Всё нормально у вас?

Гера резко мотнул головой, потом, спохватившись, судорожно закивал. Макс почувствовал, как холодеет кожа головы под париком. Младший Зайонц громко сглотнул. Нотариус на заднем сиденье перестал дышать. В полумраке уличных фонарей его лицо белело, как у покойника. И тут в разговор совершенно естественно, по-будничному просто вступил Олег.

— Простите, — произнёс он печальным женским голосом. — Мы просто на похороны едем. У моего молодого человека, — он ласково погладил Геру по коленке, — скоропостижно скончалась бабушка. В Рыбинске. Сами понимаете, не лучший для нас вечер.

Полицейский пригляделся к пассажирке. Яркий макияж. Усталое лицо, грубоватые черты. Рука в чёрной ажурной перчатке на ноге водителя. Потом попросил опустить второе стекло, перевёл взгляд на пассажиров заднего ряда — два пожилых человека. На уровне интуиции шевельнулось, что компания весьма странная. Ещё несколько секунд постовой стоял, постукивая по ладони водительским удостоверением. Казалось, он колебался. Макс крепче сжал пистолет, спрятанный теперь под пальто. Наконец, постовой вернул документы, сказал уже мягче:

— Езжайте. И будьте осторожнее на трассе, а то резина у вас, смотрю, всё ещё летняя.

Когда они отъехали, Макс с трудом сдержал нервный смешок. Это было просто какое-то безумие. Адреналин в крови зашкаливал. За городом стало совсем темно. Автомобиль свернул с шоссе на просёлок, потом на лесную дорогу. Фары вырывали из темноты голые кусты, грязные колеи, белёсые стволы берёз. Каждый раз, когда передок машины нырял вниз, Макс думал, что они вот-вот завязнут. Наконец, возле поваленного на обочине дерева, Олег велел остановиться.

Когда двигатель заглох, в салоне авто воцарилась такая тишина, что стало слышно, как под капотом тонко тикает остывающий металл. Небо перед заморозком прояснилось. В холодном серебряном свете луны, лица людей казались особенно мрачными.

Дальнейшие события развивались так стремительно, что Олег не успел опомниться, как всё уже было кончено. Нотариус, до того сидевший тише воды, ниже травы, с неожиданной для своего возраста скоростью и силой, прыгнул на Макса, вцепился ему в кисть, дёрнул пистолет вниз. Плечо Макса с хрустом ударилось в дверцу. Нотариус навалился ещё сильнее, тяжёлый, горячий.

— Отдай! — прохрипел он диким голосом.

Локоть Макса застрял между сиденьем и дверцей. Он сжал пистолет сильнее, рванул руку назад, но Зайонц держал слишком сильно. Пальцы вспотели, рукоятка скользнула, и пистолет повело. Нотариус навалился грудью, жарко дышал в лицо. Макс увидел вблизи его сжатые зубы, белок выпученного глаза — и в следующее мгновение в салоне оглушающе грохнул выстрел. Макс не сразу понял, что ранен. Жгучая боль пришла чуть позже — сначала только тупой, вязкий удар в живот, словно со всей дури саданули кулаком, но как-то странно, изнутри. А нотариус уже снова тянул пистолет к себе, снова пытался вывернуть кисть. В глазах у него был тупой животный азарт, борьба всецело захватила Рудольфа Адамовича. Макс переборол боль и ударил Зайонца лбом в переносицу. Нотариус охнул, ослабил хватку. Этого хватило. Макс резко рванул оружие вверх, вывернулся из цепких рук. Палец непроизвольно надавил на спуск и раздался второй выстрел. Пуля насквозь прошила подголовник кресла, в крошку разбила заднее стекло. От грохота выстрела звенело в ушах. Зайонц тонко, по-бабьи, взвизгнул, отпрянул, прижался к противоположной двери, прикрыв голову руками. Он дрожал и скулил, как человек, которого наконец догнал собственный страх. Олег молнией выскочил наружу. Ноги на каблуках неловко подкашивались.

— Всем сидеть! — прокричал Дирижёр. Голос его впервые сорвался с женского регистра. — Сидеть, суки! Не шевелиться!

Гера вцепился руками в баранку, как в спасательный круг. Но неожиданно он повернул голову к Максу и прошептал с каким-то едким бешенством:

— А ведь я тебя вспомнил, гад.

Макс посмотрел на него мутным взглядом. Где-то на краю сознания вспыхнули и тут же угасли сцены из другой жизни. Новоселье у Насти с Кириллом. День, когда они с Алиной расстались. Макс дышал тяжело, рвано. Теперь боль уже пришла по-настоящему — жгучая, вязкая. Он опустил глаза и увидел на пальто тёмное пятнышко.

— Идти сможешь? — спросил Олег. — Тут недалеко, метров сто всего.

— Думаю, да, — ответил Макс и сам удивился, насколько спокойно прозвучал его голос.

— Ключи от машины и телефоны! Сюда! Быстро! — приказал Олег Зайонцам.

Потом он сложил в сумку с деньгами документы и ноутбук. Когда чуть отошли, Олег остановил Макса, махнул своим клоунским пистолетом в сторону «Ауди»:

— Я тут подумал, они же, по-ходу, нас узнали. Так может… Вернёмся и… — он как будто испугался своих слов, не стал продолжать.

— А ты сможешь?

Олег помедлил.

— Пожалуй, что нет.

— Ну вот и я не смогу, хоть меня и продырявила эта старая мразь. Так что давай не будем терять время на пустую болтовню.

Спотыкаясь о корни и кочки, они пошли через пролесок. Ноги дубели от холода. Одежда цеплялась за ветки. Всё маскарадное великолепие, что было на них, теперь выглядело особенно нелепым и тяжёлым, как в дурном сне, который никак не кончался. Туфли Дирижёра вязли в сырой земле. Он снял их, с размаха сбил каблуки о ствол молодой ольхи. После этого идти стало значительно легче. Он вдруг вспомнил про телефоны Зайонцев и ключи от «Ауди», достал их из сумки, втоптал в торф. Казалось, прошла целая вечность, но наконец, на опушке, возле чёрных кустов, показалась семёрка.

Опираясь спиной на машину, Макс сначала распахнул пальто, потом расстегнул фланелевую рубаху, показал тёмное с припухшим воспалённым краем отверстие сбоку живота. Крови почти не было, но Олег всё же вытащил из багажника аптечку и, ругаясь сквозь зубы, наскоро наложил повязку. Потом помог другу сесть в машину. Макс сорвал с себя бороду, стянул парик, очки. Откинулся на спинку сиденья. Голова его кружилась, в ногах появилась ватная слабость. В мозгу засела назойливая мысль, что Олег заранее просчитал и пустой сейф, и банкоматы, и ночную поездку. А если нет, зачем была оставлена семёрка на параллельной лесной дороге? Выходит, с самого начала Дирижёр вёл не один план — сразу два. Просто он не счёл нужным сказать. Эта логическая выкладка почему-то совершенно не разозлила, а наоборот — успокоила. Всё стало предельно ясным: Олег с самого начала играл на шаг впереди.

— Если что, — тихо сказал Макс и на мгновение зажмурился от жгучей боли, — мою долю... матери Саньки. Передай.

Олег быстро мотнул головой.

— Сам передашь, понял? Не неси чушь.

Макс вымученно улыбнулся. Машина тронулась.

До пункта скорой помощи они добрались далеко за полночь. Чтобы не светить семёрку, её оставили за углом, в тени переулка. Макс к тому времени заметно ослаб и уже не мог идти в одиночку, так что Олегу пришлось помогать.

— Плохо, что рана от огнестрела, бро. Значит, по-любому мент придёт допрашивать, — сокрушался Олег по пути в приёмное отделение. — Запоминай легенду: познакомился с девушкой. Отдыхали, гуляли, потом на вас напали. Лиц не запомнил. Что за девушка — не знаешь. Всё.

Яркий свет приёмного отделения ударил в глаза. Макс ненадолго остановился, чтобы перевести дыхание, и посмотрел Олегу в лицо так, словно видел друга издалека. Шёпотом, спёкшимися губами он произнёс:

— Вероятность невозможности… Помнишь?

Олег сжал локоть товарища. На глазах его навернулись блестящие капельки.

— Прости, бро… Прости…

— Эй! — задиристо сказал Макс. — Выглядишь как дешёвая проститутка.

— Да иди ты, — отмахнулся Олег.

Макс виновато улыбнулся. Олег усадил его на железный стул под старым информационным стендом по оказанию первой медицинской помощи, сломя голову бросился за врачом.

Спустя пару минут два крепких медбрата погрузили Макса на каталку и спешно повезли по коридору. А Олег остался один. Из глаз его сочились тонкие черноватые ручейки.

Глава 23. Просто курьер.

Олег вернулся в гараж под утро. Серая от грязи семёрка вкатилась внутрь, встала в полуметре от того самого стола, за которым совсем недавно Олег проводил дни напролёт. Дирижёр закрыл ворота, задвинул тугой засов, долго стоял, прислонившись лбом к холодному металлу, будто прислушивался: нет ли за дверью чужих шагов, не раздастся ли протяжный вой сирены. Но снаружи было тихо. В щель под воротами тянуло холодом. Олег устало посмотрел на беспорядок в гараже. Работы предстояло много: что-то уничтожить, что-то просто выкинуть. Потом. Не сейчас. Усталость копилась всю ночь и теперь внезапно накрыла с головой. Единственное, что хотелось — сбросить тряпьё и лечь спать. Олег медленно поднялся на чердак, зажёг свет, стянул растрёпанный парик, шёлковый платок, бросил на пол плащ. Налил в тазик ледяную воду из канистры, намылил лицо и принялся старательно смывать с лица макияж. Вода быстро помутнела. Тушь поползла чёрными ручьями, тональный крем сходил грязными бежевыми хлопьями. Лицо и руки быстро задубели, тело колотило холодом. Олег скрёб щёки, лоб, веки с такой злостью, словно оттирал не грим, а позорное клеймо. Потом насухо вытер лицо. Помада осталась на махровом полотенце жирной малиновой полосой. Под конец Олег стянул рваные чулки, снял юбку, сбросил с ног туфли без каблуков — те самые, которые он изуродовал о ствол дерева. Одежда пахла духами вперемешку с потом. Он расстелил на диване тёплый спальный мешок, дрожа всем телом, забрался внутрь и в ту же минуту сон затянул его в бездонную чёрную яму.

***

Олег спал почти до обеда и проснулся с тяжёлой, чугунной головой. Сухой язык рашпилем скрёб нёбо. В гараже было довольно холодно, так что при каждом выдохе изо рта шёл едва приметный пар. Некоторое время Дирижёр лежал на спине, не понимая, где находится. Тяжёлый пресс воспоминаний медленно опускался на него: нотариус, банкоматы, ночь, лес, выстрелы, кровь, коридор скорой, бледное лицо Макса. Деньги! Дирижёр судорожно нащупал спортивную сумку. Она лежала в изголовье, выполняя роль подушки. Олег расстегнул молнию — деньги были на месте. Он с облегчением выдохнул. Приподнялся, не вылезая из спальника, зажал ладонями лицо. Долго сидел, не двигаясь. Кишки сводило от голода. Простое, первобытное чувство подтолкнуло его, вывело из оцепенения. Он быстро оделся. Вскипятил на электроплитке чайник. Распотрошил сразу два бич-пакета, залил их кипятком, выдавил сверху внушительную пирамидку густого майонеза. Нарезал толстые ломти чёрного хлеба. Лапша была горячая, пряная и… мерзкая. За последний месяц Дирижёр слопал её столько, что невольно начинало подташнивать от одного вида. И тем не менее, с голоду, Олег жадно заглатывал скользкую кучерявую бородку, обжигаясь, фыркая. Когда закончил, вытер ладонью рот, выпил стакан воды. Потом положил на колени спортивную сумку и снова вжикнул молнией. Сердце участило ход. Банкноты пахли чужими руками, улицей и чем-то неуловимо знакомым ещё с детства. Он принимался пересчитывать деньги несколько раз, сбивался, злился сам на себя, начинал снова. Сумма получилась серьёзная — чуть больше двадцати миллионов. У Олега на миг потемнело в глазах. Он разделил добычу на две равные части, завернул каждую в отдельный пакет и спрятал среди чердачной рухляди. Потом, не снимая уличной обуви, лёг на диван. Впервые со вчерашнего дня серьёзно задумался. Давал ли уже Макс показания? И что сказал? Если проговорился, кто придёт первый: полиция или нотариус? Нет, Макс не сдаст. А Зайонц? Он ведь не будет сидеть сложа руки. Нотариус, конечно, узнал Олега. Это было ясно ещё там, в кабинете, когда он язвил про очки. А если узнал, значит, рано или поздно найдёт. По семье. По театру. По машине. От этой мысли Олег вытянулся в струну. Телефон. Его же могли пробить по соте, по перемещению. Почему он вообще до сих пор не выключил эту проклятую трубку? Олег вытащил смартфон из кармана куртки, секунду смотрел на экран, словно на дохлую гадюку. Двадцать пять пропущенных вызовов и ещё больше сообщений. Всё от жены. В последнем сообщении Лена категорично заявляла, что Олег может больше не являться домой, а оставаться у той бабы, с которой он ей изменяет. Дирижёр вздохнул, но отвечать не стал. Он зажал кнопку питания. Через несколько секунд экран телефона погас. Гараж. Про него знали двое. Адвокат не должен проговориться. По крайней мере, только на это оставалось полагаться. Макс — тем более. Но с Анкидинычем всё равно необходимо поговорить, причём не по телефону. Лучше лично.

До вечера Олег убивал время тем, что уничтожал улики. Пистолеты горели особенно красиво, не то что кожа. Смотреть на них было на удивление занимательно. Пластик сперва темнел, коробился, потом шёл пузырями и вдруг схватывался плотным ядовитым пламенем, начинал плеваться горячими каплями. Дым от пластика шёл густой, комковатый. Всё содержимое топки шипело, трещало, постепенно оседая вниз. Время от времени Олег ворошил внутри железной кочергой. Он сидел на стуле перед открытой дверцей, щурился от жара и по частям отправлял в буржуйку остатки сыгранной роли: парик, колготки, бороду Макса, порезанный на лоскуты красный плащ, сумочку, перчатки, туфли. Когда огонь начинал угасать, Дирижёр поддавал жару газовой горелкой, когда разгорался слишком сильно — прикрывал заслонку и смотрел, как в прорезях ржавой дверцы рвано ходит оранжевый свет пламени, отражаясь на полу. За спиной, на жестяном листе стола, лежали спортивная сумка с бумагами нотариуса и простреленный сгоряча ноутбук. От него тоже нужно было избавиться. Но сначала — извлечь жёсткий диск. Вспоминая выстрел в кабинете, Олег зло сжал зубы. Дурак. Дива театральная. Эффектно ему тогда захотелось, видите ли. Отвёртка, пинцет, винтики на крышке от банки из-под маринованных огурцов. Действовал Дирижёр аккуратно. Хотя это и было теперь совершенно ни к чему, но кропотливая работа успокаивала. Он осторожно извлёк жёсткий диск, повертел в руках, на несколько секунд приложил к уху, будто надеялся услышать изнутри чей-то таинственный шёпот. Вытащив аккумулятор, Олег кинул ноутбук в топку. Через минуту огонь вспыхнул с новой силой.

С наступлением ночи, когда в буржуйке алели последние угольки догорающего спектакля, а жизнь в соседних гаражах вымерла, Дирижёр стал собираться к Анкидинычу. Поверх свитера с длинным горлом он накинул старую куртку, надвинул на глаза вязаную шапку, сунул ноутбучный диск в карман, а бумаги — в обычный пакет из мини-маркета. Опасаясь слежки, Олег оставил машину в двух кварталах от дома Анкидиныча. Дальше пробирался дворами и пустынными переулками. Сталинка издалека темнела облупленным жёлтым фасадом. Лепнина над окнами местами осыпалась, как больные зубы. В подъезде пахло привычной затхлой старостью и кошками. Лампочка под потолком горела в полнакала. Ступени, отполированные посередине до блеска, отражали её свет. Олег поднялся на нужный этаж и нажал кнопку трескучего звонка. В глубине квартиры долго стояла тишина. Потом послышались шаги, ворчание, сиплый кашель. Мелькнула тень в дверном глазке. Щёлкнул замок, звякнула цепочка. Анкидиныч открыл дверь в мятой майке, трико и стоптанных тапках. Лицо у него было одутловатое со сна, глаза щурились. Но, увидев Олега, он мгновенно проснулся и, кажется, даже обрадовался.

— А я смотрю, ты или не ты?

— Тише… — шикнул Олег. — Пустишь?

Как всегда, жилище адвоката встретило спёртым прокуренным воздухом и мрачной холостяцкой запущенностью. На рабочем столе Анкидиныча всё так же лежали ноутбук, папки, кодексы, распечатки. Пепельница по-прежнему была полна окурков. Казалось, с последнего визита Олега здесь не поменялось ровным счётом ничего, хотя, по ощущениям, прошла целая вечность.

— Ну, что стряслось? — немного тише спросил Анкидиныч. Олег положил пакет с бумагами на стол.

— Почавкать есть чего?

Анкидиныч коротко кивнул и, расторопно шаркая тапками по скрипучему паркету, скрылся на кухне. Через пару минут он появился снова. Олег сидел на диване, закинув голову на спинку. Адвокату на секунду показалось, что гость задремал. Он тихо откашлялся, протянул бутерброд. Олег жадно втянул носом запах варёной колбасы и с нескрываемым удовольствием вырвал огромный кусок из бутерброда.

— Похоже, я влип, — сказал он как бы между прочим, тщательно прожёвывая, — лучше тебе не знать всех деталей. Для твоей же безопасности.

Анкидиныч ещё сильнее сощурил глаза за линзами очков, словно хотел разгадать в лице Дирижёра что-то потаённое.

— Насколько серьёзно?

— Настолько, что, если к тебе придут спрашивать про меня, ты скажешь одно: давно не видел, ничего не знаешь. Про гараж — молчать. Вообще. При любых раскладах.

— Но если…

— Просто молчать, — жёстко перебил его Олег. Потом уже мягче добавил: — Не уточняй, не спрашивай, не подсказывай. Не знаешь — и всё.

— А это что? — Анкидиныч заглянул в пакет с бумагами.

— Потенциальный компромат. Изучай. И вот ещё, — Олег вытащил из кармана куртки жёсткий диск, — сам не знаю, что тут. Посмотришь. Думаю, тоже найдёшь много полезного. Если сам не сможешь, вызывай мастера на час. У них есть адаптеры — воткнут и сольют, что там внутри хоть на флешку, хоть прямо на ноут.

Анкидиныч медленно опустился в кресло.

— Олег, в конце концов, ты можешь объяснить…

— Нет. Прости.

— Скажи хотя бы, никто не пострадал?

Олег секунду смотрел на него молча.

— Зачем тебе знать?

Анкидиныч пожал плечами и глуповато улыбнулся.

— Просто… Как-то спокойнее будет.

— Хорошо. Если хочешь, чтобы стало спокойнее на душе, я тебе отвечу: никто не пострадал. Всё, вопрос закрыт.

В комнате стало тихо. По бледному лицу Анкидиныча было видно, что он не поверил.

— Тебя кто-то ищет? — спросил Анкидиныч.

— Возможно, люди Зайонца. Возможно, полиция. А вернее всего — и те и другие. Я сам выйду на связь, когда смогу. Ты главное копай, — он снова кивнул на бумаги, — на это сейчас единственная надежда.

Олег уже собирался уходить, когда Анкидиныч вдруг поднялся.

— Подожди, ещё только один момент…

Но Олег устало отмахнулся.

— Не надо. Чем меньше знаешь, тем лучше.

Он вышел так же быстро, как пришёл.

***

Следующие несколько дней превратились в вязкое тягостное ожидание. Олег жил в гараже, не включая света, как узник. Днём сидел на чердаке или внизу у буржуйки, пил чай, пересчитывал со скуки деньги, перебирал в голове варианты и всякий раз упирался в пустоту. Ночью, надев куртку, бесформенную вязаную шапку и дешёвые очки в пластиковой оправе, ходил за едой в круглосуточный магазин в соседнем квартале. Такого серого человека не хотелось ни рассматривать, ни запоминать: сутулый, с поросшим щетиной лицом и поникшими глазами. Возвращался быстро, дворами.

На четвёртый день, когда время в гараже давно уже стало рыхлым, как вата, кто-то настойчиво постучал в ворота. Олег замер. Стук раздался ещё раз. Спокойный, размеренный. Не так, как дубасят пьяные или стучат соседи. Дирижёр бесшумно спустился вниз, приставил к воротам стул и заглянул в тонкую щель сверху. На улице стоял мужчина. Незнакомый. Широкоплечий, приземистый, в чёрном пальто. Под мышкой — кожаная папка. Лицо у него сперва было опущено, но когда незнакомец посмотрел вверх, так, что чуть не встретился с Олегом глазами, Дирижёр увидел густые брови и карие, живые глаза.

— Олег Борисович, — негромко сказал человек, как будто разговаривал с пустотой. — Я ведь знаю, что вы здесь. Открывайте, не бойтесь. Я следователь Следственного комитета. Хочу всего лишь задать вам несколько вопросов. Пока что — в качестве свидетеля.

Первая мысль ударила зло и резко: Анкидиныч сдал, старый козёл. От ярости у Олега даже скулы свело. Но уже в следующую секунду он сам себя одёрнул. Нет. Не Анкидиныч. Просто гараж оформлен на него, на Олега. А значит, пробить адрес — дело одного запроса. От этой запоздалой догадки легче не стало. Наоборот — стало окончательно ясно, что он и вправду загнан в угол. Стук повторился — настойчивый, уверенный, безжалостно бьющий по нервам.

— Олег Борисович, не заставляйте меня тратить драгоценное время, выписывать постановление и портить вам дверь. Это будет… ммм… глупо.

Олег сдвинул засов в сторону. Следователь вошёл внутрь так, словно был здесь постоянным гостем. Он обошёл семёрку. Осмотрелся без явного любопытства. Задержал взгляд на верстаке, на буржуйке. Потом перевёл глаза на Олега и чуть улыбнулся.

— Пётр Кириллович, — представился он притворно любезным тоном. — Уж простите за внезапность. Работа. Следователь протянул мягкую ладонь. Олег нехотя пожал её.

— Можно? — Пётр Кириллович кивнул на стул.

— Садитесь.

Сам он остался стоять.

— У нас говорят: «присаживайтесь», — поправил следователь.

Пётр Кириллович устроился на стуле. Он аккуратно положил папку на колени, достал из внутреннего кармана пальто записную книжку, щёлкнул кнопкой авторучки. Потом посмотрел на Олега снизу вверх, как кошка на мышь, которая пока ещё не прыгнула, но уже присела на изготовку.

— Вопросы, в сущности, простые, — сказал он. — Ваш приятель, Максим Сергеевич Романов, позавчера умер в больнице. Ведётся расследование. И я, как вы понимаете, обязан установить круг его общения, последние контакты и прочую рутину. Следователь зевнул. Слова прозвучали по-простому, буднично. Но Олегу показалось, что его коротко и сильно ткнули под дых.

— Умер? — переспросил он глухо и услышал свой голос со стороны. Олег не сразу понял смысл слов. Сначала до сознания дошло имя, потом — «умер», и только после этого воздух в гараже будто кончился.

— Да, совершенно верно, — мягко подтвердил следователь. — Огнестрельное ранение. А вы что же, не знали?

Олег опустил глаза. Пол под ногами вдруг поплыл.

— Не знал, — ответил нерешительно, почти шёпотом, но тут же взял себя в руки. — А что произошло?

— Вот это нам и предстоит выяснить, — отозвался Пётр Кириллович с такой вежливой пустотой, что лучше бы уж Олег не спрашивал. — Когда вы видели его в последний раз?

— Не помню точно. На прошлой неделе. Может, в начале. Мы в последнее время редко пересекались.

— Вот как? А по какому поводу обычно встречались?

— Да без повода. Город маленький.

Следователь кивнул, будто записал это не на бумагу, а сразу куда-то в память.

— Хорошо. Тогда ещё один вопрос. Вам известно, что за женщина была с ним в ночь нападения?

Олег поднял глаза. Следователь смотрел на него с лёгкой усмешкой.

— Какое нападение? Какая женщина? — спросил Олег, отводя глаза в сторону.

— Та самая, — любезно сказал Пётр Кириллович. — С которой ваш друг, по всей видимости, проводил вечер.

— П… понятия не имею.

— Совсем?

— Совсем.

— Жаль. Очень жаль.

Пауза затянулась. Кто-то прошёл мимо гаража, разговаривая по телефону на громкой связи.

— Послушай, Михалыч, да там такой стук, б…, как будто маленький слесарь, сука, пытается выбраться наружу. Аа-га-га-га-га.

Михалыч на том конце трубки громко смеялся в ответ.

Когда голоса стихли, следователь продолжил:

— Ещё одна формальность. Есть ли у вас алиби на прошлый понедельник и ночь с понедельника на вторник?

— Дома я был, — Олег ответил, не задумываясь и тут же прикусил нижнюю губу.

— Один?

— Да.

— И что делали?

— Пил чай.

— Вот как? Весь день и всю ночь? — Пётр Кириллович даже чуть оживился. — А мне ваша супруга сказала, что дома вас не видела уже больше недели. И что она понятия не имеет, где вы болтаетесь.

Олег скрипнул зубами. Вот дура.

— Это моя личная жизнь, — сказал он вслух. — И я не понимаю, к чему все эти вопросы с намёком.

Пётр Кириллович развёл руками.

— Убит человек. Я обязан вести следственные действия.

Он убрал записную книжку, открыл папку, потом снова захлопнул её и вдруг сменил тон — не сильно, едва незаметно, но Олег сразу это почувствовал.

— А теперь, — сказал Пётр Кириллович, — позвольте не по протоколу. Просто от себя.

Олег ничего не ответил.

— Рудольф Адамович знает, — тихо и даже как-то дружелюбно произнёс следователь, — что его ограбили вы и ваш покойный друг.

У Олега внутри всё похолодело, но внешне он только усмехнулся.

— Смелое заявление.

— Смелое, — согласился Пётр Кириллович. — Но, заметьте, не безосновательное. Только не спешите возмущаться, мы не в театре. Кстати, там вас тоже потеряли, — следователь закинул ногу на ногу. — Я закурю, не возражаете?

Не дожидаясь ответа, он достал из бокового кармана пальто пачку сигарет, вставил в рот тонкую коричневую сигарету и чиркнул зажигалкой.

— Я приехал не для того, чтобы заковать вас в наручники, — продолжал он, выпуская струйку ароматного карамельного дыма. — Пока. И уж тем более не для того, чтобы пугать. Скорее наоборот — чтобы предложить выход.

— Какой ещё выход?

— Очень простой. Рудольф Адамович оценил ваши, скажем так, дерзость и организаторские способности. В общем, он человек не мелочный. Готов всё забыть и предлагает вам работу. Но всё это при одном условии: вы возвращаете всё до копейки. Плюс возмещаете ремонт автомобиля и некоторые моральные издержки.

Олег недоверчиво уставился на него.

— Вы это сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— А потом он меня грохнет, как своего помощника?

На этот раз следователь улыбнулся уже открыто.

— Глупости. И вы сами это прекрасно понимаете. Если бы Рудольф Адамович хотел решить вопрос грубо, на этом стуле сейчас сидел не я. И беседа протекала бы не так задушевно, поверьте.

Олег молчал. Он заметил, что пальцы у него дрожат, и спрятал руки за спину.

— Денег здесь нет, — отрезал он, но голос предательски улетел вверх.

— Даже не сомневаюсь, — кивнул Пётр Кириллович. — Было бы странно, если бы вы их держали в гараже. При вашем-то уме.

— Мне надо подумать.

— Конечно. — Следователь встал. — У вас сутки. Ровно. Потом история примет куда менее изящный оборот.

Он подхватил под мышку папку, отряхнул со штанин невидимые пылинки и направился к выходу. Уже на пороге обернулся.

— И да. На случай, если вдруг решите исчезнуть, это тоже будет вашим ответом. Неверным, но вполне ясным. Не советую.

Когда следователь ушёл, Олег ещё несколько секунд стоял не шевелясь. Потом сел на холодный бетонный пол у верстака, уткнулся лбом в колени и заскулил, протяжно, по-собачьи. Он плакал не о себе — о Максе. О том, что втянул, а потом подвёл. О том, что друг погиб, а он подсчитывает бабки и думает только о том, чтобы Макс не сдал. Но сидел Олег недолго. Слёзы быстро кончились. Как отрезало. Он встал, умылся, достал оба пакета с деньгами из тайника и небрежно бросил их в багажник семёрки так, словно они больше ничего не стоили. Потом сел в машину и повернул ключ в замке зажигания.

***

На этот раз Анкидиныч открыл быстрее и смотрел уже без сонной растерянности.

— Что ещё? — с испугом в голосе спросил он, впуская Олега внутрь.

Дирижёр вошёл, сел на край дивана и некоторое время молчал. Анкидиныч не торопил.

— Может тебе яичницу пожарить, Олежа?

— Макс умер, — сказал Олег обречённо.

Анкидиныч прикрыл глаза. Потом тихо выдохнул:

— Господи.

Олег кивнул, и по щекам его покатились маленькие, как бисер слезинки, но он быстро взял себя в руки, вытер красные глаза шершавым рукавом куртки.

Анкидиныч молчал, хотя вопросов у него накопилось много.

— Теперь к делу, — голос Олега прозвучал неожиданно твёрдо, как сталь. — Есть что стоящее по нотариусу?

— Бумаги сами по себе — фигня. Нет, любопытно, конечно, но использовать их в чистом виде будет затруднительно. Разве что косвенно.

— Что так?

— Материалы, добытые незаконным путём…

Он не стал продолжать дальше.

— А вот диск… — Анкидиныч заметно оживился. — Диск — другое дело: списки операций, сканы, переписка, но главное — люди. Ещё не всё разобрал, но уже видно: зацепиться можно крепко. Вся криминальная схема — как на ладони.

— И что толку? Это ведь тоже получено незаконно. Тем более, когда у Зайонца кругом свои, да наши.

— При должном подходе, толк будет, — упрямо возразил Анкидиныч. — В область буквально на днях назначили нового прокурора. Человек жёсткий. Я его знаю. Не близко, но достаточно. Он ещё не успел обрасти, а значит — шанс есть.

— Выходит, теперь моя жизнь у тебя в руках. — Олег грустно усмехнулся. В его пустом голосе не было ни жизни, ни надежды.

— Даже не сомневайся! — твёрдо сказал Анкидиныч. — Доведу до конца. Хотя бы для того, чтобы самому себе потом не плевать в зеркало. И не только себе. Тебе. Ирине Васильевне. Всем.

Олег подошёл к письменному столу, вытащил из кармана несколько пятитысячных купюр и положил их на Гражданский кодекс.

— Вот. На расходы.

Анкидиныч даже не посмотрел.

— Убери. Это теперь для меня — дело чести.

Олег медленно кивнул, забрал деньги и направился к дверям.

— Спасибо.

— Ты куда?

— Да есть ещё одно дело. Потом… не знаю.

***

Праховы жили всё в той же общаге, только этажом ниже Макса. Олег не знал номер квартиры, поэтому спросил у вахтёрши.

— Маргарита? — переспросила та скрипучим голосом, подняв сонные глаза. — Философия которая? Во-он, третий этаж. С лестницы налево. Вторые двери как раз ихние и будут.

В общаге головокружительно пахло жареными оладьями. У Олега заурчало в животе. Коридор был длинный, с дощатым коричневым полом и неярким светом подвыгоревших люминесцентных ламп. Олег остановился у нужной двери, сжимая в руке пакет с долей Макса. Помедлил секунду и нажал на звонок. Маргарита Николаевна появилась на пороге в старом халате, с наброшенной на плечи пушистой шерстяной шалью. Волосы у неё были собраны кое-как, лицо осунулось, под глазами лежали тени. Узнала она своего бывшего студента не сразу.

— Кажется, Олег? — сказала наконец. — Господи… Еле вспомнила.

Он молча протянул ей пакет с деньгами.

— Это для Саньки. От Макса.

Руки у Маргариты Николаевны задрожали ещё до того, как она заглянула внутрь. Когдам всё-таки решилась — застыла на месте. Она подняла бледные глаза, потом снова посмотрела в пакет, как будто не верила, что видит деньги, именно столько, именно у себя в руках.

— Боже мой… — выдохнула она. — Ой… Сколько же тут… Нет, я не могу…

— Просто возьмите и всё, — тихо сказал Олег. — Это не для вас, для Саньки, так что не отказывайтесь.

Маргарита Николаевна прижала пакет к груди и вдруг — негромко, по-женски горько заплакала. Вся она как-то сразу вжалась, сделалась маленькой и жалкой. Олег отвёл глаза в сторону. Прахова шагнула к нему, словно хотела обнять, но не решилась.

— Спасибо тебе… Спасибо… И Максиму… Господи, да за что же вы такие-то…

— Это его деньги, — сказал Олег. — Я просто… просто курьер.

Он развернулся и пошёл к лестнице.

— Может, чаю? Зайдите вы хоть на минуту. — Окликнула Маргарита Николаевна сверху, и голос её отдался эхом.

Он остановился, но не обернулся и не поднял голову.

— Олег, подождите!

Олег помолчал, держась рукой за холодные перила.

— Спасибо, Маргарита Николаевна, — ответил он наконец. — Но у меня больше нет времени ждать.

Эпилог. Страстна́я неделя.

Музыка доносилась чуть приглушённо, словно из ординаторской в другом конце родильного отделения. Сначала Алина слышала только редкий, похоронно-размеренный бой барабанов. Потом вступили корнеты. В узкий просвет между тяжёлыми шторами струился тёплый вечерний свет. Алина лежала на высокой больничной кровати, полусидя, с подложенной под спину подушкой. Она вслушивалась в звуки улицы, как зачарованная. Через приоткрытое окно лёгкий ветерок приносил апрельскую свежесть, ароматы цветов из внутреннего дворика и что-то ещё — весеннее, неуловимо праздничное. Semana Santa — Страстная неделя, шла своим чередом где-то совсем близко — на соседней улице или, может, даже ближе, за углом частной клиники.

В палате было чисто и по-своему уютно. Белые стены, бежевая напольная плитка, узкий шкаф, пеленальный столик возле стены, раковина с блестящим краном. Рядом с кроватью — больничная люлька на колёсиках. Пустая. Из коридора долетали обрывки разговора, мелодичное посвистывание кого-то из персонала, мягкий скрип обуви, шарканье швабры. Но весь этот шум ничуть не тревожил Алину. Она смотрела на потолок, где дрожал бледный прямоугольник отражённого света. В последние месяцы она научилась подолгу не думать ни о чём определённом, если это не касалось учёбы. Но мысли всё равно приходили сами по себе — по одной, по две, иногда наваливались все скопом, и тогда от них уже нельзя было отделаться.

Дверь открылась без стука. Медсестра — невысокая, смуглая, с собранными под шапочку чёрными волосами — катила впереди себя тележку с малышом.

— Hola, mamá. Привет, мамочка, — тихо сказала сестра и улыбнулась. — Пора кормить.

На груди её качнулся бейджик. Она аккуратно взяла в руки ребёнка, завёрнутого в тонкое одеяльце с голубой полоской по краю. Не спеша, чуть церемонно, передала живой свёрток Алине, помогла уложить повыше, проверила, удобно ли лежит подушка под локтем. Привычным движением поправила край сорочки.

— Вот так. Хорошо, — сказала женщина. — Если что — я тут рядом.

Алина благодарно кивнула.

— ¡Ay, niña! Он же простудится! — медсестра всплеснула руками и побежала закрывать окно.

Ребёнок спал — совсем маленький, тёплый и такой родной. Его на удивление тяжёлая головка поросла светлым пушком. Но вот глазки открылись. Он протяжно зевнул. Крохотное лицо по наитию ткнулось в грудь. Рот тут же нашёл нужное движение. Малыш захватил сосок, отпустил и снова захватил, но на этот раз уже по-настоящему. Алина поморщилась от боли, с трудом сдерживаясь, чтобы не отстранить малыша. Медсестра понимающе улыбнулась:

— Es normal. Первое время всегда так. Совсем скоро станет легче.

Женщина вышла, тихо прикрыв дверь. С улицы с новой силой накатила музыка. Теперь где-то далеко запели. Мужской голос вытянул вверх тонкую ноту, и она надолго повисла в воздухе. Ребёнок сосал жадно и серьёзно, как будто выполнял важную работу. Алина опустила глаза на его шёлковые волосики, на тонкое прозрачное ушко. Потом осторожно коснулась губами горячего темечка.

— Ну что, chico, — тихо сказала она. — Вот мы и встретились.

Вместо ответа ребёнок ещё сильнее вцепился в сосок и недовольно пошевелил кулачком.

Через несколько минут дверь снова открылась. Медсестра вернулась, но теперь в руках она держала букет, обёрнутый матовой бумагой: белые лилии, три кремовых розы, ветки эвкалипта.

— Это тебе, — сказала она, сдерживая улыбку.

Алина удивлённо подняла глаза.

— Мне?

— Sí. Один молодой человек принёс. Muy serio — очень серьёзный, но забавный. В очках. Сказал передать, что цветы — от Эдуардо. И что ты поймёшь.

Музыка за окном продолжала идти своим медленным, тяжёлым шагом. Прокатился глухой барабанный удар. Ребёнок капризно шевельнулся у Алины на руках. Сестра налила воды в пластиковый кувшин и поставила цветы на тумбочку рядом с кроватью.

— Эдуардо. ¿Es el padre? Это отец? — осторожно спросила она, и в её голосе прозвучало знакомое женское любопытство. Алина смотрела на цветы. Сладкий, немного резкий запах лилий сплетался с фруктовым ароматом роз. Эдик. Ну конечно, кто же ещё. И тут от него не скроешься — навязчивый, как репей. Она медленно покачала головой.

— Нет, — вслух сказала она. — Не отец. Un amigo — друг.

Медсестра чуть улыбнулась, как будто поняла ровно столько, сколько ей следовало, и не больше.

— Bueno. А как малыша назовёшь? — спросила она, окончательно осмелев. — Не секрет?

Алина посмотрела на ребёнка. Тот уже наелся и отпустил грудь. Он дремал, чуть приоткрыв ротик, с тем беззащитным умиротворением, какое бывает у новорождённых. Процессия медленно двигалась по улицам города, свечи колыхались в руках nazarenos. Люди выходили на балконы и крестились, глядя вниз. Но Алина ничего этого не видела. Весь её мир в тот миг сжался до одного крохотного человечка, которого она прижимала к груди. Алина провела пальцем по мягкой щёчке сына и ответила ласково, нараспев:

— Макс.

— ¿Max? ¡Qué nombre más bonito! Какое красивое имя. — Медсестра широко улыбнулась и снова скрылась в дверях.

Алина перевела взгляд на букет. Только сейчас она заметила завалившуюся между стеблями белую карточку. Слова были написаны крупным, немного неровным почерком: «Поздравляю. Твой Э.» Она брезгливо поморщилась, перевернула карточку и бросила её на пол. За окном раскатисто ударили барабаны. Малыш тихо вздохнул во сне. Алина закрыла глаза и почти сразу задремала.