Верные друзья. Путешествие первое. К новой службе

Глава 1-2. Три дороги к Тиволи

Базиль Суворье вошёл в Тиволи за своими деньгами и почти сразу понял, что проводник продал его не один раз.

Человек, взявший задаток за дорогу через старые термы, должен был ждать возле северных ворот. Вместо него под осевшей башней сидел оборванный мальчишка, который делал вид, будто занят собственной босой ногой, но слишком внимательно следил за кошелями приезжих. На стене возле прохода свежим мелом была проведена короткая косая черта. Такие метки Базиль уже встречал возле постоялых дворов и переправ: ими отмечали человека, которого можно обобрать, заманить в сторону от дороги или продать более терпеливым грабителям.

Проводник взял с него три серебряные монеты. Для богатого путешественника сумма была бы досадной, для Базиля составляла почти треть оставшихся денег. Но дело заключалось не только в серебре. Человек знал, что Базиль идёт один, видел его оружие и слышал, что тот ищет путь к Риму. Этого вполне хватало, чтобы назначить цену не только кошелю, но и шпаге, сапогам, плащу, а при особенно удачном стечении обстоятельств — самому владельцу.

Поэтому Базиль не стал спрашивать мальчишку и не задержался под воротами. Он прошёл дальше, будто не заметил ни метки, ни двух мужчин, сидевших у винной лавки без вина перед собой.

Тиволи начинался сразу за башнями, но городом в привычном смысле его можно было назвать лишь из уважения к людям, продолжавшим здесь жить. После давнего катаклизма нижние улицы остались под толстым слоем глины. Новые проходы проложили по крышам прежних домов; двери прорубали в окнах верхних этажей, а из земли выступали обломки колонн, арок и лестниц, которые когда-то вели вверх, а теперь обрывались на уровне мостовой. Между древними стенами теснились лавки, сараи и жилые пристройки. Дым выходил из бывших окон, коз держали под мраморными сводами, а в углублении старого фонтана женщина продавала лук и сушёную рыбу.

Базиль замечал всё это лишь постольку, поскольку город мог помочь ему или помешать.

Он видел три удобных прохода от ворот и два места, где их легко перекрыть. Замечал людей, которые трудились, торговались или ругались по делу, и тех, кому для присутствия на улице не требовалось никакого занятия. Слышал, как за его спиной мальчишка коротко свистнул, а один из мужчин у винной лавки встал и неторопливо пошёл следом.

Базиль не обернулся.

Слева от широкой рыночной площадки сидел старик за низким столом, покрытым ржавыми ключами, пряжками, дверными петлями и обломками медной посуды. Над столом висела дощечка с нарисованным молотком, хотя руки торговца дрожали так заметно, что молоток, вероятно, давно служил только воспоминанием о ремесле.

Старика звали Бартоло Медник. Базиль этого ещё не знал, но выбрал его не случайно. Стол стоял так, что торговец видел ворота, рынок и два спуска к нижним кварталам. Люди здоровались с ним, не останавливаясь, а двое городских стражников прошли мимо, не потребовав убрать товар с дороги. Значит, старик замечал многое и умел правильно распоряжаться замеченным.

Базиль взял со стола старый железный ключ. Бородка была обломана, стержень погнут, но металл сохранил крепость.

— От чего он?

Старик посмотрел сначала на ключ, потом на покупателя.

— Если бы я знал, стоил бы дороже.

— А сейчас?

— Сейчас он стоит одну медную монету и хорошую историю о том, зачем молодому человеку понадобился ключ без замка.

Базиль положил ключ обратно.

— Истории у меня нет. Ищу проводника. Вчера вечером он взял деньги за дорогу через старые термы.

— Здесь многие берут деньги за дорогу. Некоторые даже показывают начало.

— Этот обещал ждать у северных ворот.

Бартоло почесал щёку костяшкой указательного пальца. Взгляд его ненадолго скользнул за плечо Базиля, туда, где среди рыночной толпы держался один из людей от винной лавки.

— Как выглядел?

Базиль описал проводника: невысокий, сутулый, с красным платком на шее и шрамом вдоль правой брови. Старик узнал его ещё до упоминания шрама, но ответил лишь после того, как на стол легла медная монета.

— Его зовут по-разному. С утра он был возле Красной арки.

— Один?

— Возле Красной арки люди редко бывают одни, даже когда никого не видно.

Базиль повернул голову в сторону южного спуска. Между домами открывался узкий проход, за которым улица уходила ниже, к полузасыпанным кварталам. Оттуда не доносилось обычного рыночного шума. Ни стука мастерских, ни голосов торговцев, ни скрипа телег.

— Там сегодня слишком тихо, — сказал Бартоло.

— Значит, ждут.

— Значит, уже дождались. Вас отметили у ворот.

Базиль снова посмотрел на старика. Тот подвинул к себе монету, но не убрал со стола, словно оставлял возможность вернуть плату, если разговор закончится плохо.

— Кто держит Красную арку?

— Маро.

Имя прозвучало достаточно коротко, чтобы за ним чувствовалось многое.

— Стража знает?

Бартоло усмехнулся без веселья.

— Стража в Тиволи знает всё. Иначе не сумела бы так правильно опаздывать.

— Сколько людей у Маро?

— Когда много добычи — много. Когда мало — столько, сколько нужно.

— Полезный ответ.

— За полезный ответ берут серебром.

Базиль достал ещё одну медную монету, но старик покачал головой.

— Не тратьте. Если пойдёте к арке, деньги вам могут понадобиться для погребения. Если не пойдёте — сохраните на хлеб.

— Я пойду.

— Тогда обойдите рынок справа. На главном спуске вас увидят сверху.

Базиль кивнул и уже собирался отойти, когда Бартоло тихо добавил:

— Серый плащ заметнее, чем вам кажется.

— Пусть смотрят на плащ.

Он снял его, перебросил через левую руку и ушёл между лавками, оставив старика размышлять, означает ли спокойствие молодого человека уверенность или только привычку не показывать страх раньше времени.

Базиль боялся.

Не Маро, о котором пока почти ничего не знал, и не двоих людей, следовавших за ним от ворот. Его тревожило собственное положение. Он пришёл в город один, с небольшим запасом денег и без человека, который хотя бы заметит его исчезновение. Отказаться от поисков означало потерять серебро и позволить проводнику сообщить шайке, что обманутый путник оказался безопасен. Продолжить — войти в приготовленную ловушку.

Третьего пути пока не было.

Он выбрал тот, на котором мог видеть опасность перед собой.

Улица за рынком шла поверх прежних домов. Между каменными плитами местами сохранялись черепичные скаты; по одному из них спускались деревянные ступени, ведущие к лавке, устроенной внутри бывшей мансарды. Базиль прошёл мимо мастерской сапожника, свернул у цистерны и поднялся по короткой лестнице на галерею, откуда просматривался нижний квартал.

Красную арку он увидел сразу.

Она стояла среди развалин древнего водного двора, высокая и широкая, но наполовину погружённая в землю. Нижние части колонн исчезали в плотной рыжей глине, верх был обломан, а на уцелевшей галерее росли кусты. За аркой темнел проход, достаточно широкий для телеги. Слева находилась каменная горловина старого водоспуска, справа — круглая чаша пересохшего фонтана.

Людей видно не было.

Базиль задержался за стеной и рассмотрел двор внимательнее. В пыли возле арки остались свежие следы. Несколько человек прошли внутрь, причём часть из них старалась ступать по камню. На верхней галерее что-то блеснуло и сразу исчезло. У фонтана лежал мешок, нарочно оставленный посреди открытого места.

Проводник ждал за аркой.

Базиль видел край красного платка.

Ловушка была устроена грубо, но в подобных местах излишняя тонкость редко требовалась. Одинокий человек входил за своим должником, сверху стреляли, сзади перекрывали проход. Если он сдавался, его обыскивали. Если сопротивлялся, убивали и позже объясняли страже, что чужак полез в опасные руины, несмотря на предупреждения.

Базиль спустился с галереи не к арке, а к соседнему двору, собираясь подойти сбоку и прежде выяснить, сколько людей скрыто наверху.

Именно там он впервые увидел Иллайю Кутуазье.

Разумеется, имени он ещё не знал. Для него Иллайя был широкоплечим молодым человеком с железным обручем под мышкой и куском хлеба в руке, который стоял возле водоспуска и с таким вниманием рассматривал ржавую тягу, будто вокруг не существовало ни засад, ни спрятанных стрелков.

На самом деле Иллайя попал к Красной арке случайно — если считать случайностью его неспособность пройти мимо сломанного механизма.

Полчаса назад он помог возчику поставить на место перекошенное колесо. Возчик сопротивлялся помощи почти так же упорно, как неисправная телега, но всё-таки получил возможность доехать до моста. В качестве платы Иллайе достались хлеб, кружка вина, оказавшегося значительно ближе к уксусу, и старый железный обруч, который хозяин телеги считал бесполезным.

Иллайя придерживался другого мнения. Хорошее железо не становилось бесполезным только потому, что кто-то согнул его не в том месте.

По дороге к дешёвому постоялому двору он заметил старый водоспуск. Каменная горловина была забита мусором, однако железная тяга и часть подъёмного устройства сохранились. Всё это не работало много лет — кроме одного места. Под короткий рычаг недавно забили свежий дубовый клин. На светлой древесине ещё оставались следы топора.

Иллайя отложил хлеб на край фонтана и присел возле механизма.

Клин удерживал рычаг противовеса. За опущенным затвором стояла вода, накопившаяся после дождей в древнем канале. Если выбить дерево, противовес должен был дёрнуть затвор вверх и выпустить воду во двор.

Зачем кому-то понадобилось приводить в готовность старый водоспуск, Иллайя не знал. Но свежая работа среди ржавого железа редко появлялась без причины.

— Не трогал бы я это на твоём месте, — произнёс Базиль.

Иллайя повернул голову. Он не испугался, но железный обруч в его руке сразу изменил положение: из найденной вещи превратился в предмет, которым при необходимости можно было встретить чужую голову.

— На моём месте вы уже его трогаете, — сказал он, заметив взгляд Базиля. — Мысленно. Иначе не стали бы подкрадываться.

— Я не подкрадывался.

— Тогда вам следует сменить походку. Слишком убедительно получается.

Базиль не ответил на шутку. Он смотрел на руки мастерового. На них были следы масла, ржавчины и свежей работы, но не оружейного пороха. Одежда запылена дорогой, а не ожиданием в засаде. И всё же человек мог быть приманкой, даже не зная об этом.

— Кто велел вам открыть затвор?

— Пока никто. Обычно люди сначала портят механизм, а потом ищут человека, которому можно велеть его открыть.

— Не открывайте.

— Это уже звучит как приказ.

— На галерее стрелок.

Иллайя перевёл взгляд вверх, но не стал запрокидывать голову прямо. Посмотрел на отражение верхней стены в небольшой луже возле камней.

— Один?

— Я видел одного.

— Значит, по меньшей мере двое.

Базиль впервые ощутил не доверие, а возможность разговаривать без лишних объяснений.

— Уходите тем же путём, которым пришли.

— Не получится.

— Почему?

Иллайя указал железным обручем за его спину.

На входе во двор стояли двое мужчин. Один из них следовал за Базилем от северных ворот. Второго он прежде не видел. Оба держали руки под полами коротких курток, не торопясь доставать оружие раньше времени.

— Они появились, пока вы объясняли мне пользу осторожности, — сказал Иллайя. — Должен признать, урок получился наглядным.

Базиль повернулся к ним вполоборота. Выход оставался, но для этого пришлось бы пройти между людьми Маро и открытой галереей.

— Вы с ними? — спросил он Иллайю.

— Если бы был с ними, сейчас обиделся бы на такую оценку товарищей.

Ответ не доказывал ничего. Но Иллайя стоял ближе к водоспуску, чем к людям у прохода, и следил не за кошелём Базиля, а за их руками.

С противоположной стороны двора послышались тяжёлые шаги.

Третий человек вошёл под Красную арку, держа за ворот тщедушного вора в жёлтом жилете. В одной руке вор сжимал зелёный кожаный кошель, другой пытался освободиться. Человек, державший его, был так велик, что происходящее не походило на борьбу. Скорее на перенос имущества, которое плохо себя ведёт.

Базиль сразу узнал в нём ещё одного чужака.

Вейнгольд МакТолли вошёл в Тиволи меньше часа назад. Его путь к Красной арке оказался проще, чем у двух других, поскольку начинался с украденного кошеля и почти не оставлял места сомнениям.

Зелёный кошель сняли с его пояса у хлебной лавки. Вор действовал ловко, но ошибся в одном: выбрал человека, который замечал изменение веса раньше, чем движение чужой руки. МакТолли позволил мальчишке отойти на несколько шагов, чтобы увидеть сообщника, затем пошёл следом.

Он не бежал. Бежать за мелким вором по улицам Тиволи было бесполезно. МакТолли просто срезал путь там, где проходы становились слишком узкими, и однажды переставил тележку с капустой поперёк переулка. Вор свернул в нижний квартал, обнаружил перед собой стену и попытался вернуться. На этом погоня закончилась.

Теперь МакТолли принёс его туда, куда мальчишка сам направлялся.

— Отпусти парня, — сказал человек у прохода. — Он ошибся кошелём.

МакТолли посмотрел на зелёный кошель, затем на говорившего.

— Мой.

— Уже нет.

— Мой.

Одного повторения ему хватило. Он вывернул руку вора, забрал кошель и толкнул мальчишку к стене, не ударив, но лишив возможности немедленно убежать.

Сверху щёлкнула тетива.

Базиль заметил движение раньше звука. Он поднял плащ, намотанный на левую руку, и отступил. Стрела пробила несколько слоёв ткани, скользнула по предплечью и ударилась в стену. Почти одновременно Иллайя бросился за каменный край водоспуска, а МакТолли схватил вора за куртку и дёрнул вниз. Вторая стрела прошла там, где секунду назад находилась голова мальчишки.

Люди у прохода достали оружие.

Один — короткий тесак, второй — дубину с железными кольцами. Из-за Красной арки появились ещё трое. Проводник в красном платке остался позади них, стараясь не встречаться с Базилем взглядом.

— Три серебряные монеты, — сказал Базиль. — Для такой встречи вы собрали слишком много людей.

Проводник облизнул губы.

— Маро велел привести тебя живым.

— Он щедрее тебя?

— Шпагу брось, тогда узнаешь.

Голос прозвучал громче, чем требовалось. Он говорил не столько с Базилем, сколько со спрятанным предводителем, желая показать, что выполняет поручение.

На галерее появился невысокий человек в кожаном жилете. Из оружия при нём была только шпага, но остальные сразу изменили расположение, освобождая ему место. Маро выглядел не разбойничьим вождём из дешёвой баллады, а бывшим солдатом, который слишком давно привык получать больше выгоды от чужой беспомощности, чем от собственного жалованья.

Он оглядел троих чужаков и задержал взгляд на МакТолли.

— Этот не входил в уговор.

— Кошель мой, — сказал северянин.

— Оставь мальчишку и уходи. Зелёный мешок можешь забрать.

МакТолли проверил кошель на вес и повесил обратно на пояс. Затем посмотрел на две стрелы возле вора.

— В него стреляли.

— Плохо стреляет человек, — согласился Маро. — В следующий раз исправится.

— Не будет следующего.

Базиль увидел, как положение изменилось.

МакТолли мог уйти. Проход за аркой ещё оставался свободен, а люди Маро не хотели связываться с ним без необходимости. Но северянин не двинулся. Он встал между мальчишкой и ближайшим человеком с ножом, хотя ещё несколько минут назад сам тащил вора за ворот.

Причина была понятна без объяснений. Украсть кошель — одно. Получить стрелу от собственного хозяина за неудачу — другое.

Маро тоже понял.

— Значит, трое, — произнёс он. — Тем лучше. Оружие на землю, кошели перед собой. В городе вас никто не знает. Если не станете упрямиться, уйдёте целыми.

Иллайя выглянул из-за края водоспуска.

— Обычно человек, который обещает оставить меня целым, уже прикидывает цену моих сапог.

— Тебя вообще никто не звал.

— Это самое неприятное. Я оказался в засаде без приглашения и теперь не знаю, обязан ли соблюдать приличия.

Маро подал короткий знак.

Люди двинулись сразу с трёх сторон.

Базиль не стал ждать, пока кольцо сомкнётся. Он ударил первым — не ближайшего человека, а того, кто обходил Иллайю слева. Шпага прошла поверх тесака и рассекла рукав у плеча. Нападавший отшатнулся; Базиль развернулся, пропуская дубину вдоль плаща, и толкнул второго противника на каменный край фонтана.

МакТолли встретил двоих возле арки. Первый удар ножом он принял на свёрнутый ремень, обмотанный вокруг ладони, второй отвёл предплечьем. Клинок всё же рассёк рукав и кожу, но северянин словно не заметил крови. Он перехватил запястье нападавшего, развернул человека спиной к себе и толкнул в товарища. Оба рухнули под ноги третьему.

Иллайя воспользовался железным обручем не так, как ожидали люди Маро. Он не замахивался широко, а держал его двумя руками, принимая удары на округлый металл и отвечая короткими движениями. Обруч поймал нож, вывернул его из руки, затем ударил владельца в колено. Иллайя мог бы продолжить, но сверху снова щёлкнула тетива.

— Стрелок! — крикнул Базиль.

Иллайя успел повернуться. Стрела ударила наконечником в край каменной горловины, сломалась и древком хлестнула его по левому плечу. Удар был тупым, но тяжёлым. Рука сразу обмякла, обруч выпал из пальцев, а сам Иллайя прижался спиной к стене, пытаясь удержать дыхание.

Человек с тесаком увидел это и пошёл к нему.

Базиль находился слишком далеко. Между ними был ещё один противник, а шпага Базиля застряла в складках чужого плаща. Он отпустил рукоять, схватил лежавший у фонтана камень и бросил. Камень попал нападавшему в висок. Тот не упал, но сбился с шага.

Этого хватило МакТолли.

Северянин пересёк двор двумя тяжёлыми движениями и ударил человека плечом. Тот отлетел к водоспуску, потерял тесак и остался сидеть, не вполне понимая, каким образом оказался на земле.

МакТолли поднял железный обруч и протянул Иллайе.

— Держи.

— Я уже держал, — выговорил тот сквозь боль. — Результат вы видите.

— Другой рукой.

Иллайя перехватил обруч правой рукой. Бледность на лице стала почти серой, но глаза оставались ясными.

Базиль выдернул шпагу и отступил к ним. Он не предлагал объединиться и не спрашивал согласия. Просто занял место так, чтобы видеть галерею и левый проход.

— Большой держит арку, — сказал он. — Вы — водоспуск. Я закрою двор.

— «Большой» звучит уважительнее, чем большинство обращений, — заметил Иллайя.

МакТолли уже повернулся к арке.

— Говори меньше.

— С удовольствием, как только плечо перестанет говорить за меня.

На несколько мгновений трое оказались спина к спине у фонтана.

Они не знали имён друг друга, не представляли, кто откуда пришёл и кому можно доверить кошель. Но Базиль уже видел, что мастеровой понимает приказ с полуслова, а крупный северянин не отступает, пока за ним остаётся человек. Иллайя понял, что серый плащ замечает нападение раньше остальных и не тратит чужую жизнь ради красивого удара. МакТолли не делал выводов словами; ему было достаточно знать, что один прикрывает слева, второй не убежал после ранения.

Людей Маро оставалось не меньше восьми. Двое поднялись после первых ударов, ещё трое появились из-за арки. Стрелок наверху перезаряжал арбалет, а возле него показался второй.

Маро ожидал, что незнакомцы станут мешать друг другу. Вместо этого двор внезапно сделался для его людей слишком тесным.

Базиль короткими командами менял направление защиты. МакТолли держал арку, не позволяя нападавшим использовать численность. Он не гнался за отступающими и не размахивал оружием; каждый, кто входил в предел его рук, терял либо нож, либо равновесие. Иллайя, прижав левую руку к телу, работал обручем справа и одновременно следил за водоспуском.

Свежий клин оставался под рычагом.

— Если я выбью дерево, — сказал он, отражая очередной удар, — затвор откроется.

— Вода? — спросил Базиль.

— Много.

— Куда пойдёт?

— Через двор.

— Нас смоет?

Иллайя посмотрел на наклон каменных плит.

— Вас — возможно. Большого, думаю, придётся уговаривать отдельно.

МакТолли оттолкнул человека с дубиной.

— Открывай.

— Я ценю доверие к моим расчётам, но пока не объяснил главную трудность.

— Какую?

— До клина нужно добраться.

Он находился в трёх шагах за пределами их маленького круга, почти у стены. Расстояние было коротким, однако между ним и Иллайей двигались двое людей Маро, а сверху ждали арбалетчики.

Базиль оценил двор.

Если они останутся у фонтана, их постепенно измотают. Если попытаются отступить через арку, сверху расстреляют в узком проходе. Вода оставалась единственным преимуществом, которого Маро не учитывал.

— Когда я скажу, идёте к клину, — распорядился Базиль. — Большой прикроет справа.

— У меня есть имя, — сказал Иллайя.

— Позже.

— Разумно. Вдруг оно вам не понравится.

Маро сошёл с галереи по боковой лестнице. Он больше не рассчитывал на лёгкую добычу. В правой руке держал шпагу, в левой — кинжал. Двигался опытно, не спеша, выжидая, пока его люди заставят троих раскрыться.

Базиль увидел прежнюю военную выучку. Маро не был лучшим фехтовальщиком, но умел пользоваться чужим числом и не считал необходимым рисковать первым.

— Серый! — крикнул проводник из-за спин нападавших. — Отдай шпагу! Маро возьмёт только деньги!

Базиль узнал страх в его голосе. Проводник понял, что если бой закончится неудачей, отвечать придётся ему.

— Мои деньги у тебя?

— Не все.

— Тогда береги оставшиеся.

Маро атаковал.

Его шпага связала клинок Базиля, а человек с дубиной одновременно ударил сбоку. Базиль принял дубину плащом, намотанным на левую руку, но край железного кольца всё же рассёк бок под рёбрами. Боль оказалась горячей и сразу сделала дыхание короче. Он не отступил: пропустил шпагу Маро вдоль своего клинка, ударил гардой в лицо человеку с дубиной и крикнул:

— Сейчас!

МакТолли шагнул вперёд, освобождая проход. Его теснили двое, однако он не пытался победить обоих. Схватил одного за одежду и швырнул поперёк двора, заставляя остальных расступиться.

Иллайя побежал к водоспуску.

Повреждённая рука висела вдоль тела. В правой он держал железный обруч. Стрелок на галерее навёл арбалет, но Базиль уже ждал этого движения. Он сорвал с левой руки пробитый плащ и бросил вверх. Ткань раскрылась в воздухе, на мгновение закрывая цель. Арбалет щёлкнул; стрела прошла сквозь плащ, но ушла в сторону.

Иллайя достиг рычага.

Клин сидел глубоко. Вытащить его одной рукой было невозможно.

Он вставил край железного обруча между деревом и камнем, навалился всем весом и почувствовал, как плечо отозвалось такой болью, что перед глазами потемнело. Обруч сдвинулся, но клин остался на месте.

— Он не идёт! — крикнул Иллайя.

МакТолли услышал. Бросив Базилю единственный взгляд, он отступил от арки и пошёл через двор. Двое людей Маро устремились следом. Базиль не мог остановить обоих, но изменил их путь: ударил одного шпагой по кисти, второго заставил обойти фонтан.

МакТолли добрался до водоспуска и взялся за обруч вместе с Иллайей.

— Вниз, — сказал тот. — Не тяни на себя. Дави к камню.

Северянин переставил руки.

Железо заскрипело. Дубовый клин дрогнул, вышел на ширину пальца и остановился.

— Ещё.

МакТолли надавил плечом. Обруч распрямился чуть сильнее, дерево треснуло и вылетело из-под рычага.

Сначала ничего не произошло.

Маро даже улыбнулся.

Потом внутри каменной горловины ударил противовес. Ржавая тяга дёрнулась, затвор поднялся на несколько ладоней, и из тёмного канала вырвалась вода.

Она не была чистой рекой. Водоспуск выплеснул во двор годы ила, гнилых листьев, мелких камней и дождевой грязи. Первый поток ударил в ноги людям у стены, второй прошёл поперёк двора, заполняя углубление возле фонтана. Нападавшие поскользнулись, столкнулись друг с другом; один выпустил оружие, другой упал на колени. Поток подхватил мешок, оставленный как приманку, и понёс к арке.

Базиль успел отступить на каменную ступень. Маро попытался последовать за ним, но плита под сапогом стала скользкой. Его шпага ушла в сторону, и Базиль ударил по руке плоской частью клинка, выбивая оружие.

МакТолли удержался в воде, расставив ноги. Иллайя ухватился здоровой рукой за его пояс и тем спас себя от падения.

— Предупреждение о потоке могло быть подробнее! — крикнул он.

— Ты сказал давить.

— Я не спорю с исполнением. Я недоволен последствиями.

Люди Маро больше не представляли единой силы. Те, кто оставался возле арки, оказались отделены водой; стрелки наверху потеряли обзор из-за мокрого плаща, зацепившегося за край галереи. Несколько человек бежали через боковой проход. Остальные думали уже не о добыче, а о том, как выбраться из грязи раньше товарищей.

Базиль приставил шпагу к груди Маро.

Предводитель лежал на одной руке, другой пытался дотянуться до упавшего кинжала. Базиль наступил на оружие.

— Позови людей обратно.

Маро посмотрел на него снизу вверх. В лице ещё сохранялась злость, но расчёт уже победил её. Возвращать людей означало продолжать бой на невыгодном месте. Не звать — оставить самого себя под чужой шпагой.

— Отпустишь?

— Если уйдёте.

— С деньгами?

— С теми, которые принадлежат вам.

— В Тиволи всё принадлежит тому, кто удержал.

— Тогда сегодня вам принадлежит немного.

Маро перевёл взгляд на МакТолли. Северянин стоял в потоке возле Иллайи, окровавленное предплечье свисало вдоль тела, однако вид у него был такой, словно бой только начинался. Вокруг лежали трое людей шайки. Все были живы, но ни один не торопился вставать.

Маро свистнул.

Оставшиеся нападавшие отступили. Стрелки исчезли с галереи. Проводник в красном платке попытался уйти вместе со всеми, но Базиль указал на него шпагой.

— Этот останется.

— Он мой человек.

— Был вашим. Теперь должен мне деньги.

Маро не стал торговаться за проводника. В Тиволи преданность редко переживала убыток.

— До ночи вы из города не выйдете, — сказал он, поднимаясь. — Ворота мои люди увидят.

— Значит, выйдем не через ворота.

Маро усмехнулся разбитой губой.

— Все так говорят в первый день.

Он ушёл под арку вслед за своими людьми. Никто из троих не преследовал их. Победа была достаточно дорогой, чтобы не превращать её в погоню.

Некоторое время во дворе оставались только шум воды, стоны раненых и дыхание тех, кто ещё держался на ногах.

Базиль опустил шпагу, но не убрал в ножны. Незнакомые союзники всё ещё оставались незнакомцами. Общий враг ушёл, а значит, исчезла единственная причина безусловно стоять рядом.

МакТолли первым вернулся к мальчишке в жёлтом жилете. Тот сидел у стены, прижав ладони к ушам. Северянин поднял его за ворот, поставил на ноги и осмотрел, не ранен ли.

— Беги, — сказал он.

Мальчишка посмотрел на зелёный кошель.

МакТолли заметил.

— Ещё раз — сломаю руку.

Угроза прозвучала спокойно и потому убедительно. Вор кивнул и исчез в боковом проходе, не дожидаясь разрешения остальных.

Иллайя сел на край фонтана. Левое плечо распухало под тканью, пальцы слушались плохо. Он попытался ощупать место удара правой рукой, поморщился и решил отложить медицинские выводы до времени, когда мир перестанет качаться.

— Не пробито, — сказал Базиль, осмотрев разорванную ткань.

— Утешает. Значит, рука висит на мне по собственной воле.

— Двигать можете?

— Могу. Но не хочу доставлять ей такое удовольствие.

МакТолли подошёл ближе. Кровь стекала с его предплечья к ладони.

— Сядь, — сказал Базиль.

— Потом.

— Сейчас.

Северянин посмотрел на него тяжело, но сел возле Иллайи. Базиль разрезал повреждённый рукав, убедился, что рана длинная, однако неглубокая, и перетянул предплечье полосой ткани, оторванной от подкладки собственного плаща.

— Плащ уже дважды спас вам руку, — заметил Иллайя. — И теперь вы режете его ради чужой. Очень расточительное знакомство.

Базиль затянул узел.

— Если будете говорить без остановки, решу, что плечо не болит.

— Вы не лекарь.

— Поэтому решение будет окончательным.

Иллайя усмехнулся, но смех отозвался болью, и лицо его снова стало серьёзным.

МакТолли проверил перевязку, затем снял зелёный кошель и высыпал содержимое на сухой край фонтана. Несколько серебряных и медных монет, кусок воска, складной нож, игральная кость. Всё оказалось на месте.

Базиль повернулся к проводнику.

Тот сидел в грязи, держась обеими руками за ушибленное колено. Красный платок сполз набок, открывая шрам над бровью.

— Мои деньги.

— Маро забрал долю.

— Остальное.

Проводник достал из-за пазухи маленький мешочек. Внутри лежала одна серебряная монета и несколько медных.

— Было три.

— Я отдал за место у арки, за людей, за…

Базиль протянул руку.

Проводник высыпал всё до последней монеты.

— Где Маро держит остальных людей?

— Внизу. В старых банях, у гончарного двора, иногда в термах. Он меняет места.

— Сколько их?

— Сегодня было двенадцать. Всего больше двадцати.

Базиль посмотрел в сторону арки. Маро отступил, но не отказался от добычи. Скоро он соберёт людей и перекроет известные выходы.

Из верхней части города уже доносились голоса. Тиволи понемногу вспоминал о Красной арке. К месту боя шли любопытные, мальчишки, грабители помельче и, возможно, стража, которая появится достаточно поздно, чтобы никому не мешать.

— Уходим, — сказал Базиль.

Иллайя поднял здоровую руку.

— Прежде чем вы снова начнёте распоряжаться моей жизнью, хотелось бы узнать, кому именно я обязан больным плечом и потерей хорошего обруча.

Железный обруч лежал возле водоспуска, распрямившийся и погнутый в новом месте. Иллайя посмотрел на него с сожалением мастера, вынужденного пожертвовать инструментом ради людей, которых ещё даже не успел назвать по именам.

Базиль вытер клинок о плащ проводника и убрал шпагу.

— Базиль Суворье.

Он сказал имя не Маро, не старику на рынке и не человеку, укравшему его деньги. Назвал его двум незнакомцам, рядом с которыми только что стоял под стрелами.

Иллайя коротко наклонил голову.

— Иллайя Кутуазье. Мастер по механизмам, сломанным телегам и неразумным решениям, хотя сегодня порядок оказался обратным.

МакТолли собрал монеты в зелёный кошель.

— Вейнгольд МакТолли.

Иллайя подождал продолжения.

— И всё?

— Всё.

— Завидная бережливость. Я уже чувствую, как много слов останется нам двоим.

Базиль посмотрел на проводника.

— Он пойдёт с нами.

— Зачем? — спросил Иллайя.

— Покажет ход к старым баням.

МакТолли поднялся.

— Бани видел. Севернее. Верхняя крыша целая. Два входа.

Базиль впервые посмотрел на него не как на случайного союзника в драке, а как на человека, который ещё до боя оценивал места для защиты.

— Второй вход?

— Узкий. Можно держать.

— Там могут быть люди Маро, — предупредил проводник.

— Тогда ты войдёшь первым, — сказал МакТолли.

Проводник сразу вспомнил другую дорогу.

Они покинули Красную арку через боковой проход прежде, чем первые любопытные добрались до двора. Базиль шёл впереди, выбирая улицы, с которых не просматривались главные спуски. Проводника держал рядом. Иллайя двигался осторожно, придерживая раненую руку, и время от времени оглядывался на оставленный водоспуск с выражением человека, недовольного тем, что интересный механизм пришлось изучать в столь неподходящих условиях. МакТолли замыкал. Он нёс свой мешок и железный обруч Иллайи, подобранный без просьбы.

Сам Тиволи вокруг них продолжал жить. На рынке спорили о цене муки. Женщина полоскала бельё в древней мраморной чаше. Возчик, которому Иллайя починил колесо, уже рассказывал слушателям, что справился почти сам. Где-то звонил маленький колокол, созывая людей не то на молитву, не то на пожар. Никто ещё не знал точно, что произошло у Красной арки, но слух уже двигался по городу, обрастая новыми подробностями.

До старых бань было меньше четверти часа.

Первые несколько минут трое не разговаривали. Каждый прислушивался к шагам за спиной и пытался понять, не была ли недавняя общность лишь короткой случайностью. Они ничего друг другу не обещали. Базиль не знал, зачем МакТолли идёт через Италию и откуда Иллайя так хорошо понимает древние механизмы. Иллайя не знал, был ли Базиль солдатом, беглым слугой или человеком, которого разыскивают в другом городе. МакТолли, возможно, думал о них меньше всего и просто считал проходы.

Но теперь они знали другое.

Базиль видел, что Иллайя остался возле затвора даже после ранения, а МакТолли вернулся за ним, хотя имел свободный путь.

Иллайя видел, что Базиль бросил плащ под стрелу ради человека, чьего имени не знал, и не пытался присвоить чужой кошель после боя.

МакТолли видел, что один умеет принимать решение, а другой — делать полезное там, где большинство людей замечает лишь ржавчину и грязь.

Этого было мало для дружбы.

Для первой ночи в Тиволи — достаточно.

Глава 3. Ночь среди мёртвых арок

До старых бань они не дошли с первой попытки.

Проводник вывел их из нижнего квартала узким проходом между двумя полузасыпанными домами, где прежние верхние окна находились теперь на уровне человеческой груди, а новые двери были прорублены прямо в каменных перемычках. Дорога поднималась круто, осыпалась под ногами и несколько раз поворачивала так резко, что следующий участок открывался лишь тому, кто уже сделал шаг за угол.

Базилю это не нравилось.

Он шёл первым, держал проводника рядом и не позволял тому выбирать направление молча. За ними двигался Иллайя, придерживая левую руку у тела. После боя плечо распухало с каждой минутой, однако он продолжал нести короткий нож и время от времени оглядывался, словно опасался не столько преследования, сколько того, что МакТолли потеряет подобранный железный обруч. Северянин замыкал. В одной руке он держал чужую находку, другой прижимал к боку перевязанное предплечье, но тяжёлая поступь оставалась ровной.

Первые несколько улиц прошли спокойно. Рынок остался выше и справа; его шум доносился сквозь каменные дворы глухо, как вода за стеной. В Тиволи уже знали о драке возле Красной арки, но ещё не договорились, что именно там произошло. Из открытых окон на путников смотрели женщины, ремесленники и дети. Некоторые тут же отворачивались. Другие следили слишком долго. На одной крыше двое мальчишек перебрасывались обломком черепицы, пока не увидели красный платок проводника. После этого один исчез, а второй присел за трубой и коротко свистнул.

Проводник услышал. Шаг его на мгновение сбился, однако он продолжил подъём.

— Не туда, — сказал Базиль.

— Бани впереди.

— Впереди двое людей.

— Здесь везде люди.

Базиль остановился. По обе стороны прохода поднимались глухие стены. Впереди виднелась небольшая площадка с колодцем, пустая, если не считать женщины в чёрном платке, которая набирала воду и не спешила уходить. Над площадкой проходила деревянная галерея. За её перилами мелькнул край куртки.

— На площадке нас встретят, — продолжил Базиль. — Или пропустят и закроют проход сзади. Где другой путь?

Проводник посмотрел на него исподлобья. После Красной арки уверенности в нём осталось мало, зато страх теперь стал определённее. Он боялся не троих чужаков вообще, а того, что Маро узнает о его пленении и решит, будто виноват именно он.

— Другой путь длиннее.

— Показывай.

— Там осыпалось.

— Тогда скажешь, где.

Проводник ещё раз взглянул на площадку. Женщина у колодца перестала крутить ворот и держала рукоять неподвижно, хотя ведро оставалось внизу. Она ждала.

— Назад, — сказал он.

Они отступили до последнего поворота, спустились на несколько шагов и прошли через бывшее окно в тёмную комнату. Когда-то здесь находился верхний этаж большого дома. Теперь нижнюю половину помещения заполняла плотная глина, а по оставшемуся пространству люди проложили настил из старых дверей и досок. За стеной открывался внутренний двор, наполовину превращённый в огород. Между капустными грядками торчали вершины колонн, а у каменной маски, изо рта которой тонкой струёй текла вода, лежал козёл.

Хозяйка огорода увидела вооружённых людей, подняла мотыгу и спросила проводника, сколько он заплатит за проход.

Тот назвал одну медную монету.

Она потребовала две.

— Мы только пройдём, — сказал он.

— Именно поэтому две. Если останетесь, возьму серебро.

МакТолли достал монету раньше, чем спор затянулся, но положил женщине одну.

Та посмотрела сначала на деньги, затем на него и решила, что торг завершён. Мотыга опустилась. Она указала на узкую лестницу между стеной и сараем.

— Наверх, через крышу красильщика. Только по середине не ходите: балки сгнили. И не наступайте на синее полотно. Он до сих пор считает, что сможет его продать.

Они поднялись на прежнюю крышу, превращённую в переход между кварталами. Внизу, за стеной, женщина у колодца всё ещё ждала. На галерее появились два человека. Один посмотрел в оставленный проход, другой отправил мальчишку обратно к рынку.

— У Маро быстрые ноги, — заметил Иллайя.

До сих пор он говорил мало. Теперь голос прозвучал спокойно, но Базиль видел серый оттенок кожи вокруг губ и то, как Иллайя при каждом неровном шаге сильнее прижимает руку к груди.

— Не его ноги, — ответил Базиль. — Чужие.

— Тем более обидно. Человек обзавёлся властью и сразу перестал бегать сам.

Переход через крышу оказался труднее, чем обещала хозяйка огорода. Старый дом осел одним краем, и черепица лежала под наклоном, кое-где прикрытая досками. Между двумя стенами натянули верёвки с крашеной тканью. Красные и жёлтые полотнища почти высохли, синее ещё капало на камень.

Проводник первым перебрался через опасное место. Базиль прошёл следом и уже собирался помочь Иллайе, но МакТолли передал ему железный обруч и без лишних слов встал у раненого сбоку. Иллайя хотел возразить, однако в тот же миг под ногой треснула доска. Северянин удержал его за пояс и перенёс вес на себя, не дав повреждённой руке дёрнуться.

— Я мог пройти, — сказал Иллайя, когда они оказались на твёрдом камне.

— Прошёл.

— С вашей помощью.

— Значит, мог.

Спорить с такой логикой было неудобно. Иллайя поправил перевязь и только после этого заметил, что железный обруч остался у Базиля.

— Отдайте.

— Зачем он вам сейчас?

— Это хорошее железо.

— Оно погнуто.

— Именно поэтому ему нужен человек, способный оценить пережитое.

Базиль вернул находку МакТолли.

— Понесёт он.

Иллайя некоторое время смотрел на обоих. В его лице боролись благодарность, раздражение и боль. Победило раздражение — как чувство наиболее удобное для сохранения достоинства.

— Прекрасно. Мы знакомы меньше часа, а моим имуществом уже распоряжается целый совет.

— Не твоим, — сказал МакТолли. — Нашёл на дороге.

— Я дал ему новую жизнь.

— Погнул.

— Это была перемена назначения.

Северянин убрал обруч за ремень дорожного мешка. Больше предмет не обсуждали.

За красильней начинался верхний квартал старых терм. Когда-то сюда вела широкая улица, но теперь от неё сохранилась только цепочка крыш и балконов, связанных деревянными мостками. Сами бани лежали ниже, среди глины и молодых построек. Над землёй поднимались огромные кирпичные своды, несколько мраморных стен и полукруглая крыша большого зала. В проломах росли кусты; на карнизах сушилось бельё; к внешней стене пристроили хлев, откуда тянуло козьим навозом.

Проводник показал на незаметную лестницу, уходившую вниз между двумя древними опорами.

— Через неё.

— Кто пользуется банями? — спросил Базиль.

— Зимой там ночуют нищие. Иногда люди Маро складывают товар.

— Какой товар?

— Всякий.

Это означало украденное, запрещённое или такое, о происхождении которого никто не желал спрашивать.

— Сегодня там кто-нибудь есть?

Проводник замялся.

МакТолли положил ладонь ему на плечо. Не сжал, только обозначил присутствие.

— Не знаю, — быстро сказал тот. — Когда шёл к арке, там никого не было.

— Когда это было?

— До полудня.

Базиль посмотрел на солнце, уже смещавшееся к западу. Несколько часов для людей Маро были достаточным сроком, чтобы занять бани, устроить засаду и успеть пожалеть о нехватке времени на что-нибудь ещё.

Оставаться на открытой крыше тоже было нельзя. За ними уже следили с рынка; вскоре проверят оба прохода. Базиль велел проводнику идти первым, но не позволил спускаться далеко. Лестница вывела их к узкой двери, закрытой ветхим деревянным щитом. За ним пахло пылью, сыростью и давно погасшим дымом.

Внутри было тихо.

Они вошли не в главный зал, а в служебную галерею, проходившую вдоль прежних купален. Пол здесь сохранился только местами. Через проломы виднелись низкие кирпичные столбики, на которых когда-то держались нагреваемые плиты. Глина заполнила пространство почти до их верхушек, превратив старую систему подземного отопления в тесный лабиринт.

Проводник повернул направо.

Базиль удержал его за ворот.

На пыльном полу отпечатался свежий след сапога.

След был один, но человек, оставивший его, проходил недавно. Края ещё не осыпались. Возле стены лежала обгоревшая щепка, а на кирпиче виднелось влажное пятно от поставленного кувшина.

МакТолли молча вынул нож.

Иллайя прислонился к стене, но здоровая рука уже держала собственный клинок.

Базиль указал проводнику на тёмную нишу и жестом велел молчать. Сам двинулся вперёд, выбирая те участки пола, где камень не хрустел под подошвой. Галерея вывела его к большому круглому залу. Купол давно обрушился, и внутрь падал косой дневной свет. Посреди зала стояла пересохшая каменная чаша, по стенам тянулись остатки синей мозаики, а в дальнем углу дымились угли небольшого костра.

Рядом сидел человек.

Он спал, привалившись к мешкам, и держал на коленях короткое копьё. Возле него лежали две связки кожи, бочонок вина и несколько свёрнутых плащей. Склад Маро оказался не пуст, но охранялся одним человеком — вероятно, потому, что хозяева считали само место достаточно надёжным.

Базиль не хотел убивать спящего ради убежища. Он вернулся к товарищам и коротко объяснил положение.

— Разбудим — закричит, — сказал Иллайя.

— Не успеет, — ответил МакТолли.

— Это я понимаю. Но после сегодняшней работы мне хотелось бы хотя бы одну задачу решить без удара по голове.

Базиль посмотрел на проводника.

— Он знает тебя?

— Лицо видел.

— Имя?

— Возможно.

— Тогда пойдёшь к нему. Скажешь, что Маро велел перенести товар из-за драки возле арки.

Проводник побледнел.

— Он не поверит.

— Тем лучше. Пока будет сомневаться, мы подойдём.

— А потом?

— Зависит от него.

Человек хотел отказаться, но взгляд МакТолли остановил начало спора. Проводник поправил красный платок, попытался стереть с одежды глину и вошёл в зал.

Охранник проснулся ещё до того, как его позвали. Копьё поднялось, сонное лицо стало настороженным.

— Ты откуда?

— От Маро. Велел уносить товар.

— Почему?

— У Красной арки шум. Стража может прийти.

— Стража туда не ходит.

— Сегодня пойдёт. Там трое чужаков положили половину людей в грязь.

Охранник окончательно проснулся.

— Каких чужаков?

Проводник оглянулся на проход слишком быстро. Этого хватило. Человек вскочил, копьё повернулось к галерее, но Базиль уже вышел из тени.

— Оружие положи.

Охранник увидел шпагу, МакТолли за левым плечом Базиля и Иллайю с ножом у стены. Он не был ни храбрецом, ни глупцом. Копьё опустилось на плиты.

— Маро вас найдёт.

— Уже ищет, — сказал Базиль. — Потому нам некогда ждать.

Они связали охраннику руки его же поясом и посадили рядом с проводником. Оба выглядели несчастными, но по-разному. Первый сердился на врагов, второй — на собственные решения.

МакТолли осмотрел зал, два боковых прохода и склад. Один мешок содержал дешёвую шерсть, другой — оловянную посуду, с которой не успели стереть метку монастырской кухни. В бочонке действительно было вино. Кроме него нашлись сухари, две копчёные колбасы, соль, моток верёвки, три свечи и глиняный кувшин с водой.

— Вода чистая? — спросил Базиль.

Охранник промолчал.

Проводник кивнул.

— Из верхней цистерны. Там ещё есть.

Иллайя подошёл к кувшину, понюхал и сделал маленький глоток. Ждал несколько мгновений, словно яд обязан был немедленно представиться, затем выпил ещё.

— Если умру, не отдавайте обруч этим людям.

— Не умрёшь, — сказал Базиль.

— Очень хорошо. Но обещание всё равно не помешает.

МакТолли налил воды в деревянную чашку и протянул ему. Иллайя выпил уже без шуток. Когда он опустился у стены, пальцы левой руки заметно дрожали.

Теперь, когда непосредственной драки не было, раны предъявили свои права.

Базиль первым делом осмотрел плечо Иллайи. Стрела не пробила его: сломанное древко ударило по суставу и разорвало ткань куртки, оставив длинный кровоподтёк. Сам сустав, насколько можно было понять без лекаря, оставался на месте. Это было хорошей новостью. Плохой — рука почти не поднималась, а под кожей уже расползался жар.

— Перевязь нужна шире, — сказал Базиль.

— Я сам это заметил.

— Тогда почему не сделал?

— До сих пор меня отвлекали: сначала люди с ножами, потом крыши, потом совет по управлению моим железом.

Базиль разрезал один из найденных плащей на широкие полосы. Иллайя посмотрел на ткань и заметил, что владелец, возможно, будет недоволен. Охранник сообщил, что плащ украли у мёртвого купца и прежний владелец едва ли явится с жалобой. После этого Иллайя перестал возражать.

Перевязь пришлось накладывать вдвоём. Базиль удерживал руку в удобном положении, МакТолли затягивал ткань. Северянин обращался с раненым плечом осторожнее, чем можно было ожидать от его больших рук, однако в тот миг, когда повязку пришлось подтянуть, Иллайя побледнел и прикусил губу.

— Сильнее нельзя, — сказал Базиль.

— Можно, — выдохнул Иллайя. — Только предупредите, чтобы я успел выбрать достойные слова.

МакТолли ослабил узел на ширину пальца.

— Так?

Иллайя осторожно вдохнул.

— Так я готов простить вам происхождение, рост и отношение к чужой собственности.

Северянин закрепил перевязь и отошёл. На лице его ничего не изменилось, но железный обруч он положил рядом с Иллайей, чтобы тот видел свою находку.

Порез на предплечье МакТолли оказался длинным, но неглубоким. Базиль промыл его водой, а Иллайя здоровой рукой помог наложить чистую ткань. Собственный бок Базиль осмотрел последним. Клинок рассёк рубаху и кожу под рёбрами, однако не вошёл глубоко. Рана жгла и мешала свободно поворачиваться, но идти он мог.

Когда с перевязками закончили, МакТолли разложил перед собой всё съестное, что было у них и на складе. Сухари, кусок хлеба, сыр, две колбасы, немного соли. Затем снял зелёный кошель, высыпал на край мраморной чаши монеты и пересчитал.

Проводник следил за серебром почти болезненно.

Базиль положил рядом то, что вернул у Красной арки: одну серебряную монету и несколько медных. Ещё две серебряные проводник успел отдать Маро за устройство ловушки.

— Это мои деньги, — сказал Базиль.

МакТолли посмотрел на него, затем подвинул две собственные серебряные монеты.

— Теперь три.

— Я не просил возмещать.

— Потерял из-за боя.

— Бой был не ради меня одного.

— Нас привели к тебе.

— Тебя привёл кошель. Иллайю — железо.

— Вода, — поправил Иллайя. Он сидел, опираясь спиной на стену, и выглядел утомлённым, но внимательно слушал. — Железо задержало меня позже. Сначала меня привело желание понять, зачем разумный человек забил свежий клин в древний водоспуск. Как выяснилось, разумный человек там не участвовал.

МакТолли не убрал монеты.

Базиль некоторое время смотрел на серебро. Ему не хотелось принимать деньги как милостыню или плату за командование, которого никто ему не поручал. Но они уже пользовались общей водой, общей пищей и общей опасностью. Делить расходы по каждой крошке означало превратить ближайшие дни в бесконечный торг.

Он взял одну монету и вернул другую к кошелю МакТолли.

— Этой хватит возместить часть задатка. Остальное оставим на дорогу.

— Чью? — спросил Иллайя.

— Если выйдем из Тиволи — общую до Рима.

МакТолли кивнул так, будто именно этого и ожидал.

Иллайя пошарил в карманах. Нашлись семь медных монет, маленький латунный винт, кусок проволоки, пуговица и ключ неизвестного назначения.

— Не спрашивайте, откуда ключ, — предупредил он. — Я сам не помню, но убеждён, что однажды он откроет что-нибудь чрезвычайно важное.

Он отделил монеты от остального и положил к серебру.

— На дорогу.

— Себе оставь две, — сказал Базиль.

— Почему две?

— Чтобы не пришлось объяснять хозяину харчевни, что латунный винт является платёжным средством.

Иллайя вернул в карман две медные монеты и винт.

Так появился их первый общий запас.

Он был невелик: две серебряные монеты, немного меди и еда, принадлежавшая шайке, которая собиралась их ограбить. Ни один разумный купец не назвал бы это капиталом. Для троих людей без службы, лошадей и надёжного ночлега сумма всё же означала несколько дней пути, возможность купить хлеб и хотя бы один раз заплатить за постель вместо того, чтобы искать сухое место в развалинах.

Базиль разделил еду на равные части. МакТолли сразу отложил половину своей колбасы к Иллайе.

— Мне не нужно больше, — сказал тот.

— Нужно.

— Я ранен в плечо, а не в желудок.

— Потому нужно.

Иллайя посмотрел на Базиля, ожидая поддержки. Тот занимался хлебом и не вмешался. После короткой борьбы с гордостью Иллайя взял колбасу.

— Ваша забота становится всё более тяжёлой, — сказал он МакТолли. — Ещё день, и мне придётся признать её полезной.

— Не торопись.

Пока они ели, день за проломом в куполе медленно уходил. Луч света перемещался по мозаике, открывая то синюю волну, то бледное лицо женщины, собранное из мелких камней. Большая часть изображения исчезла вместе со стеной, но уцелевшие глаза смотрели вниз спокойно и немного печально.

Базиль не спрашивал, кто изображён. Сейчас его интересовали входы.

Главный проход вёл к лестнице, по которой они пришли. Второй спускался в нижние помещения, почти полностью заполненные глиной. Третий, узкий, уходил к бывшим топкам. МакТолли проверил все три. Нижний проход заканчивался завалом, но через щели тянуло прохладным воздухом. Возле топок обнаружилась старая каменная лестница, ведущая под пол.

Иллайя настоял, что осмотрит её сам.

— Ты остаёшься здесь, — сказал Базиль.

— Я единственный из нас понимаю, что увижу.

— У тебя одна рука.

— Глаз у меня два.

— Я схожу, а ты объяснишь, куда смотреть.

Так они и сделали. Иллайя описывал устройство старых бань, Базиль спускался с огарком свечи. Под большим залом сохранился широкий служебный коридор. Когда-то по нему рабы и рабочие добирались до печей, подбрасывали топливо и следили за тягой. Теперь одна сторона была заложена глиной, другая уходила вниз к тёмному своду.

— Воздух идёт оттуда? — спросил Иллайя сверху.

Базиль поднёс пламя к проходу. Оно наклонилось.

— Да.

— Значит, есть второй выход или большая пустота.

— Пройти можно.

— Вам — да. Вейнгольду придётся договариваться с архитектурой.

МакТолли заглянул вниз.

— Пройду.

— Архитектура ещё не ответила.

Коридор мог стать путём из Тиволи, но сначала следовало узнать, куда он ведёт. Базиль прошёл дальше и вскоре оказался у провала, где часть свода обрушилась. Над камнями виднелся узкий просвет. За ним шумела вода или ветер — определить было трудно.

Вернувшись, он спросил проводника о подземном ходе.

Тот не ответил сразу.

— Говори, — сказал МакТолли.

— Старые топки выходили к прачечным за южной стеной. Когда город засыпало, часть проходов осталась. Маро однажды посылал туда людей искать медь. Двое вернулись, один нет.

— Почему?

— Обвал. Или провалился ниже. Там много пустот.

— До прачечных далеко? — спросил Базиль.

— Под землёй — не знаю. По верху меньше четверти часа.

— Выход сохранился?

— Был три года назад.

Базиль посмотрел на Иллайю.

— Проверим.

— Сейчас?

— Пока светло.

— Значит, вы всё-таки признаёте пользу моих глаз.

— Признаю пользу прохода.

Иллайя поднялся, но на втором шаге качнулся. МакТолли успел подхватить его под здоровую руку.

— Я могу идти, — сердито сказал Иллайя.

— Иди.

Северянин не отпустил, пока тот не восстановил равновесие. После этого взял одну из свечей и спустился первым. Иллайя последовал за ним, осторожно придерживая перевязь. Базиль оставил пленников связанными в зале и замкнул шествие.

Подземный коридор оказался достаточно высоким для Базиля и Иллайи. МакТолли приходилось пригибаться. По стенам тянулись ряды закопчённых отверстий, за которыми начинались низкие пустоты под полом купален. Кирпич местами сохранял тепло солнечного дня, хотя огонь не горел здесь десятки лет.

У обвала они остановились.

Камни перекрывали почти весь проход. В верхней части оставалась щель, куда мог протиснуться худой человек. Иллайя осмотрел кладку, не касаясь её повреждённой рукой, затем попросил свечу и долго следил за трещинами.

— Это не один обвал, — сказал он. — Сначала упала часть свода. Потом кто-то расширял проход.

— Люди Маро? — спросил Базиль.

— Возможно. Камни снизу вытаскивали инструментом. Вон следы железа.

МакТолли положил ладонь на крупный блок.

— Этот убрать?

— Только не вверх. Он держит то, что осталось от свода. Если потянуть на себя, верх может сесть.

— Куда?

Иллайя показал на два меньших камня у основания.

— Сначала эти. Потом большой повернуть влево и опустить. Не бросать.

МакТолли опустился на колено и принялся расчищать проход. Базиль помогал, насколько позволял бок. Иллайя сидел рядом и руководил, стараясь не использовать повреждённую руку. Работа шла медленно. Камни были тяжёлыми, пространство тесным, пыль забивала рот и глаза. Но через четверть часа нижняя часть завала подалась.

Большой блок повернули вместе. Он скользнул по глине, едва не прижав МакТолли ногу, затем лёг вдоль стены. Сверху посыпалась мелкая крошка, однако свод удержался.

За обвалом открылся более узкий ход. По полу текла вода — неглубокая, холодная, направлявшаяся к светлой щели впереди.

— Выход, — сказал Иллайя.

Он произнёс это с облегчением, но почти сразу нахмурился. В воде виднелись следы.

Человек проходил здесь недавно. Босой или в мягкой обуви, один. Следы вели из бань наружу.

— Охранник? — спросил Базиль.

— Нет, — ответил Иллайя. — Его сапоги мы видели. Этот меньше.

МакТолли посветил вперёд. В воде блеснул обломок медной застёжки.

Проводником ход уже использовался. Кем — они не знали.

Базиль прошёл до конца. Коридор поднимался и выходил в низкое помещение, где сохранились каменные корыта и часть свода. Прачечная была почти целиком засыпана снаружи, но между стеной и глиняным откосом оставался лаз. Через него виднелись кусты, оливковые деревья и вечернее небо.

Выход находился за южной окраиной Тиволи.

По склону проходила старая терраса, скрытая от городских стен садом и развалинами акведука. Если уйти после темноты, люди у ворот их не увидят.

Когда они вернулись в большой зал, пленники сидели там же, однако положение изменилось. Издалека доносились голоса.

Маро нашёл бани.

Сначала слышался только один человек, затем несколько. Они шли по верхнему проходу без осторожности, уверенные, что добыча заперта внутри. Кто-то позвал охранника по имени. Тот дёрнулся, но МакТолли уже стоял рядом и положил ладонь ему на плечо.

Базиль задул свечу.

В круглом зале быстро сгущалась тень. Последний свет падал через пролом купола, но у стен уже становилось темно.

— Сколько входов сверху? — шёпотом спросил он проводника.

— Два. Главный и через старый двор.

— Оба ведут сюда?

— Да.

— Маро знает про топки?

Проводник замялся.

— Знает, что они есть. Про выход — не уверен.

Голоса приблизились. Теперь можно было различить распоряжения. Один человек остался у лестницы, двое пошли вдоль галереи, остальные собирались обойти бани с другой стороны.

Их было не меньше восьми.

После Красной арки Базиль не хотел ещё одного открытого боя, особенно с раненым Иллайей и почти без пороха. Выход через прачечные давал возможность уйти, но следовало выиграть время и не позволить людям Маро сразу понять, куда они исчезли.

Он посмотрел на двух пленников.

Охранник вряд ли станет помогать. Проводник — возможно. Маро уже бросил его у Красной арки и не торговался за его жизнь. Когда шайка войдёт в зал, объяснения могут закончиться быстрее, чем начнутся.

— Хочешь остаться живым? — спросил Базиль.

Проводник кивнул.

— Тогда слушай. Мы развяжем тебя. Ты выйдешь к Маро через главный проход и скажешь, что мы ушли к верхней цистерне.

— Он не поверит.

— У тебя будут следы.

Базиль указал на один из найденных плащей и пустой кувшин.

— Бросишь плащ у лестницы. Кувшин разобьёшь возле цистерны. Скажешь, что видел нас там.

— А если он пойдёт сюда?

— Мы уже уйдём.

— Он меня убьёт, когда поймёт.

— Если останешься связанным, он может убить тебя раньше.

Проводник облизнул пересохшие губы. В коридоре снова назвали имя охранника. Тот заёрзал и попытался подать голос, но МакТолли зажал ему рот.

— Я пойду, — решил проводник.

— После цистерны уходи через рынок, — сказал Базиль. — Не возвращайся к Маро.

— Куда мне идти?

— Это твоя жизнь. Выбирай сам.

На лице проводника появилось выражение человека, который давно не считал свою жизнь предметом собственного выбора. Он кивнул ещё раз.

Базиль развязал его, дал плащ и кувшин. Проводник пошёл к боковому проходу, но задержался возле ступеней.

— Маро держит людей у северных ворот и на римской дороге, — прошептал он. — На рассвете сменят караул. Если выйдете южнее, не возвращайтесь на тракт сразу. Идите через оливковые террасы до старой часовни. Там дорога разделится. Левая вернёт к Тиволи. Правая выйдет к Риму.

— Почему говоришь?

— Потому что он оставил меня у арки.

Этого объяснения хватало.

Проводник исчез в галерее. Через несколько мгновений его окликнули. Он ответил громко, торопливо, с убедительным страхом. Послышались вопросы, затем бегущие шаги. Кувшин разбился где-то в верхней части бань. Люди Маро двинулись за ним.

Охранника они не могли оставить связанным в зале, если собирались уйти через подземелье: найдя его, Маро сразу поймёт, что произошло. Убивать пленника Базиль не собирался. Он перерезал пояс на руках и указал на главный проход.

— Подождёшь, пока мы спустимся. Потом можешь звать.

— Я позову сразу.

— Тогда он останется, — сказал МакТолли.

Охранник посмотрел на северянина и решил не проверять, что именно тот имеет в виду.

Базиль собрал общий запас в один мешок. МакТолли взял его, свою суму и железный обруч. Иллайя попытался забрать часть вещей, но ему оставили только нож и свечу.

— Я не собираюсь идти по подземелью как больной господин на прогулке, — сказал он.

— Хорошо, — ответил Базиль. — Пойдёшь как раненый человек, которому нужно выбраться из города.

— Формулировка не улучшилась.

— Зато короче.

Они спустились к топкам. Базиль шёл последним и оттащил деревянный щит так, чтобы закрыть верх лестницы. Это не остановило бы преследователей, но заставило бы потратить время.

В служебном коридоре царила полная темнота. Единственная свеча горела у МакТолли впереди, освещая кирпичи, воду и его широкую спину. Иллайя шёл следом. Базиль замыкал, прислушиваясь к звукам наверху.

До обвала добрались без происшествий. За ним начиналась вода. Она доходила до щиколоток и скрывала неровности пола. Иллайя несколько раз оступался, но не просил помощи. МакТолли всё равно замедлялся на каждом опасном месте и предупреждал одним словом: «Камень», «ступень», «ниже».

Когда сверху раздался первый крик, они уже прошли половину коридора.

Охранник позвал людей Маро.

Почти сразу загремел отодвигаемый щит. Кто-то спустился к топкам, увидел расчищенный проход и закричал остальным.

— Быстрее, — сказал Базиль.

МакТолли поднял свечу. Впереди виднелся слабый вечерний свет. До прачечной оставалось немного, но вода становилась глубже, а пол уходил вниз.

Иллайя ступил на скрытую плиту. Камень качнулся, нога провалилась между обломками, тело резко развернулось, и повреждённое плечо ударилось о стену.

Боль оборвала дыхание.

Он не закричал, только согнулся и остался стоять в воде, не способный сделать следующий шаг.

МакТолли вернулся сразу. Подхватил его под здоровую руку и за пояс, освободил зажатую ногу. Базиль встал между ними и темнотой, откуда уже доносился свет чужого фонаря.

— Идти можешь? — спросил он.

Иллайя попытался выпрямиться. Лицо стало белым, на лбу выступил холодный пот.

— Могу.

Он сделал шаг и едва не упал.

МакТолли повернулся спиной и присел.

— Нет, — сказал Иллайя.

— Времени нет.

— Я тяжелее, чем выгляжу.

— Нет.

В обычной ситуации это замечание вызвало бы долгий спор. Теперь Иллайя посмотрел в коридор, где росло жёлтое пятно фонаря, и позволил поднять себя. МакТолли нёс его осторожно, поддерживая под ногами и не прижимая повреждённое плечо.

— Обруч не потеряйте, — выговорил Иллайя.

— Не потеряю.

— Тогда всё не напрасно.

Базиль отступал следом, держа шпагу. Первый преследователь показался у обвала, пригнулся, пытаясь пройти между камнями. В тесноте численность ему не помогала.

Базиль дождался, пока человек высунется почти до пояса, и ударил не клинком, а ногой в плечо. Тот свалился назад, сбив следующего. Фонарь упал в воду и погас. Коридор наполнился руганью.

Этого времени хватило.

МакТолли вынес Иллайю в старую прачечную и опустил возле каменного корыта. Базиль пролез следом, после чего втроём они сдвинули к лазу большую плиту, лежавшую у стены. Полностью закрыть проход не удалось, но отверстие стало слишком узким для быстрого преследования.

Через несколько мгновений с другой стороны ударили.

Плита дрогнула.

МакТолли прижал её плечом.

— Уходите, — сказал он.

— Вместе, — ответил Базиль.

Он осмотрел помещение. Наружный лаз находился выше человеческого пояса. Для здорового человека выбраться было нетрудно, но Иллайя почти не владел левой рукой.

Базиль забрался первым, расширил отверстие, выдернув несколько рыхлых комьев глины, затем лёг на живот и протянул руки вниз.

— Поднимай.

МакТолли одной рукой удерживал плиту, другой поставил Иллайю на край корыта. За стеной ударили снова. Камень сдвинулся на ладонь.

Иллайя ухватился здоровой рукой за запястье Базиля. МакТолли подтолкнул его снизу. Базиль вытянул товарища наружу, стараясь не задеть плечо о край лаза. Уже на склоне Иллайя перекатился на спину и несколько мгновений лежал, глядя в темнеющее небо.

Базиль снова протянул руку внутрь.

— Вейнгольд!

МакТолли отпустил плиту и одним движением поднялся к лазу. Камень за его спиной отлетел. В помещение ворвались двое людей Маро.

Северянин не успевал пролезть целиком. Первый преследователь схватил его за ремень, второй поднял тесак. МакТолли упёрся руками в края отверстия и рванулся вперёд. Ремень лопнул. Базиль ухватил его за предплечье, Иллайя здоровой рукой — за ворот. Втроём они вытащили северянина наружу в тот миг, когда тесак ударил по камню рядом с его сапогом.

МакТолли развернулся и толкнул в лаз обломок стены. Глина осыпалась, камень заклинил отверстие. Изнутри ещё доносились удары, но теперь людям Маро пришлось бы раскапывать выход.

Они спустились по склону между кустами.

Старые прачечные находились в глубокой складке местности, скрытой от города разрушенным акведуком. Над ними темнели верхние стены Тиволи, но отсюда не было видно ни ворот, ни новых домов. Только арки, оливковые деревья и длинная полоса вечернего неба.

Иллайя снова мог идти, хотя каждый шаг давался тяжело. МакТолли хотел поднять его, но тот отказался уже спокойнее:

— Пока ноги работают, оставим им эту обязанность. Вашу спину могут потребовать более серьёзные дела.

Северянин не спорил, только снял с себя остаток лопнувшего ремня и переложил общий мешок на другое плечо.

К старой часовне они добрались уже в темноте.

От здания сохранились одна стена, половина апсиды и каменная скамья под дикой смоковницей. Когда-то вокруг проходила дорога; теперь её почти поглотила трава. Правый путь уходил вдоль оливковых террас на юго-запад. Вдалеке, за низкими холмами, лежала дорога к Риму.

Они остановились лишь после того, как Тиволи окончательно скрылся.

Базиль выбрал место между двумя обвалившимися стенами. МакТолли проверил подходы и положил общий мешок так, чтобы до него можно было дотянуться, не вставая. Иллайя сел у смоковницы. Плечо после удара болело сильнее прежнего, но пальцы двигались, и это пока было главным.

Некоторое время никто не говорил.

День начался для каждого из них отдельно.

Базиль пришёл за украденными деньгами. Иллайя — за дорогой и работой, хотя успел найти вместо них сломанный водоспуск и плохую телегу. МакТолли гнался за зелёным кошелём. Теперь они сидели в развалинах за пределами Тиволи, делили еду, раны и деньги, а люди Маро раскапывали старый лаз, пытаясь понять, куда исчезла добыча.

Случайность всё ещё могла закончиться утром. Никто не приносил клятв и не обещал дружбы. Они знали друг друга несколько часов — слишком мало, чтобы доверить человеку прошлое, но уже достаточно, чтобы помнить, чьи руки вытаскивали тебя из тёмного прохода.

Базиль достал общий кошель и положил между ними.

— До Рима идём вместе, — сказал он. — Еду, ночлег и лечение оплачиваем отсюда. Если заработаем по дороге — сначала возвращаем расходы. Остальное делим поровну.

Иллайя посмотрел на МакТолли.

— Даже если один из нас будет выполнять всю умственную работу?

— Особенно тогда, — ответил Базиль. — Остальным придётся платить за терпение.

МакТолли кивнул.

— До Рима.

Иллайя осторожно устроил раненую руку на перевязи. За день он лишился части денег, целой рубахи, хорошего железного обруча в его прежнем виде и возможности свободно двигать плечом. Взамен получил двух попутчиков, один из которых распоряжался слишком уверенно, а второй считал разговор необязательным изобретением. Сделка выглядела сомнительно, но не худшей из тех, что предлагала дорога.

— До Рима, — согласился он. — Но обруч остаётся моим.

МакТолли снял находку с мешка и положил рядом.

— Общий груз.

— Я услышал только первое слово.

Базиль разделил остаток хлеба. Первую стражу взял себе. МакТолли должен был сменить его через два часа; Иллайе до утра запретили дежурить, что вызвало недовольство, но не настоящий спор. Усталость постепенно стала сильнее гордости.

Ночь над оливковыми террасами была тихой. Издалека доносился собачий лай, где-то в траве стрекотали насекомые. Тиволи оставался за холмом, невидимый, но ещё не забытый. Возможно, Маро пришлёт людей на римскую дорогу. Возможно, проводник не сумеет уйти. Возможно, утром им придётся снова драться.

Однако впервые за весь день никто из троих не стоял один.

Для начала этого было достаточно.

Глава 4. Дорога на Рим

Перед рассветом на верхней террасе звякнула уздечка.

Звук пришёл издалека, едва различимый среди шороха оливковых листьев и стрекота ночных насекомых, но Базиль услышал его сразу. Последний час караула принадлежал МакТолли, и северянин тоже не спал: сидел у пролома в стене, откуда просматривалась старая дорога, и держал ладонь на рукояти ножа. Они обменялись коротким взглядом, после которого не требовалось ни вопроса, ни ответа.

По дороге ехали двое.

Пока всадников скрывал склон, можно было надеяться, что это крестьяне, ранние торговцы или люди, которым просто не посчастливилось оказаться поблизости. Но крестьяне не держались в седле так тихо и не останавливали лошадей перед каждым поворотом. Они ехали медленно, прислушивались и искали следы.

Маро начал поиски раньше, чем Базиль рассчитывал.

Иллайю разбудили без шума. Он провёл ночь под смоковницей, привалившись к уцелевшей стене часовни, и теперь смотрел на мир с недоверием человека, которому позволили поспать слишком мало и за это время не исправили ни плечо, ни дорогу, ни устройство человеческого общества. Когда МакТолли поднял общий мешок, Иллайя первым делом проверил, на месте ли железный обруч.

— Приятно видеть, что в нашем отряде никто не забывает действительно важные вещи, — пробормотал он, поправляя перевязь.

— Люди на дороге, — сказал Базиль.

Сон исчез из его лица. Иллайя не стал спрашивать, чьи это люди и откуда они взялись: после Тиволи выбор был невелик. Он только взглянул на светлеющее небо, словно прикидывая, сколько времени осталось до того часа, когда всякий человек на склоне станет хорошо заметен.

Правый путь от часовни вёл вдоль оливковых террас, как и обещал проводник. Сперва он казался обычной тропой между низкими каменными стенами, но вскоре под тонким слоем земли появились широкие древние плиты. Края их уходили под корни деревьев и глину; местами дорога обрывалась возле провалов, где прежний склон осел вместе с нижними строениями. Новые жители проложили через такие места настилы из брёвен, дверей и всего, что могло выдержать вес человека или мула хотя бы один сезон.

Трое двигались быстро, насколько позволяли раны. Базиль шёл первым, выбирая дорогу не по её удобству, а по тому, насколько хорошо она скрывала людей от верхнего склона. МакТолли замыкал, неся мешок, железный обруч и большую часть воды. Иллайя держался между ними. После вчерашнего удара плечо стало тяжелее, рука почти не поднималась, и каждый неровный шаг отзывался в суставе тупой болью. Он не жаловался, но шёл иначе, чем до боя: берег левую сторону, заранее присматривался к каждому спуску и слишком старательно делал вид, что всё в порядке.

Всадников пока не было видно, однако дважды сверху скатывались мелкие камни. Расстояние сокращалось.

Тропа сделала широкий изгиб вокруг старого водосборника и упёрлась в телегу.

Она стояла поперёк дороги, одним колесом на камне, другим — глубоко в провале. Небольшой серый мул тянул оглобли вперёд, но только сильнее вдавливал колесо в рыхлую землю. На телеге лежали два бочонка, мешки с луком, связки сухих трав и длинная корзина, из которой возмущённо выглядывали три курицы. Старик в потёртой коричневой куртке пытался подложить под обод плоский камень, а худой мальчик лет двенадцати держал мула и всё чаще смотрел назад, будто ожидал, что хозяин сейчас признает поражение и предложит животному самостоятельно решить дальнейшую судьбу груза.

Старик увидел вооружённых путников и сразу оставил колесо. Рука его легла на длинный нож за поясом.

— Дорога занята, — сказал он.

— Это мы заметили, — отозвался Иллайя.

Базиль не сводил глаз с верхней террасы. Возвращаться было поздно. Обойти телегу по склону мешала отвесная стена, с другой стороны начинался обрыв, заросший колючим кустарником. Если бросить повозку, пришлось бы спускаться в низину и снова искать путь. Люди Маро успели бы нагнать их раньше.

— Давно стоите? — спросил Базиль.

— Достаточно, чтобы понять: советы дешевле помощи.

— Колесо сломано?

— Если бы сломалось, я бы его видел.

Иллайя уже смотрел не на старика, а на дорогу. Тонкая трещина тянулась от провала к каменной стене. Земля под правым колесом осела не от веса телеги: под ней скрывалась пустота.

— Не тяните мула, — сказал он. — Дорога провалилась над старым стоком. Ещё несколько рывков, и внизу окажется не только колесо.

Старик прищурился.

— Ты видишь сток сквозь землю?

— Нет. Земля любезно показала его сама.

Он присел у колеса, не опираясь на раненую руку, смахнул рыхлую глину и нашёл край каменной плиты. Под нею темнела щель, откуда тянуло прохладой. Плита раскололась пополам, один обломок ушёл вниз, увлекая за собой колесо.

Базиль снова услышал уздечку. Теперь ближе.

— Сколько времени? — спросил он.

Иллайя провёл пальцами по ободу и ступице. Колесо сохранилось, но от резкого удара деревянный обруч разошёлся возле одного из соединений.

— Если просто вытащить, оно развалится через сотню шагов. Нужно стянуть обод и поднять ось, не нажимая на плиту.

Старик посмотрел на его перевязанное плечо.

— Сделаешь одной рукой?

— Нет. Поэтому мне необычайно повезло путешествовать с человеком, который считает всякую тяжесть личным вызовом.

МакТолли уже снимал с мешка железный обруч.

Иллайя увидел это и поднял здоровую руку.

— Осторожнее. Это ценный предмет с боевой историей.

— Железо, — сказал северянин.

— Вы упорно сокращаете его биографию.

Обруч, погнутый у Красной арки, оказался немного шире колеса. Иллайя велел разогнуть один край, пропустить его вокруг ступицы и связать проволокой с треснувшей частью обода. Старик наблюдал за ним настороженно, но после первого распоряжения перестал спорить и отправил мальчика собирать плоские камни. МакТолли подставил плечо под заднюю часть телеги. Базиль разгрузил ближайший бочонок и несколько мешков, продолжая следить за поворотом дороги.

— Поднимать прямо? — спросил МакТолли.

— Сначала немного влево. Если потянешь вверх, плита уйдёт глубже.

— Насколько немного?

Иллайя показал здоровой рукой.

— Вот настолько.

МакТолли посмотрел на расстояние между пальцами.

— Это не мера.

— Для умного человека — вполне.

— Скажи в ладонях.

— В половину моей.

— У тебя маленькая.

— Зато точная.

Старик кашлянул, пряча усмешку. Базиль не вмешивался: голос Иллайи звучал бодрее, пока тот занимался делом, и это было полезнее любой жалости.

Над террасой показались головы всадников.

Их было двое. Один ехал в короткой кожаной куртке и красном платке, завязанном вокруг руки. Базиль видел его у Красной арки — не в первой линии, а возле галереи, где люди Маро ждали, когда ловушка закроется. Второй был старше и держал на седле короткий карабин.

Они ещё не заметили путников за телегой, но через несколько мгновений дорога откроется целиком.

— Быстрее, — негромко сказал Базиль.

— Если торопить дерево, оно ломается из упрямства, — ответил Иллайя. — Поднимай.

МакТолли напрягся. Задняя часть телеги медленно пошла вверх. Старое дерево заскрипело, мул испуганно дёрнул головой, курицы в корзине подняли крик, будто именно их заставили держать весь груз. Иллайя просунул под ось два камня, велел старому хозяину придерживать ступицу и затянул проволоку вокруг железного обруча.

Левую руку он держал прижатой к груди, но даже небольшое движение отзывалось в плече болью. Лицо его побледнело. На лбу выступил пот, хотя утро оставалось прохладным.

— Ещё немного, — сказал он МакТолли.

— Сколько?

— Теперь можешь пользоваться своей мерой.

Северянин поднял телегу выше. Мальчик втолкнул под колесо плоский камень, старик ударил каблуком по другому. Иллайя проверил обруч и отступил.

— Опускай медленно.

Колесо легло на новую опору. Деревянный обод хрустнул, но железо удержало его. Телега снова стояла на четырёх точках, а не пыталась последовать за прежней дорогой в подземелье.

Всадники вышли из-за поворота.

Базиль уже стоял возле мула, будто помогал старому хозяину с утра и не имел иных занятий. Шпага оставалась под плащом, общий мешок лежал среди мешков с луком. МакТолли поднял бочонок обратно на телегу. Иллайя прислонился к борту с видом раненого работника, что было нетрудно изобразить, поскольку именно им он сейчас и являлся.

Человек с красным платком узнал их.

Он придержал коня и сказал что-то спутнику. Старший поднял карабин, но не направил его: дорога была слишком узкой, телега закрывала большую часть прохода, а впереди уже слышались голоса. С другой стороны склона поднимались трое мужчин с мотыгами и корзинами — вероятно, жители ближайшего поселения, шедшие к полям.

Старик проследил за взглядом Базиля и понял положение быстрее, чем можно было ожидать от человека, только что спорившего с колесом.

— Томазо, веди мула, — приказал он мальчику. — А вы трое толкайте. До водосборника недалеко.

Это прозвучало не как предложение спрятаться, а как обычное хозяйское распоряжение. Базиль взялся за задний борт. МакТолли встал рядом. Иллайя хотел присоединиться, но старик сунул ему в руки длинную палку и велел следить за левым колесом.

— Почему я?

— Потому что ты его чинил. Теперь отвечаешь.

— Суровое понимание ремесла. Мне нравится.

Телега двинулась. Колесо прошло над провалом, железный обруч тихо звякнул, но выдержал. Мальчик повёл мула вперёд, старик пошёл у оглобли, трое путников остались за грузом.

Всадникам пришлось либо нападать на дороге среди местных жителей, либо ехать следом.

Они выбрали второе.

Поселение начиналось у древнего водосборника, от которого сохранилась круглая каменная чаша и часть высокого свода. Новые дома прижались к старой кладке, используя её вместо задних стен. Крыши были низкими, дворы тесными, между ними росли виноград, лук и козы. Вода поступала по тонкой трубе, проложенной внутри древнего канала; возле чаши стояли женщины с кувшинами, а под навесом трое мужчин перебирали оливки.

При виде всадников люди не разбежались. Они просто перестали работать.

Красный платок подъехал ближе, но старик, чью телегу они спасли, уже стоял у водосборника, опираясь на край повозки. Теперь было видно, что в поселении его знают: один из мужчин отложил корзину и встал рядом, затем подошёл второй. Ни у кого не было оружия, кроме ножей и сельских инструментов, однако людей становилось больше.

— Ищем троих разбойников, — сказал всадник. — Вышли из Тиволи ночью.

— Здесь всякий вышел откуда-нибудь ночью, — ответил старик. — А разбойников у нас нет.

Человек посмотрел на Базиля.

— Этот похож.

— На кого?

— На одного из них.

Старик оглянулся на Базиля так внимательно, будто увидел впервые.

— Этот помог вытащить мою телегу. Разбойники обычно сначала забирают телегу, потом спрашивают, нужна ли она хозяину.

— У них кровь на одежде.

— На дорогах бывает.

Всадник с карабином молчал. Он оценивал число людей вокруг, ширину улицы и возможность развернуть лошадь. Решение ему не нравилось, но нападать ради Маро в чужом поселении он не собирался.

— Если увидите их, передайте: дорога на Рим для них закрыта.

— Передам всем троим, — обещал старик. — Как только они появятся.

Люди Маро уехали не сразу. Сперва напоили лошадей, расспросили женщину у крайнего дома и долго смотрели на дорогу, ведущую к югу. Потом всё-таки повернули обратно — вероятно, искать другой след или ждать у главного тракта.

Только после того, как звук копыт исчез, старик посмотрел на Базиля.

— Кто из вас убил Маро?

— Никто.

— Жаль.

— Нам тоже, — сказал Иллайя. — Он проявляет прискорбительное неуважение к древним сооружениям.

Старик усмехнулся и представился Нери.

Старостой он себя не назвал, однако все вокруг ждали его решения, прежде чем вернуться к работе. Базиль давно знал, что власть не всегда нуждается в звании. Иногда человеку достаточно стоять возле собственного водосборника и говорить так, чтобы остальные не перебивали.

— Воду дам, — сказал Нери. — Хлеб продам. Если хотите остаться до вечера, заплатите за неприятности заранее.

— Мы не хотим оставаться, — ответил Базиль.

— Разумно. К полудню красный платок поймёт, что вы не мои работники. Маро своих людей не любит, зато умеет пользоваться их обидой.

МакТолли вытащил общий кошель. Нери заметил, что все трое посмотрели на него, и поднял брови.

— Общие деньги?

— До Рима, — сказал Базиль.

— Давно идёте вместе?

— Со вчера.

Старик перевёл взгляд с перевязанного плеча Иллайи на порезанное предплечье МакТолли, потом на рассечённую рубаху Базиля.

— А выглядите так, будто уже успели дважды поссориться из-за денег и один раз вытащить друг друга из ямы.

— Из подземного хода, — уточнил Иллайя. — Яма была бы проще.

Нери кивнул, словно поправка подтверждала его мысль.

— Тогда либо разбежитесь до Рима, либо дойдёте гораздо дальше, чем собирались. Люди, начинающие путь с вежливости, быстро устают друг от друга. Вы начали с грязи, крови и общего кошеля. Это честнее.

Базиль ничего не ответил. Такие дорожные мудрости часто звучали лучше, чем работали. Но Нери не пытался продать ему красивую мысль: сказал и сразу занялся телегой, проверяя железный обруч.

— До Рима выдержит? — спросил он Иллайю.

— Если не нагружать сверх меры и не искать новые провалы.

— На римской дороге провалы находят сами.

— Тогда обруч выдержит дольше хозяина.

— Это уже хороший ремонт.

За помощь с телегой им дали воду без платы. Хлеб, лук и миски чечевичной похлёбки пришлось купить. Нери назвал цену выше справедливой, но ниже той, которую мог потребовать с людей, находившихся в розыске. МакТолли торговался молча: выслушал сумму, положил на ладонь старика несколько монет и убрал кошель. Нери посмотрел на медь, на лицо северянина и добавил к еде кусок сушёного мяса.

— За железо, — объяснил он.

— Железо наше, — сказал Иллайя.

— Мясо тоже.

Похлёбку ели под навесом возле водосборника. Она была густой, горячей и пахла козьим жиром. После вчерашних сухарей и колбасы со склада Маро еда казалась почти праздничной. Иллайя сделал несколько ложек, закрыл глаза и некоторое время молчал, чем встревожил товарищей сильнее, чем прежняя бледность.

— Плохо? — спросил Базиль.

— Напротив. Я пытаюсь запомнить мгновение, в котором человеческая жизнь снова обрела смысл.

МакТолли придвинул к нему хлеб.

— Ешь.

— И не даёте мне насладиться философией.

— Остынет.

Иллайя послушался.

Нери сел напротив с кружкой разбавленного вина. За новости о Красной арке он потребовал отдельную монету, однако, услышав, что Маро потерял людей, склад и часть товара, вернул почти всю стоимость в виде ещё одного куска мяса.

— Маро не хозяин Тиволи, — сказал он. — Только одного нижнего квартала, нескольких водоспусков и людей, которым некуда уйти. Но в Рим он сам не полезет. Там его знают.

— Кто? — спросил Базиль.

— Всякие люди, которых лучше не считать друзьями только потому, что они враги Маро. Он пошлёт слово. В городе найдутся уши.

Иллайя взглянул на древний свод над их головами.

— Мне говорили, в Риме уши есть даже у стен.

— Стены там старше большинства человеческих хитростей. Наверняка успели научиться.

— Нам нужна работа, — сказал Базиль. — И сведения о дороге на восток.

Нери отпил вина и посмотрел на троих уже не как на беглецов, а как на людей, пытающихся выбрать направление.

— Работа найдётся. В Риме всякому дают дело, если он согласен получить меньше обещанного и больше неприятностей. У южных кварталов ищите харчевню «У Медного гуся». Спросите синьору Катерину. Она берёт дорого, зато не продаёт гостя первому человеку, который постучит в дверь.

— А второму? — поинтересовался Иллайя.

— Второй должен предложить больше.

По выражению Нери трудно было понять, шутит он или предупреждает.

— Она знает людей, которым требуются охранники, грузчики и мастера. Иногда через неё проходят слухи о найме на восток. Говорят, герр Питер платит серебром за артиллеристов, корабельщиков, инженеров и всякого солдата, умеющего исполнять приказ раньше, чем спорить о нём.

— Далеко? — спросил МакТолли.

— Восток всегда далеко, пока не начал туда идти.

— Это не расстояние.

— Зато правда.

Базиль спросил о дороге. Главный тракт проходил через два сборных поста. На первом могли ждать люди Маро. Второй считался официальным: там стояли три алебарды, писарь и человек с печатью.

— Не спорьте с тем, у кого печать, — посоветовал Нери. — Алебарду можно увидеть заранее. Бумага нападает тогда, когда ты уже согласился.

От первого поста их могла увести старая пастушья тропа. Она начиналась за крайним виноградником, шла вдоль разрушенного акведука и возвращалась на римскую дорогу южнее. За указание Нери взял ещё одну монету и сразу сообщил, что считает сделку честной, поскольку мог промолчать и позволить им заплатить на заставе в пять раз больше.

Перед уходом Иллайя настоял, чтобы проверить колесо телеги. Железный обруч держался хорошо. Он добавил вторую проволочную стяжку, а Нери подарил ему небольшой мешочек с гвоздями и двумя латунными скобами.

— За работу, — сказал старик.

Иллайя взвесил подарок в руке. Впервые с момента ранения улыбка его не прикрывала боль и не служила защитой.

— Вот теперь я уверен, что мы встретились не зря.

— До Рима не потеряй.

— Я не теряю инструменты.

Базиль и МакТолли одновременно посмотрели на него.

— Пока не теряю, — поправился Иллайя.

Пастушья тропа оказалась уже, чем обещал Нери. Она проходила между каменными оградами и зарослями ежевики, поднималась к разрушенному акведуку и местами исчезала совсем. Огромные арки тянулись через долину, одни почти целые, другие оборванные на половине пролёта. Внутри древнего канала ещё оставалась влага. Из трещин свисали папоротники, на каменных уступах гнездились птицы, а под одной аркой крестьяне устроили хлев.

Иллайя несколько раз замедлял шаг, рассматривая кладку, но не останавливался. Плечо после отдыха стало болеть сильнее: тело, получив пищу и воду, словно решило, что теперь может позволить себе заметить повреждение. МакТолли забрал у него мешочек с гвоздями и железный обруч, оставив только нож.

— Я способен нести собственные вещи, — сказал Иллайя.

— Способен.

— Тогда верни.

— Нет.

Иллайя посмотрел на Базиля, но тот изучал следы на тропе и не собирался вмешиваться.

— В нашем союзе, — продолжил Иллайя, — явно не хватает человека, который уважает право собственности.

— Кошель общий, — напомнил МакТолли.

— Обруч мой.

— Груз общий.

— А гвозди?

Северянин немного подумал.

— Тоже.

Иллайя вздохнул, однако спорить дальше не стал. Возможно, потому, что сил оставалось меньше, чем доводов.

К вечеру они достигли второй заставы. Нери не преувеличивал: три алебарды действительно стояли у дороги, а рядом за столом сидел человек, умевший читать. Он читал медленно, зато с большим достоинством. Путников заставили назвать имена, происхождение, цель дороги и количество оружия.

Базиль отвечал за всех. Иллайя один раз попытался уточнить, считается ли погнутый железный обруч оружием, инструментом или ветераном недавнего сражения. Писарь поднял перо и сообщил, что каждое дополнительное объяснение может потребовать отдельной записи и отдельной платы. После этого Иллайя проникся уважением к молчанию.

За проход взяли несколько медных монет из общего кошеля. МакТолли проводил каждую взглядом. Когда шлагбаум подняли, он сказал:

— Нери был прав.

— Про печать? — спросил Базиль.

— Про опасность.

За заставой дорога стала шире. По ней шли повозки с вином, погонщики мулов, крестьяне с корзинами, монахи, солдаты, женщины с детьми и люди, не имевшие видимого груза, но всё равно торопившиеся к Риму. Троица впервые за два дня перестала оглядываться на каждый поворот. В людском потоке преследователям Маро было труднее напасть, не привлекая внимания.

На ночь они остановились у полуразрушенной виллы в стороне от дороги. От здания сохранился верхний этаж, выступавший из глины, несколько комнат и длинная галерея, откуда открывался вид на долину. Огня не разводили. Ели хлеб Нери, лук и сушёное мясо; вода оставалась чистой и холодной.

Первую стражу взял МакТолли. Базиль не спорил, хотя обычно предпочитал сам начинать ночь. Северянин сел у пролома, положив общий мешок между ног, и вскоре сделался почти неотличим от тёмной стены.

Иллайя устроился в дальнем углу. Перед сном он потребовал вернуть мешочек с гвоздями, пересчитал содержимое и спрятал под плащом. Обруч оставил МакТолли, заявив, что любая хорошая вещь имеет право на временную дурную компанию.

Базиль лёг, подложив под голову свёрнутый плащ. Бок саднил, но боль была терпимой. Гораздо сильнее мешала новая обязанность, которой ещё вчера не существовало.

До Красной арки он отвечал только за себя. Собственные деньги, собственное оружие, собственная дорога. Теперь в общем мешке лежали две серебряные монеты, хлеб, верёвка и вещи троих людей; рядом спал раненый мастеровой, который соглашался с приказами только после того, как успевал их высмеять; у входа сидел молчаливый северянин, уже дважды поставивший чужую жизнь выше собственного удобства.

Никто не назначал Базиля командиром. Он сам не произносил этого слова.

Однако решения всё чаще ждали от него.

Эта мысль не радовала и не пугала. Она просто не позволяла спать так глубоко, как прежде.

Перед рассветом Базиль проснулся оттого, что на плечах лежало дополнительное покрывало. Собственного плаща он не снимал. Значит, МакТолли во время смены положил сверху часть шерстяной ткани из общего мешка. Иллайя спал под другой половиной, повернувшись здоровым боком к стене.

Базиль не стал спрашивать северянина, зачем тот это сделал. Некоторые поступки теряли достоинство, когда их заставляли объясняться.

Утром Рим впервые показался над равниной.

Сначала они увидели не город, а линии. Длинная дуга стен пересекала низкие холмы; над нею поднимались башни, купола и обломки древних сооружений, слишком большие, чтобы принадлежать одному времени. Слева тянулись акведуки, одни целые, другие оборванные и наполовину погребённые. Из-за стен поднимался дым сотен очагов. Дороги сходились к воротам широкими потоками людей и повозок.

По мере приближения город становился не яснее, а сложнее. Новые стены вставали поверх старых. Жилые дома занимали верхние ярусы древних зданий; под ними темнели арки прежних улиц. Из глины выступали мраморные колонны, остатки лестниц, купола и каменные головы. На одном огромном своде вырос целый квартал с огородами и сушащимся бельём. В проломе другого устроили заставу.

Иллайя забыл о боли на несколько минут. Он смотрел на водопроводы, подъёмные устройства возле стен и деревянные мосты между старыми сооружениями, словно город представлял собой неисправный механизм, который кто-то оставил ему без чертежа.

— Его невозможно починить, — сказал он наконец.

— Не просили, — заметил Базиль.

— Это ещё оскорбительнее.

МакТолли смотрел на поток телег. Он выбрал ту сторону дороги, где меньше давили друг друга колёса, и первым заметил повозку, нагруженную камнем выше бортов. Возница задремал, левое колесо шло у самой канавы. Северянин отодвинул Иллайю с пути прежде, чем телега качнулась.

Базиль наблюдал за воротами.

Главный въезд был забит людьми. Стражники проверяли большие грузы, но почти не смотрели на пеших. Справа от ворот проходил узкий ряд лавок, где продавали воду, хлеб, старую обувь, верёвки, ножи и обещания провести через город без задержки. Возле каждой лавки крутились мальчишки.

Слишком много мальчишек.

— Кошель глубже, — сказал Базиль.

МакТолли переложил общий кошель под рубаху.

— Мешочек с инструментами тоже, — добавил он Иллайе.

— Он привязан.

— К чему?

— К поясу.

— Пояс можно разрезать.

— Человек, который полезет к моему поясу, должен быть готов к серьёзному разговору.

— Сначала поймай.

Иллайя проверил узел. Мешочек висел справа, чтобы его можно было открыть здоровой рукой. Перевесить под куртку мешала перевязь.

— До «Медного гуся» недалеко? — спросил он.

— Сначала войдём, — ответил Базиль.

У ворот их задержали ненадолго. Стражник спросил, не прибыли ли они из Тиволи, но вопрос был частью обычного допроса: следом он тем же голосом осведомился, нет ли у них товаров, подлежащих пошлине, заразных болезней и намерения проповедовать без разрешения. Получив четыре отрицательных ответа на три вопроса, он потерял интерес и пропустил их внутрь.

Рим встретил не величием, а теснотой.

За воротами дорога распалась на несколько улиц, каждая была заполнена людьми. Торговцы кричали под полотняными навесами, водоносы звенели медными кружками, погонщики ругались с возницами, монахи собирали пожертвования, нищие выбирали тех прохожих, которые выглядели достаточно добрыми или недостаточно быстрыми. Над толпой проходили деревянные галереи, бельевые верёвки и мостики между домами. Где-то рядом жарили каштаны, пахло навозом, дымом, рыбой, горячим маслом и сточной водой.

Базиль держался ближе к середине улицы, хотя там было теснее. Возле стен воры получали слишком много укрытий, у проезжей части грозили колёса. Он искал вывеску, похожую на гуся, но каждое второе заведение изображало птицу, бочку, святого или животное, чьё происхождение художник предпочёл оставить спорным.

Иллайя шёл справа. Его внимание разрывалось между городской суетой и устройством старого фонтана, вокруг которого торговцы построили лавки. Вода поднималась по бронзовой трубе, проходила через каменную голову и падала в чашу, почти скрытую под прилавком с яблоками. Возле основания трубы виднелся свежий деревянный клин.

Он замедлил шаг.

— Даже не думай, — сказал Базиль.

— Я только посмотрю.

— В Тиволи ты уже посмотрел.

— И благодаря этому мы познакомились.

— Именно поэтому.

Иллайя всё же успел обернуться на фонтан. В этот миг невысокая женщина с корзиной налетела на МакТолли, громко возмутилась его размерами и потребовала смотреть, куда он ставит плечи. Одновременно босой мальчишка проскользнул между нею и Иллайей.

Прикосновения почти не было.

Только лёгкий рывок у пояса.

Иллайя обернулся уже после того, как мальчишка оказался в трёх шагах. На его ладони висел маленький кожаный мешочек.

— Стой!

Мальчишка оглянулся.

Лет ему было не больше двенадцати. Худой, тёмноволосый, в короткой рубахе, слишком большой для него и слишком целой для простого нищего. Он увидел перевязанное плечо Иллайи, тяжёлого МакТолли и Базиля, который уже понял, что женщина с корзиной была частью приёма.

На лице мальчишки появилась быстрая улыбка.

Не испуганная.

Довольная.

Он нырнул под руку водоноса, перескочил через корзину с рыбой и свернул в проход между двумя древними стенами.

— Там гвозди, проволока и мои лучшие ключи! — крикнул Иллайя, бросаясь следом.

Больное плечо он вспомнил лишь на третьем шаге.

Базиль успел заметить ещё одну деталь. Убегая, мальчишка дважды оглянулся — не чтобы проверить, оторвался ли от погони, а чтобы убедиться, что трое идут за ним.

Кража была не только кражей.

Она была приглашением.

— Вместе! — приказал Базиль и вошёл в римскую тень вслед за мальчишкой.

Глава 5. Римские карманы

Мальчишка едва не потерял украденный мешочек на первом же повороте.

Кожаный шнур зацепился за пряжку водоноса, натянулся, и беглецу пришлось вывернуть кисть, чтобы не оставить добычу висеть среди медных кружек. Он справился, даже не замедлив шага, скользнул между двумя телегами и на мгновение исчез за возом с корзинами. Иллайя увидел только босую пятку, мелькнувшую возле колеса, и бросился туда, забыв, что левое плечо уже второй день напоминает о каждом слишком резком движении.

Боль настигла его прежде, чем он добежал до телеги.

Она ударила от сустава к шее, заставила сбиться с шага и прижать руку к груди. Иллайя не остановился, но теперь бежал неровно, злой не столько на мальчишку, сколько на собственное тело, которое выбрало самый неподходящий миг для благоразумия.

Базиль догнал его возле лавки с сушёной рыбой и ухватил за здоровый рукав.

— Не отставай, но и не рви плечо. Он не пытается скрыться.

— У него мои инструменты.

— Именно поэтому он держится на виду.

Мальчишка подтвердил его слова, показавшись в конце переулка. Он стоял под низкой аркой, покачивал мешочек на двух пальцах и смотрел на преследователей с выражением ремесленника, который доволен удачно поставленной работой. Когда МакТолли вышел из толпы вслед за товарищами, прохожие расступились перед ним сами, и улыбка мальчишки стала чуть напряжённее. Однако он не убежал далеко. Подождал, пока трое его увидят, и только потом нырнул под арку.

— Ведёт, — сказал Базиль.

— Я уже понял, — отозвался Иллайя, переводя дыхание. — Но от понимания мешочек не вернулся.

— Ловушка, — произнёс МакТолли.

Он не выглядел запыхавшимся. На тесной улице северянин не мог бежать в полную силу, зато двигался так, что корзины, люди и лёгкие деревянные прилавки заранее уступали ему дорогу.

— Разумеется, ловушка, — сказал Иллайя. — В Риме, насколько я вижу, даже кража не может оставаться простым и честным преступлением.

Базиль посмотрел назад. Женщина с корзиной, налетевшая на МакТолли возле фонтана, исчезла. Водоносы снова кричали о чистой воде, торговцы ругались из-за опрокинутого товара, прохожие толкались, и только двое мужчин у стены слишком внимательно следили за входом под арку. Один держал в руке чашку, но не пил. Второй будто бы выбирал ремень у кожевника, хотя смотрел не на ремни, а на шпагу Базиля.

Погоня уже стала зрелищем.

Если продолжать бежать, они войдут туда, куда их зовут, разгорячёнными, разделёнными и не успевшими оценить противника. Если отказаться, Иллайя потеряет инструменты, а Карманы поймут, что троих чужаков можно заставить отступить одной детской рукой.

Базиль отпустил рукав товарища.

— Идём. Но дальше — вместе.

Иллайя кивнул. Раздражение в нём никуда не исчезло, однако перестало толкать вперёд быстрее мысли.

Под аркой начиналась широкая лестница, спускавшаяся между двумя древними стенами. Когда-то это мог быть проход к внутреннему двору большого дома или общественным баням; теперь ступени были надстроены, подрублены и местами заменены деревянными плахами. Над головой висели галереи новых домов, бельевые верёвки и клетки с птицами. На одном из переходов стояла девочка с кувшином. Увидев троих чужаков, она не побежала и не окликнула никого, а только коснулась пальцами края перил.

Снизу ей ответили коротким свистом.

Мальчишка ждал на первом повороте. Убедившись, что погоня продолжается, он переступил через пятую ступень и легко сбежал ниже.

Базиль остановился перед тем же местом.

Среди потемневших плит лежал небольшой светлый камень, слишком ровный и чистый для старой лестницы. На его краю виднелась тонкая верёвка, уходившая в щель между стеной и ступенью.

— Через одну, — предупредил он.

Иллайя посмотрел под ноги, затем поднял взгляд на балкон. За полотнищем мелькнула чья-то рука.

— Что должно было произойти?

— Узнаем в другой раз.

МакТолли поднял с края лестницы обломок кирпича и бросил на светлый камень. Ступень просела. Из стены вылетела доска с торчащими гвоздями и ударила на высоте человеческого колена. Тому, кто бежал бы следом за мальчишкой, она раздробила бы ногу или сбросила вниз.

Сверху кто-то тихо выругался.

Иллайя проводил доску взглядом.

— Работа грубая, но замысел понятный. Теперь я оскорблён ещё и как мастер.

— Ты уже достаточно оскорблён, — сказал Базиль. — Смотри вперёд.

Они спустились ниже.

Город не исчезал — только менял уровень. Оживлённая улица осталась над ними, но под ней обнаружилась другая: тесная, сырая, почти не видевшая солнца. Дома здесь занимали прежние верхние этажи древних зданий. Одни двери были прорублены прямо в мраморных стенах, другие открывались в бывшие окна. Деревянные мостки соединяли балконы, под которыми темнели засыпанные арки. Вода стекала по желобам и исчезала в старых отверстиях пола. Пахло чесноком, мокрой шерстью, угольным дымом и плесенью.

Людей было меньше, чем наверху, но глаз — больше.

У стены сидели трое мальчишек, деливших лепёшку. При виде беглеца они отодвинулись и освободили проход, не произнеся ни слова. Женщина с грудным ребёнком закрыла дверь прежде, чем трое чужаков успели приблизиться. У колодца двое мужчин прекратили спор и повернулись к стене, будто внезапно заинтересовались старой кладкой.

Мальчишка вёл их через место, где каждый знал правила, а они — нет.

Он снова показался впереди, пробежал через бывший зал с обвалившимся сводом и свернул за ряд лавок. Теперь между ним и преследователями оставалось не больше двадцати шагов. МакТолли мог бы догнать его на открытом месте, но открытых мест здесь не было. Ребёнок пользовался проходами, которые взрослый человек замечал лишь после того, как тот исчезал в них: проскальзывал под прилавками, перелезал через низкие стены, нырял между опор.

Базиль больше не смотрел только на него.

Каждый поворот сопровождался знаком. То девочка касалась ставни, то торговец переставлял корзину, то человек наверху коротко стучал по перилам. Карманы следили за движением добычи и сообщали дальше. Значит, в конце пути их ожидал не случайный сообщник мальчишки, а тот, кто управлял всей дорогой.

Возле низкого навеса, под которым торговали чесноком и сушёными травами, мальчишка остановился. Он был достаточно близко, чтобы Иллайя различил грязь под ногтями и маленький шрам над правой бровью. Беглец держал мешочек крепче, но взгляд его теперь постоянно уходил в сторону лестницы, начинавшейся за прилавком.

Не свобода ждала его там.

Приказ.

— Отдай, — сказал Иллайя.

Голос прозвучал тише, чем во время погони. Боль в плече и усталость уже отняли у него желание кричать. Осталась только злость человека, у которого забрали не дорогую вещь, а часть привычной жизни.

Мальчишка показал зубы в быстрой улыбке.

— Догони.

И исчез за навесом.

МакТолли шагнул следом, но Базиль удержал его ладонью. За прилавком сидела пожилая женщина в чёрном платке и вязала пучки чеснока тонкой бечёвкой. Всё время погони она не поднимала глаз, однако пальцы её двигались медленнее обычного, и последний узел вышел слишком слабым.

Базиль положил перед ней медную монету.

— Куда ведёт лестница?

Женщина посмотрела на деньги, затем на троих мужчин. Взгляд задержался на перевязи Иллайи, порезанном рукаве МакТолли и шпаге Базиля.

— Вниз.

— Это мы видим.

— Тогда зачем спрашивать?

МакТолли встал так, чтобы закрыть от прохожих монету и лицо женщины. Угрозы в движении не было, но теперь их разговор принадлежал только четверым.

Базиль добавил вторую медную монету.

— Кто держит мальчишку?

Женщина не сразу протянула руку. Она осмотрела улицу, убедилась, что ближайший наблюдатель стоит достаточно далеко, и лишь потом сгребла обе монеты под чеснок.

— Старый Джано.

— Насколько старый? — спросил Иллайя.

— Достаточно, чтобы так называться, и недостаточно, чтобы умереть.

— Полезный возраст.

Женщина посмотрела на него без улыбки.

— Языком там не размахивай. Его могут взять в плату отдельно.

Базиль спросил, что такое Карманы. Женщина завязала новый пучок, туже прежнего, и ответила, не поднимая головы:

— Всё, что теряет верхний город, попадает сюда. Монеты, ножи, письма, дети, чужие тайны. Что-то продают обратно. Что-то — дальше. Что-то остаётся и начинает работать на Джано.

— Мальчишка работает на него?

— Здесь все на кого-нибудь работают.

— Добровольно?

— В Риме добровольно рождаются только долги. Остальное человеку назначают.

Иллайя посмотрел в темноту за навесом. Раздражение на его лице изменилось. Мешочек по-прежнему был важен, но теперь к злости примешалось понимание, которое нравилось ему ещё меньше.

— Он специально привёл нас?

— Если украл именно то, что вы заметили сразу, значит, да.

— Почему?

Женщина затянула узел зубами.

— Это уже третий вопрос после второй монеты.

МакТолли достал одну медную монету из собственного кармана, не касаясь общего кошеля. Положил рядом.

Женщина удивилась, но деньги взяла.

— Джано любит смотреть, что приходит в город. Солдат можно продать на службу, мастера — на работу, глупцов — тем, кто платит за глупцов. Иногда чужака просто обирают. Иногда проводят вниз.

— Куда вниз?

— Туда, откуда не покупают чеснок.

На этом она замолчала. Ни четвёртая монета, ни давление не дали бы больше: страх уже победил жадность.

Базиль оглянулся на улицу. Люди, следившие за ними, перестали скрываться. У верхней лестницы стояли двое с короткими дубинками. Ещё один появился возле арки, через которую они вошли. С виду это были обычные грузчики, но груза у них не было.

Возвращаться придётся с боем. Впереди тоже ждала ловушка, однако её устройство они пока могли изучать. Базиль не любил выбирать между двумя плохими дорогами, но давно понял, что хорошую дорогу предлагают только тем, кого хотят успокоить.

— Идём вниз, — решил он.

Иллайя не спорил.

Лестница за навесом сперва проходила внутри нового дома, затем пересекала стену старого. Камень вокруг изменился: грубый кирпич уступил место огромным плитам, пригнанным так плотно, что между ними не входило лезвие ножа. Потолок опускался, воздух становился холоднее. Свет проникал через редкие отверстия, пробитые в перекрытиях верхнего города, и падал узкими столбами, в которых медленно кружилась пыль.

Мальчишки впереди не было, но направление указывали свежие следы босых ног.

На втором пролёте МакТолли остановился и поднял голову. За ними кто-то спускался.

Не преследовал открыто — держал расстояние, подстраиваясь под их шаг. Когда трое замедлялись, звук тоже исчезал.

— Один, — сказал северянин.

— Сверху было трое, — ответил Базиль. — Остальные перекрывают выход.

— Вернуться?

— Пока нет.

Иллайя шёл у стены, стараясь не задевать плечом камень. Несколько раз ему приходилось поворачиваться боком в узких местах, и после каждого такого движения лицо его становилось неподвижным. Он не жаловался. Только однажды, когда лестница резко ушла вниз, сказал, что люди, строившие Рим, явно имели личную неприязнь к раненым инженерам.

— Рим построили раньше твоей раны, — заметил Базиль.

— Значит, замысел был особенно дальновидным.

Внизу лестница открылась в длинную галерею.

По обе стороны тянулись двери бывших помещений. Часть заложили кирпичом, часть закрывали старые полотнища и деревянные щиты. Из-за одной двери доносился стук молотка, за другой плакал ребёнок, из третьей пахло горелым сахаром. По центру галереи проходил неглубокий желоб с мутной водой. Над ним лежали доски, а на стене сохранилась цветная роспись: ноги людей в белых одеждах, край колесницы и синяя полоса неба.

Нынешние жители приспособили древний зал под рынок.

На перевёрнутых колоннах лежали прилавки. Продавали старые пряжки, куски ткани, ножны без клинков, клинки без рукоятей, посуду с чужими знаками, детские башмаки, письма, замки, ключи и вещи, назначение которых новый хозяин намеревался выяснить после покупки. Никто не зазывал клиентов громко. Здесь торговались вполголоса и чаще смотрели на руки, чем на лица.

Иллайя невольно замедлил шаг.

На одном столе лежал набор маленьких напильников. На другом — медный циркуль, сломанный возле шарнира, но пригодный для ремонта. Третий торговец выставил целую коробку ключей, и некоторые из них выглядели лучше тех, что только что украли.

— Не отвлекайся, — сказал Базиль.

— Я не отвлекаюсь. Я оцениваю масштабы преступления против ремесла.

— Твой мешочек впереди.

— Именно. И, судя по этим прилавкам, ещё не разобран на составные части.

Люди на рынке расступались перед ними. Не торопливо, не испуганно — с тем спокойным вниманием, какое проявляют зрители, знающие конец представления. Несколько детей шли следом. Самому младшему было лет шесть; он нёс за поясом нож без рукояти и смотрел на МакТолли с восхищением, которое старался скрыть.

В конце галереи находилась бронзовая дверь. Створки давно сняли, оставив только тяжёлую раму, украшенную потемневшими изображениями листьев и птиц. За ней открывался круглый двор без крыши.

Вернее, когда-то это был двор. Теперь высоко над головой проходила мостовая верхнего Рима. Сквозь проломы между её плитами падал дневной свет, и временами сверху доносился стук колёс. По стенам прежнего атрия тянулись галереи, занятые жильём. Бельё сушилось между колоннами; в каменном бассейне посередине не было воды, зато лежали мешки, ящики и несколько связанных свёртков. По краям двора стояли вооружённые люди.

Мальчишка ждал возле бассейна.

Рядом с ним сидел мужчина лет сорока пяти, худой, аккуратно одетый и совершенно не похожий на хозяина шайки, каким его мог бы представить неопытный человек. На нём был коричневый камзол без украшений, белая рубаха и мягкие сапоги. Седины в волосах почти не было. Старым его делал левый глаз: затянутый белёсой плёнкой, неподвижный и будто принадлежавший человеку, прожившему гораздо дольше правого.

В руке мужчина держал мешочек Иллайи.

Он развязал шнур, высыпал на ладонь несколько ключей, латунные скобы, гвозди, моток проволоки и пузырёк с маслом. Рассматривал каждую вещь спокойно, без жадности. Не как вор, перебирающий добычу, а как хозяин мастерской, которому принесли образец товара.

— Гвозди новые, — заметил он. — Скобы тоже. Масло хорошее. Ключи дешёвые, но подобраны человеком, который понимает замки.

— И все принадлежат человеку, стоящему перед вами, — сказал Иллайя.

Мужчина поднял здоровый глаз.

— Значит, мальчик выбрал правильно.

— Если вашей целью было испортить мне день, он проявил настоящий талант.

— У тебя уже был испорчен день. Плечо, одежда, кровь на сапоге. Мой мальчик лишь придал ему направление.

Иллайя сделал шаг, но Базиль положил ладонь ему на грудь. Не удерживал силой — напомнил, что впереди стоят четверо вооружённых мужчин, ещё двое находятся на галереях, а дети вокруг бассейна не случайно выбрали места, из которых легко бросить камень или нож.

— Старый Джано? — спросил Базиль.

— Люди, которые желают мне добра, называют меня просто Джано. Остальные добавляют «старый», чтобы не произносить то, что думают на самом деле.

— Верните мешочек.

— Разумеется.

Джано протянул его мальчишке.

Тот не сразу взял. Улыбка, которой он дразнил преследователей, исчезла ещё на лестнице. Теперь он стоял, втянув голову в плечи, и смотрел не на троих чужаков, а на носки мягких сапог хозяина.

— Нино, — сказал Джано.

Мальчишка вздрогнул, принял мешочек и подошёл к Иллайе.

Так они впервые услышали его имя.

Нино остановился на расстоянии вытянутой руки. Иллайя мог схватить его за ворот, ударить, потребовать наказания или хотя бы напугать. Мальчишка ожидал именно этого: лицо стало неподвижным, спина напряглась, подбородок чуть поднялся, чтобы удар не застал врасплох.

Иллайя протянул здоровую руку.

Нино положил в неё мешочек.

Мастеровой сразу проверил содержимое. Пересчитал ключи, гвозди, скобы, потряс пузырёк с маслом и только после этого выдохнул.

— Всё?

— Всё, что принёс, — сказал Нино.

— А что успел потерять?

Мальчишка покосился на Джано.

— Ничего.

— Тогда ты либо необычайно честный вор, либо у вас строгая приёмка товара.

— Приёмка строгая, — ответил Джано. — Честность мы оцениваем отдельно.

Иллайя затянул шнур и спрятал мешочек под куртку, насколько позволяла перевязь.

— Теперь поговорим о том, зачем вы позвали нас таким дорогим способом.

Джано улыбнулся одними губами.

— Дорогим? Мешочек возвращён. Вы получили прогулку по настоящему Риму. За вход я денег не взял.

— Мы заплатили женщине с чесноком.

— Она не делится.

— Это делает её самой порядочной участницей вашей торговли.

Несколько детей засмеялись, но смех оборвался, когда Джано повернул голову.

Базиль наблюдал за ним. Старый хозяин Карманов говорил легко, однако правую руку держал возле края камзола, где могла скрываться маленькая пищаль или нож. Один из взрослых на галерее постоянно переводил взгляд между Базилем и выходом. Люди Джано не собирались нападать без причины, но были готовы, если разговор пойдёт не туда.

— Вы знали, кто мы? — спросил Базиль.

— Трое чужаков вошли в Рим со стороны Тиволи. Один ранен в плечо, второй слишком велик для хорошего карманника, третий считает двери раньше людей. В нижних кварталах такие новости путешествуют быстро.

— Маро прислал слово?

— Маро посылает угрозы всякий раз, когда кто-нибудь не позволяет ему украсть достаточно. Его слова стоят меньше хлебной корки.

— Но вы всё равно поставили метку.

— Я хотел увидеть людей, из-за которых он поднял шум.

— Увидели.

— Пока только лица.

Базиль указал взглядом на Нино.

— Для этого вы рисковали мальчишкой.

Джано посмотрел на ребёнка так, словно тот был не человеком, а частью двора: полезной, знакомой, заменимой.

— Он умеет бегать.

— И попадаться.

— Сегодня не попался.

МакТолли до сих пор молчал. Теперь он подошёл ближе к Нино. Мальчишка напрягся, ожидая, что северянин возьмёт его за шею, однако МакТолли остановился сбоку, закрыв ребёнка от одного из людей у бассейна.

— Зачем привёл? — спросил он Джано.

— Я уже сказал.

— Нет.

Одно короткое слово изменило воздух во дворе сильнее длинного обвинения. Джано перестал улыбаться.

— У человека, который мало говорит, есть дурная привычка заставлять других тратить больше слов, — произнёс он. — Хорошо. В нижнем Риме есть дела, для которых нужны вооружённые чужаки. Местные знают слишком много, стража задаёт вопросы, а наёмники требуют плату вперёд. Вы вошли сами, уже ранены и пока никому не принадлежите.

— Мы не ищем дело внизу, — сказал Базиль.

— Все ищут, просто не сразу понимают какое.

— Нам нужен «Медный гусь».

— Вы пробежали мимо него.

Иллайя помрачнел.

— Я заметил. Это было особенно жестоко.

— Я могу вывести вас к заднему двору харчевни, не возвращая на верхнюю улицу.

Слишком удобное предложение.

Базиль оглядел бронзовую раму, галереи и единственную лестницу, по которой они вошли. Те люди, что следовали за ними, уже стояли у выхода. Формально дорога назад оставалась открыта. На деле пришлось бы пройти через весь рынок, где каждый прилавок мог стать преградой, а каждый ребёнок — бросить камень.

— Цена? — спросил он.

— Никакой.

— Тогда платит кто-то другой.

Правый глаз Джано на мгновение сузился.

— Умный человек редко бывает приятным гостем.

— И всё же мы здесь.

Джано откинулся на спинку стула. Над его головой, далеко наверху, прогрохотала телега. С потолка посыпалась мелкая пыль, и один из детей прикрыл корзину тканью, не дожидаясь распоряжения.

— Путь к «Медному гусю» идёт через старый водосборник, — сказал хозяин Карманов. — Нижняя галерея, мост через канал, затем лестница к южным баням. Вы выйдете в двух улицах от харчевни. Нино покажет первый поворот.

Мальчишка вскинул голову.

Это было первое открытое движение страха с тех пор, как они вошли во двор.

— Я не хожу к каналу, — быстро сказал он.

Джано даже не посмотрел на него.

— Сегодня пойдёшь.

— Там вода поднялась.

— Значит, не промочишь ноги только ты.

Нино побледнел. Его взгляд метнулся к людям на галереях, к выходу, к троим чужакам, но нигде не нашёл дороги.

Базиль понял: мальчик действительно был приманкой, но не только для них. Джано намеревался отправить вниз и его. Возможно, как проводника. Возможно, как плату. Возможно, просто потому, что Нино видел слишком много и недостаточно хорошо выполнил поручение.

— Он останется здесь, — сказал Базиль. — Дорогу объясните словами.

— Внизу слова плохо держатся. Стены похожи, повороты старые, вода меняет проходы.

— Тогда дадите взрослого.

— Мои взрослые заняты.

МакТолли посмотрел на людей у стен. Никто из них не выглядел занятым.

— Боятся, — сказал северянин.

Джано повернул к нему слепой глаз.

— Осторожны.

— Боятся.

— Вы можете вернуться наверх, если не нравится проводник.

Лестница за спиной наполнилась людьми. Теперь их было пятеро, и один держал взведённый арбалет, опустив его пока в пол.

Базиль прикинул расстояния. До Джано — семь шагов. До ближайшего вооружённого человека — четыре. МакТолли способен удержать проход, но не одновременно прикрыть Иллайю и ребёнка. В схватку втянутся дети. Даже если трое победят, путь к «Медному гусю» станет длиннее и кровавее, а городская стража наверху охотно возьмёт плату за разбирательство со всех оставшихся в живых.

Принимать путь Джано было опасно.

Отказываться — опаснее немедленно.

— Нино идёт с нами до выхода, — сказал Базиль. — Потом возвращается.

— Если захочет, — ответил Джано.

Фраза прозвучала почти доброжелательно, и именно поэтому Базиль окончательно понял, что возвращения никто не ожидает.

Нино тоже понял.

Он опустил голову и сжал руки. Ногти впились в ладони, но мальчишка не попросил пощады. Вероятно, давно научился: просьба показывает цену страха и облегчает торг.

Иллайя подошёл к нему.

— Ты знаешь дорогу?

— До круглой цистерны.

— А дальше?

Нино молчал.

Джано ответил вместо него:

— Дальше увидите мост. За ним решётка и лестница.

— Что находится у моста?

— Вода.

— Вы уже упоминали воду. Что ещё?

— Старый Рим.

Иллайя посмотрел на Базиля. В его глазах не осталось прежней ярости из-за мешочка. Теперь там была усталая настороженность и вопрос, который он не стал произносить при Джано.

Базиль коротко кивнул.

Они пойдут. Но не по правилам хозяина Карманов.

МакТолли снял с плеча общий мешок и передал его Базилю. Освободил обе руки. После этого встал рядом с Нино, так близко, что мальчишка оказался между ним и Иллайей.

— Веди, — сказал он.

Не Джано.

Нино.

В этом была небольшая, но важная разница. Джано отправлял мальчика вниз как принадлежавшую ему вещь. МакТолли обращался к тому, кто знал путь.

Нино поднял глаза, посмотрел на северянина и кивнул.

Их вывели через дверь за бассейном. Она была низкой и тяжёлой, обитой железными полосами. За нею начиналась новая лестница, уже без лавок, жилья и дневного света. Один из людей Джано нёс фонарь. Он спустился с ними до первой площадки, открыл решётчатую дверь ключом и указал вперёд.

— До цистерны прямо. Потом мальчишка знает.

— А ты? — спросил Иллайя.

— Я возвращаюсь.

— Какая неожиданность.

Человек сделал вид, что не услышал.

За решёткой тянулся широкий кирпичный проход. Когда-то по нему, вероятно, ходили рабочие, обслуживавшие водосборники и стоки. По стенам сохранились ниши для светильников, под ногами шёл мелкий канал. Вода в нём двигалась медленно и пахла ржавчиной.

Человек Джано поставил фонарь на пол с их стороны.

— Масла хватит на час.

— А дорога занимает сколько? — спросил Базиль.

— Если знаете её — меньше.

Он захлопнул решётку.

Ключ повернулся снаружи.

Иллайя подождал, пока шаги поднимутся по лестнице, затем внимательно осмотрел замок. Просунул пальцы между прутьями, проверил положение защёлки и вздохнул.

— Мои ключи вернулись ко мне ровно в тот момент, когда перестали быть полезны. В этом есть какая-то римская последовательность.

— Откроешь? — спросил МакТолли.

— С этой стороны — нет. Замок простой, но скважина наружу. Можно выбить петли, если у нас будет молот, зубило и время.

МакТолли положил ладонь на прутья, проверяя металл.

— Сломаю.

— Возможно. Вместе с камнем. И тогда весь верхний пролёт объяснит нам устройство тяжести.

Базиль поднял фонарь.

— Вперёд.

Они оставили решётку за спиной. Первое время проход шёл ровно. Нино двигался быстро, но не так, как во время погони. Теперь он не играл и не оглядывался, чтобы убедиться, что за ним следуют. Он слушал. Несколько раз останавливался возле боковых отверстий, бросал туда маленький камень и ждал ответа.

— Что ищешь? — спросил Иллайя.

— Воду.

— Она под ногами.

— Другую.

Мальчишка не объяснил, но вскоре смысл стал понятен. В одном из боковых проходов камень упал почти беззвучно. Затем снизу донёсся глухой всплеск.

Нино отступил.

— Там нет пола.

Базиль посветил внутрь. Кирпичная галерея обрывалась в вертикальную шахту. Вода лежала далеко внизу, чёрная и неподвижная. Края провала были стёрты, будто здесь часто проходили прежде.

— Ты бывал здесь? — спросил он.

— До цистерны.

— С кем?

Нино посмотрел на фонарь.

— С мальчиками Джано.

— Все вернулись?

Ответа не последовало.

Круглая цистерна открылась за следующим поворотом. Огромный зал уходил куполом вверх, но верхнюю часть скрывала темнота. В центре находился бассейн, наполовину заполненный водой. По стене шёл узкий каменный карниз, связывавший два прохода. С противоположной стороны темнела арка.

Нино остановился у воды.

— Дальше туда.

— Ты уверен? — спросил Базиль.

— Раньше мост был там.

Карниз привёл их к арке. За нею начиналась короткая лестница, спускавшаяся к шуму текущей воды. Воздух сделался холоднее. Запах изменился: к сырому камню примешались гниль, дым и звериная шерсть.

МакТолли почувствовал его первым. Остановился и положил ладонь Нино на плечо, не позволяя идти дальше.

Мальчишка замер.

— Что? — спросил Иллайя.

Северянин вслушивался в темноту.

Где-то впереди металл тихо ударился о камень. Потом раздался шорох, слишком тяжёлый для обычной крысы и слишком осторожный для человека.

Нино начал отступать.

— Нам надо назад.

— Решётка закрыта, — сказал Базиль.

— Тогда в цистерну. Там есть старый перелив. Можно пролезть.

Он говорил быстро, и голос впервые задрожал.

Сверху, со стороны пройденной галереи, донёсся скрежет.

Не решётка открывалась.

Опускалась другая.

Железная рама упала в арке между ними и цистерной, ударила о каменный порог и отрезала обратный путь. Эхо прокатилось под куполом. Вслед за ним издалека пришёл короткий смех — взрослый, довольный, принадлежавший человеку, который не собирался спускаться следом.

Джано закрыл сделку.

Нино бросился к решётке и вцепился в прутья.

— Откройте! Я довёл их! Откройте!

Сверху никто не ответил.

Мальчишка кричал ещё несколько мгновений, затем перестал. Пальцы медленно разжались. Он не плакал и не просил второй раз. Только стоял, прижавшись лбом к холодному железу, будто пытался исчезнуть в нём.

Иллайя опустил фонарь на ступень и проверил решётку. Она была старой, но тяжёлой; нижний край вошёл в глубокие пазы. Поднять её одной рукой он не мог, а механизм находился по другую сторону стены.

— Значит, нас вели не к выходу, — сказал он.

Базиль посмотрел вперёд.

Лестница заканчивалась у узкого каменного мостика. Под ним шла чёрная вода Клоаки — быстрая, глубокая, отражавшая свет фонаря отдельными тусклыми полосами. На противоположном берегу виднелись два прохода. Возле одного что-то двигалось.

Сначала Базиль различил только сутулые силуэты. Потом один вышел ближе к свету.

Существо было ростом с невысокого человека, но держалось иначе: голова вытянута вперёд, плечи подняты, длинные руки почти касаются коленей. На нём висели куски кожи и ткани, а в лапе блестел кривой нож. За первым показалось второе.

Нино отступил от решётки.

МакТолли шагнул так, чтобы оказаться между мальчишкой и мостом. Он вынул нож, проверил ногой край первой плиты и произнёс:

— Не отдадим.

Никто не спросил, кого именно.

Базиль обнажил шпагу.

Иллайя подтянул мешочек с инструментами выше, чтобы он не мешал здоровой руке, и посмотрел на воду, мост, решётку и приближающиеся фигуры.

— Я начинаю думать, — сказал он, и в его голосе почти не осталось юмора, — что масло, ключи и проволока были сегодня не самым дорогим, что мы могли потерять.

— Что дороже? — спросил Базиль.

Иллайя перевёл взгляд на закрытый путь.

— Выход.

Крысолюди вступили на мост.

Чёрная вода продолжала течь под ними, унося римскую грязь туда, где ни Джано, ни городская стража уже не задавали вопросов.

Глава 6. Под городом

Первый крысолюд добрался до середины мостика прежде, чем понял, что люди не собираются отступать к решётке.

Он двигался быстро, низко пригнувшись над камнем, и в неверном свете фонаря казался почти четвероногим. Длинная левая рука касалась плит для равновесия, правая держала кривой нож, сделанный из обломка хорошего клинка. За первым шли ещё двое: один с коротким копьём, другой с сетью, перекинутой через плечо. На дальнем берегу оставались тени, и по тому, как они перемещались возле проходов, Базиль понял, что видимые противники должны были не столько победить, сколько заставить людей ступить туда, куда им заранее приготовили падение.

Мост был узок. Два человека могли разойтись на нём, только повернувшись боком, но именно эта теснота давала троим шанс. Численность крысолюдей пока ничего не значила, если им приходилось подходить по одному.

— Вейнгольд, середина твоя, — сказал Базиль. — Не уходи дальше третьей плиты. Иллайя, фонарь ниже. Мне нужен дальний берег, а не их глаза.

Иллайя переставил фонарь на ступень, так что свет лёг вдоль мостика и выхватил из темноты ноги противников. Лица почти исчезли, зато теперь было видно, куда они ставят ступни и как напрягаются перед броском. Сам Иллайя остался возле стены, прижав больную руку к груди. В здоровой он держал короткий нож, но стоял так, чтобы при необходимости дотянуться и до своего мешочка с инструментами.

МакТолли вышел на мост.

Крысолюд с ножом бросился сразу, рассчитывая, вероятно, ударить в живот и проскользнуть под руками большого человека. Северянин не стал ловить клинок. Он встретил противника коленом, ударив в плечо, и одновременно схватил за ворот кожаной куртки. Движение получилось коротким и тяжёлым. Крысолюд потерял опору, нож звякнул о камень, а сам нападавший оказался прижат грудью к низкому парапету над чёрной водой.

Второй попытался воспользоваться мгновением и ткнул копьём из-за спины товарища. Базиль уже ждал этого. Шпага скользнула вдоль древка, отвела наконечник к стене и оставила на руке крысолюда длинный порез. Тот отпрянул с пронзительным криком, больше похожим на человеческий, чем хотелось бы слышать от существа с вытянутой мордой и редкой серой шерстью.

Третий раскрыл сеть.

— Низко! — крикнул Нино.

МакТолли не обернулся. Он просто отпустил прижатого крысолюда, пригнулся и пропустил сеть над плечами. Свинцовые грузила ударили по камню. Одно рассекло ему щёку, другое едва не попало Базилю в кисть. Сеть легла поперёк мостика, на несколько мгновений отделив людей от нападавших.

Тот, кого МакТолли отпустил, попытался подняться, но северянин наступил ему на спину и прижал к плите. Не добил. Просто лишил возможности снова взяться за оружие.

Нино стоял у решётки, побелевший и слишком неподвижный. При первом движении крысолюдей он отступил к железным прутьям, как будто закрытый путь всё ещё мог дать защиту. Теперь мальчишка смотрел на лежащую сеть, и страх в его лице был не тем страхом, который появляется при встрече с незнакомым чудовищем. Он узнавал её.

— Они цепляют сеть крюками, — быстро сказал он. — Потом тянут вместе с человеком. Не стойте возле края.

Предупреждение пришло вовремя. На дальнем берегу двое скрытых в темноте крысолюдей уже ухватились за верёвки. Сеть поползла по камню, стремясь обвить ноги МакТолли. Северянин перенёс вес на пленника, но отступить, не освободив его, не мог. Базиль рубанул одну верёвку. Вторая была слишком далеко.

Иллайя увидел не её.

В правой стене возле мостика находилась каменная ниша, из которой выступал короткий железный рычаг. Ржавчина покрывала металл густо, но вокруг основания виднелись свежие царапины. Рычагом пользовались и после того, как перестали понимать устройство всего водосборника.

— Вейнгольд, держи его ещё немного, — сказал Иллайя.

— Зачем?

— Хочу выяснить, что они считают безопасным.

Он опустился возле ниши, стараясь не двигать плечом, и провёл ладонью по стене. Под ржавым рычагом уходила вниз узкая тяга. Она соединялась не с мостом, а с тяжёлой заслонкой под ним. Крысолюди знали механизм: именно поэтому первый нападавший перескочил третью плиту длиннее, чем требовал обычный шаг.

Иллайя поднял голову.

— Базиль, отойдите от середины. Быстро, но без прыжков.

Базиль услышал в его голосе не сомнение, а уже принятое решение. Он перерезал вторую верёвку сети, схватил МакТолли за пояс и потянул назад. Северянин подхватил оглушённого крысолюда за куртку и отступил вместе с ним, не позволяя пленнику свалиться в воду.

Противники на дальнем берегу решили, что люди отступают. Раненый копейщик снова вышел на мост, за ним двинулся сеточник.

Иллайя толкнул рычаг.

Он не поддался.

Мастеровой стиснул зубы, перенёс на металл вес всего тела и на мгновение забыл о плече. Боль вспыхнула так резко, что перед глазами потемнело, но ржавчина у основания тяги треснула. Рычаг пошёл вниз.

Под мостом загрохотало.

Средняя плита не провалилась, как ожидал Базиль. Она накренилась, поворачиваясь на скрытой оси, и открыла прямоугольное отверстие, через которое с шумом хлынула вода. Крысолюд с копьём успел оттолкнуться от стены и бросился назад. Сеточник оказался медленнее: нога его ушла между камнем и поднявшимся краем плиты, тело развернуло, и поток стащил его под мостик. Крик оборвался, когда чёрная вода приняла добычу и потащила в подземный канал.

Остальные исчезли из света.

Иллайя не сразу отпустил рычаг. Он стоял, опираясь на него здоровой рукой, и дышал мелко, не позволяя боли вырваться наружу голосом. Когда МакТолли подошёл и без предупреждения принял часть его веса на плечо, Иллайя не возмутился. Это встревожило Базиля сильнее самого боя.

— Рука? — спросил он.

— Всё ещё при мне. Остальное обсудим, когда она перестанет пытаться уйти отдельно.

Юмор прозвучал слабо. Однако он всё-таки прозвучал, и Базиль решил пока не заставлять товарища объяснять больше.

Пленённый крысолюд лежал у стены. МакТолли связал ему запястья верёвкой из общего мешка, затем перевернул на бок, чтобы тот не захлебнулся собственной кровью. У существа была вытянутая нижняя часть лица, крупные передние зубы и маленькие круглые уши, покрытые шрамами, но руки оставались почти человеческими. Пять пальцев, ногти, старые ожоги на ладонях. Под курткой висела медная монета с просверленным отверстием, а пояс был починен аккуратными двойными стежками.

Это был не зверь, случайно научившийся носить нож.

Когда крысолюд открыл глаза, в них сперва появилась ярость, затем расчёт. Он осмотрел связанных рук, МакТолли, шпагу Базиля и закрытую решётку за спинами людей. После этого взгляд перешёл на Нино.

Существо оскалилось.

— Плата, — произнесло оно хрипло.

Итальянское слово вышло искажённым, но понятным.

Нино отшатнулся.

МакТолли поднял пленника за ворот и посадил у стены.

— Не плата.

Крысолюд повернул голову к нему. Судя по выражению глаз, смысл он понял лучше произношения.

— Джано дал, — прохрипел он. — Мальчик наш. Три ножа — тоже.

Базиль присел напротив. От существа пахло мокрой шерстью, прогорклым жиром и дымом. На левой стороне морды тянулся старый рубец, пересекавший глаз, но сам глаз уцелел и следил за человеком настороженно.

— Джано отдал нас вам?

Крысолюд показал зубы. Возможно, улыбнулся.

— Три верхних. Один малый. За проход. За молчание.

— Какое молчание?

Ответа не последовало. Пленник отвёл взгляд к тёмной воде.

Нино медленно сполз по решётке и сел на нижнюю перекладину. До этого мгновения он ещё мог надеяться, что Джано просто хотел напугать его, наказать за слишком долгую погоню или заставить провести чужаков по опасной дороге. Теперь надежда исчезла. Старый хозяин Карманов действительно включил мальчика в цену.

— Я довёл их, — сказал Нино. — Сделал всё, как велели.

Он говорил не крысолюду и не троим мужчинам. Объяснял закрытой решётке, за которой уже никого не было.

Базиль видел, как мальчишка сжимает пальцы, пытаясь удержать лицо неподвижным. Тот ждал не утешения. Он ждал решения. Джано продал его этим существам; теперь новые взрослые могли продать обратно, обменять на дорогу или просто уйти, пока крысолюди заняты пленником.

— Ты знаешь, куда ведёт дальний проход? — спросил Базиль.

Нино поднял глаза не сразу.

— К Дому ловцов.

— Что это?

— Их место. Там держат сети, клетки и всё, что поймали. Из Дома есть старый ход к баням. Джано говорил, что иногда крысы выносят через него вещи на верхние улицы.

— Иногда людей? — спросил Иллайя.

Мальчишка провёл языком по пересохшим губам.

— Иногда детей.

МакТолли затянул узел на руках пленника крепче. Тот зашипел и попытался вывернуться, но северянин лишь положил ладонь ему на затылок.

— Проведёт.

— Он заведёт нас туда, где ждут остальные, — сказал Иллайя.

— Уже ждут.

В этом МакТолли был прав. За водой, в темноте дальних проходов, время от времени шуршал камень. Крысолюди не ушли. Они отступили, чтобы собраться и встретить чужаков там, где узкий мост больше не уравнивал силы.

Базиль посмотрел на закрытую решётку. Иллайя мог попытаться открыть её, но замочная скважина находилась с другой стороны, а шум работ наверняка привлёк бы людей Джано. Даже если МакТолли выломает прутья, наверху их встретят Карманы, готовые закончить начатую сделку.

Вперёд вёл пленник. Вперёд же, по словам Нино, существовал путь к поверхности.

— Пойдём к Дому ловцов, — решил Базиль. — Нино держится между нами. Никто не уходит вперёд один.

Мальчишка дёрнул головой, словно хотел спросить, почему они всё ещё берут его с собой. Слова, однако, не появились. Недоверие оказалось сильнее благодарности, а благодарность — слишком непривычной, чтобы её можно было сразу признать.

Иллайя выпрямился, осторожно устроив руку в перевязи.

— Что делаем с нашим новым знакомым?

— Он показывает дорогу.

— Добровольно?

Базиль посмотрел на пленника.

— В меру своих способностей.

МакТолли поставил крысолюда на ноги. Тот оказался ниже Базиля, но шире в плечах, чем казался во время нападения. Ходил он, сильно выворачивая ступни наружу; возможно, из-за особенностей тела, а возможно, из-за давней плохо сросшейся травмы. Верёвку МакТолли пропустил вокруг его шеи не петлёй, а поводом, оставив достаточно свободы для дыхания. Другой конец держал в кулаке.

Нино подошёл ближе и внимательно осмотрел пленника.

— Этот знает ходы, — сказал он. — У него белая нитка на поясе.

— Что означает нитка? — спросил Базиль.

— Он ловец. Те, что живут у воды, носят синие. Те, что ходят наверх, — красные. Белые ставят клетки и знают старые двери.

Пленник оскалился на мальчика.

Нино не отступил, хотя пальцы его снова сжались.

— Я видел вас на рынке, — сказал он. — Вы приходите ночью за ящиками Джано.

Крысолюд произнёс несколько быстрых слов на своём языке. Они были наполнены свистом и щёлканьем зубов. Нино понял хотя бы часть, потому что лицо его изменилось.

— Что он сказал? — спросил Базиль.

— Что в следующий раз Джано пришлёт другого.

Мальчишка постарался произнести это равнодушно, но голос сорвался на последнем слове.

МакТолли повернул пленника лицом к дальнему берегу.

— Веди.

Среднюю плиту мостика Иллайя вернул на место не полностью. Рычаг застрял, оставив камень наклонённым и узким. Перейти можно было только вдоль парапета, цепляясь пальцами за стену. Первым отправили пленника. За ним шёл МакТолли, державший верёвку коротко, затем Нино и Иллайя. Базиль замыкал, наблюдая за тёмными арками и водой.

На середине мостика Нино остановился. Внизу, за одним из выступов, кружилась сеть с грузилами. Тело унесённого крысолюда уже исчезло. Мальчишка смотрел туда дольше, чем требовала осторожность.

— Он бы меня утопил, — сказал Нино.

— Возможно, — ответил Базиль.

— А вы его не убили.

Пленный ловец услышал и повернул голову.

— Пока, — уточнил Иллайя. — Не следует путать доброту с незаконченным делом. Особенно в нашем нынешнем положении.

Нино перевёл взгляд на него.

— Вы добрые?

Вопрос оказался настолько прямым, что Иллайя не нашёл немедленной шутки. Он посмотрел на Базиля, потом на МакТолли, будто надеялся переложить ответственность за ответ на людей более подходящего склада.

— Мы голодные, раненые и плохо знаем город, — сказал он наконец. — Для доброты это не лучшие условия.

— Но не отдали, — произнёс МакТолли, не оборачиваясь.

Нино больше не спрашивал.

За мостом начинался проход, по которому вода когда-то поступала в цистерну. Теперь канал шёл только по центру, а вдоль стен оставались сухие дорожки. Кирпичный свод был низким, влажным, покрытым белёсыми натёками. Через каждые двадцать шагов встречались боковые ниши. В некоторых лежали старые кости, в других — связки тряпья, огарки свечей и глиняные миски. Крысолюди жили здесь не постоянно, но пользовались ходом давно.

Пленник шёл без сопротивления. Это тревожило Базиля сильнее попытки побега. Существо явно надеялось привести их туда, где верёвка и шпага потеряют значение.

Первую ловушку заметил Нино.

Он вдруг схватил МакТолли за край куртки и показал на тонкую полоску воды, пересекавшую дорожку. В свете фонаря полоса казалась обычным ручейком, однако пленник переступил через неё слишком широко, хотя до этого волочил ногу.

Иллайя передал фонарь Базилю и наклонился. Вода скрывала тонкую металлическую проволоку, натянутую над камнем на высоте щиколотки. Один конец уходил в стену, другой — к тяжёлому деревянному ящику, закреплённому под потолком.

— Примитивно, — сказал он. — И очень убедительно для того, кто не смотрит под ноги.

Он не стал долго разбирать устройство. Поддел проволоку одним из ключей, перерезал её ножом и отошёл. Ящик под потолком сорвался, ударил в пол впереди и раскрылся. Из него высыпались камни, обломки железа и несколько ржавых крючьев.

Пленник рванулся.

МакТолли дёрнул верёвку, развернул его и прижал к стене так, что кирпич под затылком глухо стукнул.

— Ещё, — произнёс северянин, — понесу.

Угроза была простой и понятной. Крысолюд затих.

— Вы заметили, — сказал Иллайя, возвращая ключ в мешочек, — как быстро наша беседа стала содержательной? Иногда мне кажется, что Вейнгольду не нужны слова именно потому, что он с самого начала выбрал более действенный язык.

— Иди, — ответил МакТолли.

— Вот. Снова коротко и содержательно.

Дальше пленник действительно предупреждал о ловушках. Перед перекошенной плитой он остановился и показал на край. Возле боковой ниши поднял связанные руки и свистнул, после чего из темноты выползла большая крыса и скрылась в трещине. У низкой арки сам пригнулся заранее: сверху торчали отравленные шипы, почти сливавшиеся с почерневшим кирпичом.

География подземелья оставалась простой. Один главный канал вёл от цистерны на юг. Дважды от него отходили боковые коридоры, но пленник выбирал тот, где вода становилась мельче и воздух пах дымом. Базиль отмечал повороты царапинами на стене. Иллайя возражал, что при возвращении им будет трудно различить собственные следы среди старых, однако лучшего способа всё равно не предложил.

Нино постепенно перестал держаться за решётки, которых здесь уже не было, и начал смотреть по сторонам. Он узнавал отдельные знаки: грубо нарисованную лапу, три белые полосы на кирпиче, узел из верёвки, оставленный в нише. Карманы и крысолюди пользовались разными метками, но торговали достаточно долго, чтобы часть языка стала общей.

— Белые полосы означают Дом, — объяснил он, когда знак появился в третий раз. — А лапа — что чужим нельзя.

— Мы уже нарушили второе, — сказал Иллайя. — Остаётся надеяться, что первое не обозначает гостеприимство в их понимании.

Чем ближе они подходили к Дому ловцов, тем чаще встречались признаки человеческого мира. В грязи лежала пуговица с гербом, слишком хорошая для крысолюдской одежды. На стене висел кусок детского башмака, прибитый гвоздём как метка. Возле воды валялась деревянная ложка, на ручке которой было вырезано имя «Пьетро».

Нино поднял ложку.

— Я знал такого.

Базиль остановился.

— Мальчика?

— Он работал на рыбном рынке. Прошлой зимой пропал.

— Сколько ему было?

— Девять. Может, десять.

Нино потёр большим пальцем вырезанные буквы, затем положил ложку обратно. Не выбросил в воду и не забрал с собой. Оставил там, где нашёл, словно пока не решил, была ли она вещью мёртвого или следом живого.

Пленник наблюдал за ним.

— Пьетро плохой, — прохрипел он. — Кусался.

МакТолли остановился так резко, что верёвка натянулась. Крысолюд понял ошибку раньше остальных. Он прижал уши, согнулся и попытался закрыть голову связанными руками.

Северянин не ударил.

Просто смотрел.

И этого оказалось достаточно. Пленник отвернулся и больше не произносил имён.

Базиль коснулся плеча МакТолли, привлекая внимание. В глазах северянина стояла та тяжёлая неподвижная ярость, которая в бою делала его особенно опасным. Сейчас бой ещё не начался, и потому ярость могла заставить совершить неправильное движение.

— Нам нужен путь, — напомнил Базиль.

МакТолли медленно разжал кулак.

— Потом.

Крысолюд пошёл быстрее.

Дом ловцов находился в старом служебном зале, где когда-то пересекались два водных канала. Вход прятался за тяжёлой занавесью из сшитых кож. По обе стороны стояли каменные чаши с тлеющим жиром, от которого под потолком собирался густой чёрный дым. Двери не было. Видимо, ловцы считали дым, ловушки и собственную численность достаточной защитой.

За занавесью пахло животными, кровью, плесенью и кислым молоком.

Базиль остановил всех до того, как свет фонаря упал внутрь. Из зала доносились голоса: щёлкающая речь крысолюдей, скрип дерева и редкие удары металла. Кто-то точил нож. Кто-то двигал клетки по камню.

Пленник вдруг глубоко вдохнул и раскрыл пасть.

МакТолли зажал ему рот ладонью, но поздно. Резкий свист прорезал дым.

Внутри ответили сразу с трёх сторон.

— Уже не проводник, — сказал МакТолли.

Он толкнул пленника на колени, вытащил нож и перерезал верёвку, связывавшую руки. Крысолюд не успел обрадоваться. Северянин схватил его за пояс и швырнул сквозь кожаную занавесь.

Тело влетело в зал, сбило низкую клетку и повалило одного из тех, кто бежал к входу. Раздались крики, звон железа и яростное шипение.

— Теперь проводник, — закончил МакТолли.

Базиль первым прошёл следом.

Дом ловцов оказался большим прямоугольным помещением, разделённым рядами клеток. Одни стояли на полу, другие висели на цепях под потолком. В маленьких метались крысы, собаки и странные слепые животные, выловленные в нижних каналах. Большие клетки были пусты, но на их прутьях оставались верёвки, клочья одежды и тёмные пятна. В дальней части зала горела печь, возле неё находились столы с ножами, крючьями, весами и ящиками, помеченными знаками Карманов.

Крысолюдей было шестеро.

Двое находились возле печи, ещё двое — среди клеток. Пятый держал короткий арбалет, шестой, самый крупный, носил поверх кожаной одежды нагрудник из металлических пластин. На его поясе висело большое кольцо с ключами.

Базиль увидел всё это за один взгляд.

— К стене! — приказал он.

В открытом центре зала их окружили бы. У правой стены клетки стояли теснее, заставляя противника подходить по одному. МакТолли понял и сразу двинулся туда, прикрывая Нино и Иллайю. Базиль остался на полшага впереди, не давая крысолюдам перерезать им путь.

Арбалетчик выстрелил.

Стрела ударила в деревянную раму клетки возле головы Нино. Мальчишка пригнулся, но не застыл. Он скользнул за МакТолли и прижался к стене, как делал, вероятно, во время уличных драк.

— Не выходи, — сказал северянин.

— Я маленький. В меня труднее попасть.

— Поэтому и не выходи.

Крупный крысолюд в нагруднике двинулся на Базиля, держа в каждой руке по короткому клинку. Он не был неуклюжим. Первый удар пришёл сверху, второй почти одновременно снизу. Базиль отвёл верхний шпагой, от нижнего уклонился, прижавшись спиной к клетке. Прутья за ним задрожали. Внутри залаяла собака, и лай подхватили другие животные.

МакТолли встретил двоих. Один пытался зайти сбоку между клетками, другой бил длинным крюком. Северянин не мог развернуться в полную силу и потому использовал тесноту иначе: схватил ближайшую клетку, приподнял один край и толкнул её поперёк прохода. Крысолюд с крюком отскочил, второй оказался прижат к стене. МакТолли ударил его рукоятью ножа в висок и сразу повернулся к первому.

Иллайя не вступал в схватку.

Он стоял у стены, фонарь висел на крюке рядом, а взгляд быстро проходил по потолку, цепям и клеткам. Бой требовал от него не храбрости — её уже никто не ставил под сомнение, — а способности не лезть под клинки с бесполезной левой рукой. Это было тяжелее. Каждый раз, когда Базиль отступал или МакТолли принимал удар на плечо, Иллайя невольно двигался вперёд и останавливал себя усилием, от которого на лбу выступал пот.

Над центральным проходом висела длинная железная рама с шестью пустыми клетками. Цепь от неё шла через блоки к вороту возле печи. На оси ворота находился тормозной штырь, закреплённый деревянной чекой.

Иллайя понял устройство.

— Базиль, уводи их к середине!

Тот не мог обернуться. Крупный ловец теснил его двумя клинками, и несколько ударов уже прошли опасно близко к боку, раненому в Тиволи.

— Зачем?

— Хочу переставить мебель.

Это объяснение было достаточно похоже на Иллайю, чтобы Базиль доверился. Он позволил противнику вытеснить себя на шаг, затем на другой, постепенно уходя от стены к центральному проходу. Крысолюд почувствовал преимущество и ускорился. Остальные тоже двинулись следом, надеясь наконец окружить людей.

Иллайя добрался до ворота. Тормозная чека была посажена туго, рассчитанная на две здоровые руки. Он попробовал выбить её рукоятью ножа, но больное плечо не позволило удержать ось. Тогда Иллайя сунул в отверстие один из своих длинных ключей, использовал его как рычаг и навалился всем весом.

Ключ согнулся.

Чека сдвинулась.

— Этот день, — процедил Иллайя, — обходится мне слишком дорого в хорошем железе.

Нино выскользнул из-за МакТолли.

— Что делать?

— Вернуться!

— Вы не достаёте.

Мальчишка был прав. Чека вышла наполовину, но Иллайя не мог одновременно удерживать рычаг и тянуть её. Нино пригнулся, проскочил под цепью и обеими руками ухватился за деревянный конец.

— Когда скажу, тяни на себя. Не вниз. На себя.

— Я понял.

— Люди всегда это говорят перед тем, как сделать наоборот.

Нино оскалился почти прежней уличной улыбкой. В ней ещё был страх, но уже не беспомощность.

— Говорите.

Базиль отступил в центр. Крысолюд в нагруднике бросился следом. Двое других обошли клетки и оказались под подвешенной рамой.

— Сейчас! — крикнул Иллайя.

Нино рванул чеку.

Дерево вышло из паза, цепь на вороте сорвалась, и тяжёлая рама рухнула.

Клетки ударили о каменный пол с таким грохотом, что животные заметались, а огонь в чашах вздрогнул. Один крысолюд успел отскочить. Второго прижало металлической перекладиной к полу. Крупный ловец оказался отделён от своих целой стеной клеток. Арбалетчик на дальней стороне выстрелил снова, но болт застрял между прутьями.

Базиль использовал мгновение. Шпага вошла под край металлического нагрудника, не глубоко, но достаточно, чтобы противник дёрнулся назад. Второй удар пришёлся рукоятью в морду. Крысолюд пошатнулся. МакТолли, появившийся сбоку, выбил один клинок, затем схватил врага за нагрудник и ударил о клетку.

Кольцо ключей сорвалось с пояса и упало на камень.

Нино оказался рядом раньше всех.

Он нырнул между ногами сражающихся, схватил кольцо и откатился к стене. Один из крысолюдей заметил его и бросился следом, но Иллайя выставил здоровую ногу. Противник споткнулся. Нож прошёл рядом с мальчишеским боком, не задев ткани. Иллайя ударил рукоятью ключа по запястью, заставляя разжать пальцы, а МакТолли закончил дело одним тяжёлым движением.

После падения клеток бой потерял порядок. Крысолюди на дальней стороне не могли пройти всей группой. Те, кто остался рядом, пытались пробиться к боковому выходу. Базиль не преследовал. Он заставлял их отступать туда, откуда пришли, сохраняя проход к дальней стене.

Крупный ловец лежал без сознания. Пленник с мостика исчез среди клеток: то ли уполз, то ли был придавлен собственной ловушкой. Арбалетчик продолжал держать людей под прицелом через прутья, но стрелять не решался — слишком много его сородичей двигалось между ним и целью.

— Дверь! — крикнул Базиль.

Нино уже перебирал ключи.

— Какая?

— Та, которая ведёт к баням.

Мальчишка оглядел стены. За печью находились две деревянные двери. Одна была приоткрыта и вела в тёмное помещение с ящиками. Вторая закрывалась железным замком.

— Не знаю.

— Тогда ищи старую, — сказал Иллайя. — Крысолюдская работа моложе Рима и хуже его переживёт.

Сам он смотрел не на деревянные двери, а на дальний угол, скрытый рядами клеток. Там под копотью виднелась зелёная полоса металла. Иллайя поднял фонарь и пошёл ближе.

Крысолюди на другой стороне начали разбирать завал. Рама была тяжёлой, но не вечной преградой. Несколько существ поднимали клетки, остальные искали проход вдоль стены. Времени оставалось мало.

МакТолли подхватил бессознательного предводителя и бросил поперёк узкого бокового прохода. Тело не остановит врагов надолго, зато заставит перелезать через своего.

— Бронза, — сказал Иллайя.

Он поднял фонарь выше.

За пустыми клетками находилась высокая двустворчатая дверь. Её почти полностью скрывали дым, грязь и старые деревянные стойки. На поверхности проступали изображения листьев, птиц и длинных человеческих фигур. Римские строители окружили дверь новой кирпичной стеной, но сами створки были старше окружающего прохода. Ни одна клетка не стояла вплотную к ним. Даже крысолюди оставили перед бронзой узкое пустое пространство.

— Боятся, — произнёс Нино.

Он подошёл, держа кольцо ключей обеими руками. На его лице остались пыль и грязь, но прежнего ожидания удара больше не было. Теперь он искал замок так же сосредоточенно, как Иллайя.

— Чего? — спросил Базиль.

Нино показал на дверной порог. Возле него лежали высохшие крысы, несколько мелких костей и обрывок белой нити, похожей на ту, что носил пленённый ловец.

— Сюда не ходят. Джано говорил: за зелёной дверью вещи, которые сами выбирают хозяина.

— Джано много говорит о местах, куда посылает других, — отозвался Иллайя.

Бронзовый замок находился на высоте человеческой груди. Скважина была длинной, узкой и совершенно не подходила ни одному современному ключу. Иллайя осмотрел кольцо. Большинство ключей открывали клетки и деревянные двери, но один отличался: длинный, тяжёлый, покрытый зелёным налётом, с бородкой в форме птицы.

Нино заметил его одновременно с мастеровым.

— Этот висел отдельно.

— Почему?

— Главный ловец бил за него по рукам.

Иллайя снял бронзовый ключ с кольца. Вес заставил его здоровую кисть опуститься.

— Наконец-то сегодня попалось железо, которое ещё не успело меня разочаровать.

— Это бронза, — сказал Базиль.

Иллайя посмотрел на него с усталой укоризной.

— Именно поэтому.

За клетками громыхнул металл. Крысолюди подняли край рамы и начали протискиваться под ним. Арбалетчик перебрался на стол, откуда мог стрелять поверх прутьев.

МакТолли встал лицом к залу. На щеке у него подсыхала кровь от мостового грузила, перевязка на предплечье снова потемнела, но нож он держал спокойно. Базиль занял место рядом, оставив Иллайю и Нино у замка.

— Сколько времени? — спросил он.

Иллайя вставил ключ.

Тот вошёл только наполовину.

— Столько, сколько старой двери потребуется, чтобы простить нам отсутствие приглашения.

— Короче.

— Не знаю.

Нино оглянулся на крысолюдей. Они уже почти освободили проход. Мальчишка положил ключи от клеток на пол, подобрал короткую ржавую цепь и обмотал вокруг ладоней. Оружием она была плохим, но пустые руки пугали его сильнее.

Базиль заметил.

— Стой за Иллайей.

Нино подчинился, однако не спрятался полностью. Встал так, чтобы видеть зал и при необходимости ударить того, кто прорвётся к замку.

Возможно, ещё вчера он сделал бы это ради себя. Сейчас — ради людей, которые не отдали его в плату.

Иллайя вынул бронзовый ключ, протёр бородку краем рубахи и снова осмотрел скважину. Внутри блестел старый металл, но за десятилетия туда набились пыль, жир и мелкий песок. Он достал пузырёк масла — тот самый, из-за которого началась погоня, — и медленно накапал внутрь.

— Всё-таки пригодилось, — сказал Нино.

Иллайя посмотрел на него через плечо.

— Запомни этот день. Впервые вор помог владельцу оценить собственное имущество.

— Я вернул.

— Вернул. Потому пока ты не вор, а человек с сомнительным способом знакомства.

Нино опустил глаза, но уголок рта дрогнул.

Арбалет щёлкнул.

Базиль успел отбить болт шпагой, однако удар отдался в кисть. Второй выстрел ожидать не стали. МакТолли подхватил с пола дверцу маленькой клетки и поставил перед ними как щит.

— Быстрее, — сказал он.

Теперь в его голосе появилась тяжесть. Не страх, но понимание, что клеточная рама больше не удерживает противников. Первый крысолюд уже протиснулся под поднятый край. За ним шёл второй.

Иллайя повернул ключ.

Замок не поддался.

Он изменил угол, слегка надавил вверх и попробовал снова. Плечо дрожало, хотя работала здоровая рука: боль и усталость уже не различали, какой половине тела положено страдать.

Нино придержал фонарь ближе.

— Там сверху зуб.

— Вижу.

— Вы смотрите не туда.

— Мальчик, я открывал замки, когда ты ещё не умел красть яблоки.

— Я не крал яблоки.

— Значит, детство прошло напрасно.

Несмотря на слова, Иллайя поднял фонарь ещё выше. Нино оказался прав: в глубине скважины виднелся небольшой уступ. Ключ нужно было не просто повернуть, а сначала вдавить и приподнять скрытую защёлку.

За спиной Базиль встретил первого прорвавшегося крысолюда. Шпага и кривой нож столкнулись возле клетки. МакТолли удерживал дверцу перед арбалетчиком, но двое других обходили его справа. Пространство перед бронзовой дверью быстро сокращалось.

— Иллайя!

— Почти.

Это слово обычно означало, что человек ещё ничего не сделал. Сейчас оно означало: не мешайте, иначе все умрут у закрытой двери.

Он вдавил ключ, почувствовал, как бородка подняла скрытый зуб, и медленно повернул.

Внутри бронзы что-то сдвинулось.

Не один засов, а целая последовательность старых деталей: сначала тихий щелчок, затем глухой удар глубже стены и наконец длинный скрежет, прошедший по створкам сверху вниз.

Крысолюди остановились.

Даже арбалетчик опустил оружие.

Те, кто только что рвался через клетки, теперь смотрели на дверь с тем же страхом, который Нино заметил у порога. Один отступил. Другой издал короткий свист, похожий на предупреждение.

Бронзовые створки ещё не открылись, но замок уже признал ключ.

Иллайя оставил руку на металле и впервые за несколько минут позволил себе выдохнуть.

— Господа, — сказал он, не оборачиваясь, — у меня две новости. Хорошая состоит в том, что дверь открыта.

Базиль отбил новый удар и отступил к порогу.

— Плохая?

Иллайя посмотрел на зелёную бронзу, на изображения птиц и людей, медленно проступавшие из-под пыли.

— Мы пока не знаем, почему даже крысы предпочитали оставить её закрытой.

За створками царила сухая, неподвижная тишина.

А за спинами людей Дом ловцов уже наполнялся теми, кто боялся этой тишины сильнее, чем человеческих клинков.

Глава 7. Мёртвые слуги

Бронзовая дверь открывалась внутрь, медленно и беззвучно.

После тяжёлого скрежета замка Базиль ожидал, что старые петли застонут на весь подземный Рим, однако створка лишь дрогнула под его ладонью и отступила в сухой сумрак. Из-за порога дохнуло прохладой, в которой не было ни клоачной воды, ни дыма Дома ловцов, ни запаха животных. Пахло камнем, пылью и горькой смолой — так, словно за дверью много лет хранили не тела, а закрытый летний день.

Крысолюди тоже почувствовали этот воздух.

Те, кто уже успел выбраться из-за поваленных клеток, остановились, не доходя до бронзового порога. Арбалетчик опустил оружие. Один из ловцов издал резкий предупреждающий свист, и наступавшие попятились, хотя перед ними оставались всего четверо измученных людей, один из которых был ребёнком, а другой едва владел левой рукой.

Страх не заставил их уйти. Он только удерживал на расстоянии.

— Внутрь, — сказал Базиль.

Нино прошёл первым, хотя сам, вероятно, понял это лишь после того, как оказался по другую сторону порога. МакТолли направил его коротким движением ладони, пропустил Иллайю и вошёл следом, всё ещё удерживая перед собой дверцу клетки. Базиль отступал последним. Он отбил шпагой брошенный нож, шагнул за створку и всем весом налёг на бронзу.

Дверь не спешила закрываться.

Крысолюди поняли, что добыча может исчезнуть, и страх на несколько мгновений уступил жадности. Двое бросились вперёд. Первый ударился в край створки плечом, второй просунул в щель кривой клинок. Базиль удерживал дверь, но раненый бок сразу отозвался острой болью; сапоги скользнули по гладкому полу.

МакТолли бросил клеточную дверцу, встал рядом и упёрся обеими ладонями в бронзу. Повреждённое предплечье дрогнуло, свежая кровь проступила сквозь повязку, однако створка пошла быстрее. Крысолюд успел убрать плечо. Клинок второго остался в щели, согнулся и лопнул возле рукояти.

До полного закрытия не хватило ладони.

— Засов! — крикнул Базиль.

Иллайя уже искал его. Внутренняя сторона двери оказалась гладкой, без привычной перекладины, но от замка к полу уходила широкая бронзовая тяга. Нижний конец завершался круглой рукоятью, почти слившейся с изображением длинношеей птицы.

Мастеровой ухватился здоровой рукой и потянул.

Тяга не сдвинулась.

Нино подбежал к нему, обхватил рукоять ниже и навалился всем телом. Вдвоём они повернули птицу на четверть круга. Из глубины стены пришёл глухой удар. Створка сама подалась последние несколько дюймов, сомкнулась со второй и заперла шум Дома ловцов снаружи.

Несколько мгновений бронза дрожала от ударов.

Потом удары прекратились.

МакТолли продолжал держать ладони на двери, прислушиваясь к тому, что происходило за ней. Базиль стоял рядом со шпагой, не доверяя внезапной тишине. Крысолюди не ушли: иногда снаружи слышался шорох, тихий скребущий звук или короткий свист. Они ждали, но ломать дверь не решались.

— Значит, боятся не замка, — произнёс Иллайя.

Он отпустил рукоять и привалился спиной к створке. На лице выступил пот, дыхание стало мелким. Открывая замок и помогая с засовом, он несколько раз дёрнул повреждённое плечо; теперь рука висела в перевязи тяжело и неподвижно, словно действительно принадлежала другому человеку.

Базиль вложил шпагу в ножны, подошёл и проверил узел. Повязка не сползла, но сустав под тканью распух ещё сильнее.

— Надо остановиться.

— Непременно. Желательно в месте с горячей водой, чистой постелью и хозяином, который не торгует детьми.

— Я говорю о руке.

— А я пытаюсь сохранить разговор в пределах достижимого. Горячая вода в Риме всё-таки возможнее нового плеча.

Шутка прозвучала привычно, но слабее прежнего. МакТолли молча снял общий мешок и положил у ног Иллайи, чтобы тот мог сесть, не опускаясь на холодный камень. Мастеровой хотел возразить, посмотрел на северянина и передумал. Спор требовал сил, которых почти не осталось.

Нино стоял возле запертой двери. Он по-прежнему держал ржавую цепь, однако теперь она свисала из опущенных рук. Мальчишка смотрел не на створки, а в глубину помещения, где золотистый сумрак постепенно открывал очертания стен.

— Здесь сухо, — сказал он.

Для всякого другого это было бы простым наблюдением. После улиц, Клоаки и Дома ловцов сухой пол казался Нино таким же чудом, как золотой дворец.

Базиль поднял фонарь.

Они находились не в коридоре, а в просторном зале. Потолок терялся высоко во тьме; оттуда через узкую щель падал слабый дневной свет, слишком тонкий, чтобы осветить помещение, но достаточный, чтобы пыль медленно кружилась в нём серебристой колонной. Вдоль стен стояли каменные саркофаги, между ними — деревянные ларцы, кувшины и низкие столы. На гладких плитах сохранялась роспись: лодки на синей воде, зелёные стебли, птицы, люди в длинных белых одеждах.

Это место не было римским, хотя находилось под Римом.

Камень походил на тот, из которого складывали древние городские здания, но изображения пришли из другой земли. Солнце здесь рисовали широким золотым кругом. Лица людей показывали в профиль. Над головами женщин поднимались высокие короны, мужчины держали опахала, сосуды и короткие копья. Часть надписей состояла из маленьких птиц, глаз, рук и волнистых линий; рядом шли греческие буквы, вырезанные позже и гораздо грубее.

Иллайя поднялся с мешка раньше, чем Базиль успел остановить его.

Усталость ещё тянула плечи вниз, но интерес уже овладел им целиком. Он приблизился к стене, не касаясь краски, и повёл фонарём вдоль надписи. Греческий знал плохо — ровно настолько, чтобы медленно разобрать отдельное имя, короткую молитву или цену в старой торговой книге и потом долго спорить с человеком, знавшим язык лучше.

— Здесь несколько рук, — сказал он. — Первые знаки старше. Греческие добавили позже, когда эти люди уже жили среди римлян или хотели, чтобы их поняли римляне.

— Кто они? — спросил Нино.

— Пока вижу только, кем не были. Не строителями Клоаки, не крысоловами и уж точно не предками Джано.

Мальчишка подошёл ближе, но держался за спиной МакТолли. Взгляд его перебегал от саркофагов к ларцам, от ларцов к золотым пятнам на росписях. Уличная привычка сразу оценивала всё, что можно унести. Он старался не смотреть слишком долго, однако взгляд всё равно возвращался к открытому сундуку у дальней стены, где среди потемневшей ткани блестели монеты.

Базиль это заметил, но ничего не сказал.

Они ещё не знали, кому принадлежит зал и почему крысолюди не переступают порога. Лекция о честности могла подождать до того часа, когда сама честность перестанет грозить смертью.

Центр помещения занимал низкий каменный помост. На нём лежала большая плита с изображением женщины в короне. Лицо почти стёрлось, но змея над лбом и ожерелье из широких пластин сохранились. Перед плитой стояли двенадцать маленьких чаш, пустых и покрытых пылью. За ними — прямоугольное углубление, в котором явно должен был лежать какой-то предмет.

Иллайя провёл светом по греческой надписи вокруг изображения.

— «Дом… царицы», — начал он, щурясь. — Или «люди дома». Дальше имя. Клеопатра. Потом что-то о море и Риме.

— Царица, которую привели сюда в цепях? — спросил Нино.

— Саму царицу не привели, — ответил Базиль. — Она умерла в Египте. Но её двор, слуг и воинов римляне могли увезти.

Нино посмотрел на саркофаги.

— И они жили здесь?

— Кто-то из них, — сказал Иллайя. — Надпись добавляли не сразу. Вон эти строки глубже и грубее. «Мы, перешедшие море…» Дальше повреждено. Потом: «…служили дому, когда дома уже не стало».

Он замолчал.

Для человека, обычно находившего слова быстрее остальных, молчание оказалось непривычным. Иллайя смотрел на саркофаги и, вероятно, впервые видел в них не удивительную древность и не работу неизвестных мастеров, а людей, которые продолжали называть себя слугами исчезнувшего двора.

МакТолли медленно обошёл помост. Он не пытался читать надписи и почти не смотрел на золото. Его интересовали расположение дверей, тяжесть крышек и то, что могло подняться из-за них.

В дальней стене действительно находилась ещё одна дверь. Низкая, каменная, почти скрытая росписью. Возле неё не было ручки, только круглый выступ, похожий на сложенные крылья птицы.

— Выход, — сказал МакТолли.

— Возможно, — ответил Базиль.

— Воздух.

Из щели возле каменного порога тянуло слабым теплом. Значит, за дверью существовал ход к поверхности или хотя бы к другому сухому помещению. Но створка не поддавалась ни нажиму, ни ножу, вставленному в щель. Открывающий механизм должен был находиться в зале.

Иллайя осмотрел круглый выступ.

— Не замок. Скорее печать или часть рычага. Чего-то недостаёт.

Базиль посмотрел на пустое углубление перед изображением царицы.

По размеру оно подходило для пластины длиной с человеческую ладонь.

— Сначала найдём то, что отсюда забрали.

— А потом? — спросил Нино.

— Вернём.

Мальчишка отвёл взгляд.

Ответ показался ему расточительным, но спорить он не стал.

Они разделились, не удаляясь друг от друга. Базиль осматривал следы на полу. МакТолли проверял саркофаги и проходы между ними. Иллайя изучал надписи и устройство дальней двери. Нино получил приказ держаться возле фонаря и ничего не трогать.

Последнее требование оказалось самым трудным.

Следы крысолюдей тянулись от бронзовой двери к открытому сундуку. Они входили в зал прежде, но редко и не дальше первых нескольких шагов. В пыли виднелись царапины от крюков: ловцы пытались вытаскивать вещи верёвками, не подходя к саркофагам. Один след заканчивался возле человеческого скелета, лежавшего у стены. Судя по одежде, это был не древний мертвец, а человек из верхнего города. На ногах ещё сохранились остатки башмаков, вокруг запястья — обрывок верёвки.

Крысолюди привели его сюда связанным.

Возле костей валялся деревянный брусок с угольной меткой Карманов.

— Они проверяли зал пленниками, — сказал Базиль.

Нино подошёл, прежде чем успел подумать, стоит ли.

— Джано иногда отдаёт людей вниз, если долг большой. Говорит, ловцам нужны руки.

Он старался говорить безразлично. У него почти получилось.

МакТолли поднял обрывок верёвки, осмотрел узел и отбросил к стене. На лице северянина ничего не изменилось, однако движения сделались медленнее. Базиль уже знал: так МакТолли удерживает злость, когда рядом нет человека, которого можно ударить за её причину.

— Тебя тоже отдал за долг? — спросил Иллайя, не оборачиваясь от дальней двери.

Нино долго молчал.

— Я потерял серебряную пряжку.

— Украл и потерял?

— Мне сказали украсть. Один стражник схватил за рукав. Пришлось бросить.

— И за одну пряжку тебя отправили к ловцам?

Мальчишка пожал плечами, будто речь шла о чужом наказании.

— Она была хорошая.

Иллайя прикрыл глаза.

До этого дня его раздражали украденные инструменты, неправильные мосты, плохие замки и люди, которые не уважали работу мастера. Теперь к списку добавилась Римская система оценки детей, и эта неисправность была из тех, которые невозможно поправить проволокой и железным обручем.

— Когда выйдем, — сказал он, — я найду Джано и объясню ему разницу между хорошей пряжкой и человеческой шеей.

— Он не станет слушать.

— Тогда объяснение будет сопровождаться наглядным чертежом.

Базиль не поддержал угрозу, но и не остановил его. До Джано ещё требовалось дожить.

У центральной плиты Нино заметил золотой блеск.

Тонкая прямоугольная пластина лежала в пыли под краем ближайшего саркофага. Вероятно, её выдернули крюком из углубления, но не сумели протащить к двери: шнур оборвался, и пластина отлетела в сторону.

Нино увидел её раньше остальных.

Он посмотрел на Базиля. Тот стоял спиной, разглядывая верёвку на человеческих костях. МакТолли ушёл за помост. Иллайя возился с каменной дверью. Никто не следил.

Мальчишка нагнулся и поднял золото.

Пластина была тяжёлой, с выпуклым изображением птицы. Одной такой вещи хватило бы, чтобы купить новые сапоги, еду на много месяцев, тёплое место зимой и, возможно, свободу у человека менее жадного, чем Джано. Даже если цену снизят втрое, даже если скупщик украдёт половину, даже если придётся делиться, золото всё равно означало жизнь, в которой не нужно красть каждый день.

Нино спрятал пластину под рубаху.

Сделал это быстро и привычно.

Только после этого понял, что не испытывает обычного облегчения.

Раньше удачная кража сразу согревала: вещь уже не чужая, пока никто не заметил; главное — уйти, переждать, продать. Теперь золото лежало на животе холодной тяжестью. Рядом стояли люди, которые могли отдать его крысолюдям и получить безопасный выход, но не отдали. Иллайя подарил ему даже не нож, а пока только возможность держаться рядом, не ожидая удара. МакТолли прикрывал его телом. Базиль разговаривал с ним как с человеком, от которого зависит дорога.

Нино сжал пластину через ткань.

Отдать её означало остаться бедным.

Оставить — снова стать тем, кем его считал Джано.

Он ещё не выбрал.

Каменный зал выбрал раньше.

Сначала где-то у левой стены раздался сухой стук. Базиль обернулся, положив руку на шпагу. Второй стук пришёл справа, затем третий — уже за помостом. Крышка одного саркофага сдвинулась на ширину пальца.

Нино попятился.

— Что ты тронул? — спросил Базиль.

— Ничего.

Ответ вырвался слишком быстро.

Базиль посмотрел ему в лицо. Не успел сказать ни слова: крышка саркофага поползла в сторону.

Изнутри показалась рука, обмотанная истлевшим льном.

Она легла на край камня, сжалась, и мёртвый человек медленно поднялся. Высокий, иссохший, одетый в остатки белого одеяния. На груди висела широкая цепь с маленькой фигурой сокола. Лицо закрывали полосы ткани, но в тёмных глазницах горел тусклый золотистый свет.

Следом открылись другие саркофаги.

Мертвецы поднимались не все сразу. Один за другим, без рывков и звериной торопливости. Они не бросались на людей. Выстраивались вокруг центрального помоста, занимая места, которые, вероятно, занимали при жизни. Женщина с остатками высокого головного убора встала у чаш. Двое мужчин с короткими копьями — возле бронзовой двери. Старик в длинной одежде остановился перед изображением царицы.

Высокий слуга с соколом оказался последним.

Он обвёл зал взглядом и увидел пустое углубление.

Потом посмотрел на Нино.

Мальчишка прижал локоть к боку, закрывая спрятанную пластину.

МакТолли шагнул между ним и мёртвыми.

— Назад, — сказал он Нино.

Базиль вынул шпагу, но не поднял для удара. Мёртвые пока не наступали. Их оружие — узкие бронзовые клинки и копья с чёрными древками — оставалось опущенным.

— Не начинаем, — предупредил он.

Иллайя медленно отошёл от каменной двери. В здоровой руке появился нож, однако взгляд его был прикован не к клинкам мёртвых, а к порядку, в котором они стояли.

— Это не нападение, — сказал он. — Они заняли караул.

— Разницы не будет, если двинутся, — ответил Базиль.

Высокий слуга поднял руку.

Двое стражей повернулись к бронзовой двери, за которой всё ещё ждали крысолюди. Женщина у чаш коснулась пальцами пустого углубления. Затем все снова посмотрели на Нино.

Базиль понял.

— Что ты взял?

— Ничего.

Вторую ложь Нино произнёс уже тише.

МакТолли не обернулся. Он стоял перед мальчишкой, закрывая его от мёртвых, и, вероятно, мог бы удержать первый удар. Второй — возможно. После этого древний караул прошёл бы через них всех.

— Нино, — сказал Базиль. — Посмотри на меня.

Мальчишка не хотел. Глаза бегали по саркофагам, двери, клинкам и дальнейшему ходу, который всё ещё оставался закрытым.

— Они не знают, что у меня.

— Знают.

— Тогда уже убили бы.

— Пока ждут.

В этом и заключался выбор. Мёртвые не нападали, не обыскивали и не требовали голосом. Они оставляли ему возможность вернуть самому.

Нино посмотрел на МакТолли. Северянин всё ещё прикрывал его спиной, хотя прекрасно понял, что мальчишка солгал. Иллайя стоял рядом с ножом, но в лице его не было злости — только тревога. Базиль не протягивал руку и не обещал, что всё обойдётся. Просто ждал ответа.

Так с ним ещё никто не поступал.

У Джано вещь выбили бы вместе с зубами. Стражник потащил бы к столбу. Другой вор ударил бы первым, чтобы не делиться. Эти трое дали ему выбор, хотя ошибка могла погубить и их.

Нино вытащил золотую пластину.

Мёртвые не шелохнулись.

Он держал её обеими руками и чувствовал вес лучше, чем прежде. Вместе с золотом в ладонях лежали еда, сапоги, свобода, тёплая зима — вся жизнь, которая могла бы стать другой. Отнести пластину к помосту оказалось труднее, чем бежать от троих вооружённых мужчин через половину Рима.

Нино прошёл между МакТолли и Базилем.

Возле углубления остановился. Пластина подходила к нему точно, но руки дрожали так сильно, что угол дважды ударился о камень. Женщина у чаш наблюдала неподвижно. Высокий слуга держал руку поднятой.

— Я не крыса, — сказал Нино.

Он произнёс это не мёртвым и не товарищам.

Самому себе.

Пластина легла на место.

Внутри помоста что-то тихо сдвинулось. Каменная птица на дальней двери повернула голову. Из щели потянуло тёплым воздухом, а за росписью открылся узкий проход, уходящий вверх.

Мёртвые опустили оружие.

МакТолли вложил нож в ножны. Базиль сделал то же самое со шпагой. Иллайя медленно выдохнул и сел прямо на край помоста, потому что напряжение отпустило плечо, а вместе с ним и последние силы.

— В следующий раз, — сказал он Нино, — выбирай что-нибудь поменьше. Например, медную пуговицу. Из-за неё древние караулы обычно не встают целиком.

Нино ожидал гнева. Шутка поразила сильнее выговора.

— Я вернул.

— Видел.

— Сразу.

Базиль посмотрел на него.

— Не сразу.

Мальчишка нахмурился, готовясь защищаться, но Базиль продолжил спокойно:

— Зато сам. Это важнее.

Нино опустил голову. Похвала причиняла ему почти физическое неудобство. Он не знал, что с нею делать, куда спрятать и сколько потом потребуют вернуть.

Высокий мёртвый подошёл к дальнему саркофагу. Возле него стоял небольшой деревянный ларец, на крышке которого была изображена раскрытая ладонь и пара дорожных сандалий. В отличие от погребальных сундуков, ларец находился не у мёртвого, а возле выхода. Пыль на нём лежала тоньше, словно его открывали после закрытия гробницы.

Слуга поднял крышку и отступил.

Внутри лежали серебряные монеты, два небольших кольца, свёрток плотной тёмной ткани, короткий нож с костяной рукоятью и запечатанный глиняный сосуд. Не богатство царицы. Скорее дорожный запас человека, которому предстояло далеко идти.

Иллайя поднялся, придерживаясь за край помоста.

— Это нам?

Высокий слуга указал сначала на ларец, потом на открывшийся проход.

— Похоже на плату за дорогу, — сказал Базиль.

— Или на древний обычай гостеприимства.

— Берём только из этого ларца.

Иллайя не спорил. Даже не посмотрел на богатые сундуки у саркофагов. Он завернул монеты, кольца, нож и сосуд в ткань, стараясь не тревожить остальные предметы.

Нино стоял рядом и наблюдал за ним.

— Почему это можно?

Иллайя показал ему изображение открытой ладони.

— Потому что не мы решили, что можно. Нам дали.

Разница была проста, но для мальчишки из Карманов — почти невероятна. Сильный мог сам разрешить себе всё, что способен удержать; именно так жил Джано, так действовали стражники, ловцы и большая часть верхнего Рима. Здесь люди, давно умершие и всё ещё вооружённые, могли забрать у чужаков жизнь, однако предпочли дать ровно то, что выбрали сами.

Нино посмотрел на золотую пластину, лежавшую в помосте.

После этого на дорожный ларец он больше не смотрел с жадностью.

За бронзовой дверью раздался тяжёлый удар.

Крысолюди услышали, как открылся второй выход, и поняли, что добыча уходит. Створки задрожали, хотя наружный замок ещё держал. Последовал второй удар, потом третий. В щели у пола показался кончик железного крюка.

Двое мёртвых стражей повернулись к двери.

Высокий слуга поднял копьё. Остальные заняли места рядом, образовав перед порогом молчаливую линию.

— Нам предлагают уйти, — сказал Базиль.

— Я готов проявить редкое послушание, — ответил Иллайя.

МакТолли забрал свёрток и общий мешок. Нино поднял ржавую цепь, но теперь она выглядела особенно нелепо рядом с клинками древних стражей.

Иллайя заметил это.

Он развязал свёрток, вынул короткий нож с костяной рукоятью и протянул мальчишке.

— Держи.

Нино не взял.

— Это общее.

— Монеты и ткань — общие. Нож мал для Вейнгольда, скучен для Базиля и недостаточно сложен, чтобы нравиться мне. Следовательно, он твой.

— Почему?

Иллайя мог ответить шуткой, но посмотрел на мальчишеские руки, до сих пор сжимавшие тяжёлую цепь, и произнёс серьёзнее:

— Потому что ты вернул вещь, которая стоила дороже него.

Нино осторожно принял нож. Пальцы легли на костяную рукоять так бережно, будто подарок мог рассыпаться.

МакТолли наклонился и показал, как спрятать нож за поясом, чтобы не порезаться при беге.

— Не доставай для страха.

— А для чего?

— Для дела.

— Какого?

Северянин затянул ремень и посмотрел ему в глаза.

— Поймёшь — достанешь.

Нино кивнул. Возможно, понял только половину, но запомнил всё.

Бронзовая дверь содрогнулась сильнее. Один из крюков пробил щель и зацепился за внутреннюю тягу. Крысолюди тянули снаружи, пытаясь сорвать засов.

Мёртвые не ждали, пока дверь откроют.

Женщина у чаш подняла обе руки, и золотистый свет в глазницах стражей стал ярче. Высокий слуга ударил древком копья в камень. По бронзе прошла тонкая светлая линия, повторившая изображения птиц и листьев. Крючья снаружи раскалились, зашипели и упали на пол. Из-за двери донеслись визги.

— Теперь точно уходим, — сказал Базиль.

Первым в открывшийся ход вошёл МакТолли. Он проверил несколько ступеней и позвал остальных. Иллайя пошёл следом, затем Нино. Базиль задержался у помоста, пропуская товарищей.

Высокий слуга стоял перед бронзовой дверью. На его цепи висела маленькая птица, потемневшая от времени, но сохранившая расправленные крылья. За спиной слуги находилось изображение царицы, давно мёртвой, потерявшей царство, город и дом. И всё же её люди продолжали нести караул.

Базиль положил ладонь на грудь.

Не знал, был ли такой жест понятен человеку, жившему в другом мире, но другого языка у них не было.

Высокий слуга посмотрел на него и повторил движение.

Затем повернулся к двери.

Базиль вошёл в проход.

Никто из мёртвых не последовал за ними. Они остались в зале, у саркофагов и помоста, между древней царицей и теми, кто пытался украсть её память. Когда каменная дверь начала закрываться, Базиль в последний раз увидел их строй: двенадцать фигур, неподвижных и готовых встретить крысолюдей, если бронзовый порог всё-таки не выдержит.

Проход поднимался долго, но не разветвлялся.

После Клоаки это казалось почти великодушием. Ступени шли внутри толстой древней стены, сперва узкие и высокие, затем более пологие. Воздух становился теплее. Пыль пахла известью и высохшими травами. Где-то впереди слышались звуки города: стук колёс, женский голос, лай собаки, размеренные удары молота.

Рим находился совсем рядом и не подозревал, что под его улицами мёртвый караул снова принял пост.

Иллайя держался первые несколько десятков шагов, потом начал отставать. Плечо уже не просто болело — оно отнимало силы у всего тела. МакТолли забрал у него фонарь, Базиль поддержал под здоровую руку, но мастеровой раздражённо попытался высвободиться.

— Я иду сам.

— Пока идёшь, — сказал Базиль. — Поэтому не мешай.

— В вашей манере заботиться слишком много командования.

— В твоей манере принимать помощь слишком много разговоров.

Иллайя хотел ответить, однако силы кончились раньше подходящей фразы. Он позволил Базилю поддерживать себя и только через несколько шагов пробормотал:

— Это временная уступка. Не делайте из неё обычай.

— Уже поздно, — сказал МакТолли впереди.

Нино шёл рядом с северянином и время от времени касался спрятанного ножа, проверяя, не исчез ли тот. На одном из поворотов он остановился и посмотрел назад. Каменная дверь уже закрылась; от зала мёртвых не доносилось ни звука.

— Они всегда будут там?

Иллайя тоже оглянулся.

— Пока помнят, зачем стоят.

— А потом?

Никто не ответил.

Не потому, что вопрос был сложным. Просто любой ответ оказался бы хуже тишины.

Последняя лестница упёрлась в плиту. По краям пробивался дневной свет, а сквозь щель проникал запах горячего камня, дыма, чеснока и лошадиного навоза. После подземелья этот обычный городской воздух казался почти праздничным.

МакТолли упёрся ладонями в плиту.

Она не поддалась.

Он сменил положение, навалился плечом. Камень дрогнул, но сверху что-то удерживало его — куча земли, мусор или тяжёлый предмет.

— Вместе, — сказал Базиль.

Иллайя от помощи был освобождён без обсуждения. Базиль встал рядом с МакТолли, Нино протиснулся между ними и упёрся обеими руками. С первого раза плита поднялась лишь на ширину пальца. В щель посыпалась сухая земля.

— Ещё, — приказал Базиль.

Они толкнули снова.

Камень сдвинулся, пропуская свет. Нино зажмурился, но продолжал давить с таким ожесточением, будто выталкивал наверх не плиту, а всю прежнюю жизнь. МакТолли перехватил край, поднял его выше, и они один за другим выбрались наружу.

Ход закончился в маленьком дворе за полуразрушенной баней.

Вокруг стояли стены без крыши. В старом бассейне росла смоковница, её корни раздвинули мраморные плиты. На верёвке между колоннами сушились простыни. За стеной проехала телега, женщина прикрикнула на ребёнка, кто-то расхваливал воду из хорошего источника.

Никто не смотрел на четверых людей, вылезших из-под земли.

В Риме для этого требовалось происшествие гораздо более редкое.

МакТолли первым помог подняться Иллайе. Мастеровой сделал два шага, опустился на край бывшего бассейна и долго сидел, закрыв глаза. Лицо его стало серым от усталости, на висках выступил пот. Базиль хотел проверить плечо, но Иллайя остановил его здоровой рукой.

— Дайте мне сначала убедиться, что небо настоящее.

Он поднял голову.

Над двором лежал небольшой прямоугольник бледного римского неба. По краю стены ходил голубь. Смоковница шевелила листьями, и в каждом движении было столько обыкновенной жизни, что Иллайя вдруг рассмеялся.

Смех получился тихим, сорванным и больше похожим на облегчение.

— Прекрасный город, — сказал он. — За один день он украл мои инструменты, попытался продать нас крысам, познакомил с мёртвыми египтянами и выпустил через баню. Начинаю опасаться, что обычная харчевня меня разочарует.

— Там должна быть еда, — сказал МакТолли.

— Тогда у неё ещё есть шанс.

Базиль проверил двор. Один выход вёл на узкую улицу, второй был заложен кирпичом. Погони пока не слышалось. Крысолюдям пришлось либо пройти через мёртвый караул, либо искать другой путь на поверхность. Люди Джано не могли знать, где именно открылся древний ход.

Несколько минут у них было.

Базиль достал общий кошель и свёрток из дорожного ларца. Они пересчитали только монеты: серебра оказалось достаточно для еды, двух ночей в недорогой харчевне и лечения Иллайи, если хозяин не решит, что чужеземное плечо требует особой римской цены. Кольца, ткань и сосуд пока убрали. Их следовало оценить позже и осторожно.

— Нож уже распределён, — заметил Иллайя, глядя на Нино.

Мальчишка немедленно положил ладонь на рукоять.

— Вы дали.

— Я помню. Просто проверяю, не продал ли ты его за время подъёма.

Нино нахмурился, но потом понял, что его дразнят, и неуверенно улыбнулся.

Улыбка исчезла, когда Базиль спросил:

— Где «Медный гусь»?

Нино посмотрел на улицу. За стеной шёл обычный Рим, но для него город больше не был обычным. Джано считал его проданным. Карманы могли искать мальчишку, чтобы наказать за возвращение, или не искать вовсе — последнее, вероятно, пугало сильнее.

— Я знаю дорогу, — сказал он. — Не через нижние улицы.

— Далеко?

— Если быстро — четверть часа. Но там могут быть люди Джано.

— Другой путь?

— Через прачечные и двор пекаря. Дольше. Зато Карманы там не любят ходить: пекарь держит четырёх сыновей и считает всякого вора личным оскорблением ремеслу.

Иллайя поднялся с камня. Получилось не сразу, и МакТолли подставил руку прежде, чем он попросил.

— После всего увиденного я готов довериться человеку, защищающему хлеб от преступности.

Базиль посмотрел на Нино.

Мальчишка ожидал следующего вопроса: что теперь делать с ним. Оставят ли во дворе, отправят обратно, потребуют плату за спасение или возьмут с собой лишь до первой безопасной улицы. Он не просил. Привычка не позволяла давать взрослым возможность отказать вслух.

— Веди, — сказал Базиль.

Нино поднял глаза.

— До харчевни?

— Для начала.

МакТолли забросил общий мешок на плечо. Иллайя поправил перевязь. Базиль первым вышел к улице, убедился, что проход свободен, и жестом позвал остальных.

Нино пошёл впереди.

На этот раз он не бежал, ускользая между ногами прохожих, и не оглядывался, проверяя, идёт ли за ним добыча. Он выбирал дорогу так, чтобы МакТолли проходил в узких местах, Иллайя не задевал раненым плечом стены, а Базиль видел перекрёстки прежде, чем они выходили к ним.

Получалось неловко. Мальчишка ещё не привык вести людей, которых не собирался обокрасть.

За ними, глубоко под городом, бронзовая дверь оставалась закрытой, а двенадцать мёртвых слуг продолжали службу дому, которого уже много веков не существовало.

Глава 8. У Медного гуся

До «Медного гуся» они добирались дольше, чем обещал Нино.

Не потому, что мальчишка плохо знал дорогу. Напротив, он выбирал проходы с той точностью, которая приходит только после многих лет бегства: заранее замечал слишком неподвижных людей у перекрёстков, уводил спутников с открытых площадей, обходил лестницы, где Карманы обычно держали наблюдателей, и безошибочно различал дворы, через которые можно пройти, от дворов, где за чужой сапог сперва били, а уже потом спрашивали имя.

Задерживал их Иллайя.

Пока они выбирались из подземелья, необходимость двигаться удерживала его на ногах лучше любой перевязи. Теперь опасность осталась позади — по крайней мере, та её часть, которая имела кривые ножи и крысиные морды, — и тело потребовало уплаты за всё сразу. Плечо распухло под грязной тканью, рука висела неподвижно, лицо стало серым. Он продолжал идти сам, но всё чаще задевал стену здоровым плечом, словно римские переулки постепенно сужались именно для него.

МакТолли держался рядом и не предлагал помощи. После нескольких дней знакомства он уже знал, что Иллайя способен потратить последние силы на доказательство собственной самостоятельности, если кто-нибудь неосторожно спросит, не нужно ли его поддержать. Поэтому северянин просто шёл так близко, чтобы принять вес товарища в тот миг, когда тот всё-таки оступится.

Этот миг наступил возле двора пекаря.

Нино привёл их к низкой арке, за которой пахло горячим хлебом, древесным дымом и мокрой мукой. Внутри двое молодых мужчин разгружали мешки, третий вытаскивал противни из печи, а четвёртый, самый младший, стоял у колодца и отмывал руки от теста. Все четверо были похожи между собой широкими лицами и тяжёлыми плечами. Увидев Нино, они одновременно перестали работать.

— Я только пройду, — сказал мальчишка.

Старший из братьев посмотрел на него, затем на троих вооружённых людей за спиной.

— В прошлый раз ты тоже только проходил. После тебя не стало двух булок и ножа для теста.

— Нож нашёлся.

— В твоём поясе.

— Значит, далеко не пропал.

Обычная наглость вернулась к Нино ненадолго и держалась непрочно. Он всё время прислушивался к улице, будто ожидал увидеть людей Джано в обоих концах переулка.

Пекарь перевёл взгляд на Иллайю, который как раз попытался переступить через низкий порог. Нога задела камень, тело повело в сторону, и МакТолли подхватил его под здоровую руку прежде, чем тот ударился о стену.

— Раненый? — спросил старший брат.

— Нет, — ответил Иллайя, выпрямляясь. — Я всегда вхожу в приличные пекарни с таким достоинством.

— Он ранен, — сказал Базиль. — Нам нужно пройти к Катерине.

Имя хозяйки «Медного гуся» подействовало лучше серебряной монеты. Пекарь отступил, освобождая арку, но Нино задержал за ворот рубахи.

— Катерина узнает, что ты опять был здесь.

— Она и так узнает.

— Тогда ты глупее, чем выглядишь.

— Я плохо выгляжу.

Пекарь осмотрел грязь на его лице, порванную рубаху и влажные следы до колен.

— Тут не поспоришь.

Он отпустил мальчишку и указал на дверь за печью. Из неё начинался узкий проход между двумя древними стенами. Когда-то стены принадлежали одному зданию, но теперь в одной находилась пекарня, а в другой — конюшня постоялого двора. Проход был настолько тесным, что МакТолли пришлось повернуться боком и втянуть живот, хотя втягивать там было почти нечего.

Иллайя посмотрел на северянина, потом на стены.

— Удивительное место. Рим впервые заставил вас уменьшиться.

— Не заставил.

— Тогда он ещё старается.

На последних словах голос сорвался. Иллайя остановился, прижал здоровую руку к стене и закрыл глаза. МакТолли больше не стал беречь его гордость. Подхватил за пояс и почти перенёс оставшиеся шаги до кухонного двора.

Нино постучал в ставню дважды рядом, один раз ниже и после короткой паузы ещё раз.

Ответа не было.

Он повторил условный стук. За ставней что-то тяжело переместилось, звякнул металл, и створка приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показался тёмный внимательный глаз.

— Кто? — спросил женский голос.

— Я.

— Это не имя. Это беда, которая ещё не успела представиться.

Ставня открылась шире. За нею стояла полная женщина лет пятидесяти с поварской ложкой в одной руке и коротким тесаком в другой. Седые пряди выбились из-под чёрного платка. Взгляд сначала остановился на Нино, затем медленно прошёл по его спутникам, задерживаясь на ранах, оружии и общем мешке.

— Ты опять привёл ко мне неприятности?

Нино оглянулся на троих мужчин.

— На этот раз вывел.

Женщина посмотрела на его лицо дольше. Улыбки на нём не было, и это, по-видимому, убедило её сильнее ответа.

— Через кухню. Быстро. Если испачкаете кровью мешки с мукой, заплатите отдельно.

Она отодвинула засов задней двери.

МакТолли вошёл последним и сразу закрыл её за собой. Хозяйка заметила движение, но не возразила. Человек, который после входа проверяет дверь, казался ей понятнее человека, который первым делом ищет вино.

В кухне стояла густая вечерняя жара. На плите кипели два котла, на длинном столе лежали лук, хлеб, разделанная птица и пучки трав. От печей пахло мясным бульоном, чесноком и поджаренной коркой. После Клоаки этот воздух показался настолько чистым, что Иллайя остановился у порога и глубоко вдохнул.

Вероятно, он собирался похвалить кухню, её хозяйку и всё человеческое устройство приготовления пищи. Вместо этого лицо его побелело, колени подогнулись, и только рука МакТолли не позволила ему рухнуть между корзиной лука и бочонком вина.

— Наверх, — приказала женщина. — По лестнице возле кладовой. Нино, задёрни занавесь. Ты, большой, неси раненого. Серый плащ — проверь двор, раз уж всё равно не поверишь моим стенам.

Базиль посмотрел на неё внимательнее.

— Как вас зовут?

— Здесь — синьора Катерина. Остальное вам пока без надобности.

— Базиль Суворье.

Он назвал товарищей. МакТолли коротко склонил голову. Иллайя попытался изобразить поклон, но Катерина остановила его ладонью.

— Манеры оставьте до того часа, когда сможете стоять без помощи мебели.

— Сударыня, мебель до сих пор проявляла ко мне больше участия, чем некоторые люди.

— Значит, будете благодарить кровать.

Комната над кухней служила одновременно запасной спальней, складом и местом для гостей, которым не следовало появляться в общей зале. У одной стены стояли две низкие кровати, у другой — сундук, связки сушёных трав и несколько мешков. Небольшое окно выходило во двор и закрывалось деревянной решёткой. Возле потолка находился люк на чердак.

Базиль проверил окно, дверь и люк. Катерина наблюдала, сложив руки на груди, и не требовала объяснений. В Риме человек редко искал второй выход из праздного любопытства.

МакТолли усадил Иллайю на край кровати. Тот держался прямо до последнего, но, когда северянин отнял руку, сразу покачнулся.

— Снимайте куртку, — сказала Катерина.

Иллайя поднял на неё утомлённый взгляд.

— Мы знакомы меньше пяти минут.

— Можете не снимать. Тогда я разрежу её вместе с рубахой.

— Теперь в предложении появилась определённость.

Сам он справиться уже не мог. Ткань присохла к плечу, перевязка пропиталась кровью, подземной водой и грязью. Базиль распорол шов на рукаве, МакТолли удерживал больную руку, а Катерина осторожно снимала старую ткань слой за слоем.

Когда плечо открылось, даже Иллайя перестал шутить.

От ключицы до локтя кожа была покрыта тёмными кровоподтёками. Рана у сустава снова разошлась, края покраснели, под ними разлился жар. Сам сустав оставался на месте, но любое движение причиняло боль, и несколько последних часов превратили обычное повреждение в опасность, которую уже нельзя было отложить до следующей удобной остановки.

Катерина прощупала руку осторожно, однако Иллайя всё равно стиснул зубы и ухватился за край матраса.

— Кость цела, — сказала она. — Сустав тоже. Но ещё день такой дороги — и рука начнёт гнить.

— Обнадёживает ваша привычка сразу сообщать приятную часть.

— Приятная часть в том, что руку пока не нужно отрезать.

— Благодарю. Теперь я совершенно спокоен.

Катерина велела Нино принести горячую воду и чистую миску. Мальчишка метнулся к двери так быстро, будто боялся, что, если задержится, взрослые успеют решить его судьбу без него. Через несколько минут он вернулся с водой, полотном и бутылью дешёвого вина.

Пока Катерина промывала рану, МакТолли встал за спиной Иллайи и положил ладонь ему на грудь, удерживая от резкого движения. Северянин не сжимал, но всякий раз, когда боль заставляла тело дёрнуться, его рука принимала толчок и мягко возвращала товарища на место.

— Не двигайся, — сказал он.

— Я не двигаюсь.

— Дрожишь.

— Это возмущение римской медициной.

— Молча возмущайся.

Иллайя хотел ответить, но Катерина плеснула вином на открытую рану. Воздух вышел из него резким свистом. Несколько мгновений он сидел с закрытыми глазами, прижав затылок к плечу МакТолли, и уже не пытался превращать боль в разговор.

Базиль развернул на столе дозволенный трофей.

Тёмная ткань, немного серебряных монет, два кольца и запечатанный сосуд выглядели при обычном свете гораздо скромнее, чем в погребальном зале. Монеты были разными: несколько старых римских, несколько более поздних, отчеканенных уже не в самом Риме. Одно кольцо оказалось гладким, тяжёлым, без камня; второе украшала маленькая птица с расправленными крыльями. Сосуд был закрыт тёмной смолой, на которой сохранился отпечаток пальца человека, умершего много столетий назад.

Катерина заметила вещи, но не потянулась к ним.

— Где взяли?

— Под городом, — ответил Базиль.

— Под городом много мест.

— В одном из тех, куда крысолюди не входят добровольно.

Катерина подняла взгляд.

— Вы были у ловцов?

— Были, — сказал Нино.

Он стоял у двери с миской в руках. Маленький нож, подаренный ему Иллайей, был спрятан под рубахой, но рука время от времени невольно касалась рукояти.

— И вышли? — спросила Катерина.

— Через зелёную дверь. Там мёртвые.

Она посмотрела на Базиля, ожидая поправки.

— Он говорит правду, — сказал тот. — Эти вещи нам позволили взять.

— Кто позволил?

— Те, кому они принадлежали.

В комнате стало тихо. Из кухни снизу доносились стук посуды, голоса работников и шипение жира на сковороде.

Катерина медленно вытерла руки.

— В Риме редко слышишь о добыче, которую разрешили вынести мёртвые. Обычно живые сперва выносят всё, что могут поднять, а потом удивляются, почему им плохо спится.

Она взяла сосуд, осмотрела печать и поднесла к носу. Смола пахла миррой и сухими травами. Катерина прогрела край над свечой, соскоблила небольшой участок ножом и осторожно сняла крышку.

Комнату наполнил запах жаркого солнца, кедра, вина и горькой смолы. Внутри находилось густое тёмное масло.

Катерина коснулась его кончиком иглы, нанесла каплю на старый порез на собственной ладони и подождала.

— Мирра, кедр, вино. Возможно, мак. Ещё что-то незнакомое.

Иллайя приоткрыл глаза.

— Насколько незнакомое?

— Достаточно, чтобы ты не пил.

— Я не собирался.

— Ты выглядишь как человек, способный выпить лекарство только потому, что не сумел понять его устройство.

— Это несправедливое описание моего научного метода.

Катерина нанесла немного масла на кожу вокруг раны, избегая открытого мяса. Иллайя напрягся, ожидая нового жжения, но вместо него по плечу прошла прохлада. Боль не исчезла, однако отступила в глубину и перестала заполнять всё тело. Он недоверчиво посмотрел на руку, затем на сосуд.

— Похоже, древние всё-таки понимали несколько полезных вещей.

— Скажешь им при следующей встрече.

— Предпочёл бы отложить.

Катерина перевязала плечо частью тёмной ткани из дорожного ларца. Материал оказался удивительно прочным и мягким. Он хорошо держал сустав, не натирал кожу и почти не растягивался.

— Руку не поднимать, — сказала Катерина. — На этом боку не спать. До завтра никуда не идти.

Базиль и МакТолли переглянулись.

— До завтра мы не останемся, — ответил Базиль.

Катерина не стала спрашивать почему. Она уже видела Нино, оружие, второй выход, древние монеты и лицо человека, который проверяет окно раньше кровати.

— Тогда до ночи. Раньше уйдёте — свалится по дороге. Позже — вас найдут.

Иллайя открыл рот.

— Ты молчишь, — сказала она, не глядя на него. — Это тоже часть лечения.

После него Катерина занялась МакТолли. Порез на предплечье снова открылся, когда он удерживал бронзовую дверь и дрался в Доме ловцов. Рана была длинной, но чистой. Северянин сидел спокойно, только один раз нахмурился, когда Катерина затянула узел туже, чем ему понравилось.

Бок Базиля потребовал новой повязки. Клинок у Красной арки не вошёл глубоко, однако последующие драки растянули края раны, а рубаха прилипла к коже. Катерина ничего не сказала, но по тому, как осторожно промывала порез, Базиль понял: ещё два-три дня без отдыха превратят мелкое ранение в серьёзное.

Нино надеялся избежать осмотра, спрятавшись возле двери. Катерина позволила ему считать себя незамеченным ровно до тех пор, пока не закончила со взрослыми.

— Теперь ты.

— Я целый.

— Целые мальчики не оставляют кровь на полу.

Нино посмотрел вниз. На досках действительно темнели следы от сбитых ступней.

— Это грязь.

— Тогда ты начал ржаветь.

Она поймала его за ворот и усадила на вторую кровать. Ладони мальчишки были порезаны решётками и цепями, ноги покрывали старые и новые раны. Он терпел молча, но при каждом прикосновении напрягался, ожидая подзатыльника, щипка или вопроса, на который опасно отвечать.

Катерина не ласкала его и не обещала, что теперь всё будет хорошо. Только промыла раны, перевязала худшую ступню и сказала:

— На конюшне есть ведро, которое легче тебя, но работает больше. Подумай об этом.

Нино нахмурился.

— Зачем?

— Воду само не принесёт.

Он не понял, предлагают ли ему работу или просто ругают. Катерина не стала разъяснять.

Еду принесли наверх, чтобы гости не появлялись в общей зале. Большая миска чечевичной похлёбки, хлеб, сыр, лук и маленький кувшин вина заняли почти весь стол. МакТолли разделил хлеб на пять частей, хотя Катерина сказала, что сама поест внизу. Он посмотрел на неё, затем положил пятую часть отдельно.

Она заметила, но не отказалась.

Первые минуты никто не разговаривал. Даже Иллайя, обычно способный комментировать пищу между двумя ложками, ел медленно и сосредоточенно. Нино держал хлеб обеими руками и откусывал маленькие куски, хотя взгляд постоянно возвращался к оставшейся буханке. Привычка требовала спрятать часть за пазуху, пока никто не смотрит. Он боролся с ней почти так же тяжело, как недавно с золотой пластиной.

МакТолли подвинул к нему ещё один кусок.

— Потом, — сказал он.

Нино не сразу понял.

— Можно взять?

— Твой.

Мальчишка положил хлеб рядом с собой. Не спрятал.

Базиль достал общий кошель и высыпал деньги возле древних монет. Запас, с которым они вошли в Рим, уменьшился после еды у Нери, дорожной пошлины и мелких расходов. Серебро из погребения улучшало положение, но не делало их богатыми. Большая часть монет требовала обмена: торговец мог отказаться от незнакомой чеканки или принять её только по весу.

Катерина осмотрела кольца.

— Это золото, — сказала она о гладком. — Невысокой пробы, но хорошее. Птицу продавать опаснее. Такие вещи иногда узнают люди, которым лучше не знать, откуда она у вас.

Базиль отложил кольцо с птицей.

— Сколько дадут за второе?

Катерина назвала сумму.

Иллайя перестал есть.

— За такой вес?

— За такой вес дадут больше. За человека, пришедшего с древним кольцом и без объяснения, дадут меньше. Разницу возьмёт тот, кто не задаст вопросов.

— Это грабёж.

— Нет. Грабёж уже произошёл бы, если бы вы пошли с ним на открытый рынок. Я говорю о торговле.

МакТолли посмотрел на гладкое кольцо, потом на Катерину.

— Купишь?

— Возьму в залог. Дам серебром две трети цены. Когда мой человек продаст, остаток сохраню. Если когда-нибудь вернётесь в Рим — получите. Если не вернётесь, закажу поминальную службу и куплю новую крышу над конюшней.

— Крыша хорошая? — спросил МакТолли.

— Протекает.

— Тогда вернёмся.

Иллайя слабо усмехнулся.

— Я впервые слышу обещание вернуться, основанное на состоянии чужой конюшни.

— Надёжнее многих причин, — ответила Катерина.

Сделку заключили. Она принесла из тайника под половицей серебро, пересчитала перед всеми и записала долг на небольшом листе. Базиль хотел оставить кольцо с птицей в залог тоже, но Катерина покачала головой.

— Спрячьте. Оно может стоить больше, чем кажется. Или принести больше неприятностей. Иногда это одно и то же.

Новые деньги следовало разделить между несколькими нуждами: лечение, еда, одежда, дорога к Остии и место на судне. Базиль выслушал цены, которые называла Катерина, и понял, что на всё серебра не хватит.

— До Генуи можно добраться морем, — сказала хозяйка. — Из Остии через два дня выходит «Северная ласточка». Небольшая торговая шебека. Капитан Марчелло берёт пассажиров, но любит деньги больше пассажиров.

— Сколько? — спросил МакТолли.

Катерина назвала плату за троих.

Северянин посмотрел на общий кошель.

— Много.

— Корабль тоже не маленькая лодка.

— Всё равно много.

— Можете идти сушей. Тогда потратите месяц, сапоги и, вероятно, несколько зубов.

Иллайя прислушивался к разговору, прикрыв глаза. Масло уменьшило боль, но усталость наваливалась сильнее.

— Капитану нужны руки? — спросил он.

— На корабле руки нужны всегда. Особенно те, которым можно заплатить меньше матросских. Марчелло согласится снизить цену, если трое здоровых мужчин возьмут вахту.

Катерина посмотрела на его перевязанное плечо.

— Точнее, двое здоровых и один разговорчивый.

— Я могу работать одной рукой.

— Вторая будет занята тем, что не позволит тебе свалиться за борт.

Базиль решил, что до Остии они доберутся, а с капитаном станут договариваться на месте. Катерина могла дать медный жетон с изображением гуся: его следовало показать хозяину склада у западного причала. Тот укажет Марчелло и подтвердит, что трое пришли не красть груз.

— Это не рекомендация, — предупредила Катерина. — Только доказательство, что я знаю ваши лица и пока не велела их разыскивать.

— В Риме это почти дружба, — заметил Иллайя.

— До дружбы вы ещё не оплатили комнату.

МакТолли добавил к общим расходам цену лечения. Катерина хотела отказаться от части денег, но северянин положил монеты на стол и не убрал руку, пока она не забрала их.

— Масло наше, — сказал он. — Работа твоя.

— Масло мёртвых.

— Они дали.

Катерина посмотрела на него, потом на Нино, который сидел слишком тихо.

— Хорошо. Но за мальчишку не платите.

Нино поднял голову.

До этого его судьбу обсуждали вокруг, не называя прямо. Теперь несколько слов сделали её явной.

— Я не останусь здесь, — сказал он.

Голос прозвучал резче, чем он хотел. Рука легла на спрятанный нож.

— А куда пойдёшь? — спросила Катерина.

— Сам решу.

— Уже решал. Поэтому пришёл ко мне мокрый, голодный и с чужими людьми.

— Они не чужие.

Слова вырвались раньше, чем Нино успел их остановить.

В комнате стало тихо.

Мальчишка покраснел, опустил глаза и упрямо сжал рот, будто надеялся забрать сказанное обратно. МакТолли продолжал есть. Иллайя смотрел на миску, скрывая выражение лица. Базиль не стал облегчать Нино положение шуткой или поспешным согласием.

— Мы уходим к морю, — сказал он. — Потом в Геную. Дальше через горы и Францию. У нас нет постоянного жилья, службы и денег, чтобы кормить ещё одного человека.

— Я мало ем.

МакТолли посмотрел на второй кусок хлеба рядом с ним.

Нино быстро добавил:

— Когда надо.

— На море всегда надо, — сказал Иллайя. — Там человек ест, пока может, а потом море забирает всё обратно.

Мальчишка не улыбнулся.

— Я умею работать.

— Что именно? — спросил Базиль.

Нино перечислил: знает улицы, умеет лазить, слушать за дверью, находить открытые окна, отличать богатый кошель от пустого и бегать быстрее большинства взрослых.

— Полезные способности, — признал Базиль. — Но не те, ради которых стоит брать ребёнка на корабль и через половину Европы.

— Я не ребёнок.

— Джано решил иначе, когда назначал за тебя цену.

Нино побледнел. Базиль сразу пожалел о жестокости фразы, но не стал отказываться от неё. Мальчишка должен был понять: решение оставить его в Риме связано не с презрением к слабости, а с той самой ответственностью, которую трое уже приняли в подземелье.

— Здесь он найдёт, — сказал Нино.

— В Карманы ты не вернёшься, — произнёс МакТолли.

Всего несколько слов. Не обещание победить весь нижний Рим и не попытка утешить. Простое решение.

— Джано считает меня своим.

— Ошибается.

Нино посмотрел на него. Северянин спокойно доел похлёбку, словно вопрос уже был закрыт.

Катерина объяснила, что в самой харчевне мальчишку держать нельзя. Люди Джано знали её связи и быстро догадались бы, куда он пришёл. Но у её сестры была пекарня на южной окраине, та самая, через двор которой они прошли. Муж сестры считал каждого вора личным оскорблением, зато исправно кормил работников. Четверо сыновей не позволят людям Карманов забрать мальчишку тихо. Если Нино согласится носить воду, чистить печь, спать на чердаке и не красть хотя бы в том доме, где его кормят, для него найдётся место.

— Я брал у них булки, — сказал он.

— Они помнят.

— И нож.

— Тоже помнят.

— Тогда не возьмут.

— Возьмут, если я попрошу.

Нино посмотрел на закрытую дверь.

— Почему?

Катерина пожала плечами.

— Потому что я старшая сестра. Иногда этого достаточно.

Ответ был слишком простым для человека, привыкшего искать цену за всяким добрым поступком.

— А что потом?

— Утром принесёшь воду. Потом ещё. Через неделю научишься месить тесто, если не станешь спорить. Через месяц, возможно, тебе доверят нож, который не нужно красть. Дальше зависит от тебя.

— А Джано?

— Джано не любит связываться с людьми, которые могут испортить ему торговлю хлебом во всём южном квартале.

Базиль положил перед Нино три серебряные монеты.

— Это тебе.

Мальчишка не коснулся денег.

— За что?

— За дорогу под городом. Ты предупреждал о ловушках, помог открыть дверь и вывел нас к харчевне.

— Вы уже дали нож.

— Нож — за другое.

— Я не просил.

— Поэтому и получаешь плату, а не милостыню.

Нино смотрел на серебро долго. Потом взял только одну монету.

— Остальные общие.

— Нет, — сказал Базиль.

— Вы платите за корабль.

— Это не твоя забота.

— Я был с вами.

Спор мог затянуться, но МакТолли взял две оставшиеся монеты и положил одну в общий кошель, а вторую вернул Нино.

— Поровну, — сказал он.

Никто не стал возражать. Решение было не совсем точным по счёту, зато понятным по смыслу.

Нино спрятал обе монеты глубоко под рубаху, отдельно от ножа. Лицо его оставалось недоверчивым, однако плечи немного опустились. Впервые деньги принадлежали ему не потому, что он вытащил их из чужого кармана, а потому, что взрослые признали его работу.

Отдых продлился меньше часа.

Первый знак пришёл из общей залы: там внезапно стих разговор. Не весь — несколько посетителей продолжали говорить слишком громко и старательно, — но привычный шум изменился. Базиль поднял голову. МакТолли уже стоял у двери.

Катерина подошла к лестнице и прислушалась.

Снизу мужской голос попросил вина и спросил, не появлялся ли сегодня мальчишка с рассечённой бровью. Другой человек добавил, что ребёнок украл у уважаемого хозяина вещь большой ценности, а трое чужаков помогли ему скрыться.

Нино соскользнул с кровати.

— Люди Джано.

Катерина задвинула дверь комнаты на засов.

— Сиди здесь.

— Они знают кухонный двор.

— Знают. Но не знают, кто сегодня держит поварскую ложку.

Она спустилась вниз одна.

Базиль подошёл к люку на чердак. Через него можно было выйти на крышу, затем перебраться к пекарне, однако Иллайя в нынешнем состоянии не прошёл бы по черепице быстро. Окно во двор давало другой путь, но там легко устроить засаду.

МакТолли встал у лестницы. Нино вытащил нож.

— Спрячь, — сказал северянин.

— Они за мной.

— Поэтому спрячь.

Мальчишка нехотя подчинился.

Разговор внизу продолжался спокойно. Катерина спросила посетителей, почему Старый Джано сам не пришёл за своей дорогой вещью. Те ответили, что хозяин занят. Она заметила, что настолько ценное имущество заслуживает более уважительного посланника.

Один из мужчин потерял терпение.

— Нам нужен мальчик, синьора.

— В Риме полно мальчиков. Возьмите себе по одному и уходите.

— Этот принадлежит Карманам.

В комнате Нино замер.

Ответ Катерины прозвучал после небольшой паузы:

— Дети не принадлежат карманам. В карманах держат деньги, ключи и иногда чужие письма. Если ваш хозяин начал складывать туда детей, значит, ему нужны новые штаны.

Кто-то в общей зале не удержался от смеха. Посланники Джано оказались в неудобном положении: угрожать хозяйке при десятке свидетелей означало настроить против Карманов весь квартал, уйти молча — показать слабость.

— Синьора Катерина, — произнёс первый уже тише, — мы не хотим неприятностей.

— Тогда у нас впервые совпали желания.

— Передайте чужакам: до ворот они не дойдут.

— Передам, когда увижу.

Посланники ушли не сразу. Они выпили вино, не заплатив, несколько раз оглядели зал и только потом вышли на улицу. Шум постепенно вернулся, но Катерина поднялась наверх с лицом человека, чьё терпение уже потратили на ненужных гостей.

— До ночи не ждём, — сказала она. — Они поставят людей у южных ворот и на остийской дороге.

— Другой выход из города? — спросил Базиль.

— Через старые кирпичные дворы. Оттуда к виноградникам, потом на насыпь вдоль канала. Нино знает начало пути.

Мальчишка кивнул.

— Но у моста тоже будут.

— Не пойдём через мост.

Катерина объяснила, что за пекарней начинался старый водовозный проезд, частично погребённый после катаклизма. Телега там не пройдёт, зато пеший человек сможет выйти за южные сады. Дальше следовало держаться виноградников до заброшенной часовни, затем спуститься к дороге на Остию. Путь был длиннее, но люди Джано прежде проверят главные ворота.

— Иллайя не дойдёт, — сказал МакТолли.

Мастеровой открыл глаза.

— Меня радует, что моё участие в обсуждении уже сочли ненужным.

— Не дойдёшь.

— Дойду медленно.

— Нас догонят быстро.

Катерина предложила другую часть плана. Из пекарни каждый вечер отправляли тележку с хлебом в приют возле южных садов. Иллайю спрячут между пустыми корзинами, остальных проведут как грузчиков. От приюта они уйдут пешком. Это сократит опасный участок, а людям Джано придётся остановить хлебную телегу на глазах у всего квартала.

— Пекарь согласится? — спросил Базиль.

— Он мой зять. Сначала будет спорить, потом согласится.

— Почему сначала спорить?

— Потому что он мой зять.

План приняли.

Пока Катерина договаривалась с родственниками, герои готовились к дороге. Базиль распределил серебро: часть оставили на еду и перевязки, основную сумму спрятали в общем кошеле для морского перехода. Кольцо с птицей завернули в кусок старой ткани и положили на дно мешка. Сосуд с маслом Иллайя хотел нести сам, но МакТолли забрал его без обсуждения.

— Я способен удержать маленький сосуд.

— Способен уронить.

— Это разные способности.

— У меня обе меньше.

Иллайя начал возражать, однако зевнул на середине первой фразы и понял, что спор проигран ещё до начала.

Катерина принесла ему чистую рубаху, слишком широкую в груди и короткую в рукавах. Она принадлежала, по её словам, человеку, который однажды ушёл, не оплатив комнату, поэтому хозяйка считала вещь законной компенсацией.

— Надеюсь, он был приличным человеком, — сказал Иллайя.

— Не был. Потому рубаха почти новая.

Базиль получил зашитую рубаху и небольшой запас сухарей. МакТолли — новую кожаную перевязь для предплечья. Катерина также дала им две фляги, соль, лук и маленький свёрток трав, который следовало заваривать Иллайе при жаре.

Когда всё было готово, Нино всё ещё стоял возле двери.

— Пойдёшь с нами до пекарни, — сказал Базиль. — Потом останешься.

Мальчишка кивнул, не поднимая глаз.

Он не спорил больше, и это тревожило сильнее прежнего упрямства.

Катерина спустилась первой. Через несколько минут позвала остальных. Общая зала была заполнена посетителями, но никто не обращал внимания на заднюю лестницу. Возможно, не замечали. Вероятнее — слишком хорошо понимали правила «Медного гуся».

Во дворе уже ждала тележка с пустыми корзинами. Старший сын пекаря держал мула, а его отец — низкий крепкий человек с проседью в волосах — спорил с Катериной так тихо, что каждое слово казалось особенно тяжёлым.

— Он вор, — говорил пекарь, кивая на Нино.

— Был.

— Вчера.

— Тогда у тебя будет возможность наблюдать улучшение с самого начала.

— У меня четыре сына.

— Поэтому один мальчик тебя не разорит.

— Они его побьют.

— Ты объяснишь, что нельзя.

Пекарь посмотрел на сыновей, потом на Нино.

— Слушаться будешь?

Мальчишка пожал плечами.

— Это не ответ.

— Постараюсь.

— Хуже ответа я не слышал.

— Зато честный, — сказала Катерина.

Пекарь тяжело вздохнул. Судя по лицу, именно честность окончательно лишила его удобного повода отказать.

— Спать будешь на чердаке. Утром — вода, потом дрова. В доме не красть. В пекарне не красть. У работников не красть. У покупателей тоже не красть, иначе решат, что это я велел.

— А на улице?

— Сначала научись не красть там, где тебя кормят. Остальное обсудим через год.

Нино поднял голову.

— Вы возьмёте?

— Катерина уже решила. Я пока только узнаю об этом.

Тележку подвели ближе. Иллайя попытался забраться сам, но МакТолли поднял его за пояс и посадил между корзинами. Мастеровой возмутился слишком поздно и уже сверху.

— Предупреждать всё-таки принято.

— Предупреждал. Не дойдёшь.

— Это было мнение, а не предупреждение.

Корзины поставили вокруг него так, чтобы с улицы виднелась только часть лица. Иллайя посмотрел на устройство укрытия и велел переставить левую корзину: она опиралась краем на повреждённое плечо. Пекарь переставил и заметил, что даже полумёртвый пассажир способен мешать погрузке.

— Это признак хорошего мастера, — ответил Иллайя. — Плохой мешает только после того, как работа закончена.

МакТолли положил общий мешок в телегу. Базиль проверил оружие и медный жетон Катерины. Всё было готово.

Оставалось попрощаться с Нино.

Мальчишка стоял возле задней двери пекарни, одной рукой придерживая перевязанную ступню, другой — рукоять ножа под рубахой. Две серебряные монеты лежали в его кармане. Он смотрел на троих мужчин по очереди, словно пытался запомнить не лица, а порядок, в котором они принимали решения.

— Нож не показывай без нужды, — сказал МакТолли.

— А когда нужда?

— Когда уже не спрашиваешь.

Нино серьёзно кивнул.

Иллайя полез здоровой рукой в свой мешочек с инструментами и вынул маленький латунный ключ. Тот самый ключ неизвестного назначения, который сохранился с Тиволи и пока не открыл ни одной двери.

— Держи.

Нино взял его, повертел между пальцами.

— От чего?

— Не знаю. Поэтому он особенно ценен. Подходит ко всякой двери, замок которой мы ещё не нашли.

— Тогда зачем отдаёте?

— У тебя больше шансов найти.

Мальчишка хотел улыбнуться, но не смог. Сжал ключ и спрятал рядом с монетами.

Базиль не обещал, что они вернутся. Дорога, которую они выбрали, шла через море, горы и войны. Честное обещание в таком положении могло звучать только так:

— Если снова будем в Риме, зайдём к Катерине.

Нино посмотрел на него испытующе.

— А если не будете?

— Тогда останется нож, ключ и работа. Этого мало, но больше, чем было утром.

Мальчишка опустил глаза. Потом шагнул к МакТолли и внезапно обнял его за пояс.

Северянин замер.

Большие руки несколько мгновений оставались поднятыми, будто он не знал, что делать с человеком, которого нельзя ни поставить на землю, ни отодвинуть, ни прикрыть от удара. Потом одна ладонь осторожно легла Нино на затылок.

Объятие длилось недолго. Мальчишка сам отступил, покраснев от собственной смелости.

Катерина положила руку ему на плечо.

— Хватит стоять. Хлеб сам себя не развезёт, а люди Джано не станут глупее только потому, что мы этого заслуживаем.

Ворота двора открылись.

Тележка выехала в узкий переулок. Пекарь шёл у мула, Базиль и МакТолли держались по сторонам, изображая работников. Иллайя лежал среди корзин и время от времени напоминал, что пустая тара способна причинить раненому человеку больше неудобств, чем вооружённый противник.

Нино остался возле двери рядом с Катериной.

Он казался маленьким на фоне тяжёлой каменной стены, однако больше не прятался за ней и не искал глазами путь для бегства. Одна рука лежала на подаренном ключе, другая — на рукояти ножа.

Когда тележка повернула за угол, Катерина втянула его внутрь.

Дверь закрылась.

Не перед ним.

Между ним и теми, кто считал его своей собственностью.

Телега медленно шла к южным садам. Рим вокруг продолжал торговать, ругаться, жарить мясо, считать деньги и строить новые дома поверх мёртвых улиц. За ними оставались Старый Джано, Карманы, крысолюди и древний караул, продолжавший службу исчезнувшей царице. Впереди лежали Остиа, море и капитан, который пока ещё не знал, что скоро получит трёх пассажиров, способных принести на его корабль больше работы, чем платы.

Иллайя долго молчал под корзинами.

Когда городские дома начали редеть, он спросил:

— Хорошее место вы ему нашли?

— Лучше Карманов, — ответил Базиль.

— Это невысокая мера.

— Другой у нас нет.

МакТолли шёл рядом с телегой и держал ладонь на её борту, не позволяя колесу слишком резко падать в выбоины.

— Дверь есть, — сказал он.

Иллайя посмотрел на него между корзинами. Потом медленно кивнул.

У Нино теперь была дверь, которую закрывали не для того, чтобы удержать его внутри, а чтобы не пустить тех, кто пришёл забрать.

Для первого дня этого было достаточно.

Глава 9. Остийский ветер

Тележка с пустыми хлебными корзинами миновала южные сады незадолго до заката.

Дальше начинались редкие дома, огороды, небольшие монастырские владения и старые стены, которые давно уже ничего не защищали, но продолжали делить землю на участки, дворы и чужие заботы. Рим здесь не кончался — он только становился ниже и свободнее. Из земли выступали округлые своды погребённых строений, вдоль дороги тянулись обломки акведука, а возле одного из бывших храмов крестьяне устроили загон для коз, решив, что древние колонны ещё способны послужить, если не требовать от них прежнего величия.

Пекарь остановил мула у приюта, занимавшего верхний этаж старой загородной виллы. Нижний давно ушёл под глину, поэтому главный вход прорубили там, где когда-то находилось широкое окно. На площадке перед ним ждали две женщины в серых платьях и несколько детей с корзинами. Появление хлебной тележки вызвало оживление, но никто не удивился ни Базилю, ни МакТолли, ни раненому человеку, которого извлекли из-под пустой тары. В подобных местах лишние вопросы редко приносили пользу, а Катеринин зять, судя по его молчаливому лицу, заранее объяснил, что любопытство сегодня не входит в раздачу.

Иллайя оказался на земле при помощи МакТолли, хотя сам называл произошедшее самостоятельным спуском при незначительном содействии извне. Древнее масло приглушило боль, но не вернуло силы. После часа среди корзин ноги плохо слушались, а плечо под жёсткой повязкой пульсировало в такт сердцу.

— Дальше пойдём пешком, — сказал Базиль.

Иллайя посмотрел на дорогу, уходившую между виноградниками.

— Рад, что мы выбрали самый удобный способ путешествовать для человека, которому запретили ходить.

— Катерина запретила тебе идти до утра.

— Следовательно, если мы доберёмся до утра раньше, чем до Остии, её распоряжение будет соблюдено.

МакТолли забрал из тележки общий мешок, две фляги и свёрток с сухарями. Небольшой сосуд с древним маслом он спрятал глубже остальных вещей. Кольцо с птицей лежало там же, завёрнутое в старое полотно, а кошель с дорожным серебром был привязан под одеждой так, что добраться до него незаметно мог только человек с очень длинной рукой и полным отсутствием страха перед хозяином.

Пекарь передал Базилю последние наставления Катерины. За приютом проходила старая водовозная дорога, почти скрытая между кирпичными дворами и виноградными стенами. Через две мили она поднималась на древнюю насыпь, которая шла вдоль старого канала к Тибру. Главного тракта следовало избегать до рассвета. У западного причала Остии нужно было найти склад с изображением чёрного быка и показать медный жетон хозяину по имени Маттео.

— Он найдёт капитана? — спросил Базиль.

— Если капитан Марчелло ещё не проиграл корабль, не продал его и не передумал идти в Геную.

— Часто передумывает?

Пекарь пожал плечами.

— Он капитан. Им положено говорить, что они уходят через час, а потом три дня спорить с ветром, грузчиками и владельцами груза.

Из приюта вышел его старший сын, тот самый, что правил тележкой. Он долго смотрел на дорогу, по которой они приехали, потом подошёл ближе.

— За нами шли двое, — сказал он негромко. — Сначала держались далеко. У последнего виноградника один поехал обратно.

— Как выглядели?

— Короткие куртки. У одного красная ткань вокруг запястья. Не стража.

Маро помечал людей красным платком в Тиволи. У Джано собственные знаки были другими, но люди, живущие продажей чужих неприятностей, охотно нанимали всякого, кто умел держать нож и не задавал вопросов. Базиль не исключал, что римские Карманы успели договориться с бывшими людьми проводника или просто выбрали похожую метку.

— Они видели, куда свернула телега?

— Один видел. Второй мог догадаться.

Значит, времени на отдых не было.

Пекарь хотел дать им ещё один плащ и старую шляпу, чтобы Иллайя меньше выделялся перевязью, но тот отказался от шляпы после короткого осмотра.

— В ней уже кто-то жил.

— Предыдущий хозяин.

— Я говорю не о человеке.

Пекарь заглянул внутрь, обнаружил то, что Иллайя заметил первым, и молча отбросил шляпу к стене.

Они ушли через задний двор приюта, пока последние корзины хлеба ещё переносили внутрь. Водовозный проезд оказался не дорогой, а длинным шрамом между постройками. Когда-то здесь проходили телеги с бочками; теперь стены наклонились друг к другу, земля поднялась почти до старых карнизов, а в нескольких местах путь нырял под кирпичные арки и выходил уже на другой стороне двора. В одном таком проходе МакТолли едва не застрял плечами. Пришлось снять мешок и протискиваться боком, пока Иллайя, пережидавший впереди, заметил, что Рим всё-таки нашёл способ поставить северянина в затруднительное положение.

— Не поставил, — отозвался МакТолли из темноты.

— Вы находитесь внутри стены.

— Выйду.

— Именно так затруднительное положение обычно и объясняют люди, не желающие его признавать.

Через несколько мгновений северянин действительно вышел, унеся с собой кусок осыпавшейся штукатурки. Иллайя хотел продолжить рассуждение, но Базиль приложил палец к губам.

Сзади, далеко между кирпичными стенами, послышались шаги.

Не бег. Люди, шедшие за ними, пока не знали точного расстояния и не хотели выдать себя раньше времени. Они проверяли дворы, проходы и развилки, уверенные, что трое раненых чужаков не смогут уйти далеко.

Базиль ускорил шаг.

Виноградники начинались сразу за последними строениями. Низкие каменные ограды шли по склонам длинными неровными полосами, между ними темнели ряды лоз, сараи и маленькие сторожевые башни. Вечерний свет уже уходил с земли, но запад оставался красным, и всякий человек, поднявшийся на гребень, был хорошо виден снизу.

Поэтому Базиль не повёл товарищей прямо к насыпи. Он выбрал нижний путь, по которому собирали воду после дождя. Здесь росли тростник и крапива, пахло влажной землёй, а старые виноградные стены закрывали людей почти до плеч.

Иллайя выдержал первую милю без жалоб. На второй начал заметно беречь левую сторону. Повязка удерживала сустав, но каждый спуск и подъём отдавался болью от ключицы до шеи. Он старался дышать ровно и продолжал идти между товарищами, однако шутки стали редкими, а молчание — слишком сосредоточенным.

МакТолли сперва снял с него флягу, затем мешочек с инструментами.

— Я ещё способен нести собственные вещи, — сказал Иллайя.

— Способен.

— Тогда почему вы их забрали?

— Чтобы был способен дальше.

Мастеровой посмотрел на Базиля, ожидая хотя бы формального вмешательства. Тот изучал верхний край виноградника, где на мгновение показалась человеческая голова.

— Базиль.

— Он прав.

— Удивительно, как быстро двое людей могут создать большинство и начать злоупотреблять властью.

— Береги дыхание.

— Теперь уже трое.

Возражение всё же помогло: голос Иллайи снова приобрёл привычную окраску, хотя идти легче не стало.

Преследователи обнаружили нижнюю тропу раньше, чем Базиль рассчитывал. Один из них свистнул наверху — коротко, дважды. Почти сразу похожий ответ пришёл с другой стороны виноградника.

— Разделились, — сказал Базиль. — Хотят выйти к насыпи раньше нас.

МакТолли оглядел стены. Перелезть через них он мог, но Иллайе пришлось бы помогать, а на открытом склоне их увидят сразу.

— Вперёд, — решил Базиль. — До водопропуска.

Катерина упоминала старый ход под насыпью. В сухой сезон вода почти не шла, и через него можно было попасть на западную сторону, не поднимаясь к открытому проезду. Если преследователи знали только главную дорогу, трое выиграют время. Если знали местность так же хорошо, опасность просто переместится в более тесное место.

Водопропуск обнаружился под обвалившейся кладкой. Вход почти скрывали кусты; сквозь них тянуло холодным воздухом и запахом сухой глины. Проход был достаточно широк для человека, но слишком низок, чтобы идти прямо.

Базиль первым исчез внутри, проверил первые несколько ярдов и позвал остальных. Иллайя остановился у входа, оценивая высоту свода.

— Ползти придётся на четырёх конечностях, — сказал он. — В настоящий момент я располагаю примерно тремя с половиной.

— Я потяну, — предложил МакТолли.

— Вы уже несёте половину нашей собственности.

— Значит, привык.

Они обвязали Иллайю верёвкой поверх куртки, не касаясь повреждённого плеча. МакТолли двигался следом и поддерживал его за пояс на тех участках, где свод становился особенно низким. В середине прохода из боковой щели посыпалась земля. Иллайя замер, прислушался к короткому каменному шороху и велел не касаться правой стены: кладка держалась, но ей не нравилось, что её беспокоят.

— Откуда знаешь? — спросил МакТолли.

— Потому что хороший камень осыпается иначе.

— Этот хороший?

— Нет. Поэтому и торопитесь.

На другой стороне они выбрались под прикрытием кустов. Насыпь возвышалась справа тёмной длинной стеной, по которой шла старая дорога. В нескольких местах глина обвалилась, открыв крупные плиты, уложенные ещё до катаклизма. Слева лежала низкая равнина, изрезанная каналами и мелкими заводями; дальше, за полосой деревьев, угадывался Тибр.

Один из преследователей появился над водопропуском через несколько минут.

Он остановился, посмотрел вниз, но не заметил троих среди кустов. За ним поднялся второй. Красная ткань на его руке ещё сохраняла вечерний цвет.

— Они будут искать выход, — прошептал Базиль. — Уходим по насыпи.

Подняться удалось через разлом в кладке. МакТолли шёл последним и несколько раз останавливался, прислушиваясь к тому, как люди внизу разбирают кусты. Иллайя держался за его ремень здоровой рукой; от помощи теперь не отказывался, потому что отказ требовал бы лишнего дыхания.

С наступлением темноты дорога стала безопаснее для глаз и опаснее для ног. Некоторые плиты просели, между ними образовались глубокие щели, корни кустарников раздвинули кладку, а там, где древний путь пересекал боковые каналы, новые жители положили настилы из брёвен и старых дверей. Базиль выбирал темп, который позволял сохранить расстояние от погони, но не сломать Иллайю окончательно.

Люди Джано не отставали.

Иногда за спиной раздавался стук копыт: к пешим присоединились всадники, двигавшиеся по нижней дороге. Иногда впереди мелькал огонёк, и тогда трое уходили с насыпи, обходили сторожевую будку или ферму и снова поднимались дальше. Карманы не управляли южной равниной, но умели покупать короткую помощь: сведения, лошадь, закрытую калитку, человека у моста. Каждая такая мелочь отнимала у беглецов время.

К полуночи они добрались до старого канала.

Когда-то насыпь пересекала его по широкому каменному мосту, но средняя арка обрушилась. Над чёрной водой лежали три толстые балки, поверх которых набросали доски и хворост. Переход выглядел плохо, однако следы колёс показывали, что им пользовались недавно.

Базиль не вышел из-за кустов.

На дальнем берегу возле ивы сидел человек. Он притворялся спящим, опустив голову на грудь, но держал ноги слишком устойчиво и не выпускал из руки короткую дубинку. Второй скрывался под остатком мостовой арки: выдавала его светлая подошва, на мгновение показавшаяся над водой.

— Нас ждали, — сказал Базиль.

Иллайя посмотрел на настил.

— Или любого, кого удобно уронить в канал.

— Обойти?

МакТолли прислушался. Сзади уже доносились голоса. Преследователи шли по насыпи и находились не дальше четверти мили.

— Не успеем.

Иллайя приблизился к первой балке, стараясь не выходить на открытый участок. Несколько мгновений он изучал верёвки, хворост и опоры. Профессиональный интерес оттеснил усталость, но не отменил её: мастеровой опустился на колено слишком тяжело и удержался здоровой рукой за камень.

— Верхние доски целы, — сказал он. — Две балки тоже. Третью подпилили снизу, а край средней верёвки перерезан почти до конца. Один человек пройдёт. Трое подряд — возможно. Лошадь или Вейнгольд — маловероятно.

МакТолли посмотрел на него.

— Я легче лошади.

— Не настолько, насколько хотелось бы мосту.

— Можно закрепить? — спросил Базиль.

Иллайя ощупал край кладки. В стене сохранилось железное кольцо, ржавое, но крепкое. От него к первой балке шла старая цепь, наполовину утонувшая в глине.

— Если подтянуть среднюю балку к кольцу, она выдержит несколько минут. Нужна проволока и рычаг.

МакТолли снял инструментальный мешочек. Иллайя нашёл моток проволоки, одну из латунных скоб Нери и погнутый ключ, который после Тиволи уже не годился для замков, но всё ещё мог послужить железом.

— Вот видите, — пробормотал он, — даже испорченный инструмент иногда доживает до почётной старости.

Работать одной рукой было почти невозможно. МакТолли подчинялся указаниям, но его пальцы, прекрасно державшие меч, бочку или человека, плохо справлялись с тонкой проволокой. Первая петля получилась слишком широкой, вторая перекрутилась. Иллайя раздражённо объяснял, куда вести конец, затем сам попытался помочь и побледнел от движения плеча.

— Не трогай, — сказал МакТолли.

— Тогда не душите проволоку. Она должна держать балку, а не признаться в преступлении.

— Покажи здоровой рукой.

Иллайя показал. МакТолли повторил точнее.

Базиль тем временем следил за двумя людьми на дальнем берегу. Один начал проявлять беспокойство: притворный сон затянулся, а путники не выходили к мосту. Он поднялся, прошёл несколько шагов и всмотрелся в темноту.

— Кто там? — крикнул он.

Базиль не ответил.

Человек под аркой выбрался выше. У него оказался короткий арбалет.

Сзади послышался знакомый свист.

Преследователи были близко.

— Готово? — спросил Базиль.

— Настолько, насколько вообще может быть готова вещь, которую исправляют ночью, под погоней и руками человека, считающего проволоку разновидностью верёвки.

МакТолли потянул крепление. Балка подалась к кольцу и легла плотнее.

— Готово, — перевёл он.

Базиль вынул шпагу.

— Я первый. Иллайя за мной. Вейнгольд последним. Когда окажешься на той стороне, выдерни ключ.

— Мост упадёт?

— Средняя балка уйдёт вниз, — сказал Иллайя. — Не вся. Но всадник не пройдёт, а пешему придётся долго искать, куда поставить ногу.

— Люди там, — напомнил МакТолли.

— Их двое. Наши тоже скоро будут здесь.

Базиль вышел к мосту прежде, чем человек с арбалетом успел поднять оружие. Он двигался быстро, но не бежал: доски могли не выдержать резкого толчка. Первая стрела прошла слева и ударила в каменную кладку. Вторая не последовала — арбалет требовал перезарядки.

Человек у ивы бросился навстречу. На середине моста Базиль вынужден был повернуться боком: разойтись здесь было невозможно. Противник поднял дубинку, рассчитывая сбросить его ударом в голову, но узость работала в обе стороны. Базиль принял удар на обмотанную плащом руку, шагнул вплотную и упёр эфес шпаги человеку под подбородок. Тот отшатнулся, зацепился пяткой за хворост и едва не рухнул в канал. Базиль не стал добивать. Толкнул его к дальнему берегу и освободил проход.

— Теперь! — крикнул он.

Иллайя ступил на настил.

Балка дрогнула под первым же шагом. Проволока натянулась, латунная скоба скрипнула, однако удержала. Мастеровой шёл осторожно, прижав больную руку к груди. С дальнего берега человек с арбалетом уже поднимал оружие. Базиль бросился к нему, не давая прицелиться.

МакТолли вышел последним.

Под его весом мост просел так глубоко, что вода коснулась нижней стороны балок. Проволока застонала. Иллайя, добравшийся до берега, обернулся и замер. Северянин сделал ещё один шаг, затем другой. Позади на насыпи показались трое преследователей. Один держал факел, двое бежали с обнажёнными клинками.

— Быстрее! — крикнул Базиль.

— Не торопи балку, — выговорил Иллайя. — Она и без того делает больше, чем обещала.

Последняя доска треснула под сапогом МакТолли. Он перенёс вес вперёд, схватился за каменный край и одним движением выбрался на берег. Затем, не поднимаясь, ухватил торчавший из крепления ключ и вырвал его вместе с петлёй проволоки.

Средняя балка ушла вниз.

Настил разломился между берегами, несколько досок упали в канал, остальные повисли под острым углом. Первый преследователь уже ступил на мост и успел отскочить. Второй налетел на него сзади. Факел упал в воду и погас.

Один из людей, ждавших на дальнем берегу, попытался ударить МакТолли дубинкой. Северянин поднялся навстречу, перехватил запястье и отнял оружие так просто, будто человек сам передал его рукоятью вперёд. Ударить не понадобилось. Достаточно оказалось взгляда и короткого движения в сторону тёмного поля.

Оба наёмника ушли.

На другом берегу люди Джано кричали, требовали верёвку и обещали расплатиться со всеми сразу. Иллайя, тяжело дыша, посмотрел на разрушенный переход.

— Мост можно восстановить за полдня.

— У них нет полдня, — сказал Базиль.

— У нас тоже.

Они покинули канал, пока преследователи искали обход.

Теперь путь шёл по низкой равнине. Дорога несколько раз терялась среди тростника, выходила к старым каменным стенам и снова поворачивала на юг. Ночь стала прохладнее. Ветер тянулся навстречу, шевелил траву и приносил запах, которого раньше в дороге не было.

Сперва Иллайя решил, что где-то рядом сушат рыбу. Затем воздух стал солонее, шире, и в нём появились водоросли, смола и влажное дерево.

— Море, — сказал Базиль.

Никто из них ещё не видел его, но дорога уже знала, куда ведёт.

Под утро ветер усилился. Туман лежал над каналами, и древние руины возникали из него постепенно: верхушка колоннады, половина круглой башни, огромная каменная лестница, уходившая вниз к воде и заканчивавшаяся там, где начинался тростник. Когда-то море и река стояли иначе. Старые гавани оказались частью суши, речные кварталы ушли под ил, а новые пристани выросли возле уцелевших стен и затопленных площадей.

Остия появилась не городскими воротами, а мачтами.

Сперва над туманом показались тонкие тёмные линии. Затем ветер раздвинул белую пелену, и впереди открылся Тибр, широкий, серый, покрытый лодками. За ним лежали склады, башни, крыши и подъёмные краны. Ещё дальше, за длинными молами и затопленными руинами, светлела полоса открытого моря.

Трое остановились на древней насыпи.

Базиль ожидал, что море окажется похожим на очень большую реку. Вместо этого увидел пространство, которое не давало глазу ни стены, ни дальнего берега, ни понятного расстояния. Оно занимало весь запад и двигалось целиком, хотя отдельные волны казались маленькими.

Иллайя смотрел молча. Даже боль на несколько мгновений исчезла с его лица.

— Вот оно, — произнёс он наконец.

МакТолли поправил общий мешок.

— Пока порт.

— Вы умеете испортить великое открытие одной точной фразой.

— Море дальше.

— Благодарю. Теперь открытие стало ещё содержательнее.

Базиль не торопил их всего несколько мгновений. Потом указал на западные причалы. Погоня задержалась у канала, но не исчезла, а «Северная ласточка», по словам Катерины, могла уйти до полудня.

Остия уже работала.

На речных пристанях разгружали зерно, известь, вино, древесину и старый камень, поднятый из погребённых кварталов. Грузчики катили бочки по узким сходням, лодочники перекрикивались через воду, писари сидели под полотняными навесами и записывали всё, что ещё не успели украсть до учёта. Между новыми складами стояли остатки древних портиков. Некоторые колонны поддерживали деревянные крыши, другие служили причальными столбами, а внутри затопленного храма разместилась верфь: через бывшие двери туда входили лодки.

Город пах солью, рыбой, смолой, мокрой верёвкой, навозом и дымом. После Рима воздух казался менее тяжёлым, но спокойнее от этого не становился. Здесь каждая вещь куда-то ехала, плыла или переносилась на чужой спине.

Западный причал находился ниже основного порта, возле старого мола. Склад с чёрным быком нашёлся быстро: изображение было нарисовано прямо на древней мраморной плите над воротами. Внутри кричали люди, катились бочки и ругался человек с голосом, способным перекрыть половину гавани.

Базиль показал медный жетон первому приказчику.

Тот перевернул гуся клювом вниз, провёл ногтем по краю и позвал хозяина.

Маттео оказался сухим пожилым человеком с одним здоровым глазом и руками, почерневшими от чернил и смолы. Он выслушал Катеринино имя без удивления, осмотрел троих и задержал взгляд на перевязке Иллайи.

— Вы должны были прийти завтра.

— Нас торопили, — сказал Базиль.

— Вижу. Кто?

— Люди, которым мы не понравились в Риме.

— Это не ответ. В Риме полно людей с хорошим вкусом.

— Старый Джано.

В здоровом глазу Маттео появилось больше внимания.

— Украли у него?

— Нет.

— Тогда почему он сердится?

— Не позволили украсть человека.

Маттео некоторое время смотрел на них, затем кивнул, будто ответ объяснял достаточно и одновременно ничего.

— Катерина всегда выбирает дорогие неприятности. Что вам нужно?

— «Северная ласточка». Капитан Марчелло. Места до Генуи.

— Судно у третьего мола. Уходит после полудня, если ветер не переменится, хозяин вина не подаст в суд, а капитан не найдёт ещё одной причины задержаться.

— Цена?

Маттео назвал сумму.

МакТолли сразу покачал головой.

— Много.

— Море большое.

— Корабль не море.

— Можете плыть рядом. Там плата меньше.

Иллайя опёрся здоровой рукой о край стола.

— Уверен, портовые власти уже размышляют, как обложить пошлиной и это.

Маттео посмотрел на него без улыбки.

— Раненого Марчелло не возьмёт.

— Раненый понимает блоки, вороты, крепления и всё, что плохо работает из-за людей, уверенных, будто море обязано терпеть их небрежность.

— В море бывал?

— Нет.

— Тогда пока ты понимаешь, как эти вещи ломаются на суше.

— Принцип поломки редко интересуется географией.

Базиль положил на стол часть серебра. После лечения, платы Катерине, припасов и денег Нино общего запаса хватало на две трети названной суммы. Отдать всё означало сойти в Генуе без монеты на еду и ночлег.

— Остальное работой, — предложил он. — Двое здоровых мужчин. Один мастер, пусть и с одной рукой. Оружие своё.

Маттео хотел ответить, но со стороны причала донёсся треск.

Крик грузчиков перекрыл шум гавани. Над воротами склада качнулась длинная стрела подъёмного крана. На её конце висела сеть с тремя тяжёлыми бочками. Один из канатов распустился возле блока и теперь держался на нескольких волокнах.

Иллайя увидел это раньше остальных.

— Не тяните! — крикнул он.

Люди у ворота не расслышали или решили, что распоряжение относится не к ним. Колесо повернулось ещё на четверть оборота. Повреждённая верёвка лопнула.

Сеть накренилась. Одна бочка выскользнула и полетела на настил, где стояли двое грузчиков. Базиль успел толкнуть ближнего в сторону. МакТолли встретил бочку плечом и ладонями, не остановив полностью, но изменив направление. Она ударилась о край телеги, разбила доску и покатилась к воде вместо того, чтобы придавить человека.

Вторая бочка осталась висеть на перекошенной сети. Третья сорвалась ниже, зацепила канат и потянула стрелу крана к причалу.

— Стопор! — крикнул Иллайя. — Нижний штырь возле оси!

Матрос у ворота метнулся не туда.

— Слева от колеса! Железная скоба!

Базиль увидел нужную деталь, выбил её рукоятью шпаги и позволил барабану провернуться свободно. Канат пошёл вниз, оставшаяся бочка опустилась на настил, а стрела перестала выгибаться.

Всё заняло несколько мгновений.

После них склад наполнился густым запахом вина: первая бочка треснула у телеги, красная жидкость текла между досками и капала в реку. Грузчик, которого оттолкнул Базиль, сидел у стены и смотрел на место, где только что находилась его голова. МакТолли потирал плечо, на котором появлялось новое тёмное пятно. Иллайя стоял возле ворот, прижимая раненую руку к груди и тяжело дыша от одного только крика.

Маттео посмотрел на лопнувший канат.

— Вчера заменили.

Иллайя подошёл ближе. Он не касался верёвки больной рукой, только поднял распущенный конец здоровой.

— Нет. Вчера к старому канату привязали новый кусок. Узел спрятали возле блока, чтобы хозяин не увидел. Волокна внутри сгнили.

Один из складских рабочих начал медленно отходить к воротам.

Маттео повернул здоровый глаз к нему.

— Паоло.

Человек остановился.

— Я ничего не знал.

— Поэтому и уходишь?

Паоло оглянулся на причал, однако путь уже закрыл МакТолли. Северянин не угрожал. Просто стоял между ним и выходом, всё ещё потирая ушибленное плечо.

Через несколько минут выяснилось, что деньги на новый канат были получены, но до канатного двора дошла лишь половина. Остальное исчезло вместе с честностью Паоло. Маттео выслушал объяснения, велел связать бывшего работника и только после этого вернулся к разговору о «Северной ласточке».

— Двоих здоровых, — сказал он, глядя на МакТолли и Базиля. — И одного человека, который замечает канат раньше, чем тот убивает грузчиков.

— Я бы предпочёл другое описание моей профессии, — заметил Иллайя.

— Капитану скажешь сам.

Марчелло нашли на борту «Северной ласточки».

Судно стояло у третьего мола, зажатое между зерновой баржей и небольшим каботажным кораблём. Тёмный корпус поднимался над водой чуть выше человеческого роста. Две мачты несли длинные наклонные реи, снасти тянулись между ними сложной паутиной, а корма была высокой и узкой. Матросы грузили бочки с маслом, тюки ткани, ящики с железом и клетки с птицей. На палубе уже находились несколько пассажиров, каждый из которых старался выглядеть так, будто заплатил больше остальных и потому имеет право занимать лучшее место.

Капитан Марчелло оказался невысоким крепким человеком с густыми седыми бровями и лицом, высушенным солнцем и ветром. Он выслушал Маттео, не перебивая, затем осмотрел троих с тем выражением, с каким купец оценивает товар, доставленный без заказа.

— Мне нужны матросы, — сказал он. — Не раненые солдаты и не люди, за которыми бежит половина Рима.

— Пока только небольшая часть, — ответил Иллайя.

— Ты молчишь, пока я не спрошу.

— Это значительно уменьшит ценность поездки для всех участников.

Марчелло перевёл взгляд на Базиля.

— Он всегда такой?

— Когда ему лучше.

— Значит, сейчас ещё терпимо.

Капитан потребовал полную плату. МакТолли назвал сумму на треть меньше. Марчелло сообщил, что скорее возьмёт на борт трёх коз: они едят меньше, не спорят и при нужде становятся ужином. Северянин заметил, что козы не держат оружия, не разгружают бочки и плохо работают ночью.

Торг продолжался возле сходней, пока вокруг них переносили груз. Базиль вмешивался редко. Он уже понял, что немногословие МакТолли заставляет другого человека самому заполнять тишину уступками, тогда как лишние объяснения только дают цену для новых возражений.

В конце концов договорились: они платят имеющееся серебро, оставляя себе небольшой дорожный запас. Базиль и МакТолли несут вахты наравне с младшими матросами. Иллайя помогает боцману следить за блоками, креплениями и грузовыми воротами, но не поднимается на мачты и не касается снастей без приказа. Если из-за них возникнут неприятности в первом же порту, капитан оставляет их на берегу без возврата платы.

— Неприятности уже идут, — сказал Маттео.

У входа на мол появились четверо всадников.

Они остановились возле портового писаря, показали какие-то бумаги и начали спорить. Один носил красную ткань вокруг руки. Другой был тем самым человеком, который первым ступил на повреждённый мост.

Базиль посмотрел на положение солнца. До выхода оставалось около часа, если верить Марчелло, и неизвестное количество времени, если верить опыту пекаря.

— Они потребуют задержать нас, — сказал он.

— На каком основании? — спросил капитан.

— Обвинят в краже.

— Вы украли?

— Мальчика.

Марчелло нахмурился.

— Это не вещь.

— Джано думает иначе.

Капитан посмотрел на людей у входа, потом на груз, который ещё оставался на причале.

— Мне всё равно, что думает какой-то римский вор. Но я не уйду без десяти бочек масла.

— Тогда грузим быстрее, — сказал МакТолли.

Он снял куртку, отдал общий мешок Базилю и вошёл в цепь грузчиков. После первого ящика люди перестали объяснять ему, как правильно поднимать тяжести. После второй бочки начали молча освобождать место. Базиль присоединился у сходней, следя одновременно за грузом и приближавшимися людьми Джано.

Иллайя остался возле ворота. Он быстро обнаружил, что нижний блок грузовой стрелы вращается с усилием. Старый боцман по имени Сандро заявил, будто блок ходит так уже три года и переживёт ещё столько же. Иллайя спросил, сколько за это время погибло канатов. Сандро ответил, что канаты не люди и считать их незачем.

— Поэтому люди потом падают вместе с ними, — заметил Иллайя.

Он не мог сам разобрать устройство, но объяснил молодому матросу, где снять крышку и как проверить ось. Внутри обнаружилась металлическая стружка и треснувшая втулка. Сандро перестал спорить, хотя продолжал ворчать для сохранения достоинства. Блок заменили запасным, и последние бочки пошли на борт быстрее.

Люди Джано добрались до середины мола.

Портовый стражник шёл рядом, размахивая бумагой и требуя остановить погрузку. Маттео встретил их возле своего склада и начал объяснять, что причал находится под управлением гавани, судно — под генуэзскими бумагами, а приказ римского квартального старшины здесь имеет примерно ту же силу, что записка от хозяйки прачечной.

Спор задержал их ненадолго.

— Отдать концы! — крикнул Марчелло.

Матросы убрали сходни. Последняя бочка осталась на причале, и капитан смотрел на неё с такой болью, будто там находился близкий родственник.

Ветер шёл с востока и помогал вывести судно по реке. Носовой парус наполнился не сразу; «Северная ласточка» медленно оттолкнулась от мола, оставляя между бортом и причалом полосу тёмной воды.

Человек с красной повязкой добежал до края.

— Базиль Суворье! — крикнул он. — Старый Джано желает поговорить!

Базиль стоял у борта.

— Мы уже слышали его мнение.

— Мальчишка принадлежит ему!

МакТолли оказался рядом раньше, чем Базиль успел ответить.

— Ошибается.

Человек на причале узнал северянина. Лицо его изменилось, но отступать при свидетелях он не мог.

— Мы найдём его!

МакТолли смотрел спокойно.

— Попробуйте.

Капитан Марчелло подошёл сзади.

— Ваши друзья?

— Нет, — сказал Базиль.

— Хорошо. Мне не нравятся пассажиры, у которых на берегу нет врагов. Обычно это означает, что они слишком мало прожили или слишком хорошо лгут.

Река вынесла судно из внутренней гавани. За молами ветер стал сильнее, вода потемнела и пошла длинными волнами. Остия отступала медленно: сперва исчезли люди на причале, потом склады, затем нижние башни. Над городом ещё долго виднелись мачты и дым.

Троим отвели место возле носовой надстройки, рядом с тюками ткани и клеткой, в которой раздражённая курица безуспешно пыталась спорить с качкой. Общий мешок остался у МакТолли. Базиль пересчитал остаток денег: после платы капитану у них сохранилось несколько серебряных и горсть меди. Для Генуи этого было мало, но больше, чем ничего.

Иллайя сел, прислонившись к тюку. Лицо его снова побледнело, хотя корабль пока шёл по спокойной воде.

— Плечо? — спросил Базиль.

— Плечо давно поняло, что от его мнения ничего не зависит. Теперь, кажется, возражает остальной организм.

МакТолли протянул ему флягу.

— Пей.

— Если море собирается раскачивать землю подо мной до самой Генуи, вода вряд ли поможет.

— Земли нет.

Иллайя посмотрел на палубу, потом на открывающееся впереди море.

— Это, Вейнгольд, именно та подробность, которую следовало сообщить до оплаты проезда.

Он сделал несколько глотков и закрыл глаза.

Базиль остался у борта.

Тибр расширялся и смешивался с морской водой. По обе стороны прохода лежали руины древней гавани: затопленные колоннады, обломки молов, огромные каменные кольца, из которых давно вынули бронзу, и крыши строений, едва выступавшие над волнами. Между ними проходили рыбацкие лодки, знавшие безопасную воду лучше любых карт.

За последним старым маяком река закончилась.

«Северная ласточка» вышла в море, накренилась под ветром и повернула на северо-запад. Рим остался за болотами и полями, Остия — у устья, Нино — за дверью пекарни, которую теперь закрывали с правильной стороны.

Впереди не было дороги, по которой можно заметить следы, выбрать стену или обойти засаду. Только вода, паруса и Генуя, скрытая где-то за изгибом берега.

Базиль положил ладонь на борт, чувствуя, как под деревом работает море.

МакТолли уже помогал матросам закреплять груз.

Иллайя открыл один глаз и смотрел на снасти с постепенно нараставшим недоверием.

До Генуи они ещё не добрались.

Но Рим наконец остался позади.

Глава 10. Корсиканец

Молодой человек в тёмной шляпе заметил попытку кражи раньше, чем сумел дочитать страницу.

Книга лежала у него на коленях уже около часа, но берег, море и люди на палубе постоянно оказывались убедительнее напечатанных строк. «Северная ласточка» шла вдоль побережья на северо-запад, поднимаясь на длинных пологих волнах. Слева тянулись холмы, редкие селения и руины старого мира: затопленные колоннады, башни, нижние этажи которых скрывала вода, остатки дорог, обрывавшихся у берега. Иногда море входило прямо в раскрытые ворота древних строений и выходило через противоположные арки, словно продолжало пользоваться городом, покинутым людьми.

Человек, называвший себя торговцем солью, третий раз прошёл мимо сундука корсиканца.

В первый раз он якобы искал место, где ветер не мешает раскурить трубку. Во второй остановился возле борта и долго смотрел на воду, хотя настоящего моряка в нём не было: ноги он ставил неправильно, при каждом крене хватался за ближайшую снасть и смотрел не вперёд, а назад. Теперь трубки у него не было вовсе. Он приблизился к сундуку, спрятанному под краем носовой надстройки, и на несколько мгновений закрыл его от остальных полой куртки.

Под тканью тихо царапнул металл.

Корсиканец не встал. Только перевернул страницу и посмотрел поверх книги на второго торговца, державшегося возле грузового люка. Братья были похожи достаточно, чтобы подтвердить родство, но не настолько, чтобы человек сразу запомнил обоих. Первый, Карло, говорил больше и улыбался легче. Второй, Стефано, почти не раскрывал рта, зато слишком часто касался ножа под курткой. На борт они поднялись с небольшими сумками, без образцов товара и без той соляной пыли, которая обычно въедается в одежду людей, действительно работающих у складов.

Сундук интересовал их не со вчерашнего дня. Они заметили его ещё в Остии, когда погрузка шла в спешке, а люди с красной повязкой спорили на причале с капитаном Марчелло. Тогда корсиканец принял их внимание за обычную жадность. Небогатый дворянин, приличный камзол, железные полосы на крышке — достаточно, чтобы вообразить золото.

Золота внутри почти не было.

Там лежали две рубахи, запасные чулки, пара пистолетов, дорожный плащ, помятый серебряный стакан, несколько писем и свёрток семейных бумаг. Эти бумаги не сделали бы вора богаче, зато могли лишить владельца земли, имени и права говорить от лица людей, которые всё ещё считали слово Рамолино чего-нибудь стоящим.

Поэтому молодой человек продолжал сидеть неподвижно.

Торопливое обвинение заставит братьев отступить, спрятать инструмент и дождаться следующего удобного часа. Ему хотелось увидеть не только руку возле замка, но и того, кто поможет этой руке, когда дело станет серьёзнее.

Царапанье прекратилось.

Карло отошёл от сундука и столкнулся с крупным северянином, нёсшим к люку два небольших ящика. Столкновение вышло лёгким — насколько вообще могло быть лёгким столкновение с человеком ростом почти на голову выше остальных, — однако вор отшатнулся так поспешно, словно его уже схватили за ворот.

Северянин не извинился. Поставил ящики на палубу, посмотрел на железную цепь, которой сундук крепился к кольцу, затем на Карло. Взгляд задержался всего на мгновение, но корсиканец понял: тот тоже услышал металл.

— Мешаю? — спросил Карло.

Северянин оглядел свободную половину палубы.

— Здесь?

— Я хотел пройти.

— Прошёл.

Он подхватил ящики и понёс дальше. Карло проводил его неприязненным взглядом, но возвращаться к сундуку не стал.

Корсиканец снова опустил глаза к книге.

О троих новых членах команды он пока знал немногое. Капитан принял их на борт после долгого торга, взял почти все деньги, которые они могли отдать, и в довершение заставил работать за оставшуюся часть проезда. Крупного поставили к грузу и тяжёлым снастям. Человек с серым плащом, убранным теперь в общий мешок, выполнял поручения боцмана, быстро понял расположение судна и всё чаще оказывался там, где людям требовалось ясное распоряжение. Третий, раненный в левое плечо, должен был следить за блоками и креплениями, хотя первые часы плавания провёл главным образом у подветренного борта.

Сейчас он сидел возле мачты, прислонившись к тёплому дереву. Лицо оставалось бледным, но уже не зеленоватым. Море, вероятно, исчерпало первые способы унизить сухопутного мастера и временно оставило его в покое.

Боцман Сандро бросил перед ним моток старой снасти.

— Ты вчера спас мой ворот от собственного ума, — сказал он. — Покажи теперь, почему этот блок ходит туже, чем должен. Только руками не трогай. Капитан не хочет потом платить за твоё плечо.

— Капитан вообще не производит впечатления человека, желающего платить за что-либо дважды.

Раненый говорил по-итальянски с мягким чужим выговором. Он не стал вставать, только попросил матроса потянуть шкот и внимательно посмотрел, как верёвка проходит через нижний блок. Затем велел ослабить её и повторить.

— Ось перекашивает под нагрузкой. Или втулка треснула, или кто-то поставил шайбу только с одной стороны.

Сандро фыркнул.

— Блок работал до твоего появления.

— Тиволи тоже стоял до моего появления. Я не принимаю на себя ответственность за всё, что плохо устроено заранее.

Матросы возле мачты засмеялись. Боцман хотел ответить, но корсиканец закрыл книгу и заговорил по-французски:

— Свободный конец проходит слишком близко к стойке. При сильном рывке верёвка прижмёт ладонь.

Раненый поднял голову. Взгляд его сперва остановился на хорошей шляпе, затем на книге и тонкой шпаге у пояса.

— Вы моряк?

— Родился на острове.

— Я родился возле виноградника, но от этого не научился делать хорошее вино.

— Судя по вашему виду, употреблять научились достаточно.

В ответ раненый не обиделся, а с интересом рассмотрел положение собственной кисти. Пропустил свободный конец под запястьем, попросил матроса снова натянуть снасть и признал, что так действительно безопаснее.

— Благодарю. Не люблю лишаться работающей руки, особенно когда вторая уже подала прошение об отставке.

Корсиканец едва улыбнулся.

— Плечо выбито?

— Нет. Ушиблено, разорвано, дважды заново повреждено и плохо понимает собственное счастье. Но кость цела, сустав на месте, а значит, врачи пока не получили повода проявить воображение.

Боцман велел разобрать блок. Под крышкой действительно обнаружилась треснувшая втулка. Он посмотрел на раненого уже без прежней насмешки, но благодарить не стал; старому моряку требовалось время, чтобы признать полезность человека, проведшего большую часть утра над бортом.

— Как вас зовут? — спросил корсиканец.

Мастеровой повернул к нему голову, будто только сейчас заметил, что незнакомец по-прежнему не представился первым.

— Иллайя Кутуазье. Чиню механизмы, повозки, ворота и чужие представления о разумном устройстве вещей.

Корсиканец слегка наклонил голову.

— А вы?

— Пассажир.

— Очень редкое имя. Корсиканское?

На этот раз молодой человек улыбнулся открыто, однако ответить не успел. Над палубой раздался окрик капитана. Впереди ветер начал меняться, и матросы бросились к снастям.

Марчелло стоял у кормы и смотрел на юго-запад. Море там ещё оставалось светлым, но над горизонтом появилась тёмная полоса, похожая на дым большого пожара. Она росла быстро, вытягивалась вдоль воды и закрывала берег, хотя до вечера оставалось несколько часов.

Сандро посмотрел туда же и перестал ворчать.

— Будет шквал.

— До старого порта дойдём? — спросил капитан.

— Если ветер позволит.

— Ветер не спрашивают.

Сандро отдал распоряжение уменьшить передний парус и крепче связать палубный груз. Спокойствие исчезло сразу. Люди, ещё недавно спорившие о похлёбке и карточном долге, теперь знали свои места. Длинная рея начала опускаться, блоки заскрипели, босые ноги застучали по доскам.

Иллайя тоже попытался подняться.

— Сиди, — велел боцман.

— Треснувшую втулку вы не успели заменить.

— Тогда молись, чтобы выдержала.

Лицо Иллайи изменилось. Не от страха перед морем: просьбу молиться вместо ремонта он воспринимал почти как личное оскорбление ремеслу.

— Она не выдержит полной нагрузки.

— Парус уже уменьшают.

— Если ветер ударит сбоку, блок перекосит и вырвет ось.

Сандро хотел отмахнуться, но капитан услышал.

— Что нужно?

— Другой блок. Или хотя бы вторая верёвка через верхнее кольцо, чтобы снять часть натяжения.

Марчелло посмотрел на тёмный горизонт. Слабый ветер, державший паруса, почти исчез. Море сделалось гладким и тяжёлым, волны словно ждали команды подняться.

— Сандро, дай ему двух людей.

Иллайя объяснял быстро, не пытаясь работать больной рукой. Молодой матрос поднимал запасной блок, второй проводил снасть, а мастеровой сидел у мачты и направлял их, раздражаясь всякий раз, когда верёвку перекручивали. Корсиканец хотел вернуться к книге, но заметил движение возле сундука.

Карло больше не прятался за курткой.

Он стоял на колене, загораживая замок плечом, а Стефано держался между ним и кормой. В руке первого мелькнула маленькая пилка. Шум снастей и торопливые команды позволяли работать почти открыто.

Корсиканец закрыл книгу и поднялся.

Стефано увидел его сразу. Глаза сузились, рука скользнула под куртку. Он не предупредил брата словами, только чуть изменил положение тела.

Этого оказалось достаточно.

Карло рванул пилку из пропила, ухватил сундук за боковую ручку и потащил к борту. Цепь ещё держала, но одно из звеньев было почти перепилено.

— Оставь, — сказал корсиканец.

Карло выпрямился.

— Я только проверял крепление.

— Пилой?

— Цепь ржавая.

— Поэтому ты решил освободить её от сундука?

Стефано вынул нож.

До этого мгновения разговор ещё можно было обратить в обычную ссору пассажиров. Обнажённый клинок всё упростил.

Человек в сером плаще — Базиль, как назвал его Иллайя, — находился у средней мачты и помогал связывать бочки. Он увидел нож, но не бросился сразу через палубу. Сперва крикнул МакТолли, указал на кормовой проход и только после этого двинулся к братьям, выбирая путь между людьми и снастями.

Стефано встретил его на середине.

Корабль внезапно накренился.

Первый порыв шквала ударил без предупреждения, тяжёлый и холодный. Нос «Северной ласточки» повернул к берегу, парус хлопнул, затем наполнился с такой силой, что новая снасть у мачты застонала. Треснувший блок дёрнулся, но вторая верёвка приняла часть натяжения.

Людей разбросало по палубе.

Стефано потерял равновесие. Базиль не стал пользоваться моментом для удара: перехватил вооружённую руку, прижал к стойке и выбил нож эфесом шпаги. Оружие проскользило по доскам и исчезло под бочкой.

Карло рванул сундук ещё раз.

Перепиленное звено лопнуло.

Крышка ударилась о палубу, тяжёлый ящик пошёл к борту, увлекаемый креном. Карло ухватился за ручку, но вместо того, чтобы остановить сундук, поехал вместе с ним. Корсиканец бросился вперёд, успел схватить вора за ворот и другой рукой вцепился в край крышки.

Следующая волна подняла правый борт.

Сундук сорвался из пальцев.

Карло перевалился через ограждение и повис над водой. Корсиканец удержал его обеими руками, уже не пытаясь спасти бумаги. Железный ящик ударился о борт, повис на обрывке цепи и начал уходить вниз.

МакТолли появился рядом.

Он не стал вытаскивать Карло первым. Одной рукой ухватил корсиканца за пояс, обеспечивая опору, другой поймал цепь у самого кольца. Металл врезался в ладонь. Сундук дёрнул вниз, почти утянув северянина к ограждению, но тот перенёс вес назад и удержал.

— Человека, — сказал он.

Корсиканец понял. Сундук пока держался на МакТолли; Карло — только на его руках.

Он подтянул вора выше. Тот бился, хватался за рукава и мешал собственному спасению. После нескольких безуспешных попыток корсиканец ударил его предплечьем в лицо.

— Перестань дёргаться, иначе утонешь из-за дурных манер.

Карло наконец подчинился. Корсиканец перебросил его через ограждение. МакТолли дождался, пока оба окажутся на палубе, затем начал вытягивать сундук. Помогли два матроса. Железный угол бился о корпус, цепь скрежетала, но через несколько мгновений ящик снова лежал на палубе, мокрый и целый.

Благодарить было некогда.

На корме что-то хрустнуло. Раздался крик рулевого, затем тяжёлая балка ударилась о палубу.

Капитан Марчелло обернулся и побледнел.

Рулевая рукоять сломалась возле основания. Нижняя часть ещё двигалась вместе с рулём, но короткий обломок невозможно было удерживать при таком ветре. Судно начало поворачиваться боком к волне.

— Передний парус долой! — крикнул Марчелло. — Убрать всё, что можно!

Команда бросилась выполнять приказ. Базиль передал оглушённого Стефано боцману, помог связать ему руки и оказался возле капитана прежде, чем тот успел потребовать помощи.

— Куда несёт?

— К старому порту. Если развернёт бортом, ляжем на воду раньше, чем доберёмся до камней.

В дождевой мгле впереди уже проступали развалины. Когда-то здесь находилась большая гавань. После катаклизма берег просел, молы ушли под воду, а верхние части сторожевых башен остались стоять среди волн. Рыбаки обходили это место далеко, но шквал гнал «Северную ласточку» прямо к нему.

Иллайя добрался до кормы, придерживая повреждённую руку у тела. Лицо его после качки, боли и внезапной работы стало почти бесцветным.

— Рулевой столб цел?

— Пока, — ответил Сандро. — Рукоять лопнула.

Мастеровой опустился рядом с обломком. Дерево треснуло поперёк волокон возле железной оковки. Быстро починить такую балку было невозможно, но часть, связанная с головкой руля, выступала достаточно, чтобы закрепить на ней верёвки.

— Два конца на корму, — сказал Иллайя. — Один вправо, другой влево. Провести через кольца у бортов и тянуть поочерёдно. Получится медленно, зато руль снова начнёт слушаться.

Сандро посмотрел на него, потом на приближавшиеся руины.

— Кольца не рассчитаны на такую силу.

— Тогда укрепим стойками.

— Чем?

Иллайя указал на длинные дубовые рычаги возле грузового ворота.

— Этими. Положить поперёк, обвязать вокруг оснований. Только не привязывайте к одному кольцу — вырвет вместе с доской.

Базиль уже распределял людей. Он не повышал голоса больше необходимого, но матросы слушали его, потому что распоряжения совпадали с тем, что требовалось прямо сейчас. Двух послал за рычагами, ещё двоих — освобождать длинные концы. МакТолли велел держать правую верёвку. Сам занял левую вместе с тремя матросами.

Капитан Марчелло заметил, что чужак распоряжается на его судне, но спорить не стал. Ветер оставлял слишком мало времени для заботы о достоинстве.

Корсиканец поднялся с мокрой палубы. Ладони были ободраны цепью и грубой тканью чужого камзола. Карло лежал возле борта, кашлял морской водой и смотрел на спасителя так, будто не понимал, зачем тот выбрал его вместо сундука.

— Вяжите обоих крепче, — сказал корсиканец боцману.

— Сам справлюсь.

— Один уже перепилил цепь под вашим носом.

Сандро мрачно посмотрел на братьев и добавил ещё одну верёвку.

Импровизированное управление собрали за несколько минут. Иллайя не мог затягивать узлы двумя руками, поэтому сидел у основания сломанной рукояти и указывал, куда пропустить концы. Матросы сперва путались в его словах, но Джованни оказался рядом и понял быстрее остальных.

— Этот конец под петлю? — спросил он.

— Снизу. Потом вокруг обломка и обратно через собственную петлю. Если положите сверху, узел поползёт при первом рывке.

Корсиканец сделал, как велели. Иллайя проверил здоровой рукой и кивнул.

— Теперь второй. Оставьте длину, иначе руль не повернётся достаточно далеко.

— Вы уверены?

— Нет. Но старое устройство уже сломалось, а нового нам никто не выдал.

Джованни затянул второй узел. Его движения были точными, без суеты. Он хорошо знал обычные дорожные и морские узлы, но не притворялся, будто понимает устройство руля лучше мастера.

— Готово, — сообщил он.

— Пока только связано.

— В чём разница?

— Готовое работает. Связанное обещает попробовать.

Капитан занял место между двумя группами.

— По моей команде. Правый борт тянет — нос идёт вправо. Левый тянет — влево. Не перепутайте, иначе я лично выброшу виновного вслед за рулём.

Иллайя покачал головой.

— Наоборот.

Марчелло уставился на него.

— Что?

— Верёвки идут от задней части руля. Тянете справа — перо поворачивается вправо, нос уходит влево.

Несколько мгновений капитан прослеживал снасть взглядом. Потом выругался земными, выразительными словами, не призывая в помощь ничего потустороннего, и изменил распоряжение.

— Слушать мастера. Правый конец — нос влево. Левый — вправо.

«Северная ласточка» уже входила между первыми затопленными стенами. Дождь скрывал дальний берег, но рядом из воды поднимались остатки древней башни. Волны проходили через её нижние окна. В коротких просветах между дождевыми полосами виднелись лестницы и арки, уходившие в зеленоватую глубину.

Капитан хотел повернуть вправо, обходя башню со стороны открытой воды.

Корсиканец увидел белую полосу раньше.

— Не вправо! — крикнул он.

Марчелло даже не повернулся.

— Я хожу этим путём двадцать лет!

— Тогда смотрите, что изменилось за последний год. Там мол под водой.

Пена тянулась длинной почти прямой линией. Волна разбивалась о каменную преграду, скрытую всего на несколько ладоней ниже поверхности. При спокойной воде мол можно было не заметить; в шторм он обозначил себя белым кипением.

— На островах так читают рифы, — сказал Джованни. — Пена не врёт.

Капитан посмотрел и увидел.

— Влево! Правый борт тянуть! Левый отпускает на локоть!

Люди налегли на верёвки. Временный руль сопротивлялся, словно его удерживали под водой. МакТолли тянул правый конец вместе с двумя матросами, не делая резких движений, чтобы не вырвать крепление. На другой стороне Базиль подавал снасть ровно настолько, насколько требовал Иллайя.

Нос начал поворачиваться.

Слишком медленно.

Башня приближалась. Правый край судна шёл прямо на неё. Волна ударила в борт, палуба накренилась, один из матросов на левой верёвке упал. Джованни поймал конец прежде, чем тот ушёл через блок, и принял на себя его часть нагрузки. Канат обжёг повреждённые ладони, но он не отпустил.

— Ещё! — крикнул Базиль.

МакТолли подал свой конец на несколько пальцев.

Иллайя увидел, как узел возле сломанной рукояти начал ползти. Верёвка врезалась в мокрое дерево и постепенно вытягивала короткий конец из петли.

— Крепление!

Отпустить снасть никто не мог. Все свободные матросы удерживали паруса, груз или связанных воров. Иллайя потянулся к узлу сам, пытаясь прижать верёвку коленом. Судно качнулось, и движение отдалось в повреждённом плече такой болью, что он едва не потерял сознание.

Джованни передал свою часть каната соседу и оказался возле мастера.

— Что делать?

Иллайя несколько мгновений не мог ответить. Губы побелели, дыхание стало мелким, но взгляд оставался на расползающемся узле.

— Продень короткий конец снизу. Не отпускай основную петлю. Теперь оберни вокруг балки ещё раз.

Корсиканец работал одной рукой, другой удерживая натянутую снасть. Узел сопротивлялся. Мокрый канат стал тяжёлым и жёстким, а палуба уходила из-под колен.

— Не хватает длины.

Иллайя вытащил из-за пояса свой погнутый ключ.

— Используйте как рычаг. Вставьте под виток и проверните.

— Вы потеряете ключ.

— Он уже давно не открывает замков. Пусть хотя бы закроет вопрос с нашей смертью.

Джованни вставил железо под верёвку и повернул. Виток натянулся, короткий конец лёг глубже, узел перестал ползти.

— Держит.

— Всё держит до тех пор, пока не перестаёт. Возвращайтесь к верёвке.

Корсиканец поднялся, но прежде на мгновение коснулся здорового плеча Иллайи, убеждаясь, что тот не падает. Затем снова занял место рядом с Базилем.

Башня прошла так близко, что со стены сорвало куст, выросший между камнями. Ветви скользнули по борту, несколько листьев упали на палубу. За ней тянулась скрытая часть старого мола. «Северная ласточка» шла вдоль белой полосы, не имея права ни на один лишний поворот.

— Прямее! — крикнул Джованни. — За башней проход.

Марчелло уже не спорил с островитянином. Команды следовали одна за другой. Правый конец отпускали, левый выбирали, затем снова меняли нагрузку. Временный руль отвечал медленно, но отвечал.

Впереди показался разрыв между двумя затопленными стенами. За ним вода была темнее и спокойнее. Судно прошло через древний вход, едва не задев кормой обломок колонны, и оказалось внутри старой гавани.

Шквал ещё бушевал над морем, но каменные остатки молов приняли часть волн. Паруса убрали почти полностью. «Северная ласточка» легла в дрейф возле полузатопленного склада, верхний этаж которого выступал из воды подобно небольшому острову.

Несколько минут никто не говорил.

Люди оставались у верёвок, не веря, что их уже можно отпустить. Дождь бил по палубе, стекал с волос и одежды. Сломанная рукоять руля лежала у ног капитана. На ней хорошо виднелась старая тёмная трещина, проходившая под железной оковкой.

Марчелло посмотрел на неё, затем на боцмана.

— Когда проверяли?

Сандро провёл пальцем по дереву.

— Весной.

— Значит, плохо проверяли.

— До сегодняшнего дня держалась.

Иллайя сидел у кормовой стойки, прижав больную руку к груди.

— Именно так обычно и говорят о всякой вещи после того, как она едва не убила владельца.

Боцман хотел огрызнуться, но передумал. Подошёл, проверил временную снасть и признал, что до Генуи она дотянет, если море не приготовит им вторую подобную беседу.

— Дотянет, — сказал Иллайя. — Но левый узел менять после каждой вахты. И смазать блок. Он уже нагрелся.

Марчелло повернулся к Базилю.

— Кто назначил тебя командовать моими людьми?

— Никто.

— Тогда почему они слушали?

Базиль посмотрел на матросов, возвращавших груз на место.

— Потому что им было что делать.

Капитан нахмурился, но ответ, кажется, удовлетворил его больше любых оправданий.

Карло и Стефано лежали связанными возле мачты. Первый всё ещё кашлял после воды. Второй пришёл в себя и смотрел на брата со злостью, словно тот виноват не только в провале, но и в собственном спасении.

Корсиканец подошёл к сундуку.

Замок сохранился. Перепиленное звено цепи лежало рядом. Вода проникла под железные полосы, однако крышка не открылась. Он коснулся её ладонью, но не стал проверять бумаги немедленно.

МакТолли принёс новый кусок каната, обвязал ящик вокруг корпуса и прикрепил к двум кольцам вместо одного.

— Цепь плохая, — сказал он.

— До сегодняшнего дня держалась.

Северянин посмотрел на него.

Корсиканец понял и коротко рассмеялся.

— Хорошо. Больше я так говорить не стану.

— Скажешь.

— Тогда хотя бы буду понимать, почему вы недовольны.

МакТолли затянул последний узел. Корсиканец смотрел на его руки, где цепь оставила кровавые полосы.

— Там семейные бумаги.

— Значит, нужен хороший канат.

— Я позволил сундуку упасть.

— Видел.

— Вы могли решить, что я не ценю имущество.

Северянин проверил крепление ещё раз и только потом поднял взгляд.

— Человека ценил больше.

В этих словах не было ни похвалы, ни торжественности. МакТолли просто назвал увиденное. Но именно поэтому признание оказалось весомее длинной благодарности.

Корсиканец перевёл взгляд на Карло, которого вытащил из воды. Вор отвернулся.

— Иногда человек не стоит бумаг, — произнёс Джованни.

— Пока жив, не знаешь.

МакТолли забрал остаток каната и отошёл помогать матросам.

Базиль слышал разговор. Он не вмешивался, но прежняя настороженность к молодому пассажиру изменилась. Корсиканец был скрытен, горд и, вероятно, привык считать собственные дела важнее чужих. Однако на краю борта он сделал выбор раньше, чем успел придумать, как тот будет выглядеть со стороны.

Этого было недостаточно для доверия.

Но достаточно для знакомства.

Иллайя попытался встать возле кормы и не смог с первой попытки. Боль, которую он отодвигал всё время опасности, теперь вернулась сразу и целиком. МакТолли был далеко, поэтому Джованни подошёл, подхватил мастера под здоровую руку и помог перейти к навесу.

— Я вполне способен идти, — сказал Иллайя.

— Я заметил. Именно поэтому вы сидите.

— Вы слишком быстро усваиваете дурную манеру Вейнгольда.

— Не знаю, кто из вас Вейнгольд.

— Большой человек, который спас ваши семейные бумаги и сейчас делает вид, будто это произошло случайно.

Джованни усадил его на свёрнутый парус и принёс из сундука чистое полотно с маленькой флягой крепкого настоя.

— Для раны или для рук? — спросил Иллайя.

— Для раны.

— Жаль. Руки у меня тоже пережили трудный день.

— Выпьете после перевязки.

— Тогда вы нравитесь мне всё больше.

Настой оказался таким крепким, что Иллайя на некоторое время потерял желание продолжать беседу. Джованни промыл разошедшийся край раны, нанёс немного древнего масла, которое МакТолли извлёк из общего мешка, и помог наложить новую повязку. Делал он это уверенно, не двигая повреждённый сустав лишний раз.

Базиль наблюдал.

— Часто приходилось перевязывать раненых?

— Достаточно часто видел, как другие делают это плохо.

— На острове? — спросил Иллайя, вновь обретая голос.

Молодой человек затянул узел и посмотрел на него.

— Вы всё-таки решили, что я корсиканец.

— Вы родились на острове, читаете течение по пене, носите гордость как второй камзол и не отвечаете на простые вопросы. Остаётся узнать имя.

Корсиканец вытер руки.

Шляху он потерял во время борьбы у борта. Мокрые тёмные волосы прилипли ко лбу, одежда была испачкана, ладони ободраны, однако без прежней аккуратности он не казался менее дворянином. Напротив, теперь достоинство держалось не на одежде, а на самом человеке.

— Джованни Рамолино, — сказал он. — Из Аяччо.

Имя прозвучало просто, без ожидания, что собеседники должны узнать фамилию.

Базиль представился следом. МакТолли, вернувшийся с кормы, назвал полное имя коротко и без пояснений, словно официальное знакомство после совместного спасения корабля являлось необходимой, но несколько запоздалой формальностью.

— Значит, Джованни, — произнёс Иллайя, устраиваясь осторожнее, — в сундуке действительно не золото.

— Разочарованы?

— Я рисковал жизнью не ради сундука. Вейнгольд может иметь другое мнение: он уважает хорошо закрепленное имущество.

— Плохо закреплённое не уважаю, — уточнил МакТолли.

— Вот видите. В его нравственной системе всё предельно ясно.

К вечеру дождь ослаб. Шквал ушёл на север, оставив низкие рваные облака и тяжёлое море. Внутри разрушенного порта вода оставалась сравнительно спокойной. Команда заменила часть повреждённых снастей, укрепила временное управление и осмотрела корпус. «Северная ласточка» получила несколько царапин, лишилась рулевой рукояти и одной шлюпочной скамьи, но не набрала опасного количества воды.

Капитан объявил, что выйдет из укрытия на рассвете.

Братьев заперли в маленьком кормовом помещении, предварительно обыскав. У них нашли две пилки, запасную цепь с крюком, несколько свечей, моток тонкой верёвки и свинцовый жетон с изображением пера. Торгового серебра, записей о соли и каких-либо причин называться купцами не обнаружилось.

Ужинали поздно.

Команда получила горячую похлёбку и вино за спасение судна. Марчелло выделил троим наёмникам и Джованни отдельный кувшин, объяснив, что это не благодарность, а средство не дать полезным людям умереть до Генуи. Иллайе боцман принёс дополнительную кружку и сообщил, что она полагается человеку, способному заставить сломанный руль работать лучше целого.

— Целый руль работал бы лучше, — ответил мастеровой.

— Не наш.

— Тогда ваше признание становится понятнее.

Они устроились под навесом у сундука. Море за затопленными стенами продолжало грохотать, но внутри гавани слышались лишь дождевые капли и плеск воды в окнах древнего склада.

Джованни открыл ящик и проверил бумаги. Вода не проникла внутрь. Он не показывал содержимое целиком, но Базиль заметил печати, старые подписи и карту островного участка, начерченную на плотном жёлтом листе.

— Земля? — спросил он.

— Земля, долги, обещания родственников и доказательства того, что некоторые люди дали слово раньше, чем решили его забыть.

— С такими бумагами вы едете в Геную?

— Там находится нотариус, признающий подписи. И несколько людей, которые предпочли бы, чтобы он их не признал.

Иллайя, державший кружку здоровой рукой, посмотрел на закрытый сундук.

— Значит, братья могли искать не деньги.

— Они едва успели надпилить цепь.

— Но выбрали ваш сундук среди всего груза.

— Я одет лучше большинства пассажиров. Ошибка понятная.

Базиль не был так уверен. Карло слишком настойчиво возвращался к сундуку ещё до шквала, а Стефано сразу достал нож. Случайный вор попытался бы отступить после разоблачения. Эти двое были готовы драться на корабле, полном матросов.

— Утром спросим, — сказал он.

— Они не ответят.

— Ответят, — произнёс МакТолли.

Джованни посмотрел на северянина, пытаясь понять, является ли это угрозой. МакТолли спокойно отрезал хлеб и подвинул часть Иллайе. В его голосе не было жестокости. Только уверенность человека, привыкшего считать молчание временной трудностью.

Разговор перешёл к дороге.

Трое рассказали о ней немного. Не скрывали, что ищут службу, но не перечисляли подробности Тиволи, подземного Рима и людей, оставшихся за ними. Джованни узнал, что они направляются через Геную, Турин и Францию к северным землям, где герр Питер собирает офицеров, инженеров, корабельных мастеров и всякого, кто умеет быть полезным в большом деле.

— Вы говорите как офицер, — заметил он Базилю.

— Пока нет.

Ответ прозвучал без ложной скромности. Базиль не отрицал ни способности командовать, ни желания однажды получить право делать это открыто. Он лишь не присваивал звание прежде, чем кто-нибудь доверит ему людей.

— На востоке сейчас охотно дают чины, — продолжил Джованни. — Герр Питер берёт всё, что умеет держать оружие, строить корабли, считать деньги или не боится зимы.

— Поэтому мы туда и идём, — сказал Иллайя. — Я умею первые три вещи и пока не знаю, боюсь ли четвёртой. В Италии зима ведёт себя недостаточно убедительно.

МакТолли посмотрел на него.

— Будешь бояться.

— Благодарю. Очень полезно путешествовать с человеком, заранее уничтожающим необоснованные надежды.

— Не надежды. Пальцы.

Джованни рассмеялся. Северянин произнёс это совершенно серьёзно, и потому слова прозвучали ещё смешнее.

— А вы? — спросил Базиль. — Ищете службу в Генуе?

Улыбка исчезла с лица корсиканца не сразу. Он посмотрел на сундук, где лежали бумаги его семьи.

— Ищу людей, которые помнят обещания.

— Тогда вам будет трудно, — сказал Иллайя.

— Я готов к трудностям.

— Эту фразу обычно произносят до встречи с родственниками.

Джованни поднял кружку, но пить не стал.

— Родственники и есть главная трудность. Одни считают, что наша земля слишком мала, чтобы ради неё спорить. Другие — что она достаточно велика, чтобы забрать. Третьи обещают помощь, но каждый раз вспоминают о другой цене.

— И всё-таки возвращаетесь, — заметил Базиль.

— Я ещё не возвращаюсь. Сначала должен получить признанные копии бумаг, встретиться с двумя генуэзскими посредниками и выяснить, кто из них продал сведения раньше, чем я приехал.

— После этого?

— Корсика.

Базиль некоторое время молчал. Умение Джованни видеть воду, быстро понимать распоряжения и сохранять голову в опасности пригодилось бы любому отряду. Его гордость могла стать обузой, но пустого самолюбия в ней не было.

— Идите с нами на восток.

Джованни ожидал вопроса о деньгах или подробностях бумаг, но не предложения дороги.

— Вы видели меня в одном бою с ветром.

— И с человеком.

— Этого мало.

— Для предложения дороги — достаточно. Для доверия отряда понадобится больше.

Честность ответа понравилась корсиканцу. Базиль не обещал ни лёгкой судьбы, ни высокого чина, ни мгновенной дружбы. Только направление, в котором способности могли оказаться важнее старой фамилии и размера родового участка.

— Герр Питер дал бы вам службу, — продолжил Базиль. — Возможно, не ту, которую вы хотите. Но настоящую.

— Именно поэтому предложение опасно.

— Боитесь не получить?

— Боюсь получить слишком легко.

Иллайя поднял бровь.

— Это редкий страх среди людей, ищущих место.

— Чужая большая цель иногда удобнее собственной маленькой. Можно уехать далеко, получить чин, жалованье и людей, а через несколько лет обнаружить, что стал важным человеком в чужом государстве и никем — у себя дома.

Базиль понял его раньше, чем Джованни закончил.

— Значит, отказываетесь.

— Да.

— Быстро.

— Я думал об востоке ещё в Риме. Там много говорят о новых кораблях, армии и землях, где человеку дают место, если он полезен. Это заманчиво. Но если я сейчас отвернусь от Корсики, всю жизнь буду называть бегство выбором.

Он поднял кружку. Без торжественного жеста, просто предлагая принять решение как принятое.

Базиль коснулся её своей.

— Тогда Генуя.

— Сначала Генуя.

Утром воры заговорили.

Первым оказался Карло — тот, кого Джованни вытащил из воды. Вероятно, спасение породило в нём не благодарность, а желание поскорее объяснить, почему он не заслуживает новой встречи с морем. Брат его, Стефано, держался дольше, но после того, как капитан Марчелло приказал принести верёвку и начал выбирать подходящий участок борта, тоже решил, что человеческий суд имеет преимущества.

Они не торговали солью.

В Остии братья должны были найти на «Северной ласточке» длинные ящики с оружием, ослабить их крепления и при прохождении возле затопленного старого порта сбросить груз на лодку, которая ждала бы у внешней стены. Сундук Джованни первоначально не входил в поручение. Карло заметил его, решил, что молодой дворянин везёт деньги, и убедил брата взять дополнительную добычу.

Шквал пришёл раньше места встречи. Братья попытались воспользоваться суматохой, но не успели добраться до оружейных ящиков. Сломанный руль, по их словам, не был частью плана.

— Кто нанял? — спросил Марчелло.

Карло назвал генуэзского посредника по прозвищу Писец.

— Имя.

— Паоло Балестра.

Джованни едва заметно изменился в лице.

Базиль увидел.

— Знаете?

— Слышал имя от людей, советовавших никогда не иметь с ним дел.

Иллайя лежал под плащом возле мачты, потому что после вчерашнего плечо снова распухло и капитан запретил ему вставать без необходимости.

— Прекрасная рекомендация. Обычно именно такие люди первыми предлагают работу.

Братья знали несколько мест, где появлялись люди Балестры: ворота Святого Фомы, старый канатный двор и рыбный рынок. Больше они рассказать не смогли или не захотели. Марчелло решил пока не передавать их страже. Незаявленное оружие в трюме делало официальную жалобу неудобной, а живые воры вместе со сведениями могли стоить в Генуе дороже, чем их наказание.

Джованни предупредил:

— Балестра постарается забрать их раньше, чем вы договоритесь о цене.

— Пусть попробует.

— Попробует не сам.

Капитан посмотрел на берег. После шторма ветер стал попутным, и «Северная ласточка» шла быстро. Впереди уже появлялись первые признаки Генуи: дым над холмами, паруса рыбацких лодок, сторожевые башни и каменные дороги, поднимавшиеся от моря в горы.

— В моём порту у меня есть люди, — сказал Марчелло.

— В Генуе всякий человек принадлежит кому-нибудь ещё, — ответил Джованни. — Иногда даже сам этого не знает.

Корсиканец снова надел запасную шляпу, одолженную капитаном. Она была ему велика и делала молодое лицо почти смешным, но никто не сказал об этом вслух: после вчерашнего он заслужил право выглядеть как угодно.

Город открывался постепенно.

Сперва из дымки выступила длинная линия молов. За ними теснились корабли, мачты и подъёмные краны. Затем стали видны нижние кварталы, поднятые поверх старых причалов, дома на склонах и башни богатых семейств. Ещё выше лежали стены и серые горы, словно город имел два укрепления: одно построили люди, другое — сама земля.

Джованни стоял у борта рядом с троими наёмниками.

Они ещё не были друзьями. Не знали прошлого друг друга, не делили службу и не давали обещаний встретиться снова. Но после бури слово «случайные попутчики» уже не подходило.

МакТолли проверил новый канат на сундуке.

Иллайя, несмотря на приказ лежать, поднялся посмотреть на портовые краны.

Базиль следил за лодками, приближавшимися к кораблю с разных сторон, и уже решал, какие из них несут грузчиков, какие — таможню, а какие слишком торопятся без понятной причины.

Джованни проследил за его взглядом.

— Генуя не любит давать человеку время осмотреться.

— Тем лучше, — ответил Базиль. — Мы уже научились начинать знакомство без него.

«Северная ласточка» вошла между молами.

За кормой оставались Рим, Остия, затопленный порт и море, которое за один день успело сломать руль, разоблачить двух воров и познакомить четырёх людей лучше, чем это сделали бы несколько спокойных недель за одним столом.

Впереди лежала Генуя.

И никто на её причалах пока не знал, что Паоло Балестра уже потерял свой первый груз.

Глава 11. Город над гаванью

Сходни ещё не успели лечь на причал, когда Базиль увидел жёлтую нить.

Она была повязана вокруг запястья человека в серой портовой куртке и почти скрывалась под рукавом. Сам человек ничем не отличался от десятков грузчиков, ожидавших прибытия «Северной ласточки»: невысокий, жилистый, с потемневшими от смолы ладонями и кожаной накладкой на правом плече. Он стоял возле тележки, смотрел на корабль без особого интереса и время от времени переговаривался с соседом, державшим багор.

Однако тележка была пуста, багор оставался сухим, а оба человека следили не за грузовым люком и не за боцманом, который уже выкрикивал распоряжения, а за кормовой надстройкой.

Там держали Карло и Стефано.

Базиль не стал показывать находку взглядом. Он продолжил наблюдать за причалом, медленно переходя от лица к лицу, и вскоре заметил вторую жёлтую нить — у писца возле таможенного навеса. Тот сидел за длинным столом, принимал судовые книги и выглядел совершенно поглощённым спором с капитаном небольшой баржи. Но всякий раз, когда дверь кормового помещения «Северной ласточки» открывалась, перо писца переставало двигаться.

Паоло Балестра не встречал корабль лично.

В этом Джованни оказался прав: люди, подобные Писцу, предпочитали посылать тех, чью потерю можно было занести в расходную книгу.

Генуя поднималась над гаванью ярусами, и с палубы невозможно было понять, где кончался порт и начинался город. Каменные причалы, склады и верфи теснились у воды; выше лежали крытые улицы, мастерские и дома с яркими ставнями; ещё выше блестели мраморные фасады, зеленели сады и торчали башни купеческих семейств. Над всем этим стояли горы, серые и крутые, словно город прижали к морю огромной каменной ладонью, а он вместо того, чтобы погибнуть, научился расти вверх.

Катаклизм обошёлся с Генуей иначе, чем с Тиволи или Римом. Он не похоронил её под ровным слоем глины, а наклонил, разломал и частично утопил. Старые причалы ушли под воду, нижние этажи дворцов стали подвалами, прежние площади оказались под новыми улицами. Люди не стали возвращать городу прежний вид. Они приспосабливали всё, что сохранилось: строили склады внутри древних залов, проводили мостовые по крышам, превращали верхушки куполов в рынки, а затопленные колоннады использовали как пристани для лодок.

Город ещё не принял их, но уже знал, что они прибыли.

Портовый колокол ударил дважды. К «Северной ласточке» подошла узкая служебная лодка, из которой поднялись четверо таможенников и два вооружённых солдата. Капитан Марчелло встретил их у борта с судовой книгой под мышкой и тем выражением, с каким человек принимает в доме родственников, заранее зная, что они останутся дольше обещанного и пересчитают ложки.

— Ремонт руля отмечен? — спросил старший таможенник, едва ступив на палубу.

— Руль на месте.

— Я спросил не об этом.

— А я ответил на главное.

Старший поднял глаза на временные канаты, заменявшие сломанную рукоять, затем посмотрел на людей, следы недавнего шторма и мокрый сундук Джованни. Особого сочувствия увиденное у него не вызвало. Повреждённый корабль означал дополнительный осмотр, а дополнительный осмотр — новые строки, печати и возможность найти нарушение, за которое кто-нибудь заплатит.

— Никого не выпускать до окончания проверки, — распорядился он.

Марчелло нахмурился.

— Пассажиры не груз.

— Сегодня я решу, кто здесь груз.

За спиной таможенника писец с жёлтой нитью уже поднимался по сходням.

Базиль подошёл к Джованни. Корсиканец держался прямо, хотя после вчерашней борьбы руки его были перевязаны, а на лице проступала усталость. Сундук снова крепился хорошим канатом к двум кольцам. МакТолли перевязал его ещё до входа в гавань и теперь стоял рядом, словно намеревался лично проверить всякого, кто пожелает приблизиться к семейным бумагам.

— Люди Балестры на причале и среди таможни, — негромко сказал Базиль. — Жёлтая нить под рукавом. Двое видимых.

Джованни не повернул головы.

— У него редко бывает только двое.

— Кого он захочет первым — братьев или бумаги?

— Братьев можно заставить замолчать. Бумаги можно продать. Значит, и тех и другие.

МакТолли услышал последние слова и переместился на полшага ближе к сундуку. Его ладони после цепи были забинтованы, порез на предплечье снова открылся во время шторма, но северянин, казалось, считал раны личным делом, не имеющим отношения к работе.

Иллайя сидел возле мачты, укрывшись плащом. После утреннего допроса братьев он почти не вставал. Плечо распухло, кожа вокруг раны горела, а лицо приобрело тот сероватый оттенок, который Базиль уже видел в подземном Риме. Сам Иллайя продолжал утверждать, что ему требуется только хороший лекарь, крепкий бульон и несколько часов, в течение которых никто не станет ломать корабль у него на глазах.

Генуя пока не предлагала ни одного из трёх.

Писец с жёлтой нитью поднялся на палубу, раскрыл переносную доску и потребовал список пассажиров. Марчелло назвал купца из Ливорно, вдову с курицей, нотариального служащего и Джованни. Когда очередь дошла до троих наёмников, писец посмотрел на их одежду и оружие дольше, чем требовало внесение имён.

— Служба?

— Ищем, — ответил Базиль.

— Откуда прибыли?

— Из Рима.

— До Рима?

— По разным дорогам.

Перо остановилось.

— Я спрашиваю место происхождения.

— А я отвечаю о путешествии. Для таможни важно, откуда мы прибыли в Геную. Остальное понадобится чиновнику, который предложит нам гражданство.

Писец поднял глаза. Лицо его не изменилось, однако пальцы невольно подтянули рукав, глубже скрывая жёлтую нить.

— Оружие предъявить для осмотра.

Базиль положил шпагу на стол. МакТолли передал нож. Иллайя приподнял край плаща и сообщил, что его оружие находится в мешке, а попытка встать ради государственного порядка может закончиться необходимостью заносить в книгу ещё и тело.

Писец посмотрел на его перевязь.

— Рана получена на корабле?

— Часть раны получена раньше. Корабль только внёс дополнения.

— В драке?

— В нескольких.

— С кем?

Иллайя подумал, насколько подробного ответа заслуживает генуэзская таможня, и перечислил крысолюдей, римских ловцов, двух воров, сломанный руль и непредусмотрительно расположенную кормовую стойку. Писец записал только слово «несчастный случай».

— Вы очень бережно обращаетесь с истиной, — заметил Иллайя. — Она под вашим пером становится короче и значительно приличнее.

— А вы слишком много говорите для больного.

— Это единственная часть тела, которую никто пока не сумел повредить.

Лёгкая усмешка прошла по лицам матросов, но писец не ответил. Он передал шпагу Базиля помощнику и указал на сундук Джованни.

— Открыть.

Корсиканец не двинулся.

— Это личное имущество.

— Именно его обычно и осматривают.

— В нём бумаги, одежда и оружие, внесённое в судовую книгу.

— Откроете здесь или в таможенном складе.

Человек в портовой куртке уже подошёл к сундуку и взялся за канат, будто решение было принято. МакТолли положил поверх его руки перевязанную ладонь.

Не сжал. Не толкнул. Просто не позволил поднять верёвку.

— Убери руку, — потребовал грузчик.

Северянин посмотрел на его сухой багор, затем на пустую тележку у причала.

— Ты не грузчик.

Человек попытался высвободиться, но ладонь МакТолли стала тяжелее. Вокруг ещё не произошло ничего, что можно было назвать нападением, однако воздух возле сундука сделался тесным. Двое солдат повернули головы. Писец с жёлтой нитью шагнул ближе.

Базиль увидел, как на причале изменилось движение.

Мужчина возле тележки перестал изображать ожидание груза. Ещё один человек вышел из-под навеса. У рыбной лавки появились двое, слишком хорошо одетые для портовых рабочих. Балестра собирал людей у корабля, пока таможенный осмотр удерживал пассажиров на палубе.

Капитан Марчелло тоже заметил перемену. Он закрыл судовую книгу и обратился к старшему таможеннику:

— Ваш человек пытается забрать имущество пассажира без описи.

— Он не мой человек, — ответил тот.

Грузчик дёрнулся сильнее.

МакТолли отпустил его так внезапно, что тот едва не упал. Из-под рукава показалась жёлтая нить.

Старший таможенник увидел её.

На мгновение все замолчали.

Генуя была городом, где закон редко удивлялся преступлению. Но чиновники не любили, когда чужая шайка пользовалась их осмотром слишком открыто: это снижало цену официальной власти.

— Увести его, — приказал старший.

Двое солдат сделали шаг, однако лжегрузчик не стал ждать. Он перепрыгнул через низкий борт на соседнюю баржу, сбил корзину с рыбой и исчез среди людей прежде, чем кто-нибудь успел перерезать ему путь.

Писец с жёлтой нитью остался на месте.

Его положение было сложнее: он сидел за таможенным столом, носил служебную дощечку и пока не совершил ничего, что можно было доказать без долгого разговора. Старший чиновник посмотрел на спрятанное запястье, затем на раскрытую книгу.

— Кто назначил тебя на этот причал?

— Мастер Риккардо.

— После осмотра явишься в контору.

Писец склонил голову. По его спокойствию Базиль понял, что до конторы тот, вероятно, не дойдёт.

На верхней улице показался человек в тёмной одежде.

Он спускался к гавани не спеша и на первый взгляд мог показаться учёным или небогатым нотариусом. Худое лицо, аккуратно подстриженная борода, простая куртка без знаков дома или артели. Но портовые рабочие замечали его раньше, чем он подходил, и освобождали дорогу без приказа. Один мастер канатного двора поднял два пальца в знак приветствия; лодочник у лестницы коротко кивнул; даже человек с жёлтой нитью возле рыбной лавки отвернулся и исчез под навесом.

Джованни узнал пришедшего по описанию.

— Лоренцо Вальда.

— Знакомы? — спросил Базиль.

— Только по письмам. Он ведёт дела нескольких корсиканских общин в Генуе. И ещё столько чужих дел, что никто не знает, какие из них считает своими.

Лоренцо поднялся на корабль после того, как старший таможенник разрешил пройти. Капитану он не представился — они явно знали друг друга. Посмотрел на временное управление, на сундук, на связанного человека, которого Сандро как раз выводил из кормового помещения для допроса, и лишь после этого обратился к Марчелло:

— Красный знак вы подняли слишком поздно.

— До шквала у меня не было неприятностей.

— После шквала у вас сломан руль, люди Балестры на причале и таможня в трюме.

— Поэтому и поднял.

— Это не знак неприятности. Это подробный отчёт.

Марчелло помрачнел, но спорить не стал.

Лоренцо перевёл взгляд на Джованни.

— Рамолино?

— Джованни Рамолино.

Корсиканец достал из внутреннего кармана письмо, обёрнутое промасленной тканью. Лоренцо не вскрыл его сразу: проверил печать, убрал под куртку и только потом протянул руку.

— Ваш двоюродный дядя пишет о вас с такой гордостью, будто вы уже освободили половину острова.

— Он всегда преувеличивал мои возможности.

— Хорошая семейная привычка. Иногда человеку приходится догонять чужое мнение о себе.

Затем Джованни представил троих. Не перечислял подробностей шторма и боя, а сказал только, что без них «Северная ласточка» могла не войти в генуэзскую гавань, а его семейные бумаги лежали бы сейчас на морском дне или в чужих руках.

Лоренцо посмотрел на каждого отдельно.

На Базиле задержался чуть дольше, словно видел в нём не человека, а решение, которое ещё не понял. Перевязанные руки МакТолли оценил вместе с новым канатом на сундуке. Возле Иллайи нахмурился.

— Ему нужен лекарь.

— Это я говорил ещё вчера, — отозвался мастеровой. — Но море отказалось предоставить специалиста.

— Лючия осмотрит.

— Хороший лекарь?

— Единственный в нижней гавани, кто моет руки перед работой.

Иллайя взглянул на Базиля.

— Я согласен доверить ей всё, кроме левой руки. Её, судя по всему, уже поздно воспитывать.

Лоренцо повернулся к старшему таможеннику и отвёл его на несколько шагов. Говорили они тихо. Базиль не слышал слов, но видел, как в ладонь чиновника перешла сложенная бумага с печатью. Денег Лоренцо не передавал. Значит, использовал разрешение, долг или имя, которое стоило дороже монет.

Через несколько минут пассажирам позволили сойти, а сундук Джованни освободили от немедленного осмотра при условии, что его доставят в частную нотариальную контору до вечера. Решение выглядело законным настолько, насколько вообще могли выглядеть генуэзские договорённости, заключённые шёпотом возле чужого корабля.

Карло и Стефано оставались у Марчелло.

Таможенники ещё не знали об их настоящей роли. Капитан утверждал, что братья устроили драку во время шторма и будут переданы портовому судье после завершения проверки. Лоренцо не возражал вслух, но, когда Стефано вывели на палубу, посмотрел на него с вниманием человека, уже определявшего иной порядок передачи.

Базиль заметил это.

— Вы хотите их забрать.

— Хочу услышать то, чего они не сказали капитану.

— Марчелло собирается продать сведения.

— Марчелло продаёт всё, что нельзя использовать на корабле.

Капитан услышал последние слова и обернулся.

— Я ещё здесь.

— Поэтому говорю с уважением.

Они покинули «Северную ласточку» через главный причал. МакТолли нёс общий мешок и помогал Джованни с сундуком, хотя тот несколько раз пытался отказаться. После сцены у борта корсиканец уже понимал: спорить с северянином о весе можно только до того мгновения, пока МакТолли не поднял вещь. Потом разговор терял практический смысл.

Иллайю вывели почти самостоятельно. Так он потребовал назвать происходящее. На деле Базиль держал его под здоровую руку, а молодой матрос с другой стороны поддерживал перевязь, чтобы плечо не дёргалось на ступенях. Дойдя до причала, Иллайя остановился и несколько мгновений просто дышал. Земля после корабля казалась неподвижной, но тело продолжало ждать крена.

— Хорошая новость, — сказал он, глядя на камни под ногами. — Генуя качается меньше моря.

Лоренцо проследил его взгляд.

— Подождите, пока поднимемся выше.

Путь от гавани действительно оказался похож на подъём внутри огромного здания, хотя всё происходило под открытым небом. Узкая улица между складами быстро перешла в широкие пологие ступени. Справа тянулась древняя стена, в которой прежние окна служили дверями мастерских. Слева над водой возвышались деревянные подъёмники: большие колёса, вороты и длинные стрелы кранов переносили тюки и бочки сразу на верхние улицы, минуя лестницы.

Один кран был встроен в остатки триумфальной арки. Древний камень держал новые балки, железные скобы и два огромных колеса, внутри которых шагали люди. Поднятый груз проходил сквозь пролом между колоннами и исчезал на уровне крыш нижнего квартала.

Иллайя замедлил шаг.

Боль и слабость не победили профессионального любопытства. Он смотрел на соединения, считал блоки и едва заметно шевелил пальцами здоровой руки, повторяя путь каната.

— Не нравится? — спросил Лоренцо.

— Нравится. Это хуже.

— Почему?

— Когда плохое устройство отвратительно, его рано или поздно заменяют. Когда оно красиво, им восхищаются до первого падения.

Он указал на потемневший участок главного каната. Волокна там были распушены, а одна прядь заметно тоньше остальных.

— Этот надо менять.

Лоренцо посмотрел вверх.

— Кран принадлежит семье Фиески.

— Тогда сообщите им, что происхождение каната не улучшает его прочности.

— Фиески не любят советы.

— Падающие бочки тоже.

Они прошли дальше, оставив кран работать над головами портовой толпы.

Нижняя Генуя пахла рыбой, смолой, чесноком, вином и сырой верёвкой. Здесь теснились ночлежные дома, дешёвые трактиры, лавки корабельных мастеров, склады и канатные дворы. Люди не гуляли — они несли, толкали, тянули, продавали, искали работу или место, где можно переждать до следующей работы. Даже дети двигались с поручениями: передавали записки, носили еду мастерам, собирали обрывки пакли и знали, в каком переулке можно пройти быстрее взрослого.

Чем выше поднималась улица, тем чище становился воздух. Исчезли груды мокрых сетей, дома приобрели закрытые дворы, над воротами появились гербы и торговые знаки. На террасах росли лимонные деревья. Из одного сада пахло розмарином, из другого доносилась музыка. Богатая Генуя смотрела на бедную с высоты нескольких лестниц и делала вид, будто расстояние между ними измеряется только каменными ступенями.

— Кто здесь правит? — спросил Базиль.

— Официально? — Лоренцо назвал дожа, советы, магистраты и несколько должностей, смысл которых сводился к тому, что всякий важный человек находился под наблюдением других важных людей.

— А неофициально?

— Тот, кто сегодня может остановить чужой груз, дать кредит нужному дому, вывести корабль до закрытия гавани или убедить три артели не выходить на работу. Завтра это будет кто-нибудь другой.

— Балестра?

— Он не правит. Он знает, кто правит в каждом отдельном деле, и продаёт это знание остальным.

Контора Лоренцо находилась в старом канатном дворе. С улицы здание казалось двухэтажным, но внутри нижние помещения уходили глубоко под новый уровень мостовой. Когда-то здесь стоял огромный портик. От него сохранились колонны, часть свода и длинная галерея, теперь перегороженная деревянными стенами. Рабочие растягивали пеньку, смолили волокна и скручивали корабельные канаты. Запах стоял такой густой, что его можно было почти ощутить на языке.

В задней комнате их ждала Лючия Корви.

Пожилая женщина в чёрном платье взглянула на Иллайю и сразу потребовала уложить его на узкую кровать. На столике возле неё лежали чистые ткани, стеклянные флаконы, иглы, ножницы и небольшая пила.

Иллайя увидел последнюю.

— Кажется, путь пошёл мне на пользу.

— Ложитесь, — сказала Лючия.

— Я действительно чувствую себя гораздо лучше.

— Тогда сможете лечь без помощи.

Спор закончился прежде, чем начался. Голос Лючии обладал тем редким свойством, которое Базиль прежде замечал у Катерины: человек исполнял приказ и лишь потом вспоминал, что формально ему ничего не приказывали.

Она разрезала повязку, осмотрела рану, проверила сустав и несколько раз надавила вокруг повреждённого места. Иллайя сначала комментировал её действия, затем побледнел и сосредоточился на дыхании.

— Сустав на месте, — сказала Лючия. — Мышцы повреждены, рана разошлась. Жара пока нет, но будет, если продолжите обращаться с рукой как с инструментом, который можно заменить на рынке.

— Я обращаюсь с инструментами значительно лучше.

— Тогда начните считать себя дорогим инструментом.

— Насколько дорогим?

Лючия назвала цену лечения.

МакТолли, стоявший возле двери, немедленно посмотрел на общий кошель.

— Не сейчас, — сказал Лоренцо. — Осмотр оплачу я.

Базиль повернулся к нему.

— Мы ещё ничего вам не обещали.

— Лечение не является договором. Если откажетесь от моего предложения, сочтём это платой Джованни за спасённые бумаги.

Корсиканец хотел возразить, но Лоренцо уже отодвинул стул и развернул на столе карту гавани.

МакТолли тоже получил новую повязку. Лючия промыла порез на предплечье, обработала ладони и велела несколько дней не тянуть голыми руками канаты. Северянин выслушал её молча и спросил, можно ли тянуть в перчатках.

— Можно, если хотите снова прийти ко мне завтра.

На боку Базиля старая рана не открылась полностью, но кожа вокруг стала тёмной и болезненной. Лючия затянула повязку, приказала не изображать здорового человека и добавила, что среди троих только один честно выглядит больным.

— Он просто не успевает скрывать, — сказал Базиль, кивнув на Иллайю.

— Я всё слышу, — отозвался тот с кровати.

— Значит, слух лечить не придётся.

Пока Лючия заканчивала перевязки, Лоренцо дождался, чтобы дверь закрылась, и положил рядом с картой красную деревянную печать.

— Этот знак капитан должен был поднять под кормовым фонарём, если груз окажется под угрозой. Он показал его только при входе в гавань. Теперь у нас мало времени.

Он не стал пересказывать то, что уже выяснилось на корабле. Перешёл прямо к новому.

Длинные ящики под мешками с рыбой принадлежали людям, которых Лоренцо представлял. Внутри находились разобранные ружья, пистолеты, замки и запасные стволы. Оружие покупали через нескольких посредников, чтобы ни один продавец не знал всего маршрута. Из Генуи его собирались отправить на Корсику.

— Вы вооружаете людей Рамолино? — спросил Базиль.

Джованни отрицательно покачал головой.

— Не только наших.

— На острове много общин, — объяснил Лоренцо. — Они спорят с Генуей, друг с другом и иногда с собственными вождями. Я не стану говорить, будто каждый человек, получивший это оружие, защищает свободу. Некоторые защищают дом. Некоторые стадо. Некоторые право самим собирать налоги с соседей.

— А вы защищаете прибыль, — заметил Базиль.

— В том числе. Человек, уверяющий, что перевозит оружие исключительно из любви к ближним, либо глуп, либо уже назначил себя правителем этих ближних. Я не делаю ни того ни другого.

Такая честность не превращала Лоренцо в хорошего человека, но позволяла понимать цену его словам.

Паоло Балестра узнал о поставке. Братья должны были ослабить крепления и передать ящики лодке у затопленного порта. После их неудачи Писец отправил сведения таможне, рассчитывая забрать оружие уже после конфискации, через людей в городских складах.

— Он получает груз в любом случае, — сказал Базиль. — Если воры справятся — в море. Если не справятся — через таможню.

— Именно поэтому Балестра ещё жив. Он редко ставит всё на один путь.

— А сундук Джованни?

Лоренцо посмотрел на корсиканца.

— Карло мог выбрать его из жадности. Но Балестра знает, что вы едете с семейными бумагами.

Джованни медленно выпрямился.

— Откуда?

— Ваш дядя отправил письма двум нотариусам. Один отказался, второй согласился. Между ними не меньше десятка писцов, слуг и посыльных. Тайна, которую приходится сообщить двенадцати людям, в Генуе считается объявлением.

— Ему нужны сами бумаги?

— Возможно. Или сведения о том, кто признает ваши права. Или имя человека, готового дать вам деньги. Балестра редко покупает вещь, если можно продать её значение несколько раз.

Джованни положил ладонь на край стола. Бинт на пальцах натянулся. Впервые после шторма он выглядел не уставшим и не гордым, а молодым человеком, который добрался до цели и обнаружил возле неё чужие следы.

— Нотариус в опасности?

— Пока он полезен многим людям. Это надёжнее личной охраны.

— А мои родственники?

— Ваши родственники всегда в опасности друг от друга. Для Корсики это обычное состояние.

Джованни не улыбнулся.

Лоренцо перевёл разговор к кораблю.

Таможенники уже начали внешний осмотр. До нижнего трюма они доберутся через несколько часов, возможно, к вечеру. Марчелло мог задерживать их повреждённым рулём, путаницей в описях и спором о том, кто обязан оплачивать разгрузку, но надолго этого не хватит. Карло и Стефано оставались на борту. Люди Балестры попытаются либо вывести их, либо убить до официального допроса.

— Что вы предлагаете? — спросил Базиль.

Лоренцо указал на карту.

Под причалом проходил старый соляной колодец. Когда-то через него поднимали воду или морскую соль из нижних залов; теперь шахту использовали для груза, который не следовало показывать на улицах. Один выход находился под складом возле корабля, другой — в нижнем помещении канатного двора.

— Мои люди не могут приблизиться к «Северной ласточке», — сказал Лоренцо. — Балестра знает их. Портовая стража тоже. Ваши лица заметили, но пока не успели разнести по городу.

— На причале нас уже видели, — возразил Базиль.

— Поэтому открыто вы вернётесь не все. Один — на корабль. Двое будут ждать в нижней галерее. Джованни останется здесь.

Корсиканец сразу покачал головой.

— Груз идёт на мой остров, Балестра интересуется моими бумагами, а Карло пытался украсть мой сундук. Я пойду.

— У вас нет опыта в нижних складах.

— Зато есть причина.

Лоренцо посмотрел на Базиля, ожидая, вероятно, что тот поддержит запрет. Базиль не стал решать за человека, который вчера предпочёл спасти вора собственному наследству.

— Он сам выберет.

— Уже выбрал, — сказал Джованни.

Иллайя поднялся на локте.

— Я тоже выбрал.

Лючия прижала его обратно одной рукой.

— Вы выбрали лежать.

— Я могу работать здоровой рукой.

— Завтра.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня вы ещё спорите. Когда станет совсем плохо, будете соглашаться со всем, а это неудобно для расчётов.

Лоренцо развернул второй лист. На нём была нарисована система портового крана возле затопленного склада. Один из длинных оружейных ящиков требовалось снять с корабля обычным способом, чтобы таможня увидела часть груза и направила людей к официальному складу. Остальные предполагалось спустить через боковую платформу к нижней галерее. Для отвлечения внимания нужен был сбой крана или задержка на причале.

Иллайя посмотрел на схему, затем на Лоренцо.

— Вы хотите сломать кран?

— Хочу, чтобы он остановился на четверть часа.

— Это разные вещи. Люди, не понимающие разницы, обычно начинают с остановки и заканчивают похоронами грузчиков.

Он потребовал описать механизм и, не вставая, начал расспрашивать о длине канатов, положении тормоза и доступе к нижнему колесу. Лоренцо отвечал терпеливо. Через несколько минут стало ясно, что кран ломать не придётся. Достаточно заменить один фиксирующий клин более мягким и заранее ослабить тормозную накладку: под тяжёлым ящиком колесо начнёт проскальзывать, работу остановят для проверки, но груз не сорвётся.

— Кто установит? — спросил Базиль.

— Не я, — сказал Иллайя и посмотрел на МакТолли. — Покажу клин. Вейнгольд заменит.

Северянин кивнул.

— Увидишь один раз, — продолжил Иллайя. — Не перепутай верх и низ.

— Не перепутаю.

— Я обязан предупредить.

— Предупредил.

Они говорили без раздражения. За несколько дней МакТолли привык к тому, что Иллайя доверяет человеку быстрее, чем механизму, но проверяет обоих одинаково.

— Нам нужны условия, — сказал Базиль.

Лоренцо убрал схему крана и приготовился торговаться.

Первым заговорил МакТолли.

Он потребовал плату не только за троих, но и за риск повторного таможенного обвинения, лечение, ночлег, новую одежду взамен испорченной, сапоги Иллайе и продовольствие до Турина. Лоренцо назвал меньшую сумму. Северянин выслушал, посмотрел на карту, на раненых товарищей и прибавил стоимость молчания о грузе.

— Молчание входит в работу, — сказал Лоренцо.

— Тогда работа дороже.

Спор продолжался долго и без повышения голоса. Лоренцо торговался как человек, привыкший считать деньги не своими, но отвечать за их потерю лично. МакТолли отступал только там, где видел реальную замену: вместо отдельной платы за одежду согласился получить готовые вещи со складов, вместо оплаты лекаря — полное лечение до выхода из города. Зато настоял на хорошем провианте, новых перчатках и месте в фургоне для Иллайи.

Базиль добавил собственные условия.

Состав груза не меняют без предупреждения. Никаких людей в ящиках, никакого похищенного товара и никаких бумаг, о которых им не сообщили. Карло и Стефано должны дожить до допроса. Если люди Лоренцо решат избавиться от братьев по дороге, договор прекращается.

— Они пытались украсть оружие, — напомнил Лоренцо.

— Тогда пусть отвечают за кражу.

— В Генуе суд может оказаться опаснее ножа.

— Это будет уже не наш выбор.

Лоренцо несколько мгновений рассматривал Базиля. Возможно, пытался понять, является ли условие проявлением совести, осторожности или нежелания участвовать в чужом убийстве. Ответа он не получил, но согласился.

Последним условием стало продолжение дороги.

После операции Лоренцо должен был найти им оплачиваемое место в караване через Турин и Лион. Не просто написать рекомендательное письмо, а заключить договор с возчиком: часть денег в Генуе, часть в Турине, остаток в Лионе; питание и дорожные расходы за счёт владельца груза.

— Вы собирались на восток, — сказал Лоренцо. — Почему через Францию?

— Потому что море уже показало Иллайе достаточно, — ответил Базиль.

С кровати донеслось:

— Я не возражаю против моря. Я возражаю против кораблей, которые считают поломку руля способом знакомства.

Лоренцо впервые улыбнулся.

— Есть караван Этторе Гримальди. Точные инструменты, металлические изделия, несколько ящиков для туринских мастерских. Из Лиона он возвращается с тканями. У него не хватает охраны.

— Опасный груз? — спросил Базиль.

— Дорогой.

— Это не одно и то же.

— На дороге разница быстро исчезает.

Договор заключили до наступления темноты.

Лоренцо выдал небольшой задаток. МакТолли пересчитал монеты, отделил часть на общий кошель и только после этого позволил Лючии забрать старую окровавленную повязку с его руки. Базиль получил карту нижней гавани и несколько условных знаков. Джованни написал короткое письмо нотариусу и передал его мальчику-посыльному, которого Лоренцо выбрал лично.

Иллайю оставили в задней комнате.

Он протестовал до тех пор, пока Лючия не дала ему выпить горький настой. После этого слова стали медленнее, затем потеряли прежнюю точность. Прежде чем уснуть, он успел потребовать, чтобы МакТолли трижды проверил мягкий клин, не трогал левую тормозную колодку и ни при каких обстоятельствах не соглашался на предложение «чуть сильнее ударить молотком».

— Услышал, — сказал МакТолли.

— Повтори.

— Не трогать левую колодку.

— И?

— Не бить сильнее.

Иллайя с подозрением посмотрел на него, пытаясь вспомнить третье условие, но сон оказался быстрее.

К вечеру город изменился.

Солнце ушло за западные склоны, нижние улицы наполнились дымом очагов и светом дешёвых ламп. В гавани зажглись сигнальные огни. На верхних террасах окна богатых домов сияли ровными рядами, а между ними темнели сады и башни. Краны остановились не все: несколько продолжали переносить груз при свете жаровен, и их длинные стрелы медленно двигались над крышами, словно огромные птицы искали место для ночлега.

Базиль, МакТолли и Джованни стояли на узком балконе канатного двора.

Отсюда была видна «Северная ласточка». Таможенный осмотр ещё продолжался. Возле корабля дежурили люди в форме и люди без формы. Временами на палубе появлялся Марчелло, размахивал судовой книгой и доказывал кому-то, что повреждённый руль является достаточным несчастьем для одного дня.

— Балестра знает, что мы у Лоренцо, — сказал Джованни.

— Предполагает, — поправил Базиль.

— Для него этого достаточно.

МакТолли следил за огнями у причала.

— Сколько людей?

— Видел пятерых, — ответил Базиль. — Двое с жёлтой нитью у корабля, один возле таможенного склада, ещё двое меняли места. Будет больше.

— Наших? — спросил Джованни.

Слово прозвучало естественно, и лишь после короткой паузы корсиканец сам заметил его. Он не вошёл в отряд, отказался идти на восток и собирался остаться в Генуе. Но завтрашняя работа уже разделила людей иначе: не по долгой дороге, которую они выбрали, а по тому, с чьей стороны окажутся в ближайшую ночь.

— Людей Лоренцо достаточно, — сказал Базиль. — Но он нанял нас потому, что ими нельзя пользоваться открыто.

— Значит, наших трое.

МакТолли посмотрел в сторону комнаты, где спал Иллайя.

— Четверо.

Джованни кивнул.

Внизу, в канатном дворе, рабочие закончили последнюю прядь и начали сматывать длинный трос. От ворот донёсся условный стук. Лоренцо впустил посыльного, принял записку и поднялся на балкон.

— Таможня добралась до первого длинного ящика, — сообщил он. — Марчелло требует присутствия владельца. Они пока не знают, кто владелец.

— А братья? — спросил Базиль.

— Карло на корабле. Стефано перевели в портовое помещение возле старого мола.

— Балестра разделил их, — сказал Джованни.

— Таможня разделила. Балестра только подсказал, в какую комнату поместить второго.

Лоренцо развернул записку. На обороте была грубая схема причала и маленький крест возле служебной лестницы.

— Начинаем до полуночи. Если дождёмся утра, оружие окажется в официальном складе, а Стефано — либо у Балестры, либо в воде.

Базиль ещё раз посмотрел на Геную.

Город оказался не просто местом, куда они прибыли после Рима. Он был огромным механизмом, собранным из торговли, старого камня, долгов, семейных имён и людей, способных открыть нужную дверь. Здесь даже улицы существовали в нескольких уровнях, и у всякого дела имелся верхний путь, записанный в книгах, и нижний, о котором знали только те, кто получал плату за молчание.

Тиволи свёл троих в одной драке. Рим заставил их решить, кого они готовы не бросить. Море показало, как они действуют среди людей, которых прежде не знали.

Генуя предложила им первую работу, за которую заплатят всем вместе.

— Разбудим Иллайю? — спросил Джованни.

Из задней комнаты донёсся голос Лючии:

— Попробуйте — и первым пациентом станет тот, кто войдёт.

МакТолли поправил новые перчатки, выданные со склада.

— Пусть спит.

Базиль сложил карту и убрал под куртку.

— Он уже сделал свою часть. Теперь наша.

Над гаванью снова ударил колокол. На «Северной ласточке» зажгли третий фонарь, означавший, что осмотр нижнего трюма начался.

До полуночи оставалось меньше двух часов.

Глава 12. Генуэзские дела

Когда над гаванью пробило одиннадцать, Иллайя всё ещё спал.

Горький настой Лючии подействовал лучше уговоров, угроз и здравого смысла вместе взятых. Мастеровой лежал в задней комнате канатного двора, укрытый лёгким шерстяным одеялом, и впервые за несколько дней не пытался спорить ни с болью, ни с людьми, ни с устройством окружающего мира. Только левая рука оставалась снаружи, туго прибинтованная к телу, будто Лючия опасалась, что даже во сне пациент сумеет найти для неё работу.

Базиль остановился у двери, прежде чем уходить.

Он не собирался будить товарища. Хотел лишь убедиться, что жар не усилился и дыхание остаётся ровным. Слабый свет лампы падал на осунувшееся лицо Иллайи, на растрёпанные волосы и на пальцы здоровой руки, всё ещё испачканные углём от схемы подъёмника. Возле кровати лежал мягкий деревянный клин, который тот выстругал по памяти, пока Лючия готовила настой. Рядом — короткая записка с рисунком тормозного колеса и тремя словами, подчёркнутыми дважды:

Левую колодку не трогать.

МакТолли уже держал клин в руке.

— Уснул? — спросил он.

— Наконец.

Северянин посмотрел на товарища, затем спрятал клин под куртку.

— Вернёмся до утра.

Базиль ничего не ответил. В Генуе обещать время возвращения было почти так же неразумно, как обещать погоду в море. Он лишь поправил лампу, чтобы пламя не чадило, и прикрыл дверь.

В коридоре ждала Лючия. Рукава её чёрного платья оставались закатанными, на поясе висели ножницы, а выражение лица заранее сообщало, что всякий человек, потревоживший больного без действительно веской причины, сам станет причиной для медицинской работы.

— Он проснётся через три часа, — сказала она. — Возможно, через четыре. Если раньше — не позволяйте ему вставать.

— Нас здесь не будет, — ответил Базиль.

— Поэтому говорю не вам.

Лючия посмотрела на МакТолли.

Северянин кивнул, хотя оставался единственным человеком в комнате, который тоже собирался уйти.

— Он вернётся вместе с нами, — пояснил Базиль.

— Тогда я говорю Генуе. Вы здесь недавно и пока не понимаете: в этом городе слова всё равно доходят не к тем людям, которым были сказаны.

Она протянула МакТолли свёрток чистой ткани.

— Для ладоней. Перчатки защищают от каната, но не от глупости.

— Чьей?

— Сегодня узнаете.

На нижнем дворе Лоренцо заканчивал приготовления.

Обычная работа в канатной мастерской прекратилась, но двор не опустел. Под навесами сидели рабочие, чинили снасти, сматывали пеньку и разговаривали достаточно громко, чтобы случайный наблюдатель решил: день просто затянулся из-за срочного заказа. В действительности половина людей ожидала условного сигнала, двое охраняли входы в нижние галереи, а ещё один наблюдал за улицей через щель в ставне.

Джованни стоял у стола, на котором была разложена карта гавани. Хороший камзол он сменил на короткую куртку портового приказчика, шляпу оставил в конторе, а шпагу спрятал под длинным плащом. Корсиканец выглядел непривычно просто, однако походка и манера держать голову всё равно выдавали человека, который не привык растворяться в толпе.

Лоренцо заметил это и протянул ему старый шерстяной колпак.

— Наденьте.

Джованни осмотрел вещь.

— Она мокрая.

— Поэтому выглядит правдоподобно.

— Я не ношу чужую грязь.

— Сегодня носите. Завтра снова станете дворянином.

Корсиканец недовольно натянул колпак. Тот оказался слишком большим и съехал на одно ухо.

— Вы удовлетворены?

— Нет. Но теперь вас хотя бы можно принять за человека, которому плохо платят.

МакТолли проверил новый канат, приготовленный для нижнего подъёмника. Он провёл верёвку между ладонями, осмотрел каждую прядь и дважды потянул с такой силой, что ближайший рабочий перестал улыбаться.

— Выдержит? — спросил Лоренцо.

— Если не резали.

— Именно это мы и пытаемся предотвратить.

— Уже резали старый.

— Старый оставим на виду. Новый пройдёт через запасной блок. Люди Балестры должны решить, что их ловушка сработала.

Базиль изучал не канат, а людей.

Трое работников Лоренцо должны были принять оружейные ящики в нижней галерее. Старшего звали Фабио. Он был широк в плечах, говорил громче остальных и всякий раз называл Лоренцо «хозяином», хотя тот дважды просил не делать этого при посторонних. Второй, худой красильщик Марко, знал старые проходы и мог открыть дверь в канатный двор изнутри. Третий назывался Пьетро и почти не смотрел в глаза.

Именно Пьетро беспокоил Базиля.

Не потому, что молчал. МакТолли тоже говорил мало, но его молчание оставалось спокойным и цельным. Пьетро же прислушивался к каждому слову, будто боялся пропустить не распоряжение, а условие, которое следовало передать кому-то ещё. Он слишком часто касался правого кармана. Ничего тяжёлого там не лежало, однако ткань оттягивал маленький твёрдый предмет — возможно, свисток, монета или сложенный знак.

Базиль запомнил это, но пока не сказал Лоренцо. Обвинение без доказательства способно разрушить план быстрее настоящего предательства.

— Время, — произнёс хозяин канатного двора.

Группа разделилась.

Базиль, Джованни и Лоренцо должны были подняться к гавани открытой дорогой. Лоренцо имел бумагу, позволявшую представителю владельцев присутствовать при разгрузке спорного товара. Базиль шёл как нанятый охранник, Джованни — как свидетель происшествия на корабле.

МакТолли спускался нижней улицей вместе с Фабио и Марко. Они должны были установить запасной канат, принять платформу и вынести ящики к старой красильне. Пьетро отправлялся вперёд — проверить, свободен ли путь.

Перед тем как войти в нижнюю галерею, Базиль задержал его.

— Покажи карман.

Рабочий остановился.

— Что?

— Правый карман.

Пьетро взглянул на Лоренцо. Тот не вмешался, но лицо стало внимательнее.

— Там моя вещь.

— Тогда верну.

Рабочий неохотно вытащил небольшую костяную пластинку. На одной стороне был вырезан знак соляной артели, на другой — две пересекающиеся линии.

Лоренцо взял пластинку.

— Откуда?

— Выдали у колодца.

— Кто?

— Мастер смены.

— Имя.

Пьетро назвал человека. Лоренцо посмотрел на Марко, и тот отрицательно покачал головой.

— Такой мастер работал там весной, — сказал красильщик. — Его выгнали за воровство соли.

Пьетро попытался отступить, но МакТолли уже стоял у него за спиной.

Рабочий не выхватил оружия и не стал бежать. Просто ссутулился, словно заранее знал, что однажды этот разговор произойдёт.

— Мне сказали проверить, когда вы пойдёте вниз, — признался он. — Только проверить.

— Кому передать? — спросил Лоренцо.

— Человеку у рыбного рынка.

— С жёлтой нитью?

Пьетро промолчал.

Лоренцо вернул пластинку Базилю, и тот увидел в отверстии у края тонкий остаток жёлтого волокна.

— Когда должен был дать знак?

— После того как выйду из двора.

— Какой?

— Три раза ударить пластинкой о камень у старой часовни.

МакТолли забрал у него нож.

Лоренцо отвёл работника в сторону. Несколько мгновений говорил с ним тихо, без угроз и крика. Пьетро сначала качал головой, потом назвал ещё два имени. Когда разговор закончился, его заперли в смоляном складе под охраной Лючии.

— Вы его убьёте? — спросил Базиль.

— Нет.

— Потому что обещали?

— Потому что живой предатель иногда полезнее мёртвого. Кроме того, он не продавал нас из убеждений. Его сестра должна деньги одному человеку Балестры.

— Значит, может снова продать.

— Поэтому останется под замком.

Лоренцо произнёс это спокойно, но Базиль понял: дальнейшую судьбу Пьетро решат без участия троих. Их условие защищало Карло и Стефано, а не каждого человека генуэзского подполья.

План пришлось изменить на ходу. Марко отправился проверять путь один. Фабио и МакТолли спустились к колодцу. Базиль, Джованни и Лоренцо вышли на улицу.

Генуя приближалась к полуночи, но нижняя гавань не спала.

У трактиров ещё горели лампы. На причалах разгружали две запоздавшие баржи. Рыбаки готовили сети к утреннему выходу, грузчики переносили бочки при свете жаровен, а таможенная стража запирала ворота складов, чтобы через несколько часов получить плату за их открытие. Влажный ветер тянул с моря соль, дым и запах водорослей.

Над «Северной ласточкой» горели три фонаря.

Третий означал, что осмотр нижнего трюма начался.

У корабля стояло больше людей, чем два часа назад. Солдаты порта заняли оба конца причала. Таможенники проверяли мешки, бочки и личные сундуки команды. Возле грузового люка спорили капитан Марчелло и старший чиновник, уже знакомый Базилю по дневному осмотру.

Марчелло держал в руках длинный лист и размахивал им так, будто бумага могла заменить абордажную саблю.

— Здесь написано: запасные железные изделия, — говорил он. — Именно их вы и нашли.

— Мы нашли двенадцать ружейных стволов.

— Железных?

— Да.

— Запасных?

— У них нет лож.

— Значит, запасные.

Чиновник побагровел.

— Где замки?

— Если найдёте, сможете составить целое ружьё и оставить себе в награду.

Лоренцо приблизился до того, как спор перешёл в рукоприкладство.

Он предъявил бумагу с тремя печатями, назвал торговое общество и потребовал присутствовать при выгрузке товара, который, по его словам, был задержан из-за ошибки посредника в Остии. Старший таможенник прочитал документ, сверил печати и сразу стал менее громким. Не более доброжелательным — только осторожнее. В Генуе три правильные печати означали, что за одной из них может стоять человек, способный испортить чиновнику не сегодняшний вечер, а всю дальнейшую службу.

Базиль тем временем смотрел по сторонам.

Два человека с жёлтыми нитями находились у рыбного склада. Один притворялся возчиком, второй помогал складывать пустые корзины. Ещё один стоял у лестницы, ведущей на верхнюю улицу. Видимой связи между ними не было, но они по очереди переводили взгляд на соляной подъёмник.

Пьетро должен был сообщить им время.

Сигнала не было.

Значит, люди Балестры пока не знали, отменена операция или только задерживается. Неопределённость могла дать преимущество, но ненадолго.

Капитан Марчелло заметил Джованни.

— Ваши бумаги ещё у вас?

— Пока да.

— Отлично. Таможня решила, что всякая вещь на моём корабле принадлежит ей по праву любопытства.

— Братья?

Марчелло понизил голос.

— Карло в кормовом помещении. Стефано забрали в портовую комнату. Сказали, что хотят допросить отдельно.

— Кто распорядился?

— Помощник таможенного писаря. На запястье у него была жёлтая нить.

Лоренцо услышал.

— Где комната?

Капитан указал на небольшое строение у старого мола. До него было меньше ста шагов, но между кораблём и дверью стояла стража.

— Стефано уже мог заговорить, — сказал Джованни.

— Или его уже заставили замолчать, — ответил Лоренцо.

— Сначала груз, — решил Базиль. — Если бросимся к комнате сейчас, люди Балестры поймут, что Пьетро раскрыт.

Джованни посмотрел на дверь у старого мола. Несогласие отразилось в лице, но он не стал спорить. После шторма корсиканец научился отличать промедление от бездействия.

Лоренцо передал Марчелло новый порядок.

Капитан должен был потребовать выгрузить два спорных ящика на официальный склад для взвешивания. Один пойдёт через обычный портовый кран и останется на виду. Второй будто бы отправят следом, но платформу остановят на промежуточном уровне возле соляной галереи. Там его примут люди Лоренцо.

Карло спрячут в бочке из-под канатной смолы, которую доставили на корабль для ремонта руля. Бочку опустят вместе со вторым ящиком.

— А третий? — спросил Марчелло.

— Какой третий?

Капитан посмотрел на Лоренцо.

— Не изображайте бедного торговца. В трюме три длинных ящика.

Лоренцо нахмурился.

По его описи оружейных ящиков было два.

— Покажите.

Третий лежал под тюками ткани у задней переборки. По размеру он почти не отличался от двух остальных, но дерево оказалось светлее, а клеймо торгового общества было выжжено слишком глубоко. Иллайя заметил бы подмену сразу; Базилю понадобилось сравнить скобы и расположение гвоздей.

— Его не было при погрузке в Остии, — сказал Джованни.

— Был другой, — поправил капитан. — Я не пересчитывал ваши царапины на крышках.

Лоренцо провёл пальцем по замку.

— Не открывать здесь.

— Почему?

— Потому что Балестра хотел получить именно этот груз. Возможно, он не только пытался украсть наше оружие, но и положил что-то своё.

Базиль осмотрел ящик снизу. На досках не было следов воды, хотя весь груз пережил шквал. Значит, подменили уже после выхода из затопленного порта или при входе в Геную. Скорее всего — во время суматохи у причала.

— Оставляем его таможне, — решил он.

Марчелло возмутился:

— На моём корабле?

— Сейчас он принесёт больше пользы на вашем корабле, чем в нижней галерее. Таможня откроет ящик, люди Балестры будут ждать, что мы попытаемся его спасти, а настоящий груз уйдёт другим путём.

— А если внутри порох?

Капитан произнёс это уже тише.

Лоренцо отступил на шаг.

— Тогда лучше не позволять чиновникам проверять содержимое свечой.

Они не могли исследовать ящик незаметно. Любая задержка возле него привлекала внимание. Поэтому Марчелло велел перенести подозрительный груз ближе к таможенному столу и объявил, что именно этот ящик указан в спорной строке описи.

Люди с жёлтыми нитями сразу оживились.

Один отошёл к верхней лестнице. Второй приблизился к старому молу. Третий исчез за рыбным складом.

Балестра действительно ждал действий вокруг подменённого ящика.

Пока таможенники спорили, кому принадлежит право первым снять пломбу, два настоящих оружейных ящика переместили к соляному крану.

Сверху механизм выглядел проще, чем на схеме Иллайи. Деревянный барабан, тормозное колесо, две стойки и длинный канат, уходивший в квадратную шахту. Но внизу, под причалом, находилась древняя система блоков, частью которой пользовались новые рабочие, не до конца понимая её устройство.

МакТолли уже установил мягкий клин.

Он стоял в нижней галерее рядом с Фабио и Марко. Запасной канат проходил через скрытый блок и был обёрнут вокруг толстой колонны. Старый, надрезанный, оставался на виду. Если люди Балестры освободят тормоз или перережут верёвку, платформа просядет, но не упадёт.

На верхнем уровне Базиль занял место у края шахты.

Джованни должен был сопровождать Карло. Лоренцо оставался возле таможни, чтобы отвлекать чиновников и подавать сигналы людям внизу.

Первый оружейный ящик положили на платформу.

Крановщик взялся за тормоз.

— Медленно, — сказал Базиль.

— Я двадцать лет опускаю груз.

— Сегодня опускаешь двадцать первый.

Крановщик оглянулся, не понял, является ли это насмешкой, и решил не уточнять.

Платформа начала уходить вниз.

Сначала всё шло спокойно. Деревянный барабан поворачивался с ровным скрипом, канат постепенно исчезал в шахте. На промежуточном уровне мелькнул свет фонаря — условный знак МакТолли, что нижняя площадка готова принять вес.

Человек с жёлтой нитью возле рыбного склада сделал несколько шагов к подъёмнику.

Базиль увидел его руку.

В ней находился маленький свинцовый грузик на тонкой верёвке. Не оружие — приспособление, которым можно издали выбить фиксирующую защёлку тормоза.

— Сейчас, — тихо сказал он Джованни.

Корсиканец переместился ближе к крановщику, заслоняя механизм от причала своим телом.

Свинцовый груз полетел.

Он прошёл под локтем Джованни, ударил в защёлку и выбил её из паза. Тормозное колесо резко провернулось. Барабан загудел, канат пошёл вниз быстрее, платформа исчезла в шахте.

Крановщик закричал и попытался поймать рукоять.

Базиль удержал его.

— Не трогай!

— Груз падает!

— Уже нет.

Снизу донёсся тяжёлый удар.

Запасной канат натянулся.

МакТолли принял первый рывок вместе с двумя рабочими. Фабио сбило с ног, Марко протащило по камню, но северянин остался стоять, обмотав канат вокруг правого предплечья поверх кожаной защиты и упершись ногами в основание колонны. Верёвка скользнула на несколько дюймов, содрала верхний слой перчатки и остановилась.

Мягкий клин Иллайи вошёл между зубьями нижнего колеса.

Не сразу.

Первый удар Фабио пришёлся по краю. Второй вогнал клин наполовину, но барабан продолжал тянуть. Марко попытался помочь и едва не попал пальцами под зубья.

— В сторону, — сказал МакТолли.

Он не мог отпустить канат. Только перенёс вес, заставив верёвку плотнее лечь на колонну.

— Ещё раз. Прямо.

Фабио ударил.

Клин вошёл до конца. Колесо дёрнулось, смяло мягкое дерево и остановилось. Платформа повисла в двух локтях над нижней площадкой.

Марко смотрел на клин с недоверием.

— Он деревянный.

— Потому и не расколол колесо, — ответил МакТолли.

Сверху человек с жёлтой нитью понял, что ловушка сорвалась. Он повернулся, собираясь уйти.

Базиль уже двигался к нему.

Между ними находились корзины, носильщики и двое солдат, следивших за таможенным спором. Преследовать открыто означало поднять шум, поэтому Базиль не побежал. Он пересёк причал по диагонали, будто направлялся к кораблю, и оказался у верхней лестницы раньше противника.

Тот заметил его только у первого пролёта.

Рука сразу потянулась под куртку.

— Не надо, — сказал Базиль.

Человек всё же вынул короткий нож.

Лестница была слишком узкой для хорошей драки. Справа поднималась древняя стена, слева находился низкий парапет, за которым лежала крыша рыбного склада. Противник попытался ударить снизу, рассчитывая, что Базиль отступит к краю. Базиль пропустил клинок мимо бедра, прижал вооружённую кисть к камню и ударил противника лбом в лицо.

Тот осел, но не выпустил нож.

Пришлось повернуть запястье.

Клинок звякнул о ступень.

— Сколько вас у красильни?

Человек сплюнул кровь.

— Не знаю, о чём ты.

Базиль прижал его сильнее.

— Пьетро не дал сигнал. Ты всё равно пришёл к крану. Значит, знаешь маршрут. Сколько?

Имя работника подействовало. В глазах мелькнул страх — не за Пьетро, а за собственное положение.

— Пятеро.

— Где ещё?

— Двое у нижнего выхода. Один возле канатного двора.

— Балестра?

— Здесь его нет.

Это Базиль и без того предполагал. Паоло Балестра не приходил туда, где могла понадобиться собственная кровь.

— Кто приказал убить братьев?

Человек замолчал.

Значит, приказ был.

Базиль связал пленника его же поясом, заткнул рот куском рукава и запер в пустом сарае. Затем вернулся к шахте.

Первый ящик уже находился в нижней галерее.

Крановщик заменил защёлку. Для второго спуска использовали только скрытый канат. Старый оставили свободно висеть, чтобы наблюдатели решили: после аварии механизм прекратил работу.

Карло вывели из кормового помещения.

За время заключения он заметно изменился. Наглость, с которой он держался во время утреннего допроса, исчезла. Он смотрел на людей Балестры у причала и всё яснее понимал, что те пришли не спасать.

Руки оставались связанными спереди. Поверх плеч ему набросили грязный плащ грузчика. Джованни шёл рядом.

— Если побежишь, — сказал корсиканец, — они выстрелят раньше нас.

— А вы?

— Мы хотя бы хотим услышать ответы.

Карло взглянул на него.

— Ты вытащил меня из моря.

— Это не даёт тебе права снова заставлять меня спасать тебя.

— Почему тогда ведёшь?

Джованни не ответил. На корабле он выбрал живого человека вместо сундука; теперь не собирался превращать тот выбор в пожизненную обязанность объяснять ворам человеческое поведение.

Карло спрятали в широкую бочку из-под смолы. В стенках заранее просверлили отверстия, на дно положили старые сети. Крышку не забивали: удерживали двумя поперечными планками, которые можно было снять изнутри.

Второй оружейный ящик и бочку установили на платформу.

Перед началом спуска со стороны старого мола раздался шум.

Дверь портового помещения открылась.

Двое стражников вывели Стефано.

Он шёл самостоятельно, но руки были связаны за спиной, а рубаха на плече потемнела от крови. Рядом держался помощник таможенного писаря с жёлтой нитью на запястье.

— Они переводят его, — сказал Джованни.

— Не к нам, — ответил Базиль.

Стражники направлялись не к кораблю и не к официальной конторе. Они вели пленника к рыбному складу, за которым начинался узкий проход к воде.

Лоренцо увидел то же самое.

Он оставил старшего таможенника посреди фразы и пошёл наперерез.

Помощник писаря ускорил шаг. Один стражник потянул Стефано за верёвку, второй положил руку на рукоять сабли. До прохода оставалось меньше двадцати шагов.

— По какому приказу переводите задержанного? — громко спросил Лоренцо.

Первый стражник остановился.

Помощник писаря продолжал идти.

— Распоряжение портового судьи.

— Покажите.

— Бумага в конторе.

— Тогда задержанный останется там, где был, пока бумага не придёт сама.

На причале начали оборачиваться люди. Помощник писаря не мог открыто приказать стражникам напасть на известного торгового посредника. Он оглянулся на рыбный склад.

Этого движения оказалось достаточно.

В тёмном проёме появился арбалетчик.

Базиль увидел металлический отблеск и крикнул:

— Вниз!

Лоренцо бросился к стене. Один стражник пригнулся. Стефано остался стоять, не понимая, кто является целью.

Стрела ударила его под ключицу.

Тело резко повернуло. Он опустился на колени, всё ещё связанный, и посмотрел на тёмное древко с таким удивлением, будто до последнего мгновения верил, что Балестра считает его своим человеком.

Арбалетчик уже натягивал вторую тетиву.

Джованни столкнул бочку с платформы обратно на причал и заслонил Карло собственным телом.

Вторая стрела ударила в деревянный борт корабля.

Люди Балестры побежали.

Стража наконец пришла в движение, но никто уже не понимал, кого следует задерживать: стрелков, помощника писаря, Лоренцо, пассажиров или капитана, который кричал громче всех и требовал закрыть гавань, отменить пошлины и повесить человека, испортившего ему свежую доску.

Базиль добрался до Стефано первым.

Стрела вошла глубоко. Кровь быстро пропитывала рубаху и стекала по связанным рукам. Разрезать верёвку успели, но помочь уже было нечем.

Стефано попытался вдохнуть.

Взгляд метался по лицам, пока не остановился на Джованни.

— Карло?

— Жив.

— Не отдавайте…

Остатка фразы не хватило.

Стефано судорожно сжал пальцы на рукаве Базиля, затем рука ослабла.

Лоренцо закрыл ему глаза.

Не сказал ни слова о справедливости, расплате или цене предательства. Только поднялся и посмотрел на помощника писаря. Тот уже исчез.

Карло всё слышал из бочки.

Когда Джованни снял планки, вор не попытался выбраться. Он сидел среди сетей, прижав колени к груди, и смотрел в щель.

— Это был он? — спросил Карло.

Никто не стал притворяться, будто не понял.

— Да, — ответил Джованни.

— Балестра приказал?

— Его люди стреляли.

Карло закрыл лицо связанными руками.

До этого он боялся наказания, тюрьмы, капитана и людей Лоренцо. Теперь страх стал другим. Человек, которому братья служили, не собирался возвращать их, выкупать или заставлять молчать угрозами. Он просто вычёркивал неудачную строку из своих дел.

— Я расскажу всё, — сказал Карло, не поднимая головы. — Все имена, которые знаю. Склады. Лодки. Людей у ворот. Только не оставляйте меня здесь.

Лоренцо посмотрел на него без жалости.

— Почему я должен верить?

Карло отнял руки от лица.

— Потому что он убил Стефано.

— Он убрал ошибку.

Слова прозвучали жёстко, но Карло понял их правильно. Балестра не мстил, не сердился и не наказывал. Он избавлялся от расходного материала.

— Тогда я больше не его ошибка, — произнёс вор.

Портовая стража уже перекрывала причал. Старший таможенник требовал объяснений, солдаты обыскивали рыбный склад, а люди Балестры уходили верхними улицами. Продолжать разгрузку на виду было невозможно.

Лоренцо принял решение быстро.

Подозрительный третий ящик оставался таможне. Первый настоящий уже находился внизу. Второй и Карло следовало спустить немедленно, пока солдаты заняты стрельбой.

Марчелло приказал своим матросам создать вокруг подъёмника плотную суету. Они потащили повреждённый парус, несколько бочек и ящики с инструментами, заслоняя платформу от таможенного стола.

Крановщик опустил груз.

На этот раз никто не трогал тормоз. Платформа ушла в соляной колодец плавно и исчезла в темноте.

Джованни спустился следом по боковой лестнице. Базиль задержался наверху ещё на несколько минут — достаточно, чтобы передать Лоренцо пленённого человека с лестницы и убедиться, что тело Стефано не бросят возле склада.

— Заберу его, — сказал Марчелло. — Он поднялся на мой корабль живым.

Это была единственная форма уважения, которую капитан мог позволить себе при свидетелях.

Базиль кивнул и ушёл к нижнему входу.

В галерее оружейные ящики уже стояли на низких тележках. Карло выбрался из бочки и теперь держался рядом с Джованни. МакТолли снял повреждённые перчатки: новая кожа была прорезана канатом, бинты на ладонях снова покраснели.

— Держит? — спросил Базиль.

— Держит.

— Руки?

— Тоже.

Фабио хотел объявить, что без его удара клин не вошёл бы в колесо, но увидел лицо Базиля и промолчал.

Марко вернулся с верхнего прохода.

— Красильня занята. Пятеро, может, шестеро. Ещё двое ждут возле выхода к канатному двору.

— Другой путь? — спросил Базиль.

— Только через старый водосбор. Но там завал.

— Насколько?

— Никто не ходил лет десять.

МакТолли взялся за переднюю рукоять тележки.

— Посмотрим.

Лоренцо догнал их у первой развилки. С ним пришли двое рабочих и человек, которому передали связанного пленника с лестницы. Оставаться возле соляного колодца было опасно: стража скоро обнаружит нижний проём, а люди Балестры знали обычный маршрут к канатному двору.

Они направились к старому водосбору.

Нижняя улица постепенно уходила глубже. Каменные стены становились влажнее, пол покрывала тонкая соляная корка. В некоторых дверных проёмах стояла чёрная вода. Над головой иногда проезжали телеги, и тогда со свода сыпалась пыль, напоминая, что новый город держится всего в нескольких ярдах над старым.

Карло шёл между Джованни и одним из людей Лоренцо. Руки ему развязали, но оружия не вернули.

— Водосбор выходит под красильней, — сказал он.

Лоренцо посмотрел на него.

— Откуда знаешь?

— Мы проходили там весной. Балестра прятал товар.

— Ты говорил, что не знаешь нижних ходов.

— Тогда Стефано был жив.

Лоренцо принял ответ.

— Что в завале?

— Железная решётка. За ней камни и старая дверь. Люди Балестры расчистили узкую щель, но ящик не пройдёт.

— Где рычаг?

— С другой стороны.

Марко выругался сквозь зубы.

— Значит, зря идём.

— Нет, — сказал Базиль. — Значит, Карло полезет первым.

Вор побледнел.

— Щель узкая.

— Поэтому ты подойдёшь.

— А если там люди?

— Тогда вернёшься быстрее.

Карло взглянул на Джованни, словно ожидал, что тот снова станет защищать человека, которого однажды вытащил из моря.

Корсиканец не вступился.

— Стефано умер, чтобы ты успел прожить ещё несколько часов, — сказал он. — Используй их разумно.

До водосбора добрались через низкий свод.

Проход заканчивался большой железной решёткой, почти полностью скрытой обвалом. Камни и куски кирпича заполняли нижнюю половину. Слева действительно оставалась щель — слишком узкая для взрослого мужчины в тяжёлой одежде, но Карло, сняв куртку, мог протиснуться.

МакТолли проверил решётку.

Она была крепче, чем выглядела. Петли уходили в древний камень, прутья покрывала ржавчина, но металл не потерял прочности.

— За ней рычаг, — повторил Карло. — Поднять вверх, затем потянуть дверь на себя.

— Почему Балестра не расчистил проход полностью? — спросил Базиль.

— Потому что маленький ход удобнее. Его люди переносят письма, деньги, небольшие свёртки. Ящики ведут через красильню.

Значит, водосбор мог вывести их за засаду.

Карло полез в щель.

Камни цепляли рубаху, пыль забивалась в рот. Несколько раз он останавливался, пытаясь нащупать опору. Затем исчез за решёткой.

В темноте прошуршали шаги.

— Рычаг здесь, — донёсся голос.

Металл заскрипел.

Решётка дрогнула, но не открылась.

— Что-то держит снизу.

МакТолли опустился на колено и просунул пальцы между камнями. Под нижней перекладиной обнаружилась железная цепь, которую кто-то недавно закрепил вокруг прута и каменного кольца.

— Не старая, — сказал он.

Базиль осмотрел звенья.

Цепь была новой и смазанной. Проход не просто оставили узким — его подготовили так, чтобы открыть можно было только с той стороны. Люди Балестры могли отступать из красильни, но преследователь с грузом застрял бы у решётки.

— Снять можно? — спросил Лоренцо.

— Замок за камнями.

МакТолли начал разбирать обвал. Работал здоровой частью ладоней, не обращая внимания на кровь под бинтами. Фабио и двое рабочих присоединились. Камни передавали назад, складывали у стены, стараясь не производить лишнего шума.

С другой стороны Карло держал рычаг поднятым.

Работа заняла дольше, чем хотелось. Из обычного прохода уже доносились голоса людей Балестры. Они шли от красильни вниз, не торопясь. Вероятно, знали, что груз заперт между засадой и соляным колодцем.

— Скорее, — сказал Лоренцо.

МакТолли ничего не ответил.

Он вытащил последний крупный камень и добрался до замка. Тот оказался простым навесным, но спрятанным так глубоко, что обычным инструментом не подлезть. Иллайя открыл бы его за несколько минут. Здесь пришлось действовать грубее.

Северянин вставил между дужкой и цепью железную ручку тележки.

— Отойдите.

Фабио хотел помочь, но МакТолли уже перенёс вес.

Ручка медленно согнулась. Цепь натянулась. Замок держался несколько мгновений, затем одна сторона дужки вырвалась из корпуса.

Решётка открылась на ладонь.

Карло потянул с другой стороны.

Ширины хватило для человека, но не для ящиков.

— Петля упирается в обвал, — сказал Марко.

МакТолли осмотрел нижний край. Каменный блок, лежавший возле правой петли, не позволял створке раскрыться полностью. Весил он столько, что сдвинуть его одному было почти невозможно, особенно в тесном проходе.

— Канат, — потребовал северянин.

Свободный конец обвязали вокруг блока. МакТолли пропустил верёвку через прут решётки, создав простой ворот. Фабио и двое рабочих потянули. Камень сдвинулся на несколько пальцев и снова застрял.

Голоса приближались.

Базиль различил пятерых. Один отдавал распоряжения. Другой предлагал бросить факел в проход и выкурить людей дымом.

— Ещё раз, — сказал МакТолли.

Он взял канат ниже остальных. Раненые ладони спрятал под складкой кожи, упёрся плечом в стену и потянул не рывком, а медленно, заставляя верёвку принимать вес постепенно.

Камень пополз.

Решётка открылась достаточно, чтобы протащить первый ящик.

Именно в этот момент люди Балестры вышли к развилке.

Базиль приказал гасить два фонаря. Остался один, поставленный за тележкой так, чтобы нападавшие видели силуэты, но не различали людей.

— Груз вперёд, — сказал он. — МакТолли, выводи. Джованни — с Карло. Лоренцо, ваши люди несут второй ящик. Марко остаётся со мной.

— Один не удержишь, — произнёс Джованни.

— Не собираюсь.

Базиль указал на окрашенную воду, текущую по канаве вдоль стены. Она приходила от красильни и уходила через деревянный затвор в старый водосток. Рядом лежал длинный шест, которым рабочие открывали заслон во время промывки чанов.

Марко понял первым.

— Если поднять, вода пойдёт сюда.

— Много?

— Достаточно, чтобы сбить человека с ног. Но потом затопит и нас.

— Нам нужно несколько минут.

Джованни хотел остаться, но Базиль уже отвернулся к проходу.

— Веди Карло.

Корсиканец сжал губы. Затем взял вора за плечо и повёл через решётку.

МакТолли протащил первый ящик. Второй застрял на пороге; пришлось разворачивать его под углом. Фабио ругался, рабочие толкали, железные скобы скребли по камню.

Люди Балестры появились в свете фонаря.

Первый нёс короткий арбалет, двое держали ножи, четвёртый — дубинку. Пятый оставался дальше, возле поворота.

— Оставьте ящики! — крикнул арбалетчик. — Уйдёте живыми!

— Стефано тоже обещали? — спросил Базиль.

На мгновение никто не ответил.

Этого хватило, чтобы понять: все знали о приказе.

Арбалет поднялся.

Базиль толкнул фонарь ногой. Свет покатился в сторону, тени на стенах рванулись. Стрела ударила туда, где он стоял мгновением раньше.

Марко поднял затвор.

Из деревянного желоба хлынула тёмная вода.

Сначала она пошла узкой волной, смешанной с остатками синей и красной краски. Затем напор усилился. Поток ударил нападавшим в голени, скрыл неровности пола и превратил гладкий камень в скользкую ловушку.

Первый человек поскользнулся. Второй налетел на него. Арбалетчик попытался отступить, но вода подхватила упавший фонарь и понесла прямо к его ногам. Пламя погасло, оставив проход почти в полной темноте.

Базиль и Марко отступили к решётке.

Один из нападавших всё же прорвался. Он шёл вдоль стены, цепляясь пальцами за кладку, и ударил ножом наугад. Базиль услышал всплеск, отвёл клинок и толкнул человека в поток. Тот упал, потерял оружие и сразу оказался под ногами собственных товарищей.

— Готово! — крикнул МакТолли с другой стороны.

Базиль пропустил Марко первым. Сам вошёл последним и потянул решётку на себя.

Закрыть полностью не удалось: обломанный замок больше не держал. МакТолли просунул через прутья согнутую ручку тележки и повернул поперёк проёма. Временная перекладина не остановила бы людей надолго, но заставила бы разбирать барьер по одному, стоя по колено в окрашенной воде.

Они ушли.

За водосбором проход поднимался к бывшему храмовому двору, который теперь находился под канатной мастерской. Путь оказался низким и тесным, но сухим. Оружейные ящики тащили волоком на ремнях. Люди Лоренцо выдохлись, Карло несколько раз помогал, хотя никто его не просил.

До двора добрались незадолго до первого часа ночи.

Задняя дверь закрылась за последним человеком. Лоренцо немедленно поставил охрану у нижнего прохода и велел заложить вход мешками со смолой. Оружейные ящики унесли в дальний склад, где их должны были разобрать и распределить по меньшим партиям ещё до рассвета.

Карло посадили в комнате без окон.

Он попросил воды, выпил две кружки и начал говорить.

Назвал рыбный склад, две лодки, дом возле ворот Святого Фомы и человека в таможенной конторе, который получал деньги Балестры. Рассказал о тайнике под старой часовней, где хранили свинцовые жетоны, письма и списки долгов. Подтвердил, что третий ящик подменили уже в генуэзской гавани: человек Балестры поднялся на корабль под видом портового плотника и заменил груз во время первого осмотра руля.

— Что внутри? — спросил Базиль.

— Не знаю. Нам запретили открывать.

— Для кого ящик?

— Его должны были конфисковать и доставить на склад дожа. Потом человек Балестры забрал бы его оттуда.

— Значит, не оружие.

— Слышал звон стекла. И что-то металлическое.

Лоренцо задумался.

— Приборы или образцы.

— Порох? — спросил Джованни.

— Порох не звенит стеклом, если хозяин хочет сохранить корабль. Возможно, алхимические вещества. Возможно, детали точных инструментов.

Базиль вспомнил, что через три дня Этторе Гримальди должен был везти через Турин именно точные инструменты.

Связь могла быть случайной. В Генуе один и тот же вид товара проходил через сотни рук. Но случайное совпадение стоило проверить.

— Сообщите таможне, что ящик опасен, — сказал он.

Лоренцо усмехнулся.

— И объяснить, откуда знаю?

— Передайте через человека, которому они уже верят. Или подбросьте записку. Мне всё равно, кому припишут заботу.

— Вы беспокоитесь о чиновниках?

— О людях на причале.

Лоренцо кивнул и отправил посыльного.

Только после этого Базиль позволил себе сесть.

Усталость навалилась сразу. Рана на боку снова ныла под повязкой, рубаха промокла от воды красильни, руки пахли железом и чужой кровью. МакТолли стоял возле стены и разматывал испорченные бинты. Ладони выглядели хуже, чем после шторма: кожа на обеих была содрана, в правую въелись волокна каната.

Джованни принёс миску с чистой водой.

— Лючия будет недовольна.

— Знаю, — ответил северянин.

— Тогда зачем вы сняли перчатки?

— Чтобы канат не выскользнул.

Корсиканец опустился рядом и начал вымывать грязь из ран. Делал это молча, уже не спрашивая разрешения. МакТолли позволил.

Базиль заметил в дверях Лючию.

Она стояла со скрещёнными руками и смотрела на всех троих так, будто заранее составила список нарушений и теперь выбирала, с кого начать.

— Где Иллайя? — спросил Базиль.

— В постели.

— Не вставал?

— Пытался.

— И?

— Теперь дверь заперта снаружи.

Из заднего коридора донёсся голос:

— Я всё слышу!

Лючия даже не повернула головы.

— Это не болезнь. К сожалению.

Она осмотрела МакТолли, велела ему сесть, затем занялась руками. Северянин не жаловался, но на особенно глубокой царапине напряг плечи.

— Я предупреждала про канаты.

— Был в перчатках.

Лючия подняла разрезанный кусок кожи.

— Это уже не перчатка. Это воспоминание о ней.

— Выдержала первый рывок.

— Значит, умерла достойно. Руки пока тоже оставим.

Когда перевязка закончилась, Лоренцо принёс обещанную плату.

МакТолли пересчитал серебро прямо при нём. Отделил задаток, уже полученный вечером, проверил новые монеты на вес, затем разделил сумму на общий дорожный запас и небольшие личные доли. Базиль наблюдал за счётом, но не вмешивался. С момента Тиволи деньги перестали принадлежать каждому отдельно лишь по необходимости; теперь никто уже не спрашивал, будет ли общий кошель. Обсуждали только, сколько можно из него вынуть, не поставив остальных под угрозу.

— Одежда и сапоги утром, — сказал Лоренцо. — Провиант доставят к полудню. Лечение оплачено на три дня.

— На четыре, — поправила Лючия.

— Мы договаривались о трёх.

— После сегодняшней работы стало четыре.

Лоренцо посмотрел на МакТолли.

— Ваш товарищ поднял цену.

— Не я, — ответил северянин. — Канат.

Лючия повернулась к двери комнаты Иллайи.

— Ваш мастер тоже добавил день ещё до того, как проснулся.

— Я не согласен! — донеслось из-за двери.

— Пять дней, — сказала Лючия.

В комнате стало тихо.

Утром пришло сообщение с причала.

Подменённый ящик открыли на открытом воздухе по анонимному предупреждению. Внутри обнаружили шесть стеклянных сосудов в свинцовой оплётке, металлические части неизвестного прибора, несколько трубок и две банки с веществом, от которого почернела медная монета. Ни один чиновник не захотел брать ответственность за дальнейший осмотр. Ящик запечатали снова и перенесли в каменный склад под охраной.

Лоренцо прочитал записку дважды.

— Балестра хотел провести в официальный склад нечто, чего не мог ввезти сам.

— Или хотел, чтобы таможня это нашла, — сказал Базиль.

— Зачем?

— Пока не знаем. Но если груз предназначался для одного из городских домов, находка могла стать обвинением. Если для мастерской — способом закрыть её. Если вещества опасны — причиной пожара или отравления.

— В Генуе причин для чужого разорения и без того достаточно.

— Значит, ящик был частью другого дела.

Лоренцо сжёг записку над лампой.

Паоло Балестра потерял оружие, одного из братьев и нескольких людей. Но сам остался в городе, а его истинный груз теперь находился под защитой тех, кого он, возможно, собирался использовать. Победой это назвать было трудно.

Однако трое получили деньги, лечение и дорогу дальше.

Для людей, не имевших даже уверенного завтрашнего ночлега, этого было достаточно.

Карло оставался под охраной в канатном дворе.

Лоренцо не собирался передавать его официальному суду немедленно. Сначала сведения проверят, затем решат, куда безопаснее отправить свидетеля. Сам Карло больше не требовал свободы. После смерти брата он просил лишь одного: не оставлять его в Генуе под собственным именем.

— Он заслуживает наказания, — сказал Джованни.

— Получит, — ответил Лоренцо. — Но не от Балестры.

— Что с ним сделаете?

— Есть корабль, уходящий к Сардинии. Капитану нужны руки. Карло отработает долг под другим именем. Если попытается сбежать, остров меньше Генуи.

Это не было милосердием. Но оставляло человеку жизнь и возможность однажды перестать быть чужим инструментом.

Базиль принял решение Лоренцо. Условие договора соблюдалось: Карло не убивали и не выдавали бывшему хозяину.

На второй день Джованни получил заверенные копии семейных бумаг.

Нотариус признал подписи, но предупредил, что само признание ничего не решает. На Корсике оставались люди, которые оспорят право Рамолино на землю, долги и представительство общины. Теперь у Джованни имелись документы. Вместе с ними он получил врагов, вынужденных действовать осторожнее.

Оригиналы Лоренцо предложил оставить в надёжном генуэзском хранилище.

Джованни отказался.

— Они принадлежат семье.

— Именно поэтому их лучше держать там, где поэтому их лучше держать там, где семья не сможет украсть.

— Я увезу.

— Тогда хотя бы смените сундук.

МакТолли, слышавший разговор, ушёл в мастерскую и вернулся с новым канатом. Он был тоньше грузового, но сплетён плотно и ровно. Северянин сам проверил каждую прядь, затем положил моток рядом с сундуком.

— Для крышки и ручек.

Джованни провёл пальцами по волокнам.

— Вторая цепь от тебя.

— Канат.

— Различие я помню.

МакТолли посмотрел на железные полосы сундука.

— Цепь плохая.

— А люди?

Северянин перевёл взгляд на Джованни.

— Тоже проверяй.

Слова относились не только к Карло, Стефано или Балестре. Корсиканец понял это и кивнул.

Прощались без торжественности.

Они прожили рядом меньше недели, но успели пережить шторм, сломанный руль, попытку кражи, убийство и ночную работу под городом. Этого было достаточно, чтобы рукопожатие значило больше обычной вежливости, но недостаточно для обещаний, которые могла разрушить первая же чужая война.

Джованни пожал руку Базилю.

— Вы командуете, хотя никто не дал вам чина.

— Пока это облегчает отказ от плохих приказов.

— И усложняет получение хороших.

— Найду человека, способного отличить одни от других.

— Герр Питер?

— Посмотрим.

Корсиканец повернулся к Иллайе, которому Лючия наконец разрешила сидеть возле окна. Левая рука по-прежнему была закреплена у груди, лицо оставалось бледным, но голос вернул обычную живость.

— Моё предложение сохраняется, — сказал мастеровой. — Если родственники окончательно вас утомят, на востоке найдутся люди, которые будут пытаться убить вас по более понятным причинам.

— Это утешает.

— Я старался.

Джованни не стал снова объяснять, почему остаётся. Его выбор уже прозвучал на корабле. Теперь перед ним лежали нотариус, родственники, люди Балестры и остров, который мог не принять его даже с правильными бумагами.

— Берегите плечо, — сказал он.

— Все в этом городе говорят только о моём плече. Я начинаю подозревать, что остальной человек не произвёл впечатления.

— Остальной человек слишком много говорит, чтобы его не заметить.

МакТолли проводил корсиканца до двери. Там они снова пожали руки, коротко и без слов.

Когда Джованни ушёл, Лоренцо развернул на столе карту дороги через горы.

Она была грубее портовой схемы, но понятнее. Толстая линия шла от Генуи к северным перевалам, затем спускалась к Турину. Дальше дорога поворачивала на запад, пересекала ещё один горный участок и уходила к Лиону.

— Через два дня выходит караван синьора Этторе Гримальди, — сказал Лоренцо. — Два крытых фургона, четыре вьючных мула, семь человек вместе с возчиками. Груз официальный: ткань, масло, лекарственные вещества, стекло и ящики точных инструментов. В Турине часть товара сменит владельца. Остальное пойдёт во Францию.

— После третьего ящика слова «официальный груз» звучат неубедительно, — заметил Базиль.

— Я проверил описи.

— Описи проверяли и на корабле.

— Тогда проверите ящики сами.

Иллайя сразу заинтересовался.

— Что за инструменты?

— Измерительные приборы, замки, части часов, несколько наборов для горных мастеров.

— Кто упаковывал?

— Люди Гримальди.

— Значит, проверим особенно внимательно.

Лоренцо назвал условия:

первая часть платы выдаётся в Генуе; вторая — после передачи туринского груза; последняя — в Лионе. Пища, место в фургоне для Иллайи, корм для животных и дорожные сборы оплачиваются хозяином каравана. Трое отвечают за внешний осмотр груза, безопасность на стоянках и действия при нападении.

Базиль добавил прежнее условие:

— Если состав груза изменят без предупреждения, мы вправе отказаться.

— Этторе не понравится.

— Тогда пусть не меняет.

МакТолли проверил сумму.

— Мало.

Лоренцо откинулся на спинку стула.

— Вы получили плату за одну работу меньше суток назад.

— Эта дольше.

Торг возобновился.

К полудню плата выросла, к ней добавились зимние плащи, запасные подковы для мулов и право продать часть ненужного снаряжения через людей Лоренцо без обычной посреднической доли. Базиль получил письмо к знакомому хозяину постоялого двора в Лионе. Иллайя потребовал набор новой проволоки и два хороших напильника. МакТолли добавил ещё пару прочных перчаток.

— Вы разорите моё торговое общество, — сказал Лоренцо.

— Тогда станете патриотами, — ответил Иллайя. — Вы сами говорили, что название зависит от дня.

Лоренцо рассмеялся и поставил печать под договором.

Вечером трое поднялись на верхнюю террасу канатного двора.

Генуя лежала ниже, спускаясь к гавани лестницами, крышами и древними стенами. На причалах горели огни. Корабли покачивались у молов, краны медленно переносили последние грузы, а на дальнем складе всё ещё дежурила стража возле подменённого ящика Балестры. Где-то в городе сам Писец уже узнавал, что потерял людей, оружие и свидетеля.

Трое не стали его искать.

У них не было ни людей, ни денег, ни причины начинать войну с человеком, управлявшим половиной чужих тайн в Генуе. Иногда победа заключалась не в том, чтобы уничтожить противника, а в том, чтобы уйти с тем, что он хотел отнять.

МакТолли принёс общий кошель.

Базиль ещё раз пересчитал деньги, отделил сумму на непредвиденные расходы и убрал договор с Гримальди в промасленный чехол. Иллайя сидел рядом, укрытый новым плащом, и рассматривал портовые краны. Теперь он знал достаточно об их устройстве, чтобы тревожиться уже не из любопытства, а профессионально.

— Тот канат всё ещё не заменили, — сказал он, указывая на кран в древней арке.

— Не наш кран, — ответил МакТолли.

— Именно с этой фразы начинаются почти все городские несчастья.

Базиль посмотрел на дорогу, уходившую от верхних ворот в горы.

Италия ещё не осталась позади. Им предстояло подняться над Генуей, перейти перевалы, пройти Турин и лишь затем выйти к Франции. Но первая часть дороги завершилась здесь — не у пограничного столба и не на морском берегу, а за столом, где лежали общий кошель, подписанный договор и карта пути, выбранного уже не тремя одиночками, а одним маленьким отрядом.

Через два дня они должны были встретиться с Этторе Гримальди у северных ворот.

На карте дорога до Турина выглядела тонкой и спокойной.

За окном начинались горы.

Глава 13. Груз через Альпы

Лючия разрешила Иллайе покинуть Геную только после того, как синьор Этторе Гримальди собственноручно пообещал предоставить ему место в крытом фургоне и не позволять работать левой рукой.

Обещание далось торговцу тяжелее, чем обсуждение дорожных сборов, платы за охрану и ответственности за разбитое стекло. Этторе привык считать только те условия, которые можно было записать в торговую книгу, однако Лючия стояла перед ним с таким выражением, что даже человек, много лет покупавший масло, ткань и чужую уступчивость оптом, понял: спорить здесь невыгодно.

— Он едет сидя, — сказала она, затягивая последнюю ленту жёсткой перевязи. — Встаёт только для еды, сна и естественных нужд. Никаких ящиков, канатов, рычагов и попыток доказать, что здоровая рука способна заменить две.

Иллайя сидел на краю скамьи в канатном дворе, бледный после перевязки, но достаточно живой, чтобы возражать.

— Я не доказываю. Я наблюдаю за практическими возможностями человеческого тела.

— Твоё тело уже сообщило всё, что думает о практике. Теперь будет молчать.

Лючия проверила широкий ремень, удерживавший левую руку у груди, и повернулась к МакТолли. Северянин стоял рядом в новых перчатках, с чистыми бинтами под кожей и с инструментальной сумкой Иллайи через плечо.

— Если он полезет чинить повозку, остановите.

МакТолли кивнул.

— Если станет спорить, не слушайте.

Последовало второе согласное движение головы.

— Если попытается подкупить вас вином?

МакТолли посмотрел на Иллайю.

— Смотря каким.

Лючия впервые за утро улыбнулась, однако улыбка быстро исчезла.

— Тогда пейте после того, как свяжете его здоровую руку.

Базиль наблюдал за этой сценой у открытых ворот двора. Рана на боку ещё напоминала о себе при резком повороте, но уже не мешала ходить и садиться на лошадь. У МакТолли ладони были хуже, чем его собственная рана: канат снова содрал кожу поверх старых порезов, поэтому северянину предстояло несколько дней избегать сырой верёвки и тяжёлых рывков. Из троих только Базиль мог сейчас уверенно владеть оружием обеими руками, и это обстоятельство заставляло особенно внимательно смотреть на караван, который должен был вывести их из Генуи.

Два крытых фургона ждали на верхней улице за канатным двором. Они были не новыми, но ухоженными: широкие колёса с железными ободами, высокие борта, плотные полотняные крыши, сундуки с инструментами под сиденьями и толстые кожаные тормозные ремни на задних осях. Каждый фургон тянула пара мулов. Ещё четыре животных шли в поводу: на них везли дорожные припасы, запасные колёса, корм и часть лёгкого груза, который можно было быстро снять перед особенно крутым подъёмом.

Кроме троих охранников и самого Этторе, с караваном шли два возчика и молодой приказчик.

Старшего возчика звали Томмазо. Он был невысоким, жилистым человеком с седеющей бородой, привыкшим разговаривать с мулами уважительнее, чем с людьми. Второй, Руджеро, казался почти мальчишкой рядом с МакТолли, хотя давно перешёл возраст, в котором юность служила оправданием поспешности. Приказчик Чезаре носил хорошую куртку, берёг сапоги от грязи и постоянно проверял дорожную книгу, будто опасался, что товары способны исчезнуть из неё раньше, чем из фургонов.

Этторе Гримальди оказался человеком лет сорока пяти, сухим, аккуратно одетым и не склонным украшать речь. Он не был родственником генуэзских правителей, несмотря на фамилию, но не упускал случая позволить собеседнику предположить обратное. Торговал он давно и успешно, судя по тому, как спокойно обсуждал большие суммы и как раздражался из-за малых расходов.

— Первая часть платы уже у вас, — напомнил он Базилю. — Вторую получите после передачи туринского груза. Остаток — в Лионе. Еда, ночлег и дорожные сборы за мой счёт, если ваши требования к еде не включают жареных павлинов.

— Включают хлеб без плесени, — сказал Базиль. — Иногда мясо. Чистую воду. Вино, если оно дешевле лечения после воды.

— Это уже почти роскошь.

МакТолли посмотрел на него.

— Записано в договоре.

Этторе вздохнул, словно именно договор был главным источником человеческих бед.

Пока торговец говорил, Иллайя осматривал заднее колесо первого фургона. Он не вставал со скамьи: Томмазо подкатил повозку ближе, а мастеровой, пользуясь только здоровой рукой, проверил крепления тормозной колодки, провёл пальцами по краю обода и попросил медленно прокрутить колесо.

— Колодку меняли недавно, — заметил он.

— Вчера, — ответил Томмазо. — Старая раскололась.

— Кто делал?

— Мастер у северных ворот.

— Он поставил тополь вместо дуба.

Томмазо присел рядом и поскоблил древесину ногтем.

— Мягкая.

— Два длинных спуска — и станет ещё мягче. После третьего от неё останется тёплая память.

Этторе приблизился.

— Она новая.

— Плохая вещь не становится хорошей оттого, что испортилась недавно.

Потребовался почти час, чтобы найти подходящий кусок дуба и заменить колодку. Торговец недовольно следил за задержкой, но не мешал. После ночной работы в порту он успел узнать достаточно о троих наёмниках, чтобы понимать цену Иллайиной придирчивости. Томмазо тоже не возражал. Он снял старую деталь, обтесал новую по указаниям мастерового и несколько раз проверил, как та входит между ободом и рамой.

Иллайя не притронулся к инструментам. Сидел рядом, объяснял, указывал и время от времени сжимал губы, когда чужая рука делала движение не так точно, как хотелось. МакТолли держал его сумку закрытой.

Когда колодка встала на место, Иллайя попросил проверить второй фургон, затем осмотрел сцепные ремни, скобы и запасные оси. Груз тоже пересчитали до выхода.

В первом фургоне лежали рулоны ткани, небольшие бочонки оливкового масла и ящики с лекарственными смолами. Во втором — стекло, медные детали, коробки часовых мастеров и шесть длинных ящиков точных инструментов. Все номера соответствовали описи. Пломбы были целы. Лоренцо сдержал обещание: ничего не добавилось и не исчезло.

Ящик под номером семнадцать отличался лишь весом. Он был короче остальных, окован по углам и уложен на толстую войлочную подстилку.

— Что внутри? — спросил Базиль.

Чезаре сверился с книгой.

— Приборы для землемеров. Уровни, измерительные круги, цепи, два малых зрительных инструмента. Получатель — мастер Витторио Ферранте в Турине.

— Стоимость?

— Указана общая.

— Значит, высокая, — сказал Иллайя.

Этторе пожал плечами.

— Точная работа всегда стоит дорого. Но я везу законный товар с правильными печатями.

— Законность не мешает людям красть, — заметил Базиль.

— Зато помогает требовать возмещения.

— После того как вас ограбили.

Этторе не нашёл в этом доводе ничего приятного, однако распорядился закрепить семнадцатый ящик второй парой ремней.

Из Генуи вышли, когда солнце уже поднялось над восточными склонами. Северная дорога сразу пошла вверх, оставляя гавань внизу. Сначала караван двигался между домами, садами и мастерскими верхнего города, где запах моря смешивался со смолой, древесной пылью и дымом кузниц. Затем улица стала уже, каменные стены отступили, и за последней заставой открылся склон, изрезанный террасами, дорогами и древними подпорными сооружениями.

Генуя ещё долго оставалась видна.

С высоты город становился яснее: гавань лежала полукругом у воды, нижние кварталы теснились между молами и скалами, а новые дома поднимались по старым руинам, цепляясь один за другой. Где-то там оставались Джованни, капитан Марчелло, Лоренцо, Лючия, Карло под охраной и Паоло Балестра, уже наверняка узнавший, что оружейные ящики исчезли из его рук. Ни один из троих не обернулся надолго. Генуя дала им деньги, работу и несколько новых врагов; требовать от города большего было бы неблагодарно.

Иллайю устроили во втором фургоне между рулонами грубой ткани и ящиками с инструментами. Для спины положили свёрнутое одеяло, под ноги — мешок с овсом. Первые полчаса он держался с достоинством тяжело раненного полководца, вынужденного руководить походом из колесницы. Потом дорога стала хуже, фургон начал подпрыгивать на камнях, и достоинство пришлось заменить практической попыткой не удариться больным плечом о борт.

МакТолли шёл рядом. Инструментальная сумка оставалась у него, хотя Иллайя несколько раз протягивал здоровую руку, будто надеялся, что северянин забудет распоряжение Лючии. МакТолли не забывал.

— Мне нужен уголь, — наконец сказал мастеровой.

— Зачем?

— Хочу записать, что новые перчатки делают тебя жестоким.

МакТолли вынул кусочек угля из сумки и вложил ему в ладонь. Саму сумку не отдал.

Дорога поднималась весь день.

Они двигались медленно, пропуская навстречу стада, почтовых всадников и пустые телеги, возвращавшиеся к побережью. Старый тракт сохранился лишь отдельными участками. Где-то под колёсами лежали широкие каменные плиты, ровные и крепкие, хотя люди уже не помнили, кто их укладывал. В других местах дорога держалась на деревянных настилах, насыпанной земле и подпорных стенах, которые ежегодно приходилось чинить после дождей.

Базиль ехал впереди на одном из свободных мулов, но часто спешивался у поворотов. Он проверял открытые участки, смотрел на следы и заранее выбирал места для привала. После Тиволи и Рима привычка ждать подвоха стала почти телесной. Ему не нравились одинокие люди у дороги без товара, пастухи без стада и окна придорожных домов, закрытые в ясный день.

К вечеру они достигли небольшого постоялого двора, построенного вокруг верхней части старой башни. Нижние помещения ушли в землю, поэтому конюшню устроили в бывшем втором этаже, а двор лежал там, где когда-то находилась крыша соседнего здания. Хозяин встретил Этторе по имени, осмотрел печати и отвёл каравану отдельный загон.

Базиль проверил ворота, МакТолли — стены и засовы. Иллайя остался в фургоне до тех пор, пока Томмазо и Руджеро не сняли несколько ящиков и не освободили проход.

— Я могу спуститься сам, — сказал он.

МакТолли протянул здоровую руку.

— Знаю.

— Это слово в твоём исполнении всякий раз означает обратное.

Северянин ничего не ответил. Иллайя всё же опёрся на его предплечье и спустился, стараясь не показывать, насколько затекла спина.

Ужин оказался простым, но обильным: густая похлёбка с фасолью, чёрный хлеб, сыр и молодое вино. Этторе ел быстро и почти не разговаривал. Томмазо обсуждал с хозяином состояние дороги. Руджеро слушал рассказы местных возчиков о недавнем обвале. Чезаре сначала сидел со всеми, но вскоре пересел ближе к двум торговым приказчикам, прибывшим из Турина с пустой повозкой.

Один из них носил синий шерстяной воротник и слишком много знал о генуэзских ценах. Чезаре охотно отвечал на вопросы, гордясь собственным знанием груза, маршрута и имён получателей. Базиль услышал только часть разговора: ткань для Турина, масло для Лиона, точные приборы, заказанные мастерской Ферранте. Ничего из этого не являлось тайной. Опись предъявляли на заставах, печати можно было прочитать на ящиках, а сам Этторе рассказывал о маршруте всякому, кто спрашивал по делу.

И всё же Базилю не понравилось, как человек с синим воротником слушал.

Он задавал короткие вопросы, но сам почти ничего не сообщал. Его спутник ел молча и несколько раз выходил во двор, хотя дождя не было и лошади стояли спокойно.

Базиль поднялся из-за стола и отправился к фургонам.

Человек, выходивший во двор, уже вернулся. У загона никого не было. Мулы жевали сено, колёса оставались сухими, ремни — целыми. Базиль обошёл обе повозки, заглянул под оси и возле заднего колеса второго фургона заметил короткую синюю черту.

Мел лежал на нижней части рамы, обращённой к стене. С дороги его нельзя было увидеть. Метка могла означать что угодно: работу мастера, отметку таможенника, номер стоянки. Но утром её не было. Базиль сам присутствовал при осмотре.

Он стёр черту влажной землёй и вернулся в зал.

Человек с синим воротником сидел на прежнем месте. Спутник исчез. Чезаре продолжал рассказывать о Турине и не заметил, что Базиль остановился у него за спиной.

— Кто они? — спросил он.

Приказчик вздрогнул.

— Торговые люди.

— Имена.

Чезаре оглянулся к соседнему столу. Человек с воротником смотрел в кружку.

— Андреа Салви и его помощник. Они работают с туринскими мастерскими.

— С какими?

— Не сказал. Мы говорили о дороге.

— Ты говорил. Он спрашивал.

Чезаре покраснел.

— Опись не секрет.

— Тогда почему его помощник отметил наш фургон?

Молодой приказчик замолчал. Этторе услышал последние слова и отложил ложку.

— Каким знаком?

— Синяя черта под задней рамой.

Томмазо выругался вполголоса и поднялся. МакТолли уже стоял у двери.

Когда они вышли во двор, спутника Андреа Салви не нашли. Сам торговый человек уверял, что его помощник отправился к больному родственнику в соседнее селение и ничего не знает о метке. Проверить это было невозможно. У него имелись бумаги на торговлю шерстью, подписанные туринской конторой, и два хозяина двора подтвердили, что он останавливался здесь раньше.

Этторе не стал устраивать драку из-за полосы мела.

— Завтра мы проедем две заставы, — сказал он, когда караван вернулся в отведённое помещение. — Там всё равно перепишут номера фургонов и ящиков.

— Метку поставили не писарям, — ответил Базиль. — Она была снизу.

— Что вы предлагаете? Ночевать посреди дороги?

— Выставить караул. Утром проверить оси, тормоза и крепления.

— Это мы делаем каждый день.

— Завтра сделаем внимательнее.

Чезаре сидел у стены, избегая взгляда торговца. Этторе не стал ругать его при остальных, но приказал передать дорожную книгу Базилю и до Турина не обсуждать груз ни с кем, кроме заставных писарей.

Ночь прошла спокойно. МакТолли нёс первую половину караула, Базиль — вторую. Ни один человек не подошёл к фургонам. На рассвете Томмазо и Иллайя проверили колёса, тормоза, ремни и сцепные шкворни. Мастеровой работал только голосом и здоровой рукой; МакТолли держал фонарь, Томмазо залезал под раму. Ничего подозрительного не обнаружили.

Синяя черта не появилась снова.

Караван двинулся дальше.

В следующие два дня дорога стала труднее. Сады и виноградники остались ниже. Склоны покрылись каштановыми лесами, затем редким кустарником и серой травой. Воздух сделался холоднее, ветер сильнее. По утрам на лужах появлялась тонкая корка льда, хотя в Генуе ещё пахло тёплым морем.

Тракт проходил по старым горным сооружениям. Иногда он нырял в короткие каменные тоннели, вырубленные задолго до катаклизма. Иногда шёл по узким полкам над ущельями, где прежние стены ещё удерживали землю, а новые люди лишь подправляли трещины. В одном месте дорога пересекала гигантскую арку, погребённую почти до вершины. Сквозь её бывший верхний ярус теперь текла вода, а по крыше проходили повозки.

Иллайя смотрел на горы из фургона и постепенно оживал. Боль не исчезла, но перестала занимать всё внимание. Он составлял список неисправностей повозок, спорил с Томмазо о смазке колёс и однажды добился остановки каравана, услышав, что железный обод первого фургона начал отходить от дерева.

— Он ещё держится, — заметил Этторе.

— Люди часто говорят это о вещах за несколько минут до того, как те перестают держаться.

Обод подтянули у придорожной кузницы. Задержка стоила двух часов и нескольких монет, зато через милю дорога вышла на длинный каменистый спуск, где потеря колеса обошлась бы значительно дороже.

Этторе больше не жаловался на остановки.

На четвёртый день они пересекли высокий перевал и начали спускаться к Пьемонту. Северная сторона гор встретила их низкими облаками и мелким ледяным дождём. Дорога шла уступами по склону: короткий прямой участок, резкий поворот, новый спуск, снова поворот. Слева поднималась мокрая каменная стена, справа уходило вниз ущелье, где среди тумана белела река.

Перед самым трудным участком находилась площадка, устроенная у старого дорожного свода. Здесь возчики обычно проверяли тормоза, подкладывали цепи под задние колёса и давали животным отдохнуть.

Томмазо остановил первый фургон. Руджеро поставил второй следом.

Дождь усилился. Камни блестели, мулы нервничали и тянули поводья к стене. МакТолли отвёл их под навес свода, пока Томмазо закреплял тормозную цепь. Иллайя остался в фургоне: спускаться на мокрый камень Лючия ему не разрешала, а МакТолли своим присутствием напоминал о запрете лучше любого лекарского письма.

Базиль прошёл вперёд и осмотрел первый поворот. На дороге не было свежих обвалов, следы колёс уходили вниз ровно. За туманом слышался глухой шум воды.

Когда он вернулся, Томмазо уже закончил с первым фургоном и лежал под задней осью второго. Через несколько мгновений возчик вылез, вытирая ладони о штаны.

— Всё цело.

Иллайя наклонился к краю фургона.

— Проверил палец тяги?

— Проверил.

— Дай посмотреть.

Томмазо поднял железный палец, удерживавший тормозной рычаг. На вид деталь была исправной: толстая, смазанная, с широким кольцом на конце. Иллайя взял её здоровой рукой, провёл ногтем по поверхности и попросил нож.

— Для чего?

— Хочу убедиться, что железо не стало деревом, пока мы ехали.

Томмазо передал нож. Иллайя соскоблил слой чёрной смазки с середины пальца. Под ней проступила тонкая светлая линия.

Трещина шла почти через весь металл.

— Его надпилили, — сказал он.

Все посмотрели на железо.

Томмазо взял деталь, согнул и сломал двумя руками. Внутри металл оказался свежим, зернистым. Целой оставалась лишь тонкая перемычка.

— Вчера был хороший, — произнёс возчик.

— Вчера утром, — поправил Иллайя. — После этого мы дважды останавливались.

Базиль вспомнил постоялый двор, синюю черту и исчезнувшего помощника. Но с тех пор они ночевали ещё в одном селении и несколько раз оставляли фургоны у застав. Надпил можно было сделать за минуты.

Этторе осмотрел обломки.

— Запасной есть?

Томмазо полез в инструментальный ящик.

Запасного пальца не оказалось.

Вместо него на дне лежал похожий железный стержень, слишком тонкий для отверстия. Кто-то не только повредил деталь, но и забрал замену.

— До ближайшего двора? — спросил Базиль.

— Внизу, — ответил Томмазо. — Три мили. Возможно, четыре.

— Без тормоза не спустимся.

— Можно взять палец с первого фургона, — предложил Руджеро.

— Тогда не спустится первый.

Иллайя попросил открыть его сумку. МакТолли, убедившись, что мастеровой не собирается хвататься за тяжёлый инструмент, поставил её рядом. Внутри нашлись проволока, несколько железных скоб, короткий напильник, два сверла и мягкий стальной штырь, слишком короткий для тормоза.

— Нужен кусок железа толщиной в два пальца, — сказал Иллайя. — Лучше кованый. Можно вытащить болт из боковой стойки, но тогда придётся разгрузить половину фургона и укрепить раму.

Этторе посмотрел на дождь, на склон и на закрытый груз.

— Сколько времени?

— Два часа, если всё пойдёт хорошо.

— А если плохо?

— Тогда вы перестанете спрашивать о времени.

Они начали разгружать второй фургон.

Ящики с часовой мелочью и стеклом переносили под каменный свод. Рулоны ткани укладывали вдоль стены. Семнадцатый ящик оставили до последнего: он лежал глубже остальных и был закреплён дополнительными ремнями.

Работа только началась, когда сверху по дороге раздался крик мула.

Животные у первого фургона рванулись вперёд. Томмазо успел схватить поводья, но одна из упряжных верёвок лопнула, будто её перерезали. Правый мул метнулся к краю дороги, левый потащил дышло в сторону. Повозка качнулась.

Почти одновременно со склона упал камень.

Он ударил в дорогу перед сводом, раскололся и рассыпал острые обломки. Второй камень пролетел выше и ударил в полотняную крышу первого фургона.

— К стене! — крикнул Базиль.

Из тумана над дорогой показались люди.

Трое спускались по склону, пользуясь кустами и уступами. Ещё двое появились ниже поворота, отрезая путь. У них были короткие арбалеты и тяжёлые крючья, которыми обычно подтягивали брёвна.

Нападение готовили не ради всего каравана.

Нижние люди не приближались к первому фургону. Они смотрели на разгруженный второй и на ящики под сводом.

Один из них указал крюком:

— Семнадцатый! Остальное не трогать!

Чезаре побледнел.

Базиль выхватил шпагу и встал между ящиками и дорогой. МакТолли отпустил поводья лишь после того, как Руджеро принял их, затем взял короткое дорожное копьё. Его ладони ещё не зажили, поэтому держал древко не голой кожей, а через новые перчатки, медленно и осторожно, не позволяя оружию скользить.

Этторе отступил под свод вместе с приказчиком. Торговец не был воином, но и прятаться за грузом не собирался: вытащил короткий пистолет, проверил полку и занял место у края стены.

Первый арбалетный болт ударил в полотно фургона.

Второй пришёлся в деревянный ящик с часовой мелочью. Базиль не стал ждать третьего. Он перебежал к лежавшему на дороге камню, использовал его как прикрытие и поднялся к нападавшим по внутреннему краю дороги, где склон заслонял от людей внизу.

Те рассчитывали, что охрана останется возле груза. Человек с арбалетом слишком поздно понял, что Базиль уже рядом. Он успел опустить оружие, но не выстрелить. Шпага ударила по деревянной ложе, отвела арбалет, а рукоять пришлась противнику в висок.

Второй нападавший спрыгнул с уступа с короткой саблей. Пространства для широкого удара не было. Базиль отступил к стене, пропустил клинок мимо плеча и ударил снизу в предплечье. Сабля упала. Человек бросился на него всем телом, пытаясь столкнуть к краю, и несколько мгновений они боролись на мокром камне, не имея места ни для красивого выпада, ни для отступления.

Внизу МакТолли удерживал двоих.

Первый попытался зацепить крюком ремни семнадцатого ящика и вытащить его на дорогу. Северянин наступил на древко копья, прижал крюк к земле и ударил нападавшего плечом. Тот отлетел к колесу. Второй прошёл сбоку, рассчитывая, что большой человек не успеет повернуться, однако Руджеро бросил ему под ноги снятую тормозную цепь. Нападавший споткнулся, и МакТолли встретил его древком поперёк груди.

У первого фургона мулы снова рванулись.

Перерезанная упряжь не выдержала. Правое животное вырвалось, левое, испуганное криками и камнями, потащило повозку вниз. Томмазо повис на поводьях, но один человек не мог удержать ни мула, ни тяжёлый груз.

Фургон начал двигаться.

Он стоял выше площадки. Если набирал скорость, то врезался бы в разгруженный второй фургон, людей и ящики под сводом, а затем мог столкнуть всё к краю.

Иллайя увидел это раньше остальных.

— Уберите груз с дороги! — крикнул он. — Руджеро, левый повод к стене! Не тяни назад, поверни голову мула!

Сам он всё ещё находился во втором фургоне, запертый между бортом и раненным плечом. Спрыгнуть означало почти наверняка снова повредить сустав. Оставаться внутри было не безопаснее: первый фургон уже катился к ним.

МакТолли бросил копьё и подбежал к повозке.

— Цепь на заднюю ось! — Иллайя показал здоровой рукой на каменный столб у свода. — Не на колесо — сорвёт! Через кольцо и вокруг оси!

Древний столб когда-то служил опорой ворот. В нём сохранилось большое железное кольцо, почти целиком скрытое ржавчиной. Руджеро подхватил свободный конец тормозной цепи и перебросил МакТолли. Северянин продел её через кольцо, но цепь оказалась короткой.

Фургон набирал ход.

Томмазо сумел направить мула к внутренней стене. Колёса ударялись о камни, кузов раскачивался, ящики внутри грохотали. До разгруженного фургона оставалось меньше двадцати шагов.

МакТолли снял с плеча толстый запасной канат. В обычное время он затянул бы узел за несколько мгновений, однако повреждённые ладони плохо слушались под перчатками. Цепь выскальзывала. Канат намок от дождя.

Иллайя, всё ещё стоявший в фургоне, видел не руки товарища, а направление тяги.

— Не связывай концы! Пропусти канат в последнее звено, сложи вдвое и держи вокруг столба! Он сам затянется!

МакТолли сделал, как сказано. Один конец каната прошёл через цепь, оба легли вокруг каменной опоры. Северянин не стал принимать вес руками. Он обернул канат вокруг столба ещё раз, прижал его предплечьем и отступил, позволяя трению сделать основную работу.

Цепь натянулась.

Удар пришёлся в заднюю ось первого фургона. Повозку развернуло. Левое колесо поднялось над дорогой, кузов накренился к ущелью, но Томмазо изо всех сил тянул мула к стене. Колесо опустилось, ударилось о камень и раскололо край обода.

Канат застонал.

МакТолли упёрся сапогами в основание столба. Перчатка на правой ладони потемнела от крови, но он не схватился за верёвку голой рукой и не позволил ей пройти быстрее. Руджеро подбежал и навалился рядом. Этторе помогал Томмазо с поводьями.

Фургон остановился в нескольких шагах от ящиков.

В этот миг человек с крюком снова попытался добраться до семнадцатого номера. Он полз по мокрому камню, пользуясь тем, что МакТолли занят канатом. Чезаре увидел его, но отступил. Приказчик не имел оружия и прежде ни разу не участвовал в настоящей драке.

Нападавший перерезал первый ремень.

Иллайя взял из сумки короткий молоток. Бросить его левой рукой он не мог, правой — мог лишь один раз: потом до другого инструмента не дотянулся бы. Он дождался, пока человек наклонится над второй пряжкой, и метнул.

Молоток ударил в кисть.

Нож выпал. Человек вскрикнул, отшатнулся, а Чезаре внезапно шагнул вперёд и толкнул его в грудь обеими руками. Нападавший упал между ящиками. Этторе, освободившись от поводьев, навёл на него пистолет.

— Не двигайся, — сказал торговец. — Этот выстрел я включу в дорожные расходы.

На верхней части дороги бой тоже закончился.

Базиль прижал противника к камню, выбил саблю и услышал свист снизу. Люди у поворота отступали. Один прикрывал остальных арбалетом, но не пытался попасть в охрану: стрелял по дороге и фургонам, заставляя людей прятаться. Нападение сорвалось. Продолжать бой за один ящик они не собирались.

Базиль позволил им уйти.

Он мог попытаться догнать, но мокрый склон, туман и незнакомая местность давали беглецам преимущество. Важнее было сохранить груз и людей. Связанного человека у ящиков оказалось достаточно.

Через несколько минут на дороге снова слышались только дождь, тяжёлое дыхание мулов и скрип каната, который МакТолли постепенно ослаблял вокруг столба.

Первый фургон стоял поперёк дороги. Кузов накренился, задний обод был повреждён, одна упряжная верёвка перерезана. Из людей серьёзно никто не пострадал. У Базиля кровоточила царапина на предплечье, Томмазо ушиб колено, МакТолли снова раскрыл раны на правой ладони. Чезаре дрожал так сильно, что не мог завязать пленнику руки.

Иллайя оставался в кузове второго фургона.

Когда опасность миновала, лицо его стало почти белым. Во время рывка он удержался здоровой рукой за борт и не упал, однако плечо под перевязью отозвалось сильной болью. МакТолли подошёл, не спрашивая, и помог ему выбраться.

— Цело? — спросил северянин.

Иллайя несколько раз осторожно вдохнул.

— Я — пока да. Повозка о себе такого сказать не может.

Он посмотрел на канат, цепь и каменный столб.

— Хорошо сделал.

МакТолли снял мокрую перчатку. На ладони проступила кровь.

— Ты сказал как.

Иллайя хотел ответить шуткой, но только кивнул. Боль забрала лишние слова.

Пленника посадили под сводом и обыскали. При нём нашли два ножа, несколько монет, короткий свисток и маленький латунный жетон с изображением трёх гвоздей. На обратной стороне был выбит номер семнадцать.

Этторе долго смотрел на жетон.

— Не знаю этого знака.

— Он знает, — сказал Базиль и указал на Чезаре.

Приказчик стоял у стены. От страха на его лице осталась только усталость.

— Я видел такие жетоны, — признался он. — У человека в Генуе.

— У Андреа Салви?

Чезаре покачал головой.

— Не у него. За день до выхода ко мне подходил приказчик из туринской мастерской. Сказал, что хочет проверить, отправили ли приборы мастера Ферранте. У него был такой знак на цепочке.

— Почему ты не сказал? — спросил Этторе.

— Он назвал получателя, количество ящиков и имя мастера. Я решил, что это человек покупателя.

— И показал опись.

Чезаре опустил голову.

— Только строку с приборами.

— И маршрут?

Молчание стало ответом.

Этторе медленно убрал жетон в карман. Он не повысил голоса. От этого приказчику стало только хуже.

— Потом ты увидел синюю метку и промолчал о встрече.

— Я испугался, что вы выгоните меня ещё до Турина.

— Теперь боишься меньше?

Чезаре не ответил.

Базиль присел перед пленником.

— Кто заплатил?

Тот сплюнул воду и кровь на камень.

— Не знаю имени.

— Знак знаешь.

— Выдали жетон. Половину денег в Генуе, остальное после доставки ящика.

— Куда?

— Постоялый двор за южными воротами Турина. Там должен был ждать человек с таким же знаком.

— Ящик хотели украсть или уничтожить?

— Забрать. Если не получится — разбить и сбросить приборы в реку.

— Остальной груз?

Пленник пожал плечами.

— Никому не нужен.

Этторе отвернулся к фургонам. Теперь становилось ясно, почему нападение готовили как дорожную аварию. Повреждённый тормоз, перерезанная упряжь и камни должны были столкнуть повозку на площадку или к краю. В суматохе один ящик исчез бы, остальные повреждения объяснили бы горной дорогой. Если бы весь караван сорвался в ущелье, заказчиков, вероятно, это тоже устроило бы.

— Вы знали, что приборы имеют особую ценность? — спросил Базиль.

— Я знал их цену в описи.

— Не об этом спрашиваю.

Этторе посмотрел на связанного человека, затем на Чезаре.

— Заказ был срочным. Мастер Ферранте заплатил больше обычного и потребовал отдельные пломбы. Я решил, что он спешит к началу дорожных работ.

— И не сказал охране.

— Я не знал о нападении.

— Но знал, что ящик важнее остальных.

— Если я буду рассказывать каждому охраннику о дорогом товаре, мне придётся нанимать охрану от охраны.

МакТолли стоял рядом, перевязывая ладонь. Он затянул узел зубами и произнёс:

— Теперь цена другая.

Этторе устало посмотрел на него.

— Мы ещё не добрались до Турина.

— Потому цена вырастет снова, если не доберёмся.

Спор отложили. Сначала требовалось убрать фургоны с дороги.

Повреждённый обод можно было временно стянуть железными скобами, однако тормозный палец по-прежнему отсутствовал. Иллайя предложил снять длинный болт с внутренней стойки кузова, заменить его короткой деревянной втулкой и распределить нагрузку дополнительной поперечиной.

Этторе хотел оставить часть груза под охраной и спуститься за помощью, но Базиль отказался разделять людей. Нападавшие могли вернуться с подкреплением, а пленник уже знал, сколько охранников осталось.

Работали под дождём почти три часа.

Иллайю усадили под сводом, завернули в сухой плащ и поставили перед ним детали, чтобы он мог видеть. Томмазо и Руджеро разобрали внутреннюю стойку. МакТолли держал тяжёлые части и подавал инструмент, не берясь голыми ладонями за канат. Базиль сторожил дорогу и помогал там, где требовалась вторая пара рук. Этторе и Чезаре переносили груз.

Приказчик работал молча. Никто не поручал ему семнадцатый ящик, но именно его он переносил вместе с Этторе, тщательно поддерживая снизу и не поднимая глаз.

Когда болт установили вместо тормозного пальца, Иллайя велел несколько раз испытать рычаг на пустой повозке. Колодка входила ровно. Рама держалась. Скобы на колесе выглядели грубо, однако позволяли медленно двигаться до ближайшей кузницы.

— Один человек идёт у тормоза, — распорядился мастеровой. — Второй держит цепь готовой. Скорость — такая, чтобы нас могли обогнать пешие старухи с корзинами.

— На спуске старухи здесь обгоняют многих, — заметил Томмазо.

Иллайя впервые после нападения улыбнулся.

— Значит, будем считать их частью дорожной системы.

Пленника привязали к задней части первого фургона так, чтобы он мог идти, но не добраться до колёс или груза. Семнадцатый ящик переложили вперёд и поставили между сиденьями Томмазо и Этторе. Остальные товары распределили между двумя повозками и мулами.

Спуск продолжили незадолго до вечера.

Туман постепенно поднялся. Ниже открылась широкая долина, пересечённая реками, полями и прямыми дорогами. За ней вдали лежал Турин, пока ещё невидимый, но уже обозначенный дымом, колокольным звоном и движением телег по равнине.

До ближайшего постоялого двора добрались в темноте.

Хозяин увидел повреждённое колесо, связанного человека и семерых промокших путников, после чего назвал цену за ночлег вдвое выше обычной. МакТолли посмотрел на него, затем на Этторе. Торговец провёл короткие переговоры, и цена вернулась к разумной без дополнительных аргументов.

Местный кузнец работал до полуночи. Он заменил тормозной палец, усилил обод и осмотрел надпиленную деталь. По его словам, работу сделали тонкой пилой и затем тщательно закрыли смесью масла с угольной пылью. Случайной трещиной это быть не могло.

Наутро продолжили путь.

После гор дорога казалась почти лёгкой. Пьемонтская равнина лежала широко и ровно, каналы пересекали поля, вдоль трактов тянулись тополя, а за каждым поворотом открывались селения, монастырские земли или старые укрепления. Катаклизм здесь оставил другие следы, чем в Генуе и Риме. Глина погребла нижние части древних городов, но на равнине новые улицы строили прямее, используя прежние стены и дороги как основание. Из полей выступали верхушки арок, круглые башни и длинные каменные линии, которые крестьяне превращали в ограды.

Турин возник впереди на второй день.

После Генуи он казался городом, которому заранее объяснили, где должны находиться улицы. Дороги сходились к воротам прямо, бастионы лежали правильными углами, а дома за стенами поднимались ровными рядами. Только древние сооружения нарушали этот порядок: половина огромной арки стояла внутри новой крепостной стены, старые башни выступали из земли по пояс, а несколько кварталов были устроены на каменных платформах, под которыми скрывались прежние улицы.

Над всем городом, далеко на западе, уже виднелись настоящие Альпы. Снег на вершинах горел белым даже под серым небом. Дорога в Лион лежала через них.

У южных ворот Этторе предъявил бумаги. Пленного передали городской страже вместе с латунным жетоном и рассказом о нападении. Сначала чиновник отнёсся к делу как к обычному дорожному разбою, однако имя Витторио Ферранте заставило его позвать старшего.

Мастер Ферранте встретил караван во дворе бывшего арсенала.

Это был высокий худой мужчина с коротко остриженными седыми волосами и пальцами, испачканными медной пылью. Одежда на нём была хорошей, но рукава носили следы мастерской. Он не стал приветствовать Этторе длинной речью и прежде всего потребовал показать пломбы семнадцатого ящика.

Когда убедился, что они целы, лицо его немного смягчилось.

— Вы опоздали на один день.

— На нас напали, — ответил Этторе.

— Тогда опоздание умеренное.

Ящик перенесли в закрытую комнату. Базиль настоял, чтобы его открыли при охране и всех участниках каравана. После генуэзской подмены никто из троих не хотел принимать на веру даже правильную печать.

Под крышкой лежали не оружие и не опасные вещества.

Толстый войлок разделял несколько латунных приборов: два уровня с длинными стеклянными трубками, измерительный круг с мелкими делениями, складные линейки, компасы, цепи и два зрительных устройства в кожаных футлярах. Каждая вещь имела своё углубление. Ничего не звенело и не перекатывалось.

Иллайя подошёл ближе. Левую руку по-прежнему удерживала перевязь, но взгляд стал таким живым, что Ферранте сразу заметил в нём не простого охранника.

— Знаете эти инструменты?

— Некоторые. Такой круг видел однажды у военного землемера, но шкала была грубее. Уровень устроен иначе.

Ферранте позволил ему взять один прибор здоровой рукой.

Стеклянная трубка была заполнена прозрачной жидкостью, внутри медленно перемещался пузырёк. Винты позволяли выставлять основание с такой точностью, какую Иллайя прежде встречал только в хороших часовых механизмах.

— Для чего они? — спросил Базиль.

Мастер Ферранте закрыл дверь комнаты.

— Мы проверяем старую дорогу к западным перевалам. Некоторые участки проходят по древним галереям и подпорным стенам. Люди десятилетиями укрепляли их на глаз, а потом удивлялись, почему склон уходит вместе с повозками. Эти приборы позволят снять точные высоты, уклоны и смещения.

— Из-за этого нас пытались сбросить с горы?

Ферранте посмотрел на латунный жетон с тремя гвоздями.

— Знак мастерской Бенедетто Серры. Формально она занимается мостами, подпорными стенами и дорожными работами. Несколько лет Серра получает деньги за укрепление западного пути. По его отчётам всё выполнено. По моим наблюдениям — часть работ существует только на бумаге.

— Приборы это докажут, — сказал Базиль.

— Или покажут, что я ошибаюсь. В обоих случаях кому-то придётся отвечать за большие деньги.

Этторе нахмурился.

— Вы не предупреждали, что груз связан с проверкой городских подрядчиков.

— Я заплатил за срочность и отдельные пломбы.

— За перевозку, не за войну с дорожной мастерской.

— Если бы я сообщил каждому перевозчику, что подозреваю Серру, ящик не покинул бы Геную.

Базиль посмотрел на Этторе. Торговец выдержал взгляд, затем медленно выдохнул. Теперь он слышал собственные слова, сказанные несколько часов назад.

— Все считают молчание хорошей защитой, пока дорога не начинает стрелять, — произнёс он.

МакТолли положил на стол договор.

— Вторая плата.

Этторе достал кошель.

— Получите.

— И за нападение.

— Это не записано.

— Нападение тоже.

Ферранте наблюдал за ними с заметным интересом. Этторе попытался торговаться, напомнил о бесплатном ночлеге, кузнеце и повреждении собственного фургона, но МакТолли не повышал голоса и не менял выражения лица. Он просто называл сумму, делал паузу и ждал.

В конце концов торговец добавил треть от второй выплаты.

— Последняя часть остаётся прежней, — предупредил он.

— Если больше никто не режет тормоза, — сказал МакТолли.

— Если режет, я сам столкну его с дороги.

— Сначала спросите имя, — заметил Базиль. — Иногда это полезнее.

Чезаре ожидал решения отдельно.

Этторе нашёл его возле фургонов, где приказчик проверял новую запись в описи уже в третий раз. Молодой человек держался так, будто заранее приготовился услышать, сколько ему осталось до ближайших ворот.

— Ты доедешь до Лиона, — сказал торговец. — Будешь вести книгу и молчать в постоялых дворах.

Чезаре поднял глаза.

— Я возмещу ущерб.

— Твоего жалованья не хватит даже на колесо. Поэтому будешь возмещать вниманием. Это дольше и неприятнее.

— Вы не выгоните меня?

— Если выгоню, ты станешь глупым приказчиком без работы. Мне нужен приказчик, который уже заплатил за одну глупость и, возможно, запомнил цену.

Чезаре кивнул. Благодарности в его лице не было — только облегчение, смешанное со стыдом. Этторе не стал утешать.

Городская стража забрала жетон и пленника. Ферранте обещал передать сведения дорожной палате и не отпускать караван, пока не проверят мастерские знаки. Базиль не рассчитывал на скорую справедливость. Бенедетто Серра мог оказаться виновным, мог сказать, что жетон украли, мог возложить всё на приказчика или дорожную шайку. Но горная интрига для троих закончилась: приборы доставлены, заказчик предупреждён, имя названо.

Оставаться в Турине дольше они не собирались.

Перед продолжением пути Иллайю осмотрел городской лекарь. Снял перевязь, осторожно проверил сустав и сообщил то, что Лючия говорила ещё в Генуе: рука не сломана, но связки повреждены серьёзно. Несколько недель её нельзя нагружать. Древнее масло уменьшало воспаление, однако не могло заменить покой.

— Если будете выполнять распоряжения, движение вернётся, — сказал лекарь.

— Полностью?

— Возможно.

Иллайя перестал улыбаться.

Лекарь заметил это и добавил:

— Если продолжите чинить повозки плечом, рука останется слабой. Выбор пока ещё принадлежит вам.

МакТолли стоял у двери с инструментальной сумкой. Иллайя посмотрел на неё, затем на собственную руку и впервые не попросил вернуть.

Из Турина вышли через два дня.

Часть груза осталась у Ферранте и других покупателей. Фургоны стали легче: в них теперь лежали ткань, масло, лекарственные вещества, стекло и несколько ящиков часовой работы для Лиона. Семнадцатого номера больше не было. Томмазо заменил упряжь, колесо отремонтировали окончательно, тормозные детали проверили при свидетелях. Чезаре внёс каждую перемену в книгу и больше не разговаривал с незнакомыми приказчиками.

Западная дорога сначала шла по широкой долине к Сузе. Поля постепенно сужались между гор, река становилась быстрее, деревни прижимались к склонам. Старые крепости стояли на высотах, охраняя проходы, которыми пользовались задолго до нынешних государств. Некоторые башни были новыми, другие поднимались из погребённых оснований и казались слишком большими для людей, населявших их теперь.

Настоящий подъём начался за Сузой.

Дорога на Мон-Сени не позволяла фургонам двигаться привычной колонной. На крутых участках груз переносили на вьючных мулов, колёса обматывали цепями, а животных вели по одному. Там, где старый тракт исчез под обвалом, новые жители проложили путь по террасам и деревянным мостам. Иногда приходилось ждать встречный караван по часу, потому что разойтись на узкой полке было невозможно.

Снег лежал уже на обочинах. Воздух стал сухим и холодным. По утрам вода во флягах покрывалась льдом, а дыхание мулов превращалось в белый пар.

Иллайя проводил часть дня в фургоне, часть шёл пешком на ровных участках. Плечо болело меньше, но рука оставалась бесполезной. Он больше не пытался скрыть это шутками всякий раз, когда требовалась помощь. Если дорога становилась слишком крутой, позволял МакТолли снять с него мешок. Если нужно было подняться в кузов, принимал поданную руку. Взамен следил за колёсами, нагрузкой и тормозами внимательнее, чем прежде.

На одном подъёме Томмазо спросил его, не устал ли он видеть неисправности во всём, что движется.

Иллайя подумал.

— Иногда устаю. Но тогда вещь ломается и напоминает, зачем я смотрю.

— А люди?

— С людьми труднее. Они ломаются без предупреждающего скрипа.

МакТолли, шедший рядом, посмотрел на него, но ничего не сказал.

На перевале их задержала метель.

Снег пришёл быстро, закрыл дальние вершины и превратил дорогу в белую полосу между серыми скалами. Этторе хотел идти дальше до приюта на французской стороне, однако Базиль отказался выпускать фургоны на спуск, пока не станет видно края дороги. Торговец спорил недолго: после надпиленного тормоза его вера в расписание заметно ослабла.

Они укрылись в старом дорожном доме, построенном поверх руин гораздо более крупного сооружения. Нижние своды уходили под снег и камень; в одном из них монахи держали мулов, в другом — запас дров. Людей разместили в длинном зале с низким потолком, где дым плохо находил выход и вся одежда к утру пахла одинаково.

Метель продолжалась почти сутки.

Трое сидели у стены рядом с общим мешком. Базиль пересчитал деньги: первая выплата из Генуи, вторая и добавка за нападение, личные доли, запас на непредвиденные расходы. После Рима они обсуждали каждую монету отдельно. Теперь разговор занял меньше времени. Часть отложили на лечение Иллайи, часть — на дорогу после Лиона, часть оставили неприкосновенной.

МакТолли предложил купить в Лионе запасной пистолет.

Базиль согласился, но только после лекаря.

Иллайя не возразил. Он сидел, прислонившись к стене, и медленно разрабатывал пальцы левой руки, не двигая плечом.

— Ещё нужны новые перчатки, — сказал он.

МакТолли посмотрел на свои ладони.

— Эти новые.

— Теперь они снова воспоминание.

— Держат.

— Ты выбираешь вещи по тому же принципу, что и людей?

Северянин задумался.

— Люди хуже чинятся.

Разговор закончился без дальнейших шуток. Снаружи ветер бил снегом в ставни, мулы переступали в нижнем своде, а дорога на запад лежала закрытой. За несколько недель трое привыкли ночевать в подземельях, на корабле, в разрушенной часовне, среди мёртвых слуг и в чужих мастерских. Дорожный дом в Альпах не казался уютным, но был сухим, имел крепкую дверь и не пытался их убить. Этого хватало.

Утром небо очистилось.

Вершины стояли совсем близко, белые и резкие. Ни один город, дворец или древняя арка не давали такого ощущения масштаба. Руины старого мира здесь почти исчезали под снегом и камнем, а человеческая дорога казалась тонкой царапиной на склоне.

Спуск занял три дня.

На французской стороне горы постепенно отпускали караван. Сначала появились тёмные хвойные леса, затем пастбища, виноградники и широкие долины. Воздух стал мягче. Дороги оставались тяжёлыми, но уже не висели над ущельями. Мулы шли спокойнее, Томмазо перестал проверять тормоз перед каждым поворотом, а Этторе снова начал считать дни и расходы.

В Савойе их несколько раз останавливали заставы. Бумаги Лоренцо и печати Этторе действовали, хотя каждый писарь находил причину задержать караван дольше, чем предыдущий. Один требовал отдельную пошлину за стекло, другой объявил лекарственную смолу предметом роскоши, третий пытался пересчитать рулоны ткани, не снимая их с фургона. Этторе спорил на итальянском, французском и языке цифр; последний понимали лучше всего.

Чезаре больше не отходил от дорожной книги. Когда возле одной заставы незнакомый приказчик спросил, что находится в заднем фургоне, он ответил:

— То, что записано в бумагах.

— А именно?

— Попросите писаря прочитать.

Этторе услышал, но не похвалил. Только на следующий день вернул ему право вести переговоры о ночлеге.

Лион увидели с восточной дороги в ясный холодный день.

Город лежал между двумя реками и поднимался на холмы длинными ярусами. С одной стороны блестела широкая Рона, с другой, дальше, изгибалась Сона. Между ними теснились улицы, рынки, церкви и мастерские. На склонах виднелись остатки древних стен и огромные каменные террасы, часть которых новые жители использовали под сады, монастыри и богатые дома. Мосты соединяли кварталы, острова и набережные; над крышами поднимался дым красилен, кузниц и кухонь.

После Генуи Лион казался просторнее, после Турина — менее строгим. Реки заставляли город двигаться по своим правилам. Здесь товар не только поднимали и опускали, но постоянно переправляли с берега на берег. На пристанях лежали бочки, тюки шёлка, связки кожи и корзины с углём. Вода несла лодки, мусор, щепки и отражения домов.

Этторе повёл караван к складам на правом берегу Роны.

Последний груз приняли до вечера. Покупатели проверили стекло, пересчитали ткань и долго спорили о двух бочонках масла, одна из которых потеряла часть содержимого на горной дороге. Этторе доказывал, что естественная утечка входит в обязанности получателя. Получатель утверждал, что естественной бывает только жадность перевозчика. В конце концов сошлись на сумме, которая не удовлетворила никого и потому считалась справедливой.

Троим выплатили остаток.

МакТолли пересчитал монеты дважды. Этторе наблюдал за ним с усталой покорностью.

— Всё?

— Всё.

— Даже не скажете, что мало?

— Договор исполнен.

Для Этторе это прозвучало почти как похвала.

Он передал Базилю письмо Лоренцо к хозяину постоялого двора возле старого моста и добавил собственную записку.

— Там дают приличную комнату людям, которые платят. С письмом, возможно, дадут её без попытки содрать цену за вид на реку.

— Там есть лекарь? — спросил Базиль.

— Хозяин знает нескольких. Один лечит хорошо, другой дёшево. Не перепутайте.

Иллайя поправил перевязь.

— После Италии я начинаю подозревать, что это два разных человека во всех городах.

Этторе посмотрел на него внимательнее.

— Если рука восстановится и вам однажды понадобится работа, в Генуе найдётся место для человека, который слышит колесо раньше, чем оно ломается.

— А для человека, который не любит сидеть в фургоне?

— Такому человеку место найдётся быстрее. Удержать будет труднее.

Они расстались без длинных речей. Томмазо пожал МакТолли руку, осторожно обходя повреждённые ладони. Руджеро попросил Иллайю записать способ временно укреплять обод. Чезаре молча подал Базилю копию окончательной описи, хотя она уже не имела для охраны практической ценности.

— Зачем? — спросил Базиль.

— Чтобы было видно, что ничего не исчезло.

Базиль сложил лист и убрал к договору.

— В следующий раз говори раньше, чем понадобится доказывать.

Чезаре кивнул.

Постоялый двор занимал часть бывшего монастырского здания возле моста через Сону. Нижний этаж регулярно заливало, поэтому кухни и комнаты находились выше, а в бывшем сводчатом зале держали повозки. Хозяин прочитал письма, осмотрел троих и выделил им две комнаты по цене одной, но отдельно предупредил, что горячая вода оплачивается независимо от рекомендаций.

Первым делом вызвали лекаря.

Он оказался тем, который лечил хорошо. Это выяснилось по цене ещё до осмотра и окончательно подтвердилось, когда Иллайя начал объяснять историю плеча, а лекарь велел ему замолчать и отвечать только на вопросы.

Базиль и МакТолли спустились в общий зал. Им принесли хлеб, тушёное мясо и кувшин вина. Общий кошель лежал на столе между ними. Рядом находились договор Этторе, завершённая опись и письма Лоренцо.

Хозяин двора подошёл после того, как они успели поесть.

— О вас спрашивал один человек, — сказал он.

Базиль не потянулся к оружию, но рука остановилась возле края стола.

— Имя?

— Отец Ансельм. Он получил письмо из Генуи и знает синьора Гримальди. Сказал, что придёт вечером, если вы не уедете раньше.

— Чего хочет?

— Он священник. Они редко объясняют хозяевам двора, чего хотят от вооружённых людей.

МакТолли налил себе ещё вина.

— Плата?

— Это спросите у него.

Отец Ансельм пришёл через час.

Он был сухощав, одет в потёртый тёмный дорожный плащ и не походил на человека, который случайно забрёл в постоялый двор ради беседы. Хозяин провёл его в небольшую комнату наверху, где стояли стол, четыре стула и лампа. Из соседней комнаты доносился голос Иллайи: мастеровой спорил с лекарем о том, насколько неподвижной должна оставаться рука человека, который не собирается становиться мебелью.

Ансельм прислушался, но ничего не спросил.

Он снял плащ, достал из внутреннего кармана плотный пакет с чёрной печатью и положил на стол.

Базиль сел напротив. МакТолли выбрал стул, способный выдержать его вес. Хозяин остался у двери.

Письмо лежало между четырьмя людьми и не принадлежало пока ни одному из них.

Глава 14. Письмо в Бурж

Письмо лежало на столе между четырьмя людьми и не принадлежало пока ни одному из них.

Отец Ансельм не выпускал его из поля зрения, хотя разговаривал с хозяином постоялого двора, отвечал на вопросы Базиля и время от времени поднимал голову к потолку, откуда доносился голос Иллайи. МакТолли следил главным образом за названной платой. Базиль — за руками монаха. Сам запечатанный пакет ничем не оправдывал такого внимания: плотная бумага, чёрный воск, ключ поверх раскрытой книги и имя получателя, выведенное аккуратным латинским письмом.

Такие письма ежедневно переходили из рук в руки во всех больших городах Европы.

Большинство не стоило человеческой жизни.

— Прежде чем обсуждать цену, — сказал Базиль, — расскажите о первом посыльном.

Отец Ансельм не выразил удивления, хотя именно этого вопроса, судя по короткой паузе, и ожидал. Он провёл большим пальцем по краю пакета, не касаясь печати, и пояснил, что Этьен Равель вышел из Лиона двенадцать дней назад. Это был не молодой послушник, впервые увидевший большую дорогу, а бывший солдат, успевший послужить во Фландрии, потерять два пальца на левой руке и приобрести стойкое недоверие к людям, предлагавшим дешёвых лошадей. Он несколько лет выполнял поручения Общества, знал дорогу через Роан, Мулен и земли Бурбонне, умел читать, стрелять и молчать.

— Надёжный человек, — заключил Ансельм. — Не святой, не герой и не любитель погибать ради красивого жеста. Именно поэтому я считал его подходящим.

— Сколько занимала дорога? — спросил Базиль.

— Семь дней при хорошей погоде. Девять, если разлилась Луара или хозяева постоялых дворов решили, что путникам полезно проводить больше времени за их столами. На десятый день настоятель прислал запрос. Равель не прибыл. На одиннадцатый в Лион вернулась его лошадь.

МакТолли перестал смотреть на деньги.

— Одна?

— Без седока. Седло было на месте, подпруга перерезана, дорожная сумка исчезла. На крупе — след кнута. Животное нашли у западных ворот.

— Кровь? — спросил Базиль.

— На стремени. Немного. Этого недостаточно, чтобы решить, ранен человек или только рука того, кто пытался удержать лошадь.

— Где его видели последним?

— В Роане. Он ночевал у «Старой лодки», утром переправился через Луару и поехал севернее. Дальше — слухи. Кто-то видел одинокого всадника у старой дороги на Мулен, кто-то — трёх людей возле заброшенной почтовой станции. Один крестьянин уверяет, что ночью слышал выстрелы, но тот же крестьянин прошлой зимой слышал, как под землёй спорят римские сенаторы, поэтому я не стал бы строить путь исключительно на его слухе.

Из комнаты наверху снова донёсся Иллайин голос. На этот раз он объяснял лекарю, что человеческое плечо устроено вовсе не так безнадёжно, как полагают некоторые врачи, и что боль сама по себе ещё не является доказательством необходимости лежать неподвижно.

Второй голос, более низкий и раздражённый, ответил, что человеческий язык тоже способен двигаться при тяжёлых повреждениях головы и потому ничего не доказывает.

Отец Ансельм прислушался.

— Ваш товарищ всегда участвует в собственном лечении?

— Старается руководить, — сказал Базиль.

— Лекарь выживет? — уточнил монах.

— Если не станет спорить о механике суставов.

МакТолли наконец сел за стол. Скамья под ним жалобно скрипнула, но выдержала.

— Плата мала, — произнёс он.

Отец Ансельм назвал сумму второй раз, уже медленнее, будто предполагал, что в первый её могли неправильно расслышать.

— Мала, — повторил северянин.

— Вам оплачивают дорогу, питание и ночлег. Отдельно — вознаграждение после вручения письма.

— Три человека.

— Письмо весит меньше фунта.

— Опасность больше.

Ансельм посмотрел на Базиля, надеясь, вероятно, найти в нём более удобного собеседника. Базиль не вмешался. За время, прошедшее с Тиволи, они уже выяснили, что торговаться МакТолли умеет не хуже купца, хотя пользуется для этого меньшим числом слов. Молчание северянина заставляло другого человека самостоятельно перечислять все причины, по которым следует заплатить больше.

— Общество не нанимает вас на войну, — сказал монах. — Вы должны доставить письмо.

— Первый тоже доставлял.

— Возможно, его исчезновение не связано с поручением.

— Тогда платите мало за простую дорогу и больше за неизвестность.

Отец Ансельм чуть прищурился. В его лице не было обиды; скорее, он впервые увидел в крупном молчаливом наёмнике не грубую силу, а человека, способного превращать чужие сомнения в звонкую монету.

Переговоры заняли почти четверть часа. К концу их первоначальная плата выросла на треть. Общество брало на себя расходы на лекаря и новую перевязь для Иллайи, предоставляло двух мулов до Буржа, дорожные грамоты для застав и три рекомендательных письма: одно в Орлеан, второе в Париж, третье — к человеку в Реймсе, который, по словам Ансельма, умел находить службу для солдат, не слишком привязанных к одному государю.

Последнее условие заинтересовало Базиля сильнее денег.

— Что за человек?

— Шарль де Ламотт. Когда-то служил в артиллерии, теперь занимается поставками, рекомендациями и чужими судьбами. Последнее занятие приносит ему больше всего удовольствия и меньше всего пользы окружающим. Но если он поставит подпись под вашим именем, двери откроются быстрее.

— До герра Питера его письма доходят?

— Некоторые его знакомые уже отправились на восток. Говорят, там охотно принимают инженеров, корабельных мастеров и людей, которые умеют командовать, не имея подходящей фамилии.

— Значит, вы знаете, куда мы идём.

— Я слушаю, когда люди разговаривают в одной комнате со мной.

— И когда говорят этажом выше, — заметил МакТолли.

Ансельм улыбнулся.

— Это иногда полезнее молитвенной сосредоточенности.

Базиль оставил это замечание без ответа. Монах говорил легко, но наблюдал слишком внимательно. Он уже знал о маршруте троицы, понимал ценность рекомендательных писем и предложил именно то, что могло склонить их к согласию. Случайной встреча в постоялом дворе была только для них.

— Вы ждали караван Гримальди? — спросил Базиль.

Отец Ансельм не стал притворяться удивлённым.

— Я знал, что караван должен прибыть. Знал о нападении на Мон-Сени не больше, чем знает сейчас половина лионских торговцев. К вечеру будет знать весь город, а завтра найдутся люди, которые лично участвовали в бою, хотя в это время продавали лук на другом берегу Соны.

— И вам требовались люди, прошедшие через засаду.

— Мне требовались люди, не связанные с лионскими домами, французской почтой, савойской стражей и местными семьями. Вы подходите. Рассказ о перевале только доказал, что Лоренцо Вальда не преувеличил ваши способности.

Имя генуэзца объясняло многое. Лоренцо не просто дал им письмо к лионскому купцу — он сообщил о троице дальше по цепи. Не продал, вероятно; такие люди называли это рекомендацией, взаимной услугой или заботой о полезных знакомых. Смысл оставался прежним: ещё до прибытия в Лион кто-то знал, как они сражались, как торговались и куда собирались идти.

— Мы не вступаем в орденскую службу, — сказал Базиль.

— Вы не подходите для неё.

Сверху что-то упало. Затем Иллайя произнёс несколько слов о лекарях, полагающих больного частью мебели, и потребовал вернуть ему рубаху.

Отец Ансельм поднял глаза к потолку.

— Особенно ваш друг.

— Мы доставим письмо за оговорённую плату, — продолжил Базиль. — Не даём клятв. Не выполняем других поручений по дороге. Если получатель потребует от нас новую услугу, условия будут обсуждаться отдельно.

— Разумно.

— И мы вскроем пакет, если решим, что его содержание прямо угрожает нам или людям рядом.

Впервые с начала разговора лицо монаха сделалось жёстким.

— Нет.

— Тогда ищите второго Равеля.

Ансельм не потянулся за письмом. Пальцы его оставались на столе, но вся прежняя мягкость исчезла из позы. Несколько мгновений он и Базиль смотрели друг на друга, выясняя не цену, а границу власти.

— Печать нельзя нарушать, — сказал монах. — Если вы вскроете письмо из любопытства, не получите остатка платы и потеряете мои рекомендации. Если же возникнет угроза, которую нельзя оценить иначе, поступайте по совести. Но сначала вспомните, что человек часто называет опасностью простое желание знать чужую тайну.

— Подходит.

Ансельм убрал руку с пакета.

— Тогда письмо ваше.

МакТолли прежде, чем позволить Базилю взять его, спросил о задатке.

Монах вздохнул, полез во внутренний карман и положил на стол кошель. Северянин проверил монеты, пересчитал, одну подбросил на ладони и лишь после этого кивнул.

— Теперь наше.

Не письмо — работа.

Базиль понял это без уточнения.

К утру следующего дня Лион успел показать им ещё несколько своих лиц.

С реки город казался местом мостов, набережных и каменных склонов. Из мастерской Арно де Роша — огромной машиной, в которой старые своды, новые станки, водяные колёса и человеческие руки соединялись ради точности. Из окна постоялого двора он представлялся плотным сплетением крыш, дымоходов и мокрых улиц. Но настоящее богатство города открывалось не в дворцах и даже не в тюках шёлка, а в том, как быстро здесь всякая вещь превращалась в дело.

Вода вращала колёса красильщиков. Река несла баржи. Старые галереи становились складами, подвалы — печатнями, бывшие термы — мастерскими. В одном погребённом зале работали десятки ткацких станков; гул деревянных рам наполнял своды так ровно, что издалека напоминал шум дождя. На уровне современной мостовой находились окна, когда-то расположенные почти под крышей древнего здания. Теперь через них подавали нити, еду и новости.

Иллайя, несмотря на запрет лекаря, добился права пройти по залу.

Новую перевязь ему изготовили из широких кожаных ремней с мягкой подкладкой. Она удерживала плечо плотнее прежней и позволяла здоровой руке двигаться свободно. Лекарь заявил, что при спокойной дороге через две недели пациент сможет пользоваться повреждённой рукой осторожно, а через месяц — почти нормально, если не станет удерживать древние подъёмники, корабельные снасти и иные предметы, предназначенные для нескольких людей.

Иллайя выслушал это с достоинством.

— Вы говорите так, будто я нарочно ищу старые механизмы, которые необходимо спасать собственным плечом.

Лекарь посмотрел на него, затем на Базиля.

— Он нарочно?

— Нет, — сказал Базиль. — Они сами его находят.

В ткацком зале Иллайя впервые за несколько дней снова оживился не из упрямства, а от настоящего интереса. Он рассматривал педали, челноки, натяжные рамы и приспособления для узорной ткани, задавал вопросы мастерам и быстро перестал замечать, что окружающие говорят с ним по-французски с тяжёлым лионским выговором. Механизм являлся для него отдельным языком. Там, где не хватало слов, он показывал рукой или чертил на пыльной доске.

Один старый ткач продемонстрировал устройство, позволявшее менять часть нитей по заранее подготовленной последовательности петель. Иллайя долго смотрел, затем попросил повторить медленнее.

— Если порядок можно задавать петлями, — произнёс он, — значит, рисунок частично хранится не в руках человека, а в устройстве.

— Руки всё равно нужны, — сухо ответил ткач.

— Разумеется. Но теперь плохой ученик испортит меньше ткани.

— Хороший ученик обидится.

— Зато мастер разбогатеет.

Ткач впервые улыбнулся.

МакТолли тем временем занимался провизией. В нижних кварталах хлеб стоил дешевле, чем возле больших постоялых дворов, но быстрее черствел. Сыр лучше покупать выше по Соне, сушёное мясо — у горных торговцев, а вино, по мнению северянина, следовало брать там, где продавец не начинал рассказ о древности собственного виноградника раньше, чем называл цену. Он купил овсяные лепёшки, плотный хлеб, соль, сыр, копчёное мясо, лук и мешок сушёных яблок. Последние Иллайя назвал излишней роскошью, пока не попробовал одно.

Базиль прошёл с отцом Ансельмом по старому городу.

Общество занимало несколько зданий возле склона Фурвьера. Один дом был новым, строгим и почти лишённым украшений. Другой встроили в остатки древней школы или судебного здания: высокий коридор уходил под землю, вдоль стен стояли шкафы с книгами, а в конце виднелась широкая лестница, нижние ступени которой исчезали под слоем затвердевшей глины. Здесь хранили карты, письма, отчёты путешественников и копии документов, присылаемых из разных стран.

Отец Ансельм говорил о городе без восторга и без презрения. Он показывал печатни, школы, приют для детей лодочников, склады зерна и дворы, где люди богатых торговых домов содержали собственную стражу. Верхний Лион считал, что управляет нижним. Нижний знал, что без него верхний останется без еды, ткани и новостей. Между ними жили нотариусы, монахи, посредники и люди, способные убедить обе стороны, будто действуют исключительно ради общего блага.

— Где в этом городе ваше место? — спросил Базиль.

— Там, где человек начинает думать, что может обойтись без свидетелей.

— Удобное место.

— Почти всегда занято.

В архивной комнате Ансельм достал карту дороги до Буржа. Она была подробнее той, которой пользовался Этторе Гримальди. На ней отмечались не только города и заставы, но также старые мосты, монастыри, почтовые станции, заброшенные дороги и несколько участков, перечёркнутых красными линиями.

Основной путь шёл на северо-запад через Роан, затем вдоль Луары к Мулену. Оттуда можно было двигаться через Сансер к Буржу либо выбрать западную дорогу по землям Бурбонне и Берри.

— Почему Равель не поехал через Макон и Невер? — спросил Базиль.

— Там дольше и больше официальных застав. Он предпочитал дороги, где меньше писарей.

— Понимаю.

— Я так и думал.

Красной линией был перечёркнут участок возле старого моста за Муленом.

— Здесь разлив?

— Не только. После катаклизма река ушла восточнее. Старый мост теперь стоит над болотом и сухими протоками. Часть дороги проходит по древней насыпи. Последние месяцы там исчезают путники.

— Разбойники?

— Возможно. Местные говорят о великом народе из старых каменоломен.

Базиль поднял взгляд.

— Великанах?

— Это слово используют охотнее, чем точные описания. Одни утверждают, что видели людей вдвое выше обычного. Другие — что всего лишь очень крупных горцев. Третьи никогда ничего не видели, но хорошо зарабатывают, проводя путников обходными дорогами.

— Вы сами верите?

— Я верю, что человек, встретивший след длиной в три ступни, начинает хуже измерять собственный страх. Однако в старых записях упоминаются горные кланы, пережившие катаклизм в каменоломнях Берри. Они редко приближаются к городам. Иногда торгуют скотом, железом и камнем. Иногда требуют плату за проход по дорогам, которые считают своими.

— Равель мог поехать там.

— Мог. Он не боялся рассказов и часто путал осторожность с чужой трусостью.

Это звучало не как осуждение, а как сожаление человека, хорошо знавшего исчезнувшего посыльного.

Перед расставанием Ансельм дал Базилю три предмета. Первым была дорожная грамота с лионской печатью. Вторым — небольшая деревянная дощечка с вырезанным ключом. Третьим — полоска пергамента, на которой стояло всего несколько слов:

Книга закрыта до третьего удара.

— Если настоятель спросит, что вы привезли, отвечаете этой фразой, — объяснил монах. — Если он не спросит или ответит неправильно, письмо не отдаёте.

— Кто ещё знает пароль?

— Я, настоятель и человек, составивший письмо.

— Равель знал другой?

— Тот же.

— Тогда его могли заставить сказать.

Ансельм задержал руку на карте.

— Равель скорее позволил бы сломать себе оставшиеся пальцы.

— У каждого человека есть предел.

— Да. Поэтому я не требую от вас умереть за письмо. Только не отдавать его первому человеку в хорошей одежде, который назовёт правильное имя.

В день отъезда дождь прекратился.

Над двумя реками стоял туман. Он скрывал нижние части мостов, и казалось, будто дома, башни и лодки висят в белом воздухе. На набережных уже работали грузчики, стучали колёса, торговцы открывали ставни. Красильщики выпускали в воду первые цветные потоки, отчего у берега Сона становилась то синеватой, то красной, то бурой. Колокола разных церквей звонили не вместе, а наперебой, словно каждый приход считал своё утро единственно правильным.

Отец Ансельм привёл двух мулов: серую кобылку с умными тёмными глазами и молодого гнедого мерина, который заранее не доверял МакТолли. Северянин подошёл к животному спокойно, позволил обнюхать ладонь, проверил подпругу и ничего не сказал. Через несколько минут мерин уже следовал за ним без сопротивления.

— Вы умеете с лошадьми? — спросил Ансельм.

— Они честнее людей.

— Иногда кусаются.

— Честно.

Иллайя ехал верхом только первые часы. Плечо удерживала новая перевязь, но толчки быстро утомили его, и дальше он предпочёл идти пешком, отдав часть вещей мулу. Базиль не возражал: после долгих дней в караване всем хотелось снова чувствовать дорогу под ногами и не зависеть от чужого расписания.

Лион оставался позади постепенно.

Сначала скрылись нижние набережные, потом мосты, затем дома между двумя реками. Дольше всего виднелся холм с древними руинами и новыми башнями. Солнце пробилось сквозь туман, осветило верхние стены, и на мгновение город показался не построенным людьми, а выросшим из старого камня, как лес вырастает из земли, полной чужих костей.

Дорога на запад сперва шла среди садов, виноградников и небольших усадеб. Здесь богатство Лиона расползалось по округе каменными стенами, загородными домами и мастерскими. На ручьях стояли мельницы, в бывших римских виллах держали склады, а возле каждой развилки продавали вино, сыр или обещание короткого пути. Чем дальше оставался город, тем уже становилась дорога и тем реже встречались люди в хорошей одежде.

Подъём к западным холмам оказался тяжёлым, но не сравнимым с Альпами. Земля здесь была зелёной, влажной, покрытой дубовыми и каштановыми лесами. Древний тракт то появлялся под ногами широкими плитами, то исчезал под новой колеёй. Местами старые подпорные стены удерживали целые склоны; крестьяне строили дома прямо над ними и, вероятно, не задумывались, что их очаги стоят на работе людей, давно забытых всеми местными книгами.

Иллайя шёл медленнее обычного, но молчал только на крутых подъёмах. Когда дорога выравнивалась, он возвращался к прежней привычке замечать всякую плохо поставленную ось, кривой мост или подозрительное колесо.

— Тебе запрещено чинить чужие телеги, — напомнил Базиль, когда Иллайя остановился возле сломанной крестьянской повозки.

— Мне запрещено поднимать тяжёлое. Советовать можно даже человеку без обеих рук.

— Совет тоже бывает тяжёлым, — заметил МакТолли.

Крестьянин, стоявший возле повозки, смотрел на троих с надеждой. Его жена держала упряжную лошадь, двое детей сидели на мешках с зерном. Заднее колесо перекосило из-за треснувшей втулки.

Иллайя велел мужчине снять ремень с переднего борта, сложить его вдвое и подложить деревянную пластину под повреждённое место. Сам он работал только здоровой рукой, главным образом показывая. МакТолли поднял край телеги, Базиль вырезал из обломка доски нужный клин. Через четверть часа повозка могла добраться до ближайшей деревни.

Крестьянин предложил им деньги. МакТолли посмотрел на его одежду, детей и мешки, затем взял вместо монеты круг сыра.

— Честная цена, — сказал Иллайя, когда семья уехала. — За четверть часа работы мы получили сыр, благодарность и доказательство того, что местные мастера ещё хуже генуэзских.

— Работал он, — напомнил Базиль, указав на МакТолли.

— Я руководил.

— Потому сыр у него.

Иллайя некоторое время обдумывал эту несправедливость, затем потребовал свою долю при первом привале.

В Роан они пришли на третий день.

Город стоял на Луаре, но река после катаклизма изменила русло и отступила от части старых набережных. Прежние причалы теперь лежали среди травы, огородов и мелких болот. Каменные кольца для швартовки торчали из стен домов, возле которых давно не проходила ни одна лодка. Новый порт устроили восточнее, где течение подошло к городу снова. Там теснились плоскодонные суда, баржи с вином, углём и зерном, а на берегу сушились сети.

Старый и новый Роан существовали рядом, не вполне соглашаясь друг с другом. Верхняя часть города держалась вокруг церкви, крепостных башен и рынка. Нижняя расползалась вдоль нынешней реки мастерскими лодочников, складами и постоялыми дворами. Между ними лежали полузасыпанные улицы старого порта. Некоторые дома сохранились только верхними этажами; в окна входили с мостовой, а прежние двери находились глубоко в подвалах.

«Старая лодка» стояла у бывшей набережной.

Когда-то это был таможенный дом. Теперь на его крыше располагался двор, первый этаж превратился в погреб, а из второго сделали общую залу. Над дверью висела настоящая лодка — небольшая, рассохшаяся, с пробитым днищем. Хозяин объяснял всякому новому гостю, что именно на ней его дед пережил большую воду, хотя возраст лодки, деда и катаклизма плохо соглашались друг с другом.

Хозяйку звали мадам Бертран. Она оказалась высокой худой женщиной с лицом, которое словно всю жизнь обучалось не верить путникам. Имя Этьена Равеля она узнала сразу, но отвечать не спешила.

— Многие спрашивают о тех, кто ночевал у меня, — сказала она, протирая кружку. — Жёны, кредиторы, стража, любовники, иногда всё это один человек. Почему я должна рассказывать вам?

Базиль показал деревянный знак с ключом.

Мадам Бертран перестала протирать кружку.

— Опять люди Ансельма.

— Опять?

— Два дня назад приходил человек в синем плаще. Тоже спрашивал о Равеле. Знака не показывал, зато показал королевскую грамоту.

— Настоящую?

— Печать была красивая. Я не целую печати, чтобы проверять вкус воска.

Описание человека оказалось простым: лет сорока, седина у висков, аккуратная борода, трость с серебряной головкой. Не пчела, а цветок или звезда — хозяйка не разглядела. Он приехал с двумя слугами и уехал на север.

— Равель ночевал здесь? — спросил Базиль.

— Да. Ел мало, пил ещё меньше, дважды выходил проверить лошадь. Перед рассветом кто-то стучал к нему в окно со двора. После этого он спустился, потребовал другой выход и уехал не по главной дороге.

— Почему?

— Не объяснил. Заплатил за разбитую ставню и сказал, что если кто-нибудь станет спрашивать, он отправился к Неверу.

— А поехал?

— На старую дорогу к Мулену.

Мадам Бертран провела их во двор. Комната Равеля выходила окном на крышу древнего склада, превращённую теперь в конюшенный двор. Под ставней сохранились царапины, а в камне возле окна — тёмное пятно от сгоревшего масла.

Иллайя присел, стараясь не двигать плечом, и осмотрел следы.

— Не пытались войти, — сказал он. — Поднесли фонарь к щели. Возможно, знак.

— Или хотели увидеть, спит ли он, — заметил Базиль.

МакТолли нашёл в углу двора короткий обрывок кожаного шнура. На нём оставалась металлическая пуговица с выбитой лилией.

Королевские слуги действительно могли носить лилии. Как и сотни людей, желавших, чтобы их принимали за королевских слуг.

— Равель кого-то узнал, — решил Базиль. — И понял, что главную дорогу наблюдают.

— Тогда почему не вернулся в Лион? — спросил Иллайя.

— Письмо было важнее осторожности.

Мадам Бертран фыркнула.

— Мужчины часто произносят это перед тем, как женщинам приходится отмывать кровь с простыней.

Она дала им комнату Равеля и отказалась брать дополнительную плату за мулов, объяснив, что отец Ансельм однажды устроил её младшего сына в школу. Благодарностью это не называла, но МакТолли всё равно оставил утром на столе две монеты. Хозяйка увидела, однако не вернула.

Ночью в «Старой лодке» попытались украсть письмо.

Не из комнаты и не из сумки Базиля.

Человек, пришедший за ним, знал достаточно, чтобы не искать у фактического командира.

После разговора в Лионе трое решили распределить ценности иначе. Дорожные грамоты нёс Базиль. Общий кошель оставался у МакТолли. Письмо отец Ансельм передал в руки Базиля, но Иллайя изготовил для него узкий футляр из двух тонких деревянных пластин, обтянутых тканью. Футляр поместили внутрь новой плечевой перевязи, вдоль спины, где плотный пакет не сгибался и не выдавал себя.

Сам Иллайя назвал это единственным разумным употреблением собственной раны.

Именно к нему ночью и пришёл вор.

В комнате было темно, однако дом возле старой набережной никогда не становился тихим окончательно. Снизу доносился плеск воды в погребе, в соседнем стойле переступали мулы, ветер шевелил рассохшуюся лодку над входом. Иллайя спал у стены. Базиль занял кровать возле окна, МакТолли лежал на полу у двери, заявив, что доски здесь ровнее некоторых итальянских постелей.

Незнакомец вошёл не через дверь.

Он поднялся по наружной стене, открыл ставню тонким железным крючком и проник в комнату так осторожно, что не потревожил бы даже кошку. Базиль проснулся не от звука. Изменилось движение воздуха возле лица. Он не открыл глаз сразу, только позволил дыханию остаться ровным.

Тень прошла мимо него.

Вор остановился у постели Иллайи и наклонился к перевязи.

Это означало две вещи. Он знал, где спрятано письмо, и получил сведения уже после их отъезда из Лиона.

Пальцы коснулись кожаной пряжки.

Иллайя открыл глаза.

— Я обычно требую знакомства до того, как люди начинают раздевать меня во сне.

Вор рванулся к окну. Базиль уже находился между ним и ставней. Незнакомец ударил коротким ножом снизу; лезвие скользнуло по свёрнутому одеялу, которым Базиль прикрыл бок. МакТолли поднялся у двери, отрезав второй путь.

Оказавшись между ними, вор не стал драться до смерти. Он бросил нож и попытался прокусить что-то, спрятанное между зубами. Иллайя, всё ещё лежавший на постели, ударил его здоровой ладонью под подбородок. Маленькая стеклянная капсула выпала на пол и разбилась, распространяя запах горького миндаля.

— Неприятная привычка, — сказал Иллайя. — Особенно для человека, который ещё не ответил на вопросы.

Незнакомец молчал.

Ему было около тридцати. Одежда простая, руки ухоженные, на ладонях отсутствовали мозоли лодочника или солдата. Под воротником обнаружился тонкий шёлковый шнур с маленькой серебряной пчелой.

Та же метка, что появилась возле груза Арно де Роша.

— Лион? — спросил Базиль.

Вор отвёл глаза.

— Кто сообщил о перевязи?

Молчание.

МакТолли поднял с пола стеклянный осколок, понюхал и отбросил подальше.

— Не любит говорить.

— Любит жить, — ответил Базиль. — Иначе успел бы проглотить.

Вор впервые посмотрел на него прямо. Взгляд подтвердил догадку: смерть была предусмотрена хозяевами, но не выбрана слугой добровольно.

Допрос оказался коротким не потому, что пленник легко заговорил. Просто Базиль не спрашивал о далёких хозяевах, именах и целях, которых мелкий исполнитель мог не знать. Он ограничился ближайшими фактами.

Вора звали Жак Ренье, хотя имя могло быть вымышленным. В Роан он прибыл днём с человеком в синем плаще. Вечером посыльный принёс записку из Лиона: письмо спрятано в перевязи раненого. За пакет обещали двадцать ливров, за его уничтожение — десять.

— Кто написал записку?

— Не знаю.

— Кто знал о тайнике?

— Тот, кто видел вас у шорника.

Новую перевязь делали в мастерской возле лионской школы. Там находились хозяин, ученик, лекарь и несколько посетителей. Утечка могла произойти через любого.

— Равель? — спросил Базиль.

При этом имени Жак замялся.

— Его взяли севернее.

— Кто?

— Люди господина де Варбона.

Имя ничего им не сказало.

— Жив?

— Был жив, когда привезли к старой почтовой станции.

— Где она?

Жак описал место: за переправой через Луару, возле древней насыпи, в половине дня от Роана. Станция стояла в стороне от новой дороги и использовалась людьми де Варбона как временный склад. Равеля допрашивали. Письма при нём не нашли.

— Значит, он успел спрятать, — сказал Иллайя.

Жак покачал головой.

— У него был пакет. Пустой. Только чистые листы под печатью.

Отец Ансельм отправил первого посыльного с обманкой либо Равель сам подменил письмо после ночного предупреждения. Почему монах не сказал об этом, предстояло выяснить позже.

— Что искали на самом деле? — спросил Базиль.

— Второе письмо.

— Откуда знали, что оно будет?

— Господин де Варбон сказал: Ансельм не остановится.

Больше Жак не знал или сумел скрыть. Мадам Бертран, разбуженная шумом, предложила сбросить его в старый погреб, где вода поднималась до пояса и водились крысы. Базиль отказался. Пленника связали, заперли в кладовой и утром передали городскому сержанту вместе с серебряной пчелой и разбитой капсулой.

Сержант обещал разобраться. По его лицу было видно, что разбирательство продлится ровно до первого человека с хорошей печатью или тяжёлым кошелём.

Поэтому троица покинула Роан до рассвета.

Они не пошли к Мулену сразу. Сначала переправились через Луару на грузовой барже, затем свернули к старой дороге, по которой двенадцать дней назад уехал Равель. Над рекой лежал холодный туман. Вода была широкой, быстрой и серой, но следы прежнего русла уходили далеко в сторону болот, где из камыша выступали стены затопленных домов. На одном островке стояла верхушка старой башни. Рыбаки привязали к ней сети и маленький деревянный крест, потому что в половодье течение затягивало лодки к подводным камням.

На другом берегу начиналась земля, менее густо заселённая, чем лионские окрестности. Поля чередовались с дубовыми лесами, деревни стояли далеко друг от друга, а старый тракт проходил по высокой насыпи. Под слоем травы и грязи угадывались огромные плиты. Местами дорога пересекала сухие протоки по мостам, под которыми давно не было воды. Люди разобрали часть камня на дома, но главные опоры оставались целы.

Базиль искал признаки недавней погони. Следы двенадцатидневной давности почти исчезли, однако возле одной развилки сохранился столб с вырубленной стрелой. Свежий порез на дереве указывал не к Мулену, а на заброшенную почтовую станцию.

Это мог быть знак Равеля.

Или ловушка для тех, кто станет его искать.

Станция находилась к полудню за низким холмом. Когда-то она обслуживала старый имперский тракт: просторный двор, конюшни, колодец, главный дом и высокая каменная арка, под которой могли пройти две телеги рядом. Катаклизм засыпал нижнюю часть построек. Теперь арка стала низким проходом, окна первого этажа исчезли в земле, а во второй входили прямо со двора.

Место выглядело покинутым.

Слишком старательно покинутым.

В колодце висело новое ведро. За конюшней лежал свежий навоз. На одной из дверей ржавый замок был закрыт, но петли недавно смазывали. В золе возле очага сохранились обугленные края бумаги.

Иллайя хотел осмотреть подъёмное устройство старого колодца, однако Базиль остановил его взглядом. После ночного нападения никто не шутил о механизмах, способных отвлечь внимание.

МакТолли обошёл дом справа и вернулся с обрывком верёвки.

— Лошадь держали.

На земле возле стены нашлись следы борьбы: смятая трава, тёмные пятна, сломанная пуговица. Под кустом лежал кожаный чехол от дорожной сумки. Внутри ничего не осталось, но на подкладке сохранились буквы «Э. Р.».

Равель был здесь.

В главном доме обнаружили комнату без окон, устроенную в бывшем подвале верхнего этажа. На полу валялись короткие верёвки, опрокинутая кружка и один человеческий зуб. На стене кто-то нацарапал острым металлом три вертикальные линии и круг.

— Знак? — спросил МакТолли.

— Возможно, счёт дней, — ответил Базиль.

Иллайя провёл пальцами рядом с царапинами, не касаясь их.

— Три линии сделаны раньше круга. Круг глубже. Он нажимал сильнее.

В углу под рыхлой штукатуркой нашлась маленькая ниша. В ней лежала свёрнутая полоска ткани и медный жетон с номером. На ткани Равель успел написать углём:

Письмо не взяли. Идут к Каменному столу. Не доверять лилии.

Ниже стояла стрелка на северо-запад.

— Живым увели? — спросил Иллайя.

— Если бы собирались убить здесь, он не писал бы, куда идут, — сказал Базиль. — Либо услышал разговор, либо заставили вести к месту, где спрятан настоящий пакет.

— Но настоящего пакета у него не было.

— Они могли ему не поверить.

«Каменный стол» отсутствовал на карте Ансельма. Зато мадам Бертран упоминала старую дорогу к Мулену, а монах — каменоломни и земли великанов.

МакТолли развернул ткань и внимательно посмотрел на угольные буквы.

— Ищем?

Вопрос был простым, но решение меняло поручение. Они нанялись доставить второе письмо, не спасать первого посыльного. Поиски могли задержать их, привести в засаду и поставить под угрозу пакет.

Базиль посмотрел на старую комнату. Равель провёл здесь несколько дней, зная, что отец Ансельм отправит другого человека. Вместо просьбы о спасении он оставил предупреждение о письме и лилии. Это было действие человека, продолжавшего выполнять работу даже связанными руками.

— Дорога одна, — сказал Базиль. — Он ушёл туда же, куда идём мы. Проверим след, не отклоняясь далеко.

Иллайя не улыбнулся, но плечи его немного расслабились. МакТолли сложил ткань и убрал в общий мешок.

Они покинули станцию к вечеру. За холмом дорога раздваивалась. Главный тракт шёл севернее, к Мулену. Второй путь, почти заросший, уходил на запад между лесами и древними каменоломнями. Возле развилки лежал поваленный дорожный столб. На его обратной стороне кто-то вырезал круг, пересечённый тремя линиями.

Знак Равеля.

Дальше следы становились заметнее. По старой дороге недавно прошли не меньше пяти лошадей и тяжёлая повозка. Колёса оставили глубокие борозды. Местами рядом виднелись огромные отпечатки босых ног.

Первый след МакТолли принял за углубление от камня.

Второй сохранился в мягкой земле целиком.

Он был почти вдвое длиннее человеческой ступни и шире хорошей лопаты. Пальцы отпечатались отчётливо. Существо шло босиком, тяжело, но не волочило ноги. Рядом лежала сломанная ветка толщиной с руку Иллайи.

Северянин поставил сапог внутрь следа.

— Большой.

— Благодарю за точное измерение, — сказал Иллайя. — Без вас я мог решить, что здесь прошёл особенно уверенный ребёнок.

Шутка прозвучала тише обычного. Не от боли — от того чувства, которое возникает, когда дорожная легенда впервые оставляет материальный след.

Базиль осмотрел края отпечатка. След великана пересекал конские и тележные борозды, значит, появился позже. Великан шёл за повозкой или случайно воспользовался той же дорогой.

В лесу начало темнеть. До ближайшего селения оставалось несколько часов, а возвращаться к почтовой станции никто не хотел. Они выбрали место на невысоком каменном уступе, откуда просматривалась дорога, привязали мулов между деревьями и развели маленький огонь, прикрытый с трёх сторон камнями.

Ужин состоял из хлеба, сыра, лука и последнего куска мяса из лионских запасов. Иллайя сидел ближе к теплу. Переход утомил его сильнее, чем он признавал; повреждённая рука неподвижно лежала в перевязи, а здоровой он разламывал хлеб на слишком мелкие куски, словно точность могла заменить отдых.

МакТолли молча забрал у него нож и нарезал сыр сам.

— Я способен, — сказал Иллайя.

— Вижу.

— Тогда зачем?

— Медленно.

Иллайя хотел возразить, но вместо этого взял готовый кусок и съел. Несколько дней назад он превратил бы заботу северянина в длинную перебранку. Сейчас ограничился недовольным взглядом. Это было признаком не согласия, а усталости, и Базиль отметил его внимательнее любой жалобы.

Письмо находилось по-прежнему в перевязи. После нападения в Роане они обсуждали другое место, но решили не менять тайник до тех пор, пока враг считает его раскрытым. Очевидное решение — перепрятать пакет — могло оказаться именно тем, чего ожидали наблюдатели. Теперь на месте письма в перевязи лежал сложенный лист чистой бумаги. Настоящий пакет МакТолли поместил в узкий кожаный мешок под стелькой собственного запасного сапога, привязанного к общему вьюку.

— Если украдут, — сказал Иллайя, когда план обсуждали утром, — письмо по крайней мере впервые в истории будет защищено запахом.

МакТолли не обиделся.

— Надёжно.

Ночь опустилась на лес быстро.

Здесь не было городского света, колоколов и далёких голосов. Только огонь, тёмные стволы, редкие звуки мулов и ветер в верхушках. Первый караул взял Базиль. Иллайя лёг, завернувшись в плащ, МакТолли устроился возле вьюков.

Около полуночи лес замолчал.

Не постепенно. Шорохи исчезли разом. Один из мулов поднял голову, натянул верёвку и тихо захрипел.

Базиль коснулся ногой сапога МакТолли.

Северянин проснулся без вопроса. Иллайя тоже открыл глаза и потянулся к пистолету здоровой рукой.

На дороге послышались шаги.

Один человек не мог производить такой звук. Земля отзывалась тяжёлым глухим ударом, затем долгим шорохом листьев. Шаг. Пауза. Ещё шаг.

Между деревьями появилась тень.

Она двигалась выше человеческого роста. Сначала Базиль увидел только широкие плечи, затем огромную голову и длинную руку. Существо не приближалось к огню прямо, а остановилось за пределами света.

— Люди, — произнёс низкий голос.

Французская речь была медленной, но ясной.

Никто из троих не ответил сразу.

— Трое людей, — продолжил голос. — Два мула. Письмо. Раненая рука.

Иллайя очень тихо выдохнул.

Незнакомец знал слишком много.

Базиль поднялся, оставляя шпагу в ножнах, но положив ладонь на гарду.

— А ты кто?

Тень сделала ещё один шаг.

В свет вошёл человек ростом почти в двенадцать футов. На нём была грубая шерстяная одежда, широкий кожаный пояс и плащ из нескольких сшитых шкур. Седые волосы спадали до плеч. Лицо казалось человеческим, только слишком крупным, словно природа взяла привычные черты и увеличила, не изменив пропорций. В правой руке великан держал молодое дерево, очищенное от ветвей и превращённое в посох.

Он посмотрел на каждого из троих, задержался на перевязи Иллайи и общем мешке.

— Меня зовут Бран Большая Ладонь, — сказал он. — Этьен Равель жив. Пока.

Базиль не убрал руку с гарды.

— Где он?

— У Каменного стола.

— Пленник?

Великан склонил голову, будто вопрос требовал точности.

— Гость, который не может уйти.

— Это называется пленник.

— У людей — возможно.

МакТолли поднялся во весь рост. Рядом с Браном даже он казался обычным человеком, однако не отступил ни на шаг.

— Чего хотите?

Великан посмотрел на него с заметным интересом.

— Старейшины хотят видеть тех, кто несёт второе письмо. До рассвета вы пойдёте со мной.

— А если нет? — спросил Базиль.

Бран опустил основание посоха на землю. Камень под ним треснул.

Не угроза — простое движение предмета, вес которого никто из троих не смог бы удержать одной рукой.

— Тогда утром придут другие, — сказал великан. — Они хуже говорят по-французски и быстрее сердятся.

Иллайя приподнялся на локте.

— У вашего народа гостеприимство всегда начинается с окружения лагеря?

Бран повернул к нему тяжёлое лицо.

— Нет. Иногда с еды.

— Уже лучше.

— Вы ели мало.

МакТолли посмотрел на остатки сыра.

— Видел?

— Чувствую.

Бран втянул воздух широкими ноздрями.

— Сыр слабый. Лук хороший.

Иллайя, несмотря на усталость, улыбнулся.

— Вейнгольд, наконец-то встретился человек, который оценивает провизию серьёзнее вас.

— Не человек, — ответил МакТолли.

Великан не обиделся.

— Верно.

Базиль смотрел в темноту за его спиной. Между деревьями различались ещё две неподвижные тени. Бран пришёл не один. Даже если троица сумеет выстрелить первой, исход будет сомнительным, а Равель останется у Каменного стола.

Письмо следовало доставить в Бурж. Но дорога к Буржу уже проходила через людей, которые знали о нём, и великанов, удерживавших первого посыльного.

— Мы пойдём, — решил Базиль. — Мулы тоже.

— Мулы боятся нас.

— Они боятся многих вещей. Всё равно идут.

Бран задумался, затем кивнул.

— До рассвета недалеко. Огонь погасите. Следов не оставляйте.

— А если нам не понравится ваш Каменный стол? — спросил Иллайя, поднимаясь с помощью МакТолли.

— Стол старый, — ответил великан. — Ему безразлично.

Он повернулся и пошёл в лес. Две другие тени двинулись параллельно, оставаясь среди деревьев.

Трое быстро собрали вещи. МакТолли проверил общий мешок и сапог, в котором лежало письмо. Базиль затоптал угли. Иллайя поправил перевязь, поморщился, но от помощи отказаться не попытался.

Когда они вышли на старую дорогу, Бран ждал возле огромного следа, который видели днём.

Теперь Базиль понял: отпечаток принадлежал не ему. Бран был ещё крупнее.

Значит, где-то впереди находился великан, по сравнению с которым Большая Ладонь не считался самым большим.

Лес принял их без света. Бран шёл впереди, легко переступая через корни и поваленные стволы. Трое следовали за ним вместе с мулами, а по сторонам двигались невидимые сопровождающие.

В кармане Базиля лежала дощечка с ключом.

Под стелькой запасного сапога МакТолли — запечатанное письмо.

За деревьями, среди старых каменоломен, их ждали Этьен Равель, Каменный стол и народ, о котором человеческие карты предпочитали писать осторожными пустыми местами.

До Буржа оставалось несколько дней пути.

Но прежняя дорога закончилась этой ночью.

Глава 15. Гости великанов

Бран Большая Ладонь обещал, что до рассвета недалеко, но великан измерял расстояния иначе, чем люди.

Для него дорога через ночной лес состояла из нескольких длинных подъёмов, одного ручья, двух каменных гряд и старой просеки, которую можно было пересечь за десяток широких шагов. Для троих путников каждый подъём растягивался, ручей оказался бурным, а просека — заросшей молодым лесом настолько густо, что МакТолли пришлось вести мулов по одному. Бран не торопил. Он двигался впереди с той тяжёлой уверенностью, с какой мог бы идти сам холм, если бы однажды решил покинуть привычное место. Его очищенный от ветвей посох мягко ударял в землю, и от каждого удара мелкие камни перекатывались под листвой.

Двое других великанов держались по сторонам. Иногда между деревьями возникало плечо, край плаща или огромная ладонь, придерживающая ветку, чтобы она не хлестнула по человеческому лицу. Затем сопровождающий снова исчезал, хотя скрыть существо такого роста в обычном лесу казалось невозможным. Базиль понял, что дело не только в темноте: великаны знали здесь каждое дерево, двигались по углублениям рельефа и выбирали места, где старые камни и стволы ломали силуэт. На открытой дороге их заметили бы издалека. В собственных лесах они умели становиться частью земли.

Мулы не разделяли этого наблюдения. Серый шёл ещё сравнительно спокойно, только часто втягивал воздух и косил глазом на Брана. Гнедой несколько раз пытался повернуть обратно, а когда одна из боковых теней подошла ближе, встал на все четыре ноги и отказался двигаться. МакТолли не бил его и не тянул силой. Положил ладонь на шею, дождался, пока дрожь немного ослабнет, а потом пошёл первым, ведя животное за собой. Великан, испугавший мерина, остановился и отступил за дерево.

— Умеет с лошадьми, — заметил Бран.

— Они честнее людей, — ответил МакТолли.

— Но слабее.

Северянин оглядел огромный посох, руку, державшую его, и след, остававшийся под сапогом Брана.

— Большинство.

Великан издал звук, похожий на отдалённый раскат камней. Лишь через мгновение Иллайя понял, что тот смеётся.

Сам Иллайя держался хуже, чем хотел показать. Новая перевязь надёжно фиксировала плечо, но ночная дорога требовала постоянно пригибаться, переступать через корни и сохранять равновесие на влажных камнях. Через час дыхание его стало тяжёлым. Шутки исчезли, а лицо побледнело даже в слабом свете звёзд. Базиль предложил посадить его на мула, однако гнедой при виде Брана и без всадника считал себя мучеником, серый же нёс большую часть вещей.

Разговор мог перерасти в спор, если бы МакТолли не снял с Иллайи дорожный мешок.

— Я сам, — сказал тот.

— Знаю.

— Тогда верни.

— Нет.

В обычный день Иллайя нашёл бы не меньше пяти доводов и три оскорбительных сравнения. Теперь только поправил перевязь и продолжил идти. В его молчании не было согласия, но была разумная оценка собственных сил, а потому Базиль не вмешался.

Чем дальше они уходили от старого тракта, тем заметнее менялся лес. Дубы и каштаны отступали перед тисами, вязами и огромными буками, корни которых обнимали белые каменные глыбы. Земля под ногами становилась твёрже. То здесь, то там проступали прямые уступы и гладкие стены, слишком ровные для природной скалы. Поначалу они казались отдельными обломками, но постепенно Базиль понял: весь лес рос поверх древних каменоломен.

Люди разрабатывали эти места задолго до катаклизма. Из холмов вырезали огромные прямоугольные блоки, оставляя ступени, площадки, вертикальные стены и целые дворы под открытым небом. Потом глина засыпала нижние ярусы, вода размыла проходы, лес закрыл следы работы. Новые жители брали камень у поверхности, не зная, насколько глубоко уходят старые выработки.

В одном месте дорога прошла между двумя скальными стенами. На их белой поверхности сохранялись борозды от инструментов — широкие, длинные, расположенные на высоте человеческой головы. Иллайя остановился, поднял здоровую руку и провёл пальцами по нижнему краю одной борозды.

— Не человеческий инструмент, — тихо сказал он.

Бран оглянулся.

— Человеческий. Только человек был крупнее.

— Великан?

— Наш.

Ответ прозвучал без гордости и без желания удивить. Бран сказал бы тем же голосом: «мой дед» или «наш кузнец».

Иллайя ещё некоторое время смотрел на след. Ширина удара, глубина и ровность показывали не чудовищную силу, а работу мастера, который много лет повторял одно движение и знал свойства камня лучше, чем большинство людей знают собственный характер.

— Сколько лет этим выработкам?

— Больше, чем нашим песням, — ответил Бран. — Первые имена стёрлись.

— Камень держит след.

— След держит. Имя — нет.

Эти слова почему-то успокоили Иллайю. Возможно, потому что он привык видеть в древних сооружениях разговор между мастерами, не нуждающийся в точном имени. Человек мог исчезнуть, язык — измениться, город — уйти под землю, но хорошая насечка всё ещё объясняла, как был поставлен клин.

Вскоре лесная дорога упёрлась в отвесную стену.

Базиль решил, что дальше они пойдут через один из тёмных проёмов у основания, но Бран свернул в сторону, поднялся по скрытой за кустами каменной рампе и вывел их на край огромной чаши.

Рассвет ещё не наступил, однако восточный край неба уже посерел, и при этом слабом свете открывшееся пространство казалось не частью знакомого мира, а следом удара, расколовшего землю.

Перед ними лежала каменоломня шириной почти с небольшой город. Белые стены спускались террасами. На верхних уступах росли деревья, ниже виднелись пещеры, высокие арки и прямоугольные входы. В одних горели огни, другие чернели пустотой. По наклонным дорогам проходили огромные фигуры с корзинами, брёвнами и каменными плитами. Где-то глубоко внизу шумела вода. Её направляли по высеченным каналам к колёсам и мастерским, размеры которых заставили бы римский портовый кран выглядеть детской игрушкой.

Однако больше всего поражали не сооружения, а их обжитость.

На широких террасах стояли дома, сложенные из белого камня и тяжёлого тёмного дерева. Двери поднимались выше второго этажа обычного человеческого жилища. Перед домами висели связки трав, шкуры, сети и огромные железные инструменты. В загородях паслись быки, каждый крупнее тех, что продавались на рынках Лиона. Возле длинного навеса женщина-великанша месила тесто в каменной чаше, куда трое людей могли бы забраться целиком. Двое детей таскали воду в вёдрах размером с винную бочку и поглядывали на гостей с таким любопытством, будто в поселение привели редких, но не слишком опасных зверей.

— Чаша Туа, — сказал Бран. — Люди зовут Белыми Ямами. Люди любят давать новые имена местам, которые нашли уже названными.

Базиль смотрел вниз, отмечая дороги, входы и расположение охраны. В поселение вели три видимых пути. Один — тот, по которому они пришли. Другой поднимался со дна каменоломни к северному лесу. Третий проходил через арку в западной стене. Но старых галерей было столько, что настоящих выходов могло оказаться в несколько раз больше. Десяток великанов удержал бы Чашу против сотни солдат. Если же в нижних ходах имелись запасы воды и пищи, осада растянулась бы на месяцы.

Бран заметил направление его взгляда.

— Считаешь воинов?

— Выходы.

— Одно и то же, если пришёл враг.

— Иногда выход важнее воина.

— Ты Базиль.

Это тоже прозвучало не вопросом.

Базиль не помнил, чтобы называл имя великану. Вероятно, кто-то слышал их разговоры у костра или знал от Равеля.

— А ты знаешь слишком много.

— Равель говорил мало. Но говорил точно.

— Где он?

— У Каменного стола.

— Жив?

— Я сказал.

— Люди иногда меняют смысл слова «жив».

Бран посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом.

— У нас слово не меняют, чтобы оно стало удобнее.

В этом ответе не было угрозы. И всё же Базиль услышал упрёк не только себе, а всему человеческому народу.

Дорога спускалась по террасам длинными поворотами. Пока они шли, Чаша просыпалась. Гасли ночные огни, открывались двери, из пещер выносили инструменты. Великаны не собирались толпой вокруг чужаков, но все смотрели. Мужчины и женщины отличались одеждой, причёсками и работой, а не размерами: многие великанши превосходили Брана ростом и шириной плеч. Старики были ниже молодых, сутулее, но даже самый дряхлый из них мог смотреть МакТолли прямо поверх головы.

Дети держались ближе.

Один мальчик лет восьми по человеческому виду, но ростом почти с Базиля, шёл вдоль дороги и рассматривал МакТолли. Потом приблизился и спросил:

— Ты самый большой человек?

— Нет.

Мальчик оглядел Базиля, Иллайю и словно бы не поверил.

— Где больше?

— На севере.

— Сколько?

МакТолли подумал.

— Немного.

— Он врёт? — спросил мальчик у Брана.

— Нет. Он бережёт слова.

Иллайя, уставший настолько, что всякое новое зрелище должно было раздражать, всё же улыбнулся.

— Вейнгольд, здесь наконец оценили ваше главное достоинство.

Мальчик перевёл внимание на него.

— Почему рука связана?

— Пытался удержать гору.

— Удержал?

— Гора утверждает, что нет. Я считаю спор незавершённым.

Ребёнок задумался, потом побежал к другим детям. Через несколько минут по террасе уже передавали новость, что один из маленьких людей дрался с горой и никто не знает, кто победил.

МакТолли посмотрел на Иллайю.

— Соврал.

— Украшал правду. Это древнее искусство путников.

— Гора была подъёмником.

— Он был частью горы.

— Железной.

— Тем более редкой.

Каменный стол располагался на средней террасе, в центре круглой площади. Столом служила плита толщиной с человеческий рост, лежавшая на шести опорах. Её поверхность была неровной, покрытой выбитыми линиями, кругами и знаками. Вокруг стояли каменные сиденья, каждое величиной с повозку. Для гостей поставили обычную человеческую скамью — старую, потёртую, явно привезённую из какого-то селения и выглядевшую здесь почти игрушечной.

У дальнего края площади ждал Этьен Равель.

Он оказался ниже и старше, чем представлял Базиль, слушая отца Ансельма. Тёмные волосы были коротко обрезаны, в бороде появилась ранняя седина. Левая рука действительно лишилась двух пальцев. Под глазом темнел старый синяк, грудь обвязывала широкая полоса ткани, но стоял он без поддержки и держался так, будто собственная слабость являлась неприятным слухом, который не следует подтверждать окружающим.

Рядом с ним находилась великанша. Её ладони были почти вдвое больше головы Равеля, но повязку на его боку она поправляла осторожно, двумя кончиками пальцев.

Увидев троицу, Этьен сначала посмотрел на Базиля, затем на перевязь Иллайи, общий мешок и обувь МакТолли.

— Второе письмо всё-таки отправили, — сказал он.

— Похоже, вы его ждали.

— Я ждал, что Ансельм проявит упрямство. Это надёжнее расписания.

Базиль остановился перед ним.

— Вы пленник?

Равель оглянулся на великаншу.

— Мне дают еду, лечат рёбра и запрещают уходить. В человеческом городе я назвал бы это хорошей тюрьмой. Здесь предпочитают слово «гость».

— Ты пытался уйти, — напомнил Бран.

— Трижды.

— Дважды.

— Третий раз я только готовился.

— Подготовка была плохая.

Равель посмотрел на троих.

— Вот видите? Здесь даже побег оценивают по качеству.

Вокруг Каменного стола собирались старейшины. Их было семеро, мужчины и женщины. Одни опирались на посохи, другие сидели прямо на каменных уступах. Самая старая великанша появилась последней.

Она была ниже Брана, но казалась тяжелее его. Белые волосы заплетены в толстые косы, соединённые за спиной металлическими кольцами. Лицо покрывали глубокие морщины, похожие на трещины в древней стене. На плечах лежал серый плащ без меха и украшений. Она не несла оружия. Ей оно не требовалось: вся площадь менялась от одного её присутствия, как человеческая комната меняется, когда входит настоящий хозяин.

— Альда Каменная Память, — представил Бран. — Старшая Чаши Туа.

Альда посмотрела сначала на Базиля, затем на МакТолли и наконец на Иллайю.

— Один считает двери, один вес, один устройство вещей.

— Равель говорил? — спросил Базиль.

— Нет. Глаза говорят раньше рта.

Она заняла место у торца стола. Остальные старейшины расселись вокруг, но гостей садиться не пригласили. Бран встал за ними, скрестив руки на груди. Двое великанов, сопровождавших группу в лесу, остались у входа на площадь.

На стол поставили каменную чашу с водой. Альда опустила в неё пальцы и провела влажной рукой по старым линиям на поверхности плиты.

— Наш закон прост, — сказала она. — Кто приходит к Каменному столу, проходит три вещи. Говорит правду. Несёт часть веса. Ест хлеб. После этого он гость или враг. До этого — неизвестный.

Иллайя покосился на огромные каменные сиденья.

— Надеюсь, вес не означает необходимость унести стол.

Альда впервые посмотрела на него с оттенком интереса.

— Если унесёшь, можешь оставить себе.

— Щедрый обычай. Жаль, лекарь запретил мне поднимать тяжёлое.

— Тогда лекарь мудрее лица.

МакТолли тихо хмыкнул. Иллайя повернулся к нему.

— Не ожидал, что вы так быстро перейдёте на сторону старейшин.

— Она права.

— Правота, Вейнгольд, ещё не делает измену красивой.

Юный великан, стоявший среди зрителей, засмеялся. За ним ещё несколько. Напряжение на площади немного ослабло, но Альда не улыбнулась.

— Первая вещь — правда. Зачем идёте в Бурж?

— За плату, — ответил Базиль.

Равель едва заметно одобрительно поднял бровь.

— И всё? — спросила Альда.

— Нам поручено доставить письмо настоятелю аббатства Святого Мартина. За это обещали деньги, дорожные расходы и рекомендации, которые помогут найти службу. Мы не знали о вашем народе, пока не встретили следы. Равеля искали потому, что он оставил знак на нашей дороге и продолжал выполнять то же поручение. Если бы след уводил далеко от Буржа, мы, возможно, не пошли бы.

Несколько великанов зашевелились. Человеческие рассказы о героизме обычно начинались иначе. Альда долго смотрела на Базиля.

— Не скажешь, что пришёл спасать незнакомого человека?

— Нет. Но теперь, когда нашли, без причины не оставим.

— Причина может быть у нас.

— Тогда вы её назовёте.

— А если не назовём?

— Значит, останетесь людьми, которые удерживают раненого против воли. Размер этого не меняет.

На площади стало тихо.

Бран не двинулся, однако одна из великанш возле стола нахмурилась. МакТолли встал чуть ближе к Базилю. Иллайя не полез к оружию, но здоровой рукой поправил пояс с пистолетом.

Альда Каменная Память медленно кивнула.

— Правда тяжёлая, если не украшать. Первую часть вы положили.

Теперь она потребовала письмо.

— Не для чтения, — добавила старейшина. — Хочу видеть печать.

Базиль не ответил сразу. Письмо лежало не у него, и это было преимуществом. Никто из великанов пока не знал, где именно его искать. МакТолли стоял спокойно. Иллайя даже не повернул головы.

— Печать увидит получатель, — сказал Базиль.

— Вы пришли в наши земли из-за письма, касающегося наших земель.

— Мы не знаем содержания.

— Тогда покажи.

— Нет.

Один из молодых великанов поднялся. Ростом он превосходил Брана, волосы имел рыжие, а на щеке — белую полосу старого шрама.

— Мы можем взять, — произнёс он.

МакТолли посмотрел на него снизу вверх.

— Попробуй.

В голосе северянина не было ни вызова, ни бравады. Простое предложение проверить сказанное. Рыжий великан шагнул к нему, но Альда ударила ладонью по столу.

Плита отозвалась глубоким гулом. Звук прошёл через площадь, каменные стены и, казалось, через сами кости стоящих вокруг.

— Орм Рыжий Уступ, — сказала старейшина, — если ты берёшь письмо силой, ты доказываешь людям де Варбона, что они правы.

Молодой великан остановился.

Альда снова обратилась к Базилю:

— Почему не показываешь хотя бы печать?

— Потому что дал слово доставить письмо невскрытым и не передавать тому, кто не назовёт ответ. Вы не получатель. Если мы нарушим поручение перед первым сильным человеком, никакой хозяин не доверит нам второе.

— Мы не люди.

— Сильнее от этого не меньше.

На лице Альды впервые появилась слабая улыбка.

— Хорошо. Первую часть вы положили полностью.

Рыжий Орм сел, но взгляд его оставался на МакТолли.

Этьен Равель тихо сказал:

— Ансельм выбрал лучше, чем я ожидал.

— Он выбрал тех, кого ему назвали, — ответил Базиль. — И не рассказал всего.

— В этом он выбрал себя.

Альда коснулась выбитых линий на столе. Рядом с её пальцами угадывался древний знак: высокая фигура несла камень, а вокруг стояли маленькие люди.

— Теперь наша правда, — сказала она. — Эти каменоломни принадлежат клану дольше, чем Бурж носит нынешнее имя. До большой глины наши мастера резали здесь камень для дорог, мостов и городов. После неё Чаша укрыла тех, кто выжил. Люди пришли позже. Сначала просили камень. Потом покупали. Потом назначили цену сами. Потом нарисовали границы и сказали, что земля внутри принадлежит их государю.

— Обычная человеческая работа, — пробормотал Равель.

— Ты тоже человек.

— Поэтому узнаю.

Двести лет назад, продолжала Альда, предок нынешнего настоятеля заключил с кланом договор. Монастырь признавал за великанами право на Чашу, леса и старые каменоломни. В обмен они поддерживали мосты, расчищали русла, не нападали на селения и позволяли брать определённое количество камня для храмов и городских стен. Договор записали на бумаге и высекли на двух плитах. Одна находилась в Бурже. Вторая стояла под Каменным столом.

— Бумага удобнее камня, — сказала Альда. — Её легче спрятать, сжечь или переписать.

Синьор Арман де Варбон, землевладелец и советник одного из королевских чиновников, несколько лет скупал участки к северу от Буржа. Недавно его люди обнаружили, что под частью старых каменоломен сохранились глубокие выработки с белым известняком, железной рудой и металлом прежнего мира. Де Варбон объявил земли заброшенными. Затем появились грамоты с королевскими лилиями, предписывающие открыть дороги, провести измерения и выселить «бродячих дикарей».

— Грамоты поддельные? — спросил Базиль.

— Печати настоящие, — ответил Равель. — Содержание нет. Так бывает чаще, чем хотелось бы королевским канцеляриям.

Люди де Варбона пытались спровоцировать столкновение. Грабили путников, оставляя гигантские следы с помощью деревянных накладок. Убили двух торговцев и бросили тела возле Чаши. В селениях начали говорить, что великаны вернулись к людоедству и требуют человеческого мяса за проход.

При этих словах Орм Рыжий Уступ вскочил снова.

— Мы не едим людей.

Иллайя посмотрел на него.

— Рад слышать. У нас трудная дорога, и мы уже заметно похудели.

Несколько старейшин засмеялись. Даже Орм после короткой паузы понял шутку и сел, хотя лицо его осталось недовольным.

Альда продолжила. Отец Ансельм узнал о поддельных грамотах через людей в Лионе. Первый пакет должен был вывести на свет тех, кто следит за дорогой. Этьен Равель знал, что несёт пустые листы.

Базиль повернулся к посыльному.

— Значит, вас отправили приманкой добровольно.

— Не люблю это слово.

— Потому что оно точное?

— Потому что приманка обычно не получает половины платы заранее.

Равель должен был позволить людям де Варбона увидеть себя, уйти от первой попытки перехвата и довести преследователей до почтовой станции, где ожидали двое наблюдателей Общества. Но наблюдатели не появились. Один оказался куплен, второго нашли позже с перерезанным горлом. Равеля взяли, поняли, что письмо ложное, и повезли к старым каменоломням: де Варбон считал, что настоящий договор или его копия спрятаны у великанов.

— Они хотели, чтобы я показал вход, — сказал Равель. — Я объяснил, что никогда здесь не был. Они решили, будто недостаточно убедительно спросили.

На дороге отряд де Варбона встретили великаны. Двое людей погибли в бою, остальные бежали. Равеля освободили, но узнали от пленного о втором письме и решили дождаться нового посыльного.

— Мы не знали, что в письме, — сказала Альда. — Оно может защищать договор. Может требовать от настоятеля отдать нашу плиту. Может быть приказом открыть Чашу солдатам. Люди научились убивать народ одной страницей.

— И поэтому вы удерживали Равеля.

— Он пришёл с врагами.

— Связанным, — заметил Равель.

— Люди часто связывают одного из своих, чтобы войти туда, куда их не приглашают.

— Я говорил, что не служу де Варбону.

— Люди часто говорят.

— Кажется, мы нашли общую трудность, — произнёс Иллайя. — Никто никому не верит, но все требуют доказательств быстрее, чем готовы их дать.

Альда посмотрела на его перевязанное плечо.

— Для этого есть вторая часть. Вес.

Она поднялась. Остальные старейшины последовали её примеру.

— Вчера люди де Варбона разрушили верхний водный ход. Они поставили порох в старой галерее и обрушили опору. Вода закрыта камнем. Если не открыть путь до полудня, верхняя чаша переполнится, и поток уйдёт в жилые пещеры. Наши мастера видят обвал. Но под ним старый механизм людей. Малые ходы. Малые рычаги. Туда не входит рука великана.

Иллайя медленно выдохнул.

— Значит, вы привели нас чинить водоспуск.

— Мы привели вас говорить правду. Камень сам предложил остальное.

— Камень удивительно быстро узнаёт о моей профессии.

— Чинишь?

Он посмотрел на Базиля. Тот понял вопрос, скрытый за профессиональным интересом: соглашаться ли на чужую работу, не зная, отпустят ли их после неё.

— Сначала увидим, — решил Базиль.

Альда кивнула.

— Правильно. Кто обещает до осмотра, либо глупец, либо хочет обмануть.

Рыжий Орм опять посмотрел на МакТолли.

— А он что умеет?

— Поднимать то, что Иллайя сперва обещает не поднимать, — ответил Базиль.

— И спорить о плате, — добавил Равель.

— Это полезнее, — сказал МакТолли.

К водному ходу спускались почти до самого дна Чаши.

Здесь поселение выглядело иначе. Верхние террасы были жилыми, тёплыми, наполненными запахами хлеба, дыма и животных. Нижние принадлежали работе. В белых стенах открывались высокие галереи, откуда вывозили блоки. Стояли деревянные краны, огромные барабаны, цепи и каменные платформы. У каждого механизма трудились великаны, но многие устройства соединяли разный масштаб. Между громадными колёсами находились маленькие бронзовые передачи, водяные заслонки и контрольные рычаги, рассчитанные на человеческие руки.

— Вы строили вместе, — сказал Иллайя, рассматривая систему.

Бран шёл рядом.

— Когда-то.

— Люди делали точные части, вы — силовые?

— Люди любят мелкое. Мы — то, что не унесёт один вор.

Иллайя провёл здоровой рукой по бронзовой рейке, скрытой в пазу.

— Неплохое разделение ремёсел.

— Потом люди решили, что могут всё.

— Это наша давняя болезнь.

— Ты говоришь, будто не человек.

— Когда вижу плохо сделанный механизм, временно перестаю признавать родство с мастером.

Водный ход начинался в глубокой расселине. Поток с верхних холмов прежде проходил через каменную горловину, попадал в широкий бассейн и оттуда распределялся по каналам Чаши. Теперь вода поднялась почти до края. Она билась о завал, просачивалась между камнями и с глухим гулом давила на древнюю заслонку.

Взрыв обрушил часть свода. Огромные блоки лежали друг на друге, но проблема заключалась не только в них. Под завалом скрывался подъёмный механизм: две каменные створки, противовес и боковой канал, который позволял сперва снять давление воды, а затем поднять основную заслонку. Люди де Варбона разбили верхний ворот и забили слив камнями. Великаны могли разобрать обвал сверху, однако, если главный затвор сорвётся раньше времени, поток унесёт рабочих и разрушит нижние террасы.

Иллайя долго стоял у края бассейна.

Он не лез вперёд, не касался механизмов и впервые не торопился высказывать окончательное мнение. Больное плечо заставляло двигаться экономно, но дело было не только в ране. Устройство оказалось старым, сложным и опасным. Ошибка здесь не ломала колесо — она выпускала целое озеро.

— Мне нужны чертежи, — сказал он.

— Нет, — ответил Бран.

— Тогда человек, который чинил раньше.

— Умер пять зим назад.

— Прекрасно. Не оставил записей?

— Оставил сына.

— Где?

Из-за огромного камня вышел мальчик-великан, тот самый, который спрашивал о МакТолли. Рядом с ним стояла женщина с кожаным поясом, увешанным инструментами.

— Мой сын, — сказала она. — Я Сена Тихая Рука. Веду воду после отца.

Иллайя посмотрел на мальчика.

— Это он чинит затвор?

— Он знает малые ходы. Его руки входят.

Мальчик поднял ладонь размером почти с грудь Иллайи.

— Очень малые, — заметил тот.

Сена указала на узкий проход возле основания механизма. Для великана он был щелью. Человек мог проползти внутри согнувшись.

— Там нижний стопор. После взрыва он не двигается. Мы не видим почему.

Иллайя подошёл к входу и присел. Из щели тянуло холодной водой. Камень вибрировал от давления.

— Полезу я, — сказал Равель.

— У тебя рёбра, — возразил Базиль.

— У него плечо.

— Я понимаю устройство, — сказал Иллайя.

— А я умею выполнять понятные указания и не спорить с механизмом.

— Это сомнительное преимущество.

МакТолли снял с пояса верёвку.

— Вместе.

Проход позволял двигаться только одному. Но они решили, что первым полезет Равель, привязанный верёвкой. Иллайя останется у входа, будет направлять и слушать механизм через длинный металлический прут. Базиль проследит за порядком работ и людьми наверху. МакТолли вместе с Браном и Ормом удержит аварийную цепь, если старый стопор сорвётся.

Распределение понравилось не всем.

Орм не хотел подчиняться человеческим командам. Иллайя не хотел оставаться снаружи. Равель не хотел, чтобы к его поясу привязывали верёвку «как к корзине с капустой». МакТолли выслушал всех и затянул узел.

— Не развяжется, — сказал он.

— Именно этого я и опасаюсь, — ответил Равель.

Базиль поднялся на площадку над затвором. Оттуда было видно бассейн, завал и рабочих. Великанам требовалось переставить три крупных блока, но не раньше, чем откроется боковой слив. Он разбил людей на две группы, запретил стоять под натянутыми цепями и велел оставить свободной нижнюю дорогу.

Орм посмотрел на него с раздражением.

— Мы знаем свою работу.

— Тогда почему двое стоят под цепью?

Великаны обернулись. Действительно, возле блока находились двое молодых рабочих.

Орм хотел возразить, но Бран уже отправил их в сторону.

— Говори дальше, маленький командир, — сказал он.

Базиль не улыбнулся. Любое лишнее слово могло превратить совместную работу в спор достоинств. Он проверил, где находятся Сена, ребёнок и старейшины, назначил человека следить за уровнем воды и потребовал условные сигналы, понятные всем.

Один удар в каменный гонг — остановиться. Два — тянуть. Три — отпустить и уходить на верхнюю террасу.

Иллайя лежал у входа в малый ход. Рядом стояла Сена, державшая фонарь величиной с печную дверцу. Равель исчез внутри, протащив за собой конец верёвки и маленькую лампу.

— Десять шагов, — говорил он из темноты. — Пол сухой. Справа бронзовая тяга. Дальше вода.

— Не трогай тягу, — ответил Иллайя. — Сначала найди вертикальный паз.

— Нашёл.

— Внутри должен быть штифт или поперечная скоба.

Наступила пауза. Слышалось только журчание воды.

— Скоба есть. Погнута.

— Насколько?

— Хочешь, принесу наружу и покажу?

— Я хочу, чтобы ты описал без дурных шуток.

— Тогда придётся звать другого посыльного.

Иллайя закрыл глаза и приложил металлический прут к стенке механизма. Другой конец прижал возле уха. При каждом движении Равеля бронза отзывалась тихим скрежетом.

— Она не просто погнута, — сказал Иллайя. — Её прижало противовесом. Сверху сняли фиксатор.

Сена нахмурилась.

— Фиксатор цел.

— Видимый — да. Но внутри был второй. Те, кто взрывал, знали устройство.

Это меняло всё. Саботажники не просто заложили порох у случайной опоры. Кто-то показал им чертёж или объяснил механизм. Среди людей де Варбона находился мастер, знакомый со старыми совместными сооружениями.

— Равель, видишь под скобой два отверстия?

— Одно. Второе залито грязью.

— Очисти. Медленно. Там может быть остаток штифта.

Равель работал ножом. Через несколько минут сообщил, что нашёл обломанный металлический стержень.

— Его нужно выбить внутрь, — решил Иллайя. — Но когда выйдет, противовес потянет тягу. Сначала верхнюю цепь берём на вес.

Базиль подал знак.

МакТолли, Бран и Орм заняли места у аварийной цепи. Она была толщиной с человеческое запястье. Для великанов цепь считалась рабочей, для МакТолли — почти неподъёмной, но он не пытался тянуть один. Осмотрел каменную тумбу, обвёл цепь вокруг неё и нашёл место, где можно использовать собственный вес, а не только силу рук.

Орм наблюдал с насмешкой.

— Боишься держать?

— Не люблю делать руками то, что может делать камень.

— Камень не воин.

— Потому не устает.

Бран снова засмеялся своим каменным смехом.

— Рыжий Уступ, маленький человек учит тебя большому.

— Посмотрим, удержит ли.

Все заняли места.

Иллайя дал Равелю указание выбить обломок тремя короткими ударами. Первые два ничего не изменили. После третьего внутри механизма раздался треск, верхняя цепь рванулась и потянула Орма вперёд.

МакТолли уже обмотал свой конец вокруг тумбы. Камень принял основную нагрузку. Бран удержал цепь, Орм восстановил равновесие, и противовес остановился.

— Держим! — крикнул Базиль.

Из малого хода донёсся голос Равеля:

— Скоба вышла. Вода поднимается!

— Боковой рычаг слева от тебя, — сказал Иллайя. — Он должен двигаться вниз.

— Не двигается.

— Потому что под давлением. Найди малую защёлку.

— Здесь три.

Иллайя замер.

У него не было чертежа. Ошибка могла открыть главный затвор вместо бокового. Он снова приложил прут к камню и попросил Равеля по очереди коснуться каждой защёлки ножом. Первый звук оказался глухим. Второй отозвался в верхней тяге. Третий дал лёгкую дрожь в канале справа.

— Третья.

— Уверен?

— Нет. Поэтому делай медленно.

— Ободряешь лучше Ансельма.

Равель нажал.

Сперва ничего не произошло. Потом где-то под бассейном раздался низкий удар, и из боковой стены вырвалась тонкая струя воды. Она быстро стала толще, ударила в открытый канал и понеслась вниз по каменным желобам.

Гиганты вокруг закричали от радости.

Иллайя не присоединился.

— Рано! — крикнул он. — Давление ещё высокое. Никому не трогать завал!

Но один из молодых работников уже решил, что опасность миновала. Он потянул за цепь крана, сдвигая верхний блок.

Камень качнулся.

Вся стена над затвором ответила длинным треском.

Базиль ударил в гонг трижды.

Глубокий звук прокатился по Чаше. Великаны отступили, но молодой рабочий оказался между блоком и краем бассейна. Он не успевал уйти: цепь зацепилась за пояс.

Базиль побежал к нему, хотя понимал, что человеческой силы недостаточно. Бран и Орм держали аварийную тягу, отпустить её не могли. Сена находилась далеко. МакТолли увидел положение раньше остальных.

Он передал свой участок цепи вокруг тумбы, проверил, что камень держит, и бросился к рабочему.

Сдвинувшийся блок был выше МакТолли в несколько раз. Северянин не пытался остановить его. Подхватил свободный конец цепи, натянул поперёк движения и заставил камень повернуться. Этого хватило, чтобы между блоком и стеной появился узкий промежуток.

Для человека — широкий.

Для великана — почти никакой.

Молодой рабочий дёрнулся, но зацепившийся пояс не отпускал. Базиль уже был рядом. Взобрался на край плиты, добрался до ремня и перерезал его шпагой. Великан отшатнулся. МакТолли отпустил цепь и прыгнул в сторону за мгновение до того, как блок ударился о стену.

Удар потряс всю площадку.

Сверху посыпалась каменная крошка. Вода в бассейне поднялась волной. Иллайя лежал у малого прохода, прикрывая голову здоровой рукой. Внутри Равель выругался коротко и очень по-человечески.

Базиль поднялся первым.

— Все целы?

МакТолли сидел возле тумбы, проверяя левое плечо. Молодой великан стоял на коленях и смотрел на перерезанный пояс. Бран и Орм всё ещё держали противовес.

— Целы, — ответил северянин.

— Я нет, — донеслось из механизма. — Здесь вода уже по грудь.

Иллайя сразу вернулся к работе. Боковой канал действовал, но медленнее, чем требовалось. Нужно было расширить заслонку. Равель нашёл второй рычаг, однако тот застрял. Внутрь хода могла войти только одна рука великана — рука мальчика.

Сена не хотела пускать сына.

Мальчик смотрел на воду и молчал. Он знал устройство лучше любого, потому что много лет сопровождал мать и деда. Но проход дрожал, часть стены могла обрушиться.

— Я пойду, — сказал он.

— Нет, — ответила Сена.

— Равель не достанет до верхней тяги.

— Я сказала нет.

Семейный спор великанов звучал не тише каменного обвала. Иллайя поднялся на колено, поморщившись от боли.

— Ему не нужно входить целиком. Только рука до плеча. Мы привяжем его, Равель будет с другой стороны, а я скажу, куда нажать.

Сена посмотрела на него сверху.

— Если ошибёшься?

— Тогда вода пойдёт в главный затвор, и всем придётся бежать. Поэтому я постараюсь не ошибиться.

— Слабые слова.

— Сильные слова механизм не чинят.

Альда Каменная Память, наблюдавшая с верхней площадки, произнесла:

— Пусть мальчик выберет.

Сена сжала губы, но отступила.

Юного великана звали Туран. Его обвязали двумя верёвками, уложили у бокового отверстия и помогли просунуть руку в узкую шахту. Иллайя держал металлический прут у стены и направлял его движениями, а не только словами: выше, левее, глубже.

— Там кольцо, — сказал Туран.

— Не тяни. Поверни на четверть.

— Оно большое.

— Для тебя всё сегодня маленькое. Поворачивай.

Кольцо двинулось.

Внутри механизма Равель толкнул второй рычаг. Боковая заслонка открылась полностью.

Вода вырвалась с таким грохотом, что несколько мгновений никто не слышал собственного голоса. Поток понёсся по резервному каналу, заполнил древний водовод и обрушился на нижнее колесо. Огромная деревянная конструкция медленно пришла в движение. Её лопасти, неподвижные много лет, начали вращаться, передавая усилие на подъёмные барабаны.

Давление на главный затвор падало.

— Теперь блоки! — крикнул Иллайя.

Базиль ударил в гонг дважды.

Великаны потянули цепи. Первый камень поднялся. Второй сдвинули в сторону. Третий мешал основной тяге; МакТолли показал, как обвести цепь вокруг выступа и изменить направление усилия. Орм уже не спорил. Он выполнял команды коротко и точно.

Когда завал расчистили, главный затвор поднялся без рывка.

Вода прошла через каменную горловину широкой ровной стеной, заполнила распределительный бассейн и побежала по каналам Чаши. На верхних террасах закричали. Заработали колёса, зашумели желоба, в жилых дворах начали наполняться резервуары.

Равеля вытащили из малого хода мокрым, грязным и довольным.

— Я доставлял письма в Испании, Фландрии и Швейцарии, — сказал он, сидя на камне, пока Сена проверяла его повязку. — Ни одно поручение не требовало, чтобы я лично залезал внутрь плотины.

Иллайя прислонился к стене. Лицо у него было серым от усталости, но глаза оставались живыми.

— Значит, путешествовали недостаточно.

— А ты всегда руководишь работой лёжа?

— Только когда окружающие слишком велики, чтобы смотреть им через плечо.

Альда спустилась к бассейну. Осмотрела воду, затвор, спасённого рабочего и человеческую троицу.

— Вес вы положили, — сказала она.

Орм Рыжий Уступ подошёл к МакТолли. Некоторое время смотрел на него, затем опустил огромный кулак.

МакТолли коснулся его своим.

На фоне великанской руки человеческий кулак выглядел детским. Но жест не нуждался в равенстве размеров.

— Камень помог, — сказал Орм.

— Камень не устает.

— Запомню.

— Плата, — напомнил МакТолли.

Орм нахмурился, не понимая.

Бран рассмеялся.

— Он шутит.

— Нет, — сказал Иллайя. — Но иногда это почти одно и то же.

Третьей частью был хлеб.

Пир устроили не в честь гостей и не в честь восстановленного водного хода. Альда объяснила, что великаны всё равно собирались есть, а вода лишь дала повод поставить больше мяса. Эта практичность сразу понравилась МакТолли.

Длинные столы вынесли на верхнюю террасу. Человеческую компанию разместили на деревянной платформе, чтобы их лица находились хотя бы на уровне локтей сидящих великанов. Для них принесли обычную посуду, накопленную за годы торговли с людьми. Только ложки оказались такими старыми и разными, словно каждая пережила отдельную войну.

Еды было достаточно, чтобы накормить небольшую роту.

На огромных железных противнях лежали запечённые бычьи рёбра. В каменных горшках варились бобы, коренья и мясо. Круги хлеба напоминали мельничные колёса; великан разламывал такой хлеб обеими руками, а куски раздавал гостям корзинами. Подавали густой сыр, мёд, печёные яблоки, каштаны и тёмное пиво, которое людям наливали в маленькие кувшины.

Иллайя посмотрел на человеческую кружку, потом на сосуд Брана, куда поместилось бы содержимое небольшой бочки.

— Теперь понимаю, откуда родились сказки о великанах, выпивающих озёра.

— Воду мы пьём меньше, — ответил Бран. — В ней нет силы.

— Удивительное совпадение. Многие солдаты думают так же.

МакТолли сначала ел осторожно, словно считал, что человеческую порцию придётся разделить на троих. Убедившись, что еду подносят снова, перестал сдерживаться. Это заметили великаны. Между ним и Ормом быстро возникло негласное состязание, о котором ни один не объявлял. Они ели мясо, хлеб и бобы, не глядя друг на друга слишком явно, но вся терраса уже следила за ними.

После третьей порции Иллайя наклонился к Базилю.

— Вейнгольд защищает честь человеческого рода.

— Он голоден.

— Великие подвиги часто начинаются с более скромных причин.

Орм взял очередное ребро. МакТолли — тоже. Туран и другие дети начали считать.

Состязание закончилось, когда Альда велела принести печёные яблоки. Орм отказался, заявив, что сыт. МакТолли взял два.

Великаны одобрительно загудели.

— Победил, — сказал Бран.

МакТолли посмотрел на яблоки.

— Не соревновался.

— Поэтому победил.

Иллайе пиво разрешили только после того, как Сена осмотрела его плечо. Великанша-лекарь обладала руками, способными поднять человека одной ладонью, но повязку снимала осторожнее лионского хирурга. Рана не открылась, хотя мышцы сильно устали. Она наложила тёплую смесь смолы, трав и животного жира, затем сделала новую перевязь из мягкой ткани.

— Три дня не поднимать, — сказала Сена.

— Человеческий лекарь говорил две недели.

— Он слабый лекарь.

— Мне нравится ваш подход.

— Через три дня поднимать мало. Через десять — больше. Если боль — не поднимать.

— Последняя часть портит весь замысел.

Сена не поняла шутки и затянула узел немного туже.

Когда еда утолила первый голод, разговор вернулся к письму и договору.

Этьен Равель рассказал то, чего не успел объяснить утром. Настоящий пакет содержал не сам древний договор: тот хранился в Бурже под печатями настоятеля и городского совета. Отец Ансельм собрал показания против де Варбона, имена купленных чиновников, сведения о поддельных грамотах и предупреждение, что один из монастырских архивистов, вероятно, работает на заговорщиков. Письмо должно было попасть лично к настоятелю, чтобы тот успел спрятать договор и созвать свидетелей до прибытия королевской комиссии.

— Почему де Варбону так нужен камень? — спросил Базиль. — Обычная каменоломня не стоит стольких убийств.

Альда ответила не сразу.

За столом стихли разговоры. Даже дети перестали шуметь.

— Под Чашей есть нижний город, — сказала старейшина. — Не наш.

— Старые руины?

— Старше наших выработок. Мы нашли верхние залы до большой глины. Дальше не пошли. Двери там из тёмного металла, стены без швов. В одном месте лежат слитки, которые не берёт ржавчина. В другом — машины без воды и огня. Наши предки закрыли проходы.

Иллайя перестал держать кружку у губ.

— Почему?

— Люди и великаны, открывшие первый зал, начали болеть. Не телом. Слышали голоса, видели один и тот же сон, дрались из-за вещей, назначения которых не понимали. Гарган, сын Туа, запечатал нижний путь и положил этот стол над главным колодцем.

Он указала на огромную плиту, оставшуюся на площади выше.

Имя показалось Базилю знакомым.

— Гарган, сын Туа, — повторил он. — В человеческих селениях рассказывают о Гаргантюа. Великане, который съедал стада, пил реки и бросал камни через полстраны.

По столам прокатилось недовольное гудение.

Туран рассмеялся.

Альда тяжело вздохнула.

— Гарган ел много. Это правда. Но не целые стада. Он строил мосты, вывел людей из затопленного города и заключил первый договор с Буржем. Люди забыли мосты, оставили еду.

— Еда запоминается легче договора, — заметил МакТолли.

— Особенно хорошая, — добавил Иллайя.

Альда кивнула.

— Так старый народ становится сказкой. Сначала люди уменьшают его дела. Потом увеличивают рост. Затем оставляют только смешное и страшное.

Она посмотрела на Чашу, где по восстановленным каналам текла вода.

Когда-то великаны жили по всей центральной земле. Они резали камень, строили насыпи, поднимали мосты и помогали людям возводить стены. Их было мало, но мир был просторнее. После катаклизма выжили отдельные кланы. Люди восстанавливались быстрее, занимали новые земли, расчищали города, писали законы и назначали владельцев. Там, где прежде один великанский род жил веками, за несколько поколений возникало десять человеческих деревень.

— Мы рожаем редко, — сказала Альда. — Ребёнок растёт долго. Человек за жизнь видит внуков и правнуков. Великан иногда успевает увидеть взрослым только сына. Если начинается война, вы теряете сотни и приходите снова. Мы теряем десятерых и помним пустые места за столом двести лет.

Орм опустил голову. Бран смотрел в кружку.

— Поэтому уступаете? — спросил Базиль.

— Отходим. Это не одно и то же.

— Когда дорога заканчивается?

— Здесь.

В этом коротком ответе прозвучала вся причина их вмешательства. Де Варбон хотел не просто прибыль. Он хотел последнюю землю, куда клан мог отступить, и нижний город, способный дать власть над вещами старого мира. Если великанам придётся покинуть Чашу, следующего укрытия не существовало.

— Почему не пойти в Бурж самим? — спросил Иллайя. — Если договор нарушают, появление нескольких старейшин возле городской стены сделало бы вопрос заметным.

— Именно этого хочет де Варбон, — ответил Равель. — Великанский отряд возле Буржа, испуганная толпа, выстрелы, погибшие люди. После этого любой поддельный приказ станет законным задним числом.

Альда провела пальцем по краю стола.

— Люди должны остановить человека. Иначе скажут, что великаны начали войну.

Базиль понимал эту логику. В Риме Старый Джано прятал насилие за детьми. В Генуе Балестра — за посредниками. Здесь де Варбон прятался за государственными лилиями и страхом перед старым народом. Если великаны ударят первыми, причина исчезнет, останется только удобная картина: чудовища напали на людей.

— Мы доставим письмо, — сказал он.

— Вы и раньше собирались, — заметила Альда.

— Теперь знаем, почему за ним идут.

— И не отдашь нам?

— Нет.

Орм недовольно пошевелился, но старейшина подняла ладонь.

— Хорошо. Кто меняет слово после хорошей еды, тот не лучше того, кто меняет его под угрозой.

Она приказала принести маленькую каменную пластину. По человеческим меркам та весила не меньше тяжёлого щита. На ней был высечен знак: две ладони, человеческая и великанская, держали один мостовой камень.

— Покажете настоятелю после ответа, — сказала Альда. — Он узнает печать Гаргана. Если письмо не дойдёт, пластина ничего не докажет. Если дойдёт, станет вторым свидетельством.

МакТолли принял её обеими руками, оценил вес и переложил в общий мешок так, чтобы не повредить провизию.

— Тяжёлая рекомендация, — сказал Иллайя.

— Настоящие рекомендации всегда имеют вес, — ответил Равель.

Его освобождение Альда объявила без церемоний. Правда была сказана, вода снова шла, хлеб разделили. По закону Чаши люди стали гостями и могли уйти, когда пожелают.

— Даже я? — спросил Равель.

— Ты тоже положил вес.

— Я лежал внутри механизма.

— Это твой обычный способ.

— Начинаю подозревать, что вы не хотели меня отпускать только ради работы.

— Ты удобного размера.

До вечера им предложили отдых. Отказываться было бы глупо: Иллайя едва держался после водного хода, Равелю тоже требовался покой, а путь к Буржу занимал ещё несколько дней. Их поселили в небольшом доме, когда-то построенном человеческими мастерами при каменоломне. Потолок там был обычной высоты, мебель грубой, но подходящей. На стенах сохранялись выцветшие рисунки: люди и великаны вместе грузили каменные блоки на повозки, строили арки и сидели за одним столом.

Базиль долго рассматривал одну сцену.

На ней великан держал верх моста, пока люди ставили опору. Художник изобразил всех одинаково важными. Ни чудовищ, ни героев. Только работа, которую невозможно выполнить одной стороне.

— Старая живопись обычно врёт красивее новой, — сказал Равель, встав рядом.

— Эта?

— Не знаю. Но хочется поверить.

Он рассказал о своём поручении подробнее. Отец Ансельм не обещал, что приманка останется в безопасности. Равель согласился, потому что де Варбон уже убил одного его знакомого — архивиста, первым обнаружившего поддельную запись. Однако Ансельм скрыл, что наблюдатели на почтовой станции могли быть раскрыты.

— Снова будете работать на него? — спросил Базиль.

Равель задумался.

— После того как объясню ему разницу между разумным риском и использованием человека как старой перчатки. Потом, вероятно, да.

— Почему?

— Потому что письмо всё ещё нужно доставить. Потому что де Варбон всё ещё свободен. Потому что Ансельм опасный, скрытный и временами невыносимый человек, но на другой стороне люди хуже.

— Удобное оправдание.

— На плохой службе часто выбирают не хорошего хозяина, а менее дурного.

Базиль посмотрел на товарищей. МакТолли спал у стены, положив ладонь на общий мешок. Иллайя сидел на кровати и пытался левой рукой зарисовать устройство водного затвора. Линии выходили кривыми, но он продолжал, время от времени недовольно поворачивая лист.

Они шли к герру Питеру в надежде найти хорошую службу. Пока же дорога снова и снова показывала, что между хорошей и необходимой существует широкий, грязный промежуток.

— Мы ещё не нашли хозяина, — сказал Базиль.

— Поэтому завидую.

— Чему?

— Вы всё ещё можете выбирать.

На рассвете великаны вывели гостей из Чаши другой дорогой.

Она проходила через нижние каменоломни. Первые галереи были рабочими: вдоль стен лежали блоки, стояли телеги и инструменты. Дальше начались древние выработки, где уже никто не резал камень. Своды поднимались так высоко, что свет факелов терялся в темноте. На стенах встречались огромные барельефы: мосты, звёзды, люди разных размеров, несущие одни и те же знаки.

Один проход уходил вниз за стену из белых плит. На плитах не было ни двери, ни замка, только круглая печать Гаргана.

Иллайя замедлил шаг.

За стеной ощущалось слабое гудение, не похожее на воду или ветер. Оно отзывалось в зубах и больном плече. На мгновение ему показалось, что металл застёжки шевельнулся сам.

— Нижний город? — спросил он.

Бран кивнул.

— Не трогай.

— Не собирался.

МакТолли посмотрел на него.

— Собирался.

— Только подумал.

— Это начало.

— Вейнгольд, если запретить мастеру думать о закрытой двери, дверь уже победила.

— Пусть.

Бран положил ладонь на белую плиту.

— Некоторые двери побеждают правильно.

Они вышли на поверхность далеко к западу от прежнего лагеря. Лес здесь был светлее, дорога суше. Великаны проводили их до старого дольмена, состоявшего из трёх вертикальных камней и одной огромной плиты сверху. За ним начиналась человеческая земля.

Альда не пришла. Провожали Бран, Сена, Туран и Орм. Молодой Рыжий Уступ нёс запас еды: хлеб, сыр, сушёное мясо и маленький по великанским меркам мешок каштанов. Когда мешок передали МакТолли, тот едва удержал его.

— На четыре дня, — сказал Орм.

Северянин оценил вес.

— На десять.

— Люди мало едят.

— Большинство.

Туран подошёл к Иллайе и протянул ему бронзовое кольцо от старого затвора — то самое, которое они повернули вместе.

— Чтобы помнил гору.

Иллайя принял кольцо здоровой рукой.

— Я победил?

— Вода пошла.

— Значит, ничья. Самый достойный исход.

Сена велела ему не снимать новую повязь три дня. Иллайя обещал. Она посмотрела так, будто уже научилась распознавать его обещания, и повторила условие Базилю.

Орм остановился перед МакТолли.

— Когда вернёшься, будем есть снова.

— Сначала плата.

Рыжий великан долго смотрел на него, потом рассмеялся.

Бран обратился к Базилю:

— Отсюда до Мулена день. Но вам лучше не входить в город. Люди де Варбона ждут на главной дороге. Идите через леса к Сансеру. Равель знает путь.

— Почему помогаете, если доверяете только после трёх испытаний?

— Испытания закончились.

— А если мы не вернёмся?

— Тогда письмо не дошло. И нам придётся решать иначе.

За этими словами стояла война, которую великаны пока отказывались начинать.

Базиль протянул руку. Бран посмотрел на неё, затем осторожно коснулся двумя пальцами. Человеческое рукопожатие при такой разнице размеров было невозможно, но смысл сохранился.

— Письмо дойдёт, — сказал Базиль.

— Это обещание?

— Работа.

— Хорошо. Обещания люди меняют чаще.

Великаны остались у дольмена.

Трое друзей, Этьен Равель и два мула вышли на человеческую дорогу. Общий мешок стал тяжелее от еды и каменной печати. Письмо по-прежнему лежало под стелькой запасного сапога. Иллайя нёс бронзовое кольцо, МакТолли — запас провизии, Базиль — знание о том, что на карту поставлена не только плата.

Через несколько часов лес начал редеть.

На горизонте появилась широкая равнина Берри. Среди полей, перелесков и болот тянулись дороги, поднимались деревенские колокольни, старые башни и верхушки погребённых сооружений. Далеко на западе, пока ещё едва различимые в утренней дымке, стояли высокие башни Буржа.

Равель остановился на краю холма.

— До аббатства два дня, если не встретим людей де Варбона.

Иллайя посмотрел на равнину.

— После великанов обычные разбойники будут казаться маленькой неприятностью.

— Пуля не становится меньше вместе со стрелком, — сказал Базиль.

— Вы удивительно настойчиво отказываетесь поддерживать хорошее настроение.

МакТолли поправил ремень мешка.

— Маленькие едят меньше.

Иллайя оглянулся на него.

— Вот теперь я слышу настоящую надежду.

Они пошли вниз.

Позади, скрытая лесами и белыми каменными стенами, оставалась Чаша Туа — последний дом старого народа, постепенно превращавшегося в человеческих сказках в прожорливых чудовищ.

Впереди стоял Бурж, где бумаги решали судьбу камня, земли и живых существ надёжнее любого меча.

Пир закончился.

Испытание — нет.

Глава 16. Аббатство

Равнина Берри начиналась с воды.

Не с большой реки, которую путник мог увидеть издалека и заранее выбрать мост, а с множества мелких ручьёв, старых проток, заросших канав и болотистых лугов, где земля под травой дышала влагой. Дорога то поднималась на древние насыпи, то снова опускалась между ивами, мельничными прудами и низкими полями. После белых каменоломен Чаши Туа мир казался плоским, зелёным и почти мирным, однако Базиль быстро заметил, что спокойствие здесь держится на той же непрочной основе, что и деревянные мостки через топь: достаточно одной сгнившей доски, чтобы человек провалился глубже, чем ожидал.

Этьен Равель вёл их не к Мулену, как советовала основная дорога, а северо-западнее, через леса и небольшие селения, где редко спрашивали бумаги и ещё реже умели их читать. Он шёл пешком, хотя великаны вернули ему лошадь, найденную возле Каменного стола. Животное прихрамывало после долгой дороги и пока не выдерживало всадника. Рёбра самого Равеля тоже напоминали о плене, но бывший посыльный переносил боль с тем сдержанным раздражением, какое иной человек испытывает к плохо подогнанному сапогу: неприятно, мешает, но не заслуживает отдельного разговора.

Рядом с ним Иллайя выглядел почти здоровым, пока дорога оставалась ровной. Новая перевязь, наложенная Сеной Тихой Рукой, держала плечо так надёжно, что он мог двигать здоровой рукой без прежней осторожности. Однако стоило перейти ручей по шаткому бревну или подняться на крутой берег, как лицо его на мгновение делалось неподвижным. Он не жаловался. Зато всё чаще находил недостатки в местных мостах, плотинах и тележных осях, словно боль, не получив права на прямую речь, решила выражаться инженерной критикой окружающего мира.

— Эти люди строят мостки так, будто вода обязалась не подмывать опоры, — сказал он возле деревни, где две телеги ожидали очереди у узкого деревянного перехода. — Вон та свая стоит не в грунте, а в добром пожелании.

Равель посмотрел на мост.

— Он выдержал прошлую весну.

— Значит, владелец получил год незаслуженной уверенности.

— Мосты в Берри чинят после того, как они падают. Так дешевле.

— Кому?

— Тому, кто собирает плату до падения.

МакТолли, шедший впереди с гнедым мулом, остановился у первой доски, несколько раз надавил сапогом и посмотрел под настил.

— Пройдёт.

Иллайя тяжело вздохнул.

— Вы двое понимаете слово «пройдёт» слишком буквально. Устройство должно не просто позволять человеку добраться до другого берега, но и сохранять у него желание возвращаться.

— Возвращаться не будем, — сказал МакТолли.

На этом техническое обсуждение закончилось. Северянин провёл мулов по одному, затем помог перейти хромой лошади Равеля. Доски заскрипели, одна заметно прогнулась, но мост сохранил и путников, и свою дурную репутацию.

Базиль наблюдал не за мостом.

На дальнем берегу возле дорожного столба стояли два человека. Один был одет сельским торговцем и держал корзину с курами. Второй сидел на камне, изображая усталого подёнщика. Куры в корзине были настоящие, усталость — нет. Подёнщик смотрел на путников через отражение в воде, а торговец держал правую руку слишком близко к полам куртки.

Они не пытались остановить группу. Только запомнили.

— Варбон? — тихо спросил Равель, когда дорога скрыла мост за ивами.

— Возможно.

— Мои прежние сопровождающие были менее осторожны.

— Потому вы их заметили.

Равель усмехнулся, но веселья в этой усмешке было немного.

— Отец Ансельм говорил, что вы видите засаду прежде, чем она успевает решить, что является засадой.

— Он много говорит о людях, которых знает недолго.

— Так проще создавать долги.

МакТолли, слышавший последние слова, повернул голову.

— Долг должен иметь сумму.

— В Обществе предпочитают другие меры, — сказал Равель. — Время, память, удобный случай.

— Плохие меры.

— Зато прибыльные.

К полудню они вышли к селению, построенному вокруг верхней части древнего моста. Река давно ушла восточнее, оставив каменные арки над лугами. Между опорами стояли дома, амбары и мастерские, а бывший проезд по мосту превратился в высокую улицу. К ней вели деревянные лестницы. В одной арке работал кузнец, в другой держали овец, третью заложили кирпичом и устроили часовню. Колодец находился прямо на древней мостовой: воду поднимали из глубокой шахты, которая когда-то, вероятно, была отверстием между опорами.

В придорожной харчевне им подали чечевичную похлёбку, хлеб и кислое молодое вино. Великанский сыр оказался значительно лучше местного, а выданный Ормом мешок каштанов — настолько тяжёлым, что хозяин заведения несколько раз посмотрел на него с уважением, обычно предназначавшимся богатым клиентам.

Новости здесь знали лучше состояния мостов.

За последние недели на дорогах ограбили трёх купцов. Одного нашли живым, но он утверждал, что на него напали великаны. Второй погиб, и возле тела остался огромный след. Третий исчез вместе с телегой, хотя его лошадь вернулась к селению без упряжи. Землевладелец де Варбон уже обещал прислать солдат и очистить леса от чудовищ.

— Видели великанов сами? — спросил Базиль у хозяина.

Толстый мужчина в кожаном переднике понизил голос, хотя в зале кроме путников находились только его жена и дремавший старик.

— Мой дед видел. Огромный, говорит, был человек. Выше ворот. Поднял телегу, пока меняли колесо, и платы не взял.

— Странный разбойник.

— Это был другой великан. Прежние помогали. Нынешние озлобились.

— Откуда знаете?

Хозяин замялся.

— Так говорят люди синьора де Варбона.

— Они часто здесь бывают?

— Покупают овёс, мясо. Платят сразу.

Ответ объяснял готовность верить.

Платящий человек редко выглядит лжецом для того, кто получил его деньги.

Равель ел молча, но пальцы его всё сильнее сжимали ложку. Он видел тела знакомых, провёл несколько дней связанным и теперь слушал, как убийства превращаются в удобную дорожную историю. Базиль не стал успокаивать его. Слова не меняли слухов. Их мог изменить только договор, который ещё предстояло сохранить.

Перед уходом хозяин предупредил, что у южных ворот Буржа досматривают всех вооружённых путников. В город приехали люди королевского комиссара, а синьор де Варбон разместился в доме своего родственника возле собора.

— Уже в Бурже? — спросил Равель.

— Вчера прибыл. Человек пятнадцать охраны, два писаря, нотариус. Говорят, завтра поедут осматривать земли к востоку.

Значит, времени оставалось меньше, чем рассчитывал отец Ансельм.

До города они не останавливались.

Берри постепенно менялось. Болотистые луга уступали место обработанным полям, виноградникам и садам. Дороги становились шире, чаще встречались каменные кресты, мельницы и небольшие укреплённые усадьбы. По тракту двигались возы с зерном, стада овец, монастырские телеги, всадники в дорожных плащах и крестьяне, несущие в город корзины с птицей, сыром и овощами. Люди де Варбона больше не показывались открыто, однако дважды Базиль замечал одного и того же рыжего коня: сначала у придорожной кузницы, затем на холме возле виноградника. Всадник менял плащ, но животное — нет.

Бурж появился на закате.

Сначала над равниной поднялись башни собора — не две отдельные иглы, а тяжёлая каменная громада, державшаяся над городом, словно корабль над низким берегом. Затем показались стены, крыши, башни монастырей и длинные полосы дыма. Город стоял среди воды. Ручьи, реки и старые каналы окружали его болотами, садами и лугами, превращая подходы в сеть мостов и насыпей.

Катаклизм изменил Бурж иначе, чем Геную или Рим. Здесь земля не поглотила город равномерно. Одни кварталы ушли под глину почти до крыш, другие сохранились на холмах, третьи опустились вместе с улицами и превратились в сырые нижние ярусы. Старые стены поднимались не там, где проходила нынешняя граница города. Местами они стояли внутри жилых кварталов; люди разбирали их на камень, пристраивали к ним дома и прокладывали поверх бывших боевых галерей новые улицы.

У южных ворот дорога поднималась на древнюю насыпь. Слева тянулись огороды среди верхушек погребённых зданий. На одном участке жители устроили грядки прямо внутри огромного круглого сооружения, от которого сохранился верхний ряд арок. Справа из болота выступали каменные колонны. Между ними рыбаки натягивали сети, а дети прыгали по обломкам капителей, словно прежний город построили исключительно ради их игр.

Базиль видел стены, караулы и пути отхода.

Южные ворота перекрывали два ряда стражи. Первая была городской: поношенные синие куртки, старые алебарды, скучающий писарь. Вторая состояла из хорошо одетых людей без единой формы. Они не имели официального права досматривать путников, но городской сержант всякий раз поглядывал на их старшего, прежде чем пропустить очередную телегу.

Иллайя смотрел выше.

Над воротами располагался подъёмный мост, давно лишившийся рва. Его цепи использовали теперь для тяжёлой решётки, но одна цепь была новой, другая старой и сильно вытянутой. Механизм держался на двух разных барабанах, соединённых деревянной передачей. Если ворота придётся закрывать быстро, одна сторона решётки опустится раньше другой и заклинит весь проход.

МакТолли оценивал толпу. Где стояли носильщики, кто нёс тяжёлые корзины, какой проход оставался свободным, кто из стражников выглядел достаточно сильным, чтобы удержать мула, а кто только носил алебарду из уважения к службе.

Равель натянул шляпу ниже.

— Через эти ворота не пойдём.

— Есть другие? — спросил Иллайя.

— В Бурже ворот больше, чем честных писарей. Но за западными следят ещё внимательнее. Северные ближе к монастырю, и там нас ждут.

— Кто?

— Если повезёт, люди настоятеля. Если нет — люди, которые скажут, что они люди настоятеля.

Базиль посмотрел на болота.

— Водный вход?

Равель кивнул.

Небольшие лодки входили в город по каналам через низкие каменные арки. Большинство везло овощи, бочки и дрова. У пристани возле мельницы Равель нашёл лодочника, с которым когда-то уже имел дело. Человек узнал его не сразу. Потом увидел отсутствующие пальцы и коротко выругался земным, выразительным словом, не требовавшим дополнительных образов.

— Тебя считали мёртвым.

— Это мешало делу?

— Долг платить живому неприятнее.

— Значит, помнишь.

Лодочник по имени Люсьен не захотел вести их внутрь открыто. Де Варбон платил за сведения о четырёх вооружённых людях, одном раненом и двух мулах. О Равеле в описании не упоминалось, потому что его, вероятно, действительно считали погибшим.

Мулов оставили в хозяйственном дворе Люсьена под присмотром его жены и двух взрослых сыновей. МакТолли долго проверял забор, ворота, корм и людей. Люсьен терпел осмотр с нарастающим раздражением.

— Я не ворую чужих животных.

— Они тоже, — сказал МакТолли, кивнув на мулов. — Но ворота слабые.

Лодочник посмотрел на засов.

— Десять лет держит.

— Сегодня платят за этих мулов.

Люсьен ещё раз осмотрел засов, принёс вторую цепь и только после этого получил одобрительный кивок.

В город вошли по воде.

Лодка двигалась между огородами, стенами и домами, нижние этажи которых стояли в тёмной воде. Иногда канал проходил прямо сквозь древнее здание: лодочник пригибался под арками, отталкивался шестом от мозаичных полов, скрытых под водой, и ругался на камни, не желавшие считаться с современным судоходством. В одном месте над их головами находилась оживлённая улица. Сквозь щели в настиле сыпалась пыль, доносились шаги и скрип колёс. Ни один человек наверху, вероятно, не знал, что его дорога лежит на крыше старого дворца.

Запахи Буржа менялись вместе с каналом. Возле окраины пахло тиной, навозом и влажной землёй. У красильных мастерских вода становилась синей и тяжело отдавала уксусом. Возле кожевников к этому добавлялась гниль. Потом канал вошёл в более богатый квартал, где над водой нависали деревянные галереи, сады и каменные стены монастырей. Здесь пахло воском, печным дымом, хлебом и осенними листьями.

Аббатство Святого Мартина занимало западный склон старого города. Его высокая стена опиралась на остатки древней базилики, от которой сохранились нижние своды, колоннада и часть огромной полукруглой стены. Новые монастырские корпуса выросли сверху, соединяя разные эпохи лестницами, переходами и дворами. Колокольня стояла отдельно, на основании старой башни. Её нижняя часть уходила глубоко под землю, верхняя была новой, светлой и слишком тонкой для могучего основания.

Со стороны канала монастырь казался почти крепостью.

Люсьен подвёл лодку к маленькой пристани под стеной. Там их ожидал монах в коричневом плаще. Он назвал Равеля по имени, помог привязать лодку и торопливо сообщил, что настоятель болен, письмо следует передать ему, брату Северину, хранителю архива и доверенному секретарю.

Равель не выдал сомнения лицом. Только чуть изменил положение ног.

Базиль заметил.

Северин был человеком средних лет, худым, аккуратным и слишком спокойным для монаха, встречавшего посыльного, которого двенадцать дней считали пропавшим. Его руки оставались спрятаны в широких рукавах. На обуви не было грязи, хотя к пристани вела сырая тропа. Значит, он пришёл не по земле, а из внутреннего хода.

— Настоятель ждал письмо, — произнёс Северин. — Прошу, не задерживайтесь. Его состояние ухудшается.

— Что мы привезли? — спросил Базиль.

Северин чуть нахмурился.

— Письмо от отца Ансельма.

— Я спрашиваю, что должны ответить мы.

Пауза длилась меньше мгновения, но её хватило.

— Ключ открывает книгу, — сказал монах.

Неправильный ответ.

Базиль не знал продолжения пароля. Но Северин должен был сначала задать вопрос. Вместо этого он сам попытался назвать фразу, вероятно, выученную не полностью.

Равель шагнул между ним и пристанью.

— Настоятель где?

— Я уже сказал: болен.

— Тогда проведите нас к нему.

— Это невозможно.

Северин сделал едва заметный знак рукой.

Дверь в стене открылась. На тропу вышли четверо мужчин в монастырской рабочей одежде. Один держал дубину, двое — короткие клинки, четвёртый спрятал руку под плащом. Монахами они не были. Работниками монастыря — возможно. Но стояли как люди, получившие заранее определённые места.

Люсьен уже оттолкнул лодку от пристани. Он не собирался участвовать в монастырских делах бесплатно.

— Не проливайте кровь возле воды, — попросил Северин. — Отдайте пакет, и недоразумение закончится.

— Какое недоразумение? — спросил Иллайя. — То, что мы приехали живыми?

— То, что вы приняли частное письмо за дело, достойное смерти.

МакТолли снял общий мешок с плеча и положил у стены. Не потому, что собирался отдать. Освобождал руки.

Северин заметил движение и отступил.

— Вы на территории аббатства.

— Хорошее место для честного разговора, — сказал Равель. — Позовите настоятеля.

— Он не примет вас.

— Тогда мы уйдём и вернёмся через главные ворота вместе с городским судьёй.

Эта угроза подействовала сильнее оружия. Северин не мог позволить, чтобы письмо, Равель и трое вооружённых свидетелей вышли обратно в город.

Человек с рукой под плащом вытащил пистолет.

Выстрела не последовало.

Иллайя, стоявший ближе всех, ударил здоровой ладонью по запястью, одновременно отступая в сторону. Пуля вошла в воду возле лодки. Гул прокатился под сводом канала. МакТолли подхватил стрелка за ворот и швырнул на двоих с клинками. Базиль обнажил шпагу, но не пошёл вперёд: узкая пристань не позволяла развернуться, зато враги должны были подходить по одному.

Равель уже открыл маленькую дверь в стене, из которой вышел Северин. Не запертую — монах рассчитывал вернуться через неё после получения письма.

— Внутрь! — приказал Базиль.

Иллайя схватил общий мешок. Повреждённое плечо дёрнулось, лицо его побелело, однако спорить было некогда. МакТолли последним отступил в проход и захлопнул дверь перед людьми Северина. Засов находился с внутренней стороны. Толстый деревянный брус лёг в скобы.

Почти сразу снаружи ударили.

— Долго не выдержит, — сказал Равель.

МакТолли осмотрел брус.

— Выдержит.

— Они знают другой вход, — уточнил Равель.

— Тогда дверь выдержит одна.

Проход шёл под монастырской стеной и выводил в нижние помещения древней базилики. Здесь пахло сыростью, известью и воском. По сторонам стояли бочки, корзины, мешки с зерном. В дальнем конце начиналась лестница.

Иллайя поставил общий мешок на пол и прижал здоровую руку к перевязи.

— Я, разумеется, чрезвычайно рад, что мы снова оказались под старым городом, — сказал он. — Неделя без подземелья начала казаться подозрительной.

Базиль проверил коридор.

— Плечо?

— На прежнем месте. Нрав ухудшился.

— Мешок понесу я, — сказал МакТолли.

— В нём письмо.

— Потому понесу я.

Равель оглянулся на дверь.

— Северин знает монастырь лучше нас. Он перекроет лестницы и объявит, что вооружённые воры проникли с канала.

— Кто нам поверит? — спросил Иллайя.

— Никто, пока не увидит меня. Я здесь бывал. Несколько братьев знают.

— Значит, ищем братьев раньше людей с дубинами, — решил Базиль.

Они поднялись в служебный двор.

Аббатство жило обычным вечерним распорядком и ещё не знало, что часть его людей уже начала маленькую войну. Послушники несли воду, из кухни шёл запах супа, в галерее двое монахов складывали дрова. Когда четверо вооружённых мужчин появились из нижней лестницы, все остановились.

Равель назвал себя и потребовал настоятеля.

Первым его узнал пожилой брат с охапкой поленьев.

— Этьен?

Дрова упали на камни.

— Брат Гильом, — сказал Равель. — Где отец Арно?

— В старом лазарете. Его заперли.

— Кто?

Гильом посмотрел на остальных монахов, словно только теперь понял, что привычный порядок вокруг него давно стал чужим.

— Брат Северин сказал, что настоятель заболел горячкой и никого нельзя пускать. Но отец Арно утром был здоров. Потом приехал синьор де Варбон, говорил с Северином и приором. После этого закрыли западный архив.

Снизу снова прогремел удар в дверь.

Базиль быстро распределил людей. Гильом должен был провести Равеля и Иллайю к лазарету. МакТолли оставался у лестницы, пока они не выяснят положение. Сам Базиль пошёл в главный двор: нужно было понять, сколько людей Северина находится внутри и кто в монастыре ещё не сделал выбор.

Он вышел под аркаду.

Вечерний Бурж виднелся над стенами крышами, башнями и дымом. Во внутреннем дворе аббатства росли старые липы. Под ними стояли каменные скамьи, колодец и остатки древней колоннады. Новые монастырские галереи опирались на колонны разной высоты: одни сохранились целиком, другие ушли в землю, и строителям пришлось ставить поверх старых капителей кирпичные подпорки.

На противоположной стороне двора появились люди Северина.

Их было девять. Уже не в рабочей одежде: двое надели кожаные нагрудники, остальные держали алебарды, мечи и пистолеты. Впереди шёл сам Северин. Его спокойствие исчезло.

— Братья! — крикнул он, обращаясь не к Базилю, а ко всему двору. — Эти люди ворвались в монастырь, ранили служителей и пытаются похитить архивные грамоты!

Монахи выходили из трапезной, кухни и мастерских. Никто не понимал, кто прав. Несколько человек поверили Северину сразу: он был хранителем документов, человеком привычного порядка. Другие увидели Равеля на лестнице и замялись.

Базиль не стал спорить о правде. В шумном дворе длинные объяснения проигрывали первому громкому обвинению.

— Позовите настоятеля, — сказал он.

— Отец Арно болен.

— Тогда откройте лазарет.

Северин поднял руку.

— Схватить их.

Половина вооружённых людей двинулась неохотно. Они служили монастырю или де Варбону, но не ожидали сражаться с незнакомцами на глазах у монахов. Базиль отступил к аркаде, выбирая место, где колонны мешали численному преимуществу.

Первый нападавший ударил алебардой.

Базиль отвёл древко шпагой, шагнул внутрь длинного оружия и ударил противника гардой в лицо. Человек отшатнулся. Второй попытался зайти сбоку, но из лестничного прохода появился МакТолли. Он оставил нижнюю дверь, услышав приказ Северина, и теперь занял арку целиком.

— Дверь? — спросил Базиль.

— Держится.

— А люди?

— Ищут другую.

МакТолли перехватил древко алебарды. Вырвать оружие из его рук нападавший не смог. Северянин потянул, заставляя человека врезаться плечом в колонну, после чего сломал древко о камень.

Вмешательство МакТолли изменило настроение двора. Люди Северина увидели перед собой не испуганных посыльных, а тех, кто прошёл Альпы и Каменный стол. Монахи увидели, что пришельцы не режут упавших и не стреляют в толпу.

С верхней галереи донёсся голос Иллайи:

— Настоятель жив! Его заперли по приказу Северина!

Рядом с ним стоял отец Арно.

Настоятель аббатства оказался высоким худым стариком с совершенно седыми волосами и тяжёлой серебряной цепью поверх простой чёрной одежды. Его не били, но на запястьях остались следы верёвки. Равель поддерживал его под локоть, хотя сам двигался не свободнее.

Двор замер.

Отец Арно посмотрел на Северина.

— Ты сказал братьям, что я болен?

Северин не ответил.

— Ты запер своего настоятеля и привёл вооружённых людей в обитель?

— Я спасаю аббатство, — произнёс архивист.

Его голос снова стал спокойным. Не потому, что страх исчез, а потому, что больше не имело смысла скрывать выбор.

— От кого? — спросил отец Арно.

— От войны с короной. От великанов, которые всё равно не удержат земли. От людей Ансельма, готовых пожертвовать монастырём ради своих игр. Де Варбон получил полномочия. Если мы отдадим старую грамоту добровольно, аббатство сохранит поля, школы и право на сбор пошлины. Если будем сопротивляться, сюда придут солдаты.

— Поэтому ты решил продать тех, с кем монастырь заключил договор?

— Их осталось несколько десятков. Нас — сотни. За нашей спиной город.

— За твоей спиной сейчас девять наёмников.

Северин сжал губы.

Отец Арно спустился во двор. Двигался он медленно, но помощь Равеля вскоре отверг. Подойдя к Базилю, остановился на расстоянии двух шагов и спросил:

— Что вы привезли?

Наконец правильный вопрос.

— Книга закрыта до третьего удара, — ответил Базиль.

В лице старика произошло едва заметное изменение. Не облегчение — подтверждение последней надежды.

— Тогда первый удар уже прозвучал, — сказал он.

Он не попросил письмо немедленно. Сначала приказал монастырским братьям отойти от людей Северина, а вооружённым служителям — сложить оружие. Пятеро подчинились. Четверо остались возле архивиста.

Северин отступил к западной галерее.

— Вы опоздали, отец Арно. Синьор де Варбон уже у главных ворот. С ним королевский приказ и городской судья. Через несколько минут он войдёт.

— Значит, у нас несколько минут, — сказал настоятель.

— На что?

— На второй удар.

Он повернулся к звонарю, стоявшему среди монахов.

— Брат Пьер, большой колокол. Дважды.

Звонарь побледнел.

Два удара большого монастырского колокола означали не пожар и не службу. Так созывали совет аббатства и городских свидетелей при угрозе правам обители. Этот обычай существовал дольше нынешних городских законов и почти не применялся. Но люди Буржа помнили звук.

Колокол ударил.

Первый гул прошёл через монастырские стены, крыши и погребённые улицы. Птицы поднялись над городом. Где-то далеко ответили собаки.

После второго удара в Бурже начали открываться двери.

— Теперь в архив, — сказал отец Арно. — Северин не работал один. Если письмо Ансельма верно, договор уже пытаются уничтожить.

Словно подтверждая его слова, из западного корпуса потянулся дым.

Иллайя увидел первым.

— Там горит.

Северин бросился к галерее. Базиль преградил путь.

— Что в архиве?

Монах молчал, но взгляд выдал больше ответа. Он не хотел спасать документы. Хотел убедиться, что огонь закончит начатое.

— МакТолли, — сказал Базиль.

Северянин забрал у него архивиста так же просто, как раньше забирал тяжёлый мешок у Иллайи. Скрутил руки за спиной и передал двум монастырским братьям.

К западному архиву побежали Равель, Иллайя, Базиль и трое монахов. МакТолли задержался на несколько мгновений, чтобы убедиться, что Северина держат крепко, затем догнал их.

Архив находился не в верхних корпусах, а под ними.

Лестница спускалась в древнюю базилику, где ряды низких сводов уходили под современный город. В нишах стояли шкафы, сундуки и деревянные короба. Нижние помещения были сухими благодаря старой системе воздушных каналов. Именно по ним огонь распространялся теперь быстрее, чем по обычному подвалу.

Дым шёл из дальнего зала.

Дверь туда была заперта.

Брат Гильом принёс ключи, но главный ключ отсутствовал. Северин забрал его или передал сообщнику. МакТолли попробовал дверь плечом. Дубовые створки выдержали.

— Железный засов изнутри, — сказал Иллайя, опускаясь возле порога. — Ломать бесполезно. Стена слабее двери, но пока пробьём, сгорит всё.

Он осмотрел каменный пол, петли и маленькие круглые отверстия по сторонам рамы.

— Что это?

Гильом не знал.

Отец Арно, пришедший следом, ответил:

— Старый способ закрытия хранилища. Механизм сделали ещё до перестройки монастыря. Архивист поворачивал ключ, а противовес опускал внутреннюю балку.

Иллайя провёл пальцами по одному из отверстий.

— Значит, балку можно поднять тем же противовесом. Где ход?

— За стеной, в звонарной шахте.

Он посмотрел вверх, прислушиваясь к далёкому гулу колокола.

Колокольня и архив являлись частями одного древнего сооружения. Огромная нижняя башня стояла над хранилищем. Канаты большого колокола проходили через отдельную шахту, рядом с которой находился старый подъёмник. Когда-то он поднимал книги и тяжёлые сундуки между ярусами. Позже подъёмником перестали пользоваться, но противовес архивной двери оставался связан с его направляющей.

— Третий удар, — сказал Иллайя.

Отец Арно посмотрел на него.

— Что?

— Пароль не только пароль. «Книга закрыта до третьего удара». Третий удар колокола освобождает архив?

Настоятель медленно кивнул.

— Так утверждает старое правило. Но механизм не проверяли много лет.

— Конечно. Важные механизмы лучше всего не проверять до пожара.

Больное плечо мешало Иллайе подняться быстро. МакТолли подал ему руку.

— Скажешь как.

Они вернулись к основанию колокольни. В узком служебном проходе находился огромный деревянный барабан, покрытый пылью. Один канат уходил к колоколу, другой — вниз, к архивной двери. Между ними стояла бронзовая муфта с тремя пазами. Первый и второй удары переводили её на последовательные положения. Третий должен был высвободить противовес.

Но кто-то забил третий паз железным клином.

— Северин, — сказал Равель.

— Или прежний архивист, который боялся случайного открытия, — возразил Иллайя. — Не всякая глупость является изменой. Иногда она просто хорошо хранится.

Дым уже заполнял нижний коридор.

Чтобы вынуть клин, нужно было разгрузить муфту. Колокол весил несколько тонн. Остановить его канат человеческими руками невозможно. Однако механизм имел тормозной рычаг, предназначенный для ремонта. Рычаг заржавел и не двигался.

Иллайя посмотрел на МакТолли.

— Придётся удержать барабан.

— Один?

— Камень поможет.

Слова Орма Рыжего Уступа и ответ северянина вернулись неожиданной рифмой.

МакТолли обвёл запасную цепь вокруг древней колонны, закрепил на барабане и выбрал слабину. Базиль и Равель помогли натянуть. Камень должен был принять основную нагрузку, но в момент освобождения цепь всё равно дёрнется.

— Плечо не используй, — сказал МакТолли Иллайе.

— Благодарю. Я собирался держать колокол зубами.

— Не держи.

Иллайя вставил тонкий железный стержень под клин. Работать приходилось здоровой рукой, стоя боком. Старый металл не поддавался.

Наверху отец Арно приказал звонарю готовиться к третьему удару, но не тянуть канат до сигнала.

В нижнем дворе уже слышались крики. Де Варбон вошёл в монастырь.

Базиль посмотрел на Равеля.

— Останешься здесь.

— Я знаю людей де Варбона.

— Потому и останешься. Иллайе нужен тот, кто выполнит указание, а не начнёт спорить с механизмом.

— Это он обо мне? — спросил Иллайя.

— О нас обоих.

Базиль вернулся в главный двор.

Синьор Арман де Варбон оказался человеком, которого легко было принять за разумного.

Ему было около пятидесяти. Серый дорожный костюм сидел безупречно, сапоги оставались чистыми, несмотря на городскую грязь. Он не носил богатых украшений, только перстень с лилией и тонкую трость с серебряным набалдашником. Позади стояли городской судья, два нотариуса, королевский чиновник в синем камзоле и двенадцать вооружённых людей.

Такие противники опаснее разбойников. Разбойник требует кошель. Де Варбон приносил бумаги, согласно которым кошель, дорога и сама рука владельца уже принадлежали ему по закону.

Отец Арно встретил его под колоннадой.

— Вы вошли без моего разрешения.

— Ворота открыл ваш хранитель архива. Я предполагал, что он вправе действовать от имени обители.

— Он запер настоятеля и привёл наёмников.

Де Варбон взглянул на связанного Северина. Разочарования не показал.

— Значит, брат превысил полномочия. Это внутреннее дело монастыря. Я прибыл по королевскому поручению.

Чиновник развернул документ.

Печать выглядела настоящей. Бумага была хорошей, подписи — аккуратными. Приказ требовал передать комиссии все грамоты, касающиеся земель восточнее Буржа, и предоставить доступ к старым каменоломням для измерений.

— До рассмотрения жалобы жителей на нападения великанов, — продолжил де Варбон, — спорные земли переходят под временное управление короны. Ваш древний договор должен быть приложен к делу.

— Его нет в перечне королевской канцелярии, — сказал отец Арно.

— Поэтому мы его и ищем.

Базиль стоял возле арки, не вмешиваясь. Он наблюдал за вооружёнными людьми. Четверо смотрели на настоятеля и документы. Остальные — на западный корпус. Они знали о пожаре и ожидали результата.

Де Варбон тоже ждал.

Если архив сгорит, договор исчезнет, а письмо Ансельма потеряет главную опору. Если огонь потушат, его люди потребуют передать документы по приказу. В любом случае он рассчитывал выиграть.

Городской судья выглядел менее уверенно. Он прибыл исполнять бумагу, но два удара большого колокола созывали свидетелей. За воротами уже собирались горожане, монастырские арендаторы, цеховые старшины и представители городского совета. Войти им пока не позволяла охрана де Варбона.

— Откройте ворота, — приказал отец Арно.

— Во время королевского расследования доступ ограничен, — ответил чиновник.

— Это обитель, а не ваша крепость.

Де Варбон мягко улыбнулся.

— Отец Арно, не следует превращать хозяйственный вопрос в мятеж. Великаны исчезают. Их земли пустуют. Под каменоломнями лежат ресурсы, необходимые городам, дорогам и армии. Вы защищаете не народ, а прошлое, которое уже проиграло.

— Проигравший не перестаёт быть владельцем своего дома.

— Иногда дом переживает хозяина.

— Иногда гость слишком рано заказывает новые занавеси.

Несколько монахов улыбнулись. Де Варбон — нет.

Базиль подумал об Альде Каменной Памяти, о детях Чаши и пустых местах за столом, которые великаны помнили двести лет. Для де Варбона они уже стали строкой в будущем отчёте: редкое население, неудобные права, полезный камень.

Из-под западной галереи повалил более густой дым.

— Архив горит! — крикнул один из монахов.

Де Варбон повернулся к своим людям.

— Спасти королевские документы.

Не монастырские. Королевские.

Четверо солдат бросились к западному корпусу. Базиль преградил им проход.

— Отойдите, — сказал старший.

— Там работают люди настоятеля.

— Мы обязаны сохранить бумаги.

— Поэтому и подожгли?

Человек ударил без предупреждения. Базиль отвёл клинок и отступил в арку. Остальные двинулись следом. Во дворе началась драка, которой де Варбон, вероятно, и добивался: вооружённые чужаки против королевских людей на территории монастыря.

Но теперь свидетелей было слишком много.

За воротами кричали горожане. Братья аббатства видели, кто напал первым. Городской судья видел тоже и нервно требовал остановиться.

МакТолли вышел из западного прохода как раз тогда, когда двое солдат попытались обойти Базиля. Северянин нёс на плече кусок толстой цепи. Он не размахивал им, только опустил поперёк арки. Первый солдат налетел грудью и отлетел назад. Второй успел остановиться.

— Архив? — спросил Базиль.

— Ждём удара.

В колокольне дёрнулся канат.

Третий удар прозвучал над Буржем.

Гул оказался сильнее прежних. Он прошёл через землю, древнюю башню и нижние своды. На мгновение весь монастырь словно стал частью колокола.

В шахте бронзовая муфта повернулась.

Цепь рванула барабан, но древняя колонна приняла вес. МакТолли хорошо выбрал опору. Иллайя выбил железный клин. Противовес пошёл вверх, внутренняя балка архивной двери медленно поднялась.

Равель распахнул створки.

Из зала вывалился дым.

Огонь горел в трёх местах сразу: возле шкафа с земельными грамотами, у стола переписчиков и рядом с большим каменным сундуком. Поджигатель ещё находился внутри. Невысокий молодой монах в серой одежде пытался вылить масло на крышку сундука.

Равель узнал его.

— Брат Жером.

Тот бросил кувшин и схватил горящую лучину.

— Не подходи.

— Ты был вторым наблюдателем на почтовой станции, — сказал Равель. — Тот, кто должен был помочь мне.

— Я должен был погибнуть вместе с тобой ради людей Ансельма?

— Нет. Должен был предупредить.

Жером смотрел на него с отчаянием человека, слишком далеко прошедшего по дороге, которую первоначально считал короткой. Де Варбон обещал ему деньги и место в городской канцелярии. Северин уверял, что договор всё равно будет отменён, а сопротивление только погубит монастырь. Первый купленный наблюдатель привёл людей к станции. Второго, о котором Ансельм считал, что его убили, никто не убивал.

Он просто исчез и вернулся под другим именем в архив.

— Отойди, — повторил Жером. — Сундук должен сгореть.

Иллайя, опираясь на дверную раму, посмотрел на каменную крышку.

— Камень не горит.

— Внутри пергамент.

— Тогда сначала его нужно открыть.

Жером понял ошибку слишком поздно. Пока он смотрел на инженера, Равель сбил лучину мокрым плащом. МакТолли шагнул внутрь и отнял кувшин с маслом. Поджигатель попытался выскользнуть между шкафами, но Иллайя подставил здоровую ногу. Жером упал, ударился о пол и больше не сопротивлялся.

Огонь тушили всем, что находилось под рукой: водой, плащами, песком из ящиков, предназначенных для сырости. Несколько полок сгорело, часть документов погибла, однако каменный сундук уцелел.

Его крышка имела три круглых углубления.

Одно соответствовало печати настоятеля. Второе — знаку городского совета. Третье было значительно больше и имело форму двух ладоней, державших мостовой камень.

Каменная пластина великанов.

— Теперь понимаешь, почему они дали её? — спросил Равель.

Иллайя смотрел на три углубления.

— Понимаю, почему письмо нельзя было просто отдать.

МакТолли достал пластину из общего мешка. После дороги, драки и дыма серый камень выглядел совершенно невзрачно. Но когда его положили в третье углубление, внутри сундука щёлкнул тяжёлый замок.

Оставались ещё две печати.

Отец Арно принёс монастырскую. Городскую должен был поставить судья.

Именно поэтому требовались свидетели и открытые ворота.

Базиль продолжал удерживать арку, когда из нижнего коридора появился Равель, весь в саже, с каменным футляром в руках.

— Договор цел! — крикнул он во двор.

Городской судья повернулся к де Варбону.

— Вы сказали, что документов, вероятно, не существует.

— Я сказал, что их нет в королевском перечне.

— Архив пытались сжечь ваши люди.

— Монахи, — поправил де Варбон. — Внутренний спор обители.

— Один из них назвал вас заказчиком, — сказал Равель.

Жером шёл позади под охраной МакТолли. Услышав слова, побледнел.

Де Варбон посмотрел на него без гнева и без жалости.

Так же, вероятно, он смотрел на сломанный инструмент.

— Испуганный человек скажет что угодно, — произнёс он.

— Поэтому нужны бумаги, — ответил отец Арно. — И свидетели.

Он приказал открыть главные ворота.

На этот раз городская стража подчинилась не чиновнику, а судье. В монастырь вошли цеховые старшины, два городских советника, нотариусы и десятки горожан. Они заполнили двор, аркады и лестницы. Слухи о великановских нападениях привели многих. Кто-то пришёл из любопытства, кто-то из страха, кто-то потому, что аббатство арендовало его землю, учило детей или кормило бедных.

Каменный сундук вынесли под колоннаду.

Городской судья поставил вторую печать. Отец Арно — первую. МакТолли поместил пластину Гаргана в третье гнездо.

Крышка открылась.

Внутри лежали три свёртка: пергаментный договор, копия на более новой бумаге и тонкая каменная табличка, покрытая мелкими знаками. Чернила на старом документе выцвели, но печати сохранились. Рядом находился список свидетелей, среди которых значились имена человеческих мастеров, настоятеля того времени и нескольких великанов.

Отец Арно развернул договор перед нотариусами.

— Читайте вслух.

Де Варбон не попытался остановить. Слишком поздно. Любая сила теперь лишь подтверждала бы обвинения.

Текст был долгим и старым, составленным языком, в котором каждое право окружалось десятком уточнений. Но основа оставалась ясной: Чаша Туа, леса и каменоломни признавались владением клана. Монастырь и город могли пользоваться дорогами и брать определённое количество камня по соглашению со старейшинами. Ни королевский чиновник, ни землевладелец не имели права объявить земли пустующими, пока жил хотя бы один потомок тех, кто поставил печать.

— Потомки есть? — спросил городской советник.

Базиль достал из мешка маленькую бронзовую пластину, подаренную Тураном Иллайе, но инженер остановил его.

— Это не печать рода.

— У нас есть свидетель, — сказал Равель. — Я находился в Чаше. Видел старейшин, дома, детей и работающие каменоломни.

— Четверо вооружённых бродяг и посыльный Общества, — произнёс де Варбон. — Удобные свидетели.

— Пятеро, — поправил МакТолли.

Де Варбон посмотрел на него.

— Кого я не счёл?

— Великанов.

На стене над каналом раздался тяжёлый удар.

Затем ещё один.

Люди во дворе повернулись.

За монастырской стеной, на дальнем берегу болота, стоял Бран Большая Ладонь. Он не приблизился к воротам и не держал оружия. Рядом находились Сена Тихая Рука и Орм Рыжий Уступ. Их можно было видеть из верхних галерей и с городской стены. Они пришли не отрядом, а тремя свидетелями.

Горожане загудели. Кто-то испуганно отступил, кто-то перекрестился, кто-то полез выше, чтобы лучше видеть. Де Варбон на мгновение потерял безупречное спокойствие.

Бран поднял каменную пластину размером с дверь. На ней был тот же знак двух ладоней и мостового камня.

— Клан жив, — сказал он.

Голос прошёл над болотом и стенами без крика.

— Договор жив?

Отец Арно поднял пергамент.

— Жив.

Большая Ладонь кивнул.

Великаны не вошли в город. Не приблизились к толпе. Не дали де Варбону ни одного образа, который можно было бы превратить в рассказ о нападении.

Просто пришли и показали, что не исчезли.

Городской судья повернулся к королевскому чиновнику.

— Ваш приказ требует проверить пустующие земли. Эти земли не пустуют.

— Требуется установить законность договора, — ответил чиновник, уже менее уверенно.

— Установим. Открыто, с копиями для городского совета, монастыря и королевской канцелярии. До решения никакие работы не начнутся.

Де Варбон сложил трость обеими руками.

— Вы откладываете неизбежное. Через год, пять или десять лет люди всё равно займут эти каменоломни. Город растёт. Государству нужны металл и камень. Несколько старых существ не остановят время.

— Возможно, — сказал отец Арно. — Но вы не получите их дом сегодня.

Это была не окончательная победа.

Де Варбон оставался богат, влиятелен и свободен. Настоящая печать на поддельном приказе означала, что у него имелись покровители выше городского судьи. Северин и Жером могли дать показания, но могли также отказаться, исчезнуть или погибнуть прежде суда. Договор защищал великанов законом, который люди уже однажды попытались обойти.

Однако сегодня у Чаши появилось время.

Иногда это было всё, что могла выиграть честная сторона.

Де Варбон потребовал вернуть ему королевский приказ. Судья отказался и объявил документ частью расследования. Тогда синьор поклонился отцу Арно, посмотрел на Базиля и троих его товарищей, словно запоминал не лица, а стоимость будущего вреда.

— Вы ищете службу, господа? — спросил он.

— Ищем, — ответил Базиль.

— Жаль, что начали с плохих знакомств.

— Знакомства выбирают после поступков.

— Поступки тоже иногда покупаются.

МакТолли шагнул ближе.

— Дорого.

Де Варбон задержал взгляд на северянине, затем повернулся и ушёл вместе с оставшимися людьми. Толпа расступилась. Никто не пытался его задержать: обвинения ещё требовали суда, а влияние — доказательств, которых в Бурже могли не захотеть находить слишком быстро.

Когда ворота закрылись, напряжение не исчезло. Оно лишь стало усталостью.

Братья тушили остатки пожара, переносили уцелевшие книги, перевязывали раненых. Городские нотариусы делали копии договора. Судья допрашивал Северина и Жерома отдельно. Горожане не расходились, обсуждая великанов, бумаги и людей де Варбона. Каждый новый пересказ уже отличался от того, что произошло на самом деле. К вечеру в одной версии Бран держал над стеной целый мост, в другой МакТолли один остановил двенадцать королевских солдат, а Иллайя открыл архив звоном сломанного меча.

— К ночи вы будете управлять колоколами взглядом, — заметил Равель.

Иллайя сидел на каменной скамье в лазарете, пока лекарь аббатства проверял его плечо.

— Наконец-то достойное признание.

— Вы снова сорвали мышцу, — сказал лекарь.

— Не сорвал. Напомнил ей о службе.

— Она просит отставку.

— Не получит.

МакТолли стоял рядом с новой перевязью в руках. Когда лекарь велел Иллайе два дня не носить даже дорожный мешок, северянин кивнул так, будто приказ относился лично к нему.

— Не смотри так довольно, — сказал Иллайя. — Временное ограничение моих прав не делает тебя владельцем всех вещей.

— Мешка — делает.

— Это узурпация.

— Лекарь сказал.

— Почему медицинские распоряжения всегда совпадают с вашим желанием командовать моим багажом?

МакТолли затянул последний ремень перевязи чуть крепче необходимого.

Иллайя поморщился.

— Вот. Доказательство злоупотребления властью.

Базиль и отец Арно разговаривали в небольшой комнате над библиотекой. Окна выходили на болотистые луга. На дальнем берегу великанов уже не было. Они ушли сразу после подтверждения договора, не потребовав благодарности и не дожидаясь, пока горожане привыкнут к их виду.

Письмо отца Ансельма лежало раскрытым на столе.

Его содержание почти полностью совпадало с рассказом Равеля и Альды. Там перечислялись подкупленные чиновники, поддельные записи, люди де Варбона и даты тайных встреч. Отдельный лист содержал имена тех, кому можно было доверять в Бурже, Орлеане, Париже и Реймсе.

Имя Северина было отмечено вопросом.

Жером в письме считался погибшим.

— Ансельм ошибся, — сказал Базиль.

— Даже умные люди иногда принимают удобную версию за правду.

— Он отправил Равеля приманкой.

— С согласия Равеля.

— Не рассказал, насколько глубоко куплены люди.

— Возможно, не знал.

— Удобный ответ.

Отец Арно не защищал своего товарища по Обществу. Он сложил письмо и некоторое время смотрел на чёрную печать.

— Вы злитесь не потому, что Ансельм использовал Равеля. В дороге люди постоянно используют способности друг друга. Вы злитесь, потому что он оставил часть риска неназванной.

— Человек должен знать цену работы.

— МакТолли сказал бы так же.

— Он потребовал бы сумму.

— А вы?

Базиль посмотрел в окно.

— Я хочу знать, кого веду в опасность.

Настоятель медленно кивнул.

— Поэтому остальные признали вас командиром.

— Они меня не назначали.

— Самые тяжёлые назначения редко оформляют письменно.

Отец Арно выплатил остаток обещанного вознаграждения и добавил деньги за спасение архива. Базиль отказался от второй суммы, пока не увидел, что МакТолли уже вошёл в комнату и услышал предложение.

Северянин пересчитал монеты.

— Берём.

— Это плата монастыря, — сказал Базиль.

— Работали.

— Нас нанимали за письмо.

— Архив был рядом.

Отец Арно спрятал улыбку.

— Ваша честность, синьор Суворье, в надёжных руках.

— В дорогих, — уточнил Иллайя, появившийся в дверях вместе с Равелем.

Он должен был лежать, но объяснил лекарю, что переговоры являются разновидностью покоя, если ведутся сидя. Лекарь не согласился, однако удерживать пациента силой не стал, вероятно, сохраняя её для более разумных людей.

Отец Арно подготовил обещанные письма.

Первое адресовалось приору монастыря возле Орлеана. Второе — учёному и придворному посреднику в Париже, который мог помочь им получить аудиенцию, службу или хотя бы право продать редкую находку без вмешательства десяти мошенников. Третье предназначалось Шарлю де Ламотту в Реймсе.

К письмам он добавил небольшой медный жетон с изображением закрытой книги.

— Покажете его людям Общества, если понадобится помощь.

Базиль не протянул руку сразу.

— Что потребуется взамен?

— Сегодня — ничего.

— А завтра?

— Однажды я могу попросить об услуге. Выслушать просьбу — не значит согласиться. Я не покупаю вашу будущую волю несколькими печатями.

— Отец Ансельм сказал бы красивее, — заметил Равель.

— Поэтому ему меньше доверяют.

Базиль взял жетон.

— Выслушаем.

— Этого достаточно.

Настоятель предупредил, что де Варбон постарается задержать их за пределами города. Открыто нападать в Бурже он не станет: слишком много свидетелей. На дороге всё будет иначе.

Прямой путь к Парижу шёл через Вьерзон и Орлеан. Дорога была оживлённой, с постоялыми дворами и заставами, но последние недели путники жаловались на зверя возле старых лесов севернее Вьерзона. Он нападал на овец, лошадей и однажды унёс человека с телеги.

— Волк? — спросил МакТолли.

— Волки не бросают козу с высоты на крышу часовни, — ответил отец Арно.

— Большая птица? — предположил Иллайя.

— Люди видели крылья и длинный хвост. Одни называют зверя драконом, другие — болотным ящером. Настоящего большого дракона в этих землях не встречали много лет. Если рассказы правдивы, существо молодое или больное.

— Значит, голодное, — сказал Базиль.

— И привыкшее к дороге. Караваны идут обходом, но осенние дожди размыли западный путь. Вы можете задержаться в Бурже, пока зверя не отгонят.

Равель покачал головой.

— Де Варбон тоже знает об обходах.

— Поэтому утром мы идём на север, — решил Базиль.

Иллайя посмотрел на перевязанное плечо.

— Лекарь предлагал два дня покоя.

— Поедешь на муле.

— Моя честь протестует.

— Пусть идёт пешком, — сказал МакТолли.

— Удивительно, как быстро вы научились использовать мои собственные слова против меня.

Вечером их накормили в монастырской трапезной.

После пира великанов еда казалась скромной: овощной суп, хлеб, сыр, варёная рыба и немного вина. Но всё было горячим, чистым и поданным без требования доказать право сидеть за столом. Равель ел рядом с братом Гильомом. Они вспоминали прежние дороги, людей, которые ещё считались живыми, и тех, о ком уже следовало говорить иначе.

Северин находился под охраной в отдельной келье. Жером дал первые показания и плакал не от раскаяния, а от страха перед тем, что де Варбон не станет его спасать. Отец Арно не обещал прощения. Милость без последствий, сказал он, слишком быстро превращается в разрешение повторить преступление.

После ужина Базиль вышел во внутренний двор.

Бурж за стенами затихал медленно. На рынках закрывали лавки, над болотами поднимался туман, в нижних улицах зажигались фонари. Свет отражался в каналах, проникал через арки и окна погребённых домов. Колокольни темнели над крышами. Главный собор, огромный и неровный, держал над городом последние отблески заката.

Аббатство тоже не спало. В архиве переносили книги, нотариусы продолжали копировать договор, монахи обсуждали пожар. Три удара большого колокола изменили судьбу Чаши Туа, но каменные стены не выглядели иначе. Такие перемены часто происходили без заметного следа: несколько строк оставались на бумаге, человек не получал землю, старый народ ещё одну зиму жил в своём доме.

МакТолли подошёл бесшумно для человека его размеров.

— Деньги целы.

— Не сомневался.

— Сомневался.

— В тебе?

— В монастырях много дверей.

Базиль посмотрел на него.

— Иллайя спит?

— Говорит, что думает лёжа.

— Значит, нет.

— Равель уходит утром на юг.

Посыльный решил вернуться в Лион после дачи показаний. Сначала останется в Бурже на несколько дней, затем отец Арно отправит его с надёжной охраной к Ансельму. Дорога троицы шла дальше.

— Хороший человек, — сказал Базиль.

МакТолли подумал.

— Упрямый.

— Для него это одно и то же.

Северянин положил ладонь на каменную ограду. Та выдержала проверку.

— Великаны придут снова?

— Если договор нарушат.

— Нарушат.

— Вероятно.

— Тогда зря ушли?

Базиль посмотрел в сторону тёмной равнины, за которой лежала Чаша.

— Нет. Сегодня они дали людям возможность поступить правильно.

— Люди редко пользуются.

— Иногда пользуются.

МакТолли кивнул, принимая не надежду, а саму возможность.

Утром Бурж провожал их туманом.

Мулы были накормлены. Люсьен вернул животных, сообщив, что ночью возле его двора дважды проходили незнакомые люди, но цепь на воротах оказалась достаточно крепкой. МакТолли проверил её и оставил лодочнику небольшую монету.

— За что? — спросил тот.

— Послушал.

Люсьен долго смотрел на монету, затем спрятал.

Этьен Равель вышел проводить их к северным воротам. Он двигался увереннее, хотя повязка под одеждой всё ещё стягивала рёбра. У ворот трое остановились.

— Ансельму передать что-нибудь? — спросил Равель.

— Передай, что плата была мала, — сказал МакТолли.

— Он догадается.

Иллайя снял с пояса бронзовое кольцо Турана.

— Скажите ему, что в следующий раз, когда он решит отправить людей с тайным письмом, пусть сначала выяснит, не связано ли поручение с древней плотиной, великанами и колоколом весом с дом.

— Боюсь, тогда он заплатит меньше. Предупреждённый риск считается обычным.

Базиль протянул Равелю руку.

— Вы знали, что несёте пустой пакет. Мы — нет.

— Я скажу Ансельму.

— Не только скажи.

Равель понял.

— Заставлю выслушать.

Они пожали руки.

Уже отойдя на несколько шагов, Иллайя обернулся:

— Этьен!

— Что?

— Если снова полезете внутрь старого механизма, сначала потребуйте чертёж.

— А ты, если увидишь старый механизм, пройди мимо.

— Нельзя требовать невозможного при расставании. Это портит дружбу.

Равель усмехнулся и остался у ворот.

Дорога поднималась на северную насыпь. Слева тянулись болота, справа — сады и мастерские. Город постепенно опускался за спинами, но башни собора ещё долго стояли над туманом.

У первой развилки Базиль заметил на мягкой земле следы рыжего коня.

Того самого, что сопровождал их до Буржа.

След уходил на север.

Люди де Варбона не собирались нападать у ворот. Они выбрали дорогу, лес и место, где путники будут смотреть не на преследователей, а в небо.

Над дальними деревьями поднялась стая ворон.

Птицы кружили беспокойно, не решаясь садиться. Затем из леса донёсся протяжный крик — слишком низкий для орла и слишком резкий для любого земного зверя.

Мулы остановились.

Гнедой прижал уши и потянул повод назад.

Иллайя посмотрел на небо.

— Похоже, рассказ о козе на часовне не был выдуман целиком.

МакТолли медленно снял с плеча дорожное копьё.

— Большой?

Между облаками на мгновение появилась тёмная фигура. Длинные крылья сделали один тяжёлый взмах, хвост повернулся вслед за телом, и существо снова исчезло за лесом.

Базиль положил руку на шпагу.

— Достаточно.

Позади оставалось аббатство, где бумага на один день победила жадность.

Впереди начиналась дорога, на которой бумага уже не могла защитить никого.

Глава 17. Зверь над дорогой

Зверь не напал сразу.

Он показался над лесом, дал путникам увидеть длинное тело между облаками, сделал широкий круг и снова скрылся, словно хотел прежде выяснить, что именно движется по северной дороге и стоит ли ради этого тратить силы. Через несколько минут вороны начали опускаться на деревья, но садились не на верхние ветви, а ниже, под плотную листву. Мелкие птицы исчезли совсем. Даже насекомые возле придорожных канав звучали тише, чем прежде.

Базиль остановился у развилки и долго смотрел туда, где исчезла тёмная фигура. Северная дорога проходила через открытые поля, затем поднималась на старую каменную насыпь и уходила к лесу. Второй путь сворачивал западнее, между садами и небольшими селениями, но после недавних дождей выглядел тяжёлым даже для пустой телеги. На размокшей глине уже остались глубокие следы колёс, а в одной из луж лежала сломанная ось, брошенная вместе с частью груза.

Следы рыжего коня вели по северной дороге.

Человек де Варбона не пытался их скрывать. Либо спешил, либо хотел, чтобы трое видели направление и принимали его за единственно возможное.

— Он знает о звере, — сказал Базиль.

Иллайя сидел на сером муле, хотя посадить его удалось только после спора, в котором разум, лекарские распоряжения и молчаливое участие МакТолли с трудом одолели уязвлённое достоинство. Перевязь крепко удерживала плечо, но после ночи в аббатстве рука ныла уже не только при движении: боль жила под тканью постоянным тяжёлым теплом, и потому Иллайя старался держаться ровнее, чем требовалось.

— В окрестных деревнях о нём знает даже домашняя птица, — произнёс он, глядя на пустое небо. — Вопрос не в том, знает ли наш всадник о звере. Вопрос — знает ли зверь о всаднике.

МакТолли подошёл к гнедому мулу и положил ладонь ему на шею. Животное дрожало, хотя крылатая тень исчезла. Уши были прижаты, ноздри широко раскрыты. Серый под Иллайей держался спокойнее, но только потому, что не видел неба за деревьями и пока предпочитал бояться ближайшего северянина.

— Чует, — сказал МакТолли.

— Что именно?

— Кровь.

Запах дошёл до остальных через несколько мгновений.

Он тянулся со стороны леса — сладковатый, густой, смешанный с мокрой шерстью и сырой землёй. Не тот слабый запах, какой остаётся возле бойни или охотничьей тропы. Здесь крови было много, и её не пытались скрыть.

Базиль свернул с дороги на обочину. За кустами лежала овца. Тело было ещё тёплым, но шея перерезана человеческим ножом, а туша почти не тронута. Рядом на траве валялась верёвка. Кто-то привёл животное сюда, убил и оставил на открытом месте, хорошо видимом сверху.

Иллайя спешился осторожно, принимая помощь МакТолли с таким лицом, будто помощь являлась формой личного оскорбления, которое он намерен обдумать позднее. Возле овцы инженер присел, осмотрел верёвку и провёл пальцем по узлу.

— Делал человек, привыкший вязать лошадей, — сказал он. — Узел быстрый, но затянут плохо. Животное могло вырваться, если бы ему дали время.

Базиль смотрел не на тушу, а на следы вокруг неё. Два всадника оставались здесь достаточно долго, чтобы отпечатки копыт проступили глубоко. Один конь был рыжим и имел скол на левой задней подкове. Второй — крупнее, с широким копытом. После того как овцу убили, оба всадника ушли севернее.

— Приманка, — сказал он.

— Для нас или для него? — Иллайя поднял взгляд к небу.

МакТолли вынул дорожное копьё.

— Для обоих.

Слово едва успело отзвучать, когда над лесом ударили крылья.

Не громко вначале. Где-то далеко прокатился тяжёлый, неровный шум, похожий на хлопанье большого паруса в переменчивом ветре. Затем деревья на краю поля наклонились, листья вывернуло светлой изнанкой, и тёмное существо вырвалось из-за верхушек.

Теперь они увидели его целиком.

Зверь был меньше тех драконов, которых изображали на церковных картинах и старых гербах, однако словом «маленький» его мог назвать только человек, находившийся далеко и за хорошей стеной. От вытянутой головы до конца хвоста он превосходил длиной повозку. Два перепончатых крыла раскрывались шире дороги. Передних лап не было: вместо них служили сильные суставчатые крылья с длинными когтями на сгибах. Задние ноги поджимались к брюху во время полёта и вытягивались перед ударом. Чешуя на спине казалась тёмно-зелёной, почти чёрной, но по бокам и на шее отливала тусклой бронзой.

Летал зверь плохо.

Правое крыло работало ровно, левое запаздывало на каждый взмах. У основания перепонки виднелась рваная полоса, а возле плечевого сустава торчало что-то железное. Из-за этого ящер всё время заваливался на один бок и выправлялся длинным хвостом.

— Ранен, — сказал Иллайя.

— Потому опаснее, — ответил Базиль.

Зверь увидел овцу.

Он сложил крылья не сразу, а после ещё одного круга, проверяя поле и людей возле туши. Затем голова вытянулась вперёд, хвост выпрямился, и тяжёлое тело пошло вниз.

Мулы взбесились.

Гнедой вырвал повод из руки МакТолли и рванул через дорогу. Серый шарахнулся следом, но Иллайя успел схватиться здоровой рукой за гриву, а МакТолли перехватил узду возле самого железа. На несколько мгновений человек, мул и раненый всадник превратились в один спутанный узел из ремней, ног и взаимного раздражения.

Базиль не стал удерживать гнедого. Он видел линию снижения зверя.

Ящер не шёл к овце.

Приманка уже перестала двигаться, а бегущий мул представлял собой живую, тяжёлую и испуганную добычу.

— Вейнгольд, брось повод! — крикнул Базиль.

МакТолли отпустил серого, толкнув его вместе с Иллайей к канаве, и побежал за гнедым. Северянин не мог догнать животное, но пытался изменить его направление, чтобы мул ушёл к деревьям. Гнедой, обезумевший от тени над спиной, мчался по открытой дороге.

Зверь настиг его возле насыпи.

Удар не был похож на нападение птицы. Ящер не схватил добычу чисто и не поднялся сразу в воздух. Его повреждённое крыло не выдержало резкого торможения, и всё тяжёлое тело обрушилось на мула сверху. Когти распороли шерсть и кожу, задняя лапа ударила в круп, хвост смёл дорожный столб. Мул перевернулся вместе со зверем, дико закричал и попытался подняться.

МакТолли оказался слишком близко.

Крыло ударило его краем, отбросив на несколько шагов. Северянин упал на бок, но почти сразу поднялся на одно колено и выставил копьё. Зверь развернул голову. Узкая морда раскрылась до самых скул, показав два ряда неровных зубов. Из пасти пахнуло гнилым мясом и горячей медью.

МакТолли не отступил.

Ящер дёрнулся к нему, но гнедой ещё бился под задними лапами. Когти запутались в ремнях, повреждённое крыло легло на дорогу, и на несколько мгновений зверь потерял равновесие.

Базиль подбежал сбоку и ударил шпагой не в чешую, а в тонкую перепонку крыла. Лезвие прошло насквозь. Зверь рванулся, разрывая рану ещё шире, и хвост ударил по дороге там, где только что стоял Базиль. Каменная крошка брызнула в лицо.

Иллайя, оставшийся возле канавы, пытался удержать серого мула. Одной рукой это получалось плохо. Животное тащило его вдоль мокрой травы, а ремень перевязи всё сильнее врезался в плечо. Инженер увидел, как ящер развернулся к Базилю, и отпустил повод.

Серый немедленно исчез между деревьями.

Иллайя вытащил из седельной петли короткий топорик, который не мог бы поднять раненой рукой, зато здоровой бросил вполне точно. Топорик ударил зверя в морду плоской стороной. Вреда почти не причинил, но заставил повернуть голову.

Этого хватило МакТолли.

Северянин ударил копьём в мягкое место под нижней челюстью. Наконечник вошёл неглубоко: ящер дёрнулся назад, древко выгнулось и вырвалось из рук. Кровь была тёмной, густой и почти сразу начала дымиться на холодном воздухе.

Зверь расправил правое крыло.

Сильный взмах сбил людей с ног и поднял пыль. С повреждённым левым крылом ящер не мог взлететь прямо, поэтому побежал по дороге, волоча край перепонки и помогая себе когтями. Добравшись до насыпи, он прыгнул с края. Несколько мгновений тяжёлое тело падало, затем правое крыло поймало воздух, хвост выровнялся, и зверь с трудом поднялся над деревьями.

Он унёс с собой кусок муловой упряжи.

Гнедой лежал на дороге и уже не бился.

МакТолли подошёл к животному, опустился рядом и положил ладонь ему на шею. Делать больше было нечего. По его спине от плеча к поясу тянулись три косые полосы. Когти не прошли глубоко из-за плотной куртки и дорожного плаща, но ткань была распорота, а кровь быстро темнила рубаху.

Базиль хотел спросить о ране, однако северянин посмотрел на мёртвого мула и произнёс:

— Не удержал.

Это были первые слова, сказанные им после нападения.

Иллайя подошёл, поддерживая правую руку левой за локоть, хотя именно левая была повреждена и почти бесполезна. Лицо стало серым от боли.

— Он бы унёс тебя вместе с ним, — сказал Базиль.

МакТолли не ответил. Снял с мёртвого животного всё, что ещё можно было использовать: целый повод, часть ремней, седельную суму и одеяло. Делал это медленно, тщательно, не позволяя ране на спине изменить движения.

Иллайя осмотрел дорогу, ямы от когтей и обломок железа, отлетевший от зверя во время падения. Это оказался не кусок чешуи и не наконечник стрелы, а звено толстой цепи. Металл был старый, но след разрыва — свежий.

— Его держали, — сказал он.

Базиль подошёл ближе.

На внутренней стороне звена оставались клочья кожи и засохшая кровь.

— Поймали недавно?

— Достаточно давно, чтобы железо вросло в тело, и достаточно недавно, чтобы цепь ещё не успела истончиться от ржавчины. Возможно, несколько месяцев. Может быть, год. — Иллайя провёл пальцем по краю разрыва. — Он не вырвался сам. Цепь перекусили или перебили инструментом.

МакТолли поднялся.

— Люди де Варбона.

— Не обязательно, — возразил Базиль. — Но овцу оставили они.

— И знали, куда он прилетит, — добавил Иллайя. — Зверь привык находить здесь мясо. Его кормили вдоль дороги.

Высоко над лесом снова мелькнул хвост.

Ящер не улетел далеко. Сделал круг, набирая высоту, и теперь следил за ними с подветренной стороны.

Базиль посмотрел на мёртвого мула, кровь на дороге и тёмную фигуру в небе. Затем — на следы рыжего коня.

Люди де Варбона выбрали место хорошо. Зверь уже получил добычу, трое путников были ранены, один мул исчез в лесу. Если всадники находились впереди, им оставалось дождаться, пока ящер вернётся или люди попытаются уйти пешком.

— Сначала найдём серого, — сказал Базиль. — Потом уходим с открытой дороги.

— Куда? — Иллайя смотрел на лес. — Под деревьями он не сможет ударить сверху, но сможет сесть впереди. На земле эта пакость двигается быстрее, чем хотелось бы.

МакТолли поднял копьё. Древко треснуло возле наконечника, но ещё держалось.

— Башня.

На северном краю леса, далеко за насыпью, над деревьями виднелась плоская каменная вершина. Базиль прежде принял её за остаток стены. Теперь, когда солнце поднялось выше, стало ясно: там стояла древняя дорожная башня, потерявшая верхние этажи. К ней вела старая насыпь.

Иллайя посмотрел внимательнее.

— Не просто башня. Дорожные ворота. Видите арку внизу? Через неё проходит тракт. Если сохранились внутренние лестницы, сверху можно наблюдать лес и дорогу.

— И защищаться, — сказал Базиль.

— Возможно. Слово «сохранились» в отношении древних лестниц всегда требует осторожности.

— Дойдёшь?

Иллайя посмотрел на своё плечо, затем на кровь на спине МакТолли.

— Если вы собираетесь спрашивать каждого из нас, способен ли он идти, мы потеряем время и всё равно услышим три одинаковые неправды.

Базиль принял ответ.

Серого мула нашли в зарослях возле старой каменной ограды. Животное запуталось поводом в кустах и стояло, дрожа всем телом. МакТолли приблизился один. Долго говорил негромко, хотя слов разобрать было невозможно, затем перерезал зацепившийся ремень и вывел мула на дорогу. Садиться на него Иллайя отказался без спора: теперь животное требовалось не столько беречь для человека, сколько удержать ради оставшихся вещей и пищи.

Мёртвого гнедого они оставили.

Не отдали зверю добровольно и не попытались спрятать. Просто не могли унести. МакТолли накрыл голову животного частью разорванного одеяла, после чего трое ушли с дороги через старую каменную канаву.

Лес здесь рос на развалинах.

Под корнями проступали стены, широкие каменные ступени и части сводов. Иногда земля проваливалась, открывая нижние помещения, заполненные водой и листвой. Новые деревья поднимались внутри старых залов, а дождевая вода уходила по желобам, созданным людьми, которые давно исчезли. Двигаться приходилось медленно. Базиль прокладывал путь, МакТолли вёл мула, Иллайя шёл последним и всё чаще останавливался возле камней не из любопытства, а чтобы перевести дыхание.

Зверь сопровождал их.

Его не всегда удавалось увидеть, но тень несколько раз прошла по листве. Вдали хрустели ветви, когда ящер садился на верхушки или на остатки стен. Один раз донёсся короткий хриплый крик, и серый мул едва не вырвался снова.

— Не охотится, — сказал Базиль после третьего круга.

— Ждёт, когда выйдем на открытое место, — предположил Иллайя.

— Или гонит.

МакТолли остановился.

Слева, там, откуда они пришли, послышался далёкий стук копыт.

Не один всадник.

Базиль присел возле мягкой земли и увидел свежие следы. Через лес проходила узкая тропа, почти скрытая листьями. Всадники знали её и двигались медленно, чтобы не выдавать себя раньше времени.

— Пятеро или шестеро, — сказал он. — Один тяжёлый конь. Рыжий среди них.

Иллайя усмехнулся без веселья.

— Значит, люди решили не оставлять всю работу природе. Оскорбительно для природы и совершенно ожидаемо для людей.

— Кто опаснее? — спросил МакТолли.

Базиль посмотрел вверх, где между ветвями мелькнуло бронзовое брюхо зверя.

— Люди. Зверь хочет есть. Они хотят, чтобы он ел по приказу.

МакТолли кивнул.

— Сначала люди.

Башня Пяти дорог — так называл её выветрившийся каменный указатель у подножия насыпи — оказалась частью гораздо большего сооружения. Когда-то здесь сходились старые тракты. Один шёл на север, второй к Луаре, третий восточнее, четвёртый исчез под лесом, а пятый теперь представлял собой цепь заболоченных провалов. Над перекрёстком стояли две башни, соединённые высокой аркой. Одна почти полностью обрушилась. Вторая сохранилась до половины прежней высоты.

Новая дорога проходила не под аркой, а рядом. Старый проезд оказался частично засыпан, однако каменный свод ещё поднимался над землёй на несколько человеческих ростов. По бокам виднелись глубокие пазы, в которых когда-то двигалась тяжёлая решётка. Самой решётки не было, зато над аркой сохранялись два массивных железных колеса, цепи и остатки подъёмного устройства.

Иллайя забыл о боли ровно настолько, чтобы приблизиться к механизму без разрешения.

— Конечно, — произнёс он, глядя вверх. — Разумеется. Стоило мне пообещать лекарю не работать, как дорога немедленно поставила передо мной древний ворот, две цепи, противовес и крылатое животное. Мир не просто дурно устроен. Он ещё и насмешлив.

— Работает? — спросил Базиль.

— Если бы работал, это было бы подозрительно.

Под одной башней находился низкий служебный вход. Дверь исчезла, лестница внутри частично обвалилась, но верхнюю площадку можно было достичь по каменным ступеням и остаткам деревянного настила. Иллайя поднялся лишь до первого яруса и остановился перед огромным барабаном, на который была намотана цепь. Дерево почернело, железные обручи покрылись ржавчиной, однако главная ось сохранилась.

МакТолли поднялся следом.

— Что держало?

— Решётку или подъёмный мост. Возможно, оба устройства в разные времена. Люди любят приспосабливать старые механизмы, пока те окончательно не перестают понимать собственное назначение.

Иллайя осмотрел паз в стене, затем выглянул через разрушенное окно. Один конец цепи уходил к колесу над аркой. Другой исчезал в глубокой шахте.

— Противовес внизу. Если он не раскололся и цепь не сгнила внутри стены, барабан ещё можно заставить двигаться. Но решётки нет.

— Цепь есть, — сказал МакТолли.

Инженер посмотрел на него, затем снова на арку.

Идея сложилась не сразу. Сначала он оценил высоту, расстояние между колёсами и ширину проезда. Потом спустился, осмотрел вторую цепь, почти целиком лежавшую под обломками. Её конец заканчивался огромной железной серьгой.

— Зверь не пролетит низко, если не увидит добычу, — сказал Базиль.

— Пролетит, если будет уверен, что добыча не успеет уйти. Мы растянем между стенами петлю из прочной верёвки, соединим её с этой цепью и оставим слабину. Когда зверь войдёт под арку, противовес выберет цепь и поднимет петлю. Если повезёт, поймаем шею или крыло.

— Если не повезёт?

— Он ударит в башню, мы погибнем, а древний механизм получит окончательное доказательство своей бесполезности.

МакТолли посмотрел на барабан.

— Кто отпустит?

— Ты.

— Кто заманит?

Базиль уже понимал ответ.

— Я.

Иллайя покачал головой.

— Слишком предсказуемо. Вы всегда выбираете ту часть плана, в которой человек с оружием бежит навстречу опасности.

— Ты не можешь держать цепь.

— Я могу объяснять.

— Поэтому останешься у механизма.

— Это тоже опасно.

— Меньше.

— Не уверен. Древнее устройство, которое сто лет не обслуживали, способно проявить фантазию, недоступную даже дракону.

Базиль не стал продолжать. Время уходило. Всадники приближались, и зверь по-прежнему кружил над лесом.

Они отвели мула в нижнее помещение башни, где сохранился каменный свод. МакТолли снял с него груз и крепко привязал к старому кольцу, оставив достаточно длины, чтобы животное могло отступить от входа. Иллайя нашёл в мешке моток генуэзского каната, который берег после Альп. Канат оказался тоньше, чем хотелось, но без гнили и серьёзных повреждений.

Работа требовала двух здоровых рук у каждого и потому шла медленно.

МакТолли разгребал обломки возле второй цепи. Базиль поднимал верёвку на остатки арки. Иллайя, стоя у барабана, объяснял, где закреплять петлю и сколько оставить слабого хода. Несколько раз он пытался помочь сам, забывал о перевязи и резко бледнел, когда плечо напоминало о себе. После третьего раза МакТолли забрал у него железный крюк.

— Я только показывал.

— Показал.

— Неправильно держишь.

— Держу.

— Именно это меня и тревожит.

МакТолли не ответил. Закрепил крюк там, куда указывал Иллайя, затем потянул на себя. Камень под ногами скрипнул, но узел выдержал.

Механизм оставался неподвижным.

Противовес либо лежал на дне шахты, либо застрял. Иллайя простучал барабан, нашёл квадратное отверстие и попросил короткий железный стержень. Подходящего не оказалось. Тогда он взял обломок копейного древка, оббил дерево топориком и вставил в паз как рычаг.

— Этого мало, — сказал Базиль.

— Для поворота барабана — да. Для освобождения защёлки достаточно. Только защёлка не хочет освобождаться.

— Ржавая?

— Упрямая. Ржавчина хотя бы честна.

Он лёг на каменный настил и просунул здоровую руку в узкий проём между барабаном и стеной. Пальцы нащупали железную собачку, удерживавшую храповое колесо. До неё можно было дотянуться, но поднять не получалось: сверху давил вес цепи.

— Вейнгольд, поверни барабан на себя. Немного.

МакТолли взялся за рукоять.

— Немного — это сколько?

— Пока я не скажу остановиться или пока стена не начнёт падать. Желательно первое.

Северянин напрягся. Барабан не двинулся. Железо тихо застонало, деревянная ось задрожала, но цепь оставалась натянутой.

— Ещё, — сказал Иллайя.

МакТолли изменил хват и упёрся ногой в стену. На этот раз барабан повернулся на толщину пальца.

Защёлка освободилась.

Иллайя поднял её, после чего немедленно отдёрнул руку.

Барабан рванулся назад.

МакТолли успел удержать рукоять. Дерево ударило его в ладонь, цепь над аркой звякнула, а из шахты донёсся глухой каменный удар.

— Противовес жив, — выдохнул Иллайя. — Злой, но жив.

В этот момент на дороге появился первый всадник.

Он остановился у края леса, увидел башню и поднял руку. Остальные разошлись по сторонам, не приближаясь к арке. Люди де Варбона не собирались входить в старый проезд. Они знали, что путники могли устроить засаду.

Рыжий конь стоял под человеком в сером плаще. Лица с такого расстояния Базиль не различал, но походка животного и скол на подкове сомнений не оставляли.

Всадник вынул из седельной сумы длинный свёрток.

Когда ткань развернулась, ветер принёс запах крови.

Это была шкура недавно забитой козы, вымоченная в крови и привязанная к тонкой верёвке. Человек бросил её на дорогу, затем отъехал к деревьям. Другой всадник поднёс к губам короткий медный рожок.

Звук оказался высоким, пронзительным и неприятным. Он напоминал крик раненого животного, но повторялся слишком ровно, чтобы быть живым.

Над лесом ответили крылья.

— Вот и приказ, — сказал Иллайя.

Базиль посмотрел на людей де Варбона. Они не собирались нападать сами. Хотели удержать троих возле башни, пока зверь не сделает остальное.

— Можно заманить его их приманкой, — сказал он.

— Можно, — согласился Иллайя. — Только они бросят шкуру там, где им удобно. Нам она нужна под аркой.

МакТолли взял треснувшее копьё.

— Принесу.

— Они ждут именно этого, — сказал Базиль.

— Потому не ты.

Спорить времени не было.

МакТолли спустился с башни и вышел на дорогу. Он шёл без щита, с коротким повреждённым копьём и цепью, обмотанной вокруг левой руки. Всадники следили. Человек с рожком прекратил звать зверя и взял пистолет.

МакТолли не ускорился.

До кровавой шкуры оставалось несколько шагов, когда раздался выстрел. Пуля ударила в камень возле ноги северянина. Второй человек выстрелил почти одновременно, но торопился и взял слишком высоко. МакТолли подхватил шкуру наконечником копья и потащил назад.

Рыжий конь сорвался с места.

Всадник решил настичь человека прежде, чем тот уйдёт под арку. Сабля уже была в руке. МакТолли не оборачивался, но слышал копыта. У самого проезда он резко бросил шкуру в сторону и отступил к стене.

Всадник ударил сверху вниз.

МакТолли принял саблю на обломок копейного древка. Дерево раскололось окончательно, зато удар ушёл в сторону. Северянин схватил повод у самых удил и дёрнул на себя. Рыжий конь поднялся на дыбы. Всадник не удержался в седле и упал возле арки.

Базиль уже спускался.

Двое других людей де Варбона поскакали вперёд, пытаясь вытащить товарища. Иллайя крикнул сверху, что зверь входит в круг.

Тень накрыла дорогу.

Лошади увидели её раньше людей. Одна развернулась так резко, что всадник едва не вылетел из седла. Вторая понесла прямо к лесу. Рыжий конь вырвал повод из руки МакТолли и метнулся под арку, где лежала кровавая шкура.

Зверь выбрал его.

Ящер падал с высоты почти беззвучно. Повреждённое крыло теперь работало ещё хуже после удара на дороге, и потому снижение было круче, чем прежде. Рыжий конь не успел выйти из-под свода. Когти ударили по седлу и спине, тяжёлое тело врезалось в каменную арку, крыло скользнуло по стене.

— Сейчас! — крикнул Иллайя.

МакТолли отпустил рукоять.

Противовес рухнул в шахту.

Цепь над аркой рванулась вверх, выбирая слабину. Верёвочная петля, почти невидимая на фоне камня, захлестнула зверя поперёк шеи и основания правого крыла. Ящер дёрнулся, пытаясь снова взлететь, но натянутая цепь развернула его в воздухе. Тело ударилось боком о башню. Камни посыпались на дорогу.

Одна из опор треснула.

— Держит! — крикнул Иллайя, хотя ещё не было понятно, кого именно держит старый механизм — зверя или саму башню.

Правое крыло ящера било по воздуху. Левое беспомощно волочилось. Верёвка впилась между чешуй, но зверь был слишком тяжёл. Канат начал распускаться возле узла.

Базиль бросился под арку, не к голове, а к свободному концу цепи. Если закрепить его за нижнее кольцо, зверь не сможет подняться даже после разрыва верёвки.

Рыжий всадник, лежавший возле стены, пришёл в себя раньше, чем следовало. Он увидел Базиля и потянулся к пистолету.

МакТолли ударил его ногой по руке. Оружие отлетело. Затем северянин схватил цепь и обвёл вокруг каменного столба.

Остальные люди де Варбона всё же пошли в атаку. Теперь они понимали: если зверь погибнет, останутся свидетели, кровавая приманка, рожок и следы их участия. Двое спешились возле леса и открыли огонь из карабинов. Пули били в арку и стены. Третий двигался сбоку, стараясь подобраться к входу башни, где находился Иллайя.

Базиль не мог помочь обоим сразу.

Он выбрал человека.

Зверь был привязан, МакТолли находился рядом, а Иллайя с больным плечом не выдержал бы ближнего боя. Базиль выскочил из-под арки и пошёл навстречу третьему нападавшему. Тот ожидал, что наёмник станет защищаться возле стены, и не успел перестроиться. Шпага Базиля отвела короткий клинок, затем скользнула вдоль предплечья. Человек выронил оружие, но попытался ударить кинжалом другой рукой.

Базиль отступил, пропуская выпад, и ударил его гардой в висок.

Человек упал.

Сверху донёсся треск.

Верёвка лопнула.

Ящер рухнул на дорогу, всё ещё удерживаемый цепью за правое крыло. Каменный столб, к которому МакТолли закрепил конец, выдержал, но зверь получил свободу движения. Он перекатился, поднялся на задние ноги и ударил хвостом.

МакТолли принял удар боком.

Северянина отбросило к стене. Воздух вышел из груди, ноги подогнулись. Ящер повернул голову к нему, раскрыл пасть и рванулся вперёд.

Базиль был слишком далеко.

Иллайя находился выше, у барабана. Спуститься не успевал, да и внизу с одной рукой был бы почти бесполезен. Но механизм имел ещё одну цепь — ту, что лежала под обломками и когда-то удерживала вторую половину решётки.

Инженер увидел её конец возле внешнего колеса.

— Вейнгольд! Ложись!

МакТолли услышал. Не понял, но подчинился.

Иллайя выбил деревянный клин из второго барабана.

Ржавая ось не хотела двигаться. Тогда он навалился на рычаг всем телом, забыв о плече. Боль ударила так резко, что перед глазами потемнело. Однако защёлка поддалась.

Из шахты вырвался второй противовес.

Цепь, десятилетиями лежавшая среди камней, ожила. Её конец взлетел над дорогой, ударил зверя поперёк морды и шеи и потянул к стене. Ящер не был пойман полностью, но движение головы остановилось. Пасть захлопнулась в ладони от МакТолли.

Северянин перекатился в сторону.

Базиль подбежал и вонзил шпагу в уже раненое место под челюстью. Клинок вошёл глубже, чем копьё при первом нападении, но упёрся в кость. Зверь дёрнул головой. Шпага вырвалась из руки.

Базиль упал под передним краем крыла.

Коготь прошёл по куртке, рассёк ткань и кожу на груди. Не глубоко, но достаточно, чтобы кровь сразу пропитала рубаху.

Ящер снова рванул цепь. Старое колесо над аркой начало выходить из стены.

МакТолли поднялся, хотя после удара хвостом дышал коротко и тяжело. На дороге лежала половина копейного древка с наконечником. Северянин подхватил её и подошёл к зверю сбоку.

Чешуя на груди была плотной, но под крылом, где тело переходило в плечевой сустав, оставалась широкая мягкая складка. МакТолли ударил туда обеими руками.

Наконечник вошёл почти целиком.

Ящер изогнулся. Правое крыло расправилось, зацепило северянина когтем и распороло рукав вместе с кожей от локтя до запястья. МакТолли не отпустил древко. Навалился сильнее, используя собственный вес.

— Колесо! — крикнул Иллайя сверху.

Каменная кладка вокруг оси треснула. Ещё один рывок — и цепь освободится.

Базиль нашёл шпагу и поднялся на колено. Морда зверя оказалась совсем рядом. В глазах не было ни злобы, ни человеческой жестокости — только боль, голод и бешеная воля живого существа, которое долго держали на цепи, кормили мёртвым мясом и выпускали туда, где его боялись.

Это ничего не меняло.

Если отпустить, зверь снова будет убивать.

Базиль дождался, когда ящер повернёт голову к МакТолли, и ударил в глаз.

Клинок прошёл между костями.

Тело зверя вздрогнуло. Крылья один раз тяжело ударили по камню, хвост выгнулся, цепь зазвенела. Затем напряжение ушло сразу, будто из огромного тела вынули невидимую опору.

Ящер опустил голову на дорогу.

Колесо над аркой осталось в стене.

Некоторое время никто не двигался.

Из леса доносилось ржание убежавших лошадей. Где-то стонал человек, оглушённый Базилем. Рыжий всадник лежал лицом вниз, придавленный коленом МакТолли. Двое стрелков, увидев смерть зверя и падение товарищей, отступали к деревьям. Один всё ещё держал карабин, но стрелять не решался.

Базиль вынул шпагу из глаза ящера.

— Оружие на землю! — крикнул он.

Стрелки переглянулись.

Один бросил карабин. Второй поднял его, будто собирался выполнить приказ, но внезапно вскочил в седло на оставшуюся лошадь и ушёл по западной тропе. Базиль не стал преследовать. Они едва стояли, Иллайя оставался в башне, а лес мог скрывать ещё людей.

МакТолли связал рыжего всадника его собственным ремнём. Затем подошёл к зверю, коснулся древка, всё ещё торчавшего под крылом, и посмотрел на железо возле левого плеча.

Там действительно находился обломок старого гарпуна. Наконечник вошёл глубоко, вокруг него наросла воспалённая плоть. Цепь крепилась не к лапе, а к железному ошейнику, почти целиком скрытому под чешуёй. Кожа под металлом сгнила.

— Страдал, — произнёс МакТолли.

Базиль вытер шпагу о разорванную шкуру-приманку.

— И убивал.

Северянин кивнул. Противоречия между этими двумя вещами он не видел.

Иллайя спустился не сразу.

Когда появился у входа, стало ясно, чего стоило движение второго барабана. Перевязь сбилась, под тканью проступила кровь, рука висела неподвижно. Он держался за стену здоровой ладонью и был настолько бледен, что привычная шутка прозвучала почти шёпотом:

— Не говорите лекарю в аббатстве. Он получит удовольствие, которого не заслужил.

Базиль подошёл и молча поправил перевязь. Иллайя сначала хотел отстраниться, но передумал. Стоял, стиснув зубы, пока МакТолли разрезал ткань и закреплял руку заново.

— Плечо вышло? — спросил Базиль.

— Нет. Только снова решило высказать мнение о нашем образе жизни.

— Сядь.

— Я уже слишком много сидел на муле. Это развращает.

МакТолли положил ладонь ему на здоровое плечо и надавил.

Иллайя сел на камень.

— Насилие над свободным человеком становится у вас привычкой.

— Сиди.

— Именно такую речь используют будущие тираны.

МакТолли занялся собственной рукой.

Кровь текла по пальцам, но рана оказалась длинной, а не глубокой. Гораздо хуже выглядела спина, хотя когти не дошли до костей. Базиль промыл порезы остатками вина и зашил самые широкие края нитью из дорожного набора. МакТолли не жаловался, только однажды спросил, сколько вина останется после лечения.

— Немного, — ответил Базиль.

— Плохое лечение.

Иллайя слабо усмехнулся.

— Наконец-то разумное медицинское суждение.

Рыжего всадника звали Клод Мерсье.

Имя он назвал не сразу. Сначала утверждал, что служит королевскому комиссару, затем — что сопровождал путников и случайно оказался на дороге, после — что зверя заманивали ради охоты. Каждая новая версия была чуть хуже предыдущей. Базиль позволил ему говорить, пока ложь не начала путаться сама в себе.

У седла рыжего коня нашли второй медный рожок, три мешка с засохшей кровью, связку коротких цепей и деревянные накладки на сапоги. Накладки имели форму огромной человеческой ступни.

Такие следы оставляли возле тел ограбленных купцов.

В суме лежали также письма без подписей, несколько монет с одинаковой свежей насечкой и список постоялых дворов от Буржа до Орлеана. Возле двух названий стояли кресты. Возле третьего — слово «заплатил».

— Великаны нападали на дороге, — сказал Иллайя, разглядывая деревянную ступню. — Удивительно воспитанные великаны. Носят человеческие сапоги, принимают деньги и записывают расходы.

Клод молчал.

— Кто выпустил зверя? — спросил Базиль.

— Он сам вырвался.

— Цепь перерублена инструментом.

— Значит, кто-то хотел убить де Варбона.

МакТолли затянул узел на его запястьях.

Клод поморщился.

— Я ничего не знаю.

— Тогда зачем кормить его вдоль дороги?

— Чтобы не ушёл к деревням.

— Овцу положили рядом с нашей тропой.

— Вы шли по дороге.

— Кровавую шкуру бросили, когда мы спрятались в башне.

Клод посмотрел на мёртвого зверя, будто надеялся найти в нём новую версию.

Базиль не угрожал. Только сел напротив и назвал всё, что уже было известно: де Варбон хотел объявить земли великанов пустующими; на дорогах появлялись тела с поддельными следами; люди с рыжим конём следили за посыльными; зверь был пойман, затем освобождён и приучен к мясу вдоль тракта; сегодня его направили на троих свидетелей.

— Ваш товарищ ушёл, — закончил Базиль. — Он расскажет де Варбону, что ты попался. Если ты не нужен живым нам, ему ты тем более не нужен.

Клод облизнул пересохшие губы.

— Мы не выпускали его сразу. Держали в старом каменном дворе севернее Вьерзона. Его поймали охотники синьора. Думали продать в Париже или королевскому зверинцу. Зверь не ел, бился о стены, убил двоих. Тогда капитан приказал оставить цепь длиннее и кормить возле дороги.

— Капитан?

— Матье Рош. Он был в аббатстве.

Базиль вспомнил одного из людей возле де Варбона — широкоплечего, с короткой бородой и слишком внимательным взглядом.

— Для чего поддельные следы?

Клод молчал дольше.

— Купцы не всегда соглашались платить дорожный сбор. Иногда нужно было, чтобы люди боялись великанов. Если после нападения оставались тела, зверю давали мясо. Потом он начал приходить сам.

— А первый посыльный? — спросил Иллайя.

— Не знаю.

МакТолли чуть потянул ремень.

— Знаешь.

— Равеля взяли другие. Я только привёз кровь к старой станции.

— Живые были?

Клод отвёл глаза.

Ответ стал понятен.

Базиль поднялся. Внутри поднималась сухая злость, знакомая со времён Рима: чувство, которое появлялось всякий раз, когда человек превращал чужую жизнь в хозяйственную мелочь и потом удивлялся, что его считают преступником.

— Отведём его в Орлеан, — сказал он. — Вместе с письмами, рожками и накладками.

— Де Варбон купит судью, — заметил Иллайя.

— Возможно.

— Тогда зачем?

— Чтобы ему пришлось покупать ещё одного.

МакТолли одобрительно кивнул.

Оставался зверь.

Он лежал под аркой, занимая почти весь старый проезд. Мёртвые крылья казались ещё больше, потому что не складывались полностью. Кровь собиралась в щелях между плитами и остывала медленно. От тела шёл тяжёлый запах металла, сырой кожи и падали.

Клод, поняв направление их взглядов, нервно усмехнулся:

— Оставьте. К вечеру придут волки.

Иллайя посмотрел на него почти с жалостью.

— Вы, сударь, прожили рядом с купцами и ничему не научились. На дороге лежит целый дракон.

— Это не дракон.

— Скажите это парижскому учёному, а потом назовите цену за право доказать.

Базиль обошёл тушу.

— Сколько весит?

МакТолли присел, приподнял край крыла и проверил толщину тела.

— Больше двух мулов.

— Целиком не увезём.

— Целиком дороже, — сказал Иллайя.

— У нас один мул.

— У них были лошади.

Клод перестал усмехаться.

Две лошади убежали, однако рыжий конь остался неподалёку. После запаха зверя он не хотел приближаться к арке, но МакТолли постепенно успокоил его и привёл к башне. Ещё одну лошадь нашли в лесу с порванным поводом. Третья, принадлежавшая человеку, которого Базиль оглушил, стояла у ручья.

Люди де Варбона привезли также лёгкую двухколёсную телегу. Она была спрятана среди деревьев под ветками и предназначалась для мешков, приманок и снаряжения. Для драконьего тела телега казалась слишком слабой.

Иллайя осмотрел ось.

— Хорошее дерево, плохое распределение веса. Если снять борта, усилить ступицы и перенести крепление дышла, выдержит.

— Одной рукой? — спросил Базиль.

— Я буду руководить.

МакТолли посмотрел на него.

— Издалека.

— Вы превращаете моё выздоровление в личную власть.

— Да.

Работа заняла остаток дня.

Они перенесли телегу к башне, сняли борта и разобрали часть старого настила. Две толстые балки легли вдоль оси, превращая лёгкую повозку в низкую платформу. Иллайя сидел на камне и объяснял, где просверлить отверстия, каким ремнём стянуть ступицу и почему нельзя просто «обмотать покрепче», как предлагал МакТолли. Северянин выслушивал только те объяснения, которые влияли на прочность. Остальные пропускал.

Базиль вместе с пленниками — Клодом и пришедшим в себя человеком из башни — собирал упряжь и следил за лесом. Второй пленник, молодой наёмник по имени Пьер, быстро признал, что служил за деньги и не знал половины замысла. Это не делало его невиновным, но объясняло, почему он бросил оружие раньше товарищей.

Тело зверя пришлось складывать.

Крылья осторожно прижали к бокам, перепонки свернули и перевязали широкими полотнищами. Длинный хвост уложили вдоль платформы и закрепили петлями. Голова свисала с заднего края, пока Иллайя не потребовал подложить доску: повреждённая шея могла разорваться, а целый зверь стоил дороже обезглавленного.

Поднимать тушу оказалось труднее, чем строить повозку.

МакТолли использовал цепь башенного механизма как подъёмный блок. Базиль и пленники тянули канат, лошади выбирали слабину. Старые колёса снова заскрипели, поднимая уже не решётку и не ловушку, а мёртвое существо, которое ещё утром летало над дорогой.

Когда тело легло на платформу, ось прогнулась, но выдержала.

Иллайя прислушался к дереву.

— До Орлеана дойдёт.

— А до Парижа? — спросил Базиль.

— Если дорога будет ровной, колёса — смазанными, лошади — спокойными, дождя не будет, никто не станет нападать и МакТолли не решит посадить сверху ещё одного дракона.

— Значит, нет, — сказал северянин.

— Значит, придётся чинить по дороге.

На ночь они остались в башне.

Не потому, что место нравилось, а потому, что люди и животные уже не выдержали бы нового перехода. Мёртвого зверя откатили под арку. Лошадей привязали в нижнем помещении, где запах был слабее. Пленников разместили у стены, связав отдельно. Входы перекрыли цепями и досками.

Базиль разделил последнюю пищу: хлеб, немного великанского сыра, каштаны и остаток сушёного мяса. После гибели мула часть припасов пропала, часть испачкалась кровью. До ближайшего селения должно было хватить, но общий запас снова стал слишком мал для уверенности.

МакТолли ел молча, сидя спиной к камню. Свежие швы тянули кожу при каждом движении. Иллайя лежал на плаще и впервые за весь день не пытался доказывать, что способен сидеть. Жар под перевязью усилился. Базиль дал ему оставшееся обезболивающее средство, купленное ещё в Генуе, и заставил выпить воды.

— Сколько у нас денег? — спросил Иллайя через некоторое время.

МакТолли назвал сумму.

— После лечения?

— Да.

— После новой телеги?

— Телегу взяли.

Клод поднял голову.

— Украли.

МакТолли посмотрел на него.

— Плата.

— За что?

— За дракона.

Пленный хотел возразить, но, увидев лицо северянина, решил не обсуждать хозяйственные вопросы.

Базиль разложил найденные бумаги возле маленького огня. Письма не содержали имени де Варбона, но суммы, даты и условные знаки связывали людей Клода с несколькими ограблениями. Одно распоряжение предписывало «сохранять зверя в пределах северного тракта до окончания измерений». Другое требовало «усилить рассказы о великанском следе». Подписи не было, однако бумага носила водяной знак той же мастерской, что и часть документов Северина.

— Достаточно для суда? — спросил Иллайя.

— Для честного.

— Значит, недостаточно.

— Для слуха хватит.

— Слух, — произнёс Иллайя, закрывая глаза, — единственное существо, способное добраться до Парижа быстрее нас и не потребовать еды.

За стенами темнел лес. Вороны вернулись к башне, но не приближались к туше, пока горел огонь. Где-то далеко выли волки. Лошади беспокойно переступали в нижнем помещении.

Базиль заступил на первую вахту.

Он сидел возле разрушенного окна и смотрел на дорогу. Всё тело болело после удара и драки, порез на груди жёг под повязкой. Усталость становилась не тяжестью, а холодом: руки двигались медленнее, мысли требовали усилия. Но позволить себе сон первым он не мог.

Около полуночи рядом появился МакТолли.

Северянин должен был лежать, однако сел возле окна, не спрашивая разрешения. Некоторое время оба молчали.

— Мул был хороший, — сказал МакТолли.

— Да.

— Я выбрал его в Лионе.

— Помню.

— Надо купить другого.

— Купим.

МакТолли смотрел в темноту.

— Денег меньше.

— Зверь окупит.

— Может.

— Ты сам сказал бы, что труп имеет вес.

— Вес есть. Цена неизвестна.

Базиль усмехнулся.

— Иллайя плохо на тебя влияет.

— Говорит много. Иногда остаётся полезное.

Они снова замолчали.

— Сегодня я отправил тебя за шкурой, — сказал Базиль.

— Сам пошёл.

— Я позволил.

— Командир не держит всех за ворот.

Слово прозвучало спокойно, без насмешки. МакТолли редко называл Базиля командиром даже косвенно. Теперь произнёс так, словно давно принял решение и не считал нужным его обсуждать.

— Мог погибнуть.

— Все могли.

— Это не ответ.

— Другого нет.

МакТолли встал, опираясь рукой о стену.

— Спи. Теперь я.

Базиль хотел возразить, но увидел в его лице ту же неподвижную решимость, с какой северянин удерживал цепь и закрывал собой дорогу. Спор не принёс бы пользы.

Утром ось телеги всё ещё держалась, Иллайя мог говорить, а пленники не сбежали. Для их нынешнего положения это считалось хорошим началом дня.

До ближайшего приората добрались к полудню.

Обитель Сен-Лу стояла возле старого тракта среди виноградников и ореховых садов. Нижняя часть её стены была сложена из огромных тёмных блоков, принадлежавших прежнему сооружению; поверх них поднимались светлый камень, дерево и черепица нового времени. Монахи держали небольшой приют, конюшню и мастерскую для ремонта дорожных повозок.

Увидев телегу, привратник долго не открывал.

Сначала решил, что путники везут огромную рыбу. Потом увидел коготь. После этого исчез за дверью и вернулся с настоятелем, двумя братьями, арбалетом и большой книгой, словно не мог решить, что именно окажется полезнее.

Письмо отца Арно изменило отношение быстрее любых объяснений.

Пленных заперли в каменной кладовой. Раны промыли и перевязали. Лекарь приората, сухой пожилой брат с руками садовника, осмотрел Иллайю, выразительно помолчал, затем спросил, что тот делал после предыдущего запрета нагружать плечо.

— Руководил ремонтом дорожного устройства.

— Какого?

— Древнего ворота.

— Рукой?

— В основном умом.

— Ум у вас тоже воспалён.

Иллайя попытался объяснить необходимость второго противовеса, но лекарь велел ему молчать, пока не закончит перевязку. Это распоряжение оказалось настолько необычным, что МакТолли остался в комнате, желая убедиться в его исполнении.

Раны северянина зашили повторно. У Базиля оказался сильный ушиб рёбер, однако кость не сломалась. Всем троим предписали хотя бы сутки покоя.

Они провели в приорате день и две ночи.

За это время слух о звере распространился по округе. К воротам приходили крестьяне, охотники, торговцы и люди, утверждавшие, что видели ещё трёх таких же драконов. Один старик уверял, что зверь был вдвое больше. Женщина из соседней деревни признала в нём существо, унёсшее козу на часовню. Мальчишки пытались пролезть к телеге через сад и были пойманы МакТолли, который отправил их обратно, предварительно заставив помочь с водой для лошадей.

Приор по имени Эмери изучил бумаги Клода и решил отправить пленных в Орлеан под охраной двух монастырских служителей. Сам он не верил в неподкупность городского суда, но письмо отца Арно, показания монахов и тело зверя создавали дело, которое нельзя было спрятать без большого шума.

— Шум иногда полезен, — сказал Эмери. — Особенно если ложь предпочитает тишину.

Он помог и с дорогой.

Лёгкую телегу заменили монастырской повозкой с широкими колёсами. Дракона переложили на слой соломы, тело обтерли уксусом, раны засыпали солью, брюхо набили сухими травами и древесным углём. Крылья обернули холстом, оставив одну когтистую лапу открытой: приор считал, что зрелище должно подтверждать рассказ, иначе на каждой заставе придётся разворачивать весь груз.

— В Париже за него заплатят? — спросил МакТолли.

— Учёные заплатят за право назвать его первым, — ответил Эмери. — Лекари — за органы. Аптекари — за жир, кровь и кости. Королевские люди могут просто отнять.

— Последнее дешевле, — заметил Иллайя.

— Для них.

Приор дал им письмо к профессору Николя Валье, врачу и натуралисту, жившему возле Парижского университета. Валье несколько лет собирал сведения о существах старого мира и однажды заплатил монастырю хорошие деньги за камень с отпечатком огромной лапы.

— Не отдавайте зверя первому человеку в красивом камзоле, — предупредил Эмери. — В Париже красивый камзол часто служит заменой праву собственности.

— А первому человеку в мантии? — спросил Иллайя.

— Тем более.

Из Сен-Лу они выехали вместе с небольшим обозом, направлявшимся в Орлеан. Две телеги везли ореховое масло, одна — вино, четвёртая принадлежала торговцу железом. Людей де Варбона на дороге не было видно, но Базиль не сомневался: беглец на рыжем коне уже сообщил о случившемся. Теперь открытое нападение стало менее выгодным. Слишком много свидетелей видело троих, пленников и мёртвого зверя.

Дорога к Луаре шла через осенние поля, леса и старые поселения, выросшие на остатках прежних усадеб. Иногда повозка с драконом застревала в мягкой земле. Тогда МакТолли, монастырские служители и возчики налегали на колёса, а Иллайя руководил с сиденья, поскольку всякая попытка спуститься вызывала у лекаря обоза сердитое внимание.

— Левее! — кричал он. — Не толкайте в ось, толкайте раму. Колесо должно выйти по своей колее.

— Сиди, — напоминал МакТолли.

— Я и сижу. Но мой разум вынужден работать за всех.

— Потому плечо болит?

— Плечо болит от чужой склонности строить дороги там, где нет твёрдой земли.

МакТолли переставлял ладони на раме и продолжал толкать.

В Орлеан они вошли через южный мост.

Луара растянулась под ними широкими рукавами, островами и песчаными отмелями. Древние каменные опоры выступали из воды рядом с новыми деревянными пролётами. Часть старого моста ушла под песок, часть превратилась в жилой квартал: на уцелевших арках стояли дома, лавки и маленькая часовня. Между опорами работали мельничные колёса, а лодочники проводили суда через узкие проходы, ругая течение и мостовых сборщиков одинаково охотно.

Драконий хвост, плохо укрытый холстом, привлёк внимание раньше, чем обоз достиг середины моста.

Люди останавливались, указывали пальцами, шли следом. Возле заставы собралась такая толпа, что городской стражник потребовал объяснить, почему чужеземцы перевозят через Орлеан «неучтённое животное неизвестного промысла».

— Оно мёртвое, — сказал Базиль.

— Это не отменяет пошлину.

— По какой статье?

Стражник раскрыл книгу.

В ней имелись пошлины на лошадей, быков, овец, свиней, птицу, рыбу, шкуры, мясо и редких зверей, предназначенных для представления. Дракона не было.

— Как большая птица, — предложил писарь.

— У птиц две ноги, — возразил Иллайя.

— У этого тоже.

— Но крылья устроены иначе.

— Тогда как ящерица.

— Ящерицы не летают.

— Эта больше не летает.

Спор собирался продлиться до темноты, если бы МакТолли не спросил, сколько берут за одну телегу с мясом.

Писарь назвал сумму.

— Платим.

— Но это дракон, — сказал стражник.

— Мёртвое мясо, — ответил МакТолли.

Иллайя посмотрел на него с уважением.

— Вейнгольд, вы разрешили научный вопрос силой бухгалтерии.

— Проехали.

В Орлеане пришлось задержаться ещё на день. Городской судья принял пленных, бумаги и показания. Клод попытался отказаться от прежнего рассказа, однако Пьер подтвердил основные обстоятельства, а монастырские служители привезли копию признания Жерома из Буржа. Дело обещало стать громким и очень неудобным для де Варбона.

Тело зверя осмотрели городской лекарь, аптекарь, представитель епископа и человек, называвший себя королевским натуралистом. Последний предложил за тушу сумму, которой хватило бы на нового мула и несколько недель дороги.

МакТолли отказался.

— Почему? — спросил Базиль уже после ухода покупателя.

— Предлагал быстро.

— Значит, мало?

— Значит, знает цену.

Иллайя сидел возле окна постоялого двора с кружкой разбавленного вина.

— Мы рискуем привезти в Париж большое дурно пахнущее доказательство собственной жадности.

— Рискуем, — согласился МакТолли.

— Мне нравится ваш деловой дух. Он лишён изящества, зато устойчив к запахам.

Из Орлеана до Парижа они шли вместе с винным обозом. Дорога стала шире, движение — плотнее. Встречались королевские курьеры, почтовые кареты, торговые телеги, солдаты, студенты, паломники и крестьяне, гнавшие скот к столичным рынкам. Постоялые дворы стояли ближе друг к другу, но цены росли с каждым днём. За сено требовали столько, сколько в Берри брали за целую овцу. За отдельную комнату — сумму, способную оскорбить даже человека, привыкшего к Генуе.

Мёртвый зверь продолжал путешествовать надёжнее живых.

Тело темнело, запах усиливался, соль приходилось менять. Несколько раз Иллайя заставлял останавливаться ради осмотра колёс. Одна ступица треснула возле Этампа, и повозку ремонтировали прямо на дороге. МакТолли держал ось, возчики поднимали раму, а Иллайя лежал под телегой, потому что, по его словам, руководство издалека не позволяло разглядеть настоящую степень чужой небрежности.

Базиль следил за людьми.

После Орлеана их сопровождали уже не всадники де Варбона, а слухи. В каждой харчевне кто-то знал о драконе. Перед ними приезжали мальчишки, желавшие увидеть голову, за ними двигались торговцы, пытавшиеся купить коготь или кусок перепонки. Один аптекарь ночью предложил возчику деньги за возможность отрезать хвост. Возчик разбудил МакТолли. Аптекарь покинул двор раньше, чем успел объяснить научную необходимость.

На третий день показались дальние пригороды Парижа.

Сначала дорога стала многолюднее. Затем появились каменные ограды, сады, монастыри, загородные дома и целые селения, почти сросшиеся одно с другим. Над равниной лежал сероватый дым. В нём проступали башни, купола, лес крыш и огромные тёмные громады старых сооружений, частично погребённых, частично перестроенных в новый город.

Париж ещё находился далеко, но уже заставлял дорогу подчиняться себе. Все телеги двигались к нему или от него. Все цены, слухи, письма и человеческие надежды словно измеряли расстояние до его стен.

У южной заставы обоз остановили.

Таможенный двор был устроен между верхними частями двух древних башен. Нижние этажи ушли в землю, и нынешняя дорога проходила на уровне прежней галереи. Над воротами висели королевские знаки, рядом работали писари, сборщики и солдаты. Очередь из телег тянулась почти до виноградников.

К этому времени холст на драконьей голове ослаб.

Один коготь по-прежнему виднелся снаружи. Дети заметили его, подняли крик, взрослые начали подходить ближе. Пока Базиль разговаривал со сборщиком, кто-то потянул полотно.

Ткань соскользнула.

Над краем повозки появилась узкая чешуйчатая морда с закрытым глазом и рядами зубов. Толпа отпрянула, затем сразу подалась вперёд вдвое сильнее.

— Дракон! — закричал мальчишка.

Слово подхватили у ворот, в очереди, на дороге и на стене. Оно побежало к городу быстрее любой почтовой лошади.

Сборщик пошлины смотрел на тушу, забыв о раскрытой книге.

— Что вы везёте?

Иллайя, бледный от дороги и боли, но всё ещё способный оценить достоинство вопроса, поправил перевязь.

— Судя по реакции ваших граждан, ответ уже добрался до Парижа раньше нас.

МакТолли положил ладонь на борт повозки.

— Не отдаём.

Базиль посмотрел за ворота, туда, где начинался огромный город, полный королевских чиновников, учёных, лекарей, торговцев, мошенников и людей, способных превратить мёртвого зверя в деньги, славу, преступление или государственную собственность.

Дорога привела их к Парижу не с рекомендательными письмами в руках и не с именами, известными при дворе.

Она привела их на чужой телеге, раненых, пропахших солью, кровью и уксусом, с мёртвым драконом за спиной.

И Париж уже кричал о них, ещё не зная, кто они такие.

Глава 18. Дракон в Париже

Южная застава Парижа привыкла ко всему, что можно было взвесить, пересчитать и обложить пошлиной.

Через её ворота ежедневно проходили телеги с вином, зерном, кожами, шерстью, солью, свечным воском и живой птицей; въезжали дворяне с гербами на дверцах карет, монахи с сундуками книг, студенты с пустыми кошельками, солдаты с просроченным жалованьем, бродячие лекари, актёры, торговцы редкостями и крестьяне, впервые увидевшие город, который начинал отнимать у них деньги раньше, чем показывал свои улицы. Для каждого существовала строка в книге, печать, размер сбора и чиновник, способный объяснить, почему именно сегодня обычная пошлина стала вдвое выше.

Дракона в книге не было.

И потому вся хорошо устроенная система остановилась.

Сборщик пошлины, державший раскрытый реестр, смотрел то на зубастую голову над бортом повозки, то на Базиля, словно надеялся, что путник сейчас назовёт привычный вид товара и избавит государственную службу от необходимости думать. Писарь за его плечом уже дважды перелистал страницы с редкими животными, добрался до раздела о слонах, вернулся к крупным птицам и теперь, судя по лицу, всерьёз размышлял, нельзя ли провести тушу как особенно неудачную разновидность домашнего гуся.

Толпа вокруг росла.

Дети пролезали между колёсами телег, женщины поднимались на каменные тумбы, торговцы оставляли прилавки, а караульные, которые ещё минуту назад требовали от людей соблюдать порядок, сами вытягивали шеи, чтобы разглядеть зверя. Слово «дракон» переходило из уст в уста и менялось по дороге. У самой повозки говорили о звере длиной с две лошади. В конце очереди он уже был размером с городские ворота. За стеной, вероятно, успели сообщить, что трое чужеземцев привезли на Париж живое чудовище и требуют впустить его без оплаты.

МакТолли положил ладонь на борт повозки не из опасения, что мёртвый зверь внезапно поднимется, а потому, что несколько особенно любопытных горожан уже пытались коснуться когтя. Один человек с красным носом объяснял соседям, что драконий жир исцеляет облысение. Другой утверждал, будто зуб, носимый у сердца, защищает от измены жены. МакТолли посмотрел на обоих, после чего лечебные исследования прекратились без дополнительных распоряжений.

Иллайя сидел рядом с возницей. За время пути его лицо похудело и стало резче, а левая рука по-прежнему лежала в широкой перевязи, словно являлась предметом, временно переданным ему на хранение. Он выслушал спор чиновников, некоторое время молчал, затем наклонился к Базилю.

— Не мешайте им, — сказал он негромко. — Мы присутствуем при редком рождении новой государственной пошлины. Если всё закончится благополучно, через сто лет на этих воротах будут брать деньги за каждое драконье крыло отдельно.

Сборщик услышал последние слова.

— Крылья следует считать частью одной туши.

— Разумно, — согласился Иллайя. — Особенно если вы сумеете убедить зверя прилетать без них.

Чиновник нахмурился. Он не любил шуток, на которые нельзя было ответить статьёй из книги.

— Вы утверждаете, что животное мёртвое?

— Мы проверяли неоднократно, — сказал Базиль. — Очень близко.

— И вы его законные владельцы?

Вопрос был опаснее, чем казался.

Базиль оглянулся на повозку, на монастырскую печать, привязанную к дорожным бумагам, и на людей в очереди. Их право состояло из нескольких неравных частей: зверя убили они; телега принадлежала приорату; упряжь частично была взята у людей де Варбона; тушу осматривали в Орлеане; профессор Николя Валье ещё не видел ни зверя, ни письма приора. Ни одна бумага не говорила прямо, что дракон принадлежит троим солдатам удачи.

— Мы его добыли, — ответил Базиль.

— Где?

— На северной дороге от Буржа.

— На королевской земле?

— На старой дороге возле башни Пяти дорог.

— Значит, на королевской земле.

МакТолли посмотрел на него.

— Зверь летал.

Сборщик не понял.

— Что?

— Землёй не пользовался.

Кто-то в толпе засмеялся. Потом ещё несколько человек. Чиновник покраснел, однако спорить с очевидностью оказалось неудобно.

— Всё, что добыто в пределах королевства и не принадлежит частному владельцу, может быть признано собственностью короны.

— Может, — сказал Базиль. — Но пока не признано.

Сборщик уже собирался позвать старшего, когда с внутренней стороны ворот появились люди в тёмно-синих камзолах. Их было шестеро, и двигались они не как обычная городская стража. Впереди шёл невысокий мужчина лет сорока пяти, гладко выбритый, с серебряной цепью на груди и жезлом судебного пристава. За ним следовали двое писарей и трое вооружённых служителей.

Толпа расступилась неохотно.

— Кто доставил животное? — спросил пристав.

— Мы, — ответил Базиль.

Мужчина скользнул взглядом по его запылённой одежде, перевязям Иллайи, ранам МакТолли и повозке. Потом назвал себя мэтром Кребийоном, помощником смотрителя королевских зверинцев и уполномоченным принимать редких животных, найденных на землях короны.

Он произнёс это с таким спокойствием, будто должность ожидала дракона всю его жизнь.

— Туша будет немедленно передана на хранение, — объявил Кребийон. — После установления обстоятельств находчикам может быть выплачено вознаграждение.

МакТолли убрал ладонь с борта.

Не отступил. Просто освободил руку.

— Сколько?

Кребийон позволил себе слабую улыбку.

— Размер определит комиссия.

— Значит, не знаете.

— Необходимы осмотр, оценка состояния, подтверждение подлинности и выяснение прав короны.

— Мы уже выяснили подлинность, — сказал Иллайя. — Она пыталась нас съесть.

— Ваши слова будут записаны.

— От этого они станут убедительнее?

Базиль видел, как меняется пространство вокруг них. Пока спор шёл со сборщиком, толпа была только помехой. Теперь она становилась защитой. Кребийон не мог отнять тушу грубой силой на глазах у сотен людей, не создав рассказа, который к вечеру обойдёт весь город. Поэтому он действовал законно: объявлял временное хранение, обещал будущую плату и готовился превратить их добычу в государственное имущество несколькими аккуратными строками.

— У нас есть письмо к профессору Николя Валье, — сказал Базиль.

Имя подействовало.

Не на Кребийона — тот лишь чуть прищурился. Но один из писарей поднял голову, а несколько образованных горожан заговорили одновременно. Профессор Валье был известен достаточно, чтобы его участие усложнило простое изъятие.

— От кого письмо? — спросил пристав.

— От приора Эмери из Сен-Лу. Есть также свидетельство орлеанского судьи и бумаги, найденные у людей, которые использовали зверя для нападений.

Это уже меняло не только право собственности. Дракон переставал быть редкостью для зверинца и становился доказательством преступления, связанного с Буржем, де Варбоном и поддельными королевскими документами.

Кребийон понял это сразу.

— Покажите бумаги.

— Профессору Валье, — ответил Базиль.

— Вы находитесь у королевских ворот.

— Поэтому бумаги останутся у нас.

Служители за спиной пристава чуть разошлись. МакТолли увидел движение, и его поза стала устойчивее. Иллайя не мог полноценно пользоваться оружием, но здоровой рукой снял с телеги длинный железный ключ, применявшийся при ремонте ступицы. На вид это был инструмент. В его руке — достаточная причина не приближаться без необходимости.

Кребийон посмотрел на толпу.

Силой взять можно было почти всё, но не всегда стоило платить последствия. Он изменил тон и предложил компромисс: повозка пройдёт внутрь под печатью королевской службы, но останется у владельцев до осмотра профессора и представителей зверинца. Взамен трое обязуются не продавать, не расчленять и не скрывать тушу.

— И не отдавать части аптекарям, — добавил писарь.

Иллайя с сожалением посмотрел на хвост.

— А мы уже надеялись начать торговлю прямо у ворот.

МакТолли спросил, кто заплатит за хранение, лошадей и место во дворе.

Кребийон ответил, что вопрос будет рассмотрен.

— Тогда мы рассмотрим въезд, — сказал северянин.

Переговоры продолжались почти час.

За это время к заставе прибыл представитель городского медицинского факультета, затем человек из епископской канцелярии, ещё один служитель зверинца и двое торговцев, предлагавших немедленную покупку «без излишних формальностей». Один уверял, что действует от имени германского князя, другой — от имени не названной знатной дамы, желающей получить драконьи глаза для личного собрания. МакТолли выслушал суммы и не согласился ни на одну.

Наконец повозку пропустили.

На неё наложили две печати: королевскую и заставную. Базиль потребовал третью — на копии описи, оставшейся у них. Кребийон неохотно согласился. В документе перечислялись тело крылатого ящера, два крыла, одна голова, хвост, четыре конечности, железный ошейник, обломок гарпуна и цепи.

— Четыре конечности? — переспросил Иллайя. — Передние являются крыльями.

— Но имеют когти.

— Это не делает их отдельными ногами.

Писарь тяжело вздохнул.

— В книге нужна точная запись.

— Тогда напишите: две задние ноги и два крыла с когтистыми суставами.

— Слишком длинно.

— Наука часто страдает от недостатка места в чиновничьих книгах.

В конце концов записали: «четыре члена, из коих два служат крыльями». Иллайя счёл формулировку варварской, но позволил Парижу сохранить её в официальной памяти.

Когда ворота остались позади, город поглотил их сразу.

Париж не поднимался перед путником одним видом, как Генуя со стороны моря или Бурж над равниной. Он окружал, запутывал и постепенно заставлял забыть, где закончились пригороды. За заставой тянулись монастырские земли, сады, каменные дворы, мастерские и дома, выросшие вдоль дороги плотными рядами. Затем дорога расширилась, пересекла древнюю стену, от которой остались только нижние ярусы и две башни, и вошла в город уже не как тракт, а как улица.

Катаклизм оставил Парижу несколько уровней.

Старые кварталы частично ушли под ил и глину, но река, холмы и массивные каменные сооружения не позволили погребению стать равномерным. В одних местах нынешние улицы проходили поверх прежних крыш. В других старые мостовые оставались почти на прежней высоте, зато соседние дома казались утонувшими. Некоторые древние дворцы выступали из земли только верхними этажами; люди прорубали новые двери в бывших окнах и строили деревянные лестницы к входам. Огромные своды служили рынками, конюшнями и мастерскими. Нижние галереи соединяли кварталы под землёй и принадлежали то городским властям, то монастырям, то ворам — в зависимости от того, кто последним сумел доказать право оружием или бумагой.

Над этим старым основанием вырос новый Париж: деревянный, каменный, тесный и шумный.

Дома нависали над улицами верхними этажами. Между окнами протягивались верёвки с бельём, вывески скрипели на железных крюках, вода стекала по желобам прямо под колёса. Лавки открывались в нижних помещениях, бывших когда-то мансардами или галереями старых зданий. Здесь торговали хлебом, свечами, тканями, бумагой, книгами, лекарствами, оружием и вещами, назначение которых продавцы объясняли только после получения денег.

Драконья повозка ломала обычный ритм улицы.

Впереди бежали мальчишки, сообщая о ней следующим кварталам. За телегой шли зеваки. Женщины выглядывали из окон, мастеровые бросали работу, студенты пытались определить род зверя, не видя ничего, кроме хвоста. Один проповедник объявил, что чудовище является знаком человеческой гордыни; соседний торговец тут же поставил столик и начал продавать дешёвые гравюры с драконами, хотя изображения не имели ничего общего с тушей.

Базиль шёл возле головы повозки и следил за толпой. Восхищение большого города легко превращалось в грабёж, если кто-нибудь первым решал, что общий интерес даёт право отрезать коготь. Дважды он замечал людей, двигавшихся за ними слишком последовательно. Одни могли быть служителями Кребийона. Другие — людьми де Варбона или обычными парижскими посредниками, уже почуявшими прибыль.

Иллайя смотрел на город поверх их голов.

Париж был полон механизмов. Водоподъёмные колёса стояли у каналов, краны поднимали камень и бочки на верхние улицы, мельничные передачи вращались прямо под мостами. На некоторых перекрёстках использовали древние шахты как колодцы и грузовые подъёмники. В одном месте телега прошла под деревянным мостом между двумя домами, а ниже, сквозь провал в настиле, была видна ещё одна улица — тёмная, сырая, заполненная мастерскими красильщиков.

— Если город продолжит строить этажи поверх прежних этажей, — сказал Иллайя, — через сто лет жители будут входить в дома через трубы.

— Платить будут за лестницы, — заметил МакТолли.

— И за воздух между ступенями.

Северянин шёл рядом с задним колесом, прислушиваясь к оси. После всех ремонтов он воспринимал повозку почти как ещё одного раненого спутника. Каждый новый скрип заставлял его класть ладонь на раму и проверять, не начала ли трещина расходиться.

Профессор Николя Валье жил не возле университета, как ожидал Базиль, а в бывшем монастырском дворе на левом берегу. От заставы туда вела дорога через кварталы студентов, переписчиков, книготорговцев и аптекарей. Здесь улицы стали уже, а вывески — учёнее. На одной был нарисован человеческий скелет, предлагающий услуги хирурга; на другой — солнце, луна и крокодил, вместе обозначавшие аптеку. Возле книжных лавок спорили о философии, налогах и устройстве мира люди, одежда которых показывала, что устройство собственного обеда занимает их значительно сильнее.

Дом Валье находился внутри древнего круглого здания.

Когда-то оно могло быть залом, баней или частью огромного дворца. Катаклизм засыпал нижнюю половину, а новые жители разделили верхнюю на мастерские, квартиры и внутренний двор. Внешняя стена была сложена из старого красного кирпича и нового серого камня. В арочных нишах стояли клетки с птицами, сушились травы и висели скелеты животных. На крыше вращался ветровой указатель в виде длиннохвостой ящерицы.

Ворота оказались слишком узкими для повозки.

МакТолли осмотрел проём, колёса и выступающий драконий коготь.

— Пройдёт, если снять створку.

Служитель профессора, невысокий молодой человек в испачканном фартуке, запротестовал: створку ставили прошлой весной и мастер взял дорого. Иллайя выслушал, затем объяснил, что можно снять верхнюю петлю, не повредив дерево, если предварительно разгрузить нижнюю.

— А если петля заржавела? — спросил служитель.

— Тогда она сама давно просит свободы.

Через четверть часа ворота расширили достаточно, чтобы пропустить телегу. Профессор Валье появился во дворе прежде, чем повозка остановилась.

Он был высоким, худым и совершенно лысым, с острым носом, тяжёлыми веками и длинными руками, испачканными тёмными пятнами. На нём находился дорогой камзол, поверх которого был надет кожаный передник. В одной руке профессор держал увеличительное стекло, в другой — половину человеческого черепа. Увидев дракона, он передал череп служителю и забыл снять передник.

Валье не спросил, кто они такие.

Не поздоровался.

Не поинтересовался дорогой.

Он подошёл к голове зверя, коснулся чешуи, приподнял веко, осмотрел зубы и потребовал нож.

МакТолли заслонил тушу.

— Сначала цена.

Профессор словно только теперь заметил, что возле объекта существуют люди.

— Какая цена?

— За осмотр.

— Я должен определить вид и состояние.

— Определяйте глазами.

Валье посмотрел на Базиля, ожидая вмешательства более разговорчивого человека.

— У нас письмо от приора Эмери, — сказал Базиль и протянул запечатанный пакет. — Он рекомендовал вас как человека, который сначала осматривает редкости, а потом пытается купить.

— Эмери преувеличивает мою осторожность.

Профессор вскрыл письмо, пробежал глазами, затем прочёл второй раз медленнее. Сведения о де Варбоне и использовании зверя изменили выражение его лица. Научный голод не исчез, но рядом с ним появилось профессиональное раздражение.

— Его держали в неволе?

Иллайя показал железный ошейник и обломок гарпуна.

Валье поднялся на повозку сам, не ожидая лестницы. Осмотрел воспалённую ткань вокруг металла, провёл ногтем по чешуе, понюхал засохшую кровь и потребовал фонарь. Затем долго исследовал повреждённое крыло.

— Это не дракон, — заключил он.

Толпа служителей и учеников, успевшая собраться во дворе, разочарованно загудела.

Иллайя усмехнулся.

— Я говорил то же самое чиновнику в Орлеане. Он предпочёл назвать тушу мясом.

— Дракон имеет четыре полноценных конечности помимо крыльев, — объяснил Валье. — Перед нами виверн, или крылатый ящер западной породы. Молодой самец. Вероятно, не старше двадцати лет.

— Молодой? — переспросил Базиль.

— Для своего вида. Взрослый был бы почти вдвое крупнее.

МакТолли посмотрел на тушу.

— Этого хватило.

Профессор согласился. По состоянию зубов и костей зверь давно питался плохо. Ошейник носил не менее года, гарпун вошёл ещё раньше. Повреждение крыла частично зажило, затем было снова разорвано. Валье подтвердил: существо содержали, кормили нерегулярно, приучали к мясу и, вероятно, выпускали на ограниченной территории.

— Виверны редко нападают на вооружённых людей, — сказал он. — Предпочитают овец, молодых лошадей, оленей. Но голодное, раненое животное, привыкшее получать пищу рядом с дорогой, теряет осторожность. Те, кто сделал это, получили удобное оружие без явного хозяина.

— Можно доказать? — спросил Базиль.

— Научно — да. В суде — смотря какой судья и сколько ему предложат.

— В Орлеане уже есть люди и бумаги.

— Тогда туша станет сильным свидетельством. Особенно ошейник. Он изготовлен человеком.

Валье провёл пальцем по клейму на железе.

Под слоем грязи и запёкшейся крови проступал маленький знак.

Серебряная пчела.

Не украшение, а штамп мастерской или владельца.

Базиль почувствовал, как прежняя линия, тянувшаяся от Турина через Альпы, Лион, Роан и Бурж, снова вышла на поверхность. Пчела была на кольце Анри Бове, на подвеске Жака, в бумагах измерительных приборов и теперь — на ошейнике зверя.

— Знаете знак? — спросил он.

Валье нахмурился.

— Видел на научных инструментах и дорогих механизмах. Его связывают с мастерскими Северного общества, хотя название неточное. Они работают через посредников, поставляют оптику, часы, измерительные приборы, клетки, цепи, иногда оружие. Клиенты — дворы, армии, университеты и люди, не желающие называть себя.

— Они ловят зверей?

— Возможно. Или изготовили ошейник по заказу.

Иллайя подошёл ближе, забыв о необходимости беречь плечо.

— На приборах Арно де Роша были похожие знаки.

— Арно работает с несколькими северными мастерскими, — ответил Валье. — Если вы везли ему устройства, то уже коснулись этой сети, даже если не знали названия.

— У неё есть название?

Профессор помолчал.

— В Париже её называют «Улей». Неофициально. Кто-то говорит, что это общество мастеров и торговцев. Другие — что служба одного из северных дворов. Третьи считают Улей просто знаком качества, которым пользуются десятки не связанных друг с другом людей.

— Удобно, — сказал Базиль. — Можно отрицать всё.

— Поэтому богатые любят хорошие символы.

Валье захотел немедленно вскрыть зверя.

МакТолли снова потребовал цену.

Профессор предложил сумму, превосходившую орлеанскую почти вдвое, но за всю тушу. Северянин отказался. Тогда Валье повысил предложение и добавил право на процент от публичного показа, если зверя выставят для учёных и горожан. МакТолли спросил, кто оплачивает хранение, соль, охрану и работу по разделке.

Переговоры быстро превратились в то, что профессор, вероятно, любил меньше всего: практическую торговлю.

Иллайя сидел на краю каменной чаши и наблюдал с заметным удовольствием.

— Вейнгольд сейчас определит научную ценность виверна точнее любого факультета.

— Он завышает цену, — сказал Валье.

— Вы начали с половины.

— Я учёный, не купец.

— Это объясняет слабое начало, но не оправдывает.

В итоге договорились разделить права.

Профессор получал возможность провести вскрытие, описать зверя, сохранить внутренние органы, часть костей и голову для своей коллекции. Крылья, когти, часть кожи и металлический ошейник оставались собственностью троих до окончания судебного разбирательства. Они получали значительную сумму сразу, ещё одну — после публичной демонстрации, и долю от продажи научного описания и гравюр.

МакТолли отдельно вписал оплату повозки, лошадей и двух дней хранения.

Валье подписал договор с выражением человека, которого заставили признать существование хозяйственной стороны науки.

Пока писарь готовил копии, профессор осмотрел раненых.

Лекарем он был не менее внимательным, чем натуралистом, хотя к человеческому телу относился с меньшим восторгом. Раны МакТолли признал тяжёлыми, но чистыми; швы на спине требовалось заменить, руку — промыть. У Базиля обнаружился сильный ушиб рёбер и воспалённый порез на груди.

Плечо Иллайи вызвало у профессора самое дурное молчание.

Валье снял перевязь, осторожно проверил положение сустава и спросил, сколько раз рана открывалась.

— Смотря что считать открытием, — ответил Иллайя.

— Кровь.

— Тогда несколько.

— Сколько?

— Тиволи, корабль, Альпы, водный затвор, аббатство, башенный механизм…

Профессор поднял глаза.

— Вы перечисляете места или причины?

— В нашей дороге это почти одно и то же.

Валье велел ему лечь и больше не двигать рукой. Сустав не был вывихнут, но связки заживали плохо, мышца снова надорвалась, а под старой раной начиналось воспаление. Если продолжать нагружать плечо, рука могла остаться слабой навсегда.

Шутка на лице Иллайи не исчезла сразу. Сначала он привычно усмехнулся, будто услышал чрезмерно мрачное врачебное предсказание. Потом посмотрел на собственные пальцы, неподвижно лежавшие поверх рубахи, и улыбка стала пустой.

— Насколько навсегда?

— Настолько, насколько вы продолжите считать боль советом, а не запретом.

В комнате стало тихо.

Базиль видел, как Иллайя пытается построить защиту из слов и не находит подходящего материала. Механизмы были не только ремеслом. Они давали ему место в троице, смысл риска и право смотреть на древний мир как на незавершённую работу. Потерять силу руки означало не просто стать раненым — лишиться части самого себя.

МакТолли подошёл к столу и забрал лежавший рядом инструментальный мешок.

Иллайя посмотрел на него.

— Верни.

— Нет.

— Сейчас не дорога.

— Поэтому легче спорить.

— Вейнгольд.

Северянин перекинул мешок через собственное здоровое плечо.

— Пока врач не разрешит.

— А если он никогда не разрешит?

Вопрос прозвучал тише, чем Иллайя хотел.

МакТолли не отвёл глаз.

— Тогда будешь говорить. Мы сделаем.

Это не было утешением. МакТолли не обещал, что всё непременно заживёт, не отрицал опасности и не называл друга незаменимым. Он просто разделил будущую работу ещё до того, как стало известно, какой она будет.

Иллайя отвернулся к окну.

— Вы плохо держите инструменты.

— Научишь.

— Упрямство не заменяет точности.

— Заменит руку.

Базиль увидел, как напряжение на лице Иллайи изменилось. Не исчезло, но перестало быть одиночеством.

Валье приготовил новую жёсткую перевязь, пропитал ткань лекарством и запретил пациенту вставать до утра. Иллайя попытался возражать против самой формулировки, однако профессор уже позвал двух служителей. МакТолли остался рядом, и дальнейшая борьба утратила перспективу.

К вечеру Париж знал о драконе почти всё, кроме правды.

У ворот рассказывали, что трое рыцарей убили его под Буржем. В университетском квартале утверждали, будто зверь найден в подземельях великанов. В богатых домах говорили о королевской охоте. На рынках продавали якобы драконьи зубы, выточенные утром из лошадиных костей. Один издатель уже выпустил листок с изображением чудовища, имевшего шесть ног, две головы и корону на хвосте.

Профессор решил, что публичный осмотр следует провести как можно скорее, прежде чем ложные описания станут привычнее настоящего зверя.

Для этого требовалось разрешение медицинского факультета, городской стражи, епископской канцелярии и королевского смотрителя зверинцев. Кребийон прислал письмо, напоминая о правах короны и требуя присутствовать при вскрытии. Валье прочитал его, сложил и положил под ножку шаткого шкафа.

— Он придёт сам, — сказал Базиль.

— Тогда заберёт письмо обратно.

— И тушу.

— Договор уже подписан. К тому же двор заинтересуется быстрее зверинца.

— Почему?

Профессор посмотрел на драконью голову.

— Потому что редкость в Париже становится политикой прежде, чем успевает протухнуть.

Он оказался прав.

На следующее утро во двор прибыла карета без герба, но с четырьмя хорошо вооружёнными всадниками. Из неё вышел человек лет пятидесяти, одетый с дорогой простотой: тёмный камзол, серебряные пуговицы, трость без украшений. Лицо было худым, внимательным и усталым. Он представился господином Жеромом Леклером, секретарём при одном из королевских советов.

Имя ничего не сказало троим.

Поведение профессора — сказало. Валье не любил чиновников, но Леклера пригласил внутрь без спора.

Секретарь осмотрел тушу не как учёный и не как человек, поражённый чудом. Его интересовали ошейник, клеймо пчелы, цепи, найденные бумаги и способ, которым зверя использовали на дороге.

— Кто ещё видел знак? — спросил он.

— Орлеанский судья, приор Эмери, люди профессора, — перечислил Базиль. — Возможно, де Варбон.

— Де Варбон видел его раньше вас.

— Значит, знает Улей?

Леклер посмотрел на Валье. Профессор пожал плечами, показывая, что сам произнёс название и не видит смысла скрывать.

— Улей не является официальным обществом, — сказал секретарь. — Поэтому никто не может доказать членство. Но его знак появляется возле слишком многих важных дел: новых приборов, артиллерийских заказов, карт, тайных экспедиций, покупки старых механизмов и исчезновения редких существ.

— Они служат королю? — спросил Базиль.

— Некоторые участники служат. Другие — иностранным дворам. Третьи служат только прибыли. Улей удобен именно тем, что люди внутри могут не знать, кому помогает вся работа.

— Де Варбон — один из них?

— Связан через посредников. Его попытка получить Чашу Туа была не только частной жадностью. Нижний город великанов интересовал людей, способных заплатить значительно больше стоимости камня.

Иллайя, которому разрешили сидеть лишь при условии неподвижности, слушал с кровати в соседней комнате. Дверь оставили открытой. Услышав о нижнем городе, он подался вперёд и сразу получил тяжёлый взгляд МакТолли.

— Я только слушаю.

— Сиди.

— Человеческий разум работает лучше в вертикальном положении.

— Твой — нет.

Леклер услышал и впервые едва заметно улыбнулся.

— Вы и есть механик?

— Инженер, — поправил Иллайя. — Временно лишённый права доказывать это руками.

Секретарь прошёл к двери.

— Арно де Рош высоко оценил ваши способности.

— Он сообщил в Париж?

— О необычных людях сообщают чаще, чем они предполагают.

Базилю это не понравилось.

— Кто ещё знает о нас?

— После вчерашнего — весь город.

— До дракона.

Леклер не стал делать вид, будто не понял.

— Лион, несколько людей Общества, Арно, Шарль де Ламотт и теперь королевская канцелярия. Возможно, Улей. Вы прошли слишком длинную дорогу через слишком многие чужие дела, чтобы остаться незаметными.

— Мы ищем службу, а не известность.

— В Париже одно часто приводит к другому, но редко в желательном порядке.

Секретарь попросил рассказать путь от Турина до Буржа подробно. Базиль говорил, Иллайя дополнял сведения о приборах и механизмах, МакТолли — о грузах, деньгах и людях, которых остальные могли не заметить. Рассказ занял почти два часа.

Леклер слушал, не перебивая без необходимости. Особенно его заинтересовали высокий француз с серебряной пчелой, Анри Бове, Жак Ренье, де Варбон и поддельные грамоты. Когда Базиль упомянул рекомендательное письмо к парижскому посреднику из аббатства, секретарь попросил показать его.

Письмо было адресовано маркизу Огюсту де Ренару.

— Знаете его? — спросил Базиль.

— В Париже многие знают маркиза. Меньше людей понимают, чем именно он занимается.

— А вы?

— Я принадлежу к меньшинству.

Леклер объяснил, что де Ренар не занимал официальной должности при дворе, но имел доступ к людям, которые её занимали. Он устраивал встречи, примирял интересы, находил офицеров, переводчиков, мастеров и авантюристов для дел, которые не следовало начинать королевским указом. Его письма открывали двери, однако за каждой открытой дверью обычно находилась просьба.

— Отец Арно сказал то же самое мягче, — заметил Базиль.

— Священнослужители умеют придавать долгу вид гостеприимства.

— И вы советуете идти к нему?

— Он уже идёт к вам.

Словно ожидая этих слов за дверью, во двор вошёл новый гость.

Маркиз Огюст де Ренар был старше Леклера, но выглядел моложе благодаря тому особому спокойствию, которое дают хорошие врачи, дорогие портные и привычка не ждать у чужих дверей. Высокий, седой, с тонкими чертами лица, он носил тёмно-зелёный камзол и перчатки из мягкой кожи. За ним шёл только один слуга, нёсший длинный футляр и небольшую коробку.

Маркиз поздоровался с Валье, кивнул Леклеру и остановился перед драконьей тушей.

— Значит, слухи на этот раз преуменьшили, — произнёс он. — Мне говорили, что зверь размером с телёнка.

— В другой части города он уже размером с собор, — сказал профессор.

— Тогда истина, как обычно, беднее вымысла и значительно тяжелее.

Де Ренар предъявил письмо отца Арно, хотя Базиль ещё не успел передать свою рекомендацию. Значит, настоятель отправил отдельного курьера сразу после событий в Бурже.

Маркиз попросил поговорить без служителей, но не без троих товарищей. Они разместились в круглом кабинете Валье, где стены были заставлены шкафами с костями, банками, картами и чучелами. МакТолли выбрал место возле двери. Базиль сел напротив де Ренара. Иллайя остался в соседней комнате, однако маркиз распорядился открыть створки шире, чтобы раненый мог участвовать.

— Я знаю, куда вы направляетесь, — начал де Ренар. — Или, точнее, куда надеетесь направиться. К герру Питеру, на восток, где сейчас ценят людей, умеющих строить, воевать и не задавать лишних вопросов раньше времени.

— Мы задаём вопросы, — сказал Базиль.

— Поэтому до сих пор живы.

Маркиз знал о Джованни Рамолино, Лоренцо Вальде, переходе через Альпы и письме в Бурж. Знал не всё, но достаточно, чтобы стало ясно: за дорогой троицы следили не только враги.

— Почему мы интересуем вас? — спросил Базиль.

— Потому что вы трижды вошли в дела, которые не были вашими, и каждый раз вышли с результатом, полезным людям, нанимавшим вас. При этом не присягнули ни одному обществу, не продались де Варбону и не попытались оставить великанов без договора ради собственной выгоды.

МакТолли нахмурился.

— За договор заплатили.

— Тем лучше. Бескорыстный человек часто ненадёжен: он может решить, что его совесть требует другого поступка. Профессионал, который честно называет цену и держит слово, удобнее.

Базиль не был уверен, что это похвала.

— Какая работа?

— Пока — встреча.

— С кем?

Маркиз посмотрел на Леклера. Секретарь едва заметно покачал головой, будто советовал не называть имя слишком рано. Де Ренар всё же ответил:

— С королём.

Даже Иллайя в соседней комнате не нашёл немедленной шутки.

МакТолли первым нарушил молчание.

— Зачем?

— Его величество увидел листок о драконе. Потом получил более точный доклад. Его заинтересовали не только зверь и обстоятельства охоты. Он хочет услышать о великанах, нижнем городе, Улье и вашей дороге на восток.

— Короли обычно получают доклады, — сказал Базиль. — Не разговаривают с наёмниками.

— Обычно. Но нынешний двор живёт среди необычных обстоятельств. Кроме того, его величество собирает сведения о герре Питере и людях, направляющихся к нему.

— Мы ещё не служим герру Питеру.

— Поэтому разговор возможен.

Базиль посмотрел на товарищей. МакТолли не любил дворцов и не скрывал этого. Иллайя, напротив, уже начал приходить в себя от первого удивления; в его глазах появлялось знакомое любопытство, способное заставить раненого инженера забыть половину врачебных запретов.

— Это приказ? — спросил Базиль.

— Приглашение.

— От которого можно отказаться?

Де Ренар улыбнулся.

— Разумеется. После чего вам, вероятно, станет труднее продать дракона, получить бумаги, пройти северные заставы и найти службу в пределах французского влияния. Но формально — можно.

МакТолли посмотрел на него.

— Значит, приказ.

— Вы быстро понимаете двор.

Встречу назначили на следующий день.

Не в Версале и не в большом королевском дворце, а в старой резиденции на острове, где часть помещений использовалась советом и канцелярией. Де Ренар предупредил, что оружие придётся оставить, одежду — привести в порядок, а ответы — давать точно. Иллайе разрешат присутствовать, если профессор подтвердит, что дорога не убьёт пациента.

— Не подтвердит, — сказал Валье.

— Подтвержу собственноручно, — отозвался Иллайя.

— Именно поэтому ваше подтверждение ничего не стоит.

Маркиз привёз коробку не случайно. В ней лежали три аванса на новую одежду и знак, освобождавший их от части городских сборов на время пребывания. В длинном футляре находилась шпага для Базиля — не подарок, а временная замена его клинку, который требовалось почистить и привести в достойный вид.

Базиль не взял её сразу.

— Мы ещё не согласились на службу.

— Это не служебное оружие. Король предпочитает разговаривать с солдатом, у которого шпага выглядит так, будто он способен ею пользоваться, но не собирается резать ковры.

МакТолли открыл один из кошелей, пересчитал монеты и вернул маркизу.

— Много.

— Одежда в Париже дорога.

— Останется.

— Оставите себе.

Северянин снова пересчитал, уже принимая сумму как часть будущей платы.

После ухода гостей Валье распорядился перенести троих в комнаты верхнего яруса. Его дом был достаточно велик, хотя половину помещений занимали коллекции. Базилю досталась комната с чучелом огромной рыбы над кроватью. МакТолли поселили рядом со скелетом медведя. Иллайю — в помещении без лестницы, чтобы затруднить самостоятельные прогулки.

К вечеру пришёл портной.

Он измерял троих с выражением человека, которому поручили одеть военную кампанию. Базиль оказался прост: тёмный камзол, новая рубаха, чулки, починенный плащ. С МакТолли возникла проблема ткани. Портной дважды проверил ширину плеч и спросил, не является ли северянин по материнской линии великаном.

— Нет, — ответил МакТолли.

— Жаль. Для великанов я бы мог назначить особую цену.

— Назначишь обычную.

Иллайя потребовал камзол, который можно надеть поверх жёсткой перевязи и снять одной рукой. Портной сначала возмутился, затем заинтересовался задачей. Вместе они придумали скрытые застёжки на правом боку и широкий разрез под рукавом.

— Если рука восстановится, переделаем, — сказал мастер.

Иллайя на мгновение замолчал.

— Восстановится.

Портной не заметил оттенка. Базиль — заметил, но не стал ни подтверждать, ни утешать. Вместо этого попросил сделать левый рукав достаточно свободным, чтобы перевязь не давила на плечо.

Ночью трое впервые за долгое время остались в безопасности, которой не доверяли.

Двор Валье охранялся. Дракон лежал под печатями, люди профессора дежурили возле ворот, а Леклер оставил двух служителей. И всё же Базиль долго не спал. Париж шумел за стенами: колёса, крики, колокола, песни, лай, редкие выстрелы. Город не затихал, только менял занятия.

Он думал о предстоящей встрече.

Король мог помочь им двигаться дальше. Мог использовать против Улья или де Варбона. Мог задержать во Франции, если сочтёт полезными. Их цель оставалась прежней: добраться до Реймса, затем на восток, через германские земли и Балтику, к новой службе. Но дорога снова поставила перед ними человека, способного изменить цель одним словом.

Базиль не хотел, чтобы решения принимались из-за блеска двора.

Утром он собрал товарищей в комнате Иллайи.

МакТолли сидел у окна и проверял новый пояс. Иллайя уже был одет в переделанный камзол; перевязь почти не выделялась под тканью, хотя лицо после бессонной ночи оставалось бледным.

— Король предложит работу, — сказал Базиль.

— Может, — ответил МакТолли.

— Предложит, — уверенно произнёс Иллайя. — Иначе нас бы не мыли, не одевали и не учили выглядеть людьми, которым можно доверить мебель.

— Мы не принимаем сразу.

МакТолли кивнул.

Иллайя посмотрел внимательнее.

— Даже если работа ведёт на восток?

— Сначала узнаём всё: цель, плату, срок, кому подчиняемся и что скрыто.

— Скрытое не расскажут.

— Тогда считаем цену неизвестности.

МакТолли снова кивнул. Это была его мера.

— И если потребуют присягу? — спросил Иллайя.

— Не даём.

— Если потребуют остаться во Франции?

— Отказываемся.

— Если предложат много?

МакТолли задумался.

— Слушаем.

Иллайя рассмеялся, но смех оборвался от боли в плече.

— Вот почему решения о деньгах нельзя оставлять только командиру и инженеру.

Базиль посмотрел на обоих.

— Мы идём вместе. Ответ тоже даём вместе.

Слова были простыми, однако после Тиволи, Рима, моря, Альп, великанов, аббатства и дракона им уже не требовалось объяснять, что именно означает «вместе».

Карета маркиза прибыла в девять часов.

Париж встретил их дождём.

Не сильным, но мелким и постоянным, превращавшим крыши в тёмные зеркала, камень — в скользкую поверхность, а городские запахи — в густую смесь дыма, навоза, хлеба, кожи, воды и реки. Карета двигалась медленно через улицы, где толпа всё ещё обсуждала дракона. Несколько раз люди узнавали МакТолли по росту, Базиля — по серому плащу, Иллайю — по перевязанной руке. Кто-то кричал им вслед, спрашивая, сколько зверей они убили. Иллайя хотел ответить, но Базиль запретил высовываться из окна.

Остров появился за пеленой дождя.

Сена разделялась вокруг него тёмными рукавами. На берегах стояли дома, башни, церкви и склады. Старые мосты опирались на древние каменные основания, а на самих мостах теснились лавки и жилые постройки. Под ними работали водяные колёса, лодки проходили между опорами, а ниже уровня нынешней воды виднелись затопленные арки прежнего города.

Королевская резиденция стояла среди новых корпусов и старых стен. Одна её часть была построена недавно, с ровными окнами и светлым камнем. Другая принадлежала прежнему Парижу: массивные башни, нижние этажи которых ушли под землю, залы с высокими сводами и лестницы, начинавшиеся на уровне бывших галерей.

У ворот их встретили стража и церемониймейстер.

Оружие пришлось оставить. Базиль передал шпагу неохотно. МакТолли отдал нож, затем второй, после замечания стражника — третий. Иллайя выложил небольшой складной инструмент.

— Это не оружие, — сказал он.

— Острый.

— Такова полезная особенность инструмента.

— Оставьте.

— Если во дворце сломается замок, ответственность будет на вас.

Стражник не оценил предупреждения.

Их провели через галереи, где придворный блеск постоянно сталкивался с руинами. Новый паркет лежал поверх древних каменных плит. Гобелены закрывали трещины в стенах. В одном зале потолок поддерживали старые колонны, две из которых наполовину ушли в пол. Через окна открывался вид на реку, крыши и верхушки затопленных сооружений.

Базиль отмечал охрану, двери и расстояния.

МакТолли — толщину стен, ширину лестниц и стоимость ковров, по которым им запрещали ступать грязными сапогами.

Иллайя смотрел на механизм больших часов в конце галереи. Часы показывали неправильное время, зато приводили в движение две бронзовые фигуры, бившие молотами по колоколу. Он замедлил шаг.

— Не сейчас, — сказал Базиль.

— Я только смотрю.

— Ты так начинаешь все беды.

— Несправедливо. Иногда беда начинается раньше и просто ждёт, пока я замечу.

Они вошли в небольшую приёмную.

Там стояли три стула.

Один — высокий, резной, с королевскими лилиями. Второй — обычный, но дорогой. Третий — грубый, тяжёлый, слишком широкий для придворной мебели.

МакТолли посмотрел на него.

— Для меня?

Маркиз де Ренар, ожидавший у окна, улыбнулся.

— Его величество распорядился принести после доклада о вашем росте.

— Крепкий?

— Проверяли два слуги.

— Вместе?

— По очереди.

МакТолли надавил ладонью на спинку.

— Выдержит.

Иллайя взглянул на три совершенно разных стула и тихо сказал:

— Кажется, король уже начал переговоры с правильной подготовки.

Дверь открылась.

В комнату вошёл невысокий мужчина в тёмном камзоле без короны, без мантии и почти без украшений. Только лилия на цепи и то, как все остальные склонились, показывали, кто перед ними.

Король посмотрел на троих путников, задержался взглядом на перевязи Иллайи, на руках МакТолли и на сером плаще Базиля.

Затем перевёл взгляд на приготовленные стулья.

— Господа, — сказал он, — прежде чем обсуждать драконов, великанов и северные тайные общества, предлагаю выяснить, правильно ли мои люди угадали, кто из вас на каком стуле должен сидеть.

Иллайя поклонился настолько низко, насколько позволяла перевязь.

— Ваше величество, после нашей дороги это самый опасный вопрос, который нам задавали.

Король улыбнулся.

Двери закрылись.

Три стула ждали.

Глава 19. Король и три стула

Стулья угадали не совсем правильно.

Высокое кресло с лилиями, разумеется, предназначалось королю и потому не участвовало в загадке, хотя Иллайя позднее утверждал, что именно с ним всё было очевиднее всего. Второй стул, обитый тёмно-красной кожей, придворные поставили для Базиля. Третий, широкий и тяжёлый, изготовленный, судя по свежим следам рубанка, не позднее вчерашнего вечера, ожидал МакТолли.

Об Иллайе забыли.

Не целиком, конечно. Его имя находилось в списке приглашённых, портной сшил ему камзол, стража отобрала складной инструмент, а церемониймейстер дважды просил не опираться на стены королевской резиденции. Но человек, распоряжавшийся мебелью, узнал, вероятно, что один из троих ранен и не должен долго стоять, после чего решил, что раненый и самый крупный — одно лицо.

Ошибка была понятной. МакТолли выглядел так, будто обычная мебель могла получить повреждение раньше него.

Король заметил отсутствие четвёртого стула почти сразу.

Он не выразил неудовольствия. Лишь посмотрел на маркиза де Ренара, затем на церемониймейстера, стоявшего у стены с лицом человека, всю жизнь предотвращавшего неправильное расположение людей относительно ковров.

— Господин Ламбер, — сказал король, — вы полагаете, что раненому гостю полезнее стоять?

Церемониймейстер поклонился.

— Ваше величество, в представленном мне перечне было указано: трое наёмников, один из которых отличается необыкновенным ростом и нуждается в особом сиденье.

— Ростом отличаюсь я, — сообщил МакТолли.

Ламбер посмотрел на него с тем выражением, с каким чиновник обнаруживает, что очевидность не была должным образом заверена.

Иллайя стоял рядом, поддерживая больную руку здоровой. За время дороги от дома профессора плечо успело напомнить о себе каждым толчком кареты, каждой ступенью и особенно глубоким поклоном при входе. Он побледнел, однако не собирался показывать слабость людям, способным превратить даже право сесть в вопрос ранга.

— Не тревожьтесь, господин Ламбер, — произнёс он. — Ошибка вполне естественна. Мой товарищ способен вместить в себе двух обычных гостей, а я сегодня представляю примерно половину исправного человека. По придворной арифметике всё сходится.

Король рассмеялся негромко, но искренне. Де Ренар позволил себе улыбку. Леклер остался серьёзен, хотя угол его рта едва заметно изменился.

Ламбер юмора не признал. Придворный порядок не терпел арифметики, не утверждённой заранее.

По его знаку слуга принёс ещё один стул — простой, без резьбы, но с высокой спинкой. Иллайя осмотрел ножки прежде, чем сесть, чем вызвал у церемониймейстера новое беспокойство.

— Не доверяете королевской мебели? — спросил Людовик.

— После нашей дороги, ваше величество, я доверяю только вещам, которые успел проверить сам.

— А людям?

Иллайя устроил перевязанную руку удобнее.

— С ними проверка занимает больше времени.

Ответ прозвучал легче, чем его смысл. Базиль уловил это и посмотрел на короля. Тот тоже понял. Под внешней приветливостью Людовика не было ни рассеянности, ни желания развлечься забавными чужеземцами. Он слушал так же внимательно, как Базиль осматривал незнакомую комнату: замечая не только сказанное, но и причины, по которым человек выбрал именно эти слова.

Король сел последним.

До этого момента ни один из троих не опускался на стул полностью, хотя формально им уже разрешили. МакТолли лишь коснулся сиденья ладонью, проверяя крепость. Базиль ждал движения хозяина комнаты. Иллайя пытался сохранить вид человека, для которого стоять не составляет труда. Лишь после того как Людовик устроился в кресле, гости заняли свои места.

Так первый вопрос о стульях оказался не шуткой, а проверкой.

Король ничего не сказал об этом. Возможно, потому что получил ответ.

Приёмная была невелика и совсем не походила на те залы, которые изображали на парадных гравюрах. Здесь не было толпы придворных, музыкантов, послов и дам в драгоценностях. У стены стояли де Ренар и Леклер; возле двери — два гвардейца; за небольшим столом расположился пожилой секретарь с приготовленными бумагами. Окна выходили на Сену, дождь мелко стучал по стёклам, а за рекой серели крыши Парижа, башни, мосты и верхние ярусы старых зданий, выступавших из земли и воды.

Людовик некоторое время рассматривал троих.

Не одежду — её придворные уже привели в порядок. Не раны — о них он получил доклад. Он смотрел на то, как они расположились в комнате.

Базиль сидел прямо, не касаясь спинки, и видел обе двери, окна, гвардейцев и руки секретаря.

МакТолли устроился на широком стуле прочно, но не расслабленно. Его ладони лежали на коленях, свободные от оружия и потому казавшиеся ещё более тяжёлыми.

Иллайя держался осторожнее. Плечо не позволяло ему выбрать удобную позу; каждый раз, когда ткань камзола натягивалась поверх перевязи, в лице появлялась едва заметная неподвижность. Однако взгляд его успел изучить часы в соседней галерее, бронзовую защёлку на окне, соединение старой колонны с новым потолком и механизм, поднимавший внутреннюю ставню.

— Маркиз де Ренар утверждает, что вы ищете службу, — начал король.

— Ищем, ваше величество, — ответил Базиль.

— Французскую?

— Достойную.

Король чуть поднял брови.

— Осторожный ответ.

— Честный.

— Честность и осторожность редко живут в одной фразе.

— На дороге им приходится делить место.

Людовик перевёл взгляд на МакТолли.

— А вы ищете что?

— Плату.

Де Ренар опустил глаза, скрывая улыбку. Секретарь за столом на мгновение перестал писать.

Король не обиделся.

— Только плату?

МакТолли подумал. Не потому, что не знал ответа, а потому, что не любил расходовать слова, пока не определил их точный вес.

— Плату. Еду. Оружие. Хороший приказ.

— Что делает приказ хорошим?

— Когда человек, который отдаёт, знает, чего хочет.

Людовик посмотрел на Базиля.

— Это ваши слова?

— Мы обсуждали хозяев по дороге.

— И пришли к общему мнению?

Иллайя осторожно пошевелил здоровым плечом.

— К общему недоверию, ваше величество. Мнение требует большего знакомства.

Король улыбнулся, но взгляд оставался внимательным.

— Значит, вы прибыли ко двору, заранее не доверяя дворам.

— Мы прибыли в Париж с мёртвым зверем, которого у ворот попытались объявить собственностью короны прежде, чем спросили наши имена, — сказал Базиль. — Это способствует осторожности.

Комната стала тише.

Леклер повернул голову к королю, однако Людовик не выглядел рассерженным. Скорее, услышал именно то, ради чего велел допустить наёмников без обычной длинной цепи докладчиков.

— Мэтр Кребийон действует усердно, — произнёс он.

— За наш счёт.

— Так обычно и действует усердный чиновник.

Иллайя не удержался от короткой усмешки. Даже МакТолли посмотрел на короля чуть внимательнее.

Людовик продолжил:

— Я получил три отчёта о звере. В первом говорилось, что в Париж привезли дракона, способного сжечь предместье. Во втором — что трое неизвестных продают поддельную тушу, составленную из крокодила, летучей мыши и лошади. Третий принадлежал профессору Валье и занимал двадцать две страницы. В нём объяснялось, почему это не дракон, а виверн, почему первые два доклада составлены людьми, не заслуживающими права пользоваться глазами, и почему государство обязано немедленно выделить профессору новый анатомический зал.

— Последняя часть, вероятно, была самой подробной, — заметил Иллайя.

— Семь страниц.

Король протянул руку. Пожилой секретарь передал ему сложенный лист.

— Я видел рисунки. Завтра осмотрю тушу сам, если профессор позволит королю войти в собственный город без научного разрешения.

— За вход он платы не просил, — сказал МакТолли. — Только за вскрытие.

— Плату просили вы.

— Туша наша.

— Пока да.

МакТолли не изменился в лице, но его ладони чуть плотнее легли на колени. Базиль заметил и приготовился вмешаться, если прямота северянина столкнётся с королевским правом слишком резко.

Людовик дал паузе прожить достаточно долго, затем добавил:

— И останется вашей до заключения сделки. Я не пригласил вас, чтобы отнимать добычу тем же способом, только в более дорогой комнате.

Напряжение ослабло, хотя МакТолли не выразил благодарности раньше времени.

Король спросил, какую цену они назначили.

Северянин назвал сумму, о которой договорились с Валье, отдельно перечислив стоимость головы, кожи, когтей, научных прав, публичного показа, повозки, двух лошадей, хранения и соли.

Секретарь за столом перестал писать снова.

Де Ренар кашлянул.

Людовик выслушал всё до конца.

— Вы продаёте зверя по частям, не разделывая его.

— Так дороже.

— Профессор жаловался, что вы превратили научное открытие в лавку мясника.

— Он хотел получить всё за половину.

— Значит, сам начал торг.

МакТолли кивнул.

Король посмотрел на Леклера.

— Казначейство заплатит владельцам сумму профессора и добавит четверть. Туша после научного описания перейдёт короне. Профессор сохранит оговорённые образцы, университет — копии рисунков и наблюдений. Ошейник, гарпун и клеймо пчелы останутся в канцелярии как доказательства.

— Когти? — спросил МакТолли.

— Два профессору. Два вам.

— Кожа?

— Половина короне, половина вам.

— Голова?

— Короне.

— Зубы?

Людовик оглянулся на де Ренара.

— Маркиз, у нас есть закон о драконьих зубах?

— До вчерашнего дня необходимости не возникало, ваше величество.

— Значит, создадим разумное правило прежде чиновников. По одному зубу каждому из добытчиков, остальные — профессору и королевскому собранию.

МакТолли обдумал предложение.

— Деньги сразу?

— Половина сегодня. Остальное после окончания описи.

— Половина после описи может стать меньше.

— Не станет.

— Письменно.

Пожилой секретарь медленно поднял голову. Гвардейцы остались неподвижны, однако в их взглядах появилось почти человеческое любопытство. Немногие люди требовали письменного обязательства от Людовика Французского, сидя в его приёмной на только что изготовленном стуле.

Король не рассердился.

— Письменно, — согласился он. — Вы правы. Королевское слово имеет цену, но казначейские служители предпочитают бумагу. Иначе они способны уважительно не заплатить даже мне.

МакТолли впервые за весь разговор выглядел удовлетворённым.

Первая сделка была заключена.

Король отложил лист с рисунками и перешёл к зверю не как к товару, а как к оружию. Он задавал вопросы точно: где нашли приманку, как виверн выбирал цель, умел ли возвращаться к определённому месту, реагировал ли на свист, запах или огонь, насколько тяжёл был ошейник, могла ли цепь ограничивать полёт. Базиль описывал расстановку людей де Варбона и направление следов. Иллайя объяснял устройство гарпуна и предполагал, что зверя удерживали в башне с открытой верхней площадкой. МакТолли сообщил, сколько усилия потребовалось, чтобы вытянуть цепь из каменного крепления и насколько давно железо подвергалось дождю.

Постепенно в комнате возникла не история охоты, а устройство преступления.

Виверна поймали молодой. Держали голодным. Приучали получать пищу возле определённых дорог. Выпускали тогда, когда требовалось напугать жителей, остановить обоз или убрать человека без явного нападения. Следы зверя превращали убийство в несчастье, а слухи — в средство освободить земли от нежелательных хозяев.

— Дорогое оружие, — сказал Людовик.

— Зато без мундира, — ответил Базиль.

— Именно. Солдата можно связать с тем, кто платил ему жалованье. Зверь не предъявит приказ.

Леклер подал королю небольшой лист. Людовик прочёл и некоторое время молчал, постукивая пальцем по краю бумаги.

— Клеймо пчелы, — произнёс он наконец. — Вы встречали его прежде.

Базиль рассказал о Турине, измерительных приборах, высоком французе, Анри Бове, Жаке Ренье и де Варбоне. Не всё из этого король слышал впервые, однако троица видела одну и ту же сеть снизу: не через доклады послов и тайных агентов, а через груз, засады, раненых людей, поддельные бумаги и железный ошейник на шее зверя.

Людовик слушал без перебивания. Когда рассказ закончился, дождь за окнами усилился, и Париж исчез за серой сеткой воды.

— Название «Улей» придумано не ими, — сказал король. — Так их называют люди, которым необходимо говорить о сети, не зная её устройства. Возможно, внутри нет единого хозяина. Возможно, есть несколько кругов, каждый из которых считает себя главным. Мастера изготавливают инструменты и не спрашивают заказчика. Торговцы перевозят изделия. Учёные сообщают, где найдены древние устройства. Землевладельцы освобождают нужные места. Чиновники подделывают право. Солдаты охраняют. Каждый видит только соседнюю ячейку.

— А мёд достаётся кому? — спросил Иллайя.

Король посмотрел на него с одобрением.

— Вот это мы и хотим выяснить.

— «Мы» — Франция?

— Франция, Швеция, Англия, германские князья, восточные дворы и, вероятно, сам Улей. Все ищут центр, чтобы либо уничтожить его, либо купить.

— Герр Питер тоже? — спросил Базиль.

— Герр Питер особенно.

Имя изменило разговор.

До этого речь шла о делах, в которые троица вошла случайно. Теперь появился человек, к которому они направлялись с самого начала.

Людовик встал и подошёл к окну. Поскольку король поднялся, Базиль начал вставать следом, но де Ренар едва заметно показал ладонью, что этого не требуется. Странность придворных правил заключалась в том, что иногда уважение выражалось именно неподвижностью.

— На востоке меняется больше, чем показывают карты, — сказал король, глядя на реку. — Старые владения распадаются, новые ещё не получили устойчивых границ. Московское княжество расширяется. Шведы удерживают Балтику. Польские земли спорят сами с собой. В степи действуют десятки народов и вождей, а за ними лежит Тартария, которую европейские картографы рисуют охотнее, чем понимают. Среди всего этого герр Питер строит государство так, как иной человек строит корабль после крушения: из целых досок, обломков, чужих гвоздей и того, что удалось отнять у соседа.

Иллайя слушал, забыв на время о плече.

— Говорят, он сам работает в мастерских.

— Работает. И требует того же от людей, которые предпочли бы управлять из кресла. Он умеет строить суда, понимает артиллерию, любит приборы, не доверяет старым порядкам и готов покупать умение там, где его найдёт. Это делает его полезным союзником, неудобным соседом и опасным хозяином.

— Но вы дадите нам письмо к нему, — сказал Базиль.

Король обернулся.

— Кто сказал?

— План разговора. Вы не стали бы рассказывать о человеке так подробно, если бы хотели нанять нас во Франции.

Людовик вернулся к креслу, но не сел сразу.

— Почему же не нанять? Франции нужны хорошие офицеры, инженеры и крепкие солдаты.

— Потому что нас трое, — ответил Базиль. — Мы неизвестны. Не имеем полка, семьи при дворе, богатого покровителя или имени, которое можно выгодно показать. Здесь мы станем ещё тремя младшими служащими среди тысяч. На востоке людей меньше, работы больше, а ошибка может поднять человека так же быстро, как погубить.

— Вы считаете Францию слишком устроенной для вашего честолюбия?

— Для нашего начала.

Ответ был дерзким, но не хвастливым. Базиль не объявлял себя великим полководцем, которому тесно в старой монархии. Он только видел, что здесь ступени заняты людьми, родившимися ближе к верхним площадкам.

Король понял.

— А вы? — спросил он МакТолли. — Почему не французская служба?

— Дорого жить.

Людовик снова улыбнулся.

— И вы, господин Кутуазье?

Иллайя посмотрел на старую колонну, уходившую сквозь новый пол. В нескольких шагах от него находился король, готовый, возможно, предложить место в стране, где строили крепости, каналы, корабли, дворцы и машины. Для инженера это было соблазном не меньшим, чем деньги для МакТолли или командование для Базиля.

Потому он не ответил сразу.

Базиль видел колебание друга и не осуждал. Они договаривались не принимать решение немедленно, но не договаривались не желать.

— Во Франции много мастеров, — наконец произнёс Иллайя. — Лучше меня. У них есть школы, покровители, чертежи, мастерские и обе здоровые руки. Герру Питеру, говорят, нужны люди, которые способны чинить колесо утром, строить мост днём и стрелять вечером, потому что отдельных специалистов не хватает.

— Вы хотите оказаться там, где ваши недостатки примут за широту способностей?

— Именно, ваше величество. Это кажется мне честным началом карьеры.

Король рассмеялся. На этот раз громче.

Затем сел, и лёгкость разговора закончилась.

— Я не предложу вам французской службы, — сказал он. — Не потому, что вы её недостойны. Именно потому, что сейчас вы принесёте больше пользы на своей дороге.

Никто из троих не удивился, но каждый услышал в словах разное.

Базиль — подтверждение своего расчёта.

МакТолли — отсутствие жалованья.

Иллайя — закрывшуюся мастерскую, которой он ещё несколько минут назад позволил себе захотеть.

Король продолжил:

— Вы отправитесь в Реймс. Там найдёте Шарля де Ламотта, имя которого уже содержится в вашем рекомендательном письме. Он обеспечит вам бумаги для северных дорог, сообщит безопасный путь через Люксембург и Кёльн и даст адрес человека в Гамбурге. Из Гамбурга легче добраться морем до Балтики.

— А письмо к герру Питеру? — спросил Базиль.

— Получите, если согласитесь выполнить одно поручение.

МакТолли сразу произнёс:

— Цена?

— Сначала поручение.

— Цена помогает слушать.

Людовик принял замечание без раздражения.

— Половина вознаграждения за виверна сверх уже названной суммы. Три комплекта дорожного оружия из королевского арсенала. Освобождение от дорожных сборов до северной границы. Бумаги, признающие вас людьми, следующими по королевскому поручению, но не состоящими на французской службе. И личное письмо к герру Питеру.

МакТолли задумался. Предложение было достаточно щедрым, чтобы стать опасным.

— Что нести? — спросил он.

— Не вещь. Сведения.

Леклер подошёл к столу и развернул карту. На ней были отмечены Париж, Реймс, Люксембург, Кёльн, нижний Рейн, Гамбург и Балтика. К северо-востоку от Реймса красной чертой проходила старая дорога через леса и погребённые селения. В нескольких местах стояли маленькие кресты.

— За последние два месяца здесь исчезли три небольших обоза, — объяснил Леклер. — Один королевский, один купеческий, один принадлежал монастырю. Людей не нашли. Товары частично остались. Лошади возвращались без упряжи или не возвращались вовсе.

— Разбойники? — спросил Базиль.

— Возможно. Но следы необычны. Свидетели говорят о людях с собачьими головами.

Иллайя едва заметно изменился в лице.

МакТолли посмотрел на карту.

— Кинокефалы.

— Так их называют в старых книгах, — сказал король. — В новых докладах предпочитают слова «одичавшие племена», чтобы не признавать, что книги могли быть правы.

Троица уже слышала о кинокефалах на дорогах. Где-то их считали чудовищами, где-то — потомками древнего народа, где-то — людьми, изменёнными болезнью после катаклизма. Истории противоречили друг другу, но сходились в одном: встреча с ними редко заканчивалась спокойным разговором.

— Вы хотите, чтобы мы нашли обозы? — спросил Базиль.

— Нет. Не задерживайтесь ради поисков. Следуйте в Реймс, наблюдайте и доставьте де Ламотту всё, что увидите. Если дорога безопасна — тем лучше. Если нет, сведения помогут отправить людей подготовленными.

— Почему не послать солдат?

— Посылали. Один отряд вернулся, ничего не найдя. Второй не вернулся. Большая колонна распугает всё живое и увидит только пустой лес. Вы выглядите как обычные путники.

Иллайя оглядел их новые камзолы.

— После сегодняшнего утра — несколько дороже обычных.

— Дорога быстро исправит одежду, — заметил король.

Базиль не спешил соглашаться.

Поручение казалось простым именно потому, что из него убрали всё определённое. Не требовалось искать, сражаться, спасать или захватывать. Нужно было только пройти по дороге, на которой исчезали люди, и сообщить, что произойдёт. Так нанимают не разведчиков, а приманку, если не хотят произносить слово вслух.

— Вы ожидаете нападения, — сказал он.

— Допускаю.

— И хотите увидеть, кто нападёт.

— Да.

— Значит, мы должны привлечь внимание.

Леклер ответил вместо короля:

— Ваши бумаги будут настоящими. Известие о том, что люди, связанные с драконом и Буржем, едут к де Ламотту, скорее всего, распространится. Если исчезновения связаны с Ульем, вами заинтересуются. Если с кинокефалами — им будет всё равно, кто вы.

— В обоих случаях удобно, — сказал Иллайя.

Его голос оставался насмешливым, но Базиль услышал под ним холодное понимание. Едва выбравшись из одного чужого замысла, они получали предложение войти в другой осознанно.

— Мы будем знать, что являемся приманкой, — произнёс король. — Это больше, чем знали предыдущие люди.

— Им от этого не легче, — сказал МакТолли.

Людовик не стал защищаться.

— Нет.

Ответ прозвучал без придворной гладкости. На мгновение в комнате остался не король, предлагающий выгодное поручение, а человек, уже пославший солдат на дорогу и получивший назад пустоту.

Базиль увидел усталость в его лице. Не жалость — короли редко могут позволить себе одну жалость без расчёта. Но понимание цены там было.

— Нам нужно обсудить, — сказал он.

Ламбер у стены едва заметно напрягся. Вероятно, придворный порядок не предусматривал, чтобы трое наёмников просили паузу посреди королевской аудиенции.

Людовик разрешил.

Не удалил их в соседнюю комнату и не вышел сам. Просто отвернулся к окну и заговорил с Леклером о бумагах, предоставив троим островок условного уединения в нескольких шагах от королевского кресла.

Они не стали шептаться долго.

— Плата хорошая, — сказал МакТолли.

— Дорога плохая, — ответил Базиль.

— Она и без поручения плохая, — заметил Иллайя. — Только без королевских бумаг мы получим нападение бесплатно.

— Письмо к герру Питеру может решить службу.

— Может и помешать, — сказал Иллайя. — Восточный хозяин спросит, почему французский король рекомендует ему трёх чужих людей.

— Потому что не оставил себе.

— Звучит оскорбительно.

МакТолли покачал головой.

— Звучит дорого.

Базиль посмотрел на него.

— Ты согласен?

— Идём в Реймс всё равно. Берём плату.

Простая логика северянина не учитывала части опасностей, зато не позволяла страху наряжаться в сложные объяснения.

Иллайя придерживал больную руку. Его лицо снова стало бледнее, а под глазами лежали тени. Профессор запретил дорогу по меньшей мере на несколько дней, однако оставаться в Париже означало расстаться с товарищами или задержать их всех. Он уже знал, какое решение примет, и потому спорил не с ними, а с собственным телом.

— Мне нужен отдых, — сказал он. — Настоящий. Не ночь на мешках, не день в телеге и не лекарь, которого мы бросаем после первого удобного поворота.

Базиль кивнул.

— Получишь.

— Сколько?

— Столько, сколько скажет Валье.

Иллайя посмотрел с неудовольствием.

— Это может оказаться неприлично долго.

— Тогда будет долго.

— А поручение?

— Подождёт или уйдёт без нас.

МакТолли поддержал:

— Рука дороже.

Иллайя отвёл взгляд. Возражение уже поднялось, но не вышло наружу. После слов профессора он боялся не боли и даже не слабости. Боялся стать причиной, по которой дорога троицы остановится. Товарищи только что, не обсуждая, поставили его руку выше королевского поручения, и это оказалось тяжелее принять, чем помощь на лесной тропе.

— Пять дней, — сказал он. — Потом профессор осматривает снова.

— Решит профессор, — повторил Базиль.

— Пять дней — разумный инженерный срок.

— Тело не механизм.

— Именно поэтому оно чинится без чертежей и требует чрезмерного уважения.

МакТолли положил ладонь ему на здоровое плечо.

— Врач решит.

Иллайя тяжело вздохнул.

— Вы оба становитесь невыносимыми, когда соглашаетесь друг с другом.

— Значит, согласны, — заключил Базиль.

Они повернулись к королю.

Людовик выслушал условия: путь через пять или больше дней, только после разрешения профессора; точная письменная плата; отсутствие присяги французской короне; право отказаться от поиска пропавших обозов, если задача потребует отклониться от маршрута или подвергнет их бессмысленному риску; письмо к герру Питеру передаётся запечатанным и не содержит обязательств от их имени.

Король согласился почти со всем.

— Письмо будет рекомендательным, — сказал он. — Я сообщу, что вы выполнили несколько поручений достойно, умеете действовать самостоятельно и не являетесь моими агентами.

— А являемся? — спросил Иллайя.

Леклер посмотрел на него с холодным интересом.

Людовик ответил сам:

— После сегодняшнего разговора любой недоброжелатель назовёт вас моими агентами, даже если я напишу обратное на ваших плащах. Поэтому важнее, кем вы согласитесь быть.

— Наёмниками, — сказал МакТолли.

— Путниками, — добавил Иллайя.

Базиль завершил:

— Людьми, которые держат собственное слово.

Король некоторое время смотрел на них, затем кивнул.

— Это труднее, чем держать чужую присягу.

Документы начали готовить сразу.

Пока секретарь переписывал условия, Людовик велел принести оружие. Де Ренар открыл дверь, и двое служителей внесли три длинных футляра.

Первый предназначался Базилю.

Внутри лежала шпага с простой стальной гардой, тёмной рукоятью и клинком без украшений, кроме маленькой лилии у основания. Оружие не было парадным. Баланс находился чуть ближе к гарде, чем у его старой шпаги; клинок был упругим, достаточно тяжёлым для дороги и не слишком длинным для тесной комнаты.

Базиль взял шпагу, проверил положение в руке и сразу понял, что оружейник знал своё дело.

— Королевский арсенал не дарит лучших клинков неизвестным людям, — сказал Людовик. — Но этот лучше вашего.

— Значительно, — признал Базиль.

— Старую оставьте себе. Человек не должен выбрасывать оружие, которое довело его живым до нового.

Второй футляр содержал пару коротких пистолетов и широкий тесак для МакТолли. Пистолеты были крупнее обычных, с усиленными рукоятями, которые не терялись в его ладонях. Тесак имел тяжёлый обух и мог служить одновременно оружием, топором и инструментом.

МакТолли поднял один пистолет, проверил замок и спросил:

— Порох?

Король посмотрел на де Ренара.

— Я начинаю понимать, почему этот человек добивается оплаты успешнее профессора. Добавьте порох, пули и две запасные пружины.

Третий футляр удивил Иллайю.

В нём не было шпаги.

На тёмной ткани лежал набор точных инструментов: небольшой складной циркуль, стальные щупы, измерительная линейка, винтовые ключи, тонкие пилки, резцы, шило, миниатюрный уровень и тяжёлый нож с насечками на обухе. Всё помещалось в плоский кожаный ящик, который можно было открыть одной рукой.

Иллайя долго не касался подарка.

Здоровой ладонью провёл над инструментами, словно боялся, что прикосновение превратит их в придворную иллюзию. Потом поднял циркуль и проверил шарнир.

Он двигался без люфта.

— Работа мастерских Лувуа? — спросил Иллайя.

— Частично, — ответил король. — Несколько предметов изготовлены северными мастерами. Пчелы на них нет.

На лице Иллайи появилось выражение, которого Базиль прежде почти не видел. Не весёлое, не насмешливое и не азартное. В нём смешались благодарность, профессиональная жадность и страх перед мыслью, что рука может не позволить пользоваться таким набором.

Король заметил.

— Профессор говорит, вы восстановитесь, если впервые в жизни исполните распоряжение врача.

— Профессор недостаточно давно меня знает, ваше величество. Иначе не связывал бы выздоровление с настолько маловероятным условием.

— Тогда считайте инструменты залогом разумного поведения.

— Это жестокая форма лечения.

— Говорят, действует лучше лекарств.

Оружие и инструменты не являлись платой за службу. В документах их записали как награду за уничтожение опасного зверя и помощь в раскрытии преступлений де Варбона. Формулировка имела значение: она не связывала троицу присягой и позволяла принять дар без превращения в королевских слуг.

Когда бумаги были готовы, МакТолли прочитал суммы, хотя делал это медленно. Базиль проверил условия и печати. Иллайя, устроив ящик с инструментами на коленях, нашёл ошибку в описании своего имени: писарь написал «Куртуазье» вместо «Кутуазье».

— Одна лишняя буква, — заметил секретарь.

— Лишняя буква способна превратить человека в родственника тех, кому он не должен денег.

Документ переписали.

Затем принесли письмо к герру Питеру.

Оно было запечатано тёмно-синим воском, а поверх королевской печати проходила тонкая нить. На лицевой стороне стояло имя без привычных титулов:

Питеру Алексеевичу, называемому герром Питером, строителю и государю восточных земель.

Базиль прочитал надпись и поднял глаза.

— Странное обращение.

— Он предпочитает несколько имён одновременно, — сказал Людовик. — Так удобнее человеку, собирающему несколько государств в одно.

— Он знает, что мы идём?

— Узнает из письма. Возможно, раньше. У герра Питера длинные руки, хотя на карте расстояние выглядит значительным.

Король передал письмо не Базилю, а МакТолли.

Это было неожиданно. Командиром троицы Людовик уже признал Базиля, инженером — Иллайю. Но письмо, деньги и вещи, которые нельзя было потерять, король доверил человеку, дважды потребовавшему письменную плату.

МакТолли принял пакет обеими руками.

— Не вскрывать, — сказал Людовик.

— Знаю.

— Не отдавать никому, кроме адресата или человека, названного в приложении.

— Знаю.

— Если попытаются отнять?

МакТолли спрятал письмо под камзол.

— Не отдадим.

Людовик улыбнулся чуть заметно.

— Именно этот ответ я и ожидал.

Аудиенция подходила к концу, но король не отпустил их сразу.

Он снова посмотрел на три гостевых стула — теперь уже четыре — и спросил:

— Вы поняли, зачем я начал с мебели?

Иллайя первым ответил:

— Чтобы выяснить, умеем ли мы садиться при дворе.

— Это тоже полезно.

Базиль сказал:

— Чтобы увидеть, станем ли мы спорить из-за места.

— Ближе.

МакТолли провёл ладонью по широкой спинке своего стула.

— Проверяли, выдержит ли.

Король рассмеялся.

— И это. Но главное — я хотел увидеть, кем вы считаете друг друга, когда право на место распределяет кто-то посторонний. Господин Суворье ждал, пока сядут остальные. Господин МакТолли проверил стул, предназначенный ему, но смотрел на раненого товарища. Господин Кутуазье превратил ошибку в шутку, чтобы слуга не получил наказания за неверный список.

Ламбер у стены сохранил безупречное лицо, однако теперь стало ясно: Иллайя действительно избавил кого-то от неприятностей, хотя сам об этом не думал.

— Двор учит людей бороться за стул, — продолжил Людовик. — Армия — за чин. Торговля — за долю. Дорога обычно отнимает всё это и оставляет только вопрос: кто подвинется, когда товарищу больно. Если доберётесь до востока, постарайтесь не забыть сегодняшний ответ.

Базиль поднялся.

На этот раз остальные встали вместе с ним. Иллайе понадобилось больше времени, но МакТолли не бросился помогать открыто; лишь оказался достаточно близко, чтобы подхватить, если нога или плечо подведут. Иллайя заметил и сделал вид, что не заметил.

Они поклонились.

Король остановил их последним вопросом:

— Если герр Питер предложит службу, вы примете сразу?

Базиль вспомнил утренний разговор.

— Сначала узнаем цель, плату, срок и скрытое.

— Скрытое он не расскажет.

— Тогда оценим цену неизвестности.

Людовик посмотрел на МакТолли.

— Его слова?

— Наши, — ответил северянин.

— Хорошо. Значит, стулья всё-таки расставили правильно.

За дверями их ожидал прежний дворцовый порядок.

Стража вернула оружие. Церемониймейстер объяснил, каким коридором можно идти, какой лестницей нельзя пользоваться и почему новый королевский подарок должен быть опечатан до выхода из резиденции. Иллайя забрал складной инструмент, ранее отнятый у входа, и положил рядом с новым набором. Старый предмет выглядел рядом с королевскими инструментами бедным и потёртым, но выбрасывать его он не собирался.

На обратном пути они снова прошли мимо больших часов.

Бронзовые фигуры подняли молоты и ударили по колоколу. Механизм запоздал почти на четверть часа.

Иллайя остановился.

Базиль положил ладонь ему на спину и мягко подтолкнул дальше.

— Пять дней.

— Я только хотел сказать, что часы в королевском дворце лгут всему Парижу.

— Через пять дней скажешь.

— Через пять дней они будут лгать ещё больше.

— Переживут.

— Вот так государства и приходят в упадок: сначала товарищи запрещают инженеру исправить часы, потом чиновники вводят пошлину на драконьи крылья, а затем люди удивляются последствиям.

МакТолли нёс футляры с оружием и инструментами.

— Плата хорошая.

— Это твой ответ на упадок государства?

— Да.

Дождь продолжался, когда они вышли из резиденции.

Карета ждала у ворот, однако троица не сразу села. Перед ними лежал Париж: мокрые крыши, тёмная река, старые башни, новые дома, мосты поверх древних опор и улицы, под которыми уходил вниз ещё один город. Где-то в доме профессора разделывали виверна. Где-то мэтр Кребийон уже пытался выяснить, почему корона купила тушу напрямую. Где-то люди Улья получали сведения о трёх наёмниках, которым выдали письмо на восток.

Базиль держал новую шпагу.

МакТолли — оружие, деньги и запечатанное письмо.

Иллайя — ящик инструментов, которыми пока не имел права пользоваться.

Они вошли во дворец солдатами удачи, привезшими мёртвого зверя.

Вышли людьми, которых французский король не взял на службу, но счёл достаточно полезными, чтобы послать туда, где строилось новое государство.

До герра Питера оставались Реймс, северные дороги, германские земли, море, Балтика и расстояние, которое ни один из троих пока не умел представить целиком.

А сначала предстояло пять дней покоя.

Иллайя посмотрел на товарищей и понял, что они действительно намерены заставить его провести эти дни в постели.

Впервые за всю аудиенцию он по-настоящему испугался.

— Базиль, — сказал он, когда карета тронулась, — королевские поручения, кинокефалы и Улей могут подождать. Но я должен заранее предупредить: если профессор опять предложит пиявок, я уйду из Франции сегодня ночью.

— Не уйдёшь, — ответил МакТолли.

— Почему?

— Сапоги заберу.

Иллайя посмотрел на него с тяжёлым достоинством оскорблённого человека.

— Теперь я понимаю, почему король доверил письмо именно тебе. В тебе есть природная жестокость государственного мужа.

Карета увозила их с острова.

За окном проходили мокрые мосты, лавки, башни и толпы. Париж уже снова занимался собственными делами, словно аудиенция, дракон и трое наёмников были лишь краткой задержкой в жизни огромного города.

Но далеко впереди, на дороге к Реймсу, среди лесов и погребённых селений, кто-то уже ждал новых путников.

И, в отличие от королевского двора, стульев для них не готовил.

Глава 20. Дорога на Реймс

На пятый день профессор Валье разрешил Иллайе покинуть Париж и почти сразу пожалел, что произнёс это вслух.

— Я разрешил вам ехать, — уточнил он, пока пациент ещё не успел превратить дозволение в полное выздоровление. — Не работать, не лазить по развалинам, не чинить мосты, не стрелять левой рукой и не проверять, насколько далеко она поднимается после пяти дней покоя.

Иллайя сидел у открытого окна комнаты, где провёл большую часть этой непривычно долгой остановки. Париж за эти дни успел пережить дождь, два ясных утра, слух о второй виверне, которой никогда не существовало, появление трёх новых способов лечения драконьим жиром и спор между университетом и королевской канцелярией о том, кому принадлежит право первым издать рисунок внутреннего строения зверя. Всё это происходило без участия Иллайи, и сам факт казался ему доказательством удивительной самостоятельности мира.

Левую руку Валье освободил от прежней тяжёлой перевязи лишь частично. Теперь жёсткая полоса ткани и кожи удерживала плечо, не позволяя ему уйти назад или вверх, зато локоть можно было осторожно сгибать, а пальцы двигались почти свободно. После нескольких недель боли это казалось огромным улучшением; после одного движения, сделанного слишком быстро, улучшение немедленно напоминало о своих границах.

— Значит, механизмы осматривать можно, — заключил Иллайя.

Профессор даже не поднял головы от повязки.

— Глазами.

— А если механизм небольшой?

— Глазами.

— Если от него зависит жизнь?

Валье затянул последнюю пряжку и посмотрел пациенту в лицо.

— Тогда попросите одного из ваших товарищей сделать то, что вы ему объясните. Вы уже несколько месяцев изображаете из себя незаменимого человека и пока только убедили меня, что незаменимые люди особенно легко становятся однорукими.

МакТолли, стоявший возле двери, одобрительно кивнул.

Иллайя посмотрел на него с обидой.

— Не понимаю, почему вы всё время привлекаете к лечению человека, которому сама природа отказала в милосердии.

— Потому что он исполняет распоряжения.

— Чужие.

— Это для вас полезнее.

Базиль наблюдал за осмотром от стены. За пять дней вынужденного отдыха перемены в Иллайе стали заметны не только лекарю. Лицо перестало быть серым, постоянное напряжение вокруг глаз исчезло, сон наконец стал похож на сон, а не на краткое беспамятство между дорогами. Но рука оставалась слабой. Профессор не обещал быстрого чуда и тем самым внушал Базилю больше доверия, чем десяток лекарей, готовых за серебро гарантировать полное исцеление к вечеру.

— Верхом сможет? — спросил он.

— На спокойном животном и недолго. Каждые два часа — остановка. Если дорога плохая, чаще. Повязь не снимать. Спать на правом боку или на спине. Через семь дней кто-нибудь должен осмотреть рану ещё раз.

— В Реймсе найдём врача.

— Найдите хорошего.

— Это обычно самая дорогая часть совета, — заметил Иллайя.

Валье проигнорировал его.

— Если начнётся жар, онемение пальцев или боль снова станет резкой — никакого Реймса, герра Питера, королевских поручений и вашего героического упрямства. Останавливаетесь.

Базиль кивнул.

МакТолли тоже.

Иллайя некоторое время смотрел на обоих.

— Я присутствую при собственном лечении только как предмет договора?

— Именно, — сказал Валье. — Наконец вы поняли систему.

Пять дней оказались полезны не только его плечу.

Базиль успел привыкнуть к новой шпаге. Он не любил оружие сразу после первой удачной пробы: хороший клинок сначала следовало узнать в скучной работе — повторить выпады, почувствовать, где он опаздывает за кистью, как возвращается после отвода, насколько охотно меняет линию. Королевская шпага была чуть короче прежней и тяжелее у гарды, зато в тесном месте слушалась быстрее. Старую он сохранил, как советовал Людовик, и завернул в промасленную ткань вместе с ножнами. Она пережила Тиволи, Рим, море, Альпы и Францию; выбрасывать такую вещь только потому, что появилась лучшая, казалось неблагодарностью.

МакТолли дважды ходил в оружейный двор за городскими стенами, где ему позволили проверить новые пистолеты. После второго возвращения он разобрал оба замка на столе профессора, почистил их сам и сообщил, что королевский мастер не обманул.

Это было почти восхищением.

Тесак понравился ему ещё больше. Тяжёлый обух позволял рубить дерево, широкое лезвие — работать в тесной драке, а рукоять наконец не терялась в его ладони. МакТолли носил его без особой гордости, как хороший плотник носит топор: вещь дорога не тем, кто её подарил, а тем, что она делает.

Иллайя свой подарок первые два дня почти не открывал.

Ящик с инструментами лежал на столе возле кровати. Иногда он просил поставить его ближе, изучал циркуль, щупы, пилки или маленький уровень, проверял винты здоровой рукой, после чего закрывал крышку раньше, чем желание попробовать новую вещь становилось сильнее здравого смысла. МакТолли ни разу не напомнил о запрете. Одного его присутствия рядом с дверью оказалось достаточно.

В первый день сапоги Иллайи действительно исчезли.

Он обнаружил пропажу после завтрака и потребовал объяснений. Валье ответил, что к лечению отношения не имеет. Базиль тоже. МакТолли молча продолжал есть.

Сапоги вернулись вечером, когда пациенту позволили пройти от комнаты до внутренней галереи и обратно.

На второй день Иллайя спрятал запасную обувь под кроватью.

Утром не нашёл и её.

После этого война за самостоятельность закончилась без подписания мира.

Деньги за виверну королевская казна выплатила точно по письменному соглашению, к заметному удовлетворению МакТолли и не меньшему удивлению мэтра Кребийона. Свою половину кожи трое решили не везти. Валье выкупил её для университетских мастеров, а цену МакТолли уменьшил только после того, как профессор добавил к серебру хороший дорожный набор лекарств, перевязочный материал и две склянки средства от воспаления.

По одному зубу они оставили себе.

Базиль завернул свой вместе с бумагами из Буржа. Иллайя объявил, что однажды распилит зуб и посмотрит на внутренние каналы. МакТолли просто положил свой в общий мешок.

— Не хочешь сделать рукоять? — спросил Иллайя.

— Нет.

— Подвеску?

— Нет.

— Продать?

Северянин подумал.

— Потом.

Это «потом» означало, что зуб пока имел для него большую цену, чем мог показать любой рынок.

К отъезду всё, что принадлежало троим, снова умещалось в нескольких сумках и свёртках. В дороге имущество имело неприятное свойство расти после удачи и исчезать после первой серьёзной беды, поэтому Базиль не стремился превращать парижскую награду в лишний груз. Дорогую долю кожи продали, громоздкие вещи оставили, запас еды рассчитали на несколько дней. Купили две крепкие дорожные лошади, а серый мул, переживший виверну, башню, Орлеан и парижскую заставу, остался с ними.

Иллайя встретил известие о том, что снова поедет на муле, без восторга.

— Мы с ним пережили слишком много, чтобы продолжать отношения.

МакТолли погладил животное между ушами. Серый вытянул шею, ожидая моркови.

— Он тебя терпит.

— Именно это и тревожит. Всякая долгая связь начинается с взаимного терпения, а потом человек обнаруживает, что уже обязан покупать морковь.

Для самого МакТолли пришлось искать лошадь дольше. Первые две выглядели крепкими, пока рядом не вставал будущий всадник. Третья, тяжёлая гнедая кобыла с широкой грудью и таким же спокойным характером, посмотрела на северянина, тяжело вздохнула и приняла судьбу без попытки уйти.

Базиль выбрал тёмно-рыжего мерина.

Де Ренар прислал дорожные бумаги утром последнего дня. Вместе с ними прибыли королевские знаки для застав, освобождение от части сборов, письмо к Шарлю де Ламотту и отдельный лист с маршрутом. Жером Леклер приложил короткую записку, в которой напоминал: красные отметки на карте находятся за Реймсом, на северо-восточной дороге, ведущей в сторону земель, через которые им предстояло двигаться к Люксембургу.

Пропавшие обозы исчезли не на пути из Парижа в Реймс.

Этот факт Базилю понравился.

Он давал возможность добраться до города, поговорить с де Ламоттом, узнать местные обстоятельства и лишь потом решать, насколько далеко стоит идти по королевскому поручению.

Запечатанное письмо Людовика к герру Питеру МакТолли хранил отдельно от остальных бумаг.

Он сделал для него плоский кожаный чехол, обернул пакет промасленной тканью и носил под одеждой на широком ремне. Базиль видел письмо только тогда, когда северянин проверял, не отсырела ли упаковка. Иллайя однажды предложил добавить тонкую медную пластину, чтобы восковая печать не сломалась под ударом.

МакТолли согласился.

Пластину согнул сам Иллайя здоровой рукой, после чего Валье застал его за работой и полчаса объяснял, почему слово «отдых» не означает «заниматься металлом только сидя».

Письмо пережило последнюю парижскую ссору невредимым.

Утром шестого дня трое покинули дом профессора.

Париж не провожал их.

Большие города редко замечают уход отдельного человека, если он не оставляет после себя пожар, долг или красивый скандал. Виверна уже перешла короне, университет спорил о названии внутренних органов зверя, листки с изображением чудовища продавались возле мостов, и толпа нашла новые темы. Несколько мальчишек у северной заставы всё же узнали МакТолли и потребовали показать драконий зуб. Северянин отказал, после чего один из них сообщил товарищам, что зуб наверняка украли придворные.

Королевская бумага открыла ворота быстрее, чем обычное серебро.

Это Базилю не понравилось значительно больше.

Служитель прочитал печать, вытянулся, позвал старшего, старший пожелал удачной дороги и лично распорядился пропустить троих без проверки сумок. За время от Генуи до Парижа Базиль привык считать всякую хорошую бумагу полезным щитом. Теперь впервые ясно увидел её другую сторону.

Человек с королевским знаком не терял время на заставе.

Зато его запоминали.

— Бумагу убрать глубже, — сказал он уже за воротами.

Иллайя поправил повод серого.

— Король дал её именно для того, чтобы показывать.

— Когда понадобится.

— Я всегда подозревал, что у власти и командиров разные представления о назначении документов.

МакТолли спрятал свой экземпляр.

— Меньше знают.

Дорога на северо-восток сперва почти не отличалась от тех, которыми они входили в Париж. Она была широкой, многолюдной, покрытой следами колёс и копыт. Навстречу шли винные обозы, почтовые кареты, крестьяне, перегонявшие скот, солдаты небольшими группами, торговцы с коробами, священники, ремесленники и люди без ясного занятия, которых любой тракт производит в таком же количестве, как пыль.

Осень уже касалась северной Франции.

Листья на придорожных деревьях желтели, по утрам над низинами стоял туман, а солнце хотя ещё грело днём, перестало задерживаться вечером. В полях убирали последние урожаи. Возле деревень пахло дымом, яблоками, навозом и влажной землёй. На старых насыпях, которыми пользовалась новая дорога, из-под травы выступали огромные плиты прежнего мира. Иногда тракт проходил прямо поверх древних крыш; по сторонам из земли торчали верхушки оконных арок, каменные карнизы и круглые отверстия давно погребённых башен.

Иллайя смотрел на них без прежней мучительной жадности.

Не потому, что потерял интерес. Просто пять дней неподвижности научили его неприятной вещи: иногда увидеть устройство и не полезть к нему руками было тоже видом мастерства.

Первую остановку Базиль устроил значительно раньше, чем требовали лошади.

Иллайя не жаловался, но к концу второго часа стал сидеть слишком прямо. Когда человек пытается сохранить неподвижность несмотря на качку седла, боль обычно уже говорит за него.

Остановились возле старого каменного моста, под которым теперь текла узкая речка, хотя когда-то, судя по ширине пролётов, воды было гораздо больше. МакТолли снял с серого часть поклажи, Базиль проверил подпругу, а Иллайя спустился без помощи и сразу понял, что это было ошибкой: земля качнулась под ногами почти так же неприятно, как палуба «Северной ласточки».

МакТолли оказался рядом прежде, чем пришлось просить.

Иллайя несколько мгновений держался за его предплечье, потом осторожно выпрямился.

— Никому не рассказывай.

— Что?

— Хороший ответ.

Дальше они двигались медленнее.

В Мо королевские бумаги снова открыли заставу, но Базиль предпочёл ночевать не при военном дворе, куда им предложили пройти бесплатно, а в обычном постоялом доме возле старой речной пристани. Хозяин взял деньги, не спросил поручения и больше интересовался состоянием лошадей, чем политикой.

Именно там они впервые услышали разговор о собакоголовых не как о старой легенде.

За соседним столом сидели двое возчиков, вернувшихся из Реймса с пустыми телегами. Один рассказывал хозяину, что северные дороги стали хуже не из-за дождей и не из-за разбойников. Говорил негромко, но после второго кувшина перестал заботиться о том, кто слышит.

— У моего свояка пропал мальчишка, — сообщил он. — Не малый, двадцать лет, ездил с шерстью. Телегу нашли. Шерсть лежит. Деньги в тайнике тоже. Лошадей нет, ремней нет, топора нет и людей нет. Какой разбойник бросит серебро и возьмёт ременную упряжь?

— Разбойник, который не нашёл серебра, — заметил второй.

— Свояк сам показал мне тайник. Под двойным дном.

— Значит, хороший разбойник не нашёл.

Первый возчик сердито стукнул кружкой.

— А следы?

— Какие следы?

— Собачьи. Но на двух ногах.

Разговор вокруг на мгновение стал тише. Потом кто-то засмеялся, другой вспомнил старую церковную картинку святого Христофора с песьей головой, третий заявил, что после трёх кружек вина сам оставит следы кого угодно.

Базиль не вмешивался.

Утром он поговорил с возчиком отдельно.

Без выпивки история стала короче и убедительнее. Исчезновение произошло не возле Мо и даже не на дороге к Реймсу, а дальше, северо-восточнее города. Телегу действительно нашли. Груз почти не тронули, хотя исчезли железные инструменты, запас соли, кожи, одеяла и вся упряжь. На грязном участке оставались человеческие сапоги, босые следы и отпечатки, напоминавшие крупную собаку.

— Кто видел? — спросил Базиль.

— Мой свояк.

— Сам?

Возчик помолчал.

— Нет. Ему рассказал человек, нашедший телегу.

Вот так слух и путешествовал по дорогам: каждый новый рот добавлял уверенности тому, чего собственные глаза не видели.

Но перечень взятых вещей Базиль запомнил.

Железо. Соль. Кожа. Тёплая ткань. Упряжь. Лошади. Люди.

Не добыча случайных грабителей.

Запасы.

К Шато-Тьерри добрались на следующий день.

Здесь дорога прижалась к реке, а виноградники поднимались по склонам между остатками древних стен. Новые дома теснились вокруг старой крепости, часть которой ушла в землю так глубоко, что верхняя галерея превратилась в нижний двор. В погребённых залах хранили вино. На каменных лестницах, прежде ведших к башням, теперь сидели бондари и чинили обручи для бочек.

У городских ворот Базиль не показывал королевскую бумагу до тех пор, пока сборщик не назвал пошлину. Заплатил обычную сумму медью.

— Зачем? — спросил МакТолли уже внутри.

— Чтобы нас запомнили как трёх людей, которые заплатили.

— А не как королевских?

— Именно.

МакТолли обдумал.

— Деньги жалко.

— Немного.

— Всё равно жалко.

Иллайя, уставший после дороги, улыбнулся.

— Теперь мы видим редкий случай, когда Базиль покупает незаметность, а Вейнгольд страдает от цены искусства.

В Шато-Тьерри слухи стали подробнее.

За последние недели из северных деревень приехало несколько семей. Они не говорили, что спасаются от кинокефалов; говорили о плохом урожае, о дорогой соли, о разбойниках и о том, что детям лучше зимовать ближе к большому тракту. Но у одного крестьянина на телеге Базиль увидел деревянный щит с тремя глубокими бороздами, расположенными слишком ровно для случайной царапины.

Хозяин заметил его взгляд.

— Крючок, — сказал он.

— Какой?

— Железный. Тянули за борт.

— Люди?

Крестьянин пожал плечами.

— Ночью всякий человек выглядит хуже, чем днём.

Дальше говорить он не захотел.

Ещё через день трое нашли у дороги первое свидетельство, не прошедшее через чужую память.

Небольшая почтовая повозка стояла под ивами возле ручья. Одно колесо ушло в мягкую землю, оглобли были целы, на сиденье лежал промокший плащ. Лошадей не было.

Базиль остановился прежде, чем подъехать вплотную.

Следы вокруг давно перемешал дождь, однако кое-что сохранилось под бортом и возле корней. Кто-то ходил здесь босиком. Ступня была узкой, пальцы длинными. Рядом виднелись отпечатки обуви и несколько округлых следов с четырьмя пальцами, слишком крупными для обычной собаки.

МакТолли спешился и обошёл повозку по широкой дуге.

Иллайя остался на муле.

Он больше не спорил с подобными решениями.

— Крови нет, — сказал МакТолли.

Базиль заглянул внутрь. В маленьком ящике под сиденьем лежали две связки писем, мешок сушёных яблок и несколько медных монет. Кошель писаря тоже оказался на месте.

Зато исчезли нож, шерстяное одеяло, кожаные ремни с багажа и железная часть тормоза.

— Опять железо, — заметил Иллайя.

— И кожа, — сказал Базиль.

— Значит, не обычные звери.

Он произнёс это спокойно, но после нескольких дней слухов простой вывод прозвучал неприятнее страшных рассказов у постоялого двора.

Зверь мог унести человека.

Разбойник — взять деньги.

Кто-то здесь выбирал полезные вещи.

Повозку они не тронули. В ближайшей деревне сообщили старосте, где она стоит, и продолжили путь.

До Реймса оставалось меньше дня.

Виноградники становились больше, селения богаче, движение плотнее. По дороге шли бочки, корзины, камень, уголь и зерно. Опасность, о которой говорили севернее города, ещё не коснулась главного тракта достаточно сильно, чтобы остановить торговлю. Люди могли бояться лесов в десяти милях от дома и одновременно торговаться о цене вина с такой страстью, будто других угроз не существовало.

Реймс показался среди холмов под вечер.

Сначала над виноградниками возникли две высокие башни, затем стены, крыши и дым. Город стоял на старом основании, которое местами выступало из земли огромными каменными дугами. Новые укрепления использовали древние линии там, где те ещё были крепки; в других местах поверх погребённых стен выросли дома и мастерские. Несколько старых ворот находились теперь ниже современной дороги, и к ним спускались лестницы, словно горожане ежедневно входили не только в свой город, но и в предыдущий.

С западной стороны тянулись винные подвалы. Многие когда-то были залами или подземными улицами, но за столетие местные жители научились использовать постоянную прохладу лучше прежних хозяев. Из низких арок выкатывали бочки, рядом работали возчики, бондари и люди, чья одежда даже на улице пахла дрожжами и дубом.

Над всем этим поднимался большой храм.

Его нижняя часть ушла в землю, поэтому современная площадь лежала почти на уровне старых окон. Новые ступени вели к входу, прорубленному выше прежнего, а две башни всё равно казались настолько высокими, что весь остальной город рядом с ними становился временным.

— Если эта штука пережила большую глину, — сказал Иллайя, глядя вверх, — я хочу знать, кто считал основание.

— Глазами, — напомнил МакТолли.

— Я только выразил уважение.

— Глазами.

Иллайя тяжело вздохнул.

— Профессор создал чудовище.

Дом Шарля де Ламотта находился недалеко от северной стены.

Они нашли его без труда: королевский знак открыл нужную дверь быстрее, чем имя. Дом был старый, но не богатый, с длинным внутренним двором, конюшней и отдельным помещением для служащих. Над воротами не висело герба. Только небольшая латунная пластина с буквами, которые можно было принять за знак торговой конторы.

Самого де Ламотта дома не было.

Его управляющий — сухой человек по имени мэтр Бернар — прочёл письмо де Ренара, проверил печати и сразу перестал изображать спокойствие.

— Вы должны были приехать завтра.

— Дорога оказалась лучше, чем ожидали, — сказал Базиль.

Бернар посмотрел на перевязь Иллайи.

— Не для всех.

— Где де Ламотт?

Управляющий не ответил сразу. Вместо этого приказал слуге закрыть ворота и провёл троих в кабинет.

На столе лежала та же карта, которую они видели у Людовика, только значительно подробнее. Северо-восточнее Реймса на ней стояли красные отметки, добавленные от руки. Три креста обозначали места исчезновения обозов. Четвёртая отметка — небольшой круг — находилась возле старой почтовой станции, построенной на руинах какого-то древнего поселения.

— Вчера утром сюда вернулся конь одного из королевских разведчиков, — сказал Бернар. — Без всадника. В седельной сумке нашли это.

Он положил на стол короткий ремень.

Кожа была прорезана почти насквозь несколькими параллельными надрезами. Не ножом — края получились рваными, словно по ним прошли крупные зубья или когти.

— Де Ламотт решил посмотреть сам?

— С шестью людьми. Обещал вернуться до темноты.

— Не вернулся.

— Нет.

— Послали за ним?

Бернар сжал губы.

— Городской комендант получил моё сообщение три часа назад. Он требует письменного распоряжения от королевского представителя или городской палаты. Де Ламотт и есть человек, который обычно пишет подобные распоряжения.

Иллайя посмотрел на Базиля.

— Прекрасное устройство.

— Не начинай.

— Я ничего. Просто любуюсь.

МакТолли спросил:

— Сколько до станции?

— Около трёх лье. Хорошей дорогой меньше двух часов. Сейчас — больше. После дождей участок возле леса размыло.

— Люди де Ламотта знают местность?

— Все.

Базиль подошёл к карте.

Старая почтовая станция стояла именно на красной дороге, отмеченной королём. Дальше тракт раздваивался: одна ветвь уходила к северо-восточным селениям, другая — в сторону будущего пути к Люксембургу.

У них были очень ясные условия.

Не искать пропавшие обозы, если для этого придётся бессмысленно отклоняться от маршрута.

Не рисковать ради королевского любопытства.

Доставить де Ламотту сведения.

Теперь человек, которому предназначались сведения, сам исчез на той самой дороге.

— Есть другой человек, который выдаст нам северные бумаги? — спросил Базиль.

— Я могу подготовить часть. Но заверить маршрут, адреса и рекомендательные знаки должен де Ламотт.

— Когда комендант всё-таки пошлёт людей?

— Утром, если сегодня получит разрешение палаты.

МакТолли посмотрел за окно.

До темноты оставалось не больше двух часов.

— Поздно.

— Именно, — сказал Бернар.

Иллайя сидел у края стола, стараясь не опираться больной рукой. Он понимал, что происходит, и впервые не стремился первым предлагать опасное решение.

— Если поедем, — сказал он после долгой паузы, — профессор Валье узнает и найдёт нас даже в Тартарии.

— Если не поедем, — ответил Базиль, — к утру де Ламотту помощь может уже не понадобиться.

— Это не наше поручение.

— Уже наше.

МакТолли кивнул.

Бернар посмотрел на троих по очереди.

— Я не просил вас ехать.

— Хорошо, — сказал Базиль. — Тогда никто не должен нам за просьбу.

Управляющий понял ответ.

Он дал им человека, знавшего первый участок дороги, но Базиль отказался тащить слугу дальше старого каменного столба в миле от станции. Если найдут следы де Ламотта — проводник вернётся в Реймс и сообщит, куда они ушли. Если не найдут — трое повернут вместе с ним.

Решение было достаточно осторожным, чтобы не казаться самоубийством.

Это несколько успокаивало.

Не слишком.

Они выехали через северные ворота перед самым закатом.

За Реймсом большой тракт быстро потерял городской порядок. Первые мили ещё шли между виноградниками и полями, затем земля стала выше, леса приблизились к дороге, а селения попадались всё реже. Древние руины здесь не использовали так широко, как возле больших городов. Они просто лежали среди полей: длинные насыпи, верхушки арок, круглые каменные выступы, над которыми выросли дубы.

Проводника звали Мишель.

Он был молод, говорил мало и всю дорогу держал лошадь слишком близко к МакТолли. Не из дружелюбия. Просто рядом с большим северянином лес казался немного менее густым.

У каменного столба они нашли следы людей де Ламотта.

Шесть лошадей прошли здесь вчера утром и вернулись не все. Копыта отпечатались в мягкой земле. Часть следов продолжалась по основной дороге, два всадника сворачивали к старой тропе, затем снова соединялись с остальными.

Базиль спешился.

Дальше следы становились хуже, но не исчезали. Они вели к почтовой станции.

— Возвращайся, — сказал он Мишелю.

Тот посмотрел на темнеющий лес.

— Один?

— Через милю поля. В Реймсе будешь раньше полной темноты.

— А если там…

Он не закончил.

— Тогда тем более возвращайся.

Мишель колебался, но приказ управляющего был таким же. Он повернул коня, проехал несколько шагов и остановился.

— Господин де Ламотт носит коричневый плащ с зелёной подкладкой.

— Запомнили.

— И серебряное кольцо с буквой L.

— Езжай.

Молодой человек ушёл.

Трое остались одни.

Солнце уже касалось верхушек леса. Дорога впереди лежала в длинной тени.

Базиль не любил идти в неизвестность перед ночью, но возвращаться, имея свежий след, нравилось ещё меньше. До старой станции оставалось около мили.

Они продолжили.

Первую лошадь нашли через четверть часа.

Она лежала в канаве, уже холодная. На боку не было стрелы или пулевой раны. Шея была сломана. Седло исчезло, уздечку сняли аккуратно, подрезав ремень возле пряжки.

— Не зверь, — сказал МакТолли.

Возле туши почти не было крови.

Иллайя смотрел на землю.

— И не паника. Если бы лошадь упала сама, седло не стали бы снимать прежде, чем искать всадника.

Базиль нашёл отпечаток сапога.

Рядом — другой след.

Длинная ступня, широкая передняя часть, четыре глубоких пальца.

Ни один из них не стал произносить слово.

Дорога произнесла его сама.

Дальше двигались пешком, ведя животных в поводу. Копыта на камне звучали слишком далеко. МакТолли шёл первым с одним из новых пистолетов в руке. Базиль держался чуть сзади и справа. Иллайя остался между ними, здоровой рукой ведя серого.

Новая перевязь не позволяла достать оружие так свободно, как прежде. Пистолет у него был, но стрелять одной рукой с седла он мог значительно хуже. Базиль предложил оставить его в Реймсе.

Иллайя даже не обиделся.

Просто посмотрел.

После этого предложение сняли.

У обочины лежала шляпа.

Не дорогая, тёмная, мокрая. Внутри — немного крови.

Через сотню шагов нашли обломок карабина.

Ещё дальше — дорожную сумку, из которой забрали пищу, нож, кремень и запасную рубаху. Бумаги остались. МакТолли поднял один лист и увидел имя человека де Ламотта.

— Здесь были.

Базиль уже знал.

Он смотрел на лес.

Слишком тихий.

Не мёртвый — ветер двигал листья, где-то далеко стучала ветка, под ногами шуршала трава. Но не было мелких птиц, которые обычно провожают путника раздражённым криком. Не слышались белки. Даже серый мул перестал тянуться к придорожной зелени.

— Назад, — сказал Базиль.

Решение пришло без сожаления.

Они нашли достаточно.

Де Ламотт действительно попал в беду. Неизвестных противников много. Скоро ночь. В Реймсе теперь есть основание требовать солдат немедленно.

МакТолли развернулся первым.

И тогда за спиной коротко свистнули.

Не по-птичьи.

Три быстрых ноты, пауза, одна длинная.

Ответ пришёл слева от дороги.

Потом справа.

Лес, который минуту назад казался пустым, оказался полон людей.

— На коней, — приказал Базиль.

Они не успели.

Из кустов впереди вылетела верёвка с двумя тяжёлыми камнями на концах. Болас ударил рыжего мерина по передним ногам. Животное рухнуло, едва не придавив Базиля, но тот успел отскочить в сторону и выхватить шпагу прежде, чем из-за стволов появились первые фигуры.

Сначала Базиль увидел одежду.

Кожаные короткие куртки, грубые плащи из шерсти, ремни, сумки, деревянные щиты. Ничего звериного. Ничего, чего нельзя было бы встретить на бедном пограничном отряде.

Потом одна фигура повернула голову.

Морда была длинной, покрытой буро-серой шерстью. Челюсть выступала вперёд, уши стояли высоко, глаза смотрели из-под тяжёлых надбровий совершенно не по-собачьи — слишком внимательно, слишком осмысленно.

Кинокефал держал короткое копьё.

За ним появились ещё двое.

МакТолли выстрелил не в человека, а в землю перед ними.

Грохот пистолета ударил по лесу. Дым закрыл часть дороги. Передний кинокефал отшатнулся, остальные остановились.

— Не подходить! — крикнул Базиль по-французски.

Ответа не последовало.

Вместо него справа просвистела стрела.

Она ударила в седло серого мула.

Животное рванулось, Иллайя потерял повод и едва удержался на ногах. МакТолли перехватил мула, однако этим движением открыл левый бок.

Вторая верёвка пришла низко.

На этот раз каменные грузы обвились вокруг ног северянина. МакТолли пошатнулся, но не упал. Одним рывком дёрнул верёвку на себя, и кинокефал, державший другой конец, вылетел из кустов.

Тесак встретил его древко.

Дерево разлетелось.

Кинокефал отпрыгнул с удивительной быстротой.

Это не была стая.

Стая бросилась бы сразу.

Эти люди проверяли троих, заставляли двигаться, отрезали дорогу и старались не подставляться под огнестрельное оружие.

— Нас гонят, — сказал Базиль.

Слева между деревьями показались ещё четыре фигуры.

Позади — две.

Дорога обратно к Реймсу уже была закрыта.

Оставалось уйти вправо, к руинам старого поселения, верхушки которых виднелись среди леса.

Именно туда противник и оставил свободный проход.

Базиль понял это прежде, чем сделал шаг.

— Не в руины.

МакТолли перерезал болас тесаком.

— Влево?

— Через склон.

Склон был крутым, заросшим орешником, зато не подготовленным заранее. Они бросили упавшего мерина: животное пыталось подняться, но запутавшая ноги верёвка и ушиб делали бегство невозможным. МакТолли схватил сумку Базиля, перекинул через плечо и повёл гнедую вверх. Иллайя снова поймал серого мула и двинулся следом.

Кинокефалы не бросились наперерез сразу.

Снова свист.

Короткий лай справа.

Далёкий ответ сверху.

— Разговаривают, — выдохнул Иллайя.

— Потом обсудим.

Они поднимались через кусты тяжело. Для здорового человека склон был неприятен; для Иллайи каждый шаг становился испытанием равновесия. Он не мог помогать себе левой рукой, ветви цепляли перевязь, серый мул тянул назад. МакТолли дважды возвращался, чтобы протащить животное через камни, и оба раза терял расстояние, которое успел выиграть.

Базиль не видел преследователей, но слышал.

Они шли параллельно.

Не торопились.

Выше склон выводил к каменной гряде. За ней начинался старый сад: кривые деревья росли вдоль линий стен, погребённых почти до вершины. Среди земли и корней торчали части окон, остатки колонн и низкие своды.

Базиль остановился.

Впереди на камне лежал человеческий плащ.

Коричневый.

С зелёной подкладкой.

Иллайя увидел одновременно с ним.

— Де Ламотт.

Плащ был разрезан сбоку, но крови почти не имел. Возле него валялась сломанная шпага.

МакТолли поднял рукоять.

На металле была выгравирована буква L.

Теперь возвращаться без попытки узнать больше становилось ещё труднее.

Именно поэтому противник оставил вещи здесь.

— Приманка, — сказал Базиль.

Из-за стены впереди донёсся стон.

Человеческий.

Короткий, слабый.

— Помогите…

Иллайя сделал движение вперёд.

Базиль удержал его здоровую руку.

— Нет.

Стон повторился.

— Здесь…

Голос был человеческим, французским, взрослым.

МакТолли посмотрел на развалины.

— Может быть человек.

— Может.

— Может быть их.

— Может.

Они стояли несколько мгновений, слыша дыхание собственных животных и редкий шорох леса.

Крик больше не повторялся.

Базиль принял решение.

— Вейнгольд остаётся здесь. Иллайя с ним. Я посмотрю.

— Один? — спросил Иллайя.

— Двадцать шагов.

МакТолли отрицательно качнул головой.

— Вместе.

— Тогда никто не прикрывает.

Северянин уже собирался спорить, но свист за спиной стал ближе.

Времени не было.

— Пятьдесят ударов сердца, — сказал МакТолли. — Потом иду.

Базиль кивнул и вошёл между стенами.

Старое поселение оказалось больше, чем казалось снаружи. Земля поднялась почти до второго этажа прежних домов. Там, где когда-то были комнаты, теперь лежали небольшие площадки под открытым небом. Нижние помещения уходили в темноту, корни деревьев свисали со сводов, а дождь последних дней собрался в ямах и древних лестничных колодцах.

Стон доносился из-за низкой стены.

Базиль обошёл её не напрямую.

Человек действительно лежал там.

Один из людей де Ламотта.

Он был жив, связан по рукам и ногам, рот закрыт полосой ткани. Стон исходил не от него.

Возле головы пленника лежала небольшая свистулька из дерева.

К ней тянулся шнур.

Базиль увидел его слишком поздно.

Где-то сверху дёрнули.

Свистулька издала долгий звук, почти похожий на человеческий крик.

Сразу после этого на Базиля упала сеть.

Он успел поднять шпагу, поэтому первый груз не ударил по голове, но тяжёлая плетёная сеть прижала клинок к плечу и потянула вниз. Базиль разрезал одну петлю, повернулся — и увидел троих кинокефалов на бывшей крыше.

Один держал второй конец сети.

Другой — короткий лук.

Третий не имел оружия в руках.

Он показал Базилю открытую ладонь.

Почти человеческую, только пальцы были короче, ногти толще и темнее.

— Брось, — сказал кинокефал.

По-французски.

Грубо, с тяжёлым акцентом, но совершенно понятно.

Базиль на мгновение замер.

Этого хватило, чтобы сеть натянули сильнее.

Он упал на одно колено.

Снаружи грянул второй пистолет МакТолли.

Потом раздался рёв — не звериный, а человеческий крик северянина.

Базиль перерезал ещё одну верёвку и вырвался из сети прежде, чем кинокефалы успели спрыгнуть вниз. Связанного француза он освободить не мог. Только увидел, что тот дышит, и побежал обратно.

У стены шёл бой.

МакТолли стоял спиной к камню. Один пистолет был разряжен, второй исчез. Тесак двигался коротко, без широких замахов. Перед ним держались пятеро кинокефалов, ещё несколько окружали серого мула.

Иллайя оказался на земле возле дерева.

Не ранен — по крайней мере, Базиль не увидел крови, — но на правой ноге у него затянулась верёвочная петля, соединённая с тяжёлой сетью. Одной рукой освободиться он не успевал. Двое кинокефалов тянули сеть с разных сторон, стараясь свалить его окончательно.

Иллайя вытащил пистолет.

Выстрелил.

Один из тянувших упал, схватившись за плечо. Второй бросил верёвку и отступил.

Иллайя не стал стрелять снова — второго заряда не было. Вместо этого достал тяжёлый нож из нового дорожного комплекта и начал резать петлю.

Базиль ударил ближайшего противника плоской частью клинка по морде, развернулся и оказался рядом.

— Вставай.

— С огромным удовольствием.

Он перерезал последнюю верёвку.

Иллайя поднялся, прижав левую руку к телу. В лице было столько боли, что Базиль понял: плечо снова потревожено, даже если рана не разошлась.

МакТолли отступил к ним.

— Много.

Теперь это было видно.

Не десять.

Не пятнадцать.

Между деревьями, стенами и остатками древних домов стояло не меньше двух десятков кинокефалов. Некоторые держали луки, другие — копья, крючья, сети. Несколько были почти без одежды, только в шкурах и ремнях. Другие носили человеческие куртки, сапоги и даже части старых мундиров, переделанные под другое тело.

Они могли убить троих уже давно.

Но не убивали.

Стреляли по ногам животных, бросали сети, били тупыми концами копий, отрезали путь.

— Живыми хотят, — сказал Базиль.

— Плохо? — спросил Иллайя сквозь зубы.

— Пока лучше, чем иначе.

Северянин посмотрел на товарища.

— Плечо?

— На месте.

— Уверен?

— Нет. Но сейчас предлагаю считать его менее важным вопросом.

Кинокефалы начали сходиться.

Базиль видел три выхода.

Первый — обратно вниз, где их ждали.

Второй — через старый дом, куда уже заходили двое лучников.

Третий — по открытому саду к дороге, но там стояли ещё шестеро.

Можно было убить нескольких.

Возможно, прорваться самому.

Втроём — нет.

Особенно с Иллайей.

Особенно если противник действительно хочет пленников и может в любой момент решить, что живые стоят слишком дорого.

Базиль поднял новую шпагу.

Один из кинокефалов вышел вперёд.

Он был старше остальных. Шерсть на морде поседела вокруг глаз и нижней челюсти. Левое ухо отсутствовало почти целиком. На нём была длинная кожаная куртка, усиленная металлическими пластинами, и пояс, к которому крепились человеческий нож, короткий топор и несколько странных костяных подвесок.

В руке он держал копьё.

Но остриё смотрело вниз.

— Брось железо, — сказал он.

Французский был хуже, чем у первого, однако смысл не требовал уточнений.

Базиль ответил:

— Отпусти человека за стеной.

Кинокефал наклонил голову.

— Наш.

— Он человек де Ламотта.

— Наш пленник.

— Где де Ламотт?

На этот раз старый не ответил.

За его спиной кто-то коротко залаял. Несколько фигур разошлись шире.

МакТолли тихо сказал:

— Ещё подходят.

Базиль слышал.

— Если бросим, оставят живыми?

— Пока.

— Письмо, — напомнил Иллайя едва слышно.

МакТолли не повернул головы.

Письмо было на нём.

Под камзолом, под рубахой, между кожаным ремнём и телом. Чтобы найти, пленителям пришлось бы раздеть северянина почти полностью.

И даже тогда им ещё следовало понять, что держат в руках.

Старый кинокефал поднял копьё.

Не для удара.

Как знак.

Луки вокруг натянулись.

Теперь Базиль увидел наконечники. Некоторые стрелы были обычными. Другие заканчивались тупыми костяными головками, обёрнутыми тканью.

— Последний раз, — произнёс кинокефал. — Железо вниз.

Иллайя посмотрел на Базиля.

Ни страха, ни согласия в этом взгляде отдельно не было. Только вопрос, который они давно уже не задавали словами: что решаем?

МакТолли ждал.

Он мог продолжить бой.

И, скорее всего, продолжил бы, если приказать.

Базиль вспомнил комнату на острове, четыре стула и слова Людовика о дороге, которая отнимает чин, долю и право на место, оставляя вопрос, кто подвинется, когда товарищу больно.

Он медленно опустил шпагу.

— Кладём.

МакТолли не двигался ещё мгновение.

Потом положил тесак на землю.

Иллайя бросил нож рядом.

Кинокефалы не расслабились. Трое сразу подошли к оружию, ещё двое держали копья направленными на пленников. Базилю связали руки за спиной широким кожаным ремнём. МакТолли потребовалось две пары ремней, потому что первый оказался короток; один из кинокефалов попробовал затянуть узел сильнее, чем требовалось, и получил от старого резкий окрик.

Иллайе руки назад не отвели.

Старый сам заметил перевязь.

Он приказал связать правую кисть с поясом, оставив левую неподвижной на груди.

Это было не милосердие.

Скорее понимание, что повреждённый пленник, которому снова разорвут плечо, станет хуже идти.

Но Иллайя всё равно посмотрел на него внимательнее.

— Спасибо, — сказал он.

Кинокефал оскалил зубы.

Иллайя не понял, была ли это улыбка.

Их обыскали.

У Базиля забрали обе шпаги, пистолет, бумаги с королевскими знаками, кошель и нож.

У Иллайи — оружие, старый складной инструмент, королевский набор и сумку с лекарствами. Когда один из молодых кинокефалов открыл ящик и увидел аккуратно разложенные инструменты, его уши поднялись, а пальцы осторожно коснулись циркуля.

Иллайя проследил за этим взглядом.

— Только не роняй.

Кинокефал посмотрел на него.

— Хорошее.

— Поэтому и прошу.

Тот закрыл ящик и передал старшему, не бросая.

МакТолли обыскивали дольше.

Из-за размеров на нём нашлось больше мест, где можно было спрятать нож, и прежний опыт северянина подтверждал разумность подозрения. Сняли пояс, нашли запасную пружину от пистолета, кремень, деньги, драконий зуб, кусок верёвки и маленький точильный камень.

Чехол под одеждой не обнаружили.

Либо не искали так тщательно, либо старый решил, что раздевать пленников на холоде нет смысла.

МакТолли не изменился в лице.

Только когда руки связали и один из кинокефалов отошёл, он очень медленно выдохнул.

Письмо осталось.

Серого мула и гнедую кобылу увели. Рыжий мерин Базиля остался ниже у дороги; кто-то отправился за ним.

Из развалин вывели ещё двух пленников.

Одним оказался человек, которого Базиль видел связанным за стеной. Второй хромал и держал голову опущенной. Ни де Ламотта, ни коричневого плаща среди них не было.

— Где ваш хозяин? — спросил Базиль у первого.

Француз поднял лицо.

Губа была разбита, один глаз заплыл.

— Увели утром.

— Куда?

Он покачал головой.

— Разделили нас.

Старый кинокефал услышал разговор и подошёл.

— Не говорить.

Базиль посмотрел ему прямо в глаза.

— Если де Ламотт жив, за него заплатят.

Старый прищурился.

— За всех платят.

— Кто?

Кинокефал снова показал зубы.

На этот раз Базиль почти не сомневался: он улыбался.

— Люди.

Колонна двинулась в лес уже в темноте.

Пленников поставили между вооружёнными кинокефалами. Они шли не по дороге, а по старым тропам, пересекали овраги, выходили на участки древней кладки и снова исчезали между деревьями. Огонь не зажигали. Песьеголовые видели в сумерках лучше людей и ориентировались по запаху, следам и каким-то невидимым знакам на коре.

Базиль несколько раз пытался запомнить повороты, но скоро понял, что это бесполезно. В темноте лес повторял сам себя. Только склон постепенно уходил вниз, а под ногами всё чаще появлялся камень.

Иллайя держался рядом.

Первые полчаса он шёл ровно. Потом начал беречь левую сторону так заметно, что МакТолли несколько раз замедлялся, пока не оказался почти плечом к плечу.

Разговаривать запрещали.

Но когда Иллайя однажды оступился на корне, северянин принял его на связанное предплечье и удержал, не позволяя упасть.

Охранник хотел оттолкнуть.

Старый снова коротко приказал что-то на своём языке.

Их оставили рядом.

Базиль видел это и ничего не говорил.

Через несколько часов лес разошёлся.

Внизу лежала широкая тёмная впадина. Над ней поднимались остатки огромного древнего сооружения: несколько стен, две круглые башни без верхушек и длинная арка, большая часть которой ушла под землю. Между камнями горели редкие огни.

Сначала Базиль решил, что они пришли к обычному лагерю.

Потом увидел крыши.

Десятки низких строений стояли внутри древнего двора и на погребённых террасах. Между ними ходили фигуры. Где-то лаяли собаки — настоящие собаки, значительно меньше хозяев этого места. Пахло дымом, мясом, кожей и конским потом.

Это было поселение.

Не логово.

Не случайная стоянка разбойников.

У ворот старый кинокефал остановил колонну.

К нему подошла высокая женщина того же народа — Базиль понял, что женщина, только по одежде и более лёгкому строению тела. Они обменялись несколькими быстрыми фразами.

Она посмотрела на пленников.

Потом на королевские бумаги, которые старый держал в руке.

— Французский король? — спросила она.

Произношение было почти чистым.

Базиль не ответил.

Женщина приблизилась к МакТолли, задержалась возле него, будто что-то почувствовала, но искать под одеждой не стала.

— Трое, — сказала она старому. — Эти?

— Эти.

— Живые?

— Все.

Она кивнула.

— Тогда запри отдельно от людей Ламотта.

Базиль резко поднял голову.

— Он здесь?

Женщина уже отвернулась.

— Завтра узнаешь.

Ворота открылись.

Их повели внутрь.

Только теперь Базиль окончательно понял две вещи.

Кинокефалы не были зверями.

И они ждали именно новых путников с королевской дороги.

Глава 21. Люди святого Христофора

Первую ночь в плену они провели в комнате, которая когда-то находилась значительно выше земли.

В темноте помещение казалось обыкновенным каменным подвалом: низкий свод, сырые стены, тяжёлая дверь и забранное деревянной решёткой отверстие почти под потолком. Лишь ближе к рассвету, когда сквозь щели просочился серый свет, стали различимы остатки старого карниза, выцветшая штукатурка и верхняя половина окна, за которым вместо улицы темнела плотная земля. Когда-то из этого окна, вероятно, смотрели на площадь или двор; теперь снаружи над ним росла трава.

Иллайя разглядывал каменную кладку уже давно. Боль в плече не позволяла уснуть надолго, и всё, что ему оставалось, — менять положение, прислушиваться к товарищам и разбирать глазами устройство очередной постройки, погребённой миром почти до крыши.

— Если мне ещё когда-нибудь предложат службу в городе, построенном поверх прежнего города, я сначала потребую письменного объяснения, какой именно этаж здесь считается землёй. У Рима, Генуи и этого места явно разные мнения.

Базиль сидел у двери. После того как их заперли, руки пленникам развязали, но снаружи всё время находились двое часовых, и побег пока выглядел занятием скорее теоретическим. Один охранник ходил тяжело и немного волочил левую ногу; другой двигался почти неслышно, зато время от времени втягивал воздух носом, словно проверял, не изменился ли запах комнаты.

— Пока меня больше интересует твоё плечо, чем местная география. Пальцы слушаются нормально?

Иллайя вытянул здоровую руку, осторожно пошевелил пальцами левой и поморщился не столько от боли, сколько от необходимости отвечать честно.

— Пальцы работают. Локтем могу двигать немного. Плечо тоже, вероятно, способно на многое, но профессор Валье очень просил не выяснять опытным путём, на что именно.

МакТолли, сидевший у противоположной стены, посмотрел на него внимательнее.

— Значит, стало хуже.

— Я сказал не это. После вчерашней сети оно просто решило напомнить, что пять дней парижского отдыха не превратили меня в нового человека.

— Ты молчишь про онемение.

Иллайя уже открыл рот для шутки, но передумал.

— Иногда покалывает в пальцах. Если поменять положение — проходит. Пока всё именно так, как говорил Валье: неприятно, но не страшно. Поэтому предлагаю не хоронить мою руку до завтрака.

МакТолли ничего не ответил, однако взгляд его ещё несколько мгновений оставался на перевязи. Иллайя это заметил и едва заметно улыбнулся. Такая форма заботы была ему уже знакома: северянин никогда не спрашивал дважды, но после первого ответа начинал следить внимательнее.

Письмо Людовика оставалось у МакТолли.

Вчера его обыскали тщательно: сняли пояс, проверили сапоги, нашли проволоку, маленький нож, кремень, запасную пружину от пистолета и даже монету, каким-то образом застрявшую между подкладкой и кожей. До плоского чехла под рубахой старый кинокефал не добрался. То ли счёл дальнейший обыск ненужным, то ли не хотел раздевать пленников на холоде.

Ночью, когда движение за дверью наконец стихло, МакТолли один раз положил ладонь на грудь, нащупал под тканью медную пластину и больше к письму не возвращался.

Базиль видел этот жест.

Иллайя тоже.

Никто не стал говорить о нём вслух.

Пока письмо было с ними, дорога к герру Питеру всё ещё существовала. Остальное можно было приобрести заново — оружие, лошадей, деньги, даже бумаги. Мысль о королевской шпаге в чужих руках Базилю не нравилась, но шпага была всего лишь вещью. Письмо являлось целью нескольких месяцев пути.

Снаружи поселение постепенно затихло лишь глубокой ночью, но даже тогда не стало тихо. За стенами жили десятки, возможно сотни существ. Плакал ребёнок, и его долго успокаивал низкий женский голос. Где-то работали молотком по металлу. Скрипело большое колесо. Лаяли настоящие собаки, значительно меньше хозяев этого места. Пахло дымом, варёным мясом, мокрой шерстью и лошадьми.

Один раз по двору провели животных. Иллайя узнал раздражённое фырканье их серого мула и тихо заметил:

— По крайней мере, господин серый ещё жив. Уже неплохой знак. Разбойники обычно не содержат пленную скотину так заботливо, если собираются съесть её утром.

— Не похоже на временную шайку, — согласился Базиль. — Здесь дети, кузница, скот, склады. Они живут в этом месте давно.

МакТолли провёл ладонью по огромным каменным блокам стены.

— И стены чинят.

— Именно. Поэтому до рассвета я бы не стал решать, кто они: разбойники, племя или ещё одна власть, которой пока не придумали хорошего названия.

Иллайя прикрыл глаза.

— Главное, чтобы власть оказалась достаточно цивилизованной для завтрака. После вчерашнего дня я готов относиться терпимее к политическим системам, которые кормят пленников.

Завтрак действительно принесли.

Дверь открылась уже после рассвета. Вошла высокая женщина, встречавшая их ночью у ворот. Теперь Базиль мог рассмотреть её спокойнее. Тёмно-серая шерсть вокруг глаз начинала серебриться, поверх простой одежды она носила кожаный жилет с множеством карманов, а на шее — широкий медный круг с мелкими насечками. Короткий нож у пояса выглядел рабочим инструментом гораздо больше, чем оружием.

Двое охранников внесли деревянную миску с лепёшками и кувшин.

Женщина поставила всё на пол и собиралась уже уйти, но Базиль поднялся.

— Прежде чем мы начнём благодарить вас за гостеприимство, мне хотелось бы узнать, где находится Шарль де Ламотт. Его плащ и оружие мы нашли в лесу. Если он жив, покажите его. Если нет — лучше скажите сразу.

Женщина некоторое время смотрела на него, словно решала, требует ли вопрос ответа именно сейчас.

— Он жив. Вы его увидите, но не до тех пор, пока не поедите. Вчера вы едва держались на ногах, ваш раненый товарищ и сейчас выглядит хуже, чем пытается показать, а разговор предстоит длинный. Мне не нужны люди, которые падают в обморок посреди спора и потом обвиняют в этом хозяев.

Иллайя поднял брови.

— Вот теперь я начинаю понимать здешнее управление. Сначала плен, потом питание, затем политика. В Риме некоторые люди действовали в обратной последовательности, и ничего хорошего из этого не вышло.

Женщина перевела взгляд на него.

— Ты много говоришь для больного.

— Это единственная часть меня, которая пока не требует перевязки.

— Её тоже можно устроить.

Фраза прозвучала настолько спокойно, что Иллайя несколько мгновений не знал, следует ли считать её угрозой. Потом женщина едва заметно оскалилась, и стало понятно: это была шутка.

— Меня зовут Адара, — добавила она. — Я из рода Серой Воды. Старшего охотника, который вчера вас взял, зовут Кер. А теперь ешьте. Если мы хотели вас убить, ночью для этого было достаточно времени.

Базиль всё равно не притронулся к пище.

Адара заметила, налила себе воды, отпила, затем отломила кусок лепёшки и съела.

— Теперь убедился?

— Достаточно.

МакТолли разделил хлеб на троих и, не обсуждая, положил Иллайе кусок больше остальных. Тот посмотрел сначала на хлеб, потом на северянина.

— Я понимаю, что в плену легко потерять чувство меры, но это уже почти материнская забота.

— Тебе нужно есть.

— Я не спорю с необходимостью есть. Я спорю с количеством.

— Не споришь.

Иллайя некоторое время разглядывал МакТолли, затем взял лепёшку.

Адара наблюдала за ними с любопытством.

— Вы давно вместе?

— Достаточно, — ответил Базиль.

— Я вижу. У вас вещи переходят из рук в руки без вопросов, раненому отдают больше еды, а большой всё время охраняет то, чего я не нашла.

МакТолли замер едва заметно.

Базиль тоже.

Адара показала зубы в короткой улыбке.

— Успокойтесь. Не знаю, что он прячет. Но когда Кер вчера обыскивал большого, тот смотрел не на пистолеты, не на деньги и не на тесак. Он следил за правой рукой Кера всякий раз, когда та приближалась к груди. Значит, там что-то важнее оружия.

МакТолли продолжил есть так, словно разговор к нему не относился.

Базиль решил не развивать тему.

— Тогда расскажите лучше, зачем вы берёте людей с дороги.

Адара села напротив.

— Через две недели здесь выпадет снег. У Серой Воды почти нет соли, мало железа, не хватает зимней ткани. Раньше мы покупали это в деревнях и на рынке возле Реймса. Теперь нам продают втрое дороже или не продают совсем. Поэтому молодые начали брать то, что проходит по дороге.

— Железо, кожу, одеяла и людей, которых можно обменять.

— Именно.

— Серебро при этом оставляете.

— Серебром нельзя укрыть ребёнка. Монету нельзя положить в похлёбку вместо соли. Вы, люди, слишком долго живёте рядом с рынками и иногда забываете, что деньги полезны только там, где другой человек согласен их взять.

Базиль почувствовал сухое раздражение.

— А человек, которого вы хватаете на дороге, может вообще не иметь отношения к тем, кто отказывается продавать вам соль.

— Так же как крестьянин, с которого ваш сборщик берёт налог, не решает, кому король отдаст этот налог завтра.

— Я не королевский сборщик.

— А я не королева Серой Воды. Но мы оба живём среди решений, которых сами не принимали.

На этот раз Базиль ответил не сразу.

Спор ему не нравился прежде всего потому, что в словах Адары было достаточно правды, чтобы нельзя было просто назвать её разбойницей и закончить разговор.

— Почему торговлю закрыли?

— Два года назад люди из трёх деревень решили, что земля у соляных ключей принадлежит им. Потом приехал новый чиновник и сообщил, что земля принадлежит короне. Для нас разницы оказалось немного: раньше соль брали там все, теперь за неё нужно платить столько, сколько у нас нет. Прошлой зимой погиб скот. Весной на рынке убили двоих наших. После этого торговля почти остановилась.

— И вы начали грабить дорогу.

Адара кивнула.

— Да. Не собираюсь рассказывать тебе, что это красиво. Но когда ребёнок мёрзнет, человек обычно быстрее понимает пользу чужого одеяла, чем красоту закона.

Это была первая фраза, после которой она показалась Базилю не начальницей разбойников и не представительницей странного народа, а просто человеком, вынужденным оправдывать решения собственного дома.

— Где де Ламотт?

— Говорит с братом Мартеном.

— Кто это?

На лице Адары появилось выражение усталого раздражения.

— Человек святого Христофора. Очень образованный осёл, который двадцать лет пытается убедить всех нас жить разумно.

Иллайя заинтересовался.

— Он тоже кинокефал?

— Да.

— Монах?

— Да.

— И вы называете его ослом?

— Образование не защищает от этого состояния.

МакТолли тихо хмыкнул.

— Мне нравится.

— Ты его ещё не видел, — заметил Базиль.

— Она точно говорит.

После еды пленников вывели во двор.

Дневной свет окончательно разрушил образ логова, который легко было придумать ночью.

Поселение Серой Воды занимало большой древний комплекс, большая часть которого ушла под землю. От прежних башен сохранились только верхние ярусы; между ними новые хозяева поставили деревянные стены. Двор лежал на нескольких уровнях, соединённых лестницами и мостками. Там, где когда-то были верхние этажи, теперь находились мастерские и жилища; нижние залы использовали под склады и стойла.

Кинокефалы занимались обычной утренней работой.

Женщины выносили воду, мужчины ремонтировали крышу, подростки таскали дрова. Возле кузницы двое мастеров спорили о лезвии, которое лежало на наковальне. Дети гоняли по двору деревянный круг, а два мальчика с палками изображали бой человека с кинокефалом. Судя по правилам, придуманным самими детьми, человек имел право победить только после очень долгих возражений.

Когда МакТолли прошёл мимо, игра остановилась.

Один мальчишка подошёл и осторожно потрогал его рукав. Мать тут же оттащила ребёнка назад и что-то быстро сказала на своём языке.

— Боится, — заметил МакТолли.

— Ребёнок?

— Мать.

Иллайя посмотрел на северянина, затем на женщину, уводившую сына.

— Ничего удивительного. Ты для их детей примерно то же, чем Кер вчера был для нас: слишком большой незнакомец с оружием.

Под навесом лежали вещи пленников.

Обе шпаги Базиля, пистолет, оружие МакТолли, дорожный ящик Иллайи, лекарственный мешок. Ничего не исчезло.

— Это уже лучше некоторых римских гостиниц, — заметил Иллайя.

Базиль взглянул на него.

— В Риме у нас не было гостиницы.

— Именно поэтому сравнение особенно благоприятно для Рима.

Кер стоял возле навеса.

При дневном свете седина на его морде была заметнее, а отсутствие большей части левого уха придавало лицу ещё более суровый вид. Он проследил за взглядом Базиля и кивнул в сторону загона.

Рыжий мерин стоял там вместе с остальными лошадьми. Передние ноги были перевязаны. Животное прихрамывало, но кости, кажется, остались целы.

— Хорошо поймали, — сказал Кер.

— Лошадь или меня?

Старый охотник подумал, затем ответил уже не отдельным словом, а с сухой обстоятельностью человека, считающего вопрос серьёзным:

— Лошадь мы поймали хорошо. Ты разрезал сеть, ушёл со склона и заставил половину моих людей менять места. Тебя можно было взять лучше.

Базиль неожиданно усмехнулся.

— Рад, что у нас одинаково высокие требования к собственной работе.

Кер тоже слегка оскалился.

Их повели в главное здание.

Оно когда-то было храмом или большим общественным залом. Старые колонны ещё держали часть крыши, остальное заменили деревянными балками. На стене висела потрескавшаяся человеческая икона.

Базиль остановился.

На ней был изображён святой в плаще, с копьём в руке.

Вместо человеческой головы художник написал песью.

— Святой Христофор, — сказал Иллайя.

— Один из старых образов, — отозвался кто-то из глубины зала. — Нашими бабушками любим значительно больше, чем некоторыми нынешними епископами.

Говоривший оказался кинокефалом в потёртой монашеской рясе.

Он был ниже Кера, худощавее большинства здешних мужчин, с бурой шерстью и небольшим деревянным крестом на груди. Рядом за длинным столом сидел Шарль де Ламотт.

Коричневого плаща на нём не было. Голова перевязана, правая рука подвешена на ткани, на лице темнели следы недавней драки. Однако выражение оставалось настолько недовольным, что Базиль сразу решил: серьёзной опасности жизни нет.

Увидев троих, де Ламотт испытал явное облегчение, которое почти мгновенно сменилось раздражением.

— Только не говорите мне, что Бернар отправил вас на поиски. Я специально оставил ему распоряжение никого сюда не посылать до утра.

— Бернар действительно просил нас не ехать, — ответил Базиль. — Но к тому времени стало ясно, что вы исчезли на той самой дороге, которую мы должны были проверить. Мы решили, что утром вам помощь может уже не понадобиться.

Де Ламотт прикрыл глаза.

— Значит, мой управляющий всё объяснил правильно, а вы всё равно полезли ночью в лес, где пропадают люди. Мне даже трудно решить, благодарить вас или сначала спросить, зачем король снабжает бумагами людей с таким отношением к благоразумию.

— Можно начать с благодарности, — предложил Иллайя. — Она короче и не требует медицинского осмотра.

Де Ламотт заметил его плечо.

— Вы снова повредили руку?

— Только напомнил ей, что путешествие продолжается. Она выразила несогласие.

— Вы трое всегда так разговариваете о ранах?

МакТолли ответил с обычной серьёзностью:

— Когда живы.

Брат Мартен рассмеялся. Смех у него был низкий, почти рычащий, но совершенно искренний.

— Садитесь, господа. По моему опыту, большинство войн между соседями начинается с того, что каждый слишком долго объясняет собственную правоту стоя. За столом люди хотя бы иногда вспоминают, что нужно дать другому договорить.

Адара уже сидела напротив.

Кер остался у стены.

Базиль занял место рядом с де Ламоттом, Иллайя осторожно устроился на скамье, а МакТолли предпочёл остаться немного позади.

— Прежде чем мы углубимся в местные обиды, — сказал Базиль, — мне хотелось бы понять главное. Нас собираются отпустить или мы всё ещё часть товарного запаса Серой Воды?

Брат Мартен уже открыл рот, но Адара опередила его.

— Я собираюсь отпустить вас, если договор, который этот упрямый монах предлагает второй день, действительно позволит открыть соляную дорогу. Просто так отдавать четырёх дорогих пленников, двух лошадей и хороший комплект оружия мне пока не объяснили зачем.

— Значит, — заметил Мартен, — мы впервые с утра согласны хотя бы в том, что вы дорогие.

— Это заметный дипломатический успех.

Адара посмотрела на него.

— Вот поэтому я называю тебя ослом.

— А я всё равно прихожу.

— Поэтому образованным.

Базиль поймал себя на мысли, что их спор звучит как разговор родственников, слишком давно знающих слабые места друг друга.

История, которую они услышали, оказалась проще слухов и значительно сложнее официального объяснения.

Род Серой Воды жил в этих лесах задолго до нынешних деревень. После катаклизма их предки заняли древние руины, восстановили часть построек и несколько поколений торговали с людьми. Мех, древесный уголь, грибы и услуги проводников меняли на соль, зерно и железо.

Потом человеческие поселения вокруг выросли.

Два года назад новый чиновник объявил соляные ключи собственностью короны и ввёл сбор. Формально сбор был одинаков для всех. На практике Серой Воде приходилось платить ещё посредникам и торговцам, которые не желали иметь с кинокефалами дело напрямую.

После тяжёлой зимы начались кражи.

После драки на рынке — кровь.

После крови торговля почти исчезла.

— Летом молодые охотники решили, что если люди не хотят продавать им необходимые вещи, проще брать их с дороги, — закончил Мартен. — Сначала железо, соль и ткань. Потом лошадей. Потом пленников. Старый закон нашего народа запрещает такое, но закон, который не способен накормить детей, быстро начинает казаться молодым людям удобной речью стариков.

Адара недовольно повела ухом.