Вернувшийся

Пролог

Двадцать три года спустя он вернулся.

Он шел сквозь свои владения с неторопливостью тигра. Захватчик-лес шумел густой зеленой листвой, трещал над головой крепкими ветвями, играл светом и тенью, пытался обмануть глаз, бросал под ноги змей. Аспиды разевали пасти, брызгали ядом, но смелости приблизиться не находили.

— Не хочешь власть возвращать?

Громкоголосая птица сорвалась с ветки, объявляя на всю округу чужаку убираться туда, откуда пришел. На пернатую камнем из-за облаков рухнул ястреб и растерзал в своих когтях.

— Я — хозяин.

Сквозь воцарившуюся тишину стали слышны ветер и шум далекой реки.

Лес, принявший свою участь, распутал под ногами вернувшегося узлы из древесных корней и убрал с его пути все камни, выстлал гладкую дорогу.

Подобравшись к самому сердцу своей земли, он замедлил шаг. Дом. Место рождения. Место проклятия. Исток судьбы. Утерянное могущество былого не изменило взгляда хозяина и не тронуло его сердце. Время сделало свое дело, от дома не осталось ни ступени, ни стены. Обломки да осколки, да тонкий запах тлена.

Он знал, что успеет на последний вздох. Он поймал его и сберег.

Земля вздохнула судорожно, затрепетала, зашевелилась. Ощущение родного тепла пронзило и растревожило. Испугало, зачаровало, приманило.

Черная кошка, подволакивая задние лапы, выбралась из зарослей густой травы и подползла к ногам вернувшегося. Исхудавшая, изможденная, она не надеялась на свои заплывшие бельмами глаза, тыкалась носом в стороны, выискивая того, кто пах прошлым. Далеким прошлым.

Двадцать три года.

Дух земли не имел сил приветствовать хозяина как должно, кошка лишь беззвучно раскрывала пасть. Он сам склонился к ней, провел горячими пальцами по выпирающим острым позвонкам, почувствовал, как хрупкое тельце задрожало от боли и радости встречи.

— Теперь можно не бояться, — шепнул хозяин, поднимая кошку на руки, чувствуя, как глубоко внутри надрывно бьется сердце. — Теперь все будет хорошо.

Глава 1

— Да разве ж я плохо молилась?! — отчаянно восклицала Машани, обращая руки попеременно к небу и земле. — Или даров жалела? Почему они не хотят помочь моему ребенку?!

Подруги-приятельницы поджимали губы, помалкивали, отводили глаза в стороны. Все — матери, все понимают, сочувствуют, но толк с того? Они вот так, во дворе, пред домом Машани, уже с полудня сиживают. Можно и до вечера просидеть, а ответа на вопрос никто не познает. Свои мысли бессмертные к смертным не обращают.

Машани беспокойно поглядывала на приоткрытое окошко, что в углу дома, под вторым потолком. Там спальня ее младшего дитя, долгожданной дочери. Малютка, пятый годик справившая, мучилась гадкой хворью который день. Нежное тельце терзал жар и нестерпимый чес. Вызванный в дом богатого купца лекарь свое дело знал, но микстуры не помогали.

Идите к богам, сказал он. Машани пошла.

Боги могущественны, боги добры, боги рядом. Она напоила их алтари вином и угостила яствами, отказав собственному столу. Она омыла ритуальные чаши своими руками, она со склоненной головой оставалась за спинами жриц все время утренней молитвы. Но Пантеон не нашел и минуты, чтобы выслушать любящую мать, чье сердце не находило покоя.

Боги могущественны, боги надменны, боги неторопливы.

— Ты вот что, — зацедила вдруг одна из приятельниц, опуская глаза к земле и шаркая по ней ножкой, облаченной в красную сандалию, — кричи поменьше, Пантеон наших воплей не любит.

— Я знаю все, что любят боги! — взвилась Машани. — И я верна им! Я…

— Закрой рот, я тебе говорю, — оборвала ее та.

Присутствующие женщины воззрились на говорившую с недоумением, шепнули друг другу на ушко по слову. Грубые слова, даже для нее, всегда острой на язык. Но молодая женщина не думала о взглядах знакомых и подруг. Она поднялась на ноги, перебирая в руках украшенный яркими камушками поясок легкого халата, ощупывая ласковый шелк его полов. Роскошь, окружавшая ее благодаря доброму мужу, успокаивала. Ей нужно решиться на слова.

— Смени порог. Иди за помощью в последний дом на Закатной улице, сама знаешь к кому…

Сказав, быстро приложила плотно сжатые три средних пальца к губам, затем ко лбу. Да простит Пантеон! Но это единственный совет, достойный отчаявшейся матери. Когда родное дитя на руках мается, сердце и душа женщины хуже бездомной кошки, потянется к любому, кто протянет руку. У нее самой сын еще и первого года не справил, она знала, каково в те дни и ночи, когда кроха надрывно плачет.

— Станья! — ужаснулись сидящие по кругу женщины, всполошились словно птицы. — Ты что такое…

Заголосили! Она окинула их жгучим взглядом темных глаз и надменно подняла голову. С рождения она смелее прочих, и по этому праву в мыслях своих приятельниц равняла с павами, только и способными осторожничать, не издавая лишних звуков.

— Вы дур-то из себя не корчите! — губы Станьи повело вниз. — Можно подумать, в жестокий день и час, вы к ней не бегаете.

— К этой ведьме проклятой?! — гневно засверкала глазами Машани. Не по нраву ей пришелся совет молодой подруги.

А многие женщины прикусили языки. Бегают. Иные даже не по поводу и острой нужде, а по собственному желанию. Всякому в жизни своей приходится нарушать правила. В том и вся превратность судьбы. Даже если знамо как правильно да ладно, порой приходится обращаться в другую сторону.

— Не ведьма она, — добавила Станья со вздохом, чтобы хоть немного приглушить те разговоры, что непременно понесутся по городу, как только женщины этот двор покинут. Говорить за спиной злое так бездумно не стоит. Никто никого судить в этом мире права не имеет. Это вне людской власти, все они в руках богов.

— Помогает? — с сомнением переспросила Машани, кусая губы.

— Знатно, — тихо призналась одна из приятельниц.

Вот как. Значит, не только Станья. Про нее-то говаривают. О том, что дочурка одного из лучших кузнецов верхнего города хаживает в приметный угол. Хотя вроде не подруги. У той, что там живет, подруг нет.

— Слухи ходят, что души крадет, — сдавленно произнесла Машани, кладя ладони на полную грудь. Душно было от мысли, куда предстоит идти.

— Нужна ей твоя душа, — надменно фыркнула Станья и перемахнула толстую косу через плечо за спину. — Она другим берет.

Лицо женщины побледнело, приятельницы зашептались. Те, кто по себе знал, о чем речь, говорили меньше, из остальных фонтаном полились вопросы.

— Выбирай, — безжалостно усмехнулась Станья, — или боги, которые не слышат, или боги, в которых больше не верят.

Женщины разошлись с думами и новыми сплетнями на языках. Верхний город жил вольготной жизнью на своих трех громадных холмах сытно, богато. Благодатная почва для скуки, та прорастает на ней буйным цветом, а стерва обильно порождает слова. Они — развлечение, основной источник вкуса жизни, имевшей мало остроты. Нижний город, раскинувшийся у подножия пологих гор, такие страсти не донимали. Выживать там посложнее, отчего времени поменьше, а дум больше. А когда есть думы, говорить особо не хочется.

До вечера Машани маялась по собственному дому. На старших детей смотрела вскользь, мужа не ласкала, все слушала жалобное хныканье младшей. Никакого терпения к позднему часу у нее больше не осталось, а вместе с ним и выбор исчез.

Закатная улица тянулась по северу верхнего города, пряталась за высокими торговыми домами и богатыми гостиницами. Оттого солнце исчезало отсюда раньше, затихали лишние звуки, появлялись странные тени. Всему виной, что это старая часть города. Она не претерпела серьезных изменений за последние годы. Только людей поубавилось, обитатели перебрались в новые кварталы, оставив свои дома, но главное — сады. Сейчас уже никто не живет в таких зарослях! У охочих до зелени во дворах — крохотные парки, и каждому росточку там отведено свое место. А здесь сплошное буйство, растениям приятно, вольно. Оттого воздух полнился сладким ароматом фруктовых деревьев.

Этот запах Машани раздражал, и она прятала нос в расшитом яркими нитями наплечном платке. Не шла, бежала. Остро смотрела по сторонам, боялась быть застигнутой. Хотя кто осудит? Кто из знакомых увидит — пошепчется вечер-два, ну да это не страшно. Здоровье ребенка важнее. А боги слово держать не заставят. Пантеон хоть и не одобряет этого обрядчества, но шкуру не спускает. Скорее уж найдет лишний повод для насмешки. Правящих богов забавляют попытки Отвергнутых цепляться за этот мир. А люди что? Люди слабы, им камень в туфлю попадет, так это повод для страданий. Ничего удивительного нет в том, что они мчатся даже к тем, у кого сил-то и не осталось, раз уж всесильные не спешат им помогать.

Машани решила — в храме лишнюю чарку вина на главный алтарь прольет, прощения попросит, не станут на нее бессмертные гневаться. Но это все потом, потом!

Так она себя успокаивала, пока неслась к заветному дому. Тот прятался глубоко, терялся в густой зелени, с улицы не разглядишь. Женщина распахнула низкую калитку быстро и резко, чтобы не передумать. Пробежала передний двор по извилистой каменной дорожке до невысокого крыльца, проскочила ступеньки и постучала в дверь. Замерла, прислушиваясь.

Открыла сама хозяйка. То и понятно, слуг здесь не водится, одна обитает.

— Заходи, — бросила и ушла.

Машани переступила ровный порог. И куда такой дом одной? Надежный, добротный, в два потолка. Из щелей не дует, крыс не водится, на полу ковры, да не износившиеся, а новосплетенные. Не из родной шерсти, а из заморской!

Точно, ведьма.

— Чего застыла, проходи! — донесся громкий окрик из нутра дома. — У порога не болтают.

Пришедшая опомнилась, сбросила сандалии, стянула платок с плеч и пошла на голос.

Комната, в которой хозяйка ее привечала, оказалась большой, но темной. На обоих окнах была опущена плотная занавесь, свет шел только от масляного светильника в дальнем углу и от настольных свечей, расставленных на красном полотенце. Большой стол, два стула с жесткими спинками, не разожженный алтарь. Вот и все убранство.

Как в логове. Машани почувствовала холод в руках. Мерзнуть в их краях трудно, жизнь на юге лишала знаний о таком.

— Зовут как? — спросила хозяйка, не глядя на женщину. Гостья ее будто не интересовала. Да и поздний час не смущал. Привыкла? В этот дом по утрам не ходят, это не храм.

А голос низкий, грудной, глубокий. Как хорошо, что она запряталась здесь, от всех подальше. Погибель ведь, а не девица!

Отринутой Пантеоном полагалось быть несчастной, подбитой, убогой. Из глаз должен пропасть свет, слезы должны вымыть их цвет, из позвонков исчезнуть стать и гордость, а из рук и ног сила. Она должна походить на куклу, которую истерзала в зубах бешеная собака. А эта… эта цвела весенней розой и сияла утренней росой! Молода, красива, ладна, крепка, сильна. Точно вишня, вобравшая в себя свет и тепло солнца. Косы черны да гладки, стелились по плечам и спине тугими змеями. Кожа чиста и смугла. Глаза остры. Зубы белы.

Зависть брала.

Это таково ее наказание за страшный проступок? Аль боги не так уж и гневались на нее, раз до сих пор так хороша?

— Машани, — представилась пришедшая, отринув мысли. Глупости все это, она здесь ради дочери. Просто… несправедливо.

Женщина краем глаза взглянула на себя в зеркало, что висело на противоположной стороне. В ней и доли такой красоты не было, а она верна Пантеону, своему мужу и семье.

— Что хочешь для девочки, Машани? — спросила хозяйка дома, оправляя край полотенца подле себя.

Пришедшая заерзала на своем месте, теперь холодок пробежал по спине. Откуда знает? Догадалась? Слухи дошли? Мысли читает?

Неугодная усмехнулась одними губами. У той, что сидела напротив, все по глазам и лбу читалось.

— Вылечить ее хочу, — заговорила гостья торопливо, резко. — Нужна талалатка на отвар, да не достать ее нигде, а дочь… нельзя дитя и дальше мучить.

Хозяйка дома слушала внимательно, но в глаза по-прежнему не смотрела.

— Знаешь, как готовить отвар? — в тоне неугодной призраком промелькнула насмешка, но точно не определить.

Что за девица! Речи все так же горделивы. Говорят, всегда странной была, но тогда она обитала в храме, возле алтарей, служила богам, людские умы не тревожила, судеб смертных не касалась. Теперь же такое творит! Творит и считает себя… кем-то!

— Знаю, — бросила пришедшая быстро. Сомнения заползли в ее мысли, она даже назад обернулась. Еще не поздно обратно ступить. Уйдет и забудет, осенит себя знаменьем Пантеона, мужу обо всем поведает как на духу, они вдвоем сходят в храм и…

— Хорошо, талалатку достать несложно, — произнесла неугодная плавно и легко, двигая свечи на столе в только ей известном порядке.

— Правда? — встрепенулась Машани с надеждой, позабыв обо всем.

— Конечно, — кивнула хозяйка дома, оглаживая рукой перед собой поверхность стола. На пальцах тускло горели перстни, как глаза зверя. — Я у Лагри-Фаххи попрошу.

— У…у… белоликой? — задрожала пришедшая всем телом.

— Да. Ее силы за лекарства отвечают.

Отвечали. Так правильно. Сейчас уже все. Не в свете богиня, как и все Отвергнутые. Во времена, когда она была в силе, белоликой ее звали за красоту лица, не тронутого ни румянцем, ни пороком. Сейчас это имя она носила потому, что напоминала собой призрака, и лица у нее не осталось… Таковы слухи.

— А что… взамен? — Машани проглотила ком в горле. Ей ведь не придется встречаться с Отвергнутой? Говорили, что и характер у Лагри-Фаххи вслед за красотой исчез, а потому она теперь ко всему безразлична. Ну-ка с бесстрастностью решит и с просящей лицо сорвать.

— Спрошу, — отозвалась хозяйка дома.

Легко говорит. Как будто всегда такой была, как будто быть недостойной Пантеона — не самое страшное в жизни.

Начала спрашивать. Телом здесь осталась, а взгляд бессмысленным стал. Машани сидела напротив не дыша, лишь поводя широко распахнутыми глазами по сторонам, ожидая, что одна из колеблющихся из-за света свечей теней вдруг обратится кем-то и набросится. Но дом полнился тишиной и покоем. Обрядчество представлялось ей другим. С долгими ритуалами, кровавыми подношениями, гашением свечей голыми пальцами и зловещими словами, произносимыми свистящим шепотом. Она почти испытывала разочарование.

— Радость на полгода, — неожиданно заговорила хозяйка дома, прищурив темные глаза.

— Что? — заморгала гостья, успевшая погрузиться в тишину.

Она не поняла ни слов, ни смысла. Отвергнутые просят много странного, порой людям это легко отдать, порой невозможно. А иногда вот так…

— Она заберет из твоей души весь свет на полгода, — терпеливо говорила неугодная. Теперь она смотрела.

Ох… лучше бы и дальше в пустоту зрила. Взгляд у неугодной как камень. Придавил — не сдвинешься, не уйдешь обратно.

Машани думала.

— Ни глаз, ни рук не потребует?

— Ты бы предпочла ими расплатиться? — теперь уж точно насмешка, красивые полные губы изогнулись.

— Нет, я…

— Ее условия я передала, — отрезала хозяйка дома.

У нее был опыт. По опыту каждый просящий чем-то недоволен. Может быть и неугодной ее называют за то, что она людям угодить не может, а не богам? Боги не столь привередливы.

Такая мысль ей понравилась, но она сдержала смех.

— Дешево как-то, — скривилась Машани. За такую цену хороший товар не купишь, жена купца это точно знала. — Что это за богиня…

— Дура, — почти ласково произнесла неугодная. — Думаешь, без света в душе так жить легко? Ты ребенка своего вылечишь, а радости не почувствуешь и легче тебе не станет. Видела я таких. За две недели серели и в петлю лезли. Так что думай, выдержишь или нет.

Две недели? А ей полгода уговорено. Лагри-Фаххи хочет радоваться за счет чужой души, так как в своей ничего не сохранила. Должно быть так.

— Выдержу. Говори, что я согласна.

Машани рассудила о цене, как о несущественной. В самом деле, она рассчитывала на нечто чудовищное. А радость, свет… Когда дочь поправится и снова начнет бегать и играть со старшими детьми, она точно испытает счастье, хоть все Отвергнутые свет из души выпьют.

Прогадала «ведьма», подвела своих новых хозяев. Машани скрыла усмешку. То-то же. А то больно гордая! А по сути — торговка.

— Хорошо, — снова отозвалась неугодная в своей странной манере. Как будто все время готова рассмеяться. — Клади меж свечей руку.

Гостья протянула ту ладонью вниз. Отвергнутым открытые руки не показывают.

Хозяйка дома повторила тот же жест по внешнюю сторону свечей. Руки неугодной славили ее, выдавали проступок, служили проклятием. Больно ли ей? Хорошо, если больно. А то выходит, будто Пантеону каждый перечить может. Эта вот прекословила и получила по заслугам.

Далее не было ни ритуалов, ни слов. Пас рукой, да на минуту прикрытые глаза. И под ладонью Машани появился заветный мешочек, послышался пряный запах заветной травы. Пришедшая вцепилась в него, как в величайшую на земле драгоценность.

— Если еще что понадобится, приходи, — наказала неугодная гостье на прощание.

— Спасибо, — произнесла Машани ровным голосом.

Ушла с желаемым, да нерадостная, как и было предвещено.

Отодвинув край плотной занавеси, хозяйка дома следила в оконный проем на удаляющуюся спину женщины. Как бы никто не пришел теперь за нее просить. Полгода — это срок…

Услышав легкий шорох за спиной, обернулась. Та, которая пришла, не очень любила появляться пред чужими глазами, поэтому и дождалась ухода просящей. Лагри-Фаххи таинственно улыбалась, таясь в уголку. Чужая радость тоже счастье, когда до своего не дотянуться. Отвергнутым трудно чувствовать и трудно быть, цена за проигрыш Пантеону.

— Довольна, как я погляжу, — изрекла неугодная, остро следя за богиней. — Что делать будешь?

Врут слухи, во многом врут. Людям проще верить в страшные сказки, чем в истории без резких граней. Бессмертная осталась красавицей, но красота эта больше не сияла, она просто была. Словно маска. Белоликая.

— Чувствовать жизнь.

Лагри-Фаххи мягко и плавно, словно танцуя, приблизилась к неугодной, осмотрела с ног до головы и, не удержавшись, провела руками по соблазнительным линиям тела.

— Во всех ее проявлениях, Яревена, — прошептала она у самых губ смертной.

Та вместо того, чтобы откликнуться, чтобы всю себя отдать и посвятить одной из тех, кому она теперь служит, приподняла соболиные бровки в насмешке.

— Это тебе в притон, — она пальчиками отвернула от себя лицо богини и проговорила той на самое ушко, — в нижней части города их полно. Выбирай, что по нраву.

Богиня убрала руки и отошла от неугодной, не обиженная, не рассерженная, только немного разочарованная. Договориться с этой особой было не так просто, даже поиграть не позволила. Бессмертной, знающей радость и счастье короткими урывками, хотелось получить первую каплю удовольствия здесь и сейчас, а не добираться до него окольными тропами.

— Заешь хорошее местечко? — поинтересовалась Лагри-Фаххи.

— Нет, — хохотнула Яревена, погашая некоторые из свечей. Не все из них можно оставлять в доме после ритуала.

— Ладно, пойду прогуляюсь, — богиня-целительница потянулась всем телом, ощущая полившееся по оледеневшим венам предвкушение.

— Далеко не уходи. Полгода пролетят, не заметишь, — не удержала язык Яревена.

— Не напоминай! — из-за гнева богини по потолку побежала трещина.

Хозяйка дома сразу же сделалась недовольной. Взгляд заметал молнии.

— Хочешь вернуться к воротам закрытым? Руки в кровь разобьешь, не открою! — проговорила она в своей извечной дерзкой манере.

Она выбрала Отвергнутых в тот час, когда прокляла Пантеон, но ни тем, ни другим выходок не прощала. Поэтому для тех и других она очень хорошая жрица.

Богиня заметно напряглась и о своей несдержанности пожалела. Смертная способна следовать своему слову. Эта девица обладала нравом, которого хватит на усмирение шторма. Отвергнутые боги лишены столь многого, добывать желаемое им суждено лишь через выкуп. Если человек соглашается к ним обратиться и заплатить. Яревена в этой цепи средняя сторона, сдельщик. Это делало ее до крайности полезной.

Неплохо устроилась, учитывая, на что была обречена.

— Иди куда хотела, — махнула красным полотенцем неугодная.

Богиня поспешила выбежать из дома. Полгода — ничтожный клочок времени, даже для отвергнутой богини. Тем более для отвергнутой богини.

Яревена вздохнула. Лишившись мест в Пантеоне, бессмертные обиделись на весь мир. Обиделись справедливо, так как тот отобрал у них слишком много. Но справедливо было и то, что все боги проходили через это. Они, вечные, не имели возможность завершить существование. Жизнь и смерть для них не являлись ни целями, ни дорогами, ни чертами. Они не могли контролировать свою судьбу и менять ее. Единственное, в чем люди их превосходили. Бессмертным мир обозначил иной путь. Менялась суть их существования, они были затянуты в круговорот сменяющих друг друга вершины и низменной грани.

Яревена взяла особую ритуальную свечу, завернутую в цветную рисовую бумагу, и опустила ее фитилем вниз. Пламя сожрало свечку за две секунды, оставив после себя горсточку пепла. Она вынесла его и вышвырнула за порог. Пепел порывом ветра понесло низко по земле в левую сторону. Неугодная взглянула на ночное небо.

— Дождь будет.

Глава 2

Ранним утром в храме Отвергнутых горел свет. Пришедшие на первую службу в храм Пантеона видели это. К святилищу, что по левой стороне большой шестиугольной площади, вела пыльная дорога. Никто выложенные камнем плиты, ведущие до самой лестницы, не подметал и не чистил. Сегодня на них отчетливо виднелись следы. Ветра утром не было, не замел.

Низложенным отводилось единственное святилище на всю ятоллу, и так уж сложилось, что оно приткнулось подле одного из множества храмов правящих бессмертных. Одни проиграли, другие выиграли, лики над вечным кругом огней внутри храма Пантеона сменились, людям было сказано кому отныне молиться и носить дары. Смертные без слов подчинялись наказам вечных. Отвергнутые проиграли своим собратьям и более не имели неисчерпаемой силы, но боги оставались богами для людей. Потому место, через которое они могли ступать на землю смертных, не могло быть ни осквернено, ни уничтожено.

— Вы только посмотрите!

— Кто там может быть?

— Неугодная?

— Она туда не ходит. Ей незачем.

Шептались, косились, даже приближались к самому краю второй дороги. Но только самые смелые. Самые умные оставались где положено. К храму Отвергнутых тем, кто верен Пантеону, приближаться не следует.

Что до неугодной, бывшая жрица не посещает храм своих новых хозяев, ведь она теперь слуга, а слугам нет нужды молиться.

Вся ятолла Пантеону поклоняется. Кроме этой девицы, что попрала священные законы, никто к обветшалым стенам не приближается. Неугодная изредка омывает тамошний главный алтарь вином. На большее сил у одной не хватало, потому и удивляло, что святилище Отвергнутых цело до сих пор. На таких скудных подношениях долго не простоишь. Храмы богов стоят на молитвах, на вере, на дарах. Без людей храмы быстро разрушаются.

Только этот назло держался крепко. Мог бы и сгореть до остова, никто не принялся бы слезы лить. Зато честной народ перестал бы торопливо пробегать мимо, осеняя себя священным знаменьем Пантеона. Заместо этого — переживания сплошные. Юные девицы заслоняют лица руками, дабы не приглянуться какому Отвергнутому, а мамаши своих новорожденных под белоснежными платками прячут, чтобы на тех порча не заползла. А порой на все четыре стороны в час волка от стен храма дурнотой веет, холодом, тревогой.

А ведь говаривают разъезжие купцы да гости с других краев их огромной великой яссы, что чем ближе к столице, тем больше храмов Отвергнутых. Боги это боги. Находились люди, не желавшие менять в своих молитвах имена на других правящих. Так и соблюдают свою веру, обращаются к низложенным с покоем и без зазрения совести. Никто их за это не попрекает… Странно-странно, в их ятолле, именуемой Хаэсса, такое не прижилось.

Так кому там быть, да еще в такую рань? В рассветный час приходят, дабы простоять службу за спинами жриц, но в святилище Отвергнутых ее вести некому, если только посетитель сам знает, как…

Любопытствующие подсобрались в шепчущийся клубок, держась на другой стороне площади против входа в храм Пантеона. Пересекать разделявшее святилища расстояние не решались, незачем себя чернить. Пантеон за опрометчивость может наказать. Люди в жизни своей порой поминают Отвергнутых и даже обращаются к ним, но храм — это другое. Это верность, а если верность меняется…

Черная дверь, испещренная символами низложенных богов, отворилась. Порог на выход переступил чужак. Не обернулся, не поклонился, не шепнул слов на прощание на последней ступени, спустившись. Отвергнутые или нет, но боги — это боги, смертным в их отношении не положено нарушать ритуалы. Пришлый допустил дерзость сознательно.

Люди таращились на него, пожирали глазами, вытягивая из толпы головы, отталкивая друг друга, чтобы сунуться вперед. Чужак двигался неторопливо, легко, позволяя себя рассмотреть. В ответ толпу взглядом не удостаивал.

— Кто такой? — выступила из толпы пара человек. Нахмуренные, настороженные.

Чужак сейчас был против них всех, один на своей стороне, на той самой дороге. Роста он был среднего, но явная худоба делала его выше для взгляда. Темноглазый, чернобровый, скулы как тесаком заточены. А еще смуглый да кудрявый. Походил на большинство уроженцев самой южной ятоллы.

Смущал наряд: несколько слоев, длиннополый, ткани тяжелые, ни рук открытых — рукава у нижней рубахи плотные, — ни ног — шаровары заткнуты в голенища припыленных сапог. Всего два цвета — черный и стальной, из-за чего чужак походил на кобру. Здесь никто так не одевается и здесь никто так не ходит. Они на юге, на земле, которая знает только солнце; здесь все раздеты, ни одной лишней тряпки на себя местные не натягивали — жарко, душно. Небесное светило — полное, щедрое, добирается до всех уголков, и день у него длинный, успеешь прожариться до костей. Здесь в нарядах властвуют цвета яркие, красочные, бесконечный радужный круговорот.

А этот — бедуин какой-то, как только не спекся.

Чужак продолжал неторопливо идти от ступеней храма, оставляя на пыльной дороге новые следы, да так и не бросив ни единого взгляда себе за спину. Разгорающийся рассвет занимал его гораздо больше. В этой части города высоких строений нет, небо было свободно распахнуто, вот он и любовался. Двери храма где-то там за спиной закрылись медленно и сами по себе.

— Кто такой, тебя спрашивают, — один из мужчин, ступивших вперед, приосанился, сложил руки на могучей груди, придавая себе должный вид, рассчитывая напугать чужака. — Чей гость?

— Я не гость, — последовал тихий ответ, похожий на шорох, с которым змея ползет по песку.

— А кто ж? — невольно тот сделал еще шаг вперед, желая лучше расслышать.

— Владыка.

Толпа отхлынула, как волна от берега, и зароптала. Сказанное слово имело слишком большой вес. Никто в здравом уме таким шутить не станет. У чужака рассудок помутнел, как видно, от жары, нечего было на себя темные ткани навешивать.

Помешанный.

— Владыка. Это очень громко. Мы непременно отдадим тебе дань уважения, пришлый, как только ты нам расскажешь, кто ж тебя надоумил так назваться.

Откуда такой странный взялся? По городу ни единого слуха не пронеслось о чужаке. А уж если бы действительно Владыкой был, так и нижняя, и верхняя части только бы о том и трещали без умолку. Тем временем на ратуше колокол не бил, никто перед жителями веского слова не держал, а Владыка явился.

Их ятолла без Владык вот уже двадцать три года. Живет, справляется. Да, времена снова стали нелегкими, так не это ли повод свою землю беречь и не позволять всяким пришлым по ней разгуливать?

— Так неужто в наш край по приказу? — выплеснулось из толпы.

— По приказу, — тонкие губы незнакомца исказила слабая усмешка. Он сдвинулся с места и плавным шагом двинулся к толпе, пересекая разделяющую стороны храмов условную грань. Приблизился к тому, кто оказался здесь самым смелым, поравнялся с ним плечом к плечу и, немного повернув в его сторону голову, добавил, — по праву.

Такая странная близость и тихий голос возле самого уха заставил позвоночник покрыться льдом. Свет Пантеона! Да кто это такой?!

— Я — наследник Аркоста, — последовал ответ на ее мысли.

Тишиной, наступившей после этих слов, следовало давить землю и делать ее плоской, как в старых поверьях. Гнета бы хватило.

Толпа не просто молчала, она как будто перестала существовать. Люди, всегда такие шумные, прекратили дышать. Чужак читал по лицам и глазам. Им хотелось уйти, отвернуться. А еще им хотелось взъяриться, броситься на него, разорвать. Даже если это неправда, даже если он сумасшедший, за одни эти слова его должна постигнуть кара, мгновенная и жестокая. Но никто и шага с места не сделал.

Чужак снова поднял глаза к солнцу. Оказывается, толпа это не страшно.

— Ты несешь ответ за свои слова? — выступил вперед другой мужчина. Возраст лег на его волосы сединой и посеребрил бороду. В его теле уже виднелась старческая хрупкость, но шаги он делал уверенные.

— Языком и головой, — ответил чужак теми словами, что в обиходе именно на юге их яссы. В других землях отвечали иначе.

Шепот, шепот. Голоса менялись, взрастали, кто-то отступал, кто-то наоборот очень хотел приблизиться. Они отворачивались и осеняли себя символами Пантеона. Они тянули шеи и рассматривали. Они будоражились, вспоминали, возрождали в памяти и на языках прошлое и слова. Вернувшийся для них — что страшное приведение.

Чужак покрутил перстни на пальцах. Толпа это не страшно. Теперь совсем не страшно.

— Да что вы его слушаете! — возопил тот самый, который первым ото всех выступил и теперь ближе всех стоял. — От Аркоста никого не осталось! Аркоста самого не осталось!

— Погоди, Онра, не разоряйся, — осадил его старик, равняясь с ним.

В седовласом страха не было. Он с задумчивостью почесывал бороду, подробно рассматривая пришлого. Тот походил на них на всех, в его крови можно было не сомневаться, он отсюда. Во всем остальном — чужак. Наряд — с восточной стороны. Действительно кажется жарким, но лишь не цепкому глазу. Ткани-то все непростые, дорогущие, мастерицами вручную сотканные. Лежат тяжело, да легко носятся. В таких не запаришься даже в полдень. Сапоги и те примечательные, не из кожи, все — ткань, а подошву, надо полагать, подбили змеиными шкурами, на пятках особый перелив заметен. И весь он сам как дикий зверь. Смирный лишь потому, что достойных не видит, никто ему здесь не соперник. А вот говор… говор странный. Речь плавная, правильная, акцента нет. Никакого. Речь безликая. Где бы он так ни говорил, везде за своего сойдет. Худшее в чужаке — глаза. Темные, глубокие, дурные. Непонятно что ждать, никак не разобрать.

Старик укорил себя. Столько лет на свете прожить, а в молодняке ничего не смыслить.

— Тут вряд ли кто припомнит твое имя, мальчик, — проговорил он, уходя от долгих размышлений, — молодые в силу лет, а мы… постарались забыть. Но если ты это ты, полагаю, что я могу назвать тебя.

Чужак растянул губы в подобие улыбки. Не умеет. Мышцы чуть ли не судорогой сводит. Ему ближе хмуриться, между бровями заметна складка. Да и глаза не изменились. Какие плохие глаза.

— Раманд! Раманд, это ты? — хрупкая девушка проталкивалась сквозь толпу. Ее голос дрожал, когда она спрашивала. В ее глазах блестели слезы, когда она оказалась прямо против чужака, и она боялась сделать последний шаг навстречу.

Он взглянул на нее. Кто она? Узнать его может только тот, кого он знал сам в прошлом, что разбилось на осколки. За двадцать три года даже тех осколков не осталось. А в нем самом не осталось памяти. Он загубил ее, заштопал тремя черными нитями.

— Свет Пантеона! Раманд… Ты жив! — слезы все-таки потекли по ее щекам, но она не замечала их. Ее дрожащие руки тянулись к нему, но она себя одергивала и судорожно прижимала их к груди. — Это правда, что ты выжил! Как я рада! Это я, Гаяра, узнаешь? — девушка воззрилась на него с великой надеждой.

Раманд сделал вид, что узнал, улыбнулся, механически повторив, как это делают окружающие. Она не распознала, не заметила, от радости ее лицо наполнилось светом.

— Совсем дурная! — донеслось сбоку. — Так легко поверила.

— По-твоему, я его не узнаю, Онра? — Гаяра обратила свой взор против того мужчины, что продолжал стоять рядом со стариком, и света в нем не было и капли. — Что вы все тут устроили? Что за сборище?!

— Погоди, погоди, хозяйка, — замахал рукой седовласый. — Хоть место и время для нас всех неподходящие, но этот человек произнес слова, которые даже глухому в уши пробьются. Ему придется объясниться.

Гаяра — красивая, стройная, невысокая — решительно двинулась вперед, чеканя шаг. Ему вторил звук низких каблучков. Дойдя до Раманда, она резко развернулась перед ним и, уперев руки в бока, вознамерилась стоять так против всей толпы.

— Я не дозволю устроить судилище! — заявила она, вздернув остренький подбородок.

Раманд оценил. Какая решительная молодая особа. Он все еще не мог ее вспомнить, но до чего же трогательно обрести такую славную защитницу. Его сердце непременно бы исполнилось благодарности, если бы умело отдавать себя чувствам. Гаяра была черноволоса и темноглаза, как и все южные, да вот только кожа куда светлее, чем у окружающих. На открытом воздухе не работает, прячется под зонтами, в тени, да в прохладе дома. Зовут хозяйкой…

Представительница Дома Хаэссы. Какого?

— Лучше тебе доказать свои слова! — проговорил старик, поглядывая себе за плечо. Народ шумел все больше, Онра сопел рядом все громче. — Да поскорее. Если ты Владыка, по крайней мере они из-за страха лишь шипеть станут, но не тронут. А если ты только Аркост… знаешь, что может случиться?

Черты Раманда не изменились ни на миг.

— Ничего не может случиться! — резанул звонкий голосок Гаяры. — Что это вы народ тревожите?!

Старик приблизился к ней и чужаку, который мог оказаться вовсе не пришлым, а самым… нет, родным его считать не станут. Наследник. Он преемник места, которое всем бы хотелось испепелить дотла. Такая подлость ничего не исправит, да и виноват ли Дом, если проступок совершили его хозяева?

— Ты наследник проклятой земли, мальчик, — подражая его тихой манере, произнес старик. — Это они слышат, только это. Поэтому если ты действительно Владыка, докажи. Иначе разорвут.

Раманд задумчиво почесал висок.

— Нет.

Ему слишком интересно играть с ними. Хоть какое-то развлечение после долгой дороги сюда, не принесшей ни единого занимательного события.

Спровоцировать? Позволить всему зайти слишком далеко? Пусть толпа покуражится. Он все равно победит.

— Значит, сын, да?! — сплюнул себе под ноги Онра. Он, как и все остальные, понял, что сказанное не шутка и не бред. Правда, как есть. — Кровь от крови этого ублюдка!

Гаяра влепила ему звонкую пощечину.

— Свет Пантеона, Онра! Побойся всех богов! Или тебе язык не дорог? — девушка полыхала яростью.

— Мне?! — взревел тот. — Мне богов бояться?! Порченой крови надлежит быть в изгнании! А он себя Владыкой объявляет!

Владыка ятоллы — Аркост?! Боги с ума сошли? Вина на алтари пролилось слишком много, и им голову повело? Как Пантеон ему дорогу сюда проложил? Изгнанник и дальше должен по свету слоняться, а лучше гнить в каком подземелье, расплачиваясь за грехи своей семьи.

— То, что совершили его отец и брат, не смывается давностью лет, в ответе все поколение семьи, — понеслось из толпы.

Гаяра распрямила плечи, готовясь дать им всем бой. Пожалеют еще, что посмели вспомнить прошлое, что решились бросаться словами, как камнями.

— Тогда и меня судите! — заявила она смело и громко. — И полгорода! Как будто сами чисты! Да вся ятолла в этой грязи.

— Не надо, — остановил свою защитницу Раманд. Ей он распалять толпу не позволит. — Ясмир милосерден, с его позволения я здесь. А ятолла… имеет право меня ненавидеть.

Радоваться тому, что изгнанник прибыл домой, никто не станет. Друзей здесь найти было не должно, а вот врагов с лихвой.

— Ясмир простил тебя, но боги нет, раз кривой порог переступаешь, — Онра упорно стремился этим врагом стать прямо здесь и сейчас.

Раманд посмотрел на него. Тот выдержал взгляд упрямством.

— Моя вера имеет значение лишь для меня самого, вам не следует думать об этом, — произнес он тихо.

Побывав в храме, он знал, что никто пред алтарями Отвергнутых колени не приклоняет. Для него это радость. Ни к чему лишние встречи.

— Верно, — горячо поддержала его Гаяра и, вдруг схватив за руку, потащила за собой, — отстаньте от него. Если вернулся, значит так угодно богам. И расходитесь, наконец! Устроили себе зрелище!

Люди расступались волной. Услышанное слишком сильно повлияло на них, мало времени прошло, они еще не опомнились, не набрались храбрости, чтобы ударить.

Гаяра двигалась стремительно и быстро, свободные рукава яркого платья трепетали подобно крыльям.

— Не слушай их. Вороны! Лишь бы каркать! — гневалась девушка, оставляя толпу далеко позади. — Сейчас побегут к алтарям правящих, возопят. Сами не будут понимать, о чем просят, но просить станут яростно, будто право имеют чьи-то судьбы решать.

Раманд глядел на нее со стороны, но не старался вспомнить. Может статься так, что не вспомнит уже никогда. Всякая память — темные воды, но его, скорее, смола. Подняться сквозь нее на поверхность почти ничто не может. То, что она осмелилась прикоснуться к нему, — изящная ручка, украшенная золотыми браслетами, — скорее уж безрассудство, не смелость.

Может, он ее от леопарда в детстве спас? Леопарды в лесах, что у нижнего города, водились, даже в самые захолустные кварталы забредали. Дети часто испытывали себя на храбрость, бегая туда. Опасно, интересно. Неинтересно стало после случая, когда стая голодных хищников действительно появилась и погналась за детьми. Спасли только быстрые ноги и Пантеон.

Это Раманд помнил. Этот осколок не ранил.

— Поверить не могу, что это ты! — ворвалась Гаяра в его мирные мысли. — Поверить не могу, что ты жив! Ах, прости.

Она повторяет слова, способные причинять боль. Первая встреча с родным краем, спустя столько лет… Чувств не избежать. Раны могут вскрыться, закровоточить.

Гаяра увела их обоих на магические тропы, дабы никому не попадаться на глаза. И без того вся ятолла на уши встанет к середине дня, каждая собака будет только об одном брехать. Появятся вопросы, всякий захочет знать ответы. Ей самой многое хочется узнать, но не сейчас, позже.

Тропы — магия Домов, что берегут силу каждой ятоллы. Невидимые пути и дороги, доступные только хозяину Дома. Не видно ни их самих, ни по ним ходящих. Безопасно.

Зайдя достаточно глубоко, Гаяра наконец остановилась и отняла руку. Смутилась, что так долго позволяла себе близость, но все же рассмотрела того, кто вернулся из небытия. Ей стало неловко, прошедшие годы она провела почти без памяти о нем. Никого не осталось, и она разрешила себе лишний раз не вспоминать, а то тревоги одни.

— Изменился, — вынесла Гаяра вердикт серым голосом.

Ничего не осталось от смешливого одиннадцатилетнего мальчишки. После того, что случилось… нельзя не измениться. Все другое, весь другой. Как она смогла его узнать? Неужели сам Дом подсказал? На земле ятоллы они едва заметно связаны меж собой.

Она невольно прислушалась к той стороне, где располагался Аркост. Жив?

— Неужели и правда на свою землю вернулся? — встряхнулась Гаяра.

— Да, — ответил Раманд бесстрастно.

Она чувствовала неудобство, что с ее стороны произносится куда больше слов. Она чуть с ума не сошла, когда расслышала речи, что велись возле храмов. А потом увидела его. Из-за нахлынувших чувств взялась спасать, а сейчас и вовсе наедине с собой держала. С чего она решила, что ее компания лучше, чем толпа? Их судьбы сплетены с той злосчастной ночи. Сплетены болью, гневом и гнилью. Ничего хорошего она собой не воплощает. Не только Раманд наследник дурной крови.

Запутавшись окончательно, Гаяра резко выпалила:

— Но Аркост разве жив еще?

Все эти метания прелестной девушки Раманда совсем чуть-чуть развлекали. В той же степени, в которой его развлекали чаровницы, славившие одно небольшое государство на северо-западе их материка. На них возлагалась роль изображать из себя всякую, кого желает видеть перед собой проситель, посетивший дом развлечений. Не самое занимательное из всех мест, где он побывал.

Что-то их связывает, раз она его не бросает. Прав тот самый Онра, кровь у владельца Аркоста порченая. И нет человеческого сердца, преисполненного таким милосердием, чтобы заботиться о нем. Не в их ятолле. Земля и люди еще не забыли ту проклятую ночь.

— Смерти в нем больше, чем жизни, но это поправимо, — отвечал Раманд, не отвлекаясь от размышлений.

— Как же ты будешь жить там? — занервничала Гаяра еще больше, принялась теребить рукава платья. — Может быть… может быть, пойдешь со мной? Я теперь хозяйка Минры, так что тебе и слова никто не скажет. У меня там раздолье пуще прежнего. Чужой не войдет, не приблизится. Ты сможешь прийти в себя…

Минра! Раманд вспомнил. Гаяра — подруга детства. Вместе они вышли на костры, положившие конец детству и давшие начало юности. Он украл ее первый поцелуй, потому что Гаяра хотела целоваться, как хотят этого все дети, только постигающие взрослые чувства. Тогда она решила, что будет целоваться с другом, а не с кем-нибудь. Они бегали, играли, помимо них были и другие дети, и наследники Домов, и городские. Статус в детстве имел мало значения. Больше ничего примечательного их не связывало. А потом… потом закончилось детство, и все на свете. Потом разошлись дороги и миры.

— Не стоит, — Раманд устремился избавиться от этой мягкой настойчивой заботы. Проще всего подыграть. — Того и гляди, черный огонь к тебе приведут.

Гаяра рассмеялась, вскинув голову. Смех полился из горла красивым, легким, заливистым ручейком. Она тоже красива. Раманд не мог вспомнить все черты лица той девчонки, которой она была, но Гаяра изменилась. Владение Домом меняет.

Минра принадлежит ей потому, что двадцать три года назад ее отец погиб на том острове. Потому что ее отец тоже был отступником. Она помнит об этом, но ее судьба сложилась иначе, и она может позволить себе так смеяться. Раманд этого дара лишился.

— Я сильна, не посмеют, — заявила Гаяра гордо. Она имела право так говорить.

— Это хорошо. Но мне надлежит быть на своей земле, — проговорил Раманд, поглядывая на то, как начинают подтаивать ее тропы.

Они с трудом держали хозяина Аркоста на себе. Он для них слишком силен. Нужно скорее уйти, пока Гаяра не заметила. Минра была в противоположной стороне ятоллы. Именно такое расстояние должно разделять и самих хозяев Домов.

— Понимаю, — пробормотала Гаяра.

Минуту еще она вела Раманда за собой, после чего развеяла магическую дорогу у них под ногами. Лес окружил со всех сторон. Очень тихий лес. Казалось, даже ветер остерегается носиться меж зеленых ветвей.

— Давно я этих краев не видела, — проговорила хозяйка Минры осторожно, боясь обронить неправильное слово. Раманда продолжало это забавлять. — Никто сюда не ходил.

За что он был всем очень благодарен. Искренне.

— Гаяра, я…

— Понимаю, прости, — замотала она головой. — Я такая наглая. Сама себе удивляюсь. Тебе нужно время. Просто не знаю, может быть, тебе нужен… кто-то? Я могу помочь.

— Нет, не нужен, — сухо обронил он.

С этими словами они подошли к черте, дальше которой Раманд не желал пускать неожиданно встретившуюся подругу, и он преградил ей путь. Это еще даже не границы Аркоста, до них они еще не добрались. Гаяра с пониманием улыбнулась. Хозяин не хочет пускать ее на свои земли. Стыдно. Смотреть там не на что. Она полагала, там ничего не осталось, лишь последнее гнилое бревно. Болезненное напоминание старой силы и роскоши.

— Это прозвучит опрометчиво, но помни, у тебя здесь есть друг, — с замешательством произнесла Гаяра. — Я постараюсь помочь тебе всем, на что буду способна.

— Спасибо тебе, — Раманд чуть склонил голову перед ней.

Хозяйка Минры, встревоженная таким значимым жестом, махнула на него рукой и быстро скрылась на своих тропах. Им полагалось укрыть ее от чужих глаз, но Раманд провожал ее взглядом. Столь слабые магические дороги для него как на ладони.

Как ушла далеко, он быстрым уверенным шагом добрался до границ своих земель и пересек их.

— Гихра!

Ястреб сорвался с ветки и взмыл в небо. Хозяин Аркоста ослеп на один глаз и смотрел с высоты полета птицы на земли ятоллы. Этой ночью он уже оглядывал их, бегло, вскользь, того было достаточно. Сейчас стало интересно поглядеть на Минру. Гаяра занимала Раманда в гораздо меньшей степени. Земли Дома сами говорят за своего хозяина. Он должен понимать истинную суть того, с чем имеет дело.

Хаждан — ясса, занимавшая треть второго по величине материка. Благословенный южный край, не знающий холода, но не повторяющий сухую судьбу пустынь. Ясса нежилась в лучах солнца, укрывая себя зеленью, произраставшей из щедрой земли. Как для всякой страны в этом мире, здесь магия тоже была одной из главнейших основ. Ее источники — магические жилы — хранились и береглись. В них магия рождалась и расходилась волнами по всему Хаждану. Для того на просторах яссы со стародавних времен существовало пятнадцать ятолл. Всякая из них — отдельная земля, и в сердце ее течет жила, которую надлежит сторожить как зеницу ока. Гибель магической жилы грозит ослаблением страны, шатким положением власти ясмира. Земли-источники были важнее прочих краев, кроме столицы.

Дабы охранять ятоллы, на их территориях селили сильные магические семьи. Таковые одним своим существованием поддерживали магию и защищали ее от посягательств.

В Хаэссе землю делили пять Домов. Аркост и Минра в их числе. Но Хаэсса однажды не справилась, не помогли никакие силы. Потому что сами Дома восстали и запятнали себя. Минру, выходит, простили. С Гаяры спроса меньше, ее не было на острове. Аркост пришел в запустение, потому что потерял и своего хозяина, и всех наследников. Он остался в одиночестве на долгие годы. И все это время медленно умирал.

Раманд рассматривал Минру, Гихра летал низко. Земля сильна, не поспоришь. Должно быть у хозяйки легкая рука, раз сила так расцвела. Остальные Дома не утратили былого могущества, но и не преумножили его за прошедшие годы.

Итог — даже если они все станут его противниками, им не победить. Что же до города, тамошние жители вовсе никогда не были опасны Домам. Слишком большая разница в силе с хозяевами.

— На место, — отдал Раманд распоряжение ястребу.

Птица вернулась обратно, уселась на ветку и сомкнула глаза. Потревожить ее может только оклик хозяина.

Раманд неторопливо добрел до дома и вошел внутрь. Лачуга появилась за прошедший день, состояла всего лишь из одной комнаты, продуваемой на всех ветрах. Одно отличие от раннего утра — дверь перестала скрипеть. Черная кошка клубком свернулась в низком кресле — единственном предмете мебели здесь. Заслышав Раманда, она подняла голову и уставилась на него немигающим взглядом. В ее ухе тускло взблескивала сережка-гвоздик — знак принадлежности. Раманд приблизился, поднял ее на руки, а сам уселся в кресло. За короткий срок у духа разве что колтуны разгладились, но ни мяса не наросло, ни сил не прибавилось.

— Один мой вид вызвал в них раздражение, а мое имя — страх и презрение. Как думаешь, что будет дальше?

Он гладил кошку, чувствуя пальцами все позвонки. Он не ждал ответа, пока что она ему ничем не поможет.

— Будет весело, — ответил он сам себе.

Глава 3

За ночь набралось несколько ведер дождевой воды. Часть оставив снаружи во дворе, два из них Яревена внесла в дом и теперь умело распределяла для собственных нужд. В дожде много природной силы, она пригождается для омовения ритуальных предметов, а то и рук самих богов. Звенели кувшины, банки и склянки. Чем не ведьма? Только что заговоры себе под нос не шепчет.

— Слышала, что творится? Изгнанный вернулся, — трещала Станья без продыху, никак не помогая хозяйке дома. — Живой, целехонький, хочет власть над Аркостом восстановить.

— А что ему восстанавливать, — рассудила Яревена справедливо, — если он наследник и земля дожила до его появления? Он в своем праве.

Приятельница наблюдала за тем, как бывшая жрица совершает целый ряд странных манипуляций. Неугодная всегда вела себя интересно, Станья потому к ней и захаживала — развлекалась. Отец и муж не очень одобряли, но она всегда была девицей с характером, от чего-то оказаться ее заставить было трудно. Сейчас вот тоже решила, что пока не налюбуется, не уйдет. Зато потом в женских разговорах сумеет словечко вставить и опять будет мудрее всех выглядеть.

— Да какое у него может быть право? — Станья поглаживала дорогие браслеты на тонких запястьях, те брякали друг об друга при малейшем движении. — Его отец вместе со старшим сыном пошли против Пантеона и ясмира. Я удивлена тому, что в опале лишь первое колено, я бы по четвертое…

— Прекрати, — оборвала ее Яревена в раздражении. Она не любила, когда при ней лишние слова на ветер бросали, а уж все эти сплетни и разговоры за спиной того, кого и рядом нет, совсем не по душе приходились. — Какое тебе вообще до него дело?

— Он нам теперь сосед, — бросила приятельница, глядя в окошко.

На самом деле она бы явилась к «соседу», да вот права только не имела. К порогу Дома может приблизиться житель города, получивший особую милость, ну еще старшая жрица может, на этом и все. Дома это Дома. Они — хранители магии, они — могущественная сила, опора богов и ясмира в ятолле. Все городские в сравнении с ними малозначимы. Исторически города в ятоллах рождались исключительно в угоду Домов. Проще говоря, Дома содержали общих слуг, выполнявших всевозможные поручения и всю хозяйственную работу. По прошествии сотен лет города разрослись и обрели самостоятельную жизнь. Теперь здесь жили тысячи людей, но статусы не изменились. Городские оставались простолюдинами, в то время как представители Домов именовались хозяевами.

У Станьи из-за этого кошки в душе скребли. Она с пеленок считала себя достойной лучшего. На то и выбрала себе первого красавца города в мужья. А дали бы ей разойтись как следует, так может уже была бы и в какой Дом вхожа, да хозяева только вот на городских особо не смотрят. Они себе мужей и жен среди своих выбирают.

— У него дома скорее всего даже нет, — вещала Яревена, вмешиваясь в мысли гостьи своим красивым голосом. — Ни силы, ни власти. Он один. За лесом. Там вепрь не той тропой побежит и шалаш его снесет. Так что у него столько проблем и забот, что мы вряд ли его будем видеть часто.

Станья надулась. Ей хотелось, чтобы ее гнев кто-то разделил. А эта неугодная раздражала. И своей красотой и тем, что ведет себя так правильно, так честно. Смех один! Не ей из себя приличную корчить.

— Он Владыкой себя назвал, — она даже голос понизила, дабы произвести особое впечатление.

На секунду бывшая жрица замерла, гостья удовлетворенно улыбнулась. Наконец пробрало. Яревена подумала секунду-другую, да и пожала плечами, быстрым движением запрятала выбившуюся прядь смоляных волос за ухо. Владыка! Хоть ясмир! Ей-то что с того? У нее хозяева — бессмертные, пусть и не те, кто в свете, ей до людской власти дела нет.

Станья пришла к тем же выводам. Что с убогой взять, ей все равно кроме Отвергнутых никто не нужен. Только те не брезгуют к ней прикасаться. Гостья с презрением поглядела на руки неугодной. Черны, как обсидиан, холодны, как вечный лед. От кончиков пальцев до самых локтей. Метка Пантеона за то, что натворила. То-то же, поделом. Видано ли, чтобы смертные богам перечили! А еще жрица! При храме всю жизнь провела, всю жизнь служила, до высшего статуса добралась в свои еще очень молодые годы. Все равно чем-то недовольна осталась, характер проявила. Вот и радует Станью то, что слывшая первой красавицей всего края, даже после своего позорного изгнания все равно никому не доступна.

— Кого привечаешь на этот раз? — гостье было нужно во все дела сунуть свой длинный нос.

— Невесту полоза, — спокойно произнесла Яревена, закончив с дождевой водой.

Станья поперхнулась воздухом.

— Ты… ей постель что ли стелешь?

— Именно.

Во второй раз уже. Отдых нужен всем, а несчастной негде спать. Хоть здесь сможет. Для этой Отвергнутой дни и ночи — мучения сплошные, от них ни Яревена, никто другой ее не спасет. Но силы восстановить в доме своей слуги богиня сумеет.

— С ума сошла. Вместе с собой ведь в сон утянет и сожрет! — Станья осенила себя знаменьем Пантеона.

Неугодная лишь усмехнулась.

Вот всегда она так! Молчит да помалкивает, в чернющих глазах тайны кроются, а с языка не слетают. А ведь интересно — страсть!

Яревена продолжала работать. Ритуал простой, домашний. Руки делали все быстро, уверенно, ловко. Как она вжилась в роль, только диву все давались. Это должно быть ее наказанием, а она как будто удовольствие получала.

Под руку неугодной попалась какая-то склянка, она взяла ее убрать, руку тут же прожгло до самых костей. Яревена зашипела и отшвырнула стекляшку от себя, та не треснулась об пол, а покатилась куда-то в сторону.

Станья вскочила, перепугавшись.

— Прости! Прости!

Эфирное масло из храма Пантеона она взяла с утра и принесла его с собою сюда. Для неугодной любая вещь правящих богов под запретом. Она не может к ним прикасаться. Иначе — боль. Вот Станья в этом и удостоверилась, а теперь умело изображала раскаяние.

Яревена смотрела на пузырящуюся кожу на угольно-черной ледяной ладони. К этому цвету она привыкла — клеймо, знак, что она теперь на другой стороне.

— Извини, — шептала Станья с честными глазами.

Неугодная сходила за какой-то тряпицей, смочила ту в ароматной воде и стала старательно перематывать себе руку.

— Все в порядке. Я была неаккуратна.

— Пойду я, — заторопилась Станья. Ей не было смысла оставаться в этом доме дальше, ей теперь есть о чем толковать с подругами.

— Иди-иди.

Когда дверь закрылась, Яревена уперла тяжелый взгляд в спину той, что стремительно бежала прочь от ее дома. Попросить у Отвергнутых наказание для подлой? Нет, сама виновата, что в дом впустила. Давно чуяла неладное, с самого начала сомневалась, да все считала, что девица поумнеет. Станья была источником сведений, но никакие новости не стоят боли.

Яревена продолжила приготовления. Руи-Эхал она уступала свою постель. Простыни на кровать легли свежие, ароматные. Подушки взбитые и прожаренные на солнце, одеяло большое и теплое. Мерзла богиня в южных ночах без своего жениха. Окна, по манере всего края, — без стекол, хозяйка дома занавесила темными шторами, чтобы ни единый лучик света не проникал сюда, не мешал сну богини.

Руи-Эхал пришла. Выглядела бессмертная уставшей. Богиня, когда-то отвечавшая за расцвет земли и ее силу, еле передвигала ноги. Вся словно избитая, затравленная своим горем, она разучилась улыбаться. Ей у людей ни счастье, ни улыбку не выторговать. Ей от смертных вообще ничего не получить. Ей нужно своими силами обходиться, справляться как-то…

Яревена не смогла спокойно смотреть, усадила богиню пред собой и стала вынимать из светлых волос сухостой. Когда-то голову богини венчал неувядающий венок из полевых цветов.

— Пей и ложись, — она подсунула бессмертной отвар из трав.

Говорить им не о чем. Невеста вздыхает о женихе. Он тут, неподалеку, но не дотянуться. Их участь тяжелее остальных Отвергнутых — они не вместе. Руи-Эхал пыталась победить судьбу ради них двоих, но ее силы шли на исход.

Яревена проводила ее в спальню под вторым потолком, богиня легла и уснула. Только в этом доме она могла спать спокойно. Во всем остальном мире, где бы она ни прилегла, даже самая мягкая перина обратится остробокими камнями и будет причинять боль.

Яревена покинула спальню, бесшумно притворив за собою дверь. Она уснет позже, когда богиня уже заблудится в чаще сновидений. Никто неугодную жрать во сне не станет, но грезы будут не из приятных.

В задние двери дома заскреблись, за порогом заскулили. Яревена открыла. Собаки Дарз-Аша проскочили мимо нее и забились под лавки, дрожа всем телом. Когда-то эти звери охотились в бесконечных зеленых лесах, теперь бродили по улицам мира смертных как обычные шавки. Но беду они слышали загодя.

Середина ночи принесла дурное. Ветер. Вой. Гнев.

Выворотень вернулся.

§§§

Раманд услышал его. Заблудший не крался, не скрывался, он несся сквозь чащу и бурелом.

— Да тут и правда страшно, — зевнул хозяин Аркоста. Он ленно выволок себя из кресла, где его застал легкий сон.

Кошка тревожно мявкнула.

— Сильно утомил?

Дух размахивал хвостом из стороны в сторону, шерсть на холке стояла дыбом. Чувствует, знает, чего ждать.

— Понятно.

Раманд покинул дом. Прислушался. Выворотень выл, оскорблял луну. Он не любил быть в свете. Но бледноликая, почитаемая в древности как сестра самого солнца, сегодняшней ночью была полна, сильна и смела. Она пользовалась своей властью и серебрила весь земной мир, делала его хрупким и прозрачным. Выворотень — создание давно покинувших миры богов древности — этого не любил. Он любил плотную шелковую тьму и ее ни с чем несравнимый запах. И он искал ее. А луна, царица ночи, заставила тьму отступить.

Раманд, неторопливо бредя сквозь свои запущенные земли, думал о чудовище. Дела ятоллы хуже, чем он мог себе представить. Направляясь сюда, он ожидал найти беду, затаившуюся под корнями края. А во вторую ночь он сталкивается с тем, кого в древности считали предвестником гибели.

В самом деле, он надеялся разобраться быстро. Он рассчитывал обрушить власть Владыки на ятоллу, как молнию на землю. Пока никто не опомнился, пока не решился прийти к Аркосту с вопросами или вилами. А такие вот схватки замедлят.

Яростный вой вторил мыслям.

Большой, злой. Даже воздух рвет. Ветер его не сопровождает. Отстал.

— Чем же тебя усмирить?

К моменту, когда сделался выбор, Раманд уже покинул свою землю, он шел навстречу заблудшему.

Надо заманить чудовище на раскинувшийся по левую сторону от Аркоста пригорок. Самое место для боя. Луна все увидит. Ей должно понравиться, Раманд умел развлекать зрителей.

Выворотень шел на верхний город. Надо полагать, нижний жжет костры с омелой по границам, что-то ведь отвело его от деревянных домов, да скотных дворов. Там защиты куда меньше, а мяса больше. Заблудший должен это знать. Богатые жители не то чтобы в большей безопасности, но чудовищу придется петлять по узким улицам, простора в верхнем городе немного. Впрочем, чтобы там в голове заблудшего не хранилось, по городу ему незачем шастать. Так решил Владыка.

Раманд сел на прогретую за день землю, скрестил ноги и положил на колени серп. Огладив острое лезвие ладонью, он пролил алую кровь на землю. Та благодарно ее приняла и вздохнула еле слышно, позволяя бой.

Выворотень, почуяв добычу, взбесился и завыл громче. Он забыл о богатых охотничьих угодьях, теперь он грезил о расправе над тем несчастным, который не только не успел спрятаться в эту ночь за знаменьем Пантеона, но и дал так скоро обнаружить себя. Хорошая ночь — сытая ночь, чем раньше начнется трапеза, тем лучше.

Чудовище явилось. Огромное. В холке перегонит мерина. Передняя часть массивнее, шерсть железная, иглы по хребту подняты. Когти вспарывают землю до мяса. Массивные ноздри втягивают в себя воздух, впитавший сладкий аромат крови. С широкой пасти валится пена. Глаз у него нет, они ему без надобности.

— Хорош, — оценил Раманд, одним рывком становясь на ноги. — Давай, жрать подано.

Он сжал раненую ладонь, и кровь вновь закапала.

Выворотень, подчиненный неутолимой жажде, сорвался с места. От жалкого, хрупкого человека, он ничего не оставит, только вскрик.

Тот, чья плоть должна послужить началом трапезы, не выказал страха, того чувства, что чудовище привыкло чуять во всех своих жертвах. Человек прыгнул навстречу; серп мелькнул, передразнивая месяц, и, подчиненный твердой руке, нанес один точный удар. Голова выворотня покатилась по земле, а хлынувшая черная кровь сожгла всю траву вкруг поверженного чудовища.

— Но я лучше.

Раманд провел пальцем по лезвию серпа, касаясь дымящейся на нем крови. Орудию, выплавленному нечеловеческими руками, вреда не стало. Оно было радо послужить. Растерев кровь на руке, хозяин Аркоста прислушался к ее запаху, но тот ничего необычного в себе не нес. Выворотень объявился из-за того, что ятолла ослабла, но он вовсе не главная ее беда.

Раманд вновь приложил лезвие серпа к раненной ладони и повторил первоначальное движение в обратную сторону. Рана исчезла. Он достал из кармана кусок серой ткани и принялся оттирать лезвие, в этот-то момент на пригорок и выбежали местные. Луна над ними смеялась, и звезды ее смеху вторили, подмигивали.

Растерянная толпа сбила шаг, нарушила строй и увязла на месте с бестолковым видом. Надо же, какие храбрые и дружные. И вооружены до зубов. Знаки Пантеона виднеются на всем, от мечей до поясных фляжек с вином. Обладая такой несокрушимой верой, они обязательно бы победили, рассмешив выворотня до смерти этой нелепостью.

— Я уже управился, господа. Можете не беспокоиться и отправляться по домам, — поспешил оповестить всех Раманд. Испорченную тряпку он бросил на землю, серп просто пропал из его рук.

Местные впали в оцепенение. Даже если бы весь Пантеон сейчас предстал перед ними, это бы их не привело в чувство. Человек неторопливо спускался с края пологого холма, за его спиной все продолжала дымиться обезглавленная туша чудовища. Свет луны высвечивал эту картину, выжигая ее в памяти свидетелей.

— У вас тут много всякой дряни, да? — меланхолии Раманда не было предела. — Ну ничего, при должных стараниях от всего избавимся. Доброй ночи.

— Не торопись, — ему преградил дорогу неизвестный, — ловко ты его.

Он демонстративно посмотрел через плечо победителя на остывающую тушу. Раманд даже обернулся, чтобы убедиться, так уж ли там все красиво, что у неизвестного аж глаза блестят.

— Так обезглавливают буйволов в соседской столице, когда готовятся подать их на стол правителю. Я видел и вот испробовал, — пояснил он для появившихся.

Что за речь. Дело не в говоре, в тоне. Не беззаботный, но легкий. Так говорят о несущественном, так говорят о просыпанной соли.

— Далеко от нас, — продолжал тот, кто так и не представился, остро вглядываясь в пришлого.

— Мог бы там и оставаться, — донесся чей-то злобный шепот.

Ночью вместе они были смелыми. Но что если разбить отару?

— Своя земля теплее, — ограничился Раманд.

Известная поговорка. Для их ятоллы еще и буквальная.

— Воля земли это хорошо, но есть еще воля людей. Я — глава Дома Ангу, Атуа, — назвался тот, что преграждал дорогу.

Чуть старше, чуть выше, старается держать спину прямо и выглядеть грозно. Получается с трудом.

— Совет ятоллы? — догадался Раманд, не уделяя и доли внимания ни названию Дома, ни имени хозяина. Он покрутил перстни на пальцах. — Он отныне не считается состоявшимся, если на нем нет меня. А мне пока некогда.

Атуа скрипнул зубами.

— Несите ответственность за сказанные слова.

— Несу. Полную, — объявивший себя Владыкой указал себе за плечо: — Добро это не будет вечно там лежать, под солнцем сгниет за пару часов. Пользуйтесь моментом.

Короткой речью он возбудил всю толпу. Чудовище приобрело в их глазах больший вес, чем его убийца. Туша заблудшего была огромной. На всех хватит.

Глава Дома Ангу знал, что вернувшийся сознательно отвел от себя внимание. А сам Раманд подумал, что должно быть Дома и город теперь точно попытаются его вытравить со своих территорий. Возможно, даже буквально.

Глава 4

Сон богини сторожить, значит на себя все ее кошмары брать. Дурные сновидения нападают на богиню, не дают ей покоя, преграждают путь, и она не может приблизиться к своему жениху. Яревена уводила их на себя.

Поэтому очнулась бывшая жрица с помутившимся рассудком и долго возвращала его себе обратно. Отбивалась от липких сетей чужого кошмара и лечила свою душу памятью о том, что сердце у нее свое собственное и в него вовсе не впивается тысяча когтей. Это от Руи-Эхал, это все ей принадлежит.

Яревена поднялась с трудом, добралась до домашней купальни, держась за стены. Что-то совсем дурно сегодня. Холодная вода в лицо и на голову. Еще раз и еще. Кошмары уходили, истаивали. Неугодная тяжело вздыхала и смотрела на себя в зеркало в полный рост.

— Красота, — объявила она своему отражению.

Нельзя, торопиться надо, а Яревена все равно полезла в огромный деревянный чан, наполненный теплой водой. Надо сделать что-то обычное, привычное, чтобы в себя прийти, утреннее омовение подойдет. Всего лишь несколько минут тишины и покоя. Так она будет готова служить дальше в полную силу.

Она вышла в кухню, с мокрых волос капала вода. Богиня сидела за столом и смотрела в окно. При появлении хозяйки дома благодарно ей кивнула. Этот дом — истинная благость, ценность, подобная жемчугу в океане. Неугодная Пантеону являлась самым настоящим спасением для этой бессмертной. Руи-Эхал неустанно благодарила судьбу за то, что смертная обрела такой путь.

Яревена принялась ухаживать за богиней, накрывать стол. Руи-Эхал смотрела на выставленные перед ней яства без всякого аппетита. Поела также.

— Когда он пробудится? — хозяйка дома нарушила тишину.

Богиня вздрогнула. Бывшая жрица смотрела на нее прямо своими темными глазами. Не имела права на такой взгляд, а слова произносить — значит окончательно нарушить все правила. Дерзновенна как всегда. Без этой своей дерзости — отличительной черты — она бы все еще принадлежала Пантеону и купалась в жаре его круга огней. А как иначе, была лучшей из жриц всей ятоллы.

— Суженый мой спит без малого уже тысячу ночей, — мягко и тихо заговорила богиня, опуская ресницы, — а как пройдет полторы, так он очнется, но меня позабудет. Если снова не полюбит, то я исчезну. Память к нему в ту же секунду вернется, и он не вынесет разлуки. Поднимется в небо, сложит крылья и камнем рухнет вниз.

— Я не об этом спрашивала, — произнесла Яревена безжалостно.

Руи-Эхал повторяла одни и те же слова всякий раз. Это проклятие, это наказание. Отвергнутым богам достается лишь горе да душевные терзания, только это. Проигравшие, низложенные. Было время, когда и они правили, а другие занимали их нынешнее место. Боги в отведенный час дерутся за власть, все, кто проигрывает, падает вниз, все, кто проходит испытание, пребывает на вершине. Извечный круговорот. Человеческие жизнь и смерть в сравнение с этим не кажутся такими уж сложными.

— Тысяча ночей это много, может, другой путь есть?

Если в одно и то же стекло постоянно биться, да по сторонам не смотреть, можно распахнутую дверь не заметить. Так казалось неугодной. Но даже бывшей жрице неведомы все секреты бессмертных.

— Нет, нет его, — прошептала богиня со слезами в голосе и глазах.

Невеста полоза, она пыталась прийти в сон своего жениха, но у нее не получалось. Если до истечения срока не получится… руки задрожали, и сила из них ушла. Чашку с отваром Руи-Эхал выронила.

— Бессмертные, а в голове то же безумие, что у нас, — критично подметила бывшая жрица, поднимаясь, чтобы убрать осколки. — Даже обидно.

Богиня ничего не ответила. Сквозь окно она смотрела в ту сторону, в которой был он. Вся ее любовь, вся ее жизнь, само ее сердце.

— Раньше чем через декаду не приходи, — проговорила Яревена строго, — сил у меня до этого времени не будет. А если меня не станет… сама понимаешь.

Без неугодной Отвергнутым хуже придется, за эти полгода она их избаловала своими трудами. К хорошему привыкаешь быстро.

Руи-Эхал покинула дом.

Оставшись одна, Яревена поднялась в свою спальню и осмотрела постель. Придется сжечь. Магия низложенной богини не позволит здесь лечь. Неугодная собрала все белье и понесла его во внутренний дворик. Разожгла костер и исполнила задуманное.

Что-то тревожило край сознания, когда она в огонь смотрела. О чем же позабыла?

Собаки Дарз-Аша, привлеченные ярким пламенем, вылезли из дома, запрыгали вокруг костра, словно вокруг круга огней. Яревена вспомнила.

Дикий вой ночью! Выворотень! Сны богини были до того гнетущи, что перебили чудовище в сознании неугодной.

А то ведь терзали нижний город три полнолунные ночи до этой, наполняя каждую первородным ужасом. Когда еще не знали, какую беду ждать, люди попались в лапы заблудшему. Жертвы, от которых остались лишь следы крови. По таким ни понять, ни посчитать, потому выясняли по семьям, к которым близкие не вернулись. Насчитали немало. Больше в полнолуние за околицей там никто не гулял.

Верхний город с опаской взирал на беду, ползающую у него под ногами, понимая, что та в три прыжка может достичь и его порога. Слышно чудовище в этот раз было отчетливее, значит, оно пробралось в новые угодья? С рассветными лучами выворотень уходит в землю. Что случилось за ночь? Как прошла его охота? Нужно выспросить.

Прежде чем идти в город, Яревена сменила наряд. Вместо свободного домашнего платья она надела полупрозрачную длинную голубую тунику, набросив на нее расшитую цветастым бисером синюю шаль, чьи длинные полы касались щиколоток. Добавила нити серого жемчуга в волосы и тронула запястья ароматным эфиром.

Город должен знать, что ее невозможно сломать. Город должен помнить, кто его главная жрица. Сотню лет она может быть неугодной Пантеону, но люди для нее ничто. Пускай завистью давятся.

Со злорадными мыслями Яревена покинула дом и пошла на прогулку. Дорога ее сопровождалась громким лаем местных собак. Одна дурная шавка даже посмела подскочить близко, попыталась зубами ухватить подол наряда. Неугодная потрясла перед скалящейся мордой широким наручем на левой руке. В том вместо драгоценных камней были сотворены замкнутые углубления, в каждом по осколку молочных зубов волкодава одного из Отвергнутых. Для обычных собак звук равнялся грохоту целой скалы.

Псина издохла от страха, остальные заскулили, разбежались. Яревена зорко глянула в стороны, свидетели нашлись. Лица посмурнели, языки зашептали. Вот и хорошо, пусть говорят. Раз уж она спуску бессмертным не дает, смертным и вовсе бояться надобно.

Вот только разговоров на каждом углу в центре верхнего города было и без нее много. В каждой лавке, куда она заходила, голоса хоть и стихали, только вот слово-другое с языков срывалось.

Выворотень мертв, убит изгнанным. Хотя какой он изгнанный — вернувшийся скорее уж.

— Говорят, одним ударом свалил.

— Да быть не может…

Не может. Выворотень это даже не медведь. О древних богах людям ничего неизвестно, кроме того, что в мире смертных существуют осколки их силы. А Пантеон и даже Отвергнутые с людьми не делятся, не считают нужным рассказывать о тех, чье место они заняли с течением долгого времени. Иногда люди сталкивались с чудовищами, иногда отыскивали древние алтари с неимоверной силой или атрибуты поклонения. За тысячу-другую лет сгинет и это, все исчезает. Может, настанет время, когда не будет ни правящих богов, ни низложенных. Может быть, бессмертных вовсе не станет…

Так верить ли в слухи? Вернувшийся снес голову выворотню?

Яревена шла медленно и задумчиво поглаживала золотой наруч на правой руке. Тот, в отличие от своего близнеца, сверкал камнями.

Нет, не ее это дело — что правда, а что вымысел. У нее свои заботы. Она еще недостаточно раздразнила город сегодня. Не должен же он говорить об одном лишь хозяине Аркоста. У вернувшегося нет никакого права воровать столько внимания себе. Она в Хаэссе главная заноза.

Яревена назло городским пошла по торговым домам. Да не по дешевым, таящимся в уголках, а по дорогим на центральных улицах. Наряды и украшения ценились на юге. Юг любил красоту и богатство, солнце приветствовало блеск металлов и россыпи драгоценных камней. И она примеряла, выбирала тщательно. Торговцы водили глазами, дышали тяжело и шумно, но мирились, стоило вкусно зазвенеть кошелю с заветными монетками в ручке покупательницы. Забывали даже, что руки ее черны да холодны! Яревена презрительно кривила губы. Когда городским что-то понадобится, они прибегут к ее порогу с мольбами и просьбами, будут вежливы и искренни. Люди фальшивы.

Она знала, что это опасная игра. Любая выходка чревата. Городские могут взбеситься и сами рассудить по делу, по совести. Придут к ее порогу и приведут черный огонь. Неугодную не пожалеют, а наутро не вспомнят. Но Яревена все равно играла, она любила дразнить. Вот наиграется всласть и пойдет домой.

— Все дерзишь.

Она обернулась на тихий голос.

Красивая женщина. Вся в белом. Жрицам вне храма дозволялось носить любые одежды, но Куомма никогда не изменяла правилам. Старшая жрица ятоллы. Как только Яревена исчезла из главного храма, более никто не оспаривал ни ее власть, ни красоту.

— Мне нравится, — неугодная с удовольствием рассматривала новое колечко на руке.

— Дурить тебе нравится, — Куомма не принимала ни легкомысленного поведения, ни опрометчивых решений. В ее коротко стриженную голову никогда ничего подобного не закрадывалось. — Кому и что хочешь доказать?

— Я уже все доказала, — Яревена подняла руки и показала черноту.

— Не стоило оно того!

Бывшая жрица пожала плечами. Она сама не знала, стоило или нет. Знала, что даже если судьба повторится сто раз подряд, она продолжит делать один и тот же выбор. Никогда, никогда ее никто не подчинит! На все есть лишь ее воля и ничья больше! Бессмертным это надлежит знать лучше всего.

— Полгода, Яревена, разве еще не хватит? — Куомма говорила тихо и двигалась медленно. Она не тратила себя ни на что кроме службы. Пыталась лишь образумить ту, кто прежде занимал ее дорогу к вершине. Ведь не так она желала подняться. — Ты продержалась, доказала, возвращайся.

— Полгода против всей моей жизни. Мы еще не сравнялись, — неугодная оскалилась, тряхнула копной волос, жемчуг глухо звякнул.

— Совсем с ума сошла, — вздохнула старшая жрица, поглядывая на людей, что проходили мимо них. Ни у кого доброго взгляда нет. Злость и зависть, непонимание.

Зачем так дорого платить? Не только статусом, силой, телом, но и всей жизнью?

— Может быть, жарко же, — Яревена взглянула на солнце, прикрыв рукой глаза. — Представляешь? Я не знала по-настоящему, что у нас в краю так жарко, я ведь никогда не гуляла целыми днями.

Она вообще ничего не знала, кроме храма Пантеона. Весь мир был там, в его нутре, за его пределами могло быть что угодно, Яревену это никогда не интересовало. Теперь любопытство проснулось с троекратной силой.

— Да делай ты что хочешь, только извинись! — взмолилась Куомма.

— Я лучше себе язык отрежу.

Вот и весь ответ. В духе неугодной. Старшая жрица схватилась за голову.

— Двадцать три года мир смотрел на меня, дай теперь мне посмотреть на него, — произнесла Яревена. — Не мучай себя выдуманным долгом передо мной и беседами. Лучше предавай мое непочтение Пантеону.

То, что случилось дальше, случилось мгновенно. Привычный мир стерся и исчез. Яревена оказалась в незнакомом месте. И первое, что она увидела, были глаза цвета ночного неба.

— Любопытно, — сказал хозяин Аркоста.

Глава 5

Покончив с заблудшим, Раманд оставил его тело заботам городских. Им виднее, что с ним делать, может, в хозяйстве кому пригодится. Всем известно, что тела таких чудовищ растаскиваются на части. Людям они служат разную службу. Зубы, когти, шкура, кости. Все в обиход.

Существовал вариант — принести в дар Минре. Такой жест показал бы всем, что они с Гаярой истинные друзья. Но неизвестно, как к этому отнесутся другие Дома, междоусобицу начинать ни к чему. Владыка должен объединять.

Дух Аркоста встречал хозяина на пороге ветхого жилища, кошка чуяла запах крови.

— Все хорошо, больше не будет будить ночами, — успокоил ее Раманд.

В благодарность она сторожила его сон до самого утра.

Поднялся как привык, с рассветом. Много дел предстояло решить. Аркост сам будет восстанавливаться в присутствии хозяина, но не следует сидеть без дела.

Раманд сменил одежду на рубаху и штаны из грубой темно-серой ткани — так работать удобнее. Вышел во двор. Лес, изгнанный отсюда хозяйской рукой, обнажил землю Дома, проявилось скрытое. Старые раны земли повсюду, куда хватало глаз.

Раманд дошел до скрюченного дерева, на котором оставались три полусгнившие ветки. Ничего ведь не будет плохого, если он вернет полную силу ему одному? Несправедливо, но… Он коснулся ладонью ствола дерева, и то начало наливаться силой. Яблоня распрямилась, поднялась, расцвела, зазеленела и даровала плоды. Он сорвал яблоко и надкусил. Вкус был тем самым, давнишним. Из той жизни, где было много света и тепла, той жизни, которую беда растерзала на части.

— О былом не сожалеют, — выбросил он в сторону огрызок.

Раманд взялся за работу. Когда хозяин работает на своей земле руками, той легче живется и дышится. Он снимал с нее тяжесть. То, что не смогли уничтожить природа и одиночество, он убирал. Осколки окон и зеркал, разрушенные камни алтарей, остовы деревьев, посаженных в честь рождения сыновей.

Кошка вертелась под ногами неустанно. Боялась отходить от вновь обретенного хозяина.

Раманд остановился, почувствовав, что солнце пропекло даже его. Прикрыв глаза рукой, взглянул на него. У него были странные отношения со светилом. Родившись под ним, Раманд успел им наполниться, а вот вырасти под теплом светила не смог. Долгое время его взращивал жар, равных которому нет в мире смертных. Потом мрак, льды и острые ветры. А уж они-то сменялись всем, что есть на этой земле. Но даже побывав посреди пустыни на ее раскаленном песке, Раманд более никогда не ощущал жара нутром. Туда он проникнуть не мог. Поэтому и рядиться в цветастые одежды, которые сам когда-то носил, он не спешил сейчас. Цвет несет в себе древний смысл — это приветствие солнцу. Раманд приветствовать светило не мог, по крайней мере, искренне.

Он залпом выпил целый ковш свежей воды и еще раз присмотрелся к Аркосту. Заживет, у него выбора теперь нет.

— Самое время.

Пока город будет шептаться да дивиться объявившемуся Владыке, пока Дома станут решать, кому из них первым приблизиться сюда, дабы спросить с наглеца, он исполнит половину из задуманного.

Люди его не волнуют. А вот перед богами придется слово держать.

Нужен Свидетель.

В руке появился кинжал длиной в две ладони. Лезвие, выкованное из ритуальной стали рукой старого шамана пустынного племени, не давало отражений. Раманд полоснул вдоль по запястьям. Кровь полилась обильно, густо, но земли не достигала, пошла на жертву богам. Главный алтарь Пантеона в одном из храмов сейчас окрашивается алым. Жуткое зрелище для той публики, что возносит там мольбы в неурочный час. Хорошо если жрицы правильно истолкуют ритуал, а то могут и не знать о нем, так крику будет…

Пожертвовав достаточно крови, Раманд запечатал свои раны привычным же способом. Лезвием по ране в обратную сторону. И принялся ждать.

Чаще всего Свидетелем бывает птица — свиристель или зимородок. Но выбор большой. Подойдет любой зверь, который имеет право входить в храмы. Олень, лисица, белка. А вот вепрю, волку и кукушке нельзя. С маленьким зверем попроще, с крупным хищником посложнее, но он управится с любым. Раманд был преисполнен уверенности ровно до той секунды, как ему выпал самый неожиданный вариант. Человек.

— Любопытно.

Хозяин Аркоста не смог этого предсказать. Впервые за тысячу лет, он испытал искреннее удивление. В самом деле, на такую шутку никакие боги не способны, только судьба, что гораздо выше бессмертных.

Женщина. Красивая. Красивее многих. Красивее всех, кого Раманд встречал за свою жизнь, а он был во всех сторонах земли. Облачена в исконный наряд этих краев — легкий, свободный, откровенный. Ветер шевелил ткань, будоражил воображение. Он мог прикасаться к ней, а другие нет.

— Это какая-то шутка? — ее голос был красив, но поломан волнением, самой гранью страха.

Яревена смотрела на мужчину, здесь не было никого кроме него. Здесь не было никого кроме них. Ничего. Пустота. Изгнанный за черту лес, а все остальное — земля под пеплом, под обломками, под густой травой.

Аркост.

— Вы! — изрекла Яревена грубо. — Объяснитесь!

Объясниться… Самому бы понять. Зачем ему человек? Только лишняя морока. Любого зверя Раманд бы мгновенно подчинил, с двуногими не все так просто.

Сразу захотелось избавиться. Он взглянул на тень, что стелилась у него под ногами, та взглянула на своего хозяина в ответ. Последует ли приказ?

Нет, он отверг эту мысль, и тень сомкнула все свои двенадцать глаз.

— Имя.

Яревена мгновенно озлобилась. Происходящее напоминало полночный бред. Нет возможности ни понять, ни быстро разобраться.

— Имя, — снова прозвучал спокойный голос.

Она металась, не знала, какое принять решение. Владыка, да? Может катиться прямиком в преисподнюю.

— Да я лучше себе язык отрежу.

Яревена извлекла из скрытой подкладки в широком рукаве туники несколько монет и рассыпала их у себя под ногами. Дешевый трюк, позволяющий уходить от неприятностей. Не всегда люди выражают отвращение неугодной лишь на словах, некоторым хочется причинить ей настоящий вред. Она кое-чему научилась за эти полгода. Монеты притягивают взгляд своим блеском, отводят глаза и позволяют незаметно скрыться.

— Законы богов сильнее человеческих уловок, — произнес Раманд, продолжая рассматривать ее. Даже не моргнул ни разу. — Вас отдали мне, можете не тратить силы. Имя.

Яревена дрогнула, когда хозяин Аркоста сделал первый плавный шаг. Он начал приближаться к ней. Она не двигалась с места, не в силах противостоять его взгляду. Только гордо держала голову, страшась будущего, которое не могла предсказать.

Раманд знал таких. Он таких видел. Все наперечет. Нежная хрупкая оболочка, а внутри сталь. Хорошо. Никто кроме стали его не выдержит.

— Что значит отдали? — горло сдавливало, и Яревена выталкивала из него слова.

— Я призвал Свидетеля, и вы — ответ.

Он стоял рядом. Он загораживал собой весь мир. Какие дурные глаза, а ей молиться некому! Слуги не молятся.

— Свидетель, — Яревена старательно вспоминала это слово, разум отказывал в первые секунды.

Вспышка. Она зажмурила глаза, на языке пересохло.

— Постарайтесь примириться с этим как можно скорее, — подвел черту Раманд, пробегаясь по ней взглядом с головы до ног, — у нас с вами впереди долгое… сотрудничество.

— От… отпустите.

— Нет.

Одно-единственное слово оборвало все внутри. Мысль, страшная, жгучая, болезненная, вытеснила из сознания Яревены все, включая ее саму.

Вернувшийся призвал Свидетеля богов и вместо куницы ему послали ее?!

— Вы — моя.

— Нет, — она замотала головой и начала отступать, — нет.

Она была жрицей, она купалась в огнях Пантеона, боги улыбались ей, и она танцевала для них. Они обманули ее, и она отвернулась от них, она по своей воле выбрала судьбу неугодной, она по своей воле держала изуродованные руки открытыми. Она никогда не сдавалась, она никогда никому не подчинялась. Она сама была себе хозяйкой…

Свидетель.

Слуга смертного. На привязи. Следовать везде и всюду. Смотреть только на него… Ни за что на свете! Что это за шутку придумали боги? Они уже наказали ее, второго наказания быть не может, не положено.

Значит… судьба? Насмехается?!

— Примиритесь, — шептал хозяин Аркоста.

— Я скорее…

— Нет уж, — он метнулся к ней, схватил ее рукой за подбородок и заставил смотреть на себя. — Вы мне нужны в целости. Вам предстоит наблюдать. В качестве компенсации я обещаю вас развлечь.

Он отпустил ее, когда Яревена всерьез подумала вцепиться зубами в чужую руку. Она не собиралась себе вредить, она собиралась навредить ему.

Она быстро ощупала себя. Браслетов на руках нет, ошейника нет.

— Сережка, — подсказал ей Раманд.

Она хватилась за мочки ушей. В правой оказался гвоздик, как она определила на ощупь. Маленький, аккуратный. Символ ее подчинения.

Хотелось сойти с ума.

Кошка — полуживой дух Аркоста — недовольно шипела под ногами. Видеть еще одну женщину на этой территории она не желала.

Яревена не замечала хвостатую. В голове, как в клетке, бились мысли, смешивались в полном хаосе. Как это случилось? Почему? Как вернуть все за секунду до? Как снова оказаться перед Куоммой и выслушивать ее нотации, вместе с тем ловя на себе дурные взгляды всякого прохожего? Может, они и сглазили? Раз есть выворотень, осколок силы древних богов, возможно, существует настоящая магия проклятий. Ятолла сговорилась и решила сгубить неугодную худшим из способов.

Даже когда она лишилась милости Пантеона, то не испытывала столь противоречивых чувств. А здесь… Быть Свидетелем богов не хуже, чем стать неугодной. Но отчего-то Яревене было дурно до темноты в глазах.

Она проглотила подступившую к горлу желчь.

— Что вы хотите? — задала вопрос, чтобы получить хоть какой-нибудь ответ. Объяснение, намек.

— Ятолла теряет силы. Я хочу остановить это.

Яревена выругалась.

— В самом деле, вы реагируете так, словно вас в рабыню превратили…

Как хорошо, что у него острая реакция. Раманд вовремя поймал руку, остро подточенные коготки метили ему прямо в глаза.

Яревена смотрела на то, как он без усилий держит ее чуть выше запястья. Держит, не отпускает. Именно это ее отрезвило. Чернота и холод ее рук пугали всякого, никто в здравом уме прикасаться к ней бы не стал. Никто прикоснуться к ней и не мог… Его должно обжечь, ему должно быть больно. Терпит? Она пригляделась к хозяину Аркоста.

Нет, просто не чувствует.

Она вырвала руку и шарахнулась назад.

— Какого черта…

Прикоснуться к ней может только тот, кто поклоняется Отвергнутым. Таковых в Хаэссе не существовало.

Раманд не считал нужным ни спрашивать, что с ее телом, ни обращать внимание на чужие изъяны. Какое ему до этого дело. Свидетель должен быть Свидетелем, если есть глаза, того и достаточно.

Яревена тяжело дышала, сжимала челюсти, косилась на браслет на левой руке. Против собак хорошо помогает, а против людей не пойдет.

— Успокойтесь наконец, — мягко произнес Раманд.

— Сама разберусь! — рявкнула она в ответ.

Он усмехнулся самым краешком губ. Прямо-таки волчица ему попалась. Рычит, скалится, нападает. Вот поэтому такому зверю и нельзя в храм, он не признает никакого подчинения. Раманд с удовольствием подумал, что «сотрудничество» имеет шансы повеселить и его.

— Я не согласна, — процедила Яревена.

— Мне безразлично, но вы можете объявить об этом небу и земле.

Она скрипнула зубами.

Раманд ждал, когда она рычать по-настоящему начнет. Сколько энергии! В мирное бы русло направить, так цены не будет.

— То есть выворотень… — начала говорить Яревена спустя продолжительное время. Разум начал прочищаться от эмоций. Мысли выстраивались, и она уже видела для себя выходы.

— Милость, — коротко ответил хозяин Аркоста.

Вот как. Значит, он проверил, позволит ли ему ятолла помочь ей. Если бы земля не признала его, то чудовище не полегло под его рукой. И дело тут не в силах. Будь он самым могущественным магом, сражаться на земле, которая тебя не принимает, невозможно. Никогда не победишь.

— А я, значит…

— Будете смотреть.

Да. Роль у Свидетеля богов важная, но простая в исполнении. Она будет той, чью память считают боги, когда она придет в храм.

Этот человек… вернувшийся изгнанник громко заявляет о себе. Владыка ятоллы. У Хаэссы нет Владык уже двадцать три года. За долгий срок не нашлось желающих связать себя с оскверненной землей. А этот захотел? Этот… тот самый. Наследник Аркоста и сын предыдущего Владыки. То-то Станья распиналась, люди такую кровь ни за что не примут. Но все это не касается бывшей жрицы, ей надо только сбежать отсюда.

— Зачем вам Свидетель Отвергнутых? — спросила Яревена легким тоном и добилась желаемого.

Лицо хозяина Аркоста изменилось. Тени замелькали с ужасающей скоростью. Она растянула губы в надменной улыбке. То-то же.

— Что? — Раманд наконец посмотрел на ее. По-настоящему. Он ее увидел.

Всем известно, что отчитываться следует правящим богам. К низложенным слово держать не ходят, они этого не достойны. Даже если сам хозяин Аркоста выбирает для себя Отвергнутых, те в делах Свидетеля не помогут.

— Я бывшая жрица, я лишена милости Пантеона. Отдана Отвергнутым на услужение. Значит, и как Свидетель я смогу предстать только перед ними. Так зачем вам такая, как я?

Раманд не смог найтись с ответом. Потому что услышанное заставило его растеряться. Подобное чувство посещало его еще реже, чем удивление. Такая палитра, вдруг проявившая себя спустя годы, не доставила удовольствия.

— Что ж, значит, Отвергнутые.

Пантеон не желает связываться с ним? Будь ятолла в немилости, край бы давно пришел в упадок. Но боги не оставили оскверненную землю, даже несмотря на то, какой вред она им причинила. Значит, дело в вине, что Раманд нес на себе. Он столь долго не молился Пантеону и отворачивался от всех его алтарей, что боги наконец наказали его ответным безразличием. И оставили работу на Отвергнутых, тем приходилось довольствоваться всеми объедками, что попадались под руку.

— Вы так легко примете это? — бывшая жрица прожигала его взглядом.

Неужели не получилось? Неужели не сбежать?!

— Условия пока только такие, — Раманд не был намерен отвечать на вопросы. Он указал рукой на лачугу у себя за спиной. — Но долго терпеть неудобства вам не придется.

Яревена закрыла глаза и осталась стоять на месте. Реальность не шла в сравнение с кошмарными снами Руи-Эхал, сны богини были гораздо хуже. Но они были понятны, а реальность — нет. Бывшая жрица, привыкшая понимать все действия богов, научившаяся предсказывать их желания и стремления, не понимала своей новой роли. Почему они решили испытать ее? И их ли это решение? Или колесница судьбы соткала узор, в который вплела легкой рукой имена смертных и бессмертных с одинаковым равнодушием?

Неугодная еще раз коснулась сережки в мочке уха. Ничего не изменить.

Хозяин Аркоста исчез с ее глаз. Яревена хотела бросить по ветру жестокие слова, дабы заставить того хотя бы споткнуться, но не стала. Не похоже, чтобы он ждал человека на своей земле, не похоже, что он был готов к этой встрече. Такой же заложник судьбы, как и все живущие в этом мире.

Яревена взглянула на свои руки. Хозяин Аркоста их видел и ничего не сказал. Это с таким вот ей предстоит быть рядом? Сколько времени? Сколько времени она будет на цепи?

Вырвать бы проклятую серьгу! Но хоть ухо отрежь, знак подчинения никуда не денется. Видоизменится, переместится. Ошейника только не хватало!

Примириться, сказал он ей.

Яревена двинулась с места. А ну как отрезать прядь смоляных волос и поджечь от них этот шалаш? За порчу чужого добра и сопротивление клятве, которая легла на нее тяжким грузом, накажут. Но что с того? Перетерпит, переживет.

Она приблизилась к месту, которое домом называть язык не поворачивался. Вот какое обиталище ей назначено при службе человеку. Паутина в каждом углу. Просевшие ступени на пороге. В окна сквозь завесу из пыли ничего не видно. Открыла с трудом тяжелую дверь, в которой зияли щели толщиной с палец, и переступила порог. Невольно задержала дыхание, страшась пустить в легкие запах медвежьей берлоги, но опасения вышли напрасные. Дурным здесь не пахло. Нутро лачуги выглядело чистым. Здесь ничего не было. Кресло да возле правой стены под крохотным окошком, не способным пропускать внутрь дневной свет, деревянная лавка. Даже для ребенка маловата.

Яревена уселась на нее. Кресло, надо полагать, хозяйское.

Она пробормотала ругательства себе под нос. Попробуй тут примириться.

Он пообещал развлечь! Смех да и только! Под гнетом хлеб и зрелища отдают мертвечиной. Надо во что бы то ни стало добраться до Отвергнутых, расспросить их. Долг богов отвечать на вопросы смертных. Пусть хоть они объяснят…

С этой мыслью Яревена уснула. То ли ритуал отнял силы, то ли душе нужен был покой.

Вечером, сидя в кресле, Раманд прислушивался к мерному дыханию женщины. По всей видимости, всю ночь проспит.

Значит, Отвергнутые. Его кровь пролилась на их алтарь в храме. Выходит, никакого лишнего шума не поднялось, даже немного обидно. Жителям ятоллы встряска на пользу только.

Пусть будут низложенные. Не ему спорить. Перед Пантеоном он в ответе. На нем грех, который никуда не денется, не смоется и не забудется, у того преступления нет срока давности.

Может ли происходящее иметь тот же исток, быть отголоском прошлого? Нужно посмотреть на магическую жилу. Времени у Владыки не так уж и много. Он открыто заявил, что справится, он пообещал ясмиру такое, за что весь столичный двор тут же обозвал его выскочкой. Дружбы и так никто не водил, а теперь презирать начали. И удивлялись, почему повелитель поверил и позволил. Высшую милость нужно оправдать, даже если придется все силы истратить. Иначе ждет прилюдная порка. Ясмир все свои слова выполняет.

Раманд поднялся на ноги, взял с единственной полки битую с одной стороны чашу, в таком доме ничего целого быть не может. С ней бесшумно вышел во двор и уселся пред домом, послушав ветер. Зачерпнул рукой горсть земли вместе с травой и положил в чашу. С пальцев сорвалась искорка и подожгла содержимое. Он дал ему как следует разгореться, после чего вдохнул в себя терпкий дым. Ритуальным ножом разрезал обе руки от локтя до кистей. Кровь потекла в землю. Связь пробудилась. Трава проросла, потянулась, вонзилась в раны, переплелась с венами. Боли он не испугался, эта спутница была с ним так долго, что они успели хорошо узнать друг друга. Раманд знал, как приглушать ее настойчивость.

Он стал единым целым с Аркостом и всей ятоллой. Внутри нее, в самой глубине, текла магическая жила, словно полноводная река. Яркая, жаркая, сильная. Она резала глаза. Она полыхала так же, как полыхает лава, излившаяся на поверхность. Ее свет был насыщен и красив. На полупотухшую свечу не похожа, значит, не так уж и слаба, но что-то делается с ней. Как будто спит жила, а не живет.

Раманд разорвал связь и посмотрел на кошку, сидевшую подле него.

— Я готовился к чему-то более грандиозному. Зря?

Дух смотрел на него не мигая, и в глазах читалась тревога.

— Хорошо, я понял.