Вернувшиеся

Пролог

В ту ночь вода ушла так далеко, что Фёдор Шалауров перестал её слышать.

Двадцать шесть лет он слушал гул прилива, и гул стоял у него в ушах, как собственная кровь: длинный, то подступающий, то отдаляющийся, не смолкавший ни за столом, ни в постели, ни в бане. Он давно перестал его замечать. Теперь гул осел, истончился и пропал, и на корге стало так тихо, что Фёдор услышал, как в камнях под ним сочится вода: по капле, в десяти местах сразу, и в каждом месте по-своему.

Он сидел на своём камне. Камень был плоский, с выемкой, и ему иногда казалось, что за столько лет камень уступил и вытерся по его телу. Стоял конец апреля, одиннадцатый час, и небо над водой не потемнело, а только выцвело до цвета снятого молока. Позади, за мысом с обетным крестом, оставались село и огни в окнах. Впереди, насколько хватало глаз, лежало дно: ил, песок с мелкой рябью, чёрные пряди фукуса, лужицы, тусклые, как олово. Дальше оно переходило в серую мглу, где должна была начинаться вода и не начиналась.

Он не удивился, когда из этой мглы его окликнули. Он ждал этого так давно, что, когда это случилось, в нём ничего не дрогнуло, только затекшая нога вдруг перестала болеть.

— Пап.

Голос ломался. Он был мальчишеский, с трещиной посередине, с той сиплой надсадой, какая бывает у шестнадцатилетних, когда они ещё не знают, каким будет их взрослый голос, и стесняются обоих.

— Пап, холодно.

Фёдор встал. Колени сказали ему всё, что думали о двадцати шести годах на камне. Он вытер ладони о штаны, потому что они вдруг стали мокрыми, и посмотрел туда, откуда шёл голос. Ничего. Мгла и дно.

— Пап, ты же меня видишь.

Он ничего не видел, и это была правда. Но в голосе стояла такая простая, такая детская уверенность, что можно ответить только одно.

— Вижу, — сказал Фёдор. — Вижу, Матюша.

Двадцать шесть лет у него было правило: дальше последнего камня с мидиями не ходить. Дальше вода приходит быстро и без шума, и человек, зашедший за этот камень, не успевает понять, что вернуться уже нельзя. Он миновал этот камень, не оглянувшись. Ил принял сапог по щиколотку и отпустил его с долгим мокрым чмоком. Фёдор шёл, и голос впереди оставался на одном расстоянии, как огонёк на том берегу, к которому гребёшь всю ночь.

— Ты не торопись, — говорил голос. — Я не уйду. Мне тут некуда.

Дно под ногами менялось. Сначала был ил, потом крупный песок, потом камень, скользкий, как рыбья спина, потом снова песок, и этот песок был другим: мелкий, чистый, белый, какого на корге отродясь не бывало, только камень и ил. Он светился в белой ночи молочным светом и пружинил под сапогами. Сзади, далеко, через пролив света, прошёл луч маяка, лёг на дно, поискал и ушёл ни с чем.

— Пап, а Нюська большая?

Фёдор шёл и не мог вспомнить, когда его в последний раз спрашивали о дочери так бережно.

— Большая, — ответил он в мглу. — Тридцать четыре. В городе, на иконах. Приезжает редко.

— Она не обижается?

— Она не говорит.

Голос засмеялся. Это был смех мальчишки, которому только что сказали смешное про сестру, короткий, с хрипотцой, и Фёдор остановился, потому что в груди у него всё поднялось, и ноги не пошли дальше.

— Я здесь, пап, — сказал голос совсем рядом. Так близко, что Фёдор почувствовал на щеке влажное дыхание. — Нагнись. Мне слышно плохо.

Звук шёл не из мглы. Он шёл снизу, из песка, у самых его сапог.

Фёдор опустился на колени. Вода в песке была тёплой и поднялась ему к коленям, он этого не заметил. Он положил ладони на белое, и песок под ладонями был теплее парного молока, он дышал, медленно и глубоко, в том длинном ровном ритме, который Фёдор слушал двадцать шесть лет и который теперь возвращался откуда-то снизу, нарастал и приближался. Он лёг на бок и прижал ухо к песку, словно к груди спящего сына.

— Ну вот, — сказал Фёдор. — Дошёл.

Он открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, и песок вошёл сам.

* * *

Нашёл его Ефим Корельский, шедший на рассвете от обетного креста. Фёдор лежал на боку на дальнем краю корги, где в обычный отлив никто не бывал, с широко открытыми глазами, подтянув колени, как спят дети. Ефим опустился рядом, осторожно положил ладонь ему на плечо и понял всё сразу, и всё же не отнял руки.

Рот у Фёдора был забит песком до зубов. Песок был белый, мелкий и чужой. В горле, глубоко, виднелась бурая лента водоросли, и конец её торчал между губами, как язык. Лицо у него светилось счастьем. Так выглядит лицо того, кого после долгой разлуки наконец окликнули по имени: разглаженное, освещённое изнутри, до самых глаз.

Вода к тому времени вернулась и ушла снова, и вокруг тела не было ни одного следа.

Глава 1

В борт катера стучали из воды. Негромко, с расстановкой, костяшками пальцев: раз, и через вдох ещё раз. Анна знала, что это лёд: он девять дней держал пролив, а вчера ушёл наконец в море, и теперь грязные подтаявшие плиты величиной с обеденный стол плыли навстречу, тяжело, с тёмной каймой водорослей по краям. Катер отодвигал их бортом, и каждая плита, коснувшись железа, отзывалась глухим влажным стуком. Она знала это и всё равно каждый раз поджимала пальцы в карманах. Катер вышел с материка в одиннадцатом часу, до острова оставалось полтора часа, и вёз он её к отцу, которого уже неделю не было в живых.

Анна стояла на корме, у леера. В рубке было накурено, а здесь, на ветру, можно было дышать и не разговаривать. Телефон показал одну палку, потом ни одной, потом написал «нет сети» и погас, и она положила его в карман куртки вместе с тем, что оставалось от Архангельска: мелким гулом чужих голосов, письмом заказчика, недочищенным лицом Спаса на левкасе.

Ирина Фёдоровна Ермолина позвонила ей неделю назад, в понедельник, в десять утра. Анна стояла на стремянке перед иконой семнадцатого века и снимала с левой щеки Спаса поздний слой: тёмную олифу и под ней чужую, более новую охру, нанесённую кем-то по памяти поверх стёртого оригинала. Скальпель шёл по краю квадрата три на три сантиметра. Телефон лежал на подоконнике и гудел, и она не взяла его, пока не дочистила квадрат до конца. Скальпель нельзя бросить на середине слоя. Потом она вытерла руки о фартук, спустилась и сказала: «Да. Слышу. Говорите».

— Анечка, — сказала Ирина, и по тому, как она это сказала, всё стало понятно ещё до второго слова. — Отец твой умер. Нашли утром на корге.

Вот и всё. Остальное она узнавала потом, кусками, в разных местах: что катер не пойдёт, пока стоит лёд, что раньше недели не добраться, что хоронить будут, когда она приедет, потому что «он у нас пока в холодном, ты не думай, ничего с ним не делается». Анна сказала: «Хорошо». Она вообще очень много говорила «хорошо» за эту неделю. Заказчику, начальнице, соседке, у которой оставляла ключи. Всё было очень хорошо. Она ни разу не заплакала и не знала, плохой ли это знак.

Она уехала в восемнадцать, одним рейсом, с одним чемоданом, и, садясь на катер, дала себе слово, что вернётся, когда будет что рассказать. С тех пор она приезжала четыре раза, каждый раз на три дня, и каждый раз отец встречал её на этом же причале, в этой же куртке, молча брал чемодан и молча нёс его до дома, а за столом спрашивал: «Работа есть?» И она отвечала: «Есть». Это был весь разговор. Он не спрашивал про личную жизнь, потому что боялся услышать ответ, а она не спрашивала про корги, потому что знала ответ заранее. Они любили друг друга по-поморски: заботой, едой и тем, что не лезли в душу. Анна думала сейчас, что три дня четыре раза составляют двенадцать дней, и двенадцать дней за шестнадцать лет не отдаются никому.

Пролив вдруг очистился ото льда. Вода стала глубокой, тёмной, пологой, с белым косым пером на каждой волне. Запахло берегом: смолой, сырыми досками, гниющими водорослями. Запах был её собственный. Шестнадцать лет она жила там, где так не пахнет, и все шестнадцать лет, оказывается, помнила его телом.

— Подойдёшь? — сказал из рубки Тихон.

Она подошла. Тихон Лодыгин стоял у штурвала спокойный, широкий, в вязаной шапке, натянутой по самые брови. Ему было сорок, она помнила его двадцатилетним, быстрым и громким, с гармошкой на крыльце магазина. Теперь лицо у него не выражало ничего, кроме внимания: он смотрел на воду так, словно читал по ней, и на неё посмотрел так же, коротко, и кивнул, будто что-то про неё понял.

— Лёд вчера ушёл, — сказал он. — Раньше нельзя было. Ты не серчай, что ждали.

— Я не серчаю.

— Ирина говорила, ты на работе была, не отпускали.

— Не отпускали, — сказала Анна и поняла, что говорит правду, но не всю. Её бы отпустили.

Тихон кивнул. Несколько минут они шли молча. В трюме жалобно, одним голосом, блеяла овца: он вёз её для кого-то на остров, спутанную, в мешковине, и Анна слышала сквозь гул дизеля, как она переступает копытцами по железу. Когда впереди из воды вырос берег, овца замолчала. Совсем, на полуслове. Анна ещё слушала, не вернётся ли голос, и услышала только, что копытца по железу стучат теперь часто и мелко, зубами.

— Фёдора нашли на корге, — сказал Тихон. — Ходил он туда каждый день, как на службу. Двадцать шесть лет. Ты знаешь.

— Знаю.

— Нашёл его Ефим Корельский. Шёл на рассвете от креста и увидал. Врач по телефону сказал: сердце. Бумагу выписал, всё как надо.

Он замолчал. Анна смотрела на его руки на штурвале: широкие, с въевшейся в линии ладони чёрной рыбной слизью, не отмываемой никогда.

— Рот у него был полный песка, — сказал Тихон негромко, глядя перед собой. — Врачу не сказали.

Анне показалось, что катер качнуло, хотя пролив лежал ровно.

— Что значит — полный песка?

— Полный. До зубов. И в горле водоросль. Бабы вынимали, когда обмывали, три горсти. Песок был не наш. Белый. У нас такого нет. Корга — камень да ил.

— Почему врачу не сказали?

— А что говорить? — Тихон повернул к ней голову, и на секунду в его лице что-то мелькнуло и исчезло, она не успела понять что. — Что он земли наелся? Сердце и сердце. Человеку было шестьдесят семь. Ты не думай про это. Бабы расскажут лишнего, ты не слушай.

Она отвернулась и стала смотреть на берег. Он вырастал из воды плоский, тёмный, поросший еловой щетиной, с редкими серыми точками домов, и слева, на дальнем мысу, чернел крест. Обетный крест Кереть-Луды, огромный, из лиственничных брёвен, выше любого дома на острове. Его поставили в память утонувших, когда и деревни тут ещё не было, и перекладины его с воды казались раскинутыми руками кого-то, кто увяз по колено в земле и никак не может выйти.

— Где он сейчас? — спросила она. — Отец.

— В ледник перенесли, к часовне. Там у нас лёд с зимы, ещё не стаял. Я навестил утром. Лежит как положено, в чистом, руки сложили. Ты сегодня не ходи. Бабы просили: пусть Аня отдохнёт, завтра увидит. Лучше завтра.

— Почему лучше?

— Потому что завтра он будет в гробу, при людях. — Тихон не стал объяснять и Анна не стала допытываться. Она думала о том, что за этим «лучше» стоит что-то, что женщины острова решили между собой без неё, и что ей, дочери, не сказали. Так на острове всегда обходились с горем: сначала решали вместе, потом сообщали.

— Лицо у него было хорошее, — сказал сзади Тихон. — Он будто чему-то радовался. Бабы рассказывали: так и лежал, улыбался.

Анна не обернулась.

* * *

В малую воду причал стоял на голых сваях, обросших бурой бородой водорослей и мидиями, и вода под ним была далеко, внизу, в зелёной щели, а до неё вниз, по скользким перекладинам, вела лестница. Катер встал у свай боком, Тихон кинул канат, не глядя, и канат лёг на обомшелый кнехт сам. Пахло йодом, мокрым деревом и той сладковатой гнилью, которая в отлив идёт со всего побережья разом.

Чемодан он подал ей наверх. Сказал:

— Похороны завтра в двенадцать, в часовне. Я бабам скажу, что ты приехала. Ключа от дома нет, у нас не запирают. Если надо — я в магазине.

— Спасибо, Тихон.

— Не за что.

Она пошла по причалу, и доски под ней гудели, а потом стали твёрдой землёй. Дальше начиналась улица. Одна, длинная, вдоль берега, деревянная: серые дома боком к воде, огороды, сараи на сваях, вешала с сушащимися сетями, и вдоль всех домов дощатые мостки, по которым в распутицу ходили, чтобы не тонуть в глине. Она ступила на мостки, и они привычно, едва заметно прогнулись под её весом, как прогибались шестнадцать лет назад, и этот прогиб вдруг оказался сильнее всего, что она готовила на дорогу: слёз не было, а колени ослабели.

Остров глядел на неё из окон. В окнах никого не было, но занавески на двух домах шевельнулись, когда она проходила, и у магазина на крыльце стояла женщина с сеткой и не двигалась, пока Анна не прошла мимо. Никто не окликнул её. Никто не вышел сказать: Аня, приехала, соболезную. Остров знал, что она приехала, и остров ждал, пока она дойдёт до своего дома. Это тоже было ей знакомо, это было как в детстве: когда в доме кто-то умирал, улица на день замолкала и притворялась пустой.

Она шла и считала дома, как считают зубы языком после долгого отсутствия. Здесь дом Пахолковых, с новым зелёным железом на крыше. Здесь дом Нюхиных, теперь Нининых, с резными наличниками, которые она в детстве принимала за кружево. Здесь заколоченное окно, и ещё одно, и ещё: те, кто жил тут, умерли или уехали, и дома остались стоять, серея, с оконными глазницами, забитыми досками крест-накрест. Дома на острове старились, как иконы: от краёв к середине, слоями. Сначала выгорала краска, потом сохла олифа, потом доска начинала проступать насквозь, и всё равно в самом низу, под всем, оставалась первая, самая старая охра, и по ней можно было узнать, каким дом был вначале.

Одна душа всё же вышла. У ворот третьего от конца дома на лавочке сидела старуха в чёрном платке, с палкой, опущенной между колен, и смотрела на дорогу. Сидела она здесь, похоже, всю неделю. Клавдия Ивановна. Анна помнила её древней ещё в детстве, и теперь, сквозь годы, Клавдия почти не изменилась, только высохла ещё сильнее, и глаза её выцвели до белизны, но смотрели точно.

— Приехала, — сказала Клавдия.

— Здравствуйте, Клавдия Ивановна.

— Здравствуй. — Старуха дёрнула подбородком в сторону моря. — Он всё на коргу смотрел, отец твой. Двадцать шесть лет. Дождался.

— Чего дождался? — спросила Анна.

Клавдия перекрестилась, не быстро, со всей тщательностью, прикоснувшись к плечам и к животу, и не ответила. Она смотрела мимо Анны на воду, и губы у неё шевелились: она что-то считала. Анна постояла, потом поправила на плече ремень сумки и пошла дальше. Спиной она чувствовала, как старуха смотрит ей вслед, пока она не свернула за угол.

Следующим на её пути был Ефим. Она увидела его издалека: он стоял у вешал за домом Нины, спиной к дороге, и перебирал сеть, медленно, узел за узлом, с долгими паузами. Невысокий, жилистый, в чёрной шапке, и даже со спины в нём было что-то, что она узнала сразу: он не двигался, а присутствовал. Ефим Корельский. Муж Таисии, утонувшей в семьдесят четвёртом, когда ему было двадцать шесть. Он больше не женился и каждую ночь уходил к воде говорить с ней. Об этом на острове знали все и никому не говорили вслух.

Она хотела пройти мимо, чтобы не мешать, но он, не оборачиваясь, сказал:

— Аня.

— Ефим Захарович.

Он обернулся. Узкое, продублённое ветром лицо, светлые, почти прозрачные глаза, и глаза эти не отпускали её, пока он не заговорил.

— Я его нашёл, — сказал Ефим. — Ты знаешь?

— Тихон сказал.

— Я шёл с креста, на рассвете, и вижу: лежит. Подумал сначала — спит. Фёдор в последнее время засиживался. Подошёл. — Сеть повисла у него в руке. — Анна, я шестьдесят лет по этому берегу хожу. Я мёртвых видел. Утопленников видел и замёрзших, и того, кого медведь... Я не видел, чтобы мёртвый был такой.

— Какой?

Ефим посмотрел на неё долго и странно: искал в её лице отца, нашёл, и оно ему не понравилось.

— Я тебе скажу завтра, — произнёс он наконец. — Или не скажу. Пусть Клавдия. Она женщина, ей легче. — Он снова повернулся к вешалам и взялся за сеть, но руки у него дрожали. — Одно скажу. Таких счастливых лиц я у живых не видел. Ты пока этого не знаешь, а я знаю. И мне... Иди домой. Тебе домой надо. Иди.

Она пошла. Через несколько шагов обернулась: он по-прежнему стоял у вешал, но сети больше не трогал, а смотрел поверх крыш в сторону мыса, где чернел крест, и такого лица она никогда не видела ни у кого: голодное и испуганное одновременно.

Дом стоял в самом конце улицы, на северо-западном краю села, там, где мостки заканчивались и дальше шла только тропа, вьющаяся вдоль берега к маяку. Двухэтажный, серый, с тёмной тесовой крышей, с крыльцом, смотрящим на бухту. Анна остановилась у калитки. Бухта лежала перед ней вся, до самых мостков внизу, до длинных досок, уходящих в воду, откуда отходили лодки. Она не стала на них смотреть. Она прошла по дорожке к крыльцу, поднялась по четырём ступеням и поставила ногу мимо нижней, где на второй доске слева сучок когда-то выпал, оставив дыру в палец. Она сидела здесь, на этой ступени, когда ей было восемь, и смотрела в эту дыру, чтобы не смотреть дальше. Теперь тело само знало, куда не наступать.

Дверь была не заперта.

В сенях было холодно, как в погребе. Сени всегда были холодными, это была зона между домом и миром, где вешали сети, сушили травы, где зимой стыл квас в бочонке. Свет шёл только из маленького оконца над лавкой, мутный, подпорченный пылью. Пахло тем, чем пахло всегда: махоркой, смолой, сухой рыбой и мокрой шерстью. На вешалке у двери висела отцовская куртка, брезентовая, с воротником из овчины, и Анна подошла и дотронулась до рукава. Рукав был жёсткий от соли. Она прижалась лбом к овчине, и пахло им, и тут она почувствовала, наконец, как в горле что-то поднимается и не может подняться, потому что мешает уже подступившее.

Она поставила чемодан у стены и опустила глаза.

У лавки стояли отцовские сапоги. Высокие, резиновые, чёрные, которые он носил на коргу и в которых он приносил в дом половину моря. Анна узнала их сразу, потому что левый был подвёрнут и заклеен на голенище жёлтой изолентой. Они стояли аккуратно, носками к двери, и от них по доскам тянулась тёмная лужица.

Тина на сапогах была зелёная. Свежая, глянцевая, блестящая, с налипшими пузырьками воды. Не засохшая и не побуревшая, какой бывает тина через час, а живая, ещё скользкая, как только что снятая с невода. Анна присела на корточки и провела по ней пальцем. Палец вышел мокрым, холодным, и пахло от него морем.

В голенище левого сапога, на самом дне, стояла вода. Анна наклонилась, чтобы понять, много ли её, и увидела, что вода колышется. Сапог никто не трогал. Она держала дыхание, и поверхность поднималась и опускалась всё равно, медленно, с долгим вдохом и долгим выдохом, в том ритме, в каком дышит за окном прилив.

Этот ритм она слышала всю жизнь, а теперь он шёл у неё из отцовского сапога.

Она не стала заглядывать глубже. Выпрямилась и стала говорить себе вещи, в которые можно верить.

Двадцать шесть лет этот запах стоял в её доме по вечерам. Отец возвращался с корги, снимал сапоги в сенях, и вместе с ним в дом входило море: влажный, тяжёлый, чуть тошнотворный дух дна, с которым в этом доме давно перестали бороться. Анна в детстве думала, что отец ходит на коргу, потому что там ему лучше, чем дома. Потом поняла, что там ему не лучше. Там ему было нужно.

Отец был мёртв неделю. Он лежал сейчас где-то в холодном, на льду или в погребе, в чистой рубахе, которую надели на него чужие женщины. Сапоги привёз кто-то. Принесли с корги и поставили здесь. Конечно, принесли: люди ходили в дом, сняли с него вещи, убрали. Кто-то мог поставить сапоги в сенях. Тина могла остаться свежей. Она рассуждала так, и палец у неё мёрз, а сапоги стояли носками к двери и ждали, пока она закончит.

Тогда она встала и увидела следы.

Они начинались от порога. Она вошла только что и не заметила, потому что смотрела на куртку, на сапоги, на стену, куда угодно, но не вниз. Левая её нога стояла на первом следе. Анна отступила, и на ладонь влажного пола сверкнул отпечаток босой ступни, пятка и пальцы, пять пальцев, расставленных, как у человека, привыкшего ходить без обуви.

Следов было много. Они тянулись от двери вдоль стены, мимо вешалки, мимо лавки, мимо бочонка, по тёмным доскам, точно кто-то прошёл здесь совсем недавно и не торопился. Они были мокрые. Они ещё блестели. В продавленной пятке ближайшего следа лежала капля, и пока Анна смотрела, она дрогнула, и по краю пошёл новый тонкий ручеёк, как будто нога только что подняла эту пятку.

Она нагнулась и приложила к следу свою ладонь, не касаясь. След был меньше её ладони: узкий, длинный, с высоким подъёмом, с пальцами, из которых второй был чуть длиннее большого. Нога подростка. В сапоге отца у неё могла бы поместиться только половина такой ступни. Нога мальчика, которого не нужно было учить ходить босиком: он умел это с рождения, с островных лет, со дна.

Она увидела песок. В углублении каждой пятки, у самой кромки, поблёскивали несколько зёрен: мелких, белых, чистых. Анна провела по ним пальцем, и они не прилипли к коже, а скатились и упали на доски, легко, с тихим сухим звуком.

«Песок был не наш. Белый. У нас такого нет».

Она медленно пошла вдоль цепочки, не наступая в неё. Сени кончались внутренней дверью, и за ней начиналась изба, но следы не шли туда: они сворачивали налево, к узкой дощатой перегородке под лестницей, на которой висела другая дверь. Низкая, окрашенная когда-то голубой краской, теперь облупившейся до серого. К этой двери вёл каждый шаг. Последний был у самого порога, пальцами к двери, чуть вывернутый внутрь, будто тот, кто стоял здесь, остановился перевести дух перед тем, как войти.

Комната Матвея.

Анна не открывала её двадцать шесть лет, и никто не открывал. Отец повесил на неё железный крючок снаружи в день, когда карбас не вернулся, и сказал: «Здесь ничего не трогать». Она тогда не спросила почему. В восемь лет не спрашивают. Потом выросла и поняла. И крючок остался висеть там, где был: крючок, видимый ей в каждом сне про этот дом, вбитый в косяк рукой, которая била по нему тяжело и точно, с одного удара.

Крючок и сейчас был на месте. Он лежал в петле. Закрытый.

Анна отошла на шаг назад, прислонилась спиной к вешалке, и отцовская куртка мягко упёрлась ей в лопатки. Она стала искать следы в обратную сторону. От двери, от порога, по доскам, вдоль стены, к выходу. Ничего. Тёмный мокрый пол, её собственные грязные отпечатки, серый свет из оконца. Следы приходили от двери и кончались у голубой, и ни одного, ни одного не возвращалось обратно.

Она подумала, что должна позвать кого-нибудь. Подумала, что надо выйти на крыльцо и крикнуть, и сразу представила, как выйдет на крыльцо и крикнет в пустую улицу, где за каждой занавеской стоит человек и не выходит. Подумала, что дверь заперта снаружи, и что запереть её изнутри невозможно.

Подумала, что всё, что вошло, осталось там.

Дом стоял тихо. Совсем тихо, и в этой тишине Анна услышала собственное дыхание, потом гул в ушах, потом далёкий, ровный, ленивый шум воды, который она слышала всегда, который был её детством. Она стояла и слушала дверь. Ей казалось, что с другой стороны, в полуметре от неё, тоже вплотную, так же внимательно и старательно не дыша, слушают её.

Глава 2

Ночью она не спала. В десятом часу, когда на острове включили дизель и в окнах зажглись жёлтые лампочки, она взяла тряпку и вытерла следы в сенях, от порога до голубой двери, на коленях, не поднимая головы. Вода в тряпке не отжималась. Она впитывалась и впитывалась, и когда Анна наконец выпрямилась, пол был чистый, тёмный от сырости, и она вынесла тряпку на улицу и повесила на забор, подальше от дома: трогать её больше не хотелось.

Потом она села в горнице, на лавку у печи, лицом к двери в сени, накрылась отцовским тулупом и просидела так до света. Лампу не гасила. Дверь не закрывала: оставила приоткрытой, на ладонь, чтобы видеть. Иногда ей казалось, что в сенях капает. Она вставала и шла смотреть. Каждый раз там было сухо, и в тусклом свете оконца серели доски, пустые, чисто вымытые ею самой, и на голубой двери в петле лежал железный крючок.

Утром следов не было. Она проверила на рассвете, в пятом часу, когда по окнам разлился белый, невыспавшийся свет: пол сухой. Ни пятен, ни песка. Она стояла и смотрела на сухие доски и не знала, что хуже.

Ирина пришла в шесть. Она шла с маяка ночью, шесть километров по берегу, и принесла с собой запах мокрой куртки и хлеба. Невысокая, прямая, с коротко стриженными серыми волосами и лицом, которое Анна помнила усталым, а теперь увидела просто строгим. Ирина Фёдоровна Ермолина тридцать лет жила при маяке и разговаривала с людьми так, как разговаривают с приливом: коротко и без лишнего.

— Не спала, — сказала Ирина с порога. — Вижу. Чайник где?

Она сама нашла чайник, сама поставила его на плиту, сама достала из шкафа две чашки, и Анна смотрела, как её руки двигаются по кухне уверенно, как по своей, и вдруг поняла, что Ирина была здесь часто. Все эти годы. Приходила, когда отцу было плохо, приносила хлеб, топила, молча садилась напротив. Анна не знала об этом. Отец не писал, а она не спрашивала.

— Я должна была раньше, — сказала Анна.

— Должна, — согласилась Ирина. — Но лёд. Не казни себя.

Она налила чаю и села. Руки у неё были сильные, красные, с неотмытым йодом у ногтей. Она грела их о чашку и смотрела на Анну внимательно, не мигая, и Анна поняла, что сейчас услышит что-то, ради чего она шла шесть километров.

— Расскажи, как нашли. Тихон мне сказал, но я хочу от тебя.

— Я не видела. Ефим видел. Мне с маяка видно было, как вода уходила в ту ночь. Я записала. У меня всё записано, тридцать лет, каждую ночь. Знаешь, как далеко ушла вода?

— Нет.

— Дальше, чем за тридцать лет. Корга обнажилась так, что с фонаря я видела её край. Край, Аня. Там, где я думала, что дна нет. Я смотрела и думала: странно. А потом пошла спать. — Она сжала чашку. — А наутро позвонил Ефим.

Тихо тикали ходики на стене. Анна слушала. За окном, далеко, гудел прилив, протяжно, и этот гул был такой привычный, что она заметила его только сейчас.

— Тихон сказал, у отца был рот полный песка, — сказала Анна.

— Сказал.

— Откуда на корге белый песок?

Ирина не искала слово. Она смотрела мимо Анны, на дверь в сени, и слушала что-то, чего Анна не слышала.

— Не знаю, — сказала она. — Вот не знаю. Я на этом берегу тридцать лет, и такого песка не видела. — Она подняла голову. — Ты сегодня его увидишь?

— Да. После отпевания.

— Нет. Не после. Его закрыли, Аня. Гроб заколотили вчера вечером, всё решили бабы, и я решила вместе с ними. Лицо... — Она остановилась. — Мы не хотели, чтобы ты видела его лицо. Он улыбается. Мы хотели закрыть ему рот платком, подвязать, как положено, а он не закрывается. Мышцы будто... Он улыбается, и всё, и мы с этим ничего сделать не смогли. Клавдия его шестьдесят лет знала, и она сказала: «Он при жизни так не улыбался». Тогда мы закрыли.

— Я хочу видеть, — сказала Анна.

— Я знаю.

— Вы не имели права.

— Не имели, — сказала Ирина просто. — Потому и пришла сказать до, а не после. Откроем, если хочешь. После, не при людях. Я сама достану гвозди. Но сначала похороним, а потом откроем, сегодня, ты сама решишь.

Анна кивнула. Она не знала, согласна ли, но кивнула, и это было похоже на согласие.

Они допили чай. Ирина подошла к окну, постояла, глядя на бухту, и сказала, не оборачиваясь:

— Ты в сени выходила?

— Выходила.

— Сапоги видела?

Анна поставила чашку.

— Кто их принёс?

— Никто. — Ирина повернулась. Лицо у неё стало тёмным. — Анечка. Я сама снимала их с него на корге, когда его подняли. Левый, с изолентой. Я их в мешок сложила и в часовню отнесла, к нему, чтобы в гроб положили. Они там. Я вчера видела мешок.

Анна услышала, как в груди что-то остановилось и пошло дальше, неровно.

— В сенях стоят сапоги, — сказала она. — Левый с изолентой. С тиной. Мокрые.

Они пошли вместе. Ирина первой вышла в сени, остановилась, и спина её, прямая, жёсткая, вдруг ссутулилась. Сапоги стояли там, где стояли: у лавки, носками к двери. Тина на них не высохла.

— Не трогай, — сказала Ирина тихо.

Она не подошла к голубой двери. Она не посмотрела на неё, но Анна видела, как она не смотрит: плечом, всей спиной, всем телом, отодвигаясь от угла. Потом Ирина вышла на крыльцо, вдохнула холодный воздух и сказала то, чего Анна от неё не ожидала:

— Одна здесь не оставайся. Ночуй у меня на маяке, или у Клавдии. Лучше у Клавдии.

— Что там?

— Не знаю. — Ирина посмотрела ей прямо в лицо, и Анна увидела в этих серых, усталых, много чего видевших глазах то, чего не видела никогда: Ирина боялась. — Анечка, я тридцать лет пишу воду. Я знаю, что она делает. Я не знаю, что она сейчас делает.

* * *

К двенадцати в часовне собралось всё село.

Она стояла на пригорке над селом, деревянная, маленькая, потемневшая до цвета старого хлеба, с луковкой, обитой лемехом, и с этого пригорка была видна вся корга: плоская, чёрная, мокрая, в этот час наполовину под водой, с редкими блестящими камнями. Анна поднималась по тропе и не оборачивалась, потому что чувствовала спиной, как та смотрит на неё. Люди шли вместе с ней, молча: женщины в тёмных платках, мужчины в чистых рубашках и фуфайках, детей почти не было. Человек шестьдесят. Все знали друг друга. Никто не говорил.

Внутри пахло воском, сырым деревом и той особенной холодной сладостью, которая бывает только в нетопленых церквах. Гроб стоял посередине, на двух табуретах, закрытый, сосновый, самодельный, с неровными краями крышки: Ефим сколотил его вчера ночью. На крышке лежали две свечи и пучок вербы. Анна встала у изголовья. Так показали ей женщины, не говоря: подвели под локоть и поставили.

Священника на острове не было, он приезжал два раза в год. Отпевали по-старому, как отпевали десятилетиями, когда священник не мог добраться: читала Клавдия. Она стояла напротив, у ног покойного, прямая, как палка, в чёрном платке, с псалтырём в руках, раскрытым на закладке. Она читала без выражения и без остановок, сухим старческим голосом, и в этом голосе была сила, которой не было ни в чьём другом: такая, что слова не просили и не жаловались, а просто шли, как идёт вода по желобу.

— «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него».

Анна смотрела на крышку. Она думала, что надо бы плакать, и не плакала. Она думала, что отец лежит в двух ладонях от неё, в сосновых досках, в чистой рубахе, и улыбается, и от этой мысли внутри что-то мелко и неудержимо дрожало.

На третьем псалме она увидела, что по боку гроба идёт тёмная дорожка.

Сначала подумала: воск. Свеча накапала, воск потёк. Но дорожка шла не от свечи. Она начиналась из-под крышки, из щели, где доски сошлись неровно, и спускалась по боковине тонкой блестящей нитью, и там, где она доходила до нижнего края, набухала, дрожала и падала вниз.

Капля. Анна услышала, как она ударила в пол. Тихо, влажно. За ней вторая.

Она подняла глаза. Клавдия читала, не отрывая взгляда от страницы. Рядом с ней Ирина стояла бледная и смотрела на то же, что Анна, и губы её поджались в белую линию. У дверей кто-то кашлянул и перестал. Вокруг гроба стало очень тихо, и сквозь эту тишину, поверх голоса Клавдии, шёл другой звук, далёкий и влажный: гул, который приближался из-под досок.

Анна опустила взгляд. Под табуретами, на светлых половицах, уже лежало тёмное пятно. Оно росло медленно, как растёт на скатерти разлитый чай. Но оно росло не во все стороны. Оно тянулось тонкой, настойчивой полосой, не огибая ни одной щели, не уходя в доски, прямо, как проведённая линейкой, и полоса эта шла к её ногам.

Анна не двинулась. Она стояла и смотрела, как вода подходит к её чёрным ботинкам. Пахнуло йодом, гнилыми водорослями, глубоким холодом отлива, тем, чем пахнет дно, когда море с него уходит. Вода коснулась носка. Потом растеклась тонким слоем, обошла подошвы, как обходит камень, и встала. Вокруг её ног, только вокруг её ног, на сухих досках, лежала лужа. Мелкая, тёмная, в палец глубиной.

В луже блестели белые зёрна.

— «Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тьме преходящия», — читала Клавдия.

Голос её не дрогнул. Анна смотрела на неё и видела, как старуха, не поднимая глаз от псалтыря, выводит слова всё твёрже, всё громче, и от этого становилось только страшнее: она знала, что происходит. Она читала поверх этого, громче, чем нужно, чтобы не слышать.

Никто не вскрикнул. Никто не отступил. Все стояли на своих местах, а в тишине между словами капало: раз, ещё раз, ещё. Люди смотрели на лужу, потом на Анну, и в их глазах не было жалости. В них было что-то другое, чего она не сразу разгадала. Они смотрели на неё так, словно проверяли, чья эта вода.

Наконец Ефим Корельский шагнул вперёд. Он снял шапку, наклонился, тяжело и бережно, и вытер лужу тряпкой, которую достал из кармана. Скомкал её, сунул обратно. Выпрямился. Посмотрел на гроб и тихо, никому, сказал:

— Дерево сырое. Бывает.

Это была ложь, и все знали, что ложь. Но ложь была нужна, чтобы дочитать псалом, и Клавдия дочитала его до конца. На последнем слове Анна почувствовала, что ботинки её промокли насквозь, и что холодная, тяжёлая, солёная вода стоит в них, не впитавшись в носки, а будто налитая кем-то сверху, и тогда она поняла: лужа вокруг её ног исчезла, но вода в обуви осталась.

* * *

Кладбище лежало за часовней, на склоне, спиной к лесу. Могила была вырыта накануне, в светлом песчаном грунте. Анна помнила эту землю с детства: жёлтую, лёгкую, с розовыми корнями брусники. Рядом чернели старые плиты, потрескавшиеся, с голубыми оградками, и она отвела глаза, не читая имён.

Она думала об Ирининых гвоздях. Она могла сказать сейчас, у самой ямы: откройте. Но когда она подняла глаза, Ирина стояла напротив, у края, и покачала головой, коротко, один раз, глядя на мокрую крышку, и Анна поняла, что открывать нельзя уже никому.

Гроб несли шестеро: Тихон Лодыгин, Игнат Пахолков, двое братьев из дальних дворов, Ефим с одного конца и ещё один молодой, которого она не знала. Шли медленно, молча. У могилы сняли шапки. Мужики взялись за верёвки. Анна стояла в самом первом ряду и смотрела, как крышка уходит вниз, тёмная, влажная, с отпечатками мужских пальцев, и вдруг заметила, что на рукавах у всех шестерых мокро. Не от пота. До локтя.

Гроб лёг на дно. Верёвки вытянули. Земля глухо ударилась о крышку, один раз, другой.

— Я скажу, — произнёс Ефим.

Он вышел к краю могилы, маленький, жилистый, со снятой шапкой в руке, и остановился над ямой. Люди расступились. Он стоял, смотрел вниз и молчал так долго, что Анне показалось, что он забыл, зачем вышел.

— Федя, — сказал он. — Ты там, поди, уже...

Он замолчал снова. Ветер шевелил его редкие волосы.

— Ты Таю мою не видел? Она в синем платье, с жёлтыми цветочками. Ей двадцать четыре. Лёгкая такая, не побоится. Ты скажи ей, если встретишь. Скажи: Ефим сети дочинит и придёт.

Кто-то в толпе всхлипнул. Тихон, стоявший с лопатой, опустил голову. Анна увидела у самого края толпы человека, которого сначала не заметила: старика в чистой белой рубахе, высокого, ссутулившегося, с мелко трясущимися руками. Савва Лодыгин. Отец Тихона. Она помнила его мощным, громким, пьяным. Теперь он стоял один, в стороне от остальных, и не смотрел на яму. Он смотрел вниз, на воду, которая поблёскивала там, за мысом, на корге. Он смотрел на неё, не мигая, пока по щеке у него не пошла слеза.

Когда Анна взяла горсть земли и бросила в яму, он отвернулся.

* * *

Поминки были в её доме, потому что больше было негде. Женщины натопили печь, накрыли в горнице длинный стол из двух сдвинутых, расставили рыбник, шаньги, кутью, кисель, поставили в центре графин с самогоном и во главе, там, где всегда сидел отец, стакан, прикрытый ломтём чёрного хлеба. Анна села рядом. Ей налили, и она выпила, не почувствовав вкуса.

Шумели вполголоса, привычно. Кто-то вспоминал, как Фёдор вытащил тонущего Игната из полыньи в девяносто третьем. Игнат Пахолков, красный, потный, с редкими зубами, сказал, что не помнит, потому что был пьян, и все засмеялись нервным коротким смехом. Старуха Нина, которую Анна узнала по прямой спине и по тому, как она разрезала пирог на одинаковые доли, рассказывала, что Фёдор каждый год приносил ей в день рождения живую рыбу в ведре, и рыба потом жила у неё в бочке до осени. Женщины переглядывались, кивали, подкладывали Анне на тарелку. Говорили о нём в прошедшем времени, привычно, мягко, с любовью. И никто не сказал ни слова о том, что случилось в часовне.

Ефим сидел у окна и ничего не ел. Он смотрел на дверь в сени. Анна видела, что он смотрит именно туда и что никто из гостей, проходя в сени за стульями, не подходит к голубой двери ближе чем на три шага. Они обходили этот угол, сами не замечая, всем телом, и Анна подумала: они знают. Они все знают, что это за дверь.

Ирина ушла рано, сказав, что должна вернуться к фонарю до заката. На прощание она сжала локоть Анны и шепнула: «Одна не оставайся». Анна кивнула. К четырём разошлись остальные. Остались двое: Нина, которая мыла посуду, и Клавдия, дремавшая на лавке с палкой между колен. Анна сказала, что справится сама, и обе, после недолгого упрямства, ушли, прихватив стакан с хлебом, чтобы вынести его к воде.

Клавдия задержалась на пороге.

— Аня.

— Да, Клавдия Ивановна.

— Не открывай. — Старуха говорила тихо, не глядя на неё, глядя на воду за окном. — Что бы тебе ни казалось. Что бы ни слышала. Двадцать шесть лет оно закрыто, и пусть закрыто.

— Что — оно?

Клавдия перекрестилась. Дверь за ней затворилась, и Анна осталась одна.

* * *

Она открыла в одиннадцатом часу, когда ночь за окнами стала бледно-серой, прозрачной, без единой тени. К этому времени она вымыла посуду, выгнала из печи золу, постелила себе наверху, в своей прежней комнате, и спустилась обратно. Она сказала себе, что не откроет. Она сказала себе это три раза, пока шла по сеням. Потом остановилась у голубой двери, подняла руку и сняла крючок.

Он вышел из петли легко, без скрипа, как будто его смазывали каждую неделю.

Дверь открылась внутрь. Пахнуло холодом, пылью и чем-то ещё, глубоким, сырым, как из погреба. Анна нашарила на стене выключатель, щёлкнула, но лампочка, висевшая под потолком на шнуре, не загорелась. Тогда она подняла фонарик, и луч лёг на комнату.

Комната Матвея. Узкая, с низким потолком, с одним окном, заклеенным изнутри газетой. Кровать у стены, застеленная синим покрывалом. На стене плакат: четверо парней в гриме, раскрашенные лица, зубы. Рядом кассетный магнитофон с вытянутой антенной, школьный рюкзак, брошенный в угол, футбольный мяч, наполовину спущенный. Полка с учебниками. На полу тапки, один на боку.

А над кроватью, приколотый кнопками, висел выцветший листок из школьной тетради: акварельный карбас с косым красным парусом, трёхэтажная волна и кривая подпись печатными буквами: НЮСЬКА, 7 ЛЕТ. Она не помнила, как рисовала его. Не знала, что брат повесил рисунок над кроватью и что он провисел там все эти годы, пока она в Архангельске объясняла себе, что у неё нет времени приезжать.

Всё стояло так, как стояло двадцать шесть лет назад, и всё лежало под толстым серым слоем пыли: нетронутым, бархатным, как слой на иконе, которую никто не снимал со стены сто лет. Анна провела лучом по полу. Пыль лежала сплошным войлоком, от порога до кровати, и на ней не было ни одного следа. Ни её, ни чужого, ни босого. Никто не входил сюда. Никто не выходил.

Следы в сенях доходили до двери и здесь кончались.

Она пошла к кровати, ступая по собственным отпечаткам, которые тут же оставались позади неё на пыли, как свидетельства. Покрывало было сухим и серым. А на подушке, в самом её центре, пыли не было.

Наволочка лежала чистая, белая с мелким синим цветком, чуть темнее, чем должна быть ткань. Влажная. Анна наклонилась, и фонарь в её руке задрожал: углубление в самом центре подушки было глубоким, свежим, овальным, в нём ещё держалась форма. Затылок. Форма затылка подростка, лежавшего на спине, который поднялся с подушки совсем недавно, минуту или две назад.

Она коснулась наволочки двумя пальцами. Ткань была мокрая насквозь. Поднесла пальцы к лицу: соль. Тугая, чистая, морская, как та, что остаётся на губах после купания. На кончике пальца, в бороздке кожи, блеснули три белых песчинки.

Она не закричала. Она вышла из комнаты спиной вперёд, не отрывая глаз от кровати, уперлась лопатками в косяк, шагнула в сени и закрыла дверь. Крючок. Она накинула его двумя руками, потому что одной не получалось, и пока накидывала, внутри, за дверью, было совершенно тихо.

Потом поднялась в свою комнату. Окно выходило на бухту: бледная вода, бледное небо, тонкая розовая полоска на севере, где солнце не заходило, а только опускалось к краю и тут же поднималось. Анна легла, не раздеваясь. Накрылась одеялом с головой. Лежала и слушала дом.

Внизу, где-то под ней, в сенях или в комнате за сенями, капало. Она стала считать. Раз. Два. Между каплями проходило столько времени, сколько нужно человеку, чтобы вдохнуть и выдохнуть. Пять. Шесть. Каждая падала в одну и ту же точку, и звук менялся: сначала звонкий, потом глуше, потом совсем мягкий, как падает в воду, которая уже собралась. Девять. Десять. Одиннадцать.

На одиннадцатой капле всё остановилось.

Гул прилива за окном стих. Совсем. Анна вдруг поняла, что слышала его весь день, как слышит человек собственное сердце, и теперь он пропал. Она лежала, и в ушах стоял только чистый, звенящий, мёртвый звук пустой тишины.

А потом внизу, под самым её полом, в комнате Матвея скрипнули пружины. Протяжно, осторожно, так скрипят, когда ложатся тихо, чтобы никого не разбудить.

Крючок был снаружи. Анна знала это точно: она сама его накинула.

Глава 3

Дом Ефима Корельского стоял на юго-восточном краю села, там, где улица истончалась в тропу и тропа сбегала к тоне, и окнами смотрел не на дорогу, а на воду. Окна были большие, в четыре стекла, с белыми наличниками, которые он красил каждый июнь, потому что она любила, чтобы дом был светлым. Тридцатого апреля, в восьмом часу вечера, когда низкое солнце ещё лежало на проливе красной дорожкой, а над лесом уже вставала бледная, огромная, почти полная луна, он стоял в горнице у плиты и ждал, пока закипит чайник.

Он ставил две чашки. Так он делал каждый вечер уже пятьдесят два года, и давно перестал стыдиться этого перед самим собой. Одну чашку для себя, с отбитым краем. Другую для неё, белую, с голубой каёмочкой, купленную в Кеми в семьдесят третьем, когда они ещё не думали о смерти и думали о детях. Он наливал в обе, свою пил, а её оставлял стоять на подоконнике до полуночи, пока не остынет, и потом выливал в море. За окном было видно, как вода уходит, а он стоял и ждал, когда чайник начнёт говорить.

Кровать Таисии стояла у окна. Узкая, железная, с шишечками, под лоскутным одеялом, которое она сшила сама, и под подушкой в белой наволочке, которую он менял раз в неделю. Он заправлял её каждое утро, разглаживал ладонью, медленно, от изголовья к ногам, и подбивал подушку, и никому никогда не говорил, что делает это. Люди знали. Люди знали на острове всё и умели молчать об этом так тактично, что молчание становилось подарком.

Над кроватью висела фотография. Он не любил её: Таисия на ней вышла серьёзной, с поджатыми губами и широко открытыми глазами: в объектив она смотрела впервые в жизни. Она стеснялась. А на самом деле она смеялась всё время. У неё был смех, который начинался где-то глубоко в груди, с запинки, словно путаясь, а потом вырывался весь целиком, громкий, чуть хриплый, и каждый раз застигал её врасплох. Ефим помнил этот смех лучше, чем лицо. Лицо с годами стёрлось, как стирается рисунок на камне, по которому ходят. А смех остался.

В дверь постучали и сразу вошли, потому что в селе не ждали ответа. На пороге стояла Нина с укутанной в полотенце кастрюлькой.

— Шаньги, — сказала она. — Тёплые. Ты на поминках ничего не ел, Ефим, я видела.

— Не хотелось.

— Хотелось, не хотелось. Ешь.

Она поставила кастрюльку на стол, сняла платок, села и не ушла. Нина Нюхина была из тех женщин, которые за семьдесят лет не научились сидеть без дела, и сейчас руки её лежали на коленях, как ненужные инструменты. Она смотрела в окно, на красную воду, на луну.

— Анна у Клавдии теперь ночует, — сказала она. — С вчерашнего.

— Слышал.

— Ирина её уговорила. Сказала: нельзя ей одной в том доме. Я бы тоже не осталась. — Нина понизила голос, хотя в горнице никого не было. — Клавдия говорит, ночью в Фёдоровом доме... Нет. Не скажу. Не люблю пересказывать.

— Вот и не пересказывай.

— Не буду. — Она потёрла ладонью о ладонь, сухо. — А у тебя, Ефим, телефон работает? Мне дочь вчера звонила из Мурманска, а я трубку не взяла, потому что он у меня говорит «нет сети», пока на крыльцо не выйдешь. А на крыльце ветер. Она думает, я померла.

Ефим невольно усмехнулся.

— На крыльцо выходи, на левый угол. Там палка есть. Одна.

— Тихон обещал вышку поставить, — сказал Ефим.

— Тихон обещал и катер купить новый. — Нина махнула рукой. — Дочь мне говорит: мама, купи смартфон. Я говорю: у меня есть. Она говорит: мама, это кнопочный. Я говорю: так он же нажимается. Двадцать минут мы об этом по одной палке... — Она вдруг рассмеялась, коротко, по-девчоночьи, и так же резко оборвала смех, словно вспомнила, где находится. Встала, оправила юбку.

— Ешь шаньги, пока тёплые. И не ходи сегодня.

Он поднял на неё глаза.

— Куда?

— Туда. К кресту. — Она сказала это, не глядя на него, глядя на кровать у окна. — Завтра полнолуние. Я, Ефим, не суеверная, но у Фёдора лицо было какое. Ты его нашёл, ты знаешь. Ты там сидел каждую ночь, а он ходил в то же место. Вот и подумай.

Она вышла. Дверь закрылась, и некоторое время он слушал, как её шаги удаляются по мосткам, торопливые, мелкие, по-старушечьи цепляющиеся за доски. Потом остался один.

Чайник вскипел и выключился сам. Он налил чай в обе чашки. Свою взял, но пить не стал.

«Ты его нашёл, ты знаешь».

Он знал. Он не сказал бы этого никому, даже себе, даже Таисии, которой рассказывал всё. Но он знал, и знание сидело в нём с того рассвета, как сидит заноза, вошедшая слишком глубоко, чтобы её достать. Когда он увидел Фёдора на корге, подтянувшего колени, как спящий ребёнок, с широко открытыми глазами и песком во рту, он подумал: «Господи, бедный Федя». А потом посмотрел в его лицо. И подумал другое.

Он подумал: «Повезло».

Эта мысль пришла сама, раньше, чем он успел её остановить, и она была настолько чудовищной, что он тут же перекрестился, и руки его тряслись. Он стоял над мёртвым другом, над его забитым песком ртом и водорослью в горле, и завидовал. Он завидовал этому лицу. Потому что у Фёдора было лицо того, кому сказали, наконец, то, что он ждал двадцать шесть лет: «Ты здесь. Я тебя вижу». А у Ефима за пятьдесят два года не было ни одной такой ночи. Он говорил с водой, а вода молчала. Он говорил, а она шумела безучастно, как шумит прилив во всякую ночь, не помня имён. И он не жаловался. Просто делал обязательное: ходил, говорил, возвращался.

И только на рассвете двадцатого апреля, над телом друга, понял, чего ему на самом деле хочется. Не чтобы она вернулась. Чтобы позвала.

Он поднялся и подошёл к окну. За стеклом солнце наконец ушло за лес, оставив на воде тусклую розовую полоску, и над проливом зажглась луна, огромная, оранжевая, с чуть смазанным краем, как огромный фонарь. Вода уходила. Он видел, как она сходит с камней у тони, обнажая мокрые ракушечные бока, и как гул её, привычный, отдаляется вслед за ней.

Ефим поставил Таисину чашку на подоконник. Взял с гвоздя шапку, куртку, старый, обмотанный изолентой фонарь. Подумал и взял с полки в сенях ещё и тёплый шарф, который она вязала ему в семьдесят третьем и который он надевал только в самые холодные ночи. Был не холодный вечер. Но ему хотелось, чтобы на шее было что-то её.

Прежде чем выйти, он остановился у кровати, поправил подушку, которую поправлять не требовалось, и тихо сказал:

— Я пойду, Тая. Ты не сердись. Я только немножко посижу.

* * *

На маяке Ирина Ермолина зажгла фонарь в девять вечера, как зажигала каждый вечер тридцать лет. Она поднималась по винтовой лестнице, считая ступени, потому что считала их всегда: сто сорок две. Наверху, в застеклённой круглой комнате под самым светом, пахло нагретым металлом и машинным маслом, и на широком подоконнике, у окна, смотревшего на северо-восток, лежала тетрадь в клеёнчатой обложке и карандаш.

Она проверила лампу. Потом проверила ещё раз. Потом, как каждый раз, не удержалась и проверила в третий, потому что знала, чем кончается ночь, когда проверяешь только дважды. В девяносто восьмом она проверила один раз и села на минуту отдохнуть. Дальше она старалась не вспоминать.

Луч пошёл по кругу: лёг на воду, на лес, на скалы, на пустой берег, и вернулся. За стеклом был остров, весь, от края до края: село с жёлтыми точками окон, чёрный лес, длинная жирная лента корги, обнажившейся так далеко, что у Ирины на секунду перехватило горло. Вода ушла за две тысячи шагов. Дальше, чем в обычную сизигию. Дальше, чем должна была.

Она взяла бинокль, навела на дальний край. Белая ночь делала всё чётким, плоским, лишённым теней: камни, лужи, длинные ленты фукуса. И там, на самом дальнем краю обнажённого дна, где она раньше видела только серую мглу, лежало что-то светлое. Овальное. Она вглядывалась и видела, что оно лежит глаже и чище, чем всё вокруг, как простыня, постеленная на мокрых камнях.

Она опустила бинокль. Потом подняла снова. Пятно было на месте. Или не совсем: между ним и ближней лужей, которую она знала наизусть, как будто стало на два камня меньше, чем минуту назад. Ирина долго смотрела на эту лужу, пока не убедила себя, что сбила наводку.

Ирина открыла тетрадь и записала, как записывала каждую ночь тридцать лет, мелким почерком:

30.04. Ясно, ветер южный, слабый. Луна 14-е сутки, завтра полная. МВ 22:05. Следующая ВВ 01.05 — 04:12. Сизигия.

Она подумала. Карандаш замер.

Вода ушла на два километра. На дальнем краю корги светлое пятно, овальное. Песок?

Она посмотрела на последнее слово и добавила рядом, тише, то, что не должно было попасть в журнал, потому что журнал был для воды, а не для неё:

Не наш.

И в ту же минуту увидела далеко внизу, на берегу, у подножия обетного креста, маленький жёлтый огонёк. Человек шёл с фонарём. Он остановился у креста, и огонёк перестал двигаться.

— Ефим, — сказала Ирина вслух в пустой стеклянной комнате. — Ефим, не надо.

Её никто не слышал. Шесть километров. Луч прошёл над ним и ушёл дальше, и она подумала, что он всю жизнь ходит туда, один, тихий, упрямый, любящий, и что завтра полнолуние.

* * *

Он шёл по тропе, которую знал на ощупь, и сначала, как всегда, не к кресту. За вешалами с сетями, провисшими, как гамаки, в чёрных узлах, начиналась тоня: низкая коса, деревянный причал, три сарая на сваях, перевёрнутые лодки. Здесь, у третьего сарая, он когда-то увидел её в первый раз по-настоящему. Она сидела на бревне и ела хлеб с солью, босая, и подняла на него глаза, и он понял, что пропал. Он давно не садился на это бревно, но каждый вечер доходил до него и клал на него ладонь. Положил и сейчас. Бревно было тёплое: на нём только что сидели. Он убрал руку и пошёл обратно, через всё село, мимо чужих окон, где его окликнули, и он, не оборачиваясь, поднял руку, мимо магазина и причала, мимо дома, где у Клавдии горел свет, и дальше, на северо-восток, на мыс.

Дальше тропа шла по гальке, потом по скальным плитам, исчерченным ледниковой штриховкой, потом по моховым кочкам с брусничником. Луна поднималась и светила всё ярче, и тень его шла впереди, длинная, чуть кривая, и спотыкалась на камнях. Вода слева уходила. Он слышал её отступающий шорох: влажный, вкрадчивый, шуршащий звук, с которым море всегда сходило с берега, точно стирая за собой следы. Пахло йодом и гнилью, так, как пахнет только в большой отлив. Пахло домом.

Обетный крест Кереть-Луды стоял на мысу, на гранитной плите, у начала тропы, которая вела к корге. Он был огромный: брёвна лиственницы потемнели от соли, потрескались, и в трещинах гнездились лишайники. Ефим помнил, что его ставили при его деде, и что ставили не в первый раз: прежний сгнил. Каждый житель острова хоть раз в жизни приносил к нему что-нибудь: ленту, монету, детский башмачок. У подножия, на камнях, висели на гвоздях выцветшие тряпицы, и ветер шевелил их с тихим, сухим шорохом.

Он сел на лавочку, которую сам когда-то сколотил из выброшенной морем доски. Поставил фонарь рядом, выключил: ночь была белая и светлая, как на старой фотографии. Перед ним, внизу, лежала корга. Он смотрел на неё пятьдесят два года и никогда не видел её такой.

Вода ушла. Не просто отступила, как отступает в отлив, оставляя блестящие мокрые камни и узкие речки между ними. Она ушла так далеко, что исчезла из виду. Корга уходила вперёд, вниз, к горизонту, километр за километром голого дна: ил, песок с мелкой рябью, чёрные пряди водорослей, глубокие лужи, в каждой из которых лежала белая луна. А за ней, там, где должна была быть линия воды, стояла мгла, серая, плотная, плоская, как занавеска.

Он нашёл взглядом Фёдоров камень, плоский, с выемкой, у самого начала дна, рядом с последним камнем, обросшим мидиями. Пустой. Двадцать шесть лет на нём сидел человек, и теперь камень остался один, и казался больше, чем был. А дальше, много дальше, там, где обычно кончались его глаза, в самом конце обнажённой корги, лежало светлое пятно. Овальное, до странности чистое среди чёрной гнили и ила, что он принял его сначала за отражение луны. Но луна стояла в стороне. Пятно лежало на дне тихо и ждуще, как постеленная и не заправленная до конца постель.

Он сидел и ждал, как ждал каждую ночь. Выждал время, положенное для приличия, и заговорил, негромко, в пустоту, повернув голову вбок, к соседнему краю лавки.

— Тая. Это я. Здравствуй.

Ветра не было. Тряпицы на кресте висели неподвижно.

— Фёдора вчера схоронили. Позавчера. Ты не знала его, он после тебя вырос. Нет, неправда, знала. Он мальчишкой был, ты ему шаньгу давала. Помнишь, рыжий такой? Дочка у него приехала, Анна. Большая. В городе, на иконах. Красивая, на отца не похожа. — Он вытер ладонью лицо. — Сын у него был, Матвей. Утонул, давно. Может, видела.

Он замолчал, оставляя ей место ответить, если захочет.

— Сети у меня в этом году плохие. Я думаю заказать у Тихона новые, но у него цены... Да и зачем мне, много ли мне надо. Я Нину видел, она шаньги принесла. Ты бы ей понравилась. Она всегда тебя любила, хотя вы и... — Он поймал себя на том, что не знает, как закончить. — Я тут думаю последнее время. Я, знаешь, старый уже. Мне семьдесят восемь. Ты там молодая осталась, а я тут старый. Мне иногда кажется, ты меня не узнаешь, когда... Если...

Голос его надломился. Он не стал продолжать.

И в этот момент он заметил, что не слышит прилива.

Это было не сразу. Сначала просто что-то изменилось, как меняется комната, из которой вынесли часы: он ещё не понимал, чего не хватает, но воздух был не тот. Потом понял. Гул исчез. Тот самый медленный, усталый гул, который стоял в его ушах всю жизнь, от которого он засыпал и просыпался и который перестал замечать так давно, что забыл, какого он цвета. Исчез. И вместо него в голове стоял тонкий звон тишины.

Он сидел очень тихо. Прислушался. С корги не шло ни звука: ни капли, ни плеска, ни шороха водорослей. Мгла впереди не двигалась. Луна в лужах не дрожала. Ефим поднял голову и увидел, что над ним на кресте не шевелится ни одна тряпица, и вдруг ясно, как будто кто-то сказал это на ухо, понял, что Фёдор сидел здесь точно так же, на этом месте, в такую же ночь, в такой же тишине. И так же слушал.

Он хотел встать и не смог. Руки лежали на коленях и не слушались.

— Фимушка.

Голос шёл издалека, с дальнего края корги, оттуда, где стояла мгла. Тихий, мягкий, чуть хрипловатый, со смешком в начале слова, словно она вот-вот засмеётся, и еле сдерживается. Такой голос бывает только у молодых женщин, которые зовут домой.

Ефим перестал дышать.

Пятьдесят два года он ждал этого голоса. Пятьдесят два года, каждую ночь, он говорил в темноту и представлял, как это будет, и готовился: что ответит, как посмотрит. Но сейчас, когда это пришло, оказалось, что готовиться было не к чему. Он не мог думать. Он слышал только своё сердце, которое колотилось глухо и тяжело, как мотор на малых оборотах, и то, как внутри него что-то огромное, тёмное, давно запертое с грохотом срывается с петель.

— Тая? — сказал он. Получилось шёпотом.

— Фимушка. — Теперь голос звучал ближе. Не громче, а ближе, как если бы тот, кто говорит, сделал шаг. — Ну ты чего. Я тут. Иди сюда, я замёрзла.

На губах у него стало солоно. До воды было полкилометра, и ветра не было, и никакие брызги не могли сюда долететь, а он стоял и чувствовал на языке чистую морскую соль, как будто кто-то только что поцеловал его.

«Замёрзла».

Ефим сидел, и мозг его, старый, упрямый, мозг человека, проживший семьдесят восемь лет на краю воды, сказал ему ясно и коротко: Фёдор. Так же звали Фёдора. В ту ночь голос позвал Фёдора, и Фёдор пошёл. И нашли его утром с песком во рту. Ефим вспомнил это лицо, и руки его, наконец, подчинились ему: он вцепился в край лавки.

— Нет, — сказал он вслух. — Нет. Ты не она.

Он повторил это ещё раз, тише, губами. Он знал, что это правда. Таисия не могла звать его оттуда. Таисия лежала на дне пятьдесят два года, и там, на дне, нечему было звать.

— Фимушка, — голос стал тише, обиженнее, тем самым голосом, которым она обижалась на него по пустякам, когда он засиживался на тоне. — Ты что, не веришь? Ты что, правда не веришь, что это я?

Он закрыл глаза.

Он понял, что это её интонация. Она всегда так говорила: «Ты что, правда не веришь?» Именно так, именно с этим вопросительным подъёмом на «правда», и с придыханием, и с хрипотцой, и лукавством. Она всегда так говорила. Он помнил. Он был уверен.

А потом ему пришло в голову, что он был уверен не в том, как она говорила. А в том, как он помнил. Что это разные вещи. Что за пятьдесят два года можно забыть всё, а запомнить только то, что тебе хочется услышать, и что голос, который он слышит сейчас, слишком точен, слишком похож на то, как она звучит в его снах. Слишком похож. Так рисуют по памяти: чуть ярче и чуть правильнее, чем было на самом деле.

Мысль была отчётливая и спокойная, и от неё стало холоднее, чем от тишины.

И всё же он встал.

Он не заметил, как встал. Просто в какую-то секунду обнаружил, что стоит, держа в руках шарф, который снял с шеи. Его ноги стояли на краю плиты, под крестом, там, где начиналась тропа, и тропа уходила вниз, на камни, и дальше, на ил, и дальше, в серую, лёгкую, светящуюся мглу, где кто-то ждал. Луна смотрела на него сверху огромным оранжевым глазом.

«Не ходи, — сказал он себе. — Ты слышишь, старый дурак. Не ходи. Ты знаешь, чем это кончается».

Он знал. И понимал, что это не остановит его. Он думал: пусть. Пусть будет песок, пусть будет водоросль, пусть найдут его утром на корге с этим лицом, с этим самым счастливым, дурацким, бесстыдным лицом. Он прожил пятьдесят два года ради одной минуты. Одной. И вот она пришла.

— Иду, — сказал он.

Он положил шарф на лавочку, аккуратно, чтобы не помялся. Поставил рядом фонарь. Перекрестился, широко, медленно, как перед дальней дорогой. И ступил с плиты на камни.

Камни были мокрые и скользкие, с мидиями по бокам, ракушки хрустели под сапогами, и вокруг него со всех сторон лежала мёртвая, звенящая тишина отлива. Он шёл, и в такт его шагам ничто не отзывалось. Только впереди, чуть левее, сквозь мглу доносилось что-то тихое и нежное: мелодия, без слов, без инструментов, детская песенка, которую она напевала, развешивая бельё, и которую он не слышал пятьдесят два года.

— Фимушка, — позвала она снова, и в голосе её было столько радости, что у него подкосились ноги. — Ну иди же. Я тут. Я давно тебя жду.

Глава 4

Последний камень с мидиями остался позади в начале одиннадцатого. Ефим узнал его по бороде из створок, чёрных с синим, мокро блестевших под луной, и прошёл мимо, не остановившись. Дальше он не бывал никогда. Пятьдесят два года он просидел у креста на лавке, которую сам сколотил, и считал, что ходить за морем незачем: придёт само, когда захочет, а кто идёт ему навстречу, тот просит.

Теперь он просил. Ноги знали это раньше головы и шли сами, цепляя сапогами камни, и ему оставалось только следить, чтобы не поскользнуться на фукусе. Бурые ленты лежали на плитах длинными, тяжёлыми прядями и лопались под подошвой мелкими влажными пузырьками. Пахло дном: сладкой гнилью, йодом, холодным илом, из которого вода только что вынула воздух. Ефим дышал этим запахом и думал, что в таком запахе проходят годы, а он ни разу не спросил себя, что именно он нюхает.

Голос не умолкал. Он не становился ни ближе, ни дальше. Ефим шёл десять минут, двадцать, и мгла впереди отступала ровно настолько, насколько он к ней подходил, как отступает горизонт от идущего, и в этом было что-то от дразнилки, детской, нестрашной, и от этого делалось только хуже.

— Фимушка. Я замёрзла.

Он шёл.

— Иди сюда. Я тебя жду.

Он шёл. Дно под ним менялось: камни, потом ил, который брал сапог до щиколотки и отдавал с долгим мокрым вздохом, потом снова камни, плоские, как столешницы, с лужами в выбоинах. В каждой луже лежала луна, целая, белая, и когда он проходил мимо, она вздрагивала и разламывалась на куски, а потом собиралась обратно. Он не оглядывался. Один раз всё же оглянулся и увидел позади совсем другой мир: чёрную полоску берега, маленький, как гвоздик, крест на мысу и больше ничего. Лавочка и шарф на ней остались так далеко, что показались ему чужими, чьими-то, оставленными давно.

Он повернулся лицом к мгле, и голос, дождавшись, сказал:

— Ты не торопись. Я не уйду. Мне тут некуда.

Ефим остановился на полушаге.

Слова были простые, и всё же что-то в них ему не нравилось. Он не сразу понял, что именно. Потом понял: Тая так не говорила. Она говорила «я тут» и «ну где ты ходишь», «ну иди же», она торопила его всю жизнь, потому что сама всегда торопилась, бежала впереди и оглядывалась, смеясь, не отстал ли. «Ты не торопись» она не сказала бы ему никогда. И «некуда» не сказала бы. Она сказала бы: «Скучно».

Он постоял, послушал, как стоит тишина, и пошёл дальше, потому что остановиться было ещё страшнее, чем идти.

И песенка. Она плыла сквозь мглу тонкой нитью, без слов, с одним и тем же заходом, который он знал, и с одним и тем же обрывом на третьей строке, где Тая каждый раз сбивалась и начинала сначала. Она всегда сбивалась именно там. Он помнил это. Теперь песенка сбивалась там же, точь-в-точь, на том же вдохе, и от этой точности у него впервые за всю дорогу по-настоящему замёрзли руки.

* * *

Песок начался внезапно. Только что ил хлюпал под ногами, а потом сапог вдруг ступил на что-то сухое и упругое, и Ефим на ходу пошарил рукой у пояса, где всегда висел фонарь, вспомнил, что оставил его на лавке, и поднял глаза.

Перед ним лежало светлое пятно. Он видел его с креста: овальное, гладкое, такое чистое среди чёрной гнили, что принимал за отражение луны. Теперь он стоял на его краю и видел, что это не отражение. Это был песок, белый, мелкий, как мука, как соль, какой не бывает на Белом море, где берега из камня и ила. Он лежал на корге овалом шагов в двадцать длиной и светился сам, молочным светом, и на нём не было ни одного следа, ни птичьего, ни крабьего, ни чужого. И ни одной водоросли, ни щепки, ни ракушки: точно его выбили и расстелили сегодня.

Голос смолк. Он оборвался на полуслове, как отрезанный, и вместе с ним оборвалась песенка. В тишине, которая наступила, Ефим слышал только своё дыхание и мелкий звук, с каким в песке что-то оседало, шепчуще, сухо, по зёрнышку.

Он ступил на песок. Песок был тёплый.

Не нагретый солнцем, потому что солнце сюда не заходило с вечера, а тёплый изнутри, как бок у лошади, как простыня, с которой только что встал спавший. Ефим стоял на нём в мокрых сапогах и чувствовал сквозь резиновые подошвы, как под ним что-то медленно, очень медленно поднимается и опускается, поднимается и опускается. Он считал: на выдох и на вдох уходило столько, сколько он мог бы досчитать до двенадцати. Он знал этот ритм. Он слушал его пятьдесят два года, каждую ночь, на лавочке у креста.

Он сделал шаг к середине и увидел, что в песке есть углубление.

Оно лежало почти по центру, длинное, неглубокое, с чёткими краями, и он понял, что это такое, раньше, чем успел подумать. Здесь лежал человек. Лежал на боку, подтянув колени, как спят дети, и песок помнил его, как помнит подушка: вмятина от плеча, вмятина от бедра, изгиб шеи, и у самого края, чуть в стороне, там, где была голова, ямка, в которой когда-то помещалось ухо.

Десять дней вода приходила на коргу дважды в сутки и уходила. Десять дней прилив гулял по этому месту, и в песке стояла вмятина от Фёдора, сухая, чистая, нетронутая.

Ефим снял шапку. Не потому что так положено, а потому что не знал, что делать с руками.

— Феденька, — сказал он тихо.

— Фимушка.

Голос пришёл не из мглы. Он пришёл из-под ног, из песка, так близко и так тихо, что Ефим почувствовал его не ушами, а подошвами. Голос Таи. Хрипловатый, с её смешком в начале слова, и такой нежный, что у него защипало глаза.

— Нагнись. Мне слышно плохо.

Ефим не пошевелился.

Он вспомнил рот Фёдора, забитый песком до зубов. Вспомнил бурую ленту, торчавшую между губ, как язык. Вспомнил лицо: счастливое, разглаженное, освещённое до самых глаз. Он вспомнил, как смотрел на это лицо и думал: «Повезло». Теперь он стоял в двух шагах от того места, где человек, поверивший голосу, нагнулся, чтобы расслышать, и ему было стыдно за ту мысль так, как бывает стыдно за слова, сказанные над гробом.

Он сложил руки на груди, сжал зубы и принялся дышать носом.

— Фимушка, — позвал голос снизу, и теперь в нём слышалась обида. — Ну ты чего? Я же здесь. Мне слышно плохо.

— Слышу, — сказал Ефим сквозь зубы. — Слышу тебя хорошо. Говори так.

Песок вокруг его сапог дрогнул. Мелкая рябь, какая бывает на воде от ветра, пошла по белому, хотя ветра не было, пошла к нему, обтекая подошвы, и разошлась, и зёрна на её гребнях тихо звякнули одно о другое, как мелочь в кармане.

— Нагнись. Мне слышно плохо.

Те же слова. Та же высота голоса, та же пауза между «нагнись» и «мне», и он вдруг ясно услышал то, что слышал всю дорогу и не хотел слушать: она не говорила, она повторяла. Четыре фразы. «Фимушка». «Я замёрзла». «Иди сюда, я тебя жду». «Ты не торопись, я не уйду». И теперь пятая. Каждая в одну и ту же секунду, с одной и той же улыбкой в слове: кто-то нашёл, как она говорит, и достал оттуда всё, что мог достать, и выложил по порядку, и больше у него ничего не было.

— Тая никогда никого не просила нагнуться, — сказал Ефим вслух, и голос его прозвучал в пустоте неожиданно твёрдо. — Она сама подходила. Ты слышишь? Она сама. Всю жизнь. Если ты она, выйди. Я здесь. Я не нагнусь.

Рябь стихла. Песок под ногами стал гладким. Голос не ответил.

Тогда Ефим сделал то, что умел лучше всего на свете: остался стоять.

* * *

Он не знал, сколько прошло времени. Белая ночь не давала часов: свет не менялся, ложился на всё одинаково, и тени стояли короткие и бледные. Он говорил. Он говорил, не разжимая зубов, тихо, с остановками, так, как говорил с водой пятьдесят два года, потому что ничего другого у него не было и потому что, пока он говорил, было слышно, что он ещё здесь. Он рассказал, что Нина приносила шаньги. Что в этом году лёд ушёл поздно и сети пришлось чинить дважды. Что Анна, дочь Фёдора, красивая, на отца не похожа, а на мать, он не помнит мать, но, наверное, на мать. Что у Клавдии на плите всё то же жёлтое ведро, а в нём всё те же огурцы, и она по-прежнему не разрешает ему прикасаться ни к одному.

Песок дышал под ним. Раз. Два. На двенадцатый счёт.

Потом он заметил воду.

Сперва просто блеснуло что-то на краю глаза, справа, там, где был ил. Он посмотрел и увидел тонкую светлую линию между камнями: не лужа, лужи стояли там всегда, а линия, длинная, вытянутая, шла от одного камня к другому, как проведённая пальцем по запотевшему стеклу. Линия поблёскивала. Она не двигалась. А потом он увидел, что она стала шире.

Вода приходила без шума. Фёдор говорил, что дальше последнего камня она приходит быстро и без шума, и Ефим слышал это много раз и думал, что это слова: так говорят старики, пугая детей. Он не думал, что бывает вот так. Ни плеска, ни шороха, ни гула, к которому он привык за всю жизнь: только свет в низинах, который сам собой превращался в воду, как превращается в воду стекло под дыханием. Она поднималась из-под камней, из-под ила, из самой мглы, неторопливо, и заполняла лужи, и лужи сходились одна с другой, и вот уже не было ни луж, ни камней, а была чёрная гладкая вода, лежащая плоско, как масло, и белая луна в ней, целая, не колеблющаяся.

Он оглянулся. Дороги назад не было. Берег лежал далеко, в чёрной полосе; между ним и берегом стояла вода, и не только вода: дальше, у самого креста, стояла мгла, и креста уже не было видно.

Вода подошла к краю песка, остановилась, постояла и осторожно коснулась его, как кошка касается воды лапой. Песок потемнел на ладонь вглубь и не стал мокрым дальше: пятно вокруг Ефима оставалось сухим, как постеленное, а вокруг шла вода, и она стояла вровень с песком, чуть ниже его, и в ней не было ни одной морщинки.

Он стоял посреди чужой белой простыни на острове в двадцать шагов и слушал, как внутри себя бьётся сердце. Мерно, тяжело, медленно: на двенадцать счётов песка приходилось сорок ударов. Он считал и думал, что скоро они сойдутся.

— Ефим Захарыч, — сказал он себе негромко. — Ты старый дурак. Ты знал, чем кончится.

Но он не боялся. Это было странно: он стоял на месте, где умер друг, и не боялся. Боялся другого: что она не выйдет.

* * *

Ирина видела всё это сверху.

Она не ложилась. До четырёх она ходила по фонарной комнате, останавливаясь у каждого окна, и каждые десять минут брала бинокль. Белая ночь делала всё плоским и чётким, и с высоты тридцати метров корга лежала перед ней, как лист бумаги: ил, камни, лужи, и посреди этого, далеко, у самого края, светлый овал, и на нём чёрная точка, которая не двигалась.

Ефим стоял часа четыре.

Она видела, как он дошёл. Видела, как остановился на краю песка и как перешёл на него. Видела, как вода пошла: сначала линиями, потом сразу вся, без волны, без пены, быстро, быстрее, чем может прийти вода с отлива, и в тишине, потому что гул стих задолго до этого, и она стояла в стеклянной комнате и слышала только собственное дыхание и тиканье часов на стене. Через полчаса овал превратился в остров. Вокруг острова была чёрная вода, до самого горизонта, плоская, как стол, и ни одной лодки, и ни одной птицы.

Она не позвала на помощь. Некого было звать: катер на материке, остров спит, шесть километров по берегу, а потом вброд. Она могла только смотреть. Она стояла, прижав бинокль к лицу, и считала про себя: сто сорок две ступени вверх, сто сорок две вниз. Если бы побежала сейчас, добежала бы к полудню.

Она взяла карандаш.

01.05. Ясно, штиль. Полная луна. Вода пришла без звука с 00:30. Ефим на песке. Стоит.

Рука не дрожала, и она этим гордилась мимолётно, нелепо: оказывается, за тридцать лет можно научиться писать воду, когда внутри всё кричит. Она подождала. В тишине тикали часы. На востоке небо стало розовым, потом лимонным, и тут она увидела, что вода по-прежнему не колеблется нигде, ни у острова, ни у горизонта.

Было без десяти четыре. Потом без пяти. Потом четыре. Потом десять минут пятого, и в этой самой секунде, на гладкой воде, лежавшей вровень с краем белого песка, возникло что-то вроде морщины. Одной. Долгой. Она прошла по воде от горизонта к острову, как проходит по натянутой простыне движение под ней, потом вторая, потом вдох, настоящий, длинный, который она услышала даже в стеклянной комнате, шестью километрами выше: протяжный, мокрый, облегчённый.

И вода ушла.

Это был не отлив. Отливы она знала: вода сходит медленно, долго, ленивыми языками, обнажая камни по одному. Эта ушла вся сразу, одним движением, как сдёргивают со стола скатерть. Дно встало мокрое, блестящее, чёрное, с плоскими лужами и камнями, и мгла разошлась розовыми прядями. Ирина смотрела в окуляры, не дыша.

На песке по-прежнему стоял Ефим. Но теперь он был не один.

Она увидела одну фигуру на камнях в сорока шагах от него, лежащую, тёмную. Она увидела, как Ефим медленно обернулся не к ней, а назад, к песку, и остался стоять. И она увидела вторую, на самом песке, на месте, где только что никого не было: светлую, с подтянутыми коленями.

Ирина опустила бинокль. Вернулась к тетради. Карандаш выскользнул из пальцев, и ей пришлось его поднять.

04:12. Двое.

Больше она в ту ночь не написала ничего.

* * *

Ефим не понял, как это произошло. Он просто слушал.

Он слушал воду. Вода пришла и стояла вокруг него, чёрная и неподвижная, и вдруг в тишине что-то прошло по ней долгим мокрым вздохом, будто кто-то огромный, лежавший под ней всю ночь, выдохнул. Вода двинулась. Ушла. Она не плеснула, не зашуршала, а просто стала меньше, как уменьшается рисунок, который стирают рукой, и из-под неё один за другим поднялись камни, чёрные, мокрые, блестящие, и каждый стоял на своём месте: вода только что вынула их и поставила.

На ближнем камне, в сорока шагах от песка, лежал человек.

Ефим видел его спину. Брезентовая роба, жёлтая от старости, вытертая на плечах; широкие плечи; русая голова, коротко стриженная, мокрая, прилипшая ко лбу. Человек лежал на боку, лицом к морю, одну руку откинув, другую подложив под щёку. Вокруг него на камнях блестели лужи, а роба на нём была сухая.

На поясе у человека висел конец верёвки. Пеньковой, толстой, светлой. Не обрывок, а срез: чистый, как будто перерезали одним ударом ножа.

Ефим узнал его по спине. Он учил этого мальчишку вязать сети, когда тому было пятнадцать, и мальчишка всё время ворчал. Василий Нюхин. Васька. Он ушёл в восемьдесят седьмом, на верёвке, в шторм, и о том, кто держал эту верёвку, на острове не любили говорить.

Ефим не пошёл к нему. Не потому что не хотел. Он услышал сзади, на песке, звук, и повернулся.

На песке, во вмятине, где лежал Фёдор, лежала женщина.

Она лежала на боку, подтянув колени. Платье на ней было синее, с мелкими жёлтыми цветочками, лёгкое, летнее, перехваченное в талии тесёмкой, и оно было сухим. Совсем сухим: ни капли, ни пятна, и подол лежал на белом песке мягкой аккуратной складкой, как лежит на стуле платье, приготовленное на утро. Руки сложены под щекой. Ноги босые, чистые, ни ил, ни ракушка к ним не прилипли.

Только волосы были мокрыми. Тёмно-русые, густые, с рыжинкой, такие, какие он помнил, они лежали на песке тяжёлыми прядями, и с кончика одной пряди медленно, не торопясь, капала вода, и капля, упав, тихо ушла в белое.

Глаза её были открыты.

Они смотрели прямо перед собой, широко, не мигая, в небо, и в них стоял тот же розовый свет, что и на воде. Ефим вспомнил Фёдора. Вспомнил, как он лежал: колени подтянуты, глаза открыты, лицо счастливое. Ему показалось, что остановилось сердце, а потом оказалось, что он уже стоит на коленях рядом, в песке, и не помнит, как опустился.

— Тая.

Она не пошевелилась.

Он протянул руку, и рука замерла над её лицом: а вдруг у неё, как у Феди, во рту песок. Он стоял так долго, сколько можно стоять на коленях в семьдесят восемь лет, а потом дотронулся двумя пальцами до её губ и осторожно приоткрыл. Зубы. Язык. Розовый. Чистый. Ни песчинки.

Она дышала. Он увидел это только сейчас: платье на груди поднялось и опустилось, так медленно, что ему показалось, оно не движется вовсе. Вдох. Он считал. Он досчитал до двенадцати, и только тогда она выдохнула, длинно, с лёгким свистом, и тёплый воздух коснулся его пальцев. Пахнуло глубокой водой.

Глаза её сдвинулись. Медленно, будто идя к нему по очень длинной лестнице, они нашли его лицо.

— Фимушка? — сказала она.

Это был её голос. Не тот, из мглы, вылитый и отлаженный, повторявший четыре фразы. Другой: чуть сиплый со сна, с запинкой, с незаконченным смешком на дне. Он слышал его пятьдесят два года только во сне.

— Тая.

— Ты чего седой?

Она спросила это просто, удивлённо, будто он вернулся с мороза и забыл снять шапку, и он засмеялся. Услышал свой смех, сухой, дребезжащий, незнакомый, и засмеялся ещё, а потом понял, что плачет, и что лицо у него мокрое, и что он не может остановиться.

— Долго я спала? — спросила она, приподнявшись на локте. Брови её сдвинулись. — Мне снилось, что я в воду пошла, а там холодно, холодно, а потом... — Она остановилась. Посмотрела на свои руки, потом на песок, потом на небо. — Это где? Это мы где?

— На корге.

— Почему на корге? Мы же у воды были, на берегу. — Она села, поджав ноги, и оглядела его внимательно, с головы до сапог, и он почувствовал, как под этим взглядом стареет ещё сильнее. — Ефим. Ты чего такой?

— Какой?

— Старый.

Он не нашёл что ответить.

— Сколько? — спросила она.

Она спросила тихо и сразу, не требуя ответа: она уже знала. Ефим смотрел на неё и не мог выдержать. Двадцать четыре года. Круглое лицо, ямочка на левой щеке, нос в веснушках. Всё то же, всё то же, до последней веснушки, и ни одной морщины.

— Пятьдесят два, — сказал он.

Она перестала дышать. Прошла секунда, другая, на двенадцатый счёт она выдохнула.

— Врёшь, — сказала она.

Подняла руку и коснулась его щеки. Ладонь была тёплая. Не тёплая, как греет печка, а живая, лёгкая, с мозолью у основания большого пальца, там, где она всегда натирала верёвку. Пальцы её скользнули по глубокой борозде у его рта, по седой щетине, по складке у глаза, и остановились.

— Глаза те же, — сказала она. И сказала с таким удивлением, будто нашла на дне сундука потерянную вещь. — Ефим. Глаза те же.

За его спиной кто-то закашлялся, тяжело, мокро, с хрипом, как кашляют люди, наглотавшиеся воды, и сиплый мужской голос сказал в пустоту:

— Игнат? Игнат, держи... ты что, держи же...

Голос оборвался. Ефим не оглянулся. Он знал, чей это голос и о чём он спрашивает, и не мог ничего сделать: у него в руках была Тая.

— Кто это? — сказала Таисия, вытягивая шею.

— Васька Нюхин, — сказал Ефим. — Потом. Всё потом.

Он снял куртку, старую, брезентовую, пахнущую рыбой и табаком, и накинул ей на плечи. Она посмотрела на куртку, на него, на куртку и вдруг улыбнулась, и ямочка легла на левую щёку.

— Мне не холодно, — удивлённо сказала она. — Совсем. А ты дрожишь.

Он не знал, что делает. Руки сами обхватили её, и он прижал её к себе так, как прижимал в семьдесят втором на тоне, неловко, со стыдом, потому что не умел обнимать, и она ткнулась носом ему в плечо и засмеялась, коротко, с хрипотцой, начиная смех где-то глубоко, с запинки, как всегда, и этот смех вышел из неё весь, целиком, и застал её врасплох.

Он слушал её смех, закрыв глаза. Слушал и держал, и впервые за пятьдесят два года ему было нечего сказать воде.

И тут, прижимая ухо к её груди, к тому месту, где у неё билось сердце, он услышал другое.

Сердца не было. Или оно было, но глухо, где-то далеко, как удары в стену соседнего дома. А рядом, у самого его уха, глубоко, под рёбрами, переливалась вода. Мерно, неторопливо, с тихим плеском: так переливается на дне лодки, когда лодка идёт по гладкому морю и слегка покачивается, и вода, которую никто не успел вычерпать, перекатывается от борта к борту.

Глава 5

Собаки подняли её в начале пятого.

Анна лежала на узкой лавке за печью, в Клавдиной кухне, под лоскутным одеялом, пахнувшим камфорой и старой шерстью, и не спала уже четвёртую ночь. Она смотрела на беленый бок печи и думала, что на работе такую побелку снимают скальпелем, слой за слоем, пока не дойдут до живого. Потом залаяла первая собака. За ней вторая. Потом разом, с трёх концов села: короткий, рваный, придушенный лай, не злой, а какой-то просящий, с придыханием.

И так же разом смолкли. Все сразу, как по команде.

Тишина после этого лая оказалась хуже самого лая. Анна села. Из-за занавески она видела угол горницы, Клавдину кровать под красным лоскутным покрывалом, застеленную так ровно, что на ней никто не спал. Над кроватью горела лампадка. За окном стоял бледный, ледяной, ничей свет, в каком на севере начинается май: не утро, не ночь, а белое молоко без теней.

По мосткам кто-то бежал. Доски гудели под быстрыми босыми ногами, потом ближе, под самым окном, и звонкий мальчишеский голос, не умеющий говорить тихо, закричал на всю улицу:

— Дядя Ефим Таисию ведёт! Тётю Таю! С корги! В платье!

— Санька! — Женский голос оборвал его на взлёте. Потом глухой шлепок: рот зажали ладонью. — Молчи, ты что, молчи...

Шаги пробежали дальше. Хлопнула одна дверь, вторая, и по всей улице стали открываться окна, осторожно, без стука.

Анна натянула сапоги, куртку. В горнице было пусто. Она вышла на крыльцо и остановилась.

Клавдия сидела на лавке у калитки. Одетая. Не в халате, не в платке набекрень, а в своём лучшем чёрном пальто с каракулевым воротником, в котором ходила на отпевания, в чёрном платке, завязанном под подбородком, с палкой между колен и сложенными поверх неё руками. Так сидят в церкви. Так сидят на вокзале, когда поезд уже объявили.

— Клавдия Ивановна, вы...

— Я с ночи, — сказала старуха.

Она смотрела не на море, не в сторону мыса, откуда шли люди, а на свои руки. Губы её шевелились, как в тот первый день на лавочке: она что-то считала.

— Там Таисию ведут, — сказала Анна. Она не знала, зачем сказала это вслух: вышло глупо, как пересказ чужого сна. — Мальчишка кричал.

— Слышала.

— Вы не пойдёте?

— Нет. — Клавдия подняла глаза, и Анна увидела, что они сухие. Выцветшие до белизны, неподвижные, и на них не отражалось ничего: ни неба, ни забора. — Если захотят, позовут. Ты иди, раз все идут.

Анна пошла. На углу оглянулась, как в первый день: Клавдия по-прежнему сидела на лавке, прямая, чёрная, с руками на палке, и смотрела ей вслед. Но смотрела она уже не на Анну, а на место, откуда та ушла.

* * *

Улицей шёл весь остров, и никто не разговаривал.

Анна присоединилась к ним у второго проулка, и люди расступились, пропуская её в середину, не глядя. Шли женщины в платках поверх ночных рубах, мужчины в телогрейках на голое тело, старухи, цепляясь друг за друга, несколько подростков, которых никто не прогнал. Детей почти не было. Малышка лет пяти, у которой потерялся один валенок, вдруг спросила отчётливо, на всю толпу:

— Мам, а тётя Тая правда мёртвая?

— Тихо, — сказала мать.

И всё. Больше никто ничего не говорил. Звучали только шаги: по доскам, по гальке, по влажной тропе вдоль берега. На мхах у тропы лежал иней, тонкий, как соль, и хрустел под сапогами, а в колеях стояли лужи, затянутые белой плёнкой льда. У Анны мёрзли пальцы в карманах.

Рядом с ней шла Нина Нюхина, седая, с идеально прямой спиной, с авоськой на локте. В авоське Анна увидела два свёртка в полотенцах и красный термос. Нина несла его, придерживая крышку большим пальцем, как несла бы на покос. Если ведут Таю, думала она, значит, Тая с ночи на камнях, значит, замёрзла, значит, нужен горячий чай. Эта простая бабья мысль, сработавшая раньше всякого страха, тронула Анну так, что в горле встал тугой, не поднимающийся комок.

У мыса люди остановились.

Никто не скомандовал. Тропа подошла к гранитной плите, на которой стоял обетный крест, впереди начинались камни, а за камнями корга, и вся толпа встала вдоль одной черты, как будто её провели мелом. Крест стоял над ними чёрный, огромный, тряпицы на нём висели неподвижно. На лавочке у подножия лежал аккуратно сложенный шарф, а рядом погасший фонарь, обмотанный изолентой. Никто их не трогал.

Анна протиснулась к самому краю плиты. Она не помнила, что корга бывает так далеко. Вода ушла к самому горизонту, и дно лежало перед ней, розовое и серое в утреннем свете, плоское, как поднос: камни, ил, длинные лужи, где отражалось небо. Солнце вставало над морем огромное, низкое, белое, и оттуда, прямо против него, по камням шли трое.

Первым шёл Ефим, невысокий, тёмный, без куртки, в одной рубахе, с непокрытой седой головой. Он шёл медленно, осторожно, как идут по льду, и вёл кого-то за руку. Второй была женщина. Нет: девушка. Она шла босиком по острым камням, и на плечах у неё висела Ефимова куртка, слишком большая, сползавшая, а из-под куртки развевался подол лёгкого синего платья. Анна видела издалека, как она вертит головой, показывает рукой то на небо, то на камень, и как Ефим, не поворачиваясь, кивает.

Третий шёл позади, сам по себе, чуть отстав. Широкоплечий, в бесформенной серой одежде. Он шёл, засунув руки в карманы, спокойно и устало, с видом возвращающегося с ночной смены, и, глядя себе под ноги, ступал точно по тем же камням, по которым прошли они.

— Господи, — сказал кто-то в толпе. Просто, будничным голосом. — Господи, Господи.

— Это Васька, — сказал мужской голос. — Нюхин. Роба. Это его роба.

Рядом, за её спиной, что-то упало, мягко и глухо. Анна обернулась. Нина стояла, не двигаясь, с закаменевшим лицом, и красный термос лежал у её ног на плите. Крышка отскочила, и чай потёк по граниту тонкой парящей струйкой к краю.

Нина не заметила. Она смотрела на того, третьего, и по её сухому, натянутому лицу, как по стеклу, не пробегало ни одной тени.

Позади сдавленно вскрикнула женщина и умолкла, заглушённая чьей-то рукой. Кто-то перекрестился, торопливо, трижды. Несколько человек, не сговариваясь, шагнули от черты, и толпа качнулась. Анна почувствовала спиной чужие плечи, чужое дыхание. Ей показалось, сейчас побегут.

— Стоять.

Это сказал Тихон.

Он стоял один, впереди всех, у подножия креста, и Анна не заметила, как он там оказался: в вязаной шапке, с биноклем на груди, руки в карманах. Он не повысил голоса. Он сказал это негромко, не оборачиваясь, и толпа послушалась сразу, всем телом.

— Никто никуда не пойдёт, — сказал Тихон. — Ефим живой. Идёт сам. Подождём.

Он смотрел на корги, и Анне показалось, что он не боится. Ему интересно. Так смотрят на мост, по которому в первый раз идёт гружёная машина: выдержит ли.

Они шли ещё долго, не меньше получаса, и всё это время сотня людей стояла в мёртвой тишине, и слышно было, как кричат чайки и капает с креста. Фигуры приближались. Анна разглядела лицо Ефима: оно светилось изнутри, будто ему только что дали воды после долгой жажды, и в этом свете он выглядел одновременно на двадцать и на сто лет.

А потом они взошли на плиту.

* * *

Ефим остановился на последнем камне: без шапки, штаны до колен чёрные от ила, на лице выражение, которого Анна не могла назвать: он не знал, просить у людей прощения или благодарить. Он обвёл глазами толпу и сказал сипло, чужим голосом:

— Вот. Люди, вот.

Больше он ничего не смог.

Девушка рядом с ним сделала шаг вперёд.

Она была невысокая, крепкая, круглолицая, с ямочкой на левой щеке и веснушками на носу, с густыми тёмно-русыми волосами, заплетёнными в небрежную косу. Платье синее, в мелкий жёлтый цветочек, перехваченное у талии тесёмкой, и под Ефимовой курткой оно сидело без единого пятна, словно его только что достали из шкафа. Она стояла босая на мёрзлом граните, и Анна, в двух шагах от неё, в ватной куртке и сапогах, заметила, что у неё не покраснели ни щиколотки, ни пальцы. Что на руках, вылезших из широких рукавов, нет гусиной кожи. Что она не поёживается. Когда она вдохнула, чтобы заговорить, Анна подумала: так долго.

— Ой, — сказала девушка. — Сколько вас.

— Что, праздник? — Она огляделась. — Ефим, ты чего меня привёл, как на смотрины? Я босая. Люди смотрят.

Никто не ответил. Люди стояли как стояли. Анна видела лица, застывшие, серые: женщины с прижатыми к губам кулаками, мужчины, у которых отвисли челюсти, старуха, шептавшая молитву так быстро, что слова слипались в один звук. Девушка перевела взгляд на старуху.

— Нюра? — сказала она. — Нюра Пахолкова? Ты что, в платок замоталась? Ты чего такая... — Она запнулась. Улыбка стала растерянной. — Ты чего такая старая?

Старуха Нюра издала короткий хриплый звук, какой бывает от удара в грудь.

— Тая, — выдохнула она. — Ты ж утонула.

— Я? — Девушка нахмурилась. Анна увидела, как она вспоминает: честно, с усилием, морща лоб. Взгляд её потух на секунду и снова загорелся. — Я... да, наверное. Я в воду пошла. — Она кивнула. — Холодно было. А потом Ефим меня нашёл.

Она сказала это просто. Без ужаса, без удивления, как о простуде. И рассмеялась.

Смех начался где-то глубоко, с запинки, словно путаясь на пороге, и вышел наружу весь целиком, громко, чуть хрипло, застав её врасплох. Она ахнула и прижала ладонь ко рту. И тогда стало слышно, как вокруг выдохнули люди.

— Её смех, — сказал кто-то. — Господи, это же её смех.

Старуха Нюра шагнула вперёд, опустилась на колени прямо на камни, схватила девушку за подол, прижалась к ней мокрым лицом. Кто-то заплакал вслух, кто-то засмеялся, и толпа хлынула через черту. Сперва женщины. Они обхватили Таисию, ощупывали её, как слепые: плечи, волосы, руки. «Тёплая! Бабы, тёплая!» Она, смеясь, отбивалась: «Да пустите, раздавите, я босая!» Кто-то накинул ей на плечи платок, кто-то сунул шаньгу, а малышка в одном валенке, прижавшись к маминой ноге, смотрела круглыми глазами и тихо сосала палец.

Анна не двинулась с места. Она смотрела, как остров, потерявший утром голос, находит его снова, и ей казалось, что это очень красиво и очень страшно, как когда по тонкому льду идёт целая толпа и лёд не ломается.

Она посмотрела на Ефима. Он стоял в стороне, всеми забытый, и на его лице было написано столько счастья, что хотелось отвернуться.

И тогда она увидела, как мимо него, не останавливаясь, прошёл третий.

Василий Нюхин шёл через толпу, и никто не заступил ему дорогу. Он был худой, высокий, чуть сутулый, с коротко стриженными русыми волосами, мокрыми, прилипшими ко лбу. Ему было тридцать один. Он остановился у лавочки, у креста, где на камне, обхватив голову руками, сидел человек. Анна не заметила, когда тот сел: толстый, красный, потный, в расстёгнутой телогрейке. Игнат Пахолков.

Он был уже не красным. Серым. Таким серым, что Анна подумала: сейчас он упадёт. Он смотрел на Василия снизу вверх, и рот его дрожал, и руки, которыми он только что держал голову, опустились на колени и стали тискать штанины.

— Игнат, — сказал Василий.

Голос у него был сиплый, ломкий, сорванный: он долго кричал.

— Вась... — выговорил Игнат. — Вась, я... Вась, я не...

— Ты тут, — сказал Василий.

Он смотрел на Игната, нахмурившись, и в его взгляде не было ни обвинения, ни понимания. Только усталая, простая растерянность.

— Ты меня вытащил, да? Я помню, верёвка... — Он потрогал пояс. Нащупал обрезок, ровно срезанный конец, и посмотрел на него долго, тупо, не узнавая. — Я помню, как ты держал. Потом нет. Потом холодно. А сейчас не холодно.

Он поднял глаза.

— Ты чего, Игнат? Ты чего плачешь? Вытащил, и ладно. Спасибо.

Игнат Пахолков открыл рот. Анна увидела, как напряглось его горло: он хотел что-то сказать, это было совершенно ясно. Но не сказал ничего. Он только мелко кивнул и закрыл рот ладонью.

— Вася.

Это была Нина. Она подошла сзади, неслышно, и стояла в трёх шагах, держа пустую авоську: седая, прямая, с каменным лицом. Василий повернулся, увидел её и замер.

Он смотрел долго, искал в ней что-то, чего там нет, и не находил, и искал снова. Нина не шелохнулась. Она позволила ему искать.

— Ты кто? — спросил Василий негромко.

— Вася, это я.

— Нинка?

— Нинка.

Он опустил голову. Анна видела его мокрый, светлый, детский затылок и жилку на шее. Потом он коротко, хрипло засмеялся, не веря, что смеётся.

— Ты чего постарела? — сказал он. — Я думал... — Он не договорил. — Я в тот день в город ехал. Сапоги тебе хотел купить. — Он поднял на неё беспомощные глаза. — Я не купил.

— Не купил, — тихо сказала Нина. — Пойдём домой, Вася.

Она протянула руку. Он взял её, и они пошли через толпу, мимо Игната, мимо крикливых женщин, он на голову выше, она прямая, и со стороны казалось, что это он ведёт её, а на самом деле она вела его, не отпуская пальцев.

* * *

Остров гулял.

Это было похоже на сон, где все знают, что что-то не так, и никто не говорит. Женщины поили Таисию чаем из чьей-то фляги и пытались надеть на неё чьи-то сапоги, от которых она со смехом отказывалась; мужчины жали Ефиму руки; кто-то начал песню, но она оборвалась, потому что слова забылись. Все говорили сразу, чуть быстрее, чем нужно, лишь бы не слышать тишину. «А помнишь, Тая, на Покров?» — «Ой, а у Дуськи-то внуки!» Таисия смеялась, закидывая голову, и каждый раз люди вокруг подхватывали её смех, и он катился по камням, разрастаясь, как эхо.

Анна стояла и смотрела. И чем дольше смотрела, тем отчётливее понимала то, что поразило её сразу, ещё на корге, и чего она не могла назвать.

Они были чистые.

Не умытые и не нарядные. Чистые, как бывает чистой вещь, о которой кто-то очень заботился. Ефим стоял по колено в грязи, в иле по самое голенище, с чёрными руками. Игнат на камне был мокрый и измазанный. Женщины жались друг к другу в мятых платках, и от каждой шёл запах пота, печного дыма и сырой шерсти. А Таисия стояла посреди них в лёгком платье без единой складки, и ступни её, белые, как у ребёнка, стояли на грязном граните. И роба Василия, который, судя по этой робе, ушёл под воду в шторм, была такой сухой и опрятной, что можно было различить саму ткань.

Так выглядит икона, с которой чужая, слишком усердная рука смыла всё до левкаса: она сияет ярче, чем была, ярче, чем могла быть, и в этом сиянии нет ни трещинки, ни пыли, ни тени от лет. Хорошо, думаешь, молодцы. А потом смотришь на лицо Богородицы, и оно у неё слишком гладкое.

— Слишком чистые, — сказала Анна вслух.

Она не собиралась. Вырвалось само, тихо, себе под нос. Но рядом кто-то отозвался:

— Да.

Она повернула голову. Тихон Лодыгин стоял в полушаге от неё, у самого креста, и смотрел не на неё, а на Таисию. Бинокль висел у него на груди, и пальцы правой руки лежали на нём, не двигаясь. Он ответил не ей, а себе, вслух, не замечая.

— Слишком, — сказал он. — Ты тоже заметила.

Он повернулся к ней. Вблизи Анна увидела, что глаза у него усталые, красные по краям, как после многих бессонных ночей, и что в них нет ни страха, ни жалости, ни радости. Только внимание, густое, как смола.

— Ты реставратор, — сказал Тихон. — Тебе видней. Это нормально? Или это значит, что кто-то поработал?

— Не знаю, — сказала Анна. — Это не икона.

Тихон кивнул и сказал, глядя поверх толпы на плавающее низкое солнце:

— Мой Гриша в двенадцать лет утонул. Ты знаешь.

— Знаю.

— Вот я и спрашиваю.

Он ушёл к Ефиму, положил ему руку на плечо, что-то сказал негромко. Анне показалось только, что у неё спросили совета, как про разбор чужого механизма: не чтобы починить, а чтобы понять, куда нажимать.

* * *

— Ты Фёдорова?

Голос был совсем рядом. Анна вздрогнула и обернулась.

Таисия вырвалась из толпы женщин и подошла к ней одна, босая, с чужим платком на плечах, и остановилась напротив, глядя на Анну снизу вверх, потому что была чуть ниже. Анна увидела её вблизи: веснушки, ямочку, тёмные брови. Волосы, блестящие, влажные. И глаза, серые, прозрачные, внимательные, в которых что-то мерцало, как отсвет воды на потолке.

— Федина дочка? У тебя глаза его. Серые, как у него. Федя такой был, глазастый. — Она улыбнулась. — Ефим говорит, ты Анна. Аня. А я Таисия. Тая. — Она протянула руку и нахмурилась. — Только ты что же, такая большая? Феди дочка? Так он же мальчишка ещё, он при мне шаньгу просил! Рыжий такой, вихрастый. Ему лет шестнадцать было.

— Ему шестьдесят семь было, — сказала Анна. — Он умер десять дней назад.

Вышло грубо и ровно. Таисия замерла. Ямочка исчезла, и лицо вдруг стало очень юным, почти детским, будто его застали врасплох.

— Ох, — сказала она. — Ох, Федя.

Она подняла руку и осторожно, двумя пальцами, коснулась волос Анны. Погладила по виску.

Анна ждала холода: чего-то мокрого, ледяного, как ладонь, высунувшаяся из воды. Она сжала зубы, чтобы не отшатнуться, и ничего не почувствовала. Рука была тёплая, живая, сухая, с твёрдой мозолью у основания большого пальца. Таисия гладила её по голове, и от этого простого, давно забытого жеста у Анны вдруг защипало глаза. Она ошиблась. Просто молодая женщина, которая вернулась. Просто чудо.

— Бедная, — сказала Таисия. — Ты вся холодная.

Она смутилась и убрала руку. — Прости. Я всегда лезу, Фимушка ругается.

Они постояли. Анна не знала, что говорить: «вечно не вовремя». Таисия смотрела на неё доброжелательно и чуть испуганно. Потом вытерла ладонью лоб и взглянула вниз, на подножие креста, где у воды висело ведро.

Анна проследила за её взглядом. Старое жестяное ведро с рыжей полосой висело на вбитом в камень гвозде, как висело всегда, с тех пор, как она себя помнила. Обычай был старый: уходя от креста, вымыть руки морской водой, чтобы не унести в дом чужое. Отец заставлял её в детстве: «Окунись, Анька, а то вернёшься с ним». С кем, он не говорил.

Анна машинально потёрла пальцы. На правой руке что-то мешало: липкое, холодное. Между пальцами, зацепившись за ноготь, тянулась тонкая тёмно-зелёная прядь, скользкая, как рыбья кожа, с набухшим узелком на конце. Водоросль. Она пахла дном: сладко, остро, тошнотворно.

Она не помнила, где взяла её. Потом вспомнила: когда Таисия погладила её по голове. Прядь висела на пальцах, мокрая, с бусинками воды.

— Сейчас, — сказала Анна. — Я только руки.

Она не знала, зачем сказала, зачем объяснила. Она спустилась к воде.

* * *

Здесь, на нижних камнях, было тихо. Крики и смех остались наверху и долетали глухо, как через стену. Вода у подножия креста стояла в выемке скалы, чистая, зелёная, с прозрачным дном из мелкого гравия. Анна сняла ведро с гвоздя, зачерпнула, поставила на камень, макнула в него руки и стала тереть их друг о друга, смывая липкую зелень. Вода была ледяная, пальцы онемели. Она думала, что надо потом помыть пресной, с мылом, что надо пойти к Клавдии и сказать что-нибудь, что Клавдия, возможно, ждёт.

Прядь, наконец, соскользнула и поплыла. Анна выпрямилась, вытирая ладони о куртку.

Вода в ведре ещё качалась. Из серебристой поверхности на неё смотрело небо: бледное, разорванное облаками. Берег, перекладина креста. Она сама, склонённая, с растрёпанной косой, с красными от холода руками: чужая, какая-то женщина с серым лицом. Анна подумала, что надо бы выспаться. Подумала, что у неё усталые глаза.

И увидела Таисию.

Она стояла за плечом, на расстоянии протянутой руки, чуть склонив голову набок. Анна увидела это сразу, всем телом, раньше, чем разглядела лицо.

Лицо распухло. Белое, гладкое, натянутое, как тесто, оставленное на ночь, без скул и без ямочки. Там, где были глаза, лежали два серых бугра, и в них вросли створки мидий, закрытые, обросшие мелкой бородой. Рот был приоткрыт. Из него в воду медленно, не торопясь, тянулась тёмная нить.

Волосы стояли вокруг лица длинными зелёными прядями и шевелились. Ветра в ведре не было. Платье висело клочьями, без цветочков, и из дыр текла вода.

Оно было так близко, что Анна почувствовала на щеке холод, как от открытого погреба, и запах дна, тот самый, что на пальцах. Оно слушало. Она знала это точно: оно наклонилось к самому её уху и слушало, как она дышит.

— Аня?

Голос прозвучал сзади, живой, чуть хрипловатый, с хрупким смешком. Рот в воде не шевельнулся.

Анна обернулась.

Таисия стояла за её плечом. Там же. На расстоянии вытянутой руки, склонив голову набок: румяная, круглолицая, с ямочкой, с влажной косой на плече, в синем платье с жёлтыми цветочками. Улыбалась. Протягивала ей тёплую раскрытую ладонь.

— Ты чего так побледнела? — спросила она.

Анна не могла говорить. Она сидела на корточках, ноги не держали, и она смотрела не в глаза Таисии, а мимо, на жилку у ключицы, на неровную складочку на вороте. Живое. Такое же живое, как её собственное колено.

Таисия присела рядом. От неё пахло морем, чистым и сладким, как пахнет бельё, высохшее на ветру.

— Ты, я вижу, умылась, — сказала она. — Дай и мне. Соль на лице, чувствую, всё стягивает. По-людски, как у креста положено. — Она потянулась к ведру. — Мне Клаша всегда говорила...

Анна не помнила, как это сделала.

Только что ведро стояло на камне между ними, полное, тяжёлое, и вот она уже поднялась, схватила его обеими руками и опрокинула вниз, на камни, одним резким движением, и вода, вся целиком, с плеском выкатилась на гранит и разлилась широким блестящим пятном, побежала по трещинам к воде.

— Ой, — сказала Таисия. — Аня!

— Прости. Поскользнулась.

Голос вышел чужой, спокойный. Руки у неё тряслись так, что ведро звякнуло о камень. Таисия смотрела на неё снизу вверх, удивлённо, чуть обиженно, и потом вдруг засмеялась.

— Ну ты и неловкая. Вся в Федю. Он тоже вечно что-нибудь...

Она не договорила. Встала, отряхнула подол. Ладонь у неё была тёплая, когда она, помогая подняться, взяла Анну за локоть, и Анна позволила себя поднять.

Они поднялись на плиту. Таисию сразу утащили, окружили, но Анна ещё слышала, как она кричит через чьё-то плечо: «Аня! Ты приходи! Ты Феди дочка, значит, наша!» Анна кивнула. Она стояла, прижав к груди пустое ведро, и чувствовала, как под курткой к спине липнет мокрая рубашка.

Тогда она заметила, что смеются не все.

Тихон Лодыгин не смеялся. Он стоял в стороне у креста и смотрел не на неё, не на Таисию, не на Ефима, которого обнимали старики. Он смотрел вниз, на разлитую воду, которая тонкими блестящими ручейками уходила между камнями к морю, и следил за каждым ручейком до самой воды, пока последний не слился с зелёной гладью, словно в щель между досками упала монета.

А потом он поднял взгляд и посмотрел на пустое ведро в её руках.

Глава 6

Магазин Тихона пах хлебом, хозяйственным мылом, резиной и керосином, и Анна, войдя, на секунду остановилась на пороге, потому что этот запах ударил по ней сильнее, чем всё утро. В пять вечера в магазине стояли восемь человек, и все они замолчали разом, когда над дверью звякнул колокольчик.

— Входи, Аня, — сказала Нюра Пахолкова. — Ты своя.

Это было сказано так, что Анна поняла: говорили о ней. Или о том, при ком можно говорить.

Она прошла вдоль прилавка, мимо полки с банками тушёнки и ряда резиновых сапог, подвешенных за голенища, как повешенные. Женщины сидели на мешках с мукой, мужчины стояли у печки. У дальней стены, на ящике из-под масла, сидел Игнат Пахолков с опущенной головой, и перед ним стояла нетронутая кружка чая, над которой давно перестал идти пар. Он не пил и не смотрел на людей. Он смотрел на свои руки, раскрытые ладонями вверх на коленях, как будто ему передали что-то тяжёлое и велели не ронять.

За прилавком стоял Тихон, широкий, спокойный, в чистом свитере, и подкладывал в печь поленья. Анна заметила, что он не спал сутки, и заметила, что по нему этого не видно.

— Мыло у вас есть? — спросила она.

— Есть. — Тихон выложил перед ней серый брусок в бумажке. — Земляничное хочешь? Привёз.

— Любое.

Она расплатилась. Она вымыла руки за этот день уже три раза: в Клавдиной кухне, пресной водой из колодца, с золой и с мылом, до красноты, и каждый раз, поднося пальцы к лицу, чувствовала под запахом мыла что-то другое: тонкое, сладковатое, холодное. Дно. Она не знала, остаётся ли оно на самом деле или поселилось у неё в памяти. Ей хотелось думать, что в памяти.

— Тая-то вашу кофту примерила, Дусь? — спросила одна из женщин, и все как будто обрадовались, что можно сказать что-то простое.

— Не лезет, — ответила Дуся, крупная, в вязаной жилетке. — Узкая она. Талия у неё, как у школьницы. Я говорю: Тая, возьми, пока не придумаем, а она смеётся: «Дусь, да что ты, я в платье». И ходит в платье. Босиком! Я ей валенки принесла, так она в них ходит, как в тапках, и не мёрзнет. Я в куртке мёрзну, а она стоит, и ей хоть бы что.

— Джинсы бы ей, — сказала Нюра.

— Какие джинсы! Она их в жизни не видела.

— Вот и увидит.

Кто-то прыснул. Смех получился неуверенный, короткий, и сразу оборвался, потому что в углу шевельнулся Игнат: поднял голову, посмотрел куда-то сквозь людей и опустил обратно. Нюра покачала головой. В магазине снова стало тихо, и Анна услышала, как потрескивают дрова в печи.

— Ну, — сказал Тихон. — Я так скажу.

Все повернулись к нему.

— Звонить на материк никто не будет. Связь у нас ловит в двух-трёх местах, но позвонить может каждый. Поэтому я прошу. — Он положил руку на прилавок. Говорил он негромко, и от этой негромкости слушали жадней. — Позвоните — приедут. Вертолёт, люди в белых халатах, полиция, потом журналисты. Заберут Ваську, заберут Таю. Увезут в Архангельск, в Москву, куда они там увозят. Будут класть на стол, смотреть, из чего они. Я не знаю, что они найдут. Я не знаю, найдут ли вообще, но Таю вы больше не увидите. Ефим её больше не увидит.

— Скажут — сошли с ума, — тихо сказала Нюра. — Всем островом. Заберут нас.

— Скажут, — согласился Тихон. — А я катер не дам. Раз в три дня я вожу. Захочу — не повезу. Вот и всё. Не повезу никого, кто с этим пойдёт. Это не угроза. Это просто так.

Он посмотрел на людей. Люди не возражали. Анна видела, как они кивают один за другим, не споря, с какой-то странной, почти облегчённой готовностью. Она подумала, что остров обрадовался. Тому, что нашёлся тот, кто берёт на себя. Так обрадовался бы тонущий верёвке, не спрашивая, кто её держит.

— Анна, — сказал Тихон.

Она подняла глаза.

— Ты у нас в городе живёшь. Люди знакомые, работа. Начальница твоя, поди, звонила. Что скажешь, если спросят?

Восемь человек смотрели на неё. Игнат поднял голову и тоже смотрел.

Она не думала, что скажет. Она вообще давно не думала в таких обстоятельствах: тело знало раньше.

— Скажу, что отца похоронила, — сказала она. — И всё.

— И всё, — повторил Тихон.

— И всё.

Кто-то выдохнул. Нюра вытерла уголок глаза платком. Анна почувствовала, что в этот миг что-то закрылось, мягко, как закрывается дверь за спиной: она не заметила бы, если б не стояла так близко. Она только что стала одной из них.

— Мне ещё билет, — сказала она быстро, чтобы не стоять в этой тишине. — На воскресенье. Катер же в воскресенье?

Тихон взглянул на неё долгим, внимательным взглядом, в котором на секунду что-то мелькнуло и погасло.

— В воскресенье, — сказал он. — Если пойдёт.

Он достал амбарную книгу в картонном переплёте, открыл на закладке, взял карандаш и записал, не торопясь, аккуратным школьным почерком. Анна видела вверх ногами: «Шалаурова А. — воскр.». Тихон дописал рядом пустую скобку, ничего в неё не поставил и закрыл книгу.

— Мыло возьми, — сказал он. — Земляничное. Тебе пригодится.

* * *

Клавдия не пустила их в дом.

Они пришли в восьмом часу, когда низкое солнце лежало на проливе медной дорожкой, а на улице, на мостках, играли в классики чьи-то дети. Анна сидела на крыльце, чистила картошку для Клавдиных щей и первой увидела, как из-за угла вышли двое: Ефим в чистой рубахе, причёсанный, с сияющим лицом, и рядом с ним, под руку, девушка в синем платье. Босая. На плечах у неё лежала тёплая вязаная шаль, а на ногах Дусины валенки, стоптанные, огромные: из них торчали тонкие белые щиколотки.

Они шли медленно, и из окон выглядывали. Дети перестали играть и пошли за ними на расстоянии, с благоговейным молчанием, как за священником.

Клавдия сидела на лавке. Ей никто не помогал, она сама пересела туда после обеда и застыла у калитки, будто её поставили для церемонии: в чёрном пальто, в платке, с палкой между колен. Лицо у неё было серое, строгое, и Анна, подойдя, видела, как дрожат её сложенные на палке руки: мелко, непрерывно, как дрожит натянутая верёвка.

Ефим остановился у калитки. Покашлял.

— Клавдия Ивановна, — сказал он. — Вот. Сестра твоя.

— Вижу, — сказала Клавдия.

Таисия отпустила его локоть. Шагнула вперёд, споткнулась в большом валенке, засмеялась, выпрямилась, остановилась. Улыбка её дрогнула.

— Клаша? — сказала она.

Старуха молчала.

— Клашенька. Ох. Ты... — Она осеклась, нахмурилась, и Анна поняла, что она подбирает слово, чтобы не обидеть. — Ты такая. Совсем. Я тебя помню, ты мне косы заплетала, ты мне говорила: «Не вертись, Тайка, а то выдеру», а сама никогда... Ох, Клаша!

Она упала на колени перед лавкой, прямо на дорожку, в большие валенки, и обхватила Клавдию за колени, прижалась лицом к чёрному пальто. Плечи её тряслись. Она то смеялась, то плакала, не успевая договаривать: «Клаша, Клашенька, ты живая, ты такая старая, ты что же»...

Клавдия сидела прямо. Руки её, оторвавшись от палки, поднялись и повисли в воздухе над головой сестры. Анна ждала, что они опустятся. Они не опустились. Они дрожали в нескольких сантиметрах от тёмных волос, от шали, от затылка, как дрожит ладонь, поднесённая к печи, которая слишком горяча.

— Здравствуй, Таюшка, — сказала Клавдия.

Голос её был совершенно ровным. Она смотрела поверх склонённой головы, на воду, на горизонт, куда угодно, и не опускала глаз.

— Ты чего на меня не смотришь? — Таисия подняла лицо, мокрое, счастливое, чуть растерянное. — Клаша, ты на меня не смотришь.

— Глаза слабые.

— Ты рада?

— Рада, — сказала Клавдия.

Это слово упало, как камень в колодец. Анна ждала всплеска, но ничего не последовало, только тишина, долгая, плотная, и дети за забором перестали дышать. Таисия всё ещё смотрела на сестру снизу вверх, и улыбка её медленно, по краям, начала таять. Она не понимала. Анна видела, как она не понимает, как ищет в этом старом лице то, что искала бы в любом лице, ласку, узнавание, слёзы, и натыкается на закрытую дверь.

— Ты на меня не злишься? — спросила она.

— За что? — спросила Клавдия.

Вопрос повис между ними. Таисия моргнула. Рот её приоткрылся: она собиралась что-то ответить, и Анне на миг показалось, что она знает ответ. Потом лицо её разгладилось, как стирают с доски, и она снова улыбнулась.

— Не за что, — сказала она. — Ты прости. Я, наверное, глупая. Я просто рада.

— Есть будешь? — спросила Клавдия. — У меня щи.

— Мы с Фимой ужинали.

— Тогда иди домой. Фима ждёт. Иди, Таюшка.

Таисия встала, отряхнула колени, взяла Ефима под руку. Они пошли по улице, и Таисия оглядывалась, махала, пока не завернули за угол, и Клавдия подняла дрожащую руку и опустила её, так и не взмахнув.

Анна села рядом на лавку. Они долго молчали. Дети разошлись, на улице стало тихо. Из бухты тянуло холодом, приближалась малая вода, и тот самый далёкий, ровный гул, который Анна не слышала с утра, вернулся и стоял на фоне всего, как всегда.

— Дождалась, — сказала Клавдия.

Она не сказала, чего, и Анна не стала спрашивать. Она сидела и смотрела, как по щеке старухи, по глубокой борозде у носа, медленно, не торопясь, ползёт одна слеза. Клавдия не вытерла её.

— Одна к воде не ходи, — сказала она. — Слышишь, Аня? И ей скажи, чтобы не ходила. Никому не говори, а скажи.

— Кому — ей?

Клавдия не ответила.

* * *

Ужин у Нины Нюхиной вышел тихий. Нина накрыла в кухне, потому что в горнице стояла парадная скатерть и хрусталь, а парадного Вася не заслужил, да и она не вынесла бы горницы. В кухне на плите стояла ушица, в печи томилась каша, и стол был накрыт на троих клеёнчатой скатертью с ромашками, на которой Нина сто раз резала хлеб и протирала крошки.

Лёня пришёл с работы к шести, как всегда, и она встретила его на пороге, и они постояли, глядя друг на друга. Лёне было семьдесят два, и он двадцать восемь лет жил с ней в этом доме и двадцать шесть лет заведовал островным дизелем: сухой, вежливый, чуть глуховатый на левое ухо, с большими аккуратными руками, на которых никогда не было ни пятнышка масла. Он работал так, что дизель заводился с пол-оборота. Он никогда не повышал голос. В молодости он был красавец, и Нина очень долго за это на него обижалась.

— Слышал, — сказал он тихо. Глаза его были растерянными и добрыми. — Нинушка, ты как?

— Нормально.

— Он дома?

— На лавке сидит.

Лёня снял кепку, повесил на гвоздь, поправил волосы, глядя в тёмное оконное стекло, как будто собирался на собрание, и вошёл в кухню.

Василий сидел на лавке у печки в той же робе, чистой, без пятен, со светлыми прядями, прилипшими ко лбу, и смотрел в стену. Он вскочил, увидев чужого человека. Лёня остановился. Они постояли друг против друга: высокий худой парень тридцати одного года и пожилой аккуратный мужчина с седыми висками.

— Здравствуйте, — сказал Василий.

— Здравствуй, — сказал Лёня. — Леонид.

— А вы... — Василий нахмурился. — Мы знакомы? Вы с материка?

— Нет. Я... Муж я Нинин.

— Чей?

— Нинин.

— Чей, — повторил Василий, не понимая, и повернулся к Нине. Она стояла у плиты со сложенными на груди руками, прямая, и не двигалась. — Нинка, это что, шутка?

— Вася, садись.

— Я не... — Он сел. Потом встал. Потом сел снова. — Двадцать восемь лет, говоришь? Ты сказал, двадцать восемь?

— Двадцать восемь, — сказал Лёня. — В девяносто восьмом поженились. Я её не торопил.

Василий кивнул, медленно, будто ему объясняли дорогу. Руки его легли на клеёнку. Он посмотрел на них, на ромашки, на хлеб.

— А Светка где?

— В Мурманске, — сказала Нина.

— В Мурманске? Ей семь было. Она в школу пошла?

— Ей сорок шесть, Вася.

Он молчал. Нина смотрела на его лицо и видела, как оно не меняется: не бледнеет, не краснеет, не гаснет, только где-то в глубине глаз происходит движение, тихое, как под льдом. Лёня стоял в дверях с кепкой в руке: он кепку в руку взять забыл, она висела на гвозде, но рука его всё равно была поднята, и пальцы держали воздух.

— Ну, — сказал он наконец, откашлявшись. — Садитесь. Нинушка наварила.

Они сели. Они ели ушицу. Лёня разлил по рюмкам, Василий выпил, не поморщившись, и поставил рюмку на клеёнку точно в то место, откуда взял. Он ел много и вдумчиво, по-больничному, всё подряд: хлеб, рыбу, кашу, ещё хлеб. Он ни разу не спросил, что это, и не сказал, вкусно ли. Нина смотрела, как ходит у него кадык, как он аккуратно подбирает хлебом остатки, как точно кладёт ложку на край тарелки. Всё в нём было правильно. Всё, что он делал, он делал так, как делал бы Вася, правильнее, чем делал Вася: тот вечно ронял ложки и спорил с хлебом. Она ждала, что он уронит. Он не ронял.

— Я, значит, под водой был, — сказал вдруг Василий в тишине, разглядывая рюмку. — Тридцать девять лет. Я не помню. Помню верёвку. Помню — Игнат. Потом сразу — камень. Мокрый. — Он поднял на Нину глаза. — Нинка. Я ведь не знал, что так бывает. Я думал, там что-то... — Он не договорил. — А там ничего. Там пустота. Даже темноты нет.

— Вася, не надо.

— Я не про страшное. Я про то, что я тебе не позвонил, — сказал он серьёзно. — Я хотел сказать: я не позвонил, потому что не мог.

У Нины перехватило горло. Она повернулась к плите, взяла ухват, переставила кастрюлю, которую не надо было переставлять. Из горницы тикали часы, подарок Лёниной сестры. Лёня тихонько кашлянул.

— Вы, Василий, не думайте. Живите, сколько надо. Я вам на лавке в кухне постелю, пока... пока всё не выяснится.

— Хорошо, — сказал Василий. — Спасибо. Вы хороший человек.

— Да какой там, — смутился Лёня.

— Нет. Я вижу. Вы её не торопили.

Никто не засмеялся, хотя это было смешно, и все трое знали, что это смешно. Лёня медленно покраснел до ушей. Нина закусила губу. А Василий, который, кажется, и не думал шутить, смотрел на них доброжелательно и недоумённо и ел кашу.

* * *

Спать легли в одиннадцатом часу, когда на улице стоял тот прозрачный серый свет, в котором всё видно и ничего не различить. Нина закрыла шторы. Это ничего не изменило: свет шёл сквозь ткань, мёртвый, и в спальне, на старой двуспальной кровати под вязаным покрывалом, он лежал на всём, как пыль. Лёня заснул сразу: он всегда засыпал сразу, повернувшись к стене, и через минуту из него уже вышел первый долгий, с присвистом, храп.

Нина лежала на спине. На своей стороне, у двери. Лёня у окна. Между ними на покрывале лежала узкая полоса, которую она никогда не пересекала и о которой они двадцать восемь лет не говорили.

Она слушала, как в кухне ворочается Василий. Скрип лавки. Шаги: два, три, остановка. Тишина. Опять шаги. Потом он, кажется, лёг, и всё стихло, и только Лёнин храп стоял в комнате густо, как работающий дизель.

Нина думала. Она думала, что ей семьдесят и что она не понимает, что чувствует. Что она тридцать девять лет ждала этого, и ждала не его, а письма, звонка, чего-нибудь, что докажет, что он существовал. Что в день, когда он утонул, ей было тридцать один, и в этот же день она купила сапоги, и сапоги были хорошие, тёплые, на меху, и она носила их до девяносто девятого, а потом отдала, потому что они стали напоминать. Что Светка выросла без отца и сказала: «Мам, ты выходи замуж, мне всё равно». Что Лёня хороший. Что она не любит его и никогда не любила, и он, наверное, знает, и из-за этого относится к ней с такой бережностью. Что сейчас в её кухне на лавке лежит человек, которому тридцать один год, и она его любила, и он сказал: «Вы хороший человек. Вы её не торопили».

Она заснула. Ненадолго. Проснулась от того, что стало тихо.

Лёня всё так же храпел. Но к его храпу примешался запах, которого не было, когда она засыпала: сырой, холодный, с горчинкой дна. Она не открывала глаз. Лежала, как лежала, и принюхивалась, и услышала, как открывается дверь.

Дверь спальни не скрипнула. Она всегда скрипела: Лёня обещал смазать с девяносто восьмого. Но сейчас она отошла от косяка без звука, и в проёме встал воздух, холоднее, чем в комнате.

Нина приоткрыла веки на щель. Ровно настолько, чтобы увидеть сквозь ресницы.

Он стоял на пороге. Высокий, худой, в робе, босой: сапоги, наверное, остались в кухне, у лавки. Серый свет лежал на его плечах, на мокрых волосах, и лицо его в этом свете казалось гладким, пустым и чистым, как вымытая тарелка. Глаза были открыты. Он не мигал.

Он смотрел не на неё.

Нина поняла это не сразу. Сначала решила: смотрит на неё, вот сейчас шагнёт, сядет на край, назовёт. Она приготовилась ответить, закрыла глаза крепче, сжала пальцы на одеяле. Но шагов к её стороне не было. Она слышала, как он идёт. Тихо, почти беззвучно, подошвами по половицам, мимо её стороны, мимо тумбочки, вокруг изножья, и остановился с другой стороны кровати, у окна.

У Лёни.

Он встал над мужем. Нина видела его теперь только краем глаза, боком: длинный тёмный силуэт, склонённый, неподвижный. Руки висели вдоль тела. Голова была наклонена вбок и вперёд, чуть-чуть, в сторону Лёниного лица, лежавшего на подушке с приоткрытым ртом: так наклоняют голову, когда слушают очень тихий звук.

Он слушал, как Лёня дышит.

Она поняла это по тому, как он не шевелился. Грудь его не поднималась и не опускалась. Ни вдоха, ни выдоха, ни тени движения; он стоял, как стоит одежда на вешалке. А у Лёни храп шёл мерно, густо, раз, два, с присвистом на вдохе и долгим «ффф» на выдохе, и она увидела, что Василий шевелит губами. Беззвучно. Раз. Два. Он считал.

Ей хотелось закричать. Не от страха: от обиды, острой, детской, ни с чем не соизмеримой: она лежала рядом, живая, в двух шагах, ждала тридцать девять лет, а он пришёл ночью в её спальню и стоит над чужим мужчиной и слушает, как тот дышит. Не смотрит на неё. Не зовёт. Ему не нужно. Ему интересно другое.

Она не закричала. Она лежала и считала вместе с ним.

Раз. Два. Три. Лёнина грудь поднималась и опускалась, одеяло шевелилось, и Нина вдруг ясно увидела, что Василий смотрит на эту грудь, а не на лицо, на то самое место, где дышат. Он наблюдал за ним долго, склонив голову, как наблюдают за чужими руками, когда учатся завязывать узел. И когда Лёня вдохнул в очередной раз, на этом вдохе, на ту же секунду, грудь Василия под жёсткой робой чуть дрогнула.

Один раз. Подтянулась. Опала.

Потом, с запозданием, как опаздывает ребёнок, повторяющий за взрослым: ещё раз.

Он учился.

Нина закрыла глаза. Она слышала, как он дышит. Как неумело, с паузами, не в такт, но в такт, повторяет за её мужем вдох, выдох, вдох, как будто вспоминает, как это делается, и каждый раз ошибается чуть-чуть: на долю секунды раньше, на долю позже. Минут десять, а может, час спустя он, наконец, стал попадать. Вдох. Выдох. Вдох. Вместе. В ногу. Два человека в одной комнате дышали как один: один спал, а другой стоял над ним и дышал по его образцу.

Она не открывала глаз до тех пор, пока не услышала, как что-то изменилось. Он больше не дышал по Лёниному. Он дышал по-своему: длинно, медленно, на двенадцать счётов вдох, на двенадцать выдох, тяжело, как дышит море. Она сосчитала до двенадцати, сбилась и начала снова: больше нечего было делать.

Нина лежала и ждала. Время стояло. Храп Лёни стих, и она подумала с ужасом, что он умер, и открыла глаза.

Лёня спал. Лицо его было спокойным. А Василий стоял у кровати, но уже не над ним: он повернул голову. Он смотрел на неё.

Глаза у него были открытые, светлые, без выражения, и в них не было ни нежности, ни голода, ни узнавания, только терпеливая внимательность: он ждал, что она сделает дальше. Он смотрел долго. Она лежала с открытыми глазами и не могла пошевелиться.

— Нинка, — сказал он тихо. — Ты не спишь.

Это не был вопрос.

Она не ответила. Она закрыла глаза, как закрывают в детстве, чтобы то, что в комнате, исчезло, и услышала, как он выдохнул, длинно, и повернулся, и пошёл к двери. Босые ноги по половицам: тихо. Дверь за ним не скрипнула.

Она пролежала так до утра.

* * *

В четыре, когда окно из серого стало жемчужным, она встала, накинула кофту и босиком пошла в кухню. Лавка у печки была пуста, постель смята, вывернута наизнанку, как после долгой болезни: одеяло лежало на полу, подушка в углу. На крыльце, сквозь открытую дверь, был виден его силуэт: Василий сидел на ступенях спиной к дому, смотрел на воду и шевелил губами.

Она не пошла к нему. Она вернулась в спальню.

Лёня спал на спине, раскинув руки. Нина зажгла лампу, поднесла её к полу и посмотрела на то место у окна, где он стоял.

На половике, на светлой вязаной дорожке, лежали два белых пятна. Она присела. Присмотрелась. Нет, не пятна. Два отпечатка босых ног, носками к Лёниной подушке, с широко расставленными пальцами, каждый палец отдельно, каждая жилка стопы, каждая складка. Они были сделаны из соли. Из толстой, зернистой, чистой соли, хрустящей, как наледь: она провела по ней пальцем, и крупинки посыпались на пол. Вокруг соли волокна половика потемнели, набухли, как после мокрой тряпки. И когда она поднесла палец ко рту, она знала вкус, и не удивилась.

Над ней, на кровати, захрапел Лёня.

Нина вздрогнула и подняла глаза. Лёнин храп сидел в комнате так же, как все двадцать восемь лет: густой, мерный, с присвистом на вдохе. Она слушала. Потом, не глядя, посчитала про себя. Раз. Два. Три. Она досчитала до пяти, и он выдохнул. Раньше, она знала это точно, он выдыхал на второй.

Она осталась на корточках, не отрывая взгляда от белых следов. Могло быть что угодно. Он выпил за ужином. Он лёг сегодня не лицом к стене, а на спину. Ей семьдесят, она не спала, и в такой час любой счёт сбивается. Она перебрала эти причины по порядку, ни одной не поверила и не стала считать дальше.

Глава 7

Анна проснулась оттого, что в печь осторожно, по одному, подкладывали поленья. На лавке за печью было темно и тепло, пахло золой, сухим укропом и овчиной, и несколько секунд она лежала с закрытыми глазами и верила, что ей восемь лет, что сейчас позовут к завтраку и что в мире нет ни одной вещи, которую нужно решать. Потом она вспомнила про руки и поднесла их к лицу. Мыло и зола. А под ними, тонко, как нитка в шве, дно.

Была суббота, половина восьмого. Билет лежал в кармане куртки, висевшей на гвозде, и она не стала его доставать. Она чувствовала его сквозь ткань, плоский и острый, как заноза.

Клавдия сидела у окна в чёрном пальто. Она не раздевалась со вчерашнего вечера, или разделась и надела снова. Седые волосы были убраны под платок, руки лежали на коленях ладонями вверх, и Анна, выглянув из-за печи, увидела, что пальцы у неё мелко и непрерывно дрожат.

— Каша в печи, — сказала Клавдия, не оборачиваясь. — Ешь.

— А вы?

— Я ела.

На столе не было ни одной крошки, и миски не было. Анна достала кашу ухватом, села и стала есть, не чувствуя вкуса. За окном по улице тянулся дым из труб, ровный, прямой, как нитки, привязанные к небу: ветра не было. Хозяйки выходили на крыльца и во дворы, и Анне показалось странным, что никто не перекликается через заборы. Они делали что-то руками, много и тихо, и поглядывали в одну сторону: к дому Ефима.

— Тая заходила в шесть, — сказала Клавдия. — Ефим её привёл и остался на улице. Сидела вот тут, где ты. Чаю попила. Я ей чулки дала, мои, она ведь босая ходит. Так она, пока пила, один чулок мне заштопала. Нашла дырку на пятке, сама нашла, я и не знала про дырку. Руки помнят. — Она посмотрела в окно на целую минуту и сказала тем же голосом: — Билет у тебя есть, видела. Поезжай.

— Катер пойдёт завтра, если пойдёт.

— Пойдёт.

Анна положила ложку.

— Тётя Клава, вы же сами говорили...

— Я говорила: к воде одна не ходи. А ехать ехай. Тебя тут никто не держит. — Клавдия повернулась наконец, и Анна увидела её лицо: серое, твёрдое, глаза покрасневшие и сухие. За ночь она выплакала всё и теперь не знала, что делать с тем, что осталось. — Бумаги отцовские забери. Паспорт, пенсионную книжку, что там у него. Мало ли. Днём иди, не к ночи. Комнату Матвея не открывай. И в доме долго не сиди.

— Почему?

— Просто так.

Больше она ничего не сказала, и Анна оделась и вышла.

Утро стояло ясное, холодное, с белым низким солнцем, и свет резал глаза после печной темноты. Улица была пустая, мостки под сапогами отзывались мокрым гулом, а с моря тянуло льдом, и вода в проливе лежала плоско и неподвижно, как стекло. Корга была видна отсюда, серой полосой на горизонте: вода стояла высоко и только начинала сходить, оставляя торчать несколько тёмных зубьев.

У колодца в проулке стояла Нина. Анна узнала её по спине: прямая, сухая, в тёмном платке. Нина крутила ворот и смотрела в сруб, и ведро поднималось с шорохом цепи, а она не поднимала глаз. Подойдя, Анна увидела, что руки у неё ходят ходуном.

— Помочь?

— Не надо. — Нина вытянула ведро, поставила его на сруб и сразу отдёрнула руки, спрятала в рукава. В воду она не заглянула. Анна заметила это и тоже не стала смотреть. — Аня. Ты же с этим... Ты с мёртвым работаешь. С иконами. Ты же знаешь, как оно бывает: смотришь на лик и видишь одно, а потом протрёшь, и там совсем другое.

— Нина...

— Вася с четырёх утра на крыльце просидел. Я ему чай вынесла, сладкий, с шестью ложками, как он любил, а он поблагодарил и не стал. «Спасибо, Нинка, не надо». Он сроду так не говорил. Он сроду не говорил «не надо» чаю с шестью ложками. — Она вдруг быстро, зло вытерла нос ладонью. — А Лёня спит. Я его в семь будила, он просыпался долго, как со дна. Потом ничего, встал, поел. Ты не смотри так. Мне показалось. Я ведь не спала.

Анна не знала, что сказать, и сказала правду:

— Я не смотрю.

— Ну и ладно, — сказала Нина, взяла ведро обеими руками и пошла прочь, расплёскивая воду на мостки, а Анна смотрела ей вслед, пока та не свернула.

У магазина на стене висел лист бумаги, прикнопленный в углу, и на нём фломастером, крупно: «Катер — воскресенье, 10:00. Если пойдёт». Через стекло было видно Тихона. Он стоял за прилавком и читал что-то в раскрытой амбарной книге, водя пальцем по строчке, и не поднял головы, когда Анна прошла мимо.

* * *

Дом был такой же, как она оставила его в среду, и это было хуже всего. Ступеньку с выпавшим сучком она обошла, не глядя. В сенях стоял холод, сырой и бережный, какой бывает в нежилых помещениях, куда не заходили неделю. Отцовская куртка висела на вешалке. Под ней, на полу, стояли сапоги: правый чёрный, левый с жёлтой изолентой на голенище. Тина, в которой они стояли в день её приезда зелёной и свежей, высохла и растрескалась серой коркой, как дно пересохшей лужи. Воды в левом сапоге больше не было. Анна постояла над ними и не стала думать о том, куда она делась.

Голубая дверь под лестницей была закрыта. Крючок лежал в петле, как она его накинула во вторник, и Анна посмотрела на него столько, сколько нужно, чтобы убедиться, что он на месте, и не больше. Дом молчал. Она слышала собственные шаги, потом потолок, потом тиканье ходиков из горницы, и это было хорошо: пока что-то тикает, время идёт прямо.

Лестница на второй этаж была крутая, с высокими ступенями, и пятая скрипела так же, как в детстве. Наверху было две двери. Одна вела в её комнату, другая в комнату родителей, и дверь родительской стояла приоткрытой. Анна толкнула её плечом.

Комната была маленькая, светлая, с одним окном на бухту. Железная кровать, застеленная серым одеялом так туго, что оно блестело, как лёд. Вешалка с одной рубашкой. Табурет, на нём очки в чёрной оправе, сложенные дужками внутрь, и стакан с остатками воды на дне. Кроме кровати здесь жил только стол. Он стоял под самым окном: большой, кухонный, с клеёнкой в мелкую клетку, истёртой на углах до ткани, и с двумя ящиками в крышке. Стул был отодвинут от стола ровно настолько, чтобы сесть. Анна подумала, что отец вставал, не задвигая стула, всю жизнь, и что только теперь она заметила это.

Из окна было видно крыльцо. Четыре ступени, дыра в доске. Мостки. Серую воду, которая сейчас лежала совсем близко.

Она села. Ей хотелось заплакать, и она ждала, но слёзы не шли, и вместо них пришло другое: упрямое, рабочее, привычное. Так бывало на реставрации, когда на иконе обнаруживалась трещина, и нужно было сначала всё осмотреть, а потом уже горевать. Она потянула за ручку верхнего ящика. Заперт.

Ключ она вспомнила сразу. Он лежал в жестяной коробке из-под ландрина, на печи в горнице, под махоркой, и отец прятал его там с тех пор, как она научилась читать. Она спустилась, достала коробку, нашла ключ и вернулась, вытирая жестяную пыль о джинсы.

В верхнем ящике лежало то, что бывает у стариков: свидетельство о рождении в целлофановом пакете, пенсионная книжка, военный билет, коробка с нитками и иглами, запасные очки, карандаш, перочинный нож. Всё аккуратно, всё в порядке, и ничто из этого не интересовало её. Нижний ящик был глубже. Там лежала стопка открыток, перетянутая резинкой от велосипедной камеры. Анна сняла резинку.

Это были её открытки. Из Архангельска, к Новому году, к Первому мая, четыре-пять в год, с одной и той же фразой, потому что она не знала, что ещё писать: «Папа, у меня всё хорошо. Целую. Аня». Он хранил все. Каждая была аккуратно вскрыта сверху ножом, а не разорвана. Под открытками лежала фотография в рамке без стекла: дом, крыльцо, мальчик и девочка. Мальчик смеялся и тянул её за руку, девочка не хотела идти. Она узнала собственные ноги в красных сапожках и не узнала лица.

Под фотографией лежала тетрадь.

Обычная общая тетрадь в клетку, толстая, в коричневой клеёнчатой обложке, края которой замахрились и посветлели. На обложке не было надписи. Анна взяла её за корешок, раскрыла посередине, и тетрадь раскрылась сама, как раскрывается книга, которую часто держат на одной странице.

Строки шли в столбик, одна под другой, по линейке. Слева дата, потом время, потом коротко. Почерк отцовский: крупный, угловатый, с широкими промежутками, у букв «к» и «н» перекладины жирнее, чем нужно, а точки над «ё» он ставил не точками, а крошечными чёрточками, наклонёнными вправо. Анна знала этот почерк по четырём открыткам, которые он ей все эти годы присылал на день рождения, и по запискам на холодильнике, когда она была маленькая: «Ушёл. Каша на печи. Ф.»

Она прочла:

05.04.2019. ВВ 05:40. МВ 11:55. Не пришёл.

19.04.2019. ВВ 18:20. МВ 00:30. Не пришёл.

04.05.2019. ВВ 07:10. Не пришёл.

Она перелистнула назад. Даты, приливы. Строка за строкой, страница за страницей, и под каждой строкой одно и то же. Она листала быстрее, пальцы шли по бумаге и почти не читали, но слова сами бросались в глаза: «не пришёл, не пришёл, не пришёл». Потом она остановилась и пошла медленнее, потому что поняла: даты были не любые. Полнолуние и новолуние. Дни, когда вода уходила дальше всего.

Тетрадь была исписана от первой страницы до предпоследней. Она открыла первую.

15.08.2000. МВ 11:40. Не пришёл.

На следующий день после. Бумага здесь пожелтела, чернила стали блёклыми, фиолетово-бурыми, но слова стояли твёрдо, нажимом сильной руки, так что страница продавилась насквозь и на обороте можно было читать строку на ощупь.

29.08.2000. МВ 10:15. Не пришёл. Нюська на крыльце сидит, на мостки смотрит. Молчит. Не трогаю.

Она прочла эту строчку три раза. Потом положила тетрадь на колени и посмотрела в окно, на крыльцо, на ступень, на дыру в доске. Двадцать шесть лет она считала, что отец не заметил. Что он, оглушённый, ушёл тогда на коргу и не видел в доме никого. Он видел. Он всё видел и ничего не спросил, потому что боялся услышать ответ, и она не рассказала, потому что боялась, что он спросит, и они прожили так всю жизнь, на разных концах одного стола.

Она читала дальше. Читала долго, и день за окном светлел, и тени на клеёнке укорачивались, а она всё листала. Он не пропускал ни разу. Шторм, лёд, туман, грипп («Температура. Дошёл. Не пришёл»), юбилей Клавдии, день рождения Анны, новый год: он писал дату, час и то, что вода не принесла. В первые годы записи были длиннее: «Ждал до светла. Сидел на камне. Холодно», «Шёл дальше мидий, повернул, нельзя», «Огонь на маяке горел всю ночь. Ирина молодец». Потом короче. Потом только дата и два слова. Одну строчку она нашла и прочла дважды, потому что она стояла сама по себе, посреди страницы: «Нюська уехала. Не пришёл». А ещё четыре раза, на четырёх разных страницах, отдельным столбиком, было написано: «Анна дома. Не пришёл». Он отмечал её приезды в той же графе. Рядом с тем, что не пришёл Матвей.

Руку она видела тоже. Чем ближе к концу, тем сильнее шёл по строкам дрожащий след: буквы росли, кренились, цеплялись друг за друга, «ё» теряли чёрточки, а последние несколько лет можно было разобрать только по памяти. Отец старел на этих страницах. Она держала в руках двадцать шесть лет его жизни и видела, как ломается линия.

На предпоследней исписанной странице она нашла дату, которую искала.

17.04.2026. МВ 22:05. Не пришёл.

Это была новолунная вода. Почерк был совсем разбит: буквы скакали, и «ш» в слове «пришёл» была просто длинная волна. За три дня до смерти, подумала Анна. Он ещё ходил на коргу. Он вернулся, сел за этот стол, достал ключ из коробки и написал это, и убрал тетрадь обратно, и запер ящик.

Она перевернула страницу.

Следующий лист был последний, из тех, что тетрадь отдала под записи. Остальные оставались чистые. На этом, наверху, стояла одна строка.

21.04.2026. Пришёл. Холодно ему.

Анна не двинулась. Строка стояла на странице спокойно, как стоят на своём месте слова, которые никому не мешают.

Двадцать первое апреля. Вторник. Отец умер в ночь с воскресенья на понедельник, двадцатого, и во вторник лежал в леднике у часовни с песком во рту, а Ефим сидел у обетного креста, а лёд стоял в проливе, а она, Анна, в Архангельске складывала в сумку кисти и считала, что опоздает на катер. Двадцать первого апреля в этом доме никого не было.

Она поднесла лист к окну. Это был его почерк, но совсем не тот, что в строке выше. В строке выше от человека оставались клочья, а здесь стоял тот отец, который в августе двухтысячного писал: «Нюська на крыльце сидит». Твёрдый, широкий, с жирными перекладинами, с наклонными чёрточками над «ё» и не единой дрожащей линией. Сорокалетняя рука. Рука, которой уже не могло быть.

Она достала из рюкзака лупу. Лупа висела у неё на шнурке, увеличение десять раз, и она не носила её на людях, но не расставалась с ней никогда: это было как носить крестик. Она склонилась над строкой и стала смотреть так, как смотрела на иконы: по слою. Чернила шариковые, паста вязкая, синяя до фиолетового. Они не лежали на бумаге, как должны лежать свежие: они вошли в волокна, потемнели по краям, там, где выцвели от времени, слегка побурели. Так выглядят строки, которым двадцать пять лет. Тридцать. Так выглядела первая строка, пятнадцатое августа двухтысячного. Бумага вокруг буквы «П» была вдавлена тем же самым нажимом, а на оборотной стороне листа продавленные борозды успели осесть и разгладиться, как оседает след на старой коже.

Эта строка была написана давно. Не вчера, не на прошлой неделе, не в апреле. Она лежала здесь, ожидая даты, как лежит на дне вещь, о которой все забыли.

Анна опустила лупу.

Она не знала, сколько просидела так. В окне по-прежнему была бухта, мостки, вода вровень с досками, и всё это было пусто, всё это стояло на месте, и она ловила себя на том, что ищет глазами, не стоит ли кто на мостках. Никто не стоял. Часы в горнице отбили одиннадцать, и звук проплыл по дому, и она услышала, как под полом, на первом этаже, скрипнула доска. Одна. Потом ничего.

Она захлопнула тетрадь, сунула её в рюкзак, заперла ящик, сунула ключ в карман и вышла, не оглядываясь и не закрыв за собой дверь. На лестнице она на ходу вспомнила про пятую ступеньку и всё равно наступила на неё, и та скрипнула, громко, на весь дом, и Анна, побежав вниз, поняла, что всю жизнь так делала: шла тихо только до пятой ступени, а дальше бежала.

* * *

Она пошла не к Клавдии. Она пошла на мыс, к обетному кресту, потому что там было открыто, ветрено и пусто, и никто не мог смотреть ей в спину из окна. Плита у креста была мокрая, ведро на гвозде качалось от ветра, и она не подошла к нему. Села на камень чуть дальше и достала тетрадь.

Она просидела там до трёх, сверяя. Она нашла себе работу, потому что это было единственное, что она умела делать, когда было страшно: брать вещь, ставить рядом с другими вещами и искать несоответствия. Она сравнила почерк последней строки с почерком двухтысячного года, с двухтысячного по две тысячи десятый, лист за листом, и нашла, что «Пришёл. Холодно ему» совпадает с ранними строками чёрточка в чёрточку, как совпадает с оригиналом хорошая копия. Слишком хорошая. Она вспомнила ту реставрацию, что делала прошлой зимой в Каргополе: икона XVII века, лик которой кто-то давно поправил, и слой этот лежал тонко, красиво, и всю неделю она не могла понять, что ей мешает, пока не увидела: ресницы были нарисованы так, как их рисуют, когда помнят человека, а не так, как рисуют, когда на него смотрят.

Здесь было то же. Отец, каким его запомнили.

Чайки кричали над коргой. Вода поднималась. Она взяла тетрадь, встала и пошла в село.

* * *

Клавдия прочла последнюю строку в шесть вечера, стоя у печи, и очки у неё сползли на кончик носа. Она долго держала тетрадь на вытянутых руках, подальше от лица. Потом положила на стол, закрытой, и вытерла ладони о пальто.

— Это Федя писал, — сказала она.

— Но он не мог.

— Это Федя писал, — повторила она, и в голосе не было вопроса. — Каждый вечер он ко мне заходил. Не за делом, так, посидеть. Сядет у печи и молчит. А раз в месяц, на полнолуние или на новолуние, скажет: «Клава, а не звать ли мне его?» А я скажу: «Не зови». Он: «Я и не зову. Я жду». Двадцать шесть лет. — Она села. — Я, Аня, ему не говорила, что нельзя звать. Я сама не знала, что нельзя. Только чувствовала: нельзя. А он ждал не звавши. Вот и дождался.

— Чего дождался? — спросила Анна.

Клавдия посмотрела на тетрадь.

— Забери её, — сказала она. — Не у меня. Верни туда, где лежала. В ящик, и ключ при себе носи. Вещь покойного в чужом доме не ночует, это я с детства знаю, мне мама говорила. Тетрадь его, дом его, пускай там и лежит. А то Тая у меня часто бывает, она чуткая, — сказала она и осеклась, и Анна услышала, что она сказала. — Мне в моём доме это не надо.

Анна взяла тетрадь. Она не стала спорить. Спорить было не с чем: Клавдия боялась, и страх этот был точно такой же, как её собственный, только вслух.

Она вернулась в дом в одиннадцатом часу. Это было нелепо, и она знала, что нелепо: идти ночью в пустой дом, чтобы положить в ящик тетрадь. Но день кончился так незаметно, что она не успела заметить, как это случилось. Клавдия кормила её, потом она сидела, не раздеваясь, на лавке и смотрела на тетрадь в рюкзаке, и каждый раз, как она на неё смотрела, в голове складывалась одна и та же фраза: пока она у меня, она моя. И когда фраза наконец поменялась на «а если она не хочет у меня», Анна встала и пошла.

Ночь была белая, неподвижная, как под стеклом. Солнце не село, только опустилось за дальний мыс и висело там красной полосой, и по всему проливу лежала мёртвая тишина. Малая вода. Анна поняла это не по часам, а по запаху: густому, сладкому, он поднимается с дна, когда вода уходит. В окнах домов горел свет. В окне магазина тоже, жёлтый, и за стеклом виднелась фигура: Тихон у прилавка, с лампой, склонился над амбарной книгой. Он поднял голову, когда она проходила, и она увидела его лицо в жёлтом круге света, спокойное и очень внимательное, и он поднял руку. Приветствие это было или что-то другое, она не поняла. Она не подняла руки в ответ.

Дом принял её тишиной. В сенях не горел свет, она нашла выключатель на ощупь, и лампочка под потолком загорелась тускло и скоро. Сапоги стояли на месте. Голубая дверь была закрыта. Анна поднялась по лестнице, наступив на пятую ступеньку, потому что идти тише всё равно было нельзя, и вошла в комнату отца.

Она не стала зажигать лампу. Света из окна хватало: белая ночь вливалась в комнату без теней. Анна положила рюкзак на стол, достала тетрадь, не раскрывая её. Выдвинула нижний ящик ключом. Свернула на дне открытки, положила сверху фотографию, а на фотографию тетрадь: коричневая клеёнка, махры, пустая обложка без надписи. Задвинула ящик. Повернула ключ дважды, до упора, вынула его и убрала в нагрудный карман джинсовой рубашки, под куртку, и застегнула карман на пуговицу. Потом, на всякий случай, взялась за ручку и потянула: заперто.

Всё. Она сделала то, что просила Клавдия. Она могла идти.

Она дошла до двери. Остановилась.

Это был звук, который она знала и не сразу узнала. Тихий, сухой, деловитый: щёлк. Так щёлкает кнопка шариковой ручки, когда её нажимают большим пальцем, чтобы выпустить стержень. Старая ручка, советская, с пластмассовым колпачком, который отец жевал, когда думал. Она слышала этот щелчок в детстве каждый вечер, когда он сидел над квитанциями и писал.

Он раздался позади неё, из комнаты. От стола.

Анна стояла лицом к лестнице. Она видела перед собой ступени, уходящие вниз в тусклый свет лампочки, и свою руку на дверном косяке, и ногти на ней, белые от нажима. В комнате за спиной было совершенно тихо. Не скрипнул стул, не вздохнул пол. И слышно было, как далеко на проливе, на самом краю слуха, по голому дну сочится вода.

Она обернулась.

Комната была пуста. Стул стоял у стола, отодвинутый ровно настолько, чтобы сесть, как и стоял. Окно, белая ночь, клеёнка в клетку. Ящик заперт. Анна подошла к нему, и ноги шли сами, она не успела решить, надо ли. Приложила ладонь к дереву. Дерево было холодное и сухое. Она достала ключ, расстегнув пуговицу непослушными пальцами, и вставила его в замок, и повернула, и не поняла, что слышит, пока не поняла, что слышит собственное дыхание.

Тетрадь лежала на фотографии, как она её положила. Но она лежала теперь на ребре, и обложка была открыта, и страница, которую она никогда не открывала, была развёрнута на уровне глаз. Та самая, последняя. Ручка лежала поперёк, старая, с обкусанным колпачком, из ящика, из-под тетради, где она не лежала, потому что она не клала туда никакой ручки. Колпачок был сдвинут. Стержень выпущен.

Под строкой «21.04.2026. Пришёл. Холодно ему» была вторая.

Она увидела сперва не слова, а цвет. Синий, густой, влажный, сочный, цвет чернил, которые написаны только что и ещё не вошли в бумагу. Буквы блестели при свете окна. Они стояли твёрдо и широко, с жирными перекладинами на «к» и «н» и чёрточками над «ё», наклонёнными вправо.

02.05.2026. Нюська дома. Не уедет.

Анна смотрела на слово «дома». У буквы «м» в нём ещё стекала вниз крошечная капля, тяжёлая, дрожащая на последней чёрточке; она набухала, набухала и наконец сорвалась и поползла по клетке вниз, оставляя за собой синий тонкий след, и Анна, не отдавая себе отчёта, вытянула палец и остановила её.

Синее легло на подушечку пальца. Тёплое. Она поднесла его к лицу и не удивилась, когда пахнуло не пастой, а солью.

Билет лежал в кармане куртки. Она достала его, развернула и положила на стол рядом с тетрадью: плоский прямоугольник с печатью, воскресенье, десять часов, место у борта. Он выглядел очень маленьким. Строка высыхала на глазах. Синий темнел, бурел по краям, вбирался в волокна, и когда над мостками закричала чайка, слово «дома» уже ничем не отличалось от слов, написанных двадцать пять лет назад.

Глава 8

К причалу она пришла в половине десятого, с рюкзаком на одном плече и билетом в кармане, который держала в кулаке так долго, что бумага стала мягкой и тёплой. Билет она забрала из дома ещё ночью, у отцовского стола. Тетрадь оставила в ящике, а ящик заперла, и ключ лежал теперь в нагрудном кармане, под пуговицей, и стучал ей в грудину при каждом шаге, как второе сердце, только мелкое и жестяное.

Было воскресенье. Утро выдалось прозрачное, с чистым небом, без ветра, и пролив лежал до самого горизонта гладкий, как стекло, положенное на стол. Вода стояла высоко. Она подошла к самым сваям, и мостки причала от этого казались плавучими. На досках сидели чайки. Они не взлетели, когда Анна ступила на причал: повернули к ней головы, все вместе, и смотрели, пока она не прошла.

Катер стоял на месте. Борта были вымыты, канаты уложены в бухты, как на смотр, а на корме висела тряпка, ещё мокрая. Тихон сидел на кнехте спиной к острову и ел варёное яйцо. Шелуху он складывал в карман куртки. Увидев Анну, он не встал, но и не отвернулся: кивнул на соседнюю тумбу, предлагая сесть.

— Не пойдёт, — сказал он.

Анна посмотрела на небо. Оно было такое, что на нём не за что было зацепиться.

— Погода?

— Другая. — Он доел яйцо и отряхнул ладони. — Дизель шалит. Лёня глядел с утра, говорит, форсунка. К среде сделает.

— Вы же вчера...

— Вчера не шалил. — Тихон улыбнулся, коротко, одними щеками, и достал из-за пазухи амбарную книгу в картонном переплёте. Раскрыл её на колене, чтобы Анна видела, и зачеркнул строку. «Шалаурова А. — воскр.» Одна линия, по линейке. Над ней написал: «ср.» Скобка рядом осталась пустой. — Ты не думай, что я тебя держу. Я тебя не держу. Не сегодня, так в среду, не в среду, так в следующую. Остров есть остров. — Он повернул голову и посмотрел ей прямо в лицо. — Ты ведь никому не скажешь, да, Аня? Ты сама так сказала. А я людям верю, только когда они рядом.

Из трюма, за переборкой, не донеслось ни звука. Анна вспомнила, что на катере в день её приезда блеяла овца, жалобно, на всю бухту, и билась копытцами в доски. Теперь за переборкой было тихо, так тихо, что ей показалось: овца слушает их разговор.

— А у вас овца...

— Овца, — согласился Тихон. — Овца ничего. Ждёт.

Больше он ничего не прибавил, а Анна не стала спрашивать, чего ждёт овца. Она встала, поправила рюкзак на плече, который и без того сидел хорошо, и пошла по причалу обратно, а чайки опять повернули головы ей вслед.

— Праздник у нас сегодня, — сказал Тихон ей в спину, негромко, и в голосе его не было ни насмешки, ни приглашения. — Ефим баню топил с утра. Тая про тебя спрашивала. Приходи.

* * *

Остров праздновал уже третий день, и Анна не поняла этого раньше, потому что праздновал он тихо, вполголоса, боясь поверить до конца.

К полудню во дворе Ефима стоял стол. Он был не один: из трёх домов вытащили козлы и доски, и получилась одна длинная столешница от крыльца до калитки, застеленная скатертями разной ширины, так что в середине они лежали внахлёст, а на краях висели углами. На столе было всё, что нашлось в погребах: солёные грузди в миске с холодной смородиновой веткой, рыбник с ровной, гладко запечённой крышкой, шаньги, горка варёной картошки, кислая капуста, студень, сладкий пирог с брусникой. Над самоваром шёл дым. Женщины носили, ставили, переставляли, и каждая норовила отодвинуть чужое блюдо и поставить своё ближе к тому месту, где сидели Таисия и Ефим.

Таисия сидела во главе стола в синем платье и Дусиной шали. Она ела. Она ела всё подряд, с жадностью и радостью, как ест выздоравливающий ребёнок, и после каждого куска говорила: «Ой, вкусно!» Нюра Пахолкова, не сводившая с неё глаз, всякий раз кивала, будто в этом «вкусно» была ей лично адресованная награда. Ефим сидел рядом. В чистой рубахе, причёсанный, с лицом, которое в два дня стало моложе и от этого непривычнее. Он почти не ел. Он смотрел на жену и не мог остановиться, а руки его лежали не на столе, а под ним, на коленях.

Анна присела с краю, между Дусей и пустым стулом. Народ пришёл в самом деле весь: она насчитала человек восемьдесят. Мужики в пиджаках, пахнущих нафталином, женщины в платках из сундуков, дети, которых не загнали по домам, и они лазали под столом и воровали шаньги. Играла гармонь. Играл на ней одноногий старик с седой щетиной, и играл так, будто выговаривал каждую ноту по слогам. Пели. Анна узнала первую песню: «Не пыли, дороженька». Её пели в детстве на всех праздниках, и она забыла, что знает слова, и поймала себя на том, что шевелит губами.

На третьем куплете Таисия вдруг запела сама. Она не вставала и не повышала голоса: просто подхватила, на полтона выше, чисто и легко. И все смолкли. Гармонь споткнулась. Голос у неё был детский, с лёгкой хрипотцой в середине, и пела она тихо, для самой песни, у печки, когда никто не слышит. Старики за столом положили вилки. Кто-то утёр глаза рукавом. Дуся, сидевшая рядом с Анной, вдруг сказала шёпотом, не поворачивая головы:

— Я с ней в школе за одной партой сидела. Она вот так же на уроке пела, когда думала, что не слышит. Учительница ей палкой по пальцам, а она всё равно.

Песня кончилась. Гармонь взяла следующую, и все облегчённо загомонили, и за общим шумом Анна заметила, что Савва Лодыгин, сидевший в дальнем углу стола, один, с налитой рюмкой, которую он ни разу не поднёс ко рту, встал и вышел за калитку. Он ушёл не торопясь. Ему было семьдесят четыре, и он шёл прямо, с усилием, как идёт пьяный, которому надо казаться трезвым. Ни разу не оглянулся. Анна подумала, что он уходит от этой песни, и почему-то не пошла в этой мысли дальше.

* * *

Телефон появился после пирога. Принёс его Санька, внук Дуси, худой, вихрастый, девяти лет, с вечно разбитой коленкой: достал из кармана, положил Таисии на скатерть и, красный от важности, сообщил на весь стол:

— Это телефон. Он умный.

Таисия взяла его двумя пальцами за уголок, на вытянутой руке, как мёртвую птицу. Покрутила. Приложила к уху. Послушала. Потом ткнула в стекло пальцем.

— А где он говорит?

— Он не говорит, — сказал Санька. — Он светится.

— Светится, — повторила Таисия, пробуя слово на вкус. Экран загорелся, и по нему побежали картинки, и она охнула, отдёрнула руку, засмеялась. — Ефим, он у тебя светится, а ты мне про лампочку полвека рассказывал!

— Это не у меня, — сказал Ефим. — Это Санькин.

— Тем хуже. Значит, он ещё и ворует.

Стол грохнул. Смеялись долго, с облегчением, до слёз, хлопая себя по коленям, и Анна смеялась тоже, потому что невозможно было не смеяться. Таисия двинула пальцем по экрану, и картинки полетели в стороны, как рыбья чешуя, она снова ойкнула, прижала телефон к груди и тут же опасливо отвела от себя.

— Он дрожит.

— Это он радуется, — серьёзно сказал Санька.

Дальше пошла работа. Санька показывал, куда нажимать, Таисия нажимала не туда, и каждое нажатие что-нибудь открывало: часы, камеру, зелёный квадрат с чужими буквами, какой-то голосистый ролик, в котором пела на английском девушка с синими волосами. «Это кто?» — «Не знаю». — «А чего она так кричит?» Экран то и дело срабатывал сам, без прикосновения, и Санька в отчаянии шлёпал по нему, пока не догадался вытереть стекло рукавом: оно было мокрое. С волос Таисии, спадавших на плечи, на стекло падали мелкие капли, одна, другая, и телефон, видно, принимал их за пальцы.

— Ой, — сказала Таисия, увидев, что делает. — Это я. Прости.

Она отжала волосы в ладонь, как отжимают после бани, и вытерла руки о платье. Вода с её ладоней стекала на скатерть тёмными пятнами. Никто не заметил этого, кроме Анны. Она посмотрела, как пятно расползается по белому полотну, и подумала, что есть на свете вещи, на которые нельзя смотреть слишком внимательно, пока они сидят за одним столом.

Потом Таисия обернулась к Ефиму и, смеясь, выудила его руку из-под стола.

— Смотри-ка, Аня! — сказала она. — Ты посмотри, какие у него руки. Как корни! Раньше такие гладкие были, а теперь все в жилах, как у старой лодки.

Ефим дёрнул руку. Она не отпустила.

Анна впервые увидела их как следует. Широкие, тёмные, перекрученные, с суставами, раздутыми, как узлы на сетевой нити. На тыльной стороне бурые пятна. Два ногтя рыжие, толстые, со слоем, как на старом роге. Таисия держала эту руку в двух своих: узких, белых, совсем гладких, без единой складочки. Рядом они выглядели так, будто чужая рука лежит в ладонях ребёнка.

— Мёрзнут, — сказал Ефим.

— А мне тепло.

— Тебе всегда тепло.

— Это неправда, — возразила Таисия и подняла на него ясные глаза. — Мне вообще никак. Я потрогала снег утром, он как снег. А тебе, Фимушка, холодно, я чувствую. Ты весь холодный. Ничего. Я тебя согрею. — Она подышала на его пальцы и прижала к щеке. — Они хорошие. Они на мне пятьдесят лет.

— Пятьдесят два года, — сказал Ефим.

— Ну да.

Она выговорила эти слова легко, как будто речь шла о чужих, и улыбнулась ему. И улыбка была настоящая. А Ефим сидел с прижатой к чужой щеке рукой и пытался улыбнуться в ответ, и Анна отвернулась, чтобы не видеть, как это у него не получается.

Рядом Дуся шумно высморкалась в платок.

— Вот, — сказала она Анне, вытирая нос. — Дожили. А я, дура, молилась.

У дальнего края стола шумели мужики: Василий, зажатый между Лёней и каким-то бородатым стариком, рассказывал что-то про движок на сейнере, и они слушали, а он удивлённо замолкал на каждом названии, которого раньше не слышал. Нина разносила чай. Руки у неё больше не дрожали. На Анну она не посмотрела.

Игната за столом не было. Нюра, его сестра, сидевшая по правую руку от Таисии, сказала, не отрывая глаз от Таисиного платья:

— Не придёт. Лежит. Говорит, живот.

Никто не спросил, что у него болит.

* * *

Баню Ефим срубил сам тридцать лет назад, по-чёрному, потом, после первого же угара, переложил печь, и теперь она стояла на краю огорода, у самого берега, небольшая, тёмная, с низкой дверью, в которую входили, согнувшись, как в церковь. Мужики отпарились к четырём. Вышли красные, с мокрыми головами, пахнущие дымом и берёзой, прошлёпали босиком по доскам к воде и крякали, окунув ноги, и бежали обратно. Василий в баню не пошёл. Сказал, что не хочет. Сел на брёвнышке у крыльца и весь вечер просидел, глядя на пролив. Лёня принёс ему пиджак и положил рядом, не накидывая.

Женщины пошли в семь.

Их набралось пятеро: Дуся, Нюра, Нина, Таисия и Анна. Дуся распоряжалась. Дуся была из тех женщин, которые не умеют отдыхать без плана, и уже в предбаннике, пока все раздевались, она роздала веники, ковши, тазы и вехотки, назначила, кто поддаёт, кто трёт, и пригрозила, что первую, кто выйдет раньше срока, выставит на улицу голой. Нина раздевалась молча, лицом к стене. Нюра, худая, старая, с плоской, сухой грудью, ни на кого не глядела. Тая стояла посреди предбанника в одной рубашке и улыбалась.

— Раздевайся, Тайка, — сказала Дуся. — Что стоишь?

— Я стесняюсь.

— Чего? Все свои.

— Вы старые, — сказала Таисия простодушно. — А я... — Она не договорила, и Дуся, которой было шестьдесят восемь, расхохоталась так, что ковш выпал у неё из рук.

Парная ударила в лицо жаром, густым, сухим, пахнущим берёзовым листом, золой, мокрым деревом. Они вошли, и дверь за ними захлопнулась. Полок был широкий, в два яруса. Дуся поддала, и камни выдохнули белое, оно ударило в потолок, свернулось и пошло вниз, на плечи, на спины, на волосы, и сразу стало нечем дышать, и все ахнули, а потом засмеялись, и Анна закрыла глаза и впервые за неделю почувствовала, как у неё внутри что-то расслабляется и отпускает, как отпускает затянутый узел.

Она не знала, сколько пролежала так, на нижнем ярусе, подставляя жару спину. Пот лился с неё ручьями. Кожа горела, в ушах стучало. Дуся лупила Нюру веником и приговаривала: «Дыши, дыши, дура, а то помрёшь без пользы». Нина сидела, согнувшись, на краю полка, и её худая спина блестела, как мокрый камень. Из-под потолка тянуло дымом.

Анна открыла глаза.

Таисия сидела на верхнем полке, у самой стены, где жар был гуще всего. Она сидела прямо, подняв подбородок, положив ладони на колени, и лицо светилось довольством, как у кошки на солнце. Волосы, мокрые, чёрные, лежали на плечах. А на теле у неё не было пота.

Анна смотрела на неё и не сразу поняла, что именно её смущает. Кожа белая, как топлёное молоко, гладкая, без розовых пятен. Пар от каменки оседал на ней, как оседает на всякой вещи в бане: на досках, на ковшах, на стенах. Он садился на её плечи и ключицы, и там, где он садился, оставались следы. Белёсые. Мелкие. Они не стекали вниз, как капли. Они держались на коже, подсыхали на жаре, и каждый новый вал пара добавлял к ним новые, так что плечи Таисии покрывались тонким, серым, зернистым налётом, как стекло морозным узором. Она тряхнула головой, и с волос посыпалась крупа. Зёрна падали на доски и тихо щёлкали, раскатываясь.

Анна лежала не шевелясь.

— Тайка, — сказала Дуся. Веник замер у неё в руке. — Ты чего это, как посоленная?

— Что? — Таисия открыла глаза и посмотрела на свои плечи. Провела по ним ладонью. Ладонь вышла белая. Она поднесла её к губам, лизнула, как ребёнок, и засмеялась, удивлённо. — Соль! Правда, соль. Это, наверное, от моря. Оно же во мне. Я... — Она запнулась на полуслове, нахмурилась, и лицо её на миг стало пустым, будто она заглянула внутрь, и там было слишком глубоко. — Оно выходит, — сказала она. — Правда? Это хорошо. Значит, я высохну.

Никто не ответил. Дуся медленно опустила веник. Нина смотрела на Таисию через плечо, не поворачиваясь. Нюра закрыла лицо руками.

— Ну и ладно, — сказала Дуся. Голос у неё был чужой. — Это бывает. Это... баня. Вот Анне спину потри, она у нас гостья. Давай, Тайка, не сиди.

И Таисия спустилась.

Она подошла к Анне босиком, лёгкая и тёплая, и села рядом на нижнюю лавку, взяла вехотку, намылила её. Дуся что-то сказала Нюре, Нюра что-то ответила, обе заговорили слишком громко, как говорят, чтобы не слышать другого. Анна легла на живот. Она думала: сейчас встать и выйти. Она думала это ясно, спокойно. Сейчас, Дуся сказала, что первую, кто выйдет раньше срока, выставят голой. Она лежала на досках, а Таисия ровным, мягким, ласковым движением водила по её спине вехоткой, от поясницы к плечам, и напевала что-то под нос.

Руки у неё были тёплые. Анна заметила это, потому что ждала другого.

— У тебя спина как у Феди, — сказала Таисия. — Он был длинный такой, костлявый. Помнишь, он тебя на плечах носил? Нет. Ты маленькая была. — Она провела вехоткой по лопатке, и Анна почувствовала, как вехотка скребёт, и поняла, что скребёт она не мылом. — Он мне летом сено помогал косить, в семьдесят третьем. Я ему говорю: «Фёдор, у тебя ж руки не оттуда», а он смеётся...

Ладонь прошла по шее Анны. Лёгкая, точная, чуть влажная ладонь. Скользнула вниз, вдоль позвоночника. Анна ощутила это не кожей: костями. Что-то холодное и сыпучее прошло по линии позвоночника, как вода по желобу, оставляя тонкую узкую борозду, и борозда засаднила на жаре, как ссадина.

— Всё, — сказала Таисия. — Хорошо? Теперь окатим.

Дуся сама окатила её из ушата. Вода была тёплая, пресная, колодезная, пахла железом. Анна встала, красная, дрожащая, и, не глядя ни на кого, вышла в предбанник, затворила за собой дверь и прислонилась к стене.

Здесь было прохладно, сумрачно. В маленьком оконце над скамьёй висел блеклый свет. Анна потянулась рукой назад, к шее, и провела по спине вдоль позвоночника, от затылка к пояснице. Под пальцами был песок. Мелкий, шершавый, крупный, как манка. Полоса шла прямо вдоль хребта, ровная, от одной лопатки к другой, и ничем не смывалась. Её окатили. Её терли. Вода ушла с кожи вместе с мылом, а полоса осталась, и когда Анна лизнула палец, она узнала вкус раньше, чем успела назвать его.

Она стояла и слушала, как за дверью парной смеётся Дуся, громко, фальшиво. Потом услышала голос Таисии: «Дусь, а можно ещё?» И плеск. И шипение камней.

Она оделась мокрая, быстро, не вытираясь, и вышла на воздух.

* * *

Вечер стоял розовый и тихий. Солнце не село, а лежало низко над горой на том берегу, и свет его, длинный, красный, падал на воду и на мостки и на лица людей, так что у всех, кто попадался навстречу, лица казались умытыми. Баня остыла в голове, тело стало лёгкое, пустое. Но под лопатками жгло. Анна шла по мосткам, подгоняя рубашку, чтобы не прилипала к спине, и думала только об одном: дойти до дома Клавдии, зачерпнуть из колодца и сесть под ведро, и тереть, тереть.

У воды играли дети.

Мостки в этом месте уходили вниз ступенями, к самой кромке, где отлив оставил узкую полосу мокрых камней и водорослей, а в камнях, как в чашках, стояли лужицы. Сейчас вода уже сошла. Дети лежали в этих лужицах.

Анна остановилась. Их было шестеро. Они лежали лицом вниз, на мокрых камнях, раскинув руки и ноги, как выброшенные штормом, в одежде, в куртках, и лица у них были в воде. В той самой неглубокой и холодной воде, что стояла в углублениях между валунов, пальца на три. Ближе всех лежал Санька. Рядом девочка в красной вязаной шапке, лет семи, с серьёзным плоским лицом, сидела на корточках, скрестив руки, и не играла: считала.

— Что вы делаете? — спросила Анна.

— Играем, — ответила девочка, не оборачиваясь.

— Во что?

— В утопленников.

Девочка сказала это деловито, словно речь шла о прятках. Анна ощутила, как у неё горячо и больно стало между лопатками.

— Это как?

— Один — море, — объяснила девочка. — Это я. Остальные лежат. Море ходит и смотрит, кого выбрать. Выбранный встаёт и идёт домой. А кто не выбран, тот лежит дальше. Кто дольше всех, тот выиграл. — Она поскребла ногой песок. — Мы так, как тётя Тая лежала. Мы видели.

Анна смотрела на спины. Шесть спин, шесть голов с волосами, расплывшимися в воде. Дыхания не было заметно: ни пузырей, ни вздоха. Один мальчишка в зелёной куртке дёрнулся, поднял голову, жадно хватнул воздух ртом, рывком, как нырявший, и девочка сказала: «Ты выбыл». Он уныло отполз в сторону. Остались пятеро. Потом четверо. Двое сдавшихся уселись на камни, мокрые, красные, обиженные, тяжело дыша, и принялись наперебой хвастаться, кто сколько вытерпел.

Остались двое: девочка в голубом пуховике и Санька.

— Сорок, — сказала девочка с красной шапкой. — Сорок пять.

Девочка в пуховике дёрнулась. Подняла лицо, кашляя, с красными глазами, и заплакала от злости. Санька остался один.

— Шестьдесят.

Он лежал неподвижно. Руки раскинуты. Пальцы шевельнулись и успокоились. Затылок поднимался над лужей мокрым пятном, по спине сползала вода. Со стороны казалось, что мальчик спит.

— Девяносто, — сказала красная шапка.

— Хватит, — сказала Анна. — Вставайте.

— Он выигрывает.

— Саня! Санька!

Он не шелохнулся. Анна шагнула вперёд, поскользнулась на скользком камне и упала на колено, и боль пришла ярко, и этой боли хватило, чтобы вскочить. Она схватила его за плечи и перевернула.

Он был тяжёлый. Как мокрый мешок с песком. Серое лицо, вздутые закрытые веки, губы сомкнуты, и вода стекала с подбородка. Она встряхнула его. Хлопнула по щеке. Губы были холодные, как лёд, она ощутила это, когда прижала к ним ладонь. Потом он открыл глаза.

Глаза были светлые, ясные, и смотрели не на неё. Они смотрели сквозь неё, на небо. Рот открылся, и из него выплеснулась вода. Не много. Глоток. Мальчик закашлялся, и Анна услышала, как внутри у него что-то булькнуло и закрутилось, как у человека, долго лежавшего в холодном.

— Саня. Ты меня слышишь? Как тебя зовут?

Он молчал. Глаза его блуждали по её лицу, спокойные, без страха, любопытные, как у младенца. В ушах гудело. Она ждала. Она считала про себя, сама не замечая, и дошла до десяти, потом до двадцати, и у неё свело руки, державшие его, а он всё смотрел на неё и не знал, как его зовут.

— Ну же, — прошептала она.

Потом брови у него дрогнули. Губы нащупали форму слова, как нащупывают в темноте ступеньку.

— Санька, — сказал он. — Я Санька. — Он замигал, закашлялся, весь передёрнулся и вдруг заплакал, обычно, по-детски, громко, с соплями. — Холодно! Тёть Ань, мне холодно!

Она сорвала с себя куртку и завернула его, и он уткнулся ей в шею мокрым лбом. От него пахло дном. Дети, стоявшие вокруг, молчали. Красная шапка смотрела на мальчика без жалости и без досады, с тем терпеливым выражением, которое бывает у взрослых, когда ребёнок опять сделал то, что делал и вчера.

— Зря вытащили, — сказала она. — Он бы сам.

— Что сам?

— Сам бы встал. Он всегда долго. Он просто слушает.

Санька всхлипнул у Анны на плече, шмыгнул носом и сказал, уже нормальным, мальчишеским голосом, хриплым и обиженным:

— Там сухо.

— Что?

— Там сухо, — повторил он. — И никто не мокрый.

Анна посмотрела на девочку. Девочка поправила шапку на лбу и сказала то, что говорила, видимо, уже не раз, как заученный урок:

— Он слушает, не зовут ли.

Глава 9

В ночь на среду Игнату Пахолкову приснилось, что в доме прибывает вода.

Она не лилась и не шумела. Он лежал на своей койке у печки, на спине, под тулупом, и увидел, как по половицам от порога ползёт тёмный блеск, медленный, будто кто-то разлил и не вытирает. Блеск дошёл до ножки табурета и поднял её. Дошёл до Валиных сапог под вешалкой, и сапоги всплыли, качнулись и поплыли к печи, голенищами вверх, тихо стукаясь друг о друга. Игнат смотрел на них и ничего не чувствовал, кроме досады: Валя двенадцать лет как умерла, а сапоги стоят. Надо бы выкинуть.

Вода дошла до койки. Подняла тулуп и унесла его. Она была тёплая, как парное молоко, и Игнат не испугался: лёжа на спине, он поднялся вместе с водой выше табурета, выше стола, выше висевших на гвозде ходиков, и увидел, как стрелки на циферблате, не двигаясь, плывут в зелёной мути. Потолок приблизился. Он поднял ладони и упёрся в него, в сухие шершавые доски, с засохшей мухой в щели, с копотью лампы над столом, и подумал спокойно и ясно: вот теперь всё.

Он проснулся с языком, который не помещался во рту.

Было темно, сквозь занавеску сочился белый бессонный свет, и в доме было сухо. Пахло печью, овчиной и кислым чаем. Игнат сел, спустил ноги на пол, и половица под ногами оказалась тёплой и сухой, как всегда. Он провёл ладонью по лицу. Щёки были мокрые. Он решил, что плакал, но слёзы так не пахнут. Он поднёс пальцы ко рту и понял, что хочет пить, так хочет, что немеют губы, потому что весь рот изнутри, до гортани, был забит солью.

Он выпил кружку колодезной воды, потом вторую, потом ковш. Воду он не чувствовал. Она прошла по горлу, как по пустой трубе, а соль осталась и держалась на дёснах белым налётом, и он долго плевал в таз, а потом разглядывал в таз: на дне лежали мелкие прозрачные крупинки, ничем не отличавшиеся от тех, что водятся в солонке.

Игнат вытер таз и вылил воду на грядки. Он был человек толстый, шумный, красный, привыкший ко всему относиться с оттяжкой, и сейчас он тоже решил, что отнесётся с оттяжкой. Он стал растапливать печь.

Днём пришёл Василий.

Он пришёл один, без Нины. Игнат увидел его из окна: тот остановился у калитки, не заходя, и стоял, глядя на дом, высокий и прямой, в чистой робе, с волосами, подсохшими теперь и от этого почти русыми. Постоял и сел на лавочку у забора. Нюра за забором, у себя во дворе, кормила кур. Она тоже его видела и подняла голову, но ничего не сказала и ушла в сарай.

Игнат вышел на крыльцо.

— Здорово, — сказал Василий.

— Здорово.

— Не ходишь. Нинка говорит, лежишь.

— Живот.

— Это бывает. — Василий кивнул, подумал и добавил с лёгким смущением: — Я, Игнат, зайти хотел. Сказать. Я ведь не помню ничего. Только верёвку помню, как её рвёт. А потом камень. Ты ведь вытащить хотел? Нет? Да ты не сердись, я знаю, что нет, я сам… — Он говорил просто, не поднимая глаз, и сухие пальцы его перебирали шов на штанине. — Ты, если подумать, правильно сделал. Нас бы двоих тогда. Я бы тоже так. Честно. Я бы на твоём месте так же. Ты не думай. Я всё время думаю, чтобы ты не думал.

Игнат стоял на крыльце и смотрел на него. Лицо красное, мокрое, расплывшееся; он не знал, куда деть руки. Они висели, толстые, тяжёлые, с обкусанными ногтями, и он подумал, что это самые бесполезные руки на свете. Тридцать девять лет назад в штормовую ночь эти руки держали конец, к которому был привязан Вася, и ждали, пока верёвка вытянется в струну и поведёт за собой всю лодку. Он выбрал нож. Он помнил, как пальцы раскрылись, одним движением, без мысли, как раскрываются сами: и верёвка ушла за борт, и всё стало тихо. И что-то в нём тоже ушло, так же тихо, и с тех пор там была тишина, а теперь стоял на лавочке его друг и благодарил его.

— Не надо, — сказал он.

— Что?

— Ничего. Иди домой, Вась. Нинка ищет.

Василий встал, послушно, как вставал всегда, когда его просили. Пошёл по мосткам. Не оглянулся. Игнат смотрел ему в спину, на гладкие, чистые, расправленные плечи, и вдруг заметил, что ноги Василия ступают в неспешный счёт, и каждая подошва ложится на мостки с одинаковым звуком, как метроном.

* * *

Во вторую ночь вода поднялась быстрее.

Он уже не удивлялся ей. Лёг, как положено, закрыл глаза, и она пошла от порога сразу: не тёмным блеском, а толщей, густой и тугой, так что вещи в комнате перестали стоять и тихо поднялись одна за другой. Всплыл стол. Всплыла икона из красного угла, Никола Угодник, и медленно перевернулась лицом вниз. Печь осталась на месте, как скала. Игнат плыл под потолком и разглядывал свой дом сверху: оказалось, что он очень тесный, что все его вещи держатся на нескольких гвоздях. Вода стояла у самых досок. Между водой и потолком оставалась щель шириной в ладонь, и в ней он дышал.

За окном что-то шевельнулось.

Он повернул голову. Окно было открыто, за ним стояла вода, и там, в нескольких метрах от рамы, на уровне подоконника, висел его пояс. Тот самый, пеньковый, с узлом, который он стянул на пояснице Василия в ту ночь, чтобы сильнее держало. Пояс плавал, и вокруг него, медленно, как водоросли, шевелились волосы. Потом показалась рука. Она взяла пояс за конец, и Игнат увидел, что конец срезан наискось, а на срезе волокна расходятся, как усы.

«Игнат, — сказали из воды, и голоса не было, были только губы, которые выговаривали слово. — Держи».

Он проснулся с криком, и крик застрял, потому что рот был полон до краёв. Соль была на языке, на нёбе, в горле, она хрустела между зубов. Он подавился, закашлялся, свесился с койки и выплюнул на пол горсть мелких белых кристаллов. Они рассыпались по половице и лежали там, блестя в сером свете.

Он собрал их ладонью. Ладонь была сухая.

Утром он дошёл до часовни, потому что не знал, куда ещё. Часовня стояла на пригорке над селом, тёмная, насквозь продутая, с запахом старого воска и сырого дерева, и в ней, под Николой в серебряном окладе, сидела Клавдия Ивановна в чёрном пальто. Она сидела так, будто её поставили и забыли. Перед ней горели три свечи, и пламя их было прямое и неподвижное. Игнат потоптался у входа, снял кепку.

— Ты ко мне, Игнат? — сказала Клавдия, не оборачиваясь.

— К Николе.

— Никола пускай. Он не против.

Он подошёл, поставил свечу, неловко, оплавив воск о пальцы, и перекрестился. Руки двигались плохо, как чужие. Крест вышел кривой. Клавдия смотрела на огонь, и на её лице, серо-жёлтом, высохшем, лежали тени от свечей.

— Ты, Игнат, не ходи к воде, — сказала она тихо. — Слышишь? Не ходи. Что бы ни было. Скажут: пойдём — не ходи. Ляг и лежи. Хоть связанный.

— Это я в чём виноват?

— Я не про вину.

— А про что?

Клавдия повернула к нему лицо. Глаза у неё были красные, сухие, старые до такой степени, что в них больше не было возраста.

— Я сама пятьдесят два года, — сказала она, — не к воде ходила. А вон оно как вышло. Иди. Иди, Игнат. Свеча твоя горит, и ладно.

Он вышел на пригорок, на ветер. Отсюда видна была корга, серая вдали, полуобнажённая, с блестящими камнями, и ему показалось, что к ней приклеен чей-то взгляд. Не его. Он повернулся спиной и пошёл вниз, и всю дорогу к дому чувствовал на затылке что-то мягкое и внимательное, как рука на голове у ребёнка.

* * *

Третья ночь была короткая.

Он знал, что она будет, и лёг одетый. Лёг на спину, под тулуп, со сложенными на груди руками, и стал ждать. Свет в окне был розовый. На стене тикали часы, и каждое тиканье отдавалось в голове, как удар в полую бочку. Он слушал их и думал, что вот сейчас они начнут тонуть, и точно: стрелки поплыли. Вода пришла не снизу, а отовсюду сразу, и он оказался в ней уже весь, во всей комнате, в тёплой неподвижной толще, и дышал.

Он дышал. Это было самое странное. Воды в нём не было, она не заходила в горло и не давила на грудь, и он понял, что страх, который жил в нём с тех пор, как не стало верёвки, кончился. Кончился, как кончается боль, когда её перетерпишь до самого дна. Ему было легко. Он лежал в этой воде, и она держала его целиком, на ладонях, и где-то над ним, в зеленоватом свете, ходили чьи-то ноги.

Он проснулся спокойным.

Соль во рту была на месте, но он перестал её замечать. Он встал с койки, прибрал постель, подмёл пол. На столе стояла остывшая картошка, и он съел её холодной, с хлебом, не чувствуя вкуса. Потом принёс из сеней ведро воды, налил в таз, достал из ящика бритву и тщательно, медленно, как не брился со дня Валиных похорон, обрил щёки и подбородок. Лицо в зеркальце над умывальником было красное, пухлое, чужое, со смешным детским ртом. Он вытер его и улыбнулся себе. Улыбка получилась хорошая.

Костюм висел в шкафу, в простыне, чёрный, шерстяной, купленный когда-то на свадьбу племянника и надеваемый потом только на похороны. Игнат надел белую рубашку, застегнул её до горла. Повязал галстук, который не повязывал с девяносто восьмого. Ботинки стояли в сенях, он давно не чистил их, и сейчас сел на низкую скамейку и вычистил, до блеска, щёткой и тряпкой, аккуратно, долго, пока не увидел в носке ботинка свою кривую красную тень.

Он сложил Валину фотографию в нагрудный карман. Часы на стене показывали половину девятого.

Он вышел на крыльцо, прикрыл дверь и увидел, что утро хорошее. Высоко, ясно, без ветра. Над проливом висел розовый туман, тонкий, как марля, и сквозь него просвечивала вода, налитая до самого края, полная. Он вдохнул. Воздух пах йодом и тёплой гнилью, и это было правильно.

— Нюр, — позвал он негромко через забор. — Я пойду. Пройдусь.

Сестра стояла на своём крыльце с пустым ведром. Она посмотрела на него, на костюм, на галстук, на начищенные ботинки. Лицо её не изменилось, только пальцы на дужке ведра побелели.

— Куда? — спросила она.

— Так. Подышу.

Она молчала. Он ждал, что она закричит, побежит, ухватит его за рукав. Он даже хотел этого. Но она только сказала ровным, чужим голосом:

— Шапку надень. Ветер.

— Нет ветра, Нюр.

— А ты надень.

Он вернулся в сени, взял кепку, надел. Когда он вышел снова, сестры уже не было на крыльце, ведро стояло у двери, а дверь была закрыта. Игнат улыбнулся ей, закрытой, и спустился с крыльца. Он сделал первый шаг к калитке и почувствовал, что улыбается, но не помнит, чтобы улыбался он сам.

Ноги шли. Послушные, ровные, они нёсли его по тропинке, и он был лёгкий, будто пустой. Он подумал: как хорошо. Потом правая рука поднялась без его ведома и взялась за калитку.

Он не просил её. Рука взялась за верхнюю перекладину, за серое, шершавое, занозистое дерево, и сжалась. Он прошёл ещё шаг, и она потянула его назад. Ноги шли, а рука держала. Он остановился, удивлённый, и посмотрел на неё: пальцы побелели, под кожей на тыльной стороне ладони проступили сухожилия, как проволока. Он сказал ей мысленно: пусти. Она не пустила.

Левая рука подошла на помощь и тоже взялась, но не за руку, а за столб. Игнат подумал с лёгким любопытством, что у него есть желание что-нибудь сказать, но рта нет, потому что рот улыбается. Лицо улыбалось. Он чувствовал это изнутри: тёплую, влажную, натянутую чужую маску. Ноги продолжали ступать, и всё тело, вытянутое, как струна, шло от калитки, а руки оставались. Потом раздался сухой тихий хруст.

Ноготь указательного пальца остался в дереве, на перекладине, тонким белым полумесяцем. Рука вырвалась. Из пальца вышла кровь, ярко-красная, чистая, и он удивился, как ей мало: две капли. Он посмотрел на неё и пошёл.

Улица была пустая. Дома стояли с закрытыми ставнями. Откуда-то издалека доносился одинокий стук топора. Он шёл по мосткам в своём чёрном костюме, начищенных ботинках, с красной каплей на пальце, и руки его хватали всё, что попадалось: забор, столб, дверной косяк у чужой калитки, лавку, чурбак у колодца. Каждый раз он чувствовал рывок, как будто его брали за плечи и пытались остановить, но не за плечи, а изнутри, с другой стороны, и каждый раз что-то хрустело, и он оставлял за собой тонкие красные полосы на сером дереве.

Он думал о том, что страшно не было. Страшно должно было быть. Он знал это так же, как знал свою таблицу умножения. Но страх лежал где-то далеко, за стеклом, под водой, и руки ужасались за него, и ломались, и кровоточили, а он шёл, и шагов было сто сорок, потом сто сорок один.

На углу проулка стоял дом Нины. В окне горел свет, жёлтый, хотя утро было ясное. Там, за стеклом, в проёме между занавесками стоял Василий. Руки по швам. Он смотрел на Игната и шевелил губами. Голоса не было, но Игнат знал слова по губам: «Сто сорок два. Сто сорок три». Василий считал его шаги, бережно и с интересом, словно шаги ребёнка, который учится ходить. Игнат хотел остановиться. Хотел поднять руку, помахать. Ноги пошли дальше. Он смотрел на Василия, пока тот не пропал за углом.

Из окна магазина на него смотрел Тихон.

Он стоял за стеклом, в чистом свитере, и не двигался. Лицо его было спокойное и внимательное, как всегда. Игнат хотел крикнуть. Он смог только кивнуть. Тихон кивнул в ответ и опустил глаза, и Игнат успел увидеть, как его рука потянулась к амбарной книге, лежавшей на прилавке. Дверь магазина не открылась.

Потом были мостки причала, последние. Они гудели под ногами глухо и чётко, и Игнат шёл по ним, цепляясь за перила, пока перила не кончились.

* * *

Варя не пошла в школу, потому что школа была закрыта: учительница уехала в среду на катере к больной матери и не вернулась. У детей получилась неделя без уроков, и они проводили её на берегу, под перевёрнутым карбасом, который лежал у причала кверху днищем, с щелью вместо двери, и пах смолой и мышами. Под ним помещалось четверо. Сегодня они пришли втроём: Варя, Санька, у которого на лбу теперь была зелёная ссадина от камня, и мальчик в зелёной куртке.

Варя первая услышала шаги и приложила палец к губам. Санька лёг на живот, прильнул к щели.

По причалу шёл дядя Игнат.

Он шёл в чёрном костюме и белой рубашке, так, как ходят в церковь по большим праздникам, с кепкой на голове, и лицо у него было красное, довольное. Из-под рукавов выглядывали белые манжеты. Он улыбался. Варя никогда не видела, чтобы взрослые так улыбались: широко, спокойно, неподвижно, как улыбается фотография. Он шёл и держался за перила. Когда перила кончились, он схватился за сваю, и пальцы его вцепились в мокрое чёрное дерево, но ноги шли, и он тянулся, вытягивался, как резиновый, а рука не отпускала. Варя ждала, что он упадёт. Он не упал. Хрустнуло. Дядя Игнат разжал пальцы и пошёл дальше с кровью на ладони.

— Что он делает? — прошептал мальчик в зелёной куртке.

— Молчи, — сказал Санька.

Он дошёл до конца причала, где мостки опускались в воду, и остановился. Вода стояла высоко, у самых досок, гладкая, без единой морщинки. Дядя Игнат сошёл с мостков на камни. Сел. Это было так просто и так страшно, что Варя перестала дышать. Он сел на валун, снял кепку и положил её рядом. Потом нагнулся, развязал ботинки, левый и правый, медленно, аккуратно, чуть оттопырив губу, с видом очень важного дела. Поставил их рядом, носками к воде, пятка к пятке, как в прихожей. Сверху положил кепку.

Руки его в это время были совсем тихие. Он не хватал ими ничего. Они аккуратно вытирали друг о друга ладони, оправляли манжеты, заглаживали галстук, и Варе пришло в голову, что они стали послушными, как руки у покойника, которого одевают.

Потом он встал на камни в одних носках, посмотрел на воду, и лицо его осветилось.

— Он смотрит, — сказал Санька одними губами.

— Куда?

— Не знаю. Вниз.

Дядя Игнат шагнул. Вода приняла его без всплеска. Шагнул ещё, и вода дошла до колен, а он всё улыбался, так же, как улыбался на причале, и шёл вперёд спокойно, как идёт по ступенькам вниз к себе в погреб. И в этот миг руки его опять ожили. Они вскинулись над водой, быстрые, цепкие, и схватились за воздух. Сжали его. Рванули. Пальцы разжимались и смыкались на пустоте, ломали её, царапали, и из-под ногтей капала кровь, и она падала в воду красными нитками, которые тут же расплывались и пропадали.

Вода дошла до пояса. До груди. Костюм надулся вокруг него чёрным пузырём. Дядя Игнат шёл и держал руки над водой, и они метались, как две большие птицы, пойманные в сеть. Он не кричал. Он улыбался. Варя видела его лицо до самого конца: оно было красное, чистое, с закрытыми глазами, как у человека, подставившего щёки солнцу.

Когда вода дошла до шеи, он запрокинул голову.

Над водой остались руки. Они поднялись выше, растопырив пальцы, и застыли, держась за что-то невидимое над ним. Потом медленно, очень медленно, начали опускаться. Пальцы разжимались по одному. Сначала мизинец, потом безымянный. Последним, самым упрямым, выпустил воздух большой, и тогда руки ушли.

Пузыри поднимались долго. Крупные, потом мелкие, потом отдельные, потом один. Он лопнул. Над водой повисла такая тишина, какой Варя никогда не слышала: ни чаек, ни ветра, ни плеска, только где-то высоко, в тумане, тихо тикали Санькины зубы.

Вода разгладилась. Стала ровная, как зеркало. По ней расходились круги, всё шире и шире, и наконец ушли и они.

— Он ушёл, — сказал мальчик в зелёной куртке.

Санька молчал. Он лежал, сжав кулаки, с белыми губами, и смотрел на воду, а Варя смотрела на ботинки. Они стояли на камне носками к морю, начищенные, чёрные, и в левом носке отражалось небо.

— Он не закрыл глаза, — тихо сказал Санька. — Когда уходил под воду. Я видел. Он всё видел. До самого конца.

Варя хотела сказать, что нет, закрыл, но не сказала. Она знала, что Санька не врёт.

* * *

Анна узнала от Нюры.

Она была в Клавдином дворе, колола дрова. Руки сами нашли топор, потому что руки не знали, что делать с остальным днём. В среду она проводила катер взглядом. Билет она тогда держала в кулаке, стояла у трапа и смотрела, как Тихон принимает с берега ящики и двух женщин, а потом, когда трап подняли, поняла, что ноги не пошли. Не отказались, а не пошли. Она не могла объяснить этого ни себе, ни Клавдии, которая в тот вечер, увидев её на пороге, ничего не сказала, только налила чаю.

Нюра пришла, спотыкаясь, без платка, и встала у калитки. Седые волосы торчали клочьями. Анна никогда не видела её без платка.

— Игнат, — сказала Нюра. — Игнат мой. — И замолчала, пошевелила губами, как будто не нашла продолжения. — Пил, — сказала она. — Он пил. Всю неделю лежал и пил. Вы все знаете, он у нас пьющий, он вечно. Пошёл к воде и...

— Нюра, — Анна положила топор.

— Пил он! — крикнула та. — Пил, я сказала!

Через минуту во дворе были все. Клавдия вышла из дома, постояла и вернулась. Пришли Дуся и ещё две бабы, и все они говорили разом, и все повторяли это слово, пока не привыкнут: пил, пил, поскользнулся, пьяный. Мужики спустились на берег. Анна пошла с ними.

На причале стояли дети. Их было трое. Они стояли рядком у перил, не сдвигаясь, и ни один не плакал. Санька смотрел на воду, Варя куталась в свою красную шапку, как в платок, а мальчик в зелёной куртке разглядывал собственные ботинки. Дуся кинулась к внуку, схватила его за плечи, и тот посмотрел на неё без выражения.

— Он улыбался, — сказал Санька.

— Цыц! — Дуся ладонью закрыла ему рот. — Не болтай. Господи, не болтай! Пьяный он был. Все видели.

Санька молчал. Над её пальцами его глаза смотрели на Анну. Светлые, ясные, как два камешка на дне.

Вода уже уходила. Она оставляла позади себя блестящие языки ила, водоросли, ракушки, и на камнях в конце причала, там, где мостки опускались к воде, виднелись пара ботинок и кепка.

Анна подошла к камню.

Ботинки стояли ровно, носками к морю, пятка к пятке, начищенные до блеска. Кепка лежала сверху. На каблуке левого ботинка была прилипшая серая нитка водоросли, и больше ничего: ни следа борьбы, ни брошенных вещей, ни пустой бутылки. Всё было сложено так, как складывают вещи, уходя спать.

Она смотрела на них долго, пока кто-то из мужиков не сказал за её спиной хриплым голосом: «Тихо, не трогай». Тогда она отступила на шаг, на мокрый ил, и обернулась на голос. Мужики стояли в пяти шагах, все спиной к камню, и смотрели на Нюру. Дуся за ними всё твердила своё: пьяный, все видели.

Анна повернулась обратно.

Ботинки стояли носками к берегу. К ней.

Пятка к пятке, как прежде, начищенные, с кепкой сверху, но развёрнутые на пол-оборота. Так разворачивают обувь у порога, чтобы вошедшему не пришлось нагибаться и переставлять. Шнурки, которые Игнат развязывал на этом камне, были затянуты двойными бантами с одинаковыми длинными ушками. Так завязывают детям. Никто не подходил к камню. Она бы услышала, как скребёт по камню подошва.

Анна присела. В левом ботинке, под самой шнуровкой, стояла вода. Чёрная, до края, неподвижная. Отлив ушёл от камня на три шага, ил вокруг был сухой и гладкий, и мокрым в этом месте было только то, что стояло внутри ботинка. Вода чуть качнулась. Ветра не было. Так качается вода в сосуде, из которого только что вынули ногу.

Она не позволила себе протянуть руку.

Так ставят обувь у порога для того, кто ещё придёт и захочет обуться.

Глава 10

В пятницу вода стояла высоко с самого утра. Она подошла к тоне вплотную, закрыла камни, заглянула под нижние венцы сараев и осталась там, плоская, серебристая, без единой морщины, и Ефим, выйдя на крыльцо в восьмом часу, подумал, что море лежит так, когда оно что-то задумало.

Таисия мыла посуду. Она мыла её по-своему, быстро, с песней, звякая тарелками о край таза, и вода в тазу ходила волнами. Это была «Не пыли, дороженька», которую она пела на столе у всех и которую, видно, полюбила: допевала один куплет и сразу начинала другой, перескакивая через слова, которые не помнила. Ефим сидел на лавке, чинил рукоять ковша и смотрел на её спину, на синюю ткань, на мокрые чёрные волосы, расчёсанные им вчера деревянным гребнем, и думал: пускай поёт. Пусть хоть весь день.

Ходики на стене показывали без двадцати десять, когда она замолчала.

Не оборвала песню, а просто перестала петь, на полуслове, и руки её остановились в тазу. Тарелка, которую она держала, медленно ушла под воду. Таисия стояла неподвижно и слегка наклонила голову к окну, к проливу, туда, где лежала застывшая вода: так наклоняют голову, когда в соседней комнате позвали тихо и неразборчиво. Ефим ждал. Он увидел, что вода в тазу, ходившая волнами, разгладилась сразу, вся, до дна, и стала стоять, как стоит в луже после дождя.

Прошла минута. Может, две. Он хотел окликнуть её и боялся.

— Ой, — сказала Таисия.

Она вынула руки из таза и посмотрела на них, потом повернулась к нему и улыбнулась, виновато и светло, как улыбаются, когда забыли, зачем вошли в комнату.

— Чего это я? Задумалась. — Она вытерла ладони о платье. — Фимушка, а у нас есть ещё щёлок? Тарелки не отмываются.

Он сказал, что есть. Он встал и принёс из сеней щёлок, и всё утро, пока она тёрла и пела, и пела уже другое, не вспоминал о том, что видел. Но положение стрелок на ходиках осталось у него в памяти. Он знал, что запомнит это время.

Про Игната Ефим узнал в полдень, от Дуси, которая прибежала к его калитке запыхавшись, красная, в одной кофте, и выговорила всё на одном дыхании, заученно: пошёл к воде, пил, все видели, вода его взяла, Нюра там сидит на камнях. Договорив, она замолчала, и Ефим понял, что она ждёт от него какого-то слова и что слово это уже придумано заранее и им тоже, и всеми. Он сказал: «Царство небесное». Дуся кивнула и ушла, торопливо, не оглядываясь, неся перед собой сложенные руки, будто кувшин.

Он вернулся на крыльцо к сети.

Сеть лежала у него на коленях, тяжёлая, пахнущая смолой и рыбой, с рваным краем, который он собирался подшить ещё в апреле. Челнок бегал в пальцах привычно. Ефим вязал узел за узлом и думал, что Игнат Пахолков не пил. Не пил с четырнадцатого года, с той осени, когда схоронил Валю, пришёл к Ефиму на тоню, поставил перед ним бутылку, нетронутую, и сказал: «Забери. Я больше не буду». И не пил. Двенадцать лет Игнат ходил по острову красный и шумный, как пьяный, и от этого про него все говорили: пьёт. А он не пил. Ефим знал это так, как знал, что у него самого сердце слева.

Челнок остановился. Ефим посмотрел на свои руки, на узлы, на сеть. Он только что понял, что думает не о покойнике, а о том, что сказала Дуся: все видели. Кто видел? Если все видели, значит, шла толпа. А он не слышал ни одного голоса. Был полдень, лёгкий белый день, и в такой день, когда на острове случается беда, слышно сразу: женский крик с одного конца, мужской с другого, собаки. Ничего не было. Тихо шёл день, как все эти дни.

Он выгнал мысль за дверь, как выгоняют кошку. Она посидела на пороге и ушла.

Дверь за спиной скрипнула, и на крыльцо вышла Таисия с двумя чашками.

Она вышла босиком, в синем платье, с мокрыми, как всегда, волосами, и поставила чашки на перила. Села рядом, поджав ноги, и стала смотреть, как он работает, с тем наивным прилежным вниманием, какое у неё бывало в молодости, когда она училась вязать сети. Руки у него потеплели. Он перестал прятать их под сетью.

— Игнатка, — сказала она.

— Что?

— Это ведь тот Игнатка, Пахолков? Который с вешал падал? — Она улыбнулась. — Они с Васькой за мной бегали, мне пятнадцать, а им лет по восемь, и дразнили: «Тайка-ловчая, поймай карася». Я Ваську за ухо тащила. А этот плакал. Сопливый. Я ему платок давала. — Улыбка медленно сошла у неё с лица. — Ему сколько? Ну, сейчас?

— Шестьдесят девять.

— Ну да, — сказала она. — Шестьдесят девять. — Подумала, потрогала край чашки пальцем и тихо прибавила, не ему, а чашке: — Мальчишку жалко.

Ефим хотел ответить, но не нашёл слов: она сказала это так просто и без различия, что у него защемило под рёбрами. Мальчишку. Шестьдесят девять лет. Седого, красного, с редкими зубами. Таисия пила чай мелкими глотками, и на губах у неё оставался влажный блеск.

— Дуся сказала, он пил, — осторожно произнёс Ефим.

— Нет, — сказала Таисия. — Не пил.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Она посмотрела на него удивлённо. — Просто так сказала. — И засмеялась, как будто ей стало неловко. — Фимушка, ты на меня смотришь, как на колдунью.

Он отвернулся. Над проливом висело белое небо, и на воде, у самых мостков, плавала чайка и не двигалась. Чайки на острове не плавали, они ловили. Он глядел на неё долго, и чайка тоже глядела, и наконец он встал и вынес Таисии шаль.

Она провела день в доме. Она ходила по горнице босиком, трогала вещи и всему удивлялась. Электрический чайник она не поняла, а когда он закипел и сам щёлкнул, села на пол и смеялась до слёз. К обеду добралась до холодильника, старого «Атланта», купленного в девяностых, и долго стояла перед ним, открыв дверцу, и свет падал ей на лицо жёлтым прямоугольником.

— Там лампочка, — сказала она шёпотом. — Там живёт лампочка. И она холодная.

— Чтобы видеть, что берёшь.

— А когда закрываешь, она гаснет?

— Гаснет.

— Откуда она знает?

Он не нашёлся, что сказать. Таисия закрыла дверцу, подождала, снова открыла, быстро и вскрикнула от восторга: «Горит!» Ефим сидел за столом и смотрел на жену, и в груди у него поднималось тёплое, широкое, детское чувство, которое он привык давить, потому что за ним всегда следовало другое. Он ждал его. Оно не приходило. Пока.

* * *

Когда день пошёл на вечер, пришёл Василий.

Он остановился у калитки, не заходя, как останавливаются, когда не знают, пустят ли. В чистой робе, с руками, опущенными вдоль тела, и мокрыми светлыми прядями на лбу, он был похож на солдата, которого привели к командиру. Ефим вышел на крыльцо с ковшом в руке. Таисия в доме мыла полы и пела, не слыша.

— Ефим Захарович, — сказал Василий. — Можно мне?

— Заходи.

— Нет, я так. — Он помялся. — Нинка меня выгнала на воздух. Не выгнала, она сказала: «Вася, погуляй». Я гуляю. Ходил к тоне, там никого. Решил к вам.

Он сел на нижнюю ступень крыльца, подтянул колени. Ефим опустился рядом, кряхтя. Они посидели молча. Внизу в проливе стояла вода, неподвижная, серая, без блеска, и на ней, далеко, торчала голая верхушка сваи.

— Я сегодня утром у окна стоял, — сказал Василий.

— Знаю. Нина говорила.

— Мне надо было. — Он сказал это без нажима, очевидное. — Я не знаю зачем. Просто в какой-то момент стало надо, и я встал и стоял. И ничего не думал. Только считал. — Он повернул к Ефиму лицо, ясное, гладкое, чистое, и в глазах у него был такой вопрос, какой бывает у школьника, не понявшего задачи. — Игнат шёл по улице. Красиво шёл. В костюме. Я считал шаги. Сто сорок три. А потом он пропал за углом, и я продолжал считать, пока не дошёл до двухсот одиннадцати. И тогда — всё. Как выключилось. Ефим Захарович, я что-то не так сделал?

У Ефима пересохло во рту.

— Нет, — сказал он. — Ты ничего. Это не ты.

— Нинка говорит, он пил.

— Говорят.

— Он улыбался, — сказал Василий. — Я видел из окна. Красиво улыбался. — И добавил, заметив лицо Ефима, простой, почти детской, ободряющей улыбкой: — Ты не расстраивайся.

Он посидел ещё немного, трогая пальцем доску, потом встал, оправил робу и пошёл по мосткам, и Ефим смотрел, как он идёт, по-прежнему одним шагом, не сбиваясь, и губы его чуть шевелились. Ефим подумал, что надо было спросить, но не спросил. Он не хотел слышать, до скольки тот досчитает.

Ужинали рано. Таисия съела всё, что он поставил, и попросила ещё, и сама, не дав ему встать, налила себе из ведра воды в кружку. Вода была колодезная, пресная, он носил её сам. Она выпила и вытерла рот ладонью.

— Вкусная, — сказала она. — А у меня в бане была солёная. Дуся говорит, я посолилась. Фимушка, это ничего?

— Ничего.

— Анна на меня тогда странно посмотрела. Ушла, не попрощалась. Я её спинку тёрла. Она хорошая. Феди дочка. — Таисия нахмурилась, поискала слово. — Только боится.

— Все боятся.

— А ты нет.

Он не ответил. За окном стояла белая неподвижная ночь, ни день ни вечер, с тонкой медной полосой на горизонте, и вода у берега лежала так тихо, что в ней был виден каждый камень на дне. Гул прилива шёл издалека, как шёл всегда. Он любил этот гул. Пятьдесят два года вечерами он разговаривал с ним. Сейчас он слушал его и впервые подумал, что гул этот за пятьдесят два года ни разу не прервался, ни на минуту, ни одним вздохом, и что так не бывает. Так не может быть ни у одного живого.

Таисия легла рано.

Она легла в свою кровать, у окна, железную, узкую, с шишечками, в ту самую, где спала с семнадцати лет, и ему сперва показалось странным, что она сразу выбрала её. Он думал, что после стольких лет они ляжут в большую, в спальне, под потолком, который он побелил к свадьбе. Но она сказала просто: «Я свою хочу», и он понял: она помнит эту кровать лучше, чем его. Он вымыл посуду. Потушил лампу. Остановился посреди горницы, не зная, куда ему лечь, на лавку, как все эти дни, или в спальню, к пустой холодной постели.

— Ефим, — сказала Таисия из темноты.

— Да.

— Ложись ко мне.

— Тесно.

— Не тесно. Я маленькая.

Он постоял. Потом разделся до рубахи, медленно, неловко, повернувшись к ней спиной, потому что не мог показать ей своё тело, семидесятивосьмилетнее, жилистое, в старческих пятнах, и лёг. Кровать застонала. Она была рассчитана на девушку, и когда он лёг рядом, ему пришлось прижаться к ней всем боком, и тепло, которое шло от неё, было живое, настоящее, он чувствовал его плечом и ногой. Таисия повернулась к нему, положила голову на его плечо. Волосы у неё были мокрые, и рубаха на плече сразу промокла насквозь, но он не пошевелился.

— Ты руки прячешь, — сказала она в темноте.

— Нет.

— Прячешь. Дай.

Он достал руки из-под одеяла. Она взяла их, обе, прижала к груди, и он почувствовал под ладонью ткань рубашки, потом кожу, потом то, что находилось под кожей и медленно, глубоко, не сбиваясь, шло вверх и вниз. Она дышала. Он уже знал это. Знал, что она дышит редко и не по-живому. Но сейчас ему было всё равно.

— Мне двадцать четыре, — сказала Таисия. — А тебе...

— Семьдесят восемь.

— Я знаю. Я не про то. — Она вздохнула. — Мы же хотели ребёночка. Помнишь? Мы в Кемь ездили, ты мне платье купил, мы считали, как назовём. Если мальчик, то Федя, если девочка — Клаша. Я Клаше так и сказала.

— Тая.

— Ну и что, что поздно? Ну и что?

Она подняла голову. В темноте он увидел только блеск глаз, большой и влажный, как у животного, и ощутил на щеке её дыхание. Оно было прохладное. Пахло глубокой, чистой, холодной водой. Она потянулась к нему и поцеловала.

Губы у неё были мягкие и тёплые. Он забыл, как это. Пятьдесят два года забывал, а они вспомнились в одну секунду, всем телом, вместе с домом, с тоней, с бревном у сарая, на котором она сидела в первый вечер и болтала ногами. Он закрыл глаза. Он обнял её за плечи, худые, лёгкие, и прижал сильнее, и поцелуй стал глубже.

На зубах скрипнуло.

Он не сразу понял, что это. Что-то мелкое, твёрдое, сухое, как будто он задел зубом стекло. Потом язык нашёл на нёбе несколько зёрен. Они были крупные, острые, и их было много. Рот у него наполнялся солью. Она была не на её губах, а у него во рту, густая, горькая, от неё щипало дёсны, и между зубов шуршал песок.

Он разжал руки.

— Ты чего? — спросила она, и голос у неё был сонный, невинный.

— Ничего. — Он отвернул голову и сплюнул в ладонь, тихо, чтобы не слышала. Ладонь стала мокрой и шершавой. — Ничего, Таюшка. Попить захотелось.

— Попей.

Он не встал. Лежал и чувствовал на губах корку, лёгкую, белую, как иней, которая стягивала кожу. Он не облизал её. Потом его всё-таки вытошнило бы, если бы можно было, но он только глотал, глотал, и во рту стоял вкус отлива: ила, водорослей, мокрого камня.

— Спи, — сказал он.

— А ты?

— Сейчас.

Она вздохнула, повернулась на бок, лицом к окну, и скоро он услышал, как дыхание её выровнялось и растянулось: длинное, глубокое, с паузой в конце, которая длилась дольше, чем человеку надо. Он лежал рядом на краю, на одном боку, потому что больше места не было, и смотрел в потолок. Он ничего не думал. Он пытался вспомнить, как пахла Тая в семьдесят третьем. Сеном. Молоком. Печным дымом. Сушёной малиной в кармане фартука. Он пытался вспомнить этот запах, и не мог, и из-за этого плакал, беззвучно, без слёз, одним горлом.

* * *

Проснулся он оттого, что услышал капли.

Он не помнил, как заснул. Окно светилось блёклым предрассветным светом, в доме стояла тишина, и в этой тишине где-то внизу, в полу, под ним, мерно, не торопясь, падала вода. Кап. Пауза. Кап. Звук был тихий, глухой, мокрый, такой, какой бывает, когда капля падает не на дерево, а в воду, в уже набравшуюся лужицу.

Он лежал и слушал. Он подумал: крыша. Но дождя не было, и неба не было: за окном стоял сухой ясный свет. Он подумал: ведро. Ведро стояло в сенях. Кап. Он подумал, что надо встать, и не вставал. Рядом спала Таисия, повернувшись к нему спиной, и её дыхание, длинное, как волна, поднималось и опадало под его рукой. Он чувствовал это всем боком, и от этого дыхания на пол падало: кап. Кап.

Ефим осторожно приподнялся на локте и свесил голову с края кровати.

Пол под её стороной был тёмный. Не от тени: доски потемнели, набухли и блестели, как после мытья, и тёмное пятно шло от кровати наружу, ровным кругом, шире и шире, медленно, с каждым ударом капли. Оно уже заняло половицу, и вторую, и подползало к его тапкам. Вода стекала с железной сетки под самым Таисииным боком, по прутьям, по шишечкам, и собиралась внизу, и капала.

Он тронул её. Не проснулась. Откинул край одеяла и увидел на простыне, под её бедром, влажный след, не большой, но такой, какой бывает от мокрого тела, и увидел, что рубаха у неё на спине темна и липнет к коже, хотя в доме было сухо и не жарко. С волос на подушку стекала вода. Не капала. Стекала тонкой, непрерывной нитью из угла рта: она спала с чуть приоткрытыми губами, и по подбородку, по шее, по ключице ползла струйка.

Ефим сел. Сердце билось в груди, как рыба в сетях, толчками, и каждый толчок отдавался в горле.

Он нащупал на полу тряпку. Это была тряпка, которой он по утрам протирал подоконник, серая, жёсткая. Он спустил ноги в воду. Она была холодная, до боли в костях, та самая, что стояла на отливе у кромки по щиколотку. Он присел на корточки, неловко, потому что в семьдесят восемь лет на корточки не садятся, и приложил тряпку к полу.

Тряпка впитала воду сразу, как губка. Он выжал её в ведро, тяжёлую, ледяную, и снова приложил, и снова, ловко и быстро, как вытирал разлитую уху на лодке в шторм, и ведро наполнялось. Ему показалось, что лужа не уменьшается. Он вытирал, а она тихо расходилась дальше по половицам, к печи, к столу, вода шла из-под кровати, из-под пола, оттуда, где под домом должна была быть сухая земля.

Он чиркнул спичкой и заглянул под кровать. Там было пусто: мокрые прутья сетки в мелких каплях, голый пол, пыль по углам без единого следа, ни трещины, ни щели, ни ведра, ни лужи, у которой был бы край. Вода просто была. Спичка догорела до пальцев, и он почувствовал ожог только в темноте, когда она уже погасла, и ещё долго сидел так, сжимая обугленный огарок и слушая капли.

Он поднёс тряпку к лицу.

Пахло не морем. Морем пахнет от берега, от водорослей, от гнили, от рыбы. А это был запах другой воды: далёкой, глубокой, совсем без берега, такой чистой и холодной, что в носу холодело. Так пахнет там, где нет ничего. Ефим понюхал и вспомнил, что так пахло от её дыхания, когда она целовала его.

— Фимушка?

Он замер. Тряпка в его руке капала.

Таисия не проснулась. Она спала всё так же, лицом к стене, и её губы шевельнулись, и она сказала сквозь сон, детским, сонным, невнятным голосом, каким говорят с ложки:

— Не вытирай. Оно моё.

Больше она ничего не сказала. Дыхание её пошло ровно, и струйка воды, потекшая было по подбородку, остановилась. Ефим сидел на корточках с мокрой тряпкой и не смел шевельнуться. Он слышал, как громко гудит кровь в ушах. Прилив шёл издали, как всегда. Он ждал, не скажет ли она ещё. Она не сказала.

Он вытер пол до конца. Лужа сошла: он собрал её по капле, на четвереньках, и вынес ведро в сени. Вылил на огород, в землю, и вода ушла в неё без звука. Потом принёс сухую простыню, осторожно, не разбудив, подсунул её под бок Таисии, а мокрую унёс. Мокрую простыню и тряпку он отнёс в баню и затолкал за печку, в угол, где лежали дрова, и закидал берёзовыми поленьями. Печка была холодная. Он постоял над поленницей, переводя дух. Руки у него были белые от соли до самых локтей.

Он обтёр их о штаны, но соль въелась, и кожа под ней горела, как обожжённая. Он вытер лицо. Рот был сух и стянут, и когда он провёл по губам языком, на языке осталась крупа, хрустящая, как сахар на плохо вымытой чашке. Он подумал: надо промыть. Надо вымыть зубы. И вдруг, стоя в тёмной бане на коленях, перед кучей дров, понял, что никому не расскажет. Ни Клавдии, ни Нине, ни Анне. Он не расскажет, потому что рассказать значит согласиться, а он не согласен.

Он вернулся в дом.

Окно светлело. Таисия лежала на кровати, как лежала, на боку, подогнув колени, маленькая, под сбитым одеялом. Он остановился над ней, на секунду, потому что захотел поправить одеяло. Нагнулся и увидел, что в волосах у неё, на затылке и за ухом, бледно блестит песок.

Он поправил одеяло.

Лёг рядом, на самый край, на правый бок, на полоску сухой простыни, и впервые за эту ночь почувствовал, что замёрз по-настоящему: от пяток до затылка. Таисия во сне повернулась, ощупью нашла его руку, подтянула к лицу и положила под щёку. Рука легла в мокрое. Он не стал убирать её. Он подумал, что если уберёт, она проснётся.

Он лежал так до света. Когда в окне стало розово, а на потолке заиграл отблеск воды, ладонь его подсохла, и кожа стянулась и затвердела. Он пошевелил пальцами. Они хрустнули. На ладони остался белый, зернистый отпечаток её щеки, и в бороздках ладони, там, где у других людей линии жизни, сидела соль.

Глава 11

В субботу, девятого мая, на магазине Тихона висел флаг. Его вывешивали каждый год, шестьдесят лет подряд, и в этот год тоже вывесили, с утра, по привычке, и он повис вдоль древка тряпкой, потому что ветра не было. Под ним никто не стоял. Стол у памятника с семнадцатью фамилиями, за которым остров с молчаливым упорством пил свои сто грамм, на этот раз так и не накрыли: накануне все слишком хорошо знали, что делали руки Игната Пахолкова, пока рот его улыбался.

Анна проснулась на лавке за печью в шестом часу и сразу посчитала. Восемь, девять, десять. Дальше семь дней. Шестнадцатое, суббота. Она лежала, глядя в сухие доски над собой, и повторяла себе, что считает дни до катера, который в среду, хоть и ходит, но ходит как придётся, и что если он пойдёт, то она, может быть, сядет. Эта ложь была такая вялая, что не держала даже вес собственной головы.

Клавдия сидела за столом одетая. Анна поняла по пальто, что она не ложилась: чёрное, застёгнутое на все пуговицы, с вынутым из гардероба запахом нафталина. Перед ней стояла чашка с чаем, и чай в ней давно остыл и покрылся плёнкой.

Над дверью висела приливная таблица, которую в Кеми выдавали рыбакам каждый январь, и Клавдия вешала её каждый январь на один и тот же гвоздь. Анна, умываясь над ведром, невольно прочла её в который раз. Колонки цифр, фазы луны мелкими кружками. Шестнадцатое: чёрный кружок. Новолуние. Вода высокая, в пятом часу. Она отвернулась.

— На шестнадцатое смотришь, — сказала Клавдия.

— На катер.

— Катер в среду.

Анна вытерла лицо полотенцем. Оно пахло дымом и мылом, которое варила сама Клавдия.

— Не жди, Анюта, — сказала старуха. Голос у неё был сухой, ломкий, как лист. — Я тоже ждала. Ничего не выждешь. Оно само придёт, а ты будь на ногах, одетая. Когда придёт, ты уже должна стоять.

— Кто придёт?

Клавдия посмотрела на неё. Глаза у неё были красные по краям, и в них не было ни упрёка, ни жалости, только безмерная усталость, в которой все слова давно израсходованы.

— Ешь, — сказала она. — Панихиду в полдень служить будем.

* * *

Панихида была недолгая и невеселая. В часовне пахло воском и сырым деревом, и стоял тот зябкий, остывший воздух, в котором свечи горят неохотно. Клавдия читала по книге, не глядя в неё. За неё отвечали Дуся и ещё две бабы, и их голоса падали в тишину, как камни в колодец, без эха. Нюра Пахолкова стояла в первом ряду в чёрном платке, надвинутом на самые брови, и в руках у неё были ботинки. Начищенные, чёрные, они стояли у неё на сгибе локтя, как маленькие гробики. Их принесли с причала мужики. Она не отдала их никому.

Она поставила ботинки на столик под Николой и ушла в первую же минуту, как кончилось «вечную память». Дуся побежала за ней. Остальные задержались у выхода, отводя глаза друг от друга. Никто не сказал слова «Игнат» ещё раз, как будто говорить его вслух значило признать, что оно кончилось.

Анна вышла на пригорок. Отсюда был виден весь остров: серое длинное село вдоль берега, мостки, дым над тремя трубами. Дальше пролив, а вправо, на северо-востоке, за мысом с обетным крестом, в светлой воде лежала корга. Вода сошла. Камни блестели, и в самой дальней их части, там, где белел овальный участок песка, Анне показалось, что что-то есть. Она прищурилась. Нет, ничего. Блик.

— Не смотри, — сказали у неё за спиной.

Она обернулась. Ирина Ермолина стояла на тропе в длинной зелёной куртке, в резиновых сапогах до колен, с вязаным шарфом, обмотанным вокруг шеи, как верёвка. Она была старше, чем Анна помнила: лицо у неё стало острое, с провалами под скулами, и седые волосы, стянутые на затылке в хвост, висели жидко и без блеска. Но глаза были те же, светлые, внимательные: тридцать лет они смотрели в одну сторону.

— Это вы с маяка пешком? — спросила Анна. Глупый вопрос. Шесть километров.

— Я к Нюре. Опоздала. — Ирина смотрела мимо неё, на коргу. — Не смотри туда без нужды. Привыкаешь.

— К чему?

— К тому, что оно смотрит в ответ.

Анна хотела засмеяться, но смех не получился. Ирина достала из кармана куртки маленький сложенный платок, вытерла им лоб, спрятала.

— Пойдём ко мне, — сказала она. — Сейчас, со мной. Чай попьём. Журнал покажу. Ты ведь хотела.

— Я не говорила, что хочу.

— Ты на этой неделе три раза подходила к моей тропе и поворачивала обратно. Я на фонаре стою, у меня обзор, — сказала Ирина без улыбки. — Идём. Мне надо, чтобы ты это увидела до шестнадцатого.

Анна не спросила, откуда та знает про шестнадцатое. Она пошла рядом.

* * *

Дорога к маяку шла берегом. Сначала мостками, потом тропой между камнями, потом вдоль самого края воды, где галька переходила в крупный чёрный булыжник, мокрый и скользкий, и приходилось смотреть под ноги. Ирина шагала быстро, ровно, не оглядываясь, и Анна поняла, что та ходит по этому берегу тысячу раз в году, на ощупь, как ходят по собственной комнате.

Пролив стоял справа. Он лежал плоский, серебристо-серый, с розовыми разводами там, где облака подкрашивало невидимое низкое солнце. Над водой, у самого горизонта, стояло что-то вроде тумана, но не тумана, а плотной белой полосы, не двигавшейся с места. Пахло йодом и сыростью дна. Чайки молчали. Лес слева подступал близко, тёмный, хвойный, с пятнами снега под елями, который не растаял и в мае.

Они шли молча, пока село не осталось позади и мостки не кончились. Только тогда Ирина заговорила.

— Ты Фёдора тетрадь нашла.

Анна споткнулась о камень.

— Откуда...

— Клавдия сказала. Не мне, себе. Я рядом сидела. — Ирина шла, не поворачивая головы. — Что там?

Анна секунду хотела рассказать про ящик, про ключ, про чернила, которые на её глазах старели, про мокрую строку, появившуюся в запертом ящике. Ключ лежал у неё в нагрудном кармане, на ощупь холодный, и она чувствовала его через рубашку, как маленькую железную рыбу.

— Даты, — сказала она. — Сизигии. Отец отмечал все полнолуния и новолуния за двадцать шесть лет.

— И?

— И пометки.

— Какие?

— «Не пришёл».

Ирина кивнула, будто и не ждала другого. Какое-то время ступала молча, и под сапогами у неё перекатывалась галька, обкатанная, глянцевая.

— Двадцать шесть лет, — сказала она наконец. — А ведь он не знал.

— Чего не знал?

— Что надо смотреть с маяка. Оттуда видно всё: и когда, и как. А он стоял на самой корге. На земле нельзя. На земле тебя слышат.

Больше она ничего не сказала. Анна не стала спрашивать.

Минут через сорок, когда ноги уже гудели, а береговая тропа поднялась на скалы и пошла по каменной сухой гряде, Анна оглянулась на пройденный путь. Далеко позади, на мысу у обетного креста, стоял квадроцикл. Рядом с ним торчала маленькая фигура в тёмном свитере. Человек стоял спиной к ним, лицом к корге, руки в карманах, и не двигался. С такого расстояния она не узнала бы его, если бы не знала по осанке: плечи чуть вперёд, голова высоко. Тихон.

— Он там с утра, — сказала Ирина, не оглядываясь. — Я видела, когда шла. Вчера тоже. Позавчера. — И добавила совсем тихо: — Он не молится. Я проверяла.

Они пошли дальше. Анна несколько раз ловила себя на том, что оглядывается. Человек у креста не шевелился. Это была самая неподвижная вещь на всём берегу.

* * *

Маяк показался из-за мыса внезапно: белая башня с красной полосой у основания, узкая, на фоне светлого неба слишком высокая для острова, на котором самые высокие предметы были мачты. Рядом с ней, под скалой, сидел одноэтажный дом из тёмного дерева, с трубой, с кружевными наличниками, выкрашенными, как ни странно, в голубое. Дом был из тех, что строят люди, решившие остаться навсегда. У крыльца стояла бочка с дождевой водой. На верёвке сушились два полотенца и серый шерстяной свитер.

Внутри было тепло и чисто. Кухня, печь, стол под клеёнкой, на окне герань. На стене ходики, на полке над столом тридцать толстых тетрадей в одинаковых коленкоровых обложках, стоящих корешками наружу, как ряд маленьких могильных плит. На каждом корешке белой краской, аккуратным круглым почерком год. 1996, 1997, 1998. Анна пробежала по ним глазами до конца. 2026 лежал на столе, раскрытый.

Ирина поставила чайник. Достала из шкафа банку с вареньем, две чашки. Руки у неё двигались чётко, привычно, но когда она ставила чашки, они на секунду стукнули друг о друга, и Анна заметила, как Ирина придержала их ладонью.

— Садись. Я не следователь, — сказала она. — Не думай. Я просто пишу, что вижу. Тридцать лет. Утром и вечером высокая вода, малая вода, ветер, лёд, птицы. Что случилось в этот час, то и пишу. Выводов не делаю. Это не моё дело — выводы.

— А чьё?

— Твоё. Читай.

Она подвинула журнал. Анна взяла его осторожно, как берут чужую вещь, не зная, можно ли. Толстый, с обтрёпанными краями, прошитый нитками. Страницы разлинованы от руки в четыре колонки: дата, час, вода, примечание. Почерк мелкий, прямой, без наклона.

06.04. ВВ 07:51. 4,1. Ветер СВ, лёд ушёл за остров.

17.04. МВ 22:05. Новолуние.

20.04. ВВ 03:50. Вода ушла за край. Фёдор — на корге.

— Это он, — сказала Анна.

— Это он. — Ирина стояла у печи, спиной к ней. — Дальше.

30.04. МВ 22:05. Сизигия. Вода ушла на два километра. Пятно на дальнем краю.

01.05. ВВ 04:12. Двое.

Анна прочла вторую строку несколько раз. Одно слово. Оно стояло в графе «примечание» и занимало её целиком, и не было в нём ни восклицательного знака, ни подчёркивания, ничего, что помогло бы понять, как его читать.

08.05. ВВ 09:38. Игнат П.

— Это я вчера вечером дописала, — сказала Ирина. — Мне сказали, когда Нюра приходила. Я девять тридцать восемь записала по часам. У меня там и ветер, и всё. А что он в это время ушёл, дописала потом.

Она села напротив, налила чай. Пар шёл от чашек прямой тонкой струйкой.

— Ты хочешь спросить, что я думаю. Я скажу, что вижу. Только это, ничего больше. — Она сцепила пальцы на клеёнке. — Первое. Они приходят в большую воду. Новолуние или полнолуние. Не в малую. Я смотрю тридцать лет, такого не было ни разу. Второе: на рассвете. Третье: на корге. Больше нигде. Я проверяла, я ходила на другие места, на ту сторону, к Лопатину носу. Ничего. Только корга. Четвёртое.

Она не сказала четвёртого. Анна ждала.

— Четвёртое, Игнат тоже ушёл в большую воду. Девять тридцать восемь. Это не малая и не средняя, это самое верхнее стояние. Не в сизигию, это неделя после, но почти. Я таких стояний в году вижу пятьдесят. И в этот час он пошёл. — Ирина пожала плечами, и в этом движении было что-то беспомощное. — Может, совпало.

— Может.

— Не хочется, чтобы совпало.

Анна пила чай. Он был горячий, крепкий и пах дымом, но она не чувствовала вкуса. Она смотрела на строчку «Двое» и на строчку под ней, и между ними, в узкой полоске клеёнки, лежала неделя.

— А Фёдор? — спросила она. — В его ночь. Что вы видели?

— Я видела, как он уходил по камням. В бинокль. Один. Спокойно. Я кричала с балкона, но он далеко. — Голос у Ирины не изменился, но чашка в её руках дрогнула. — Он шёл на дальний край. А там была тьма. Туда не ходят.

— Там песок.

— Там белый песок, откуда у нас такой? — Она замолчала. Затем добавила тихо: — Он шёл к нему, как к двери.

Они посидели ещё. Ходики на стене отмеряли минуты, и каждый их ход казался громче предыдущего. За окном белел вечер, а солнце всё стояло над водой низко, как пришпиленное.

— Я тебя не пугать звала, — сказала Ирина. — Мне надо, чтобы кто-то ещё видел. Чтобы я не одна. Я ведь пока вижу сама, и мне иногда кажется, что я схожу с ума.

— Что вы хотите показать?

Ирина встала. Она взяла с гвоздя большую связку ключей, потом передумала и сняла ещё один, ключик поменьше, отдельный.

— Не здесь. Наверху. Пойдём, пока не стемнело совсем. Хотя темноты не будет.

* * *

Лестница в башне вилась вдоль внутренней стены, чугунная, с узорчатыми ступенями. Ступени были мелкие и частые, с круглыми дырками для стока воды, и между ними внизу уходил вглубь колодец, из которого пахло железом и холодом. Ирина считала вслух. Не для Анны, для себя, шёпотом, на каждую десятую поминая число, и голос её отдавался в гулком камне негромким эхом: тридцать, сорок, пятьдесят. Анна считала вместе с ней, чтобы не смотреть в колодец.

На девяностой она остановилась отдышаться. Окошечко в стене было узкое, как бойница, и в нём плыл кусок пролива, уже с большой высоты. Вода внизу казалась стеклянной. На сотой Ирина остановилась тоже, не оборачиваясь.

— Здесь в девяносто восьмом я села, — сказала она. — Отдохнуть. Вот на эту ступеньку.

Анна ничего не спросила. Она слышала, как Ирина дышит, шумно, со свистом, и видела, как её рука, лежащая на перилах, побелела на костяшках. Потом Ирина двинулась дальше, и они вышли на последний пролёт, и сто сорок вторая ступенька оказалась уже каменным порогом с железной дверью.

Фонарный зал был круглый, не больше восьми шагов поперёк, весь в стекле. Линза стояла посередине, огромная, многогранная, как глаз насекомого, и в ней, дробясь, отражалось небо, и в каждой грани по куску, и казалось, что на Анну смотрят сразу сто разных неб. Вдоль стен шла медная ограда, под ней пол, крашенный серой краской. Вокруг всего зала снаружи тянулась узкая чугунная галерея с низкими перилами, а выходила на неё дверца, окованная и запертая изнутри на тяжёлый засов.

Ирина прошла к лампе, потрогала кожух, проверила что-то. До девяти лампа стояла холодная; зажигать её полагалось в девять, как всегда, как тридцать лет подряд, даже когда свет в белой ночи не виден никому.

— Подойди, — сказала она.

Анна подошла к стеклу. Оно было чистое, свежевымытое, с лёгкой прозрачной дымкой по краям, и сквозь него открывался весь остров: село крохотное, как игрушка, пролив, лес чёрной зубчатой полосой. И корга. Она лежала внизу вся, серо-стальная, мокрая, с блестящими камнями и белым пятном на дальнем краю. С высоты тридцати метров Анна разглядела то, чего не видела с берега: белое пятно было не круглое, а овальное, и край его был чёткий, как у чего-то нарисованного.

— Не туда. — Ирина стояла сбоку. — На стекло.

Анна перевела взгляд. На уровне её лица, чуть левее, на внешней стороне стекла, там, где за стеклом начиналась пустота и тридцать метров воздуха, виднелся отпечаток. Две ладони. Правая и левая, одна рядом с другой, на расстоянии плеч, пальцами вверх, как прикладывают руки к окну, чтобы заглянуть в тёмную комнату. Каждый палец отдельно, с чёткой подушечкой, и ладонь сплошная, и от каждого пальца вниз сползали тонкие мокрые полоски, медленные, не успевшие высохнуть.

Анна не отшатнулась. Она подумала, как ни странно, что отпечатки очень чёткие. Что пальцы длинные.

— Они мокрые, — сказала она.

— Они не сохнут.

— Давно?

— Нашла сегодня в пять утра. Когда пошла гасить огонь. С тех пор смотрю, смотрю в двенадцать, в три, в шесть. Как были. — Ирина говорила тихо. — Я не смыла. Хотела, чтобы ты увидела. Пока. Там, снаружи, высота. Дверь на галерею заперта изнутри, засов с вечера не трогали, я проверила. Лестница одна, и я на ней, и ни одной души за ночь.

— И в прошлый раз так?

— В прошлый раз было на первое мая. — Она подошла к конторке у стены и достала оттуда не журнал, а обрывок бумаги с карандашным рисунком: контур двух пар ладоней, аккуратно обведённый. — Две пары. Я нарисовала, пока не смыла. Одна пара крупная, с широкой ладонью, мужская. Другая поменьше. Утром, в четыре двадцать, я поднялась гасить огонь, а они уже стояли, мокрые, на этом самом месте. Двое вернулись, и двое отпечатков. Я смыла их тряпкой. Ночью они были опять. Я смыла. Так три ночи. На четвёртую их не стало.

— Они приходили к стеклу, чтобы заглянуть, — сказала Анна. Она услышала свой голос как из соседней комнаты. — К вам?

— Или на коргу, — сказала Ирина. — Отсюда она видна как на ладони. Я не знаю, куда они смотрели.

Анна кивнула. Она смотрела на сегодняшние ладони и не знала, почему смотрит так долго. На рисунке Ирины были широкие и поуже. Эти были одинаковые, узкие, с длинными пальцами, и стояли очень близко друг к другу, так близко, как ставит руки тот, кто смотрит внутрь, прижавшись лбом.

На левой, у основания большого пальца, в мокром следе зияла тонкая сухая черта. Косая, в несколько миллиметров, будто рассеченная ножом. Мокрый след прерывался на ней и продолжался дальше.

У Анны потемнело в глазах.

Она подняла левую руку. Не хотела поднимать: рука поднялась, словно принадлежала не ей, и она увидела её на фоне стекла: тонкую, в красных ссадинах от дров, с грязью под ногтями. Она развернула ладонь и поднесла большой палец к лицу, хотя знала и так.

Шрам на подушечке был тонкий и белый, косой, длиной в рисовое зёрнышко. Она получила его летом двухтысячного, на причале, когда Матвей, смеясь, учил её потрошить навагу и сказал: «Не ной, заживёт», а она, восьмилетняя, и не ныла, только смотрела, как из пальца вытекает на чешую красная капля.

Об этом не знал никто. Отец был на тоне. Она никому не рассказывала. Она сама почти забыла.

Анна опустила руку. Руки у неё были мокрые, и пот стекал по запястью.

— Анна? — сказала Ирина.

Анна приложила левую ладонь к внутренней стороне стекла, прямо напротив отпечатка. Это вышло само. Ладонь легла на ладонь, разделённая толщиной стекла и тридцатью метрами воздуха с той стороны. Палец к пальцу. Каждая подушечка нашла своё место, и косая сухая черта на мокром следе встала точно над шрамом, как отметка на чертеже.

— Совпадает, — сказала Ирина. Это был не вопрос. Она смотрела на две руки по разные стороны стекла, и лицо у неё было белое, как её куртка. — Господи. У тебя такой же размер.

Анна не отнимала ладони. Стекло под ней было холодное, и холод шёл в руку до локтя, глубоко и равномерно, как идёт вода, когда опускаешь руку в колодец.

— Первого мая они были разные, — сказала Ирина шёпотом. — Мужская и женская. А эти...

Она не договорила. Анна убрала ладонь. На стекле, с внутренней стороны, остался быстро тающий туман от дыхания и ничего больше.

Потом она поняла, что туман тает не весь. Сама она не дышала с той минуты, как легла ладонь, и сейчас, по звону в ушах, это почувствовала. А на внешней стороне стекла, ровно напротив её лица, на высоте её рта, расплылось круглое матовое пятно. Оно побелело, стало таять, и вернулось, чуть крупнее, чуть ближе к стеклу. Растаяло. Вернулось.

Анна не отступила, потому что не могла. Ирина за её плечом тоже не двигалась, и только по тому, как скрипнули половицы, Анна поняла, что та сделала шаг назад.

Ветра снаружи не было. Не было птиц. Над проливом стоял белый светлый вечер, и в нём, на высоте тридцати метров, где держаться было не за что и стоять негде, кто-то приложил к стеклу её руку и не ушёл. Он стоял и дышал на неё сквозь стекло.

Глава 12

Неделя до шестнадцатого мая прошла так, что Анна потом не смогла вспомнить ни одного дня отдельно. Она колола дрова, которых и без того хватило бы до осени. Носила воду. В среду она слышала, как гудит катер у причала, и не вышла, и Клавдия за её спиной ничего не сказала, только подвинула миску. По острову ходили вполголоса. Нюра Пахолкова сидела на крыльце с утра до вечера, глядя на воду, и если с ней заговаривали, отвечала «пил», не поворачивая головы. Таисия больше не пела. Её видели на улице с Ефимом, под руку, в чужой шали, и все кланялись ей издалека и торопились пройти.

В пятницу вечером Анна выгладила рубашку. Сама не знала зачем: просто нашла в Клавдиной горнице утюг на углях, нагрела и выгладила белую рубашку, которую привезла для похорон и ни разу не надела. Повесила на спинку лавки. Потом легла, не раздеваясь, и лежала с открытыми глазами до тех пор, пока серый свет за окном не стал белым, потом жёлтым, и опять белым.

Клавдия поднялась в два. Анна слышала, как она шаркает по горнице, как открывает сундук. Когда Анна вышла в сени, старуха стояла у двери в чёрном пальто и держала в руках сложенное шерстяное одеяло, серое, колючее, в синюю полоску.

— Возьми, — сказала она.

— Зачем?

— Он озябнет. Тая на другой день озябла, хоть и говорила, что нет. — Клавдия сунула ей одеяло в руки. Пальцы у неё были ледяные и влажные, и Анна подумала, что старуха плакала, но лицо у той было сухое, обтянутое, как кожа на барабане. — Ты не бойся его. Слышишь? Бойся потом, когда перестанешь бояться.

Анна хотела спросить, что это значит, но Клавдия уже отвернулась и стала снимать с гвоздя свечу.

* * *

Ночь была белая, какая бывает только в середине мая: небо без звёзд, светлое, как молоко, налитое в блюдце, и в нём ни облачка, ни тени, ни одной тёмной точки. Анна шла по мосткам, потом по тропе, и под сапогами хрустел ледок, оставшийся в колеях с зимы. Было безветренно и очень тихо. Даже собаки не лаяли.

Деревня осталась позади. Тропа пошла вдоль берега, мимо тоны с чёрными сараями, мимо вешал с раскинутыми сетями, сквозь которые просвечивало небо, и мимо Ефимова дома. В окне горел огонёк. Занавеска была приоткрыта, и в щели мелькнуло лицо: Ефим стоял у стекла, в рубахе, глядя куда-то поверх Анны, поверх её плеча, в сторону корги. Она подняла руку. Он не ответил. Может, не увидел.

У обетного креста на мысу уже кто-то был.

Она заметила квадроцикл издали: приземистый, зелёный, с брезентовым чехлом на заднем сиденье, он стоял поперёк тропы, носом к воде. Рядом на плите, свесив ноги, сидел Тихон. Он был в тёмной куртке, с термосом между колен, и пил из крышки, и пар поднимался к его лицу тонкой нитью. Он увидел Анну задолго до того, как она подошла, и не пошевелился. Крест стоял над ним огромный, грубо тёсаный, с серыми трещинами по всей высоте, и был намного выше.

— Я так и думал, — сказал Тихон. — Утро доброе.

— Доброе.

— Одеяло взяла, молодец. — Он кивнул на сверток у неё в руках. — Я тоже. — И похлопал по чехлу квадроцикла. — Второй раз уже. Знаешь, как привыкаешь? Заранее готовишь, как к детскому празднику.

— Вы тут с вечера?

— Со вторника. По ночам. Днём магазин. — Он завинтил крышку на термосе. Гладкое, спокойное, чуть утомлённое лицо давно не спавшего и не жалующегося человека. — Я ничего не трогаю. Просто смотрю. Ты иди, Анна. Я тебя тут подожду.

Она прошла мимо него. Спиной она чувствовала его взгляд, не тяжёлый, не злой, а внимательный, как рука на лбу. Остановилась у края плиты, где тропа спускалась на коргу, и оглянулась. Тихон уже не смотрел на неё. Он смотрел на воду.

Вода стояла высоко. Она лежала у самых камней, плоская, белая от неба, и далеко, там, где обычно виднелась обнажённая дальняя гряда корги, не было ничего. Только тонкая светлая линия горизонта и туман над ней. Было без двадцати четыре. До высокой воды оставалось час с небольшим, и Анна села на камень у подножия креста, расстелила рядом одеяло, и стала ждать, чувствуя, как с каждой минутой воздух вокруг становится прозрачнее, словно кто-то медленно вытирает стекло.

Она сидела на том же камне, понимала она вдруг, на котором, наверное, сидел отец. Двадцать шесть лет, в каждую сизигию, ждал здесь, на плите у подножия креста, глядя на воду, и никто не вынес ему одеяла. Она посмотрела на сверток рядом с собой и отвела глаза. Руки у неё были сложены на коленях, пальцы сцеплены так сильно, что побелели костяшки.

Она не думала. Это ей удавалось: сидеть и ничего не думать. Она смотрела на воду. Вода не двигалась. Ни прилива, ни отлива. Пролив лежал, как налитый до краёв, как картина на доске, и Анне пришла нелепая мысль, что если бросить в него камень, он не пойдёт кругами, а ляжет сверху и останется лежать.

Где-то далеко, на северо-западе, белела башня маяка. Верхушка её блестела на утреннем солнце маленькой золотой точкой. Ирина смотрела оттуда.

В четыре сорок вода тронулась.

Не вперёд и не назад. Она вздохнула. Анна услышала это раньше, чем увидела: долгий, глубокий, влажный вдох, от которого по всей поверхности пролива пошла лёгкая рябь, как по коже, и вся эта масса воды, такая тяжёлая и белая, подалась вниз. Всё сразу, целиком, без плеска и без шума. Камни у подножия креста стали выступать из неё один за другим, мокрые, чёрные, с налипшими водорослями. Потом показалась галька. Потом песок. Потом дно побежало вперёд, на запад и на север, шире и шире, и она поняла, что вода уходит не так, как уходит обычно, медленно, на цыпочках, а рывками, с жадной торопливой силой, словно с кровати стаскивали простыню.

Дно открывалось километр. Два. Лужи на нём блестели, как разбитая посуда.

Анна встала. Она не помнила, как встала, но стояла уже на ногах, с одеялом, и смотрела вдаль. Там, на самом краю обнажённого дна, где в гряде скользких серых камней виднелось белое пятно песка, темнело что-то маленькое. Ниже человеческого роста. Неподвижное.

— Иди, — сказал Тихон за её спиной.

Она пошла.

* * *

Дно корги в отлив вело себя так, как оно вело себя в её детстве. Здесь нельзя было идти прямо. Камни выпирали гребнями, между ними стояли вымоины, и приходилось то прыгать, то обходить, то спускаться в мелкие бассейны, где вода стояла по щиколотку, ледяная, прозрачная, с жёлтыми морскими звёздами на дне. Пахло водорослями, влажной глиной, чем-то сладковатым, застарелым. Вокруг не было ни звука. Анна слышала собственное дыхание и стук сапог по камню.

Она не бежала сначала. Потом побежала. Одеяло волочилось по камням и цеплялось за водоросли, и она смотрела только вперёд, на тёмное пятно, которое приближалось медленно, терпеливо, как будто нарочно выдерживало расстояние.

Ей показалось, что она бежала час. Наверное, четверть. Белое пятно песка осталось слева, она обогнула его по камням, и впереди, шагах в сорока, на плоской серой плите, облепленной мидиями, увидела его.

Он лежал лицом вниз.

Руки раскинуты, левая нога подогнута. Мокрые тёмные волосы прилипли к затылку. На нём была футболка, когда-то красная, давно выцветшая в розово-серую, с растянутым воротом и растрёпанным подолом, из которого торчали нитки, и синие трикотажные штаны с белыми лампасами, закатанные до колен. Ноги были голые, длинные, нескладные, с острыми щиколотками и ободранными коленями. На ступне темнела старая царапина. Он лежал на мокром камне, и камень под ним, и вокруг него на полметра, был мокрым, чёрным, блестящим. А на нём самом всё было сухое.

Анна остановилась.

Она узнала его сразу. Даже не по росту, не по сгорбленной спине и острым торчащим лопаткам, а по тому, как лежала левая рука, ладонью вверх, с загнутым мизинцем. Так отец всю жизнь будил его по утрам, брал за эту руку, а он не просыпался. Она помнила эту ладонь. Она сама, четырёхлетняя, разглядывала на ней линии.

У неё подогнулись колени. Она упала на них, на мокрый камень, не почувствовав боли, и протянула руку к его плечу и не коснулась.

Она достала телефон. 05:09. Положила обратно. Она кусала губу и считала до десяти по-детски, на пальцах, и дошла до семи.

В 05:10 он закашлялся.

Кашель был сухой, лающий, тощий, мальчишеский. Он выгнулся, упираясь ладонями в камень, и она увидела, как под мокрой тканью на спине ходят лопатки. Он откашлялся, глубоко, всей грудью, и воздух вышел из него со свистом, и вдохнул: жадно, шумно, с хрипом, и воздух входил в него через силу. Анна не заметила, как оказалась рядом и сидит на корточках у его плеча.

— Матвей, — сказала она.

Он не услышал. Перевернулся на бок, потом сел, подтянув колени, упёрся затылком в собственные руки, зажмурившись, и она увидела его лицо.

Оно было мальчишеское. Острое, узкое, с тёмными бровями, в одной из которых белела тонкая нитка, как след от старого ожога. С пухом над верхней губой, который отец называл «усами к осени». С торчащими ушами. Чуть бледное, но живое, румяное под скулами. Анна всматривалась в него и вспоминала, что на фотографии над кроватью оно улыбалось точно так же, чуть кривовато, и что она сама в тридцать четыре года глядит на него снизу вверх, хотя старше теперь была она.

Он открыл глаза.

Глаза были серые, мокрые, с красными краями, и они посмотрели на Анну без всякого выражения, глазами человека, увидевшего чужую тётку на вокзале. Он моргнул. Облизнул губы. Сказал хриплым ломким голосом, который она не слышала двадцать шесть лет:

— Вы кто?

Это было так просто, что Анна засмеялась, и смех вышел странный, захлёбывающийся, похожий на всхлип. Она закрыла рот ладонью.

— Где я? — Он огляделся: на камни, на лужи, на туман. — Это... А где карбас? Я шёл на... — Он нахмурился. — Тётенька, вы тут давно? Тут же шторм был.

Тётенька. Это слово ударило её сильнее, чем всё остальное, и она с изумлением почувствовала, что не обиделась. Что ей даже стало легче.

— Шторма нет, — сказала она. — Сейчас май. Вот, возьми.

Она накинула ему на плечи одеяло. Он вздрогнул, но не отстранился. Потрогал колючую шерсть пальцами, посмотрел на неё с нарастающим недоумением, хотел что-то сказать и вдруг увидел её руку. Левую, в красных царапинах, лежавшую на краю одеяла. Он смотрел на неё долго. Потом протянул свою, осторожно, медленно, как к птице, и перевернул её ладонью вверх, не спрашивая, и палец его, холодный, нет, тёплый, тёплый, нашёл на её большом пальце тонкий белый шрам.

Провёл по нему подушечкой.

След остался мокрым. Тонкая блестящая полоска легла поперёк шрама и не впитывалась в кожу, и Анна, глядя на неё, увидела не палец, а стекло на высоте тридцати метров: длинные узкие подушечки и сухую косую черту, где мокрый след прерывался. У мальчика на камнях были те же пальцы. Она отдёрнула бы руку, но он всё ещё держал её.

— Заживёт, — сказал он тихо, не ей, а этому шраму.

Он поднял голову. Глаза его расширились, потемнели, из серых стали почти чёрными. Губы дрогнули.

— Нюська? — выговорил он. — Нюська, это... ты?

Она кивнула. Говорить она не могла.

— Ты чего... — Он засмеялся, нервно, хрипло, и смех сорвался на кашель. — Ты чего такая здоровая? Ты же мелкая была. Ты мне вот досюда! — Он провёл ладонью у пояса. — Ты... Нюська, тебе сколько? Ты чего делаешь? Ты чего меня так смотришь?

— Мне тридцать четыре.

— Не ври.

— Тридцать четыре.

Он долго смотрел на неё. Серые глаза его скользнули по её лицу, по волосам, по морщинам у рта и седой прядке у виска, она сама её утром заметила, и вернулись к глазам. Что-то в его лице оседало, медленно, слой за слоем, как оседает муть в стакане.

— Тридцать четыре, — повторил он шёпотом. — А мне шестнадцать.

— Да.

— Я же вчера. Я же только вчера пошёл. Я вдохнул, и... — Он замолчал, провёл ладонью по лицу, по влажным волосам. — Нюська, я только вдохнул, а потом ты. Я даже не успел... Там ничего не было, понимаешь? Вообще ничего. Ни холодно, ни страшно. Я моргнул.

Она не выдержала и обняла его.

Он был тёплый. Горячий, как ребёнок после бани, и тело его, острое, угловатое, мальчишеское, содрогнулось и обмякло у неё в руках. Он уткнулся лицом ей в плечо и дышал часто, прерывисто. Она держала его за затылок, за мокрые волосы, и чувствовала, как под ладонью, глубоко внутри, что-то перекатывается и переливается, мягко, как вода в бутылке, если её качнуть.

Она подумала: нет. Не надо. И не стала думать дальше.

Он оторвался первым. Вытер лицо рукавом футболки, шмыгнул носом, засмеялся над собой.

— Я дурак, да? Ревёт, как маленький. Ты не говори батьке. — Он поднялся на ноги, шатаясь, придерживаясь за её плечо. Он был почти её роста, чуть ниже, и весь тянулся вверх, по-подростковому, всем телом сразу. Одеяло сползло на камни. — Я тут посмотрю, где мы. Ты... ты пока не вставай, а?

Он сделал шаг, отступая от плиты, на которой лежал.

И Анна увидела камень.

Там, где он лежал, на мокрой чёрной плите, лежал контур. Сухой, белый, чёткий: голова, плечи, раскинутые руки, подогнутая нога, до последней нитки подола на футболке. Как будто на мокрый камень положили выкройку. Мидии на ней высохли и раскрылись. А внутри контура, на поверхности камня, на глазах, с тихим сухим потрескиванием, как трескается лёд на стекле в сильный мороз, росли кристаллы. Белая соль. Она нарастала слоем, тонкой звёздчатой коркой, заполняя тело от головы к ногам, от ладоней к плечам, и из мокрого камня вылезал, сухо шелестя, острый, блестящий иней, и тихо тянулся наружу, за край, к её сапогам.

Она отдёрнула ногу.

Соль остановилась в двух пальцах от подошвы. Постояла. И снова пошла, чуть-чуть, будто прислушиваясь.

— Нюська? — сказал Матвей.

Он стоял в трёх шагах, с одеялом в руке, которое успел подобрать, и смотрел то на неё, то на то, на что смотрела она.

— Ничего, — сказала Анна. — Пойдём.

Он наклонился, из любопытства, поглядел на плиту, на высохшую белую фигуру, и присвистнул.

— Ого. Это я, что ли? — И засмеялся. — Как на картинке. Как мел обвели. Нюська, а мне ведь... — Он снова нахмурился, потёр висок. — Мне не холодно. Странно. Ведь я же весь... А мне тепло.

— Тебе должно быть тепло.

— Почему?

Она не знала. Она взяла его за руку, и рука была сухая и горячая, и повела по камням обратно, и чувствовала, как он идёт позади, босой, неуклюжий, спотыкается, ойкает, ступая по мокрым водорослям, и шепчет что-то себе под нос про то, что у него всё затекло.

На первой же луже он остановился.

— Подожди. — Он присел. — Я в воду хочу. Глянуть. А то я себя... я себя вроде не видел.

Он наклонился над неглубокой чёрной лужей, в которой отражалось белое небо и ничего больше. Анна успела подумать, что не надо, что надо отвести его, но он уже посмотрел. Секунду. Две. Она не дышала.

— Уши торчат, — сказал Матвей серьёзно. — Как у слона. Ты, Нюська, чего не сказала?

Лужа была пресная: дождевая, натёкшая на камни в углублении. Анна выдохнула.

Они шли ещё долго. Он болтал не умолкая, торопливо, сбиваясь, как после наркоза: про лодку, про волну («как стена, понимаешь, как дом»), про то, что отец убьёт его за карбас, про парня из соседнего двора, которому он должен был велосипедную камеру. Он спрашивал, какой сейчас год, и когда она ответила, присвистнул так, что у неё заложило ухо. Потом ему стало смешно, и он сказал: «Двадцать шесть лет, ты что! Нюська, я тебя на двадцать шесть лет старше, нет, моложе, нет...» — и запутался, и расхохотался, закрыв лицо ладонями, и смех его катился по пустому дну корги, как по пустой комнате.

Про кассету «Король и Шут», которую брал у Серёги и должен вернуть до воскресенья. Про то, что отец велел ему в субботу чинить сети, а он обещал Нюське научить её плавать, и тут запнулся, посмотрел на неё, и она отвернулась, делая вид, что ищет, куда ступить. Про сапог: «А где мой левый сапог? Я же в сапогах шёл». Анна не стала думать, где остался сапог.

Она слушала и не слышала. Она смотрела на его затылок, на мокрые волосы, прилипшие к шее, и ждала, когда они высохнут. Они не сохли.

У подножия креста стоял Тихон. Он поднялся, когда они были ещё далеко, и ждал, не шевелясь, с руками, опущенными вдоль тела. Матвей замедлил шаг.

— Это кто?

— Тихон.

— Тишка? — Он вгляделся. — Тишка Лодыгин? Ты что, он же... Он же в восьмом классе! — Он хмыкнул. — Что с ним? Он постарел?

— Сорок лет, — сказала Анна.

— Сорок. — Матвей повторил слово медленно, как иностранное. Он помялся, глянул на Анну за разрешением, и шагнул вперёд, босой, с колючим одеялом на плечах. — Здорово, Тишка.

— Здравствуй, Матвей, — сказал Тихон.

Он не протянул руки. Он стоял, чуть склонив голову, и рассматривал мальчика сверху вниз, тщательно, с головы до босых ног, с лицом врача, у которого нет повода торопиться. Задержался на мокрых волосах. Потом на сухой футболке.

— Холодно тебе? — спросил он.

— Нет. Странно, Нюська говорит, что должно быть.

— А там? — Тихон кивнул на воду. — Там было холодно?

— Там не было, — сказал Матвей. — Никак. Я моргнул, и всё. — Он нахмурился. — А чего ты спрашиваешь?

— Так. Интересуюсь.

Тихон кивнул медленно, дважды, и что-то в его лице опустилось и закрылось, как закрывают дверь в комнате, где спит больной. Он ничего не сказал. Но Анна увидела, как правая рука его, висевшая вдоль тела, сжала и разжала пальцы.

— А батя? — спросил Матвей вдруг, быстро, не глядя на неё. — Нюська. Где батя? Он дома? Он, наверно, убьёт меня.

Тихон смотрел на них неподвижно, не мигая, и в чистом утреннем свете лицо его казалось спокойным, вырезанным из дерева. Рядом с ним на плите лежала амбарная книга в картонном переплёте, раскрытая, придавленная камешком. Матвей покосился на неё.

— Ты чего, считаешь что-то?

— Погоду пишу, — сказал Тихон. — Привычка.

Он взял карандаш.

— Дома, — сказала Анна.

Это была первая ложь, которую она сказала брату во второй его жизни, и она вышла так же легко, как та, первая, на крыльце в двухтысячном, когда она просто промолчала.

Тихон опустил глаза и написал в книге одно слово.

Анна видела, куда. В круглую скобку рядом с её фамилией, которая пустовала с первого мая.

Глава 13

Тихон предложил подвезти. Он сказал это буднично, у креста, пока Матвей разглядывал квадроцикл с жадным мальчишеским восторгом: «Дизельный? А скорость?» Анна отказалась. Тихон не настаивал. Он только сказал, глядя на воду, что людям до обеда лучше не показываться, что он скажет, мальчику надо отоспаться, а потом посмотрим. И добавил, повернув к ней гладкое спокойное лицо:

— Ты на меня не сердись, Анна. Я не злой. Я просто хочу знать, как это бывает.

Он уехал первым. Квадроцикл ушёл по тропе, оставив запах бензина, и шум его долго не стихал в чистом утреннем воздухе.

Село просыпалось неохотно. Было шесть утра, суббота, шестнадцатое мая, и над крышами тянулись жидкие дымки топящихся печей, а вдоль берега, на мостках, стоял сырой тусклый свет, каким бывает свет в комнате, где только что открыли шторы. Они шли по краю улицы, ближе к заборам, и Анна выбрала дорогу, на которой было меньше окон. Матвей всё равно вертел головой.

Он завернулся в одеяло, как индеец, и шёл босой по холодной мокрой доске, ступая высоко, как цапля, и с каждым домом останавливался, чтобы показать на него пальцем.

— Здесь Козловы жили. А крыльцо другое. Нюська, смотри, у них пластик! Окна пластиковые, как у ментов в городе. Это что, теперь так можно?

— Можно.

— А чего собаки молчат?

Собаки правда молчали. Она заметила это раньше, ещё у креста. Цепные кобели во дворах лежали, уткнув морды в лапы, и не поднимали голов, и только глаза у них двигались, провожая двух людей на тропе.

У колодца Дуся ставила на сруб вёдра. Услышав шаги, она обернулась. Анна успела подумать, что надо было идти задами, через огороды, потому что Дуся была не из тех, кто промолчит. Дуся посмотрела на неё. Потом на мальчика в одеяле. Ведро выскользнуло из её рук, с гулким железным грохотом покатилось по доскам, и вода растеклась по мосткам тёмной лужицей, и никто из них не посмотрел вниз.

— Дусь, здорово! — сказал Матвей. — Ты чего это? Ты стала старая. А я Матвей! Ты не узнала? Шалауров!

Дуся перекрестилась. Один раз, быстро, так, что рука задержалась у горла. Она не издала ни звука.

— Матвейка, — выдохнула она. — Мотька. Господи.

— Ага. Только я не понял, что случилось. Нюська говорит, мне шестнадцать, а ей тридцать четыре. Смешно. — Он засмеялся, и Анна увидела, как лицо Дуси, красное, влажное, сделало движение от смеха к плачу и застыло на полпути. — Ты ведро подбери, а то уйдёт.

Дуся не пошевелилась. Анна взяла его за локоть.

— Идём, — сказала она негромко. — Потом.

Когда они уже миновали колодец, она услышала за спиной, как что-то тяжело села на сруб. Это была Дуся. Она сидела, закрыв лицо передником, и плечи у неё ходили вверх-вниз.

У последнего перед домом забора, где жили Пахолковы, на ступеньках сидела Нюра. Она сидела на тех же ступеньках, что и в среду, и в четверг, в чёрном платке, низко надвинутом на лоб, с пустыми руками на коленях. Анна уже собиралась пройти мимо, но Нюра подняла голову и посмотрела на Матвея. Потом на Анну. Взгляд её не был ни злым, ни испуганным. В нём вообще ничего не было, кроме тупой, окончательной усталости.

— Это Федин, что ли? — спросила она.

— Да.

— Вернулся, значит.

Матвей, приветливо оживившись, шагнул к забору:

— Здрасьте, баб Нюр!

Нюра не ответила ему. Она смотрела на Анну.

— Вам радость, — сказала она тихо, ровным голосом, каким говорят о цене на хлеб. — Мне ботинки.

Она опустила голову и стала смотреть на свои руки. Анна повела Матвея дальше, быстрее, и спиной чувствовала, что старуха не шевелится.

— Чего это она? — прошептал он. — Баб Нюра же смешливая была. Что с ней?

— У неё брат умер.

— Ой. А когда?

— В пятницу.

Он замолчал. Босые ноги его шлёпали по доскам, и, пока они шли, он ни разу больше не улыбнулся. Только у самого дома, взявшись за калитку, спросил вполголоса, не оборачиваясь:

— Нюська. А Тишка. Он зачем спрашивал, холодно ли там? Он на меня смотрел, как на задачку в учебнике. У него же что-то случилось, да?

— Сын у него утонул, — сказала Анна. — Давно. В девятнадцатом.

— А, — сказал Матвей. — Понятно.

Он открыл калитку, постоял и пошёл к крыльцу, ступая по доскам осторожно, чтобы не шуметь.

* * *

Дом стоял в северо-западном конце улицы, крыльцом к бухте и мосткам. Серый, тёмный, с покосившимся коньком и двумя окнами второго этажа, затянутыми изнутри занавесками. Анна не открывала дверь с вечера пятницы. Ключ нашёлся в нагрудном кармане, рядом с другим, маленьким, от ящика, и оба звякнули друг о друга, как зубы.

Матвей остановился на нижней ступеньке крыльца.

— Подожди, — сказал он. — Я хочу посмотреть.

Он стоял и смотрел. Вверх на свесы крыши, на ржавый флюгер, на наличники. Было видно, что он пытается найти в доме то, что оставил: какую-то мелочь, трещину, гвоздь. Он перевёл взгляд на крыльцо, на сами ступени, на доску в третьей ступеньке, которая должна была скрипеть. Он наступил на неё. Она скрипнула.

— Скрипит, — сказал он тихо, с каким-то детским торжеством. — Она всегда. Батя говорил: сам починю. И не чинил.

Анна открыла дверь.

В сенях пахло сыростью, нафталином и старым деревом. Вешалка с отцовскими куртками, вязаный коврик, лавка. Под лавкой стояли сапоги: резиновые, зелёные, левый перемотан у голенища жёлтой изолентой, тина на подошвах давно высохла и превратилась в серую корку. Матвей посмотрел на них, и она увидела, как у него дёрнулась щека.

— Батины, — сказал он. — Его. Он их на ночь сушил на печке. Говорил, нельзя сырыми, ногу собьёшь. — Он повернулся к ней. — Он дома, да? Наверху? Спит?

Анна открыла рот и закрыла.

— Подожди, — сказала она. — Давай сначала поедим.

— А чего потом?

— Потом, Мотя. Ты с шести вечера, наверное, ничего не ел.

Это была не ложь, но ей стало стыдно, как будто она сказала хуже. Он пожал плечами и пошёл за ней на кухню.

Кухня была та же. Печь с отбитым углом, клеёнка в красную клетку, полка с эмалированными кружками. На третьей слева кружке, синей, с белыми ромашками, осталось чёрное пятно чая, а рядом на гвозде висели отцовская кепка и мотыга. Анна вытащила из печи вчерашнюю кашу, поставила чайник на плиту, нарезала хлеб. Руки её двигались сами. Она не поворачивалась к нему лицом.

Матвей сел на лавку, подтянул колени к подбородку, укутавшись в колючее одеяло. Вода с его волос капала на клеёнку, оставляя тёмные кружки. Он ел кашу без слов, торопливо, обжигаясь, облизывая ложку, и потом хлеб, и потом ещё кашу, прямо из чугунка, и она смотрела, как мелькает у его рта ложка, и думала, что так ел он в шестнадцать, всегда, как будто каждый раз боялся, что отберут. Он выпил две кружки чаю. Поставил третью.

— Вкусно, — сказал он.

И сразу нахмурился и добавил растерянно:

— Нет. Я не знаю. Не чувствую. Каша как каша. Нюська, а чего я такой голодный? Я ведь вроде бы...

Он не договорил. Взгляд его упал на полку, на синюю кружку с пятном, на кепку на гвозде. Он встал, подошёл, снял кепку, повертел в руках. Козырёк у неё был сломан и склеен синей изолентой.

— Батина, — сказал он. — Он её в Кеми купил. Я сказал, что смешная. — Он поднёс кепку к лицу и вдохнул. — Табаком пахнет. Он же бросил, вроде...

— Мотя.

— Погоди. Погоди ты. — Он положил кепку на стол очень бережно. — Сейчас посмотрю его комнату. Пойдём. Я только... сначала посмотрю свою. Хорошо? Потому что если я сейчас... Потому что мне надо сначала свою.

Она кивнула. Что-то в его голосе подсказало ей, что он уже понял, и ничего не решил, и не хочет решать.

Они вышли в коридор. Он шёл вперёд по узкому проходу, мимо печи, мимо двери в горницу, и остановился там, где коридор заворачивал к его комнате. Дверь была голубая, облупленная, с кривой ручкой. Снаружи, на косяке, висел тяжёлый железный крючок. Он был опущен в петлю.

Матвей смотрел на крючок. Потом на Анну.

— Это зачем?

— Папа... Отец не давал трогать. Никому. Двадцать шесть лет.

— Двадцать шесть, — повторил он. — А снаружи почему? — Он протянул руку и коснулся крючка кончиком пальца. — Снаружи. Это чтобы кто-то не вышел, да?

Она не знала, что ответить. Она вспомнила щелчок пружин в ночь после похорон, и то, как она сама накидывала этот крючок дрожащими руками, и как в замочной скважине тогда стояла темнота, густая и ничья.

— Это чтобы не заходили, — сказала она.

— А, — сказал Матвей. — Понял.

Он сам снял крючок. Толкнул дверь.

Комната встретила их запахом пыли. Не сырой, а сухой, горьковатой, какая бывает в закрытых нежилых помещениях, где лежит нетронутый слой времени. Серый свет из окна падал на кровать, на стол, на плакат над кроватью с чёрными, перекошенными буквами, на выцветшие корешки учебников и на рисунок на стене: корявую девочку с косичками, подписанную цветным карандашом: «НЮСКА, 7 ЛЕТ».

— Ой, — сказал Матвей.

Он подошёл к рисунку, постоял, потрогал пальцем нарисованную косичку.

— Смотри. Ты тут как слон. — Он засмеялся, всхлипнув. — Я тебе сказал: сиди смирно, а ты вертелась. Вот и вышла как слон.

Анна ничего не сказала. Она стояла в дверях, и ей было видно кровать у стены, голую, заправленную тонким покрывалом, и подушку с гладкой наволочкой. Там, где в ту ночь была вмятина, лежал ровный сухой квадрат ткани.

Это она заметила краем глаза и отвернулась.

Матвей обошёл комнату. Он открывал ящики стола, перебирал бумажки, поднял и поставил на место магнитофон, чёрный, пыльный, с лопнувшим от старости ремнём. Нашёл под столом гантель, подкинул её, поймал. Всё это он делал быстро и шумно, и Анне становилось всё страшнее и страшнее оттого, что он так весел и так занят и что он ходит, не задерживаясь, по самому краю, по льду, под которым уже слышен треск.

— А скажи, — сказал он вдруг, не оборачиваясь, — а чего он двадцать шесть лет ничего не трогал? Это же... — Он замолчал. Опустил гантель. — Нюська.

— Мотя.

— Где батя?

Она села на край кровати. Села, чтобы не стоять, потому что ноги больше не держали. Ладони она сложила между коленями.

— Двадцатого апреля, — сказала она, — он умер.

Слова упали в комнату и остались лежать на полу, как что-то, что нельзя ни поднять, ни выбросить.

Матвей стоял спиной. Она видела его лопатки под красной футболкой, острые, молодые, и мокрые тёмные волосы на шее.

— Ты врёшь, — сказал он.

— Нет.

— Врёшь. Ты у нас всегда... — Он повернулся. Лицо у него было белое и злое. — Ты вечно что-нибудь выдумываешь! Он на тоне, да? Он на тоне, у него сети!

— Его нашли на корге. В отлив. Утром. Сердце. — Она говорила тихо, ровно, заученно. — Мы похоронили его восемнадцать дней назад. На кладбище, за часовней.

— Не может быть. — Он шагнул к ней. — Нет. Не... Он же... Я только... — Он вдруг оглянулся, мельком, на дверь. — Я уйду вчера, а он... он ещё должен был. Он должен был наорать на меня. Он каждый раз орал. Нюська!

Он упал на колени у кровати и ткнулся лицом ей в колени.

* * *

Сначала она думала, что он плачет как все дети: захлёбываясь, давясь, с воем и икотой. Он плакал именно так, шестнадцатилетним мальчишеским голосом, который то срывался на хрип, то взлетал до щенячьего визга, и Анна гладила его по голове, по мокрому затылку, по острым лопаткам и шептала что-то, что и сама не слышала. Потом она почувствовала колени.

Они промокли. Не от слёз: от слёз бывает горячо и немного. Её юбка, джинсы, вся нога до бедра стали холодными, тяжёлыми, мокрыми насквозь, как будто в них вылили ведро. Она отодвинула его за плечи и посмотрела на его лицо.

Из глаз у него лило. Не текло, а лило, двумя прозрачными струями, сплошными, как из крана, по скулам, по подбородку, вниз, на футболку и на пол, и шея, и грудь, и все складки одежды были залиты водой. Она капала с подбородка, с носа, с волос. Падала на половицы глухо, часто, с переливчатым стуком. Матвей даже не замечал. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых плавали красные точки, и рот у него был открыт.

Пахло морем.

Анна встала. Она не знала, зачем, но руки сами нашли в кухне эмалированный таз, белый, с отбитым краем, в котором мыли картошку. Она вернулась, села перед ним на пол, в воду, и подставила таз ему под подбородок. Так подставляют ребёнку, когда его тошнит.

Вода зазвенела о дно.

— Мотя, — сказала она. — Мотя, дыши. Смотри на меня.

Он смотрел. И плакал. Таз наполнялся медленно, затем быстрее. Вода в нём поднималась со дна, мутная от пены, нет, прозрачная, холодная, и серебристый свет из окна лежал на её поверхности. Анна вдруг поняла, что в ней можно увидеть своё лицо. И его.

Она подняла глаза. Нарочно. Она смотрела на его мокрые волосы, на лоб, на белую нитку шрама, на дрожащие брови, на что угодно, кроме воды. Таз тянул руки вниз. В нём было уже четверть, и половина, и край стал подбираться к её пальцам. Она ощущала на коже запах: йод, ил, мокрая верёвка. Там, внизу, в тазу, было что-то. Она знала это так же, как знала, что нельзя оглядываться на лестнице в тёмном подполе.

Она смотрела на его шрам. Она держала таз.

Вода в тазу качнулась. Анна не шевелилась, и таз не шевелился, а вода ударила в край раз и другой, снизу, у самых её пальцев, будто кто-то под её гладью повернулся во сне и задел стенку плечом.

— Я ему сказал, — выговорил он сквозь рыдания. — Нюська, я ему вчера сказал. Утром. Он орал, что я сети не доделал, и я сказал: пропади ты пропадом со своей тоней. Так и сказал. Отвернулся и ушёл. Я даже не успел сказать, что я не... что я не нарочно. Он думал, я нарочно? Он думал, что я назло?

— Нет.

Это слово вышло у неё само, и она тут же поняла, что за ним стоит ещё одно, другое, и что оно сейчас, под этой водой, поднимается к самому горлу. Я видела. Я стояла на крыльце, на третьей ступеньке, которая скрипит, босая, в ночной рубашке, и видела, как ты отвязываешь карбас. Она открыла рот. Таз в её руках качнулся и ударил её по пальцам тяжёлой ледяной волной, и она закрыла рот, и проглотила, и почувствовала, что глотает слёзы, которые не были её слезами.

— Он ждал?

Она не сразу поняла вопрос.

— Он меня ждал?

— Да.

— Долго?

— Двадцать шесть лет, — сказала Анна. — Каждый вечер. Он ходил на коргу. Каждый вечер. И писал в тетрадке. Он считал.

Она тут же пожалела об этом. Лицо Матвея перекосилось, и из глаз ударила новая струя, и таз под его подбородком стал горячим, или это показалось. Она поднялась на колени, неловко, расплёскивая воду, и вынесла его в сени, и вылила в ведро для помоев, и вода пошла долго, вытекала гулко, шумно, и в ведре она не уместилась. Она вернулась. Он всё ещё плакал.

Она наполнила таз ещё три раза.

На третий она перестала считать. Время в комнате потеряло ход. Окно светлело, потом на подоконнике загорелся белый ломоть солнца, потом он ушёл. В ушах стоял звон падающей воды, мерный, как удары часов, пол под ней размок, доски потемнели, и когда она переступала, под сапогами хлюпало. Она ни разу не посмотрела вниз. Она только двигалась: подставить таз, унести, вылить, вернуться. Она говорила ему какие-то глупые слова, детские, из давно забытых, «ну всё, ну хватит, ну тише», и, кажется, раскачивалась вместе с ним.

Рубашка на ней была белая, та самая, выглаженная в пятницу. Теперь она висела, потемневшая, клеилась к спине и пахла так, что кружилась голова.

Он остановился не сразу. Сперва реже, потом прерывистее, потом ещё несколько раз всхлипнул, и вода из глаз перестала течь. Он обмяк. Головой лёг ей на колено, мокрой щекой, и закрыл глаза. Дыхание его стало ровным, глубоким и тихим, и она уловила в нём что-то, что уже слышала: длинный вдох, задержка, выдох. Она не стала считать.

Анна сидела на мокром полу с тазом в руках. Таз был пуст. Она поставила его рядом.

Тишина в комнате была плотной и тёплой. Пахло соляным раствором. На полу вокруг них блестело большое тёмное пятно, добравшееся до порога и до ножек стола. Она подумала: в мальчике нет столько воды. Ни в каком человеке нет столько воды. Она подумала это ясно, спокойно, как подумала бы, взглянув на градусник, и в то же время чувствовала на коленях тяжёлую горячую голову. Руки у неё лежали на его плечах и не хотели разжиматься.

— Нюська, — пробормотал он сквозь сон. — Не уходи.

— Не уйду.

Его рука соскользнула с её колена и упала на пол ладонью вверх, раскрытой, с загнутым мизинцем. Анна посмотрела на неё. Длинные узкие пальцы, широкая ладонь, жёлтая мозоль от вёсел у основания среднего. Она положила свою руку поверх, не думая, просто сравнить, будто приложила шаблон к доске. Пальцы легли на пальцы. Подушечка на подушечку. Ладонь не отличалась ни на волос. Руки шестнадцатилетнего мальчика и руки женщины, которая старше его на восемнадцать лет, совпали так, что между ними не осталось щели, и этого не могло быть: у них разные кости.

Она убрала руку. Не из страха. Просто хотелось не думать.

— Ты же в школе не... — Он причмокнул. — Ты мелкая, тебя ж обидят...

— Спи, Мотя.

Он уснул.

Она сидела не двигаясь. Спина затекла, ноги онемели под тяжестью, в левой пятке болела старая мозоль. Она слушала, как он дышит, и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Тихо, глупо, как улыбаются во сне. Ей было хорошо. Она ощутила это сначала удивлением, потом страхом, потом ничем, потому что страх не пришёл. Он должен был прийти. Она ждала его, как ждут боли после ожога, и он не приходил. В комнате, где двадцать шесть лет никто не жил, на мокром полу, в промокшей рубашке, с тяжёлой головой брата на коленях Анна была счастлива.

«Бойся потом, когда перестанешь бояться».

Она вспомнила эти слова и даже не вздрогнула.

Снаружи, в коридоре, что-то тихо звякнуло.

Один раз. Металл о металл, коротко, ясно, как звякает ложка о стакан. Она подняла голову. Дверь была прикрыта не до конца, оставалась щель в ладонь шириной, и сквозь неё виден был край коридора и кусок косяка. Анна смотрела в щель. Ничего. Ни тени. Ни шагов.

Потом дверь, без скрипа, медленно, подалась к косяку. Дошла. Тихо встала в проём.

На краю двери, на крашеной голубой кромке, легли пять мокрых пальцев, длинных и узких. Тут же ушли. И снаружи чья-то рука опустила железный крючок в петлю.

Матвей спал у неё на коленях. Во сне он улыбнулся. Улыбка вышла шире, чем над кашей, и рот у него остался приоткрытым, как у отца в гробу, когда бабы не смогли его закрыть.

Глава 14

Анна не сразу поняла, что давно смотрит на дверь. Голубая, облупленная, она стояла в косяке плотно, как всякая закрытая дверь, и на кромке, там, где легли пять пальцев, осталась тёмная влажная полоса, быстро высыхавшая с краёв. Пальцы были длинные и узкие. Она видела такие на стекле маяка, на высоте тридцати метров, и не стала вспоминать, где ещё. Малая вода пришла к полудню. За стенами гул залива сделался глухим и дальним, в комнате остались только дыхание Матвея и редкие капли, которые срывались с края стола и падали в тёмную лужу на половицах. Матвей спал с приоткрытым ртом и улыбался. Она старалась на него не смотреть.

Она подсунула ему под голову серое одеяло, свёрнутое вчетверо. Он не проснулся. Встать вышло не сразу: ноги затекли, джинсы тяжело липли к бёдрам, и по полу она шла, как по илу, придерживаясь за кровать. У двери она толкнула створку ладонью.

Дверь подалась на палец и встала. С той стороны коротко звякнуло железо о железо. Крючок сидел в петле.

— Кто там? — сказала Анна вполголоса.

Ответа не было. Кричать она не стала, из-за Матвея. Прижалась ухом к щели, в которую тянуло коридорным холодом, и слушала. Шагов не было. Не было и дыхания. Было другое: со стороны кухни тихо, обстоятельно скрипнула лавка, так скрипит дерево под тем, кто решил сесть надолго. Скрип затих. И стало слышно, что в доме кто-то очень терпеливо ждёт.

Линейка нашлась на столе, деревянная, тридцатисантиметровая, с отколотым концом и выжженными раскалённой иглой буквами: «Шалауров М., 8 „Б“». Анна просунула её в щель плашмя, повернула на ребро, нащупала холодную железную дугу и подцепила снизу. Крючок лёг на линейку всей тяжестью. Она подняла его, чуть повела вправо, и он выскользнул из петли и качнулся на скобе, ударившись о косяк. Звякнуло второй раз. Этот звук она слышала уже трижды за жизнь, и ни разу он не означал ничего доброго.

Она толкнула дверь и вышла.

Коридор был пуст. Вода из комнаты прошла под порогом и пролегла по полу тёмным языком до самой кухни. Пахло морем, но не берегом, не гнилыми водорослями отлива, а чем-то более холодным и чистым, как пахнет в трюме, когда он давно закрыт. Анна обошла кухню, горницу, сени. Наружная дверь была заперта на щеколду изнутри. Лавка стояла на месте. На всём лежал тот неподвижный дневной свет, в котором никого нет и никто только что не ушёл.

Вернувшись к двери, она долго стояла над крючком. Железо было мокрым. На голубой кромке рядом с ним, там, где ещё держалась влажная полоса, она приложила к дереву свои пальцы и убрала. Пальцы не легли. Те, что были здесь, были длиннее её на целый сустав.

Она подошла к Матвею. Он лежал на боку, подогнув колени, левая рука ладонью вверх. Она не стала сравнивать. Рука была сухая. Он спал так глубоко и так давно, что было ясно: никуда он не вставал.

Стук в наружную дверь раздался минут через десять. Анна открыла со щеколды, держа в руке линейку. На крыльце стоял Тихон, в тёмной куртке, без квадроцикла, с трёхлитровой банкой в одной руке и с тонкой стеклянной трубкой, завёрнутой в тряпицу, в другой.

— Не помешаю? — спросил он. — Я стучал в девять, никто не открыл. Постоял и ушёл. Под окном.

— Под окном.

— Слышал, как он плачет. — Он сказал это без нажима, будто назвал время. — Громко очень. Ты ему говорила «ну тише, ну хватит». Я тоже так когда-то говорил. Только мне некому было.

Она не пригласила его войти, но он вошёл, не спрашивая, и остановился у порога, где тёмный язык воды дотягивался до кухни. Он поставил банку на пол, присел, зачерпнул из лужи, поднёс банку к окну. Затем осторожно опустил в неё стеклянную трубку с красной головкой и делениями. Такими в магазине мерят рассол для солёной рыбы.

— Вы заходили в дом? — спросила Анна. — Вы накинули крючок?

Он поднял на неё взгляд. Гладкое, спокойное лицо, как утром у креста.

— Какой крючок?

Она промолчала. Он смотрел на неё секунду, потом перевёл глаза на косяк голубой двери, на железо, на мокрую дужку, и в лице его ничего не изменилось. Только пальцы, держащие банку, на мгновение сжались, как утром у креста.

— Нет, — сказал он. — Я не заходил.

Ей показалось, что он говорит правду. Ей показалось также, что она не в состоянии отличить правду от лжи в этом человеке.

— Я же её мерю, — сказал он, возвращаясь к банке. — Воду. С две тысячи девятнадцатого, каждое утро, у причала, в семь. Двадцать четыре и три на тысячу. Двадцать пять. Иногда двадцать три после дождей. Семь лет. Думал, вдруг что-нибудь изменится в тот день, когда он… — Он замолчал, потом закончил ровно: — Ничего не менялось.

Красная головка торчала из воды совсем немного. Анна не разбиралась в этих трубках, но видела, что утром у него она уходила в воду глубже.

— Тридцать пять, — сказал он. — Океанская. Белое море такой воды не даёт, ни в какую погоду. У твоего брата слёзы солонее нашего пролива.

— Это слёзы, Тихон.

— Я знаю, что это. — Он не мигал. — Откуда он их взял? Анна, ты была там. Откуда ему столько, и откуда такая?

Она не ответила: ответа не было. Перед глазами встали мокрый пол, четвёртый таз и запах мокрой верёвки, и она сжала линейку так, что отколотый конец впился в ладонь.

— Вот и я не знаю, — сказал Тихон, хотя она ничего не говорила. — Я семь лет не знаю.

Он завернул трубку в тряпицу, поднялся, взял банку.

— Можно мне взглянуть на него? — спросил он. — Не трогать. Просто посмотреть, как он спит.

— Нет.

— Правильно. — Он кивнул, одобрительно, даже с облегчением. — Я бы тоже не пустил.

У двери задержался.

— Когда поймёшь, чем их держать, — сказал он, — чтобы им было хорошо, приди в магазин. Заплачу, сколько скажешь. Я тоже хочу знать.

Он вышел. Она слышала, как под его ногой на крыльце скрипнула третья ступенька. Скрипнула, когда он уже сошёл. Сначала шаг на землю, потом скрип, один раз, сухо, как под лёгкой тяжестью. Анна выглянула. На крыльце никого не было, на ступеньках не было даже его следа.

Она вернулась в сени. Ведро для помоев стояло у лавки, под отцовскими сапогами, полное до края водой из четырёх тазов, плотной и тяжёлой, как масло. Туда же она вылила остаток из лужи, когда подтирала пол.

Ведро было эмалированное, зелёное, с отбитой эмалью у ушка. Его надо было вынести и опрокинуть на гряды за домом. Она взялась за дужку и подняла, и вода в ведре качнулась.

Ведро висело на её вытянутой руке, и в наклонившейся воде, как в тёмном зеркале, отразилась дверь в коридор, за её спиной. Анна не хотела смотреть. Она весь день не смотрела в воду. Но глаза сами опустились, и она увидела.

Дверь в Матвееву комнату стояла распахнутая, и вся комната, от порога до потолка, была полна воды. Вода стояла в ней стеной, зелёной, неподвижной, в ней вздулась и колыхнулась занавеска, поплыли над полом листки со стола, и посередине, на уровне дверной притолоки, не касаясь ни пола, ни потолка, висел Матвей. Он лежал на спине, руки раскинуты, красная футболка вздулась на нём пузырём, а вместо волос от головы шёл вверх и в стороны бурый шевелящийся пучок водорослей. Лицо было белое, плоское, раздутое, как тесто, и там, где должны были быть глаза, в нём темнели два гладких чёрных углубления, затянутых тонкой плёнкой.

Она обернулась так быстро, что ведро ударило её по колену и вода плеснула на подол.

Дверь в комнату была открыта, как она её оставила. Пол в ней был мокрый, но не дальше порога. Матвей лежал на боку, подтянув колени, с щекой на сером одеяле, и грудь его поднималась и опускалась.

Анна стояла и слушала, как капает с подола. Потом вынесла ведро на улицу, не оглядываясь, дошла до гряд и опрокинула. Вода ушла в землю сразу, не оставив лужи, будто земля была сухой много лет.

* * *

Он проснулся ближе к вечеру, как просыпаются дети после дневного сна, с красной щекой и слипшимися ресницами. Анна сидела на кухне. Она успела вытереть пол в коридоре, закрыла в сенях ведро крышкой и выпить два стакана воды из колодца, пресной, колодезной, которую пила до дна и всё равно хотела пить.

— Нюська, — позвал он из комнаты. — А я чего, спал?

— Спал.

— А пол чего мокрый?

— Разлила.

Он вышел в кухню, босой, в мятой красной футболке, зевая во весь рот и скребя пятернёй затылок, и сел на лавку на то место, где недавно сидел Тихон. На лице у него не было ни тени вчерашнего. Он помнил отца, она видела это по тому, как он взглянул на кепку на гвозде и отвёл глаза, но горе в нём лежало где-то глубоко, под слоем, и сверху было только любопытство, голод и жадное мальчишеское нетерпение.

— Я есть хочу.

— Ты только что ел.

— Это когда было? — Он засмеялся. — Нюська, ну дай. Ну дай, а? И покажи, что у вас тут теперь. Ты говорила, телефон. У всех телефоны, да? И у Дуси?

— И у Дуси.

— И у Нюры, и у деда Карпа?

— Дед Карп умер.

— А, — сказал он. Подумал. — Ну тогда у Дуси.

Она накормила его холодной кашей и вчерашней рыбой, и он съел всё, а потом по ступеням, на которых пятая скрипела, как раньше, они поднялись наверх, в её комнату, где связь ловила у окна одной палкой, если держать телефон над головой. Матвей встал на цыпочки и вытянул руку, как мальчишка, который достаёт яблоко, и телефон в его руке засветился.

— Он светится!

— Он всегда светится.

— Ага. А где в нём кнопки?

Через двадцать минут он знал, как листать. Через сорок орал на весь дом, подпрыгивая на пятке, потому что нашёл Серёгу.

— Серёга! Нюська, смотри, это Серёга Гусев! Он лысый!

Серёга Гусев, одноклассник, у которого брал кассету, стоял на фотографии на фоне огромной серой фуры, в камуфляжной куртке, с тремя детьми на руках и на плечах, красный, толстый, с жёлтой бородой, и на лбу у него от виска к виску вместо волос блестела лысина. Подпись: «Мои рыбаки, Кемь, 2024». Матвей смотрел на него с восторгом и ужасом.

— Ему сорок два? А как же так? Мы с ним вместе ходили! Мы же вместе в шестом… Он же мне кассету… — Он вдруг запнулся и тихо засмеялся. — Он мне кассету так и не отдал, да? Я у него брал. Нет, я брал, а он… Нюська, кто кому должен?

— Ты ему.

— Я ему. Точно. — Он засмеялся громче. — Это я, получается, двадцать шесть лет должен. С процентами.

Он листал дальше: Ленка Тарасова, в которую он был влюблён и о которой никому не говорил, оказалась бабушкой двух внуков и держала на руках кота; Витька Лодыгин, брат Тихона, стал начальником какой-то стройки в Мурманске; старый школьный учитель физики на фоне ёлки поздравлял «дорогих земляков с Новым годом». Матвей всё это пролистывал, присвистывая, ругаясь шёпотом и тут же оглядываясь на Анну, не слышит ли она, а когда она слышала, показывал язык. Они смеялись оба. Анна ловила себя на том, что давно не смеялась так, и от этого смеха ей тоже было не по себе, но она смеялась.

Потом он замолчал.

Она подошла и заглянула через плечо. На экране была страница в чёрной рамке. «Двадцать шесть лет без Матвея Шалаурова. 14 августа 2000. Помним, любим, скорбим. Выпуск 2001». Под записью висела школьная фотография: узкое лицо, торчащие уши, пух над губой, нитка шрама на левой брови. Под фотографией шли комментарии. «Царствие небесное». «Золотой был мальчик, светлая память». «Серёга, спасибо, что не забываешь». Сердечки, свечки, красные розы, одна за другой, как огоньки на панихиде.

— Это про меня, — сказал Матвей.

— Да.

— «Царствие небесное». — Он повторил слово медленно, с удивлением, на ощупь. — Это мне. А я тут. Я с ними не… Я им не сказал.

Он не заплакал. Анна напряглась, готовая подставлять таз, но слёз не было. Он только сидел и смотрел на экран, и лицо его на глазах становилось старше, не черты, а то, что было за ними, словно по воде прошла тень от тучи.

— Это когда я с велика упал, — сказал он наконец, ткнув пальцем в шрам на фотографии. — В десять лет. Об дверцу у трактора. Видишь? Слева, у самого виска. Батя ещё хотел зашивать, а я сказал, что не дамся…

Он поднёс руку к лицу и потрогал бровь. И остановился.

Пальцы его лежали на правой стороне. На белой нитке, которая была справа. Он провёл по ней подушечкой, как будто искал начало. Потом перевёл взгляд на фотографию, на левую бровь, на шрам, потом снова провёл по лицу.

— Слева, — сказал он тихо.

— Мотя.

— Нет, он слева. Я помню. Нюська, я помню, что он слева! — Он повернулся к ней, и она увидела на его лице то, чего не видела ни на корге, ни на кухне, ни за четыре таза слёз: страх. Маленький, мальчишеский, как у ребёнка, который проснулся ночью и не нашёл на месте шкаф. — Они, наверное, плёнку перевернули. Когда печатали. Так бывает, да? Вверх ногами. Или наоборот.

— Бывает, — сказала Анна.

Она кивнула и улыбнулась ему. Она, реставратор, которая двенадцать лет переводила на левкас контуры с кальки и знала: если калька ляжет на доску другой стороной, рисунок получится точный до волоска, но всё в нём окажется наоборот, правая рука на месте левой. Ошибки в этом нет. Она видна, только если знать, как должно быть.

Дальше она не заглядывала. Это ей удавалось.

* * *

Вечер прошёл так, как проходят вечера у людей, которые изо всех сил делают вид, что так и надо. Они поужинали вдвоём, разложили на столе его вещи, найденные в ящиках, смеялись над магнитофоном, а потом он долго стоял у окна, глядя на мостки, на воду, которая подступала, и сказал, не оборачиваясь, что хочет завтра на кладбище. Анна сказала: «Завтра». Он кивнул. Небо за окном светилось тем же жемчужным светом, какой бывает здесь в мае всю ночь, и в этом свете его уши были розовыми, как у младенца.

Спать он хотел в своей комнате. Анна не спорила. Она вытерла пол, постелила чистые простыни, достала из сундука одеяло потолще, а когда он улёгся, поправила подушку, и подушка осталась сухой. Крючок на косяке она подняла, загнула дужкой кверху и заклинила спичкой, чтобы он больше не падал ни сам, ни от чужой руки. Матвей смотрел на это с кровати.

— Ты чего?

— Чтобы дверь не закрывали.

— А кто? — спросил он и зевнул. — Тут же никого.

Она поцеловала его в лоб. Лоб был тёплый, чуть солоноватый. Она вышла и оставила дверь приоткрытой, а сама поднялась к себе наверх, на пятой ступеньке нарочно наступив мимо, и легла, не раздеваясь. Окна на втором этаже она не стала занавешивать. В комнате стоял тот же жемчужный полусвет, и в нём ясно были видны железные прутья кровати, и стул с её свитером, и кружка на подоконнике, в которой отражалась светлая полоса неба.

Спала она плохо и недолго, в полусне считая шаги на улице, которых не было.

Её разбудила капля.

Она упала на грудь, чуть ниже ключицы, точно в ямку над грудиной, и Анна открыла глаза раньше, чем поняла, что проснулась. Было ещё не утро. Свет за окном стал глубже и синее, и в комнате появилась тень.

Он стоял у изголовья, между кроватью и окном. Он не скрипнул ни одной ступенью, не стукнул дверью, не вздохнул. Просто был здесь, прямой, длинный, в красной футболке, чёрной на фоне окна, и лица его она не видела, только острые плечи и то, как висели вдоль тела опущенные руки.

Вторая капля упала на то же место.

Анна не пошевелилась. Она смотрела на потолок, но краем глаза видела подол его футболки, растрёпанный, с торчащими нитками: на каждой нитке набухала вода, тяжелела, срывалась. Падала на неё. Лёгкая, холодная, пахнущая йодом и мокрой верёвкой. Капля стекала по коже вбок, и следующая падала точно в её след.

Это были не крышные капли, неровные, и не капли из крана, механические. Она слышала, что есть закономерность. В этом было что-то знакомое, давнее, детское, и она поняла, не сразу, на пятой-шестой капле: они падали в такт её сердцу.

Удар. Капля. Удар. Капля.

Она подумала о чём-нибудь спокойном. О снеге. Об иконной доске, на которую ложится золото. Сердце, как назло, забилось громче, и капли ускорились. Она задержала дыхание, и сердце стукнуло дважды подряд, и капли ударили дважды подряд, ни разу не отстав, ни разу не промахнувшись мимо ямки на груди.

Он слушал.

Теперь она видела и лицо: тёмные волосы прилипли ко лбу, глаза открыты, серые, мокрые, смотрят не на неё, а на то место на её груди, куда падает вода. Смотрят внимательно и мирно. Он не дышал. Нет, дышал: длинный вдох, неподвижность, выдох, но этот ритм шёл мимо её сердца, в стороне, размеренный, медленный, как бывает у воды, которая подходит и отходит, и там, где эти два ритма встречались, в комнате словно что-то натягивалось.

— Мотя, — сказала она одними губами.

— Тсс, — ответил он. Голос был сонный, тихий, ласковый. — Я слушаю.

Она замерла.

— Громко, — сказал он. — У тебя громко. Там тихо было. Никак. А тут стучит… — Он улыбнулся, глядя на её грудь. — Хорошо, что стучит.

Он поднял руку и положил ладонь на то место, где падала вода.

Рука была длиннопалая, тяжёлая, с мозолью у основания среднего пальца. Тёплая и мокрая. Сердце под ней рванулось, ударило в неё, как рыба в ладонь, и Анна услышала собственный пульс в ушах, в горле, в пальцах ног, и с облегчением подумала, что вот, сейчас всё кончится, он убедится и уйдёт.

Но он стоял, не убирая руки.

Ладонь лежала неподвижно, и под ней ритм начал меняться. Не сразу. Сперва удары стали чуть реже, чем должны были быть. Потом ещё. Она слышала это изнутри, как слышишь шаги за стеной: бум, бум, бум, и между ними всё шире провал, куда не лез ни звук, ни мысль. Сердце не сопротивлялось. Оно слушалось его руки, послушно, как слушается ребёнок, которому сказали «пойдём», и шло туда, где вдох, задержка, выдох, где вода подходит и отходит и ничего нет, ни холодно, ни страшно, никак. Пауза между двумя ударами стала длиннее, чем она могла вынести. Ещё длиннее. В ушах стояла тишина. Капли падали уже через раз, через два, она больше не чувствовала их на коже. Она поняла, что сейчас не стукнет совсем.

Она рванулась всем телом, дёрнулась, закашлялась, хватая воздух, и сердце, будто его ударили, ухнуло, забилось, заколотилось где-то в горле частым, больным, живым стуком.

Ладонь исчезла.

— Вот так, — сказал Матвей. Он кивнул, довольный, мирный, как мальчик, который починил игрушку. — Бьётся.

Потом повернулся и вышел. Двери не открыл и не закрыл. Просто в комнате его не стало, и с подола его футболки на пол, на сухие доски, упала последняя капля. Ступени не скрипнули ни разу, ни пятая, ни другие.

Анна лежала и считала удары. Она больше ничего не могла делать. В груди, под рубашкой, на том самом месте, лежало влажное холодное пятно, и она не вытирала его. Окно светлело. За ним поднимался шум воды, и шум этот показался ей вдруг другим, не гулом, а дыханием, медленным, глубоким, как у того, кто спит и не просыпается.

* * *

Утром Матвей сидел на кухне и намазывал хлеб маслом так густо, что масло ложилось пластом. Он был розовый и растрёпанный, с красным следом от подушки на щеке, и мурлыкал себе под нос что-то из «Короля и Шута».

— Нюська! — сказал он весело. — Ты чего такая бледная? Спала плохо? А я спал как убитый.

Он откусил, прожевал и, не заметив, что сказал, потянулся за чаем.

Анна стояла в дверях. Пальцы её лежали на запястье, и она, сама не замечая, считала удары. Они шли ровно. И всё утро, пока они ходили по дому, пока она варила кашу и подметала пол, ей казалось, что её сердце бьётся с запозданием, на долю секунды позже, чем нужно, прислушиваясь к чему-то, чего она не слышит.

Глава 15

Во вторник, девятнадцатого мая, Анна пришла к Клавдии в седьмом часу утра, когда на лавке за печью ещё стояла нераскатанная постель, а старуха сидела у окна, одетая, с вязанием в руках, и не вязала. Окно было открыто. С пролива тянуло сыростью и розовым светом, и по подоконнику ползла мокрая муха.

Дома Анна ночевать не смогла. Вчера вечером Матвей лёг в своей комнате под крючком, заклиненным спичкой, и уснул сразу, как засыпают дети, посреди разговора. Она поднялась к себе. Подперла дверь стулом. Сидела на кровати в одежде и до рассвета слушала, как скрипит дом, и ничего не услышала. Ни шагов, ни капли. Утром Матвей пел на кухне и жарил яичницу, и пол под ним был сух. В шесть она сказала ему, что идёт к Клавдии, и он кивнул, не оборачиваясь, с ложкой во рту.

— Пришла, — сказала Клавдия.

— Пришла.

— Садись. Что пил, что ел, не спрашиваю. Ты бледная.

Анна села на лавку. Руки она положила на колени, потом на стол, потом убрала со стола. Рассказывать не хотелось. Рассказывать значило говорить вслух, а вслух всё звучало как больничная карточка: в ночь на воскресенье проснулась от капель, он стоял, положил руку, сердце замедлялось. Она рассказала это по частям, сухо, не называя имён, и всё время смотрела на муху, которая доползла до края и упала.

Клавдия слушала не перебивая. Спицы лежали у неё на коленях, и пальцы не двигались.

— Тая так делала, — сказала она, когда Анна замолчала.

— Что?

— В первую неделю. Они с Ефимом у меня две ночи спали, пока он дом протапливал. Я встану ночью воды попить, а она на пороге. Стоит. В сорочке, босая. Я: «Тая, ты чего?» А она: «Слушаю, как ты дышишь, Клавушка». И улыбается мне, ласково так, как маленькой. — Клавдия подняла глаза. Они были сухие, светлые, непроглядные. — «У тебя тяжело. Ты скоро».

Анна не сразу поняла.

— Что скоро?

— Не спросила. Я не обиделась, Анюта. Она не со зла. Она вообще не зло. — Старуха медленно, осторожно провела ладонью по колену, как по больному месту. — Мы с ней сестры были. Я ей косы заплетала. Знаешь, как у человека рука помнит, когда он спит? Вот и у неё. Она со мной тогда так жила: по привычке слушала, жива ли я. Только слушала по-другому.

— Как?

— Не знаю, как. По-новому.

Она потянулась через стол, не вставая, и взяла Анну за запястье. Хватка у неё была сильная, сухая, костлявая, и пальцы лежали точно там, где нужно. Клавдия закрыла глаза. Анна сидела, не шевелясь, пока та слушала. Минуту. Две. В печи треснуло полено.

— Реже, — сказала Клавдия.

— Что?

— У тебя реже, чем должно быть. Я свой знаю, у меня восемьдесят, а у тебя пятьдесят два. — Она открыла глаза и отпустила руку. — У молодых не бывает. У молодых даже во сне семьдесят. Ты не считала?

— Нет.

— А надо. Утром и вечером. Запиши куда-нибудь. — Клавдия подняла вязание, взглянула на него и снова опустила. — Я не умею тебя учить, Анюта. Я только знаю, что они приходят не затем, чтобы навредить. Хуже: они приходят проверить, на месте ли мы. Ты ведь на месте?

— Да.

— Вот и держись. — Она посмотрела на окно. — Спи рядом с ним. Не одна. Рядом они тише.

Анна хотела сказать, что рядом с ним спать она не сможет, хотя бы потому, что рядом с ним это и случилось. Но не сказала. Сказала про участкового, который приезжает сегодня, про Тихона, про то, что решили у Дуси. Клавдия кивнула: придёт, встанет на мостках, с Нюрой, кого нужно, того и поддержит. И уже у двери, когда Анна наклонилась поцеловать её в сухую щёку, спросила негромко:

— Он какой? Мотя. Вблизи.

— Тёплый, — сказала Анна.

— Тёплые все, — сказала Клавдия. — Я про другое.

Анна замолчала. Потом, не оборачиваясь, ответила: «Хороший». Это был не ответ, и старуха не стала переспрашивать.

* * *

Катер пришёл во вторник, девятнадцатого мая, во втором часу, на самой малой воде. Причал стоял над мокрым дном на своих чёрных сваях, как цапля над мелью, и катеру пришлось подойти к самому его концу, где ещё держалась глубина. Ветер дул с материка. С пролива несло холодом, в котором не было ни единого запаха, и это было странно: пролив всегда пах.

Анна стояла у начала мостков рядом с Клавдией и Нюрой. Больше никого. Это решили вчера у Дуси, вполголоса, за закрытой дверью, пока по улице ходил один Тихон и смотрел на окна. Про Игната сообщить пришлось: пропавшего без бумаги не похоронить и не помянуть, Нюра два дня ходила по селу и требовала, и Тихон позвонил сам, в ту же пятницу вечером. Анна не знала зачем: в магазине, первого мая, он один объяснял, почему звонить нельзя. Про Таисию, Василия и Матвея материк знать не должен. Решили: встречают те, кого нельзя не встретить. Родственники. Остальные сидят по домам, у кого что есть, баня, сети, огород, а детей держат за руки. Про Таисию сказали Ефиму: пусть не выходит. Про Василия сказали Нине. Про Матвея сказала сама Анна, ночью, на кухне, и он выслушал, нахмурившись, а потом кивнул и спросил, можно ли ему тогда хотя бы быть племянником из Архангельска, а не просто «мальчиком». Она сказала, что можно.

О воскресенье они не говорили. В воскресенье она водила его на кладбище, к свежему холму за часовней, где крест ещё не потемнел. Он долго стоял, потом присел на корточки, положил ладонь на землю и не убирал, пока у неё не затекли ноги. Ни слезинки не пролилось. Только когда они уходили, он оглянулся один раз, и по тому, как он оглянулся, она поняла, что он не прощается, а проверяет, на месте ли.

Участковый оказался моложе, чем она ждала. Лет тридцать пять, невысокий, в форменной куртке поверх свитера, с губами, белыми от морской соли, и красными усталыми глазами: полтора часа по проливу, и не выспался. На плече у него висела папка на молнии. С катера он сошёл первым, поздоровался с Тихоном за руку, коротко, и Анна заметила, что Тихон при этом смотрит не на него, а ему за спину, на воду.

— Нюра Пахолкова, — сказала Клавдия, и старая женщина в чёрном платке сделала полшага вперёд.

— Сестра, значит. — Участковый снял фуражку. Волосы под ней слиплись. — Примите соболезнования. Мне Тихон Саввич позвонил ещё на той неделе, сказал, человек пропал. Надо оформить. Вы только скажите по порядку, что видели. Если можно, потом, в доме.

— Пил, — сказала Нюра.

— Что?

— Он пил. Все видели.

Участковый посмотрел на неё внимательно. Потом на Клавдию, которая смотрела в доски. Потом на Анну.

— Анна Фёдоровна Шалаурова? — спросил он. — Я вашего отца тоже в сводке видел. Соболезную. Тяжёлый месяц у вас на острове, да?

— Да.

— Ну, будем работать, — сказал он, и в этих словах не было ничего, кроме усталости. Но Анна, идущая рядом с ним по мосткам, всё время чувствовала на затылке его взгляд, не недоверчивый, а какой-то оценивающий: он что-то заметил и решал, хочет ли он это знать.

* * *

У Дуси к приходу участкового был накрыт стол: белая скатерть, самовар, шаньги, рыбник, варенье из морошки в тяжёлой вазе. Дуся стояла у печи в праздничном платке, красная, как после бани, и выглядела так, словно с утра ждала не человека, а проверки на выживание. Рядом на лавке сидели два мальчика и девочка. Мальчики были Санька и ещё один, в зелёной куртке. Девочка была в красной шапке.

— Это внуки, — сказала Дуся, — и соседская. Они у меня.

— Очень приятно, — сказал участковый. Он поставил папку на подоконник, сел за стол и принялся записывать, ловко, не глядя на бумагу. Спросил фамилию, отчество, возраст пропавшего. Спросил, когда видели последний раз. Нюра сказала: в пятницу, восьмого, утром. Спросил, что пропавший делал. Нюра сказала: пил. Каждый вопрос повисал над столом, и ответ приходил после небольшой паузы, в которой Анна видела, как женщины переглядываются.

— Он так хорошо одет был, — сказала Дуся ни с того ни с сего. — Костюм надел, галстук. Мы все удивились.

— Видимо, на праздник. — Участковый поднял глаза. — А почему, если пил, в костюме?

Дуся не нашлась. Санька пошевелился.

— Он улыбался, — сказал Санька.

Это вышло негромко, мальчишеским, чуть хриплым голосом, и Дуся не успела. Участковый повернулся к нему всем телом.

— Ты видел?

— Санька! — Дуся шагнула от печи, схватила его за плечо, и так ловко, что Анна едва заметила движение, прикрыла ему рот ладонью. — Мал ещё, ничего он не видел! Он с горки катался!

— Бабушка, он не закрыл глаза, — сказал Санька из-под её ладони, глухо. — Он всё видел.

— Ох, — сказала Дуся, — ох, не слушайте, дитё напугано, мы тут, знаете, по ночам не спим…

Участковый смотрел на Саньку. Потом на Дусю. Потом долго на дальнюю стену, где в рамке висела вышивка с жёлтыми цветами. Пальцы его, державшие ручку, не двигались.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Дети впечатлительные.

Он сделал в протоколе какую-то короткую запись. Потом, будто просто чтобы чем-то занять руки, пододвинул к себе листок из пачки, лежавшей рядом с чашками, и посмотрел на него. Лист был чистый с одной стороны. С другой на нём было нарисовано.

— Это чьё?

Девочка в красной шапке слезла с лавки. Она была маленькая, лет семи, с серьёзным лицом, и смотрела не на участкового, а мимо него, куда-то в угол.

— Моё. Я рисовала, — сказала она. — Дядя, вы туда не ходите. Там по пояс.

На листе простым карандашом был нарисован причал, с досками, сваями, с кривыми буквами «ПРИЧАЛ» сбоку. На досках стояли три высоких фигуры без лиц, взявшись за руки. А под причалом, у свай, там, где у ребёнка должна была быть синяя полоса воды, было заштриховано густо и жирно. И из этой штриховки торчали головы. Маленькие, круглые, одинаковые, в ряд, сколько хватало листа, и у каждой на лице вместо рта была аккуратная чёрная точка.

— Много, — сказал участковый. Голос у него был сухой.

— Двадцать, — сказала Варя. — Я считала. Они приходят на полную воду и стоят. Сегодня придут.

— Варя! — сказала Дуся таким голосом, что Анна почувствовала, как у неё на руках встали волоски. Дуся вырвала лист, смяла и бросила в печь. Бумага вспыхнула и скрутилась. — Господи, дети. Фантазёры. У нас тут всё детям мерещится. Вы чайку, чайку выпейте.

Участковый смотрел на печь. На губах его не было ни улыбки, ни вопроса. Через какое-то время он взял чашку и отпил.

— Спасибо, — сказал он. — Хороший чай.

* * *

Матвей вошёл в разгар чаепития, и Анне показалось, что воздух в комнате на секунду стал плотнее. Он был в свитере Лёни, синем, с вытянутым горлом, в штанах, перешитых из чьих-то брюк, и в вязаных носках, потому что башмаков по размеру на острове не нашлось. Волосы у него были мокрые. Он их приглаживал, но они не слушались. Прядь он зачесал на правую бровь, на белую нитку шрама, и Анна поняла, что так он ходит с субботнего вечера, с той страницы «Помним».

— Знакомьтесь, — сказала Анна. — Матвей. Сын моего двоюродного брата. Из Архангельска. На каникулах.

— Здрасьте, — сказал Матвей. Он сел, не дожидаясь приглашения, и протянул участковому через стол руку.

Участковый пожал её. Секунду держал.

— Семнадцать? — спросил он.

— Скоро, — ответил Матвей. — В августе.

— Высокий. Мокрый чего?

— Умывался. — Матвей ухмыльнулся, показывая щербинку между зубами. Он освоился, понял Анна. Слишком быстро освоился. Ещё минуту назад он стоял на пороге с белым лицом, а теперь сидел, развалившись, с Дусиным рыбником в руке, и глаза его блестели по-мальчишески. Она испугалась, что он этой ролью увлечётся. — А вы с Кеми приехали? Там ещё «Рассвет» стоит? Я слышал, там кино показывают.

— Какой «Рассвет»?

— Кинотеатр.

— Сгорел в две тысячи четвёртом, — сказал участковый. — Давно уже. Откуда вы знаете про «Рассвет»?

Анна не пошевелилась. Матвей, у которого рыбник замер на полпути ко рту, растерянно моргнул, и она увидела в его лице мгновенное, детское: «Ой».

— Батя рассказывал, — сказал он. — Папа. У него там… он там был когда-то.

— Понятно. — Участковый разглядывал его без выражения. — Ну, у каждого свой «Рассвет».

Он убрал бумаги в папку. Потом застегнул её, медленно, до конца, и сидел с руками на молнии, и Анна подумала, что вот сейчас он спросит. Про мокрые волосы. Про свитер не по размеру. Про то, что дети молчат, а женщины переглядываются, и про лист в печи. Но он только сказал, не поднимая головы:

— Я напишу «несчастный случай». Без вскрытия, без поисков: тела нет, прилив в тот день был большой, свидетели видели, как человек вошёл в воду. Вам хватит?

Дуся перекрестилась.

— Мне тоже хватит, — сказал он. — Мне эта бумага нужна больше, чем вам.

Он встал, надел фуражку. Лицо у него было серое. На пороге, когда остальные уже вышли на улицу, он задержал Анну.

— Анна Фёдоровна. Я не дурак. Но и не герой. Мне тридцать пять, у меня жена и ипотека, и в уставе нигде не написано, что делать, если дети рисуют то, что рисуют. — Он поправил папку на плече. — Скажите мне только одно. Они вам не причинят вреда? Эти… люди.

— Какие люди?

— Вот и я думаю, какие, — сказал он.

Он вышел.

* * *

Отходили в начале восьмого, на полной воде. Катер стоял у конца причала, и вода уже подступала к самым доскам, плоская, густая, без единого бурунчика, и в ней отражалось белое небо. Тихон заводил мотор. Участковый, сидя на корме, укладывал папку под скамью. Анна стояла на досках одна, в двадцати шагах от берега.

Остальные пришли позже. Не все. Сначала Ефим, под руку с Таисией: она была в чужой серой шали, с улыбкой, с блестящими глазами, глядела вокруг и кивала всем, как на свадьбе. Потом Нина, ведущая Василия. Потом сам Василий, тихий, в выцветшей рубашке, не зная, куда деть руки. И Матвей, который прибежал последним, запыхавшийся.

Они не договаривались. Анна поняла это по лицам Ефима и Нины: оба растерянные, оба тянули своих назад. На полную воду они приходили сами. Каждый вечер Таисия вставала из-за стола и говорила «пойдём, Фимушка, подышим», и Ефим шёл за ней до воды и стоял рядом, не зная, что делать. Он уже привык и не называл этого вслух. Сегодня он просил не ходить, и Таисия кивнула: «Хорошо». И пошла.

Они встали в ряд на краю причала, плечом к плечу: Таисия, Василий, Матвей. Лица у них были спокойные, даже мягкие. Они смотрели на воду, не на катер, а на воду прямо перед собой, и руки у них висели вдоль тела.

Анна почувствовала, что ей жарко.

Она не сразу осознала это. Сначала расстегнула верхнюю пуговицу. Потом поняла, что воздух на причале был тёплый, как в бане за полчаса до пара, влажный, с лёгким дрожанием у лица, хотя ветер с пролива был холодным ещё утром. Участковый на корме тоже расстегнул куртку, потом снял фуражку и вытер лоб ладонью.

— Не май, а июль какой-то, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь.

Доски под ногами у Анны были мокрыми. Она заметила это и подумала: брызги. Хотя брызгов не было, воду держала неподвижная гладь, ниже края причала на добрую ладонь. Она отступила на шаг. Доски были мокрыми и там.

Под её сапогом, в самой доске, стукнуло. Снизу, три раза, с расстановкой, так стучат в дверь, когда уверены, что откроют. Анна не двинулась. Больше из-под свай никто не отозвался.

— Твоего вернуло, — сказал Тихон.

Он стоял рядом, и по тому, как он держал голову, не глядя на доску у её ноги, она поняла, что он тоже слышал. Мотор позади него уже работал, глухо, на малых оборотах, но он не торопился. Он смотрел на троих у края причала тем же взглядом, что на Матвея у креста, внимательно и без выражения.

— Моего — нет, — сказал Тихон. — Как думаешь, почему?

Анна молчала.

— Я не про вину, — сказал он. — Знаю, что ты скажешь: у моего вины не было, у твоей была. Это ты скажи кому-нибудь другому. Я семь лет его ждал. Я каждый новолун и каждое полнолуние ходил на коргу. Я не хуже Фёдора. — — Я лучше Фёдора. Я ходил не просто так.

Он не повысил голоса. Анна не повернула головы.

— Ты подумай, — сказал он и пошёл к катеру. С борта протянул руку участковому, тот ухватился, и катер качнулся. — Отходим.

Мотор взревел. Из-за кормы вырвалась белая пена, и вода у причала закачалась, ударилась о сваи, и по доскам пробежала короткая дрожь. Катер отвалил. Участковый, стоя на корме, поднял руку, коротко, неловко, и Таисия подняла в ответ свою, а за ней Василий, а за ним Матвей, трое одинаковых рук поднялись одновременно, на одной высоте. Участковый опустил свою быстрее, чем нужно. Катер, разворачиваясь, пошёл прочь от острова.

Они ещё долго стояли. Потом Таисия сказала «Ой, замёрзла», хотя ей не бывало холодно, и взяла Ефима под руку. Нина потянула Василия. Матвей помедлил, повернулся, поймал взгляд Анны и улыбнулся ей: в улыбке было что-то новое, неловкое, словно он на миг перестал быть мальчиком и тут же вспомнил, как им быть.

Доски под ногами остались мокрыми, когда они ушли.

* * *

Телефон зазвонил в начале десятого. Анна сидела наверху, на кровати, в пальто, потому что вдруг озябла, как не озябала с апреля, и слушала, как внизу Матвей гремит чайником и смеётся сам с собой. Она давно привыкла не отвечать на незнакомые номера. Но этот был не номер, а то, что на экране заменяло имя: «Участковый, Кемь». Он записался сам, когда они прощались, на крыльце, коротко, ничего не объясняя, взял у неё телефон и вбил.

Она подошла к окну, подняла руку с телефоном над головой, как Матвей, и ответила.

— Анна Фёдоровна? Связь плохая, я на воде. Слышите?

— Слышу.

— Я не знаю, зачем звоню. — Голос у него был слишком ровный, отрепетированный. На фоне шумел мотор и бил в борт ветер. — Не мои это дела. Но я должен спросить, иначе я не усну. Кто это у вас стоял у причала по пояс в воде, когда я отходил?

Анна не двигалась.

— Что?

— Я с кормы смотрел. У нас бинокль у штурмана, я попросил, думал на птиц. Они стояли в воде вдоль всего причала, по обе стороны от свай. Лицом к вам. К тем, кто на досках. Человек двадцать. Может, больше. Я сначала решил, что это сети, поплавки. А потом они подняли руки.

— У нас на причале было трое.

— Трое было на досках, — согласился он. — Я про других. Анна Фёдоровна, там глубина метра три, я сам на лоте видел. Они стояли по пояс. На чём они стояли?

Она молчала. Перед глазами встала мокрая доска под её сапогом, и жар, в котором расстёгивали куртки, и круглые головы на детском листе, вся стая точек вместо ртов.

— Они не на меня смотрели. Я для них никто. — Он сглотнул, это было слышно сквозь мотор. — Я оглянулся, когда мы отошли на километр. Они стояли там же. А там, Анна Фёдоровна, на лоте двадцать метров. Потом они повернулись. Все сразу. И пошли к берегу. К вашему крыльцу, на второй этаж, на окно. Вы там сейчас?

Анна отступила от окна. Не сразу: сначала на шаг, потом на второй, в глубь комнаты, туда, где её нельзя было увидеть с воды. Она не помнила, как это произошло.

— Нет, — сказала она.

— Хорошо, — сказал он. — Я вас не знаю. Мне про вас ничего не известно. Извините.

Он отключился.

Она стояла посреди комнаты с телефоном в руке. Внизу гремел чайник, и Матвей смеялся, но смех у него обрывался, чтобы возобновиться после паузы, какая бывает, когда слушают ответ.

За окном, в той стороне, куда она не смотрела, плеснуло о сваи. Ещё раз. Ближе. Пролив стоял гладкий, прибоя быть не могло. Так плещут, когда идут по мелкой воде, не торопясь, много и босиком. Плеск дошёл до берега и сменился другим звуком, глухим и мокрым: на мостки, одна пара за другой. Мостки у дома были пусты и сухи, она знала это, не глядя, но доски скрипели под тяжестью, и скрип шёл вдоль улицы, не спеша, и сворачивал к крыльцу.

Третья ступенька скрипнула под чьим-то весом. Потом ничего. Анна не дышала, и в этой тишине внизу, в кухне, голос Матвея сказал негромко, не ей и не тем голосом, каким он смеялся, а другим, которого она у него не знала:

— Нет. Не сегодня. Она потом.

Чайник засвистел и стих. Матвей крикнул снизу, весело, как всегда:

— Нюська! Ты чай будешь? Иди, а то остынет!

Глава 16

Среда, двадцатое мая, застала Анну на верхней ступеньке лестницы. Она просидела там всю ночь, в пальто, с телефоном в кулаке, и слушала, как внизу, за голубой дверью, спит брат. Он спал тихо, без скрипа. К четырём остыла печь, в сенях перестало потрескивать, и осталось одно море, медленное, подступавшее к мосткам, как к порогу. Звук пришёл из кухни, в начале пятого.

Сперва по полу прошёл стул. Не рывком, а бережно, на ладонь. Потом долго ничего не было. Анна сидела на верхней ступеньке и не дышала, слышала только, как за голубой дверью глубоко и сонно дышит брат, и понимала, что это не его стул. Потом в кухне потекло. Тонкая струйка лилась в кружку медленно, не торопясь и не жалея, как льют гостю, и звук её менялся по мере того, как кружка наполнялась: сначала глухой, потом звонче, потом совсем высокий. На половине струя оборвалась.

Она не пошла. Ни тогда, ни после. Сидела, вцепившись в телефон, смотрела на щель под кухонной дверью и повторяла одно: не выходи, пусть пьёт, пусть пьёт, пока не допьёт и не уйдёт. Щель стала серой, потом белой. Небо над проливом побелело раньше, чем в доме стало светло.

Вчера вечером она всё-таки спустилась. Выпила чаю, сидела напротив него и смотрела, как он прихлёбывает из синей кружки с ромашками, и ничего не спросила. Спросить значило услышать одно из двух: что он не помнит ничего или что помнит всё. Она не знала, какой ответ страшнее. Слова «Не сегодня. Она потом» лежали в ней, как камень на дне ведра: не сдвинешь, и вода над ним всё время мутнеет.

В начале шестого она встала, спустилась в сени и вышла на крыльцо.

Утро было перламутровое, тихое. На перилах лежала роса, мелкая, серая, нетронутая: ни одной проплешины, где бы кто-то опёрся ладонью. Доски сухие. Мостки вдоль улицы сухие до самого поворота, и на тёмном дереве, в той пыли, что наметает за ночь ветер с луга, не лежало ни следа. Она наступила на третью ступеньку обеими ногами и подпрыгнула. Ступенька молчала, как положено доске, которую прибили лет сорок назад и с тех пор ни о чём не просили.

Хуже было бы найти след. Следу можно было бы сказать «вот». А это была чистота, которую стёрли так аккуратно, что, кроме неё, никто бы не заметил.

Она стояла и смотрела на пролив, пока не замёрзли руки. Потом сосчитала пульс, прижав два пальца к запястью, и считала целую минуту по часам на телефоне. Пятьдесят один. Вчера утром было пятьдесят два. Достала из кармана огрызок карандаша, найденный в отцовском столе, и записала цифру на косяке, с внутренней стороны двери, под вчерашней. Две цифры друг под другом выглядели не страшно. Они выглядели как отметки роста.

На кухне гремела посуда. Матвей стоял у стола в мятой красной футболке, с уже зачёсанной на правую бровь прядью, и расставлял кружки. Он напевал, фальшиво и беззаботно: слуху его никто никогда не учил.

— Нюська, у нас каша вчерашняя, я разогрел. Только я её чуть-чуть подсолил, ладно? Не спрашивай.

Анна посмотрела на стол. Кружек было три.

Синяя, отцовская, с ромашками. Её жёлтая, с отбитой ручкой. И третья, белая, толстая, из тех, что ставят на поминках, она не помнила, чтобы эта кружка вообще была в доме. Третья стояла напротив пустого стула. Того самого, что прошёл по полу в начале пятого: теперь он был придвинут к столу вплотную, из вежливости. В кружке было налито. Чай, холодный, с коричневой плёнкой сверху. Налито было до половины, ровно. А на краю, с той стороны, где к ней прикладываются губами, лежал тонкий белый полумесяц.

Соль.

— Ты кого-то ждёшь? — спросила Анна.

— Я? — Матвей обернулся с ложкой. — А, три. — Он засмеялся. — Это батя так ставил, помнишь? Всегда третью, для гостя. Чтобы дом не казался пустым. Я не думал, оно само как-то.

— Ты наливал?

— Вам двоим. Тебе и себе. — Он нахмурился, посмотрел на третью, и она увидела, как в его лице идёт короткая работа: он перебирал, что делал руками. — Нет. Не наливал. Вчера, может, остался чай. Ты чего?

— Ничего.

Она взяла белую кружку и вылила в раковину. Чай ушёл. На дне остался налёт, мелкий, как соль в солонке. Анна открыла кран, и пресная колодезная вода долго смывала его, а полумесяц на краю не смывался, пока она не провела по нему ногтем.

— Вчера вечером, — сказала она, не оборачиваясь, — ты разговаривал с кем-нибудь? Когда я была наверху.

— С чайником. — Он хмыкнул. — Нюська, ты чего такая? Если про нас с участковым, я больше не буду про «Рассвет», честное слово. Я потом сам понял.

Он говорил легко. В его лице не было ничего, за что можно было зацепиться: ни тени, ни пустоты, ни того взгляда, каким он смотрел на её грудь ночью на воскресенье. Ей даже хотелось, чтобы он соврал. Лжец оставляет швы.

— Просто спросила.

— Ты каждое утро что-нибудь «просто спрашиваешь», — сказал он ласково и поставил перед ней миску. — Ешь.

Она ела. Каша была слишком солёной, и Анна ела всю миску, потому что он смотрел.

* * *

К Клавдии она пришла в девятом часу. Клавдия сидела у окна, прямая, в чёрном пальто, том самом, праздничном, в котором ждала первого мая. Пальто было застёгнуто на все пуговицы, воротник поднят. Она не вязала и не читала. Сидела с пустыми руками и смотрела на улицу.

— Пришла.

— Пришла. Вы не ложились?

— Ложилась. — Клавдия повернула голову. Глаза у неё были светлые, сухие, очень ясные. — Рот, Анюта. С утра.

Она провела языком по губам, неторопливо, как пробуют на вкус ложку. На сухих морщинистых губах под языком оставалось белое.

— Второе утро, — сказала Клавдия. — Сон у меня, знаешь, не страшный. Вода в комнате. Тихо. Я лежу на лавке, а вода поднимается, чистая такая, не муть, и вот уже до подоконника, до иконы, до потолка. И муха в щёлке жужжит. А мне хорошо. Ты слышишь? Мне там хорошо.

Анна не двигалась.

— Я Игнату говорила: ляг и лежи, хоть связанный, — сказала Клавдия. — Умная была. А теперь я думаю: связанного они тоже донесут. Тая мне сказала «ты скоро». Она никогда не врала, Анюта, даже в детстве. — Она вздохнула. — Не жалей меня заранее, пожалеешь после, как положено. А мне надо сделать одно дело, и ты мне поможешь. Позови Ефима. Одного, без неё. Скажи: Клавдия просит, и чтобы поскорее.

— Клавдия Ивановна, я останусь у вас. Сегодня и ночью. Я могу...

— Останешься. Ночью. — Старуха кивнула, чуть слишком быстро. — Сначала Ефима.

Анна пошла через всё село. Мостки отдавались под сапогами глухо, влажно. Ставни стояли закрытыми в половине домов, а те, что были открыты, смотрели на неё пустыми окнами, за которыми кто-то стоял и не двигался. На Дусином крыльце сидел кот и не умывался. Тихон, сутулый, в тёмной куртке, вышел из магазина с ящиком, глянул на неё и ушёл обратно, не кивнув.

Дом Ефима стоял на дальнем конце улицы, у самой тони. Ефим сидел на лавке под окном, согнувшись, руки зажал между коленями, будто мёрз. Услышав её шаги, он поднял голову. За неделю он постарел: лицо серое, глаза красные, щетина белая.

— Клавдия зовёт, — сказала Анна. — Просила прийти одного.

— Одного. — Он поднялся, медленно, держась за стену. — Это она хорошо придумала. Таю я не оставляю, ты знаешь. Но Клаша...

— Я здесь, Фимушка, — сказали из окна.

Таисия стояла за стеклом в голубой кофте, в Дусиных валенках, и улыбалась им обоим, свежая, румяная, с влажными волосами, из которых по щеке стекала одинокая блестящая капля. Окно было приоткрыто. Она положила ладони на подоконник.

— Ты к Клавушке? Передай — я вечером зайду. Я ей косы заплету, как раньше.

— Передам, — сказал Ефим.

— И не задерживайся. — Она посмотрела на Анну ласково, а потом, всё так же ласково, на её запястье, на то место, где под кожей бьётся жилка. — Ты бледная, Аннушка. Поспи.

Анна кивнула. Когда они отошли, ей хотелось оглянуться, но она знала: если оглянется, Таисия всё так же будет стоять и смотреть.

Ефим молчал всю дорогу. У колодца он на мгновение остановился, будто хотел зачерпнуть воды, но не зачерпнул. Идти ему было тяжело, спина согнулась, и руки он держал перед собой, ладонями вниз, словно нёс что-то, что может расплескаться.

* * *

Клавдия встретила их стоя. Она стояла у стола, положив на клеёнку обе руки, и в этой позе была не старость, а торжественность, с которой выходят к гостям. На клеёнке лежал конверт из серой бумаги, обёрнутый газетой «Беломорская трибуна».

— Садись, Ефим Захарович, — сказала она. — Аню прошу остаться. Мне нужно, чтобы кто-то слышал.

Ефим сел на край лавки. Анна опустилась на табурет у печи.

— Что вы...

— Погоди. — Клавдия развернула газету, достала из конверта карточку и положила на стол изображением вверх. — Это ты снимал.

Карточка была квадратная, глянцевая, с белым зубчатым краем и коричневыми пятнами в углах. Чёрно-белая. На ней, у самой кромки пролива, на гальке, стояли две женщины. Справа, плотная, в тёмном платке, смеялась Клавдия, тридцати шести лет, прикрыв ладонью рот, потому что была стеснительна. Слева, в светлом ситцевом платье, с распущенными волосами, стояла Таисия и раскинула руки навстречу тому, кто их снимал. Она смеялась тоже, закинув голову, и волосы у неё над плечом были смазаны ветром.

— Это у тони, — сказал Ефим. Голос у него стал тоньше. — Я ФЭД у фельдшера брал на два дня. Хотел её снять. Она, помню, кричала: «Фимушка, ну не гляди так, я стесняюсь!» И Клавдия вас обоих... — Он осёкся, заметив ладонь Клавдии на её лице. — Я потом отпечатал, тебе одну подарил. Это за месяц до...

— За месяц, — сказала Клавдия.

— Что ты хотела?

— Анюта. — Клавдия не отрывала глаз от карточки. — Ты по старому всю жизнь. Лупа при тебе?

Лупа при ней была. Десятикратная, на кожаном шнурке, в левом кармане куртки, где она лежала двенадцать лет, потому что без неё у Анны начинали холодеть руки. Она достала, протянула. Клавдия, не глядя, подвинула карточку к Ефиму.

— Нет, ты, — сказала она. — Ему не поверю. Смотри в воду. За нами.

Анна взяла карточку за краешек. Подставила под лупу сначала скалы на горизонте, ровные, светлые, чёткие, потом пролив, потом ближе, ближе, за плечи двух смеющихся женщин, туда, где вода у берега светлела от солнца.

В воде кто-то стоял.

Метрах в десяти от берега, по пояс, лицом к снимающему. Невысокая, в светлом платье, с длинными распущенными волосами. Та же. Та же самая Таисия, что стояла на гальке и смеялась, стояла и в воде, совсем серьёзная. Платье на ней было ситцевое, как и на той, что на берегу. Вода его не касалась. Подол лежал на гладкой поверхности, как лежит на столе, и не темнел от воды, не расходился, и вокруг ног не было ни кругов, ни пены, ни тонкого следа от течения. Пролив лежал вокруг неё плоский и твёрдый, как стекло.

Анна поднесла лупу ближе. Годы работы с иконами научили её искать на всякой картинке то, что дорисовали позже: у позднего слоя край всегда чуть чётче, чем у того, что под ним, и трещинки, которыми время расписывает старую поверхность, не пересекают его. Здесь край был такой же, как у скал на горизонте. Трещинки, мелкие, паутинные, прошедшие через снимок наискось, шли и по плёнке за спиной женщины, и по её лицу, и по воде. Её не дорисовали. Она была на снимке в ту секунду, когда щёлкнул затвор.

Тени двух женщин на гальке падали вправо, короткие и чёткие, как всегда в полдень. У той, что стояла в воде, тени не было. Зато под её подолом зернистая серость плёнки темнела и шла вглубь, и чем дольше Анна смотрела, тем яснее ей казалось, что под платьем там не мелко, как у любого берега, а так глубоко, что не видно дна. Будто карточка не лежала на столе плоской бумагой, а была окном, и в это окно можно было смотреть вниз. Она отняла лупу от глаза. Поднесла карточку к лицу, чтобы вдохнуть. Под нафталином и комодом шёл другой запах, тонкий, йодистый: так пахнет ладонь после водорослей.

Рот у неё был закрыт. Глаза не смотрели в объектив: они были обращены чуть вбок и вверх, туда, где на берегу стояла плотная женщина в тёмном платке и прикрывала смеющийся рот ладонью.

— Что там? — спросил Ефим. — Дай мне.

— Подожди, — сказала Клавдия.

Анна опустила лупу. Она хотела соврать, но слов не было. Она передала карточку Ефиму, и тот взял её осторожно, двумя руками, и надолго склонился над ней, и она видела, как у него на шее шевелится кадык.

— Нет, — сказал он. — Не было.

— Не было, — повторила Клавдия.

— Я снимал. Я её видел, вот эту, на берегу. Я двадцать раз смотрел в этот глазок, Клаша. В воде не было никого. Только вода! — Он поднял на Клавдию лицо. — Откуда она там? Ты дорисовала?

— Пятьдесят два года на комоде стояла. Я мимо ходила. Протирала. — Клавдия медленно села. — А позавчера утром взяла в руки и увидела. Я не знаю, Ефим, было или не было. Вот что хуже всего. Я не помню. Я смотрела эту карточку десять тысяч раз и не помню, стояла ли она в воде. Понимаешь? Может, стояла всегда. А я просто не смотрела.

Ефим молчал. Ладонь, которой он держал карточку, мелко дрожала, и на глянце ходил блик, как рябь.

— Ефим, — сказала Клавдия. — Мне нужно тебе сказать. Про то лето. Про Таю. Я пятьдесят два года, Ефим...

Она подняла на него глаза. Анна увидела, что за этой секундой стоит что-то очень тяжёлое, что сейчас обвалится, и подалась вперёд, чтобы не пропустить. Клавдия открыла рот. Губы дрогнули, на них выступила и пропала белая пена соли. Горло у неё ходило вверх и вниз, глотало и не могло проглотить.

Потом губы сошлись в серую нитку.

— Нет, — сказала Клавдия. — Не получается. — Анна слышала, как она дышит, тяжело, через нос. — Возьми. Дома посмотришь. Ей не показывай.

— Клаша...

— Не показывай. Спрячь. Или сожги. Но ей — нет. — Она положила ладонь на карточку, которую он ещё держал, и сжала его пальцы своими, сухими и сильными. — Иди, Ефим. Спасибо. Что пришёл.

Он поднялся. Постоял, глядя на неё сверху вниз. Потом нагнулся и поцеловал её в лоб, быстро, неловко, и вышел, прижимая карточку к груди обеими руками. Дверь он оставил открытой. Анна слышала, как он идёт по мосткам, как медленно, с остановками, шаркает по доскам.

Клавдия сидела, глядя на закрытую газетой клеёнку.

— Он не спросил, — сказала она. — Хороший. Всегда был хороший. Я его за это... — Она оборвала себя. Лицо её сделалось пустым и тёмным. — Ничего, Анюта. Это я так.

Анна ждала. Клавдия не продолжила. Тогда она встала, прикрыла дверь, налила воды из ведра с ковшом и поставила перед старухой. Клавдия подержала ковш, не пила.

— Тихон приходил, — сказала она. — На заре. Чай пил. Фотографию Гриши поставил на стол и сидел.

— Зачем?

— Спрашивал. Всё по-доброму, как у себя дома. Про Таю. Про то лето. Кто был на берегу. Я сказала: никого.

— А кто был?

— Не спрашивай сегодня, — сказала Клавдия. — Ночью расскажу. Если успею. — Она подняла голову. — Он у всех так, Анюта. У Нюры спрашивал про Игната, у Нины про Васю. У Ирины — не знаю, до неё шесть километров. Ходит по домам с добрым лицом и собирает. Вот чего я не пойму: что он хочет собрать.

Она взглянула на Анну тем светлым взглядом, который был у неё, когда она отпевала Фёдора, и сказала:

— Сходи в магазин. Свечей купи, хозяйственных, тонких. Спичек. И соли возьми пачки две, у меня на исходе.

— Соли...

— Соли, — повторила Клавдия, и в её голосе мелькнула тень улыбки. — Дура старая. Привычка. Иди.

* * *

Магазин стоял на своём месте в центре села, рядом с причалом, длинный, обшитый крашеной вагонкой, с висячим замком на двери, который Тихон по привычке не запирал. Колокольчик звякнул. Внутри было сумрачно и пахло мукой, дёгтем, селёдкой, и этот запах Анна знала с детства: тот же, что в восемь лет, когда они с Матвеем приходили сюда за мороженым.

Сейчас полки были почти пусты.

На них стояли банки с горошком, коробки с макаронами, лежали спичечные коробки, но в разных местах зияли дыры, как в рту, из которого выбили зубы. Не было гречки. Не было муки. Исчезла целая секция с керосином, лампадным маслом и свечами, на её месте стояла пара пустых картонных коробок. Ни соли. Ни сахара. Ни консервов, тех, что всегда держали на нижней полке, в пирамидах.

— Анна. — Тихон возник из-за прилавка, как будто всё время был здесь. Он держал амбарную книгу в картонной обложке, закрытую, прижатую к бедру. — Что нужно?

— Свечи. Хозяйственные. Спички, соль.

— Для Клавдии Ивановны?

— Для меня.

Он кивнул, не поверив, и это было заметно. Лицо его оставалось спокойным, но брови на волос поднялись: он услышал в её ответе неточность.

— Свечи кончились. Соль тоже. С катера не привозил, он у меня на форсунке. — Он говорил мягко, почти извиняюще. — Но у меня в подсобке есть. Постой, сейчас.

Он положил амбарную книгу на прилавок, раскрытую, обложкой вниз, чтобы не потерять место, и ушёл в глубину магазина. Анна не собиралась читать. Но страница лежала у самых её рук, исписанная его мелким, прямым, как забор, почерком, и читалась сама.

Страница была поделена карандашной чертой надвое. Слева шли имена и годы: «Таисия К. — 74», «Нюхин В. — 87», «Ермолин П. — 98», «Матвей Ш. — 2000». Последним стояло «Гриша», без года, и после этого слова карандаш нажимал сильнее, оставляя в бумаге бороздку. Справа тянулся другой столбец, короткий: «Клавдия И.», «Игнат П.» — с чертой, косо перечёркивающей фамилию, «Ирина Ф.», «Ш. А. (». Скобка оставалась открытой. Внутри неё когда-то стояло слово, а теперь бумага там белела, затёртая резинкой до самых волокон.

Над «Клавдией И.» карандашом стоял маленький знак вопроса. Его уже обвели.

Дверь, за которую он ушёл, осталась приоткрытой. Анна ждала, глядя на банки, и в щель потянуло тёплым воздухом, хлебным, пыльным, и чем-то ещё: запахом выглаженного белья.

Она не собиралась смотреть. Но взгляд сам пошёл в щель.

Подсобка была больше, чем она ожидала. Вдоль левой стены стояли мешки, до потолка: мука, крупа, сахар, штабеля бумажных пачек с солью, ящики с консервами, жестяные канистры. Весь недостающий товар острова лежал здесь, под лампочкой, ровными рядами, как лежит на складе то, что собираются беречь долго. Несколько ящиков были открыты, и в них лежали свечи, десятки коробок, и пакеты со спичками, перетянутые бечёвкой.

А справа, под окном, стояла кровать.

Раскладушка. Узкая, железная, застеленная туго, по-больничному, с острыми углами: простыня с отогнутым краем, серое колючее одеяло, белая подушка. Поверх одеяла лежала сложенная одежда: синяя куртка, детская, на молнии, с капюшоном и белой полоской на рукаве, штаны, свитер, носки, свёрнутые парой. На полу у ножек раскладушки стояли кроссовки. Шнурки были заправлены внутрь, чтобы не мешали.

В подсобке было жарко. От раскладушки, до которой оставалось три шага, шло тепло, как от печи, хотя печи там не стояло. Под одеялом, в ногах, горбилась резиновая грелка в вязаном чехле, и из неплотно закрытого горлышка поднимался прозрачный пар. Её меняли не по новолуниям. Её меняли каждое утро, и каждый вечер, наверное, тоже, чтобы тому, кто придёт с воды, не пришлось ложиться в холодное.

У изголовья, на низкой табуретке, стоял эмалированный таз.

Пустой, белый, с синим ободком, не новый. Анна узнала его сразу, потому что такие же четыре, один за другим, стояли той субботой у неё на кухне, и она четыре раза выливала в ведро воду, которой в мальчике не могло быть. Рядом с тазом лежало чистое полотенце. А рядом с полотенцем, прислонённая к табуретке, стояла стеклянная банка с красной трубкой, вымытая, сухая, готовая к употреблению.

Тихон вернулся с коробкой свечей и пачкой соли. Он увидел, куда она смотрит. Закрывать дверь не стал.

— Простыню по новолуниям меняю, — сказал он, ставя коробку на прилавок. — И по полнолуниям. Семь лет. Ничего особенного. Таз с субботы.

Отвечать Анна не стала. Она смотрела на синюю куртку, сложенную вдвое, с белой полоской на рукаве, на мальчика, которого нет, и на таз. Таз он приготовил после субботы. Значит, слышал под окном, как плачет Матвей, и понял, чего ждать от того, кто вернётся. Она положила на прилавок деньги, взяла свечи и соль. Руки были чужие.

У двери она оглянулась. Тихон стоял у прилавка спиной к ней, лицом к открытой подсобке, и не двигался. Дверь он так и не прикрыл. Он не прятал эту комнату, он ждал, когда на неё наконец кто-нибудь посмотрит. А на табуретке у изголовья, рядом с красной головкой трубки, лежал карандаш, тот самый, которым он писал в амбарной книге, и на кончике его блестела свежая заточка.

Глава 17

Чайная жестянка с лошадью на крышке стояла под иконой Николая Чудотворца с того года, когда умерла мать Ефима, а до неё стояла там, наверное, ещё полвека. Туда он складывал всё, что осталось от Таисии. Шесть писем, написанных химическим карандашом на тетрадных листках. Ленточку, которой она подвязывала косу. Деревянную пуговицу. Глиняную собачку-свистульку с отбитым ухом. Вечером в среду он положил в жестянку карточку, лицом вниз, к собачке, накрыл крышкой и давил ладонью, пока не щёлкнуло. Руки дрожали. Он спрятал их в карманы, потом вспомнил, что в доме один, и вынул.

Смотреть на неё он больше не хотел. Он насмотрелся, пока шёл от Клавдии, прислонившись к столбу у колодца, потом на лавке за сараем, где его никто не видел. Лавка стоит над самой тоней, над тем местом, где в семьдесят четвёртом его уговорили встать с аппаратом на гальку. Он узнал берег по расколотому камню в форме сердца: камень лежал на прежнем месте, и вода в этот час стояла на том же уровне, что и на карточке. Ефим долго искал глазами место в десяти метрах от берега, по пояс. Дно там уходит круто, он знал это: сам ставил там сети. Там нельзя стоять. Там сразу глубоко. Таисия в воде стояла по пояс и глядела мимо него. Не на него, который прижимал глаз к видоискателю и ничего не видел, кроме её смеющегося лица на берегу, а на сестру, на Клавдию, на плотную женщину в тёмном платке, прикрывшую ладонью рот и не знавшую, что на неё смотрят.

День он помнил. Яркий, ветреный, с белой пеной у кромки. Таисия уворачивалась от объектива и кричала «Фимушка, ну не гляди так!», а он злился и упрашивал, и она наконец раскинула руки, как в детстве, когда говорят «лови». Щёлкнул затвор. Пролив был пуст до самого горизонта. Он готов был поклясться в этом перед иконой, перед Господом, перед морем, и вот теперь не мог.

Таисия вернулась от Клавдии в девятом часу. Вошла тихо, в Дусиных валенках, с мокрыми волосами, и внесла запах сушёного шиповника и старой печи. Села на лавку и долго молчала, подставив лицо открытому окну.

— Клавушка уснула, — сказала она. — Как маленькая. Я ей косы заплела. Две, как раньше. Она всё держала меня за руку и не хотела отпускать.

— Устала, — сказал Ефим.

— Да, — сказала Таисия. — Устала.

Больше она ни о чём не спросила. Не спросила, зачем звала его Клавдия, и почему жестянка под иконой стоит чуть не так, как стояла. Ефим боялся, что спросит. Боялся, что она встанет, достанет жестянку, откроет, и он не сумеет ей помешать: он не сумел ни разу ни в чём ей помешать. Но она только расчесала волосы, застелила свою железную кровать чистой простынёй и сказала:

— Ложись, Фимушка. Утро скоро.

Он лёг на край, лицом к стене. Она легла рядом и задышала долго, глубоко, с паузой, в которой слышался шорох далёкой воды. Он давно перестал считать эти вдохи. Всю ночь он смотрел на сучок в доске, на трещину в побелке, и слушал, как рядом с ним спит та, которой не нужно спать.

Около двух он не выдержал. Встал, стараясь не скрипнуть половицей, достал с божницы жестянку и отнёс на стол к окну, где ночной свет стоял бледный, ровный, годный для чтения. Открыл. Карточка лежала лицом вниз, и от неё пахло чужим комодом, нафталином, чужими десятилетиями.

Он перевернул её и поднёс к самому стеклу. Две женщины на гальке. Третья в воде. Он переводил взгляд с одной Таисии на другую и не находил разницы. Та же родинка у уха. Та же манера держать подбородок чуть вперёд, будто ей всё время что-то говорят издалека. У той, что на берегу, был смеющийся рот и глаза, сощуренные от смеха. У той, что в воде, лицо — гладкое, как лист, и пустое.

Он обернулся на кровать. Таисия спала на спине, с закрытыми глазами и чуть приоткрытым ртом, и в синем свете окна её лицо было гладким и пустым. Таким же.

Он не сразу понял, что смотрит на жену так, как не смотрел ни разу за двадцать дней: как на чужую. Стыд обжёг ему уши. Он спрятал карточку, защёлкнул жестянку и лёг, а она, не просыпаясь, повернулась к нему и положила на его грудь тёплую ладонь. Тёплую. Он лежал под этой ладонью и боялся шевельнуться, пока не побелело окно.

* * *

Четверг, двадцать первое мая, пришёл серый и тихий. В пятом часу небо над проливом стало цвета снятого молока, по окну пополз белёсый свет, и в нём всё в горнице казалось нарисованным: стол, ходики, две чашки на полке, жестянка под иконой. Ефим лежал и ждал, когда Таисия встанет.

Она встала.

Села на постели, спустила ноги. Волосы упали ей на плечи. Посидела, прислушиваясь, поднялась и пошла к окну босиком, в одной рубашке, неторопливо. Положила ладони на подоконник. Под тонким полотном просвечивала спина, и позвонки на ней в сером свете были как жемчужины на нитке.

— Пойдём, Фимушка, подышим? — сказала она вполголоса, не оборачиваясь.

Он ждал этого. Она звала так каждый вечер на полной воде, а теперь и по утрам. Он привык и не называл вслух, что это не прогулка. Он спустил ноги с кровати.

— Нет, — сказала она. — Ты полежи. Я сегодня тут.

Она не повернула головы. Стояла, расправив плечи, лицом к проливу, и дышала. Ефим сидел на краю постели и смотрел ей в спину, и в груди у него поднималось то, что он знал за собой с детства, с той ночи, когда отец ушёл в шторм: чувство, что рядом происходит что-то, к чему он не имеет отношения и чего не умеет остановить.

В тот рассвет, когда не стало Таисии, он вернулся с невода в восьмом часу, весёлый, с полной лодкой, и на гальке сидела Клавдия. Одна. На большом камне, в тёмном платке, с руками на коленях. «Не ходи, Ефим», — сказала она. Он решил, что она знает, что горе пришло к ней раньше, чем к нему, и бросил рыбу, и побежал, а Клавдия не обернулась. Об этом он потом не вспоминал. Не было нужды. Только сейчас, на краю кровати, он услышал это «не ходи» целиком, с её голосом, с тишиной вокруг.

Он посмотрел на ходики. Без четверти шесть.

В окне было светло, и пролив лежал высоко и тихо, налитый до самых мостков. Ефим привстал. С его места были видны мостки, отполированные ногами за сто лет, серые штакетники, угол Дусиного сарая. По мосткам шёл человек.

Сперва он принял её за тень. Чёрная, прямая, небольшая, она двигалась мерно, высоко поднимая ноги, будто шла по лестнице. Праздничное пальто было застёгнуто доверху. Голова покрыта белым платком, из-под которого на грудь и на спину падали две седые косы. Две. Как раньше.

Тая заплела их вчера вечером, сидя у Клавдии на лавке, и сказала «как раньше». Так плетут покойницам. Он подумал это сразу, как только увидел косы, и тут же не захотел додумывать, кто плёл.

— Клаша, — сказал он.

Таисия не шевельнулась.

Он вскочил. Быстро, насколько умел, натянул штаны, сунул босые ноги в калоши. Рубашка осталась на полу. Окно было открыто, и Клавдия, проходя, повернула к нему лицо, и Ефим увидел, что она улыбается. Улыбка была такая, какой он не видел у неё никогда, ни на свадьбе сестры, ни на похоронах: тихая, мягкая, молодая, девочки, которой сказали, что всё будет хорошо. Глаза смотрели в никуда.

Он вышел на крыльцо. То есть ему показалось, что выбежал. Через три шага у него перехватило грудь. Колено, то самое, которое он зашиб на тоне в январе, подвернулось и не разогнулось. Он схватился за столб, переждал и пошёл. Не побежал, а пошёл, шаркая, сгорбившись, волоча правую ногу и задыхаясь на каждом втором шаге, как задыхаются, когда тянут за собой невод.

— Клаша! — крикнул он. Голос сорвался, вышло сипло.

Она не оглянулась. Проходила мимо Дусиного забора, и он увидел, как её правая рука протянулась и схватилась за штакетину. Не оперлась, а вцепилась: пальцы побелели. Левая рука поднялась сама собой, разогнула их один за другим, и всё тело двинулось дальше, ровно и спокойно, а правая рука потянулась к следующей штакетине. Старуха боролась сама с собой, одной рукой отдирая другую, и лицо её при этом улыбалось и не менялось. Она хваталась за всё: за угол сарая, за столб у колодца, за жердь вешал. Свежеокрашенный Дусей на Пасху штакетник оставался позади неё в тёмных полосах. Под ногтями у неё ломалось, сухо, тонко, с тихим щёлкающим звуком, который Ефим слышал даже отсюда.

Ефим не спускал с неё глаз и шаркал за ней, и мостки под ним шли волной. На Дусином штакетнике, там, где она хваталась, в свежей белой краске торчали жёлтые, тонкие, как луковая шелуха, обломки ногтей.

В окне у Дуси мелькнуло лицо и пропало, и занавеска задёрнулась. Ефим услышал, как щёлкнул крючок. Он понял: смотреть будут, а выходить не станет никто. Оглянулся в сторону магазина, до которого было триста шагов: дверь заперта, квадроцикла у крыльца нет, никто не кинется на помощь. Он не понял, почему от пустого крыльца ему стало хуже.

— Клавдия! Клаша, стой! Я...

Он закашлялся, согнулся и увидел её мельком, из-под собственной руки. Она была уже у вешал.

* * *

Тоня в этот час была пуста. Вешала стояли голые, без сетей, чёрные на белом небе, как незаконченный рисунок. Сараи на сваях смотрели закрытыми дверями. Дно под ними скрылось, вода подошла вплотную, высокая, полная, гладкая, без единой морщинки, налитая до краёв, как молоко в блюдце. Берег здесь был галечный, с белыми голышами, и Клавдия спускалась по нему, пошатываясь, потому что камни выворачивались под ногами. В последний раз она схватилась обеими руками за верёвку, натянутую к лодочному колышку. Верёвка не выдержала и осталась у неё в ладонях.

Она вошла в воду без всплеска. Чёрное пальто легло на гладь, и вода пошла вверх по подолу, по бёдрам, по поясу. Ефим дошёл до края гальки. Он стоял в тридцати шагах и тянул вперёд руки, и руки его были в воздухе, а не на ней.

— Клаша!

Она остановилась.

Вода стояла ей по пояс, метрах в десяти от берега. Там, где пятьдесят два года назад стояла Таисия.

Клавдия медленно обернулась. Белый платок съехал, косы разметались по плечам. Лицо стало совсем молодым, гладким, мокрым, глаза широко раскрылись, и Ефим узнал этот взгляд: так смотрят, ничего не видя, когда только слушают.

Потом её рот открылся.

— Фимушка!

Голос ударил по тоне, как ведро о камни. Тонкий, высокий, срывающийся, девичий, с хрипом в самой глубине, где в нём шевелилась вода. Это был не голос Клавдии. Это был и не тот голос, которым пела по вечерам его жена, ясный, гладкий, точный, голос, каким поют по памяти. Этого голоса он никогда не слышал. Он знал его всю жизнь и ни разу не слышал, потому что в тот рассвет, пятьдесят два года назад, его не было на берегу. Он стоял с неводом в двух километрах отсюда и таскал рыбу. Таисия кричала без него. Кричала, захлёбываясь, во весь рост, пока вода не закрыла ей рот. Пятьдесят два года он этого не слышал, а теперь слышал, на том же месте, из чужого рта.

— Фимушка, я ведь тебя звала!

Он понял это не умом, а животом, тем местом, где рождаются слёзы.

— Я звала! Я ведь тебя звала!

Старуха схватилась за рот. Прижала к лицу обе ладони, вдавила пальцы в щёки, пытаясь затолкать крик обратно, и крик пробивался между пальцами, мокрый, булькающий: «Фи... му... шка...» Она сгибалась, мотала головой, колени подломились, и вода поднялась до груди, до плеч. Из-под сжатых пальцев потекло белое, пенное. Глаза над ладонями смотрели на него прямо, и в них не было ни страха, ни мольбы, ни смысла. Круглые, светлые, молодые глаза.

Ефим оглянулся.

Зачем он оглянулся, он не знал. Позади, шагах в семидесяти, над мостками виднелось окно его дома, открытое, тёмное. В окне стояла Таисия. Лицо её, белое, неподвижное, было обращено к проливу. Руки лежали на подоконнике. Рот был открыт.

Он видел, как этот рот двигается. Губы Таисии шевелились в том же ритме, что и крик, который летел сейчас над водой, чуть-чуть позади, на долю вдоха. Голос был один, а ртов два, и они тянули его с двух концов, как две руки тянут одну нить.

— Я звала! Я ведь...

Вода сомкнулась.

Она сошлась над платком, над двумя косами, над вцепившимися в лицо ладонями. Крик оборвался на половине слова, и после него стало так тихо, что Ефим услышал, как в доме, за семьдесят шагов, тикают ходики. Вышли пузыри, три, и лопнули. На воде остался платок, лёгкий, белый. Он лежал неподвижно, пока Ефим считал до десяти, а на одиннадцатом начал тонуть: не сразу пошёл ко дну, а опустился, медленно, ровно, разглаживаясь, как скатерть, которую расстилают на столе.

Ефим стоял, держа перед собой руки. На запястье у него тикала «Победа» с треснутым стеклом. Она показывала двадцать минут седьмого.

Стало слышно, как скрипят вешала. Ни чайки, ни ветра, ни плеска. Пролив, только что принявший человека, лежал перед ним такой же, каким был минуту назад: ни кругов, ни пены, ни следа, как будто никто никогда не входил в эту воду. Ефим простоял так, может быть, минуту. Потом заметил, что руки его по-прежнему вытянуты вперёд, ладонями вверх, в жесте нищего у церкви, и не мог их опустить.

* * *

Как он оказался в воде, Ефим не помнил. Помнил, что у берега вода была ледяная и хватала за колени, а дальше, шагов через пять, там, где ушла Клавдия, вдруг стала тёплой, как в бане, как живое тело, и он шёл в это тепло, раскинув руки, и оно поднималось по нему до пояса и не отпускало. А потом кто-то схватил его сзади за плечи, за голую кожу, и потянул, и он вырывался, потому что ему нужно было туда, куда ушла Клавдия. Он обязан был ей ответить. Сказать, что был на неводе и не слышал.

— Дядя Ефим! Дядя Ефим, нельзя!

Это была Анна. Она стояла по колено в воде, в чужих шерстяных носках, в расстёгнутой куртке поверх ночной рубашки, растрёпанная, и держала его обеими руками. По лицу у неё текло. Она плакала и сама этого не замечала, дышала часто, всхлипывая после бега.

— Нельзя, — повторила она. — Не ходите. Не надо.

— Она кричала, — сказал Ефим.

— Я не слышала.

— Кричала. — Он задыхался. — Таиным голосом. Ты не слышала?

— Нет. Я бежала. Я проснулась, а её нет, дверь открыта. — Она зажмурилась. — Я думала, успею. Она сказала, что ночью расскажет. Я заснула. Я заснула, дядя Ефим.

Он вышел из воды, опираясь на неё. Ноги не держали. Опустился на гальку, прямо на камни, обхватил колени. Анна села рядом. Вода у берега лежала спокойная, высокая, полная, и на ней больше ничего не было.

Ему было двадцать шесть, когда он не услышал этот крик. Пятьдесят два года он считал, что Таисия ушла тихо: так говорили, так легче было жить. Сорвалась с камней, вода высокая, холодная, сердце не выдержало. А она звала. Звала именно его, по имени, и кричала до последней секунды, и он каждую ночь все эти годы шёл к воде говорить с ней и думал, что приходит утешать. Он шёл просить прощения и не знал за что. Теперь знал.

Люди пришли минут через десять, поодиночке, торопясь, с недозастёгнутыми пуговицами. Нюра, в чёрном платке, с распустившимися седыми прядями, остановилась у вешал и перекрестилась, едва шевельнув рукой. Дуся принесла одеяло и накрыла Ефима, не спрашивая. Нина встала поодаль, прижав ладони к губам. Двое мужиков, что по утрам сидели у тони с сетями, стояли у кромки и не заходили в воду. Никто не зашёл. Никто не сказал «поплывём» или «надо искать». Они стояли и смотрели на пролив, и по лицам Ефим понял: они знают, что её не найдут. Знали с того дня, как ушёл Игнат.

Потом он увидел, куда они смотрят на самом деле. Один за другим, не глядя друг на друга, они поворачивали головы от воды к его дому. К открытому окну над мостками. Недолго, на вдох. Нюра, Нина, мужики с сетями. И так же по одному отворачивались, как отворачиваются от того, на что нельзя смотреть при людях, и снова глядели на пролив, и лица у всех становились стёртыми и терпеливыми.

— Ушла, — сказала Нюра. — Клавдия.

— Пошла по воду, — сказала Дуся и заплакала.

Никто ей не возразил.

— Кто читать-то будет? — сказала Нюра ни к кому. — Клавдия читала. Над Фёдором читала. Над Игнатом панихиду служила, ботинки под Николой ставила. Кто теперь?

Ей тоже никто не ответил. Мужик с сетью сплюнул и отвернулся.

Мальчик Санька стоял чуть в стороне и смотрел на дом Ефима, на его открытое окно, и не отворачивался. Дуся заметила, заслонила его собой и увела.

Анна сидела, обхватив плечи руками.

— Я пойду к ней домой, — сказала она. — Там остался чай. Она налила мне, а сама не пила.

— Иди, — сказал Ефим.

— Вы пойдёте?

— Сейчас.

Она не уходила. Стояла над ним, зябко втянув голову, и он видел чужие шерстяные носки, мокрые до колен.

— Дядя Ефим. — Она понизила голос, чтобы не слышали Нюра и Дуся. — Вчера она хотела вам что-то сказать. Про то лето. Не смогла.

— Сказала.

— Что?

— Что звала. — Он говорил, глядя на воду. — Вот только что. Не мне. Не знаю, кому. Мне она кричала, что звала меня, а я... меня не было. Я рыбу таскал.

Анна кивнула. Он не повернул головы, но почувствовал, как она смотрит на его дом, на окно, и понял, что она увидела то же, что и он, только позже и издалека.

— Карточка у вас?

— В жестянке.

— Не показывайте ей.

— Она знает, — сказал Ефим.

Анна больше ничего не спросила. Она ушла по гальке, не оглядываясь, ссутулившись, в чужих мокрых носках.

Он смотрел на воду, пока люди расходились. Платок давно ушёл на дно. Над проливом разгорелась розовая полоса, и гальку под ногами облил тёплый, обманчиво мягкий свет. Где-то в селе завела свою песню петушиха. Ефим поднялся, кряхтя, и пошёл домой. Мокрые штаны хлопали по ногам, калоши остались где-то в воде. Мостки были пусты. На Дусином штакетнике сохли тёмные полосы, и он не стал на них смотреть. Над проливом кричали чайки, как всегда, как будто ничего не случилось.

У магазина, на углу, стоял Тихон. Он приехал откуда-то с северной дороги: квадроцикл у крыльца ещё потрескивал остывающим мотором, и колёса были в жёлтой пыли. Куртка застёгнута до горла. Руки в карманах. Ефим подумал, что он вот-вот отведёт глаза, но Тихон смотрел прямо, внимательно, и взгляд его был тёплый, участливый, каким смотрят на раненого.

— Дядя Ефим, — сказал он. — Мне сказали. Соболезную.

— Спасибо.

— Вы хоть оделись бы, простудитесь.

— Да.

— Дядя Ефим. — Тихон кашлянул. — Во сколько?

Ефим остановился. Посмотрел на «Победу» на запястье, на треснутое стекло, на стрелки.

— Двадцать минут седьмого, — сказал он.

Тихон кивнул медленно, услышав число, которое давно ждал. Больше ни о чём не спросил. Он отошёл к квадроциклу, сел, но мотор не завёл. Ефим шёл дальше, и спиной чувствовал, что тот сидит и смотрит ему вслед.

Он поднялся на крыльцо, вошёл в сени, в горницу.

Таисия стояла у окна. Он остановился на пороге, в мокрых штанах, на чистых половицах, и боялся наследить. Он молился, чтобы она не повернула головы, потому что не знал, какое у неё сейчас лицо: смеющееся, с берега, или другое, с карточки.

Она так и стояла. Волосы текли по спине, подол рубашки висел неподвижно, и по линии плеч нельзя было понять ничего: она могла плакать, могла улыбаться. Ходики тикали так громко, что звук бил в голову. В горнице пахло шиповником и старой печью, как вчера, а под этим запахом, тонко и далеко, глубокой холодной водой.

На щиколотках у неё блестели капли. Мелкие, свежие, как у того, кто только что вышел из воды. Одна скатилась по пятке и упала на половицу, и Ефим услышал, как она упала.

— Тая, — сказал он. — Тая, ты...

Он хотел спросить, слышала ли она. Не нашёл слов.

— Она меня тогда видела, — сказала Таисия, не оборачиваясь. Голос её был обычный, ясный, спокойный, голос, каким спрашивают, есть ли хлеб. — С берега.

Глава 18

В субботу, двадцать третьего мая, на маяке пахло остывшим чаем и лампадным маслом. Ирина Фёдоровна спустилась со ста сорока двух ступеней в начале седьмого, как спускалась тридцать лет подряд, погасила в фонаре запасную лампу, которую зачем-то всю ночь держала зажжённой, и села за кухонный стол, в красный угол. Под руку, как всегда, легла зелёная коленкоровая книга. Рядом она положила то, что вчера вечером достала с чердака.

Чердак достался ей вместе с домом и вместе с мужем. В сундуке за печной трубой, под старыми сетями и ржавой «летучей мышью», лежали тетради Степана Ермолина, смотрителя до неё, свёкра. Двадцать две, в клеёнчатых обложках, с пятьдесят восьмого года по девяносто пятый. Степан писал мелко и коряво, химическим карандашом, и записывал всё подряд: погоду, воду, суда, кто прошёл, кто не вернулся. Ирина вела свой журнал так, как научилась у него. В тетради она не заглядывала лет двадцать пять.

Нина дошла до маяка в четверг к полудню, шесть километров пешком, красная, запыхавшаяся, с мокрыми висками, и с порога сказала: «Клавдия». Остального Ирина не помнила. Помнила только, что руки сами пошли к полке за книгой. В четверг вечером она записала: «21.05. 06:20. Клавдия И. (со слов Е.К.). Вода полная». Строчка вышла ровная, как все остальные. Страшнее всего было именно это: слова ложились легко и привычно, словно речь шла о шторме.

Теперь две тетради лежали перед ней раскрытыми. Первую, за семьдесят четвёртый, она нашла быстро: Степан любил порядок. Карандаш выцвел, но читалось. «Тоня. Таисия Корельская, 24 г., жена Ефима, в воде у тони. Время 6 час. 20 мин. Вода полная, ветра нет. На берегу сестра Клавдия. Тела не нашли. Ефим в море был, не знал».

Ирина читала это второй раз. В первый она не заметила двух слов: «вода полная». Записывать воду было привычкой, и привычка выпускала их из внимания, как выпускает дыхание.

Вторая тетрадь, восемьдесят седьмой. «Нюхин Василий Семёнович, 31 г., на верёвке при тяге невода. Время 9 час. 40 мин. Вода полная. Верёвку перерезали».

Кто перерезал, Степан не писал.

Она посмотрела на свою зелёную книгу, раскрытую на последней записи. «08.05. ВВ 09:38. Игнат П.» Две минуты разницы, которые она тогда списала на часы. «21.05. 06:20. Клавдия И.» Минута в минуту.

Всё, что она знала в апреле, умещалось в одну строчку: они приходят на рассвете, на сизигийную воду, на коргу. Теперь она знала другую. Они и уходят в воду в тот же час, в какой утонули те, кого вернули. Игнат в десять минут десятого, как Василий. Клавдия в двадцать минут седьмого, как Таисия. На верхней точке прилива, в ту минуту, когда вода стоит, как стена, и не знает, в какую сторону ей идти.

Ирина встала и подошла к окну. Внизу, под скалой, лежал плоский пролив, а вдали, к северу, чёрным лезвием чернела Ворожья корга. Она не хотела на неё смотреть и всё равно смотрела.

Матвей Шалауров. Шестнадцатое мая. Она записала тогда: «Очнулся 05:10». Цифра не показалась ей значащей. Теперь она вспомнила другую запись, из чёрной книги двухтысячного года, которую двадцать шесть лет не открывала. «14.08. Шторм. Карбас Ф. Ш. отошёл от причала 04:40, не вернулся. Сын, 16 л. Время, по словам Ф.: 05:10».

Пять десять.

Значит, кто-то уйдёт в воду в десять минут шестого, на самой верхней воде. Она знала кто, и знала, что ничем не поможет, кроме одного: сказать.

В то утро четырнадцатого августа Фёдор поднялся к ней на маяк в седьмом часу. Она тогда ещё не знала ничего. Он стоял на пороге кухни, мокрый до пояса, с красными глазами, и спросил только: «Ирина, не видела в трубу карбас?» Она видела: ушёл в четыре сорок, в шторм, и ещё подумала, какой дурак выходит в такую погоду. «Я с причала смотрел, — сказал Фёдор. — Его перевернуло у Вороньего мыса. Я на часы глянул. Десять минут шестого». И показал ей запястье, которое дрожало так, что стрелок было не разглядеть. Больше он ничего не сказал, сел на ступеньку и просидел до обеда. Она принесла ему чаю, и он выпил, не заметив.

* * *

Тихон приехал в одиннадцатом часу. Квадроцикл она услышала за версту: он шёл по старой лесной дороге, у поворота на маяк сбавил ход, и дальше мотор гудел без натуги, с тем спокойствием, с каким ездят люди, которым торопиться некуда. Ирина спустилась на крыльцо. Зелёную книгу она оставила на столе, закрыв кухонным полотенцем. Тетради Степана Ермолина сгребла в охапку и сунула в дровяной ящик под поленья.

Тихон слез, снял с багажника картонную коробку, поставил на ступеньку. Тёмная куртка застёгнута до горла. Лицо бледное, веки красные.

— Ирина Фёдоровна, доброго утра. Продукты, по списку, как всегда. Подумал, чем катера ждать.

— Спасибо, Тихон.

— Чаем угостите?

Она не успела придумать причину, и он уже вошёл в сени, долго и тщательно вытирая сапоги о коврик. На кухне сел на лавку у печи, оглядел шкаф с посудой, лампаду, полотенце на столе.

— Хорошо у вас. Спокойно.

Ирина не села. Стояла у стола, между ним и накрытой книгой, и казалось ей, что всю его вежливость можно измерить шагами: от лавки до печи шесть, от печи до стола три. Она их сосчитала.

Она налила чаю. Он держал кружку обеими руками, не пил, смотрел на пар.

— Клавдия Ивановна не успела вам позвонить?

— Нет.

— Жаль, она хотела. Я заходил к ней в среду на заре. Сказала, что ей есть что рассказать, но не мне и не по телефону. Я тогда подумал: Ирина Фёдоровна человек надёжный. Всё видит. С маяка всё как на ладони.

— Не всё.

— Достаточно. — Он улыбнулся. Улыбку Ирина не помнила у него семь лет, и она вышла осторожная, неумелая, как у больного, которому впервые разрешили встать. — Мне нужны часы. Только часы, без имён. Игнат Пахолков, Клавдия Ивановна. Когда именно. В журнале у вас, наверное, до минуты.

— Зачем?

— Затем что у меня сын, — сказал Тихон. Негромко, без нажима. — И я пытаюсь понять, чем одни отличаются от других. Тех, кого возвращают, и тех, кого нет. Не ради себя. Ради всех.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не твоё.

— Я не прошу отдать. — Он говорил мягко, но взгляд у него был прямой, и просьбы в нём не было. — Я прошу назвать. Пара цифр.

Ирина стояла, прислонившись к печи, и чувствовала спиной тепло кирпича. Позади Тихона на подоконнике сидел кот Ермолиных, старый, слепой на один глаз, и смотрел на гостя не мигая.

— Вы же спрашивали Ефима Захаровича.

— Он назвал одну цифру. — Тихон не стал отпираться. — Мне нужны все. Ваши записи с девяносто шестого, до минуты. Кто, когда, в какую воду. Я хочу положить их рядом.

Рядом с чем, он не сказал. Ирина подумала о тридцати годах своих строчек, о каждом, чьё время она вписывала в клетку, не думая, что оно кому-нибудь понадобится. Теперь оно понадобилось, и она не знала, для чего.

— Я ничего не считала, — сказала она.

— Конечно. — Он поднялся, поставил кружку на край стола, аккуратно, ручкой наружу. — Не буду мешать. Коробка в сенях. Мука, крупа, соль, два пакета. Свечи. Берите всё, не жалейте. К первому июня будет шторм. Барометр падает вторые сутки, а вы знаете, как у нас. Катер я вытащу на берег. Связи не будет, электричество экономить придётся, дизель, а запасы, сами понимаете, у меня.

Он говорил участливо. И Ирина вдруг поняла, что это не угроза. Он перечислял то, что у него есть, и ждал, когда она это услышит.

— Вы одна на башне, Ирина Фёдоровна. Если что, я у магазина. В любую погоду.

— Спасибо.

— И журнал берегите, — сказал он, не оборачиваясь. — Он ценный.

Квадроцикл завёлся, прокашлялся и затих в лесу. Ирина простояла в сенях, пока не перестала слышать. Потом вернулась на кухню. Кружка Тихона стояла на краю стола, полная, чай в ней остыл и затянулся плёнкой. Она вылила его в раковину и мыла кружку долго, хотя на ней ничего не было.

* * *

Потом она сняла с журнала полотенце и открыла его с первой страницы этого года.

Читала подряд, строку за строкой, ячейку за ячейкой: не пропустила ли дыру. Что-то она упустила, раз Тихон говорил «заметили». Тридцатое апреля. Первое мая: «Двое». Дальше шли записи про воду, про ветер, про праздник, и все они были её, она узнавала в них свою усталость. Восьмое мая, Игнат. Девятое: «Отпечатки на фонаре». Шестнадцатое: «Очнулся 05:10». Семнадцатое.

«17.05. Вс. МВ 11:30. ВВ 17:40. Тихо. Облачно. Ветер 2 м/с, северный. Видела с фонаря: на кладбище, у часовни, Шалауровы, двое».

Она провела пальцем по строке. Всё было на месте: синий стержень, нажим, завитки в конце «ы» и в начале «Ш». Ниже, как всегда, оставалось несколько пустых линеек, отчёркнутых до следующего дня. Они и должны были быть пустыми.

На третьей линейке снизу, ровным, спокойным почерком, ничем не отличавшимся от её собственного, стояло:

Пётр — 31.05, 04:50.

Ирина не села. Она стояла над столом, опершись на него обеими руками, и чувствовала, как кровь уходит из лица. Это была её рука. Не подделка, не «похоже»: нажим, с которым она ставит тире, длинная тонкая палочка у буквы «й», точка над «ё», которую она, торопясь, всегда делает чуть правее. Свою руку она знала не хуже собственного лица. Чернила были те же, синие, но темнее, как у записей, сделанных давно, и поверх них, на уголке страницы, проступала бледная жёлтая полоса от лампадного масла. Масло она пролила на этот лист в тот самый вечер. Семнадцатого. Неделю назад.

Тридцать первое мая было через восемь дней. Неделю назад этой даты не существовало: ни в её голове, ни в её книге. Пётр был в земле, в воде, в двадцати восьми годах, в мёртвом столбике на последней странице чёрной книги, которую она не открывала.

Она попробовала счистить ногтем: чернила не поддались. Потрогала бумагу: сухая, шероховатая, с лёгким рельефом от стержня. Тогда она поднесла страницу к лицу и вдохнула. Лампадного масла в запахе не было. Был йод. Была мокрая верёвка. Было дно.

Пётр.

Тридцать восемь лет назад, в таком же мае, он привёл её в этот красный угол и сказал: «Здесь, Ирка, мы с тобой будем жить, пока вода не заберёт». Он громко смеялся, кричал на ветру, носил из лодки по две корзины сразу. Он утонул в ночь девяносто восьмого, когда с мыса шёл домой на ялике, а она проверила лампу один раз, села отдохнуть на сотой ступеньке и проснулась в шесть утра, когда рассвело.

Фонарь в ту ночь не горел.

Ялик нашли утром у самого берега под башней, в сорока шагах от нижней двери, мокрый до уключин. В нём лежала шапка. Она подняла её с мокрого дна, и шапка оказалась тёплой, как будто с головы сняли минуту назад. Эту шапку Ирина сожгла в печи через неделю. Тёплой она оставалась до последней минуты.

Она двадцать восемь лет не открывала девяносто восьмой год. Ни разу. Он лежал на полке, пятым слева, и она обходила его глазами, огибая, словно камень на дороге.

Ирина закрыла журнал. Потом открыла снова, на том же месте. Строчка была там. Она вынула из ящика чистый тетрадный лист и написала на нём: «Пётр — 31.05, 04:50». Положила рядом. Тот же завиток, та же точка. Лист она сунула в печь и смотрела, как он сворачивается.

Она вспомнила, как поднималась в тот вечер на фонарь и, остановившись на сто девятой ступеньке перевести дух, услышала внизу, на лестнице, один шаг. Один. Она обернулась. Лестница была пуста. Она посчитала, что показалось, и пошла дальше. А когда спустилась и села дописывать день, свет в кухне уже тускнел, и рука у неё на секунду дрогнула, будто засыпала с пером.

Она тогда подумала, что устала.

Во втором часу дня она проверила себя. Взяла с подоконника будильник, жестяной, с колокольчиками, завела, поставила на десять минут и поднялась на сотую ступеньку. Села, как тогда. Положила ладони на колени. Решила смотреть вверх, на узкие окошки колодца, на куски белого неба, и не закрывать глаз.

Через минуту ей показалось, что она не закрывала. Через две веки налились тяжестью, не усталостью, усталость она знала сорок лет, а ласковой, тёплой, обязательной тяжестью, какая наваливается в бане на верхнем полке, когда уже нельзя встать. Сон не подкрадывался. Он просто лёг ей на плечи, как кладут на плечи шубу. Она успела подумать, что это приятно, и что в ту ночь было так же.

Будильник зазвенел где-то очень далеко. Она открыла глаза, и звон оказался рядом, под самой рукой. Стрелка ушла на сорок минут дальше, чем должна была. Щека была мокрая, и слёзы были ни при чём: на камне, к которому она прислонилась виском, темнело влажное пятно, будто на это место долго капало.

Она поднялась. Колени не слушались. Сорок минут вычеркнулись из её дня так аккуратно, что ни одна нитка не торчала. И Ирина поняла то, чего не хотела понимать с самого утра: когда придёт время, она не решит сесть. Ступенька решит за неё.

* * *

Анна пришла на закате. Ирина услышала её шаги на тропе и вышла навстречу, не дожидаясь стука. Женщина шла медленно, в тёмной куртке, с узелком в руке, с лицом, которое за неделю осунулось так, что Ирина не сразу узнала.

— Я с поминок, — сказала Анна. — Третины. Дуся велела вам передать. Кутья, пирог с рыбой. Вы не пришли.

— Шесть километров.

— Знаю.

— Мальчика с кем оставили?

— У Нины. С Лёней чинят радио. — Анна устало повела плечом. — Он смеётся. Перед моим уходом взял меня за руки и спросил, почему они у меня такие холодные. А у него горячие. Раньше были тёплые, а теперь горячие, Ирина Фёдоровна, как после бани.

Ирина не нашлась, что ответить.

Они сели за стол. Узелок Ирина положила на лавку нетронутым. Анна смотрела на разложенные тетради, которые Ирина вытащила из дровяного ящика, на зелёную книгу, на выписанные на листке столбики цифр, и Ирина поняла, что объяснять почти не придётся.

— Клавдия Ивановна хотела ночью рассказать, — сказала Анна. — Про то лето. Не успела.

— Что она хотела?

— Не знаю. До трёх не спала. Сидела у окна в пальто и не вязала. Я предлагала связать ей руки, а она засмеялась: связанного донесут. Я говорила, что останусь на всю ночь. Она кивала. — Анна провела ладонью по столу. — Сказала, что ночью расскажет, и всё время смотрела в окно, будто ждала, когда рассветёт, чтобы не рассказывать. В четыре я прилегла на минуту. Проснулась в двадцать минут седьмого: лавка холодная, дверь открыта. Соль, две пачки, стояла на столе нетронутая. Тихон у неё спрашивал, кто был на берегу в семьдесят четвёртом. Она соврала: никого.

— Он и у меня был, — сказала Ирина. — С утра. Сидел вот здесь, где вы. Про журнал спрашивал.

— Дали?

— Нет.

Анна кивнула, не удивившись. Ирина повернула к ней тетрадь Степана Ермолина и показала пальцем две строки, потом третью, в зелёной книге, потом четвёртую.

— Читайте.

Анна читала долго. Лицо её не менялось, только пальцы на столе сжимались медленно, один за другим.

— Шесть двадцать, — сказала она. — Девять сорок.

— В тот же час. В полную воду. Я думала, совпало. Не хотелось, чтобы совпало. — Ирина сглотнула. — Теперь не думаю. Они уходят в тот час, в который утонул тот, кого море вернуло. Игнат в час Василия. Клавдия в час Таисии.

— А в час Матвея?

Ирина достала из-под зелёной книги чёрную, двухтысячного года, и развернула на нужной странице.

— Пять десять, — прочла Анна. Голос её не изменился. Казалось, она ждала приговора давно, и теперь, когда его прочли, ей стало почти легче. — Значит, пять десять.

— Вода в июне придёт к этому часу, — сказала Ирина. — Я смотрела таблицу. Одна из больших. Не знаю точно какая.

Анна промолчала. Ирина не стала расспрашивать: всё было написано у неё на лице.

За окном закат разлился по проливу последним розоватым светом, перечёркнутым чёрной нитью корги. В печи догорало.

— Есть ещё одно, — сказала Ирина. — Я хочу, чтобы вы видели сами. Больше показать некому.

Она открыла зелёную книгу на семнадцатом мая и повернула к Анне. Анна прочла запись про кладбище. Прочла строчку внизу. Перечитала. Потом посмотрела на Ирину.

— Это вы писали?

— Моя рука.

— Когда?

— Я этого не писала. — Ирина услышала, как садится её голос. — Каждая буква моя. Неделю назад. До того, как... до того, как этого дня вообще можно было знать. А пахнет она, видите?

Анна наклонилась к странице, вдохнула, и лицо у неё стало серым.

— Пётр, — сказала она. — Тридцать первое. Четыре пятьдесят.

— Полнолуние. — Ирина положила ладони на стол. — Он придёт на коргу. Потом сюда. Как Таисия к Ефиму, Василий к Нине. Они идут домой.

— А вы?

— Я сяду на сотой ступеньке, — сказала Ирина. — Я знаю, что будет. Только не знаю, как сделать, чтобы не сесть.

В печи треснуло полено. Было почти девять. Ирина достала из кармана фартука ключ, большой, с чёрным кольцом.

— Пора фонарь зажигать. Пойдёмте. Хочу, чтобы вы посмотрели на коргу сверху. Одна я ещё не решилась.

* * *

Фонарный зал встретил их белым, неживым светом неба, розовым над проливом и лиловатым над сушей. Линза стояла тёмной, огромной, и в ней вытянутыми, перевёрнутыми пятнами отражались два лица. Ирина повернула ключ, нажала на пускатель, и по стеклам, по всей окружности башни, двинулся медленный круглый луч. Она подошла к трубе, стоявшей на подставке у окна, обращённого к корге, и навела.

— Смотрите.

Анна приложила глаз к окуляру и долго стояла, не двигаясь.

— Вода уходит, — сказала она наконец. — Камни. И там, в самом конце, что-то светлое.

— Это старое место. Там лежал Фёдор.

— Нет. Дальше. Оно дышит.

Ирина оттеснила её плечом, навела трубу сама. Край белого овала в самом деле поднимался и опадал, едва заметно, на волос, как бок спящей собаки. Чёрная полоса камней на воде. Правее, на дне, овальное белёсое пятно, чуть выпуклое, как мучной след на тёмном столе. То самое. Оно лежало на дальнем краю, там, где ему всегда полагалось быть, и она записывала его в ночи на первое и на шестнадцатое.

Но труба позволяла смотреть и ближе.

Она отвела окуляр вправо и вниз, туда, где под скалой, под самым основанием башни, начиналась узкая полоса гравия, а за ней вода. И увидела второе.

Меньше, чем на корге. Белое, плотное, овальное, на сером берегу, куда вода доходила только в сизигийный прилив. Метрах в сорока от нижней двери, на том самом месте, где в ту ночь, двадцать восемь лет назад, к берегу приткнулся ялик. Оно лежало ровно, как расстеленная холстина, и песок на нём был сухой, хотя гравий вокруг блестел от воды.

Тридцать лет она смотрела с этой высоты на оба берега и могла бы поклясться жизнью, что ещё утром здесь ничего не было. Утром, когда выходила за коробкой.

— Что? — спросила Анна.

Ирина не нашла голоса. Она отдала ей трубу и отступила к стене, нащупывая рукой опору. Тени от луча прошли по стене, по лицу Анны и вернулись. Прошли и вернулись ещё раз.

— Сорок шагов, — сказала Анна, не отрываясь от трубы. — От него до двери.

— Сорок. — Ирина знала это число. От причала до нижней двери маяка по гравию ровно сорок шагов: она мерила их в ту ночь, в девяносто восьмом, когда искала в темноте ялик. — Придёте ко мне в ночь на тридцать первое?

— Приду.

— Одна я сяду.

— Я знаю, — сказала Анна.

Они стояли у окна рядом, и луч проходил над ними круг за кругом, и каждый раз, когда он добегал до берега под башней, белое пятно на гравии вспыхивало и гасло, и казалось, что оно не лежит, а ждёт.

Ирина считала круги. На шестом она заметила то, чего не разглядела в трубу: овал был не круглый. Один его край, узкий и заострённый, как нос ялика, приткнувшегося к берегу, смотрел точно на нижнюю дверь маяка.

Луч ушёл к проливу и вернулся. Узкий край смотрел на дверь.

Он смотрел на неё и на седьмом круге, и на восьмом, и на двенадцатом. Первое пятно, на корге, лежало круглым. Оно ни на что не указывало.

Глава 19

Суббота, тридцатое мая, выдалась такая тихая и высокая, что разговоры о шторме казались чьей-то выдумкой. Небо с утра стояло над островом вымытое до белизны, пролив лежал без морщинки, и только чайки вели себя не так, как положено: с рассвета они тянулись с берега в глубь острова, к лесу, низко и молча, десятками, и кошки на заборах провожали их глазами и не шевелили хвостами.

Сороковины отца справили в полдень, на кладбище: кутья, блины, чарка на могиле. Ефим стоял без шапки и не сказал ни слова, он теперь молчал целыми днями. Таисия не пришла. Нюра плеснула водки в землю и сказала: «Долго ты, Федя, шёл», и все сделали вид, что это про дорогу.

Анна собрала рюкзак в пятом часу. Тёплый свитер, отцовский фонарь на батарейках, хлеб, банка брусничного варенья, которую Дуся велела отнести «Фёдоровне к чаю». Телефон она зарядила до ста процентов и сунула во внутренний карман, к лупе. Пульс сосчитала на крыльце, как каждое утро и каждый вечер: сорок девять. Десять дней назад было пятьдесят два. Три удара за десять дней, ничего, говорила она себе, у спортсменов бывает сорок.

На нижней ступеньке сидели двое. Матвей, босой, с разобранным ламповым приёмником между колен, и Таисия, на ступеньку ниже, в Дусиных валенках и голубой кофте, подбородком на коленях. Приёмник он притащил от Нины и вторую неделю лечил: из нутра торчали зелёные бархатные провода, на досках крыльца лежали лампы, выстроенные по росту. Таисия смотрела ему на руки с тем вниманием, с каким дети смотрят на фокусника.

— Нюська, слушай, оно ловит! — Матвей махнул отвёрткой. — Вот сейчас. Тихо.

Из ящика зашипело, захрипело, и сквозь хрип пробился ровный мужской голос, читавший как по бумаге: «…на Белом море с вечера воскресенья ожидается усиление ветра до штормового, северо-восточный, двадцать — двадцать пять метров в секунду, порывы до тридцати, волнение до семи баллов, Онежская губа, горло…» Дальше пошла каша и треск.

— Мужик бубнит, — сказал Матвей, довольный. — Прямо как у нас в классе, когда Зинаида Павловна диктовала.

— Там человек сидит? — спросила Таисия, не отрывая глаз от тёмного стекла шкалы. — В такой маленькой коробке? Скучно ему, поди.

— Это радио, Тая, он не в коробке, он в Архангельске.

— Тогда ещё скучнее.

Анна поставила рюкзак на ступеньку. Таисия подняла на неё глаза, ясные, влажные, с мелкими ямочками возле рта, и ничего в её лице не говорило, что девять дней назад она стояла у окна, пока по тоне над водой кричала её старшая сестра. Она не плакала. Ни на третины, ни на девятины.

— Ты на маяк, Аннушка? — сказала Таисия.

— К Ирине Фёдоровне. На ночь.

— Ей скажи, — Таисия улыбнулась, и ямочки стали глубже, — чтобы дверь не запирала. Обидится.

— Кто? — спросил Матвей.

— Да никто, Матюша. Я про своё.

Она снова повернулась к приёмнику и стала водить пальцем по рёбрышку лампы, не касаясь стекла. Анна смотрела на её затылок. Матвей, кажется, не понял и не стал переспрашивать, ему было шестнадцать, и в шестнадцать у женщин всегда свои разговоры.

— Ты на всю ночь? — спросил он. — А шторм?

— Шторм завтра вечером. Я вернусь днём.

— Я с тобой.

— Нет.

— Почему «нет»? Шесть километров, я не развалюсь. Я вообще не устаю, ты заметила? Могу бегом.

— Потому что ты мне нужен здесь. — Она села рядом, на край ступеньки, на ту, где лежали лампы. — Дом не оставишь. И к Нине сходи, у неё радио ждёт.

— Ты со мной как с маленьким.

— Ты и есть маленький.

— Мне сорок два по паспорту, — обиженно сказал Матвей, и Таисия тихо засмеялась, не оборачиваясь.

Он вдруг перехватил Анну за кисть, пока она тянулась за банкой с вареньем. Хотел шутя повернуть руку ладонью вверх, чтобы показать, какая она у неё бледная, и осёкся. Пальцы у него были сухие, лёгкие, и от них шёл жар. Не лихорадочный, влажный, какой бывает у больных детей, а ровный, глубокий, какой стоит у бока печи в конце топки. Жар шёл из кости.

— Ты ледяная, — сказал он. — Нюська, ты чего? Ты как рыба.

— Это ты горячий.

— Я нормальный.

Она приложила тыльную сторону ладони к его лбу, как прикладывала когда-то к его лбу мать, наверное, тогда ещё. Лоб был сухой и горячий, как кирпич. Ни капли пота, виски гладкие, волосы чуть влажные, как всегда, но не от пота. Сорок, подумала она, а то и больше. У живого с такой температурой путаются слова и стучат зубы.

— Я не болею, — сказал Матвей и мягко отвёл её руку. — Не надо, Нюська. Я же говорю: печка. Лёня шутит, что меня можно в баню вместо камней. Вчера в бане Вася с Лёней вылезли красные, а я ничего. — Он засмеялся. — Раньше было тепло. Теперь прямо жарко. Это что, у вас в двадцать шестом так положено?

Она не знала, что ответить. Таисия опустила голову и что-то беззвучно проговорила губами. Одним слогом. Анна успела заметить и не успела прочесть.

— Не выходи ночью из дома, — сказала она. — Пожалуйста. Ты ляжешь, и всё. До моего прихода.

— Ладно. — Он сказал это слишком легко. — Обещаю.

Она подняла рюкзак. Он смотрел, как она идёт по мосткам, и, когда она оглянулась у поворота, всё ещё сидел на крыльце с отвёрткой в руке и приёмником на коленях, живой, горячий, босой, а рядом, ниже на ступеньку, ничем не выдавая, что слышала, сидела Таисия с поднятым к небу лицом и смотрела на чаек.

* * *

Дорога была уже знакомой: мостки до последнего дома, тропа между камнями, потом булыжник у самой воды, и Анна шла по нему не глядя под ноги. Пролив справа лежал плоский, серебристый, налитый до краёв, потому что с утра шла большая вода и не успела уйти. Лес слева стоял тёмный, хвойный, без птиц. Птицы ушли в него все, и лес казался набитым, как сундук.

Пахло йодом, остывающей смолой и ещё чем-то, чего Анна не могла назвать: чистым, холодным, как у открытого погреба. Она шла быстро. На скалах, где тропа поднималась над берегом, остановилась, пересчитала пульс по часам телефона, заставив себя стоять смирно целую минуту. Сорок восемь. Выдохнула и пошла дальше.

Она думала о Матвее, о жаре в его руке и о том, как слово «рыба» понемногу теряло смех, пока она шла. Но думать об этом было не обязательно. Она научилась этому за месяц: если ноги идут, голова не обязана.

Маяк показался из-за мыса около семи вечера, тот же, что и на прошлой неделе, и так же слишком высокий для острова. Дом под скалой стоял тёмный и тихий, на верёвке болтались полотенца и серый свитер, а дверь в башню, в стороне от дома, была обшита листовым железом и выкрашена в тот же красный цвет, что и полоса.

Дверь была закрыта. Анна подошла проверить, нет ли у неё ручки. Ручка была, чугунная, с тёмным кольцом, но на самой двери, на высоте груди, под слоем красной краски, которая облупилась и была подкрашена, виднелись четыре тонкие светлые черты, идущие слева направо с небольшим наклоном. Кто-то чиркнул по железу чем-то острым и твёрдым. Четыре подряд, с равными промежутками, как следы четырёх ударов.

Она не успела разглядеть. Ирина окликнула её от дома, и Анна отдёрнула руку от двери, хотя не помнила, когда успела её поднять.

* * *

Ирина Фёдоровна приготовила ужин. Картошку в мундире, солёную рыбу, холодную кутью, которую Дуся доставила накануне, и чай. Всё это стояло на столе, но никто, кажется, не собирался есть. Печь была натоплена, как зимой. У печи, на лавке, на аккуратно сложенном полотенце лежали большие шерстяные носки серого цвета, старые, подшитые на пятке, и тёмная рубаха в клетку. Рядом стояли мужские сапоги. Не новые. Начищенные.

Анна посмотрела на них и тут же отвела глаза, и Ирина заметила это.

— Я знаю, — сказала она. — Сама вижу. Три раза положила и три раза убрала. Потом подумала: пусть лежат. Они у меня все двадцать восемь лет на чердаке в сундуке пролежали, ни разу не доставала. Достала вот. — Она помешала в кружке ложкой, хотя в кружке ничего не было. — Приходят-то мокрые. Хоть переодеть.

Анна вспомнила раскладушку в подсобке Тихона. Простыня с отогнутым краем, таз. Те же приготовления, и тот же, до острых углов, порядок. Она промолчала.

Они сели. Ирина ела картошку мелкими кусочками и подолгу жевала. Под скалой, в окне над раковиной, медленно показывалась полоса мокрого серого гравия. Анна смотрела на неё, хотя не собиралась.

— Там нет, — сказала Ирина.

— Что?

— Пятна. Я в пять часов выходила. Его нет. Лежало вчера, лежало с утра, а к обеду ушло. — Она отодвинула тарелку. — Не смыло, вода туда не доходила. Просто нет. Как будто встало и пошло.

Анна опустила вилку.

— Вы же говорили, что оно придёт к вам.

— Говорила. Теперь думаю: оно не идёт. Оно просто показывает, откуда идти.

Вечер стоял за окном белый и бесконечный. Ирина встала, закрыла ставни. Ставен было восемь, тяжёлых, на железных петлях, они ложились в пазы с мягким гулом, и после каждой в кухне темнело, пока не осталась одна лампа над столом, жёлтая, на проводе. Анна не спрашивала, зачем.

— Фонарь не зажгу, — сказала Ирина, возвращаясь к столу. — Сегодня.

— Совсем?

— Совсем. — Она села и положила на скатерть, перед собой, большую связку ключей. Выбрала один, длинный, чёрный, с зубчатой бородкой и выщербленным кольцом. — Он шёл на мой свет. Десять лет, с мыса домой, на ялике. Видел, что горит, и грёб. В ту ночь свет не горел, и он причалил не там. Всё остальное я придумала себе потом. — Она протянула ключ через стол. — Нижняя дверь. Закрыта изнутри на засов, и вот второй замок. Я скажу тебе его открыть, возможно. Не открывай.

— Ирина Фёдоровна...

— Не открывай, — повторила Ирина тихо и очень отчётливо. — Что бы я ни говорила. Каким бы голосом. Я хочу, чтобы кто-нибудь сегодня в этом доме был не я. Возьми.

Анна взяла. Ключ был холодный и весил как гирька. Она сунула его в нагрудный карман, рядом с лупой. Теперь у неё было два холодных предмета.

— Ялик нашли утром, — сказала Ирина. Она говорила, глядя на лампу. — В шесть. Я вышла, потому что поняла, что проспала фонарь. Стою на крыльце, море как зеркало, холодно, а там, на гравии, ялик. Носом на берег. Вёсла в уключинах, уложены так, как он всегда укладывал, концами вперёд, чтобы не цеплялись за сети. Мокрый до уключин, а вёсла сухие. — Она тихо рассмеялась, глядя мимо. — Я двадцать восемь лет думаю: он привязал и пошёл. Сорок шагов до двери. Он пошёл, Анна. И не дошёл.

Анна ничего не сказала. Печка потрескивала. В щели ставни по стене, по старым ходикам, по лицу Ирины лежала белая полоска.

— Он стучал, — сказала Ирина. — Я потом поняла. Утром на двери были царапины. Четыре. Он, когда приходил с ночной, всегда стучал кольцом. Не рукой, а кольцом. Обручальным, об железо. Чтобы я знала, что это он, и не пугалась: у меня нервы, я одна на башне, мало ли кто. «Не бойся, Ирка, это я», — вот что значило. Три удара: «я». Он по перилам ещё стучал, когда поднимался. Всё время, до самого верха. Чтобы я слышала, что идёт. Тридцать восемь лет назад, когда мы только поженились, я попросила: стучи, мне спокойнее. И он стучал. Десять лет. А в ту ночь я спала.

— Вы видели царапины?

— Четыре. Я потрогала. Свежие, блестели. Потом краской закрасила. Каждый год, весной, подкрашиваю, и каждый год они проступают. — Ирина подняла глаза, и Анна увидела, что она не плачет, а улыбается, молодо и страшно. — Двадцать восемь лет он стучит в мою дверь, Анна. А я только сегодня собралась ответить.

* * *

В одиннадцатом часу они поднялись в башню. Не в фонарь, Ирина остановилась на сотой ступеньке, где лестница делала широкий поворот вокруг опорной колонны, и где в стене было узкое окошко, высотой в ладонь, обращённое к северо-востоку. Из него, как из бойницы, видна была корга. Анна обернулась: чёрная нитка камней на серебристой воде, вдали, четыре километра. Так мало, что хотелось закрыть окно ладонью.

Они принесли сюда одеяло, термос, две подушки и кота, который шёл следом сам. Ирина села на ступеньку, боком к перилам, привалилась спиной к стене. Анна устроилась на ступеньку выше, чтобы видеть и её, и лестницу вниз. Ирина протянула руку и положила на перила, на железо, потёртое ладонями до блеска. На этом периле, сказала она, он всегда стучал.

— Держи меня за руку, — попросила она. — Левую. За запястье. Если я начну засыпать, щипай.

Анна взяла её запястье. Тонкое, сухое, горячее. Пульс бился спокойно, семьдесят два, а у самой Анны на этом же пальце колотилось сорок восемь, и она подумала, что они сидят на одной ступеньке, как две разные породы времени.

Они говорили шёпотом. О Петре Ирина рассказывала просто и без слёз. Как он привёз ей из города герань в консервной банке и всю дорогу держал на коленях, чтобы не продуло. Как не умел петь и пел. Как говорил: «Ирка, мне не надо знать, сколько воды, мне надо знать, где она». Как, спускаясь с ночной, каждый раз останавливался на сотой ступеньке и стучал по перилам, три раза, пока не услышит снизу её голос: «Слышу».

— И я говорила «слышу», — сказала Ирина. — Каждый вечер десять лет. Я теперь думаю: а если бы не сказала однажды?

Они замолчали. Окошко на сотой ступеньке из белого стало серо-жемчужным. Ирина дважды роняла голову, и Анна дважды щипала её за запястье, не жалея, до белых следов, и Ирина вскидывалась с коротким вздохом, выныривая, и говорила: «Не сплю, не сплю», и просила рассказать что-нибудь. Анна рассказала про белую дверь в Белозерске, которую реставрировала три года назад: под тремя слоями краски на ней оказались давно забытые имена. Говорить значило не слушать лестницу.

В час ночи Ирина зажгла свечу, поставила на ступеньку. Анна смотрела на пламя и на тень от перил, которая шла по стене вверх, и считала секунды.

Когда телефон показал без пяти четыре, Ирина сказала:

— Скоро.

— Что скоро?

— Вода. — Она выпрямилась. — Сейчас она встанет и постоит минуты три. У каждого свой час. У Матвея пять десять. У Пети четыре пятьдесят.

Анна достала телефон. Четыре сорок восемь. Свеча стояла прямо.

Четыре сорок девять.

Они сидели рядом и не дышали. В колодце лестницы пахло известью, железом и старой смолой, и ничем больше. Где-то далеко внизу, в кухне, тикали ходики, и больше не было никаких звуков, ни ветра, ни моря, ни птиц.

Четыре пятьдесят.

Ничего не произошло. Свеча горела. Камни на корге не дрогнули, на тёмной нитке не появилось ни одной новой точки, и в окошке было только небо, серое, чистое, как лист. Ирина сидела с закрытыми глазами. С таким лицом ждут укола, а его не делают.

Четыре пятьдесят один.

Пятьдесят два.

Ирина вдруг засмеялась. Тихо, коротко, прикрыв рот ладонью, и смех был такой, что у Анны заболели зубы.

— Не пришёл, — прошептала она.

— Не пришёл, — повторила Анна.

Они сидели ещё. Пять часов. Пять часов двадцать минут. Пять тридцать. Ирина открыла глаза и впервые за всю ночь посмотрела на Анну прямо, светло, и лицо у неё стало голым и усталым: всё зря.

— Он ведь пешком, — сказала Ирина. Голос её изменился. — От корги досюда по берегу четыре километра. Он ялик никогда не любил, всегда пешком. Час. — Она посмотрела на ступеньки внизу, туда, где их было тёмно. — Час.

В двадцать минут шестого свеча дрогнула.

Анна услышала это раньше, чем увидела. Короткий вдох за спиной, как будто кто-то в колодце лестницы слегка выдохнул, и язычок пламени накренился, выпрямился и остался стоять. Внизу не было ничего. Ни шагов, ни скрипа, ни запаха моря. Но кот, спавший у Ирины на коленях, поднял голову и, не мигая, уставился вниз, а потом заурчал. Негромко, радостно, так, как мурлыкал, когда на пороге появлялся кто-то свой.

Ирина положила руку ему на спину. Рука её дрожала.

— Сейчас, — сказала она.

Раздался стук.

Он был не громкий. Три удара тяжёлой ладони по железу, мерные и негромкие, один, второй, третий, как стучат в дверь своего дома, когда ключ забыт. Звук прошёл по каменному стволу башни снизу вверх. От нижней двери.

Анна не пошевелилась. Ирина сидела с закрытыми глазами, и губы её беззвучно шептали «слышу».

Прошла минута. Или две. В кухне тикали ходики. Потом из глубины башни, с самого дна, повторилось: три удара. Теперь не по железу. По чему-то звонкому, тонкому. Кольцо о железный прут.

Перила.

Анна сжала запястье Ирины.

— Заперто, — прошептала она. — Я слышала засов. Вы сами...

— Считай, — прошептала Ирина. — Считай со мной.

Тук-тук-тук.

Звук поднялся на ступеньку. Анна поняла это не слухом, а кожей: от железных перил, которые она держала левой рукой, шло слабое мелкое дрожание, будто по ним катился маленький шарик. Чуть выше. Ещё. Каждый раз на ступень, с паузой, в которую Ирина шёпотом, как школьница, говорила «слышу».

Тук-тук-тук. «Слышу».

Анна смотрела вниз. Лестница уходила в темноту узким серым винтом. Там никого не было. Ни тени, ни влажного пятна, ни движения. Но перила звенели, и звон поднимался.

Десятая ступенька. Двадцатая. Анна считала про себя и боялась сбиться. Тридцатая. Кот на коленях Ирины мурлыкал всё громче, вытягивал морду вниз, и один раз привстал на передних лапах, как встают, чтобы потереться о чью-то ногу. Он потёрся о воздух. Мордой, боком, длинно, с закрытыми глазами, на высоте человеческого колена, где ничего не было.

— Он не торопится, — шепнула Ирина. — Он никогда не торопился. Говорил: «Куда мне спешить, Ирка, я дома».

Шестидесятая. Семидесятая. Анна ловила себя на том, что ждёт звук с нетерпением, и это было хуже страха.

На восьмидесятой в нос ей ударило запахом. Не сильным: йод, мокрая верёвка, глубина. Он шёл вверх по колодцу вместе со звоном и был тот самый, о котором говорила Ирина. Тот, что стоял на странице журнала. Его не мог принести ветер, потому что ветра не было, и не мог принести человек, потому что человека не было. Анна втянула воздух ртом, чтобы не нюхать, и во рту стало солёно.

Девяностая.

Ирина открыла глаза. Свеча горела между ними, и в её свете лицо у Ирины стало юным, незащищённым, и Анна вдруг поняла, что она сейчас встанет. Что ей не нужно спать, чтобы пойти: ноги встанут сами. Она стиснула запястье обеими руками.

— Нет. Сидите.

— Я сижу, — сказала Ирина. — Я не встаю. Видишь? Я сижу.

Девяносто пятая.

Тук-тук-тук. «Слышу».

Девяносто восьмая. Анна уже не считала, она чувствовала. Железо в её руке мелко дрожало, и ладонь потела.

Девяносто девятая.

Звук остановился. Совсем рядом. Ниже сотой ступеньки, на которой сидела Ирина, на расстоянии вытянутой руки, там, где перила лежали на железной стойке и уходили вниз в темноту. Тишина стояла такая, что слышно было, как тихо потрескивает фитиль.

Ирина положила левую руку, свободную, на перила рядом с рукой Анны. На потёртое железо. И Анна увидела, как та ладонь прижимается, мелко, всеми пальцами, и как у Ирины на скулах проступают белые пятна.

Тук.

Один. Прямо под её ладонью. Анна почувствовала его локтем: удар кольца о железо, чистый, тонкий, как о стекло. Ирина вскрикнула одним дыханием, без голоса, и не отдёрнула руку. Тук. Тук. Три. Под ладонью Ирины железо звенело, как струна, и мелкая дрожь передалась по прутьям Анне в плечо, в зубы.

— Слышу, — сказала Ирина вслух. Голос у неё был совсем детский. — Слышу, Петя. Слышу.

Перила под рукой Анны стали тёплыми. Не горячими, но теплее, чем руки, теплее воздуха, как ручка двери, за которую только что держались. Анна не отняла ладони, она не могла. Тёплое прошло мимо неё вверх, и звон ушёл за поворот, в тёмный проём над головой. Тук-тук-тук, ступенькой выше, через две. Как будто кто-то прошёл мимо них, чуть задев плечом, и поднимался дальше, и Анна ощутила на щеке дуновение воздуха, холодного, с запахом дна.

Кот спрыгнул с колен Ирины и побежал за ним вверх, задрав хвост, оглядываясь на ходу, чтобы они шли тоже.

Сто двадцатая. Сто тридцатая. Звон шёл всё тише, и когда он поднялся на последние ступени, Анна услышала наверху другой звук: скрип железной двери, ведущей в фонарный зал. Дверь эту не запирали. Потом стало совсем тихо.

Они сидели ещё минуту или две. По щекам у Ирины катились слёзы, она не вытирала их.

Наверху щёлкнул пускатель.

Анна вскинула голову. Звук она знала: она слышала его в субботу, когда Ирина первый раз при ней включала фонарь. Низкий гул, нарастающий, как будто огромное тело вдыхает. Стены башни дрогнули и тронулись светом. Сверху по каменному стволу прошёл первый луч, длинный, белый, скользнул вниз по спирали, по лицу Ирины, по свече, которая тут же стала бледной и ненужной, и через четыре секунды вернулся.

Ирина не сказала «он зажёг». Она встала. Просто встала, не держась за перила, и Анна не успела её остановить, потому что Ирина шла уже по ступеням вверх, лёгкая, прямая, лёгкая, прямая, будто её окликнули по имени. Анна пошла следом.

Сорок две ступени, на которых больше не звенело железо.

Дверь в фонарный зал была приоткрыта. Из щели лился белый вращающийся свет. Ирина остановилась у порога и оглянулась на Анну, и на её лице не было ни страха, ни надежды. Раскрытое, ясное, женское лицо, и Анна поняла, что её оставили свидетельницей, а не помощницей.

Ирина толкнула дверь.

Фонарный зал был полон утра. За высокими стёклами вокруг вращающейся линзы вся Онежская губа лежала розовая, чистая, пустая, до самого горизонта. Белый луч шёл по кругу через розовое, и в нём плавала пыль. На столе, у северного окна, стоял термос, лежала открытая зелёная книга Ирины и старая подзорная труба. Рядом, у стола, стояло деревянное кресло смотрителя с высокой спинкой, обитое чёрной клеёнкой, в котором, Анна знала от Ирины, давно никто не сидел.

В кресле сидел человек.

Он сидел спиной к двери, лицом к окну, к проливу, склонив голову на руки, сложенные на столе. Широкие плечи в поношенном ватнике. Тёмные волосы, ещё не высохшие, слипшиеся на затылке, лежали на воротнике. На ногах у него были сапоги, и вокруг них на досках было сухо. Ватник тоже был сухой, плотный, ворсистый. Мокрыми были только волосы, и ещё левая кисть, свисавшая с края стола. На безымянном пальце тускло поблёскивало кольцо, и с каждым вздохом спящего оно лёгким звоном касалось железной ножки стола: тик. Пауза. Тик.

Он дышал длинно, глубоко, так, как дышит человек после тяжёлого дня, и в паузе между вдохом и выдохом Анна услышала то, чего боялась и что знала: слабый шорох далёкой воды.

Ирина прошла через зал на цыпочках. Остановилась за креслом. Положила обе ладони ему на плечи, осторожно, на ватник, и стояла так, не двигаясь, а луч шёл над ними, и тени их сливались, расходились и снова сливались на стене.

Она обернулась. Приложила палец к губам.

Анна кивнула. Она стояла в двери, и ноги её приросли к железу порога. Свет прошёл по креслу, по тёмному затылку, и она увидела, как с одной слипшейся пряди над самым ухом срывается капля. Капля упала на стол и расползлась по дереву маленькой тёмной звездой. Анна стала считать, сколько секунд пройдёт до следующей, и поняла, что считает вдохи.

Глава 20

Фонарь горел до половины восьмого. Ирина не гасила его, и белый луч продолжал ходить над островом при полном дневном свете, никому не нужный и всё равно упрямый, как свеча на именинах днём. Анна видела его из кухонного окна, пока закипал чайник: он проходил по гравию под башней, по бочке с дождевой водой, по красной двери, на которой четыре светлые черты стали заметнее, чем вчера.

Ирина спустилась в начале восьмого. Два часа она просидела наверху на полу, спиной к ножке стола, и ни разу его не тронула. Накрыла колени пледом. Один раз поправила воротник. Спустившись, она прошла к печи, взяла с лавки серые носки, подержала в руках и положила обратно.

— Дышит, — сказала она. — Как дети дышат. Я смотрела, смотрела...

Наверху щёлкнул пускатель, и луч в окне погас. Оба подняли головы. Над потолком, в фонарном зале, скрипнуло кресло, как скрипит под человеком, когда тот переворачивается на другой бок. Потом стало тихо.

— Пусть, — сказала Ирина потолку, вполголоса. — Пусть.

Она села за стол. Анна поставила перед ней чашку, и Ирина обхватила её обеими ладонями и не стала пить. Серое лицо, красные глаза, но спокойное, и это спокойствие пугало больше, чем ночные слёзы: так выглядят люди, у которых всё худшее уже случилось и теперь остаётся считать.

— Я должна тебе сказать, — произнесла она. — Вслух. Пока он спит. Потом он проснётся, и я не смогу.

— Не надо, — сказала Анна. — Я знаю.

— Ты знаешь про часы. Про то, кто. Нет, не знаешь. — Ирина подняла на неё глаза. — Часы я нашла вчера. А кто, поняла ночью, когда сидела на сотой ступеньке и ждала, и думала: за что мне это? Игнат перерезал верёвку. Клавдия стояла на берегу и не позвала. Я спала. Не случайные люди, Анна. Каждый был там. Когда оно случилось, каждый был рядом, и каждый сделал или не сделал одну вещь.

Она говорила тихо, без нажима, перечисляя.

— Кого море вернуло, тот приходит, — продолжала она. — И на каждого из тех, кто тогда был рядом и мог, но не... море смотрит. Сорок дней. Это не моё, это Степанова бабка говорила: до сорока дней мёртвый дома. Он ходит, греется у печи, а на сороковой его отпускают. Я думала, сказка. Смотри: Таисия и Вася пришли первого мая. Игнат ушёл восьмого, на седьмой день. Клавдия двадцать первого, на двадцатый. Они не ждут сороковин. Но дальше сорока не ждёт никто.

— Кто вам сказал, что не ждёт?

— Никто. Я просто больше не знаю таких, кто ждал. — Ирина опустила глаза в чашку. — Меня он ждёт до десятого июля. Тридцать первое мая плюс сорок. Я считала всю ночь.

Анна молчала. Чайник на плите остывал, потрескивая. Она видела, что Ирина ждёт, но не знала, чего.

— Шестнадцатое мая, — сказала Ирина. — Матвей. Сорок дней.

— Двадцать пятое июня, — сказала Анна. Она не сосчитала, просто знала: цифра лежала в ней с утра шестнадцатого, как камень на дне ведра. — Через двадцать пять дней.

— Кто там был?

Вот оно, подумала Анна. Она ждала этого вопроса с тех пор, как увидела в журнале «пять десять». Он оказался не страшнее, чем она думала. Просто тише.

— Я, — сказала она.

Ирина не шевельнулась.

— Я была на крыльце. Мне было восемь. Светало, шторм, все спали. Я проснулась от двери и вышла. Он шёл к воде, с вёслами. Матвей. Он увидел меня и сказал: «Нюська, молчи. Я тебя в следующий раз возьму». И пошёл. Я смотрела, как он отвязывает карбас. Потом пошла спать, и утром никому не сказала. Если бы я сказала сразу, он ещё стоял бы у причала. Я бы успела.

— Анна...

— Я двадцать шесть лет никому не говорила. Даже себе. Я знала, что знаю, но не думала об этом как об этом. Просто карбас, ветер, отец бежит к причалу в рубашке. Я промолчала. Вот что я сделала. Я была ребёнком, и мне хотелось, чтобы он взял меня.

Она ждала, что Ирина скажет «ты была ребёнком». Ирина сказала другое:

— Море не считает лет.

— Нет.

— И ты это знаешь.

— Я это видела. Клавдии было восемьдесят восемь, а оно взяло её так же, как взяло бы двадцатилетнюю.

Ирина встала, обошла стол и села рядом. Взяла Анины ладони в свои, тёплые и сухие, и долго смотрела на них. Ничего не сказала.

— Кто ещё там был? — спросила Анна. — Вы говорите «каждый». Может, не только я.

— Не знаю. Фёдор видел с причала, как перевернулся карбас. — Ирина морщила лоб. — Но карбас ушёл в четыре сорок, а Фёдор смотрел в десять минут шестого. А до этого? Кто-нибудь же там стоял. На причале в шторм всегда кто-нибудь стоит, хоть пьяный, хоть сторож. Кто?

— Не помню, — сказала Анна. — Я смотрела только на него.

— Вспомни.

— Я не могу. — Она сказала это быстрее, чем хотела. — Там что-то есть. Там что-то стёрто. Я пробую и упираюсь.

Ирина не настаивала. Она встала, насыпала из жестянки в ладонь сухарей, положила перед Анной, и это было так по-домашнему, что у Анны перехватило горло.

— Ешь. До села шесть километров. Он там один.

— Пойдёте со мной?

— Не могу. Он проснётся, а в доме никого. — Ирина улыбнулась одним углом рта. — Я тридцать лет оставляла лампу. Теперь оставлю себя.

— Тихон придёт к тебе, — сказала Ирина вдруг. — К тебе тоже. Он считает. Не спорь с ним, не объясняй, не бери. Всё, что он даст, он запишет.

Ключ от нижней двери Анна положила на стол. Ирина придвинула его обратно.

— Оставь. Мало ли.

Анна взяла. На пороге, уже выходя, она обернулась. Ирина стояла посреди кухни, прислушиваясь к потолку, и лицо у неё было такое, какое Анна видела только на старых иконах: скорбь, в которой уже есть ожидание.

— Носки отнесёте? — спросила Анна. — И рубаху.

— Отнесу, когда проснётся, — сказала Ирина. — Положу и уйду. Пусть переодевается сам.

На крыльце пахло сырой доской и свежей смолой. Дверь башни стояла закрытая, красная, и когда Анна проходила мимо, она не удержалась и потрогала царапины. Четыре черты. Железо под пальцами было тёплое, как бок спящего животного.

* * *

По дороге она пробовала вспомнить причал. Сначала просто: ступени, доска, серая вода. Потом по частям. Крыльцо она помнила до сучка в перилах. Карбас, вёсла, Матвея, который повернулся и приложил палец к губам. А дальше, там, где должен был стоять причал в то утро, оставалась серая доска и больше ничего. Её не стёрли, а аккуратно вынули, и края вокруг были гладкие. Она вспомнила, что так бывает, когда реставратор вырезает утрату и вставляет вставку: потом уже не видно, где было целое. Она остановилась, и ветер подтолкнул её в спину.

Небо переменилось, пока она шла. К одиннадцати над северо-востоком встала низкая серая стена, ровная снизу, будто обрезанная по линейке, и ветер, сперва неощутимый, потянул вдоль берега, холодный, пригибая траву в одну сторону. Вода, которая вчера лежала зеркалом, потемнела и пошла рябью. Птицы по-прежнему молчали, но теперь и лес молчал, и от этого молчания хотелось идти быстрее.

Матвей ждал её там, где кончалась береговая тропа и начинались мостки. Он сидел на перевёрнутой лодке в отцовской брезентовой куртке с капюшоном, которая ему была велика, и кидал в воду камушки. Увидев её, вскочил.

— Нюська! Я с утра тут. Ты сказала — днём!

— Сейчас день.

— Ну, утро. Я же не выходил ночью, честно. Лёг в одиннадцать и сразу заснул. Мне такое снилось, Нюська, ты не поверишь. Лестница. Длинная, железная, винтом. И кто-то идёт и стучит. Звонко так, по перилам. Тук-тук-тук. А я не боюсь, мне даже радостно, как будто это ко мне. — Он потёр лоб. — Глупость какая-то. Ты чего?

Она остановилась. Ветер трепал ей волосы, и ей казалось, что прядь лезет в рот, мокрая, солёная, и она отвела её пальцем. Прядь была сухая.

— Ничего, — сказала она. — Устала.

— Ты ледяная, — сказал Матвей, взял её лицо в обе ладони и притянул лоб ко лбу, как делал отец. — Всё. Греть.

Жар от него шёл, как от нагретого камня на берегу в августе, когда камень весь день стоит под солнцем и к вечеру не остывает. Она почувствовала его в скулах, в челюсти, в висках, и ей на секунду захотелось закрыть глаза и простоять так всю жизнь, на ветру, у перевёрнутой лодки. Это было невозможно, и она это знала, и от этого желания стало страшнее, чем ночью на лестнице.

— Хватит, — сказала она и отступила. — Пойдём.

Село готовилось к шторму. Вдоль берега на катках и брёвнах волокли лодки, те, что поменьше, на руках, по десять человек, а большие карбасы вытаскивали трактором, единственным на острове, который кашлял, дымил синим и тянул, ухая. На причале мужики крепили катер Тихона канатами, двойными, к сваям. Сам Тихон стоял на мостках со списком в руке. Анна думала, что сердце у неё дёрнется, но оно не дёрнулось. Он был занят: проверял узлы, говорил негромко, и мужики слушались его так, как не слушались в апреле.

У колодца в середине села, на лавке, сидел Ефим. На коленях у него лежала сеть, и в руках была игла, но он не вязал. Игла стояла в ячее, как забытая. Сзади к нему прислонилась Таисия в голубой кофте и перебирала пальцами его редкие седые волосы, неторопливо.

— Не ест, — сказала она Анне поверх его головы, светло, без упрёка. — Я ему и кашу, и чай. А он смотрит. Ты скажи ему, Аннушка, что нельзя так. Он у меня большой.

Ефим не поднял глаз. Когда её пальцы коснулись его затылка, спина его на миг стала каменной, и он чуть склонил голову набок, не от ласки, а чтобы отойти от руки. Таисия заметила. Её лицо ничуть не изменилось, только улыбка осталась на месте, как оставляют зажжённую лампу в пустой комнате.

— Иди, Фимушка, уложу тебя, — сказала она. — Ветер будет.

— Сейчас, Тая.

Она кивнула и отошла к колодцу, достала воды, стала мыть руки, долго, медленно, до локтей. Ефим проводил её взглядом и, когда она повернулась спиной, тихо, не поднимая головы, спросил:

— Ирина как?

— Пётр пришёл.

— Знаю. — Он смотрел на иглу. — Тая сегодня в пять утра вышла на крыльцо в одной рубашке и сказала: «Петя пошёл домой». Я спросил: откуда ты знаешь? Она засмеялась. Просто засмеялась, Аня. Как над хорошей шуткой.

У колодца звякнуло ведро. Таисия мыла руки, и вода с её пальцев стекала в траву, а Анна смотрела, как она стекает, прозрачная, пресная, и не могла отвести глаз от этих мокрых рук.

Она достала телефон проверить время. Значок сети в углу экрана мигнул, на секунду показал одну палочку и погас. Надпись «нет сети» легла в верхнем углу серым шрифтом.

— Вышка, — сказал Матвей, заглянув ей через плечо. — Лёня говорит, дизель на вышку отключат. Экономия. Свет будет два часа утром и два вечером.

Он сказал это легко, как о погоде. Она сунула телефон в карман. Звонить всё равно было некому.

У магазина стояла очередь. Не такая, какие бывают за хлебом, а тихая, молчаливая, человек двадцать, женщины с сумками и пустыми мешками, Нюра в чёрном платке, Дуся, двое мужиков с сетью. Стояли в три ряда вдоль стены и не разговаривали. Каждый входил, оставался в магазине минуты две-три и выходил с мешком. Мешки были полные. Анна смотрела на них и ничего не понимала, пока не встала на крыльце сбоку и не заглянула внутрь через приоткрытую дверь.

Тихон стоял за прилавком. Амбарная книга лежала перед ним раскрытая, и в неё он что-то записывал мелким карандашом, а перед прилавком стояла Нюра и говорила. Анна не слышала слов, только видела, как она склоняется к нему, и губы её двигаются быстро, сбивчиво, со слезами. Тихон кивал, записывал. Потом брал мешок с полки, мерил муку, подвязывал бечёвкой. Нюра, не поднимая головы, брала мешок и уходила.

Следующая была Дуся. И следующая.

Анна поняла сразу, как понимают в кошмаре: он не продавал. Он обменивал. Каждый вносил в амбарную книгу имя или час, или слово, а получал муку, соль, свечи, и острову, в который шторм вот-вот закроет все дороги, казалось, что это честная плата. Всего лишь рассказать. Он не требовал, не угрожал, он просто открыл магазин и ждал. И они шли.

— Анна Фёдоровна. — Тихон поднял голову: он заметил её через головы очереди, и голос его был ясный, спокойный, с лёгкой теплотой. — Вам не нужно в очередь. Вам всегда без очереди.

Все повернулись. Нюра, уже выходившая с мешком, отвела глаза.

— Мне ничего не нужно, — сказала Анна.

— Тогда просто зайдите. Если что понадобится. — Он улыбнулся, и улыбка у него вышла тёплая, участливая, и только глаза остались на месте, внимательные, ровные, как у хорошего врача. — Без имён. С вас я ничего не возьму.

Это «с вас» повисло в воздухе. Анна уходила под взглядами и спиной чувствовала, как расступается очередь: молча, с уважением, как перед тем, у кого уже есть что-то в книге.

Матвей, шагавший рядом, спросил:

— Чего это он?

— Не знаю, — сказала Анна.

Это была правда, и она была хуже любой лжи.

* * *

Ветер пришёл к вечеру. Сперва он ударил в стёкла веранды сухой пылью, потом принёс запах мокрых камней и дальней грозы, а к восьми часам загудел в трубе так, что Матвей, смеясь, заткнул уши. Электричество включили на два часа, как обещали, и дом на два часа ожил: засветилась лампочка в сенях, заурчал холодильник. В десять всё погасло разом, с коротким щелчком, и ветер, которого за светом не слышалось, вошёл в дом всей громадой.

Они зажгли свечи, купленные в магазине. Матвей читал вслух старый «Огонёк» с отцовской полки, смешные заметки про 1996 год, и сам над ними хохотал, и Анна, сидя напротив в пледе, пыталась смеяться тоже. Потом он зевнул, потянулся и сказал, что пойдёт запирать сени на второй крюк. Анна пошла с ним. Ей хотелось видеть его руки, пока они заняты чем-то обычным.

Свеча осветила косяк у входной двери. Там стояли её цифры, нацарапанные карандашом за три недели: пятьдесят два, пятьдесят один, пятьдесят, потом пропуски, потому что она не писала в те дни, когда не хотелось. Сорок девять. Она сосчитала пульс по часам, дважды, чтобы не ошибиться, и приписала внизу «47». Матвей смотрел через плечо.

— Это чего? Давление?

— Рост, — сказала она. — Проверяю, не уменьшаюсь ли.

— Ты и так мелкая. — Он засмеялся и потянул свечу себе. — А, батя. Смотри, они тут все. Я думал, он их закрасил.

Рядом с её цифрами, на уровне пояса, из полумрака проступали отцовские пометки, которых она раньше будто не видела, как не видишь знакомого с детства. Карандашные чёрточки вдоль косяка, рост, год за годом. «М. 1994». «М. 1996». «А. 1998». И рядом с каждой чёрточкой обводка ладони, по контуру, быстро, твёрдым отцовским карандашом: большая и поменьше. Фёдор обводил им руки каждое лето, первого августа, и говорил: «Пусть остаётся, как росли». Последняя пара стояла внизу: большая, с длинными пальцами, подписанная «М. 16 л. 1.08.00», и маленькая, ниже, «А. 8 л. 1.08.00». У маленькой мизинец отходил от остальных пальцев вправо, дугой. Она сломала его в семь лет, упав с вешал, он сросся криво, и отец при обводке сказал: «Не поправляй, пусть так».

Матвей поставил свечу на полку, встал спиной к косяку, выпрямился, поднял руку к макушке и ударил по ней ладонью.

— Мерь.

Она отметила карандашом. Чёрточка легла вровень с отцовской, подписанной «М. 16 л.», и ни на волос выше. Он прижал к своей обводке ладонь, раскинув пальцы, и они легли в контур, как рука в перчатку.

— Ничего себе, — сказал он весело. — Двадцать шесть лет, а даже не вырос. Вот это экономия. — И вдруг перестал смеяться. — Он каждый год обводил. Я всегда злился: стой, не дёргайся, как маленький. Батя. Нюська, мне его так не хватает, что я иногда не могу вдохнуть.

Она обняла его сзади, прижалась щекой к горячей спине, и они постояли так, не двигаясь, пока свеча на полке не начала коптить. Потом она взяла его руку, ту, которая лежала в обводке, и, не заметив, что делает, сравнила со своей. Её ладонь не легла в маленький контур, она давно выросла из него. Анна долго смотрела на карандашную дугу мизинца.

— Иди спать, — сказал Матвей. — Ты как привидение.

Он ушёл к себе, за голубую дверь, и она слышала, как он напевает, фальшиво, а потом перестаёт. Анна задула свечу на полке и поднялась наверх.

Спала она плохо. Ветер ходил по крыше в тяжёлых сапогах. Окно её комнаты выходило на бухту и мостки, и стекло в нём тряслось, и в раме посвистывала щель. Ей снилось, что она лежит в воде. Воды было немного, по щиколотку, тёплая, и дно под ней мягкое, как детская перина. Она знала, что вода поднимется, и совсем не боялась.

Проснулась она оттого, что в шуме появился лишний звук.

Ветер бил в стену так же сильно, стекло ходило в раме, но под этим грохотом шёл другой звук, маленький, сухой и очень близкий. Шорох. Так сыплют крупу в миску: зёрнышко за зёрнышком, без остановки.

Она села. Свеча на столе догорела до половины, тусклая синева белой ночи лежала на потолке. Часы показывали десять минут четвёртого. В комнате пахло морем, слабо, как пахнет у реки после дождя.

Шорох шёл от окна.

Она встала и подошла, держась за стену. За стеклом бесновалась бухта, брызги летели снизу, с берега, хотя до воды было сорок метров, и стекали по стеклу косыми потоками. Снаружи всё было мокрое. А на внутреннем подоконнике, на сухой крашеной доске, лежала горка соли.

Крупная, серая в синем свете, она была уже с кулак, правильным конусом, с ямкой на вершине. Она росла. Из щели между рамой и откосом, той самой, в которую Анна в апреле забивала вату, тянулась струйка не толще нитки и без перебоя падала на вершину. Зёрна скатывались по бокам и ложились на место. Сквозняка в щели не было: свеча стояла прямо.

Анна опустила палец в горку. Соль была сухая и тёплая, будто её только что высыпали из горсти. Она поднесла палец к губам, зная, что не надо, и язык ответил: морская, горькая, а под горечью что-то сладковатое, как у дна.

Струйка сыпалась. Ямка на вершине затягивалась и открывалась снова. Анна вспомнила стеклянные часы на отцовской полке: перевернёшь, и песок идёт, пока не опустеет верхняя колба. Дальше стояла цифра, которую она знала с шестнадцатого мая. Анна отвернулась от неё к двери.

Она взяла свечу и пошла вниз, прикрывая пламя ладонью. Ступени скрипели. В сенях, на подоконнике узкого окна над сундуком, лежала такая же горка, поменьше, и сыпалось из щели над рамой. Шорох здесь был тоньше и чаще. Она не стала проверять кухню.

Дверь в комнату Матвея не была заперта. Он спал на спине, с открытым ртом, и дыхание его шло длинно, с паузой на вершине вдоха. Свеча осветила подоконник.

Здесь соль поднялась почти до стекла. Горка осела в стороны, переливалась через край доски, и на полу под окном уже лежал сухой белый веер. Струя из щели была толщиной с палец и не нитью, а жгутом, и шорох стоял такой, какой бывает, когда из мешка сыплют зерно.

Анна не двигалась. Матвей втянул воздух и остановился на вершине вдоха. В эту паузу шорох на миг ослаб, как будто и он прислушивался: придёт ли выдох. Выдох пришёл. Соль продолжала сыпаться.

Она тихо вышла, притворила дверь и поднялась до середины лестницы. Дальше не пошла. Над потолком, в её комнате, где она оставила горку с кулак, шорох стал чаще.

Глава 21

Утро понедельника, первого июня, пришло клочьями. Ночь не кончилась, а истончилась: серый свет вылез из-за горизонта и лёг на мокрый остров, и ветер, не уставший за шесть часов, гнал по бухте белые гребни, перекатывал через мостки воду, ломал на вешалах сети. Электричество включили в шесть. Лампочка в сенях вспыхнула, качнулась на проводе и осветила то, что Анна всю ночь рассматривала при свече: косяк и маленькую обводку детской ладони внизу. По улице хлопали ставни, у кого-то на задах орала недоенная коза, а над крышами, низко, с воем, летели клочья пены, сорванные с гребней за сто метров от берега. Остров сидел по домам. Только мужики, в клеёнчатых плащах, согнувшись, шли вдоль воды с баграми и проверяли, что унесёт, а что нет, и никто из них не поднимал головы.

Всю ночь она просидела на нижней ступеньке лестницы, в пальто поверх рубашки, с рюкзаком под спиной вместо подушки, слушая, как наверху шуршит. Около пяти шорох оборвался разом. В шесть она всё-таки поднялась и открыла дверь. В комнате было светло от серого окна. Подоконник стоял пустой: ни горки, ни крупинки на половицах, ни белой дорожки в щели, как будто никто и не сыпал. Дождь стекал по стеклу обычными косыми нитками. Она постояла на пороге, дотронулась до рамы там, где ночью шла соль, и дерево оказалось тёплым, как в любой комнате, где спят. Это почему-то испугало её больше всего. Она вышла, закрыла дверь и спустилась вниз, замёрзшая, как после ночи в поле, и вышла на крыльцо.

Крыльцо выходило на бухту. Низкая крыша над ним ещё держала дождь, и сквозь струи, стекавшие с края, видны были мостки, причал в двухстах шагах, чёрные сваи, чайки, которые не летали, а сидели на воде, нахохлившись, и плыли по волнам, как поплавки. Анна села на верхнюю ступень, подтянув колени. Деревянные перила были мокрые, шершавые. На третьей ступеньке лежал мазок засохшей тины, принесённой ветром, и она смотрела на него, пока не заныли глаза.

«Вспомни», сказала Ирина. «Я не могу», сказала она. Там вынуто. Теперь, на крыльце, она впервые подумала, что вынуто не само воспоминание, а то место, где оно лежало, и что края у утраты не гладкие, как ей показалось по дороге, а острые. Просто она двадцать шесть лет обходила их, не касаясь.

Она положила руку на перила, туда, где они были стёрты тысячами ладоней. Закрыла глаза.

* * *

Накануне вечером на кухне горела лампа, и отец ссорился с Матвеем.

Анне восемь лет, и она сидит на лестнице, на пятой ступеньке сверху, где слышно всё, а её не видно. Внизу стол с клеёнкой, жёлтая лампа под абажуром, отец в майке, Матвей напротив, красный, злой, с кулаками на столе. По радио говорят про шторм, голос ровный, как у учителя, и от него страшнее, чем от грозы.

— Не пущу, — говорит отец. — Слышишь? Ни завтра, ни послезавтра, пока не уляжется.

— Мне шестнадцать!

— Шестнадцать не двадцать. Карбас мой, и я знаю, что он выдержит, а что нет. — Отец трёт лицо ладонями, и ладони шуршат по щетине. — Не лезь в воду, когда она злая, Мотя. Она не шутит.

— Ты всю жизнь так говоришь. Она не шутит, она батюшка, она поле. — Матвей смеётся, нехорошо, лающе. — Ты сам-то разве ходишь, где страшно? Ты по берегу ходишь, пап. С палочкой, как дедушка.

Тишина. Анна сжимает Зайкино ухо. Отец встаёт, и стул скребёт по полу, и он идёт к двери, не говоря ни слова, и хлопает ею так, что звенит посуда. Матвей остаётся один. Он сидит, смотрит на свои руки. Потом поднимает голову и смотрит прямо на лестницу, туда, где пятая ступенька, где она, и она ждёт, что он закричит. Но он только слегка подмигивает и тихо говорит в пустоту:

— Нюська, спать.

Она убегает наверх. Через окно своей комнаты она видит, как отец идёт по мосткам к причалу с фонарём. Он обходит карбас, опускается на колени, вяжет канат: затягивает его не на один узел, а на два, зло, с усилием, как будто душит кого-то, и потом ещё стоит над ним и пинает сапогом. Фонарь качается. Он возвращается в дом поздно, и она слышит, как скрипит его кровать.

Две недели назад, первого августа, он обводил им руки на косяке. Она помнит, как держала ладонь, как карандаш щекотал между пальцами и отец говорил: «Не дёргайся, Нюся, а то выйдет как у лягушки». Матвей стоял, дёргался, и контур вышел кривой, и отец сказал: «Ладно. Остаётся как есть». Они все смеялись. Это было совсем недавно. Это было в другой жизни.

Анне восемь лет, и она проснулась от того, что хлопнула дверь.

Так хлопает ветер, когда дверь не закрыта на крюк. Она лежит, не открывая глаз, и слушает: хлоп, скрип, хлоп. Дом ходит, как лодка. В щель под занавеской брезжит серое. Рядом на подушке лежит Зайка, у которого одно ухо пришито зелёной ниткой, а второе настоящее, и она нашаривает его рукой и прижимает к щеке. Пахнет крахмалом и пылью.

Потом она слышит, что хлопает не наверху, а внизу, в сенях, и что кто-то там ходит босыми ногами. Это не папа. Папа ходит тяжело, а это быстро и тихо. Она спускает ноги. Пол холодный, и она на цыпочках идёт к лестнице, держа Зайку за ухо, и спускается, перебирая перила, на каждую ступеньку ставя обе ноги, как маленькая.

В сенях стоит ветер. Дверь на крыльцо открыта настежь и бьётся о стену, и в проёме белеют мокрые доски. На полке, где стоят сапоги, пусто. Папины на месте, чёрные, большие, как две лодки. Матвеевых нет.

Анна выходит на крыльцо.

Всё вокруг серое и мокрое и движется. Доски под босыми ногами ледяные и скользкие, как рыбья чешуя, и в щели между ними видно, как внизу ходит чёрная вода. Небо низко, и из него рвётся то ли дождь, то ли брызги. Пахнет железом и гнилыми водорослями, так сильно, что на языке становится кисло. Море лежит не там, где должно: оно подошло к самым мосткам, вздыбилось, кидается, пенится, и в этом шуме не слышно ничего другого, даже собственного дыхания. Она держит Зайку обеими руками и смотрит на мостки.

На самом краю, где кончается причал и стоит на привязи папин карбас, с синей полосой, с тёмным смоляным брюхом, стоит Матвей.

Он в красной футболке. В одной красной футболке, без куртки, хотя ветер такой, что тянет с ног, и руки у него голые до плеч, в мурашках. Он возится с канатом: отец завязал его двумя узлами, пальцы не слушаются, и он ругается сквозь зубы, и вдруг оборачивается, как будто его позвали.

Он видит её. Лицо у него белое, мокрое, глаза очень светлые. Секунду он стоит и смотрит, и она ждёт, что он закричит: «Иди в дом, дура!» Но он улыбается.

Он улыбается так, как не улыбался ей никогда: по-настоящему, во весь рот, заговорщицки. Идёт к ней по мосткам, босой, вода плещет ему на ноги, подходит к крыльцу, к самой нижней ступеньке, и присаживается на корточки. Лицо его теперь вровень с её лицом.

— Нюська, — говорит он. Шёпотом, хотя вокруг никого, и она слышит его сквозь рёв моря, как слышала бы сквозь одеяло. — Ты чего встала?

Она не знает. Мотает головой.

— Я ненадолго. Только до Вороньего и обратно. Папа сказал, в шторм карбас не пустит. А я пущу. — Он смеётся. — Пусть увидит. Один раз, Нюська, всего один раз надо. Понимаешь?

Она не понимает. Она кивает.

— Только ты молчи. Если папа проснётся, а ты скажешь, он меня догонит и... — Он морщится. — В общем, молчи. А я тебя в следующий раз возьму. Честное слово. Хочешь?

Хочешь. Это самое большое «хочешь», какое у неё было в жизни. Он никогда не брал её. Никогда. Он говорил, что она мелкая и сопливая, и убегал, и она бежала за ним до самой тони, и потом всё лето ходила в его старых майках. Он берёт её. В следующий раз.

— Правда? — шепчет она.

— Правда. Только молчи.

Он тыкает её пальцем в лоб, осторожно, будто ставит точку. Палец у него ледяной. Встаёт. Идёт обратно по мосткам, не оглядываясь, ссутулив мокрые голые плечи, и она смотрит, как он отвязывает канат: узел поддаётся, канат падает в воду. Она знает, что надо крикнуть. Так знает любой ребёнок: что надо. Но у неё во рту большое «хочешь», и крик не помещается.

Он прыгает в карбас. Тот качается, черпает бортом, выравнивается. Матвей берёт вёсла, не садится, а встаёт, широко расставив ноги, по-поморски, лицом вперёд, к морю, спиной к берегу, и налегает. Карбас оторвался от мостков тяжело, нехотя. Идёт.

Она смотрит. Это первое утро в жизни, когда ей разрешили смотреть на что-то одной. Она смотрит на красную спину, которая становится меньше, на вёсла, которые поднимаются и падают, на пену, и ей хорошо. Так хорошо, что дрожат коленки.

Карбас уже метрах в тридцати от мостков, когда она замечает, что на корме кто-то сидит.

Она не сразу понимает, что это человек. Сперва думает: мешок. Сети, свёрнутые в кучу. Папа иногда оставляет на корме сети, чтобы нос не задирался. Но куча не качается вместе с лодкой. Лодка встаёт на волну, поднимает корму, и то, что на корме, остаётся там же, где было, прямо, неподвижно, как будто лодка качается вокруг него. Вода вокруг кормы лежит гладкая, чистая, без пены, а у носа кипит и бьётся.

Он сидит на кормовой банке. Не на корточках, не сутулясь, а как в церкви: спина прямая, колени вместе, руки на коленях. Тёмный, мокрый, блестящий, как галька после волны. С него течёт: она видит, как вода бежит по плечам, по рукам, капает с локтей на доски. Дождь, думает она, но дождя на лодке нет, дождь идёт стороной, и вокруг Матвея сухо, в красной футболке сухо, а этот мокрый.

Матвей не оборачивается. Ему не надо оборачиваться: он стоит к нему спиной и гребёт, чуть наклоняясь вперёд, и не видит. Она хочет закричать: «Матвей, там сзади!» И не кричит. Крик остаётся в горле, как рыбья кость.

Тот на корме поворачивает голову.

Не всем телом. Только голову, медленно, так, как поворачивается подсолнух за солнцем, пока оно не сядет. Голова уходит вбок, и вверх, и в её сторону, потому что смотреть ему больше не на что: берег, мостки, крыльцо, и на крыльце маленькая девочка в ночной рубашке с зайцем. Лица она не видит. Слишком далеко, слишком серо, слишком мокро, а с мыса бьёт брызгами. Она щурится, и вода течёт в глаза, и ей кажется, что тот на корме тоже щурится, хотя щуриться нечем. Видит только овал, светлее неба, и на этом овале нет ни носа, ни глаз, ни рта, одна гладкость, как у мокрого камня. Но она знает, что оно смотрит. И знает, как знают во сне, что оно знает, что она видит.

Карбас уходит. Корма с сидящим на ней поворачивается боком, оборачивается спиной, но голова на плечах всё равно остаётся повернутой к берегу, к ней, пока лодка не скрывается за мысом, и ни разу не дрогнула.

Анна стоит на крыльце. Ладонь так вцепилась в Зайкино ухо, что оно хрустит. Она не чувствует холода, не чувствует ног. Она думает: это сети. Это точно сети. Матвей же не видел. Он бы сказал.

Она ещё не знает, что от этой мысли никогда не освободится. Она уже взрослая, эта мысль, она на три головы выше девочки, которая её думает, и стоит рядом и держит её за плечо.

Тогда она замечает огонёк.

На другом конце причала, в сотне шагов, у самых свай, где мостки упираются в доски, горит красная точка. Тлеет, прячется в рукав, вспыхивает. Там стоит человек. Большой, широкий, спиной к ней, и его покачивает: влево, вправо, как на палубе. Он тоже смотрит на мыс, где скрылся карбас. Она видит, как огонёк поднимается ко рту и опускается. Слышит сквозь рёв ветра глухой, влажный кашель, и ещё какой-то звук, похожий на икоту. Он не кричит. Не бежит. Стоит и смотрит, покачиваясь, и курит, а потом бросает окурок в воду, поворачивается и уходит по причалу к магазину, медленно, широкими нетвёрдыми шагами, и растворяется в сером.

Она запомнит только огонёк. Лица не было.

Анна возвращается в дом. Закрывает дверь на крюк, как велят. Поднимается по лестнице, ступенька за ступенькой, на каждой обе ноги. Ложится на кровать, укрывается с головой. Зайка пахнет крахмалом. Она закрывает глаза и считает до ста, потому что всегда так делает, когда страшно. На сорока сбивается. Начинает снова. Потом начинает считать волны, как учил Матвей: бьют по берегу, бьют, и девятая самая большая, она трясёт дом до чердака, и тогда надо загадать. Она не знает, что загадать. Она загадывает, чтобы Матвей вернулся к завтраку. Девятая волна приходит, и стёкла звенят в рамах, и в кухне падает с гвоздя ковш.

Дом спит. Из родительской комнаты доносится ровный, тяжёлый храп. Он идёт, как шаги, и ей кажется, что она слышит, как папа дышит, и это самая надёжная вещь на свете. Потом храп обрывается. Резко, на вдохе.

Тишина.

Потом скрип кровати, и тяжёлые ноги, и дверь, и папин голос, незнакомый, высокий:

— Матвей? Мотя!

Он бежит по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, она слышит, как скрипит каждая, одна за другой, и ей хочется, чтобы он споткнулся, упал и остался на лестнице, и никуда не добежал. Внизу хлопает дверь. Крюк, который она закрыла, слетает с петли. Потом шаги, тяжёлые, босые, по мосткам, быстро, быстро, и всё тише.

На часах на комоде без пяти пять. Она видит, потому что в комнате светло, и большая стрелка стоит вертикально, вверх.

Анна лежит и считает. Она сбивается на сорока. Начинает снова.

* * *

Весь день остров ищет, а её отвели к Дусе и посадили у печи, на скамейку, с кружкой молока, которого она не пила. Через окно она видит только спины: мужские, в клеёнчатых плащах, и ряды лодок. Дуся не плачет и не говорит. Она стоит рядом и гладит Анну по голове, всё время по одному месту, пока там не становится горячо. Лодки уходят и возвращаются, и мужчины стоят на причале, курят и молчат. Среди них нет ни одного, кто бы смотрел в её сторону. Женщины сидят у печей. Нюра приносит пирог и не отдаёт его, потому что не к кому. К вечеру ветер стихает. Море делается ровным и серым, и на нём, у Вороньего мыса, плавает одно весло. Кто-то привозит его, кладёт на мостки, и оно лежит до утра, и никто не решается его взять.

Отец сидит на кухне в темноте. Анна выходит из своей комнаты в рубашке, с Зайкой, потому что не может уснуть, и останавливается на пороге. Он сидит, опершись локтями на стол, и смотрит перед собой, и лицо у него не мокрое и не страшное, а пустое, как у куклы. Он поднимает голову.

— Нюся.

— Папа.

— Иди сюда.

Она идёт. Он берёт её на колени, как маленькую, и она замирает, потому что он давно не брал её, а сейчас ей восемь и она большая. Он утыкается лицом ей в волосы. От него пахнет водкой и морем, и он дышит, как дышат, когда бежали долго.

— Нюся, — говорит он в её макушку. — Ты ночью не слышала? Ничего? Не выходила?

Она знает, что надо сказать. Знает, что это то самое «надо», которое было вчера на крыльце. У неё во рту маленькое «хочешь». Оно не растаяло. Оно лежит, как леденец, и от него мутит.

— Нет, пап, — говорит она.

Он долго молчит. Она чувствует его подбородок, колючий, твёрдый. Потом он отстраняется, берёт её за ступню и поворачивает к свету, к лампе. Босые подошвы у неё серые от мокрых досок, на пятке прилипла крупинка тины. Он смотрит на эту крупинку.

Потом разжимает пальцы и кладёт её ногу обратно.

— Иди спать, — говорит он. — Иди, Нюся.

Больше он никогда не спросил. Двадцать шесть лет не спросил. Она думала, что это любовь. Что он решил поверить ей. А может, он просто не захотел знать.

Она лежит в своей кровати и шепчет в Зайкино ухо: это были сети. Это были сети, это были сети. Шепчет долго, до рассвета, до слов без смысла. К Новому году она верит. К десяти годам не помнит ничего, кроме обещания, к четырнадцати забывает и обещание. К тридцати помнит только одно: промолчала. Остальное лежит в ней, как зуб под десной, и не болит, пока не надавишь.

* * *

Анна открыла глаза.

Горло болело, как болит после долгого крика, хотя она не издала ни звука. Она сидела на верхней ступени, и по спине, под пальто, тёк холодный пот, один тонкий ручеёк вдоль позвоночника. Чайки на воде не двигались. Она посчитала их по привычке: двенадцать. Двенадцать белых птиц, и все повёрнуты головами к дому.

Дождь шёл по-прежнему. По мосткам, согнувшись под ведром, шла Дуся и не поздоровалась, хотя видела её; прошла, глядя под ноги, и скрылась за углом сарая. На третьей ступеньке лежала тина. Перила под ладонью были тёплые от её руки, и она убрала ладонь и стала смотреть на неё, как на чужую вещь.

Всё было на месте. Крыльцо, мостки, причал в двухстах шагах. Остальное, что она знала двадцать шесть лет, стояло рядом и больше не помещалось в голове: красная футболка, пальцы, ледяной в лоб, мокрая спина, которая становилась меньше. И то, что сидело на корме, повернув голову, и смотрело не на Матвея, и не на море. На неё. На крыльцо. На девочку с зайцем, которая промолчала.

Оно смотрело на неё, потому что знало, что она видит. Теперь она помнила и запах, который шёл от лодки через всю бухту, перебивая гнилые водоросли: йод, мокрая верёвка, дно. Тот самый, что поднимался вчера по лестнице маяка вместе со звоном. Двадцать шесть лет назад она уже дышала им и не знала, как он называется.

Двадцать шесть лет Анна считала, что вытеснила образ. Нет. Образ не уходил. Он остался на лодке, в тридцати метрах от берега, и ждал, пока она вернётся и обернётся. Он поворачивал голову ей вслед. Оно и сейчас, ей казалось, поворачивается, медленно, как подсолнух, там, где сомкнулась вода. Теперь оно смотрит из воды и ждёт двадцать пятого июня.

Сзади скрипнула дверь.

— Нюська? — Матвей стоял в проёме в отцовской куртке, босой, с кружкой в руке, горячей, от которой шёл пар, и от самого него шёл пар, потому что утро было холодное. — Ты чего тут? Простынешь. Я чай. С сахаром, последний.

Она взяла кружку. Он сел на ступеньку рядом, привалился к ней плечом, жаркий, как печка. Пил из своей, щурясь на бухту.

— Знаешь, — сказал он после долгой паузы. — Мне опять лестница снилась. Только теперь я не поднимался. Я спускался. Вниз, по железным ступенькам, долго. И там внизу, у двери, кто-то стоял и ждал. Маленький.

— Кто?

— Не видел. Но знал. — Он отхлебнул и улыбнулся ей, и улыбка была та самая, до ушей, заговорщицкая. — Я думал, ты. Ты же у нас маленькая.

Анна смотрела на пар над кружкой. Руки у неё были ледяные. Если пошевелиться, она сказала бы ему, а ей оставалось двадцать четыре дня, и она не могла, не могла сегодня.

— Я думаю, это ты, — сказал Матвей, и положил подбородок ей на плечо, горячий, и она закрыла глаза. — Ждёшь меня внизу. Как всегда.

Его левая рука лежала у него на колене, ладонью вверх, расслабленная, красная от тепла. Анна поставила кружку на ступеньку и взяла её, будто чтобы согреть свою. Не глядя, нашла двумя пальцами внутреннюю сторону запястья, там, где под кожей у всякого живого стучит жилка, и осталась так, прижимая.

Ничего. Жар, гладкая кожа, лёгкая сухая шероховатость. Он что-то рассказывал, про лестницу, про дверь, и смеялся, и она кивала, глядя на бухту, а пальцы её ждали. Прошло, наверное, полминуты. Потом под подушечкой что-то ударило: глухо, глубоко, как далёкая волна о камень. Один раз. Она включила на телефоне секундомер и держала экран на колене, не поднимая глаз. Ждала.

Второй удар пришёл не сразу. Через двенадцать секунд. Он совпал с тем, как Матвей выдохнул, и в запястье отдалось медленной, тяжёлой волной, и под волной, на самом дне, на секунду шевельнулся шорох воды.

Анна досчитала до минуты и посмотрела на экран. Пять.

Пять ударов. У неё самой было сорок шесть. Матвей отнял руку, мимоходом, чтобы почесать нос, и вернул её на колено, и Анна ещё долго чувствовала на подушечках глухую влажную тишину, которой не было в нём, а была в ней самой.

Глава 22

К полудню в сенях стало сыро до самой печи. Ветер не рос и не слабел, он стоял над островом всей тяжестью, как лежит на плечах мокрый тулуп, и дом под ним гудел на одной низкой ноте: гудела труба, гудело в щели под дверью, гудело в стёклах, и всё вместе звучало, как большой невидимый колокол, в который бьют без перерыва, не раскачивая. Соль приносило с воды за сорок метров. Анна провела языком по губам и слизала её, мелкую, сухую, будто кто-то посыпал ей рот из щепотки.

Они ели последнюю крупу. Матвей сварил кашу сам, пока она сидела наверху и смотрела на чистое стекло, и теперь махал над тарелкой ложкой и рассказывал, что Лёня обещал в среду показать ему дизельную («там внутри целый дом на ходулях, Нюська, всё стучит и пахнет, как у бати в сарае»), что надо достать из чулана отцовские резиновые сапоги, потому что босиком по мосткам в такую погоду не находишься, и что мужики вчера вытащили трактором уже девять карбасов, а десятый не пошёл. Он был весёлый и шумный. Анна поймала себя на том, что смотрит на ложку. Глаза шли мимо него: на ложку, на край тарелки, на большой палец, которым он придерживал хлеб. Потом на раму окна позади его головы.

— Нюська.

— Что?

— Я тебе про дизель, а ты на меня не смотришь.

— Смотрю.

— На ухо. Ты минуту смотришь на моё ухо.

— Оно красное.

— Оно горячее. Всё горячее. — Он засмеялся и отстал, а она доела кашу, глядя в тарелку, и в тарелке было белое дно и ничего больше.

Она не могла бы объяснить, чего боится. Воды она не боялась, воду она пережила в мае, в ведре. Она боялась поднять глаза на его лицо и найти там то, что видела вчера на корме: светлый овал без носа, без глаз, без рта, гладкий, как мокрая галька. Это было глупо. Она знала, что лицо у Матвея обычное, узкое, с торчащими ушами, с белой ниткой шрама справа и тёмным пушком над губой, и могла описать его с закрытыми глазами. Но стоило взгляду пойти вверх от воротника, от кадыка, от подбородка, как он сам съезжал вбок, на ухо, на косяк, на чайник, и справиться с ним было нельзя, как нельзя заставить ладонь лечь на раскалённую плиту.

Весь день она делала дело. Заткнула ветошью щели в сенях. Перенесла из сарая дрова, и поленница в кухне выросла до подоконника. Вымыла полы, которые не были грязными. Матвей ходил за ней по дому, трогал то одно, то другое, спрашивал, помнит ли она, как отец прибил эту полку криво и сказал, что так и надо. Она отвечала, не поворачиваясь. К вечеру он перестал ходить.

Свет дали в восемь. Лампочка над столом ожила, и вещи оказались на своих местах, жёлтые, обыденные: клеёнка, чайник, календарь с лесом за позапрошлый год. Матвей поставил на подоконник ламповый приёмник, который они с Таисией чинили на прошлой неделе, и долго крутил ручку сквозь визг и треск, пока из шума не вышел голос, ровный и бестолковый, как голос учителя на последнем уроке: северо-восточный, порывы до тридцати, до субботы, шестого числа ослабление. Анна слушала, и ей казалось, что приговор читают кому-то другому. Потом приёмник замолчал.

— Скажи, — сказал Матвей.

Он сидел напротив, положив руки на клеёнку. Лампа светила ему в лицо, и она смотрела в стол, на его руки, на косточки, на синюю жилку под большим пальцем.

— Нечего говорить.

— Ты с утра со мной не разговариваешь. Ты разговариваешь с моей одеждой. — Голос у него был ещё лёгкий, но под лёгкостью что-то подобралось. — Я не дурак, Нюська. Я знаю, что со мной не так. Я не мёрзну. Я не хочу есть, а ем, чтобы ты не пугалась, и ты это видишь. Лёня смотрит на мои руки. Нина смотрит на мои волосы, потому что у всех они высыхают, а у меня нет. Я им не говорю. Я шучу. А ты была первая, кто на меня смотрел. Там, на корге. Ты на меня смотрела, как будто я самое лучшее, что с тобой случалось.

— Мотя...

— Утром ты держала меня за руку и смотрела в телефон. — Он сказал это почти ласково. — Думаешь, я не заметил? Там секундомер был, я видел, как цифры бегут. Сколько?

— Нормально. Как у всех.

— Ты врёшь плохо. В семь лет так же врала.

Она подняла глаза и снова опустила. Не дошла даже до подбородка.

— Вот, — сказал он. — Вот это.

— Я не спала. Я устала. Я не знаю, что мне с тобой делать, — выговорила она быстро, злее, чем хотела, и злость вытолкнула из неё то, чего она не собиралась говорить. — Не ходи к Ефиму. Не ходи на берег. Никуда не ходи, пока не кончится шторм, и после тоже. Сиди дома.

— Ты меня в банку сажаешь.

— Я тебя берегу!

— От чего? Назови. Хоть одно слово назови, и я сам запрусь. — Он наклонился к ней через стол. — Ты как Тихон. Стоишь и записываешь.

У неё дёрнулась щека.

— Не смей.

— А что ты сделаешь? — Он засмеялся, но смех вышел короткий и пустой. — Скажи уже. Я что, не человек?

— Я не знаю, что ты такое, — сказала Анна.

Она сказала это тихо, и тишина после этих слов оказалась громче ветра. Матвей откинулся на спинку стула. Он не побледнел, не вскочил, а просто стал на секунду очень маленьким, и она, не глядя, увидела это по тому, как лёг на клеёнку свет.

— Я Матвей, — сказал он. — Я твой брат. Я помню, как ты в семь лет упала с вешал и орала на весь берег, а отец нёс тебя на руках и ругался. Я помню, как ты потом ходила в моих старых майках. — Он встал, стул проскрёб по полу. — А ты говоришь, не знаешь, что я такое.

— Матвей...

— Не надо. Я пойду к себе. Не бойся, я никуда не выйду. — Он остановился в дверях. — Можешь крючок повесить. С той стороны он всё равно висит.

Голубая дверь хлопнула так, что в кухне качнулась лампа. Анна слышала, как внутри щёлкнул засов, а потом долго, очень долго ничего не слышала, только гул в трубе. Крючок она не повесила. Она сидела до десяти, пока лампочка не мигнула и не погасла с коротким щелчком, и в темноте ветер вошёл в кухню всей громадой, и она ещё посидела с ним вдвоём.

* * *

Шторм шёл вторые сутки, потом третьи. Остров к нему привык, как привыкают к больному в доме: ходили на цыпочках, говорили вполголоса, всё делали молча и быстро. Мужики выставили на мостках вторую линию кольев и дважды в день проверяли, не рвёт ли канаты. На вешалах не осталось ни одной сети. Куры сидели в сараях, козы в сенях, и дети, которых никто не выпускал, смотрели из окон, прижавшись носами к стеклу, на белую воду, неспособную стоять на месте.

Они с Матвеем жили в одном доме, как на разных берегах. Он вставал раньше, когда она ещё лежала, и на столе её ждала каша, чай и нож, которым нарезан хлеб. Вечером на том же месте стояла чистая посуда. Она слышала его шаги, его кашель, его голос за голубой дверью, когда он читал вслух «Огонёк», самому себе, нарочито громко, чтобы она слышала, как ему хорошо. Один раз она подошла и приложила ладонь к двери. Дерево было горячее. Она постояла и ушла.

Во вторник вечером она выбралась в магазин за свечами и увидела очередь: тот же тихий хвост вдоль стены, те же глаза в землю. Тихон стоял за прилавком и поднял голову, но она не вошла. Развернулась на крыльце, и в спину ей, как в прошлый раз, лёг молчаливый, внимательный взгляд, и вся очередь сдвинулась, давая ей дорогу. Свечи нашлись в сенях, в ящике, где мать, видимо, держала их двадцать лет назад. Анна о матери не думала. Она зажгла одну и поставила её на стол перед пустым стулом.

В среду она сняла с гвоздя над печью отцовскую кружку, синюю, с ромашками, с отбитой эмалью по краю, из которой он пил чай всю её жизнь. Она налила в неё воды из чайника, постояла и вылила. Неизвестно, зачем. Она знала только, что весь день, пока ветер сворачивал с мостков последние доски, в ней нарастала простая, как голод, мысль: она не может смотреть на Матвея и не могла бы, если бы он стоял рядом; значит, надо научиться смотреть. С кого-нибудь, но не с него. С того, кого она не любит так, что глаза не поднимаются.

Она легла в одежде, на покрывало, не гася свечи, с кружкой на тумбочке. Матвей внизу не пел. Она слушала ветер, который гнул крышу и пел в проводах, лежала и смотрела в потолок, где ходила синяя тусклая белая ночь, и думала, что не заснёт.

Она не заснула.

В два тридцать восемь, по часам на тумбочке, звук ушёл.

Не оборвался, не стих, а вышел, как выходит из комнаты человек, тихо прикрыв за собой дверь. Секунду назад ветер ломился в стену, и в трубе стоял гул, и по крыше била вода. Теперь стена была неподвижна, как на картинке. Она видела, как за стеклом гнётся трава на откосе, как летят брызги, как белый гребень вылетает на мостки и разбивается на доски. Но не слышала ничего. Ни ветра, ни воды. Только собственное дыхание, и скрип кровати под нею, и стук в ушах.

Она села. Свеча горела прямо.

Так бывает в кино, подумала она, если выключить звук. Это была её первая мысль, и она держалась за неё, пока обувалась. Шнурки ложились в пальцы со звуком, который она отлично слышала. Каждый скрип половицы был громок, как выстрел. Звук не пропал из мира, подумала она, он остался только там, где была она.

Она сняла со стены отцовскую куртку. Взяла кружку с тумбочки, потому что рука сама пошла к ней, и спустилась вниз, на каждой ступеньке слыша, как скрипит дерево под ногой.

Голубая дверь была приоткрыта. Засов отодвинут. В щель падала полоса синего света, и Анна встала сбоку, чтобы не видеть стекла, потому что стекло в его окне было залито брызгами, а брызги были морские, и в них, она знала, отражается больше, чем ей нужно. Она смотрела только на его щёку и ухо, и только на них.

Матвей стоял у окна.

Он был в красной футболке, босой, с опущенной головой, и стоял так прямо, что видна была каждая косточка на позвоночнике. Лицом к бухте. Глаза открыты. Не моргал. Анна считала секунды и бросила, дошла до сорока. Рот у него был приоткрыт, и губы двигались.

Не говорили. Пели. Она поняла это не сразу, потому что звука не было, и только когда увидела ритм: губы раскрывались, медленно, широко, на долгой гласной, которую тянут за хором, и смыкались на коротком, и снова раскрывались. Они делали это вместе с водой. Волна поднималась и ложилась на мостки, и рот раскрывался, волна уходила, и рот закрывался. Он пел на волну.

Она подняла руку и провела ладонью перед его глазами. Он не мигнул.

Она смотрела мимо залитого стекла, вдоль берега, и увидела то, чего боялась увидеть. Ночь была светлая, мутная, и дома вдоль берега стояли чёрные, одинаковые, под спущенными крышами, в стёклах которых лежало небо. Тёмные окна, тёмные. И в одном из них, на углу второго проулка, где жила Нина, светлело пятно. Человек. Он стоял в окне, лицом к воде, и она, хотя было далеко, различала его плечи, его голову и дрожание рта.

Анна отвернулась от Матвея и вышла из дома.

Мостки были залиты по щиколотку. Вода шла поверх досок, холодная и очень белая, и Анна слышала, как она хлюпает у неё под сапогами, как хрустит под подошвой песок, как стучит её собственное сердце. Больше не было ничего. Над бухтой летели брызги и бесшумно разбивались о мостки. Флаг на мачте у магазина бился, как живой, и не издавал ни звука. Она шла по улице немого мира, в котором слышала только себя.

У Нининого дома она остановилась. Василий стоял в окне, большой, в серой робе, расставив ноги. Руки его лежали на подоконнике, широкие ладони с чёрными ногтями, плашмя. Он смотрел на воду, не на неё. Он пел. Губы шли в такт тем же гласным, на ту же волну, и в его рту, когда он раскрывал его, было темно, как в колодце. За его спиной на кровати лежали две спящие фигуры, Лёня на спине, Нина лицом к стене, одеяло вздымалось ровно. Он стоял над ними, как поставленный, и пел, и ему не было до них никакого дела.

Дальше. Она пошла дальше. На ходу оглянулась на северо-запад, где, шесть километров по берегу, должна была стоять башня. Огонь в фонаре горел. Но не ходил: белая точка стояла на месте, не поворачиваясь, приколотая к черноте. Анна побежала.

Ефимов дом стоял у тони, и дверь его, она знала, никогда не запиралась. Пятьдесят два года. Вдруг Тая придёт ночью, а у Ефима заперто. Анна толкнула её плечом. Сени, запах мокрой сети и печного угара, горница. Ходики на стене качали маятник и не издавали ни звука. На столе в лужице воска догорал огарок, и около него, головой на сложенных руках, спал Ефим. Старый, маленький, с открытым ртом. Рядом лежала сеть, и игла торчала из ячеи.

Таисия стояла у окна, возле железной кровати.

Она была в своём синем платье с жёлтыми цветочками, босая, с распущенными волосами, мокрыми у лица. Руки её свисали вдоль подола. Лицо она держала поднятым, в сторону воды, и глаза были открыты, и в синем свете окна радужки казались светлее обычного. Губы её раскрывались и закрывались. Анна подошла близко, ближе, чем подошла бы к живому человеку, и встала рядом, плечом к плечу, и смотрела не на неё, а туда, куда смотрела она: на бухту, на белые гребни, на мостки. Рот Таисии раскрывался на волну. Он делал это точно и терпеливо. Из него не шло ни звука.

Тут Анна поняла, что рот её собственный полуоткрыт.

Она закрыла его. Сглотнула. На языке не было вкуса. Но губы помнили движение, как нога помнит ступеньку, и она не знала, сколько секунд они шли вместе с теми, у окна.

Она подняла кружку.

Вода стояла в ней чёрная, до самого края. Она не помнила, как налила: на крыльце, наверное, у нижней ступени, куда приходили волны. Анна повернула кружку так, чтобы Таисия попала в неё, не глядя в воду, как поворачивают зеркало для другого. Стоит посмотреть, подумала она, и всё станет проще. Либо Матвей такой же, либо нет. Либо она сможет на него смотреть, либо никогда.

И посмотрела.

Она ждала распухшего лица, мидий на месте глаз, зелёных волос. Она была готова к этому. В воде лежало другое.

Лица не было. Не было ни носа, ни глаз, ни лба, ни щёк. Было белое овальное пятно, широкое, как блюдо, и посреди него один сплошной рот. Он был раскрыт до предела, до подбородка, до ушей, раскрыт, как у птенца, который просит еды, и чёрная глубина его уходила вниз, дальше, чем позволяла кружка. По нижней губе, неторопливо, переставляя тонкие ножки, ползли крабы. Мелкие, с ноготь, зеленоватые. Один лез из-за зубов, другой цеплялся за язык, третий выбирался на подбородок, и они все были живые, и их было много, и рот не закрывался. Он не пел. Рот стоял распахнутый и неподвижный, а по воде от дна к краю шли частые ровные круги, одно кольцо за другим, как от голоса.

Один краб сорвался с губы и упал в воду, внутри кружки, почти на поверхность, и по отражению пошло колечко.

Рядом, не в кружке, наяву, губы Таисии раскрылись на волну.

Анна не успела вздохнуть. Таисия закрыла рот. И повернула голову.

Звук вернулся хлопком. Грохот ветра и воды, визг флюгера, треск ставни на чьём-то сарае, гул в трубе, тиканье ходиков, всё разом, как будто с её ушей сорвали ладони, и Анна дёрнулась, кружка прыгнула в руке, и вода плеснула на пол, на босые Таисины ноги.

— Аннушка? — сказала Таисия.

Голос был тёплый, сонный, обычный. Лицо тоже было обычное: румяное, мокрое у висков, с ямочкой на левой щеке. Она улыбалась, и в глазах её не было ничего, кроме приветливого удивления.

— Ты чего пришла? Ночь же. — Она посмотрела на кружку. — Чаю хочешь? Я сейчас.

— Нет. Я за Ефимом. — Анна слышала свой голос как чужой. — У меня окно хлопало, я... подумала, у вас тоже.

— Какое окно?

— Неважно.

Таисия опустила взгляд на пол. Там, у её ног, на досках, расплылась тёмная лужица, и в ней качался перевёрнутый огонёк огарка.

— Ой, — сказала Таисия. — Это я?

— Это я, — сказала Анна. — Пролила.

— Не говори Фимушке, — шепнула Таисия, наклонившись. — Он расстроится.

Она потянулась и погладила Анну по виску, тёплой ладонью с мозолью, и Анна стояла, не двигаясь, пока рука не опустилась. На пальцах у Таисии были крупинки соли. Она, видимо, не заметила.

— Иди домой, — сказала Таисия. — Ещё рано. Иди, милая, а то простынешь.

Анна вышла. На крыльце она остановилась и вылила из кружки то, что оставалось, в траву, не глядя. Потом пошла по мосткам обратно. Ветер бил ей в лицо. Над крышами, на северо-западе, огонь в башне снова пошёл по кругу, неторопливо, как всегда. В окне Нининого дома никого не было. В её собственном, на втором этаже, горела свеча, и она подумала, что оставила её, и не вспомнила, что потушила. Матвей лежал в своей комнате на спине, с открытым ртом, одеяло поднималось и опускалось. Она не смотрела на его лицо. Она закрыла дверь.

* * *

Утром Матвей сидел за столом, свежий, в отцовской рубахе поверх футболки, и разливал чай. Волосы его были влажные и торчали кудрями, и он улыбался так, будто накануне ничего не было.

— Нюська. Я идиот. Ну, не сердись. Я целый день думал и придумал: если ты не хочешь говорить, не говори. Я подожду. Я умею.

— Ты ночью не вставал? — спросила она.

— Нет. А что?

— Ничего. Тебе снилось?

— Ничего. Представляешь, совсем. Чёрное. — Он поставил чайник. — Как будто меня выключили, а потом включили. Впервые такое. Лестницы даже нет. Это плохо?

— Это хорошо, — сказала Анна.

Он обрадовался. Она отвернулась, налила себе чаю в обычную чашку, а отцовская кружка стояла на краю стола там, где она вчера оставила её. Анна оглянулась и увидела на подоконнике кухни то, чего не видела никогда.

Подоконник был белый: по доске, по откосу, по раме шла корка соли, толстая, как наст, с острыми гребнями, и в ней отпечатался узор тёмных капель, застывших там, где их выбило бурей. Матвей присвистнул.

— Мороз, что ли? Ты глянь. Прямо иней.

— Это шторм, — сказала Анна. — Брызги.

Она вышла на крыльцо. Ветер ещё бил, но дождь кончился, и в сером свете утра она увидела улицу. Вдоль берега, дом за домом, в каждом окне белело одно и то же: соляная корка на подоконниках, как будто за ночь на остров пришла зима и села на стёкла. Дуся мела её с наружной доски веником, на бегу, не оглядываясь, и корка с хрустом сыпалась в траву. Нюра стояла на крыльце с совком. Мужики, возвращавшиеся с мостков, на ходу сбивали соль с подоконников ладонью, не глядя на то, что делали. Никто ничего не говорил. Никто не поднимал глаз. Сеть и оконная рама, ставни и дверные ручки были белые.

— Дуся, — окликнула Анна. — Это что?

— Шторм, девка, шторм. После шторма всегда. — Дуся не остановилась. — Брызги налетело.

Она сказала это быстро и ровно, и Анна увидела, что веник у неё в руке дрожит. Дуся не помнила, или не хотела помнить, или помнила и не могла сказать: об этом не стоило спрашивать. Анна не стала спрашивать дальше и вернулась в дом.

Матвей уже налил чаю. Он выбрал себе отцовскую кружку, синюю, с ромашками, поднял её и удивился, что она не пустая.

— Тут что-то стучит, — сказал он и потряс её у уха. — Нюська, там мусор.

Он высыпал на ладонь. Мелкие, белёсые панцири, десяток, полтора. Тонкие, как ногти, и круглые, как молочные зубы, которые оставляют детям под подушкой. Они стукнули о кожу сухо, и ладонь у него была мокрая, и они прилипли к ней.

— Это что, ракушки? — Он засмеялся. — Откуда? Мы же не... Нюська?

Она взяла его руку за запястье и ссыпала панцири в чашку. Они стукнули о дно, как зубы.

— Не знаю, — сказала она. — Из бухты принесло.

Она подняла глаза, чтобы улыбнуться ему, и обнаружила, что смотрит ему в лицо. Просто смотрит. Узкое, с торчащими ушами, с белой ниткой шрама справа, с пушком над губой, с ресницами в капельках пара от чая. Лицо как лицо. Она не знала, радоваться ли этому.

Он отвернулся к чайнику. Анна взяла кружку, чтобы выбросить из неё то, что осталось, и перевернула над ладонью. Вместе с последним панцирем на кожу выпал ещё один. Целый. С двумя тонкими ножками и зелёной спинкой. Он постоял на её мокрой ладони, шевельнул клешнёй и побежал по руке к запястью, туда, где у всякого живого стучит жилка.

Глава 23

Ефим проснулся за столом, щекой на сложенных руках, и сначала не понял, где у него колено. Колено нашлось само, тупой болью, которая шла от чашечки вверх к бедру, как ржавый гвоздь по доске. Он выпрямился и осторожно, по частям, вернул себе шею, поясницу, пальцы. Огарок на столе дотлел до блюдца и застыл жёлтой лужицей. Сеть лежала перед ним, и игла торчала в ячее на том же месте, где он оставил её в среду вечером. Ничего не было связано.

В горнице стоял белёсый серый свет, и за окном кричал ветер. Он кричал на одной ноте четвёртые сутки, и Ефим, шестьдесят лет слушавший море, уже не слышал его, как не слышат собственного пульса. Он слышал другое: у окна, у железной кровати, тихо мурлыкала Таисия. Она стояла к нему спиной, в синем платье, расчёсывала волосы деревянным гребнем и мурлыкала то, что всегда мурлыкала по утрам, без слов, без начала, песенку из двух строк.

— Доброе утро, Фимушка, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты на столе спал. Я тебя будила, ты не проснулся.

— Старый, — сказал он. — Тая, я старый.

— Ты у меня хороший.

Он увидел лужу, когда встал. Она лежала на досках под самым подоконником, где стояла Таисия, тёмная, с палец глубиной, с неровными краями, и вода в ней стояла тёплая: он подставил ладонь, не касаясь, и почувствовал, как от неё идёт тепло. Пахло морем. Не гнилой тиной, не рыбой, а той чистой холодной глубиной, которая бывает только у самого дна, за мысом, куда не доходят сети.

Четвёртая, подумал он.

Он не стал спрашивать. Взял тряпку из-под рукомойника, опустился на здоровое колено и вытер, молча, как вытирал в мае, когда это случилось впервые, выжал в ведро и вынес в сени, чтобы потом, в темноте, вылить на огород. Таисия обернулась. Лицо у неё было свежее, румяное, с ямочкой на щеке, глаза спокойные, как после долгого сна.

— Я спала как в колодце, — сказала она и засмеялась. — Совсем без снов. А проснулась, и губы онемели, как будто я долго пела. Смешно?

— Смешно, — сказал Ефим.

Он взял ножик со стола и пошёл скрести подоконник. Корка лежала на нём толстая, белая, с гребнями, на раме, на откосе, на самом стекле с наружной стороны, и ножик шёл по ней с хрустом, как по льду. Под коркой в соли попадались мелкие сухие скорлупки, пустые, прозрачные, и он смахнул их в ладонь, не глядя, и ссыпал в карман. Таисия подошла и тихонько положила руку ему на плечо.

Спина у него стала каменной. Он почувствовал это сам: каждая мышца между лопатками подобралась и замерла. Он не отодвинулся. Он стоял и скрёб соль, и рука лежала на плече, тёплая, лёгкая, и внутри этой руки, он знал, переливалась вода.

— Ты со вчерашнего дня такой, — сказала она негромко. — Каменный.

— Колено, Тая.

— Колено, — повторила она и убрала руку.

* * *

К полудню он понял, что дома ему не усидеть, и сказал, что пойдёт закрыть ставни у Клавдии. Это была правда: у неё всю ночь хлопало, он слышал, и если не закрепить, штормом вырвет. Таисия кивнула. Она занималась тестом, руки её были в муке до локтей, и мука на мокрых запястьях сворачивалась в комочки.

До Клавдиного дома было двести шагов. Он шёл по мосткам, держась рукой за заборы, и ветер дул в левую щёку так, что слёзы уходили в висок. Тихон на другой стороне улицы командовал мужиками у катера и посмотрел на Ефима издалека, и Ефим кивнул ему и прошёл мимо. На колодце Дуся набирала воду и, увидев его, поставила вёдра.

— Ефим. Ты у него не бери.

— У кого?

— У Тишки. Он муку даёт, соль даёт, а потом смотрит. Я сказала про Дусю Палагину, она в тот год на тоне была, когда Сашка утонул, и я ему сказала: она ничего не видела. А он записал. — Дуся закрыла рот ладонью и снова открыла. — Всю ночь не спала. Вдруг она теперь... Я же не со зла.

— Не бери, — повторил Ефим. — У меня есть. У меня на всё хватит.

Это была неправда, мука кончалась, но Дуся кивнула, как будто он сказал что-то важное, и подняла вёдра.

У Клавдии не было заперто. Он вошёл в сени, где пахло сухой мятой и мышами, и снял с гвоздя ключ от ставен, который висел там сорок лет. Дом стоял пустой, и от этой пустоты у него за грудиной стало тесно. На столе лежала Псалтирь, раскрытая на девяностом псалме, закладка из красной тесёмки торчала из страниц. Рядом стояла чашка, из которой она пила чай двадцать первого мая, и на дне чашки засох коричневый кружок. Никто её не вымыл. Никто не посмел.

Он сделал то, зачем пришёл, прошёл по комнатам, закрепляя задвижки, и в последней, угловой, где она спала, остановился.

Окно этой комнаты выходило на тоню. Он забыл. Или не знал: никогда не бывал здесь дальше порога. Из окна было видно всё: гальку, вешала, расколотый камень-сердце, чёрную воду, над которой сейчас летели клочья пены. А под окном стоял табурет. Старый, с продавленным соломенным сиденьем, повёрнутый к стеклу. И на уровне глаз сидящего стекло было протёрто. Не вымыто, а именно протёрто: в круглом пятне размером с блюдце оно сверкало, без единой мушки, без пыли, без налёта соли, а вокруг лежала сорокалетняя серая плёнка.

Ефим сел на табурет. Он сел не сразу, а минуты через две, когда колено решило, что дальше стоять нельзя, и положил руки на подоконник. Отсюда, с высоты глаз, была видна одна точка: десять метров от берега, где вода по пояс. Где летом семьдесят четвёртого года стояла двадцатичетырёхлетняя Таисия и звала.

Пятьдесят два года. Она сидела здесь каждый день. Не на лавочке у калитки, не у колодца, откуда видно всё село, а в углу, в заднем окне, где её не мог заметить ни один человек. Протирала стекло рукавом. Смотрела на то место, где не помогла. И потом выходила и садилась у калитки, и говорила Ефиму: «Здравствуй, Фима. Как рыба?»

Он никогда не спросил её, почему.

Спрашивать теперь было некого. Он вспомнил, как она каждую весну приносила ему с огорода первую зелёную луковицу и клала на лавку у калитки, ничего не говоря, и как он съедал её, не задумываясь, чьими руками она выращена. Пятьдесят два лета. Он ел эти луковицы и думал о жене, которая тонула, а сестра жены сидела за стеклом и смотрела, как он ест.

Теперь он знал только одно: что ей было больно сорок лет, пятьдесят, каждый день, и что она платила эту боль с первой секунды, не дожидаясь, пока кто-нибудь потребует. А потом пришло море и потребовало ещё. Он вспомнил, как она шла по мосткам в чёрном пальто, с двумя косами, улыбалась, и руки её ломали штакетник. Ту улыбку. Её нельзя было заслужить.

Он спросил себя, виновата ли Тая.

Спросил честно, не прячась за слова. Тая вернулась, и через двадцать дней Клавдия вошла в воду. Это было как две доски в одном пазу: подходили, не вставить иначе. Нина говорила на поминках: «Не к добру они, наши». Нюра не говорила, но смотрела. Он знал, что каждая баба в селе думает то же, что думал он вчера, когда не смог обнять жену. Если бы не Тая, Клавдия сидела бы у окна ещё и сегодня.

Но Тая не просила. Тая тонула, и звала, и никто не пришёл, а потом очнулась на камнях в платье, которое помнила, и спросила, почему он седой. Она не знала. Она не выбирала. Если на то пошло, то Клавдия... Ефим отогнал и это. Не хватало ещё судить мёртвую, которая платила.

Он решил: Тая не виновата.

Он сказал это вслух, в пустом углу, перед протёртым стеклом, и голос его прозвучал глупо и громко, и из-под печки ему ответил сверчок. Но решение стало, как становится камень в стену: вровень, и дальше можно класть. Он встал, подпёр ставню и пошёл домой. По дороге ему стало легко, и это было стыдно, и он нарочно напомнил себе про колено.

У магазина его ждал Тихон. Он не стоял в дверях и не выходил навстречу, просто оказался на мостках, когда Ефим подошёл, в клеёнчатом плаще, с непокрытой головой, с мокрыми прядями на лбу. Рядом на ящике лежал мешок, перевязанный бечёвкой.

— Ефим Захарович. Вам мука.

— Мне не нужно.

— Нужно. Тая печёт на всё село, я знаю, сколько ушло. — Голос у него был мягкий, участливый, как у фельдшера. — Я не за имена. Ни одного имени. Мне только сказать: вы ведь в тот день, в семьдесят четвёртом, были на неводе? За два километра от тони?

— Были.

— Значит, вас там не было. — Тихон кивнул, закрывая графу. — Это хорошо. Это вас очень выручает, Ефим Захарович. Вы одни из немногих, у кого все концы чистые. Я хотел, чтобы вы знали.

— Зачем?

— Чтобы не мучились. Некоторые сейчас мучаются зря. — Он подвинул мешок ногой. — Берите. Вам тяжело одному.

Ефим посмотрел на мешок. Потом на самого Тихона, на его чистые ногти, на спокойное лицо, в котором не было ни угрозы, ни усмешки, только внимательная учтивость.

— Ты Гришу в сорок дней не поминал, — сказал он.

Он не знал, зачем это сказал. Слова сами вышли, и он увидел, как у Тихона едва заметно дёрнулся уголок рта и тут же стал на место.

— Поминал, — сказал Тихон. — Каждый год. Всего вам доброго.

Мешок остался на ящике. Ефим пошёл дальше, и спина у него горела, как от печки, всю дорогу до дома.

* * *

Дома пахло тестом. Таисия напекла шанег на всё село, и они стояли на столе, под полотенцем, ряд за рядом, румяные, с блестящей коркой. В восемь дали свет, и горница стала жёлтая, уютная, как в детстве, и ветер за окном затих сам собой, чтобы поберечь их. Они ужинали. Таисия ела шаньгу и запивала молоком, и Ефим смотрел на её руки, на мозоль на ладони, на тонкое запястье, на жилку, которая билась там медленно, на счёт двенадцать. Он смотрел на всё это и повторял про себя: не виновата.

Потом она встала убрать посуду, и он встал тоже. Он подошёл к ней сзади, пока она стояла над тазом, и положил руки ей на плечи. Всё получилось легко. Ладони легли, пальцы сомкнулись, и ему вспомнилось, как в мае, в первую неделю, он просыпался в темноте и клал на неё руку просто чтобы проверить: на месте ли дом после долгого плавания. Тогда рука не знала сомнений. Он наклонился и прижался лицом к её затылку, к мокрым волосам, и вдохнул.

Внутри неё шевельнулась вода.

Он почувствовал это через грудь, через рёбра, не в ушах, а животом: большая глухая тяжесть, тёплая, как вода в лодке, переливалась с боку на бок, когда она вздыхала. Он пробовал не думать. Он стоял, не двигаясь, и пытался прижаться крепче, как делал в мае, и не смог. Руки сами разжались. Они разжались без его воли, как разжимается рука во сне, и упали, и он отступил на шаг.

— Фимушка, — сказала Таисия.

Она не обернулась. Она стояла над тазом, и плечи её чуть приподнялись и опустились. Он видел затылок, мокрую шею, синюю пуговицу на воротнике.

— Ты меня боишься.

— Нет.

— Ты уже три дня меня боишься. — Она сказала это тихо. — Я не знаю, чем. Я хочу спросить и не могу. Мне кажется, если спрошу, ты ответишь.

— Тая...

Она повернулась. Лицо её было спокойное и очень светлое. Она подняла руку к щеке, будто стирая муку, и замерла. Пальцы остановились на скуле.

— Мокро, — сказала она удивлённо.

Он не сразу понял. Потом увидел: из левого глаза, из уголка, по щеке катилась слеза. Крупная, тяжёлая, слишком крупная. Она сорвалась с подбородка и упала на половик с глухим стуком. Следом вторая, из правого. Таисия смотрела на свои мокрые пальцы и не плакала, а только удивлялась, как удивляются дождю среди ясного неба.

— Фимушка. У меня глаза текут. А мне не грустно.

— Тая, садись.

— Я не умею плакать, — сказала она. — Я забыла, как это. Подожди... — Она поднесла пальцы к лицу, и в свете лампочки он увидел, что на подушечках, вместе с водой, налип мелкий серый песок. — Это что?

Слёзы шли уже потоком. Они лились из обоих глаз, ровно, обильно, как из опрокинутой кружки, и стекали на подбородок, на воротник, на платье, которое темнело пятнами, и вода была не прозрачная, а мутная, с крупинками, и на дне её, там, где собиралась в ложбинке у носа, что-то шевелилось. Он наклонился. Рачок. Крошечный, с рисовое зёрнышко, серо-зелёный, прозрачный, с изогнутой спинкой. Он сидел у неё в уголке глаза, на реснице, и дёргал тонкими ножками. Потом оттолкнулся и упал ей на запястье. Потом упал второй. Они стекали по щекам вместе со слезами, живые, шустрые, и прыгали по рукам, по ключицам, по воротнику, и на половик, и на пол, с тихим частым стуком, как градины.

Таисия отшатнулась и рассмеялась. Смех у неё вышел неверный, высокий.

— Они тёплые! Фимушка, они на мне. Смахни, они щекочутся.

Он не смахнул. Он стоял, потому что не мог поднять рук, а они шли и шли, рачки, песок, вода, и лужа вокруг её ног росла, и лампочка над ними мигнула, и Ефим вспомнил, что слышал похожий стук однажды в детстве: на берегу, после шторма, когда вся литораль шевелилась и шуршала, а отец сказал: «Не трогай, Фима, это море чистится».

— Тогда я пойду обратно, — сказала Таисия.

Она сказала это так же легко, как говорила «я пойду умоюсь». Лицо её было мокрое и спокойное, и глаза всё ещё текли, и она вытерла их рукавом, и рукав остался в песке.

— Куда?

— Туда, откуда пришла. — Она нахмурилась, подбирая слова, как ребёнок. — Клавушка ушла из-за меня. Я знаю. Она сидела у окна, а потом ушла, потому что я пришла. Это нечестно, Фимушка. Пусть уйду я. Она старая, она заслужила покой.

— Тая, нет.

— Я чувствую, что надо. — Она улыбнулась ему светло и прощально. — Мне пора.

Она пошла к двери.

Он поймал её за запястье. Рука была тёплая и очень гладкая, мокрая, и пальцы его соскользнули, и он перехватил выше, у локтя. Она шла. Она не рвалась, не оглядывалась, не билась, она просто шла, как идёт человек по ровной дороге, и он тащился за ней на полусогнутых, цепляясь второй рукой за стол, за ведро, за косяк, и волочилась по полу его больная нога. Ведро с грохотом упало. Табурет полетел в сторону. Ему показалось, что рука у него сейчас выскочит из плеча.

Столько силы не бывает у двадцатичетырёхлетней девушки. Не бывает у мужика, у трактора, у лошади.

— Тая! Тая!

Она открыла дверь. Ветер вернулся в дом одним ударом. Лампочка качнулась и погасла, и сразу стало светло от белой ночи, серо-голубо и холодно, и Ефим увидел, как мостки идут вниз к тоне, залитые водой, и как далеко за ними кипит бухта. Таисия ступила на порог, потом на ступеньку. Он выпустил косяк и обхватил её обеими руками поперёк. Платье мокрое, холодное. Нет, тёплое. Он не понимал.

Они спускались вместе. Ступенька, вторая, мостки. Вода у них на ногах, по щиколотку, и она шла вперёд, и он не мог её остановить, и колено подломилось, он упал на здоровое, и она протащила его по доскам, как мешок с сетью. Брызги летели в лицо. Он ничего не видел, кроме её мокрых волос и платья в жёлтых цветочках, облепившего ноги. Сзади, из открытой двери, лежал на досках узкий свет, и становился всё тоньше.

Они вошли в воду. Она была тёплая, почти горячая, и вокруг щиколоток её плескались мелкие волны, и Ефим понял с ужасом, что они уже на тоне, в тридцати шагах, и вода доходит ей до колен.

— Фимушка, — сказала она. Спокойно, ласково, не повышая голоса. Она слышала его всегда, сквозь любой ветер. — Ты меня держишь.

— Да!

— Ты не обнимаешь, Фима. Ты держишь.

Он замер. Это было так просто. Он стоял по колено в воде, в обнимку с женой, которая тянула в море, и держал её обеими руками, жестоко, с криком. Пятьдесят два года ему не хватало этих рук. И вот они у него, и он их так.

Ветер бил ему в лицо. Он зажмурился.

— Тая, — сказал он. Голос сорвался. — Я боюсь тебя. Я не могу, я весь день не могу. Там вода. Я чувствую, как она ходит. Мне страшно, Тая. Я так тебя люблю, что мне страшно. Одно другому не мешает.

Он разжал руки, но не те, что держали, а те, что давили. Ладони легли ей на спину, потеплели, прилипли к мокрой ткани. Он перестал тянуть назад и прижал её к себе, как не прижимал с того дня, когда она ушла в воду на двадцать четыре года, и положил подбородок ей на макушку. Внутри неё плескалось. Он слышал это грудью. Он дышал соленой водой, и во рту у него был песок, и на губах шевелился рачок, и он терпел.

Она перестала идти.

Он почувствовал это сразу: рывок, который тащил его все эти минуты, как сильное течение, прекратился, и из её тела ушла каменная тяга. Таисия обмякла и сразу стала лёгкой, тёплой, настоящей. Голова её упала ему на плечо. Из горла вышел короткий детский всхлип.

— Я знаю, — сказала она в его рубашку. — У тебя сердце как у зайца.

— Тая.

— Не бросай меня. — Слёзы всё ещё текли, но уже обычные, тонкие, горячие. — Только не бросай. Я не знаю, что я делаю. Я не умею.

— Я здесь. Я здесь.

— Пойдём домой, — сказала она. — Фимушка, я замёрзла.

Они шли обратно долго. Он поддерживал её за талию, сам хромая, и вода сходила с их ног, и мостки стучали под подошвами. Дом светился открытой дверью. На пороге валялось опрокинутое ведро, и вода из него натекла на ступеньки. Он провёл Таисию к кровати, раздел, обтёр полотенцем, надел на неё сухую рубашку и укрыл двумя одеялами. Она лежала и смотрела в потолок, и ресницы у неё слипались.

— Фимушка. А Клавушка где? Я ей вечером косы не заплела.

Он сидел на краю кровати с полотенцем в руках и чувствовал, как у него под рёбрами что-то проваливается и не находит дна.

— Спит, — сказал он. — Она у себя. Спит.

— Хорошо. — Таисия улыбнулась. — Она всегда плохо спала. Ты ей завтра чаю с мятой отнеси, ладно?

— Отнесу.

— Ты хороший, — сказала она и заснула сразу, между вдохом и выдохом, с мокрыми ресницами.

Тогда он сел на пол рядом.

Рачки были везде. Они скакали по доскам, по половику, по подолу упавшего полотенца, серые, тонкие, чуть светящиеся, и все до одного шли в одну сторону, к двери, к щели под порогом, где пахло морем. Ефим стал собирать их. Он ловил их горстью, по одному, по два, и сжимал в кулаке, и кулак щекотало, а потом он высыпал их в печь и закрывал заслонку, чтобы она не видела, и шёл за новыми. Некоторые, самые мелкие, не хотели ловиться и ныряли в щели между половицами, и он слышал под полом, как они там скребутся и ходят, и не знал, сколько их осталось. Он делал это час. Потом два. Свет в окне стал белым и молочным, ветер усталый, и к рассвету в горнице осталась только соль на половицах да мокрая ткань.

Он подмёл. Сел у кровати. Таисия спала на спине, повернув лицо к окну, и дыхание её шло длинно, на двенадцать счётов, как всегда.

«Фимушка, я замёрзла».

Он знал эти слова. Он слышал их однажды, тридцатого апреля, у обетного креста, из мглы, которая звала его голосом, слишком точным, слишком красивым. Те же слова. До последней дрожи, до смешного придыхания перед «замёрзла».

Тогда он подумал: это море рисует Таю по памяти, и рисует хорошо, но чуть-чуть мимо. Сегодня она сказала так же, с той же дрожью, с тем же придыханием, ни на волосок мимо. Он не знал, кто у кого этому выучился. Он не хотел знать, и это знание всё равно село рядом с ним на пол и стало ждать.

Он положил ладонь Таисии на лоб. Лоб был тёплый, влажный, живой. Он сидел так, пока не рассвело, и ни разу не убрал руки.

Он знал, что завтра удержит её. И послезавтра. И ещё несколько раз, сколько хватит колена, сколько хватит рук. А потом не удержит.

Глава 24

В пятницу к семи утра шторм начал выдыхаться. Ветер ещё бил, но уже без злости, длинными тяжёлыми толчками, и между толчками стали слышны чайки, которых не было слышно пять дней, и скрип вешал, и далёкий лай собаки. Дождь кончился ночью. Небо над бухтой было белое и низкое, как потолок в больничной палате, и под ним вода лежала серая, вспухшая, с широкими медленными валами, которые уже не разбивались о мостки, а просто накатывали и уходили.

Матвей ел кашу стоя, одним глазом глядя в окно. Он надел отцовские сапоги, и они оказались ему впору, и это почему-то было смешно им обоим и немного жутко. Лёня звал его к дизелю. Бочка с соляркой на дне, надо переливать, а у Лёни спина.

— Я до вечера. Ты не скучай, — сказал он и, уже в дверях, остановился. — Нюська. Ты вчера на меня смотрела. Нормально смотрела.

— Я знаю.

— Я просто сказать. — Он покраснел, как краснел в детстве, ушами и шеей, и вышел.

Она проводила его глазами до угла. Потом оделась и пошла в магазин, потому что у неё кончились спички, и потому что где-то на задворках сознания зудела мысль, которую она не хотела додумывать до конца, а в магазине, кажется, можно было её додумать.

У колодца она встретила Нюру. Та стояла с пустыми вёдрами, прижимаясь спиной к срубу, и когда Анна подошла, шагнула ей навстречу и схватила за рукав. Лицо у неё было серое, опухшее, как после ночи без сна и без слёз.

— Анюта. — Голос у неё сел. — Ты прости меня. Я не знала, что так... Я сказала про Дусю. Только про Дусю. Что она на тоне была, когда Сашка утонул. Она же ничего не сделала, она просто стояла. А он: «Спасибо». И дал муки. — Нюра вытерла рот рукой. — У меня дети в Мурманске, Аня. Они не приедут, пока шторм. Я одна. Ты понимаешь, я одна, и мука...

— Понимаю, — сказала Анна.

— Ты не злись. Нас много. Нам всем жить. — Она отпустила рукав, но смотрела всё ещё мимо, на Аннин воротник. — Мы за тебя молимся. Правда. Все. Каждый вечер.

«Мы за тебя молимся». Так говорят про больного, которому не выжить.

Анна пошла дальше. У магазина очереди не было: ветер стих, и люди разошлись по домам с мешками. Дверь стояла приоткрытая. Она заглянула и увидела Тихона, склонённого над прилавком, и амбарную книгу перед ним, раскрытую на два листа. В левом столбце была страница, исписанная мелким, ровным, убористым почерком, и ряды имён зачёркнуты тонкими линиями. Против многих стояли часы. Против некоторых скобки с пометками. Тихон вёл карандашом по строкам, и губы у него шевелились, как у ребёнка, который учит наизусть. Он поднял голову, увидел её и кивнул, как соседу через забор. Она отступила.

Спички она купила у Дуси, в долг, за полбуханки хлеба. Всю дорогу домой она шла быстро и думала о том, что мысль уже додумана. Этого не требовалось даже решать.

Дуся, Нюра, Ефим, Ирина, она. Те, кто там был, и те, кто был не там, но был рядом. Эта книга пухла с каждым днём, как опара на печи, и скоро в ней не останется ни одного человека в селе без часа и без скобки. Тихон не лгал, когда говорил Ефиму или Ирине, что просто хочет понять. Он действительно хотел понять, и учился, и когда выучится, ему понадобится не одна Анна. Ему понадобится тот, кто окажется на очереди вместо неё. Вместо той, что отказалась.

Она подумала про Ирину, которая всё лето будет сидеть на сотой ступеньке. Про Нюру с её Мурманском. Про Дусю, про Саньку у неё на пороге, про Ефима, у которого хромает колено. Каждый из них годился, потому что каждый хоть что-то когда-нибудь не сделал. Нет такого, кто сделал всё.

Она не станет ждать. Не станет прятаться и торговаться. Сроку двадцать дней, и она пройдёт эти двадцать дней так, чтобы вся книга Тихона осталась пустой, а когда придёт пять часов десять минут, она выйдет к воде сама. Первой, по своей воле, лицом к ней.

Решение вошло в неё тихо, как вода заходит в сапог: она заметила его, когда оно уже стояло по щиколотку. Ей не стало страшнее. Ей стало ясно, как бывает ясно в комнате, откуда вынесли шкаф.

* * *

Дома она достала из отцовского стола клетчатую тетрадь, из которой вырвали первые листы. Нашла в ящике шариковую ручку и села за кухонный стол, лицом к окну. Окно выходило на калитку и дорогу, и, подняв голову, она могла видеть всю короткую улицу до магазина.

Она начала писать в десять утра. К часу у неё были исписаны два листа, и она порвала оба. Первый листок начинался словами «Матвей, если ты это читаешь», и она сразу вычеркнула: так пишут в плохих фильмах. Второй был шутливый, и шутка вышла такой кислой, что у неё свело скулы. Она написала «Мотя» и посидела над этим словом, как над закрытой дверью.

Дело было не в словах. Письмо надо было написать так, чтобы он не пошёл за ней. А он пойдёт, она знала. Он остановится у кромки: так говорит Ирина, так говорят все, у кого уже было, но Анна знала его и знала, что он будет стоять и рваться, пока ноги не сделают то, чего не хочет голова. Значит, в письме должно быть то, что его удержит. Просьбы он не слышит. Что-то, на что он обязан отвечать.

К трём часам листок стал заполняться. Она написала, где лежит ключ от ящика в отцовском столе, и в какой жестянке, и что тетрадь отца нельзя жечь, пусть лежит. Написала, чтобы он отнёс кружку с ромашками Ефиму. Написала, что у Лёни надо брать только горячее, потому что Лёня добрый, а Нина забывает. Написала, чтобы к воде в сорок дней, и после тоже, ходил только с кем-нибудь, и не по ночам. Написала: «Не ищи тела. Его не будет». Остановилась. Перечитала. Это было правильно, и это было страшно: слова ложились ровно, как на чужой странице.

Потом она написала: «Ты обещал взять меня в следующий раз».

Она смотрела на эту строку долго. Потом провела по ней двумя линиями и ещё раз, густо, пока не прорвала бумагу. Матвей не помнил обещания. Он помнил только то, что помнила она, а это она забыла сама, и если оставить строку, она упадёт на него через двадцать дней, как камень, ничьей не нужный. Она вырвала лист и положила рядом.

В пять часов дорога за окном стала пустой, и по ней, сначала издалека, потом ближе, пошёл Тихон.

Он шёл не торопясь, в клеёнчатом плаще, без шапки, руки в карманах. Дошёл до её калитки. Остановился. Положил руку на верхнюю перекладину, не нажимая, и повернулся лицом к дому.

Анна не пошевелилась. Она видела его в окно ясно, как на экране: невысокий, плотный, с мокрыми прядями из-под шапки. Он ничего не делал. Не звал, не стучал, не вынимал книгу. Стоял у ворот и ждал, когда выйдут хозяева. Над его головой неподвижно висела чайка.

Через полчаса она подошла к окну и задёрнула занавеску. Села обратно. Через пять минут она не выдержала и отдёрнула её. Тихон стоял на месте. Он даже не переменил руки.

Она писала. Он стоял.

Матвей пришёл в семь, весь в солярке, пахнущий железом и мужским потом, которого у него быть не могло, но был. Он сбросил у порога сапоги.

— Там дядя Тихон стоит, — сказал он. — Чего он?

— Не знаю.

— Я с ним поздоровался. Он говорит: «Жду Анну Фёдоровну. Пусть дописывает, я подожду». — Матвей вытер руки о тряпку. — Что дописывает? Ты что, письма пишешь?

Она прикрыла листок ладонью, быстро, по-школьному.

— Счёт. Дом надо оформлять.

— А. — Он посмотрел на неё, и она увидела, что он поверил, потому что хотел поверить. — Он ещё спросил, что мне снится. Я сказал: чёрное. Он кивнул и что-то записал. Прямо при мне. Представляешь? Достал огрызок и записал на коленке.

Свет дали в восемь. Они поели, и она слушала про дизель, про Лёню, который, оказывается, в молодости чуть не уехал на Север в экспедицию, но Нина не пустила. Матвей смеялся. Он был живой и усталый, и руки у него были чёрные по локоть. Тихон стоял у калитки. Дважды в окно, когда лампочка мигала, Анна ловила его силуэт: он не двигался. Он, кажется, и не дышал.

— Выйди ты к нему, — сказал Матвей. — Ему же холодно.

— Ему не холодно.

— Откуда ты знаешь?

Она промолчала.

Свет погас в десять. Матвей ушёл к себе, и дверь за ним тихо закрылась, и на этот раз он не задвинул засов. Анна зажгла свечу и села дописывать при ней. Окно стало чёрным зеркалом, и в нём, поверх огня, висело её лицо, бледное, с провалами глаз, а за лицом, в улице, белело другое пятно. Она не смотрела на него. Писала.

Последнюю часть она писала почти без остановок. Вышло коротко: пять строк. Она не стала их перечитывать. Сложила листок вчетверо, вложила в жестянку из-под ландрина к ключу, запечатала крышкой и поставила на печь, на то место, где жестянка стояла всегда. Теперь он найдёт, когда будет искать.

Перед тем как подняться, она открыла голубую дверь. Свеча в её руке вытянула из темноты кровать, плакат, рисунок над подушкой, подписанный её семилетней рукой, и Матвея, лежавшего на спине с запрокинутой головой. Рот приоткрыт. Волосы мокрые, прилипшие ко лбу, и подушка под ними темнее, чем должна быть. Она подошла и села на край кровати, на пол-ладони от его бедра, и смотрела.

Она смотрела, потому что научилась. Она разглядывала скулу, и родинку под ухом, и тонкую белую нитку шрама в правой брови, и пушок над губой, и то, как под веками, не открывая глаз, двигаются зрачки. Он видел сон. Видел что-то, но не чёрное. Впервые за три ночи. Дыхание его шло долго и тяжело, и в паузе, на вершине вдоха, она слышала внутри него тихий размеренный плеск, и ждала выдоха, и выдох приходил.

Двадцать дней, подумала она. Двадцать раз он ляжет вот так, и двадцать раз она сядет здесь. А двадцать первого его никто не будет ждать на краю кровати.

Она наклонилась и коснулась губами его лба. Лоб был горячий, как камень в августе, и пах железом и дальним берегом. Матвей улыбнулся во сне и сказал чётко, не раскрывая глаз:

— Нюська, не дёргай. Контур кривой выйдет.

Она подождала, не скажет ли он ещё что-нибудь. Он не сказал. Она вышла и прикрыла дверь, но не до конца, оставив щель на ширину ладони, чтобы слышать.

Потом она поднялась наверх и, не раздеваясь, легла на кровать. Окно в её комнате было чистое. Ни соли, ни подтёков. Ветер ослаб настолько, что слышалось, как далеко внизу, у мостков, ползёт вода. Она закрыла глаза и сразу заснула.

Ей снилась вода.

На этот раз вода стояла по колено. Тёплая, неподвижная, и дно мягкое, как перина. Она стояла посреди своей комнаты, и комната была та же: кровать, тумбочка, окно, и по стенам плыли отсветы, как в аквариуме. Вода была не мокрой, а плотной, как воздух в бане, и она дышала ею, не замечая, и ей было спокойно. Только на губах было солёное. Она хотела облизать их и не смогла: язык лежал во рту тяжёлый и холодный, как галька.

* * *

Она проснулась стоя.

Это было первое, что она поняла, прежде чем открыла глаза: пол под босыми ногами. Холодный, гладкий, шершавый от песка. Потом пришёл воздух: влажный, тихий, пахнущий водой. Потом ветер. Не ветер: его отсутствие. Она открыла глаза, и перед ней лежала бухта.

Утро было ясное. Ветер ушёл ночью, как уходит гость, не простившись: небо стояло высоко и тонко, бело-розовое, и солнце уже поднялось над проливом и лежало низко на воде, и море под ним было гладкое, плоское, налитое светом до краёв. Чайки сидели на мостках. Вешала чернели без сетей. Дальше, у горизонта, неподвижно вытянулась узкая полоска тумана.

Она стояла на крыльце. На верхней ступени, у перил, лицом к воде, в одной рубашке, босиком. Руки её лежали на перилах.

Она попыталась убрать их.

Пальцы не разжались. Не болели, не затекли, они были тёплые, подвижные, но обхватили деревянную перекладину так крепко, что побелели костяшки, и сколько она ни приказывала, ладонь не слушалась. Она приказывала спокойно, потом злее, потом изо всех сил. Рука смотрела на неё, как чужая вещь. Ногти вдавились в дерево. На перилах, под её пальцами, лежали влажные вмятины, глубокие, как в мокрой глине, и в вмятинах стояла вода.

Она хотела вдохнуть и подавилась.

Рот был полон. Не слюной, не кровью, а чем-то тёплым, плотным, отчётливо солёным, и вкус его был вкусом дна: йод, железо, тина. Она наклонилась и сплюнула через перила. Плевок упал в траву прозрачной струёй, тонкой и долгой, как будто в ней вовсе не было слюны. Вода. Морская вода, которая просилась изо рта сама, пока она стояла, и теперь, когда она открыла рот, потекла по подбородку, на рубашку, на грудь. Она вытерла её рукавом. Рукав стал мокрым и белым по краю.

— Доброе утро, Анна Фёдоровна, — сказал кто-то.

Она не подняла головы. Знала голос.

Калитка была раскрыта. Не снята с петель, а распахнута настежь, до упора, и подперта камнем. Тихон стоял на дорожке в трёх шагах от крыльца. Он был там же, где стоял вчера, но на другой стороне калитки, на её земле, и плащ на нём был мокрый до пояса, и на сапогах налипла солома и песок, и в руках он держал не книгу, а термос.

— Вы вышли в три сорок, — сказал он. — Я засёк. Открыли щеколду сами, без звука, как будто всю жизнь тут ходили. Дошли до перил и встали. Лицом туда. — Он кивнул на воду. — Сейчас без десяти шесть. Вы стоите два часа.

Она хотела ответить. Во рту у неё булькало.

— Я не стал будить, — сказал Тихон. — Говорят, нельзя. Я постоял рядом, чтобы вы не пошли дальше. Вы не пошли. Только руки. — Он посмотрел на её пальцы, и она увидела на его лице ту самую внимательную учтивость, которую видела в магазине и которая в утреннем свете оказалась хуже любого оскала. — Это впервые?

— Что?

— Рот. Соль.

Она сглотнула. Вода прошла в горло ледяной нитью, и желудок дёрнулся. Она кивнула, потому что отрицать не получилось бы.

— Так я и думал. — Он отвинтил крышку термоса, налил в неё чего-то горячего, и над крышкой завился пар. — Вот. Пейте. Это чай. Просто чай.

Он подошёл и поднялся на ступеньку, и ей пришлось отступить, потому что руки не отпускали перила и она могла только прижаться к ним спиной. Тихон остановился. Поставил крышку на перила рядом с её ладонью. Потом, не спрашивая разрешения, положил свою руку поверх её руки.

Рука у него была сухая и тёплая. Он взял её мизинец, разжал, отогнул, не торопясь, и так же, не торопясь, взял безымянный. Она смотрела на его склонённый затылок. Ногти у него были чистые, пальцы осторожные, и всё это происходило с таким спокойным вниманием, как происходит у врача, и ей стало так страшно, как не было ни ночью, ни на корге, ни на лестнице маяка. Палец. Ещё палец. Каждый отходил от дерева с липким звуком, оставляя на нём белый след.

— Тёплые, — сказал он вполголоса, как будто себе. — Хорошо. Не окоченели.

Последний палец отлепился. Рука упала вдоль её бока, пустая, мёртвая, и закололо до плеча. Она тряхнула ею и увидела, что вся ладонь в красных полосах от перил.

— Двадцать пятого вы будете идти так же, — сказал Тихон, не поднимая глаз. — Ноги пойдут сами. Руки будут держаться за что угодно. Игнат сломал все ногти. Клавдия оставила ногти в Дусином штакетнике. Я видел обоих. Это очень тяжело смотреть. — Он поднял голову. — Я хочу, чтобы вы знали: этого можно избежать.

— Как? — Голос вышел из неё хриплый, чужой.

— Ответьте мне на один вопрос. Кто стоял на причале четырнадцатого августа двухтысячного года?

Бухта лежала за его плечом гладкая, как скатерть. Где-то сзади, в доме, скрипнула половица, и Анна не обернулась.

— Я не помню.

— Вы вспомните. Если захотите. Это не обязательно сегодня, у вас есть три недели. — Он говорил мягко, как говорят с больным. — Мне не нужно, чтобы вы кого-то обвиняли. Только имя. И час. Вы скажете, а я позабочусь, чтобы вместо вас... Чтобы вам не пришлось идти. Поймите: море берёт того, кто был рядом. Вы не одна рядом были. Просто вы одна, кого я знаю.

— А тот, кого вы назовёте?

— Тот, кто был рядом. Это справедливо.

Она смотрела на его лицо. Спокойное, внимательное, без злобы, без радости, лицо счетовода над сходящимся балансом. Всё это время она думала, что он хочет ей зла, и ошибалась. Он хотел только порядка. Аккуратной бухгалтерии, в которой за каждую вернувшуюся душу заплачено ровно одним живым, а которая, если сойдётся, однажды сойдётся и для мальчика двенадцати лет в куртке две тысячи девятнадцатого года.

— Нет, — сказала она.

— Подумайте.

— Я не помню. А если бы помнила, — слова стояли на языке солёные, но она произносила их чётко, — не сказала бы.

Тихон кивнул. Не огорчился, не удивился. Он сунул руку за пазуху плаща и достал амбарную книгу.

Раскрыл. Книга хрустнула. Страница, на которую он смотрел, была исписана мелко и аккуратно, в два столбца, и он повёл карандашом по левому: Таисия Корельская, 1974. Нюхин. Ермолин. Матвей Шалауров, 2000, 05:10. Гриша. Потом правый: Клавдия И. — перечёркнуто. Игнат П. — перечёркнуто. Ирина Ф. — и против неё цифры: десять, семь. Анна не стала читать дальше. Он остановил карандаш на строке, где стояло: «Шалаурова А.» и рядом, в круглых скобках, одно слово. Вписанное свежо, чёрным, тем же карандашом. Под ним, глубоко, в бумаге, лежала вмятина, старая, от слова, которое когда-то стояло тут же и которое стёрли. Вмятина совпадала с новым словом до буквы.

В скобках было написано: «сама».

— Я вписал его шестнадцатого мая, — сказал Тихон. — Когда вы смотрели на него на корге. Стёр двадцатого: решил, что поспешил. А вчера вечером, пока вы писали, вернул.

Она смотрела на слово. Оно стояло в скобках спокойно, как стоит запись о погоде.

— Вы меня знаете лучше, чем я сама, — сказала она.

— Нет. — Он закрыл книгу. — Я просто умею ждать. Если вы пойдёте сама, то я только провожу. Если захотите по-другому, я рядом.

Он поклонился. Не низко, слегка, по-соседски, и спустился с крыльца. У калитки он остановился, взял из кармана камень, который подпирал створку, и положил обратно на землю, и притворил её за собой так тихо, что щеколда не щёлкнула.

— Я не тороплю, — сказал он через забор. — Вы сами скажете, когда.

Он ушёл по улице, не оглядываясь, небольшой, плотный, с книгой за пазухой и пустым термосом в руке, и солнце лежало на мокрой дороге перед ним, как вылитое.

Анна осталась стоять. Рот был полон. Она наклонилась через перила и ещё раз сплюнула, и вода пошла из неё долго, горячей струёй, пока в горле не осталась одна горечь. Руки лежали на перилах, красные от ссадин, и она убрала их и спрятала подмышки. Чайки на мостках сидели лицом к дому.

Язык лежал во рту тяжёлый, чужой. Она провела им по зубам, и зубы тоже были солёные, будто их вынули из воды. Сколько таких утр ей осталось, она знала без счёта: девятнадцать. И в каждое она будет просыпаться дальше от постели.

Из комнаты донёсся голос Матвея, сонный и весёлый: «Нюська, ты чего так рано встала? Там чай есть?»

Она вытерла рукавом рот, повернулась и вошла в дом. Только на пороге, в тёмном стекле двери, она увидела, что улыбается, и что улыбка не уходит, сколько она ни приказывает лицу.

Глава 25

В третьем часу ночи Анна проснулась лёжа, и это было первое, за что она сказала спасибо, не зная кому.

Леска была на месте. Она обматывала левую щиколотку в три витка и уходила к ножке кровати. Девять вечеров подряд, с шестого июня, Анна привязывала себя отцовской рыболовной леской из коробки со снастью, и девять утр подряд леска оставалась целой, а сама она лежала под одеялом. Это ничего не значило. Просто ещё не пришло.

Рот был солёный. Не полный, как в то утро на крыльце, а солёный, какой бывает после долгого купания, и этот вкус за девять дней перестал быть событием и стал частью порядка вещей, вроде холодного пола под ногой. Она провела языком по зубам. Потом двумя пальцами у виска проверила волосы: сухие. Она проверяла их каждое утро и каждый раз выдыхала, прежде чем признаться себе, зачем.

Разбудило её не это. Разбудил запах. Окно было приоткрыто на ладонь, и в щель тянуло не морем, а тем, что лежит под морем: сладковатой гнилью водорослей, мокрой глиной, холодным железом. Запах стоял густой и плотный, словно дно бухты подняли и поднесли к самому дому.

Внизу стукнула дверь. По лестнице взбежали босые ноги, и в комнату, не постучав, влетел Матвей: в красной футболке с растрёпанным подолом, с мокрыми прядями на лбу, со светящимися глазами.

— Нюська! Вставай. Вода ушла.

— Ушла куда?

— Совсем! — Он схватил её за руку, горячую, сухую, и потащил к окну. — Смотри!

Она посмотрела.

Бухта лежала перед домом пустая. Белая ночь стояла над ней розовым неподвижным светом, солнце висело низко над проливом, и в этом свете открытое дно блестело мокрой чешуёй до самого горизонта. Мостки, по которым Анна каждое утро ходила за хлебом, теперь стояли на оголившихся сваях, бородатых от бурых водорослей. Карбасы лежали на боках. Катер Тихона, вытащенный перед штормом на брёвна, казался игрушкой, брошенной на полу. В лужах между камнями билась рыба, и это было единственное движение во всей картине. Чайки сидели на днищах лодок десятками, молча, и все повернули головы к дому.

Далеко, у самой кромки света, где должна была быть вода, лежала узкая полоска тумана, плотная и белая.

— Дальше, чем в мае, — сказал Матвей. — Я смотрел с крыльца. Там камни, которых даже я не помню. Нюська, пойдём посмотрим. Ну пойдём!

— Нет.

— Почему?

Она не знала, что ответить. То, что она чувствовала, не умещалось ни в одну из фраз, которые можно сказать шестнадцатилетнему мальчику, и она стояла у окна, а запах дна лез ей в горло и оседал на нёбе.

В дверь внизу постучали, раз и другой, коротко и сильно. Анна узнала этот стук по тому, как он обрывался.

* * *

Ирина стояла на крыльце в мокром от пота ватнике, с биноклем на шее, и дышала ртом. Щёки у неё запали, кожа посерела. Она прошла шесть километров по берегу, по ночной тропе, не останавливаясь ни разу: об этом говорили сбитые на пятках носки и грязь до колен.

— Ты не спишь, — сказала она. — Хорошо. Одевайся.

— Что там?

— Я вышла на галерею в десять. Вода уходила, как всегда. В одиннадцать она ушла за границу, которую я тридцать лет отмечаю в журнале красной чертой. В полночь я перестала видеть воду. — Она сглотнула. — Ни полоски. Только туман вдали. За тридцать лет на этой башне я не видела, чтобы море кончилось.

— А Пётр?

— Спит в кресле. — Ирина отвела глаза. — Я положила ему носки у печи и ушла. Он не проснётся. Сегодня, думаю, не проснётся. — Она поправила бинокль на груди. — Я хочу туда. Тридцать лет записывала, где кончается вода. Хочу увидеть, где она кончилась.

— Это ловушка, — сказала Анна.

— Конечно, ловушка. Корга всегда ловушка. — Ирина впервые посмотрела на неё прямо. — Но сидеть дома хуже. Здесь я знаю, что будет. А там хоть увижу.

Матвей уже стоял в сенях в отцовских сапогах, с отцовской курткой на плечах. Он ничего не говорил. Ему и не надо было: он стоял в дверях так, как стоят дети, которых давно решили взять с собой.

— Пусть идёт, — сказала Ирина. — Дома его оставлять хуже.

Они вышли втроём. Село просыпалось медленно и молча. На крыльцах стояли люди, женщины в платках поверх ночных сорочек, мужики в накинутых пиджаках. Они смотрели на дно и ничего не говорили друг другу. Дуся застыла у колодца с пустым ведром в руке, а Нюра Пахолкова вышла за калитку и стояла босая на мокрых досках, шевеля губами. Собаки не лаяли. Они лежали, уткнувшись мордами в лапы, как в мае.

У дома Ефима горел свет. Ефим сидел на нижней ступеньке крыльца, прямой, в расстёгнутой рубахе, а над ним, на верхней, стояла Таисия. Она была в синем платье, с распущенными волосами, и смотрела в сторону корги, подавшись вперёд, с приоткрытым ртом. Ефим держал её руку в обеих ладонях, осторожно, чтобы не сжать. Он поднял глаза на Анну и ничего не сказал. Таисия не обернулась.

Дальше тропа шла вдоль пустого берега. Мёртвые вешала торчали над сухим илом. Тоня лежала открытая, голая, с растрескавшимися колодами, на которых когда-то сушили невод, и у самого уреза, где раньше стояла чёрная глубокая вода, виднелись трещины в иле, широкие, свежие, в которых что-то влажно блестело.

У обетного креста их ждал Тихон.

Он стоял на плите в чистой белой рубахе с закатанными рукавами, и рядом на траве лежал эмалированный таз, белый, с синей каймой, а в тазу нож в ножнах. Квадроцикл стоял поодаль. К железному кольцу в подножии креста на короткой верёвке была привязана овца. Та самая, из трюма. Серо-белая, с тёмными ногами. Она не блеяла. Она смотрела на дно, где не было воды, и жевала, хотя во рту у неё ничего не было.

— Доброе утро, Анна Фёдоровна. Ирина Фёдоровна. Матвей. — Тихон кивнул каждому по очереди. — Смотреть идёте?

— Ты знал, — сказала Ирина.

— Читаю таблицы. С января. — Он говорил мягко, глядя мимо них, на коргу, и лицо оставалось спокойным, как всегда, только на висках блестела тонкая плёнка пота. — Идите. Только запомните: когда вода повернёт, она придёт быстро. Быстрее, чем вы бегаете. Не стойте, не разглядывайте. Я вас тут подожду.

Он повторил слова, которыми провожал её в мае, и Анна поняла, что он делает это нарочно: чтобы она запомнила его голос и чтобы на обратном пути ноги сами пошли на него. Она не ответила. Спускаясь с плиты, она чувствовала спиной его взгляд и взгляд овцы, и они были одного цвета.

* * *

Корга их не узнавала.

Анна ходила здесь в мае, и тогда дно было дном: гряды камней, вымоины, бассейны с жёлтыми звёздами. Теперь оно кончилось. За привычной грядой, за последним серым бугром, где останавливались даже рыбаки, раскинулось плоское серебристое пространство, гладкое, как стол, мокрое, пахнущее глиной и чем-то очень старым. Они шли по нему, и каждый шаг чавкал на всю бухту, потому что другого звука не было. Ни ветра. Ни птиц. Ни плеска. Тишина корги стояла над ними стеклянным колпаком, и Матвей, который сначала насвистывал, оборвал себя на середине мелодии и больше не пробовал.

Первый след они нашли на исходе первого километра.

Анна почти наступила на него. Это был отпечаток босой ступни, вдавленный в серый ил глубоко, с чёткими пальцами, с пяткой, с краями, ещё не обсыпавшимися. В ямке стояла вода. Вода была чистая и неподвижная, и в ней ничего не отражалось: она лежала налитая в блюдце, и в блюдце не было даже неба.

— Рыбак, — сказал Матвей. — Утром кто-то уже ходил.

Второй след был в пяти шагах. Третий рядом. Потом Анна подняла голову и увидела их все.

Они шли по дну дорожками. Десятки дорожек, сотни, они сходились и расходились, и каждая начиналась там, далеко, у белой полосы тумана, и вела сюда, к острову. Маленькие следы и большие. Мужские, широкие, с растопыренными пальцами, какие бывают у людей, не знавших обуви. Женские, узкие. Детские. Совсем крошечные, с её ладонь, и рядом с ними взрослые, шаг в шаг, словно вели за руку. Все смотрели в одну сторону. Все были свежие, с мокрым блеском по краям.

Следов становилось больше с каждым десятком шагов. Дно перестало быть серебристым: оно было вытоптано до тёмного, набухшего, от камня до камня, на всю ширину, какую охватывал глаз. Отпечатки лежали друг на друге, как строчки на исписанной странице, и всё это, мелкое и крупное, одинокое и в толпе, тянулось с запада к берегу тысячами.

— Не ступай в них, — сказала Ирина. Голос у неё был сухой. — Иди рядом.

Она достала из кармана ватника карандаш и блокнот и стала записывать на ходу. Рука у неё дрожала, но она писала, строчку за строчкой, и Анна поняла, что сейчас это её способ идти дальше: пока записываешь, можно идти.

Они шли между следами. Анна считала шаги, чтобы не считать отпечатки. На двухсотом шаге ей пришло в голову, что следы лежат здесь давно, что они не за эту ночь, а за все ночи, за все приливы, и сегодня просто вода ушла и показала то, что обычно накрывает. Тогда она перестала считать шаги.

Белый овал песка, тот самый, который в мае дышал на счёт двенадцать, лежал слева в десятке шагов. Анна остановилась. Он больше не был белым и больше не дышал. Его затоптали. Вокруг него и поверх, вплотную, стояли отпечатки ступней, глубокие, влажные, все носками к острову, и в середине овала песок вдавился ямой, какая бывает под тяжестью многих людей, которые долго стояли и переминались, пока ждали.

— Сюда, — сказала Ирина, глядя на яму. — Они сюда приходят. Не вылезают. Приходят.

Больше она ничего не сказала. Они пошли дальше.

Последний камень с мидиями лежал в полукилометре от овала, на самой границе того, что корга называла своим. Анна видела его много раз издали: плита, чёрная от раковин, будто присыпанная углём. Отец ходил к такому камню двадцать шесть лет. Дальше последнего камня с мидиями не ходить. Анна поняла вдруг, не мыслью, а кожей, на которой выступил пот, что отец знал это не от кого-то. Он видел, где кончаются следы.

Следы кончались здесь.

Они не шли дальше камня. Они подходили к нему вплотную, сотнями, тысячами, и обрывались на черте, которую никто не проводил: прямой, длиной в полкилометра, вытоптанной в плотную тёмную полосу. По эту сторону не было ни одного отпечатка. Ни одного в сторону села. Всё упиралось в эту линию грудью, как упирается в запертую дверь толпа перед открытием, и земля по обе стороны невидимой двери лежала совсем разная: за чертой мокрая, измятая, истоптанная, на их стороне серебристая, гладкая, нетронутая, как первый снег.

Матвей встал рядом. Он больше не улыбался.

— Нюська, — сказал он тихо. — Там что-то стоит.

Она подняла глаза.

Туман лежал в семистах шагах, лёгкий, неплотный, и сквозь него просвечивало низкое солнце. Вода была там. Тонкая светлая лента, последнее, что осталось от моря, лежала на дне, и из неё торчали столбы. Анна сначала решила, что это сваи, как на тоне, такие же чёрные и прямые. Они стояли часто, в несколько рядов, один за другим, насколько видел глаз, и верхушки их были не одной высоты.

Один столб был ниже остальных. Маленький. Рядом с ним стоял другой, повыше, вплотную, и у другого на верхушке белел платок.

— Это люди, — сказала Анна.

Никто ей не ответил. Ирина медленно поднесла к глазам бинокль, и Анна увидела, как у неё сошла с губ кровь.

Они стояли в воде по пояс. Все. Тысячи, в несколько рядов, плечо к плечу, неподвижно, и туман между ними был их дыханием, потому что другого дыхания там не было. Они стояли лицом к острову. Не к ним троим, не к кресту. Выше, поверх их голов, на дымы над крышами села, на часовню, на башню маяка. На всё, что осталось от жизни.

— Дай, — сказал Матвей.

Ирина не отдала бинокль. Она держала его двумя руками у глаз, и бинокль мелко стучал о её переносицу. Она говорила шёпотом, не опуская его:

— Там женщина в белом платке. Две косы. Чёрное пальто. Во втором ряду, пятая от края.

Анна не взяла бинокль, когда его протянули. Она знала, что увидит, и знала, что не сможет не увидеть, и поэтому смотрела вниз, на свои сапоги, и считала мидии на плите. Двенадцать. Тринадцать. Пятнадцать.

— Нюська, — Матвей смотрел поверх бинокля, прямо, не щурясь, спокойно, словно из окна на знакомый двор. — Это все наши.

— Кто?

— Наши. Со всех веков. — Голос у него был будничный, и от этого её затошнило. — Они ждут, кого вы отпустите.

Анна медленно повернула голову.

— Вы?

— Что?

— Ты сказал «вы».

— Разве? — Он нахмурился. Мальчишеское лицо стало растерянным, виноватым. — Не знаю. Оно само сказалось. Нюська, я не знаю, откуда я... Ты чего так смотришь? Я просто сказал.

Ирина опустила бинокль. Руки её тряслись, и она не пыталась это скрыть. На губах у неё стояла белая сухая корка.

— Идём, — сказала она. — Сейчас.

— Ещё минуту, — сказал Матвей. — Я хочу...

— Сейчас, Матвей.

И тогда дно загорелось.

Анна не сразу поняла, что видит. Следы, тысячи следов, которыми была покрыта земля до самого горизонта, вдруг блеснули. Все разом. В каждом отпечатке, в каждой ямке вспыхнул маленький свет, и этот свет пошёл по дну волной от дальнего тумана к ним, один след за другим, как огонь по сухой траве. Каждая ямка наполнялась прозрачной водой снизу, сама собой, с тихим булькающим вздохом. Звук шёл по земле шорохом рассыпанного гороха. Через несколько секунд дно под ногами заблестело сплошным листом, тонким, как слюда, и в этом листе, в каждой капле, горело солнце.

Они побежали.

Анна не помнила, кто побежал первым. Она помнила шелест воды за спиной, нарастающий, быстрый, словно кто-то раскатывал по дну огромную мокрую ткань, и свист воздуха у собственных ушей, и лязг Ирининого бинокля о пряжку ремня. Они перелетели через линию камня с мидиями, не оглядываясь, и дальше, по серебристому дну, уже не разбирая дороги. Ирина отставала. Она хрипела, споткнулась и упала, и Матвей, не говоря ни слова, подхватил её, перекинул через плечо мешком и побежал огромными скачками, хлюпая отцовскими сапогами по воде, которая была уже по щиколотку и поднималась.

Анна обернулась на бегу один раз. Только один.

Вода шла за ними стеной, невысокой, плоской, по колено, с белым гребнем пены. И в этой стене, по пояс в ней, шли люди. Все. Тысячи. Они шли в ногу с водой, не торопясь, не отставая и не обгоняя, в тех одеждах, в которых утонули: сарафаны, зипуны, рваные рубахи, мокрые платки, матросские куртки, детские платьица с лентами. Они шли лицом к острову. Лица их были спокойны и пусты, как у спящих. Никто не смотрел на неё. Кроме одной: во втором ряду, пятая от края, в белом платке и с двумя косами, женщина повернула голову и посмотрела на Анну прямо, внимательно и без упрёка. Анна узнала этот взгляд раньше, чем лицо. Так Клавдия смотрела на неё с лавки у печи: «Одна к воде не ходи».

К линии мидий они подошли все разом. Встали. Вода пошла дальше без них, стремительно, пенно, обтекая сапоги Анны, и поднялась по тем, кто стоял у черты: по пояс, по грудь, по горло. Лица остались над водой на мгновение дольше, чем должны, и Анна успела увидеть, что глаза у всех открыты. Потом сомкнулась гладь, и на воде остались только платки. Они плыли, медленно вращаясь, и один, белый, плыл ближе остальных.

— Не смотри! — крикнул Матвей, и она побежала быстрее.

* * *

На мысу собрался весь остров.

Они увидели это издали, пока вбегали по воде на последние камни у подножия креста: несколько сотен людей плотной тёмной массой на плите и на обочинах тропы, до самой кромки, и крик, поднимавшийся оттуда, перекрывал шипение воды. Женщины в платках. Мужики с побелевшими лицами. Дети, которых держали за плечи. Над толпой на высоком камне стоял Тихон, а за его спиной поднимался огромный серый крест с трещинами, чёрный на фоне неба.

Матвей добежал первым. Он опустил Ирину на плиту, и она села, согнувшись, держась за камень, и воздух входил в неё со свистом, так что вокруг расступились. Анна рухнула рядом на колени. Вода лизала плиту. Она поднималась с каждой секундой, шипя, наступая на ступени креста, и все видели, как она поднимается.

— Назад! — закричал кто-то. — Всех назад!

— К домам! К домам, православные!

— Да не туда, к воде нельзя, дура!

Нюра Пахолкова стояла на коленях и била лбом о камень. Дуся тащила Саньку за шиворот. Одноногий старик с гармонью упал и не мог встать. Кто-то в голос читал «Отче наш», сбивался на третьей строке и начинал сначала. Анна поискала глазами Ефима и нашла: он стоял у самого края плиты, над водой, и обеими руками держал за локоть Таисию. Нина вцепилась в рукав Василия, в его пропахшую солью робу, и что-то говорила ему на ухо быстро и страшно. Василий не отвечал. Чуть дальше стоял Пётр Ермолин, в ватнике, в сапогах, с мокрой головой, и Ирина, подняв глаза, увидела его и больше не опускала. Он пришёл. Шесть километров по берегу, на её свет, которого она не зажгла.

Они стояли отдельно, все трое. Таисия, Василий, Пётр: не вместе, но так, что между ними и толпой лежала полоса пустой плиты шириной в шаг. Остров ещё не заметил эту полосу.

— Тихо! — крикнул Тихон.

Голос у него был негромкий, но острый, и крик оборвался. Он сошёл с камня. Овцу он вёл за рога, одной рукой, спокойно, и она не билась, не упиралась, шла рядом, как собака. В другой руке был нож.

— Это отлив, — сказал Тихон. — Просто отлив. Он пришёл, он ушёл, теперь вода возвращается. Назад не пятиться. Стоять. — Он подошёл к самому краю плиты, туда, где последняя ступень креста уходила под воду, и опустился на колено. — Мы его покормим. Так делали. Мой дед рассказывал, и дед моего деда.

— Тишка, — сказала женщина, не поймёшь какая. — Тишка, не надо.

— Надо. — Он не поднял головы. — Прими, батюшка. Не ходи выше.

Он быстро, привычно, одним движением запрокинул овце голову и провёл ножом.

Анна успела отвернуться, но услышала. Овца не вскрикнула. Это было хуже крика: короткий влажный выдох, звук разрезаемой ткани. Потом то, что пролилось на камень. Тихон держал овцу над самой водой, наклонив, и красная густая лента сползала по краю плиты, по ступеням креста, и падала в море.

Анна смотрела на воду. Она не хотела, но смотрела.

Кровь не расплылась. Это было невозможно, но было так. Она упала в воду и не растворилась, не пошла пятнами, не потемнела. Она собралась в тонкую красную нить и протянулась от креста в море по прямой, не смешиваясь с набегавшей волной, и волна в том месте расходилась, чтобы дать ей пройти. Нить шла вдаль, к линии мидий, красная на серой воде, прочерченная по линейке, и пропадала там, где плыли платки.

Море остановилось.

Вода легла на последней ступени креста, на расстоянии ладони от плиты, и не поднялась выше. Она постояла. Потом очень медленно, не так, как отливает обычное море, а так, будто отошла от стола, насытившись, стала опускаться по камням. По толпе прошёл общий вздох. Кто-то заплакал. Нюра Пахолкова смеялась, прижимая платок ко рту. Дуся перекрестилась, потом второй раз, потом третий.

Тихон поднялся с колена. Руки у него были красные до локтей. Он осторожно положил овцу на плиту и поднял голову, и Анна встретила его взгляд поверх толпы.

Он не торжествовал. Он смотрел на неё, сверяя что-то с записью у себя в голове, и запись сходилась. На лице не дрогнуло ничего, кроме глаз, где мелькнуло облегчение, быстрое и тихое. Он взял из таза тряпку и вытер пальцы, по одному. Кивнул Анне коротко и отвернулся.

И тогда она увидела тех, кто стоял в стороне.

Они не смотрели на овцу. Они смотрели на кровь, ту, что осталась на камне, на ступенях креста, на траве, тёмную, ещё тёплую, дымящуюся в утреннем воздухе. Таисия, Василий, Пётр. Лица у них были те же, что каждый день: милые, румяные, тёплые. Но рты чуть приоткрылись, и ноздри Таисии шевелились, втягивая запах. Она облизнула губы, медленно, кончиком языка, и Анна увидела на губах соль. Василий дважды сглотнул, и кадык его поднялся и опустился. Пётр не двигался, только смотрел, и в его глазах стояло одно: голод. Все трое подались вперёд на полшага, одновременно, не замечая этого.

Ефим почувствовал, как жену тянет, и побелел. Он не отпустил. Он перехватил её второй рукой, и Анна увидела, как у него на кисти выступили жилы.

— Тая, — сказал он. — Тая.

— Что, Фимушка? — Она не оглянулась. Голос был ласковый, рассеянный, а ясные живые глаза были прикованы к красному пятну на камне. — Я так давно не...

Она не закончила. Он потянул её на себя, и она дёрнулась всем телом, как собака на поводке. Потом очнулась. Лицо моргнуло и прояснилось.

— Ой, — сказала она. — Что со мной? Пойдём домой, Фима, я замёрзла.

Анна повернулась к Матвею. Она не знала зачем. Ей нужно было убедиться, что он стоит рядом, живой, тёплый, ничей. Он стоял у креста и смотрел на плиту. На камень, на ступени, на красную траву у самой воды. Лицо его, мальчишеское, острое, с торчащими ушами, было неподвижно. Глаза не мигали. Губы чуть шевелились, и она видела, как он проводит языком по зубам.

Она подошла и взяла его за рукав. Он повернулся к ней сразу, и лицо у него стало обычным, виноватым, добрым.

— Нюська, — сказал он. Голос был хриплый, удивлённый. Он сглотнул. — Я есть хочу. Правда. Первый раз по-настоящему.

Глава 26

В воскресенье, двадцать первого июня, солнце не легло совсем. Оно прокатилось над проливом по самому краю воды, красное и сонное, чуть коснулось горизонта и снова пошло вверх, и в третьем часу ночи в горнице у Ефима было светло, как днём. Он проснулся от запаха хлеба. Печёного хлеба и резаного, свежего, с крошкой на столе.

Таисия сидела за столом спиной к нему и ела. Перед ней стояла буханка, наполовину обкромсанная ножом, миска со вчерашней кашей, вычищенная до блеска, кастрюля с остывшей картошкой, из которой она доставала руками по одной и отправляла в рот вместе с кожурой. Рядом на клеёнке лежали яичные скорлупки, аккуратной горкой, девять штук. Она ела не быстро и не жадно, а с наслаждением, зажмурившись, и на её лице было то выражение, которое он видел пятьдесят лет назад, когда она впервые попробовала городское печенье.

— Фимушка, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты проснулся. Я тебя разбудила, да? Прости. Мне почему-то так хочется.

— Ешь, — сказал он. — Ешь, Тая.

Этого он ждал больше месяца. Все недели с первого мая она едва притрагивалась к еде, клевала по крошке, прихлёбывала молоко, и он смотрел и думал: не ест, хорошо это или плохо. Теперь она ела, как здоровая молодая баба после косьбы, и он должен был радоваться.

Он вспомнил плиту у креста. Красное пятно на камне и свою руку, которая сама стиснула её локоть так, что на рукаве остались белые следы пальцев. Ефим подошёл к столу, сел напротив, взял с её тарелки ломоть хлеба и откусил. Хлеб оказался вкусным. Тогда он решил, что радоваться будет. Решил упрямо, на весь день.

— Ты куда-нибудь хочешь сегодня? — спросил он.

Таисия положила ложку и задумалась. Лицо у неё, румяное, с ямочкой на щеке, совсем помолодело от еды, и глаза блестели.

— Хочу на тоню, — сказала она. — Туда, где мы встретились.

— Тая...

— Сегодня же самый длинный день. Ты сам рассказывал. Ты мне тогда сказал: «Сегодня ничего не бывает». Помнишь? Ты уронил кисет в воду, а я достала.

Он помнил. Это было двадцать первого июня семьдесят второго года, она тянула вторую верёвку невода с женской стороны, в красной косынке, и кисет упал в воду, и Таисия, не снимая сапог, зашла по колено, достала его, выжала и отдала с таким лицом, будто он был виноват в том, что на свете бывает вода. Ему было двадцать четыре. Он до сих пор не знал, откуда она тогда взялась: на тоню ходили свои, а её никто не знал.

— Помню, — сказал он.

— Ну вот. — Она улыбнулась. — Отвези меня.

— На чём? У нас катера нет. Пешком семьсот шагов.

— А тачка?

Он рассмеялся. Смех вышел сам, короткий и хриплый, как кашель. Тачка стояла в сенях, с железным ободом и деревянным кузовом, и возил он на ней песок и дрова. Колесо у неё скрипело сорок лет.

— Тая, мне семьдесят восемь. У меня колено.

— Ты у меня сильный. — Она встала и поцеловала его в макушку, в то место, где волос осталось меньше всего. — Пожалуйста. Один раз. Будто мне опять двадцать четыре и ты не хромой.

Он поймал себя на том, что не помнит, когда в последний раз отказывал ей в чём-нибудь, и понял, что и сегодня не откажет.

* * *

Они выехали в пятом часу, когда солнце стояло уже высоко над проливом и лежало на мостках широкими жёлтыми полосами. Таисия сидела в тачке, поджав ноги, в синем платье, с вязаным шарфом на плечах, который отыскала в шкафу и объявила, что он ей идёт. Волосы она распустила. Ефим катил. Колесо пело на всю улицу тонко и жалобно, левое колено отзывалось на каждую доску, и он шёл, глядя под колесо, и терпел.

Остров смотрел им вслед из окон и из-за калиток. Но на этот раз Ефим не отводил глаз. Он смотрел на всех подряд, прямо, вызывающе, и кивал, и где-то на середине улицы заметил, что ему кивают в ответ. Дуся, вышедшая с миской на крыльцо, остановилась, поглядела на тачку, на Таисию, на его красное от натуги лицо и вдруг захохотала в голос, закрывая рот передником. Первый смех на этой улице с того дня, когда Клавдия пошла по мосткам.

— Ефим! — закричала она. — Ты бы хоть цветов нарвал, дурень!

— Некогда, Дуся!

— Ой, Тая, Таечка, как ты там сидишь, царица, ой!

Таисия помахала ей рукой, медленно, по-царски. Она смеялась, запрокинув голову, и тачка стала для Ефима лёгкой, как пустая.

Дальше стало хуже.

На мостках, там, где доски спускались к воде у причала, они увидели хлеб. Сначала один ломоть на сухой доске у самого края, потом второй. Потом целую кучку: корки, сухари, яйцо в скорлупе, горсть крупы в тряпице, ложка творога на лопухе. Всё было выложено аккуратно, с тем вниманием, с каким кладут на могилу. Кое-что уже подсохло. Кое-что было свежее.

— Это что? — спросила Таисия.

— Не знаю, — сказал Ефим.

Он знал. Со вторника, с того утра на мысу, люди несли воде еду. Об этом не говорили, друг друга не спрашивали: тихо, на рассвете, выходили с краюхой за пазухой и клали на мостки, перекрестившись. Нюра положила кусок пирога. Дуся налила молока в блюдце. Он видел, как Лёня-дизелист стоял на коленях на краю причала и совал воде горсть крупы, пока никто не смотрит, и на лице у Лёни стояло виноватое упрямство: он хотел верить и боялся, что поверит.

— Это для моря, — сказала Таисия.

Ефим остановил тачку.

Она не повернулась к нему. Она смотрела на корки, и на задумчивом, детском лице ноздри чуть шевелились. Потом она сказала: «Ой, пахнет», отвернулась, засмеялась, потёрла нос, и на носу остались хлебные крошки.

— Поехали, Фимушка. Я хочу посмотреть, на месте ли бревно.

Бревно было на месте.

* * *

Тоня лежала в утреннем свете открытая и тёплая. Вода стояла низко, у самого края гальки, мелкая и прозрачная, и на дне была видна каждая мидия. Вешала вдоль берега выглядели хрупкими и невесомыми, как скелеты, и сети на них сохли в безветрии, не шевелясь. Над расколотым камнем-сердцем висела стрекоза. Откуда-то издалека, из села, донёсся плач мальчика и сразу вслед ему гулкий голос бабушки: «Не реви!»

Ефим остановил тачку у третьего сарая. Он помог Таисии выбраться, подав обе руки, и она выскочила, одёрнула платье, потянулась по-кошачьи. Босая. Она сразу прошла к воде по сухой гальке, потом по мокрой, и он смотрел на её следы. Они были чёткие, маленькие, с пальцами, и каждый через секунду после того, как она убирала ногу, наполнялся водой. Не волной, не просочившейся от моря: снизу, из песка, чистой холодной струйкой, которая поднималась, пока не доходила до краёв. Он смотрел, и сердце делало длинный толчок и затихало. Он вспомнил, что шептали на мысу про дно: следы, до самого горизонта, и в каждом вода.

Он отвернулся и стал стелить на бревно шарф.

— Садись, — сказал он. — Вот.

Они сели на бревно рядом, как сидели в семьдесят втором, и бревно было тёплое. Оно впитало солнце за ночь, и на нём можно было сидеть, не шевелясь, как на печи. Таисия прижалась плечом к его плечу и положила голову ему на ключицу. Волосы у неё были мокрые. Он чувствовал это сквозь рубаху: сырость, которая никогда не высыхала и никогда не казалась холодной.

— Тут ты меня сначала не заметил, — сказала она. — Ты на кисет смотрел.

— Я на тебя смотрел.

— Нет. Ты потом сказал, что на меня, а сначала смотрел на кисет. Я видела.

— Тая, — сказал он, — я с тех пор ни на что больше не смотрел.

Она засмеялась и ткнула его кулаком в бок. Потом они сидели молча. Было хорошо. Он сидел и слушал, как дышит вода, и впервые за много недель в этом дыхании не было ничего, что нужно считать. Над ними кричали чайки. Стрекоза описала круг и села на вешало. Таисия вытянула ногу и пошевелила пальцами в тёплом воздухе.

— Фимушка. А у тебя кольцо есть?

— Что?

— Кольцо. Ты же женат был. — Она подняла голову. Глаза у неё были серьёзные. — Мне Санька сказал, что вдовые носят на правой руке. А у тебя нет. Ты потерял?

Он посмотрел на правую руку: пальцы в пятнах, суставы узловатые, как корни. Кольцо он снял в тот день, когда Клавдия сказала, что Таисию больше искать не будут, и положил в жестянку под иконой, и с тех пор не доставал.

— Дома, — сказал он. — Под Николаем.

— Принеси когда-нибудь. Я хочу посмотреть, как они рядом. — Она подняла свою руку, повертела на безымянном правой своё: узкое, тонкое, стёртое, потемневшее от времени. Оно было на ней с первого мая. Ефим увидел его в то утро, когда взял её ладонь, и подумал: так и должно быть, так оно и лежало на ней, когда она тонула. Он не пошёл в этой мысли дальше. Многого он с первого мая не додумывал до конца. — Видишь? Оно мне всегда было чуть велико. Ты хотел подогнать, да не успел.

— Подогнал бы, — сказал он.

— Теперь поздно, — весело сказала она и сжала кулак, чтобы кольцо не соскочило. — Пусть болтается.

* * *

Они обедали на бревне. Он взял в тачку остатки хлеба, огурцы и бутылку молока, и Таисия съела всё. Он смотрел, как она ест, и ждал, что ей станет нехорошо, но ей не становилось. Она вытерла руки о подол и вскочила.

— Пойдём к воде! Пойдём, Фима, посмотрим, что там в лужах. В лужах всегда что-нибудь есть.

Отлив шёл, и на гальке между камнями оставались лужи, большие и маленькие, тёплые от солнца, и в каждой стояла своя жизнь: бычки, креветки, морская звезда, раскинувшая пять лучей, блюдечки на камнях. Таисия присела на корточки над самой большой. Она засмеялась и показала пальцем: в луже трепетала стайка мальков, ярких, как серебряные пуговицы. Потом она опустила в воду руку.

Ефим смотрел на её руку. Рука как рука, юная, румяная, с мозолью на ладони. Она медленно ушла под воду. Стайка рассыпалась, но не вся: один, самый большой, длиной с палец, остался на месте, и Таисия взяла его в горсть. Она подняла его перед собой и разглядывала, и рыбка билась у неё на ладони, и по щекам, по подбородку, по шее прыгали блики от мокрой чешуи.

Потом она положила рыбку в рот.

Он не успел ничего сказать. Она сомкнула зубы, послышался короткий сухой хруст, и по подбородку потекла тонкая красная нитка. Таисия жевала. Она жевала задумчиво, с закрытыми глазами, и на лице было то же выражение, что за столом: чистое, детское блаженство.

— Ой, — сказала она, открывая глаза. — Фимушка. Какая вкусная. — Она облизнула губы, и на кончике языка блеснула чешуйка. — Попробуй. Люди едят сырую. В Японии. Санька показывал.

— Тая, — сказал Ефим. Голос у него был чужой.

— Что? Я не знаю, что на меня нашло. — Лицо у неё вдруг дрогнуло, глаза стали испуганными. Она поднесла ладонь ко рту и увидела на пальцах красное. — Ой. Ой, Фима, мне стыдно. Я не хотела. Оно само.

Он достал из кармана большой клетчатый платок и вытер ей подбородок, щёки, губы. Платок стал розовым. Она стояла перед ним послушная, как ребёнок, которого поймали за вареньем, и губы у неё дрожали. Он вытер ей руки. Он застегнул верхнюю пуговицу на платье, которая расстегнулась. Он сказал:

— Ничего. Ты проголодалась. Ничего, Тая.

— Правда?

— Правда.

— Ты не боишься меня?

— Нет, — сказал он. Это была неправда, и она, наверное, это знала. Но она кивнула и взяла его за руку, и они пошли по гальке дальше, к сараю.

* * *

Невод хранился в третьем сарае. Колхозный давно сгнил, а этот был свой, ручной, небольшой, мелкоячеистый, с двумя шестами и мотнёй, в которой за один заход набиралось ведро корюшки. Ефим тянул его вдвоём с Таисией в семьдесят втором, в семьдесят третьем, а потом тянул один в семьдесят четвёртом, в самое лето, и вынул тогда одну камбалу и два камня.

Он вытащил невод из сарая бережно, как вынимают из сундука свадебное платье. Невод пах мышами, смолой и сухой тиной. Таисия обхватила руками второй шест и смотрела на него с восхищением:

— Он совсем не выцвел.

— Он сухой.

— Давай потянем. Ну давай, Фима! Как тогда. Ты на левом шесте, я на правом.

— Тая, это вода. Я...

— Привяжи меня.

Он не понял.

— Привяжи меня к себе. — Она говорила спокойно, но глаза были серьёзные. — Верёвку мне на пояс, другой конец себе. Чтобы ты не боялся. Я сама прошу. — Она вдруг улыбнулась, и от этой улыбки у него защемило под рёбрами. — На поводок, Фимушка. Ведь хочется, чтобы не потерять.

Он привязал. Взял пеньковую верёвку, которой подвязывали мотню, обмотал вокруг её пояса поверх платья в два витка и завязал узел, какой не развязать за полминуты. Потом второй конец вокруг своего пояса, с таким же узлом. Они стояли на гальке, скреплённые пятью шагами верёвки, и Таисия засмеялась: «Циркачи». И он тоже засмеялся. Смех отдавался у него в груди тёплым и больным.

Они вошли в воду.

Вода была тёплая и мелкая, ему по колено, ей по щиколотку. Солнце стояло высоко, и дно просвечивало на десяток шагов вперёд: каждая рябь на песке, каждая трещина в камне. Они развели шесты, и невод поплыл между ними, мокрый, тяжёлый, и Ефим шёл, хромая, и чувствовал, как верёвка на поясе то натягивается, то слабеет вместе с её шагами. Она была в пяти шагах и пела. Тихо, без слов, песенку из двух строк.

Они прошли так тридцать шагов, вдоль берега, по самому краю, мимо вешал, мимо камня-сердца. На тридцатом шагу невод отяжелел.

Он наливался тяжестью постепенно, не рывком, как мешок, в который сыплют песок. Ефим ощутил это в плечах и в запястьях и сказал: «Тая, стой». Они остановились. Невод провис. В мотне что-то стукнуло.

— Рыба! — сказала Таисия. — Фимушка, много!

— Вытаскиваем.

Они вытащили невод на берег вместе, пятясь, по сухой гальке. Верёвка между ними натянулась и дрожала. Мотня выползла из воды длинным мокрым мешком и осела на камнях, и оттуда не плеснуло, не забилось, не засверкало серебром. Оттуда послышался звон.

Тихий, дробный, чистый, как звон мелочи в кармане.

Ефим опустился на колени. Колено хрустнуло, но он этого не почувствовал. Он развязал горловину мотни, как развязывал две тысячи раз, и потянул её вниз, и мотня раскрылась, и на гальку, на камни, на разложенное сухое полотно хлынул поток.

Это были кольца.

Они сыпались струёй, десятками, сотнями, с мелким серебряным звоном, одно за другим, и падали на камни, и катились, подпрыгивали, ложились друг на друга. Тонкие и толстые. Медные, золотые, серебряные, почерневшие и ещё блестевшие. Узкие девичьи и широкие мужские, с зазубринами, с вмятинами, с остатками эмали. Вперемешку с ними сыпались кресты. Нательные, на обрывках шнурков, из жёлтого металла, из белого, из кости, четырёхконечные, шестиконечные, литые, с распятием, с косой перекладиной внизу. Пуговицы, медные, костяные, перламутровые, с якорем, с орлом, с мундирных кафтанов. Серьги. Зубцы гребней. Пряжки. Напёрстки. Пара крошечных детских башмачков, железных, с шипами. Монета, стёртая, с двуглавым орлом. Свинцовая пломба. Медальон с чьим-то лицом, смытым начисто.

Ефим не двигался. Он стоял на коленях, и его руки лежали на камнях по обе стороны потока, и вещи текли между пальцами холодные, как лёд. Такие, будто их только что вынули из глубины, где не бывает солнца. Они были мокрые, но не блестели. Они были старые, но не пахли. Они сыпались и сыпались, а мотня давно была пуста: он видел, как её дно лежит на камнях, сморщенное, плоское, а вещи всё падали из пустоты над ней, из воздуха, из ничего.

Потом перестали. Звон затих.

В тишине он услышал, как гудит в ушах его собственная кровь.

Их было много. Куча лежала на гальке ему по пояс, если бы он встал, шириной в раскинутые руки, горкой, как свалка в конце улицы, и она слабо светилась. Тускло, как светятся ночью на воде рыбьи чешуйки. Он стал считать кольца. Дошёл до трёхсот двенадцати и сбился. На триста двенадцатом ему в ладонь попалось кольцо с цифрами «1849», выбитыми изнутри, и он выронил его, как горячее.

Он оглянулся на Таисию.

Она стояла в пяти шагах, натянув верёвку, босая, с мокрым подолом. Она смотрела на кучу и улыбалась. Растерянно, нерешительно, как в чужом доме. На лице её не было ни ужаса, ни удивления, только любопытство, ясное и детское.

— Ой, — сказала она. — Это всё чьё-то. Фимушка, это же чьё-то.

— Не трогай, — сказал он.

Она не послушалась. Развязала узел на поясе легко, пальцами, которые вдруг оказались проворнее его, и подошла. Присела на корточки. Протянула руку и взяла из кучи пуговицу с орлом, и посмотрела на свет. Потом взяла детский башмачок и положила обратно. Потом взяла кольцо.

Оно лежало сверху. Узкое, тонкое, стёртое до половины ширины, потемневшее от времени. Таисия поднесла его к глазам, и Ефим увидел, как у неё дрогнули ресницы.

— Это моё, — сказала она тихо.

Она протянула кольцо ему. Он взял. Оно было холодное, как льдинка. Ефим повернул его пальцами, нащупывая внутреннюю сторону, и под ногтем почувствовал два коротких выскобленных штриха. Он закрыл глаза. Он знал, что там. В семьдесят третьем, в ночь перед свадьбой, в этом самом сарае, при коптилке, он нацарапал острием гвоздя две буквы, «Т» и «Е», и «Е» вышла кривая, с ножкой набок, потому что гвоздь соскочил. Он помнил её под пальцами пятьдесят три года. Он помнил её лучше, чем лицо матери.

Ефим открыл глаза. Он посмотрел на кольцо. Кривая «Е», с ножкой набок. Он посмотрел на правую руку Таисии: она лежала у неё на колене, и на безымянном пальце светилось кольцо, узкое, тонкое, стёртое до половины ширины.

Она тоже смотрела на свою руку. Потом медленно, осторожно стянула кольцо с пальца и положила его рядом с тем, что лежало у Ефима на ладони.

Они были одинаковые.

Не похожие, а одинаковые. Одна и та же стёртость по правому краю, одна и та же царапина сбоку, одна и та же тёмная точка на внутренней стороне, где когда-то капнула смола. Он поднёс одно к глазам и другое тоже: кривая «Е», с ножкой набок. Он взял оба в одну ладонь и закрыл её.

— Фимушка, — сказала Таисия. Голос у неё был ласковый и весёлый. — Давай играть. Я отвернусь, а ты перемешай. Потом угадаю, какое моё.

— Тая...

— Ну пожалуйста. Мне весело.

Она отвернулась, закрыв глаза ладонями. Он стоял на коленях над кучей, и в кулаке у него лежали два кольца, и он пытался вспомнить, которое из них она сняла с пальца. Он знал, что секунду назад знал. Он перекатил их на ладони, потом переложил из руки в руку, потом снова в кулак и вдруг понял, что не помнит. Не может сказать, которое из этих двух он надел ей пятьдесят три года назад и которое вернулось к ней на камнях в первое утро мая. Не может сказать, которое она носила только что.

— Готово? — спросила она.

— Готово, — сказал он.

Она повернулась и протянула ему обе руки, раскрыв ладони. Он положил в каждую по кольцу. Она сомкнула пальцы, потом разжала. Потом, смеясь, надела одно на правый безымянный, а другое на левый и подняла кисти, чтобы показать.

— Теперь у меня два. Фимушка, смотри. Теперь два!

Над тоней стоял самый длинный день года. Солнце не двигалось. Оно висело над водой на одном месте и не собиралось уходить, и в его свете два кольца на тонких руках его жены горели так одинаково, что он перестал отличать их друг от друга.

Глава 27

Во вторник, двадцать третьего июня, Анна проснулась с мокрыми волосами.

Она поняла это раньше, чем открыла глаза: подушка под щекой была холодная и тяжёлая, и от виска к уху по коже лежала влажная прядь. Она лежала неподвижно и слушала себя. Рот солёный. Леска на щиколотке цела: семнадцатая ночь подряд. И волосы. Она провела по ним ладонью от лба к затылку, ладонь вернулась мокрой, и с пальцев на простыню упала капля.

Окно было закрыто. Ночь выдалась тёплая, душная, и Анна сказала себе: пот. Она знала, что это не пот. Пот не пахнет глубокой водой.

Она сошла вниз, к печке, и стала вытирать голову полотенцем, пока кожа не загорелась. Потом сушила над плитой, на которой Матвей кипятил чайник. Через час волосы остались такими же: не мокрыми до воды, а влажными, тяжёлыми, холодными у корней, словно после бани. Она заплела косу, повязала платок. Платок потемнел у виска.

Матвей ел.

Он сидел за столом боком к окну, в красной футболке, и перед ним стояла сковорода с жареной картошкой, из которой он накладывал себе уже в третий раз. Он ел с аппетитом, жмурясь от горячего, и Анна смотрела на него от плиты и не могла понять, что ей не нравится. Ел он красиво. Раньше он клевал и не чувствовал вкуса: «Каша как каша». Теперь он вдруг сказал:

— Нюська, ты знаешь, что картошка сладкая? Я забыл. Реально забыл, что у неё есть вкус.

— Хорошо, — сказала она.

— Я вчера ночью ходил на мостки, — добавил он между двумя кусками. — Там хлеб лежит. Люди кладут. Сухой, но вкусный. Я съел кусочек. Только не говори Дусе.

Она замерла с полотенцем в руках.

— Ты выходил ночью?

— Ну, на пять минут. Я не к воде, я по мосткам. Ты спала. — Он поднял глаза, и лицо у него было ясное и открытое, как всегда. — Ты чего?

— Ничего. Ешь.

Она поймала себя на том, что считает, сколько осталось картошки, и отвернулась к окну.

Решение она приняла ночью, на границе сна, и теперь оно стояло в ней готовое и неудобное, как камень в сапоге. Нужно было сказать ему. Не оставить в жестянке, не отдать письмом из пяти строк, а сказать самой, лицом к лицу, пока он слушает и пока есть время. Послезавтра, когда она выйдет к воде, ему понадобится не письмо. Ему понадобится то, что она скажет сегодня.

— Мотя. Вечером поговорим. На крыльце.

— О чём?

— Вечером.

Он пожал плечами и принялся за четвёртую порцию.

* * *

Днём пришла Дуся. Она встала у калитки, не заходя, в чёрном платке, сначала поглядела на дорогу, потом на дом и только потом на Анну, вышедшую на крыльцо.

— Анюта. Мы ночью костры жечь будем.

— Какие костры?

— Ивановские. Купальские. — Дуся нервно потёрла передник. — Раньше всегда жгли, и до колхоза, и при колхозе. Потом бросили, молодёжи нет. А Нюра говорит: надо. Огонь отгоняет. Мы с мужиками весь день плавник таскаем, на берегу складываем, у самых мостков. Двенадцать куч, чтобы вся бухта светилась. — Она запнулась. — Тихон сказал, чтобы все вышли. Чтобы вместе. Чтобы море видело, сколько нас.

— Тихон?

— Он велел: до утра. Чтоб никто дома не оставался. Дети тоже. — Дуся посмотрела на неё, и в глазах у неё стоял вопрос, который она не решалась задать. — Ты придёшь? И Матвей?

— Придём.

— Вот и хорошо. Вот и правильно. С огнём не так страшно.

Она ушла быстро, не оглядываясь, и Анна смотрела ей вслед и думала о том, как ловко это сделано. Все. До утра. На берегу, у воды, при свете двенадцати костров, где каждый видит каждого. Никто не уснёт, никто не уйдёт. И когда вода пойдёт на прилив, на берегу будет стоять весь остров, и у каждого будут глаза.

Она не удивилась. Только запомнила.

* * *

К четырём она пошла на берег сама. Помогать она не собиралась, ей нужно было увидеть, как это выглядит, пока оно ещё дрова.

Двенадцать куч стояли вдоль воды на равном расстоянии друг от друга, серые, просоленные, с застрявшими в трещинах ракушками и обрывками старых сетей. Мужики складывали плавник шалашами и совали внутрь бересту, лодочные днища, ломаные вешала. Лёня-дизелист пилил бревно, дети таскали щепки. Говорили вполголоса, как на поминках. Матвей был здесь же. Он нёс на плече бревно, которое вдвоём не поднять, шагал легко, посмеиваясь, и мужики, глядя на него, сначала смеялись, а потом отводили глаза и хмурились. Нюра на мостках перекрестилась. Он ничего не замечал. Он крикнул Анне: «Смотри, как я!» и подбросил бревно на плечо повыше.

— Силён, — сказал за её спиной Тихон.

Она не слышала шагов. Он стоял у самой воды в чистой белой рубахе, руки в карманах, и смотрел на Матвея.

— Вам бы сегодня выспаться, Анна Фёдоровна, — сказал он. — Костры до утра, но это для тех, кто боится. Вам не нужно. Силы понадобятся двадцать пятого.

Он говорил буднично, без нажима, так говорят о дне рождения.

— Я не усну.

— Попробуйте. — Он повернул голову, и взгляд его скользнул по её платку, по тёмному пятну у виска. Лицо не дрогнуло. Только в глазах мелькнуло что-то быстрое, как отметка карандашом. — Всё будет вовремя.

— Откуда вы знаете?

— Таблицы, — сказал он и улыбнулся одним уголком рта. — Читаю.

Он кивнул ей и отошёл к ближайшей куче, где двое мужиков ссорились из-за берёсты, и вмешался в их спор негромко, и они сразу замолчали. Анна смотрела ему в спину. Она ничего не поняла. Позже она будет вспоминать эти секунды, и ей станет холодно от того, что она стояла и ничего не поняла.

* * *

Вечером они сидели на крыльце.

Было около девяти. Солнце стояло над проливом низко и косо заливало бухту, и вода под ним лежала плоская, тёплая, светло-розовая, полная до краёв. Прилив шёл. На берегу, у самых мостков, чернели кучи плавника, высокие, как стога, и вокруг них копошились люди, перетаскивая брёвна. Доносился стук топоров и голоса, но слов не было слышно.

Анна села на верхнюю ступеньку. Матвей сел рядом, на ту, где двадцать шесть лет назад сидела маленькая девочка с игрушечным зайцем. Третья снизу ступенька скрипела под его весом. Он не заметил. Она заметила.

— Ну, — сказал он. — Говори. Только если опять про «нормально смотрела», то я уже слышал.

— Мотя. Я должна рассказать тебе про ту ночь.

— Про какую?

— Про четырнадцатое августа.

Он замолчал. Улыбка сошла с его лица медленно, как сходит отлив. Потом он обхватил колени руками, подтянул их к груди и стал смотреть на воду.

— Я слушаю, — сказал он.

И она рассказала.

Она рассказала всё, что помнила, и ничего не выбирала. Про дверь, которая стукнула в половине пятого. Про босые ноги на крыльце и красную футболку. Про двойной узел, который он ковырял ногтями и никак не мог развязать. Про то, как он обернулся и увидел её, в рубашке, с игрушечным зайцем в руках, и вместо того чтобы прогнать, улыбнулся. Она говорила тихо, ровным голосом, будто читала вслух чужую книгу, и всё время смотрела на воду, потому что на него смотреть не могла. Про то, как карбас отошёл от причала, стоя, на вёслах, лицом вперёд. Про волну. Про девятую, которая упала ковшом.

Про третьего на корме она сказала в последнюю очередь, быстро, одним предложением. Он не шелохнулся.

— И я молчала, — сказала Анна. — Весь день. Когда отец вернулся с причала и спросил, не слышала ли я чего. Когда Дуся водила меня за руку по берегу. Когда нашли весло. Я знала, куда ты ушёл, и никому не сказала. Ни тогда, ни потом. Двадцать шесть лет. Это я виновата, Мотя. Не море, не шторм. Я.

Над бухтой пролетели две чайки и сели на мостки. Стук топоров смолк: там сделали передышку. Стало совсем тихо, только прилив шуршал в сваях.

— Нюська, — сказал Матвей.

— Что?

— Мне не было больно.

Она повернула голову.

— Я не помню, — сказал он. — Правда. Я помню узел. Он был на два, батя вязал, чтобы я не ушёл. Я долго ковырял. А потом руки уже на вёслах. И всё. Дальше как будто моргнул. — Он потёр глаза кулаком, по-мальчишески. — Тебя я не помню. Ты была на крыльце?

— Была.

— А я тебя видел?

— Видел. Ты сказал мне...

Она запнулась. Здесь, в этом месте, она готовила слова со вчерашнего вечера, и они вдруг оказались чужими и тяжёлыми. Нужно было сказать: «Ты сказал: молчи, возьму в следующий раз». Но она сказала другое. Она сказала, глядя на воду:

— Ты был в синей куртке с капюшоном.

— Был, — сказал Матвей.

Она медленно повернулась к нему.

Он сидел, обхватив колени. На нём была красная футболка с растрёпанным подолом. Он смотрел на воду и кивал, хмурясь, припоминая.

— Синяя, — повторил он. — С капюшоном. Бабушкина. Холодно было, я её надел. Да. Я помню, как капюшон хлопал по затылку, когда налетал ветер.

— У тебя не было капюшона, — сказала Анна. Голос у неё был не свой. — Ты вышел в футболке. Босиком. В той, что на тебе сейчас.

Матвей опустил глаза. Посмотрел на свою грудь, на красную ткань, на растрёпанный подол. Секунду, две он смотрел так, и на лице его не появилось ничего: ни удивления, ни испуга. Потом он улыбнулся, виновато и растерянно.

— Ну да, — сказал он. — Футболка. Нюська, я перепутал. Я правда помню капюшон. Но и футболку помню. Так бывает?

— Бывает, — сказала Анна.

Ей показалось, что ступенька, на которой она сидит, уходит из-под неё. Она упёрлась ладонью в дерево. В голове было ясно и пусто, как в комнате, откуда вынесли мебель. Теперь она понимала то, что боялась понять с шестнадцатого мая. Он брал у неё то, что она давала, и возвращал обратно, чуть теплее. Он знал о ночи на крыльце ровно столько, сколько знала она. Она сказала «синяя куртка», и у него в голове появился капюшон, который хлопает по затылку. Она сказала бы «рыжая собака», и у него завтра была бы собака. А там, где у неё была дыра, где она за двадцать шесть лет вытеснила то, что не могла вынести, у него была такая же дыра, с теми же краями.

— Кто сидел за мной? — спросил он.

Она вздрогнула.

— На корме. Ты сказала, там был кто-то. Ты его видела?

— Видела.

— А я его видел?

— Не знаю.

— Я помню только вёсла, — сказал он. — Я не оборачивался. Я думал, что я один.

Он говорил просто, глядя на воду, и вдруг тихо рассмеялся, и от этого смеха у неё волосы под платком стали ещё холоднее.

— Странно. Не оборачивался. Нюська, это я не оборачивался, да? Или это ты хотела, чтобы я не оборачивался?

Она не ответила. Он не обиделся. Он смотрел, как розовая вода подползает к сваям, и вид у него был не напуганный и не рассерженный, а обычный, мальчишеский, чуть растерянный. Потом он повернулся к ней и положил подбородок на колени.

— Слушай. Ты что, думала, я на тебя злиться буду?

— Я не знаю.

— Тебе было восемь. — Он покачал головой. — Восемь, Нюська. Я бы тоже промолчал. Я бы в восемь лет вообще под кровать залез.

— Матвей...

— Ты всю жизнь ходишь как будто тебя за что-то судят. Думаешь, я не вижу? Руки у тебя дрожат, смотришь на меня сбоку. Хватит, а? — Он улыбнулся, и в этой улыбке была вся его нежность. — Я тебя прощаю. Если надо, чтобы я сказал, то вот: я тебя прощаю.

Это были именно те слова. Она ждала их двадцать шесть лет. Она репетировала их ночами в Архангельске, лёжа на спине и глядя в потолок. Она слышала их голосом отца, голосом Клавдии, голосом Ирины, и ни один голос не был нужным. А теперь они прозвучали из его рта, лёгкие, чистые, точные до последнего слога, и она поняла, что прозвучали они потому, что она ждала именно их. Он отдал ей, не дожидаясь вопроса, то, что она хотела получить.

Ей стало так плохо, что она закрыла глаза.

— Нюська.

— Что?

— Мне снится вода.

Она не открыла глаз.

— Я тебе не говорил, — продолжал он. — Когда спрашивали, я говорил «чёрное». Но это не чёрное. Это не страшно. Она тёплая, и не мокрая, а плотная, как воздух в бане. Дно мягкое, как перина. Стоишь по колено, и комната вокруг, и по стенам идут отсветы, как в аквариуме. Кровать, тумбочка, окно. Я в этой комнате не бывал, но знаю её. Твоя. А ты стоишь рядом и дышишь водой, и тебе спокойно. Только на губах солёное, и язык во рту как галька. Лежит и не двигается. Мне это снится с шестого июня. Каждую ночь. Я просыпаюсь, а у меня язык как камень.

Анна открыла глаза.

Она никому не рассказывала этого сна. Ни Ефиму, ни Ирине. Не записала его в письме. Он приснился ей в ночь с пятого на шестое июня, в ту самую ночь, после которой она проснулась на крыльце, и больше не повторялся. Она помнила его слово в слово, с отсветами на стенах, с плотной тёплой водой, с языком-галькой, и слушала, как он пересказывает его, не пропуская ни одной детали, тем же голосом, которым утром хвалил картошку.

— Мы там вдвоём стояли, — сказал Матвей. — Ты разве не помнишь?

— Нет, — сказала Анна. — Не помню.

— Странно. — Он нахмурился. — Я так ясно помню.

Он протянул руку и осторожно, двумя пальцами, коснулся пряди, выбившейся из-под платка у её виска. Прядь была мокрая. Она не отдёрнула голову. Он потёр пальцы друг о друга, поднёс к лицу, понюхал, и лицо его просветлело.

— Ты мокрая, — сказал он тихо. — Нюська. Ты как я.

— Это от умывания.

— Нет. — Он покачал головой, и в голосе его не было сомнения, только радость. Не торжество: тихая добрая радость, какая бывает у ребёнка, которому разрешили не идти спать одному. — Совсем как у меня. Вот и хорошо. Теперь ты не будешь одна.

Она не двигалась.

Прилив шуршал в сваях. На берегу за мостками кто-то чиркнул спичкой, и вспыхнул первый огонёк, маленький и жёлтый, почти не видный на розовой воде. Она подумала про икону, которую когда-то чистила целый год. Доска была старая, и на ней под слоем олифы поверх настоящего лика лежал другой, позднейший, более гладкий, написанный по памяти тем, кто любил оригинал. И вся её работа состояла в том, чтобы снять второй слой и вернуть тот, что под ним. Она никогда не писала поверх. Это было единственное, чему её научили твёрдо.

Она открыла рот.

— Матвей. Ты мне обещал. Помнишь?

— Что?

— В ту ночь. На крыльце. Перед тем как отвязать лодку. Ты наклонился ко мне и сказал, что в следующий раз меня не возьмёшь. Что я должна остаться на берегу. Что бы со мной ни случилось, ты не пойдёшь за мной к воде. Ты станешь на берегу и будешь ждать. Ты сказал, что клянёшься.

Говорила она быстро, и каждое слово ложилось на язык камнем. Ложь не была похожа на ложь: она была сделана из подлинного. Из его пальца, ледяного, на её лбу. Из шёпота. Из лица, склонённого к ней. Она перевернула то, что он сказал на самом деле, так, как переворачивают на просвет кальку, и по ту сторону получилось ещё точнее.

— Не помню, — сказал Матвей.

— Ты сказал. Ты ткнул меня пальцем в лоб. Палец у тебя был холодный.

Он смотрел на неё. Лицо его было спокойное, чуть озадаченное, а глаза двигались, будто он читал строку. Потом они остановились.

— Да, — сказал он. — Палец холодный. Ты вздрогнула.

— Ты сказал.

— Я сказал... — Он говорил медленно, нащупывая каждое слово и становясь всё увереннее. — Я сказал: «Нюська, в следующий раз я тебя не возьму. Ты на берегу. Что бы ни было. Я за тобой не пойду. Клянусь». И сплюнул через плечо, как отец учил. — Он поднял глаза. Они были ясные, сухие, счастливые. — Нюська, я правда помню. Ты в рубашке с зайцем. Я сказал. Я клялся.

— Да.

— Странно. — Он водил пальцем по доске ступеньки. — Я так ясно это помню. Яснее, чем всё остальное.

Она не могла ничего ответить. Тяжёлая холодная тошнота поднималась от желудка к горлу, и она проглотила её. Она написала поверх. Она, которая всю жизнь снимала чужие записи с чужих лиц, взяла кисть и вывела по живому лицу одно предложение, и оно легло так плотно, что уже нельзя было отличить, где кончается старое и начинается её.

— А это точно было? — спросил Матвей.

Он спросил тихо, почти шёпотом, не глядя на неё.

— Точно, — сказала Анна.

— Тогда ладно.

Он улыбнулся и положил голову ей на плечо. Волосы его, влажные, пахли йодом. Он закрыл глаза. Прошла минута, другая, и по дыханию она поняла, что он спит: длинный вдох, пауза на вершине, выдох. Она сидела, не двигаясь, и смотрела, как на берегу вспыхивают костры. Потом попробовала встать, и правая рука не отпустила перила.

Она давно держалась за них. Она не помнила, когда взялась: пальцы сомкнулись на дереве намертво, и костяшки побелели. Анна посмотрела на них, не дыша, чтобы не разбудить его. Потом подцепила левой рукой мизинец правой, отогнула, потом безымянный. Они отходили от доски с липким звуком, оставляя на перилах влажные вмятины. Матвей спал. Она отняла руку, спрятала её между колен и подождала, пока уйдёт колотьё.

* * *

Она уложила его на лавку в кухне, подсунув под голову свёрнутую куртку, и накрыла серым одеялом в синюю полоску. Он не проснулся. Во сне он улыбался, и рот у него был чуть приоткрыт.

Ей нужны были спички: поставить на подоконник свечу, чтобы не оставлять его без света, хотя в июне темноты не бывает. Она пошла по кухне, шаря рукой по полке над столом. Спички нашлись. Но, повернувшись, она увидела на стене то, что видела каждый день и в чём не было нужды вглядываться.

Таблица приливов висела над столом с января. Кемская, типографская, на весь год: колонки мелких цифр по дням, малая вода, полная вода, высота. Отец прибил её четырьмя гвоздями, бумага за полгода пожелтела, углы загнулись. Химическим карандашом его рукой были обведены сизигии, одна за другой, и последний кружок стоял вокруг семнадцатого апреля. Дальше бумага была чистая. Анна знала, какое число ищет. Она нашла июнь и повела пальцем вниз по столбцу.

Двадцать пятое. Малая вода 11:42. Полная вода 05:58.

Она прочла строку и не поняла, потому что число было не то. Пять пятьдесят восемь. Не пять десять. Она перечитала, водя ногтем. Её час, час Матвея, на двадцать пятое не приходился: в пять десять двадцать пятого июня вода будет ещё только идти к пику, за сорок восемь минут до него. Ирина сказала: уходят в час гибели и только в полную воду. Игнат: девять тридцать восемь и девять сорок. Клавдия: шесть двадцать. Разница в две-три минуты, не больше.

Палец пополз на строку выше.

Двадцать четвёртое. Среда. Полная вода 05:08.

Она отступила на шаг и нащупала спинку стула.

Она считала так: шестнадцатое мая плюс сорок дней равно двадцать пятое июня. Так считали все, и Ирина, и она сама. Но сороковой день — предел, до которого море готово ждать, а не назначенное утро: Игнат ушёл на седьмой день, Клавдия на двадцатый. Уходят часами, в её час и в полную воду, и в какой рассвет они сойдутся, решает вода. Двадцать четвёртого в пять десять вода будет стоять почти на самом верху, в двух минутах от пика, в тот самый миг, когда шестнадцатилетний мальчик уходил в шторм. Двадцать пятого она опоздает на сорок восемь минут. А следующего такого утра не будет до тех пор, пока срок не кончится.

Значит, не послезавтра.

Она не стала считать на пальцах. Не нужно было. Она поняла сразу, всем телом, так, как утром поняла про волосы: сегодняшняя ночь. Единственное утро, в которое её час и полная вода сойдутся, лежит между двадцать третьим и двадцать четвёртым. Через семь часов.

А Тихон сказал ей: двадцать пятого. Тихон читал таблицы с января.

Он не ошибся. Он не ошибался в цифрах никогда. Двадцать пятое он назвал нарочно.

За окном вспыхнул второй костёр, потом третий, четвёртый. Они загорались один за другим вдоль всей бухты, высокие, жаркие, оранжевые, и в кухне стало светло, как днём, хотя и без того было светло. На лавке, под одеялом, улыбался во сне Матвей. Анна стояла у стены с догоревшей спичкой в пальцах и смотрела на цифры, которые стали вдруг очень чёткими: «05:08».

Глава 28

В десять вечера она ещё стояла у таблицы.

Цифры не менялись. Она проверила ещё раз, с самого начала, от первого июня вниз, водя ногтем по столбцу, потому что тому, кому остаётся семь часов, позволено глупо надеяться, что он ошибся в арифметике. Двадцать четвёртое, пять ноль восемь. Ногтем по бумаге остался тонкий след, и бумага подалась, как кожа.

Тихон не знал, что она знает. Эта мысль пришла последней и оказалась единственной, на которую можно было опереться. Он сказал «двадцать пятого» и ждал послезавтра, и сегодня она в его глазах была женщиной, у которой впереди ещё два дня и две ночи. Всё, что она сделает до рассвета, он будет читать как ошибку того, кто не торопится.

Она оделась медленно и тепло. Отцовский свитер с вытянутыми локтями, шерстяные носки, сапоги. Леску из коробки со снастью сунула в карман, хотя леска против этого ничего не значила. Жестянка из-под ландрина стояла на печи, письмо лежало под ключом. Анна приподняла крышку, посмотрела на сложенный листок, закрыла.

Потом она разбудила Матвея.

Она могла оставить его спать. Мысль была заманчивая, почти честная: пусть проснётся утром и узнает всё из чужих слов, не увидев. Но спящий, он оставался один, а один он ходил на мостки, ел сухие подношения, стоял над чужими кроватями и мог пойти туда, куда никто не звал. Она хотела, чтобы он был на виду у всех, при огне, рядом с живыми руками.

— Мотя. Вставай. Пойдём к огню.

— Уже? — Он сел, щурясь, провёл ладонью по мокрым волосам. — А поесть там дадут?

— Дадут.

Он улыбнулся, и от этой улыбки ей пришлось отвернуться к окну.

* * *

Бухта горела вся.

Двенадцать костров стояли вдоль воды на равных расстояниях, и от мостков у начала улицы до самой тони берег был залит оранжевым светом, в котором розовое небо белой ночи выглядело блёклым и дешёвым. Вода под огнями стояла высокая и неподвижная. На каждом костре сидели люди: на брёвнах, на перевёрнутых вёдрах, на расстеленных тулупах, кругами по десять-пятнадцать человек, и все они были повёрнуты к огню боком, чтобы видеть море.

Стояла тишина, какой Анна не слышала на острове даже на похоронах. Никто не пел и не шутил. Мужики курили, глядя в огонь. Женщины прижимали к себе детей. Дуся ходила между кострами с бидоном горячего чая и раздавала жестяные кружки, и кружки переходили из рук в руки, и все пили и не говорили, что чай невкусный.

Дети не спали. Это Анна заметила не сразу. Они сидели на длинном бревне у ближнего костра, десятка полтора, от четырёх лет до двенадцати, плечо к плечу, в куртках поверх пижам, и смотрели на воду. Ни один не шевелился. Ни один не клевал носом, хотя шёл одиннадцатый час и они сидели с вечера. Санька держал на коленях Варю в красной шапке. Варя сосала палец и смотрела на море неподвижным взглядом, каким смотрят на экран.

Потом она увидела огонь. Пламя стояло не прямо. Ветра не было: дым поднимался от костров столбами и только на высоте расползался, а язычки внизу, у самого плавника, все до одного, на всех двенадцати кострах, тянулись в одну сторону. К воде. Они не колыхались. Они вытягивались и замирали, как стрелки компасов, и огонь кланялся морю низко и покорно, словно кто-то выдыхал в него с той стороны и не переставал.

Анна подошла к ближнему костру. Нюра Пахолкова подвинулась на бревне, дала ей место и сунула в руки кружку. Анна села. Матвей сел рядом, поджав колени. Нюра покосилась на него, на Анну, на дымящийся чай в Анниных руках, и отвернулась. В её лице что-то было. Анна не сразу узнала что: так смотрят на больного, которому велели ни в чём не отказывать.

Она пила чай, держа кружку двумя руками, и считала костры. Двенадцать. На восьмом, дальше по берегу, сидели Ефим и Таисия, и Таисия смотрела на воду, а Ефим на жену, и руку её держал так, что побелели костяшки. На девятом был Василий. Нина прижималась к его боку, и Лёня-дизелист сидел по другую сторону Нины, подперев голову кулаком, и грел ладони, которые в такую тёплую ночь не мёрзли. Ближе к мосткам, отдельно, на самом крайнем, сидела Ирина. Рядом с ней, чуть позади, в ватнике, прямой и тихий, на перевёрнутом ведре сидел Пётр Ермолин. Ирина привела его с маяка. Шесть километров, ночью, его, мокрого, молчаливого, с кольцом, которое тикало о пряжку ремня. Он не смотрел на людей. Он смотрел на воду, как они все.

Вернувшиеся сидели лицом к морю. Одни живые поворачивали головы друг к другу, наклонялись, шептались. Эти не поворачивались. Матвей сидел рядом с Анной и тоже смотрел на воду, но голову к ней повернул сразу, когда она шевельнулась. Она отметила это, как отмечают пульс.

* * *

Тихон сидел у центрального костра, у самых мостков, и был занят делом.

Анна не сразу разглядела, чем. Он стоял на коленях в белой рубахе, закатанной по локоть, и поправлял что-то на плечах человека, сидевшего перед ним на ящике из-под рыбы. Тот сидел к костру спиной, большой, ссутулившийся, в ватной телогрейке, наброшенной на плечи, и Тихон запахивал на нём телогрейку и застёгивал верхнюю пуговицу, как застёгивают ребёнку перед выходом. Потом налил из бутылки в жестяную кружку, вложил кружку в руку старика и подождал. Старик выпил. Выпил и закашлялся тяжело, с хрипом, с долгой икотой в конце.

Анна услышала этот кашель и вдруг не смогла проглотить чай.

Она не знала почему. Кашель был старческий, мокрый, какой бывает у курящих. Таких кашлей на острове было с десяток. Но по спине у неё поползло что-то горячее и липкое, а в голове возникла дыра, чёрная, с ровными краями, в которую что-то должно было встать и не вставало. Она смотрела на широкую спину, на редкие волосы, на руку с кружкой, мелко и часто стучавшую о ящик. Старик вынул из кармана телогрейки папиросу, сунул в рот. Тихон поднёс ему спичку. Красная точка вспыхнула и закачалась в такт дыханию.

Это отец Тихона. Она знала. На похоронах он смотрел вниз, на коргу, пока не пошли слёзы. Она видела его в мае и в июне, всё издали, всё в сторону. Ничего в этом не было.

— Ты чего? — спросил Матвей.

— Ничего. Холодно.

— Тебе не бывает холодно. — Он посмотрел на неё внимательно и улыбнулся. — Тебе теперь не бывает.

Она встала.

Ей нужно было пройти к Ирине, но путь лежал мимо центрального костра, и Тихон поднял голову раньше, чем она успела свернуть. Он выпрямился с колен, отряхнул ладони о брюки и пошёл ей навстречу, неторопливо, вежливо, словно навстречу гостю.

— Анна Фёдоровна. Я не ждал вас.

— Дуся звала. С огнём не так страшно.

— Да. — Он кивнул. Глаза у него были красные от дыма, и в красных глазах стояло то, что она видела там всегда: внимание. — Но я вам советовал выспаться. До послезавтра далеко, а сил надо много.

Она держала лицо. Двадцать шесть лет она училась не показывать, что видит на доске под лаком, и её лицо знало это лучше, чем она.

— Я бы не уснула.

— Понимаю. — Он смотрел на её платок, на тёмное пятно у виска, которое за вечер расползлось до самого уха. — Платок снимите. Он мокрый, простудитесь.

— Я не простужусь.

— Нет, — согласился он. — Не простудитесь.

За его плечом старик на ящике затянулся, и красная точка выросла и упала.

— Вы ещё можете назвать, — сказал Тихон тихо, чтобы слышала только она. — Ту ночь. Кто был на причале. До двадцать пятого. Я не тороплю. Но чем позже, тем труднее будет им разобраться. Вам же лучше, если они разберутся сами.

— Я не помню.

— Вы помните, — сказал он ласково. — Вы просто не хотите, чтобы вынули.

Она промолчала, и он принял это за ответ. Улыбнулся одним уголком рта, склонил голову и вернулся к отцу. Она шла дальше и чувствовала спиной красную точку папиросы, которая провожала её, как глаз.

* * *

Ирина выслушала её, не поворачивая головы.

Они сидели на краю ведра и бревна, плечом к плечу, и Анна говорила в сторону, в огонь, шёпотом. Про таблицу. Про пять ноль восемь. Про то, что Тихон назвал другое число, и что он не знает, что она знает. Ирина слушала. Пётр за её спиной сидел неподвижно, кольцо тикало о пряжку, и в паузах между ударами доносился тот шорох далёкой воды, который Анна запомнила в маячной башне.

— Я тоже думала, что у тебя ещё сутки, — сказала Ирина, когда Анна кончила. Голос у неё был сухой и лёгкий.

— Я не умею уговаривать, — сказала Ирина. — Умею вязать.

Она вытащила из-под ватника моток тонкого просмоленного троса, который, как поняла Анна, принесла с собой из дома. Старый, тёмный, пахнувший дёгтем и мышами. Ялик Петра, сказала Ирина, держался на таком тросе двадцать лет, и ялик ни разу не ушёл.

Они вышли за круг света, к перевёрнутому карбасу на брёвнах. Он лежал вверх килем у начала мостков, чёрный, просоленный, с белой полосой штормового шва вдоль борта, и до воды от него было шагов тридцать по гальке. К ночи вода вплотную подошла к камням, и под килем уже пахло мокрым деревом. Анна села на гальку, спиной к борту. Ирина обмотала трос вокруг её пояса, продела под киль, под нижнюю кромку борта, опять через пояс и завязала узел. Потом, не вставая, ещё один, поверх.

— Двойной, — сказала она. — Так вязал твой отец. Я помню.

Анна замерла.

— Ты была у нас на том причале?

— Нет. Я бывала у вас в сенях, когда Фёдор чинил сети. Он при мне говорил Матвею: «Один узел это для себя, второй для того, кто потянет». — Ирина затянула и дёрнула. Карбас не двинулся. — Руки дай.

Анна дала. Ирина связала ей запястья перед собой, свободно, на ладонь, чтобы не пережать, и пропустила конец за пояс. Она работала быстро, молча, с какой-то страшной аккуратностью. Закончив, она сидела и смотрела на свою работу. Щёки у неё посерели.

— Я не знаю, держит ли это, — сказала она. — Клавдия говорила: связанного донесут. Но я видела Фёдора на корге. Его никто не вязал.

— Спасибо.

— Не благодари. — Ирина встала. — Я никуда не пойду. Я буду рядом, на ведре. Если дёрнешься... Если ты встанешь, я за тебя возьмусь. Я сильная. Тридцать лет лестницы.

Она пошла к своему костру, и Анна смотрела ей вслед, на узкую прямую спину и на Петра, который, не оборачиваясь, шевельнул головой.

Матвей пришёл через минуту с двумя кружками, остановился над ней и посмотрел на трос.

— Это что?

— Игра.

— Как собаку привязали. — Он присел на корточки и пощупал узел. Узел был двойной. — Ага. Батины. Смотри, как красиво. А если распустить, она не развяжется, как у меня тогда. У меня тогда не развязался.

Он сказал это легко, и она услышала в этой лёгкости всё.

— Посиди со мной, — попросила Анна.

— Конечно.

Он сел рядом, прижавшись плечом, и протянул ей кружку с остывшим чаем, а потом, увидев, что руки у неё связаны, поднёс кружку к её рту. Она выпила. Он вытер ей подбородок рукавом, по-мальчишески, и усмехнулся: «Как маленькая».

* * *

В половине первого Тихон встал у центрального костра и сказал несколько слов. Анна не слышала всех, до карбаса долетело только начало и конец. Голос у него был негромкий. Люди придвинулись к нему, как в церкви.

— ...так было с Игнатом. Все видели. Кто тронет идущего, пойдёт следом. Не потому, что я так хочу. Ефим скажет. Ефим пробовал.

Ефим, сидевший у восьмого костра, не поднял головы.

— ...руки им не мешайте. Зовите, если надо. Просите. Но не берите за руки, не держите, не хватайте. Кто схватит, того море возьмёт вместе с ней. Я говорю вам сейчас, чтобы потом никто не сказал, что его не предупредили.

Он замолчал, и этого хватило. Анна увидела над бухтой над двенадцатью кострами сотню лиц, и у каждого было одно и то же выражение, быстрое и страшное: облегчение. Не потому, что им не придётся её держать. Потому что им разрешили не держать. Кто-то всхлипнул, кто-то перекрестился, и тихий гул прошёл по берегу и осел. Никто ничего не сказал. Но Анна поняла, что остров, который весь вечер не смотрел на неё, смотрит теперь, но краем глаза, исподлобья, вскользь, и в этих взглядах уже была отмерена и выкопана яма.

Ей стало холодно, по-настоящему, в первый раз за месяц. Холод пришёл не снаружи, а изнутри, от пустого места под рёбрами. Она вдруг ясно поняла, что Тихон сказал им, чего ждать, а им это нужно было слышать. Они сами хотели так. Они сидели у огня, и каждый из них молился, чтобы в рассветный час в воду пошёл кто-то другой.

— Нюська, — сказал Матвей. — Ты чего дрожишь?

— Нет.

— Дрожишь. Давай я тебя накрою.

Он расстегнул отцовскую куртку, которую взял с собой, и накинул ей на плечи. Куртка пахла табаком и йодом. Она закрыла глаза.

* * *

Время шло по кругу костров.

В час ночи солнце коснулось горизонта и не легло. Оно висело, красное, сонное, над проливом, и бухта плавала в двойном свете, огненном снизу и розовом сверху. Дымы стояли столбами. В половине второго кто-то у дальнего костра начал читать вполголоса «Отче наш», сбился, начал сначала, и на третьем круге его подхватили другие, и по берегу пошёл ровный бормот.

В два Матвей положил голову ей на колени и лежал, глядя вверх, на небо, которое не темнело.

— Нюська. Когда всё кончится, поедем в Архангельск?

— Поедем.

— Ты мне покажешь твою иконную мастерскую. Ту, где ты на хлеб зарабатываешь. А ещё я хочу в метро.

— У нас нет метро.

— Ну и ладно. Тогда в Макдональдс. — Он рассмеялся. — Нюська, ты чего? Это же правда есть? Серёга в Кеми рассказывал. Там бургеры, и можно сидеть сколько хочешь.

— Есть.

— И ты мне купишь два.

— Три.

— Ух ты. — Он закрыл глаза. Губы его ещё улыбались. — Пока ты там была, я старался. Не вставал ночью. Ты же сказала.

— Спасибо.

— Я обещал. — Он зевнул. — Клялся.

Клятва лежала между ними на гальке, тёплая и тяжёлая, и Анна смотрела на его лицо с торчащими ушами, с пухом над губой, с белой ниточкой шрама на правой брови. Он не помнил, что клялся ложно. Он помнил яснее всего остального. Она написала это поверх, и теперь это держало его, как трос держал её.

В три часа он заснул. Дыхание его стало длинным, с паузой на вершине, и ей показалось, что паузы удлиняются. Но она не стала считать.

В четыре Таисия встала.

Анна увидела это издали: на восьмом костре женщина в синем платье отпустила руку мужа. Ефим не удержал, потому что пальцы Таисии стали вдруг скользкими, как рыбьи. Она встала, постояла, глядя на воду, и пошла к кромке спокойным лёгким шагом, каким ходят по знакомой тропе. Вслед за ней поднялся с девятого костра Василий. Нина не успела схватить его за рукав и сидела, опустив руку. Пётр встал с ведра. Ирина тронула его за колено, он не обернулся.

Они сошлись у самой воды без слов, трое, и встали в ряд лицом к морю, плечом к плечу. Ни разу не оглянувшись. Волосы у них блестели. Платье Таисии шевелилось, как под ветром, которого не было.

Остров затих окончательно. Бормот молитвы оборвался. Анна слышала, как потрескивают бревна и как вдалеке, за мысом, дышит корга.

Матвей на её коленях пошевелился, но не проснулся.

* * *

Она почувствовала это в двадцать минут пятого.

Сначала было совсем маленькое: вкус. Рот наполнился слюной, которая была не слюной, а морской водой, тёплой, густой, с йодом, и Анна сглотнула, и вкус не ушёл. Она хотела сказать себе: рано. До срока ещё сорок восемь минут. Но тело не слушало: оно уже знало больше, чем она.

Дыхание изменилось. Оно стало длинным, спокойным. Вдох на много счётов, остановка, выдох. Она заметила, что дышит в такт тому, что за кострами. В такт воде.

Потом пришла улыбка.

Анна почувствовала её на щеках, на скулах, на уголках рта, мягкую и тёплую, как чужая ладонь. Лицо расправилось. Из него ушло напряжение, которое она носила неделями, ушла морщинка между бровями, обвисли губы, и всё лицо тихо и ясно улыбнулось. Она не улыбалась. Она сидела, связанная, с мёртвым сердцем и с горящей головой, и ей хотелось закричать, а лицо улыбалось, и она знала, как оно выглядит: так же, как лицо Игната, которое она видела тогда с причала. Спокойное. Счастливое.

Она попыталась согнать улыбку. Напрягла скулы, закусила губу. Губа не слушалась. Улыбка осталась.

— Ирина, — сказала она.

Голос вышел лёгкий и приятный.

Ирина встала с ведра за кострами, ещё далеко, но Анна видела: услышала. Ирина что-то сказала Петру и пошла по гальке быстро, почти бегом.

— Мотя, — сказала Анна. Она осторожно высвободила его голову с колен и положила на свёрнутую куртку. — Посиди. Я пройдусь.

Он не проснулся.

Левая нога шевельнулась.

Это была её нога, обутая в её сапог, но она шевельнулась сама. Анна наблюдала за ней, как за посторонним зверьком. Нога подтянулась к телу, упёрлась подошвой в гальку. Правая тоже. Колени согнулись, поясница прижалась к борту карбаса и оттолкнулась.

А руки были связаны.

Вот тогда, глядя на свои руки, перетянутые просмоленной верёвкой, Анна узнала, что такое настоящий страх. Он не хлынул в голову, не дал дрожи. Он пришёл тихо и стал виден на кончиках пальцев. Пальцы шевелились. Все десять. Они оттопыривались, вытягивались, ощупывали друг друга. Правая рука нашла на левом запястье первую петлю, чуть приподняла её двумя пальцами, ногтями, слепо, быстро, и просунула под неё мизинец. Потянула.

Двадцать шесть лет назад мальчик ковырял ногтями такой же двойной узел и не мог его развязать.

Её руки развязали его за тридцать секунд.

Анна смотрела на них. Руки реставратора, сухие, умные, привычные к тонкой работе, они делали всё без ошибки. Ни одного лишнего движения. Первая петля, вторая. Трос ослаб на запястьях, упал. Руки перешли к поясу и нашли второй узел, и этот был тугой, затянутый всей Ирининой силой, но они прошли через него, как нож через масло.

— Нет, — сказала Анна ласково. — Нет, нет.

Рот говорил. Рот говорил «нет», улыбаясь.

Ирина подбежала. Она упала на колени у карбаса, схватила концы троса и закричала: «Анна!» Анна услышала, как Ирина кричит, и ответила: «Ничего, Ирочка, ничего, я пройдусь», и вышло всё то же приятное и мягкое. Трос соскользнул. Анна встала.

Стоять оказалось легко.

Колени больше не болели. Холод ушёл. Она стояла на гальке, под высоким светлым небом, в отцовской куртке, спавшей с плеч, и смотрела на воду, и вода казалась ей самой красивой вещью на свете.

Ирина вцепилась ей в рукав обеими руками.

Рука Анны поднялась. Она не поняла сначала, зачем. Поднялась и легла поверх Ирининых пальцев, нежно, по-матерински, и сжала. Анна услышала, как хрустнула в Ирининой кисти косточка. Ирина вскрикнула и разжала пальцы. Рука Анны отпустила её тут же и отдёрнулась, и Анна, внутри, закричала. Ирина схватила её и осталась на берегу, и море Ирину не взяло. Запрет Тихона держал не воду, а людей.

— Прости, — сказал её рот. — Прости, Ирочка.

— Не ходи! — крикнула Ирина, держа искалеченную кисть. — Анна, не ходи, подожди, они сейчас...

— Никто не подойдёт, — сказала Анна. — Тихон сказал.

Она увидела Тихона.

Он стоял у центрального костра, с отцом под локоть, в трёх десятках шагов, и смотрел на неё. Лицо у него было внимательное. Он не двигался. Он только слегка кивнул ей, и ей показалось, что в этом кивке было что-то вроде благодарности.

Остров встал. Люди поднимались с брёвен, с вёдер, с тулупов, один за другим, медленно, в тишине, и никто не сделал ни шага к ней. Они стояли и смотрели. Лёня-дизелист стоял с открытым ртом и мял в руках шапку. Дуся зажала передником лицо. Нюра Пахолкова опустилась на колени прямо в гальку, и Анна услышала, как Нюра шепчет не молитву, а одно слово, снова и снова: «Шапку, шапку, шапку...»

Она пошла.

* * *

Ноги шли.

Это было самое страшное. Они не волочились, не спотыкались, не вели её рывками. Шаг был лёгкий, пружинистый, шаг человека, идущего на свидание. Галька хрустела под сапогами, и каждый шаг приближал её к воде ровно на одну ступню.

Руки вцепились в первое, что нашли.

Это был край причальных мостков. Правая рука схватилась за осклизлый столб, обхватила его так, что дерево затрещало, и Анну дёрнуло назад. Она стояла у столба, обнимая его, как обнимают отца на вокзале, а ноги продолжали идти, ступали по гальке на месте, и Анна повисла между ними, как разрезанная пополам. Потом пальцы разжались: работа была кончена, рука переходила к следующему. Левая рука схватила Дусину калитку, стоявшую у самой воды, и вырвала штакетину. Правая впилась в бревно у мостков, проскребла по нему, оставляя в сухой берёзе борозды, и слезла. Ногти ломались один за другим. Она слышала хруст, чувствовала, как отходят от мяса и остаются в дереве острые белые щепки, но боли почти не было, только горячая влага на кончиках пальцев.

Она хватала всё: смоляную бочку, чужое плечо, воздух. Ей казалось, что она цепляется за остров всей кожей и вырывается из него с мясом, и она бы закричала, если бы рот слушался. Рот улыбался.

За спиной топали по гальке. Кто-то бежал и кричал.

— Нюська!

Матвей проснулся. Она услышала его раньше, чем увидела: босые ноги, стук камней, хриплое дыхание. Он догнал её у самой воды. Остановился в двух шагах и вдруг схватил её за плечо, и пальцы его были горячие, как печные заслонки.

— Нюська! Ты куда! Нюська!

— Пройдусь, — сказал её рот.

Он тянул. Он вцепился в куртку и тянул назад всем весом, и Анна чувствовала, как его сила, нечеловеческая, огромная, волочит её по гальке, и ноги её скользят и ищут опоры и находят. Она шла вперёд, он тянул назад, и между ними трещала старая ткань. Потом куртка соскользнула с плеч, и Анна пошла дальше без неё.

Она вошла в воду. Холодная вода лизнула сапоги, поднялась до щиколоток, до икр. Каждый шаг отдавался в ней гулом.

— Нюська!

Он стоял на кромке.

Она не видела его, но слышала. Он стоял в двух шагах от неё, по щиколотку в прибое, и вода плескалась вокруг его босых ног, и дальше он не шёл. Она слышала, как он дышит, шумно, со всхлипом. Слышала, как он топчется, шаркает ногой, как будто упёрся ладонями в стеклянную стену и не может её раздвинуть.

— Нюська, я... Я не могу. Нюська, я клялся. Я... не пойду за тобой. Я клялся, Нюська!

В голосе его была растерянность и детское отчаяние. Он не понимал, почему не может сделать этого шага, почему тело не слушается. Он помнил свою клятву яснее всего остального. Она сама вложила ему эту клятву в рот, и теперь он стоял, привязанный ею, на кромке воды, плача, по-настоящему плача, и звал её.

— Нюська! Вернись! Нюська!

Вода дошла ей до пояса. Дно под ногами стало мягким, как перина. Тёплым. Она узнала его: эту мягкость, этот ровный тёплый наклон, этот покой. Она видела это во сне, в ночь с пятого на шестое июня, и в том сне рядом с ней стоял он. Она оглянулась.

На берегу горели двенадцать костров, и пламя на всех двенадцати лежало плашмя, вытянувшись к ней. Весь остров стоял в свете огней неподвижно, как на старом снимке. Мальчик на кромке тянул к ней руки, и вода у его колен была розовая от рассвета. Над ним, над мостками, над крышами, над башней маяка, далёкой и белой, поднималось солнце.

Пять ноль семь.

Она сделала ещё шаг, и дно кончилось.

Глава 29

Вода сомкнулась над головой, и стало тихо.

Не пусто, а тихо: так бывает в комнате, где только что перестали кричать. Анна провалилась с обрыва дна в тёплую, плотную воду и не пошла вниз. Под пятками что-то подставилось. Мягкое, упругое, живое. Её приняли на ладони.

Она поняла, что это ладони, по пальцам. Их было много, и они лежали под подошвами, под щиколотками, под коленями, и несли её на весу, медленно, терпеливо. Рот её открылся, и в него вошла вода, а выдохнуть было нечем. Она выпрямила шею и вынырнула по подбородок.

Берег был совсем рядом, ярко-рыжий, весь в огнях. Люди стояли неподвижно. Над мостками, над кромкой воды, на камнях, красное пятно: футболка Матвея. Она видела, как он открывает рот. Крика не было слышно: вода стояла в ушах.

Тело вернулось к ней. Она не заметила, когда. Улыбка сошла с лица, как сходит прилипшая паутина. Руки опять были её руками, с обломанными ногтями, в запёкшейся крови, и они дрожали. Ноги больше не вели её. Им незачем было вести.

Она закричала. Вышло хриплое «а-а», тут же захлебнувшееся.

Пальцы под водой пошевелились.

Они начали с щиколоток. Одни обхватили левую, другие правую, мягко, без нажима, и поползли вверх. Ощупывали. Каждый палец отдельно, ненавязчиво, как читают слепые строку, одним касанием, медленно, внимательно. Они прошли по икрам, по сапогам, нашли край голенища, стали стаскивать. Сапог ушёл. Потом второй. Мокрые носки снялись, как кожица. Пальцы коснулись её босых ног, и она почувствовала, что их интересует кожа, ступня, каждая косточка, голая, без ничего.

Их было много. Она старалась считать: десять, двадцать пар, сотни. Они были разные. Одни маленькие, детские, с влажными подушечками, другие широкие, шершавые, мужские, с твёрдыми мозолями, третьи тонкие и длинные, женские, со вдавленным следом кольца на безымянном. Они касались её со всех сторон, поднимались выше. Колени. Бёдра. Одежда не мешала им: они находили под тканью тело и читали его по-своему, и ей казалось, что её разбирают на слова.

Она не могла пошевелиться. Страха не было: пальцы держали её на весу так плотно, что любое движение стало бы падением.

Они дошли до пояса, до рёбер. Дошли до рук. Взяли левую, осторожно разогнули в запястье, повертели. Один палец, тонкий, длинный, прошёл по ладони и остановился на большом, на старой косой черте, шраме от навагиной чешуи. Остановился. Задержался. Погладил. Ей показалось, что палец узнал её, и от этого стало хуже, чем от всего остального.

Рука потянула.

Анна ушла под воду по горло. Потом по рот. Вода была тёплая, как у берега в августе, с примесью йода и сладковатого тления, и губы Анны сами сомкнулись, чтобы не пускать её, а пальцы уже были на лице. Они трогали лоб, веки, нос. Один легко надавил на нижнюю губу, и она разжала зубы. Пальцы вошли ей в рот. Обследовали язык, мягко, внимательно, и тихо, ласково сказали ей, что всё хорошо, что она наконец пришла, что можно не держаться.

Анна смотрела вверх.

Над ней стояло небо, бледное, розовое, и в нём плавало солнце, раздробленное рябью. Она услышала звук. Он шёл сквозь воду, сквозь уши, сквозь кости, низкий, тянущийся, как смола.

Пение.

* * *

Это не было похоже на то, что она слышала в окнах. Тогда их рты двигались беззвучно, как у рыб. Теперь звук был. Женский голос сначала один, чистый и высокий, потом к нему присоединился второй, мужской, низкий и сиплый, потом третий, потом ещё. Они пели вслух, на берегу, в сорока шагах, ту самую поморскую песню, которую Анна не знала, но слышала во сне, и слова её не складывались в смысл, а складывались в долгий напев, поднимавшийся и опускавшийся, как грудь спящего.

Ой ты, батюшка наш, поле синее, не гневись на нас, принимай своих...

Таисия вела. Анна узнала голос по смеху, который жил в нём даже сейчас. Василий вторил ей хрипло, по-мужицки, не попадая в ноты. Пётр пел глухо, тяжело, и в его голосе тикало кольцо. Они стояли в ряд у самой воды, держась за руки, и пение шло из их ртов, ровное и мощное. Ни одного испуганного лица. Лица были спокойны и красивы, как у людей, делающих то, для чего родились.

И песню подхватила вода.

Анна услышала это ухом, прижатым к поверхности, сквозь рыхлый шум в голове. Под водой, под её ногами, из глубины, откуда-то снизу, где кончалось дно и начиналось другое, поднялся второй голос. Тысячи голосов. Они пели то же самое, одно и то же, но медленнее, тише, на каком-то расстоянии, в котором звук доходил долго. Они вторили живым, и Анна поняла, что вторят не им. Это живые вторят тем.

Руки потянули ещё раз.

Она поддалась. Вот чего она не ждала: она поддалась. Всё то время, пока сидела связанная, пока шла, пока цеплялась за столбы и ломала ногти, она хотела вырваться. А здесь, в воде, под пальцами, которые знали о ней всё, она вдруг почувствовала усталость. Огромную, уютную, как после длинной дороги. Двадцать шесть лет. Хватит. Пусть берут.

Она закрыла глаза и выдохнула остатки воздуха.

Перед глазами встала жестянка из-под ландрина на тёплой печи, ключ, письмо в пять строк. Мальчик на лавке под серым одеялом, с приоткрытым ртом. Ей стало жаль, что она не успела вычеркнуть из письма последнюю фразу, ту, где она просит его не плакать. Он будет плакать. Он умеет это лучше всех на свете, и пол в комнате опять станет мокрым.

Над поверхностью что-то закричало.

* * *

Это был голос мужчины. Старый, надтреснутый, перепуганный. Он визжал, как визжит поросёнок на бойне, нелепо, на одной ноте, и в визге были слова:

— Тишка! Тишка, ты что! Пусти! Пусти, я батя тебе!

Руки замерли.

Анна открыла глаза. Вода над ней качалась светлым пятном, и на этом пятне чернели пятна людей. Она сделала усилие, не плывя, не двигаясь, а просто пожелав подняться, и пальцы подняли её, послушно. Лицо вышло наружу. Она хватала воздух и кашляла, и вода текла у неё изо рта.

Берега не было.

Вернее, берег был, но стоял не там, где она его оставила. Вода поднялась. Она шла по гальке, по камням, бесшумно, плоской гладкой ступенью, без пены, без волны, как пол поднимается в наводнение. Мостки погрузились до верхних досок. Перевёрнутый карбас, к которому её привязывали, всплыл и тихо поплыл боком, ударившись о сваю. Первый костёр, ближний, у которого сидела Нюра, зашипел и погас целиком, разом: лопнул, выпустил облако белого пара и утонул. Анна видела, как вода берёт второй. Третий.

Прилив давно кончился. Таблица в кухне говорила пять ноль восемь, и вода должна была стоять неподвижно, как стоит каждое утро две-три минуты перед тем, как повернуть. Она поднималась.

— Вода! — крикнула Ирина откуда-то с берега, хрипло. — Она идёт! Не должна идти!

Остров закричал. Закричали женщины, заплакали дети, мужики попятились, сбились, потянули детей и стариков вверх по улице. Но не все. Кто-то остался. Кто-то стоял у кромки и смотрел, потому что не мог иначе: Нюра на коленях, с лицом в ладонях; Ефим, который стоял, не пошевелившись, по колено в воде за спиной у Таисии; Нина с Лёней. Дуся прижимала к себе мальчишек и молча шла вверх по мосткам, задом наперёд, не отрывая глаз от воды.

Цепь вернувшихся стояла.

Вода поднялась им до колен, до бёдер. Они не шелохнулись и не замолчали. Песня шла из них волной, тяжёлой и мерной, и от неё вздрагивали стёкла в домах.

Матвей стоял в воде по пояс.

Она увидела его, когда повернула голову: босой, в красной футболке, мокрый, вцепившийся пальцами в воздух, как цепляются за невидимые перила. Вода обтекала его, а он стоял на той же гальке, на которой стоял всё это время, и не двигался. Его рот был открыт. Он пел. Тонко, неумело, со всхлипом, запрокинув голову, с мокрыми от слёз щеками, он пел вместе с ними, глядя на неё, и ничего не мог сделать со своим ртом.

* * *

Тихон шёл по воде.

Он шёл по мосткам, залитым почти до перил, в мокрой рубахе, прилипшей к плечам, и тащил за собой отца, цепко, обеими руками за ворот телогрейки. Старик упирался. Он был огромный, грузный, с красным лицом в седой щетине, с мелко трясущимися руками, и на лице его стоял тот ужас, который бывает у человека, наконец понявшего, куда его ведут. Ноги его скользили по доскам. Телогрейка сползла с одного плеча. Папиросы больше не было, только мокрый огрызок прилип к нижней губе.

Анна смотрела на него и узнала его до последней детали.

Будто из ладони выдернули занозу. Дыра в голове, в которой двадцать шесть лет стояла чёрная пустота с ровными краями, вдруг наполнилась. Всё встало на место разом и так легко, что она удивилась, как могла не помнить: широкая спина на конце причала, красный огонёк, икота, тот самый мокрый кашель, перегар на весь берег. Человек, который стоял там, пока девочка на крыльце, в рубашке, считала до ста. Человек, который вынул изо рта папиросу, посмотрел на уходящий в шторм карбас, на мальчика, стоящего на вёслах, и бросил окурок в воду. Постоял. И ушёл к магазину.

— Батя, идём, — говорил Тихон. Он говорил буднично и тихо, ласково, не повышая голоса, и в тихом голосе была вся его воля. — Идём, батя. Всё хорошо. Не бойся.

— Тишка! Я пьяный! Я не... — Старик вцепился в столб мостков, и тот затрещал. — Ты не можешь! Это не я! Что я такого...

— Ты видел.

Савва обернулся.

Он обернулся на этот голос и увидел её. Анна стояла, вернее, висела на чужих ладонях в десяти шагах от него, по грудь в воде, с распущенными мокрыми волосами, с лицом, залитым водой и слезами, и глаза у них встретились.

Он узнал.

Она увидела это. Лицо его, обмякшее, опухшее, мгновенно утратило страх и стало другим, пустым и чистым, как у человека, у которого отняли всё, кроме одной правды. Он смотрел на неё и видел восьмилетнюю девочку на крыльце, и ту ночь, и ту папиросу. Он смотрел на её волосы, мокрые, как у утопленницы, и на руки, стоящие под водой, и на мальчика на берегу, который пел и плакал.

— Не ты! — закричал Савва.

Голос его вырвался из горла, как из ржавой трубы. Он закричал не Тихону. Он закричал ей, и морю, и всему острову, и всей бухте, поверх песни:

— Не ты! Не ты, девочка! Я видел! Я его видел, я на причале стоял! Я видел, как он узел драл, как отвязывал, я видел, что он идёт! Я пьяный был, я окликнуть мог! Один раз крикнуть! Я не крикнул! Я!

Песня оборвалась на секунду.

Оборвалась она не вся. Матвей замолчал, Таисия запнулась, и тишина прошла по берегу ударом. Потом они допели. Но в этой секунде все услышали.

Руки под Анной разжались.

Они отпустили её разом, потеряв интерес. Она ощутила, как уходит опора из-под пяток, и провалилась, и сразу вынырнула, захлёбываясь, и ноги нащупали дно, настоящее, твёрдое, с гладкой галькой. Она стояла по грудь в воде, мокрая, свободная, и вокруг было пусто. Совсем пусто. Только вода.

И вода пошла мимо неё.

Анна ощутила это боком: течение, невидимое, но сильное, потянуло рукава мокрого свитера, обвило бёдра и прошло дальше, к мосткам, к людям. Потом она увидела, как сильно, как резко оно закручивается вокруг Саввы.

Старик стоял на мостках по пояс, а вокруг его ног вода кипела. Не пузырилась, не пенилась, а ходила кольцами, будто под ней кто-то поворачивался. Он дёрнулся. Поднял ногу, и нога осталась в воде. Тянулась, не вынималась, как из трясины. Он закричал, ухватился за Тихона, за рубаху, за рукав, и повис на нём. Ногти его были чёрные, обгрызенные. Они вцепились в белую ткань и рвали её.

Тихон не отшатнулся.

Он взял отца за плечи. Мягко. Постоял секунду. Потом опустился на колени прямо в воду, до самой груди, увлекая старика за собой, и положил его на воду на спину.

Анна не пошевелилась.

Она могла крикнуть. До них было десять шагов. Она могла бросить себя вперёд, оторвать Тихона, раскидать, закричать так, чтобы весь остров слышал, но она стояла в воде по грудь, в мокром свитере, босая, и молчала. Рот её был закрыт. Она чувствовала свой рот, чужой и тяжёлый, как замок.

Второй раз в жизни.

Тихон положил обе ладони на лицо отца.

Спокойно, не торопясь, всем весом. Потом погрузил его под воду.

* * *

Вода над Саввой стояла чистая, прозрачная, почти неподвижная, и Анна видела всё.

Она видела его лицо. Лицо лежало под поверхностью на расстоянии ладони, красное, широкое, с серой щетиной, с открытыми глазами, и глаза смотрели вверх, на сына. Рот раскрылся. Из него вышел первый пузырь, крупный и круглый, и всплыл, лопнул у Тихона на запястье. Руки старика метались. Он хватал сына за рукава, за локти, за мокрые плечи, пытался отодрать от своего лица его ладони, и не мог. Ногти скользили. Ноги били по воде, и по гладкой воде шли быстрые круги.

Из его рта вышли слова. Анна не слышала их, но видела, как он произносит что-то раз за разом одними губами, и губы складывались в одно слово. Не «Тишка». Не «пустите». Это было слово из трёх слогов. Мо-тя. Мо-тя. Мо-тя.

Рядом с лицом Саввы под водой что-то возникло.

Руки. Белые, длинные, как водоросли, они вынырнули из глубины снизу, из зелёной тьмы под мостками, и взялись за его ноги. За бока, за плечи, за пояс. Они тянули не рывком, а с той мягкой настойчивостью, с которой минуту назад держали её. Савва выгнулся. Рот его раскрылся широко, чёрный, в нём качнулся язык. Из горла вышла струйка больших пузырей.

Тихон не отпустил.

Он стоял на коленях в воде, глубоко, до плеч, и держал отца двумя руками, на вытянутых, и не смотрел вниз. Он смотрел поверх, на дальний мыс, куда уходила заря. Лицо у него было спокойное и внимательное. Это было лицо человека, который учится.

Анна смотрела на это лицо и понимала: он не злится. Не мстит. Не ненавидит. Он просто делает, медленно, аккуратно и вдумчиво, то, что нужно, и запоминает, как это делается, чтобы в следующий раз получилось лучше. Сын держал отца под водой, пока не кончится дело. Он был самым спокойным человеком на берегу.

Пузыри стали мельче.

Руки старика ослабли. Они ещё цеплялись, но слабее, и от каждого цепляния оставались в белых рукавах Тихона красные следы, потому что ногти были содраны до мяса. Потом пальцы разжались. Они повисли в воде, шевеля, как водоросли. Глаза остались открытыми. Они смотрели вверх, на небо, на сына, на неё. Анна встретилась с ним взглядом. Она увидела, как взгляд остановился. Просто остановился, как останавливаются часы.

Последний пузырь поднялся, лёгкий и маленький, и лопнул.

И пение оборвалось.

Оно оборвалось на полуслове, на половине слога, так, будто захлопнули дверь. Таисия приоткрыла рот на «при...» и замолчала. Василий закрыл рот. Пётр, всё ещё держа за руку соседа, осел, обмяк, мигнул. Матвей на кромке захлебнулся последним звуком и закашлялся. Берег пропал в тишине. Было слышно, как капает с рубахи Тихона. Как тикает на пряжке Петра кольцо. Как шипят в воде мёртвые костры.

Тихон ещё минуту не отпускал.

Она видела, как у него шевелятся губы. Он считал. Спокойно, по-деловому: наверняка. Потом разжал руки, отнял их от тела отца, медленно, одну и вторую, и посмотрел на свои ладони.

Белые руки под водой взяли Савву за плечи. Тело вздрогнуло, перевернулось раз, другой, и очень мягко, без всплеска, пошло вниз. Телогрейка расправилась вокруг него, как лепестки. Она раскрылась, и белая рубаха под ней заблестела, и свет рассвета ушёл за ней в глубину и погас.

Вода осталась ровной и пустой.

* * *

Море отходило без звука.

Оно не откатывалось, не шумело. Просто опускалось, ступень за ступенью, как сходит вода из ванны, оставляя на мостках мокрый тёмный след. Показались верхние доски, потом нижние. Карбас, всплывший боком, мягко опустился на брёвна и лёг на киль, как лежал. Галька выступила из воды чёрной, блестящей. Двенадцать костров лежали на ней дымными кучами. Ни один не горел. От них тянулся густой пар, смешанный с туманом, и в этом паре розово и безмолвно вставало солнце.

Запели птицы.

Первая чайка, потом вторая. Потом вдруг, откуда-то из леса, оглушительно, радостно, затрещала сорока. Анна стояла в воде по пояс, потом по колено. Берег подплыл к ней, как будто её несло. Она дошла до гальки и села прямо на мокрые камни, потому что ноги не держали.

Остров стоял. Люди возвращались из переулков, из-за заборов, из-за углов, куда их унесло. Ни один не заговорил. Они стояли на берегу, мокрые от пара, бледные, и смотрели на воду, где не было ничего. Нюра Пахолкова ползла на четвереньках по гальке. Дуся стояла с прижатыми ко рту руками, и по лицу её текли слёзы без звука. Лёня-дизелист держал на руках девочку в красной шапке, которая проснулась, наконец, и сказала тихо, ясно, на весь берег: «Он не вынырнул».

Никто ей не ответил.

Таисия повернула голову. Она моргнула, поднесла пальцы ко рту, удивлённо вздохнула.

— Ой, — сказала она. — Фимушка. Мы что, пели?

Ефим стоял по колено в воде, за её спиной. Он не ответил. Он взял её за руку и повёл на берег.

Тихон поднялся.

Он выпрямился в воде, мокрый, в рваных на рукавах окровавленных клочьях рубахи, и огляделся. Взглянул на людей, на дым над костровищами, на небо. Потом вышел на гальку. Подошёл к кучке мужиков, не успевших убежать, и они расступились. Он не поднимал голоса.

— Идите по домам, — сказал он. — Костры залило. Идите спать.

Он сказал это просто, и остров стал расходиться. Молча. По одному, по двое. Каждый старательно смотрел под ноги и ни на кого не глядел. Ни на воду. Ни на Тихона. Дуся прошла мимо него, всхлипнув, и тихо, вежливо произнесла: «Доброе утро, Тихон Саввич». Он кивнул. Нюра Пахолкова поднялась с колен, отряхнула подол и пошла вверх по улице, не оборачиваясь, шевеля губами.

Сорок человек, сто, двести. Никто не побежал за участковым, не закричал, не бросился к воде. Все прошли мимо. Ирина сидела на гальке, прижимая к груди сломанную руку, и Пётр стоял над ней, положив ладонь ей на плечо. Она смотрела на Анну через всю бухту, и в её взгляде было то, чего Анна боялась: понимание. Ирина считала. Анна видела, как у неё шевелятся губы, и знала, какое число она называет: десятое июля. Теперь Ирина знала, как это бывает, когда рядом есть человек, готовый сделать это за тебя. И знала, что у неё такой человек на острове тоже есть.

Матвей вышел из воды последним.

Он стоял на гальке, мокрый до пояса, и озирался, как после сна. Потом увидел Анну и бросился к ней, упал на колени, обхватил за плечи и стал трясти, щупая лицо, руки, волосы, и всхлипывал.

— Нюська! Живая! Нюська, ты живая!

— Живая, — сказала она. Голос был сиплый и чужой.

— Я стоял, — говорил он быстро, сбивчиво, и слёзы лились по его щекам на её свитер. — Я не мог. Нюська, я хотел, я правда хотел, а ноги... Они как приросли! Я клялся. Я же клялся! Не пошёл. Не пошёл за тобой!

— Всё правильно, Мотя.

— Правильно?

— Да.

Она положила ладонь ему на щёку и почувствовала под ней горячую влажную кожу. Через его плечо она видела бухту, мёртвые костры, мостки, пустую воду. Тихон шёл по гальке к своему дому, ссутулившись, глядя на собственные руки, и поворачивал их ладонями вверх, и разглядывал, и закрывал и открывал пальцы.

Матвей замолчал. Он смотрел на неё, на её голову. Осторожно протянул руку и коснулся пряди у виска.

Прядь была лёгкая. Пушистая. Она вылезала из-под мокрого платка, подсыхала на солнце, и светлые волоски шевелились на ветру.

— Нюська, — сказал он тихо. — Ты высохла.

— Да.

— Совсем.

Он потёр прядь пальцами, нахмурился. Потом поднёс пальцы к лицу и понюхал: ни йода, ни глубины. Просто волосы. Лицо его на секунду опустело, стало детским, обиженным. Губы дрогнули.

— Жалко, — сказал Матвей.

Он сказал это раньше, чем успел подумать. Слово упало между ними на мокрую гальку и осталось лежать.

— Нет, — сказал он быстро. — Нет, я рад. Нюська, я правда рад. Ты живая. Я так хотел. — Он уткнулся лбом ей в плечо, и плечи его дрожали, а голос звучал глухо, в её свитер: — Я просто подумал... Я подумал, что теперь опять один.

Глава 30

Утром двадцать пятого июня Анна проснулась сухой.

Она лежала под одеялом в своей комнате на втором этаже и слушала, как в ней нет воды. Рот был пресным. Подушка под щекой тёплая, лёгкая, пахла стиркой. Она поднесла к лицу ладонь и понюхала: пальцы с обломанными ногтями, заклеенные пластырем, пахли йодом из аптечки, а не дном. Волосы, густые, прямые, жёсткие от соли, лежали на подушке сухим веером, и когда она села, из них посыпался мелкий белый песок.

Леска на щиколотке была цела. Она размотала её и бросила в угол.

Срок закрыли. Она знала это по пустоте на том месте, где была боль. Радости не было. До срока оставались ещё сутки, как ей говорили, но море пришло раньше, двадцать четвёртого, в пять утра, и, получив своё, ушло от неё. Анна сидела на кровати босая и пробовала это чувство на вкус, и вкуса не было. Было стыдно. Это было странно и нелепо: ей было стыдно, что она жива.

Из кухни слышался голос Матвея, напевавшего что-то без слов, и звон посуды.

Она спустилась. Он стоял у печки в красной футболке, жарил яичницу, и волосы его, мокрые и вьющиеся, налипали ему на лоб. Он обернулся и улыбнулся широко, виновато, как в тот первый день.

— Ты встала. Я сам. Хочешь?

— Хочу.

— Я пожарил три. Ты же голодная после...

Он осёкся. Лицо дрогнуло. Потом он шмыгнул носом, ткнул лопаткой в яичницу и сказал:

— Садись. Остынет.

Они позавтракали молча. Он не смотрел ей в волосы, она не смотрела ему в лоб. Над правой его бровью белела тонкая ниточка шрама, и она задержала на ней взгляд и отвела глаза. Сторона оставалась прежней. Она больше не проверяла.

— Нюська, — сказал он, наливая чай. — Я вспомнил.

— Что?

— На причале кто-то стоял. В ту ночь. С папиросой. Я тогда на вёслах, а он стоит, красный огонёк. Я ему рукой помахал. — Он нахмурился, припоминая, и лицо его осталось добрым и ясным. — Дядя Савва. Правда? А где он сейчас? Я его давно не видел. Он меня в детстве на плечах катал.

Анна поставила кружку на стол очень осторожно.

Вчера он не помнил этого. Вчера у него в голове была дыра, с теми же краями, что и у неё. А сегодня она знала, чья спина стояла на причале, и он знал. Он помахал рукой. Он помахал, и Савва не крикнул. Всё сошлось, и ей стало холодно, как не было холодно в воде: она поняла, что пока она молчала и смотрела на то, что делал Тихон, в Матвее, в тихой тёплой глубине, записывалась ещё одна строка. И записывалась её рукой.

— В Кеми, — сказала она. — У сестры.

— А. — Он кивнул. — Передавай привет, когда увидишь.

* * *

Остров молчал.

Это молчание Анна запомнила на всю жизнь. Оно не было похоже на траур, на страх, на ступор. Оно было ровное, будничное, как гладкая доска. Люди вставали утром, доили коз, топили печи, переговаривались через заборы о погоде, и никто, ни разу, ни полусловом, не упоминал о том, что случилось на берегу.

В субботу она пошла в магазин. Хлеб у них кончился, спички тоже.

Очередь стояла на крыльце и в сенях, как стояла всегда: Дуся с корзиной, Нюра Пахолкова, двое мужиков, Лёня-дизелист. Они стояли тихо. Когда Анна вошла, головы повернулись разом, и все посмотрели на её волосы. Потом отвернулись. Ни один не поздоровался. Нюра подвинулась, давая ей дорогу, и в этом движении было столько осторожности, что Анне захотелось закричать.

За прилавком стоял Тихон.

Он был в чистой рубахе с закатанными рукавами. На обоих предплечьях тянулись красные полосы с коричневой корочкой, длинные, глубокие, и полосы эти он не прятал: так люди носят награды. Он отпускал по очереди, неторопливо, здоровался с каждым по имени, отвешивал муку, считал деньги. Голос у него был ровный, вежливый, чуть усталый. На полке за его спиной лежала амбарная книга в картонном переплёте. Она была открыта.

— Анна Фёдоровна. — Он положил перед ней хлеб и коробок спичек, не дожидаясь, пока она попросит. — С вас ничего. Берите.

— Я заплачу.

— Нет. — Он улыбнулся одним уголком рта. — Вы мне ничего не должны.

Она взяла хлеб. Хлеб был тёплый, и она вдруг поняла, что не может его удержать: пальцы дрожали, как у Нины.

В книге за его спиной она увидела то, что хотела увидеть. Левый столбец, «на берегу», был исчерканный, перечёркнутый крест-накрест. «Шалаурова А. (сама)» зачёркнуто аккуратной линией. «Клавдия», «Игнат»: зачёркнуто. «Ирина» осталась, и рядом число: 10.07. Ниже, внизу страницы, под жирной чертой, Тихон начал новый столбец. Заглавия у него не было. Были имена.

Дуся. Нюра. Лодыгина Зинаида. Ещё четыре женщины, ещё двое мужчин. Против каждого имени стояли цифры, год, два года, пять лет, двадцать. И против одного: «Саша (Д.П.), 1976».

Дуся подошла к прилавку, когда Анна отошла. Она тихо поставила корзину на пол и выпрямилась. Она не смотрела на Анну. Она смотрела на Тихона, и лицо её размякло и увлажнилось: она долго не решалась спросить.

— Тихон Саввич. Я... — Голос её сломался. — Я про своего. Про Сашу. Вы говорили...

— Говорил.

— А как... что надо?

— Приходите во вторник, Евдокия Павловна. На рассвете, к кресту. Принесите, что помните. — Он сказал это просто. — Мы всё сделаем как надо. Не бойтесь.

— А папа ваш? — вдруг спросила Нюра с порога. Голос у неё был пронзительный и тонкий. — Савву-то Лодыгина давно не видать.

В сенях замерли. Анна услышала, как скрипнула половица.

— Отец уехал в Кемь, — сказал Тихон. — К сестре. В среду, катером. Вы разве не видели?

— Видели, — сказала Дуся быстро и чётко. — Видели, как же. В среду. Хороший он, Саввушка. Пускай там поживёт.

— Пускай, — сказала Нюра и перекрестилась.

Анна вышла на крыльцо. Спички она сжимала в кулаке так, что коробок смялся. Позади неё, в магазине, постукивали гири на весах.

На мостках у воды лежала краюха хлеба, свежая, с надрезом крестом. Рядом вторая. Анна переступила через обе и не стала смотреть, кто положил. Каждое утро их становилось больше, и никто не убирал их с досок: море забирало за ночь.

* * *

В воскресенье вечером у дома Нины она остановилась, потому что услышала голос.

Нина стояла у забора с телефоном, поднятым над головой. Одной рукой она держалась за штакетину, второй тянула аппарат к небу, как лампу. Вышка заработала в четверг: после шторма Лёня починил что-то в дизельной, и теперь на острове в трёх местах появилась связь, одна палка, в самых неожиданных местах. Нина шептала, закрыв глаза, быстро и жарко:

— Светочка. Это мама. Нет, не случилось. Да, всё хорошо. Светочка, ты слушай. Я не по телефону, это нельзя по телефону... Ты приезжай. Нет, не с Мишей, одна. Папа тут. Нет. Не Лёня. Свет, ты же помнишь? Папа твой, Вася. Ему сейчас тридцать один. Тридцать один, Светочка.

Анна стояла на дороге и не могла двинуться. Нина открыла глаза, увидела её и не сказала ничего. Она положила телефон к уху и сказала в трубку, уже другим голосом, ровным, как у диктора: «Да. Ждём. Целую».

Потом она опустила руку и стала смотреть на дорогу, по которой никто не ехал.

* * *

В ночь на тридцатое Анна не спала.

В кухне горела лампа с жёлтым абажуром. Матвей спал на лавке, под серым одеялом, повернувшись к стене, и дышал медленно: вдох, пауза на вершине, выдох. Анна сидела за столом и перебирала отцовскую тетрадь.

Она достала её из ящика с твёрдой решимостью прочесть до конца. Дат было много: двадцать шесть лет, две тысячи сизигий, и против каждой одно слово. «Не пришёл». «Не пришёл». «Не пришёл». Последняя строка с датой двадцать первого апреля: «Пришёл. Холодно ему». Дальше, поверх, влажная, солёная, высохшая коркой: «Нюська дома. Не уедет». Она провела по ней пальцем. Корка была старая, пыльная, почерк стал бледнее.

На задней обложке, между картонкой и последним листом, был ещё один лист.

Она не помнила, чтобы он там был. В мае, когда она читала тетрадь впервые, дважды, с лупой, обложка лежала плотно. Теперь лист торчал из-под неё жёлтым уголком, плотный, шершавый, не клеёнчатый. Бумага была другая. Старая, из тряпичной массы, с волокнами. Она вытянула его и разгладила на столе.

Почерк был чужой. Не отцовский. Мелкий, с наклоном вправо, с росчерками на заглавных буквах. Чернила выцвели до бурого, и местами, где перо царапало, виднелись тонкие рваные нити. Слова писали с ятями и твёрдыми знаками, и она читала медленно, по слогам, привыкнув к доскам.

Вверху, над столбцом, стояла дата: «1884. Іюня 29».

Дальше шли имена. Список в столбик, по одному в строке, и против каждого возраст, лет. Марѳа Корельская, 7. Иванъ Лодыгинъ, 5. Степанида Ермолина, 9. Акулина Нюхина, 4. Петръ Пахолковъ, 6. Он был длинный, на всю страницу, и на обороте тоже. Дети. Ни одного старше двенадцати. Она шла по строкам, сердце стучало медленно и ровно, и на пятнадцатой строке рука её остановилась.

«Анна Шалаурова, 8».

Она сидела и смотрела на эти две строки, на тонкий росчерк у заглавной «А». Потом перевернула лист. На обороте, внизу, под последним именем, чья-то рука в конце провела жирную чёрту и вывела цифру: «29». И больше ничего. Ни объяснения, ни слова.

Анна положила лист на стол. Лампа гудела. Потом она услышала, как под полом, снизу, один раз капнуло.

Она не пошевелилась.

Прошла минута. Капнуло второй раз.

— Нюська, — сказал Матвей. Он не спал. Он лежал лицом к стене, и голос его звучал спокойно, отчётливо, как у сомнамбулы. — Пойдём к кресту. Там опять.

* * *

Они вышли в начале четвёртого.

Белая ночь стояла над островом бледная и неподвижная. Улица лежала пустая, мостки были сухие, и окна домов смотрели слепо, закрытые ставнями. У дома Ефима на крыльце, в обнимку, под одним одеялом, сидели двое. Ефим в застёгнутом пиджаке, прямой, с открытыми глазами. Таисия, положив ему голову на плечо. На обеих её руках, на правой и на левой, на безымянных, тускло блестели одинаковые кольца.

— Анюта, — позвала Таисия тихо, не поворачивая головы. — Ты к воде?

— К кресту.

— Иди. — Она улыбнулась. — Там маленький замёрз. Фимушка, правда? Ты слышишь?

Ефим не ответил. Он сидел, сжав зубы, и смотрел на дорогу, на Анну, на Матвея. Руки его были сложены на коленях, и Анна заметила, что он держит их так, чтобы не обнять жену.

— Ты спи, Тая, — сказал он наконец.

— Я не хочу.

Они прошли мимо. Анна не оглядывалась.

* * *

Ирина записывала в журнал.

Она сидела в фонарном зале маяка, на высоте тридцати метров над островом, под непотухшим фонарём, и писала левой рукой: правая лежала в лубке, тугой, пахнущей йодом и мокрым деревом. Почерк выходил кривой, детский. Ей нравилось это. Так нельзя было подделать.

«30.06. Полнолуние. ВВ около 04:40. Вода уходит с двух. На дальнем краю корги — Т. Л. С вечера. Сидит на белом песке, спиной к берегу. Один».

Она подумала и вывела внизу, под чертой, цифру: «10».

Дней до десятого июля. Она знала это, как знала каждую ступеньку: сто сорок две. Над печью висел отрывной календарь, и Пётр, не просыпавшийся третий день, сегодня встал в пять утра, подошёл к нему и оторвал листок. Он делал так каждое утро с двадцать пятого. Никто его не просил. Он стоял в ватнике, босой, мокрый, и смотрел на цифру «30» на странице, и губы его шевелились.

Ирина взяла бинокль, подошла к окну и посмотрела на коргу.

Она лежала внизу, огромная, серебристая, до самого горизонта. И далеко, там, где кончались камни с мидиями и начинался белый овал, чернела на песке точка. Человек. Он сидел неподвижно, обхватив колени. Потом точка шевельнулась, и Ирина опустила бинокль.

Она не хотела смотреть. Она знала, что увидит.

Пётр подошёл и встал рядом. От него пахло йодом, мокрой шерстью и глубиной. Он положил ладонь на подоконник, рядом с её рукой. Пальцы его были белые, мягкие, с вдавленным следом кольца. Они лежали так близко, что Ирина чувствовала холод. Нет, тепло. Тепло, которое она сначала приняла за холод.

— Знаю, — сказала она ему, хотя он ничего не говорил. — Десять.

Он повернул голову и посмотрел на неё, и она увидела, что он понимает. Не слова. Число. Как ребёнок, который умеет считать до десяти и не знает, что это значит. Он улыбнулся мягко, ласково, и в его улыбке было узнавание, такое чистое, что у неё захватило дыхание.

Ирина отвернулась к журналу и закрыла его левой рукой.

* * *

Обетный крест чернел на фоне неба.

Анна и Матвей поднялись на плиту в четвёртом часу. Было светло, как днём, но светло по-ночному: бледно, без теней. Корга лежала внизу серебряным полем. Вода ушла далеко, за горизонт, и дно блестело мокрым стеклом, как блестело утром пятнадцатого июня. Но следов на нём не было. Ни одного. Оно лежало гладкое, чистое, нетронутое, и от этого казалось ещё страшнее.

Квадроцикл Тихона стоял у креста. Брошенный, с торчащим ключом. На сиденье лежали одеяло, термос и маленькая детская куртка, синяя, с белой полоской на рукаве.

Матвей, увидев её, перекрестился. Раньше Анна не видела, чтобы он крестился.

На плите у подножия креста лежало углубление, выбитое когда-то волной или человеком, полукруглое, шириной в два шага. Вчерашний прилив оставил в нём воду. В выемке стояла лужица морской воды, неподвижная и тёмная, с коркой соли по краям, и в ней висело небо. Анна на секунду зацепилась за неё взглядом и отвела глаза. Она давно училась не смотреть в воду.

— Вон он, — сказал Матвей.

Она увидела. Далеко, в двух километрах, за последним камнем с мидиями, лежала на серебряном дне чёрная точка. Рядом с ней была вторая, поменьше, светлее. Они двигались. Потом одна точка вскочила.

Это был Тихон. Он вскочил так резко, что она увидела движение на таком расстоянии. Рванулся вперёд, упал на колени, поднялся. Ещё раз. Он бежал по мокрому дну, спотыкаясь, размахивая руками, и бежал неровно, тяжело. Она слышала его. Звук донёсся через два километра пустоты, тонкий, не слова, а просто крик, переходящий в вой.

Тишина корги не принимала его. Крик летел над мокрым дном и терялся.

Анна держала Матвея за руку. Он стоял рядом, неподвижный и бледный, глядя на дальний овал, и она чувствовала, как дрожит его ладонь, горячая, сухая. Он не удивлялся. Он смотрел с тем спокойствием, которое она видела на лицах вернувшихся у воды.

— Это он, — сказал Матвей. — Правда.

— Кто?

— Маленький. Он дышит. Слышишь?

Она не слышала. Она слышала только стук своего сердца, медленный, но уже не замедляющийся, живой, и больше ничего.

Позади, на тропе, зашуршала галька.

Она обернулась. По тропе от села поднимались люди. Они шли молча, по одному, по двое, в тёмных платках, в пиджаках, в накинутых тулупах. Дуся шла первой, прижимая к груди что-то завёрнутое в платок, и Анна догадалась по тому, как она держит свёрток, что это фотография. За ней Нюра Пахолкова. Потом Лодыгина Зинаида, потом мужики, потом ещё. Человек двадцать. Они не смотрели на Анну. Они встали у подножия креста на траве, полукругом, и смотрели на дальний овал, где человек шёл обратно.

Их никто не звал. Или звал.

Анна смотрела на них, на лица, повёрнутые к корге, и не находила в них ничего, чего ждала. Ни ужаса, ни стыда. Они пришли не смотреть. Они пришли встать в очередь. Шесть дней назад они видели, как человек держал под водой родного отца, и все шесть дней носили это в себе молча, как носят монету под языком, и теперь молчание кончалось, потому что на дне был мальчик.

* * *

Тихон возвращался очень долго.

Прошёл час. Солнце встало над мысом и залило корги красно-золотым светом, и дно загорелось, как лист бронзы. Две фигуры двигались по нему медленно, одна высокая, ссутулившаяся, другая рядом, маленькая, шагающая неуверенно. Тихон нёс мальчика не на руках, а вёл, обняв за плечи, и всё время наклонялся к нему, что-то говорил, и мальчик отвечал.

Анна узнала голос раньше, чем лицо.

Он донёсся с расстояния, ломкий, тонкий, высокий, в том переходном возрасте, когда мальчишеский голос ещё не стал мужским и уже не детский. Он спрашивал что-то быстрое, нетерпеливое, и Тихон смеялся в ответ, и смех у него был срывающийся, неправильный. Они подошли к подножию креста.

Мальчику было двенадцать. Худой, остроплечий, с торчащими лопатками, с длинной шеей. На нём были синие джинсы, чёрные кроссовки и тёмная футболка с выцветшим принтом. Волосы чёрные, мокрые, прилипшие ко лбу. Лицо Тихона, помолодевшее на тридцать лет: такой же прямой нос, такие же серые глаза с красноватым ободком. Тихон, не глядя, схватил с сиденья квадроцикла синюю куртку с белой полоской на рукаве, натянул её на сына и застегнул до горла.

— Пап, ты чего? — сказал он. — Ты чего седой?

Тихон остановился. Он стоял, согнувшись, держась за плечо сына, и лицо его мокро блестело. Анна никогда не видела у него таких слёз. Они лились из глаз без звука, по небритым щекам, по губам, и он их не вытирал.

— Папа? Ты плачешь.

— Это... Я... Гриша. — Голос не слушался. — Гришка. Гриша.

— Ну чего? Я домой хочу. Я промок весь, пап. А где мама?

Тихон засмеялся. Смех вышел захлёбывающийся, высокий, и он закрыл рот ладонью, и слёзы потекли между пальцев. Он повторял: «Сейчас, сейчас, сейчас, Гришенька, сейчас», и мальчик смотрел на него с недоумением и тревогой, как смотрят дети на взрослых, которые ведут себя странно. Потом сел на камень у креста. Плюхнулся на него, поджав ноги, и обхватил колени руками.

— Пап, почему ты плачешь?

— От радости, — сказал Тихон. — От радости, Гриш.

Он опустился перед мальчиком на колени, прямо на плиту, и обнял его. Обнял крепко, обеими руками, уткнувшись лицом ему в плечо. Мальчик сначала сидел неподвижно, а потом обхватил отца за шею и неловко похлопал по спине, как хлопают плачущего ребёнка. Над его плечом, над чёрными мокрыми волосами, мелькнули глаза: ясные, серые, любопытные. Он осмотрел толпу у креста, Дусю с её свёртком, Нюру, мужиков. Увидел Анну и Матвея и скользнул по ним взглядом.

— А чего они все пришли? — спросил он.

— Встречают, — сказал Тихон в его плечо.

Тихон поднял глаза на Анну поверх головы сына. Взгляд его был ясный и спокойный, мокрый от слёз. Прежде в нём всегда стоял вопрос. Теперь вопроса не было. Он шевельнул губами, без голоса, и она прочла по ним одно слово: «Можно».

Он сказал это не ей. Она поняла по тому, как люди за её спиной выдохнули все вместе. Дуся шагнула к краю плиты и остановилась, потому что наступила на тёмные пятна, оставшиеся от овцы, и не отдёрнула ногу.

Платок на свёртке развернулся, и Анна увидела фотографию в рамке: светловолосый мальчик с лопоухими ушами, улыбающийся, щербатый. Дуся смотрела на Тихона поверх головы его сына взглядом, в котором не было уже ни страха, ни горя. Был только расчёт. Спокойный, тяжёлый, как гиря.

Остальные смотрели так же.

Анна почувствовала на локте горячую ладонь Матвея. Он тянул её назад.

— Пойдём, — шепнул он. — Нюська, пойдём.

Но она стояла.

Она стояла и смотрела на отца и сына, на двух людей, обнимающихся на плите, залитой красным утренним светом. Тихон гладил мальчика по голове, по мокрым волосам, по плечам, по спине, и говорил, говорил, торопливо, глупо, нежно. Мальчик моргал и послушно кивал. Всё было хорошо. Всё было так, как должно быть. И вдруг ей показалось, что она забыла что-то важное и нужно вспомнить, пока не поздно.

Она посмотрела вниз.

Лужица в выемке у подножия креста лежала в трёх шагах от её ног, тёмная, прозрачная, с солёной корочкой по краям. Рассвет стоял в ней золотой каплей. Она не хотела туда смотреть. Но вода была тихая, и в ней, как в зеркале, стоял крест, и стояла Дуся, и стоял над краем выемки Тихон на коленях, склонившийся к кому-то, кого обнимал.

В луже Тихон обнимал синюю куртку, застёгнутую до горла, и над воротом у неё был не мальчик, а гладкий белый овал без глаз и рта. Овал повернулся к Анне.