Вернуться в 80 семь

Глава 1

глава 1

Октябрь 2022 года

Я мчался на шоссейном велосипеде по гладкому асфальту трассы. Встречный ветер с Мичигана бил в лицо, а под колёсами ровно шуршала тонкая резина колеса.

Это была моя обычная тренировка: три часа вдоль береговой линии, три раза в неделю. В наушниках играла музыка, ритм которой идеально совпадал со счётом педалей. Никаких тревожных звонков, никаких новостных сводок, никаких графиков акций и сводок котировок. Только пульс, дыхание, дорога и уходящая к горизонту стальная гладь озера.

Мой день теперь начинался ровно в восемь утра.

Полина вставала раньше. Она нашла себе работу в Чикаго — устроилась помощником адвоката в одну из местных юридических компаний. Ей нравился этот ритм, нравилась независимость и эта новая, взрослая страница её жизни. Каждое утро перед выходом она оставляла мне на кухне контейнеры с завтраком и обедом — строго сбалансированное по калориям и белкам меню, но приготовленное так вкусно, как умеет только она.

Мимолетный тёплый поцелуй на прощание, тихий щелчок входной двери — и я оставался в доме один. Быстрый завтрак, экипировка, шлем, и через пятнадцать минут я уже застегивал велотуфли в педали.

После трёхчасового заезда по побережью я обычно возвращался домой, переводил дух, и отправлялся в местный кантри-клуб. Сегодня по плану была лёгкая работа со штангой и тренажёрами — просто разогнать кровь и держать мышцы в тонусе. Завтра будет день потяжелее: полноценная становая тяга, силовая база, а после — жарка себя в сауне, спортивный массаж и возвращение домой, где меня снова будет ждать Полина.

Тело благодарило за эту дисциплину. В нём больше не было старого нервного зажима, и усталости. Вся эта энергия, которую я десятилетиями сжигал на контроль и спасение мира вокруг, теперь уходила в асфальт, железо и чистый физический драйв.

Но если честно... я просто боялся. И именно поэтому с каждым месяцем всё дальше и дальше становились маршруты и больше и тяжелее физические нагрузки

Нет, я не готовился к Олимпиаде и уж точно не дрожал перед старостью — с моим-то эго и моими финансами смешно было бы этого бояться. Я боялся другого. Я до смерти боялся, что вся эта тихая, сытая, идеально размеренная жизнь в какой-то момент мне банально надоест. И в минуту безделья рука сама потянется к ноутбуку, чтобы открыть биржевой терминал.

А дальше всё пойдёт по давным-давно знакомой, колее: взвинченные до предела нервы, многоходовые финансовые комбинации, ночные звонки, жесткие переговоры, игра на грани... Да, когда-то это давало бешеный, ни с чем не сравнимый драйв. Настоящий дофаминовый наркотик, на котором я сидел десятилетиями.

Но от этого драйва меня, если быть честным до конца, в первую очередь и тошнило. Я выгорел там дотла. Я отдал той гонке лучшие годы, здоровье и кучу нервов, и снова делать эти заходы, восстанавливая привычную беготню по кругу, я категорически не хотел.

Сколько я заработал на короне ?

А в итоге отдал всем оставив себе маленькую часть.

Вывод ?

Я игроман меня интересует сам процесс,вторая жизнь и снова за столом терминала и снова не живу

Поэтому велосипед и штанга были не просто спортом. Они были моим предохранителем. Я загружал тело так, чтобы к вечеру в голове не оставалось ни единой свободной мысли про графики, акции и фьючерсы — только чистая, сильная усталость и ощущение, что я живой.

Радовало то, что наконец началась совсем другая жизнь — полная отдыха, физической перезагрузки и какого-то простого, человеческого смысла.

Я много гулял вдоль побережья, мы стали ходить в гости к новым местным знакомым, а у себя на заднем дворе я с удовольствием жарил мясо на гриле. Мы вместе с Полей ухаживали за небольшим садом вокруг дома: простая работа руками, запахи земли и свежескошенной травы неожиданно давали мощное ощущение дома, которого у меня не было годами.

Полина познакомила меня со своей семьёй. Её мама и тётя жили неподалёку. Впрочем, постоянного и близкого контакта у меня с ними не было. Слава богу, тёща с Гаити — это вам совсем не классическая тёща из России с её вечным контролем, непрошеными советами и вторжением в чужие границы. Они держались обособленно, с подчеркнутым уважением, и в нашу жизнь абсолютно не лезли.

К тому же выплеснуть энергию было где. Появилась рыбалка на катере в открытых водах Мичигана, а сама Полина оказалась настоящей фанаткой активного спорта и экстрима. Леном её буквально штормило от драйва: водные лыжи, гидроциклы, быстрые мотоциклы. Зимой на смену им пришли горные лыжи и крутые склоны. Мы регулярно делали вылазки в центр Чикаго — на громкие премьеры в театры, джазовые концерты и выставки.

Внешне всё выглядело как картинка из глянцевого журнала. Жизнь была насыщенной, яркой, сытой и безупречно красивой.

Но...

Первое «но» проявилось где-то через полгода. Мы серьезно поссорились. Разговор зашёл о детях, и я выставил жёсткий, бескомпромиссный блок: детей в нашей жизни больше не будет.

Я прекрасно понимал, насколько это эгоистично, жестоко и нечестно по отношению к Полине. Она была молода, в ней бурлила жизнь, и лишать её радости материнства было с моей стороны чистейшим произволом. Но пройти через всё это ещё раз — с пелёнками, детскими болезнями и вечным, выматывающим страхом за новую жизнь — я физически и морально уже не мог. Я исчерпал свой родительский ресурс до самого дна. Полина тогда сильно плакала, а потом замолчала. Но с тех пор каждый раз, когда мы гуляли по парку видя как она провожает долгим, тоскливым взглядом чужих малышей в колясках, у меня внутри всё сжималось от тяжелой, глухой вины.

Второе «но» упиралось в разницу в возрасте и ту самую внутреннюю батарейку. Полина рвалась вперёд, ей нужны были динамика, движение, постоянные всплески эмоций. А я... я выкладывался на тренажёрах, крутил педали, но моя психика после всех перенесённых штормов требовала совершенно другого. Ей нужна была тишина. Покой, тихая прозрачная тишина за окном и ощущение, что тебя никто не трогает и никуда не тащит. Всё, чего можно было добиться в этой жизни — в бизнесе, в финансах, в статусе, — я уже давно добился и выгорел дотла.

. Нас с Полиной окружала прекрасная, насыщенная жизнь, но с каждым месяцем меня всё сильнее раздражали большие скопления народа. Чикаго — великий город, потрясающий центр культуры, классической музыки и театров, но даже эта утончённая публика в какой-то момент начинала просто давить на мозги. Мне не хотелось шума, движения и ярких огней.

Мне всё чаще хотелось остаться в абсолютной тишине.

Мы не устраивали громких скандалов, не били посуду и не кричали друг на друга. Взрослые, пожившие люди так не конфликтуют — всё происходит гораздо тише и оттого острее. Между нами установился режим негласного компромисса, за которым всегда тянется легкий шлейф светлой грусти.

Полина приняла моё «нет» по поводу детей. Вслух она к этой теме больше не возвращалась, но словно перенаправила всю нерастраченную энергию в работу. Она с головой ушла в свои юридические дела в Чикаго, бралась за самые сложные папки, засиживалась до позднего вечера и постепенно превращалась в чертовски цепкого, перспективного специалиста. Работа стала для неё тем самым пространством, где она глушила неосуществленное материнство и доказывала самой себе собственную значимость.

А я перестал насиловать себя «светской жизнью».

Когда ей хотелось шумных премьер, джазовых клубов или вечеринок с коллегами по бюро, я больше не заставлял себя надевать пиджак и изображать изысканный интерес среди сотни чужих людей. Я просто отпускал её. Полина ехала в город с подругами или сослуживцами, а я оставался в Норт-Чикаго.

В прежней жизни — той, где я строил «Ковчег», сходил с ума от паранойи и пытался запереть весь свой мир под бетонный купол, — я бы сгрыз себе локти от подозрений и попыток всё проконтролировать. Я бы непрерывно звонил, требовал отчётов и навязывал своё присутствие. Но теперь я дал и себе, и ей полную свободу.

Мои вечера стали принадлежать тишине. Я выходил на веранду, слушал, как шумят сосны под порывами озёрного ветра, или уходил до рассвета на катере в мичиганскую гладь — за выключенными телефонами и чистой, никем не нарушаемой медитацией над удилищем.

Мы научились жить на разных скоростях, не ломая друг друга. Когда Полина возвращалась из своего шумного, яркого дня — пахнущая городом,— я встречал её на пороге, заваривал чай и с искренним интересом слушал её истории. Я любил её и радовался её молодому, жизнерадостному драйву. А она ценила тот абсолютный покой, надёжность и умиротворение, которые находила рядом со мной.

Это был странный, но по-своему красивый союз двух автономных орбит. Мы шли рядом, глубоко уважая границы друг друга, хотя оба понимали: разница в нашем внутреннем возрасте никуда не исчезла. Просто мы научились не превращать её в войну.

Время шло быстро.

Девчонки были уже на третьем курсе. Настя ушла в клиническую психологию, Аня — в компьютерные науки и нейросети, и я про её учёбу понимал примерно столько же, сколько она про опционы.

Они повзрослели. У них появилась своя жизнь: кафе, поездки, какие-то парни, про которых мне сообщали в объёме «пап, всё нормально».

И вот в один из моих приездов к ним случилось то, к чему я не готовился.

Первой заметила Аня.

Не почувствовала, а именно заметила, как замечают сбой в программе.

У нас есть семейный чат, которому лет пять. Аня, не спрашивая, выгрузила оттуда мои сообщения и посмотрела на них так, как она смотрит на любые данные.

Потом показала мне экран.

— Пап, смотри. Вот двадцатый год. Средняя длина твоего сообщения — сорок один знак. Вот двадцать второй — двадцать шесть. Вот сейчас — одиннадцать.

— И что это значит?

— Одиннадцать знаков — это «ок», «понял», «завтра наберу». Ты перестал шутить в переписке в марте прошлого года. Последний раз ты первым написал нам не по делу семь месяцев назад.

Я хотел ответить что-нибудь про то, что у неё слишком много свободного времени.

Не ответил.

Настя допросов не устраивала.

Она просто налила чай и за полчаса задала мне десяток вопросов, каждый из которых по отдельности ничего не значил.

Когда ты последний раз смеялся вслух?

Что ты ел вчера на обед?

Если завтра отменить тренировку, чем ты займёшься?

Ты чего-нибудь ждёшь на этой неделе?

А в этом году?

Я отвечал быстро, уверенно и, как мне казалось, остроумно.

На «что ты ел вчера» я не ответил. Не вспомнил.

На «чего ты ждёшь» — тоже.

Потом она поставила чашку и сказала:

— Пап. У тебя депрессия. и может быть давно.

Я усмехнулся.

Какая депрессия. Дом у озера. Деньги. Молодая жена, которая меня любит. Дети здоровы, долгов нет, никто никому ничего не должен.

Депрессия — это когда человек лежит лицом к стене и не может встать. А я встаю в пять и к обеду успеваю проехать девяносто километров.

— Вот именно, — сказала Настя.

И дальше разложила мне меня самого, спокойно, по пунктам, и возразить мне было нечем.

Что я не получаю удовольствия. Вообще ни от чего.

Что я три часа кручу педали не для радости, а чтобы к вечеру в голове было пусто.

Что закаты над Мичиганом я вижу, а чувствую к ним ровно ничего, и вспомнить, когда чувствовал, не могу.

Что я просыпаюсь в четыре-пять утра не потому, что бодрый, а потому, что меня выталкивает из сна.

Что я стал избегать людей. Любой ужин в гостях, любой разговор больше десяти минут — это стало работой, которую надо отработать и уехать.

— Ты тридцать лет тащил на себе чужие жизни, — сказала она. — Ты не железный, пап. Это не характер. Это состояние, и оно лечится.

Вот тут я, конечно, должен был растрогаться.

Но у меня в голове мелькнула другая мысль, не самая красивая: она сейчас работает со мной по методичке. И я, между прочим, платил за эту методичку сто тысяч долларов в год.

Дорогое, доложу я вам, удовольствие — вырастить в семье человека, который умеет тебя разобрать.

В Чикаго я всё-таки съездил.

Дважды: к психологу, потом к психиатру.

Клиника с панорамными окнами, вид на реку, кресло, в котором хочется задремать. Врач лет сорока, вежливый, умный, с правильными вопросами из учебника.

Он меня выслушал, задал ещё десяток вопросов и выписал схему. Антидепрессант, начинать с половинной дозы, плюс что-то на ночь на первые недели.

Я вышел на улицу, дошёл до парковки и выбросил рецепты в урну.

Тут надо сказать честно, потому что иначе получится дурная бравада.

Я не считаю, что это ерунда. В той жизни я тринадцать лет проработал в медицине и видел людей, которым эти таблетки вернули жизнь. Видел женщину, которая после трёх месяцев лечения впервые за год вышла в магазин сама. Это не шутки и не слабость.

Я просто не хотел начинать с них.

В пятьдесят четыре, прожив то, что я прожил, дважды, я сначала хотел посмотреть, что я могу сам.

Настя, когда узнала, посмотрев на меня твердо сказала:

— Пап, только имей в виду. «Я справлюсь сам» — это ровно то, что говорят все. И мужчины после этой фразы попадают к нам на приём , вот только психология с уже не помогает,

Я ответил, что учту.

Она грустно посмотрела на меня

-па я тебе не верю .

Дальше всё пошло по-прежнему.

Три часа вдоль Мичигана. Штанга. Сауна. Веранда. Еда Полины, которую она по-прежнему оставляет в контейнерах с наклейками.

Я решил, что это и есть моё лечение, и, честно говоря, был собой доволен.

Но есть одно «но», и его зовут Полина.

Это вам не Катя, от которой можно было закрыться в кабинете и переждать. Если Полина решила, что человека надо спасать, человек будет спасён. Вопрос только в том, сколько времени ей на это понадобится.

А есть ещё два «но»: будущий клинический психолог и человек, который зарабатывает тем, что находит закономерности в данных.

Когда эти трое договорились между собой, шансов у меня не было никаких.

Я, вообще-то, обязан был насторожиться.

С какой стати Полина и обе малявки одновременно оказались на одном светском фуршете в Чикаго, на который я согласился ехать исключительно из-за мяса?

Но я расслабился. В Чикаго к стейку относятся серьёзно, тут они лучшие в стране, и, что бы ни говорили в Техасе, спорить не о чем. Плюс неплохое красное. Ну ладно, не один бокал.

Словом, бдительность я потерял полностью.

И в разгар вечера ко мне подошёл старичок.

Ну как старичок. Лет на десять старше меня. Элегантный господин с прямой спиной, в тонких очках, с аккуратной седой бородкой, которую в этой профессии носят, по-моему, по уставу.

Подошёл с бокалом, заговорил о вине. Потом об архитектуре. Потом про озеро зимой.

Говорил он прекрасно. Минут десять я получал искреннее удовольствие.

А на одиннадцатой минуте он задал вопрос, который к архитектуре отношения не имел.

Что-то вроде: а вам самому чего сейчас хочется?

Я посмотрел на него внимательнее.

Потом повернул голову и глянул через зал.

Вот они, все трое. Стоят у дальней стойки, якобы обсуждают канапе, и делают вид, что смотрят куда угодно, только не на нас.

Я сделал глоток и повернулся к старику.

— Полина подослала? Или девочки дали вам на меня справку?

Он даже не смутился. Повёл бровью и улыбнулся так, будто я сказал что-то умное.

— Справку, — сказал он. — Очень подробную. Ваша дочь пишет лучше многих моих аспирантов.

Мне это понравилось. Человек не стал юлить.

Дальше разговор я забрал себе. Не потому, что хотел покрасоваться, а потому, что мне, оказывается, давно хотелось это кому-нибудь сказать. А вокруг всё были свои, которым этого говорить нельзя.

— Профессор, — сказал я, — давайте я сэкономлю вам вечер. Я знаю, что со мной.

— Интересно.

— В ваших книжках это называется по-разному. Застревание. Удержание сцены. Я для себя назвал это словом Retentor.

— Почему так?

— Потому что это не крик и не боль. Это голос. Ровный и спокойный, который звучит очень разумно.

Я оперся на высокий столик.

— Он говорит: ты не можешь идти дальше, пока не разберёшься с тем, что было. И начинает крутить старые сцены. Раз за разом, по кругу. Ты мысленно споришь с людьми, которых не видел двадцать лет. Придумываешь фразы, которые надо было тогда сказать. И постоянно ловишь себя на «если бы».

— На чём именно?

— Если бы я тогда не полез в тот бизнес. Если бы не отдал те годы гонке. Если бы вёл себя иначе с женой. Если бы приехал на день раньше.

Старик кивнул и молчал.

— Но самое ядовитое не это, — сказал я. — Самое ядовитое — сравнение. Этот голос всё время ставит тебя сегодняшнего рядом с тобой тридцатилетним. И объясняет: раньше ты был сильнее. Раньше ты не думал по три дня, а решал за час. Раньше ты входил в любую дверь ногой, а теперь стучишься и ждёшь.

— И что вы с этим делаете?

— Я его не переспориваю. Спорить с ним бессмысленно, он всегда прав по фактам. Я тридцатилетний действительно был быстрее. Только он был быстрее потому, что у него не было ни детей, ни репутации, ни понимания, чем это кончается.

Я допил вино.

— Ваши коллеги говорят: надо прорабатывать прошлое. Хорошо. Но никто ни разу не сказал, когда эту проработку заканчивать. Её можно крутить пожизненно и превратить в неё всю оставшуюся жизнь. Я свои сцены закрываю не разговорами.

— А чем?

— Действием в настоящем. Заезд. Железо. Сад. Тишина на веранде. И умение не лезть решать за всех, чему я, кстати, учусь третий год и пока на тройку.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я не подчиняюсь прошлому и не пытаюсь его переписать. Я сдал его в архив и забрал у него руль.

Старик долго молчал.

Потом снял очки, протёр их салфеткой, надел обратно.

— Знаете, Игорь, — сказал он, — это была отличная самодиагностика. Правда. Я услышал точное описание, хорошую метафору и готовый план лечения.

— Спасибо.

— Не спешите. У меня один вопрос.

— Давайте.

Он поставил бокал на столик и посмотрел на меня без всякой профессиональной мягкости.

— Вы сейчас очень убедительно объяснили, почему вам не нужна помощь. Скажите: кому вы это объясняли? Мне?

И он чуть повёл подбородком в сторону дальней стойки, где стояли три женщины.

— Или им?

Я открыл рот.

И не ответил.

Потому что, если честно, за все двадцать минут этого монолога я ни разу не посмотрел на него.

Я смотрел на них.

— Вот об этом и подумайте, — сказал старик спокойно. — Ваша конструкция работает, я не спорю. Вопрос только в том, кого она обслуживает.

Он улыбнулся, кивнул и пошёл через зал.

Не ко мне, разумеется. К ним. Сдавать позиции.

Я видел, как он что-то сказал Полине, как Настя задала ему быстрый вопрос, как он развёл руками.

Как Аня на секунду посмотрела в мою сторону.

Потом они все трое одновременно сделали вид, что ничего не происходит, и принялись обсуждать канапе с удвоенным интересом.

Я стоял у столика, крутил в руках пустой бокал и думал.

Домой мы ехали молча, и только когда свернули с шоссе, Полина спросила:

— Ну как тебе профессор?

— Хороший специалист, — сказал я. — Жаль, что зря приехал.

Она кивнула и больше ничего не спросила.

А я всю дорогу прокручивал в голове его вопрос. И через неделю прокручивал. И, признаться, кручу до сих пор.

Потому что с этим голосом внутри я за три года научился жить.

А с этим вопросом пока нет.

Глава 2

Звонок Насти застал меня за просмотром «Игры престолов».

Я сидел в кресле с чашкой чая и сделал открытие, которое, подозреваю, до меня сделали миллионы.

Если убрать драконов, грязь, мечи и снег, останется «Санта-Барбара».

Технически один в один. Богатые кланы делят влияние. Внебрачные дети. Отравления. Свадьбы, на которых лучше не присутствовать. Все спят не с теми, а в центре сюжета неудобный стул, ради которого гибнут поколениями.

Ланнистеры и Старки — это Кэпвеллы и Локриджи, только в латах.

Но снято, конечно, великолепно. Тут спорить не о чем.

В той жизни я это пропустил. В этой тоже: в те годы у меня по вечерам шёл собственный сериал, с кланами, интригами и внезапными смертями, только без бюджета и без хорошей музыки.

А теперь вот сижу и смотрю.

Эддард Старк как раз опускал меч на шею дезертиру, когда телефон ожил.

«Настя».

— Да, Настён.

— Пап, привет. Ты чем занят?

Голос у неё был встревоженный.

— Смотрю «Игру престолов». Думаю о том, что Серсее Ланнистер надо было вовремя дойти до хорошего специалиста.

Пауза.

Потом сдавленное хмыканье.

— Так. Я поняла. Как тебе профессор?

— Профессор оказался отличным мужиком, — сказал я. — Мы прекрасно поговорили, выпили по бокалу и пришли к полному согласию: случай безнадёжный, потому что пациент сам себе и диагност, и прокурор, и консилиум. Он передавал вам троим привет и просил сообщить, что драконий заговор провалился.

— Ну па-ап.

Строгости в голосе уже не было. Был смех.

— Мы просто волнуемся! Ты выбросил рецепты, на психолога забил, крутишь педали по три часа. Мы думали, тебя надо вытаскивать.

— Откуда вытаскивать, дочь? Из дома у озера, где тепло, чай и «Игра престолов»? Поверь, у Ланнистеров дела были значительно хуже, чем у вашего отца.

— Вот об этом я и хотела поговорить, — сказала Настя.

И вся лёгкость из её голоса ушла.

Я встал и подошёл к окну.

Отсюда, между стволами сосен, видно часть озера.

Мичиган поднимался. Вода налилась тяжёлым свинцом, по ней шли рваные короткие волны, сбивавшиеся в белую пену.

Великое озеро — это не море. В океане волна длинная, у неё есть ритм, под неё можно подстроиться или уйти с курса. А тут шторм короткий, злой и бестолковый. Бьёт со всех сторон разом, отскакивает от мелей, заходит сбоку. Ты не идёшь по волне, ты сидишь в кипящей кастрюле.

Мы с Полиной один раз попали, и второй раз мне не надо.

— Пап, ты прерываешься , когда говоришь. Ты занят? Я мешаю?

— Нет, малыш. Я смотрю на озеро. Там штормит.

— Да, в новостях предупреждали. Не вздумай выходить на рыбалку.

— Хорошо, мамочка. Гулять не пойду и шарфик надену.

Настя расхохоталась.

Эх и Настя стала взрослой.

Она догнала Аню, которая всегда ментально была старше себя лет на пять, и теперь они обе разговаривают со мной ровно, спокойно и по делу.

А мне немного жаль.

Мне нравился тот ребёнок, которым она была. Та, которая влетала в кабинет без стука, садилась на стол среди бумаг и требовала немедленно посмотреть видео с собакой.

Этого человека больше нет. Вместо него специалист, который за полчаса разбирает меня на части чайной ложкой.

Я не жалуюсь. Так и должно быть, и не дай бог наоборот.

Просто имейте в виду: взросление детей — это не только гордость. Это ещё и очень тихая потеря, о которой не принято говорить вслух, потому что звучит как эгоизм.

Оно и есть эгоизм. Но оно есть.

— Пап, — сказала Настя. —Давай я буду разговаривать с тобой ассоциациями,и мне легче и ты поймешь быстрее.

-Хорошо зай,начинай

- Ты привык жить в шторме.

— Допустим.

— Ты тридцать лет простоял на мостике. Со всех сторон заливало, рвало снасти, и надо было рулить любой ценой. Это была твоя нормальная среда. Ты в ней вырос.

Она сделала паузу, чтобы я успел впитать.

— А теперь ты сидишь в пригороде Чикаго, смотришь на волны через окно, пьёшь чай и уверяешь нас, что тебе этого достаточно.

Я честно говоря удивился.Разговаривала она конечно со мной как с дебилом,

но спрашивала она точно.

— Знаешь, в чём твоя ошибка, Настён?

— Скажи.

— Вы путаете шторм за окном и шторм в голове.

Я смотрел на своё отражение в полутемном окне, за которым гнулись сосны.

— Раньше я эти бури устраивал сам. Не рынок их устраивал, не партнёры, не время. Я. Потому что только в эпицентре я чувствовал себя нужным и живым. И потому что боялся остаться в тишине наедине с собой.

— А сейчас?

— А сейчас я стою у окна. За ним буря со всех сторон. А мне первый раз в жизни не хочется заводить катер и лезть в эти буруны, чтобы кому-то что-то доказать.

Я отпил чай.

— Мой главный шторм кончился.

На том конце было тихо.

— Настён. Только ты одну вещь имей в виду.

— Какую?

— Ты права в другом. Человеку, который тридцать лет прожил в аварийном режиме, спокойная жизнь поначалу кажется не отдыхом. Она кажется неисправностью.

— В смысле?

— В прямом. Тихо — значит, что-то сломалось. Никто не звонит — значит, за спиной уже что-то происходит. Всё хорошо — значит, я чего-то не вижу.

Я усмехнулся.

— Первые месяцы я всерьёз не мог сидеть в тишине. Не «скучал». Не мог физически. Сидел четыре минуты и вставал, потому что мне казалось, что я сейчас что-то пропускаю.

— И что ты сделал?

— Стал тренировать.

— В смысле — тренировать?

— Буквально. Ставил таймер и сидел. На веранде, без телефона, без книги, без музыки. Первый раз выдержал четыре минуты. Через неделю семь. Сейчас держу двадцать, и это, между прочим, одно из самых серьёзных моих достижений за последние годы.

Настя помолчала.

— Пап, ты сейчас описал упражнение, которое я даю пациентам на третьем месяце терапии. Ты его сам себе назначил?

— Сам. И, заметь, бесплатно.

— Бесплатно, — сказала она. — Я тебе за один такой сеанс выставила бы двести долларов,

— Вот поэтому я и не хожу.

Она засмеялась, а потом сказала уже без смеха:

— Ты правда так чувствуешь? Что шторм кончился?

Не профессиональным тоном. Просто дочь, которая волнуется.

— Правда.

— Точно?

— Настён, я в пятьдесят четыре года научился сидеть двадцать минут и ничего не делать. Куда уж точнее.

Она выдохнула.

— Ладно.

— Тогда отзывай свой психотерапевтический спецназ. И лучше приезжайте с Аней, завтра на выходные. Полина замаринует мясо, я раскочегарю гриль, посидим у камина.

— Хорошо. Но...

— Опять «но».

— Профессор сказал, что если мы не найдём тебе дело... Настоящее дело...

— Настя.

— Пап, он подтвердил диагноз.

Она помолчала секунду.

— Но он предлагает выход.

-Насть давай ты приедешь и мы поговорим .Но к профессору я не пойду, что бы он не предлагал.

-Хорошо пап - но меня ты выслушаешь?- вздохнула она

-Обязательно любовь моя - назвал я ее как звал в детстве

Она рассмеялась и положила трубку

Я стоял у окна и молчал.

За стеклом озеро било в берег так, что было слышно через двойной стеклопакет.

Я положил трубку, вернулся в кресло и снял сериал с паузы.

На экране Эддард Старк убрал меч в ножны.

Хороший мужик. Честный, прямой и совершенно уверенный, что обязан всё решать сам.

Интересно как он закончит ?

Если кто-то решил, что после разговора с Настей я спокойно досмотрел серию, то нет.

Через двадцать минут телефон зазвонил снова. На этот раз видеозвонок.

Алиса.

На экране появилась их гостиная в Нью-Йорке, в доме, который они купили год назад

На коленях у Алисы с крайне важным видом сидела Леночка.

— Привет! — сказал я, разглядывая эту картину. — Слушайте, если бы не разница в возрасте, вас можно было бы выдавать за близняшек.

Алиса усмехнулась.

А Леночка, услышав мой голос, уставилась в камеру своими глазищами и вдруг просияв,замахала руками, потянулась пальцами к стеклу и объявила на всю комнату:

— Деда!

— Привет, принцессочка.

Вот тут, я вам скажу, внутри что-то делается такое, чего я в пятьдесят четыре года объяснить не могу ,это надо пережить

Было видно Леночку дед за стеклом категорически не устраивал.

Ей нужно было схватить меня за палец, дёрнуть за ухо, потрогать нос и вообще убедиться в реальности объекта. Плоский холодный планшет этим требованиям не отвечал.

Она нахмурилась, забарабанила ладошками по экрану и уже набрала воздуха для фирменного вопля.

Хочу отметить отдельно.

Из всех, кто был в этот вечер на связи, самое здоровое отношение к цифровому миру оказалось у человека, которому два года.

Она единственная понимала, что это всё-таки не дед, а картинка деда, и такой размен её не устраивал.

Мы, взрослые, давно смирились.

В кадре появились руки.

Андрей подхватил недовольную дочь под мышки, поднял и перевалил к себе на плечо одним движением, как мешок с чем-то ценным.

— Отставить бунт на корабле, — сказал он.

Леночка немедленно сменила гнев на милость и запустила пальцы ему в шевелюру.

— Привет, Игорь. Не дают отдыхать, молодая поросль?

— Да пусть, — сказал я. — Мне нравится.

— Только потом не отключайся, — сказал он Алисе. — Мне надо с отцом поговорить.

Алиса кивнула и Андрей к унёс дочь в соседнюю комнату. В кадре осталась одна Алиса.

И лицо у нее быстро стал серьезным.

Тот самый рабочий режим, в котором она разговаривает с юристами фонда и от которого у юристов, насколько я знаю, портится настроение на весь день.

— Пап. Нам надо поговорить.

— Дай угадаю. Тебе позвонила Настя.

— Нет, — она чуть улыбнулась. — Мне позвонила Катя. Которой позвонила Настя.

Я покачал головой.

Почтовая линия Чикаго — Москва — Нью-Йорк сработала штатно.

Скорость этой сети, доложу я вам, феноменальна. Новость из моей гостиной дошла до Москвы, там обросла подробностями, ушла в Нью-Йорк и вернулась ко мне обратно быстрее, чем я успел досмотреть серию.

Если бы у меня в девяностых была такая система осведомителей, я бы узнавал решения правительства раньше правительства.

— И о чём переживает Москва?

— О том, что ты выбросил рецепты, отказался от психолога и убиваешь себя тренировками, чтобы заглушить депрессию.

Алиса выложила это ровно, как пункты повестки.

— Катя уверена, что у тебя очередной виток самоистязания. Настя считает, что ты отрицаешь проблему.

— А ты сама как думаешь?

Она помолчала, разглядывая меня через экран.

У неё, в отличие от сестёр, нет ни Настиного профессионального сочувствия, ни Катиной паники. Только сухой счёт.

— Я думаю так. Если человек в пятьдесят четыре года, пройдя всё, через что прошёл ты, выбрасывает таблетки, значит, он понимает, что делает.

— Спасибо.

— Я не закончила. Понимать, что делаешь, и делать правильно — это разные вещи, пап. Ты сам меня этому учил.

Вот за это я её и люблю.

— Они волнуются, — сказала Алиса. — И учти, Настя на полном серьёзе собралась искать тебе других специалистов в Иллинойсе. Она уже составила список.

— Список?

— Таблицу. С рейтингами и ценами.

— В мать пошла, — сказал я.

— В отца, — сказала Алиса.

Я решил сменить тему, пока счёт не стал совсем неприличным.

— Кстати. Что там у Кати?

— А что у Кати?

— В прошлый раз, когда она за меня волновалась, она рассталась с Владом.

Алиса вздохнула.

— Она рассталась с Костей.

— Вот же чёрт. Жалко. Мне он нравился, хороший мужик.

— Он её, по её словам, давит.

— Понятно.

Я хмыкнул

— Тот был безынициативный. Этот давит. Золотой середины не существует.

— Как-то так, — сказала Алиса.

Тут, если позволите, одно наблюдение.

Я много лет думал, что это про мужиков: один слабый, другой жёсткий, найти нормального невозможно.

Ничего подобного. Мужики тут вообще ни при чём.

Человек, которому плохо внутри, ищет не человека, а состояние. И, что важно, состояние это должно приходить извне. Чтобы кто-то пришёл и сделал так, чтобы внутри стало тихо.

Поэтому сначала берут того, кто не мешает. Когда выясняется, что с ним тихо до звона в ушах, берут того, кто ведёт. А с тем, кто ведёт, немедленно выясняется, что он ведёт не туда.

И виноваты, что характерно, оба.

Я всё это говорю без злорадства, потому что двадцать два года был одной из этих крайностей и, судя по результату, не самой удачной.

— Пап, — сказала Алиса после паузы. — Выслушай, что предлагает профессор.

— Да что он предлагает-то?

Меня, признаться, это уже начало раздражать.

— Все звонят. Все чего-то предлагают. Настя звонит, ты звонишь, Катя звонит тебе из Москвы. И ни один человек за весь вечер не объяснил мне, в чём, собственно, состоит предложение.

— Так ты же не даёшь договорить!

— Алис.

Я вздохнул и попытался объяснить спокойно.

— За меня сейчас волнуется слишком много женщин. И, как всегда бывает при передаче информации через несколько рук, точность падает на каждом звене. Ты просишь меня согласиться на предложение, которого я до сих пор не слышал.

— Вот именно это я и прошу, — отчеканила Алиса. — Просто выслушать его. Без твоего немедленного «нет».

Я посмотрел на телевизор.

На паузе, в застывшем кадре, над заснеженным лесом висел дракон.

Символично, ничего не скажешь.

— И почему я должен это сделать?

— Потому что по твоей же теории я старшая женщина клана. И я знаю, что делаю.

Я расхохотался.

И она вместе со мной.

Это я ей сам сказал, во время пандемии , когда мы всей толпой жили в ковчеге и она в очередной раз навела там порядок за один вечер. Я тогда объявил во всеуслышание, что в этом доме есть совет старейшин, состоящий из одной женщины, и что мужчины могут расходиться.

— Хорошо, — сказал я. — Мать всех матерей. Договорились, выслушаю.

- Ну,тогда пока.Позвоню завтра

— Подожди. Андрей хотел поговорить.

— Поговорит потом. Сначала профессор.- отрезала Алиса

И отключилась.

Вот так.

«Зять подождёт. Отец выслушает. Профессор будет принят».

Хозяином в том доме была Алиса — тут без вариантов. Эх, про Ваню только не успел толком спросить, но Алиса на эти расспросы всё равно бы сейчас отвечать не стала, я её слишком хорошо знаю. Когда у неё в голове включается антикризисный протокол по спасению отца, на отвлечённые бытовые разговоры время у неё не тратится.

Я развернулся и пошёл на кухню готовить себе ещё одну чашку свежего чая. За окном всё так же свинцово шумел Мичиган, кидая белые гребни на берег, но в доме было тепло и сухо. В конце концов, надо же было досмотреть и узнать, какого черта этот дракон завис над лесом и что там вообще происходило дальше.

Я вернулся в кресло, устроился поудобнее, поставил горячую чашку на столик и нажал на кнопку «Play».

И ровно в эту секунду — прямо поверх картинки на экране — громко и настойчиво зазвонил телефон.

На экране мигало имя: «Анечка».

Я тяжело вздохнул, взял со стола звонящий телефон и, не дожидаясь её «Привет», сразу пошёл в атаку:

— Анют, если ты сейчас хотя бы заикнёшься про то, что я должен поговорить с профессором, я официально откажусь от отцовства прямо по телефону.

— Па-ап... — жалобно и тоненько протянула она на том конце провода, включаю фирменную младшую дочку. — Мне Настя только что звонила... Сказала, профессор подтвердил диагноз и что он хочет...

— Аня, всё, хорош плакать! — перебил я её. — Хватит изображать жертву семейной трагедии. Я только что поговорил с Алисой, которой звонила твоя мама, которой звонила Настя. И да — я согласился выслушать вашего чёртова профессора!

Интонация в трубке поменялась за какую-то долю секунды. Куда только делась вся эта жалость и девичья кручина.

— Папуля, ты у меня самый лучший! — радостно, со звонким девичьим восторганием выдала Аня. — Ну всё, ты супер, целую, пока-пока!

— Стоять! — рявкнул я в динамик, так что за окном, кажется, даже сосны чуть выпрямились. — Стоять, «папуля»! Значит, своего вы от меня все добились, тему закрыли, а как у тебя самой день прошёл — мне Пушкин будет рассказывать?!

В трубке раздался короткий, довольный смешок. Аня поняла, что её оперативную комбинацию раскрыли, но задачу-то она выполнила — отец «обработан» и даёт заднюю.

— Ну па-ап... — уже нормальным, естественным голосом улыбнулась она. — Да нормально всё прошло!

«Мы сегодня защищали проект по нейросетям. Делали модель для распознавания изображений. Профессор сказал, что у нас лучшая архитектура в группе».

— Вот! — назидательно произнёс я. — Это я понимаю — новости. А то развели тут медицинский консилиум... У тебя, значит, нейросети работают, у Насти пациенты прорабатываются, Полина в бюро законы штудирует. Одна семья, а в доме — ни одного нормального технаря, кроме твоих баз данных. Накормили хоть тебя в твоём университете, или опять на одних энергетиках сидишь?

— Накормили, накормили, — рассмеялась Аня. — Мы с девчонками в азиатский рамен зашли после пар. Пап, ты правда не сердишься на нас? Мы же просто...

— Да знаю я, «просто», — оттаял я. — Заботливые вы мои Терминаторы. Ладно, учись давай. И передай сестре, что если она ещё раз подошлёт ко мне профессора без предупреждения, я её конспекты по психоанализу пущу на розжиг для гриля.

— Передам! — сказала Аня. — Пока, папуль!До завтра

телефон я положил на столик и потянулся за пультом.

И покосился на него.

Вот же изобретение ада. Благодаря ему и Москва, и Нью-Йорк, и, подозреваю, какая-нибудь деревня в Каракалпакии твёрдо уверены, что в любой момент имеют право узнать, где я, что я ем и что смотрю.

И разумеется он, зазвонил.

— Добрый вечер. Это доктор Вацлав. Мы разговаривали на приёме, помните?

Тот самый бархатный баритон.

— Помню. Добрый вечер.

И повисла тишина.

Длинная, намеренная. Классический приём: собеседник не выдерживает молчания, начинает нервничать и сам выкладывает всё, что у него внутри.

Ну-ну.

Я молчал, глядя на озеро. Потом отпил чай. Отхлебнул так, чтобы он это услышал.

Сам позвонил — сам и молчит.

Он продержался сорок секунд.

— Кхм. Полина сказала, что вы готовы... скажем так, сотрудничать.

— Полина, значит, сказала.

Теперь понятно, почему она сама мне не позвонила.

— Доктор, Полина замечательная женщина, и я её люблю. Но моим расписанием она пока не распоряжается. Хотя дочерям я обещал вас выслушать, чтобы в семье наконец прекратились разведмероприятия. Выкладывайте. Только по существу, без терминов.

— Хорошо.

Голос у него был ровный. Мой выпад он даже не заметил.

— Я занимаюсь возрастной психологией. Точнее, тем, что происходит с человеком после пятидесяти, где психика и неврология перестают быть отдельными темами. На поведение в этом возрасте одновременно влияют сон, хронический стресс, гормоны, сосуды и эмоциональная регуляция. Беда в том, что одно очень легко принять за другое.

— Извините, доктор...

Я хотел его перебить жёстко, но на середине фразы осёкся.

— ...за тон. День нервный.

— Ничего страшного, — сказал он мягко. — Вспыльчивость на пустом месте, кстати, тоже данные.

— Диагноз?

— Наблюдение. Диагноз я по телефону не ставлю. Это гадание.

А ведь попал.

Я за последние месяцы заводился с полуоборота на дочерей, на Полину, а теперь на человека, который просто позвонил поговорить.

И дело не в характере,я привык читать любое чужое беспокойство как попытку залезть в мою жизнь и начать в ней распоряжаться.

Я посмотрел в окно.

Час назад ветер рвал воду на белые полосы. Сейчас шторм выдохся, волны ещё шли, но злости в них не было.

— Ладно, Вацлав. Допустим. В чём ваш эксперимент?

— Сначала базовая линия.

— Анализы?

— Частично. Сон, давление, пульс, нагрузки, обычные анализы, если давно не делали. Плюс несколько шкал: настроение, тревога, стресс, качество сна.

— И что вы получите? Диагноз?

— Базовую линию. Диагноз отвечает на вопрос, какое у человека расстройство. Базовая линия — что с ним происходит сейчас. Разные вещи.

— А таблетки?

— Если обследование покажет состояние, которое требует лечения, я не буду изображать шамана и лечить его прогулками вдоль озера. Но если у человека хронический стресс, разваленный сон и мысли, которые крутятся по кругу, странно ждать, что таблетка научит его жить иначе.

Это звучало слишком разумно, чтобы спорить.

— Теперь второе, — сказал он. — Мне интересен механизм. Ответьте честно. Что у вас происходит после того, как большая задача закончена?

Я хотел ответить «берусь за следующую».

Не ответил.

— Пусто становится.

— Вот, — сказал он тихо. Не победно, а как человек, нашедший нужную строчку в таблице. — И что приходит в эту пустоту первым?

Я посмотрел на застывший кадр сериала.

—Мысли.

— Прошлое?

— Да.

— Сравнение?

— Да.

— А пока есть большая внешняя задача, это отступает?

— В основном.

Он помолчал.

— Тогда я скажу вам то, ради чего звонил. Вам опасна не цель.

Пауза.

— Вам опасна пустота после неё.

Я замер.

Не потому, что услышал откровение. Наоборот. Формулировка была такой простой, что я впервые увидел всю конструкцию целиком.

Объект. Сделка. Фонд. Ковчег.

Каждый раз одно и то же. Сначала напряжение. Потом задача занимает всё: просыпаешься с ней, ложишься с ней, решаешь, давишь, исправляешь, побеждаешь.

Потом — готово.

Несколько дней удовлетворения. Потом облегчение. Потом тишина.

И если новая задача не появляется быстро, Retentor раскладывает на столе старые фотографии.

— Чёрт, — сказал я.

— Кстати, о нём, — сказал Вацлав. — Мне понравилось ваше слово.

— Чем?

— Тем, что это не диагноз. Вы не говорите «я болен». Вы отделяете себя от процесса. Есть вы, и есть работа мозга, которая тащит внимание назад.

— То есть вы придаёте моей выдумке научный вид.

— Нет. Я пытаюсь понять, почему она оказалась для вас удобнее правильных терминов. В психологии это называется руминацией. Попробуйте сказать мужчине, который тридцать лет строил компании: «у вас выраженная руминация и низкая психологическая гибкость».

— Я бы послал.

— Именно. А «голос удержания» вы поняли сразу.

— Хитрый вы человек, доктор.

— Работа обязывает.

Он помолчал.

— Только имейте в виду: то, что метафора нравится нам обоим, ещё не значит, что это рабочий инструмент.

— Вы сейчас испортили себе всю рекламу.

— Я ничего не рекламирую. Мне интересно, где кончается удачное слово и начинается метод.

Вот это, надо сказать, меня и зацепило. Он отказывался объявлять мою придумку гениальной.

— Хорошо. Что от меня нужно?

— Найти себе деятельность. По четырём условиям.

— Слушаю.

— Первое. В ней должно быть достаточно нового, чтобы вы не могли контролировать всё с первого дня.

— Неприятное условие.

— Поэтому полезное. Второе: живая обратная связь. Вы сделали шаг — получили реакцию. От человека, от тела, от результата. Не через пять лет.

— Деньги подходят.

— Слишком хорошо подходят. Исключаем.

— хорошо

—. Третье: усилие. Настоящее, головой или телом, а лучше и тем и другим. Если всё даётся автоматически, мозг перестаёт считать это задачей.

— Спорт.

— Может быть частью. Но вы и спорт превратите в таблицу.

— Что плохого в таблице?

— Ничего. Пока она не становится единственным смыслом.

— И четвёртое?

Он замолчал дольше.

— У этой деятельности должны быть цели, но не должно быть окончательной точки.

— Это противоречие.

— Нет. У этапа точка есть. У процесса нет. Можно выучить сто слов языка. Можно заговорить свободнее. Но нельзя проснуться и сказать: всё, я окончательно закончил изучать язык. Можно бросить — это другое.

— То есть мне нельзя больше заканчивать проекты?

— Не передёргивайте, — голос у него впервые стал жёстче. — Заканчивайте сколько угодно. Я говорю о другом. В вашей жизни должна быть хотя бы одна линия, которая не исчезает после достижения показателя.

— И что это за линия?

— Вот тут я и перехожу к предложению.

Он сказал это спокойно, но я услышал, что дальше идёт то, ради чего он потратил вечер.

— Вы будете читать лекции.

Я чуть не подавился чаем.

— Кому? Я не психолог, Вацлав. Я в этом ни черта не понимаю.

— Именно поэтому.

— Объясните.

— У меня наблюдается около двадцати мужчин от сорока пяти до шестидесяти пяти. Разные биографии, один и тот же рисунок. Каждый из них когда-то тащил на себе большую нагрузку. Кто-то бизнес, кто-то службу, кто-то семью в тяжёлые годы. У всех сейчас нет ни одной внешней задачи. И все, заметьте, ко мне приходят не потому, что хотят лечиться, а потому, что их привели жёны и дети.

— Как меня.

— Как вас.

— И вы хотите, чтобы я им что-то рассказывал.

— Я хочу, чтобы вы им объясняли собственную модель. То, что вы назвали Retentor. Как вы это заметили. Как вы с этим живёте. Что у вас работает, что нет.

— Зачем им это?

— Затем, что от меня они это слышать не желают. Я для них человек с бородкой и дипломом. А вы для них свой. Вы говорите на их языке, и вы прошли то же самое.

Он сделал паузу.

— И теперь второе, гораздо более важное. Зачем это вам.

— Ну-ка.

— Пока модель живёт у вас в голове, она кажется цельной. Вы начинаете объяснять её вслух — и она немедленно трещит. Почему здесь работает? А почему у него не сработало? Это причина или совпадение? Восемь человек в комнате зададут вам такие вопросы, которых вы себе не задавали никогда, потому что человек не спорит сам с собой всерьёз.

— То есть вы меня используете, чтобы я сам себя разобрал.

— Разумеется. И теперь сверьте с четырьмя условиями.

Я сверил. Молча.

Новое — я в жизни не читал лекций и понятия не имею, как стоять перед людьми, которые пришли не за деньгами и не за сделкой. Обратная связь живая — куда живее, восемь мужиков в комнате скажут прямо, если ты несёшь чушь,повторяться перед этой публикой нельзя. И финальной точки нет: людей не «заканчивают».

— Чёрт, — сказал я.

— Вы всё посчитали правильно.

— Как часто?

— Раз в неделю. Полтора часа. Никаких кушеток. Вы говорите, они спорят, я сижу в углу и записываю. Через три месяца смотрим, что изменилось у вас и у них.

— И никакого внутреннего ребёнка.

— Только если он сам мне позвонит.

Я улыбнулся. Первый раз за весь этот странный вечер по-настоящему.

— Хорошо. Мои условия. Три месяца веду ваш идиотский журнал, нормально сплю, сдаю анализы. Никаких таблеток без причины. И Retentor пока мой.

— Авторские права оформите завтра.

— Вацлав.

— Да?

— Есть проблема. Кажется, вы только что дали мне новый проект.

В трубке помолчали.

Потом он тихо рассмеялся.

— Именно этого я и боялся.

— Поздно.

— Придётся следить, чтобы вы не превратили собственное выздоровление в бизнес-план.

— Ничего не обещаю.

— Вот с этого и начнём.

Связь оборвалась.

За стеклом уже стемнело, и озеро просто тяжело двигалось в темноте.

Сериал так и стоял на паузе.

Я посмотрел на экран, потом на ноутбук.

И впервые за вечер мне не хотелось возвращаться ни к тому, ни к другому.

Мне хотелось открыть чистую страницу.

Не потому, что я знал, что туда написать.

А именно потому, что не знал.

Если книга вам интересна — добавьте её в библиотеку. Для автора это не просто отметка: каждое такое добавление помогает книге подняться выше, стать заметнее и найти новых читателей.

Глава 3

Вечером, когда Полина вытирала полотенцем тарелки после нашего ужина, я стоял на своём привычном месте — опёршись плечом о кухонный шкаф в углу — и просто наблюдал за ней. Оно и понятно: смотреть на то, как кто-то работает, можно бесконечно. Но она была сама виновата. Полина терпеть не могла посудомоечную машину. Для неё мытьё посуды всегда было не унылой бытовой обязанностью, а особым, почти медитативным проектом.

Она тщательно вымывала каждую чашку и тарелку под горячей водой до зеркального блеска и характерного скрипа чистоты. Потом методично вытирала льняным полотенцем, выкладывала посуду на сухое тканевое салфетку и только после этого аккуратно, с геометрической точностью выстраивала всё в шкафу — ровно, красиво, предмет к предмету. В этих её привычных, размеренных движениях не было ни капли суеты.

Я смотрел на неё, слушал этот мягкий фарфоровый перестук и ловил себя на мысли: жить в этом тихом, уютном доме в Норт-Чикаго мне было несравнимо приятнее и спокойнее, чем в моём прошлом огромном доме под Москвой.

Там, в Москве,дом был огромен. Мраморные полы, глухие заборы, система наблюдения, охрана на въезде и помощницы в доме В том доме тишины никогда не было. Там с самим собой я был только в своем кабинете и то не всегда.

А здесь... Здесь тишина была живой и настоящей. За окнами тихо шумел остывающий после шторма Мичиган, пахло сухим деревом, чаем и чистым хлопковым полотенцем. В этом пространстве не было чужих людей, но было то, чего мне так не хватало все эти тридцать лет — простое, тёплое человеческое присутствие.

И я вдруг с особенной чёткостью понял: то, что Полина делает сейчас с этой посудой, — это ведь тоже её собственный маленький «процесс без конечного результата», о котором говорил профессор Вацлав. Перемыть всю посуду в мире раз и навсегда невозможно — завтра снова будет завтрак и ужин. Но само это простое, физическое действие наводит порядок в микромире вокруг тебя намного лучше любых мудрых разговоров и психотерапевтических теорий.

Полина, не поворачивая головы, чуть улыбнулась, почувствовав мой взгляд:

— Что то случилось, Игорь? Стоишь в углу и гипнотизируешь.

— Да так, — тихо ответил я, сделав глоток чая. — Наблюдаю за работой идеального конвейера. И понимаю, что мы с тобой, Поля, кажется, наконец-то приехали в правильное место.

Полина застыла, и мокрое фарфоровое блюдце с глухим, опасным стуком ударилось о стопку тарелок.

— Нет, Игорь... — тихо, с пробивающейся сквозь строгий тон надломом проговорила она. — Я жалею, что затащила тебя сюда.

Она опустила руки в раковину, льняное полотенце зажалось в её пальцах в тугой комок.

— Это место тихое, красивое, спору нет. Я действительно хотела оторвать тебя от твоей прошлой жизни, от бывшей жены, от бесконечного гона за деньгами и выживания... Но ты в итоге просто врос в этот дом. Замкнулся в себе, ушёл в какую-то свою автономную орбиту. А я так не могу. Мне нужно движение, мне нужно пространство!

— Но ты же сама этого хотела, Поль? — спокойно, без наезда, но с затаенной тяжестью спросил я.

— Да, хотела! — Она резко повернулась ко мне, глаза влажно блеснули под светом кухонной лампы. — Хотела! И я понимаю, что ошиблась. Здесь слишком тихо и как-то... тоскливо.

— Доживать со старым мужиком? — перебил я её.

— Пока нет, но скоро да! — в сердцах выдохнула она, опершись влажными ладонями о край столешницы. — Ты понимаешь, почему я так хотела от тебя ребёнка, Игорь? Не просто «чтобы был». Я хотела ребёнка для того, чтобы со мной осталась часть тебя! Потому что я люблю тебя. Но ты с каждым днём меняешься всё больше, уходишь в глухую оборону, закрываешься в своём одиночестве... А я... я ведь люблю тебя не так, как твои дочки! Настя с Аней и Алиса видят в тебе незыблемый монумент, отца-защитника.У них безусловная любовь . А я вижу мужчину, которого медленно теряю!

Она замолчала. Её грудь прерывисто вздымалась. В кухне зависла глухая, плотная тишина, в которой был слышен только редкий, мерный стук капель из недокрученного крана.

Я стоял в своём углу, сжимая в руках остывшую чашку, и чувствовал, как внутри с треском рушится моя так тщательно выстроенная иллюзия «идеального убежища». Я-то, дурак, думал, что строю для нас тихую, безопасную гавань. Думал, что моя автономность, и нежелание грузить её своими внутренними демонами — это проявление мужества и заботы. А для неё это выглядело как медленное, вежливое отстранение. Как будто я строил стены не от внешнего мира, а от неё самой.

— Поля... — тихо заговорил я, сделав шаг из своего угла. — Посмотри на меня.

Я поставил чашку на кухонный остров и подошёл ближе.

— Ты спрашиваешь, почему я тормозил с ребёнком? Чего я боялся всё это время? Я боялся не ответственности — с этим я всю жизнь умел справляться. И не возраста. Я боялся самого себя, Поля. Я боялся, что в пятьдесят четыре года дам новой жизни не силу, радость и уверенность, а свою накопившуюся выжженность, свой усталый мозг и тот самый груз прошлого, с которым до сих пор воюю каждый день. Я боялся, что превращу наш дом не в тёплое семейное гнездо, а в персональный пансионат, где ты со временем станешь не любимой женщиной, а сиделкой при угасающем человеке…

— И это глупо!

Она развернулась от раковины так резко, что вода с рук полетела на пол.

За весь вечер я впервые увидел, как она злится по-настоящему.

— Ты не ценишь то, что у тебя есть! Вот твоя проблема! Ты весь в своих страхах, в своём выгорании, а вокруг себя ничего не видишь!

Полотенце полетело на столешницу.

— Посмотри на нас! На девочек, на меня! Хватило подозрения, что с тобой что-то не так, и началась войсковая операция!

— Поль...

— Не перебивай!

Она ткнула в меня мокрым пальцем.

— Настя пробилась к Вацлаву. Он берёт не всех, у него очередь на полгода, она прошла по головам, чтобы он тебя посмотрел. Ты думаешь, нас на тот фуршет позвали? Мероприятие закрытое, туда не каждого миллионера пускают. Аня достала приглашения через однокурсника, у которого отец в мэрии. Алиса из Нью-Йорка всё это сводила вместе, звонила ночью .

Она перевела дух.

— Мы четверо готовы были за тебя землю рыть и любому горло перегрызть. А ты сидишь и рассуждаешь, что тебе, может быть, уже поздно жить.

Я стоял и молчал.

Картинка складывалась такая, что по спине пошёл холод.

Четыре женщины провели против меня операцию с задействованием мэрии, медицинского светила и логистики между тремя городами, и я узнал об этом последним.

И ни одна из них не сказала мне ни слова.

Я подошёл и обнял её.

— Всё, Поль. Я понял. Я просто не знал, какие львицы меня окружают.

Она уткнулась мне в грудь, секунду постояла обмякшая, а потом отстранилась и посмотрела снизу вверх, строго.

— Так что не бойся. Слышишь,? Не бойся.

— Я не...

— Боишся. Я вижу.

Она не отпускала мой взгляд.

— И даже если, не дай бог, с тобой что-то случится, твои дочери моего ребёнка не бросят. Никогда. Потому что он будет твой.

Вот тут у меня всё и сложилось.

Я вздохнул.

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо, Поля. Я согласен. Давай.

И вот здесь произошло то, к чему меня не готовили ни бизнес-школа, ни тридцать лет переговоров с людьми, у которых на столе лежал пистолет.

Полина замерла.

Лицо у неё поменялось за полсекунды. Глаза сузились.

— Нет, Игорь, — сказала она ровным, холодным голосом. — Теперь я не согласна.

— Что?

— Ребёнок — это не сделка.

В её голосе появился металл, которого я у неё раньше не слышал ни разу.

— Это не пункт договора, под которым ты ставишь подпись, потому что тебя убедили аргументами. Теперь я подумаю, хочу ли я от тебя ребёнка.

Она вырвалась из моих рук, повернулась к раковине, взяла тарелку и начала вытирать её с таким усердием, будто на этой тарелке была написана моя фамилия.

Спиной ко мне.

Я стоял посреди кухни.

Не знаю, как это описать. Меня, наверное, последний раз так выключало в девяносто восьмом, когда я утром узнал курс.

В голове был ровно один вопрос: что сейчас произошло?

Объясняю для тех, кто, как и я, в этом месте не силён.

Мужская голова работает по прямой. Есть вопрос. Есть аргументы. Аргументы сильные. Значит, решение принято, и дальше переходим к исполнению.

Слово «согласен» для нас — финал. Точка. Мы его произносим с чувством облегчения и лёгкой гордости за то, что оказались достаточно умны, чтобы признать чужую правоту.

А она в этот момент не аргументы выкладывала.

Она выкладывала себя. Всю, целиком, с потрохами, с этим «не бойся» и с «твои дочери его не бросят».

И получила в ответ подпись.

Она не просила, чтобы я согласился. Она хотела, чтобы я захотел.

А это, как выяснилось, два совершенно разных ответа на один и тот же вопрос.

Я знаю, что делать, когда тебе говорят «нет». Я знаю, что делать, когда тебе говорят «может быть».

Я не знал, что делать, когда тебе отвечают «нет» на твоё «да».

И самое обидное, что она была права.

Потому что моё «хорошо, я согласен» означало примерно следующее: ладно, ты меня убедила, риски приемлемые, оформляй.

Такое женщине говорить нельзя. Даже если ты при этом абсолютно искренен. Особенно если ты при этом абсолютно искренен.

Мужчина считает, что главное в разговоре — чем он закончился.

А для неё главное — с каким чувством ты к этому пришёл.

Она стояла ко мне спиной и терзала ни в чём не повинный фарфор.

Плечи напряжены, подбородок вверх, полотенце ходит по тарелке уже минуты две.

Тарелка, между прочим, была сухая ещё в первые двадцать секунд.

Я стоял посреди кухни, как школьник у доски, и не мог решить задачу, которую женщина даже не считала задачей.

Что я мог сказать?

Любые слова тут были заведомо хуже молчания. Скажи я «ну прости» — было бы жалко. Скажи «да что ты так реагируешь» — было бы ещё и глупо.

Поэтому я сделал единственное, что в таких ситуациях умею.

Подошёл к раковине, взял второе полотенце и молча начал вытирать вторую тарелку.

Она не повернулась.

Но минут через пять подвинулась, чтобы мне было удобнее.

Дальше был обычный вечер.

Мы поужинали, посмотрели какую-то ерунду, она ушла спать в одиннадцать, потому что ей в семь вставать.

А я не лёг.

Я сидел на веранде, в темноте, в куртке поверх футболки, и слушал озеро.

И вот тут надо кое в чём признаться.

Последние два года я жил тихо. Не потому, что стал мудрым, а потому, что выключил всё, что шумит. Терминал закрыл, телефон приучил молчать, дела раздал.

И мне казалось, что это навсегда. Что человек может один раз принять решение, и всё, дальше оно работает само, как поставленный на автомат генератор.

А в тот вечер я сидел на веранде и чувствовал знакомую вещь.

Не тревогу.

Подъём.

Это состояние я знаю лучше, чем собственное лицо в зеркале. Так у меня всегда начиналось перед большими вещами: становится легко, мысли идут быстро и ровно, и ты вдруг понимаешь, что тебе не хочется спать, потому что спать скучно.

В девяносто восьмом было так. В две тысячи восьмом было так. В январе двадцатого, когда я первый раз посчитал, сколько нужно топлива на два года, было ровно так же.

Я сидел и честно перебирал, с чего это вдруг.

Лекции? Ну, это разговор раз в неделю. Смешно.

Журнал Вацлава? Тетрадка.

Ребёнок, на которого мне только что ответили «нет» на моё «да»?

И вот тут я понял, что уже полчаса сижу и планирую все три темы одновременно.

Причём не по кругу, как это бывает от беспокойства, а нормально, по-рабочему: что сначала, что потом, кто где нужен, где узкое место.

Я даже поймал себя на том, что прикидываю, сколько человек влезет в комнату, если их будет не восемь, а двадцать.

Двадцать, Игорь. Тебе предложили восьмерых.

Я встал, сходил в дом за чаем и вернулся.

За две недели я ни разу не открыл терминал. Это правда.

Зато за один вечер я нашёл себе три новых фронта и уже расставлял на них людей.

Разница, если честно, не такая большая, как мне хотелось бы думать.

Человек ведь не меняется. Меняется только то, на что он тратит ту штуку, которая сидит у него внутри и требует работы.

Мою штуку два года держали на голодном пайке: велосипед, штанга, сад, кабачки.

А сегодня ей показали три куска мяса сразу.

На востоке над водой уже начинало сереть, когда я вернулся в дом.

В спальне было темно. Полина спала, отвернувшись к стене, и по тому, как ровно она дышала, было понятно, что уснула она давно и спокойно.

Ну конечно.

Она-то всё сказала.

Я постоял в дверях, потом тихо вышел, взял с полки ноутбук, сел на кухне и открыл чистый файл.

Написал одну строчку.

«Занятие первое. Почему у мужика после победы становится плохо».

Посмотрел на неё.

Подумал.

Дописал внизу: «Проверить у Вацлава, сколько человек он реально готов дать».

И вот в эту секунду, честное слово, я всё про себя понял.

Тихой жизни у меня больше не будет.

Я, конечно, тут же объяснил себе, что это совсем другое. Что это не бизнес, не деньги, не гонка. Что я просто помогаю людям и заодно немного помогаю себе.

Я себе такое уже объяснял.

Дважды.

Глава 4

Воскресенье на следующий день

Стол в тот вечер был фантастический.

Полина превзошла себя. Настоящая кухня Гаити.

Гриот — свинина, которую сутки держат в маринаде, а потом обжаривают так, что снаружи хруст, а внутри мясо разваливается от вилки. Чёрный рис дири джон-джон, почти смоляного цвета, сваренный на сушёных карибских грибах, которые тут не купишь ни за какие деньги, их привозят с острова свои. Пиклиз — шинкованная капуста с перцем и цитрусовым соком, от которой на первой ложке выступают слёзы, а на третьей ты уже не можешь остановиться.

И суп жумý. Густой, тыквенный, в фарфоровой супнице во главе стола.

Этот суп на Гаити варят первого января, в день независимости. И по особым поводам.

Я, между прочим, обратил внимание, какой суп появился на столе на следующий день после того разговора на кухне.

Сказать она ничего не сказала. Но суп поставила.

Теперь пару слов о гаитянской кухне.

Это сплав Африки, Испании и Карибов, и такого накручивания вкуса я не встречал больше нигде. Держится всё на епис — густой зелёной пасте из перетёртой зелени, чеснока, трав, цитруса и жгучего перца. В ней мясо стоит часами, и на выходе получается вкус в четыре слоя, после которого обычная еда кажется пресной.

Я в этой жизни ел в местах, где счёт за ужин на двоих больше месячной аренды приличной квартиры. С белыми скатертями, сомелье и официантом, который представляется по имени.

Так вот, честно: лучше, чем в этом доме, меня не кормили нигде.

И я это говорю не из вежливости к жене.

Приехали девочки, как и обещали. Настя с Аней.

Пришла мама Полины. Худощавая, подтянутая, с прямой спиной и короткими седыми кудряшками, и которая младше меня.

Девочки прекрасно говорят по-французски, так что с ней они болтали свободно, и ей это было в радость. Она потом сказала Полине, что ей нравится разговаривать с белыми леди, потому что обычно её круг — это свои, выходцы с острова, которых тут по нашей улице живёт человек сорок.

А со мной у неё другие отношения.

Она никогда не обращается ко мне первой. Только если я заговорю сам.

Пример. Блюдо с рисом стоит на столе прямо у моей руки. Любая другая сказала бы: Игорь, передайте, пожалуйста.

Она — нет. Она молча встаёт, обходит весь стол, берёт блюдо сама и так же молча возвращается на место.

В её картине мира я не муж дочери. Я глава клана. И беспокоить меня по бытовому вопросу не имеет права даже старшая женщина рода.

Первый год я пытался это сломать. Предлагал, подкладывал, шутил.

Бесполезно. Она вежливо кивала и в следующий раз опять вставала и шла в обход.

Потом я перестал.

Потому что уважение надо принимать в той форме, в какой человек умеет его отдавать. Если ты требуешь, чтобы тебя уважали удобным для тебя способом, ты не уважения хочешь, а удобства.

Полина за столом играла идеальную хозяйку.

Подкладывала девочкам, улыбалась матери, ухаживала за мной, шутила и один раз даже погладила меня по руке.

Со стороны можно было решить, что вчерашнего вечера на кухне не было вовсе. Ни грохота тарелок, ни слёз, ни ледяного «теперь я подумаю, хочу ли от тебя ребёнка».

Я, впрочем, не обольщался.

Женщины ничего не забывают. Никогда. Они просто умеют держать фасад перед семьёй, и умеют это так, что мужчине остается только снять шляпу.

А я забыть этот разговор не мог.

Я сидел во главе стола, ел гриот, слушал французскую речь и чувствовал, как под этим тёплым воскресным фасадом натягивается что-то новое.

В голове крутилась фраза Воланда. Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но и разлила.

Вот именно так.

Маховик сдвинулся. Я слишком хорошо себя знаю, чтобы делать вид, что это можно отмотать.

Масло разлито. Дальше только по траектории.

Через полчаса мама Полины поднялась.

Обняла Настю с Аней, поцеловала дочь, повернулась ко мне и подала руку. Сухую, тонкую, с прохладной кожей.

Я пожал её с тем же уважением, с каким она её подала.

Глава клана проводил старшую женщину рода.

Девочки принялись убирать со стола.

В любой другой вечер я бы к ним присоединился. Гремел бы посудой, мешался под руками, подначивал их, и мы бы за десять минут с шумом всё разгребли.

Но не в этот.

У меня в голове стоял такой гул, что мне нужна была другая система координат. Мужская. Без подтекстов, без эмоций, без второго смысла в каждой фразе.

Я поблагодарил Полю за обед, поднялся на второй этаж и закрыл за собой дверь кабинета.

Постоял у окна. Мичиган улёгся совсем, лежал как налитое олово.

Открыл компьютер и набрал Андрея.

Он появился на втором гудке.

— Да, Игорь. Привет. Что-то случилось?

— Ничего. Ты хотел поговорить. Я позвонил.

— Э-э... Вопросов вообще куча, но мне тут Алиса уже по голове настучала. Так что я даже не знаю... У тебя там, вроде, с настроением проблемы?

— Андрей.

— Да?

— Когда я попросил Алису помогать руководить фондом вместе с тобой, это не означало «вместо тебя».

В трубке зашуршало. Судя по звуку, он встал и щёлкнул ручкой.

— Так. Говори, я взял блокнот.

— Нет. Это ты говори. А я буду отвечать «да» или «нет». По текучке я сейчас многого не знаю. Скажу сразу: в той жизни я в это время сидел в индексах, и тебе советую то же.

Андрей вздохнул.

— Индексы на длинной дистанции всегда выигрывают, это понятно. Но отчёт-то я подаю каждый квартал. И не дай бог он будет хуже среднего. Люди привыкли получать хорошие деньги, попробуй их теперь отучи.

— Поднимай себе процент.

— Нельзя. Это решает совет вкладчиков, а он и так максимальный.

— Ясно. Тогда давай по делу.

— По моим выкладкам, дно близко. И ставку выше поднимать уже не будут.

— Дальше.

— Дальше я жду ещё одного витка вниз и хочу пересидеть в сырье.

— Андрей. Давай вспомним корону, — сказал я.

— А причём здесь корона? —Андрей пожал плечами.

— Когда начался подъём биржи? — спокойно спросил я.

— Где-то в марте, в конце... — нахмурившись, ответил Андрей, и по его тону я понял, что до него начинает доходить. — То есть ты хочешь сказать, что биржа росла, несмотря на весь этот хаос и пандемию?

— Именно! — отчеканил я. — В конце марта двадцатого года весь мир только погружался в локдауны, а рынки уже вовсю раллировали. Потому что биржа подчиняется цифрам, но торгует она не сегодняшним днём. Она торгует тем, что будет через полгода, а иногда и через год.

Ставку,, ещё подымут пару раз. Регуляторы будут делать строгое лицо и говорить правильные слова. Но этот негатив рынок уже прожевал и выплюнул. Он просто больше не хочет падать, понимаешь? Может, но не хочет. Это разные вещи, и это видно по тому, как он реагирует на плохие новости: раньше валился, теперь зевает.

И как только толпа сообразит, что пик пройден, индексы пойдут вверх вопреки любой текущей статистике.

— То есть переворачиваться?

— Переворачиваться. Закрывай нефть и всё сырьё. Оно отросло на геополитике и панике, ресурс выработан, сливки сняты. Фиксируй.

— А куда?

— В полупроводники. NVIDIA, AMD, Broadcom и весь сектор через SMH, плюс часть в широкий технологический, в IUIT. И заходи не на полгода. Заходи с горизонтом лет на шесть.

— Почему на шесть?

— Потому что в дверь кованым сапогом стучится искусственный интеллект. А это в первую очередь чипы и всё, что вокруг них строится. Остальное будет потом.

Он помолчал.

— Игорь, если я зайду в один сектор по полной, наших почтенных бюргеров хватит кондрашка.

— Хватит. Но тебе сейчас и нужно их удивить. Не размазывать тонким слоем по десяти идеям, а один раз зайти и молча ждать.

— Хотя... — он замялся. — Честно, в этом что-то есть.

— И чтобы у тебя не оставалось сомнений. Я завтра перебрасываю тебе восемьдесят процентов своих личных денег. Заводи всё туда же.

В трубке стало тихо.

Я физически чувствовал, как он там, за тысячу километров, смотрит в стену.

— Даже так?

— Даже так.

— Игорь... спасибо за доверие.

— Это не доверие, Андрей. Это залог. Если я ошибся, я ошибся вместе с тобой, и тебе будет не так обидно.

Он засмеялся.

— И ещё одно, — сказал я. —. Совет директоров и инвесторы не любят славных парней. Славных парней используют и выкидывают. И, между прочим, женщины тоже.

— Даже Алиса?

— Даже. Но обидишь — ты в курсе, что будет.

— Мог бы и не говорить, — сказал он тихо.

Мы помолчали.

— Ладно, — сказал я. — Если что вспомню, ещё напишу.

— Странно, — в голосе Андрея послышалось искреннее удивление. — Раньше ты помнил наизусть абсолютно все акции, тикеры и прошлые индексы. А сейчас будто через силу вспоминаешь.

Я помолчал, глядя на своё отражение в тёмном стекле кабинета. Раньше — это была не просто память на цифры. Это была память непрерывной борьбы. Каждый график, каждый исторический взлёт или провал был намертво привязан к конкретным жизненным событиям: ночным звонкам, дефолтам, рейдерским атакам, рухнувшим банкам и судорожным попыткам спасти капитал. А сейчас... сейчас вся эта финансовая математика казалась мне какой-то далекой, сухой тягомотиной.

— Знаешь, я тут на днях подтянул данные из интернета и кое-что посчитал, — заговорил я. — У меня в двухтысячном году было свободных двадцать миллионов. Если бы я тогда не мудрил, не строил сложные многоходовые комбинации, а тупо вложил их все в физическое золото и уехал на пляж — у меня сейчас было бы двести миллионов. Золото, оказывается, на этой дистанции обогнало тот же Насдак больше чем в два раза. И это я тебе не по памяти говорю, а по фактам. Но с другой стороны, я отлично помню: последние шесть лет круче всех шёл технологический сектор, все эти индексы и хайтек. Вот тебе и весь ответ, Андрей. Если ты сидишь на своих личных деньгах и можешь сидеть не дёргаясь десятилетиями — ты со временем купишь весь мир. Но если тебе надо каждые три месяца отчитываться перед инвесторами...

Я развёл руками в пустой полутьме кабинета,

— ...тогда ты заложник чужой суеты, — закончил я.

Глава 5

Андрей в трубке тихо хмыкнул:

— Твоя правда, Игорь. Ладно, отдыхай. Завтра с утра всё сделаю по SMH.

Я закрыл и отложил телефон. Разговор был окончен. В кабинете снова встала глубокая тишина, но гул в голове не утихал. Рынки, золото, отчетность, 2000-й год — всё это было понятным, логичным прошлым. А внизу, на первом этаже, меня ждала Полина и её «теперь я подумаю».

Я поднялся из кресла и пошёл к лестнице.

Вчера мне сказали: не бойся.

Хорошо. Не буду.

Только пусть учтут одну деталь. Бояться перестанет не тот человек, который два года поливал кабачки и выучился сидеть двадцать минут в тишине.

Я встал и подошёл к окну.

За стеклом было совсем тихо, и над водой стояла та ровная темнота, которая бывает только после хорошего шторма.

А у меня, между прочим, где-то тут были латы.

И меч.

Ржавые, конечно. Два года в чехле.

Но точить я умею. Этому, в отличие от поливки кабачков, меня учили как следует.

Я спустился по лестнице. В полутьме гостиной мягко светил экран телевизора. В моём глубоком кожаном кресле, подогнув под себя ноги, устроилась Аня.

Увидев меня, она не стала задавать вопросов — не спросила, почему я ушел и о чём что доказывали друг другу с Полиной. Она просто молча взяла со шкафа мою огромную литровую кружку — ту самую «джакузи», над объёмом которой дочки обычно подшучивали, но без которой я не обходился ни в один вечер. Взяла тяжелый стеклянный чайник, в котором плавали дольки лимона и мята, налила чай до самого верха и поставила кружку на журнальный столик.

А потом хлопающим жестом показала на место рядом: садись.

Я тяжело опустился в кресло, чувствуя, как утомлённое за день тело наконец находит оцепенелый покой. Взял в ладони горячий фаянс «джакузи». Пар с ароматом лимргнаи мяты поднялся к лицу, постепенно выжигая остатки вечерней суеты и телефонных расчетов.

— Полина в спальне? — тихо спросил я, глядя на мерцающий экран, где без звука крутили какой-то старый фильм.

— У себя, — так же тихо, почти шепотом ответила Аня, не отводя глаз от экрана. — с Настей . Не трогай её пока, пап. Дай ей остыть,

Я пожал плечами

Аня встала, мягко ступая по ковру, подошла к двери спальни и проверила, плотно ли она закрыта. Убедившись, что Полина нас не услышит, она тихо вернулась и остановилась прямо передо мной.

— Пап... а когда ты хотел рассказать мне, что ты живешь уже вторую жизнь?

Я опешил. Внутри мгновенно сработал старый защитный рефлекс, и я уже открыл рот, чтобы привычно всё отрицать, отшутиться или списать её слова на девчоночью фантазию. Но сделать этого не успел.

Аня наклонилась и взяла моё лицо в свои ладони — тепло, крепко, точно так же, как делала в детстве, когда собиралась доверить мне какой-то важный секрет. Она зафиксировала мой взгляд, заставляя смотреть ей прямо в глаза, и тихо, очень отчетливо произнесла:

— Год назад вы с Алисой разговаривали о будущем. Ты говорил ей, что скоро самым главным станут вовсе не дома, не машины и не вся эта накопленная рухлядь. А знание языков и мобильность. Умение в любой момент сгрести манатки и свалить в другую страну. Ты сказал, что в двадцатых и тридцатых годах геополитическая обстановка в мире будет дико нестабильной — ровно как в двадцатом веке — и всё более-менее успокоится только к сороковым...

Она чуть сжала пальцами мои щёки, не давая мне отвести взгляд:

— Я всё слышала, пап. Я тогда сидела на балконе их нового дома и слышала каждое твоё слово.

Слова застряли у меня в горле. В гостиной стояла тишина, перебиваемая лишь беззвучным мерцанием экрана. Моя тихая Аня целый год носила в себе этот тяжелый разговор, который я когда-то на эмоциях вывалил на Алису, даже не подозревая, что младшая дочь сидит в тени на балконе.

— Я хотел... — выдохнул я, так и не решившись отвести взгляд. — Но это было бы нечестно по отношению к Насте. А Настя... она слишком ранимая, Ань. Ей нельзя такое знать.

Аня медленно покачала головой. Её пальцы чуть ослабили хватку на моих щёках, но взгляд остался твёрдым и не по-детски цепким:

— Нет, пап. Ты совсем не знаешь свою дочь. Настя давно уже не та ранимая девочка, которой ты привык её считать. Она стала твоей точной копией — ведущей, сильной, умеющей держать любой удар. Она выросла. Но... это твоя тайна, пап. И только тебе решать, когда и с кем ей делиться.

Она наконец опустила руки, отступила на шаг и опустилась обратно в кресло рядом, поджав ноги под себя.

В гостиной снова воцарилась тишина. Я молча смотрел на экран телевизора, где в беззвучной погоне ковбои мчались по выжженным прериям, на ходу отстреливаясь от шерифа. Лошади взрывали копытами сухую пыль, вспыхивали пороховые газы, а я сидел с остывающей «джакузи»

— Ты что-то хотела ещё спросить? — тихо задал я вопрос, глядя на дочь.

Она смотрела на меня несколько секунд, не мигая, а потом медленно кивнула:

— Нас там нет?

Я покачал головой, ощущая, как от этого простого вопроса невольно сжимается горло.

— Нет, — ответил я тихим, но ровным голосом. —-

А кто есть…

- трое сыновей.

Аня ненадолго задумалась, словно переваривая эту странную, параллельную реальность, а потом подняла глаза:

— Мама говорила, что имя Аня для меня выбирал именно ты. Почему?

Я улыбнулся. Настоящая, теплая улыбка впервые за этот тяжёлый вечер коснулась губ, и тихий, немного хриплый смех сам собой вырвался из груди:

— Моя последняя любовь. В той жизни.

— Твоя жена? — удивилась она, наморщив лоб и чуть подавшись вперёд.

— Нет, — мягко ответил я. — Моя внучка.

Аня на секунду замерла, а потом искренне, тихо и легко рассмеялась. Этот смех мгновенно разрядил звенящую тишину гостиной.

Но Аня оставалась Аней. Её практический, отточенный и цепкий мозг — мой собственный ум, доставшийся ей по наследству — не позволял ей надолго увязать в мистике, сентиментальности или пустых ахах. Влезать в глубокие, туманные подробности прошлого она не стала. Задав ещё буквально пара вопросов о том, как ощущался тот мир и каково это — носить в себе два разных человеческих опыта, она резко переключилась на сухие, практические вещи.

— Ладно, с той жизнью всё ясно, — сказала она, мгновенно собравшись и посмотрев на меня уже совершенно взрослым, деловым взглядом. — Давай теперь о нашей. О том, что ты говорил Алисе про тридцатые годы и мобильность.

А оно тебе надо

надо пап я учусь на ии и это смодет прервернуть мир

ну если кортко то

виновата корона .

в марте двадцатого года миллионы людей выгнали из офисов и заперли по домам, а через полгода выяснилась вещь, от которой у корпораций до сих пор дёргается глаз.

Работа продолжала делалася.

Без офиса, без пропуска, без утреннего стояния в пробке, без совещаний, где сорок человек два часа слушают, как один не может сформулировать мысль. Отчёты сдавались, сделки закрывались, деньги считались. Выяснилось, что офис нужен не работе. Офис нужен тем, кто без него не понимает, работают его люди или нет.

А дальше человек задал простой вопрос, который и првел в тридцатых к новому витку геополитических потрясений

Если мне не обязательно сидеть в офисе — почему я обязан жить рядом с ним?

Вот и всё. Вот в этой фразе и начался новый век.

Дом может стоять в пригороде Чикаго. А может — в трёх часах полёта, у океана, за половину денег. Нужны четыре вещи: быстрый интернет, нормальная медицина, безопасность и язык. Всё остальное — привычка.

Границы потом открыли, самолёты полетели, офисы позвали обратно. Но люди изменились. Человек, который один раз увидел, что можно иначе, обратно в стойло не идёт. Он идёт туда только за деньги, и цену он теперь называет сам.

Дальше в дело вступила арифметика, Жильё, страховка, школа детям, налоги, стоматолог, парковка, страховка на парковку. В городах, которые считаются лучшими в мире, приличная жизнь стала стоить десять тысяч в месяц, и это ещё скромно. А человек, зарабатывающий через ноутбук, сел и посчитал, сколько та же самая жизнь стоит в другом месте.

Три. Иногда два.

Когда разница в проценты — человек терпит. Когда разница в разы — человек уезжает.

А потом пришёл искусственный интеллект, и вот тут стало по-настоящему интересно.

Потому что специалист, который умеет им пользоваться, делает сегодня объём работы, под который десять лет назад набирали отдел. Пятеро человек, кофе, аренда, бухгалтер, кадровик, корпоратив на Новый год — всё это внезапно свернулось в одного человека с ноутбуком.

И тут выяснилось главное.

Главным активом — стал сам человек. Его голова, его опыт, его связи, его деньги и его способность выдавать результат откуда угодно.

. А любой актив, как известно, достаётся тому, кто больше за него даёт.

С одной поправкой, которой в истории ещё не было: впервые решает сам актив.

Дальше Страны, которые сто лет числились глубокой периферией, внезапно получили шанс, и шанс не гипотетический. Им больше не нужно строить свою Кремниевую долину, вкладывать двадцать лет и сорок миллиардов и всё равно проиграть. Достаточно дать человеку то, чего ему перестало хватать дома.

Безопасность. Понятные налоги, Медицину, где на приём не ждут четыре месяца. Интернет, который не падает. Жильё за нормальные деньги. Климат. И право спокойно прожить несколько лет, никому ничего не объясняя.

Один такой человек не меняет ничего. Он платит за ужины и снимает квартиру.

Сто тысяч таких людей меняют страну.

Они покупают дома и тянут за собой строителей. Они ходят в рестораны, и открываются рестораны. Они оплачивают частные клиники, и в стране появляются клиники, куда местные тоже начинают ходить. Они нанимают юристов, бухгалтеров, тренеров, репетиторов, программистов. Они открывают компании и вкладывают деньги.

И, что важнее денег, они привозят компетенции. Деньги можно проесть. Человека, который умеет, проесть нельзя, он тут же начинает учить своих.

Поэтому государства перестали конкурировать за корпорации. Теперь конкурируют за людей поштучно.

За инженера. За врача. За предпринимателя. За программиста. За инвестора.

Дальше больше, началась конкуренция — за человека старще шестидесяти.

Того самого, которого ещё десять лет назад списывали в пенсионеры. Который сегодня здоров, обеспечен, спокоен, у которого за спиной сорок лет профессионального опыта, а впереди, по нынешней медицине, ещё двадцать рабочих.

Он никому ничего не должен доказывать. Ему не надо расти по карьерной лестнице, он с неё уже сошёл по своей воле. Ему не нужно кормить ипотеку. Он не пойдёт на глупую сделку из страха остаться без работы.

Такого человека невозможно использовать. Его можно только пригласить и использовать его деньги

Медицина, кстати,сломала правила еще раз. Если в семьдесят человек ездит, учится, тренируется, ведёт дела и пользуется теми же инструментами, что тридцатилетний, — слово «старость» просто перестаёт что-либо описывать. ИИ и медицина стерли границы

И в итоге получилась миграция, которой раньше не существовало.

Не бедный, который бежит туда, где больше платят. Наоборот.

Обеспеченный, который может зарабатывать где угодно — и поэтому выбирает не работу, а качество собственной жизни.

Раньше человек ехал туда, где была работа.

Теперь работа едет за человеком.

— Значит, поэтому ты так спокойно согласился на все эти изменения? — спросила Аня. — И я всё-таки правильно сделала?

Я посмотрел на неё и покачал головой.

— Не знаю.

Она даже немного растерялась.

— В смысле — не знаешь?

— В прямом. Тебе нравится то, что ты сейчас учишь?

— Нравится.

— Тогда зачем ты спрашиваешь меня, правильно ли сделала?

Она помолчала, потом подтянула ноги под себя и уставилась куда-то в окно.

— Потому что я уже начинаю понимать, куда всё идёт.

— И куда?

— Пап, ну серьёзно. Я же не гений. Я это вижу. Есть ребята, которые реально летают. Им один раз объяснили — они уже дальше преподавателя убежали. А я нормальная. Просто нормальная.

—. Продолжай.

Она вздохнула.

— Если всё это с ИИ будет развиваться так, как сейчас... то кому я буду нужна через пять лет? Ну правда. Или останутся какие-то сумасшедшие специалисты, которые всё это создают, или люди, которые делают то, что машина пока не может. А я где?

Я вздохнул

Страх оказаться средней.

Самый неприятный страх для человека, которого всю жизнь учили, что достаточно хорошо учиться, получить профессию — и дальше мир сам как-нибудь разложится по полкам.

— Ань, — сказал я, — еще раз повторяю , мир изменилсяи думать категориями либо я Эйнштейн, либо я никому не нужна не правильна.

Она скривилась.

— Я не так сказала.

— Именно так. Просто другими словами.

— Ну а разве не к этому всё идёт?

— Нет.

— Почему?

Я откинулся на спинку кресла.

— Потому что ты почему-то решила, что человек нужен только тогда, когда умеет делать что-то лучше машины.

Она повернулась ко мне.

— А разве не так?

— Нет. Человек нужен тогда, когда он понимает, что вообще надо делать.

-честно я не поняла.

— Вот смотри. Допустим, у тебя завтра появляется программа, которая пишет код в десять раз быстрее тебя.

— Скоро появится.

— Хорошо. В двадцать раз. Мне всё равно. Значит ли это, что ты больше не нужна?

— Ну...

— Кто скажет этой программе, что писать?

— Я.

— А если ты сама не понимаешь задачу?

Она пожала плечами.

— Тогда плохо.

— Вот именно. А если она написала всё идеально, но решила не ту проблему?

Аня усмехнулась.

— Это уже похоже на наших преподавателей.

Она рассмеялась.

— Хорошо. Но да уж в этой области ваши преподаватели успевать не смогут, но продолжим

— Если программа сделала тебе красивую модель, а в реальной жизни она не работает — кто это поймёт?

— Я.

— Если она работает, но человеку от неё хуже?

Она уже не отвечала так быстро.

— Если её нельзя использовать по закону? Если данные грязные? Если клиент врёт? Если врач ошибся? Если банк не может делать то, что модель ему советует?

— Поняла.

— Нет, ещё не поняла.

— Ты всё ещё думаешь в старой системе. Профессия — это то, что ты умеешь делать руками. А будет наоборот. Чем дальше, тем меньше ценность самого действия и тем больше ценность понимания, что, зачем и для кого ты делаешь.

Аня задумалась.

— То есть ты считаешь, что бросать не надо?

— Я считаю, что бросать то, что тебе нравится, только потому что ты испугалась будущего, — глупость.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— Очень поддержал.

—Малыш, еще раз говорю, мир изменился, перестань думать старыми понятиями

Она хмыкнула.

— И как ты думаешь?

Я немного помолчал.

— Если бы мне было двадцать, я бы не пытался стать лучшим программистом в мире.

Она посмотрела на меня с интересом.

— А кем?

— Человеком, который умеет соединять вещи.

— Какие вещи?

— Например, ты знаешь ИИ. Хорошо. Но этого мало. Добавь к нему ещё что-то настоящее.

— Например?

— Медицину. Финансы. Безопасность. Биологию. Энергетику. Что угодно.

— Зачем?

— Потому что через несколько лет людей, которые просто умеет пользоваться нейросетью, будет столько же, как сейчас людей, которые умеет пользоваться поиском в интернете.

Она улыбнулась.

— Жестоко.

— Зато правда.

Я наклонился вперёд.

— А вот человек, который понимает нейросети и знает, как работает больница, — это уже другое. Или банк. Или страховая. Или лаборатория. Или завод. Потому что там недостаточно нажать кнопку и сказать: «Смотрите, что мне ИИ выдал».

— Нужно понимать, можно ли ему верить.

— Вот.

Она замолчала.

— И что, мне теперь ещё медицину учить?

— Не обязательно медицину. Найди область, которая тебе действительно интересна.

— А если никакая?

— Значит, ищи.

Она посмотрела на меня с лёгким раздражением.

— У тебя всё просто.

— Нет. У меня как раз всё сложно. Поэтому и говорю: не принимай решение из страха.

Я встал, подошёл к окну, потом снова повернулся к ней.

— Ты знаешь, чего я больше всего не хочу?

— Чего?

— Чтобы через пять лет ты пришла ко мне с дипломом и сказала: «Ну вот, пап, я всё сделала правильно. А теперь скажи, куда мне идти».

Она усмехнулась.

— А что я должна сказать?

— «У меня есть диплом. Я поработала там-то. Сделала вот это. Облажалась вот здесь. Поняла, что мне интересно вот это. И сейчас я хочу туда».

Она смотрела на меня уже серьёзно.

— То есть не просто учиться?

— Именно.

— А что?

— Жить параллельно с учёбой.

— Очень глубокая мысль.

— Сейчас ещё глубже будет.

— жги

— За пять лет ты должна не только закончить университет. Ты должна понять, кто ты без университета.

Она перестала улыбаться.

Я тоже.

Несколько секунд мы молчали.

— Пап...

— Что?

— А если я всё равно окажусь средней?

Я посмотрел на неё.

Вот этот вопрос был настоящим.

Не про ИИ.

Не про профессию.

Про неё.

Я сел обратно.

— Ань, большинство людей средние.

Она нахмурилась.

— Спасибо ещё раз.

— Подожди. В этом нет ничего страшного. Страшно другое — быть средней и всю жизнь пытаться изображать из себя гения.

Она молчала.

— Чтобы хорошо жить, не обязательно быть лучшей в мире. Надо быть полезной. Надёжной. Уметь думать. Не бояться учиться заново. И не становиться человеком, который умеет только одну операцию.

— То есть...

— То есть не надо выигрывать у ИИ.

— А что надо?

— Сделать так, чтобы без тебя он работал хуже.

Она задумалась.

— Это мне нравится.

— Вот и хорошо.

— А если через десять лет он сможет всё?

— Не будет, законодательно ограничат ии в действии

Она рассмеялась.

— Наконец-то нормальный ответ.

Я тоже улыбнулся.

— А сейчас заканчивай учиться.

— Все пять лет?

— Все.

Она простонала.

— Но не просто ради бумажки.

— Если через пять лет у тебя будет только диплом — значит, ты действительно зря потратила время.

— А если диплом, опыт и понимание, куда идти?

— Тогда у тебя будет огромное преимущество.

Она немного подумала и спросила:

— То есть я всё-таки правильно сделала?

Я усмехнулся.

— Ты опять хочешь, чтобы я решил за тебя?

Она тоже улыбнулась.

— Попытка номер два.

— Нет, Ань. Я не знаю, правильно ты сделала или нет.

— Отлично.

— Но если тебе это интересно — продолжай. Только перестань готовиться к миру, которого через пять лет уже не будет.

Она посмотрела на меня внимательно.

— А к какому готовиться?

Я пожал плечами.

— К тому, где придётся несколько раз за жизнь становиться новичком.

Она помолчала.

— Ненавижу быть новичком.

— Поэтому и надо начинать сейчас.

— Но это страшно, и это пугает…

— Аня, — повысил я голос, — побойся бога! Тебе отец оставил столько денег, что ты можешь не работать всю жизнь.Но вот это как раз самое страшное

— Согласна, но почему?

— Потому что если я создам себе просто комфортную жизнь, мои внуки будут нищими.

Я улыбнулся и поцеловал её в макушку: — И вообще, не парься. Тебе только двадцать, у тебя вся жизнь впереди. А ошибки — они всегда будут.

— Эх, папка… Мне бы твою уверенность.

Дверь с тихим щелчком отворилась, и на пороге появились Полина с Настей. У обеих глаза были на мокром месте — блестящие от готовых сорваться слёз, с чуть покрасневшими веками.

Поля даже не стала ничего объяснять. Она подошла вплотную и с ходу, почти с разбегу, залезла ко мне на колени. Крепко обхватила за шею руками и уткнулась лицом куда-то в сгиб плеча, пряча судорожные всхлипы.

«Вот же ещё детский сад, штаны на лямках…» — с ласковой иронией подумал я, но про себя.

— Что случилось-то? — тихо спросил я, медленно и успокаивающе поглаживая её по дрожащей спине.

— Извини… — пробормотала она мне в шею, обжигая кожу горячим дыханием. — Я погорячилась.

Краем глаза я уловил движение у двери. Настя, послала мне воздушный поцелуй и, подхватив Аню под локоть, увела её на улицу, оставляя нас наедине. Через минуту из двора донёсся мотора их «фольксваген-жука». Машина резко выскочила за ворота и со скрежетом гравия умчалась прочь.

Я перевёл дыхание и мягко провёл ладонью по Полиной голове, поглаживая шелковистые волосы. В комнате установилась густая, звенящая тишина.

И это было начало. Самое настоящее начало того, что уже совсем скоро мы оказались в кровати — и практически не вылезали из неё.

«Интересно, меч мне обратно на стену повесить или ну его?..» — мелькнула отстраненная мысль.

Добавляйте книгу в библиотеку — этим вы реально помогаете ей двигаться дальше. Чем больше читателей сохраняют её у себя, тем больше шансов, что новая история станет заметной и найдёт свою аудиторию.

Глава 6

Понедельник — день тяжёлый. Ровно в семнадцать ноль-ноль я подкатил к точке на настоящем гиганте — слоноподобном, ярко-синем «Форде». Всю жизнь до этого я отъездил исключительно на «Мерседесах», но после острого желания перевернуть свою жизнь с ног на голову приоритеты сместились. Этот оглушительно-синий монстр размером с небольшой дом был, может, и не слишком элегантным, но для моих новых целей подходил идеальнее некуда.

Единственной проблемой был сам Чикаго в пять вечера.

В это время Город Ветров превращался в сущий ад. С одной стороны, он восхищал: стальные исполины небоскрёбов, подпирающие свинцовое небо, силуэт Уиллис-Тауэр, тёмная зеркальная гладь озера Мичиган и бьющий в глаза глянец Великолепной Мили. Чикаго всегда умел давить своей архитектурной мощью, богатством и безумным, дерзким ритмом.

Но с другой стороны, в пять вечера весь этот масштаб замыкался в гигантском тромбе. Сэкономленная на трассе скорость беспощадно сгорала на въезде в центр. Скоростная магистраль Кеннеди встала намертво: тысячи раскалённых машин ползли бампер в бампер, погружённые в плотный гул сигналов, мат и выхлопные газы. Строительные леса, перекрытые полосы и агрессивные таксисты, норовящие подрезать твой ярко-синий кузов, превращали поездку до даунтауна в настоящее испытание на прочность.

Миновав затор, я наконец прорвался в сам Луп — деловое сердце города. Проехал по мосту над тёмно-зелёной артерией реки Чикаго, где между стеной бетона и стекла гулял сквозняк, пахнущий озоном и уличной едой, и свернул вглубь квартала.

Нужное место было уже совсем близко — оставалось только найти пятачок для этого синего танка и выйти в гудящий вечерний город.

Парковочное место я нашёл только каким-то неимоверным чудом. Запихать моего ярко-синего «слона» в узкий бетонный карман между двумя аккуратными седанами было тем ещё аттракционом. Пришлось минуты три сдавать назад, отчаянно крутить руль, ловить миллиметры по зеркалам и сдерживать мат, едва не задев бампером чужой полированный бок.

Заглушив мотор, я вытер взмокший лоб и всерьёз задумался о том, что для таких вылазок надо срочно прикупить какую-нибудь дешёвую, полуубитую «Тойоту». Желательно вообще что-то крошечное, вроде «Яриса», чтобы бросать на любом пятачке и не гадать, сорвёт ли мне зеркало проезжающий мусоровоз. Иначе подобный цирк с параллельной парковкой в центре города превратится в мой личный еженедельный ад.

«Хотя… кто вообще сказал, что это станет регулярным?» — осадил я сам себя, вытаскивая ключи из замка зажигания.

Может, мне вся эта затея разонравится уже через полчаса, и никакой следующей недели просто не будет.

Топать от парковки пришлось минут десять. Спасибо навигатору в телефоне — без приложения я бы точно заблудился среди этих бесконечных чикагских переулков и высоток.

Шагнув с шумной улицы в прохладу здания, я очутился в длинном, гулком коридоре. Шаги отзывались гулким эхом от высоких потолков. Я поднялся на третий этаж, толкнул тяжелую дверь и оказался в самом обыкновенном классе — или чём-то очень на него похожем:, маркерная доска, лёгкий запах дешевого кофе и с десяток пар глаз, тут же устремившихся на меня.

Едва я успел оглядеться, как навстречу шагнул Вацлав.

— А вот и мы! — громко объявл он, сразу забирая инициативу и не давая мне времени даже толком опомниться. — Давайте без лишних прелюдий, сразу знакомиться! Встречайте, это… — Вацлав с улыбкой обвёл аудиторию широким жестом. — Он из той категории людей, взгляды которых всегда любопытно послушать. И сегодня он здесь как раз для того, чтобы поделиться с нами своим видением мира!

— Проходи, не стесняйся, — Вацлав жестом указал на вешалку в углу. — Куртку и вещи можно скинуть вот здесь. Кофе вон там, на столике. Дай нам буквально минут пять, собраться и утрясти всё, и сразу начнём.

Я кивнул, снял куртку и повесил её на свободный стул. Атмосфера в классе стояла непринуждённая, но я всё равно спиной чувствовал на себе целую россыпь любопытных, оценивающих взглядов.

Подойдя к небольшому столику с бумажными стаканчиками и термопотом, я налил себе чёрного кофе. Напиток оказался так себе — обычная дешёвая бурда из офисного автомата, — но горячий стаканчик в руках помогал немного отвлечься и перевести дух после сумасшедшей чикагской пробки.

До старта оставалось ровно пять минут. Пять минут на то, чтобы сделать пару глотков, бегло осмотреть аудиторию и окончательно решить, с чего именно я начну свой разговор.

Девять кресел по кругу. Не за столом, заметьте, а по кругу, без стола, чтобы никто не мог спрятать за столешницей руки.

— Здравствуйте, — сказал я.

И тут же пожалел, что согласился.

Восемь мужчин.

Самому молодому лет сорок пять. Самому старшему хорошо за шестьдесят. Никаких несчастных глаз, никаких халатов, ничего из того, что моё воображение услужливо нарисовало по дороге.

Нормальные мужики.

Пока Вацлав возился со своим блокнотом, я их разглядел наливая себе кофе.

Первый сидел в пиджаке, в белоснежной рубашке с запонками и в галстуке, завязанном человеком, который умеет завязывать галстуки. Прическа волосок к волоску. На мизинце перстень с крупным белым камнем, и я допускаю, что это был бриллиант.

Про себя я назвал его Выпендрёжником. Как выяснилось позже, звали его Эдуард, и я, как обычно, поторопился с выводами.

Второй — крупный, коротко стриженный, в простых джинсах и чёрной футболке. Ничего лишнего. Только на запястье Richard Mille, то есть часы по цене дома, который мы с Полиной купили два года назад. Не квартиры. Дома.

Третий расположился чуть в стороне от круга, вальяжно, нога на ногу, и смотрел на меня с первой секунды так, будто уже всё про меня понял и ждёт только подтверждения. Чёрный костюм, чёрная рубашка, тёмные волосы назад.

Дон Корлеоне. С поправкой на Иллинойс.

Четвёртый был старше всех. Седой, сухой, с жилистыми руками человека, который всю жизнь работал сам, а не подписывал за других.

Пятый подходил под мои дорожные фантазии лучше остальных. Серое, как бы застывшее лицо, и он всё время прихлёбывал воду, потому что во рту сушило. Симптом знакомый. В той жизни я таких пациентов видел сотнями и почти всегда мог угадать схему, которую им назначили.

Шестой и седьмой выглядели ровно так, как выглядит здесь большинство мужчин в их возрасте: чисто, аккуратно, без опознавательных знаков.

А вот восьмой.

Небритый, с тяжёлыми мешками под глазами, в свитере, который нуждался не в стирке, а в утилизации. И от него попахивало

Я посмотрел на Вацлава.

Он сидел в углу, листал блокнот и имел вид человека, который зашёл сюда случайно.

Ублюдок.

Обещал разговор. А посадил передо мной восемь человек, собранных с бору по сосенке, и все восемь разные, как тарелки в общаге: то, что ляжет одному, второго оскорбит, а третий уснёт.

Ну ладно. Чем сложнее, тем интереснее.

— Меня зовут Игорь, — сказал я. — Давайте сразу договоримся. Я не психолог. Не психиатр. Не коуч. И совершенно точно не человек, который сейчас расскажет вам семь способов стать счастливыми к понедельнику

Кто-то усмехнулся. Дон Корлеоне не усмехнулся.

Хорошее начало.

— Больше того. Я не уверен, что вам это вообще пригодится. Профессор почему-то решил: если я сумел кое-что объяснить самому себе, то смогу объяснить это кому-нибудь ещё или наоборот

Я посмотрел в угол.

— Продолжайте, — сказал Вацлав, не поднимая головы.

— Спасибо за поддержку.

Тут улыбнулись уже почти все,

Садиться я не стал. Мне так проще: когда стоишь, лучше слышно, что происходит с людьми.

— Вацлав попросил рассказать про одну штуку, которую я для себя назвал Retentor. Название дурацкое, можете придумать своё.

— А почему на латыни? — спросил кто-то сзади.

— Потому что по-русски «хрень, которая не даёт жить дальше» длинновато.

Засмеялись. Даже Корлеоне дёрнул уголком рта.

— Если серьёзно, смысл простой. Есть вещи, которые кончились. Двадцать лет назад, пять лет назад, вчера. Их физически больше нет. А в голове они продолжают занимать место так, будто происходят прямо сейчас.

Я обвёл их взглядом.

— У кого бывает: лежишь ночью и вдруг вспоминаешь разговор пятнадцатилетней давности?

Выпендрёжник поднял руку, как в школе.

— И не просто вспоминаешь, — сказал он. — А наконец придумываешь, что надо было ответить.

— Вот. Именно.

По комнате прошёл смешок, короткий и какой-то облегчённый.

— Причём человек, с которым ты спорил, может десять лет как лежать в земле. Это совершенно не мешает тебе в половине третьего ночи наконец выиграть у него дискуссию.

Теперь смеялись все, кроме одного.

— Я серьёзно. Мозг спокойно проводит заседание суда по делу, закрытому двадцать лет назад. Судьи нет. Свидетелей нет. Подсудимого нет. Процесс идёт.

— И что? — сказал наконец человек в стороне. — Воспоминания есть у всех. Большое открытие.

Тон был ровный, вежливый. Смысл читался без словаря.

— Как вас зовут?

— Аркадий.

— Правильно, Аркадий. Воспоминания есть у всех. Я пока ничего другого и не утверждал.

Он пожал плечами.

— Тогда продолжайте.

— Спасибо за разрешение.

Кто-то тихо хмыкнул. Вацлав головы не поднял, но я готов поспорить, что он в этот момент наслаждался.

— Проблема не в том, что человек вспоминает прошлое, — сказал я. — Проблема начинается, когда прошлое начинает принимать решения за настоящее.

Аркадий посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Объясню на себе. Есть у меня прекрасная привычка сравнивать себя сегодняшнего с собой тридцатилетним.

Седой кивнул, не дожидаясь конца фразы.

— Вижу коллегу, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Вам тридцать пять. Спали четыре часа и были свежий. Два дня подряд на ногах — нормально. Решение, которое сейчас обдумываете неделю, принимали за вечер. Женщины нравились чаще. Колени не спрашивали разрешения перед лестницей. Желудок переваривал всё, включая гвозди.

— И голова работала быстрее, — сказал седой.

— Конечно.

Я сделал паузу.

— И вот Retentor говорит: видишь? Раньше ты был мужиком. А теперь уже так, остатки.

Несколько лиц изменились. Немного, на полтона. Смех остался, но попал я туда, куда хотел.

— И самое мерзкое в нём — он ведь не врёт.

— Я в тридцать пять действительно был быстрее. Сильнее. Энергии было больше. Это факт. И если я начну с собой спорить и доказывать, что в пятьдесят четыре я такой же, я проиграю. Потому что он предъявит цифры, а цифры на его стороне.

— Так а выход-то? — спросил седой.

— Не спорить.

— В смысле?

— Вообще.

Я подошёл к доске, взял маркер и написал крупно:

ФАКТ ≠ ВЫВОД

— Факт: в тридцать я работал пятнадцать часов и утром вставал.

Ниже написал:

«Значит, теперь я хуже».

— А это уже не факт. Это вывод. И вывод, между нами, довольно самонадеянный, потому что никто его не проверял.

Кто-то сзади произнёс негромко:

— И что нам с этого?

— А то, что мы вывод принимаем за реальность. Был быстрее — значит, стал хуже. Рисковал больше — значит, струсил. Влюблялся легче — значит, разучился чувствовать. Был нужен большему числу людей — значит, теперь никому не нужен.

Я положил маркер на полочку.

— А может, ты просто стал другим.

Аркадий усмехнулся.

— Удобно.

— Что удобно?

— Всё объясняется. Постарел — стал другим. Обленился — стал другим. Струсил — стал мудрее.

— Согласен.

Он этого явно не ждал.

— В чём?

— В том, что этим очень удобно прикрывать собственную задницу.

Кто-то фыркнул. Аркадий позволил себе полуулыбку.

— Поэтому я и не говорю, что всё, что изменилось с возрастом, хорошо. Иногда ты действительно обленился. Иногда струсил. Иногда про..ал возможность и потом десять лет придумывал красивое объяснение, почему иначе было нельзя. Я такие объяснения умею писать как отчёты, по пунктам, со сносками.

В комнате стало тише.

— Но есть разница между «я совершил ошибку» и «моя ошибка теперь управляет остальной жизнью».

Но, прежде чем вы его возненавидите.Хотел бы добавить

Он вам не враг. Он вас когда-то охранял.

В пять лет он запоминал, какая собака во дворе кусается, какая ступенька на чердаке гнилая, кто из старших пацанов бьёт без предупреждения и в какую комнату лучше не заходить, когда отец пришёл с работы злой.

Ребёнок не умеет рассчитывать риски. У него есть только память о боли, и эта память это он .

Он справился. Вы дожили до этой комнаты.

Проблема одна: с тех пор его никто не переаттестовал. Он до сих пор работает по спискам семьдесят какого-то года и охраняет вас от собаки, которая умерла сорок лет назад

— То есть, — сказал Аркадий, — сейчас будет про детство. Классика. Во всём виноваты родители, двор и бабушка.

— Нет.

— А звучит именно так.

— Я сказал, что механизм старый. Я не сказал, что кто-то виноват.

Я посмотрел на него.

— Вам сколько лет?

— Пятьдесят восемь.

— Вы на пятьдесят восьмом году жизни собираетесь предъявлять счёт покойной бабушке?

Кто-то хрюкнул в кулак.

— Не собираюсь.

— Вот и я нет. Мне не интересно, кто поставил эту сигнализацию. Мне интересно, что она до сих пор срабатывает на кошку.

Это коротко о том откуда растут ноги, сейчас где ему место

Я снова взял маркер и написал:

АРХИВ

— Прошлому место здесь.

Постучал по слову.

Ниже:

РУЛЬ

— А вот здесь ему делать нечего.

Выпендрёжник медленно кивнул.

— Хорошо звучит.

— Звучит великолепно. На практике выходит через раз.

Засмеялись.

— Я не прозревший. Я могу в три ночи вспоминать какую-нибудь дрянь двадцатилетней давности не хуже любого из вас.

— Тогда что изменилось? — спросил тот, что в чёрной футболке.

Я подумал.

— Я перестал верить каждой своей мысли только потому, что она у меня в голове.

— Не понял.

— Приходит мысль: если бы я тогда поступил иначе, всё было бы лучше. Раньше я начинал её разбирать. А если бы? А что было бы? А кто виноват? А если бы она сказала? А если бы я туда не поехал?

Я развёл руками.

— И через час обнаруживаешь, что построил подробную биографию человека, которого никогда не существовало.

Седой тихо рассмеялся.

— Точно.

— Теперь я задаю один вопрос: что из этого я могу сделать сегодня?

— И всё? — спросил Аркадий.

— Нет. Потом за мной приходит единорог, и мы улетаем в страну психического здоровья.

Тут засмеялись громко, и в этом смехе я впервые разрядку взрослых людей

— Я серьёзно, — сказал Аркадий.

— И я. Конечно, не всё. Но если ответ «ничего», я закрываю заседание. Стараюсь закрывать.

— Стараетесь?

— Именно.

— Тогда какая же это методика?

— Никакая.

Он поднял брови.

— Вот теперь вообще не понятно

— Я предупреждал. Это не методика. Это то, что работает у меня.

Аркадий откинулся на спинку.

— Тогда зачем мы здесь?

Хороший, между прочим, вопрос. Я на него сразу не ответил. Посмотрел на Вацлава.

Тот наконец поднял глаза и промолчал.

Выплывай сам. Спасибо, доктор.

— Затем, наверное, чтобы проверить, только у меня в голове живёт эта зараза или нет.

— И как результаты? — поинтересовался Выпендрёжник.

— Пока восемь подопытных молчат.

И вот в этот момент крупный, в чёрной футболке, сказал:

— У меня отец умер пять лет назад.

Комната стала тихой сразу.

Он сидел, глядя в пол, и медленно потирал ладонью колено.

— Мы поссорились за месяц до этого. Из-за ерунды. Реально из-за ерунды. Я не позвонил. Он тоже. Потом инфаркт.

Пауза.

— Пять лет каждую неделю думаю, что надо было позвонить.

Никто не двигался.

Вот тут вся моя теория про архивы и руль перестала быть забавной.

Я взял свободное кресло, подвинул его и сел. Ровно в круг, рядом с ними, и только потом понял, что сделал это, не подумав.

— Как вас зовут?

— Сергей.

— Сергей, а что говорит ваш Retentor?

Он усмехнулся, одним ртом.

— Что я мудак.

— Возможно.

Он поднял на меня глаза.

— Спасибо.

— Вы хотите, чтобы я соврал?

— Нет.

— Возможно, надо было позвонить. Возможно, вы действительно повели себя как мудак. Я не знаю, меня там не было.

Он кивнул.

— Я знаю.

— Хорошо. Что дальше?

— В каком смысле?

— Ошибку вы признали?

— Да.

— Поняли, как надо было?

— Конечно.

— Если завтра окажетесь в такой же ситуации с человеком, который вам дорог, позвоните первым?

Он помолчал.

— Позвоню.

— Тогда чему ещё вас должно научить это воспоминание?

Он смотрел на меня и молчал.

— Ошибка уже отдала вам всё, что могла, — сказал я. — Остальное — проценты, которые вы платите неизвестно кому.

Сергей опустил глаза.

И вот тут Аркадий тяжело выдохнул.

— Красиво.

Я повернул голову.

— Что опять не так?

— Слишком красиво. «Ошибка отдала всё, что могла». «Сдать прошлое в архив». Это всё слова.

— Конечно слова. У меня других инструментов нет, я не хирург.

— А депрессия тоже словами лечится?

Вацлав в углу поднял голову.

— Не знаю, — сказал я.

— Тогда о чём мы говорим?

— О том, о чём меня попросили.

— Профессор собрал восемь человек с реальными проблемами. А вы рассказываете нам про своих демонов.

— Про Retentor.

— Какая разница?

— Никакой.

Аркадий уже не прятал раздражения.

— Вот именно. Психология для мужиков, которым стало скучно и они с жиру бесятся.

В комнате повисло молчание.

И я почувствовал внутри знакомое движение.

Старый Игорь встал. Он в таких случаях просыпается мгновенно, без разгона, и он уже знал, что сказать. Причём вариантов было сразу несколько.

В любой переговорной я бы сложил его в три фразы, и остальные семь человек это увидели бы и запомнили.

Я посмотрел в угол. Вацлав наблюдал, поставив локти на подлокотники.

Ах ты старый гад. Вот зачем ты меня сюда притащил.

Я повернулся к Аркадию.

— Возможно, вы правы.

Он не ожидал.

— В чём?

— В том, что часть моих проблем — это проблемы обеспеченного человека. У меня есть дом. Деньги. Возможность не думать, чем завтра кормить детей. Это огромное преимущество, я его не отрицаю.

Я наклонился вперёд.

— Но если вы сейчас собираетесь доказать, что человеку с деньгами не может быть плохо, то это ваша теория, а не моя. И проверять её вам придётся самому.

— Я не это сказал.

— А что?

— Я сказал, что вы упрощаете.

— Конечно упрощаю.

— Зачем?

— Потому что сложное объяснение, которым я не могу пользоваться, мне не нужно. — Это детский подход.

— Возможно.

— Психика сложнее ваших демонов.

— Безусловно.

— Тогда зачем называть это демонами?

Я подумал секунду.

— Потому что когда ночью приходит мысль «ты всё просрал», мне проще сказать «а, явился, скотина», чем читать себе лекцию о механизмах повторяющегося негативного мышления.

Половина комнаты засмеялась.

Аркадий — нет.

— Чушь, — сказал он. Коротко и отчётливо, как ставят печать.

Я пожал плечами.

— Возможно.

Пошли дальше.

Эдуард, тот самый, в пиджаке, рассказал про компанию, которую продал десять лет назад. И что до сих пор раз в месяц смотрит, сколько она стоит теперь.

— Зачем? — спросил я.

— Не знаю.

— Хотите убедиться, что продали правильно?

— Наверное.

— А если неправильно?

Он задумался всерьёз.

— Тогда ничего.

— Тогда зачем смотрите?

— Не знаю.

— Retentor любит контрольные закупки, — сказал я. — Ему важно уточнить, насколько именно вы ошиблись.

Он рассмеялся.

— Вот, кстати, да.

Потом заговорил седой. Его звали Михаил.

У него история была другая. Не потеря.

Победа.

Тридцать лет назад он открыл фирму. Она выросла. Он её продал. Денег хватало до конца жизни ему, детям и, подозреваю, внукам.

И плохо ему стало именно после продажи.

— Первые полгода кайфовал, — сказал он. — Потом понял, что утром некуда идти.

— И?

— Начал болеть всем подряд. Сердце проверил, желудок, голову, спину. Всё нормально.

Вацлав в углу чуть заметно улыбнулся. Он это слышал, я думаю, раз двести.

— А настроение? — спросил я.

— Нормальное.

— Жить хотелось?

Михаил посмотрел на меня, и в комнате опять стало очень тихо.

— Вот это сложнее.

— Не в смысле убиться, — быстро сказал он. — Просто... ничего не хотелось.

Я кивнул.

Знакомо до тошноты. Проснулся. Деньги есть. Дом есть. Жена есть. Здоровье, более или менее, есть.

А вставать зачем?

Не трагедия. Не боль. Ровная серая поверхность.

— И что вы сделали?

— Купил яхту.

Я расхохотался.

— Помогло?

— Месяца три.

Смеялись уже все. Даже Аркадий.

— Потом?

— Продал яхту.

— Блестящая терапия.

— Жена сказала примерно то же, только другими словами.

Аркадий не выдержал.

— Нет. Я всё равно не согласен.

— С чем теперь?

— С самой идеей. Вы называете это демоном и отделяете от себя. А это вы и есть. Ваши мысли — это вы. Ваше прошлое — это вы. Нельзя взять неудобную часть своей жизни и сказать: это демон, я его в архив посадил.

— Можно.

— Нельзя.

— Я делаю.

— Значит, врёте себе.

Напряжение в комнате поднялось на градус.

— Чушь это всё, — сказал он второй раз.

И тут Сергей — тот, у которого отец, — резко повернулся к нему.

— Слышь, мужик. Не нравится — вали отсюда.

— Что?

— Что слышал. Тебя сюда цепями привязали? Человек рассказывает, как у него работает. А ты сидишь и через слово: чушь, чушь. Встал и пошёл.

— Я имею право на мнение.

— А мы имеем право тебя не слушать.

— Стоп, — сказал я.

Оба повернулись.

— Не надо его выгонять.

Аркадий усмехнулся.

— Спасибо.

— Подождите. Я вас ещё не защищаю

Кто-то прыснул.

Я посмотрел на него.

— Кажется, я понял, кто у вас главный.

— Кто?

— Демон критика.

Он секунду молчал, потом коротко рассмеялся.

— Очень удобно. Любой, кто с вами не согласен, — демон?

— Нет. Но за последний час вы ни разу не спросили: а где это может работать? Вы каждый раз спрашивали: где здесь ошибка.

Аркадий перестал улыбаться.

— И что?

— Ничего. Это, между прочим, чрезвычайно полезная штука.

— В каком смысле?

— В прямом. Такой человек первым видит дыру. Когда все хлопают, он спрашивает, выдержит ли фундамент. Когда все несут деньги в одну бумагу, он спрашивает, что будет, если рынок рухнет. Когда врач говорит «всё нормально», он идёт за вторым мнением и иногда этим спасает себе жизнь.

Я развёл руками.

— Отличный демон. Я бы такого взял на работу.

Несколько человек засмеялись. Аркадий не смеялся, но слушал.

— Проблема одна, — сказал я. — Если он становится начальником.

— То есть?

— Тогда ни одну идею нельзя начать, потому что она несовершенна. Ни одному человеку нельзя верить, потому что он где-нибудь да соврёт. Ни одну терапию нельзя попробовать, потому что она не работает для всех. Ни одно решение нельзя принять, пока не исключён последний риск.

Я чуть наклонил голову.

— И самое изящное: он почти всегда прав. Недостатки есть во всём. Поэтому его невозможно победить в споре, его можно только не назначать главным.

— И что с ним делать?

Вот теперь это был вопрос, а не возражение.

— Понятия не имею, — сказал я.

Комната грохнула.

Аркадий засмеялся вместе со всеми.

— Наконец-то честно.

— Я же не ваш профессор. Но с собственными делаю так: не выгоняю.

— А?

— Даю работу. Retentor'у разрешаю держать архив. Руль не даю. Критику разрешаю проверять решение. Решать, будет ли решение принято вообще, не разрешаю.

Аркадий помолчал.

— Это уже лучше.

— Господи. Прошёл рецензию.

И вот после этого лекция кончилась.

Не потому, что я закончил. Потому что они начали говорить друг с другом.

Один рассказал про развод, который закрылся семь лет назад, а каждую новую женщину он до сих пор мысленно проверяет через бывшую жену.

Второй признался, что после шестидесяти стал избегать старых друзей, потому что рядом с ними слишком отчётливо слышно собственный возраст.

Третий пять лет собирается уйти из компании, которую ненавидит, и каждый год находит причину остаться ещё на один.

Четвёртый — тот самый небритый, от которого пахло, — сказал, что после смерти матери каждый воскресный вечер чувствует тяжесть, которую не может объяснить. И только сейчас, слушая остальных, понял, что по воскресеньям всегда ей звонил.

Он это сказал и замолчал. И никто в комнате не пошутил.

Я перестал объяснять. Я слушал. Иногда спрашивал. Иногда спорил. Иногда говорил «не знаю», и, как ни странно, именно это работало лучше всего.

В какой-то момент я забыл, зачем сюда пришёл.

А потом Вацлав посмотрел на часы.

— Господа. На сегодня достаточно.

По комнате прошёл гул, и гул этот был недовольный.

— Да мы только начали, — сказал Михаил.

— Именно поэтому, — ответил профессор и закрыл блокнот.

Глава 7

Разошлись быстро и по-мужски.

Никаких объятий и прочувствованных речей. Пожали руки друг другу, потом каждый по очереди подошёл ко мне. Коротко, крепко, молча. Как будто скрепили негласный уговор: то, что здесь говорилось, здесь и осталось.

И, странное дело, уходить мне не хотелось.

Я шёл сюда с полным скепсисом, а теперь сидел и понимал, что за эти два часа получил кое-что лично для себя.

Главное вот что. То, что со мной происходит, — не сумасшествие и не стариковские глюки.

Этот голос. Или тень за спиной. Или демон, называть можно как угодно. Он существует. И — вот это оказалось важнее всего — он существует не только у меня.

Люди разошлись. Мы остались вдвоём.

Я выдохнул и опустился в кресло.

— Ну?

— Что «ну»?

— Эксперимент. Вы два часа сидели в углу с видом старого паука и чего-то ждали.

Вацлав снял очки и стал протирать стёкла.

Я к тому моменту уже возненавидел этот жест. Он всегда так делает перед тем, как сказать что-нибудь неприятное.

— Что вы увидели?

— Восемь мужиков, которым в разной степени хреново. У половины выгорание. У пары, похоже, история подепрессивнее. И почти у каждого своя заезженная пластинка, куда голова возвращается по кругу.

— Всё?

— Вроде.

Он надел очки.

— Тогда эксперимент удался наполовину.

— Почему?

— Потому что вы опять считали себя ведущим.

— Я и был ведущим.

— Нет. Игорь, здесь было не восемь человек.

Он выдержал паузу, как умеет только человек, которому за это платят.

— Здесь было девять.

Я усмехнулся.

— Очень драматично.

— Я не приглашал вас читать лекцию моим пациентам. Я вас посадил в группу. Просто единственный способ вас в неё усадить — сказать, что вы пришли помогать другим.

Я несколько секунд молчал. Потом засмеялся.

— Вот же старый сукин сын.

— Возможно.

— Вы меня обманули.

— Я предложил вам рассказать людям про Retentor. Вы рассказали.

— Вы не сказали, что записали меня девятым.

— Если бы сказал, вы бы пришли?

Я открыл рот. Закрыл.

— Нет.

— Вот.

— Это манипуляция.

— Да.

— И вы даже не отрицаете.

— А смысл?

Я встал и прошёлся по комнате.

Злость поднималась быстро и знакомо. И одновременно где-то внутри второй я уже начинал ржать, потому что картинка была слишком хороша: человек два часа объяснял восьми мужикам, что надо замечать свои автоматические реакции, и теперь автоматически собирался хлопнуть дверью.

Вацлав, разумеется, наблюдал.

— Не смотрите на меня так.

— Как?

— Как на мышь.

— Вы прекрасно справляетесь сами.

Я сел.

— Ладно. Что вы хотели показать?

— Что вы не над ними.

Попало точнее, чем мне бы хотелось.

— Я не говорил, что над ними.

— Словами нет. Но вы всё время строите именно эту конструкцию. Есть люди, которым плохо. И есть вы, который понял механизм.

— Я действительно многое понял.

— Безусловно. Только понимание не даёт иммунитета.

Он кивнул на дверь.

— Вы сегодня выслушали восемь историй. И ни разу не подумали: это и про меня.

Я хотел возразить. Не стал.

— Потому что у меня другая ситуация.

— Конечно. И у них у всех другая. Аркадий уверен, что у него просто критическое мышление. Сергей — что просто устал после смерти отца. Михаил — что ему просто скучно после продажи бизнеса. Каждый нашёл нормальное, логичное объяснение.

Пауза.

— Вы тоже.

— И какое моё?

— «Я просто много думаю».

Я усмехнулся.

— «У меня такой характер».

Я перестал усмехаться.

— «Мне нужны новые задачи». И самое любимое: «Я не депрессивный, я просто устал».

— Я не в депрессии.

— Возможно.Я не утверждаю, что у вас депрессивное расстройство: по одному разговору такое не утверждают, и часть признаков у вас не совпадает вообще.

Он говорил ровно, без нажима.

— Но мне не нравятся другие вещи. Периоды, когда вам ничего не хочется. Раздражительность. Потеря удовольствия от того, что раньше его давало. Необходимость постоянно создавать себе сильный внешний стимул, чтобы не провалиться внутрь. Сон. И бегство в деятельность, которое вы называете дисциплиной.

Я открыл рот, он поднял ладонь.

— Это не диагноз. И не попытка объявить вас больным. Но этого достаточно, чтобы я не позволил вам отделаться фразой «это просто мой Retentor».

Я сидел молча.

— Так вот зачем была группа.

— В том числе.

— Чтобы я увидел, что я такой же бедолага?

— Чтобы вы это заметили сами.

— Не заметил.

— Теперь заметили.

Я посмотрел на пустые кресла. Девять.

Всё он рассчитал, сволочь.

— А лекция?

— Лекция была настоящая.

— И то, что я могу этим людям помочь?

— Безусловно.

— Тогда я вообще ничего не понимаю.

— Отлично.

— Что отличного?

— Наконец-то.

Я выругался. Вацлав засмеялся.

— Вы всё время пытаетесь определить: я пациент или помощник? У меня проблема или я её уже решил? Я слабый или сильный? А ответ скучный. И то и другое.

Он кивнул на доску, где ещё оставались мои слова.

АРХИВ.

РУЛЬ.

— Вы всё сказали правильно. Прошлому место в архиве. Просто часть ваших документов до сих пор лежит на столе.

Я долго смотрел на него, а потом не удержался и рассмеялся.

— Красиво сказано, зараза.

— Учусь у вас.

Я поднялся и взял куртку.

— И что теперь?

— На следующей неделе придёте снова.

— В качестве кого?

— Вот это хороший вопрос, — сказал Вацлав. — Решите сами.

У двери я обернулся.

— Аркадий, между нами, мудак.

— Возможно.

— Но про демона критика я хорошо придумал.

— Очень. Уже записал.

Я открыл дверь.

— И ещё, Игорь.

— Что?

— Сегодня вы два часа не пытались ни заработать, ни победить, ни что-нибудь закончить. Первый раз.

Он посмотрел на меня.

— И как ощущения?

Я собирался ответить что-нибудь язвительное. Но зачем-то сначала прислушался к себе.

Усталость была. Раздражение на него было.

А привычной пустоты не было.

— Нормально, — сказал я.

— Всего лишь?

— Даже хорошо.

— Вот с этого и начнём.

Уже у лифта до меня дошло, что он опять сделал ровно то, что обещал в первом разговоре. Не объяснил мне ничего. Заставил объяснять самому.

И пока я два часа рассказывал восьми чужим мужикам, как их собственная голова водит их по кругу, где-то между Аркадиевым «чушь», мёртвым отцом и проданной яхтой я незаметно рассказал девятую историю.

Свою.

На парковке я его и увидел.

Аркадий укладывал плащ на пассажирское сиденье красной «Комаро».Он меня заметил, кивнул без улыбки, сел и уехал

Я постоял, глядя ему вслед.

Значит, вот как выглядит его яхта.

Михаил купил лодку и продал через три месяца. Этот купил машину. Кто-то покупает дом, кто-то женится на тридцатилетней, кто-то начинает бегать марафоны.

Схема одна: внутри стало пусто, и человек затыкает это чем-то, что производит много шума.

Я, между прочим, в этом смысле не лучше. Я купил тяжёлый мотоцикл на пятидесятилетие и проездил на нём три раза.

Домой я добрался в седьмом часу.

Полина как раз вернулась, стояла у стола и разбирала пакеты. Я поцеловал её в шею и получил в ответ ровно то, что и должен был получить.

— Ну как?

— Нормально.

— Игорь.

— Восемь мужиков. Один мудак. Профессор — гад. Расскажу за ужином.

Она посмотрела на меня внимательно и вдруг улыбнулась.

— У тебя лицо другое.

— Какое?

— Как у человека, который выиграл.

Это я, кстати, потом обдумывал отдельно. Женщина видит твоё лицо раньше, чем ты сам успеваешь понять, что в нём изменилось.

До ужина оставалось время, и я пошёл пройтись.

От дома до озера восемь минут. Октябрь, сухо, пахнет листьями и чьим-то грилем. По улице катались дети на велосипедах, из открытого окна играло радио, кто-то заводил газонокосилку в девять вечера, за что, по-моему, следовало бы штрафовать.

Телефон зазвонил, когда я стоял на берегу.

Вацлав.

— Игорь. У нас проблемы.

Вот это, я вам скажу, была лучшая фраза, которую я слышал за последние два года.

— Слушаю.

— Ваши восемь человек уже позвонили остальным.

— Каким остальным?

— Тем, кого сегодня не было. У меня группа больше, вы видели только часть. За три часа новость прошла по всем.

— И?

— И теперь они все требуют такой формат. Все. Включая тех, кто у меня полтора года сидит и говорит, что групповая работа — это не для них.

Он помолчал.

— Аркадий, между прочим, тоже.

— Аркадий?

— Он мне звонил из машины. Сказал, что по-прежнему считает часть ваших построений упрощением. И спросил, будет ли следующая встреча.

Я стоял на берегу и молчал.

Не потому, что не знал, что сказать.

Потому что мне было слишком хорошо, и я не хотел это портить словами.

— Вацлав, — сказал я наконец. — А в чём, собственно, проблема?

— В том, что я не знаю, как это теперь устроить. Группа на двадцать человек — это уже не группа. Это лекторий. Другой формат, другая методика, другая ответственность. И, что важнее, — совершенно другая роль того, кто стоит перед ними.

— То есть моя.

— То есть ваша.

— Так.

Я нагнулся, поднял камешек и бросил в воду.

— Давайте зафиксируем, доктор. Вы хотели меня усадить в группу. Вы меня туда усадили, причём обманом, и я вам это ещё припомню. Вы своё получили.

— Получил.

— А теперь выясняется, что откреплять меня от этой группы, придумывать новый формат и объяснять двадцати взрослым мужикам, кто я такой и в каком качестве перед ними стою, — это ваша работа.

Пауза.

— Формально да.

— Неформально. Фактически.

— Игорь, вы сейчас получаете от этого удовольствие?

— Огромное.

Он тихо засмеялся.

— Я, признаться, рассчитывал немного на другую реакцию.

— А я, признаться, два часа назад рассчитывал уйти оттуда и забыть. Мы оба немного не угадали.

— Значит, до следующей недели.

— До следующей недели. И, Вацлав.

— Да?

— Списки, аренду зала, расписание и разговоры с ними не про меня. Это вы. Я приду и буду говорить.

— Уже понял.

— Прекрасного вечера, доктор.

Я положил телефон в карман.

Над озером стояло ровное луна, вода была спокойная, и с воды тянуло тем холодом, который в октябре означает, что через месяц всё станет серьёзно.

Я шёл домой, где меня ждал ужин, женщина, и целый вечер без единого дела.

И улыбался, как дурак.

Потому что впервые за два года у меня появилась проблема, которую я не придумал себе сам.

Хотя, конечно, есть вероятность, что и эту он рассчитал заранее.

Если так — снимаю шляпу. Значит, у старика класс выше моего.

Но узнавать я не буду. Пусть остается один-один.

Глава 8

Знаменитый закон Мерфи — или закон падающего бутерброда — давно пора официально приравнять к фундаментальным законам физики. Он работает с абсолютной, беспощадной точностью, и его проявления можно измерять буквально до миллиметра.

Два года тишины. Если честно, я иногда даже злился: ну как они там вообще без меня справляются? Ни одного звонка. Никому больше не нужно подтирать сопли и с важным видом объяснять, что на этих самых соплях можно запросто поскользнуться.

И вот стоило мне попасться на пути Вацлаву… и решит что ..

«Класс.Времени у меня теперь навалом. Можно спокойно всё обдумать, разложить по полочкам и, чем чёрт не шутит, может, даже напечатать какую-нибудь методичку». как я получил звонок от Андрея

— Привет! Сразу говорю: я не виноват, — выпалил он вместо приветствия.

— Ты про что? — не понял я, всё ещё погружённый в мысли о подставе доктора Вацлава и гадая, почему тот до сих пор не звонит.

— Да я вчера обмолвился, что мы собираемся полностью пересмотреть концепцию нашего фонда. Что планируем вылезать из этой застойной стратегии шортов и выходить на более оперативный простор — ну, как все нормальные люди. И тут же начался ор! Все в один голос стали кричать, что это невозможно, что это смертельно опасно и вообще вкладывать надо только в нефть, энергетику — мол, там всё просто и понятно.

В октябре 2022 года рынок был абсолютно слеп. Инвесторы в панике высчитывали проценты инфляции, гадали на решениях ФРС и дрожали перед надвигающейся рецессией. Технологический сектор рушился, а про искусственный интеллект говорили разве что как о красивой лабораторной игрушке. Никто не пророчил полупроводникам «золотого века» — для толпы чипы казались просто побитым, цикличным товаром на спаде цикла.

Но время золотой лихорадки нужно покупать не надежду на золото, а акции того, кто продаёт кирки и лопаты, а чипы были фундаментальной инфраструктурой следующего технологического рывка.

Первый сдвиг случился в ноябре, с запуском ChatGPT. Наглядная демонстрация показала миру, что генеративный ИИ — это не абстракция. Спрос на вычислительные мощности обещал стать колоссальным.

А 24 мая 2023 года произошел настоящий «Большой взрыв». Nvidia выкатила оглушительный прогноз доходов от дата-центров, ошарашив Wall Street. До этого момента всё было лишь красивой гипотезой. После — начались реальные, огромные деньги.

К июню 2023-го сектор охватила лихорадка. Индексный фонд полупроводников SMH прибавил почти 49%, а Nvidia взлетела на безумные 176%, утянув за собой AMD, Broadcom, TSMC и ASML. Пока толпа гадала, не очередной ли это пузырь и не поздно ли заходить, когда акция уже удвоилась,

— Ладно, а случилось-то что? — перебил я. — То, что они взвоют, это понятно. На то ты и капитан корабля, чтобы не слушать писк крыс.

- Да я их и не слушаю.

Тогда В чём проблема-то?- опять не понял я

— Да в том, что к тебе в Чикаго сейчас летит Элизабет. На частном джете, — вздохнул он. — И с ней какой-то крутой перец. То ли друг её брата Майкла, то ли четвероюродный кузен — чёрт их там, разберёт. Знаю только, что у них роман, и вот она везёт его с собой. А крендель этот чертовски богат. Сам он из Чикаго и вот год как приехал сюда, мосты тут наводить , интересный парень…

— Ох, Андрюха… Вроде ты и интеллигентный парень, и родился в Америке, а разговариваешь как… — начал я, и тут меня словно обухом по голове ударило. До меня только сейчас дошёл весь смысл сказанного. — Стоп. Куда она летит? Вернее… к кому она летит?!

— К тебе, — огорошил меня Андрюха. — Наша серая масса мелких вкладчиков сейчас воет от ужаса из-за смены стратегии, а у Элизабет нюх как у ищейки. И я готов поклясться, что за её спиной опять торчат уши Майкла. Так что готовится самая настоящая осада. А если учесть, что твою нынешнюю жизнь она душой не переносит, встречаться вам точно стоит где-то на нейтральной территории.

— Чёрт… — сквозь зубы выругался я. — Когда она вылетела?

— Ну, звонила часа два назад. Но могла набрать и уже из воздуха, прямо со своего джета.

— Значит, часа два у меня есть. Надо срочно куда-то смываться…

— Боюсь, времени у тебя ещё меньше, Игорь, — покачал головой Андрюха. — Это частный борт. Он приземлится где-нибудь совсем рядом, в Норт-Чикаго, так что она, вполне возможно, уже мчит на машине к твоим дверям. Если совсем не хочешь её видеть — прыгай на свой катер и уходи в озеро на рыбалку. А я тебе отсемафорю, когда горизонт очистится.

— Идёт! — крикнул я в трубку. — До связи!

Я сбросил вызов и рванул к снастям. Так, бак на катере полный, всё необходимое на борту есть, да и каюта вполне нормальная — пару дней легко пересплю прямо на воде.

Я вовсе не боялся Элизабет. Но отвечать ей без грамотной подготовки — чистейшее самоубийство. И ведь отмолчаться не получится: я был должен ей как земля колхозу. А я-то, наивный, только-только начал радоваться, что всё это семейство наконец-то оставило меня в покое…

Я ведь просто подсказал Андрею, что фонд загнивает, надо менять стратегию и заходить в инфраструктуру ИИ. Девяносто девять и девять десятых процента вкладчиков приняли бы эту информацию как обычную рабочую рутину. Но Лиз и её братец Майкл — это два ходячих ИИ: у них чутьё как у ищеек, и если они взяли след, с пути их уже не сбить. Генетика, мать её, упрямая наука.

И главное — что я скажу ей сейчас? «Складывай всё в чипы, потому что не надо угадывать, какой чат-бот победит, а надо покупать того, кто продаёт патроны»? С Лиз этот трюк не пройдёт.

Я выскочил на крыльцо веранды и замер.

Прямо к дому плавно подкатывал тёмный «Роллс-Ройс». Чёрт… Но слава богу, у неё хотя бы хватило такта не тащить своего нового мужика сюда. Задняя дверца открылась, и из салона грациозно вышла Элизабет.

— Я даже знаю, куда ты хотел уехать, чтобы только со мной не разговаривать, — вместо приветствия произнесла она, смерив меня долгим взглядом.

— Интересно, какую рыбу он рассчитывал выловить в черте Нью-Йорка… — пробурчал я, приставляя удилища к косяку двери.

Она подошла ближе и тихо, с лёгким оттенком иронии вздохнула:

— Всё-таки ты непоправимо русский, Игорь… Моя фамилия — Морган. Мой папочка мог позволить себе частный самолёт, чтобы долететь до своей яхты в любой точке мира, но вот снасти свои он никогда и никому не доверял.

— Ясно. Ты делаешь то же самое, когда тебе что-то очень надо.

— Ага, — уголок её губ тёпло и надменно дрогнул. — И заметь, я поступила честно: я позвонила твоему компаньону и предупредила, что лечу.

— Ага, уже на подлёте к Чикаго, — снова буркнул я.

— Неважно. Правила приличия соблюдены.

Эх, всё-таки шикарная она баба, пардон за мой французский. Вот только иметь с ней дело — это как плавать в одном бассейне с акулой: вроде кружит рядом, вроде и не голодная, а потом — раз, и ты уже без руки.

Заметив мой застывший взгляд, она собольей грацией чуть повела плечом и улыбнулась:

— Нравлюсь?

Я молча пожал плечами.

— Мой новый косметолог делает просто чудеса, — небрежно уронила она, поправляя безупречный локон.

— Для нового мужика стараешься? — попытался я её подколоть.

— Да, — легко парировала она. — А ведь могла бы и для тебя… А вот твоя «шоколадка»…

— А вот мою «шоколадку» не трогай, — жёстко перебил я. — Это святое.

— Хорошо, «святое»… Мы так и будем стоять на пороге? И всё-таки признайся: я тебе нравлюсь?

Я снова лишь пожал плечами

«Нет такого мужа, который хоть на час не хотел бы стать холостяком.» - сказал я фразой из фильма

— М-м-м… умный мужчина, сказал — тихо промурлыкала она, скользнув мимо меня.

Элизабет решила, что все приличия, реверансы и вступительные прелюдии уже соблюдены, и перешагнула порог моего дома как хозяйка.

— Надеюсь, её нет? — спросила она из прихожей, скидывая туфли. — Или она уже стала такой же удобной женой, как предыдущая?

— Моя предыдущая жена — тоже святое, — сказал я. — И ты прекрасно знаешь, что она работает. Ты же сама в прошлом году подкинула их фирме дело.

— Подкинула, — согласилась Лиз, проходя в гостиную. — И подняла ей рейтинг до небес. Теперь начальство на неё молится. Так что ты мне должен.

Она сказала это, подойдя почти вплотную и глядя мне в глаза снизу вверх.

— Соглашение должно определять, кто, кому, что именно и в каком объёме обязан предоставить, — ответил я. — Иначе это не обязательство, а не законно.

— Но мы же друзья.

— Если мы друзья, откуда берутся эти твои «ты мне должен»?

— Э-э, нет. — Она покачала пальцем у меня перед носом. — Мы именно друзья, а не любовники. Не путай. Нальёшь что-нибудь с дороги?

— Чай есть. Холодный, с лимоном.

— Фи. Бурбон со льдом. И хороший.

Я пошёл к бару, попутно соображая, есть ли в доме лёд. Автоматический льдогенератор я отключил два года назад из-за гула, а тот, что покупала Полина, вполне мог быть выброшен при последней уборке как подозрительный предмет.

— И всё-таки ты странный, — сказала Лиз, оглядывая гостиную. — У моей собаки будка больше. Ты на прошлых сделках поднял для нас четверть миллиарда и живёшь вот так?

— Полина попросила жить здесь. Сначала мне было всё равно, теперь нравится.

— А мог бы...

— Лиз. Тебе самой не надоело? Ты чего добиваешься? В коллекцию меня хочешь? Русского не хватает для полного комплекта?

— Дурак, — сказала она беззлобно. — У меня синдром Электры. Твоя Алиса, между прочим, мне это заявила прямо в лицо.

— У тебя синдром скуки.

— Что?

— Ты не знаешь, куда девать энергию, а признаться в этом нельзя, потому что ты Морган. Проще найти себе диагноз покрасивее.

— Чтоб ты знал, — Лиз возмущённо поставила стакан, — я каждый день шесть часов отрабатываю в офисе у братца. А потом ещё три сижу над бумагами твоего фонда.

— Вашего фонда.

— Нашего фонда! И твой Андрей с твоих подсказок делает там отличные деньги, не спорю. Но и я приходила не с пустыми руками, кое-что в клюве принесла. Доли твоих дочерей и бывшей жены за этот год выросли процентов на сорок. И заметь: сорок после налогов.

Я приподнял бокал.

— Даже так. Тогда я тебе действительно должен.

— С тебя свидание.

— Лиз, скажи честно. Когда ты в Гарварде проходила переговоры, ты случайно «Ярмарку тщеславия» как учебник не сдавала?

Она поставила стакан и расхохоталась. Первый раз за вечер — по-настоящему, без светской оснастки.

— Чёрт. Я её действительно зачитала до дыр. Только не на переговорах, а на английской литературе. И эссе писала.

— Оно и видно. Бекки Шарп использовала обаяние как лифт. Ты используешь его как лифт, пропуск и служебный вход.

— Бекки плохо кончила, Игорь.

— А я Морган. И, в отличие от бедной Ребекки, я не играю там, где не просчитала финал.

— Тогда ближе к делу. Какую игру ты привезла в Чикаго?

Лиз села в кресло, сбросив с себя всю расслабленность за одно движение.

— Майкл после смерти отца возглавил дело. Формально и фактически. Ты это знаешь.

— Знаю.

— Чего ты не знаешь: у него не может быть детей. И не спрашивай почему, эта тема у нас закрыта наглухо, её не обсуждают даже на похоронах.

Я сел напротив.

— Продолжай.

— Теперь объясняю, как устроена наша семья. Там нет никакой короны, которую передают старшему. Там есть траст, которому сто лет, и в трасте есть основная линия. Голосующие доли по этой линии держат для наследника следующего поколения. Не для того, кто сейчас у руля, а для того, кто придёт.

— И наследник определяется как?

— Первый ребёнок мужского пола следующего поколения, рождённый в законном браке. Формулировка девятнадцатого века, и переписать её нельзя, за сто лет никто не смог.

— А до его совершеннолетия голосами распоряжается...

— Опекун. То есть мать.

Я молча отпил бурбон.

Вот теперь всё встало на место, — Так в чём проблема? Выходи замуж и роди.

— Ты думаешь, это просто? — фыркнула Лиз. — Первое правило нашего круга: деньги женятся на деньгах. Я не могу привести домой тренера по теннису, меня съедят

И какой выход?

—. У Майкла есть друг. Алекс. Отличная семья, безупречные деньги, сам красавчик, на мой вкус даже слишком прилизанный. Мы вместе полгода. В постели, уверяю тебя, никаких жалоб с его стороны быть не может.

— А с твоей?

— С моей тоже, он старается.

Она махнула рукой.

— Обе семьи прекрасно понимают, что следующий шаг — предложение. Все ждут. Он не делает.

— Почему?

— Мама предположила, и, боюсь, она права. Их семейка пронюхала про бесплодие Майкла.

Я кивнул.

— То есть они поняли, что их сын женится не на наследнице пятнадцати процентов, а на будущей опекунше основной линии.

— Именно.

— И теперь торгуются.

— И теперь торгуются. Молча, не называя цену, просто растягивая время. А мне, Игорь, тридцать восемь.

Вот здесь я впервые за вечер услышал в её голосе не светскую игру.

— Хорошо. Я понял расстановку. Теперь скажи, зачем ты прилетела ко мне.

Лиз встала и сама долила себе бурбона. Пила она, кстати, по-гусарски: не поморщившись и не разбавляя.

— Потому что у нас с Майклом есть две дороги, и мы не сошлись во мнениях с мамой. Твой фонд из гадкого утёнка превратился в приличного лебедя. Пять миллиардов под управлением.

— Это не мой фонд.

— Неважно. Дорога первая: отжать его у вас и, продавив твою стратегию, разогнать до пятнадцати. И тогда я не просто дочка. Я наследница с собственным фондом, и аристократам приходится считаться.

— Кто за?

— Мама.

— Дорога вторая?

— Завести туда деньги Алекса. Пусть семья увидит, что у нас в друзьях золотая утка, которая стабильно несёт золотые яйца

— Кто за?

— Мы с Майклом.

—Бред - пожал я плечами он и так может загнать туда деньги.

– правильно но мы не предлагаем ему те десять процентов которые получают все и плюс бонусы

-И откуда уверенность что он получит больше

— Оттуда . Андрей объявил новую концепцию. И мы с Майклом поняли, что ты опять поймал ветер.

Она посмотрела на меня в упор.

— Мы бы тебя и не трогали, Игорь. Наше правило ты знаешь: не ломай то, что работает.

— Но есть «но».

— Два. Первое: на кону слишком много, и если Андрей где-то промахнется, вся затея рассыпается. И второе.

Она помолчала.

— Нам нужно чудо. Такое, как ты сделал в двадцатом году. Быстрое. У меня нет восьми лет на сложный процент, мне нужен результат, который видно невооруженным глазом.

— Лиз, — сказал я. — Он что, принц крови, что его надо так замасливать?

— Слушай.Вот умный ты мужик А может, я от тебя рожу?

Я поставил бокал.

— Да ладно ,что серьезно?

— Абсолютно. — Она говорила ровно, как зачитывают условия. — Не Винзоры конечно , но двоюродные или троюродные,

— А теперь представь. Младшая ветвь Морганов получает ребёнка с королевской кровью. И автоматически входит в главную.

Вот теперь я понял всё.

Дело было не в деньгах Алекса и не в его прилизанной физиономии. Денег у них своих достаточно. Дело было в приставке к фамилии, которую не покупают ни за какие проценты годовых, потому что её не продают. Её можно только родить.

— И они это понимают.

— Разумеется. Поэтому и не торопятся. Они не невесту выбирают. Они цену назначают.

— А цена?

— Пока не названа. Это и есть самое неприятное.

Она налила себе ещё, выпила и вдруг усмехнулась.

— А знаешь, вот есть у тебя мозги, Игорь. И мужик ты классный. Может, я от тебя рожу и пошли они все к чёрту?

Я даже не успел ничего ответить.

Она сама же махнула рукой.

— Глупости. От тебя не годится.

— Спасибо.

А от него?

— А от него — положение.

— Тогда давай по делу. Что тебе от меня надо? Своими словами, коротко, как себе.

— Чуда. — Лиз поставила стакан. — Мне нужно, чтобы через полгода деньги Алекса, заведённые в ваш фонд, показали такой результат, от которого его семейка перестанет думать и начнёт бояться опоздать.

— То есть ты хочешь, чтобы я тебе сделал приданое.

— Я хочу, чтобы ты мне сделал предложение. Его. Мне.

— Логично, — сказал я. — Сватовство через доходность. Девятнадцатый век с поправкой на фондовый рынок.

— Ты знаешь другой работающий способ?

Я подумал.

Честно подумал.

— Нет, — сказал я. — Не знаю.

— Вот и я нет.

— А если он всё равно не сделает?

— Тогда мне тридцать девять, и я начинаю думать про клинику, про юристов и про то, как переписать бумагу, которую двести лет не смогли переписать. И это будет грязная история, Игорь. Долгая и очень грязная.

— А ребёнок?

— А ребёнок будет. — Она посмотрела на меня совершенно спокойно. — Так или иначе. Вопрос только в том, с титулом или с судом.

Снаружи зашуршал гравий, и во двор въехал «Форд».

— О, — сказала Лиз. — Наша любовь приехала.

По тону и по тому, как её взгляд слегка поплыл, было видно, что бурбон своё взял. Девица, похоже, прибухивает всерьёз, и это не обещало вечеру ничего хорошего.

Полина вошла и на секунду застыла в дверях.

Они с Лиз друг друга не переносят, причём взаимность тут полная, искренняя и, я бы сказал, отшлифованная годами.

Полина справилась с собой, прошла в гостиную, подошла ко мне и поцеловала в губы.

Обычный поцелуй. Просто исполненный так, чтобы его было хорошо видно из кресла у окна.

— Кофе, мисс Лиз?

— Если можно. Ваш гаитянский кофе — это бомба.

Полина улыбнулась холодно и вежливо и ушла на кухню.

Я повернулся к Лиз.

— Итак. Есть твой жених, твоя семья, твой траст и твой будущий ребёнок. Я тут при чём?

— Мы же друзья.

— Мы друзья, а не любовники. Ты сама сформулировала.

На кухне что-то грохнуло. Выразительно и, как мне показалось, прицельно.

— А во-вторых, — продолжил я, делая вид, что ничего не слышал, — вы, конечно, можете попробовать отжать фонд. Только в этот же день моя семья подаёт на вывод средств. А это, по твоим же цифрам, плюс сорок процентов годовых. Четыреста миллионов.

— Четыреста пятьдесят, — буркнула она.

— Тем более. И кто вам потом будет так зарабатывать? Алекс?

Лиз молчала.

Я молчал.

Вот это и была вся правда об этих людях, выложенная за три минуты и без единого лишнего слова.

Они не романтики и не злодеи. Они держатели позиций. И ребёнок у них не событие, а строка, которая либо укрепляет позицию, либо нет.

Самое неприятное, что я их понимал. Я сам двадцать лет читал людей ровно так же: не кто ты, а что ты делаешь с моей конструкцией.

— Так я тебе зачем? — спросил я ещё раз. — Андрей ведёт фонд. Стратегия стоит. Заводи деньги и сиди тихо.

— Потому что Андрей будет вести по книжке. А мне нужен результат по графику. И график у меня не рыночный, Игорь, а женский,

И Я не знаю, что тебе предложить! — Лиз вдруг сорвалась. — Что тебе вообще надо? Ты заперся в этой своей будке у озера, крутишь педали. Тогда тебе был нужен фонд. Тогда я хотя бы понимала, чем тебя купить. А сейчас что?

И это, между прочим, был лучший вопрос вечера.

Я поставил бокал на стол.

— Вот в этом и проблема, Лиз.

— Какая ещё проблема?

— Ты до сих пор думаешь, что у каждого человека есть цена. Просто надо найти правильную цифру.

Она фыркнула.

— У каждого есть.

— Нет.

— Игорь, не начинай.

— Я не начинаю. Ты спросила.

Я кивнул на неё.

— У тебя денег столько, что нормальный человек три поколения считать устанет. Ты Морган. Ты прилетела сюда на своём самолёте только для того, чтобы уговорить меня.

— И?

— И при этом я богаче тебя.

Она медленно подняла брови.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

Я обвёл рукой комнату.

— У меня есть этот дом. Есть женщина, которую я люблю. Три дочери. Внуки. Есть деньги, которых мне хватит, даже если я внезапно решу дожить до ста двадцати. Есть велосипед, озеро и право утром никуда не ехать.

— Господи, как мало человеку надо для счастья.

— Вот именно.

Она посмотрела на меня уже без улыбки.

— Тебе всё время нужно ещё. Ещё одна сделка. Ещё один фонд. Ещё один миллиард. Ещё один человек, которого надо победить. А у меня впервые в жизни наступил момент, когда я могу сказать: мне хватает.

Я пожал плечами.

— И знаешь, что самое неприятное?

— Что?

— Человеком, которому хватает, очень трудно управлять.

Лиз помолчала.

— Мерзкая философия пенсионера.

— Зато правда.

— Ты всё равно врёшь.

— В чём?

— Тебе нравится игра.

— Нравится.

— Деньги нравятся.

— Конечно.

— Побеждать нравится.

— Ещё как.

— Тогда не строй из себя буддийского монаха.

Я улыбнулся.

— Я и не строю. Просто раньше мне это было нужно. А сейчас мне это интересно. Между этими двумя словами огромная разница.

Лиз отвернулась к окну.

— Ненавижу тебя.

— Это взаимно примерно два дня в месяц.

Она резко повернулась.

— Да пошёл ты. Мне нужен ребёнок! И ты мне должен! Ты мой друг!

Сказано это было громко.

Очень громко.

Настолько, что я успел только повернуть голову.

В дверях стояла Полина с подносом.

Поднос дрогнул.

Чашка звякнула о блюдце, кофе плеснул через край.

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

Я поднялся.

— Поль...

Подошёл, забрал у неё поднос и поставил на стол.

Потом обнял за плечи.

— Это не то, что ты подумала.

Полина посмотрела сначала на меня.

Потом на Лиз.

Потом снова на меня.

Это был тот редкий взгляд женщины, который за три секунды проводит полное расследование, судебное заседание и уже приблизительно определяет меру наказания.

Лиз сидела абсолютно неподвижно.

И вот тут, надо отдать ей должное, протрезвела мгновенно.

— Полина, — сказала она тихо. — Это правда не то, что прозвучало.

— Очень на это надеюсь.

— Мне нужен ребёнок. Но не от него.

Я закрыл глаза.

— Лиз...

— Что? Я объясняю.

Полина посмотрела на неё.

— Продолжай. Теперь уже интересно.

— Мне снова нужны его мозги. Только я не знаю, как его уговорить.

Полина несколько секунд молчала.

Потом совершенно спокойно сказала:

— Дай ему то, чего у него нет.

Я повернулся к ней.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— Ты сейчас на чьей стороне?

— На своей.

Она взяла сумку со стула.

— Мне надо поработать.

Потом посмотрела на меня.

— Ты не против, дорогой?

— Нет. Конечно.

Я поцеловал её.

Полина развернулась к двери.

И пока она не видела, я показал Лиз кулак.

Лиз одними губами ответила что-то совершенно непечатное и очень по-английски.

Дверь кабинета наверху закрылась, и в гостиной стало тихо.

Две женщины, которые друг друга не выносят, через мою голову, за четыре секунды, провели совещание и приняли решение. Одна пожаловалась, что не может меня зацепить. Вторая выдала ей рабочую инструкцию.

Причём инструкцию единственно верную. Я сам на прошлой неделе объяснял восьми мужикам почти теми же словами: человека, у которого всё есть, невозможно купить, его можно только заинтересовать тем, чего у него нет.

А Полина, не слышавшая н моей лекции, сказала это короче и злее.

Женщина, которая твёрдо знает, где спит её мужчина, может позволить себе быть любезной с конкуренткой. Это высший уровень, до него доходят не все.

Вариант второй, и он мне нравится меньше: она прекрасно видела, что со мной было последние два года. И если богатая стерва привозит в этот дом задачу, от которой у меня снова загораются глаза, — пусть привозит. Лишь бы задача, а не тусклый взгляд.

Вариант третий: оба предыдущих одновременно, без малейшего внутреннего противоречия, как у них это обычно и устроено.

Я стоял и смотрел на лиз

Моё участие в этой истории не решает ровным счётом ничего.

Ребёнок у Элизабет будет. Если я помогу — он родится в законном браке с третьим кузеном чьей-то короны, и младшая ветвь торжественно войдёт в старшую. Если не помогу — он всё равно родится, только позже, через клинику, юристов

Женщина с её деньгами и её упрямством к сорока годам сделает то, что решила. Моё согласие меняет не её судьбу, а только срок и количество благородной крови.

Вот это, кстати, еще причина в таких делах не участвовать. Человек живёт не в трасте и не в рейтинге. Он живёт в доме, с конкретной женщиной, которая сейчас сидит наверху с бумагами и у которой утром рано вставать.

И если ты её однажды меняешь на боковую линию чьей-то крови, то дальше ты живёшь уже не в доме.

Ты живешь в схеме.

А схема, доложу я вам кофе не варит, посуду от злости не бьет и за плечи тебя ночью не обнимает.

— Лиз, — сказал я. — Садись.

Она села.

— Про «я от тебя рожу» мы больше не вспоминаем. Никогда. Иначе я вас обоих пошлю

— Я была пьяная.

— Мне без разницы

Она хмыкнула.

— Деньги твоего принца я возьму, — сказал я. — Не через фонд, неофициально, отдельным мандатом,но с нормальным договором и с комиссией, от которой его юристы поморщатся.

— Я знала.

— Ничего ты не знала. Ты и сейчас не знаешь, что я буду с ними делать.

— А что ты будешь с ними делать?

Я взял бутылку и долил нам обоим.

— То, Лиз, чего у тебя нет.У меня есть план

Глава 9

"Ноннина» — из тех мест, где дорого и очень прилично, но без лишней пафосной позолоты. Столик здесь бронируют за неделю не ради понтов, а потому что иначе не сядешь. Платишь, собственно, за угол у окна, где тебя никто не слышит.

Напротив сидела Лиз с новым бойфрендом Алексом.

Нормальный парень, без апломба, который обычно идёт в комплекте со старыми деньгами. Лет тридцати пяти, подтянутый, в простом свитере тонкой шерсти, который стоит дороже моего выходного костюма.

Рядом с ним младший брат. Лет двадцати, похож на Алекса как отражение, только ещё без той сдержанности, которая у них появляется годам к тридцати. В Америке впервые, озирался с открытым интересом и ел так, как едят в этом возрасте, то есть всё.

И при этом слушал. Очень внимательно слушал.

Вот на это я обратил внимание сразу.

Семья бретонская, старый род: пара поместий недалеко от побережья, несколько веков истории и та европейская сдержанность, за которой может стоять что угодно, от благородства до полного безденежья.

И вот такая семья присылает на ужин, где будут обсуждаться деньги, мальчика двадцати лет, который по делу не скажет ни слова.

Я эту технику знаю. Его прислали не есть пасту. Его прислали слушать, а потом дома, за своим столом, пересказать всё, включая интонации.

Молодец, кстати. Отличный выбор. Такого никто не остерегается.

Первые десять минут ушли, как положено, на погоду в Чикаго, на перелёт и на комплименты кухне.

— Прекрасная паста, Алекс.

— Да, здесь хорошо делают.

Потом Алекс аккуратно снял очки, положил их на скатерть, и над столом повисла та густая пауза, после которой начинается разговор.

И вот в этой паузе я поймал себя на совершенно отчётливом желании встать и уехать домой.

Потому что я прекрасно понимал, что сейчас начнётся. Мандаты, структуры, сроки, юристы, звонки в неудобное время, цифры, которые надо держать в голове круглосуточно. Утренние часы на велосипеде вдоль озера останутся, но останутся не удовольствием, а графиком, который надо втиснуть между двумя созвонами.

Два дня назад я отмотал по берегу тридцать миль и за эти три часа ни один человек на земле не знал, где я нахожусь. Вот это я и собирался сейчас отдать, за столиком у окна, под хорошую пасту.

А потом, секунд через десять, я поймал себя на второй мысли, Как раскрутить этого бретонца.

Человек, который только что хотел домой, в тишину, уже прикидывал, за что его зацепить, сколько он потянет и что у него за спиной.

Теперь давайте по порядку, как я до этого докатился.

У меня профессиональная привычка, от которой уже не избавиться. Когда что-то происходит, я не спрашиваю «почему». Я разбираю причинно-следственную связь назад, звено за звеном, до того места, где кто-то сделал первое движение.

Рынок этому учит быстро и дорого. Цена никогда не падает из-за утренней новости. К утру всё уже случилось. Просто кто-то три недели назад тихо вышел из позиции, не привлекая внимания, и его никто не заметил.

А ещё этому учит Булгаков, и, честно говоря, лучше, чем любой учебник.

В той жизни я читал «Мастера и Маргариту» в восьмом классе, и помню одно: мне было скучно. Какая-то странная сказка про нечистую силу, говорящий кот, бал. Год назад перечитал — и меня пробрало до костей.

И не из-за философии. Философию там все знают наизусть: трусость — самый тяжёлый порок, рукописи не горят, каждому будет дано по его вере.

Булгаков писал не книгу он писал философию просто тем языком который был понятен тогда

Что я вытянул с этой книги ?

Многое . Но что важно для меня сейчас , это что случайностей не бывает. Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не упадёт. Пока человек на бульваре спорит о том, кто управляет жизнью, в это самое время на трамвайных путях уже разлито подсолнечное масло.

И главное в этой истории даже не трамвай.

Главное — что Аннушка не просто купила масло. Она его уже разлила. Задолго до того, как кто-то подошёл к турникету.

Так вот. Трамвай у меня сидел напротив, в свитере тонкой шерсти, и вежливо ждал, пока я доем.

Теперь куда растут уши.

Полина.

В пылу обиды сказала, о ошибке что приехали сюда и ей не хватает простора.Катя два года назад сказала тоже самое . Кто помнит чем закончилось?

Вот это и было масло на асфальте.

Дальше я психанул.Поднимаюсь после обеда в воскресенье наверх и звоню Андрею .Закрывай сырьё, перекладывайся в полупроводники, горизонт шесть лет, искусственный интеллект стучится в дверь кованым сапогом.

А потом перевёл ему восемьдесят процентов личных денег.

Вот это и был тот самый жест, после которого всё поехало по рельсам само, уже без моего участия.

Потому что в нашем деле слова не стоят ничего. Любой управляющий может рассказать совету директоров красивую историю про будущее, за это даже не бьют. А человек, который заводит в идею свои деньги, причём почти все, сообщает одну простую вещь: он вернулся, и он не шутит.

Андрей понял это первым и мгновенно, надо отдать ему должное. Не переспрашивал, не осторожничал, не просил подумать. Он понял, что начались другие времена, и начал работать так, как работают, когда за спиной стоит человек, который уже не один раз угадал. И..новая концепция легла на совет директоров.

На совете сидит Элизабет. Пятнадцать процентов и место за столом.

Дальше арифметика без романтики. Женщина тридцати восьми лет, которой никто не делает предложения, видит, что фонд с её деньгами разворачивается на сто восемьдесят градусов. Она прекрасно понимает, кто его развернул и после какого разговора. Она берёт телефон, потом самолёт, и через восемь часов скидывает туфли в моей прихожей.

А ещё через день в «Ноннине» сидит бретонец с королевской кровью и младшим братом-магнитофоном.

И вот мы имеем то, что имеем.

В причинно-следственной связи, если разбирать её честно, нет виноватых. Там есть только последовательность.

Полина сказала четыре слова, потому что она я надеюсь просто устала. Лиз рванула ко мне. Андрей встал на новые рельсы, потому что я дал ему деньги. Трамвай вышел из парка по расписанию.

А под колёса я лёг сам. Аккуратно, добровольно и в прекрасном настроении.

Самое смешное, что всю эту конструкцию мне через неделю объяснит Вацлав, и объяснит двумя словами, аккуратными, как пинцет. У него на любой случай есть термин.

А у меня есть Аннушка с бутылкой постного масла, и мне, честно говоря, с ней понятнее.

— Игорь, — сказал Алекс, и в его английском прорезался тот самый французский звук, который у них не вытравливают даже в Оксфорде. — Давайте я скажу прямо, зачем просил эту встречу.

— Давайте.

Младший брат положил вилку.

— Элизабет говорит, что в двадцатом году вы сделали невозможное. Что вы вышли на вершине и вошли на дне и что это было не везение.

— Элизабет преувеличивает.

— Разумеется, преувеличивает. — Он чуть улыбнулся. — Поэтому я и прилетел посмотреть сам. Люди вроде вас в чужих рассказах всегда получаются или гениями, или мошенниками. А вживую обычно оказываются чем-то третьим.

. Это был не комплимент и не выпад. Это была нормальная рабочая постановка вопроса, и задал её человек, который привык проверять лично.

— И что бы вы хотели узнать?

Алекс выдержал паузу ровно такой длины, какой надо.

— Мне не нужна ваша доходность, — сказал он. — У моей семьи есть управляющие, и неплохие. Нам триста лет, и за эти триста лет мы теряли состояние дважды. Поэтому меня в вашем фонде интересует только одно.

— Что именно?

— Чем вы рискуете вместе с нами.

Я поставил бокал.

Потому что приехал я сюда уговаривать бретонца жениться, а сидел напротив человека, который задал правильный вопрос

Только честно.

— Алекс, давай сразу проясним один момент, — спокойно сказал я, отрезая кусочек скалопини. — Если твой семейный совет ждёт от меня красивых презентаций с графиками, которые рисуют аналитики из Сити, и где мы показываем что мы вместе в одной лодке, то вы ошиблись адресом. Я не продаю мечты

— А что ты продаёшь, Игорь? — Алекс слегка подался вперёд. — Лиз говорит, что ты единственный человек в этой части страны, который понимает, куда дует ветер. Но пока я слышу только то, что у вас пятимиллиардный фонд и амбициозные планы.

— Фонд не мой и несмотря на то что фонд не большой ты наверняка проштудировал всю нашу куплю продажу и не только во время короны, но и во время конфликта в европе — ответил я, бросив быстрый взгляд на его младшего брата. Тот при слове конфликта аж застыл с вилкой в руке. — Твои бретонские предки строили мельницы на единственной реке в округе не потому, что любили воду, а потому что все фермеры были обязаны везти зерно именно к ним.

Алекс улыбнулся и кивнул

- Приятно видеть человека знающего историю моей родины

.Я сделал небольшую паузу и посмотрел Алексу прямо в глаза:

— Раскрывать вам сейчас за обедом всю свою раскладку по сделкам и конкретные тикеры я, естественно, не собираюсь. Подробную карту вы увидите только тогда, когда мы сядем подписывать договор. Но общая логика простая: я не вкладываю в стартапы и пустые обещания. Я вкладываю в физическую базу, без которой весь ИИ — просто кусок мёртвого железа. Мы заходим в заводы, электросети и сырьё.

Младший брат Алекса неожиданно подал голос, подавшись вперёд:

— Вы имеете в виду дефицит заводских мощностей и прокладку энергии под новые дата-центры?

Алекс удивлённо поглядел на брата, а я чуть заметно улыбнулся и с невольным уважением посмотрел на парня:

— Именно, Виктор. А ты сходу сечёшь саму суть. Где учишься? В LSE?

— В Кембридже, — чуть смутившись, но не без гордости ответил тот. — Экономика.

— Хорошая школа, — кивнул я и снова повернулся к Алексу. — Так вот, пока ваша семья думает, не слишком ли всё это рискованно, американские бигтехи молча выкупают эти ресурсы на три года вперёд.

— И ты хочешь сказать, — Алекс постучал пальцем по столу, — что с нашими деньгами ты просто зайдёшь в эти позиции до того, как рынок окончательно опомнится?

— Я хочу сказать, — отрезал я, — что если твои деньги зайдут в фонд, они будут работать по моим правилам. Часть условий я пропишу в договоре. Но главную механику входа я раскрою только тогда, когда подписи будут стоять на бумаге. Никаких авансов и никаких лекций по инвестированию за обедом, и да я не сказал что будем вкладываться в ИИ

Алекс молча смотрел на меня несколько секунд. В его взгляде уже не было простого дружелюбия — там включился холодный калькулятор человека, который отвечает за капитал своего рода.

— А ты жёсткий тип, Игорь, — медленно проговорил он. — Лиз не соврала.

— Я просто экономлю наше общее время, — ответил я. — Так что решай с семейным советом: вы хотите остаться старой бретонской аристократией с затухающей доходностью от европейских активов или вы заходите в передел рынка на моих условиях?

Виктор гордо поднял голову и не без задора произнёс:

— У нас в Европе тоже есть отличные индексы и акции, которые по доходности ничем не уступают американским.

-Которые чаще всего работают просто как отражение Америки: стоит Нью-Йорку просесть к вечеру, как европейские рынки с утра послушно бегут за ними вниз- перебил я его -Хотя я не спорю, те же ирландские ETF гораздо эффективнее с точки зрения налогообложения для нерезидентов США, тут американцам до них далеко.

Виктор согласно кивнул.Парень действительно был смышлёным — не просто заучил термины, а понимал механику.

Я сделал глоток воды и откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя на братьев.

Кто если помнит , что ещё в конце восьмидесятых, сразу после «чёрного октября», мы Петром Васильевичем и с Аркадием вложились в «Найк» и подняли на нём шесть концов?Это я сделал по той памяти из прошлой жизни, когда я только глубоко вникал в экономику.

А потом, уже в двадцать втором году, когда я перешёл на индексы и полностью убрал отдельные акции из своего портфеля, в январе двадцать третьего я случайно наткнулся на финансовую заметку: «Найк» на мощном отчёте рванул на тридцать пять процентов всего за два месяца, напрочь закрыв своё предыдущее падение.

Это и была одной из первых конкретных акций, куда я планировал загнать часть денег Алекса. А если поставить их на опционы — на те самые колы, о которых я знал заранее, — то можно было выжать не тридцать пять, а все семьдесят процентов доходности.

Главный вопрос заключался в одном: как, чёрт возьми, объяснить ему это прямо сейчас, не выдавая, откуда у меня такая абсолютная уверенность?

-Ну как пример Найк- пожал я плечами

- Найк ???- Алекс аж подпрыгнул да ты верно шутишь? Кому нужен этот гигант с дикими запасами его кроссовок

— Смотри, Алекс, — произнёс я, отпив воды и глядя ему прямо в глаза. — Всё сводится к умению правильно структурировать сделку. Когда рынок на панике втаптывает в грязь гиганта с бешеным запасом прочности, толпа видит убытки. Я вижу точку входа. Если заходить в такую историю не просто покупкой акций в лобовую, а через правильные опционные конструкции — те же колы перед отчётом, — то мы забираем нескромный отскок, а все семьдесят процентов движения.

Алекс слегка прищурился, переваривая цифру.

— И как ты определяешь этот тайминг? — спросил он.

— В этом и заключается моя работа, — отрезал я. — Я беру ваши деньги, нахожу перепроданные активы и зажимаю их в опционную вилку с ограниченным риском и колоссальным плечом. Но конкретные тикеры, страйки и даты экспирации вы увидите только тогда, когда ваш капитал будет заведён в фонд. Раньше этого времени никаких бесплатных сигналов не будет.

Игорь но это безумие

я поймал умоляющий взгляд лиз

твою мать лиз

— Ладно, давай так. Я обычно такого с клиентами не делаю. Хотя однажды проделал с твоим другом Майклом... но тогда была другая история. Поэтому предлагаю спор. — Спор? — Алекс подался назад, пытаясь разглядеть меня в полутьме. — Я не понимаю…

— Вот конкретно на эту акцию я даю вам гарантию. Своим личным депозитом.

. Если бумаги поползут вниз и общий убыток превысит пять миллионов, фонд и я перекрываем потери. Если выходим в плюс —пятьдесят процентов ты мне одаеш три миллиона

Он медленно откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня. В его взгляде читался сухой расчёт: он судорожно взвешивал, безумец перед ним или единственный человек, который точно знает, куда завтра пойдёт рынок.

— Заманчиво, но, к сожалению, у меня не получится поставить три миллиона: всё не в ликвиде.

— Ну тогда недвижимость. Наверняка у вас есть красивая недвижимость на берегу Ла-Манша или Атлантики?

— Да, есть. Моё наследство, стоимостью примерно два с половиной миллиона евро.

— Принимается, — кивнул я.

— По рукам, — ухмыльнулся Алекс.

— Алекс, остановись! Мать тебя убьёт! Этому дому сто лет, он не продаётся, это история!

— Вик, молчи, — отрезал Алекс и протянул мне руку.

Я пожал ему руку, окончательно скрепив этот безумный и азартный уговор.

— Пап, а что ты тут делаешь? И где Поля? — раздалось вдруг за моей спиной на чистейшем французском.

Я замер. Настёна...

Медленно повернулся. За спиной действительно стояла Настя.

Ух ты... Настя за последнее время выросла невероятно, вытянулась утончённо и грациозно. Рост, слава богу, пошёл — под метр восемьдесят, ноги буквально от ушей. Кожа — чисто фарфор, волосы цвета льна убраны в аккуратный длины хвост, а голубые глаза — один в один от Кати. Красотка, да и только.

Алекс с Виктором при звуках безупречного французского и при виде моей дочери мгновенно вытянулись в струнку, на секунду потеряв дар речи и переведя изумлённые взгляды с меня на Настю.

Рядом с Настей стоял какой-то понтовый парень, очень похожий на итальянца — подтянутый, с хорошим загаром и одетый в брендовые шмотки буквально с ног до головы. Он явно привык производить впечатление на девушек, но под моим оценивающим взглядом как-то сразу притих и выпрямил спину.

— Я-то тут по делу, — ответил я на том же безупречном французском.

Настя обожала переходить на французский в общественных местах. В Америке его мало кто знает, и для неё это всегда был удобный способ говорить всё, что думаешь, сохраняя иллюзию полной приватности.

— Вот только встретить тебя в таком месте я никак не рассчитывал, — продолжение фразы я выпустил с мягким, но ощутимым родительским прищуром. — А вот что ты тут делаешь, Насть? И кто этот молодой человек?

— Знакомься, это Стив, — как ни в чём не бывало продолжила Настя на французском. — Он учится вместе с Аней и... в общем, мой бойфренд. Это он достал нам билеты на этот фуршет.

Я сдержал ухмылку и спокойно перешёл на русский:

— Я-то всё понимаю, Насть. Но французский тут знают не только мы с тобой. Так что давай-ка перейдём на русский.

Настя сперва недоуменно качнула головой, а потом перевела взгляд на Алекса и Виктора. Братья сидели напротив с едва уловимыми, абсолютно вежливыми, но всё же безупречно прозрачными улыбками людей, для которых французский — родной язык.

До Насти за полсекунды дошло, что именно и перед кем она только что выложила про «билеты» и «бойфренда».

На её фарфоровых щеках мгновенно вспыхнул яркий, густой румянец. Стив рядом тоже как-то сразу сдулся под внимательными взглядами двух бретонских аристократов и моего недовольного родительского прицела.

— Меня Настя зовут, — запоздало представилась она Алексу и Виктору, окончательно смутившись.

— Добрый вечер, мистер Пахом, — Стив тут же сделал шаг вперёд и вытянул руку, изо всех сил пытаясь держать фасон.

Я пожал его ладонь, быстро сопоставив факты. Стивен Портян, сынок нашего вице-мэра. Интересно, я уже должен начинать волноваться за дочку или пока рано?

— Так, ну и чего вы тут застряли? — раздался из-за их спин громкий, звонкий голос Ани. — Ой. Папа? А ты что здесь делаешь?

В отличие от утончённой грации Насти и показных понтов Стива, Аня носила на лице тот самый неподражаемый, упрямый «славянский взгляд». И даже не думала переходить на французский — услышит её кто-то из посторонних или нет, её волновало меньше всего в этой жизни.

— Ясно. Развлекаетесь, короче...да ?- спосил я

Я молча наблюдал за этой картиной,

Настя сзади изо всех сил дёргает Аню за рукав, буквально умоляя её заткнуться, и всем видом показывает своей компании, что им надо валить, и валить прямо сейчас — пока отец не переключился на них и не начал задавать очень правильные и предельно неудобные вопросы.

— Ну, мы должны ему свидание за билеты, — спокойно пожала плечами Аня, кивнув на смущённого Стива.

Алекс с Виктором с трудом закрыли рты, наблюдая за этим мгновенным превращением сурового финансового дельца в обычного въедливого отца — и за двумя этими яркими грациями, так похожими внешне, но абсолютно разными по характеру.

— Это моя вторая дочь, Аня, — представил я её.

— Зовите меня просто Аня... Ну или Анна, — она стрельнула глазами на Виктора и подарила ему свою фирменную улыбку, прекрасно видя, как парень застыл, не в силах оторвать от неё взгляда.

По-видимому, Алекс под столом ощутимо пихнул брата ногой, потому что Виктор тут же вздрогнул, смущённо перевёл взгляд и поспешно выпрямился.

— Очень приятно... Виктор, — слегка запнувшись, произнёс младший из братьев, приподнялся и протянул ей руку.

— Очень приятно, — поддержал Алекс, тоже слегка приподнимаясь для приветствия и с неуловимой аристократической ухмылкой наблюдая за этой сценкой.

Лиз лишь лихо всем кивнула, давая понять, что строгий этикет её волнует мало, а в этом зале она чувствует себя настолько уверенно, будто её и так здесь все знают.

— Пап, ну мы, пожалуй, пойдём? — поспешно спросила Настя, сжимая руку Стива и пытаясь незаметно оттеснить его подальше от нашего столика.

— Да-да, идите, — я с лёгкой, но весьма выразительной усмешкой окинул взглядом «сынка вице-мэра». — И позвони мне вечером , Настён: как бы намекая что про кого кого а уж про нового бойфренда я должен знать .Хотя кто сказал что да

. Настя, снова вспыхнув, быстро-быстро закивала:

— Я всё потом расскажу, пап! Честно! Пойдём, Ань!

И, не давая мне успеть задать ни единого уточняющего вопроса, она технично утянула всю свою компанию вглубь шумящего зала, растворяясь в толпе гостей.

Я проводил их взглядом, с трудом сдерживая родительскую ухмылку. Стивен, значит... Завтра же подниму по своим каналам всю подноготную на этого паренька и его семейство.

Повернувшись обратно к столику, я столкнулся с понимающими, сдержанно-весёлыми взглядами Алекса.

— Дочери — с едва уловимой ноткой аристократического уважения спросил Алекс.

— Дочери, — кивнул я, снова возвращаясь к делу. — Так на чём мы остановились, джентльмены? Ах да. На вашем семейном имении и трёх миллионах моего депозита.

Я уже лёг спать, когда телефон на тумбочке мягко осветил тёмную комнату. Чёрт, я же точно помнил, что перевёл его в тихий режим.

Сняв блокировку, я увидел на экране три всплывших уведомления.

Первое было от Ани: «Пап, а что это за мальчик был с вами?»

Я аж головой потряс в темноте, не веря своим глазам. Аня? Спрашивает про какого-то парня?! Да не может этого быть. Наша принципиальная, недоступная Аня обратила внимание на младшего из братьев — на Виктора?

Второе сообщение прилетело от Лиз: «Ты сукин сын».

Тут я даже ухмыльнулся: коротко и емко, вот только поди пойми — то ли я в её глазах абсолютный молодец, проворачивающий гениальные комбинации, то ли она уже просчитала риски и мечтает меня придушить.

И третье — длинное развёрнутое от Насти: «Пап, извини, что не рассказала сразу. Знаю твоё отношение к мажорам, но он правда хороший, мы пока просто дружим. Кстати, Аня с тем мальчиком переглядывалась всё время, пока вы переговоры вели».

— Да ладно... — тихо прошептал я в пустоту комнаты.

«Мы просто дружим»... Ага, рассказывай сказки отцу. Девочке двадцать лет, а она всё ещё думает, что формулировка «просто дружим» кого-то обманет. Но больше всего меня зацепило про Аню. Переглядывалась, значит? Вот только этого мне для полного комплекта и не хватало! Двое бретонских аристократов, один из которых заложил родовое имение, а второй уже очаровал мою младшую дочь.

Поля рядом уже сладко спала, уткнувшись носом в подушку, так что обсудить эти шекспировские страсти было решительно не с кем. Смешно сказать, но даже до какого-нибудь искусственного интеллекта в телефоне, с которым можно было бы перетереть ночные мысли, человечеству ещё расти и расти.

Я перевернул телефон экраном вниз. Завтра ждал сумасшедший день, вечером— важная лекция, а в голове уже крутился такой калейдоскоп из опционов, сыновей вице-мэра и семейных поместий, что заснуть казалось невыполнимой задачей.

Впрочем, дергаться поздно. Как говорил классик, Аннушка уже не просто купила подсолнечное масло — она его уже пролила.

Глава 10

В пять вечера я влетел в аудиторию.

Решил поехать на пригородном поезде и приехать за полчаса, выпить кофе, постоять у окна и спокойно собрать голову. Но город решил иначе: к электричке претензий не было тот отработал на пять , а такси встало намертво на въезде, в Чикаго говорят в таких случаях, то есть «five minutes», имея в виду двадцать. Весь мой запас времени сгорел

Но успел ,пришёл секунда в секунду.Зайдя внутрь, я сразу почувствовал, что изменилось всё.

Человек двадцать пять уже сидели на местах. Но не по кругу, как в первый раз. Теперь стояли ряды. Друг за другом, лицом к кафедре и доске.

Формат поменялся за одну неделю. Никаких посиделок. Это была аудитория. Там, где раньше мы вместе разбирались, теперь стоял один человек, и этим человеком, судя по расстановке мебели, был я.

Я извинился, бросил портфель на стол, снял пиджак, повесил его на спинку стула и оглядел зал не торопясь.

Двадцать пять пар глаз. Разброс приличный: от молодых ребят, у которых ещё горит взгляд, плотных подтянутых мужиков под сорок, у которых на лбу написан хронический недосып. Двое в костюмах, явно прямо с работы. Один в толстом свитере и с ботинками на толстой подошве.

. Трое с кофе в бумажных стаканах. Один с блокнотом на коленях, уже открытым.Несколько возрастных

Своих я нашёл сразу. Аркадий сидел третьим справа, с выражением лица человека, которого опять собираются обмануть, но он, разумеется, не позволит. Сергей у стены. Михаил рядом. Эдуард в последнем ряду, наверное в последнем ряду безопаснее.

А больше половины зала я не знал вообще.

Не очень удобно

Потому что в прошлый раз я работал с людьми, чьи истории уже слышал. Я знал, что у Сергея умер отец и что пять лет он сам себе выписывает наказание. Знал, что Михаил продал бизнес и с тех пор ему скучно жить. Знал, что Аркадий спорит не потому, что умный, а потому что ему страшно.

А здесь сидели двадцать пять человек, и я не знал про них ничего. Ни у кого нет на лбу бирки. Один, может быть, в прошлом месяце похоронил жену. У другого сын не разговаривает с ним четыре года. Третий сидит с открытым блокнотом, а у него, допустим, была дочь, и её больше нет.

И я сейчас открою рот и начну говорить про прошлое.

Скажи я одно неосторожное слово, одно бодрое «да это ерунда, забудьте» — и всё, человек больше не придёт никогда. И будет прав.

Я очень хорошо понимал, за что Вацлаву платят деньги . Большие деньги.

— Добрый вечер, — сказал я. — Давайте начнём .

Пауза.

— Выключите телефоны. Не на беззвучный, а выключите. И уберите блокноты.

Шорох. Мужчина в первом ряду, седой, коротко стриженный, посмотрел на меня с лёгким недоумением и закрыл блокнот с такой аккуратностью, с какой закрывают чужую дверь.

— Почему блокноты? — спросил он.

— Потому что человек, который записывает, чувствует, что уже сделал дело. Он выходит с полной тетрадью и пустой головой. Мне не нужно, чтобы вы это записали. Мне нужно, чтобы вы в какой-то момент узнали себя и у вас неприятно дёрнуло под ложечкой.

— Это гарантируется? — спросил кто-то сзади.

— Это гарантируется.

Небольшой смех. Зал выдохнул. Хорошо.

В аудитории установилась та звенящая тишина, когда слышно, как за окном гудит вечерний город.

— Отдельно для тех, кто сегодня впервые. Я не врач. Я не психолог. У меня нет ни одного диплома, который имел бы отношение к происходящему в этой комнате. Я тридцать лет занимаюсь деньгами, а это профессия, в которой человек по восемь часов в день смотрит, как его собственная голова пытается его разорить. Поэтому кое-что я про голову выучил. Не из книг. Из счёта.

— А профессор? — спросил свитер с ботинками со стройки.

— Профессор сидит вон там, и будет меня поправлять, если я поеду не туда. Доктор, поправите?

— Непременно, — сказал Вацлав, не поднимая головы.

— Он всегда так, — сказал я залу. — Очень обнадёживает.

Я взял маркер.

— В прошлый раз нас было восемь, и половина из вас этого разговора не слышала. Поэтому коротко повторю, и повторю чуть шире, чем в прошлый раз, потому что за неделю я кое-что для себя уточнил.

На доске я написал одно слово.

МОРОК

— Это не медицинский термин. Это моё слово, и вы можете его не любить. Морок — это когда человек абсолютно уверен, что думает, а на самом деле за него думают. Голова работает, слова складываются, аргументы выстраиваются, всё логично, всё по делу — только человек в этот момент не принимает решения. Его ведут.

Я повернулся к залу.

— Внутри морока сидят два паразита. Один живёт в прошлом. Второй живёт в будущем. Сегодня мы разбираем первого. Второго — в следующий раз, и я вам обещаю, что со вторым будет хуже.

Я написал ниже:

СМОТРИТЕЛЬ ПРОШЛОГО

— Опять демон? — спросил Аркадий.

— Нет. Как раз не демон.

— А кто?

— Сотрудник архива.

Аркадий хмыкнул. Это у него вместо «продолжайте».

— Сначала то, о чём мы говорили в прошлый раз, для тех, кто не был. Есть одна вещь, которую стоит разделять до конца жизни, потому что от неё зависит буквально всё.

Я написал на доске:

ФАКТ — это одно. ВЫВОД — это другое.

Факт: раньше я три раза в неделю ездил на велосипеде по тридцать миль. Последние два месяца — один раз. Факт: я перестал ходить в зал, набрал восемь килограммов и начал отказываться от встреч, которые раньше ждал.

— А вывод?

— «Я развалился. Я больше не тот. Я себя запустил».

Я посмотрел на них.

— Вот теперь чувствуете разницу? Факты можно проверить и с ними можно что-то делать: вернуть две тренировки, снова сесть на велосипед, сходить к врачу, наладить сон. А «я развалился» — это уже не факт. Это приговор человеку целиком.

.

— Это софистика, — сказал Аркадий.

— Возможно, — сказал я. —Но Аркадий, вы же деловой человек. Представьте, что ваш финансовый директор приносит вам отчёт, в котором вместо цифр написано «в общем, всё плохо». Вы его оставите на работе?

— Я его выгоню.

— А внутри себя вы держите такого на окладе двадцать лет.

Я положил маркер.

Зал засмеялся.

— Второе из прошлого раза. У каждого из нас в голове есть голос, который комментирует. У меня он комментирует с интонацией хорошего, крепкого критика: всё, что я сделал, можно было сделать лучше, быстрее и дешевле. Я его называю Критиком. Он не враг. Он пытается меня защитить, просто делает это методами тридцатилетней давности, как охранник, который до сих пор стоит у склада, которого уже нет.

Он появился не вчера. Когда-то он был полезен. Не расслабляйся. Не хвастайся. Не верь первому впечатлению. Проверь ещё раз. Не лезь туда, где можешь опозориться. Не радуйся раньше времени. Для мальчишки или молодого мужика это иногда действительно рабочая система выживания. Она делает тебя осторожнее, собраннее, заставляет учиться на ошибках.

Проблема начинается потом.

Ты уже не мальчишка. У тебя работа, дети, деньги, опыт. Ты что-то построил, чего-то добился, десятки раз вылезал из неприятностей. Но Критик этого не замечает. У него старая должностная инструкция. Он не умеет сказать: “Нормально. Этого достаточно”.

Ты провёл хорошую сделку — он найдёт процент, который можно было заработать сверху. Закончил проект — объяснит, почему слишком долго. Помог семье — напомнит, где сделал неидеально. Пошёл в зал три раза — спросит, почему не четыре. Сбросил десять килограммов — покажет живот.

И самое неприятное — со стороны это часто выглядит как высокая требовательность к себе. Даже достойно. Человек дисциплинированный, не зазнался, постоянно растёт. А внутри может годами идти совсем другой процесс: что бы ты ни сделал, зачёта не будет.

Я помолчал.

— Вот это уже не контроль качества. Это система, в которой экзамен нельзя сдать.

Кто-то кивнул.

— Поэтому я не пытаюсь его заткнуть. Иногда он говорит полезные вещи. Но я перестал давать ему право оценивать меня целиком. Пусть говорит о работе: здесь ошибся, здесь поторопился, здесь можно было подготовиться лучше. Это его территория. Но фразы “ты слабый”, “ты уже не тот”, “ты всё делаешь не так” — это уже не анализ. Это самосуд.

Я развёл руками.

— Короче, я не увольняю Критика. Я просто понизил его в должности. Раньше он был генеральным директором. Теперь сидит в отделе контроля качества.

Теперь. Представьте огромный архив.

Я сел на край стола.

— Там хранится вся ваша жизнь. Детство. Первый мордобой во дворе. Отец, который однажды сказал, что из вас ничего не выйдет. Женщина, которую вы почему-то не удержали. Работа, с которой ушли слишком рано. Бизнес, в который влезли слишком поздно. Разговор с человеком за два дня до его смерти. Развод. Деньги. Чужая подлость. Своя подлость.

Я обвёл зал взглядом.

— Всё там. Ничего не потеряно, ничего не выброшено.

Никто уже не улыбался.

— И в этом архиве сидит сотрудник. Очень добросовестный. Очень внимательный. Если двадцать семь лет назад вы сказали глупость женщине на лестничной площадке, будьте уверены: папочка на месте, подшита, пронумерована.

Мужчина у окна тихо рассмеялся.

— Более того, он убеждён, что делает чрезвычайно важную работу. Его задача — не дать вам второй раз наступить на те же грабли.

— И что в этом плохого? — спросил кто-то.

— Ничего.

Я пожал плечами.

— Пока он сидит в архиве.

Пауза.

— Проблемы начинаются, когда Смотритель решает, что раз он знает всё о вашем прошлом, значит, он имеет право распоряжаться вашим будущим. Вот тогда он выходит из архива, садится рядом и начинает разговаривать.

Я помолчал.

— И вот что важно. Он никогда не орёт.

Паническая атака хотя бы честная: тебе плохо, и ты понимаешь, что тебе плохо. Злость честная: ты хочешь кого-нибудь послать, картина ясная. А Смотритель говорит спокойно. Очень разумно. Очень убедительно. С заботой в голосе.

Он может начать в машине. Вы едете на работу, радио играет, нормальное утро, кофе в подстаканнике. И вдруг два слова:

«А помнишь?»

И всё. Через несколько минут вы уже не в машине и не на работе. Вы снова сидите в том самом кабинете — пусть в восемьдесят четвёртом, пусть в девяносто первом — и ведёте разговор, который закончился десятки лет назад. Только теперь вы наконец знаете, что надо было сказать. Где промолчали зря. Где поверили не тому человеку. Где надо было встать и уйти.

Теперь всё кажется очевидным. Какие решения были ошибкой. Кого стоило обойти стороной. За что не надо было цепляться. Что следовало купить, а что — не продавать.

— Он обожает слово «теперь», — сказал я.

— Это называется задним умом, — заметил седой в первом ряду.

— Конечно. Только сегодня ты судишь себя прошлого, уже зная, чем всё закончилось. А тогда ты этого знать не мог.

Я взял стакан с водой.

— Когда мне было тридцать, я принимал решения из того, что знал в тридцать. Смотрителю это неинтересно. Он приходит к тридцатилетнему мне с папкой пятидесятилетнего и говорит: ну и идиот же ты был.

Несколько человек засмеялись.

— Очень справедливый суд, правда?

— Удобный, — сказал мужчина у окна.

— Именно. Удобный. — Я показал на него маркером. — У Смотрителя вообще всё устроено удобно. Он никогда не сравнивает прошлое с неизвестностью. Он сравнивает прошлое с уже известным результатом.

Я прошёлся вдоль стола.

— Вы открыли ресторан. Он закрылся. Через десять лет Смотритель говорит: это же было очевидно. Нет. Не было. Если бы это было очевидно, вы бы его не открыли. Вы вложили деньги, значит, в тот момент дело выглядело хорошо, иначе вы бы не вложили, вы же не сумасшедший.

— Или сумасшедший, — сказал кто-то сзади.

— Или сумасшедший, — согласился я. — Но тогда это другая папка, и мы её разберём отдельно.

Зал засмеялся.

— Вы женились. Через пятнадцать лет развелись. Он говорит: ты же с самого начала всё видел. Да ни черта вы не видели. Вы видели девушку, которая вам нравилась. Вы видели женщину, рядом с которой хотели просыпаться. Вы не видели нотариуса, алименты и раздел квартиры в двухтысячном году.

Молодой парень в толстом худи поднял руку. Лет двадцати восьми, борода, в которой ещё больше энтузиазма, чем волос.

— Можно не согласиться?

— Нужно.

— Я, наоборот, память об ошибках считаю своим главным активом. Я прокручиваю провалы специально. Из-за этого я второй раз не влез в ту же историю. Вы сейчас предлагаете мне отключить то, что меня держит.

Хороший вопрос. И, главное, заданный человеком, у которого за спиной пока один провал, а не двадцать.

— Я ничего не предлагаю отключать, — сказал я. — Скажите, вы про свой провал думаете по делу? Пятнадцать минут, с выводом, с бумажкой?

— Иногда пятнадцать. Иногда до трёх ночи.

— Вот. Это два разных занятия, и они только выглядят одинаково. Пятнадцать минут с выводом — это разбор. До трёх ночи — это заседание суда,

— А как отличить? — спросил он.

— Очень просто. После разбора у вас есть фраза, которую можно сказать вслух одним предложением. После суда у вас есть только тяжесть в груди и желание доказать что наказание было не справедливым.

Он подумал и кивнул.

— А теперь неприятное.

Я поставил стакан.

— Иногда он прав.

Зал стал внимательнее. Это я заметил физически: двадцать пять человек одновременно чуть сдвинулись вперёд.

— Не «кажется, что прав». Реально прав. Иногда вы были трусом. Иногда жадным. Иногда подлым. Иногда вас предупреждали, а вы не слушали. Иногда жена сказала: не делай этого. Вы сделали. Иногда ребёнок просил вас остаться дома, а вы поехали работать. Иногда отец позвонил, а вы сказали: перезвоню завтра. А завтра не было.

— Вот с такими папками Смотритель особенно силён. Потому что их нельзя закрыть бодрой фразой «я сделал всё правильно». Не всё. И здесь многие начинают врать самим себе: я ни в чём не виноват, так получилось, у меня не было выбора. Был. Иногда был. И вы выбрали плохо.

Я посмотрел на Аркадия. Он больше не ухмылялся.

— Только признать плохое решение и пожизненно отбывать за него срок — это две разные вещи. Первое делает взрослый человек. Второе — Смотритель вместо него.

— Легко сказать, — тихо произнёс мужчина у окна.

— Согласен. Поэтому давайте я скажу, чего я не предлагаю.

Я поднял руку.

— Я не предлагаю себя простить.

Мне вообще эта фраза не нравится Человек может сделать серьёзную гадость, прочитать три страницы в интернете и торжественно объявить: я себя простил. Очень удобно. Главное, пострадавшего при этом никто не спрашивал.

— Я предлагаю другое. Разобрать дело. По-взрослому.

Я начал загибать пальцы.

— Что произошло. Что я тогда знал. Чего я тогда не знал. Что я сделал правильно, потому что это тоже всегда есть. Что сделал плохо. Что было моей ответственностью. Что не было моей ответственностью вообще, хотя я двадцать лет её на себя беру. Какой вывод я забираю с собой.

Я остановился.

— И главный вопрос, после которого обычно становится тихо: какое действие сегодня ещё возможно?

Я прошёлся до окна и обратно.

— Если действие возможно — делайте. Извинитесь. Верните долг. Позвоните. Закройте бизнес, который вы три года держите из тщеславия. Сходите к врачу. Поговорите с сыном. Перепишите завещание. Признайте, что были неправы, вслух, перед конкретным человеком, а не перед потолком.

— А если невозможно? — спросил седой.

— Вот. Если человека уже нет. Если компании нет. Если женщина двадцать лет живёт в другой стране и у неё трое детей. Если квартиру продали. Если поезд ушёл так давно, что рельсы разобрали и сдали на металл.

Я вернулся к столу.

— Вот тут Смотритель начинает жульничать. Он говорит: тогда надо ещё подумать.

Я посмотрел в зал.

— Есть люди, которые двадцать лет вспоминают развод. Тридцать лет спорят с мёртвым отцом и каждый раз выигрывают спор, потому что противник не отвечает. Каждую ночь доказывают начальнику, которого, возможно, самого уже нет в живых, что он был неправ. И знаете, что самое обидное? Начальник об этом не знает. Он вообще про вас забыл в тот же день.

Или — продолжил я. — Называется «если бы».

Если бы я купил ту квартиру. Если бы не продал акции. Если бы не эмигрировал. Если бы эмигрировал раньше. Если бы женился на другой. Если бы не женился вообще. Если бы больше занимался детьми. Если бы меньше занимался детьми и больше собой.

— Вы заметили? Он может обвинить вас за любые два противоположных решения.

— Всю жизнь работали: ты потерял семью. Посвятили жизнь семье: ты не реализовался. Экономили: надо было жить. Тратили: надо было копить. Были осторожны: ты трус. Рисковали: ты идиот.

Я развёл руками.

— Удивительный собеседник. Победить его невозможно. Он играет после финального свистка и уже знает счёт.

Мужчина в костюме, третий ряд, поднял руку.

— А разве нельзя просто перестать об этом думать?

— Можно, — сказал я. — Попробуйте прямо сейчас не думать о белом слоне.

Секунда тишины, потом зал засмеялся.

— Всё. У каждого теперь свой слон. Запреты тут работают плохо. Чем сильнее вы говорите себе «не думай», тем тщательнее голова проверяет, не думаете ли вы. Это как держать стоп-лосс в уме, а не в терминале: формально он есть, фактически его нет.

Я подошёл к доске.

— Поэтому я Смотрителя не выгоняю. И уж точно не пытаюсь уничтожить. Он мне нужен.

— Зачем? — спросил Аркадий.

Я показал на парня что говорил о опыте

— Потому что у человека без памяти гораздо больше шансов войти реку по второму разу. — Я посмотрел на него. — Вы правда хотите забыть все свои ошибки?

— Нет.

— Я тоже. Опыт — дорогая вещь, я за свой заплатил столько, что выбрасывать жалко. Я хочу помнить, какие люди меня обманывали. Как я сам себя обманывал. В какие сделки влезал из тщеславия. Где принимал желание за расчёт. Где путал любовь со страхом одиночества. Где работал не потому, что нужны деньги, а потому что боялся остановиться.

Я помолчал.

— Это всё очень полезно. Вот только между «помнить» и «жить там» разница большая примерно как между сейфом и квартирой. В сейфе хранят. В квартире живут. Перепутать эти две вещи легко, и половина зала, включая меня, их путает годами.

Я вернулся к столу.

— Поэтому у меня есть правило, одно, простое, и оно почти не требует силы воли. Когда Смотритель приносит старое дело, я спрашиваю: в нём появилась новая информация?

Пауза.

— Если да — открываем, садимся, работаем. Если нет — обратно в архив.

— И помогает? — спросил мужчина справа.

— Не всегда.

— Тогда зачем?

— Потому что я никогда не обещал вам магию.

Кто-то рассмеялся.

— Иногда через десять минут папка опять на столе. Я спрашиваю снова. Новой информации нет. Архив. Через час то же самое. Через день то же. Это не выключатель, это тренировка. Вы годами учили голову ходить по одной дороге, она не перестроит трассу за один вечер.

— И второй вопрос совсем простой: что я могу сделать с этим сейчас?

Я посмотрел в зал.

— Допустим: я мало разговаривал с сыном, когда он был подростком. Хорошо. Сын рядом?. Телефон у вас есть? Есть. Тогда почему мы сорок минут анализируем его детство?

Пауза.

— Позвоните сыну.

И вот тут начинается самое смешное: Смотритель внезапно возражает.

— Почему? — спросил кто-то.

— Потому что анализировать безопаснее, чем действовать. Позвонить сыну — страшно. Он может сказать: пап, поздно. Может не захотеть говорить. Может задать вопрос, на который у вас нет ответа. А сидеть ночью и думать, какой же я был плохой отец, — больно, но абсолютно безопасно. Вы ничем не рискуете. Это страдание без действия, и голова его очень любит, потому что оно создаёт полное ощущение работы.

Свитер с ботинками со стройки поднял руку. Тяжёлую, с содранной костяшкой.

— Я звонил. Четыре раза. Он не берёт.

В аудитории стало тихо по-настоящему.

Вот ровно такого разговора я и боялся на входе. И вот он случился, на двадцать второй минуте, с человеком, про которого я не знаю ничего.

— Сколько ему лет? — спросил я.

— Двадцать шесть.

— Когда звонили последний раз?

— В марте.

— А писали?

Он подумал.

— Нет. Я не люблю это.

— Я тоже не люблю. — Я подошёл чуть ближе. — Смотрите, что мы сейчас имеем. Факт: вы звонили четыре раза, он не взял. Это факт, и он неприятный. А вывод, который вы из него сделали, звучит как «всё кончено, я его потерял». И вот этот вывод вам сегодня принёс не сын. Его принёс Смотритель.

— А что, не так?

— Может, и так. А может, у человека в двадцать шесть лет просто нет сил на разговор, в котором придётся всё называть по имени. Телефон для этого — самый неудобный инструмент из существующих: надо отвечать сразу, вслух и правильно. Письмо можно прочитать четыре раза и ответить в среду.

Он молчал.

— Я вам не обещаю результата, — сказал я. — Я вам говорю только одно: пока есть действие, которого вы ещё не сделали, дело не закрыто, и Смотритель не имеет права произносить слово «потерял».

— А если он не ответит и на письмо?

— Тогда вы напишете второе. И знаете, что изменится? Не он. Вы. Потому что человек, который сделал всё, что было в его руках, и человек, который двадцать лет сидит и жуёт свою вину, спят по-разному. Это, между нами, единственное, что я могу вам гарантировать в этом зале.

Он кивнул и опустил глаза. Больше я его не трогал.

Вацлав в своём углу чуть шевельнулся.

— Теперь третья история, — сказал я. — Сравнение себя сегодняшнего с собой молодым.

Здесь Смотритель становится особенно талантлив. Он достаёт фотографию.

Тебе тридцать. Живот плоский. Волосы на голове. Ты спишь четыре часа и всё равно идёшь работать. В пятницу пьёшь до двух, в субботу уже где-то носишься. Долгов по уши, а страха почти нет. Начальника можешь послать. Переехать можешь. Начать с нуля можешь.

И голос говорит: вот мужик был. А сейчас что?

Я усмехнулся.

— Да. Я в тридцать был быстрее. И физически, и в решениях. Но знаете почему? Потому что половину рисков я просто не видел.

Я прошёлся вдоль стола.

— Это как водитель, который проходит поворот на ста восьмидесяти. Он смелый? Возможно. А возможно, он просто не знает, что за поворотом лёд. Это, кстати, легко перепутать, особенно если он доехал.

Несколько человек кивнули. Из тех, кто доезжал.

— В пятьдесят с лишним ты тормозишь не только потому, что стал трусливее. Ты уже видел машины в кювете. Ты хоронил друзей. Терял деньги. Начинал заново. У тебя дети, люди, за которых ты отвечаешь, репутация, понимание последствий.

Я остановился.

— Я бы сейчас не хотел обратно мозг тридцатилетнего себя. Тело — да.

Зал засмеялся.

— Тело забрал бы без разговоров и в полной комплектации. А голову оставьте сегодняшнюю. Потому что есть цена скорости и есть цена опыта. И несправедливо сравнивать скорость двадцатилетнего с точностью пятидесятилетнего, а потом объявлять точность поражением.

Аркадий поднял руку. Я ждал.

— А если человек реально стал хуже?

— В чём?

— Во всём. Ленивее. Толще. Ничего не хочет.

— Тогда пусть Смотритель не философствует, а предъявит список.

Он нахмурился.

— Какой список?

— Конкретный.

Я подошёл ближе.

— «Я стал хуже» — это не факт. Это приговор, причём без указания состава преступления. Давайте по делу. Весил девяносто, весишь сто десять? Факт. Тренировался три раза в неделю, сейчас ноль? Факт. Перестал видеться с друзьями? Факт. Не получаешь удовольствия ни от чего вообще? Это тоже факт, и вот с этим — сразу к доктору, не ко мне.

Я показал на доску.

— С фактами можно работать. Диета. Врач. Сон. Спорт. Разговор. Психотерапевт. Лекарства, если специалист считает нужным, и это не слабость, это дозировка. А фраза «я уже не тот» не требует вообще ничего. Она просто закрывает дело. Приговор вынесен, конвой, следующий.

— Это игра в слова, — сказал Аркадий.

— Это торговля, Аркадий. В ней всё держится на словах. Скажите мне «рынок плохой» — я ничего не сделаю. Скажите «индекс минус восемь процентов, у нас по этой позиции минус двенадцать» — я уже знаю, что делать. Разница между этими двумя фразами стоит, в моём случае, миллионы.

Он хотел ответить, но передумал. Я взял это себе и не стал подчёркивать.

— Вот почему я не разрешаю Смотрителю пользоваться общими словами. «Всегда». «Никогда». «Вся жизнь». «Я всё испортил». Нет. Что конкретно? Какой год? Какое решение? Какое последствие? Что сегодня можно изменить?

Я положил маркер.

— Смотритель ненавидит точность. Потому что точность резко уменьшает трагедию.

— «Я потерял лучшие годы». Какие именно? С тридцати двух до тридцати восьми? Хорошо. Шесть лет. Но вам сейчас пятьдесят семь. Почему шесть тяжёлых лет должны перечеркнуть остальные пятьдесят один? Мы почему-то умеем одной плохой главой обесценить всю книгу.

«Я выбрал не ту женщину». Хорошо. А дети от неё — тоже ошибка?

Молчание в зале

— Вот именно. Жизнь плохо раскладывается на чисто хорошие и чисто плохие решения. Иногда худшее решение приводит в вашу жизнь лучшего человека. Иногда лучший бизнес забирает здоровье. Иногда развод спасает двоих. Иногда сохранённый брак уничтожает обоих, тихо, без скандалов, за двадцать лет.

Я снова взял воду.

— И есть ещё одна вещь, о которой мужчины почти не говорят вслух. Мы очень плохо переносим бессилие.

Я поставил стакан.

— Нам надо что-то сделать. Починить. Заработать. Ударить. Защитить. Решить. А прошлое — единственная территория, где ваши деньги, сила, связи и интеллект абсолютно бесполезны.

Пауза.

— Вы можете быть миллиардером, но не можете купить прошлый вторник. Можете командовать тысячей людей, но не можете заставить умершего отца ответить на один вопрос. У вас может быть лучший самолёт в этом городе, но вы не прилетите на нём вчера.

Я посмотрел в зал.

— И это бесит. Поэтому голова придумывает замену действию — пережёвывание. Как будто если прокрутить сцену ещё тысячу раз, дверь однажды откроется.

Тихо.

— Не откроется.

Я сел на край стола.

— И здесь нужна вещь, которую мужчины почему-то считают слабостью. Произнести вслух: я больше ничего не могу там изменить. Не «мне всё равно». Не «я простил». Не «этого не было». Было. И иногда это было ужасно. Но ваша власть над этим событием закончилась.

Пауза.

— Поэтому вопрос не в том, что делать с прошлым. Вопрос в другом: что прошлое будет делать с оставшимися годами.

Я заметил, что мужчина у окна смотрит в пол. Трогать не стал.

— У меня для этого есть простой порядок действий. Без философии.

Смотритель приходит и открывает папку. Я задаю себе три вопроса.

Первый: что здесь факт, а что я уже додумал? Не «я всё испортил», а конкретно: что произошло?

Второй: могу я сейчас что-то сделать? Если могу — делаю. Позвонить, извиниться, вернуть долг, поговорить, исправить ошибку, сходить к врачу — что угодно конкретное.

Третий: если ничего изменить уже нельзя, чему меня это должно научить сегодня?

Всё. Один вывод. Не десять. Один.

После этого я говорю: хорошо, я понял. Забери дело обратно.

— И всё? — спросил Аркадий.

— Нет. Потом он вернётся.

— Тогда какой смысл?

— И всё? — спросил Аркадий.

— Нет. Потом он вернётся.

— Тогда какой смысл?

— Вы в спортзал ходите?

— Хожу.

— Один раз?

— Нет, конечно.

— Почему? Потому что одна тренировка ничего не закрепляет. Здесь то же самое. Голова годами ходила по одной колее. За один разговор новую дорогу не протопчешь.

— Я когда-то думал, что взрослость — это когда ты наконец понял все свои ошибки, — сказал я медленнее. — Сейчас думаю иначе. Взрослеть — это когда ты понял достаточно, чтобы не повторять, но не настолько, чтобы пропустить остаток собственной жизни.

Седой в первом ряду тихо спросил:

— А если всё равно возвращаешься?

Я посмотрел на него.

— Вернётесь. Иногда десять раз. Иногда сто. Есть вещи, которые будут приходить до конца жизни, и я не буду вам рассказывать сказки, что правильная техника навсегда удалит смерть, предательство, войну или двадцать потерянных лет. Некоторые папки слишком тяжёлые, и человеку их плохо разбирать одному. Тогда рядом нужен другой человек: психолог, психотерапевт, врач, группа. Не потому, что вы слабый. Потому что есть вещи, которые в одиночку не поднимают, и это не про характер, это про вес.

Я помолчал.

— Но даже самая тяжёлая папка не должна лежать открытой на водительском сиденье.

— Смотритель имеет право хранить архив. Но руль ему никто не давал.

Тишина.

Я уже собирался закончить, когда Аркадий спросил:

— А кто тогда за рулём?

— Сегодняшний вы.

— А если он тоже идиот?

Я усмехнулся.

— Тогда хотя бы это будет новая ошибка.

. Я взял стакан и отошёл от стола.

— На сегодня всё.

— Если есть вопросы — задавайте. У нас минут десять. Только сразу предупрежу: я не психолог. Я такой же мужик, как и вы. Просто кое-что на себе уже попробовал. Может, кому-то пригодится.

Первым поднял руку мужчина у окна.

— А если прошлое возвращается не потому, что я хочу, а само? Ночью, за рулём, когда один остаёшься. Что тогда?

— Тогда не воюйте с ним. Сначала просто назовите, что именно вернулось. Не “мне опять плохо”, а конкретно: разговор с отцом, развод, ошибка в бизнесе. Потом один вопрос: я могу с этим что-то сделать сегодня? Если да — сделайте. Если нет — не устраивайте себе ещё одно ночное судебное заседание.

Другой мужчина спросил:

— А если я действительно виноват? Не придумал себе, а реально виноват.

— Тогда тем более не надо прятаться за красивыми словами. Признайте конкретно, в чём виноваты. Если можно исправить — исправьте. Если нельзя — живите так, чтобы второй раз этого не сделать. Чувство вины имеет смысл, только если превращается в действие или вывод. Всё остальное — самонаказание.

Аркадий поднял руку.

— А если человек меня предал? Почему я должен это отпускать?

— Не должны. Я вообще не говорил “простить всех”. Можете всю жизнь считать его мерзавцем — ваше право. Вопрос другой: сколько часов своей жизни вы ещё готовы ему бесплатно отдавать? Он уже ушёл, а вы продолжаете спорить с ним каждую неделю. Вот это и есть проблема.

С заднего ряда спросили:

— А если я всё понимаю, но всё равно возвращаюсь к одному и тому же? Значит, метод не работает?

— Нет. Значит, у вас старая привычка. Вы же не ожидаете, что после одной тренировки тело полностью изменится. Здесь так же. Сначала вы ловите себя через час. Потом через десять минут. Потом через минуту. Это и есть прогресс. Не отсутствие мысли, а то, как быстро вы перестаёте за ней идти.

Последним спросил седой мужчина:

— А как понять, что уже самому не справиться?

Я немного подумал.

— Когда это начинает забирать жизнь. Вы плохо спите. Не можете работать. Ничего не радует. Срываетесь на близких. Годами живёте одной старой историей и не можете из неё выйти. Тогда уже не надо доказывать себе, какой вы крепкий. Я бы пошёл к специалисту. Не потому, что со мной что-то не так, а потому, что некоторые вещи проще и быстрее разбирать не одному.

Я посмотрел на часы.

— Всё. Время вышло. Если из сегодняшнего разговора вы унесёте хотя бы одну привычку — отделять факт от приговора и спрашивать себя “что я могу сделать сейчас?” — уже будет не зря.

Мужское общество всё-таки удивительно дисциплинированная штука.

Женщины, наверное, ещё минут двадцать стояли бы кучками, обсуждая, кто что почувствовал, с чем согласен, а где я нёс полную чушь. Мужики решили вопрос проще.

Лекция закончилась — значит, закончилась.

Стулья задвинули. Куртки надели. Кто-то пожал мне руку, кто-то просто кивнул. Через две минуты помещение было пустым.

Остались только мы с профессором.

Он собирал со стола стаканчики и почему-то улыбался.

— Что?

— Ничего.

— Вацлав, я уже достаточно вас знаю. Когда вы так улыбаетесь, сейчас будет какая-нибудь гадость.

Он поставил стаканчик в пакет.

— Если бы я видел вас только здесь и нигде больше, я бы, наверное, задумался о выраженных нарциссических чертах.

Я посмотрел на него.

— Серьёзно?

— Вполне.

— Это после того, как я полтора часа рассказывал людям, что сам не лучше них?

— Именно поэтому и интересно.

Я сел на край стола.

— Объясните.

Вацлав немного подумал.

— Вы очень легко занимаете верхнюю позицию.

— Я стоял перед группой. Где мне ещё было находиться?

— Я не о стуле, Игорь. Вы задаёте правила разговора. Определяете, что является проблемой. Сами называете её. Потом предлагаете решение. Причём так уверенно, что человеку довольно трудно вставить свою версию происходящего.

— Но я же прямо сказал: можете меня не слушать.

— Сказали.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что свободу вы им тоже выдали сами.

Я рассмеялся.

— Красиво.

— Зато правда.

Он сел напротив.

— Вы не говорите: «Давайте вместе посмотрим, что с вами происходит». Вы говорите: «Вот как это устроено. Вот что я понял. Хотите — берите». Это очень привлекательная позиция. Особенно для мужчин. Потому что она избавляет от неопределённости.

— А может, людям иногда именно это и нужно?

— Может.

— Тогда где нарциссизм?

— Я не ставил вам диагноз.

— Спасибо, уже легче.

Он улыбнулся.

— Я сказал о направлении. Вам нравится быть человеком, который видит конструкцию раньше остальных. На бирже, в бизнесе, в людях. И, похоже, вам очень нравится момент, когда остальные вдруг понимают: чёрт, а он действительно это увидел.

Я хотел ответить сразу, но передумал.

— Допустим.

— Вот это «допустим» мне особенно нравится.

— Хорошо. Допустим, мне это нравится. Теперь моя очередь.

Профессор чуть поднял брови.

— Слушаю.

— У вас та же проблема.

— Интересно.

— Только называется она красивее: «не навреди».

Он перестал улыбаться.

— Продолжайте.

— Вы настолько боитесь навязать человеку своё решение, что иногда вообще боитесь дать ему решение.

— Это называется профессиональной осторожностью.

— Конечно. Только любая хорошая вещь становится плохой, если довести её до абсурда.

Я встал.

— Вы всё время оставляете человеку дверь открытой. Может так. Может иначе. Давайте исследуем. Давайте посмотрим, что вы чувствуете. Возможно одно, возможно другое.

— Потому что я не знаю за него.

— Правильно. А иногда человек сам ни черта не знает. Именно поэтому он к вам и пришёл.

Вацлав смотрел молча.

— Вот я сегодня сказал этим мужикам: ребята, я не психолог. Я не знаю, как правильно. Я такой же, как вы. У меня это работает вот так. Хотите — попробуйте. Не хотите — выбросьте к чёрту.

Я развёл руками.

— И всё. Я свободен.

— От чего?

— От необходимости быть правым для них.

Он усмехнулся.

— Вы сейчас серьёзно?

— Абсолютно. Если Аркадий завтра скажет, что мой Смотритель — полная ерунда, я переживу. А вам нельзя так легко отмахнуться. Вы профессор. У вас ответственность. Этика. Методика. «Не навреди». Вы обязаны оставить человеку пространство.

Я помолчал.

— А иногда это пространство становится таким большим, что в нём никто никуда не идёт.

Вацлав несколько секунд смотрел на меня.

Потом медленно кивнул.

— Знаете, что самое неприятное?

— Что?

— Иногда с вами действительно полезно разговаривать.

— Вот видите. А вы говорите — нарциссизм.

— Я не передумал.

— Я тоже.

Он взял пальто.

— Значит, оба останемся при своём?

— Нет, профессор. Вы оставите место для альтернативы.

Он рассмеялся.

— А вы?

Я открыл дверь.

— А я уже свою высказал. Дальше выбор ваш.

Выйдя из здания на вечерний чикагский воздух, я вытащил телефон и попытался заказать машину. Покрутив с секунду значком загрузки, экран выдал системную ошибку — глухая тишина. Ни Uber, ни Lyft не давали ответа: сеть в этом пятачке даунтауна решила спонтанно умереть.

Я огляделся по сторонам, с досадой убирая смартфон. Поймать такси «по-старинке», с бордюра, задрав руку вверх, в современном Чикаго превратилось в отдельный квест. Прошли те времена, когда желтые машины сплошным потоком шли по первому ряду и ловили взгляд каждого прохожего. Сейчас всё шло через приложения — даже обычные городские кэбы перебрались на платформы вроде Uber Taxi или Lyft и неслись во втором и третьем рядах, пролетая мимо с уже принятыми заказами.

В этот момент телефон у меня в руке наконец нащупал слабую палочку связи и буквально взорвался каскадом вибраций.

Пять сообщений от Лиз, и некоторые длиной свыше минуты. Поняв, что на прослушивание этой аудиоэпопеи у меня нет ни времени, ни моральных сил, я просто набрал её номер прямо на ходу. Сам в это время лавировал в толпе к главной улице, всё ещё в тайной надежде, что хоть одно из приложений такси подаст признаки жизни.

Лиз ответила на первом же гудке, даже не дав пройти полноценному звонку.

— Ты сукин сын, Игорь!

— Да, и я тоже тебя люблю, — спокойно отозвался я, перекладывая телефон к другому уху.

— Ты отжал поместье из моего наследства!

— Ну, я бы так не торопился с выводами, — усмехнулся я. — А про три миллиона...

— Игорь! — перебила она, задыхаясь от возмущения. — Три миллиона — это оценочная стоимость для налоговой! Это старинный особняк, его никто и никогда в здравом уме не продаст, это же история! Да выстави его на аукцион — он уйдёт минимум за двадцать!

— Ну так не я предлагал ставить его на кон, — я пожал плечами, перешагивая через бордюр. — К тому же, его это зацепило.

Лиз на том конце немного убавила поток эмоций и сказала куда тише, но с лёгким налётом признания:

— Да... И именно поэтому ты сукин сын. Он заглотил наживку, погрузился с головой в отчёты фонда и теперь готов пахать день и ночь. Ты его уговорил!

— Ну вот. А ты сомневалась.

— Игорь, это было нечестно! Ты же изначально знал, что вытащишь эти деньги, поэтому так поступил?

— Лиз, а тебе не кажется, что ты слишком в меня веришь? Пятьдесят процентов — это, вообще-то, чертовски много.

— Я в тебя верю! И если ты говоришь, что сделаешь пятьдесят процентов в год, то...

— Лиз... не в год.А до конца года

На том конце провода образовалась звенящая пауза. Было слышно только её учащённое дыхание и шум чикагской улицы в моем динамике.

— ... до конца года? — осторожно переспросила она. — До конца года, Игорь?!

— Да. У нас нет года.

— Чёрт! — ахнула она с такой экспрессией,что у меня заложило ухо. — Если ты это сделаешь и они после такого сделают мне предложение... Да даже если я выйду замуж, я буду отдаваться тебе каждый раз, когда ты только захочешь!

Я громко рассмеялся, качая головой:

— Лиз... твой язык тебя когда-нибудь погубит.

— А что ты хочешь?! Мы Морганы! Мы вышли из пиратов!

— Когда? Триста лет назад?

— Неважно! Это гены!

— Ладно, пиратка, мне надо бежать на поезд. Давай, до связи.

— На поезд?.. — удивилась она.

Но я уже прервал связь, не дожидаясь очередных пиратских откровений Лиз.

Прямо рядом со мной на обочине мягко заурчал, а потом басовито рявкнул тёмный Chevrolet Camaro. Хорошая, плотная спортивная машина. Конечно, не «Феррари», но характера и дури под капотом хватало с избытком.

Стекло со стороны водителя опустилось, и я увидел за рулём Аркадия.

— Подвезти? — спросил он, с улыбкой глядя на мои безуспешные попытки оживить экран телефона.

— Да, пожалуй, не откажусь, — признался я, оглядывая глухо застрявшую в заторах улицу. — Такси поймать вообще без шансов, связь лежит.

-А тебе самому-то куда?

— На вокзал. На поезд,

так где ты живешь- удивленно спромл он

В норт чикаго

В норте - он ухмыльнулся - так себе райончик

я пожал поечами

А тебе самому-то куда?-спросл я

Аркадий ухмыльнулся, удобнее перехватывая кожаный руль важно :

—В лэйк форест Слушай, давай я тебя просто подкину дотуда? Я там живу. А оттуда уже спокойно вызовешь местное такси,

— Не, спасибо, — я качнул головой, поправляя портфель на плече. — Я лучше всё-таки на поезд. За то время, пока мы будем тащиться через город, я уже буду на месте. Сейчас весь даунтаун встал намертво, на машине только в пробках весь вечер похоронишь.

— Садись, высажу прямо возле вокзала, — кивнул Аркадий, отпирая пассажирскую дверь.

Я кое-как протиснулся в низкий салон «Камаро», слегка скрючившись на спортивном сиденье. Своим ростом и комплекцией в таких купе я всегда чувствовал себя немного чужеродно — всё-таки в своём полноразмерном «Форде» серии F я привык к абсолютно другому уровню пространства и комфорта. Там сидишь, как в кресле кабинета, а здесь — будто в плотно подогнанном ковше.

Камаро басовито рыкнул V-образной восьмёркой и плавно встроился в вечерний поток, отсвечивающий красными габаритами пробки.

— Слушай, — заговорил Аркадий, не отрывая взгляда от дороги и перебирая пальцами по кожаному рулю. — Ты сегодня действительно мощно всё разложил. И про бизнес, и про эти ментальные архивы... Откуда ты вообще всё это знаешь? Выглядит не как теория из книжек, а как будто ты сам через это прошёл.

— Ну, занимался в своё время, — не вдаваясь в подробности, коротко ответил я, глядя на неоновые витрины даунтауна. — Вот и знаю.

Аркадий на секунду окинул меня удивлённым и слегка оценивающим взглядом:

— Занимался бизнесом? А живешь в Норт-Чикаго? — В его голосе проскользнула едва уловимая нотка искреннего недоумения человека, для которого социальный статус измеряется исключительно почтовым индексом. — Странно. Я вот кручусь без продыху и живу в Лейк-Форест. Ну, не в самом центре, конечно, и от озера далековато... но всё-таки Лейк-Форест — это уровень. Престижный район, правильные соседи.

Я сдержал легкую ухмылку, прекрасно поняв его порыв. Лейк-Форест — действительно один из самых фешенебельных и дорогих пригородов на Северном побережье Чикаго. И то, что Аркадий тянул там жильё на самой окраине, лишь бы говорить знакомым «я живу в Лейк-Форест», говорило о нём больше, чем вся его стильная одежда и новый «Камаро».

Классическая ловушка для тех, кому — голос гордыни, требуюкт казаться богаче и успешнее, чем ты есть на самом деле.

— Уровень, — спокойно согласился я, не став разрушать его иллюзии. — Каждому своё, Аркадий. Кому-то важен адрес на визитке, а кому-то — чтобы тишина вокруг была и место, где голову перед следующей сделкой привести в порядок.

— Ну тоже верно, — пожал он плечами, но по его удовлетворенному виду было понятно: он остался чертовски доволен тем, что смог утереть нос «лектору» хотя бы элитным районом проживания.

Мы молча проехали ещё пару кварталов, пока на горизонте не показались узнаваемые очертания вокзала Огилви, подсвеченного огнями чикагского вечера.

— Слушай, а приезжай ко мне в воскресенье! — предложил Аркадий, заходя на очередной поворот. — Мясо пожарим, на озеро сходим... Порыбачить толком, конечно, не выйдет, пока я катер не купил, но с берега удочки кинуть вполне можно.

— Хорошая мысль, — сказал я.

Телефон завибрировал у меня в руке.

— Да, Лиз.

— У нас ещё одна проблема.

Аркадий в этот момент подкатывал к вокзалу. Встать было негде: весь правый ряд забит такси и машинами, которые ждут кого-то с поезда и будут ждать до ночи. Сзади коротко рявкнул пикап. Аркадий встал во втором ряду и включил аварийку.

— Секунду, Лиз. — Я прижал трубку к плечу. — Насчёт воскресенья мысль хорошая. Мой номер у тебя есть?

— В общем чате остался.

— Сбрось вызов, я сохраню. Детали обсудим.

— Идёт.

Пикап сзади посигналил ещё раз, уже с чувством. Я взял портфель и вылез из «камаро», что в моём возрасте представляет собой отдельное упражнение: сначала голова, потом нога, потом всё остальное, и желательно без звуков. Дверь у этих машин тяжёлая, как в сейфе.

Аркадий тут же ушёл в поток.

Я пошёл к вокзалу.

— Так. Слушаю. Что за проблема?

— Да не проблема, в общем-то, — Лиз подбирала слова, что бывает с ней редко. — Речь о Викторе. Он наследник. То есть нет. Наследник, но, если грубо, он бастард.

— Понятно.Я каким боком тут его тоже надо на ком то женить?

— Ничего тебе не понятно. Его там обожают все. Он взял фамилию отца, и в семье к нему относятся как к родному. Мать Алекса в нём души не чает, а она у них всему голова.

— Главная фигура — мать?

— Главная фигура всегда мать, Игорь. Ты в каком мире живёшь.

Справедливо.

— Так вот, Вик всю жизнь сидел в учёбе и в своей науке, и в семье уже начали подозревать, что так и просидит до пятидесяти. А вчера он им всем сделал дыру в голове. Со своей «мадемуазель Анной».

Я остановился посреди зала.

— Дальше.

— Он просит твой телефон. Чтобы через тебя попросить её номер и пригласить её на свидание. По всем правилам.

— Лиз.

— Да.

— Такие ещё бывают?

— Я сама в шоке, — сказала она. — Алекс, между нами, ходок. А этот вот такой.

-Дай мне подумать я бегу на поезд я напишу тебе.

-Да какой пое…

но я уже выключился

На табло светилась моя линия, до поезда оставалось девять минут, и я пошёл на платформу, прикидывая, в какой именно момент моя жизнь стала настолько интересной.

В вагоне было полно народу, но я нашёл место наверху, у окна. Поезд дёрнулся и пошёл.

За окном сначала тянулись подсвеченные склады, потом стало темно, и в стекле осталось только моё отражение и чей-то затылок через проход. Кондуктор щёлкал компостером, впереди кто-то ел сэндвич с таким серьёзным лицом, как будто это была работа.

Я откинул голову на подголовник и прикрыл глаза.

За день набрался отличный коктейль. Лекция про двух внутренних паразитов, которых я сам же и придумал так называть. Три миллиона депозита под залог родового имения в Бретани. Аркадий со своим выстраданным «Лейк-Форестом». И две мои дочери, которые на третьем курсе внезапно — обе, с разницей в три дня — решили устраивать личную жизнь.

Нет, мне точно нужно с кем-то посоветоваться. Со стороны взглянуть на весь этот цирк.

Вот только с кем?

Полина? Нет. Жена начнёт переживать, задавать тысячи лишних вопросов и накручивать себя раньше времени. Катя? Нет, с бывшей такие вещи обсуждать — только лишний повод для язвительных замечаний. Настя? Смешно. Разбирать поведение дочери с самой дочерью — так себе идея.

Алиса... Алиса-Лисёнок. Вот кто мне действительно поможет. Прагматичный ум, никакой лишней сентиментальности и способность видеть комбинацию на пять ходов вперёд.

Я достал телефон и набрал её номер.

Алиса ответила буквально после второго гудка, и по её голосу было слышно, как она искренне обрадовалась моему звонку:

— Папуля! Как чувствуешь, только о тебе думала! Слушай, как хорошо, что ты набрал.

— Привет, Лисёнок, — я чуть улыбнулся. — У тебя есть пять минут выслушать старого сумасброда?

— У меня для тебя всегда есть время, но давай сначала я закрою свой главный вопрос, — перебила она с лёгким азартом в голосе. — Мне только что звонил Андрей а ему звонил Майкл а Маклу звонил Алекс. Сделка закрывается со свистом! Предварительное соглашение юридически уже полностью готово.

— О как, — я выпрямился в кресле. — Оперативно работают ребята.

Я во токлько понят хочу а секратерей у рих нет?

— Я думаю что Лиз включила свой фирменный напор, — продолжала Алиса. — Она требует, чтобы на финале обязательно присутствовала и я, и ты. И не просто где-то в офисе по переписке! Лиз уже прислала подтверждение: за нами высылают частный самолёт. Прилетаем буквально на один день, в воскресенье, чтобы, так сказать, не просто подписать бумаги в строгом кабинете, а официально и красиво «закрепить сделку».

— Подожди... — я аж передёрнулся от такой скорости, протирая глаза рукой. — Как в воскресенье?! Это же уже через несколько дней!

— Да, Папуль, именно в это воскресенье! — хохотнула Алиса в трубку. — Лиз уже заказала какой-то безумный выездной пикник, поднимает весь свой бомонд, и мы все без исключения должны там быть. Так что готовь костюм. А теперь выкладывай, о чем ты там хотел посоветоваться?

— Я уже даже и не знаю... — выдохнул я в трубку, тяжелым движением проводя ладонью по сухой коже лица. — Тут, оказывается, сделка идёт полным ходом, всё летит вперёд на предельной скорости, а я сижу в поезде и узнаю обо всём последним...хотя говорил с ней только что .

— Па, да что случилось-то? — голос Лисёнка в динамике мгновенно утратил прежний победный задор и стал откровенно тревожным. Она отлично чувствовала мои интонации и тут же напряглась. — Ты меня не пугай. Что то со здоровьем

— Да нет, с этим как раз всё в порядке, — я сдержанно усмехнулся, глядя на пролетающие за поездным окном тёмные силуэты пригородных перелесков. — Вчера на переговорах сидели с Алексом и Лиз. С ними был ещё его младший брат, Виктор... ну, тот самый, который у них считается бастардом.

— Ну да, я про него слышала, — настороженно подтвердила Алиса. — И что с ним не так?

— Да всё с ним так, в том-то и проблема, — вздохнул я. — Парень вчера полвечера переглядывался с Аней, а сегодня через Лиз обходными путями просит у меня официального разрешения, чтобы пригласить мадемуазель на прогулку. Рыцарь девятнадцатого века, мать его.

На том конце провода образовалась секундная тишина, а потом Алиса тихо, но очень искренне фыркнула от неожиданности:

-Да ладно?! Строгая Аня и французский академик-бастард?

— Вот тебе и «да ладно», — качнул я головой. — И это только половина картины. Настя параллельно притащила сынка вице-мэра. Так что у меня теперь полный комплект: с одной стороны — сделка и адовый дедлайн в полтора месяца, а с другой — двое ухажёров, крутящихся вокруг моих дочерей. И я вот звоню тебе и думаю: за какой из этих двух фронтов мне хвататься в первую очередь, пока они мне всю систему не разнесли?

— Подожди, пап, — только сейчас сообразила Алиса. — А малявки-то что там делали?

— А малявки решили, что они уже не малявки, и шлялись по ресторанам, где столик за несколько дней надо заказывать! — буркнул я. — Как раз там, где мы сидели с Лиз и её Д’Артаньяном, чтоб ему пусто было. И вишенка на торте — Аня им тоже интересуется...

— Да уж, вокруг тебя «Игра престолов», не меньше! — усмехнулась Алиса. —Но .. Пап, девочки выросли, хочешь ты этого или нет. Придёт такой, как мой Андрей, и тебе придётся отдать их.

— Да я согласен, чтобы был такой, как Андрей! — вздохнул я. — А не этот итальянский мачо , сынок вице-мэра или это рыцарь без страха и упрека... Ты мне лучше скажи: что мне с Аней делать?

— Да, элементарно, пап! — ответила Лисёнок. — Тащи всех на пикник, а там мы все вместе будем отделять козлищ от овец. Не волнуйся, я с тобой.

— Ээээ а ты занешь -я еще раз потер рукой лицо. Идея хорошая, ты у меня молодец. Сообщи сёстрам, что они тоже идут, а то у меня уже голова кругом.

— Хорошо, папуля, до встречи. И да, извини, но я лечу без детей

— Подожди, а как же... — нахмурился я.

— Всё нормально, пап! Есть и няньки, есть гувернантки, есть охрана. Ты забыл? У тебя зять рулит фондом!

— Да я и забыл... Ну хорошо, Лисёнок. Целую, до встречи.

— До встречи, папуль!

Электричка плавно затормозила и остановилась на очередной полутёмной станции. С шипением разъехались автоматические двери, и в салон вальяжной, развязной походкой зашли трое полукриминального вида чёрных парней.

Они медленно прошли через весь вагон, оценивающе поглядывая по сторонам. Возле моего кресла троица на секунду замерла. Один из них — высокий, в надвинутом на глаза капюшоне — споткнулся о мой прямой, спокойный взгляд.

Я не стал отворачиваться. Просто смотрел ему прямо в глаза — холодно, вплотную, с той тяжелой, въевшейся под кожу уверенностью человека, который за свою жизнь видел вещи куда страшнее чикагских уличных гопников.

Парню хватило пары секунд, чтобы счесть мою выправку, оценить риски и понять: здесь им абсолютно ничего не обломится, кроме серьёзных неприятностей.

Он едва заметно качнул головой своим спутникам, и они, не произнеся ни слова, быстро прошмыгнули дальше, с грохотом сдвинув дверь в соседний вагон.

Двери за ними закрылись. Поезд снова дёрнулся и набрал ход.

Я тяжело вздохнул, качнул головой и провёл ладонью по лицу.

Нет, однозначно... поезд — это вообще не вариант.

Телефон снова зазвагнрил в кармане. Незнакомый номер, международный код.

Долго же он собирался. Минуты пять пока я говоил с алисой.

— Да.

На том конце выдохнули. Было слышно, что человек готовился.

— Добрый вечер, мистер Похомофф. — Английский очень правильный, с тем французским звуком, который у них не вытравливается. — Прошу прощения за поздний звонок. Это Виктор. Брат Алекса.

— Здравствуй, Виктор.

— Я...

— Бумаги по фонду вроде должен был готовить Алекс.

Небольшая пауза. Я сбил его с подготовленного текста, и сделал это, признаюсь, нарочно.

— Да, естественно. Документы в работе, завтра утром юрист вышлет первичный черновик. Но я звоню по другому вопросу. Частного порядка.

Я молчал. В таких разговорах не надо помогать. Человек должен сам пройти всю дистанцию, иначе он потом не считает это своим.

Он откашлялся. — судя по звуку, парень ходил по кабинету кругами.

— Я хотел спросить вашего разрешения. Вчера на приёме я познакомился с вашей младшей дочерью. С мадемуазель Анной. И если вы не возражаете, я бы хотел попросить у вас её номер, чтобы пригласить её на прогулку. Или на обед. Разумеется, в удобное для неё время.

Я посмотрел в чёрное стекло.

Чикаго за окном. Девчонки в её возрасте знакомятся в телефоне за четыре минуты, и о половине этих знакомств родители не узнают никогда, А тут человек из старого рода звонит отцу, чтобы получить разрешение на обед.Охренеть

Смешно и грустно.

Уважение, которого от нынешних благополучных мальчиков вроде Стива не дождёшься ни при какой погоде.

Хотя кому я это рассказываю. Сам, когда знакомился с Леной , а потом с Мариной , был ещё тот фрукт. Мать Марины меня ненавидела, и это, если по-честному, самая мягкая формулировка из возможных. Разрешения я не спрашивал ни у кого ни разу в жизни.

А теперь мне звонят и просят дозволения на обед. Жизнь, я вам скажу, умеет пошутить медленно.

— Виктор, — сказал я и перешёл на французский, чтобы он понял, что разговор серьёзный. — Манеры я ценю. Это сейчас редкая монета.

— Спасибо.

— Но у нас в семье правило. Мои дочери мне не принадлежат. Я не выдаю разрешений и не торгую их телефонами.

Тишина.

— Если Аня захочет, она даст тебе номер сама.

— Да, но как? — спросил он, и вот тут в голосе впервые прорезался мальчишка.

Хороший вопрос, кстати.

— Насколько я знаю, в воскресенье будет пикник. Ана там будет. А дальше ты уже сам.

Он помолчал. Считал варианты. Мне это даже понравилось: парень не стал рассыпаться в благодарностях, он начал прикидывать, что делать.

Я выждал пару секунд, чтобы следующее он услышал отдельно.

— Но запомни одну вещь. Ты можешь быть кем угодно: гениальным аналитиком, наследником, человеком, который управляет чужими миллионами. Мне всё равно. Но если ты сделаешь ей больно или решишь поиграть с ней в какие-нибудь свои семейные игры, фонд твоего брата будет интересовать меня меньше всего. Я понятно говорю?

В трубке не испугались.

— Более чем, мистер Похомофф. Я принимаю ваши условия. И в неуважении к вашей семье вы можете сомневаться в последнюю очередь.

— Рад слышать. Тогда до встречи, Виктор. Жду черновик.

— Спасибо. Хорошего вечера.

Я положил телефон на колено.

Поезд сбрасывал ход. За окном пошли дома Норт-Чикаго, потом знакомый переезд, потом платформа с двумя фонарями, из которых один, как обычно, не горел.

Первый раунд остался за нами.

Завтра на стол ляжет бумага сна стол, и тогда посмотрим

Глава 11

Проснулся я разбитым.

с трудом сел на край кровати и несколько секунд соображал, в каком именно месте у меня болит. Ответ был: везде.

Полина уже уехала на работу. На столе стояли два контейнера и записка: «синий завтрак, жёлтый обед».

Я посмотрел на эти контейнеры и подумал, что вчера я два часа стоял перед людьми и говорил. Руками не работал, тяжести не поднимал, с лестницы не падал. А тело болело так, будто я всю ночь разгружал вагоны.

Ничего нового, кстати ,после тяжёлого дня на бирже у меня болела спина, хотя двигал я только мышкой.

Первый раз за два года я лез под холодный душ с внутренним сопротивлением. Очень хотелось обойтись тёплой водой, остаться дома и объявить себе законный выходной. Вода ударила, и я какое-то время держал руку в стороне от крана что бы его не закрыть.

Но помогло. К третьей минуте голова включилась.

Я натянул куртку, вышел во двор и посмотрел на велосипед.

Велосипед посмотрел на меня.

Удивительная вещь: плохие привычки прилипают за мгновенно, хорошие отваливаются за один пропущенный день.

Я сел в седло, поставил в наушниках транс, который слушаю ровно для одной цели — чтобы не думать, — и нажал на педали.

Минут через десять, когда мышцы разогрелись и я прибавил, пришёл первый звонок. Тело к этому моменту уже забыло, как пятнадцать минут назад просило пощады, и работало ровно, как хорошо смазанный механизм, которому не сообщили его возраст.

Я смахнул вызов на руле.

— Да.

— Привет. Ты чего так дышишь? — Лиз, бодрая, как всегда по утрам. — Надеюсь, ты сейчас не занят чем-нибудь личным?

— Лиз.

— Всё, поняла, молчу.

— Ты не поняла. — Я выдохнул в такт педалям. — Я не про шутки. Я про другое. Когда речь о том, что мы едем подписывать серьезные бумаги, что затевается пикник со всеми вытекающими и что прилетают мои родственники, — ты мне звонишь заранее. И говоришь это как человек человеку, а не как факт, перед которым меня поставили.

Пауза. Она сбавила обороты.

— Я поняла. Я как раз по этому поводу и звоню.

И быстро, по делу, рассказала мне то, что я в общих чертах уже знал. Это, кстати, в ней хорошо: ругаться со мной она не любит.

Потом короткая пауза, и другим голосом:

— Игорь, меня смущает одна вещь. Они все безумно рады, что мы даём возможность так быстр заработать. Алекс даже как-то чересчур весел. И вот меня гложет: неужели, кроме большого спасибо и наших процентов, мы... то есть я... вообще ничего не получим?

— Интересно, — сказал я. — Вчера ты была полна оптимизма.

— Вчера — это вчера.

Дорога пошла в горку. Я переключился и встал в педали.

— Хорошо. Тогда вопрос. Насколько Майкл друг Алекса и можно ли на Майкла в этом деле опереться?

— Можно. Он заинтересован в ребёнке не меньше меня.

— Это важно.

В трубке стало тихо. Слышно было только шины по асфальту и её дыхание.

А потом она сказала, негромко и очень ясно:

— Игорь. Он гей.

Руль у меня дёрнулся, и переднее колесо ушло к обочине. Я выровнялся, не особенно элегантно, и секунд пять ехал молча.

— Это многое объясняет.

— Да.

Многое действительно объяснялось. И мне в эту минуту стало немного жаль человека, которого я видел дважды и который мне не особенно понравился. Потому что в их семье сын — это не ребёнок. Это позиция в схеме, и позиция эта стоит дороже всего остального. У Майкла, со всей его фамилией, деньгами и воспитанием, нет ни одного законного способа эту позицию занять. По их бумагам наследник рождается только в законном браке, и бумаги эти старше нас обоих.

Значит, он сидит и ждёт, когда это сделает сестра. Всю жизнь. Своей жизнью он при этом не распоряжается вообще.

Богатые, конечно, живут иначе. Просто не всегда лучше.

— По вашим правилам у него шансов нет вообще? — спросил я.

— Ни единого.

— Хорошо. Через час я закончу и перезвоню. У меня будет для тебя ещё один вариант.

Секунд десять она молчала.

— Я знала, что у тебя в рукаве джокер. Что ты за него хочешь?

— Сразу скажу: денег там выйдет немного. — Я лёг на руль и прибавил. — Зато Алекс очень отчётливо поймёт, чего именно он лишается, если не сделает тебе предложение. А что я за это хочу — обсудим в конце года.

— Хитрый сукин сын, — сказала она, и в голосе у неё появилось то, чего не было с утра. — Жду через час. Не сдохни там на велосипеде.

— Не дождёшься.

Второй звонок пришёл от Полины.

— Бэби, ты опять на велосипеде?

Я поморщился. Я до сих пор не мог привыкнуть к этому слову: где я и где «малыш»? Понятно, что здесь оно имеет совершенно другой смысл, но меня от него всё равно коробят эти американские нежности.

— Да, Поль, скоро заканчиваю, — ответил я, переводя дыхание.

— Может, не стоит столько заниматься? — в её голосе зазвучала мягкая забота. — У тебя и так нагрузки увеличились: ещё и твои лекции, и...

— Согласен, твой муж стар и немощен, — иронично перебил я. — И ему, да, надо больше отдыхать.

— Мой муж — самый лучший! — отрезала Полина. — Но он должен понять, что нагрузки в тридцать — это совсем не то же самое, что в пятьдесят.

— Ясно. Об этом я как раз вчера и рассказывал на лекции.

— Ну вот видишь! Синьор учитель сам всех учит, а сам всё нарушает! Кстати, во время лекций ты был вне доступа довольно долго, уж не знаю почему, и мне позвонил Вацлав. Профессор Вацлав. Подвалил так аккуратно и просит, чтобы ты к нему вернулся. Извини, я забыла тебе сразу сказать.

— Интересно... Мы расстались, и уже через десять минут он тебе звонил?

— Да... — Полина замялась на секунду, а потом тихо спросила: — Игорь... ты ещё злишься на меня?

— За что?

— Ну... за те слова.

— Нет, малыш. Но поговорить о том, что делать дальше, мы в любом случае должны. Я не хочу закончить наши отношения так, как всё закончилось в прошлый раз. Поэтому если есть что сказать и что изменить к лучшему — лучше говорить сразу.

— Согласна, — выдохнула она с видимым облегчением. — У тебя сегодня выходной. Приезжай за мной, и мы поедем пообедаем в том китайском ресторанчике, который ты так любишь. И обо всём поговорим. Идёт?

— Идёт.

— Я люблю тебя. Хоть ты и русский медведь. Целую!

И она отключилась.

«Хоть ты и русский медведь...»

Я сбросил вызов, и некоторое время ехал с этой фразой в голове.

Полина меня дразнила, это понятно. Она это слово вообще произносит с удовольствием, на свой манер, с мягким «д», и в её устах оно звучит почти нежно.

Только слово не её. Она его где-то подобрала, в офисе или в суде, и принесла домой, как приносят с улицы чужую речь У неё, в офисе я уверен Полину зовут boat people за спиной (Исторически так называли беженцев и мигрантов, которые добирались морем на лодках.В пренебрежительном контексте это звучит примерно как:«понаехавшие на лодках»)

Так что что такое ярлыки,Полина знает лучше меня, просто не считает нужным обсуждать Ярлык работает независимо от того, что ты делаешь.

Я, вообще говоря, не любитель исторических экскурсов, но пример тут слишком хорош, чтобы его не вспомнить. В тысяча восемьсот двенадцатом Европа ждала мохнатого варвара. Пришли русские офицеры, которые говорили по-французски лучше половины Парижа, цитировали Вольтера и знали, какой вилкой есть рыбу. И прошли они до Елисейских полей не из Петербурга, а от сожженной Москвы.

Произвело впечатление? Произвело.

И сколько оно продержалось? Лет шесть.

Дальше всё вернулось к привычному знаменателю: иди-ка ты, медведь, домой в свою тайгу и сиди тихо.

Вот это и есть вся логика, которую надо понимать про такие вещи. Манеры, французский, Вольтер и личная храбрость не отменяют ярлыка. Они только делают его обиднее, потому что человек-то действительно достоин .

Что особенно смешно в этой трагикомедии — на воскресном пикнике будет ещё одна категория «людей второго сорта». И это... сами Морганы.

Для старой европейской знати, для этих бретонских аристократов с их родовыми замками и вековыми спесями, Лиз и вся её семейка — обычные parvenu. Парвеню. Нувориши, выскочки, которые вчера сколотили состояние на финансовых спекуляциях и возомнили себя хозяевами жизни, но так и не разжились «правильным» происхождением.

Я представил эту картину, и на губах сама собой появилась сухая усмешка.

Маман Алекса — эта властная бретонская женщина, которая, по словам Лиз, держит всю семью в кулаке, — будет натянуто улыбаться, соблюдать светский протокол, но внутренне её будет просто корчить. Видеть, как возле её породистого, утончённого сыночка вьётся «американская выскочка» Лиз со своими миллионами и пролетарской пробивной хваткой — для неё это испытание получше любого яда

Морганы думают, что они на вершине пищевой цепи, потому что высылают частные самолёты и распоряжаются фондами. Французские аристократы думают, что они выше всех, потому что их предки ходили в крестовые походы.

И прямо посередине всей этой ярмарки тщеславия окажутся мои «зайцы» — Полина, Алиска и малявки.

Полина с её естественностью и мягкостью, Алиса с её острым языком и непоколебимой уверенностью, и две мои девчонки, которые только-только начинают совершать свои первые взрослые глупости. Настоящие, живые, мои. Среди этого парада накрахмаленных воротничков, кредитных рейтингов и полинявших вековых гербов.

Я сжал пальцы на руле так, что суставы шелкнули.

Пусть только попробуют. Я лично запомню каждого. Каждого, кто хотя бы на долю секунды скривит физиономию, кто позволит себе косой взгляд, снисходительную ухмылку или сквозящее через губу пренебрежение в сторону моих девчонок.

Они ведь привыкли жить в мире, где любое высокомерное хамство можно красиво упаковать в светский этикет, а ядовитую подколку подать с вежливой европейской улыбкой. Только они забывают одну простую вещь: я в их светские игры играть не нанимался. Для них это прогулка на свежем воздухе и дипломатический фуршет, а для меня — защита своего дома.

У меня память хорошая. Въедливая, сухая, закалённая ещё той, старой школой. Я не просто запомню — я аккуратно внесу каждую скорченную рожу в свой внутренний реестр. И когда наступит момент подписывать бумаги, перераспределять доли и называть окончательную цену за их финансовый спасительный круг, этот реестр предъявит свой счёт. До последнего цента и до последней капли их спеси.

Так что пусть приезжают. Пусть натягивают свои породистые мины и демонстрируют безупречные манеры. В воскресенье мы все сядем на лужайке за один большой стол. И я буду очень, очень внимательно смотреть за каждым движением.И не надо мне впаривать о том, что в мире правит демократия и вся эта прочая мишура. Всё это — давно ушедшая иллюзия.

Жизнь не меняется, меняется только оболочка. Можно сломаться и начать нравиться: сгладить акцент, не спорить, смеяться там, где смеются все. Это стоит ровно одного — того единственного, что меня от них отличает.

А в круг всё равно не позовут, потому что в круг зовут не за удобство.

Или остаться медведем.

Ассимиляции под их правила не будет. Я буду тем, кто я есть.

Последний советский.

То есть человек, который не просит, чтобы его приняли, и не объясняет, почему его стоило бы принять.

Последний отрезок был самым легким — он шёл под горку. Я уже выравнивал дыхание и, подъезжая к дому и видя родную черепичную крышу, услышал, как телефон зазвонил уже в третий раз.

Аня?

— Да, Нюся, — назвал я её так, как звал ещё в детстве.

Аня вместо ответа рассмеялась.

— Ясно, тебя кто-то уже успел рассердить.

— Да нет, так... мысли вслух.

— Па, Алиса звонила. Мы что, правда едем на пикник в честь помолвки Элизабет?

— Ну, это громко сказано, но что-то в этом духе.

— Отлично! Осталось три дня, а нам нужны платья.

— Так в чём проблема? В Чикаго магазины закончились?

— Па, это не просто пикник! Это платья, шляпки и весь антураж!

— Ну и? — я всё ещё витал мыслями где-то в районе расовых предрассудков и аристократической спеси.

— А то, что надо Полину тоже взять с собой! Нам вместе надо всё обдумать и примерить!

— Ну и в чём вопрос? Идите, Анюта.

— А то, что Поля не хочет! У неё с тобой свидание, я только что с ней говорила.

— Господи, дай мне сил... — вздохнул я. — Скажи ей, что свидание отменяется! То есть... переносится. Я буду только рад пригласить женщину, полностью удовлетворённую походами по магазинам. И ещё: у Полины платье должно быть — огонь. Понятно?

— Так точно, товарищ капитан! Спасибо, па!

Ответить я ничего не успел — телефон отключился.

Домой я подьехал — странное дело — как новый. Хотя куртку можно было выжимать, ноги гудели, Но в голове было чисто, как после хорошей уборки. Физическая работа вышибает из головы дурь надёжнее любых практик, и это, пожалуй, единственная бесплатная вещь из всего, что я знаю про себя.

Я скинул кроссовки в прихожей и набрал Лиз прямо с порога. По щелчку в динамике понял, что звонок перевели на громкую. Значит, Майкл рядом.

— Доброе утро, семейство Морган. Как самочувствие?

— Выжил значит, — буркнула Лиз.

— Доброе утро, — сказал Майкл, вежливо и сухо.

— Тогда без прелюдий. — Я расстегивал мокрую куртку одной рукой. — Алексу надо просто и доходчиво показать одну вещь. Да, он получил хорошие условия. Лучше, чем ему дали бы где угодно на этом рынке, и он это понимает. Но мимо главного он проходит. Не потому, что глупый или бедный, а потому, что он не Морган. Его порода нужна вам для фасада. Красивый фасад, триста лет, два поместья.Но тем не менее комнату, где делят настоящий пирог , его пока не зовут.

Я прошёл на кухню и налил воды, давая им это проглотить.

— И как мы это ему покажем? — спросил Майкл, и в его голосе впервые появилось что-то живое.

— У меня есть информация, которая может дать триста-пятьсот процентов. Три-пять иксов, если по-простому. Риск там соответствующий, я к этому ещё вернусь. Если идея выгорит, мы даём им знать в самый последний момент. И разводим руками: извини, Алекс, ты мог сыграть в это вместе с нами, но ты не в круге. Дальше уже ваша работа.

Я сделал глоток.

— Скажу честно, это некрасиво. Но действует лучше любых уговоров. Человек соглашается не тогда, когда ему объясняют выгоду, а тогда, когда он один раз увидел, как закрывается дверь перед носом.

Тишина в трубке была одобрительная.

— А если он и после этого не захочет, — добавил я, — то, Лиз, бросай это дело. Купи ковбойскую шляпу, ковбойские сапоги, поезжай в Техас, найди там здорового спокойного человека без фамилии танцуй с ним кантри и роди ребёнка. Я говорю серьёзно. Это быстрее, дешевле и честнее всего, что мы с тобой сейчас затеваем.

Лиз засмеялась. Впервые за весь разговор по-настоящему.

— Звучит заманчиво.

— О какой сумме речь и на каких условиях? — Майкл вернул разговор на рельсы, и сделал это ровно, как человек, который эмоции научился откладывать на потом.

— Десять миллионов. И пятьдесят процентов от чистой прибыли мне.

— Тридцать, — сказал он мгновенно, на рефлексе.

Я даже улыбнулся. Такое не просчитывают. Это как рука, которая сама дёргается от горячего.

— Пятьдесят, Майкл. И только потому, что это нужно Лиз. Такую сумму я подниму и без вас, у меня свои деньги есть.

Пауза.

— И сразу, чтобы потом не было разговоров. Никаких гарантий тут нет. По опыту, просадка может дойти процентов до двадцати. Дальше одно из двух: либо мы забираем своё, либо аккуратно фиксируем убыток и выходим. Без второго раунда, без усреднения, без «подождём ещё немного».

— Я согласна, — тихо сказала Лиз. — Только чтобы получилось.

Вот на этой фразе я и понял, что сделка уже закрыта.

Потому что за проценты со мной торговался её брат. А она за всё это время не спросила про деньги ни разу.

Переодевшись в сухое для спортивного зала и потом для последующего массажа, я набрал Вацлава.

— Игорь. У нас опять проблема.

— У нас или у вас?

— У нас, — сказал он с удовольствием человека, который заранее приготовил этот ответ.

-Так в чем проблема

— Тридцать, — сказал он.

— В каком смысле тридцать?

— В списке тридцать человек. И ещё шесть ждут ответа.Было двадцать,

— Отличный результат.

— Нет, — сказал Вацлав. — Это плохой результат.

— Скажите мне, доктор, в чём проблема. Тридцать человек, зал есть, я прихожу и говорю. Я выступал перед людьми, которые хотели забрать мои деньги. Тридцать мужиков, которые хотят меня послушать, меня не пугают.

— Я знаю, что не пугают. Проблема не в вас. Проблема в них.- он вздохнул-

— В группе из восьми человек человек не может спрятаться. Он сидит в кругу, его видят, и, главное, его отсутствие видят. Не пришёл — заметили, спросили, позвонили. В группе из тридцати он прячется в первый же вечер и прячется навсегда.

— Как именно прячется?

— Садится в последний ряд и становится зрителем. Ему там хорошо. Он уходит с полным ощущением, что работал: слушал умного человека, кивал, что-то для себя отметил. А не сказал ни слова и не сделал ничего.

Я молчал.

— Дальше хуже, — сказал Вацлав. — В тридцати человеках всегда есть трое, которые говорят. Остальные двадцать семь слушают этих трёх. Группа превращается в театр: у вас на сцене вы, в первом ряду Аркадий, который будет вам возражать, потому что это его способ существовать, и двадцать восемь человек с билетами.

— И что получится в итоге?

— В итоге получится. Все будут довольны. Вы получите почитателей, они получат развлечение по средам, а я получу тридцать человек, которые уверены, что лечатся. Это, Игорь, хуже, чем ничего, потому что человек, который уверен, что лечится, за реальной помощью уже не пойдёт.

— Хорошо. Что вы предлагаете?

— Три группы по десять. Три разных вечера.

— Нет.

— Я ждал, что вы это скажете.

— Доктор, давайте по-честному. У меня фонд, который только что развернулся на новые рельсы, бумаги по французам, залог, дочери, которые внезапно обе решили заняться личной жизнью, и женщина, которая меня, между нами, только по вечерам. У меня есть один вечер в неделю. Максимум два, и второй я отрываю от себя.

— От чего именно?

Терпеть не могу этот его вопрос.

— От субботнего утра на велосипеде. Или от вечера с Полиной. Другого свободного места в неделе у меня нет, это сто процентов.

— Значит, два, — сказал он спокойно. — Два лучше одного. Но тогда остаётся вопрос, который мне придётся решать: тридцать шесть человек и два вечера. Кого я не беру?

— А почему вы делите по десять? — спросил я.

— Потому что десять — рабочий размер группы.

— Это размер. А я спрашиваю про принцип.

— Слушаю.

— Вы режете список по численности. Это самый простой способ и самый бесполезный. В одной комнате у вас окажутся люди с разными проблемами, и вы весь вечер будете говорить то, что половине не нужно. Делите не по числу. Делите по типу.

—— Какому?

— В той комнате, где я был, сидели два разных сорта людей, и я это видел физически. Первые — те, у кого двигатель работал и остановился. Выгорание. Продал бизнес. Ушёл на покой. Умер отец. Дети выросли и уехали. Жена ушла или не ушла, но стало тихо. Он всю жизнь куда-то бежал, бежать больше некуда, и теперь ему незачем вставать в семь утра. Михаил такой. Сергей такой. Я, как мне тут недавно объяснили, тоже такой.

— А вторые?

— А вторые никогда не бежали. У них двигателя не было вообще. Они не потеряли мотивацию, они её не находили, и вся жизнь у них проходит в режиме «надо бы начать». Это другой человек, доктор. Совсем. С ним нельзя говорить про архив и про руль, потому что у него в архиве нет ничего, кроме замыслов.

— Почему именно так делите?

— Потому что в моей профессии это две разные позиции. Первый сидит в хорошей бумаге, у которой кончилась ликвидность, — там есть что держать, но торговать нечем. А у второго позиции нет вообще, у него только деньги на счёте и двадцать лет разговоров о том, что надо бы войти. Управлять этими двумя одинаково нельзя. Ни на рынке, ни в комнате.

Он помолчал.

— Это, — сказал он наконец, — довольно точно.

— Значит, две группы. Два вечера. И вот ещё что, доктор, это условие.

— Слушаю.

— Делить людей будете вы. Решать, кто в какой комнате, кто вообще не туда, кого к вам одного, а кого к врачу и на лекарства, — ваше. Я не психолог, у меня нет ни образования, Я приду и буду говорить.

Он крякнул в трубку

— Это и есть моя работа.

— Прекрасно. Тогда мы договорились.

Уже в машине, по дороге в спортзал, я понял, что Вацлав меня сделал.

Он сразу меня оглушил, дал тяжёлый вариант. Я предложил более подходящий, и в итоге каждый получил как бы своё, но с уступками. Вот только мне этот второй вечер никуда не упирался.У меня и так нет времени

На моём языке это называется не поражением. Это называется хорошо проведенными переговорами — только с той стороны стола.

Глава 12

В девять вечера стало окончательно ясно, что на свидание сегодня никто не пойдет.

Девочки отчитались: они начали с магазинов, а теперь идут в ресторан — обновки обновлять. От Полины пришёл отдельный смайлик с сердечком, из чего я сделал вывод, что женская часть дома считает операцию успешной.

Кто бы спорил.

Я остался один и огляделся.

Телевизор. Сериал. «Игра престолов» — нет. Я его, конечно, посмотрю, но не сегодня. Хотя одну полезную мысль оттуда я уже вынес: через несколько дней у нас пикник у Морганов, и мне всё настойчивее кажется, что под рубашку в таких случаях надо надевать кольчугу. Как они там себе и надевали.

Терминал. Посмотреть бумаги, которые я буду играть эти три месяца.

Тоже нет.

И вот это «нет» было важнее остальных, потому что я прекрасно знаю, чем оно заканчивается. Я сяду с большой кружкой чая. Через двадцать минут открою альтернативу, потом посмотрю чужие деньги, потом начну искать варианты, и в два часа ночи буду сидеть всё в той же позе и всё с той же остывшей кружкой, и утром окажется, что я опять ночевал в терминале.

Старая привычка возвращается не через решение. Она возвращается через кружку чая.

Поэтому я сделал по-другому. Я дам список бумаг и дам даты, а отслеживать будет Андрей. А я буду рулить направо греби, налево не греби

Ключи от форда лежали в прихожей.

Погонять по пустой дороге, врубить что-нибудь громкое, Pink Floyd, например.

Нет. Дорога мокрая, полиции сейчас выше крыши, а меньше сотни я водит не умею

Но рядом с ключами от форда лежали другие ключи.

И вот тут я встал.

Катер я не покупал. Сам бы я, честно говоря, никогда не отдал почти полмиллиона за вещь, которая в Чикаго полгода стоит на берегу и терпеливо ждёт, когда закончится зима. Мне хватало велосипеда, машины и возможности при желании взять что-нибудь напрокат.

Но однажды на день рождения мои решили иначе.

Идея, как выяснилось потом, была Андрея. Он заразил ею остальных, все скинулись, он добавил недостающее, сам нашёл почти новый Sea Ray Sundancer 320 в хорошей комплектации и сам организовал доставку.

Утром меня привезли в марину. У причала стоял белый десятиметровый катер с тёмной полосой вдоль борта и совершенно неприличным бантом на поручне.

На корме уже было написано: Northern Bear.

Кто придумал имя, мне так и не признались. Подозреваю Полину, потому что Андрей на такую сентиментальность не способен физически.

— Вы совсем охренели? — сказал я.

— С днём рождения, — ответил Андрей.

Два двигателя. Каюта, камбуз, душ, спальные места, холодильник, кондиционер, навигация. Небольшая квартира, которая умеет идти по воде довольно быстро.

Андрей водил меня по ней с гордостью человека, лично построившего верфь.

— Здесь будешь спать.

— У меня есть дом.

— Зато твой дом не плавает.

С этим спорить было сложно.

Через месяц выяснилась вторая часть подарка. Подарить катер оказалось значительно дешевле, чем его содержать. Место в марине, страховка, обслуживание двух двигателей, генератор, зимняя консервация, подъём из воды, хранение, весенний спуск, мойка, мелкий ремонт. Двадцать пять — тридцать тысяч в год, даже если особо никуда не ходить. А если ходить нормально и жечь бензин — все сорок.

Я посчитал и позвонил.

— Ты мне не катер подарил. Ты мне подписку подарил.

— Зато красивую.

Самое смешное, что через пару месяцев я уже не представлял себе лета без него.

До марины в Уокигане от дома двенадцать минут. Я приехал в начале десятого, прошёл по пирсу, и под ногами знакомо погромыхивали доски. В октябре в марине почти никого: половина лодок уже на берегу, укутанная в белый пластик, как мебель в закрытом на зиму доме. Сезон кончался. Мой подъём назначен через две недели, и это была, судя по всему, последняя нормальная вода в этом году.

Пахло так, как пахнет только в марине: вода, водоросли, что то протухшее и немного бензина.

Дальше начинается то, из-за чего мужчины вообще держат лодки, и я вам скажу: дело не в катании.

Снять чехол, свернуть и убрать. Проверить уровни. Открыть люк машинного, включить вытяжку и четыре минуты ничего не делать, потому что бензиновые двигатели в закрытом отсеке шуток не понимают, а четыре минуты вытяжки — это та дисциплина, которая стоит между удовольствием и новостями в местной газете. Эти четыре минуты я, кстати, люблю отдельно. Стоишь на корме, слушаешь, как работает вентилятор, и никуда не торопишься.

Потом повернуть ключ. Сначала правый.

Шестилитровый мотор схватывает не сразу, он сначала проворачивается, кашляет, выплёвывает воду из выхлопа и только потом ровно урчит на холостых. Левый. Приборы просыпаются один за другим, экран навигации загорается зелёным, и на нём появляется моё место, мой пирс и всё озеро до самого Мичигана.

Отдать кормовой. Отдать носовой. Убрать кранцы.

И вот здесь очень важная секунда: ты кладёшь руку на ручки газа, даёшь чуть-чуть вперёд, и десять тонн белого стеклопластика послушно отходят от причала. Это чувство я ни на что не променяю. Велосипед — это твои ноги. Машина — это чужая дорога. А здесь под тобой стоит вещь, которая без тебя не сдвинется ни на метр, и слушается она тебя одного.

Из гавани выходишь медленно, пять узлов, иначе получишь штраф: волной бьёшь по чужим лодкам,. Красные огни слева, зелёные справа, волнолом, чёрная вода.

За волноломом я прибавил.

Нос поднялся, двигатели перешли с бурчания на гул, корпус вышел на глиссирование, и катер пошёл так, как ему и положено: двадцать пять узлов, ровно, с лёгким постукиванием на мелкой волне. Ветер сразу стал осенним и злым. На руках у меня была нормальная одежда, а вот уши я, как дурак, оставил открытыми.

Через десять минут берег превратился в тонкую светящуюся линию.

Я сбросил газ, заглушил один двигатель, потом второй, и наступила та тишина, которой на земле не бывает вообще. Чуть слышно плескалась вода о борт, чуть поскрипывал трап, и всё.

Чикаго стоял на горизонте целиком, от Эванстона до центра, сплошной светящейся полосой, и было отчётливо видно, что отсюда до него далеко, а мне туда не надо.

В каюте я, достал минеральную воду — спиртного на воде я не держу, это правило у меня с первого дня, и объяснять его, думаю, не требуется, — сел в кокпите, поставил бутылку на столик и наконец сделал то, чего не вышло с фордом.

Включил Pink Floyd.

Негромко. На воде громко не нужно, звук тут и так идёт как в хорошем зале.

И вот тогда ко мне пришли мысли. Все, которые были нужны, и, что интересно, в правильном порядке.

Про пикник у Морганов и про то, что никакую кольчугу надевать не надо, достаточно не говорить лишнего. Про Виктора, который звонил и просил разрешения. Про Элизабет, которая торгуется за свою жизнь чужими руками, то есть моими. Про Аню с её списком и датами. Про две группы вместо трёх и про то, что профессор меня, скорее всего, опять обыграл.

Голова на воде работает по-другому. Не быстрее. четче. Потому что отсюда отчётливо видно масштаб: двенадцать минут от дома, а Чикаго уже маленький и весь целиком помещается между двумя ладонями.

и так акции

— Nike я помнил ещё с восемьдесят седьмого, а в той жизни разбирал его как классический пример маркетинга, так что никакой магии тут не было. Эту бумагу я хорошо помнил именно по 2022-му. Тогда всё сидело внизу из-за ставок, рынок давили инфляция и страх рецессии. Nike к тому же отдельно прибили огромные складские запасы — рынок решил, что компания захлебнулась собственным товаром. А потом вышел хороший отчёт, и акция резко рванула вверх. Вот это я и запомнил.

Шестьдесят процентов за три месяца. А если брать опционы — все девяносто–сто десять процентов. Вот и считай: с двадцать пять миллионов на выходе.

— Nvidia — акция, которая гремела в середине двадцатых и достигала просто гигантских размеров. Именно она стала подниматься в начале ноября 2022 — и куда потянула индексы, которые я покупал в той жизни! Она была одной из основных акций, которые толкали эти индексы вверх: с октября до февраля прибавила почти семьдесят процентов. Как итог семьдесят процентов, коллы — сто десять–сто двадцать процентов за 3 месяца

По Moderna в нашем периоде картина такая: в начале октября 2022 года — около $119, к концу октября — порядка $150, в конце ноября — около $176.

А тринадцатого декабря вышла сильнейшая новость по персонализированной мРНК-вакцине от рака в комбинации с Keytruda: риск рецидива или смерти снизился на сорок четыре процента против одной только Keytruda. Это и был главный катализатор.

После новости акция поднималась выше $200. К первому февраля 2023 года открытие было в районе $174,7, хотя ещё неделей ранее акция держалась около $189–194.

Если считать с начала октября до первого февраля, получается примерно со $119 до $175 — порядка сорока семи процентов плюсом.

— Откуда помню? Из той жизни. Именно тогда Moderna была примером резкого роста во время пандемии, и это был её второй и последний рывок. Странно было бы, если бы я её не запомнил.

— Super Micro была ещё интереснее. Пока все смотрели только на Nvidia, эта компания собирала то, куда эти чипы потом ставили: серверы, стойки, системы для дата-центров и AI. В октябре она резко подняла прогноз, в ноябре показала рост выручки почти на восемьдесят процентов год к году. Рынок понял, что спрос на вычислительную инфраструктуру уже начался. Поэтому с октября до начала февраля акция прибавила примерно сорок процентов.

В той жизни я рассуждал так: мода на фирму, делающую чипы, может поменяться — что Китай и доказал в конце двадцатых. А вот фирма, которая делает «коробки», где эти чипы работают, — никогда. Это была единственная акция, в которую я тогда вложился. В итоге она так и висела у меня до самого выхода на пенсию, поднявшись в разы за четыре года. Один из моих самых правильных анализов. Итог — я её помню.

— В общем, итог по всем акциям такой: если работать через коллы, в среднем получается под девяносто процентов за три месяца. Стоило вкладываться? Ответ — да.

— Стоило ли Андрею заходить ? Тоже да, но аккуратно и строго без коллов. Фонд — не «Феррари». Это тяжеловесный локомотив: уж если разгонишь — потом фиг остановишь.

— Madrigal была совсем другой историей. Там не было красивого постепенного роста. 16 декабря акция стоила меньше шестидесяти пяти долларов. В понедельник, девятнадцатого, вышли результаты третьей фазы по препарату для тяжёлого заболевания печени — и рынок сошёл с ума. За один день бумага выросла почти в четыре раза, до двухсот тридцати пяти долларов. К концу месяца она уже стоила около двухсот девяноста.

— Именно поэтому MDGL — идеальная «джокерная» сделка. Но, во-первых, нельзя туда заносить много денег: сразу встанет вопрос об инсайде, а уж это в Америке искать любят. Во-вторых, объёмы там были небольшие.

То есть можно ли было играть эту акцию как заманку для Алекса? Ответ — да, стоило. Играть ли там фонду? Ответ — нет.

Потом началась обычная для биотеха история: рынок уже заложил огромный успех, а впереди оставались регуляторные риски. Поэтому в 2023 году акция постепенно откатилась — к концу октября она падала примерно к $120

Я просидел так часа полтора, пока не начал мёрзнуть по-настоящему. Честно пожалел, что нет чего-то погорячее.

Зазвонил телефон. Это была Полина.

— Игорь, ты где?

— На озере.

— И что ты там бродишь в темноте по берегу, русалок ищешь?

— Я вышел на катере, Поль.

— На катере?! — воскликнула она. — В темноте?! Игорь, ты с ума сошёл? А ну быстро домой!

— Хорошо, мама, я только штанишки поменяю.

— Игорь, я не шучу!

— Я тоже. Каждый развлекается по-своему: ты в магазинах, я — со своей игрушкой.

— Господи, если бы я знала... Игорь, пожалуйста, давай домой.

— Хорошо, я разворачиваюсь. Я вообще-то хотел до Атлантики доползти, но если ты просишь...

— Игорь, мне не смешно.

— Хорошо, скоро буду.

Всё-таки хорошо, когда кто-то за тебя волнуется.

Потом завёл двигатели, развернулся на огни Уокигана и пошёл домой, уже не торопясь, на пятнадцати узлах.

Глава 13

Суббота.

Полина не работает, и утро обещало быть именно таким, каким должно быть субботнее утро у взрослого человека: сначала, скажем так, по программе, потом неспешный завтрак, потом опять в кровать с книжкой и телефоном. Ходить в пижаме. Ничего не делать. Высшая форма роскоши, между нами, и денег не стоит вообще.

Так я думал до двенадцати.

В двенадцать к нам высадился десант. Близняшки приехали делать прогон перед завтрашним вечером, потому что завтра Золушки идут на бал.

Шутка про то, как хорошо быть мужчиной — побрился и уже красивый, — не прошла совсем. Меня посадили на диван и начали показывать варианты. Вариантов, как выяснилось, было три. У каждой.

Вторая шутка, про то, может ли женщина сделать мужчину миллионером — да, если он был миллиардером, — тоже не прошла. На меня посмотрели три пары глаз, и дефиле продолжилось. Моя роль была простая: ахать в нужных местах. Если не ахать, они решат, что что-то не так, и начнут всё с начала.

Шёл третий час.

Свой костюм и ботинки я, между прочим, приготовил ещё вчера. Полчаса работы: отвезти в химчистку, забрать из химчистки. Этот аргумент я тоже привёл. Его встретили молчанием, которого я заслуживал.

В пять у меня была встреча, и в половине пятого я с огромным облегчением прыгнул в форд и дал газу из этого дома высокой моды, не особо задумываясь о том, где буду парковаться.

Честно скажу: эта встреча меня напрягала. Вторая группа. Я их про себя обозвал ботаниками, хотя знал, что это неправильное слово. Люди, которые себя не реализовали. По разным причинам, у каждого свои. Это, если понимать, о чём речь, проблема куда более тяжёлая, чем выгорание, потому что у выгоревшего хотя бы есть что вспоминать.

Готовиться было некогда, и я собирался честно оттарабанить своё: два голоса, заниженная самооценка и сравнение. Полтора часа, и домой. А что ещё может быть у человека, который всю жизнь кормит себя завтраками.

Зашёл я в класс бодрой походкой.

Профессора не было.

В аудитории сидели шесть человек. Четверо мужчин и две женщины.

Кто-нибудь из вас был на похоронах? Вот ровно так они и сидели. Молча, глядя каждый в свою точку.

И вот что меня остановило в дверях. Одеты они были не то что не неряшливо — пятеро из шести выглядели дорого. Именно дорого: часы, ботинки, у одной женщины жакет, который стоит как мой велосипед. Один был в повседневном, в свитере.

Я встал посреди класса и зачем-то задал себе вопрос,: вы пришли на встречу почти анонимных алкоголиков — на кого вы хотели произвести впечатление?

Потом посмотрел каждому в глаза. Половина отвела взгляд сразу.

У нас, у биржевиков, есть понятие: сбитый лётчик.

Это не человек, который однажды пролетел. Потерять депозит может каждый, и один раз крупно ошибиться — это просто плата за обучение, её все платят. Сбитый лётчик — другое. Это тот, кто после одного фатального убытка или одной прошляпленной сделки всей жизни навсегда потерял способность нажимать на кнопку. У него осталось всё: терминология, костюм, опыт, идеальные графики и очень умные рассуждения. Нет только одного — воли войти. Он ходит вокруг биржи, даёт советы новичкам, разбирает чужие ошибки, и в воздух больше не поднимается никогда.

Вот это и сидело передо мной. Шесть человек, и я с полной ясностью понял: ни одна методика тут не сработает. Схемы, графики, упражнения, «управление жизнью» — всё это им можно не рассказывать. Они пришли не учиться побеждать. Они пришли, чтобы кто-то выдал им справку: сдаваться было можно, обстоятельства были такие.

И отдельно до меня дошло, что Вацлав не пришёл не потому, что занят.

Он мне в прошлый раз уже объяснил, кто я такой в этой комнате. Человек, который рассказывает сказки.

Ну хорошо. Сказки так сказки.

Я взял стул, развернул его спинкой к ним и сел верхом, положив подбородок на руки. Лекции так не читают. Мне и не надо было.

— У меня есть друг, — сказал я без всякого вступления и выбрал себе одного, мужчину напротив, чтобы говорить прямо ему. — Он судья. Судья тоже человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Сидим мы с ним однажды, пьём...

У мужчины в глазах появился огонёк. У женщин напротив, наоборот, мелькнуло что-то вроде «ну началось».

— И судья мне говорит: знаешь, Игорь, что самое лёгкое на свете? Судить. Есть закон, есть статья, по ней положено столько-то. Можно чуть добавить, можно чуть убавить. Работа понятная.

Я пожал плечами, как пожал тогда.

— А потом он говорит: а знаешь, что самое тяжёлое на свете? Судить.

Пауза.

— Я говорю: ты же только что сказал, что это легко. А он отвечает:. Потому что как бы ты ни решил — ты ломаешь чужую жизнь.

Я оглядел их.

— Я здесь не для того, чтобы вас судить, и уж точно не для того, чтобы объяснять вам, как жить. Я вообще не знаю, как вы здесь оказались. Я знаю только, что идти в темноте наощупь больно, а насколько больно было каждому из вас — известно каждому из вас отдельно.

Женщина в жакете чуть повела головой. Не согласилась, но и не возразила.

— Есть такая фраза, её все знают. Прежде чем судить человека, пройди милю в его обуви. По-английски — walk a mile in his shoes, а в старом варианте, у Мэри Лэтрап, в его мокасинах.

Я помолчал.

— Если снять с неё патоку, она звучит гораздо жёстче. Ты не имеешь права давать советы и учить человека жить, пока не прошёл его дорогу в его сбитых ботинках. Каждый метр. Пока не натёр те же мозоли и не наступил на те же камни.

— А со стороны мы все умные, — сказал мужчина напротив неожиданно.

— Абсолютно, — сказал я. — Все знают, где надо было выскочить из сделки. Все знают, как строить бизнес. Все великие стратеги, когда смотрят на чужую карту.

Он коротко усмехнулся. Первый живой звук в этой комнате.

— И вот что самое неприятное, — продолжил я. — Даже если вы сейчас между собой этими ботинками померяетесь, вы друг друга всё равно не поймёте. У каждого была своя дорога, свои надежды, свои иллюзии и своя персональная катастрофа.

Стало так тихо, что было слышно, как в коридоре гудит лампа.

Я не открыл им ничего нового. Они всё это знали сами. Просто до меня никто, видимо, не называл это вслух без дежурного оптимизма, без лозунгов про то, что каждый провал — это шаг к успеху, и прочей сушёной американской шелухи.

Шесть взрослых людей. Хорошие костюмы, дорогая обувь, и полная уверенность, что второй попытки не будет. Или, по крайней мере, что они в неё больше не верят.

И тогда я решил рассказать им историю.

Свою. Из той, сгоревшей жизни. Сказать прямо, что этот человек — я, я не мог по причинам, которые объяснять не надо: в моём положении это было бы просто самоубийство. Так что весь дальнейший вечер я шёл по тонкой грани между правдой и вымыслом, и, честно говоря, выдумывать мне не пришлось почти ничего.

— Был у меня друг.Мы с ним ели из одной тарелки, — сказал я. — Читали одни и те же книги. Нам нравились одни и те же девушки. Слушали одну музыку. У нас были одинаковые привычки, одинаковый взгляд на жизнь и одинаковое, доведённое до совершенства, неумение вовремя остановиться.

Стало тихо настолько, что я услышал, как за окном проехала машина.

Учительская маска, которую я нацепил на входе, сползла где-то здесь. Между нами больше не было лектора и слушателей. Был сухой разговор людей, каждый из которых по-своему выбирался после своей аварии.

— Девяностые. Бизнес бросало то вверх, то вниз, то пусто, то густо. Держались. А в девяносто восьмом дефолт сожрал всё подчистую. И вот тогда он сломался. Не ударился. Сломался.

Я сделал паузу.

— Вы знаете, что происходит с человеком, когда он злится или паникует? Фокус сжимается. Зрение сужается в туннель, соображать нормально невозможно. Это, по сути, аффект. — Я посмотрел на них. — А когда человек ломается, происходит то же самое, только наоборот. Полная расфокусировка. Он перестаёт различать детали, цели, смыслы. Нет оттенков, нет резкости, нет ни плохого, ни хорошего. Весь мир ровно серый.

Женщины подтянулись. Обе. Я это отметил и отметил заодно простую вещь: людям не нужны формулы. Людям нужна чужая драка, чужие шрамы и чужая боль. Любая история цепляет сильнее любой теории, и так было задолго до нас с вами.

— И что он делает? — спросил я. — То, что делают многие, когда земля уходит из-под ног. Решает уехать. В его случае — в Израиль.

Парень в свитере перестал крутить ручку.

— Ошибка? — я подумал секунду, потому что это тот вопрос, на который я сам себе отвечал не один год. — На тот момент — да, абсолютная. Понимаете, у нас принято считать, что эмиграция — это телепорт в новую сытую жизнь. Или просто смена декораций. А эмиграция — это новое рождение.

Я подошёл к доске, но мела брать не стал, просто опёрся о стол.

— Только рождаешься ты не милым младенцем, которому всё прощают. Ты рождаешься взрослым лбом, с амбициями, с прошлым, с долгами, и при этом беспомощным, как грудничок. Ходить умеешь. Остальное — нет. Языка не знаешь. Статуса нет. Диплом и связи стоят ноль. Правил игры не считываешь. Учишься заново открывать рот, читать вывески, платить по счетам и доказывать, что ты вообще чего-то стоишь. И всё это в тот момент, когда у тебя нет сил даже встать с кровати, а тебя бросают в воду и говорят: плыви, тут другое течение.

— И что он сделал? — спросила женщина в жакете.

Вот этот вопрос я ждал. Вопрос — это уже участие.

— Он в тридцать лет пошёл учиться. И не туда, где хоть что-то соображал, не в торговлю, не в финансы, не в управление. Он ушёл в медицину. С нуля. На медбрата.

Пауза.

— Что такое дипломированный медбрат, все примерно представляют?

Один из мужчин неопределённо кивнул, вторая женщина чуть повела плечом, ожидая подвоха.

— Это значит, что человек, который ещё вчера принимал решения, рисковал и на равных говорил с серьёзными людьми, добровольно засунул своё эго в самый нижний ящик. Тяжёлая работа, выматывающая. Не командовать, а выполнять. Ухаживать за больными, таскать судна, дежурить по ночам и каждый день смотреть на чужую боль.

Я прошёл к середине класса.

— И вот тут самое интересное. Это была не смена профессии. Это была попытка спрятаться от самого себя. Наказать себя за провал и одновременно получить понятный кусок хлеба. Работу, где от тебя больше никто не требует быть гением, угадывать рынок и брать на себя смертельный риск.

Молчали.

— Три года. Три года колотни, нервов и свинцовой головной боли, когда гул в черепе глушишь таблетками просто для того, чтобы глаза могли сфокусироваться на тексте учебника на иврите. Экзамены каждую неделю. Раз в неделю контрольный срез. И над головой всё время висит меч, потому что в Израиле с медициной не играют вообще. Там нет «договориться», нет «по блату», нет «пожалейте человека, у него сложная судьба». Не сдал — вылетел, свободен, вся твоя новая жизнь летит к чёрту на первой же серьёзной ошибке.

Я остановился.

— Представьте этот уровень. Тебе тридцать с лишним. Вокруг двадцатилетние дети, для которых этот язык родной, а учёба — продолжение школы. А у тебя за спиной руины, долги и ежедневный страх не пройти очередной срез. Потому что если упадёшь здесь, второй раз встать уже тупо не хватит сил.

— Он сдал? — спросил парень в свитере.

— Сдал. Государственный экзамен, диплом, работа, достойная стабильная зарплата. Выдохнул.

Я посмотрел в окно.

— И ровно в этот момент его накрыло. Спокойно, без истерики, с полной ясностью: всё. Это потолок. Завтра то же самое. Послезавтра то же самое. Через пять лет, через десять, и после сорока. Ты медбрат. Хороший, исполнительный, нужный. Никаких масштабов, никаких больших решений, никаких побед. Он сам, своими руками, замуровал себя в удобную, сытую и абсолютно мёртвую клетку.

Женщина в жакете нервно сжала пальцы на ремешке сумки. Мужчина напротив медленно кивнул — тяжело, как подписывают.

— Можно я спрошу у вас одну вещь? — сказал я тише. — Что самое страшное в ночи?

— Темнота, — сказал кто-то из мужчин.

— Нет. Темноту можно пересидеть. Знаете, что греет человека в темноте? Одна мысль: рано или поздно наступит рассвет. Ты сидишь, сжав зубы, терпишь и ждёшь утра. Отстрадаю своё, и само как-нибудь наладится.

Я сделал паузу.

— Ломает человека не ночь. Ломает момент, когда приходит сухая трезвая догадка: рассвета не будет. Не вообще на свете, а конкретно тут, на этой дистанции, в этих декорациях. Можешь просидеть десять лет, можешь тридцать, медленно подгнивая в серых сумерках, и солнце не встанет только потому, что земля вертится.

Тишина стала такая, что, кажется, перестали дышать.

Женщина, которая до этого сидела с идеальной осанкой, чуть ссутулилась, будто из неё вынули стержень. Мужчина в костюме сжал челюсти и уставился в столешницу.

Я попал туда, куда собирался. Потому что каждый из них, со всеми часами, бизнесами и прошлыми регалиями, сидел в этой комнате именно по этой причине. Они годами ждали автоматического рассвета, а дождались понимания, что их личное солнце давно зашло.

— Ладно, — сказал я совсем другим тоном. — Оглушать вас я не собирался.

— А что он делал дальше? — спросила вторая женщина, та, что в повседневном. — Ваш друг.

— Выгребал.

— Как?

Вот теперь можно было говорить по делу. Потому что спросили они.

— Он сначала понял, кто его держит. Там сидят два механизма, и оба очень приличные с виду.

Я сел на стул, по-человечески, уже не верхом.

— Первый — это не ненависть к себе. Если бы орало «ты ничтожество», его бы давно опознали. Заниженная самооценка работает деликатно. Она шепчет: подожди. Тебе и так нормально. Не лезь вперёд, ещё решат, что зазнался. Она маскируется под интеллигентность, под скромность, под осторожность. — Я посмотрел на них. — И знаете, что обиднее всего? Когда-то эта привычка сжиматься в точку действительно спасала. Когда за любую инициативу тебя били, умение не отсвечивать было навыком выживания. Только контекст сменился тридцать лет назад, а хватка на горле осталась. И человек устаёт не от работы и не от возраста. Он устаёт от собственной неиспользованной силы. Это, доложу вам, самая тяжёлая усталость из существующих.

— А второй? — спросил мужчина напротив.

— Второй паршивее. Человек сравнивает свою изнанку с чужой витриной. Смотрит по сторонам, видит чужие успехи, фасады, масштабы и говорит себе: я опоздал, у них жизнь, а у меня выживание. При этом он сравнивает свои реальные страхи, грязь и бессонные ночи с вылизанной картинкой. А что за витриной стоит, он не видит. А там часто такой же тихий ад, развод и долги.

Я развёл руками.

— И это лестница без конца. Нищий завидует богатому, богатый миллионеру, миллионер миллиардеру, а миллиардер тому, кто спит спокойно. Я таких видел, не одного.

Мужчина в свитере вдруг сказал:

-Сбитый лётчик — это тот, кого сбили. А вы не сбиты. Вы просто перестали взлетать, и, что интересно, по собственной команде. Вы отдали жизнь в обмен на обещание, что так будет не так больно. Голос вам это обещал.

Я помолчал.

— Он соврал. Больно всё равно.

В комнате повисла тишина, но уже другая. В ней не было обиды.

— Хорошо, — сказала женщина в жакете. — Что делать?

— Скажу, как делал он. Это не метод, это чужой опыт, и вы выбирайте своё.

Я встал и прошёлся вдоль первого ряда, засунув руки в карманы.

— Первое. Научиться опознавать голос. Он никогда не говорит «я боюсь». Он говорит очень достойно: надо ещё созреть, сейчас не лучшее время, давай без фанатизма, посмотрим, как у других получится. Как только перед важным шагом вы слышите внутри этот интеллигентный шёпот — стоп. Это не ваша мудрость. Это ваш страх надел пиджак и начал умничать.

Кто-то хмыкнул. Хорошо.

— Второе. Не воевать с ним. Самая большая ошибка — начать себя за него ненавидеть. Он не враг. Он старый ветеран, который до сих пор сидит в окопе, хотя война кончилась тридцать лет назад. Он появился тогда, когда вас за ошибку уничтожали, и он пытался вас сберечь единственным доступным ему способом: загнать под лавку и приказать не отсвечивать. Воевать с ним бессмысленно. Его надо просто разжаловать. Из генералов — в советника по рискам. Выслушал и сделал по-своему.

— А третье? — спросил парень в свитере.

— А третье самое неприятное. Забудьте слово «уверенность». Уверенность — дешёвая штука, и она никогда не приходит до действия. Она приходит после того, как ты сделал шаг, не умер и посмотрел на результат. В другом порядке не бывает ни у кого, включая людей, которых вы видите на витринах.

Я остановился.

— Поэтому не надо планировать великих свершений. Надо расширять свою территорию на полпроцента в день. Назовите клиенту цену чуть выше привычной. Скажите на встрече одну честную резкую фразу вместо привычного кивка. Войдите в сделку меньшим объёмом, но сегодня, а не когда рынок прояснится. Сделайте ровно то, что вам ваш внутренний трус запрещает, и ровно на такую сумму, которую не страшно потерять.

Женщина в жакете смотрела прямо на меня. Уже без всякого жакета, если вы понимаете, о чём я.

— Страхи не побеждаются анализом, — сказал я. — Они анализом питаются. Они уходят только от маленьких, неприятных, но настоящих действий. И задача у вас не стать самыми громкими и успешными. Задача одна: вернуться на своё место.

Я взял со стола бумаги, которые так и не открыл.

— И ещё. Я сожалею, если кого-то задел или обидел.

Я сказал это и секунду помедлил.

— Просто жизнь этого человека была для меня слишком важна.

Парень в свитере поднял на меня глаза. Я видел по лицу, что он понял. Но он ничего не спросил,.

— А где он сейчас? — спросила женщина в жакете.

— На пенсии и доволен, — сказал я. — Я с ним иногда разговариваю.

Я опёрся о столешницу.

— И последнее. Всё, что я тут наговорил, возьмите как книгу с полки. Прочитайте, закройте, поставьте обратно и больше не перечитывайте. Дальше идите своей дорогой и исключительно в своих ботинках.

Тишина в аудитории была тихая и трезвая, как у людей, которых только что разбудили после очень долгого сна.

Женщина в жакете впервые за весь вечер медленно кивнула. Мужчина напротив откинулся на спинку стула и выдохнул

Я собрал бумаги и не стал их торопить.

На сегодня мои сказки закончились.

Глава 14

Классическое воскресное утро в доме, где собрался девичник. Мужчина уже час ходит полностью готовый, в костюме и туфлях, а вокруг — хаос, пижамы и сушки волос.

Алиса в этой конструкции — просто идеальный кризис-менеджер. Одно упоминание о том, что через 15 минут машина под окнами и «кто не успел, тот опоздал», работает лучше любого будильника. Сразу и девчонки ускоряются, и фразы ой я не успела исчезают из лексикона . Главное — спокойно отойти в сторону и не попасть под предстартовый шторм!

Классика жанра. Когда такое событие — кольцо, бриллианты, преклонение колена и вся эта семейная дипломатия высшего уровня — девичник мгновенно превращается в штаб по подготовке военной операции.

Каждая ведь в душе мечтает об индивидуальном «выходе Золушки»: ровно в нужную секунду, из отдельной кареты, чтобы все ахнули и софиты светили только на неё.Даже если и не ей будут предлагать кольцо. А тут жестокая проза жизни и протокол: статусное мероприятие, традиции. И главное правило — дочери въезжают на «бал» с отцом, и точка. Без вариантов.Я во толко понять хочу когда меропиятие пикрник рпевратилось в меропиятие бал по все првмлам

И эти бесконечные переговоры про лимузины: «А чей лимузин первый?», «А мы же семья!», «А Алисе можно отдельно, а нам почему нельзя?»...

Как итог поступаю единственным правильным образом. В любой семейной логистической катастрофе, должен появиться один человек в костюме и туфлях, который стукнет кулаком по столу и прекратить этот балаган.

Подъехав к огромному дому семейства Морганов в Чикаго, я увидел огромную лужайку с большими шатрами и открытыми пологами.

Плюс двадцать на солнце — это та самая коварная температурная отметка, на которой женский гардероб окончательно теряет общественный консенсус.

На лужайке особняка две непримиримые фракции, застывшие в тихой молчаливой войне:

Фракция «Мини и открытые плечи» смотрит на «меховых» с искренним недоумением и читаемым на лицах приговором: «Она что, из тундры сбежала? На улице плюс двадцать, солнце жарит, а она статус выгуливает!»

Фракция «В шубках и накидках» отвечает не менее уничтожающим взглядом сквозь солнцезащитные очки: «Дешёвый эпатаж. Синеет от ветра, но всё равно в микро-платье, лишь бы ноги показать. Ну-ну, посмотрим на неё через два часа».

В итоге одни тайно преют на солнце, держа фасон, другие — слегка синеют от осеннего ветерка, но никто, ни за что на свете не сдаст позиций и не сойдёт с дистанции. Потому что снять шубу или накинуть пиджак в этот момент — значит признать поражение.

Мы шли третьей фракцией. Ни вашим, ни нашим. Мои женщины выбрали идеальный баланс: красивые, строгие платья и хитрые, лёгкие накидки на плечи. Никакого вызова в виде обнажённых ног на осеннем ветру, никакой купеческой помпезности с мехами в плюс двадцать. Они прошли между двух рядов шипящих взглядов аккуратно и с полным достоинством, мгновенно сбив градус этой молчаливой войны на лужайке.

Первым, как и полагается по статусу, шёл аксакал — Игорь. А рядом с ним — Полина.

Я, признаться, опешил. Я катастрофически не перевариваю розовый цвет — для меня он всегда отдаёт дешёвой фальшью. Но на Полине, с её тёмной, густой, смуглой кожей, это был абсолютный отпад. Глубокий, сочный контраст, от которого невозможно было отвести глаз.

Единственное, в чём я был внутренне не согласен с их стилистами — это волосы. Ей загладили её природную волну. Убрали ту настоящую, живую фактуру, которая давала объём и характер — хотя, казалось бы, ну чуток кончики подровнять, и всё. Впрочем, кто меня спрашивал? Моё мнение тут никого не волновало. Я просто стоял, смотрел на неё и ловил себя на чистой мужской мысли: чёрт возьми, сам себе завидую. Настоящая красотка.

Следом шли Андрей с Алисой. Точнее — Алиса, а за ней уже Андрей.

И если Полина была безусловной красоткой, то Алиса здесь оказалась просто абсолютной вершиной. Нет, я не преувеличиваю. Высокая, со статной, острой осанкой, в своём безупречном брючном костюме, с огромными глазами и смоляно-чёрными волосами — она создавала впечатление, будто на эту лужайку спустилась сама японская богиня красоты.

Этот редкий сгусток восточной утончённости, чистая симметрия лица и магнетический взгляд давали такой разрыв шаблона, что эффект получился почти оглушительным. Разница между ней и всем остальным окружением была слишком очевидной.

Женщины в шатрах так и застыли с открытыми ртами, а мужчины просто забывали эти рты закрывать, проводя её взглядом.

Алиса прошла мимо обеих фракций — и откровенных платьев, и купеческих мехов — даже не поведя бровью, будто их здесь вовсе не существовало

А следом шли малявки.

И хотя в Чикаго — и тем более среди бретонской аристократии — светлыми волосами и голубыми глазами никого не удивишь, они выросли в невероятно красивых, высоких и утончённых женщин. Оделись они с таким тонким вкусом и достоинством, что взгляды публики окончательно застыли на нашей группе.

короче я блистал

Встав возле шатра и взяв по бокалу шампанского, я заметил хмурый, тяжёлый взгляд Андрея.

— Чего психуешь? — спросил я тихо, наблюдая за бокалом в своей руке.

— Если так дальше пойдёт, мне придётся ей маску на лицо надеть, — проворчал он через зубы, даже не пытаясь скрыть раздражение.

— Но-но, полегче. Это моя дочь.

— И моя жена, — отрезал Андрей. — Ты посмотри, как эти гады уже крутятся вокруг неё.

К Алисе и правда уже успели подтянуться какие-то скользкие, холёные хлыщи из местного бомонда. Разряженные, уверенные в собственном неотразимом подкате, они сунулись к ней с какой-то вальяжной, заготовленной фразой, явно рассчитывая легко завоевать внимание.

Алиса даже осанкой не качнулась. Мгновенно раскусив в них породу — эдакую надменную англо-французскую сволочь, привыкшую смотреть на всех сверху вниз и думающих поразит русскую женшиной своей европейской куртазнос— она просто, не меняя выражения лица, перешла на чистейший, беглый французский.

Чеканя слова с безупречным аристократическим произношением, она выдала им пару коротких фраз такого уровня ледяного изящества, что у пижонов мгновенно выбило всю спесь. Они застыли с полуоткрытыми ртами, сдувшись за секунду, совершенно ошеломлённые.

— Короче, я тебе так скажу, — сказал я, глядя, как Алиса с абсолютным изяществом срезала очередную партию липких чикагских подкатов. — Я счастлив, что у меня такая дочь. Но вот то, что у тебя такая жена — это тебе, брат, реально повезло.

Я качнул бокал и посмотрел на Андрея со всей трезвой суровостью:

— Поэтому как старший по званию празываю: вали и ищи виски. Желательно без льда. Согреемся и остынем. Иначе у меня тут возникнут серьёзные проблемы — по-тихому хоронить половину этих мужиков, которых ты сейчас начнёшь убивать.

Андрей молча сглотнул, ещё секунду померил тяжелым взглядом толпу вокруг Алисы, а потом у него уголок рта чуть дёрнулся в ухмылке.

— Понял, принял, — процедил он, хотя уголками губ всё-таки чуть дернулся в скупой ухмылке. — Старший по званию приказал — младший выполняет.

Он развернулся и решительным шагом направился в глубь шатра, к барной стойке, раздвигая плечами местных чикагских снобов.

Я остался стоять у края газона, прихлёбывая уже слегка согревшееся шампанское и наблюдая за лужайкой. Алиса в этот момент спокойно взяла с подноса проходящего официанта бокал с водой, даже не глядя вслед посрамлённым пижонам, которые боком-боком ретировались к другой группе гостей. В ней не было абсолютно никакой фальшивой гордыни или желания «показать себя». Только чистая, врождённая порода.

Андрей вернулся минуты через три. В руках он держал два тяжелых гранёных рокса с тёмно-янтарной, густой жидкостью. Никакого льда.

— тридцать лет, чистый солод, — сказал он, протягивая мне стакан. — Бармен пытался спросить про содовую или колу, но я посмотрел на него так, что он чуть бутылку не уронил.

— Правильно сделал, — я забрал рокс и с наслаждением втянул тяжелый, торфяной, слегка дымный аромат. — За нормальный алкоголь в этом царстве пузырьков и накрахмаленных воротников.

Мы звякнули стеклом. Обжигающий глоток прошёл по горлу, мгновенно сбив остатки предстартового мандража и смыв всю эту светскую суету. Андрей сделал глубокий глоток, отставил плечи и, наконец, окончательно расслабил челюсти.

— Ты прав, — тихо сказал он, глядя туда, где Алиса о чём-то легко переговаривалась с Полиной. — Мне повезло. Чёртовски повезло. Иногда в этой ежедневной рутине просто забываешь,

— Главное — не пытайся подрезать ей крылья своей ревностью, — ответил я, качнув виски в стакане. —. Пей свой виски и получай удовольствие.

Мы звякнули стеклом. Обжигающий глоток прошёл по горлу, мгновенно сбив остатки предстартового мандража. Андрей сделал глубокий глоток, выдохнул и окончательно расправил плечи, остывая.

И в этот самый момент меня что-то царапнуло. Какой-то мгновенный сбой в голове, смутная, нехорошая мысль, которая промелькнула на самом краю сознания и тут же юркнула в тень. Я попытался за неё зацепиться, выудить обратно, но она исчезла, оставив после себя лишь лёгкий, едва уловимый осадок нестыковки.

Развить её я не успел.

К нам подошла Лиз.

Нда. Вот уж как ни странно, но на этот раз наша признанная красотка выглядела, мягко говоря, не очень. Бледная, словно из неё выкачали половину жизни, с сухими губами и глубокими, тёмными мешками под глазами, которые не смог скрыть даже плотный слой профессионального макияжа.

— Мальчики, — тихо сказала она, даже не пытаясь выдать дежурную светскую улыбку. — У вас тут, я смотрю, свой сугубо мужской клуб?

— Смотря с чем пришла, Лиз, — сказал я спокойно,. — Выглядишь так, будто эту ночь провела не в отеле, а на допросе. Что стряслось?

— Нервы, — тихо проговорила Лиз, проведя ладонью по бледной щеке. — Мать его тоже здесь... Нависла, как удав. Меня от одного её взгляда просто в цепенение вгоняет.

— Ну, это нормально, — усмехнулся я. — Она же будущая свекровь, ей по штату положено. Виски будешь?

Я кивнул на второй стакан с тяжелым солодом, который так кстати всё ещё оставался у меня в руке.

Лиз морщась отвернулась и прикрыла рот ладонью:

— Не... Что-то меня мутит. Прямо от одного запаха.

И тут в моей голове со щелчком встал на место тот самый утерянный пазл. Вот оно! То самое, что царапнуло меня минуту назад и убежало.

Алиса.

Десять минут назад Алиса взяла с подноса официанта воду. Не шампанское. Хотя Алиса обожает шампанское, причём именно эту ледяную кислятину, сухой брют — привычка, доставшаяся ей от матери. Алиса никогда в жизни не отказалась бы от бокала брюта на таком мероприятии.

А теперь ещё и Лиз. Бледная, измотанная, которую выворачивает от одного вида алкоголя.

Есть бинго.

Я чуть наклонился к Лиз и спросил совершенно будничным, сухим тоном:

— А скажи мне, Лиз... У тебя случайно теста на беременность с собой нет?

Она застыла и уставилась на меня круглыми, абсолютно ошарашенными глазами:

— Что?!

— Что-что, — хмыкнул я. — Лиз, когда тебя от хорошего виски воротило, не надо мне про свекровь и нервы плести. Иди-ка ты пока по-быстрому в дамскую комнату да тест сделай.э

— Нет... Только не это. Только не это... — пробормотала Лиз, окончательно потеряв остатки цвета на лице.

Она развернулась как зомби и на предельной скорости помчалась через газон в сторону дома.

Значит, есть. Ну, это даже к лучшему. Значит, девка сама обо всём догадывалась и уже носила тест с собой в сумочке, просто боялась взглянуть правде в глаза.

Ха, вот же настоящий мексиканский сериал! Одна беременна и не знает, как сказать своему парню, а вторая уже всё решила, и всё это разворачивается прямо на семейном торжестве.

Я стоял, качая тяжелый рокс в руке, и молча перевёл прищуренный взгляд на Андрея. Смотрел на него в упор, без единого слова.

— Что? — не выдержал он через пару секунд, скосившись на меня и едва не споткнувшись о мой взгляд.

— И когда вы собирались мне сказать? — спокойно спросил я.

— О чём? — включил он дурака.

— О том, что Алиса беременна.

Андрей на секунду застыл с поднятым стаканом, переваривая, а потом криво усмехнулся и качнул головой:

— Вот же старый чёрт... От тебя вообще хоть что-то утаишь?

— За «чёрта» ответишь, — без тени улыбки уронил я.

— А за «старого», значит, вопросов нет? — хмыкнул Андрей, пригубив виски.

— Ну, ты тоже уже не омолаживаешься, папаша, — отрезал я и, помолчав секунду, спросил уже без подколов: — Какой срок?

— Два месяца, — тихо ответил Андрей, и в его глазахроскользнуло нечто по-настоящему глубокое и сдержанно-счастливое.

— Ладно, — сказал я, качнув виски в стакане. — Алисе ни слова о том, что я в курсе. Не порть ребёнку праздник. Пусть всё будет так, как она хочет. Хотите делать вид, что мы ничего не знаем? Без проблем: мы ничего не знаем.

Андрей посмотрел на меня, тяжелом вздохнул и качнул головой:

— И всё-таки Аня права... Больше всех ты любишь Алису.

Я затянулся прохладным осенним воздухом, посмотрел сквозь янтарный виски на солнце и ответил тихо, но весомо:

— Нет. Люблю я всех одинаково. Просто мой Лисёнок прошла со мной такие времена, какие не каждому выпадают...

Андрей ничего на это не ответил.Он просто молча качнул рокс в руке, звякнул своим стаканом о мой и сделал глубокий глоток.Мы замолчали, наблюдая, как Алиса в своём безупречном брючном костюме что-то на ходу объясняет Полине, легко и непринужденно улыбаясь..

И в этот момент из дверей особняка, едва не сбив официанта с подносом, на лужайку вылетела Лиз.

На её белом как мел лице горели огромные, дикие глаза, а кулак был так сжат, что костяшки пальцев побелели. Она судорожно огляделась по сторонам, нашла нас взглядом и на негнущихся ногах пошла прямо ко мне.

— И что мне делать?.. — судорожно прошептала Лиз, едва сдерживая дрожь в голосе и сжимая в кулаке белый пластиковый прямоугольник.

Хм. Я мельком посмотрел вокруг. Гости вокруг нас продолжали сдержанно гудеть, звенеть хрусталём и обмениваться светскими любезностями. Напряжение на нашей стороне газона пока никто не заметил — вроде на нас никто не смотрит, все были слишком увлечены разглядыванием чужих нарядов.

Я чуть наклонился к ней и спросил тихо, прямо в лоб:

— Я так понимаю, тест положительный?

Она молча кивнула, закусив губу до белизны. В её глазах стоял самый настоящий, дикий девчачий страх.

— Тогда вопрос первый, — я качнул рокс, глядя на неё в упор и сбивая лишнюю панику своим ледяным спокойствием. — Ребёнок Алекса?

Судя по её широким, залитым паникой зрачкам, она и сама ни в чём не была уверена.

— Я… я предохранялась, — судорожно зашептала она, глотая воздух и оглядываясь по сторонам. — Но у меня… у меня был незащещонный секс с…

— Так. Ну ты, Лиз, и матрёшка, — выдохнул я уже по-русски, качая головой.

Она стояла ни жива ни мертва, едва не роняя этот несчастный тест из отрясающихся рук.

— Зови Майкла, — отрезал я.

— Он меня убьёт! — пролепетала она, отшатнувшись.

— Зови Майкла, говорю… — Я запнулся, бросил быстрый взгляд на чикагскую элиту, вальяжно разгуливающую с бокалами в двух шагах от нас, и тут же передумал: — Так, стой.

Я повернулся к Андрею, — Андрей, тащи его сюда. Вернее… давай сразу в кабинет в доме.

Андрей скупо кивнул, мгновенно уловив суть, поставил свой рокс на проходящий поднос официанта и без лишних слов растворился в толпе.

— Так, а ты иди в кабинет, — я строго посмотрел на Лиз. — Иди в дом, оттуда звонри нарпавляй меня . Не хватало ещё сплетен, что мы тут с тобой вдвоём шушукаемся. Нам только этого балагана не хватало.

Лиз, не помня себя от страха, судорожно кивнула и поспешила к парадному входу.

Я стоял, провожая её фигуру взглядом, и в очередной раз пытался понять: чего в последнее время больше в моей жизни — «Санта-Барбары» или «Игры Престолов»?

Перебрал в уме весь этот бешеный маскарад: семейные тайны, скрытые беременности, тесты в дамских сумочках, сомнительное отцовство и бесконечный светский гадюшник... Нет, всё-таки «Санта-Барбара». В «Играх Престолов» за такие финты уже давно бы головы рубили и на пики сажали, а у нас, слава богу, пока обходится без трупов. Хотя с некоторыми персонажами иногда искренне хочется сделать исключение.

Андрей появился рядом со мной совершенно бесшумно — старая привычка, которую из человека уже не выбить. Он скупо пригубил виски и, не сводя глаз с пестрой светской толпы, тихо спросил:

— Пошла?

— Пошла, — ответил я, качнув тяжелый рокс, в котором янтарный солод омывал гранёные стенки. — В кабинет. Давай, контролируй процесс. Майкл в доме?

— Да, — Андрей скупо кивнул. — Я проследил, чтобы за ним никто из этих чикагских снобов случайно не увязался.

Я остался один у самого края безупречно выстриженного газона.

Осеннее солнце приятно припекало плечи, хрусталь в руках местной элиты искрился на свету тысячами мелких граней. Чуть отдаль Алиса легко смеялась над чьей-то удачной светской шуткой, держась с таким достоинством, будто весь этот особняк принадлежал ей по праву рождения.

Господи, до чего же странная штука — эта жизнь.

Ведь все мы рождаемся абсолютно одинаковыми — беспомощными, голыми, с первым криком на выдохе. А потом смотришь — и между людьми вырастает грандиозная, необратимая пропасть. Как между моей Алисой и этой запутавшейся, перепуганной Лиз.

И ведь, несмотря на все её косяки и проблемы, мне искренне, по-человечески было её жаль. В чём её вина? Алиса выросла с железобетонной уверенностью, что за её спиной стоит монолит. Она получила от меня огромную, сумасшедшую, бескомпромиссную любовь, которая дала ей внутреннее спокойствие. Так же спокойно она полюбила нормального мужика который любит ее и на меньшее она не согласна А любовь ведь на коленке не смастеришь. Её не докупишь потом ни за какие миллионы, не заменишь дорогим макияжем или брендовыми шмотками. Если этого фундамента в детстве не заложили — человек так и будет всю жизнь метаться, паниковать и спотыкаться на ровном месте.

Я сделал глубокий глоток, чувствуя, как вкус обжигает горло, выжигая лишнюю сентиментальность.Что тт я на стаан прсел сегодня

. Я аккуратно поставил рокс на поднос проходящего официанта, и неторопливым, шагом направился к дубовым дверям особняка.

После нескольких коротких фраз по телефону — куда подняться и где повернуть — я оказался у дверей кабинета.: в кресле сидела Лиз, бледная, а у окна буквально закипал, красный от злости, Майкл.

— Шалава… — шипел этот идиотина, не замечая моего появления и брызгая слюной. — твой передок нас до добра не доведет Был бы жив отец…

Лиз сидела, совсем согнувшись и вжав голову в плечи, будто огретая обухом. Она мёртвой хваткой вцепилась в края стула, поджав ноги и боясь даже поднять глаза.

Вот чего мне сейчас искренне хотелось — так это подойти и дать этому придурку по шее. Хорошенько так, наотмашь, со всего плеча, чтобы брызги крови полетели на эти накрахмаленные стены.

Отец умер, оставив после себя этого придурка. И он возомнил, будто имеет право карать и миловать! А то, что он сам мужиков любит — его, значит, вообще не волнует? Интересно, а что произойдёт, если его старшие по семье узнают про его пикантные наклонности? Насколько быстро от его спеси не останется и следа?

Увидев меня, Майкл тут же взял себя в руки. Злость на его лице сменилась привычной маской высокомерия, и он попытался вернуть себе инициативу:

— Спасибо, Игорь, что ты сказал этой… рассказать мне. Но дальше я сам.

Я ничего не ответил. Спокойно прошёл в глубь кабинета, опустился в мягкое кресло прямо подле Лиз и въелся холодным взглядом в Майкла.

Лиз дёрнулась от его тона и со страхом посмотрела на меня, сжимая в кулаках край юбки. Я едва заметно подмигнул ей — так, чтобы видел только угол её глаза. Сиди ровно и молчи.

«Дальше я сам»? Серьёзно?

И что я должен ему сказать? Что мне жаль Лиз? Что нужно проявить человечность? Майкл этого языка отродясь не понимал и не поймёт. В его мире существуют только сила, компромат и шкурный страх. Значит, будем говорить на единственном доступном его уму языке.

— Майкл, мы вместе заварили эту кашу. На кону стоят огромные деньги, а ты мне сейчас говоришь «я сам»?

Майкл сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, и, бросив на Лиз злобный, испепеляющий взгляд, тяжело опустился за стол напротив меня.

— А что тут сейчас вообще можно сделать?! — зашипел он, подавшись вперёд и нервно побарабанив пальцами по полированному дубу. — Этот придурок Алекс готов прямо сегодня сделать ей предложение! И как только потом выяснится, что ребёнок не его... Ты вообще понимаешь, какой скандал вспыхнет? Да нас наши же семьи живьём в землю закопают!

— Это если ребёнок не его, — тихо спросил я, не сводя с него пристального, тяжёлого взгляда. — А если его?

Майкл аж поперхнулся от удивления, застыв на полуслове.

— Игорь, предложение сегодня! — выдохнул он, едва удерживая голос, чтобы не сорваться на фальцет. — Вся его семья прямо сейчас собралась здесь, на этой сранной лужайке! Если мы сейчас дадим согласие, а ребёнок в итоге окажется не его — всё. Нам всем конец.

— Поэтому вместо того чтобы злиться и кричать на Лиз, надо сделать всего два простых действия, — спокойно и весомо сказал я.

Мой спокойный, стальной голос подействовал на Майкла как ушат ледяной воды. Лихорадочный блеск в его глазах угас, дикая паника застыла, уступая место настороженно, напряженному вниманию. Он вытер рукавом выступившую на лбу испарину, опустил плечи и подался ближе к столу, всматриваясь в меня.

— Каких два действия? — выдохнул он, едва сдерживая дрожь в голосе.

Лиз тоже подняла голову, цепляясь за мои слова как за последнюю соломинку.

— Во-первых, — я загибаю первый палец, — прямо сейчас мы оба возвращаемся на газон с абсолютной уверенностью в глазах. Алекс делает ей предложение, Лиз отвечает согласием, а ты, Майкл, первый поднимаешь бокал и изображаешь искреннюю братскую радость. Мы закрываем эту сделку века прямо сегодня, на глазах у всей чикагской знати. Никаких сомнений, никакой тени на репутации семьи.

Майкл нервно сжал пальцы в замок:

— А во-вторых?..

— А во-вторых, мы без шума и пыли делаем неинвазивный ДНК-тест по крови матери на самых ранних сроках. Тихо, через наших проверенных врачей, без единой утечки. Алекс даже ничего не узнает. И вот когда у нас на руках будут сухие, неопровержимые факты — тогда мы и будем принимать решения.

— Если ребёнок от Алекса — вы оба получаете идеальный расклад, — отчеканил я, не давая Майклу перебить меня. — А если нет… Что ж, тогда Лиз просто скажет ему: «Извини, любовь прошла, я люблю другого».

-Ребёнок родится вне брака….-.Майкл отшатнулся,

но я не позволил ему вставить ни слова.

— Да хрен с ним! Это ребёнок, Майкл, а не твои грёбаные вклады и финансовые подсчёты. У него есть мать. Есть брат, который станет ему нормальным дядей и помог бы его воспитать. И на кой хрен вам вообще прогибаться под этих аристократов? Только ради их вшивых старых понятий? Запомни уже наконец: вы семья а остальные … и я махнул рукой

— Ладно, есть ещё выход, — сказал я, вставая. — Нам в принципе нужна кровь Лиз и зубная щётка Алекса. Быстро закинуть всё в лабораторию, заплатить по двойному счётчику — и часа через три-четыре получим предварительный ответ. Не стопроцентная гарантия, но если вероятность выше пятидесяти — нам этого уже хватит для первого шага.

Майкл нервно заёрзал на стуле, оглядываясь на дверь:

— И где мы щётку возьмём? А с кровью что? Врача сюда вызывать — это время! Гости на улице уже собираются, Алекс с минуты на минуту начнёт свою речь! Если кто-то увидит медсестру или врача, входящего в кабинет…

— Майкл , — отрезал я. — Щётку Алекса достать — дело двух минут. Он же спал здесь ?, заберём из ванной его щётку и упакуем как надо. Алекс даже не заметит.

Я повернулся к Лиз. Она сидела бледная, но слушала жадно, цепляясь за каждый мой жест.

— Что касается крови — никакого врача со стороны вызывать не будем. мне нужно шприц наверняка на кухне есть аптечка и перчатки .. а да и лед

Майкл сглотнул, переводя взгляд с меня на дверь.

— Мои люди в частном диагностическом центре на Мичиган-авеню. За двойной тариф они сделают всё без лишних вопросов и вне очереди. - тихо сказал он

во и прекрасно я хлопнул по столу

И пока на лужайке гремит музыка, а Алекс толкает свои пламенные речи перед чикагской элитой, мы уже будем точно знать, чей ребенок.

Я подошёл к Лиз, положил руку ей на плечо и слегка сжал.

— Сейчас ты встаёшь, идёшь в ванную, умываешься и приводишь себя в порядок. Никаких красных глаз, никакой дрожи в руках. После этого вы оба с Майклом спускаетесь на газон. Улыбаетесь, пьёте шампанское и играете роль счастливых родственников. Вопросы есть?

Лиз мотнула головой

А да тебе уже шампанское нельзя только воду - я подмигнул снова и сел обратно ожидая когда принесут шприц

Мне казалось, что прошла вечность, хотя на самом деле вся эта драма в кабинете уложилась от силы минут в двадцать.

Я было потянулся к бокалу но получил больной шипок.

— Накачался на мою голову, и не ущипнешь тебя тебя, — сходу зашептала Полина, наклоняясь ко мне так близко, чтобы со стороны наша сцена казалась лишь нежным светским шёпотом. — Ты где пропадал? Как только появилась эта белая моль, ты куда исчез? А потом она вынырнула с весёлой улыбкой… Мистер, если ты…

Я все таки спокойно забрал с подноса бокал шампанского, сделал небольшой глоток, сбивая сухость в горле, и только потом перевёл взгляд на Полину. Выглядела она безупречно, но в её тёмных глазах плясали опасные искры.

— Рабочие моменты, Полина, — тихо ответил я, плавно взяв её под локоть и заставляя повернуть в сторону газона, чтобы мы выглядели как обычная пара, наслаждающаяся праздником. — Майкл просто осознал масштабы предстоящих сделок и слегка перенервничал. С кем не бывает.

— Не ври мне, Игорь, — процедила она сквозь ослепительную дежурную улыбку, адресованную проходящей мимо чете сенатора. — Я видела Лиз. Она заходила в дом бледнее савана. Я знаю, что эта сука только и ждёт, чтобы запрыгнуть на тебя.

— Полина, ты же девочка, ну что за… — начал я.

— Мистер Пахомов, я не шучу! — Полина была уже просто близка к взрыву

Поль вот сдалась тебе она смори каие итрсные тут старти разговраются

Я подбородком указал в сторону Алисы. Рядом с ней стоял Андрей, и его физиономия выражала крайнюю степень разхдражерния. Двое ухоженных хлыщей в идеальных смокингах наперебой вешали Алисе какую-то чушь на уши, а Андрей стоял за её спиной и, похоже, мысленно высчитывал, сколько секунд у него уйдёт на то, чтобы сломать обоим шеи и скрыть трупы в розарии.

Чуть дальше Виктор вдохновенно размахивал руками, словно лопастями вентилятора, что-то доказывая Ане. И вот тут крылась настоящая аномалия: Аня не просто не послала его в первые три секунды, а стояла, слегка наклонив голову, и мягко, сочувственно улыбалась.

— Что с Аней? — к нам подошла Алиса отвязаться все таки от прилипал к радости андрея . — На неё это не похоже. Она обычно таких «ораторов» переезжает асфальтовым катком.

— Скорее всего, она просто думает о чём-то своём и даже не слышит, что он несёт, — хмыкнул я обрадовавшись что Полина при Алисе не будет устраивать разборки. — А вот Насте повезло меньше.

Бедная Настя застряла с каким-то худым юношей. Парень от неловкости явно не знал, куда деть свои длинные руки, и смотрел на неё с таким восторгом, словно она была сошедшей с небес святой. Настя же удерживала на лице вежливую, но натянутую как струна улыбку и что-то ему объясняла, явно мечтая сбежать.

— Надо было не шляться где попало, — тихо произнесла Полина, но её пальцы ещё сильнее впились в моё плечо. — Я была здесь и видела всё. Тогда бы и ты знал, что Настя поссорилась со своим парнем Стивом. В данный момент он стоит от неё в двадцати метрах с красивой блондинкой и явно назло Насте с ней обнимается.

Ясно. Ничто не забыто, никто не забыт.Видя что Полинга не в духе .Алиса взяла под руку Андрея и благоразумно отошла

— Игорь, не увиливай, — Полина сощурилась, всматриваясь в моё лицо. — Что с Алексом и Лиз? Алекс сейчас выйдет к микрофону. Если вы затеяли какую-то дрянь...

— Никакой дряни, — я перебил её, слегка сжав её ладонь. — Алекс сделает предложение. Лиз скажет «да». Гости умилятся, британцы утрутся, а мы получим всё, что нам нужно. Главное — держись рядом и улыбайся. А о том, что происходит, я обещаю, обязательно тебе расскажу. Подожди немного, дорогая.

Её хватка ослабла, но не до конца.

— Мистер Пахомов, ты, конечно, расскажешь, — вкрадчиво выдохнула Полина сквозь дежурную светскую улыбку. — Я только понять хочу: как так получается, что ты — всего лишь «друг» этой моли, но каким-то образом уже оказался в самом центре событий и что-то тут поваришь? Хотя здесь как минимум две тысячи гостей, и половина из них — аристократы.

Я тяжело вздохнул про себя.

Если честно, я бы сейчас хотел сидеть на своём катере и спокойно ловить рыбу. Или, на крайний случай, смотреть сериал в тишине. Чёрт с ним, я был готов даже ещё раз прочесть лекцию для ботанов — только не стоять здесь, посреди этого глянцевого серпентария, и не спасать залетевшую Лиз.

В этот момент звон хрусталя о ложку разрезал гул голосов. Алекс подмигнул стоявшим у сцены музыкантам, поднял свой бокал над головой и широко, во весь рот, улыбнулся собравшейся публике.

Алекс слегка поправил микрофон, выждал идеальную двухсекундную паузу и накрыл газон своим мягким, бархатным, безупречно поставленным голосом — голосом человека, привыкшего публично говорить только о победах.

— Дамы и господа, дорогие друзья, родные! — он ослепительно улыбнулся, не спеша обводя взглядом ряды чикагской элиты. — Прежде всего, я хочу выразить свою самую искреннюю и глубокую благодарность каждому из вас за то, что вы нашли время и собрались сегодня здесь, на этой прекрасной, залитой солнцем лужайке. Посмотрите вокруг: атмосфера просто невероятная! И ведь если вспомнить, изначально всё задумывалось как самый обычный, неформальный дружеский пикник. Нам просто хотелось вырваться из бесконечного круговорота дел, выпить по бокалу хорошего вина в кругу близких, подышать свежим воздухом и приятно провести время.

По публике прошла волна одобряющих улыбок. Алекс мастерски держал ритм, давая гостям проникнуться моментом.

— Но жизнь, как это часто бывает, распорядилась по-своему, — продолжал он, слегка понизив тон до доверительной интонации. — Этот скромный дневной пикник совершенно естественным, удивительным образом перерос в нечто гораздо более масштабное и значительное. Сегодняшний вечер превратился в настоящий праздник знакомства и сближения двух наших семей — вечер, который объединил за этими столами людей, определяющих будущее, создающих историю и хранящих лучшие традиции нашего общества. Я от всего сердца горжусь тем, что вижу здесь столько выдающихся, близких и дорогих нам лиц.

Он сделал паузу, выжидая, пока отзвучат лёгкие аплодисменты, а затем повернулся прямо к Лиз, вокруг которой уже вовсю снували фотографы.

— Но если быть до конца честным с вами всеми... Для меня лично этот день значит гораздо больше, чем просто успешное светское мероприятие. В жизни каждого мужчины наступает момент, когда всё прежнее понимание мира рушится в одно мгновение. Ты можешь быть сколь угодно рациональным, планировать бизнес-стратегии на десятилетия вперёд, гордиться своими достижениями, но в какую-то одну секунду судьба преподносит тебе встречу, которая меняет всё раз и навсегда.

Алекс взглянул на Лиз с такой безупречной, глубокой нежностью, что даже искушённые светские львицы в первых рядах тихо ахнули.

— Именно это произошло со мной, когда я впервые увидел эту ослепительную, невероятную девушку. Я до сих пор в мельчайших деталях помню ту самую первую секунду. Я посмотрел на неё — и внутри будто мгновенно вспыхнул свет. У меня сразу же перехватило дыхание, а сердце подсказало с безупречной точностью: вот она. Та самая единственная женщина, которую я искал всю свою жизнь. В тот самый миг я мгновенно почувствовал, что передо мной не просто невероятно красивая девушка, а человек с удивительно чистой душой, редким благородством, грацией и внутренним теплом, которое невозможно имитировать.

Лиз стояла неподвижно, удерживая на лице фарфоровую улыбку, хотя я прекрасно видел, как напряглись её плечи.

— С той самой минуты мой мир перевернулся, — отчеканил Алекс, опустив бокал на поднос подоспевшего официанта и делая первый шаг со сцены в её сторону. — Всё, что казалось важным до этой встречи, отошло на второй план. Я понял, что моё сердце больше мне не принадлежит. Каждый день, проведённый рядом с ней, становится для меня откровением и огромным подарком. Она наполняет всё вокруг особым смыслом, дарит вдохновение и делает меня лучше. Мы много говорим о бизнесе, о наследии, об успехе и влиянии. Но поверьте, всё это теряет всякий смысл, если рядом нет того самого человека, с которым ты готов делить абсолютно всё: радость побед, сомнения и каждый новый день. Лиз, ты изменила мою жизнь. Ты стала моим вдохновением, моим компасом и моим самым большим счастьем. И сегодня, перед лицом нашей семьи, наших друзей и всех собравшихся гостей, я хочу сделать шаг, к которому шёл всю свою жизнь...

Он плавно опустился на одно колено прямо на шелковистую траву и достал из кармана смокинга темно-синюю бархатную коробочку. Публика вскрикнула от восторга, десятки вспышек синхронно осветили его фигуру.

Я медленно обвёл взглядом залитую солнцем и слепящую вспышками лужайку. Светская публика впитывала каждое слово Алекса с замиранием сердца: взрослые, искушённые женщины тихо ахали и трогали пальцами уголки глаз, а мужчины удерживали благосклонные, глубокомысленные мины. Все самозабвенно играли в эту красивую сказку.

И тут мой взгляд зацепился за Настю.

Та-а-ак... Моя зайка стояла чуть в стороне, нервно закусив губу, и у неё глаза были реально на мокром месте. В её светлых, чистых глазах стояли самые настоящие слезы, преломлявшие свет заходящего солнца.

Она что, реально верит во всю эту лабуду? Во весь этот пафосный, глянцевый бред про любовь с первого взгляда, судьбу, «единственную на всю жизнь» и вечную верность?

Впрочем, почему бы и нет. Как раз возраст. В её годы в подобный дешёвый романтический спектакль верится легко и охотно — сердце требует драмы, а разум ещё не научился раскладывать людей на сухие финансовые и операционные составляющие.

Хотя дело тут было не только в патоке, которую Алекс заливал в микрофон. Я перевёл взгляд левее и сразу увидел вторую причину её дрожащих ресниц. В каких-то двадцати метрах от неё стоял Стив. Этот индюк с демонстративно-небрежным видом обнимал за талию какую-то яркую блондинку, что-то шептал ей на ухо и всем своим видом показывал, как ему «весело». Но при этом каждые тридцать секунд его взгляд с трудом, но всё же скользил в сторону Насти — он явно проверял, долетает ли его мелкая, мстительная шпилька до цели.

Полина, проследив за моим взглядом, едва заметно прижалась своим плечом к моему и тихо, прошептала:

— Я же говорила. Девочка сейчас разрыдается. И не столько из-за Алекса с Лиз, сколько из-за этого недоумка Стива. Он же специально у неё на виду устраивает этот дешёвый театр.

Я плавно отстранился от Полины, кивком дав ей понять, что вернусь через минуту, и сделал несколько шагов в сторону. Настя стояла у самой кромки газона, силясь сохранить лицо перед шныряющими вокруг официантами.

Я тихо подошёл сзади и мягко обнял её за плечи, привлекая к себе.

Она от неожиданности сперва дернулась и напряглась, но, обернувшись и увидев меня, мгновенно обмякла. На её губах промелькнула слабая, виноватая улыбка, и она доверчиво прижалась к моему боку, уткнувшись носом мне в отворот пиджака.

Я не спеша повернул голову и нашел взглядом Стива. Тот как раз пытался заломить очередную картинную позу с блондинкой, но тут же наткнулся на мой прямой, ледяной и предельно тяжелый взгляд. Парень моментально сдулся: улыбка сползла с его лица, он стушевался, нервно сглотнул и, суетливо подхватив свою спутницу под локоть, быстро утянул её вглубь толпы, за спины сенаторов.

— Не обращай внимания на таких придурков, — тихо произнёс я, поглаживая Настю по плечу. — У тебя таких в жизни будет ещё не один десяток. Ты красивая, умная девочка, вот подобные уроды и будут липнуть, пытаться самоутвердиться.

Настя печально кивнула, следя за спиной уходящего Стива, но в её глазах уже зажегся огонек злости.

— Да обидно просто, па... — тихо вздохнула она. — Сам же месяцами за мной хвостом бегал, а как только понял, что я ему по рукам даю и на шею вешаться не собираюсь, так сразу на эту и переключился. В отместку.

Я только снисходительно усмехнулся в ответ.

Да не, зай , она просто дает

— Папа! — Настя тут же вспыхнула и посмотрела на меня с показным осуждением. — Ну что за выражения?

— Ох, зайка моя, — я тепло улыбнулся и крепче сжал её плечо. — Ты у нас, конечно, на психолога учишься, а элементарную мужскую физиологию и эгоцентризм всё ещё не учитываешь. Пацан зелёный, гормоны бурлят, мозгов ноль. В нём сейчас говорит банальная обиженка — пытается построить из себя крутого самца и хоть как-то задеть тебя через дешёвые стереотипы.

— Да ну его, — Настя фыркнула, но в её голосе уже не осталось ни капли прежней обиды — только здоровая девичья ирония. — Такие, как ты и Андрей, хотя бы посложнее устроены. А этот...

Она поправила выбившуюся прядку, посмотрела на меня и впервые за вечер искренне, тепло улыбнулась:

— Ну и хорошо. Быстрее поймет, что потерял.

— Вот это уже правильный настрой, — откликнулся я, переводя взгляд назад на сцену, где Алекс уже ждал ответа от замершей Лиз. — Пойдём. Самое интересное шоу сегодня только начинается.

Над лужайкой раздался оглушительный визг светских дамочек, мгновенно подхваченный каскадом дружных аплодисментов. Восторженный гул буквально заглушил шум пролетавшего где-то над озером вертолёта.

Это означало только одно: королева Лиз снизошла до нашего рогоносца Алекса.

Он с сияющей рожей поднялся с колена, подхватил её на руки и закружил прямо на газонной траве. Фотографы защёлкали затворами с утроенной силой, вспышки ослепительно замаячили на фоне заката, а гости заходились в экстазе. Ещё бы — такая красивая, почти сказочная история любви на свежем воздухе!

«Что-то мне кажется, я им в этом немало помог», — с иронией подумал я, наблюдая за этой идеальной картинкой.

И ведь правда. Если бы я десять минут назад не прижал Лиз в кабинете и не вправил ей мозги, доходчиво объяснив, что её единственное спасение сейчас — выплыть к публике, натянуть фарфоровую улыбку и отрабатывать сценарий без самодеятельности, она могла бы свалиться в обморок прямо на глазах у сенаторов. А так — держится. Сцепила зубы, надела ролексы, принимает солитёр на палец и безупречно отыгрывает роль счастливой невесты.

— Ну надо же, какая трогательная сцена! — над ухом снова возникла Полина.. Она пригубила шампанское и добавила: — Бедный Алекс. Сияет так, будто выиграл в лотерею контрольный пакет Apple. Знал бы он, какими роскошными рогами она его наградит

— Мечты должны сбываться, Полина, — суховато заметил я, поправляя запонку. — Хотя бы на ближайшие пару часов.

Нда а Полина таки все вычислила

Настя рядом со мной тоже невольно хлопала в ладоши, увлечённая общей волной. Драма со Стивом и его блондинкой окончательно отошла для неё на второй план — масштабное шоу Алекса затмило мелкие девичьи обиды.

На сцене Алекс притянул Лиз к себе для «поцелуя века». Со стороны — чистый Голливуд. Но я с такого расстояния прекрасно видел, как одеревенела спина Лиз и как судорожно её пальцы впились в лацкан его смокинга. Для неё каждый его жест сейчас был как отбывание номера на электрическом стуле.

Я опустил глаза на циферблат своих часов.

Часики затикали. У Алекса оставалось ровно два с половиной часа, чтобы побыть самым счастливым женихом Чикаго или нет .

Тяжёлые шёлковые пологи белоснежных шатров плавно откинулись, и светская толпа с тихим, предвкушающим гулом потянулась к фуршетным линиям и массивным банкетным столам.

Понятно, что людей с многомиллионными счетами едой удивить сложно — большинство из них держит личных шеф-поваров, выписанных из Парижа и Токио. Но надо отдать Лиз должное: к подготовке она подошла с истинно моргановским размахом. Пыль в глаза пускали по-королевски, не экономя ни на чеках, ни на редких позициях.

Центральные столы украшали ярусные хрустальные вазы на ледяных подушках, где горками лежала отборная иранская чёрная икра Beluga Imperial — её подавали на тёплых миниатюрных блинах с кремом из крем-фреш. Рядом на серебряных подносах высились пирамиды из бретонских омаров, гигантских камчатских крабов и устриц Gillardeau, которые официанты в белоснежных перчатках вскрывали прямо при гостях.

Из горячих закусок разносили тающие во рту слайсы японской мраморной говядины, обжаренной с тончайшей стружкой трюфеля, Но главным триумфом Лиз стала винная карта — тут даже самые искушённые снобы из Бостона и Нью-Йорка одобрительно зацокали языками.

Шампанское лилось рекой: официанты едва успевали откупоривать магнумы винтажного Dom Pérignon P2 2004 года и легендарный розовый Krug Clos d’Ambonnay. На столах с красным вином гордо красовались бутылки культового бордоского Château Margaux 1996 года и редчайшего калифорнийского культового винтажа Screaming Eagle Cabernet Sauvignon, за бокалом которого мгновенно образовалась ненавязчивая, но вполне ощутимая очередь из чикагских сенаторов и банкиров.

— Ну надо же, — Полина плавно взяла с проходящего подноса канапе с фуа-гра и инжирным чатни, оценивающе оглядывая столы. — Наша «моль» решила выпотрошить бюджет Морганов до последнего цента.

— Когда на кону слияние миллиардных активов и голубой крови, Полина, на вине не экономят, — тихо отозвался я, потягивая прохладный Château Margaux — Это не просто фуршет. Это демонстрация силы.

Настя рядом со мной осторожно взяла шпажку с тартаром из тунца блюфин и, сжав мои пальцы, прошептала:

— Пап, а ведь это всё выглядит так идеально... но как то холодно .Я бы не хотела чтобы так было у меня на свадьбе.Люди должны прийти ко мне а не наливатся шампанским за несколько тысяч за бутылку.

— Зай, у тебя всё будет именно так, как ты сама захочешь, — сказал я, привлекая её к себе и тепло, по-отцовски поцеловав в лоб.

— Ага... — Настя тихо хмыкнула, прижалась щекой к моему плечу и задумчиво окинула взглядом весь этот ярмарочный размах — Без всей этой толпы фальшивых людей, без вспышек и без этой икры... Знаешь, где нибудь в лесу. Чтобы только тишина, деревянный дом, сосны и действительно близкие люди.

Я не удержался и тихо рассмеялся, обнимая её крепче.

— Эх, Настя... Ты у нас действительно самая душевная.

— Я просто живая, пап, — мягко возразила она, наблюдая, как официант с подносом Krug проплывает мимо. — Смотрю на Лиз с Алексом и понимаю: они же прямо сейчас продают друг другу свои жизни за акции и красивый кадр в прессе. Это же так изнуряет...

— Каждому своё, зайка. Кто-то строит империи и платит за это личным адом, а кто-то выбирает свадьбу в лесу. И, между нами, второй вариант выглядит куда более жизнеспособным.

Полина, всё так же наблюдая за нами поверх своего хрустального бокала, едва заметно улыбнулась уголками губ. В её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на искреннее тепло — кажется, действительно отходит понемногу от своей привычной стервозной защиты.

— Даже за свадьбу в лесу иногда приходится бороться, — тихо проговорила Полина, подступая чуть ближе.

— Воевать буду я, — спокойно отрезал я, проведя большим пальцем по циферблату часов. — А Настя пусть учится, выбирает свою жизнь и просто будет счастливой.

— Добрый вечер. Я говорю с мистером Пахомовым? — раздался за моей спиной безупречно отчеканенный, прохладный женский голос с тонким, едва уловимым европейским акцентом.

Я обернулся.

Передо мной стояло само воплощение аристократической выправки и строгого светского этикета. Как я понимал — мать Алекса.

Высокая, сухощавая, с безупречной осанкой, она производила впечатление женщины, всю жизнь держащей себя в железных ежовых рукавицах. Было видно, что она всерьёз занимается спортом: сухие, проработанные мышцы и рельефные жилы отчётливо проступали под тканью дизайнерского платья, хотя руки выглядели, пожалуй, даже излишне худыми. Впрочем, в старой высшей знати Англии и Франции подобная физическая форма считается едва ли не эталоном породы и утончённости.

Её макияж был ювелирно выверен — ничего лишнего, только подчеркнуть скульптурные скулы. Но больше всего внимания привлекали волосы. Длинные, чистейшего белого цвета, абсолютно седые локоны роскошным каскадом спускались вдоль спины. Для привычного гламура это выглядело нонсенсом, но среди высших европейских кругов сейчас как раз установился этот особый снобизм: принципиально не закрашивать седину, демонстративно носить свой возраст как фамильную драгоценность.

— Добрый вечер, — ответил я, плавно повернувшись к ней и смерив её сдержанным, но предельно уважительным взглядом. — Вы не ошиблись. Игорь Пахомов.

Она едва заметно наклонила подбородок, сканируя меня быстрым, привычно-оценивающим взглядом женщины, которая привыкла мгновенно понимать, с кем имеет дело

К нашей небольшой компании с широкой улыбкой присоединился Виктор. Переведя тёплый, открытый взгляд на Настю, он непринужденно произнёс:

— Анн я как раз хотел познакомить тебя со своей мамой...

Белокурая аристократка слегка опустила подбородок, одарив Настю сдержанной, но безупречно вежливой светской улыбкой. Настя ничуть не растерялась — слегка наклонила голову и с естественным обаянием ответила:

— Очень приятно, я Настя.

— А это, — я плавно указал пальцем через её плечо на приближавшуюся к нашему кругу фигуру, — Анн.

Аня как раз подходила к нам с прохладным бокалом в руках, оценивая, с кем именно мы сейчас обмениваемся любезностями.

И вот тут Элени заметно напряглась. Аня — это вам, искренняя Настя. У Ани совершенно другая политика, абсолютно другой взгляд и другой подход к этой жизни.

Аня подошла со своей фирменной, спокойной грацией. Она не суетилась, не заискивала. Её взгляд без малейшей спешки, острой стальной иглой скользнул по Эленн взвешивая и оценивая каждую деталь — от безупречной седины до выправки, а затем плавно переключился на Виктора.

— Э-э... Анн, — снова подал голос Виктор, но в его тоне уже совершенно не осталось прежней привычной уверенности. Парень невольно осекся под этим двусторонним перекрёстным огнём. — Я... хотел познакомить тебя со своей мамой.

Клянусь, я прямо физически почувствовал, как между этими двумя женщинами проскочила озоновая искрящая дуга. Два сложных, властных и привыкших доминировать человека столкнулись на одном пятачке. Элен, привыкшая держать под контролем свою семью, мгновенно распознала в Ане равного себе игрока — с хваткой и с собственной мнением,

Я лишь слегка улыбнулся, наблюдая за этим молчаливым поединком взглядов. Внутри проснулся сугубо спортивный азарт: посмотреть, чья броня в итоге даст первую трещину.Я бы поставил на Аню, что что а характер у нее железный

— Очень приятно. Я бы хотела пригласить вас с супругой и дочерью завтра на завтрак. Гостиница «Фор Сизонс», зал «Ла Саль», — произнесла Элени. Голос звучал ровно, с тем безупречным светским давлением, которое не оставляет собеседнику пространства для банального отказа.

«Так, интересно...» — подумал я.

Я чуть скосил глаза на Аню. Та стояла с невозмутимым лицом, продолжая держать бокал, но едва заметно — на пару миллиметров — наклонила подбородок.

Ясно. Таможня даёт добро.

— Спасибо, мы с удовольствием принимаем ваше приглашение, — ответил я с лёгкой полуулыбкой, безупречно выдерживая паузу. — До завтра.

Элени едва заметно кивнула, фиксируя договорённость, плавно развернулась и, не теряя ни сантиметра своей невероятной аристократической осанки, направилась обратно к своему столику. Виктор, бросив на нас короткий, виноватый и слегка растерянный взгляд, покорно последовал за матерью.

Я провожал их взглядом, пока их фигуры не растворились в толпе у центрального шатра.

— И что это сейчас было? — тихо спросил я, поворачиваясь к Ане и Насте.

Аня мгновенно состряпала самую невинную и ангельскую мордашку, на которую только была способна, и пригубила шампанское.

— Ну а что? — пожала она плечами. — Мы познакомились, он немного рассказал про себя, я про себя... Симпатичный мальчик, мне понравился. Но я сразу честно сказала, что никакого будущего у нас быть не может. Он учится в Лондоне, я в Чикаго, любовь на расстоянии — не мой формат. И что ты думаешь? Этот кадр тут же выкладывает карты на стол и заявляет, что как раз выбирает вуз для магистратуры и вполне готов переехать в Чикаго.

— За один день? — я недоверчиво смерил её взглядом, вскинув бровь. — Человек готов менять континенты, престижный университет и сломать себе жизненный график ради пары минут разговора на фуршете? Ань, ты его чем там опоила?

Аня снова беззаботно пожала плечами, мол, я тут вообще ни при чём, он сам пришёл.

Настя рядом тихо ухмыльнулась, перекидывая взгляды с Ани на удаляющуюся спину Элени, и качнула головой:

— Да всё же очевидно, пап. Он просто в тебе, Ань, увидел прямую продолжение своей мамочки. Властная, холодная, знает, чего хочет, и хребты ломает одним взглядом. Для парней с такой гиперопекающей аристократической матерью это классический сценарий. Им бессознательно подавай точно такую же «железную леди», чтобы привычно ходить по струнке. Так что ситуация для Виктора вполне понятная — нашел свой идеал.

— Психологический факультет явно даром не проходит, — усмехнулся я, оценочно взглянув на Настю. — Браво, зайка. Вычислила подтекст за две секунды.

— А я что? Я ничего, — хмыкнула Аня, но в её глазах всё же промелькнуло удовлетворённое самолюбие. — Пусть переезжает, если хочет. В Чикаго парням с такими ресурсами тоже найдётся применение. Главное — правильно расставить приоритеты.

— Главное, чтобы его матушка завтра за завтраком в «Фор Сизонс» не решила, что ты у неё сыночка крадёшь, — вмешалась Полина, чуть прищурившись. — Элен не похожа на женщину, которая легко отдаёт контроль над семейными активами.

— Пусть попробует, — спокойно отозвалась Аня, поправляя причёску. — Я не против Я лишь покачал головой, улыбнувшись, и снова украдкой глянул на часы. Разборки молодых и их матриархальные игры — это, конечно, увлекательно, но что с ответом .

банкет продолжался

Вскоре над лужайкой и прозрачными куполами шатров раздался плотный, вибрирующий саунд трендового транса. Басы мягко забили по вискам, световые пушки начали резать темнеющее небо Чикаго, и народ, уже прилично разогретый дорогой спиртной артиллерией, начал окончательно оттаивать. Вся эта тонкая, вылизанная глянцевая пленка аристократизма и чинности сгорела в пару минут под парами элитного алкоголя, громкой музыки и неформальных знакомств. Представители двух кланов окончательно перемешались, сдвигая бокалы и сбрасывая спесь.

Аня вскоре уже была на танцполе — и, разумеется, вместе с Виктором.

Мальчик, сразу видно, привык к совсем другим вечеринкам: танцевать под такой бит он толком не умел, двигался слегка скованно, явно замучившись с непривычки. Но Аня рулила процессом филигранно. Она мягко поддерживала его, держала исключительно в своём фокусе, улыбалась ему и двигалась так, что у парня не оставалось ни единого шанса почувствовать себя неловко. Она буквально намертво привязала его внимание к себе, давая каждому вокруг отчётливо понять: этот парень сейчас занят, и занят именно ей.

А чуть дальше, в самом центре молодежной тусовки, зажигала Настя. Она увлечённо танцевала в кругу моргановских девчонок, смеялась и отрывалась по полной.

В какой-то момент из тени декораций вынырнул Стив — тот самый ухажёр, которого я полчаса назад отвадил одним лишь взглядом. Парень, видимо, набрался жидкой храбрости и решил сделать последнюю попытку: подошёл сзади, слегка коснулся её плеча и попытался что-то крикнуть ей на ухо через громкую музыку, корча виноватую и просящую мину.

Реакция Насти была безупречной.

Она даже не оставила танец. Просто повернула голову, взглянула на него — холодно, отстранённо, словно на пустое место, — слегка помотала головой и тут же отвернулась обратно к девчонкам, растворяясь в ритме. Ни драмы, ни выяснения отношений, ни малейшего шанса на реванш. Стив остался стоять посреди танцпола как дурак, пока моргановские девчонки весело зашикали на него, выжимая из своего круга.

Я стоял чуть в стороне с бокалом виски, наблюдая за ними, и невольно хмыкнул с гордостью.

Своих девочек я знал идеально. Что-что, а самоуважение у них было воспитано как у настоящих принцесс кровных династий. Воспитание получилось именно таким, каким должно быть в жёстком мире: если ты не уважаешь, если ты пренебрегаешь хотя бы на секунду — ты для них просто умер. Без права на амнистию.

Полина посмотрела на меня и кивнула в сторону танцплощадки.

— Даже не думай, — я покачал головой. —Ты Иди.

Она улыбнулась и ушла одна. Через минуту музыка уже подхватила её, закрутила среди остальных. Я смотрел со стороны и вдруг почувствовал короткий, совершенно нелепый укол ревности.

Сам виноват. Отправил красивую женщину танцевать — теперь сиди и не изображай собственника.

Я усмехнулся и сделал глоток.

Так закончился этот бесконечный день.

Уже дома, снимая костюм, я медленно вытянул галстук из воротника и повесил пиджак в шкаф. Полина была права.

Я устал.

Не сегодня. Не от этого бала, разговоров или нескольких бокалов. Я устал гораздо раньше — просто долго не хотел себе в этом признаваться.

За одну жизнь я успел набегаться достаточно. Деньги, сделки, люди, ответственность, вечная необходимость что-то решать, кого-то вытаскивать, кому-то доказывать. Когда ты молод, всё это почему-то кажется жизнью. Потом однажды замечаешь, что сама жизнь всё это время происходила где-то между делами.

И мне совершенно не хотелось очередного прорыва.

Хотелось утром проснуться без будильника. Сесть на велосипед. Нормально потренироваться. Поесть. Выйти на озеро с удочкой или на катере. Вечером вернуться домой

Никаких великих целей. Никакого следующего уровня. Просто нормальный день.

Наверное, ещё несколько лет назад сама эта мысль показалась бы мне поражением.

А сейчас — наоборот.

Пожалуй, умение остановиться вовремя тоже может быть победой.

Я выключил свет в гардеробной

Нервы у меня за эти годы действительно поистрепались. И если продолжать жить так же, следующий большой рывок я, возможно, ещё выдержу.

А вот получать от него удовольствие — уже вряд ли.