Вернуть Эву

*

Мой внедорожник, новенький «Форд Раптор», летел по гладкому полотну автобана, которое то и дело вспыхивало полуденным знойным маревом. Жена, сидящая рядом, нажала на кнопку стеклоподъёмника, и салон автомобиля наполнился лёгким гулом. Порыв воздуха подхватил и отбросил тугую русую прядь с её щеки, завертелся между нами, как визгливый радостный щенок, чей хозяин только что переступил порог своей тесной викторианской квартирки, заставленной антиквариатом, фотографиями в дешёвых рамках и пахучими сосновыми шишками, купленными на распродаже в «Уиннерс». В узком пространстве, вбирая в себя резковатый запах свежей обивки, ветер задорно ударил меня по плечу и попытался забраться под подол белого с маками, «чайного» платья Эвы, но она вовремя хлопнула себя по коленям.

Я включил поворотник, и на трёхполосном шоссе вокруг нас мигом образовалось свободное пространство.

— Быстро подвинулись, — с долей самодовольства обратился я к Эве.

Она энергично кивнула:

— Ещё бы! Никто не хочет связываться с мистером Р-р-раптором!

Глаза её сияли. Она в очередной раз попыталась собрать длинные волосы в пучок, но пряди выскальзывали, струились, и Эва, встряхнув головой, подставила лицо солнцу и зажмурилась.

А я вдруг поймал себя на мысли: на такой скорости чужая жизнь запросто может хрустнуть под колесами, будто стекляшка. Любая чужая жизнь — она как стекло. Только своя — как хрусталь, свою ты держишь и крутишь, подставляя свету, только у своей так играют грани, и только на грани так остро чувствуется и красота игры, и смысл, и даже мимолётное удовольствие. И этот момент, в котором ты намеренно рискуешь, наполняет тебя соком жизни именно потому, что может оборваться прямо сейчас.

...Обрывая мысль, из динамиков брызнуло жизнерадостное кантри:

Бэби, бэби, без паники!

Доедай свои пряники.

Я костер разведу

и до гор доведу.

Я ж в романтике гуру.

Незамысловатые строки рассмешили нас обоих: мы представили одно и то же — ранчера в потёртых штанах и клетчатой рубашке, обхаживающего приезжую красотку.

Прищурившись от удовольствия, я положил ладонь на колено жены, слегка сжал и повёл руку вверх, не отводя глаз от дороги.

Эва, начавшая было какую-то фразу, шутливо шлёпнула меня по ладони: — Ты меня совсем не слушаешь! Вот и верь мужчинам после этого. Вам всем нужно одно, и только для этих нужд ты меня используешь.

— Душа моя, — на полном серьёзе ответил я, — женщина как механизм: если её не использовать, она портится.

— Самовлюбленный балбес! — Эва рассмеялась и шлёпнула меня по плечу.

Конечно, она не обиделась. Она знала меня как никто другой. Знала — что бы я ни говорил и как бы ни троллил её феминистские порывы, если бы пришлось, я бы пошёл за ней по всем кругам ада.

Сейчас расскажу, почему я на ней женился. Я люблю тачки. Люблю скорость. Не раз бывало: катаюсь с новой девушкой, и стоит мне пару раз возмутиться (ладно, готов признать, что слишком громко и красочно) стилем вождения отдельных водятлов, как мне прилетает: «Ну что ты злишься?». Злюсь? Я в целом человек уравновешенный, но за рулём — итальянец. А итальянцы, как вы знаете, разговаривают руками. Даже за рулём. Даже на скорости сто пятьдесят километров в час.

А тут ехали с Эвой, и подрезал нас какой-то лось педальный. Я со всей силы нажал на гудок и показал ему средний палец, но пожелать радужной диареи во время секса не успел, так как услышал экспрессивное:

— Да чтоб тебе на голову мягкий балкон упал!

И — с характерным жестом в сторону лихача.

Через три месяца я сделал ей предложение. Но именно в тот момент подумал: вот она, единственная.

Так вот, я люблю скорость. В такую минуту я — единое целое с тяжёлым механическим зверем из стали и пластика. Он едва вписывается между двух жёлтых линий дорожной разметки, и, когда я включаю поворотник, вокруг мигом возникает пустое от машин пространство. Кто-то сбрасывает скорость, кто-то перескакивает на другую полосу. Мои руки и ноги — это продолжение его осей и передач, его зеркалами я вижу дорогу сразу в трёх направлениях, и я слышу его сердце, и чувствую его голод, и знаю, что только скорость может утолить его.

— Поговорим о тебе, ладно, — милостиво продолжила Эва.

Я откинулся на спинку удобного кресла, расслабил плечи. Вести эту машину было одно удовольствие.

— Дэйв вчера усрался от зависти, когда увидел мою новую тачку на парковке.

— Милый, ну что за слова, ты же писатель! — Эва напустила на себя строгий вид, но в глазах её так и скакали чёртики.

— Да ладно? Я — менеджер. Причём, позволю себе быть нескромным, топ-менеджер. Писательство — это хобби, не более того. Сама посуди, имеет ли смысл писать, если публика предпочитает дешёвую литературу? Читают Джо Пински, дерьмовое чтиво. Впрочем, этот автор на удивление гармонично развит. Он сам такое же дерьмо, как и его писанина. Такому балансу можно только позавидовать.

Эва пожала плечами:

— Чему тут удивляться? По большому счёту, Джо Пински это наглядный пример того, что популярно. Всё, что прикольно и не напрягает. Люди хотят уютной пустоты, как бы странно это ни звучало.

Мы свернули с шоссе на проселочную дорогу и через несколько минут подъехали к спуску на пляж. Я припарковал машину поближе к лестнице.

Вид с холма открывался — не насмотреться. Тёмная зелень соснового перелеска переходила в песчаную полосу пляжа, за которым от края до края сверкало на солнце большое озеро. Эва потянулась всем телом и нащупала босыми ступнями туфли. В поездках она любила скинуть обувь. А вот я делал наоборот.

Не выходя из машины, разулся, после чего встал на асфальт, пошевелил большими пальцами ног и пропищал: «Хелло, бэби!». Эва расхохоталась.

От парковки до леса идти было всего-ничего, но она сунула мне в руку узкую ладошку, словно боялась потеряться. Я осторожно сжал прохладные пальцы.

Дорога к озеру пролегала через небольшой сосновый лес. До ведьминского он ещё не дорос, хотя явно пытался: корни деревьев переплетались под землёй и через опавшую хвою, побуревшую от недавних дождей, по-змеиному выступали над её поверхностью. Только тут Эва остановилась и посмотрела на свою обувку.

«Ну-у, если бы я знала, что мы решим провести утро на природе...» — сказала она и рассмеялась, вытягивая вперед стройную ногу, обутую в туфлю-лодочку на небольшом каблуке. Кто бы сомневался, моя городская девчонка в своём репертуаре. Вообще-то, идея приехать сюда принадлежала Эве, поэтому выбору обуви я удивился. Но виду не подал. И подшучивать над ней не стал, сам не знаю почему.

— Так скидывай их, — и, вспомнив нашу традиционную шутку, добавил, — ты, конечно, та еще шрёдингерова кошка, но выбор здесь очевиден.

Однако Эва упрямо помотала головой. А что, если узлы корней над землёй поранят ноги, да и по камням неудобно и больно ступать... Спорить было бесполезно — конечно, она спустилась в этих чёртовых лодочках, держась за мою руку и оскальзываясь на каждом шагу.

— Тебе всё равно придется их снять, — сказал я, как только мы вышли к кромке воды, — по суше на тот пляж не пройти, только по воде.

Она скорчила досадливую гримаску и пожала плечами. Глянула на меня, приставив ладонь «козырьком» ко лбу — солнце слепило. Глаза так и светились лукавством.

Так, понятно, крепость не сдастся без боя.

Предвосхищая вопрос, ответил твёрдо:

— Нет. Пойдёшь сама, ножками... Да, именно этими вот, красивыми, и пойдёшь.

Эва притворно огорчилась.

— Ладно. Но тогда... — она завертела головой по сторонам, — сначала я схожу туда.

Глянцевый ноготок однозначно указывал на стоящий метрах в ста от нас пляжный ларёк с большущей вывеской «Всё для вашего отдыха».

— Куплю себе уродские аквасоки, стану похожей на гномиху, будешь меня такую любить? — улыбаясь, проговорила она.

Опять риторические вопросы начались. Я скинул лямку рюкзака и присёл на нагретый солнцем валун.

— Душа моя, мне без разницы. Королеву делает походка.

— О! — Эва вздёрнула нос и расправила плечи. — Смотри же, вот идёт королева!

Помахав мне рукой, она выбралась на заасфальтированную дорожку и направилась к ларьку.

Я остался сидеть у воды на горячем камне. Сначала наблюдал за стайкой диких гусей. Они довольно гоготали, то и дело подныривая, вода струилась по пёстрым, отливающим перламутром перьям, и я им даже позавидовал — солнце сегодня пекло немилосердно. Постепенно мысли свернули на накатанную колею: презентация в понедельник, пара встреч с партнёрами, к которым ещё надо подготовиться, причём сегодня вечером. Жалко, время бездарно уходит, пока тут сижу. А ведь каждая минута на счету. Хотел же взять на озеро ноутбук, но Эва воспротивилась. Сегодня, видите ли, воскресенье, которое мы должны провести вместе, потому что последний раз наш совместный выходной был месяцев шесть назад.

Что ж, амбиции — это такая штука... Они, как промышленный пылесос, высасывают из тебя всё, не оставляют ни крупицы лишнего, праздного. И вот сначала ты работаешь по вечерам, потом по выходным, приходишь в офис даже в праздники, а после — отказываешься от отпуска, потому что проект горит, и вдруг приятель, честно признающий, что больше восьми часов в день не пашет, уже заклеймён тобой как неудачник. Отец тоже был трудоголиком. Сколько себя помню, никогда не видел его праздным. Завести будильник, отсидеть своё от восьми до пяти, с понедельника по пятницу, повторить на следующей неделе? Это было не про него. Я амбициозен, как и мой отец, но что в этом плохого? Кто-то ради адреналина прыгает с моста, а я работаю — многие скажут, что ради материальных ценностей. Нет, не только. Ещё ради кайфа, который накрывает, когда тебе в очередной раз удаётся раскрутить сложный проект, когда всё работает, как механизм швейцарских часов, когда ты сам — часть сложнейшего механизма, и значимая притом часть. А заработанные мною деньги и то, что я могу на них купить — это материальное подтверждение моего статуса, моей состоятельности, чёрт возьми. Это хорошие дивиденды с моих амбиций. Тот, кто сказал, что деньги не делают нас счастливыми — просто олух. Ну и, опять же, у всех у нас бывают моменты, когда жизнь не ладится. Но если жизнь когда-нибудь не заладится у меня, к этому моменту я предпочитаю иметь круглый счёт в банке.

Телефон прогудел, оповещая о полученной эсэмэске. Я глянул на экран. Опять мура какая-то, рекламная акция.

Ничего себе, а ведь уже двадцать минут прошло... Не может выбрать, какого цвета обувку купить, что ли? Видимо, в старой лавке аквасоки были представлены как минимум в пятидесяти оттенках розового. Вспомнил было, как долго она выбирает любую вещь, не говоря о том, как любовно перебирает книги в антикварной лавке, но в этот момент плоский камень с прожилками, который я поднял с песка и уже собирался запулить в воду, обжег мне пальцы. Тряхнув рукой, я отбросил голыш на песок и тот, отразив солнечный свет, блеснул ярко-оранжевым.

Нет, ну двадцать минут на покупку резиновых тапок — это перебор.

Я поднялся с камня и зашагал к магазинчику, который, на мой взгляд, больше напоминал старую будку. Поднялся по разбухшим потемневшим ступеням и замер на пороге, разглядывая лавку. Смотреть там было не на что: купальные костюмы на вешалках, ряды с резиновой обувью, рыболовные снасти на полках. В одном из углов сиротливо приткнулся оранжевый каяк с вёслами. Похоже, его оттуда лет пять не доставали.

Ничего, что могло бы задержать женщину так надолго, я там не увидел.

Впрочем, как и Эву.

**

За прилавком человек лет пятидесяти, с длинными неухоженными волосами, с обвисшими щеками бассет-хаунда настраивал старое радио.

— Странно, — пробормотал он еле слышно, — ничего не понимаю... Как — «здесь»?

И резко повернулся к двери, почувствовав моё присутствие.

Уставился на меня с удивлением. А я — на него. Глаза у него косили безбожно: правый съехал к переносице и намертво там застрял, а левый то и дело закатывался вверх, точно его хозяин пытался разглядеть гудящую над головой навозную муху.

— Вам чего?

Нормальная реакция. Ну, мне оранжевый каяк, полкило заверните, будьте добры.

Я не сразу ответил. Пытался вспомнить, есть ли здесь другие лавки — может, Эва, купив обувь, пошла куда-нибудь за мороженым? Но нет, в голову ничего не приходило.

— Сюда моя жена зашла минут двадцать назад. — Не сводя глаз с Будочника, я наконец шагнул внутрь. — Молодая, русые волосы, одета в яркое платье.

Будочник приподнял брови. Правый глаз плавно двинулся к середине, но теперь уже левый покатился к переносице.

— А-а... Да-да, помню. У вас красивая жена.

Я медленно кивнул. Красивая, да только это не его дело.

— Она ушла?

Он почесал бровь.

— Ну... Купила обувку, спросила дорогу на дальний пляж и ушла через луг.

Я оторопело уставился на него. Мысли вдруг начали рассыпаться как крупа из разорванного пакета. Я в этих местах ещё мальчишкой с отцом рыбачил: тут вокруг один лес, и скалы нависают над прозрачной водой.

— Через какой ещё, к чёрту, луг? Откуда здесь луг взялся?

Будочник ткнул пальцем в окно:

— Да всегда тут был, сколько я здесь работаю. Вон, полюбуйтесь, все пляжники через него ходят. Сказала, что вы будете ждать её там.

Я потёр лоб. Как Эве могло прийти в голову отправиться на дальний пляж без меня, зная, что я жду её здесь?

— Но вас не было. — Будочник выглядел таким же озадаченным, как и я. Зрачки его глаз наконец-то заняли положенные природой места, и он вглядывался в моё лицо с пытливостью археолога, по одной кости пытающегося воссоздать в своём воображении целого динозавра. — Она вышла на веранду, огляделась, сказала, что вас нигде нет, и спросила, как пройти на дальний пляж.

Ну, и как меня можно было не увидеть, когда я, стоя на крыльце, отлично вижу валун, на котором недавно сидел? Ушла чёрт знает на какой пляж, даже не позвонив? Обижаться сегодня ей было определённо не на что. Что за дурацкие приколы?

Я набрал её номер, в ожидании ответа разглядывая рыжеющий от выжженной травы луг и удивляясь, почему никогда не видел его раньше. Единственное объяснение, которое пришло мне в голову: кто-то всё-таки выбил разрешение на вырубку деревьев в охранной зоне. Что ж, бизнес есть бизнес.

Длинные гудки тянулись один за другим. Чувствуя, как нарастает злость, старался дышать медленно и глубоко и ждал: вот сейчас, секунда, и Эва ответит, я должен сдерживаться, пусть мой голос звучит спокойно и дружелюбно.

Но она не ответила.

Не раздумывая больше, я перескочил через перекошенные ступеньки и быстрым шагом пошёл к лугу, а потом и побежал — прямиком через густую траву, не обращая внимания на жёсткие стебли, больно царапавшие ноги. Пересушенный, побуревший от жара ковыль доходил мне до бедра, но когда я выбрался на ветвящуюся через луг тропу, бежать стало легче. В воздухе отчётливо пахло шашлычным дымом — на дальнем пляже народ времени даром не терял. Запах был настолько сильным, что я закашлялся и перешёл на шаг. Низко над горизонтом уже клубились брюхатые дождём тучи, но солнце жарило так яро, что вполне могло подпалить пару-тройку гектаров леса.

Пару раз на ходу я ещё вызывал Эву — но теперь даже автоответчик молчал. Я уже всерьёз злился — хотя и понимал, что такое поведение нетипично для неё и что ему наверняка есть разумное объяснение. Но лучше бы мне побыстрее её найти. Не нравилась мне вся эта история, а своей интуиции я привык доверять.

К тому моменту, когда на тропу в нескольких метрах передо мной из высокого сухостоя выскочил здоровущий ротвейлер, я уже изрядно себя накрутил. Пес оскалил желтоватые клыки и зарычал, но я только ускорился и, сжав кулаки, рванул прямо на него. Злость кипела во мне, искала выхода. Если бы он хотя бы дёрнулся в мою сторону, я бы его придушил. Но ротвейлер, трусливо взвизгнув, отскочил туда, откуда и объявился — в этот адов пережжённый ковыль, от которого исходили жар и сушь.

— Керби, ко мне! — разнеслось над лугом, и сухотравье пошло волнами от рассекавшего его мощного собачьего тела.

Уроды, как можно такую зверюгу без контроля отпускать? Ладно, я, а шёл бы ребёнок?

Или... Эва?

До пляжа я добежал через несколько минут. Там было не так уж много народу. Пляж представлял собой узкую полосу песка длиной метров сто, окружённую грядой из небольших валунов. Дальше начиналась трава, на которой паслись дикие гуси. На возвышавшийся неподалёку от лужайки «отпугиватель птиц» гуси не реагировали — проходили мимо с важным видом, выгибали шеи и трясли гузками.

Несколько детей плескались на мелководье. Взрослые — кто загорал, кто жарил мясо на углях в специально отведённом месте, кто выкладывал еду в контейнерах на дощатые столы, накрытые яркими клеенчатыми скатертями. Я обошёл всех. Никто не видел Эву. Я показывал её фотографию в мобильнике, просил всмотреться, вспомнить, вдруг просто не обратили внимания, но они лишь мило улыбались, разводили руками и сожалели, что не могут помочь. Теперь я уже нервничал не на шутку. И что теперь, куда кинуться?

Покрутившись, поймал слабый сигнал, но через пару секунд телефон проскрипел, что абонент не в зоне действия сети, после чего ушёл на перезагрузку.

Сбитый с толку, я подошёл к самой кромке воды, соображая, что делать дальше.

Нужно было собраться с мыслями. Эвы здесь нет и не было — могла она испугаться собаки, свернуть с тропинки? Но куда?

...И тут я увидел нечто. Наверное, у меня даже челюсть отвисла.

К берегу подплывало каноэ, на дне которого лежала туша подстреленного оленя. Ещё недавно мощное, благородное животное, сейчас он, обмякший, с остекленевшими глазами и вываленным языком, вяло покачивал головой в такт волнам. Лодкой правила старушка лет семидесяти, невысокая и сухонькая, одетая в спасательный жилет поверх аляповатого купальника с изображением Человека-Паука. Лицо Спайдермена оказалось аккурат на её отвисшей груди, отчего вид у супергероя был донельзя озадаченный, если не сказать печальный. В довершение образа на голове пожилой леди красовалась белая шляпка с флердоранжем, к которой была приколота длинная, тоже белая вуаль, густо заляпанная кровью.

У меня мелькнула шальная мысль, уж не попал ли я на съёмки фильма, потому что породить этот безумный типаж могло только больное воображение какого-нибудь фон Триера. Но тут, поравнявшись со мной, бравая лодочница в упор посмотрела на меня. Взгляд у неё был абсолютно нормальный — ясный, ироничный, немного грустный, и это настолько не вязалось с её внешним видом, что я слегка «подвис».

— Сестёр видели? — громко проговорила она, продолжая смотреть на меня.

Я пожал плечами. Похоже, старушек-разбойниц тут целая семейка, но своих родственниц леди пусть разыскивает без меня.

Мне жену надо искать, и срочно.

Я уже развернулся и двинул назад, к лугу, как по темени тюкнула страшная мысль: что, если Эва не покидала магазин Будочника, а я, как последний дурак, позволил себя обмануть?

В следующую секунду я уже нёсся во весь опор.

— Идите к сёстрам! — догнал меня старушечий голос.

Да сама ты на хер иди со своими сестрами!

Дымом пахло всё сильнее, я закашлялся и, проклиная это озеро, Будочника, старуху и самого себя, рванул со всех ног, холодея от мысли, что допустил непоправимую ошибку.

Уже на тропке меня настиг звенящий крик старухи:

— У вас пять минут!

Я добежал за три.

Будочника я застал в той же позе, что и в первый раз: он сосредоточенно настраивал радио и на что-то вполголоса горестно сетовал. Увидев меня, вышёл из-за прилавка.

— Нашли жену? Всё в порядке?

— Нет... — Я закашлялся. — Её не видели на дальнем пляже. Вы уверены, что она именно туда ушла?

Будочник пожал плечами. Откуда ему знать, что леди решила делать дальше? Он всего лишь показал дорогу.

— У вас карты маршрутов есть? Я вот думаю, где она могла свернуть...

Могла ли она заблудиться? Если бы она повернула направо, то быстро вышла бы к шоссе, которое проходит вдоль озера. Если какая-нибудь, не замеченная мной, тропа увела её налево, она быстро бы достигла озера и по воде могла либо дойти до дальнего пляжа, либо вернуться к парковке. Мы разминулись, и я понимал, что, не найдя меня на дальнем пляже, Эва должна вернуться к машине. И всё же что-то меня беспокоило. Здесь не было медведей, не должно быть. Медведи — дальше, к северу, а здесь работает служба охраны, лесники, ранчеры. Но номер этой службы я безрезультатно набирал уже несколько раз. Сигнала не было, интернета тоже.

Будочник разложил передо мной карту. Я смотрел на пересечения лесных тропок и пытался сообразить, что не так. Дошло не сразу: на карте ни шоссе, ни парковки не было. Она явно устарела.

Одинокая муха тоскливо жужжала под потолком, то и дело врезаясь в плафон подвесной лампы. Её попытки вышибить себе мозги были так же безрезультатны, как мои — воспользоваться своими мозгами по назначению.

В голове рисовались картинки одна другой хреновее.

Будочник уселся за прилавок, потянулся к ближней полке, снял оттуда небольшую статуэтку и принялся натирать её краем клетчатой рубахи, старательно делая вид, что меня нет, но из-за его косящего глаза меня не покидало ощущение, что он пристально за мной наблюдает.

Я опять набрал номер Эвы. Потянулись длинные гудки. В ожидании ответа запустил руку в волосы и принялся мерить шагами пол. Гудок — шаг. Гудок — шаг. На десятом шаге включился автоответчик, но вместо нежного голоса Эвы раздалось невнятное шипение и потрескивание, точно на старом проигрывателе заело пластинку. Да что за!.. И тут же без того слабый сигнал пропал окончательно.

Будочник демонстративно кашлянул.

Я резко обернулся.

— Послушайте, у вас обычный телефон есть? Я могу позвонить от вас?

— А смысл? Здесь же везде горы... — он потёр глаза, с трудом сфокусировался и с сожалением посмотрел на радиоприёмник. — Связь хреновая. Вам нужно в город.

Что здесь неподалеку, Ля Пеш, посёлок? Я опять уставился в карту, но ничего подобного на ней не нашёл.

Будочник, заметив моё замешательство, осторожно поставил на прилавок фигурку тощего кота с ненормально длинным, закрученным в спираль хвостом, затем вытащил из ящика под кассой несколько кусков коричневой обёрточной бумаги. Склонился над столешницей рядом со мной и обвёл красной ручкой на карте помеченное бежевым квадратное пятно без надписи.

— Значит, так, сейчас выходите, поворачиваете налево, и тут недалеко деревянные ворота и тропка. Она приведёт вас к туннелю. Наличка есть? Двадцатку дайте.

Озадаченный, я вытащил бумажник. В обмен на купюру Будочник протянул мне четыре куска нарезанной бумаги.

Я покрутил обрезки в руке, пытаясь понять, за что выложил двадцать баксов и что мне делать с этим мусором.

— Это талоны, — снисходительно пояснил Будочник, заметив моё недоумение. — Подъём вам обойдётся в четыре талона. Вам всё объяснят, главное, делайте то, что скажут Сёстры.

— Сёстры? — перебил я его, вспомнив надрывный крик пожилой леди с пляжа. Медленно, очень медленно у меня начало холодеть в животе от мысли, что я имею дело с умалишёнными.

— Сёстры, — повторил Будочник с нажимом и постучал по карте пером старой ручки. — Сами поймёте, когда увидите. И вот что — не смотрите им в глаза. — Левый его глаз сделал круговой оборот и вперился в меня. — Когда окажетесь наверху, ищите железнодорожную станцию. Поезд довезёт вас до Города. Я даже больше чем уверен, что ваша жена давно там.

Я машинально потянулся за картой и локтем нечаянно задел статуэтку. Клянусь, фарфоровый ублюдок словно бы только этого и ждал — кувыркнулся вниз падшим ангелом и грохнулся на пол со смачным чваком.

Вдребезги, даже хвоста не осталось.

— Ну что вы так... неаккуратно! — Будочник, перегнувшись через прилавок, горестно уставился на останки.

Скривился, скрипнул зубами, и я снова полез за бумажником.

Сколько там стоит эта статуэтка? Не антиквариат же, в самом деле.

— Уберите деньги, деньгами вы не поможете! — Он таращил на меня свои косящие глаза и за малым не рыдал. — Вы знаете, какой это был кот? Я его дарил... своим приятелям. Он оживал ночью, прыгал к ним на подушку, поддевал им веки когтями и крал сны.

Что?.. Крал сны? Я мысленно покрутил пальцем у виска и проговорил, стараясь звучать не очень язвительно:

— Что ж, раз деньгами горю не поможешь, примите мои соболезнования.

Ей-богу, если бы у меня на голове была бейсболка, я бы её снял — настолько скорбным выглядел Будочник.

— Одно хорошо: ваши приятели теперь могут спать спокойно.

Будочник, нехорошо оскалясь, посмотрел на меня в упор:

— Не беспокойтесь, давно уже спят.

Ох, каким подвохом повеяло от его взгляда и ухмылки! Он шутит, сказал я себе. «Не психуй, он не то имеет в виду!». И все же я подался вперёд, и несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза: я — с подозрением, он — с нескрываемым торжеством. Несмотря на попытки убедить себя в нормальности происходящего, я чуял в нём второе дно, покрытое гнилым илом.

Эва не заблудилась. Эва не дошла до дальнего пляжа. Вышла ли она из этой будки?

Я завёл руку за спину, нащупал в кармане складной нож и спросил Будочника в лоб, есть ли здесь подсобные помещения. Он, похоже, не ожидал такого вопроса, потому что недавнее торжество сменилось недоумением, но ответил, что я могу осмотреть тут всё, даже его машину, если у меня есть какие-то сомнения на его счёт.

Да, в будке обнаружился кухонный закуток с плохо вымытой раковиной и обшарпанной микроволновкой — но спрятать в нём можно было разве что кошку. Потом мы вышли через заднюю дверь к машине Будочника, и он просто отдал мне ключи. Я уже понимал, что и там ничего не найду, но всё же проверил. На засаленной обивке кресел не было светлых волос Эвы, в салоне не пахло её духами.

— Осматривайте сколько душе угодно, молодой человек, — в голосе Будочника прозвучали высокомерные нотки. Он сплюнул и залез указательным пальцем в рот, выковыривая что-то между зубами. — Но, уверяю вас, вашей жены тут нет. Она ушла. Вы только мешаете... — Будочник запнулся. — Только мешаете мне работать.

Видимо, он сам понимал абсурдность своей фразы — вокруг, кроме нас двоих, не было ни одной живой души.

Я всё-таки открыл багажник и не увидел там ничего, кроме автомобильной аптечки и нескольких серых то ли шаров, то ли теннисных мячей.

На всякий случай я попросил у него удостоверение личности, и он протянул мне водительские права. Не возражая, словно принимая моё право на подозрительность. Я сфотографировал и его, и права. Не отвертится, если что.

Но думать о возможных масштабах этого «если что» мне было страшно.

***

Деревянные ворота в основательном заборе, за которым совсем близко, густой стеной, стоял хвойный лес, оказались заперты. Замка я не увидел, поэтому, недолго думая, перелез через забор — и обнаружил с обратной стороны задвинутую щеколду. Да что они тут, все больные, что ли? Кому понадобилось запираться со стороны леса?

Тропка, как Будочник и обещал, начиналась сразу от ворот и уводила в лес. Под его пологом было прохладно, но в глаза и уши лезла навязчивая мошкара. Я снова припустил со всех ног и не сразу понял, что тут не в порядке.

Тихо. В лесу стояла такая тишина, что было слышно, как сыплются на землю сухие иголки. Здесь не пели птицы, в кустах не копошилась мелкая живность, и даже ветер, на дальнем пляже парусом раздувавший кровавую фату леди с оленем, перешёл в мёртвый штиль. Может, ещё и поэтому мне было тяжело дышать. В лесу уже привычно воняло дымом и чем-то ещё — приторно-сладким, тошнотворным.

Видимо, я перегрузился эмоциями и уже перешёл порог реакции, потому что ничему не удивлялся и лишь механически отмечал, что сумах не должен пламенеть сейчас — до сентября ещё два месяца. Да и малочисленные здесь лиственные деревья стояли совсем голые — оно как бы странно для июля.

Как минимум странно.

Давящая тишина, нарастающая вонь и перепутавшие сезон деревья... Я чувствовал себя как близорукий человек, ведущий машину по тёмной дороге в снегопад.

Вскоре лес стал совсем нехорош.

Я перешёл на быстрый шаг: мне стало казаться, что почва под ногами двигается, как будто вздыхает судорожно. Чёрные, обгоревшие стволы, огромные проплешины выжженной земли — и абсолютное безмолвие, в котором начинало мерещиться что-то зловещее. Жара давила всё сильнее, зной, казалось, шёл даже из-под земли. Дым, забившийся в каждую пору, пропитавший одежду — но при этом невидимый, будто растворенный в воздухе, гнал меня. К этому моменту я хотел только одного — дышать.

Метров за сто до выхода на поляну горелый лес сменился густо растущим хвойником, вокруг разом потемнело. Под ногами неприятно похрустывала ржаво-бурая хвоя, сплошь усеявшая тропу. Смердело уже нестерпимо. Я стащил с себя футболку и завязал на лице подобием маски. Это мало помогало, от вони резало глаза.

На голое плечо шлёпнулось что-то влажное, неприятно вязкое. Я машинально прикоснулся, поднёс пальцы к лицу. Кровь...

Я резко вскинул голову.

Примерно в паре метров надо мной, нанизанная на толстый сук, как люля-кебаб — на шампур, распласталась туша дикого подсвинка. Из его пробитого брюха, стекая по суку, капала кровь, а из пасти торчала дубовая ветка с листьями.

Ветви соседних деревьев, насколько видел глаз, были унизаны падалью — от крупного зверья вроде кабанов и оленей до енотов и опоссумов. Все они неумело, но старательно были украшены листьями и венками из мелких белых цветов. Перемежая разлагающиеся туши, на ветках раскинулись звериные шкуры. Между всеми этими плодами шизофренического творчества висели длинные ожерелья из ягод и пёстрые ленты.

Твою мать... Да что за чертовщина здесь творится?

Страх за Эву пробил как удар током: по всему телу прошла дрожь, но сознание тут же прояснилось и осталась только одна мысль. Действовать, не медлить. На деревьях, конечно, те ещё «новогодние игрушки», но человеческих трупов нет, а паника мне сейчас не к чему.

Но как я себя ни сдерживал, всё же опять перешёл на бег. Кажется, столько я ещё в своей жизни не бегал. Кажется, я ещё не бегал так быстро. Как защитная реакция, промелькнуло легкомысленное «Беги, Форест, беги», но не успел я свернуть у покореженного дерева, как увидел, наконец, темнеющий провал входа.

Так называемый туннель оказался заброшенной штольней.

Запах дыма и вонь от падали разом ослабели, будто невидимый смердящий спрут не мог дотянуться сюда погаными щупальцами. Выдохнув с облегчением, я прошёл под аркой из красного известняка и оказался в пещере с высоким сводом. Свет проникал в неё снаружи, но на скалистых выступах тут и там горели свечи. Здесь было многолюдно, но очень тихо, люди, если и переговаривались, то только шёпотом. С десяток человек, отстранённых, погружённых в себя, сидели прямо на полу, остальные подпирали стены или бесцельно бродили по пещере.

В центре пещеры стояли три женщины в монашеских одеждах. Запрокинув головы и прикрыв глаза, они беззвучно шептали слова молитвы. Сложенные на груди пальцы у всех троих мерно шевелились в такт, словно женщины плели какой-то видимый только им узор. С потолка на их лица падали капли — слёзы плачущих сталактитов, но они словно не замечали этого, погруженные в молитвенный транс.

За их спинами начинался вход в шахту — провал в скальной породе, пропасть чёрного, не пропускающая свет. С минуту, точно зачарованный, я не мог отвести взгляд от провала. Ломаная линия арки, и внутри неё только чёрный цвет, без света и тени, совершенный чёрный — как будто кто-то нарисовал в фотошопе геометрическую фигуру со множеством острых углов, выбрал #000000 и воспользовался заливкой.

Я вглядывался в лица, искал глазами яркое платье, но Эвы в пещере не было. Спрашивал, но все только качали головами. Никто её не видел. Возможно, она уже поднялась в Город, говорили они, тихо и боязливо косились на молящихся женщин. Да она, скорее всего, уже поднялась, успокойтесь, не ищите, не бегайте, вас отведут — их едва тлеющие голоса сливались в один и звучали одинаково обречённо.

Отойдя в сторону, я сел прямо на землю, привалившись спиной к стене. Закрыл глаза. В ушах звенело от напряжения. Последние полгода я обленился, перестал бегать до начала рабочего дня: даже странно как-то, что выдержал сейчас такой марафон.

Но усталость прошла почти сразу, стоило мне только закрыть глаза. Сидел и повторял про себя: «Без паники, найдём пропажу и вернём на место», но скоро пришлось признать, что аутотренинг помогает не очень-то. Скорее бы тут хоть что-то началось.

— Скоро приедут, — услышал я хриплый голос рядом с собой.

Поднял голову. Голос принадлежал подростку лет двенадцати, черноволосому и темноглазому. Он согнул в круг короткий ивовый прут и сейчас оплетал его жесткими на вид, серыми нитями.

— Кто приедет? Сёстры?

— Сёстры — эвон они, — пацанёнок кивнул в сторону молящихся монахинь, и его пальцы ни на секунду не замедлились, — а приедут шахтёры. Надо будет просто идти за их вагонеткой, и тогда не заблудишься.

Он говорил монотонно, без интонаций, продолжая свою работу.

— А ты что, один здесь? Родители где?

Пацанёнок пожал плечами и ничего не ответил. Пальцы его двигались словно сами по себе, мыслями, казалось, он был далеко. Ещё одна тень, поглощаемая обречённостью.

Обречённость похожа на неньютоновскую жидкость. Пока барахтаешься, что-то делаешь, она сохраняет плотность и позволяет поверить в иллюзию, что ты можешь проложить дорогу через эту топь. Но стоит только затихнуть, как мигом проваливаешься в вязкую тоску.

Не знаю, почему мне хотелось продолжать разговор. Может, потому, что с момента, как Эва пропала, поговорить с кем-то нормально у меня не получалось. Простой разговор ни о чём был мне сейчас необходим, чтобы сказать самому себе: «Ты, конечно, латентный психопат, но ещё не безумец».

Рискуя показаться навязчивым, я всё же ткнул пальцем в его поделку:

— Ловца плетёшь?

— Его самого. Да толку-то уже... Перьев тут не найти.

Он вздохнул и потёр глаз. Вроде как слезу смахнул, но глаза были сухие. Потом посмотрел на меня и протянул безделушку:

— Закончите? Видите, тут ещё бусину надо...

На автомате я потянулся за бумажником и, не глядя, вытащил несколько мелких купюр. Действительно ли пацанёнок продавал свой сувенир, или я следовал правилу "любой труд должен быть оплачен" — не знаю. Вспомнилось почему-то, как отец, особенно в последних классах, взял за правило штрафовать за плохие оценки, но так же щедро вознаграждал за отличные.

Вытянув раскрытую ладонь перед собой, мальчишка энергично замотал головой: нет, это же подарок, от чистого сердца. Да и нельзя брать деньги за настоящего Ловца, а этот — самый что ни на есть настоящий.

— И что же, — я невольно улыбнулся, — теперь точно будут сниться только хорошие сны? Вот уж действительно, душевный покой хотя бы ночью не купишь ни за какие деньги

Я взял Ловца. Невплетённые нити «паутины» болтались точно перерезанные нити чьих-то судеб. Эва давно хотела сделать этот амулет, повесить у изголовья нашей кровати. Я шутил, что и сам — Ловец не хуже, храпом могу отогнать любую нечистую силу, любой дурной сон, а она отвечала: «Вот сон отогнать можешь, это точно».

По изгибу ивы пробежало отражение пламени, послышалось лёгкое потрескивание. Кто-то поднял над моим плечом свечу.

Уже оборачиваясь, я машинально сунул Ловца в карман.

И — отшатнулся, едва не выругавшись. Передо мной стояла Сестра — очень высокая, ростом с меня. Забыв предостережение Будочника, я смотрел на её лицо, чувствуя, как позвоночник продирает ознобом.

Глаз у неё не было. Вообще не было.

В её глазницах застыло что-то вроде белесого пористого теста.

— Ваши талоны, — прошелестел бесцветный голос, но огонёк свечи, которую она держала перед собой, даже не шелохнулся.

Не без опаски я вложил нарезанные куски бумаги в узкую ладонь. Она была ледяной и белой, как алебастр.

— Наденьте это.

Она протянула аккуратно сложенное полотно, которое, стоило мне развернуть его, оказалось чем-то вроде вретища — чёрного, мешок мешком, с прорезями для головы и рук, грубыми швами наружу. Все, кто был в пещере, получили по такому же балахону и без протеста облачились в странные одеяния. Надев рубище, я тут же почувствовал, как тысячи тонких иголок впились мне в кожу даже сквозь ткань майки. Руки и шея чесались особенно сильно.

Тьма в глубине пещеры стала стремительно светлеть, люди всполошились, засуетились, и я догадался, что приближаются те самые таинственные проводники через туннель, «шахтёры». Наконец свет от фонаря вагонетки полностью осветил вход, и я увидел, что он вырублен в белой, с искрой, породе, похожей на мрамор. Впряжённый в вагонетку шахтный пит-пони остановился, как только колеса звякнули о тупиковые упоры. Грязно-серый, лысый, с подбритой гривой и коротко подстриженным хвостом, он застыл, опустив вниз длинную морду, на которую была надета плотная кожаная маска, похожая на противогаз. Под уздцы его держал высокий человек в жилетке на голое тело, с лицом, настолько чёрным от угольных разводов, что в полумраке пещеры, при свете свечей, его глаза блестели как у кошки. Второй коногон, такой же чумазый, как и первый, соскочил с оглобли, на которой балансировал с ловкостью циркового гимнаста. Вдвоём они принялись распрягать несчастное животное — видимо, с намерением запрячь его с другого конца пустой вагонетки.

Сразу за вагонеткой встали Сёстры, за ними выстроились люди в рубищах. Я оказался почти в первых рядах и, оглядевшись, поразился, как много народу собралось в пещере. Все как один обряженные в балахоны, люди, потеряв лица, сливались в чёрную недвижимую массу.

Но как только вагонетка тронулась с места, мы все торопливо последовали за ней, стараясь держаться в полосе света.

Не знаю, как долго длился переход. Иногда вагонетка останавливалась, и мы пользовались этими минутами, чтобы присесть у скал и передохнуть. В один из таких привалов, прикрыв глаза, я вспомнил, как мы с Эвой путешествовали по Греции. Это было лет пять назад, в наш последний совместный отпуск. В скальных монастырях Метеор мы ожидали увидеть аскезу, суровых монахов, а нашли мирный и не лишенный удобств быт. В одном из монастырских двориков рос гранат, что само по себе выглядело необычно, если учесть, что монастырь находился на самом верху высоченной скалы. Один из монахов, увидев, что Эва засмотрелась на ветку с большим зрелым плодом, сорвал гранат и с улыбкой вручил ей. Они обменялись парой фраз, после чего Эва подошла ко мне, протягивая плод. «Представляешь, он говорит, что на древе познания росли не яблоки, а гранаты», — сказала она, смеясь, и небо за её спиной начало закручиваться в тугую спираль, а на белое платье одна за другой посыпались густые рубиновые капли, и из них расцветали маки, много маков, целое маковое поле, которое заслонило белый цвет.

Мне обожгло плечи, и я проснулся. Вскочил на ноги и с недоумением уставился на камень, к которому пару мгновений назад прислонялся. Мог бы поклясться, что на нём проступил и тут же растворился в белизне яркий узор Эвиного платья.

Чего только спросонья не померещится...

После ещё пары привалов вагонетка подошла к широким ступеням, залитым солнечными лучами. Из полутьмы перехода смотреть на ослепительный свет было больно, я щурился и заслонял глаза рукой, но они всё равно слезились.

Мне казалось, что в туннеле прошла целая вечность, но солнце, похоже, едва только перешло зенит. Я вспомнил, как, заглушая машину, мельком бросил взгляд на электронное табло. На часах тогда было 12:01.

Сёстры, молча, обходясь одними жестами, быстро разделили нас на четыре шеренги и сами встали впереди процессии.

Мрамор был ощутимо тёплым — от ярких и горячих солнечных лучей, которые, освещая лестницу, проливались на наши головы из огромных окон, находящихся под самым потолком башни.

Впереди, на много ступеней вверх, шли Сёстры, их венцетки вздрагивали при любом движении, будто крылья раненых ангелов. Вскоре каждый шаг по широким ступеням давался мне уже с усилием. Я перестал их считать после третьей сотни, усталость наваливалась на грудь удушливым кулем, каменели ноги. Люди, шедшие рядом, молчали, лишь мерный шорох сотен ног да хитиновый шелест балахонов разбавляли тяжелую тишину.

Внезапно по толпе прошла волна оживления, и поток, начиная сверху, разошёлся по оба края бесконечной лестницы — споро, точно «молния» замка, расстёгнутая нетерпеливой рукой. Люди теснились друг к другу, неприязненно терпя вынужденное соседство, но никто так и не издал ни звука.

Оставленный всеми, я остался стоять посреди лестницы.

Навстречу мне спускалась ещё одна процессия, намного меньше нашей. Возглавляли её так же Сёстры, чьи бельма при дневном свете пугали молочной белизной. За ними, потерянно и безлико, шли люди в чёрных хитонах, подобных нашим. Замыкали процессию несколько детей, которые осторожно вели в поводу белую лошадь. Настолько белую, что сразу её было и не разглядеть — она сливалась с белизной лестницы. Лошадь аккуратно ставила копыта, медлила, словно думала, что шагает по льду и боялась поскользнуться.

Я смотрел ей вслед, пока она со своими провожатыми не вошла в полосу густой тени, клубящуюся на одном из пролётов лестницы далеко внизу. Сразу вслед за этим толпа сомкнулась, и, понукаемый движением потока, я продолжил безумный подъём.

Жара ближе к выходу стала настолько невыносимой, что когда это путешествие закончилось и я вышёл наконец из туннеля, меня пробил холодный, до озноба, пот. Возможно, ещё и поэтому первый глоток свежего воздуха показался таким сладким.

Будочник не соврал: в ста метрах от выхода из туннеля я увидел и подъём на платформу, и небольшой вокзал, и поблескивающий свежей краской железнодорожный состав. Содрав с себя и отшвырнув в сторону опостылевший балахон, я достал бумажник и вытащил новенькую двадцатидолларовую купюру.

В помещении уже толпился народ, но никто не подходил к стойке с кассовым аппаратом. Время люди убивали убого: либо пялились на платформу через большие панорамные окна, либо, не менее бесцельно — в экраны своих смартфонов. Только один развлекался странным образом, жонглируя небольшими лиловыми шарами: подбрасывал их в воздух, и они вспыхивали изнутри сотней ярких искр. Жонглёр заметил, что я смотрю на него, и дружелюбно подмигнул, но тут же вернулся к своей забаве.

Я подошёл к кассе и положил на столешницу купюру. Кассир, по-крысиному шуршавший под стойкой в каких-то коробках, вынырнул, точно чёртик из табакерки и уставился на меня снулыми глазами. Косыми, чёрт его побери! От неожиданности я едва не отпрянул. Готов поклясться, что это был тот же самый Будочник. Те же патлы вдоль одутловатых щёк, нос картошкой. Только на щеке красовалась огромная чёрная бородавка, похожая на обожравшегося клопа.

Мать вашу, да они близнецы, что ли?

— Билет до Города, — произнёс я, стряхнув оторопь.

Кассир любезно осклабился.

— Деньги не принимаем. Только талоны.

— Ладно. Где я могу купить эти ваши талоны?

— Здесь и можете купить. Только поторопитесь — поезд уходит через десять минут.

Вот же тварь. Купюра на столешнице, что ему мешает взять её сейчас и продать мне эти долбаные талоны, за которые я через секунду у него же куплю билет на поезд?

Выдержав секундную паузу, Будочник или брат Будочника сгрёб двадцатку и, сделав мне знак, ушёл в подсобку.

Ожидая его, я зацепился взглядом за висящие над стойкой кассы огромные часы в деревянной оправе с пожелтевшим, как лист старинной книги циферблатом. С ними явно было что-то не так. Я смотрел, будто заворожённый, на застывшую секундную стрелку. Она едва заметно подрагивала, точно ей не хватало силы, чтобы сместиться на деление вперёд, и стрелка раскачивала себя, собираясь для рывка. На первый взгляд часы могли показаться сломанными, если бы не еле слышимое, похожее на угасающий пульс, медленное тиканье в их механическом нутре. Наконец стрелка дёрнулась. Я был готов поклясться, что между её движением от одной сморщенной от влажности чёрточки до другой прошло минуты три.

Голова закружилась. Я терял чувство времени.

Ещё через пять неимоверно растянувшихся секунд Будочник вернулся, вытирая руки замасленной тряпкой. Из кармана его клетчатой рубахи торчал уголок моей купюры.

— Один талон, — сообщил он деловито и вытащил из ящика кусок мятой бумаги.

— Внизу за двадцать долларов покупал четыре, — возразил я и тут же уловил сдавленный шёпот за спиной. Оглянулся: те, кто до этого праздно ошивались в комнате, выстроились за моей спиной в смердящую одноликую очередь. Люди с серыми лицами, в синих, будто припудренных пылью пиджаках — даже не люди, а некие сущности, пепел, на время принявший человеческое обличье. Только Жонглёр по-прежнему стоял в стороне, всё так же развлекаясь с искрящимися шарами.

— Так это было внизу, — невозмутимо ответил Будочник, — а тут за те же деньги — только один.

— Берите и уходите, — услышал я за спиной голос толпы, и голос этот звучал как шелест распадающейся на части сожжённой бумаги, — за вами люди ждут.

«Штут-штут-ш-ш-штут...» — сухо зашуршало по залу эхо. Точно гремучка проползла по горячему песку. Меня передёрнуло.

— Поезд отходит, — проговорил Будочник душным голосом старьёвщика и добавил, явно издеваясь:

— Билет стоит четыре талона.

Я положил на стойку жёлтый огрызок бумаги, который эти умалишенные называли талоном. Тяжело прихлопнул его ладонью. Оттолкнулся, перемахнул через стойку прежде, чем тени за моей спиной успели что-то сообразить, и сграбастал Будочника за грудки. Ни страха, ни удивления не отразилось на его лице, когда я выдохнул:

— Билет, сука. Билет. Сейчас же.

Встряхнул его, чтобы понял, что я не шучу. Он обмяк в моих руках как авоська с мятыми помидорами. Ничего не отвечая, таращился стеклянными кукольными глазами — ни дать, ни взять, марионетка с обрезанными нитями.

— Дался вам этот билет, — услышал я голос Жонглёра. — Поезд уже отходит.

По полу медленно поплыли солнечные блики, и я, отшвырнув Будочника, который сполз по стене с остекленевшими глазами, рванул к выходу. Через тени, которые рассыпались шелестящим пеплом, мимо Жонглёра с его горящими шарами, и — на платформу. Разве не мог я запрыгнуть в вагон на ходу?

Уже у выхода Жонглёр прыгнул за мной — резко, без звука, как пламя, взметённое порывом ветра. Он догнал меня на лестнице и схватил за плечо. Я оттолкнул его.

— Вали на хрен!

Он опять попытался схватить меня за руку. Завязалась потасовка, мы оба потеряли равновесие и скатились со ступеней. Я упал плашмя и так приложился, что пару секунд не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. Жонглер тяжело дышал рядом.

— Ты — мертвец, — вырвалось у меня. Я перевернулся, с ненавистью глядя на распластавшегося Жонглёра. — Какого хрена ты меня остановил?

— Оказал тебе услугу. Не нужен тебе поезд.

Я медленно сел, опираясь на руку. Тряхнул головой. Впереди тревожным красным горели удаляющиеся огни последнего вагона. Поезд набирал скорость.

Безнадежно, мне его уже не догнать.

— Тварь, — выдохнул я через стиснутые зубы. — Ну и тварь же ты.

Жонглёр тоже сел и спокойно посмотрел на меня. Черты его лица поплыли, меняясь — так утренний туман, поднимаясь от земли, растворяет в себе привычный мир.

— Тебе не нужен этот поезд. Это всего лишь детская игра. Поезд делает полный круг и возвращается на ту же самую станцию. Чтобы выйти отсюда, тебе достаточно пересечь этот парк. Пять минут ходьбы, и ты окажешься в Городе. Что ты там увидишь... никто не знает. Что ты здесь делаешь?

Пока он говорил, туман почти сошёл с его лица, и это новое лицо стало ясно видно мне. Оно было знакомым, но я не мог вспомнить, кто это. Возле ноги, качнувшись, замер искристый шарик. Я подобрал его с земли.

Что я здесь делаю? Дурацкий вопрос, ищу дорогого мне человека...

— Молодая женщина... лет тридцати, в платье с красными маками... — я бы показал фотографию, но неожиданно жонглёров шар вспыхнул у меня в руке ярким фейерверком.

Я резко разжал пальцы, он упал обратно в грязь, но не погас. Ошарашенный, я смотрел, как, треща и рассыпая искры, он постепенно превращается в обычный теннисный мяч вроде тех, что я видел в багажнике у Будочника.

Я перевёл взгляд на Жонглёра, а он всё это время, оказывается, не спускал глаз с меня.

— Вот оно что... — пробормотал он, потом добавил: — Хорошо. Я тебя проведу.

Куда, зачем? Устав от всей этой чертовщины, я повернулся к парку. Смотреть особо было не на что: высокие, пирамидальной формы деревья, посаженные идеальными рядами, прогулочные дорожки, скамейки с гнутыми спинками. И ни души.

Не глядя на Жонглёра, спросил:

— Я найду Эву там?

— В Городе? — Жонглёр на секунду задумался. — Не знаю. Я даже не знаю, каким для тебя будет этот Город. Здесь вообще нет ничего раз и навсегда определённого. Но пока ты здесь, Эву не найдут другие.

Я вздрогнул от последней фразы и спросил, кто они — эти другие, но Жонглёр не пояснил. Только добавил:

— Ты не можешь здесь долго оставаться.

— Это ещё почему?

— Этот мир — как зверь. Он уже увидел тебя, уже начал принюхиваться. И хотя тебе здесь не место, скоро ты начнёшь распадаться.

— У меня уже мозги распадаются. Тут кто-то может говорить не загадками?

Жонглёр объяснил как мог. Всё, с чем я сталкивался на своём пути, было не более чем фантазиями, чьими-то идеями, иллюзиями. Разве не из этого состоит, в конечном итоге, человеческая личность? Но здесь, в этом странном месте, личность разлагалась, как тело после смерти, распадалась на фрагменты, всё меньше и меньше, чтобы стать, в конечном итоге, частью полотна этого мира.

— Здесь, — он ткнул пальцем мне в лоб, — много ярких воспоминаний. Пока они вспыхивают в тебе, они не дают тебе распасться. Но они скоро угаснут. Тебе надо успеть выйти отсюда, выйти до того, как разобьются отражатели твоего последнего маяка.

У меня в мозгах все разбивалось и без его высокопарной речи. Я не нашёлся, что ответить, сказал только, что без Эвы отсюда не уйду, и точка.

Жонглёр пристально посмотрел на меня, после кивнул:

— Хорошо. У тебя мало времени, но давай попробуем.

Он наконец встал в полный рост, и я последовал его примеру.

— Пошли, покажу дорогу.