Veritas. Город лжи

Глава 1 "начала лабиринта"

Глава 1. Начало лабиринта

Замечательное утро, которое, как назло, началось с фирменного хаоса. Кто, как не она, могла проспать в такой чудесный день?

Будильник орал уже не первый раз, настойчиво требуя немедленного подъёма.

Запах кофе и масляных красок витал в комнате Даны Эллери. В самом ее центре стоял мольберте,на котором расположилась не просто незаконченная работа — это являло собой акт молчаливого бунта. То был портрет матери написаный в нарочито резкой, почти экспрессионистской манере: черты Авроры были утрированы, а в глазах, вопреки натуре, читалось что-то неуловимо чужое и холодное. Это был не просто портрет, а ответ на её вечное: «Настоящее искусство — это юриспруденция». Вчерашним вечером мать, увидев его, снова поморщилась, словно ощутила горький привкус, — ведь на холсте она видела не своё отражение, а загубленное будущее дочери.

Откинув одеяло, Дана выскользнула из кровати. Спустившись со второго этажа, она зашла в ванную комнату.

«Так идти нельзя. Ведьма ведьмой», — мысленно констатировала она, разглядывая своё отражение в зеркале с недовольным лицом.

Собрав свои рыжие волосы в небрежную косу, Дана подвела тушью изумрудные глаза.

«Так лучше», — в последний раз взглянув на отражение и убедившись, что не всё так плохо, она вышла из ванной.

— Блин! Блин! Блин! — ругалась она на себя за то, что проспала. В спешке натянув плиссированную юбку цвета морской волны и заправив в неё любимую чёрную футболку, Дана, не снимая милых плюшевых тапочек, пулей вылетела из дома.

У самой калитки она с горестным вздохом осознала, что забыла самое главное — сумку с принадлежностями и этюдник.

— Черт! — выругалась Дана.

Пришлось возвращаться.

Пройдя по каменной дорожке, окружённой зелёной лужайкой, юная художница открыла массивную входную дверь. Взбежав по лестнице на второй этаж, она заскочила в свою комнату, где наскоро собрала всё необходимое: этюдник, краски, карандаши и другие художественные мелочи в объёмную сумку. Стоя в коридоре и натягивая кеды, Дана уловила отрывки диалога родителей, доносившиеся из гостиной. Подкравшись ближе и притаившись за косяком двери, девушка прислушалась. Сердце заколотилось — в этом доме шёпот всегда был опаснее крика.

— …она должна думать о будущем! — голос матери резал воздух. — Ты видел эти её рисунки? Это не профессия, это блажь!

— Но это её выбор, — тихо возражал отец, и в его голосе слышалась усталость от вечной войны между ними.

— Выбор? Она будет жить в нищете! Я не позволю…

Дана отшатнулась от двери, словно её ошпарили. Значит, всё серьёзнее, чем она думала. Холодная волна страха пробежала по спине. Мать готова на всё — Дана знала это по тому, как сжались её губы вчера, когда та увидела новый этюдник.

Схватив свою сумку и этюдник, она тихо вышла из дома.

Девушка не заметила, как дошла до университета. Что будет дальше? Родители заставят поменять факультет или вообще уехать из города? Мысли вихрем носились в голове, одна страшнее другой и постоянно возвращались. Дана, во власти ярости и отчаяния почти бежала по университетскому коридору, не видя ничего перед собой. Она налетела на кого-то твердого и упругого, и её скетчбук выпал из рук.

— Смотрите под ноги, — раздался спокойный, властный голос у неё над головой.

Она подняла взгляд, готовая огрызнуться, и замерла. Перед ней стоял Дэмиан Морэтти. Он поднял её скетчбук, раскрытый на том самом яростном, исписанным черными линиями наброске, который она сделала после очередного разговора с матерью.

— Любопытно, — произнес он, не отрывая взгляда от рисунка. — Весь твой гнев, вся боль... вы не прячите её. Вы выставляете на показ, как свежую рану. — Он посмотрел на неё, и его медовые глаза, казалось, видели её насквозь. — Большинство пытается свои раны приукрасить. Вы же... делаешь из них оружие. Необычно.

— Верни...те, — прошипела Дана, пытаясь выхватить скетчбук.

Он не убрал руку, но и скетчбук не спешил отдавать.

—Зачем? Чтобы вы продолжили прятать это в темноте? Такое... дарование... заслуживает света. И направления. —

Медленно произнес Дэмиан.

—Я ни в каком направлении не нуждаюсь!

— Ошибаетесь, — парировал он. — Вы нуждаетесь в нём больше всего на свете. Иначе вас сломают. Уже почти сломали, не так ли? — с издевательским удовольстим произнес Дэмиан. Его взгляд скользнул по её лицу, выискивая следы слёз. — Я могу научить вас превращать эту боль в силу. В искусство, которое будет подчиняться только вам.

Демина отдал ей скетчбук и отправился в сторону выхода

— Странный. — раздражно прокомментировала Дана и пошла на пары.

Занятия проходили как в тумане. Лекция пролетела мимо ушей, и даже любимый запах масляных красок в мастерской не мог разогнать гнетущую тревогу.

После последней пары, блуждая по коридору, Дана заметила знакомый силуэт. В лучах заходящего солнца, проникавших сквозь огромное витражное окно, стояла Ясмина — миниатюрная блондинка с невинными большими голубыми глазами и милым личиком. Её хрупкая фигура была элегантно подчеркнута розовым платьем — типичная первая жертва для маньяка. В голове Даны мелькнула забавная мысль о том, как Ясмина отбивается от маньяка кистью для румян, и у неё вырвался тихий смех.

— Привет, Ясмин, — окликнула она подругу, приближаясь. — Стоишь тут как мишень для маньяка.

Не успела Дана закончить, как оказалась в крепких, почти удушающих объятиях Ясмины.

— Элл! Ты не поверишь! Я сейчас тебе такое расскажу…

От избытка эмоций Ясмина буквально пищала от восторга, и её заразительная радость мгновенно развеяла утренний туман в сознании Даны.

— Сначала кислород, потом сплетни. Или ты думаешь, что синеющий труп — лучший слушатель? — съязвила рыжеволосая подруга с усмешкой.

— Ты неисправима! — обиженно буркнула Ясмина, сложив руки на груди и театрально надув пухлые губки. Это только усилило веселье Даны. — Он приезжает! Мартин Стоун! Твой кумир! Выставка всего на три дня. — Ясмина засияла как солнышко. — Помнишь, ты говорила, что душу продашь, лишь бы попасть на эту выставку? Так вот — покупатель нашёлся! Я достала билеты!

Ясмина хитро подмигнула, словно посвящая в тайну фокуса, и, покопавшись в своей бездонной сумке, извлекла оттуда два билета на выставку.

— Сюрприз! — пропела она, сияя от предвкушения.

У Даны перехватило дыхание. Она была в полном восторге, не верила, что мечта вот-вот осуществится. Мартин Стоун, чьи картины она готова была рассматривать часами, приезжал к ним в город. Предвкушая что-то волшебное и сказочное, девушка чувствовала, как наполняется радостью.

— Ясмина, ты лучшая! Спасибо! — со счастливым визгом бросилась Дана обнимать подругу и звонко поцеловала её в щёчку.

— Дана, отпусти! Задушишь! Выставка завтра, — прохрипела Ясмина, вырываясь из её объятий и протягивая ей билет.

— Не могу поверить, что это происходит на самом деле, — продолжала восторгаться Дана, чувствуя, как её мир наполняется новыми красками. — Нужно отметить это событие! — заявила она, когда они вышли на улицу. — И не где-нибудь, а в нашем любимом кафе «The Forgotten Time»!

Ясмина с восторгом поддержала эту идею.

«The Forgotten Time» — кафе, попадая в которое, оказываешься в кармане вне времени. Это место-призрак, место-отражение. В его изумрудных креслах можно было одновременно найти и уединение, и тоску по компании; в тёплом свете ламп Эдисона — и уют, и щемящее чувство потери. Оно было всем для всех и ничем конкретным само по себе. Сквозь его окна сквер с фонтаном казался не реальным пейзажем, а статичной декорацией, вечной немой сценой. Это был портал, который не вёл никуда, кроме глубин собственного «я», и именно это делало его идеальным.

Порывистый ветер гнал их по мостовой к знакомой витрине, трепля волосы во все стороны. Ещё пара шагов — и звон дверного колокольчика, словно пароль, открыл им дорогу в знакомый, любимый мир. Юная художница сразу направилась к их излюбленному месту у большого окна, где стоял мягкий чёрный диванчик, а на столе всегда красовались ликорисы. «The Forgotten Time» ждало их, храня свои маленькие секреты и тайны. Пока Ясмина с наслаждением откидывалась на спинку, листая свежий глянцевый журнал, Дана заказала большую кружку рафа с малиновым сиропом и принялась за скетчбук.

Её карандаш скользил по бумаге, пытаясь поймать очертания посетителей, но взгляд раз за разом самопроизвольно возвращался к нему. К Дэмиану Морэтти.

К длинным чёрным волосам, собранным в небрежный хвост, из которого выбивались непослушные пряди, словно не признающие никаких условностей. И к тому единственному белоснежному локону, что спадал на лоб, — словно сама судьба отметила его, выделив из толпы.

К серебряной серьге в мочке уха, холодный блеск которой контрастировал с пламенем, тлевшим в его глазах.

К его глазам… Их невозможно было описать одним словом. Обрамлённые частыми, чёрными ресницами, они казались медовыми в одном свете и почти чёрными — в другом. Это были глаза-лабиринт, и Дана с ужасом понимала, что готова заблудиться в них навсегда.

Он был облачён во всё чёрное — простые, но безупречно сидящие вещи, подчёркивавшие каждую линию его атлетического тела. Движения его были плавными и экономичными, выдавая в нём не официанта, а хищника, затаившегося в тени. В его осанке, в повороте головы читалась звериная грация — сила, данная от природы, отточенная и абсолютно контролируемая.

И наконец, её взгляд скользнул по его шее, где из-под ворота футболки виднелась татуировка.

Это был не просто узор. Это была тайна, выведенная на кожу. Контуры напоминали переплетение древних корней и шипов, окутывавших шею словно ошейник. Если присмотреться ближе, угадывались очертания стилизованного черепа, но не смертного, а какого-то древнего, мифического существа, чьи пустые глазницы взирали на мир с холодным всезнанием. А в самом центре композиции, будто сердце этой тёмной розы, прятался крошечный, едва заметный алхимический символ — Уроборос, змей, пожирающий собственный хвост. Символ бесконечности, циклов разрушения и созидания. Символ той ловушки, из которой нет выхода.

Он бросил на неё мимолётный взгляд, и Дана почувствовала, как щёки предательски заливаются румянцем.

Внезапно тихий звон колокольчика разрезал тишину этого уголка безвременья, вырывая каждого из его мыслей в холодную реальность. В кафе вошли двое мужчин в тёмных костюмах. Их лица были скрыты под надвинутыми на глаза шляпами, но даже краем глаза можно было уловить тяжёлые, настороженные взгляды. Они окинули взглядом помещение, словно выискивая кого-то… или что-то. Эллери невольно поежилась, ощутив на себе их пронзительные, блуждающие взгляды. В кафе внезапно стало неуютно и напряжённо.

Один из мужчин подошёл к стойке, где стоял Дэмиан. Они перекинулись несколькими фразами, их голоса были приглушены, но Дана чувствовала, как напряжение в воздухе нарастает. Дэмиан кивнул, взял поднос с напитками и направился к одному из столиков. Он прошёл мимо художницы, и их взгляды встретились. В его медовых глазах мелькнула тень — холод и опасность?

Он поставил напитки перед мужчинами в костюмах и вернулся к стойке. Мужчины что-то коротко ответили, не отрывая взгляда от дверей. Дана почувствовала на себе взгляд одного из них. Их взгляды пересеклись на секунду, и её пронзила волна всеобъемлющего страха.

Девушка сглотнула и попыталась сосредоточиться на своём рисунке, но руки дрожали, и линии выходили неровными. Она чувствовала себя загнанной в угол. Что происходит? Связано ли это с Дэмианом? Почему ей так страшно?

Ясмина оторвалась от журнала и вопросительно посмотрела на подругу.

— Дана, с тобой всё в порядке? Ты бледная, как смерть, — прошептала она, наклонившись ближе.

— Да, всё хорошо, — пробормотала Дана, пытаясь улыбнуться. — Просто немного устала.

Она знала, что это ложь, но не хотела пугать Ясмину. Внутри неё рождалось предчувствие чего-то страшного. Она чувствовала, как её реальность начинает трескаться, показывая изнанку города — мрачную и полную секретов.

По пути домой Дана то и дело оглядывалась; ей казалось, что за ней кто-то следит. Чувство тревоги не отпускало, напротив, с каждой минутой становилось всё сильнее, будто невидимая рука сжимала её сердце. Открывая дверь квартиры, она надеялась лишь на одно — забраться под одеяло и забыть этот странный день.

Войдя в свою комнату, она замерла. На пороге стояла Аврора. В её руках была толстая папка с гербовой печатью — заявление о переводе на юридический факультет.

— Подпишешь, — это не было просьбой. Голос матери резал воздух, как лезвие. — Завтра же отнесешь в ректорат. Хватит этого позора.

— Позора? — Дана не верила своим ушам.

— Да, позора! — Аврора швырнула папку на стол. — Пока ты рисуешь свои каракули, дочери моих партнёров уже стажируются в лучших фирмах города! Ты смешишь нас с отцом своими фантазиями о «великом художнике»! Настоящее искусство — это выигранное дело, железный контракт, власть! А не эти мазни на холсте!

Мать резко повернулась к мольберту и схватила уголок холста с портретом.

— Нет! — крикнула Дана, бросаясь вперёд.

Но было поздно. Аврора рванула на себя. Раздался сухой треск подрамника, холст провис, покоробленный. Глаза с портрета, теперь искажённые складками, смотрели на Дану с немым укором.

В тот миг что-то в ней надломилось. Весь день — тревога, страх от встречи в кафе, удушающее давление — всё это переплавилось в холодную, ясную решимость.

— Хорошо, — её голос прозвучал звеняще тихо. — Вы хотите, чтобы я исчезла? Я исчезну.

Не говоря больше ни слова, она развернулась и шагнула прочь — из комнаты, через коридор, прямо в прихожую. Её художественная сумка и этюдник, с которыми она вернулась из университета, всё ещё стояли у вешалки. Накинув на ходу старую кожаную куртку, она, не глядя, схватила ключи.

— Дана! Вернись сию же минуту! Ты куда?! У тебя ничего нет! — кричала мать, выбежав за ней в коридор.

— У меня есть это, — девушка, не оборачиваясь, уверенно взметнула вверх свой этюдник. — И этого достаточно.

Она распахнула входную дверь. Ночной воздух, пахнущий грозой и свободой, ударил ей в лицо. Дверь захлопнулась, отсекая крики матери.

Она почти бежала по спящим улицам к гаражу. Ключ под горшком. Мотоцикл под брезентом. Одежда в ящике.

Первый удар кик-стартера — и ночь взорвалась рыком мотора. Она надела шлем, рванула газ и выехала из своего старого мира. Дождь, хлеставший в лицо, был слезами, которых она не могла пролить. Она не знала, куда едет. Но она знала, что едет прочь от лжи. И что назад дороги нет.

Глава 2 "сделка"

Глава 2. «Сделка»

Рев мотора разорвал тишину предрассветного воздуха. Дана, словно тень, влетела во двор Ясмины на своем черном байке. Колеса заскользили по гравию, и мотоцикл замер, задыхаясь, словно уставший зверь. Девушка спрыгнула, с трудом разжимая пальцы, побелевшие от напряжения. Костяшки все еще ныли, напоминая, как сильно она вцепилась в руль, словно от этого зависела ее жизнь. Шлем слетел на землю, и спутанные пряди рыжих волос обрамляли бледное, измученное лицо. В ее глазах плясали отголоски ужаса, словно она только что вынырнула из кошмара. Едкий запах бензина смешивался с терпким ароматом трав, распустившихся в саду подруги.

Дом Ясмины был полной противоположностью ночи, из которой приехала беглянка. Белые стены, увитые глицинией, дышали умиротворением. Мягкий свет, льющийся из окон, обещал тепло и безопасность. Дверь распахнулась, едва гостья коснулась звонка.

Ясмина, как всегда, излучала энергию. Ее яркие голубые глаза лучились, а густые белые кудри дерзко выбивались из небрежного пучка. Облаченная в шелковый халат, она казалась экзотической птицей, готовой взлететь в любую секунду.

Комната подруги, словно храм, успокаивала своей эклектичной смесью ароматов и артефактов. Благовония с запахом сандала вились в причудливых узорах, смешиваясь с ароматом свежесваренного кофе и нотками корицы. На стенах висели яркие картины, привезенные из разных уголков мира, а на полках устроились экзотические статуэтки, амулеты и книги в кожаных переплетах. Уютный оазис, ограждающий от суеты и хаоса внешнего мира. Но сегодня в глазах Ясмины светилась необычная решимость, словно она знала больше, чем говорила.

Дана рухнула на мягкий диван, и подушки с тихим вздохом приняли её вес, словно поглощая вместе с ним всю ярость, весь ужас и горечь этого побега. Тело, еще несколько минут назад сжатое в тугой пружине у руля, теперь обмякло, стало бессильным и тяжелым.

— Она разорвала, Яс! Разорвала его в клочья! — её голос дрожал, в нем звенели осколки прежней жизни. — Мой рисунок... она...

Подруга мягко, но настойчиво вложила ей в пальцы стакан.

— Выпей. Сначала выпей, потом говори.

Гостья машинально сделала глоток, и лишь тогда Ясмина усаживается рядом, её взгляд твёрд и ясен.

— Хорошо, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли удивления, только принятие. — Значит, старую кожу сбросили. Это больно, но необходимо.

— Как ты можешь так говорить?! — взорвалась художница. — Это была моя работа! Я вложила в неё душу... Она... Она хотела меня уничтожить!

— Нет, — спокойно парировала Ясмина. — Она хотела уничтожить твоё старое «я». Тот портрет был твоим щитом. Твоим криком. Теперь он не нужен. Ты прорвалась.

— Она пришла ко мне с заявлением о переводе! — продолжала Дана, захлёбываясь от гнева и слёз. — «Хватит этого позора!» — её голос срывался на ядовитый шёпот. — «Пока дочери наших партнёров карьеру строят, ты тут мазней занимаешься!» Позор! Знаешь, что она назвала настоящим искусством, Яс? Выигранное дело!

Подруга молчала. Дожидалась, когда гостья закончит.

— Она не понимает, Ясмина. Она никогда не поймет! Она хочет, чтобы я стала как она, холодной и расчетливой. Чтобы я отказалась от всего, что для меня важно! Она так часто говорит о моей комедийной мечте стать художником, ты только представь!

Слёзы, наконец, хлынули по её щекам, смывая последние следы сомнения. Они текли по подбородку и капали на одежду, оставляя тёмные следы.

Ясмина не бросилась её обнимать. Она внимательно смотрела на подругу, словно наблюдала за рождением чего-то нового.

— Прекрасно, — тихо сказала она. — Теперь ты свободна. И у тебя есть только один путь — вперёд. И сегодня всё начнётся.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием благовоний. Гостья уткнулась лицом в диванную подушку, вдыхая её уютный запах. Гнев уходил, оставляя после себя пустоту, странную и почти... звенящую. Впервые за долгие годы впереди не было расписания, правил, материнских упрёков. Была только эта звенящая тишина и слова подруги, висевшие в воздухе, как неразгаданное предсказание.

— Что начнётся, Яс? — наконец прошептала она, не поднимая головы.

Ясмина лишь загадочно улыбнулась и направилась на открытую кухню готовить чай.

— Сегодня выставка Стоуна. Ты же не хочешь её пропустить?

— При чём тут выставка? — нахмурилась девушка.

— При том, что иногда судьба стучится не в дверь, а в дверь картинной галереи. Тебе нужно лишь оказаться в нужном месте. В нужное время. И в нужном платье, — закончила Ясмина, напевая фразу, словно строчку из любимой песни. Она вернулась в комнату с подносом, на котором дымились две чашки с травяным чаем. Аромат вербены и ромашки наполнил комнату, успокаивая нервы. Она поставила их на столик.

— А платье… Платье у нас найдется. Впрочем, как и настроение… Но, знаешь, есть кое-что поважнее.

Ясмина замолчала, словно подбирая слова, и Дана почувствовала, как её взгляд становится особенно пристальным, словно сверлящим её насквозь.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Дана?

Вопрос прозвучал странно отстранённо, и гостья нахмурилась от этого неожиданного вопроса на фоне предыдущих событий:

— Ну… если не учитывать, что я нахожусь на грани нервного срыва, то… да, — с иронией в голосе ответила она.

Ясмина склонила голову набок, рассматривая ее так, словно видела впервые.

— Посмотри в зеркало.

Дана вопросительно посмотрела на подругу, не понимая ее внезапной перемены. Но подчинилась. Медленно поднявшись с дивана, она подошла к большому зеркалу, висевшему на стене. То, что она увидела, заставило ее замереть.

В отражении стояла девушка, похожая на нее, но… другая. Бледная кожа, глаза в тенях, запавшие щеки. Но самое страшное — это взгляд. Безжизненный, пустой, словно смотрящий в никуда.

Реальность слегка плыла, как плохо настроенное изображение, а голос подруги доносился будто из-под толщи воды.

Отражение в зеркале вдруг дрогнуло, поплыло, как в душный летний день. Контуры лица стали размытыми, нечеткими. На секунду ей показалось, что за ее спиной в комнате стоит не Ясмина, а высокая темная фигура с белой прядью в волосах. Она моргнула, и видение исчезло. В зеркале снова была она — бледная, с пустым взглядом, и подруга за ее спиной. «Я схожу с ума», — пронеслось в голове. И от этой мысли стало не страшно, а почти спокойно.

— Видишь? — голос Ясмины прозвучал совсем рядом, заставив её вздрогнуть. — Там, в глубине, никого нет. Старая Дана сгорела. Теперь нужно создать новую. С нуля. И мы начнем прямо сейчас.

Она взяла подругу за плечи и мягко, но неумолимо развернула от зеркала.

— Хватит смотреть в прошлое. Впереди — выставка. Впереди — твоя новая жизнь. И первым делом мы займемся твоим новым обликом.

Ясмина мягко, но настойчиво подтолкнула ее к двери ванной.

— Иди. Смой с себя не только ночь. Смой её взгляд, звук рвущегося холста, вкус унижения. Вода всё заберет.

Душ стал настоящим обрядом. Горячие струи обжигали кожу, смывая с нее следы слез, дорожной пыли и запах страха. Дана стояла, неподвижная, позволив воде унести за собой осколки прежней жизни. Когда она вышла, завернутая в мягкий махровый халат, тело было чистым, но внутри всё так же зияла пустота.

— А теперь главное, — голос Ясмины прозвучал торжественно. Она зажгла новую палочку сандала и провела ею вокруг подруги, окутывая её дымным ореолом. — Прошлое — в огне. Пепел — ветру.

— А теперь главное! — взорвалась Ясмина, сметая с вешалок платья. — О, нет! — скорчила гримасу, швыряя в сторону алое платье. — Это цвет кричащей попугаихи! А вот... — Она замерла с выражением детского восторга, вытаскивая изумрудное.

— Смотри-ка! — затараторила она, кружась вокруг неподвижной Даны. — Сидит будто сшито! Ты теперь похожа на... на русалку, которая только что утопила корабль! В хорошем смысле! — добавила она, видя недоумение подруги. — Идеально, — прошептала Ясмина, поправляя складки. — Ты похожа на ожившую тайну. Загадку, которую так хочется разгадать.

Затем, с неукротимой энергией, она усадила подругу перед зеркалом, словно на трон. И началась магия макияжа. Когда она наносила макияж, её движения оставались такими же порывистыми, словно она работала с непокорным холстом, но при этом безошибочно точными, будто каждый штрих был выверен годами практики. Кисти мелькали, словно крылья колибри, то касаясь лица, то отлетая, создавая на бледном лице новый, загадочный образ.

— Не пытайся казаться той, кем не являешься, — наставляла она, подводя Дане глаза. — Ты сейчас — это пустота, чистое полотно. Это твоя сила. Пусть они увидят не сломленную девчонку, а женщину, у которой есть своя тайна. Которая прошла через огонь и вышла из него сильнее.

Когда она закончила, гостья снова посмотрела в зеркало. Теперь перед ней стояла незнакомка — элегантная, собранная, с тлеющей искрой в глазах. В этом образе было странное утешение. Это был костюм для новой роли в её новой жизни.

— Готово, — удовлетворенно выдохнула Ясмина, окидывая её критическим взглядом. — Теперь ты готова встретить свою судьбу. Или... позволить ей найти тебя.

Дана изучала свое отражение. Изумрудное платье обнимало фигуру, подчеркивая осиную талию и соблазнительную линию плеч. Макияж, наложенный умелой рукой подруги, заново вылепил её лицо, придав облику загадочности и силы. Признаки бессонной ночи и пережитого стресса ушли, уступив место утонченной изысканности.

— Посмотри, — Ясмина указала на её глаза. — Это взгляд хищницы. Ты не жертва, Дана. Ты — охотница. Помни об этом.

Гостья подняла подбородок и посмотрела прямо в зеркало. И правда, в глубине её глаз что-то изменилось. Страх и растерянность отступили, словно их смыло той самой ночной грозой. Теперь в них тлела холодная, отточенная решимость. Тот самый пустой взгляд наполнился новым смыслом — в нём была сила от того, что терять уже нечего.

Через час они уже стояли перед галереей. Ослепительные огни выхватывали из ночи струящиеся шелка и черные смокинги. Толпа медленно и величаво стекалась к дверям, и воздух гудел от приглушенных разговоров, смеха и звона бокалов.

— Ну что, готова? — спросила Ясмина, её глаза блестели от азарта. Она протянула Дане руку.

Та глубоко вздохнула, в последний раз ловя в легких знакомый запах города, прежде чем сделать шаг в новый мир.

— Готова.

Переступив порог, она попала в другой мир. Выставка Мартина Стоуна оглушила её, но не шумом голосов, а громогласной тишиной великого искусства. Гигантские полотна поглотили её целиком, став единственной реальностью. Она забыла о Ясмине, забыла о бегстве, забыла искать в толпе знакомые черты. В этом была её естественность — подлинное, жадное погружение в творчество, что выделяло её среди притворной ценительской позы остальных гостей.

Она застыла перед одной из картин, не замечая ничего вокруг. На холсте бушевал внутренний шторм — мазки алой и фиолетовой краски складывались в образ одинокой фигуры, запертой в хрустальной клетке собственных страхов. Это была боль, выплеснутая наружу с такой откровенностью, что у неё перехватило дыхание.

Вдруг чей-то голос прозвучал прямо за её спиной, низкий и узнаваемый, разрезая её восхищение лезвием холодной иронии:

— Предсказуемо. Из всех его работ вы выбрали единственную, где есть настоящая боль.

Дана резко обернулась. Перед ней стоял Дэмиан. Но это был не бариста из кофейни. На нём был безупречный костюм, от которого веяло такой ледяной властью, что воздух вокруг казался гуще.

— Вы?.. Но... — выдавила она, пораженная.

Он слегка склонил голову, и в его глазах мелькнула тень насмешки.

— Обстоятельства меняются. Как и роли. Вы совершили побег. Поздравляю. Готовы ли вы к следующему шагу?

— Какой шаг? Я вас не понимаю, — пробормотала она, всё ещё находясь в ступоре.

Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по её лицу, по новому платью, выискивая под макияжем следы пережитого ужаса.

— Шаг из мира иллюзий в мир возможностей, — поправил он, и в его глазах заплясали огоньки. — Представьте: мастерская с северным светом, где пахнет скипидаром и свежим холстом. Полная свобода. И никаких компромиссов. Взамен мне потребуется лишь ваше... время и присутствие. Играйте роль, которую я для вас приготовил.

Он не произносил слово «жена» или «спутница». Он предлагал «партнёрство», рисуя картину идеального решения всех её проблем. И в её теперешнем состоянии — без дома, без денег, в подвешенном состоянии между сном и явью — это звучало не как безумие, а как единственная логичная соломинка.

Из внутреннего кармана пиджака он извлёк простую чёрную визитку и протянул её ей. На ней не было ни имени, ни должности — только номер телефона, выгравированный холодным серебром.

— Вам некуда возвращаться, — его голос прозвучал окончательно, не оставляя пространства для споров. — Позвоните, когда устанете от свободы, которая похожа на падение.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и растворился в толпе, оставив её с крошечным чёрным прямоугольником в руке. Из дальнего угла зала за ней наблюдала Ясмина, и на её лице было не удивление, а тихое, почти материнское удовлетворение.

Пальцы сжали визитку так же судорожно, как несколько часов назад она вцеплялась в руль мотоцикла. Только теперь она держалась не за ручку газа, ведущую в никуда, а за спасительный якорь. Якорь с телефонным номером.

Глава 3 " изумрудный яд"

Вернувшись в комнату к Ясмине, она молча положила визитку на стол. Та взглянула на неё, и в её глазах вспыхнуло понимание.

— Ты позвонишь? — тихо спросила Ясмина.

— А у меня есть выбор? — голос Даны звучал устало и безнадёжно.

— Выбор есть всегда, — загадочно ответила подруга. — Но этот путь... он ведёт к разгадке.

— А если я позвоню прямо сейчас? — внезапно выдохнула Дана, сжимая в пальцах визитку.

Ясмина удивлённо подняла брови, затем улыбнулась.

— Тогда ты сэкономишь время на терзания.

Сердце Даны бешено колотилось, когда она набирала номер. Трубку взяли сразу же, без единого гудка.

— Я слушаю, — узнала она тот низкий, бархатный голос. Ей показалось, что по ту сторону провода он улыбается.

— Это... Дана, — голос её сломался. — Я...

— Я знаю, — прервал он. — Завтра. Галерея «Хронос». В девять утра. Скажи охране, что ты гостья Морэтти.

Щелчок в трубке. Всё было решено.

***

Дорога до галереи промелькнула как сон. Дана шла по утренним улицам, но не чувствовала ни солнца, ни прохлады. Внутри всё было онемевшим. Она повторяла про себя пароль: «Гостья Морэтти». Эти слова казались магическим заклинанием, отпирающим дверь в другую реальность. Она ловила на себе взгляды прохожих — обычных людей с обычными проблемами — и чувствовала себя инопланетянкой, засланной в их спокойный мир.

У входа в галерею, больше похожую на неприступную крепость, её остановил суровый охранник в идеально сидящей форме.

— Галерея закрыта для посетителей, — его взгляд скользнул по её простому платью.

— Я... гостья Морэтти, — выдавила Дана, чувствуя, как горит лицо.

Взгляд охранника мгновенно преобразился, в нём появилось почтительное внимание, граничащее со страхом. Он кивнул и бесшумно отворил массивную дверь.

— Вас ждут, мисс.

Это «вас ждут» прозвучало зловеще. Она переступила порог, понимая, что обратного пути нет.

Дверь за Даной бесшумно закрылась, отрезая её от внешнего мира. Холод галереи, контрастирующий с теплом утреннего солнца, проникал сквозь тонкую ткань платья, заставляя кожу покрываться мурашками. Она огляделась. Высокие потолки терялись в полумраке, а стены, выкрашенные в глубокий серый цвет, служили идеальным фоном для картин в тяжелых золоченых рамах. Тишина, густая и звенящая, давила на уши, подчеркивая ее одиночество.

Дэмиан Морэтти, стоявший спиной, казался высеченным из камня. Широкие плечи, прямая спина, уверенная осанка – в каждой детали чувствовалась сила и власть. Он был одет в безупречный черный костюм, который идеально сидел на нем.

— Я рад, что вы решились, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос, низкий и бархатистый, эхом разнесся по пустому залу, проникая в самое нутро Даны. — Время обсудить наши… взаимные интересы.

Дана сделала несколько шагов вперед, и тишина нарушилась тихим стук каблуков отозвался эхом в безмолвном зале, и Дэмиан медленно обернулся. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, скользнул по Дане с головы до ног, не выражая ни одобрения, ни разочарования — лишь холодную констатацию факта.

— Вы выглядите... соответствующе, — произнес он, и в его голосе послышался легкий оттенок насмешки. — Зелёный — цвет возрождения. Или яда. Это всегда зависит от точки зрения.

Он сделал несколько шагов к одной из картин, изображавшей бушующее море в лунную ночь.

—Вы знаете, что общего у всех этих работ? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Их создатели были на грани. Отчаяние, безумие, экстаз... Именно там рождается истина. Та самая, которую вы так жаждете изобразить.

Дана молчала, чувствуя, как его слова проникают прямо в душу, в ту самую рану, которую оставила мать.

— Моё предложение просто, — он повернулся к ней, и его глаза, казалось, светились в полумраке. — Я дам вам всё: мастерскую, краски, крышу над головой. И самое главное — полную свободу творить. Никаких ограничений. Никаких упрёков.

— А взамен? — голос Даны прозвучал хрипло. Она уже знала ответ, но ей нужно было услышать его вслух.

— Взамен, — он мягко улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего доброго, — вы будете моей музой. Моей... гостьей. Ваше искусство, ваши эмоции, ваша боль — всё это станет частью моей коллекции. Вы будете присутствовать на моих вечерах, украшая собой пространство. Вы будете тем самым шедевром, который не висит на стене, а ходит по залу.

Он подошёл так близко, что она почувствовала исходящий от него холод.

— Мы заключим контракт. На год. По истечении этого срока вы будете свободны. Богаты. И признаны как художник. Всего лишь один год вашей жизни в обмен на вечность в мире искусства. Согласны?

В воздухе запахло озоном, как перед грозой. Дана посмотрела на картину с бушующим морем и поняла, что стоит на краю пропости. Шаг вперёд — и её жизнь изменится навсегда.

— Взаимные интересы? — наконец выдохнула Дана, заставляя себя не отступать под его взглядом. — Вы говорите, как будто у нас есть что-то общее.

— Но это так, — он, наконец, обернулся. Его лицо было невозмутимым, но в глазах плясали колкие искорки. — Вы хотите бежать от своего прошлого. Я предлагаю будущее. Вы хотите творить. Я предоставляю холст. Всё очень просто.

Он подошёл к небольшой картине, скрытой в тени. На ней был изображён сломанный мольберт и разбросанные кисти.

—Общество покупает не искусство, Дана. Оно покупает историю. Трагедию. Загадку. Я помогу вам создать такую историю, за которую коллекционеры будут драться как хищники.

— Я не хочу быть чьей-то историей! Я хочу рисовать!

— И вы будете, — его голос стал твёрдым, как сталь. — Но по моим правилам. Вы переедете в апартаменты, которые я для вас подготовил. Будете посещать мероприятия, которые я укажу. И будете общаться с людьми, которых я одобрю. Ваша жизнь станет произведением искусства, куратором которого буду я.

Он вынул из кармана сложенный лист бумаги.

—Это предварительный контракт. В нём всё изложено. Ваша подпись — и ваша новая жизнь начнётся немедленно.

Дана смотрела на документ, как кролик на удава. Это была не сделка. Это была капитуляция.

Но затем в её памяти всплыло лицо матери. Ядовитое: «Хватит этого позора!». И тогда её страх внезапно сменился холодной, острой яростью.

Она медленно подняла голову и встретилась взглядом с Дэмианом. В её глазах что-то изменилось — исчезла растерянность, появилась та самая хищница, о которой говорила Ясмина.

— Хорошо, — чётко произнесла она. — Я согласна. Но я не украшение. И не пленница. Я — ваш инвестиционный актив. И я намерена принести максимальную прибыль. В том числе и себе.

Лёгкое удивление мелькнуло в его глазах. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Её ответ, видимо, был неожиданным.

— Очаровательно, — протянул он. — Начинаем играть с первых секунд. Я ценю это.

Она почти выхватила у него из рук ручку, размашисто, с нажимом, поставила подпись и вернула документ.

— И что теперь? С этого момента я принадлежу вам?

— Нет, — он взял контракт, и его пальцы на мгновение коснулись её пальцев. Прикосновение было обжигающе холодным. — С этого момента вы принадлежите себе. Но... в рамках наших общих интересов. А теперь поедем. Ваша новая жизнь ждёт.

Он повернулся и направился к дальней стене, которая бесшумно отъехала в сторону, открывая скрытый лифт в стиле хай-тек. Дана на секунду задержалась, бросая последний взгляд на золоченые рамы и призрачные лики картин в полумраке. Этот мир оставался за ней — мир, где она была зрителем.

Лифт умчал их вниз. Двери открылись прямо в подземный гараж, где у причала канала мерцал черный катер с кожаными сиденьями.

— Мы плывём? — удивилась Дана.

— К новому берегу, — лаконично ответил Дэмиан, помогая ей ступить на борт. — Все самое интересное в этом городе скрыто от глаз.

Катер бесшумно тронулся, скользя по темной воде канала, оставляя за собой лишь легкую рябь. Холодный ветер бил в лицо, но Дана не пряталась. Она смотрела на удаляющийся силуэт галереи «Хронос», на знакомые очертания города, которые таяли в утренней дымке. Она чувствовала, как вместе с ними тает и ее прошлое.

Дэмиан молчал всю дорогу, его профиль был резок и непроницаем. Он не смотрел на нее, но Дана чувствовала его внимание на себе — тяжелое, изучающее. Она сжала пальцы. Страх никуда не ушел, он затаился глубоко внутри, но сверху его уже покрывала прочная броня решимости. «Инвестиционный актив», — напомнила она себе. Активы не дрожат. Активы растут в цене.

Катер причалил к частной пристани, за которой возвышался ультрасовременный небоскреб, отражающий небо в своих стеклянных гранях.

— Добро пожаловать домой, — произнес Дэмиан, выводя ее на причал. — На тридцатом этаже вас ждет мастерская с панорамным остеклением. Все материалы закуплены. Ваша прежняя жизнь осталась на том берегу. Не оглядывайтесь.

Он протянул ей ключ-карту. Пластик был холодным, как его пальцы.

— А вы? — спросила Дана, принимая его.

— Я буду вашим первым зрителем, — в его глазах вновь мелькнула та самая опасная искорка. — Когда вы будете готовы. Не заставляйте себя ждать.

Он развернулся и шагнул обратно в катер, даже не попрощавшись. Дана осталась стоять одна на холодном ветру, сжимая в руке ключ от клетки, которая называлась раем. В кармане ее платья лежала смятая визитка Ясмины, а в груди поселилось новое, незнакомое чувство — не страх и не отчаяние, а леденящая душу ясность.

Ветер трепал полы ее изумрудного платья, и она вспомнила слова Дэмиана: "Цвет возрождения. Или яда". Теперь она знала, что выберет. И то, и другое. Она будет ядовитым, прекрасным цветком, проросшим на руинах своей старой жизни.

В кармане ее платья лежала смятая визитка Ясмины, а в груди поселилось новое, незнакомое чувство — не страх и не отчаяние, а леденящая душу ясность.

Глава 4 " дверца"

Тишина апартаментов оказалась громче рева мотоцикла и шепота канала. Дверь бесшумно закрылась, отсекая последнюю связь с прежней жизнью. Дана замерла посреди стерильного простора, сжимая в руке ключ-карту — свой пропуск в эту роскошную тюрьму. Воздух пах дорогими строительными материалами и тоской.

Правило первое, — мысленно повторила она, подходя к панорамному окну. — Никакого страха. Только любопытство. Но любопытство было ледяным. С этой высоты город казался чужим макетом, игрушечным и нереальным.

Едва она сделала шаг, в стене бесшумно отъехала панель, заставив её вздрогнуть. На появившемся экране возникло лицо женщины с безупречной причёской.

— Добро пожаловать, мисс Эллери. Я — миссис Харт, управляющая. Гардеробная укомплектована. Обед — через час. Расписание на неделю — в планшете на столе. Господин Морэтти ожидает ваш первый этюд послезавтра в 18:00.

Сообщение, произнесённое ровным, безжизненным голосом, повисло в воздухе и растворилось вместе с экраном. Свобода закончилась. Начался график.

Дана ощутила приступ клаустрофобии посреди огромной комнаты. Её рука сама потянулась к телефону. Одним движением она нашла номер Ясмины и послала отчаянное сообщение: «Я в клетке. Стеклянной. С видом на весь город.»

Ответ пришёл почти мгновенно, будто лучшая подруга ждала у экрана: «Осмотри периметр. У каждой клетки есть дверца. Найди свою. И нарисуй что-нибудь ужасное на их идеальных стенах. Начни с этого.»

«Найди свою...» Эти слова отозвались эхом в её сознании. Она прошла в соседнее помещение — и застыла на пороге. Мастерская. Больше, чем её прежний дом. Пахло свежей краской, деревом и... бесконечной возможностью. Палитры, кисти, холсты — всё лучшего качества.

Но чистый холст на главном мольберте смотрел на неё как бельмо на глазу. «Твори», — требовал контракт. «Покажи нам свою душу», — приказывал Дэмиан.

Внутри всё сжалось в комок. Она подошла к мольберту, чувствуя себя пустой. И тогда её взгляд упал на идеально белую стену рядом. Вспомнились слова Ясмины: «...нарисуй что-нибудь ужасное».

Первый шаг к свободе — испачкать их стерильный мир.

Она схватила тюбик с чёрной краской. Без плана, без мыслей, ведомая одной лишь яростью, она выплеснула краску на стену и стала водить по ней кистью и пальцами. Это не было искусством. Это был экзорцизм. Выплеск всей накопленной боли, гнева и страха.

Когда она отступила на шаг, тяжело дыша, на стене проступило не изображение, а сгусток тьмы, пронзённый ядовито-зелёным лучом — цветом её платья, цветом возрождения и яда.

В этот момент её телефон завибрировал. Новое сообщение от Ясмины: «Видишь? Дверца найдена. Теперь ты дома.»

Дана вытерла краску о платье и улыбнулась впервые за этот день. Это была улыбка хищницы, нашедшей свою территорию. Клетка осталась, но теперь в ней жил не пленник, а зверь, готовящийся к охоте.

Художница стояла перед своим «творением» на стене, всё ещё тяжело дыша, когда сзади раздался медленный, одобрительный свист.

— Вау. Наш дорогой Дэми, кажется, на этот раз привёз не просто украшение, — прозвучал молодой, расслабленный голос.

Она резко обернулась. В дверях мастерской, непринуждённо прислонившись к косяку, стоял молодой человек, её ровесник. Он был живым отрицанием всего, что олицетворял Дэмиан. Вместо чёрного костюма — поношенные джинсы с бахромой на коленях и футболка с логотипом незнакомой рок-группы. Его волосы были короткими, но уложенными в художественном беспорядке, и они были ослепительно белыми, как первый снег. Но больше всего её поразили его глаза: левый — холодный, как лёд, голубой, а правый — тёплый, как спелый каштан, карий.

Его руки, обнажённые до локтей, были покрыты татуировками — не строгими узорами, как у Дэмиана, а хаотичными зарисовками, символами, частью гитарного грифа. В одной мочке уха поблёскивала маленькая серебряная серьга-гвоздик.

— Не пугайся, привидение, я свой, — он улыбнулся, и всё его лицо озарилось озорной, беззаботной улыбкой. — Кассиан. Чёрная овца семьи Морэтти и по совместительству твой новый сосед по этажу.

Дана молчала, не в силах отвести взгляд от его разноцветных глаз. Он казался существом с другой планеты, затерявшимся в этом стерильном мире.

— Дэмиан... твой брат? — наконец выдавила она.

— К сожалению, да, — Кассиан вздохнул с наигранной скорбью, подходя ближе. Его взгляд скользнул по её запачканному краской платью, по размашистым мазкам на стене. — Но не волнуйся, я не из его «бизнеса». Меня интересуют только струны, краски и всё, что может разозлить моего драгоценного братца. А это, — он кивнул на стену, — определённо его разозлит. Приветствую в клубе.

Он протянул руку. На костяшках пальцев была вытатуирована маленькая нота.

— Дана, — сказала она, неуверенно пожимая его ладонь. Его рукопожатие было тёплым и дружелюбным.

— Знаю, — Кассиан подмигнул ей своим карим глазом. — Дэмиан составил на тебя целое досье. «Многообещающий актив с подавленной агрессией и склонностью к бунту». По-моему, он в тебе не разочарован.

Он отошёл к стойке с красками, ловко подбрасывая и ловя тюбик ультрамарина.

— Так что, муза-разрушительница, как тебе твоя новая золотая клетка?

- Если не считать того, что за тобой следят двадцать четыре часа в сутки, а твой спонсор — психопат с манией величия... вроде бы ничего.

Он говорил так легко и непринуждённо, словно обсуждал погоду. Дана почувствовала, как камень страха внутри неё начал понемногу таять.

— А тебя... не смущает, что я тут... это? — она показала на стену.

Кассиан рассмеялся. Звук был искренним и громким, он странно reverberated в пустой мастерской.

— Милая, это лучшее, что случалось с этой стеной за все годы. Она ждала, чтобы кто-то её, наконец, осквернил. Дэмиан построил этот холодный дворец, чтобы забыть, что у искусства есть душа. А ты... — он внимательно посмотрел на неё, и в этот раз в его взгляде не было и тени насмешки, — ты вся состоишь из этой души. С оголёнными проводами. Это опасно. Мне нравится.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился.

— Кстати, если захочешь настоящего кофе, а не той бурды, что подаёт миссис Харт, — моя дверь всегда открыта. У меня своя обжарка. И гитара. Иногда вместе мы звучим даже лучше, чем по отдельности.

Кассиан исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя запах свободы и ощущение легкого безумия. Дана осталась одна, глядя на свое «ужасное» творение на стене. Улыбка не сходила с ее губ. Возможно, в этой клетке нашёлся не только надзиратель, но и ещё одна птица. И, возможно, с ней можно было спеть дуэтом.

Ее размышления прервал тихий щелчок. На экране, что час назад показывал миссис Харт, вспыхнуло новое сообщение: «Обед подан в столовой. Через 15 минут.»

График. Всегда график. Но теперь это слово не вызывало прежнего ужаса. «Найди свою дверцу», — вспомнила она слова Ясмины. Размалеванная стена была одной дверцей. Кассиан — второй.

Столовая оказалась такой же стерильной и минималистичной, как и все остальное. Длинный стол из черного дерева, за которым могли бы разместиться двадцать человек, и один-единственный прибор на самом краю. Перед ней поставили тарелку с идеально выложенным, но безжизненным блюдом — кусок рыбы, пара сотерованных овощей. Еда пахла ничем.

Не успела она сделать и пары вздохов, как дверь распахнулась, и внутрь вкатился Кассиан, будто принося с собой шум ветра и уличной суеты.

— А, кормление зверя в одиннадцать утра по расписанию! — провозгласил он, подходя к буфету и заглядывая под крышки. — Фу. От этой еды пахнет отчетами для налоговой. Не ешь это.

Он выхватил у нее из рук вилку и отставил тарелку.

— Но...

—Никаких «но»! — Он схватил ее за руку. Его пальцы были теплыми и шершавыми, в отличие от ледяной гладкости Дэмиана. — Я же говорил про кофе. А к настоящему кофе полагаются настоящие круассаны. Мои. Домашние. Идем.

Он потащил ее за собой через апартаменты, и Дана с удивлением поняла, что не сопротивляется. Дверь в его «квартиру» была всего в десятке метров от ее, но это был другой мир. Здесь пахло кофе, маслом, краской и древесной пылью. Повсюду стояли гитары, валялись нотные тетради, на мольберте красовался абстрактный, яростный хаос красок.

— Садись, — он указал на барный стул у кухонного острова, заваленного пакетами с мукой. — Правило выживания в Империи Зла №1: никогда не доверяй еде, которую тебе приносят по расписанию.

Он налил ей в глиняную кружку густого черного кофе. Аромат ударил в голову, как наркотик.

— Ты... тоже рисуешь? — спросила Дана, глядя на его холст.

— Время от времени. Чтобы не сойти с ума. Мы тут все немного сумасшедшие, — он подмигнул ей своим карим глазом. — Просто я это признаю, а мой братец предпочитает называть это «стратегическим прагматизмом».

Он поставил перед ней тарелку с еще теплым круассаном.

— Так что, муза-разрушительница, расскажи. Что ты нарисовала на своей стене, пока я не пришел?

Дана откусила круассан. Он таял во рту. Это был первый по-настоящему вкусный поступок в ее новой жизни.

— Я не знаю, — честно сказала она. — Я просто... выплеснула все.

— Лучший способ. Дэмиан, конечно, обожжет тебя своим ледяным взглядом. Он ненавидит, когда что-то выходит из-под контроля. — Кассиан облокотился на стойку, и его лицо стало серьезнее. — А ты знаешь, что он от тебя хочет? По-настоящему?

— Искусство. Мою душу. Чтобы я была его активом.

— Нет, — Кассиан покачал головой, и его белые пряди упали на лоб. — Он хочет твой огонь. Тот, что горит в тебе прямо сейчас. Тот, что размазал черной краской по их белой стене. Он коллекционирует огонь угасающих звезд. Потому что сам-то он... пустой.

Внезапно свет в комнате меркнул и снова вспыхивал. Один раз. Два.

— Опять с электричеством проблемы, — проворчал Кассиан, не обращая внимания.

Но Дана замерла. На секунду ей показалось, что за запахом кофе проскользнул другой, едкий и знакомый — запах антисептика. А за плечом Кассиана в стеклянной doorани на мгновение отразилась не его комната, а белая стена с приглушенным светом и силуэтом какой-то стойки с оборудованием.

Она моргнула — и видение исчезло.

— С тобой все в порядке? — спросил Кассиан, его двуцветные глаза смотрели на нее с любопытством. — Ты побледнела.

— Да... просто... показалось, — прошептала она, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. «Я схожу с ума», — подумала она. Но в этот раз от этой мысли стало не спокойно, а страшно.

******

Вернувшись в свои апартаменты, Дана попыталась заснуть в своей огромной кровати. Но сон не шел. Она ворочалась, и ей чудилось, что идеально ровный гул климат-контроля на секунды сменяется ровным, монотонным писком. Она встала и подошла к панорамному окну. Ночной город сиял, но некоторые огни мигали странно ритмично, словно это были не окна, а светящиеся диоды на панели какого-то прибора.

Она зашла в ванную, чтобы умыться. Под холодной водой реальность ненадолго прояснилась. Она посмотрела в зеркало на свое отражение. Контуры ее лица поплыли, а на шее, в том самом месте, где у Дэмиана татуировка с Уроборосом, она на секунду увидела бледный след, похожий на отметину от пластыря. Она резко провела по коже пальцами — ничего. Только гладкая, холодная кожа.

«Стресс. Это просто стресс», — убеждала она себя, возвращаясь в спальню.

И тут Дана услышала тихий щелчок — это отпиралась дверь в ее апартаменты.

Сердце ее упало. На пороге, освещенный лишь светом из коридора, стоял Дэмиан. Он не говорил ни слова. Его взгляд скользнул мимо нее, прямо в полумрак мастерской, на изуродованную стену.

Воздух леденел с каждой секундой его молчания. Он вошел, его шаги были бесшумными. Он подошел к рисунку и несколько минут изучал его с холодным, нечитаемым интересом.

Дана стояла, чувствуя, как бравада, обретенная с Кассианом, тает под его взглядом.

— «Дверца», — наконец произнес он, его низкий голос прозвучал в тишине, как удар хлыста. — Интересная интерпретация. Рентгеновский снимок твоей души? Или просто акт вандализма в состоянии аффекта?

— Я... нашла способ освоиться, — выдавила она, заставляя свой голос не дрожать.

Он медленно повернулся к ней. В его медовых глазах не было гнева. Лишь та самая опасная, хищная искорка любопытства.

— Прекрасно, — сказал он, и в его голосе прозвучала ледяная нежность. — Я обожаю... дверцы. Особенно те, что ведут туда, куда я хочу. — Он сделал шаг к ней, и Дана почувствовала, как сжимается все внутри. — Твое первое задание — не этюд. Завтра вечером ты будешь моей спутницей на приеме. Там будут важные для меня... коллекционеры. Я хочу, чтобы они увидели этот огонь. Но прирученный, оправленный в изумруд и шелк. Платье и инструкции тебе пришлют.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел. Дверь бесшумно закрылась за ним.

Дана осталась стоять одна, в полной тишине, нарушаемой лишь навязчивым, ровным гулом в ушах, который теперь казался ей похожим на сигнал кардиомонитора. Ее бунт не остался незамеченным. Он просто стал новым витком в их игре. И теперь ей предстояло решить, кто в ней охотник, а кто — добыча.

Глава 5 "холодная формовка"

Не прошло и часа после ухода Дэмиана, как в апартаменты бесшумно вошли две женщины в строгих костюмах. Без лишних слов они развернули перед Даной первое платье. Изумрудный шелк, обещанный Дэмианом, холодно переливался в свете софитов.

— Инструкции, — одна из женщин протянула ей тонкий планшет. Расписание было по минутам: подъем, завтрак, примерки, визажист, уроки этикета.

Следующие два дня превратились в муштру. Ее учили как держать бокал, каким тоном отвечать на вопросы, как долго выдерживать взгляд собеседника. Ее тело становилось марионеткой, разум — чистым листом, на котором Дэмиан выводил свои правила. Иногда, ловя на себе оценивающий взгляд одной из «наставниц», Дана вспоминала его слова: «Я хочу, чтобы они увидели этот огонь. Но прирученный». И она сжимала пальцы, чувствуя, как тот самый огонь копится внутри, ожидая своего часа.

Утро приема началось с того, что миссис Харт лично принесла плющовую шкатулку.

—Господин Морэтти настаивает, чтобы вы дополнили образ. В ателье «Argentum» вас ждут. Они уже предупреждены.

Последняя фраза прозвучала как приговор. У нее не было выбора. Ей оставалось лишь подчиниться и проследовать в указанное место под присмотром всё тех же безликих сопровождающих.

Машина бесшусно подъехала к строгому серому фасаду. Единственной деталью, выдававшей назначение места, была идеально отполированная бронзовая пластина с едва заметным названием «Argentum». Дана вошла внутрь, и контраст оглушил: за аскетичным фасадом скрывался мир стерильной, выверенной до миллиметра роскоши. Белые стены, бархатные диваны цвета пыльной розы и единственное украшение — гигантская хрустальная люстра, чьи грани дробили свет на тысячи холодных искр.

Дана машинально подошла к огромной зеркальной стене, пытаясь привыкнуть к своему новому, чуждому отражению. И в стекле, как призрак из прошлой жизни, она увидела её. Аврора выходила из примерочной, поправляя складки на своём строгом костюме. Их взгляды встретились в зеркале.

Секунда ошеломлённой тишины. У Авроры лицо вытянулось от неверия.

— Дана? — это прозвучало как выдох. Затем её губы искривила знакомая ядовитая улыбка. — Надо же. Кажется, твой «бунт» оказался весьма... прибыльным предприятием. Продала свои каракули или просто продалась?

Тело Даны ответило на этот голос спазмом — мгновенным и болезненным, как удар током, а внутри всё сжалось в ледяной ком. Она видела, как взгляд Авроры скользит по дорогой ткани её платья, по безупречной укладке, задерживается на безликих фигурах сопровождающих у входа. В её глазах читался безошибочный, презрительный вывод.

«Содержанка».

Это слово повисло в воздухе между ними, неозвученное, но оттого ещё более жгучее.

— Я нашла инвестора, мама, — голос Даны прозвучал ровно и холодно, как полированный мрамор ателье. — Тот, кто видит в моих «каракулях» потенциал, а не позор.

Аврора фыркнула, подходя ближе. Её парфюм, дорогой и удушливый, вступил в схватку с нейтральным воздухом «Argentum».

— Инвестора? — она ядовито рассмеялась. — Милая, не обманывай себя. Мужчины вроде твоего «инвестора» покупают не потенциал. Они покупают красивые игрушки на год, пока те не надоедят. У тебя ничего нет. Ни имени, ни положения. Чем ты расплачиваешься?

В горле у Даны встал ком. Самые страшные сомнения, которые грызли её по ночам, были высказаны вслух её же матерью. Но прежде чем она нашла, что ответить, из-за дальней ширмы появился управляющий ателье.

— Миссис Эллери, ваше пальто готово, — он почтительно склонил голову именно в сторону Авроры, будто Даны и не существовало.

И в этот самый момент, когда унижение достигло пика, снаружи бесшумно подъехала ещё одна машина. Дверь открылась, и на пороге возник Дэмиан. Его появление было подобно падению температуры. Он стоял, окидывая зал спокойным, всевидящим взглядом, и его глаза сразу же нашли Дану, застывшую в центре этого молчаливого противостояния.

Он не сказал ни слова, но его появления было достаточно, чтобы атмосфера в комнате переменилась. Управляющий засуетился, а сопровождающие Даны выпрямились, как по струнке.

Дэмиан сделал несколько неслышных шагов вперёд, его взгляд скользнул по Авроре с вежливым, но абсолютно безразличным интересом, будто рассматривал безвкусную вазу.

— Миссис Эллери, — его низкий голос заполнил всё пространство. — Кажется, вы недооцениваете свою дочь. Я покупаю не игрушки. Я вкладываюсь в активы. А ваш вкус, — его взгляд на секунду задержался на костюме Авроры, — как всегда, безупречен в своей... предсказуемости.

Он повернулся к Дане, и в его глазах читалось не одобрение, а скорее... удовлетворение от того, что он застал её в момент испытания.

— Дана, машина ждёт. У нас плотный график.

Он не стал ждать её ответа, развернулся и вышел, не сомневаясь, что его приказ будет выполнен. Аврора стояла побелевшая, униженная его ледяной вежливостью и намёком на её дурной вкус. Её рот был приоткрыт, но слов не находилось.

Дана, всё ещё дрожа внутри, медленно и гордо направилась к выходу, чувствуя на себе поражённый взгляд матери. Впервые в жизни она не чувствовала себя проигравшей в их схватке. Дэмиан, сам того не желая, только что вручил ей оружие. И она была намерена им воспользоваться.

Машина тронулась, и только когда «Argentum» скрылось из виду, Дана позволила себе выдохнуть. Дрожь в руках не утихала, но внутри бушевала уже не ярость, а странное, холодное ликование. Она видела лицо матери — униженное, побелевшее. Впервые в жизни Аврора Эллери осталась без слов.

Дэмиан молчал, глядя на проносящийся за стеклом город. Наконец он произнес, не поворачивая головы:

—Вы держались достойно. Хотя позволили ей задеть вас. Этого нельзя допускать.

— Она моя мать, — отрезала Дана, всё ещё на взводе. — Она знает, куда бить.

— Именно поэтому её слова не должны иметь над вами власти. Сегодня вечером будут люди, которые захотят проверить вас на прочность куда изощреннее. Дед... ценит стойкость.

Он произнес это с особым ударением, и по его тону Дана поняла, что «ценит» — значит «испытывает на прочность самыми жестокими способами».

Вернувшись в апартаменты, Дана обнаружила, что её уже ждет новое платье. Но это было нечто совершенно иное.

На манекене переливалось платье-хамелеон. Его основой был все тот же изумрудный шелк, но поверх него лежала прозрачная накидка из уникальной ткани, вплетенной с жидкими кристаллами. При спокойном свете оно отливало глубоким зеленым, но стоило сделать шаг — и ткань вспыхивала скрытыми узорами, похожими на древние руны, которые складывались в стилизованного змея, пожирающего собственный хвост. Уроборос.

К нему прилагалась записка: «Пусть увидят не только огонь, но и его природу. Д.М.»

Когда Дана уже была готова, дверь бесшумно открылась без стука. На пороге стояла незнакомая женщина. Высокая, с черными волосами, коротко и идеально стриженными, словно черная корона, обрамлявшей её лицо с резкими, почти скульптурными скулами. И глаза... Ледяные, пронзительно-голубые, как осколки арктического льда. Они смотрели на Дану с безразличной ясностью, лишенной даже намёка на тёплый интерес, который иногда мелькал у Дэмиана. На ней был безупречный женский костюм-тройка антрацитового цвета, под которым угадывалась атласная блуза. Ни единой лишней детали.

— Кажется, мы не знакомы, — сказала женщина, и её голос, низкий и бархатный, как у Дэмиана, звучал суше и резче. — Люцина Морэтти. Сестра твоего... покровителя.

Она вошла без приглашения, её взгляд скользнул по платью-хамелеону, задержавшись на переливающихся узорах.

— Дэмиан всегда был склонен к театральным жестам, — произнесла она, медленно обходя Дану, руки в карманах пиджака. — Любит создавать живые картины. Жаль, что настолько же хрупкие.

Она остановилась позади. Дана почувствовала легкое движение воздуха. Раздался тихий, но отчетливый звук рвущейся ткани. Острый угол дорогой металлической пряжки её ремня или запонки задел и распорол нежную накидку с жидкими кристаллами, оставив безобразный разрез на плече.

— Какая досадная оплошность, — констатировала Люцина, глядя на повреждение с деловым бесстрастием. — Похоже, твой «хамелеон» не прошел проверку на прочность. Что же ты будешь делать? Являться на официальный прием в испорченном платье?

Сердце Даны упало. Это была не случайность, а хладнокровная диверсия. Но два дня муштры сделали свое дело — её лицо осталось маской спокойствия.

Она медленно подошла к зеркалу, оценивая повреждение. Люцина стояла в стороне, наблюдая с холодным интересом, словно научным экспериментом.

И тогда Дана вспомнила. В шкатулке лежала длинная серебряная цепь с подвеской-Уроборосом и несколько серебряных шпилек с изумрудами.

Не говоря ни слова, она взяла цепь. Пропустила её через петли на рукавах, создав иллюзию съемных серебряных поручней. Центр с подвеской-головой змеи закрепила на груди. Затем ловко собрала и заколола порванную ткань шпильками, превратив дыру в дерзкую асимметричную деталь.

Она повернулась к Люцине.

—Спасибо за вызов, — сказала Дана, и её голос звучал ровно. — Теперь в нём есть характер.

На бесстрастном лице Люцины появилась первая трещина — легкое, почти невидимое сужение глаз. Её удар был парирован и обращен против неё же.

— Наивная девочка, — тихо произнесла Люцина, поправляя манжет пиджака. — Ты думаешь, что победила, перешив тряпку. Но это был лишь разминка. В нашем мире разрывов не зашивают. Их используют, чтобы окончательно разорвать противника. Учти это.

Она развернулась и вышла, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение неизбежной угрозы.

Дана осталась одна, понимая, что только что получила первое боевое крещение. И её противник — не просто завистливая женщина, а хищница в костюме, намного более опасная, чем казалось на первый взгляд.

Дверь закрылась, и Дана позволила себе сделать глубокий, дрожащий вдох. Руки всё ещё слегка тряслись от адреналина. Она подошла к зеркалу, внимательно рассматривая своё импровизированное решение. Разрез был почти не заметен под искусным плетением из серебряных цепей и изумрудных шпилек. Платье приобрело дерзкий, почти воинственный вид. "Хамелеон" больше не просто переливался — он теперь щерился. Уроборос на груди ледяно поблёскивал.

«Она проверяла не платье, — осенило её. — Она проверяла меня».

Внезапно в апартаменты без стука вошёл Кассиан. Он был в чёрных потрёпанных джинсах и футболке с размытым принтом, разительно контрастируя с только что ушедшей Люциной.

— Слышал, тут ледяная королева наведывалась, — бросил он, без приглашения развалившись на диване. Его разноцветные глаза изучали её платье. — О, а это что за перформанс, привидение? Решила дополнить образ цепями?

— У нас была небольшая... поломка, — сухо ответила Дана. — Пришлось импровизировать.

Кассиан присвистнул, разглядев аккуратно закреплённые шпильки.

—Ничего себе. Люси обычно не церемонится. Поздравляю, привидение, ты теперь в её списке интересных личностей. Это опасно, — он ухмыльнулся. — Но чертовски захватывающе. Готова к кормёжке львов?

— У меня есть выбор? — риторически спросила Дана.

— Всегда есть. Можно сбежать. Можно сломаться. А можно... — он встал и подошёл ближе, — ...укусить в ответ. Аккуратно. В нужное место. Наш дед обожает тех, кто кусается. Только не показывай зубов раньше времени.

Он отошёл к двери.

—Кстати, неплохо. Очень в духе "проклятой невесты Морэтти". Удачи, привидение. Постарайся не стать ужином.

С этими словами он исчез.

Оставшись одна, Дана в последный раз окинула себя взглядом. Девушка в зеркале была чужой — собранной, холодной, с тлеющей искрой вызова в глазах.

Тихо скрипнула дверь. В проёме стояла миссис Харт.

—Господин Морэтти ожидает вас у главного входа.

Дана глубоко вздохнула, расправила плечи и вышла в коридор. Её каблуки отчётливо стучали по паркету. Длинная галерея с зеркалами в позолоченных рамах казалась бесконечной.

В конце коридора, у массивной дубовой двери, её ждал Дэмиан. Его взгляд скользнул по её платью, задержавшись на серебряных цепях. В его глазах мелькнуло нечто — не удивление, а скорее удовлетворение.

— Идём, — сказал он просто, предлагая руку.

Их шаги зазвучали в унисон, когда они направились к выходу в ночь.

Тяжёлая дверь открылась, и Дану встретил не свежий ветер, а густой, насыщенный аромат ночного города — дорогого табака, выхлопов чёрных лимузинов и влажной прохлады, пахнущей дорогим гранитом. У подножья широких ступеней, подчёркивающих монументальность здания, её ждал не просто автомобиль, а длинный, полированный до зеркального блеска лимузин, выглядевший как катафалк.

Дэмиан помог ей войти в салон, обитый мягкой кожей. Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая последние звуки внешнего мира. Внутри было тихо, как в гробу.

— Запомни, — его голос прозвучал в полумраке, пока машина бесшумно трогалась. — Сегодня ты не гостья. Ты — экспонат. И твоя задача — заставить их захотеть тебя коллекционировать.

Дана смотрела в тонированное стекло, на искажённые огни города. Она поймала своё отражение — бледное лицо, тлеющие глаза, серебряные цепи, впившиеся в изумрудный шёлк. Она больше не была Даной Эллери, сбежавшей художницей. Она была тем, кого они создали. И сейчас ей предстояло доказать, что их творение может пережить своих создателей.

Глава 6

Особняк Морэтти впитывал звуки, как болотная трясина. Их шаги по черному мрамору тонули в гробовой тишине. Первое, что поразило Дану — воздух. Стерильный, химически чистый, словно в операционной. Он перечеркивал саму идею дома, тепла, жизни. Это был воздух абсолютной власти, не терпящей человеческих слабостей.

Дэмиан шел рядом беззвучно, его тень скользила по стенам, украшенным портретами с пустыми глазами. Он остановился у массивной дубовой двери, и его рука легла на бронзовую ручку в форме змеиной головы.

— Запомни три правила, — его голос, тихий и ровный, плыл в абсолютной тишине коридора. — Не говори первой. Не смотри ему в глаза дольше трех секунд. И что бы ни подали — ешь. Все.

— Что бы ни подали? — не удержалась Дана, и тут же пожалела.

Дэмиан повернул голову. В его медовых глазах мелькнуло что-то, отчего у нее похолодела спина.

— Все, — повторил он без эмоций. — Дед считает, что истинный характер проявляется в том, как человек ест невкусную пищу.

Дверь распахнулась.

Длинный стол из черного дерева был сервирован с безупречной, почти смертоносной точностью. Расстояние между бокалами, угол сложенных салфеток, симметрия столовых приборов — всё кричало о тотальном контроле. И в конце стола, в резном кресле, похожем на трон, сидел он.

Патриарх.

Старик с лицом из высохшей глины и глазами — двумя обсидиановыми щебнями, вобравшими в себя весь свет зала и не отдавших ничего взамен. Его пальцы, больше похожие на корни древнего дерева, лежали на ручках кресла неподвижно. Воздух загустел, когда Дэмиан мягко подтолкнул Дану к месту, предназначенному ей — прямо напротив старика.

Люцина уже сидела слева от отца, ее ледяной взгляд скользнул по Дане с легкой усмешкой. Кассиан развалился через несколько мест, нарочито небрежный пятно в этой стерильной картине. Его разноцветные глаза встретились с Даниными на секунду — в них читалось предупреждение.

Первое испытание начиналось сейчас. И это была не еда. Это было умение выдержать взгляд Патриарха — тяжелый, безразличный, изучающий каждый сантиметр ее существа на предмет изъянов.

Ужин начался в полном молчании. Первые блюда — прозрачные бульоны в фарфоровых чашках — были безупречны и безвкусны. Дана ела автоматически, чувствуя, как холодный взгляд Патриарха буравит ее кожу. Кассиан временами ловил ее взгляд, но сегодня в его глазах не было привычной насмешки — только серьезность и... что-то похожее на жалость.

Воздух в столовой сгустился, став тягучим и сладковатым, как испарения от разлагающейся плоти. Дана сидела, стараясь дышать поверхностно, но этот запах проникал внутрь, обволакивая легкие. Ей казалось, будто щупальца, которые она только что проглотила, все еще шевелятся в ее желудке, цепляясь присосками за слизистую.

Патриарх не сводил с нее своего обсидианового взгляда. Казалось, он не просто наблюдает, а просвечивает ее, видя каждый мышечный спазм, каждое предательское биение сердца.

— Молодец, — наконец произнес он. Его голос был похож на скрип старого дерева, и от него по коже побежали мурашки. — Не многие способны принять дар Бездны без... последствий.

Из складок его темного одеяния он извлек небольшой черный ларец, похожий на шкатулку для драгоценностей, вырезанную из осколка ночи. Когда он открыл его, внутри не оказалось ни бархата, ни света. Там лежали несколько сушеных, сморщенных соцветий цвета запекшейся крови.

— Лунные лианы, — прошептала Люцина, и в ее голосе прозвучала неприкрытая жажда. — Те самые, что росли на рассоле для «Шепота».

— Для завершения ритуала, — Патриарх протянул одну из сморщенных ягод Дане. — Разжуй. Не глотай.

Это не было просьбой. Это был приказ.

Дрожащей рукой Дана взяла подношение. Ягода была на удивление теплой и пульсирующей, как маленькое сердце. Она положила ее в рот.

Вкус был неописуемым. Не горечь, не сладость. Это было чистое ощущение. Визг. Визг, от которого закладывало уши и сворачивалась кровь. Ее челюсти свело судорогой, но она заставила себя жевать. С каждым движением визг нарастал, заполняя ее череп, вытесняя все мысли. Пульсация ягоды синхронизировалась с бешеным стуком ее сердца.

Потом начались видения.

Не мимолетные glimpses, как раньше, а полноценный кошмар наяву.

Стены столовой поплыли, почернели и покрылись блестящей слизью. Сводчатый потолок прогнулся, превратившись в пульсирующий свод гигантского чрева. Из темных углов выползли тени — бесформенные, шевелящиеся сгустки, которые обволакивали ноги сидящих, но никто, кроме нее, не обращал на это внимания.

Она увидела Люцину — но не ту, что сидела напротив. Она увидела ее обнаженную, с кожей, покрытой тем же узором, что и щупальца, с глазами, полностью черными, без белка. Она улыбалась, и ее улыбка была слишком широкой, слишком полной острых зубов.

Она увидела Кассиана. Он смотрел на нее, и его разноцветные глаза были полны не ужаса, а признания. И понимания. Будто он видел это раньше. Будто он сам проходил через это.

И Дэмиан... Дэмиан был единственным, кто не изменился. Он сидел неподвижно, и в его медовых глазах горел холодный, безразличный огонь. Он знал. Он знал, что с ней происходит, и это было частью плана.

— Проглоти, — скомандовал Патриарх.

Она сделала глоток. Визг прекратился, сменившись оглушительной тишиной. Видения исчезли. Но ощущение осталось. Ощущение, что пелена между мирами истончилась, и теперь она заглянула в ту бездну, которую семья Морэтти так тщательно скрывала. И бездна заглянула в ответ.

Она больше не была просто гостьей. Она стала свидетелем. И, возможно, частью чего-то бесконечно более древнего и ужасного, чем могла представить.

Патриарх медленно кивнул, и в его взгляде впервые появилось нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение.

— Ритуал завершен, — произнес он. — Плоть Бездны признала тебя. Теперь ты принадлежишь нам по-настоящему.

Он поднялся, и все, кроме Даны, последовали его примеру. Она осталась сидеть, все еще чувствуя вкус визга на языке и шевеление в глубине своей души.

— Ритуал завершен, — произнес Патриарх, и его слова прозвучали как скрежет хирургического инструмента. — Плоть Бездны признала тебя. Теперь ты принадлежишь нам по-настоящему.

И мир затрещал по швам.

Стены столовой Морэтти поплыли, как акварель под дождем. Позолота рам сползала вниз, обнажая белые, стерильные поверхности. Гобелены с химерами истончились, превратившись в тени от включенных мониторов. Сладковато-гнилостный запах «Шёпота Бездны» перебился резким химическим духом антисептика и озоном.

Дана зажмурилась, но видения не исчезли — они наложились на реальность, создавая чудовищный коллаж.

Патриарх все еще сидел напротив, но его лицо двоилось: морщинистая маска на секунду сползла, открыв под собой холодные, безразличные черты Дэмиана в хирургической маске. Его обсидиановые глаза были теперь просто зрачками, суженными под ярким светом операционной лампы.

— Нейронная активность зашкаливает, — прозвучал чей-то голос, металлический и безличный.

Люцина, все так же элегантная в своем костюме, повернула голову, и Дана увидела, как поверх ее идеальной прически на мгновение наложился медицинский головной убор, а в руке вместо бокала появился планшет с ее электроэнцефалограммой.

— Показатели стабильно высокие. Можно вводить следующи компонент, — сказала Люцина-ассистентка, и ее голос совпал с голосом сестры Морэтти.

Кассиан... Кассиан не изменился. Он стоял в стороне, и его разноцветные глаза смотрели на нее с таким же ужасом и признанием, как и минуту назад. Но теперь за его спиной вырисовывались не стены особняка, а стеклянная перегородка палаты интенсивной терапии.

И сквозь нарастающий гул в ушах, сквозь визг, который все еще звучал в ее костях, она услышала его. Не бархатный голос брата, а сдавленный, настоящий шепот, полный отчаяния и надежды:

— Держись, привидение. Возвращайся. Проснись.

Шёпот Кассиана растворился в гуле, но оставил после себя щемящую боль в висках. Дана моргнула — и раздвоение реальности схлопнулось.

Столовую снова наполнил холодный свет канделябров. Патриарх, теперь снова лишь старик с обсидиановыми глазами, откинулся в кресле. На его губах играла та же тонкая, почти невидимая усмешка.

— Интересная реакция, — произнёс он, и его пальцы медленно постучали по ручке кресла. — Возможно, Дэмиан не ошибся в выборе.

Люцина, снова безупречная и холодная, отодвинула бокал.

— Или ошибся, — парировала она, бросая на Дану взгляд, полный скрытой угрозы. — Слишком яркие всплески часто предшествуют полному выгоранию. Помнишь Анастасию, брат?

Имя, произнесённое в тишине, повисло в воздухе ледяной грозой. Дэмиан не дрогнул, но его взгляд на секунду стал острее.

— Анастасия была слаба, — отрезал он. — Её огонь поглотил её саму.

Он повернулся к Дане, и в его глазах горело что-то новое — не удовлетворение, а жадный, почти научный интерес.

— А твой огонь... он ищет выхода. Ты чувствуешь это? Шёпот из-за стены? Осколки чужой реальности? — Он наклонился к ней чуть ближе, и его бархатный голос стал тише, интимнее, страшнее. — Это и есть та цена, которую ты платишь за силу. Грани стираются. Скоро ты перестанешь понимать, где заканчивается наш мир и начинается... другой.

Дана сглотнула, всё ещё чувствуя на языке привкус медикаментов, смешанный со сладостью лживого желе. Её руки дрожали под столом.

— Что со мной происходит? — прошептала она, и её собственный голос показался ей чужим.

— Идёт процесс очищения, — Дэмиан откинулся на спинку стула, его пальцы сложились домиком. — Мы стираем всё лишнее. Все связи с прошлым. Все слабости. Чтобы создать нечто... совершенное.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла.

— А пока... — он кивнул слуге, — ...гостей ждёт развлечение.

Массивные двери в конце зала распахнулись, впуская шум толпы и музыку. Бал только начинался. Но для Даны он уже ощущался как новая ловушка, где каждое прикосновение, каждый взгляд будут проверкой на прочность её рассудка.

Она поднялась вместе со всеми, её ноги были ватными. Проходя мимо Кассиана, она почувствовала, как его пальцы на секунду коснулись её запястья.

— Не смотри в зеркала, привидение, — прошептал он, и его голос снова был полон тревоги. — Сегодня они лгут.

И когда она вышла в бальный зал, её отражение в первом же зеркале дрогнуло. На мгновение показалось, что её черты исказились, став восковыми и чужими, а рот приоткрылся в беззвучном крике, прежде чем образ снова вернулся к безупречному образу невесты Морэтти.

Ужас был больше не в отвратительной еде. Он был в ней самой. В её собственном разуме, который предавал её, медленно стирая грань между кошмаром и реальностью.

Бальный зал встретил её оглушительным вальсом и морем безликих улыбок. Сотни глаз прилипли к ней, к её платью-хамелеону, к серебряным цепям, впившимся в шелк. Каждый взгляд был иглой, каждый смех — дребезжанием в висках. Воздух, густой от духов и воска, вдруг показался ей пахнущим озоном и чем-то горьким, почти лекарственным.

Дэмиан взял её под руку, его пальцы холодными тисками сомкнулись на её локте.

—Улыбайся, — его голос прозвучал прямо у уха, бархатный и неумолимый. — Они хотят видеть твою силу, а не твой страх. Покажи им хищницу.

Он повел её по кругу, и с каждым шагом её ноги становились тяжелее, будто её ступни прирастали к полированному полу. Свет люстр плясал у неё перед глазами, расплываясь в ослепительные ореолы. Ей показалось, что на секунду она увидела не люстры, а огромные, слепящие сферы, висящие в темноте.

— Держись, — снова прошептал кто-то, и это был голос Кассиана, но он донёсся будто сквозь толстую стеклянную стену.

Она попыталась найти его в толпе, но вместо этого её взгляд уловил движение в одном из зеркал. Её собственное отражение снова исказилось. На этот раз не лицо, а пространство вокруг него. На мгновение ей показалось, что за её спиной не бальный зал, а длинный, бесконечный коридор с ярким, неестественным светом, а её платье сменилось простым белым полотном.

Она резко отвернулась, сердце бешено колотясь. Дэмиан заметил её испуг.

—Что-то не так? — спросил он, и в его глазах заплясали знакомые колкие искорки.

— Ничего, — выдавила она. — Просто... голова кружится.

— Это нормально, — сказал он, и его рука на её талии сжалась сильнее. — Первое настоящее погружение всегда даётся тяжело. Твое сознание сопротивляется. Но оно сдастся. Оно всегда сдаётся.

Он говорил о власти, о её новом статусе. Но в его словах был другой, более жуткий смысл, который отозвался ледяным эхом в её душе.

Внезапно музыка стихла, и глашатай объявил начало «Танца Теней». Свет в зале притушили, оставив гореть лишь несколько факелов. Гости замерли, превратившись в силуэты.

— Наше время, — Дэмиан разжал её локоть. — Тебя ждёт первая беседа. С промышленником Артосом. Он коллекционирует... необычные таланты. Не разочаруй его.

Он мягко подтолкнул её в сторону высокого сутулого мужчины с глазами-буравчиками, который уже смотрел на неё с неприкрытым любопытством.

Дана сделала шаг, потом другой, чувствуя, как пол под ногами снова плывёт. Ей нужно было сосредоточиться. Выжить. Заставить себя дышать.

«Возвращайся. Проснись», — эхом отозвался в памяти шёпот Кассиана.

Но чтобы вернуться, нужно было сначала понять — откуда?