Верховцева. Бесприданница со стажем

Глава 1

— Да, она… это она. На мать свою покойную весьма похожа, — услышала я сквозь странную, давящую пустоту и тотчас резко открыла глаза, приподнимаясь.

Низкое небо заволокло тучами, редкие капли дождя падали на лицо, а ветер шуршал свежими только распустившимися листьями на деревьях. От этого атмосфера казалась особенно тяжелой и гнетущей.

Послышался визг, сдавленный женский вскрик, но мужчина, склонившийся надо мной, сохранил абсолютное спокойствие. Просто приподнял бровь в вопросительном жесте и отстранился.

Он был хорош собой. Лет тридцати пяти, холеный, с холодными серыми глазами и весьма странно одетый. Серый фрак с воротником, отороченным бархатом, темно-синий жилет и под ним еще один — белый из плотной ткани. От него выглядывал только воротничок и тонкая белоснежная сорочка. На голове высокий черный цилиндр со слегка завернутыми кверху полями.

— Восстала! — раздалось чье-то испуганное. — Покойница-то восстала!

«Какая такая покойница?» — подумала я, пытаясь сесть и только теперь осознавая, что кровать, на которой я лежала, была узкой, находилось в каком-то странном углублении и до неприличия напоминала гроб. Взгляд мой упал вниз… и остановился: уже сбившийся на бок саван, подвенечное платье, белое, словно первый снег, и худые бледные руки, всё еще судорожно сжимающие крест.

Что! Черт возьми! Здесь! Происходит?!

Я обвела взглядом окрестности и обомлела. Гроб, в котором мне довелось очнуться, стоял на краю погоста возле небольшой хорошо известной мне церкви. Вокруг виднелись знакомые и чужие лица: вон наша госпожа начальница, Анна Ильинишна, вон воспитанницы пансиноата, почти всех я знала лично, наш приходской священник отец Сергий, земский доктор, растерянно сжимающий в руках походный саквояж.

Воспоминания возвращались ко мне медленно, словно сквозь густой туман. Но я знала: меня зовут Верховцева Софья Михайловна, тысяча восемьсот тринадцатого года от Рождества Христова. Я помнила и это место, и свое падение с лестницы, которое было до того неожиданным и отчего-то подробности терялись в памяти. Но помнила я и другое — то, что не могло уместиться в сознании восемнадцатилетней пансионерки Софьи.

От мыслей меня отвлек подскочивший ко мне батюшка, с выражением ужаса и решимости на лице, щедро плеснувший в меня святой водой из медной чаши.

— Изыди, нечисть окаянная! Изыди! — воскликнул он, потрясая кадилом.

Я вздрогнула, невольно выпустив из рук крест, и прикрыла лицо ладонями, чувствуя, как студеная влага стекает за воротник платья. Заметила краем глаза, как мужчина во фраке вздрогнул и поморщился, словно это ему в лицо святой водой плеснули, и был, он при этом, как минимум, черт!

— Да что вы, батюшка! — сказала я, стараясь придать голосу твердость. — Не померла я! Живая!

Голос этот был чужим, слишком молодым и высоким. Твердость ему не придавалась. Принадлежал он Софье, но вот только «я» помнила себя совершенно иной. У меня было другое имя, другой мир и, кажется, иная судьба. Я прожила долгую, хорошую жизнь… там. И там, похоже, я действительно умерла, прямо посреди очень важного совещания, за неделю до своего шестидесятилетия. И ведь каковы мерзавцы: обворовывали мою компанию, а я и наказать никого не успела, выходит! Или успела… там я всегда успевала наказывать. А вот кем я была здесь, еще предстояло разобраться.

Думать о прошлой жизни было некогда. Вокруг поднялся невообразимый шум. Знамо ли дело! Барышня из гроба восстала и пойди пойми, нежить это хитрая или просто чуть по случайности не похоронили. Я понимала: и то, и другое нехорошо и грозит пансионату серьезными проблемами.

После батюшки подскочил лекарь, но от осмотра прямо в гробу мне удалось отбрыкаться, к немалому его неудовольствию.

— Помилуйте, Константин Львович! — строго шикнула на него Анна Ильинишна, поджав губы. — Надобно же и место знать. Справим барышню в лазарет, там и осмотрите. Хотя не понимаю, к чему эта надобность? Пришла в себя, жалоб не имеет. А вам все неймется!

— Но как же без осмотра-то? Случай для науки прелюбопытнейший!

— Константин Львович! Прошу вас, прыть уймитесь!

С погоста меня сперва хотели нести прямо в гробу, и, признаться, я не видела в ничего предосудительного. Удобно даже. Однако окружающие придерживались иного мнения. Директриса тотчас велела послать за носилками.

— Да я сама дойду, не извольте беспокоиться… — пискнула я тонким, чужим голосом, с горечью осознавая, что над ним придется изрядно поработать, дабы он обрел должную твердость.

— Лежи уж! — отмахнулась Анна Ильинишна таким тоном, что прекословить не смел никто. Вот у нее с голосом проблем не было никогда. Я послушно рухнула обратно в гроб, а директриса лишь тяжело вздохнула и покачала головой.

Незнакомый господин, на которого засматривались решительно все наши пансионерки, усмехнулся. Мне на миг почудилось, будто глаза его вспыхнули холодным золотом и в них прорезался вертикальный, кошачий зрачок. Я поспешно зажмурилась, тряхнула головой, и наваждение исчезло, словно его и не бывало.

Дождь тем временем усилился: мелкий, пронизывающий до костей, больше напоминающий осенний, нежели подходящий для весны. Я натянула саван повыше, кутаясь в грубое полотно, и отчаянно пожалела, что поблизости нет ни одного зеркала. Мне было до ужаса интересно, как я теперь выгляжу. Впрочем, судя по рукам и воспоминаниям лет на сорок младше, чем была, а все остальное не столь принципиально. И с некрасивой наружностью, если что, проживу. В прошлой жизни я красавицей не слыла, и ничего — состояние сколотила, люди меня уважали. А это куда важнее смазливого личика. Красота вянет, а репутация остается.

Пока все вокруг суетились, кто крестился, кто ахал, кто бегал за носилками, я из-под опущенных ресниц внимательно наблюдала за окружающими людьми, пытаясь образ каждого воскресить в памяти Софьи.

Несколько девушек явно нервничали. Они держались близко друг к другу и перешёптывались. Одинаковые камлотовые платья, как и у других воспитанниц, строгая осанка и аккуратно прибранные волосы. К внешнему виду в пансионате относились очень строго. Анастасия Рудышкина, Елена Данилова, Лариса Лачинова.

За безупречными манерами скрывалось гнилое нутро. Меня эта троица изводила лет с восьми, как только в пансионате появилась Лариса, которая объединила вокруг себя девочек, создавая свиту, которая подчинялась ей беспрекословно.

Софья с ними справиться не могла. Но это потому, что у нее не было меня.

Моя новая сущность воспоминания подкидывала мне не все сразу, а дозированно, когда они были необходимы в контексте. Вот сейчас я осознала, что подруг в пансионате у Софьи и не было — она слыла барышней нервной, глуповатой и склонной к истерикам. Те, кто не травил её исподтишка, просто сторонились.

Исключение составляла худенькая, болезненная Лилечка, но она от чахотки умерла ещё прошлой зимой.

То есть поспособствовать падению с лестницы мог кто угодно. Вопрос зачем? Кому могла помешать безобидная истеричка? Но помешала же! Тело помнило слишком хорошо: Софья была не очень умной, забитой, но отнюдь не неуклюжей.

Меня переложили из гроба на носилки. Директрисе помогал доктор и несколько воспитанниц, у которых дрожали руки, что не мешало одной из них украдкой ущипнуть меня за бок.

Я чуть не вскрикнула, но вовремя прикусила губу, и не зря. Лариса выдала себя удивлённым взглядом. «Вот ведь крыса мелкая», — злобно подумала я и тотчас же почувствовала угрызения совести и липкий страх, принадлежащие Софье. Та привыкла терпеть и не смела перечить обидчицам. Но этот недостаток, мы с ней на исправим, раз уж так сложилось, что я вынужден продолжить ее жизнь! Что-что, а уж с обидчиками, я разбираться я умею.

Очень странный у нас с Софьей получился симбиоз: я ощущала сразу себя и собой, и ею. Но у меня опыта было поболее и характер пожестче, поэтому сознание Софьи почти угасло, оставляя мне воспоминания и телесные реакции.

Они-то и подвели. Когда меня усадили на носилках в лазарете, мы с моим новым телом решили отъехать в обморок. Пресквернейшие, я вам скажу, ощущения. И неожиданные. В прошлой жизни испытывать мне их не доводилось. Надо с этим что-то делать. Если стану отключаться в любой непонятной ситуации, полжизни пройдёт мимо, а меня такое решительно не устраивает. Раз судьба и Господь Бог дали мне второй шанс, надо использовать его по полной, а не в обмороках валяться почем зря.

Глава 2

Пришла в себя я от резкого запаха нашатыря. Открыла глаза и замычала, пытаясь отмахнуться от доктора и вонючего пузырька, который тот настойчиво совал мне под нос. Вот что за изверг такой?

— Ну, очнулась, слава богу! — сказал он с видимым облегчением и отстранился. Вместе с ним развеялась и вонь. — Я уж думал, снова на погост нести придется.

— Не надо на погост, — пробормотала я, инстинктивно пятясь к изголовью кровати.

— Константин Львович… — раздался у него за спиной глубокий бархатный голос, принадлежащий женщине. — Не пугайте девочку. Она и так страху натерпелась. На-ка, Софьюшка.

Доктора оттеснила высокая, статная женщина в чёрном строгом платье. Некогда смоляные, тронутые сединой волосы были убраны в высокую аккуратную причёску, а на смуглом лице выделялись неестественные, словно залитые тьмой глаза. «Колдунья-врачевательница», — услужливо подсказало сознание.

— Акулина Павловна! — Доктор поморщился. — Снова вы со своими травками и антинаучностью.

— Этой антинаучностью ещё наши деды и прадеды больных на ноги ставили… а от вашей научности пациенты мрут как мухи! — парировала она, не повышая голоса, но с такой уверенностью, что спорить делалось бесполезно.

— Да как вы смеете! — надулся доктор, багровея, но Акулина Павловна его проигнорировала, приблизившись к кровати с чашкой, от которой исходил пряный, чуть горьковатый запах трав.

Пожалуй, этому отвару я доверяла больше, чем доктору. Не знаю, была ли это моя интуиция или опыт Софьи.

Когда потянулась за чашкой, наши пальцы с Акулиной Павловной соприкоснулись, и она вздрогнула. Чёрнота полностью затопила ее глаза, и женщина тихо, почти беззвучно пробормотала:

— Софьюшка… как же так-то?..

И я отчётливо поняла: она знает. Ну или, по крайней мере, догадывается о том, что перед ней не Софья.

Я испуганно сжалась, не понимая, что меня ждёт, но Акулина Павловна отстранилась, чуть тише и тверже сказав самой себе:

— Ну, может, так оно и лучше.

От снадобья меня стало клонить в сон, и я бы, наверное, выронила чашку, но у меня её из рук забрала колдунья. Мир перед закрывающимися глазами поплыл, и я погрузилась в забытьё: нечто среднее между сном и бодрствованием, когда тело отдыхает, а разум где-то блуждает, изредка отмечая изменения в окружающей обстановке.

Голоса доносились словно из-под толстого слоя ваты, но слова я разбирала отчётливо, как и хлопок двери, сообщивший о визите гостей.

— Андрей Григорьевич, ну куда вы? — услышала я то ли обеспокоенный, то ли раздражённый голос Анны Ильинишны. — Ну спит барышня. Неужели не видите?

— Я забираю Софью из пансионата, — безапеляционно заявил Андрей Григорьевич и я насторожилась.

— Ну о чём вы говорите? Она девочка впечатлительная, истеричная, а тут такой стресс. Дайте хоть в себя прийти. Да и как же я её отпущу? Несовершеннолетняя, с незнакомым мужчиной! Я несу ответственность за воспитанниц. А тут и документы нужно оформить, а как это сделаешь?

— Я искал её пятнадцать лет, — голос у Андрея Григорьевича был глухой и твёрдый. — Вот нашёл и должен отвезти к её семье! В пансионате, по всей видимости, находиться ей небезопасно.

— Но, помилуйте, у меня кроме вашего слова доказательств никаких нет. Вы же не родственник, мы даже ритуал крови провести не можем, чтобы на основе его доказать родство и, следовательно правдивость ваших слов!

— Я предоставил вам соответствующие документы!

— Да что мне те документы? Девиц в пансионате много! А пансионатов по России матушке? А ну как не она это? Ошибемся мы с вами, а расхлебывать мне в одиночку все придется. Вот привезите кого-нибудь из родственников и всё будет чин по чину. Именно об этом мы с вами договаривались на прошлой встрече. Разве не так? Ну или ждите до конца месяца. Двадцать седьмого мая у Софьи день рождения, ей исполнится восемнадцать, и везите куда хотите. Но тут уж её согласие нужно.

— Ей уже восемнадцать тринадцатого марта стукнуло, — упрямо заметил тот, кого называли Андреем Григорьевичем.

— Так всё с ваших слов! — отрезала начальница. — Откуда ж я знаю? Нашли Софью у дверей приюта двадцать седьмого мая. Так и записали. Раньше не отпущу, только через официальную процедуру. Но сами понимаете: даже если вы дядюшку её привезёте, пока суть да дело, время-то и выйдет. Андрей Григорьевич, вы же разумный человек. Мы при прошлой встрече с вами обо всём договорились. Ну что поменялось?

— То, что Софья погибла, — глухо ответил он. — И больше я рисковать не могу.

— Ну так воскресла же! — Логика Анны Ильинишны была непробиваемой.

— А если второй раз случится? — стоял на своем Андрей Григорьевич.

— На всё, конечно, воля Господа, но помилуйте, с чего бы молодой здоровой барышне второй раз умирать? По лестницам поаккуратнее ходить будет, и всё.

Я слушала этот странный разговор с закрытыми глазами, и чувствовала, как внутри меня медленно закипает любопытство. Кто такой Андрей Григорьевич? Какая ещё семья? И почему он искал Софью целых пятнадцать лет? Вопросов становилось всё больше, а ответов пока не было никаких.

— Глаз с нее не спускайте! — Андрей Григорьевич наконец, к моему глубочайшему разочарованию, сдался. Идея уехать отсюда с посторонним человеком, который Софью не знал до её гибели, нравилась мне куда больше, чем оставаться в пансионате на целый месяц. Боюсь, актриса из меня выйдет неважнецкая — слишком я привыкла говорить прямо, а тут притворяйся, да ещё и с истеричностью и кротостью, с которыми непременно возникнут проблемы.

— Не извольте беспокоиться, Андрей Григорьевич! — Голос Анны Ильинишны звучал непривычно мягко и услужливо.

— Если с Софьей что-нибудь случится, я от вашего заведения камня на камне не оставлю! Понятно? Вы возможности мои знаете.

— Наслышаны, — с удивительной для неё кротостью отозвалась начальница пансионата.

Незваные гости вышли из лазарета. Шаги их затихли в коридоре, и наступила тишина. Я осталась лежать в одиночестве и думать о вечном.

Мне совершенно не нравилась ситуация, в которой я оказалась. Интуиция, которая подвела меня только раз в жизни (и то не подвела, а я сама её проигнорировала и на обследование не легла) теперь вопила об опасности.

Я не верила, что появление в пансионате незнакомца, который искал Софью, и трагическая случайность, приведшая к её гибели, никак не связаны. А посему надобно быть осторожнее.

Я выползла из-под одеяла. Лежала я в том же виде, в каком меня достали из гроба: волосы расплетены, подвенечное платье изрядно помялось, туфли, правда, сняли и убрали куда-то. Босиком было холодновато, но не критично.

Я накрыла подушку одеялом, подсобрала его так, чтобы издалека было похоже на человеческое тело, и на цыпочках выскользнула за дверь, прихватив с тумбочки тлеющую свечу. Половицы скрипнули под ногами, но, к счастью, не слишком громко.

Сбегать я, конечно, не планировала. Это было бы глупо: мира я не знаю, ни денег, ни умений, ни навыков обхождения с людьми у меня нет. А в пансионате пока относительно спокойно — есть еда и кров. Да и пытаются меня убить или так, случайность вышла, ещё предстоит узнать.

Глава 3

Коридор был темным и пустым. Я осторожно ступала по дощатому полу, стараясь, чтобы старые половицы не скрипели под ногами.

Тусклый, подрагивающий огонёк свечи освещал лишь маленький островок передо мной; стены коридора тонули в липкой темноте, но я знала, что они оклеены модными ныне бумажными обоями с бледно-голубыми цветами. Их доставили два года назад, когда случилось великое событие. Тогда Анна Ильинична привозила в пансионат её сиятельство княгиню Белозерскую, которая прониклась талантами и кротостью воспитанниц и пожаловала нам средства на ремонт. И он даже был сделан, причём в рекордные сроки, ибо её сиятельство пожелала лично присутствовать на приёмке здания. Как тогда радовались девочки! Как гордились обновлёнными стенами и свежей краской!

Я шла по знакомым, погружённым в тишину коридорам и вспоминала всё больше. После отбоя воспитанницам строжайше запрещалось покидать комнаты, и я знала: если меня поймают, наказание будет суровым. Только вот моему альтер эго из двадцать первого века на наказания было, мягко говоря, наплевать, но Софья боялась. Это ощущалось очень странно: внутренне я оставалась спокойна, однако руки, сжимающие подсвечник, дрожали, а сердце колотилось где-то в горле, словно пойманная птица. Надеюсь, тело справится с паникой и не рухнет в обморок прямо посреди коридора. Падать на дощатый пол и валяться на проходе, пока кто-то не запнётся — перспектива не из приятных.

Где-то вдали хлопнула дверь, и мы с телом дружненько подпрыгнули. Тело ещё хотело заорать, но я взяла себя в руки и не позволила. Дунула на свечку, погасив огонёк, и вжалась в стену, стараясь слиться с обоями. Память услужливо подсказала, что неподалёку находится кабинет Анны Ильиничны; вот ей-то после отбоя попадаться совсем не хотелось. Я затаила дыхание, прислушиваясь к шагам, но ничего не услышала.

Выждав несколько томительно долгих минут (каждая из них казалась вечностью), я сделала несколько осторожных шажков и влетела прямиком в мужскую фигуру, неожиданно показавшуюся из-за поворота. Я успела заметить лишь тёмный силуэт и холодный блеск запонок, почувствовать запах дорогого табака.

Тут мы с Софьей оказались одного мнения: вскрикнули, и мир перед глазами погас. Я только успела подумать: «Как же это некстати!» — и провалилась в липкую, беспросветную тьму, чувствуя, как чьи-то сильные руки подхватывают меня, не позволив упасть.

В себя я пришла достаточно быстро, и едва не лишилась чувств вновь, стоило открыть глаза. Но на этот раз тело, к моему удивлению, не поняло моего страха: сердце не зашлось, дыхание не перехватило. Из этого я сделала неожиданный, но довольно утешительный вывод: в этом мире, куда я угодила, светящиеся янтарные глаза у симпатичных джентльменов — вещь если не обыденная, то, по крайней мере, не вызывающая паники у излишне впечатлительной пансионерки.

Я лежала на полу. Было неудобно, жёстко. Надо мной, обеспокоенно нахмурившись, склонился Андрей Григорьевич. В коридоре хоть и было темно, но мужчину я смогла разглядеть хорошо и описать его можно было одним словом породистый. Софья, как ни странно, не смущалась. Я чувствовала волнение, но это был скорее страх, нежели душевный трепет. Непонятно, впрочем, может быть, для юной барышни мужчина казался слишком взрослым? А мне вот он казался очень даже привлекательным.

— Софья Михайловна, с вами всё хорошо? Как вы тут очутились? — спросил он тихо, но настойчиво.

— Я… — начала я оправдываться, ведомая инстинктами Софьи, но вовремя себя сдержала. Вместо этого произнесла, стараясь, чтобы голос звучал уверенно: — Вы напугали меня. Помогите подняться.

Юный, слегка дрожащий голос, который так и норовил сорваться, определённо смягчил безапелляционный начальственный тон. Андрей Григорьевич послушно подал мне руку и, поднимаясь, я с превеликой радостью заметила, что ни спину не прострелило, ни колени не скрипнули. «Боже, спасибо тебе за этот бонус, — мысленно возблагодарила я. — Это тело я буду беречь и зарядку по утрам начну делать, как и в прошлой жизни. Иначе какой смысл в новом шансе, если не пользоваться им по-человечески?»

— Вы заблудились, Софья? — спросил он, чуть склонив голову набок, и в его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая усмешка.

Я давно заметила в своей предыдущей жизни, что если не отвечать людям прямо, они в большинстве случаев сами придумывают удобный для себя ответ, и остаётся только подтвердить его, согласно кивнув. Так я и сделала: молча опустила глаза к полу.

Сознание Софьи — та его часть, что ещё теплилась где-то глубоко внутри, — отчаянно вопило о недопустимости оставаться с мужчиной наедине в тёмном коридоре, это опасно, в конце концов. Но флегматичная, обогащённая разнообразным опытом часть моей души не давала мне испуганно сбежать. Мне было интересно, кто же такой этот Андрей Григорьевич, и глаза его янтарные меня тоже отчаянно интересовали. Память Софьи, впрочем, услужливо подкидывала какую-то совершеннейшую ересь: внутренний голос где-то в глубине души отчаянно вопил: «Чёрт это! Как есть чёрт! Всамделишный! Бежать от него надо, пока не заморочил напрочь!»

Но черт на государственной службе был один, и я решительно не понимала, чего ему от меня может быть нужно. Да и имя и отчество я не знала достоверно, но лишь один род всегда верой и правдой служил государю императору испокон веков. Не может же быть он?

— Софья, с вами всё хорошо? — подозрительно поинтересовался мужчина, и я с запозданием поняла, что стою, уставившись в одну точку, и пребываю в глубокой задумчивости, что выглядит весьма странно.

С другой стороны, это вполне в духе истеричной барышни, недавно воскресшей и склонной к обморокам. Андрей Григорьевич, наверное, считает меня малахольной дурочкой. Что ж, это и не худший вариант, пусть так думает и дальше, проще списать и другие странности в поведении.

— Повело что-то, — ответила я, скромно улыбнувшись, но мужчина взглянул на меня так подозрительно, что я сразу сделала вывод: кроткие улыбки — это не моё. Наверное, не стоит и пытаться.

Андрей Григорьевич тем временем наклонился, поднял с пола валяющийся подсвечник со свечой и зажёг фитилёк, просто коснувшись его кончиками пальцев. Никаких спичек, но живой огонёк вспыхнул тот же миг. Это действие, совершённое с обыденной неспешностью, едва не отправило меня в глубочайший обморок снова, но я взяла себя в руки. Мужчина вёл себя так, словно ничего не произошло, и я благоразумно решила не акцентировать внимание на этой детали. Тем более, воспоминания Софьи услужливо подтвердили: да, магия в этом мире есть. А уж у чертей — особенно. Какой же черт без магии?

— Пойдёмте в лазарет, — сказал он, и в голосе его промелькнула лёгкая укоризна. — Как вы из-под присмотра Акулины Павловны сбежали?

— Не припомню что-то… — ответила я, стараясь придать голосу максимум слабости и беспомощности. И, как ни странно, такая откровенная ложь не вызвала у него ничего, кроме сочувствующего взгляда. Правда, полагаю, сочувствовал Андрей Григорьевич не столько моему состоянию, сколько моему скудоумию.

— Софья Михайловна, — начал он, и голос его стал серьёзнее, — полагаю, Анна Ильинишна рассказывала вам о том, что я друг вашего отца. И искал вас почти пятнадцать лет…

Мужчина сделал паузу, видимо, ожидая моей реакции. Я же скромно потупилась, разглядывая босые, уже изрядно замерзшие пальцы. Надо было все же в лазарете поискать свою обувь.

Не дождавшись вменяемого ответа, Андрей Григорьевич слегка вздохнул и продолжил:

— Я хотел забрать вас, но, не являясь кровным родственником, не могу этого сделать. Однако во Владимирской губернии живёт ваш дядюшка с семьёй, и наследство у вас есть, хоть и небогатое, но с таким приданым можно найти достойную партию. Поэтому, как только вам исполнится восемнадцать, я заберу вас и отвезу к родственникам.

— Хорошо, — послушно заметила я, и снова поймала на себе его подозрительный взгляд. Анна Ильинишна, вопреки его словам, не говорила с Софьей ни о каком дядюшке, но я пока не была уверена, что хочу доносить эту информацию до Андрея Григорьевича. Лучше придержать её при себе. Не сказать бы, чтобы я этому персонажу верила. Я просто была подозрительна, а Софья, как и любая благовоспитанная барышня, настороженно относилась к чертям, пусть и при государственном чине.

— Признаться, ваша неожиданная кончина сильно расстроила и обеспокоила меня, — сказал он мягче, даже практически поверила. — Я за вас волнуюсь. Вдруг в этом месте вас подстерегает опасность?

Глава 4

— Не переживайте, бывает, — отозвалась я с легкой иронией, которую он, кажется, не заметил. — Вероятно, я оступилась и ударилась головой, а наш лекарь с Акулиной Павловной по ошибке записали меня в мёртвые. Впредь буду осторожнее. Лестницы в пансионате коварные.

— Хорошо, — кивнул он, — но если вдруг вы заподозрите неладное, испугаетесь или вам потребуется моя помощь, не стесняйтесь, пишите мне. Я прибуду максимально быстро.

С этими словами Андрей Григорьевич достал из внутреннего кармана сюртука изящный плоский футляр, отделанный фаянсом, вероятнее всего, фабрики Гардена, извлёк карточку, на которой каллиграфическим почерком было четко с изящными завитками выведено имя. Я мельком глянула на фамилию и поняла, что не ошиблась, мной и правда заинтересовался тот самый чёрт.

Возле двери в лазарет Андрей Григорьевич откланялся, а я убедилась, что он скрылся из виду, торопливо спрятала карточку за корсаж и отправилась обратно по коридору. Спать всё равно не хотелось, а лежать и смотреть в потолок было тоскливо.

Дойдя до поворота, на этот раз я двинулась в другую сторону. Туда, куда вело любопытство. Интуиция привела меня к той самой лестнице, где чуть не закончилась моя жизнь. А может, и закончилась, но появление новой души заставило тело снова работать. Не знаю, что я рассчитывала тут увидеть: просто хотелось взглянуть на место, где всё случилось, может, почувствовать что-то. Но лестница выглядела обычно и эмоций никаких не вызывала ни у меня, ни у Софьи.

Боковая лестница вела на второй этаж, а оттуда на чердак, куда воспитанницам ходить было строжайше запрещено. Однако Софья, несмотря на свой пугливый характер, иногда нарушала это правило и пряталась под крышей от своих соседок по комнате, когда те начинали изводить её особенно сильно. Я уже почти решила повернуть назад, не обнаружив в темноте ничего примечательного, как вдруг до моего слуха донёсся тихий детский плач.

Я застыла на первой ступени, вслушиваясь в тишину. Плач был жалобным, зовущим, будто маленький ребёнок потерялся в темноте и просил о помощи. Едва мне показалось, что звук померещился, он раздался снова, теперь громче и отчётливее.

Я не смогла его игнорировать и двинулась на источник звука. Огонёк свечи в темноте подрагивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дважды я испуганно шарахалась в сторону, когда в очертаниях на стене мне мерещился образ какого-то неправильного ребёнка с непропорционально большой головой и тощими, как палочки, ручками и ножками. А один раз я чуть не упала, когда плач стал особенно громким и пронзительным.

Может, я и в прошлый раз так же свалилась? Но тогда был день, и я точно не слышала никаких звуков. Ночью на зловещий плач ребёнка прежняя Софья ни за что бы не пошла. Она и сейчас дрожала где-то внутри, как осиновый листочек, и отчаянно надеялась исчезнуть. Ей соседство со мной явно не нравилось. Она смирилась с тем, что умерла, и считала все происходящее правильным. А вот я, видимо, смириться не смогла, поэтому и заняла это тело. Непонятно только, почему свободного и молодого не нашлось там, где я родилась и жила. В этом контексте пословица «Где родился, там и пригодился» была как нельзя актуальна. Впрочем, грешно жаловаться.

Следуя за плачем, я поднялась по лестнице до самого чердака и толкнула старую деревянную дверь. Та со скрипом несмазанных петель отворилась, и я шагнула в помещение, заваленное хламом — сломанными стульями, пыльными сундуками и разбитыми рамами. Воздух здесь был спёртым, густо пахло старыми пыльными вещами и сухим деревом. Лунный свет лился в единственное окно, и на освещённый бледным сиянием подоконник вдруг запрыгнул кот.

Он был огромен — чёрный, лохматый, очень похож на мейн-куна. Те же характерные кисточки на ушах, широкая морда с выдающимися скулами и роскошный, пушистый хвост, которым он размеренно бил по подоконнику. Кот устроился поудобнее и уставился на меня немигающим взглядом. Его круглые, словно две монеты глаза, светились тусклым зелёным светом, точно болотные огни, мерцающие в ночной трясине.

Сначала меня сковал страх: что-то в этом звере было неестественное, слишком осмысленное и настороженное. Но любопытство взяло верх. Я сделала несколько осторожных шагов по направлению к коту. Он тотчас припал на передние лапы, выгнул спину дугой, а шерсть на загривке встала дыбом. Едва я протянула руку, как кот зашипел с такой яростью, что мне на миг показалось: сейчас он сиганёт мне на грудь и вопьётся в горло когтями. В его глазах полыхнула настоящая злоба, но в последнее мгновение что-то его остановило. Кот замер, с явным подозрением обнюхал мои пальцы, затем, кажется, удивлённо повёл ухом и, неожиданно сменил гнев на милость, муркнул и потёрся о мою ладонь косматой головой.

Меня поразила такая внезапная перемена, но я всё же рискнула погладить кота. Тот уже не проявлял ни малейшей агрессии, наоборот, довольно заурчал, прикрыл глаза и начал тереться щекой о мои пальцы, словно мы были давними знакомыми.

А вот плач, который привёл меня сюда, больше не раздавался. Я прислушалась: тишина стояла густая, лишь ветер гудел в щелях чердачных окон. Мог ли кот издавать такие странные звуки? Ещё совсем недавно я бы однозначно сказала «нет», но сегодня, после всего, что случилось, я ни в чём не была уверена. Кот ещё раз потёрся о мою руку, затем легко спрыгнул с подоконника и просто исчез в стене, словно прошёл сквозь неё, оставив после себя лишь зеленоватое болотное свечение, которое медленно таяло в ночи.

«Что за чертовщина тут творится?» — подумала я, потрясенно оглядывалась по сторонам, но ответа на этот вопрос у меня не было, как и кота, который теперь казался плодом моего больного воображения. Ответа не было, кстати, и у Софьи. Она, вообще, подозрительно притихла, создавалось впечатление, что я осталась совсем одна без подсказок и новых сведений.

И если, изначально очнувшись в новом теле я, признаться, подумала, что попала в прошлое, то сейчас я не сомневалась — меня занесло в другой мир, в котором живут не только люди, есть магия, и в правилах этого мира мне еще предстоит разобраться. Как и в причине, по которой я после смерти оказалась здесь.

Я осторожно спустилась по чердачной лестнице, прошла на первый этаж и направилась в сторону лазарета. Пожалуй, впечатлений для первого дня новой жизни у меня предостаточно. Я уже почти подошла к повороту, когда в ночной тишине грохнул выстрел. Я испуганно замерла на месте, прикрыв рот рукой, чтобы не закричать, а потом рванула вперед, но не успела. Лишь вдалеке успела заметить скрывающийся в коридоре силуэт. Не поняла даже, кому он принадлежит мужчине или женщине. Дверь в лазарет была приоткрыта, оттуда раздался истошный женский визг, и я бросилась на эти звуки, чтобы понять, что же такое произошло! Сердце колотилось в груди, и мне было страшно, но не настолько, чтобы остановиться.

Глава 5

Я вбежала в комнату и замерла на пороге. Акулина стояла посредине, прижав руки к груди, и с ужасом таращилась на мою постель, словно та могла в любую минуту восстать и наброситься на неё. Осколки чашки со снадобьем, которое колдунья, видимо, несла мне, валялась на полу. По доскам растеклась тёмная лужица.

Увидев меня, женщина вскрикнула и торопливо перекрестилась, шевеля губами, словно читала молитву. Я окинула её подозрительным взглядом: мне всегда казалось, что магия и религия не уживаются, но в этом мире, похоже, всё причудливо переплеталось.

— Жива! — всхлипнула Акулина. — Снова!

— Жива, — подтвердила я, решительно подошла к кровати и отдёрнула одеяло. В свете свечи стали видны неровные отверстия на одеяле и на подушке. Следы от пули с опалёнными краями и едва заметным бурым налётом. Кто-то стрелял в Софью. Понять бы из чего. Память покойной пансионерки ничем не могла мне помочь; её познания об огнестрельном оружии были до обидного скудны и ограничивались смутным пониманием, что такое оружие вообще существует и из него, о, ужас, можно убить.

— Ужас-то какой, Софьюшка, — выдохнула Акулина, и голос её дрогнул. — Где же ты была? Я уж думала все… на этот раз с концами. Даже не разглядела, что и крови-то нет!

— Хорошо, что была не здесь, — мрачно отозвалась я, чувствуя, как по спине пробегает холодок: если бы не моя ночная прогулка, вторая жизнь могла бы оказаться до обидного короткой. А я уже со своим вторым шансом сроднилась. Нет уж! Отступать я не намерена. Воскресла из мертвых, так воскресла! Убить себя никому не позволю!

Акулина тем временем окончательно взяла себя в руки. Подняла с пола осколки, промокнула лужицу тряпкой, и теперь, готовилась задавать вопросы, на которые я совсем не желала отвечать.

— И все же, куда ты ночью отлучалась? Тебе лежать надобно.

Вообще, не надобно, потому что лежала бы, схлопотала бы пулю, но спрашивала Акулина не об этом, и вопрос проигнорировать было негоже.

— Я ходила… — сознание на миг забуксовало, и я не сразу нашла подходящую формулировку. — По естественной надобности.

— Но… — Акулина недоумённо перевела взгляд на меня и указала под кровать. — Так вон же ночная ваза…

Я с удивлением уставилась на фаянсовое чудо, расписанное цветочками. В моё время подобное предлагали разве что малышам, но отступать некуда. Надо было придерживаться легенды.

— Мне в мою сподручнее, — нашлась я, чувствуя себя наиглупейшим образом. — Вот до нее и ходила.

Акулина промолчала, но взглянула странно. Впрочем, Софью и до моего появления в этом теле считали странноватой, так что хуже не будет. А от дальнейших расспросов меня спасла возникшая суматоха. На крики Акулины и звуки выстрелов сбежались люди. Первой в дверях показалась сама Анна Ильинишна: немного растрёпанная, но уже прилично одетая, в застёгнутом на все пуговицы, пусть и слегка мятом, коричневом платье. За ней следовал сторож Никифор Кузьмич с ружьём наперевес, несколько классных дам в ночных чепцах и наш учитель французского, долговязый и пугливый, который сейчас прятался за спиной директрисы, словно нашкодивший гимназист. Зачем, спрашивается, явился? Уж делал бы вид, что спит. Все равно толку от него никакого. Того гляди, в обморок рухнет, это их с Софьей роднило. Впрочем, сейчас, в критической ситуации, мое тело держалось и никаких фортелей не выкидывало.

— Что здесь произошло? — сурово спросила Анна Ильинишна, окидывая комнату цепким взглядом. Я наблюдала за ней, поэтому увидела, как директриса побледнела, заметив испорченные одеяло и подушку. Видимо, спокойствие, ей давалось непросто, как бы ни пыталась директриса держать лицо.

Акулина Павловна ответила за меня.

— Кто-то стрелял в Софьюшку. Хорошо хоть, её самой не было. Вот постельные принадлежности испортили. Я только на звук выстрела прибежала из соседней комнаты. Не сразу и поняла, что это! Но когда забежала, еще в воздухе запах стоял такой… — Она замялась, подбирая слова, но все и так поняли.

— Этого ещё нам не хватало! — Анна Ильинишна всплеснула руками, затем посмотрела на меня с таким укором, будто в случившемся была повинна именно я. Впрочем, кто знает? В конце концов, Софью не просто так пытаются убить, мало ли чего эта блаженная начудила и не помнит. — Получается, у нас тут кто-то с оружием бегает среди ночи? Кошмар-то какой!

— Я видела в коридоре тень! — выпалила я, стараясь придать голосу убедительности.

— А что ты, позволь спросить, делала в коридоре? — сурово осведомилась директриса, и руки мои, сжимавшие подсвечник, дрогнули; огонёк свечи заметался, отбрасывая на стены пляшущие тени. Софья, что б ее, снова отреагировала рефлексами. И Анну Ильинишну девушка в прошлом боялась.

— А что мне лучше было лежать и ждать, когда пристрелят? — огрызнулась я и тут же поймала несколько потрясённых взглядов. Классная дама попятилась, учитель французского и вовсе прикрыл рот ладонью. Я мысленно прикусила язык. Так! Держать себя в руках, не забывать, что я здесь скромная девица восемнадцати лет от роду.

— Ты что-то больно разговорчива стала, Софья! — прищурилась Анна Ильинишна. — Видать, давно не наказывали.

— Вам некогда было, — парировала я, чувствуя, как внутри закипает злость, — вы к похоронам готовились, а я в гробу лежала…

Да что ж меня прорывает? Впрочем, Анна Ильинишна уже не обращала на меня внимания. Она задумчиво разглядывала простреленную постель, словно пытаясь понять, что тут произошло и что с этим всем делать.

— Так! Ночь на дворе, — наконец, произнесла она. — Никифор, останешься у дверей до утра, покарауль. Мало ли что? А вы все, спать! Немедленно по комнатам! Софья, лучше вернись в свою постель в комнату к девочкам, мало ли преступник вернется. Судя по разговорчивости и тому, что ты туда-сюда после отбоя мотаешься, в лазарете тебе надобности оставаться нет. Вот и возвращайся к обычной жизни.

— А что ж, не будем приставов вызывать? — удивилась Акулина, поднимая с пола последний осколок чашки, который отлетел дальше остальных. К тумбочке, на которой стоял графин с водой.

— А что их вызывать? — отрезала директриса. — И так в пансионате скандал на скандале. Еще приставов нам не хватает! Ничего не было. Всем ясно?

— Как это не было? — вырвалось у меня. — Меня убить пытались! Надо Андрею Григорьевичу сообщить!

— Нет, Андрею Григорьевичу не стоит об этом знать! — холодно заметила Анна Ильинишна. — Дел и забот у него будто никаких больше нет! И тебе, барышня, нечего о посторонних мужчинах разговаривать! Спать отправляйся, а то не посмотрю на то, что ты болезная! Распоясалась совсем!

— Ну а с убивцем-то что делать? — не унималась Акулина.

— А что с ним делать? Нет убивца! — отрезала директриса. — Подушку с одеялом замени, и вся недолга. А ты, Софья, смотри у меня, допрыгаешься!

— Я-то тут при чём? — вспыхнула я, чувствуя, как горячая волна поднимается к лицу. — Это меня убить пытаются!

— Да кому ты нужна! — отмахнулась Анна Ильинишна. — Хвостом, что ли, перед кем крутила? Сама подумай: безродная воспитанница, ни красоты особой, ни приданого. Зачем тебя кому-то убивать? Разве что хахаль какой из ревности! Только неприятности по твоей милости на мою голову свалились!

— Да какой хахаль? — возмутилась я, но директриса только махнула рукой, велев всем расходиться, и я осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках подсвечник с уже догоревшей свечей. Помогать мне тут, похоже, никто не планирует.

В комнату меня провожала задумчивая и настороженная Акулина. Я бы и сама добралась без провожатого, но Анна Ильинишна строго-настрого велела не отпускать меня одну — стало быть, вопреки своей суровой наружности, она всё же обо мне по-своему заботилась. Однако зачем было отказываться от вызова приставов? Или она знала о покушении больше, чем показывала, либо и впрямь печётся лишь о репутации заведения, не желая выносить сор из избы? Но если меня здесь прикончат, скандал выйдет куда более громкий, нежели от присутствия полиции. Неужели она этого не понимает?

Ответов на эти вопросы у меня не было. Как, впрочем, и имён подозреваемых. Теоретически выстрел мог произвести кто угодно. Все знали, что я чудесным образом воскресла и ночую в лазарете.

Комната Софьи находилась на втором этаже, и делила я её с тремя другими воспитанницами, к которым не испытывала ни малейшей симпатии. Едва переступив порог, я ощутила смутное беспокойство, замешанное на липком страхе. Да уж, жилось моей предшественнице несладко.

Я даже вошла так, как привыкла делать это Софья: мышью прошмыгнула мимо спящих соседок к своей заправленной кровати у дальней стены. Отыскала её почти на ощупь. В комнате царил полумрак, лишь в маленькое окно пробивался бледный лунный свет. Я скользнула под одеяло и замерла, стараясь дышать как можно тише, словно боялась разбудить моих сладко посапывающих соседок.

Глава 6

А потом ко мне пришёл кот.

Я ничуть не удивилась, когда он возник из воздуха. Огромный, чёрный, лохматый зверь с изумрудными глазами, довольно урча, уселся мне на грудь, уютно пристроив тяжёлую голову на ключицах. Поначалу я испугалась, что эта махина меня раздавит, однако зверь каким-то непостижимым образом распределил свой вес, и мне сделалось на удивление спокойно. Я даже прикрыла глаза, ощущая, как его мурлыканье проникает в каждую клетку, прогоняя тревогу.

Единственное, я переживала, что кота кто-то увидит и даже на миг открыла глаза и опасливо оглянулась по сторонам, но в моей голове отчётливо прозвучал голос: «Они не заметят, они не наши…» Голос был не мой, не Софьи, но почему-то казался знакомым. Я не знала, что означают эти слова, но точно понимала: кот каким-то образом отделил меня от прочих людей. Да и сам он был далеко не обычным. Обычные коты не проходят сквозь стены, их шерсть не отливает зеленоватым светом, глаза не горят, как болотные светлячки, и уж точно, обычные коты не разговаривают.

Пока я погружалась в сон, из головы не уходили мысли о произошедшем. Если падение с лестницы всё ещё было окутано мраком, и я почти не помнила его подробностей, то сегодняшнее покушение свершилось у меня на глазах. И устроить его мог кто угодно: Андрей Григорьевич, который провожал меня до дверей и знал, где я должна находиться; Акулина, оказавшаяся в лазарете в момент выстрела. Она сказала, что вошла через смежную дверь, но могла выстрелить, а затем разыграть изумление, когда план провалился; наконец, сама Анна Ильинишна — не просто так она отказалась вызывать полицию Только я не могла понять, ради чего им это нужно, а без мотива все предположения казались пустыми.

Один вариант я отсекла сразу: другие воспитанницы. Толкнуть с лестницы — да, такое по силам любой из них, но стрелять? Вряд ли у какой пансионерки под подушкой хранился заряженный пистолет.

Впрочем, обдумать все предположения я не успела. Убаюканная мерным мурлыканьем кота, я провалилась в глубокий сон. Сквозь дремоту мелькнула мысль: раз уж он стал являться ко мне, надо бы дать ему имя. Что-нибудь подходящее для такого странного создания, но там меня окончательно сморил сон.

К ночи я либо устала до того, что перестала различать себя и Софью, либо окончательно вытеснила её присутствие, но воспоминания стали приходить легче. Так, словно они всегда были моими, а её страхи, сомнения и житейские правила ушли куда-то вглубь, затаились. Впрочем, одно осталось неизменным: кот ей решительно не нравился. Я чувствовала, как внутри поднимается волна брезгливого страха при мысли о нём, но мне это ничуть не мешало. В голове всплыло слово «нечисть», но какая именно, Софья не знала; она боялась любой. Потому и Андрей Григорьевич внушал ей страх, и колдунья Акулина опасливое уважение.

С утра меня разбудил резкий, пронзительный звон. Клянусь, старый советский будильник, который стоял у моей матери, не звучал столь омерзительно. Пришлось открывать глаза и выбираться из-под тёплого одеяла. Кота рядом не оказалось: видно, ушёл по своим ночным делам.

— Встаём, девочки!

В комнату заглянула дежурная дама-надзирательница, высокая сухая, в строгом чёрном платье, и окинула нас цепким взглядом, чтобы никто не смел оставаться в постели.

Я опустила ноги на ледяной пол и поёжилась: чувствовала себя разбитой и несчастной, словно всю ночь не спала, а лишь ворочалась с боку на бок. Вдобавок в комнате было ужасно холодно. За ночь помещение выстыло, по утрам на улице еще случались заморозки, поэтому и в комнатах еще как следует не прогрелось. Летом будет теплее, но меня уже здесь не будет.

— Фу, Кофушка вернулась! — недовольно сморщила хорошенький носик Лариса Лачинова и смерила меня презрительным взглядом, точно я была не живым человеком, а мерзким насекомым, случайно заползшим под её одеяло.

Кофушками называли девочек из первого класса, из-за кофейного цвета платьев. Младшим воспитанницам часто давали мелкие поручения и относились к ним снисходительно, как существам низшим по рангу. Просто потом кофушки вырастали и переходили в более уважаемое среднее звено, а потом и в выпускное «белое». Мое же прозвище подчеркивало — я так и осталась там. В самом низу.

— Нам теперь с воскресшей мертвячкой жить, что ли? — подхватила Анастасия Рудышкина, и обе хихикнули, обменявшись понимающими взглядами. Ясно: просто не будет. Однако с утра я была не особенно разговорчива и предпочла проигнорировать их колкости, делая вид, что не слышу. Софья обычно так и делала, и с утра соседки, занятые больше сборами и заплетанием друг другу кос, как правило, одними колкостями и ограничивались.

После умывания ледяной водой, которая, безусловно, взбодрила, но, увы, не согрела, мы отправились на молитву. В актовом зале в это время было прохладно и светло, солнечные лучи падали сквозь витражные окна и образовывали на половицах причудливый рисунок. Мы выстроились по классам, и наша классная дама Екатерина Савельевна удовлетворенно кивнула, отметив опрятный вид девочек, а я постаралась затеряться среди более высоких одноклассниц. Воротник моего темно-зеленого платья был неидеально отутюжен, да и прическа была спорной, так как ни я, ни, по всей вероятности, Софья заплетаться не умела, а от соседок помощи ждать не приходилось. Но классная дама прошла мимо, не задержавшись на мне даже взглядом. Быть незаметной — это очень удобно.

Незаметная. Именно это описание больше всего подходило внешности Софьи. Я смогла, наконец, рассмотреть свою новую внешность в зеркало. Пожалуй, страшной я не была, скорее невзрачной. Серые глаза, пепельные волосы, бледная кожа. Губы бы попухлее, брови потемнее и вышла бы красавица, а так, просто худощавая среднего роста тень. Но для меня это не имело ровным счетом никакого значения. Не косая, не кривая, руки-ноги на месте, веса лишнего нет — есть шанс прожить долгую и здоровую жизнь, если с лестницы не столкнут и не пристрелят.

Я стояла в ряду прочих воспитанниц, машинально читая молитву, которую Софья помнила наизусть, но душой находилась не здесь. Мне было трудно проникнуться благоговением, ведь в прошлой жизни я не отличалась особой религиозностью, а в этой ещё и смертельно хотелось спать. Веки тяжелели, и я то и дело ловила себя на том, что смотрю в одну точку, забывая шевелить губами.

Зато после службы нас ждал завтрак, и вот в его сторону я смотрела с куда большим энтузиазмом. Кормили в пансионате не сказать, чтобы хорошо. С утра, как правило, была клейкая каша с небольшим кусочком масла, хлеб и чай. Но, если учесть, что в новом теле я еще не ела, то и такой ассортимент вызывал у меня голодное урчание в животе.

Молитва закончилась, и мы встроились парами для похода в столовую, рядом со мной встала круглолицая голубоглазая Полина Околышева. Но меня она старалась не смотреть, потому что прямо перед смертью Софьи мы с ней серьезно поругались, только вот из-за чего, вспомнить я не могла.

Интересно, Софья вообще хоть с кем-то в пансионате не испортила отношения? Вопрос был риторическим. Та часть личности, которая досталась мне от прежней владелицы, искренне считала себя невиновной, и во всех конфликтах винила окружение. А вот я в этом сильно сомневалась, если человек не может найти общий язык ни с кем, то вряд ли дело во всем окружении.

Глава 7

Столовая — просторное, светлое помещение с высокими окнами, выходящими в палисадник, и рядами длинных, накрытых белыми скатертями столов, находилась на первом этаже пансионата. В утренние часы сюда проникали косые солнечные лучи, золотя мелкие витающие в воздухе пылинки, и придавали всему залу уютный, почти домашний вид. Я уверенно прошла к своему месту — пятому от окна, напротив меня обычно сидела Полина, через два стула — Лариса, а рядом с ней, по правую и левую руку, её неизменные подруги Анастасия и Елена.

Но едва я собралась отодвинуть стул и присесть, как Лариса, томно поведя плечом, повернулась ко мне и, состроив брезгливую мину, процедила сквозь зубы, стараясь, чтобы голос её звучал сладко, но ядовито:

— Фу, мертвячкам тут не место. От тебя пахнет кладбищем. Ты больше тут не сидишь.

Сказано это было тихо, вполголоса, так чтобы слышали лишь ближайшие соседки, но не строгая дама-надзирательница, которая прохаживалась между столами, зорко следя за порядком. Лариса выжидающе уставилась на меня, приподняв бровь. Девушка явно привыкла, что Софья в ответ лишь опускала глаза, краснела, а то и начинала хлюпать носом, готовая вот-вот разрыдаться. Но я решительно отодвинула стул и села, давая понять, что не намерена подчиняться.

— Кофушка, ты не слышала, что тебе сказали? — с нажимом поддакнула Елена Данилова, взглянув на меня высокомерно, но не так, как умела ее подруга. Елена была попроще, и гонору в ней было поменьше. А сидящая по правую руку от нее Анастасия Рудышкина, с мелкими злыми глазками, что недобро поблёскивали из-под густых ресниц, ловко достала из небольшого холщового мешочка уродливую косиножку и с мерзкой ухмылочкой, не таясь, кинула её прямо в мою тарелку. Каракатица с длинными противными лапками шлёпнулась в жидкую сероватую кашу, лишая меня еды. Нет, я-то могла выловить ее и съесть завтра, но желудок у нас с Софьей был общим, и я чувствовала, мое новое тело подобное варево в себе не удержит, а я жуть как не любила расставаться с едой, которую уже в себя положила.

Это стало последней каплей. Не знаю, как приличные барышни решают подобные проблемы. Софья раньше, помнится, обычно рыдала и оставалась голодной, не смея противиться. Я же поступила иначе: в одно мгновение я подхватила левой рукой свою тарелку с кашей, правой стакан с чаем и с ледяным спокойствием опрокинула содержимое одного на голову Анастасии, а другого — на голову Елены. Густая, ещё тёплая каша растеклась по аккуратной причёске Анастасии, а чайная заварка растеклась по волосам Елены.

Пока они визжали, а дамы-надзирательницы уже бежали к нам со всех ног, я совершила молниеносный бросок кобры, подхватила тарелку с кашей, предназначенную Ларисе, и с невозмутимым видом, словно это было самое обыденное дело, надела её на голову хозяйке, приговаривая с лёгкой усмешкой:

— Думаешь, одна я останусь голодная?

Какая бы воспитанная барышня ни была, тарелка с липкой, остывающей кашей на голове неизменно превращает её в визгливую истеричку. Лариса меня не разочаровала: она вскочила, заорала, заметалась между стульями, пытаясь до меня добраться. Её подруги, оправившись от первого шока, ринулись меня хватать, и у них вполне могло бы получиться устроить Софье жестокую взбучку, все же их было больше, однако тут подоспели дамы-надзирательницы и растащили нас в разные стороны.

— Софья! Это же позор! — накинулась на меня старшая из надзирательниц, суровая старая дева с орлиным носом, в то время как Лариса, утирая слёзы с перепачканного лица, рассказывала о моём чудовищном поведении.

Стыдно мне не было. Напротив, вид перемазанных кашей соперниц с клейкой массой в волосах внушал мне тихое, почти злорадное удовлетворение, которое я с трудом скрывала за маской безразличия.

— Но Лариса, ведь это ты начала выгонять Софью из-за стола. Разве не так? — неожиданно раздался спокойный, вкрадчивый голос Полины, и я с изумлением посмотрела на неё. Неужели у меня появились заступники?

Впрочем, подозреваю, Полину волновала вовсе не Софья. Ей просто захотелось насолить Ларисе, которая слыла первой ученицей и парфеткой, удерживая этот статус уже достаточно долго, к немалой досаде многих воспитанниц.

— Не было такого! — тотчас заступилась за подругу Анастасия, вытирая с лица остатки каши дрожащей рукой.

— Конечно, ты покрываешь её, — вмешалась я с немалым удовольствием. — А не ты ли сама кинула в мою кашу косиножку? Кстати, вон она до сих пор у тебя в волосах запуталась!

Анастасия заорала еще громче, и в столовой поднялся невообразимый шум: звон посуды, крики, топот ног и гул негодования. Всё это привело к закономерному итогу. Меня и перепачканных в еде моих обидчиц отправили на разбор к самой Анне Ильинишне. При виде нас у директрисы сделалось такое лицо, словно она узрела нашествие саранчи. Полагаю, на её памяти во вверенном ей пансионате таких непотребств не творилось. И что делать с нами, она решительно не представляла. Особенно учитывая, что телесные наказания в заведении не практиковались. Считалось, что пансионерки — существа трепетные и слабые. Мы, конечно, сегодня это утверждение несколько опровергли.

Директриса взирала на нас так, что труда не составило догадаться — она бы с удовольствием нас выпорола за такое недостойное и порочащее честь поведение.

— Какие же вы негодницы! — воскликнула Анна Ильинишна, обозревая нас с нескрываемым возмущением. Девочки стояли, опустив головы; Лариса, кажется, тихонечко всхлипывала, время от времени промокая глаза кружевным платочком, который она ловко извлекла из рукава. Я тоже, чтобы не выделяться, понурила голову, слёзы у меня и без того текли по щекам. Софья изволила впасть в истерику, и я с трудом сдерживала этот вполне ожидаемый порыв. Хорошо, хоть не в обморок упала, но была близка к тому: колени подгибались, а перед глазами все плыло. — Вы недостойны носить форменное платье!

После этих слов Анастасия, громко всхлипнула, но тут же постаралась взять себя в руки и сохранить остатки достоинства. Я недоумённо покосилась на неё: ну нет, мне сложно проникнуться идеалами институтской чести до такой степени, чтобы рыдать над тем, что я недостойна неудобного платья сомнительного покроя. Впрочем, Анастасия, видимо, искренне верила, что ее мир рухнул и никогда не будет прежним.

— Как вы смели так опозорить себя, меня и сам дух нашего заведения! — продолжала директриса, периодически поднимая глаза к потолку и вознося руки в вверх, видимо, для пущей наглядности.

— Простите нас! — завыли девушки, и в этом многоголосом хоре я уловила ноты искреннего страха.

— А ты, Софья, что скажешь? Молчишь, будто и не стыдно тебе! — обратилась ко мне Анна Ильинишна. — А ведь ты так недостойно поступила со своими соседками!

— Очень стыдно, — отозвалась я, продолжая разглядывать пол и отмечая, что в кабинете Анны Ильинишны были не простые доски, а добротный дубовый паркет, уложенный ёлочкой, с аккуратными стыками, поверх которого лежал вытертый временем, но всё ещё дорогой ковёр. И он увлек меня сильнее, чем нотации директрисы.

— Вы не просто попрали все правила приличия, — увещевала нас директриса. — Вы опустились так низко, что не достойны называться настоящими леди! Если о подобном поведении станет известно в высшем свете?! — Анна Ильинишна показательно схватилась за сердце, и её пальцы, унизанные серебряными кольцами, судорожно сжали кружевной воротник. — Вашей репутации придет конец, и о хорошем замужестве вам не придётся и мечтать! А надо ли говорить, что до выпуска осталось совсем мало времени? И ни одна из вас не является такой завидной невестой, которой простят прегрешения?

Тут я даже поспорить не могла: леди, измазанные в каше, зрелище действительно странное. А касаемо меня, я всегда была далека от статуса леди, хоть в прошлой жизни, хоть в этой. В новом мире и в новом теле я, быть может, максимально приблизилась к этому званию, но рабоче-крестьянское происхождение за форменным платьем не скроешь, как ни старайся. Нотацию нам читали долго и муторно: стыдили, взывали к совести, пугали вечными муками ада и позором. Наконец, Анна Ильинишна вынесла вердикт.

Глава 8

— А постойте-ка до обеда у меня на горохе, чтобы неповадно было, да молитвы почитайте, а то распоясались совсем! — Она сделала строгое лицо и погрозила нам пальцем, на котором тускло блеснул перстень с тёмным камнем. — Ну, а если вы такие сытые, то обед вам, думаю, не полагается. Постоите на виду у всех, чтобы знали, как безобразничать!

— А умыться можно? — тихонько заскулила Лариса, в голосе которой послышалась неподдельная мольба. Она попыталась пригладить выбившиеся пряди волос, но только размазала кашу.

— А зачем тебе умываться? — шикнула на неё Анна Ильинишна. — Тебя же такой вид устраивает, раз ты позволила подобному случиться.

— Это она нас испачкала! — не унималась Лариса, указывая на меня дрожащим пальцем.

— Настоящая леди ведёт себя так, что ей тарелки с кашей на голову не надевают! — поставила точку директриса, и я невольно улыбнулась, но тут же поймала на себе её суровый взгляд — досталось и мне.

Так как никакого более сурового наказания Анна Ильинишна придумать не смогла, нас в сопровождении дамы-надзирательницы отправили в небольшую церковь, где мы должны были за молитвами в смирении подумать о своем поведении. Девицы рыдали навзрыд, ибо самым страшным наказанием в пансионате считалось носить на груди красный картонный язык за излишнюю дерзость и есть стоя, словно падшая женщина, на глазах у остальных воспитанниц. Но тут, видимо, Анна Ильинишна не нашла иных способов воззвать к нашему благоразумию, кроме как поставить на колени перед иконами.

— Это ты во всём виновата! — обиженно шипела Лариса. — Нас наказывают, как крестьянок! Никогда ещё я не стояла на горохе!

— Нечего было ко мне лезть! — огрызнулась я, не испытывая ни малейших сожалений. В конце концов, мне не оставили никакого выбора. Точнее, оставили, но я решила поставить все точки над «Й», травить я себя не позволю. Чем быстрее мои соседки это усвоят, тем проще и спокойнее нам будет житься следующий месяц.

— Меня теперь сделают мовешкой! — всхлипнула Лариса, и в её голосе послышалась неподдельная паника. — Мой отец будет в ужасе, если узнает!

— Ты она и есть. — Если Лариса надеялась найти сочувствие, то она, определенно, обратилась не по адресу. — Просто довольно долго у тебя получалось скрываться. А теперь, видишь, и маска слетела.

Лариса снова всхлипнула, и мы получили очередное замечание от дамы-надзирательницы, которая пригрозила, что если мы не прекратим препираться, нам всем выдадут по красному языку, и тогда наша репутация будет погублена окончательно. Мы замолчали, хотя, по мне, красный язык или в крапинку, какая разница? Душевные терзания пансионерок по этому поводу оставались для меня загадкой. Зато горох вызывал вполне конкретную тревогу: смутное воспоминание Софьи подсказывало, что стоять на нём коленями — это не очень-то приятно. Но у меня на этот счёт имелся вполне конкретный план, который я принялась обдумывать, пока мы подходили к церковным дверям.

Церковь была небольшой, с низкими сводами и тёмными иконами в окладах, тускло поблёскивавших в свете масляных лампад. Пахло воском, ладаном и старой древесиной. В углу, у стены уже стояла миска с сухим жёлтым горохом. Я содрогнулась при мысли, что мне придётся его рассыпать и опуститься.

Я не стала дожидаться экзекуции. Едва мы переступили порог, решила, что пора падать в обморок прямо тут на ступенях. Софья не подвела: она и так , не евши уже давно, держалась из последних сил, и пережитый стресс сделал своё дело. Я рухнула красиво, даже не ударившись, и замерла, прикрыв глаза.

— Она притворяется! — завопила прозорливая Лариса и от негодования даже ногой топнула. — Все этот прием знают! Не верьте ей!

Дама-надзирательница сначала решила так же. Она наклонилась надо мной, строго позвала по имени, даже слегка шлёпнула по щеке, но я не подала признаков жизни. Тогда она велела принести воды, но и это не помогло. Я лишь чуть приоткрыла глаза, закатила их и снова провалилась в беспамятство, стараясь, чтобы дыхание было поверхностным и слабым.

Пришлось посылать за Акулиной. Та явилась быстро и встала на мою сторону.

— А я ещё вчера Анне Ильинишне говорила, что рано Софью отпускать из лазарета, — строго сказала она надзирательнице. — У неё нервное истощение. Нечего было на неё так наседать.

— Не рано, а вон, что за завтраком учудила! — возразила дама-надзирательница, но её голос звучал уже не так уверенно.

— Это нервическое, — уверенно отрезала Акулина. — Вы бы сами в гробу очнулись, когда вас едва не закопали живьём, ещё неизвестно, что бы сотворили. А она, бедная, и так еле дышит. Я забираю её в лазарет.

Дама-надзирательница предусмотрительно промолчала, видимо, не желая связываться с колдуньей, которую даже Анна Ильинишна побаивалась. Акулина тут же распорядилась принести носилки, и меня торжественно препроводили обратно в уже знакомую комнату, где я, наслаждаясь тишиной и покоем, уснула. Наверное, мой организм и правда был ослаблен, и выходить из лазарета было рано. Если обморок я сымитировала, то вот сон был самым что ни на есть настоящим, глубоким, без сновидений.

Проснулась я от лёгкого шороха и, приоткрыв глаза, увидела, как в дверь лазарета крадется Полина. Она несла в руках чашку с дымящимся чаем и небольшой открытый пирог, по виду, с яблоками.

— Тебя не наругают? — спросила я, приподнимаясь на локтях и с благодарностью глядя на угощение.

— Не-а, — отмахнулась она, усаживаясь на край кровати. На запястье Полины я заметила тонкую нитку, обвязанную наподобие браслета. Как только она поймала мой взгляд, то поспешно одёрнула рукав, не прекращая рассказывать. — Акулина Павловна сказала, что твоё поведение от нервов, и тебя надо не ругать, а лечить. Так что Анна Ильинишна часть наказаний отменила. Правда, с красным языком тебе походить всё же придётся, но это не так страшно, как стоять на горохе, верно?

Она взглянула на меня с такой жалостью, что мне стало неловко. Я была не уверена, что могу изобразить на лице подобающее случаю скорбное выражение, потому что искренне не понимала всей этой катавасии вокруг картонного языка. Но, видимо, мой опыт позволял скорчить соответствующую мину, потому что Полина удовлетворённо кивнула и принялась рассказывать, что произошло в столовой после нашей стычки.

Я слушала вполуха, наслаждаясь пирогом — суховатым, но очень вкусным, с кисло-сладкой начинкой. Полина говорила, что девушки разделились: кто-то счел меня достойной обожания, возведя в ранг героини, наконец-то, давшей отпор Ларисе, которой слишком долго из-за привилегированного статуса, сходило всё с рук; другие же считали, что мы никогда не отмоемся от позора и наше поведение бросило тень на весь пансионат.

Я жевала пирог и только качала головой. Голод он утолил лишь частично, но это было лучше, чем ничего.

После того как Полина ушла, я снова провалилась в сон. Теперь уже до самого вечера, чувствуя, как силы понемногу возвращаются ко мне вместе с теплом и уютом лазарета.

Глава 9

Когда я проснулась, за окнами уже сгустилась глубокая ночь. Лишь в стекле отражался дрожащий огонёк свечи, стоявшей на тумбочке. Луна скрылась за тучами, и комната утопала в густых, липких тенях, которые переползали со стен на потолок, словно живые. Акулина дремала в кресле, откинув голову на высокую спинку; её лицо в полумраке казалось бледным, почти восковым, а темные пряди выбились из причёски и падали на виски. Увидев, что я открыла глаза, она вздрогнула, точно её коснулись холодной рукой, и, встрепенувшись, проговорила:

— Лежи, Софьюшка, лежи. Я сейчас принесу тебе лекарство.

— Лучше бы поесть, — пробормотала я, чувствуя, как в желудке заныло от голода. Но Акулина, похоже, либо не услышала меня, либо сделала вид, что не расслышала. Поднялась с кресла и бесшумно, точно тень, скользнула в приоткрытую внутреннюю дверь, ведущую в соседнюю комнату, где колдунья спала и готовила свои снадобья. Петли чуть слышно скрипнули, и я осталась одна.

Я приподнялась на подушке, опершись локтями о жёсткий тюфяк, и потянулась, чувствуя, как приятно хрустят суставы. Тело слушалось лучше, голова была ясной, и я с удивлением отметила, что сейчас чувствую себя почти хорошо: отдохнувшей, посвежевшей и даже почти смирившейся с этим странным новым миром. Воспоминания и мои, и Софьи больше не казались чуждыми, они сплетались в единый узор, словно две нити, которые наконец-то легли ровно.

Акулина появилась на пороге минут через пятнадцать, держа в руках большую дымящуюся кружку. Тень колдуньи на стене дрожала в тусклом пламени свечи, и я не сразу поняла, что не так. Колдунья протянула мне кружку с едва заметной, слишком ласковой улыбкой, и я уже протянула руки, чтобы принять снадобье, как вдруг заметила, что тонкие, жилистые кисти Акулины обвивает странная тёмная субстанция, похожая на чёрный дым, который струился прямо из груди колдуньи, окутывал её пальцы и тонкой, почти незаметной струйкой стекал к самому краю кружки.

Сердце кольнуло неприятное предчувствие, холодок пробежал по спине. Я отдёрнула руки.

— Глотни сама, — приказала я, отшатнувшись к спинке кровати.

Акулина вздрогнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с раздражением.

— Что ты, Софьюшка? — спросила она вкрадчиво и сделала ко мне шаг, всё ещё протягивая кружку. — Это просто укрепляющий отвар. Пей, тебе нужно набраться сил.

Голос её вдруг стал убаюкивающим, тягучим, он проник в сознание, обволакивая мысли липкой, сладкой ватой. Я почувствовала, как веки тяжелеют, как руки сами тянутся к кружке, и уже почти коснулась горячего фаянса, когда в последнюю секунду сознание прояснилось. Я резко оттолкнула кружку от себя. Тёплая жидкость выплеснулась на пол, и в тот же миг я увидела, как по лицу Акулины пробежала злая, хищная гримаса, мгновенно сменившаяся привычной маской участия.

— Да что же ты творишь, несносная девчонка! — воскликнула она, но в голосе её уже не было прежней мягкости. — Я сейчас на помощь кликну, силком тебя поить, что ли!

— Так я скажу, что ты меня отравить пыталась! — выкрикнула я, пытаясь отодвинуться как можно дальше, вжавшись спиной в холодную стену.

— Глупости ты говоришь! — отрезала Акулина и, уже не таясь, шагнула ко мне ближе, и в её руках начала закручиваться та самая тёмная субстанция, которую я видела раньше.

Я сжалась, понимая, что ничего хорошего меня не ждёт. Воздух в комнате дрогнул, и прямо напротив, объятый зеленоватым, болотным свечением, материализовался злобно шипящий кот — огромный, чёрный, с горящими изумрудными глазами. Он выгнул спину дугой, шерсть встала дыбом. Кот яростно зашипел на Акулину, и та отшатнулась, торопливо перекрестившись дрожащей рукой.

— Изыдь, навья тварь! — прошипела колдунья, и в её голосе послышался страх. На её ладонях начала скапливаться тьма — густая, маслянистая, закручивающаяся в тугие жгуты, готовая вот-вот вырваться.

Я не стала ждать развития событий. Рванув вперёд, я схватила тяжёлую, жёсткую подушку, на которой лежала, и, собрав все силы, запустила её прямо в лицо колдунье. Подушка с глухим стуком ударила Акулину по голове, на мгновение сбив с толку, и в тот же миг кот с шипением ринулся на неё, загоняя в угол возле окна.

— Игоша… — испуганно выдохнула Акулина, прижимаясь спиной к холодной стене. Её глаза расширились, руки дрожали, осеняя себя крестными знамениями. Тени от свечи плясали на её лице, делая черты резкими и почти неузнаваемыми.

Я спустила ноги с кровати и, чувствуя, как босые ступни касаются холодного деревянного пола, медленно подошла к Акулине. Кот остался сидеть перед колдуньей. Его взгляд неотрывно следил за каждым ее движением. Зверь был готов в любой момент сорваться с места. Я остановилась в двух шагах от Акулины и, глядя ей прямо в глаза, спросила ледяным голосом:

— Ты зачем убить меня пыталась?

— Двоедушница! — прошипела она, и в голосе её послышался и страх, и ненависть. — Ты же смерть и хаос сеешь! Ведьма проклятая!

— Я пока даже укроп сеять не умею, — усмехнулась я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало от напряжения.

— Ты не Софья! — выкрикнула Акулина, и её пальцы судорожно сжались в кулаки. — Ты — ведьма, тело убиенной занявшая! Я знаю такие случаи! Бывало уже! Я сначала не поняла, думала показалась. Но нет! Ты изменилась, сильно изменилась, нечисть привечаешь! Я должна их защитить. Их всех.

— Не понимаю, о чём ты говоришь, — ответила я. — Зачем ты сначала столкнула меня с лестницы, а потом отравить пыталась?

— Не наговаривай на меня, двоедушница! — возмутилась Акулина, но в голосе её послышалась обида. — Когда Софьюшка с лестницы упала, меня даже здесь не было! Я уезжала к матери в деревню, и все это знают! Спроси у Анны Ильинишны, у сторожа — все подтвердят!

— То есть и стреляла из пистолета не ты? — прищурилась я, не сводя с неё глаз.

— Какой пистолет? — опешила она. — Барышня, окстись! Я и в глаза его близко не видывала!

— А травить зачем? — не отступала я, шагнув ещё ближе.

Акулина замолчала, тяжело дыша, и я увидела, как по её лицу пробежала тень сомнения. Она перевела взгляд на кота, который всё так же пристально следил за ней, и тихо, почти беззвучно спросила:

— Что ты знаешь о двоедушницах?

— Ничего, — честно ответила я.

— Когда девушка умирает, иногда в её тело вселяется другая душа — тёмная, злая, принадлежащая умершей ведьме, — заговорила Акулина, и голос её стал глухим. — И вот днём девица ходит как обычная, милая, улыбается, а ночью ведьмина сила над ней власть берёт, и зло творит. Я ведьмину душу хотела изгнать, пока она не окрепла и убивать не начала! А с тобой еще этот нечисть проклятая!

— Ну вот сейчас ночь, — усмехнулась я, разведя руки в стороны. — Я что, убиваю кого-нибудь? Пока только меня убить пытаются. И кота моего обижаешь!

— Его-то точно убить надо, — мрачно буркнула Акулина, косясь на чёрного зверя. — Вернее, в Навь обратно отправить, откуда он явился. Это же игоша — нечисть опасная и злобная.

— О! — обрадовалась я и, повернувшись к коту, который при этих словах насторожил уши, торжествующе произнесла: — Гоша! Отлично, я всё думала, как тебя обозвать.

Кот довольно прищурился и мурлыкнул, вильнув кончиком пушистого хвоста. Акулина смотрела на эту сцену с ужасом и отвращением.

— Поговорим, может быть? — предложила я, переведя взгляд на колдунью. — Мне кажется, надо выяснить, что к чему. Вместо того чтобы друг друга убивать.

— Ты не Софья, — повторила она, но уже с меньшей уверенностью.

— Нет, — кивнула я. — Я не знаю, как это вышло. Но зла я никому не хочу.

— Ведьма, — прошептала Акулина, но в голосе её уже не было прежней ярости.

— А сама-то? — парировала я, пристально глядя ей в глаза.

Акулина мрачно замолчала, опустив взгляд. С минуту она стояла неподвижно, затем, осторожно, будто боясь резкого движения, перебралась вдоль стеночки к своему креслу и тяжело опустилась в него. Кот продолжал следить за ней своими огромными, зелёными, словно болотные огни, глазами, готовый в любой момент вмешаться. А я стояла посреди комнаты и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает, уступая место усталости и недоумению: что же на самом деле здесь происходит?

— Я не знаю, как я попала в тело Софьи, — призналась я, и голос мой дрогнул. — Но я не ведьма. У меня и в мыслях не было никого убивать или травить.

— Но сила у тебя есть, — настаивала Акулина, не сводя с меня цепкого взгляда. — Тёмная, страшная, я её чувствую. В Софье такой не было, это точно.

— Во мне, там, где я жила раньше, тоже, — возразила я, чувствуя, как внутри поднимается глухая тоска по тому миру, что остался далеко. — Там магии не было вообще. Совсем. Там я умерла… И очнулась уже здесь, в гробу в теле Софьи.

— Здесь, значит, возродилась? — спросила Акулина, словно я сообщила ей самую обыденную вещь. Она не казалась ни удивлённой, ни испуганной, скорее озадаченной, словно врач, столкнувшийся с необычным случаем. Я кивнула, и она, помедлив, поднялась с кресла, оправляя юбку.

— Подожди! Сейчас вернусь и проверим, — бросила она и, не оглядываясь, снова скрылась в соседней комнате. Дверь за ней притворилась не до конца, и я услышала звон посуды.

Глава 10

Кот на моей кровати вдруг насторожился. Шерсть на его загривке встала дыбом, он выгнул спину и всем корпусом развернулся в сторону той комнаты, откуда доносились звуки. Я шикнула на него, и он, недовольно мурлыкнув, присмирел, но глаза его всё так же сверкали зелёным огнём.

— Игоша, значит… — произнесла я задумчиво, и кот вдруг странно съёжился, словно стал меньше в размерах, прижал уши и виновато опустил голову. Я покопалась в памяти — сложно было сказать, мои это воспоминания или Софьи. Где-то в глубине сознания всплыли обрывки деревенских сказок, слышанных когда-то. — Невинно убиенный младенец, значит? Так я слышала. Но почему кот? Я слышала, что игоша вид имеет жутковатый — то ли на волосатого человечка похож, то ли на младенца без рук и ног. А ты — кот…

Зверь поднял на меня свои изумрудные глаза, долго смотрел, словно взвешивая, стоит ли отвечать, и наконец, сказал.

— Котиков все любят. Выходят, гладят…

— А ты их жрёшь? — спросила я, приподняв бровь.

— Почему? — В голосе его послышалась обида. — Жру? Играю просто… Скучно. Выходил раньше в истинном обличие, убегали. А котиком хорошо. Котиком не боятся. Сначала… — Он вытянул переднюю лапу и демонстративно, с явным удовольствием, начал вылизывать её.

— А меня почему не пугаешь? — спросила я, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.

— Ты наша… — отозвался он, и в голосе его послышалась уверенность, почти покровительственная. Но он тут же насторожился, резко повернув мохнатую голову к двери, из которой как раз показалась Акулина. В руках она несла дымящуюся фаянсовую чашку без украшений.

— Пить не буду, — насупилась я.

— Пей, — сказала Акулина спокойно, протягивая мне чашку. — Ты ведь видишь зло, я знаю. Глянь: нет его тут. Да и этот… — Она мрачно зыркнула в сторону кота, который в ответ лишь прищурился и нахально замурлыкал, — увидит, если что не так.

Я взяла чашку и поднесла её к лицу, принюхалась, и, не заметив ничего опасного, подняла глаза на Акулину:

— А что это вообще?

— Чай, — ответила она, пожав плечами, и улыбнулась уголком губ.

— Чай? — переспросила я недоверчиво.

— Да обычный чай. Посмотреть хочу, узнать тебя лучше, — пояснила она, присаживаясь на край стула и пристально глядя на меня. — Умею я видеть разное — по чаинкам, по теням. Но ты выпить должна, а кружку с чаинками мне отдай. И тогда посмотрим, что ты за птица. И сколько в твоих словах правды.

Я послушно взяла чашку, поднесла к губам и отпила небольшой глоток. Чай оказался тёплым, чуть горьковатым, с лёгким привкусом мяты и ещё каких-то трав, которых я не могла распознать. Я пила не спеша, чувствуя, как тепло разливается по груди, и через минуту вернула кружку Акулине. Мне хотелось упереться, отказаться, но я быстро прикинула: колдунья и так знает, что я не Софья, и от того, кем она станет — врагом или другом, зависит многое. Поэтому имеет смысл сделать шаг навстречу.

Акулина приняла из моих рук чашку, и в тот же миг чаинки, осевшие густым слоем на донышке, вдруг взлетели вверх, объятые голубоватым, мягким сиянием, словно их подхватил невидимый ветер. Они закружились в воздухе стремительным вихрем, переливаясь в свете свечи, а затем плавно опустились на гладкую поверхность стола, сложившись в причудливые узоры, которые напоминали звёздное небо.

— Ничего себе, — пробормотала я, подавшись вперёд и вглядываясь в странный орнамент, в который колдунья буквально уткнулась носом. Её дыхание стало глубже, она что-то шептала едва слышно, водя пальцем над узором, будто читая незримые письмена.

— Правду говоришь, — наконец выдохнула она, поднимая на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на уважение. — Тело приняло в себя душу мятущуюся, которая уходить не хотела. Силы в тебе пробудились, тёмные…

— То есть я теперь воплощение зла? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

— Не злые, — поправила меня Акулина, чуть нахмурившись. — Тёмные. Это разные вещи. Зло — оно от умысла, от желания вредить. А тьма — она просто сила, которая сама по себе, как ночь или тень. И то, как ты ею распорядишься, зависит только от тебя.

— Но почему, если ни у Софьи, ни у меня их не было? — не унималась я, стараясь докопаться до сути.

— Не может душа занять тело просто так, — наставительно заметила Акулина, проведя рукой по столу и сметая чаинки в ладонь. — Связаны вы как-то, только вот как, не ведаю. Софья духом была слаба для того, чтобы с силами управляться, а твой дух — не в том месте оказался, сама говоришь, в мире без магии жила. И вот ваши единовременные смерти в разных местах запустили цепочку событий… Судьба, она ведь не всегда прямая, как стрела, порой петляет, словно лесная тропка.

— И что мне делать? — спросила я растерянно.

— Жить, — сказала Акулина, высыпая чаинки в пустую чашку и вытирая руки о передник. — Судьба сама тебя найдёт. Я тебя не выдам. Софья всё равно мертва, а если так вышло, то хуже никому не будет от того, что ты теперь в её теле. Софьюшке всё равно, а ты, глядишь, и обидчикам её отомстишь. Зла в тебе я не увидела, а это главное. А вот от Игоши избавься. Я помогу. — Она мрачно покосилась на кота, который сидел на подоконнике и смотрел на неё в упор, — вот он — зло в чистом виде. Нечисть. А нечисть не знает ни любви, ни снисхождения, ни привязанности. Одно у неё на уме — вред причинять.

Игоша зашипел и попятился к оконной раме, прижимая уши, а я, не раздумывая, отрезала:

— Друзей не предаю. И его не предам. Мой он, и не позволю трогать.

— Как знаешь, — вздохнула Акулина, — но тут его мне не надо. — Она поднялась и, подойдя к иконе в углу, взяла стоявшую перед ней небольшую глиняную плошку, как я поняла, со святой водой. Окунув в неё пальцы, она брызнула на кота. Игоша зашипел и отпрыгнул в сторону, отряхиваясь.

— Себя побрызгай! — зашипел он раздраженно.

— Говоришь даже, смотри какой! — хмыкнула Акулина, но в голосе её послышалось удивление, смешанное с опаской. Она снова опустила руку в плошку, но кот, не дожидаясь нового обряда, обиженно зашипел и растворился в воздухе, оставив после себя лишь мерцающий зелёный след, который быстро погас, как догоревший болотный огонёк.

— Зачем? — спросила я, чувствуя, как внутри разрастается глухая злость на колдунью за то, что она прогнала моего необычного, но уже почти родного защитника.

— Потому что негоже нечисти, как к себе домой ходить туда, где от болезней избавляют, — ответила Акулина строго, ставя плошку на место и поворачиваясь ко мне. — Слабую душу, что в теле на волоске держится, увести он может, и ой как просто. Сюда ему ходу не будет. А так, сама решай, хочешь, привечай дальше. Но добра от этого не будет.

Глава 11

Время было позднее. После тяжёлого разговора, Акулина убедилась, что избавилась от Игоши и, не взглянув на меня, бесшумно выскользнула в свою комнату. Мне она больше не сказала ни слова. О том, что у нас с колдуньей установились хорошие отношения, было рано, но некий военный нейтралитет, безусловно, был достигнут. Дверь за Акулиной притворилась, и я осталась одна в тусклом свете догорающей свечи. Я улеглась на узкую, жёсткую кровать, и уставилась в потолок, где тени от огонька сплетались в причудливые узоры. Не спалось. Слишком многое изменилось в моей жизни, чтобы разум мог с этим справиться? Да и справился ли? Может быть, я сейчас лежу в бреду в одном из двух миров? Но как бы то ни было, бред больного сознания вокруг меня происходит или реальные вещи, оставить я это просто так не могу.

Выходит, Акулина хотела убить не Софью, а ту нечисть, которая, по её мнению, заняла место души покойной девушки. Что же, похвальное желание — защищать живых от мёртвых. Но тогда получается, что настоящий убийца по-прежнему бродит где-то рядом, и я уверена: он непременно попытается убить меня снова. Только вот я ничего не могла с этим поделать. Похоже, никто не принимает угрозу всерьез, или всем просто наплевать. Но меня такое положение дел не устраивает. Я жить хочу. А для того, чтобы предотвратить покушения и найти убийцу, нужно выяснить, зачем Софью планируют убить. Здесь у меня нет ни малюсенькой зацепки.

Засыпая под мерное тиканье настенных часов, я решила, что завтра же наведаюсь к директрисе и задам ей парочку неудобных вопросов. Правда, я понимала: вряд ли Анна Ильинишна станет меня слушать, но я умела быть настойчивой. В прошлой жизни это качество не раз выручало меня в переговорах. По правилам пансионата вопрос надлежало адресовать классной даме или Марии Ивановне, пепиньерке, готовящейся к преподавательской деятельности. Год назад окончила пансионат и оттого неимоверно возгордилась. Толку от них было, как от козла молока, поэтому я решила рискнуть и пойти прямиком к начальнице, хотя отлично сознавала, что самодеятельность не останется безнаказанной.

С утра меня из лазарета забрала дама-надзирательница — высокая, сухая, с чопорно поджатыми губами и вечно недовольным выражением лица. Она протянула мне красный картонный язык на тесёмке, который я должна была носить в течение дня за излишнюю разговорчивость.

— Довыступалась, негодница, — процедила она, и в голосе её слышалось мстительное удовольствие.

Не знаю, какой реакции она ждала, но моя невозмутимость явно её разочаровала. Я беспрекословно надела это неудобное убожество себе на шею и с удовлетворением отметила, что красный язык выгодно скрывает немного мятый воротничок и крошечное пятнышко на нём. Ну и отлично.

— Надеюсь, это заставит вас вести себя подобающе, юная леди, — добавила она, сверля меня взглядом.

— Вряд ли… — буркнула я себе под нос, но она услышала.

— Что ты сказала?

— Вам послышалось, госпожа надзирательница, — пропела я, и тут голос Софьи сыграл мне на руку. Высокий, звонкий, он звучал почти невинно. Я ловко проскользнула мимо разгневанной женщины в коридор, оставив её стоять с открытым ртом.

По пути в актовый зал на утреннюю молитву я встречала других воспитанниц, которые, как и положено, шли парами в сопровождении дам-надзирательниц. На меня косились, и по рядам пробегал тихий шепот, перемежаемый сдавленными смешками. Надзирательницы делали вид, что пресекают эти вольности, но действовали без малейшего энтузиазма, словно и сами были не прочь позлорадствовать над провинившейся.

Я шагала ровно, глядя прямо перед собой, и думала о том, что если бы в этом теле по-прежнему оставалась прежняя Софья, она бы сгорела от стыда, провалилась сквозь землю от одного вида этого позорного ярлыка. Но на меня воспитательная мера не действовала — слишком многое я видела и пережила в своей прошлой жизни. Однажды я выходила из такси, будучи уже весьма респектабельной дамой, и случайно прищемила дверцей край юбки; в другой раз, похудев неимоверно, я потеряла в торговом центре трусы, что было куда более неловко, чем какая-то картонка на шее. И те неприятности я пережила с достоинством, без особых потерь для репутации. Так что красный язык меня ничуть не смущал. Скорее забавлял, как напоминание о том, что здешние порядки смешны и мелочны в своей строгости.

Сейчас меня занимала лишь Анна Ильинишна. Интересно, будет ли она присутствовать на молитве? Сами молитвы были частью воспитательного процесса учениц, а не персонала, однако госпожа начальница нередко приходила под самый конец, чтобы проверить, насколько девочки усердны в покаянии и хорошо ли дамы-надзирательницы следят за порядком в рядах. Я надеялась, что сегодня мне повезёт и я смогу перехватить её и оказаться поблизости, когда она будет покидать зал.

Так как я была провинившейся, внимания мне досталось больше обычного. Спрятаться за соседками не выходило, дамы-надзирательницы то и дело бросали на меня цепкие взгляды, словно ждали малейшего повода для нового замечания. Пришлось напрягать память Софьи и вспоминать молитву слово в слово, чтобы не нарваться на очередной выговор. Он сам по себе меня не слишком напрягал, но мог задержать, а тогда я не успею обратиться к директрисе, если она, конечно, появиться.

Но мне не повезло. Ни на молитве, ни на завтраке, который мне пришлось провести стоя, вместе с моими соседками по наказанию, директрисы не было. Мы стояли у самой стены, когда все остальные воспитанницы чинно сидели за столами. Лариса, завтракавшая рядом, даже пустила скупую слезу. Она явно не привыкла к такому унижению, и оттого казалась особенно жалкой. Елена вообще рыдала, уткнувшись носом в тарелку, а Анастасия стояла, кусая губы, и сверлила меня взглядом, полным ненависти.

— Ну погоди, кофушка, — прошипела Лариса, едва дама-надзирательница отвернулась, чтобы сделать замечание другой группе. — Ты за это поплатишься, слышишь?

— Давно кашу из волос не выгребала? — огрызнулась я, и от возмущения у Ларисы на мгновение пропал дар речи. Она открыла рот, но не нашла, что ответить.

— Нет, Софьюшка, дамы-надзирательницы не всегда рядом, — процедила Анастасия, изобразив на лице нечто среднее между угрозой и сладкой улыбкой, которая, по её замыслу, должна была выглядеть кровожадной. Но я в своей прошлой жизни не раз сталкивалась с такими, как она, и знала, как отвечать на подобные выпады.

— Самое главное, Настенька, — сказала я, глядя ей прямо в глаза, — чтобы ты сама об этом не забывала.

— О чём? — насторожилась она, и в голосе её послышалась неуверенность.

— Дамы-надзирательницы не всегда рядом, — повторила я, растягивая слова. — А я, между прочим, в одной комнате с вами сплю. И сплю, в отличие от вас, чутко.

— И что? — переспросила Елена, хлопая своими бесцветными ресницами. Она была туповата, поэтому с ней приходилось говорить прямо.

— Не боишься, что подушкой во сне придушу? — спросила я с ленивой усмешкой.

— Да что ты такое говоришь! — воскликнула Лариса слишком громко, и её голос разлетелся по столовой, привлекая внимание дамы-надзирательницы, которая тут же оказалась рядом. Надзирательница строго выговорила Ларисе за то, что та, вместо того чтобы раскаиваться в своём недостойном поведении, снова много болтает и отвлекает других воспитанниц. Лариса, побагровев от стыда и злости, заработала красный язык в наказание. Я же, глядя на её унижение, испытала чувство глубочайшего удовлетворения.

— Ты змеёй стала, Софья, — заметила Лариса, когда надзирательница отошла, и голос её дрожал от сдерживаемой ярости.

— Слышала, что смерть пагубно влияет на характер, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

— А я слышала, что в мёртвые тела часто нечисть подселяется, — прошипела она, и в её глазах мелькнул страх, смешанный с подозрением. — Вот и ты, уже не Софья. Ни капельки непохожа.

Я только фыркнула и отвернулась, делая вид, что не придала значения её словам. Но про себя я подумала, что надо немного взять себя в руки и попытаться вести себя поскромнее, чтобы не выдать себя слишком рано. Слишком многое поставлено на карту.

Остаток завтрака мы провели в тишине. Дамы-надзирательницы, видимо, устав от наших препирательств, не удостоили нас ни единым замечанием, и мы стояли у стены, наблюдая за тем, как другие воспитанницы чинно доедают свои порции. А когда выходили из столовой, я слышала, как соседки переговаривались за моей спиной.

Кажется, вслед за Акулиной они тоже пришли к выводу, что место Софьи заняла какая-то тварь из Нави, и, вполне возможно, опасная. Я не знала, как к этому относиться. С одной стороны, такое подозрение могло сыграть мне на руку. Если эти три девицы поверят, что имеют дело с нечистью, возможно, наконец уймутся и перестанут донимать меня своими мелкими пакостями. С другой — я прекрасно понимала, что слухи такого рода в пансионате распространяются быстро, и кто знает, к каким последствиям это приведёт. Но время покажет.

Глава 12

После завтрака мы разошлись по классам. Урок французского проходил в светлой, но сыроватой комнате с высокими окнами, выходившими во внутренний двор, где росли чахлые кусты сирени. Парты, расставленные в три ровных ряда, были заняты воспитанницами, которые, как я заметила, успели рассесться так, чтобы каждой достался наилучший обзор на преподавателя. Я скользнула на свободное место у окна.

Мсье Пьер Легран, наш учитель французского, стоял у доски с мелом в руках, поправляя неловко сидящий сюртук, и то и дело касаясь своих жидких волос. Его лицо, бледное и рябое, не имело в себе ни одной примечательной черты — разве что серые, чуть навыкате глаза смотрели на нас с неизменной важностью, которая, по его мнению, придавала ему солидности. Он был тощ, сутул, и когда говорил, голос его звучал тонко и несколько надменно, словно каждое слово стоило ему немалого труда.

И тем не менее, для пансионерок, лишённых всякого общения с мужчинами, этот тщедушный человек превращался в настоящего героя романа. Они оценивали его духовные качества, его ум, его «внутренний мир», искренне считая, что внешность — лишь бренная оболочка, не стоящая внимания. Впрочем, если говорить о духовных качествах, то я бы тоже поспорила. Француз по рождению, мсье Легран был трусоват, напыщен и обидчив. Стоило ему заметить на женском лице тень улыбки, как он уже начинал подозревать насмешку и хмурился, замыкаясь в себе на весь урок. В моём понимании это ставило на нём крест как на мужчине, но Софья была со мной не согласна. При виде рябого лица сердце её билось чаще, и я чувствовала этот трепет, уже почти чужой, но всё ещё отзывающийся где-то в глубине груди. Правда, быстро успокаивающийся, потому что у меня все лучше получалось регулировать ненужные реакции организма, который постепенно подстраивался под мой мозг и мой характер.

Я, как успешная женщина, прожившая долгую и насыщенную жизнь, предпочитала мужчин мощных, малословных и отвечающих за свои поступки. И тех, кого я не могла подавить своим не сахарным характером. В прошлой жизни таких не нашлось. Впрочем, искать мне было некогда. И вот теперь я здесь, среди девиц, вздыхающих по этому долговязому французу с его вечными «Merci beaucoup» и важным видом.

Услышав за спиной восторженные шепотки и сдерживаемые вздохи, я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Боже, какая глупость! Но для пансионерок мсье Легран был настоящим светом в окошке, центром их бесчисленных обсуждений, споров и фантазий.

Удивительное дело, среди самых активных воздыхательниц оказалась и моя новая приятельница Полина. Она села рядом со мной за парту и сжала мою руку, горячо зашептав на ухо.

— У меня сердце зашлось от восторга! И словно бабочки в животе…

Я едва удержалась, чтобы не ответить, что бабочки в животе — это верный признак того, что труп уже давно лежит не там, где надо. Но единственную приятельницу терять не хотелось, кто знает, может, она ещё пригодится. Поэтому я улыбнулась и кивнула, стараясь, чтобы улыбка вышла искренней. Но, видимо, вышло не очень, потому что Полина нахмурилась.

— Ты сегодня какая-то мрачная, Софьюшка. Это из-за красного языка?

— Ага, — не стала спорить я, и она вздохнула сочувственно, а затем мгновенно переключилась на объект своего обожания, уставившись на мсье Леграна так пристально, что это было неприлично. Она только изредка прятала взгляд, когда учитель вдруг поворачивался в её сторону, и в такие моменты бледные щёки Полины покрывались едва заметным, но явственным румянцем.

Пару раз мсье Легран обращался ко мне с вопросами, и я, не раздумывая, отвечала, практически не отвлекаясь от собственных мыслей. Французский Софья знала отменно, и я с удивлением обнаружила, что могу поддержать разговор на сложные темы, совершенно не задумываясь о грамматике. Каждый раз, когда я давала правильный ответ, меня пронзали злые и завистливые взгляды сразу нескольких девиц. Полина тоже на миг помрачнела, и я поняла, что здесь ревность и соперничество выходят далеко за пределы разумного. Мне это показалось очень странным — обожание преподавателя приобретало какие-то подозрительно ненормальные формы. От Полины мне тоже достался недобрый взгляд, и я мысленно записала уроки французского в разряд нелюбимых.

После французского нас ждала арифметика, и тут мы с Софьей, точнее, я, пользуясь её памятью и своим опытом, несказанно удивили мадам Ланскую. Сухопарая, вечно недовольная женщина в очках на цепочке привыкла к тому, что точные науки Софье не даются, и потому, когда я без запинки решила у доски пример за примером, её брови поползли вверх, а тонкие губы сжались в тонкую линию. Она несколько раз переспросила меня, не ошиблась ли я, но я лишь пожимала плечами и продолжала отвечать чётко, словно всю жизнь только этим и занималась. Я снова поймала несколько удивлённых взглядов соседок своих соседок по комнате. Они притихли, переглянулись, но промолчали. Однако в воздухе чувствовалось напряжение: девочки держались в стороне, то и дело шушукались, косясь на меня с подозрением, и я знала, они что-то затевают.

Арифметику сменил русский язык, потом рукоделие, во время которого я чуть не уснула физиономией прямо в пяльцы. Я пришла к окончательному выводу, что обучение девиц в этом мире определённо не моё. Одно радовало: в этом месте мне предстояло провести всего лишь месяц, если, конечно, меня не убьют раньше.

Что именно задумали мои соседки, стало понятно после занятий. Эти три экзальтированные идиотки не придумали ничего лучше, чем нажаловаться на меня даме-надзирательнице. Причём повод был, конечно, не то чтобы неправдивый, но манера подачи не стоила никакой критики.

Когда мы все оказались в комнате, Лариса, выпятив подбородок и картинно прижав руки к груди, звонко начала:

— Госпожа надзирательница! Софья всё же умерла! В её тело вселилась нечисть! Мы боимся с ней жить в одной комнате!

— Как есть мертвячка! — подтвердила Анастасия, и её глаза заблестели от праведного гнева.

— А вы часом головушкой не ударились? — спросила я, поворачиваясь к соседкам с самым невинным видом, на который только была способна.

Они тут же ткнули в меня тоненькими пальчиками, словно уличая в страшном преступлении.

— Вот! Вы видите! Мы про это и говорим! — запричитала Елена. — Софья не такая была! Софья была кроткая, никогда не отвечала, не перечила. А эта только из могилы вылезла, уже наказание получила, и красный язык, и нас подставила!

— Так, может, мне просто насмешки ваши терпеть надоело? — усмехнулась я, скрестив руки на груди. — За кротость мою какую благодарность я получила? Гроб? Ведь с лестницы меня кто-то толкнул.

Глазки у девушек забегали, они переглянулись, но Лариса быстро взяла себя в руки и, гордо вскинув голову, выпалила:

— Никто тебя не толкал! Неуклюжая ты просто, вот и всё!

— Тихо! — рявкнула дама-надзирательница, и в комнате мгновенно воцарилась тишина. Она перевела строгий взгляд на Ларису. — Лариса, ты ведь понимаешь, что выдвигаешь очень серьёзное обвинение? За наговор на соседку ждёт наказание, и весьма суровое.

— Господом Богом клянусь, не Софья это! — запричитала Лариса, и в голосе её послышались истерические нотки. — Я чувствую! Мы все чувствуем! Это какая-то тварь из Нави!

Я стояла молча, глядя на эту сцену, и мысленно переименовала Ларису в Крысу. Дама надзирательница внимательно посмотрела на меня и выдала вердикт.

— Что же, обвинение серьезное, но не беспочвенное. Софья, пошли!

— Куда, — возмутилась я. — К Анне Ильинишне, то, в чем тебя обвиняют маловероятно, но и оставить все так не в моей власти. А ну как и правда, какое недоразумение случилось. Пусть за это Анна Ильинишна отвечает.

В груди нехорошо кольнуло, не очень понимала, какие меня ждут проверки и что они могут выявить. С другой стороны, визит к Анне Ильинишне был мне на руку.

Глава 13

Дама-надзирательница шла впереди меня. Я двигалась за ней, стараясь не привлекать лишнего внимания своим довольным видом. Всё же заподозрили меня в страшных вещах, и я не могла гарантировать, что если Анна Ильинишна отнесётся к обвинениям серьёзно и вздумает провести проверку, то я эту проверку пройду. Потому что соседки мои правы. Софьи больше нет, а её место заняла совсем другая личность. Только вот нечистью я себя не считала, но Игоша-то принял меня за свою, чётко разделив, что я не принадлежу миру обычных людей. Может быть, такие как я для этого мира и есть нечисть, которая пробралась из нави в бесхозное тело. А если так? Что сделают со мной? Убьют Софью второй раз? А что станет со вселившимся в нее духом? Я тоже исчезну? Или вернусь в свой мир? А там, что со мной станет? Полагаю, моего тела уже тоже нет, я настаивала после смерти на кремации.

— Жди здесь! — скомандовала дама-надзирательница и указала на лавочку возле кабинета директрисы, которая сейчас пустовала, как и весь длинный коридор административного крыла. После занятий воспитанницы занимались рукоделием или посещали дополнительные уроки по музыке и танцам. Софья предпочитала рукоделье, но я размышляла, что, пожалуй, предпочту минимальную физическую активность и изменю этим привычкам. Если, конечно, подстава от соседок не принесёт мне серьёзных проблем, и получится доказать, что я не нечисть.

Дамы-надзирательницы не было достаточно долго. Я уже успела заскучать, когда она появилась в коридоре и скомандовала:

— Пошли. Анна Ильинишна ждёт тебя.

Следуя за дамой-надзирательницей, я зашла в кабинет директрисы. Просторная комната была выдержана в строгих, сдержанных тонах, какие и подобают начальнице подобного заведения. Высокие окна, выходившие во внутренний двор, были затянуты портьерами из светло-зелёной льняной ткани с лаконичными, деревянными подхватами. Стены, оклеенные обоями приглушённого оливкового цвета с едва заметным растительным орнаментом, были увешаны портретами в строгих чёрных рамах — должно быть, прежних начальниц пансионата и благодетельниц заведения. Их сухие, важные лица взирали на посетительниц с неизменным укором. В углу комнаты возвышался дубовый шкаф с резными створками, за стеклянными дверцами которого угадывались ряды одинаковых корешков — уставы, отчёты и прочая казённая документация.

В центре кабинета стоял массивный письменный стол, покрытый тяжёлым сукном тёмно-зелёного цвета, такого же, как и портьеры. На столе, помимо письменного прибора из тёмного дерева с бронзовыми инкрустациями, располагались аккуратная стопка бумаг, массивная чернильница с гусиным пером и несколько книг в кожаных переплётах. Справа от стола, на отдельной подставке, возвышался бронзовый канделябр с тремя свечами, хотя сейчас он не горел. Слева же, на небольшом резном столике, стоял фарфоровый чайный сервиз с бледно-голубой росписью, приготовленный, видимо, для важных гостей.

Сама Анна Ильинишна восседала в массивном кресле с высокой резной спинкой, обитой тёмным бархатом, и взирала на меня поверх очков в тонкой серебряной оправе. Её платье было строгим, чёрным, с кружевным белым воротничком, а седые волосы уложены в безупречную причёску.

— Ну что, Софья… — Директриса строго на меня посмотрела, словно ждала покаяния сразу и во всём. Я опустила глаза, изучая уже знакомый паркет, уложенный ёлочкой и натёртый до блеска. — Ты понимаешь всю серьёзность обвинений?

— Лариса, Анастасия и Елена обозлились на меня. Вот и придумывают всякое, обидное. Что я могу поделать с этим?

— Учиться общаться со своими соседками, — отрезала Анна Ильинишна, и голос стал жёстче. — Вы несколько лет живёте вместе, они знают тебя лучше, чем кто бы то ни было, и сама понимаешь, не могу я оставить их подозрения без внимания. Особенно учитывая, что ты из гроба поднялась. А ну как и, правда, поднялась не наша Софья, а нечисть из Нави. Прецеденты такие, сама понимаешь, случались в истории не единожды.

— Понимаю, — снова послушно кивнула я, понимая, что, похоже, неприятности у меня все-таки будут.

— А раз понимаешь, то придётся послать за отцом Сергием и Акулиной.

— Что будут со мной делать? — Испуг вышел почти натуральным, потому что мне и правда было страшно. И мой опыт, и Софьи говорили, что ничего хорошего от проверок, которые могут для меня придумать, ждать не стоит, но Анна Ильинишна взглянула на меня строго и сказала:

— Не беспокойся. Если ты и, правда, не нечисть, а Софья, ничего страшного не произойдёт. Отец Сергий отчитку сделает, постоишь в церкви под молитвы, помыслы свои очистишь — всё на пользу. Ну что стоишь? — Анна Ильинишна повернулась в сторону дамы-надзирательницы. — Вели за отцом Сергием послать. Ну и Акулину пригласи. Её помощь тоже потребуется.

Дама-надзирательница кивнула и вышла, плотно притворив за собой тяжёлую дубовую дверь. Анна Ильинишна тотчас уткнулась в документы, мигом позабыв о моём существовании. Слышно было лишь, как гусиное перо скрипит по бумаге да мерно тикают настенные часы в резном дубовом корпусе.

— Госпожа директриса, — начала я, переминаясь с ноги на ногу. — Можно вопрос задать?

Анна Ильинишна удивлённо вскинула на меня глаза поверх очков, и в них мелькнуло такое неподдельное изумление, словно я была призраком, осмелившимся заговорить.

— А ты что ещё здесь делаешь? — строго спросила она, откладывая перо. — Иди жди в коридоре, когда придёт Акулина и отец Сергий. Давай быстрее. Спросить она хочет! Ишь чего удумала. Кто ты такая, чтобы от работы меня отвлекать? У тебя нет твоей классной дамы, чтобы прошение передать?

— Ну вот я же тут стою, — не сдавалась я, чувствуя, как внутри закипает привычное упрямство. — Я просто узнать хотела про покушение.

— Не было никакого покушения, — отрезала Анна Ильинишна, и голос её стал ледяным. — Софья, не дерзи. И так красный язык носишь! Мало тебе позора?

— Было покушение, — упёрлась я, глядя ей прямо в глаза. — И вы прекрасно об этом знаете! Андрей Григорьевич велел сообщать ему…

— Софья! — Директриса даже приподнялась из кресла, опершись руками о стол, чтобы я ощутила на себе всю мощь её гнева. Лицо её побагровело, а тонкие губы сжались в нитку. — Ты хоть понимаешь, кто такой Андрей Григорьевич? Это сам чёрт его императорского величества! Сам Брюс! Тебе осталось отучиться здесь месяц, и пусть тебя забирает на все четыре стороны! Но до этого времени, будь добра, не провоцируй! И так из-за тебя проблем больше, чем надобно. А сейчас уйди с глаз долой! А то не посмотрю, что болезная, и снова на горох пойдёшь, и даже если опять чувств лишишься, никакой лазарет тебе не светит! Оставлю прямо там в церкви в себя приходить! Распоясалась, что я даже бредням Ларисы готова поверить!

— Простите, Анна Ильинишна, за дерзость. — Я смирилась для вида, понимая, что разговаривать со мной директриса не будет, поклонилась и вышла в коридор, притворив за собой дверь.

Я прислонилась к холодной стене и задумалась. Интересно, почему директриса так сильно не хочет сообщать о покушении Брюсу? Он со своей магией и связями мог бы помочь. Только ли потому, что не хочет на свою голову и на пансионат навлекать неприятности? Или же у неё есть иные причины, о которых она предпочитает умалчивать? Что-то слишком поспешно она отмела мои слова, слишком твёрдо стояла на своём. Словно знала больше, чем говорила. Впрочем, дознаваться сейчас было бесполезно, Анна Ильинишна явно не была настроена на разговор.

Я села на лавочку в коридоре, сложила руки на коленях и принялась ждать. Солнечный свет пробивался сквозь высокое окно в торце коридора, падая длинными золотыми полосами на натёртый паркет. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса воспитанниц, смех и звук музыкальных инструментов. Обычная, размеренная жизнь пансионата текла своим чередом, а я сидела и ждала приговора, не понимая, как избежать проверки. Знать бы еще насколько эта проверка для меня опасна.

Глава 14

Первой появилась Акулина. Она бесшумно скользнула в коридор, точно тень, и недобро посмотрела в мою сторону, сверкнув чёрными глазами из-под насупленных бровей.

— Допрыгалась? — сухо поинтересовалась она, останавливаясь напротив меня и окидывая цепким взглядом.

Я пожала плечами, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.

— Софью тут сильно не любили, — уклончиво ответила я, то ли оправдываясь, то ли пытаясь объяснить свое поведение.

— Да, но не подозревали в том, что она нечисть! — зашипела Акулина, наклоняясь ко мне ближе, и голос её стал тише, чтобы никто из проходящих мимо не мог услышать. — Мне всё равно, что с тобой произойдёт, ты мне никто. Но если хочешь выжить, веди себя разумно. Не заставляй людей от тебя шарахаться. А-то, как бы беды какой не вышло.

— Чем мне грозит проверка? — поинтересовалась я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Представления не имею, — уже спокойнее ответила она, выпрямляясь и поправляя платок на плечах. — По идее ничем, если в теле обычная человеческая душа, пусть и не родная… но кто же доподлинно скажет? С точки зрения веры-то вопрос спорный…

— И что делать? — спросила я несколько нервно. Внезапно начало казаться, что воротничок на платье слишком жмёт горло, а воздух в коридоре стал тяжелее и более спертым.

— А об этом раньше было надо думать, Софьюшка, — вздохнула она и, покопавшись в складках юбки, достала небольшой тёмный пузырёк с затёртой пробкой. — На, выпей.

Я уставилась на неё подозрительно, и Акулина, перехватив мой взгляд, только хмыкнула.

— Снова думаешь, отравить тебя пытаюсь?

— Не могу исключить такой вариант, — ответила я, скрестив руки на груди. Колдунье я до сих пор не доверяла, только вот союзников кроме нее, у меня не было.

— Ну тогда не пей, — флегматично заметила она и уже собралась убрать пузырёк обратно в карман. — Но как на тебя отчитка подействует, не представляю. Может, свезёт и никак. Ведь батюшка тоже опыт имеет. Начнёт над тобой молитву читать и смотреть будет, как реагируешь. Молча сидишь, али корчиться начнёшь да выкрикивать гневное? От того и зависит, как ритуал дальше пойдёт…

— Давай свой пузырёк, — недовольно буркнула я, протягивая руку. Акулина молча вложила его в мою ладонь, и я выпила залпом горьковатое содержимое, поморщившись от знакомого, чуть вяжущего вкуса. — А это что вообще?

— Вот как-то ты слишком беспечна, Софьюшка, для человека, который считает, что его отравить желают, — со вздохом заметила она, качая головой. Но прежде чем я успела запаниковать, добавила: — Травы разные, валерьяна, в основном, пустырник и так по мелочи.

— Ты мне успокаивающий сбор, что ли налила?

— Ну а что ты хочешь? — удивилась она. — Я же суть твою изменить не могу. А так нервничать поменьше будешь и реакции сможешь удержать в узде, если они и будут наружу рваться. Понимаешь ведь, молитвы для любого с миром Нави связанного тяжело даются, но терпим же, зубы сжимаем и терпим.

— А как же утренние молитвы? Я ничего на них не чувствовала.

— А что в тех молитвах святости-то было? — усмехнулась Акулина, и в глазах её мелькнула насмешка. — Так, для порядка читали, больше для виду.

— Думаешь, в церкви иначе будет?

— Может, и нет, если грехов на твоей душе немного, а вот ежели силой своей будешь пользовать почаще, да не во благо, тогда и в церковь тебе заходить придётся осторожно.

— А ты, стало быть, своей силой не во благо пользовалась?

— Разное по жизни бывало. — Она не стала спорить. Голосе промелькнула глухая, давняя горечь. — Меня же Анна Ильинишна к себе лет семь назад взяла, а до этого непростая у меня жизнь была, да не суть дела. Тебе о том знать не надобно.

Акулина замолчала, устремив взгляд в окно, где за стеклом медленно плыли редкие облака по весеннему небу. Тишина в коридоре стала гуще, лишь вдалеке слышался приглушённый, неясный шум из классных комнат. Я сидела на лавочке, чувствуя, как травяной настой разливается по телу, унося тревогу, оставляя вместо неё тупое, почти сонное спокойствие. Где-то в глубине души я понимала, что это лишь временное облегчение, но сейчас, в эту минуту, я была благодарна и за него.

Дама-надзирательница появилась в коридоре спустя полчаса, и, увидев меня с Акулиной, недовольно нахмурилась, поджав тонкие губы.

— Ну а что вы тут сидите? — проворчала она, поправляя кружевной воротничок своего строгого чёрного платья. — Отец Сергий уже ждёт вас, не задерживайте. И так его пришлось от дел оторвать. Пойдёмте?

— Да мы сами дойдём, не беспокойтесь, госпожа надзирательница, — ответила Акулина, и в голосе её послышалось едва заметная ирония, скрытая за безукоризненной вежливостью. Я отметила для себя, что именно к такой манере общения мне стоит стремиться. Пока получалось не очень, в своем мире я говорила совсем иначе, нормы и правила были другими, а тут Софья была слишком уж забитой и робкой, ее навыки мне так же не годились. Придется нарабатывать новые.

Акулина поманила меня за собой, и я послушно поднялась с лавочки.

— Веди себя примерно, Софья, чтобы краснеть за тебя не пришлось, — напутствовала меня дама-надзирательница, сверля строгим взглядом.

Я сосредоточенно кивнула и слегка поклонилась.

— Буду стараться, госпожа надзирательница.

Маленькая старая церковь располагалась за воротами пансионата. На горохе нас с девочками заставляли стоять в небольшой часовенке на территории, а сейчас мы с Акулиной пошли в сторону старого кладбища. Пришлось идти минут десять по узкой тропе, петляющей между чахлыми кустами. Земля под ногами была влажной, в воздухе пахло прелой листвой и весенней сыростью. Где-то в ветвях звонко перекликались птицы, но их щебет казался приглушённым, словно сама природа затаилась в ожидании чего-то недоброго.

Дверь в деревянную церковь была открыта. На секунду моё сердце сжалось, но я взяла себя в руки, глубоко вздохнув влажный, прохладный воздух. «Всё будет хорошо», — сказала я себе и шагнула за порог следом за Акулиной.

Мы оказались тёмном, прохладном помещении, которое пропитал густой, тягучий запах ладана и дыма от восковых свечей. Несколько огоньков мерцали на стоящем слева кануне, бросая на тёмные лики святых в тяжёлых серебряных окладах пляшущие тени. Высокие, узкие окна пропускали скудный свет, который падал косыми лучами на вытертые доски пола, освещая пылинки, медленно кружащиеся в воздухе. В углу, в тени, угадывались старые хоругви с потускневшей вышивкой.

— Заходите, заходите, — приветствовал нас отец Сергий, выходя из алтаря. Он был невысок, сухощав, с редкой седой бородкой и глубоко посаженными глазами, которые смотрели на мир с той спокойной мудростью, что даётся лишь долгими годами служения. На нём была тёмная ряса, поношенная, но опрятная, на груди поблёскивал медный крест на потёртой цепочке. — Здравия, сестры.

— Благословите, батюшка, — ответила на приветствие Акулина, истово перекрестившись и склонив голову. Я пробормотала что-то подобное, и рука сама осенила себя крестным знамением. Софья была девушкой набожной, как и приличествует воспитаннице пансионата, и тело помнило этот жест лучше, чем я сама. В прошлой жизни креститься мне приходилось от силы раз пять, и все, как я теперь понимала, неправильно.

Мы, следуя указаниям батюшки, прошли в центр небольшой церквушки, где я опустилась на колени перед иконами. Как ни странно, несмотря на страх, сердце моё билось размеренно и ровно. То ли тело Софьи испытывало благоговение и трепет в священном месте, то ли снадобье Акулины подействовало, успокоив нервы и разлив по телу странное, почти сонное спокойствие. Я подняла глаза на икону Богородицы, что смотрела на меня с высоты тёмного киота, и в глубине души шевельнулась надежда. Быть может, и правда всё обойдётся.

Глава 15

То ли зелье Акулины подействовало, то ли благость этого места была преувеличена, то ли замена одной души на другую у Господа вопросов не вызвала. Ничего страшного не произошло. Никогда священник окропил меня святой водой, ни когда Акулина зажгла дополнительные свечи, ни когда по небольшому помещению церкви полились слова молитвы.

Я не знала её наизусть, и размеренным речитативом не всегда могла уловить смысл, но сам ритм, тембр голоса священника, его интонации — всё это заставляло впадать в подобие транса, в котором мне, однако, не хотелось ни выть, ни по полу кататься, ни скабрезности выкрикивать. Спать хотелось, но этому виной, возможно, была настойка Акулины. Сонное, тягучее тепло разливалось по телу, веки тяжелели, и я с трудом удерживала себя в вертикальном положении, уснуть во время отчитки, наверное, тоже неправильно и вызовет вопросы.

А вот Акулине было худо. Она мужественно стояла поодаль, у самого клироса, но лицо её заметно побледнело, а на лбу выступила испарина, заметная в мерцающем свете свечей. Тонкие пальцы судорожно сжались в кулаки, а дыхание сделалось поверхностным и прерывистым. Я подозревала, что Акулина, зная свою особенность, тоже приняла зелье, но, видимо, её связь с тёмными силами была глубже, нежели у меня, и молитва действовала на неё куда сильнее.

Тишина в церкви стояла густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь потрескиванием свечей да мерным гудением голоса отца Сергия. И вдруг где-то у входа, под половицами, раздалось подозрительное скрежетание.

Вздрогнули все трое. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, а сердце пропустило удар. Но надо отдать должное, батюшка даже не сбился с ритма, лишь на мгновение задержался взгляд на дверях, прежде чем продолжить чтение. Акулина же, чуть склонив голову, тихо прокомментировала:

— Неужто мышь тут завелась…

Это объяснение всех устроило, и я попыталась расслабиться, убеждая себя, что в старых деревянных церквях мыши — дело обычное. Но шуршание повторилось, и к нему добавился скрип отрываемой половицы. Звук оказался слишком явным, слишком настойчивым, чтобы быть делом рук мелкого грызуна. Всем стало понятно: если это и мышь, то какая-то уж слишком наглая и большая.

Священник на миг умолк, поднял голову и нахмурился, прислушиваясь к подозрительным звукам под ногами. Акулина же, напротив, сделала шаг вперёд и покачала головой сказав.

— Не мышь это, батюшка. Ой, не мышь.

Отец Сергий перекрестился, и в церкви повисла звенящая тишина, в которой каждый шорох кажется оглушительным. Свечи дрогнули, будто от сквозняка, хотя двери и окна были плотно затворены. Тени на стенах заколыхались, вытягиваясь в причудливые, угрожающие фигуры. И в этой тишине скрежет под половицами раздался снова. Он был уже ближе, почти у самых ног. Это меня изрядно напрягало, и я проворно отползла в сторону. Батюшка даже не возражал, и вовремя, потому что трухлявые доски пола поддались усилиям неведомой твари, и в центре церкви из пола показалась рука мертвеца. Жёлтые, ссохшиеся пальцы с обломанными ногтями судорожно вцепились в край половицы, и по дереву побежали трещины.

Я заорала, и даже на реакции Софьи не погрешишь. Софья бы незатейливо в обморок упала, а тут устояла, то ли потому, что зелье Акулины подействовало как хороший транквилизатор, то ли потому, что телом уже полностью управляла я, и мой характер оказался покрепче её нервов.

Акулина прижалась к стене, побледнев, и судорожно пыталась нашарить что-то у себя в карманах. Пальцы её дрожали, и я слышала, как она тихо, одними губами шепчет то ли заклинание, то ли молитву.

— Странные у вас, батюшка, тут питомцы, — заметила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но что-то мне тут не нравится. Может, уйдём?

Священник торопливо закивал, осеняя себя крестным знамением и продолжая бормотать молитву, которая гостю, наведавшемуся в церковь, определённо не нравилась. Тварь завыла под досками пола громче, и в разные стороны полетели щепки, а умертвие высунуло уродливую голову — с проваленными глазницами, в которых мерцал тусклый, болотный свет, и с оскаленным ртом, в котором чернели редкие гнилые зубы.

С воплем мы кинулись к выходу, но деревянная дверь, которую Акулина успела открыть, вырвалась у нее из рук и захлопнулась у нас прямо перед носом, словно её припечатала к косяку неведомая сила.

— Нечистая сила не отпускает нас, — выдохнула Акулина, и в голосе её послышалась отчаяние. — Батюшка! Только на ваши молитвы и надежда.

Батюшка дрожащей рукой поднял крест и сглотнул, но слова молитвы полились без запинки. Громкий, хорошо поставленный голос заструился под сводами, заставляя умертвие корчиться и припадать на полусгнившие конечности. Тварь издала протяжный, тоскливый вой, и её тело, покрытое лохмотьями кожи, задёргалось в судорогах, словно каждое слово причиняло ей невыносимую боль.

Я, конечно, в благость верила, но рука сама собой ухватилась за единственное, что могло сойти за оружие — стоящую в углу старую метлу с длинной, гладко обструганной деревянной ручкой. Она мне казалась средством понадёжнее, чем слова. Черенок казался крепким, и я сжала его покрепче, чувствуя, как ладони потеют от напряжения.

Умертвие с высохшей, местами ошмётками слезающей кожей уже совсем выбралось из-под пола, а за ним, по пятам, стелилась чернильная тьма, которая пугала меня почему-то больше, чем сам мертвец. Тьма эта была живой. Она колыхалась, перетекая, словно густая смола, и от неё веяло таким холодом, что у меня зуб на зуб не попадал.

За спиной пробормотала молитву Акулина — значит, не зря тьма показалась мне большим злом. Просто так колдунья молиться не начинает. Движения умертвия были ломаными и неуклюжими, оно ползло на нас, припадая на руки, словно неведомый зверь, и каждый его рывок сопровождался хрустом сухих суставов.

Отец Сергий начал заикаться, голос его срывался, а Акулина всхлипывала, а у меня внутри что-то перевернулось и появилась та мрачная решимость берсерка, которая возникала всегда в минуты опасности. Поэтому когда тварь изловчилась и прыгнула на нас, я, не раздумывая, махнула метлой. Надеялась, что от удара умертвие сломается пополам. Но метла оказалась слабее, и я осталась только с черенком. Зато он сломался весьма удачно, неровным, острым сколом.

Отец Сергий начал читать молитву громче, голос его окреп и зазвенел под сводами, а Акулина забормотала что-то у меня за плечом. И это явно была не молитва — слова её звучали тягуче и странно, с какими-то шипящими, гортанными оборотами. Но тьма дрогнула, а умертвие злобно оскалилось и кинулось уже прицельно на меня, видимо, затаив обиду за метлу.

Выбора не осталось. С диким криком я сиганула ему навстречу, замахнулась посильнее черенком, как копьём, и с размаху воткнула в грудь мертвеца. Так мы с ним и пролетели до стены церкви, и мат у меня вырвался уже позже, когда я врезалась в истлевшее тело. Ну какой русский человек тут материться не будет? Вот я и материлась, остервенело вгоняя деревянный кол в грудь мертвеца, чувствуя, как трухлявые рёбра хрустят под натиском.

Впрочем, я вдруг поняла, кто не матерится в такой ситуации — воспитанница пансиона благородных девиц, коей я и являюсь. И тут же запоздало пробормотала извинения:

— Простите, батюшка!

— Ничего, девонька, — выдохнул отец Сергий, с трудом переводя дух. — Ты это… ещё ругнись, от мата нечисть корежит не меньше, чем от молитвы! А мы потом отмолим, не переживай, на исповедь ко мне придешь вне очереди.

Ну раз уж разрешение было получено, я витиевато выругалась и сильнее поднажала колом. Умертвие истошно завопило и разлетелось ошмётками по церкви. Пришлось выругаться ещё раз, потому что мне досталось всех больше. Гнилая плоть оседала на платье, в волосах, и вонь стояла такая, что глаза слезились.

Я повернулась и остолбенела. Потому что от умертвия мы избавились, а вот тьмы, что стелилась по полу церкви под ногами, нет. Она клубилась, перетекая из угла в угол, и я с ужасом поняла, что кол и мат против неё бессильны. Она дышала, и в ней угадывалось что-то древнее и голодное, что только начинало просыпаться.