Верховцева-2. Хозяйка гиблого поместья

Глава 1

Не выходи из дома в полночь, когда в окна светит круглая луна. Не ходи ночью в лес, что расположен за барской усадьбой. Не оставайся одна в ночи, а то придёт чудовище лютое и утащит во тьму.

Алена всё это знала. С детства слышала бабкины сказки, и материны наставления, и даже отец, человек суровый и к россказням несклонный, наказывал: «Не мешкай, дочка, в сумерках. К ночи из дому ни ногой». Но сегодня припозднилась в барском доме. С утра закрутилась, то бельё перебрать, то покои проветрить, то за вечерним чаем прислужить, а отпустили её уже затемно. И дорога через лес была короткой и знакомой. Как же не воспользоваться?

Алые всполохи на кронах деревьев, последние отблески заходящего солнца, бледнели с каждой минутой. Узкая, петляющая между невысокими ёлками и плакучими берёзками тропинка теперь утопала в густой, вязкой темноте. Девушка торопилась, придерживая рукой подол простого деревенского платья, но сильно не боялась. Да что может случиться на знакомой дороге, которую она с детства исходила вдоль и поперёк? Ну а слухи, сплетни, которые бабки из уст в уста передают… Да в каком уезде этих слухов нет?

Вот уже между деревьями показалось залитое лунным светом поле, и Алена ускорила шаг. Близость родного дома придавала сил, и она даже позволила себе выдохнуть с облегчением. Но тут за спиной хрустнула ветка. Где-то в чаще испуганно вспорхнули птицы — хлопанье крыльев раздалось громко и резко, заставив девушку вздрогнуть, а сердце пропустить удар. А следом за спиной раздались тяжёлые шаги, словно кто-то большой и грузный ступал по сухой листве. И с каждым шагом этот кто-то приближался.

Алена вскрикнула и кинулась бежать. На какой-то миг ей даже почудилось, что всё получилось, что она оторвалась от преследователя, что темнота поглотила её следы. Но тут за плечо схватила чья-то рука — ледяная, костлявая, с длинными, цепкими пальцами. Дёрнула, развернула, повалила на землю в один миг. Девушка заорала от ужаса, когда увидела на синюшном, будто восковом лице напавшего горящие зелёным болотным светом глаза.

Девушка снова взвизгнула, размахнулась и что есть силы ударила по хищной морде корзиной, которую всё ещё сжимала в руках. Да куда уж там — корзина отскочила, упала в траву, рассыпав содержимое. Но нечисть только на мгновение отшатнулась, даже не моргнув, а затем навалилась сверху всем телом, сдавила грудь и прижимая к земле. Тварь причмокивала, склонившись к шее девушки. Алена заголосила, призывая на помощь, но в ответ лишь ветер вздыхал в кронах да где-то далеко ухнула сова. Девушка прекрасно понимала: никто в окрестностях гиблого поместья на помощь ей не придёт, потому что все заветы старые чтят и по ночам из домов не выходят, дабы беды какой не приключилось. Её отчаянный крик так и останется в ночи без ответа. А тварь улыбнулась, обнажив ряд мелких, острых зубов, и склонилась к её шее.

Глава 2

Третьи сутки пути оказались особенно утомительными. Возможно, потому, что были последними. В дорожном экипаже висела напряжённая тишина. Даже Игоша, который с интересом обследовал новый мир и постоянно был на виду — раздражая Акулину и забавляя Андрея Григорьевича, растворился в майских густых сумерках, оставив нас в тягучем молчании. Радовало только одно: до Сахтышской волости Суздальского уезда оставалось совсем немного, а там и до барской усадьбы, где живёт мой дядюшка, рукой подать. Признаться, хотелось добраться побыстрее, поэтому решили и на ночлег не останавливаться, надеясь к утру уже оказаться на месте. Это момента все ждали с нетерпением.

За окном повисла непроглядная тьма. Такая густая, что, казалось, можно было порезать её ножом. Корявые ветви старых деревьев тянулись к тракту, словно костлявые руки, и то и дело стучали по корпусу экипажа, заставляя вздрагивать при каждом ударе. Дорогу освещала лишь лунная дорожка, серебря проезжую часть холодным, мертвенным светом, который не столько разгонял тьму, сколько подчёркивал её глубину. Где-то вдалеке ухнула сова, и звук этот показался зловещим предзнаменованием. Акулина по инерции перекрестилась и недовольно поджала тонкие губы, когда Андрей Григорьевич взглянул на нее со снисходительной усмешкой.

— Не нравится мне тут… — поёжилась колдунья, кутаясь в шаль и то и дело бросая тревожные взгляда в окно. Лицо колдуньи в полумраке казалось бледным, а глаза насторожённо поблёскивали.

— Всё тебе не нравится, — тут же ворчливо заметил Игоша, материализовавшись на столике прямо перед носом Акулины. Он появился бесшумно, будто из ниоткуда, и его зелёные глаза сверкнули в темноте.

Акулина вздрогнула от неожиданности и отшатнулась.

— Кыш, пошёл, — шикнула она, но кот только привычно выгнулся, зашипел в ответ для порядка, махнул шикарным хвостом и перепрыгнул ко мне на колени. Он требовательно боднул меня головой, словно говоря: «Чеши меня за ухом, иначе обижусь». Я вздохнула и задумчиво почесала, хотя и не была уверена, что нечисти это действительно доставляет удовольствие. Скорее, так Игоша заявлял свои права на меня, обозначая свою близость.

— И все равно, что-то тут не так, — повторила Акулина. — Тишина какая-то неживая. Словно лес затаился и ждёт.

Я снова бросила взгляд за окно. Мне тоже было не по себе, но я списывала это на темноту и давящую на уши тишину, которую нарушало лишь мерное поскрипывание колёс медленно переваливающегося по кочкам экипажа. Но слова колдуньи находили отклик где-то глубоко внутри.

— Тут места глухие, — заметил Андрей Григорьевич, отодвинув шторку со своей стороны и уставившись в темноту. — Леса древние, перекрёсток опять же недалеко. Всякое может в лесу ночью бродить. Только неужели вы, Акулина Павловна, боитесь? У нас на одну карету две колдуньи, колдун да тварь из Нави.

— Сам ты тварь, — беззлобно, скорее по привычке огрызнулся Игоша, прижимаясь ко мне плотнее. — Что сразу тварь-то? Уже какими уродились… у меня зато хвост красивый, не то что у некоторых!

— Да всё верно, — вздохнула колдунья с усталой обреченностью. — Однако же неспокойно мне.

— Осталось совсем немного, — отозвалась я. — Меня вот больше волнует, как родственники меня примут. Вряд ли рады будут.

— А как бы не приняли. — Андрей Григорьевич пожал плечами. — Вы к себе домой приехали. Поместье ваше по праву. И их мнение тут роли особой не играет.

— А ну как не поверят нам с вами?

— Ритуал крови никто не применял. — Брюс покачал головой. — Опять же, в поместье всё вашей родовой магией пропитано. От такого не отмахнёшься. А потом, Семён Иннокентьевич, если память мне не изменяет, человеком был разумным. И весть о том, что вы живы, я ему отослал ещё полтора месяца назад. Так что рады не рады, но возвращение ваше ждут и, думаю, успели подготовиться. А если нужно, и смириться.

Я кивнула, чувствуя, как слова его успокаивают, но тревога всё равно оставалась где-то в глубине души. Экипаж продолжал свой путь, и только луна молчаливо взирала на нас с неба.

Экипаж вынырнул из леса на опушку, и тут стало значительно светлее. Словно кто-то сдёрнул с неба плотную серую пелену, и луна, до этого прятавшаяся за кронами, теперь заливала окрестности холодным, серебристым сиянием. По правую руку простиралось уже распаханное поле, с пока ещё почти незаметными, только-только проклюнувшимися всходами — тонкой, бледно-зелёной щетиной на тёмной, влажной земле. По левую сторону продолжался тот же лес — плотный, непролазный, с нависающими над дорогой ветвями. Где-то вдалеке, за полем, вился дымок из труб крестьянских. Мы практически добрались до места. Даже быстрее, чем рассчитывали.

— Тпру! — вдруг заорал возничий. — Тпру, стой!

Лошади резко затормозили, и нас мотнуло в карете так сильно, что я едва успела ухватиться за стол, чтобы не улететь в объятия Андрея Григорьевича. Сердце пропустило удар, и я на мгновение зажмурилась, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Неловко бы вышло. Прежде всего, конечно, для Акулины, которая всеми силами блюла мою честь. Потом, возможно, для Андрея Григорьевича, но за него я бы не стала ручаться. А мне вот вряд ли.

Я заметила, что после моего путешествия в Навь, Софья более не выдавала себя даже редкими, возникающими телесными реакциями. Я окончательно сроднилась с этим телом, и уже даже не вспоминала, какой была раньше. Казалось, что я жила здесь всегда, и все странные события последних дней прошлой жизни начали стираться из памяти, уступая место новой реальности.

— Никифор, ну что творишь? — возмутился Андрей Григорьевич, приоткрывая дверь и выглядывая на улицу.

— Да тут вон это… — пробормотал кучер растерянно. Он уже слез с облучка и, перекрестившись, указал на дорогу впереди затормозившего экипажа. — Сами посмотрите. Мертвая вроде…

— Только этого ещё не хватало! — Андрей Григорьевич сдержанно выругался и в один миг выскочил из экипажа. Я тут же устремилась следом, но Акулина проворно ухватила меня за подол юбки, удерживая на месте.

— А ты куда намылилась? — спросила она строго.

— Туда! — уверенно заявила я и выдернула подол из крепкой хватки колдуньи. — Я тоже должна посмотреть.

Акулина страдальчески вздохнула, понимая, что спорить бесполезно, и не только отпустила меня, но и сама поднялась следом за мной, бормоча себе под нос проклятия. А мелькнувший хвост Игоши я уже увидела в траве.

Я торопливо спустилась по неудобным, крутым ступеням экипажа и кинулась вперёд, но тут же наткнулась на широкую спину Андрея Григорьевича, которая перекрывала всё самое интересное. Рядом с ним замер Никифор — крепкий, коренастый мужчина почти на голову выше Брюса, косая сажень в плечах, с руками. Он стоял, скрестив руки на груди, и тоже изрядно закрывал обзор, словно нарочно загораживая дорогу.

— Шли бы вы в карету, Софья Михайловна, — глухо отозвался Андрей Григорьевич не оборачиваясь.

— И не подумаю, — отозвалась я, чувствуя, как внутри закипает упрямство. Я подпрыгнула, пытаясь рассмотреть хоть что-то поверх их плеч, но рост не позволял.

— Да, барышня, — вздохнул Никифор, — тут не на что смотреть особо.

— Я сама решу, есть на что смотреть или не на что, — уперлась я, и, решительно вклиниваясь между мужчинами.

Глава 3

Девушка лежала прямо посреди дороги, раскинув руки в стороны, словно пыталась обнять небо. Толстая русая коса разметалась по дорожной пыли, и её кончик терялся в траве. Простое крестьянское платье, светлое, выцветшее до бледно-серого, местами измазанное землёй, и рядом корзинка, из которой вылетела тряпица и половинка краюхи хлеба.

В серебристом лунном свете кожа девушки казалась неестественно-белой, фарфоровой, почти прозрачной. Мертвой.

— Господи, спаси и сохрани, — пробормотала Акулина, перекрестилась, но в голосе её не было страха, скорее привычная настороженность.

Игоша зашипел из кустов. Негромко, скорее предупреждающе, и я видела, как его зелёные глаза сверкнули в траве. Андрей Григорьевич с укоризной покосился на колдунью:

— Акулина Павловна, что же вы себя при любом удобном случае крестным знамением осеняете? Не идёт это вам на пользу. Вы уж либо магией не пользуйтесь, либо к Господу постоянно не взывайте. Смешивать не стоит.

— А одно другому не мешает, — отрезала колдунья, не сводя глаз с девушки. — Может, и силы мои от Господа Бога, и использую я их, чтобы людям помогать. Так как же мне крестным знамением себя не осенить? А коли вас от этого корежит, так не смотрите. Кто же заставляет?

Пока они пререкались, я стояла и смотрела на девушку. Молодая совсем, вряд ли страше меня, точнее Софьи, сама-то я, конечно, постарше буду, раза этак в три. А эта юная совсем, как и тело мое, в котором я очнулась в этом мире. Бледное, худое лицо, тонкие руки, сжатые в кулаки, словно она пыталась за что-то уцепиться перед тем, как потерять сознание. Что с ней могло произойти? Как она одна ночью на дороге оказалась?

Я подошла ближе. Вокруг висела густая, тягучая тишина. Даже ветер затих. Лунный свет падал на лицо девушки, выхватывая острые скулы, светлые ресницы, приоткрытые губы. И вдруг мне показалось, что её ресницы дрогнули. Я замерла, вглядываясь в её лицо. И снова — едва заметное движение.

— Тихо вы! — шикнула я на Акулину и Брюса. — Посмотрите. Кажется, она жива!

Акулина, не мешкая ни секунды, кинулась к девушке, опустилась возле неё на колени, не обращая внимания на сырую землю и траву.

— Милая, — прошептала она, коснувшись пальцами щеки девушки. — Эй...

Девушка моргнула и уставилась на колдунью помутневшим, испуганным взглядом. Я почувствовала, как моё сердце, замершее на миг, забилось быстро и лихорадочно.

— Где я? — хрипло прошептала девушка. — Кто вы?

— Всё хорошо, милая, — зачастила Акулина, осматривая её с головы до ног. Девушка приподнялась на локтях, безуспешно пытаясь сесть, и повернула голову. — Андрей Григорьевич... — совсем другим, сдержанно-тревожным голосом проговорила колдунья. — Посмотрите сюда.

Она уложила ничего не понимающую девушку обратно на дорогу и осторожно повернула её голову в сторону, обнажая шею, на которой виднелись две небольшие ранки с тёмными, почти чёрными краями. Крови почти не было — лишь тонкая, запёкшаяся полоска. Поэтому их сразу не заметили. Я подошла ближе, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Укус? Но кто мог оставить такие следы?

— Как зовут тебя? — спросил Андрей Григорьевич, присаживаясь перед девушкой. Она вздрогнула при звуке его голоса и уставилась на мужчину с испуганным благоговением.

Да уж в свете луны Андрей Григорьевич был особенно хорош и вид имел загадочный, а янтарные глаза выдавали нечеловеческую его сущность. В роду Брюсов, поговаривают, были то ли черти, то ли демоны. Сами Брюсы, конечно, факт этот отрицали. Но от людской молвы не защитишься.

— Алена... — пробормотала девушка, но голос её дрогнул то ли от испуга, то ли от смущения.

— Алена, — задумчиво протянул Андрей Григорьевич, склонив голову набок. — Что с тобой произошло?

Девушка замолчала, её взгляд блуждал по нашим лицам, словно она пыталась найти ответ там, где его и быть не могло.

— Не помню, — наконец проговорила она с какой-то детской растерянностью. — Я у барина задержалась. Они гостей завтра ждут, вот и помогала по дому. Но у меня матушка с пятерыми едва управляется, поэтому на ночь не осталась, поспешила в деревню. Пошла через гиблый лес, хоть и помнила, что ходить нельзя, но тут короче. И знаю его хорошо, а потом...

Она поморщилась и притронулась рукой к голове. Её пальцы дрожали.

— А потом не помню. Всё темно стало. Вроде шел за мной кто-то… побежала, помню… А потом вы меня нашли... — Она замолчала и посмотрела на нас с отчаянием, которое нельзя было подделать. — Что со мной случилось? Кто вы?

— Это то, что я думаю? — печально спросила Акулина, не сводя глаз с ранок на шее девушки. Её голос дрогнул, и я впервые услышала в нём неприкрытую горечь.

— Похоже на то, — ответил Андрей Григорьевич. Он стоял, скрестив руки на груди, и в лунном свете его лицо казалось вырезанным из камня.

— О чем вы говорите? — встрепенулась Алена, присаживаясь и с опаской озираясь по сторонам. — Я хорошо себя чувствую. Можно, я домой пойду? Матушка заждалась, наверное...

— Боюсь, нет. Домой идти не получится, — ответил Андрей Григорьевич глухо. От этого голоса мне стало не по себе. Слишком хорошо я изучила эти отстраненные интонации.

— Почему? — спросили мы с Аленой одновременно. Я чувствовала, как внутри закипает тревога, а девушка смотрела на мужчину с испуганным недоумением.

— Потому что, тебя придётся убить, — произнёс Андрей Григорьевич буднично и без тени сомнения.

— Что вы говорите такое, барин? — всхлипнула Алена и попыталась отползти в сторону, но сзади со стороны спины к ней почти вплотную подошел Игоша. Хорошо хоть девушка его не видела, от мерцающих среди высокой травы колдовских глаз кота можно было умом тронуться. А Алене сегодня и так досталось.

— Упырь тебя укусил, — пояснил Андрей Григорьевич, обращаясь к девушке. Что примечательно в голосе его не было ни капли жалости. — Значит, упырицей станешь. Сожрёшь и мать свою, и всех, кто там у неё ещё есть. Пятеро или четверо... ты сама говорила.

— Нет, барин, да что же вы такое говорите! — запричитала Алена, размазывая слезы. — Я никому зла не желаю! Я бы никогда...

— Может, обойдётся? — с сомнением спросила Акулина, бросив на Андрея Григорьевича короткий взгляд.

— Как обойдётся-то? — усмехнулся он, и в усмешке этой не было веселья. — Как ты себе это представляешь?

— Ну, бывали же случаи разные... — неуверенно протянула колдунья.

— Обойдётся! — тут же закивала Алена. — Вот вам крест, обойдётся! Никому я зла не желаю, я добрая, меня все знают... и братьев, сестер да ни в жизни я не трону…

— А я бы прибил нечисть, — заметил Андрей Григорьевич. — И делу конец. Она ведь и так уже мертва. Выжила по недосмотру упыря. Они следов за собой обычно не оставляют.

— Ну уж нет! — возмутилась я. — Не будем никого прибивать, если есть возможность этого не делать.

— А какая же возможность, Софья Михайловна? — спросил он ядовито. — К дядюшке укушенную привезёте? Так, он тут же вызовет батюшку со святой водой или сам за осиновый кол схватится. Или домой её предлагаешь отпустить? И ждать, пока она сожрёт своих братьев и сестёр? И надеяться, авось обойдется? Готовы на душу грех такой взять?

Вокруг повисла тишина. Только ветер шуршал в траве, да где-то вдалеке кричала ночная птица. Я смотрела на испуганное лицо девушки, на дрожащие руки, на светлые растрепанные волосы и понимала, что не допущу убийства. Во что бы она ни превратилась, сейчас Алена никому ничего плохого не сделала, а убивать заранее… ну это что-то в моем понимании совсем неправильное.

— Вот то-то и оно, — Андрей Григорьевич по-своему расценил молчание. — Все горазды добрыми быть, только вот решения нет никакого. Куда девать её?

— Я знаю куда! — затараторила Алена с панической мольбой в голосе. — Только не убивайте! Я знаю, куда можно уйти!

— И куда же? — спросил Андрей Григорьевич, приподняв бровь.

— Тут недалече есть старая избушка, — зачастила она. — В ней раньше местная травница жила. Да вот уж почитай пять лет, как Богу душу отдала. Избушка и стоит в лесу одна. Я знаю дорогу, раньше приносила бабке Нюре то молоко, то пирожки, то по дому помогала, пока ещё совсем мелкая была...

— И что ты там одна делать будешь? — чуть мягче спросил Андрей Григорьевич.

— Я с ней останусь, — внезапно объявила Акулина, и все повернулись к ней. — Я Софьюшку проводила, а жить в барской усадьбе не по мне. Если здесь есть домишко в лесу, я бы там обосновалась. И недалеко от Софьи — если нужна буду, всегда смогу на помощь прийти. И одна, ни от кого независимая. Глядишь, дело местной травницы продолжу, раз нет ее в этих краях.

Глава 4

Не скажу, что Андрею Григорьевичу или мне идея Акулины пришлась по душе. Слишком уж рискованно оставлять только что укушенную девушку в лесу с одной колдуньей, которая, при всей своей силе, не была бессмертной. Но стоило признать: смысл в этом был. Да и Алена, которая в свете луны всё меньше походила на человека, смотрела на меня с такой надеждой, что у меня сердце сжалось. Она была молода и напугана, отказать ей было бы жестоко.

— А справишься с этой? — с сомнением спросил Андрей Григорьевич и кивнул в сторону девушки.

— Справлюсь, — мрачно ответила колдунья и взглянула исподлобья. — Ну а нет… — Она сделала паузу, словно взвешивая слова. — На нет и суда нет. Так, хоть шанс ей дадим. Если душа у неё крепкая, может, и удержится. А если нет — тогда я её остановлю. Чтоб никого не обидела.

— Да! — всхлипнула Алена, вытирая слёзы дрожащей рукой. — Дайте мне шанс, пожалуйста! Я работящая, я многое могу. Я не хочу быть… — она запнулась, не решаясь произнести слово «упырицей», и только сглотнула. — Я не хочу никому зла! Только вот маменька… — Девушка погрустнела, и на глаза снова навернулись слёзы. — Она одна с малышами останется. Кто им помогать будет? Я всё хозяйство на себе держала.

— Ну с маменькой твоей и братьями-сёстрами что-нибудь придумаем, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— И барин с супругою… — тихо добавила она, и в голосе её послышался страх. — Они ж заругаются и вместо меня кого-нибудь из сестер заберут, а они еще маленькие совсем. Полина разве что постарше и посмышленее.

— И барином что-нибудь решим, — подытожила я, но для порядка обратилась к Андрею Григорьевичу: — Я ведь могу такие обещания раздавать?

— Ну формально… да, — ответил он, и на его губах мелькнула едва заметная усмешка. — Да и неформально тоже, как вижу. Думаю, вы сможете до дядюшки донести, что Алена теперь помогает новой травнице, которую вы с собой привезли. Вы же Хозяйка, и не только поместья. Многим это не понравится. Ваша задача — право свое отстоять, а я помогу чем могу.

— А я от Хозяйки никуда не уйду… — мурлыкнул Игоша, возникнув у моих ног. Он появился бесшумно из темноты, и я почувствовала, как его тёплый бок прижимается к моей ноге. Кот поднял голову и посмотрел на Алену своими изумрудными глазами, в которых плескался болотный свет.

Алена ойкнула и перекрестилась по привычке, но тут же сама зашипела и шарахнулась в сторону, словно ее ошпарили. Лицо девушки исказила гримаса боли.

— А вот этого я бы делать не порекомендовал, — мрачно заметил Андрей Григорьевич. — Последствия неприятные будут, но это, думаю, ты и сама заметила.

Девушка всхлипнула, убирая руки.

— Всё же упырица? — спросила она дрогнувшим голосом, и в нём прозвучало отчаяние.

— Пока нет, — ответила Акулина. — Но станешь. Однако мы попробуем душу твою спасти да к телу привязать. А там насколько уж ты сильна — время покажет. Не сдержишься, крови захочешь — убью. Не пощажу.

— Я поняла, поняла… все сделаю, как скажете. Только шанс жить не отбирайте! — всхлипнула Алена с искренней благодарностью в голосе, что мне стало не по себе. Акулина же ей только убийством пригрозила, а девушка все равно спасибо говорит.

— Тогда показывай дорогу, — сказал Андрей Григорьевич, отступая в сторону. — Экипаж-то туда проедет? — Он критически оглядел темноту, сгустившуюся между деревьями. — Смотри, если попробуешь нас завести, куда не надо, поплатишься! — добавил он.

— Да как можно, господин! — искренне возмутилась Алена с обидой. — Я — нет! Да ни в жизнь я никому ничего плохого не сделала. А избушка тут недалеко, до самой её экипаж не проедет, но там идти совсем недалеко останется. Я дорогу хорошо помню, я туда часто ходила, когда травница жива была.

Мы снова погрузились в экипаж — на сей раз с Аленой, которая скромно забилась с угол, стараясь не стеснить нас, и отправились в путь. Даже поворачивать не пришлось: съезд находился чуть дальше по дороге, совсем недалеко от барской усадьбы. Оно и понятно: раньше травница жила поблизости, да и говорят, с хозяевами зналась. Не с этими, а с теми, которые до них были. Это со слов Алены. Я так понимаю — с моими родителями.

— А до неё была её мать, и бабка, — задумчиво добавила Алена, глядя в окно на проплывающие мимо силуэты деревьев. — И только после этой травницы никого не осталось. Говорят, не судьба какая-то. Три дочки у неё было и три мужа, все померли… проклятье на земле какое-то, видимо, — заключила она со вздохом.

Я задумалась. Или судьба. Или не нужна была кому-то в гиблых землях колдунья. И последний вариант мне казался более вероятным. Слишком уж удобно для тех, кто не хотел, чтобы на этой земле были те, кто умеет смотреть в глубину и видеть то, что скрыто от обычных глаз.

Лес сгущался. Старые, корявые деревья жались к дороге, переплетаясь ветвями. Экипаж ехал всё медленнее, переваливаясь по ухабам и подскакивая на выпирающих корнях. Кучер чертыхнулся, осадил лошадей и, свесившись с облучка, крикнул:

— Не, дальше не пройдём! Только колёса поломаем.

— Тогда тормози, дальше пешком пойдем. Софья Михайловна, — обратился ко мне Андрей Григорьевич, отодвигая шторку и вглядываясь в ночную темень. — Вы в экипаже обождите, а мы пока до избушки доберёмся. Не лучший вариант, конечно, ночью ходить, ну уж как есть.

— Не лучший, — глухо отозвалась Алена. Она сидела в углу, обхватив себя руками, словно замерзла. — Вот я пошла — и упырицей стала. Лес гиблый, ночь, твари из Нави бывают, встречаются, и зло разное.

Андрей Григорьевич усмехнулся. Похоже, слова девушки его забавляли.

— Ну, зло нам не страшно, мы сами добро относительно. А вот ходить по темноте неудобно. Да и заплутать просто.

— Я проведу, — мурлыкнул Игоша, и в его голосе послышалось величавое снисхождение. Он материализовался на столе и смотрел на нас так, что каждому становилось очевидно, кот делает нам великое одолжение. — Со мной не заблудитесь. И навьи твари вас не тронут. Наверное. Ну и дорогу я могу освещать неплохо.

Андрей Григорьевич согласно кивнул, но все же добавил.

— Посветить себе мы и сами способна, а вот если проводишь, благодарны будем.

— Я уже сбегал, посмотрел. Недалеко тут.

Алена при появлении Игоши вздрогнула, но надо отдать должное, ничего не сказала и креститься не стала. Только плотнее прижалась к стенке экипажа.

— И всё же в экипаже сидеть несподручно, — сказала я, отодвигая край шторы и вглядываясь в темноту за окном. — Хочу лично убедиться, что всё хорошо будет. С вами пойду лучше.

— Мне сложно будет трёх женщин в случае чего защитить, — заметил Андрей Григорьевич.

На мою сторону совершенно внезапно встала Акулина, которая повернулась к Брюсу и фыркнув, спросила.

— Кого вы защищать собрались? Хозяйку Перекрёстка, у которой Игоша в услужении, колдунью или упырицу народившуюся?

Андрей Григорьевич бросил на нас короткий взгляд и покачал головой.

— Не привык я так. Меня воспитывали, что, если женщина со мной рядом, то я несу ответственность за её безопасность.

— Отрадно, — ответила я. — Но ответственность за себя мы сами понесём. Хорошо, когда ты под защитой мужчины. Приятно и лестно. Только вот… а ежели вас рядом не будет? Неужели все опасности из жизни женщины исчезнут?

— Моя задача сделать так, чтобы неприятности её не коснулись, — заметил он с едва заметной улыбкой, от которой сердце на миг замерло. Но я переборола себя.

— Но и вы при всей вашей силе не вечны. Так что мой выбор — рассчитывать на себя.

— Умны и рассудительны не по годам вы, Софья Михайловна, — сказал он вроде бы несерьезно, но в груди у меня всё же похолодело, хотя я и попыталась отшутиться.

— Просто жизнь у меня до вашего появления была непростая. Вот и повзрослела рано.

Глава 5

Ночь сегодня выдалась тёмной и промозглой. Туман оседал мелкими каплями на одежде, мгновенно делая её влажной и тяжелой, на траву и на корпус экипажа. Луна, ещё пару часов назад яркая и круглая, как головка сыра, теперь лишь изредка показывалась сквозь рваные облака, и её рассеянный, бледный свет окрашивал всё вокруг в холодные, серебристо-серые оттенки. Тени под деревьями казались живыми — они шевелились, перетекали, словно кто-то невидимый водил по ним огромной кистью.

Окружающий нас лес производил мистическое и жутковатое впечатление. Признаться, гулять по нему совсем не хотелось. И этот страх был иррациональным. Я понимала, что в компании сильнейшего в Империи черного колдуна, Акулины и твари Нави мне нечего было бояться, да и свои силы у меня имеются. Однако неприятные мурашки все же пробегали по спине, когда безопасный экипаж остался за спиной.

— Куда идти? — спросил Андрей Григорьевич у Алены. Девушка уверенно указала в едва заметный просвет между деревьями, который скорее угадывалась, чем был различим в густой ночной мгле.

Наверное, когда-то тут была тропинка, но сейчас заросли оказались густыми и непролазными. Приходилось практически продираться сквозь высокую, выше пояса, траву, то и дело рискуя споткнуться о корень или провалиться в яму, прикрытую прелой листвой. Каждый шаг давался с трудом, ветки хлестали по лицу, цеплялись за платье, и воздух стоял влажный, тяжёлый, поэтому дышалось тяжело.

— Мы точно идём в правильном направлении? — раздражённо поинтересовался Андрей Григорьевич, смахивая с рукава дорогого камзола паутину вместе с жирным и, похоже, порядком возмущённым пауком.

— Да, барин, — беспечно ответила девушка. — Я в этом лесу каждый кустик знаю. Вон видите кочку приметную? От неё нам направо свернуть надобно. Там уже ближе будет.

Андрей Григорьевич и Алена немного вырвались вперёд. За ними торопливо и весьма ловко шла Акулина, ступая бесшумно, словно тень, а мы с Игошей немного отстали. Точнее, отстала я, а Игоша просто не отступал от меня ни на шаг. Он двигался осторожно, постоянно прислушиваясь и принюхиваясь, и его зелёные глаза то и дело вспыхивали в темноте, как два болотных огонька.

Мы, наконец, выбрались из высокой травы и оказались в более проходимом лесу, заполненном старыми, могучими деревьями с кривыми, узловатыми ветвями. Ноги утопали во мху, который покрывал землю плотным, бархатистым ковром, и идти стало заметно удобнее. Тишина здесь стояла особенная — глубокая, тягучая, нарушало ее лишь наше дыханием, шаги и редкие звуки, характерные только для ночного леса.

Пожалуй, тут было даже красиво. Луна серебрила ветви деревьев, превращая их в причудливые, сказочные силуэты. Туман стелился по мху, окутывая корни и камни, делая пространство зыбким и нереальным. Влажный, терпкий запах пробуждающегося после зимы леса — свежей листвы, прелой земли, сырого мха — смешивался с чем-то неуловимым, древним, от чего по спине пробегали мурашки.

И звуки, которые могут быть только в лесу. Они разбавляли мистическую тишину этого места. Где-то ухнул филин — глухо, протяжно, и эхо покатилось между стволами. Зашуршали листья. Хрустнула. Немного жутковато и одновременно завораживающе.

Моё внимание привлекло едва заметное сияние за корнями старого, искривлённого дерева.

— Что это? — спросила я у Игоши, не сводя глаз с таинственного свечения.

— Сходи, посмотри, — равнодушно ответил он, осторожно ступая между покрытыми мхом кочками.

— И что, даже не пойдёшь меня охранять? — скептически хмыкнула я.

— Тут нет опасности, — заметил Игоша, задумался на мгновение и добавил: — Сейчас нет.

Я посмотрела на него недоверчиво, но любопытство победило, и я направилась к дереву. Сияние становилось всё ярче, и когда я, наконец, заглянула за корни, то увидела небольшой цветок, который цвёл на… папоротнике. Только папоротник был необычный — его листья были черными, словно пропитанные ночью, и на их фоне цветок казался кусочком лунного света, упавшим на землю.

Я протянула руку, ещё не понимая, что хочу делать. Сорвать? Но портить такую красоту? Я слышала легенды про цветущий папоротник — вроде бы сорванный цветок приносил владельцу удачу, богатство и процветание. Только вот я не верила в удачу. И в шальные деньги не верила. Деньги хороши те, которые ты сама заработала, когда знаешь, что за ними стоит. А шальные… легко пришли — легко ушли, и проблем не оберёшься.

Да и рушить природную красоту ради мнимой удачи — это было не по мне. Я убрала руку, так и не прикоснувшись к этому чуду.

— Ну и правильно, — мурлыкнул Игоша, который, оказывается, наблюдал за мной из-за ствола. — Не люблю быстро бегать и отбиваться.

— А при чём тут это? — удивилась я, поворачиваясь к нему.

— Ну-у… — протянул кот с ленивой задумчивостью. — Вся нечисть этого леса попыталась бы тебя остановить, если бы ты сорвала.

— А зачем тогда ты меня сюда отправил и ждал? — нахмурилась я.

— Многие всю жизнь цветок папоротника ищут. Это великая удача. Я не мог тебя её лишить. К тому же цветок тебе показался, ты вправе была решать, взять его и рискнуть или оставить и возможно лишиться неземного богатства. Ты Хозяйка, а не я.

Может, и вправе, но после слов Игоши я ещё в большей степени убедилась, что решение приняла правильное. А пока мы говорили, свечение цветка начало тускнеть. Он съёжился, увядая за несколько секунд, и рассыпался черной золой, которую лёгкий ветерок разнёс по лесу, смешав с мхом и листвой.

— А я думала, он только один день в году цветёт, — сказала я, глядя, как исчезают последние искорки, которыми вспыхивала оседающая зола.

— Так и есть, — отозвался Игоша.

— На Ивана Купалу, — добавила я, всё ещё чувствуя лёгкое сожаление.

— Высшие силы вне времени и пространства, — заметил кот. — Цветок цветёт в особый день. Это да. А возвращение Хозяйки — разве не особый? А уж какой праздник… это людские придумки. Пойдем, Хозяйка, а то нас хватятся.

Я кивнула, в последний раз взглянув на то место, где за секунду до этого видела величайшее чудо Яви и Нави. Странно, но даже сейчас, когда вернуть было ничего нельзя, я испытывала лишь лёгкую светлую грусть, но не сожаление.

Заметив вдалеке цветастую юбку Акулины, я прибавила шаг. Но далеко мы не ушли — моё внимание снова привлекло что-то, мелькнувшее между деревьями справа. Я замерла, всматриваясь в темноту, и вдруг уловила движение: неясный силуэт. Кто-то не слишком крупный на мгновение задержался на границе света и тени, а затем снова исчез.

Так как зверь мне показался небольшим и милым, я не смогла удержаться и решила посмотреть.

— Хозяйка, ты куда? — встревоженно уточнил Игоша.

— Кажется, там лисичка, — ответила я, делая несколько осторожных шагов в сторону.

Зверь, замерший между деревьями, притормозил и любопытно высунул ярко-рыжий нос. На мгновение в темноте блеснули бусинки глаз, и я успела заметить, как они внимательно, почти осмысленно, уставились на меня. А ночной гость бесшумно скрылся в чаще, растворившись в ночи, словно его и не было.

— Это не лисичка, — буркнул Игоша недовольно.

— А кто же? — удивлённо уточнила я, всё ещё глядя в ту сторону, где только что мелькнул рыжий хвост. По моему мнению, это была самая настоящая лисичка. Рыжая, как из сказки со слишком яркой для этого мрачного леса шубкой, рыжей, почти золотой.

— Кто-то… — охотно, но слишком уклончиво пояснил кот, который сидел на ближайшей ко мне зеленой кочке и меланхолично вылизывал лапу.

— Как всегда многословен. — Я покачала головой, хмыкнула и развернулась, чтобы обнаружить вокруг пустой лес.

Ни Акулины, ни Андрея Григорьевича, ни Алены. Только деревья, сомкнувшиеся за спиной плотной стеной, да туман, снова начавший подниматься от земли. Кажется, мы отстали. И кажется, я не очень понимала, куда идти дальше.

Глава 6

— Эй, а где все? — поинтересовалась я, растерянно обводя взглядом сомкнувшуюся вокруг чащу. Туман, до этого стелившийся по земле, поднялся выше и теперь окутывал стволы деревьев, делая лес зыбким и нереальным.

Игоша замер, прислушался. Его уши настороженно дёрнулись, и кот с удовлетворением выдал:

— На месте…

— А почему мы их не видим? Они же не могли далеко уйти.

— Лес такой, — флегматично отозвался мой спутник. — Не хочет, чтобы мы видели, и не видим. Он тебе папоротник показал… мало, что ли?

— Ничего не понимаю, — пробормотала я раздраженно.

— А зачем тебе всё понимать? — искренне удивился Игоша, и в его изумрудных глазах мелькнула насмешка. — Пошли, я знаю куда.

— Как знаешь?

— Чувствую, — уклончиво отозвался кот и, не дожидаясь моего ответа, потрусил между деревьями, оставляя за собой едва заметный светящийся зеленью след. Игоша ступал бесшумно и уверенно, словно дорога появлялась перед ним сама по себе.

Мне оставалось только вздохнуть и следовать за своим провожатым. Не знаю почему, но после того, как я увидела цветок папоротника и наглый рыжий лисий нос, лес перестал восприниматься, как полностью враждебный. Он, словно бы… принял меня. От этого ощущения меня затопило странное спокойствие. Страх пропал совсем, и я просто шла за Игошей, вдыхая влажный, наполнный запахом прелой листвой воздух, и чувствуя, как под ногами мягко пружинит лесная подстилка.

Андрей Григорьевич из леса показался стремительно. Казалось, он передвигался на совершенно неподвластной человеческому телу скорости: вот только вдалеке между елями мелькнула мужская фигура, и вот уже мужчина замер передо мной.

В глазах сверкало расплавленное золото, скулы заострились, и вообще во всём его облике появилось что-то нечеловеческое, звериное — опасное и притягательное одновременно. Он придержал меня за плечи, и я внезапно оказалась к нему неприлично близко. Сердце застучало часто и сбивчиво. Я не смогла бы даже под пытками ответить сейчас: это моя собственная реакция или просто тело Софьи отреагировало на непривычную и щекотливую ситуацию, которая для благовоспитанной пансионерки была за гранью приличия. Я отвела взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Софья Михайловна? — спросил Андрей Григорьевич, чуть наклонив голову. — У вас всё хорошо? Я переживал, когда заметил, что вы отстали. Лес здесь непростой, и потеряться в нём, дело одной минуты.

— Да, всё хорошо, — ответила я, чувствуя, как румянец медленно спадает с моих щёк. — Просто немного задержалась… — Я помедлила, но потом поняла, что не могу не поделиться. — Я видела цветок папоротника. Он распустился прямо возле корней старого дерева.

— И? — напрягся мужчина.

— И ничего. — Я пожала плечами, стараясь придать голосу беспечность, хотя внутри всё ещё шевелилось странное чувство, означающее то ли смутное беспокойство, то ли тоску по упущенной возможности. — Цветок обернулся пеплом и улетел. Я не стала его рвать. А после этого мы с Игошей обнаружили, что отстали. Но он сказал, что знает дорогу. Проверить, правда, мне не довелось. Вы появились.

— Удивительная вы женщина, Софья Михайловна, — покачал головой Андрей Григорьевич. В его голосе я услышала смесь удивления и уважения. — Люди годами ищут этот цветок и безуспешно, а к вам он сам в руки шёл. А вы брать его не захотели. Вот как так?

— Осуждаете? — лукаво улыбнулась я, встречая его взгляд.

Мужчина задумался, и, наконец, медленно подбирая каждое слово, произнёс:

— Нет. Пожалуй, нет. Я бы тоже не взял. Слишком уж последствия у этого решения могут быть непредсказуемыми. Только вот мало кто может преодолеть соблазн. Особенно если, цветок сам в руки идет.

— Да не преодолевала я ничего, — сказала я легкомысленно. — Моё само меня найдёт. А чужого мне не надо. Я ещё с одним своим наследством не разобралась. Зачем мне ещё что-то? Поэтому и рвать не стала, а потом и вовсе поздно стало. Но я совсем не жалею, лишь радуюсь, что предоставился шанс увидеть чудо.

— И то верно, — кивнул Андрей Григорьевич с одобрением. — А сейчас пойдёмте к экипажу. В лесу становится холоднее, да и ночь темная. Уж скорее бы добраться, да к стороне.

— А Акулина с Аленой? — спросила я, оглядываясь через плечо, словно рассчитывала их увидеть.

— Их я до избушки проводил, — ответил мужчина. — А там уж сами пусть обустраиваются. Думаю, без нашей помощи обойдутся.

Я кивнула, хотя на душе стало немного грустно. Я ведь даже не успела попрощаться с Акулиной нормально. С другой стороны, не последний же раз видимся. Сейчас, действительно, правильнее побыстрее доехать до поместья.

Мы отправились к выходу из леса, где на дороге нас поджидали экипаж и возничий. Дорога назад давалась намного проще, и мы очень быстро преодолели расстояние до дороги. Оно оказалось не таким уж и большим, как мне показалось изначально.

Выходили уже по проторенной тропинке, минуя чапыжи и высокую траву, что значительно ускорило наш путь.

Экипаж видно было издалека. В холодном свете луны он вырисовывался темным силуэтом на дороге.

Только вот Никифора на облучке не было. Да лошади вели себя как-то беспокойно. Переступали с ноги на ногу, тихо ржали и фыркали.

— Странно… — пробормотал Андрей Григорьевич и ускорился. Я припустила следом, но уже у самой опушки мужчина меня тормознул.

— Не ходи туда… останься здесь. Не нравится мне что-то, — глухо сказал он на ходу и в нос мне ударил тяжелый металлический запах.

Я, конечно же, не послушалась. Не потому, что мне принципиально было проигнорировать просьбу. Просто по инерции сделала несколько нерешительных шажочков вперед и этого было достаточно, чтобы перед глазами открылось ужасающее зрелище, которое, правда, Андрей Григорьевич попытался закрыть от меня своей широкой спиной.

Окровавленное тело кучера валялось возле задних колес кареты. А бедные лошади замерли и только мелко дрожали, вращая выпученными от испуга глазами.

— Что здесь произошло? — потрясенно прошептала я, зажимая рот руками. — Кошмар какой!

— Софья, а вы всегда такая своевольная? — грозно поинтересовался Андрей Григорьевич. — Просил же остаться на опушке под присмотром вашей нечисти. Зачем вы за мной пошли? Зрелище не для барышни. Да и, вообще, не для слабонервных.

— Случайно вышло… — слабым голосом отозвалась я, не в силах отвести взгляд от искалеченного тела и чувствуя, как подкатывает тошнота. — Кто же это его так?

— Дикие звери, похоже… и ведь не слышали мы ничего… кричать он должен был.

— Игоша говорит лес тут такой…может не все показывать. Мы даже не заметили, как от вас отстали. Может быть, поэтому никто и не слышал?

Андрей Григорьевич неопределенно пожал плечами и нагнулся над кучером, изучая раны. Я ближе подходить не рискнула. Да и незачем. Что я там увидеть хочу?

Кот материализовался рядом с телом, осторожно понюхал останки и зашипел, вздыбив шерсть и изогнув дугой спину.

Он отскочил от мертвеца, будто тот, на него собиралось напасть, и сиганул мне на руки, едва не уронив в канаву. Я едва успела поймать увесистую тушу.

— Что такое? — спросила я, а Игоша, не скрывая омерзения, прошипел. — З-звери!

— Вот и я говорю, звери! — поддержал Андрей Григорьевич, но Игоша поправил. — Не те звери!

— Уверен? — бросив настороженный взгляд на Игошу, уточнил Брюс.

— Я когда не уверен, то не говорю.

Андрей Григорьевич выругался сквозь сжатые зубы и произнес.

— Софья Михайловна, понимаю, вопрос неуместный и глупый. Но, часом, не умеете ли вы с пистолетом обращаться?

Часом, я не умела, а Софья и подавно. Нет, я в свое время стреляла. Но в основном из воздушки по бутылкам, но вряд ли Андрей Григорьевич о таком навыке говорил, поэтому я решила эту тайну оставить при себе, а ответила максимально нейтральное.

— Уметь — не умею, но при случае, думаю, соображу, что и как. Нажать на курок, невелика наука.

Глава 7

Спорить и читать наставления было некогда. Вокруг сгущалась такая темень, что даже лунный свет, пробивавшийся сквозь кроны, казался тусклым и ненадёжным. Андрей Григорьевич решительно вложил в мою руку увесистый, массивный револьвер. Мужчина быстро, но доходчиво объяснил, как стрелять: как взвести курок, куда целиться, как не бояться отдачи.

— Здесь всего пять пуль, — сказал он. — Поэтому, Софья Михайловна, стреляйте только если поймёте, что иначе нельзя. Начнёте со страху палить — ничем хорошим не закончится. Пули серебряные, поэтому от любой нечисти помогут.

— А вы? — спросила я дрожащим голосом, чувствуя тяжесть револьвера в руке.

— У меня есть второй, — отмахнулся Андрей Григорьевич и отодвинув полу своего камзола и продемонстрировав оружие. — Да и силы мои нечета вашим. Вы сильны, только вот ваша магия недавно пробудилась, а я свою не одно десятилетие развивал и оттачивал. — Брюс перевёл взгляд на Игошу и скомандовал. — Охраняй.

Кот ощерился, обнажая ряд мелких, острых зубов, совсем не кошачьих. Глаза сверкнули в темноте, а шерсть на загривке вздыбилась и засветилась болотной зеленью.

— Я что, пёс тебе команды выполнять? — прошипел он с явным недовольством. — Я и так знаю, что Хозяйку оберегать нужно, без твоих советов. Сам бы за собой присматривал, пока цел.

Андрей Григорьевич не стал спорить, только кивнул, не желая скандалить, и прислушался. Игоша тоже замер и насторожился, шерсть на загривке вздыбилась, и я услышала тихое, почти неуловимое рычание, которое он едва сдерживал. Да и у меня самой где-то в груди поселилось тревожное ощущение, я бы тоже, пожалуй, порычала, если бы умела.

— Возьми! — Брюс бросил мне небольшой кожаный мешочек, который отвязал от пояса. Я едва успела поймать его. В мешочке было что-то рассыпчатое, похожее на песок.

— Что это? — спросила я, развязывая тесёмку.

— Соль, — ответил коротко Андрей Григорьевич. — Сделай ей круг на земле. Это их немного задержит. Ненадолго, но хотя бы даст нам время.

Я торопливо кивнула и принялась выполнять указание, не глядя по сторонам. Лес вокруг был тих, но эта тишина казалась зловещей — неестественной, давящей. Ни ветерка, ни шороха, ни птичьего крика. Руки дрожали, но я продолжала сыпать, выводя неровный круг. Пару раз в темноте леса я поймала вспыхнувшие алым глаза. Они мелькали между стволами, исчезали и снова появлялись. Где-то вдалеке послышался утробный, низкий рык, от которого кровь стыла в жилах.

— А Алена и Акулина? — спросила я, боясь услышать ответ. — Мы же не можем их бросить.

— Они в безопасности, — ответил Андрей Григорьевич. — В лесу условно дикие звери. Они напали на экипаж, значит, ждали нас. Или, может быть, так всех проезжающих привечают. А избушка местной травницы от разной нечисти хорошо защищена, никто туда по своей воли и без приглашения не сунется.

— Оборотни это, Софьюшка, — поддакнул Игоша с мрачной обреченностью. — Они ежели на людей нападают, то по указке чьей-то. Не просто так они здесь оказались. Кто-то привёл их специально.

— Или до наживы охочи, — добавил Андрей Григорьевич, — но у нас ничего не взяли. Значит, не за вещами, а за нашими жизнями пришли.

В следующее мгновение из чащи бесшумно выступили несколько теней. Они двигались плавно, с той ловкой, текучей грацией, которая бывает только у хищников. Лунный свет выхватывал из темноты их силуэты — крупные, массивные, с неестественно длинными конечностями и горящими алым глазами.

Оборотни.

Их было четверо. Они остановились на границе света и тени, припали к земле, и я услышала их низкое, горловое рычание, от которого по спине пробежал холод. Они смотрели на нас, и в этих взглядах не было ничего человеческого. Только голод и ярость.

Андрей Григорьевич шагнул вперёд, заслоняя меня собой.

Руки он держал слегка разведёнными в стороны, показывая, что не хочет конфликта. Его голос, когда он заговорил, звучал спокойно и ровно, но я чувствовала в нём напряжение. Я и сама была напряжена, как струна. Руки, сжимающие револьвер, заметно дрожали.

— Может. договоримся? — спросил Брюс, обращаясь к оборотням, и самый крупный из них низко зарычал, наклоняя морду и припадая на лапы. — Мы не враги, мы просто путники. Отпустите нас, я щедро награжу…

Оборотни не ответили. Они замерли, но их рычание стало глуше, а вожак шагнул вперёд, сокращая разделяющее нас расстояние. Волк оскалился, обнажая ряд острых, неестественно длинных клыков. Глаза его горели алым огнём, и в них не было ни искры узнавания, ни тени человеческого разума.

— Бесполезно, — тихо сказал Игоша. — Они слышат, но не слушают. В них говорит, а чужая сила. Кто-то из-под неволи сделал их такими. Колдун силой, как твоя. Они служат ему верой и правдой, и будут служить, потому что иначе потеряют надежду снова стать людьми.

Оборотни наступали с четырёх сторон — плавно, бесшумно, пугающей слаженностью, которая бывает только у хищников, ведомых единой волей. Их глаза горели алым, и я чувствовала на себе жадные, звериные.

Первый прыгнул. Он взметнулся в воздух, целясь прямо в меня, но наткнулся на невидимую преграду. Соль полыхнула белым, и зверя отбросило назад. С глухим, болезненным рыком он приземлился у обочины дороги. Покатился по земле, перекувырнулся, поднимаясь на лапы, встряхнулся и зарычал ещё злее. Остальные трое замерли, припали к земле, скаля клыки, но в бездумную атаку не кинулись. Застыли, выжидая удобный момент, а я, пользуясь случаем, подсыпала соли, на истончившуюся от первой атаки линию.

— Не подойдут, — тихо сказал Игоша с мрачным удовлетворением. — Соль держит. Но надолго ли? Если бы мне было надо так сильно, как надо им. Я бы прорвался. Больно это калечит, но они не о себе думают. Они о приказе думают.

Андрей Григорьевич шагнул вперёд, к границе круга и взвел курок револьвера. Оборотни снова ринулись, но он встретил их серебряной пулей. Ближайший взвизгнул и отлетел в сторону, вспыхивая в воздухе, как спичка. Я успела заметить, как Андрей Григорьевич сделал едва заметный жест, именно после него подстреленного волка объяло пламя.

На место убитого оборотня кинулся следующий, заходя с другой стороны, ближе ко мне. Взвести курок я не успела, взмахнула рукой, и соль из мешочка взметнулась белой пылью. Зверь взвыл, отшатнулся, забился в судорогах, а Брюс добил его следующей пулей.

Но оставались еще два, который были крупнее, умнее и хитрее.

Пока один бросился на Андрея Григорьевича, другой прыгнул, целясь прямо мне в горло. Наткнувшись на защитный контур, волк приземлился на четыре лапы и начал заходить снизу с земли, пытаясь разрушить соляной контур, запахло паленой шерстью, когда оборотень поставил лапу на линию круга, но зверь лишь зарычал и двинулся дальше, разрушая защитный контур, я шарахнулась назад вскидывая револьвер. Я успела раньше, в воздухе один за другим громыхнули два выстрела, и едва получилось отпрыгнуть в сторону, прежде, чем меня погребло под тушей огромного зверя. Справа грохнуло еще раз. Это Андрей Григорьевич разделался со своим противником.

— И охранять не пришлось… — Кажется, несколько обиженно буркнул за моей спиной Игоша, и я несколько нервно рассмеялась. Все еще не могла поверить, что мы победили.

— Точно больше никого нет? — устало спросила я.

— Хочется верить, — отозвался Андрей Григорьевич. — Но рисковать не будем. Вы сейчас вернетесь в хижину к Акулине и Алене, я провожу. Игошу оставите себе, там можно защитные круги дополнительно сделать, а я доберусь до усадьбы и приведу помощь.

— А почему мы вместе не можем добраться? — спросила я. — Карета же вот она.

— Потому что я не на карете поеду. У меня свои тайны есть, которые раскрывать я пока не буду. Быстрее выйдет и безопаснее. А ну как еще какая засада по дороге нас ждет. Нет уж, не будем рисковать.

Глава 8

Оставив растерзанное тело кучера и убитых волков, мы снова вернулись в лес. Тишина вокруг стала иной, словно природа затаила дыхание, ожидая, чем обернётся наше возвращение. На душе было неспокойно и муторно. Не так я представляла себе приезд в поместье, которое досталось мне от родителей, о существовании которых до недавнего времени я даже не подозревала. Это должен был быть переход к новой, спокойной жизни, к долгожданному покою, а не к кошмару и убийствам.

Да уж, не знаю, что это за место, но нечисть тут разгулялась знатно. За одну ночь кто-то сделал упырицей молодую девушку-служанку, а волки-оборотни разодрали случайного путника и пытались убить нас. Связаны ли эти события между собой? А с моим приездом? Слишком уж много совпадений для одной ночи.

Я шла за Андреем Григорьевичем, переступая через корни и кочки, и внезапно отчётливо поняла: я не согласна мириться с подобным на своей земле. Я сделаю всё, чтобы виновные понесли наказание. Кто бы ни стоял за этим — колдун, тёмная сила или кто-то из людей, я найду его и заставлю ответить.

Но, похоже, все приключения, которые судьба уготовила нам на сегодняшнюю ночь, закончились. До небольшого домика, крыльцо которого заросло мхом, а в окна лезли еловые ветви, мы дошли без происшествий. Изба стояла на краю леса, вросшая в землю, с покосившейся крышей и почерневшими от времени брёвнами. Она все еще казалась заброшенной, но в тусклом свете луны я разглядела, что дверь не заперта, а в углу двора аккуратно сложены дрова.

— Х-хорошее место, — удовлетворённо мурлыкнул Игоша, и я услышала в его голосе непривычное спокойствие. — Безопасное. Я не пройду.

— То есть? — насторожилась я.

— Для тебя хорошее и безопасное, — пояснил кот. — Никакая нечисть за калитку не зайдёт. Место сильное, старое. Тут травница жила не просто так. Она знала, что делала.

Игоша и правда остановился у частокола, на острых досках которого висели вверх дном несколько глиняных горшков. Я присмотрелась — на них были выцарапаны странные знаки, стёртые временем, но всё ещё различимые. Из трубы шёл дым, значит, Акулина и Алена растопили печь, а в окне мерцал огонёк лучины — живой, тёплый, обещающий тепло и покой.

— Теперь я спокоен, — сказал Андрей Григорьевич и повернулся ко мне. Он внимательно посмотрел на меня, и в его янтарных глазах я увидела беспокойство. — Берегите себя, Софья Михайловна. Я постараюсь вернуться как можно раньше. И вот ещё…

Он достал из кармана массивный серебряный перстень, почерневший от времени. Крупная мужская печатка с гербом, выкованным поверх тёмного камня. В тусклом свете луны я разглядела, что на нём изображён то ли зверь, то ли птица, сложившая крылья.

— Что это? — спросила я, принимая кольцо. Оно было тяжёлым, и металл, казалось, хранил тепло руки Андрея Григорьевича.

— Если вдруг со мной что-нибудь случится, и я не вернусь, — сказал он, этот перстень подтвердит ваше родство.

— Моё родство подтвердит ритуал крови. Не так ли? — спросила я, сжимая перстень в ладони.

— Безусловно, — кивнул он, — но, чтобы ваш дядюшка согласился его провести, нужно что-то большее, чем ваше желание. Боюсь, если вы заявитесь на его порог без меня и без других весомых аргументов, таких как этот перстень, вас и слушать не станут. Но будет. Не станем размышлять о плохом.

Андрей Григорьевич в последний раз бросил на меня пристальный, слишком долгий взгляд, и растворился в лесу. Секунду он стоял на тропинке, слабоосвещённой лунным светом, и вот уже на этом месте лишь колышется листва, да ветер доносит запах сырой земли и мха.

Я повернулась к двери избушки, глубоко вздохнула, ощущая, как влажный лесной воздух наполняет лёгкие, и осторожно постучала.

— Акулина, это я, Софья! Пустите меня.

— Не знаю ничего и никого, — раздалось сварливое из-за двери, и я опешила. Меня уже успели так быстро забыть?

Впрочем, отчасти я Акулину понимала. Если бы я оказалась одна в лесу, где на каждом шагу подстерегает опасность, я бы тоже ни за что и никому не открыла. Но ночевать у крыльца, когда вокруг лишь тёмная чаща и холод, было совсем не вариант. Нужно было как-то убедить колдунью, что это действительно я.

— Акулина, мне пришлось вернуться, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно убедительнее. — Клянусь тебе, не обманываю. На нас напали оборотни. Кучер убит. Андрей Григорьевич отправился за помощью, а меня до сюда проводил. Мы решили, что там безопаснее, чем в экипаже продолжать путь там, где слишком много опасности может подстерегать.

— Ничего не знаю и не верю, — отрезала Акулина, и я услышала, как за дверью звякнул металл. Похоже, колдунья заперлась на дополнительный засов — Вдруг ты нечисть какая и меня заморочить хочешь?

— Нечисть сюда не пройдёт без твоего дозволения, — возразила я. — Ну, подумай!

— А ты откуда знаешь, пройдёт или нет? — с подозрением поинтересовалась колдунья. — К тому же, что ты от меня хочешь? Того самого дозволения и ждёшь! Нет уж! Не должна была Софья вернуться!

— Обстоятельства изменились. — Я предприняла еще одну попытку, но Акулина осталась непреклонна и, похоже, дверь открывать не собиралась.

Я вздохнула, чувствуя, как холод постепенно пробирается под одежду, да и от усталости уже начало подташнивать. К тому же, ночь была сырой и промозглой, и стоять на крыльце становилось всё неуютнее.

— Ну хорошо, — сказала я, собираясь с мыслями. — Что мне сделать, чтобы ты мне поверила?

— Ничего не делай, — отрезала Акулина категорично. — Прочь иди отсюда.

Ну нет, это меня совершенно не устраивало. Я не хотела блуждать всю ночь по лесу, пока колдунью не отпустит.

— А если я всё же Софья, не жаль будет, если меня в лесу звери дикие загрызут? — спросила я, стараясь вложить в голос больше убедительности.

— У Софьи защитник такой, что никакие звери ей не страшны, — парировала колдунья. — Да и дар магический в беде не оставит.

— А защитник и дар согреют? — не выдержала я, и даже сарказм скрывать не стала. Ситуация была максимально бредовой.

За дверью воцарилось напряжённое молчание. Я слышала, как ветер шуршит в ветвях и где-то вдалеке ухает филин. Акулина думала. Наконец, она произнесла медленно и осторожно, словно сомневаясь в правильности своего решения.

— Ну хорошо… Я впущу тебя, но ты «Отче наш» прочитай мне сначала. Чтобы я знала, что человек ты живой, а не нечисть окаянная. Не начнет корежить во время чтения молитвы, так и быть, заходи.

Это была, конечно, задачка со звездочкой. Одна надежда была на навыки Софьи, в пансионате ее набожность меня часто выручала, вот и сейчас слова полились без задевки.

«Отче наш, да святится имя твое, да приидет царствие твое…»

Я прикрыла глаза, слова молитвы рождались сами, и чего я совершенно не ожидала, что из избушке послышится душераздирающий вопль, а следом грохот.

— Акулина! — завопила я. — Что произошло?

Глава 9

Сначала раздался грохот, какие-то приглушённые завывания, и я уже готова была налечь плечом на дверь, но тут голос Акулины, чуть взволнованный, отозвался из-за порога:

— Всё хорошо, Софья. Больше «Отче наш» читать не нужно, я тебе открою. Обожди немного.

Я облегченно выдохнула, хотя неясная тревога все еще мешала свободно дышать. Слишком уж леденящий душу крик раздался из избы.

Дверь приоткрылась, и колдунья ухватила меня за руку, рывком втягивая внутрь. Сразу за моей спиной Акулина заперлась на два засова — один деревянный и массивный, второй поменьше, металлический, от времени покрывшийся зеленоватым налётом. В избе было тепло и сухо, пахло травами и дымом, но в воздухе висело напряжение.

— Вот! — Акулина указала в угол, и я перевела взгляд. — Вот что у нас произошло.

Я перевела взгляд на угол, где на полу, внутри круга, очерченного солью, сидела Алена. Она обхватила голову руками и мерно раскачивалась вперёд-назад, словно успокаивая себя. Её движения были порывистыми, и я слышала, как она почти беззвучно что-то шепчет, но что именно разобрать не получалось.

— Понятнее не стало, — сказала я с тяжелым вздохом. — Что с ней?

— Что, что? — отмахнулась Акулина с нескрываемой досадой. — Упырица твоя Алена. Вот и корёжит её и от соседства с живыми, и от молитвы. Как только «отче наш» услышала, так и впала в буйство и неистовство. Хорошо хоть, я ее заблаговременно изолировала, а то бы пол-избы мне разнесла. Силища в ней сейчас, что во взрослом мужике. А контролирует она себя все хуже и хуже. Как бы беды не вышло.

Я медленно прошла вглубь помещения, ступая по скрипучим половицам, и присела на лавку недалеко от девушки. Алена даже не подняла головы. Её плечи вздрагивали, и я видела, как она сжимает пальцы в кулаки, словно пытаясь удержать что-то внутри себя. Кожа девушки окончательно побледнела и сейчас в тусклом свете лучины казалась серой.

— Это она так кричала? — спросила я, глядя на Акулину.

— Ну не я же, — ответила колдунья, присаживаясь на шаткий стул возле стола. Она устало опустила руки на колени, и я заметила, что её пальцы чуть подрагивают. — Ты-то сама чего в ночи вернулась? А ну как бы я не пустила? Что бы ты тогда делала?

— О том, что ты можешь меня не пустить, я как-то не подумала, — призналась я несколько смущенно. — Да и не только я, но и Андрей Григорьевич. А вернулась я потому, что когда мы до кареты дошли, то обнаружили труп кучера. Его оборотни задрали. Мы сначала просто на диких зверей подумали, но Игоша учуял, что это не обычные волки.

— Жалко Никифора, — вздохнула Акулина, качая головой. — Хороший мужик был. Но не зря, значит, я тут охранные знаки наложила дополнительные. Чуяла моя душа: небезопасный этот лес. И очень правильно сделала, что встревожилась. Я тут, пока вас не было, много чего переделала. Укрепила защиту, поставила новые обереги. И солью всё, что можно, обсыпала.

— Да уж… небезопасный, — подтвердила я, оглядывая избушку. — Мы с Андреем Григорьевичем от оборотней тех, конечно, избавились, но рисковать он мной больше не захотел. Поэтому и отправил сюда. А ты мне открывать не хотела.

— А потому что негоже ночью только слуху своему доверять, — наставительно сказала Акулина, и в голосе её послышалась привычная строгость. — Беспечность проявлять здесь смерти подобно. Ночью вообще никого в таких местах пускать нельзя. Нечисть она хитрая: притворится кем угодно, зубы заговорит, вокруг пальца обведёт — всё для того, чтобы разрешение в избу зайти получить. А там уже всякое может случиться. Да и не должны вы были возвращаться, вот я и перестраховалась.

Я хотела ответить, но тут Алена застонала — глухо, протяжно, и я почувствовала, как по спине пробегает холод. Она подняла голову, и в её глазах мелькнул такой же болотный отблеск, который я видела у Игоши, прежде чем она снова опустила их, зажмурилась и затихла.

Акулина вздохнула, подошла к печи и, приоткрыв тяжёлую чугунную заслонку, достала оттуда небольшую кастрюльку с кипящей водой. Пар поднимался к потолку, оседая на почерневших балках, и колдунья принялась добавлять в отвар травы ромашку, мать-и-мачеху, мяту. По избе поплыл чуть горьковатый дымок, он обволакивал, проникал в лёгкие, и я почувствовала, как на меня наваливается усталость. Глаза начали слипаться, тело налилось приятной тяжестью, и ушло то напряжение, которое скопилось за этот тяжелый день.

Акулина зашептала слова заклинания, и травяной отвар в кастрюльке забурлил сильнее. Аромат стал резче, насыщеннее, и даже Алена перестала стонать и раскачиваться. Она обмякла, её плечи опустились, и девушка замерла, тяжело дыша.

— Так-то лучше, — пробормотала колдунья, наливая отвар в две глиняные чашки. Одну она протянула мне, а другую поднесла Алене. Удивительное дело: уже немного успокоившаяся упырица безропотно взяла чашку дрожащими руками и, всхлипывая, принялась пить отвар маленькими глотками. Её зубы то и дело стучали о край посуды, и я видела, как по всему её телу пробегает дрожь.

Мне стало жаль девушку ещё сильнее, но я понимала: Акулина делает всё возможное. Если кто и сможет помочь Алене, то только она. На чашку, которую мне протянули, я посмотрела подозрительно.

— А мне-то зачем? — спросила я, чувствуя, как от запаха трав в голове становится тихо и пусто.

— Пей, — отрезала колдунья. — Разговорчивая больно стала. Если даю, значит, надо. День у тебя был тяжёлый. И ночь — тоже. Отдохнуть нужно и телу, и разуму.

— Не спорю, — ответила я, — но я пытаюсь понять, когда ты меня с упырицей поровняла. Пускать без проверки не хотела, отвар такой же, как ей даёшь.

— А ты не думала, что это я ей даю то же, что и тебе? — вздохнула Акулина и посмотрела на меня с усталой снисходительностью. — Обычное успокаивающее. Довольно сильное, чтобы спалось лучше. Она ещё не полностью обратилась, поэтому и на неё подействует. Так что зря ты меня подозреваешь, Софья, непонятно в чём. Думала, мы с тобой уже достаточно хорошо друг друга изучить успели.

— Ладно, прости, — вздохнула я, принимая чашку из рук колдуньи. — День, и правда, выдался тяжёлый.

Пока мы препирались, Алена прилегла на лавку и задремала, положив голову на руку и прижав ладонь к щеке. Её дыхание стало ровным, и я увидела, как её лицо разгладилось во сне. Сейчас она выглядела совсем юной и невинной. Впрочем, такой и была. Нечистью девушка не по своей воле стала. Точнее, еще не стала, но станет. Совсем немного осталось. Я удивилась, откуда у меня такие знания появились, однако же, чувствовала я это. С каждым мигом человеческого в Алене все меньше оставалось.

— Или ложись на печь, — велела мне Акулина, заметив, что я тяжело привалилась плечом к стене. — Тебе нужен отдых.

— А ты сама? — спросила я, уже чувствуя, как веки тяжелеют.

— Не переживай, — отозвалась колдунья, указывая на противоположную стену. — Я на сундуке лягу. Там места хватит.

Я взглянула на огромный старый сундук, застеленный некогда цветастым, а сейчас выцветшим до бледно-серого покрывалом. Кивнула, допила отвар до дна и, чувствуя, как тепло разливается по телу, забралась на печь. Там было уютно и сухо, пахло сушёными травами и старой древесиной. Я натянула на плечи валяющуюся тут же овчину, завернулась в неё, как в кокон, и в следующее мгновение провалилась в глубокий, тёплый сон, в котором не было ни леса, ни оборотней, ни тревог.

Глава 10

Проснулись мы на рассвете. Первые серые лучи только начали пробиваться сквозь затянутые паутиной окна, и в избе ещё стоял полумрак. Печь, которая грела всю ночь, к утру окончательно выстыла, и в помещении стало влажно и зябко. Холод пробирался сквозь щели в стенах, и я куталась в овчину, чувствуя, как утренняя сырость оседает на коже.

Первой с сундука поднялась Акулина. Она тихо, чтобы не разбудить нас, прошла к печи, подкинула несколько сухих поленьев и ловко раздула огонь. По избе потянуло сладковатым древесным дымком, и поленья в печи весело затрещали, сразу меняя воздух — он стал теплее, уютнее и суше. Я окончательно проснулась от этих умиротворяющих звуков, но долго лежала, укутанная в овчину, не решаясь шевелиться. Тепло постепенно разливалось по избе, и я чувствовала, как ночная стужа отступает.

Акулина хлопотала по хозяйству: вышла на улицу с тускло поблёскивающим самоваром, видимо, чтобы его растопить. Вернулась она через несколько минут, с пучком сушеных трав. Что-то сложила в котелок, отправила его в печь, и вскоре оттуда потянуло густым, сытным гречневым духом. Запах смешивался с ароматом трав и дыма, и я почувствовала, как в животе заурчало.

На запах еды я, наконец, выбралась из своего укрытия, спустила ноги с печи и, потянувшись, подошла к столу. Молока у нас к каше, конечно, не было, но Акулина положила в горшочек найденные за печью сушёные грибы, какие-то травки, и получилось неожиданно вкусно.

Есть не стала только Алена. Она сидела в углу, прижавшись спиной к стене, и при солнечном свете казалась вялой и бледной. Девушка всё время отворачивалась, старалась закрыться от света — то рукой, то краем одеяла, и от человеческой пищи отказалась.

Акулина тяжело вздохнула. И я её понимала. Процесс перерождения начался, и наши надежды на то, что Алена останется человеком, таяли с каждой минутой. Если она станет упырицей, сдержать её нечистую сущность будет в разы сложнее. Кажется, и сама девушка это понимала — она говорила мало, больше молчала, и в её глазах, когда она смотрела на свет, я замечала странное, тревожное выражение.

Акулина недолго терпела её уныние. После завтрака, колдунья быстро пристроила Алену к делу, заметив с нарочитой суровостью:

— Труд любой душе полезен, даже если душа эта в Навь стремится.

Я тоже с удовольствием занялась бы чем-то, даже самым простым, вроде уборки. Но и тут у колдуньи было своё мнение.

— Софья, не барское это дело, — строго сказала она, обтирая руки о передник. — Сиди уж! Сейчас Андрей Григорьевич вернётся и отправит тебя к дядюшке. Там и станешь занятие себе по душе искать. Замуж, например, пойдёшь.

Таинственный «замуж» был последним местом, где я себя видела. В прошлой жизни не побывала и в этой не особенно стремилась. А вот то, что Андрей Григорьевич не едет, меня, признаться, настораживало. По всем моим прикидкам, он должен был уже обернуться. С другой стороны, он ведь прекрасно знал, что я в безопасности с Акулиной. Возможно, просто решил отдохнуть. Но это было совершенно на него не похоже. И с каждой минутой тревога внутри меня росла.

Ближе к обеду я успела изучить не только избушку, которую Акулина и Алена — девушка на какое-то время, кажется, забыла, что с ней случилось, — оттёрли до блеска, но и небольшой двор, плавно перетекающий в лес. Влажный, напоённый хвоей воздух, высокие сосны, шумящие на ветру, и чистый, быстрый ручей с прозрачной до дна водой — место здесь было на редкость красивое, тихое и душевное. Мне понравилось.

Но тревога становилась сильнее с каждым мигом. Андрей Григорьевич не возвращался, и я ловила себя на том, что то и дело поглядываю на тропинку, ведущую к избушке. Поэтому, когда на ней наконец показались люди, я выскочила за околицу, не дожидаясь, пока они подойдут ближе.

Первым со мной поравнялся парень — с лихо закрученными усами и нахальным, чуть прищуренным взглядом. Он окинул меня с головы до ног без тени смущения и, подойдя почти вплотную, заявил панибратски:

— О! Сестрица! — В голосе его звучала деланная радость. — И Аленка тут? Ну-ка, девка, бегом сюда! Это она гулять удумала?

Я бросила взгляд через плечо и увидела, как Алена сжалась. Визитера она знала и боялась.

— Алена не гулять удумала, — ответила я, рассматривая незваного гостя. Он мне не понравился — слишком уверенный, слишком наглый. — Она мне помогает.

— А с чего это тебе барское добро помогает? — усмехнулся парень с нескрываемой агрессией. — Ты кто такая? Родственницей нашей себя возомнила? Так это ещё доказать надо. А пока не смей имуществом батюшки распоряжаться. Избушку освободили, и всё домой разбираться! А то волю, что ли, почувствовали! Батюшка быстро всех к порядку призовет!

— Ну, доказывать я никому ничего не буду, — заявила я, скрестив руки на груди и глядя ему прямо в глаза. — Проведём ритуал крови. И если возникнут сомнения, тогда и будем разбираться. А Акулина и Алена останутся здесь. Я не вижу резона брать их с собой.

— Борза ты больно! — прищурился парень, но я выдержала его взгляд, не опуская глаз.

Он обернулся к сопровождающим его мужикам и махнул рукой:

— Этих двух нарушительниц — сюда! Они с нами поедут.

— Видимо, вы, любезный… — Я сделала паузу, давая понять, что не знаю его имени.

— Павел Владимирович, — процедил он.

— Павел Владимирович, — повторила я, чуть наклонив голову. — Родной край, видимо, знаете плохо и запамятовали, что это за место. Так я напомню. Тут травница местная жила. Так вот, Акулина теперь вместо неё, а Алена — её помощница. — Я перевела взгляд на мужиков. — Думаете, ваши люди заберут их силой из места, куда ни один человек, ни любая нечисть без приглашения не зайдёт? Ну, пусть попробуют.

Мужики переглянулись, и один из них, пожилой, с окладистой бородой, снял шапку и покачал головой:

— Нет уж, Павел Владимирович, мы не пойдём. Помню, батюшка пытался к ведьме без приглашения зайти — так потом год проказу лечил. Мы рисковать не будем.

Павел Григорьевич посмотрел на мужиков недобро, но, к моему удивлению, настаивать не стал, из чего я сделала вывод, решение силой увести отсюда Алену — его личное решение, а не приказ дяди.

— Если конфликт улажен, — сказала я, чувствуя, как напряжение немного отпускает, — думаю, мы можем, наконец, отправиться в путь. Андрей Григорьевич, кстати, где?

— Отдыхать изволят! — прошипел братец, и в голосе его послышалась злость. — Отец настоял, чтобы гость дорогой после утомительной дороги по лесам не мотался.

— Ну и отличненько! — отозвалась я и, не дожидаясь ответа, сама двинулась по тропинке, крикнув: — Игоша!

Кот появился у моих ног, бесшумно проскользнув чёрной тенью между папоротниками, и, завидев Павла Владимировича, зашипел.

— Это ещё что за дрянь такая? — братец испуганно отшатнулся, и я заметила, как он побледнел.

— Это не дрянь, — обернувшись, ответила я. — Это мой питомец. Прошу любить и жаловать. Он будет жить с нами и покой охранять. Мой — точно. А ваш сильно зависит от поведения.

— Но это же нечистый! — брезгливо бросил Павел Владимирович.

— Ну помойте, — отрезала я. — Рискнёте?

Глава 11

Павел Владимирович поджал губы, но спорить не стал — видимо, сочтя это ниже своего достоинства. Мне же было, признаться, наплевать. Совершенно очевидно, что мы с братом не поладим, и не могу сказать, что это меня хоть сколько-нибудь расстраивает. Я не привыкла ни под кого подстраиваться, и в этой жизни не планирую что-то менять. Хотя… здесь мужчины могут иметь сильное влияние на жизнь женщины, но в моём случае более серьёзный противник — а иначе я его и не воспринимала — это дядя, а никак не брат.

Не верю, что хоть кто-то из моей вновь обретенной семейки будет рад возвращению законной наследницы. Впрочем, возможно, виной моих недостойных мыслей, которые бы по-любому, не одобрила Софья, сложная неделя и приобретенный в прошлой жизни цинизм, а дядюшка с тетушкой чудесные люди. Но поверить в такое у меня не очень получалось. Во-первых, братец не удался, а, во-вторых, очень странно, что восемнадцать лет меня искал и все же нашел друг отца, а не брат его жены.

В общем, от возвращения к семье ничего хорошего я не ждала, знала, мне придется отвоевывать свое место под солнцем. Но все же неожиданно свалившееся на Софью наследство было как нельзя кстати. К тому же в пансионате я старалась не переступать грань, там слишком хорошо знали Софью и приходилось балансировать между двумя личностями. А тут… тут я могла быть собой. И это несказанно радовало.

Оказывается, вчера мы до поместья не доехали совсем немного. Огромный барский дом располагался на холме, и вела к нему укатанная дорога, которая упиралась в массивные кованые ворота. Перед нами их открыли два мужика в крестьянской одежде, и мы въехали на территорию. Дальше нас встретил ухоженный, но какой-то мрачный сад. Он казался таким, то ли из-за наползших на небо тяжёлых туч, то ли из-за густорастущих плодовых деревьев, которые только-только отцвели, усыпав пробивающуюся свежую траву белоснежными, похожими на снег лепестками. Сырой, чуть терпкий запах увядающих цветов смешивался с запахом влажной земли и молодой листвы. Игоша не стал ехать в одном экипаже с непонравившимся ему человеком, но я знала, он не отстанет и, и едва я останусь одна, тут же появиться, поэтому на его отсутствие внимания я не обращала.

Сам дом — двухэтажный, добротный, с посеревшими от времени колоннами стоял в глубине сада. Он не отличался ни изысканностью, ни особой примечательностью — крепкий, основательный, с высокими окнами и крепкой крышей. Я невольно осматривала его, прикидывая, как здесь вести хозяйство. Сколько комнат, сколько слуг, какие понадобятся расходы. Опыта у меня было в этом маловато, но Софью чему-то учили, а в остальном, я не сомневалась. Разберусь со временем.

Мой сопровождающий всю дорогу молчал и только бросал на меня недовольные взгляды, будто они могли хоть как-то на меня повлиять. Впрочем, несмотря на недовольство и явно незадавшиеся отношения, вёл он себя всё же прилично. Когда экипаж остановился, Павел Владимирович открыл дверь, помог мне выйти и проводил к дверям дома.

Мы сразу же попали в переднюю — просторное, но сумрачное помещение с высоким потолком и массивной дубовой лестницей, ведущей на второй этаж. Стены были оклеены обоями тёмно-зелёного цвета, местами выцветшими и потёртыми. В углу стояла вешалка с несколькими плащами и чьим-то зонтом, а на полу лежал добротный, но неновый ковер. По стенам стояло несколько лавок и массивный залавок.

Зеркало в потемневшей раме висело на стене и отражало приоткрытую дверь в гостиную.

— Добро пожаловать, Софья Михайловна! — Ко мне подскочил дворовый мужичок, который, видимо, выполнял тут обязанности дворецкого, и тут же принял у меня лёгкое драповое манто на тёплой подкладке, как раз для здешней неустойчивой весны.

По коридору, ведущему в жилые комнаты, к нам уже спешила худощавая женщина лет сорока с небольшим — видимо, хозяйка дома. На ней было светлое платье в мелкий цветочек, и она зябко куталась в шаль. В доме и правда было прохладно, словно, печи не справлялись, или их вовсе не топили. Лицо женщины было бледным, и я заметила, как она окинула меня быстрым, но внимательным взглядом.

— Софьюшка! Горе-то какое! — всхлипнула она, и я на мгновение замерла, не понимая, о чём речь. К счастью, ничего неуместного я произнести не успела, а женщина сразу пояснила, что имела в виду: — Кучер ваш… такая трагедия! Андрей Григорьевич нам с Владимиром Дмитриевичем всё рассказал! Вы, наверное, утомились, да и напуганы! Ночь в лесу! Это так ужасно! Проходите скорее!

Несмотря на весьма строгий и даже сухой вид, хозяйка оказалась дружелюбной и милой. Звали её Мария Ивановна. Она проводила меня в просторную гостиную, обставленную, судя по всему, ещё во времена моих родителей. Комната казалась по-домашнему уютной, но в ней чувствовалась особенная, немного печальная атмосфера, которая бывает в старых домах, где вещи помнят не одно поколение. Поблекшие ткани на стенах, некогда яркие, а теперь выцветшие до бледно-зелёного, тяжёлые дубовые стулья с потёртой обивкой, массивное фортепиано в углу, на котором стояла фарфоровая ваза. Все дорогое, качественное, но приобретенное не одно десятилетие назад.

— А Андрей Григорьевич? — спросила я.

— Они с Владимиром Дмитриевичем изволят в кабинете кофий пить и дела обсуждать, — ответила Мария Ивановна, присаживаясь на диван и поправляя складки платья. — Что нам до этих дел? Сейчас чаю прикажу подать. — Она повысила голос, обращаясь к двери: — Лушка! Подготовь нам самовар, да варенье достань крыжовенное, царское!

— Сейчас, барыня! — отозвалась пышнотелая и румяная горничная, на миг заглянувшая в гостиную, и тут же помчалась по коридору исполнять поручение.

— И Татьяне скажи, чтобы спускалась, познакомилась с сестрой! — добавила Мария Ивановна ей вдогонку.

На столе вскоре появился чайник, кренделя, пышные булочки с румяной корочкой, тонко нарезанная солонина и вазочка с вареньем. В вазочке была всего одна серебряная ложечка с витой ручкой. Хозяйка торжественно взяла её и протянула мне со словами:

— Испробуйте, Софья Михайловна. Алена с Лукерьей прошлым летом готовили. Ягоды тут самые отборные, и орехи нам привозили специально. У нас царские не растут. Хоть и пытались сажать, еще ваши родители, но холодно им тут. Климат не тот.

Я осторожно зачерпнула янтарное варенье и попробовала. На мгновение я перенеслась в детство, мы готовили такое же, когда я была совсем маленькой и жива была бабушка. Каждая недозревшая ягода крыжовника надрезалась, зернышки убирались и внутрь вкладывался кусочек грецкого ореха. Мама уже такое не делала, а я и подавно. Тогда оно казалось пищей богов, сейчас — оставило равнодушной.

Павел Владимирович, к моему глубочайшему удовлетворению, не присоединился к нам, а отправился в кабинет к мужчинам. Зато в гостиную зашла Татьяна — такая же бледная и отрешённая, как мать. В отличие от брата она была мила и предупредительна, но я не могла понять, что у неё в душе. Девушка вела себя безукоризненно, но ни интереса, ни живости не проявляла. Она была примерно моей ровесницей — может, чуть младше или старше, так сразу и не поймёшь. Её серые глаза казались пустыми, а улыбка — натянутой.

Женские разговоры меня не особенно интересовали, но пришлось обсудить вкус варенья, тесто на крендели, которое, как оказалось, передаётся в семье из поколения в поколение, и кухарка следует рецепту бабушки Марии Ивановны неукоснительно. Я в свою очередь, рассказала о своих годах в пансионате. Мы заверили друг друга, что рады и счастливы восстановлению семьи, и меня благодушно отпустили отдыхать до обеда, за которым я, признаться, рассчитывала увидеть хозяина дома.

— Вы уж простите Владимира Дмитриевича, что он не спустился к нам, — сказала Мария Ивановна с лёгкой виноватой улыбкой. — Но у них с Андреем Григорьевичем какой-то крайне важный разговор. Да и мой муж считает, что не стоит смущать женщину с дороги. Уверена, вы хотите привести себя в порядок и переодеться.

«Было бы во что…» — мрачно подумала я, внезапно осознав, что совершенно не в курсе судьбы нашего экипажа и вещей. Их было бы жаль потерять — на новый гардероб мы потратили солидную сумму денег Андрея Григорьевича и несколько дней времени.

Но Мария Ивановна, словно прочитав мои мысли, улыбнулась и заверила:

— Ваши вещи уже в комнате разместили.

Вот это была действительно хорошая новость.

Глава 12

В коридоре меня встретила Марьяна — вторая служанка, невысокая, худощавая и пугливая. Она держалась в тени, у самой стены, и при моём появлении опустила глаза в пол, словно боялась встретиться со мной взглядом. На мои вопросы отвечала односложно и тихо, но проводила до предназначенной мне комнаты и, остановившись у двери, спросила, не желаю ли я принять ванну с дороги.

О, да! Это я желала всем сердцем. После ночи в лесу, после оборотней и упыриц, после пыльной дороги и чужих домов — тёплая вода казалась мне едва ли не высшим благом.

Пока я осматривала доставшиеся мне покои, слуги притащили наверх массивную ванну, и я с тревогой поглядывала на эти усилия, надеясь, что она не из чугуна.

Марьяна застелила ванну простыней и, чуть оживившись, сообщила, что приезда гостей ждали, поэтому тёплая вода внизу в достатке, нужно только натаскать. Я рассеянно кивнула, чувствуя, как в груди разливается приятное предвкушение. Местный быт всё ещё был мне в диковинку, и, признаться, по удобствам я сильно скучала. Да и по косметическим средствам тоже. Хотя косметику и лекарства в этом мире умело компенсировала магия, которая позволяла людям долго оставаться молодыми и здоровыми, а вот с водопроводом определённо были проблемы. Да и к ночной вазе я, признаться, привыкнуть никак не могла.

Комната, куда меня поселили, была просторной и… пожалуй, милой. Светлые, выцветшие на солнце обои — некогда, видимо, нежно-зелёные, а сейчас скорее серые — всё ещё хранили остатки былой прелести. У окна стоял туалетный столик с зеркалом в резной раме, рядом — секретер из красного дерева, небольшой диванчик, красивый, но с виду совершенно неудобный. В углу книжные полки, на которых даже стояли какие-то томики. Я подошла ближе, провела пальцем по корешкам. В основном романы, несколько детских книжек с потёртыми уголками, книга по кулинарии и молитвенник.

Завершала обстановку широкая кровать под балдахином. Ванну же водрузили прямо в центре спальни, предварительно скатав ковёр. От помощи Марьяны я отказалась, как и от моющих средств — я примерно представляла, что мне предложат, и предпочла сваренный Акулиной мыльный раствор с травяными отдушками и нежным лавандовым ароматом. Он хранился в моём саквояже, дожидаясь своего часа.

Отпустив служанку, я заперла дверь и, с наслаждением стянув дорожное платье, погрузилась в тёплую воду. Усталость последних дней медленно растворялась в лавандовом аромате, и я позволила себе на несколько минут просто закрыть глаза и ни о чём не думать.

Кажется, на какое-то время я даже задремала — так уютно и хорошо мне было. Я и забыла, какое это блаженство: нежиться в ванне, наполненной горячей водой, чувствовать, как тепло проникает в каждую клетку, как уходит усталость последних дней. Пар поднимался к потолку, оседая мелкими каплями на зеркале, а лавандовый аромат смешивался с запахом полыни и ромашки, которую добавили в воду. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается: вода начала остывать, и пришлось заканчивать банные процедуры и выбираться.

Бесшумной, почти незаметной тенью вернулась Марьяна. Она проскользнула в комнату так тихо, что я вздрогнула, когда её руки коснулись моих плеч, помогая обсушиться и одеться. Служанка двигалась быстро и ловко, не задавая лишних вопросов, и вскоре я уже была в чистом платье, с заплетёнными волосами. После всех треволнений идея отдохнуть до обеда не казалась такой уж глупой. Я задремала почти сразу же, как только слуги убрали ванну и воду, и едва за вышедшей Марьяной закрылась дверь, как на моей кровати возник недовольный Игоша.

— Не нравится тут, — заявил он с ходу, расхаживая по покрывалу и выдёргивая меня из сладкой дрёмы. Его лапы бесшумно ступали по мягкой ткани, а хвост раздражённо подёргивался.

— Это наш дом, — ответила я, не открывая глаз.

— Будет наш, будет нравиться, — зашипел кот, и в его голосе послышалось что-то тёмное, тревожное. — А пока смерть тут… и твоя тоже.

— Не кошмарь меня, — шикнула я, открывая глаза и глядя на него в упор.

Кот демонстративно повернулся ко мне задом и начал вылизывать лапу, раздражённо подёргивая хвостом. Я не стала наблюдать за этой демонстрацией. Просто бесцеремонно подгребла к себе пушистую тушу и спрятала под одеяло, прижав к себе.

— Пусти! — взвыл зверь, пытаясь вырваться.

— Не подумаю, — отозвалась я. — Спать.

— Я не мягкая игрушка, чтобы со мной барышни спали! Я нечисть!

— Так и я не барышня, — заметила я и укутала нас одеялом поплотнее. Игоша ещё немного побрыкался, но вскоре затих и обреченно буркнул.

— Ладно, останусь, но только чтобы тебя охранять в страшном доме.

— Перестань, — отмахнулась я. — Дом как дом, в пансионате страшнее было.

— Не сравнивай, в пансионате люди жили.

— А тут не люди? — насторожилась я.

— Всякое тут… — уклончиво отозвался Игоша. — Перекресток тут. Пойди пойми, что вылезло и в стенах притаилось.

— А ты всех нелюдей чувствуешь? — спросила я кота.

— Если бы всех чувствовал, сразу бы тебе сказал, а тут нет. Чувствую только холод Нави и опасность.

— А я ничего не чувствую. Вот то, что кровать тут лучше чувствую. И ванну в покои приносят, а опасности нет. Хотя братец — пренеприятнейший тип.

— Ты молодая Хозяйка неопытная еще, вот и не чувствуешь, но со временем научишься различать места, где Навь к Яви вплотную подходит, ты создана для этого. А брат… он плохой, но хороших вообще мало…

— А Андрей Григорьевич хороший? — не знаю, зачем решила спросить я, Игоша посмотрел на меня, как на умалишенную.

— Тьма не может быть хорошей, Хозяйка. Но может быть милостивой и не убивать.

— То есть Андрей Григорьевич милостивый?

— Мы просто ему не мешаем, — ответил Игоша, зевнул и прикрыл нос хвостом. Мне хотелось последовать его примеру. Но вот беда. Хвоста у меня, к сожалению, не было.

Проснулись мы аккурат перед поздним обедом, когда в комнату проскользнула Марьяна, которой было приказано помочь мне собраться. Игоша привычно растворился, а я сладко потянулась, чувствуя себя на редкость бодрой и отдохнувший. За время пути мне редко приходилось спать на удобных кроватях, а уж прошлая ночь и вовсе меня вымотала.

Мои вещи отутюженные и отглаженные уже висели в шкафу, и я впервые с того момента, как стала счастливой их обладательнице могла себе позволить выбрать соответствующий случаю и моменту наряд.

Сейчас я остановилась на синем платье в тонкую белую полосу, оно имело строгий силуэт и хорошо подходило для домашнего обеда, к платью прилагалась белая накрахмаленная манижка.

— Барышня, какая же вы хорошенькая… — заметно смущаясь заметила Марьяна, чем сильно меня удивила. Я о внешности Софьи была весьма посредственного мнения. Не кривая, не косая, руки и ноги есть. А еще не толстая, то если в случае чего лишний вес бежать не мешает, а все остальное было как-то не принципиально. Но комплимент неожиданно оказался приятен. — Давайте я волосы вам помогу уложить, а то со сна прическа растрепалась.

А вот это я позволила с удовольствием. Плести косы я не умела и не любила.

Глава 13

В столовую я спустилась спустя полчаса, в целом довольная своим видом и настроенная на продуктивный разговор. Признаться, я не очень понимала свой статус в этом доме и оттого нервничала. Терпеть не могу, когда не знаю, как контролировать свою жизнь и к чему двигаться.

Дом был большой, добротный, но даже на первый взгляд чувствовало, что есть определенные проблемы. Комнаты ухоженные, по крайней мере те, что я видела, но ремонт сделан давно. В коридоре половицы были подзатертыми и явно нуждались в покраске там, где не доставал взгляд гостей, мебель стояла тоже сильно проще, на отоплении явно экономили, поэтому воздух был сырой, и я уверена, в комнатах под утро будет холод. Слуг, по моим прикидкам, было меньше, чем нужно для такого дома, а значит, делам усадьбы требовался аудит. Но сомневаюсь, что мне позволят его сделать. А кто не позволит? Дядя? А как повлиять? Вопросов у меня было намного больше, чем ответов.

Я не привыкла плыть по течению и если усадьба официально перейдет ко мне, то, чувствую, очень много мне захочется поменять и переделать. Вряд ли те люди, которые привыкли долгие годы считать себя хозяевами этого места, будут довольны.

Столовая выглядела приличнее, чем остальные комнаты. Бледно-розовые обои, мебель поновее, свежие цветы в вазах на подоконниках. Здесь уже витали запахи выпечки, потому что на стояла корзина со свежеиспеченным хлебом, а слуги уже начали выносить закуски.

Маринованные хрустящие огурчики, квашеную капусту с яблоками, крепкие солёные грузди, тонко нарезанное мясо. Желудок свело от голода, хотя перекусывала я не очень давно, но яства выглядели уж больно аппетитно.

Вся семья уже была в сборе, а вот Андрей Григорьевич отсутствовал. Это меня напрягло: я не хотела лишаться поддержки. Зато я смогла увидеть дядю и несколько незнакомых мне лиц.

— Софья Михайловна! — Дядя, невысокий, щупленький мужчина лет пятидесяти с пышными завитыми усами, поднялся мне навстречу. — Душенька наша, мы очень ждали вашего приезда. Простите великодушно, что не смог поприветствовать вас с утра. Дела были, к сожалению, скучные, но от этого не менее важные, требующие моего личного вмешательства. Проходите, голубушка. Я представлю вам присутствующих. С супругой моей дражайшей, Марией Ивановной, вы уже знакомы. Как и со старшим сыном Павлом Владимировичем и дочерью Татьяной. Средний, Александр Владимирович, сейчас в отъезде по долгу службы. Зато у нас гостит Анатолий Елисеевич — племянник дражайшей моей супруги, с матушкой Антониной Григорьевной, они к нам из Астраханской губернии пожаловали, проездом в Питер. Анатолий едет поступать на государеву службу. И вот решили задержаться в наших краях, передохнуть, да уважить нас своим присутствием.

— А не рано ли вы, батюшка, в семью Софью вводите? — подал голос Павел Владимирович с плохо скрываемым раздражением. — Не стоит ли сначала убедиться в её принадлежности к семье? А то вдруг самозванку привечаем?

— Уж прям привечаем? Обедом дорого гостя накормить — первое дело! А про семью пока и разговора нет! Ну что ты, Павлуша, — дядя мягко улыбнулся, но в глазах его мелькнула сталь. — Безусловно, всё проверим. Мы же не такие наивные, чтобы на слово верить. Вот Андрей Григорьевич вернётся, и всё сделаем. Он просил лично обряд проконтролировать. А ты сам понимаешь, дорогому гостю отказать мы не можем. Но и не доверять Андрею Григорьевичу у меня причин нет. Если он уверен в том, что Софья — дочь покойны Анны и Михаила, то ритуал — обычная формальность. Ну а пока родство под вопросом, то Софья поживёт у нас как дорогая гостья, освоится, отдохнёт, солнышком напитается. Места у нас заповедные, красивые, только после заката не стоит никуда выходить. Перекрёсток всё же… Ну, думаю, вы и сами, Софья Михайловна, в этом убедились.

— А Андрей Григорьевич где? — перебила я. Я уже устроилась на месте, и слуги начали подавать обед, но хозяин дома не отвлекался от разговора.

— Ну, Андрей Григорьевич — птица высокого полёта, не нашего. Дела у него важные появились. Он рвался, конечно, вас предупредить, но вы спать изволили, и тут уж, душа моя, Мария Ивановна, на вашу защиту встала, не позволила будить.

— А зря, — огорченно заметила я. Предпочла бы, что Андрей Григорьевич со мной попрощался, а не исчез внезапно и без объяснений. Хотя какие объяснения? Он свои обязательства передо мной выполнил. Привез к дяде и больше ничего не должен. Но, однако же, все равно я была обижена, хотя это чувство меня саму удивило.

— Да ничего не зря, — голос дяди стал жёстче. — Нечего к незамужней девушке, как к себе ходить. В женихи он к нам не набивался, а всё туда же. Человек он уважаемый, но и приличия знать надобно.

Я, признаться, опешила и не нашла, что возразить. Пожалуй, со свободой возникнут некоторые сложности. Но где наша не пропадала. В данный момент свобода мне особо не была нужна. Мне предложили чувствовать себя гостьей, и это не самый плохой вариант. Сейчас вот пообедаю, обойду владения (пусть будущие, и гипотетические), с людьми поговорю — вдруг кто о ночном происшествии, что слышал, а завтра с утра навещу Акулину с Аленой. Когда появился план, стало значительно спокойнее.

После холодных закусок нам подали щи. Огромную супницу водрузили на середину стола, и уже после этого ароматное первое блюдо разлили по тарелкам. Мужчинам к супу принесли по маленькой запотевшей рюмке водки. Я бы тоже не отказалась, но кто же предложит выпускнице пансионата благородных девиц? Пришлось ограничиться щами и мягким хлебом из печи. Хлеб был ещё тёплый, с хрустящей корочкой, и я невольно съела два куска, чувствуя, как голод отступает.

— А нашли колдуна, который наслал на нас в дороге оборотней? — спросила я, и за столом возникла напряжённая пауза. Даже дядя, до этого спокойно помешивавший щи, удивленно поднял на меня глаза. Клянусь, если бы вдруг заговорил диван, это вызвало бы меньшее удивление.

— Ну что вы, Софья Михайловна, забиваете свою хорошенькую голову различными неприятными вещами? — ответила Антонина Григорьевна с натянутой улыбкой. — Помилуйте, разберутся с этим мужчины!

— Эта хорошенькая головка валялась бы на просёлочной дороге, если бы эти самые руки лично не всадили бы в оборотня пулю, — нежно улыбаясь, пропела я, и Антонина Григорьевна поперхнулась, сразу же выбыв из разговора. Она потянулась за водой, стараясь скрыть замешательство.

— Ищем, — уклончиво ответил дядя. — Просто тут, сами понимаете, дело небыстрое. Перекрёсток, нечисти много — и своей, и пришлой.

— А упыри? — не отступала я.

— Упыри? — Дядя вздохнул с видом человека, которому этот разговор явно не по душе. — Да помилуйте, что у вас разговоры-то такие за столом? Нет бы обсудили заготовки и салаты с дамами, а вы — оборотни и упыри!

— Думаю, Андрей Григорьевич уже уведомил вас о том, что во мне проснулась сила Хозяйки Перекрёстка, — с удовольствием пояснила я свой интерес. — И нравится вам это или нет, прилично это или нет, но мой профиль, простите, оборотни и упыри, а не рукоделие и заготовки.

— Ну, Софья Михайловна. Сила — дело хорошее. — Дядя нахмурился. — Но с другой стороны, жили же мы без Хозяйки Перекрёстка и как-то справлялись. Не только последние восемнадцать лет, но и раньше. Потому что в матушке вашей магии не было ни капельки. Так что силы ваши — не повод…

— Не повод, — согласилась я, не желая дослушивать. — Силы мои — это возможность, которую я упускать не буду. И помощь окажу, даже если просить не будете. Как вы уже знаете, я приехала не одна. Со мной кот… не совсем обычный. Думаю, вы его увидите рано или поздно. Не пытайтесь прогонять. Он мирный, но не питайте иллюзий, что можете отнестись к нему как к дворовому псу, если он вам не глянется. Игоша за себя постоять может, и вам это, боюсь, не понравится.

— А Игоша… — с интересом спросил Анатолий Елисеевич, подавшись вперёд. — Это имя или…

— А это как вам будет удобнее, — отрезала я.

— Как интересно… — пробормотал он, откидываясь на спинку стула.

— Не то слово, — согласилась я и продолжила: — Так же со мной приехала колдунья, она выполняла в дороге роль моей компаньонки. Акулина Павловна уважаема и имеет огромный опыт работы, она служила в пансионате последние лет десять, но сейчас решила уехать со мной. Она заняла избушку травницы, всё равно та пустовала. Поэтому, как понимаете, разгулявшаяся нечисть меня беспокоит и по этой причине тоже. Хочу, чтобы Акулина была в безопасности. Кстати, Алена пока у неё поживёт. Вы ведь не против? Там помощь по хозяйству требуется.

— А вам не кажется, Софья Михайловна, что вы слишком много на себя берёте? — холодно поинтересовался Павел Владимирович, и в голосе его послышалась плохо скрываемая злость. — Ещё родство не доказано, а вы уже раскомандовались!

— Родство не доказано, но Хозяйкой Перекрёстка я всё равно останусь, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — И нравится вам это или нет, считаться со мной придётся.

В столовой повисла тишина. Окружающие переваривали свою стремительно меняющуюся реальность.

Глава 14

Осознавать эту реальность было, видимо, сподручнее наслаждаясь обедом. Опять же, рот занят и комментировать ничего не нужно. Пока все старательно делали вид, будто ничего ужасного не происходит, и вновь прибывшая родственница не ведет себя неподобающе нагло и бестактно, я еда. С аппетитом и растягивая удовольствие. Щи были густы и наваристы — такими их делают только в русской печи, где они томятся долго, на медленном огне, вбирая в себя всё лучшее. Я ела медленно, смакуя каждый кусок, и не торопилась. Родня косилась на меня подозрительно — было видно, что моё своеволие пришлось не по душе, но люди за столом собрались неглупые. Одни понимали, что мой несахарный характер — не их проблема. Другие, такие как дядя, упорно играющий роль радушного хозяина, или брат, показавший истинную сущность ещё при первой встрече, выжидали, не желая терять авторитет среди домочадцев. Я была неведомой зверюшкой, с которой пока непонятно, что делать. Но я отдавала себе отчёт: приструнить меня непременно попытаются. Вопрос только — когда и как. Но сейчас щи были густы и наваристы, родственники — молчаливы и покладисты, а хрустящие грузди — выше всех похвал.

Когда подали десерт — желе, из ягод, протертых с сахаром, мне захотелось застонать, потому что я решительно больше ничего не могла в себя запихнуть. Да уж, в доме дядя еда отличалась в лучшую сторону, чем та, которой нас потчевали в пансионате. А я уж успела расстроиться. В прошлой жизни я дюже любила хорошо и вкусно поесть.

После обеда мужчины отправились в курительную комнату решать важные вопросы. Мне было интересно какие, но я не стала вдаваться в детали. Женщины остались говорить о заготовках и рукоделии. За исключением тётушки, которая сказала, что испытывает потребность отдохнуть, и удалилась к себе. Я потребности отдохнуть не испытывала, но предлог, чтобы избежать скучных разговоров, показался мне годным. Сослалась на усталость и вышла из столовой. Только вот пошла не к себе в комнату, а на прогулку по барскому саду и окрестностям. Очень было интересно, как тут всё устроено и что за люди живут.

А такие вещи я предпочитала выяснять в одиночестве и без предупреждения. Попроси я кого-нибудь все тут показать, мне бы, конечно, показали и объяснили, но я хотела сама составить первое впечатление без соглядатаев. Да и зачем людей от дел отрывать?

Территория усадьбы была огромной. Когда мы только заезжали, у меня создалось впечатление, что места здесь значительно меньше — всё казалось компактным, но это была иллюзия. Перед барским домом располагался не только мрачный, начинающий просыпаться после зимы сад из плодовых деревьев, но и декоративная его часть.

Из беседки, стоящей на холме, открывался вид на бескрайние, ещё незасеянные поля, темнеющий вдалеке лес и узкую, петляющую между холмов речушку. По территории сада вились вымощенные тропинки, имелся один неработающий фонтан с потрескавшейся чашей и ещё не распустившиеся после зимней спячки клумбы. Наверное, летом тут будет особенно красиво.

Я двинулась дальше, миновав потемневшие от времени шпалеры, по которым уже начинал виться тонкий, нежно-салатовый девичий виноград. Его листья, ещё совсем юные, трепетали на ветру. Вышла за основное жилое здание. За ним располагалась оранжерея, куда я решила наведаться позже, конюшня с каретным двором и небольшая часовенка, вокруг которой было несколько захоронений и сереющий между деревьями семейный склеп.

Софья не знала своих родителей. Я вообще лишь занимала её тело. Но всё же идея навестить это место первой пришла в голову. Я не заметила, как ко мне присоединился Игоша. Он смазанной тенью появился из-за ближайших кустов и двинулся со мной по тропинке, бесшумно ступая мягкими лапами, а может, и вовсе не касаясь земли. Кот словно охранял меня, при этом не отвлекая и не мешая.

Мы дошли до невысокой кованой ограды. Скрипнула калитка, и я оказалась среди небольшого количества памятников. Незнакомые имена и фамилии, даты жизни. Те, кто провёл долгое время в усадьбе, но почему-то не был похоронен в склепе. Возможно, преданные работники или дальние родственники — точно не крепостные. Кто-то ценный, но не входящий в состав семьи. Надо будет расспросить у кого-нибудь из домочадцев. Мне было интересно.

Могильные камни были старые, местами их покрывал мох, надписи кое-где стёрлись, и я с трудом разбирала буквы. Но пространство вокруг могил было ухоженным, ни прошлогодней травы, ни оставшихся с осени листьев. Тут царила подобающая месту тишина, которую нарушало лишь суетливое и неуместно-радостное стрекотание кузнечика. Я прошла дальше по тропинке. Камни под ногами потрескались, и в щелях рос мох и пара одуванчиков с яркими головками. Одни из первых в этом году цветов.

Сама усыпальница снаружи напоминала обычную беседку-ротонду, из которой местами разрушенная каменная лестница вела вниз, в саму усыпальницу. Плачущие ангелочки у входа взирали на посетителей с неизменной тоской.

Кованая дверь с решёткой была не заперта. Я толкнула её и начала спускаться. На стенах висели масляные лампы, которые не составило труда зажечь. Получается, сюда спускались, и довольно регулярно. Я зажгла одну, потом другую, и вскоре неровный, дрожащий свет разогнал темноту. В воздухе пахло сыростью и плесенью.

Я замерла на секунду. Хотела почувствовать хоть что-то, но в душе были лишь пустота и лёгкое любопытство. Это место не внушало ни трепета, ни страха, ни благоговения. Наверное, схожие чувства я испытывала раньше, гуляя по музеям. Тут нашли свой покой предки этого тела, маловато, чтобы вызвать у меня какие-то сентиментальные чувства. Но дань уважения отдать стоило.

Игоша тоже был спокоен. Часовня располагалась за пределами церкви, поэтому тут нечисть не испытывала дискомфорта. От этого и мне становилось спокойнее. Но когда я спустилась на несколько ступеней вниз, вокруг словно что-то неуловимо изменилось. Я замерла, пытаясь понять, что не так.

Под ногами пробежал неприятный холодок. Коснулся щиколоток и поднялся выше. Ветер всколыхнул огоньки в масляных лампах, и тени заметались по стенам, словно живые. Стало тревожно. Игоша растворился, словно его тут и не было, что совершенно не походило на обычное поведение нечистика. А на моё плечо легла чья-то тяжёлая рука. Я вздрогнула и медленно обернулась, стараясь унять лихорадочное сердцебиение.