Верхнеозёрский зодиак

Глава 1

I

У Волкова в тот вечер была стирка.

Машинка стояла на кухне, потому что в ванной ей места не нашлось ещё при прежних хозяевах, и когда шёл отжим, посуда в сушилке начинала дребезжать. Он сидел за столом, ждал, пока это кончится, и читал ведомственный вестник за прошлый месяц — не потому что интересно, а потому что накопилось семь номеров, и было в этом что-то унизительное.

Телефон зазвонил на середине отжима.

— Игорь Петрович, извините. Промзона, за рекой. Труп женский.

— Кто на месте?

— Патруль. Полчаса как.

— Через двадцать минут буду.

Он выключил машинку на середине цикла, чего не делал никогда, и белье потом двое суток пахло сыростью.

Мост в это время суток был пустой. Слева — комбинат хлебопродуктов, справа — вода, чёрная и неподвижная, огни на том берегу разбросаны редко, будто их вешали без плана. Волков ездил тут лет двадцать. Знал, где яма перед светофором, где после дождя разливается лужа во всю ширину, знал даже, что в третьем доме по Портовой всегда горит окно на пятом этаже, и никогда не выяснял почему.

Комбинат стоял с девяносто восьмого. Трикотажный, четыре цеха, при советской власти работали в три смены, шили бельё для всей области. Потом акционировались, потом обанкротились, потом судились восемь лет, а корпуса тем временем разобрали местные — сначала на металл, потом на кирпич, потом уже просто так, из принципа.

У въезда, в стороне от дороги, стоял вагончик — синий, на блоках, с печной трубой набок. Волков про него помнил: территорию формально охраняли, числился какой-то ЧОП, и там посменно сидел сторож. Свет в вагончике не горел.

Патрульная машина стояла у ворот с включёнными габаритами.

— Гришин, — представился парень у входа. Молодой совсем, фуражка велика. — Мы первые приехали.

— Заходили?

— Заходили. До неё дошёл, дальше не трогал.

— Кто нашёл?

— Никто. Звонок был в дежурку.

— Кто звонил?

Гришин помялся.

— Не представился. Сказал где — и всё.

Ворота были приоткрыты. Не сорваны с петель, не выломаны — приоткрыты ровно настолько, чтобы взрослый человек прошёл боком. Волков остановился, посветил на землю. Грязь у порога держала след плохо, но и волочения не было видно: ни борозды, ни примятой полосы.

Значит, не тащил.

Внутри цеха воняло сыростью и чем-то ещё, застарелым, химическим — краской, наверное, или тем, чем когда-то обрабатывали ткань. Криминалисты уже поставили два прожектора. Один стоял косо, тренога поехала на неровном полу, и свет от него бил не в пол, а куда-то в стену.

— Поправьте штатив, — сказал Волков в пространство. — Не видно ничего.

Кто-то поправил.

Штерн сидел на корточках метрах в трёх от тела, спиной ко входу, и что-то писал в блокноте, положив его на колено. Куртка синяя, форменная, ещё той, старой выдачи, которую в отделе давно не носили.

— Эдуард Готлибович.

— Минуту, Игорь Петрович. Дайте дописать, потом отвечу на всё сразу.

Волков ждал. Штерн дописал, поставил точку, закрыл блокнот, только потом обернулся.

— Женщина. Крайнова Наталья Борисовна, пятьдесят один. Документы в сумке, сумка вон там, ничего не пропало, деньги на месте, карточки на месте.

— Сколько денег?

— Тысяч восемь наличными.

Ограбление отпадало. Не то чтобы Волков всерьёз на него рассчитывал, но проговорить надо было.

Она лежала у станка.

Станок был ткацкий, вернее, то, что от него осталось — рама, ржавые прутья, всё остальное давно унесли. Женщина лежала на спине, ноги вместе, руки сложены на груди, ладонь на ладонь. Волосы убраны с лица. Пальто застёгнуто на все пуговицы.

Так не падают.

Волков присел в двух шагах и стал смотреть, ничего не трогая. Он всегда так делал, и Соколова над этим смеялась — говорила, что он подкрадывается. На самом деле причина была простая. Стоит подойти вплотную, и глаз начинает жить деталями: пуговица, волосок, царапина. А целое исчезает.

Целое здесь было неправильное.

— Она умерла не тут, — сказал Штерн, не дожидаясь вопроса. — Пятна не соответствуют положению. Лежала где-то ещё, часа четыре как минимум, потом её сюда привезли и переложили.

— Крови нет.

— Крови нет вообще. И раны я пока не вижу. Может, задушена, может, что-то ещё. Не буду гадать, вскрытие покажет.

— Когда?

— Завтра к обеду. Раньше не обещаю, у меня ещё двое с пятницы стоят.

Волков поднялся, обошёл тело по кругу, широко, не приближаясь. Пол вокруг был чистый — не то чтобы вымытый, но без обычного мусора, который валяется в таких местах: ни бутылок, ни окурков, ни шприцев. Как будто подмели.

Или как будто выбрали место, где никто не бывает.

Он посветил на станок над телом. На ржавом металле, ровно над лицом женщины, был протёрт участок сантиметров тридцать в поперечнике. Пыль вокруг лежала нетронутой.

— Штерн. Вот это видели?

Штерн подошёл, наклонился, посмотрел поверх очков.

— Видел. Не понимаю пока.

— Он тут стоял. Опирался.

— Может быть. А может, тряпкой задел, когда её укладывал. — Штерн выпрямился. — Игорь Петрович, я вам не следователь. Я вам скажу, что было, а зачем — это по вашей части.

Двадцать пять лет знакомства, и разговор всегда шёл примерно так.

Папку Волков увидел не сразу. Она лежала у стены, в полуметре от вытянутой руки, и в первую секунду выглядела как мусор — обычная канцелярская папка, бежевая, из тех, что пачками продают в переходах.

Только мусор так не лежит. Мусор лежит криво, под углом, там, куда упал. А эта лежала параллельно стене, ровно, будто по линейке.

— Снимите, пока не трогал.

Щёлкнула вспышка. Ещё раз. С трёх сторон.

Он надел вторую перчатку — привычка, ненужная, но давняя, — и открыл.

Один лист. Исписан от руки.

Почерк был странный. Не корявый, наоборот, слишком правильный: буквы одинаковой высоты, нажим ровный, поля выдержаны с обеих сторон. Так писали в те времена, когда за почерк ставили оценку.

И это была копия. Не ксерокс — переписанное от руки заявление, с сохранением всех отступов оригинала, даже с воспроизведённым номером входящего в углу.

Дата: восемь лет назад.

«Прошу пересмотреть результаты конкурсного отбора на бюджетные места специальности „Лечебное дело“…»

Дальше Волков читать не стал — за спиной хлопнула дверца машины.

Соколова вошла в цех бегом, на ходу застёгивая куртку не на те пуговицы.

— Мост. Ремонт. Объезд через Заводскую, — сказала она вместо приветствия. — Ну?

— Смотри сама.

Она подошла к телу, присела с другой стороны от Штерна и замолчала секунд на пятнадцать. Волков за ней наблюдал. Смотреть она умела, этого не отнять — быстро, по порядку, снизу вверх: обувь, руки, лицо.

— Обувь чистая.

— Да.

— Совсем чистая, Игорь Петрович. Она сюда не ногами пришла. — Соколова наклонилась ближе. — И подошва не стёрта. Туфли почти новые.

— Или переобули.

Она подняла на него глаза.

— Зачем?

— Не знаю. Пока просто говорю вслух.

Штерн, не поднимая головы от своего пакета с образцами:

— Переобувают, когда обувь пачкается там, где не надо, чтобы не пачкалась. Или наоборот.

— Спасибо, Эдуард Готлибович, — сказала Соколова. — Очень помогло.

— Всегда рад.

Волков протянул ей папку. Соколова взяла двумя пальцами за угол, прочитала первые строчки, потом ещё раз, потом посмотрела на дату.

— Восемь лет. Это вообще к чему?

— Не знаю.

— Может, случайность? Валялось тут, он и не заметил.

— Она лежит параллельно стене.

Соколова снова посмотрела на папку. Потом на тело. Потом опять на папку.

— Ага, — сказала она. — Понятно.

Из темноты в дальнем конце цеха вышел второй патрульный, тот, что осматривал сторону реки.

— Товарищ подполковник. Там колея у выхода. Свежая.

— Ведёт?

— Метров тридцать, до грунтовки. Дальше не разобрать, там укатано.

— Слепки?

— Криминалиста жду.

Тридцать метров укатанной грунтовки — это ничего. Волков всё равно записал в блокнот: колея, легковая, выход к реке. Три слова и вопросительный знак.

— И вот ещё, — сказал он Гришину. — Вагончик у въезда. Сторож там бывает?

— Бывает. Я его знаю, Пал Иваныч. Он до двенадцати обычно, потом уходит домой, тут же всё равно ничего не сторожить.

— До двенадцати сегодня был?

— Не знаю. Свет не горел, когда мы подъехали.

— Найдите адрес. К девяти утра пусть будет у меня.

Гришин записал в свой блокнот, старательно, языком в щёку. Волков поймал себя на том, что смотрит на это дольше, чем нужно.

Двадцать лет назад он писал точно так же.

Санитары приехали в начале четвёртого. Переложили, накрыли, унесли. Соколова стояла у выхода со скрещенными руками и смотрела, как их спины уходят в темноту за прожекторами.

— Что скажешь? — спросила она, когда всё уехало.

Они стояли у ворот. Светать ещё не начинало, но темнота уже была не та — реже, что ли, и в ней проступали контуры.

— Скажу, что он не торопился.

— И что папка не случайная.

— И это.

— И что восемь лет — это очень долго.

Волков посмотрел на реку.

— Долго, — согласился он.

II

В отдел вернулись около семи. В коридоре пахло хлоркой — уборщица уже прошла, — и было тихо, как бывает только между сменами.

У поста дежурной Волков остановился.

— Ольга Николаевна. Ночной звонок сохранился?

— Сохранился, конечно. Я вам на почту сбросила ещё в час.

— Что за голос?

Дежурная сняла очки, потёрла переносицу. Она отработала смену и держалась на кофе.

— Мужской. Спокойный. Игорь Петрович, вот честно — я двадцать два года на пульте сижу, ко мне пьяные звонят, истерички звонят, дети шутят. А этот сказал так, будто в справочную позвонил. Ни одного лишнего слова.

— Возраст?

— Не молодой. Сорок с чем-то, пятьдесят. Точнее не скажу.

— Говор?

— Чистый. Даже слишком. Он сказал «вам стоит приехать». Не «приезжайте», не «тут труп». «Вам стоит приехать».

Волков это запомнил.

— И вот что ещё. Номер определился — автомат на Портовой. Я думала, ошибка, они же все списаны года три как. Оказалось, не ошибка.

— Проверяли?

— Наши съездили в четыре утра. Трубки нет, аппарат раскурочен наполовину. А линия живая.

Кабинет за ночь выстыл — батареи в этом крыле топили через раз. Волков бросил куртку на стул, включил чайник и сел, не снимая пальто.

Соколова зашла минут через десять, без стука.

— Подняла восьмилетнее. — Она села, положила на стол распечатку. — Жалоба была. Стеблов Кирилл Андреевич, тогда семнадцать лет. Не поступил на бюджет, писал, что балл выше, чем у зачисленного. Проверку провели, состава не нашли, отказали.

— Кто проводил проверку?

— В распечатке не указано. Запросила дело целиком, обещали к обеду.

— Стеблов сейчас?

— Живёт в городе. Двадцать пять лет. Работает охранником в торговом центре на Ленина. Не судим.

— Семья?

— В базе — прописан с матерью. Больше пока ничего.

— А про Крайнову что?

Соколова перевернула лист.

— Разведена восемь лет. Совпадение по срокам, я заметила, не радуйтесь раньше времени. Дочь двадцати трёх лет, живёт в Самаре. В колледже двадцать три года, из них двенадцать — на комиссии. Квартира на Свердлова, двушка. Машина есть, «солярис», стоит во дворе, я по камерам двора уже запросила.

— С какого времени стоит?

— Вот это и запросила.

Волков разлил чай. Одну кружку подвинул Соколовой, хотя знал, что она пьёт кофе и от чая отказывается уже второй год.

— Спасибо, — сказала она и не притронулась.

— С него начнём.

— Думаете, он?

— Думаю, что его заявление лежало у трупа. Это не значит, что он. Это значит, что мимо него мы пройти не можем.

— Слишком просто выходит.

— Слишком, — согласился Волков. — Вот поэтому и поедем.

Соколова помолчала.

— Игорь Петрович. А если это не про Стеблова вообще? Если папку положили как раз затем, чтобы мы к нему поехали?

Волков подул на чай.

— Тогда мы к нему съездим и вернёмся ни с чем. Потеряем день.

— И всё?

— И всё. Дни у нас пока есть.

Заглянул дежурный:

— Из пресс-службы. Спрашивают, что говорить, уже кто-то в городском паблике написал про труп на комбинате.

— Ничего не говорить. Личность не разглашать, родственников ещё не уведомили.

— Понял.

Соколова встала, накинула куртку.

— Я в колледж. Пока они там не начали друг другу рассказывать, что видели и чего не видели.

— Съезди. И узнай, кто в комиссии работал с ней восемь лет назад. Не сейчас — тогда.

Она уже была в дверях.

— Игорь Петрович.

— Да.

— Она пальто застегнула на все пуговицы. — Соколова смотрела мимо него, куда-то в стену. — Женщины так не ходят зимой в помещении. Расстёгивают хотя бы верхнюю.

— Значит, застегнул он.

— Значит, он.

Дверь закрылась.

Волков остался один. Достал из ящика чистый лист, положил перед собой и долго не брал ручку — не из задумчивости, а потому что руки замёрзли и не хотелось писать криво.

Потом написал наверху: «Крайнова Н. Б.»

И ниже, отступив: «?»

Так у него начиналось каждое дело последние двадцать лет. Не с версии. С фамилии и знака вопроса. Остальное дописывалось потом, само, по строчке в сутки, а иногда и не дописывалось вовсе — таких листов у него в шкафу лежало три штуки.

Он открыл нижний ящик, где эти три лежали, и не стал доставать. Просто посмотрел и задвинул обратно. Верхний был девяносто девятого года — бумага уже пожелтела по краю, а фамилия наверху выцвела так, что читалась через раз.

За окном проехал первый автобус. Внизу, во дворе, кто-то долго не мог завести машину.

Волков придвинул телефон и набрал Русакова.

— Слушаю, — сказали в трубке. Голос был сонный и заранее недовольный.

— Виктор Аркадьевич, это Волков. Ночью в промзоне женщина. Пятьдесят один год, работала в медколледже, заведовала приёмной комиссией.

Пауза.

— Приёмной комиссией.

— Да.

— Это плохо.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что мне сегодня позвонят из департамента образования и спросят, не связано ли это с колледжем?

— Понимаю. Я пока не знаю, связано или нет.

— А когда узнаешь?

— Виктор Аркадьевич, я на месте был четыре часа назад.

В трубке шумно вздохнули.

— Ладно. Что там странного? Ты бы просто так не звонил в семь утра.

— Рядом с телом лежала папка. В ней от руки переписанное заявление восьмилетней давности. Жалоба абитуриента на приёмную комиссию этого самого колледжа.

Долгая пауза.

— Переписанное от руки.

— Да.

— Зачем от руки?

— Не знаю.

— Мне это не нравится, Игорь.

— Мне тоже.

— Два дня, — сказал Русаков. — Через два дня я обязан буду что-то сказать наверх. Придумай, что.

Он положил трубку первым.

Волков посидел ещё немного, потом встал и подошёл к карте на стене. Карта была старая, ещё того издания, где промзона обозначена как действующая, и висела здесь дольше, чем сам Волков сидел в этом кабинете. По ней шли булавки — синие, десятка полтора, оставшиеся от прежних дел, которые он так и не удосужился вынуть.

Он нашёл в коробке красную и воткнул её за рекой, в квадрат бывшего комбината.

Постоял.

Потом вернулся к столу, где лежал лист с фамилией и вопросительным знаком, и придвинул к себе чайную кружку, которая успела остыть.

Глава 2

I

Сторожа привезли в девять двадцать, с опозданием, потому что он жил в Заречье и автобус оттуда ходил раз в сорок минут.

Павел Иванович Гуляев, шестьдесят три года, пенсионер, подрабатывал в охране четвёртый год. Пришёл в куртке поверх спортивного костюма, сел на край стула и первым делом сказал:

— Я не при чём.

— Никто вас ни в чём не обвиняет, — сказал Волков. — Мне нужно знать, что было ночью.

— А ничего не было.

— Вы во сколько ушли?

Гуляев пожевал губу.

— В двенадцать.

— Точно в двенадцать?

— Ну, около.

— Павел Иванович.

— В одиннадцать, — сказал Гуляев. — Автобус последний в одиннадцать двадцать, если на него не сесть, потом пешком через мост, а мне шестьдесят три.

Он смотрел в стол. Волков подождал.

— И так каждый день?

— И так каждый день. Там сторожить нечего, я вам честно скажу. Всё, что можно унести, унесли ещё при Ельцине. Я сижу, чтоб бумажка была, что кто-то сидит.

— Кому бумажка?

— Хозяину. У земли хозяин есть, он её лет пять продать не может.

— Фамилия?

— Не знаю я фамилии. Мне зарплату женщина одна привозит, Лариса, раз в месяц, наличными. Договора у меня нет, если вы про это.

Волков записал: Лариса, наличные, собственник участка — установить.

— Машины на территорию заезжают?

— Заезжают. Металлисты приезжают, мусор кто-нибудь скинет. Я не гоняю, чего мне.

— За последнюю неделю кто был?

— В среду фура была, разворачивалась. В пятницу — легковая, я думал, парочка, они там иногда стоят, но она недолго. Минут двадцать.

— Какая легковая?

— Тёмная.

— Марка?

Гуляев поднял глаза.

— Слушайте. Мне шестьдесят три, у меня минус четыре и очки в вагончике на столе лежат, потому что в них голова болит. Тёмная, легковая, не джип. Больше ничего не скажу, врать не буду.

Это было честнее, чем половина протоколов, которые Волков подписывал за последние годы.

— В пятницу — во сколько?

— Вечером. Темно уже. Часов восемь, может, девять.

— Она въехала или стояла у ворот?

— Въехала. Внутрь, к цехам. Потом выехала.

— Вы её видели, когда выезжала?

Гуляев помолчал.

— Нет. Я слышал.

— Что слышали?

— Что уехала. Мотор. Он потёр колено.

— Я не выходил, если честно. Холодно было.

Волков дописал строчку и подчеркнул её дважды.

Пятница. За трое суток до убийства. Кто-то приезжал смотреть.

— Павел Иванович. Последнее. Вы про телефон-автомат на Портовой знаете?

— Знаю, а как же. Он там с моего детства стоит.

— Работает?

— Да господь с вами. Его ещё до ковида раскурочили, трубку срезали.

— А линия?

Гуляев моргнул.

— Про линию не скажу. Я в этом не разбираюсь. Я сорок лет на подшипниковом фрезеровщиком, я вам про станок расскажу, а про телефоны не спрашивайте.

Он ушёл в двадцать минут одиннадцатого, забыв на стуле шапку, за которой потом вернулся с середины лестницы.

II

Летучку Русаков назначил на одиннадцать, и это уже было плохо: обычно он собирал в девять, а если переносил на одиннадцать, значит, между девятью и одиннадцатью с кем-то разговаривал.

В кабинете сидели шестеро. Волков, Соколова, Штерн, двое оперов из группы — Мельник и Тарасюк, — и следователь из следственного комитета, женщина лет тридцати пяти, фамилию которой Волков в первый раз услышал только сегодня. Кириллова.

Русаков вошёл с папкой и положил её на стол корешком к себе, не открывая.

— Докладывайте.

Волков доложил. Коротко, по фактам: время, место, положение тела, отсутствие крови, перемещение, папка с переписанным заявлением, звонок с автомата, машина в пятницу.

Русаков слушал, глядя в окно.

— Штерн?

— Вскрытие в четырнадцать. До этого я вам ничего не скажу.

— Совсем ничего?

— Совсем. Могу сказать, чего не было. Не было ножа. Не было тупого предмета по голове. Огнестрела не было.

— То есть?

— То есть остаётся немного вариантов, и я не буду их перечислять при шести свидетелях, чтобы потом это не пришло мне обратно из газеты.

Русаков поморщился, но спорить не стал.

— Соколова, колледж.

Соколова открыла блокнот и начала говорить быстро, как всегда, глотая окончания.

— Крайнова Наталья Борисовна, двадцать три года в колледже, двенадцать лет председатель приёмной комиссии. Отзывы: жёсткая, дистанцию держала, друзей на работе нет. Никто плохого не сказал, но и хорошего никто не сказал — все говорили одинаково, одними словами, будто договорились. Хотя не договаривались, я разговаривала по одному.

— Это как понимать?

— Это понимать так, что её не любили и боятся об этом говорить.

Соколова перевернула страницу.

— Дальше. Восемь лет назад в комиссии, кроме неё, работали четверо. Двое сейчас на пенсии, один умер в двадцать первом, четвёртая — Тищенко Вера Львовна — до сих пор работает, преподаёт анатомию.

— Разговаривали?

— Разговаривала. Она мне сказала три раза подряд, что ничего не помнит, а на четвёртый спросила, будут ли её вызывать официально.

— Значит, помнит, — сказал Мельник.

— Значит, помнит, — согласилась Соколова.

Волков смотрел на неё и думал, что за два года она научилась не выкладывать сразу всё, а держать одну вещь на конец. Раньше вываливала подряд.

— И последнее, — сказала Соколова. — Восемь лет назад по колледжу была проверка. Не по жалобе Стеблова, а раньше, за полгода до неё. Департамент образования, плановая. Проверяли, среди прочего, приёмную кампанию.

— Результат?

— «Нарушений не выявлено».

— Ну и всё, — сказал Тарасюк.

— Не всё, — сказала Соколова. — Проверку проводил не департамент. Департамент только подписал. Работала комиссия из трёх человек, и один из них был не оттуда, а из городского управления — фамилия в акте есть, я запросила личное дело.

Русаков наконец повернулся от окна.

— Стеблов где?

— В торговом центре на Ленина, — сказал Волков. — Смена с двенадцати. Поедем сегодня.

— Задерживать?

— Нет. Поговорить.

Русаков положил ладонь на свою папку.

— Игорь Петрович. Мне звонили в восемь двадцать из городской администрации. Спрашивали, правда ли, что в промзоне нашли женщину из медколледжа и правда ли, что там было что-то оставлено. Про папку они уже знают.

В кабинете стало тихо.

— От кого? — спросил Волков.

— Не сказали.

— На месте было девять человек, — сказала Соколова. — Плюс дежурная, плюс санитары.

— Плюс сторож, — сказал Волков. — Плюс тот, кто звонил.

Русаков посмотрел на него.

— Ты думаешь, он?

— Я думаю, что он сообщил в полицию по телефону, который три года как списан. Человек, который выбирает такой телефон, дальше думает тоже.

Кириллова из следственного комитета впервые открыла рот:

— Я бы поостереглась строить психологический портрет на вторые сутки.

— Я и не строю, — сказал Волков. — Я говорю, что он один раз уже подумал наперёд, и это надо иметь в виду.

— Иметь в виду можно всё что угодно.

— Можно.

Она посмотрела на него, не поняв, согласился он или нет. Волков и сам не знал.

III

Журналистов у крыльца было двое.

Одного Волков знал в лицо — с местного телеканала, всегда приезжал с камерой и всегда снимал вход, даже если снимать было нечего. Второй стоял в стороне, без камеры, в куртке с капюшоном, и просто ждал.

— Игорь Петрович! — крикнул первый. — Подтвердите, это связано с колледжем?

Волков прошёл мимо.

Второй не крикнул. Он дождался, пока Волков поравняется с ним, и сказал негромко:

— Ковалёв. Артём.

— Знаю.

— Я не для эфира. Просто спросить.

— Спрашивайте.

— Там была бумага?

Волков остановился на две секунды дольше, чем следовало. Ковалёв это заметил — Волков понял, что заметил, по тому, как тот чуть склонил голову.

— Обращайтесь в пресс-службу, — сказал Волков и пошёл к машине.

Ковалёв не пошёл за ним. Это было хуже, чем если бы пошёл.

IV

Штерн позвонил в пятнадцать сорок.

— Игорь Петрович, приезжайте. Я не буду это по телефону.

Волков приехал через двадцать минут. В секционной пахло так, как там всегда пахло, и Штерн, не снимая перчаток, показал ему на локтевой сгиб.

— Вот.

— Не вижу.

— И не увидите без лупы. Прокол. Один. Аккуратный, в вену.

— Что вводили?

— Не знаю. Кровь и внутренние органы ушли на токсикологию сегодня, ответ — минимум пять дней, а если очередь, то восемь.

— Смерть от этого?

— Скорее всего. Механических повреждений нет вообще. Ни одного. Она не сопротивлялась, Игорь Петрович. Нет ни ссадин, ни гематом, ничего под ногтями.

— Спала?

— Или доверяла.

Волков смотрел на маленькую точку в сгибе локтя.

— Эдуард Готлибович. Такое умеет кто?

— Такое умеет медсестра со вторым курсом за плечами. Такое умеет любой, кто хоть год ставил капельницы. Такое умеет диабетик, который двадцать лет колет себе инсулин.

— То есть полгорода.

— То есть не полгорода, но тысяч десять точно. Штерн стянул перчатку.

— И вот что ещё. Игла тонкая. Инсулиновая или около того. Он не спешил и не боялся, что она дёрнется.

Волков вышел на улицу и постоял, прежде чем сесть в машину.

Восемь тысяч наличными в сумке. Карточки на месте. Пальто застёгнуто на все пуговицы. Одна дырка в вене, которую без лупы не видно.

Он достал блокнот и дописал в столбик, под «колея, легковая, выход к реке»:

«Укол. Тонкая игла. Не сопротивлялась».

И ниже, отдельно:

«Знакомый?»

V

Стеблова они нашли на втором этаже торгового центра, у входа в фудкорт, в форменной куртке на размер больше.

Двадцать пять лет, худой, стриженый коротко. Когда Соколова показала удостоверение, он побледнел так быстро, что это было даже неудобно смотреть.

— Кирилл Андреевич, надо поговорить.

— Я? А что я?

— Здесь есть где сесть?

Сели в подсобке, между стеллажами с рулонами кассовой ленты. Стеблов сидел, зажав ладони между коленями.

— Вы восемь лет назад подавали жалобу в медколледж, — сказал Волков.

Пауза. Мальчишка поднял голову, и по лицу было видно, что он ждал чего угодно, кроме этого.

— Это же... это когда было.

— Восемь лет назад. Помните?

— Помню, конечно. Я тогда... Он замолчал, потом продолжил:

— Я тогда думал, что если написать, то разберутся. Мне мать сказала — пиши.

— Разобрались?

— Ага. Прислали бумажку, что нарушений нет. Он усмехнулся, не поднимая головы.

— Я потом в кулинарный пошёл. Не доучился.

— Вы знаете Крайнову Наталью Борисовну?

— Кого?

Он это сказал сразу, без паузы, и Волков поверил ему раньше, чем успел решить, стоит ли верить.

— Председателя приёмной комиссии.

— Я фамилий не помню. Мне тогда семнадцать было, я в коридоре стоял, списки смотрел. Стеблов посмотрел на Соколову, потом снова на Волкова.

— А что случилось-то?

— Где вы были в ночь с воскресенья на понедельник?

— Дома. С матерью. Он вдруг понял и побелел ещё сильнее, хотя казалось, что уже некуда.

— Подождите. Подождите. Она что, умерла?

Ответа он не получил, и это, кажется, испугало его больше любого ответа.

Обратно ехали молча минут десять.

— Он не он, — сказала Соколова наконец.

— Похоже.

— И вы это знали ещё в кабинете утром.

— Не знал. Считал маловероятным.

— Тогда зачем поехали?

Волков перестроился в правый ряд, пропуская троллейбус.

— Затем, что если бы я не поехал и через месяц выяснилось, что это он, я бы вспоминал сегодняшний день до пенсии.

Он помолчал.

— И затем, что мне нужно было увидеть его лицо, когда он услышит фамилию.

— И что вы увидели?

— Что фамилия ему ничего не говорит. Он не знает, кто она.

Соколова смотрела в окно.

— Мы потеряли четыре часа.

— Потеряли.

— Я могла бы за эти четыре часа поднять все жалобы по колледжу за десять лет. Их там штук сорок, я вчера видела список.

— Могла бы.

— Тогда почему мы поехали?

— Потому что я не работаю по спискам, пока не закрою то, что уже лежит на столе. — Волков переключил передачу. — Ты сначала берёшь широко, потом сужаешь. Я сначала закрываю узкое, потом расширяю. От этого никуда не деться, Марина, мы с тобой по-разному устроены.

— И кто прав?

— Никто. Просто у меня один раз широкий заход кончился плохо.

Он сказал это ровно и не стал объяснять, а она не спросила. Спросит потом, через месяц или через год, но не сейчас.

— Значит, папка не про него.

— Папка не про него, — согласился Волков. — Папка про неё.

Он свернул на мост. Внизу была та же вода, теперь серая, дневная, и с моста было видно, как на том берегу у бывшего комбината стоят две машины — их, с криминалистами, работавшими вторые сутки.

— Игорь Петрович. А почему тогда именно эта жалоба? Их же наверняка было много.

Волков не ответил. Он думал ровно об этом с половины четвёртого утра.

VI

Квартиру Крайновой открыли в семь вечера, в присутствии участкового и соседки с четвёртого этажа, которая всё время повторяла, что ничего не знает, и не уходила.

Двушка на Свердлова, восьмой этаж, окна во двор. Внутри было чисто. Не убрано перед приходом гостей, а именно чисто, как бывает у людей, которые живут одни давно и по привычке.

Соколова прошла на кухню, Волков остался в комнате.

Мебель старая, добротная, из тех гарнитуров, что покупали в девяностых на всю жизнь. Телевизор новый. На полке — фотографии в рамках: дочь в школьной форме, дочь на выпускном, дочь взрослая с кем-то на фоне моря. Ни одной фотографии самой Крайновой.

— Игорь Петрович.

Соколова стояла в дверях кухни.

— Смотрите.

На столе, под клеёнкой, лежал листок. Отрывной, из блокнота на пружине. Список, написанный шариковой ручкой, обычным женским почерком:

хлеб

творог

батарейки ААА

позв. Тищ.

— «Тищ.» — это Тищенко, — сказала Соколова. — Вера Львовна. Которая мне сегодня три раза сказала, что ничего не помнит.

— Или совпадение фамилии.

— Игорь Петрович.

— Проверим, — сказал Волков. — Не спорю. Просто проговариваю.

Он обошёл квартиру ещё раз, медленно. В спальне, на тумбочке, лежали очки и книга обложкой вниз, страница заложена билетом на автобус. Кровать была заправлена.

В ванной на стиральной машине сохло полотенце.

В прихожей, на крючке, висела ещё одна пара обуви — ботинки на низком ходу, разношенные, стоптанные с внутренней стороны. Волков присел и посмотрел на них минуту.

— Соколова.

— Да.

— В чём она была на месте?

— В туфлях. Почти новых.

— А в шкафу у неё что?

Соколова открыла шкаф в прихожей. Там стояли зимние сапоги, кроссовки и ещё одни туфли, чёрные, тоже разношенные.

— Новых нет.

— Новых нет, — повторил Волков.

Значит, туфли, в которых её нашли, были не из этой квартиры.

Он записал это в блокнот последней строчкой за день и, выходя, ещё раз посмотрел на список под клеёнкой: хлеб, творог, батарейки, позвонить Тищенко.

Женщина, которая собиралась в четверг за батарейками.

На лестнице соседка с четвёртого догнала их и сказала, что забыла сказать главное.

— Я вспомнила. У неё в субботу свет горел до трёх ночи. Я знаю, потому что я не сплю, у меня спина.

— В субботу или в воскресенье?

— В субботу. В воскресенье не горел совсем. Я думала, уехала.

Соколова записала. Волков не стал.

Он и так это запомнил.

Глава 3

I

Очки Волков купил в переходе у автовокзала, за триста рублей, плюс полтора, потому что накануне в морге не смог разобрать номер на бирке и Штерн молча подал ему свои.

Очки оказались кривые. Не сломанные, а кривые изначально: одна дужка сидела выше другой, и в них весь кабинет слегка заваливался вправо. Волков надел их дважды, снял и положил в верхний ящик, к скрепкам, и потом ещё месяц каждый раз натыкался на них, когда искал скрепки.

Тищенко пришла в половине десятого, на полчаса раньше, чем её вызвали.

Она вошла с папкой. Папка была новая, пластиковая, с прозрачной обложкой, и сквозь неё просвечивали листы, аккуратно подколотые скоросшивателем.

— Вера Львовна.

— Здравствуйте. Я подготовила.

— Что подготовили?

— Документы.

Она положила папку на край стола и подвинула её к нему двумя пальцами, как двигают через стойку заявление.

— Чтобы не было вопросов.

Волков папку не тронул.

— Садитесь.

Тищенко села, не снимая пальто. Ей было около шестидесяти, волосы крашеные, ровный тёмный цвет без переходов, какой бывает, когда красят дома и давно. Руки она держала на сумке.

— Я хотела бы сначала сказать, — начала Тищенко.

— Скажите.

Она достала из сумки сложенный вчетверо лист и развернула его на коленях.

— За время работы в приёмной комиссии я исполняла обязанности в соответствии с положением о приёмной комиссии и должностной инструкцией. Нарушений с моей стороны допущено не было. О каких-либо нарушениях со стороны других членов комиссии мне не известно.

Она дочитала и подняла глаза.

— Всё?

— Всё.

— Кто вам это написал?

— Никто. Я сама.

Волков посмотрел на лист. Лист был напечатан, четырнадцатым кеглем, с полями.

— Вера Львовна, я это записывать не буду, потому что это не показания. Это заявление. Хотите — сдайте в канцелярию, там зарегистрируют.

Она молча сложила лист обратно вчетверо и убрала в сумку. Пальцы у неё двигались быстрее, чем нужно.

— Вы преподаёте анатомию.

— Двадцать девятый год.

— В приёмной комиссии работали?

— Работала.

— Когда?

— С две тысячи двенадцатого по две тысячи семнадцатый.

Она ответила быстро и точно, и Волков понял, что эти даты она повторяла про себя по дороге.

— Что входило в ваши обязанности?

— Приём документов. Проверка комплектности. Ведомости.

— Списки кто составлял?

— Списки формировались автоматически.

— Как это?

Тищенко на секунду сбилась.

— По баллам. Программа выстраивала по баллам, мы распечатывали.

— Кто распечатывал?

— Секретарь.

— Фамилия секретаря?

— Их менялось несколько.

Волков записал: секретари, установить всех. Тищенко смотрела, как он пишет, и от этого ей было хуже, чем от вопросов, — он это заметил и стал писать медленнее.

— Дальше что происходило со списком?

— Дальше протокол.

— Кто подписывал протокол?

— Комиссия. Все.

— В какой момент?

— На заседании.

— Вера Львовна. Заседание было до печати списка или после?

Она открыла рот и закрыла.

Молчание в кабинете вышло длинное, секунд на восемь. За стеной в это время кто-то по коридору катил тележку с бумагой, и было слышно, как одно колесо у неё заедает.

— Я не понимаю вопроса, — сказала Тищенко.

— Вопрос простой. Вы подписывали протокол, в котором утверждался список. Список к этому моменту существовал или нет?

— Я не помню.

— Вы двадцать девять лет в колледже.

— Я не помню, — повторила она. — Мы подписывали то, что приносили.

Вот это была правда, и она вылетела у неё раньше, чем Тищенко успела её остановить. Волков не стал за неё цепляться сразу. Он перевернул страницу в блокноте, что заняло секунды три, и за эти три секунды Тищенко успела покраснеть пятнами от шеи вверх.

— Кто приносил?

— Наталья Борисовна.

— Всегда?

— Всегда.

— И вы подписывали.

— А что я должна была делать?

Она сказала это громко, и сама испугалась громкости.

— Вы понимаете, что я анатомию преподаю? У меня группа, у меня практика в морге, у меня двадцать восемь человек, из которых половина не отличает лучевую от локтевой. Я в эту комиссию попала, потому что кто-то должен был сидеть. Мне приносили бумагу, я ставила подпись, потому что все ставили подпись.

— Списки правились?

Тищенко смотрела в стол.

— Вера Львовна.

— Правились, — сказала она. — Я не видела кем.

II

Волков дал ей воды. Стакан стоял на подоконнике с прошлой недели, он его сполоснул под краном в углу, и она пила долго, обеими руками.

— Я не видела, — сказала она снова, отставив стакан. — Вы можете не верить. Списки вывешивали в среду, а в четверг они были другие. Не весь, две-три фамилии. Один раз четыре.

— Каждый год?

— Не каждый. Года три подряд, потом перестало. Потом опять.

— Кто мог печатать новый вариант?

— Секретарь и Наталья Борисовна. У неё был ключ от кабинета.

— Ещё?

Тищенко помолчала.

— Ещё Рябцева заходила.

Волков не поднял головы.

— Кто такая Рябцева?

— Галина Михайловна. Она бухгалтер. Не колледжа, а фонда.

— Какого фонда?

— У нас фонд есть. Содействия развитию. Родители вносят на ремонт, на оборудование. Это официально, там счёт, там всё через банк.

— Она сейчас работает?

— Уволилась. Года три или четыре назад. Я её потом видела в поликлинике на Дзержинского, она в регистратуре сидела, но это давно.

Волков записал: Рябцева Г. М., фонд, регистратура, поликлиника на Дзержинского — проверить.

— Вера Львовна. Последнее.

— Да.

— Наталья Борисовна вам звонила на прошлой неделе?

Тищенко посмотрела на него, и вот тут произошло то, ради чего он держал этот вопрос на конец. Она не сказала «нет». Она сказала:

— А вы откуда знаете?

— Значит, звонила.

— В четверг. Вечером.

— Что она хотела?

Тищенко взялась за сумку и стала её застёгивать, хотя сумка была застёгнута.

— Я не взяла трубку.

— Почему?

— Я ужинала.

Она сказала это и сама услышала, как это звучит.

— Я не взяла трубку, потому что мы не разговаривали по телефону никогда, — сказала она уже другим голосом, ниже. — Двадцать лет в одном здании и ни разу. И когда высветилось, я подумала: чего ей надо. И не взяла. А в понедельник мне сказали.

— Она перезванивала?

— Нет.

— Сообщение писала?

— Нет. Я смотрела. Я в понедельник вечером всё пересмотрела, там ничего, один вызов, пятнадцать секунд.

Волков записал: четверг, вечер, входящий, пятнадцать секунд — запросить детализацию.

— Вы понимаете, что я теперь не узнаю, что она хотела, — сказала Тищенко.

Это был не вопрос, и он не ответил.

Она встала, застегнула пальто, которое и так было застёгнуто, и пошла к двери. У двери обернулась.

— А папку заберёте?

— Заберу.

Она вышла.

Волков открыл папку. Внутри лежали копия трудовой книжки, две грамоты — областная и колледжевская, — справка о педагогической нагрузке за текущий год, справка о нагрузке за прошлый год и характеристика, подписанная директором в две тысячи девятнадцатом.

Про приёмную комиссию не было ни листа.

Он сложил всё обратно, выровнял края и убрал папку в шкаф, на нижнюю полку, где стояли коробки с прошлогодним.

III

Дочь прилетела в Самару, а оттуда ехала автобусом, потому что прямых рейсов в Верхнеозёрск не было с апреля.

Опознание назначили на два. Волков приехал без десяти и стоял в коридоре, где стены были покрашены на высоту человеческого роста тёмно-зелёным, а выше — белым, и граница между ними шла неровно, с подтёками.

Она пришла одна.

Двадцать три года, невысокая, в тёмной куртке, с рюкзаком. Волосы собраны. На фотографии в квартире, той, что на фоне моря, она была другая — там она смеялась.

— Юлия Дмитриевна?

— Да.

— Волков Игорь Петрович. Я веду дело.

Она кивнула и посмотрела на дверь.

Опознание заняло меньше минуты. Она сказала «да», ровно, и вышла в коридор, и там села на стул у стены и сидела прямо, с рюкзаком на коленях. Санитар прошёл мимо два раза.

Волков не торопил.

— Можно я вопрос задам, — сказала она наконец. — Её долго держать будут?

— До окончания экспертиз.

— А это сколько?

— Не могу сказать точно. Обычно неделя-полторы.

— У меня работа, — сказала она. — Я взяла три дня.

— Юлия Дмитриевна, вы где остановились?

— У неё.

Она сказала «у неё», не «дома».

— Я вчера приехала ночью, ключи у соседки были. Там всё как всегда. У неё двадцать лет всё как всегда.

— Автобусом ехали?

— Автобусом. Четыре сорок из Самары, с пересадкой в Кинеле, потому что прямой отменили.

Она поправила рюкзак на коленях.

— Соседка меня в час ночи ждала на площадке. С четвёртого этажа, у неё спина. Она мне рассказала, во сколько у мамы горел свет. Три раза рассказала.

— Тамара Викторовна.

— Не знаю, как её зовут, — сказала Юлия. — Я не спросила.

Волков достал из папки ксерокопию листка со списком покупок и положил на соседний стул.

— Посмотрите, пожалуйста. Это её почерк?

Она взяла, посмотрела.

— Её.

— «Тищ.» — это кто?

— Не знаю.

— Она с вами про работу говорила?

— Никогда.

— Совсем?

— Совсем. Я не знаю, как звали её начальника, я не знаю, кто у неё в кабинете сидел. Я знаю, что она уходила в семь двадцать и приходила в шесть.

Она ещё раз посмотрела на листок и вдруг сказала:

— Батарейки — это для пульта.

— Что?

— У неё пульт от телевизора жрал батарейки. Я ей говорила: купи аккумуляторы, зарядку купи. Она говорила: я не буду с этим разбираться.

Она замолчала. Потом лицо у неё поехало, и она заплакала — некрасиво, взахлёб, зажимая рот рюкзаком, и сидела так минуты две.

Волков стоял и ждал. Он не сказал ей ничего утешительного, потому что за двадцать лет не научился, а говорить неумело было хуже, чем молчать.

Когда она перестала, он сходил к автомату и принёс воды в пластиковом стакане.

— Спасибо.

— Юлия Дмитриевна. Мне нужно спросить про квартиру в Самаре.

— Спрашивайте.

— Когда покупали?

— Три года назад. В двадцать втором.

— Ипотека?

— Да. Первый взнос она дала.

— Сколько?

Пауза.

— Девятьсот.

— Тысяч?

— Тысяч.

— Откуда у неё девятьсот тысяч?

Юлия посмотрела на него поверх стакана.

— А вы бы спросили?

Волков не ответил.

— Я не спрашивала, — сказала она. — Мне двадцать было. Мне сказали: вот деньги, бери. Я взяла. И знаете что? Я и сейчас не хочу знать.

— Придётся.

— Я понимаю, что придётся. Я говорю, что не хочу.

Она допила воду и смяла стакан в кулаке.

— Вы её найдёте?

— Постараюсь.

— Все так говорят.

— Все и стараются, — сказал Волков. — Просто не у всех получается.

IV

Мельник поймал его на лестнице в начале пятого.

— Игорь Петрович, есть двор.

В оперской сидели трое, было накурено, хотя курить в здании запретили ещё в четырнадцатом году. На мониторе у Мельника был приклеен стикер с расписанием бассейна, пожелтевший, с расписанием прошлого сезона.

— Камера одна, — сказал Мельник. — Над третьим подъездом, смотрит на арку. Мусорные баки и половина парковки. Её подъезд второй, так что вход в кадр не попадает, попадает выход из арки.

— Качество?

— Сами увидите.

Качество было такое, что человек в кадре читался как тёмное пятно с ногами.

— Суббота, — сказал Мельник и передвинул ползунок. — Двадцать три сорок один.

Женщина вышла из-за угла дома, прошла по диагонали через двор и скрылась в арке. Секунд девять всего.

— Ещё раз.

Мельник отмотал.

— Ещё.

Он отматывал восемь раз. Волков смотрел, положив локти на стол, и на пятом просмотре снял с носа очки, которых на нём не было, — привычка, оставшаяся от одного дня.

— Одна.

— Одна, — согласился Мельник. — До неё за час никто не выходил и после неё двадцать минут никто.

— Пальто.

— Пальто. Тёмное, длинное. Похоже на то самое.

— Сумка?

— Сумка на плече. Та или не та, не скажу.

— Обувь.

Мельник увеличил кадр. Кадр рассыпался на квадраты.

— Вот тут вот, — сказал он. — Видите? Не туфли.

— Почему не туфли?

— Потому что силуэт выше щиколотки. Ботинки или кроссовки. Но я это в протокол не напишу, Игорь Петрович, и на суде не скажу. Это я вам глазами говорю.

— Скорость какая?

— Обычная. Не бежала, не оглядывалась. Шла как в магазин.

— Магазины в двадцать три сорок работают?

— «Красное-белое» до одиннадцати, круглосуточный на Свердлова, шестнадцать. Это в другую сторону.

— Куда ведёт арка?

— На Свердлова, чётная сторона. Дальше камер нет до самого перекрёстка. На перекрёстке городская, я запросил, но там неделя оборот.

— Неделя.

— Игорь Петрович, я звонил. Мне сказали: заявка в очереди, очередь общая, вперёд не пускаем. Я сказал — убийство. Мне сказали: у нас всё убийство.

Тарасюк из угла, не оборачиваясь:

— У них там девчонка сидит одна на весь город.

— Воскресенье, — сказал Волков. — По этой камере что в воскресенье?

Мельник промотал вперёд. Двор менялся медленно: свет в окнах гас, потом небо серело, потом появлялись люди, потом опять гасло.

— Обратно она не проходила, — сказал Мельник. — Я весь день просмотрел, с полуночи субботы до полуночи воскресенья. Двор проходной, там за сутки человек двести. Её нет.

— Точно нет?

— Точно нет. Пальто длинное тёмное, я такое отсматривал отдельно, их за сутки одиннадцать штук. Все не она.

Волков смотрел на застывший кадр, где женщина была уже наполовину в арке.

— Мельник. Она вышла в двадцать три сорок в субботу, а нашли её в ночь на понедельник.

— Так точно.

— Где она была сутки?

— Не знаю, — сказал Мельник.

Волков поднялся.

— Обход по подъезду ещё раз. Все квартиры, включая тех, кого не застали. И спросите отдельно про такси: кто-нибудь видел машину у арки в это время.

— Такси мы по агрегаторам запросим.

— Запросите. И спросите людей всё равно.

V

Соколова вернулась из колледжа в седьмом часу, села на подоконник и стала есть булку, купленную, судя по всему, ещё утром.

— Фонд, — сказала она с набитым ртом. — Вы уже знаете.

— Тищенко сказала.

— Она вам и Рябцеву сдала?

— Сдала.

— Хорошо. Я её через бухгалтерию нашла, но с фамилией быстрее.

Соколова слезла с подоконника и вытерла руки о джинсы.

— Игорь Петрович, там всё чисто. Я запросила выписки, фонд действующий, отчётность сдаётся, взносы добровольные, платёжки есть. Двести восемьдесят тысяч за прошлый год, триста двадцать за позапрошлый.

— Это мало.

— Это очень мало. На город с миллионом это ничто. Ремонт кабинета столько стоит.

— И?

— И значит, фонд не для этого. Фонд — это витрина. Настоящее шло мимо. — Она посмотрела на него. — Мне нужен человек, который платил. Не бумага, человек. Дайте мне два дня.

— На что?

— На список тех, кто поступил не по баллам. Я его вытащу из ведомостей, там всё видно, надо только сесть и сравнить. Восемь лет по шестьдесят бюджетных мест — это четыреста восемьдесят строчек. За два дня сделаю.

— Делай.

Соколова остановилась.

— Так просто?

— А что я должен сказать?

— Вы вчера говорили, что не работаете по спискам, пока не закроете то, что на столе.

— На столе теперь сутки, — сказал Волков. — Их я закрою сам. А ведомости мне не поднять, я в них утону, а ты нет.

Она постояла ещё секунду, будто ожидая, что он добавит что-нибудь такое, за что можно зацепиться и поспорить. Он не добавил.

— Ладно, — сказала она. — Тогда я до девяти сижу.

— Сиди.

Она ушла к себе, и слышно было, как она через стенку двигает стул.

Волков достал из сейфа опись изъятого из квартиры и сумки. Восемь тысяч триста рублей купюрами. Две карты. Телефон, отправлен на выгрузку. Очки в футляре. Ключи от квартиры, три штуки на кольце.

И отдельной строкой, под номером девять: ключ от автомобиля «Хёндэ Солярис», один, с брелоком сигнализации.

Он открыл пакет и вынул ключи. Брелок был старый, кнопки затёрты до белого, а на кольце висел ещё маленький фонарик в виде рыбки — из тех, что продают на кассе за сорок рублей. Волков нажал. Фонарик не загорелся.

Машина стояла во дворе с субботы. Ключи лежали в сумке в промзоне за рекой, в двух с половиной километрах от машины.

Он положил рыбку обратно в пакет и заклеил его.

Глава 4

I

Бельё Волков перестирал в ночь на среду, потому что оно за двое суток пропахло сыростью и это стало заметно уже не только ему.

Машинка работала, когда он уходил. Он поставил её на длинный цикл и весь день помнил, что дома что-то крутится.

Поликлиника номер четыре на Дзержинского была из тех, которые сначала строили как поликлинику, а потом сорок лет пристраивали. Волков вошёл в девять с чем-то, и в холле уже стояла очередь к электронному терминалу, а рядом с терминалом сидела женщина в халате и объясняла каждому второму, куда нажимать.

На окошке регистратуры висел лист А4, распечатанный, а поверх распечатки от руки маркером: «Талонов на УЗИ нет и не будет до 20.» Цифра была исправлена с восемнадцати.

Рябцеву он узнал по описанию Тищенко, хотя описание было — «полная, крашеная». Здесь такими были три из четырёх.

— Галина Михайловна?

Она подняла голову от стопки карточек.

— Я на приёме.

— Я подожду.

— Долго ждать будете.

— Я подожду, — повторил Волков и отошёл к стене, где стоял фикус в кадке, обмотанной фольгой.

Он прождал сорок минут.

За эти сорок минут к окошку подошли одиннадцать человек. Двое ушли ни с чем, потому что карточки не нашлось. Одна женщина спорила про направление к неврологу и говорила, что ей его выписывали в мае, а Рябцева отвечала ей одно и то же тремя разными способами, не повышая голоса и не уступая ни на слово.

Волков слушал и думал, что она умеет держать позицию гораздо лучше, чем Тищенко, и что разговор поэтому будет короче.

Один раз она посмотрела на него через плечо, второй раз не посмотрела. В десять она встала, сказала что-то напарнице и вышла в коридор, застёгивая кофту.

— Пойдёмте, что ли. У меня пятнадцать минут.

Сели в закутке за регистратурой, где стоял стол с чайником и календарь за прошлый год.

— Я знаю, зачем вы, — сказала Рябцева. — Мне позвонили ещё вчера.

— Кто?

— Люда из колледжа. Бухгалтерия. Она мне сказала: Галь, там про фонд спрашивают.

Она достала из кармана телефон, посмотрела на экран и положила обратно, не глядя.

— Я вам сразу скажу: фонд чистый. Там всё через банк, всё по назначению, я отчёты сдавала пять лет и ни одного замечания не имела. Хотите — поднимайте.

— Поднимем.

— Поднимайте. Мне не страшно.

— Галина Михайловна, а что вам страшно?

Рябцева отвернулась к окну. За окном была стена соседнего корпуса, метрах в шести.

— Мне шестьдесят один, — сказала она. — Мне страшно, что я тут до семидесяти просижу.

II

Волков не стал спрашивать про фонд второй раз.

— Расскажите про курсы.

Она молчала секунд пять.

— Какие курсы.

— Подготовительные. При колледже.

— Это не при колледже. Это отдельное.

— Отдельное от кого?

Рябцева взялась за чайник, потрясла его, поставила обратно. Воды в нём не было.

— Вы у Натальи Борисовны спросите.

— Она умерла.

— Ну вот, — сказала Рябцева.

Она сказала это без злорадства и без горя, ровно, как говорят о погоде, которая уже случилась.

— Галина Михайловна. На вас было оформлено ИП.

— Было.

— С какого года?

— С четырнадцатого. Закрыла в двадцать первом. Всё сдала, всё закрыла, недоимки нет, справка есть.

— Чем занималось ИП?

— Образовательные услуги. Дополнительные.

— Какие?

— Подготовка к поступлению. Четыре месяца, с февраля по май, два раза в неделю. Химия, биология, русский.

— Кто вёл?

— Преподаватели вели. Из колледжа же.

— Кто набирал группы?

Она посмотрела на него.

— А вы как думаете?

— Я не думаю. Я спрашиваю.

— Наталья Борисовна набирала, — сказала Рябцева. — Кто ж ещё.

Волков записал.

— Сколько стоило?

— Двенадцать тысяч за курс. По договору. Договор был, всё по форме, я их сама печатала.

— А не по договору?

Рябцева взяла со стола карандаш и стала вертеть его между пальцами. Карандаш был чужой, из стакана, тупой, с обгрызенным концом.

— Я вам вот что скажу. Я деньги в руках не держала. Ко мне приходила ведомость, я по ней проводила, я платила налог. Что было мимо кассы, я не знаю, и это я вам не для того говорю, чтобы отбиться, а потому что правда.

— Как выглядела ведомость?

— Обыкновенно. Столбец фамилий, столбец сумм, столбец подписей.

— Подписи чьи?

— Тех, кто платил. Родителей.

— Ведомость кто составлял?

— Приносили готовую.

— Кто приносил?

Рябцева посмотрела на него так, как смотрят на человека, который третий раз спрашивает одно и то же, надеясь, что на четвёртый будет другой ответ.

— Секретарь приносила. От Натальи Борисовны.

— А вам за что платили?

— Три тысячи в месяц. За то, что подпись моя.

Она положила карандаш.

— Мне муж тогда болел. Три тысячи — это была вторая пенсия почти. Я не спрашивала.

Это была уже вторая женщина за два дня, которая говорила ему «я не спрашивала», и вторая, у которой это звучало по-разному.

— Почему закрыли ИП?

— Потому что она сказала закрыть.

— Причину назвала?

— Она мне причин не называла никогда. Она мне говорила: Галя, надо. Я говорила: хорошо.

— И вы уволились.

— Через полгода. Меня никто не гнал, если вы про это. Просто мне стало... — Рябцева поискала слово и не нашла того, которое искала. — Неудобно там сидеть стало.

Волков помолчал.

— Галина Михайловна, документы по курсам у вас сохранились?

— В налоговой всё.

— В налоговой отчётность. Я про первичку. Договоры, ведомости, списки групп.

Она смотрела в стол долго, секунд десять. Где-то за стеной вызвали фамилию в кабинет.

— Коробка, — сказала она.

— Что?

— Коробка у меня дома. Из-под обуви, две штуки, на антресоли. Я как закрывалась, всё домой увезла, потому что срок хранения, а куда его девать. Пять лет прошло, я всё думала выкинуть.

— Не выкинули.

— Собиралась. Каждую весну собираюсь.

Она встала и одёрнула кофту.

— Мне пора. У меня там очередь.

— Когда я могу приехать?

— Сегодня после семи. Я на Гагарина, сорок два. — Она пошла к двери и в дверях остановилась. — Вы только с бумагой приезжайте какой-нибудь. Чтоб не просто так.

III

Личное дело Бабенко пришло к обеду.

Бабенко Юрий Тимофеевич, тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года, главный специалист городского управления образования, — тот самый третий в комиссии, которая за полгода до жалобы Стеблова проверяла колледж и нарушений не выявила.

Соколова принесла папку и положила перед Волковым, не садясь.

— Умер.

— Когда?

— В двадцать втором. Инсульт. Тольятти, он туда к дочери переехал в двадцатом.

Волков открыл дело. Фотография была вклеена в углу первой страницы, чёрно-белая, пересъёмка с какой-то другой фотографии: мужчина в костюме, лет пятидесяти, смотрит чуть мимо объектива.

— Я запросила, что он ещё проверял, — сказала Соколова. — За три года до пенсии — четырнадцать проверок. Тринадцать без нарушений, одна с нарушениями.

— Какая?

— Детский сад в Заречье. Просроченные огнетушители.

Волков перевернул страницу. Характеристика, две благодарности, приказ о поощрении. Ничего.

— Тупик, — сказала Соколова.

— Тупик.

Он взял ручку и вычеркнул фамилию из списка на своём листе. Линию провёл ровно, по линейке, потому что линейка лежала рядом. Потом посмотрел на вычеркнутое и приписал сбоку, мелко: «кто ещё был в комиссии — установить, чьё решение».

Соколова это увидела.

— Он же умер.

— Умер он, — сказал Волков. — А проверка осталась.

Мельник заглянул в дверь без стука.

— Игорь Петрович. По подъезду закончили.

— И?

— Ноль. Сорок две квартиры, застали тридцать четыре. Никто ничего.

— Такси?

— Три агрегатора ответили. С двадцати трёх до часу по этому адресу — четыре заказа, все отработали, все водители установлены, ни один не она. Частники — это глухо, вы сами понимаете.

— Понимаю.

— Городская камера с перекрёстка будет в понедельник. Раньше не дадут.

Мельник постоял, ожидая, что скажут ещё что-нибудь.

— Спасибо, — сказал Волков.

Дверь закрылась.

Пропавшие сутки как были пустыми, так и остались. Женщина вышла из двора в двадцать три сорок одну в субботу и появилась через двадцать шесть часов в цеху за рекой, в чужих туфлях, и между этими двумя точками не было ничего.

Волков достал блокнот и открыл на той странице, где со вторника шёл столбик. Там было записано: «Укол. Тонкая игла. Не сопротивлялась». Ниже: «Знакомый?» Ещё ниже, вчерашним: «Вышла сама. Пешком. Не оглядывалась».

Он дописал в конец: «26 часов». И под этим, отдельной строкой: «Пальто она надела дома».

Потом посмотрел на последнюю строчку и понял, что не может её обосновать. Пальто было то же самое, длинное и тёмное, и на записи, и в цеху, но записи хватало только на силуэт, а на силуэте пальто не отличишь от пальто.

Он не стал вычёркивать. Поставил рядом точку, чтобы вернуться.

IV

Русаков вызвал в пять.

Жалюзи у него в кабинете были новые, поставили месяц назад, и они не опускались до конца — оставалась полоса окна в ладонь шириной, и в эту полосу било солнце, ровно на угол стола.

— Садись.

Волков сел.

— Мне в семь звонить. Что я говорю?

— Говорите, что работаем.

— Игорь Петрович. — Русаков положил обе ладони на стол. — Я третий день говорю, что работаем. На четвёртый мне скажут: покажи.

— Показывать пока нечего.

— Вот это ты мне и не говори никогда больше.

Он встал и подошёл к окну, попробовал опустить жалюзи, не смог, оставил.

— Соколова была у меня в четыре.

Волков не ответил.

— Она принесла таблицу. Одиннадцать фамилий за шесть лет, по каждой — балл, место в рейтинге и кто вместо кого. Это я могу показать. Это ложится в бумагу, это ложится в докладную, это ложится в разговор с администрацией, потому что там половина фамилий им знакомая.

— Это не убийство.

— Это версия.

— Это мотив у одиннадцати человек и не мотив ни у кого конкретно.

Русаков обернулся.

— А у тебя что?

— У меня сутки, которых нет.

— Сутки, которых нет, — повторил Русаков. — Игорь, ты меня извини, но я с этим в администрацию не пойду. Мне скажут: у вас там женщина сутки была неизвестно где, — а я скажу: да, была. И всё?

— И всё.

— Вот именно.

Он вернулся к столу и сел.

— Даю группу на список. Мельника, Тарасюка и двоих из района. Соколова ведёт.

— Соколова ведёт, — сказал Волков.

— Ты возражаешь?

— Я повторяю.

Русаков посмотрел на него.

— Ты возражаешь.

— Виктор Аркадьевич, я скажу один раз, и потом буду делать, что сказано. Одиннадцать человек — это одиннадцать проверок алиби, это две недели работы впятером. И в конце мы получим одиннадцать человек, которые дали взятку восемь лет назад и с тех пор про эту женщину не вспоминали.

— А может, один вспоминал.

— Может.

— Вот его и найдём.

— Найдём, — согласился Волков. — Только он не выбирает промзону за рекой и не звонит с автомата, который три года как списан.

Русаков помолчал.

— Слушай. Я не глупее тебя, — сказал он. — Я тоже читал бумаги. Но у меня нет второго трупа, чтобы говорить про серию, а без второго трупа у меня есть женщина, которая брала деньги, и город, который это уже знает. Мне надо показать движение. Движение — это список.

Он придвинул к себе телефон и не поднял трубку.

— И вот ещё что. В городском паблике вчера было две тысячи комментариев. Я не читаю, мне пересказывают. Общий смысл такой, что бабе поделом.

Волков молчал.

— Я на это могу не обращать внимания ровно до тех пор, пока это не начнут пересказывать в администрации, — сказал Русаков. — Там уже пересказывают. Мне вчера человек сказал по-дружески: Виктор Аркадьевич, вы там аккуратнее, а то получится, что вы за взяточницу заступаетесь.

— Мы не за неё заступаемся.

— Я это знаю, и ты это знаешь. А в паблике этого никто знать не обязан.

Он всё-таки снял трубку и положил её обратно.

— Иди работай. И сутки свои закрывай, я тебя от них не отстраняю.

— В свободное время.

— В служебное, Игорь Петрович. Просто его будет меньше.

V

Рябцева жила на Гагарина, сорок два, в пятиэтажке без лифта, на четвёртом.

Коробки стояли на антресоли, как она и сказала, и доставать их пришлось Волкову, потому что стремянки в доме не было, а был табурет. Коробки были из-под сапог, одна перемотана изолентой.

— Пыльно, — сказала Рябцева. — Вы извините.

Она смотрела, как он расписывается в акте изъятия, и один раз попросила показать, где именно расписывается она.

— Тут я потом ничего не должна?

— Не должны.

— А то мне уже хватило.

Он вынес коробки к машине в два приёма. На лестничной клетке между вторым и третьим стоял велосипед, пристёгнутый к перилам, и мимо него надо было проходить боком.

Когда он возвращался за второй, Рябцева стояла на площадке и держала дверь.

— Игорь Петрович.

Он остановился на пролёт ниже.

— Я вам вот что хотела сказать. Вы не думайте, что она чудовище какое-то была.

— Я ничего не думаю.

— Она мне на похороны мужа денег дала, — сказала Рябцева. — Сама, я не просила. Сорок тысяч. И не напоминала потом ни разу.

Она подождала, скажет ли он что-нибудь.

— Вот и всё, — сказала она и закрыла дверь.

В отделе он поставил коробки на стол в маленькой комнате, где обычно раскладывали изъятое, и позвал Соколову.

Она пришла, посмотрела и сказала:

— Это что?

— Курсы. Первичка за семь лет.

Соколова сняла изоленту, открыла верхнюю и вытащила пачку договоров, скреплённых канцелярской резинкой, которая лопнула у неё в руках.

— Игорь Петрович.

— Что.

— Тут же фамилии.

— Фамилии.

— Тут фамилии тех, кто платил. Не тех, кто поступил, — тех, кто платил. Это разные списки.

— Знаю, — сказал Волков.

Она подняла на него глаза.

— Вы это знали, когда мне отдавали?

— Я это понял в машине.

Соколова села прямо на пол, поставила коробку рядом и стала выкладывать пачки на колени.

— Мне нужно сравнить с ведомостями, — сказала она куда-то в коробку. — Кто платил и не поступил. Вот это будет мотив, а не то, что я Русакову носила.

— Русакову ты носила правильное.

— Я знаю, что правильное. — Она вытащила ещё пачку. — Мне за него теперь пять человек дали.

VI

Она сидела до половины второго ночи.

Волков уехал в одиннадцать, а в половине второго она позвонила, и он снял трубку с третьего гудка, потому что не спал.

— Тридцать восемь, — сказала Соколова.

— Что тридцать восемь?

— Тридцать восемь человек за семь лет заплатили за курсы и не поступили. Это нормально, курсы не гарантия, там половина просто готовилась.

— А ненормально?

— Ненормально семь. Семь человек, которые заплатили за курсы, а потом ещё внесли в фонд. Отдельно. Взнос в фонд — это уже не подготовка, Игорь Петрович, это уже за место.

— И не поступили.

— И не поступили.

Он слышал, как она перекладывает бумагу.

— Я утром сведу окончательно, — сказала она. — Но одна фамилия там повторяется дважды. Два года подряд. Платили за курсы, платили в фонд, второй раз платили больше, и оба раза мимо.

— Фамилия.

— Мезенцевы. Дочь — Кристина, две тысячи первого года. Отец — Мезенцев Олег Витальевич.

Волков стоял у окна на кухне. Внизу во дворе кто-то не глушил двигатель уже минут двадцать.

— Пробей его.

— Уже. Работает на скорой. Водитель-фельдшер, восемнадцатый год.

Она помолчала.

— Игорь Петрович, я вам утром положу на стол.

— Положи.

Утром на столе лежала распечатка — длинная, склеенная скотчем из двух листов, потому что таблица не влезала в формат. Тридцать восемь строчек, из них семь выделены серым.

У одной строчки был загнут уголок.

Волков разогнул его и разгладил ногтем.

Глава 5

I

На подстанции скорой помощи номер два в то утро не хватало двух водителей, и диспетчер об этом говорила по телефону, когда Волков вошёл.

— Я не могу поставить фельдшера за руль, — говорила она. — Я знаю, что он умеет. Я говорю, что не могу. Категория где?

Она увидела Волкова, показала ему глазами на стул и отвернулась к окну.

В комнате отдыха за стеклянной перегородкой стоял диван, продавленный посередине так, что сидеть на нём можно было только по краям, и двое в синем сидели именно по краям. Телевизор работал без звука. Показывали передачу про ремонт.

Заведующий подстанцией пришёл через десять минут. Фамилия у него была Дубровин, лет пятьдесят, в халате поверх формы.

— Мезенцев на вызове. Вернётся через час, если без госпитализации.

— Я подожду. Мне пока графики.

— Какие именно?

— За последние три недели. И путевые листы.

Дубровин достал папку из шкафа и стал листать. Графики были распечатаны и поверх распечатки исправлены ручкой в четырёх местах.

— Вот это что? — спросил Волков.

— Подмены. Люда за Витю, потому что у Люды ребёнок заболел. Обратно отработала в четверг.

— Это где-то фиксируется?

— Ну как. — Дубровин пожал плечами. — В журнале передачи смены фиксируется. Кто заступил, тот и расписался.

— Мезенцев менялся?

Дубровин полистал.

— За три недели — один раз. Пятнадцатого, с Ковальчуком, полсмены.

— Пятнадцатое это какой день?

— Вторник.

Волков записал. Ночь с субботы на воскресенье, которая была нужна, приходилась на двадцатое, и по графику Мезенцев в эту ночь стоял.

— Путевые листы за двадцатое дайте.

— За двадцатое у механика.

— А механик?

— Механик в отпуске. С понедельника.

— И листы уехали с ним в отпуск?

— Листы в гараже, в его столе. Стол заперт. — Дубровин посмотрел на Волкова и на всякий случай добавил: — Я вам не отказываю. Я говорю, как есть.

— Когда выйдет?

— Тридцать первого.

— Ключ дубликат есть?

— Был. Где-то.

Волков попросил журнал передачи смены. Журнал оказался общей тетрадью в клетку, разлинованной от руки, и в нём за двадцатое было записано две строчки: время заступления и две подписи, одна из которых читалась, а вторая была закорючкой.

— Чья вторая?

— Гайдуковой. Она всегда так расписывается.

— А если не она распишется?

Дубровин посмотрел на закорючку, потом на Волкова.

— Ну, теоретически.

— Я не про теоретически. Я про то, проверяет это кто-нибудь.

— Проверяю я, — сказал Дубровин. — Когда я на смене.

— А двадцатого вы были на смене?

— Двадцатого я был на даче.

Волков записал: Гайдукова Е., фельдшер, подтверждение смены — лично.

II

Мезенцев вернулся без десяти двенадцать.

Он оказался высокий, сутулый, с длинными руками, коротко стриженный, с двухдневной щетиной. Куртка расстёгнута, под ней синяя форменная футболка. Он шёл через двор, на ходу что-то дожёвывая, и остановился, когда Дубровин показал на Волкова.

— Олег Витальевич?

— Да.

— Волков, следственный отдел. Поговорить надо.

Мезенцев дожевал, сглотнул и вытер руку о штанину, прежде чем протянуть её.

— Про колледж?

Волков ответил не сразу.

— Почему вы так решили?

— Потому что больше не про что.

Они отошли к торцу здания, где стояли две машины и мусорный контейнер. Мезенцев прислонился к стене и достал сигареты, но закуривать не стал, а просто держал пачку в руке.

— Я знаю, что её убили, — сказал он. — В понедельник в паблике написали, что нашли женщину из медколледжа, а во вторник кто-то в комментариях написал фамилию.

— И вы её узнали.

— Я её семь лет узнаю.

Он посмотрел на пачку и убрал её обратно в карман.

— Мне не жаль, — сказал Мезенцев. — Вы всё равно спросите, так я сам скажу. Мне не жаль. Мне никак.

— Где вы были в ночь с субботы на воскресенье?

— На смене.

— С какого по какое?

— С восьми вечера до восьми утра.

— Сколько вызовов?

— Не считал. Много. Выходные же.

— Перерывы были?

Мезенцев подумал.

— Между вызовами всегда есть. Двадцать минут, сорок минут. Один раз, помню, час с чем-то стояли, я в машине спал.

— Где стояли?

— На подстанции. Мы между вызовами тут стоим, если далеко не уехали.

— Кто был в бригаде?

— Фельдшер Гайдукова и я.

— Она всю смену с вами?

— Всю. Мы вдвоём ездим.

Он сказал это ровно и без нажима, как человек, который отвечает на скучные вопросы про скучную работу.

— Олег Витальевич, я вас попрошу проехать со мной.

Мезенцев посмотрел на него внимательно, впервые за разговор.

— Сейчас?

— Сейчас.

— У меня смена до восьми.

— Дубровин вас снимет.

— Ну снимет так снимет, — сказал Мезенцев. — Я только позвоню, скажу.

— Кому?

— Дочери.

Машина его стояла у забора, третья от ворот. «Нексия», тёмно-зелёная, одиннадцатого года, с царапиной на заднем крыле, замазанной чем-то не того оттенка.

— Багажник откройте.

Мезенцев открыл без разговоров.

Багажник был пустой и чистый — не подметённый, а вымытый, с влажным ещё углом под запаской. Лежал в нём только свёрнутый брезент, перетянутый бельевой верёвкой, и резиновые сапоги, поставленные один в другой.

Волков посмотрел на брезент дольше, чем на всё остальное.

— Это что?

— Это подстилка. Я на рыбалку езжу, на Утку. Там берег глиняный, встать негде.

— Когда мыли?

— В воскресенье. На автомойке на Гоголя, там чек дают, я не выбрасываю, у меня в бардачке лежат за полгода.

Он полез в бардачок и стал перебирать бумажки, и Волков смотрел, как он это делает: быстро, не суетясь, привычно.

— Вот.

Чек был мятый, но читался: воскресенье, четырнадцать сорок две, комплекс с салоном.

— Зачем мыли?

— Затем, что я на ней в пятницу вёз мешки с цементом, — сказал Мезенцев. — Тёща умерла, я на кладбище оградку ставлю.

Волков вызвал криминалиста, и машину забрали на площадку. Мезенцев отдал ключи и стоял, засунув руки в карманы, пока её грузили.

III

Ирину Мезенцеву Соколова нашла в тот же день, в детском саду на Революционной, где та работала кастеляншей.

Разговаривали в комнате, где вдоль стен стояли стеллажи с постельным бельём, перевязанным бечёвкой по десять комплектов, и пахло глажкой.

— Мы девять лет как разошлись, — сказала Ирина. — Что вы от меня хотите?

— Расскажите про поступление Кристины.

— А что рассказывать. Не поступила два раза, поступила на платное в третий, отучилась год, бросила.

— Деньги вносили?

Ирина села на табурет и сложила руки на коленях.

— Вносили.

— Сколько?

— В первый раз сорок. Во второй сто двадцать.

— Кому передавали?

— Не я передавала. Олег. Он всё сам, он говорил: я решу.

Она посмотрела на дверь, потом на Соколову.

— Вы его сейчас держите, да?

— С ним разговаривают.

— Ну разговаривайте, — сказала Ирина. — Только он не убивал.

— Почему вы так уверены?

— Потому что он бы кричал. Он всё, что делает, делает с криком. Он в колледж этот пошёл и орал в вестибюле так, что охрана прибежала. Он в прокуратуру носил, он губернатору писал, он в интернете писал. Он девять лет орёт.

Она сказала это и замолчала.

— Вы что-то ещё хотели сказать, — сказала Соколова.

— Не хотела.

— Ирина Николаевна.

Ирина потянула к себе один из свёртков с бельём и поправила бечёвку, которая и так была затянута.

— Кристина не из-за колледжа сломалась, — сказала она. — Кристина сломалась из-за того, что он про этот колледж говорил каждый день. Каждый. День. Девять лет. Она в девятнадцать уже слышать не могла, она поэтому и уехала. А он думает, что это они.

— Вы ему это говорили?

— Говорила. Один раз.

— И?

— И я теперь в этой комнате работаю, — сказала Ирина. — А раньше в другой.

IV

Допрос начали в четыре.

В кабинете горела только настольная лампа, потому что верхний свет мигал уже вторую неделю и от него болела голова. Соколова села сбоку, у стены, с блокнотом.

— Олег Витальевич, двенадцатого июля девятнадцатого года вы приходили в медицинский колледж.

— Приходил.

— Вас вывела охрана.

— Вывела.

— Что вы там делали?

— Кричал.

Он сидел, поставив локти на колени, и смотрел в пол между ботинками.

— Что кричали?

— Что они воры. Что у меня расписка есть. Расписки у меня не было, я это так кричал, для эффекта.

— Кому вы передавали деньги?

— Ей и передавал.

— Крайновой?

— Крайновой. В машине. У неё «солярис» серый, она у корпуса стояла. Я сел, положил на панель, она сказала «уберите», я убрал в бардачок. Она сказала: результат в августе.

— Свидетели?

— Какие свидетели. — Мезенцев поднял голову. — Вы думаете, я идиот? Я семь лет думаю, какой я идиот.

— Вы писали жалобы.

— Писал.

— Куда?

— В департамент образования. В прокуратуру. В приёмную губернатора. В Рособрнадзор. Ещё куда-то, я уже не помню, у меня дома папка.

— Результат?

— Результат такой, что мне из четырёх мест пришло, что факты не подтвердились, а из пятого не пришло вообще ничего.

Волков положил ручку.

— Вы после этого что-то предпринимали?

— Я на приём ходил, — сказал Мезенцев. — В департамент. Меня приняла женщина, я ей всё рассказал, она записала. Потом я ещё раз пришёл, а её уже нет, она в декрете. Пришёл третий раз — там уже другая, и она мне говорит: у вас есть письменный ответ? Я говорю: есть. Она говорит: значит, вопрос закрыт.

Он посмотрел на Волкова.

— Вопрос закрыт. Понимаете? Вот это я лучше всего запомнил. Не то, что деньги пропали. А что вопрос закрыт.

В кабинете было тихо. Соколова перестала писать.

Волков молчал секунд шесть, и молчал не потому, что выдерживал паузу, а потому, что услышал в этом ту же формулировку, которая лежала у него в блокноте со вторника, только другими словами.

— Олег Витальевич. Вы умеете ставить внутривенно?

Мезенцев не удивился.

— Умею. Я фельдшер, у меня допуск.

— Инсулин в укладке скорой есть?

— Инсулина нет. У нас глюкоза есть, наоборот. Инсулин мы не возим, он холода требует.

— А достать?

— В аптеке по рецепту. У меня тёща диабетик была, я ей десять лет колол, пока она не умерла. — Он усмехнулся одним углом рта. — Это вы к чему сейчас?

— Это я к тому, что спрашиваю.

— А. Ну спрашивайте.

Волков перевернул страницу.

— Кристина сейчас где?

Мезенцев ответил не сразу.

— На Кирова.

— В диспансере?

— В диспансере.

— В который раз?

— В третий.

Он сказал это, глядя в пол, и не стал ничего добавлять. Волков подождал.

— С какого года?

— С двадцать первого. Она в Москву уехала в девятнадцатом, два года там была, потом вернулась вот такая.

— Вы связываете это с колледжем?

Мезенцев поднял голову медленно.

— А вы бы не связывали?

— Я спрашиваю, связываете ли вы.

— Связываю, — сказал Мезенцев. — Только вы сейчас запишете, и получится, что у меня мотив. У меня и есть мотив. Я вам его не прячу.

Он выпрямился на стуле.

— Я вам больше скажу. Я про эту женщину думал каждый день семь лет. Я знал, где она живёт, у меня в телефоне адрес записан, я в двадцать втором ездил и стоял под окнами два часа.

— Зачем стояли?

— Не знаю. Постоял и уехал.

— И всё?

— И всё. Хотите — проверьте, там во дворе камера. — Он помолчал. — Только это в двадцать втором было. Три года назад.

Соколова записывала, не поднимая головы, и Волков видел, как быстро она пишет.

V

Соколова вышла за Волковым в коридор.

— Игорь Петрович, надо задерживать.

— На каком основании?

— Мотив, доступ, навык, машина тёмная, ночная смена, документированный скандал с потерпевшей. — Она загибала пальцы и не смотрела на него. — Этого хватит на сорок восемь часов, и Русаков подпишет, я с ним говорила.

— Ты уже говорила.

— Говорила.

Волков прислонился спиной к стене.

— Инсулин.

— Что инсулин?

— В скорой инсулина нет. Он сам сказал, и это правда, я проверю, но это правда.

— Он сказал, что достанет в аптеке.

— По рецепту. Рецепт остаётся в аптеке. — Волков посмотрел на дверь кабинета. — Марина, человек, который девять лет пишет жалобы и кричит в вестибюле, не станет девять лет ждать, а потом выбирать промзону за рекой, звонить с автомата и складывать ей руки на груди.

— Или станет. Люди меняются.

— Люди не меняются в эту сторону.

— Это не аргумент, — сказала Соколова. — Это ощущение.

Она была права, и он это знал.

— Марина, послушай две минуты, и потом делай что хочешь.

Соколова сложила руки на груди.

— Слушаю.

— Он подходит почти весь, — сказал Волков. — Заплатил и не получил. Жаловался и получил отказ. Ходил на приём, и ему сказали, что вопрос закрыт. Это всё то самое, и я сегодня четыре часа сидел и думал, что вот оно.

— Ну.

— И одно не сходится. Он ни разу за девять лет ничего не сделал молча.

Соколова открыла рот и закрыла.

— Тот, кто её убил, девять дней назад приехал посмотреть место. Один. Ночью. Не сказав никому. — Волков говорил негромко, потому что дверь была рядом. — Потом позвонил с автомата, который выбрал заранее, и сказал шесть слов. Шесть, Марина. Ольга Николаевна двадцать два года на пульте и запомнила его на всю жизнь именно потому, что он ничего лишнего не сказал.

— И что?

— И то, что этот человек в вестибюле не кричит. Он вообще нигде не кричит. Он девять лет ждёт и потом делает.

— Значит, вы уже знаете, кто он.

— Я не знаю, кто он, — сказал Волков. — Я знаю, как он молчит.

Соколова молчала секунды три.

— Всё равно задерживаю.

— Задерживай.

Она прищурилась.

— И всё?

— Основания есть. Ты старшая по группе, Русаков подписал. Что я тебе скажу?

— Скажите, что я не права.

— Не скажу. Я скажу, что ты права по бумаге. По бумаге — задерживай.

— А не по бумаге?

Волков оттолкнулся от стены.

— А не по бумаге проверь Гайдукову раньше, чем он у нас переночует. Потому что если она подтвердит смену, ты его завтра выпустишь, и он это запомнит. И дочь его это запомнит.

VI

Протокол оформили в семь двадцать.

Мезенцев расписался во всех местах, где показали, и ни разу не спросил, что он подписывает. Часы, ремень и шнурки он выложил сам, не дожидаясь просьбы, и было видно, что он представлял себе эту процедуру раньше, возможно, не один раз.

— Телефон, — сказал конвойный.

Мезенцев отдал телефон и посмотрел на Волкова.

— Можно позвонить?

— Кому?

— Дочери. Я утром сказал, что перезвоню.

Волков кивнул. Конвойный вернул телефон.

Мезенцев набрал, послушал гудки, и когда там ответили, лицо у него не изменилось, а голос изменился полностью.

— Крись, это я. Ты поела?

Пауза.

— Что ела?

Пауза.

— Это не еда. Это не еда, Крись. Ты возьми в холодильнике, я в среду привозил, там в контейнере с синей крышкой.

Он послушал.

— Нет, я сегодня не приеду. У меня тут дела.

Пауза.

— Ничего не случилось. Я завтра позвоню. Или послезавтра.

Пауза.

— И ты поешь. Не завтра, а сейчас, я перезвоню и спрошу.

Он выключил телефон и отдал его конвойному экраном вниз.

Разговор занял две минуты. Про колледж, про деньги, про то, где он находится, не было сказано ни слова.

Волков вышел в коридор раньше, чем его увели.

На подоконнике у окна стоял стакан из-под кофе, чей-то, с обломанным краем, и в нём мокла размякшая пластиковая ложка. Волков взял стакан, донёс до урны в конце коридора и выбросил.

Потом вернулся в кабинет, сел и открыл блокнот на странице со столбиком.

Он собирался записать: «Мезенцев — не он». Ручка уже стояла на бумаге.

Записал он другое: «Кричит девять лет. Наш не кричит ни разу».

Внизу под окном заводили машину, и она не заводилась, и это продолжалось долго.

Глава 6

I

Гайдукова пришла с ребёнком, потому что садик закрыли на карантин.

Мальчику было лет пять, и его посадили в коридоре на стул у окна, дали лист бумаги и степлер без скоб. Мельник, проходя мимо, показал ему, как степлер щёлкает вхолостую, и мальчик щёлкал им потом сорок минут подряд, ровно, через равные промежутки, и это было слышно через дверь.

— Извините, — сказала Гайдукова. — Мне не с кем.

— Ничего.

Ей было лет тридцать пять, волосы стянуты в хвост, руки красные от частого мытья.

— Елена Сергеевна, двадцатого числа вы работали в паре с Мезенцевым.

— Работала.

— С какого часа?

— С двадцати ноль-ноль. Смена двенадцать часов.

— Всю смену вместе?

— А как иначе. Мы вдвоём в машине.

— Он от вас отлучался?

Гайдукова подумала. Она думала дольше, чем Волков ожидал, и это было хорошо.

— На вызовах он в подъезд не всегда поднимается.

Она подумала ещё.

— Если этаж высокий и носилки не нужны, он в машине сидит. Это минут двадцать, тридцать.

— Сколько раз так было в ту ночь?

— Три раза, наверное. Или четыре.

— Между вызовами?

— Между вызовами мы на подстанции. Он в комнате отдыха спит, я в диспетчерской сижу.

— То есть между вызовами вы его не видите.

— Не вижу, — сказала Гайдукова. — Но он спит.

— Вы это знаете или предполагаете?

Она посмотрела на него.

— Я его храп через две стены слышу.

Волков записал.

— В ту ночь слышали?

— Слышала.

— Точно в ту?

— Товарищ следователь, я не помню, в какую ночь я что слышала. Я четыре ночи в неделю работаю. Он всегда спит, он всегда храпит, и в ту ночь ничего необычного не было, я бы запомнила.

Она поправила хвост.

— Он не мог никуда деться.

Она поискала, чем это подкрепить.

— Он же на вызов должен ехать. Диспетчер кричит, мы бежим. Он ни разу не опоздал за восемнадцать лет.

За дверью щёлкнул степлер.

Волков дописал строчку и посмотрел на дверь.

— Елена Сергеевна, последнее. Если бы он в ту ночь куда-то уехал на своей машине и вернулся, вы бы это узнали?

Гайдукова подумала.

— Не узнала бы, — сказала она. — Я в диспетчерской, окно во двор не выходит.

— Спасибо.

Она встала и стала натягивать куртку, попадая в рукав со второго раза.

— А его отпустят?

— Не могу сказать.

— Вы скажите ему, если увидите, что я подтвердила, — сказала Гайдукова. — А то он подумает, что я не подтвердила.

В коридоре щёлканье прекратилось. Когда Волков вышел через минуту, мальчик спал, сидя, привалившись к оконному откосу, и степлер лежал у него на коленях.

II

Карты вызовов принесли к одиннадцати.

За ночь с двадцатого на двадцать первое бригада отработала девять вызовов. Волков разложил карты на столе по времени и стал считать промежутки.

Двадцать ноль-ноль — заступление. Двадцать сорок — первый вызов, Чапаева, тридцать восемь, гипертонический криз. Двадцать два ноль пять — второй, Заводская, перелом. Двадцать три пятьдесят — третий.

Он остановился на третьем.

Крайнова вышла из своего двора в двадцать три сорок одну. Бригада получила вызов в двадцать три пятьдесят и приехала на адрес в ноль ноль двенадцать.

— Адрес какой?

— Свердлова, двадцать восемь.

Соколова заглянула в карту через его плечо.

— Это два дома от неё.

Она сказала это ровно, но села рядом и придвинула стул.

— Кто вызывал?

— Женщина, восемьдесят два года, температура. Госпитализации не было.

— Сколько они там пробыли?

— Ноль двенадцать — ноль сорок один. Двадцать девять минут.

Волков посмотрел на бумагу.

— Мезенцев поднимался?

— В карте не пишут, кто поднимался.

Соколова уже набирала номер.

Гайдукова ответила со второго гудка и сказала, что не помнит. Потом сказала, что восемьдесят два года, температура, четвёртый этаж без лифта — значит, поднималась одна, потому что носилки не нужны. Потом сказала, что не уверена.

Соколова положила трубку.

— Вот. Двадцать девять минут в двух домах от её подъезда, ровно в то время, и никто не может сказать, где он был.

— ГЛОНАСС.

— Что?

— На машинах скорой стоит ГЛОНАСС. Трек хранится тридцать суток.

Соколова уже вставала.

Пока ждали трек, Волков съездил на Свердлова, двадцать восемь.

Ехать было десять минут, и он поехал сам, потому что отправлять кого-то за тем, что можно спросить одним вопросом, было дольше, чем съездить.

Женщину звали Антонина Егоровна Клюшина, ей было восемьдесят два, и она открыла дверь сразу, не спрашивая кто, что Волков про себя отметил и ничего не сказал.

Квартира была однокомнатная, чистая, с ковром на стене и телевизором, который работал.

— Двадцатого вы вызывали скорую.

— Вызывала, деточка. У меня тридцать восемь и три было.

— Сколько человек приехало?

Клюшина задумалась и стала вспоминать вслух, подробно: как она открыла, как ей мерили давление, как сказали, что госпитализировать не будут, как она предлагала чаю и никто не взял.

— Одна женщина была или с ней ещё кто-то?

— Женщина. Молоденькая такая.

— А мужчина?

— Мужчина внизу был, наверное. Они же на машине.

— Вы его видели?

— Не видела. Я в окно не смотрела, я лежала.

Волков посидел ещё минуты три, потому что она начала рассказывать про сына, который в Норильске, и про то, что скорая приезжает быстрее, чем участковый врач, и что она это проверила уже раз восемь.

— Антонина Егоровна, а восемь раз за какое время?

— За зиму, — сказала Клюшина. — Я же одна.

Он вышел в подъезд и постоял на площадке. Час рабочего времени и ничего.

Так у него было примерно в половине случаев, и он ездил всё равно.

III

Трек пришёл после обеда, файлом, и его пришлось открывать через программу, которую Тарасюк ставил сорок минут и один раз выругался вслух.

Машина на карте была синей точкой. Точка ползла по городу всю ночь, останавливалась, стояла, ползла дальше.

— Ноль двенадцать, — сказал Тарасюк. — Свердлова, двадцать восемь. Стоит.

— До скольки?

— Ноль сорок один. Потом на подстанцию.

Соколова смотрела в экран.

— Машина стоит, а он мог выйти.

— Мог, — согласился Волков. — Дальше крути.

Тарасюк крутил дальше. В два десять машина вернулась на подстанцию и простояла там до трёх двадцати.

— Семьдесят минут, — сказала Соколова.

— Семьдесят.

Тарасюк подвинул мышь и остановил.

— Игорь Петрович. Тут дырка.

— Где?

— Вот. С часа пятидесяти двух до двух сорока трек не пишется. Сорок восемь минут пусто, потом точка появляется на подстанции.

— Почему пусто?

— Не знаю. Или блок не передавал, или сервер не принял.

Волков набрал Дубровина второй раз за день.

Дубровин ответил не сразу, а когда ответил, было слышно, что он идёт по улице.

— Двадцать третья? Так у неё блок глючит с весны. Я заявку в апреле подавал, мне сказали ждать. Оно через раз пишет.

— Часто пропадает?

— Да постоянно. У меня половина треков дырявая, я на них уже не смотрю.

Волков положил трубку.

Соколова стояла над экраном.

— Сорок восемь минут, в которые мы не знаем, где машина, — сказала она. — Не он, а машина.

— Игорь Петрович, это оно. Семьдесят минут ночью, машина на месте, фельдшер в диспетчерской, он якобы спит, а на подстанции стоит его собственная нексия.

— Стоит.

— И до Свердлова оттуда двенадцать минут.

Волков придвинул к себе телефон и набрал Дубровина.

— Валерий Петрович. Камера на воротах у вас пишет?

Пауза в трубке.

— Пишет. Четырнадцать суток.

— Выгрузите с двадцатого на двадцать первое. Всё.

Запись привезли в пятом часу.

Ворота гаража, кусок асфальта, забор, часть парковки. Качество было лучше, чем во дворе на Свердлова, потому что камеру ставили три года назад и на бюджетные деньги.

Тёмно-зелёная нексия стояла в кадре целиком.

Тарасюк промотал с двух десяти до трёх двадцати на ускорении. Машина не двигалась. Никто к ней не подходил. В два сорок восемь мимо прошёл человек в синем, но прошёл он в другую сторону, к воротам, и через минуту вернулся с сигаретой.

— Это не он, — сказала Соколова. — Ростом не он.

— Не он, — согласился Тарасюк. — Это Лёвкин, он в ту смену стоял.

Тарасюк промотал ещё раз, медленнее. Потом ещё раз, на нормальной скорости, все семьдесят минут, и все семьдесят минут ничего не происходило.

— А скорая где? — спросила Соколова.

Тарасюк отодвинулся от экрана.

— Скорая не в кадре. Они под навесом стоят, с той стороны, камера туда не смотрит.

Соколова стояла, скрестив руки.

— Пешком, — сказала она. — Он мог пешком.

— Двенадцать минут на машине, — сказал Волков. — Пешком это час десять в один конец.

— Значит, такси.

— Значит, такси, — повторил Волков. — Проверь.

Она проверила. К половине седьмого пришли ответы от трёх агрегаторов: заказов от подстанции и к подстанции в эту ночь не было ни одного.

Соколова села на угол стола.

— Его нексия стоит. Такси нет. Пешком не успеть.

— Остаётся одно.

Она посмотрела на него.

— Скорая, — сказала она. — Он мог взять скорую. Сорок восемь минут трек не пишется, камера туда не смотрит, фельдшер в диспетчерской.

— Мог.

— И вы это знали час назад.

— Знал.

Волков снял с вешалки куртку.

— Пробег, — сказал он. — Путевой лист.

Механик Сивков жил в частном секторе на Луговой, и Волков поехал сам, потому что послать было некого, а объяснять по телефону человеку в отпуске, зачем нужен ключ от его стола, было дольше, чем доехать.

Сивков красил балкон. Балкон был пристроенный, на первом этаже, и красил он его с земли, стоя на перевёрнутом ящике.

— Здрасьте, — сказал он, не оборачиваясь. — Я в отпуске.

— Я знаю. Мне ключ от вашего стола.

— А чего его не сломали?

— Не сломали, потому что я попросил не ломать.

Сивков положил кисть поперёк банки и слез с ящика.

— Ну надо же, — сказал он. — Первый раз за двадцать два года кто-то попросил не ломать.

Ключ он искал минут десять. Сначала в куртке, потом в другой куртке, потом в кармане брюк, которые висели на гвозде в сарае. В сарае стоял мотоцикл под простынёй и пахло бензином и сушёными яблоками одновременно.

Из-за забора соседка спросила, не он ли будет копать ей яму под столб, и Сивков ответил, что будет, но во вторник.

— Во вторник, — повторила соседка с сомнением.

— Валентина Ивановна, во вторник.

Он вернулся, вытирая руки о штаны.

— Вам за какое число?

— За двадцатое.

— Двадцатого я работал.

Сивков сел на ящик из-под краски.

— Я вам и так скажу: путевой заполняет водитель, а я утром принимаю и расписываюсь. Я смотрю спидометр и остаток топлива.

— Записываете?

— Записываю. У меня журнал. Он там же, в столе.

— Зачем журнал, если есть путевые?

Сивков посмотрел на него как на человека, который не понимает очевидного.

— Затем, что путевые в бухгалтерию уходят, а мне потом за перерасход отвечать. Я себе дублирую восемнадцатый год.

Считали втроём, на столе в переговорной, потому что на экране это не читалось.

Путевой лист бригады двадцать три за двадцатое. Выезд — двести четырнадцать тысяч семьсот тридцать. Возврат — двести четырнадцать тысяч восемьсот сорок восемь.

Сто восемнадцать километров за смену.

— Теперь вызовы, — сказал Волков.

Тарасюк считал по карте вслух, адрес за адресом, туда и обратно, с округлением в большую сторону.

— Сто четырнадцать, — сказал он наконец. — Плюс-минус три.

Соколова стояла, опершись руками о стол.

— Четыре километра свободных.

— Четыре, — сказал Волков. — До промзоны и обратно — восемнадцать. Это если по прямой и не блуждая.

— Путевой пишет сам водитель.

— Пишет сам. Поэтому я по дороге заехал в гараж и посмотрел одометр. Накопительная по путевым за неделю сходится с показаниями на сегодня.

Он подвинул к ней журнал Сивкова, потрёпанный, в клеёнчатой обложке.

— И тут то же самое. Другой рукой.

Соколова открыла журнал и стала листать назад. Страницы были разлинованы вручную, почерк на всех одинаково плохой, цифры кое-где заходили за поля.

Волков смотрел, как она листает.

Механик Сивков вёл эту тетрадь восемнадцатый год для себя, чтобы не отвечать за чужой перерасход. Он не знал ни Крайнову, ни Мезенцева ближе, чем знают человека, которому подписываешь путевой. Он не мог предвидеть ни убийства, ни задержания, ни того, что в пятницу к нему приедут и попросят ключ. Он просто каждое утро переписывал в тетрадь показания спидометра, потому что двадцать два года назад его на этом один раз подловили.

Подделать такое нельзя. Такое можно только не найти.

— Я бы его не нашла, — сказала Соколова, не поднимая головы.

— Нашла бы.

— Я бы остановилась на треке.

К этому времени пришло и заключение по машине. В багажнике нашли глину, цемент, следы резины от сапог и волокна брезента. Биологии не было. Волос не было. Ничего не было.

Соколова прочитала заключение стоя, потом села.

— Всё, — сказала она.

— Всё.

— Он её не забирал.

— Не забирал.

Она положила листок на стол и разгладила его ладонью, хотя он был ровный.

— Я его вчера в камеру, — сказала она.

Волков не стал ничего говорить. Он мог сказать три или четыре вещи, и все они были бы правдой, и ни одна из них не была бы нужна.

IV

Публикация вышла в пятницу в 16:40, пока они смотрели запись с ворот.

Волков прочитал её в семь, с телефона, стоя в коридоре у окна.

Заголовка в привычном смысле не было — Ковалёв писал без заголовков, просто с даты. Текст был короткий, страницы на полторы, и написан сухо, почти протокольно, без единого прилагательного, которое можно было бы предъявить.

В нём говорилось, что рядом с телом женщины, найденной в промзоне за рекой, лежала канцелярская папка. Что в папке был один лист. Что на листе от руки, почерком, воспроизводящим оригинальное оформление, было переписано заявление восьмилетней давности. Что заявление касалось приёмной кампании медицинского колледжа. Что автор публикации направил в пресс-службу запрос и получил ответ, что информация не подлежит разглашению в интересах следствия.

В конце было три строчки о том, что интересы следствия и интересы города — это, вообще говоря, не одно и то же.

Русаков позвонил в семь пятнадцать.

— Зайди.

Жалюзи у него были опущены до той же полосы, но солнца уже не было, и полоса была просто тёмная.

— Читал?

— Читал.

— Он написал про папку.

— Написал.

Русаков сидел, положив руки на подлокотники, и не двигался.

— Объясни мне, — сказал он, — потому что я до конца не понимаю. Мне сейчас будут звонить и спрашивать, почему я скрывал. Что я потерял?

— Вы ничего не потеряли. Я потерял.

— Что?

Волков сел.

— Виктор Аркадьевич, у нас было три детали, которые знали только мы и он. Папка, переписанный от руки текст и поза. Позу мы удержали, текст ушёл наполовину, папка ушла целиком.

— И?

— И теперь мне звонит человек и говорит: это я убил, там папка лежала. И я не могу ему ответить «мимо». Мне придётся его проверять. И следующего, и следующего.

Русаков молчал.

— И это ещё полбеды.

Волков подождал, пока Русаков поднимет голову.

— Хуже другое. Когда я найду настоящего, мне на суде скажут: а откуда он знал про папку? Из интернета знал. Как все.

— Это адвокат скажет.

— Это скажет любой.

Русаков потёр лицо ладонями, снизу вверх.

— Сколько у нас сейчас признаний?

— Одно. Позвонил в шесть, сказал, что это он, что папку положил специально. Мельник с ним поговорил.

— И?

— Он в Заречье в диспансере на учёте с восьмого года. Мы его знаем, он и в двадцать первом звонил, по другому делу.

— Будут ещё.

— Будут, — сказал Волков. — Обычно три-четыре за неделю после публикации. Каждого надо отработать, потому что один раз из ста это не псих.

Русаков встал и прошёлся до окна и обратно.

— Мне сегодня сказали слово «резонанс», — сказал он. — Первый раз за это дело. Ты знаешь, что это слово означает?

— Догадываюсь.

— Это означает, что теперь наверху за этим следят не по сводке, а лично. И что через две недели, если не будет результата, сюда приедет группа из главка, и мне объяснят, что я не справился, и правильно объяснят, потому что я не справился.

Он сел обратно и посидел, глядя на стол.

— И вот ещё что, — сказал он. — Мне сегодня в четырнадцать тридцать позвонили и сказали одну вещь. Не приказали. Сказали.

— Слушаю.

— Сказали, что версия с этим водителем выглядит достаточно убедительно и что при грамотной работе она может закрыться.

В коридоре разговаривали двое, и было слышно каждое слово, хотя ни одно не имело значения.

— Кто сказал? — спросил Волков.

— Не важно.

— Важно.

— Игорь Петрович, не важно, потому что он это сказал не мне, а в воздух. Он даже не понял, что сказал. Он думал, что помогает.

Волков сидел неподвижно.

Он знал эту интонацию. Он слышал её один раз в марте девяносто девятого, в кабинете этажом ниже, от человека, которого давно не было в живых, и тогда это тоже прозвучало не как приказ, а как участие. Тогда ему было двадцать три года, и он не понял, а понял через полгода, когда дело уже лежало в архиве.

— Что вы ответили?

— Я ответил, что алиби проверяется. Мне сказали: ну проверяйте, конечно, проверяйте.

Волков положил руки на колени.

— Виктор Аркадьевич. Алиби глухое. Путевой лист, журнал механика, одометр, камера, три агрегатора, экспертиза машины.

— Я это уже слышал.

— Я хочу, чтобы это было в деле сегодня. Не в понедельник.

Русаков посмотрел на него.

— Сегодня девятый час.

— Я хочу, чтобы это было в деле сегодня.

— Ты чего?

— Ничего.

— Игорь. Ты чего?

Волков не ответил.

Русаков подержал паузу, потом придвинул к себе телефон и не поднял трубку.

— Оформляй, — сказал он. — Я подпишу до ухода.

Волков встал.

— И вот что ещё, — сказал Русаков ему в спину. — Найди, кто слил.

— Найду. Только вам не понравится.

— Мне уже не нравится.

V

Не понравилось действительно.

Мельник нашёл к субботнему утру, и на это ушло меньше суток, потому что искать было почти негде.

На месте в ту ночь были девять человек из отдела, двое патрульных, дежурная, два криминалиста и двое санитаров.

Санитар Пахомов, сорок один год, приехал домой в пятом часу утра и рассказал жене. Жена работала в администрации города, в отделе по работе с обращениями граждан, и рассказала в понедельник в курилке.

— Дальше? — спросил Волков.

— Дальше курилка.

Мельник заглянул в свои записи.

— Там человек шесть постоянных. Я поговорил с четырьмя. Все говорят: слышала, но не помню от кого.

— А Ковалёв?

— А Ковалёву кто-то позвонил. Он источник не назовёт, вы же понимаете.

— Понимаю.

Мельник помялся.

— Игорь Петрович, я Пахомова спросил, зачем он жене рассказал. Он говорит: а я не подумал. Он говорит: я четырнадцать лет тела вожу, я жене каждый раз рассказываю, а она меня каждый раз спрашивает, как день прошёл.

Волков кивнул.

— Наказывать будете? — спросил Мельник.

— Не я. Русаков напишет представление в его контору, там ему выговор дадут, и он ещё четырнадцать лет будет тела возить.

— Ну да.

Никакого второго дна не было. Не было человека в администрации, который решил играть против отдела, не было заинтересованного лица, не было слива с целью. Была женщина, которая спросила мужа, как прошёл день.

VI

Мезенцева отпустили в субботу в двенадцать сорок.

Ему вернули часы, ремень, шнурки и телефон. Он расписался, вдел шнурки в ботинки, сидя на скамейке в дежурной части, и делал это долго, потому что руки не слушались после суток без сна.

Соколова стояла рядом.

— Олег Витальевич.

Он поднял голову.

— Я приношу извинения, — сказала она.

Мезенцев затянул шнурок и посмотрел на него.

— За что?

— За задержание.

— А, — сказал Мезенцев. — Так вы же по закону.

Он взялся за второй ботинок.

— Вы мне лучше скажите, — сказал он, не поднимая головы, — я на смену в понедельник могу выходить или мне ждать?

— Можете.

— Ну и хорошо.

Он зашнуровался, встал, проверил карманы и пошёл к выходу. У двери остановился.

— Вы Кристине не звоните, — сказал он. — Если вам надо будет, вы мне звоните, я привезу. А ей туда не надо.

Дверь закрылась за ним, и было слышно, как он спускается по ступенькам.

Волков в это время был в кабинете и телефонного разговора не слышал.

Соколова поднялась к нему через двадцать минут, встала в дверях и не вошла.

— Он извинения не принял.

— Он их и не отверг.

— Он сказал «вы же по закону».

Она всё-таки вошла и села на край стула, не снимая куртки.

— Игорь Петрович, вы вчера сказали проверить Гайдукову до того, как он переночует.

— Сказал.

— Я не проверила, потому что было девять вечера и я решила, что утром.

— Утром и было правильно.

— Не надо.

Волков отложил ручку.

— Марина, я тебе скажу один раз. Ты его задержала по основаниям, которые были. Русаков подписал. Прокурор бы подписал тоже. Если бы ты его не задержала и он оказался бы тот, тебя бы съели, и правильно съели.

— Он не оказался тот.

— Это выяснилось сегодня. Вчера это было неизвестно.

Соколова смотрела в стол.

— Я всю ночь думала не про то, — сказала она. — Я думала, как я утром принесу Русакову подтверждение. Я даже фразу придумала, как скажу.

— Какую?

— Не скажу.

Она встала.

— Я поехала домой. Я двое суток не была.

— Езжай.

В дверях она обернулась.

— Двенадцать тысяч документов в этих коробках. Я их до конца не дочитала.

Она взялась за ручку двери.

— Я на седьмой фамилии остановилась, потому что нашла Мезенцева и побежала.

Волков это уже понял сам, часа два назад, но говорить об этом сейчас не было смысла.

— Дочитай, — сказал он.

Смс пришло в семнадцать десять.

Номер был не записан, но Волков его узнал, потому что видел этот номер в пресс-службе на распечатке обращений.

Сообщение было одно и состояло из двух строчек:

«Игорь Петрович, не для эфира. Он переписал заявление от руки, имея возможность его отксерить. Вы поняли зачем? А.К.»

Волков прочитал два раза.

Экран погас сам. Он не стал его будить и положил телефон на стол экраном вниз.

Глава 7

I

В холодильнике у Волкова стояли банка горчицы, половина батона и три яйца, и это выяснилось в субботу в час дня, когда он открыл его в первый раз за неделю.

Он написал список на обороте квитанции за воду. Список получился длинный, потому что писал он всё подряд, вспоминая по мере того, как шёл по квартире: чай кончился, соль кончилась, лампочка в ванной перегорела ещё во вторник.

В магазине на кассе стоял терминал самообслуживания, и Волков встал к нему, потому что к живой кассе была очередь из четырёх человек. Терминал попросил приложить товар к сканеру, потом сказал, что вес не совпадает, потом позвал сотрудника. Сотрудница пришла, нажала что-то одним пальцем, не глядя, и ушла.

К обычной кассе он вернулся с четвёртой попытки, и очередь к тому времени была из шести человек.

Полину он забирал в четыре.

Домофон в подъезде у Елены поменяли — старый был с трубкой, новый с экраном, — и Волков минуту стоял перед ним, прежде чем понял, что кнопки надо нажимать не подряд, а через решётку.

Открыла Елена.

— Она собирается.

— Я подожду внизу.

— Да заходи, что ты.

Он зашёл и остался в прихожей. В квартире пахло стиральным порошком.

На тумбочке лежала стопка тетрадей, перетянутая резинкой, и сверху — та самая резинка, которая порвалась, и вместо неё была вторая.

— Как она? — спросил Волков.

— Нормально.

— Что в школе?

— В школе нормально.

— Лен.

— Что «Лен». — Елена посмотрела на него. — Ты когда в последний раз спрашивал, что в школе?

— Сейчас спрашиваю.

— Сейчас спрашиваешь.

Она сказала это без злости, просто отметила, как отмечают дату на календаре.

Из ванной шумела вода.

— У меня к тебе просьба, — сказала Елена. — Ты её завтра привези к семи, а не к девяти. Ей в понедельник в первую смену.

— Привезу.

— И не корми её этой пиццей два дня подряд.

— Один день.

— Игорь.

— Один день, — повторил он.

Елена стояла, прислонившись к косяку, и было видно, что она хочет сказать что-то ещё и решает, стоит ли.

— Ты у неё сам спроси, — сказала она наконец.

— Про что?

— Она тебе скажет.

Из комнаты вышла Полина, в куртке, с рюкзаком на одном плече.

— Пап, привет.

— Привет.

— Я готова.

На лестнице она сказала, что домофон дурацкий и что мать теперь сама не может открыть, и что бабка с третьего этажа три дня звонила соседям, потому что не разобралась.

II

Пиццерия была на втором этаже торгового центра на Ленина, сетевая, с бумажными скатертями и корзинкой с карандашами на каждом столе.

Полина взяла карандаш и стала рисовать на скатерти, не отрываясь от телефона. Экран у телефона был треснут поперёк и заклеен полоской прозрачной плёнки.

— Это когда?

— В марте.

— Почему не сказала?

— А чего говорить. Он работает.

Заказ принесли через двадцать минут. Играла песня, которую Волков уже слышал, когда они садились, и он подумал, что это та же самая, а потом решил, что просто похожая.

— Как школа?

— Нормально.

— Полин.

— Ну нормально, пап. Что ты хочешь, чтобы я сказала.

Она отложила телефон экраном вниз, и это движение было такое же, каким он сам клал телефон на подоконник накануне вечером.

— Ты работаешь?

— Работаю.

— Мама говорит, у вас там что-то серьёзное.

— Откуда мама знает?

— Из интернета, — сказала Полина. — Про женщину из колледжа.

Волков ел молча несколько секунд.

— Пап, а это правда, что там записка была?

— Нет.

— А что было?

— Полина.

— Ну просто интересно.

— Мне тоже интересно, — сказал он. — Поэтому я про это не разговариваю. Ни с кем.

Она пожала плечами и снова взяла карандаш.

— Пап, а там в комментариях пишут, что ей поделом.

Волков положил вилку.

— Где пишут?

— Ну в паблике. Под постом. Там две тысячи комментариев, я не все читала, но там половина такое.

— Ты зачем это читаешь?

— Я не специально. Оно само вылезает.

Она дорисовала на скатерти что-то и закрасила.

— Пап, а ей поделом?

— Нет.

— Совсем?

— Полин, послушай меня один раз, — сказал Волков. — Она брала деньги. Это правда, и это выяснится, и про это ещё напишут. И всё равно нет.

— Почему?

— Потому что это разные вопросы. Один — что она делала. Другой — что с ней сделали. Их нельзя складывать.

Полина подумала.

— А в комментариях складывают.

— В комментариях всё складывают.

Мимо их столика прошёл охранник в форменной куртке, обошёл фудкорт по кругу и встал у входа. Волков узнал его сразу, а Стеблов узнал Волкова секундой позже, посмотрел, отвернулся и стал смотреть в другую сторону, и стоял так, не поворачиваясь, всё время, пока они ели.

— Пап, ты чего?

— Ничего.

— Ты на того дядьку смотришь.

— Я знаю его по работе.

— Он преступник?

— Нет, — сказал Волков. — Он не преступник.

Он подумал и добавил:

— Я к нему приезжал, а он оказался ни при чём.

— И что теперь?

— Ничего. Работает.

Полина посмотрела на охранника, потом на отца.

— Он тебя боится.

— Не боится. Просто помнит.

III

На улице стемнело, и они пошли пешком, потому что Полина сказала, что хочет пройтись, а Волков не стал спрашивать зачем.

Шли вдоль набережной, где фонари горели через один. Внизу была вода, чёрная, с полосой света от того берега.

— Пап.

— Да.

— Я после девятого хочу уйти.

Волков сделал ещё несколько шагов.

— Куда?

— В колледж.

— В какой?

— Ещё не решила. Не в медицинский, если ты про это.

Она сказала это быстро, и по тому, как она это сказала, было понятно, что фразу она заготовила.

— Мама против?

— Мама говорит, доучись одиннадцать, потом решай. А чего решать, если я уже решила.

— Ты решила уйти или решила куда?

Полина помолчала.

— Уйти.

— Это разные вещи.

— Я знаю, что разные.

Она сунула руки в карманы.

— Пап, я не тупая. Я просто больше не могу там сидеть. У нас в классе тридцать человек, и двадцать восемь пойдут в одиннадцатый, потому что все идут в одиннадцатый. Я не хочу два года сидеть, чтобы потом всё равно решать.

— Логично, — сказал Волков.

Она посмотрела на него сбоку, проверяя, не издевается ли он.

— Правда логично?

— Правда.

Они прошли ещё немного.

— Пап, а туда как поступают?

Волков смотрел на воду.

— По баллам, — сказал он. — Средний балл аттестата, конкурс, списки вывешивают.

— И всё?

— И всё.

Она кивнула и стала рассказывать про подругу, которая уже подала документы куда-то в Самару, и говорила про это долго, минут пять, и Волков слушал и отвечал в нужных местах.

У киоска она остановилась и захотела мороженое, хотя было плюс шесть и ветер с воды.

— Полин, октябрь.

— И что.

Он купил. Киоскёрша дала сдачу монетами, потому что купюр не было, и Полина держала мороженое в одной руке, а монеты в другой и не знала, куда их деть, и в итоге ссыпала ему в карман.

Дальше шли молча метров сто.

— Пап.

— Да.

— А ты когда-нибудь ошибался? На работе.

Волков смотрел под ноги, на плитку, где через каждые несколько метров была выломана одна.

— Ошибался.

— Сильно?

— Один раз сильно.

— И что было?

— Ничего не было, — сказал он. — В этом и дело.

Полина ждала продолжения. Продолжения не последовало, и она не стала спрашивать, и это было единственное, за что он в тот вечер был ей по-настоящему благодарен.

Он не соврал ей ни в одном слове.

За неделю до этого он читал ведомости, в которых списки менялись в четверг, и разговаривал с женщиной, которая двадцать девять лет подписывала то, что приносили, и с человеком, который семь лет назад положил деньги на панель серого «соляриса», и с другой женщиной, которая семь лет назад закрыла ИП, потому что ей сказали закрыть.

— Пап, ты слушаешь?

— Слушаю.

— Ты чего такой.

— Устал, — сказал Волков.

Ночевала она у него, на разложенном кресле в комнате, и до одиннадцати они смотрели фильм, который выбрала она и который он не понял, потому что все герои были похожи друг на друга.

В половине двенадцатого она ушла умываться и оттуда крикнула, что лампочка в ванной не горит.

— Знаю.

— А чего не поменял?

— Не купил.

— Ты сегодня в магазине был.

— Был.

— И не купил лампочку.

— И не купил лампочку, — согласился Волков.

Она вышла, вытирая лицо полотенцем.

— Пап, у тебя тут вообще ничего нет.

— У меня есть горчица.

— Я видела твою горчицу. У неё крышка приросла.

Утром она встала в одиннадцать, и он ждал, пока она встанет, и за это время дважды перечитал сообщение, которое пришло накануне, и один раз начал набирать ответ и стёр.

IV

Обратно он привёз её в воскресенье в семь вечера.

Елена вышла на площадку в тапках и придержала дверь ногой.

— Поела?

— Мам, я взрослая.

— Я спрашиваю, поела или нет.

Полина ушла в квартиру, не отвечая.

Елена посмотрела на Волкова.

— Она тебе сказала?

— Сказала.

— И что ты?

— Я сказал, что логично.

Елена постояла, держась за дверь.

— Игорь.

— Что?

— Ты ей всегда говоришь, что логично.

— Это логично.

— Я не про это. — Она поправила тапок. — Я про то, что я тут восемь лет говорю «нет», а ты приезжаешь в субботу и говоришь «логично». И потом я плохая.

Волков не ответил.

— Ладно, — сказала Елена. — Ты не обязан.

— Лен.

— Что?

Он хотел сказать, что если она уйдёт после девятого, то через два года будет поступать, и что он теперь знает про это больше, чем хотел бы знать. Но сказать это можно было только целиком, а целиком было нельзя.

— Ничего, — сказал он. — В следующую субботу как обычно?

— Как обычно.

Дверь закрылась. Он спустился на два пролёта и услышал, как наверху она открыла её снова и крикнула вниз:

— Игорь. Лампочку в ванной поменяй у себя, она про это два раза сказала.

V

Дома он снял с сушилки то, что там висело с четверга, и сложил на табурет, потому что вешать было некуда.

Стиральная машина стояла на кухне, и стол стоял вплотную к ней, и когда Волков разложил на столе копии из дела, крайние листы легли на крышку машинки.

Копий было немного. Протокол осмотра. Фотографии с места, восемь штук. Копия заявления Стеблова — та, которую переписали от руки. Заключение Штерна. Распечатка ведомостей от Соколовой с семью серыми строчками.

Он положил перед собой копию заявления и стал смотреть на неё.

Почерк был ровный, буквы одной высоты, поля выдержаны с обеих сторон. Номер входящего воспроизведён в углу. Дата воспроизведена. Даже отступ первой строки был такой же, как в оригинале, — Волков сверял в среду, положив рядом.

Телефон лежал экраном вниз на подоконнике. Волков перевернул его и открыл сообщение, которое пришло накануне в семнадцать десять.

«Игорь Петрович, не для эфира. Он переписал заявление от руки, имея возможность его отксерить. Вы поняли зачем? А.К.»

Он не понял.

Он думал об этом с пятницы, и все ответы, которые приходили, были плохие.

Чтобы не оставить следов копировального аппарата — не годится: ксерокс следов не оставляет, а если бы оставлял, то в первую очередь на оригинале, который остался у него.

Чтобы дать почерк — тогда он глупый, а он не глупый. Человек, который выбирает списанный телефон-автомат и приезжает за трое суток смотреть место, не отдаёт почерк даром.

Чтобы это было красиво, ритуально, чтобы обозначить себя — тогда он позёр. Но позёр не подметает пол, не застёгивает пальто на все пуговицы и не звонит в дежурную часть шестью словами.

Чтобы у него не было доступа к ксероксу — не годится: копировальный аппарат стоит в каждом втором подвале, и за двадцать рублей копию сделают без вопросов.

Оставалось одно, и это одно Волков сформулировать не мог. Не потому что не хватало ума, а потому что не хватало предмета: он второй час смотрел на копию и не знал, чем эта копия отличается от того, с чего её делали.

Он перевернул лист обратной стороной вверх.

Обратная сторона была пустая. Белая, чистая, без единого знака.

Волков посмотрел на неё секунды две, ничего не подумал и положил лист на место лицом вверх.

Потом открыл нижний ящик стола.

Там лежали три листа, и верхний был девяносто девятого года. Он посмотрел на них секунды три и задвинул ящик.

Соколова позвонила в половине одиннадцатого.

— Не спите?

— Нет.

— Я дочитала коробки. Все тридцать восемь.

— И?

— И ничего. Семь с фондом — я их проверила по базам. Двое умерли, один в Германии с двадцатого года, четверо здесь. Завтра начну.

— Хорошо.

— Игорь Петрович, я не поэтому звоню.

Волков ждал.

— Штерн сказал, токсикология будет утром, — сказала Соколова. — Он звонил в бюро в субботу, ему сказали, что готово, только не подписано.

— Кто не подписал?

— Заведующая. Она в отпуске до понедельника.

— То есть лежит с пятницы.

— Лежит с пятницы, — сказала Соколова. — Я в бюро завтра к восьми приеду и сяду под дверью.

— Не надо под дверью.

— Надо.

Волков посмотрел на разложенные по столу листы.

— Марина. Ты когда последний раз спала?

— В четверг. — Пауза. — В пятницу немного.

— Езжай спать.

— Я дома.

— Тогда ложись.

— Ага, — сказала Соколова и не положила трубку.

— Марина.

— Я тут подумала. Он же знал, что мы поедем к Стеблову. Он для этого её и положил.

— Знал.

— И знал, что мы там ничего не найдём.

— Знал.

— Тогда зачем?

— Затем, чтобы мы поехали, — сказал Волков.

Она подумала.

— Это не ответ.

— Это не ответ, — согласился он.

— Игорь Петрович, а если наоборот? Если он положил её не для нас, а для неё?

Волков переложил трубку к другому уху.

— Как это?

— Ну она же лежала лицом вверх, — сказала Соколова. — Папка. Рядом с рукой. Я об этом с четверга думаю и не могу отделаться.

— Она лежала параллельно стене.

— Я помню, что параллельно. Я про другое.

Она замолчала, потом сказала:

— Ладно. Это уже глупости пошли. Я спать.

Трубку она положила первой.

VI

Стол стоял у окна, и окно было завешено плотной шторой, хотя за окном был двор без единого фонаря.

Лампа была настольная, старая, с зелёным стеклянным абажуром, и свет от неё ложился кругом на столешницу и дальше не шёл.

Слева лежала папка с завязками, раскрытая. Справа — пачка бумаги, писчая, шершавая, с водяным знаком, которого не бывает на бумаге из магазина. Между ними лежала линейка.

Он писал справа налево по листу, придерживая строку линейкой, и переносил в точности то, что было слева: номер, дату, фамилию врача, фамилию больного, диагноз при поступлении, диагноз при выписке, дату назначения операции, дату переноса операции, вторую дату переноса, дату смерти.

На середине третьего листа стержень стал давать пропуски.

Он отложил ручку, вынул стержень, достал из ящика новый, вставил, прочертил на отдельной бумажке восемь коротких линий, пока цвет не сравнялся с прежним, и продолжил с того места, где остановился.

В одиннадцать он поставил чайник.

Чайник был электрический, дешёвый, с подсветкой, и подсветка при кипении давала на стену синее пятно. Он налил воду в стакан, поставил стакан рядом с папкой и не притронулся к нему до конца работы.

Закончил он в первом часу.

Проверил переписанное по строкам, ведя линейкой по оригиналу и по копии одновременно. В двух местах провёл линейкой дважды.

Потом собрал листы в стопку, выровнял края о столешницу — сначала нижний край, потом боковой, — и положил стопку на стол.

Бумага была из пачки, которая лежала свёрнутой, и края у листов заворачивались вверх.

Он снял с полки книгу — толстую, в тёмном переплёте, с корешком, вытертым до картона, — и положил её сверху.

Потом погасил лампу.

В темноте синее пятно на стене держалось ещё несколько секунд.

Глава 8

I

Лампочку Волков всё-таки купил — в воскресенье вечером, в круглосуточном на углу, — и она не подошла по цоколю.

Он понял это в понедельник в шесть утра, стоя на табурете в ванной с лампочкой в одной руке и патроном в поле зрения. Патрон был узкий, лампочка широкая. Он слез с табурета, положил её на полку рядом с бритвой и стал бриться в темноте, при свете из коридора.

В отдел он приехал в семь двадцать.

В коридоре стояла стремянка, которую электрик оставил в пятницу и за которой так и не вернулся. За выходные её передвинули к стене, и теперь она стояла ровно под той лампой, которую он не починил.

Соколова была уже там и была в той же одежде, что вчера, что означало, что домой она заезжала, но переодеться не стала.

— Бюро открывается в восемь, — сказала она. — Я поеду.

— Не поедешь. Штерн сам привезёт.

— Он звонил?

— Он звонил в шесть сорок.

Соколова села.

— И?

— Ничего не сказал. Сказал, приедет.

— Совсем ничего?

— Он сказал: «Я приеду». Два слова.

Соколова взяла со стола чью-то кружку, посмотрела в неё и поставила обратно.

— Плохо, — сказала она.

— Почему плохо?

— Потому что если бы было пусто, он бы сказал по телефону. По телефону не говорят, когда есть что сказать.

Волков не стал отвечать, потому что подумал ровно то же самое в шесть сорок одну.

II

Штерн приехал в девять и вошёл без стука, что делал редко.

Он положил на стол папку, сел, снял очки и стал их протирать краем халата, который был не халат, а свитер.

— Инсулин, — сказал он.

Волков ждал.

— Экзогенный инсулин, человеческий. Определён по соотношению с С-пептидом.

Штерн надел очки.

— Объясняю, потому что вы всё равно спросите. Когда поджелудочная железа вырабатывает инсулин сама, она вырабатывает вместе с ним С-пептид, в равных количествах. Одна молекула на одну. Это закон.

— А если вводят извне?

— А если вводят извне, то в препарате С-пептида нет. Тогда инсулина много, а С-пептида мало, и это соотношение больше ничем не объясняется. Ни диабетом, ни опухолью, ни голоданием.

— У неё сколько?

— У неё соотношение такое, что химик перепроверял дважды и написал «резко выраженное». Я его знаю двадцать лет, он такими словами не бросается.

Соколова стояла у окна.

— Сколько ввели?

— Не скажу, — сказал Штерн. — Посмертно доза не считается. Могу сказать: много. Не пять единиц и не десять.

— Диабета у неё не было?

— Не было. Карта из поликлиники у меня со среды. Ни диагноза, ни назначений, ни глюкометра дома. Дочь подтвердила, что мать никогда ничем таким не кололась.

Волков придвинул к себе папку и не открыл её.

— Эдуард Готлибович. Как она умирала?

Штерн ответил не сразу.

— Долго.

Штерн положил ладонь на папку.

— Сахар падает не мгновенно. Сначала слабость, потливость, спутанность. Потом она перестаёт понимать, где находится. Потом кома. От инъекции до смерти — от сорока минут до нескольких часов, при такой дозе скорее ближе к первому.

— Она могла кричать?

— Первые минут пятнадцать могла. Потом нет.

— Она не сопротивлялась.

— Не сопротивлялась. Ни одной ссадины, ничего под ногтями, я это вам ещё во вторник сказал.

Штерн посмотрел на свои руки.

— И вот что вам надо понимать, Игорь Петрович. Он был рядом. Не уколол и ушёл. Инсулин — это не выстрел, это ожидание. Он сидел с ней от сорока минут до трёх часов и смотрел, как это происходит.

В кабинете было тихо.

— Или не смотрел, — сказал Штерн. — Может, он в это время в другой комнате был. Я вам говорю, что он был рядом, а не что он смотрел. Это я не знаю.

Он собрал очки в футляр и не встал.

Волков думал о том, что это меняет в картине суток.

Она вышла из двора в двадцать три сорок одну в субботу. Умерла где-то, пролежала там не менее четырёх часов, и только потом её привезли в цех, где нашли в ночь на понедельник. Между выходом из двора и цехом было двадцать шесть часов, и до сегодняшнего утра эти двадцать шесть часов были просто пустыми.

Теперь в них появилось время. Не всё, но кусок: от сорока минут до трёх часов, в течение которых она была жива, находилась в помещении и постепенно переставала понимать, где она.

И где-то в этом же помещении находился человек, которому спешить было некуда.

— Эдуард Готлибович. Место, где это было, — что оно должно было из себя представлять?

Штерн подумал.

— Тёплое.

Он подумал ещё.

— Инсулин хранят в холоде, но колют комнатной температуры, иначе больно и всасывается хуже. Он его достал заранее и дал согреться. Это не пять минут.

— Ещё?

— Закрытое. Первые четверть часа она могла шуметь.

— Ещё?

— Ещё то, что после смерти она пролежала там часа четыре, и её никто не хватился.

Штерн наконец поднялся.

— Игорь Петрович, я вам скажу вещь, которая вам не понравится. Он не торопился ни в одну минуту из этих суток. Ни когда вёз, ни когда колол, ни когда ждал, ни когда вёз обратно. Я двадцать пять лет работаю и такого спокойного не помню.

III

Летучку Русаков собрал в одиннадцать, и на ней впервые за неделю было тесно, потому что пришли ещё двое из района, приданные группе.

— Инсулин, — сказал Русаков. — Кто может достать?

— Любой, — сказал Штерн.

— Эдуард Готлибович.

— Я отвечаю на вопрос. Любой. Препарат льготный, выписывается по рецепту, у больного дома лежит запас на месяц. Умирает бабушка — коробка остаётся в холодильнике и стоит там ещё год, пока не выбросят. В городе таких холодильников тысячи.

— Списки льготников есть?

— Есть.

Соколова открыла блокнот.

— Я вчера прикинула. По области около одиннадцати тысяч человек на инсулине. По городу тысяч шесть.

— Шесть тысяч, — повторил Русаков.

— Это не подозреваемые. Это фон, — сказал Волков. — По нему искать нельзя.

— А по чему можно?

— По навыку. Он поставил внутривенно, тонкой иглой, в вену, с первого раза, и она не дёрнулась. Инсулин обычно колют под кожу — в живот, в бедро, любой диабетик так делает. В вену — это другое. Это надо уметь и надо не бояться.

Штерн кивнул.

— Подтверждаю. Прокол один. Второго нет и близко нет. Он попал сразу.

Русаков потёр лоб.

— То есть медик.

— Или тот, кто двадцать лет за медиками смотрел, — сказал Волков.

Соколова открыла блокнот.

— По моим семи. Двое умерли, один в Германии. Остаются четверо. Двоих я вчера отработала по телефону — оба на месте, оба в ту ночь были дома с семьями, обоих проверим, но там ничего. Двое остались, поеду сегодня.

— Кто?

— Женщина шестидесяти двух лет, бывший завхоз школы. И мужчина сорока четырёх, работает в шиномонтаже.

— Шиномонтаж, — сказал Русаков.

— Шиномонтаж, — согласилась Соколова.

Кириллова из следственного комитета, всё это время молчавшая, сказала:

— У нас три признания.

Все повернулись к ней.

— С пятницы. Первый — мужчина, состоит на учёте, признался в семи убийствах, включая два в Тольятти. Второй — подросток, шестнадцать лет, написал в чат и сам испугался. Третий сегодня утром, женщина, говорит, что убила её силой мысли.

— Отработаны?

— Все три. Никакого отношения.

— Это только начало, — сказал Русаков. — После публикации всегда так. К концу недели будет десять.

Он придвинул к себе список.

— Теперь по срокам. Сегодня понедельник, восьмые сутки. Что я имею за восемь суток? Я имею отработанную и снятую версию, шесть тысяч диабетиков и три сумасшедших.

— Вы имеете способ убийства, — сказал Волков. — Восемь суток назад его не было.

— Способ убийства — это для суда. Мне нужно для доклада.

— У меня нет для доклада.

Русаков посмотрел на него.

— Игорь Петрович, я не придираюсь. Я говорю, что у нас две недели, и одна прошла.

Кириллова подняла ручку.

— Виктор Аркадьевич, ещё вопрос. Журналист.

— Что журналист?

— Ковалёв в публикации указал, что документ переписан от руки. Этого не было ни в одном официальном сообщении. Я хотела бы понимать, планируется ли работа по нему.

В кабинете стало тише.

— Планируется, — сказал Волков.

— В каком объёме?

— Пока в объёме одного вопроса. Откуда он это знает.

— Вы его вызовете?

— Не сейчас.

— Почему?

Волков посмотрел на неё.

— Потому что человек, который знает то, чего знать не должен, полезен, пока не понял, что мы это заметили.

Кириллова записала, и было видно, что записала она это дословно.

IV

Дело из департамента образования привезли в четыре.

Не распечатку из базы, которую Соколова подняла в первое утро, а само дело — картонная папка с завязками, прошитая, с описью на внутренней стороне обложки, восемь лет пролежавшая в стеллаже на четвёртом этаже.

Волков расписался в получении и поставил папку на угол стола.

Привёз её курьер из департамента, молодой, в куртке с логотипом службы доставки, и попросил расписаться в двух местах, и на втором сказал: «Тут число ещё». Ни он, ни Волков не сказали друг другу больше ни слова.

К папке Волков не притронулся до восьми вечера.

До восьми вечера было другое. Два звонка из пресс-службы — просили согласовать формулировку, потом ту же формулировку с одним изменённым словом. Отчёт для Русакова, который надо было сдать к шести и который Волков сдал в семнадцать пятьдесят. Разговор с Мельником про городскую камеру с перекрёстка, которая наконец пришла после недели ожидания и не дала ничего: угол оказался не тот, машины в кадре были, тротуара не было вовсе.

— Я неделю её ждал, — сказал Мельник.

— Я знаю.

— Я им три раза звонил.

— Я знаю, Мельник.

Ещё был запрос из следственного комитета о ходе, ещё была женщина, пришедшая в приёмную и полтора часа рассказывавшая дежурному, что её соседка знает убийцу, ещё был Тарасюк, который уехал в шиномонтаж вместе с Соколовой и вернулся ни с чем.

В половине девятого отдел опустел.

Волков поставил чайник, налил, забыл про кружку, развязал завязки и стал перекладывать листы по одному.

Заявление Стеблова лежало седьмым.

Один лист, машинописный бланк не по форме — просто лист А4, текст от руки, почерк семнадцатилетнего, с наклоном и с двумя исправлениями. В левом верхнем углу — штамп входящей корреспонденции, номер, дата.

А в правом верхнем углу, наискось, чужой рукой, чернилами другого цвета:

«Т-ко. Прошу рассмотреть в установленном порядке. Срок — 16.07»

И подпись, неразборчивая, одним росчерком.

Волков смотрел на эту строчку.

Потом достал из сейфа пакет с вещдоком и вынул копию — ту, что лежала у стены в цеху, в бежевой папке, параллельно стене.

Положил рядом.

Строчка была там.

«Т-ко. Прошу рассмотреть в установленном порядке. Срок — 16.07»

Та же, наискось, в том же углу, той же длины, с тем же наклоном. Воспроизведённая ровным почерком человека, который писал всё остальное.

И подпись — не подделанная, а перерисованная, как перерисовывают чертёж: аккуратно, по контуру, без нажима, так что видно было каждое движение.

V

Волков сидел не двигаясь минуты три.

За окном во дворе кто-то закрывал ворота, и одна створка шла легко, а вторая цеплялась, и её приходилось приподнимать. Это повторилось четыре раза, и на четвёртый ворота закрылись.

Потом он взял оригинал и посмотрел на дату в резолюции.

Цифра «шесть» в «16.07» была написана поверх другой цифры. Кто-то восемь лет назад поставил срок, потом передумал и исправил, продавив бумагу так, что с обратной стороны прощупывался бугорок.

Он посмотрел на копию.

На копии цифра «шесть» была написана поверх другой цифры.

Волков положил оба листа перед собой рядом, ровно, и стал говорить вслух, потому что в пустом отделе это было можно и потому что вслух получалось медленнее.

— Резолюция не уходит заявителю.

Он поднял оригинал к лампе.

Как это устроено, он знал не по инструкции, а по двадцати годам. Человек приносит заявление в двух экземплярах. Один остаётся в учреждении, на втором ставят штамп входящей корреспонденции и отдают ему на руки — вот тебе доказательство, что ты приходил. На этом участие заявителя в судьбе его бумаги заканчивается.

Резолюцию накладывают потом. Через час, через день, наверху, в кабинете, где решают, кому это спустить. Она появляется уже на том экземпляре, который остался внутри, и заявитель её не видит никогда — ни тогда, ни потом, ни по запросу.

Стеблов её не видел. Мать Стеблова не видела. В распечатке из базы, которую Соколова подняла в первое утро, её тоже не было — там был набранный текст, без реквизитов, без штампа, без косой строчки в углу.

Эта строчка существовала в одном месте на свете: на подлиннике, в прошитом деле, в стеллаже на четвёртом этаже департамента образования.

— Значит, он держал подлинник.

Волков встал и прошёлся до окна и обратно.

Подлинник из прошитого дела не выдают на руки. Он прошит, пронумерован и опечатан, и вынести его нельзя — не потому что кто-то бдит, а потому что за него расписываются. Смотреть можно там, где он лежит. Копировать — по заявке, через того, у кого ключ от аппарата, с отметкой.

И тогда, если тебе нужен текст, а вынести нельзя и заявку писать нельзя, потому что заявка — это след, ты садишься за стол и переписываешь.

Волков сел обратно.

Он не оставлял послание. Он снимал копию.

Мысль была такая простая, что Волков минуту сидел и проверял, не ошибается ли он, и не нашёл, где ошибается.

Всю неделю они смотрели на этот лист как на жест. Как на подпись под работой, как на объяснение, как на разговор со следствием. Кириллова на второй день сказала слово «послание», и оно прижилось, и с тех пор его повторяли на каждой летучке, и никто ни разу не спросил, послание ли это.

А это была копия. Обыкновенная рабочая копия документа, снятая тем способом, каким снимают копии там, где нельзя иначе. Он воспроизвёл резолюцию, потому что резолюция — часть документа. Он воспроизвёл исправленную цифру, потому что исправление — тоже часть документа, и грамотный человек его не сглаживает. Он перерисовал подпись по контуру, не пытаясь подделать, потому что подпись — реквизит, а реквизит показывают, а не имитируют.

Так копируют не мстители.

Так копируют люди, которые двадцать лет проработали там, где нельзя вынести и нельзя отксерить, и у которых это осталось в пальцах — как остаётся привычка расписываться в журнале, даже когда журнал никто не проверяет.

И тогда становилось понятно, зачем от руки. Ковалёв задал этот вопрос в субботу вечером и не дождался ответа, и ответ был не про смысл, а про место работы.

Волков достал блокнот и открыл на странице со столбиком, и рука у него шла быстрее, чем обычно.

«Резолюция. Только подлинник.»

«Исправление в дате — воспроизвёл.»

«Подпись — перерисовал по контуру.»

«Не послание. Копия.»

И ниже, отдельно, подчёркнутое дважды:

«Доступ к архиву. Или был.»

Он посмотрел на последнюю строчку и приписал сбоку, мелко:

«Кто ещё смотрел это дело за 8 лет — журнал выдачи, запросить завтра».

Потом взял телефон и стал набирать Соколову.

VI

Дозвониться он не успел.

Экран сменился на входящий раньше, чем пошёл гудок, и номер был дежурной части.

— Игорь Петрович. Извините.

Волков посмотрел на часы. Двадцать два ноль пять.

— Слушаю.

— Вторая городская больница, хирургический корпус. В кабинете заведующего отделением. Мужчина.

— Кто на месте?

— Патруль и охрана больницы. Штерн выехал.

Волков стоял, прижимая телефон плечом, и складывал листы обратно в папку, и завязки не завязывались, потому что одна рука была занята.

— Фамилия?

Дежурная сказала не сразу.

— Дорошенко. Виктор Павлович.

— Заведующий?

— Заведующий хирургическим. Сорок семь лет.

— Что там?

— Игорь Петрович, я вам передаю, что мне передали. Патрульный сказал: лежит ровно, руки на груди, и рядом бумаги.

Волков положил телефон в карман, не ответив.

Он завязал завязки на папке — оба узла, аккуратно, — поставил её в сейф и повернул ключ.

Свет в кабинете он выключил.

Лампочка в ванной так и осталась лежать на полке, рядом с бритвой, и пролежала там ещё девять дней.

Глава 9

I

Во вторую городскую после десяти вечера пускали только через приёмный покой, и Волков простоял там одиннадцать минут.

Перед ним была женщина с ребёнком, у ребёнка что-то было с рукой, и она объясняла это в окошко три раза, потому что в окошке спрашивали полис. Полиса не было. Женщина говорила, что он в телефоне. В окошке говорили, что телефон не полис.

Потом подошёл охранник и сказал, что к следственным нужно через второй вход, и повёл его вокруг корпуса, через двор, мимо контейнеров и мимо курилки, где на скамейке лежала перевёрнутая пепельница.

— У нас турникет с той стороны сломан с августа, — сказал охранник. — Заявка есть.

— Давно вы на смене?

— С восьми утра.

— Кто входил вечером?

Охранник остановился.

— Так это... — Он подумал. — Вечером у нас посещения до восьми. Народу много.

— Записываете?

— Записываем, кто к кому. В журнале.

— Всех?

— Ну кого записываем, кого нет. Если человек в халате идёт, я же не побегу за ним.

Хирургический корпус был четырёхэтажный, соединённый с главным переходом на уровне второго этажа. Отделение занимало третий.

В коридоре стояли двое патрульных, и один из них при виде Волкова выпрямился, а второй не успел.

II

Кабинет был угловой, в конце коридора, за постом.

Дверь стояла открытой, и её держали открытой стулом, чтобы не хлопала от сквозняка. Внутри уже работал криминалист, и Штерн сидел на корточках спиной к двери — так же, как девять дней назад, в той же синей куртке.

— Эдуард Готлибович.

— Минуту.

Волков ждал.

Кабинет был метров двенадцать. Стол у окна, за столом кресло, вдоль стены шкаф со стеклянными дверцами, в шкафу папки и три кубка — какие-то ведомственные, с гравировкой. Кушетка у противоположной стены, застеленная простынёй. На подоконнике электрический чайник и банка растворимого кофе.

Дорошенко лежал на кушетке.

На спине. Ноги вместе. Руки сложены на груди, ладонь на ладонь. Халат застёгнут на все пуговицы, до горла.

Волков остановился в двух шагах и стал смотреть, ничего не трогая.

— Ну? — сказал Штерн, не оборачиваясь.

— Он тут умер.

Штерн наконец обернулся.

— С чего вы взяли?

— С того, что вы сидите спокойно.

Штерн поднялся, держась за поясницу.

— Тут, — сказал он. — Пятна соответствуют положению полностью. Его не переворачивали и не переносили. Он умер на этой кушетке, в этой позе или почти в этой.

— Почти?

— Руки сложили после. Через час-полтора, пока ещё можно было сложить.

Волков подошёл ближе.

— Сколько прошло?

— Больше суток. От двадцати четырёх до тридцати часов, точнее скажу завтра. Тут батареи жарят, это всё смещает.

— Значит, ночь с воскресенья на понедельник.

— Значит, она.

Штерн взял его за рукав и повернул к себе левую руку трупа, локтевым сгибом вверх.

— Смотрите.

Волков посмотрел.

Точка была на том же месте.

— Один прокол. Тонкая игла.

Штерн отпустил руку.

— Всё то же самое, Игорь Петрович. Я вам это скажу и завтра, и после гистологии.

— Сопротивление?

— Ничего. Ни ссадин, ни следов на запястьях. Ногти чистые.

Волков посмотрел на закрытое окно, на стул, придвинутый к кушетке, и на чайник.

— Чайник трогали?

— Не трогали.

— Пусть возьмут смывы с ручки и с кнопки.

Криминалист поднял голову.

— С кнопки?

— С кнопки, — сказал Волков.

Он обошёл кабинет по кругу, широко, не приближаясь к кушетке.

На столе всё было сдвинуто к дальнему краю и сложено — не свалено, а именно сложено, стопкой, углами. Под стопкой лежал телефон экраном вниз. Мышь стояла на коврике параллельно клавиатуре. Кресло было задвинуто.

В шкафу за стеклом стояли папки с корешками, подписанными от руки, и три кубка. На одном было выгравировано «Лучший врач года», год не читался за бликом.

На подоконнике, рядом с чайником, лежала пачка сахара, надорванная, и чайная ложка.

Волков остановился у кушетки с другой стороны.

Стул стоял к ней вплотную, спинкой к окну. Обычный стул из коридора, с гнутыми ножками, каких в отделении стояло восемь штук вдоль стены.

— Стул отсюда?

— Из коридора.

Криминалист показал подбородком в сторону двери.

— Там ряд, одного не хватает.

— Он его принёс.

— Похоже.

Волков посмотрел на расстояние между стулом и кушеткой. Сантиметров тридцать.

— Эдуард Готлибович. Он сидел вот тут.

Штерн подошёл, посмотрел и ничего не сказал.

— Час-полтора, — сказал Волков. — Может, три.

— Может, три, — согласился Штерн.

Дверь была цела. Замок цел, накладка цела, следов отжима нет. Окно закрыто на шпингалет изнутри, третий этаж, под окном отмостка и куст.

— Он вошёл через дверь, — сказал Волков. — Либо она была открыта, либо ему открыли.

— Или у него был ключ, — сказала Соколова от порога.

Волков обернулся.

Она стояла в дверях в незастёгнутой куртке.

III

Листы лежали на столе.

Не у стены, не на полу — на столе, посередине, ровно на освобождённом месте.

Четыре листа. Исписаны от руки.

— Мост опять? — спросил Волков.

— Авария. Фура поперёк.

Соколова подошла к столу и посмотрела на листы, не наклоняясь.

— Тот же почерк.

— Тот же.

— Ну всё, — сказала Соколова.

Волков взял верхний лист за угол.

Это была не жалоба и не письмо. Это была выписка. Хронология, выстроенная по датам, с полями, с отступами, с воспроизведёнными реквизитами: номер истории болезни, фамилия и инициалы больного, дата поступления, диагноз при поступлении, дата назначения операции.

Дальше — дата переноса. Основание переноса. Вторая дата назначения. Дата второго переноса. Основание.

На третьем листе — дата смерти.

Дедов Анатолий Фёдорович, шестьдесят один год. Поступил в марте позапрошлого года. Диагноз при поступлении. Операция назначена на восьмое апреля. Перенесена на двадцать шестое — основание: занятость операционной. Назначена на двадцать шестое. Перенесена на семнадцатое мая — основание: отсутствие профильного специалиста. Умер девятого мая.

Четвёртый лист был короче остальных. На нём была одна таблица в три столбца: дата, номер платёжного документа, сумма. Семь строк. Ни фамилий, ни назначения платежа.

На полях, слева, мелким почерком, шли пометки. «Согл. отм. в журн.» «См. л. 14.» «Подп. отсут.»

Соколова прочитала через его плечо.

— Он тут комментирует.

— Нет.

— Как нет? Вот же.

— Это не его пометки. Это пометки того, кто вёл историю, — сказал Волков. — Он их переписал.

Соколова посмотрела на него.

— Откуда вы знаете?

— Оттуда, что «см. лист четырнадцать» — это отсылка внутри дела, которого у него на руках нет. Он не может отсылать нас к четырнадцатому листу. Он переписал то, что было написано на полях подлинника.

Он положил лист обратно.

— Марина, я сегодня в девять вечера кое-что понял, и не успел тебе сказать.

Он рассказал коротко: резолюция в углу заявления, исправленная цифра, перерисованная подпись. Что резолюция не уходит заявителю. Что подлинник не выносят и не копируют без следа. Что переписывают там, где иначе нельзя.

Соколова слушала, глядя на четыре листа.

— То есть он не разговаривает с нами.

— Он не разговаривает с нами.

— Он просто кладёт документ.

— Он кладёт документ. Как прикладывают к делу.

Она помолчала.

— Игорь Петрович, а это хуже или лучше?

— Для нас лучше. Круг сужается.

— А не для нас?

Волков посмотрел на кушетку, где лежал человек с руками, сложенными ладонь на ладонь.

— А не для нас — хуже, — сказал он.

IV

Дорошенко не хватились сутки.

Это выяснилось за сорок минут и выяснялось по частям, потому что каждый, кого спрашивали, отвечал за свой участок и был по-своему прав.

Утренняя конференция в понедельник в восемь тридцать. Заведующий не пришёл. Вёл конференцию его заместитель, и это никого не удивило, потому что в понедельник в десять в департаменте здравоохранения было совещание по коечному фонду, и все считали, что Дорошенко уехал туда.

В департаменте его не было. В департаменте решили, что он не приехал, потому что оперирует, и не позвонили, потому что звонить заведующему, который не приехал на совещание, никто не станет.

Операций в понедельник у него по графику не было.

Кабинет был закрыт. Ключ у него один, второй в сейфе у сестры-хозяйки, и сестра-хозяйка в понедельник была на больничном.

Телефон его лежал в кабинете, на столе, под сдвинутой стопкой бумаг, и звонил в течение дня одиннадцать раз.

Волков потом посмотрел список этих одиннадцати. Департамент здравоохранения — дважды. Поставщик расходников — трижды. Жена — в тринадцать сорок и в девятнадцать десять. Неизвестный номер — один раз. Регистратура платного отделения — четырежды.

Жена звонила дважды и не приехала. Это тоже выяснилось не сразу и оказалось таким же будничным, как всё остальное: она была в Анапе у матери с четверга и вернуться должна была в среду.

— Кто-нибудь заходил? — спросил Волков.

— Дёргали ручку, — сказала старшая медсестра. — Днём дёргали раза три. Закрыто и закрыто.

Её фамилия была Зотова, лет пятьдесят пять, и она разговаривала стоя, сложив руки под грудью.

— А вечером?

— А вечером Сайфутдинов пришёл за историей. Ему история нужна была, она у Виктора Павловича. Он дёрнул, потом пошёл к охране за дубликатом.

— В котором часу?

— В девять с чем-то.

— И до этого никто?

Зотова помолчала.

— Никто.

— Вас это не удивило?

— Меня?

Зотова посмотрела на него.

— Меня удивило бы, если бы он в понедельник в отделении сидел. Он в отделении бывает часа три в день, остальное время у него совещания, комиссии, закупки. У нас сорок коек и двое дежурных на ночь. Я в понедельник не про заведующего думала.

— А про что?

— Про то, что у меня в шестой палате мужчина после резекции и у меня одна сестра на два поста.

Она сказала это ровно и не оправдываясь, и Волков записал, не переспрашивая.

V

Сайфутдинов, ординатор второго года, разговаривал в ординаторской, сидя на краю стола и держа в руках кружку, из которой не пил.

— Я в девять двадцать пришёл. Дёрнул, закрыто. Пошёл к Кочеткову.

— Кочетков — охрана?

— Кочетков. Он дубликаты держит. Он говорит: не положено, я говорю: мне история нужна, у меня больной на утро.

— Он открыл?

— Он сначала звонил старшей. Потом сам поднялся, потом открыл.

— Вы вошли первым?

— Он вошёл первым. Я за ним.

— Что вы увидели?

Сайфутдинов посмотрел в кружку.

— Я увидел, что Виктор Павлович на кушетке лежит, — сказал он. — Я подумал, что он спит. Он у нас там спал, у него кушетка не просто так стоит.

— Вы подходили?

— Подошёл. Позвал по имени. Потом взял за плечо.

— И?

— И всё.

Он поставил кружку.

— Я к нему пульс щупать не полез, если вы про это. Я сразу понял.

— По чему поняли?

— По температуре. Он был холодный, а в кабинете жарко.

Волков задал ещё три вопроса и не получил ничего.

Потом спросил четвёртый.

— Илья Рустамович, вы с ним работали два года. Он вам про угрозы что-нибудь говорил?

Сайфутдинов усмехнулся коротко.

— Он мне вообще ничего не говорил.

— Совсем?

— Совсем. Я ординатор. Он со мной разговаривал так: «Сайфутдинов, историю». Всё остальное было при третьих лицах.

— Его боялись?

Ординатор помолчал.

— Его слушались, — сказал он наконец. — Это разное.

Кочеткова Волков нашёл на первом этаже, в каморке рядом с гардеробом.

Каморка была метра три на два, с монитором, на котором делилась на четыре части картинка с четырёх камер, и с электрическим обогревателем, стоявшим под столом.

— Камеры где?

— Вход главный, вход приёмного, парковка и вот эта, коридор первого этажа.

— На третьем нет?

— На третьем нет. У нас на весь корпус четыре.

— Запись хранится?

— Семь суток. Потом само перезаписывается.

— Значит, воскресенье есть.

— Есть.

Кочетков полез в монитор и стал искать мышью, и искал он долго, потому что программу ставили не при нём.

— Вам с какого часа?

— С двадцати двух воскресенья до восьми понедельника.

Картинка была серая и зернистая. Главный вход. Стеклянная дверь, вертушка, справа — стойка.

За десять часов через вертушку прошли девятнадцать человек. Одиннадцать из них — в халатах, из них девять Кочетков назвал по фамилиям. Двое — со «скорой», с носилками, в ноль сорок. Пятеро — родственники, все до полуночи, все с сопровождающим. Один — мужчина в тёмной куртке, в час пятнадцать, с пакетом.

— Это кто?

— Это... — Кочетков всмотрелся. — Это к нам в приёмный, наверное. Или в аптечный киоск, только киоск ночью не работает.

— Он записан в журнале?

Кочетков открыл журнал и повёл пальцем.

— В час пятнадцать у меня записи нет.

— А кто в час пятнадцать сидел?

— Я и сидел.

Он посмотрел на Волкова.

— Слушайте. У меня смена сутки. Я в час ночи мог в туалет отойти, мог чайник ставить. Вертушка не заперта, она свободно крутится, у нас так.

Волков смотрел на экран, где мужчина в тёмной куртке пересекал кадр за две секунды и уходил вправо, за границу.

— Изымайте, — сказал он криминалисту. — Всё, что есть, за семь суток.

VI

Постовая медсестра Рябинина заступила в двадцать ноль-ноль в воскресенье и сдала смену в восемь утра в понедельник.

Двадцать четыре года, худая, в тонкой кофте поверх формы. Её нашли дома и привезли к полуночи, и она сидела в ординаторской и всё время поправляла рукава.

— Я ночью два раза по коридору хожу, — сказала она. — Обход в двенадцать и обход в четыре. Ну и если вызовут.

— В двенадцать вы что-нибудь видели?

— В двенадцать у меня в четвёртой мужчина плохо лежал, я там долго была.

— У кабинета заведующего проходили?

— Прохожу. Он в конце коридора, я до конца дохожу, разворачиваюсь и обратно.

— В двенадцать в кабинете свет был?

Рябинина подумала.

— Не помню. Я мимо шла.

— А в четыре?

Она подняла глаза.

— В четыре был.

В ординаторской стало тихо. Соколова, стоявшая у окна, обернулась.

— Вы уверены? — спросил Волков.

— Уверена. Там дверь плохо пригнана, снизу щель, и полоса на пол ложится. Я эту полосу вижу всегда, когда он ночует.

— И что вы подумали?

— Ничего не подумала, — сказала Рябинина. — Подумала: опять ночует.

Она посмотрела на свои руки.

— Он часто оставался. У него дома что-то, я не знаю что, я не спрашивала. Он раз в неделю точно тут ночевал, а иногда и два. Мы уже привыкли. Утром он в семь выходил, шёл в душ, и всё.

— Вы к двери подходили?

— Нет.

— Стучали?

— Нет.

— Почему?

Рябинина посмотрела на него так, будто вопрос был неправильный.

— А зачем? — сказала она. — Человек спит.

Волков подождал.

— Оксана Витальевна, а между двенадцатью и четырьмя вы кого-нибудь в коридоре видели?

— Никого.

— Совсем?

— У нас в третьем корпусе ночью тихо. Родственников нет, отделение закрыто, лифт после одиннадцати отключают.

— Как отключают?

— Ключом. Он на посту висит.

— То есть подняться можно только по лестнице.

— По лестнице, да. Или через переход со второго, если через главный корпус идти.

— Дверь перехода запирается?

Рябинина подумала.

— Должна.

— А по факту?

— По факту её подпирают, — сказала она. — Огнетушителем. Потому что если её закрыть, то дежурный терапевт к нам полчаса идёт кругом.

Соколова у окна тихо выдохнула.

Волков вышел в коридор и прошёл его весь, до конца, до угловой двери.

Свет в кабинете горел — там работали криминалисты, и дверь была подпёрта стулом.

Он присел на корточки у порога.

Между нижним краем двери и полом был зазор в палец, и через него на линолеум ложилась ровная светлая полоса, длиной сантиметров сорок, и в неё попадали носки его собственных ботинок.

Волков смотрел на эту полосу секунд десять.

Потом поднялся, отряхнул колени и пошёл обратно по коридору, мимо поста, мимо шестой палаты, где горел ночник, к лестнице.

Глава 10

I

В шесть утра во вторник Волков поехал не домой, а в блинную у автовокзала, потому что она была по дороге и работала круглосуточно.

Он взял два блина с мясом и чай. За соседним столом сидели трое таксистов и обсуждали, что на объездной поставили камеру и что она ловит с попутного направления, а не со встречного, и один из них говорил, что это неправильно, а двое других говорили, что правильно, и они не могли договориться минут пятнадцать.

Волков доел, посидел ещё немного и поехал в отдел.

Стремянку из коридора наконец унесли. Лампа под ней так и не горела, и теперь на её месте была просто тёмная полоса потолка между двумя горящими.

В восемь двадцать позвонили из следственного комитета.

В девять приехала Кириллова, и не одна, а с двумя коробками бумаги и человеком, который эти коробки нёс.

— Игорь Петрович. Дела объединены в одно производство. Постановление вчера в двадцать три сорок.

— Быстро.

— Быстро, — согласилась Кириллова. — Создана следственная группа. Руководителем назначена я.

Она сказала это ровно, без нажима, и, кажется, специально не сделала паузы после.

— Поздравляю, — сказал Волков.

— Не с чем.

Она поставила коробку на стул и стала выкладывать из неё папки, по три-четыре сразу, выравнивая стопку после каждой.

— Игорь Петрович, я хочу проговорить сразу, чтобы потом не возвращаться. Я не приехала вас отодвигать. Оперативная часть ваша, я в неё не полезу и не умею. Но постановления подписываю я, и справки наверх идут за моей подписью.

— Понимаю.

— Не уверена, что понимаете. — Она положила последнюю папку. — За девять суток по первому эпизоду у нас проверена и снята одна версия. Это нормально. Но на девятые сутки появился второй труп в кабинете заведующего отделением городской больницы, и теперь это уже не наше с вами внутреннее дело. Мне вчера в двадцать три сорок сказали, что с четверга подключается прокуратура области.

— В качестве кого?

— В качестве наблюдающих.

Она сказала «наблюдающих» так, как говорят о погоде на неделю вперёд.

— Что вам нужно от меня сегодня?

— Мне нужно понять, что у нас есть. Не что мы думаем, а что у нас есть.

— К двум будет.

— К двум я назначила совещание, — сказала Кириллова. — Я потому и говорю.

II

Штерн ждал у себя, и у него на столе под лампой лежали два стекла, а между стёклами — бумага.

— Садитесь. Долго не буду.

Он подвинул к Волкову первый лист заключения.

— Бумага одна и та же.

— Насколько одна?

— Полностью. Плотность шестьдесят, состав — беленая целлюлоза с добавкой древесной массы, зольность совпадает до десятых. Водяной знак один и тот же, вот тут.

Он повернул стекло к свету, и на просвет проступила сетка с мелким повторяющимся рисунком.

— Это писчая бумага.

Штерн поставил стекло обратно.

— Не офисная. Офисная белая, гладкая, восемьдесят грамм, она в любом киоске. Эта — шершавая, желтоватая, её делали для рукописных документов.

— Где такую берут?

— Нигде. В рознице её нет лет пятнадцать, может, восемнадцать. Производство свернули, когда все перешли на принтеры.

Волков смотрел на сетку.

— То есть остатки.

— То есть остатки.

Штерн отодвинул стекло.

— Где-то стоит пачка, а может, коробка. В подвале, на складе, в кладовке. Такие вещи в учреждениях лежат десятилетиями, потому что списывать возни больше, чем хранить.

— Партия одна?

— Одна. Я вам больше скажу: у обоих документов совпадает край. Обрез с одной стороны неровный, с одинаковым дефектом. Это одна стопа. Не одна фабрика, не одна партия — одна стопа бумаги, которую резали за раз.

Он снял очки.

— Игорь Петрович, я вам скажу, чего это не значит. Это не значит, что я вам найду, где эта стопа лежит. Я вам говорю, какая она.

— А ручка?

Штерн придвинул второй лист.

— Ручка шариковая. Паста синяя, обычная. И вот тут интересно.

— Слушаю.

— В документе из больницы паста меняется. Первые два листа и половина третьего — один состав. Со второй половины третьего листа и до конца — другой. Обе синие, обе одного типа, разные партии.

Волков молчал.

— Он сменил стержень посередине. Не ручку, а стержень, — сказал Штерн. — Диаметр шарика тот же, ширина линии та же.

— То есть у него лежал запасной.

— То есть у него лежал запасной, и он не пошёл его искать, а взял. И, кстати, он его расписал.

— Как расписал?

— Так, как расписывают. Новый стержень мажет, пока не разойдётся. Первые буквы после смены — ровные, без клякс. Значит, он сначала почеркал на чём-то другом.

Волков сидел, глядя на два стекла.

— Он писал всё за один раз.

— За один раз, — сказал Штерн. — И не спешил, потому что человек, который спешит, не меняет стержень. Человек, который спешит, дожимает старый.

Волков перевернул лист заключения.

— Почерк.

— Почерк тот же. Это я вам говорю как первое впечатление, а официально будет почерковедческая, и она будет три недели, и я вам заранее скажу, что она напишет.

— Что напишет?

— Напишет: «выполнены, вероятно, одним лицом». Слово «вероятно» останется, потому что образцов для сравнения у нас нет. Сравнивать не с чем, Игорь Петрович. Почерк одинаковый — это я вижу глазами и вы видите. Но это не даёт вам человека, это даёт вам совпадение двух бумажек между собой.

— А если появится третья?

— Если появится третья, я скажу то же самое про три.

Штерн собрал стёкла в футляр.

— И вот ещё. Нажим.

— Что нажим?

— Нажим ровный на протяжении всех шести листов. Одинаковый в начале и в конце. У человека, который пишет долго, рука устаёт, нажим плывёт, буквы к концу становятся крупнее. Тут не плывёт.

— Что это значит?

— Это значит, что он много пишет от руки.

Штерн защёлкнул футляр.

— Не письмо тёще раз в год, а много и регулярно. Такая рука ставится годами и потом не сбивается.

III

Соколова разложила копии обоих документов на столе в переговорной, одну слева, другую справа, и стояла над ними, когда Волков вошёл.

— Смотрите не на почерк, — сказала она. — Почерк вам Штерн и так скажет. Смотрите на устройство.

— Показывай.

Она провела пальцем сверху вниз по левому листу.

— Заявление Стеблова. Реквизиты: кому, от кого, адрес, дата, текст, подпись. Плюс штамп входящего. Плюс резолюция. Всё воспроизведено, ничего не пропущено, ничего не добавлено.

Палец перешёл на правый лист.

— Выписка по Дедову. Номер истории, фамилия, даты, основания, пометки на полях. Тоже всё. Тоже ничего не добавлено.

— Это мы знаем.

— Мы знаем, а я вчера ночью поняла ещё одно.

Соколова взяла четвёртый лист больничного документа — тот, с таблицей в три столбца.

— Вот это что?

— Даты, номера, суммы.

— Номера чего?

Волков посмотрел внимательнее.

— Платёжных документов.

— Платёжных документов, — сказала Соколова. — Семь строк. Без фамилий, без назначения платежа, без банка. Игорь Петрович, я четыре года в экономической проработала и вам скажу: так не пишут, когда что-то доказывают. Так пишут, когда ссылаются.

— На что ссылаются?

— На то, что лежит отдельно.

Она положила лист.

— Это приложение. И то и другое — приложение. К нему прилагается дело, которого у нас нет.

Волков смотрел на семь строчек.

— То есть у него на каждого собрано.

— Собрано, подшито и, судя по оформлению, пронумеровано, — сказала Соколова. — А нам он оставляет одну выкопировку. Ту, которая, по его мнению, достаточна.

— Достаточна для чего?

Соколова помолчала.

— А вот это я не знаю.

IV

Совещание группы Кириллова назначила на два и провела его иначе, чем Русаков.

Она не смотрела в окно. Она открыла папку, положила перед собой лист с повесткой и шла по нему сверху вниз.

Обсудили объединение. Обсудили распределение: оперативное сопровождение остаётся за отделом, Волков руководит оперативной частью. Обсудили запросы.

— Пункт шесть. Характер посланий.

— Их нет, — сказал Волков.

В переговорной стало тихо. Мельник поднял голову.

— Поясните.

— Это не послания. Это копии документов. Он их не пишет — он их снимает.

Кириллова положила ручку.

— Игорь Петрович, слово «послание» стоит в справке, которая ушла вчера в двадцать три сорок вместе с постановлением.

— Знаю.

— И вы говорите мне об этом сегодня в четырнадцать десять.

— Я это понял вчера в двадцать один час, а в двадцать два ноль пять мне позвонили про больницу.

Кириллова смотрела на него секунды три.

— Хорошо. Объясняйте.

Он объяснил. Резолюция, которой нет в копиях заявителя. Исправленная цифра, воспроизведённая вместе с исправлением. Подпись, перерисованная по контуру. Пометки на полях больничного документа, отсылающие к листу четырнадцать, которого у него нет.

— Человек, который оставляет послание, пишет то, что хочет сказать, — закончил Волков. — Этот не написал ни одного своего слова. За две страницы и четыре страницы — ни одного.

Тарасюк сказал из угла:

— А зачем тогда вообще класть?

— Вот это правильный вопрос, — сказал Волков. — И у меня на него нет ответа.

Кириллова записывала.

— Что это даёт по кругу лиц?

— Даёт много. Он работал или работает там, где документы нельзя вынести и нельзя откопировать без отметки. Архивы, суды, надзор, следствие, кадры, нотариат. Он умеет снимать копию так, как этому учат, а этому учат не везде.

— Возраст?

— Не молодой. Так работали до сканеров.

— Это ощущение или основание?

— Это бумага, — сказал Штерн, не поднимая головы. — Бумаге пятнадцать лет минимум. Молодой человек не знает, что такая бумага бывает.

Кириллова дописала строчку и подчеркнула её.

— Хорошо. Тогда так. — Она перевернула лист. — Мельник, Тарасюк — больница. Весь персонал, все смены за трое суток, все камеры за семь дней, журнал посещений, дубликаты ключей. Отдельно — переход со второго этажа и то, чем его подпирают.

— Есть.

— Марина Андреевна, вы остаётесь на документах и на деньгах. Мне нужно понимать, за что убили обоих, а не только как.

— По Дедову я сегодня начну, — сказала Соколова. — Семья в городе, я адрес взяла.

— Не сегодня. Завтра, и не одна.

Соколова открыла рот.

— Марина Андреевна, к вдове человека, который умер в очереди, приходят один раз, — сказала Кириллова. — Второй раз она уже не разговаривает, она защищается. Подготовьтесь.

Соколова закрыла рот и кивнула.

— Игорь Петрович, за вами круг. Учреждения, где хранятся материалы о нарушениях, и порядок доступа к ним. Мне нужен список: что за учреждения, кто имеет доступ, как оформляется выдача.

— Это большой список.

— Насколько большой?

Волков подумал.

— Навскидку — департаменты, надзорные, суды, прокуратура, архив города, архив области, кадровые службы, нотариат, страховые. По каждому — от пяти до двухсот человек с доступом.

— Тогда начните с тех, где хранят и то и другое, — сказала Кириллова. — Медицину и образование вместе.

Волков посмотрел на неё.

Это было точное указание, и оно было правильным, и он подумал, что зря записал её в первый день по разряду людей, которые говорят «я бы поостереглась».

— Хорошо, — сказал он.

Ещё двадцать минут ушло на запросы.

— Тогда следующий вопрос. Мне через два часа выступать вместе с Виктором Аркадьевичем. Что из этого можно говорить?

— Ничего, — сказал Волков.

— Совсем?

— Совсем. Бумага, паста, способ копирования — это единственное, чего он про нас не знает.

V

Пресс-конференцию дали в актовом зале управления в шестнадцать тридцать.

Зал был на восемьдесят мест, пришло человек сорок. Стояли три камеры, два микрофона на стойках и один диктофон, который кто-то забыл выключить ещё до начала и который потом жужжал в записи.

Русаков сидел в центре, Кириллова справа, представитель городского здравоохранения слева.

Он говорил девять минут.

Он сказал, что по факту гибели двух граждан возбуждены уголовные дела, соединённые в одно производство. Что создана следственная группа. Что следствие располагает значительным объёмом информации, в том числе результатами ряда экспертиз. Что версия, связанная с личными отношениями, проверена и не нашла подтверждения. Что круг лиц, подлежащих проверке, определён и работа по нему ведётся.

Ни одно слово не было ложью. Все девять минут были ложью целиком, потому что «значительный объём информации» — это бумага, паста и один прокол в вене, а «круг лиц» — это профессии, а не фамилии.

Волков стоял у стены, у выхода, и смотрел не на Русакова, а в зал.

Ковалёв сидел в четвёртом ряду с краю, без камеры, с телефоном на колене.

Вопросы начались на десятой минуте. Спросили, есть ли задержанные. Спросили, правда ли, что задержанный был и его отпустили. Спросили, связаны ли убийства с медицинской сферой.

Потом поднял руку Ковалёв.

— Артём Ковалёв, «Поперёк». Виктор Аркадьевич, один вопрос. Вы сказали: круг лиц определён. Скажите, этот круг определён по тому, кто мог убить, или по тому, кто мог собрать документы?

В зале стало заметно тише.

Русаков ответил без паузы.

— Круг лиц определяется по совокупности данных. Комментировать методику следствия я не буду.

— То есть документы вы всё-таки считаете ключевыми.

— Я сказал, что комментировать не буду.

— Спасибо, — сказал Ковалёв и сел.

Он не записывал. Он просто сидел, положив телефон на колено экраном вниз, до самого конца.

Волков вышел из зала за минуту до окончания.

В коридоре его догнала Кириллова.

— Он знает про бумаги больше, чем должен.

— Знает.

— Вы говорили, что не хотите его трогать.

— Не хочу.

— Игорь Петрович, я руковожу группой, и я обязана иметь основание, почему я не работаю по человеку, который дважды публично показал осведомлённость.

Волков остановился.

— Основание такое. Если мы его вызовем, он замолчит и напишет, что мы его вызвали. Если мы его не вызовем, он будет задавать вопросы вслух. А он второй раз подряд задаёт правильный вопрос.

— Правильный — это какой?

— Такой, который я сам себе задавал сегодня утром, — сказал Волков.

Кириллова подумала.

— Две недели, — сказала она. — Если за две недели он не станет фигурантом сам, я его вызову. И вы будете при этом присутствовать.

— Договорились.

VI

В отдел он вернулся в семь.

В кабинете было холодно, потому что батареи в этом крыле топили через раз, и он не стал снимать пальто.

Достал из ящика чистый лист.

Наверху, тем же почерком, что и девять дней назад, он написал:

«Крайнова Н. Б.»

Отступил и написал ниже:

«Дорошенко В. П.»

Вопросительный знак он ставить не стал.

Потом посмотрел на два имени, встал и подошёл к карте на стене.

Красная булавка стояла за рекой, в квадрате бывшего комбината. Он нашёл в коробке вторую и воткнул в квадрат между улицей Гагарина и парком, где стояла вторая городская.

Между булавками было четыре сантиметра.

На карте это выглядело близко. По городу это было семь километров, мост и объезд через Заводскую, когда мост стоит.

Волков смотрел на две булавки и думал о том, что общего между заброшенным цехом за рекой и кабинетом с кушеткой и кубками за стеклом, и находил только одно: и туда и туда можно было прийти ночью и просидеть три часа, и никто бы не пришёл.

Он вернулся к столу, сел и придвинул к себе лист с двумя фамилиями.

Между строчками оставалось место ещё на одну.