Вергард 1том

Глава1. «А утро начинается с трещин»

Стены однокомнатной квартиры тонули в полумраке — густом, почти осязаемом. Бледные пятна уличного света просачивались сквозь щели в дешёвых шторах, ложились на потрескавшийся паркет, но не рассеивали тьму, а только подчёркивали её плотность. Ткань, купленная на распродаже три года назад, когда-то была кремовой; теперь она пожелтела, провисла и пропускала внутрь безрадостный рассвет. С его приходом запущенное жилище, терпимое в сумерках, представало во всей неприглядной наготе.

Крошечная зона, гордо именуемая кухней, покрылась липкой, въевшейся пылью и жирными разводами — от них давно отказалось мыло. В раковине высилась гора немытой посуды: тарелки, склеенные остатками еды, чашки с тёмным налётом на дне, ложки и вилки, торчащие в разные стороны, как остовы кораблекрушения. На полу валялись носки, скатанные в катышки, капроновые колготки, напоминающие сброшенную змеиную кожу, и тёмное бельё, перепутанное с парой потёртых туфель на низком каблуке.

На рабочем столе, придвинутом к кровати, стояла единственная свидетельница вчерашней бессонницы — грязная кружка. Кофе на дне застыл, покрывшись морщинистой плёнкой. Рядом лежала аккуратная стопка заявлений об увольнении. Листы, испещрённые ровным, решительным почерком, с каждым новым вариантом становились всё более неровными. Они были написаны в моменты острого отчаяния — и остались здесь, немые укоры собственной нерешительности.

Будильник в телефоне завибрировал, потом зазвонил. Резкая трель прошила сон насквозь — звук треснувшего нерва.

Дориана открыла глаза. Сознание не поспевало за телом, но взгляд уже нашёл привычную точку. Трещину на потолке. Извилистую, ветвистую, как русло высохшей реки. Она встречала её каждое утро вот уже три года, стала картой её одиночества. Каждый изгиб Дориана знала наизусть, каждый крошечный отросток, каждую шероховатость. Итог её выбора, который с каждым днём всё больше походил на ошибку.

Рука, тяжёлая от недосыпа, шлёпнулась по экрану, заставляя телефон замолчать. В квартире царил серый полумрак. Вставать не хотелось. Каждая клетка протестовала, умоляла о пяти минутах забвения. Но тело — заточенное под график, выдрессированное годами — подчинилось само, против воли затуманенного сознания.

Лямка ночного платья цвета блёклой лазури соскользнула с плеча, когда Дориана сползла с разбитой кровати и, шаркая босыми ногами, побрела в ванную.

Щелчок выключателя — яркий, безжалостный свет люминесцентной лампы ударил по глазам. В зеркале, покрытом мелкими брызгами, её встретило отражение: бледное лицо, глубокие фиолетовые тени под глазами — синяки усталости, прибавляющие три года. Волосы, некогда блестящие, светлые, теперь висели тусклыми, безжизненными прядями. Отросшие тёмные корни кричали о бедности и небрежении. Она перекрасилась в блонд в девятнадцать, сбежав из родительского дома. Тогда ей казалось — это начало новой жизни, настоящей, её собственной. Прошло пять лет. И кем она стала?

— «Мама назвала бы это видом окончательно опустившейся женщины», — пронеслось в голове. Она всматривалась в свои глаза — потухшие, безжизненные. Лицо чужого человека. Закономерный итог долгой борьбы. Борьбы за правоту. Ведь если родители окажутся правы насчёт неё, это будет крах. Полный, сокрушительный, без права на перезагрузку.

Ледяная вода из-под крана окатила лицо, заставив вздрогнуть. Она омыла руки, но холод не смыл усталость, въевшуюся в кости. Даже не вытеревшись, Дориана поплелась на кухню, щёлкнула чайником и пошла искать одежду.

Она помнила себя в другой жизни — могла часами подбирать наряд, продумывать образ до мелочей. Теперь гардероб превратился в униформу: чёрная юбка-карандаш, безразмерная блузка нейтрального оттенка, очки в квадратной оправе. Она носила их постоянно — прятала усталость. Волосы стянуты в высокий тугой хвост — быстро, без изысков.

— «Если бы папа увидел меня сейчас...» — прошептала она.

В памяти возникла его властная фигура, пронзительный оценивающий взгляд. Он бы разочаровался. Глубоко и бесповоротно. Сказал бы с холодным презрением: без него, без его денег и руководства, она ничто. Мать всегда молчала, пряталась в его тени, лишь иногда бросала на дочь взгляд — тихое, беспомощное сожаление. Хуже откровенного осуждения.

Чайник засвистел. Дориана выключила его и застыла на мгновение. Поправила блузку, сунула руку в карман юбки — проверила телефон. Хотела посмотреть время, но экран был тёмным, и она отложила его в сторону.

Взяла вчерашнюю кружку, скривилась при виде раковины.

«Потом вымою. Обязательно потом», — повторила она мантру, которую твердила себе каждое утро уже полгода. Знала, что не вымоет.

Сполоснула кружку, насыпала на дно две ложки дешёвого растворимого кофе — крупинки разлетелись по столу. Залила кипятком, оперлась о столешницу. Она не любила этот горький, обжигающий вкус. Пила через силу. Пачка заканчивалась, а до зарплаты оставалась неделя.

Короткая вибрация — уведомление. Дориана повернулась к кровати, разгребла скомканное одеяло и нашла телефон. Сообщение от матери. Всего одна строчка, но перехватило дыхание:

«25 числа будет совет директоров. Ты всё ещё можешь прийти. Подумай об этом, Дориана».

Она фыркнула — резко, зло.

— Ну уж нет.

Телефон полетел на стол, подскочил и чуть не упал. Вернуться? Туда, где её не видели — только оценки, достижения, успехи. Мать действительно думает, что после всего, после унижений, она просто опустит голову и сядет за тот же стол? Он даже ни разу не позвонил. Не извинился.

Она залпом допила остывший кофе, с грохотом швырнула кружку в раковину — та звякнула, присоединившись к груде посуды.

— Не вернусь. Никогда.

Дориана схватила единственные приличные туфли, накинула потрёпанное кремовое пальто, проверила ключи в сумке и вышла. Хлопнула дверью, заперла на два оборота — будто запирала внутри все свои слабости.

Спуск по лестнице. Скрип ступеней, граффити на стенах. Отрывистый стук каблуков разносился по подъезду, отсчитывая секунды до начала очередного дня. На третьем этаже жалобно мяукал голодный кот. Снизу доносились приглушённые крики детей и ссора соседей.

Дориана почти дошла до выхода, когда краем глаза заметила движение у подъездной двери. Стекло было грязным, но сквозь него она увидела чей-то силуэт — высокий, в тёмном длинном плаще. Человек стоял неподвижно, глядя прямо на дверь.

Сердце на мгновение ёкнуло. Но она тряхнула головой: просто сосед, просто прохожий. Мало ли странных людей в этом районе. Она толкнула дверь и вышла — фигура исчезла, растворилась в утреннем тумане.

— «Показалось», — подумала Дориана и зашагала к школе.

На улице осень ударила в лицо — холодным дыханием, заставив ёкнуть сердце. Листья шуршали под ногами — жёлто-красный, влажный ковёр. Дориана шла привычным маршрутом, не поднимая глаз: мимо уютного кафе, где пахло корицей — она никогда не заходила, цены кусались; мимо парка, где гуляли мамы с колясками — при виде них накатывала глухая тревога; мимо остановки, где старшеклассники, смеясь, делили сигарету.

Она завидовала им. Студенческие годы — тогда она впервые ощутила вкус свободы. Пошла на педагогический, наперекор родителям, которые видели её на философском. Бунтарка, плохая дочь. Начала курить, прогуливать пары, жить на полную катушку. Именно тогда, среди хаоса, она была по-настоящему счастлива.

Но счастье длилось недолго.

Она закончила университет, получила диплом учителя начальных классов. Работа казалась по душе. Но жизнь, как злая насмешница, преподала урок за наивность. Друзья исчезли, общение сошло на нет.

И Дориана из пылкой бунтарки превратилась в серую, никому не нужную женщину. Ничего, кроме ненавистной работы и вовремя оплаченных счетов.

Жёлтое облупившееся здание школы возникло перед ней слишком быстро. Как бы она ни замедляла шаг, оно поджидало — чёрная скрипучая калитка, унылая дорожка, массивные белые двери.

Переступив порог, она попала в гвалт: сотни детских голосов, топот, визги, смех. Запах столовой — дешёвые котлеты, сладкий компот и пригоревшее масло. Получила ключи у хмурой вахтёрши и прошла к кабинету №11. У двери уже ждали ученики — яркие, шумные. Едва она повернула ключ, они ворвались внутрь бурлящим потоком.

В классе пахло мелом, старым деревом и бумагой. На учительском столе — стопка проверенных тетрадей. Результаты удручали: половина с ошибками, треть не сделана. Один мальчик, Серёжа Кривцов, на полях рисовал странных существ — переплетённые ветви, похожие на те, что мелькнули на эскизе вчера. Дориана мельком заметила рисунок, но не придала значения.

Ровно в восемь зазвенел звонок. Двадцать пар глаз уставились на неё. Двадцать маленьких личностей, каждый день испытывающих её и без того истощённое терпение.

— Садитесь, — сказала она глухо.

Урок русского языка тянулся монотонно. Она объясняла правила автоматически, голос звучал ровно, без искры. Взгляд то и дело уплывал в окно — за стеклом замерло низкое серое небо.

— Дориана Романовна, а почему мы пишем «жи-ши», а не «жы-шы»? — потянул руку рыжий Саша, хитро ухмыляясь.

— «Потому что русский язык не обязан подчиняться твоей логике», — ядовито подумала она. Вслух ответила сухо:

— Исторически сложилось. Просто запомните.

Оставшееся время прошло сносно, если не считать постоянный гул шёпота. Она закрывала глаза на мелкие шалости — не было сил бороться.

Спасительный звонок на перемену прозвенел гимном освобождения. Дети с криками высыпали в коридор. В классе остались тихони: Вова на последней парте — замкнутый, не по годам серьёзный; Света с первой парты — прилежная до зубного скрежета; Катя, что-то искавшая в рюкзаке.

Дориана опустилась за стол. Этот класс — уже второй её набор. Первых она выпустила несколько лет назад. Иногда кто-то из них забегал проведать, робко стучась в дверь. Она удивлялась тогда, что с её скверным характером удалось хоть что-то им передать.

Она позволила себе лёгкую улыбку. Но новый звонок стёр её мгновенно. Математика.

Она поднялась, вышла в коридор и стала загонять разыгравшихся детей обратно. Те ввалились, раскрасневшиеся, но более-менее успокоились. Сбоку стоял сломанный стул с ведром мутной воды и старой тряпкой. Дориана взяла тряпку, чтобы стереть с доски.

— Так, дети. Начнём с задачек, — начала она монотонно. — У нас есть Петя и Маша. У Маши два яблока, у Пети три.

— А если Маша съела одно? — перебила Лиза — девочка с живыми глазами и идеальными косичками.

Дориана вздохнула, чувствуя раздражение.

— Решаем строго по условию, Лиза. Иначе задача теряет смысл.

Она рисовала схемы, объясняла ход решения. Сквозь дурачества и глупые вопросы правильный ответ был найден.

— Отлично. Открываем учебники на десятой странице, решаем первый номер. В конце сдаём тетради.

И в который раз она поняла: работа учителя — не лёгкое и весёлое занятие, а тяжёлый, изматывающий труд. Ты отвечаешь за два десятка чужих, беззащитных жизней. За безопасность, за успеваемость, за поведение. Каждый звонок с конца урока становился маленьким спасением.

Урок закончился быстро. Дети окружили её стол, сдавая тетради.

— Строимся по парам перед столовой, ждём меня!

Она пересчитала их — двадцать. И повела в столовую. Длинные коридоры, запах выпечки и подливы. Дети наскоро вымыли руки и ринулись к столу, где их ждало пюре с рыбой, хлеб и компот.

Дориана села отдельно, взяла свою порцию. Съела несколько ложек — к котлете не притронулась. Еда не лезла в горло. Она отнесла почти полную тарелку к окошку, где пожилая молчаливая женщина соскабливала остатки в ведро.

— Спасибо, — тихо сказала Дориана.

Женщина кивнула, не поднимая глаз.

Вскоре дети построились в пары, и она повела их обратно. Каждый раз она требовала этого — знать, что все в сборе, что никто не пострадал в её отсутствие. Родители были для неё отдельной головной болью. Скандалов она хотела избежать любой ценой.

Последний звонок возвестил урок рисования. Дети достали альбомы, краски, кисти, баночки-непроливайки.

— Сегодня нарисуйте маму и папу рядом с вами. Что вы любите делать вместе.

Они закивали и принялись за дело. Дориана проходила между рядами, помогая, когда просили. Рисование было единственным уроком, где дети затихали, погружаясь в свой мир.

Подойдя к парте Вовы, она замерла. Мальчик рисовал не маму и папу. Он рисовал дерево — чёрное, корявое, с ветвями, переплетёнными в странный узор. Среди ветвей прятались маленькие фигурки — не люди, не животные, что-то неуловимое.

— Вова, — тихо сказала она. — Что ты рисуешь?

Мальчик поднял на неё серьёзный взгляд. В нём мелькнуло что-то — не испуг, скорее узнавание.

— Это дерево, Дориана Романовна. Оно всё видит. Оно знает, когда кому-то тяжело.

Она хотела спросить, откуда он знает, но передумала. Слишком странно для восьмилетнего ребёнка.

— Хорошо, рисуй дальше, — сказала она и отошла.

Звонок прозвенел неожиданно. Некоторые расстроились.

— Оставляем рисунки на подоконниках, пусть сохнут. Кто не успел — доделаете на следующем уроке.

Они вылили воду, сложили принадлежности. В коридоре уже ждали родители.

— До свидания, Дориана Романовна! — загалдели дети, выбегая. Кто-то из девочек обнял её за талию. На короткую секунду она почувствовала тепло.

Убедившись, что всех забрали, она собралась домой. Сложила тетради в пакет, накинула пальто, взяла ключ. В последний раз оглянулась на детские рисунки на подоконниках, на забытые карандаши. Лёгкая улыбка коснулась губ.

Она вышла, погасила свет, закрыла дверь.

Но у вахты её перехватил знакомый, звонкий голос:

— О, Дорианка! Уже уходишь?

Юлия Сергеевна, учительница иностранных языков. Кудрявая шатенка в идеально сидящей облегающей юбке и розовой шёлковой блузке. Слишком яркая, слишком навязчивая, слишком чужая.

— Да, — коротко ответила Дориана.

— Ты какая-то бледная. Совсем себя замучила?

— Со мной всё в порядке.

— Ну-ну. Ты бы витаминчиков попила, а может... — Юля кокетливо подмигнула, — мужчину завела бы? А то у нас вон некоторые... — она многозначительно покосилась в сторону директорского кабинета.

Дориана внутренне напряглась, но внешне осталась спокойной.

— Юлия, я ценю заботу, но в личной жизни разберусь сама. Хорошего вечера.

Она прошла мимо, не обернувшись. Юля фыркнула, но Дориана уже не слышала.

Сдала ключ вахтёрше, вышла на улицу. Осенний ветер ударил в лицо — пронизывающий, свежий, он выдувал из головы спёртый школьный воздух, запах еды и пота. Больно, но хорошо.

На выходе из школьного двора она снова заметила движение — высокий силуэт у фонарного столба, в чёрном плаще. Человек стоял неподвижно, глядя в её сторону. Дориана остановилась, прищурилась. Но в тот же миг он отвернулся и быстро зашагал в противоположную сторону, скрывшись за поворотом.

— «Показалось», — сказала она себе и ускорила шаг.

Домой. Только домой. Там тишина, кровать, темнота.

Она почти не помнила, как добралась. Память вырезала несколько кадров: подъезд, лестница, ключ в замочной скважине. Очнулась уже в прихожей. Сбросила туфли, отшвырнула их в угол, не глядя. Ноги гудели, на пятках распухла новая мозоль. Она уже сто раз обещала себе купить нормальную обувь — руки не доходили, денег не хватало.

Снимая одежду на ходу, бросила сумку и пакет с тетрадями прямо на пол. Рухнула лицом в подушку, не переодевшись. И застыла.

За окном сгущался ранний осенний вечер. Сквозь стекло доносились обрывки чужой жизни: ругань, детский смех, сигналы машин. Большой город крутился, кипел, как гигантское колесо в клетке. Каждый был занят своей беготнёй. Кроме неё.

Дориана чувствовала себя выброшенной из этого колеса. Наблюдала со стороны, через толстое стекло. Не могла — и уже не хотела — влиться обратно.

Мысль опустить руки казалась соблазнительной. Сдаться, перестать бороться, перестать притворяться. В некоторые моменты ей чудилось — ещё один неудачный день, и она сломается.

Но она не ломалась. Каждый раз находила силы подняться и прожить ещё один день. Точь-в-точь такой же, как вчера. Который неизбежно закончится так же — усталостью, пустотой.

Она знала: завтра будет таким же. Но знание не отменяет обязанностей. Тех обязательств, которые она когда-то сама на себя взвалила.

И только в этом Дориана была уверена. Сбежать у неё не получится. Не было никакого шанса. Контракт, подписанный год назад, требовал штрафа за досрочное расторжение. А рекомендации, которые мог испортить любой недовольный начальник, закрывали дорогу в другие школы. Она проверяла. Дважды. Ей прежде уже отказывали.

Даже при всём её отчаянном желании — выхода не было.

Глава 2. Разбитый флакон

Время. Ещё немного. Ещё немного и вот очередная вибрация будильника на телефоне. Рука Дорианы после пробуждения всё так же слепо искала телефон, чтобы отключить надоедливый гаджет.

День начинался так же. Да что там день? Недели проходили так же однотипно, словно она героиня чёрно-белых фильмов, которые показывали ещё до её рождения. И то их сюжет был явно интереснее, чем её жизнь.

Встав с кровати, Дориана подняла с пола одежду, что скинула с себя вчера. Ткань помялась и от неё исходил запах пота. Сегодня её уже не надеть. Тяжело вздохнув, она взяла из шкафа свежее бельë, скомкала одежду в небольшую кучу и направилась прямиком в ванную. Вновь раздался знакомый щелчок выключателя и небольшое пространство всё так же встретило её. Только в этот раз Дориана игнорировала своё отражение в зеркале. Не хотелось снова видеть этот ужас.

Закинув грязную одежду в недра стиральной машинки, она закрыла дверцу. Она обязательно постирает её, но не сейчас. Чистую сменную одежду, Дориана оставила на корзине для белья. С тихим вздохом она сняла с себя ненужную ткань нижнего белья, зайдя в душевую кабину.

Дориана заперла защелку, и этот тихий щелчок прозвучал как падение последнего затвора, отделившего ее от всего мира. Она прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, ощущая ее шероховатую, безразличную твердость. Душное напряжение уже звенело в ушах хотя день только начался. Оно сжимало виски тугой повязкой. Она чувствовала себя тряпичной куклой, набитой усталостью, — той, из которой сыплется опилки при каждом резком движении.

Её рука потянулась и повернула кран. Сначала из лейки посыпались ледяные иглы, заставившие вздрогнуть и перехватить дыхание, потом горячие струи, почти обжигающие. Она стояла неподвижно, подставив лицо потоку воды, словно надеясь, что он смоет не только пот и городскую пыль, но и все остальное. Липкую паутину чужих ожиданий, что до сих пор опутывала сознание. Кислый привкус страха перед предстоящим, перед счетами, перед наполовину пустым холодильником.

Вода текла по ее телу, а по лицу — тихие, беззвучные слезы, смешиваясь со струями и уходя в слив. Она не рыдала, не всхлипывала — просто плакала, почти не замечая этого, как из переполненного сосуда постепенно вытекает вода. Это была не истерика, а тихое, глухое отчаяние, истощение до самого дна.

Мыслей не было. Вернее, они были, но не складывались в связные цепочки, а просто вихрились тяжелым, темным облаком:

– «не могу... не хочу... как идти дальше... хватит уже...» .

Руки сами по себе текли движениями — намылили мочалку, поднялись, чтобы смыть пену. Но это были автоматические движения, заученный ритуал очищения, который никогда не достигал цели. Сквозь запах геля для душа с безликим ароматом "алоэ" ей чудились призрачные запахи прошедшего дня — спертый воздух учебных кабинетов, сладковатый чай из учительской.

Она снова повернула кран, сделав воду почти обжигающей. Кожа покраснела, заныла, но внутренний холод, ледяное озеро где-то в глубине груди, не отступал. Она мылась, как пытаясь стереть с себя самый верхний, самый грязный слой жизни, зная, что под ним — такой же, и так до бесконечности.

Когда вода наконец закончилась, она еще долго стояла в плотном, влажном парке, опершись о стену, не в силах сделать движение, чтобы выйти и вытереться.

Выйти — значит снова встретиться с трещиной на потолке, с немой укоризной разбросанных вещей. С безразличным миром, который продолжал крутиться за стенами этой душевой кабины, не замечая, что внутри нее что-то окончательно сломалось. Но вскоре ей пришлось вновь переступить через своё нежелание. Сейчас неважно чего хочет она. Важно то, что ей надо. Иного не дано.

С щелчком, Дориана вышла и прохладный воздух ванной комнаты окутал её кожу из-за чего она покрылась мурашками. Она взяла и вытерлась грубым, не мягким полотенцем, ощущая его ткань как последнюю, незначительную неприятность в длинной череде больших. И вышла. Не чище. Не легче. Просто стала более уставшей и мокрой. И готовой к тому, что все начнется сначала.

Дориана накинула старый халат и потянулась за феном. Включив его, она уставилась в стену, пока горячий воздух вздымал мокрые осветленные пряди. Монотонный гул сливался с гулом в голове, создавая подобие белого шума, заглушающего мысли. Пальцы механически взбивали волосы, но взгляд оставался пустым — она видела не свое отражение в запотевшем зеркале, а бесконечную вереницу грядущих уроков. Когда пряди наконец высохли, она провела рукой по волосам — достаточно ровно, чтобы не привлекать внимания, и не более того. А вскоре завязала их в привычный хвост.

Халат с шелковым шелестом упал на пол. Дориана потянулась к корзине с бельём, где лежала её одежда — серая водолазка и темно-синяя юбка,что была чуть ниже колена. Ткань была прохладной и немного чужой на ощупь, будто эти вещи принадлежали не ей, а безликому манекену, чью роль ей приходилось играть. Одеваясь, она поймала себя на мысли, что не помнит, как выбирала этот набор — руки действовали сами, пока сознание витало где-то далеко.

Переодевшись, она поправила одежду и вышла из ванной. Внезапно ее взгляд упал на раковину — там не стояла грязная кружка с остатками вчерашнего кофе. И тут же в сознании неожиданно всплыло ослепительно ясное воспоминание.

–Вот чёрт..! - запаниковала Дориана. Материалы для сегодняшних уроков, которые она обещала себе подготовить вечером, так и остались нераспечатанными на рабочем столе. Сердце на мгновение ушло в пятки, но почти сразу же нахлынула знакомая апатия.

– «Ничего, — промелькнула мысль, — как-нибудь выкручусь. На флешке должны быть старые презентации». Эта мысль не принесла облегчения, лишь добавила горьковатый привкус к общему фону безнадежности.

Она торопливо, почти судорожно вновь поправила мятую одежду, сгребла в сумку тетради и бумаги, на ходу пытаясь придумать, чем занять детей на первом уроке. Второпях накинув на себя пальто и потрепанные кожаные сапоги, дверь квартиры захлопнулась за ее спиной с громким хлопком.

В подъезде стоял едкий химический запах свежей краски, смешанный с пылью. Где-то на верхних этажах гремели ведрами, но Дориана почти не замечала этого, спускаясь по лестнице.

Ее шаги отдавались эхом в пустой бетонной шахте.

На улице ее встретил колючий ветер и мелкий, назойливый дождь, больше похожий на туман. Она даже пожалела, что не надела шарф.

Парк по дороге встретил ее оголенными, почерневшими от влаги ветками и пустынными дорожками. Даже птицы попрятались. Из ближайшей пекарни доносился теплый запах свежего хлеба, но сегодня он не вызывал ничего, кроме тяжести в желудке — осознания, что она снова не позавтракала.

У автобусной остановки толпились люди — кто-то смеялся, кто-то сердито смотрел в телефон, кто-то делился зонтом. Дориана прошла мимо, чувствуя себя невидимкой.

Улицы медленно проплывали мимо неё, смазанные дождем. Вот магазин, где она когда-то покупала платья, которые теперь пылились в шкафу. Вот сквер, где она гуляла с друзьями из университета, которых давно не видела. Вот перекресток, где она когда-то решила, что станет учителем. Каждый поворот напоминал о выборе, который привел ее сюда. В школу. Высокие железные ворота, мокрые от дождя, казались входом в крепость, из которой не было выхода. Дориана замедлила шаг, глядя на освещенные окна классов, за которыми уже кипела жизнь. Где-то там ее ждали двадцать пар глаз, двадцать ожидающих умов. А у нее в сумке лежала флешка со старыми презентациями, которые она сама уже ненавидела.

Она сделала глубокий вдох, вбирая в себя влажный холодный воздух, и потянула тяжелую железную ручку. Ворота со скрипом поддались, впуская ее внутрь.

Ноги Дорианы нехотя волочились по асфальтовой дорожке, будто наливаясь свинцом с каждым шагом. Тяжелая дверь поддалась с глухим стоном, впуская ее в знакомый мир запахов мела, дезинфектора и чего-то вечно пригорающего из столовой. В холле, у расписания, стояли две ее коллеги — учительница младших классов Маргарита Петровна и историк Анна Викторовна. Они о чем-то оживленно болтали, посмеиваясь, но, заметив Дориану, мгновенно смолкли.

— Доброе утро, Дориана Романовна, — почти синхронно произнесли они, вежливо улыбаясь. Но их взгляды — быстрые, оценивающие — скользнули по ее мятой водолазке, чуть влажным от дождя волосам, отсутствующему выражению лица. Дориана почувствовала себя экземпляром в витрине.

— Доброе, — коротко бросила она в ответ, не замедляя шаг, и направилась к вахте.

Пожилая вахтерша, Мария Ивановна, молча, с каменным лицом протянула ей заветную связку ключей. Их пальцы на мгновение встретились — холод металла и холод прикосновения. Дориана поспешно отвернулась и пошла по длинному, пустынному коридору к своему кабинету.

Дверь с табличкой «№11» открылась с привычным скрипом. Возле класса её уже ждали первые ученики — пяток ребят, сгрудившихся у окна в коридоре. Увидев ее, они оживились.

— Дориана Романовна, доброе утро!

— А мы Вас ждем!

— Смотрите, какой я кораблик из листочка сделал!

Она кивнула, пытаясь выдавить из себя что-то похожее на улыбку, и прошла к своему столу. Пока дети рассаживались, она судорожно пыталась вспомнить план урока. В голове — пустота. Спасение было только в старой, проверенной рутине. Сняв своё пальто, она ушла в другой конец класса. Там,в углу стоял небольшой шкаф со скрипучей дверцей. Оставив пальто висеть на вешалке, Дориана вернулась к своему учительскому столу, окинув взглядом прибывших второклассников.

Время шло, дети всё приходили и приходили. И вскоре прозвенел звонок на урок. Отметив их в своей небольшой тетрадке, Дориана отметила тех, кто сегодня отстутствовал. Их было немного. Но сейчас это было не так важно.

— Так, дети, — ее голос прозвучал чуть хрипло, и она прочистила горло. — Прежде чем начнем, давайте немного разомнемся. Все встали, пожалуйста.

Она провела короткую, привычную зарядку. «Рисуем» глазами круги и восьмерки в воздухе, чтобы «разбудить» зрение. Затем — гимнастика для пальцев: «собираем ягодки», «играем на пианино». Дети послушно, с некоторой долей веселья, повторяли движения. На несколько минут в классе воцарилась оживленная суета, позволившая Дориане перевести дух и хоть немного прийти в себя.

— Молодцы, садитесь, — сказала она, когда разминка закончилась. — А теперь давайте вспомним, что мы проходили на прошлом уроке. Кто мне назовет числа, которые мы учили?

Робко потянулись несколько рук. Она вызвала девочку с первой парты.

— Двадцать, тридцать, сорок... — начала та.

— Правильно, Анечка. А кто дополнит?

Постепенно, с ее помощью, класс вспомнил десятки. Дориана писала числа и примеры на доске. Ëе почерк был неровным, мел то и дело ломался. Она чувствовала, как от нее пахнет сыростью и усталостью, и старалась стоять к классу немного боком.

— А теперь, — объявила она, — кто хочет решить примеры? Петя, Варя, идите к доске.

Двое детей вышли, сжимая в руках мелки, что они взяли из небольшой коробочки на учительском столе. Простые примеры на сложение и вычитание в пределах тридцати. Пока они выводили цифры, Дориана обошла класс, заглядывая в тетради остальных. Ее мысли витали где-то далеко. Она слышала собственный голос, объясняющий, подбадривающий, но сама будто наблюдала за всем со стороны — за женщиной у доски, которая делает вид, что она — учитель, у которого все под контролем. А в это время за окном моросил тот же бесконечный дождь, и где-то в глубине души зрело тихое, но неумолимое отчаяние.

Сорок пять минут пролетели незаметно, как один миг, наполненный шуршанием страниц, скрипом мела и сосредоточенным молчанием, прерываемым робкими ответами. Дориане удалось найти ритм, увлечь детей — пусть и ненадолго, пусть и ценой невероятных внутренних усилий. Они по очереди выходили к доске, решали примеры, а те, кто оставался на местах, старательно выводили цифры в тетрадях. Потом были текстовые задачи из учебника — про яблоки, про конфеты, про шаги. Она разбирала их вместе с классом, задавая наводящие вопросы, и в какой-то момент поймала себя на том, что на несколько минут забыла о давящей тяжести за окном и внутри себя. Забыла о гнетущем ощущении безысходности, о запахе краски в подъезде, о колких взглядах коллег. Здесь, в этом классе, среди стольких пар доверчивых глаз, существовал иной, простой и понятный мир, где всё решалось по правилам, и у каждой задачи был ответ.

И вот он, спасительный звонок. Пронзительный и звенящий. Дети, как стайка воробьев, сорвались с мест прямиком в коридор.

Дориана тяжело опустилась на стул за учительским столом, чувствуя, как напряжение медленно отливает от висков, сменяясь пустой, гудящей усталостью. Она закрыла глаза, вдыхая внезапно наступившую тишину. И тут услышала тихие, неуверенные шаги.

Открыв глаза, она увидела Вову — тихого, замкнутого мальчика, который всегда сидел на последней парте и на переменах предпочитал одиночество. Он стоял перед ее столом, сжимая что-то в кулачке, и смотрел на нее своим серьезным, не по-детскому взрослым взглядом.

— Дориана Романовна, — произнес он почти шепотом.

— Да, Вова? Что-то случилось? — она попыталась смягчить голос, выдавив из себя подобие улыбки.

Мальчик молча разжал ладонь. На ней лежала небольшая, темная от времени монета. Она была непохожа на обычные деньги — старинная, с неровными краями, и на ней был вычеканен странный, витиеватый орнамент, напоминавший то ли переплетенные ветви, то ли неведомые письмена.

— Это вам, — тихо сказал он, протягивая монету. — Вам... чтобы было легче. Она старая. Бабушка говорила, такие приносят удачу.

Он положил монету на край стола перед ней, не дожидаясь ответа, развернулся и быстро вышел из класса, оставив Дориану в полном недоумении.

Она взяла в руки неожиданный подарок. Металл был холодным и гладким на ощупь. Она провела пальцем по загадочному узору. В классе было тихо, слышался лишь доносящийся из коридора отдаленный гул детских голосов. А в руке у нее лежала эта маленькая, странная вещица — молчаливый знак участия от самого неожиданного человека. И на мгновение, совсем короткое, ледяная пустота внутри отступила, уступив место чему-то теплому и непонятному.

Дориана ещё долгое время сидела, переворачивая в пальцах странную монету. Тёплое ощущение от подарка Вовы медленно растворялось, уступая место привычной настороженности. В тишине пустого кабинета её мысли снова начали кружиться вокруг безысходности, как мотыльки вокруг тусклого света.

Внезапно дверь кабинета скрипнула. Дориана вздрогнула и инстинктивно сжала монету в кулаке, словно пойманная на чём-то запретном.

На пороге стоял директор, Антон Григорьевич Репчиков, что-то держа в руке. Его улыбка была широкой и масленой, но до глаз не доходила. Лицо было круглым и на первый взгляд довольно добрым. Он был в своём фирменном сером костюме, что хоть и помогал выглядеть ему статно, но никак не мог скрыть его пивной живот.

— Дориана Романовна, — его голос прозвучал сладко и в то же время властно, нарушая тишину. — Засиделась? Работаешь без минуты на отдых?

Он неторопливо приблизился к её столу, положив на его поверхность небольшую коробочку, обвазанной золотистой лентой. Дориана невольно выпрямилась, отодвигая стул. Он прошёл чуть ближе, чем того требовало приличное расстояние между коллегами, и его рука, тяжёлая и влажная, «случайно» легла на её плечо, коснувшись большим пальцем ключицы через ткань. Она застыла, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, а в груди что-то сжалось в тугой, холодный комок.

— Всё в порядке, Антон Григорьевич, — её собственный голос показался ей неестественно высоким. — Просто проверяла тетради.

— Знаю, знаю — он не убирал руку, а его пальцы слегка сжали её плечо в подобии дружеского, но властного жеста. — Как успехи у нашего 2 «Б»? Не слишком ли они шумят? Может, нужна помощь? — Его взгляд скользнул по её лицу, затем по столу, будто ища что-то.

— Всё в пределах нормы, — постаралась ответить ровно Дориана, глядя куда-то в пространство за его спиной. — Справляемся. И очень даже неплохо.

— Ну, я так и думал, с вашим-то подходом, — он наконец убрал руку, но не отошёл, а облокотился о её стол, снова сократив дистанцию. От него пахло кофе и терпким одеколоном. — Но вы не стесняйтесь, обращайтесь. Я вижу, вы перенапрягаетесь. Могу помочь с методичками, с планами... Составлю вам конспекты для уроков, чтобы вам было... проще. — Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала не забота, а намёк. На то, что она не справляется, что ей нужна его рука, его руководство, его «опека».

Дориана молчала, сжимая монету так, что её края впились в ладонь. Внутри всё кричало от протеста и унижения. Ей не нужна была его помощь. Ей нужно было, чтобы он просто ушёл.

— Подумайте, Дориана Романовна, — он выпрямился, и его улыбка стала ещё шире, ещё фальшивее. — Моя дверь всегда для вас открыта. Не пропадайте.

С этими словами он, наконец, развернулся и вышел, оставив после себя тяжёлый шлейф парфюма и ощущение липкой, неприятной угрозы в воздухе. Дориана медленно разжала онемевшие пальцы. На её ладони отпечатался узор с монеты — маленький, загадочный символ в мире, который снова сомкнулся вокруг неё тесными, безрадостными стенами. Окинув взглядом коробку, она раздражённо убрала её в сторону.

Едва дверь закрылась за директором, оглушительно прозвенел звонок на перемену. Дориана вздрогнула, словно её выдернули из ледяной воды. Она сделала глубокий вдох, пытаясь стряхнуть с себя оставшееся после визита Репчикова ощущение липкой грязи. В кабинет влетела первая партия детей — шумная, раскрасневшаяся. Кто-то что-то обсуждал, а кто-то уже прибежал жаловаться ей.

— Дориана Романовна, а Рома меня толкнул!

Она слушала, ругала кого-то и кивала, стараясь вернуть на лицо привычное, сдержанное выражение. Осмотрев класс, она поняла, что большая часть детей задержалась в коридоре. Собрав волю в кулак, Дориана вышла из кабинета.

— Ребята из 2 "Б", быстро в класс! — её голос прозвучал громче, чем она хотела, отдаваясь металлическим эхом в коридоре.

Дети, нехотя отрываясь от игр, потянулись обратно. Последней зашла маленькая девочка с двумя хвостиками прежде чем Дориана прикрыла дверь.

Когда, наконец, все уселись и прозвенел звонок на урок, в классе воцарилась относительно рабочая тишина. Дориана подошла к доске.

— Достаём, дети, учебники по чтению, — сказала она, открывая свой экземпляр на знакомой странице. — Продолжим наше знакомство с Незнайкой. Кто готов первым начать читать?

Несколько рук робко потянулось вверх. Урок чтения потек своим чередом — размеренным, почти медитативным ритмом. Дети читали по цепочке, сбиваясь на длинных словах, старательно выводя каждую фразу. Дориана слушала, стоя у окна и глядя на мокрые от дождя крыши. Монотонный, чуть дребезжащий голосок одной из девочек, читавшей про проделки Незнайки, был удивительно успокаивающим.

Когда рассказ был дочитан до конца, Дориана закрыла учебник.

— А теперь, — она обвела взглядом класс, — давайте проверим, кто был самым внимательным. Ира, как ты думаешь, почему Незнайка решил стать музыкантом?

Девочка с первой парты задумалась, нахмурив лоб.

— Он... он хотел, чтобы его все заметили?

— Хорошая мысль, — кивнула Дориана. — А ты, Витя, как считаешь, правильно ли он поступил, взявшись за дело, в котором ничего не понимал?

Мальчик с рыжими вихрами оживился.

— Нет! Он же все испортил! Надо учиться сначала!

Уголки губ Дорианы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Пусть это были простые вопросы по простому тексту, но в них была ясность и логика, которых так не хватало в её собственной жизни. Здесь, в этих детских ответах, всё было честно: ошибся — признай, не знаешь — научись. За эти сорок пять минут она могла забыть о скользких улыбках директора, о тяжёлых взглядах коллег и о давящей грусти за окном. Здесь был только текст, дети и тихий, ровный свет, падающий из окон на парты. И на миг Дориане показалось, что здесь ей ничего не угрожает.

Оставшийся день тек медленно и относительно спокойно, словно мутная река после бури. Чистописание — сорок пять минут тишины, нарушаемой лишь скрипом перьев и вздохами детей, старательно выводящих крючки и палочки в прописях. Потом — построение в пары и неспешный поход в столовую. Дориана шла впереди вереницы ребят, слыша за спиной их перешептывания и смешки. В столовой она сидела недалеко от стола её класса и снова отодвинула тарелку с гречневой кашей и сочной котлетой — еда казалась безвкусной, словно вата, и подступающий ком к горлу мешал сделать даже пару глотков чая.

Ещё один урок, и вскоре прозвенел последний звонок, возвещая конец учебного дня. Дети, выходя их кабинета с громоздкими рюкзаками, и весело попрощавшись, разошлись, и вскоре в классе остались лишь несколько учеников, которые всегда ждали родителей дольше всех. Дориана сидела с ними, пока те тихо рисовали или играли, изредка бросая на неё вопросительные взгляды. Она чувствовала их незащищенность и в тишине пустеющей школы это молчаливое ожидание казалось особенно томительным.

Когда, наконец, за последними учениками захлопнулась дверь, в классе воцарилась гробовая тишина. Дориана тяжело опустилась за учительский стол, вытянув ноги. Она просто убивала время, оттягивая момент, когда придется идти домой — в свою пустую, безрадостную квартиру.

Внезапно дверь снова открылась — без стука.

— А вот и наша труженица! — в проёме стоял Репчиков с расстёгнутым пиджаком и галстуком, что болтался на его шее. — Работает, пока все отдыхают. Молодец.

Он вошёл, закрыл дверь и повернул ключ. Щелчок прозвучал, как выстрел.

— Антон Григорьевич, я уже ухожу, — голос Дорианы предательски задрожал.

— Успеется, — он подошёл к её столу и сел на край, загораживая собой выход. Его глаза блестели мутным блеском. — Мы с тобой так мало общаемся, Дориана. А надо бы. Я заметил, что ты часто ходишь одна, без поддержки… Я могу быть твоим другом. Очень хорошим другом.

Он наклонился вперёд. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. Дыхание пахло коньяком. Неужели он пил во время работы?

— Ты такая… напряжённая. Это неправильно. Дай мне помочь тебе расслабиться. Кстати..как тебе подарок?

Его рука потянулась к её волосам. В этот момент что-то в Дориане щёлкнуло. Она резко вскочила, опрокинув стул.

— Антон Григорьевич, я ценю вашу заботу, но я не могу принять ваш подарок, — её голос вновь дрогнул, но она заставила себя говорить твердо. — Вы же женаты. У вас ребёнок. Это... неправильно.

— Неправильно? — тихо, почти шипяще, повторил он. — Милая моя, в этой школе именно я решаю, что правильно, а что нет. — Его глаза сузились. — Я могу сделать так, что твоя работа здесь будет лёгкой и приятной... Или же ты будешь вспоминать каждый проведённый здесь день как самый ужасный кошмар в своей жизни. От меня зависит, какие классы тебе достанутся, какая нагрузка, какие... перспективы. Подумай хорошенько. Не торопись с ответом.

Он поднялся, медленно, демонстративно поправил пиджак.

— Уборщик ушёл. Дверь я закрою. Не задерживайся допоздна, одна тут… небезопасно.

Он вышел, оставив дверь открытой. Дориана стояла неподвижно, не в силах пошевелиться. В ушах звенело, а в груди колотилось сердце, выстукивая один-единственный вопрос: «Что же теперь делать?» Холодный ужас, похолоднее утреннего душа, медленно поднимался по спине, сковывая каждую мышцу.

Она знала, что этот мужчина не даст ей спокойно жить. Она ненавидела его, но не могла сказать и слова против. Всё потому что он действительно сможет сделать так, что эта работа станет для неё ещё большим адом, чем раньше.

Дориана вскочила со стула, словно получив электрический разряд. Её движения стали резкими, порывистыми. Она почти вырвала своё пальто из шкафа, накинула его на плечи, не застегивая, схватила сумку и выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью. Она прошла по коридору быстрым шагом, не глядя по сторонам, не замечая удивлённого взгляда вахтёрши и перешёптываний коллег, столпившихся у окна. Её единственной мыслью было — прочь отсюда. Прочь от этих стен, пропитанных ложью и лицемерием, прочь от этого кабинета, где только что витала откровенная угроза.

Выскочив на улицу, она чуть не споткнулась о мокрый асфальт. Порывистый ветер ударил ей в лицо, но она почти не чувствовала холода. Внутри всё горело от ярости и унижения. Пока её ноги автоматически несли её по привычному маршруту, ум лихорадочно работал.

– «Мерзавец! Гнилой, продажный тип! Как такой вообще может работать с детьми? Как он стал директором? Деньги? Связи?» — эти вопросы яростно крутились в голове, не находя ответа. Но ещё сильнее, чем гнев, её сковывал леденящий душу страх. Угроза Репчикова висела в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. – «Он может сделать мою жизнь невыносимой... А куда я потом денусь? Другой работы нет... К родителям? Да ни за что!» Она чувствовала себя загнанной в угол, и от этого становилось нечем дышать.

Погружённая в этот водоворот отчаяния и ярости, она не смотрела по сторонам. На повороте, у автобусной остановки, она с размаху врезалась в кого-то.

— Ай!

Это был молодой человек в длинном чёрном плаще. От неожиданности он едва не выронил из рук тёмный кожаный чемодан. Его лицо было скрыто под большими полями шляпы, но Дориана мельком успела разглядеть светлые, почти серебристые волосы, ниспадавшие на плечи, и острый, чёткий подбородок.

— Простите! Я... я не заметила, — пробормотала она, смущённо поправив сумку и даже не поднимая глаз. Ей было не до вежливостей, не до незнакомцев. Единственное, чего она хотела, — это оказаться дома, в четырёх стенах, где можно спрятаться от всего мира.

— Ничего страшного, — прозвучал спокойный, бархатный голос.

Не прибавляя шага, почти бегом, Дориана заспешила дальше, к своему дому, к своей клетке.

Молодой человек неподвижно простоял на том же месте ещё с полминуты, повернув голову в сторону, где скрылась её фигура. Затем он тихо усмехнулся, и в этом звуке было что-то знающее и заинтригованное.

— Интересно..кажется я нашёл то, что искал — тихо прошептал он, поправил шляпу и растворился в сгущающихся сумерках, словно его и не было.

Дориана почти бежала по улицам, не чувствуя под ногами земли. Каждый шаг отдавался в висках навязчивой мыслью: «Домой, скорее домой». Подъезд встретил её всё тем же едким запахом краски, но теперь она его не замечала. Детский плач за одной из дверей, приглушённые голоса — всё это пролетало мимо, как в тумане. Она взбежала по лестнице, сердце колотилось где-то в горле.

Дрожащей рукой она вставила ключ в замок, с силой повернула его и ворвалась в квартиру, тут же захлопнув дверь за спиной. Громкий щелчок замка прозвучал как выстрел, возвещая конец погони. Спина тяжело ударилась о дверь, и Дориана медленно сползла на пол в прихожей, беззвучно рыдая, её плечи судорожно вздрагивали. Она сидела так несколько минут, пытаясь перевести дух и загнать обратно подступающие слёзы.

Наконец, с трудом поднявшись, она сбросила с себя пальто и бросила его на ближайший стул. Взгляд упал на пакет с тетрадями, валявшийся на полу с прошлого вечера. С глухим раздражением она подняла его и отнесла на кухонный стол, швырнув с таким видом, будто это была не стопка детских работ, а мешок с камнями.

Затем она открыла свою сумку, чтобы достать кошелёк, и её взгляд упал на то, чего там быть не должно было — на изящную золотую подарочную ленту. Дориана нахмурилась. Она не помнила, чтобы клала этот подарок к себе в сумку. Вероятно, сделала это на автомате в кабинете, в состоянии стресса. Чувство легкой тошноты подкатило к горлу.

Она медленно, почти с отвращением, достала из сумки аккуратную коробку. Упаковка была безупречной — дорогой картон, шелковистая лента. Внутри, на чёрном бархате, лежал флакон духов. Он был красив — прозрачное стекло, сквозь которое играла золотистая жидкость, массивная блестящая крышка. Дорогая, безвкусная безделушка, купленная для того, чтобы купить её.

Сжав зубы, Дориана сняла крышку и резко поднесла флакон к носу. И тут же поморщилась, отдернув руку. Запах был омерзительным — тяжёлым, удушающе-сладким, с нотками дешёвого мускуса и чего-то ещё, что резало обоняние. Он был резким и невкусным. Прямо как и она сама в последнее время, возможно. И от этой мысли её будто ошпарило кипятком.

Внезапная, слепая ярость, копившаяся весь день, вырвалась наружу. Это была ярость на Репчикова с его масленой улыбкой, на коллег-сплетниц, на родителей, на всю эту несправедливую жизнь, и больше всего — на саму себя, за свою слабость, за свой страх, за эту безысходность.

Со сдавленным криком, вырвавшимся из самой глубины души, она с силой швырнула флакон на пол.

Хрустальный звон, оглушительный в тишине квартиры. Флакон разлетелся на сотни острых осколков. Золотистая жидкость брызнула во все стороны, растекаясь по полу липкой, душистой лужей.

И запах... Запах стал в сто раз сильнее, удушающий, всепроникающий, заполняющий собой всё пространство. Он висел в воздухе, как ядовитое облако, как материальное воплощение всего того гадкого, от чего она пыталась сбежать. Дориана стояла среди этого хаоса, тяжело дыша, смотря на осколки и лужу, и понимала, что сломала ещё одну вещь в своей жизни. И починить её было уже невозможно.

–Ненавижу это..

Глава 3. Хрупкость

В логове царил полумрак. Мерный перезвон капель падал с каменного свода где-то в вышине, нарушая тишину. Воздух — густой, прохладный — пах влажным камнем, пылью и озоном только что отгремевшей грозы.

На огромном дубовом столе, испещрённом царапинами и восковыми пятнами, были разбросаны карты. Старые — пергаментные, потрескавшиеся. Новые — с чёткими линиями границ. Но все они были исчерчены алыми метками, похожими на незаживающие раны.

Над хаосом склонилась женщина. Плащ цвета глухих болот тяжелым пятном лежал на её мощных плечах. Пальцы в тонких кожаных перчатках медленно водили по одному из маршрутов, будто она могла ощутить сквозь бумагу то, что ускользало от взгляда. Эти места были прочесаны вдоль и поперёк. Но назойливое чувство, будто она что-то упускает, не давало покоя.

Воздух позади неё сгустился, завихрился и с тихим шелестом разорвался, открыв портал, отливающий перламутром. Из него бесшумной поступью вышел высокий мужчина. Длинные серебристо-белые волосы светились в полумраке. Заострённые уши выдавали иную природу. Широкополая тёмная шляпа скрывала лицо, а длинный чёрный плащ, словно сотканный из ночи, шелестел при каждом движении.

— А, Феликс. Это ты, — выдохнула она, даже не обернувшись. Голос — низкий, слегка хриплый. Она снова углубилась в карту.

— И тебе доброго вечера, дорогая Веспер, — его бархатный голос сочился лёгкой насмешкой. Он плавно обошёл стол, и пронзительный взгляд — цвета ледниковой воды — скользнул по алым отметинам. — Знал, что ты порой нелюдима. Но чтобы до такой степени... Неужели кусок старого пергамента — собеседник приятнее, чем кто-нибудь более одушевлённый?

Веспер оторвалась от карт. Губы тронула едва заметная усмешка. Ярко-зелёные глаза — два отполированных малахита — сверкнули в темноте.

— Ты сегодня необычайно игрив, — она откинула голову, отбросив с лица непослушную прядь тёмных волос. — Неужели скитания в Средоточье принесли какие-то плоды?

— Полагаю, скоро мне удастся заполучить один весьма интересный артефакт. Пропитанный скверной до самого основания.

— Скверна? — брови её поползли вверх. — В Средоточье? Но это...

— Невозможно? Ещё как возможно. — Феликс снял шляпу, отбросил прядь волос с лица. — Каким бы серым и мирным тот мир ни казался, он дышит. А где дыхание — там эмоции. Страх, отчаяние, злоба. Лакомый пир для низших тварей.

— Ты прав, — Веспер сжала пальцами переносицу. — В последнее время их влияние усилилось даже здесь, в пограничных мирах. Они просачиваются в любую щель.

— Они всегда умели влиять на иномирцев. Но их власть возросла. Особенно после того, как небожители покинули свои чертоги.

Веспер закрыла глаза. Пальцы невольно потянулись к шее — к старому грубому шраму, белеющему на тёмной коже. Ещё одна отметина. Ещё одно напоминание. Иногда ей казалось: её тело — такая же карта, испещрённая шрамами-улицами, по которым она бредёт всю жизнь.

— Боги... — она горько усмехнулась. — Прошло уже три сотни лет с тех пор, как они закрыли врата. А мы всё ищем ответы.

— Я знаю, — мягко сказал Феликс. Он положил шляпу на карту, намеренно скрыв одну из кровавых меток. — Но тебе не кажется странным их уход? Их сила всегда была связана с верой. Отвернуться от паствы — всё равно что перерезать себе горло. Не слишком ли самоубийственно для бессмертных?

Когда ответа не последовало, он щёлкнул пальцами. Между ними вспыхнул сгусток сияющей магии. Он клубился, принимал форму. И вот в воздухе возникла светловолосая девушка, сидящая за столом. В руке она сжимала странную монету, глядя на неё с растерянностью и едва заметным испугом.

— Это и есть артефакт? — Веспер сбросила капюшон, который накинула, отвлекаясь на разговор. Густые вьющиеся волосы тёмного шоколада рассыпались по плечам.

— Без сомнений. И, представь, он наш. Из утраченных миров. Я был поражён, найдя такую реликвию в том сером мирке.

— Из наших миров? Но как? Неужели она...?

— Нет. — Феликс пристально вглядывался в мираж. Ледяные глаза сузились. — В ней нет ни искры нашей крови. Она — дитя Средоточья, чистая, как лист бумаги. И именно это делает ситуацию хрупкой.

— Что ты собираешься делать? Она может не выдержать.

— Ты о монете? Или о девушке? — он усмехнулся. Но встретив её непоколебимый взгляд, вздохнул. — Моя дорогая... Эти монеты чеканились в Эпоху Раскола, когда боль и отчаяние лились рекой. Их пропитали той скверной, чтобы они впитывали эмоции, как сухая земля — воду. Для чего — история к сожалению умалчивает. Теперь они просто пьют. И если чаша этой девушки переполнится... конец будет незавидным.

— И каков твой план?

— А это, моя дорогая, сюрприз. — Его губы растянулись в заговорщицкой улыбке. Он дунул на иллюзию. Образ девушки рассыпался на тысячи сверкающих частиц — словно догоревшая искра. — Кстати, есть вести о Фарсе? Он что, забыл своих старых друзей?

— Он проверяет южные рубежи. — Веспер кивнула на карту.

— Снова? Твоя вечная подозрительность загонит его в могилу раньше времени.

— Знаю. Но у меня предчувствие. — Она скрестила руки на груди, плащ глухо шуршал. — Мы упускаем что-то важное. Что-то прямо перед носом. И от этого чувства мне никак не избавиться.

Феликс мягко положил руки на её напряжённые плечи. Начал разминать застывшие мышцы.

— Ну-ну, хватит на сегодня. Дай себе передышку. А я, по старой дружбе, заварю тебе той лесной настойки, от которой ты таешь. У тебя же закончилась, я угадал?

Веспер не сдержала короткого смешка. Этот тип всегда умел найти к ней подход.

— Чтоб тебя, — пробормотала она. В ворчании не было злобы. Лишь усталость — и та странная смесь заботы и подчинения, что рождается лишь между теми, кто прошёл плечом к плечу через огонь и тьму.

Глава 4. Последняя черта

Сидя в учительской, Дориана пыталась сосредоточиться на ворохе тетрадей. Безнадёжно. Она пришла пораньше, надеясь, что тишина поможет собраться с мыслями. Но учительская уже гудела — коллеги собрались у чайника, и воздух был густым от сладкого чая и ещё более приторных сплетен.

Женщины, словно стая ярких, щебечущих птиц, только и делали, что обсуждали, как «дорогой Антон Григорьевич» осыпает вниманием «молодую коллегу». Присутствие Дорианы лишь подливало масла в огонь.

— Дориана Романовна, а это правда, что вам директор роскошную коробочку презентовал? — просияла Александра Витальевна, учительница музыки. Голос сладкий, как патока, но глаза выдавали хищный интерес. — Я вчера мимо кабинета проходила, не удержалась, глазком глянула. Такая изящная!

Дориана не сомневалась — та не «проходила мимо», а специально дежурила у двери. В этой школе сплетни были единственной валютой, скрашивающей нервные будни.

— Ой, да-да, расскажите! — подхватила Юлия Сергеевна. Хор любопытных голосов поддержал её. Юлия была примой в этом театре. Она знала всё обо всех и питалась чужими секретами, как моль — шерстью.

— Духи. Обычные духи, — отрезала Дориана, не отрывая взгляда от тетради. Даже выросшая в достатке, она не видела в этом подарке ничего, кроме пошлого намёка. Цена не имела значения, когда даритель вызывал отвращение.

— Ну вот, опять ты в своём репертуаре, Дорианка! — фыркнула Юлия, разочарованно скрестив руки. — Неужели тебя совсем не радует мужское внимание? Особенно после той истории с молодым педагогом. Как его… Лёша, кажется?

У Дориана внутри всё сжалось. Два года назад она, тогда ещё зелёная выпускница, с головой окунулась в общение с Алексеем Марковым. Обаятельным, остроумным. Их дружба переросла для неё в нечто большее, но её неуклюжий флирт разбился о реальность — у Алексея была девушка. После этого их общение постепенно сошло на нет, а вскоре он уволился и контакты со временем потерялись. Последующие попытки построить отношения, как на зло, проваливались с завидной регулярностью, оставляя лишь горький осадок и вечный вопрос: «Что со мной не так?»

Дориана резко взглянула на часы, закрыла последнюю тетрадь и, не говоря ни слова, вышла в коридор. Пора открывать класс. У кабинета уже толпились второклашки. Кто-то носился вдоль стен, кто-то уткнулся в телефон, кто-то ввязался в перепалку.

— Антон, что за слова? Ещё раз услышу — весь урок будешь стоять в углу, понятно? — голос прозвучал строго и ровно. Темноволосый мальчишка замер. Он был меньше всех, но язык — острее бритвы.

Дориана возилась с ключами, наконец открыла дверь. Дети ввалились шумной лавиной, мгновенно расселись по местам, наспех доставая учебники. Дориана взяла мел. С лёгким скрипом на доске появилась дата: «20 октября».

День, начавшийся скверно, на удивление нёсся стремительно. Она не успевала осознавать его течение. Вот прозвенел звонок, и запыхавшиеся опоздавшие ворвались в класс. Вот она отчитывала их о пунктуальности. Вот на математике они решали примеры — и класс даже опережал программу. Вот в столовой подали плов, который выглядел так, будто его уже переварили, но дети уплетали его за обе щеки.

Она очнулась лишь тогда, когда на учительском столе резко зазвонил телефон.

— Алло? — она прижала трубку к уху. И всё внутри похолодело от знакомого, противного голоса.

— Дориана Романовна, ко мне в кабинет. Немедленно.

— Хорошо.

Антон Григорьевич. День начинался так хорошо. Может, он хочет сказать что-то по работе? Хотя в глубине души она знала, что это не так.

Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как ноги наливаются свинцом. Внутри всё кричало: развернуться, бежать. Но она не могла ослушаться. Он — начальник.

Кабинет директора невозможно было пропустить. Массивная дубовая дверь, золотая табличка с именем. Дориана сделала глубокий вдох и толкнула дверь.

— Антон Григорьевич? Вы хотели меня видеть?

Она вздрогнула, когда он возник прямо перед ней, едва она переступила порог.

— Да, хотел, — он грубо схватил её за запястье и втянул внутрь. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком.

— Что вы делаете? Отпустите! — она попыталась вырваться. Его пальцы — липкие, влажные — впились в её кожу мёртвой хваткой.

— Нет уж, Дориана. Мне надоело, — он толкнул её к столу. Она ударилась поясницей об острый угол, перехватила дыхание. Репчиков наступал. Его дыхание — кофе и кислый перегар — обжигало лицо. — Мне надоели перешёптывания за спиной. Что мной вертит моя собственная сотрудница! Я пытался по-хорошему!

Он прижал её к столешнице, тучное тело заграждало путь. Толстые пальцы поползли по её щеке, медленно спускаясь к шее.

— Бежать некуда, Дориана. Хватит строить из себя недотрогу. Сдавайся уже.

Дориана замерла. Сдаться? Неужели это единственный выход? Она всегда знала, что это неправильно, но продолжала играть по гнилым правилам ради крыши над головой и скудной зарплаты. Неужели её участь — вечно прогибаться под тех, кто сильнее? Только не это. Не снова.

— Я сказала, ОТПУСТИТЕ! — из горла вырвался хриплый крик. Она извернулась и со всей силы вцепилась ногтями ему в руку. Репчиков взвыл, отпустил её, отшатнулся. — Сдаться? ВАМ?! Жирному ублюдку, который не уважает даже собственную семью! Тому, кто шантажирует увольнением, чтобы удовлетворить свои пошлые фантазии! Вы — позор! Жалкий, ничтожный человек!

— Ах ты, стерва!.. — он замахнулся, но она опередила. Звонкая пощёчина — её ладонь горела, но на душе стало легко.

— Я дорабатываю сегодня. Завтра принесу заявление. У меня их целая стопка — копила специально для вас, — голос звучал ледяным металлом.

Не дожидаясь ответа, она вышла, с силой хлопнув дверью. В коридоре уже столпились несколько учителей, прибежавших на шум. Дориане было плевать. Она пошла вниз, к своему классу. И тут её осенило: она больше не увидит их. Это последний день.

Да, они доводили до слёз. Но она привязалась к ним. К рисункам на подоконниках. К светящимся глазам, когда они правильно отвечали. Глаза наполнились слезами, но она сжала кулаки. Не сейчас. Не здесь.

У кабинета ждала её стайка второклашек. Увидев учительницу, облепили гвалтом:

— Дориана Романовна, Антон опять обзывается!

— Это он первый начал!

— А Саша меня ударил!

Дориана едва сдержала улыбку и поток слёз, сделала строгое лицо, отчитала забияк и начала урок.

Как же тяжело было вести его. Каждое слово давалось с трудом. Хуже всего было прощаться, когда прозвенел звонок. Дети поплелись в коридор, крича на прощание: «До свидания, Дориана Романовна!» Все, кроме одного.

Тихий Вова собрал вещи, но не ушёл. Он подошёл к её столу — глаза полны слёз.

— Дориана Романовна… вы правда больше не будете нашей учительницей?

Дориана замерла. Откуда он знает? Она не видела его в коридоре. Но Вова всегда знал то, чего не должен был знать. Может, услышал сплетни. Может, просто почувствовал.

— Вова, ну чего ты? Тш-ш-ш, не плачь, — она присела, обняла его. Мальчик разрыдался у неё на плече, маленькое тело содрогалось от рыданий.

— Вы… вы нас больше не хотите учить?

— Нет, Вова. Просто… — она запнулась. Правда слишком сложна для ребёнка. — У вас бывают выходные, а у учителей — почти никогда. Вот я решила взять отпуск. Пока я отдыхаю, вас будет учить другая учительница. Очень хорошая.

— Она будет плохой.

— Нет. Она будет замечательной. Вы её полюбите. Всё будет хорошо.

— А вы… вы больше не придёте?

Дориана не знала, что ответить. Она и сама не знала. Давать пустые обещания — жестоко.

— Я постараюсь. Правда.

— Обещаете?

— Обещаю. Но только если ты перестанешь плакать и будешь слушаться новую учительницу. Хорошо? Обещаешь?

Вова вытер слёзы кулаком, кивнул.

— Хорошо…

— Молодец, — она чуть улыбнулась. — Беги. За тобой папа пришёл. Не заставляй ждать.

Вова крепко обнял её, взвалил на спину огромный рюкзак, поплёлся к выходу.

— До свидания, Дориана Романовна.

— До встречи, Вова.

Дориана ещё долго смотрела ему вслед. Самое тяжёлое прощание за этот день. Она взяла из шкафа поношенное пальто, накинула, взяла сумку, вымыла доску, щёлкнула выключателем и заперла кабинет.

Путь до вахты казался бесконечным. Коридор словно удлинялся с каждым шагом. Когда она встретилась лицом к лицу с мрачной вахтёршей, было больно отдавать ключи. Но дело сделано. Ничего не вернуть.

На улице обдало холодным влажным воздухом. Она брела не домой. К месту, которое когда-то любила. В другой конец района.

На улице давно стемнело, город зажёг огни: жёлтые фонари, неоновые вывески, экраны телефонов у подростков, слушавших уличных музыкантов. Дориана проходила мимо, не чувствуя ничего, кроме пустоты. Будто у неё вырвали кусок души.

Она вышла на небольшую пристань. Перед ней — тёмная гладь реки. По ту сторону сверкали огнями гигантские конструкции разводного моста. Когда-то, студенткой, она часто приходила сюда — с одногруппниками, с бутылкой дешёвого вина, или одна, чтобы перевести дух.

Теперь всё иначе. Она смотрела на мост и видела метафору своей жизни. По одну сторону — она. По другую — семья, друзья, всё, что было до этого дня. Между ними — непреодолимая пропасть.

Плечи дёрнулись, по щекам потекли слёзы. Тихие рыдания перешли в судорожные всхлипы.

— «Что я наделала? Какая же дура! Неужели нельзя было терпеть? Решить иначе? Чем я буду платить за квартиру? На что жить?»

Ветер бил в лицо, но она почти не чувствовала холода. Так бы и простояла неизвестно сколько, если бы не тихие шаги позади.

— Ох, кажется, я выбрал не самый подходящий момент, — раздался бархатный, спокойный голос.

Дориана резко обернулась, поспешно вытирая лицо. В нескольких шагах стоял мужчина в длинном чёрном плаще. Широкие поля шляпы скрывали лицо в тени.

— Нет… всё в порядке. Я уже ухожу, — голос дрожал.

— О, нет, погодите! Я бы не смог себе простить, если бы прошёл мимо, — он мягко остановил её. В манерах — старательная, почти старомодная вежливость. Но что-то подсказывало Дориане: этот человек не так прост.

— Поговорить? О чём?

— Хм… Признаться, я и сам не знаю, — он с лёгкой, почти неловкой усмешкой снял шляпу, сделал небольшой театральный поклон. — Позвольте представиться. Я странствующий медиум. Может, погадать вам? Быть может, это поднимет настроение.

— Нет, спасибо. Я обойдусь.

— Я настаиваю! Это совершенно бесплатно. Иногда взгляд со стороны может творить чудеса знаете ли.

В его голосе была магия убеждения. Дориана, сама не понимая почему, сдалась.

— Ладно… Что нужно делать?

— Дайте руку. И… как мне вас называть?

— Дориана Вельская.

— Очень приятно, Дориана. Меня зовут Феликс. Для друзей просто Ликс, — он обаятельно улыбнулся. Бережно взял протянутую ладонь, водил по линиям подушечками пальцев. Прикосновения были тёплыми. — Нелёгкая ноша у вас на плечах… Проблемы в семье? С отцом?

— Да… — выдохнула она.

— Понимаю. Отец возлагал большие надежды. Первая и единственная дочь. Даже ваше имя говорит о том, что вы были желанным и особенным ребёнком.

— Верно. Отец..не хотел давать мне "простое" имя. В молодости он очень любил мифологию.

— Вот только..вы, в конечном итоге, должны были быть либо совершенством, либо ничем. А мать..ох, предпочитала не перечить ему и молчала.

Дориана онемела. И в этом он оказался прав. Он словно видел её насквозь.

— Вам надоело быть хорошей девочкой. Вы начали бунтовать. Отец злился на вас. Ссоры, крики… В вашем доме никогда не было тихо. А потом вы сбежали, украв деньги из отцовского тайника. Что он сказал в тот день?

— Если кратко..то, что… без него я — ничто. Что я ничего не добьюсь ведь..у него связи, деньги и прочее, — выдохнула она, снова ощущая горечь.

— И что в итоге? Выходит, он был прав? — в углу губ мелькнула усмешка. — Сейчас вы вполне доказали, что без него жизнь не складывается. Какой тогда смысл был уходить из дома, будучи не готовой столкнуться с последствиями?

— Я кажется не просила вашего мнения. Всё, хватит. Я ухожу. — Да, он был абсолютно прав во всём и, возможно, услышать то, о чём Дориана думала не раз, так злило её.

Она рванула руку, шагнула прочь.

— Дориана, постойте! Мне жаль, я перешёл границу. Это не моё дело. Но… я могу помочь.

— Помочь? Чем?

— С вашими проблемами. Вот, — он протянул конверт из плотной пожелтевшей бумаги. — Если решите, что нужна помощь, вы знаете, где меня найти. Адрес внутри. Я специализируюсь на безнадёжных случаях. А теперь, прошу прощения, я спешу. До встречи!

Он коротко поклонился, натянул шляпу и растворился в ночи — быстро, бесшумно. Словно его и не было.

Дориана осталась, глядя на старый конверт. Пытаясь понять, что это было.

— Лучше бы просто плохой сон, — вздохнула она.

А конверт она оставит. На всякий случай. Если положение станет совсем плачевным.

Глава 5. Дно

Утро Дорианы началось с непривычной тишины.

Резкий вой будильника, годами врезавшийся в подкорку, не нарушил предрассветный покой. Она вскочила с кровати, сознание затуманено, сердце колотилось где-то в горле. Привычно потянулась к шкафу, натянула колготки, кофту — задом наперёд, пальцы не слушались пуговиц.

И тут её осенило.

Она отключила будильник вчера вечером.

Она уволилась.

Словно груз сбросили с плеч — но под ногами внезапно не оказалось опоры. Дориана медленно опустилась на край кровати, ощущая странную пустоту. Не нужно бежать в школу, где ждали потёртые стены, шёпот за спиной и масленая улыбка директора.

— Раз уж начала одеваться... пора покончить с этим, — тихо сказала она себе, снимая кофту и надевая её правильно. — Вернуть ничего не смогу.

Взгляд упал на рабочий стол, утонувший в пыли и бумагах. Вся квартира была напоминанием её упадка. Но сегодня хаос не вызывал привычной тошноты. На губах дрогнула едва заметная улыбка.

— Теперь я могу бросить эти чёртовы заявления ему в лицо, — прошептала она, находя под грудой тетрадей стопку аккуратно заполненных бланков.

Она взяла не один лист — всю пачку. Ощутила вес в руке. Это была не просто бумага. В каждой строчке — её страхи, её унижения, её годы молчания.

Сунув стопку в сумку, она почувствовала не вину, а странную лёгкость.

Дорога до школы пролетела незаметно. Каблуки, обычно впивающиеся в ноги, казались невесомыми. Пальто не стесняло движений. Даже серое осеннее небо, колючий ветер и серый город не могли испортить настроение.

Войдя в здание, она не опустила голову перед вахтёршей. Не ускорила шаг, услышав за спиной приглушённые перешёптывания коллег. Их взгляды, полные любопытства и осуждения, скользили по ней, не задевая.

Она сразу поднялась на второй этаж и решительно постучала в массивную дубовую дверь.

Антон Григорьевич Репчиков сидел за столом, но его осанка выдавала не начальника, а загнанного зверя. Увидев её, он вздрогнул. В глазах мелькнул не гнев — животный, неприкрытый страх. На скуле под глазом красовался жёлто-зелёный синяк.

— «Интересно, это моих рук дело или супруга постаралась?» — с почти весёлым цинизмом подумала Дориана.

— Я принесла заявление, — голос прозвучал ровно и бесстрастно, будто она сообщала о погоде.

Она достала из сумки стопку и с лёгким стуком бросила на стол.

Репчиков, хмурясь, взял верхний лист, пробежал глазами, быстро начеркал внизу.

— Всё. Убирайтесь, — прошипел он, глядя куда-то мимо неё.

— А что насчёт расчёта? — твёрдо спросила Дориана, делая шаг вперёд.

Репчиков цыкнул, начал рыться в ящиках. Достал папку, бланк, калькулятор. Бормотал под нос: «Оклад, классное руководство, проверка тетрадей, отпуск...»

— Итого... — он достал полиэтиленовый пакет с пачками купюр, пересчитал, протянул ей. — 24 980 рублей. Распишитесь.

Дориана смотрела на деньги. Двадцать пять тысяч. За месяцы унижений. За слёзы. За бессонные ночи. Ком подступил к горлу, но она сглотнула.

— Распишитесь, я сказал!

Она поставила размашистую подпись, взяла деньги, убрала в сумку.

— До свидания, — коротко бросила она, разворачиваясь.

— До свидания, — прозвучало за спиной сдавленно, почти жалобно.

В коридоре она прислонилась к прохладной стене, закрыла глаза, выдохнула так, будто держала дыхание несколько лет. На миг пронзил ужас от собственной дерзости. Но его сменила волна освобождения. Никого штрафа и плохих рекомендаций ей по итогу никто не написал. Это не могло не радовать.

Спускаясь по лестнице, она замерла у двери с табличкой «Кабинет №11». Ноги сами потянулись туда. Но она остановила себя. Увидеть их — значит позволить жалости снова запереть себя в клетке. Она резко отвернулась и вышла на улицу.

Ветер дул в лицо — свежий, наполненный запахом свободы. Она почти бежала домой. Мир, всегда серый и смазанный, вдруг даже приобрёл яркие краски.

Дома она сорвала каблуки, пальто — швырнула в угол. Потом одумалась, аккуратно повесила в шкаф. Взгляд скользнул по квартире — этому олицетворению долгого отчаяния.

— Что ж... работы предстоит уйма, — вздохнула она, переодеваясь в старый, уютный домашний костюм.

Она объявила войну хаосу. Мыла, скребла, выкидывала — и с каждым движением чувствовала, как от неё отваливается кусок старой жизни. Пыль клубилась, жир не поддавался, посуда в раковине тянула затхлостью. Босые ноги почернели от грязи, но она не останавливалась. К вечеру тёмная берлога преобразилась. Комнаты наполнились светом и чистотой. Лишь трещины на потолке, как шрамы, напоминали о прошлом.

Она развесила бельё, вытерла пот со лба и улыбнулась.

— «Завтра наконец-то начнётся новая жизнь», — подумала она.

Но последующие дни стали сплошным унижением.

В другие школы не работу не брали. Никто не искал учителей начальных классов. В службе доставки мускулистый менеджер с бейджиком «Сергей» с насмешкой посмотрел на её резюме.

— Педагог... — протянул он, и это слово прозвучало как оскорбление. — Готовы к двенадцатичасовым сменам? Таскать коробки?

— Да, — выдавила она.

— Медкнижка есть?

— Нет, но я...

— Без медкнижки не положено. Следующий!

В салоне сотовой связи её вежливо выпроводили. В офисе уборщицей начальник брезгливо поморщился: «Ваш вид клиентов смущает». Хозяйка в халате всучила ей пятьсот рублей и сказала: «Не вписываешься ты». Пожилой охранник в круглосуточном магазине покачал головой: «Девушка, вы для этой работы слишком умная. Не мучайте себя лучше».

Она вернулась домой с пакетом дешёвых макарон и тушёнки — новым напоминанием поражения.

Тишину в квартире нарушало лишь мерное тиканье часов. Подарок, который она себе сделала на окончание университета. Когда-то они символизировали начало новой жизни. Теперь же отсчитывали секунды до краха.

И в этой тишине зазвонил телефон.

«Мама».

Дориана знала: этот звонок неизбежен. Палец дрогнул над кнопкой «Отклонить», но страх, вбитый с детства, оказался сильнее. Она приняла вызов.

— Алло? — голос хриплый.

— Дориана, это мама. — Голос Елены Витальевны был ровным, но натянутым, как струна. — Что-то ты давно не звонишь. На сообщения тоже не отвечаешь. Как у тебя дела? Как работа?

— Я уволилась, мам.

И вдруг повисла тяжёлая пауза. В этот момент, казалось, никто не посмел дышать. Ни мать, ни дочь.

— Детка... как же так? — в голосе матери послышалась боль. — Это же стабильно! Что случилось?

«Что случилось?». Случился Репчиков. Случилась травля. Случилось выгорание. Но как объяснить это той, для кого главные добродетели — терпеть и не выносить сор из избы?

— Мам, я не могла больше так.

— Любая работа тяжёлая! Надо было потерпеть! — голос матери сорвался на уже привычный для Дорианы мотив. — Или поговорить с директором как-то... Уволиться — такая опрометчивость!

Дориана снова почувствовала, как стены смыкаются.

— Мама, там не было компромиссов. Ну вот нельзя было по-другому, как ты не понимаешь?

На другом конце трубки послышались едва различимые шаги. Голос матери стал тихим, испуганным:

— Подожди... Папа хочет с тобой поговорить.

Холодная волна прокатилась по спине.

— Дориана. — Голос отца, Романа Владимировича, низкий, ровный, лишённый эмоций. — Объясни мне свой поступок.

Это был приказ. Он наверяка всё слышал, даже если не стоял рядом с матерью.

— Мне было невыносимо, отец, — выдохнула она, ненавидя себя за подобострастность.

— Невыносимо? — он усмехнулся. — Жизнь — не курорт. Ты думала, будет легко? Без поддержки? Без связей?

Каждое слово било по больному.

— Я справлялась! Уже больше трёх лет справлялась!

— И что в итоге? — холодно парировал он. — Без работы. Без денег. Без перспектив. Я ведь уже тебе предсказывал этот исход.

Он словно наслаждался триумфом. Конечно, она никогда не могла принять правильных решений по его мнению. Поэтому с самого детства практически всё решали за неё. И сейчас он намеревается сделать то же самое

— Хватит этого позора, Дориана. Брось игры. Возвращайся домой и я, так уж и быть, прощу тебе даже то, что ты украла у меня деньги.

«Домой». Это звучало как приговор.

— Мы найдём тебе подходящее место.

И вновь полная капитуляция. Возвращение в золотую клетку.

— Нет, — прошептала она.

— Что?

— Я сказала, НЕТ! — голос сорвался, полный слёз и ярости. — Я не вернусь! Не буду жить по вашим правилам! Я хочу жить самостоятельно и делать то, сама посчитаю нужным!

— Дориана, — его голос стал тише и опаснее. — У тебя есть неделя, чтобы одуматься. Позвонить и извиниться за всë. В противном случае...можешь не ждать от нас ничего. Ты для нас перестанешь существовать. Выбор за тобой.

Раздался щелчок а затем гудки....

Она стояла, сжимая телефон. Смотрела в стену. Слёзы текли по лицу, но внутри была лишь огромная, зияющая пустота.

Он отрёкся от неё. Вот так просто. Выкинул из жизни, словно она не его дочь, а какой-то мусор, лежащий на тротуаре.

Она открыла ноутбук. Десятки вкладок с сайтами по поиску работы. Серые иконки «ОТКАЗ» и «НЕТ ОТВЕТА» уставились с экрана. Она закрыла крышку, схватила старую учительскую блузку, с рыком швырнула в угол. Сползла на пол. Разрыдалась — исступлённо, до хрипоты, до боли в горле.

Это были слёзы полного, тотального краха.

Она была никому не нужна.

Расчёт оставшихся денег был безжалостен: хватит только на оплату квартиры. Голодная смерть или возвращение к отцу с повинной головой — других вариантов не было.

Она сидела на полу, зарывшись пальцами в волосы, когда нога наткнулась на что-то. Лёгкий шорох.

На полу лежал конверт.

Тот самый. Пожелтевший, шершавый. Она была уверена, что положила его на стол в тот раз. Но он лежал здесь, будто его только что подсунули под дверь.

Сердце пропустило удар. Не от страха — от леденящего осознания. Вряд ли это было совпадением.

Она медленно подняла конверт. Бумага была холодной. Внутри — картонка с адресом: «Книжный магазин "Хронос". Ковенский переулок, 13» и письмо.

“Доброго вам дня, Дориана. Я предвижу, что в вашей жизни начнётся кавардак, потому напоминаю о себе. Всё таки моё обещание помочь ещё в силе. Жду вас по указанному адресу. До встречи.”

«Странствующий медиум», — сказал он тогда. Она была уверена, что это враньё. Но что, если за ложью скрывалось нечто иное?

Дориана оглядела чистую, пустую квартиру. Прислушалась к зловещей тишине. Что она имеет сейчас? Безработная. Денег нет. Семья отреклась от неё. Ничего не осталось.

И вот на границе полного краха крошечный огонёк безумия вспыхнул в глубине её души.

«А что, если?..»

Все рациональные доводы кричали, что это ловушка. Но что могло быть ужаснее уже действительной реальности?

Она сжала конверт в руке. Бумага хрустнула, словно живая.

— Ладно, — с горькой, истерической усмешкой прошептала она. — Сыграем в твою игру, Феликс.

Не с надеждой. С чувством обречённого долга — проверить последнюю возможность.

Завтра она найдёт этот книжный магазин.

Глава 6. Порог

Утро ворвалось в комнату не резким светом, а серым, рассеянным сиянием сквозь идеально вымытое окно. Дориана открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Трещина, её старый знакомый, всё так же змеилась по штукатурке, но теперь на фоне чистоты она казалась не символом распада, а просто особенностью пейзажа — как русло высохшей реки на карте.

Она поднялась с кровати. Босые ноги коснулись холодного, но безупречно чистого пола. Холод был знакомым, почти успокаивающим. Каждый предмет лежал на своём месте: книги ровной стопкой, одежда аккуратно сложена в шкафу, даже зарядка от телефона свёрнута в аккуратное кольцо. Этот порядок был неестественным, натянутым, как маска на лице. Внешний бардак она победила. Внутренний — всё ещё клокотал.

Она достала из сумки пачку купюр, села на край кровати, пересчитала в пятый раз. Двадцать одна тысяча девятьсот восемьдесят рублей. Она разложила их на две стопки: одна — на квартплату, вторая — на всё остальное. На «всё остальное» осталось жалких несколько тысяч.

Она собрала деньги в старый кошелёк, спрятала в глубину сумки.

Сборы были медленными, лишёнными цели. Она перебирала одежду — всё казалось чужим, будто принадлежало другой женщине. Надела простые джинсы и толстый серый свитер. Макияж? Зачем? Она лишь провела пальцами по тёмным, запавшим теням под глазами — новым, неизменным аксессуарам её лица.

На пороге замерла, окидывая взглядом чистое, бездушное убежище. Здесь было безопасно. Здесь было тихо. Здесь она медленно умрёт, если всё так и продолжится.

Она достала из сумки конверт — тот самый, пожелтевший, шершавый. Сунула его в карман пальто и вышла.

Подъезд встретил её запахом свежей краски и звуками чужой жизни. Она спускалась по лестнице, и с каждым шагом нарастало ощущение абсурда. Скрип ступеней под ногами звучал насмешкой.

— «И вот куда я иду? Искать какой-то книжный магазин по бумажке от уличного шарлатана?» — голос в голове звучал язвительно и устало.

Она машинально считала шаги, как делала это все годы, идя на работу. Только теперь работы не было. Куда идти после всего этого? Пустота распахивалась перед ней, широкая и бездонная.

— «Неужели..это и есть свобода?» — пронеслась мысль. Свобода оказалась пустой, холодной и невероятно лёгкой. От этой лёгкости кружилась голова.

Она вышла на улицу. Осенний ветер, резкий и влажный, обнял её, словно пытаясь вытолкнуть вперёд. Куда угодно. Лишь бы не стоять на месте, не застывать в этом ледяном вакууме.

Она остановилась посреди тротуара, вынула конверт и снова прочитала выцветшие чернила на картонке: «Ковенский переулок, 13».

Что теряет человек, у которого уже ничего нет? Только цепи. Даже если эти цепи — стены собственной, чистой, мёртвой квартиры.

Она убрала конверт в карман и зашагала вперёд.

Город вокруг был покрыт утренней изморосью, превращающей фасады в размытые акварели. Дориана шла, сжимая в кармане конверт, будто это был оберег или же последняя воля. Карты на телефоне не знали такого адреса. Прохожие, у которых она с робкой надеждой спрашивала, лишь пожимали плечами или отмахивались, торопясь по своим делам. Это было словно искать призрака или тень от несуществующего здания.

Она долго бродила и вскоре добралась до знакомых улочек, где была ещё студенткой — полной глупых надежд и острого, сладкого ощущения свободы. Прошла мимо сквериков с почерневшими от влаги скамейками, мимо обветшалых парадных с облупленной лепниной, мимо витрин, где её отражение выглядело чужеродным, бледным пятном. Город, когда-то казавшийся полным возможностей, теперь стал лабиринтом с наглухо закрытыми дверями.

Переулок нашёлся неожиданно. Узкая, тёмная щель между двумя мрачными доходными домами, которую легко было принять за чёрный ход. Нашёлся он тогда, когда Дориана уже окончательно потеряла надежду, когда ноги горели от усталости, а разум начал подыскивать рациональные оправдания, чтобы просто развернуться и уйти.

Брусчатка под ногами была неровной и скользкой. В конце тупика, будто вырастая из самой стены, стояла дверь из тёмного, почти чёрного дерева, испещрённого глубокими трещинами, похожими на письмена. Над ней висела вывеска из потускневшей бронзы: «Книжный магазин “Хронос”».

Сердце Дорианы ёкнуло. Значит, это место всё-таки существовало. Правда всё же странно, что его не было на карте.

Она толкнула дверь. Колокольчик прозвенел нежно и печально, словно звонил по чему-то безвозвратно ушедшему.

Внутри царил густой, бархатный полумрак. Воздух был плотным и сладковатым — пахло старой бумагой, пылью веков, сушёными травами и воском. Так обычно не пахнет внутри простого книжного магазина. Неужели она забрела в место похуже?

Свет просачивался откуда-то сверху, узкими пыльными лучами, подсвечивая золотые и серебряные обрезы фолиантов на бесконечных полках. Здесь стояли не только книги — странные инструменты в бархатных футлярах, кристаллы, мерцающие тусклым внутренним светом, засушенные насекомые под стеклянными колпаками.

Тишина была настолько плотной, что Дориане показалось — она слышит, как оседает пыль.

— А вот и вы, — раздался бархатный, обволакивающий голос.

Феликс стоял за высокой резной стойкой из тёмного дерева. Свет от единственной лампы под зелёным абажуром падал на него так, что лицо оставалось в глубокой тени широких полей шляпы. Виден был только острый подбородок и губы, растянутые в улыбке. Не доброй, не насмешливой — в улыбке человека, который знает ответ на загадку, которую только предстоит загадать.

— Я уж было начал сомневаться, что вы придëте. Думал, предпочтёте долгую, тихую агонию в клетке. Это ведь в вашем стиле. Чисто, аккуратно и до последнего вздоха.

Дориана попыталась вдохнуть полной грудью, но воздух казался густым, спёртым, наполненным запахами знаний и секретов.

— Вы, кажется, обещали мне помочь.

— Помочь? — он мягко рассмеялся. — Я предлагал выход. Вы пришли. Это уже первый шаг. Но плата за проезд, милая Дориана, всегда взимается на входе. А билет в один конец редко бывает бесплатным.

Он медленно вышел из-за стойки. Его длинный чёрный плащ, казалось, поглощал сам звук. Дориана невольно отступила на шаг, спина наткнулась на полку, отчего хрустнул корешок книги.

— Я не знаю, о какой плате вы говорите. Об этом и слова и не было!

— О да? — его улыбка стала шире. — А как же маленький, металлический кусочек прошлого в правом кармане вашего пальто? Тот, что пахнет детской наивностью и вашей тоской. Вы держите его, как утопающий — соломинку. Её уже пора отпустить. Соломинки, как известно, тонут вместе с тем, кто за них цепляется.

Ледяная волна прокатилась по спине. Рука пошарилась в кармане пальто и нащупала монету Вовы. Но как он мог знать это?

— Это просто сувенир. От ученика.

— Всё, что попадает к вам в руки, перестаёт быть «просто», — он сделал ещё шаг. — Давайте, может, вспомним, за что вы так цепляетесь. Ваш отец. Его слова. «Без меня ты — ничто». И он был почти прав, не так ли? Без его правил, его денег, его одобрения… вы превратились в тень, бьющуюся о стены школы. Мать, которая никогда не заступилась за вас. Ох, точно, я ведь забыл..они ведь недавно отреклись от вас, я прав?

Его слова вонзались в неё, как отточенные стилеты, находили каждую старую рану и безжалостно вскрывали их. Но голос оставался ровным, бесстрастным, почти ласковым.

— Не смейте… — вырвалось у неё хрипло.

— Не сметь что? Говорить правду? — он склонил голову набок. — А директор? Вспомните его пальцы, его взгляд… Вы терпели. Довольно долго. Потому что боялись остаться без гроша. И что же в итоге? Вот вы здесь. Без гроша. Без сил. Без будущего. И со старой монеткой в кармане. Иронично, не находите?

Он говорил, и с каждым словом комната, будто сжималась. Тёмные полки нависали, свет лампы становился призрачнее. Феликс был неподвижным, тёмным центром этого сгущающегося мрака.

— Ну же, отдайте её, — приказал он мягко, почти нежно, протянув руку. Ладонь была бледной, алебастровой, с длинными изящными пальцами. — Зачем вас эта тяжесть? Вы можете заплатить ею за новую страницу вашей жизни. Или… — он сделал паузу, и в тишине зазвенело, словно лопнула струна, — или уйти обратно в свой тупик. Выбирайте. Выход позади вас.

Дрожащей рукой Дориана залезла в карман пальто. Металл монеты обжёг пальцы ледяным, неестественным холодом. Она задержала её в сжатом кулаке, вспомнив серьёзные глаза Вовы, его тихий голос: «Вам… чтобы было легче». А потом резким, отрывистым движением положила в открытую ладонь Феликса.

Он даже не взглянул на дар. Просто сжал пальцы, и монета исчезла в складках его одежды.

— Отлично, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало удовлетворение. — Теперь следуйте за мной. У меня есть кое-что, что я должен вам показать.

Он повернулся и зашагал вглубь зала, к дальней стене. Провёл рукой перед ней плавным, почти ритуальным жестом. В темноте проступили очертания — высокая, узкая дверь из чёрного, отполированного до зеркального блеска дерева. Без ручки, без скважины, без петель.

— Вот он, ваш выход, — сказал Феликс, открыв дверь и отступая в сторону

Дориана подошла ближе.

— Что там?

— Возможность. Только и всего. Дверь в ваше «после». Или, если угодно, дверь из вашего «до».

— Но я ничего не вижу, — она попыталась заглянуть внутрь, но там была только густая, непроглядная чернота. — Там темно и пусто...

— Ну, тогда вам и бояться нечего, — его голос прозвучал тихо и очень близко, почти у самого уха. — Просто комната. Пустая. Шагните. Это же так просто.

Она протянула руку, кончики пальцев коснулись деревянной поверхности. Девушка сделала шаг вперед и затем отошла назад. Там ничего нет. Ни пола, ни стен, ни потолка. Лишь тьма и пустота.

— Там...там же ничего нет— прошептала она.

— Правда? — прозвучало сзади.

И прежде чем она успела обернуться, две сильные руки упёрлись ей в лопатки и резко толкнули вперёд, в раскрывшуюся пасть небытия.

Она не упала. Она провалилась.

Тишину разорвал её собственный крик, который тут же поглотила чернота. Она летела вниз, в никуда, в абсолютную пустоту, где не было ни верха, ни низа, ни времени. Только бесконечное, стремительное падение.

Воздух свистел в ушах, но это был не ветер — это были голоса, вырывающиеся из самых потаённых уголков памяти, спрессованные в один пронзительный вихрь.

«Без меня ты — ничто!» — ревел отец.

«Детка, надо было терпеть!» — шептала мать.

«Вы для этой работы слишком умная» — говорил охранник.

Смех коллег. Скрип мела. Тихий плач Вовы. Трель будильника её телефона.

Дориана зажмурилась, прикрыла уши ладонями. Но голоса не умолкали, они прорастали сквозь кожу, становились частью падения. Образы налетали, как стая остервенелых птиц, клевали, рвали на части и растворялись в черноте.

Это было мучительно, невыносимо… и одновременно очищающе. Будто с неё сдирали старую, мёртвую кожу, обнажая сырое, живое мясо. Каждое воспоминание, каждый упрёк, отданный этой пустоте, делали её легче. Пустее, но свободнее от груза.

Падение вдруг оборвалось так же внезапно, как началось. Сильного удара не последовало. Просто прекратилось.

Сначала — абсолютная тишина. Затем запах. Сладковатый, пряный, терпкий. Запах влажной земли, неизвестных цветов, грибной сырости и древесной смолы. Воздух был теплее, гуще, плотнее. Им было легче дышать.

Дориана лежала на чём-то мягком, упругом. Она не могла пошевелиться — тело налилось свинцом. Приоткрыв глаза, она увидела, что лежит в совершенно незнакомом месте.

Над ней простиралось небо. Но не голубое и не серое. Оно было цвета заката, переливалось розовыми, желтыми и синими оттенками. По нему медленно плыла огромная, багрово-красная, испещрённая тёмными пятнами луна.

Она с трудом поднялась, опираясь на локти, и огляделась. Она лежала на ковре из биолюминесцентного мха, который светился изнутри мягким, сине-зелёным сиянием. Вокруг высились гигантские растения, немного напоминающие папоротники с медными, чешуйчатыми листьями. И каждое растение было выше трёхэтажного дома.

— Похоже, я сильно ударилась головой… — пробормотала она.

С резким, стрекочущим звуком с ближайшего растения сорвалось существо. Размером с крупного кота, с пушистым полосатым телом рыжего оттенка, четырьмя прозрачными крыльями, длинным хоботком и жучиными конечностями. Оно зависло перед её лицом, наклонило голову набок. Его огромные фасеточные глаза отражали её ошеломлённое лицо в сотнях миниатюрных копий.

Дориана замерла. На конце брюшка существа виднелось острое жало.

Неизвестное создание издало мелодичную, вибрирующую трель и аккуратно коснулось хоботком её щеки. Прикосновение было прохладным и мягким, как шёлк. И в то же время контакт с таким существом напугал Дориану настолько, что она не смела дышать.

— Шушу! Шушу, куда ты опять улетел, проклятая жужалка?! — раздался резкий, хрипловатый женский голос.

Насекомое вмиг оторвалось от Дорианы и полетело в сторону голоса. А через мгновение вернулось. И теперь оно было не одно.

За ним, раздвигая медные листья папоротника, вышла женщина. Невысокая, массивная, крепко сбитая, на вид лет сорока пяти. Её кожа была тёплого оттенка древесной коры, волосы — коротко остриженные, серебристо-серые. На голове красовалась огромная, мягкая, тёмно-синяя шляпа с широкими полями — самая настоящая ведьминская шляпа. Одежда — свободное платье-балахон из грубого полотна, увешанное сушёными ягодами, костяными фигурками и перьями. Ноги были босыми, грязными, но выглядели так, словно никогда не знали обуви. В руке она сжимала странно изогнутую палку, на верхушке которой пульсировал крупный камень кроваво-красного цвета.

— Кто это тут у нас, Шушу? — женщина прищурила глаза цвета тёмного янтаря. — Неужели ужин? Какая-то она тощая. Одни кожа да кости. Она даже на суп не сгодится!

Шушу жалобно мяукнул, и его мохнатые ушки печально опустились.

Дориана вжалась в светящийся мох, инстинктивно отползая. Сердце а груди бешено колотилось.

Женщина приблизилась неслышными шагами, обошла её кругом, принюхиваясь, словно зверь.

— Не суп, нет… — пробормотала она себе под нос. — И на жаркое не пойдёт. Слишком бледная, потрёпанная. А пахнет… фу! — она сморщила нос. — Пахнет чужим миром. Печалью, пылью, страхом и ещё какой-то гадостью! Фу!

Она резко наклонилась, и её лицо оказалось в сантиметрах от Дорианы. От неё пахло землёй, дымком от костра и травами.

— Ты откуда, птенчик? Как провалилась в мой сад? С неба что ли свалилась?

Дориана попыталась что-то сказать, но из пересохшего горла вырвался лишь хрип.

— С неба, значит, — женщина выпрямилась, сложив руки на груди. — Ну что ж, вставать-то будешь? Или планируешь до конца своих дней лежать, любуясь на моих красавцев?

Собрав последние крохи сил, Дориана поднялась. Колени подкашивались, мир плыл перед глазами.

— Где… где я? — выдавила она.

— О, ты говоришь на языке Верхних! — женщина рассмеялась — громко, раскатисто. — Давно не видела людей Средоточия. Где ты оказалась? Всё просто, дорогуша. Ты в Вергарде. А конкретнее — в Моих Владениях. В Садах Бризеи. Я и есть Бризея. Бризея Зелевар. А это, — она потрепала пушистую головку Шушу, — катажуг. Безвредный, если не злить. А злить не стоит — парализует на сутки ещё.

— Вергард..? Верхние..? Средоточье..?— Дориана слышала новые слова но понятнее не становилось.

— Ха-ха, вижу небось, для тебя это всё,как удар булыжником по лбу. — Бризея развернулась и зашагала прочь, не оглядываясь. — Идём. Стоять на открытом месте, когда скоро Сумеречный Зов начнётся — последнее дело.

— Сумеречный Зов?

Дориана, ошеломлённая, поплелась следом. Гигантские растения нависали над ней, словно стражи забытого бога.

— Да, ночью тут не всякие существа вылезают, потому к ним лучше не соваться. И ночные растения тоже просыпаются в это время и выходят на охоту. Потому и зовётся это «Сумеречный Зов».

—Вот оно что..а на первый взгляд не скажешь, что эти растения могут сожрать кого-то.

— Пустошью это место было, когда я сюда пришла, — говорила Бризея на ходу, ловко обходя плотоядный цветок с хрустальными лепестками. — Сплошной песок, ядовитые испарения, ни травинки. Скучища смертная. А теперь — сад. Красивый, да?

Она обернулась, и в её янтарных глазах горела дикая, гордая радость созидателя.

— Но красота здесь — обёртка для выживания, — её тон стал суровым. — Каждый цветок может ужалить. Каждая лиана — задушить. Поэтому тут не место для слабых, птенчик.

Она остановилась перед невысоким, приземистым строением, словно вросшим в полый пень. Стены были сплетены из живых ветвей. На дерновой крыше цвели синие и серебристые мхи.

— Моя хижина. Заходи, обогреешься, отряхнёшься. А потом решим, что с тобой делать.

Дориана шагнула внутрь.

Внутри пахло сушёными травами, древесной смолой и тёплой печкой. Земляной пол был устлан мягкими шкурами. В центре пылал очаг, над которым висел чугунный котёл. Полки ломились от глиняных горшков, пучков трав, кристаллов и свитков. В углу, на подушках из мха, свернулся ещё один катажуг — пятнистый, с фиолетовыми крыльями.

— Садись, не стой столбом, — Бризея скинула шляпу на крюк у двери. Без неё лицо казалось резче, скуластее, пронизанным сетью мелких морщин. — Чай сделаю. Не отравленный, не бойся. Хотя могла бы, — она осклабилась, блеснув крепкими зубами. — Но ты мне пока интересна живой.

Пока она возилась у очага, Дориана опустилась на стул. Руки всё ещё тряслись.

— Вы… знаете, откуда я? Вы сказали, что я говорю на языке «Верхних». Что это значит? — спросила она.

— Так по голосу понятно откуда ты, — Бризея поставила перед ней глиняный кубок с густым медовым напитком. — Говоришь на языке Верхних, так в Вергарде называют язык, на котором мы с тобой разговариваем. А используют его в вашем мире, Средоточии. Правда пахнете вы, конечно,..странно. Как спёртый воздух перед грозой.

Она села напротив, затянулась трубкой, выпустила кольцо дыма.

— Ну, а теперь твоя очередь. Кто ты такая и как свалилась в мой сад?

Дориана рассказала. Сначала сбивчиво, потом — всё подробнее. Кто она такая. Об увольнении, пустоте, конверте, книжном магазине, Феликсе, монете, чёрной двери, толчке в спину и падении.

Бризея слушала, не перебивая, лишь хмурила брови.

— Феликс, — наконец произнесла она. — Длинноволосый, в чёрном, с улыбкой, как ядовитая пасть?

Дориана кивнула.

— Это на него похоже. Любит такие драматичные жесты. — Бризея отставила кубок. — Хотя вряд ли он тебя выбросил просто так. Не знаю, что у этого мальчика на уме, но сделал он это целенаправленно. Не по случайности ты тут.

Она взяла свою палку, быстрым движением провела перед лицом Дорианы. Красный камень вспыхнул. Затем железной хваткой схватила её за запястье.

— Ну-ка не дёргайся. Сейчас проведём осмотр. Это почти безболезненно.

Пальцы стали горячими. По коже побежало покалывание. Дориана почувствовала, как кто-то невидимый заглядывает внутрь неё, перебирает воспоминания, ощупывает боль и страх.

Вдруг Бризея резко ахнула и отбросила её руку, будто обожглась. На запястье остался красный отпечаток — странный, витиеватый символ.

— Ну, дела... — прошептала Бризея. — Так вот что он нанюхал. Не просто боль. На тебе след. Очень старый, очень слабый, почти стёршийся... но скверный. Как шрам на душе, но не от твоего ножа.

— Что? Что это? — Дориана вскочила, сжимая запястье.

— Не знаю точно. Не моя специализация это. — Бризея покачала головой. — Но я знаю, кто может помочь. Травник по имени Фарс. Тот ещё обормот. Живёт в Лавиаде, у подножья Пепельных Гор. Если этот след — не случайность, а что-то целенаправленное, он это увидит. Разберёт по косточкам и скажет, как от этого избавиться.

— А если я не хочу? — Дориана сжала кулаки. — Если я просто хочу домой?

Бризея посмотрела на неё с суровой жалостью.

— Домой? В тот тупик, из которого ты сбежала? Ты сделала свой выбор. Теперь твой старый дом — часть твоей проблемы.

Она помолчала, потом добавила:

— И если честно... этот след на тебе — он напоминает мне кое-что. Кое-что из моего прошлого. Мне тоже интересно, что это. Может, это ответ на вопрос, который я задаю себе уже сто лет. Так что я пойду с тобой. Не из жалости. Из любопытства.

Она налила себе ещё чаю.

— Отдохнёшь тут ночь. Утром двинемся. Дорога до Лавиады не близкая и не безопасная. Мои сады — это ещё цветочки. Дальше — Хрустальные Леса, Дремлющие Болота и хо-хо, много чего ещё! Так что спи, набирайся сил.

Дориана молча смотрела в кубок. Её отражение в тёмной жидкости было испуганным, потерянным — но с какой-то новой, тлеющей внутри искоркой. Не надежды. Ещё нет. Но острого, почти животного любопытства к тому, что происходит.

Она подняла глаза и кивнула.

— Хорошо. Я пойду.

Бризея усмехнулась — почти одобрительно.

— Разумное решение. А теперь ешь. Без сил далеко не уйдёшь.

И поставила перед ней миску с дымящейся похлёбкой. Запах был странным, пугающе чужим — и невероятно аппетитным.

Дориана взяла ложку. Первый шаг в новом мире был сделан.

Глава 7. Перепутье

Рассвет в Вергарде был не плавным переходом от тьмы к свету, а будто отдельным явлением. Фиолетовое небо не светлело, а словно истончалось, становясь аметистовым, а затем сиренево-розовым, как лепестки невиданного цветка, прежде чем выцвести в привычную синеву. Две гигантские птицы с первым дыханием утра уже парили в вышине. Их оперенье отбрасывало на землю подвижные тени, похожие на пятна расплавленного металла и ядовитого мха. Сады Бризеи пробуждались иным хором: стрекотом, жужжанием, шелестом чешуйчатых листьев и тихими, булькающими звуками из чаш плотоядных растений.

Дориана проснулась от запаха дыма и чего-то жарящегося. Она лежала на тёплой лежанке у печи, укутанная в грубые, но удивительно мягкие шкуры, и несколько мгновений просто существовала, позволяя сознанию медленно наполняться. Потом она попыталась собрать в кучу обломки воспоминаний: падение, сад, странную женщину… Реальность навалилась тяжёлым, но твёрдым грузом. Она не дома. Она — в другом мире. Это осознание уже не вызывало паники, лишь глухое, непреложное изумление, будто она смотрела на себя со стороны.

Бризея, уже одетая, помешивала что-то в котле. А в воздухе летали кастрюли и тарелки. Увидев, что Дориана проснулась, она фыркнула.

— О, ожила. А то лежишь, как мешок с костями. Вставай, завтракать будем. И переоденься. Не могу я на это смотреть.

Она жестом указала на сложенную в углу одежду Дорианы — помятые джинсы, пальто и серый свитер, покрытые следами земли и прилипшими волокнами светящегося мха, которые теперь тускло поблёскивали в утреннем свете.

— В таком по Вергарду не ходят. Тут ветра бывают, что ткань в клочья рвут, да и ночи порой холодные. И вид… вид у тебя, как у выброшенного на помойку грызла.

— Кого?..

— Грызл. Мелкая бесполезная тварь. Дети считают их милыми лишь потому, что они жрут кору, а не людей. Но дохлый грызл — жалкое зрелище. Ты сейчас похожа именно на него.

Бризея подошла к большому сундуку, сколоченному из тёмного, почти чёрного дерева, и откинула крышку с глухим стуком. Оттуда пахло ладаном, сушёной мятой и кедровой смолой. Она начала перебирать содержимое, её шершавые пальцы скользили по тканям, что-то бормоча себе под нос.

— Ага, вот. Носила в молодости, когда ещё по миру шаталась, а не в саду осела. Тебе сойдёт.

Она вытащила и небрежно швырнула на стул рядом с Дорианой комплект одежды. Это были практичные, прочные вещи, но с неким своеобразным, диковатым шиком: штаны из мягкой, замшевидной кожи тёмно-зелёного, почти болотного цвета, свободные в бёдрах, но сужающиеся к щиколоткам и укреплённые на коленях заплатами из более плотной, дублёной кожи. К ним шла длинная туника из плотной шерстяной ткани цвета охры — тёплого, солнечного оттенка, с длинными рукавами и высоким стоячим воротом, вышитым по краю простым геометрическим орнаментом тёмно-коричневой нитью. Отдельно лежал широкий пояс, плетёный из толстых шнуров, с тяжёлой медной пряжкой в виде стилизованного листа, и тёплый короткий плащ-накидка из грубой на вид, колючей шерсти, подбитый внутри чем-то невероятно мягким и пушистым.

— Обувь свою тоже оставь — она тут развалится за день, — Бризея достала пару крепких сапог до колена из чёрной, тщательно вощёной кожи. — Вот эти. Может, велики чуть-чуть, но портянками подберёшь. Ну, давай, не зевай. Пока ты наряжаешься, я соберу провиант.

— Спасибо вам большое, — Дориана взяла одежду. Ткань была непривычно тяжёлой, но приятной на ощупь, живой, дышащей, не такой, как бездушная синтетика её мира. Переодеваясь в углу за печью, внутри она чувствовала, как новая одежда, пахнущая травами, дымом и давно ушедшим летом, словно обволакивает её, делая чуть менее чужой в этом месте. Она была немного велика, но в этом ощущалась своя свобода. Сапоги действительно оказались чуть просторными, но Бризея тут же сунула ей два толстых, мягких рулона ткани — те самые портянки, от которых пахло овечьей шерстью и полынью. Когда она всё закрепила должным образом, перетянув пояс и почувствовав его вес на бёдрах, Бризея оценивающе оглядела её с ног до головы. Взгляд янтарных глаз был пристальным, но не критикующим.

— Ну, уже лучше. Хоть смотреть можно. Теперь ты похожа на заблудившегося путника. А теперь иди ешь. Без сил далеко не уйдёшь.

Бризея кивнула в сторону небольшого столика из коряги у стены, где уже стояла миска и кружка, и от них в прохладный воздух хижины поднимался соблазнительный пар. Дориана встала и села за стол.

Завтрак был простым и сытным: плоские золотисто-коричневые лепёшки из какого-то зерна с ореховым привкусом, густая мутная похлёбка с кусками незнакомого корнеплода и ароматными травами, и крепкий травяной чай цвета заката. Ели они молча, и тишина эта была не неловкой, а сосредоточенной, наполненной только звуком чавканья и потрескивания дров в очаге. Шушу, заглядывавший в миску с жалобным мурлыканьем, получил лёгкий, но меткий шлепок от Бризеи и, обиженно жужжа, улетел на свою подушку под столом, свернувшись там в пушистый полосатый клубок.

— Ладно, — сказала Бризея, вытирая рот тыльной стороной ладони с грубыми, потрескавшимися суставами. — Пора в путь. Три дня до Лавиады, если без приключений. А приключения в этих краях любят сами находить путников. Особенно таких, кто пахнет другим миром и несёт на себе следы чужой магии.

Она накинула свой поношенный плащ, взяла посох, чей красный камень слабо вспыхнул в ответ на прикосновение, через плечо перекинула объёмистую сумку из потёртой кожи и ещё одну, поменьше и аккуратнее, сунула в руки Дориане.

— Неси. Там еда на день, фляга с водой и кое-что на случай царапин или укусов. Тяжело не будет, но и балластом не становись.

Они вышли из хижины, и утро в саду предстало перед Дорианой во всей своей ослепительной, сюрреалистичной красоте. Биолюминесцентный мох потух, но растения сияли своими собственными, приглушёнными красками — медными, бронзовыми, тёмно-синими, ядовито-фиолетовыми. Казалось, каждый лист, каждый стебель был отлит из драгоценного металла или вырезан из полудрагоценного камня. Воздух был густ и напоён тысячью запахов: сладкой пыльцы, влажной земли, пряных испарений и лёгкой озонной свежести, будто после грозы, которой здесь не было.

Бризея повела её не той тропой, по которой они пришли, а вглубь сада, к дальней его границе, туда, где гигантские папоротники смыкались в подобие стены. Тропа вилась между исполинскими стеблями, тонущими в полумраке, мимо огромных цветов, поворачивающихся вслед за ними, и через ручейки с водой, отливавшей жидким серебром и благоухавшей мёдом и мятой.

— Сад мой большой, но не бесконечный, — пояснила Бризея, её голос звучал приглушённо в этом зелёном царстве. — За Оградой начинается сам Вергард. Дикий, непокорный и равнодушный. И первое, что нас ждёт — Пропасть Стеклянных Ветров. Испытание как раз для новичков.

Сама Ограда оказалась не забором, а кольцом древних, мёртвых деревьев, чьи стволы были черны, как обугленное дерево, а голые, скрюченные ветви тянулись к небу, словно умоляя о пощаде. Они стояли так плотно, что между ними не было просвета, а из земли у их подножий росли колючие кусты с иглами длиной в палец, сплетаясь в непроходимую стену. Но в одном месте был проход — узкая, тёмная щель, словно деревья сами расступились много лет назад. Бризея провела рукой по шершавой коре одного из стражей, и Дориане показалось, что ствол чуть дрогнул.

— Сами пустили, когда почуяли, что я не уничтожу, а изменю эту землю. Вложу в неё жизнь, а не вычерпаю последнее. Умные были. Мёртвые, но умные. Чуют намерение.

За Оградой мир сменился резко, будто перевернули страницу мрачной книги.

Исчезли буйные краски. Перед ними расстилалась пустошь, но не песчаная, а каменистая и суровая. Земля была усеяна осколками чёрного обсидианового стекла, которое хрустело и звенело под ногами. Воздух стал суше, холоднее, в нём не было и намёка на влажность сада. А впереди зияла гигантская трещина в земле — Пропасть Стеклянных Ветров. Вид её заставил сердце Дорианы сжаться.

Она была чудовищной ширины — противоположный край терялся в серой дымке. Глубину невозможно было оценить — внизу клубились молочно-белые туманы. Но страшнее вида был звук. Или сотни звуков сразу. Ветер, ударяясь о гладкие стекловидные стены, выл на разные лады: то тонким свистом резал слух, то низким рёвом отзывался в костях, то скрипел, словно трутся гигантские льдины, то шептал обрывки слов.

— Раньше здесь была сплошная такая пустошь, — сказала Бризея, повышая голос, чтобы перекричать хор. — Место гиблое. Жизненная сила уходила, оставляя только эту стеклянную скорлупу. Я свой кусок отвоевала, вдохнула в него жизнь. А пропасть осталась. Перебираться будем по Мосту Молчания. Он не любит шума. Поэтому — ни звука. Ни всхлипа, ни крика.

Мост оказался тонкой аркой из того же чёрного, стекловидного камня. Он был не шире двух ступней, без перил, отполированный ветрами до зеркального блеска.

— Иди за мной точно в след. Не смотри вниз. Шаг в сторону — и твоё отражение станет последним, что ты увидишь. И главное — молчи. Даже если небо перевернётся, а мост под ногами превратится в ледяную реку. Ветер лжёт. Он покажет тебе ступеньки, которых нет, или руку твоей матери. Крикнешь — шагнёшь за ними в пустоту.

Бризея ступила на мост первой. Её босые ступни, казалось, прилипали к скользкой поверхности. Дориана сделала глубокий вдох и последовала. Первые шаги были чистым ужасом. Ветер рвал плащ, пытаясь сбросить в бездну. Сквозь камень чудился пугающий простор. Дориана на мгновение скользнула взглядом вниз. И тут же вой сложился в навязчивый шёпот прямо в сознании: «Никто никому не нужна… зачем бороться?..». Голоса её бессонных ночей. Она зажмурилась, вцепившись взглядом в спину Бризеи. Она сосредоточилась только на ритме её шагов. Мост казался бесконечным, но вот её нога наконец ступила на твёрдую землю другого берега. Колени подкосились, тело дрожало, но она удержалась.

Бризея обернулась, и в глубине её янтарных глаз мелькнуло скупое одобрение.

— Неплохо. Для первого раза. Большинство ползёт на карачках. Дальше будет только интереснее, хо-хо! Но, думаю, ты справишься. В тебе есть стержень. Ржавый, покорёженный, но есть.

Пустошь вскоре сменилась другой местностью. Каменистая земля пошла на подъём, и они вошли в лес. Но это был не лес из деревьев. Это был Хрустальный Лес.

Он возник внезапно, как сон наяву. Сотни прозрачных кристаллических образований высились вокруг, подобно застывшим минеральным деревьям. Одни напоминали зазубренные пики кварца, другие — изящные ветви аметиста, третьи — мощные колонны из жёлтого цитрина. Солнце пробивалось сквозь них, превращая лес в гигантскую призму. Миллионы радужных зайчиков играли на земле. Было невероятно красиво и призрачно тихо — лишь лёгкий мелодичный звон, когда ветер касался тончайших граней.

— Красиво, да? — сказала Бризея, обходя острый шип сапфирово-синего цвета. — Но это опаснее моста. На мосту твой враг — страх. Здесь враг — сама красота. Один неверный шаг — и тебе отрежет руку. Или появится пара новых дырок. Не все кристаллы здесь мёртвые. Некоторые реагируют на тепло тела. На выдох. На страх. Иди за мной, не сворачивай. Тропа безопасная здесь одна.

Они шли по едва заметной тропинке. Иногда Бризея останавливалась, доставала кривой нож и срезала маленький дымчатый кристаллик с основания колонны, кладя его в мешочек.

— Это для настоек, — пояснила она. — Успокаивает нервы. А если неправильно приготовить — превращает мозг в кашу.

День прошёл в медленном переходе через Хрустальный Лес. К вечеру они вышли на опушку, где кристаллы сменялись деревьями с листвой глубокого фиолетового цвета и стволами, отливавшими серебром. Здесь, у ручья с чистой водой, бегущей по сланцу, Бризея решила встать на ночлег.

— Разводить костёр здесь можно, — сказала она, скидывая сумку на подстилку из фиолетовой хвои. — Деревья эти не горючие, а ночные твари огня боятся. Думаю, валяется достаточно сушняка. Найди немного. Я палатку поставлю — одну на двоих, так теплее.

Палатка, которую извлекла Бризея, была куском плотной вощёной кожи с защитными рунами. На каркасе из упругих прутьев она образовала низкий уютный шатёр. Внутри она постелила шкуры. Пока Дориана собирала сухие ветки, она буквально ощущала взгляд леса из гущи крон. Через час она принесла топливо. Бризея щёлкнула пальцами. Вспыхнул изумрудно-зелёный огонёк, жадно пожирающий древесину.

— Отлично. Теперь можно и поесть. Устала?

— Немного, — призналась Дориана, опускаясь на шкуру. Усталость была приятной, физической, а не той, что выедала душу в прежней жизни.

Ужин был скудным, но питательным: полоски вяленого мяса, твёрдый хлеб и острый сыр с голубой плесенью. Сидя у огня, слушая переливчатые трели насекомых и далёкие вопли, Дориана спросила:

— Бризея… а кто такой этот Фарс? Что он… за человек вообще?

Бризея, чистившая нож, поморщилась.

— Фарс? Да он и не человек, в общем-то. Старый брюзга. Маг, как и я, да. Но… с другой стороны стекла. Я работаю с тем, что растёт, дышит. Он копается в том, что осталось. В следах, в повреждениях на ткани мира. Знаний у него — как песка в пустыне. Мог бы быть архимагом, иметь башни золота. А он сидит в своей конуре на отшибе Лавиады и перекидывается парой слов разве что со своей псиной

— Псиной?

— Так эту зверюгу называют местные. На самом деле это гигантский чёрный зверь демонических размеров. Нашёл его, по слухам, в Тёмном Лесу за Пепельными Горами. Выкормил; выходил да себе присвоил. И теперь эта тварь служит ему. Умнее иных двуногих, предана до гроба. В Лавиаде его терпят, потому что он выручал деревню. Но он мутный тип. Слишком много знает и слишком мало говорит. Но для твоего дела — лучшего не найти. Если этот след на тебе целенаправленный… он это увидит.

— Понятно… но вы ведь тоже сильный маг. Почему не разбогатели?

— Я? — Бризея фыркнула. — В глупой молодости пыталась. Не получалось. У меня было много амбиций, которые затуманили разум. Вместо того чтобы развивать своё, я бежала за чужим признанием. А потом поняла простую вещь. Золото и титулы не греют душу. А вот когда ты занят тем, отчего в душе горит пламя… тогда ты счастлив. И это счастье дороже всякого блестящего хлама.

— Возможно, вы правы, — тихо сказала Дориана.

— Ну ладно, хватит болтать. Завтра рано вставать, если хотим попасть в Лавиаду, а не болтаться посреди медных полей.

Бризея погасила огонь щелчком и скрылась в темноте. Дориана сидела у углей. Мысли о словах Бризеи смешивались с усталостью. «То, что заставляет твою душу гореть…» Она вздохнула. Что зажигало огонь в ней? Она не знала даже сейчас.

Ночь прошла на удивление спокойно. Раньше Дориана не могла прожить дня без кошмаров. Но вторую ночь подряд сон приходил легко, как тёплое одеяло. Просто тёмная, исцеляющая пустота.

На следующее утро они быстро собрались. Вскоре пейзаж вновь изменился.

Они вышли на бескрайние холмистые поля до самого горизонта. Они были покрыты не травой, а густым мхом цвета старого золота и меди. Под лучами солнца море переливалось, как драгоценный металл. Небо было ясным, а постоянный ветер гнал по полям волны, отчего казалось, что сама земля дышит. Вдалеке виднелись приземистые дома с остроконечными крышами.

— Люди здесь живут? — спросила Дориана.

— Вергардцы. Живут общинами. Суровые, недоверчивые. Не любят чужаков, но к сильным относятся терпимо. Уважают силу. И боятся её. А уважение, смешанное со страхом, — лучшая валюта.

Они обошли поселение стороной. Дориана успела разглядеть фигуры, обрабатывающие поля живыми орудиями, и стада шестиногих существ с рогами цвета слоновой кости.

— Какой же он другой… — вырвалось у Дорианы. — Всё другое. Небо, земля, животные…

— А как пахнет у вас, в Средоточии? — с любопытством спросила Бризея.

— Как пахнет? Ну..пылью, бензином и гарью. Дождём на асфальте… Серостью бетона. Как-то так я думаю.

— Бр-р, — вздрогнула Бризея. — Звучит безвкусно. Как запах гниющего дерева без надежды на грибы.

Дориана не сдержала короткий смешок. Это был первый раз, когда она смеялась не над собой.

Они шли дальше, и медные поля сменялись каменистыми предгорьями.

— Бризея, а что такое… Вергард? Это страна? Континент?

Бризея замедлила шаг.

— Сложный вопрос. Для тех, кто родился здесь, — это весь мир. Для пришедших извне — пристанище. Для других — тюрьма. Вергард — это слой. Один из многих слоёв реальности, как пласты в пироге. Где-то тонкий, где-то прочный. Он разный для каждого. Для тебя сейчас он — дорога. Дорога к ответу. Больше знать пока не нужно. Иди и смотри. Чувствуй. Ответ придёт сам.

— Легко сказать...

К вечеру второго дня на горизонте показались огни, сливающиеся в тёплое пятно.

— Гленмор, — объявила Бризея. — Торговый городишко. Мне нужны ингредиенты. И тебе полезно посмотреть на городскую жизнь.

Гленмор оказался шумным и пёстрым. Узкие улочки вымощены серым камнем, из труб валил душистый дым. Повсюду горели сферы матового стекла со светлячками внутри. Воздух был густ от запахов жареного мяса, кожи, животных и крепкого алкоголя.

Люди были разными: крепкие, с кожей оттенка старого дуба; высокие, бледные существа с серебристыми волосами; коренастые мужчины с каменным оттенком кожи; кто-то с раздвоенным языком, кто-то с маленькими рожками. Язык гудел гортанной речью, но сквозь гул пробивалась знакомая речь на Верхнем.

Бризея уверенно повела её к лоткам, где продавали засушенные глаза в банках, самоцветы со свечением и луки из кости.

— Жди здесь, у фонтана, — сказала Бризея, указывая на массивную каменную чашу. Из центра била мощная струя воды. — Я быстро. Не уходи. Не разговаривай ни с кем. И самое главное — не трогай то, что будут предлагать. Бесплатного не бывает. Цена всегда есть.

Сказав это, Бризея растворилась в толпе. Дориана осталась стоять у фонтана, чувствуя себя абсолютно чужой. Она смотрела на кипящую жизнь, пытаясь уловить знакомые паттерны. Даже смех из ближайшей таверны звучал иначе — отрывисто, с хриплой ноткой, но искренне.

И тут её взгляд зацепился за фигуру на краю площади, в тёмной щели переулка. Там стоял сгусток тьмы, поглощающий свет фонаря. Очертания были нестабильными, дрожащими. Эта аномалия была повёрнута прямо к ней. И смотрела.

Ледяной холод пробежал по спине. Это был страх перед неестественным. Дориана машинально сделала шаг вперёд, пытаясь развеять иллюзию. Ещё шаг. Тень не двигалась. Она почувствовала то самое липкое чувство из магазина Феликса. Оно звало и предупреждало одновременно. Она сделала третий шаг в начало переулка, рука потянулась вперёд…

И вдруг что-то огромное, тёплое и стремительное с силой ударило её сбоку, сбив с ног. Воздух вырвался из лёгких с глухим «Уфф!». Она упала на грудь, ударившись подбородком так, что в глазах помутнело от боли. Мир сузился до острия боли. Над ней нависла массивная туша, загородившая фиолетовое небо. Низкое рычание вибрировало в её грудной клетке.

Сквозь туман Дориана подняла голову. По подбородку текла кровь. Прямо над ней скалился гигантский чёрный волк размером с лошадь. Его холка возвышалась над ней на добрый метр. Мощная лапа придавила край её плаща. Он не набрасывался. Он доминировал, заполняя пространство, и смотрел. Смотрел так, словно поймал странную добычу и решал, что с ней делать. Город вокруг, как ей показалось, в этот самый миг замолчал.

Глава 8. Пир Тьмы

Время сжалось в ледяной комок, застрявший где-то между биением сердца и взглядом. Дориана лежала на холодном камне, ощущая его шершавую, безразличную твердость всем телом. Красные глаза горели, как два запекшихся раскаленных угля. Она ждала. Ждала хруста костей, острой боли, стремительного конца. Зажмурившись, в голове Дорианы вспыхнули образы: вспышка, жар в горле, нарастающий гул, а затем — тишина и пустота, к которой она уже почти привыкла. Но ничего не произошло.

Вместо этого чудовищная голова наклонилась еще ниже. Горячее, влажное дыхание, пахнущее прелыми листьями, свежей дичью и холодным железом, обволокло ее лицо, заставив кожу покрыться мурашками. Волк обнюхал ее, его черный, влажный нос, вздрагивал, втягивая запах страха, чужого мира и чего-то еще. Затем, с ловкостью, несоразмерной его габаритам, он мягко, но неумолимо схватил ее за ворот плаща и поднял. Дориана вскрикнула, коротко и хрипло, когда мир перевернулся, и она резко, больно опустилась на широкую, упругую спину зверя.

Ответом стало низкое, вибрирующее рычание. Оно исходило не из глотки, а из самой груди волка. Воздух вокруг задрожал. Он резко, почти презрительно встряхнулся. Дориана, чтобы не слететь, инстинктивно вцепилась в него сильнее, прижавшись лицом к горячей шерсти, в которой пахло лесом, грозой и силой. Попытка сопротивлени вмиг прекратилась. И ей ничего не оставалось, кроме как покориться, прижавшись к живому, гигантскому существу.

Волк, удовлетворившись ее покорностью, тронулся с места. Его движение было не бешеным галопом, а быстрой, пружинистой рысью. Он легко обходил препятствия и удивленных, отскакивающих в сторону горожан Гленмора, его лапы бесшумно касались земли, будто он был тенью, скользящей по миру. Вскоре он вынес её за пределы огней города.

Путь растянулся в долгую, изматывающую пытку холодом и неведением. Тело затекало, кости ныли от непривычной позы, ледяной ночной ветер свистел в ушах, вырывая слезы. Они мчались через темные, бескрайние поля, где медный мох под луной казался черным, бархатным саваном. Мимо мелькали рощи странных деревьев с фиолетовой листвой, слово шептавших что-то на ветру. Они пересекли мелководную речку, и брызги ледяной воды, взметнувшиеся из-под могучих лап, обожгли кожу, словно уколы игл. Волк не останавливался ни на миг. Его красные глаза, как два кровавых фонаря, выхватывали из мрака путь на несколько метров вперед. Дориана, прижавшись к его спине, закрыла глаза. Ее сознание тонуло в густом, животном запахе зверя, смешанном с запахом влажной земли и собственного немого ужаса, который постепенно переходил в странную, отрешенную апатию. Куда? Как теперь Бризея найдет её? Что с ней будет как только они достигнут места назначения?

Когда он наконец замедлил бег, уже давно занялось утро. Но это было не ясное утро. Небо было затянуто плотными, свинцово-серыми тучами. Свет был тусклым, болезненным, не освещающим, а лишь подчеркивающим унылость пейзажа. Волк не спеша вошел в деревню. Или в то, что от нее осталось.

Должно быть, когда-то это было оживленным и прекрасным местом. Крепкие, срубленные из темного дерева дома с резными наличниками и цветочными ящиками под окнами (ныне сухими и рассыпающимися), стояли вдоль немощеной, раскисшей от недавних дождей улицы. Многие окна зияли темными, слепыми провалами, стекла были выбиты, ставни сорваны и болтались на одной петле, издавая протяжный, тоскливый скрип на ветру. Этот скрип — одинокий, навязчивый — был единственным звуком, царившим в мертвой тишине. На земле, на почерневшей от времени брусчатке у колодца с обломанным журавлем, Дориана заметила темные, бурые, въевшиеся в камень пятна. Кровь. Не свежая, но ее следы были повсюду: у порогов, на стенах возле дверей, на ступенях крылец. Воздух был густым и тяжелым, он пах пылью, гниющим деревом, плесенью и чем-то сладковато-кислым, затхлым, отчего сворачивало желудок.

Волк, не обращая никакого внимания на это мрачное зрелище, уверенно вел ее по главной улице к окраине деревни. Дориана подняла голову, сжимая в онемевших пальцах его шерсть. Ее охватило леденящее, сюрреалистическое чувство — это было точь-в-точь как в тех апокалиптических фильмах, которые она смотрела в своем мире, чтобы отвлечься от серости. Только теперь не было экрана, не было безопасной дистанции. Теперь всё происходило наяву.

– "Зачем он привел меня сюда? Ловушка? Или… это дом Фарса?"— пронеслась в голове слабая искра надежды. Волку быстро надоело сидеть на месте. Он толкнул мордой калитку. Она не была заперта, и с тихим, жалобным скрипом подалась внутрь. Зверь бесшумно скользнул в образовавшуюся щель, оставив калитку открытой. И тут с участка донеслись голоса. Детские голоса. Они говорили на том же гортанном, щелкающем языке, что и жители Гленмора, но интонации были не игривыми, а взволнованными, испуганными, даже недовольными.

А перед низким, широким крыльцом, на пожухлой, но подстриженной траве, сидели дети. Четверо. Трое мальчиков разного возраста — самый младший лет пяти; двое постарше, лет восьми и десяти; и девочка лет восьми с двумя темными, небрежно заплетенными и уже растрепавшимися косичками. Дети столпились вокруг волка, который снова растянулся на земле, и что-то быстро, взволнованно говорили ему, тыкая пальцами в сторону Дорианы, их голоса звучали как потревоженный рой пчел. Волк, казалось, лишь терпеливо слушал, изредка поводя острым ухом, но его горящий, бездонный взгляд не отрывался от нее.

Они замолчали, разом, как по команде, заметив, что она вошла. Четыре пары глаз — темных, светлых, испуганных, любопытных — уставились на нее. В них не было детской радости от нового лица. Была настороженность, усталость, затаенная печаль и немой, всепоглощающий вопрос. Они были одеты в поношенную, но чистую одежду, их лица не были исхудавшими или грязными — их здесь кормили. Защищали. Берегли.

Дориана замерла, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. Любое слово на Верхнем повисло бы в воздухе бессмысленным звуком. Она просто стояла, ощущая себя незваным призраком, чужеродным пятном в этой последней, хрупкой клеточке жизни.

И тогда заговорил зверь. Вернее, в воздухе зазвучал голос. Низкий, спокойный, отчетливо женский, идущий не из пасти, а как будто из самого пространства вокруг нее, проникая прямо в сознание.

— Ты из Средоточия, верно? От тебя пахнет иначе,чем от жителей Вергарда.

Дориана вздрогнула всем телом, отшатнувшись. Голос звучал и внутри черепа, и снаружи, создавая жутковатый стереоэффект.

— Не бойся. Я не собираюсь тебя есть. Пока что, — мысленный голос прозвучал сухо, почти с юмором. — Я Виола из рода Лонгфеев. Мы известны как хорошие охотники, защитники и… искатели. Чувствительные к следам и аномалиям. Я учуяла тебя в Гленморе, и вместе с тобой — запах трав Бризеи Зелевар. От вас, средоточцев, всегда веет тоской. Прости за подобный приём. Мне стало любопытно, что за ветер занес тебя в наши края, и я решила разобраться с этим самостоятельно, как умею. Так что скажи, что тебе здесь нужно?

Дориана с трудом собрала разбегающиеся мысли. Волчица говорит. Читает ее как открытую книгу. Знает Бризею.

— Я… мне нужен Фарс. Он здесь? Бризея сказала…

— Он ушел, — мысленный голос Виолы прозвучал твердо, как удар топора по дереву. — На север. К Руинам Молчания. Там шевельнулась одна из старых печатей. Он пошел проверить. Должен был вернуться к рассвету. Вот только… — Она не договорила.

Ветер, до этого лишь лениво перебиравший верхушки трав за забором, внезапно ожил. Он усилился, превратившись в порывистый, злой вихрь, который завыл в щелях между кольями забора, заскрипел ставнями на заброшенных домах так, будто они вот-вот сорвутся. Серые тучи на небе, и без того низкие, начали сгущаться, темнеть, наползать друг на друга с угрожающей скоростью, как стаи доисторических хищных рыб. По спине Дорианы пробежал ледяной, необъяснимый холодок — предчувствие, впитанное кожей, а не осознанное умом.

Виола мгновенно вскочила. Вся ее поза преобразилась: спина выгнулась дугой, шерсть встала дыбом, обнажившись могучее телосложение. Она зарычала — на этот раз физически, и этот звук заставил сжаться внутренности. Она бросила быстрый взгляд на детей, а затем ее мысленный голос, теперь резкий, рубленый и повелительный, обрушился на Дориану:

С неба донёсся звук. Пронзительный, леденящий кровь крик, похожий на смех умалишенного, пропущенный через скрип ржавых, никогда не смазанных петель. Потом еще, и еще — десятки, сотни таких криков, сливающихся в оглушительный, безумный хор. Дориана подняла голову, и ее дыхание перехватило.

Но они были не одни. На заборах, на крышах покинутых домов, из самих теней, рождаемых утренним полумраком, начали материализовываться мелкие, сгорбленные фигурки. Человечки ростом с младенца, но со старческой, серой, морщинистой кожей. Их рты были растянуты в зловещих, неестественно широких ухмылках, полных игольчатых, острых зубов. За спинами у них болтались тонкие, цепкие хвостики с маленькими, костяными шипами на конце. Они хихикали, тонко и противно, перекликались рычащими звуками и все их внимание было приковано к дому за забором, к ним.

Дориана вздрогнула, сорвалась с места и побежала к крыльцу. Один из страшных человечков, сидевший на самом заборе их участка, встретился с ней взглядом. Его ухмылка стала еще шире, из уголка рта потекла струйка темной слюны. Он приготовился к прыжку, его тощие лапки сцепились с древесиной.

На коньке крыши небольшого сарая, примыкавшего к дому, стояла фигура с луком в руках. Высокая, прямая, в длинном, развевающемся на злом ветру черном плаще. Лицо было скрыто плотно, до самых глаз, обернутым вокруг головы и нижней части лица серым, потертым шарфом. Но глаза… Глаза горели в сгущающемся полумраке. Красные. Глубокие, как старинное вино, темные, как запекшаяся кровь. Холодные. Ясные. Абсолютно бесстрастные.

Он двигался с пугающей, почти сверхъестественной грацией, которая не имела ничего общего с человеческой мягкостью. Это была грация отточенного механизма. Убрав лук за спину, свободной рукой он схватил странный инструмент на поясе: массивный, четырехзубый стальной крюк, прицепленный к сложной системе цепей и ремней. Почти не целясь, одним резким, точным движением он метнул его через двор. Крюк с глухим стуком впился в конек крыши его собственного дома, вонзившись в черепицу. Фарс дернул за цепь — и полетел. Нет, скорее он совершил огромный, мощный прыжок, используя крюк как точку опоры, и на мгновение завис в воздухе над двором, его плащ взметнулся вокруг, как крыло летучей мыши.

Он произнес что-то в воздухе. Не на вергардском, не на Верхнем. Звуки были низкими, гортанными, полными древней, забытой силы, они звучали как команда или призыв. И в его свободной руке вспыхнул свет. Не пламя, не электрическая дуга. Это был сгусток холодного, серебристого сияния, который вытянулся, сформировав длинный, прямой, почти невесомый на вид клинок. Клинок не отражал свет — он, казалось, поглощал его, и вокруг лезвия воздух мерцал и дрожал. Этим призрачным оружием, сделав в воздухе два невообразимо быстрых взмаха, он рассеял еще пару костлявых птиц, уже пикировавших на него с неба с пронзительными визгами. Твари не упали — они испарились с коротким, шипящим звуком, как капли воды на раскаленной плите.

Но их было слишком много. Пока Фарс сражался на крыше превращаясь в размытое пятно черного и серебряного света, десятки мелких, хихикающих тварей и несколько особенно крупных «птиц» устремились через двор. Их цель была очевидна: Дориана, Виола и та дверь, из-за которой доносился сдавленный, детский плач.

Виола зарычала — на этот раз это был звук, рвущий глотку, наполненный такой чистой, необузданной яростью, что Дориану отбросило назад на шаг. Волчица шагнула вперед, став живой, дышащей стеной между нападающими и домом. И затем с Виолой произошло нечто невозможное. Ее тело затрепетало, будто под кожей закипела ртуть. Она росла в размерах. Ее кости затрещали, мускулы вздулись, обрисовавшись под шкурой, как канаты. Она стала еще массивнее, еще чудовищнее, ее холка теперь была выше крыши сарая. Лонгфей взмахнула своим огромным, пушистым хвостом — не для баланса, а как грозным, сокрушительным оружием. И поднялась буря. Не магическая, а рожденная чистой физической силой — вихрь, вырвавший с корнем пласты земли, поднявший тучи пыли и сухой травы. Он пронесся по двору, как таран, сметая с ног и унося прочь полчища мелких тварей. Те верещали, цепляясь тощими пальцами за землю, но их относило к забору, где они с хрустом ударялись о острые колья и растворялись в клубах едкой, черной мглы.

Дориана, оглушенная рёвом, визгом и воем ветра, действовала на чистом, животном инстинкте. Она рванулась к двери и втолкнула внутрь девочку и одного из мальчиков, выглядывавших наружу. Затем, обернувшись, она увидела самого младшего. Он сидел на земле, плача, пытаясь подняться, сбитый с ног отброшенным порывом. Не думая, она бросилась к нему, накрыла своим телом, прижав к холодной земле, чувствуя, как над ее головой со свистом пролетают обломки и слышатся взвизгивания атакующих существ. Она гладила его по голове, бормоча бессвязные слова утешения на своем языке, зная, что он не понимает ни звука, но надеясь,что это заставит его не так сильно бояться.

– Все хорошо, не бойся, я здесь, я с тобой, я не дам тебя в обиду… — шептала она в такт бешеному стуку собственного сердца.

Виола, превратившаяся в живую бурю, отгоняла порывами ветра мелких демончиков и вгрызалась в плоть пикирующих на нее костяных птиц. От ее укусов те взвизгивали и рассыпались черным, вонючим пеплом.

Наверху, на крыше, Фарс двигался с легкостью, бросавшей вызов гравитации. Его серебристый клинок оставлял в воздухе светящиеся шлейфы, которые медленно таяли. Он исчез так же внезапно, как и появился. Маг вновь достал и вскинул лук, вновь что-то говоря на странном языке. Теперь он не целился в отдельных тварей. Он натянул тетиву, и на ней сама собой возникла стрела, сплетенная не из дерева и металла, а из сгустка ослепительно-белого, чистого света. Он выпустил ее не в тварей, а высоко в небо, в самое сердце сгустившейся черной тучи, в самое скопление костяных птиц.

Стрела исчезла в темноте. Наступила секунда звенящей, невыносимой тишины. Дориана, прижимая к себе ребенка, подняла глаза, не понимая. Неужели промахнулся? Но затем, откуда-то из глубин туч, донесся грохот. И небо разорвало. Не огнем, не молнией. Его разорвал ослепительно-белый, абсолютно чистый свет, что резал глаза. Он обрушился вниз не лучом, а целым водопадом, затопив деревню, двор, каждый камень, каждую тень. И этот свет, казалось, был губителен для вражеских существ. Твари в небе взвыли в один, оглушительный, полный агонии голос — и начали рассыпаться, как пепел, уносимый внезапно налетевшим ветром. Те, что оставались на земле, завизжали и, шипя, бросились прочь, растворяясь в трещинах, в тенях домов, будто их никогда и не было.

Битва наконец-то закончилась

Дети выбежали из дома. Они, рыдая и смеясь сквозь слезы, бросились к Виоле, обнимая ее мощную шею, зарываясь лицами в густую шерсть, что-то быстро, захлебываясь, говоря на вергардском. Волчица мягко тыкалась в них носом, облизывала щеки, и в ее красных глазах светилось что-то похожее на нежность и глубочайшую усталость.

Дориана медленно поднялась с земли, отпустив мальчика, который переглянулся с ней и затем, всхлипывая, побежал к другим детям. Она стояла посреди двора, вся в пыли и грязи, с разодранными о камни ладонями, и смотрела на крышу. Фарс спустился. Не с помощью крюка. Он просто спрыгнул с двухметровой высоты, легко, бесшумно, сгруппировавшись и приземлившись на ноги с кошачьей мягкостью. Его плащ опал, приняв обычные очертания. Он повернулся и пошел через двор к ней. Его шаги были медленными, размеренными, абсолютно бесшумными на утоптанной земле.

И тут ее охватил страх. Новый, иррациональный, животный страх, более острый, чем ужас перед неизвестными существами. Страх перед ним. Он был высок, под два метра уж точно, его плечи под плащом казались невероятно широкими, а движения, при всей их плавности, выдавали сконцентрированную, стальную силу. Ткань по-прежнему скрывала половину его лица, но красные глаза в прорезях горели, изучая ее с холодной, безжалостной, микроскопической интенсивностью. Он приближался, и Дориане захотелось отступить, спрятаться за Виолу, исчезнуть — лишь бы не видеть этого пронзительного, всевидящего взгляда.Он казался воплощением опасности, более древней и непостижимой, чем летающие костяные твари. Опасности, которая мыслит.

Фарс остановился в двух шагах от нее. Дети и Виола притихли, наблюдая. Ветер трепал полы его плаща и ее спутанные волосы. Красные глаза скользнули по ее лицу, задержались на ссадине на подбородке, на порванном рукаве, на дрожащих, испачканных землей руках. Он осматривал ее, как ученый осматривает редкий предмет. И затем заговорил. Голос был низким, слегка хрипловатым, будто редко используемым, но слова были абсолютно четкими, выверенными, на безупречном языке Верхних.

— Объясни. Кто ты? И как ты, обитательница Средоточия, оказалась в моем доме в час нападения армии тьмы?

Глава 9. Клеймо

Мгновение, последовавшее за вопросом Фарса, растянулось в ледяную вечность. Дориана стояла посреди двора, чувствуя, как его взгляд сканирует её подобно хищной птице, высматривающей малейшую трепетную слабость в своей добыче. Воздух, всё ещё тяжёлый от запаха гари и озона, казалось, сгустился вокруг них в плотную, незримую субстанцию.

— Я… — начала она, но голос предательски сорвался на хриплый шёпот.

— Она здесь, потому что я привела её, — прозвучал низкий, властный голос Виолы. Лонгфей поднялась, и её мощный корпус, покрытый въевшейся пылью и копотью, отряхнулся с тихим шелестом. Её глаза, два тлеющих угля, сверкнули в сгущающихся сумерках. — Я учуяла её след в Гленморе, переплетённый с запахом трав Бризеи Зелевар. На ней — клеймо. Ты знаешь его природу. Оставлять такую приманку в городе, когда тьма уже поднимается с болот, было бы глупостью.

Фарс медленно повернул голову в её сторону. Его поза, полная сдержанной мощи, не изменилась, но напряжение в воздухе слегка спало, сменившись чем-то вроде глубочайшей, хронической усталости.

— Бризея, — произнёс он это имя так, словно выплевывал горькую косточку. — Неисправимый сорняк, вечно прорастающий сквозь трещины в чужих делах и удобряющий их новыми проблемами. Предсказуемо.

Дориана моргнула, удивлённая. «Сорняк»? Так он отзывается о женщине, чья воля сковала в гармонии целые сады из хаоса?

— Она… она пыталась помочь, — тихо, но упрямо возразила Дориана, отыскав в себе крупицы почти забытой смелости. — Сказала, что только ты сможешь помочь..избавиться от этого следа.

И Дориана рассказала. История лилась с её губ сбивчиво, путаясь в деталях, окрашиваясь в цвета стыда, ярости и бессилия. Увольнение, ставшее одновременно освобождением и приговором. Давящая пустота чистых стен её квартиры. Пожелтевший конверт, настойчиво вернувшийся из небытия. Тёмная дверь в магазине «Хронос» и ядовитый голос Феликса. Падение — не сквозь пространство, а сквозь пласты собственной изодранной души. Затем — ослепительный, опасный мир Садов Бризеи, где красота была оболочкой выживания. И путь сюда, через Стеклянные Ветры, Хрустальный Лес и поля, к Лавиаде.

Фарс слушал, недвижимый, как изваяние. Только лёгкий поворот головы, когда она упоминала Феликса, выдавал живой интерес. Когда голос её окончательно угас, повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Виолы и сдержанным перешёптыванием детей, прижавшихся к её тёплому боку.

— Я услышал, — наконец произнёс Фарс, и его голос, ровный и лишённый всякой эмоциональной окраски, прозвучал как вердикт. — В момент, когда тёмные твари атаковали, ты не искала спасения за чужой спиной. Ты бросилась на землю, чтобы своим телом прикрыть ребёнка. Иррациональный поступок. С точки зрения тактики — глупость. С точки зрения морали — показатель. Это даёт тебе право на кров и на мою помощь.

Он резко развернулся к детям и отчеканил несколько коротких, жёстких фраз на вергардском языке, Дети мгновенно кивнули и потянули Дориану за рукав к низкому, прочному крыльцу. Виола мягко подтолкнула её мордой в спину — движение, в котором читалось и одобрение, и нетерпение. Фарс, бросив последний оценивающий взгляд на двор, усеянный тёмными пятнами и стрелами, и на небо, где таяли последние клубы чёрного дыма, тяжело ступил вслед за ними.

Дом внутри оказался воплощением контраста с внешним запустением Лавиады. Воздух был густым и сложным: вокруг пахло старой, добротной древесиной, воском для полировки, бумагой и сушёными травами. На первом этаже стоял массивный деревянный стол, служивший одновременно и обеденным, и рабочим, был завален свитками, причудливыми приборами из бронзы и стекла, и осколками минералов. Рядом, у сложенного из дикого камня камина, располагался уголок отдыха — низкий диван с мягкимм подушками. Над камином, на простых железных крюках, висел длинный, прямой меч в невзрачных ножнах, почерневших от времени. Но больше всего поражало количество книг. Стеллажи из тёмного дерева, вздымавшиеся до самых потолков, ломились под тяжестью знаний: кожаные фолианты с тиснёными на корешках таинственными символами, свитки в медных тубусах, похожие на свёрнутых драконов, ряды склянок, где в мутноватой жидкости плавали загадочные образцы. Это был не архив, а целый арсенал учёного-отшельника.

Фарс без слов провёл их на второй этаж по узкой, скрипучей лестнице. Коридор венчали несколько дверей: две детские, просторная комната Виолы с огромной лежанкой из шкур, спальня самого мага, дверь в которую была приоткрыта, позволяя увидеть строгую, почти аскетичную обстановку; и, наконец, небольшая, но уютная гостевая комната с кроватью под лоскутным одеялом, сундуком и столиком у круглого окошка, из которого открывался вид на задний двор и далёкие, зубчатые вершины гор.

Только теперь, в тёплом, дрожащем свете масляных лап, Дориана разглядела его, когда он снял капюшон и размотал ткань, скрывавшую нижнюю часть лица. Она замерла, ожидая увидеть дряхлого старца по описаниям Бризеи. Но перед ней был мужчина, чья внешность сбивала с толку. На вид — лет тридцать, не больше. Кожа —бледная, фарфоровая, будто никогда не знавшая солнца, и на этом фоне его глаза, теперь полностью открытые, горели двумя точками тёмно-рубинового угля. Черты лица — острые, высеченные неумолимым резцом: высокие скулы, прямой, почти идеальный нос, тонкие, плотно сжатые губы. Но больше всего поражали волосы. Густые, иссиня-чёрные, словно отлитые из ночного неба, они были заплетены в сложную, но безупречно аккуратную косу, спадавшую ему на спину и заканчивавшуюся чуть выше поясницы. Он казался не человеком, а ожившим изваянием какого-то забытого, беспощадного божества — прекрасным, ледяным и абсолютно чуждым.

— Подойди, — его голос, низкий и слегка хрипловатый от редкого использования. — То, что вцепилось в тебя, нужно внимательно разглядеть. Будет больно..

Дориана, повинуясь безотчётному инстинкту, сделала шаг вперёд. Он взял её руку. Его пальцы были сухими и холодными. Боль пришла не мгновенно, а нарастала волной — та же, что и в доме Бризеи, но теперь это было не жжение, а леденящий холод, пронизывающий до самых костей. Она вскрикнула, пытаясь отдернуть руку, но его хватка была подобна стальным тискам. Холод пополз вверх по руке, влился в грудь, ударил в голову. Это было ощущение, будто её душу вывернули наизнанку и начали методично, безжалостно ощупывать каждую старую, гноящуюся рану, каждое унизительное воспоминание, каждую каплю отчаяния, которую она так тщательно хоронила в себе.

Вокруг их ног на тёмных половицах вспыхнул и завертелся призрачный круг из серебристо-холодного света. И в этом свете, в самой глубине её сознания, зазвучали голоса.

— «Без меня ты — ничто. Пыль. Пустое место!» — рокотал всесокрушающий бас отца.

— «Дочка… как же низко ты пала…» — шипел разочарованный, полный жалости шёпот матери.

— «Я могу сделать твою жизнь очень лёгкой… или невыносимой. Выбирай. » — скользил масляный, пошлый голос Репчикова.

— «И что же? Он оказался прав?» — насмехался бархатный, язвительный тембр Феликса.

Они накатывали, как прилив, грозя захлестнуть, утопить в ужасе самоуничижения. Дориана зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как слёзы катятся по её щекам. Ещё немного — и она сорвётся и вновь разобьётся вдребезги.

И вдруг, сквозь этот адский хор, тоненькой, чистой, как хрустальный колокольчик, пробился другой голос.

—« Дориана Романовна… возьмите, пожалуйста. Она обязательно принесёт счастье»

В её внутреннем взоре возник Вова. Не призрак, а живое, яркое воспоминание: его серьёзные, слишком взрослые для ребёнка его возраста глаза, чуть вздёрнутый нос, пальцы, крепко сжимающие тёмную старую монету. На его лице была не детская шалость, а глубокая, отчаянная надежда. И в этот миг, сквозь боль и унижение, она успокоилась.

Но образ мальчика вдруг задрожал, затрепетал, как отражение в воде от брошенного камня. Картинки в голове понеслись с бешеной скоростью, сливаясь, накладываясь друг на друга: бесконечный школьный коридор, перешёптывания коллег в коридоре, пугающие каракули на полях тетради Серёжи Кривцова… Но эти каракули сейчас ожили, вырвались с бумаги, превратившись в тех самых костлявых, визгливых тварей с пустыми глазницами, что с воем пикировали на неё, разевая клювы прямо перед лицом.

— Тёмный артефакт, — произнёс он наконец, и его слова упали в гробовую тишину комнаты, как капли ледяной воды. — Древний. Пропитанный голодом по чужой боли. Он не должен был найти ребёнка. И уж тем более — через ребёнка найти тебя.

Дориана, с трудом переводя дух, подняла на него залитое слезами лицо.

— Этого я не знаю, — отозвался Фарс, отворачиваясь к окну, за которым сгущалась ночь. — Дети, особенно те, кто чувствует мир острее других, нередко становятся невольными проводниками для подобных сущностей. Артефакт, вероятно, питался его тихим отчаянием, его одиночеством. И мальчик, сам того не понимая до конца, нашёл способ переложить эту ношу на взрослого, на того, кто в его мире олицетворял силу и авторитет. Жестокий расчёт, но по-детски логичный. Для него ты была учительницей. Ты должна была всё исправить по его мнению.

Волна горячего, удушающего сострадания накатила на Дориану. Не к себе — к тому маленькому, серьёзному мальчику с монеткой в ладошке. Он плакал, прощаясь с ней. Он дарил ей последнее, что у него было, в надежде на счастье, даже не подозревая, что дарит проклятие.

— Что… что мне делать теперь? — её шёпот был едва слышен.

— Теперь на твоей душе не просто шрам, а клеймо, — ответил Фарс, не оборачиваясь. — Феликс, судя по всему, изъял физический носитель — саму монету. Но влияние артефакта уже глубоко вросло в тебя за то время,что ты держала его у себя. Тебя с колыбели преследуют неудачи. Монета питалась твоими эмоциями и несчастьями. Теперь ты стала приманкой для существ, что кормятся подобными эмоциями. И для Армии Тьмы тоже.

Фарс медленно обернулся. Его бледное лицо в отсветах пламени камина казалось вырезанным из призрачного мрамора.

— Вергард живёт магией. Она не в заклинаниях в книгах, а в самом воздухе, в дыхании земли, в соке растений и биении сердец. Мы, рождённые здесь, учимся ощущать её частицы, впитывать и формировать силой воли, подкреплённой эмоциями. Радость, любовь, решимость, жажда защиты — рождают светлую магию, созидательную, дающую жизнь. Страх, ненависть, отчаяние, жажда разрушения — питают магию тёмную. Армия Тьмы — порождение и оружие последней. Их создал и веками взращивал в подземных безднах властитель Гвинама, демонической страны падших, жаждущий подчинить и поглотить всё живое. Раньше ему противостояли боги Высьмирья..но сейчас всё иначе...

Он сделал паузу, и в его ровном, холодном голосе прозвучал тонкий намёк на презрение.

— Боги. Существа, чья сила была неразрывно связана с верой, молитвами, надеждами созданных народом. Они вели войны, устанавливали законы, вмешивались в судьбы… а потом просто отвернулись. Запечатали врата в свою небесную твердыню и перестали отвечать на мольбы. Оставив миры на растерзание тьме. Величественное самоубийство бессмертных. С тех пор храмы пусты и разграблены, вера обратилась в пепел. И теперь линию обороны держат такие, как я, как Бризея… и такие, как они. — Он коротким жестом указал на потолок, за которым находились дети. — Мы защищаем то, что осталось, как умеем.

Дориана слушала, и странное, почти безмятежное спокойствие опустилось на неё. Её старый мир был заточён в серых тонах офисных стен, в тихом ужасе неоплаченных счетов и в гулком одиночестве. Этот мир полыхал красками магии и сражался с полчищами монстров. Но суть, ядро проблемы, оставалось тем же: жизнь, в каком бы мире она ни протекала, — это бесконечная череда испытаний. Нет такого места, где всё будет гладко.

Фарс замер. Его рубиновые глаза, обычно столь отстранённые, пристально впились в неё, и в их глубине вспыхнула искорка неожиданного интереса, похожего на интерес коллекционера, обнаружившего неучтённый редкий экземпляр.

— Для существа из бесцветного Средоточия, в тебе, вопреки всему, сохранился стержень, — констатировал он. — Ржавый, погнутый жизнью, но стержень. Это… вызывает уважение.

В этот момент на лестнице послышался топот, и в комнату, словно стайка пёстрых, шумных птиц, ворвались дети. Страх, казалось, уже испарился, сменившись детским любопытством и желанием загладить свою вину перед гостьей. Они окружили Дориану, наперебой что-то щебеча на вергардском. Старший мальчик со смуглой кожей и странными, будто мазками белой краски, полосами на высоких скулах, сунул ей в руку потёртое, но добротное ожерелье из тёмного дерева и костяных бусин. Девочка с двумя светлыми, растрёпанными косичками и тонкой чешуёй, мерцавшей, как перламутр, на сгибах локтей и запястий, положила на стол рядом гладкий, отполированный временем камешек цвета весеннего неба. Её брат-близнец, с такими же чешуйчатыми отметинами, но более сдержанный, молча протянул две ещё тёплые, душистые булочки, сдобренные тмином. Но больше всех тронул самый младший. Его густые волосы были цвета спелой моркови, а нос — необычной, слегка вздёрнутой формы, с чёрной, влажной мочкой, что придавало его лицу одновременно трогательное и немного звериное выражение. Застенчиво потупившись, он протянул Дориане венок, бережно сплетённый из полевых цветов — синих, жёлтых и белых.

Дориана приняла его, и на её губах, непроизвольно, дрогнула первая за долгое время искренняя, не вымученная улыбка, от которой даже щёки немного заболели от непривычки.

— Это Аргос, Линша, Шерен и Нельт, — отчеканил Фарс, представляя их по очереди. В его голосе, когда он говорил о них, появились едва уловимые, стальные нотки ответственности. — Их семьи пали во время набегов тьмы на окрестные фермы. Родителей и соседей утащили в подземные туннели, что ведут в Гвинам. Они нашли дорогу сюда. Теперь они мои ученики. Я учу их тому, что знаю: языкам, чтобы понимать мир; наукам, чтобы познавать его; магии… и тому, как выжить в нём.

Фарс секунду изучал её, его взгляд скользнул по решительному подбородку, по упрямо сжатым губам, по глазам, в которых страх боролся с решимостью. Затем он кивнул — коротко, деловито.

Это был простой, практичный жест, лишённый всякой сентиментальности. Но для Дорианы, годы существовавшей в вакууме, где её чувства и потребности игнорировались или высмеивались, эта простая, суровая забота о физическом ранении значила многое. Она взяла баночку и кивнула, не в силах подобрать слов.

Фарс преобразился мгновенно. Вся отстранённость исчезла, сменившись сконцентрированной, смертоносной готовностью. Он метнулся к двери без единого звука. Дориана и Виола последовали за ним, и страх, холодный и липкий, снова сжал её горло. Неужели очередная атака тёмных существ?

Но едва они выскочили на крыльцо, страх сменился облегчением, смешанным с нелепым весельем. Из-за высокого частокола доносилась яростная ругань на вергардском, которую Дориана узнала бы из тысячи — по её ритму, неистовству и абсолютной, бесшабашной искренности.

Бризея.

Виола издала короткое, больше раздражённое, чем злое, рычание, сверкнув клыками. Фарс же просто скрестил руки на груди, приняв позу вечного, непоколебимого утёса.

— Я не стар. Я мудр. В отличие от некоторых, чьи знания не глубже лужи после дождя.

Дети, высунувшиеся из-за двери, уже не сдерживали смех, наблюдая за привычным, как оказалось, спектаклем. Их хихиканье, звонкое и беззаботное, казалось, ещё больше злило Бризею и вызывало едва заметную судорогу раздражения в уголке рта Фарса.

Когда словесная битва наконец исчерпала себя, Дориана осторожно спросила:

— Ауру этого лохматого сторожа я за пять миль чуять научилась! Да и над Гленмором тьма пронеслась стаей а потом двинула прямиком в сторону Лавиады. Догадаться, где искать тебя, труда не составило. Пришла, чтоб убедиться, что из тебя ещё не сварили похлёбку. Жива, цела — и ладно. Ну, а теперь мне пора возвращаться. В садах без присмотра всякая нечисть распускается. Фарс, она теперь твоя головная боль. Разбирайся.

И, не попрощавшись, не обернувшись, она зашагала прочь, её силуэт быстро растворился в клубах пыли, будто её и не было.

Но учились дети не в доме, а на заднем дворе, на упругом ковре из подстриженной травы, под открытым небом.

— В помещении сейчас небезопасно, — пояснил Фарс, раскладывая материалы на траве. — Дети учатся чувствовать и направлять потоки энергии. Ты же пока являешься нестабильным резонатором, привлекающим внимание извне. На открытом пространстве легче контролировать и пресечь нежелательные последствия.

Он раздал задания. Детям — свитки с грамматикой языка Верхних для самостоятельной работы. Дориане же вручил увесистый фолиант, страницы которого были испещрены причудливыми, изогнутыми символами вергардской письменности, больше похожими на следы когтей или сплетение корней, чем на буквы.

— Магия, — говорил он своим ровным, лишённым тепла голосом, — есть высшая форма точности. А язык, письменность — её фундамент. Ошибка в одной черте руны может исказить заклинание до неузнаваемости, обратив защиту против тебя самого.

— Вряд ли, — ответил Фарс без тени сожаления. — Ты — дитя иного мира, чья природа не рождена в симбиозе с энергией Вергарда. Но знание рун — оружие само по себе. Понимая, какие символы использует противник, какую силу он призывает, ты можешь предугадать его действия, выбрать верную тактику и укрыться. В битве выживает не всегда самый сильный, а самый предусмотрительный.

Виола наблюдала за ними, растянувшись на крыльце. Её пронзительный взгляд скользил от старательно склонённых детских головок к Дориане, впивающейся глазами в страницы. В этом взгляде читалось нечто большее, чем просто наблюдение — одобрение, смешанное с лёгким удивлением. Немногие, попав в дом Фарса, так бросались в учёбу, зная его требовательность.

День тянулся, наполненный напряжённой, монотонной работой ума. К вечеру голова Дорианы гудела от нагромождения новых символов, звуков и правил, но внутри, под грудой усталости, теплился странный, почти забытый огонёк — азарт ученика, крошечная, но гордая радость от преодоления очередного барьера непонимания. Последний раз подобное она чувствовала на первых курсах университета, когда мир ещё казался полным возможностей.

Фарс дал знак окончания, велев ей закрепить пройденное в одиночестве.

Дориана поднялась в свою комнату. Под трепетный свет масляной лампы, отбрасывающий гигантские, пляшущие тени на стены, она до глубоких сумерек выводила пером на грубой бумаге неуклюжие, корявые вергардские руны, бормоча их звучания. Чем дольше она сидела, тем сильнее наваливалась физическая усталость, сладкая и тяжёлая. Она уже потянулась, чтобы погасить свет и лечь, когда в дверь раздался робкий, едва слышный стук.

— Можно войти? — донёсся из-за двери неуверенный голос на ломаном, но абсолютно понятном Верхнем.

Дориана вздрогнула. Аргос. Она открыла дверь. Мальчик стоял на пороге, стараясь придать своему лицу и позе взрослую, мужественную серьёзность, но смущение и детская неуклюжесть выдавали его с головой.

— Да, правда. Хотя в моём мире мы зовём его иначе, — она позволила себе лёгкую, усталую улыбку.

— Да! Я читал в одной из книг Господина Фарса. Кажется, оно называется Зе… Зем…

— Земля?

— Да, точно! Земля!

— Так ты уже можешь говорить на Верхнем?

Лицо Аргоса изменилось. Детская неуверенность испарилась, сменившись сосредоточенной, не по годам взрослой решимостью.

— Это необходимо. Чтобы мы могли защитить себя, друг друга, этот дом. Чтобы сражаться с тёмными тварями. И… чтобы однажды найти и спасти наших родителей.

Дориана замерла.

— Но… их же…

— Да, их утащила Армия Тьмы, — перебил он, и в его глазах вспыхнул не ребяческий, а настоящий, выкованный в страданиях огонь веры. — Но я знаю, что они живы. Я чувствую. И только мы, выучив всё, что сможет дать нам Господин Фарс, сможем вернуть их.

Аргос немного поболтал с ней о книгах, о странных растениях в саду Фарса, о том, как тяжело давался ему Верхний язык в начале. Потом, пожелав ей спокойной ночи с лёгким, почти взрослым поклоном, скрылся за дверью.

— «Он делает из них воинов, — думала она, глядя в потолок. — Из маленьких детей, которые должны играть и мечтать, он куёт солдат для своей тихой войны. И это… это неправильно. Так не должно быть».

Но в глухой, всепоглощающей тишине ночи, нарушаемой лишь далёким, тоскливым завыванием ветра в гор, её беззвучному протесту не ответил никто. Только холодный, тяжёлый груз новой реальности лежал на груди, и предчувствие, что грядущие дни принесут не только знания, но и тяжёлые, неудобные истины.

Глава 10. Урок Боли

Предрассветный свет в Вергарде не струился томно из-за горизонта, а врезался в мир острыми лезвиями, рассекая фиолетовую мглу и выхватывая из темноты контуры предметов с безжалостной четкостью. Дориана проснулась не от этого света, а словно вынырнула из вязкой трясины беспокойного сна. Веки были тяжелыми, будто присыпанными пеплом, а в висках стучала усталость. Ночь здесь, в этом доме, оказалась не тихим убежищем, а полем боя с очередными кошмарами. Вновь и вновь вспыхивали кадры вчерашней диагностики — серебристый круг, леденящий холод, пронизывающий до костей, и хор голосов, выворачивающий душу наизнанку.

Правая рука, от запястья до локтя, ныла всю ночь. Боль была неострой — скорее, ощущением внутреннего обморожения, будто под кожей вместо живых тканей застыла ледяная жила, а сама кожа стала пергаментно-тонкой и хрупкой.

В доме царила густая тишь, нарушаемая лишь сдержанным, ритмичным поскрипыванием старых деревянных балок. Казалось, само здание вздыхает в полусне. Дориана осторожно поднялась, стараясь не шевелить больной рукой, и спустилась по лестнице, где каждый скрип ступеней звучал пугающе громко. Никого. Дети, должно быть, еще спали. Не было видно и массивного силуэта Виолы.

Желая вдохнуть воздуха, чтобы прогнать остатки дремоты и давящее чувство одиночества, Дориана вышла на низкое, прочное крыльцо. И замерла, затаив дыхание.

Во дворе, на утоптанной земле, спиной к дому, стоял Фарс. Он был бос, одет лишь в простые темные штаны из грубой ткани. Его торс, обнаженный в прохладном утреннем воздухе, был обращен к восходящему солнцу. В его руках плавно, с грацией, двигался длинный прямой клинок. Сталь ловила первые лучи и рассыпала их вокруг. Это не была грубая сила. Это была математика, воплощенная в кадром взмахе . Каждая мышца его спины, каждый рельеф плеч и пресса играл под бледной кожей, демонстрируя не просто тренированность, а отточенность, доведенную до абсолюта годами — нет, скорее, веками — железной, нечеловеческой дисциплины.

Но совершенство было жестоко искалечено. Шрамы. Их было не просто много — они были летописью, высеченной на плоти. Сеть тонких, белых линий, похожих на следы от когтей или стрел. Глубокие, зубчатые борозды на правом боку и левом плече — словно его пытались разорвать пастью какого-то исполинского зверя или рассечь ударом топора. И два самых чудовищных, заставлявших сжаться желудок: два старых, ввалившихся рубца в районе лопаток. Они были настолько глубокими и симметричными, что выглядели как отметины от двух гигантских клыков или, что было еще страшнее, как следы от ударов двух огромных копий, вонзенных одновременно сзади насквозь. От этого зрелища по спине Дорианы пробежал ледяной озноб, смесь ужаса и невольного, почти мистического почтения перед тем немыслимым количеством боли, битв и, возможно, предательств, что вмещал в себе этот человек.

Фарс завершил сложную, виртуозную связку, замер на миг в безупречной, скульптурной стойке — и тогда, не оборачиваясь, его ровный, не сбившийся ни на йоту голос разрезал утреннюю тишь:

— Доброе утро. Привычка раннего подъема или что-то не даёт покоя?

Дориана вздрогнула, пойманная на наблюдении, чувствуя себя школьницей, пойманной за подглядыванием.

— Да..что-то не даëт покоя, — пробормотала она хриплым от недосыпа голосом. — И… рука. Она… ледяная. И ноет, будто внутри застряла огромная заноза.

Фарс плавно развернулся на пятках, воткнул клинок острием в землю у самого края крыльца и подошел. Его шаги были бесшумными. Красные глаза, изучающе скользнули по ее лицу, отмечая синеву под глазами и напряженные губы, затем опустились к ее правой руке. Он взял ее за запястье — прикосновение было сухим, прохладным и абсолютно безличным, как прикосновение врача.

— Воспаление и блокировка эфирного канала, — отчеканил он, отпуская ее руку. — Моя диагностика была… избыточно агрессивна для системы, не имеющей врожденной гармонии с магией Вергарда. Твое тело воспринимает внешнее магическое вмешательство как чужеродный токсин или химический ожог. Я не учел этого фактора. Это моя ошибка.

В его голосе не было ни капли сожаления или оправданий — лишь холодная, аналитическая констатация просчета в расчетах. Это, как ни парадоксально, успокоило Дориану больше, чем любое сочувствие.

— Можно… это как-то исправить?

— Приготовлю отвар на основе плакун-травы и корня серебристого мха. Втирай утром и вечером. Должно нейтрализовать остаточный эффект и снять воспаление. — Он кивнул, деловито и коротко. — А теперь, если твои вопросы исчерпаны, мне нужно завершить утренние дела.

Он повернулся и направился обратно к клинку, вынув его ищ земли и затем зайдя в дом. Дориана сжала губы до боли. Слова о детях, о его методах, которые клокотали у нее внутри с прошлого вечера, подступили к горлу. Но сейчас он был погружен в свои дела, и она не решалась ворваться в него, нарушить хрупкое, чисто деловое перемирие, установившееся между ними после вчерашнего ада.

Вскоре дом внутри ожил. По лестнице спустились дети, потирая кулачками глаза и заглушая зевки. Увидев их — Аргоса с уже знакомой серьезностью на лице, близнецов Линшу и Шерена, держащихся за руки, и маленького Нельта, который чуть не споткнулся на последней ступеньке, — Дориану пронзило острое, незнакомое чувство. Что-то теплое и щемящее одновременно, похожее на умиление, смешанное с горькой, почти материнской нежностью и чувством ответственности, которого у нее никогда не было раньше.

Фарс, уже облаченный в свой темный плащ, отдавал тихие, четкие распоряжения на вергардском языке. И дети действовали, как части механизма. Аргос, приняв вид маленького полководца, готовил что-то у печи под беглым, но внимательным взглядом мага. Близнецы, словно два зеркальных отражения, синхронно принялись расстилать на столе чистую ткань и расставлять деревянную посуду. Нельт, надув щеки от важности, с упоением возился с глиняными кружками. Виола, в своем величественном волчьем обличье, растянулась у самого теплого места у камина, ее умные, янтарные глаза, похожие на два тлеющих уголька, лениво скользили от одного ребенка к другому, отмечая каждое движение.

Фарс коротко велел Дориане пока наблюдать и осваиваться. Это «пока» неприятно кольнуло — она чувствовала себя лишним звеном в этой слаженной системе. Но она стиснула зубы и промолчала.

Завтрак был прост и сытен. Густая, зернистая каша цвета темного меда с отчетливым ореховым привкусом. Овощи и фрукты невиданных форм и ядовито-ярких цветов: синие, шишковатые клубни, крошечные алые ягоды, собранные в гроздья, и продолговатые плоды, отливающие перламутром. Дети ели с аппетитом, и Дориана, преодолев секундную робость, последовала их примеру. Синий клубень оказался хрустящим и слегка сладковатым, с легким послевкусием миндаля. Фарс не присоединялся к трапезе за столом. Он стоял у узкого окна-бойницы, медленно, почти машинально отправляя в рот ложку за ложкой, но его взгляд никогда не оставался внутри — он постоянно блуждал по горизонту, сканируя дали, холмы, линию леса, выискивая малейший намек на угрозу.

После еды произошло маленькое, будничное чудо. По короткой команде Фарса дети притащили большую, почерневшую от времени деревянную лохань. Маг, не отрываясь от наблюдения за окном, щелкнул пальцами. Воздух над лоханью дрогнул, и она до краев наполнилась чистой водой. Нельт и близнецы с визгом восторга, тут же забыв про сонливость, принялись орудовать тряпками и мыть посуду, а Аргос с важным видом убрал остатки еды в массивный, резной буфет. Дориана наблюдала, завороженная. Магия здесь была не уделом избранных и не оружием для грандиозных битв. Она была частью повседневности, удобным и естественным инструментом, как для нее когда-то были водопроводный кран или стиральная машина. И от этого осознания стало вдруг немного горько: этот мир, со всеми его чудесами, для нее был закрыт, как книга на неизвестном языке.

— Пора, — позвал её Фарс, распахивая дверь во двор. Свет на улице теперь был полным, золотистым. — Сегодня работаем с фундаментом. Чувствами.

Учеба снова проходила на упругом ковре из подстриженной травы. Но сегодня на траву не легли книги. Фарс, встав в центр образованного детьми круга, начал объяснять что-то на вергардском. Дориана уловила лишь знакомое, ключевое слово «магия», прозвучавшее на вергадском как «алхар». Дети послушно сели в позу лотоса, скрестив ноги и положив руки на колени ладонями вверх. Их лица, обычно столь оживленные, стали спокойными и сосредоточенными.

— Они учатся слушать, — тихо пояснил Фарс, заметив ее вопросительный взгляд. Он стоял рядом, объяняя своим низким голосом. — Слышать биение сердца земли. Чувствовать дыхание мира, течение энергии в живых и неживых вещах. Это первый шаг. Без этого любое заклинание — просто пустой звук.

И затем Дориана увидела это. Не эффектные вспышки, а первые, робкие признаки пробуждения. У Аргоса между сомкнутых ладоней вспыхнули и тут же погасли крошечные, оранжевые искорки, словно пытающиеся разжечься в неподатливом воздухе. Чешуйки на тонких запястьях Линши и Шерена засветились изнутри мягким, молочно-жемчужным сиянием, пульсирующим в такт их дыханию. А кончики непослушных рыжих волос Нельта приподнялись, как от статического электричества, и с них посыпались золотисты искорки, таявшие в воздухе, не долетев до земли.

Фарс бесшумно обходил каждого. Он негромко что-то говорил, поправлял угол наклона спины у Линши, мягко развернул ладони Шерена. Его движения были нежными, почти отцовскими, и это контрастировало с его обычной ледяной сдержанностью. Чувство гордости поднялось в груди Дорианы. Они старались. Они были не просто выжившими детьми — они были талантливыми учениками, и он, этот суровый отшельник, видел это и взращивал.

Затем началась практика. Дети выстроились в линию. Аргос вышел вперед, лицо его стало собранным. Он произнес короткую, отрывистую фразу, и под его босыми ногами проступил на земле круг — не нарисованный, а словно выжженный невидимым паяльником. В его центре светилась сложная руна. Дориана, вспомнив наставление Фарса, всмотрелась. Знак напоминал трезубец или языки пламени. И ее догадка подтвердилась — из сведенных вместе ладоней мальчика с глухим рокотом вырвался сдерживаемый поток огня. Он сделал резкий выпад вперед, и поток, будто обретя волю, устремился в небо, создав на миг впечатляющий, хоть и недолгий, столп багрово-золотого пламени.

Шерен и Линша потерпели неудачу. Их попытки вызвать хотя бы легкий ветерок или сгусток света закончились лишь едва уловимым дуновением, сорвавшим пару травинок, и мгновенным, слабым всплеском сияния на чешуе. Они понурились, на их лицах отразилось разочарование. Фарс что-то сказал им, коротко и твердо, и они, кивнув, отошли назад, но в их опущенных глазах читалась упрямая решимость исправиться в следующий раз.

Нельт, робкий и нервный, вышел, когда его назвали. Он боязливо оглянулся на Виолу, на Дориану. Девушка, поймав его взгляд, мягко улыбнулась и кивнула. Мальчик, кажется, набрался духу. Он прошептал заклинание, и из земли рядом с ним, с тихим шелестом, выросли не корни, а гибкие, живые древесные побеги. Они переплелись, сформировав на мгновение маленький, причудливый трон, на который Нельт сел, широко улыбаясь. Его успех был встречен не аплодисментами, а радостным, одобрительным гулом товарищей и скупым, но однозначно одобрительным кивком учителя. На лице Фарса мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение.

А затем атмосфера сменилась. Фарс подозвал Аргоса и, проведя рукой по воздуху, материализовал из пустоты два деревянных тренировочных меча с обтянутыми кожей рукоятями. Один он вручил мальчику. Дориана почувствовала, как внутри все сжалось.

Сначала это напоминало учебный спарринг: размеренные выпады, отработка базовых блоков, работа над стойкой. Фарс двигался медленно, явно давая ученику время на реакцию. Но постепенно, почти незаметно, темп начал нарастать. Удары становились быстрее, резче, они уже не обозначались, а наносились, пусть и деревянным оружием. Аргос, стиснув зубы, отбивался, но его отбрасывало, он спотыкался, терял равновесие. На его предплечье проступили красные полосы от ударов. Дети, сидевшие рядом с Дорианой, притихли. Линша бессознательно сжала руку брата.

— Господин Фарс всегда так тренирует Аргоса с мечом, — прошептала Линша на ломаном верхнем, не отрывая взгляда от спаринга.

— Он говорит, что только так можно научиться сражаться, — так же тихо добавил Шерен.

— Но иногда после… все очень болит, — жалобно, почти неслышно, произнес Нельт.

Дориана видела, как меняется взгляд Фарса. Исчезла наставляющая отстраненность. В его красных глазах вспыхнул холодный, сфокусированный взгляд охотника, оценивающего слабость добычи. Он готовил очередной удар — не сильнее, но на опережение, направленный в зону, которую Аргос только что открыл. Мальчик, уже измотанный, прикрылся, но его блок был запоздалым. И в этот момент в памяти Дорианы хлынуло не воспоминание, а чувство — острое, давно похороненное: собственный детский страх, гулкий голос отца, тяжелую, поднятую для удара руку, абсолютную, парализующую беспомощность. И рядом — образ матери, которая лишь отворачивалась.

Она не думала. Тело двинулось само, на чистом, слепом инстинкте.

Удар, предназначавшийся Аргосу, пришелся ей в затылок, чуть выше шеи. Мир на миг провалился в оглушительный, высокий звон и ослепительно-белую вспышку боли, от которой перехватило дыхание. Она пошатнулась, но устояла, широко расставив ноги, буквально встав между мальчиком и учителем, заслонив его своим телом.

Фарс замер в завершении удара, его рука с мечом все еще была вытянута. На его обычно бесстрастном лице мелькнуло искреннее, почти комическое изумление. Но уже через долю секунды оно было сметено холодной, сдерживаемой яростью. Он медленно опустил руку.

— Зачем ты вмешалась? — его голос был тише обычного, и от этого только опаснее. — Отойди. Урок не окончен.

— Это неправильно, — выдохнула Дориана. Голова гудела, в ушах все еще звенело.

— Что?

— Я сказала, это неправильно! — ее собственный голос прозвучал хрипло и громче, чем она могла предположить, сорвавшись на крик, в котором смешались боль и ярость. — Это не тренировка! Это… это насилие! Посмотри на них! Они дети, Фарс, а не войны! Ты не учишь — ты ломаешь их!

— Я учу их не бояться боли, — его голос стал ледяным, монотонным, словно читающим смертный приговор. — Мир сломает их, если они будут слабыми. Я делаю их сильнее. Выковываю. Меня ковали так же.

— Но он ребенок! Ты требуешь от него невозможного! Ты почти не оставляешь ему шанса!

— А ты предлагаешь альтернативу? — он сделал один, плавный шаг навстречу, и пространство между ними сгустилось, наполнилось напряжением. — Конкретный, рабочий метод? Нет? Тогда твои слова — просто эмоциональный шум. Разговор окончен.

Он был прав. У нее не было плана, системы, знаний этого мира. Только слепая, инстинктивная ярость за беспомощных, за тех, кого некому защитить. И эта ярость, смешавшись с болью от удара и старыми, незажившими обидами, вырвалась наружу вместе с самыми глупыми, самыми ранящими словами, какие только можно было найти:

— Да, ты прав! У меня нет лучших методов! Но… но я думаю, что родители этих детей поступили бы точно так же, как я! Они защитили бы их! Твои родители… — она сделала шаг вперед, глядя ему прямо в глаза, — они ведь наверняка защищали бы тебя, если бы видели, как с тобой так обращаются!

Воздух вокруг Фарса словно замерз и треснул. Напряжение достигло точки кипения и выплеснулось не взрывом, а леденящим, абсолютным молчанием. Его пальцы, сжимавшие деревянную рукоять, сжались так, что костяшки побелели, а само дерево издало резкий треск и разлетелось на щепки, рассыпавшись у его ног.

— Не смей, — прошипел он, и это был не голос, а голое рычание, вырывающееся из самой глубины, где таились демоны, о которых она и не подозревала. — Не смей говорить о том, о чем не имеешь ни малейшего понятия.

Он швырнул обломок рукояти, и тот, не долетев до земли, растворился в воздухе вместе с мечом Аргоса, исчезнувшим из рук ошеломленного мальчика. Весь его гнев теперь был сфокусирован на ней, холодный, сконцентрированный, как лазерный луч.

— Ты так уверена в своем понимании? Прекрасно. Пора перейти от слов к делу. Заняться твоим клеймом.

Теперь вся его фигура излучала безжалостную решимость. Аргос отошёл к остальным детям. А Дориана была один на один с Фарсом.

— Корень твоей проблемы — в эмоциях. Они дикие, неуправляемые. Они и есть пища для метки. Научишься контролировать их — ослабишь маяк для Тьмы. Начнем. Я буду говорить. Ты будешь стоять здесь. Дышать ровно, грудью, до самого низа живота. И считать. Про себя. Сначала до ста. Потом до пятисот. Потом до тысячи. Пока не перестанешь вздрагивать от каждого слова. Пока они не станут для тебя просто звуком.

И он начал. Его голос не повысился. Он даже понизился. Но каждое слово было отточено, как бритва, и попадало точно в цель.

— Ничтожество. Ошибка природы. Пустое место. Ты всех подвела. Ты здесь лишняя. Чужеродное тело, гниющая плоть в здоровом организме. На тебя смотрят и видят только слабость. Тебя презирают. Ты принесла сюда смерть. Жалкая, слабая, ни на что не годная тряпка. Тебе некуда идти. Тебе не на что надеяться. Ты сгниешь здесь, в своем страхе, как сгнила там, в своем сером мирке…

Дориану начало трясти. Мелкая, неконтролируемая дрожь пробежала от пяток до макушки. Слезы, горячие и соленые, подступили к глазам, застилая взгляд. Каждое слово било не по ушам, а прямо в душу, находило старые, плохо зажившие синяки, вбивало новые гвозди. Она впилась ногтями в ладони так, что, казалось, вот-вот проткнет кожу.

Раз. Два. Три. Дыхание срывалось, превращалось в короткие, судорожные вздохи. Десять. Одиннадцать. Она отчаянно пыталась представить стену. Толстую, стеклянную, холодную и абсолютно гладкую стену между собой и этим голосом. Двадцать. Двадцать один. Слова продолжали падать, одно за другим, монотонным, неумолимым дождем. Пятьдесят. Что-то внутри начало меняться. Слова еще резали, но уже не проникали так глубоко, будто та самая стеклянная стена начала уплотняться. Она изо всех сил концентрировалась на счете. На физическом ощущении земли под подошвами сапог. На далеком, пронзительном крике невидимой птицы в небе. Семьдесят. Семьдесят один.

Фарс замолчал так же внезапно, как начал. Тишина, наступившая после, была оглушительной.

— Достаточно, — произнес он своим обычным, ровным тоном. — Ты дрожишь, но устояла в этот раз. Для первого раза — приемлимо.

Он развернулся и ушел в дом, не оглядываясь, оставив ее стоять посреди двора с коленями, подкашивающимися от нервной дрожи, и с ледяной пустотой внутри, которая оказалась страшнее и мучительнее любой физической боли.

Весь остаток дня в доме висело тяжелое, невысказанное напряжение. Они не обменялись ни единым взглядом, ни словом. Фарс ушел в свой кабинет, откуда доносился шелест страниц и тихий звон стеклянной посуды. Дети, чувствуя грозовую атмосферу, тихо занимались в своих комнатах, изредка перешептываясь. Дориана отсиделась на своей кровати, уставившись в окно, где горы постепенно окрашивались в багровые и лиловые тона заката.

— «Я виновата… Я полезла не в свое дело. Но и он… он тоже был не прав. Так нельзя. Но я задела что-то… ужасное. И все, что он сказал… это ведь правда. Какая разница, Земля это или Вергард? Я все та же Дориана. Слабая. Сломленная. Никому не нужная. Просто тряпка, которую жизнь швыряет из угла в угол…»

Тихие, горькие слезы текли по ее щекам, оставляя соленые дорожки. Она даже не пыталась их смахнуть. В них была странная, горькая правда.

В дверь постучали — негромко, но настойчиво. Дориана вздрогнула, поспешно проводя рукавами по лицу.

— Да..? Войдите.

Дверь открылась, и в комнату вошла незнакомая девушка. Высокая, стройная, с королевской осанкой. Ее кожа была безупречно белой, как первый снег, а волосы — густыми, иссиня-черными, ниспадающими тяжелыми волнами почти до пояса. Она была одета в простую, но хорошо сшитую белую рубашку и темные, свободные штаны, на босу ногу. Но глаза… это были те самые глаза: красные, как спелый гранат, умные, всевидящие и знакомые до боли. В длинных, изящных пальцах она держала маленькую стеклянную баночку с мутновато-зеленой жидкостью.

— Мы еще не были представлены в этом облике, — сказала девушка, и ее голос — низкий, с легкой, приятной хрипотцой — стер последние сомнения.

— Виола? — прошептала Дориана. — Ты… ты можешь менять форму?

— Лонгфеи — существа пограничья. Наша природа… текуча, — девушка позволила себе легкую усмешку, протягивая банку. — От Фарса. Отвар. Для руки. И для головы тоже не помешает.

— Спасибо, — Дориана взяла прохладную банку, бесцельно вертя ее в пальцах, чувствуя гладкость стекла. — Мне… ужасно стыдно. Я, конечно, не отказываюсь от своих слов. Его методы… они пугают меня. Но я высказала все не так… я задела что-то, о чем не следовало говорить. Я не знаю, как теперь подойти и… и извиниться. Даже смотреть ему в глаза страшно.

Виола тихо вздохнула и присела на край кровати, приняв элегантную, непринужденную позу.

— Интересный вы народ, средоточцы.

— В каком смысле?

— Странный. Говорите то, что думаете, а потом съедаете себя заживо за то, что сказали. Ты была права в сути, но выбрала наихудший из возможных моментов. Ты должна была говорить с ним наедине, когда клинки убраны, а не в пылу спарринга. Попробуй с ним разговаривать после обеда. Он обычно в это время читает у камина. Он в это время более..расслабленный.

— Ты, наверное, намекаешь, что мне стоит пойти к нему сейчас?

— Ты быстро соображаешь. Для средоточки. — Виола встала, ее движения были плавными и бесшумными. — Не тяни. И не бойся говорить прямо. Даже если ничего не изменится — а с Фарсом это вполне вероятно. Но ты будешь знать, что попыталась. Это единственный способ жить, не оглядываясь на груз упущенных возможностей. Жить без сожалений.

Она вышла, закрыв дверь беззвучно, оставив Дориану наедине с банкой, своими мыслями и этой новой, пугающей идеей.

— «Жить без сожалений…»

Прошло несколько долгих минут, наполненных внутренней борьбой. Наконец, Дориана встала, поставила банку на стол и спустилась вниз.

В главной комнате было тихо и уютно. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены и книжные полки теплые, пляшущие тени. Фарс сидел в своем глубоком кожаном кресле, погруженный в изучение массивного фолианта в кожаном переплете. Свет пламя золотил его бледные, острые черты, смягчая их суровость, делая почти человечными.

— Фарс… — ее голос прозвучал тише шепота, но он его услышал. — Можно… поговорить?

Он медленно отложил книгу, не закрывая ее, и поднял на нее взгляд. В его красных глазах не было ни гнева, ни раздражения — лишь глубокая, вековая усталость и что-то вроде ожидания. Он молча, легким движением, похлопал по широкому подлокотнику кресла рядом с собой. Дориана, словно на эшафот, опустилась на указанное место, уставившись в свои сплетенные на коленях пальцы, чувствуя, как комок подступает к горлу. И тогда на ее голову, на макушку, где еще ныло от удара, легла тяжелая, прохладная ладонь.

— Сильно болит? — спросил он так тихо, что слова почти потонули в треске поленьев.

Это простое, почти нежное внимание, этот неожиданный жест сломали последние внутренние укрепления. Слезы, которые она пыталась сдержать, снова предательски навернулись на глаза.

— Не очень… Я… я думала, ты меня возненавидел. Мне так стыдно… Я сказала ужасные вещи. Прости меня… я не хотела…

Он не ответил сразу. Его рука оставалась на ее голове, большой палец совершал медленные, почти незаметные круговые движения у виска, странно успокаивающие.

— Гнев, — начал он наконец, и его голос был задумчивым, обращенным скорее к огню, чем к ней, — это вспышка магмы. Яркая, ослепляющая, разрушительная. Но магма остывает. Остается лишь холодный, черный базальт и… осадок. Я был зол. За вмешательство. За нарушение дисциплины урока. Но потом… магма остыла. И я смог рассмотреть твои слова. Их суть.

Он помолчал, его взгляд потерялся в танце пламени.

— Я никогда никого не учил. Знания добывал сам с кровью и болью. Мечу меня учили так: если упал — вставай. Если не можешь — научись. Цена обучения — не в монетах, а в шрамах. Я думал, это единственный путь. — Он медленно перевел на нее взгляд, и в его глазах читалась не слабость, а тяжелое, новое для него осознание. — Но ты… ты была учителем. Ты знаешь, как доносить знание. Как вести за собой, а не гнать перед собой кнутом. В этом… мне есть чему поучиться у тебя.

Дориана подняла на него глаза, пораженная до глубины души.

— У меня? Но ты… ты знаешь так много. Обо всем.

— Нет, — он покачал головой, и в уголках его тонких губ дрогнуло что-то неуловимое, тень тени улыбки. — Я не всезнающий. Так решили другие, увидев результат, но не поняв процесса. А переубедить людей, когда они накрутили себе образ в голове, — задача порой невыполнимая.

— О, поверь, я знаю это как никто другой..

— Я знаю, что тебе тяжело, Дориана. — Его голос стал еще тише в уютной полутьме комнаты. — Внутри тебя немало боли. Но ты пытаешься замуровать ее, как опасного узника в самой глубине темницы, вместо того чтобы… разобрать по кирпичику, понять и отпустить.

— Для меня..это казалось единственным правильным решением.

И тогда слова полились сами, тихим, срывающимся, но неудержимым потоком. Она рассказывала ему о ледяном величии отцовского кабинета, о беззвучных слезах матери, о своем побеге, который обернулся бегством по кругу, о долгом, унизительном скольжении на самое дно собственной жизни. Она не рыдала, но голос дрожал, срывался на шепот, и с каждым сказанным словом будто спадал с души тяжелый, мокрый пласт грязи. Фарс слушал. Не перебивая. Не делая оценок. Его рука по-прежнему лежала на ее голове, тяжелая и неподвижная, единственная точка опоры в этом катарсисе.

— Ты не одна, — сказал он, когда она, наконец, замолчала, исчерпанная. Его слова падали в тишину комнаты, как камешки в темный колодец. — Люди, в которых осталась искра… они часто проходят самые темные туннели. И на выходе перед ними всегда две дороги. Одна — возненавидеть весь мир за причиненную боль, выжечь в себе все, что может болеть. Другая — помнить о своей боли, но направить эту память не внутрь, а вовне. Протянуть руку тем, кто страдает сейчас. Ненавидеть — легко. Но идти дальше, не дав боли убить в тебе последние ростки доброты… это и есть самая трудная битва.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его красных, бездонных глубинах не было ни жалости, ни снисхождения — лишь суровая, неумолимая правда воина, знающего цену каждой ране.

— Не дави слезы. Они — не слабость. Они — свидетельство. Свидетельство того, что тебе было больно. А боль должна находить выход. Иначе она становится ядом, который ты пьешь сам, надеясь отравить других.

И тогда она сдалась окончательно. Слезы хлынули не рыданиями, а тихим, беспрерывным потоком, смывая остатки стыда, горечи, одиночества. Она плакала за маленькую девочку, которой было страшно, за подростка, которого не понимали, за женщину, которая заблудилась в собственной жизни. Она плакала, содрогаясь, а он просто сидел рядом, его молчаливое присутствие, его тяжелая рука на ее голове были единственным якорем в этом бушующем море горя. Ему не нужны были слова. В этой тишине, в этом простом, немом жесте было больше понимания, принятия и настоящей человечности, чем она получала за все предыдущие годы, вместе взятые.

Плач постепенно стих, сменившись глухой, опустошающей, но странно легкой усталостью, будто с плеч свалилась гора, которую она тащила неизвестно сколько. Она все еще сидела, уткнувшись лбом в складки его плаща на плече, а он не отстранялся, позволяя ей оставаться в этом хрупком убежище.

За окном наступали сумерки. На небе Вергарда уже виднелись звëзды. В доме было тихо. Где-то наверху, убаюканные защитной магией стен, мирно спали дети — Аргос, Линша, Шерен, Нельт. Где-то на крыльце, свернувшись могучим клубком и насторожив чуткие уши, дремала Виола. А в комнате у камина, в ореоле теплого, трепещущего света, сидели двое потерянных душ: одна — с невидимым клеймом прошлого на душе, другая — с видимыми шрамами бесчисленных битв на теле. И в этой тишине, в этом хрупком, едва родившемся перемирии, начинало вызревать нечто новое. Не дружба. Но понимание. Признание друг в друге не слабости, а иной, непривычной силы. И, возможно, самое главное — начало долгого, трудного и не гарантирующего успеха пути к исцелению. Пути, на который они, каждый со своим грузом, теперь ступили вместе.

Глава 11. Урок Тишины

После той ночи у камина прошло несколько дней.Учёба текла привычным руслом — двор, дети, напряжение магии в воздухе, пахнущем пыльцой и горящим железом. Фарс не стал мягче. Его шрамы не стерлись, а голос не набрал теплоты. Но в его ледяной сосредоточенности появилась новая грань — сфокусированное изучение. Он не просто терпел её присутствие — он начал наблюдать, и в его вопросах о детях, об их реакциях, сквозь дидактический тон пробивалась подлинная, почти научная жажда понять иную логику — логику сердца, а не расчёта.

Дориане, к её собственному удивлению, нравилось это. Была горькая ирония в том, чтобы учить бессмертного мага, чьи знания тянулись вглубь веков, таким простым и таким сложным вещам: что похвала для Аргоса важнее сотни исправлений, что Линша нуждается не в указаниях, а в возможности выбрать сама, что Шеренну порой нужно чуть больше времени, чтобы сосредоточиться, что слёзы Нельта — это не слабость, а исчерпанный словарь для боли, которой он не может назвать. Фарс впитывал эти знания, не споря, лишь задавая уточняющие вопросы. И в этом была странная, хрупкая форма равенства..

Утро началось не с деревянных мечей и не с гортанного звучания рун или магии, а с тишины. После завтрака, когда следы от мисок ещё не остыли, а дети убежали наверх в сопровождении Виолы, Фарс указал ей на старое кожаное кресло у камина. Кожа была потёрта до бархатистой мягкости, впитав запах дыма, старой бумаги и времени.

— Садись. Смотри. Не думай. Просто смотри и слушай мир.

— И что я должна услышать? — её голос прозвучал громче, чем хотелось, нарушая зыбкую грёзу утра.

— Всё. Скрип половицы, принимающий твой вес. Жужжание мошки, бьющейся в паутину за ставнями. Стук собственного сердца. И паузы между этими звуками — самые важные. В них живёт фон. Контроль над эмоциями начинается с умения отделить их шум от шума тела. Голод, усталость, холод — всё это создаёт гул, на который наслаивается твой страх. Научись различать инструменты в этом оркестре. Научись отделять одно от другого.

Первые минуты были чистой, изощрённой пыткой. Мысли метались, как перепуганные летучие мыши в склепе черепа:

—«Это абсурд. Я сижу, как идиотка. Он просто проверяет мою покорность. Чем я здесь вообще занимаюсь?». — Она чувствовала каждый неловкий изгиб своего тела, каждое предательское движение века. Но под тяжестью его неподвижного присутствия — он сидел напротив, погружённый в фолиант с потёртым переплётом, будто высеченный из тёмного гранита, — внутренний шум начал стихать. Не сразу. По капле.

Постепенно, сквозь наваждение собственного разума, начал проступать внешний мир. Да, где-то в глубине стены скрежетало дерево о камень. Ветер, этот выл в щели под крышей тонкой, тоскливой флейтой. А её собственное дыхание, сперва рваное и неглубокое, вытянулось в ровную, медленную волну.

И тогда, в этой вновь обретённой тишине, она наконец ощутила то, что хотела. Клеймо. Оно было маленькой, совершенной пустотой где-то в грудной клетке. Леденящая точка, которая не болела, а высасывала тепло из окружающей плоти, будто чёрная дыра микроскопического масштаба. Её пульс отдавался в ней глухим, ледяным эхом.

— Что ты чувствуешь? — его тихий голос заставил её вздрогнуть.

Она открыла глаза. Мир вокруг не изменился, но восприятие стало острым, как лезвие.

— Это не боль, — прошептала она, глядя куда-то внутрь себя. — Это… отсутствие. Холодная пустота. Как будто внутри меня есть место, где ничего нет.

Фарс отложил книгу. Его рубиновые глаза, обычно столь отстранённые, теперь были полностью сфокусированы на ней.

— Точное описание. Это и есть форма твоего клейма. Не рана, а пропасть Она питается не кровью, а теплом — надеждой, волей, твоим покоем. Твоя задача — не позволить твоим страхам и сомнениям падать в эту пропасть, как камни. Иначе она будет расширяться.

Дориана молча кивнула. Это не было уроком магии. Это был анализ её души. И теперь они знали с чем работают, а также как минимизировать действие её клейма.

После этого возвращение к рунам обрело новый смысл. Символы на пергаменте перестали быть абстрактными завитками. Каждая линия теперь была несущей или декоративной, каждый изгиб — направлением силы, каждый угол — точкой концентрации. Она по-прежнему не чувствовала жужжащей энергии Вергарда, но теперь видела основу, на которой эта энергия держалась.

Фарс заглянул к ней, когда она, прикусив губу, выводила сложный знак «течения». Он вошёл беззвучно, как всегда без стука. Его тень упала на лист.

— Здесь, — его палец, холодный и точный, коснулся бумаги рядом с её дрогнувшей линией. — Ты внесла колебание. Знак «потока» у тебя превратился в знак «затора» или «заикания». В лучшем случае он бесполезен. В худшем, будучи заряженным, обратит энергию внутрь и разорвёт канал мага. Сущность верна, но исполнение лживо.

— Но я не могу почувствовать разницу, — в её голосе прозвучала знакомая, горькая нота.

— Нет. Но понимание структуры — уже щит, помнишь? Если увидишь, что противник плетёт эту руну с подобным изъяном, ты будешь знать, где его ткань порвётся. Продолжай.

Он удалился так же бесшумно, оставив её наедине с парадоксом: она, лишённая магии, училась читать синтаксис её ошибок.

После обеда солнце за пепельными вуалями туч, вырвалось на свободу. Свет стал густым и медовым В нём пылинки дома казалось танцевали. Виола, потягиваясь во весь свой волчий рост, объявила поход к ручью. Дети встретили новость восторженным гамом. Дориана тоже вызвалась, бросив вопросительный взгляд Фарсу. Маг лишь кивнул, не отрываясь от тигля, где варилось что-то, пахнущее озоном и горьким миндалем. Но его взгляд — острый, как наконечник стрелы, — проводил их до двери.

Дорога к ручью была погружением в память земли. Они шли мимо скелетов Лавиады. Аргос шёл впереди с важностью картографа, Виола — мохнатым, бесшумным эскортом. Линша и Шерен вцепились в руки Дорианы, их тонкие пальцы с перламутровыми чешуйками были удивительно тёплыми. Нельт устроился на широкой спине Виолы, вцепившись в её шерсть, а его рыжие волосы торчали в разные стороны.

При дневном свете руины не казались менее жуткими — они обретали чудовищную детализацию. Вот дом с крышей, провалившейся внутрь. Вот забор, где на ржавом гвозде раскачивалась тряпичная кукла. Ткань выцвела до цвета мокрой золы, пуговицы-глаза были бездонными чёрными дырами. Ветер шевелил её тряпичные волосы, и в паузах между порывами казалось, что пустые зрачки медленно, неотрывно следят за процессией живых. Нельт, сидевший на спине Виолы, вжался в её шерсть. Линша так крепко сжала руку Дорианы, что та похолодела.

— Не смотрите, — тихо сказала Виола на Верхнем, и её голос прозвучал как заклинание. — Такие вещи…впитывают последние отчаяние, последний крик. Опасности нет, но тень остаётся.

— Что же здесь случилось? — спросила Дориана, хотя боялась ответа.

Лонгфей фыркнула, и в звуке был пепел былых пожарищ.

— Набег. Но не яростный, не с когтями армии тьмы. Этот был тихим. Из Дремлющих Болот пришёл туман, который не захотел уходить с рассветом. А в нём…царили тени-обманщицы. Они не ломали двери. Они стучались. Звали по именам. Шёпотом, который копировал голоса любимых: мужей, жён, плач младенцев. Большинство… большинство не выдержало. Открыло. Или вышло на зов. — Она встряхнула могучей головой, и в этом движении была вся неизбывная тяжесть мира, где знание лишь усугубляет горечь. — Фарс был далеко. На поисках артефакта. А когда вернулся…было уже поздно.

Линша потянула Дориану за рукав, заставив наклониться.

— Мама Нельта… — прошептала девочка, и её чешуйки на скулах поблёкли. — Она вышла...и пропала..

Дориана посмотрела на маленького мальчика с огненными вихрами. Ему не больше пяти. В его глазах должна была быть вселенная игр и чудес, а там жила тьма, увиденная в щель двери. Её обиды на семью и собственную жизнь на этом фоне казались по-детски эгоистичными.

За окраиной полуразрушенной Лавиады наконец-то открылась жизнь. Поляна, залитая солнцем, встретила их множеством красок и запахов. Рядом был небольшой лесок, где росла парочка знакомых Дориане растений, которые она видела в Садах Бризеи. Воздух звенел от стрекотни невидимых насекомых, пахло нагретой хвоёй, влажной землей и чем-то сладковатым, цветочным. Недалеко журчал и ручей. Вода его, чистая до иллюзорной невидимости, переливалась по камням всеми оттенками зелёного и серебра, рассыпаясь бриллиантовой пылью на поворотах.

Дети мгновенно преобразились. Близнецы, скинув обувь, вбежали в воду с визгами восторга. Они ловили руками серебристых рыбок-призраков, чьи тела были не плотью, а сгустком света; они рассыпались в пальцах, как ртутные капли, чтобы собраться вновь чуть дальше. Аргос, с важностью старшего, собирал целебные травы, аккуратно складывая их в корзину, что они принесли с собой. Нельт, насупившись, срывал стебли кресс-салата — крошечные, упругие изумрудные веера, холодные на ощупь. Виола растянулась на солнечном пригорке, превратившись в огромное, ленивое пятно. Её глаз, прищуренный, отслеживал всё вокруг.

Но идиллия это длилась недолго.

Дориана, поднявшись с охапкой зелени, почувствовала это раньше, чем увидела. Не звук. Не движение. Изменение атмосферы. Воздух на противоположном берегу сгустился, потемнел, будто туда пролили флакон невидимых чернил. Среди густых ветвей деревьев, тянущихся к воде, стояла фигура. Очертания дрожали, плыли, отказывались фокусироваться. Это была не тьма, а скорее тень, что по очертаниям напоминала человека. Та же, что была в Гленморе.

Она не кричала и не убегала в панике,а замерла. Дыхание само выровнялось, стало медленным и глубоким. Холодная пустота внутри дрогнула, отозвалась на родственное ничто слабой пульсацией, словно пытаясь притянуть эту тень ближе. Дориана медленно перевела взгляд на Виолу.

Лонгфей уже стояла. Шерсть на загривке встала дыбом, обнажая кожу цвета старого гранита. Пасть была приоткрыта в беззвучном, вибрирующем рычании, обнажающем клыки, похожие на обточенные временем кинжалы. Она тоже видела.

— Дети, — её мысленный голос ударил в сознание Дорианы с силой физического толчка, ясный и железный. — Ко мне. Шаг за шагом. И ни звука.

Дети замолкли. Страх, острый и дикий, мелькнул в их глазах, но дисциплина, вбитая Фарсом, оказалась сильнее. Они медленно потянулись к Виоле. Нельт замер с пучком салата в оцепеневшей ручке. Близнецы вышли из воды, бледные, но не сводя глаз с тени. Аргос встал перед младшими, его тело напряглось, готовое к броску, хотя в руках у него были лишь бесполезные теперь растения.

Тень не двигалась. И из неё, словно испарения гнилой воды, начал сочиться звук. Скрип несмазанной двери в пустом доме. Приглушённый плач, доносящийся словно из-под земли. Ледяной, беззвучный смешок, оставляющий во рту привкус медной монеты. И затем — голос. Ясный, тёплый, пронзительно родной.

— Дориана… доченька моя… милая…

Сердце её упало, провалилось в ледяную бездну внутри. Горло сдавил спазм.

— «Мама…» — пронеслось в голове, давний, детский отклик на этот зов.

Холодная пустота в груди взревела призрачным пламенем. Она тянула её к тому берегу, манила, обещала конец тоске, прощение, растворение в этой мнимой нежности. Слезы подступили к глазам, горячие и предательские. Но сквозь накатывающую волну паники пробился голос Фарса, холодный и чёткий, как удар клинка о лёд:

«…отдели одно от другого».

Это был страх. Страх вечного несоответствия, страх её разочарования. Это была тоска по дому, который остался позади. Гнев на мать, за её молчаливое предательство. И это была пустота клейма, резонирующая с пустотой на том берегу. Но ещё было дыхание — её собственное, вырывающееся ровными порциями. Солнце на коже — реальное, осязаемое тепло. И четыре пары глаз, полных не животного ужаса, а трепетного, безоговорочного доверия. Они смотрели не на тень. Они смотрели на неё и Виолу. В этой тишине, в этой хрупкой связи, она нашла свой якорь.

Виола сделала шаг вперёд. Её рычание, наконец, сорвалось с тишины — низкое, гулкое, наполненное первобытной, территориальной яростью. Казалось, само пространство вокруг неё сгустилось, готовое разорваться когтями и зубами.

— «Уходи, — Дориана подала мысленный импульс в сторону тени, расправив плечи. — Здесь тебе нечем поживиться.»

Тень дрогнула. Шёпот, подражающий голосу матери, споткнулся, а затем затих. Оно привыкло к буре эмоций — к панике, что вкусна, как спелое яблоко, к отчаянию, что пьянит. Здесь же ему противостояла стена. Звериная ярость Виолы. И… тишина. Не пустота страха, а наполненная осознанным решением стоять. Средоточка не излучала привычного пира. Она просто стояла, сжимая в побледневших пальцах пучок зелёных стеблей, и её спокойствие было вызовом более страшным, чем любой крик.

Тени пришлось отступить. Она не рассыпалась, не исчезла, словно растворилась, впиталась обратно в густую тень деревьев, как чернильная капля в воде. Через мгновение на том берегу не было ничего, кроме обычной игры света и тени, да лёгкой, нервной дрожи листьев.

Дориана выдохнула. Звук вышел сдавленным, дрожащим. Виола обернулась, и в её огромном, умном взгляде Дориана прочитала не одобрение, а нечто большее — признание равного. Союзника по этой странной войне. Но дети… Они были бледны, их маленькие тела дрожали. Не раздумывая, Дориана опустилась на колени и раскрыла объятия. Они пришли не все сразу — сначала Линша, потом Шерен, затем Аргос, а потом прижавшийся к её боку Нельт. Она держала их, шепча бессмысленные, успокаивающие слова на своём языке, гладя по волосам, по спинам. Её собственный страх отступил, растворившись в простой, ясной потребности защитить их.

Обратная дорога в Лавиаду прошла под аккомпанемент тяжёлого молчания. Лишь у ворот дома, прежде чем переступить порог, Виола повернула к ней свою мощную голову и кивнула — один раз, чётко.

— Ты не сломалась, — прозвучало в её голове. — Они ищут слабину. Теперь они знают, что в тебе есть стержень. Это сделает тебя опаснее в их глазах.

Фарс ждал их на пороге. Не с тревогой, не с вопросами. Он стоял, как часть дома. Его взгляд, скользнувший по их бледным лицам, по остаточной дрожи в руках Дорианы, по боевой готовности, не сошедшей с Виолы, дал понять, что он всё понял без слов.

— В свою комнату, — сказал он Дориане. Голос был ровным, но в нём звучала непререкаемая сталь. — Руны. Простой знак щита. Прямые линии. Концентрация. Рисуй, пока пальцы не запомнят твёрдость, а не дрожь.

— Но…

— Это не просьба. Это этап лечения. Иди.

Она не стала спорить. В своей комнате, где косые лучи заката окрашивали стены в цвет старого вина, она села за стол. Брала перо. Опускала его в чернила. Выводила на бумаге один и тот же символ — круг с тремя расходящимися лучами, знак пассивной защиты. Первые линии выходили корявыми, нервными. Под кожей запястья пульсировала память о холоде. Но с каждым повторением дрожь утихала. Её сменяла странная, ясность. Страх не исчез. Он отполз в тень, уступив место новому, обжигающему чувству — осознанию. Она — не просто жертва. Она — приманка. И её первое, единственное оружие — не дать собственному страху стать союзником охотника.

Вечер опустился на Лавиаду, как мягкий, фиолетовый бархат. В доме пахло тушёными кореньями и свежим хлебом. Спустившись вниз, Дориана застала Фарса одного в главной комнате. Он работал над астролябией — сложным прибором из тусклой латуни и тёмного дерева. Из его пальцев, точных и уверенных, вытягивались тонкие, серебристые нити света. Они были не яркими, а призрачными, словно сотканными из лунного сияния. Эти нити плели ажурный узор поверх сломанной шестерни, не плавя металл, а вплетаясь в его структуру, заставляя трещину срастаться на глазах. Это была магия терпения и точности.

— Я не убежала, — сказала она тихо. Ей почему-то отчаянно хотелось, чтобы он это знал. Не как отчёт, а как подтверждение чего-то важного.

— Мне это известно,— он не поднял головы, его пальцы не дрогнули. — Виола всё рассказала. Ты выстояла. Это превышает первоначальные прогнозы по твоей устойчивости. Ты проделала хорошую работу.

Он жестом, не прерывая работы, указал на кресло у камина. Она села, ощущая тепло огня на спине, контрастирующее с холодком внутри.

— Оно… почувствовало меня через это? — она коснулась пальцами груди.

— Верно. Связь двусторонняя. Оно знает о тебе теперь не как о случайном источнике, а как о конкретной точке приложения силы. Ты — маяк. Следующую атаку теперь будет непросто пережить.

— Что мне делать?

Он наконец оторвался от инструмента. Пламя камина играло в его рубиновых глазах, превращая их в два крошечных, пылающих ада. В них не было ни страха, ни ободрения. Только чистая расчётливость.

— То, что делала сегодня. Стоять. Дышать. Не кормить. А с завтрашнего утра начнём учить тебя чувствовать не магию, а её… изъяны. Искажения. Рябь на глади реальности. Сломанную тень. Фальшивую ноту в звуке. Чтобы следующая встреча произошла не тогда, когда оно захочет, а когда ты его почувствуешь за версту.

— Но ты же говорил… у меня нет дара.

Он положил инструмент.

— Значит, — его голос упал до ледяного шёпота, в котором была страшная, абсолютная правда, — я научу тебя, как сделать так, чтобы твоя гибель стала для них не пиром, а отравленной пищей. Как максимально дорого продать свою жизнь. Но, — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула искра чего-то, отдалённо напоминающего почти что ироническую уверенность, — до этого, полагаю, не дойдёт. В тебе, Дориана, слишком много упрямства. Чисто человеческого нежелания сдаваться.

И в этой чудовищной, бесчеловечной прагматичности, в этой готовности рассматривать её смерть как тактический инструмент, она с внезапной ясностью увидела не жестокость, а высшую, искажённую форму ответственности. Он не давал ей пустых обещаний спасения. Он давал ей инструменты и чёткий, пусть и пугающий, план действий на случай провала. В мире, где боги отвернулись, такая безжалостная честность была дороже любых сладких иллюзий.

— В таком случае, — сказала она, и её собственный голос прозвучал твёрже, чем она ожидала, — будем считать это моей тактической особенностью. Упрямство.

Одобрительная тень мелькнула в его глазах. И Дориана даже подумала, что это было что-то вроде улыбки.

Вскоре тишина комнаты была разрешена. Сверху донëсся топот детских ног, смех, голос Виолы, уже в человеческом облике, отдающей бытовые распоряжения. Атмосфера мгновенно сменилась, наполнившись шумом, теплом и запахом готовящейся похлёбки. Дориана помогала раскладывать собранные травы по глиняным банкам, чувствуя на себе время от времени пристальный, аналитический взгляд Фарса. Но стоило ей обернуться, как он был уже погружён в свои схемы или в наблюдение за пламенем, будто этот взгляд был лишь игрой теней и её напряжённого воображения.

Позже, уже в постели, нанеся на ноющую руку вонючий, но действенный отвар, Дориана долго лежала без сна. Но не из-за страха. Она слушала. Как учил Фарс. Скрип балки под тяжестью крыши. Бесконечный, одинокий вой ветра. Ровный, уверенный стук собственного сердца. И тишину между ними. А в этой тишине, ясная и неоспоримая, жила одна простая мысль: она больше не жертва. Она — такой же выживший, что выстоял очередной бой.

Глава 12. Когда уходит опора

Рассвет только начинал освещать верхушки гор, и первые лучи, пробиваясь сквозь пелену облаков, ложились на каменные склоны робкими, бледными пятнами. В доме Фарса было тихо — лишь мерное тиканье старинных часов, что стояли в углу главной комнаты, да потрескивание догорающих в камине углей нарушало предрассветное безмолвие. Где-то в вышине, над самой крышей, тоскливо вскрикнула птица — и стихла.

Дориана спала тяжело. После вчерашнего дня клеймо вело себя спокойно, но где-то на границе сознания, в том зыбком пространстве между сном и явью, всё время пульсировал холодный отголосок — ледяное напоминание о том, что она больше не просто учительница из Средоточия. А каждый новый день, каждая минута могли стать последними.

Сон был полным смутных образов, которые ускользали при попытке за них ухватиться. Ей снился школьный коридор — бесконечный, уходящий в темноту, с рядами одинаковых дверей. Она шла по нему, и каждый шаг отдавался гулким эхом, а из-за дверей доносились голоса: шепот коллег, смех детей, низкий, вкрадчивый голос Репчикова. А потом все голоса слились в один — тонкий, звенящий, похожий на звук лопающегося стекла.

Чья-то рука резко и настойчиво сжала её плечо, рванув из липкого забытья с такой силой, что Дориана едва не закричала.

— Вставай. Урок начинается прямо сейчас.

Голос Фарса прозвучал так близко и так неожиданно, что сердце на миг остановилось, а затем забилось где-то в горле, бешено, испуганно. Дориана подскочила на постели, запутавшись в одеяле, которое вдруг стало врагом — обвило ноги, не пускало, душило. За окном было ещё темно, лишь самые краешки неба на востоке начинали сереть. Воздух в комнате стоял холодный, колючий, и одна только мысль о том, чтобы покинуть тёплую постель, вызывала внутренний протест.

А силуэт мага, вырисовывающийся на фоне окна, казался порождением ночного кошмара. Чёрный, неподвижный, с глазами, которые даже в темноте горели тусклым рубиновым светом.

— Сейчас? — её голос прозвучал сонно, с ноткой раздражения, которую она даже не пыталась скрыть. — Фарс, на улице даже солнце не встало...

— Скоро рассвет. — Его голос был ровным, как лезвие ножа. — Время не ждёт. И твоё клеймо тоже. Спускайся.

Дверь закрылась с тихим, но каким-то окончательным стуком. Дориана выдохнула, запустила пятерню в спутанные от сна волосы и с трудом заставила себя вылезти из-под одеяла. Холодный воздух тут же обжег кожу, покрыл её мурашками. Спускаясь по скрипучей лестнице, каждый шаг которой отдавался в висках глухой болью, она бормотала себе под нос всё, что думает о магах, их методах обучения, привычке будить людей ни свет ни заря и вообще обо всём этом мире, который, казалось, только и ждал момента, чтобы в очередной раз проверить её на прочность.

В главной комнате было тепло, даже жарко после ледяного коридора. Огонь в камине уже разгорелся с новой силой, жадно пожирая сухие поленья и отбрасывая на стены пляшущие, живые тени. Они метались по книжным корешкам, по стеклянным колбам на полках, по лицу Фарса, делая его черты то мягче, то резче.

Он стоял у стола, и при свете пламени его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — ни единой лишней эмоции, только холодная сосредоточенность существа, для которого понятие «жалость» было таким же абстрактным, как для неё когда-то — понятие «Гвинам». Он даже не взглянул на неё, когда она вошла, — только кивнул в сторону стола.

На столе, выстроившись в ряд, лежали четыре предмета. Дориана подошла ближе, разглядывая их при неровном свете. Первым был тёмный камень — неправильной формы, размером с кулак, с шероховатой, будто обугленной поверхностью. От него исходил запах неприятный запах. Что-то среднее между гнилью, ржавым металлом и палёной шерстью. Рядом стояла небольшая пирамидка из тёмного металла, покрытая странными символами, отдалённо напоминавшими египетские письмена, но более изломанные, острые, будто их вырезали в спешке или в безумии. Дальше — глиняный кувшин с узким горлом, перевязанный бечёвкой; внутри что-то плескалось, и даже сквозь плотную крышку и слой глины чувствовался сладковато-приторный запах, от которого слегка кружилась голова и почему-то хотелось спать. И наконец — сломанная рукоять клинка, почерневшая от времени, с остатками истлевшей кожи на рукояти. Простая, страшная в своей обыденности вещь.

— Подойди, — приказал Фарс.

Дориана послушно сделала шаг вперёд, но внутри уже зарождалась тревога. После вчерашнего любой его «урок» мог обернуться чем угодно. Это же, всё таки Фарс.

— Что это? — спросила она, кивнув на стол.

— Предметы с разной степенью магического искажения. От почти безобидных до… — он сделал паузу, и его рубиновые глаза наконец встретились с её взглядом. В них не было ничего — и это «ничего» было страшнее любой угрозы. — До тех, что напрямую связаны с Гвинамом. Твоя задача — прикоснуться к каждому и описать свои ощущения. Если, конечно, они будут.

— Прикоснуться? — она сглотнула, чувствуя, как холодок пробежал по спине, собирая кожу в мурашки. — А это безопасно?

Фарс не ответил. Просто ждал. Его молчание было красноречивее любых слов: в его мире понятие «безопасно» видимо вообще не имело большого веса.

Дориана выдохнула и протянула руку к первому предмету, кувшину. Пальцы коснулись прохладной, шершавой глины. Ничего. Просто глиняный сосуд, каких много стояло на кухне. Она прислушалась к себе. Внутри всё молчало.

— Ничего не чувствую, — сказала она, убирая руку.

— Закономерно. Это настойка снотравы, сильное снотворное, но магии в ней не больше, чем в придорожной пыли. Дальше.

Пирамидка оказалась тяжелее, чем выглядела. Металл приятно холодил пальцы. Она провела по символам — они были гладкими, почти полированными, но под пальцами почему-то чувствовались шершавыми, будто покрытыми ржавчиной..

— Тепло? Холод? Покалывание? — спросил Фарс.

— Нет… ничего. Она просто… холодная. Но это же металл.

— Верно. Это просто артефакт, потерявший силу столетия назад. Мёртвая вещь. Дальше.

Рукоять. Старый металл под пальцами был шершавым, холодным, но совершенно обычным. Ни отклика, ни дрожи. Дориана покачала головой.

— Ничего. Обычная рукоять.

— Раньше это был меч воина, что отнял множество жизней, — сказал Фарс, и в его голосе не было ни пафоса, ни торжественности. Только факт. — Но это в прошлом. Сейчас это просто металл.

Остался последний. Тёмный камень.

Дориана перевела взгляд на него — и с первого мгновения, как только её глаза остановились на нём, на душе стало неспокойно. Но в то же время её тянуло в его сторону.

— Прикоснись, — тихо сказал Фарс. В его голосе не было приказа — было предупреждение.

Она протянула руку. Медленно, очень медленно. Пальцы дрожали. Воздух вокруг камня, казалось, был холоднее, чем в остальной комнате, — или ей только казалось? Расстояние в несколько дюймов растянулось в вечность.

Пальцы коснулись поверхности камня. И мир вокруг не просто рухнул — он лопнул, как мыльный пузырь, как перепонка барабана, не выдержавшая звука.

Холод ударил мгновенно, без предупреждения, без пощады. Он не проник сквозь кожу — он возник внутри. Дориана попыталась разжать пальцы, но они не слушались — они будто приросли к проклятому камню.

— Ф-Фарс… — она смотрела на него расширенными от ужаса глазами, в которых плескалась дикая, паника. — Фарс!

Камень с глухим стуком упал на пол, откатился в сторону. Но холод не ушёл. Он остался, пульсируя в руке, поднимаясь всё выше, к локтю, к плечу, к сердцу. Дориана с ужасом смотрела, как её собственные пальцы — её руки, которыми она ещё сегодня утром поправляла одеяло, — начинают синеть. Сначала кончики, потом фаланги, потом вся кисть. Тонкая корка инея поползла по коже, оседая на костяшках, на запястье, обрисовывая каждую вену, каждое сухожилие белым узором.

Она задрожала. Холод был таким сильным, что она перестала чувствовать руку — только боль, рождающуюся там, где живая плоть встречалась со льдом. Боль, похожая на тысячи игл, вонзающихся под кожу одновременно

Фарс оказался рядом мгновенно. Его пальцы сомкнулись на её запястье выше того места, куда уже добрался иней. И в ту же секунду она почувствовала тепло. А затем жар. Обжигающий, стремительный, хлынувший из его ладони в её руку, как лава.

— Прости… — его голос прозвучал глухо, почти виновато. Почти по-человечески. — Но тебе будет больно.

Жар встретился с холодом.

И мир взорвался болью.

Дориана закричала. Это была не та боль, к которой можно привыкнуть, которую можно перетерпеть, сцепив зубы. Это была боль, раздирающая каждую клетку, каждое нервное окончание.

Она рыталась вырваться,бежать, спрятаться, исчезнуть — куда угодно, лишь бы не чувствовать этого. Но хватка Фарса была железной.

— С-стой, подожди, Фарс! — голос срывался на визг, на хрип, на что-то, уже не похожее на человеческую речь. Слёзы градом катились по щекам. Она прокусила губу. — Больно! Не надо! Пожалуйста! Пожалуйста, не надо!

Но он не отпустил. Его рука не дрогнула. Жар всё нарастал, вливаясь в неё, выжигая ледяную заразу, и каждый новый градус этого жара отзывался новой волной агонии.

Дориана билась в его руках, как птица в силках. Её крик заполнил комнату. Она уже не видела ничего — только белый, ослепительный, непереносимо яркий свет перед глазами. Свет боли.

И вдруг — тёплая ладонь легла на её рот, приглушая крик. Другая рука — та, что не держала её запястье, — прижалась к её лицу, и Дориана почувствовала на губах солёный привкус чужой кожи. Фарс склонился к самому её уху, и его голос, обычно ледяной и бесстрастный, сейчас звучал почти мягко. Почти нежно.

— Терпи. Можешь укусить мою руку, если так станет легче.

Она не раздумывала. Разум отключился, осталось только желание. Желание выжить, желание, требовавшее хоть какого-то выхода для этой чудовищной боли. Её зубы впились в его ладонь с такой силой, что, наверное, ещё чуть-чуть и она бы прокусила его кожу до крови.

Фарс дрогнул.

Впервые за всё время, что она его знала, он дрогнул. Короткий, сдавленный звук вырвался из его горла — не крик, не стон, что-то среднее. Его рука на её запястье чуть заметно вздрогнула — всего на миг, — но он не отпустил. Продолжал.

Кровь. Она почувствовала вкус крови — тёплой, солёной, металлической. Её зубы прорвали кожу, вошли глубже, и где-то на задворках угасающего сознания мелькнула дикая, неуместная мысль: «Я кусаю Фарса. Я кусаю его до крови. А он терпит. Ради меня».

Время растянулось в бесконечность. Каждая секунда длилась вечность, каждая минута — тысячелетие. Боль то нарастала, то отступала, но не уходила совсем — пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о себе каждым новым ударом. Дориана уже не понимала, где она, кто она, что с ней происходит. Осталось только ощущение: чьи-то руки держат её, не дают упасть в эту ледяную бездну, и чья-то кровь на её губах.

А потом — отпустило.

Жар схлынул так же внезапно, как и появился. Холод исчез, испарился, растворился, оставив после себя только ноющую боль. Дориана разжала зубы — челюсть свело судорогой, — отпуская руку Фарса, и обессиленно обмякла, повиснув на его плече. Если бы он не держал её, она сползла бы на пол бесформенной грудой.

Слёзы продолжали течь, но это были уже не слёзы боли. Просто реакция организма на пережитый шок, на то, что тело до сих пор не верило, что всё закончилось.

Она смотрела на свою руку. Иней исчез. Пальцы порозовели — даже слишком, с красноватым, обожжённым оттенком, — кожа на вид была почти здоровой. Но внутри, глубоко в костях, в самых недрах плоти, всё ещё пульсировала остаточная боль.

— Ч-что это было? — прошептала она, поднимая на Фарса мокрые, красные, опухшие глаза. Голос звучал хрипло и, будто принадлежал не ей. — Снова действие клейма?

Фарс медленно убрал руку с её плеча. Движение было плавным, но Дориана заметила, как на миг его пальцы дрогнули, будто он сам с трудом удерживал равновесие. На его ладони, там, где впивались её зубы, алел свежий, отчётливый след укуса — багровые полумесяцы, глубокие, рваные, с проступившей по краям кровью.

Он посмотрел на эту отметину. Долго, внимательно, будто видел такое впервые в жизни. Потом перевёл взгляд на неё. И в его глазах, впервые за всё время, что она его знала, она увидела не холодный расчёт, не ледяное спокойствие. Она увидела что-то другое. Что-то очень похожее на вину. На сожаление. На то, чего не должно было быть в глазах того, для которого эмоции были лишь помехой.

Его рука — та самая, со свежим укусом, с кровью, ещё не успевшей подсохнуть, — медленно поднялась и легла ей на голову. Пальцы, чуть шершавые и тёплые, начали осторожно гладить её по волосам. Движения были неуклюжими, неловкими, словно он никогда раньше не делал ничего подобного и сейчас действовал наугад, просто повинуясь интуиции. Но в этой неловкости было больше нежности, чем во всех отточенных, веками отрепетированных жестах, которые она видела.

— Прости, — сказал он. И его голос… не звучал холодно. Не звучал отстранённо. В нём не было ни капли той бесстрастной интонации, к которой она привыкла. В нём слышалась такая искренняя, такая глубокая вина, что у Дорианы перехватило дыхание. — Я вновь причинил тебе боль.

— Это… это был камень? — спросила она, всё ещё не в силах отвести взгляд от его глаз, от этой ладони на своей голове, от всего этого невероятного момента.

Фарс кивнул. Убрал руку с её головы — медленно, будто нехотя, — наклонился и поднял с пола тёмный камень. Тот лежал на его ладони, совершенно безобидный, обычный кусок породы, не больше. Только тени, казалось, сгущались вокруг него, только свет от камина огибал его, не желая касаться.

— Этот камень был найден в Гвинаме, — тихо сказал Фарс.

— В королевстве… тёмных тварей? — эхом отозвалась Дориана.

— Именно. — Он повертел камень в пальцах, и на миг в его глазах мелькнуло что-то мрачное. — И твоё клеймо имеет прямое происхождение оттуда. Понимаешь? Всё, что приходит из Гвинама, что было создано там или хотя бы коснулось его земли, для твоего клейма — как пища. Как топливо для огня. Оно тянется к этому, жаждет этого, питается этим.

Он ткнул пальцем в её грудь — точно в то место, где, как она теперь знала, таилась метка.

— С каждым разом, когда клеймо будет набирать силу, оно будет забирать твоё тепло, — продолжил Фарс. Голос его снова становился ровным, но в глазах всё ещё теплилось что-то живое — Сначала — от конечностей. Потом — от внутренних органов. Пока не заберёт всё. Пока не останется только пустота.

— И я… умру? — слово вырвалось прежде, чем она успела его остановить. Оно повисло в воздухе, тяжёлое, окончательное, неумолимое.

И, произнеся его вслух, она вдруг поняла то, что ускользало от неё все эти годы. В своей жизни она нередко желала своей смерти. Не активно, не осознанно — просто где-то глубоко внутри теплилась мысль, что исчезнуть было бы легче, чем продолжать это бесконечное, изматывающее существование. Тихое, незаметное исчезновение, которое никого не огорчит, ничего не изменит, просто сотрёт её из реальности, как неудачный рисунок.

Но сейчас… сейчас всё было иначе. Здесь, в этом странном, пугающем, невероятном мире, среди этих детей, этой женщины-волчицы, этого мага с его жестокими уроками и неожиданной нежностью, она вдруг поняла, что не хочет умирать. Что жизнь, какой бы трудной, какой бы болезненной, какой бы пугающей она ни была, вдруг стала для неё ценностью. Сама по себе. Просто потому, что это жизнь. Её жизнь.

— Я не хочу умирать, — выдохнула она. И в этом признании не было слабости. Не было мольбы. Было только осознание.

Фарс смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Рубиновые глаза, казалось, проникали в самую глубину, видели всё — и её страх, и её решимость, и эту новую, только что рождённую жажду жизни. А затем он произнёс то, что она меньше всего ожидала услышать от него. То, во что, наверное, не поверила бы, скажи ей это кто-то другой.

— Я знаю. И я помогу тебе. Даю тебе своё слово.

Просто. Без пафоса. Без тени пафоса. Просто констатация. Но в этой констатации, в тихой уверенности его голоса, было больше силы, чем в любом другом простом обещании.

Он убрал руку и отвернулся к столу, начав методично убирать предметы в шкаф. Движения его были точны и спокойны — ни следа той мимолётной нежности, что промелькнула минуту назад. Но Дориана знала, что это было. Видела. Чувствовала. И, кажется, будет помнить об этом ещё очень долго.

Закончив, Фарс повернулся к ней. Его лицо снова стало привычной непроницаемой маской, но в глазах, в самой их глубине, всё ещё теплилось что-то живое.

— Я сегодня уйду, — сказал он. — Появилась работа. Заодно разузнаю побольше о природе твоего клейма и способе избавить тебя от него. Ты, Виола и дети остаётесь. Будете приглядывать за домом. Если что-то случится — слушайся Виолу. Беспрекословно.

— Хорошо, — кивнула она.

Сборы Фарса были быстрыми и деловитыми. Через несколько минут он уже стоял у порога, затянутый в свой неизменный чёрный плащ, с дорожной сумкой через плечо. На прощание он не сказал ни слова — просто кивнул, коротко взглянул на неё, и вышел.

Дориана смотрела в окно, как его фигура пересекает двор, как открывается калитка, как он скрывается за ней, растворяясь в утреннем тумане. И впервые за всё время, проведённое в этом мире, она почувствовала… пустоту. Не ту, ледяную и чужеродную, что жила у неё в груди. Другую. Тёплую, живую пустоту. Ту, что остаётся, когда из дома уходит кто-то важный. Кто-то, без чего дом перестаёт быть домом.

Она вздохнула и повернулась к лестнице. Вряд ли после такого удастся заснуть, но можно хотя бы попытаться. Ноги гудели, рука ныла глубокой, костной болью, голова раскалывалась на части. Ей просто нужно было пять минут тишины. Пять минут, чтобы собраться.

Она сделала несколько шагов к своей двери — и замерла.

Соседняя дверь, ведущая в одну из детских комнат, со скрипом приоткрылась. Оттуда показалась Линша.

Её светлые, почти белоснежные волосы, обычно заплетённые в аккуратные косички, сейчас были распущены и растрёпаны, спутались колтунами после беспокойного сна. Зелёное платьице, помятое, сбившееся набок, открывало худые, острые коленки. По щекам девочки, текли слёзы, которые она тут же растирала кулачками, но они всё лились и лились, не останавливаясь.

— Линша? — Дориана мгновенно забыла о своей усталости, о боли в руке, о головной боли. Всё это отступило на второй план, стёрлось перед этим маленьким, дрожащим существом. Она опустилась на колени прямо на холодный пол, не чувствуя холода, и протянула руки к девочке. — Что случилось? Что с тобой, малышка?

Линша всхлипнула и попыталась что-то сказать, но слова тонули в слезах, захлёбывались ими, превращались в неразборчивое, жалобное бормотание. Дориана разбирала лишь отдельные звуки на вергардском, знакомые, повторяющиеся: «дедушка», и ещё — «плохой сон».

— Тш-ш-ш, — Дориана притянула девочку к себе, обняла, прижала к груди, чувствуя, как дрожит это маленькое тельце. Одной рукой она гладила её по спине, другой — по спутанным волосам, шепча бессмысленные, успокаивающие слова на своём языке, на языке Средоточия, которого Линша не понимала полностью. — Всё хорошо. Это просто сон. Плохой, страшный сон, но он уже закончился. Ты проснулась. Ты дома. Всё хорошо.

— Это не сон.

Голос раздался из той же комнаты. Тихий, сдавленный, но твёрдый. В дверном проёме показался Шерен.

Он не плакал. Но выглядел не менее, а может, и более расстроенным, чем сестра. Его лицо, обычно живое, любопытное, вечно обращённое к миру с детским удивлением, сейчас осунулось, побледнело, глаза покраснели и опухли. Он смотрел прямо на Дориану, и в этом взгляде было столько боли, сколько не должно быть у восьмилетнего ребёнка.

— Дедушку… нашего дедушку забрали, — тихо сказал он, делая шаг вперёд. С каждым словом его голос звучал всё тише, будто ему было физически больно произносить это вслух. — Тогда, когда они пришли в первый раз. Он спас нас, велел бежать в дом.А сам… сам забежать не успел. Мы видели… как его… как его забрали. И теперь… его больше нет. Он не вернётся.

Дориана смотрела на него, и сердце её разрывалось на части. Медленно, мучительно, волокно за волокном. Перед ней стояли двое детей, чей мир однажды — давно ли? недавно? — рухнул в одночасье, разбился вдребезги, как хрустальный флакон о каменный пол. Они потеряли не просто дом, не просто кров. Они потеряли человека, который был для них всем — защитой, опорой, смыслом. Единственного родного человека в этом жестоком мире.

— Я… я уверена, что с вашим дедушкой всё будет хорошо, — сказала она. Дориана понимала, что, возможно, даёт им ложную надежду. Что, скорее всего, этот старик, о котором они говорили, давно мёртв — растворился в той самой тьме, что забрала его. Но как сказать это детям? Как отнять у них последнее, что у них осталось — надежду? Как вырвать из маленьких сердец последний тёплый уголёк?

Она протянула свободную руку к Шерену, приглашая в объятья. Мальчик замялся на мгновение — всего на миг, на долю секунды, — а потом шагнул вперёд и уткнулся лицом ей в плечо, прижался к ней так сильно, будто пытался спрятаться, раствориться в этом объятии, стать маленьким, незаметным, чтобы боль не нашла.

И тоже заплакал. Тихо, сдавленно, стараясь не всхлипывать слишком громко — видимо, Фарс учил их, что слёзы — это слабость, а слабость в этом мире непозволительная роскошь. Но сейчас, в темноте коридора, в безопасности чужих, но тёплых рук, он позволил себе эту роскошь.

Они стояли втроём посреди тёмного коридора, освещённого лишь слабым отблеском из главной комнаты, и Дориана держала их, чувствуя, как её собственная одежда намокает от детских слёз, как маленькие тела вздрагивают от беззвучных рыданий. Она не знала, сколько прошло времени — минута, пять, десять, целая вечность. Но плач постепенно стих, сменившись тихими, судорожными вздохами и шмыганьем маленьких носов. Руки, вцепившиеся в неё, ослабли.

— Что здесь происходит? Что за убежище из тел?

Голос Виолы, раздавшийся с лестницы, заставил всех троих вздрогнуть. Дориана подняла голову и увидела лонгфея в человеческом облике — статную женщину с чёрными, как смоль, волосами, собранными в тугой узел на затылке, и глазами цвета запёкшейся крови. Виола стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на них с непроницаемым выражением. Но в её взгляде, когда он упал на детей, промелькнуло что-то мягкое. Что-то, чего Дориана раньше не замечала в этой жёсткой, воинственной женщине.

Она подошла ближе — бесшумно, как все лонгфеи, — и что-то быстро, гортанно сказала на вергардском. Дориана не поняла ни слова, но интонация была твёрдой, командной, но не злой. Скорее, ободряющей. Линша и Шерен подняли на неё свои голубые, заплаканные глаза и одновременно кивнули. Потом, неохотно отпустив Дориану, они развернулись и побежали в соседнюю комнату, откуда уже доносились голоса проснувшихся Аргоса и Нельта.

— Что ты им сказала? — спросила Дориана, поднимаясь с колен и разминая затёкшие ноги. Колени ныли после холодного пола.

— Что уныние сейчас ничего не исправит, — Виола пожала плечами. — Если хочешь изменений — нужно действовать, а не распускать нюни. Фарс когда-то так сказал. Им это помогает взбодриться. Переключиться на что-то другое. Дела — лучшее лекарство от тоски.

— Но они же дети! — Дориана не сдержалась. — В их возрасте плакать и скучать по близким — это нормально!

Виола фыркнула. Но в этом звуке не было насмешки — только сухая, почти усталая констатация факта.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Правда, понимаю. — Она помолчала, глядя куда-то в сторону, в темноту коридора. — Но я тебе напомню: сейчас не то время, когда можно позволить детям спокойно взрослеть, оберегая их от каждой боли. У них нет этой роскоши. Если у них сейчас не будет когтей и острых клыков, если они не научатся держать удар и вставать после падения, они станут лёгкой добычей для демонов. Ты этого хочешь?

— Нет, но... — Дориана запнулась, лихорадочно подбирая слова, пытаясь ухватить ускользающую мысль. — Но я всё равно считаю, что так они могут лишиться своего детства. Совсем. Превратиться в маленьких солдат, которые умеют только воевать и выживать, но не умеют чувствовать. Не умеют просто быть детьми — смеяться, играть, верить в чудеса.

Виола посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом чуть заметно покачала головой.

— Послушай, я не знаю, как у вас там, в Средоточии. Может, у вас дети растут в тепле и безопасности, не зная, что такое настоящий страх. Может, у вас смерть — это что-то далёкое, что случается только с чужими. — Она сделала паузу, и в этой паузе было столько всего — и горечи, и мудрости, и странной, щемящей нежности. — Но эти дети, — она кивнула в сторону комнаты, откуда теперь доносился уже не плач, а сдержанный смех Нельта и спокойный голос Аргоса, — они всё ещё остаются детьми. Даже под началом Фарса. Даже после всего, что пережили. Ты думаешь, дети «без детства» радовались бы так вчерашнему походу на пруд, как радовались они? Визжали бы, ловили рыбок, брызгались водой?

Дориана вспомнила тот день. Солнце, пробивающееся сквозь листву. Серебристые вспышки рыбок. Смех близнецов, звонкий и беззаботный. Важный вид Аргоса, собирающего травы. Счастливое, сосредоточенное лицо Нельта, сидевшего на спине Виолы. И вынуждена была признать — да, в тот момент они были просто детьми. Самыми обычными детьми, радующимися самому простому и прекрасному — жизни.

— Ты права, — тихо сказала она. Голос устал, сел почти до шёпота. — Я просто… я просто переживаю за них. Слишком сильно, наверное. Они давно стали мне… не чужими.

— Не ты одна, — голос Виолы смягчился, стал почти задумчивым. — Не ты одна переживаешь.

Они помолчали. В тишине было слышно, как потрескивают дрова в камине внизу, как скрипит половица под чьим-то лёгким шагом в детской, как далеко-далеко, на границе слышимости, завывает ветер в горах.

А потом Виола тряхнула головой — резко, по-звериному, прогоняя непривычную для неё меланхолию.

— Ладно, хватит сопли разводить. Пора начинать день. — Она уже повернулась к лестнице, но на миг задержалась, бросив взгляд на Дориану. — Где Фарс?

— Ушёл. Сказал, появились дела. — Дориана попыталась пригладить растрепавшиеся волосы, но пальцы наткнулись на колтуны и сдались. — Вернётся неизвестно когда.

— Понятно. — Виола ничуть не удивилась. Похоже, такие внезапные исчезновения были для Фарса делом привычным. — Значит, сами управимся. Пошли вниз, надо готовить завтрак. Дети сами не накормятся.

Завтрак проходил под чутким, но не назойливым руководством Виолы. Дориана в этот раз не осталась в стороне, не села в углу наблюдать. Она резала травы — пахучие, незнакомые, с упругими стеблями, которые хрустели под ножом, — и передавала их Аргосу. Мальчик принимал их с важным, почти торжественным видом и тут же отправлял на сковороду, где уже шипело и пузырилось что-то маслянистое, аппетитное.

Пламя под сковородой весело плясало, отбрасывая на стены золотистые блики. Запах стоял умопомрачительный — травы, поджаренные до хруста, смешивались с ароматом каких-то специй, от которых щипало в носу и хотелось чихать, но в хорошем смысле. Нельт с близнецами, словно делали это сотни раз — а они, наверное, и делали, — быстро, слаженно накрыли на стол: расставили глиняные миски, разложили деревянные ложки, поставили тяжёлый кувшин с водой.

Блюдо, которое в итоге оказалось в мисках, чем-то напоминало омлет — пышный, золотистый, щедро приправленный зеленью и вкраплениями каких-то ярко-оранжевых, сладковатых на вкус кусочков. На вкус оказалось неожиданно, удивительно хорошо. Дориана даже не сразу заметила, что съела свою порцию до последней крошки.

За едой дети понемногу оживали. Слёзы близнецов, казалось, остались в тёмном коридоре, не смея переступить порог кухни. Аргос то и дело обращался к Дориане, спрашивая про произношение то одного, то другого слова на Верхнем. Он впитывал информацию с той же жадностью, с какой, наверное, когда-то учил боевые стойки и руны — сосредоточенно, серьёзно, без тени сомнения в том, что это важно.

Дориана отвечала, помогала, поправляла — и вдруг поймала себя на мысли, что видит перед собой маленького Фарса. Те же горящие, ненасытные глаза, та же страсть к знаниям, то же упрямство в складке губ. То же нежелание признавать, что что-то может быть ему не по силам.

Она улыбнулась про себя. Похоже, маг оставил свой след в каждом из этих детей.

После завтрака пришла пора мыть посуду. Щелчка пальцев, после которого вода появлялась сама собой, сегодня не было — Фарс ушёл, и с ним ушла лёгкость бытовой магии, к которой Дориана уже начала привыкать. Пришлось наливать воду вручную, из большого медного кувшина, тяжёлого, с холодными боками.

Дориана мыла посуду — холодная вода быстро стала мутной и жирной. Нельт, примостившийся рядом на табуретке, старательно вытирал каждую миску и тарелку тряпицей, а потом так же старательно, с важным видом, водружал на полку. Маленький, серьёзный, удивительно самостоятельный помощник. Глядя на него, Дориана думала о том, сколько ещё таких вот «взрослых» черт, таких глубин и сложностей скрыто за их детскими лицами..

Остаток дня прошёл спокойно, даже мирно. Дети сами нашли себе занятия: близнецы устроили игру с какими-то деревянными фигурками — искусно вырезанными зверями и птицами, — и их голоса то стихали до шёпота, то взрывались смехом. Аргос уткнулся в книгу с рунами, его губы беззвучно шевелились, повторяя названия символов. Нельт возился с Виолой, то и дело забираясь к ней на колени и что-то оживлённо рассказывая на вергардском, а лонгфей слушала, кивая и изредка поправляя его произношение. Потом Нельт, утомлённый впечатлениями, уснул прямо у камина, свернувшись калачиком на шкуре, и Виола накрыла его краем плаща.

Лонгфей ненадолго выходила во двор — проверить периметр, как она выразилась, — и вернулась с сообщением, что всё тихо. Слишком тихо, может быть. Но Дориана решила не думать об этом.

А Дориана… Дориана не знала, чем себя занять. Она пыталась вернуться к рунам, раскрыла тетрадь, взяла перо, но без объяснений Фарса, без его тихого, корректирующего голоса за спиной символы казались мёртвыми, бессмысленными каракулями. Писать самостоятельно, без его взгляда, без возможности спросить, правильно ли, было неуютно, почти страшно. Мысли разбегались, как тараканы от света.

Она отложила тетрадь, подошла к окну в главной комнате и просто села на подоконник, глядя на двор. На пустую калитку. На дорогу, уходящую в туман, который к вечеру снова начал сгущаться, липнуть к земле, прятать горизонт.

И вдруг, отчётливо, с пугающей ясностью, она осознала: дом без Фарса — это не совсем дом.

Да, здесь были дети, была Виола, было тепло камина и безопасность крепких стен. Но чего-то не хватало. Того самого неуловимого, что составляло самую суть этого места. Его молчаливого, тяжёлого присутствия. Его ледяного взгляда, от которого никуда не деться, но который почему-то перестал пугать и начал… успокаивать? Его странных, жестоких, но необходимых уроков. Даже того, как он просто сидел в своём кресле у камина, погружённый в книгу, сжимая в пальцах перо или какой-нибудь загадочный артефакт, — и от этого в комнате становилось спокойнее. Будто сам факт его существования где-то рядом делал мир более правильным, более устойчивым.

Она привыкла к нему. Больше того — она, кажется, начала на него полагаться. И от этого осознания стало одновременно тепло и тревожно. Тепло — потому что впервые за долгое время у неё появилась опора. Тревожно — потому что она слишком хорошо знала, как больно её терять.

— «Я скучаю по ледяному зануде?» — усмехнулась она про себя. Но усмешка вышла грустной, почти жалобной.

За окном сгущались сумерки. Фарс не вернулся. Дориана всё смотрела на дорогу, на пустую калитку, на то, как туман медленно заглатывает окружающий мир.

В её груди, там, где жило клеймо, было тихо. Холод затаился, притих, может быть, тоже ждал. А в другой части, там, где билось сердце, разрасталась странная, новая для неё пустота. Та, что остаётся, когда кого-то очень важного нет рядом. Та, которую не заполнить ни теплом камина, ни смехом детей, ни даже спокойным присутствием Виолы.

Она вздохнула. Ночь обещала быть долгой.

Глава 13. То, о чём нельзя сказать

Тишина за порогом дома была особенной — той, что наступает только на рассвете, когда ночные твари уже уползли в свои норы, а дневные ещё не проснулись. Фарс ступал по выжженной земле Лавиады, и каждый его шаг не оставлял следа. Он умел быть невидимым, когда хотел. Умел растворяться в воздухе, становиться тенью, призраком — тем, кем, по сути, и являлся для этого мира.

Дом остался за спиной. Странно было думать о нём так — «дом». Раньше это было просто убежище. Каменный мешок, стены которого хранили только пыль и запах старых книг. Место, куда можно вернуться, чтобы никто не задавал вопросов. Где не нужно было ничего объяснять.

Теперь там были дети. Виола. И она.

Фарс отогнал эту мысль, как отгоняют назойливую муху. Не время. Не место.

Он достал из кармана плаща небольшой предмет — старинные карманные часы на потёртой серебряной цепочке. Корпус был испещрён мелкими рунами, которые слабо мерцали в предрассветном сумраке, будто дышали собственным, тайным ритмом. Металл хранил тепло его тела, но стоило пальцам сомкнуться на нём, как по коже пробежал знакомый холодок — отголосок той магии, что была старше самого Вергарда.

Фарс нажал на крышку. Щелчок прозвучал неестественно громко в утренней тишине, и циферблат засветился мягким голубоватым сиянием. Стекло под пальцами было гладким, почти тёплым, и через мгновение внутри него проявилось чьё-то лицо — размытое, дрожащее, словно отражение в воде, но узнаваемое.

— Фарс! — голос Дэриана Тика ворвался в тишину, полный удивления и радости, слишком громкий, слишком живой для этого мёртвого часа. — Давно от тебя не было ничего слышно. Веспер уже начала думать, что ты пропал. Честно говоря, я тоже начал беспокоиться. Думал, может, ты решил окончательно затвориться от мира в своей Лавиаде.

— Нет. — Голос Фарса был ровным, как лезвие клинка. — Просто у меня появились другие дела.

— Дела? В этой дыре? — Дэриан усмехнулся, но в усмешке сквозило любопытство. — Ладно, не буду лезть. Потом расскажешь. Что случилось?

— Дэриан, у меня к тебе просьба. Мне нужно, чтобы ты нашёл всю информацию, связанную с видами проклятий из Гвинама, которые есть у нас в Архиве.

Повисла пауза. Фарс почти видел, как Дэриан сейчас хмурится, поправляя очки — привычка, от которой тот никогда не мог избавиться. Стеклянные линзы поблёскивают в свете магических светильников, пальцы барабанят по столу, собирая мысли в кулак.

— Фарс, — наконец выдохнул Дэриан, и в его голосе появились нотки, которых не было минуту назад, — там материалов столько, что просмотр несколько лет займёт. Мы собирали это всё столетиями. Тысячи томов, свитков, обрывков пергамента, записей на костях и камне. Половина из них на мёртвых языках, которые никто уже не помнит. Зачем они тебе вдруг понадобились? Ты что, решил заняться историей тёмной магии?

— Мне нужно выяснить, как избавиться от клейма, что имеет корни из Гвинама.

Снова тишина. Более долгая, более тяжёлая. Фарс слышал, как на том конце Дэриан затаил дыхание.

— Клеймо? — голос Дэриана стал серьёзным, почти мрачным. — Где ты только успел его подцепить? Фарс, это же не шутки. Если оно из Гвинама...

— Не я, — перебил Фарс. Коротко. Резко. — Моя... знакомая.

— Ого, — протянул Дэриан, и в его тоне проскользнуло любопытство, смешанное с чем-то, похожим на изумление. — Вот это новости. И что это за «знакомая»? С каких пор у тебя появились знакомые, о которых мы не знаем? Веспер будет в шоке.

— Неважно. — Фарс говорил ровно, но в его голосе проскользнула нотка, которую Дэриан, знавший его много лет, мог бы назвать «предупреждением не лезть не в своё дело». — Так ты займёшься архивом? Я вернусь в убежище, как только закончу проверять южную сторону.

— Ладно-ладно, — примирительно сказал Дэриан. — Не кипятись. Я всё найду. Но потом ты просто обязан мне всё рассказать! И никаких «неважно». Договорились?

Фарс помолчал. Потом коротко выдохнул:

— Ладно.

— И ещё кое-что, — добавил он, прежде чем Дэриан успел попрощаться.

— Что?

— Где сейчас находится Феликс?

— Феликс? — Дэриан удивлённо хмыкнул. — Феликс ещё не показывался. Ты же его знаешь. Он часто пропадает невесть куда, а потом появляется, как ни в чём не бывало, с этой своей загадочной улыбочкой. Никогда не говорит, где был, что делал. А зачем он тебе вдруг понадобился? Вы же вроде не особо ладите.

— Мне нужно с ним кое-что обсудить.

— Вот оно что, — Дэриан не стал уточнять, прекрасно зная, что Фарс не скажет больше ни слова. — Я понял. Я сообщу, если он появится.

— Спасибо.

Фарс закрыл крышку часов, и свечение погасло, оставив после себя лишь слабый отблеск на серебре. Он убрал артефакт в карман и зашагал дальше, на юг, туда, где небо на горизонте начинало наливаться багровым — цветом запёкшейся крови.

***

Дорога тянулась бесконечной лентой серой пыли и пожухлой травы. Фарс шёл быстро, но не торопливо — размеренным шагом человека, которому некуда спешить, потому что он уже видел всё, что может предложить этот путь.

Разрушенные дома, пустые поля, сожжённые деревни. Южная сторона пострадала сильнее, чем Лавиада. Здесь Армия Тьмы прошлась не раз и не два. Они оставляли после себя не просто смерть — они оставляли пустоту. Ту самую, от которой стынет кровь и останавливается сердце.

Фарс видел дома, где стены были вымазаны чем-то тёмным, въевшимся в дерево настолько глубоко, что никакой дождь не смог бы это смыть. Видел колодцы, из которых больше никогда не будут пить — вода в них стала чёрной и густой, как смола. Видел деревья, что росли корнями вверх, вывернутые наизнанку какой-то чудовищной силой.

Люди, которых он встречал по пути, жались к стенам, прятали глаза, ускоряли шаг. Они боялись. И не только тварей из Гвинама. Его тоже боялись.

Фарс чувствовал этот страх кожей — липкий, холодный, он оставлял после себя такой же осадок, как и запах смерти. Люди смотрели на него и видели не спасителя, не защитника. Они видели силу. Чужеродную, непонятную, опасную. Они чувствовали, что он не такой, как они. И никогда не станет.

Он шёл мимо полей, где теперь торчали лишь чёрные, обгоревшие стебли, похожие на пальцы мертвецов, тянущиеся к небу. Мимо деревень, где вместо детского смеха слышался только плач и причитания женщин над могилами. Мимо лесов, где тьма оставила свои метки — выжженные круги на земле, странные символы на коре деревьев, тишину, в которой не пели птицы.

Тишина была самым страшным. В лесах всегда кто-то живёт — птицы, звери, насекомые. Но здесь не было никого. Только ветер шелестел сухими листьями, и этот звук казался неестественно громким в мёртвом безмолвии.

Фарс смотрел на всё это и чувствовал... ничего. Пустоту. Ту самую, которую так хорошо теперь знал. Только его пустота была другой — не той, что высасывает тепло, а той, что остаётся, когда высасывать уже нечего. Когда внутри не осталось ничего, что могло бы болеть.

Он поднял взгляд к небу. Облака плыли медленно, равнодушно, такие же серые и безучастные, как и всё вокруг. Они не замечали разрухи внизу. Им было всё равно.

— И что же, отец, — спросил он тихо, обращаясь к этим безмолвным облакам, хотя прекрасно знал, что ответа не будет. Никогда не будет. — Нравится ли тебе то, во что превратился этот мир?

Тишина. Только ветер шелестел сухой травой, и где-то далеко-далеко, на границе слышимости, завывал одинокий зверь.

Фарс фыркнул — жест, который у любого другого человека можно было бы назвать горькой усмешкой — и зашагал дальше.

***

Когда он проходил мимо очередной маленькой деревни, его шаг замедлился сам собой. Не потому что он увидел что-то необычное. Он просто знал это место. Был здесь однажды. Помог жителям отразить набег тварей.

Они смотрели на него тогда с такой благодарностью, с таким обожанием... пока не поняли, кто он. А потом благодарность сменилась страхом. Как всегда.

Староста деревни, седой старик с глазами, выцветшими от времени, подошёл к нему после битвы. Протянул руку, хотел пожать, сказать спасибо. А потом замер. Посмотрел в глаза. И рука его задрожала, опустилась.

— Прости, — сказал старик. — Прости нас. Мы... мы благодарны. Но ты... ты не такой. Что-то в тебе есть..нечеловеческое.

Фарс ушёл тогда молча. Нечего было сказать.

Сейчас деревня выглядела такой же уставшей, такой же сломленной, как и все остальные. Покосившиеся заборы, тёмные окна, притихшие дворы. Люди здесь больше не смеялись.

Фарс уже собирался пройти мимо, не останавливаясь, когда услышал крик.

— Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста..!

Женский голос. Отчаянный, срывающийся на визг. Так кричат только те, кто видит смерть в лицо.

— Выворачивай карманы! — раздался грубый мужской крик. — Иначе мальчишка останется без головы!

— Мама..! — детский плач, полный ужаса, тонкий, пронзительный, режущий слух острее ножа.

Фарс остановился. Мгновение он стоял неподвижно, решая. Это не его дело. Не его война. Он шёл по другому. У него не было времени. Не было сил. Не было желания. Он знал, что будет дальше. Спасёт их — и они будут бояться. Как всегда. Стоит ли оно того?

Но ноги уже сами повернули в сторону звуков.

Перед ним открылась картина, от которой у любого нормального человека кровь застыла бы в жилах. Трое мужчин в тёмно-синих плащах окружила женщину с тёмной кожей, одетую в простую, местами порванную и пыльную одежду. Двое крепких парней держали её за руки, выкручивая их так, что женщина вскрикивала от боли, и эти крики эхом разносились по пустой улице.

Главарь — крупный мужчина с кривой ухмылкой на лице, с глубоким шрамом, пересекающим щёку, — держал за волосы маленького мальчика. Ребёнок плакал, пытаясь вырваться, пока остриё ножа касалось его горла. Тонкая полоска кожи уже была повреждена — по шее мальчика стекала тонкая струйка крови. Мальчик был на вид ровесником Шерена и Линши. Такой же маленький и напуганный.

На плащах нападавших Фарс заметил алый круг. В центре — руна, которую он знал слишком хорошо. «Боль». Её вышивали кровью, смешанной с пеплом сожжённых жертв. Так делали только последователи тёмные маги. Последователи тёмного искусства, основателем которого стал правитель Гвинама.

Новички. Судя по тому, как неуклюже они держали оружие, как плохо контролировали пространство вокруг, как нервно оглядывались по сторонам. Но от этого не менее опасные для беззащитных людей. Новички часто бывают опаснее опытных — они не знают меры, не знают границ, не знают, когда нужно остановиться.

Главарь заметил его первым. Ухмылка сползла с его лица, сменившись настороженностью. Он почуял опасность — инстинкт, который вырабатывается у тех, кто достаточно долго выживал в этом мире.

— Стоять! — рявкнул он, приставляя нож к горлу мальчика сильнее. Ребёнок взвизгнул, забился. — Ещё шаг — и щенок сдохнет!

Фарс не остановился. Он продолжал идти — медленно, неотвратимо.

— Люминер Сагита, — прошептал он, выбрасывая руку вперёд.

Древнее заклинание, одно из самых простых и самых эффективных. Из его пальцев вырвался сгусток света — не тёплого, а ослепительно-белого, холодного, как полярное сияние. Он мгновенно трансформировался в длинную, тонкую стрелу, которая ударила прямо в центр группы.

Вспышка была такой яркой, что на мгновение Фарс и сам ослеп. Но он знал это заклинание. Знал, сколько времени длится эффект.

Крики, ругань, топот. Нападавшие терли глаза, пытаясь прийти в себя. Фарс двигался быстрее, чем человеческий глаз мог уследить — размытое пятно, тень, ветер.

Он выхватил мальчика из рук главаря. Ребёнок был лёгким, почти невесомым, и дрожал так сильно, что, казалось, вот-вот рассыплется. Одновременно с этим Фарс вывернул главарю руку в локте — мерзкий хруст костей прозвучал отвратительно громко в наступившей тишине. Главарь заорал и рухнул на колени, а Фарс уже прижал его шею к земле ногой, не давая пошевелиться.

— Мама! — закричал мальчик, пытаясь вырваться из хватки Фарса, и этот крик резанул по ушам острее ножа.

— Тихо, — сказал Фарс, не глядя на него. Он усилил давление на горло главаря. Тот захрипел, пытаясь вдохнуть, лицо его налилось кровью, глаза вылезли из орбит.

Двое приспешников, ослеплённые, но всё ещё опасные, отпустили женщину и бросились в сторону. Та упала на землю, но тут же попыталась подняться, чтобы бежать к сыну. Её руки дрожали, колени подкашивались, но она ползла, царапая землю пальцами.

— Стоять! — рявкнул Фарс, и его голос, обычно ровный, сейчас звучал как раскат грома. Все замерли. Даже ветер, казалось, стих.

Он перевёл взгляд на оставшихся двух тёмных магов. Они щурились, моргали, и в их взглядах читался страх — тот самый ужас, который они сами только что внушали другим.

— Уходите, — сказал Фарс тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание, как гвозди в доску. — Иначе от вашего главного останется только груда костей.

Маги заколебались. Они переглянулись, не зная, что делать. Один из них уже попятился, готовый бежать. Второй колебался.

Но главарь, несмотря на прижатую к земле шею, несмотря на хруст в сломанной руке, вдруг издал звук, похожий на смех. Хриплый, безумный смех.

— Что смешного? — Фарс надавил сильнее. Главарь захрипел, но не переставал смеяться. Кровь текла из его рта, смешиваясь со слюной, но глаза горели безумным огнём.

— Зря... зря ты сюда пришёл... — прохрипел он, с трудом выталкивая слова сквозь сдавленное горло. — Очень зря... Весы божественного равновесия... давно разрушены... Тьма... вот он наш помощник...!

Что-то в этих словах заставило Фарса замереть. Не сами слова — он слышал их сотни раз от таких же безумцев, возомнивших себя избранными тьмы. А интонация. Та самая, с которой люди произносят последние слова перед тем, как совершить непоправимое. Смесь восторга и ужаса, надежды и отчаяния.

Красные глаза Фарса вспыхнули яростью — холодной, древней, как сам этот мир. Он отпустил ребёнка, толкнув его в сторону матери, и одним движением ноги отправил главаря в полёт. Тот врезался в стену ближайшего дома с такой силой, что доски треснули, а крыша над крыльцом жалобно скрипнула и просела.

Фарс медленно вытащил меч из ножен. Лезвие было тёмным, почти чёрным, но когда на него упал свет, оно вспыхнуло багровыми отблесками — отсветами пожарищ, крови, боли.

— Вот как, — сказал он, приближаясь к главарю. — Весы божественного равновесия, значит... Да, они разрушены. Но тьма не помогает просто так. Использование тёмных сил всегда имеет цену. Слишком высокую цену. Вы даже не представляете, какую.

Главарь кое-как приподнялся, сидя у разбитой стены. С его волос и лица стекала кровь, заливая глаза, затекая в рот, но на губах застыла безумная ухмылка. Он был сломан, но не сломлен. В нём горел тот огонь, который не гасит даже боль.

— Ты просто... лжец и идиот...! — выплюнул он, брызгая кровью. — Смотри! Смотри на величие тьмы, которой мы все служим!

Он начал читать заклинание. Слова были гортанными, неправильными, ломаными — он коверкал древний язык, не понимая его истинного значения. Фарс узнал этот ритуал — призыв защитной армии, один из базовых в тёмной магии. Но что-то было не так. Главарь ошибался в произношении, путал слоги, ставил ударения не туда, где нужно. Он был слишком слаб, слишком неумел, слишком самоуверен.

— Прекрати! — крикнул Фарс, бросаясь вперёд. — Ты не понимаешь, что делаешь!

Но было поздно.

Невидимая сила отбросила его в сторону, словно он был тряпичной куклой. Фарс врезался в телегу, стоящую рядом, и доски с треском разлетелись под его весом. На мгновение мир потемнел, в глазах вспыхнули искры.

А когда он поднялся, понял, что опоздал.

Главарь закончил читать. Но вместо призыва армии тьма, которую он вызвал, нашла другую цель — более лёгкую, более доступную. Она впиталась в него самого. И в его товарищей.

Фарс видел, как меняются их тела. Это было страшно — не столько само превращение, сколько та лёгкость, с которой человеческое уступало место чудовищному.

Кожа темнела, покрываясь наростами, похожими на панцирь насекомых. Суставы выворачивались в обратную сторону с мерзким хрустом, и каждый такой хруст отдавался болью даже у тех, кто смотрел со стороны. Появлялись лишние конечности — руки там, где не должно быть рук, ноги, растущие из спин, пальцы, сжимающиеся в кулаки на грудных клетках.

Глаза исчезали, уступая место множеству мелких, блестящих точек, которые вращались независимо друг от друга, выискивая жертву. Рты растягивались, разрывая щёки до ушей, открывая ряды острых зубов, растущих в несколько рядов. Из этих ртов капала чёрная слизь, которая шипела и дымилась, прожигая землю.

Трансформация заняла не больше пяти минут. Но для Фарса, видевшего это уже сотни раз, эти минуты растянулись в вечность.

Новички. Они не знали, что тьма всегда ищет слабые места. Не прощает ошибок. Они отдали себя в жертву, даже не поняв этого. Думали, что призывают защиту. А призвали смерть.

Теперь перед Фарсом стояли не люди. Чудовища. Трое крупных, рычащих тварей с несколькими конечностями, бесформенными телами и огромными пастями, из которых капала чёрная, дымящаяся слизь. Они двигались странно — дёргано, как марионетки, которыми управляет кукловод.

— Мама, — тихо всхлипнул мальчик где-то позади. Этот звук был таким тонким, таким человеческим посреди всего этого кошмара.

— Уводите детей, — приказал Фарс, не оборачиваясь. Голос его был ровным, спокойным — тем спокойствием, которое бывает только перед бурей. — И не выходите, пока не стихнет.

Женщина что-то крикнула в ответ — кажется, благодарность, кажется, мольбу, — но он уже не слышал. Твари бросились на него.

***

Бой был коротким и жестоким. Фарс двигался, как заведённый механизм — рубящие удары, уклонения, блоки. Его меч пел в воздухе, рассекая плоть, которая когда-то была человеческой. Лезвие входило в тела чудовищ с чавкающим звуком, и каждый раз из ран выплёскивалась чёрная, вонючая жидкость.

Но трое против одного — даже для него это было испытанием. Твари были сильны, быстры и, что хуже всего, не чувствовали боли. Они не останавливались, даже когда теряли конечности. Они ползли, тянулись, кусали.

Одна из тварей полоснула его по боку — когти, острые как бритвы, распороли одежду и кожу. Фарс зашипел от боли, но не остановился. Боль была привычной. Почти родной.

Вторая вцепилась в плечо, оставляя глубокие царапины. Фарс почувствовал, как по руке течёт горячая кровь, смешиваясь с холодной слизью твари.

Третья попыталась сбить его с ног, бросившись всем телом. Фарс перекатился, уходя от удара, и, оказавшись снизу, всадил меч прямо в разверстую пасть. Лезвие вошло по самую рукоять, и тварь забилась в агонии, заливая его чёрной жижей.

Когда всё закончилось, Фарс стоял посреди деревни, тяжело дыша. Грудь вздымалась, лёгкие горели огнём. Его одежда была порвана в нескольких местах, из ран сочилась кровь, смешиваясь с чёрной слизью поверженных тварей. Руки дрожали от перенапряжения, меч казался неподъёмным.

Перед ним лежали три изуродованных тела. Тех, кто когда-то был людьми. Фарс смотрел на них и не чувствовал ничего. Ни жалости, ни торжества, ни облегчения. Только пустоту.

Он чувствовал на себе взгляды. Из окон, из щелей в дверях, из-за углов домов на него смотрели люди. Смотрели со страхом. С ужасом. С тем самым выражением, которое он видел тысячи раз.

Женщина с тёмной кожей стояла на коленях, прижимая к себе сына. Мальчик плакал, уткнувшись лицом ей в плечо. Но даже сквозь слёзы он смотрел на Фарса — и в его глазах читался тот же страх.

Спаситель. Защитник. Чудовище.

Фарс вытер меч о траву — длинные, рваные движения, счищая чёрную слизь. Убрал клинок в ножны. И, не сказав ни слова, не взглянув на тех, кого спас, зашагал прочь.

Ему не нужна была их благодарность. Он знал, что они всё равно будут бояться. Всегда будут.

Люди боятся тех, кто обладает силой. Боятся тех, кто может убивать так легко. Им не важно, кого он убивал — чудовищ или людей. Важно только то, что он может. Может прийти. Может забрать. Может уничтожить.

Фарс шёл, чувствуя, как кровь пропитывает одежду и холодный воздух обжигает раны. Каждый шаг отдавался болью в боку, в плече, в спине. Боль была привычной. Почти родной.

— «Она тоже так смотрела, — подумал он вдруг. — В первый раз. Эти глаза, полные ужаса...»

Дориана. Когда она увидела его в ту ночь, в Лавиаде, когда тени напали на них. В её глазах был тот же страх. То же отвращение. То же непонимание.

Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Не время. Не место.

***

День клонился к вечеру, когда Фарс закончил обход южной стороны. Солнце уже касалось горизонта, окрашивая небо в багровые и фиолетовые тона — те самые, что он так хорошо знал. Тени становились длиннее, гуще, прятали в себе опасность.

Всё было тихо. Ни новых следов, ни аномалий, ни признаков приближения армии. Только разруха, только страх, только отчаяние — то, что остаётся после каждого набега.

Фарс развернулся и пошёл обратно. Но не в Лавиаду.

***

Лес, что был почти на окраине, встретил его тишиной и сыростью. Здесь, в глубине, даже ветер не заходил — слишком густыми были кроны, слишком плотными стволы. Фарс углублялся всё дальше, минуя знакомые тропы, перешагивая через корни и через кости животных, которые давно уже стали частью этого леса

Он вышел к гигантскому дереву, чьи ветви отбрасывали густую тень на замшелую землю. Дерево было старым — настолько старым, что, казалось, помнило времена, когда боги ещё не отвернулись от этого мира. Его ствол был в обхвате таким огромным, что десять человек, взявшись за руки, не смогли бы обнять его. Кора была покрыта странными наростами, похожими на лица — лица, застывшие в крике.

В коре была вырезана круглая форма — едва заметная, если специально не искать. Идеально ровная, будто выточенная лучшими мастерами древности. Фарс достал из кармана часы и вставил их в углубление. Они подошли идеально, словно ключ к замку.

Циферблат засветился, и через мгновение кора дерева задрожала, пошла рябью, будто поверхность воды, в которую бросили камень. А затем превратилась в массивную деревянную дверь, покрытую такой же резьбой, как и часы.

Фарс толкнул её и спустился вниз по каменным ступенькам, что вели под землю.

***

Убежище Хроноскитальцев встретило его запахом старой бумаги, пыли и воска. Это было просторное помещение, заваленное книгами, свитками и картами. Светильники, висящие под потолком, горели ровным, не мигающим светом — магическим, не дающим теней.

В центре стоял массивный стол, за которым кто-то сидел, склонившись над бумагами. Человек поднял голову, и свет упал на его лицо.

Средний рост, смуглая кожа, очки в тонкой оправе — стёкла поблёскивали, отражая пламя свечей. На вид лет тридцать, хотя кто знает, сколько ему на самом деле. В мире Хроноскитальцев возраст давно потерял значение. Одет он был просто — зелёная рубашка, коричневые штаны, старые изношенные сапоги из светлой кожи. В руках он держал исписанный лист и перо, которое так и застыло в воздухе.

— Фарс! — Дэриан расплылся в искренней улыбке, откладывая бумаги и вставая. — Давно не виделись!

— Мы недавно разговаривали, Дэриан, — ровно ответил Фарс, проходя внутрь. Его шаги гулко отдавались в тишине зала.

— Это другое! — Дэриан подошёл ближе, разглядывая его с нескрываемым любопытством. — Разговор по хроносу — это работа. А личная встреча... это уже почти праздник! Не нужно быть таким холодным! Мы все через столько прошли. Можно считать, что мы братья!

Фарс пропустил его слова мимо ушей. Он оглядел помещение — ничего не изменилось с его последнего визита. Всё те же стопки книг, всё те же карты на стенах, всё та же пыль в углах.

— Что насчёт архива?

Дэриан театрально вздохнул, но в глазах его плясали смешинки.

— Ты как обычно. Сразу к делу, никаких «как дела», «как жизнь». Ладно, я понял. — Он махнул рукой в сторону стены. — Да, я нашёл записи о проклятиях Гвинама. Но их слишком много. Неужели ты собираешься прочесть их все?

— Собираюсь. — Фарс уже направлялся к тайному входу. — Мне нужно найти способ избавиться от клейма. Я дал слово.

— Эх, — Дэриан покачал головой, но в глазах его плясали смешинки. — И как ты вообще умудрился найти себе подружку?

Фарс остановился и обернулся. В его взгляде не было злости — только лёгкое недоумение, словно Дэриан заговорил на языке, которого Фарс не понимал.

— «Подружку»? Мы не друзья.

Дэриан расхохотался — громко, искренне, заливисто. Смех эхом заметался под сводами зала.

— Фарс, Фарс... Ты ничуть не изменился. Всё такой же... как бы это сказать... недогадливый в некоторых вопросах.

Фарс не ответил. Он подошёл к стене, прижал ладони к определённым местам и слегка надавил. Пальцы нащупали едва заметные углубления, и часть стены со скрежетом ушла внутрь, открывая проход, уходящий ещё глубже под землю.

Оттуда пахнуло холодом и той особенной сыростью, которая бывает только в древних хранилищах — смесью плесени, тлена и знаний, забытых всеми, кроме пыли.

Они спустились вниз. Лестница была длинной, каменные ступени стёрлись от тысяч шагов, совершённых за столетия. Воздух с каждым шагом становился холоднее, тяжелее, плотнее.

Помещение под землёй было огромным — настоящий лабиринт из книжных шкафов, уходящих в темноту так далеко, что даже магический свет не мог достать до их концов. На полках теснились тысячи книг, свитков, пергаментов на всех языках, которые только существовали в Вергарде. Некоторые из них, Фарс знал, были старше, чем само понятие «человек». Их писали существа, чьи имена давно стёрлись из памяти мира.

Дэриан открыл свои часы, прошептал что-то на древнем наречии — и книжные стеллажи засветились мягким голубоватым светом. Это было красиво и жутко одновременно — тысячи томов, оживающих по чьей-то воле.

Книги затряслись, зашевелились, зашуршали страницами. А затем десятки, сотни томов взлетели в воздух и, словно послушные птицы, слетелись к одному из столов в центре зала. Они кружили в воздухе, описывая сложные траектории, а затем аккуратно сложились в несколько огромных стопок, идеально ровных, будто их укладывала рука опытного библиотекаря.

— Это всё, — с гордостью сказал Дэриан, обводя рукой горы книг. — Что есть в Архиве по проклятьям Гвинама. Собирали веками. Тут и записи очевидцев, и трактаты тёмных магов, и даже несколько оригинальных гримуаров из самого Гвинама.

Фарс кивнул, глядя на горы книг. В свете магических огней корешки поблёскивали золотым и серебряным тиснением, некоторые были переплетены в кожу, некоторые — в металл, а некоторые, самые древние, были просто стопками пергамента, перевязанными бечёвкой.

— Спасибо, Дэриан. — Фарс взял в руки верхнюю книгу из ближайшей стопки. Переплёт был кожаным, потрескавшимся от времени, страницы пожелтели и крошились по краям. — Удобно, когда у тебя есть связь с архивом Хроноскитальцев.

— Ну... — Дэриан смущённо потёр затылок. — Если бы ты не нашёл меня тогда, я бы не стал одним из Хроноскитальцев. Так что это тебе спасибо.

— Кто знает, — Фарс открыл книгу, пробежал взглядом по строчкам. — Может, ты бы и сам нашёл дорогу.

— Фарс, — Дэриан подошёл ближе, прищурившись. — У меня есть к тебе вопрос.

— Спрашивай.

Дэриан заглянул ему в глаза. Долго, внимательно, будто пытался разглядеть что-то, скрытое за этой красной пеленой.

— Как ты остаёшься таким же и не стареешь?

Фарс замер. Книга в его руках, казалось, стала тяжелее. Потом он медленно закрыл её и отошёл в сторону, к одному из стеллажей.

— Я старею. Просто ты привык к моей внешности.

— Нет, не увиливай! — Дэриан наступал, и в его голосе появились настойчивые нотки. — Я прекрасно помню, как ты выглядел, когда нашёл меня. Мне тогда было... ну, неважно сколько. И ты выглядел точно так же. Ничуть не изменился! Ни морщинки, ни седины. Неужели это какая-то магия смены образа? Я слышал о таких штуках, но думал, что это легенды. Что никто не может поддерживать иллюзию так долго.

— Нет, никакой магии, — голос Фарса был ровным, но в нём появилась та самая нотка, которая означала «тема закрыта». — Не придумывай. Мало кто сейчас использует данный тип магии. Слишком энергозатратно.

Дэриан вздохнул с комическим отчаянием, но в его глазах читалось понимание — он знал, что больше ничего не добьётся.

— Вечно с тобой так... Никогда не говоришь, что у тебя на уме. — Он перевёл взгляд на одежду Фарса и заметил то, что было трудно не заметить — тёмные пятна крови, проступившие на ткани, рваные края, следы когтей. — Дай хоть с ранами помогу. Я же вижу, тебя хорошо потрепало. Кровь так и сочится.

— Не нужно. — Фарс покачал головой. — Я сам. Тем более, сейчас есть дела поважнее.

— Конечно, конечно, — Дэриан закатил глаза, но спорить не стал. Вместо этого он уселся на край стола и с любопытством посмотрел на Фарса. — Тогда расскажи хоть о своей «знакомой». Кто она? Как познакомились? Откуда она вообще взялась?

Фарс сел за стол, взял первую попавшуюся книгу — ту самую, в кожаном переплёте. Перелистнул несколько страниц, пробежал взглядом по строкам, написанным выцветшими чернилами. Боль пульсировала в боку и плече, но Фарс давно научился не замечать её. Тело заживёт само — не в первый раз

— Феликс нашёл артефакт у девушки из Средоточья.

— Да, Веспер что-то такое упоминала, кажется... — Дэриан задумался, наморщив лоб. — Что-то о странной энергии, о разрыве в ткани миров. — А потом его глаза расширились. — Подожди... ты хочешь сказать, что она сейчас здесь? В Вергарде?

— Да.

— И Феликс её... притащил? Зачем? Зачем ему понадобилось тащить сюда кого-то из Средоточья?

— Не притащил, — поправил Фарс, не поднимая глаз от книги. — Отправил. Она попала к Бризее, а потом ко мне.

Дэриан присвистнул — длинно, протяжно, выразительно.

— Ну Феликс даёт. Всегда любил подобные жесты. Помню, он однажды... Хотя ладно, неважно. Но зачем? Зачем ему это?

— Она держала у себя артефакт из Гвинама какое-то время. — Фарс перевернул страницу. — Он питался её эмоциями. Страхом, отчаянием, болью. Феликс забрал источник, но последствия остались. В виде клейма.

— Откуда в Средоточье артефакт из нашего мира? — Дэриан нахмурился, и в его глазах появилась тревога. — Это же невозможно. Границы между мирами... они не просто так существуют. Чтобы протащить артефакт из Гвинама в Средоточие, нужна такая сила...

— Сам не знаю. — Фарс перевернул ещё одну страницу. — Она говорит, что артефакт ей дал мальчик. Ребёнок. Дети — чистые. Артефакт не мог на нём отразиться, не мог закрепиться. А она — взрослый человек. Идеальный сосуд, что переполнен болью.

Дэриан молчал какое-то время, переваривая информацию. Потом тихо сказал:

— Она не выживет здесь, Фарс. — В его голосе не было обычной весёлости, только холодная констатация факта. — Если у неё клеймо из Гвинама, она же сейчас идеальная приманка для тёмных тварей. Они будут чуять её за милю. Её нужно вернуть обратно. Пока не поздно.

— Я... не могу.

— Почему?

Фарс отложил книгу. Посмотрел куда-то в сторону, в темноту между стеллажами, где магический свет не мог разогнать тени.

— На то есть причины. Она сейчас живёт в моём доме. Учится управлять эмоциями. Дом окружён барьером. Если в моё отсутствие появится Армия Тьмы, они будут под защитой.

— Они? — Дэриан поднял бровь. — Кто — они?

— Там ещё дети. Четверо.

— Дети? — Дэриан выглядел искренне удивлённым, даже ошеломлённым. — У тебя? Фарс, ты меня сегодня просто поражаешь новостями. Сначала девушка из другого мира, теперь дети. Ты что, приют открыл?

— Я нашёл их в Лавиаде. — Фарс говорил ровно, без эмоций, но в его голосе появилась та особенная интонация, которая бывает, когда говорят о чём-то действительно важном. — Деревня была уничтожена. Набег. Туман из Дремлющих Болот. Почти все погибли. Они сидели в домах, завалив вход. Несколько суток. Без света, без еды. В домах были какие-то запасы, им хватило на время. Когда я нашёл их, они были похожи на испуганных детёнышей ларьянов.

Дэриан молчал долго. Очень долго. Потом тихо сказал:

— Никогда бы не подумал, что ты ладишь с детьми.

— Я... — Фарс запнулся. Это было странно — слышать, как его голос срывается. — Я не умею общаться с детьми. Совсем. Они смотрят на меня, и я не знаю, что им сказать. Как их утешить. Как объяснить, что всё будет хорошо, когда я сам не верю в это. Но она умеет. Дети с ней... стали спокойнее. Смеются иногда. Даже играют.

— Вот оно что, — Дэриан улыбнулся, но в этой улыбке не было насмешки. Только теплота и, кажется, гордость. — Великий Фарс, знаток истории Вергарда и мастер во многих сферах, не умеет общаться с женщинами и детьми. Звучит забавно, если честно. Но знаешь... в этом есть что-то правильное.

— Я многого не знаю. — Фарс снова взял книгу, но не открыл её. Просто держал в руках, чувствуя пальцами шершавую кожу переплёта. — Эти знания никогда мне не были нужны. Я жил один. Всегда один. А теперь... Эта женщина... для меня непонятна. Её эмоции не поддаются контролю и логике. Она думает иначе, но не является глупой. Я не понимаю её.

Он помолчал.

— Если она уйдёт сейчас, то может умереть. Клеймо убьёт её. Или твари. Или она сама — от страха, от отчаяния, от того, что снова останется одна.

— Ты уверен, что это стоит того? — тихо спросил Дэриан. — Рисковать, возиться с проклятием, с детьми, с ней... стоит? Она же тебе никто. Чужая. Из другого мира.

Фарс поднял на него взгляд. Красные глаза горели ровным, спокойным светом — тем светом, который Дэриан видел только в самые важные моменты.

— Я дал слово, что помогу ей избавиться от клейма. — Он открыл книгу. — И я сдержу слово. Это единственное, что у меня осталось.

Дэриан смотрел на него долго. Очень долго. Потом покачал головой и взял другую книгу из стопки.

— Ладно. Тогда давай работать. Вдвоём быстрее. — Он открыл том, пробежал взглядом по страницам. — И, Фарс...

— Что?

— Если она для тебя так важна... может, стоит когда-нибудь сказать ей об этом? Не словами даже. Просто... показать? Они, женщины из Средоточья, говорят, любят, когда им показывают, а не рассказывают. По крайней мере, я так читал.

Фарс не ответил. Он уже погрузился в чтение, перелистывая страницы с той скоростью, с какой другие люди листают журналы. Глаза его бегали по строкам, выхватывая нужную информацию, отсеивая лишнее.

Но Дэриан, знавший его много лет, заметил: рука, державшая книгу, чуть заметно дрогнула. Всего на мгновение. Но дрогнула.

И этого было достаточно.

Глава 14. Язык, где слова не нужны

Дом без Фарса дышал иначе.

В этом Дориана убедилась уже к полудню третьего дня после ухода мага. Сначала она не могла понять, что именно изменилось — вещи стояли на своих местах, камин горел так же ровно, Виола ворчала с привычной интонацией. Но воздух... воздух стал другим. Более разреженным, что ли. Словно из атмосферы вынули нечто тяжёлое и важное, без чего дышать вроде бы можно, но как-то неправильно.

Тишина здесь была не той, что в Средоточии — мёртвой, давящей, от которой хотелось залезть под одеяло и не вылезать никогда, слушая, как за стеной шумит город, равнодушный к её существованию. Здесь тишина была живой, наполненной шорохами, детскими голосами, ворчанием Виолы и странным, уютным потрескиванием дров в камине. Она не давила — она обволакивала.

Но чего-то не хватало. Того самого ледяного присутствия, от которого поначалу хотелось спрятаться, забиться в угол, стать невидимой. А теперь — почему-то — становилось спокойнее. Парадокс, который Дориана не могла объяснить даже себе самой.

Дориана отложила перо и посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. То ли от усталости, то ли от напряжения, то ли от того, что клеймо напоминало о себе — тихой, ледяной пульсацией где-то глубоко в груди.

Лонгфей растянулась на ковре у камина в человеческом облике — тёмные волосы разметались по подушке, глаза цвета запёкшейся крови полуприкрыты. В таком виде она казалась почти обычной женщиной, если бы не хищные, слишком острые черты лица, не та грация, с которой она даже просто лежала, и не едва уловимая настороженность, не покидавшая её даже во сне.

— Просто стало интересно. — Дориана повернулась на стуле, обхватив колени руками. — Вы, вроде как, довольно близки. Для него вообще... близость — это сложно.

— Раньше... я жила не здесь, — наконец произнесла лонгфей, глядя куда-то в пламя, в самую его глубину, где угли тлели особенно ярко. — Лонгфеям трудно охотиться там, где одни поля да горы. Мы предпочитаем леса. Там удобнее следить за добычей. Там пахнет жизнью — густо, влажно, настояще.

— Вот как... — Дориана отложила перо окончательно, чувствуя, что сейчас услышит что-то важное. Что-то, что объяснит ей этих двоих — ледяного мага и женщину-волчицу, которые стали для неё чем-то большим, чем просто случайные попутчики. — Но почему ты осталась здесь? Фарс повлиял?

Виола усмехнулась — но усмешка вышла горькой.

— Раньше я жила на континенте Холден. Это далеко отсюда, за Пепельными Горами и Хрустальным морем. — Она произнесла названия так, будто они были высечены на камне. — Там, где леса такие густые и тёмные, что свет сквозь листву почти не пробивается. Где можно бежать три дня и не встретить ни одного человека. Только звери, только ветер, только шёпот деревьев.

— Хотя... — голос Виолы дрогнул, — трудно теперь называть то место домом. Слишком много лет прошло. Слишком много воды утекло. Слишком много крови.

— Что случилось? — тихо спросила Дориана, хотя уже догадывалась, что ответ будет тяжёлым.

Виола долго молчала. Пламя в камине плясало, отбрасывая на стены живые, движущиеся тени, которые, казалось, внимали вместе с Дорианой. Где-то наверху слышались приглушённые голоса детей — Нельт, кажется, снова требовал внимания, а Аргос пытался его утихомирить. Обычные звуки обычной жизни, которые здесь, в этом разговоре, казались почти неуместными.

— Не надо. — Лонгфей подняла руку, останавливая её. Жест был резким, почти грубым, но в глазах плескалась такая бездна, что Дориана послушно замолчала. — Это было давно. Но я помню. Каждую секунду. Каждый крик. Каждый запах. Каждая мать разорвёт любого ради своего ребёнка. Они заслуживали смерти. Все до единого.

— Ты... убила их?

— Пыталась. — Губы Виолы искривились в подобии улыбки, не имеющей ничего общего с весельем. Это был оскал — волчий, тот, что появляется на морде зверя, когда он загнан в угол и готов рвать. — Я была слепа от ярости. Не видела ничего, кроме их лиц. Не слышала ничего, кроме крика своего детёныша, который всё ещё звучал в ушах. Я рвала их, как зверь — потому что и была зверем. Матерью-зверем, у которой отняли единственное.

— Фарс. — Виола кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то странное. Не тепло — Виола вообще не была тёплой. Скорее, узнавание. — Он вышел из ниоткуда. Просто возник между мной и очередной жертвой, словно из самой темноты соткался. И принял удар на себя.

— Я не понимала, — продолжила Виола, будто читая её мысли. — Он защищал тех, кто убил моё дитя. Людей. Тех, кого я ненавидела больше всего на свете. Я думала, он такой же, как они. Тоже хотела убить его.

— А потом он сам меня нашёл. — Виола усмехнулась, но в усмешке этой не было горечи — только удивление, которое не прошло даже спустя годы. — Я думала: ну всё, он пришёл добить. Пока я слаба, пока раны не зажили, пока я не могу сопротивляться. Глупо было надеяться, что такой, как он, проявит милость. Я приготовилась к смерти. Даже обрадовалась где-то — думала, встречусь с детёнышем.

— И что он сделал?

— Он забрал тело моегодитя у тех выродков. — Голос Виолы дрогнул впервые за весь разговор. Совсем чуть-чуть, на одной ноте, но Дориана услышала. — Принёс и похоронил по обычаям лонгфеев. Их мало кто знал из чужих народов. Там, где лес встречается с небом. Где ветер поёт самые древние песни. Я не просила его об этом. Но он просто... сделал.

В комнате стало совсем тихо. Даже ветер за окном, кажется, замер, прислушиваясь к этой исповеди.

— А потом он сказал, — продолжила Виола, — что понимает меня. Представляешь? Этот ледяной, бесчувственный камень, этот человек, в котором, кажется, кровь течёт медленнее, чем у других, сказал, что понимает.

— По его лицу ничего нельзя было понять. — Виола покачала головой. — Оно всегда как маска — ни единой лишней эмоции. Но в глазах... в глазах было что-то такое. Такое же, что было и у меня.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Он сказал: «Ты можешь ненавидеть весь мир. Это твой выбор. Ты имеешь на это право. Но я предлагаю другой путь — пойти со мной и продолжать жить. Это лучше, чем ненавидеть всех вокруг. Ненависть сжигает изнутри быстрее любого пламени».

— И ты согласилась?

— Не сразу. Долго думала. Месяцы. — Виола усмехнулась. — Решила, что он просто чудак, которому нечем заняться, кроме как спасать обезумевших и обиженных на этот мир. Но потом... — она пожала плечами, — потом согласилась. И я не жалею. Ни разу. За все эти годы — ни разу.

Виола резко села, отбросив волосы с лица — движением, в котором было что-то от стряхивания оцепенения. Её глаза, влажные от огня или от чего-то другого, сверкнули.

— Ну всё, воин, не распускай сопли. — Голос снова стал обычным — ворчливым, суховатым, без тени недавней боли. Таким, каким Дориана его знала. — И вообще, ты всё пишешь эти руны, но так и не начала учить сам язык.

Дориана моргнула от неожиданного переключения темы, от этого резкого возвращения в реальность после погружения в чужие глубины.

Дориана задумалась. Как будто в маг ей позволит выйти из дома,когда вокруг стоит такой хаос. Но Виола была права, конечно. Фарс, когда вернётся, может и поругать за такую самодеятельность. Но знания языка ей действительно не хватало. Каждый раз, когда дети переходили на вергардский, она чувствовала себя чужой, отрезанной, стоящей за стеклянной стеной.

— Хорошо, — согласилась она. — С чего мне лучше начать?

Она взглянула наверх и издала короткий, гортанный звук — не то рык, не то свист, не то что-то среднее, что Дориана даже не смогла бы повторить при всём желании.

Первым в комнату влетел Нельт — рыжие вихры торчали во все стороны, глаза горели предвкушением большого приключения. За ним, чуть медленнее, спустились близнецы, а Аргос замыкал шествие с важным видом человека, который знает больше остальных и считает своим долгом этот порядок поддерживать.

Дети выстроились в линию перед камином — смешная, трогательная процессия из четырёх маленьких фигурок разного роста. Виола что-то коротко бросила им на вергардском — Дориана не поняла ни слова, но интонация была командной, хотя и не строгой. Что-то вроде «это задача для вас».

А потом Нельт, не выдержав торжественности момента, бросился к Дориане и обхватил её за ноги так крепко, будто боялся, что она исчезнет.

— Учить! Учить язык! — радостно выкрикнул он, задрав голову с сияющими глазами.

Остальные дети рассмеялись — тем лёгким, беззаботным смехом, который бывает только у детей, которые на минуту забыли, что они живут в мире, полном тьмы. Дориана улыбнулась и погладила его по растрёпанным рыжим волосам. Тёплый, живой комочек счастья посреди этого холодного мира. Маленькое напоминание о том, за что стоит бороться.

— Хорошо, — серьёзно кивнула Дориана, глядя ему прямо в глаза. — В таком случае буду на вас рассчитывать.

Аргос едва заметно улыбнулся — редкость для этого вечно серьёзного мальчика, который, кажется, уже в десять лет нёс на своих плечах груз целого мира. Поймав себя на этой улыбке, он тут же спрятал её, сделав лицо снова непроницаемым, но Дориана успела заметить. И это тепло разлилось у неё в груди.

Близнецы синхронно развернулись — два зеркальных отражения, две половинки одного целого — и умчались наверх, а через минуту вернулись, пыхтя под тяжестью двух огромных томов в потёртых кожаных переплётах. Книги были старыми, с пожелтевшими страницами и стёртыми буквами на корешках.

Они устроились у камина — Дориана в кресле, дети вокруг на полу и шкурах, в самых немыслимых позах, какие только могут принять дети, когда им интересно. Виола растянулась рядом, и Нельт, конечно, тут же подобрался к ней, устроившись поудобнее в изгибе её тела и приготовившись внимать.

— Фьюр.

— «Вода» — «мул».

— Мул.

Урок пошёл. Дети по очереди показывали картинки и произносили слова, Дориана повторяла, старательно копируя интонации, пытаясь уловить мелодику чужого языка. Получалось не сразу — язык был гортанным, с непривычными звуками, которые никак не хотели рождаться в её горле, застревали, сбивались, превращались в нечто среднее между кашлем и хрипом.

— Нет-нет! — Шерен замотал головой так, что светлые волосы заметались вокруг лица. — Ты говоришь слишком мягко. Надо твёрже. «Линь» — это лес, слышишь? Твёрдая «ль», почти рычащая. «Ль-ль-линь»!

— Линь, — попробовала Дориана, прикладывая больше усилия.

— Уже лучше! — одобрил Аргос тоном заправского учителя. — А теперь попробуй «шарн» — чёрный. Как шерсть Виолы.

— Шарн.

— Не совсем, — вмешалась Линша, склоняя голову набок. — Надо раскатистее. «Ш-ш-ш-арн». Слышишь, как будто ветер в горах?

Дориана старалась изо всех сил, но иногда слова выходили такими корявыми, такими смешными, что Нельт начинал хихикать, закрывая рот ладошкой и трясясь всем телом.

— Нельт, не смейся! — строго говорила Линша, нахмурив тонкие бровки. — Она же старается! Это трудно — учить чужой язык!

— Но смешно! — пищал Нельт, утыкаясь лицом в бок Виолы, чтобы скрыть расползающуюся улыбку. — Она как маленький зверёк, который учится рычать!

Лонгфей только фыркала и иногда поправляла произношение короткими, точными замечаниями, не вступая в детские споры. Она была рядом — молчаливая, надёжная, как скала. И это даже успокаивало больше, чем любые слова.

Дориана поймала себя на мысли, что давно не чувствовала такого... покоя. Такой простой, незамутнённой радости. Да, слова не складывались, язык не слушался, Нельт хихикал, близнецы спорили о правильном произношении, Аргос с важным видом заглядывал в книгу и делал пометки на полях. Но это было живое. Тёплое. Настоящее ощущение,что ты важен.

Фарс учил по-другому. Его метод был жёстким, требовательным, иногда — жестоким. Он давил, заставлял, ломал сопротивление. Но дети... дети объясняли иначе. Терпеливо. С улыбками. С лёгкостью, которая поражала. Они не требовали — они приглашали.

Они были учениками Фарса, но в них не было его льда. Только свет. Только тепло. Только та странная, удивительная способность радоваться мелочам, которую дети не теряют даже в самые тёмные времена.

— А как будет «спасибо»? — спросила Дориана, когда урок немного выдохся и все устали спорить о произношении.

— «Сельна», — ответил Шерен. — Но это для людей. Для друзей говорят «сельна ми». Это значит «спасибо, ты мне как родной».

— Сельна ми, — повторила Дориана, глядя на каждого из них по очереди. — Вам всем сельна ми.

Дети переглянулись, и на их лицах расцвели улыбки — такие искренние, такие открытые, что у Дорианы защипало в глазах.

— Это прогресс, — важно кивнул Аргос, и все рассмеялись.

Так прошёл день. Солнце за окном сменило положение несколько раз, тени от камина выросли и снова съёжились, а они всё сидели и учились. Нельт то засыпал возле Виолы, свернувшись калачиком и посапывая во сне, то просыпался и требовал продолжения, тыкая пальцем в картинки и называя слова с важным видом. Близнецы соревновались, кто лучше объяснит, кто придумает более смешную ассоциацию для запоминания. Аргос следил за порядком и не давал уроку превратиться в балаган, хотя иногда и сам не выдерживал и начинал смеяться вместе со всеми.

К вечеру Дориана знала уже около полусотни слов. Могла сказать «дом», «огонь», «вода», «лес», «горы», «холодно», «тепло», «я», «ты», «мы». Могла даже построить простую фразу: «Во хэрна Дориана» — «Я Дориана».

— Неплохо для первого раза, — признала Виола, когда урок наконец закончился и дети убежали наверх, унося с собой радостный гомон. — Для человека из Средоточия — даже очень неплохо.

— Это комплимент? — усмехнулась Дориана, откидываясь в кресле и чувствуя приятную усталость во всём теле.

— Это констатация факта. — Лонгфей улыбнулась уголком губ — той редкой улыбкой, которую Дориана научилась замечать только недавно. — Но можешь считать комплиментом.

В этот момент Виола вдруг напряглась.

Это было неуловимое изменение — почти незаметное, если не знать, на что смотреть. Её тело, только что расслабленное, лениво растянувшееся у камина, стало похоже на натянутую тетиву. Мышцы под кожей обозначились чётче, ноздри раздулись, втягивая воздух, глаза сузились, став похожими на две щёлки.

— Он вернулся, — сказала она коротко. Голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение.

— Фарс? — Дориана вскочила, сама не понимая, почему сердце забилось чаще, почему вдруг стало трудно дышать.

— Да. — Виола медленно поднялась, всё ещё прислушиваясь к чему-то, недоступному человеческому восприятию. — И он не один.

— Не один? С ним кто-то есть?

— Был. — Лонгфей нахмурилась. — Сейчас — нет. Ушёл. Или же... неважно.

Через несколько мгновений послышались шаги на крыльце. Тяжёлые, медленные, будто каждый шаг давался с огромным трудом. Дверь открылась.

Фарс стоял на пороге.

Но больше никого рядом с ним не было. Только он — и тишина за его спиной, такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом.

Дориана замерла.

Он был в пыли с головы до ног. Одежда, обычно безупречно чёрная, сейчас казалась серой от дорожной грязи, покрылась разводами и пятнами. Но страшнее была кровь — тёмная, запёкшаяся, покрывающая рукава плаща и левую сторону груди, въевшаяся в ткань, засохшая коркой на пальцах.

Его лицо, и без того бледное, сейчас было почти прозрачным — как пергамент, как первый снег, как те статуи в старых соборах родного мира, которые Дориана видела в детстве. А глаза — эти рубиновые глаза, обычно такие спокойные, такие непроницаемые — горели лихорадочным, нездоровым огнём.

— Фарс! — Нельт первым спустился с лестницы и бросился к нему, обхватив за ноги с такой силой, будто пытался удержать.

Мальчик быстро-быстро затараторил на вергардском — вопросы, восклицания, что-то взволнованное и счастливое, что Дориана не могла понять, но чувствовала сердцем.

Близнецы подбежали следом, но остановились в нерешительности, глядя на кровь, на бледность, на этот страшный, измождённый вид. Аргос замер на ступеньках, сжимая кулаки так, что костяшки побелели — Дориана видела, как он борется с желанием броситься к магу и со строгим воспитанием, которое запрещало проявлять чувства.

Фарс медленно, очень медленно, будто каждое движение требовало невероятных усилий, опустил руку и коснулся головы Нельта. Жест был неловким, почти неумелым — пальцы дрожали, едва касаясь рыжих вихров. Но в нём было столько... человеческого. Столько того, что Дориана никогда не ожидала увидеть в этом ледяном, непроницаемом человеке.

— Я вернулся, — сказал он хрипло. Голос звучал так, будто он не говорил несколько дней — или будто кричал, но крик этот был беззвучным.

Его взгляд нашёл Дориану. И в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри всё сжалось, перевернулось, замерло. Что-то, чему она не могла найти названия.

— Нам нужно поговорить, — сказал он. — Наедине.

Дети, почувствовав напряжение, притихли. Даже Нельт перестал тараторить и только смотрел снизу вверх огромными глазами. Виола поднялась и жестом велела им идти наверх, но в ней самой было заметно старое напряжение — то самое, с которым звери вслушиваются в ночные шорохи. Словно она всё ещё слушала, что происходит за стенами дома, в темноте, в ветре.

Нельт упирался, протестуя на вергардском, но Линша взяла его за руку и мягко, но настойчиво потащила к лестнице. Аргос задержался на мгновение, бросив на Фарса обеспокоенный взгляд, в котором смешались страх, восхищение и что-то очень взрослое, очень тяжёлое. Потом кивнул сам себе — будто принял какое-то решение — и ушёл.

Когда они остались одни, Фарс прислонился к стене, будто ноги отказывались держать. Голова откинулась назад, глаза закрылись на секунду — и Дориана вдруг увидела, как он устал. Не физически — глубже. До самого дна души.

— Я нашёл способ, — сказал он, не глядя на неё. Голос звучал глухо, будто издалека. — Способ снять клеймо.

Дориана ахнула. Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле, мешая дышать.

— Что? Правда? Но это же... это же...

— Подожди радоваться. — Голос Фарса был ровным, но в нём чувствовалась такая усталость, что Дориана замерла на полуслове. — Цена слишком высока.

— Какая цена? — спросила она, чувствуя, как холодок пробегает по спине, собирая кожу в мурашки.

Фарс поднял на неё глаза. В их рубиновой глубине плескалось что-то, чему она не могла найти названия. Боль? Сожаление? Страх? Или всё сразу?

— Чтобы снять клеймо, нужно убить того, кто его сделал. Либо же попросить кого-то из богов снять его.

— Того, кто... — Дориана непонимающе нахмурилась, пытаясь осмыслить услышанное. — Но я думала, его создал артефакт. Монета. Тот старый предмет, который мне подарил мой ученик.

— Монета была только проводником. — Фарс оттолкнулся от стены и сделал шаг к ней. Один шаг — и остановился, будто силы кончились. — Настоящий источник — в Гвинаме. А вот кто он — большой вопрос. Тёмный маг. Древнее существо. Может быть, даже кто-то из падших.

Он замолчал, борясь с собой. Дориана видела, как тяжело ему даются слова — каждое приходилось вытаскивать наружу клещами.

— Фарс, ты говорил про богов, но... как они могут помочь? Они же существуют?

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Таким, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

— Они не помогут.

Тишина в комнате стала абсолютной. Даже огонь в камине, казалось, перестал потрескивать, замер в удивлении. Даже ветер за окном затих, прислушиваясь.

— Что? — Дориана не верила своим ушам. — Но почему? Они же боги! Разве не для того они существуют, чтобы помогать?

— Боги в этом мире... — Фарс сделал паузу, и в этой паузе было столько горечи, сколько Дориана не слышала ни в одном человеческом голосе, — давно отвернулись от этого мира. Плевать они хотели на судьбу этих земель и людей, что раньше им поклонялись. Они заперлись в своих чертогах и не отвечают на молитвы. Ни на какие.

— Но... — Дориана запнулась, не находя слов. — Почему? Что случилось?

— Неважно. — Фарс покачал головой. — Важно то, что просить их бесполезно. Они не слышат. Или слышат, но им всё равно. Пока что... это тупик.

Дориана молчала, переваривая услышанное.

— Почему... ты так реагируешь? — спросил Фарс, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на растерянность. — Я думал, ты расстроишься. Или испугаешься. Ты ведь открытая мишень для них. Каждая твоя эмоция — сигнал. Каждый страх — приглашение.

— Ну... — Дориана глубоко вздохнула, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я совру, если скажу, что это не так. Конечно, обидно. И страшно. Честно — очень страшно. Но... это ведь не конец света, правда?

— Не конец света? — Фарс смотрел на неё так, будто видел впервые.

— Ну да. — Дориана пожала плечами, хотя внутри всё дрожало. — Нам остаётся только... подстроиться. Найти другой путь. Если нельзя убить создателя — значит, надо искать другой способ. Если боги не помогают — значит, обойдёмся без них. Мы же как-то справлялись до этого,верно?

Она опустилась в кресло, чувствуя, как ноги вдруг стали ватными. Выдохнула — глубоко, шумно, как после долгого бега. Всё же данные слова действительно влияли на неё. Волнение было, сомнения тоже, и страх — куда же без него. А вдруг не выйдет? Вдруг она не справится? Вдруг клеймо победит раньше, чем они найдут решение?

— Ты странная, — сказал Фарс.

Голос его дрогнул. Совсем чуть-чуть, на одной ноте. Но Дориана услышала.

Она смотрела на него — покрытого пылью и кровью, стоящего посреди комнаты с таким выражением лица, будто он готов рухнуть прямо здесь, на этом самом месте, и больше никогда не встать. И что-то в ней перевернулось.

— Фарс, — сказала она тихо. — Иди сюда.

Он не двинулся с места. Только смотрел на неё с тем же странным выражением — будто не верил, будто ждал подвоха, будто привык, что любое проявление тепла оборачивается болью.

— Фарс, — повторила она. Голос стал твёрже. — Ты еле стоишь. Иди сюда.

Медленно, очень медленно, будто преодолевая внутреннее сопротивление, которое было сильнее любой внешней силы, он подошёл. Сделал несколько шагов — и опустился на край кресла рядом с ней. Кресло под ним скрипнуло и Дориана вновь осознала какой он высокий по сравнению с ней.

Он не сидел рядом — слишком близко для их обычной дистанции. Для его обычной отстранённости. Для той невидимой стены, которую он выстроил между собой и миром.

Но Дориана не отодвинулась.

— Я не знаю, что делать, — признался он.

Тихо. Почти беспомощно. Так, как не говорил никогда. Голос, обычно ровный как лезвие, сейчас дрожал на самых низких нотах.

— Я никогда не знаю, что делать, когда речь идёт о тебе.

Дориана смотрела на его профиль — острый, чёткий, вырезанный из камня и боли. На руку, сжимающую подлокотник так, что костяшки побелели. На то, как тяжело он дышал — будто каждый вдох давался с трудом.

— Мы разберёмся, — ответила она.

И сама удивилась тому, как спокойно прозвучал её голос.

— Вместе.

За окном сгущалась тьма — настоящая, вергардская, густая как смола. В камине потрескивал огонь, отбрасывая на стены тёплые, живые тени. Где-то наверху слышались приглушённые голоса детей — Нельт, кажется спорил насчёт чего-то, а Аргос пытался его утихомирить, и в этом споре было столько жизни, столько нормальности, что Дориана почти улыбнулась.

Обычная жизнь. Которая вот-вот могла рухнуть.

Но пока — они были вместе. И это было главным.

Глава 15. Тот, кто открыл дверь

Прошёл почти месяц с того дня, как Дориана переступила порог дома Фарса. Хотя трудно было сказать наверняка — дни в Вергарде текли иначе, не подчиняясь привычному ритму Средоточия. Здесь не было будильников, расписаний и вечно спешащих минут. Время тянулось медленно, вязко, как смола, и одновременно летело незаметно, как песок сквозь пальцы. Девушке казалось, что она живёт здесь уже очень давно — и в то же время всего лишь миг.

Прошло три дня с того момента,как Фарс вернулся домой с кровавыми вестями и тяжёлой правдой. Дориана думала, что после того разговора что-то изменится. Что слова «мы разберёмся, вместе» сотрут невидимую стену между ними, разрушат ту ледяную корку, которой он оброс за годы одиночества. Но Фарс остался Фарсом — молчаливым, отстранённым, погружённым в свои мысли, как в глубокий омут. Он много работал в кабинете, выходил только к еде и коротко кивал на вопросы детей. Словно та ночь у камина, когда он впервые позволил себе слабость, когда его голос дрогнул, а рука коснулась её головы с неумелой нежностью, была лишь сном, который рассеялся с первыми лучами рассвета.

Дориана пыталась не думать об этом. Пыталась заткнуть тупую, ноющую пустоту, которая разрасталась в груди каждый раз, когда он проходил мимо, не поднимая глаз. Она учила вергардский с детьми, рисовала руны, помогала Виоле по хозяйству — и это помогало. Дети были тёплыми, настоящими. Их смех, их споры, их неуклюжие попытки объяснить ей значение очередного слова отвлекали лучше любых лекарств. Клеймо вело себя тихо. Не леденило кровь, не пульсировало холодом. Дориана даже начала надеяться, что оно затихло навсегда — или хотя бы на время, давая ей передышку.

— Побеждает всегда тот, кто сильнее, — сказал он, и в его голосе была такая взрослая, такая горькая мудрость, что у Дорианы сжалось сердце. — А добро не всегда сильнее, если у неё нет оружия.

Она не нашлась, что ответить ему. Только погладила его по голове и пожелала спокойной ночи.

Виола куда-то ушла — проверять периметр, как она выражалась. Насколько далек был этот периметр — неизвестно. Фарс заперся в кабинете, и из-за двери доносился лишь шелест страниц и тихий звон стеклянных колб. Дориана осталась одна в главной комнате, у камина, с книгой вергардских рун, которую от неё требовалось выучить к концу недели.

Но она не учила. Она смотрела на огонь.

Пламя плясало, отбрасывая на стены живые, трепещущие тени, и в этих тенях ей чудились лица — неясные, неуловимые, ускользающие при попытке разглядеть. Дориана думала обо всём, что случилось за это время. О своём падении в неизвестность. О Садах Бризеи. О Пропасти Стеклянных Ветров, где ветер шептал ей голосами её же страхов. О детях, которые стали для неё почти родными. О Виоле, которая научила её, что даже после самой страшной потери можно жить дальше. И о Фарсе — этом ледяном, молчаливом человеке, который спас её, когда мог бы бросить. Который учил её не магии, а чему-то более важному: не бояться.

Она замерла. Это вряд ли была Виола — лонгфей никогда не стучалась в собственный дом. Фарс в кабинете не шевелился. Возможно, не слышал. А возможно, уже знал, кто пришёл, и потому не спешил спускаться. Дориана поднялась, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, тяжелее, гулко отдаваясь в висках. В доме Фарса редко бывали гости. Слишком редко. Слишком опасно. И это напрягало, даже пугало.

Дориана подошла к двери, помедлила, положила ладонь на шершавое дерево. Оно было холодным — или это у неё заледенели пальцы?

— Кто там? — спросила она на вергардском, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала.

— Старый друг, — ответили снаружи.

На Верхнем. С той самой бархатной, чуть насмешливой интонацией, которую невозможно забыть. Которая въелась в память той ночью — в книжном магазине, когда мир вокруг дрожал и распадался на части.

Он был всё таким же — высокий, худощавый, закутанный в длинный чёрный плащ, который, казалось, впитывал свет, не отражая его. Светлые,серебристые волосы струились по плечам, широкополая шляпа скрывала половину лица, но Дориана всё равно узнала бы этот острый подбородок, эти тонкие губы, сложенные в вечную полуулыбку, и этот взгляд — пронзительный, ледяной, видящий насквозь.

— Добрый вечер, Дориана, — сказал он, слегка склоняя голову в подобии поклона. — Рад видеть тебя в добром здравии. Вергард, я вижу, пошёл тебе на пользу. Я приятно удивлён, что тебе здесь удалось выжить.

Она не ответила. В горле пересохло, пальцы сжались на дверной ручке так, что побелели костяшки. Перед глазами встала та ночь — книжный магазин, чёрная дверь, её собственный крик, оборвавшийся в бездне.

Феликс нисколько не обиделся. Наоборот, его улыбка стала шире, в уголках глаз собрались лучики тонких морщинок — живые, настоящие, совсем не такие, как у того же Фарса.

Дориана отступила в сторону, пропуская его. Девушка не понимала. Где Виола? Неужели она ушла настолько далеко от дома,что не почувствовала его приближение? Феликс вошёл, и его шаги были бесшумны — даже половицы под ним почти не скрипели. Он окинул комнату быстрым взглядом, остановился у камина, протянул руки к огню.

— Уютно, — сказал он, и в этом коротком слове было столько странной, почти ностальгической теплоты, что Дориана на мгновение растерялась. — Фарс всегда умел создавать уют. Странно для человека, который, словно сделан из камня.

— Да, мы вместе работаем. Он не сказал? — Феликс снял шляпу и положил на колени. Свет пламени упал на его лицо, высветив острые скулы, длинные ресницы, глаза — невероятного, ледяного голубого цвета, который, казалось, светился изнутри. Но вот в них также был странный рисунок. Это были руны. Вот только она не могла понять что они означают. И это заставляло Дориану напрячься ещё сильнее. — Мы оба Хроноскитальцы.

— Хроноскитальцы? — повторила она, чувствуя, как новое слово ложится на язык, тяжелое и чужое.

— Да. Но думаю, мой дорогой друг сам тебе расскажет о нас. Если согласится. — Он повернул голову, прислушиваясь к тишине наверху. — А кстати, где он?

— А ты изменилась, — сказал он, глядя на неё в упор. — За то время, что успело пройти. Ты теперь совсем другая.

— Я не изменилась, — ответила она, но внутри защемило. Потому что это была неправда. Она так, по крайней мере, не считала.

— Изменилась. — Он не спорил, просто констатировал факт. — Там, в Средоточии, ты была лишь тенью. Серой, стёртой, почти невидимой. А здесь… — он сделал паузу, и в его голосе появилось что-то новое, — здесь в тебе появился стержень. Ржавый, погнутый, едва заметный, но стержень.

Дориана подошла ближе, остановившись напротив него. Ей хотелось молчать, хотелось, чтобы он ушёл в кабинет и оставил её в покое, чтобы тишина снова стала её собственной. Но внутри зашевелилось что-то, что не давало молчать.

— Это ты отправил меня сюда, — сказала она тихо. — Ты толкнул меня в ту дверь. Это ты виноват, что я оказалась здесь.

— Но ты шагнула сама, — поправил её Феликс без тени смущения. — Я только создал для тебя возможность. Только и всего.

Феликс молчал несколько мгновений. Огонь в камине плясал, отбрасывая на его лицо живые, движущиеся тени, и на миг он показался ей не человеком, а чем-то древним, мудрым и страшным.

— Ты же хотела жить иначе, — сказал он наконец. Просто. Без насмешки. — Я видел это в тебе, когда мы встретились на том мосту. Ты стояла на краю — не моста, своей жизни — и смотрела вниз. Не потому что хотела умереть. Потому что не знала, как жить дальше. Иначе. И я дал тебе шанс.

Она замолчала. Потому что он был прав. И от этого становилось только хуже.

— Да и к тому же..если тебе здесь так не нравится ты могла вернуться домой, — продолжил Феликс, и в его голосе появилась странная, почти задумчивая нота. Он смотрел на неё, не отводя взгляда, словно проверял, готова ли она услышать то, что он собирался сказать. — Знаешь, у Фарса есть один интересный артефакт. Такой же, с помощью которого я отправил тебя в Вергард. Эти артефакты открывают дорогу между мирами и даже самими эпохами. И он мог отправить тебя обратно в любой момент. В ту же секунду, как ты оказалась здесь. Но он этого не сделал. Я полагаю, ты об этом не знала?

Дориана почувствовала, как внутри всё оборвалось. Словно земля ушла из-под ног, словно она снова падала в ту самую бездну, но теперь не было дна, не было конца, не было ничего, кроме этого падения.

Феликс смотрел на неё спокойно, без тени сожаления. В его руке, словно из воздуха, появились небольшие карманные часы на цепочке. Они мерцали — циферблат переливался серебром и синим, стрелки двигались то вперёд, то назад, не подчиняясь времени. В их глубине, казалось, таилась сама вечность.

— Мы, Хроноскитальцы, все носим такие артефакты. — Он покрутил часы на пальце, и свет заиграл на их гранях, рассыпаясь по комнате крошечными зайчиками. — Фарс — один из нас. У него есть точно такие же. И он мог отправить тебя домой в тот же миг, как ты появилась здесь. Мог, но не отправил.

Дориана смотрела на часы, не в силах отвести взгляд. Они были прекрасны — и пугающи. В их глубине, за мерцающим стеклом, она видела не время, а что-то другое. Возможность. Выбор. Дорогу, по которой можно уйти — и не вернуться. Но можно ли доверять Феликсу? Человек, что обманул однажды обязательно сделает это вновь.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она, и голос её звучал глухо, как из-под земли.

— Затем, что ты имеешь право знать. — Феликс спрятал часы в карман плаща, и комната снова погрузилась в привычный полумрак. — Фарс — хороший человек. Один из лучших в наших рядах, может быть. Но он привык всё решать за других. Считает, что так безопаснее. А правда… правда часто оказывается лучшим лекарством, даже если на вкус как яд.

Он поднялся, и Дориана невольно отшатнулась. Но Феликс только поправил плащ и направился к лестнице, ведущей в кабинет Фарса. Его шаги были бесшумны, но она слышала каждый — они отдавались в её голове, как удары колокола.

— Подумай над моими словами, Дориана, — сказал он, не оборачиваясь. — И помни: выбор всегда за тобой.

Дориана осталась одна.

Руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В груди пульсировало клеймо — холодное, привычное, почти родное. Но сейчас к нему примешивалось что-то ещё. Что-то горячее, горькое, что поднималось из самого сердца, заполняло горло, не давало дышать.

Не на Феликса — он просто сказал правду. На Фарса. На себя. На то, что она не спросила раньше. Не потребовала ответов. Просто приняла его молчание как должное, как часть этого странного, чужого мира.

Она не знала, сколько просидела так, глядя в огонь. Минуту. Час. Вечность. А потом в комнату спустился Феликс — и прошёл мимо, даже не взглянув на неё. Фарс провожал его до двери, они обменялись короткими фразами на вергардском, которых Дориана не поняла.

— Ничего, — произнесла она медленно, каждое слово — как камень, который она бросала в ледяную воду. — Почему ты не сказал, что знаешь Феликса? Ты знал, но молчал… почему?

Она поднялась и повернулась к нему. Фарс стоял в нескольких шагах, и его лицо было непроницаемо, как всегда. Но в глазах — в этих рубиновых глазах — что-то дрогнуло. Так быстро, что она могла не заметить. Но заметила.

— Да, я знаю Феликса, — сказал он наконец. — Но мне нужно было сначала убедиться кое в чём.

Воздух в комнате стал тяжелым, как перед грозой. Дориана чувствовала, как напряжение сгущается вокруг них, как трещина между ними становится всё шире.

Фарс молчал так долго, что она уже не ждала ответа. А потом он сделал шаг вперёд, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то, похожее на усталость. Не физическую — глубже. Ту, что копится годами, десятилетиями, веками.

— Так было нужно. Ты поймешь потом. Мне больше нечего сказать тебе.

— Я знаю, — ответил Фарс. И в этом коротком «знаю» было столько, сколько он не сказал за все дни, что они были знакомы. Боль. Сожаление. И какая-то странная, почти детская беспомощность перед её правотой.

Они стояли друг напротив друга, и между ними была правда. Тяжёлая, колючая, как ледяные кристаллы Хрустального Леса. И тишина, в которой она пульсировала, как живая.

Но сейчас было не до ссор. Дориана чувствовала, что если продолжит, если позволит гневу взять верх, она скажет что-то, о чём пожалеет. Что-то, что разрушит то хрупкое, что строилось между ними все эти дни.

У неё ещё будет возможность расспросить Фарса. Но не сейчас. Сейчас он будет всё отрицать. Замкнётся в своей скорлупе, спрячется за ледяной маской. Если она найдёт неоспоримый факт его обмана — только тогда она сможет заставить его говорить правду. Тогда, когда у него не будет путей для побега.

Маг кивнул, даже не глядя в её сторону. Остался стоять посреди комнаты, глядя в одну точку на стене, где играли отсветы пламени. Дориана слышала, как он тяжело опустился в кресло — то самое, где только что сидел Феликс. Как выдохнул — медленно, с болью, которую не мог показать никому.

Она поднялась наверх, и каждый шаг давался ей с трудом. В груди всё ещё пульсировало клеймо, но теперь его холод смешивался с чем-то другим. С обидой. С чувством предательства, которое было острее любого мороза.

Уже лёжа в постели, она смотрела в потолок, где плясали тени от огня, и думала. Она вспоминала уроки Фарса и старалась успокоить свои эмоции. Но в то же время в голове вновь всплывало каждое слово Феликса. Каждое движение. Каждая интонация И чем больше она думала, тем яснее понимала: он не просто так пришёл. Он хотел, чтобы она узнала. Хотел, чтобы она спросила. Хотел, чтобы между ней и Фарсом пробежала трещина.

За окном выл ветер, и в его завываниях чудились далёкие, нечеловеческие голоса. Ночь вступала в свои права, и в её холодной, равнодушной тьме терялись ответы на вопросы, которые некому было задать.

Глава 16. То, что скрыто

Утро в доме Фарса наступило серое и тяжёлое. Солнце не пробивалось сквозь плотные облака, и даже в главной комнате царил полумрак, который делал тени длиннее, а углы — глубже.

Дориана спустилась вниз рано. Она не спала почти всю ночь — лежала, смотрела в потолок и слушала, как за стеной иногда скрипит половица. Фарс тоже не сомкнул глаз. Она слышала его шаги — медленные, тяжёлые, от одного края комнаты к другому. Он ходил, как зверь в клетке, и этот звук въедался в тишину, не давая забыть о том, что между ними осталось недосказанным.

Но сейчас, когда она спустилась в главную комнату, там было тихо.

Фарс спал в кресле у камина. Его голова была откинута назад, глаза закрыты, лицо во сне казалось почти беззащитным. Без обычной ледяной маски, без вечного напряжения в плечах. Рука свесилась с подлокотника, пальцы чуть подрагивали — так спят люди, которые слишком долго не позволяли себе отдыхать.

Дориана остановилась на пороге, глядя на него. Странное чувство сжало грудь — смесь жалости, злости и того, чему она отказывалась давать имя. Она могла разбудить его. Могла потребовать ответов прямо сейчас. Но вчерашний разговор показал: он не скажет правду, пока не будет прижат к стене. А чтобы это произошло, нужны доказательства.

— «А он имел право скрывать от тебя что-то?».

Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух царапает горло, и бесшумно, стараясь не скрипеть половицами, направилась к лестнице. Каждый шаг давался с трудом. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Она чувствовала себя воровкой.

Комната Фарса была открыта. Дориана вошла внутрь и замерла на пороге.

Здесь всё было другим. Не таким, как в остальном доме. Если главная комната жила теплом и уютом — потрескиванием камина, мягкими шкурами на полу, запахом трав и старой бумаги, — если детские комнаты хранили смех и возню, разбросанные игрушки и тёплые одеяла, то здесь царил холодный, строгий порядок. Книги стояли ровными рядами на полках, свитки лежали аккуратно свернутыми, на столе не было ни пылинки. Ничего лишнего. Ничего случайного.

И ни одной вещи, которая говорила бы о том, кто здесь живёт. Ни портретов, ни личных записей, ни безделушек, ни даже закладки в книгах — только инструменты. Для работы, для магии, для того, что он просто называл своим долгом.

Дориана почувствовала, как к горлу подступает ком. Этот человек, который спас её, который учил не бояться, который по ночам ходил из угла в угол, думая о чём-то своём, — он даже в своей комнате оставался чужим. Даже здесь не позволял себе быть просто человеком.

Она подошла к книжной полке и начала осматривать её. Тома на вергардском, которых она не понимала. Свитки с заклинаниями, свёрнутые в тугие трубки. Странные предметы, назначение которых ей было неясно — кристаллы в оправе, засушенные цветы между страницами, маленькие пузырьки с чем-то, что мерцало изнутри. Она перебирала их осторожно, стараясь ничего не сдвинуть с места, чтобы потом можно было всё вернуть как было. Пальцы дрожали.

Часы. Почти такие же, как у Феликса. Тяжёлые, с мерцающим циферблатом, где стрелки двигались то вперёд, то назад, не подчиняясь никакому закону, кроме своего собственного. Металл был тёплым на ощупь — или это у неё похолодели руки? Она не знала. Не могла понять. В голове шумело, в ушах звенело, и только одно слово пульсировало в такт сердцу:

— « Так это правда..».

Феликс не солгал. Артефакт существовал. И Фарс действительно мог отправить её домой в любой момент. В ту самую секунду, когда она упала в этот мир. На следующий день. Через неделю. Вчера. Сегодня. Сейчас.

Дориана сжала часы так сильно, что металл впился в ладонь, оставляя на коже красные полосы. В груди поднялась волна — гнева, обиды, горечи, такой острой, что перехватывало дыхание. Она хотела кричать. Хотела разбить эти часы об стену, разнести в щепки, чтобы никогда больше не видеть этого мерцающего циферблата, который напоминал ей о том, что её держали здесь, как... как кого? Как пленницу? Как вещь? Как ребёнка, который не способен принять собственное решение?

Нет. Не пленницу. Она сама не хотела уходить. Это было её решение — остаться. Но она не знала, что у неё есть выбор. Не знала, что с самого начала существовал способ вернуться. И этот выбор у неё украли.

Скрип половицы за спиной прозвучал как выстрел.

В дверях стоял Фарс. Лицо его было непроницаемо — та же ледяная маска, что и всегда. Но в глазах — в этих рубиновых глазах, которые она научилась читать за эти недели, — плескалось что-то, чему она не могла найти названия. Удивление? Гнев? Или... страх? Она не знала. Не хотела знать. Не сейчас.

— Ты не должна была здесь находиться, — сказал он. Голос звучал ровно, но в этой ровности было напряжение, готовое вот-вот лопнуть, как перетянутая струна.

Дориана подняла руку с часами. Свет из окна упал на металл, и стрелки на миг замерли, а потом побежали быстрее.

— Он сказал правду, — произнесла она. Голос дрожал, но она не позволила себе замолчать. — Ты всё это время мог отправить меня домой. Мог, но не сделал. Ты ничего мне не сказал. Даже не упомянул об этом. Зачем ты скрыл это от меня?

Фарс молчал.

— Не смей молчать! — голос сорвался, зазвенел, отражаясь от стен и возвращаясь к ней многократным эхом. — Я имею право знать! Ты обещал мне правду! После того, как я нашла эти часы, после того, как я узнала это от Феликса... ты должен мне объяснить! И даже не смей лгать! Не смей уходить от ответа!

Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы — не от слабости, от ярости, от бессилия, от того, что она не могла понять, как человек, который стал для неё почти родным, мог так поступить. Который учил её не бояться, а сам боялся сказать правду. Который требовал от неё честности, а сам лгал молчанием.

Фарс стоял перед ней, и впервые за всё время он выглядел... побеждённым. Не тем магом, который сражался с армией тьмы, не тем учителем, который требовал от неё выстоять перед лицом страха. Просто человек, которого загнали в угол. Его плечи опустились, взгляд упал в пол, и в этом опущенном взгляде было столько грусти и вины, что у Дорианы на миг перехватило дыхание.

Но она не позволила себе сдаться. Несмотря на обиду ей всё же нужно было добиться правды.

— Объясни, — повторила она тише, но твёрже. — Просто... объясни всё.

Фарс поднял голову. Его глаза встретились с её, и в них было что-то ещё, помимо вины. Что-то, чему она не могла дать названия. Что-то тёплое и отчаянное одновременно.

— Если бы ты знала, — сказал он медленно, — ты бы захотела уйти. Ты бы захотела вернуться. В тот же день. В ту же минуту.

— И твоя верная смерть, — тихо возразил он. — Если бы ты вернулась тогда, клеймо убило бы тебя.

Дориана замерла. Часы в её руке затихли — стрелки замерли, циферблат померк.

— Клеймо не исчезло бы в твоём мире, — продолжил Фарс, и в его голосе появилась та самая усталость, которую она слышала вчера. — Оно бы просто... затаилось. Питалось бы твоими страхами там, где тебя некому защитить. Где нет меня, нет Виолы. И однажды, когда ты была бы одна, когда никто бы не пришёл на помощь... оно бы забрало тебя. Не спрашивая разрешения. Не давая выбора.

Он замолчал, давая ей время переварить услышанное. Дориана смотрела на него, и гнев внутри неё смешивался с чем-то другим. С пониманием. С болью. С тем, что она не хотела чувствовать.

— Я не мог этого допустить, — сказал он тише. — Не после того, как ты появилась здесь. Не после того, как я понял, что с этим можно что-то сделать.

— Но ты мог сказать, — прошептала она. — Ты мог объяснить. Мы могли...

— Мог, но ты бы захотела проверить, — перебил он, и в его голосе не было упрёка, только горечь. — Возможно, поверила бы. Но всё равно захотела бы убедиться. Увидеть своими глазами. И потом было бы поздно. Слишком поздно.

Он замолчал, и в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только тихим тиканьем часов в её руке.

— Но моё желание избавить тебя от клейма — не единственная причина, — сказал Фарс после долгой паузы.

Он запнулся, и Дориана увидела, как тяжело ему даются слова. Как каждое из них он вытаскивает из себя с болью, с той же мукой, с какой она вытаскивала из себя ответы.

— Я не смог бы им объяснить, почему ты ушла. И они бы... они бы подумали, что их снова бросили. Что они недостаточно хороши. Что их никто не может любить достаточно долго, чтобы остаться.

— Я не смогу с ними так, как ты. Я не умею. Я учу их защищаться, учу выживать, учу не сдаваться. Но ты... ты учишь их чувствовать. Быть людьми. Людьми, которые знают, что их могут любить просто так. Не за силу, не за полезность, не за то, что они могут дать. Просто за то, что они есть.

— И... ещё одна причина, — голос Фарса стал почти неслышным, таким тихим, что она едва различала слова. — Я... не хотел, чтобы ты уходила. Не только из-за клейма. Не только из-за детей. Я...

Он не смог закончить. Но Дориана поняла. Поняла всё, что он пытался сказать и не мог. Поняла, почему он смотрел на неё так, когда думал, что она не видит. Почему он не спал ночами, ходя из угла в угол, — боялся, что она узнает правду и уйдёт.

Она смотрела на этого человека — мага со шрамами, который не умел говорить о чувствах, который привык решать за других, который защищал так, как умел — криво, тяжело, неправильно, — и понимала, что не может его ненавидеть. Не может. Потому что он делал это не из жестокости. Из страха. Из желания защитить. Из того чувства, которому он не мог дать имени.

— Ты всё равно не имел права, — повторила она, но голос уже не дрожал от гнева. Он дрожал от чего-то другого. — Ты не должен был решать за меня. Ты должен был сказать. Мы могли бы... мы могли бы найти другой способ. Да хотя бы просто всё обсудить. Вместе.

— Может быть, — согласился он. — Может быть, я ошибся. — Он посмотрел на неё, и в его глазах была бездна, что у неё замерло сердце. — Но я не жалею. Потому что ты здесь. Ты жива. Ты стала сильнее. Ты... осталась.

Она смотрела на него долгим взглядом. Потом опустила глаза на часы в своей руке. Металл больше не казался тёплым. Он был холодным, как сама правда.

— Я могла бы сейчас уйти, — сказала она тихо. — Взять их и потребовать, чтобы ты открыл портал или что-то в этом роде. Вернуться. В свой мир, где нет теней, где нет клейма, где нет тебя и детей и всего этого безумия. Разобраться с проблемами..

Фарс молчал. Не двигался. Не дышал, кажется.

— Но я не уйду, — сказала она. — Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом. Когда клеймо будет снято. Когда я буду знать, что вы в безопасности. Когда я смогу... отпустить всё то, что меня тянет на дно и является пищей для клейма.

Она положила часы на стол рядом с собой. Металл глухо стукнул о дерево, и этот звук показался ей похожим на приговор.

— Хорошо, — сказал он. — Я... понял тебя.

Дориана развернулась и вышла из комнаты. В коридоре она позволила себе выдохнуть — шумно, тяжело, как после долгого бега. Слёзы всё ещё текли, и она вытирала их тыльной стороной ладони, чувствуя, как дрожат руки. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом.

В своей комнате она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли путались, наваливались одна на другую, не давали дышать.

Она злилась. Злилась на Фарса за то, что он скрыл правду. Злилась на Феликса за то, что он эту принёс эту неприятную правду. Злилась на себя — за то, что не могла просто взять и простить. За то, что внутри, в самой глубине, она понимала его. Понимала, почему он молчал и делал всё это.

И это понимание было самым отвратительным. Потому что если она понимает — значит, она не может его ненавидеть. А если не может ненавидеть — значит, она уже...

Дориана легла на кровать, свернувшись калачиком, и уставилась в стену. Часы в комнате Фарса продолжали тикать. Она слышала их сквозь стены. Или ей только казалось?

Фарс стоял у стола в своей комнате и смотрел на артефакт. Стрелки на циферблате двигались хаотично, не подчиняясь времени, и в их движении было что-то насмешливое. Словно часы знали, что он сделал, и судили его за это.

Он протянул руку, чтобы взять их, убрать обратно на полку. И замер.

Может быть, стоило оставить их здесь. На видном месте. Чтобы она знала — выбор есть. Всегда есть.

— Где Дориана? — спросил Нельт, оглядывая комнату в поисках знакомой фигуры. Его рыжие вихры торчали во все стороны, как всегда после сна, но глаза были серьёзными, не по-детски встревоженными.

— Работает. — Виола поставила тарелки на стол. — Ешьте.

Дети ели молча, но Виола чувствовала их напряжение. Аргос то и дело поглядывал на лестницу, Линша ковырялась в тарелке, Шерен молчал, уставившись в одну точку, а Нельт сидел с обиженным видом, отодвинув от себя миску и сложив руки на груди.

— Нельт, ешь, — сказала Виола.

— А Дориана придёт? — спросил он, поднимая на неё глаза. В них стояли слёзы, которые он отчаянно сдерживал.

Но Дориана не спустилась ни к завтраку, ни к обеду. Виола поднималась к её комнате, прислушивалась у двери — за ней было тихо. Она не стучала. Не хотела лезть туда, куда её не звали.

Фарс тоже не выходил из своей комнаты. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука, и это молчание было красноречивее любых слов.

К ужину дети совсем скисли. Нельт сидел на коленях у Виолы, уткнувшись лицом в её плечо, и молчал. Его маленькие пальцы вцепились в её рубашку, как в спасательный круг. Линша и Шерен играли в свои деревянные фигурки, но игра была вялой, без обычного оживления, их голоса звучали приглушённо, будто они боялись нарушить тишину. Аргос сидел у окна и смотрел на дорогу, словно ждал, что кто-то придёт и объяснит, что происходит.

В её голосе звучала уверенность, которой она не чувствовала.

Нельт поднял голову:

— А они поссорились?

— С чего ты взял? — спросила Виола, хотя знала, что дети чувствуют всё.

— А если не помирятся? — спросила Линша, откладывая фигурки. В её голосе было столько страха, что Виола почувствовала, как сжимается сердце.

— Помирятся, — твёрдо сказала Виола. — Куда они денутся.

Она подошла к окну, посмотрела на постепенно темнеющее небо. Ветер завывал в трубе, предвещая ночную бурю.

— Пора спать, — сказала она. — Завтра будет новый день.

Когда дети ушли, она подошла к лестнице, посмотрела вверх. В доме было тихо. Слишком тихо. Даже старые половицы, которые обычно скрипели сами по себе, замерли.

— Идиоты, — повторила она уже громче, но никто её не услышал.

Она села в кресло у камина, вытянула ноги и закрыла глаза. Завтра, если эти двое не выйдут из своих комнат, она выломает обе двери. И плевать, что скажет Фарс.

А пока — ждать.

Ветер за окном выл, и в его завываниях чудились далёкие голоса. Эта ночь обещала быть долгой.

Глава 17. Между нами

Утро после ссоры наступило неожиданно тихим.

Дориана проснулась от того, что кто-то осторожно трогал её за руку. Маленькие, тёплые пальцы касались запястья, гладили, сжимали — будто проверяли, что она всё ещё здесь.

Она открыла глаза.

Нельт стоял рядом с кроватью, его рыжие вихры торчали во все стороны, а в глазах застыло отчаянное беспокойство из-за чего у Дорианы сжалось сердце. Он смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде было всё: и страх, и надежда, и та безграничная любовь, на которую способны только дети, — чистая, безусловная.

— Ты здесь, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько облегчения, будто он нёс этот страх всю ночь и наконец смог выдохнуть.

— Здесь, — ответила Дориана, и голос её прозвучал хрипло после ночи. Она протянула руку, коснулась его щеки, провела пальцами по рыжим вихрам, чувствуя, как он замирает под её прикосновением. — Я здесь, малыш.

Нельт не стал ждать приглашения. Он забрался на кровать, уткнулся лицом ей в плечо и замер, судорожно вдыхая и выдыхая, будто пытался надышаться ею, впитать её запах, убедиться, что она действительно здесь. Дориана обняла его, погладила по спине, чувствуя, как мелко дрожит маленькое тело, как часто бьётся сердце под рёбрами, как пальцы вцепились в её рубашку, словно в спасательный круг.

Они лежали так несколько минут — может, час, она не знала. Время в этой комнате, в этом утре, казалось, остановилось. Только слышно было, как за окном ветер перебирает листья, как где-то внизу скрипнула половица, как Нельт дышит — ровно, спокойно.

А потом в дверь тихо постучали, и в комнату заглянула Линша. За её спиной виднелся Шерен, а чуть дальше, в коридоре, стоял Аргос, скрестив руки на груди и делая вид, что он просто проходит мимо. Но Дориана видела, как он напряжён, как побелели костяшки пальцев, как взгляд то и дело скользит к ней, проверяя, не исчезла ли.

Близнецы вошли почти синхронно. Линша села на край кровати, осторожно, будто боялась, что её прогонят. Шерен остался стоять, прислонившись к стене, но его взгляд был прикован к Дориане, и в этом взгляде читалось всё — и страх, и облегчение, и то невысказанное, что дети этого дома привыкли держать в себе.

Аргос задержался в дверях, явно борясь с собой. Дориана видела эту борьбу — между желанием войти, убедиться, что всё хорошо, и строгим воспитанием, которое запрещало проявлять слабость. Она не торопила его. Просто смотрела и ждала.

— Мы немного поссорились, — сказала она просто. — Но это уже прошло.

— Из-за чего? — спросил Шерен, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то твёрдое, почти взрослое. Он шагнул вперёд, и в его позе было столько решимости.

Дориана посмотрела на него. На этих детей, которые видели слишком много для своего возраста. На их серьёзные лица, их испуганные глаза, их отчаянное желание, чтобы всё было хорошо. На то, как они держатся друг за друга, как ищут опору в ней и в Фарсе.

— В процессе, — ответила она. — Это как обучение. Что-то получается сразу, что-то нет.

— А ты останешься? — спросил он, и в его голосе снова появилась та же отчаянная надежда. — Насовсем?

Дориана посмотрела на него. На Линшу, которая замерла в ожидании, на миг даже дышать перестала. На Шерена, который прикусил губу так сильно, что побелела кожа. На Аргоса, который наконец шагнул в комнату, не в силах больше притворяться.

— Я останусь, — сказала она. — Не знаю, насколько надолго. Но сейчас — я здесь. С вами.

Нельт выдохнул. Линша улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. Шерен расслабил плечи, и напряжение, которое держало его всё утро, наконец отпустило. А Аргос — этот вечно серьёзный, вечно взрослый Аргос — опустил голову и прошептал что-то, что Дориана не расслышала, но поняла без слов.

Она протянула руку, и он, поколебавшись мгновение, подошёл ближе. Она обняла их всех — этих четверых детей, которые стали ей родными, которые верили в неё, когда она сама в себя не верила, которые ждали её, когда она была готова исчезнуть. Нельт прижался к ней, Линша вцепилась в её руку, Шерен положил голову на плечо, а Аргос — Аргос просто стоял рядом, но она чувствовала его присутствие, его твёрдость, его молчаливую благодарность.

Внизу их ждала Виола.

Она стояла у камина, скрестив руки на груди, и выражение её лица было таким, что Дориана не сразу поняла — сердится она или просто устала. Тени от огня играли на её лице, делая черты то мягче, то резче, то почти неуловимо печальными.

Дети, почувствовав напряжение, быстро позавтракали и убежали играть, оставив их наедине. Нельт уходил неохотно, всё время оглядываясь, будто боялся, что она исчезнет, как только он отвернётся. Дориана помахала ему, и он наконец улыбнулся — той самой солнечной улыбкой, ради которой стоило жить.

Дориана вздрогнула. — Он всё слышал?

Дориана опустила голову. Мысль о том, что они слышали её крик, её обвинения, была невыносима. Она представила, как они сидят в своих комнатах, прижавшись друг к другу, и вслушиваются в голоса взрослых, которые ссорятся.

— Не надо теперь страдать из-за этого, — сказала Виола, и в её голосе не было осуждения. Она наклонилась вперёд, и её тёмно-красные глаза, такие похожие на глаза Фарса и такие разные, внимательно смотрели на Дориану. — Они не испугались. Они переживали. За тебя. За него. За то, что вы оба наделаете глупостей.

— Теперь знаешь. — Виола откинулась в кресле, и её поза стала более расслабленной. — Я не буду тебе говорить, что он был прав. Он был неправ. Он всегда неправ, когда дело касается чувств. Он не умеет иначе. Не умеет говорить. Не умеет объяснять. Он только и умеет, что защищать. Только делает это, как идиот.

Она помолчала, и в этом молчании было столько лет, проведённых рядом с этим человеком, столько ссор и примирений, столько принятия его таким, какой он есть. Средоточку всегда поражала их связь ведь у неё ни с кем не было подобной.

— Я знаю, — сказала Дориана.

— Знаешь, — повторила Виола, и в этом повторении было что-то похожее на одобрение. — Тогда зачем всё это?

— Я…

— Ты злишься, что он скрыл правду. Он злится на себя, что не смог сказать. Вы оба сидите по своим комнатам, вместо того чтобы поговорить. Дети переживают. А толку? — Виола повернулась к ней, и в её взгляде было что-то, что заставило Дориану замереть. — Это лишь даёт пищу твоему клейму. Через сколько нам снова ждать орду тьмы?

Дориана молчала. Потому что Виола была права. Во всём. Её гнев, её обида — всё это питало холод внутри. И она, вместо того чтобы искать выход, только сильнее разжигала пламя, которое могло её уничтожить. А также и всех остальных.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и в этой паузе было что-то, что Дориана не могла нарушить.

— Он боится, — сказала Виола наконец. — Боится, что ты уйдёшь. Боится, что если скажет правду, ты его возненавидишь. Боится, что не сможет защитить всех. Он всегда боится. Просто раньше ему было легче это скрывать.

— А теперь что изменилось? — спросила Дориана, хотя уже знала ответ.

— А теперь появилась ты, — Виола усмехнулась, но в усмешке этой не было насмешки, только какая-то странная, почти материнская теплота. — Ты не из этого мира. Ты сделала его уязвимым. И он не знает, что с этим делать. Никто его этому не учил.

Дориана смотрела на огонь. Пламя плясало, отбрасывая на стены живые, трепещущие тени, и в этих тенях ей чудились лица — Фарса, детей, Виолы. Всех, кто стал ей семьёй здесь за такое короткое время, которое растянулось в вечность.

— Я не уйду, — сказала она, чувствуя, как слова рождаются где-то в самой глубине, там, где уже не было сомнений. — Я сказала ему вчера. И я не хочу уходить. Ведь здесь… мне показалось, что я хочу продолжать жить.

Виола посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли одобрение, то ли гордость.

— Знаю, это видно, — сказала она. — Но ему нужно это услышать не в момент ссоры. Когда вы оба можете просто… быть рядом.

Дориана кивнула, чувствуя, как тяжесть, давившая на плечи, начала понемногу отпускать.

— Не благодари. — Виола поднялась с кресла, и в этом движении была та самая грация, которая делала её похожей на кошку. — Кто-то же должен в этом доме вносить ясность в ваши головы.

Она фыркнула, но Дориана заметила, как уголки её губ дрогнули в улыбке, прежде чем она скрылась наверху, к детям.

Вечер опустился на Лавиаду мягко, почти незаметно. Облака рассеялись, и в просветах между ними показались звёзды — крупные, яркие, совсем не похожие на те, что Дориана видела в своём мире. Они горели здесь иначе — не равнодушно, как далёкие огни большого города, а живо, трепетно, будто каждая из них знала своё место в этой бесконечной темноте.

Дориана стояла у окна в главной комнате и смотрела на них, не в силах оторваться. В этом небе, в звёздах, в тишине, которая окутала дом, было что-то утешительное. Ради таких мелочей — свет звёзд на ночном небе, детский смех за стеной, тепло от камина — стоило жить.

За спиной послышались шаги. Она узнала их почти сразу — тяжёлые, медленные, с едва уловимой хромотой на левую ногу, которую Фарс, кажется, даже не замечал. Или делал вид, что не замечает.

Он подошёл и остановился рядом. Не слишком близко, но и не на обычном расстоянии, которое он держал между собой и миром. Так близко, что она чувствовала его тепло — или это ей только казалось? Может быть, это её собственное тепло отозвалось на его присутствие.

— Я не знаю, как это сказать, — начал он, и голос его звучал глухо, будто он выталкивал слова из самой глубины, туда, где никто никогда не заглядывал. — Я никогда не умел. Но я…

Он замолчал. Дориана ждала. Она не торопила, не подгоняла. В этой тишине, в этом ожидании было что-то большее, чем просто разговор.

— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он наконец. — Не только из-за клейма. Не только из-за детей. Я…

Он запнулся, и в этом было столько, сколько он не говорил за все дни. Слово застряло в горле, не желая выходить наружу, и она видела, как тяжело ему даётся каждое следующее.

— Я боялся, что если ты узнаешь правду, ты меня возненавидишь.

Она смотрела на него. На его лицо, бледное в свете звёзд, на шрамы, которые уже не казались ей страшными, на глаза — рубиновые, глубокие, в которых плескалось столько всего, что она не могла разобрать. Надежда. Страх. Благодарность. Что-то ещё, чему она не хотела давать имя.

— Знаешь, я ведь уже сделала выбор, — сказала она.

— Я знаю. — Он смотрел на неё, и на его губах — впервые за всё время — появилось что-то, похожее на улыбку. Не улыбку даже, а её тень. — Ты сказала, что остаёшься.

— И не передумала, — ответила она.

Они стояли у окна, глядя на звёзды, и между ними была тишина. Но она была другая. Не та, что разделяет, как стена, как ледяная корка, которой он оброс за годы одиночества. А та, что соединяет — как нить, тонкая, хрупкая. Та, что протянулась между ними в ту ночь у камина, когда он впервые коснулся её головы дрожащей рукой. Та, что выдержала и ссору, и молчание, и правду, которая могла разрушить всё.

— Ты говорил, что я нужна детям, — сказала Дориана. — Что я учу их чувствовать.

— Да.

— А ты? — Она повернулась к нему, и в её голосе не было вызова, только тихий, почти робкий вопрос. — Кто учит тебя?

Эти слова. Тихие, почти неслышные, брошенные в тишину, как камешек в тёмную воду. Но в них было всё. Даже больше, чем он мог бы сказать, если бы говорил часами.

Он кивнул. Один раз. Коротко. Но в этом кивке была такая готовность, такое желание всё исправить, что у неё перехватило дыхание.

— Хорошо.

— Ну тогда… — она сделала паузу, и в её глазах зажглись озорные искорки, которых он раньше не видел. — Для начала, сделай для меня чай.

Фарс моргнул. Кажется, он ожидал чего-то другого.

— Это всё?

— Это только начало. — Дориана скрестила руки на груди, принимая шутливо-строгий вид. — И не думай, что я забыла про тренировки. Слишком жёсткие методы. Мы найдём компромисс.

— Компромисс, — повторил он, будто пробуя слово на вкус.

— Да. Ты учишь их выживать. Я — чувствовать. Вместе у нас получится лучше.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах было что-то новое. Что-то, что она раньше не видела. Может быть, надежда. Может быть, что-то большее.

— Хорошо, — сказал он.

Сначала Нельт, который пытался красться на цыпочках и был пойман с поличным, когда споткнулся о собственную ногу. Потом близнецы, которые, как всегда, двигались синхронно, но Линша не удержалась и хихикнула, выдав их раньше времени. А за ними, делая вид, что он просто проходит мимо, шёл Аргос, но его поза была такой напряжённой, что любой бы понял: он здесь не случайно.

— Мы не спим, — заявил Нельт, взбираясь на колени к Дориане с видом человека, который только что одержал великую победу. — Не хотим.

— И не будем, — поддержала его Линша, усаживаясь рядом и пододвигаясь так близко, как только могла.

— Вообще никогда, — добавил Шерен, располагаясь у ног и глядя на Дориану снизу вверх с торжественным видом.

— До утра, — поправил Аргос, усаживаясь на пол рядом с мальчиком, но в голосе его не было строгости. Он посмотрел на Дориану, и в его взгляде было столько благодарности, что у неё защипало в глазах.

Виола, которая спустилась за ними, уселась в кресле напротив, усмехнулась и покачала головой.

— Ну и ладно, — сказала она. — Завтра всё равно выходной.

Дети радостно загудели. Нельт уткнулся в плечо Дорианы, Линша прижалась к её боку, Шерен положил голову на колени, а Аргос, наконец позволив себе расслабиться, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

Но радость длилась недолго.

— Ну нет, — раздался голос Фарса. Твёрдый, спокойный, не терпящий возражений. — И так было пропущено немало дней учёбы.

Дети практически сразу поникли. Нельт сполз с колен Дорианы и сел на пол, всем своим видом показывая глубочайшее разочарование. Линша поджала губы, Шерен вздохнул, а Аргос открыл глаза и посмотрел на Фарса с выражением, в котором смешались покорность и лёгкое недовольство.

Дориана чувствовала их настроение. Она и сама не очень хотела возвращаться к урокам, когда за окном такая ночь, а в доме наконец-то воцарился покой. Но прежде чем она успела открыть рот, Виола опередила её.

— Фарс, — сказала Виола, и в её голосе прозвучала та самая нотка, которую Дориана слышала, когда лонгфей разговаривала с детьми — твёрдая, но не жёсткая. — Дай детям один день отдыха. А потом можно приступить и к учёбе.

Фарс вздохнул. Долгий, тяжёлый вздох человека, который привык, что его слово — закон, и не привык, чтобы ему перечили. Он посмотрел на Виолу, потом на детей, которые смотрели на него такими глазами, будто от его решения зависела их жизнь.

— Один день, — сказал он наконец.

Дети вновь зародились восторгом. Нельт подпрыгнул и снова забрался на колени к Дориане, Линша захлопала в ладоши, Шерен улыбнулся, а Аргос — Аргос позволил себе улыбнуться открыто, без тени взрослой серьёзности.

Дориана смотрела на них — на этих четверых детей, которые стали ей родными, на Виолу, которая ворчала, но иногда улыбалась, на Фарса, который сидел в своём кресле, молчаливый, отстранённый, но здесь, с ними.

Внутри, где-то глубоко, клеймо пульсировало — холодное, напоминающее о себе. Оно было здесь, всегда здесь, в её груди, как вечный спутник, как напоминание о том, от чего она сбежала и что всё ещё не отпустило. Но рядом с ним было что-то ещё. Что-то тёплое, живое, настоящее, что разрасталось с каждым днём, с каждым разговором, с каждым взглядом.

Она не знала, сколько продлится этот покой. Не знала, что принесёт завтрашний день. Не знала, удастся ли им победить тьму, которая наступала со всех сторон, и которая, возможно, вновь постучится к ним в скором времени.

Но сейчас, в этот миг, она была здесь. С ними. Дома.

И этого было достаточно.

Глава 18. Затишье перед бурей

Утро после примирения выдалось удивительно светлым.

Солнце, наконец, пробилось сквозь плотные облака, и его лучи, преломляясь в старых стёклах, рассыпались по комнате золотистыми зайчиками. Они плясали на стенах, на книжных корешках, на лице Дорианы, которая лежала в постели и слушала, как дом наполняется звуками нового дня.

Дети проснулись раньше всех. Их голоса, смех, топот, возня, приглушённые крики «это моё!» и «нет, моё!», а потом снова смех разносились во всему дому. Дориана прислушивалась к этому шуму, лёжа в постели, и улыбалась. В нём не было тревоги. Только радость. Только та обычная, простая, драгоценная жизнь, которой она не замечала раньше.

Когда она встала с кровати и спустилась вниз, Нельт уже кружил вокруг Виолы, как маленький волчок. Его волосы торчали во все стороны, рубашка выбилась из штанов, на щеке красовалась полоса от подушки — но он сиял. Сиял так, будто сегодня был самый лучший день в его жизни.

— Ура! — завопил Нельт и бросился наверх, чтобы найти что-то — игрушку, книжку, может быть что-то ещё. От счастья он едва не сбил с ног Линшу, которая спускалась по лестнице.

Аргос прошёл мимо с видом человека, который выше всего этого. Он нёс какую-то книгу под мышкой, и его лицо было серьёзным, сосредоточенным — совсем как у Фарса в минуты работы. Но Дориана заметила, как дрогнули уголки его губ, когда Шерен, поспешно следуя за сестрой, случайно толкнул его плечом. Аргос только покачал головой и направился и тоже поплелся обратно наверх, но походка его была легче, чем обычно. Кто знает что они придумали на этот раз.

Он сидел в кресле у камина, склонившись над странным предметом — что-то вроде сферы из переплетённых металлических лент, внутри которой мерцал тусклый огонёк. Свет пламени играл на его лице, делая черты то мягче, то резче, но никогда — проще. Он работал молча, сосредоточенно, его длинные пальцы двигались с точностью, распутывая и сплетая заново тончайшие нити металла. Это было завораживающе — смотреть, как грубый, холодный материал подчиняется его воле, превращаясь в нечто живое.

Дориана села на своё обычное место — на ковёр у камина, поджав под себя ноги. В руках она держала тетрадь с рунами и список слов на вергардском, которые никак не хотела запоминаться. Кожа обложки была потрёпанной, но тёплой от огня, и этот простой уют казался ей сейчас самым большим сокровищем.

— А ты? — парировала она.

Дориана фыркнула, но спорить не стала. Она раскрыла тетрадь и начала тихо проговаривать слова, пытаясь уловить правильное звучание. Голос её был негромким, почти шёпотом, чтобы не нарушать ту хрупкую гармонию, что установилась между ними.

— Таль… таль-ро… — Она запнулась, чувствуя, как язык не слушается, как звуки спотыкаются, не желая ложиться правильно. — Как правильно: «тальро» или «таль-ро» с ударением на второй слог?

Она ожидала, что он скажет что-то вроде «плохо» или «повтори». Или просто вздохнёт с видом человека, чьё терпение на исходе. Но Фарс просто покачал головой и, отложив сферу, подошёл ближе.

Дориана повторила, стараясь копировать каждое движение его губ. Её взгляд скользнул по его лицу — по шраму на скуле, по морщинке у глаза, которой она раньше не замечала, по тому, как пламя отражается в его зрачках.

Получилось лучше. Намного лучше.

Фарс кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Он вернулся в кресло, снова взял в руки сферу, но теперь поглядывал на неё чаще, чем на работу. Краем глаза, мельком — но она замечала.

— А эта руна? — Дориана повернула тетрадь, показывая сложный знак, который у неё никак не выходил ровным. — Я не понимаю, почему линия должна загибаться именно так. Если её чуть выпрямить — смысл меняется?

— Меняется, — ответил Фарс, не глядя. — Это знак «покоя». Загиб обозначает направление энергии. Если его выпрямить, получится «яд». Вместо того чтобы успокаивать, руна будет разрушать.

— У вас всё так сложно, — вздохнула Дориана, проводя пальцем по пергаменту, чувствуя шероховатость бумаги. — Одна линия, один сдвиг — и смысл противоположный.

— В языке — то же самое, — заметил Фарс. — Один неверный звук может превратить «мир» в «войну».

— И всё же войны начинаются с неправильных слов, — тихо сказал он.

Дориана подняла голову. Он смотрел на неё — спокойно, без привычной отстранённости, без той ледяной брони, которую носил как часть себя. В его рубиновых глазах было что-то новое. Может быть, сожаление. Может быть, надежда.

— Спокойный. — Она пожала плечами, чувствуя, как что-то тёплое поднимается внутри. — Обычно другие бы уже десять раз отправили меня учиться самостоятельно. А ты сидишь здесь. Поправляешь. Ждёшь, пока я запомню. Довольно непривычно.

Фарс молчал долго. Так долго, что она уже пожалела, что сказала, и отвела взгляд, уставившись в тетрадь. А потом он произнёс:

— Но ты… ты учишь иначе. Ты ждёшь. Объясняешь. Повторяешь, если не понятно. Не требуешь невозможного. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько, сколько он не сказал словами. Столько лет одиночества, столько выученных уроков, которые оказались неправильными. — Я учусь у тебя сейчас.

Дориана не нашлась, что ответить. Просто кивнула, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди, заполняя те уголки, которые она считала пустыми. Она снова склонилась над тетрадью, но теперь её руны выходили ровнее, а слова ложились на язык легче.

Они работали молча. Фарс чинил свою странную сферу, иногда поглядывая на её записи. Дориана выводила руны, иногда поглядывая на его руки — длинные пальцы, которые с такой нежностью, почти благоговением, касались хрупкого металла. В доме было тихо — если не считать детских голосов наверху, смеха Виолы и Нельта, который, кажется, уговорил её играть с ним в какую-то его собственную игру.

Дориана поймала себя на мысли, что не помнит, когда последний раз чувствовала себя так… спокойно. Не тревожно. Не настороженно. Не так, будто за каждым углом её ждёт новая боль. Просто — спокойно. Как будто всё встало на свои места. Как будто этот дом, эти люди, этот странный, опасный мир — всё это было правильным. Всё это было там, где она должна была оказаться.

— Фарс, — сказала она, не отрываясь от тетради. — А что будет, когда… когда удастся снять клеймо? Когда всё закончится?

Он не ответил сразу. Пальцы его замерли на мгновение, застыв над распутанной нитью металла, потом снова продолжили работу.

— Сейчас… — он помолчал, подбирая слова — каждое из которых, казалось, давалось ему с трудом, — сейчас думаю, но не могу найти ответ.

Дориана улыбнулась и снова склонилась над тетрадью.

Но что-то было не так.

Фарс тоже почувствовал.

Он отложил сферу и поднялся, его лицо стало непроницаемым, как всегда перед опасностью. В этом лице, которое она уже научилась читать, не было страха. Только сосредоточенность. Только готовность.

Сверху раздался рык — низкий, вибрирующий, полный такой первобытной угрозы, что кровь застыла в жилах. Это был не тот ворчливый звук, которым Виола иногда сопровождала свои замечания. Это был рык зверя, почуявшего врага, угрозу.

Виола спустилась с лестницы, и она уже была в облике статного лонгфея.

— Они здесь, — прорычала она. Голос её звучал в голове Дорианы — низкий, рычащий, полный древней ярости. — Снова.

Дориана вскочила, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она думала, что после того раза, после того, как Фарс разобрался с тварями, они больше не вернутся. Она почти убедила себя в этом — что тьма отступила, что она оставила их в покое, что можно вздохнуть свободно.

Фарс уже был у стены, где висел его лук — длинный, тёмный, с тетивой, которая тускло мерцала в полумраке. Он снял его одним движением, перекинул через плечо, проверил колчан со стрелами. Каждое движение было точным, отточенным, лишённым суеты. Он делал это сотни раз.

Она кивнула, не став спорить и побежала на второй этаж.

Наверху дети сидели в комнате Аргоса и Нельта — самой дальней от окон, той, что выходила во двор, а не в сторону гор. Они сбились в маленький круг, прижавшись друг к другу, и в этом кругу было всё их детское мужество, вся их взрослая отвага, которой их научил Фарс.

Линша дрожала, но не плакала. Её лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию, но в глазах стояли слёзы, которые она отчаянно сдерживала. Шерен обнимал её за плечи, и его лицо было бледным, но твёрдым — он был её защитой, её стеной, тихой опорой.

Нельт сидел между ними, вцепившись в руку Аргоса, и его огромные глаза были полны страха. Он не понимал до конца, что происходит, но чувствовал всё — холод, напряжение, устрашающая тишина.

Дориана вошла и села с ними, в их маленький круг. Она обняла их всех сразу — как могла, как умела в данное время. Чувствовала, как дрожат их тела, как часто бьются сердца, как они прижимаются к ней, ища защиты.

— Всё будет хорошо, — сказала она. Голос её был твёрже, чем она себя чувствовала. — Фарс и Виола справятся. Они уже справлялись.

— А если в этот раз нет? — прошептал Нельт. В его голосе не было обвинения, только страх — тот чистый, детский страх, который не умеет притворяться.

И где-то там, внизу, Фарс и Виола стояли на пороге дома, готовые встретить то, что шло к ним.

Дориана прижала детей крепче. В груди пульсировало клеймо — холодное, тревожное, напоминающее о себе. Оно чувствовало тьму. Оно ждало её. Призывало.

Она закрыла глаза и в её голове появилась мысль, в которую она хотела верить больше всего на свете:

— « Только вернитесь живыми... Пожалуйста..»

Глава 19. Когда гаснет свет

На улице было холодно. Буря разразилась внезапно. Ветер выл так, словно сам воздух оплакивал то, что должно было случиться. Его порывы были похожи на плач — протяжный, безнадёжный, полный печали. У Фарса, стоявшего на пороге дома, перехватило дыхание. Холод пробирался под одежду, цеплялся за шрамы, заставлял мышцы напрягаться. Маг чувствовал его каждой клеткой своего тела.

Рядом, оскалив пасть, замерла Виола. Её огромное тело, увеличенное до предела, казалось живой крепостью — тёмной, древней, несокрушимой. Шерсть на её загривке стояла дыбом, глаза горели алым, и в этом свечении было обещание смерти для любого, кто посмеет приблизиться.

Небо над Лавиадой разверзлось.

Тучи, которые сгущались весь вечер, но вскоре из них хлынула тьма. А из разрывов в облаках, из самой утробы этой черноты, появились они.

Дикие птицы.

Их были сотни. Нет. Тысячи. Изуродованные, неестественные создания с костяными крыльями, лишёнными перьев, и пустыми глазницами, в которых горел зелёный, голодный огонь. Их крики разрывали тишину, и в этих криках было всё — голод, ярость, жажда.

Но они были не одни.

Из теней заброшенных домов, из щелей между камнями, из самой земли выползали мелкие твари. Сгорбленные человечки с серой, морщинистой кожей, которая трескалась при каждом движении, сочилась чёрной, густой жидкостью. Их длинные хвосты с костяными шипами били по земле, оставляя глубокие борозды, а рты, полные игольчатых зубов, растягивались в зловещих, неестественно широких ухмылках.

Их было в несколько раз больше, чем в прошлый раз.

— Будет непросто, — сказал Фарс, не повышая голоса. Он стоял на ветру, и его плащ развевался за спиной, как чёрное знамя. Лук был уже натянут, и на тетиве дрожала стрела, кончик которой начинал светиться ярким, холодным светом. — Их в несколько раз больше.

— Вероятно, всему виной действие клейма, — ответила Виола. Её голос звучал в голове Фарса — низкий, рычащий, но спокойный. Она не боялась. Никогда не боялась сражений.

— Знаю.

Фарс знал. Знал, что вина лежит не только на Дориане. Он знал, что сам был виноват — своим молчанием, своей ложью, тем, что люди называют страхом. Он знал, что каждое его неправильное слово, каждый его неверный шаг приближал этот час. И вот итог его ошибок.

Но сейчас не было времени на вину.

Сейчас были только тьма, холод и предстоящая битва.

— Виола, займись теми, что с земли. Я возьму тех,кто в воздухе. Справишься?

Лонгфей оскалилась, и в её оскале было что-то, похожее на улыбку или даже усмешку.

— Не недооценивай древний род лонгфеев, Фарс. Они мне на перекус сгодятся.

Он кивнул и выпустил стрелу.

Она взмыла вверх, оставляя за собой серебристый след — красивый, почти невесомый, как нить, что протянулась между землёй и небом и вонзилась в самую крупную из птиц. Та взвизгнула — пронзительно, так, что кровь застыла в жилах, — и начала падать, разворачиваясь в воздухе, разбрызгивая вокруг себя чёрную пыль Но на её месте уже появлялись новые. Десятки. Сотни.

Фарс выпускал стрелу за стрелой. Каждая находила свою цель — в глаз, в грудь, в костяное крыло, — каждая оставляла за собой сгусток развеивающейся тьмы, которая на миг освещала небо, а потом исчезала, будто её и не было. Но стрел было ограниченное количество, а птицы всё прибывали. Они напирали, кричали, падали и снова поднимались, и казалось, что у этой битаы не будет конца.

Внизу Виола уже разрывала толпу мелких тварей. Её огромное тело крушило, рвало, разбрасывало их в стороны. Она была быстрой, несмотря на размеры, и не знала пощады. Её лапы мелькали в воздухе, оставляя за собой кровавые полосы, её пасть смыкалась на спинах врагов, и хруст костей был слышен даже сквозь вой ветра. Но даже она не могла быть везде сразу. Твари лезли со всех сторон, окружали, цеплялись за её шерсть, впивались когтями, кусали так, что её кровь стекала с чёрных клочков шерсти на тёмную землю.

Стрелы кончились.

Фарс отбросил лук — он упал в грязь, и кто-то из тварей тут же вцепился в него, разрывая тетиву зубами, — и поднял руку. Световой клинок вспыхнул в его ладони — холодный, серебристый, почти невесомый, как луч луны, застывший в форме оружия.

Птицы пикировали на него, и он рубил их, уничтожал. Каждый взмах клинка оставлял за собой светящийся полукруг — и очередная тварь падала вниз, разваливаясь на части, превращаясь в пыль, которую тут же развеивал ветер. Но их становилось только больше. Они лезли с неба, как из дыры в самом мире, и казалось, что этот поток никогда не иссякнет.

Когти некоторых птиц, от которых он не мог отбиться, рвали его спину. Он чувствовал, как ткань плаща раздирается в клочья, как кожа под ней открывается ветру, как холод врывается в раны, заставляя тело содрогаться от боли. Клювы вонзались в плечи, оставляя кровоточащие борозды. Кровь текла по его рукам, делая клинок скользким, но он не выпускал его. Не мог. Не имел права.

Он не останавливался. Потому что если остановится он — всё будет потеряно и потеряет смысл.

Внизу Виола отбивалась от наступающих врагов. Они появились из темноты, из самых глубин, из тех мест, куда не проникал свет. Они напоминали маленькую версию лонгфеев — такие же хищные, но искажённые, изуродованные тьмой. Их спутанная шерсть свисала клочьями, из-под которой виднелись кости — белые, гладкие, неестественно чистые. Глаза горели алым, как угли в пепелище, а из пастей текла чёрная, густая жидкость.

Они напали разом, впиваясь когтями и клыками в её бока, в лапы, в спину. Они висели на ней, как пиявки, вырывая куски плоти. Виола рычала, разрывала на части, отбрасывала в стороны, но они не кончались. Их было слишком много. Слишком. И на миг в её голове впервые появилась мысль. Мысль, что они не справятся.

— Фарс! — прорычала она, отбиваясь от очередного дикого существа, которое вцепилось ей в загривок и не отпускало, даже когда она вонзила когти в его брюхо. — Не медли! Используй его!

— Если я использую его сейчас, то потом, если кто-то останется, я не смогу помочь! — крикнул он в ответ, разрубая очередную птицу, которая целилась ему в лицо.

— С этим мы разберёмся как-нибудь позднее! — Она отшвырнула тварь, которая вцепилась ей в лапу, и на миг их взгляды встретились. В её глазах была не просьба. Требование. — А иначе мы не сможем долго их сдерживать и подохнем!

Фарс кивнул.

Он знал, что она права. Силы были на исходе. Кровь текла по его спине, заливая спину, пропитывая одежду, делая её тяжёлой. Руки дрожали. Дыхание сбивалось. Магу пришлось согласиться. Ведь сли он не сделает это сейчас, то потом может быть уже поздно.

Он поднял руку.

Слова древнего заклинания сами лились с его губ — тяжёлые, как каменные плиты, каждое давалось с кровью, с болью, с усилием, которое разрывало горло. Но свет уже начинал собираться в его ладони — сначала слабо, едва заметно, а потом всё ярче, всё мощнее, готовый вырваться наружу и разметать эту тьму в прах.

Но он не дочитал.

Удар пришёлся в спину — между лопаток, туда, где старые шрамы встречались с новой плотью. Туда, где когда-то уже была рана.

Боль была такой острой, что мир на мгновение погас. Не стало ни неба, ни земли, ни ветра, ни криков. Только эта боль — белая, ослепительная, невыносимая. Фарс почувствовал, как что-то холодное вошло в него, прошло сквозь мышцы, сквозь рёбра, сквозь ту пустоту, которую он носил в себе столько лет. Остановилось где-то внутри, там, где, казалось, у него ничего не может быть.

Он медленно, очень медленно, опустил руку.

Свет в ладони погас. Сначала потускнел, потом замерцал, как догорающая свеча, и исчез, оставив после себя только холод и тьму.

— Фарс!

Крик Виолы прозвучал где-то далеко — сквозь шум в ушах, сквозь туман, застилающий глаза, сквозь ту бездну, в которую он начинал проваливаться. Он слышал её, но не мог ответить. Голос не слушался.

Он повернул голову — медленно, потому что каждое движение отзывалось новой волной боли, которая разрывала его изнутри. Позади него стоял человек.

Нет. Не человек.

Демон.

Он был высоким — выше любой твари, которую они видели до этого. Его доспехи были чёрными, как сама ночь, и на них не отражался свет — они впитывали его, гасили, превращали в ничто. Шлем скрывал лицо, но Фарс чувствовал взгляд — холодный, пустой, древний. В руках демон сжимал меч, чей клинок всё ещё торчал из спины Фарса.

Фарс смотрел на него, и в его глазах не было страха.

Только усталость.

Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго сражался. Который слишком много потерял. Который слишком много отдал.

— Ты… — прошептал он, и в этом шёпоте было всё. И узнавание, и принятие, и то, что он никогда не произносил вслух.

Демон не ответил. Он выдернул меч.

Фарс почувствовал, как тепло уходит из него вместе с кровью. Оно вытекало не быстро — медленно, лениво, будто само тело не хотело расставаться с тем, что делало его живым. Он упал на колени. Потом — на землю. Лицом вниз, в холодную, мокрую грязь, которая пахла кровью — его кровью, кровью Виолы.

В последнем проблеске сознания он услышал крик Виолы. Не рык, не вой, не тот низкий, вибрирующий звук, который она издавала в бою. Человеческий крик. Полный такой боли, что даже тьма, казалось, отшатнулась.

В доме Дориана прижимала к себе детей и смотрела в окно.

Она видела, как Фарс рубит птиц, как Виола сражается с тварями, как тьма сгущается вокруг них, как они начинают проигрывать. Она видела кровь на его спине, видела, как он спотыкается, как его движения становятся медленнее, тяжелее. Она видела, как он поднимает руку, и свет собирается в его ладони.

— Дориана! — крик Аргоса заставил её вздрогнуть.

В окне она увидела её. Огромную птицу, летящую прямо на них, прямо на стекло, за которым они сидели. Её распахнутый клюв был полон игольчатых зубов, её глаза горели зелёным, и в этом свечении было обещание смерти.

Дориана замерла от страха, прижимая детей к себе — к своему сердцу, к своей груди, к той единственной части тела, которая всё ещё была тёплой. В этом страхе было всё. И отчаяние. И бессилие. И понимание, что она ничего не может сделать.

Птица ударилась о стекло— и отлетела назад, будто наткнулась на невидимую стену. Стекло не разбиралось. Никто и ничто не пострадало. Её тело переломилось, крылья сломались, и она рухнула вниз, пропав из поля их зрения.

— Что… что это было? — прошептала Дориана, не веря своим глазам.

Дети молчали. Они не знали. Они смотрели на неё расширенными от ужаса глазами, и в их взглядах было столько вопросов, на которые не было ответов.

Но Дориана вдруг поняла. Не стена, а магия. Дом Фарса, который остался нетронутым по сравнению с остальными домами в Лавиаде. Он был под защитой — под каким-то барьером, который, возможно, он создал давно, когда впервые пришёл в это место. Магия, вплетённая в каждое бревно, в каждый камень, в каждую щель. Возможно маг действительно может создать что-то подобное. И тогда это многое бы объясняло.

Фарс знал. Он знал, что это может случиться. И подготовился.

Она прижала детей ещё крепче, чувствуя, как бьются их сердца — быстро, испуганно, но всё ещё живо. И в этот момент увидела.

Фарс стоял на коленях.

Его тело, такое сильное, несокрушимое на первый взгляд, сейчас казалось сломанным, как у сломанной игрушки. Голова опущена, плечи обвисли, руки безвольно лежат на земле. А позади него возвышалась фигура в чёрных доспехах.

Меч в руках неизвестного был красной жидкостью. Красной, как кровь.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…

Фарс упал. Его тело осело на землю и он больше не мог встать. Ни через минуту, ни через пять, десять. Неужели..он был повержен?

Дориана не помнила, как оказалась на ногах. Не помнила, как отпустила детей. Не помнила, как выбежала из дома. Её тело двигалось само, подчиняясь чему-то, что было сильнее страха, сильнее разума, сильнее всего, что она знала о себе.

Она помнила только холод.

Холод, который разрывал её изнутри. Глубокий, древний, тот что приходит, когда теряешь то, что никогда не думал потерять. А когда потерял начал ценить, как самое драгоценное сокровище.

А потом в голове была только тьма.

И среди этой тьмы — он.

Неподвижный. Молчаливый. Уходящий.

Дориана бежала к нему, не чувствуя ног, не чувствуя ветра, не чувствуя ничего, кроме этой тьмы, которая сгущалась вокруг, и его — единственного света, который ещё горел в этом аду.

— Фарс! — крикнула она, и голос её сорвался, разбился о ветер, потерялся в криках птиц и рычании тварей.

Он не ответил.

Она бежала быстрее, спотыкаясь о камни, падая, поднимаясь, снова падая. Кровь на её коленях смешивалась с грязью, слёзы застилали глаза, но она не останавливалась.

Потому что если она остановится — он уйдёт. Навсегда.

А она не хотела, чтобы он уходил. Не теперь. Не когда они только начали вместе учиться многому, что не знали. Не когда он только начал учиться чувствовать.

— Фарс! — снова крикнула она, уже ближе.

И в этот миг, в этой тьме, среди этого ада, она увидела, как его рука дрогнула. Слабо. Едва заметно.

Он жив или же это её желание так думать?

Но сейчас это неважно. Она успеет. Должна успеть.

Тьма сгущалась, но Дориана бежала. Бежала к нему, сквозь ветер, сквозь боль, сквозь страх. Бежала, потому что он ждал. Голос Виолы слышался где-то вдалеке и не имел значения. Как и та внушительная и устрашающая фигура в доспехах. Всë потому что он — часть дома.

А свой дом нужно защищать несмотря ни на что.