Вербицкая: Заговор теней

Глава 1

Осень в Марусино выдалась дождливой. Едва сентябрь вступил в свои права, как небо над селом и ближайшими поместьями затянули серые тучи, и уже вторую неделю всё шли и шли бесконечные нудные дожди. Листва на деревьях не успела как следует окраситься в рыжий и багряный, облетала под их напором, и ветер смешивал её с грязью, в которую превратились окрестные дороги. Жизнь в загороде замерла, ожидая бабьего лета или первого снега, чтобы поскорее миновать эту беспросветную хмарь.

Ксения, как и всегда по вторникам, стояла у окна гостиной, вглядываясь сквозь непогоду. Она искренне надеялась, что именно сегодня почтальон всё же доберётся до их имения и принесёт весточку. Константин Петрович не присылал писем уже две седмицы, аккурат с начала осени, и это крайне тревожило Ксению: мало ли что могло случиться с полицейским сыскарем? Работа опасная. Не кстати вспомнился пропавший без вести отец, и на душе стало ещё горше. Наверняка матушка вот так же стояла тут, у окошка, год назад и ждала, ждала, когда от него придёт письмо, а в итоге получила лишь скупую телеграмму от Главы полицейского отдела Кривореченска. Руки сами собой сжались в кулаки: — Ну нет, ничего подобного не будет, — прошептала Ксения, хмурясь. — Просто занят, много дел, или почтальоны увольни, видя, как раскиселились дороги, не спешат с письмами. Да именно так, ничего другого. — утешила она саму себя, но червячок сомнений всё же остался и теперь зудел где-то под солнечным сплетением, заставляя морщиться и закусывать губу.

Их переписка не прекращалась всё лето. С того момента как Ксения вернула Константина к жизни, их отношения переменились. Он более не скрывал своего интереса к ней, да и она с трепетом ожидала каждого письма или даже короткой записки. Константин писал обо всём. О погоде, о новом салоне, открытом в Кривореченске, о преступлениях, над которыми работает, и даже делился своими мыслями о будущем, в котором Ксения видела и своё присутствие, — что грело душу и заставляло трепетать сердце. Письма от него приходили два, а то и три раза в неделю, но вот уже четырнадцать дней как всё прекратилось. И хотя она несколько раз писала ему в надежде на ответ, ничего не произошло. В итоге Ксения прекратила отсылать письма: навязываться было не в её характере, но теперь тревога не оставляла её ни на минуту. Она засыпала с мыслями о нём и просыпалась с ними же. Под глазами её залегли тени, и матушка уже недовольно цокала языком, хотя вслух не высказывала своего недовольства. И даже это было чудно, ведь обычно она не сдерживалась. Может ли быть такое, что и матушка переживает? Предчувствует беду?

— Ох, полно, не могу больше, — выдохнула Ксения и, задернув тяжёлую портьеру густого сливового цвета, отошла от окна. Неспешно пройдя по комнате, она села в любимое ушастое кресло, обитое полосатым шёлком, и задумчиво взяла недочитанный томик стихов. Однако мысли были далеки от поэзии, и глаза скользили по строкам, не улавливая сути. Над пышущим жаром камином пощёлкивали стрелками часы, подсказывая, что время неумолимо движется к ужину, и когда колокольчик в механизме пронзительно звякнул, отбивая половину шестого вечера, вдруг резко и нервно хлопнула входная дверь.

— Вот уж премерзкая погода! Надо ж такую слякоть развести, тьфу! — послышался возмущённый голос Захара Федоровича. — Нюрка, ну где ты там? Хватит чаи распивать, подмогни лучше! — С вами разгуляешься, как же, — возмутилась служанка, и Ксения улыбнулась, представляя, как та вздёргивает подбородок от недовольства, что её отвлекли от Маланьиных пирогов. — Не спорь, пигалица, без того умаялся, — посетовал старый слуга. Послышались шаги, и Захар Федорович появился в гостиной. Даже несмотря на макинтош, сюртук его промок, и брюки были в грязи по колено. Но Ксения отметила это мельком. Куда больше её внимание привлекло то, что держал слуга в руках; всё же воспитание взяло вверх. Встав с кресла и отложив книгу, Ксения всплеснула руками: — Захар Федорович, миленький, да вы же вымокли насквозь! В ваши-то годы разве можно устраивать прогулки по такой погоде? — Ерунда это всё, Ксения Андреевна, что мне станется? — слуга улыбнулся, и в уголках глаз тут же собрались множественные морщинки; было видно, что ему приятна такая забота. — Я тут подумал: чего вот вам грустить да в окошко поглядывать? Поди, дождись почтальона. Он же разве работник? Так, лодырь! Вот я и съездил в Марьину, думаю, вдруг есть чем вас порадовать, — и не ошибся. — Он выудил один из конвертов и положил на столик, а затем, подмигнув, добавил: — Из Кривореченска, до вас. Ксения едва не кинулась тут же распечатывать письмо, но сдержалась: — Благодарю вас, дорогой друг. Но всё же немедленно переоденьтесь и выпейте горячего чаю: не хочу, чтобы вы простыли из-за праздных новостей. — Как скажете, барышня. — Захар Федорович откланялся, но Ксения видела, что вместо того чтобы отправиться к себе, он пошёл к лестнице, — видимо, остальные письма были матушкиными.

Едва старый слуга удалился, как Ксения подхватила конверт. Сперва она принюхалась, надеясь уловить хоть толику аромата одеколона Константина, но, увы, — бумага пропахла табачным дымом. Тогда она, пробежавшись пальцами по краю, принялась надрывать конверт. Руки чуть дрожали от нетерпения. Хотелось немедля увидеть знакомый почерк. Узнать, отчего так долго не было весточки. Вдруг он болен? Вдруг не мог черкнуть пару строк или не желал её беспокоить? А может, был занят новым расследованием? — Да чтож такое, кто только изготовляет эту бумагу, — прошептала Ксения и наконец, выудив лист, впилась в него взглядом, не желая упустить ни слова, ни полуслова. Письмо выглядело непривычно: всего несколько строк сухого текста. Можно даже сказать, канцелярского. Будто писал не дорогой друг, а некто иной, незнакомый ей ранее. Даже буквы, казалось, изменили наклон и выглядели чуть иначе, чем прежде. Но более прочего Ксению поразил сам текст. Она прочла его раз, другой, третий. Строки разбегались, мысли уносились прочь, и так же, как недавно это было с поэзией, ей никак не удавалось постичь весь смысл. Хотя на самом деле всё было очевидно. Даже не так. Всё было очевиднее некуда.

Оторвавшись от письма, Ксения задумчиво подошла к окну и вновь принялась всматриваться в дождь, будто надеясь, что он объяснит прочитанное. Стекло отражало то, как она хмурится, и тонкую линию губ. А капли? Это всего лишь дождь, ничего более. Позади послышались шаги, и в гостиной появилась матушка. В воздухе тут же закружился аромат роз, который сопровождал её всюду. Вот скрипнуло кресло. Звякнул о стол бокал. Ксения вздохнула, ожидая расспросов, и не прогадала: — Как чудесно. Нет, как чудесно, что Захар Федорович проявил инициативу и сам добрался до почты! Что за люди там работают? Ума не приложу: это надо же быть настолько безалаберными и некомпетентными, мало ли каких писем мы ждём? Что, если это вызов в суд? Или, скажем, срочная депеша? Нет, я буду жаловаться, пусть не думают, что я оставлю это так, как есть, — голос Ольги Александровны звенел, но Ксения чуяла, что вся эта тирада лишь подготовка к главному вопросу, и решила не ждать его. — Господин Озеров прислал мне письмо, — произнесла она, ощущая ком в горле и лёгкое головокружение. — Да? Как чудесно. Воистину чудесно! И что же он пишет? Это господин Озеров, ведь какой проказник — две недели ни слова. Ну, надеюсь, он объяснился? — матушка была в ударе: видимо, её письма принесли ей заряд удовольствия. — Да, матушка, он объяснился, — согласилась Ксения, — и хочу сообщить тебе, что Константин Фёдорович имел смелость сделать предложение. — Предложение! — Ольга Александровна вскочила на ноги и, подбежав к дочери, крепко обняла её. — Предложение? — почти пропела она. — Вот и настал тот момент! Но как же это всё быстро и как внезапно! Ты счастлива, дорогая? — она развернула к себе дочь и чуть отпрянула. — Ну к чему эти слёзы, к чему такой трагизм. Улыбайся, милая, это новый этап жизни. Нет! Это Новая жизнь! О, сколько всего надо приготовить. А сколько написать! Ты уже продумала что скажешь в отчет? Впрочем это и так ясно. Хотя я огорчена, — она погрозила пальцем Ксении, — огорчена оттого, что он не попросил твоей руки сперва у меня, а уж после у тебя, но с этим как-нибудь смирюсь, как говорится: о времена, о нравы! — матушка попыталась увлечь Ксению в танец, но та вырвалась из её объятий и сделала пару шагов назад. — В чём дело, милая? — насторожилась Ольга Александровна. — Что не так? — Вы слишком торопитесь, матушка, — тихо пояснила Ксения, отводя взгляд. — Константин Петрович сделал предложение Пелагее и именно об этом уведомил меня в данном письме. — Что?! — возглас матушки заполнил дом, заставив жалобно звякнуть расставленный на полках фарфор и нервно дёрнуться стрелкам в каминных часах. — Что ты сказала? Пелагее? Пелагее? Твоей подруге? Дочери главы полиции Кривореченска? — Да, матушка, да, именно ей, — подтвердила Ксения, едва сдерживая рыдания. — Да как такое возможно? Да что он себе позволяет?! Нет, я не верю, я право слово не верю в это! Вы прекрасная пара, вы идеальная пара, вы же созданы друг для друга! — Константин Петрович считает иначе, — Ксения протянула матери смятый листок, где несколько слов расплылись. Ольга Александровна быстро пробежала его глазами. Нахмурилась. Покачала головой, прочла ещё раз, а затем, ринувшись через комнату, кинула лист в камин. — Матушка, что вы наделали! — закричала Ксения, кидаясь к огню, словно надеясь вырвать из его ненасытной пасти листок, на глазах превращающийся в пепел. — Что вы наделали! — простонала Ксения и, не чуя под собой ног, повалилась на колени, хватаясь рукой за перилку кресла. Но матушка уже была рядом. Сидя подле дочери, она обняла её, покрыла заплаканное лицо поцелуями и зашептала горячо и сердито одновременно: — Пусть горит синим пламенем! Я не позволю так издеваться над моей дочерью! Я дойду до губернатора, да что там — до Императора, и он узнает, как это — пренебрегать Вербицкими! О, он у меня поймёт, что был не прав, но будет поздно! Мы не пустим его на порог этого дома. И в любой другой приличный дом он тоже не будет более вхож! — Нет, матушка, нет, не надо, — всхлипывала Ксения, уткнувшись ей в плечо. — Пусть женится, пусть живут, они всегда были хорошей парой. Да и Пелагея куда лучше меня. Да, да, так будет правильнее. — Это чем это лучше? — удивилась Ольга Александровна. — А ну-ка скажи, чем? — Да хотя бы тем, что нет у неё этого ужасного проклятия, этого теневого дефекта, как у меня. Я ведь до сих пор, матушка, до сих пор весь мир в чёрно-белых тонах вижу. Я будто ослепла к его краскам, понимаете? Так разве мне, такой обделённой и убогой, предначертано счастье? Разве могу я рассчитывать на взаимность с дорогим человеком? Нет, матушка. Моё проклятие — это оставаться в тени и самой становиться тенью! — Не говори ерунды, — потребовала Ольга Александровна, ещё крепче обнимая дочь. — Теневой дар — не проклятие, это испытание, которое ты проходишь с честью. Сама вспомни, как ты помогла полиции, как спасла Пелагею и этого неприятного человека, чьё имя я не желаю, чтоб звучало в нашем доме. Ты спасла ему жизнь, дважды спасла, а он не оценил, не понял, не принял. Пусть, пусть это останется на его совести. Недалёкий он человек. Мне даже жаль его. — Матушка, он самый лучший, — прошептала Ксения, чувствуя, как её покидают силы. Но Ольга Александровна проигнорировала эти слова; похлопывая дочь по спине, она принялась покачиваться, словно баюкая её, и приговаривать: — Поплачь, милая, поплачь, родная. Со слезами горе уйдёт, смоет его в океан людских обид и затеряется оно там. Плачь, родная, но помни: я люблю тебя, а всё, что не делается, — всё к лучшему. И Ксения плакала, плакала так, что весь дождь, вылившийся за сентябрь на Марусино, не мог с ней сравниться. Ведь её горе было глубоко и безгранично, а непогода рано или поздно заканчивается.

Когда плакать не было больше сил, откуда-то появился Захар Федорович, а вместе с ним конюх Еремей. Он легко, словно пёрышко, подхватил барышню на руки, и в сопровождении матушки и старого слуги Ксению отнесли в её комнату. Там матушка и Нюрка уложили её, разобрав волосы и помогая снять платье, а после укрыли тяжёлым одеялом и затушили свечи. Ольга Александровна лично проверила, плотно ли закрыты шторы на окнах, чтоб лунный свет не проникал в комнату и ни одна тень не могла потревожить сон Ксении. На всякий случай Нюрка ещё долго дежурила у кровати, но Ксения сделала вид, что спит, и наконец служанка покинула комнату, оставив её один на один с горем. Ксения ещё полночи проплакала в подушку, вспоминая встречу с Константином и его внезапное объятие тут, в поместье, и конечно же их поцелуй, подсказанный тенью. Каждое воспоминание теперь казалось чужим, далёким, и от этого ещё больше ныло сердце, да и самой ей хотелось выть от тоски. Но ничто не длится вечно; ближе к полуночи Ксения забылась тревожным сном, и сновидения её были тяжёлыми и муторными.

Когда робкое осеннее солнце, пробившись сквозь душное покрывало туч, осветило Марусино, Ксения уже была на ногах. О вчерашних слезах напоминали лишь покрасневшие глаза. В остальном же девушка была собрана и настроена серьёзно. Бросив на себя последний взгляд в зеркало, она осталась довольна и серым дорожным платьем в шотландскую клетку, и причёской, которую соорудила сама, не желая будить слуг. В саквояже уже лежало чистое бельё и одно сменное платье, а на прикроватном столике — записка, которую она чиркнула второпях. Надев шляпку и накинув макинтош, она подхватила саквояж и сбежала по лестнице, полная решимости невидимкой выскользнуть из дому. Однако тут её уже ждали. — Ну, как вы и говорили, Захар Фёдорович, точно ранняя пташка, — кивнула матушка, прикрывая ладонью рот. — Дорогая, нам бы хотелось знать, далеко ли ты собралась? Ксения недовольно притопнула. Ускользнуть тайком не вышло, и теперь её, видимо, ждали долгие объяснения и уговоры: — Я еду в Кривореченск. Не пытайтесь остановить меня, матушка. Я должна, я просто обязана увидеть его и услышать из его уст то, что он написал мне в письме. — И вы были правы, Ольга Александровна, — ждать скандала, — вздохнул старый слуга и тут же добавил: — Она вся в вас. — Тише, Захар, не выдавайте мои тайны, — хихикнула матушка, и Ксения подумала, что это так не кстати, словно её здесь нет. — Я уезжаю, — напомнила она о себе и направилась к дверям. — И вам меня не отговорить. — Даже не собиралась, — Ольга Александровна пожала плечами. — Я всегда считала, что в любой непонятной ситуации нужно разбираться самой. А раз так — вперёд, дорогая. Тётушку я уже предупредила о твоём приезде, экипаж ожидает. Передавай Агнессе Павловне мои наилучшие пожелания и будь благоразумна: никого не убей. Ксения замерла в растерянности, глядя на матушку. Эта удивительная женщина который раз показывала, что она совсем не та, за кого себя выдаёт, и кажется, Захар Фёдорович мог бы поделиться её тайнами. Но сейчас это было ни к чему, поэтому, шагнув к матери, Ксения крепко обняла её, и та нежно чмокнула её в висок. Затем настала очередь прощаться с Захаром Фёдоровичем, но старик вдруг насупился: — Вы простите меня, Ксения Андреевна, за плохую весть. Не казните гонца: я старался как лучше. — Я всё понимаю, — согласилась Ксения. — Вот и славно, воистину славно. Но есть у меня одна к вам просьбочка, — слуга замешкался. — Вот, — он протянул ей конверт, в котором пришло злополучное послание, — будьте так любезны, швырните-ка эту бумагу ему прямо в морду собачью, чтоб знал, как Вербицких обесценивать. Ксения с трудом проглотила подступивший к горлу ком: — Я так и сделаю, — пообещала она. Сунула конверт в карман и, дабы не разрыдаться вновь на глазах родных, опрометью выскочила из дома.

Глава 2

В этот раз её не преследовал Захар Федорович, пытаясь остановить и вернуть домой. Матушка не заламывала руки, изображая истерию по поводу её отъезда. Наоборот, её благословили на поездку, проводили, и всё же Ксения чувствовала себя в сто раз хуже, чем весной, когда она впервые сбежала из дому. Ей чудилось, что весь её мир накренился, готовый рухнуть и рассыпаться на мелкие детали. На душе было гулко и пусто, точно в морозную полночь, а непрекращающийся дождь только добавлял серой хмари в её мысли. Трясясь в экипаже по размокшим дорогам, она пыталась прогнать мысли прочь. Старалась думать короткими задачами. Вот, например: сейчас она доедет до вокзала и, взяв билет, сядет на поезд. А по приезде в Кривореченск направится прямиком в полицейский участок, чтобы объясниться с Константином, а после… Тут она горько усмехнулась: после не существовало. Если только не случилось чудовищной ошибки или столь же чудовищного розыгрыша, её жизнь была кончена, и дальше — только в омут с головой, не иначе. Вспомнилось старое плёсбище, подёрнутая ряской вода у берега. Стрелы рогоза, глядящие в высь. Дурное место, подстать дурным мыслям. — Нет, всё пустое, не к чему и думать об этом, — прошептала Ксения, обхватывая себя руками, чтобы унять дрожь. — Маленькими шагами, короткими мыслями — и я всё решу.

Привокзальная площадь встретила её людскими голосами. Казалось, все отдыхающие именно сегодня решили покинуть приветливый летом Заречный край, и теперь пёстрая толпа стремилась втиснуться в железное нутро поезда. — Пашка, Лизка, не отставайте! — кричала дородная баба в цветастом платке, прижимая к груди ещё одного малыша и свободной рукой таща увесистый баул с вещами. — Посторонитесь, разойдитесь! — покрикивал господин с пышными бакенбардами и в элегантном пальто. — Пошли прочь! — он замахнулся тростью на мальчонку, подвернувшегося ему под ноги. Не зная как, Ксения вдруг очутилась рядом и ухватила драчуна за запястье: — Прекратите! — крикнула она, стараясь быть громче толпы. — Это всего лишь ребёнок! — Когда он обчистит ваши карманы, тогда по-другому запоёте, — тут же огрызнулся мужчина, зло вырывая руку из её пальцев. — Все они тут одного поля ягоды. Ксения не стала спорить; удостоверившись, что мальчуган скрылся в толпе, она подхватила край юбки и поспешила к кассе. Тут уже образовалась знатная очередь, в которой топтались и сельские жители, едущие на заработок в город, и состоятельные господа, возвращающиеся из летних имений на зимние квартиры. Заняв своё место в самом конце, Ксения забеспокоилась: хватит ли билетов, чтобы увести всех? Найдётся ли ей место в этом поезде или придётся ожидать вечернего? Эти, казалось бы, простые мысли отвлекли её от большой беды и хотя бы на время ей сделалось легче. — Матушка, мы скоро поедем? — вздыхала поодаль девица её возраста, морща носик и с неприязнью разглядывая очередных. — Тут даже присесть негде! — Анастасия, у меня начинается мигрень, оставьте свои страдания при себе, — отрезала женщина в чёрном траурном крепе. — Да-да, слышала, умолкни, — тут же подхватила девчушка лет двенадцати в сером капоре, украшенном парой пепельных роз. — Нос оторву, Машка, — тут же пообещала сестре Анастасия, но та лишь показала ей язык и спряталась за матерью. Ксения поглядывала на них со стороны, отчасти завидуя тому, что они едут вместе, а отчасти жалея эту девушку, которую утомляла очередь: ведь судя по трауру, в жизни их семьи были и более худшие моменты, чем этот, к чему же страдания?

Очередь двигалась неспешно, и Ксения оказалась у окошка в тот момент, когда пронзительный гудок паровоза заглушил все звуки на вокзале, став единственным и полноправным хозяином этого мгновения. — Первый класс! — крикнула Ксения, заглядывая в полутемное окошко. — Один до города! — Кончились! — ответил билетёр. — В общий вагон брать будете, барышня? Ксения на миг задумалась, но тут же кивнула и протянула деньги. Через минуту она уже проталкивалась к поезду, сжимая в руке заветный билетик, и хотя её огорчало, что не удалось попасть в мягкий вагон, главное — она уже сегодня будет в Кривореченске и наконец-то всё выяснит. Прямо у ступенек она столкнулась с давешней женщиной в платке. Та ловко оттеснив её от входа, подсаживала детей, требуя прохода. Ксения посторонилась, однако едва многодетная мать исчезла в глубине вагона, как к лесенке кинулся господин с бакенбардами и буквально оттолкнул Ксению: — Прочь! Не мешайте садиться! — рявкнул он, прорываясь в вагон. В этот момент поезд выдохнул, застилая клубами пара платформу, и чуть дёрнулся, что привело в движение превратив ожидающих в единую волну паники. — Пустите! Отойдите! Да куда вы давите! — орали со всех сторон, и даже вагоновожатый в испуге прижался к железному боку вагона, не смея противостоять толпе. Ксению толкали со всех сторон. Шляпка сдвинулась на бок, грозя и вовсе потеряться. Кто-то так дёрнул за плащ, так что пуговицы, звякнув, исчезли под чужими сапогами. А меж тем, словно издеваясь над людьми, очередной гудок пронёсся над платформой, намекая на отбытие и подгоняя зазевавшихся. Ксению оттеснили от входа и отталкивали всё дальше и дальше, пока она не оказалась на свободном пятачке, но так далеко от вагона, что сесть на поезд теперь не представлялось возможным. Она едва не заплакала от собственной немощности, и в этот момент услышала знакомый голос: — Ксения? Ксения Андреевна? Она оглянулась, пытаясь понять, кто зовёт её, и увидела, как из одного из окон первого класса ей машет молодой человек: волосы мышиного цвета, острые черты лица. В памяти всплыл весенний бал и ужасный партнёр по вальсу, сын генеральши. — Гаврила Борисович! — махнула она рукой в ответ, но её слова заглушил очередной гудок. Поезд готов был тронуться, но люди всё ещё осаждали его, точно дикари, берущие штурмом крепость. Сын генеральши исчез за окном, и Ксения вздохнула, готовясь сдаться и ожидать вечернего экспресса, однако ситуация изменилась в мгновения ока. Совершенно внезапно юноша выглянул из дверей своего вагона и махнул рукой: — Сюда скорее, молю вас! — он протянул руку, и Ксения, не задумываясь, побежала к нему. Ухватив её за запястье, молодой человек на удивление легко втянул её в вагон. — Не положено, только для пассажиров! — возмутился проводник. — У меня есть билет, — задыхаясь прошептала Ксения, протягивая ему кусочек картона. — Это в общий вагон, не в наш, — насупился мужчина, поправляя форменную фуражку. — У меня отдельное купе, а это моя гостья. Ещё вопросы? — отрезал Гаврила Борисович, и проводник умолк. Затем молодой человек неловко улыбнулся Ксении и, пропуская её вперёд, перехватил саквояж девушки. — Вперёд, пожалуйста, шестое купе. Ксения кивнула, нырнула в глубь вагона и через несколько секунд уже со вздохом опустилась в кресло, находящееся внутри.

Купе выглядело небольшим, но вполне уютным для дальних путешествий. Обитый тёмно-зелёным плюшем диван и кресло под стать ему располагались напротив друг друга так, чтобы удобно было вести беседы. Меж ними приютился полированный столик из красного дерева с латунной окантовкой по краям, а прямо над ним висела небольшая лампа под абажуром из матового стекла. Наверняка в вечерние часы свет из неё освещал купе мягко и приглушённо, создавая обманчивое впечатление домашнего уюта на просторах Российской империи. Узкое зеркало в деревянной раме отражало бледное лицо Ксении, отчего та сама себе показалась тенью, скользнувшей мимо. Тут же, на крошечной полочке, лежала стопка газет и одинокий томик поэзии — не то забытый прежним путешественником, не то принадлежащий Гавриле Борисовичу. Тяжёлые бархатные шторы, собранные в складки по бокам от окна, позволяли разглядеть и серое небо, и убегающие прочь мокрые поля. В углу, у самой двери, разместилась вешалка для одежды с парой крючков, на одном из которых висел макинтош хозяина купе, а второй пустовал, ожидая пальто внезапной спутницы. Ксения перевела дух — здесь, за плотно притворённой дверью, шум вокзала казался далёким, словно чужой сон.

— Вы мой спаситель, — призналась она, выпутывая из волос шпильки, чтобы поправить шляпку. — Это лишь малое, что я мог сделать взамен вашего терпения на балу, — признался Гаврила Борисович. — Вы тогда стали моей проводницей в мир танцев. — Вы преувеличиваете, — отмахнулась Ксения, отводя взгляд. — Мне кажется, что я преуменьшаю, но спорить с вами не буду. Вы в Кривореченск? — Да, именно туда. — К тётушке? — Ксения кивнула. — Я так и думал. Славно, что я сумел разглядеть вас в этой толпе, иначе, боюсь, пришлось бы ждать вечера. — Да, было бы неприятно, — согласилась Ксения, глядя, как за стеклом начинают всё быстрее и быстрее скользить пожелтевшие деревья и притаившиеся среди них избы селян. Сердце её, ещё не до конца поверившее в чудо, билось о рёбра, сбиваясь с такта, и всё же она ехала в город. Ехала, несмотря на все препятствия.

Гаврила Борисович ненадолго отлучился из купе, а вернулся с двумя хрустальными стаканами в подстаканниках с затейливым вензелем железнодорожной компании

— Вот, Ксения Андреевна. Выпейте, все неприятности позади, — заверил он. — Можно сказать и так, — уклончиво отозвалась Ксения, думая, что всё только начинается. И всё же она взяла в руки стакан, задумчиво подержала его в руках и, сделав небольшой глоток горького горячего чая, отставила его в сторону. — Каким чудом вы оказались в этом поезде? — она с любопытством взглянула на своего спасителя. Гаврила Борисович пригладил волосы, чуть дёрнул шеей и пожал плечами: — Отвозил матушку на воды. Она, знаете ли, мается мигренями, и по жаре отдыхать не смеет, а вот в сентябре — самый раз. На курортах ныне бархатный сезон. Ещё тепло, но солнце не беспокоит. — Надеюсь, её оздоровление пройдёт по плану, — улыбнулась Ксения, вспоминая генеральшу и прикидывая, что такую женщину едва ли сломит лишний солнечный луч. — И я, я тоже надеюсь, — тут же закивал Гаврила Борисович. После столь яркого поступка на перроне он вдруг снова начал сутулиться и нервничать: то касался пальцами стакана, то отдёргивал руку и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ощущая, что вся нервозность из-за неё, Ксения быстро приняла решение: — Благодарю вас за помощь. Но, пожалуй, теперь мне пора найти своё место согласно купленному билету, — она поднялась с кресла, и Гаврила Борисович тут же вскочил, точно подкинутый пружиной. — К чему это? Там наверняка духота и суета. Оставайтесь, Ксения Андреевна, прошу вас. А на меня не обращайте внимания, если желаете, так я вовсе выйду, посижу в вагоне-ресторане, за рюмочкой шнапса, а вы тут устроитесь и отдохнёте. — Хороша же лисонька, выгнать зайку из собственного домишки! — возмутилась Ксения. — Нет, давайте лучше я уйду. Я же вижу, что вам неуютно. — Нет, вы всё не так поняли. Неуютно — придумаете же, — Гаврила провёл ладонью по лицу. — Просто не знаю, как быть. Я, знаете, далёк от общества дам, вот и суечусь. — Напрасно, право слово. Мы же с вами друзья, — предположила Ксения, вглядываясь в его серые глаза. Гаврила Борисович мелко закивал, став похож на китайского болванчика с тётушкиной полки: — Да, да, друзья, конечно, — он сел на плюшевый диван, затем снова встал и снова сел. — Вот видите, сам не знаю, как быть, — признался он наконец, глубоко вздыхая. Ксения вновь опустилась в кресло, отложила перчатки и, прищурившись, спросила: — А расскажите мне, любезный мой друг, как нынче дела в Кривореченске? Что ново слышно, что интересного? Наверняка вы в курсе. Гаврила Борисович задумчиво забарабанил пальцами по столику, словно повторяя ритмичный стук колёс: — Я, знаете ли, не особо хорош в сплетнях, тут мне до матушки далеко, — признался он. — Однако есть и интересные сведения: например, у биржи новое здание открыли, с часовой башней, где время и местное, и столичное, и даже заморское показывают. — Очень интересно, — слукавила Ксения. — А ещё что? — Мобилей на улицах прибавилось, и зачастую за рулём — барышни. От этого беспорядка стало больше, и почитай ежедневно — аварии. Городовые дам разнимают, но те ярятся, словно кошки, — он усмехнулся и тут же стёр улыбку с губ. — Вы извините, если задел. — Отчего же? Ведь не я те аварии устраиваю. Вы говорите мне — любопытно. Я ведь всё лето провела с матушкой в имении и совсем отвыкла от городской жизни. — Понимаю вас как никто. В детстве тоже увозили меня из города, отлучая от друзей. Впрочем, то время безаботное, я и на природе находил увеселения. Что же касается города… То вот, это вас наверняка заинтересует: в Кривореченске готовится выставка сокровищ Российской империи. Конечно, не всех, но небольшой части. Пройдёт она в Мариинском музее, и весь город буквально гудит, обсуждая, что из экспонатов доставят и с каким размахом состоится открытие. — Действительно необычное событие, — согласилась Ксения, поворачиваясь к окну. Дождь всё стучал и стучал по стёклам, превращая зримый мир за окном в расплывчатые акварели. Гаврила Борисович кашлянул, привлекая её внимание: — А вам, Ксения Андреевна, по душе музейные осмотры? — Вполне. Это ведь всегда новые открытия. — Возможно, вы тогда примете моё предложение и составите мне пару на грядущем мероприятии? — осторожно предложил молодой человек. — Не подумайте ничего дурного или личного, просто дружеский жест. — Я так и подумала, Гаврила Борисович. С другом — хоть куда, — заверила его Ксения, и сын генеральши засиял, словно начищенный пятак. — Да? Правда? Вот так славно! Ей-богу, все будут поражены вашим появлением. Весенние дела до сих пор обсуждаются в кулуарах. — Это меня не радует, — призналась Ксения. — Ничего интересного в них не было, лишь скорбь да печаль. — А я слышал, что и летом в Марусино вы оказались в эпицентре событий, — не сдавался Гаврила. Ксения прищурилась, разглядывая попутчика: — А я смотрю, Гаврила Борисович, вы любопытны, и даже поболее, чем ваша матушка. — Нет, ничуть. Извините, — тут же стушевался он, поднимаясь с дивана. — Я всё же прогуляюсь в вагон-ресторан. Составите мне компанию? — Простите, откажусь. Хочется побыть в тишине. — Как скажете, — Гаврила Борисович откланялся и тенью выскользнул за дверь, оставив Ксению один на один с мыслями.

Сняв плащ и с грустью отметив что пуговицы вырваны местами вместе с тканью, Ксения повесила его на крючок. Затем остановилась у зеркала и недовольно взглянула на свое хмурое лицо:

— Нет дорогая моя так не пойдет, когда мы прибудем в Кивореченк, ты должна сиять! Ведь какой смысл рыдать и выглядеть убогой попрошайкой, когда буквально требуешь сатисфакции? — заявила она самой себе, — сегодня твое лицо маска и никто не должен узнать что творится на душе на самом деле.

Улыбнувшись своему отражению, Ксения вернулась в кресло, и вытянув ноги принялась пить чай.

Что ж, Кривореченск не забыл о ней и даже пополнил свои сплетни новыми видимо не героическими, а скорее наоборот. И спасение жизни Конастантина Петровича осталось на задворках лета, как и его короткое объятие и долгие письма, сопровождавшие каждый божий день до самой осени. Как жаль, что всё это не помешало господину Озерову вычеркнуть её из своей жизни. В носу предательски защипало, и она сжала кулаки, стараясь удержаться от слёз: — Вечером. Я узнаю всё вечером, — прошептала она вновь, вглядываясь в мокрое стекло. — И чтобы ни случилось, проведу пару недель в Кривореченске так, чтоб он понял, кого потерял.

Глава 3

Оставшись в одиночестве, убаюканная перестуком колёс, Ксения и сама не заметила, как задремала. Всё же бессонная ночь и нервное утро давали о себе знать. Она не помнила, что ей снилось, но когда Гаврила Борисович вернулся и разбудил её, она была ему благодарна, чтобы вырваться из липких тенёт сна. — Уже за полдень перевалило, Ксения Андреевна, не откажите, составьте компанию за обедом? — предложил сын генеральши, прожигая взглядом ковёр в купе, вытертый тысячами подошв пассажиров. — Даже не знаю, — Ксения прикрыла рот ладонью, зевая, — не думала об этом. — Не откажите, ну право слово, я чувствую себя глупо, когда я там, а вы тут. Опять же, в вагоне-ресторане подают вполне приличные блюда: консоме из рябчиков и ладожский таймень выше всяких похвал, да и кофий тут отменный, со сливками и щепоткой перца. — Хватит, хватит, Гаврила Борисович, — Ксения замахала руками, не сдерживая улыбки, — уговорили, потому что ещё несколько секунд ваших разговоров, и я, пожалуй, прямо тут упаду замертво, захлебнувшись впечатлениями. — Значит, идёте? — просиял сын генеральши и даже осмелился взглянуть на спутницу. — Иду, дайте пару секунд привести себя в порядок, и сразу же отправимся. Гаврила кивнул и вновь покинул купе. Ксения, приметив в углу дверь, отворила её и обнаружила там умывальник. Ополоснув лицо и смыв с него остатки сна, она пригладила волосы, взглянула на себя в зеркало так и эдак и, оставшись довольной внешним видом, вышла из купе. Узкий коридор не позволял идти под руку, и потому Гаврила, пропустив Ксению вперёд, шагал за ней, подсказывая, сколько ещё осталось: — Два вагона пройдём — и на месте. — А что, если там всё занято будет? Час-то как раз обеденный, — Ксения обернулась. — Не будет, я попросил столик на меня зарезервировать, сказав, что вернусь с барышней. Видите, не соврал. — И впрямь, — согласилась Ксения, придерживая юбки, — человек слова. Так, перешучиваясь, они и вошли в вагон-ресторан.

Вагон-ресторан оказался длинным и узким, с высокими окнами по обеим сторонам. Вдоль стен тянулись столики, накрытые крахмальными скатертями, прижатые к полированным поверхностям тяжёлыми серебряными салфетницами. Лампы с зелёными абажурами, висящие на медных цепочках, покачивались в такт движения поезда. Свет был выключен, и вагон наполнялся серым свечением дня. Воздух здесь оказался иным, чем в купе, представляя собой смесь табачного дыма, французских духов и горячего супа. По стенам висели бархатные портьеры тёмно-вишнёвого цвета, перехваченные шнурами с кистями, добавляющие мягкость среди прямых линий и острых углов. У дальней стены помещался буфет со стеклянными витринами, где на бархатных подушечках покоились фужеры и хрустальные графины. Официанты в чёрных сюртуках бесшумно скользили меж столиков, ловко расставляя тарелки с вензелями железнодорожной компании. Один из официантов, кажется, поджидавший именно их, тут же проводил за столик, уже накрытый к обеду, и, дождавшись, пока они сядут, подал меню в кожаной папке. Ксения пробежала глазами названия: суп-пюре из зелёного горошка, томлёная осетрина в белом соусе, ладожский таймень, отварная телятина с хреном, жареные рябчики, а на сладкое — яблочный шарлот с ванильным кремом. — Позвольте мне выбрать, — не выдержал Гаврила Борисович, заметив её заминку. — Консоме с гренками, затем осетрина — она здесь, говорят, превосходная, — и чай с лимоном. Или, быть может, кофе? — Пожалуй что так, — согласилась Ксения, позволяя Гавриле Борисовичу взять все хлопоты на себя. — Но чур уговор: за себя заплачу сама. Сын генеральши замер с меню в руках. На лице его читалась растерянность, а слов будто бы не осталось. Наконец, собравшись, он медленно передал меню официанту и, сложив руки перед собой, произнёс: — Ксения Андреевна, я не знаю, чем успел вас так обидеть, что вы теперь наказываете меня, не позволяя проявить дружеский жест и угостить вас обедом. Знайте, что ваше предложение очень огорчило меня, и я не готов с ним согласиться. — Вы вовсе ничем меня не обидели, что вы. Просто я привыкла рассчитывать на себя, — попыталась объясниться Ксения. — Если кто-то причинил вам боль, заставив ощутить одиночество, мстите ему, не мне, прошу вас, — Ксении показалось, что Гаврила Борисович вот-вот заплачет, и она нехотя уступила: — Будь по-вашему, я приму угощение, но дайте обещание, что я смогу отплатить вам услугой по прибытию, например пригласить в кафе. Вы же не откажете мне в этом? — Боюсь, что и в кафе я не смогу позволить вам платить за меня. Давайте так: то, что вы согласились составить мне пару в музей, и будет разменной монетой. А если желаете, так я навещу вас у тётушки, и сможете угостить меня чаем, — он прикусил губу и взглянул на Ксению, ожидая ответа. Ей не хотелось лишний раз спорить, к тому же она поняла, что сын генеральши в курсе её размолвки с Озеровым, и от этого сделалось дурно, так что весь аппетит пропал: — Будь по-вашему, оставим ссоры тем, кто ими дышит. Мне отчего-то душно тут. Вы же не будете против, если я вернусь в купе? — Буду, — заартачился Гаврила Борисович. — Сперва еда и кофе, а после я вас не потревожу до самого Кривореченска, даю слово. Матушка всегда говорит, что все плохие идеи — от голода. Вот и я прошу вас отобедать, а после решать. Чуя, что спорить с ним бесполезно, Ксения только кивнула, удивляясь про себя тому, что хотя внешне Гаврила Борисович выглядел как мышь, да и порой робел так же, едва разговор заходил о чём-то, в чём он был уверен, — никто не смог бы его переубедить. Прорезался тот самый тон его матушки, ставящий на место любого, кто оплошал ей перечить. Подача оказалась быстрой. Бульон подали в глубоких фарфоровых тарелках — золотистый, прозрачный, с горкой румяных гренков, присыпанный зеленью. Ксения благодарно прихлебнула ложку: бульон был крепким, душистым, сгоняющим с души ту самую вокзальную тоску. Осетрина, залитая густым белым соусом с каперсами, выглядела почти изысканно, а гарнир — рассыпчатый рис, политый маслом — подавался в отдельной вазочке. Ксения надеялась, что обед пройдёт в молчании, но, кажется, её спутник имел другое мнение на сей счёт: — Вы даже не представляете, Ксения Андреевна, как я рад, что мы вместе едем в Кривореченск, — Гаврила Борисович аккуратно нарезал рыбу. — Помыслив о утренних событиях на перроне, я, пожалуй, склоняюсь к тому, что это судьба. А вы как считаете? Ксения грустно улыбнулась. Ей вдруг остро захотелось оказаться на месте той одинокой дамы с газетой — чтобы никто не ждал от неё ответных слов, не пытался угадать её настроение, не надо было притворяться, что всё хорошо. — Вы очень добры, Гаврила Борисович, — ответила она уклончиво, но, чтобы не обидеть спутника, прибавила: — Осетрина действительно превосходна. Вскоре принесли кофе, а вместе с ним сливки в белоснежном фарфоровом молочнике и три шоколадных трюфеля на крохотном блюдце. Едва Ксения взяла в руки чашку, как в вагон-ресторан широким шагом вошёл давешний господин с пышными бакенбардами. Тот самый, что сперва размахивал тростью на вокзале, а после оттолкнул её от лестницы. Выглядел он недовольно. Хмурился, то и дело стрелял глазами по сторонам, а выбрав место, сел на него столь грузно, что стул опасно скрипнул. Не обращая внимания на присутствующих, он махнул рукой, подзывая официанта, и крикнул: — Эй, ты, уволень! Пошевеливайся давай! Молодой человек с ровным пробором в чёрном фраке тут же кинулся к нему, протягивая меню, но в ответ получил лишь очередной гневный взгляд, словно в чём-то провинился. Быстро сделав выбор, он отпустил официанта и принялся глазеть по сторонам. Тут-то он и заметил Гаврилу Борисовича: — И вы тут? — громко произнёс он, не задумываясь о приличиях. — И, я смотрю, не один. — Да, как видите, — согласился сын генеральши, поднимаясь с места и протягивая руку. Господин с бакенбардами пожал в ответ, взглянул на Ксению и, фыркнув, выпятил нижнюю губу: — А вы, барышня, пробивная — всюду успеваете. Ксения хотела было ответить, но Гаврила Борисович опередил: — Фома Кузьмич, Ксения Андреевна — моя давняя знакомая, и я попросил бы не говорить о ней в таком тоне. — Да пожалуйста, — отмахнулся знакомец. — Что мне до неё? А с вами, надеюсь, на скорую встречу в клубе, — и тут он подмигнул, словно затевал шалость. — Конечно, конечно, — пробормотал сын генеральши, вернулся на своё место, отчего-то пряча глаза. — Вы знакомы с этим неприятным господином? — Ксения сделала ещё глоток кофе, чтобы держать себя в руках. — Да, знаком, и, знаете, он обычно более сдержан. Может, обстоятельства? — Может, — легко согласилась Ксения, не желая спорить. — Однако простите, не могу не уточнить: а что за клуб он имел в виду? Гаврила Борисович сперва побледнел, потом покраснел и наконец, дёргая пальцами узел шейного платка, прошептал: — Это мужское, вас не интересует, поверьте. Едва не вспылив, Ксения медленно допила кофе, аккуратно поставила чашку на блюдце и, легко улыбнувшись другу, поднялась из-за стола: — Благодарю за обед. Я буду в купе, если вы не возражаете. — Нет-нет, я же говорил, — Гаврила Борисович подал ей руку. — Зайду к вам, когда будем подъезжать, а до тех пор отдыхайте. Ксения кивнула и поспешила удалиться, но даже не оглядываясь, она чувствовала, как спину жжёт неприятный взгляд Фомы Кузьмича.

Время пролетело незаметно, и когда по вагону прошёл проводник, выкрикивая, что через двадцать минут Кривореченск, Ксения даже удивилась тому, что дорога окончена. Пока она поправляла шляпку и накидывала плащ, в дверь постучали: — Войдите, — крикнула Ксения, и на пороге возник Гаврила Борисович. — Вы уже готовы? — удивился он, беря с крючка макинтош. — А я думал, успею за вами поухаживать. — Вы и так достаточно позаботились обо мне в этом недолгом путешествии, право слово. Если бы не вы, я, пожалуй, всё ещё сидела бы на вокзале в Марусино и сюда прибыла бы только поутру, — она протянула руку к саквояжу, но сын генеральши оказался шустрее. — Ну нет, Ксения Андреевна, носить тяжести — не про барышень, позвольте мне. — Как пожелаете, — Ксения взглянула в окно. Знакомые дома уже плыли вдоль поезда, подсказывая, что совсем скоро покажется и вокзал. Небо здесь казалось выше, чем в пригороде. Тяжёлые тучи остались позади, и звонкая осенняя синева притягивала взгляд, заставляя думать о хорошем. Паровоз издал протяжный гудок, оповещая всех пассажиров о прибытии, и обитатели купе медленно потянулись к выходу. — Вас будут встречать? — уточнил Гаврила, искоса поглядывая на свою спутницу. — Тётушка предупреждена о моём приезде, наверное, пришлёт извозчика, а нет — сама доберусь, не в первой. — Ну уж нет, я должен проводить вас до дома Агнессы Павловны, и лишь после этого моя душа будет спокойна, — Гаврила Борисович произнёс это с такой настойчивостью, что стало понятно: избавиться от него будет сложно. Ксении хотелось заявить, что она вовсе не намерена ехать прямо сейчас к тётушке, что у неё имеются другие планы, но делиться ими с кем бы то ни было она не хотела. Все разговоры — сегодня вечером, только её дело и ничье больше. Однако фортуна улыбалась Ксении. Едва она покинула вагон, как приметила Василия, кучера Агнесы Павловны. Подслеповато щурясь, мужичок стоял подле носильщиков и, теребя в крупных руках картуз, выглядывал её среди прибывающих жителей и гостей города. — Ну вот и разрешился наш спор: меня встречают, — Ксения указала на кучера. — А значит, вы вольны сию же минуту отправиться домой. — Вы, как всегда, правы, — кивнул Гаврила Борисович, но Ксении почудилось в его голосе нотки грусти — не то оттого, что поездка завершена, не то ещё по какому поводу. — Могу ли я навестить вас завтра? — Лучше послезавтра. Уверена, что тётушке захочется поговорить, и она увлечёт меня этим на весь день. Ну, что выходим? Поезд и впрямь остановился, и проводник выскочил на перрон, раскладывая деревянные ступени. Гаврила Борисович спустился первым и, подав руку, помог спуститься Ксении. Он не успел вновь подхватить её саквояж, как рядом оказался тётушкин кучер: — Барышня, вот вы где! А то я все глаза просмотрел! — он поклонился, вновь прищурился и, узнав Гаврилу, поклонился ещё раз: — Господин Верховцев, вас-то я сразу не признал, богатым будете. — Лучше бы счастливым, — отозвался сын генеральши и, повернувшись к Ксении, улыбнулся. — Ну что ж, вы в надёжных руках Василия, а я удаляюсь. До встречи послезавтра, буду ждать. — До свидания, — попрощалась Ксения и тут же, позабыв о своём спутнике, направилась к выходу с вокзала так, что кучер едва успел подхватить саквояж и броситься следом. Не оборачиваясь, Ксения вышла к экипажам, нашла взглядом нужный и, сев в него, скомандовала: — В полицейский участок. — В околоток? Да к чему ж вам туда, едва сошли? Может, сперва отдохнёте, отоспитесь, — начал было кучер, но Ксения одарила его таким взглядом, что Василий умолк, поставил у её ног саквояж и, сев на козлы, прикрикнул на лошадей: — Эй, пошли, родимые! Среди отъезжающих мобилей кони чувствовали себя неловко. Фыркали, трясли гривами. Да и водители не оставались в долгу, нажимая на клаксоны и требуя освободить им дорогу. Наконец экипаж вырвался из этой канители, и колёса застучали по брусчатке, увозя Ксению в сторону полицейского участка Кривореченска. Мимо мелькали знакомые дома и парки. По тротуарам прогуливались горожане, а вечернее солнце отражалось в стёклах витрин. Ксения же пыталась подобрать те самые слова, что сейчас скажет Константину. Но ничего не приходило на ум. Всё, что она заготовила в поезде, таяло, как снег, по мере приближения к зданию полиции. Вот уже и Василий остановил коней, спрыгнул, подавая руку, а Ксения всё сидела на месте, сцепив пальцы и понимая, что сейчас и впрямь перевернётся вся её жизнь. Ещё письмо — это одно, а слова, сказанные глядя в глаза, — совсем другое. — Довольно, — процедила она, не замечая предложенной помощи. — Я со всем справлюсь, — и тут же добавила: — Я ненадолго. — И, не оборачиваясь, устремилась к дверям околотка. Ей почудилось, что ноги даже не коснулись знакомых ступеней. Миг — и вот она уже внутри, в освещённом лампами зале, где за столами сидят сыскари, а девушки в синей униформе разносят отпечатанные документы. Кабинет Озерова — прямо и направо. Сложно забыть место, где её допрашивали словно преступницу. Память некстати подкинула образ Константина без рубашки, поднимающего гирю. К чёрту! Надо собраться и думать о другом! — Барышня, вы куда? — голос дежурного выдернул её из мыслей, возвращая на землю. Она рассеянно взглянула на полицейского, будто видела его впервые: — Мне к господину Озерову. Можете доложить ему, что госпожа Вербицкая пожаловала. Полицейский покрутил ус и вздохнул: — Я бы и рад о вас доложить, только старший сыскарь отбыл. — Как это отбыл? Куда отбыл? Домой? — растерялась Ксения, чуя, как земля уходит из-под ног. — Нет, по делам отбыл. Он нынче сопровождающий груз из столичного музея в наш, так что ближайшую неделю не появится. И не ждите. — Неделю? — прошептала Ксения, чуя, как стены качаются. Весь её боевой настрой, весь пыл потух. Озеров точно нарочно ускользнул от разговора с ней. Будто знал, что она приедет, и сбежал прочь из города. — Неделю? — повторила Ксения, как заклинание. — Или больше, но никак не две, — поддакнул служивый. — Ну что, вас на приём-то записать? Как появится, пошлю на ваш адрес, весточку. — Нет, не надо. Я сама, потом. Позже, — Ксения замотала головой, чуя, как на глазах наворачиваются злые слёзы. Не видя перед собой дороги, она направилась к дверям, но в этот момент те распахнулись, и внутрь вошли двое городовых, ведущих под руки женщину. — Вы не понимаете! — кричала бедняжка. — Это не мой муж, это был не он! Я не виновна! Ксения качнулась в сторону, пропуская полицейских, и в тот же миг женщина вдруг вырвалась из их рук и кинулась прямо к ней: — Ксения Андреевна! Это вы! Вас мне сам Бог послал. Помогите! Христа ради, прошу, помогите! Тётушке скажите, да-да, скажите ей: это был не мой муж!

Глава 4

Ксения опешила, с трудом узнавая в этой перепуганной, перепачканной багрянцем женщине хозяйку булочных. Она хотела ответить, но не нашла слов — всё вылетело из головы, оставив только пустоту. Впрочем, городовые уже скрутили тётушкину подругу и, не обращая на её крики и плач, потащили прочь, в сторону камер. — Что она сделала? — Ксения взглянула на дежурного, но тот только пожал плечами: — А мне почём знать? Сами ж слыхали — мужа убила. А может, и не мужа. Ничего, наши сыскари разберутся. Так что вас на приём к господину Озерову записать? — Нет, не надо, забудьте, — Ксения отмахнулась. — И знаете, даже не говорите ему о моём приходе, если конечно вас это не затруднит. — Было б сказано — забыть недолго, — пообещал полицейский и, отвернувшись от Ксении, начал с прежним скучающим видом рассматривать участок. Ксения, распахнув дверь, выбежала на воздух. Тут голова её вновь закружилась, но она успела ухватиться за перила и, припав к ним, закрыла глаза. Всё шло не так, как она думала. Вся её прыть, весь настрой и злость, что она копила со вчерашнего вечера, чтобы выплеснуть на Константина, исчезли. Рассыпались прахом, потому как его тут не оказалось. А питаться и дальше ими, точно печь углём, Ксения не могла — слишком губительно это было, слишком больно. Пламя обиды и без того сжигало её до тла, да так, что казалось, мир и впрямь вот-вот рухнет. — Барышня. Ксения Андреевна, пойдёмте-ка в экипаж, — услышала она словно сквозь толщу воды голос Василия. — Идёмте, не к чему тут стоять, смотрят же. — Пусть смотрят, — буркнула Ксения, но послушалась кучера и, вцепившись в его руку как в спасательный круг, медленно направилась в сторону экипажа. Оказавшись внутри, она обхватила себя руками и так вжалась в сиденье, точно хотела раствориться в нём. Ксения не заметила, как лошади двинулись прочь от полицейского участка, как пронеслась мимо водонапорная башня и заиграл багрянцем парк. Не заметила, как они въехали на Сиреневый бульвар и как местные глядели вслед, готовясь разнести по домам новости о её возвращении. Всё потонуло в печали и отчаянье. И только когда она оказалась внутри дома, в объятиях Агнесы Павловны, нестерпимая боль нашла-таки выход. — Тётушка! — вскрикнула Ксения и подстреленной птицей поникла в её объятиях, повторяя, будто заведённая: — Как мне жить дальше? Как жить? — шептала она, ощущая себя маленькой и потерянной. — Всё уладится, милая, верь мне, — отвечала ей тётушка, поглаживая по голове и плечам. — А пока плачь, если так легче, или не плачь, но знай: ты сильная, а значит — сама повелеваешь своей жизнью, и никто, кроме тебя, слышишь? Ксения кивала и продолжала обнимать тётушку. Просто потому, что так было легче.

К ужину туман, застилавший мысли, развеялся, оставив внутри лишь пустоту, и Ксения, переодевшись в своей комнате, спустилась в столовую. Тётушка уже сидела на любимом месте и листала газету, не особо задерживаясь взглядом на какой-либо статье. Завидев Ксению, она отложила прессу в сторону: — Тебе лучше, дорогая? — она склонила голову на бок, став похожей на птичку, и Ксения не смогла удержаться от улыбки: — Да, спасибо, тётушка. Кажется, промочив насквозь вашу шаль, я и впрямь окрепла. — Вот и славно. А то у меня как раз к ужину битки пожарские из кур с зелёным горошком и зеленью со свежими огурцами. Но главное — москвит, изготовленный специально к твоему приезду, — тётушка подмигнула. — Мне, знаешь ли, такие сласти завсегда в душевных терзаниях помогали. — Да у меня и аппетита-то нет, — призналась Ксения. — А я разве тебя кормлю на убой? Так, предлагаю перекусить перед ночью, чтоб голодные сны не умчали. Но уж будь добрая, москвит отведай. Мне обещали, что он при любых невзгодах творит чудеса! Ксения не стала перечить. Находясь в этой уютной столовой, где за высокими окнами дрожали от ветра сиреневые кусты, где тикали на камине часы, отмеряя время, а в большом зеркале отражался стол и сидящие за ним, она ощущала странное чувство легкости, будто бы и не она находилась тут, а совсем другая Ксения — обладательница тёмного дара, умеющая принимать на себя удары судьбы. Встретившись взглядом со своим отражением, Ксения кивнула ему, и оно ответило тем же, что радовало. Хотя бы зеркальный двойник не перечил ей так, как это делала порой собственная тень. Тётушка не лукавила: если битки и зелень Ксения попробовала лишь из уважения, то москвит оказался выше всяких похвал. В меру сладкий, замороженный по краям и мягкий в середине, он совмещал в себе вкус холодной зимы и жаркого лета — именно так ощущались мороженое и фрукты, соединённые во едино умелым поваром. Когда десерт исчез с тарелки, тётушка, как в детстве, облизала ложку, наплевав на правила, и Ксения последовала её примеру. — Чудесно! — резюмировала Агнесса Павловна. — Просто чудесно. Жаль, такое нельзя есть ежедневно — уж слишком сладко, но до чего вкусно! Не зря Таисия Львовна говорила, что ум отъешь. Завтра же пошлю к ней слугу с благодарностью за совет. — Таисия Львовна? — Ксения нахмурилась, пытаясь вспомнить тётушкиных знакомых и подруг, коих было довольно много. — Наша булочница, — пояснила тётушка. — Ну, это мы её так меж собой называем. Так-то Таисия Львовна лишь владеет империей пышек и плюшек, но она и сама такая пышная и румяная, точно булочка из печи. Ксения враз позабыла про сладости. Перед глазами вновь появилось лицо несчастной женщины в полицейском участке — бледное, с обезумевшим взглядом, совсем не похожее на ту особу, которую только что описала тётушка. — Дорогая. Что с тобой? — Агнесса Павловна подалась вперёд, тревожно вглядываясь в лицо племянницы. — Тебе не хорошо? Может, воды? — Нет, нет, тётушка, не надо воды. То есть может и надо, но вам. — Ксения, ты меня пугаешь, — предупредила Агнесса Павловна, вцепившись в отороченную кружевами салфетку. — Что случилось? — Ваша подруга, булочница… Я видела её сегодня, — медленно начала Ксения, но тётушка перебила: — Ох, боже мой, я уже не знаю, что подумала! Ну, видела и видела, что такого? — Подождите, молю, — Ксения поморщилась, с трудом подбирая слова, чтобы сообщить ужасную весть. — Я видела её в полиции, понимаете? — Не очень, — призналась тётушка, но теперь и её лицо побледнело. — Что ты там делала, дорогая? А что там делала она? — Я заехала туда, чтоб поговорить, — Ксения умолкла и, покачав головой, добавила: — Не важно, что там делала я. Другое дело, что её, ну Таисию Львовну, туда привезли сыскари, и она говорила что-то об убийстве и муже, и что это был не он. — Ксения, что ты такое говоришь? — Агнесса Павловна перешла на шёпот. — Какое убийство? При чём тут Таисия Львовна? — Ах, я сама не знаю, тётушка. Но она просила меня передать вам, что она не виновна! — Да-да, это разумеется, так и есть, — тётушка отбросила в сторону салфетку и, встав из-за стола, заходила по комнате. — Она не могла никого убить, она не такая! Боже мой, боже мой… Ксения, может, ты всё попутала? Может, из-за душевных ран ты не так её поняла? Ксения тоже поднялась со своего места: — Простите, тётушка, я конечно не в себе после письма господина Озерова, но всё ещё в здравом уме и могу точно сказать одно: ваша подруга в большой беде. Агнесса Павловна бросила беглый взгляд на часы, недовольно цокнула языком и крикнула: — Фрося, вызови мобиль, да пошустрее давай! Служанка испуганно заглянула в столовую, коротко кивнула и скрылась прочь. — Мобиль? Что вы задумали, тётушка? — нахмурилась Ксения. — Мы едем в участок, — пояснила Агнесса Павловна, поворачиваясь к зеркалу и оглядывая себя с прищуром. — В участок? В такой час? Но к чему? — Ксения облокотилась на стул. — Мне кажется, там сейчас кроме дежурных и нет никого. — Не важно, — отмахнулась тётушка. — Пусть хоть вовсе пустует, но я должна увидеть Таисию Львовну. Иначе какая я подруга, что бросаю в тяжёлый момент? Я и так представляю, как она ждала меня весь вечер, бедняжка, а я совсем ничего не знала! И слуги, как назло, смолчали, а обычно сразу слухи тащат! Что за люди?! — Тётушка, погодите, одумайтесь. Я понимаю ваше волнение, но я почти уверена, что нас не пустят к ней. Если встречи и разрешены, то только днём и только с разрешения сыскарей. — Этот вопрос я решу на месте, — отрезала Агнесса Павловна, направляясь к дверям. — Если ты со мной — поторопись, ждать не буду. Ксения только покачала головой, понимая, что невозможно переубедить тётушку, если та уже приняла решение, пусть даже и не верное. К тому же Агнесса Павловна поддержала её в душевных терзаниях — разве могла она теперь остаться в стороне? Никак нет.

Через четверть часа обе они сидели в мобиле, мчавшемся по вечернему Кривореченску. Синеватый свет от газовых фонарей освещал улицы призрачным свечением, превращая одиноких, припозднившихся прохожих и завсегдатых гуляк в тени, скользящие по мостовой. Агнесса Павловна сидела прямо, точно проглотив жердь. Руки её были сложены на коленях, но в закушенных губах и морщинке на лбу Ксения читала волнение, помноженное на решительность. Во что бы то ни стало тётушка желала помочь подруге, сама не зная как. Когда мобиль остановился у полицейского участка и водитель открыл им дверь, тётушка первая выскочила из машины и тут же бросила через плечо: — Ждите нас тут, никуда не уезжайте. — Сделаю, сударыня, — отозвался водитель, протягивая руку Ксении, но и она пренебрегла помощью. Ступени, по которым Ксения шла этим вечером, не чуя под собой ног, сейчас казались ей слишком многочисленными, точно она нарочно оттягивала момент возвращения в околоток. И хотя там не было Озерова, ей сделалось тревожно. Что, если он вернулся? Что, если она увидит его сейчас? Ведь разговор не удастся — она просто не готова к нему, весь заряд выветрился, а новый… Будет ли он новый, или следует отпустить ситуацию? — Ксения, куда дальше? — тихо спросила тётушка, вырывая её из бешеного круговорота мыслей. — Прямо и направо, к дежурному, — отозвалась она, придерживая дверь.

За столом сидел всё тот же полицейский, что и несколько часов назад. Покручивая ус, он глядел по сторонам, явно не изнурённый работой. Завидев посетителей, он в удивлении приподнял бровь: — Добрый вечер, сударыни. Чем обязаны? — обратился дежурный к Агнессе Павловне, но тут же, не сдержавшись, добавил: — Если вы вновь по душу господина Константина Петровича, так он всё ещё отсутствует. — Нет, мы не к нему, — холодно произнесла тётушка. — Подскажите, где я могу увидеть госпожу Лакрицкую, Таисию Львовну. — Госпожу Лакрицкую? Это ту дамочку, что сегодня мужа сгубила? — полицейский усмехнулся. — Так знамо где: в газетах. Завтра, ей-богу, будет красоваться на первой полосе, вот и насмотритесь вдоволь. Тётушка шагнула вперёд и, опершись руками о стол, наклонилась к полицейскому так, что тот даже отпрянул: — Вы, возможно, считаете себя остроумным человеком, но сейчас это неуместно. Я желаю видеть госпожу Лакрицкую, и вы мне ответите, как это устроить. Дежурный нервно дёрнул себя за ус, зачем-то глянул на Ксению, словно ища у той поддержки, но не сдался: — Вы, барышня, можете желать чего угодно, но к заключённым, тем более особо опасным, у нас гостям хода нет. Так и знайте. — А что, её вина уж доказана? — присоединилась Ксения, стараясь поддержать тётушку. — Собраны улики, допрошен светоч душевный убиенного? Всё уже проделано и приговор вынесен? — Ну, приговор не приговор, а и без того всё ясно. Да она и не отпиралась, что мужа своего… это… ножом-то пырнула. Так что нет. Никаких свиданий. Уходите, давайте, пока я и вас не арестовал. — По какой статье? — прищурилась Ксения, чуя закипающую злость. — Беспорядки, — тут же придумал дежурный. — Вон, крикну сейчас городовых — и будете ночевать не на пуховых перинах, а тут у нас на скамьях. Ну что, согласны? — Зовите своих городовых, — кивнула тётушка. — Так им и скажете: мол, не справились с двумя барышнями, подмога нужна. Полицейский шумно засопел и, отодвинув стул, поднялся из-за стола: — Вы можете язвить сколько вам нравится, но я ещё раз вам говорю: уходите. Никаких встреч с госпожой Лакрицкой не разрешено ни сейчас, ни когда-либо. Это дело на учёте у самого начальника! — Господина Бергольца, я так полагаю? — подсказала Ксения. — Да, именно его. И если вам так надобно, то приходите и говорите с ним, а не вот это всё, — он нелепо взмахнул руками. Агнесса Павловна, вмиг потеряв всякий интерес к дежурному, повернулась к племяннице: — Ксения, едем к Ивану Карловичу. — Вы уверены, тётушка? — осторожно уточнила Ксения, ощущая холод внизу живота от предстоящей встречи с Пелагеей. — Более чем, — заверила её та и, словно позабыв про дежурного, направилась на выход. — Домой езжайте, барышни! — крикнул им вдогонку полицейский, но и Ксения, и Агнесса Павловна проигнорировали его, каждая занятая своими мыслями.

Вновь мобиль помчал их по ночным улицам. Изредка ревя клаксоном, чтобы спугнуть неспешного извозчика или зазевавшегося горожанина, перебегающего дорогу. Из тёмных туч, заполняющих небо, начал накрапывать дождь, и бледная луна спряталась в них, точно стеклянный шар в вате. Ксения старалась успокоиться, унять нервы. Да, она не планировала встречи с бывшей — теперь уже — подругой, так скоро, но тем не менее это было неизбежно. Рано или поздно, в гостях или на балу, они должны были увидеться. Так почему бы не сейчас? Опять же, повод веский, а значит, фокус будет смещён на несчастную булочницу, а не на личные претензии. — Что, если Иван Карлович уже спит? — обратилась Ксения к тётушке, вглядываясь в окна дома, где проживал глава полиции Кривореченска. — Час поздний. — Ничего, ради нас проснётся, — веско заявила Агнесса Павловна и столь уверенно вздёрнула подбородок, что стало ясно: она готова и мёртвого достать, но своего добиться. Когда они выходили из мобиля, дождь уже лил во всю, и пришлось ускорить шаг, чтобы не промокнуть. В парадной тускло светила лампа, и консьержка, укутанная в тёплую шаль, клевала носом в своей коморке. Однако стоило входной двери хлопнуть, как женщина дёрнулась, точно заводная кукла, и принялась качать головой, пытаясь разглядеть поздних гостей: — Вы к кому, сударыни? — её хриплый голос резал слух и наводил на мысли об ангине. — Жильцы почивать изволят. — У нас срочное, — бросила ей тётушка, направляясь к лестнице. — Мы к Бергольцу, — добавила Ксения, следуя за ней. — К господину начальнику? — зачем-то переспросила консьержка и закашлялась, проглатывая следующую фразу. Однако прежде чем Ксения и Агнесса Павловна поднялись на второй этаж, женщина, уняв кашель, всё же крикнула им вслед: — Передайте ему, чтоб унялся, люди жалуются! С таким странным напутствием они остановились у дверей квартиры Ивана Карловича, и тётушка решительно надавила на чёрную кнопку дверного звонка. Резкий, противный до зубного скрежета звук раздался в глубине квартиры, и дверь почти тут же распахнулась: — Да что вам ещё! — тут же выпалила пожилая женщина, чьи седые волосы выбились из-под платка, а тени под глазами намекали на бессонную ночь. — Ну? — Господин Бергольц дома? — спокойно отозвалась тётушка, не обращая внимания на подобный приём. — Нам нужно его видеть. Служанка открыла было рот, чтоб ответить, как из недр квартиры донеслось пение. Нетрезвый мужской голос, безбожно фальшивя, выводил рулады старинного романса. — Занят он, — буркнула служанка, косясь через плечо. — Завтра приходите, — предложила она и попыталась закрыть дверь, но Ксения придержала створку рукой, мешая сделать это. — Нам нужно сейчас, — поддержала она тётушку. — А сейчас никак, — призналась служанка и, изменив тон, пояснила: — Сами же слышите — пьян он. — Пьян? — Агнесса Павловна не сдержала изумления. — Иван Карлович? — А кто ж ещё? Ну, простите, нельзя к нему, — вновь попыталась отвадить их служанка, вздыхая так тяжко, точно устала биться с ветряными мельницами. — Ступай, Маланья, я дальше сама, — в полумраке прихожей забрезжил свет, и из темноты вышла Пелагея — в ночной сорочке и наброшенной на плечи шали, свечу она держа чуть поодаль от себя от чего лицо скрывалось в тени. — Как скажете, госпожа, — буркнула Маланья, отходя в сторону. Пелагея же заняла ее место и покачала головой:

— Вы простите, но сейчас и впрямь не время для посещений, если что важное так я передам, — предложила она не поднимая глаз. Агнесса Павловна прищурилась, а затем ловко ухватив Пелагею за подбородок так что той пришлось взглянуть в глаза гостье. Ксения не сдержавшись ахнула заметив на скуле подруги синяк уже, не свежий. — Маланья, черепашья дочь, ещё тащи! — раздался меж тем голос Ивана Карловича, и служанка, выругавшись, умчалась прочь, оставив пришедших наедине с хозяйкой. — Это отец тебя ударил? — вместо приветствия уточнила Агнесса Павловна разглядывая лицо девушки.

— Я сама, о дверь ударилась. — пробормотала Пелагея, и мотнула головой, отчего рыжие волосы рассыпались по плечам. — Уходите прошу.

— Пьет и распускает руки, — резюмировала тетушка становясь мрачнее тучи, — ну ему это так не сойдет! Давно он кутит то? — Агнесса Павловна шагнула через порог и Ксения зашла следом прикрывая дверь. — Уже неделю, не меньше, — призналась Пелагея и, шмыгнув носом, перевела взгляд на Ксению. Глаза её были красные, заплаканные, злосчастный синяк темнел как печать отцовского гнева, а вид до того несчастный, что той враз расхотелось ненавидеть подругу и до чёртиков захотелось обнять, что она и сделала.

Глава 5

До этого момента Ксения иначе представляла себе встречу с подругой. Она думала, что увидит счастливую невесту, занятую подготовкой к свадьбе, или смущённую подругу — всё же вот так получить предложение человека, связанного чувствами с другой, как минимум странно. Но вот теперь она обнимала хрупкую Пелагею и не могла понять, куда девалась звонкая хохотушка и как вышло, что вместо неё оказалась дрожащая и заплаканная девушка.

— Что ж, не зря мы приехали к вам в этот час, — нахмурилась тётушка, — чую, разговор с Иваном Карловичем выдастся не простой.

— Не надо с ним говорить, пожалуйста, — тут же вскинулась Пелагея, вырываясь из объятий подруги и вцепляясь в руку Агнесы Павловны. — Не надо. Он не в себе, он ведь и вас может ударить.

— Пусть только попробует, — процедила тётушка и, мягко отцепив от себя Пелагею, ринулась в бой.

Ксения переглянулась с подругой и, не задумываясь, направилась следом. Она готова была поддержать тётушку во всём, а если господин Бергольц и впрямь начнёт буянить, что ж — её дар никто не запрещал применять, и уж тут она легко справится.

Дверь в кабинет была распахнута настежь, отчего на пол коридора ложилось тёплое пятно света.

Когда тётушка зашла внутрь, Ксения остановилась на пороге и, обведя взглядом комнату, не узнала её. Она помнила кабинет как оплот порядка. Каждая вещь здесь знала своё место. Каждая книга стояла ровно, и запах бумаг дополнял рабочую атмосферу.

Теперь же всё изменилось. В воздухе витал тяжёлый винный дух. Маланья собирала с пола осколки, попутно вытирая тряпкой тёмную лужу, в которой некрасиво лежала одна из книг, растопырив страницы и похожая на подбитую птицу. Бумага промокла, и букв стало не разобрать.

Один из стульев валялся у стены, а рядом приткнулся одинокий ботинок. Тяжёлые портьеры висели криво, точно некто ухватился за них и сорвал с карниза. Рабочие бумаги, что раньше аккуратными стопками лежали на столе, теперь рассыпались, смялись и выглядели как мусор, что ещё не прибрала прислуга.

Но самым важным изменением стал хозяин кабинета. Начальник полиции Кривореченска, всегда собранный и чуткий, с тяжёлым пронзительным взглядом, теперь выглядел совершенно иначе. Лицо его раскраснелось и отекло, под глазами появились мешки. Некогда белую рубашку теперь покрывали засохшие пятна от еды и питья.

Иван Карлович развалился в кресле и мутным взглядом взирал на внезапных гостей. Преображение было столь разительно, что даже тётушка на миг замерла прежде чем поздороваться. Впрочем, Бергольц и не ждал приветствия. Облизнув губы, он скривился, точно увидел перед собой некую гадость:

— Ба, какие цы-ци к нам пожаловали, — протяжно произнёс он и шумно шмыгнул носом. — Ну, чего вам? Так сказать, чем обязан, а?

— Добрый вечер, Иван Карлович, — холодно произнесла тётушка, глядя прямо на собеседника. — Не ожидала увидеть вас в подобном состоянии.

— А не всё ли вам равно, в каком я, так сказать, состоянии у себя дома? А? Я ж не к вам пришёл, цаца, — он громко икнул и утёр рот тыльной стороной ладони.

— Верно, — легко согласилась Агнесса Павловна. — Но то, что я вижу перед собой, крайне удручает меня. Чтобы сказала ваша покойная жена, если бы видела вас в подобный момент? Что бы вы сказали ей за то, что подняли руку на единственную дочь? Да как вообще вы докатились до всего этого?!

— А-а-а, учить меня пришла, значит? Стыдить, пальчиком своим тыкать? — Иван Карлович скривился, словно съел зелёный фрукт. — А я тебе так скажу, Агнеска: не твоего ума это дело. Жена моя померла давно, и шут с ней. А эта пигалица отцу перечить не должна. Плохо я её воспитывал, что рот смеет раззявлять да поперёк говорить. Поняла меня ты, стыдительница? — он тяжело поднялся из-за стола, покачнулся, но устоял. — А если будешь и дальше тут порядки наводить, то знай: и тебе врежу, не посмотрю, что чужая. Или своей стать хочешь? Так это можно, спальня тут рядом, — он вдруг захохотал, громко, раскатисто, будто шутка его была столь удачна, что не устоять.

Агнесса Павловна же не стерпела, ринулась вперёд, замахнулась — и хлёсткая пощёчина прервала грубый смех.

Бергольц смолк. Затем повернулся к ней, и из груди его вырвался прямо-таки звериный рык, а ноздри раздулись от негодования:

— Пшла прочь, тварь! — заорал он. — Пшла отсюда и девку свою забери! Да чтоб духа вашего не было в моём доме! А не то… — он протянул руку, медленно и неотвратимо, как бы собираясь ухватить тётушку за шею, — я тебе головёнку-то оторву, цаца!

— Вы хам, хам и негодяй, — на выдохе произнесла Агнесса Павловна. — Знайте: я этого так не оставлю, я дойду до губернатора, и он услышит мою жалобу. Так что вам, Иван Карлович, не поздоровится.

Начальник полиции вновь покачнулся вперёд. Оперся рукой о стул и, пожевав губами, сплюнул на пол:

— Братец твой был скотиной, и ты такая, — признался он, а затем тяжело рухнул обратно в кресло и, вроде как потеряв всякий интерес к гостям, крикнул: — Маланья, где вино? Неси давай, да пошевеливайся, кобыла старая!

Служанка, всё это время сидевшая на полу, вскочила как от удара и выскочила прочь из загаженного кабинета.

Агнесса Павловна же развернулась на месте и, продолжая сохранять спокойствие, подошла к Ксении и Пелагее, стоявшим в дверном проёме:

— Уходим, девочки, — она поправила шляпку, и Ксения заметила, что пальцы её дрожат. — Пелагея, идём с нами. Тут тебе сейчас не стоит находиться.

— Я папеньку не брошу, — начала было та, но тут же прямо рядом с ними о стену ударился ботинок. Все трое вздрогнули, взглянули на Ивана Карловича и, увидев, что он примеряется для броска, — покинули комнату.

В коридоре Агнесса Павловна нервно провела рукой по лицу:

— Пелагея, собирай вещи, ты едешь с нами.

— Я не могу, как же его оставить? Вы видите, он сам… — возмутилась та, но как-то робко, без особой уверенности в голосе.

— Вот придёт в себя и вернёшься, — поддержала тётушку Ксения, всё ещё пребывая под впечатлением от того состояния, в котором находился господин Бергольц.

— Ты не понимаешь, ему же плохо, — вздохнула Пелагея и, коснувшись пальцами синяка на скуле, поморщилась.

— Это тебе плохо, а ему, как мне кажется, очень даже хорошо, — одёрнула её тётушка. — Ну же, давай, одевайся, пока он не выбрался из этого логова и не накинулся на нас с кулаками.

Ксения видела, что подруга колеблется, и отчасти понимала её, и всё же находиться рядом с человеком, поднявшим на тебя руку, было по крайней мере не безопасно.

Ситуацию выправила Маланья. Служанка с подносом в руках, на котором стояла бутыль вина и какие-то закуски, остановилась подле женщин:

— Барышня, езжайте в гости, а за господином я присмотрю. Если что — так сразу вам наберу, не беспокойтесь.

— Маланья права, вы всегда можете быть на связи, — поддержала идею Ксения.

Пелагея виновато взглянула на неё, потом на Агнесу Павловну и наконец, кивнув, быстрым шагом направилась к себе в комнату.

— Подождём её у дверей, — предложила тётушка, и Ксения поняла, что на самом деле та предпочла бы ждать и вовсе на улице, в мобиле, но просто не решалась уйти, оставив девушку один на один с отцом.

— Конечно, тётушка, — согласилась Ксения и, взглянув на тёмные комнаты, добавила: — Не думала, что вот так всё обернётся.

— Об этом вы с Пелагеей поговорите позже, — Агнесса Павловна взяла племянницу за руку, и Ксения благодарно сжала её пальцы в ответ. Да, позже, всё позже, когда они уедут из этого дома и будут в безопасности.

Из кабинета донеслась ругань, а затем Иван Карлович вновь затянул романс, аккомпанируя себе звоном бутылок.

Под эту какофонию Ксения с тётушкой и Пелагеей покинули квартиру и уже несколько минут спустя ехали прочь от дома. Мобиль скользил по ночным улицам, выискивая фарами возможные препятствия. В салоне царила тишина — каждый тут думал о своём, и Ксения принялась следить за дорогой, словно ожидая и от неё какого-то подвоха. Вот мелькнула чёрная кошка, перебегающая проезжую часть, и сердце ёкнуло, вспомнив об Омбре, оставленном в поместье. Впрочем, там ему было хорошо, во всяком случае, его теневая часть не на что не жаловалась.

В доме тётушки горел свет. Фрося ждала их, выглядывая из окна, и едва они зашли, как тут же кинулась помогать снимать плащи, привычно охая:

— Как поздно-то, да по темноте, да на этой колымаге! Совсем мои нервы не бережёте. Я там чай заварила с ромашкой, как любите, перед сном для спокойствия выпьете, да может ноги погреть, чтоб не простыли.

— Фрося, не мороз на улице, уймись, — устало отмахнулась тётушка. — Ступай лучше, приготовь комнату Пелагее Ивановне, она покамест поживёт у нас.

Служанка покосилась на гостью. В глазах её читалось любопытство, но, не сказав ни слова, она отправилась выполнять поручение.

Тётушка же прошла в гостиную, молча налила себе чая, сделала глоток и задумчиво посмотрела на каминные часы, показывающие одиннадцатый час ночи.

Ксения устроилась в глубоком кресле, а Пелагея — на краю дивана, будто готовая в любой момент бежать прочь. Всё словно ждали чего-то, и молчание усугубляло это ожидание.

Дождь бил по окнам, точно желая пробраться в комнату. Потрескивало пламя в камине, разожжённое заботливой служанкой, и часы продолжали свой ход, отмеряя минуту за минутой.

Тётушка молча допила чай, отставила чашку в сторону и, взглянув на девушек, устало улыбнулась:

— Ступайте спать, утро вечера мудренее. Завтра решим, как быть дальше. Хорошо?

— Вы действительно пожалуетесь губернатору на папеньку? — вопросом на вопрос ответила Пелагея.

— Завтра, всё завтра, — отозвалась Агнесса Павловна, потирая висок. — Ступайте, девочки, мне надо подумать.

— Вам надо поспать, тётушка, — предположила Ксения, но та только поморщилась в ответ.

Молча Ксения поднялась к себе, а Пелагея — в свою комнату. Переглянувшись, они кивнули друг другу, и каждая закрыла за собой дверь.

Оставшись одна, Ксения вдруг поняла, как устала за этот бесконечно долгий день с его проблемами и неприятностями. Впрочем, и завтра не предвиделось безоблачным — словно она привезла невзгоды с собой.

— Об этом я подумаю завтра, — прошептала Ксения, разбирая причёску и кидая шпильки на прикроватный столик.

Утром, спустившись в гостиную, она увидела тётушку. Казалось, та просидела здесь весь остаток ночи, и если бы не другое платье, Ксения бы так и решила.

Тётушка задумчиво крутила в пальцах фарфоровое блюдце и явно была чем-то озабочена.

— Доброе утро? — Ксения села напротив неё, наливая в чашку чёрный кофе.

— Для кого как, — призналась Агнесса Павловна. — Ты знаешь, я звонила губернатору.

— Что он сказал? — рука с чашкой замерла в воздухе, ожидая ответа.

— Его ассистент ответил, что господин губернатор плохо себя чувствует и посему никого не принимает.

— Осень, пора простуд, тем более в такую дождливую погоду, — предположила Ксения, всё же делая глоток. Горячий кофе мигом разогнал остатки сна, заставляя воспринимать окружающий мир чётче и ярче.

— Безусловно, ты права, дорогая. Ничего необычного, и всё же я слегка огорчилась. Сама понимаешь, мне хотелось переговорить с господином губернатором, — тётушка вздохнула, взглянула на приоткрытую дверь. — Пелагея ещё не вставала? Может, послать к ней Фросю?

— Я бы не стала её беспокоить, понадобится служанка — крикнет, — Ксения пожала плечами и быстрее, чем задумывала, допила кофе.

Тётушка бросила на неё беглый взгляд, и уголки её губ дрогнули. Казалось, она читает племянницу как открытую книгу.

— Что ж, возможно, ты и права. В любом случае, с губернатором или без, я намерена сейчас вернуться в участок и добиться встречи с Таисией Львовной. Мне сложно представить, как она перенесла эту ночь в казематах.

— Я с тобой, — тут же отозвалась Ксения.

— Не останешься ждать подругу? — в голосе Агнесы Павловны сквозила усмешка.

— Пусть отдыхает, ей полезно, — чашечка чересчур громко звякнула о блюдце. — Едем?

Тётушка кивнула, и этого было достаточно.

Мобиль катил по лужам, обдавая зазевавшихся пешеходов мутной водой. Пронзительный звук клаксона рвал спокойствие туманного утра в Кривореченске.

Уставшие лошади, запряжённые в экипажи, топтались у тротуаров, не обращая внимания на проезжающие машины, зато их возницы морщились и грозили вслед водителям мобилей кулаками.

Проводив взглядом стайку пичуг, взметнувшихся с дерева в низкое серое небо, Ксения следом за тётушкой вошла в полицейский участок, успев подумать, что слишком сюда зачастила — словно на работу.

Сегодня за столом дежурного сидел другой полицейский. В отличие от вчерашнего усача, это был худ, бледен и чисто выбрит. Заметив посетительниц, он с прищуром глянул на них:

— Чем могу помочь, сударыни?

— Кто занимается делом госпожи Лакрицкой? — Агнесса Павловна обвела взглядом контору, точно пытаясь угадать нужного сыскаря.

— Это дело на особом счету, и им занимается господин Бергольц, но его сейчас нет, — пояснил полицейский.

— Я знаю, что его нет. Меня интересует, кто вместо него, или мне снова придётся звонить губернатору? — она перевела взгляд на дежурного, и он оторопело заморгал.

— Господин Котов, пятый кабинет, — отрапортовал он, и только когда тётушка двинулась вперёд, вновь засуетился: — Но к нему нельзя! Он занят! Извольте записаться!

Агнесса Павловна проигнорировала дежурного. Видя цель, она более не видела препятствий, и этим напомнила Ксении отца — тот тоже не обращал внимания на мелочи.

Кабинет с заветной цифрой находился в самом начале коридора, и тётушка лишь для приличия стукнув костяшками, тут же распахнула дверь, входя внутрь. Ксении ничего не оставалось, как следовать за ней и надеяться, что их обеих не посадят в каземат за подобную самодеятельность.

Открывшийся взору кабинет был столь же безлик и неуютен, как и все прочие кабинеты в отделении полиции.

Сквозь большое окно лился серый осенний свет, отчего Ксения не сразу рассмотрела лицо человека, сидевшего за столом. Зато с интересом взглянула на девушку в клетчатом шерстяном платье, стоящую сбоку. Болезненно худая, с острым носом и живыми глазами, она растерянно заморгала, увидев вошедших, и тут же перевела взор на хозяина кабинета.

— Это ещё что за представление? Позвольте узнать, чем обязан? — произнёс мужчина, поднимаясь со своего места и вглядываясь в пришедших.

Этот неприятный голос тут же всколыхнул воспоминание о вокзальной толчее и её попытке уехать из Марусино. И пока сознание отказывалось верить в подобную встречу, незнакомка произнесла:

— Фома Кузьмич, я, наверное, пойду, если у вас более нет поручений.

— Обождите, Аглая Леонидовна, я с вами ещё не договорил, — велел сыскарь, и Ксении подумалось, что он нарочно медлит, разглядывая тётушку и решая, как быть.

Девушка вновь покосилась на пришедших, а затем, вздохнув, опустилась на стул. Агнесса Павловна, более не желая терять ни минуты, перешла в наступление:

— Добрый день. Мне стало известно, что сейчас вы исполняете обязанности главы отделения полиции Кривореченска. Значит, именно вы ведёте дело госпожи Лакрицкой. Так вот, я прошу о встрече с ней, дабы поддержать её словом и своим присутствием. И мне известно, что покуда её вина не доказана, вы не можете отказать мне в этой просьбе!

Фома Кузьмич поморщился — его бакенбарды, и без того торчащие в стороны, словно стали больше, как если бы недовольный кот распушил хвост. Он смерил тётушку тяжёлым взглядом, затем перевёл взгляд на Ксению и скривил губы:

— Ну конечно, как я мог сомневаться, что и тут тоже увижу вас. Воистину неприятная встреча.

Ксения молча пожала плечами, хотя в целом была полностью согласна с этим вокзальным грубияном, который по стечению обстоятельств оказался именно здесь и сейчас.