Вера умрет первой

Глава 1. Детство

Я вырос в маленьком городке, напоминавшем большую деревню, в которой бетонные пяти-этажки выросли словно грибы после дождя. Это были 2 улицы соединенные между собой жилыми кварталами и тянущиеся через весь город, с небольшой площадью в центре. На ней находилась главная достопримечательность - местами бесформенная и абстрактная скульптура Прометея. Он, закрепленный к высоким бетонным столбам парил в воздухе как Супермен. Приезжие всегда спорили, что у него в руках - кто-то говорил утюг, кто-то просто камень. Но лишь местные которые знали, что это не просто летящий старикашка в стрингах - понимали, что это огонь.

Прямо напротив него была главная площадь, на которой всегда проходили все мероприятия - от дня города до молодежных тусовок. Это происходило нечасто, но когда хоть что-то организовывалось - собирался весь город. А в обычные дни «Прометей» служил ориентиром и местом для встреч. Где встретимся? У «Прометея». Ты где? Да я напротив «Прометея». Знаковое место. Но главным правилом города было - не подходить близко к нему после 11 вечера. Там всегда собиралась шпана, распивающая энергетики, потому что пиво им не продали и норовящая отработать удары по дзюдо, которое посещал буквально каждый второй школьник в этом городе. Чаще всего это были совсем уж дети, лет пятнадцати или чуть постарше. Пару раз даже бывало, что они могли избить прохожего и ограбить или просто забавы ради. Да, звучит так себе. Как-будто что-то из 90-х, когда по улицам шныряли банды, а бизнес могли отжать, если ты общаешься не по понятиям. В принципе, отчасти так оно и было. Большая часть заведений принадлежала серьезным дядям, а открыть бизнес без нужных связей было почти невозможно.

В нескольких километрах от окраины был небольшой искусственный водоем, местное море. Мы называли его «лиманом». Летом пляж был переполнен горожанами, которые приходили сюда почти каждые выходные и приезжими, которым не хватило денег на настоящее море. Мутная вода, водоросли и болотистый запах - тогда это все казалось курортом.

Мы приходили сюда с мамой редко и каждый раз это было похоже на праздник. Мы брали с собой цветастые покрывала, мама готовила соленный попкорн из кукурузы, которую переодически привозила бабушка со своего огорода и устроившись под каким-нибудь раскидистым деревом, играли в карты «на дурака».

Плавать я не умел так что, когда мама все-таки сдавалась и разрешала мне поплескаться в этом «болоте» - я просто делал вид, что плыву, стоя под водой на коленях и стараясь сделать все, чтобы вода не попала мне в рот. И конечно у меня это не получалось. Даже не знаю почему ни разу не подхватил кишечную палочку или вроде того. Таких историй, по рассказам мамы, было полно, так что возможно у меня просто был отличный иммунитет к этой заразе. А может все дело в ритуале перед сном, который мы совершали каждый раз после того как возвращались оттуда домой. Она обмакивала первую попавшуюся тряпку или старую футболку спиртом и обтирала меня с ног до головы. А в конце разбавляла немного водки или самогона с водой и давала столовую ложку, как она выражалась «для внутренней дезинфекции». Вкус у этой бурды был отвратный, а еще у меня постоянно спирало дыхание и обжигало горло при попытке отдышаться. Но ради внутренней дезинфекции я был готов потерпеть.

Лиман был не единственным местом, где можно было окунуться в воду знойным днем. Ну или получить шоколадный загар, не падая в грязь лицом перед теми, кто уехал загорать на турецких пляжах или в Египет. Этим местом был фонтан, недалеко от главной площади города. Он находился прямо в центре городского сквера, окруженного платанами - высокими деревьями с мощными стволами. Мы их называли «бесстыдницами», потому что каждое лето светло коричневая кора этих деревьев опадала, пятнами оставаясь на светло-сером стволе и делая их похожими на далматинцев.

Под деревьями, по всему скверу, были разбросаны деревянные лавочки в хаотичном порядке. Часть из них были новыми и все еще отдавали запахом свежей краски, а вот некоторые стояли здесь еще с 80-х и сидеть на них было небезопасно, так как они почти полностью были изъедены термитами.

Фонтан был помпезным, как для небольшого провинциального городка. В центре стояла рыжевато-серая скульптура, изображающая сражение Руслана и Черномора (из поэмы «Руслан и Людмила») - высокого парня в доспехах держащего за длинную бороду престарелого мужчину, который извивался у его ног, походя то ли на дракона, то ли на демона. А по периметру находились небольшие алюминиевые пики из которых мощным потоком шла вода, наполняя небольшой резервуар вокруг этой театральной постановки из поэмы Пушкина, который почему-то считался бассейном. Бортики вокруг фонтана летом были переполнены загорающими детьми. Эту картину разбавляли лишь морщинистые и красные от загара спины престарелых мужичков, которые тоже облюбовали это место, вероятно потому что до лимана идти было слишком далеко. А проходя мимо сквера или гуляя по нему, часто можно было услышать радостные визги детей, которые плескались в этом "бассейне", переодически проверяя металическую скульптуру на прочность и пытаясь на нее забраться.

Фонтан работал не каждый день и в те редкие дни, когда его отключали и он переставал собирать вокруг себя детей со всех окраин, сквер становился тихим пристанищем для мамочек с колясками, которые ценили покой больше, чем кто-либо. Они приходили сюда после обеда, когда жара спадала и читали дешевые бульварные романы, пока кто-то из проходящих мимо знакомых не подсаживался к ним, чтобы шепотом обсудить свежие сплетни. Тишина и покой были свойственны этому городу. Здесь не было потока машин и пробок, ночных клубов или громких новостей о преступлениях. Парочка случаев грабежа у Прометея был максимумом и скорее служил местной байкой, ведь ночью все обходили это место стороной. За эту размеренность и тишину его и любили местные жители. За это его любили и мы с мамой.

Жили мы на окраине города в небольшом четырехэтажном здании общежития, которое напоминало потрескавшееся моченное печенье. За ним уже давно никто не ухаживал - краска облезла, осыпавшись крупными хлопьями на землю, а наружные стены выцвели на солнце, придавая им кремовый оттенок. Из-за того, что здание переживало уже далеко не первый свой десяток, оно стало покрываться небольшими трещинами и издалека могло показаться, будто стены дома покрыты огромной паутиной.

Первый этаж был нежилым, а вход в него, со стороны лестничной площадки, был закрыт большим стальным замком. Вот только кто-то явно не один раз пытался туда пробраться - деревянная дверь была почти полностью выбита, а те части, которые от нее остались, образовывали большую букву П, так что зайти на этаж мог любой желающий. Мама строго настрого запрещала мне туда ходить, повторяя, что здание аварийное. Тогда я еще не понимал, что это значит, но звучало как что-то не очень хорошее. Я никогда не заходил в эту дверь. Не только потому что мне было страшно и я старался быть послушным мальчиком - скорее потому что у меня было развлечение покруче, чем лазать по какому-то полуразваленному нежилому этажу в общежитии.

Место где мы жили, представляло собой длинный коридор с несколькими комнатами на этаже, вход в который был закрыт такой же деревянной дверью, что и на всех остальных и которую с легкостью можно было выбить ногой или вскрыть ломом. Похоже кто-то даже пытался это сделать, потому что в нижней ее части зияла огромная дыра, которую позже залатали, прибив поверх лист фанеры. Иногда ее приходилось прибивать снова и снова, потому что переодически по ночам к нам стучался наш сосед, дядя Виталик с четвертого этажа и кричал что-то то ли про «детей», то ли про «клей». Мама говорила, что он наркоман. Слева от входа на этаж находилась наша комната, а справа - еще несколько. Здесь же, справа, был общий душ и туалет, а в конце по коридору - общая кухня. Как раз из нее и был выход на балкон, место где я любил проводить время, когда выполнял все задания на сегодня, а гулять во дворе - надоедало.

На балконе находился всякий хлам и переодически сушилось белье на проволоке или прямо на бортике, который выходил во двор - если сушили обувь. Бетонные стены отдавали прохладу жаркими летними днями, а трещины в бетонных блоках с наружной стороны были предметом для развлечений. Внутри трещин с легкостью можно было выковырять небольшие камушки. Вначале я их просто собирал и выкладывал в ряд или в виде каких-то животных, но потом мне стало скучно и я начал использовать их по-другому - как мне казалось, по назначению. Прямо напротив росло два высоких дерева, ветви которых дотягивались до четвертого этажа. И из-за этого, к нам часто прилетали вороны, которые очень громко каркали, переговариваясь друг с другом, и не раздражали разве что глухонемую соседку Валентину Афанасьевну, со второго этажа. Я пытался сделать рогатку из подручных средств, но у меня не было самого главного - всего, что нужно для рогатки. Поэтому я просто бросал в них камни, как только они прилетали. Конечно, я понимал, что это немного жестоко, но с другой стороны, они наверняка мешали по утрам спать соседям, чьи окна выходили на эту сторону улицы, так что я считал, что занимаюсь благим делом. И справедливости ради наш двор наверное был единственным, где им так и не удалось свить гнезда. Возможно, все потому что не смотря на размер деревьев, ветки были не очень крупными и устойчивыми для огромных вороньих гнезд, но я считал, что это моя заслуга, как и полагалось пятилетке, который держит в страхе даже ворон во дворе.

Когда бросаться камнями в птиц мне надоедало, я упрашивал маму пойти со мной на ромашковое поле, которое находилось прямо на границе между окраиной и пустырем, разделяющим город и соседнюю деревню. Это был не очень безопасный район, так что одного гулять меня туда не отпускали. Моя власть ограничивалась лишь птицами и песочницей в которой я играл во дворе. Все что уходило за ее границы - было чужой территорией со своими правилами и законами. Но к счастью был человек, которому дворовой закон не писан. Однажды, когда мы в очередной раз собирали ромашку в поле и смотрели на закат, мама отчитала компанию в слюни нажравшихся мужчин, громко ругавшихся матом на старой автобусной остановке, которую они обустроили под нарды и самогон. Они конечно удивились, что кто-то стыдит их как школьников, но спорить с ней не стали и попятились в сторону ближайшего дома, в спешке собирая чикушки и пытаясь не уронить их по пути.

А закаты тут и правда были невероятные - самые красивые на всем белом свете. Солнце разукрашивало в яркие цвета не только небо, но и ромашковое поле, отчего закаты становились какими-то всеобъемлющими, все вокруг было окрашено в один и тот же цвет, что делало их действительно самыми красивыми. Оранжевый, красный, сиреневый - по оттенку я предсказывал погоду на завтра. Темно-фиолетовый - это к дождю, если красный - значит будет прохладно, ну а светло желтый означает, что будет теплый солнечный день. Чаще всего мои предсказания сбывались.

Пока мама собирала цветы, я, делая вид, что помогаю, искал самый крупный и идеальный по форме цветок, чтобы зацепить его за левое ухо и лишь после этого - начинал по-настоящему помогать. Я воображал, что я герой рассказа «Вино из одуванчиков», только в той версии, где его делали из ромашек. Мы часто что-то собирали - то цветы в поле, то липу, рассаженную вдоль тротуара или грецкие орехи возле проезжей части. Часть из этого использовали в виде настоек при простуде или как заварку для чая. Иногда собирали сухоцветы, чтобы украсить нашу комнатку, а из орехов делали варенье. Даже когда еда заканчивалась - у нас всегда было чем заварить чай и что пожевать в прикуску.

Мне нравилось лето. За беззаботность и тепло, а еще за то, что каждый год к нам в общежитие приезжал Илья, на каникулы к своей бабушке. Она жила этажом ниже и я ей часто с чем-нибудь помогал. Взамен она давала мне шоколадные конфеты или другие сладости. Они, конечно, мне нравились больше приторно-сладких "барбарисок", которые изредка появлялись у нас дома. Я называл ее «бабушка Зоя», ведь для меня она и правда была еще одной бабушкой. Мы много болтали за обедом, когда мама не разрешала мне гулять из-за сильной жары, а по вечерам смотрели вместе фильмы по телевизору. Друзей во дворе у меня особо не было, так что ее компания мне очень даже нравилась. Она любила рассказывать про свою молодость и ее работу в кинотеатре в советское время. Про огромные и тяжелые бобины, которые нужно было перетаскивать из подвала в зрительный зал, чтобы воспроизводить фильмы, ее неловкий первый поцелуй с парнем, который за ней настойчиво ухаживал и как в итоге она выбрала того не того, кого любила, а того кого должна . Мне нравились ее истории. Но еще больше мне нравилось обедать у бабушки Зои. Она угощала меня бутербродами с плавленным сыром и ветчиной или пастой из икры мойвы - чем-то, что я никогда не пробовал раньше. А запах в ее квартире, когда она покупала копченную рыбу я просто обожал. Бабушка Зоя наливала себе в высокий стеклянный бокал светлое пиво, которое пенившись почти всегда переливалось через край, а мне - холодный квас. Обычно я клянчил попробовать пивную пенку и она каждый раз, сдаваясь, разрешала мне это сделать. Такие «рыбные дни» у нас были нечасто, но это, казалось, были лучшие дни в моей жизни.

Детей в нашем дворе было немного, а те, что жили по соседству - со мной обычно не играли. Мама все равно не разрешала с ними проводить время, потому что они "оказывают на тебя дурное влияние", так что меня это никак не обижало. Поэтому обычно я гулял сам - читал книги на лавочке у подъезда, катался на скрипучих старых качелях и выманивал тарантулов из норок веточками, которые находил на земле. Когда мне становилось скучно я воображал себе мир, в котором были свои герои и злодеи, законы и наказания, которые получат те, кто их нарушает. Ребята помладше любили строить башенки или целые замки в небольшой песочнице во дворе. Я называл их «строители», потому что так называлась улица на которой мы жили и тогда мне казалось, что это означает, что мы все должны стать строителями по праву рождения. Мне нравилось украшать эти песочные замки листвой или цветными камушками. Обычно у меня был час или два, чтобы соорудить что-то необычное, пока соседские ребята уходили на обед домой, а потом, я тоже шел обедать к бабушке Зое. Но мальчишки постарше из соседнего двора (я называл их турками, мама всегда обзывала турками тех, кто делал что-то плохое) топтали их, наши красивые песочные замки, которые мы так старательно все вместе строили. По закону нашего двора, который я сам себе придумал - нельзя было портить никакие постройки. Это неуважение к нам, строителям, которые должны защищать место, где мы живем. И по закону нашего двора они должны были быть наказаны. Поэтому я брал угли, которые оставались после того как кто-то жег костры во дворе и пробирался в соседний двор, где жили эти хулиганы, чтобы их наказать. Я измазывал деревянные сиденья и металические держатели на их качелях, чтобы когда они на них сядут, их одежда и руки покрылись черной сажей. Конечно я понимал, что пострадать могли и невинные ребята, но мое правосудие было беспощадным - если двор не мог сдержать зло, то страдать должны были все.

Но, каждый раз с приездом Ильи, мой выдуманный мир со своими порядками, словно схлопывался, уходил на второй план, на время переставал существовать. И мы уходили в мир виртуальный. Он был из богатой семьи. Я знал это, потому что бабушка Зоя часто рассказывала про своего сына - его успехи на работе и частые командировки по северу России. Мама говорила, что он работает в "Газпроме" и поэтому Зинаида Васильевна так хорошо живет. Особенно очевидно это становилось, когда приезжал Илья - каждый раз с какой-то новомодной вещицей или современной игрушкой. Помню, в последнее лето когда мы виделись, он привез Xbox, причем заявил об этом так, словно ему купили пару носков. До этого я всего лишь раз играл в компьютерную игру в гостях у каких-то дальних родственников папы. Я пытался установить хотя бы «змейку» на старый кнопочный телефон Nokia, но после нескольких попыток, мама забрала его, аргументировав это тем, что раз у меня не получилось с первого раза - это знак, что мне не стоит тратить время на игры и лучше заняться чем-то полезным. И теперь, я смотрел как Илья запускал «Шрека» на Xbox и не верил, что на целое лето это будет и моей приставкой тоже.

- Играть будешь? - он был на несколько лет старше, поэтому часто общался со мной как с младшим братом.

- Да, конечно - я старался скрыть свой энтузиазм, чтобы не показаться навязчивым маленьким ребенком, клянчащим поиграть в приставку - А что надо делать? - я подсел к нему ближе.

- Это прикольная игра. Тебе надо выбрать персонажа за которого ты будешь драться и стараться удержаться на вершине этой ледяной горы, видишь? Только чур я играю за кота в сапогах - он протянул мне джойстик, параллельно осуществляя выбор персонажа на экране ноутбука

- А есть другая игра? - я почувствовал резкий спазм внизу живота - мама не разрешает мне играть в такие игры - я почувствовал стыд за то, что отказываюсь, но еще страшнее мне было, что мама узнает, что я дрался в какой-то компьютерной игре.

- Не разрешает? - он ухмыльнулся, глядя на меня, и если вначале это было похоже на издевку, то позже стало понятно, что это жалость - Ну и ладно. А мы ей просто не скажем, хорошо? Давай, выбирай персонажа.

- Хорошо. Тогда я буду играть за красную шапочку - мне понравилось, что она держала в руках корзину с яблоками и я подумал, что если их можно бросать - то это отличный выбор, ведь я могу сбрасывать их с вершины и он точно к ней не подступится.

Мы начали. Играл я не очень хорошо, не всегда понимая куда именно нужно нажимать, чтобы отразить удары и как наконец начать бросать эти яблоки из корзины. Илье было весело, ведь он влегкую меня обыгрывал, каждый раз празднуя выигрыш размахивая поднятыми вверх руками и исполняя какой-то победный танец. Но уже через пару игр я разобрался с управлением и мы закончили игру ничьей. Я был рад так, будто это была оглушительная победа, а Илья, как-будто осознав, что у него появился достойный соперник, уважительно закивал глядя на меня.

- Мальчики, что вы тут делаете?

Мое сердце ушло в пятки, легкий холодок прошелся по всему телу. Лишь спустя секунду я понял, что женский голос принадлежит бабушке Зое.

- Ба, да мы просто играем на моей новой приставке - Илья ответил, даже не обернувшись, запуская очередной раунд.

- Хорошо, скоро я накрою на стол, так что закругляйтесь и садитесь обедать - не успела она договорить, как я почувствовал запах приправ и запеченного мяса с картошкой. В животе заурчало, но перед обедом я обязан был отыграться.

Мысли о еде и победе сбило переживание о том увидела ли бабушка Зоя во что мы играем. С одной стороны зрение у нее было ни к черту, но подошла она достаточно близко. Я должен был выяснить, что она видела, чтобы быть уверенным, что мама не узнает во что я играл. После долгожданной победы мы пошли обедать. Стол был накрыт белой накрахмаленной скатертью и ломился от приготовленных ею блюд. Все-таки это был первый обед с внуком, которого она ждала целый год. Помимо запеченной картошки с мясом, запах которой вызывал в животе еще большее урчание, она сделала летний салат из овощей и оливье. Несколько видов сока и бутерброды, на которые я даже не смотрел, ведь если есть с хлебом, то меньше поместится. На миг я даже забыл про свой план, так как был очень голоден, но после нескольких жадных укусов, прожевав и проглотив все то, что успел быстро набросать себе в тарелку, я аккуратно спросил:

- Бабушка Зоя, а как твое здоровье? - мы всегда общались на ты, ей так больше нравилось и только когда к ней в гости приходил кто-то малознакомый, переходили на «вы», чтобы не выслушивать очередную лекцию про уважение к старшим - Как зрение?

- Ой, Коленька, потихонечку. В моем возрасте лучше уже не будет - она улыбнулась и морщинки собрались вокруг ее глаз. Интересно как по разному стареют люди. У бабушки Зои больше всего их было вокруг глаз и уголков губ, думаю потому что она часто улыбалась и ей это очень шло, даже сейчас, когда стукнул седьмой десяток.

Ответ был неоднозначным, так что я решил идти до конца и продолжил.

- А может поиграете с нами приставку? - спросил я настороженно, краем глаза заметив вопросительный взгляд Ильи - Вы же хорошо видите картинку на ноутбуке?

- Я уже слишком старая для ваших игр - бабушка Зоя рассмеялась - Да и не вижу я ничего на этом мелком экране. И вам не советую так долго играть, прогуляйтесь, лето пролетит так быстро, что вы не успеете заметить - Илья закатил глаза и мы оба знали, что гулять мы не будем. Но из вежливости я ответил:

- Да, конечно. Вот только пройдем игру до конца

Я выдохнул с облегчением. На этот раз пронесло. Она ничего не заметила и я могу играть сколько душе угодно. Теперь оставалось дело за малым - не увлекаться игрой и внимательно слушать, если придет мама. Обычно я шел домой сам, но иногда она могла прийти за мной, если я задерживался допоздна. Не хотелось, чтобы она увидела как я дерусь за первенство на троне, играя в приставку. Конечно, тут не было крови или чего-то слишком жестокого, но что-то мне подсказывало, что эту игру мама не оценит. А с другой стороны - это же просто игра по детскому мультику. Я себя успокаивал. К тому же совсем не обязательно в ней драться - можно ловко уворачиваться, перепрыгивая через соперника и другие препятствия. Это всего лишь «Шрек». Стоп, точно, это же «Шрек». На него в нашей семье был запрет, совсем забыл об этом.

- Как думаешь, Коля, почему мы не смотрим «Шрека», «Кота в сапогах» или "Человека-паука"? - мама часто задавала мне такие вопросы, как она выражалась, «для размышления».

- Ну, потому что в них много жестокости - я был научен, как правильно отвечать на вопрос про любой фильм или мультик, ведь важно было не только, что я ем, но и чем «кормлю свой разум». Еще одна цитата моей мамы, которая мне очень нравилась и которую я повторял как мантру.

- Да, Коленка, молодец. И почему еще? Помнишь наше правило трех С?

- Ага. Спиритизм, секс и сила (насилие) - это был своего рода чек-лист моего детства, придуманный моей мамой, по которому мы сверяли любой фильм или мультик. И если в нем было хоть что-то из этого, даже намек, его необходимо было сразу же выключить и никогда не смотреть. Именно поэтому я так и не увидел полную версию «Шрека», «Кота в сапогах», «Русалочку», «Красавицу и чудовище» и ни одной части «Гарри Потера». Последнее было под особым запретом.

Меня начала мучить совесть, а под ложечкой неприятно засосало. Я играл в то, что было запрещено. Чувство страха сменилось стыдом. «Тайное всегда становится явным» - мама всегда твердила это, когда я пытался что-то скрыть от нее. И она действительно всегда все узнавала, как-будто была вездесуща. Это до мурашек пугало и одновременно раззадоривало «а узнает ли на этот раз?». Но на самом деле я боролся с силами гораздо выше этого.

- Знаешь как я это узнала? - спрашивала она каждый раз, когда уличала меня в чем-то, в чем я не хотел признаваться или сознательно пытался скрыть - Ты же помнишь, кто всегда следит за тем как ты себя ведешь и расстраивается, если ты поступаешь неправильно?

- Да, мам, это Бог, он всегда следит за каждым человеком на земле и за мной тоже.

- Правильно, сынок. Не пытайся что-либо скрыть от Бога - это просто невозможно. И помни - все тайное становится явным.

Мы с мамой ходили на собрания (так мы называли церковь) два раза в неделю - по вторникам и воскресеньям. Пока я был маленьким я не особо слушал, о чем там говорят. Мне нравилось играть с другими детьми до и после службы и получать конфеты от милых пожилых сестер (так мы называли друг друга - братья и сестры). Но уже в 3 года мама купила мне блокнот и ручку и перед началом встречи собрания давала разные задания. В один день я считал сколько раз во время библейского доклада выступающий скажет слова «Бог» и «Библия» и отмечал черточками в блокноте. Как правило я делал ставку перед такими заданиями - какое слово победит. В конце выступлений весь зал хлопал докладчику, а я каждый раз радовался, если моя ставка зашла, и представлял будто все эти люди хлопают мне. Главный урок который я усвоил - если в соревновании участвовал «Бог», он точно победит в этом батле. Оно и понятно, это же Бог! Обычно я послушно выполнял все задания, которые давала мне мама, но однажды, мы так долго бегали с ребятами перед началом встречи, что я все никак не мог успокоиться и смирно выполнять очередное упражнение от мамы. Я, сидя на полу и облокотившись о деревянное сиденье стула, рисовал какие-то бесформенный фигуры в блокноте, похожие на всяких животных и представлял, что это мой личный зоопарк. Рисуя очередное животное, нечто похожее на лошадь, я понял, что голова у нее получилось несоразмерно больше туловища и в моменте мне стало так смешно, что я хихикнул. Смеяться во время доклада было нельзя, мама неоднократно мне это повторяла, а тем более не выполнять ее задания. Опомнившись, я посмотрел на нее. Она, окинув взглядом рисунки в моем блокноте, посмотрела мне прямо в глаза. Я не любил этот взгляд. Он означал, что это первое и последнее предупреждение и если ты сделаешь это снова - будешь наказан. Мама никогда не кричала на меня, но этот взгляд ... Я понял, что шутки плохи и перевернув страницу в блокноте, сел на стул и начал выполнять задание. Сегодня соревновались «Иисус» и «Рай». Конечно «Иисус», подумал я про себя, это же очевидно. Я старательно вырисовывал черточки, не пропуская ни единого слова выступающего, пока мое внимание не отвлек сидящий на следующем ряду впереди меня Ваня, мой друг по собранию, с которым мы любили бегать на улице до начала службы пока нас не поймают родители или кто-то из пастырей (так мы называли священников), в очередной раз объясняя, что нельзя бегать в этом святом месте. Он скорчил забавную рожицу, высунув язык и скосив глаза. Самую обычную дурацкую рожицу, которая и оставалась бы дурацкой в любой другой день. Но сейчас, мне было так весело, да и еще эта лошадь с головой втрое больше туловища, мне стало так смешно, что я хихикнул, прикрыв рот двумя руками, чтобы никто не услышал. И был уверен, что так оно и было, пока кто-то не потянул меня за руку, выводя из основного зала. Мама завела меня в небольшую комнатку, закрыв за собой дверь и встала передо мной на корточки.

- Знаешь, почему я тебя вывела? - тихо спросила она.

- Чтобы я мог просмеяться? - спросил я искренне.

- Нет, Коль. Я сделала это потому что мы находимся на важном мероприятии и в месте, где нельзя смеяться, пока идет встреча собрания. Знаешь, что я сейчас сделаю? - мама говорила спокойно и безэмоционально.

- Накажешь меня? - спросил я, сжавши плечи. Меня никогда не наказывали до этого, только обещали это сделать и мне всегда этого хватало.

- Да, ты все правильно понял

Я почувствовал резкую боль. Это произошло так быстро, что я даже не успел осознать как именно это случилось. Резкое жжение на губах, а потом, я как-будто перестал их чувствовать. Повторный шлепок. Только сейчас я понял, что мама ударила меня рукой по лицу. Снова резкая боль.

- Два раза, потому что ты засмеялся дважды. А теперь, идем обратно на наше место.

Я заплакал. Не потому что мне было больно, губы онемели и я почти их не чувствовал, а от неожиданности. Это был первый раз, когда мама меня наказала. Слезы, скатывались все ниже, пока не доходили до губ. Легкое жжение и соленый привкус на губах напоминали о произошедшем. Я был наказан за дело, это было справедливо - крутилось у меня в голове.

- Держи, - мама протянула салфетку, выудив ее из своего нагрудного кармана жакета

Я вытер слезы и мы прошли обратно в главный зал, где все еще шла служба. Стараясь не привлекать слишком много внимания, мы прошли к своим местам. Я взял в руки карандаш и блокнот, уставившись на слова «Иисус» и «Рай» и черточки рядом с ними, будто это было моим спасением, чтобы не смотреть по сторонам. Выиграло слово «Рай». Я проиграл.

- Так ты будешь играть или нет? - голос Ильи выбил меня из потока моих воспоминаний. Я замешкался, не знал, что ему ответить. Я знал, как должен поступить, но мне этого не хотелось. Такое случалось часто. И я знал, что так или иначе все равно сдамся.

- Нет. Я не буду играть, извини. Мне пора домой - я, быстро обув свои летние сандали, выбежал из квартиры бабушки Зои, не попрощавшись. Чем ближе я был к нашему этажу, поднимаясь по лестнице, тем больше понимал, что поступил правильно. «Не так уж и хотелось мне в это играть» повторял я себе.

Дверь была открыта. С нами на этаже жила всего одна соседка - милая пожилая женщина, так что коридорную дверь мы закрывали только на ночь. Я зашел в нашу комнату, которая по совместительству служила гостиной, общей спальней и отчасти кухней, и увидел как мама перебирает гречку к ужину. Мама покупала ее на рынке, поэтому лишний мусор или сгнившие зерна были обычным делом. Прежде чем ее приготовить нужно было хорошенько с ней повозиться. Обычно мы делали это вдвоем, поэтому я тоже подсел и стал помогать. Мама была в своих мыслях и кажется даже не заметила, как я вошел. После повисшей паузы я решил рассказать о своей небольшой победе.

- Представляешь, что сегодня было, мам?

- И что же? - мама отвлеклась от гречки, словно только сейчас заметила что я сижу прямо напротив нее.

- Илья привез приставку и предложил мне поиграть в «Шрека». Но я отказался, мне не хотелось в это играть.

- Ого, ничего себе! - мама оживилась - Вот это ты молодец! Я горжусь тобой Коля, ты поступил правильно. А самое главное, знаешь кто радуется вместе со мной? - мама всегда спрашивала это и я конечно же знал правильный ответ.

- Бог? - ответил я слегка вопросительно, но не задумавшись ни на секунду.

- Да, точно! - мама воспряла еще больше - Он гордится тобой, ты все сделал правильно - она погладила меня по голове, и в этот момент я почувствовал, как от меня отступило что-то темное, липкое. Внутри стало светлее. Наверное, это и была та самая радость за правильно сделанный выбор, о которой мама так часто говорила.

Тревога меня отпустила. Я был доволен собой, ведь я не просто отказался от игры, это было событие вселенского масштаба - Бог и вообще все на небесах гордились моим поступком. Я всегда отчетливо представлял себе эту картину - как ангелы хлопают и радуются за меня, размахивая своими крыльями, а Бог, сидящий на своем ослепительно золотом троне, одобрительно кивает, глядя на нашу квартиру. В такие моменты я забывал, что буквально десять минут я очень этого хотел и казалось, что это желание было лишь призраком, изменчивым веянием, а вот это чувство удовлетворенности, радости за то, что ты поступил правильно - оно настоящее и неподдельное. Мне нравилось так себя чувствовать.

С тех пор с Ильей мы не виделись.