Венчание с бездной (Эймарские хроники. Том 4)

Часть первая. Огнем, мечом и ложью. Глава 1. Ифрит и химера

Когда гнет Железной башни становился невыносим, а пытки над узниками рвали на части душу, поддерживала мысль, светлая, как последняя надежда – «Я вернусь». Когда, как? Неважно. Главное, что в Эдельсе ждет отец, любящий и всегда готовый к прощению. Планируя бегство в Харматан, Эверон представлял себе солнечный кабинет отцовской верфи и мрачноватую прохладу старинного дома, где родился и вырос, как гавань, куда возвращаются усталые корабли. «Все закончится, и я вернусь».

А сегодня огонь хохотал ему в лицо, пожирая отложенную на потом спокойную жизнь. От жара стонало дерево резных панелей на стенах и сухо вспыхивало, сдаваясь; горячий сквозняк до боли опалял глаза. Эверон щурился и прикрывался рукавом, чувствуя, как жжет запястье раскаленная серебряная пуговица.

Огромный дом. Он выстроен таким, чтобы дети хозяина играли в догонялки по просторным покоям, а сейчас одинокий бесплодный арий рвался бегом к далеким голосам родных за завесой пламени.

– Куда-то торопишься, предатель?

Путь преградил темный силуэт врага. За его спиной бушевала огнем фамильная библиотека ванн Эдельсов, рисуя ореол святости вокруг головы. Эверон вдохнул запах гари, но вдох не принес облегчения, а магия ветра на кончиках пальцев сулила еще большую беду.

– Мой огонь очень голоден, мэтр! Подуй на меня, а то твой дом горит недостаточно ярко, – издевался арий, поигрывая молотком в руке – самым неожиданным предметом для мага.

Эверону остался отчаянный выход – кинуться на него с кулаками, и он кинулся, даже не раздумывая. Опешив, огненный арий выронил свое странное оружие. Они сцепились и упали, покатились по полу в сполохах пламени. На Эвероне занималась одежда, от искр потрескивали волосы, ожоги тошнотворно воняли жареным мясом... Стремясь выбить из груди ария весь воздух поскорее, он даже боли не чувствовал. Все изменилось в один момент, когда маг полыхнул огнем ему в лицо через ощеренные в гримасе ярости зубы. Так не должно было быть, так не умеют арии! Инстинктивно Эверон его выпустил.

– Не бойся, я не убью тебя, я доставлю твою тлеющую головешку Кеодану, – прошипел арий окровавленными губами.

Он уселся на Эверона и прижигал ему шею пылающими ладонями. Кровь капала у ария с подбородка, а речь стала невнятна: обожженный изнутри собственной магией, наверное, он был безумцем или демоном во плоти, а борьба с ним не имела смысла.

Эверон вцепился в его горящие запястья, смотрел в крапчатые карие глаза и не узнавал: Железная башня помнила всех боевых магов страны, но не этого, молодого, рыжего и свирепого, усыпанного веснушками целиком, как перепелиное яйцо частыми неровными точками. Мутилось сознание, зрение начало подводить, а высокий воротник камзола уже не спасал от жара. Маг ветра не мог дышать.

– Кеодан считал тебя умным и опасным, но ты проиграл, мэтр Эверон. Не Кеодану. Мне!

Арий торжествующе расхохотался. Эверон отвел взгляд от его хлюпающего окровавленной слюной рта на тень, нависшую над ними обоими: взлохмаченную, решительную и тоже рыжую в огненном пекле пожара, но с нечеловечески-ярким светом в глазах.

– Получай-ка на сдачу, ржавая крыса!

Алиссен ударила ария по затылку рукоятью меча, как бьют обухом топора: с размаху, обеими руками, со всей дури архонтской силы, и тот сразу обмяк, навалился Эверону на грудь тяжелым мешком мяса. Хватка ария ослабла, погасло пламя магии. Эверон разжал его судорожно скрюченные пальцы и скинул с себя. Лежа на полу, он рвал воротник, освобождая шею, и дышал, торопясь глотать остатки выжженного воздуха и задыхаясь.

– Что...

– Что?

Алиссен смотрела как он корчится с внимательным удивлением.

– Что... Что ты наделала?!

– Что за дурацкий вопрос?! Я тебя спасла!

– Ты оставила портал, и он погас! Мы теперь в ловушке!

– Не оставляла я! У портала нас ждет Коэн!

– Выход на свободу хранит тот, кого и вовсе нет?!

– Если Коэн не жив, это еще не значит, что его нет!

– Что ты понимаешь в порталах!

– Я? Да ничего, как и ты сам! Зато Коэн умеет ими пользоваться. Он сам мне предложил, а ты зачастил своим «что-что», а про слово «спасибо» забыл!

И правда, у Алиссен в руке был только один меч – ее, синий, значит другой, зеленый, остался у столба света в его покоях. Эверон поднялся и отыскал на полу молоток ария.

Алиссен потыкала мага ногой.

– Я его вырубила, как Лето вырубал тебя на площади Велеграда. Ты заценил?

– Да.

– Он ведь жив?

– Пока да.

Эверон встал на колено и размахнулся было молотком, целясь врагу в глазницу.

– Нет!

Одновременно с криком вспыхнувший меч оказался у его горла, и кожу снова обожгло магией, но теперь той, что не оставляет ожогов.

– Опусти меч, Алиссен.

– Так не убивают людей!

– У тебя есть познания в способах убийств?

– Нет, но так нельзя!

– Поверь мне, можно! Опусти меч!

– Брось молоток!

– Мы теряем время!

– Так и бросай первым!

Эверон швырнул молоток в зев горящей библиотеки и протянул руку, стараясь сохранить спокойствие, хотя бы внешнее:

– Тогда отдай мне свое оружие.

Алиссен попятилась, держась за меч, будто в нем заключалась ее жизнь.

– Не отдам. Архонт здесь я. Я прикончу ария сама, договорились?

– Давай, вперед.

– Но сначала мне нужно собраться с духом.

Эверон сжал губы, проглатывая и ругательства, и слова убеждения.

– Добей ария и возвращайся к порталу, – сухо бросил он через плечо, шагая в огненную библиотеку.

– И добью, что мне стоит...

Алиссен замахнулась клинком. Спина Эверона маячила впереди, вот-вот исчезнет в оранжевом вихре; и идти за ним страшно было, а на месте остаться – и того невозможнее. Не прошло и мгновения, как Эверон снова увидел рядом ее платье.

Книги горели жарко, но за библиотекой их ожидал оазис прохлады пустого коридора. Эверон запер за собой двустворчатые двери, погасив врата в преисподнюю. Стало темно и подозрительно тихо, словно те, кто звал на помощь, спаслись или без огня погибли. По полу стлался дым.

– Я кому велел вернуться?! – закричал Эверон шепотом.

– А я кому ответила, что Коэн за меня?! – ему в тон ответила Алиссен, размазывая прилипшие волосы по мокрому от испарины лбу.

– Арий мертв?

– Естественно!

– Как именно?

– Я ему голову отсекла. Мечом, лихо. Раз – и нет головы.

– Меч покажи.

Алиссен спрятала клинок за спину.

– Я успел заметить – он чистый!

– А я кровь о ковер вытерла. Насухо, как убийца прирожденная.

Эверон нахмурился и промолчал. Следующая комната – кабинет Гариана ванн Эдельса, оказалась запертой. Не доверяя очевидному, Эверон ломился внутрь, дергая на себя бронзовую ручку.

– Там никого нет, перестань! – цеплялась Алиссен. – У тебя ожоги, ты себе хуже делаешь!

– Кабинет не запирается, ключ от него я потерял еще в детстве!

– Просто с тех пор замок поменяли!

– Не меняли! Замолчи!

– А ты не бейся рыбой об лед!

– Тихо, я сказал!

Когда замолк ее голос, сквозь отдаленный треск горящей библиотеки Эверон расслышал стон.

– Отец!

– Эндрю? – спросили из-за двери слабо, снизу, от самого пола.

– Это я, Эверон! Отец, открой!

Дверь не поддавалась.

– Он не откроет! Да не откроет же он! – снова заголосила Алиссен, повторяя одно и тоже, а отца Эверон больше не слышал.

– Заткнись или я...

Он замахнулся, а она отскочила.

– Очнись и посмотри вот на это!

Алиссен показала девственно-блестящим клинком на гвозди, утыкавшие проем – дверь забили снаружи, чтобы никто из кабинета не выбрался. Эверон пытался выдернуть их голыми руками, потом отобрал у Алиссен меч и ковырял им, а она смотрела на его безуспешные попытки молча, как зачарованная.

– Эверон? Оставь меня, спаси мать и Аделию, – послышался голос сира Гариана.

– Отец, я сейчас...

– Да не открыть тебе, тут сила нужна!

– Сила? Сила – это ты! Открывай!

Схватив Алиссен за плечи, Эверон пихнул ее к двери.

– Я не умею ломать... – растерялась она.

– Если не попробуешь, я сломаю тобой! Бери меч!

– Бери-отдай-бери. Какие красивые кораблики...

Алиссен вздохнула. По дереву запрыгали блики: вырезанные рельефы кораблей как будто плыли по синему морю ее магии. Выбрав двухмачтовое судно посередине, она ударила мечом, будто разрубая его пополам, но оружие вырвалось из ее пальцев и со звоном отлетело в сторону. Алиссен вскрикнула, а магия архонта погасла. Эверон подобрал меч.

– Ты слабо держала. Давай еще раз.

Алиссен кусала губы и морщилась, но оружие не зажигалось.

– Да что с тобой не так?! – закричал Эверон.

– Я испугалась: тут огонь, дым и арий! А с тобой «не так» все! Ты «душа Урагана» или где? Ты Велеград разрушил, а жалкую дверь не можешь?!

– Я маг ветра в горящем доме! Своей магией я лишь сделаю хуже!

– А ты не дуй, а только одной молнией шарахни... Не получится, да? – спросила она упавшим голосом.

– Они неотделимы. К сожалению.

Эверон смирился с неизбежным – если его дому не выстоять, то будет так. Придушенный, отравленный огнем воздух рванулся к своему хозяину и закрутился между пальцев вихрями; дом загудел, как гудят печные трубы от сильной тяги, и стало резко теплее.

– Я глупость предложила! Эверон, не делай этого!

Алиссен заметалась. Где безопаснее? За Эвероном? Уж точно не перед ним! Встав спиной к его спине, она зажмурилась. Огненный вихрь вырвался из библиотеки и опалил их обоих, сверкнула молния и раздался громкий треск расколотого небесным огнем дерева. Эверон вышиб обугленные остатки двери ногой и ворвался в кабинет. Спасаясь от огня, Алиссен забежала следом и остановилась на почтительном расстоянии от белого, как лунь, мужчины, распростертого на полу.

– Здравствуйте, сир.

Сир Гариан на приветствие не ответил. Кровь от удара молотком в висок пачкала алым его серебряные волосы, а Эверон суетился около, так и эдак пытаясь поднять отца.

– Почему ты? Откуда ты? Где Эндрю? – бормотал пожилой сир.

– Нет здесь Эндрю. Кроме меня, ты никому не нужен, даже если не рад меня видеть.

– Я рад. Я и не надеялся повидаться с тобой, сын.

Эверон повел отца к порогу.

– Где огненный маг? Он зверь в человеческом облике!

– Арий не вернется, отец. Сейчас мы выведем тебя отсюда. Ты отправишься в безопасное место со мной вместе.

– А как же твоя мать и сестра?!

– Моя мать умерла.

– Не вспоминай детские печали сейчас, сын.

– Мачеху и Аделию мы тоже заберем с собой.

Шершавый воздух хотелось рассекать мечом перед собой и спасаться из тлеющего дома со всех ног, но раненый сир Гариан брел медленно. Алиссен то тащилась вслед, то забегала вперед, и, не зная дороги, мешалась им обоим, пока не добилась внимания:

– Кто эта милая девушка с ... большим ножом? – спросил сир Гариан.

– Друг, – коротко ответил Эверон.

– Она верный друг, если идет за тобой даже в пекло.

– Бывает дружба поневоле.

– У меня не «нож большой», а меч маленький. Я сама предложила Эверону вас навестить, сир, а про подневольную дружбу он врет, – ответила Алиссен за себя. – Позвольте представиться: я Алиссен. Я бы пожелала вам доброго утра, но только не в этот поганый день.

– У тебя бойкий язык, молодая леди, – нашел в себе силы улыбнуться сир Гариан. – Обещай не бросать моего сына: он тот еще горький фрукт, но сердце у него отзывчивое.

– Я знаю, сир. Вы точно подметили.

В следующих покоях огонь, вскарабкавшись по портьерам вверх, лизал потолочные балки. Казалось, за окнами дома наступили сумерки, настолько внутри было светлее. Дверь в супружескую спальню была предсказуемо заколочена.

– Виолетта, ты там?!

Прислушиваясь, сир Гариан приник разбитой головой к резному дереву.

– Папа? – раздался в ответ мелодичный девичий голос и прервался кашлем.

– Адель, где мать?

– Мама без сознания, она надышалась. Он поджег полог кровати, прежде чем нас запереть, но с вечера осталась вода, и мы потушили.

– Разойдитесь в стороны, – приказал Эверон. – Аделия, ты тоже отойди от двери подальше.

– Эндрю, ты здесь! – обрадовано вскрикнули из спальни.

– Я не Эндрю! – рявкнул Эверон.

– Наверное, ваши голоса похожи, – примирительно сказала Алиссен, прячась за мебелью.

Блеск молнии, ослепившей даже сквозь закрытые веки, и огонь, приглашенный на пир глотком ветра – все повторилось. В спальне мачехи Эверона стоял сизый туман, и открытое настежь окно мало помогало его проветрить. Сир Гариан бросился к женщине на кровати, а Эверон осторожно выглянул на пустую улицу. Алиссен сунулась за ним.

– А где люди? Дом горит! Тушить надо!

– Сидят по домам. Наверное, власти оцепили весь квартал.

– Эверон?

Словно с просьбой о разрешении, Аделия протянула к старшему брату руки. Лишь мгновение помедлив, он шагнул ей навстречу и заключил в объятия.

– Ты за нами пришел, когда все покинули.

Она уткнулась лицом в его опаленный камзол и часто вздыхала, усилием воли справляясь с волнением и не позволяя себе слез, а капля жемчужинки качалась в ее ухе.

Черноглазая Адель показалась Алиссен женской копией Эверона, но чистой, будто не испорченной временем и Железной башней. Красивая девушка, на вид ее ровесница, одетая изысканно в виноградно-серое, опрятная и собранная уже с утра. Хорошо, что она Эверону сестра, а не иначе.

– Она не приходит в себя. Эверон, что делать?

Сир Гариан смотрел на сына с надеждой, как и Адель. Оставив сестру, Эверон сгреб мачеху с перины.

– Я понесу леди Виолетту сам. Спустимся вниз по лестнице для слуг. Отец, иди вперед, чтобы я тебя видел.

– А я присмотрю за тобой, Адель, – решила Алиссен.

– А вы кто?

Аделия смотрела недоверчиво, но ее можно было понять.

– Я архонт. Вот, смотри.

Алиссен засветила клинок и почувствовала себя увереннее: наконец-то ее испуганная магия вернулась!

– Архонт голубого огня, как Фелан?

– Вот именно, как твой славный предок. Эверон о нем рассказывал, а я люблю истории. Историю. Идем!

Она взяла Аделию за руку и потянула за собой. Но сестра Эверона неожиданно ахнула и уперлась.

– Отпустите меня!

– Я для тебя недостаточно знатная что ли?! – возмутилась Алиссен и заметила свою оплошность – магия архонта отсвечивала на руке Аделии, проявляя рисунок вен, как тонкую вышивку шелком. – Демона трижды в зад, я случайно тебя обожгла! Прости, вырвалось, твою мать, я же обычно не ругаюсь! Я не про твою маму, Адель. Я из Дорина, а там все так говорят, когда выпьют или попадут в огонь. Но я не пьянь, у меня в городе есть своя лавка. Большая, в два этажа. Создатель, я стала совсем, как Лето! Неужели его болтовня заразна! – оправдывалась Алиссен, высказывая незнакомой девушке все подряд, даже мысли.

Адель или не нашла слов, или не стала снисходить: шла рядом, но руку выдернула.

***

На узкой лестнице для слуг запах дыма почти не ощущался, а опасность казалась далекой и менее страшной. Ванн Эдельсы пробирались цепочкой, друг за другом, а замыкавшая шествие Алиссен подняла руку с мечом повыше, чтобы осветить им путь.

Вороные они люди, совсем как птицы-вороны: отец семейства ворон седой, но с бровями черными; его жена – худая птица с проседью; у Эверона виски прошиты тоненькими серебряными прядками, а его сестра черна, как смоль. И глаза у всех – бездонный омут глубокой ночью – ни зги в нем не видно.

– Фелан – не наш предок, у него не было детей, – шепнула Адель, оборачиваясь.

– Но ведь родственник!

– «Предок» и «родственник» – разные понятия. Мы с архонтом Феланом из одного рода.

– Ты прямо как Эверон. Спасибо за науку, очень кстати пришлась.

– Вы хорошо знаете Эверона?

– Еще бы, я его голым видела.

– Что?! – округлила глаза-смородины Адель.

– Я хотела сказать, ты тоже норовишь лишний кусок масла в жирную кашу добавить.

– Это народная поговорка?

– Это мое меткое наблюдение. И я не из «народа» вовсе, а из рода ванн Вейсланд, который старше вашего.

– Правда? Вейсланды – древнее авилейское имя. Не знала, что у них в Дорине ... лавки.

– Нынче в Дорине торговля в большом почете.

– А еще Вейсланды – вымерший род.

– Эдельс от Дорина далековато, откуда тебе знать? Ты книжек начиталась? Я – Вейсланд, живая и самая настоящая. У Кеодана спроси. Нет, лучше у «мрази всея Эймара» ничего не спрашивай, – повторила Алиссен определение Моргвата.

– Вы знакомы с мэтром Кеоданом?!

– Да, намедни он приговорил меня повесить.

Ответ Алиссен услышали все ванн Эдельсы. Сир Гариан обернулся и посмотрел на нее внимательнее.

На пустой холодной кухне Эверон положил мачеху на гранитный разделочный стол и пытался привести в сознание мокрым полотенцем, а Аделия махала сухим, разгоняя для матери воздух.

Алиссен оглядела два пустых очага и ряды начищенных медных кастрюль, развешанных по стенам: богатое убранство, размер кухни и количество утвари намекали, что на ней пар должен стоять коромыслом, кухарки толкаться толстыми попами, и пахнуть вкусно, а не сыростью.

– Извиняюсь за вопрос: но вы, ванн Эдельсы, хоть иногда голодными бываете?

– Отец, где все слуги дома? – поддержал ее мысль Эверон.

– Распущены. Мы теперь живем под домашним арестом вместе с арием из Магистрата.

– Маг точно не из Магистрата, где я всех ариев знаю в лицо. Кто он? Имя?

– Мэтр Ирио.

– Тиверец?

– Я не знаю, сын. Он наш надзиратель, а дом стал тюрьмой. Узники с охраной не говорят.

Леди Виолетта очнулась, и Алиссен удивилась карему цвету ее глаз. Нет, она другая, не ворон, а лишь притворяется.

– Мама, как ты?

Аделия бросила тряпку и склонилась над матерью, а Эверон хотел помочь ей подняться, но леди Виолетта отвергла его помощь и встала на ноги сама. Еще слабая после обморока и бледная, мачеха единственная смотрела на Эверона трезво, без тени любви или даже родственной приязни и сразу начала обвинять:

– Вы?! Я говорила, что причина наших несчастий – именно вы!

– Виолетта, не надо поспешных выводов... – попытался остановить ее сир Гариан.

– Мама, Эверон вернулся нас спасти! – заступалась Адель.

Но она их не слушала и спрашивала у Эверона прямо:

– Признавайтесь, что вы натворили!

– Я бросил вызов Императору, – ответил он честно.

– А вы о нас подумали?!

– Нет, о вас я не думал.

На гулкой кухне стало тихо, и приговор леди Виолетты прозвучал особенно жестко:

– Вы – чудовище. Всегда таким были.

– Я знаю.

– Вы Эверона не поняли, но я объясню: он думал об отце, о сестре и о своем блудном брате Эндрю, следил за своей семьей из Железной башни и оберегал, как мог, но Эверон не думал о вас, пожилая леди, потому что вы его мыслей не заслуживали. Он мне ни слова о вас не сказал, так и знайте, – встряла в разговор Алиссен, краснея от волнения.

– Кто эта девка?

Казалось, невозможно было сказать это слово пренебрежительнее!

– Мама, она... – хотела объяснить Адель.

– Я вам не «девка»! – выкрикнула Алиссен, вспыхивая глазами, руками и мечом. – Меня в трактире могут так назвать или на большой дороге, где я странникам прощаю, но не вы, я к вам в прислуги не нанималась!

– ... она архонт, – договорила Аделия очевидное.

– Мы все должны покинуть дом. Немедленно. Следуйте за мной, – приказал Эверон, не пускаясь в дальнейшее выяснение отношений.

– Мы сами знаем, где выход. Идем, Адель.

Пошатываясь, леди Виолетта направилась к выходу во двор, который есть на каждой кухне. Ее догнал ветер Эверона и толкнул в спину.

– Стойте! Вам нельзя на улицу!

– Эверон, осторожнее!

Сир Гариан успел поддержать жену, и она не упала.

– Почему нельзя? – не поняла Аделия и получила ответ от Алиссен:

– Потому что вас убьют! Как же до вас не доходит – все серьезно?! У вас над головой огонь, а вы продолжаете топтаться на месте и успеваете поныть! Эверон, как я тебя понимаю! Да у тебя семейка отмороженных! Хватай их и тащим!

Предложение Алиссен тоже не внесло ясности. Вопрос сира Гариана прозвучал голосом разума:

– Сын, у тебя есть способ выбраться из плена иначе?

– У меня в кабинете открыт портал, он перенесет нас в Гайтский лес, а если вы сдадитесь властям, вас бросят в тюрьму пострашнее, чем спальня. Леди Виолетта права – в вашей беде виноват я, но я же предлагаю и единственное спасение. Мы вернемся в мои покои через парадную лестницу. Другого пути не осталось, библиотека в огне.

– Виолетта, пойдем.

Сир Гариан мягко потянул жену за собой.

– Я никуда не пойду с этим страшным человеком!

– Виолетта, он наш сын!

– Он никогда не был моим сыном! Почему арии выбрали именно его?! Потому что он монстр! Видит Создатель, я молилась за его душу, я пыталась его понять и принять, но получала в ответ лишь холод и презрение! Пусть он сам отвечает за свои грехи!

– Сейчас речь идет о наших жизнях! Оставь обиду на Эверона в прошлом!

– Наши жизни будут в безопасности, когда его поймают и казнят!

– Виолетта!

– Мама, он же мой брат!

– Заткнитесь и прислушайтесь! Кто-то из вас разжигал камин на первом этаже? А он горит!

Алиссен закричала громче всех и показала на потолок, где на сводах появились оранжевые сполохи. Совсем рядом, за стеной, уютно потрескивало и пахло прогоревшим деревом, словно засорился дымоход.

– Больше нельзя медлить! Вы или со мной, или...

Выражение тоски и беспомощности Эверону совсем не шло, и выглядел он самым несчастным из всех.

– Я никуда не пойду, – твердо, с вызовом, повторила его мачеха.

– А я останусь с женой, Эверон.

– Отец, ты не можешь остаться! Тебя начнут пытать, пока не изуродуют до смерти, а меня будут шантажировать твоими страданиями!

– Видишь, Гариан: он снова думает о себе! Монстр.

– Я мог бы быть сейчас на другом конце света!

– Вы могли бы подумать о близких и подчиниться Закону! Если вы любящий сын, каковым себя называете, вы обязаны сдаться и повиниться перед своим Императором! – заговорила леди Виолетта чужими заученными фразами.

– Вы называете «Законом» мэтра Ирио, спалившего наш дом?! Так я тоже арий, и тоже Закон! Извольте подчиниться мне!

– Я пойду с тобой. Я пойду, – Адель потянула брата за рукав, – мама не одумается, а папа ее не бросит.

Алиссен потащила его за другую руку:

– Эверон, твоя сестра дело говорит. Я кожей чувствую, как Коэн на последнем издыхании, а горящий потолок уже рушится нам на головы.

Сир Гариан поднял ладонь, прощаясь:

– Мы с матерью слишком стары для борьбы, мы станем вам обузой. Эверон, Адель, уходите быстрее! Спасайтесь!

Сделав неуверенный шаг назад, Эверон бросил последний долгий взгляд на отца и выбежал из кухни. Адель и Алиссен побежали за ним.

– Аделия, вернись! – раздался им вслед отчаянный крик леди Виолетты.

***

С потолка сыпались искры. Попадая на кожу, они кусали короткой резкой болью и таяли без следа, не успевая сильно обжечь, но сверху давило ощутимой, физической угрозой. От нее головы вжимались в плечи, подгибались колени, глаза смотрели в пол. Огонь с треском грыз вековые доски и облизывал до красна медные люстры, а воск свечей плавился и лился на ковры скользкими озерцами.

Внезапно дом сотряс тяжелый грохот, а вслед за ним по спинам ударила волна жара. Никто не устоял на ногах, даже Эверон.

– Библиотека... обрушилась. За нами... Пути назад нет.

– Зато мы успели. «За» оно лучше, чем «перед», – Алиссен прокашлялась и обернулась, – ох, Эверон, ты глянь...

Просторный холл особняка заволокло багровой завесой удушливой пыли, а в гостиной, которую они пробежали пару мгновений назад, крутился огненный вихрь. Вырвавшись на свободу открытого пространства и надышавшись вволю, пламя ария охватило два этажа и бесновалось в жажде разрушать.

– Вставайте...

– Папа...

Адель ошеломленно смотрела в огонь, а огонь плясал в ее глазах жутким откровением потери родного дома и расставания с отцом и матерью; наверняка – долгого, возможно – разлуки навсегда.

– Отец давно на улице, он в безопасности. Соберись с силами, Адель! Мы уже близко.

Эверон поддерживал сестру, но она едва стояла на ногах от шока. Алиссен выругалась, как в приличных домах не повторяют.

– Могла бы помочь! – прикрикнул на нее Эверон.

– Посмотри вверх!

На потолке холла горел круг пламени, и было в нем неестественно все: от ровной, словно очерченной нарочно формы, до неистовой скорости, с какой дерево прогорало до пепла. Раздался треск, и кусок потолка рухнул вниз, а вместе с ним и человек в облаке обломков. Арий поднялся и отряхнулся как собака, рассеивая искры и сполохи пламени вокруг себя. Невероятно, но на нем не было ожогов.

– Все кончено. Если призовешь магию, сгоришь сам и убьешь сестру.

Мэтр Ирио обращался к Эверону, магу ветра, пойманному в кольцо огня. Эверон мимолетно обернулся на огненный смерч и промолчал.

– Ты, похоже, не из разговорчивых, мэтр? И не из умных, раз появился здесь. Кеодан тебя ох как переоценил.

– Чего ты хочешь?

– А я уже все получил и даже больше. Толкни ко мне свою сестру.

Эверон прижал Адель к себе.

– Ну надо же! Кеодан расписывал тебя бесчувственной сволочью, а я восхищался. Не тупи и слушайся моих приказов, чтобы я смог сохранить ее жизнь. Не человеколюбия ради, а во имя твоей же сговорчивости. Получив приказ выжечь выводок ванн Эдельсов сразу, я медлил, словно сам Создатель нашептывал мне на ухо: «Не торопись, Ири, представь, что Эверон – сентиментальная тряпка и сунется всех спасать».

Арий рассмеялся – довольство собой его так и распирало.

– А я за трофей сойду?

Алиссен кокетливо улыбнулась и сделала шаг вперед.

– Ты ничем мне и не интересна, сучка. Шагай ближе, умрешь сразу.

– Зато я могу сделать все, что ты захочешь. Перед смертью или во время, как тебе нравится. Я даже без меча подойду. Подержи.

Алиссен сунула меч Аделии и сжала ее кулак, убедившись, что оружие не выпадет. Раскинув руки, показывая свою безобидность, а то и непроходимую глупость, Алиссен подошла к арию почти вплотную.

– Ты дура?

Мэтр Ирио, или «Ири», как он сам себя называл, смотрел брезгливо и озадаченно.

– Ругай меня крепче, я с ругани млею.

– Ты не в моем вкусе шлюха.

Руки ария окутались магическим пламенем. Словно готовясь сгореть заживо, Алиссен закрыла глаза.

– Почему я добрался до Эдельса настолько быстро? – громко спросил Эверон, и арий отвлекся, отвел от Алиссен взгляд.

– Какая разница? Скакал дни и ночи напролет, загоняя лошадей?

В багровой комнате полыхнуло синим. Отброшенный крепким ударом в грудь, арий рухнул в кучу тлеющего мусора.

– Отдай, бежим, добивать крысу некогда!

Алиссен выдернула оружие из руки Аделии и рванулась к широкой лестнице на второй этаж. Эверон ее послушался без лишних слов.

Коридор перед покоями Эверона напоминал огненный тоннель.

– Берегите глаза и не дышите!

Прикрывая лицо рукавом, Эверон добрался до двери первым и открыл ее, пропуская остальных. В задымленном кабинете колонна портала переливалась зелеными искрами магии архонта. Клинок Коэна одиноко висел в потоке света острием вниз, словно удерживаемый невидимой рукой.

– Шагаем в портал все вместе, по моей команде. Алиссен, зажги меч. Адель, держись за меня, архонта не трогай, – обожжет.

– Хочу вернуться в лес, как будто всего этого и в помине не было, – пожелание Алиссен прозвучало, как молитва.

– Вперед!

Ветер Эверона вздохнул в фамильном гнезде ванн Эдельсов в последний раз. В кабинет ворвался огонь и накинулся на недостроенный кораблик на столе, но людей в комнате уже не было.

***

Портал раскидал своих пассажиров по траве внутри круга обелисков и погас. Первой очнулась Алиссен:

– Помогите, я горю!

Ее платье из шерсти и льна испытания пожаром не выдержало: подол вспыхнул и огонь пополз вверх, норовя сжечь архонта целиком. Эверон вскочил и схватил ее юбку за край, оторвал и отбросил горящую материю на валун портала, где она прогорела в момент и погасла.

– Ну вот, так даже свежее стало...

Алиссен со вздохом потерла измазанную сажей коленку, отныне выставленную напоказ. Эверон сел на безобидный без магии камень и закрыл руками лицо. Адель поглаживала траву, словно не верила своим глазам и ощущениям. Лесная тишина пела птичьими голосами, шуршала листвой, солнце грело ласково, не обжигая. Природа убаюкивала спокойствием, а горящий дом казался приснившимся кошмаром.

От свиста Алиссен вздрогнули и брат, и сестра. Ее голос слышался где-то рядом, в лесу.

– Эй, стой. Ты не понимаешь свист? Иди сюда. Да хватит жевать, чтоб тебя!

– С кем она говорит? – спросила Адель.

– С лошадью, – глухо сказал Эверон, не отрывая рук от лица.

Алиссен вернулась с флягой и протянула ее Адели.

– Пей. Я чуть не выпила Амарантин.

– Ты совсем не боишься огня?

– Я видела пожары и пострашнее; горящий Дорин в лето доринской скверны, например.

– Какое несчастье... Ведь ты была совсем маленьким ребенком...

– Нет, не была.

– Сколько же тебе лет?

Адель пила воду маленькими глотками, смотрела на новую знакомую и задавала наивные вопросы, позабыв о вежливом отстраненном «вы» воспитанной девушки. Эверон поднял голову и тоже уставился. От его взгляда Алиссен покраснела, и ответила ему, а не Адели:

– Что?! Мне лет достаточно, чтобы решать, когда дать; и не слишком много, чтобы «подарок» понравился.

– Ты закрыла дверь в мой кабинет с порталом.

– Это вопрос? Я, конечно! Ты же ее настежь оставил и убежал.

– Нас спасла твоя предусмотрительность.

– Ой, спасибо вам за похвалу, мэтр.

– И чуть не погубила твоя нерешительность с арием.

– Да неужели? Я расправилась с ним дважды, разве нет?

– Думаю, он остался жив, что очень плохо для всех нас.

– Я умею драться кулаками, но убивать даже учиться не хочу.

– Тогда зачем тебе оружие? Только мешает.

– Для красоты! Под цвет глаз! Мне идет?

Алиссен зажгла синий меч и приставила к носу, рассыпав вокруг прыгучие блики магии.

– Зачем вы спорите друг с другом? Если бы не вы, оба... – губы Адели дрогнули, и она не договорила.

– Как ты решилась бежать со мной? Ведь ты совсем меня не знаешь, не помнишь, – тихо сказал Эверон сестре.

– Напротив, я знаю о тебе все.

– Откуда, Адель?

– Из писем отца Демерия.

– Он писал вам письма? Когда я – нет?

Пораженный до глубины души Эверон спрашивал не сестру, а себя и вспоминал разговор с Демерием на крыльце его дома: «Вы пережили обращение в арии – самая радостная весть для ваших родных. Вы написали отцу? Нет? Эверон, вас бояться?»

– Очень часто писал, и не жалел бумаги: где ты живешь в Велеграде, что любишь поесть, о твоих успехах в учебе и большом магическом таланте, об упорстве и уме; мы узнали, что ты вдруг полюбил черный цвет и когда начал седеть... Мы читали о тебе с папой вместе, как читают увлекательную книгу, радовались за тебя и смеялись, – ведь отец Демерий пишет смешно. Я считаю, он добрый человек.

– Ты ошибаешься. Он арий.

– И ты арий. Мы с отцом ждали тебя. Я следила за порядком в твоих комнатах и приходила в твой кабинет прочесть в тишине книгу.

– Прости меня. Я творил отвратительные вещи. Когда еще я попрошу прощения у отца... И попрошу ли.

– Я верю в лучшее, Эверон.

Перед ними Алиссен моталась туда-сюда и бормотала бессвязные, отрывистые фразы, глядясь в меч в левой руке, как в зеркало:

– Не ори! Выкладывай по-порядку! Что ты хочешь от меня? Ай! Не трогай меня там! Я же сказала, не трогай! Да. Нет. Не знаю. Это очень странно, я пока не поняла. Ну, может быть ночью, я подумаю... Подожди. Ты хочешь меня немедля?! Ты совсем спятил?!

– А сейчас она с кем говорит? – Адель понизила голос до шепота.

– С духом оружия.

– Она сумасшедшая?

– Нет, Алиссен в своем недалеком уме. Она химера.

– Что это значит?

– Убогий архонт.

Алиссен опустила меч.

– Сам ты убогий арий! Думаешь, я оглохла? Коэн хочет рассказать про ... желание. Вот оно! Желание – верное слово, но дальше ерунда полная.

– А дальше нам нужно срочно покинуть это место.

Эверон встал, увидел на траве свою тень и посмотрел на небо с недоумением.

– У тебя видения? – съязвила Алиссен.

– Солнце. Оно не сдвинулось, словно мы вернулись в лес в то же мгновение, как открыли портал.

– Мне тоже так показалось. Коэн, ори тише!

– А куда мы отправимся? – спросила Аделия, тоже поднимаясь с земли и переводя взгляд с архонта на ария.

– В Харматан, – уверенно заявила Алиссен.

– Почему – в Харматан? А в стране рабов не опасно?

– Тащить свою сестру в Харматан я хочу в последнюю очередь! – в сердцах высказался Эверон.

– Поэтому ты раскис и схватился за голову?

– Это у тебя все элементарно, а я не знаю, куда направить портал!

– Вы опять ссоритесь! Не надо!

В лесу потемнело, как от непогоды, над оком портала заметался ветер магии, обвиваясь вихрями вокруг столбов и зажигая символы Эверона, и зеленый меч Алиссен вдруг вспыхнул настойчиво и ярко. Как будто портал оживал сам, без согласия людей.

– Эверон, перестань, мы еще не все решили! – закричала Алиссен.

– Это не я. Вернее, я не могу это остановить!

– И я не могу. Коэн меня не слушается!

Луч магии с клинка Коэна коснулся столба со символом спирали в круге, и око портала открылось в небо столбом света. Зеленый меч рванулся к нему, дернув руку Алиссен. Она схватила рукоять другой рукой и упиралась, не отпуская, а неведомая сила тянула ее в свет, в око, к гибели.

– Выпусти его! Сейчас же выпусти!

Эверон отрывал от рукояти ее пальцы, сияющие своей, синей магией архонта и страдал от жгучей боли.

– Если я отпущу, Коэн сгорит!

– А если не отпустишь, сгоришь с ним!

– Тебе-то что!

Алиссен поскользнулась на траве и потеряла опору. Их с Эвероном подтащило к оку портала вплотную и шибануло о валун, макнуло в свет, как в раскаленное добела пламя. Сверкнула молния ария, магия архонта рассыпала синие искры, – портал все сожрал и требовал еще.

– Нас утянет! Отпускай меч!

Алиссен разжала пальцы. Клинок вырвался на свободу и повис в столбе довольного, позеленевшего света. Эверон и Алиссен попятились от смертоносного ока. Обелиски сдвинулись с места, замкнулись в единый размазанный круг и злобно зашипели, разгоняясь. Захватив в плен людей, портал понесся неведомо куда.

– Аделия, ты где?!

Эверон обернулся, стараясь разглядеть сестру в зеленовато-молочном, гудящем мороке. Тихое «я здесь» послышалось рядом.

– Не двигайся, я иду к тебе! Адель!

Адель молчала, а Эверон не мог сделать и шага, хотя пытался; их обоих с Алиссен словно пригвоздило к месту мощным гнетом незнакомой магии, она гудела в груди и наливала свинцом ноги. Арий и архонт стояли рядом и слышали обрывки фраз друг друга, тоже тяжелых, как булыжники.

– Совсем одна... Она мне доверилась...

– Она ворон, как и ты. Она справится.

– Какой еще «ворон»? О чем ты? Адель юная девушка! Без магии и без силы!

– Лучше скажи, когда уже Харматан?

Алиссен словно ехала на телеге: удерживала равновесие, широко расставив ноги, и ждала удобного момента, чтобы сойти. Что это? Бесстрашная тупость или беспечное неведение?

– Ты еще не поняла? Не я управляю порталом!

Эверон увидел внезапный испуг в ее глазах и мстительно порадовался.

– И не я. А кто?!

– Он.

В оке портала парил меч Коэна, архонта, что уже умер и не мог умереть дважды.

– И где мы окажемся?!

– Он говорил с тобой о желании! Вот и спроси себя, чего он хочет!

– Не знаю. Жить?

– Тебе нарочно отдали безымянные клинки в расчете на твое безрассудство, а теперь дух архонта с запретной зеленой магией играет нашими судьбами! Он здесь настоящая химера, а не ты, его жалкое подобие! Убогая!

– Да провались ты!

– Сама провались!

Земля рухнула под их ногами. Исчез свет портала, будто лопнул в кромешной, внезапно нахлынувшей темноте. Пронзительно закричала Алиссен, хватаясь за воздух, за тьму, за ничто. Ее рука нащупала сталь меча, но упустила; потом встретилась с ладонью Эверона и оттолкнула ее. Алиссен ударилась о твердую поверхность плашмя, всем весом, совершенно удара не ожидая, и лежала, оглушенная болью, не шевелясь в ужасе перед новым падением.

Но глаза постепенно привыкали к сумеркам и уже различали прохладный мраморный пол с узорами мозаики у щеки. Эверон валяется поодаль. Разбился насмерть? Нет, он шевелится. Но чего-то не хватает.

– Мои мечи...

Алиссен пошарила руками вокруг. С потолка высокой круглой залы на нее равнодушно глядела шестиконечная рубиново-красная звезда. Пусто. Портал исчез. И Коэн, и оружие.

– Аделия! – позвал Эверон.

Имя ударилось о звезду и разбилось осколками эха о ее острые грани. Да, и сестры Эверона тоже нет.

Глава 2. Знамение

Берсан окутала нега безветрия. Осеннее небо голубело шелком Шайни, а нежаркое солнце украшало его золотым медальоном. Люди перестали прятаться днем в прохладу дворцов и щели вонючих трущоб; арена тоже просыпалась пораньше, засветло, и Саттар хар Ами экономил на факелах.

По арене кружили двое мужчин. Сшибались друг с другом оружием, месили ногами черный гараатский песок и марали кровью кожаные доспехи на радость полным трибунам.

Со смотровой галереи на бой смотрели вершители их судеб: Судья Хармы и его Меч. Впервые лицо оружия Бога не напоминало яростный лик гайлу; сегодня оно предстало перед Берсаном чистым, без краски и без клейма, заткнув рот всем сплетникам, утверждавшим, что правосудие отдано в недостойные руки раба.

Саттар хар Ами смотрел бесстрастно, скрестив на груди руки, а Моран вцепилась в перила и не отводила глаз от поединка, пока победа одного из бойцов не стала для нее очевидной.

Еще клацали мечи, еще тысячеликая толпа подначивала пыл сражающихся воплями и жестами, требуя больше боли, как Гервант начал паясничать. Он демонстративно поворачивался к противнику спиной и шутливо кланялся публике, а потом сорвал и бросил в песок кожаный нагрудник. Мускулистый торс нелюдя, загорелый по-харматански до цвета мяса, запеченного на открытом огне, и поднятые вверх руки с мечом были приняты благосклонно и обласканы многоголосым гулом. Он и рубил сплеча, играючи роняя оружие на клинок атакующего противника в последний момент, заставляя Амаранту беззвучно ругаться.

– Тщеславие – эффектный порок, толпа его ценит, – нарушил молчание Саттар.

– Гервант не тщеславен, он издевается.

– Над ареной?

– Над собой и надо мной, а на арену ему наплевать.

– Ты хорошо знаешь этого человека?

– Он нелюдь.

– Не похож. Человек.

– Ты не встречал свободных эри, не бывал в Эрендоле, не видел небесную лазурь цветущих галадэнов, не нырял в древний Эльмантир с изжелта-зеленой мутной водой, наполненной теплом и жизнью. Хочешь распознать кровь эри в человеке – загляни в его глаза. Гервант нелюдь.

– Неужели нелюдь дорог тебе настолько, что ты позволила ему себя убить, Меч Хармы?

– Мне дорого воспоминание об эри, считавшем Герванта лучшим другом.

– Значит, он хрустальный сосуд твоей памяти, настолько хрупкий и ценный, что ты боишься его разбить.

– Арена прикончит Герванта без моего согласия.

– Не скоро: он умелый воин, закат его силы продлится долго.

Она промолчала с горькой усмешкой: у раба арены есть хозяин, ему и решать. Противник Герванта выпустил меч, сдаваясь. Саттар хар Ами положил Амаранте ладонь на плечо.

– Будешь вещать от имени Хармы за меня. Подними руку.

– Но я не хочу!

– Поднимай немедленно, не смей позорить Суд! – проронил Судья сквозь стиснутые зубы.

Ногти Саттара впились в кожу через одежду, а пальцы побелели от усилия. Скрепя сердце, Моран подняла правую руку раскрытой ладонью к арене. Она видела этот жест сотни раз, страшный, судьбоносный жест, обрывающий чужие жизни. На арену спустилась чуткая тишина, все глаза обратились на Меч Хармы. Вниз или к сердцу? Если вниз, прольется кровь, если к сердцу – Харме уже пролитой крови хватило. Чего хотят люди? Не надо гадать: они еще скажут, когда рука Моран вынесет приговор.

Саттар выдержал паузу и тихо приказал:

– Вниз.

Пауза стала еще длиннее. С черной воронки арены вверх на Моран смотрел Гервант.

– Опусти руку, не заставляй меня повторять... – с угрозой шипел Саттар.

Амаранта уронила ладонь вдоль тела, и про нее тотчас забыли. Теперь поднял меч Гервант. Он убил противника уколом в грудь, как убивали на полях сражений в Эймаре, чем разочаровал харматанскую публику: из разрезанного горла кровь плещет обильнее. Но бой Берсану все равно понравился: ироничный, богатый на чудные зрелища и долгий, стоивший каждой потраченной монеты. Люди хотели видеть смерть, и Харма угадал.

– Пойдем.

Бои закончились. Саттар взял Амаранту за локоть и увел за собой.

***

В покоях Саттара накрыли ковер. Залитый крутым кипятком, под крышкой пыхтел кувшин с длинным, горделиво изогнутым носом, рядом мокла испариной чашка с ледяными сливками, а на лазуритовом блюде рассыпалась ароматная гора медовых булочек-улиток в черных точках изюма.

Доску для игры в шахматы Судья Хармы достал сам и расставлял фигуры из кости, выбрав себе белые без спроса. Амаранта уселась по-харматански напротив него, лицом к раскрытой двери на плоскую крышу. Каждый вечер она выбирала именно это место, как Саттар – цвет фигур, и провожала взглядом засыпающее за Берсаном солнце.

Ничего не происходит в Берсане, и ей тоже до поры не хочется тревожить судьбу. Умирать тяжко, даже одержимым. Саттар принял ее природу, но какую правду он поведал остальному миру? Шли дни, а Моран отдыхала и не спрашивала.

Тишина дома и неясный гомон города, постукивание костяных фигур о клетчатое дерево доски, запах пустыни в томленых травах напитка, сладко-терпкий вкус, молчание. Амаранта ценила эти мгновения спокойствия в обществе самого беспокойного старика в Берсане и уже знала, насколько ее чувство взаимно.

– Твой ход.

Моран очнулась от задумчивости и перемахнула харматанским скакуном через головы высокомерных вельмож в черном и белом, своих и чужих, а перед глазами мелькнул силуэт Кавира, перелетевшего ограду мертвого города Хартафес. Ей вспоминались другие закаты и вечера, в Эймаре, Эрендоле и в харматанской пустыне, близкие и бесконечно-далекие, словно после сна одержимости память стала яснее.

– Ты думаешь не об игре.

С первого дня их встречи Саттар угадывал ее настроение и читал мысли. Дело в проницательности старого харматанца, или они с Саттаром сделаны «из похожего теста», и поэтому ее легко «угадать»? В любом случае, Судье Хармы сложно солгать.

– Зачем ты убил моей рукой сегодня?

– Люди должны к тебе привыкнуть. Не к гайлу на арене, а к живому человеку.

– Поэтому я теперь выгляжу как ваза из твоей гостиной?

Моран красноречиво развела руками. На ней был строгий и роскошный сине-золотой наряд дома Саттара хар Ами, но длинный распашной кафтан был надет без рубашки и не очень-то прятал тело, словно нарочно выставленное напоказ: «вот, смотрите, кожа на груди безупречна, а ранения не было»!

– Ты заметно одета, – сварливо пробурчал Саттар.

– Я в штанах и одновременно полуголая, как Шайни.

– Так и надо. Играй.

– Я все равно тебе проиграю.

– Ты приходишь сюда, чтобы вдосталь насмотреться вдаль?

– Саттар, я могу смотреть вдаль из любого окна твоего дома, а если мне будет мало, то выйти на улицу и забраться на башню Джарита. Я хочу побыть с тобой. Мы как два огня, что друг друга гасят.

– Или наоборот – разжигают ярче.

– Когда как.

– Ты умеешь играть хорошо! Знай я тебя похуже, решил бы, что ты проигрываешь из покорности... Женщина, ты не хочешь до меня снизойти?

– Неправда, мне просто лень.

– Лень?!

Она произнесла вслух самое ненавистное Саттару слово. Сейчас выгонит. Судья Хармы плеснул сливок себе в чашку, долил травяным отваром и пил, глядя на Моран из-за синего фаянса со злобным осуждением.

– Тебе лень стать мне достойным противником! Это оскорбительно!

Демон бы его побрал – Саттар объяснил в двух словах то неясное, о чем Амаранта едва ли задумывалась сама.

– Я не хотела тебя оскорбить. Мне нравится игра и не важен ее результат, – ответила она мягко.

– Нет, ты считаешь свой ум дорогим товаром! Давай играть на деньги!

– А у меня есть деньги, Саттар?

– Тебе они не нужны. А я ставлю на кон раба с арены. Играй!

– Герванта?

– Выиграешь – и он твой.

Моран посмотрела на доску осознанно: за десяток бездумных ходов она успела многое испортить.

– Может, новую партию?

– Нет, закончим эту.

Саттар был непреклонен. Он ошибается – она не самый лучший игрок. В юности Моран случалось побеждать Северона, но Фелана – никогда; фигуры для нее не больше, чем куски резной кости, а плоская, скучная доска не похожа на арену, где все меняется в один момент и надо думать быстро.

Амаранта плеснула себе в чашку из кувшина, не разбавляя сливками. Напиток успел настояться до крепкой горечи и прочищал мозги. Как играет Саттар? Уверенно, будто сам с собой: строит ходы и комбинации, заранее рассчитывая на превосходство, – она сама его приучила к такому стилю игры, убегая от атак или обороняясь без определенной стратегии. Все их партии были долгими, иной раз до последней фигуры и часто до глубокой ночи.

Около срока Моран напряженно смотрела на доску, а не в закатное небо. План обороны работал, для серьезного наступления не хватало шахматных сил, и на внезапную глупость Саттара тоже рассчитывать не приходилось. Амаранта встретилась глазами с его ржаво-стальным взглядом.

– Азелей гостил у тебя. А свой дом в Берсане у него был?

– Да.

– Значит, у прошлого Меча Хармы деньги водились?

– Атанаты вознаграждают Меч Хармы за пролитую кровь.

– Сразу три атаната Харматана платят Мечу Хармы жалование? А кому доставалось мое золото?

– Мне, ты мне принадлежала, – с циничной логикой ответил Саттар.

– Оказывается, я была выгодным приобретением? А сейчас, когда я не твоя рабыня больше?

– И сейчас также. У Азелея было благородное имя, а у тебя имени нет. Меч Хармы не может быть без роду без племени.

– Я Амаранта ванн Агнар.

– Мне отдать приказ прокричать эту новость на площадях Берсана?

– Нет, конечно, – вздохнула Моран, возвращаясь вниманием к доске и протягивая руку за медовой улиткой.

– Именно поэтому я хочу предложить тебе свое.

– Что? Ты предлагаешь мне свое имя, Саттар?

Потеряв нить шахматной мысли, Моран не успела откусить и положила сладость обратно, вымазав пальцы в меду.

– Да. Хар Ами.

– А...

– То есть – да, ты согласна, – уточнил он.

– Я... О, Боги, я не знаю!

– Поминаешь чужих Богов? Ты еще смеешь сомневаться?! – Судья Хармы размахнулся для рабской пощечины, но одумался и опустил руку. – Мое предложение недостаточно почетное для тебя?

– Мог бы и ударить! – вспылила Амаранта. – Женившись на мне, ты получишь те же самые права!

– Прополощи свой поганый рот, женщина! Да как ты могла представить себе подобную гнусность! Я посвятил себя Харме!

Саттар вскочил, всем своим существом выражая искреннее отвращение.

– Тогда что же ты мне предложил? – озадаченно спросила Амаранта.

– Удочерить тебя!

Она не смогла сдержать саркастический смех, чем прогневила Судью Хармы еще больше. Саттар выбежал на крышу – остывать. Моран вышла следом и опустилась перед ним на колено, глядя снизу-вверх.

– Я согласна, Саттар. Назваться твоей дочерью – большая честь.

– Ты хохотала, как гайлу!

– Лишь над тем, насколько я поняла тебя неправильно. Я прошу прощения всем сердцем.

В смирении Моран приложила руку к груди, и мед липко приклеился к коже. Опустив голову еще ниже, она украдкой облизала пальцы. Саттар заметил.

– Называешься древнем именем, но мудрости в тебе нет на эймарский грош!

– Тебе Харма тоже ее не отмерил.

– Снова дерзишь?

– Говорю тебе правду. И ты не мудр, и я нет. Не мудрость приходит с годами, а усталость, и люди их путают.

– А ты встречала мудрых людей на своем пути, Меч Хармы?

– Дай вспомнить.

– Если не я...

– Ты умен и честен.

Саттару понравилась неожиданная похвала: его лицо смягчилось, и Моран позволила себе встать и говорить с Судьей Хармы лицом к лицу. Она снова не солгала: ум и честь позволяют Саттару прощать.

– Может, твой драгоценный раб?

– Гервант силен духом и телом.

– Азелей?

– ... был жесток и страстен. Мудр Атан Фахретшид.

– Откуда тебе знать? Ты видела его пару мгновений.

– Я не могу объяснить страдание в его глазах иначе: мне кажется, он многое потерял и принял потери без ожесточения.

– Фахретшид одобрил мое решение назваться твоим отцом, но имени мертвой королевы для своей дочери я не желаю.

– Моран. Назови меня Моран хар Ами.

– Это имя подходит, – кивнул Саттар.

– Доиграем в шахматы?

Доиграть им не дали: в покои вбежал ассасин Саттара, и, не снимая тряпки, закрывающей нижнюю часть лица, зашептал на ухо своему господину нечто важное. Амаранта, как ни прислушивалась, не могла разобрать ни слова, и проклинала в душе обычаи Харматана врываться в чужие вечно открытые комнаты без стука в любое время суток.

Ассасин исчез черной тенью. Судья Хармы встал и сунул за пояс кинжал.

– Что-то случилось?

– Я ухожу.

Саттар прежде не уходил из дома на ночь глядя, да еще с оружием! Моран тоже поднялась.

– Мне надо переодеться в боевое и захватить мечи Хранителей. Я быстро.

– Ты останешься здесь.

– Разве Меч Хармы – не твоя охрана?

– Не сегодня. Я возьму своих людей.

– Но...

Моран посмотрела на доску: ее победа в партии не была очевидной, но побороться за свободу Герванта стоило. Саттар вернулся и повалил белого короля.

– Раб твой, я проиграл.

Он стремительно вышел, оставив Амаранту в полнейшем недоумении.

***

Чтобы вернуться к себе, нужно спуститься на несколько ярусов ниже. Моран отказалась жить в «улье» с ассасинами и выбрала комнаты с выходом в сад.

Внизу сумерки сгущались быстрее. В неосвещенных покоях Меча Хармы серебристо колыхались занавеси и набирал силу аромат ночных цветов. Луций нашелся на ее ложе: валялся поперек на спине, не подавая признаков жизни.

– Лу, вставай!

Нет ответа. Амаранта потрясла его за плечи. Голова нелюдя безвольно моталась, а покойно закрытые веки не выдавали притворства. Он пьян? На ковре не видно объедков и бутылок, однако дурман эрийского зелья мог и проветриться.

– Ты обкурился?

Моран наклонилась к лицу Лу близко, пытаясь по дыханию определить, в чем же дело. Руки Лу обвились вокруг ее шеи, а губы впились в рот умелым и трезвым во всех смыслах поцелуем.

– Прекрати!..

Луций вцепился, как клещ, и целовался насильно, заталкивая слова обратно, не сомневаясь, что его выходка скорее приятна, чем нет. Моран тоже его обняла, но за талию и запустила под ребра все десять пальцев.

Выпуская ее шею, Лу закричал, выгнулся и свернулся калачиком набок, потирая зудящие от щекотки места.

– Какая же ты подлая гадина, моя пери! Шуток не понимаешь!

– Мне нужны новости.

– Вот тебе первая: Меч Хармы примерила на себя роль Судьи, и она пришлась ей к лицу. Народу действо тоже понравилось – у нее декольте красивое. В этой новости мне не противна только твоя грудь, но кто меня спрашивает?

– Мне не понравилось ничего, но эту новость я знаю. Еще.

– Вторая: Зверюга – новый герой арены. Надеюсь, его скоро убьют.

«Зверюгой» Лу называл Герванта.

– Не надейся. Дальше.

– В Берсане люди падают с неба.

– Ну да, обычная для Харматана история. Меня волнует причина ухода Саттара в ночь.

– А я тебе ее сказал. Вооруженный до зубов убийца на глазах изумленной публики упал с небес на площадь перед Пурпурной розой дворца Атана. Твой триумф с отмашкой рукой на арене – просто пшик в сравнении с этим событием.

Амаранта вскочила и поспешно начала раздеваться.

– Мои новости настолько возбудили тебя, звезда моя? А сладкой добавки хочешь?

– Я хочу выяснить, что произошло на самом деле.

Она переоделась в удобное и черное, не смущаясь спокойно-оценивающего взгляда Лу, и взяла мечи Хранителей.

– Я с тобой прогуляюсь, моя пери, – предложил Луций, но даже плаща не накинул и не сменил домашнюю остроносую обувь.

Не таясь, Моран прошла через весь дом. В приветственной зале с фонтаном и змеем зажженные лампы и блеклый вечерний свет мерялись силами. Охрана Саттара перечеркнула перед Моран дверь во двор мечами крест-накрест.

– И что это значит?

– Хозяин не велел вам выходить, Меч Хармы, – ответили ей по-харматански почтительно, с поклоном.

– А вот и последняя новость на сладкое, которую ты поспешила не дослушать: старик тебя запер, – объяснил Лу.

– Но я ведь все равно выйду.

Амаранта вынула из ножен оба меча.

– Демон тебя отымей, пери! Не надо крови!

Лу бросился к стенке, от боя подальше, а Моран и ассасины Саттара скрестили мечи. Сначала их было двое, потом набежали еще. И еще, даже уличные соглядатаи с закрытыми лицами. В Берсан пришла ночь, потушив окна под круглым куполом, и свет стал золотым. По зале метались черные тени, лязгало оружие, раздавались смачные всплески, когда ноги дерущихся попадали в канавки с водой, а в воду капало темно-красным.

Амаранта коротко вскрикнула лишь однажды, ассасины были приучены страдать молча. Они падали и не вставали, но шевелились, порезанные мечами Хранителей, а не убитые. Моран пробилась к выходу и встала к нему спиной, тяжело дыша и взывая к здравому смыслу бойцов:

– Во имя Хармы, хватит!

Четверо ассасинов, оставшихся на ногах, медлили, сомневались, не знали, что предпринять; резня, устроенная Мечом Хармы, вряд ли входила в планы Саттара хар Ами.

– Вы не должны покидать дом. Приказ, – сказал старший или самый смелый из них.

– И я его нарушаю! А вы все не получали приказа отдать жизни, удерживая меня взаперти!

– Мы не можем ослушаться своего господина, Меч Хармы.

– Как тебя зовут?

Ассасин молчал, пряча лицо за тряпкой.

– Ты быстрый воин, ты серьезно ранил меня. Смотри: если бы ты получил такую рану, не смог бы держать меч. – Амаранта вытянула вперед левую руку, косо рассеченную от основания шеи через плечо и до локтя. – Скажи мне свое имя, чтобы я смогла похвалить перед Судьей твою доблесть или помянуть твою душу перед Хармой, когда буду тебя убивать. Имя!

– Баяр. Я не выпущу тебя.

Ассасин открыл лицо, неожиданно молодое, широкое и большеглазое, совсем как у Фати; Моран не раз встречала такие лица в пустыне, – как будто вечно-детские и приятные, располагающие к себе. Напротив, в цивилизованном Берсане в лицах преобладали острые углы скул и гордые носы, как у Саттара.

– Ладно, Баяр, ты судьбу выбрал.

По привычке арены Амаранта крутанула в руках клинки. Всеми забытый Луций вышел на середину залы и встал между ней и ассасинами.

– Ты пустил кровь Мечу Хармы, идиот, неужели именно это тебе приказывали?! А завтра она выйдет на арену и проиграет Суд по твоей безмозглой тупости! Ты берешь на себя волю Хармы? Ты, жалкое ничтожество?!

До Баяра дошел ужасный смысл содеянного – он разжал руку, роняя оружие с металлическим звоном. Остальные разоружились менее громко, но поспешно, положив клинки на влажный мраморный пол.

– Не смейте следовать за мной: ни тайно, ни явно. Ведь такого приказа Судьи вы и не получали, верно? – сказала Моран на прощание, выходя на ночную берсанскую улицу.

Лу увязался за ней.

– А ты куда?

– Спасать людей от тебя, моя пери.

Некоторое время они шли молча. Лу шаркал по мостовой неудобными туфлями. Амаранта остановилась, сжала края раны другой рукой и застонала.

– Тебе больно?

– Щекотно немного.

– Да? – переспросил Лу, принимая ее слова на веру.

– Мне больно, Лу! Также больно, как бывает тебе, как больно раненым, оставшимся в доме! Я живой человек! И я не убила бы слугу Саттара, я же не сошла с ума!

– Зачем ты устроила фарш? Могла бы незаметно утечь через сад.

– Меч Хармы не штурмует стены дворов и не ползает в зарослях сада в поисках лазейки, как ты не понимаешь!

– А теперь все знают, что ты ослушалась и ушла.

– Вот именно! Я ушла, потому что никто не имеет права меня удержать!

– Твои решения слишком сильные для меня, моя пери.

– Просто другие. И это хорошо.

Не отнимая руки от плеча, Моран пошла дальше.

– И куда мы? На площадь дворца?

– Естественно. Народ Берсана давно собрался и ждет нашего прибытия, а убийца скучает по моим мечам.

– Понял, не туда. К Саттару?

Амаранта посмотрела на Лу молча, приподняв брови.

– Ясно, ты так и не догадалась, где он. У меня закончились варианты, звезда моя.

– Мы идем в гости к шпиону лучшему, чем ты.

– Не обижай меня, пери, мои возможности весьма скромны.

– Зато его возможности воистину безграничны.

Моран остановилась у глухого фасада с инкрустацией изумрудной звезды и взялась за медное кольцо ворот. Собираясь с мыслями, она не сразу постучала в опасный дом Джарита хар Мурси.

***

Мечу Хармы вряд ли отказали бы, но и принять могли где угодно. Лу остался в приветственной зале, а Моран шла за слугой по утопающим в роскоши драгоценных тканей покоям, так непохожим на аскетичную красоту дома Судьи. Слуга остановился перед вышитой занавесью и пригласил жестом войти.

Не успела Амаранта сделать шаг, как занавесь взметнулась, пропуская женщину, накрытую покрывалом с головой. Жена или наложница Джарита убежала, мелко топоча босыми ногами и оставляя за собой шлейф из маслянисто-сладкого жасминового аромата.

В расслабленно-теплых покоях в ажурном светильнике метался мягкий свет. Джарит возлежал на взбитом любовью ложе в шелковом халате, накинутом на голое тело. Вряд ли он принял позу соблазнения нарочно, скорее она неосознанно раскрывала его суть. Джарит – развратник. Он и сам намекал, а Моран не видела причин ему не верить.

– Меч Хармы?

Харамани улыбнулся голосом и встречал неожиданную гостью с довольным лицом. Амаранта вышла на свет и встала перед ложем, положив окровавленную ладонь на пояс, где должна была быть рукоять меча. Оружие она оставила внизу.

– Доброй ночи, Джарит.

Он не позволил себе ругани, но резким движением прикрыл тканью халата ногу, обнаженную до бедра, а Моран успела заметить, насколько его тело ухожено и чисто выбрито.

– На дом Саттара напали?!

– Нет-нет. У меня были небольшие разногласия с его ассасинами, но они не стоят твоего внимания.

– Небольшие?

Джарит с сомнением оглядел блестящие пятна на черной коже одежды и слипшиеся у шеи волосы Моран. В полумраке кровь пряталась, но боль чувствовалась.

– Я пришла с тобой поговорить.

– Ты выбрала двусмысленное время для разговора, Меч Хармы, а я превратно истолковал твои намерения.

– Называй меня Моран хар Ами, Джарит.

– Вот как... Я уже наслышан. Родная дочь «святого» Саттара, зачатая в пустыне и до поры спрятанная в песках Риабата; фальшивое клеймо на щеке под слоем краски и боевое искусство, достойное отца. Чудесная история воссоединения семьи и милость Хармы, сохранившая твою жизнь в последнем поединке...

Рассказав историю воркующим голосом, Джарит зеленой змеей соскользнул с шелковых простыней и подошел к Амаранте настолько близко, что она почувствовала запах духов и недавней любви. Дальше Джарит шипел шепотом, хотя слушать его откровения в пустых покоях, кроме Моран, было некому:

– Берсан поверит, Берсан любит сказки про непутевых отцов, забывших о вере ради похоти, и о красивых женщинах, несущих смерть. И даже Харма создал вас с Саттаром похожими, вы достоверно смотритесь вместе. Но я видел тебя умирающей, выпившей яд. Не я ли единственный в Харматане прикасался к тебе, к твоей щеке? Я помню ощущение в своей руке, как сейчас – клеймо раба было настоящим!

Он поднес руку к лицу Моран, но не схватил, а согревал теплом ладони, не прикасаясь. Она взяла его за запястье и отвела руку в сторону, от щеки подальше. Из раны на плече плеснуло влагой.

– Чем я могу помочь? – спросил Джарит обычным тоном.

– Прикажи принести воду, иглы, нити шелка и привести сюда нелюдя, оставленного мной у порога. И мы поговорим.

Харамани захлопал в ладоши, призывая слуг.

– Уж не наряжаться ли ты у меня собираешься?

– Почти. Я предпочитаю вести беседу, не разваливаясь на куски.

Все запрошенное принесли и добавили в спальню света. Джарит любезно предложил испортить свое шелковое ложе лечением, а сам забился подальше к стене и отгородился подносом с напитками и яствами.

Лу помог снять Амаранте куртку с половины тела. Она прикрыла здоровой рукой левую грудь, а Джарит запил все увиденное вином.

– Гервант говорил, ты уже делал со мной нечто подобное. Справишься? – тихо спросила Амаранта Лу по-эймарски.

– Зверюга сам меня научил. У меня даже получалось краше, чем умеют его лапищи. Но предупреждаю – меня от крови все еще тошнит.

Луций стоял с иглой над раной и не мог решиться.

– Так в чем дело?

– Я больно тебе сделаю. В прошлый раз ты без сознания была.

– Я обожаю боль, давай.

– Нагло врешь, моя пери.

Лу поцеловал Моран в шею и начал шить.

– У твоего слуги не отрезан язык, – заметил Джарит. – Ему можно доверять?

– Он авилеец и не понимает ни слова по-харматански. Джарит, где Саттар?

– Я не знаю, – с легкой улыбкой ответил харамани очень быстро.

– Ты знаешь все.

– Не преувеличивай.

– Очевидно же – произошедшее перед дворцом Атана требует его участия!

– А что-то случилось?

– Человек с неба упал...

– Вот беда! Он не разбился?

Поняв, за чем именно пожаловала ночная гостья, Джарит издевался. Стараясь держать злость в узде, Моран прекратила расспросы, пока Лу не закончит свое кровавое рукоделие. Бережно придерживая раненую руку, он надел на Амаранту куртку, застегнул ремни и обратился к Джариту на чистейшем харматанском:

– Я не советую ее злить. Срок назад она расправилась с десятком мужчин лишь за то, что не пускали на прогулку.

– Ты солгала, слуга знает язык Хармы! – взвился Джарит.

– А я не слуга. Хочешь узнать, – кто я?

Лу стащил через голову светлое вышитое одеяние, подходящее для врачевания и ночных прогулок в последнюю очередь. Разрисованное тело и вшивные серебряные браслеты на руках лишили Джарита дара речи. Он позволил подползти нелюдю к себе и завороженно слушал его долгий шепот на ухо. Загадочно улыбнувшись, Луций спрыгнул с ложа и оделся.

– Могу я вдохнуть воздух свободы на улице, моя пери? – попросил он по-эймарски.

– Да, иди.

– Сколько это стоит? – спросил Джарит Амаранту, едва Лу исчез за занавесью.

– Ты расскажешь, что случилось на дворцовой площади, и почему Саттар меня от этого бережет.

– И все?

– Нет, ты меня к нему отведешь.

– Однако чутье не подвело меня – ты явилась соблазнять, Меч Хармы. И я вновь соблазнен твоим коварством.

– К сути, Джарит хар Мурси.

– Случилось дурное знамение, Моран хар Ами. Со времен Второй эпохи в Харматане не наблюдали чудес, а тут они посыпались как из рога изобилия: сначала ты с благодатью Хармы, а потом прилетело послание свыше и грохнулось у порога дворца. Одно чудо удивляет, а два подряд пугают всерьез. Люди не падают с неба, с небес сходят маги.

– Никто не сходит с небес, ты рассказываешь глупую байку.

– Прав был Саттар – ученье свет, а неученых тьма, и ты одна из них. Не слышала о магических порталах?

– Я слышала – их не существует.

– А почему в Харматане нет магов, ты знаешь?

– Вы свет разноцветный не любите?

Амаранта с тяжелым вздохом уронила голову на скрещенные руки.

– Тебе бы в постель. Не в грубом смысле – ты больна ранением, Меч Хармы. Оставайся у меня до утра, я отдыху мешать не стану.

После этих слов она тотчас вскочила. Джарит с укором покачал головой.

– Где Саттар?

– В казематах Пурпурной розы. Допрашивает мага, она на языке Хармы не говорит.

– «Она»?

– Женщина. Молодая, черноволосая, с двумя мечами. Никого не напоминает, нет?

– Тем более я должна все разузнать! Отведи меня!

– Тебя не пустят.

– Меня всюду пустят с тобой!

Джарит не спеша поднялся с ложа, походил по покоям, допил вино и задумчиво проронил:

– Вот меня что волнует... Знает ли дочь Саттара хар Ами, что написано на теле ее раба?

– А что написано? Я не могу прочесть древний харматанский.

Хранитель Берсанской библиотеки тихонько рассмеялся.

– И к счастью. От подобного святотатства как раз и разверзаются небеса. Я приведу себя в порядок и прикажу подать портшез, а если ты не выйдешь, мы станем ближе друг другу.

Не дожидаясь провожатого, Моран рванулась в приветственную залу дома, где схватила Лу за грудки:

– Что ты ему предложил?! Себя? Меня?!

– Пери, нет и еще раз нет!

– Лу, этого человека нельзя обманывать! Так что?!

– Свое искусство, звезда моя! Он млеет от похоти, но уже пресытился и не знает, что еще вообразить.

– Опять полезешь в чужую постель?

– А теперь ты не понимаешь! Он смотрит на тебя и думает – а сможешь ли ты его удивить? Хармой клянусь – он на всех женщин так смотрит. Ему не любовник нужен, а новая наука любить. Разве желание Саттара научить тебя стрельбе из лука оскорбляло твою честь? Или ты меня ревнуешь?

– Твое тело – твое дело, Красавчик Лу!

– Это мои слова, звезда моя! Ревность, значит. Я польщен.

Амаранта его выпустила.

– Возвращайся в дом Саттара. Зря ты вляпался, я бы решила вопрос сама.

– Придушила бы его или избила? Я спас тебя от твоего гнева. Ничегошеньки ты бы не добилась, моя пери. Не в этот раз, не с этим человеком, не в его спальне.

Луций выскользнул на свежую ночную улицу. Хотелось бы за ним последовать. Рискнул не только Лу, она сама влипла в «дружеское участие» Джарита хар Мурси, как муха в мед.

Глава 3. Чудовище

Ночь в Берсане темна. Узки ступенчатые улицы, дома воздвигаются неприступными стенами, но тут и там в тюрьмах садов-колодцев мерцает таинственный свет фонарей и парит над городом, указывая путь всем неспящим бродягам.

Носильщики паланкина крались молча, тихо, босоного нащупывая дорогу. Джарит держал на коленях маленький фонарь – светлячка в ночи и прикрывал его рукой, чтобы зеленый луч светил на Амаранту, а его лицо оставлял в тени.

– У меня были другие планы на эту ночь, Меч Хармы. А как проводишь ночи ты?

– Сплю.

– С кем?

Моран не стала поддерживать игривый разговор, и Джарит предложил другую тему.

– Как ты нашла мой дом?

– Однажды на пути в Берсанскую библиотеку носильщик подвернул ногу, и, по чистой случайности, его сменил другой раб у порога дома с изумрудной звездой.

– Ты наблюдательна. А Саттар настроен решительно... Собственно, разве он бывает настроен иначе? Тебя ждет торжественная церемония в Пурпурной розе, где сам Атан Фахретшид подтвердит твое родство с домом хар Ами. Ты понимаешь значение столь серьезной перемены в своей судьбе?

– Я стану известнее и богаче?

Джарит хохотнул.

– Оставив арену, ты станешь завидной партией для брака, но этого ли жаждет твое сердце, Меч Хармы?

– А чем плох брак?

– Сначала ты утверждаешь «я боец», теперь примеряешь роль скромной невесты, но четыре пары ног несут нас в подземелья дворца тайно, а ты в крови. Откройся мне, Моран хар Ами: кто ты и зачем здесь?

– Я дочь Судьи Хармы и хочу быть рядом с отцом.

– Понятно.

Джарит резко завершил расспросы, убрал с фонаря руку и оперся на подушки.

Паланкин поднесли не к парадным воротам – дворец Атана, как дырявый благородный сыр, имел множество входов и выходов, но многие из них были тщательно скрыты от посторонних глаз. Моран и Джарит шли по скупо освещенным и скромно обставленным помещениям, и только великолепная каменная резьба стен напоминала, что Пурпурная роза прекрасна со всех сторон.

– Вниз, Меч Хармы, вниз, к познанию истин, сокрытых во мраке.

Джарит приглашал Моран в путешествие по коридору, полого уходящему в нутро подземелья. Безмолвные слуги закрыли за ними двери. В кромешной тьме зеленый огонек фонаря в руке Джарита едва теплился. В сухом и спертом воздухе глухо отдавались шаги.

– Почему здесь так тихо? – спросила Амаранта, невольно понизив голос до шепота.

– Спят... – шепнул Джарит.

– Тюрьмы никогда не спят!

– Знаешь многое о тюрьмах, Моран хар Ами? Откуда тебе знать?

– Где охрана?

– Ниже, Меч Хармы, ниже.

Хранитель Берсанской библиотеки спускался, расплескивая зелень по каменным стенам, а подземный тоннель изгибался гигантской спиралью раковины улитки.

– Где факелы, камеры, узники?

Джарит остановился и поднес фонарь к своему лицу. Словно облизывая, изумрудный свет ползал по его широким холеным скулам и отражался тиной в глазах.

– Что тебя смущает? Особенные узники сидят в особенных камерах. Терпение, дочь Судьи. Наверное, твой отец уже поговорил с магом и ждет тебя дома. Ты хотела ответы? Ты близка к ним, как никогда. Или смелость тебе изменила?

– Чем здесь воняет?

– Пыткой всего лишь. Ничего необычного.

Он повернулся к Моран спиной и быстро удалялся. Она была вынуждена идти за светом и с отвращением вдыхать запах гнили и старой отхожей ямы. В подземелье Берсана даже сырые казематы Готы вспоминались светлыми и чистыми покоями.

Фонарь Джарита осветил решетку. Толстые, покрытые струпьями вековой пыли и засохшей плесени, перекрестья прутьев длились ввысь и вширь; а сложный замок камеры блестел, как новый. Джарит открыл дверцу, пропуская Амаранту, и сделал шаг сразу за ней. Замок щелкнул и свет погас одновременно.

– Джарит?

Моран обернулась в темень, протягивая руку к человеку, но встретила лишь омерзительный металл решетки. С тихим шелестом посыпалась труха. И ни единого звука более. Харамани исчез, и зрение исчезло.

– Выпусти меня!

Он уже неслышно, по-змеиному, уполз на ощупь, или все еще тут, слушает и усмехается?!

– Ты задумал похоронить меня здесь? Не выйдет, Луций знает, куда я направилась и с кем! Он Саттару расскажет!

Амаранта нащупала дверцу и замок. Ее заперли хладнокровно и надежно: металл не сломать, толстые прутья не разогнуть.

Тишина свистела в ушах. И тишина ли это? Не свист и не шепот, а шипение чуть слышное, будто кто-то выдыхает сквозь зубы смрадный воздух.

– Кто здесь?!

– Аш-ш-шш...

И снова тишина, и частое дыхание в ответ шипению – свое, сдерживаемое из последних сил и отпущенное на волю вновь вместе с бешено забившимся сердцем.

Амаранта прижалась лопатками к решетке и медленно вытащила меч Хитрого из ножен до половины. Она ослепла полностью, но тот, кто во тьме, ее видел, и понял движение правильно. В его горле заклокотало хрипом, с хлюпким лязгом раскрылась невидимая пасть... Моран накрыло скверной, как застоявшейся мутной волной: в ней была и темная злоба, и долгое ожидание живой крови. Меч Хармы швырнули существу, одержимому демоном, как подарок.

– Кто ты? Скажи мне.

Скверна имеет голос; с ней нельзя договориться, но можно поговорить: одержимый одержимого услышит. Придется выслушать скверну, чтобы точнее знать, куда разить клинком.

– Аш-ш-шай... – шипяще выдохнула темнота.

– Это твое имя?

Моран бессознательно спрашивала по-эймарски, и скверна в Харматане понимала ее язык. Или она сразу слушала душу?

– Мой господин Аш-ш-шай...

– Ашай? Кто он?

– Создатель...

– Твой создатель?

– Создатель... всего...

– Чего? Скверны? Демонов?

Моран плавно освободила из ножен еще кусочек меча. Какой он длинный, когда дорого каждое лишнее движение.

– Твоего мира... Аш-ш-шш... – шипела скверна сквозь зубы одержимого.

Тварь отвечала до жути разумно. Амаранта не видела ее взгляд, но была уверена, что он не отрывается от ладони на рукояти меча. Ханлейт предупреждал – одержимого нельзя убивать! Если лишить жизни тварь, демон найдет другое тело, и следующее, и еще, пока весь Харматан не погибнет, как сгинуло селение язычников в Лаконских топях. А за границами Харматана – Эрендол, Эймар, Авилея... Исчезнет все.

– Чем дорого тебе это тело? Почему именно оно? Зачем за него цепляешься? – спросила Моран демона, а он перестал шипеть, затаился, как для решающего прыжка.

– Я уберу оружие, подойду к тебе сама, и ты убедишься, что я почти такая же.

Клинки Хранителей слишком остры; должно хватить сил победить чудовище в ближнем бою. Амаранта вернула меч Хитрого в ножны и подняла руки, как сдаются. Сделала в неизвестность шаг. И второй. Под ступней хрустнуло – так хрустят кости, ей ли не знать! Разбитые черепа на дорогах проклятой Цитадели Сириона хрустели так же сухо, как разбитые черепки. Тварь кормят мясом, и она обгрызает его дочиста, страстно желая существовать.

Близко тварь или далеко? Или юркая и быстрая, она уже подкралась сзади и метит схватить за шею, перекусить ее одним укусом уродливых челюстей и нажраться вдоволь, наконец?

Амаранта протянула вперед правую руку раскрытой ладонью, как выносила приговор на арене, надеясь, что сейчас не приговаривает саму себя. Прикосновение к существу, ожидаемое и внезапное, заставило ее вздрогнуть. Не холодная, не горячая, а будто сотканная из смрадного воздуха, кожистая рука прижалась к ее ладони, скользнула когтистыми пальцами между ее пальцев, сцепляясь в замок, и сжала крепко, как даже сильный человек не сможет. Еще небольшое усилие – и одержимое чудовище переломает в кашу тонкие кости кисти руки и запястье Амаранты хрустнет, выворачиваясь назад.

Тварь бы искалечила. Но Моран чувствовала в одержимом уже не только тварь. Она словно подошла к бездне безграничного одиночества и заглянула в ее пустоту: никто не протянет чудовищу руки, не проронит ни слова сочувствия. Она не могла видеть его взгляд, поэтому закрыла глаза сама, чтобы ощущения стали вернее.

– Не бойся, ты со мной. Кричи со дна подземелья демона, я архонт и смогу тебя услышать.

Шипение и тихий голос. Моран слышала лишь себя, и понимала тварь не словами.

– Свет.

– Тебе не хватает света?

– Свет ... есть?

– На поверхности много света: солнце встает утром по-прежнему, а вечером в садах Берсана зажигают огни и воздух пьяно колышется от аромата ночных цветов.

– Отец?

– Фахретшид любит тебя и скорбит о потере.

– Хашти... Я был Хашти...

Человеческое имя просвистело в устах одержимого жутким шелестом.

– Ты есть, пока я тебя слышу. А я – Моран, одержимая королева.

Моран коснулась изуродованного лица харматанского принца другой рукой. Впалые нос и глазницы, острые зубы, вывернутые наружу, без щек, без губ. Такое существо не приснится в кошмаре, твари отвратительнее не придумать природе.

Зеленый свет вспыхнул через закрытые веки, и руку Моран дернуло. Вырвавшись, тварь рванула в темноту глубокой камеры.

– Аш-ш-шай... – злобно зашипел свое демон.

Джарит стоял у раскрытой дверцы.

– Оно боится света. Не медли – выходи.

Амаранта выскочила в спасительный тоннель и осознала, что ноги дрожат – ее тело еще не оправилось от безотчетного ужаса перед мертвым и уродливым миром скверны. Ужаса, который можно загнать поглубже, но вовсе победить нельзя.

Джарит запер чудовище и пошел вверх по спирали, освещая путь, и она молча шла рядом, лечась движением и замечая, как постепенно свежеет воздух. Наверняка, в тоннеле есть отдушины на поверхность, но слишком маленькие, чтобы принц Хашти мог дышать или видеть свет, словно тюрьма строилась специально для демона внутри него, которому свет и воздух не нужны.

На полпути к выходу Амаранта выхватила из ножен меч Хитрого и толкнула Джарита к стене, приставив оружие к его горлу. Фонарь выпал из руки харамани и покатился по полу, расплескивая мертвенный свет.

– Ты хотел убить меня! – обвинила Моран тихо и для Джарита невыносимо страшно.

– Нет... я ... нет!

У него сбилось дыхание и закончился голос, а меч Амаранты приник лишь крепче, сминая сталью кожу.

– Фонарь погас, Меч Хармы... Я побежал за новым.

Моран коротко рассмеялась.

– Замок защелкнулся, а я выронил ключ и не мог найти его в темноте...

Меч Хитрого неосторожно дернулся и оставил на коже Джарита порез.

– Я хочу услышать, зачем ты хотел меня убить, Джарит хар Мурси.

– Я вернулся! Я выпустил тебя!

– Ты запер меня с чудовищем раненую и кровью пахнущую: или оно разорвало бы меня на части и сожрало; или я бы убила единственного наследника Атана и заслужила бы казнь! Ты подло стоял в темноте и ждал, прислушиваясь. Тебе пришлось меня выпустить, иначе утром меня бы нашли живой и говорящей, а чудовище голодным и злым. Ты сам-то понимаешь, насколько глупа твоя ложь о случайно закрытых замках и погасших фонарях? Не позорься.

– Ты разговаривала с ним. Я слышал вопросы и ответы, но чудовище не говорит на языке людей, а ты его понимала!

– Зачем тебе моя смерть, Хранитель знаний Берсанской библиотеки? Я знаю больше языков, чем ты? – издевательски улыбнулась Амаранта.

– Я верил, что ты убьешь чудовище, что тебе это по силам! Ты же Меч Хармы, лучший воин Харматана! Кто еще, кроме тебя, избавит Харматан от беды, скрытой в подземелье под дворцом! Я бы не позволил тебя казнить! Я бы вытащил тебя из тюрьмы, отправил бы тебя на край света и не пожалел бы половину своего состояния в награду!

Джарит оставил грубое вранье и сражался за жизнь доступным ему оружием – умом и словом, густо приправленным лестью.

– Как же много «бы», Джарит.

– Дни Фахретшида сочтены, он безнадежно болен. Харматан должен вступить в эру перемен чистым; нам нужен новый Атан, а не гниющее чудовище под управлением высочайших харамани, занятых грызней за лучший кусок страны. Слабая власть приведет к падению Берсана и потопит Харматан в крови междоусобных войн.

– Ты не просто решил убрать лишнюю фигуру с шахматной доски, но и использовать напоследок, бросив меня чудовищу, как одно дикое животное бросают в клетку к другому.

– Я был неправ!

– Как ты собирался объяснять свой поступок Саттару?

– Ты действуешь силой... Ты могла заставить меня...

Джарит продолжал бормотать, перечисляя варианты обмана Судьи Хармы, но Моран задумалась о своем: правда в том, что Саттар бы поверил. Не Джариту, а ей, Амаранте, «мертвой королеве», решившей протянуть руку помощи принцу Хашти и не совладавшей со скверной. В вере сила Саттара хар Ами, но в ней же и его слабость – он верит слепо.

– Мы в одинаково-безвыходном положении, Меч Хармы: ты не можешь меня убить, иначе не покинешь подземелье сама. Мы должны выйти отсюда вместе, врагами или союзниками. Я предлагаю тебе союз, – настойчиво шептал Джарит, словно шепот мог дойти до сердца Моран быстрее.

– В который раз?

– Впервые. По недоразумению прежде я снисходил к тебе и недооценивал.

– И мне поверить?

– А мне? Ты Саттару не дочь и умеешь говорить с чудовищами; ты пьешь яд на ужин; твое тело забыло о недавней ране, как ранее излечило клеймо! Мы знаем друг о друге столь многое, Меч Хармы... И действовать мы должны заодно.

Моран опустила меч и прижала к щеке Джарита левую ладонь, глядя в глаза:

– Ты не можешь забыть моего клейма? Так я добавлю тебе ощущений: я прикасалась к лицу принца, вернее – к тому, что осталось от него, вот этой рукой, и мне вовек не забыть грязи и мерзости одержимости, которую одними глазами не понять. Ее нужно прочувствовать, Джарит! Чувствуешь ли ты? Моя ладонь еще никогда не была настолько грязной.

Харамани передернуло от отвращения, а по лицу разлилась болезненная бледность, но Амаранта пытку не заканчивала:

– Ты предлагаешь союз, не зная моих планов и не вдаваясь в свои дальнейшие намерения. Тогда я начну с себя: принц Хашти должен жить.

– Откуда тебе известно его имя?.. – слабо пролепетал Джарит.

– Он сам мне сказал.

– Выпусти...

Она убрала руку и отошла подальше, догадавшись о его потребностях. Джарита согнуло пополам и вырвало от отвращения, а Моран подобрала с пола фонарь и спросила у пламени за цветными стеклами:

– Почему именно зеленый?

Джарит медленно побрел вверх, опираясь о стену.

– Чего ты хочешь, Меч Хармы?

– Мы хотим одного и того же, третий вазир Атана: в Берсане должна смениться власть. Нужен новый Атан, но не пришлый, а привычный для города и атаната.

– Кто?

– Ты?

– Я?

– Да. Почему бы не ты?

– Претендентов на престол не так уж много...

– Кто, кроме тебя, сможет совершить переворот бескровно? Кого из харамани Берсана примут остальные атанаты? Кто умеет договариваться? У кого мало врагов? Это все про тебя, Джарит хар Мурси. У тебя лишь один сильный противник – Саттар хар Ами, но я беру отца на себя.

– Зачем тебе это?

– «Это» называется «властью», Джарит. Я хочу шахматную партию сложнее, чем тупое оружие Хармы или покорная дочь Судьи.

– Я подумаю. Ты обещаешь оказывать мне посильное содействие?

– Нет, Джарит: Меч Хармы клянется тебе служить. Пора действовать, пока нас не опередили.

Остановившись, Амаранта поднесла полотно меча Хитрого к губам, прикрыв сталью лицо, и убрала обратно в ножны.

– Ты показала мне какой-то знак?

– Я поклялась на оружии. По рукам?

Амаранта протянула харамани раскрытую ладонь. Мужественно преодолев приступ брезгливости, Джарит ее пожал.

Планы Моран попасть на допрос упавшего с небес мага растаяли с рассветом. На поверхности блекло розовело небо, но Берсан уже проснулся: морским прибоем слышался отдаленный говор рынка; из щелей выползли голодные, продрогшие за ночь нищие и клянчили подачки, умильно заглядываясь на богатый паланкин.

Внутри деревянной коробки притаилась тишина – Моран и Джарит избегали даже случайного взгляда. За ночь они объелись словами до тошноты и устали друг от друга до изнеможения – хуже, чем утомляются ненасытные любовники. От изумрудной звезды Джарита до синей звезды Саттара Амаранта дошла своими ногами.

***

В приветственной зале дома Судьи подтерли кровь, но Моран не могла рассчитывать, что происшествие останется для хозяина незамеченным. Она наткнулась на Саттара по пути в свои покои.

– Ты что вчера натворила?!

Голос Саттара звучал по-обыкновению резко и бодро, изможденным он тоже едва ли выглядел, – значит, общение с таинственным магом не причинило ему вреда.

– Что за странный взгляд, женщина? Ты за ночь забыла, как я выгляжу?

– Я беспокоилась о тебе. Ты ушел внезапно и ничего не объяснил.

– Поэтому ты вывела из строя моих лучших людей на десяток дней и больше?!

– Твои люди должны знать свое место. Запирать меня нельзя!

– Я им приказал!

– А я тебя ослушалась, что не дает твоим ассасинам право махать оружием перед Мечом Хармы. Я поступила правильно, а теперь можешь меня наказывать.

– Где ты была всю ночь?

– Гуляла по городу.

– От тебя воняет? – удивился Саттар, раздувая ноздри хищного носа и принюхиваясь.

– Возможно: Берсан большой и местами мерзкий.

– Что с твоей одеждой? Мои люди ранили тебя?!

– Лишь слегка поцарапали и испортили куртку. А ты представь, если бы ранение было опасным?

– Кто это сделал? Иди за мной и укажи на этого человека! – приказал Саттар, круто разворачиваясь.

Амаранте пришлось идти за ним и говорить в затылок.

– Я не помню, не заметила в пылу драки.

– Не важно, он сознается сам.

– И что грозит этому несчастному?

– Я казню его и преподнесу урок остальным.

Саттар направлялся в улей, в отдельные покои, выделенные под госпиталь. Этим утром там было людно. Раненые сидели и лежали в подушках на коврах. При появлении хозяина смогли встать немногие.

– Кто из них?

– Никто, – ответила Моран с чистым сердцем – Баяра среди покалеченных не было.

– Какая собака посмела ранить Меч Хармы?

Ассасины молчали, разглядывая узоры ковров.

– Привести остальных!

Людей без ранений привели немедленно. Стоя за спиной Саттара, Моран поймала взгляд Баяра и приложила палец к губам, но он тотчас сознался:

– Меч Хармы ранил я.

Саттар вынул из ножен поясной кинжал и хотел размахнуться для смертельного удара, но Амаранта поймала его руку и зашептала:

– Я жива и здорова, за что ты казнишь своего лучшего воина? Ты должен гордиться его боевым искусством, смелостью и честностью! Накажи их всех одинаково, но без крови; унижение – худшее наказание для сильных духом. Заставь их прислуживать мне, а еще лучше – Лу, и они запомнят урок навсегда. Умоляю тебя, Саттар! – добавила Моран каплю своего унижения в общую чашу.

Судья Хармы усмехнулся, признав практичную правоту ее слов. Кинжал вернулся в ножны.

– Скажи сама.

– Сначала вы напали на меня, а теперь в «награду» решили поболеть и праздно поваляться? Вставайте, хромайте, хоть ползите, – в моих покоях вас ждет целое море женской работы: мой раб до крайности неряшлив, а я знаю толк в неприятных поручениях. А вас это особенно касается, – Амаранта прошлась взглядом по лицам здоровых ассасинов. – Ты! Приготовь мне горячий бассейн и все необходимое для купания. И если забудешь принести хоть одно мое любимое снадобье...

Она ткнула пальцем в грудь Баяру не хуже, чем ножом, наблюдая, как тот краснеет.

– Харма в свидетели, от тебя воистину разит! – пробормотал Саттар.

Глава 4. Дочь Судьи

В тронном зале Пурпурной розы собрался цвет харматанской знати. Вельможи стояли вдоль прохода к трону в два ряда; от фамильных цветов кафтанов, вышитых серебром и золотом, у Моран рябило в глазах; причем каждый по-отдельности был изыскан и прекрасен, но все вместе кричали о безвкусице. И на ней самой был сине-золотой парадный наряд дома Саттара хар Ами, вносивший свою яркую лепту в общий карнавал красок.

Ритуал признания родства до смешного напоминал обряд венчания в эймарском храме – Саттар вел Амаранту к трону Фахретшида под руку, как невесту к алтарю. Они остановились за пару шагов и Моран услышала привычное шипение:

– Не пялься вокруг, ты не на рынке. Молчи, тебя спрашивать не будут. И что это такое?! Ты свой хохот гайлу задумала?! Не смей!

Саттар толкнул под бок локтем, чтобы дошло быстрее, и Моран стерла с лица невольную улыбку. Заговорил Фахретшид.

– Саттар хар Ами, Судья Хармы, второй вазир трона Берсанского Атаната, признаешь ли ты Меч Хармы своей урожденной дочерью?

– Да, признаю.

– Была ли она зачата тобой в законном браке?

– Нет, не была.

– Кто ее мать?

– Женщина с эймарской кровью из Риабата.

– Почему ее нет с нами?

– Ее забрал Харма.

– Есть ли у тебя другие дети, Саттар хар Ами, от этой же женщины или от иных?

– Нет... – выдохнул Саттар.

Последний ответ дался ему тяжелее прочих. Амаранта незаметно пожала его руку с чувством искренней признательности – она не ожидала, что ритуал потребует от Судьи публичной лжи и отречения от настоящей дочери, живой, мертвой или отвергшей его отцовство, как он сам полагал. Но и Фахретшид задавал самые осторожные вопросы. Кем была мать Меча Хармы? Какая злая судьба столкнула на одной арене дочь Судьи и Азелея, погибшего от ее руки? Не почудилось ли клеймо раба на ее щеке? Спросите сейчас или молчите вечно, харамани.

– Здесь есть кому оспорить родственную кровь этих людей?

Фахретшид обвел глазами зал. Никто не оспаривал.

– Меч Хармы, подойди ко мне.

Амаранта подошла к трону и опустилась на колено. На ее голову легла ладонь Фахретшида, теплая и невесомая, будто не от мира сего.

– Моран хар Ами, я признаю твое родство с Саттаром хар Ами и нарекаю тебя единственной наследницей его дома, осененного звездой благословения.

Вот и все. В спину Амаранты кинжалами впились взгляды влиятельных харамани. Фахретшид приветствовал законную дочь своего старого друга доброй улыбкой. Он встал с трона и сам подвел Моран к Саттару очень медленно и торжественно. Джарит, третий вазир Атана, кивнул Амаранте с тщательно-отмеренным благодушием.

– Да благословит Харма сей чудесный день, – громко подытожил Джарит, глядя вслед удаляющемуся Атану, и добавил шепотом, чтобы посторонние уши не услышали, – Фахретшид утер нос всем сплетникам – он еще может ходить.

– Нам тоже пора, – сухо сказал Саттар.

– Разве ты не покажешь своей дочери Пурпурную розу?! Ведь только сегодня для нее открыты парадные покои дворца! – воскликнул Джарит.

– А ты правда хочешь посмотреть? – спросил Судья Хармы с кислым выражением лица, представляя зря потерянное время в прогулках по залам.

– Я бы посмотрела.

– Если ты не против, я сам с удовольствием удивлю Моран великолепием архитектуры Берсана и даже доставлю домой, когда она устанет восхищаться, – любезно предложил Джарит.

– Как тебе будет угодно.

Саттар ушел, а Джарит развел унизанными перстнями руками широко в стороны, принимая роль гостеприимного хозяина:

– Итак, тронный зал...

– Я догадалась. Мы можем найти для разговора место поукромнее?

– Любой ваш каприз, Моран хар Ами.

Повинуясь знаку харамани, слуги дворца с натугой растворили двустворчатые золотые двери высотой в потолок и гулко сомкнули их опять, оставив Джарита и Моран вдвоем в круглой и совершенно пустой зале, наполненной солнечными бликами, как хрустальный бокал – игристым вином. Мраморный орнамент расплескался из центра залы волнами медового напитка, и каждая волна была равна длине шага, но уменьшалась и уменьшалась, сокращая шаги, пока люди не остановились в середине, зачарованные и пойманные орнаментом в плен.

– Для чего предназначено это странное место? – спросила Амаранта.

– Единственно для созерцания красоты, Меч Хармы. Взгляни и ты, как небо зажигает звезды.

– О, Боги...

Прошептав, Моран забыла закрыть рот – прямо над ней на потолке рождалась звезда. Рассыпаясь по восьми граням белоснежными каменными и золочеными арабесками, она ловила из высоких стрельчатых окон солнечный свет и бросала его вниз щедрыми пригоршнями, на орнамент цветка медовой розы под ногами, на покрытые тончайшей резьбой стены.

Джарит тоже задрал голову, показав заживающий порез на шее от меча Хитрого, и объяснил:

– Три путеводные звезды привели Харму из Нижнего мира в Верхний: утренняя, закатная и ночная, но лишь при свете золотой звезды рассвета он увидел берега нашей земли и нарек ее «Харматаном».

– А где остальные две? Покажешь?

– Не в Берсане. Они украшают дворцы Сафрата и Асаракты. Вернись на землю, Меч Хармы, здесь интереснее.

Харамани протягивал Амаранте плоскую коробку, обтянутую изумрудным шелком.

– Внутри скорпион? Маленькая змея? Кто-то, кто меня ужалит?

– Не думай обо мне плохо: я вручаю тебе давно обещанный подарок. Я бы хотел надеть дикарский браслет на твое голое плечо, еще горячее и влажное после битвы на арене, но, увы, ты теперь носишь скучную одежду приличных людей.

Он сам открыл подарок, брызнув в лицо Амаранты искрами черных алмазов, усеявших отчаянно-желтое, высшей пробы золото.

– Оказывается, спасая твою жизнь можно разбогатеть, Джарит.

– Я щедр, я не солгал. Будешь носить?

– Отчего же нет? Да.

Моран взяла из коробки идеально-гладкий внутри и шершавый снаружи от камней браслет и небрежно опустила его в карман кафтана.

– Ты принимаешь драгоценные дары с воистину королевской невозмутимостью, Меч Хармы, – пробормотал Джарит.

Он трижды прохлопал в ладоши, и из звездной залы их выпустили другие двери, скрытые в рельефе стен. Амаранта и Джарит прогуливались не спеша, как хорошие знакомые, и Пурпурная роза раскрывалась перед ними зала за залой, как распускаются волшебные цветы.

– Сегодня на площадях Берсана объявят о твоем наследовании синей звезды дома хар Ами. Хочешь послушать?

– Я воздержусь.

– Наверное, тебя ждет невероятный пир в честь знаменательного события?

– Нет, не ждет.

– Ах, Саттар, Саттар! Как ты можешь быть настолько черствым?! – воскликнул Джарит.

Они вышли в один из внутренних двориков дворца, с фонтаном и апельсиновыми деревьями, высаженными вокруг него. Здесь землю сплошь покрывала броня белого мрамора, а вода журчала в канавках, освежая ароматный воздух. С дерева упал один из последних в этом году плодов и покатился Амаранте под ноги. Она подняла апельсин, очистила его и ела, разделяя на дольки и заливая руки оранжевым соком.

– Пурпурная роза признается тебе в любви и тоже преподносит дары, – иронично сказал Джарит.

– На моей родине не растут апельсины, а я привыкла брать еду сама, и не ждать, когда мне положат ее в рот. Кстати, особенные знания Лу смогли порадовать тебя?

– Его наука любить бесценна, а мне, к счастью, достаточно одних лишь слов. Твой раб – самый целомудренный развратник под этим старым солнцем. В чем его секрет?

– Не спрашивай, я умею хранить чужие секреты.

– Возможно, он беззаветно любит... тебя, Моран хар Ами?

– Возможно.

– Или все его плотские желания умерли? Тогда пусть сохранит меня Харма от подобной ужасной участи!

– Тебя пугает смерть желания? На смену желанию любить приходят другие, не менее важные. Посмотри на Саттара – он горит от желаний, у него одно горячее другого.

– А теперь Меч Хармы учит меня философскому смирению...

– За любой наукой не ко мне, я сама знаю слишком мало. Спустимся под землю, Джарит?

– Тебе солнце наскучило?

– Нас увидели гуляющими достаточное количество людей, но ты же знаешь настоящую цель нашей прогулки? Я хочу видеть мага, упавшего с неба.

– Сразу предупрежу: это жалкое зрелище тебя разочарует.

***

Подземную тюрьму Пурпурной розы освещали не фонари, а факелы. Колыбель цивилизации Верхней земли – Харматан продолжал хвататься за прошлое, словно в наследии дикости и рабства была его главная сила. Живой огонь коптил камень веками, и своды казематов казались бархатными, как самая непроглядная ночь. Узников прятали за глухими дверьми камер, целиком закованными в железо, словно каждый первый заключенный был магом. Джарит открыл узкое смотровое окно одной из камер и пригласил Моран смотреть.

На полу у стены сидела девушка. Прикованная за руки и за ноги, она свесила голову на грудь, а черные растрепанные волосы закрывали ее тело до пояса. Амаранта оторопела и отшатнулась от окошка.

– Она тебе знакома? – заметил ее движение Джарит.

– Нет. Мне на миг показалось, что я вижу... себя.

– И не только тебе так почудилось. Уличным шептунам пришлось убеждать народ Берсана, что с неба упала не Меч Хармы, а кто-то иной. И не все поверили, придется доказывать убедительнее.

– Как еще доказывать? – повторила за ним Моран и подергала за ручку двери. – Открой, я должна с ней поговорить!

– Уговор был именно «показать», Меч Хармы.

Амаранта снова прильнула к отверстию, разглядывая пленницу в неверном свете дрожащего огня.

– Она не похожа на меня: слишком хрупкая, у нее рост невысокий – взгляни на ее маленькие ступни; светлая кожа, когда моя покрыта загаром, и волнистые волосы, когда мои совсем не вьются. Я издалека увидела больше, чем вы поняли: она с северного побережья, прямой потомок первых людей, прибывших в Эймар с королем Агнаром, лишь они выглядят так! Она определенно благородного происхождения и не умеет воевать – ее нежные руки никогда не держали мечей, с которыми ее нашли. Что эта девушка делает в Харматане, Джарит? Что она вам рассказала, ведь не немая же она?

– С ней говорил Саттар, из приближенных к Атану лишь он понимает эймарский. По его словам, мага подкинула в Харматан ... случайность.

– «Случайность»? – усмехнулась Моран.

– Мне тоже не нравится этот ответ. Одному Харме известно, о чем Саттар нам поведал, а что утаил. В любом случае, ее участь уже решена.

– Как решена?

– Ее казнят на том же месте, где она упала. Совсем скоро.

– За что?

– Два чуда, Моран хар Ами. Первое – это ты, а второе должно исчезнуть. Ее сожгут прилюдно, как ведьму, и Берсан увидит, что Меч Хармы перед Хармой чиста. Ее смерть в твоих интересах.

На подземелье Пурпурной розы опустилась бархатная тишина, оттеняемая вкрадчивым треском факелов.

– Я не буду оспаривать решение Саттара, но неужели ты сам не хочешь услышать правду? А вдруг она важна и будет нести для Харматана последствия? – спросила Амаранта после долгой паузы.

– Воистину, опасные желания меня разорят. Запасись терпением, Меч Хармы, пока я буду уговаривать чернь золотом.

Джарит ненадолго ушел, вернулся с ключом и отпер камеру. Амаранта сразу направилась к пленнице, но харамани схватил ее за рукав.

– Ты с ума сошла?! А если она, притворяясь, копила магию и обрушит ее на нас, а ты даже без оружия! Говори с ней отсюда!

Девушка подняла голову и посмотрела на Моран черносмородиновыми глазами, обведенными кругами страдания.

– Взгляд у нее ведьминский, – заметил Джарит.

– Как тебя зовут? – спросила Амаранта по-эймарски.

– Я все ... сказала.

– Тебя пытали?

– Нет...

Обострившиеся черты юного лица, хриплый, севший голос; губы, обметанные коркой, – человеку, прошедшему Гнев Хармы, эти признаки были знакомы слишком хорошо!

– Тебе не давали пить!

Она отрицательно покачала головой.

– В выжженном воздухе подземелья жажда лишает способности говорить. Джарит, тебе придется принести воды.

– Увы, мне некому отдать поручение, Меч Хармы. Только чудовище охраняет себя само, а тюрьмы – территория Саттара. Я заплатил, чтобы нас не беспокоили.

– Принеси сам.

Джарит засмеялся было...

– Меч Хармы, ты всерьез отправляешь меня побегать по лестницам дворца?

– Я знаю Пурпурную розу плохо и буду бродить в поисках вечно.

– Предлагаешь оставить тебя в открытой камере?

– Запри меня вместе с ней.

– Моран хар Ами, я второй раз так ошибаться не буду!

– Прикрой, но не запирай. Я обещаю не покидать места, где стою, пока ты не вернешься.

– Сомнительное обещание...

Едва Джарит выскользнул в тюремный коридор, Амаранта подбежала к пленнице. Плотно прижав ладонь к ее горлу, Моран слушала биение крови, стараясь прочувствовать в теле человека нечто иное, кроме самой жизни. Одержимость, скверна, тщательно спрятанный свет архонта, отвратительная для Моран магия ария, – хоть что-нибудь! Нет, ничего. Кроме страха – девушка дрожала, принимая ее действия за пытку и боялась быть задушенной.

Амаранта вернулась на прежнее место и дождалась Джарита с кубком.

– Вино. Я поостерегся набирать воду из фонтана: могли заметить и решить, что Джарит хар Мурси сошел с ума. Подожди, она же самостоятельно пить не сможет! Ты провела меня, выманив из камеры! – догадался харамани, взглянув на руки девушки, прикованные к полу почти вплотную.

– А кто сказал, что ты старался для нее? Отдай мне, вино воды слаще.

Моран взяла у харамани кубок и не спеша пила, глядя на пленницу поверх запотевшего холодного золота. Казалось, та провожала глазами каждый ее глоток и мучилась от непроизвольных сухих спазмов в горле.

– Твое наследие пустыни сурово, Меч Хармы. Саттар терзал ее словами, а ты умеешь без слов.

– Я чувствую ложь, Джарит, а Саттар ее пропустил или не понял. Назови себя, и я разрешу тебе один глоток, – добавила она по-эймарски для пленницы.

– А кто вы? Вы говорите чисто, как северянка. Может, вы посол нашей страны? Вы мне поможете?

Надежда во взгляде, наивный до глупости вопрос, врожденная вежливость, почти смешная в тюрьме, – все в девушке выбивало из колеи пристрастного допроса.

– Я жду ответ.

– Адель. Аделия ванн Эдельс.

– Что ты сказала?! – поразилась Амаранта, услышав дорогое имя из прошлого.

– Ванн Эдельс... Я из Эдельса, – хрипло повторила пленница, решив, что ее не поняли.

– Как ты попала в Харматан?

– Через портал магии.

– Порталы не работают целую эпоху, и даже неизвестно, работали ли они раньше.

– Работают, если арий и архонт решают открыть портал вместе.

– Ты не тот и не другой.

– Нет... Маг мой брат.

– Имя?

– Эверон ванн Эдельс.

– Твой брат-архонт?

– Нет, он арий. Ветер. Ураган.

– Человек из рода ванн Эдельс служит Императору?!

– Вы обещали дать мне попить...

Моран опрокинула кубок, выливая вино на пол.

– Твой брат предал Эймар, а ты милости пока не заслужила.

Адель замолчала. Женщина в богатой мужской одежде хватала за горло и пахла вкусными заморскими фруктами; сочувствовала взглядом, но пытала жаждой, а потом внезапный приступ гнева стер с ее лица все человеческое.

– Где он? Где арий Эверон ванн Эдельс? – спрашивала она, хищно раздувая ноздри и улыбаясь злой улыбкой жестокости.

– Я не знаю...

– Ты явилась в Харматан в тяжелое время, выбрала неудачное место и тебя приговорили к смерти. Ты понимаешь, что это значит?

– Я понимаю, – шепнула Аделия.

– Не похоже! Умирать – это неприятно, это навсегда. Это так – раз, и тебя не будет.

Она резко щелкнула пальцами, и Адель вздрогнула от щелчка.

– Мне много раз задавали этот вопрос и пугали тем же самым. Я не смелая, я просто не знаю. Брат исчез, и Алиссен исчезла.

– Алиссен?!

И снова имя поразило Моран в самое сердце. Она выдохнула гнев вместе с неосторожными словами, готовыми сорваться с языка. Джарит стоял рядом и смотрел ей в рот, не понимая эймарский, но подмечая эмоции и запоминая имена.

– Расскажи про нее.

– Она девушка брата. Это ее два меча упали со мной рядом. Я совсем одна в вашей стране.

– Архонт – любовница ария? Второй в паре маг?

– Они близкие ... друзья.

– И предатели.

– Нет! Кого они предали?

– Эймар, Харматан, Тиверию, Верхнюю землю. Служа Императору, они предают Жизнь.

– Эверон не служит Императору, мы бежали от него и от ария, сжегшего наш дом в Эдельсе!

– Арий не может сбежать от своего господина, глупая. Он прикован к нему душой накрепко, как ты сейчас прикована цепями. Невозможно убежать от себя, когда магия становится твоей частью.

– Эверон смог.

– Он тебе солгал. Твой брат направлялся в Харматан, не так ли? Когда ваши пути случайно разошлись?

– Он сомневался. Наверное, за нас решил Коэн.

– Это еще кто?

– Дух из оружия Алиссен, невидимка.

– Чей дух? Ладно, о духе потом. Архонт, сколько ей лет? Нет, твой ответ не имеет смысла, она может выглядеть на любой возраст, а как должна – не знаю я. Помоги мне чем-нибудь!

– У нее старинное авилейское имя.

– Какое же?

– Вейсланд, кажется... Мне тяжело говорить. Можно воды? Пожалуйста...

Амаранта круто развернулась и вышла из камеры.

– Меч Хармы, ты куда?!

– Я вернусь, – послышался голос Моран издали.

Джарит хар Мурси топнул ногой в бессилии перед ее непредсказуемостью. Амаранта вернулась с топором.

– Не шевелись, иначе без рук и ног останешься, – бросила она пленнице и размахнулась.

Топор бил по каждой толстой цепи по несколько раз, высекая на камне и металле искры; от грохота дрожали стены и с потолка сыпалась сажа; охрана сбегалась со всех концов тюрьмы. Вскоре Джарит не смог бы улизнуть, даже если бы очень захотел: в проем камеры набились люди, так же не решаясь войти, как и он – выйти.

Амаранта помогла подняться измученной девушке и обернулась к безмолвным зрителям.

– Она не маг, а самый беззащитный в тюрьме узник; скованная на холодном полу без еды и воды, она до дня казни не дотянет. Снять с нее железо, накормить и напоить, перевести в лучшую камеру – приказ Моран хар Ами, Меча Хармы. И?

Побуждая подчиниться приказу немедля, Джарит замахал на охрану пальцами в золотых перстнях. Люди ввалились внутрь, Аделию подхватили сразу несколько пар рук и вынесли вон. Сохраняя высокомерный вид и достоинство, третий Вазир Атана прошествовал к выходу из подземной тюрьмы. В апельсиновом дворике дворца он высказался с нескрываемым негодованием:

– Ты устроила бунт без моего согласия, Меч Хармы!

– Я решила сложное дело самым быстрым из способов. Поверь, оно не терпело отлагательств.

– Ты оставила без решения меня! Я опять послужил послушным инструментом в твоих грубых руках! Снова и снова я наступаю на тебя, как на змею в траве, получаю укус и удивляюсь своей неосторожности. Моран хар Ами, ты невыносима!

– Император Эймара запустил свои лапы в Харматан – его арий отправился в сердце одного из Атанатов. Не Берсанского, Джарит. Какого? Пока неизвестно, но мы непременно узнаем об этом. Пока вы грызетесь за власть между собой, вас перемелют в порошок магией, которую вы так боитесь.

– Что?! И это пропустил на допросе Саттар?!

– Саттару ничего не говорят эймарские имена. Эверон ванн Эдельс не обычный маг, он арий из рода архонтов. Мне незнаком человек, но силу его магии даже страшно представить. Он служит злу и может предложить Атанам Сафрата или Асаракты любую сделку. А если атанаты выступят против нас на стороне Эймара, Берсану не выстоять.

– Тебя поразили два имени, а не одно. Ассен, кажется.

– Так зовут архонта, ему принадлежат мечи.

– Он тоже опасный маг?

– Архонта могли заставить открыть портал и даже убить после – в стране Императора их магия вне закона.

– Мы же должны рассказать новость кому-нибудь?.. – засомневался Джарит и добавил. – Нет, не должны.

– Нам стоит подумать, как использовать ее в своих интересах. А пока милостью Хармы у нас в плену родная сестра ария, упавшая на площадь Берсана случайно. Ты все еще хочешь сжечь ее или уморить жаждой, Джарит хар Мурси?

– Я бы хотел прожить свою жизнь спокойно, листая старые книги и занимаясь любовью с прекрасными женщинами, – вздохнул харамани.

– Тогда зачем ввязался в политику?

– Когда башня рушится, лучше не ждать падения обломков на свою голову. Я не так давно живу на свете, но уже наблюдал, как великие богатства развеиваются, как дым костров над любезной твоему сердцу пустыней. Нет ничего ненадежнее золота, Меч Хармы, – в огне войны оно тает первым.

– Да, ты прав.

– Я устал. Ты выпиваешь меня досуха, как ни одной пери за ночь не выпить. Ты довольна?

– Не вполне. Где найти мечи, упавшие с небес?

– О, счастье, я не могу с ними помочь! Клинки у Саттара – старый дракон тащит к себе в логово все острое: оружие, лютых врагов, тебя...

– Покойного тебе вечера, Джарит. Твой браслет будет крепко обнимать мою руку ночью.

Амаранта улыбнулась и кивнула харамани на прощание.

– Спишь ли ты с кем-нибудь мягче алмазов? – пробормотал третий вазир Атана ей вслед.

Глава 5. Живая вода Эльмантира

Растягивая тень Моран от края до края, в остывающем бассейне перевернутым зеркалом блестела вода. Приглушенный свет, чуткая тишина и звон редких капель, – все ей было знакомо, но в комнате над бассейном был заперт другой человек, которого она никогда бы не назвала рабом даже мысленно.

Амаранта кралась не из желания застать врасплох, она отдаляла момент, когда увидится с Гервантом лицом к лицу. Беззвучно ступали мягкие сапоги, сшитые харматанским сапожником точно по ноге, простая боевая одежда Меча Хармы не шуршала парчой, но на поясе не висели мечи.

Она появилась на пороге и не хотела Герванта окликать; стояла и смотрела, как на широких плечах нелюдя, расчерченных множеством шрамов от плетей и от мечей пляшет кружевной свет светильника. Мечи Красивого и Хитрого тоже отметились на его теле, и шрамы от них не излечит время. Можно ли почувствовать взгляд? Гервант внезапно обернулся.

– Доброго ли тебе вечера, сестричка?

Моран молча села напротив него по-харматански. И Гервант сидел по обычаям страны Хармы, но расставил яства перед собой в ряд, как если бы ужинал за столом в эймарском трактире.

– Ты прикусила язык? Если ты ядовитая, то тебе конец, а мне жратвы достанется больше.

– Вкусно?

– Местами – да. Все зависит от места; в клетках арены любая еда по вкусу дерьмо.

– Я успела посидеть во многих клетках. Эта тюрьма лучше.

– Да? А к тебе кто пришел?

– Лу.

– Твой пепельный нелюдь для сладостных утех?

– Он мне не любовник.

– Его для смеха скабрезными картинками расписали?

– Гервант, мне не с кем поговорить.

Его прицельный взгляд в упор смущал ее и теперь, но Моран не отворачивалась, а пыталась разобраться в его непроглядной глубине.

– Не сверли глазами во мне новые дырки, еще не все прошлые зажили. Открывай рот и изрыгай. Излагай, – поправил Гервант неслучайную оговорку.

– Ты видел Эльмантир?

– Видел.

– Плавал в нем?

– Нет.

– Почему?

– Жабры тиной забивает.

– Значит, видел. Ты на меня обижен?

– У тебя банщик мужик – вот это обидно.

– Он воин, и наказан работой за неподчинение.

– А я за что наказан, сестричка?

– Ты? Ни за что.

– Вот и я к тому: мне бы за победу на сковородке шлюху погорячее в постель, а не хмурого дикаря в черном «и поговорить». Ни за что, а Харма сволочь.

– Тебе развлечений аренного раба хочется?

– Мое животное естество жаждет справедливости, Меч Хармы: я прошел огонь и воду, а по медным трубам меня отхаркнуло обратно в темный ящик, где забыло на пару-тройку недель.

– У меня было много неотложных дел.

– Не бери в голову. Ты всегда можешь вытащить меня из клетки, отмыть, извиниться подачкой и поиграть в званый вечер.

– Если тебя оскорбило мое невнимание, то вот что тебя утешит – со мной играли куда отвратительнее.

– Великомученица Лиандра: прошла семь гаремов и смыла семь потов.

– Ты умеешь находить для меня самую грязную, несправедливую пошлость!

– Потому что я примитивный пошляк: когда я вижу бабу с голым торсом, я ее хочу; а когда баба с голым торсом приказывает мне убить – я хочу прибить ее.

Амаранта сжала кулаки и встала.

– Ты даже не понимаешь, кому ты грубишь.

– Когда кошка поднимает загривок и пушит хвост – она не становится страшнее, лишь еще забавнее. Стоит тебя погладить против шерсти – и ты встаешь, чтобы казаться значительнее. Сядь.

– Я вовсе не забавна.

Непроизвольно Моран схватила на поясе рукоять отсутствующего меча.

– Что-то потеряла, Лиандра?

– Меня зовут не так.

– Внимаю и пресмыкаюсь, Меч Хармы.

– В моем рабстве не было никого близкого рядом. Напрасно ты меня отталкиваешь.

– Я веду себя непрактично, сестричка? По мне лучше молчать, чем с кем-попало по душам разговаривать.

– «Кто-попало» – это я? Ты перешел все границы!

Амаранта направилась к выходу и споткнулась о виртуозно подставленную подножку. Она не успела сообразить, когда Гервант успел так быстро вскочить и угодила локтем в блюдо с жареным мясом. Не дав Моран подняться самой, Гервант бросил ее на ложе с размаху, боком, как бросают большую вещь. Не будь там мягко, она бы расшиблась. Перевернувшись в воздухе, она растерялась, где верх и где низ и не смогла ударить напавшего на нее нелюдя ногами достаточно сильно и отшвырнуть от себя.

Гервант не бил. Нависая сверху, он сосредоточенно ее ломал, не замечая стонов и рычания, пока Амаранта не сдалась. Пытаясь отдышаться, она покрутила головой в разбросанных борьбой подушках вправо и влево в поисках любого предмета, годного как оружие.

– Нечем, – ответил на ее желание Гервант.

Моран дернулась еще пару раз, проверяя, не ослабла ли его хватка.

– И незачем.

– Дальше что?

– Песня.

– Пой!

– Почему я, сестричка? Твоя песня. На помощь звать будешь, нет? Кричи, я тебе рот не зажимаю, только конечности.

– Я не буду звать охрану, – ответила Амаранта, глядя на него с ненавистью.

– За слабость стыдно?

– Ты мне не опасен.

– Не задевай мое ранимое чувство противоречия. Ты беседы хотела? Я тоже люблю беседовать и в гости ходить. Пока ты чистила харматанские перья, я ползал по клеткам сотоварищей, слушал кровавые истории про Меч Хармы, и все становилось на свои места.

– Ты не тех людей слушал, Гервант.

– Самых непредвзятых, сестричка – им на тебя плевать. Они видят зверя и восхищаются зверством от чистого сердца.

– Мне пришлось. Я не выбирала!

– Да, мы не всегда выбираем, но и не всем дано остаться людьми. Это мне пришлось убить человека. И Хану приходилось, и я видел его боль – она навсегда оседала в глазах грустью, покрывала дно его взгляда, как ложе реки устилает ил, раз уж ты завела речь о водоемах.. Ты хоть помнишь, как он смотрел?

Чувствуя ком в горле, Моран рассматривала потолок и часто моргала, прогоняя слезы, а они стекали с внешних уголков глаз и набегали снова. Она не знала, как набухают темно-малиновой краской ее губы, в насмешку над любовью формой напоминающие сердце, и с каким сожалением на них смотрит Гервант.

– Слезы тебе к лицу, как к дичи острая приправа. Я даже рад, что их увидел.

– Ты сделал мне больно, радуйся!

– Помнишь Таса? Знаешь, кто его убил?

– Зачем мне знать?

– Мы вдумчиво толкуем о говорящих взглядах, Меч Хармы, и я хочу рассказать о самом страшном взгляде из увиденных мной. Нет, не о твоем, не льсти себе. Я поручил прикончить Таса Златовласке. Я хотел его наказать, и ожидал, что эри спасует и откажется; на крайний случай он прикончит человека стрелой, издали, но Киндар потребовал у меня нож. Он резал бычью шею морейца привычно и не спеша, даже в своем роде красиво, глядя мне в глаза спокойным до жути, говорящим взглядом, и я видел в нем тысячу хладнокровных убийств. Он хотел меня испугать – и я был напуган, как подросток: он мог зарезать каждого из нас в любой из дней похода, хоть в прошлом, хоть в будущем; это он меня помиловал, а не я его наказал. В тот миг мы договорились не трогать друг друга, и я вел себя с ним тише воды и ниже травы.

– Поэтому Киндар отослал меня...

– Он не хотел, чтобы ты увидела сброшенную милую маску. А когда вдруг он начал липнуть к тебе, я по дурости за тебя тоже испугался.

– Киндар был добр ко мне.

– Не был. Он помнил или знал, что такое доброта. Его душа затвердела камнем аж до звона, и твою постигла такая же участь.

– Поэтому я пришла! Я хотела рассказать о себе все, чтобы ты принял меня настоящей. Или не принимал, но и не обвинял, не разобравшись!

– А зачем?

– У тебя глаза цвета реки Эрендола.

– И что с того? Объяснение так себе, но я послушаю.

– Отпусти меня.

– И лишить себя удовольствия повалять Меч Хармы на лопатках? Ну уж нет.

Неудобно признаваться в сокровенном, распростертой на ложе не для любви, глядя на полуголого мужчину снизу-вверх. Моран вздохнула и пересилила себя:

– Я Амаранта ванн Агнар, королева Эймара.

Гервант иронично улыбнулся.

– Я умерла и вернулась в мир снова дорогой мертвых. Ты знаешь ее как Проклятую дорогу; я прошла по ней, а она пришла в Эймар вместе со мной.

– Когда я служил в королевской армии Родерика, у наших мужиков была мечта – поймать на поле боя королеву и отыметь ее всем составом. Говорят, она была очень даже ничего, только злая, но это поправимо – ведь можно привязать.

– Я не была злой тогда, и не стала теперь.

– И какой же была королева Эймара?

– Я старалась быть справедливой.

– Получалось?

– Да.

– Разучилась?

– Нет. Ты мне не веришь, – сказала Амаранта утвердительно.

– Не верю. Ты именно то, что представляешь собой здесь и сейчас. Меч Хармы.

– Я была архонтом.

– Да, наверное, но давно забыла.

– Я больше ничего и никого не забываю, Гервант! Я вернусь в Эймар и все верну!

– Что вернешь?

– Корону, свою магию, страну! Я отомщу им всем!

– Ты одержима, сестричка.

– Конечно, я одержимая тварь, как все твари с Проклятой дороги. Хочешь посмотреть на шрам от своего меча? Смотри, он скоро совсем исчезнет.

Гервант отпустил ее руки, и она расстегнула одежду, показывая. Шрам был; это под притираниями Шайни кожа казалась безупречной издалека. Большая шершавая ладонь Герванта погладила зажившую рану, а Моран вспомнила его поцелуй в лесной бане. Он неприятным не был, нет, просто она любила другого и продолжает любить, но и жизнь идет своим чередом. Ей хотелось нежности, хотелось его обнять и заснуть с ним рядом, упокоенной иллюзией безопасности и тепла, пусть и ненадолго.

Гервант наклонился ниже и коснулся ее лица гладковыбритой щекой, шепнул в ухо:

– Так что у тебя за роман с Эльмантиром?

– Его вода вернула меня к жизни, когда демон Сириона бросила меня в реку в погребальной ладье.

– А что я должен тебе вернуть?

– Я снова хочу почувствовать себя живой и быть вместе с живыми.

– А ты не подумала, что у нас желания разные, сестричка?

Гервант спросил и слушал ее дыхание, а оно становилось чаще и чаще не от страсти, а от возмущения, грозящего обернуться гневом.

– Разные?! Я дорога тебе, я точно знаю! Я видела твое отчаяние, когда ты испугался меня потерять!

– Значит, я приручил зверя лаской и заслужил одолжение на любовь? В твоем тельце твари нет ничего особенного, Меч Хармы, я уже имел счастье убедиться.

Гервант выпрямился с равнодушным видом и потянулся за выпивкой. Амаранта ударила по его руке, разлив вино.

– О чем ты говоришь?

– Ты была в моем полном распоряжении несколько дней, грех было не попробовать.

Она побледнела от догадки, но верить отказывалась.

– Ты меня изнасиловал?!

– Насилие предполагает сопротивление, а ты была не против.

– Я была без сознания!

– Значит, не запомнила, и это пустой разговор.

– Ты не мог со мной так поступить, Гервант! Я пожертвовала собой на арене, спасая твою жизнь!

– Все я мог. А ты не так уж и многим, оказывается, рисковала. Твои поступки намного гаже, Меч Хармы. Хочешь меня избить? Бей. Можешь убить. Готов поспорить, тебе будет зверски приятно порезать меня на куски, правда, жалко будет потом. Допускаю, ты даже прольешь пару слезинок над моим кровавым трупом и забудешь навсегда – напоминать-то будет некому.

Амаранта встала и застегнула куртку. Ее гнев испарился, так и не родившись, осталась лишь усталость.

– Расправа тебе не грозит – я слишком дорожу тобой. Ты мой раб, я выиграла тебя у Саттара в шахматы.

– С этого и стоило начинать. Думаешь, я сам не знаю?

Гервант протянул левую руку запястьем вперед. Последним клеймом краснел изящный вензель, прижженный недавно:

– Моран хар Ами – это ты?

Амаранта прикрыла рот ладонью.

– Не я его ставила...

– Зато с мстительным удовольствием высказала новость мне в рожу. Ты сама замечаешь, куда тебя несет?

– Я пришлю Шайни. Позволь ей себя ублажить и не заводи разговоров о любви и согласии – она не оценит, обидится и будет огорчена до слез, что не смогла мне угодить, потому что она меня любит – пойми это без пошлости. Боли ей не причиняй, даже случайно, и помни – Шайни не аренная шлюха, а цветок дома хар Ами. Это все. Ты в Харматане, Гервант. Ты попал в другой мир раньше меня, но так и не разобрался в его сути. Стань харматанцем на одну ночь, тебе понравится.

Моран поспешно ушла, а Гервант и не пытался ее остановить.

***

Дом под синей звездой дремал, меланхолично качая лунный свет в прозрачных занавесях, но Амаранта знала, что заснуть не сможет. Зато после разговора с Гервантом она чувствовала себя достаточно опустошенной, чтобы осуществить давно задуманный, но откладываемый на потом неприятный план.

Она начала обыск с оружейной залы и в самом предсказуемом месте не нашла клинков архонта. Она обшарила покои Судьи Хармы комнату за комнатой, пока не осталась последняя, но именно ее Моран и знала лучше всего.

Через раскрытые двери на крышу в спальню Саттара заглядывал ветер и прогуливался вокруг ложа без полога, шелестя свернутой в трубку старой бумагой, забытой поверх покрывала. Амаранта развернула ее и пробежала глазами едва понятную харматанскую вязь. Речь в манускрипте шла о магии и мечах.

Саттар спал на краю харматанской кровати без изножья и изголовья, но с высокими витыми столбиками по краям, а его рука наполовину спряталась под периной. Амаранта просунула свою ладонь рядом и нащупала сталь. Медленно и осторожно она извлекла на лунный свет два коротких клинка и вышла с ними на крышу.

Бесшумная тень упала сверху с ней рядом тотчас же, успела вынуть оружие и тут же проворно убрать.

– Баяр, это я, – шепнула Моран.

Взвешивая в руках клинки и поворачивая их обеими узорчатыми сторонами, она проверяла баланс и тяжесть, а затем напала на харматанца, сделав неожиданный выпад правым мечом.

Баяр отклонился назад, запрокидывая голову и уходя от удара. Амаранта полоснула его по груди левым клинком, и он снова увернулся. Она теснила его к краю крыши, опасно задевая, но без ран, а он так и не поднял на нее руки. Наверное, только луна удивлялась, наблюдая сверху тихий и бескровный поединок двух теней. У края низкой ограды крыши Моран приставила оба клинка к шее Баяра и улыбнулась, отвлекаясь на ночной Берсан.

– Красиво, да? Ты видишь красоту?

– Да, Меч Хармы.

Он смотрел на нее, а она на город в драгоценных золотых огнях за крепкими стенами. Моран провела сталью под углами челюстей харматанца и опустила оружие.

– Ты усвоил урок и свободен от наказания.

– Да, Меч Хармы.

– Впредь отвечать мне можно и разнообразнее.

На эти слова он просто промолчал.

– Я разбужу Судью. Не мешай нам.

Баяр исчез, растворившись в ночи в мгновение ока. Амаранта скрестила мечи, поймав сталью луну и направила ее свет на спящего Саттара. Он закрылся ладонью, но холодный острый луч терзал закрытые веки и прогонял сон. Проснувшись окончательно, Судья Хармы вскочил с кровати. В рубахе до пят он походил на привидение в белом саване, возмущенное вторжением в склеп.

– Ты явилась ко мне воровать?!

Нелепое обвинение. Хорошо, что хоть в покушении на святость не обвинил. Амаранта шагнула обратно в комнату.

– Я похожа на вора? Думаешь, я разбудила тебя, чтобы похвастаться своей ловкостью?

– Ты взяла мои вещи!

– Если бы я взяла твои вещи, ты бы не разгневался. Это клинки твоей дочери, и я не себя имею в виду.

– Алиссен мертва для меня!

– Зато жива для всего остального мира.

– Не выдумывай! Это оружие принадлежит чужой женщине с таким же именем!

– Клинки вообще принадлежат разным людям, Саттар, хотя и парные. Ты одновременно и бежишь от истины, и собираешь ее по крупицам. Зачем тебе древние тексты об архонтах, когда есть я?

Саттар запахнулся в шелковый халат и сделал неожиданный вывод, словно услышал лишь последнюю фразу:

– Ты попала под мужские чары Джарита хар Мурси.

– Кто?! Я?!

Моран стало смешно и горько: она приняла Харматан, но Харматан понимать ее отказывался.

– Он не настолько хорошая партия для тебя, как кажется; Джарит старше тебя вдвое, у него сыновья твоего возраста. Или тебе хочется больше золота?

– Я предпочитаю черные алмазы, ограненные ярче солнца, чтобы даже золоту стало стыдно.

Саттар нахмурился и продолжил:

– Ты впервые встретила мужчину не как кусок мяса на арене и не понимаешь, чем можешь быть ему интересна.

– И чем?

– Своим естеством. Джарит использовал тебя для допроса мага, но может обмануть и похуже.

– Я сказала Джариту лишь очевидное – девушка не маг и умирает от жажды. Даже если она проживет последние дни в тюрьме, ей необязательно страдать.

– Твое сердце доброе.

Амаранта встала перед Саттаром, чтобы луна светила ей в лицо.

– Ты очень умен, я знаю. Посмотри мне в глаза и скажи, кого ты видишь. Внимательно посмотри.

Подчиняясь серьезности ее слов, он смотрел. А Моран хотела рассказать о себе взглядом все непередаваемое словами. Неужели он не видит прожитых лет, «превративших ее душу в камень»?

– Ты орудие Хармы, чистое, как новый клинок, и беззащитное перед людским вероломством.

Моран вздохнула.

– Зачем ты прижег клеймом Герванта?

– Я выполнил свое обещание отдать раба. Как тебе вензель?

– Он самый красивый на его теле.

Саттар хлопнул названную дочь по плечу, выражая отцовское благоволение.

– Ты подняла меня ни свет, ни заря. Мне уже не уснуть.

Придумав себе дела, Судья Хармы отправился будить дом и слуг, а Моран вышла на крышу снова.

– Баяр, ты где?

Она огляделась, обернулась и взмахнула клинками от неожиданности, обнаружив ассасина за своей спиной.

– Чуть не убила тебя. Как ты это делаешь?

Не раскрывая секретов бесшумной скрытности, Баяр молчал, и Амаранта перешла на эймарский, которого он не понимал:

– Посмотри, какие прекрасные мечи, Баяр: да, они короткие, но тяжелые и острые, будто только-только откованные. Они опасны и сейчас, но лишь магия архонта сделает их смертоносными по-настоящему. Потрогай.

Она протянула к ассасину клинки остриями вперед, и он догадался – осторожно провел пальцами по стали.

– Чувствуешь затертый рисунок имен? Клинки безымянны, и я держу души людей голыми руками. Будь у меня магия архонта, я могла бы выжечь их дотла и стать самым непобедимым в истории Мечом Хармы на арене Берсана. Две души: мужчины и женщины, и это неправда, что духи оружия не имеют пола, – мертвые его помнят, а живые – знают.

Амаранта взмахнула перед Баяром правым клинком, как Азелей когда-то махал оружием перед ее лицом, а Баяр даже не дрогнул.

– Вот этот – женский. Мне не дано видеть его цвет, но сколько же раз я ощущала его в прошлом! Свет уверенной силы, борьбы и часто – победы, свет воина, его имя – синий.

Она сделала выпад левым клинком, и Баяр невольно побледнел.

– Страшно? Ты умеешь предсказать оружие, это твой дар Хармы. Клинок мужчины, и он – другой: сильнее первого и его магия грознее. Она темна, неверна, как глубина бездны, и я не встречала ее прежде, ведь я никогда не пожимала зеленому архонту-химере руку. Я пожимаю ее сейчас и немного его боюсь. Интересно было?

Моран опустила мечи и Баяр сделал шаг вперед, к ней, не говоря ни слова, будто немым родился.

– Не подходи близко к человеку с оружием, Баяр, – сдержанно ответила Амаранта по-харматански.

Вернувшись в спальню Саттара, она положила мечи архонтов на прежнее место.