Обложка Велосипед судьбы

Велосипед судьбы

Павел Иевлев

0% прочитано
Стандартный
Павел Иевлев

Велосипед судьбы

Глава 1. Что нам делать с пьяным матросом

– Это плохой провод, – терпеливо объясняет Василиса. – Точнее, не то чтобы совсем плохой, но мне не подходит.

– Эй, девочк, не говори такой слова! – возмутился продавец, чернявый толстячок в большой, делающей его похожим на диковинный гриб, кепке. – Это лючий провод на рынок, слово тебе говорю!

– Какой он лучший? Это обычный бытовой установочный ПБПП! А я уже три раза сказала, что мне нужен ВББШв! Мне его по шпангоутам тянуть! Ваш пэбэ там перетрётся и закоротит нам всю проводку!

– Девочк, что ты понимаешь в провод? Я много лет продаваю электрический всякий штука! – продавец машет руками, показывая увешанную бухтами кабелей и связками сетевых шнуров, заваленную россыпями розеток, выключателей и плафонов лавку. – Я всё знаю за провод! Это провод привезли из один очень тайный срез, там такой наук был! Такой техник! Вах! Потом все умерли, конечно, но провод остался. Самый лучший провод, мамой клянус!

Но Василиса его не слушала.

– Вон с той катушки покажите ближе.

Продавец всплёскивает руками, разводит руками, заламывает руки и всячески выражает возмущённое непонимание.

– Девочк, этот провод – совсем не провод! Он не для электричество розетка! Он…

– Я вижу, это коаксиальный РГ. Я знаю, что он не силовой, разумеется. Но силового у вас нет, а коаксиал мне нужен для подключения внешней антенны…

– Вай, девочк, зачем плохо говоришь про мой товар? – решив, что руки выражают его эмоции недостаточно наглядно, продавец переключился на мимику лица.

Закатил глаза – выкатил глаза. Зажмурился – заморгал. Раскрыл рот – закрыл. Василиса подумала, что он сейчас похож на пойманную рыбу и, не удержавшись, хихикнула.

– Этот молодёжь совсем никакой уважение не иметь! – пожаловался продавец в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. – Зачем говоришь сильный провод нет? Вот сильный провод! Совсем сильный! Вах какой сильный, смотри!

Он принялся тыкать Ваське в нос огрызком кабеля.

– Он просто толстый, – терпеливо ответила она, – из-за того, что изоляция резиновая. А жилы тройка, алюминий. Мне такой не нужен. РГ покажете, или мне в другую лавку идти?

– Не надо другой лавка, – вздохнул продавец, – смотри свой эргэ, девочка-электрик.

– Я механик, – рассеянно ответила Василиса, пробуя кабель на изгиб и разглядывая оплётку экрана. – С волантера. Младший.

– Я уже боюсь увидеть вашего старшего, вах!

– Правильно боитесь. Он бы вам уже много всего сказал. Какой диаметр центральной жилы тут?

– Вай, ты такая умная, сама смотри! – обиделся лавочник.

– Ладно… – Василиса достала из сумки на поясе штангенциркуль. – Да, этот подходит. Мне тридцать метров. Почём будет?

– Сорок!

– За всё?

– За метр!

– Вы пошутили сейчас, да?

– Какой шутка! Ты покупать пришла или над продавец издеваться?

– Понятно. Ладно, я пошла.

– Эй, ты мой время потратила и совсем ничего не купила! У моего народа это обида и оскорбление!

– А у моего народа обида и оскорбление так цену заламывать!

– А какой твой народ, вредный девочк?

– Я цыганка. Цыганка Вася из табора Малкицадака! – Василиса откинула прядь волос, показывая тонкую золотую серьгу с чёрной каменной бусиной. – И если я пожалуюсь дяде Малки…

– Вай, зачем жалобы? Зачем Малки! Я уважаю Малки, все уважают Малки! Я тебе этот провод совсем даром отдам! По тридцать пять!

– Я ухожу!

– Шютка, слюшай, шютка! По тридцать. Это хороший цена!

– Не смешно. Пойду посмотрю, может, кто другой смешнее пошутит.

– Вай, ну зачем так? По двадцать пять тебе достаточно весело, младший цыганка с волантера?

– Я младший механик. А цыганка я потому, что меня торжественно приняли. За помощь табору. И двадцать пять всё ещё не смешно.

– За какие грехи Дорога наказала меня таким покупателем? Двадцать три, или называй своя цена!

– Восемь за метр, – быстро сказала Васька.

– Вах, какая трагедия! – всплеснул руками продавец. – Такая маленькая и уже сумасшедшая! Кто твои родители, почему они не заперли тебя в мягкий комната, чтобы ты не бродила по рынку и не пугала честных торговцев? Девятнадцать!

– Мой папа – капитан волантера и военно-морской офицер! Девять!

– Наверное, он слишком долго был в плавании и не воспитал тебя подобающим образом! Семнадцать, и учти, что ты уже оставила моих детей голодными!

– Судя по вашему возрасту, вашим детям давно пора зарабатывать самим! Девять с половиной!

– Я, конечно, имел в виду внуков, которых ты хочешь оставить без сладкого. А они его заслужили, клянусь! Слава Искупителю, они не такие противные как ты, девочка! Пятнадцать, и это крайняя цена!

– Я противная? Это вы ещё моего брата не видели! Десять!

– Великое Мироздание! У тебя и брат есть? Теперь я понимаю, почему Мультиверсум гибнет – два таких монстра в одной семье! Четырнадцать, и это уже грабёж!

– У меня есть даже кот. И мама. Но всё равно десять.

– Вай, девочк, десять уже было! Ты должна сказать «одиннадцать», мы торгуемся!

– А я не дам больше десяти. Вот триста за всё, – она выложила на стойку стопку лёгких белых монет. – И мы оба знаем, что это гораздо больше, чем вы заплатили сборщикам.

– Девочк, слюшай, кто так торгуется? И ты совсем не учитываешь накладные расходы! Ты думаешь, содержать этот лавка совсем ничего не стоит? Да я пойду по Мультиверсуму с протянутой рукой, если меня будет так обирать каждый ребёнок!

– Я не ребёнок, мне почти шестнадцать.

– Давай свои триста, – буркнул продавец. – Ишь, шестнадцать ей. Сопля этакая.

– Кстати, – раздался голос за Васькиной спиной. – По местным законам в шестнадцать наступает совершеннолетие. Ты знала?

Василиса обернулась. Худой чернявый парень в круглых чёрных очках с металлическими боковушками, немного похожих на винтажные сварочные, держит за руль пыльный велосипед и улыбается.

– Нет, – ответила она, – не знала. Я тут совсем недавно.

– Я Данька, Даниил.

– Василиса. И если этот лавочник будет вот так отмерять тридцать метров, то я не поленюсь перемерить!

– Очень глазастый девочк! – пожаловался продавец. – И такой вредный! Ладно, вот тебе ещё метр сверху! Довольна, разорительница моей торговли?

– Спасибо, было приятно иметь с вами дело, – Васька подхватила с прилавка массивный моток кабеля.

– Вешай на руль, – сказал парень. – Помогу отвезти.

– Спасибо. Тут недалеко …

– Слушай, ваш волантер видно из любой точки города! Он же над площадью висит!

– Ой, точно, – рассмеялась Василиса, – я и не подумала. Вот я балда!

– Ты так классно с ним торговалась! Я прям заслушался, – сказал Данька, ведя велосипед рядом.

– Это я у цыган нахваталась, пока с табором кочевали. Вот кто действительно умеет, а я так…

– А ты правда цыганка?

– Honoris causa1.

– Ого, ты знаешь латынь?

– Ого, ты понял, что я сказала?

Они посмотрели друг на друга и заржали хором.

1 Honoris causa (лат.) – почётная степень, полученная «за заслуги».

– Меня приняли в табор. Это ничего не значит, на самом деле, – объяснила девочка. – Просто жест благодарности за… Неважно, за что. Но мне нравится представляться «Цыганка Вася». Люди смешно реагируют.

– Просят погадать?

– Иногда, – фыркнула Василиса. – Чаще проверяют кошелёк.

– А ты что?

– Смотрю мудрым взглядом и говорю: «Судьба твоя покрыта туманом неизвестности, тебя ждут великие испытания и большая любовь! Позолоти ручку, яхонтовый!» Меня тётя Симза научила.

– И как, золотят?

– Не знаю, я пока всего один раз попробовала. Но мужик почему-то вырвал руку и убежал. Может, у меня взгляд недостаточно мудрый?

– А покажи!

Василиса надула щёки, выпучила и слегка скосила к носу глаза.

– Как по мне – премудрейший! – заявил парень. – Я бы позолотил.

– Может, мне однажды повезёт. Вот, пришли.

***

На краю площади висит над землёй волантер. Огромный, отливающий тёмным металлом дирижабль с каплевидным твёрдым баллоном, крестовидным оперением руля и двумя мотогондолами на выносных штангах.

– Даже не верится, что вижу настоящий волантер, – сказал Даниил. – О них куча легенд ходит. «В древние времена, когда над Дорогой парили волантеры…»

– Я ни одной легенды не слышала, – призналась Василиса. – Хотя я на нём младший механик. Ну и капитанская дочка заодно.

– Капитанская дочка? – рассмеялся Данька. – Это очень смешно.

– Почему?

– Когда по морям ходили парусники, то «капитанской дочкой» называли плётку-девятихвостку, которой наказывали провинившихся матросов. «Капитанская дочь тебя уложит в постель» – матросский фольклор.

– Ничего себе! Я не знала. Мой отец служил в военном флоте, но на подводной лодке. Парусов у них не было, плёток, я надеюсь, тоже.

– И песню не слышала?

– Какую?

Данька поставил велосипед на подножку, упёр руки в бока и запел, слегка приплясывая на манер ирландской джиги:

What will we do with a drunken sailor,

What will we do with a drunken sailor,

What will we do with a drunken sailor,

Early in the morning?

https://music.yandex.ru/album/19006882/track/89512614

– Что нам делать с пьяным матросом? – перевела Васька.

– Ну да. Представь себе – парусник несколько месяцев в рейсе. Приходит в порт, матросов отпускают на берег… Куда они идут?

– Куда?

– В кабак, разумеется. Ну, ещё в… Неважно.

– Я поняла. И что?

– И вот, надо отправляться дальше. Поднимать якорь, ставить паруса, всё такое. А матросов под утро принесли на борт пьяными в стельку, они лежат на палубе вообще никакие. И что с ними делать?

– И что же?

– Ну, песня длинная, там много разных предложений выдвигается. Побрить живот ржавой бритвой, например

– Shave his belly with a rusty razor,

Shave his belly with a rusty razor,

Shave his belly with a rusty razor,

Early in the morning? – пропел он на тот же разухабистый мотив.

– Зачем? – удивилась Василиса.

– Понятия не имею. Там много странного – посадить его в шпигаты с трубкой: «Put him in the scuppers with a hawse pipe on him». Или связать его бегущим канатом: «Truss him up with a runnin’ bowline», что вообще не очень логично, потому что как он работать тогда будет? А вот ещё: «Stick on ‘is back a mustard plaster».

– Поставить горчичники?

– Ага. Представь, какая жестокость! Но я про этот куплет:

Put him in bed with the captain’s daughter.

Put him in bed with the captain’s daughter.

Put him in bed with the captain’s daughter.

Early in the morning?

– Да уж, – покачала головой Василиса, – какие бездны смыслов открылись мне внезапно. Не знаю, как на это реагировать. Я ведь всё равно капитанская дочь, ничего не поделаешь.

– Я тебя не обидел случайно? – спросил Данька.

– Да вроде бы нет… – сказала, подумав, Василиса. – А пытался?

–Что ты! С какой стати вдруг?

– Знаешь, – сказала Васька серьёзно, – я тебя лучше сразу предупрежу. Если тебе покажется, что я странная – то знай, тебе не кажется. Я странная.

– И в чём это выражается?

– Видишь ли, когда мне было двенадцать, мы с семьёй попали в одно удивительное место2. В общем, там было неплохо, мне даже нравилось. Много техники, моторов, станков, инструмента всякого. Люди интересные. Но ни одного ребенка, кроме меня и брата. Так что я просто не умею общаться. Не понимаю намеков, культурных контекстов и когда говорят одно, а имеют в виду другое. Так что если ты мне подаёшь какие-то неявные сигналы, на которые я должна отреагировать как нормальная девочка, то лучше не надо. Я ненормальная девочка. Так вышло.

2 Эта история описывается в книге «Локальная метрика».

– Вот теперь уже я не знаю, как реагировать, – озадачился парень.

– У меня уже были из-за этого проблемы, – вздохнула Василиса, – поэтому решила предупреждать сразу.

– Неожиданно, – сказал задумчиво Даниил. – Попробую не подавать неявных сигналов.

– Спасибо.

– Спрошу прямо – у тебя какие планы на вечер?

– Растянуть силовую проводку по каютам, развести селекторную связь между ходовой рубкой и машинным отделением, установить кронштейн внешней подвески для прожекторов, промерить установочные места под антенну РЛС…

– Стоп-стоп, я понял. Ты очень-очень занята…

– А ты как думал! Но я могу пересмотреть своё расписание ради чего-нибудь важного, или интересного, или прикольного.

– Правда? Тогда я осторожно, стараясь не подавать неявных сигналов, приглашаю тебя в гости.

– К себе?

– Нет, тут я живу в общежитии, где режим и скукотища. Только ночую, и то редко. Сегодня я собирался пойти к друзьям, и мне кажется, что тебе будет там интересно. Они забавная пара.

– Прости, но я уточню. Ты приглашаешь меня пойти с тобой в гости к неким людям. В качестве кого?

– Не понял.

– Вот пришли мы, допустим. И ты такой: «Привет! А вот и я! А это – Василиса! Она…» Она что?

– «Привет, а вот и я! Наливайте чай, несите пряники! А это Василиса – странная девочка, которую я увидел сегодня на рынке! Мне понравилось, как лихо она торгуется с Багратом, я решил познакомиться и пригласить её к вам! Это ничего не значит сейчас, но может быть, мы однажды подружимся!» Как тебе такой совершенно явный сигнал?

– Пожалуй, – задумчиво сказала Василиса, – мне нравится эта формулировка. Прости, если мои закидоны тебя напрягли.

– Ничего страшного. Я собирался в пять по местному, но, если ты ещё будешь занята…

– Нет, не буду. Надо как-то специально наряжаться? Вечернее платье?

– У тебя есть вечернее платье?

– Я похожа на человека, у которого оно есть?

– Честно говоря, не очень. Ты больше похожа на человека, у которого есть потёртый, замасленный и драный, но любимый комбинезон.

– Ты прав. Он классный и очень удобный. С наколенниками. Я из него немного выросла, но выкидывать жалко.

– Значит, я в тебе не ошибся. Буду тут в пять!

Данька запрыгнул на велосипед и помчался вдаль по улице. Василиса посмотрела ему вслед секунд пятнадцать, потом решила, что хватит, вздохнула, закинула на плечо бухту кабеля, и затопала тяжёлыми ботинками вверх по трапу.

– Интересно, а мне пошло бы вечернее платье? – спросила она вслух.

Мироздание привычно уклонилось от ответа.

***

– Ты правда решила пойти в этом? – спросил Данька. – Я думал, ты шутишь.

Василиса вышла на трап в комбинезоне, имеющим явные признаки того, что в нём упорно ползли в трюме между шпангоутов, зажав в зубах конец провода, который, кстати, оставил следы на физиономии. В одной руке у неё кусачки, в другой – упаковка крепёжных стяжек.

– Нет, конечно. Я всё-таки не настолько странная. Просто заработалась, а потом увидела на камере, что ты уже приехал. Я как раз камеру настраиваю, а то из рубки обзор только вперёд. Решила выйти и сказать, что я переоденусь и буду готова. Поднимешься на борт?

– А можно? Капитан не будет против?

– Можно, я думаю. Тем более, что на борту никого, я тут старшая по званию.

– Круто. Я никогда не видел волантер внутри. Да что там – никто не видел!

– Тогда пошли, – махнула рукой девочка.

Они прошли по коридору мимо дверей кают.

– Вот здесь я живу, – сказала Васька. – Внутрь не приглашаю, потому что у меня жуткий бардак. А вот кают-компания. Подождёшь меня тут?

– А если кто-то придёт?

– Скажешь, что мой гость. Они не кусаются. Впрочем, вряд ли кто-то придёт, у нашего штурмана дети родились, сразу трое. Куча хлопот, все ему помогают. Ты предпочитаешь вежливо или быстро?

– В смысле?

– Вежливо предложить тебе чаю, быстро – пойти переодеться.

– Тогда быстро. Чаем нас и так напоят.

– Отлично, жди здесь.

Василиса исчезла в коридоре, оставив парня разглядывать интерьеры.

Вернулась одетая в рубашку и джинсы, со слегка влажными после душа волосами.

– А ты быстро, – удивился Данька. – Я думал, будешь час красоту наводить.

– А надо было наводить?

– Нет, ты и так симпатичная.

– Да, мне говорили, – кивнула Василиса, – хотя я себе не очень нравлюсь. Нос, щёки, веснушки…

– Веснушки – это здорово!

– Когда они не у тебя на носу. Я бы своими охотно поделилась. Пойдём?

– Пошли. У вас тут красиво!

– Слишком пафосно, на мой взгляд, – сказала Василиса, спускаясь по трапу, – вся эта бронза… Мы думаем, это был прогулочный вип-лайнер, поэтому трюм крошечный, а каюты огромные. Лучше бы наоборот. В моей можно в футбол играть.

– Какая ты практичная!

– Ох, я опять веду себя не как нормальная девочка? Мне тетя Симза в таборе постоянно выговаривала, что если я не исправлюсь, то мама не сможет меня выдать замуж! Потому что девочки так себя не ведут. Но я что-то не очень хочу замуж. Не сейчас, уж точно. Кстати, я тебя весь день проклинала, надеюсь, тебе икалось.

– За что? – удивился Данька.

– Песня твоя дурацкая привязалась насмерть. Ползаю в трюме, протягиваю сигнальный кабель от камеры, и пою, как дура:

Что нам делать с пьяным матросом,

Что нам делать с пьяным матросом,

Что нам делать с пьяным матросом,

Этим ранним утром?

Может, увлечь его соцопросом,

Чтоб озадачить внезапным вопросом,

И засосать его пылесосом,

Этим ранним утром?

– Отличные слова! Сама придумала?

– Ага. Я английский не очень хорошо знаю, а песня никак не отлипает, пришлось на ходу выдумывать:

Может, закрыть его шлюзовой дверью,

И просверлить ему голову дрелью,

Чтоб оснастить пулемётной турелью,

Этим ранним утром?

– Вот такие глупости у меня в голове, – вздохнула Васька.

– Мне нравится! – заявил Даниил. – Надо обязательно Сеньке спеть. Он будет в восторге.

– Кому?

– Ах да, я же забыл сказать! Мы идём в гости к Сене и Ирке. Они пара, живут вместе. Сенька любит петь всякую ерунду под гитару, ему твоя песня точно понравится.

– Вдвоём живут? А сколько им лет?

– Ирка моя ровесница, ей семнадцать. А Сеня – не знаю точно. Но старше. Здесь совершеннолетие с шестнадцати, из-за корректоров.

– Ты сказал «корректоров»?

– Ну да. Блин, всё время забываю, что ты тут недавно. Да не напрягайся, Сеня с Иркой забавные. Вот, мы уже пришли.

***

Красивый старый дом викторианского стиля, тяжёлые дубовые двери ведут на широкую сумрачную лестницу. Второй этаж, дверь налево, поворотный звонок издаёт мелодичный бронзовый «бряк-бряк».

– О, привет, Данька, – высокий, худой, какой-то дёрганный, с нервным узким лицом парень.

– Здорово, Сень. А это…

– Девчонка с дерижопеля по прозвищу «Василь Иваныч». Я в курсе.

– Меня так только папа зовёт, – недовольно сказала Васька, – юмор у него флотский. А ты откуда знаешь?

– С главмехом вашим общался насчёт одного устройства. Да проходите вы, что встали? У меня чайник как раз на подходе…

В квартире всё узкое и высокое – потолки метра четыре, но в коридоре можно коснуться обеих стен одновременно. В гостиной старые скрипучие кресла, низкий столик, камин с остывшим пеплом внутри, деревянная обшивка каменных стен, вычурные бра и бархатные шторы на стрельчатом мозаичном окне от пола до потолка.

– Какая странная архитектура! – сказала Василиса.

– Да пофиг, – отмахнулся Сеня. – Это ж не наше, это Ирке Школа выделила, когда она наотрез отказалась в общежитии жить. Тут, в Центре, до черта пустого жилья, можно было выбрать что-нибудь менее готичное, но ей нравится, а мне всё равно. Я и не в таких местах жил.

Он снял с небольшого горящего примуса медный начищенный чайник и внезапно заорал в глубину квартиры:

– Ирка! Выползай из норы! У нас гости!

Где-то зловеще скрипнула дверь, из тёмного коридора послышались лёгкие шаги.

Ирка оказалась девушкой, выглядящей моложе своих семнадцати, – хрупкой, тонкокостной, почти прозрачной. Футболка на несколько размеров больше с мрачным принтом и мешковатые бесформенные штаны только усиливают это впечатление. На лицо свисает радикально чёрная чёлка с одной красной прядью, глаза закрыты беспросветно чёрными очками с боковинками – точно такими же, как у Даниила, – губы подведены тёмной помадой, в крыле тонкого прямого носа колечко пирсинга.

В руке у девушки кисть, худые руки испачканы краской.

– Привет, народ! – сказала она, глядя между ними. Очки не позволяют понять, куда направлен взгляд. – Подождите пару минут, ладно? Мне надо несколько мазков ляпнуть, а то краски сохнут. Заодно зацените очередную мазню, скажете, какая я бездарность. А то Сенька всё время врёт, что ему нравится.

Она развернулась и исчезла в сумраке коридора. Где-то там проскрипела и гулко хлопнула дверь.

– Явление Ирки народу! – засмеялся Данька. – Не пугайся, Вась, она всегда такая.

– И вовсе я не вру, – буркнул обиженно Сеня. – Она клёво рисует. Я ни хрена в этом не понимаю, но мне нравится. Шизовато, конечно, ну так и жизнь у нас… Чаю кому?

Чай налили всем. Сенька принёс откуда-то блюдо с пирожками.

– Если вы, барышня, рассчитывали на ужин, то извиняйте, – сказал он Василисе. – Мы с Иркой живём как птички божии – поклюём, что попадётся, и дальше летим. Хозяюшка из неё никакая, да и я по другим делам. Хорошо, что кондитерская рядом.

– А можно не на «вы»? – спросила Васька. – Мне как-то неловко.

– Просто фигура речи, – отмахнулся парень. – Не бери в голову. Обращение «барышня» требует куртуазии. Так-то я гопник невоспитанный, детдомовский, просто притворяюсь. Это Ирка у нас из мажоров.

– Передо мной не надо, я не аристократка, – улыбнулась Василиса. – Просто младший механик с волантера. Могу только завидовать чужим талантам, сама и котика не нарисую.

– Зато песни сочиняет! – заявил Данька. – Сень, у тебя гитара далеко?

– Сейчас принесу.

Он встал и удалился в коридор, тут же растворившись среди мрачных теней этого готического особняка.

– Ну зачем ты? – укоризненно сказала Василиса Даньке. – Это просто плохо рифмованная чушь. Мне стыдно будет.

– Поверь мне, всё будет отлично. Я серьёзно, вот увидишь.

Сеня принёс потертую гитару вида скорее стройотрядовского, чем академического. На такой надо лабать в пьяном угаре три аккорда в ми-миноре у костра, но он пробежался по струнам затейливым перебором не без изящества. Подтянул колок, пробежался ещё раз и вопросительно посмотрел на Даньку.

– На мелодию Drunken sailor, но чуть в другом ритме. Давай, Вась, напой.

Девочка закатила глаза, вздохнула, и, преодолев смущение, негромко запела: «Что нам делать с пьяным матросом…»

Сеня моментально подхватил мелодию, узнаваемую, но и отличающуюся от оригинальной из-за чуть другого размера текста:

Что нам делать с пьяным матросом,

Что нам делать с пьяным матросом,

Что нам делать с пьяным матросом,

Этим ранним утром?

Может, назначить его альбатросом,

И запустить в небеса с перекосом,

Чтобы обрызгать поля хлорофосом,

Этим ранним утром?

– Ну, круто же? – сказал Данька в проигрыше и подхватил приятным, чуть хрипловатым голосом:

Может, отправить его в подземелье,

И накормить там его карамелью,

Чтобы избавить его от похмелья,

Этим ранним утром?

– А тема, – согласился Сеня и запел сам:

Может, прочесть ему мемуары,

Дав по башке чехлом от гитары,

Чтобы ему долго снились кошмары,

Этим ранним утром?

– Может, скрестить его с эскимосом? – послышалось от двери звонким, почти детским голосом. Оказывается, Ирка уже вернулась и с интересом наблюдала за происходящим.

Или украсить мощным засосом? – продолжила Василиса.

И закопать его под откосом! – подхватил Сеня.

Этим ранним утром! – спели все хором.

– А вы тут без меня вовсю развлекаетесь, да? – спросила Ирка. – Ну и чёрт с вами. Я зато докрасила очередное епическое полотно. Будете смотреть?

– Конечно будем, Ир, – сказал Данька. – Кстати, это Василиса.

– Привет, Василиса. Ты откуда взялась, такая нормальная?

– С волантера. А я нормальная?

– На фоне нашей компании? Ещё какая. Приятно посмотреть. Девочка-припевочка.

– Быть механиком на волантере теперь норма? Шататься по Мультиверсуму с цыганами – девочковая припевочность?

Василисе отчего-то стало обидно, хотя, если честно, ненормальной она себя вовсе не считала. Может быть, слегка странной, но не более.

– Не обижайся, – примирительно сказала Ирка, – дело не в тебе. Дело в нас. Пойдём, ты поймёшь.

***

Небольшая, но очень светлая комната с окном во всю стену. На столе, стульях, кожаном диване и просто на полу валяются кисти, давленые тюбики с краской и из-под краски, рамки, скомканные наброски и карандашные скетчи, измазанные красками тряпки, пустые чашки и тарелки, просто какой-то мусор. Но всё это теряется на фоне стоящих вдоль стен картин.

Посмотрев на них, Василиса вдруг поняла, что имела в виду Ирина, говоря про ненормальность. Картины были, пожалуй, красивые, техникой рисунка автор владеет, но… Девочка долго ходила и рассматривала их, одну за другой, пытаясь понять, что же не так. Внезапно осознала, что в комнате тишина и все смотрят на неё.

– Что-то случилось, Вась? – спросил Данька.

– Почему ты так решил?

– Ты уже минут десять стоишь, смотришь и молчишь.

– Правда? Не заметила. Пыталась рассмотреть… Не знаю что. Как будто картины нарисованы не на двухмерном холсте, а на чём-то, имеющем объём, и, если заглянуть за верхний слой краски, то там можно увидеть то, что отражается на поверхности. Как будто картина – проекция того, что под ней. Или за ней. А может, и внутри неё. Глупость сказала, да?

– Вот! – торжествующе сказала Ирка. – Обычная девчонка разглядела, а вы?

– Ты что, без очков рисовала? – спросил её Данька.

– Именно! А ты не понял?

Парень снял свои тёмные закрытые окуляры. Под ними оказались невообразимо синие, пронзительно-кобальтовые глаза.

– Да, действительно… – он пристально разглядывал стоящую на мольберте, блестящую свежей краской картину. – Ирка, ты талант. Не знаю только, хорошо ли это.

– А разве талант может быть не хорошим? – спросила Василиса.

– Он может быть небезопасным. Для его носителя.

– Дань, хватит меня опекать! Ты больше не мой куратор! Я самостоятельный корректор! – сердито сказала Ирка.

– Ир, не сердись, – примирительно сказал Даниил. – Но если так пристально смотреть в бездну, то она посмотрит в ответ. А если при этом пытаться рисовать её портреты…

– То что?

– Не знаю. Но меня это немножко пугает. А тебя нет?

– Чуть-чуть, – призналась девушка. – Но оно того стоит.

– Простите, – сказала Василиса, – вы же все корректоры, да?

– Данька и Ирка – да, – сказал Сеня. – А я так, за этой тощей девицей присматриваю. Чтобы её ветром не унесло.

– Сам-то не больно толстый… – огрызнулась Ирка. – А что, ты не любишь корректоров?

– Мне однажды сказали: «Ни в коем случае не связывайся с синеглазыми!» А я, кажется, связалась!

– И кто тебе такое сказал? – спросил Сеня.

– Одна женщина, курьер. Она и сама…

– Аннушка! – хором сказали Данька и Ирка.

– Вы её знаете?

– Я знаю, – сказал Данька. – Она вообще легенда Школы. Единственный корректор, ушедший в свободное плавание. Громко, со скандалом и руганью, по идеологическим соображениям.

– Насчет скандала охотно верю, – сказала Василиса. – Она такая. А что за соображения?

– Ты вообще насколько в курсе насчет корректоров?

– Ни насколько.

– Тогда это слишком длинный разговор для вечера. Пойдёмте лучше пить чай и песни петь!

– Так что же нам делать с пьяным матросом? – спросил Сеня, взявшись за гитару.

Может, покрасить его купоросом,

И прикрутить болтами к колёсам

Чтоб не болтал языком, как опоссум,

Этим ранним утром?

***

– Тебе понравилось? – спросил Данька, прощаясь с Василисой у трапа.

– Пожалуй, да, – ответила она. – Хотя у меня осталось много вопросов.

– Тогда ты не будешь против, если я случайно встречу тебя завтра?

– Совершенно случайно? – засмеялась Василиса.

– Абсолютно!

– Тогда не против. Встречай.

Глава 2. В очках и на велосипеде

– А что за мальчик ошивается у нашего трапа, делая вид, что никого не ждёт, дочь? – спросил за завтраком Василисин папа, Иван.

– В очках и на велосипеде?

– О, так ты в курсе?

– Догадалась. У меня не так уж много знакомых.

– Симпатичный? – заинтересовалась мама.

– Не знаю, дорогая, я не присматривался, — пожал плечами отец.

– Вась?

– Я пока не решила, мам. Вот позавтракаю – и уточню этот вопрос.

– Хорошо, что у тебя появляются друзья, – вздохнула мама. – Всё-таки в твоём возрасте должно быть что-то, кроме железок.

– Он просто знакомый.

– Но он тебе нравится?

– Мам! Я вчера его в первый раз увидела! Парень как парень.

– Значит, нравится.

– Ну, может быть, немножко. Он интересный. Спасибо, было очень вкусно. Я на рынок, поищу силовой кабель.

– На рынок? – спросил папа.

– Именно. И не надо так на меня смотреть! Кабель сам себя не купит!

***

– Знаешь, тебе нужен велосипед, – сказал Данька. – Тут с ним очень удобно. Всё слишком близко для машины, но далековато для пеших прогулок. Особенно с мотком провода.

– Пока что моток едет на твоём велосипеде, – заметила Василиса.

– Но если бы у тебя был велосипед, то мы могли бы покататься вместе. И я показал бы тебе что-нибудь интересное.

– Мне пока всё интересно. Я почти ничего не видела. Но наш главмех куда-то умотал с нашим штурманом, и там, кажется, встрял в какие-то неприятности1. Я думаю, всё обойдется, он дядька умный, но пока переоборудование волантера на мне и папе.

1 Эта история описана в книге «Последний выбор».

– И у тебя не найдётся даже пары часов?

– У меня же нет велосипеда, – вздохнула Василиса. – Хотя я вообще-то люблю кататься.

– Давай зайдём в одно место? Это практически по дороге.

Они свернули в проулок и вскоре вышли к небольшому магазину, красноречиво украшенному велосипедами – целыми и частями. Один, небольшой, висит над дверью вместо вывески, другой, навороченный и современный, стоит в витрине, ещё два, изящных, винтажных, с дамской низкой рамой, превращены в украшения – в передних корзинах и на багажниках расставлены цветочные горшки. Вьющиеся растения оплели рамы, превратив их в затейливые кашпо.

– Ты довольно настойчив, – сказала Василиса.

– Это плохо?

– Не знаю пока. Но я очень не люблю, когда на меня давят.

– Прости, ни в коем случае не хотел давить. Просто… Ну, в общем, если я слишком тороплюсь, то причина в том, что я корректор. У нас чертовски странная жизнь.

– А куда именно ты торопишься? В данном случае.

– Показать тебе что-нибудь интересное!

– Этот ответ кажется мне уклончивым и не вполне искренним. Кроме того, ты так и не рассказал ничего о корректорах.

– Я расскажу, честно! Но велосипед тебе в любом случае пригодится, давай зайдём?

В лавке велосипеды стоят рядами, висят на стенах и закреплены на вертикальных держателях посередине.

– Ого, сколько их! – удивилась Василиса.

– У меня, девушка, самый большой выбор в Центре! – продавец оказался сухоньким старичком, одетым старообразно и немного странно. В короткие штаны с гетрами и высокими ботинками, твидовый пиджак с жилетом и клетчатое кепи. К такому наряду пошёл бы велосипед «пенни/шиллинг», тот, который с огромным передним колесом и маленьким задним. И парочка таких заботливо выставлены в центре зала. Но в лавке полно современных моделей, с амортизаторами, составными рамами и развесистыми переключателями передач.

– Мне везут велосипеды из всех срезов, ни в одном из миров вы не найдёте такого разнообразия! У меня есть велосипед для любого! Хотите небрежно фланировать по городу, демонстрируя вашу красоту? Вот дамские круизеры, с удобным сиденьем и низкой рамой, неспешные, но элегантные. Они отлично походят даже тем, кто предпочитает пышные юбки.

Васька фыркнула от идеи «демонстрировать красоту».

– Нужна рабочая машинка? – тут же переключился продавец. – Вот, обратите внимание – трициклы с кузовом. Грузи и вези! Есть попроще, с приводом на одно колесо, а вот эти, посмотрите, с дифференциалом на задней оси. Они гораздо устойчивей на ходу, хотя и немного дороже. Их делали в одном интересном срезе, но больше, увы, не делают, потому что некому.

– Ну уж нет, на таком не покататься, а груз проще машиной привезти, – не вдохновилась Василиса.

– Может быть, вам для спорта? Велосипед отлично влияет на осанку и формирует линию бедра! Вот то, что нужно, – карбоновая рама, тридцать две передачи, весит как пушинка, мчится как пуля!

– Михал Юрич, – тихо сказал Данька. – Покажите дорожные.

– Даниил, вы просто не романтик! – расстроился продавец. – Девушкам надо, чтобы красиво! А нам – чтобы на них любоваться. Велосипед – это больше, чем средство передвижения! Это эстетика! Это радость! Представьте вашу девушку на этом идеальном байке – тонкая рама, изящные колеса, обтягивающие велосипедные шорты…

– Не надо представлять меня в велосипедных шортах, пожалуйста, – попросила Василиса. – Меня вполне устраивают обычные. И действительно, покажите дорожные модели. А эта гоночная, её тонкие колёса на здешней брусчатке превратятся в зубчатые шестерёнки.

– Молодёжь стала удручающе практична, – вздохнул продавец. – А как же безумства?

– Моя жизнь кажется вам недостаточно безумной, Михал Юрич? – тихо спросил Данька.

– Убедил, – сказал тот после паузы. – Пойдёмте смотреть дорожные.

Велосипед своей мечты Василиса увидела сразу и рассуждений продавца больше не слушала. Синий, с простой крепкой рамой, без излишеств вроде двойного подвеса или модных амортизаторов, зато сидение широкое, мягкое и подрессоренное, а не модная узкая жёрдочка, на которой непонятно чем и сидеть. Прямой руль, дисковые тормоза, передач не слишком много, зато механизм надёжный.

Решительно выдернула из стойки, прокатила по полу взад-вперёд, пощёлкала манетками переключалок, попробовала тормоз, прокрутила, подняв заднее колесо, педаль.

– Девушка разбирается, – сказал Даньке продавец.

– Да, я сам бы его выбрал, – согласился тот.

– Сколько такой стоит? – спросила Василиса и тут же осеклась, осознав, что денег-то у неё и нет.

– Зависит от платежного средства, девушка. Это Центр, здесь сходятся пути всех караванов и поэтому сложная система денежных эквивалентов.

– Я заплачу, Михал Юрич, – сказал Данька.

– Ни в коем случае, – сказала Васька сердито. – Пешком похожу, это тоже полезно. Для линии бедра. Хотя… У меня есть топливные купоны Терминала. Мне ими остаток зарплаты выплатили.

– И много их у вас? – неожиданно заинтересовался продавец.

– Вот, – девушка достала из поясной сумки пачку тонких пластиковых карточек размером с визитку. На них логотип и цифровой код, но никакого очевидного номинала. Василиса сначала забыла поинтересоваться, чего они стоят, просто сунула в кармашек, а потом забыла выложить.

– Да вы состоятельная особа! – продавец провёл над каждой карточкой ручным сканером. – Терминал имеет перед вами обязательства в размере нескольких десятков тонн топлива.

– Вы принимаете такие?

– Конечно. Эти купоны очень ценятся караванщиками, я расплачусь ими за следующую поставку.

– И сколько нужно за этот велосипед?

Продавец отделил от стопки одну карточку и подвинул остальное к Василисе.

– Этого более чем достаточно, я дам вам сдачу в оборотных монетах Центра. Поздравляю с удачной покупкой. Нужно что-то ещё? Инструменты, запчасти, смазки?

– Инструмента и смазок у меня полно, я же механик. А вот запасную цепь, пару камер, трос привода в оболочке, комплект тормозных колодок…

– Понятно, сейчас всё упакую. Вы очень разумная и предусмотрительная девушка!

– Спасибо, мне это уже говорили.

***

– Ты обиделась? – спросил Данька, пока Василиса регулировала сиденье.

– Я расстроилась. Мне не нравится, когда решают за меня. Даже родители. Но они хотя бы формально имеют на это право, которым, к слову, никогда не злоупотребляют. Я думала о тебе лучше, поэтому слегка разочарована.

– Прости, я совсем не хотел тебя обидеть. Наоборот, хотел сделать подарок. Понимаешь, я же корректор. У меня куда больше денег, чем мне нужно. Они мне, собственно, вообще не нужны, у меня есть всё нужное, а если понадобится что-то, мне достаточно попросить у Школы. Поэтому это был бы совершенно ни к чему не обязывающий тебя жест. Но я не подумал, что ты можешь отнестись к этому иначе. Не сердись на меня! У меня тоже не очень большой опыт общения не по работе.

– Подарок – это, например, цветы. Но не велосипед. Это разные вещи.

– Ты любишь цветы?

– А что, если я механик, то должна любить только болты эм-восемь на тридцать два?

– Блин, я опять тебя обидел, да? Да что ж такое…

– Ладно, будем считать, что просто не твой день. Но велосипед мне нравится, так что купить его было, пожалуй, неплохой идеей. Кроме того, я узнала, что у меня, оказывается, есть деньги. А теперь я поеду домой. То есть, на волантер, потому что обычного дома у нас нет. Там километр проводов надо протащить, а в подпалубном пространстве узко, папа там застрянет, как тот пьяный матрос.

Что нам делать с пьяным матросом, что нам делать с пьяным матросом? – тихо запела она, затягивая крепление подседельной трубки.

Может, простить его, ради бога,

И не судить его слишком строго,

Он ничего не хотел сделать злого,

Этим ранним утром? – подхватил Данька.

– Не подлизывайся. Я всё равно сержусь. Правда, больше на себя.

– Давай чуть-чуть прокатимся? Я не задержу тебя надолго!

– Зачем?

– Ну вот смотри. До волантера три квартала, пара минут. Ты закопаешься в своих проводах, потом вылезешь – а уже вечер, темно. А как же испытать новый велосипед? Неужели совсем не хочется?

– Хочется, – вздохнула она. – Но не с мотком же кабеля на руле.

– Давай закинем его на волантер, прокатимся и вернёмся. Это будет быстро, клянусь!

– Ты помнишь, что сегодня не твой день?

– Я верю в то, что всё можно исправить!

– Или ещё больше испортить… – скептически ответила Василиса. – Ладно, давай прокатимся. Действительно, надо же испытать новый велик.

***

Велик оказался хорош. Катился легко, охотно набирал скорость от лёгкого касания педалей, прекрасно управлялся и тормозил, и даже почти не тряс на брусчатке. Василисе так понравилось ехать, что она успокоилась и перестала сердиться на Даньку. В конце концов, она и сама довольно неловкая в отношениях.

До волантера добрались мигом. Васька взбежала по трапу, кинула бухту кабеля на пол гондолы, крикнула в коридор: «Я скоро буду, не теряйте!», – и спустилась обратно.

– Куда поедем? – спросила она.

– Держись за мной!

Они поехали по прямой широкой улице, вполне заслуживающей названия проспекта. Василиса отметила про себя, что машин тут совсем немного, а те, что есть, в основном грузовые. Маленькие такие грузовички, ближе к большому пикапу, которые развозят продукты по лавкам и магазинчикам. Видимо, личные машины тут действительно не нужны, не такой уж большой город. А вот велосипедистов хватает. В основном прогулочного стиля – небыстрых и неспортивно одетых, катящихся неторопливо и беседующих друг с другом.

Вскоре город кончился – внезапно, без пригородов, как обрезанный. Дома, дома, дома – раз, и дорога идет среди полей.

– Куда мы едем? – спросила Василиса.

Данька притормозил, поравнявшись с ней, протянул руку, коснувшись её локтя, и мир моргнул. Вокруг встала сумрачная туманная перспектива Дороги – странного межпространства, сквозного пути, проходящего нигде и везде одновременно.

– Зачем? – спросила Васька, в очередной раз удивившись, как глухо и странно звучат тут голоса.

– Нам сюда! – Данька показал на проявившийся боковой съезд.

Над ними зажглось яркое солнце, под колёса покатилась трава. Васька нажала на тормоз и встала, слегка проскользив задним колесом по влажной зелени.

– Смотри, какие цветы! – сказал Даниил, обведя вокруг широким жестом руки.

Цветы действительно были замечательные. Огромные, размером с два кулака соцветия поразительно сочных оттенков. Синие, лиловые, багровые, пурпурные и оранжевые, они росли неровно разбросанными островками посреди поля невысокой травы, раскинувшегося до горизонта. Как будто их высыпали пригоршнями разноцветного бисера на зелёное одеяло.

– Красиво, да? – спросил парень. – Ты же любишь цветы?

– Это красиво, – мрачно вздохнула Василиса. – И я люблю цветы. Но пожалуйста, немедленно отведи меня обратно.

– Что-то не так?

– Всё не так.

– Я не понимаю, правда… Я хотел сделать тебе приятное!

– Послушай, Дань. Я думаю, ты, правда, хотел как лучше. Но ты так ничего и не понял. Ты снова решил за меня. Ты не спросил, хочу ли я оказаться в другом мире, в полной зависимости от спутника, без которого мне не выбраться. В мир, который, я уверена, погиб, и в котором мне не выжить. Фактически, я сейчас твоя заложница. Почему ты думаешь, что это должно быть приятно?

– Я не…

– Да, ты ничего такого не имел в виду. Надеюсь. Но ты снова распорядился мной. Из самых лучших, разумеется, соображений, – отмахнулась она от раскрывшего рот для возражений парня. – Но это неважно. Потому что я не шмурзик, которого можно взять на колени и погладить. Мне не надо делать хорошо без моего согласия. Теперь ты отвезёшь меня назад, или оставишь на этом чёртовом кладбище?

– Отвезу, – мрачно сказал Данька, – держись рядом…

***

– Поругались? – проницательно спросила мама за ужином.

– Так заметно?

– У тебя очень выразительное лицо.

– Не то чтобы поругались… Просто неправильно всё как-то.

– Хочешь рассказать?

– Нет, наверное. Не хочу.

– Знаешь, Вась, люди только с виду живут в общем мире. На самом деле – каждый в своём, и пересекаются они только частично. Поэтому чаще всего окружающие ведут себя не так, как мы ожидаем, потому что видят не то же самое, что видим мы. Даже если они рядом.

– И что с этим делать?

– Учитывать.

– Ну спасибо, мам! Это очень мне помогло! – фыркнула недовольно Василиса.

– Иногда то, что воспринимается как обида, является просто непониманием.

– Можно подумать, это что-то меняет!

– Иногда меняет. Иногда – нет. Это не тот опыт, который можно передать, придётся наступить на все грабли самой.

– Отличное материнское напутствие. Но я лучше не пойду туда, где эти грабли валяются.

– Поспорим?

– Нет! Ни за что! Я в каюту. Наслаждаться заниженной самооценкой, обвинять во всём себя и размышлять о своей невдалости. Лучше бы провода весь день тянула, там хотя бы схема есть…

В каюте Васька завалилась на кровать, которую так и не заправила с утра. Прямо в одежде, разве что ноги в ботинках свесила. Уставилась в потолок и задумалась, что очень глупо, что к людям нет схем. Все отношения – как провода наугад соединять.

Она тут же представила себе два толстых жгута, в каждом по два десятка разноцветных проводов, ни один не промаркирован, а цвета не совпадают. А ей надо соединить их так, чтобы все сигналы прошли. И даже тестера нет. Она так глубоко задумалась над этой задачей, что задремала, и проснулась только когда на стене хрюкнул свежеустановленный селектор.

– Механик, ответь рубке.

– Механик на месте, пап.

– Василь Иваныч, к тебе гости.

– Пусть проваливает. Не хочу его видеть.

– Вась, я целиком за, – ответил удивлённо капитан. – Но это не он, а она. Какая-то девчонка пришла.

– Пусть проходит.

– Вау, а я думала у меня в комнате бардак! – сказала Ирка, с интересом оглядевшись.

– Мне не стыдно. Я подросток, – мрачно ответила Василиса. – Мне положено жить в мусорке, ругаться с родителями и предаваться меланхолии. Но с моими родителями не особо поругаешься, на меланхолию нет времени, остаётся только не убирать в комнате.

– А что не так с родителями? – заинтересовалась Ирка.

– Они слишком понимающие. Мне не на кого орать: «Отстаньте, вы ничего не понимаете!» Потому что они всё понимают.

– Но это же хорошо?

– С одной стороны да, с другой – некого обвинить в своих проблемах. Это страшно снижает самооценку.

– А мои родители меня бросили, когда я стала корректором. Сдали Конторе и забыли. Ну, или не забыли, не проверяла. Не хочу знать.

– Тоже паршиво, – загрустила Василиса, – жизнь – говно…

– Я к тебе, собственно, по двум вопросам. Первый – прости дурака Даньку.

– Это он тебя прислал?

– Нет. Он просто пожаловался. Хотел подружиться и всё испортил. А я решила, что надо тебе кое-что объяснить, потому что он, разумеется, не догадался.

– Не вижу, что тут объяснять, – буркнула Васька. – Глупо это всё.

– Не то слово. Я как узнала, куда он тебя вытащил, романтик хренов, чуть стулом его не треснула. Это ж надо было додуматься!

– Это ты про срез с цветами?

– Ну. Знаешь, что это за цветы? Хотя откуда тебе знать… А мы его историю проходили в Школе. Там с экологией была беда – чуть не до пустыни довели мир. Потом спохватились и начали озеленять, но перестарались. Вывели растение, которое выживает в любой почве, устойчиво к химии и погоде, распространяется спорами и растёт как ненормальное, за несколько дней. Оказалось, что споры разносятся ветром, попадают в дыхательные пути и прорастают прямо там. И так быстро, что человека уже не спасти, он становится питательной средой. Правда, цветы красивые. Каждый цветочный куст там – это чей-то труп. Вот офигеть Данька романтик, да?

– Не то слово. Это что, я теперь стану кустиком?

– Нет, там давно уже безопасно. После коллапсов миры почти всегда самообезвреживаются. Как будто фактор коллапса выполнил предназначение, очистил срез от людей – и отключился.

–Так себе идея была.

– Согласна. Я его не оправдываю, если что. Данька так-то умный парень, но иной раз дурак-дураком. Это вообще с парнями бывает, поверь умудрённой годами семнадцатилетней мне. Я о другом хотела сказать. Он корректор, как и я. Опытный, один из лучших. Был моим куратором в Школе. А корректор – это тот, кто берёт на себя ответственность. Когда срез валится в коллапс, туда отправляют корректора. Иногда нам удаётся найти и вытащить того, кто стал точкой фокуса, тогда срез может из коллапса выйти. Так вытащили меня. Иногда – не удается, тогда срез гибнет. Ответственность всегда на корректоре. В Школе нас учат с этим жить, а не выть от экзистенциальной тоски, но это сильно плющит башку.

– Могу себе представить, – впечатлилась Василиса.

– Не, не можешь. Никто не может. В общем, решать за других – в этом весь корректор. Иногда решать, жить им или умереть.

– Я поняла, что ты хочешь сказать. Данька такой не потому, что он такой, а потому что корректор. Так?

– Ну, ты упрощаешь, но…

– А мне, прости, какая разница, почему именно он такой? Меня не надо спасать. За меня не надо принимать решения. Меня надо просто спросить, хочу ли я этого. Если это слишком сложно для корректора – то к черту корректоров! Пусть займутся теми, кому их помощь нужна.

– Не сердись!

– Нет, я буду сердиться!

– Ладно, сердись. Это твоё право и не мое дело. Я тоже корректор, и вам не судья. У меня ещё один вопрос есть.

– Какой?

– Можно, я тебя нарисую?

– Э… Что?

– Нарисую, – терпеливо повторила Ирка. – На холсте. Красками. Или на картоне. Пастелью. Я пока не решила, как лучше.

– Портрет?

– Нет, блин, пейзаж!

– Хоть не натюрморт… А зачем?

– Затем, что я художник, и мне так захотелось. А какие ещё нужны причины?

– А что, никого покрасивее не нашлось?

– Красота в глазах смотрящего, – Ирка подняла на лоб чёрные очки и уставилась на Ваську пронзительно синими гляделками. – В буквальном, блин, смысле. Я не смогу тебе объяснить, как вижу мир. Как вижу тебя. Но я хочу это нарисовать. Тебе жалко, что ли?

– Нет, мне не жалко… Наверное. Мне странно. Меня никто никогда не рисовал.

– Это не больно. Просто посиди десять минут, не ёрзая! Я накидаю скетч.

Ирка достала из сумки блокнот и карандаш.

Набросок занял куда больше десяти минут. Василиса устала, у неё затекла спина от неподвижности, она отсидела ногу и захотела в туалет. Она бы соскучилась, если бы не синие глаза, от каждого взгляда которых как будто мурашки пробегают по позвоночнику. Очки Ирина так и не надела.

– Знаешь, кажется, я начинаю верить в эти жуткие сказки, – пожаловалась Васька. – Когда художник, рисуя портрет, ворует душу.

– Муа-ха-ха! – зловеще сказала Ирка, убирая блокнот. – Теперь ты в моей власти, смертная!

– Вот не смешно. Покажи, что получилось.

– Ни за что! Я не показываю черновики. Нарисую – тогда покажу.

– Вредина.

***

Наутро команда волантера приняла решение о перебазировании.

– Мы торчим тут как прыщ на… Ну, допустим, лбу, – сказал капитан, покосившись на дочь. – Мы уже потеряли главмеха, надеюсь, временно. Не хотелось бы потерять кого-нибудь ещё.

– И куда мы можем его переставить? – спросила мама.

– В изнанку Центра. Туда, где дом нашего штурмана.

– Я что-то пропустила? – удивилась Василиса.

– Да, дочь, пока ты сначала дружилась, а потом раздруживалась с мальчиками, произошли всякие разные события.

– Бе-бе-бе, – уныло откомментировала Васька. – Не поняла этих множественных чисел. Мальчик был всего один. Да и тот уже весь вышел. И что у нас за новости?

– Артёму, нашему уже несколько дней как многодетному штурману, выделили жилплощадь. Целый большой дом. Он расположен в хитрой локали – как будто на изнанке города. Туда можно попасть через дверь отсюда, но окна уже выходят в другой мир, где тоже город, но там, вроде бы, никто не живет. Странное местечко. В общем, местные власти не разорились на жилплощади, но нам это только в плюс – туда не может попасть никто посторонний. Дом стоял необитаемым кучу времени, требуется уборка и ремонт, но, если перегнать на ту сторону наш волантер, то нас никто не достанет.

– А как мы туда попадем?

– Я проложу маршрут, – сказал Артём, штурман волантера.

Василисе он нравится – странноватый, но очень добрый дядька, обладающий редким талантом внимательно слушать. Бывший инженер, бывший писатель, потом учитель в Коммуне, ставший во время военного кризиса одним из боевых операторов Мультиверсума2. Они тогда числились чуть ли не смертниками, но он выжил. Именно он нашёл волантер и вытащил их семью из Коммуны, хотя на вид ровно ничего героического в нём нет.

2 Эта история описана в книге «Те, кто жив».

Он сидит за столом в кают-компании вместе с приёмной дочерью (как будто своих трёх детей ему мало) – беловолосой Настей. У неё настолько светлые волосы, что кажутся совершенно седыми, и у неё синие глаза под чёрными очками. Ещё один потенциальный корректор, несчастный подкидыш Мультиверсума, эмпатка и менталистка, которая в свои четырнадцать лет едва не угробила целый мир3.

3 Эта история описана в книге «Небо над дорогой».

– Возражений нет? – спросил капитан. – Никаких незаконченных срочных дел?

И посмотрел на Василису.

– Нет, тащкапитан! – она отдала честь, приложив руку к пилотке. – Никаких!

– Тогда готовимся к выходу.

***

Дом Василисе понравился – старинный, немного вычурный, большой и красивый. Она тут же выбрала себе комнату в мансарде, полукруглую, с выдающимся в запущенный сад стеклянными эркером окна. Выбрала, на три секунды опередив влетевшую за ней Настю.

– Чур…

– Уже моя! – перебила Васька.

– Ну… – расстроилась беловолосая девочка. – Эх…

– По-моему, комната напротив точно такая же.

– Нет, это только так кажется. Если в очках смотреть. А если без, то есть разница.

– Уступить тебе?

– Ты не обязана, прости что я так налетела. У меня тут вообще права птичьи, я приёмная… – лицо её стало печальным и задумчивым.

– Ой, вот не надо, – нахмурилась Василиса. – Это манипуляция. И не очень удачная. Я не поведусь. Но если тебе важно, я могу перейти в комнату напротив. Потому что я не вижу разницы.

– Прости, ты права. У меня много всего сразу случилось и крышу срывает. Ты тут ни при чём вообще.

– Я знаю, я тебе сочувствую, но и ты меня пойми. В моей жизни образовался внезапный избыток синеглазок, и всем им от меня что-то надо.

– Давай просто начнём заново? У нас не было случая познакомиться, и мы как-то неудачно начали. Я Настя, приёмная дочь Артема, будущий корректор. Я, как и ты, жила в Коммуне, но в интернате. Наверное, поэтому мы не встречались. А теперь живу здесь. Надеюсь, мы подружимся, потому что мне тут слегка одиноко.

– Я Василиса, дочь капитана волантера. Меня предупреждали не связываться с синеглазыми, но я, кажется, только и делаю, что связываюсь. Так что вполне может быть, что мы и подружимся. В конце концов, наши комнаты рядом. Я, уж так и быть, уступлю тебе эту. Но при одном условии.

– Каком?

– Ты расскажешь мне, что ты такого тут видишь, чего не вижу я.

– Я не смогу это описать.

– Ну вот, – расстроилась Василиса. – И ты такая же…

– Но я могу попробовать тебе показать. Я эмпатка, могу немного транслировать. По большей части эмоции, но иногда и образы. Хочешь?

– Наверное, да. Мне интересно.

– Сядь. Дай мне руки.

Девочки уселись друг напротив друга в кресла, взялись за руки и наклонились навстречу, соприкоснувшись головами.

– Мне надо что-то делать? – спросила Васька.

– Просто подумай обо мне.

– Что?

– Что угодно, неважно. Можешь подумать, какая я вредина, отжимаю комнату.

– Ладно, – развеселилась Василиса и тихонько запела:

Что нам делать с вредной Настюхой,

Что нам делать с вредной Настюхой,

Что нам делать с вредной Настюхой,

Этим ранним утром?

Может, назвать ее мелкой соплюхой,

И накормить её скользкой лягухой,

Чтоб она стала противной свинухой,

Этим ранним утром?

– Какая прелесть! – засмеялась Настя. – Я тоже хочу!

Что же нам делать со злой Василисой,

Что же нам делать со злой Василисой,

Что же нам делать со злой Василисой,

Этим ранним утром?

Может, назвать ее милой кисой,

И накормить её драной крысой,

Чтобы она навсегда стала лысой,

Этим ранним утром?

– Тьфу на тебя, – отмахнулась со смехом Васька, и тут её накрыло.

Она вдруг увидела, что стены комнаты – вовсе не стены, а грани какого-то уходящего в бесконечность фрактала, который причудливо пророс в этом городе, который и сам куда больше, чем набор пустых домов. И Настя вовсе не девочка с белыми волосами, а причудливый клинок яростной боли, замысловато оплетённый тонкими нитями надежды. И эта почти прозрачная, редкая и непрочная оплётка единственное, что не дает ей прорезать остриём себя мироздание и провалиться в него, оставив незарастающую прореху. Причём одной из этих нитей оказалась Василиса, что не мешало ей одновременно быть стальной струной, натянутой между медными колками, подключёнными к генератору Ван де Граафа, подозрительно похожему на огромный волантер. По струне бегут вспышки восторга, разочарования, тревоги, радости, мамы, папы, брата и даже маленькая искорка кота, она вибрирует на звонкой чистой ноте и выглядит как металлический лазерный луч, хотя лазерные лучи не бывают металлическими.

А ещё она поняла, чем отличаются одинаковые комнаты, но ни за что не нашла бы слов, чтобы это описать.

А потом всё прекратилось. Она снова сидит и держит за руки девочку, которая вся белая боль и разноцветная надежда и думает, что теперь не сможет это развидеть. Они одновременно подняли головы и синие глаза встретились с зелёными.

– Ох, – только и сказала Василиса.

Но подумала сразу много всего. И что Настя ей уже не чужой человек, потому что она видела её так, как видела. И что если бы все люди могли бы видеть друг друга так, то мир бы очень изменился. И что видеть мир таким всегда – мозги закипят, и что корректоры не зря такие странные.

– И ты всё время это видишь? – спросила она, отдышавшись.

– Нет, но чем дальше, тем чаще. Очки помогают, иначе с ума сойти можно. Я почти сошла. Или не почти. Меня чудом спасли, в последний момент.

– Комната твоя.

– Спасибо.

– Не за что. Это было офигеть как круто.

***

Потом все занялись обустройством старого дома – отмывали почти непрозрачные окна, вытирали пыль, вытряхивали ковры и гардины. Вернулся главмех волантера Зелёный, и закипела работа – ставили электрический насос вместо ручного и электрический водогрей вместо старого, на дровах. Растягивали новую проводку вместо пожароопасной, в осыпающейся от времени изоляции, оставшейся от прежних хозяев. Василиса три раза моталась на рынок за всякой электрической мелочью, до хрипоты наторговалась с Багратом, который при виде её уже чуть ли не под прилавок прятался, и ловила себя на том, что невольно оглядывается на велосипедистов. Но Даньку в городе не встретила.

Даньку она повстречала на следующее утро на кухне, куда спустилась неумытая, растрёпанная, в позорной детской пижаме с медвежатами.

– Ты что тут…

– Ой, вы знакомы? – удивилась Настя. – Это мой куратор, от Школы.

– Да блин! – расстроилась Василиса.

Не от того, что Данька сидит у них на кухне, а оттого, что пижама и тапочки – вовсе не тот наряд, в котором она хотела бы ему показаться.

– Опять что-то не так? – спросил парень. – Отличная пижама, тебе идёт.

Василиса молча развернулась и пошлепала тапками по лестнице вверх. Для начала – умыться и переодеться. А там видно будет. Уйдет же он в конце концов?

Когда желание завтрака пересилило чувство неловкости, Даниил нашёлся в гостиной. Он непринуждённо болтал со штурманом Артёмом, с которым оказался знаком, и вообще так хорошо вписывался в интерьер, как будто его нарисовал дизайнер прямо вместе с креслом, обоями и развесистыми светильниками.

– Привет, – буркнула Василиса, чувствуя себе несколько более уверенно в штанах и рубашке.

– Привет! Не убегай, нам надо поговорить.

– Я не убегаю. Я дома и иду завтракать. И кому надо? Мне лично нет.

– Приятного аппетита. Мне надо. Но я очень надеюсь, что у тебя найдётся несколько минут, чтобы меня выслушать.

– Я подумаю над этим, – гордо заявила Василиса и ушла на кухню, где мама как раз достала из духовки пирожки.

– Неплохой вроде паренёк, – сказала та нейтрально.

– Мам. Не начинай.

– И не думала. Ты большая девочка, сама разберёшься. Но я же могу высказать своё мнение?

– Мам, ты его в первый раз видишь. Откуда у тебя мнение?

– Это небольшая и сомнительная привилегия возраста. Если тебе много лет, то ты видела много людей. Накоплен статистический материал для сравнения. Это не значит, что я не ошибаюсь. Но этот мальчик производит неплохое впечатление. Неглупый и искренний.

– Посмотрим, – буркнула Василиса.

Глава 3. Два разных моря

– В первую очередь я прошу прощения, – сказал Даниил. – Я поступил плохо, я всё сделал неправильно, я дурак.

– Хорошее начало, – одобрительно кивнула Василиса.

– Ты очень на меня злишься?

– На тебя – нет. Немножко на себя, что повелась. А ты просто такой, как есть.

– Я не такой, как есть! То есть, конечно, такой, но не такой… Ой.

– Запутался?

– Да. Я хотел сказать, что у тебя создалось обо мне неверное впечатление из-за того, что я поспешил, ничего не объяснил и проявил неделикатность.

– Ничего страшного, именно такое впечатление у меня и создалось. Как о неделикатном и торопливом нелюбителе объяснений. Не вижу, что тут неверного.

– Васька, тебе говорили, что ты редкостная язва?

– Это сейчас была деликатность? Или объяснение?

– Это был комплимент. Ты мне нравишься, я хочу с тобой общаться. Вот, сказал прямо. Деликатно объяснил.

– Осталось понять, хочу ли этого я.

– А ты хочешь?

– Не знаю. Вчера утром хотела. Вчера вечером – нет. Сегодня – не уверена.

– В таком случае позволь мне поступить так, как следовало с самого начала. Пригласить тебя на прогулку к морю. Море находится в одном пустынном срезе, там сейчас лето, тепло, отличная вода и шикарный пляж. Просто искупаться. Там очень здорово. Я клянусь, что доставлю тебя обратно в любой момент по первому твоему слову и впредь ни за что не буду решать что-нибудь за тебя.

– Правда?

– Честное корректорское, век Дороги не видать!

– Мне очень хочется тебе поверить, – вздохнула Васька. – Наверное, тётя Симза правильно говорила, что я наивная.

– Ты наивная? Баграт сейчас лопнул бы от обиды! Он-то всем рассказывает про самую ушлую девчонку на рынке!

– Ладно, уговорил. Пойду отпрошусь у мамы и возьму купальник.

– Спасибо!

***

– Вась, ты уверена, что оно того стоит? – спросила мама.

– Ты же только что говорила, что Данька тебе нравится.

– Я не думаю, что он захочет тебя обидеть. Но Мультиверсум опасное место.

– Мам, я пересекла с полсотни срезов, меня преследовали военные, меня взяли на работу роботы, меня похитили рейдеры, меня везла под обстрелом безумная женщина верхом на бочке бензина. Я знаю, что Мультиверсум – опасное место.

– Ты считаешь, эта речь должна была меня успокоить? – удивилась мама.

– Она права, Свет, – сказал папа. Оказывается, он незаметно вошёл на кухню и всё слышал.

– В чём права, Иван?

– Мультиверсум – это теперь наша жизнь. Мы экипаж волантера, мы живём в доме на изнанке Центра, мы покупаем товары у Людей Дороги, мы скоро снимемся с якоря и отправимся в дальний поход. Надо привыкать к тому, что наши дети вырастут гражданами Мультиверсума.

– Ей всего пятнадцать!

– Василиса – умная и самостоятельная девочка, которая в свои пятнадцать видела и пережила больше, чем большинство взрослых за всю свою жизнь.

– Спасибо, пап!

– Это не делает её взрослой, – недовольно проворчала мама, но было видно, что она сдаётся.

– Мам, я буду очень осторожна, клянусь!

– Ну разумеется. Я прямо верю в это!

– Мам, посмотри на это с другой стороны. Я отпрашиваюсь всего лишь на велосипедную прогулку на пляж. Абсолютно житейская ситуация! А что маршрут пройдёт чуть-чуть необычным путем – тут папа прав, надо привыкать к Мультиверсуму!

– Ладно, езжай, что поделаешь. Однажды приходится смириться с тем, что дети вырастают.

– Один момент, – остановил направившуюся в лестнице дочь папа. – Хочу сказать тебе важную вещь.

– Да, конечно, пап.

– Не путай «мы тебе доверяем» с «нам всё равно». Мы будем за тебя переживать, какой бы ты ни была взрослой и умной. Всегда будем. Помни об этом, принимая собственные решения. Ты имеешь на них право, просто помни.

– Да, пап. Я вас очень люблю, – Василиса обняла родителей, прижалась к ним, как в детстве, и подумала, что хорошо быть просто дочкой, а не каким-нибудь там корректором, хотя синие глаза – это, конечно, красиво.

***

– Действительно, отличный пляж, – сказала Василиса.

– Я же говорил!

Море шикарное – прозрачное, тихое, тёплое. Берег покрыт тонким белым песком, плещется на мелководье небольшая волна, дальше обрыв в тёмную глубину.

– Отвернись, я переоденусь.

Надев купальник, Васька с разбегу плюхнулась в воду.

– Какой кайф! – сказала она плывущему рядом Даньке. – Мне очень не хватало моря. Мы, пока жили в Коммуне, выезжали два раза в год на две недели. Тоже пустой срез, там пансионат небольшой остался, его восстановили для отпусков сотрудников закрытой зоны. Но там пляж галечный и вода не такая прозрачная. И вообще скукотища. Мама загорала, папа ловил рыбу, а я только за братом присматривала. Но всё равно, море – это здорово!

– Я часто тут бываю. Тут хорошо и никого нет. Купайся сколько влезет. Говорят, что раньше, во времена волантеров, Дорога была открыта всем. Не нужны караваны и глойти, любой мог отправиться, куда хотел. Представляешь, живёшь ты где-нибудь на севере, пасёшь тюленей, или чем там люди занимаются. А вечером сел на велик – и к морю, купаться! И плевать, что это в другом мире…

– Не уверена, что тюленей надо пасти, – засмеялась Василиса, зависая в теплой воде. – Но идея мне нравится. Когда перед каждым открыт Мультиверсум, всякий может найти идеальное место для себя.

– Да, – серьёзно сказал Данька. – Я вот нашёл.

– Здесь?

– Нет, что ты. На море прикольно, но это просто пляж. Он быстро надоедает, потому что тут всегда одно и то же. А бесконечно купаться устают, наверное, даже дельфины.

– Не знаю, – Василиса погрузилась в воду по уши и зафыркала, как дельфин. – Я ещё не скоро устану, наверное. А что у тебя за место?

– Я устроил себе домик в одном красивом срезе. Наткнулся на него случайно и прямо как по башке шарахнуло: «Я хочу жить тут!» Там ничего такого особенного, на самом деле. Просто это моё место. Не знаю, почему.

– Покажешь?

– Ты серьёзно? Это в другом срезе.

– Да, я хочу посмотреть, если можно.

– Заметь, это ты предложила!

– А ты, можно подумать, совсем такого не ожидал, разжигая мое любопытство!

– Может быть, чуть-чуть, – сказал Данька. – Я никогда его никому не показывал.

– Ты, небось, всем девушкам это говоришь! – хмыкнула Васька, одеваясь.

– Нет, – ответил он, – у меня хреново получаются отношения. Ну да ты заметила.

– Это точно! – Васька засунула мокрый купальник в сумку и закрепила её на багажнике.

Данька просто натянул шорты поверх мокрых плавок.

– Поэтому я ещё раз спрашиваю, – ты действительно хочешь прокатиться со мной туда? Это недалеко, но несколько переходов сделаем.

– Да. Но только ненадолго, ладно? А то родители будут волноваться.

– Не успеют. Сейчас, когда мораториум сломан1, у моего среза отрицательный временной лаг к Центру.

1 История мораториумов и их влияния на Мультиверсум рассказывается в книге «Последний выбор».

– Что это значит?

– Пока там проходит час, в Центре – минут десять. Точнее сказать не могу, надо приборами мерить.

– Удобно!

– Ещё бы! Я туда ухожу, когда надо хорошенько выспаться или о чём-нибудь подумать.

Они сели на велосипеды, набрали скорость по влажному песку вдоль линии прибоя, Данька коснулся её локтя, и мир моргнул.

– Слушай, а почему велосипед? – спросила Василиса, когда они вкатились на высокий холм в срезе, состоящем, кажется, из одних возвышенностей. – Уф, давай передохнём.

Дорога ныряла вниз, поднималась вверх, и она, не выдержав, слезла с велосипеда, застонав от боли в ногах. Отвыкла, давно не каталась. А вот Данька как будто совсем не устал.

– А почему нет? С машинами столько хлопот! А я не курьер, которому нужна скорость, и не торговец, которому груз везти.

– Хотя бы электровел бы завёл себе. Чтобы в горку сам ехал. Если в него акк засунуть, то катись куда угодно!

– Это не очень хорошая идея. Акк – большая ценность, захотят отнять. А обычный велосипед никому не нужен. Он ничего не стоит, его можно бросить без сожалений, а в следующем срезе найти новый. До велосипедов везде додумались.

– Ладно, – вздохнула Васька, – продолжу формировать линию бедра, как тот продавец говорил.

– Потерпи, уже недалеко.

***

– Какое странное место! – сказала Василиса задумчиво.

Они вынырнули с Дороги на крутой просёлок, стекающий серпантином с гор к морю. Не к тёплому, зелёному и прозрачному, а к серому, неприветливому и холодному.

– Тебе не нравится?

– Пока не знаю. Для начала тут холодно.

– Тут всегда холодно. Погнали вниз, пока я к седлу не примёрз!

– А вот не надо было в мокрых шортах ехать! Погнали!

Они помчались вниз по гладкой, но извилистой дороге, выписывая колёсами петли серпантина. Холодный ветер свистел в ушах и выдувал из глаз слёзы, но это было весело. Разогнались так, что к концу спуска Василиса уже вовсю пользовалась тормозами, чтобы не улететь в кусты.

Внизу нашёлся небольшой деревянный дом, стоящий на сваях над линией прибоя.

– Завернись пока в плед, я сейчас разведу огонь, – сказал Данька замёрзшей девочке.

– Переоденься в сухое сначала! – ответила она недовольно. – Ну точно, как мой брат. Вы, мальчишки, все балбесы.

– Ладно, ладно, сейчас, не бухти! На вот тебе кофта, надень, – он кинул на диван серое флисовое худи.

Оказалось великовато, но уютно. Василиса завозилась, укрываясь пледом. От одежды пахло Данькой, и это было странно. Дома она часто таскала папины рубашки и свитера – просто так, ей нравилось ощущение. Как будто папа вокруг – его одеколон, его запах, его тепло. В Данькиной кофте было похоже, но иначе. Сложно объяснить, но опыт определённо волнующий.

Парень вернулся в спортивных штанах и шерстяной рубашке.

– Тут очень ровный климат, – сказал он, растапливая небольшую чугунную печку со стеклянной дверцей. – От плюс пяти до плюс десяти обычно. Правда, когда ветер с моря, то прилично прохватывает. И волну нагоняет такую, что дом трясётся.

– И тебе это нравится?

– Ага! Я могу часами валяться у печки, читать книжку и слушать, как волны бьют в берег. Мне нигде не бывает так уютно, как тут. А тебе совсем не нравится?

– Я ещё не решила, – Василиса с интересом оглядывалась.

Небольшая комната с ничем не отделанными дощатыми стенами. Простые застеклённые окна с одинарными рамами, диван, на который с ногами забралась она, кресло, в котором устроился Данька. Вдоль стен – книжные полки, явно самодельные, из нестроганых грубо обрезанных досок. На них много книг, самых разных. Многие корешки потерты и запачканы, некоторые выглядят слегка обгоревшими. Васька подумала, что Данька их явно не в магазине брал. А если и в магазине, то продавцов там уже много лет не было.

– У тебя удивительно чисто.

– Правда? Не задумывался.

– Я думала, все мальчишки – свинохрюшки, как мой брат, который, если его предоставить самому себе, ведет счастливую жизнь опоссума в мусорке.

– А девчонки – нет?

– Конечно, нет! У девчонок в комнатах всегда абсолютная чистота и идеальный порядок! По крайней мере, так говорит моя мама.

– И у тебя?

– А я – исключение. Поэтому ответного визита в мою комнату не будет. Мама называет её «Васькин хлевуар».

– Смешно.

– Обхохочешься. Ты книг по пустым срезам натырил?

– Да, в основном наугад. Открою посередине, прочитаю пару фраз, если чем-то зацепило – кидаю в сумку.

– И они все на русском?

– Ну да. Я немножко английский знаю, и альтери2, ещё пару языков, но читать предпочитаю по-русски.

2 Язык среза Альтерион. О нём написано в книге «Дело молодых».

– Слушай, а почему везде говорят по-русски?

– Далеко не везде, что ты. Просто ты общалась в основном с людьми дороги. Почти все, кто связан с Мультиверсумом, знают русский, точнее, как они его называют, «язык Коммуны3». Так повелось, что он стал языком сборщиков, контрабандистов и караванщиков. Но действительно, срезов с русским или похожими на него языками, довольно много. Я не знаю точно почему. Легенды утверждают, что на нём говорили Основатели. Но легенды – это легенды.

3 История т. н. «Коммуны» раскрыта в книге «Те, кто жив».

– А кто такие Основатели?

– А чёрт их знает, – улыбнулся Данька. – Нечто вроде демиургов, наверное. Говорят, в начале времён они проложили ту самую Дорогу, вокруг которой потом возник Мультиверсум. Это просто древние сказания, причём даже неизвестно чьи.

– А корректоры?

Парень замолчал и задумался.

– Ты удивишься, но я не знаю. С одной стороны – я корректор. Ирка – корректор. Твоя подружка Настя станет однажды корректором. С другой – никто толком не знает, что мы такое. Известно, как мы появляемся, но неизвестно, зачем и почему.

– И как же это происходит?

– Практически каждый срез – то есть, отдельный мир, входящий в Мультиверсум, – однажды приходит на грань коллапса. Почему? Неизвестно. Есть разные гипотезы. Самая популярная – коллапсы имеют антропогенную природу, то есть их вызывает деятельность людей. С ней согласны почти все исследователи. Но какая именно? Иногда в срезе черте-что – мировая война, геноцид, тоталитарный ужас, голод, мор и все такое, а коллапса нет. А иногда вроде все благополучно, а потом за две недели раз – и никого. Но начавшийся коллапс не всегда приговор срезу. Тебе интересно?

– Да, очень, – кивнула Василиса, – рассказывай, пожалуйста.

– Так вот, когда коллапс уже близок или только-только начался, какой-то ребёнок или подросток вдруг смотрит на себя в зеркало – а глаза у него стали синие.

Данька поднял очки и посмотрел на Василису.

– Почему именно он – неизвестно. У всех нас одно общее – большая личная беда. Как говорят в Школе: «Мироздание любит несчастных детей». Или наоборот, не любит, как посмотреть. Будущий корректор всегда доведён до полного отчаяния. Но почему именно он? В любом мире полно отчаявшихся детей, а синие глаза получает кто-то один. Вряд ли самый несчастный – когда мои глаза посинели, вокруг было полно ребят, которым ничуть не лучше. Но с этого момента он становится фокусом коллапса. Вокруг него начинает закручиваться воронка событий, ведущих к гибели среза. Он становится триггером негативных вероятностей. Что бы он ни делал – всё становится только хуже.

– Какой кошмар!

– Да, веселья мало. Но в этот момент и его и срез можно спасти – если ребенка убрать из этого мира, то коллапс с высокой вероятностью рассосётся сам собой. Но никто не понимает, что происходит. С началом коллапса срез как бы капсулируется, туда становится трудно попасть обычными путями и гораздо труднее из него выйти. Когда коллапс состоялся, мир раскрывается снова, но там уже никого, или почти никого, нет. Иногда выживают достаточно большие группы людей, но человечества как организованного социального феномена в срезе не остаётся. Что при этом происходит с фокусом коллапса – неизвестно. Об этом просто некому рассказать. Предполагаю, он погибает вместе со своим миром.

– Но ты же не погиб?

– Мне повезло. Меня вытащила в последний момент Аннушка. Она к тому времени уже разругалась со Школой и просто болталась по Мультиверсуму, придумывая себе занятия. В мой срез попала случайно, но, будучи обученным корректором, не смогла пройти мимо. Нашла точку фокуса – меня – и вывезла. Деликатностью она никогда не отличалась, поэтому ничего не объяснила, привезла в Центр, выкинула на пороге школы едва живого и умчалась, пока никто не спохватился. Что всё это значит, мне объяснили уже потом.

– Как странно, – сказала задумчиво Василиса. – Я случайно встречаю случайных людей, а они оказываются между собой связаны…

– Это не странно, – отозвался Даниил. – Мультиверсум – псевдослучайная структура. Как любой фрактал, развёрнутый из одной точки первособытия, он имеет множество неочевидных внутренних связей. Вокруг нас куда меньше случайного, чем кажется. А может быть, и вовсе нет. Если смотреть без очков, то я вижу часть этих структур. Для меня они выглядят, как просвечивающий сквозь мир чертёж. К сожалению, слишком сложный, чтобы я мог воспринять его целиком. Но ты в нём определенно присутствуешь!

– Не знаю, рада ли я этому.

– А нас никогда не спрашивают. Я тоже не испытывал ни малейшего желания становиться корректором, даже пытался несколько раз удрать из Школы. Меня никто не пытался поймать и вернуть, это не принято. Но я возвращался сам, каждый раз думая, что ненадолго. Вот только отведу очередного синеглазого малолетку, брошу на пороге и смоюсь… Ведь я его встретил совершенно случайно! А потом я понял, что ничего случайного в этом нет. Это именно то, для чего меня выбрал Мультиверсум, и, как бы я ни дёргался, окажусь не в том месте не в то время и встряну в очередную историю. Так не лучше ли действовать с открытыми глазами? Даже если на них очки. Но я верю в то, что однажды это закончится. И тогда я вернусь в этот дом на холодном берегу холодного моря, растоплю печку, возьму с полки книжку и останусь тут жить.

– Один?

– Как получится. Это только мечта. До сих пор, кажется, ни один корректор в отставку не вышел.

– И что с ними стало?

– А как ты думаешь?

– Можно я не буду об этом думать?

– Конечно. Это вовсе не твоя проблема. Но я хочу тебе кое-что показать, пойдём.

Даниил встал и протянул Ваське руку. Она взялась за его кисть и поднялась с дивана, удивившись, какая у него крепкая и сильная рука. Они вышли на небольшой, нависающий над морем балкон.

– Смотри.

Василиса окинула взглядом бухту, освещённую закатным солнцем. Оно опустилось ниже уровня висящих над берегом туч и подсвечивало их снизу переливами сизого багрянца, превратив море в подобие мрачного зеркала, в котором как будто отражаются тлеющие угли небесного камина.

– Как красиво! – восхитилась она. – Я, кажется, понимаю, что ты нашёл в этом месте. Здесь так… Величественно, пожалуй. Там, где мы купались, тоже красиво, но там попсовая, потребительская красота. Красота для людей, как в рекламе турфирмы. А здесь все само по себе, можно только смотреть. Не море для купания, а просто море. Огромное, суровое и красивое не для нас. Просто красивое.

– Ты офигенно всё понимаешь! Спасибо. Я немного боялся показать тебе это место. Вдруг ты бы пожала плечами и сказала: «Ну и что ты в нём нашёл?» Но ты поняла.

– Наверное, корректору нужно именно такое. Нечеловеческое и прекрасное. Огромное и спокойное. Не для людей, которые однажды всё испортят.

Они стояли, касаясь плечами у деревянного ограждения балкона и смотрели на садящееся солнце. А потом как-то одновременно повернулись друг к другу и соприкоснулись губами.

Василиса никогда раньше не целовалась. Данька тоже не казался опытным. Но это было… Очень волнующе.

– Посмотри туда, – шепнул он, когда у них кончилось дыхание и они остановились.

– Куда?

– Вон, на тот мыс, видишь?

– Похожий на полощущего что-то в воде енота?

– Точно! Так его и назову – Мыс Енота! Смотри на его край. Сейчас должен появиться…

Из-за чернеющего на фоне гаснущего в море заката мыса показался силуэт корабля. С острым, наклоненным вперёд носом, скошенной назад ходовой рубкой, просвечивающими панорамными стёклами пассажирского салона. Остальное на таком расстоянии не разобрать.

– Похоже на большую яхту. Здесь есть люди?

– В том-то и дело, что нет! Я бы почувствовал. Но каждый вечер, в один и тот же час, бухту пересекает корабль.

– Наверное, автоматический беспилотник. Людей, которых он перевозил, давно нет, но он продолжает наматывать свой бессмысленный маршрут…

– Может быть. Я не знаю.

– Ты никогда не пытался выяснить?

– Я решил, что у этого места должна быть своя тайна. Однажды, когда мы окончательно спасём Мультиверсум, и всё закончится, я притащу сюда надувную лодку с мотором, подкараулю этого «Летучего Голландца» и возьму на абордаж! А до тех пор пусть остаётся таинственным силуэтом на горизонте.

– Я понимаю. Хотя я бы, наверное, не выдержала. Я очень любопытная!

– Ты очень классная, – сказал Данька, и они снова поцеловались.

В голове у Василисы при этом было пусто, звонко, горячо и лопались маленькие цветные фейерверки. А потом Данька отстранился, скривился и сказал:

– Ой, как же не вовремя! – он щёлкнул по широкому браслету на руке, там откинулся крохотный экранчик. – Меня вызывает Школа.

– Что-то случилось?

– Пока не знаю. Это надёжный, но очень медленный способ связи. Придётся подождать подробностей. Как раз успеем собраться.

– Нам пора ехать?

– Скорее всего, да. Никто не будет отправлять сообщение по струнам дорожного фрактала, чтобы просто сказать «привет». Хочешь чаю?

– Нет. Скорее наоборот.

– В смысле? Ах, да. Туалет за той дверью.

Глава 4. Интеллектуальный гандикап

Когда Василиса вернулась в комнату, Данька уже стоял одетый в штаны и куртку, запихивая какие-то вещи в небольшой рюкзачок. Лицо его было мрачным и недовольным.

– Послушай, – сказал он, – ситуация сложилась крайне неудачным образом.

– Что такое?

– Один из разведчиков… На самом деле он контрабандист, просто сотрудничает со Школой, но это неважно. В общем, один из срезов начал коллапсировать. Он еле успел ноги унести. Похоже, всё развивается очень быстро.

– Тебе надо туда?

– В этом суть работы корректора. Я отправляюсь туда, где начинается коллапс, нахожу того, кто стал точкой фокуса, вытаскиваю его, доставляю в Школу, сгружаю на пороге, сдаю под расписку. Там из него готовят следующего корректора, потому что подобное тянется к подобному, и один корректор всегда другого найдёт. Вот такая дурацкая система, но ничего лучше пока не придумали.

– Но работает же?

– Довольно паршиво, – признался Данька. – Когда-то корректоров были сотни, потом десятки, сейчас нас двадцать три. И с каждым годом это число уменьшается.

– Странно. Математически должна быть прогрессия – ведь каждый корректор наверняка спасает больше одного кандидата, а значит, это экспонента.

– Раньше так и было. Но с некоторых пор корректоры начали пропадать. Уходят на Дорогу – и всё, ни слуху ни духу. Исчезают бесследно. Мультиверсум – опасное место. Поэтому мне очень не хочется просить тебя о том, о чём я сейчас попрошу.

– И что же это?

– Тебе же понравилось тут?

– Ну, в общем, да. Хотя, если бы я выбирала своё место в Мультиверсуме, оно было бы другим. Не знаю, каким именно. Может быть, однажды увижу и пойму, что это оно.

– И всё же – как ты отнесёшься к мысли подождать меня здесь?

– Зачем?

– Видишь ли, тот срез, где коллапс, всего в двух дорожных перегонах отсюда. Но если ехать через Центр, то получается минимум десять. Пара суток, не меньше, уйдёт, а коллапс, судя по всему, быстрый. И ведь я же знаю этот мир! Ничего не предвещало! Очень мирные люди в целом. Прогрессивные такие. Боюсь, что не успею, если придётся делать крюк. А тебе не придётся долго ждать! Здесь же временной лаг к Центру, твои родители даже не успеют разволноваться. Я буквально туда и обратно! Тут есть всякая еда, в основном консервы, конечно, но много. И вода. И чай. И дров я натаскал. Посидишь, почитаешь книжки, а?

– Дань.

– Поспишь на диване, бельё есть чистое в шкафу…

– Данька.

– Да, – вдохнул парень. – Я знаю. Я обещал и клялся доставить домой по первому слову. Что же делать, поехали. Но я не мог не попробовать.

– Дань, послушай меня. Я понимаю, что такое «форсмажор». И я не поставлю под угрозу население целого мира из-за того, что мои родители будут волноваться. Но я не хочу оставаться здесь. Я не корректор, не глойти, не проводник, не репер-оператор. Я не смогу покинуть этот срез, если с тобой что-то случится, и ты не вернёшься. Я не хочу до конца дней своих сидеть тут и смотреть на закат, гадая, что там за корабль.

– И что ты предлагаешь?

– Я поеду с тобой. Корректору же не обязательно действовать в одиночку?

– Нет, конечно. Сеня всегда таскается с Иркой. Как силовая поддержка. Он хоть и тощий, но дерётся здорово!

– Вот видишь, значит, ты можешь взять меня с собой.

– Но это же опасно! В предколлапсных срезах чего только ни творится! Трэш, угар и безумие. А если мне на этот раз не повезёт?

– Рассуждая логически, – ответила Василиса, – если тебе не повезёт, то я в любом случае обречена. И лучше я погибну сразу, чем умру тут с голоду, зная, что меня никто не найдёт. А если ты отвезёшь меня в Центр, то погибнут люди, и я буду виновата. Я так не могу.

– Чёрт, – сказал Данька с чувством. – Чёрт, чёрт, чёрт. Как же всё криво складывается! Дурацкий Мультиверсум меня за что-то не любит. Ладно, поищу тебе тёплую одежду, там сейчас зима.

***

Одежду пришлось сложить в сумки, потому что первый перегон по тёплому летнему миру, где дорога пронзает асфальтовой стрелой густой тенистый лес. Ехали быстро, но всё равно заняло часа три, и Василиса очень устала. Болели ноги – «формируется линия бедра», вспомнила она продавца велосипедов.

– Одевайся, – предложил Данька, когда они остановились. – Пора переходить, а там холодно.

Василиса натянула на себя кофту, тёплую куртку и шапку, а парень – свитер и ветровку.

– Только одна зимняя куртка, – ответил он на её вопросительный взгляд. – Но не переживай, там что-нибудь раздобудем. У меня есть местные деньги. Я вообще там часто бывал, от моего дома недалеко – по меркам Дороги, конечно. Жратва у них классная, особенно кондитерка. Если ещё не совсем плохо, я тебя угощу.

***

Когда вынырнули с Дороги, Василиса чуть не навернулась с велосипеда – колеса заскользили по неровному льду. Пришлось спешиться и вести велосипеды руками.

– Это уже совсем плохо или ещё нет? – спросила она, оглядываясь.

Они оказались на улице большого современного города – широкая проезжая часть, отделённые от неё ограждением тротуары, светофоры, фонари, витрины, реклама, высокие дома со стеклянными фасадами. Но снег явно давно не убирали, только вдоль домов узкие тропинки, протоптанные людьми. Витрины магазинов закрыты листами фанеры, некоторые из них взломаны и разбиты. Растоптанные упаковки товаров поверх битого стекла говорят о торопливом грабеже. Снежный покров на дороге не потревожен машинами, только посередине широкий след чего-то большого и гусеничного. Машины, припаркованные у тротуаров, засыпаны снегом, во многих раскрыты двери или выбиты стёкла, некоторые явно горели. Рекламные панели выключены, светофоры не горят, окна домов темны, несмотря на вечерние сумерки. Прохожих мало и передвигаются они с опаской, оглядываясь и прижимаясь к стенам.

– Не знаю, – озадаченно проговорил Даниил, – раньше так не было. У меня тут есть знакомые, пойдём спросим, что творится.

Он уверенно нырнул в подворотню и повёл Василису по тропке, петляющей между завалами из полных мусорных мешков. От них, несмотря на холод, чудовищно воняло. Вывернули на узкую улочку, не без труда перетаскивая велосипеды через наметённый сугроб, прошли под аркой автомобильной эстакады. Там, загородившись от ветра полотнищем грязной ткани, кучковались вокруг бочки с горящим мусором какие-то люди в драных обносках. Они посмотрели на ребят крайне недружелюбно, но ничего не предприняли.

– С велосипедами мы выглядим довольно глупо, – заметила Василиса.

– Ага, все думают, что мы их спёрли. Ничего, уже почти пришли.

Свернули в очередной переулок, снова пробираясь в завалах смердящих мешков, прошли немного вперёд…

– Вот, это кафе, – сказал Данька с облегчением. – Ура, открыто.

Кафе совсем маленькое, на пять столиков, но в нём тепло. Необычайно притягательно пахнет кофе и булочками. Освещено оно переносными аккумуляторными фонарями, потолочные светильники не горят. В углу сидит с чашками пожилая пара, остальные места свободны.

– Данья, добрый друг! Я рада тебя видеть! – поприветствовала его женщина за стойкой. – И ты опьять с велосипедом! На улице зьима!

Василиса отметила, что женщина красива – статная, белокурая, с голубыми глазами и открытым приятным лицом. Она говорит по-русски, это явно родной язык, но произносит слова распевно, смягчая согласные.

– Привет, Лорена! Здорово, что вы не закрылись. Мы оставим у вас велосипеды, ладно? Ты права – оказалось, что не сезон.

– Ты такой смешной, Данья! Конечно, не сезон! Это же зима! У тебя всегда такой вид, как будто ты вышел на улицу случайно, не зная, что там! Я вижу, ты, наконец, нашёл себе подружку! Как зовут твою девочку?

Василиса задумалась, достаточно ли двух поцелуев для того, чтобы считаться «его девочкой», но так и не решила. Может быть, достаточно, а может быть, стоит закрепить ещё парочкой.

– Это Василиса.

– Васьильиса? Какое странное имя. Но красивое. И девочка красивая.

– Спасибо, Лорена, – вежливо ответила Васька.

– И говорит так же смешно, как ты. Садитесь, дьети. Будьете кофье? Есть немного выпечки, но она не очень свежая, потому что электричества для духовки нет уже сутки.

– Будем очень благодарны, – сказал Данька, – мы здорово проголодались.

Василиса согласно закивала. Из-за переходов между мирами она никак не могла подсчитать, когда в последний раз ела, но это точно было давно.

– Любой столик, – кивнула женщина. – У нас всё равно почти нет посетителей.

– Что у вас творится? – спросил Данька, когда женщина принесла две чашки кофе с молоком и тарелку слегка зачерствевших круассанов.

– То же что и у всех, Данья, то же самое! Бизнес стал совсем никакой! Кому нужно кафе, когда люди боятся выйти на улицу? А вчера отключили электричество. Кофье я варю на спиртовке, но мы не можем печь булочки! Впрочем, заплатить за них тоже никто не может, потому что не работают карточки. Я уже не знаю, есть ли ещё банки, в которых эти деньги лежат? Может быть, мы скоро будем менять муку на дрова?

– У меня есть наличка, Лорена, я заплачу.

– Ты такой смешной, Данья! Не надо платить. Не думаю, что деньги ещё чего-то стоят. Но я рада видеть тебя в эти дни. Тем более, с красивой девочкой. Это значит, что жизнь всё-таки продолжается.

– Когда это началось?

– Сложно сказать, – озадачилась женщина, – всё случилось так быстро…

– После закона о компенсациях! – внезапно сказал сидящий за соседним столиком пожилой мужчина. – С этой гадости все пошло!

– Нет, дорогой, – поправила его спутница, дама с короткой седой причёской и строгим лицом учительницы, – это уже следствия. Я думаю, началось с политики равнопредставленности. Или даже раньше, с принципа интеллектуальной дискриминированности…

– Да чёрта с два! – из подсобки вышел широкоплечий бородатый дядька в кожаной жилетке и клетчатой рубахе с закатанными рукавами, открывающими накачанные и татуированные руки.

– Ну вот, – засмеялась Лорена, – папа услышал. Теперь они будут спорить о политике, пока не поругаются. Он активист «голубой гвардии». Только не говорите никому, теперь за это могут арестовать.

– А что такое «голубая гвардия»? – спросила Василиса.

– Ты что, девочка, десять лет просидела в лесу?

– Ой, – Васька сообразила, что ляпнула лишнего.

– Впрочем, вы сейчас всё услышите сами! Хотите вы того или нет…

– Чёрта с два! – решительно повторил бородатый. – Всё из-за того, что нас не послушали! Мы говорили, что темноглазых надо загнать в стойло!

– «Темноглазые» – это оскорбительный термин времён неравенства, – сказал пожилой с соседнего столика.

– Чёрта с два! Не вижу ничего оскорбительного в биологических фактах! Какого цвета у них глаза, ну скажите, какого?

– Это называется «высокая пигментация радужки». Или «меланиновое преимущество»…

– Вот из-за таких, как вы, – презрительно перебил отец Лорены, – мы и оказались в такой жопе! Вы даже слово «тёмный» сказать боитесь! Вас загнали в гетто, а вы бормочете про свою «равнопредставленность». Это просто биология. Их место – в шахтах и на плантациях, как было всегда! Потому что они тупые!

– Не «тупые», – терпеливо сказал пожилой, – а «носители эмоционального интеллекта».

– Эмоционального! Ха! «Эмоциональный интеллект» это этот, как его… Ну, как сухая вода или тёплый лёд?

– Оксиморон? – подсказала Василиса.

– Да, спасибо, девочка. Это слово! Ваш «эмоциональный интеллект» – это когда тупые не умеют себя вести. Поэтому они могу только орать, думая, что поют, трястись, думая, что танцуют, и ни хрена не делать, думая, что им все должны. Потому что их предки работали в шахтах и на плантациях.

– И это было несправедливо! – упрямо твердил пожилой.

– Чёрта с два! Это было необходимо! Потому что они больше ни на что не способны! Мадам Уни, вы всю жизнь работали в школе, скажите, что случилось, когда появились смешанные классы? Когда к нашим детям напихали детей черноглазых?

– Дисциплина стала очень плохая. Все стали плохо учиться. Дети с высокопигментированной радужкой срывали уроки, не учились сами и мешали остальным. Их успеваемость была очень низкой.

– Они не виноваты в этом! – возразил её спутник. – Это следствие дискриминации предков и их биологических особенностей.

– Так они всё-таки есть, эти «биологические особенности»? – торжествующе сказал папа Лорены. – Они не такие, как мы!

– Об этом не принято говорить, но да. У них не только более высокая концентрация меланина, но и ряд других отличий в биохимии. Врачи знают, что мы по-разному реагируем на некоторые препараты, другой набор аллергий, есть небольшие отличия в переносимости некоторых видов пищи. И так далее. Но я вас заверяю, Штефан, мы, несомненно, один биологический вид. Они такие же люди, как мы.

– А почему же почти все бандиты – черноглазые? Почти все наркоманы – черноглазые?

– У них немного другой гормональный баланс. Люди с меланиновым преимуществом отличаются меньшей усидчивостью и более высокой агрессивностью. Зато они более склонны к творчеству, чем мы. Почти вся музыка, кроме классической, создана черноглазыми, танцевальные шоу, кинематограф… Они показывают высокие результаты в спорте…

– Да-да, они орут песни, пляшут и пинают мячик. Просто идеальные граждане! А ещё они ходят с оружием и курят травку.

– Ношение оружия и употребление лёгких наркотиков признано их культурной особенностью в рамках закона о компенсациях. У них есть на это право. Кстати, об образовании – в последнее время медицинские институты стали выпускать врачей с меланиновым преимуществом.

– И вы пошли бы лечиться к такому врачу, Анджей? Вот честно?

– Ну, я не слежу за их академической успеваемостью… – уклончиво сказал седой.

– Потому что её отменили, Анджей! Чтобы черноглазые могли получать дипломы, в институтах запретили экзамены! А чтобы они могли туда поступить, экзамены отменили в школах! Теперь, чтобы стать врачом или инженером, достаточно посетить нужное количество лекций, на которых они просто курят травку и ржут! Мы оба знаем, что черноглазый врач – это просто укурок, который получил право выписывать рецепты на наркоту!

– Отмена оценочной системы как дискриминирующей носителей эмоционального интеллекта отрицательно сказалась на образовательном уровне выпускников, – нейтрально заметила мадам Уни.

– Это было необходимо! – упрямился седой Анджей. – Невозможно продолжать политику дискриминации по признаку содержания меланина. Их предки веками работали на наших…

– А потомки этих предков вообще не работают! Черноглазые либо сидят на пособиях и курят бесплатную травку, либо входят по квотам в управляющий менеджмент компаний, где могут позволить себе наркоту подороже. Выгляните на улицу, Анджей! Вам нравится, до чего они довели наш город?

– Вообще-то, Штефан, – мягко сказал седой, – сегодняшний кризис спровоцирован именно вами. Разве не «голубая гвардия» потребовала «новый общественный договор»?

– Только «мирное крыло», – раздражённо ответил отец Лорены, – соплежуи интеллигентские. Мы, настоящие гвардейцы, сразу сказали, что будет только хуже.

– Вот видите, – улыбнулась присевшая за столик к ребятам Лорена, – и так каждый раз. Спорят, спорят…

– А что за «новый общественный договор»? – поинтересовался Данька.

– Вот, посмотрите, до чего вы довели нашу молодёжь, мадам Уни! – сказал сердито Штефан. – Они вообще не знают, в каком мире живут!

– Мальчик, разве можно настолько не интересоваться тем, что происходит вокруг? – спросил Анджей.

– Мы… долго отсутствовали, – уклончиво ответил парень.

– «Новый общественный договор», молодой человек, – сказала назидательно Уни, – это попытка разрешить накопившиеся противоречия в обществе путём законодательной реформы. Его суть в том, что исторические претензии людей с меланиновым преимуществом обоснованы, и они имеют право на компенсации…

– Слюнтяи и пораженцы! – буркнул Штефан. – Это истерические, а не «исторические» претензии!

Мадам Уни покосилась на него неодобрительно.

– Люди с высокой пигментацией радужки, – продолжила она ровным учительским тоном, – получали право на пожизненное пособие, равное полуторному прожиточному минимуму. С ежегодной индексацией на уровень инфляции. Однако взамен отменялись все нефинансовые преференции: управленческие и культурные квоты, интеллектуальный гандикап…

– Что это? – не сдержалась Василиса.

Мадам Уни строго посмотрела на неё и выдержала укоризненную паузу, но всё же ответила.

– Носители эмоционального интеллекта, как известно всем, кто не прогуливает школу, – она буквально пронзила Василису учительским взглядом, – не оцениваются по балльной системе и не сдают экзаменов, потому что низкие оценки по естественным и точным предметам являются меланиновой дискриминацией. Однако они получают аттестаты общего образца, на основании которых могут поступить в высшие учебные заведения, где с некоторых пор действует аналогичное правило. Это и есть «принцип интеллектуального гандикапа». Сторонники «Нового общественного договора» предлагали его отменить, вернувшись к политике равных, но не преимущественных возможностей. Они оправдывали это необходимостью объективных оценок квалификации в критически важных областях знания – медицине, инженерии, юриспруденции и так далее. Парламент склонялся к принятию закона. Кто скажет, почему?

Мадам Уни задала вопрос с такой интонацией, что Анджей поднял руку, как школьник. Видимо, рефлекторно. Уни разрешительно кивнула.

– Потому что альтернативой становилось снижение уровня жизни для всех. Из-за политики квотирования руководящих должностей и интеллектуального гандикапа у голубоглазой молодёжи резко снизилась мотивация к учёбе и труду, что начало сказываться на экономических показателях.

– Спасибо, Анджей. Что было дальше? Штефан?

– Эти черноглазые уроды устроили бунт! Жгли машины, били витрины, разнесли к чертям полгорода, обнесли кучу магазинов, а что не разграбили, то засрали…

– Совершенно верно, – мадам Уни поморщилась от формулировок, но кивнула. – Противники принятия закона вывели на улицы представителей маргинальных низов. Они заявили, что технический прогресс – изобретение голубоглазых угнетателей, нужный только для унижения людей с меланиновым преимуществом. И что они прекрасно обойдутся без него.

– Лишь бы нам нагадить! – снова вклинился Штефан.

– На самом деле, – сказала мадам Уни, – уличный протест был организован новыми бизнес-элитами черноглазых. Депутаты получали множество личных угроз, парламент во время голосования окружила толпа протестантов – закон не приняли.

– Ха! Если бы только это! Нет, Уни, расскажи детям, чего они потребовали!

– Сторонники политики квотирования выдвинули встречный законопроект, – продолжила свою лекцию учительница. – Они предложили ограничить образовательные программы тем уровнем, который комфортен для восприятия меланиновым большинством, потому что преподавание точных наук создаёт предпосылки для интеллектуальной дискриминации. Также они потребовали законодательного закрепления «меланинового приоритета», который утверждал, что любую должность в любой области голубоглазый претендент может получить только в том случае, если на неё нет кандидата с высокой пигментацией радужки. Проект выглядел настолько одиозным и разрушительным для общества, что его даже не собирались всерьёз рассматривать, однако его сторонники снова вывели людей на улицы. Они окружили парламент и заявили, что не выпустят депутатов, пока те не примут закон…

– Закон о голубоглазом рабстве! – возмущённо сказал Штефан.

– Это ваша Спасительница так говорит? – иронично спросил Анджей.

– А вот её ты лучше не касайся! – набычился отец Лорены. – Не твоё это дело.

– Ну конечно, не моё! Ведь меня совсем не коснулись результаты всеобщей забастовки, которую придумала эта девочка! – он обвёл рукой вокруг, видимо имя в виду отключённый свет, неубранный мусор, нерасчищенный снег и прочие признаки неблагополучия.

– И правильно придумала! – сказал Штефан. – Пусть попробуют, каково жить без нас!

– Знаешь, что, Штефан?

– Что, Анджей?

– Им это нравится! Они громят магазины, грабят голубоглазых и прекрасно обходятся без электричества, потому что в темноте это делать проще. От вашей забастовки страдаем в первую очередь мы сами.

– Посмотрим, как они запоют без отопления!

– Это следующая гениальная идея вашей Спасительницы? А я тебе скажу, как они запоют. Они ворвутся в наши квартиры, вынесут из них мебель, разведут из неё костры в бочках и будут плясать вокруг них, покуривая травку. Да, петь они при этом тоже будут. Они всегда поют, когда курят.

– Тебе не понять, Анджей. Она отмечена Искупителем.

– Штефан, у неё просто синие глаза.

– А, что с тобой говорить… – отмахнулся отец Лорены.

Василиса видела, что Данька очень внимательно слушает разговор, а значит, про синие глаза не пропустил.

– А как можно увидеть Спасительницу? – спросил он.

– Никак, – решительно сказал Штефан. – Черноглазые ублюдки разыскивают её повсюду. Эти дикари считают, что она ведьма.

– А вы, считающие её Спасительницей, конечно, образец просвещённости, – хмыкнул Анджей. – Эта девочка – просто носитель редкой хроматической мутации радужки. Вон, видишь, у девочки глаза скорее зелёные, чем голубые? – он указал на Василису. – Так случается.

– Ты её не видел, Анджей. Не стоял рядом. Не чувствовал, как вокруг неё меняется мир. Она избрана, и я это знаю.

В этот момент дверь кафе распахнулась от грубого пинка, и внутрь ввалились пять человек. «Так вот какие они, «черноглазые», – подумала Василиса.

Кроме тёмных (скорее, густо-карих) глаз, вошедшие отличаются смуглой кожей и чёрными волосами. В остальном – обычные лица. А вот выражение этих лиц Василисе не понравилось. Эти люди явно пришли не с добром.

– Так, немочь бледноглазая, – сказал вошедший первым, – быстренько выкладывайте всё из карманов на стол. Для вас пришло время выплаты компенсаций. Если поспешите, мы, может быть, не сожжём это заведение. Но это не точно!

Остальные засмеялись – неприятным, подвывающим смехом, как гиены в пустыне. Глаза их блестели, руки суетливо подёргивались.

– Они под веществами, – тихо сказала Лорена. – Лучше отдайте им деньги.

– Чёрта с два! – громко заявил её отец. – Проваливайте, черноглазое отребье, пока я не засунул ваши тупые бошки в ваши смуглые жопы!

Он пошёл им навстречу, демонстративно сжав кулаки.

– О, что я слышу! – засмеялся их лидер. – Злой язык дискриминации! Да ты, наверное, из «голубой гвардии»? И где же твоя Спасительница? Спасёт ли она тебя?

– Сам справлюсь, – сказал Штефан и врезал ему с правой.

Хотя нападавших было пятеро, в узком проходе они только мешали друг другу. Быстро сбив с ног двоих самых активных, Штефан легко обратил в бегство остальных. Этих двух он просто, раскрыв дверь, выкинул на снег.

– И не возвращайтесь, черноглазики! – сказал он им и вернулся обратно.

Анджей поаплодировал ему:

– Прямо герой!

– Папа был боксёром, – сказала ребятам Лорена. – Но зря он, на самом деле.

Зазвенело разбитое стекло, в окно влетела и покатилась по полу дымящаяся бутылка. Штефан, чертыхаясь, залил её фитиль из чайника, но вторая разбилась о стену и потекла по ней жидким огнём.

– Лорена, огнетушитель! – закричал он. – Ах вы, гады, ну я вам сейчас…

Он быстрым решительным шагом пошёл к двери, но с улицы раздались выстрелы. Стеклянная дверь осыпалась на пол водопадом осколков. Штефан вдруг остановился, как будто наткнулся на что-то, и, покачнувшись, упал лицом вниз.

– Папа, папа! – закричала Лорена, кинулась к нему, упала на колени и попыталась перевернуть. Мужчина был слишком тяжёл для неё, Василиса с Данькой кинулась помогать.

В дверь ворвался один из тех, кого Штефан нокаутировал. В его руке был большой никелированный пистолет, который он держал самым дурацким образом – завалив набок.

– Получите, бледноглазки! – завопил он и начал палить во все стороны.

Попасть в кого-то таким образом можно было только случайно, и он не попал. Анджей и Уни тут же полезли под столик, огонь перекинулся на ковёр и занавески, помещение быстро затягивало дымом.

– Папа, папа, вставай, что ты… – твердила Лорена, но, когда они перевернули Штефана, Василиса сразу поняла, что он уже не встанет.

По нелепой случайности, пуля, пущенная наверняка наугад и не прицельно, человеком, который даже не умеет толком обращаться с оружием, попала ему точно в сердце.

– Он умер, Лорена, – сказал Данька. – Мне очень жаль.

– Не может быть… Не может быть! Так не должно быть!

– Всем выходить с поднятыми руками! Полиция! – раздался усиленный мегафоном голос снаружи.

Дым подсветился красными и синими всполохами мигалки. Стрелявший тут же кинул на пол пистолет, поднял руки и выскочил на улицу, громко крича:

– Это не я! Это они! Я свой, офицеры! Я темноглазый брат! Это они начали стрелять!

– Надо уходить, – сказал Данька.

– А как же Лорена? – спросила Василиса.

– Мы ей ничем не поможем.

– Никому не двигаться! – закричал ворвавшийся в дверь человек в форме.

Он явно принадлежит к фенотипу темноглазых, лицо злое и сосредоточенное, в руках оружие. За ним вошли ещё двое – мужчина и женщина, тоже смуглые.

– Он убил его, – сказала Василиса.

– Заткнись! – рявкнул на неё полицейский.

– Застрелил. Вон его пистолет, – сказал Данька и показал рукой в угол.

То ли этот жест показался полицейским угрожающим, то ли им просто не хотелось слышать то, что говорили ребята, – темноглазая женщина вскинула шокер, раздался негромкий хлопок, и в тело Даньки впились иглы на тонких проводках. Щёлкнул разряд, парень дёрнулся и упал на пол, прямо в лужу крови Штефана.

– Следующий выстрел – на поражение! – предупредил полицейский, обводя помещение пистолетом. – Я не шучу! Не двигаться! Молчать!

Все замерли и замолчали, только неудержимо плакала над телом отца Лорена.

Глава 5. Носители эмоционального интеллекта

– Имя, фамилия, номер айди, – равнодушно спросил офицер.

– Меня зовут Василиса Ивановна Рокотова, а айди у меня нет. Я… Туристка. Туристка, да.

– И этот тоже турист? – ухмыльнулся полицейский, кивнув на лежащего в углу камеры бесчувственного Даньку.

– Это Данька, то есть Даниил. А фамилии я не знаю, и айди у него, наверное, тоже нет.

– Ага, путешествуешь с ним, значит, не зная фамилии. Очень убедительно, очень. И имена прям такие обычные. Ничего получше не придумала?

– Это правда!

– А как же! Верю-верю! – заржал он. – Вы, бледноглазки, вечно считаете, что умнее всех. Но знаешь, что? Мне плевать. Все вы просто бледные уроды с раздутым самомнением. На плантации у вас будет время, чтобы придумать имена получше. Хотя звать вас будут «Эй, урод!»

Он развернулся и пошёл по коридору, насвистывая. И Васькин растерянный вопрос: «Какой плантации»? – повис в воздухе.

– Плантации травки, – пояснил мужчина из соседней камеры.

Их разделяют только решётки. Кирпичная задняя стена, украшенная железным унитазом и рукомойником, три решётчатых стенки, в передней дверь, тоже из решётки. Закрытая, разумеется. Из-за этой прозрачности Василиса никак не решается воспользоваться унитазом, хотя необходимость этого трагически нарастает.

– Шокером? – показал на Даньку разговорчивый сосед.

– Да, – подтвердила девочка.

– Парень щуплый, может и полсуток проваляться. Они теперь всегда долбят на полной мощности, озверели совсем. Глушат и гребут, не разбираясь, всех подряд. Я Бен.

Сосед на вид лет сорока, плотный, мускулистый, слегка небритый. Блондин с голубыми глазами, как и все в камерах вокруг. А вот полицейские – как один смуглые.

– Василиса.

– Да я слышал. Не то чтобы я на стороне полисов, но ты, и правда, могла бы придумать что-нибудь убедительнее. Впрочем, твоё дело. Ты про плантации спрашивала? Так вот, если за вами ничего тяжёлого не висит, то вас утром выведут на суд, быстренько выпишут годик или два – как у судьи настроение будет, а то может, и три, – и на плантарь, травку растить. Сейчас зима, так что для начала в теплицу, а весной уже на грунт переведут.

– Но мы же ничего не сделали! Я так и скажу на суде!

– Смешная ты. На суде говорит судья! «Нарушение общественного порядка, статья восемь, дробь двадцать два, часть третья, два года исправительных работ, следующий бледноглазый придурок!» – процитировал сосед со знанием дела. – Полторы минуты на каждого, а то на обед опоздает.

– А судья тоже, ну…

– Черноглазый? Здесь, знаешь ли, уже можно говорить свободно. Привилегия тех, кто на дне. Да, конечно, он из этих. Нормальные юристы в такой грязи не копаются.

– И полицейские все…

– Ты что, не разглядела? – хмыкнул он. – А кто, по-твоему, должен улицы топтать? Раньше сержантский состав был из наших, но, когда темноглазых начали повсюду целовать в их смуглые задницы, любой чернолупый воришка орал на суде, что при аресте его отдискриминировали по самые гланды, и все верили ему на слово. Наших полицейских лишали званий и пенсий, выкидывали из рядов… Остальные просто уволились. Одна радость, темноглазые такие раздолбаи, что и в тюрьме у них бардак. Даже не обыскали, прикинь? Хочешь курнуть? У меня есть косячок.

– Нет, я не курю. Я думала, травку курят только…

– Чернопырые? Ну, так-то да, но всякие хреновые привычки быстро расходятся. Ещё скажи, что вы, молодёжь, не слушаете этот чернопырский «бум-бум-бум», который они считают музыкой…

Василиса неопределённо пожала плечами, но сосед не ждал ответа. Ему явно было скучно и хотелось поболтать.

– Ты сильно не переживай, – сказал он, – подумаешь, на плантарь закатают. Хреново, конечно, что ты красивая, могут быть проблемы. Ну, понимаешь, какого рода. А так, сколько бы нам ни дали, готов спорить, что мы и полгода не просидим.

– Почему? – Василиса поправила голову Даньки на своих коленях.

Он всё ещё без сознания, бледный, но дышит ровно. Она периодически вытирает ему пот со лба, но он не чувствует.

– Потому что, девочка, оно дольше не простоит!

– Что?

– Да всё! С тех пор, как черноглазых насовали везде по квоте, вся жизнь пошла по смуглой линии. Я вот, знаешь, где работал, пока не замели?

– Где?

– На энергостанции, инженером по безопасности. Следил, чтобы реактор не пошёл в разнос и не спалил к хренам всё километров на полтысячи. А что было потом?

– Что?

– Привели черноглазого и сказали: «Бен, это твой напарник! Потому что у нас на станции квоты не выдержаны». А тот заходит в машинный зал, зенки свои чёрные выпучивает, и говорит: «А это чо ваще, блин? Покажите мне столовку и где отлить, а покурю я прямо здесь».

– И что вы сделали?

– Утёрся и дальше работал. А куда деваться? Зарплату, правда, подрезали, потому что зарплатный фонд один на всех, а черноглазым по квоте нельзя платить меньше, чем нам, даже если они рубильник от мобильника не отличают. Так и пошло – я работаю, а он сидит, курит и музыку слушает. И не поручишь ему ничего – во-первых, он ни черта делать не хочет, а во-вторых – не дай бог что-нибудь не то нажмёт. Это же реактор, не хрен свинячий.

– Обидно, наверное.

– Да не то слово. Если б он ещё молчал, то можно было бы держать за мебель, но ведь ему скучно было. И начал он до меня докапываться. Вот, мол, вы, голубоглазые, считаете, что мы тупые. Но, если мы тупые, то почему я тут сижу, а ты вкалываешь? Потому, говорю, и вкалываю, что ты тупой. Если тебя отсюда убрать, только воздух чище станет, а если меня – то вместо станции будет кратер отсюда и до горизонта.

– А он что? – Василисе было не очень интересно, но спать на твёрдой узкой лавке неудобно, голова Даньки отдавила бедро, и очень хочется писать. Но ещё не настолько сильно, чтобы усесться на унитаз у всех на виду. Болтовня соседа хоть как-то отвлекала.

– А он пошёл в комитет по правам чернолупых, их на каждом предприятии сделали. Кучка дармоедов, которые только и искали, до чего докопаться. При этом зарплаты у всех больше моей. Пошёл и заявил, что я его оскорбляю по меланиновому признаку, а ещё препятствую выполнению служебных обязанностей. Меня, натурально, вызвали. Захожу в кабинет, а там три наглых хари. Двоих я знаю – один раньше сортиры мыл, да и то паршиво. Второй вахтером был при шлагбауме – этот поумнее, научился нажимать кнопку «Поднять». А теперь сидят в костюмах, важные. Хотя всё равно укуренные, видно же. А третья не знаю, откуда взялась, – баба толстая. Может, бывшая буфетчица, а может, из профсоюза прислали. «Правда, – спрашивают, – вы вашему коллеге работать не даёте?» «Да он, – отвечаю, – вроде как и не рвётся. До обеда курит, после обеда спит. В этом я ему никак не препятствую». «А вот он пишет, что вы на прошлой неделе не разрешили ему увеличить выходную мощность, что не позволило перевыполнить план по выработке и получить премию». «Ого, говорю, он что, писать умеет? Это я его, выходит, недооценил. Прошу прощения. А насчёт того случая, так это ж реактор, а не трамвай. У него режим. И если мощность поднять, то охлаждение может не вытащить, а линия всё равно на пределе, и больше в неё не просунешь, хоть тресни». «То есть, – говорит толстая смуглянка, – вы признаёте, что отстранили коллегу от управления, несмотря на ясно выраженное желание?» «Ну дык, я его постоянно по рукам бью и говорю: «Ничего, блин, не трогай тут!» «Это потому, что он представитель меланинового большинства?» «Нет, это потому, что он тупой. Но если хотите, я позволю ему рулить. Только дайте мне время, часа четыре». «Зачем?» – спрашивает этот колобок. «Чтобы покинуть зону поражения. Хотя бы километров на триста отъеду, тогда ладно, сажайте его за инженерный пульт…»

– А они что? – спросила Василиса устало.

– Оштрафовали на половину оклада. Но на том, чтобы пустить его к рубильнику, больше не настаивали. А вот теперь прикинь, я тут, а он-то, поди, там. И этакая фигня на всех производствах. Энергетика, химическая промышленность, военные заводы… Да что там, канализация – и та без ума не работает.

– А за что вас…

– Посадили-то? А за что всех. «Нарушение общественного порядка, статья восемь дробь двадцать два, часть третья». «Голубоглазая статья», по ней только нас сажают.

– И что там?

– Препятствование реализации естественных прав меланинового большинства. Не дал чернолупому себя ограбить, выдал ему вместо кошелька в лоб – «препятствование». Он же не просто так тебя грабит, а потому что жертва дискриминации.

– Я?

– Да нет, он. А ты виновата, что твои предки угнетали его предков, поэтому он вырос тупорылым укурком, и вынужден тебя грабить, раз больше ничего не умеет.

– Так вас за это посадили?

– Не совсем. Меня за забастовку. Но статья та же. Потому что если мы отказываемся работать, то препятствуем реализации прав меланинового большинства на непонижение уровня жизни.

– Не поняла, – призналась Василиса.

– Когда Спасительница призвала к забастовке, мы с ребятами на станции перетёрли, прикинули штангель к носу и решили: «А ведь и верно. Вертись оно всё турбиной». И заглушили генераторы, кроме аварийной линии, которая обвязку реактора питает. Вывели мощностя на минимумы, чтоб только сам себя грел, и сели на попу ровно. Вокруг бегают, орут, руками машут: «Мы вас всех уволим!» А мы сидим, чай пьём, с печеньками. Потому что если нас уволить, то кто реактор обратно запустит? Это вам не костёр из краденой мебели в бочке запалить. Потом стали по одному вызывать к начальству, предлагать плюшки всякие, чтобы, значит, прекратил бастовать, перешёл на их сторону. Но никто не повёлся, потому что мы заранее договорились. Мол, если кто скрысятничает, то мы ему не дадим запустить станцию. Её с одного поста не стартанёшь, это дело коллективное.

– Так и не запустили?

– А ты видишь, чтобы лампы горели? Значит, не запустили. Город в блэкауте.

Коридор освещается только двумя батарейными фонарями на стенах.

– И вас всех забрали в тюрьму?

– Нет, только меня.

– Почему?

– А мой якобынапарник решил, что достаточно на мной наблюдал и запомнил последовательность включения. И возжелал запустить реактор сам. Ничего, мол, сложного, он сто раз видел. Но даже если бы он ничего не перепутал, что вряд ли, то с минимумов котёл разогреть – совсем другая последовательность, чем с рабочей температуры на турбину мощность дать. Я ему сразу сказал: «Ты сейчас при полузаглушённом реакторе резервный ток отдашь в систему. И турбины не разгонишь, и насосы охлаждения встанут. Активная зона пойдёт в разнос, и дальше только аварийный сброс замедлителей, после чего дешевле новый реактор построить, чем этот оживить». Но он решил, что я вру, чтобы его напугать. Пришлось дать ему по башке и заблокировать пульт. Вот, теперь на плантарь поеду, травку поливать из леечки. Кстати, покурить не хочешь?

– Нет, вы спрашивали уже. И что дальше будет?

– А хрен его знает. Пульт-то разблокируют в конце концов – директорским ключом всё открыть можно. И даже станцию, наверное, запустят. Среди черноглазых не все по квоте, есть и нормальные инженеры. Но я тебе не зря говорю – и полугода не просидим, как всё навернётся. Не у нас, так у химиков. Не у химиков, так у металлургов. Да хоть, вон, у водоканальщиков – и то мало не покажется. Встанут насосы, и утонет город в говне.

– Вы говорили, Спасительница призвала к забастовке. А вы её сами видели?

– Видел однажды.

– А расскажите, пожалуйста!

– Ну, когда всё только затевалось, пришли к нам агитаторы из «голубой гвардии». У нас и так большинство за них, потому что достал этот тупизм неимоверно. Так что агитировать нас не надо было, и так понимаем. Но насчёт забастовки народ сомневался сильно. Всё же мы энергостанция, не свиноферма какая. Мы встанем – за нами много чего встанет. Поэтому коллектив ответственный, привыкли не только за себя думать. Сразу спросили: «Мы, конечно, за новый общественный договор, против квотирования и «интеллектуального гандикапа», потому что это, как ни крути, жопа. Но это жопа дальняя. А если из энергосистемы выпадет наша генерация, то это будет жопа здесь и сейчас, потому что такую дыру и закрыть-то нечем. Пойдут веерные отключения, блэкауты, и по населению это прокатится, не разбирая цвета глаз. То есть, мы не против борьбы за права, но не стоит ли её начать с калибра помельче, чем станция на полторы тыщи нетто-мегаватт?» В общем, не убедили нас тогда.

– А потом? – спросила Василиса.

– А потом как-то пришёл мой товарищ перед самым концом смены, да и говорит: «Есть предложение сходить после работы в одно место. Там пива нальют и за политику расскажут. Обещают, что пиво на халяву, а за политику интересно». Ради политики я бы не пошёл, конечно, но на пиво повёлся. И не я один. А что не попить пивка-то вечером пятницы, раз угощают? Приходим мы, значится, в большой бар, а там народу – битком. И все наши – и со станции, и от смежников инженера, и от сетевиков технари. Вся городская энергетика. Пива всем налили, как обещали, даром. А вместо музыкантов на сцене всякие говорильщики выступали, от «голубой гвардии». Но их не так чтобы внимательно слушали, больше на пиво налегали да между собой трепались. А потом раз – и стихло всё. Тишина, как в склепе. А на сцене девочка стоит. Совсем мелкая, лет десять-двенадцать, ребёнок ещё. Волосы белые, сама худенькая, хоть хватай и в столовку тащи, откармливать. А глаза – синие-синие, каких не бывает вообще. Аж сердце прихватило от её глаз. И вроде ничего такого необычного она не сказала, сто раз мы всё это слышали – и про будущее наше, и про детей, и про семьи, и про то, что ничего хорошего нас не ждёт, если жопы не поднимем и не сделаем что-то. Но такими словами и так, что я лично думал, что от стыда сейчас помру. Что я, здоровый мужик, сижу тут и пиво глыкаю, пока вот такой ребёнок за меня правды ищет. Такое от неё исходило ощущение, что не передать. Я раньше слышал, что она Искупителем отмеченная, но мало ли что говорят. А тут увидел и понял – так и есть. Есть за ней сила и судьба. И кто её увидел – тот уже прежним не будет. Так что назавтра мы уже собрались и решили бастовать. А теперь я тут.

– Не жалеете?

– Ни минуты не пожалел. С тех пор, как Спасительницу увидел, ни разу не усомнился. Курнуть не хочешь? Ах, да, я же спрашивал…

– Не хочу. А вы не могли бы…

– Что?

– Ну, отвернуться ненадолго. А то я сейчас описаюсь…

***

Когда Василиса, багровая от смущения (сосед отвернулся, но журчание показалось ей оглушительным, как горный водопад) вернулась на лавку и снова положила Данькину голову на колени, он застонал и зашевелился.

– Парень твой? – спросил Бен.

– Ну, да, наверное, – ответила Васька неуверенно. – Скорее, друг.

– Начинает отходить. Сейчас ему хреново будет, готовься. Свинство это – такого мальца шокером, у него и массы-то на полмужика. Но что с этих взять? Они, поди, и не знают, что мощность регулируется.

– Вы их ненавидите?

– Я? Да что ты, нет, конечно! – сосед даже засмеялся от неожиданности. – Они, в целом, нормальные ребята. Пока не началась эта хрень, у меня полно приятелей было среди черноглазых. У нас квартал смешанный, дружно жили. Играли в футбол, пиво пили, на шашлыки собирались, музыку слушали. Музыканты они отличные, пляшут задорно, и вообще душевный народ. Экспрессии многовато, но к этому привыкаешь. Понимаешь, девочка, я двумя руками за равенство. Я даже жениться хотел на дочери соседа, черноглазой. Она классная девчонка.

– А что же не женились?

– Из-за отца её. Он всем живые изгороди подстригал, клумбы разводил, цветочки сажал-полол. Качели починить или ворота поправить – всё к нему. И ему это нравилось, и все соседи его уважали, и никто отродясь не думал, что он хуже других, потому что не врач или не пилот. На своём месте был человек. Денег, правда, не так чтобы много получал, но на жизнь хватало. Жена, детей двое, домик небольшой, но свой. Мы с ним пиво пили каждую неделю, болтали, футбол по телеку смотрели. В футболе, кстати, вообще одни черноглазые, и денег они там зашибают столько, что мне и не снилось. А потом раз, и он мне такой: «Ты, Бен, голубоглазый угнетатель!» «Хренассе, говорю, чем же это я тебя угнёл?» «Вот! – отвечает он, – ты даже признать этого не можешь, настолько эта твоя угнетательность глубоко в тебе сидит! Вы все, голубоглазые, такие. Угнетатели и потомки угнетателей. Только и мечтаете загнать нас обратно на плантации». «Стоп, говорю, на плантациях автоматика всё делает, на кой хрен вы там нужны? И в шахтах давно робокомплексы хреначат, и улицы скоро будут автопылесосы убирать. Зачем вас куда-то загонять?» «Это, говорит, и есть ваш угнетательский заговор. Оставить нас без работы, заменить роботами, которые вам прислуживают». «Так ты определись, сосед, – мы вас хотим на плантации загнать или без работы оставить?» А он разозлился только, сказал, что я такой же как все, и вместо того, чтобы покаяться, его оскорбил. Пиво допивать не стал и дверью хлопнул.

– Больше не общались? – спросила Васька.

– Нет. И дочка его на меня обиделась. Он вообще со всеми голубоглазыми в нашем районе рассорился, газоны угнетателям стричь перестал. А у черноглазых такого и в заводе нет – нанимать кого-то. Они или сами стригут, или, что чаще, вовсе не стригут. Так и живут в бурьянах, им плевать. Поэтому денег у него не стало, и они съехали.

– Грустная история.

– Ты пойми, сегрегация – хреновая вещь, но вся эта нынешняя политика квот – лекарство, которое хуже болезни. Она же и самим черноглазым не нужна. Тот долбодятел, которого мне на станции напарником поставили, – он что, счастливее стал? Ну да, зарплата большая, но он же и сам прекрасно понимал, что не инженер, а просто в жопе затычка. И что все вокруг относятся к нему, как к затычке в жопе. Не зря он за мной следил и запоминал, что как – очень ему хотелось быть хоть чуть-чуть при деле. Но для этого мало запомнить, какой тумблер чего включает. Надо физику знать, теорию тепловых машин, кучу всякой хрени, на которую я десять лет учился и ещё пять стажировался. Поэтому он бесился и на меня быдлил – понимал, что не на своём месте.

– И всё равно… – сказала Васька. – Ставя себя на место черноглазых, я бы чувствовала себя человеком второго сорта. И мне было бы обидно.

– Блин, а почему я не чувствую себя человеком второго сорта потому, что мне никогда не стать профессиональным футболистом?

– Не знаю, – призналась девочка. – Но мне кажется, не черноглазые в этом виноваты. Всё куда сложнее.

– Жизнь всегда сложнее, чем кажется, – философски признал сосед.

***

Данька сморщил лицо, зашевелился, попытался сесть, но уронил голову обратно на Васькины коленки.

– Ты либо отодвинься от него подальше, либо веди его к сральнику, – посоветовал сосед. Постшокерный эффект. Блевать будет дальше, чем видит.

Василиса едва успела подтащить еле перебирающего ногами парня к унитазу, как прогноз Бена оправдался. Его пришлось поддерживать, чтобы он не упал туда головой, так был слаб.

– Ох… как мне паршиво, – сказал он, закончив и с трудом вернувшись на лавку. – Попить нет?

– Вода в кране, на вкус она не очень, но я не отравилась. Я бы принесла тебе, но не во что налить.

– Тогда потерплю. Мне пока лучше не вставать, голова кружится как на каруселях.

– Это от шокера всегда так, пацан, – сказал Бен. – Может, и пару дней потом таращить, если большую дозу словил. Я по молодости был не дурак подраться, особенно в барах, так что успел огрести полицейского электричества. Нет, за те случаи я не в претензии, не подумайте – по делу прилетало. Не то что сейчас.

– Где мы, Вась?

– В тюрьме. Сейчас ночь. Утром нас отведут в суд и отправят на плантации. Это Бен говорит, он, вроде, разбирается.

– Уж будьте уверены, – кивнул сосед.

– Надо уходить, Дань.

– Я не могу, – признался парень. – У меня в голове как будто блендером мозги взболтало. Я пешком-то идти вряд ли смогу, не то что на Дорогу выйти.

– Это плохо.

– Да не переживайте вы так, молодёжь! – оптимистично сказал Бен. – Я же говорю – долго этот бардак не продлится. Либо наши победят, либо развалится всё к чертям, и принудительные работы не будут самой большой нашей проблемой. Думаю, месяца три, много четыре…

– Дня, – сказал Данька.

– Чего?

– Три-четыре дня. Затем коллапс.

– Коллапс чего? – удивлённо спросил сосед.

– Всего. Что-то надвигается… Я его почти вижу… – парень сдвинул на лоб очки.

– Хрена себе, – сказал Бен. – Ты… Ой, как хреново.

– Что хреново? – спросила осторожно Василиса.

– Нельзя вам на суд. Это патрульные раздолбаи нас не обыскали и очки не сняли, им наплевать на всё. А там, как только его глаза увидят, так вам и конец. Вы же как-то связаны со Спасительницей, да?

– Связаны, – кивнул Данька. – Ещё как связаны. Нам очень срочно надо к ней. Иначе будет большая беда.

– Дело сложное, – с сомнением сказал Бен, – но я знаю кое-каких людей… Правда, они там, а мы тут.

– А если бы мы могли выйти? Эта стена наружная? – Василиса постучала по стене камеры. – За ней улица?

– Девочка, ты же видишь – на ней унитаз и рукомойник. Если бы она была наружная, то трубы перемерзали бы.

– Ах да, что-то я плохо соображаю. Тяжёлый день.

– Наружная – вон та, торцевая. За ней переулок, там помойка. Впрочем, сейчас везде помойка, потому что мусор никто не вывозит уже неделю.

– Представьте, что у меня есть средство выйти из камеры и проделать дырку в стене…

– Тебя не обыскали, – удивился Данька, – оставили УИн?

– Черноглазые – те ещё раздолбаи, даже в полиции, – заметил Бен. – Кстати, парень, не хочешь травки? У меня есть косячок…

– Нет, – отказался Данька, – и так в голове чёрт те что творится.

– Как хочешь. Если представить, что мы оказались за той стеной, то есть недурные шансы затеряться в городе. У полиции полно работы и не хватает кадров, потому что все наши уволились.

– Вы нам поможете?

– Если ты совершишь чудо и стены отверзнутся? Да я на вас молиться буду, чёрт меня дери!

– Вась, – сказал Данька, – я не смогу быстро идти. Я как пьяный после шока.

– Что нам делать с пьяным матросом? – тихо запела Васька. –

Что нам делать с пьяным матросом,

Что нам делать с пьяным матросом,

Этим ранним утром?

Может, отправить его плавать брассом,

И напоить газированным квасом,

Чтобы он смог разговаривать басом,

Этим ранним утром?

– Такого тощего пацана я могу тащить весь день и не запыхаться, – усмехнулся Бен. – Так что, если у вас есть какое-то синеглазое колдунство, чтобы отсюда выйти, самое время его показать. Пока не заступила бодрая утренняя смена вместо полусонной и укуренной ночной.

Василиса вытащила из-под куртки УИн и, стараясь держать его так, чтобы никто не мог рассмотреть, одним движением перерезала засов замка. Выйдя в коридор, повторила это действие с камерой соседа.

– Блин, нет слов, – сказал он. – Я ваш с потрохами. Ребята, вы дали мне надежду. Если вы такое можете, то на что же способна Спасительница?

Он подхватил Даньку и без усилия закинул его на плечо.

– Если укачает и потянет блевать – не стесняйся, – сказал он радушно, – куртку всё равно выбрасывать.

Василиса подошла к торцевой стене коридора и, отрегулировав луч на максимальную длину прорезала в ней прямоугольный контур.

– Можете толкнуть?

– Говно вопрос, – сказал Бен и пнул кирпичи ногой. Кусок стены рухнул наружу, мягко упав в скопление мусорных мешков.

– Обалдеть, – прокомментировал он. – реально обалдеть. Эй, народ! Кто хочет прогуляться по ночному холодку?

В камерах зашевелились арестованные.

– Да кто ж откажется! – ответил кто-то. – Тем более что вы тут сквозняк устроили.

– Выпусти их, – сказал Бен Василисе. – Чем больше разбежится, тем сильнее будут заняты полицейские.

Девочка пробежалась по коридору, срезая засовы с замков, и вернулась к дырке в стене. Арестанты недоверчиво толкали двери, осторожно выходили из камер и растерянно оглядывались.

– Пора валить, – сказал их бывший сосед по камере, а теперь проводник. – Полиса не будут тупить вечно.

Глава 6. Если убить убийцу, убийц меньше не станет

– Во что город превратили, смотреть противно! – бухтел на ходу Бен, перебираясь через завалы мусорных мешков. – Хорошо зима, летом бы уже чума какая-нибудь началась, наверное. Может, и сейчас начнётся – вон, крысы уже шныряют. Всю жизнь живу в городе и ни одной крысы не видел, а сейчас уже боятся детей на улицу выпускать, чтобы не покусали. Всё как-то быстро рушится, может, и прав твой паренёк, действительно, не месяцы остались, а дни.

Он встряхнул висящего на плече Даньку, и того бурно стошнило.

– Про… Простите… – выдавил он.

– Ничего, ничего, после шокера всегда полощет. Вестибулярку он вырубает качественно. А грязнее ни я, ни улица уже не станем. Почему-то, как только начинается политика, тут же весь город в говне. Как будто нельзя протестовать и убирать мусор одновременно.

Место, в которое их привёл (и частично принёс) Бен, оказалось каким-то подозрительным клубом в подвале жилого дома, куда надо было заходить со двора и спускаться по замусоренной лестнице. Зато охранник на входе никак не отреагировал на человека в заблёванной куртке с подростком на плече и девочкой. Молча кивнул и открыл дверь, как так и надо.

Внутри оказалось темно, накурено и тихо. Василиса вспомнила, что время к утру, и подумала, что даже самый ночной из ночных клубов вряд ли заполен посетителями, но оказалось, что в зале сидят люди, и довольно много.

– Лучше не вешай, а сразу выкинь, – сказал Бен, отдавая куртку гардеробщику.

Тот принял её, осторожно взяв за воротник.

Даньку сгрузили на стул и попросили подошедшую официантку «принести пацану чаю».

– В постшоковом отходняке надо побольше пить и поменьше двигаться, – пояснил Бен. – Есть ему тоже пока не надо, сблюёт. А тебя покормить?

– Если можно. Я давно не ела.

– Кухня закрыта, – сказала официантка, – но могу принести сэндвичи.

– Буду благодарна.

– Что это за место? – спросила Василиса.

– Не то, куда стоит ходить приличной девушке, – засмеялся Бен. – Но здесь безопасно. Я один из совладельцев. У меня была приличная зарплата и не было семьи, поэтому скинулись с парой коллег и инвестировали в клуб. Вечером тут музыка и немного выпивки, с полуночи… Ну, всякие мужские развлечения. Ничего криминального, но не респектабельно. Люди не хвастаются этим, как походом в оперу. Но сюда они ходят гораздо чаще.

– Спасительница, – с трудом сказал Данька. Его ещё заметно мутило. – Где она?

– Понятия не имею. Её же прячут. Какой смысл в конспирации, если каждый будет знать? Посидите здесь, я поговорю кое с кем.

Бен ободряюще потрепал парня по плечу и удалился в неприметную дверь сбоку от стойки. Официантка принесла чайник и две чашки, а также тарелку бутербродов.

– Ты не слишком молода для этого места? – тихо спросила она Василису.

– Я даже не знаю, что это за место, – призналась девочка.

– То есть, ты не на работу пришла устраиваться?

– Нет, что вы. У меня есть работа. Я механик.

– Вот и держись её, – кивнула официантка. – Ты бы видела, сколько глупых девчонок решали, что тут зарабатывать легче. Но это хреновая карьера.

Васька разлила по чашкам чай и откусила от сэндвича. Он оказался холодным и невкусным, но глупо жаловаться на качество еды после побега по помойкам от полиции. Данька осторожно взял чашку, рука его затряслась, и он поставил её обратно.

– Помочь?

– Как? – улыбнулся он. – Будешь поить меня как младенца из бутылочки? Я справлюсь.

Он несколько раз глубоко вдохнул, сосредоточился, и медленно донёс чашку до рта. Почти не расплескал.

– Вот видишь. Понемногу проходит.

– Молодец.

– Спасибо тебе.

– Не за что. Без тебя я отсюда не выберусь.

– Всё равно спасибо. Думаю, скоро я приду в себя достаточно, чтобы выйти на Дорогу. Но я всё же попросил бы тебя…

– Дать тебе спасти этот мир?

– Да.

– Конечно. А как ты собираешься решать проблему черноглазых и голубоглазых? Мне кажется, что черноглазые не плохие, просто все очень запутались…

– Вась.

– Что?

– Я никак не собираюсь её решать. Ты не поняла – я не кризисный менеджер, не политик и не революционер. Я не решаю проблемы. Хотя бы потому, что быстрые решения не работают, а на те, которые работают, уходят годы. Я корректор. Я изымаю фокус коллапса, чтобы у людей появилось время. Это их мир, кому, как не им, разбираться? Может быть, их решение не будет оптимальным или не понравится нам, но это уже будет не наше дело. Наше – моё – дело – устранить космологический фактор, Спасительницу. Политические, экономические и социальные меня не касаются.

– А если они, например, решат убить всех черноглазых? Это всё равно не наше дело?

– Да. Люди постоянно убивают друг друга. Очень грустно, но это естественный ход вещей. Даже самый кровавый геноцид не вызывает коллапса среза, и после него остаются хотя бы те, кто его устроил.

– Мне это не нравится.

– Мультиверсум не должен кому-то нравиться. Он вообще никому ничего не должен. Я дам этому миру шанс. Может быть, они воспользуются им для плохого решения, может быть – для хорошего. Но если не предотвратить коллапс, решать будет некому. Бен прав – уже завтра может начаться эпидемия из-за того, что на улицах по пояс мусора, а водоочистные сооружения некому обслуживать. Или взорвётся реактор энергостанции, за пульт которого встанут недостаточно компетентные инженеры. Да что угодно может случиться. Но фокусом коллапса является один человек. Его надо забрать отсюда, потому что он погубит мир и погибнет сам.

– Я поняла тебя. Мне это по-прежнему очень не нравится, но я поняла.

– Работа корректора стала выглядеть менее романтично? – грустно улыбнулся Данька.

– Или я стала менее романтичной. Немножко.

– Я слышал, это называется «взрослеть».

***

– Как ты себя чувствуешь? – деловито спросил Даньку вернувшийся Бен.

– Мне получше. Немного тошнит, голова кружится.

– Идти сможешь? Если я принесу тебя на плече, эффект будет не тот. На тебя хотят посмотреть серьёзные люди с серьёзными интересами, хотелось бы избежать впечатления, что я тебя на помойке нашёл.

– Я справлюсь, – твёрдо сказал Данька.

Он встал, опираясь на стол, покачнулся, помотал головой, утвердился на ногах.

– Пошли!

«Серьёзных людей» оказалось двое. Они ждали Даньку в кабинете в административной части клуба. Пока шли по коридору, парень опирался на плечо Василисы, но перед дверью отпустил его, выпрямился и решительно шагнул внутрь.

Мужчина и женщина возраста «сильно за сорок». Он – хорошо и дорого одетый, в официальном костюме с жилеткой и галстуком. Седые волосы уложены в идеальную причёску, бородка клинышком. Она – в причудливом наряде со множеством украшений, волосы выкрашены клиньями разных цветов, как у подростка, растрёпаны и торчат в разные стороны. Яркий макияж с блёстками смотрится как сценический – как будто на него надо смотреть издали. Вблизи поражает чрезмерностью. На худой морщинистой шее множество амулетов, десятки разномастных браслетов на руках.

«Она похожа на глойти какого-нибудь табора, – подумала Василиса. – Только глаза не такие. Злые и трезвые».

– Итак, молодой человек, вы ищете встречи со Спасительницей, – сказал мужчина. – С чего вы взяли, что непременно должны её увидеть.

– Вот с чего, – Данька поднял на лоб очки.

– Хм… Выглядит интересно, – кивнул тот. – Амелия! Что скажете?

Женщина встала, подошла к Даньке и уставилась ему в глаза. Он встретил её взгляд спокойно, хотя Васька видела, что ему все ещё тяжело держаться на ногах.

Амелия сделала несколько странных жестов руками, браслеты звякнули. Обошла парня и сделала несколько не менее странных жестов у его затылка. Данька поморщился.

– Моя сила и моё видение показывают… – начала она, но Даниил её перебил:

– Нет у вас никакой силы и никакого видения. Вы просто машете руками.

– Да как он смеет! – женщина отскочила как ошпаренная. – Да я…

– Бен, вы не могли бы нас оставить? – сказал мужчина. – И девочку заберите.

– Я никуда не уйду, – сказала Василиса.

– Она никуда не уйдёт, – подтвердил Данька.

Бен вздохнул, посмотрел на ребят с сожалением, но всё же вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

– Может, у него линзы! Или он операцию сделал! Да мало ли у кого могут быть глаза синие! – возмущалась женщина. – Я потомственная ведунья!

– Замолчи, Амелия, – бросил раздражённо мужчина.

Она замолкла и недовольно уселась на место, прожигая Даньку злым взглядом.

– Ну что же, – сказал мужчина, – допустим, ты действительно ей чем-то сродни. И что? Почему мы должны принимать тебя во внимание?

– Вы уже приняли меня во внимание, – уверенно ответил парень. – Ведь вы здесь. Вы не выглядите человеком, который может проигнорировать непонятную фигуру на доске. Вдруг это тайный ферзь?

– Откуда вы знаете, что я шахматист?

– Не в карты же вам играть.

– Умный мальчик.

– Он оскорбил меня, Роланд! – обиделась женщина. – Сказал, что я самозванка!

– Мы оба знаем, что он прав, Амелия.

– Но Спасительница признала меня…

– Я её попросил. Нужен человек, который вещает от её лица, потому что она ребёнок. Я попросил, она тебя публично благословила, теперь ты тоже почти Избранная Искупителем. Сойдёшь за знамя сопротивления, если что.

– То есть, ты тоже считаешь, что я мошенница? – в голосе женщины слышатся надрыв и слёзы, но глаза сухие, а взгляд жёсткий.

– Я знаю, что ты мошенница, – отмахнулся Роланд. – Мне плевать, я бизнесмен и работаю с тем, что есть. Главное, что остальные тебе верят.

– Итак, – обратился он к Даньке, – ты правильно понял, что я не могу тебя проигнорировать. Хотя бы потому, что тебя может не проигнорировать кто-нибудь другой, а нам совершенно ни к чему альтернативный центр силы.

Парень молча кивнул. Мужчина сделал паузу, видимо ожидая комментариев, но, не дождавшись, продолжил сам:

– Однако, раз ты такой умный мальчик, я хотел бы услышать твою версию: почему мне не следует устранить эту новую подозрительную фигуру на доске, пока она не сломала мне всю партию?

– Потому, что ваша позиция, которая вам сейчас кажется беспроигрышной, ведёт не к мату соперника, а к перевороту доски.

– С чего вы это взяли, юноша?

– Не имеет значения, какой вы гроссмейстер, если фигуры расставлены на столе рулетки.

– Красивый образ, – кивнул мужчина, – но этого мало для того, чтобы отказываться от игры. Слишком много в неё вложено.

– Я не предлагаю вам отказываться. Наоборот, я дам вам единственный шанс её продолжить.

– Утомительно разговаривать аллегориями, не находите? Может быть, перейдём к конкретике?

– Тогда я, с вашего разрешения присяду. У нас был тяжёлый день, – Данька сделал шаг к креслу, и Василисе пришлось поддержать его под локоть, чтобы он не упал. Парень почти рухнул в кресло, лицо его покрылось бисеринками пота, но голос остался твёрдым.

– Рискну предположить, что вы представитель бизнес-кругов, которым не нравится политика равнопредставленности, квотирование и прочие явления, негативно влияющие на рыночную ситуацию.

– Допустим. Продолжайте.

– Также предположу, что вас заботит не расовая справедливость, а изменение структуры рынка. Вытеснение старого, промышленного и сельскохозяйственного капитала, которым исторически владеют голубоглазые, в пользу бизнесменов из числа черноглазых, заработавших свои деньги на кино, музыке и спорте.

– У вас удивительно здравое видение для такого молодого человека. У них теперь много денег, но мы не допустим их к рычагам управления экономикой.

– И, не сумев вытеснить их экономически, вы обратились к политическим силам. Ведь политиков можно просто купить.

– Какой разумный юноша! Не ищете работу? У нас есть интересные вакансии с большими перспективами.

– Нет, спасибо. Думаю, что идея всеобщей забастовки также принадлежит не десятилетней девочке. Вы решили поднять ставки, верно?

– Время играет не в нашу пользу, – кивнул Роланд, – Сейчас новые нормы вызывают всеобщее возмущение, но дайте срок – и люди привыкнут. Люди ко всему привыкают.

– Думаю, что очевидные перегибы в требованиях черноглазых тоже появились не сами собой. Все эти кадровые квоты, интеллектуальные гандикапы, образовательные преференции и прочее. То, что вызывает возмущение в обществе. Политика «обратного расизма». Скорее всего, это ваша инициатива. Ведь радикалов в чужом лагере тоже можно использовать в своих интересах.

– Вы меня просто поражаете своей осведомлённостью! Кто вам это сказал?

– Я просто предположил. События всегда развиваются по схожим схемам. Наверняка среди лидеров черноглазых есть умеренные. Готовые к компромиссам, игре вдолгую, выстраиванию равновесных отношений и справедливой общественной модели. Но есть и свои отморозки, которые хотят всего и сразу. Достаточно поддержать вторых против первых, чтобы требования оказались невыполнимыми, и конфликт перешёл в силовое противостояние. И тогда организовавшие забастовку становятся не безответственными эгоистами, обрушившими экономику и инфраструктуру города из-за расовых предрассудков, а отважными борцами с черноглазым беспределом. Согласитесь, логичная гипотеза?

– Что он говорит, Роланд? Это правда так? – спросила удивлённо женщина.

– Заткнись, Амелия. Итак, молодой человек, вы привлекли моё внимание, поздравляю. Того, что вы тут только что наговорили, уже достаточно для того, чтобы вы не вышли из этого кабинета. Мало ли кто ещё услышит ваши гипотезы? Но, раз вы так умны, у вас наверняка есть встречное предложение.

– Разумеется, есть.

– И чьи интересы вы представляете? Кто решил выйти на меня таким оригинальным способом? Чего они хотят? Прекращения забастовки? Это будет дорого стоить…

– Нет. За мной не стоит ни одной известной вам силы или группы влияния. И я не попрошу вас изменить планы. Продолжайте забастовку, боритесь за рынок промышленного капитала, устраивайте чужими руками провокации и беспорядки. Это полностью ваше дело.

– Так чего же вы хотите?

– Мне нужна девочка. Спасительница.

– Мне она тоже нужна. У неё потрясающая харизма, люди идут за ней куда угодно и делают всё, что она скажет.

– А она скажет то, что скажете ей вы?

– Ей десять лет, – пожал плечами Роланд. – Она хорошая девочка, но ей рано смотреть на мир так же цинично, как смотрите вы.

– Я вас понимаю, – кивнул Даниил, – вы используете её, это само собой. Таких, как она, обязательно кто-то использует. Но вы, простите за очередную аллегорию, забиваете гвозди гранатой.

– «Таких, как она»? То есть, это не уникальное явление?

– Я сижу перед вами.

– Ах да, действительно. Вы такой же, как она?

– Был таким же. Но мне дали шанс вырасти и поумнеть. Я хочу дать такой же шанс ей.

– Она милая девочка, но вы, я уверен, понимаете, что её интересы для меня не главное.

– В ваших интересах перестать забивать гвозди гранатой. Передать её со всей возможной осторожностью тому, кто умеет обращаться со взрывчаткой, и взять в руки какой-нибудь более подходящий для ваших задач инструмент. Потому что, когда она взорвётся, то уничтожит не только вас, но и всё вокруг. Уверен, что вы справитесь и без её уникальной харизмы. Вон, Амелию возьмите. Она очень убедительно машет руками.

– Мелкий гадёныш, – отреагировала женщина.

– Вы же не могли не подстраховаться, верно? – не обращая на неё внимания, продолжил Данька. – Девочка слишком непредсказуемый фактор. Не поручусь на сто процентов, но и не удивлюсь, если у вас уже есть белокурая десятилетка, которая прямо сейчас привыкает к синим контактным линзам.

– Роланд? – вскинулась Амелия. – Так вот зачем ты…

– Заткнись, – грубо оборвал её мужчина.

– Знаешь, парень, – обратился он к Даниилу, – говоришь ты очень складно. Но что у меня есть, кроме твоих слов?

– Ваша бизнес-интуиция. Которая сейчас кричит вам, что ваши инвестиции под угрозой. Если бы у вас её не было, вы бы не были тем, кто вы есть.

– Мальчик, ты меня уже пугаешь. Спасительница далеко не так умна и проницательна.

– Именно поэтому бояться надо не меня, а её. Она не понимает, что делает, и не контролирует это. А вы, думая, что держите её под контролем, сильно ошибаетесь.

– Слова, слова… Но знаешь что, парень? Я почему-то тебе верю!

***

К большому облегчению Василисы им не пришлось больше скакать по сугробам и помойкам. Роланд оказался любителем комфорта и безопасности, у выхода их ждал бронированный автомобиль на полугусеничном шасси и сопровождающая его машина охраны.

Кортеж двинулся по улицам города, которые по мере их продвижения к центру становились более широкими и менее замусоренными. Миновав перегородившие проезд полицейские броневики, которые услужливо отъехали, освобождая дорогу, они оказались в районе, который, казалось, происходящие события ничуть не затронули. Здесь горят фонари и витрины, магазины открыты и не разграблены, вычищен снег и нет мусора. Улицы патрулируют полицейские, причём все они голубоглазые. Черноглазых на улице вообще не видно, даже снег метут светлокожие блондины.

– Я вижу, социальные катаклизмы вас не сильно затронули, – отметил Данька, глядя в окно машины.

– Преимущество больших денег, – пожал плечами Роланд. – Но свежих устриц не доставляют уже три дня, да и с фруктами начались перебои.

– Какая трагедия! – не сдержалась и съязвила Василиса.

– Я знаю, как это звучит, – равнодушно ответил он. – Но в данной ситуации я игрок, а не фигура, поэтому пребывать над доской – моя привилегия.

Ваське многое хотелось сказать про людей, которые присваивают себе право распоряжаться чужими судьбами, как пешками, но она прекрасно понимала, что это бесполезно. Если бы Роланд руководствовался в своих действиях этикой, то сейчас они разговаривали бы с кем-нибудь другим.

Машина вкатилась в подземный гараж большого особняка. Наверх их поднял роскошный лифт. Зеркала в нём неприятно напомнили Василисе, что отсутствие сна, нормальной еды и умывания отражается на внешности не лучшим образом. А ещё что пребывание в тюрьме и блуждание по помойкам не идёт на пользу одежде. Особенно если её не менять пару дней. О запахе она старалась не думать. На фоне стерильной роскоши кабинета, куда их с почтением (в сторону Роланда и Амелии) и некоторым недоумением (в их сторону) проводил дворецкий, ребята выглядели не очень уместно. Впрочем, чтобы уместно выглядеть в таком интерьере, надо долго тренироваться, а ещё лучше – сразу в нём родиться.

– Я смотрю, Спасительница, для вождя народного движения, неплохо устроилась, – демонстративно огляделся Данька.

– Вожди редко придерживаются образа жизни ведомых ими масс, – ответил Роланд, – но в данном случае настоял я. Её активно разыскивают, а в любом подполье полно стукачей. Мой особняк – не то место, где станут искать Спасительницу. Я провожу вас к ней.

– Время пришло, дядя Роланд? Мы начинаем? – встретила их синеглазая девочка.

В комнате, полной книг и игрушек, сидит на стуле ребёнок. Игрушки производят впечатление случайной выборки – как будто кто-то сказал кому-то: «Пойди в детский магазин и купи игрушек», – и тот просто сгрёб содержимое пары полок не разбираясь. А девочка чудно хороша. Василиса ей аж залюбовалась – тонкие совершенные черты, светло-золотистые волосы и, конечно, огромные синие глаза.

– Какая красавица! – сказала Васька, но девочка не обратила на неё никакого внимания. Она смотрела только на Роланда.

– С тобой хотят поговорить, – сказал тот мягко, но настойчиво.

– Зачем? Сколько можно разговаривать? Мы теряем время!

Василиса поняла, что, несмотря на красоту, от девочки исходит какое-то некомфортное ощущение – тревоги, напряжённого ожидания, нетерпения и сдерживаемой злости.

– Послушай… – продолжил Роланд.

– Не хочу слушать! Я устала слушать! Я всё время тебя слушаю, и ничего не происходит! – девочка вскочила со стула, топнула ногой, лицо её сделалось злым и отчаянным.

Но хуже того – от неё буквально шибануло эмоциями. «Очень мощная эмпатка», – догадалась Василиса. Приёмная дочь штурмана, Настя, тоже иногда, не сдержавшись, транслировала свои эмоции на широкой волне, но всё же не так сильно. Роланд побледнел и отшатнулся, Амелия тихо пискнула и выскочила из комнаты как ошпаренная, и только Данька смотрел на девочку совершенно спокойно.

– У нас нет времени! – закричала та изо всех сил. – Время кончается, кончается, я чувствую! Мы должны действовать!

– Не ори, – сказал Данька. – Не поможет.

Девочка моментально замолчала и уставилась на него. Парень поднял на лоб очки и встретился с ней взглядом.

– Одри, милая, я вас оставлю… – с облегчением, вытирая со лба холодный пот, заявил Роланд. – Что-то ты сегодня очень активна, у меня чуть сердце не встало.

– Я понял, – обратился он к Даньке, – о чём ты говорил. Ну, про забивание гвоздей гранатой.

И мужчина вышел из комнаты, осторожно притворив за собой дверь.

– Ты кто? – спросила девочка. – Почему ты… такой?

– Я такой же, как ты. И я пришёл за тобой.

– Зачем?

– Чтобы увести тебя туда, где тебе место. Где все такие, как мы. Где тебе будет хорошо.

– Я никуда не пойду, – решительно замотала головой девочка.

– Почему?

– Надо делать революцию! Надо спасать мир! Я Спасительница, и я должна всех спасти! Мы победим плохих черноглазых, все будут счастливы, и я наконец-то смогу умереть.

– Какое… странное желание.

– Я просто хочу снова увидеть маму с папой, – вздохнула девочка. – Они ждут меня там, куда люди попадают после смерти. Они обещали дождаться, я их очень просила. Но им, наверное, тяжело ждать долго, ведь им было так больно, когда они умирали. Мама всё время кричала, а папа говорил, чтобы я не боялась, но я всё равно боялась. Он просил меня не умирать с ними, говорил, что они обязательно меня дождутся, но я всё равно боюсь, что пока они ждут, им больно. Я должна быстренько всех спасти и идти к ним. А этот вредный Роланд всё время затягивает. Накупил мне кучу тупых игрушек, как будто я ребёнок.

– Да, игрушки такие, словно тебе три годика, – согласилась Василиса.

– А ты кто? – переключилась на неё девочка. – Ты не такая, как мы.

– Да, я обыкновенная.

– Ты похожа на струну под током, ты знаешь?

– Да, мне говорили.

– А, ну хорошо. А то люди обычно не знают.

– А вот эта кукла классная, – сказала Васька. – Совсем не такая, как остальные.

Кукла, единственная из всех игрушек, лежит так, что девочка может дотянуться до неё рукой.

– Это моя собственная. Мне её мама сделала. Она делала куклы, пока была живая. Надеюсь, там, куда люди попадают после смерти, у неё снова есть руки. Потому что её куклы были самыми лучшими на свете. Остальные у меня отняли, но эту я спасла. Я тогда ещё не была Спасительницей, а то бы всех спасла. И маму с папой. А теперь я Спасительница, но их уже не спасти, и кукол уже не спасти, их сожгли с нашим домом. Но я спасу других. И тогда уйду к маме и папе.

– Я думаю, мы можем найти другой способ всех спасти, – мягко сказал Данька. – Пойдём с нами.

– Куда?

– Из этого мира в другой.

– Нет, – девочка зажмурилась и упрямо замотала головой. – Ни за что.

– Но почему?

– Потому что если я умру там, то не встречусь с родителями! Это же очевидно!

– А если не умрёшь?

– То тем более не встречусь. Ты что, глупый?

Даниил растерянно поглядел на Василису. Кажется, жёсткие переговоры с авторитарным бизнесменом Роландом дались ему легче, чем общение с десятилетним ребёнком.

– А куклу ты с собой возьмёшь? – спросила Василиса.

– С собой?

– Если ты умрёшь, то встретишься с мамой и папой. А кукла? Останется тут совсем одна?

Девочка насупилась, а потом неуверенно сказала:

– А кукла не может умереть?

– Нет, – покачала головой Василиса. – Это только для живых людей.

– Ты думаешь, ей будет без меня грустно?

– Думаю, очень. Так же, как тебе без мамы. Ведь если бы мама могла, она бы ни за что тебя не оставила, верно?

– Конечно.

– Но ты с родителями обязательно встретишься там, куда попадают после смерти, а кукла так не может. Она останется одна навсегда. Её выкинут на помойку, её обгрызут крысы, она подурнеет и станет некрасивой, никто никогда не расчешет ей волосы…

– Хватит, – сказала девочка, – а то я заплачу. А мне нельзя.

– Почему нельзя?

– Если я начну плакать по кукле, то буду плакать и по маме с папой, и тогда уже не смогу остановиться. Буду плакать, и плакать, и плакать пока не превращусь в солёную лужицу. И тогда точно никого не спасу. С тех пор, как родители умерли, я ни разу не плакала!

– Ты молодец, – сказала Василиса. – Но это очень больно – не плакать, когда хочется.

– Мне всё больно, поэтому я так спешу. Вот спасу всех и сразу умру. Тогда обниму маму – и ка-а-ак заплачу! Я буду рыдать, мама меня успокаивать, а папа топтаться рядом – он никогда не знал, что делать, если я плачу. Очень переживал всегда. Такой смешной…

Девочка шмыгнула носом, но сразу взяла в себя в руки. Только глаза предательски заблестели.

– А как ты собираешься всех спасти, Одри? – спросил Данька.

– А, это просто. Надо всем голубоглазым собраться и убить всех черноглазых.

– И кто тебе подсказал такой способ? – Василиса покосилась на дверь.

– Так дядя Роланд говорит, – девочка вздохнула и прижала к себе куклу. – Тогда они больше никому не смогут сделать больно.

– Всех убить? – уточнил Данька.

– Конечно. Чтобы их не было.

Даниил снова растерянно посмотрел на Василису. Девочка огляделась и увидела на стене большой телевизор.

– Как это включается? – спросила она Одри.

– Пульт на кровати. Я иногда мультики смотрю.

Васька подхватила пульт и начала переключать каналы. Их оказалось очень много, десятки, это было непривычно. По большей части на них показывали новости – какие-то люди били витрины, куда-то бежали, чего-то тащили, что-то поджигали. Дикторы вещали с тревожными лицами, но звука не было.

– Вот, смотри, – Василиса нашла то, на что надеялась – детский канал.

На экране сидели кружком дети, лет семи-восьми, в середине девочка постарше показывала им какую-то сложную игрушку. Все они были черноглазыми.

– Видишь? – спросила Васька.

– Дурацкий конструктор этот? Да, его реклама по всем детским каналам…

– Нет, детей видишь?

– Конечно, вижу, я не слепая!

– Ты хочешь, чтобы они умерли? Вот, смотри, эта девочка, – Васька ткнула пальцем в умилительную щекастую девчонку в ярком комбинезоне. Смотри, ты хочешь, чтобы она сейчас умерла? Допустим ты можешь, коснувшись экрана, её убить. Ты сделаешь это? Ну давай, подойди!

Одри неуверенно подошла. Девочке на экране как раз вручили какую-то часть конструктора, от чего она пришла в восторг и захохотала так, что в её карих глазах заблестели слёзки. Камера взяла её крупно, показывая счастливого ребёнка в апофеозе радости.

– Ну, давай, убей её!

– А я правда так могу?

– А почему нет? Ты пробовала?

– Нет, никогда.

– Так попробуй! Смотри, как она хохочет! Коснись экрана, и она упадёт мёртвой, потечёт кровь, остальные дети завизжат в ужасе, а она будет лежать, глядя чёрными глазами в камеру. Мёртвыми чёрными глазами. Ну, давай же!

– Нет! – Одри сделала шаг назад и для верности спрятала руки за спину. – Я не хочу, чтобы она умерла.

– А кого ты выберешь? Вот, например, мальчик, посмотри…

– Никого, никого, не надо, выключи, выключи, пожалуйста! Вдруг они умрут от того, что я на них смотрю!

– Но ты же только что сказала, что всех черноглазых надо убить, – сказала Васька, выключая телевизор. – Они черноглазые. Что не так?

– Не детей. Не надо детей. Только взрослых.

– Тогда давай ты выберешь того ребёнка, который, вернувшись домой, увидит, что его родители мёртвые, – Василиса снова нажала кнопку на пульте, на экране беззвучно засмеялись дети. – Кто из них обнаружит залитые кровью тела родителей в спальне? Кому ты пожелаешь такой судьбы?

– Никому, прекрати, не мучай меня! Я никому не пожелаю своей судьбы! Я знаю, как это больно! Так нельзя!

Васька снова выключила телевизор и села на кровать, взяв стоявшую Одри за руки.

– Если убить убийцу, убийц меньше не станет. Потому что убийцей станет тот, кто его убил.

– Я не знаю. Я не хочу убивать. Я не хочу жить. Я ничего не хочу. Я хочу к маме и папе. Убейте меня не больно, пожалуйста. Чтобы я не заплакала. Мне нельзя плакать.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге