ВЕЛЛАРИЭЛЬ. Наследница огня

Пролог. А’кьяра

Мир, который обитатели четырёх материков привыкли называть А’кьярой, не был единым в привычном смысле слова. Океаны, разделявшие сушу на четыре несоприкасающихся друг с другом куска, были не просто водой — древние маги утверждали, что сама природа стихий менялась на разных берегах, будто мир, рождаясь, решил не мешать разные краски в одном сосуде, а разлить их по четырём отдельным чашам.

На одном береге — Элладиум, застывший в вечной, ласковой полутени леса, где время текло иначе, а эльфы жили столетиями, не старея внешне и почти не покидая своих земель. Их магия — вода, воздух, земля и разум — текла в крови по наследству, и учили ей исключительно дома, за закрытыми дверями родовых поместий, глубоко в чаще заповедного леса, где смертным путь заказан испокон веков. Столица их, Иллиниум, не была построена — она была выращена, сплетена из живых ветвей и корней волей поколений садовников-магов, и укрыта настолько надёжно, что многие в других землях сомневались, существует ли она вообще.

На другом берегу — Фуокигниэль, скрытый за зубчатой стеной вулканических гор, родина драконов, чья кровь горела огнём в буквальном смысле слова. В самом сердце этого горного кряжа, доступная лишь через единственный, магически охраняемый перевал, лежала Долина Драконов — зелёная, плодородная низина, обогреваемая горячими источниками, где короли этого народа правили тысячелетиями, а смерть настигала их редко и только от чужого клинка.

Третий берег принадлежал Тёмной империи — многоликой, разноплемённой державе со столицей в Тантариэле, где под властью императора Волана III уживались дроу, вампиры, оборотни, гномы и ведьмы, а тьма была не проклятием, а просто ещё одной стихией среди прочих, текущей в венах наравне с прочими дарами.

И четвёртый — Светлая империя со столицей в Эосиле, царство людей и их союзников, выстроенное из белого мрамора магией созидания и веры в то, что созидание сильнее разрушения.

Между этими мирами редко пролегали дороги. Но история, которой предстояло вот-вот начаться, — история одной девушки, не подозревавшей, что несёт в себе кровь сразу двух из этих четырёх миров, — должна была сплести все четыре берега воедино так туго, что распустить этот узел не удалось бы уже никому.

Глава 1. Академия тёмных искусств

Тантариэль встречал путников задолго до того, как открывались его стены, — сначала запахом: сырой хвоей окрестных лесов, дымом печей нижнего города, а чуть выше по тракту — той особой прохладой, что всегда сопровождает близость гор. Замок вырастал из тумана внезапно, будто кто-то отдёрнул занавес: минуту назад тракт петлял между чёрными соснами, а теперь впереди вставали башни Академии тёмных искусств — семь неровных силуэтов, соединённых между собой крытыми галереями, острые, как выточенные когти, и такие высокие, что верхушки их тонули в низких утренних облаках. Самая высокая из них, Смотровая башня, увенчанная шпилем из потемневшего от времени серебра, казалось, царапала само небо.

Веллариэль натянула поводья резче, чем следовало, и Грация — вредная, толстая кобыла нравом истинной аристократки — тут же обиделась, свернула не туда и потащила хозяйку прямиком через клумбу с ночными фиалками, тихо мяукавшими под копытами.

— Прости, прости, — зашептала Велли, безуспешно пытаясь выровнять лошадь. — Я не нарочно.

Грация фыркнула так, что казалось, будто она смеётся. Со стороны, наверное, это и выглядело смешно: тонкая девушка в дорожном плаще, вцепившаяся в поводья так, будто от этого зависела её жизнь, и лошадь, которая явно решила, что сегодня она главная. Велли подозревала, что отец подарил ей именно эту кобылу нарочно — чтобы дочь училась терпению. Терпению не выучилась ни та, ни другая.

К воротам она подъехала, по собственному ощущению, с грацией пьяного слона: растрёпанная, с фиалковыми лепестками в волосах, красная от смущения. Несколько студентов постарше, стоявших у входа, проводили её взглядами, в которых читалось сдержанное веселье, и Велли мысленно пообещала себе, что второго такого выезда в её жизни не случится.

Спешиться получилось тоже не с первого раза — нога зацепилась за стремя, и девушка едва не рухнула на брусчатку, но в последний момент ухватилась за луку седла. Раздражение кольнуло привычно, обжигающе: с самого детства с ней случались эти нелепые заминки, будто тело порой отказывалось её слушаться, спотыкаясь на ровном месте, теряя равновесие там, где любой другой прошёл бы не задумываясь. Отец списывал это на возраст и обещал, что пройдёт. Пока не проходило.

Академия тёмных искусств встречала первокурсников чёрным гранитом стен — камнем, добытым, по преданию, из того же кряжа, что и стены императорского дворца, — витражами с изображением демонических гербов и запахом сырого камня, простоявшего века. Главное здание — Тантариум, как гласила вывеска над воротами, выкованная из тёмного металла и подсвеченная изнутри лиловым огнём, — было старше всей императорской династии, и, по слухам, помнило ещё те времена, когда сама столица называлась иначе. Двойная стена чёрного гранита, обвитая у самого основания цепким сумеречным плющом с дымчато-сизыми листьями, тянулась вокруг всей территории, а по её верху, если приглядеться, можно было различить едва заметное мерцание — остаточное свечение защитного купола, наброшенного над академией много веков назад и с тех пор ни разу не снятого.

Велли закинула сумку на плечо и решительно двинулась к воротам, стараясь придать себе вид человека, который точно знает, куда идёт. Получалось не очень: студенты сновали во всех направлениях, кто-то тащил сундуки, левитируя их неаккуратными рывками, кто-то громко здоровался с приятелями, не виденными всё лето, и в этой суете разобрать, где находится главный зал распределения, оказалось решительно невозможно.

Она успела сделать не больше десяти шагов, прежде чем на полном ходу врезалась в кого-то тонкого и лёгкого, как тростинка.

— Ой! — вскрикнули обе одновременно.

Незнакомка отлетела назад, но устояла на ногах, замахав руками для равновесия, и Велли невольно засмотрелась: перед ней стояла девушка с копной ярко-зелёных волос, вьющихся такими мелкими кольцами, что напоминали тугие пружинки, с большими голубыми глазами и щедрой россыпью веснушек, будто кто-то щедро припорошил её лицо золотистой пыльцой. Для полугномки-полудроу внешность была совершенно неожиданной — ни капли той тьмы, что читалась в чертах большинства студентов вокруг. Одета она была ярко, вразрез с общей модой академии: платье цвета молодой зелени с вышивкой по подолу, слишком пёстрое для этих мрачных стен, но каким-то образом смотревшееся на ней абсолютно естественно.

— Мне так жаль, — выпалила Велли, поднимая с земли упавшую книгу незнакомки. — Я, честно, не смотрела, куда иду. Не ушиблась?

— Да ничего, — отмахнулась та, отряхивая юбку, и вдруг рассмеялась, звонко и совершенно беззаботно. — Ты появилась, как комета. Я аж не поняла, что случилось.

— Веллариэль, — представилась Велли, всё ещё чувствуя себя виноватой. — Можно просто Велли.

— Ариэль, — улыбнулась девушка, и от этой улыбки сразу становилось легче на душе, будто в мрачном каменном дворе выглянуло солнце. — Ты тоже первый курс?

— Тоже.

— Тогда нам по пути, — Ариэль подхватила её под локоть с той непринуждённостью, с какой обычно берут за руку старых подруг, а не случайных знакомых, сбивших тебя с ног пять секунд назад. — Идём, распределение вот-вот начнётся, а я не хочу опять опоздать.

Опоздать они всё-таки умудрились — не потому что заблудились, а потому что по дороге Ариэль решила показать новой знакомой короткий путь через оранжерею, пристроенную к южному крылу главного корпуса: стеклянный купол, полный тропических растений, привезённых сюда за века существования академии из самых разных, порой весьма недружелюбных уголков А’кьяры. Неведомая лоза вьюна, почувствовав чужаков, немедленно попыталась их оплести. Расплетаться пришлось долго, со смехом и обоюдными извинениями перед разгневанным садовником, так что в зал распределения девушки влетели, когда список фамилий уже зачитывали с середины.

Главный зал — тот самый, где по легенде когда-то короновали первого ректора Тантариума, — встретил их гулкой тишиной высоких сводов и сотнями взглядов, обращённых на опоздавших. Потолок терялся в полумраке: свет здесь давали не свечи, а плавающие под куполом сгустки холодного пламени, окрашенные в глубокий фиолетовый и синий, отбрасывающие на стены причудливые, дрожащие тени. Стены были увешаны гобеленами с гербами старейших тёмных родов — Морвейн, Даргоф, Кресс, и десятки других, чьи имена Велли ещё предстояло выучить. Пол — чёрный мрамор с вкраплениями кварца, слабо мерцающий под ногами при каждом шаге, будто под тонкой коркой камня дремало что-то живое.

Во главе зала, на возвышении из цельного куска обсидиана, стоял пожилой мужчина с длинной седой бородой, заплетённой в косицы, и с лицом настолько суровым, что даже воздух вокруг него, казалось, становился холоднее. Ректор Гектар, как шепнула Ариэль, зажимая рот ладонью, чтобы не расхохотаться от нелепости их появления.

— Мадам Ариэль, — произнёс ректор, не поднимая головы от списка, — вы снова опаздываете в первый же день. Похвальное постоянство.

— Простите, ректор, лоза в оранжерее была настроена очень решительно, — пролепетала Ариэль, и по залу прокатился смешок.

Гектар смерил обеих девушек долгим взглядом, задержавшись на Велли чуть дольше, будто пытался что-то в ней разглядеть, но потом просто кивнул на свободные места в первом ряду, продолжив зачитывать список.

Распределение по комнатам происходило по жребию — магическому, зачарованному так, чтобы никто не мог его подделать. Ариэль, узнав об этом заранее, весь вечер строила планы, как обойти систему, и стоило вечернему распределению начаться, план был приведён в действие незамедлительно: пока остальные покорно тянули из чаши светящиеся руны с номерами комнат, Ариэль утащила Велли за колонну и зашептала предложение подменить руны заклинанием подобия, которое она успела разучить ещё дома у братьев.

Заклинание не сработало ровно так, как задумывалось.

То, что должно было незаметно поменять местами две руны, вместо этого вызвало короткую, но эффектную цепную реакцию: чаша с рунами вспыхнула фиолетовым пламенем, руны разлетелись по залу горящими светлячками, а один из светлячков, не разбирая дороги, влетел прямо в бороду ректора Гектара.

Дальнейшие несколько минут запомнились Велли как настоящий хаос: кто-то кричал, кто-то хохотал, преподаватели носились между рядами студентов, пытаясь одновременно потушить бороду начальства и переловить обезумевших рун, а сама Академия, будто обидевшись на непрошеное вмешательство в её магию, обрушила на зал короткий, но мощный разряд тёмной энергии, от которого разом погасли все свечи. В темноте всё стало ещё хуже: студенты сталкивались друг с другом, кто-то опрокинул стол с зачарованными кубками, содержимое которых расплескалось на добрую половину первого ряда, а откуда-то с балкона обрушился гобелен с гербом империи, укутав визжащую компанию вампирских девиц с ног до головы.

Когда свет наконец вернули, зал являл собой картину полного разгрома: перевёрнутые скамьи, обугленные занавеси, лужи из разлитого пунша и ректор Гектар, стоящий посреди этого безобразия с обгоревшей до половины бородой, безмолвно взирая на дело рук двух первокурсниц.

— Ко мне в кабинет, — сказал он тихо. — Обеих.

Кабинет ректора располагался в самой старой части замка, в круглой башне с единственным окном, выходящим на горы. Стены были увешаны древними артефактами — потускневшими зеркалами, свёрнутыми в кольца жезлами, чучелом какого-то небольшого дракона под потолком — и портретами прежних выпускников, чьи нарисованные глаза, казалось, следили за каждым движением непрошеных гостей. Велли готовилась к худшему — к отчислению, к письму отцу, к позору на всю оставшуюся жизнь. Ариэль рядом с ней тоже притихла, впервые за вечер растеряв всю свою беззаботность.

Гектар долго молчал, разглядывая обеих поверх сожжённой бороды, а потом вдруг усмехнулся — неожиданно, устало, но без злобы.

— Знаете, — произнёс он, опускаясь в высокое кресло за столом, заваленным свитками, — за полвека работы ректором я повидал многое. Но чтобы в первый же час обучения спалить мне бороду и обесточить главный зал — такое случается впервые.

— Мы правда не хотели, — пробормотала Ариэль. — Просто хотели жить в одной комнате.

Ректор помолчал ещё немного, разглядывая девушек с каким-то новым, оценивающим интересом, а потом махнул рукой.

— Будете жить вместе, — сказал он наконец. — Так у меня хотя бы будет повод следить за вами обеими в одном месте, а не бегать по всему замку.

Ариэль взвизгнула от радости и вцепилась в Велли в объятиях, а та, всё ещё не веря такому исходу, только растерянно улыбалась, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое — первое настоящее чувство, что здесь, в этих мрачных стенах, у неё может получиться найти дом.

Комната, доставшаяся девушкам, располагалась на третьем этаже западной башни и оказалась просторной, с высоким сводчатым потолком, окнами, выходящими на внутренний двор и тренировочную площадку, и двумя кроватями с балдахинами цвета вороного крыла. Камин был отделан резной чёрной решёткой в виде переплетающихся ветвей — деталь, которая, как позже узнала Велли, повторялась во многих комнатах старого крыла, дань уважения давним временам, когда академия была не единственной, кто использовал магию земли наравне с тьмой. Не успели они распаковать вещи, как в дверь постучали, и на пороге возникли двое высоких юношей, похожих друг на друга настолько, что Велли на мгновение подумала, будто видит одного человека дважды: стального цвета волосы, чёрные глаза, одинаковые скептические усмешки, тёмно-серые кители третьего курса — форма боевых магов, — с той лишь разницей, что на рукаве одного из них поблёскивала нашивка старосты.

— Наша сестра снова взорвала академию, — произнёс тот, что был без нашивки, оглядывая обгоревший подол сестринской юбки.

— В первый же день, — подтвердил второй с явным одобрением в голосе. — Рекорд.

— Гери, Гудо, познакомьтесь, это Велли, — радостно представила подругу Ариэль, ничуть не смущённая упрёками братьев. — Она теперь моя соседка. И соучастница.

Братья церемонно поклонились, и в этом жесте, несмотря на насмешливые взгляды, читалось неподдельное тепло — было видно, что они привыкли присматривать за младшей сестрой, и в круг этой опеки без лишних вопросов приняли и Велли тоже.

Спокойствие продлилось недолго: дверь снова распахнулась, и на пороге возникла третья соседка по комнате — высокая девушка с идеально уложенными чёрными локонами и лицом такой отточенной, почти неестественной красоты, что казалось, будто оно вырезано искусным скульптором; вампирская бледность её кожи оттенялась яркими, насыщенно-красными губами. Одета она была роскошно — бархатное платье глубокого сливового оттенка, кружево на манжетах, на шее — фамильное украшение с гербом герцогства Морвейн. Она обвела комнату взглядом, в котором сквозило нескрываемое превосходство, и поморщилась, заметив обугленный подол на юбке Ариэль.

— Так это правда, — протянула она с ленивой брезгливостью. — Меня поселили с теми самыми, кто спалил бороду ректору. Замечательно. Просто замечательно.

— А ты, надо полагать, наша третья соседка, — жизнерадостно откликнулась Ариэль, ничуть не задетая тоном.

— Эни, — представилась девушка так, будто одно это имя должно было объяснить всё. — Дочь герцога Морвейна. Мне сто пятьдесят лет, и я привыкла к комфорту, а не к компании поджигательниц.

Гери и Гудо переглянулись с плохо скрываемым весельем, а Велли, глядя на вздёрнутый подбородок новой соседки, почувствовала, как в ней просыпается азарт: что-то подсказывало, что жизнь в этой комнате скучной точно не будет.

Тут же выяснилось неприятное обстоятельство, о котором никто, включая самого ректора, судя по всему, не позаботился заранее: комната была рассчитана на двух обитательниц, о чём недвусмысленно свидетельствовали две кровати с балдахинами цвета вороного крыла, — а обитательниц теперь набралось трое.

— А где, позвольте узнать, я должна спать? — ледяным тоном осведомилась Эни, оглядывая комнату с нарастающим возмущением. — На полу, как какая-нибудь крестьянка?

Разрешить неловкость взялся домовой дух, отвечавший за хозяйство западной башни, — невысокое, суетливое существо, немедленно принявшееся щёлкать пальцами и бормотать заклинания в попытке призвать откуда-то третью кровать. Первая попытка обернулась тем, что посреди комнаты материализовалась детская колыбель, вторая — нечто, отдалённо напоминающее скамью для церковной службы, и лишь с третьего раза, под аккомпанемент нарастающего негодования Эни и с трудом сдерживаемого смеха остальных, из ниоткуда возникла нормальных размеров кровать — но с балдахином ярко-розового, совершенно не сочетающегося с общим убранством комнаты оттенка, который заколдованная ткань наотрез отказывалась перекрашивать в более уместный цвет.

— Это точно временно, — заверил дух, отступая от результата своих трудов с виноватым видом. — Заявку на замену подам с утра.

Заявка, впрочем, застряла где-то в недрах хозяйственной службы академии на добрых три месяца, так что вся первая четверть учебного года Эни была вынуждена спать под кричаще-розовым балдахином, что она переносила с видом мученицы, каждый раз театрально вздыхая при отходе ко сну и бормоча что-то о «попранном достоинстве герцогского рода» — жалобы, которые Ариэль со временем начала пародировать настолько похоже, что даже сама Эни порой не могла удержаться от смеха.

Глава 2. Утро сборов

Той же ночью, лёжа без сна на непривычно жёсткой академической кровати, вслушиваясь в мерное дыхание засыпающих соседок, Велли невольно вернулась мыслями на несколько дней назад — к то самое утро, когда она покидала родной дом, чтобы отправиться в Тантариум.

Дом Русиэля стоял в получасе езды от столицы — небольшое, скромное по меркам знати поместье из серого камня, окружённое невысокой каменной оградой, увитой плющом, и садом, разбитым не столько для красоты, сколько для практической пользы: грядки с целебными травами соседствовали там с розовыми кустами, а старая яблоня у самого крыльца, по преданию, была посажена ещё дедом Русиэля. Дом этот не поражал роскошью — тёмные, добротные стены, скромная мебель, минимум украшений, — но каждый его уголок был пропитан тем особым, узнаваемым теплом, что рождается не из богатства, а из прожитых внутри лет.

Утро отъезда началось задолго до рассвета — Велли, слишком взволнованная, чтобы спать, спустилась на кухню и застала там отца, уже сидящего за столом с чашкой остывающего травяного отвара и разложенными перед ним бумагами, хотя по усталым складкам вокруг его глаз было ясно: он тоже почти не сомкнул глаз этой ночью.

— Не спится? — тихо спросил он, не поднимая взгляда от бумаг.

— Как я могу спать, если сегодня еду в академию? — Велли опустилась на стул напротив, поджав под себя ноги, как делала с детства, когда хотела поговорить о чём-то важном. — А тебе что мешает?

Русиэль долго молчал, крутя в пальцах чашку, а потом отложил её в сторону и посмотрел на дочь тем особым, редким взглядом, что появлялся у него лишь в самые откровенные моменты, — взглядом, за строгой сдержанностью которого всегда пряталась куда более глубокая нежность, чем он позволял себе показывать.

— Мне сложно отпускать тебя, — признался он наконец. — Ты моя единственная семья, Веллариэль. С тех пор как не стало твоей матери, этот дом держится на тебе куда крепче, чем ты можешь себе представить.

Слова эти пробудили в Велли волну воспоминаний — не о матери, которую она помнила смутно, отрывочно, а о самом Русиэле, о том, каким он был на протяжении всех этих лет: строгим, немногословным, порой пугающе сдержанным на людях, но совершенно другим здесь, в стенах этого дома, где никто не видел, — тем, кто сам, своими руками, заплетал ей косы, когда она была совсем маленькой, потому что не мог доверить это дело чужим рукам после смерти жены; тем, кто просиживал ночи напролёт у её постели, когда в детстве она болела лихорадкой; тем, кто каждый вечер, невзирая на усталость после долгого дня при дворе, находил время выслушать все её детские тревоги и радости, не отмахиваясь, не торопя.

— Расскажи мне про маму, — попросила Велли тихо, застав саму себя врасплох этой просьбой — прежде она редко решалась затрагивать эту тему напрямую, чувствуя, как отец каждый раз замыкается при упоминании Светлины.

На этот раз, однако, Русиэль не отстранился. Он долго молчал, глядя куда-то сквозь неё, в прошлое, а потом заговорил — медленно, будто вытаскивая слова из самой глубины памяти.

— Она была самой удивительной женщиной, что я когда-либо встречал, — произнёс он тихо. — Тихая, задумчивая, но с таким внутренним огнём, что порой мне казалось, будто рядом со мной живёт не просто эльфийка, а нечто куда более редкое. Мы познакомились случайно — она появилась в столице без сопровождения, без объяснений, и я, тогда ещё молодой, только начинающий карьеру советник, влюбился в неё с первого взгляда, хотя ума не приложу, чем я, простой дроу, сумел покорить сердце такой женщины.

— А она тебя любила? — тихо спросила Велли.

— Со временем, — Русиэль слабо улыбнулся, будто вспоминая что-то особенно дорогое. — Не сразу. Поначалу в её глазах читалась печаль, будто она бежала от чего-то, о чём предпочитала не говорить. Но я не торопил её. Я просто был рядом, год за годом, и однажды она сама протянула мне руку и сказала, что готова довериться. Мы поженились скромно, без пышных церемоний — она этого не хотела, — но для меня это был счастливейший день в жизни.

— А потом родилась я.

— А потом родилась ты, — подтвердил Русиэль, и в глазах его блеснуло что-то похожее на слёзы, тщательно, впрочем, сдерживаемые. — И это было ещё большим счастьем, чем я мог себе представить. Твоя мать говорила, что ты — лучшее, что случалось в её жизни, включая меня самого, — и знаешь, я не обижался на эти слова, потому что видел в её глазах ту же самую истину.

Он говорил ещё долго в то утро — о совместных вечерах у камина, о том, как Светлина пела ей колыбельные на языке, которого Русиэль не понимал, но всегда узнавал по мелодии; о её привычке подолгу сидеть у восточного окна, глядя на горизонт с тоской, происхождение которой он так и не решился спросить; о её смехе, редком, но настоящем, способном осветить весь дом; о том, как ревностно она оберегала дочь, будто боясь, что счастье это может в любой момент оборваться.

— Я любил её больше жизни, — тихо закончил Русиэль. — И люблю до сих пор, хотя её нет рядом уже десять лет. Ты — всё, что от неё осталось, Веллариэль, и именно поэтому мне так трудно тебя отпускать. Но я знаю: она хотела бы, чтобы ты училась, чтобы ты выросла сильной и свободной, а не заперла себя в четырёх стенах отцовского дома из страха перед миром.

Сборы прошли в молчаливой, но плотной суете — Русиэль лично проверял содержимое дорожного сундука, придирчиво пересчитывая тёплые вещи, книги, деньги на непредвиденные расходы, а после, уже у ворот, когда Грация нетерпеливо переступала копытами, он вдруг притянул дочь к себе в крепкое, долгое объятие, какого не позволял себе уже много лет.

— Пиши мне часто, — попросил он хрипло. — И помни: что бы ни случилось, этот дом всегда будет ждать тебя обратно.

Велли, вспоминая эти слова той первой бессонной ночью в академии, чувствовала, как к горлу подступает ком нежности, смешанной с тоской, — и лишь тогда, в темноте новой, чужой комнаты, впервые по-настоящему поняла, сколько молчаливой, невыразимой любви было вложено в каждый скупой жест её сдержанного отца.

Глава 3. Соседи и родня

Первая ночь в новой комнате прошла беспокойно — не столько из-за непривычной обстановки, сколько из-за Эни, которая до полуночи демонстративно перекладывала вещи, выражая недовольство буквально каждым предметом мебели. Кровать, по её словам, была недостаточно мягкой для особы её положения, шкаф — слишком тесным для гардероба, достойного дочери герцога, а вид из окна — откровенно провинциальным.

— В моём поместье, — вещала она, взбивая подушку так яростно, будто та была лично виновата в её несчастьях, — окна выходили на розовый сад с фонтанами в виде драконов. А здесь что? Тренировочная площадка и куча орущих оболтусов.

— Зато можно смотреть дуэли прямо из окна, — заметила Ариэль, уже устроившаяся на своей кровати с книгой. — По-моему, отличный вид.

Эни смерила её взглядом, каким смотрят на бестолковых слуг, и демонстративно отвернулась к стене. Велли, наблюдая за этой сценой со своей кровати, с трудом сдерживала улыбку — характер новой соседки обещал доставить компании массу развлечений, пусть и не всегда приятных.

Наутро выяснилось, что Эни умеет быть невыносимой не только словами: она заняла все крючки в резном чёрном шкафу под свои многочисленные наряды — бархат, шёлк, полдюжины дорожных плащей на все случаи погоды, — оставив Велли и Ариэль ютиться с вещами на стульях, а единственное зеркало в комнате объявила своей личной собственностью, ссылаясь на то, что «остальным просто нечего в нём разглядывать».

— Она серьёзно? — прошипела Велли, пытаясь на ощупь заплести косу без зеркала.

— Она всегда серьёзно, — вздохнула Ариэль, вплетая в свои непослушные кудри зелёную ленту. — Дай ей время, привыкнет. Или мы к ней привыкнем. Как повезёт.

Занятия в первый учебный день начались с общего построения во внутреннем дворе — том самом, с выжженными кругами для дуэлей, — где преподаватели знакомили первокурсников с расписанием и правилами. Велли, всё ещё чувствуя себя неловко после вчерашнего разгрома, старалась держаться незаметно, но заметить её всё равно умудрились — несколько старшекурсников, проходя мимо, шушукались и кивали в её сторону, явно обсуждая вчерашний пожар.

— Смотри, вон те двое, — шепнула Ариэль, дёргая Велли за рукав. — Гери!

Братья, стоявшие чуть поодаль в компании других третьекурсников в тех же тёмно-серых кителях, обернулись на голос сестры, и Гери, тот, что с нашивкой старосты, махнул рукой в приветствии. Гудо, заметив смущение Велли, добавил что-то ехидное на ухо брату, отчего оба разразились смехом — явно на её счёт.

— Не обращай внимания, — Ариэль закатила глаза. — Они дразнят всех подряд, это у них форма любви.

После построения братья нашли способ подойти ближе, воспользовавшись перерывом между лекциями. Гери, оказавшийся чуть более разговорчивым из двоих, засыпал Велли вопросами — откуда она родом, кто её родители, давно ли дружит с Ариэль, — и в его тоне сквозило нечто большее, чем простое любопытство: он словно прощупывал, можно ли доверять новой подруге сестры.

— Отец у меня — советник при дворе, — ответила Велли, привычно повторяя заученную с детства формулировку. — Мама умерла, когда я была совсем маленькой.

Это была не совсем ложь — Русиэль действительно занимал должность советника, а мать Велли действительно умерла, когда дочери едва исполнилось восемнадцать. Десять лет минуло с того дня, но Велли помнила отрывочно: поездку матери в Светлую империю по каким-то делам, о которых та никогда не рассказывала подробно, её возвращение уже с сухим кашлем, который лекари поначалу списали на дорожную простуду. Простуда обернулась хворью, которой тёмные целители не знали названия — человеческим вирусом, к которому у магов не было ни капли естественной защиты. Светлина таяла на глазах, и меньше чем через полгода Велли осталась без матери, а Русиэль — без жены.

Мать была эльфийкой — это Велли знала точно, хотя сама Светлина рассказывала о своём народе неохотно, будто эта тема давалась ей через силу. Для Велли она навсегда осталась просто мамой: тихой, задумчивой женщиной с грустными глазами, которая любила подолгу сидеть у окна и смотреть на восток, будто ждала кого-то, кто так и не приехал.

Гудо, менее словоохотливый, чем брат, всё это время присматривался к девушке молча, а потом вдруг заметил:

— А ты неловкая какая-то. То есть, — поспешно поправился он, увидев, как вспыхнули щёки Велли, — не в обиду. Просто двигаешься так, будто тело не своё. Странно для дочери советника — обычно в таких семьях с детства гоняют на этикет и осанку.

Замечание попало в больную точку куда точнее, чем он мог предположить. Велли неловко улыбнулась и перевела разговор на другую тему, но внутри неприятно кольнуло — будто кто-то снова напомнил ей о том вечном несоответствии между тем, кем она должна была быть, и тем, кем чувствовала себя на самом деле.

Вечером, вернувшись в комнату после первого дня занятий, компания застала Эни в разгар очередного скандала — на этот раз с домовым духом, отвечавшим за уборку комнат, которого девушка обвиняла в краже любимой заколки.

— Я точно клала её сюда! — возмущалась она, перерывая содержимое резной шкатулки. — А теперь её нет!

— Может, ты сама переложила и забыла, — предположила Ариэль, без особого интереса разглядывая учебник по теории тёмных искусств.

— Я герцогиня, а не рассеянная простолюдинка, — отрезала Эни. — Я ничего не забываю.

Заколка, впрочем, нашлась через десять минут — в кармане того самого платья, что Эни надевала утром, — но извиняться перед домовым духом она сочла ниже своего достоинства, отчего дух ещё несколько дней демонстративно оставлял в её углу комнаты небольшой беспорядок, который девушка так и не смогла связать с истинной причиной.

Ариэль, наблюдая за этими маленькими войнами соседки с прислугой замка, только качала головой, но по вечерам, когда Эни засыпала, шёпотом обсуждала с Велли планы маленькой мести — ничего серьёзного, просто чтобы сбить спесь.

— Смотри, — шептала она однажды ночью, — если подмешать в её любимое масло для волос капельку эссенции чеснока, никто не заподозрит нас, а запах продержится минимум неделю.

— Она нас убьёт, — хихикала в ответ Велли, хотя идея её откровенно веселила.

— Не убьёт, — отмахивалась Ариэль. — Она слишком следит за манерами, чтобы марать руки об нас лично. Наймёт кого-нибудь.

Дружба между девушками крепла с каждым днём именно на таких мелочах — общих секретах, тихом смехе после отбоя, взаимной поддержке перед лицом заносчивой соседки. Ариэль оказалась на удивление проницательной под своей легкомысленной внешностью: она подмечала перепады настроения подруги, её внезапную неловкость на тренировках, тревогу, которая иногда мелькала в тёмно-красных глазах Велли без видимой причины, — но не лезла с расспросами, просто оставалась рядом, будто чувствуя, что подруге самой ещё только предстоит разобраться в себе.

— Знаешь, — сказала она как-то вечером, расчёсывая непослушные зелёные кудри перед сном, — ты иногда смотришь так, будто ищешь что-то, чего сама не можешь назвать.

Велли не ответила — не потому что не хотела, а потому что действительно не знала, что сказать. Ощущение, о котором говорила подруга, преследовало её с самого детства: смутное чувство, что где-то внутри неё заперта дверь, а ключ от неё потерян так давно, что она и сама забыла, как выглядит замочная скважина.

Глава 4. Первые занятия

Расписание первого курса оказалось плотнее, чем Велли себе представляла: теория тёмных искусств с утра, боевая магия перед обедом, зельеварение после — и это не считая факультативов, на которые Ариэль записала их обеих, даже не спросив мнения соседки.

— Травология подгорных народов? — Велли с сомнением разглядывала расписание. — Ты вообще спрашивала меня, хочу ли я на это ходить?

— А смысл спрашивать, если ответ и так очевиден, — беспечно отозвалась Ариэль, закидывая учебники в сумку. — Тебе понравится, там ректорский сад, а ты любишь всё живое. Не спорь, я же вижу, как ты смотришь на цветы во дворе.

Спорить Велли не стала — подруга и правда угадала точно, хотя вслух в этом признаваться не хотелось.

Первая лекция по теории тёмных искусств проходила в амфитеатре, круто уходящем вниз, к преподавательской кафедре, — помещение было построено так, чтобы даже шёпот с задних рядов долетал до самого низа отчётливым эхом благодаря особой акустической магии, вплетённой в сами стены ещё при строительстве. Профессор Даргот, невысокий сухопарый дроу в тёмно-серой мантии с высоким стоячим воротником, с голосом, режущим слух своей скрипучестью, читал вводную лекцию о природе тьмы как стихии, и Велли слушала внимательно — тема давалась ей на удивление легко.

— Тьма, — вещал Даргот, прохаживаясь вдоль кафедры, — не есть отсутствие света, как ошибочно полагают невежды. Тьма — самостоятельная стихия, древняя, как сам мир, и в отличие от прочих стихий она реагирует не на силу воли мага, а на глубину его связи с изнанкой.

Практическая часть занятия проверяла именно эту связь: студентам предстояло вызвать малую тень — простейшее упражнение, доступное даже начинающему магу. Большинство первокурсников справились без труда, вытянув из ладоней тонкие, послушные щупальца тьмы. У Велли тень вышла неплохой с первой попытки, но стоило Дарготу попросить растянуть её в полосу, движение вышло резче, чем нужно, и тень с треском рассыпалась искрами, опалив край рукава.

— Спешите, барышня, — хмыкнул профессор, разглядывая обугленную ткань. — Контроль важнее скорости. Ещё раз, помедленнее.

Со второй попытки получилось лучше, с третьей — почти идеально, и к концу занятия Велли, вымотанная, но довольная, уже уверенно держала тонкую тёмную полосу между ладонями.

— Видишь, — шепнула Ариэль, у которой тень получилась ровной с самого начала, но заметно тоньше, чем у Велли, — я же говорила, дело практики. У тебя ещё и получилось быстрее многих.

Боевая магия проходила на открытой площадке за главным корпусом, той самой, с выжженными кругами, под руководством инструктора Кроу — бывшего военного, судя по шраму через всю щёку и манере командовать голосом, от которого хотелось вытянуться по струнке даже тем, кто вовсе не собирался этого делать. Здесь Велли оказалась в своей стихии: годы тренировок с отцом дали свои плоды, и с луком в руках, с ножами у пояса она двигалась быстро, точно, без единой заминки, поражая мишени одну за другой под удивлёнными взглядами однокурсников.

— А вот это, — одобрительно кивнул Кроу, наблюдая, как её стрела расщепляет предыдущую точно пополам, — совсем другое дело. Кто вас учил?

— Отец, — коротко ответила Велли, впервые за день чувствуя гордость вместо смущения.

Эни, оказавшаяся в той же группе, облачённая в тренировочный костюм из тёмно-серой ткани, который тем не менее умудрялась носить с видом, будто это парадное платье, не упустила случая заметить вслух с фирменной ленивой ядовитостью:

— Надо же, — протянула она, отряхивая идеально уложенные локоны, растрепавшиеся за время тренировки. — С палкой и ножами — заправский вояка. Жаль, магия так же легко не даётся.

— У меня получилось не хуже других, — огрызнулась Велли, чувствуя, как в груди закипает знакомое упрямство.

— Пока, — невозмутимо парировала Эни, вздёрнув подбородок, и отошла к своей мишени, оставив последнее слово за собой.

Обмен колкостями заметил Кроу, но вмешиваться не стал — только смерил обеих оценивающим взглядом и махнул рукой продолжать упражнения.

Вечером, за ужином в большом зале — том самом, где проходило распределение, теперь заставленном длинными столами и гудящем от голосов сотен студентов, — Гери и Гудо, узнав о стычке, отреагировали на неё с большим энтузиазмом, чем сама ситуация того заслуживала.

— Эни просто завидует, — авторитетно заявил Гери, накладывая себе добавку жаркого. — Она с рождения из кожи вон лезет, чтобы доказать всем свою исключительность, а тут являешься ты — и стреляешь так, что даже инструктор Кроу присвистнул. Задело за живое.

— А с тенью у тебя, говорят, тоже неплохо вышло, — добавил Гудо. — Я на первом курсе с малой тенью месяц провозился, между прочим. Так что не бери в голову.

Ариэль, заметив, что подруга всё ещё хмурится, толкнула её локтем под столом.

— Эй. Хватит дуться на Эни, а то морщины появятся раньше срока. Пойдём лучше проверим, отросла ли уже борода у Гектара, — предложила она с заговорщицкой улыбкой. — Держу пари, он до сих пор нас за это ненавидит.

Велли рассмеялась, невольно расслабляясь, — в компании Ариэль любые уколы самолюбия быстро забывались, уступая место обычному, лёгкому веселью первокурсницы, у которой всё только начинается.

Глава 5. Быт и характер

Идея с местью Эни за отобранное зеркало вызревала в голове Ариэль почти неделю, обрастая по пути такими подробностями, что скромный план «подшутить над соседкой» грозил перерасти в полноценную диверсионную операцию.

— Значит так, — шептала она поздно вечером, устроившись на кровати Велли с самым заговорщицким видом. — Гери достал мне немного зачарованной пыльцы у знакомого с четвёртого курса. Если её подсыпать в пудру, кожа на сутки станет ярко-фиолетовой. Не опасно, не больно, только очень, очень неловко.

— А если она узнает, что это мы?

— Не узнает, если сделаем всё чисто, — отмахнулась Ариэль. — Завтра с утра у неё урок этикета с делегацией из соседней академии, ей обязательно захочется напудриться получше обычного. Идеальный момент.

План, при всей своей продуманности, разбился о суровую действительность университетского коридора: пробираясь ночью к комнате, где хранилась косметика Эни (позаимствованная предусмотрительно ещё с вечера у горничной под благовидным предлогом), девушки услышали тонкий, жалобный писк, доносившийся из ниши за гобеленом — одним из тех, что развесили по стенам старого крыла ещё в незапамятные времена, изображавшим сцены давно забытых битв.

— Тише, — Велли остановилась так резко, что Ариэль едва не влетела в неё с разбегу. — Слышишь?

Писк повторился — слабый, прерывистый, полный такого отчаяния, что сердце Велли сжалось прежде, чем она успела о чём-то подумать. Отодвинув край гобелена, девушки обнаружили крохотного котёнка, забившегося в самый угол ниши: рыжевато-золотистого, с непропорционально большими лапами и глазами цвета тлеющих углей, дрожащего то ли от холода, то ли от страха.

— Ой, — выдохнула Ариэль, мгновенно забыв про пудру, пыльцу и всю операцию возмездия. — Бедняжка. Откуда он тут?

Велли уже опустилась на колени, осторожно протягивая руку. Котёнок настороженно фыркнул, отпрянул было, но потом, будто передумав, ткнулся носом в её ладонь и жалобно мяукнул снова.

— Замёрз весь, — пробормотала Велли, аккуратно поднимая дрожащий комочек и прижимая к груди. Шёрстка под пальцами оказалась неожиданно тёплой, почти горячей, будто внутри маленького тела тлел настоящий уголёк. — Откуда ты вообще взялся, малыш?

Никаких меток, ошейника или иных признаков хозяина на котёнке не нашлось — только на левой лапке белело странное пятнышко, формой напоминающее крохотный язычок пламени. Ариэль осторожно потрогала пятнышко пальцем, и котёнок довольно заурчал, зажмурившись.

— Наверное, отбился от компании торговцев, — предположила Ариэль. — Тут в последнее время много кто из Долины Драконов товар возит, может, выпал где-нибудь из клетки.

Про месть Эни в тот вечер девушки забыли начисто — вместо диверсионной операции пришлось устраивать спасательную: тайком пронести найдёныша в комнату, соорудить ему гнёздышко из старого шарфа в углу за шкафом Велли, где не хозяйничала бдительная Эни, и раздобыть на кухне немного тёплого молока, украдкой выпросив его у ночной кухарки под предлогом бессонницы.

— Как назовём? — Ариэль наблюдала, как котёнок жадно вылизывает блюдце, время от времени останавливаясь, чтобы благодарно боднуть носом пальцы Велли.

— Наринэ, — произнесла та не задумываясь, будто имя пришло само собой, из какого-то места внутри, о существовании которого она даже не подозревала. — Пусть будет Наринэ.

— Красиво, — одобрила Ариэль. — Только имей в виду, если Эни узнает, что мы прячем в комнате животное, скандала не миновать. Она терпеть не может шерсть на своих нарядах.

Прятать Наринэ оказалось делом непростым: котёнок, обретя дом и хозяйку, быстро освоился и принялся с энтузиазмом исследовать территорию комнаты, норовя забраться то в сундук с вещами Эни, то в её же коллекцию флаконов с духами. Дважды за первую неделю Велли пришлось в последний момент выхватывать питомца буквально из-под носа соседки, один раз спрятав его под собственной кроватью, а другой — выдав отчаянное чихание за симптом простуды, лишь бы объяснить подозрительный шорох из шкафа.

Самой Велли, впрочем, эти хлопоты доставляли странное, тихое удовольствие. С самого детства она тайком подкармливала бродячих животных у стен родового поместья — небольшого, скромного по меркам знати каменного дома в получасе езды от столицы, окружённого невысокой оградой и садом, — выхаживала подбитых птиц, прятала от отцовского неодобрения то ежа, то щенка, то однажды — что вызвало настоящий переполох в доме — маленького лисёнка, отбившегося от норы. Русиэль, суровый по натуре, каждый раз хмурился и напоминал дочери, что дроу не пристало нянчиться со зверьём, будто она простая крестьянка, а не дочь советника, но так ни разу и не заставил её отпустить хоть одного из найдёнышей.

— Ты какая-то другая, когда рядом животные, — заметила однажды Ариэль, наблюдая, как Велли, забыв обо всём на свете, час напролёт вычёсывает Наринэ, что-то тихо ему напевая. — Мягче. Обычно ты вся такая колючая, а тут прямо светишься.

— Не говори ерунды, — смутилась Велли, тут же посерьёзнев и убрав щётку в сторону, будто её застали за чем-то постыдным. — Просто жалко его, вот и всё. Маленький же.

Ариэль только улыбнулась понимающе и промолчала, зная по опыту, что напирать на подругу в такие моменты бесполезно.

Наринэ тем временем рос с пугающей скоростью — за первый же месяц котёнок вымахал вдвое против начального размера, а лапы, изначально казавшиеся непропорционально большими, теперь смотрелись куда органичнее на вытянувшемся теле. Ел он тоже за троих, с явным пристрастием к хорошо прожаренному мясу, а однажды ночью, когда Велли случайно уснула, не убрав свечу, Ариэль с изумлением обнаружила, что зверёк преспокойно дремлет, свернувшись клубком в паре сантиметров от открытого пламени.

— Странный он у тебя, — пробормотала она, задувая свечу от греха подальше. — Может, стоит отвести его к магозоологу, показать? Мало ли, порода какая редкая.

— Ещё чего, — Велли, не открывая глаз, притянула сонного Наринэ ближе к себе. — Заберут ещё, скажут, опасный или дикий. Он мой, и точка.

Спустя пару дней, улучив свободный час между занятиями, Велли решила вывести Наринэ на воздух. Ректорский сад, куда компания ходила на факультатив по травологии, скрытый за восточным крылом замка и увитый тёмным плющом у входной арки, оказался безлюден в этот час, и Велли, отпустив питомца с рук, устроилась на низкой каменной скамье у пруда с чёрными кувшинками, наблюдая, как Наринэ с упоением носится между клумбами ночных фиалок, распугивая садовых мотыльков.

— Редкий зверь, — раздался вдруг голос за спиной, глубокий, чуть хрипловатый, с той спокойной уверенностью, что выдаёт человека, привыкшего, что его слушают, даже когда он не повышает тона.

Велли обернулась резко, рука сама метнулась к поясу, где по привычке должен был висеть нож — но пояс остался в комнате, а перед ней стоял всего лишь незнакомый юноша: высокий, на вид едва ли многим старше самой Велли, с копной абсолютно седых волос, разительно контрастирующих с молодым, гладким лицом, и приметным шрамом, тянущимся от виска к мочке уха. Ростом он оказался таким, что Велли пришлось задрать голову, чтобы разглядеть его как следует, — двухметровая фигура заслоняла добрую часть неба. Одет он был просто, по-военному: тёмный китель без единого украшения, высокие сапоги, ни капли той вычурности, что отличала преподавателей древних, знатных родов.

— Простите, не хотел напугать, — юноша чуть склонил голову, в жесте, странно старомодном для его кажущегося возраста. — Лодгар, преподаю боевую магию на старших курсах. А вы, полагаю, та самая первокурсница, что подпалила бороду ректору в первый же день?

— Не единолично, — буркнула Велли, отчего-то смутившись. — У меня была сообщница.

— Наслышан, — в уголках его глаз собрались морщинки, выдававшие сдержанную улыбку — и снова что-то в этой улыбке казалось куда старше, чем позволяло лицо. — Инструктор Кроу говорит о вас с большим воодушевлением, что с его стороны редкость. Он не любит хвалить учеников раньше третьего курса.

Наринэ, привлечённый незнакомым голосом, оставил в покое мотыльков и неторопливо потрусил к гостю, обнюхивая носки его сапог с деловитым любопытством. Лодгар присел на корточки — неожиданно легко для своего роста — и протянул раскрытую ладонь, позволяя зверьку самому решить, стоит ли доверие.

— Интересный питомец, — произнёс он тихо, разглядывая котёнка с вниманием, которое показалось Велли чрезмерным для простого любопытства. — Где вы его нашли, если не секрет?

— В коридоре, за гобеленом. Отбился, наверное, от каких-то торговцев.

— Возможно, — Лодгар почесал Наринэ за ухом, и тот довольно зажмурился. — А возможно, и нет. Занятная у него шёрстка — редкий окрас для обычной подворотной кошки.

Он не стал развивать мысль дальше, хотя во взгляде, которым он смерил зверька, а после и саму Велли, промелькнуло что-то похожее на пристальный, почти профессиональный интерес. Впрочем, длилось это лишь мгновение: Лодгар выпрямился во весь свой немалый рост и снова заговорил обычным, лёгким тоном.

Повисшая между ними тишина внезапно показалась Велли неловкой — не тягостной, а какой-то другой, странно тёплой, — и она поймала себя на том, что слишком долго задержала взгляд на его лице.

— Вы смотрите на меня так, будто пытаетесь разгадать загадку, — заметил Лодгар с лёгкой, почти лукавой усмешкой, и Велли, вспыхнув, поспешно отвела взгляд.

— Берегите её, — сказал он, поднимаясь. — Такие, как она, редко бывают просто кошками.

— Она? — Велли моргнула, не уверенная, ослышалась ли. — Откуда вы знаете, что это девочка?

— Профессиональная деформация, — уклончиво усмехнулся Лодгар, отряхивая колени. — Впрочем, приятно было познакомиться, госпожа поджигательница. Полагаю, увидимся ещё — я слышал, скоро в академии станет заметно людней.

С этими загадочными словами он коротко кивнул и зашагал прочь по дорожке сада, а Велли ещё долго смотрела ему вслед, пытаясь понять, что именно в этом странном, слишком спокойном для юноши преподавателе показалось ей настолько нездешним.

Вечера в комнате постепенно обрели собственный, устоявшийся ритуал, который каждая из трёх соседок, сама того не замечая, довела до автоматизма. Эни, прежде чем лечь под свой злополучный розовый балдахин, неизменно втирала в кожу пахнущий фиалками крем — привычка, унаследованная, по её словам, от бабушки-герцогини, — и расчёсывала волосы ровно сто раз, считая вслух едва слышным шёпотом, сбиваясь, если кто-то из соседок заговаривал с ней раньше срока, и начиная счёт заново с показной досадой. Ариэль, напротив, укладывалась спать в вечном беспорядке — раскиданные по кровати учебники, забытая на подушке лента, — и имела обыкновение тихо, совершенно не в лад, мурлыкать под нос какую-то полузабытую детскую песенку, стоило ей начать засыпать, отчего Велли давно научилась определять момент, когда подругу можно было уже не окликать. Сама Велли, если тревога не отпускала её с дневных занятий, доставала из-под подушки небольшой оселок и молча, методично правила лезвие одного из своих метательных ножей — не потому что оружие в этом нуждалось, а потому что монотонное, знакомое движение помогало унять беспокойные мысли лучше любого разговора. Наринэ неизменно устраивалась в ногах хозяйки, свернувшись плотным, тёплым клубком, и тихое, ровное урчание зверька служило Велли куда более надёжным снотворным, чем любой травяной отвар из лазарета.

Засыпали они обычно под негромкий, привычный гул разговоров — обсуждали прошедший день, строили планы на завтра, или просто болтали ни о чём, пока сон не забирал одну за другой, оставляя догоревшую свечу тлеть в темноте до прихода домового духа, отвечавшего за её тушение.

Глава 6. Трещина в маске

Идея разнообразить осточертевшее меню академической столовой пришла в голову Ариэль после очередного ужина, состоявшего из неизменной тушёной репы и жаркого, в котором мяса было куда меньше, чем хотелось бы двум вечно голодным первокурсницам.

— Я узнала на рынке одну травницу, — заговорщически зашептала она, забравшись с ногами на кровать Велли, — она продаёт особые южные специи, говорит, любое блюдо преображают. Надо просто немного подсыпать в общий котёл, пока повар отвернётся.

— Это же воровство, — без особого энтузиазма запротестовала Велли, впрочем, уже доставая кошелёк.

Раздобытый на воскресной ярмарке свёрток пряностей — мелкий, темно-зелёный порошок с резким, пряным запахом — девушки протащили в столовую под видом обычных приправ, и, воспользовавшись суматохой обеда, когда кухонные духи-помощники сновали между котлами с подносами, ловко подсыпали половину свёртка в общий чан с супом.

Результат превзошёл все ожидания, хотя и не в том смысле, на который рассчитывали заговорщицы. Не прошло и десяти минут, как по обеденному залу прокатилась волна необъяснимого, заразительного веселья: студенты, зачерпнувшие похлёбки, начинали хихикать без всякой видимой причины, кто-то расхохотался в голос над собственной тарелкой, а один из старшекурсников, до того мрачно ковырявший ложкой еду, вдруг вскочил на скамью и с воодушевлением продекламировал оду репе, чем вызвал новую волну смеха уже по всему залу.

— Кажется, — прошептала Ариэль, давясь собственным неудержимым хихиканьем, — травница нас обманула.

— Или, — Велли уже сползала со скамьи, зажимая рот ладонью, — продала нам что-то совсем не то, что мы просили.

Выяснилось, что вместо обещанных «южных специй» девушкам подсунули веселящую траву — редкое, но известное среди травников растение, чей эффект был безвреден, но крайне неудобен: ближайшие полчаса весь обеденный зал сотрясался хохотом по любому, даже самому нелепому поводу, преподаватели тщетно пытались навести порядок, а ректор Гектар, явившийся разбираться в источнике переполоха, продержался на серьёзном лице от силы минуту, прежде чем сам не начал предательски похохатывать над собственной попыткой отчитать виновных.

Именно в разгар этого безумия Велли, откинувшись на скамье в приступе неконтролируемого смеха, врезалась спиной в кого-то, кто как раз пытался пройти мимо с подносом, и содержимое подноса — к счастью, уже наполовину съеденное — оказалось на полу вперемешку с осколками тарелки.

— Ну вот, — раздался весёлый голос сверху, — традиция академии, кажется, требует, чтобы каждое знакомство с тобой начиналось с катастрофы.

Велли, всё ещё содрогаясь от смеха, подняла взгляд на невысокого, крепко сложенного парня с копной тёмных волос и живыми, насмешливыми глазами.

— Кан, — представился он, не дожидаясь, пока она отсмеётся, и протянул руку, помогая подняться. — Кан он Ворк, первый курс, боевая магия. А ты, я так понимаю, и есть та самая легенда про бороду ректора?

— Веллариэль, — выдавила она между приступами смеха. — Прости за поднос. Честно, не рассчитала.

— Не извиняйся, обед всё равно был так себе, — отмахнулся Кан, усаживаясь рядом без особых церемоний, будто они были знакомы уже целую вечность. — Отец меня в детстве заставлял по протоколу представляться каждому встречному сначала по титулу, а я ненавижу церемонии, если что.

— А какой у тебя титул? — полюбопытствовала Ариэль, отсмеявшись достаточно, чтобы вступить в разговор.

— Сын первого канцлера империи, — Кан произнёс это с преувеличенно торжественной, пародийной интонацией, тут же скатившейся обратно в смех. — Звучит внушительно, а по факту — это просто значит, что отец вечно занят и присылает мне письма с наставлениями вместо того, чтобы приехать.

Что-то в его лёгкой, беззаботной манере говорить о серьёзных вещах отозвалось Велли до странности знакомым чувством, а Ариэль, судя по тому, как она вдруг слегка порозовела и принялась старательно разглядывать свои руки, находила общество нового знакомого не менее приятным, хотя вслух, разумеется, ни за что бы в этом не призналась.

— Раз уж мы врезались друг в друга и теперь официально знакомы, — Кан широко улыбнулся, переводя взгляд с одной девушки на другую, — предлагаю дружить. У меня определённо предчувствие, что рядом с вами двумя скучно не будет.

Не успела компания толком отсмеяться, как в другом конце зала разыгралась сцена, разом переключившая на себя внимание половины столовой. Молодой вампир с четвёртого курса — Велли смутно помнила его по общим лекциям, кажется, звали Верданом — забрался на стол посреди зала с решительностью человека, для которого веселящая трава оказалась последней каплей, снёсшей все преграды благоразумия.

— Эни! — выкрикнул он с таким пафосом, что даже смеющиеся вокруг притихли на мгновение. — Я больше не могу молчать! Твои глаза прекраснее ночного неба над Тантариэлем, а твой смех, когда ты позволяешь себе смеяться, затмевает звёзды!

Эни, сидевшая за соседним столом с идеально прямой спиной, как обычно, замерла с ложкой на полпути ко рту, и на её лице отразилась смесь ужаса, смущения и с трудом сдерживаемого хохота, который трава явно норовила вырвать наружу против воли.

— Вердан, — произнесла она ледяным тоном, который, впрочем, подрагивал предательскими нотками смеха, — немедленно слезь со стола.

— Только после того, как ты дашь мне ответ! — не унимался тот, прижимая руку к груди с таким драматизмом, что Гери за соседним столом издал сдавленный стон восторга. — Я готов ждать хоть тысячу лет, если понадобится!

— Мне нужно всего лишь пять секунд, чтобы ты слез со стола, — парировала Эни, но сдержаться больше не смогла — предательский смешок всё-таки прорвался наружу, и вся её аристократическая выдержка посыпалась, как карточный домик.

Зал взорвался новым приступом хохота, а Вердан, красный от смущения, под аккомпанемент дружеских похлопываний по плечу, только беспомощно смотрел ей вслед, когда Эни вышла из зала с достоинством, будто вовсе не была несколько минут назад невольной участницей одной из самых смешных сцен за весь семестр.

Экзамен по боевой магии, завершавший первый триместр, инструктор Кроу превратил в подобие турнира: первокурсники сходились друг с другом в парных дуэлях на тренировочной площадке, под щитом сдерживающих чар, призванных не допустить серьёзных увечий. Правила были простые — обезоружить противника, вывести из строя заклинанием, либо загнать за пределы очерченного мелом круга.

Велли выпало сражаться с Тормундом, коренастым парнем с факультета боевой магии, чья специализация — земляная стихия — делала его противником неприятным: тяжёлые каменные всплески из-под земли сложно было предсказать, и уклоняться приходилось не глядя, на одном чутье.

Первые минуты поединка шли ровно: Велли, полагаясь на выучку с луком и ножами, держала дистанцию, осыпая противника градом стрел с зачарованными наконечниками, гасящими на излёте, чтобы не пробить защитный барьер по-настоящему. Тормунд отбивался земляными щитами, неповоротливыми, но крепкими, и постепенно теснил её к краю круга.

— Не поддавайся, Веллариэль! — крикнул откуда-то с трибун Гери, а рядом с ним Ариэль подпрыгивала на месте, требуя чего-то среднего между «беги» и «атакуй».

Загнанная почти к самой черте, Велли почувствовала, как в груди — привычно, но сегодня почему-то острее обычного — вскипает раздражение пополам со страхом проигрыша, и вместо того чтобы отступить окончательно, метнулась в сторону, разворачиваясь для последнего, отчаянного выпада. Рука сама потянулась не к колчану, а вглубь, туда, где под рёбрами будто жил свой собственный, отдельный источник силы, и Велли, не успев толком осознать, что делает, направила в противника не заклинание малой тени, а что-то совершенно иное.

Тьма, вырвавшаяся из её ладоней, не была похожа на послушные щупальца, которые студенты выпускали на занятиях у Даргота. Она хлынула плотной, почти осязаемой волной, накрыв Тормунда раньше, чем тот успел выставить щит, и на мгновение поглотила его целиком — парень исчез из виду, будто его втянуло в чёрную воронку, а сдерживающий барьер площадки заискрился и заходил рябью, словно с трудом удерживая нечто, для чего он вовсе не был рассчитан.

Крики на трибунах стихли разом.

— Довольно! — рявкнул Кроу, и в его голосе впервые за весь триместр прозвучала настоящая тревога.

Тьма схлынула так же внезапно, как появилась, и на земле, посреди выжженного круга, остался лежать Тормунд — оглушённый, покрытый испариной, но, к счастью, целый. Барьер площадки над ним потрескивал, покрытый сеткой мелких трещин, будто по стеклу прошлись молотком.

Велли замерла на месте, глядя на собственные ладони так, будто видела их впервые. Внутри всё ещё гудело странное, чужое ощущение — не усталость, а скорее лёгкость, почти удовольствие, которое пугало куда сильнее самого выброса силы. Руки заметно дрожали, а к горлу подкатила дурнота.

— Что это было? — прошептала Ариэль, первой оказавшись рядом и хватая подругу за локоть. — Велли, ты в порядке? У тебя глаза сейчас были… другие.

— Какие другие? — Велли не узнала собственный голос.

— Не знаю. Темнее, что ли. Или ярче. Не могу объяснить.

Кроу, убедившись, что Тормунд отделался лёгким испугом и парой синяков, подошёл к Велли с выражением лица, которое та видела у него впервые: не гнев, а нечто среднее между настороженностью и профессиональным замешательством.

— Где вы этому научились? — спросил он без предисловий.

— Нигде, — честно ответила Велли, чувствуя, как дрожь перекидывается с рук на голос. — Я не знаю, что это было. Оно само… вырвалось.

Кроу долго молчал, разглядывая её так пристально, что захотелось провалиться сквозь землю, а потом коротко кивнул своим мыслям и произнёс, обращаясь скорее к себе самому, чем к ученице:

— Бывает. У сильных магов иногда случается всплеск на нервной почве, особенно в юном возрасте, когда резерв растёт быстрее, чем контроль над ним. Отдохните до конца дня, барышня. Экзамен вам зачтён.

Для самой Велли всё было иначе. Вечером, лёжа в темноте под балдахином, она снова и снова прокручивала в памяти те несколько секунд: ощущение, будто на миг она перестала быть собой в привычном смысле, будто что-то внутри неё, всегда молчавшее, вдруг открыло один глаз и с любопытством выглянуло наружу. Наринэ, свернувшаяся клубком у неё в ногах, беспокойно заворочалась, будто почувствовав тревогу хозяйки, и тихо боднула носом её ладонь.

— Что со мной не так? — прошептала Велли в темноту, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ответа, разумеется, не последовало — только тихое, ровное мурчание Наринэ да шелест ветра за окном. Письмо отцу она написала на следующий день, коротко и сдержанно, упомянув о случае на экзамене вскользь, будто речь шла о пустяке. Ответ Русиэля пришёл спустя неделю и был таким же коротким: «Сильные маги иногда пугают сами себя. Тренируйся усерднее, держи себя в руках, не привлекай лишнего внимания». Ни слова утешения, ни капли того беспокойства, которого Велли, сама того не сознавая, ждала от отца больше всего.

Она перечитала письмо трижды, а потом сложила его и убрала в шкатулку, туда же, где хранила единственный сохранившийся портрет матери, — и постаралась выбросить из головы всё, что не укладывалось в простое объяснение «нервный срыв на экзамене», хотя где-то на самом дне сознания уже прочно поселилось смутное, тревожное чувство: что-то внутри неё живёт своей собственной жизнью, и рано или поздно ему станет тесно за той дверью, ключ от которой она даже не подозревает, что искала.

Глава 7. Новости из столицы

Объявление сделали в конце триместра, во время общего собрания в главном зале — том самом, где полгода назад Велли с Ариэль устроили свой памятный дебют. На этот раз зал был полон до отказа: слух о грядущих переменах разнёсся по академии ещё за пару дней, обрастая по пути самыми невероятными подробностями, и к моменту официального объявления студенты гудели, как растревоженный улей.

Ректор Гектар вышел к кафедре в сопровождении нескольких преподавателей, и по одному его сосредоточенному выражению лица стало ясно: новость будет не рядовой. Он был облачён в свою парадную мантию — тёмную, расшитую серебряной нитью в узоры, повторяющие герб академии, — что само по себе уже говорило о торжественности момента; обычно ректор довольствовался куда более скромным одеянием.

— Империей принято решение, — начал он без долгих предисловий, — о заключении соглашения со Светлой империей об обмене студентами между главными академиями двух держав. В качестве жеста доброй воли и укрепления добрососедских отношений, к нам прибудет делегация из Академии света — на срок в один учебный год.

По залу прокатилась волна изумлённого гула, быстро переросшая в шквал перешёптываний. Велли, сидевшая между Ариэль и Каном на скамье в третьем ряду, невольно подалась вперёд, чувствуя, как любопытство пересиливает привычное равнодушие к политике, которая обычно казалась чем-то далёким, происходящим где-то далеко над головой обычных студентов.

— Светлые? Здесь? — прошипела Ариэль, вцепившись в рукав подруги. — Да они же нас на дух не переносят!

— Скорее уж, это мы их не переносим, — усмехнулся Кан, откидываясь на спинку скамьи с видом человека, которого мало что способно вывести из равновесия. — У отца в кабинете висит карта с пометками, где чётко обозначено, кого он считает «потенциальной угрозой стабильности». Светлая империя — одна из первых в списке, прямо после демонов и прочих подозрительных соседей.

— Значит, обмен — это дипломатия, а не дружба, — заключила Велли, вспоминая обрывки застольных разговоров отца с редкими гостями, где Светлая империя неизменно упоминалась с той особой, вежливой холодностью, с какой говорят о соседях, чьи ценности слишком уж расходятся с твоими.

— Обмен, — продолжал тем временем Гектар, повышая голос, чтобы перекричать нарастающий гул, — затронет в первую очередь старшие курсы, начиная с четвёртого. Первокурсников это решение касается лишь косвенно: вам предстоит делить с гостями территорию академии, некоторые общие занятия и, разумеется, соблюдать правила вежливого сосуществования, невзирая на любые исторические разногласия между нашими народами.

Слова «исторические разногласия» вызвали в зале нервный смешок — все прекрасно понимали, что за этой дипломатичной формулировкой скрывается добрая тысяча лет взаимного недоверия, редких вооружённых стычек на приграничных территориях и глубоко укоренившейся культурной пропасти между тьмой и светом, между расколотым надвое понятием красоты и добродетели.

— А правда, что светлые все такие сияющие, что на них больно смотреть? — шёпотом спросила девушка с соседнего ряда, обращаясь скорее к подругам, чем к кому-то конкретно.

— Правда, что они спят с открытыми окнами и молятся солнцу каждое утро, — фыркнул кто-то ещё дальше.

— Не выдумывайте, — отрезала Эни, сидевшая чуть впереди с прямой, как обычно, спиной, в тёмно-бордовом дневном платье, застёгнутом на все крючки до самого горла. — Мой дядя вёл переговоры со Светлой делегацией пять лет назад. Обычные маги, разве что манеры вычурные до неприличия и одеваются, будто вышли на бал, а не на серьёзную встречу — сплошной белый мрамор в убранстве их посольства, золото на каждом углу, будто скромность им попросту незнакома.

— Зато красивые, говорят, — вставила Ариэль с любопытством, за которое тут же поймала выразительный взгляд Кана.

— Красивые, скучные и до отвращения правильные, — подытожила Эни, поморщившись. — Готова спорить, что от их присутствия здесь не будет ничего хорошего, кроме головной боли для преподавателей, которым придётся следить, чтобы никто друг друга не проклял в первую же неделю.

Гектар, дождавшись, пока гул в зале немного поутихнет, добавил ещё несколько практических деталей: делегация прибудет спустя две недели, разместят гостей в отдельном крыле замка, специально подготовленном к приезду, а особый акцент ректор сделал на том, что любые проявления неуважения к гостям будут караться со всей строгостью академического устава — вне зависимости от того, кто именно окажется зачинщиком конфликта.

— Как думаешь, кто приедет? — спросила Ариэль, когда собрание закончилось и компания вываливалась из зала в толпе взбудораженных студентов.

— Не знаю, — Велли пожала плечами, впрочем, без особого интереса в голосе. — Нас-то с тобой это вообще не касается, мы первый курс. Пусть старшие переживают.

— А по-моему, будет весело, — заметил Кан, легко перепрыгивая через ступеньку. — Столько лет вражды, и тут вдруг светлые аристократы разгуливают по нашим коридорам. Готов поспорить на что угодно, что без скандала не обойдётся в первую же неделю.

Он оказался прав куда точнее, чем сам мог предположить, — но узнать об этом компании предстояло совсем скоро.

Следующие две недели академия жила предвкушением, смешанным с настороженностью: преподаватели спешно инструктировали студентов о правилах приличия, кухня готовилась к расширенному меню — кто-то пустил слух, что светлые вовсе не едят мяса, что вызвало у большинства тёмных студентов искреннее недоумение, — а сам замок, казалось, готовился принять гостей с несвойственной ему прежде торжественностью: в коридорах развесили новые гобелены с более нейтральными, менее воинственными сюжетами, а старые, потрёпанные временем факелы заменили на магически усиленные светильники, дающие ровный, немигающий свет, разительно отличавшийся от привычного лилового мерцания тёмной магии.

Даже конюшни спешно перестраивали — пристраивая новое крыло, более просторное и светлое, чем остальные стойла, явно в ожидании породистых лошадей, каких предпочитали держать при светлом дворе.

Велли, поглощённая собственными делами — растущим не по дням, а по часам Наринэ, требующей всё больше мяса и внимания, дружбой с Каном, вечными перепалками с Эни и подготовкой к зимним экзаменам — почти не задумывалась о грядущем приезде делегации, искренне полагая, что событие это пройдёт где-то по касательной, не затронув её жизнь напрямую.

В том, что это впечатление окажется обманчивым, ей предстояло убедиться очень скоро.

Глава 8. Прибытие делегации

Слух о том, что делегация прибудет на закате, разнёсся по академии за считанные часы — кто-то видел, как конюхи готовят особый выезд для встречи гостей, кто-то слышал от преподавателей о торжественном приёме в парадном зале, куда первокурсникам, разумеется, доступа не полагалось.

— Ну уж нет, — решительно заявила Ариэль, едва только эта новость дошла до их троицы за ужином. — Я не собираюсь ждать до завтра, чтобы хоть одним глазком взглянуть на этих легендарных светлых. Пойдём посмотрим сейчас, пока никто не видит.

— Нас же туда не пустят, — резонно заметила Велли, впрочем, без особой убеждённости в голосе — любопытство подруги оказалось заразительным.

— А кто говорит про парадный вход? — Кан, до того безучастно ковырявший вилкой остывшую кашу, оживился мгновенно. — Есть боковая галерея, что выходит прямо на въездной двор. Оттуда всё будет видно, как на ладони, и никто нас не заметит.

План, как это обычно и бывало с планами компании, показался безупречным ровно до момента его исполнения. Галерея действительно выходила прямиком на въездной двор, но добраться до неё пришлось через узкий, тускло освещённый коридор старого крыла, заставленный по обеим сторонам декоративными вазами — высокими, до пояса, доверху заполненными водой и плавающими в ней магическими огоньками, специально расставленными к прибытию гостей, чтобы придать замку хоть немного праздничного лоска.

Велли, пробираясь в темноте первой и стараясь ступать как можно тише, зацепилась носком сапога за выступающий край ковровой дорожки — и, теряя равновесие, взмахнула руками в тщетной попытке удержаться, задев локтем ближайшую вазу. Ваза покачнулась, накренилась, и не успела Велли толком осознать происходящее, как с грохотом рухнула на соседнюю, та — на следующую, и коридор в мгновение ока превратился в цепную реакцию разлетающихся осколков, потоков воды и разлетающихся во все стороны магических огоньков, часть которых, освобождённая от сдерживающих чар, принялась метаться под потолком, как обезумевшие светлячки.

— Бежим! — взвизгнула Ариэль, но было уже поздно: шум привлёк внимание стражи, дежурившей у парадного входа, и не прошло минуты, как в коридор ворвались несколько преподавателей, а следом — и часть уже прибывшей светлой делегации, привлечённой грохотом.

То, что предстало взглядам гостей, меньше всего напоминало торжественную встречу: разгромленный коридор, потоки воды, разбегающиеся в панике светлячки-заклинания и три насквозь мокрых первокурсника, замерших посреди этого хаоса с виноватыми лицами.

— Потрясающе, — протянул кто-то из светлых магов, элегантный юноша с аккуратно причёсанными русыми волосами, облачённый в лёгкую дорожную мантию кремового оттенка с вышивкой по краю, окидывая троицу взглядом, полным ленивого превосходства. — Нас ещё не успели даже разместить, а тёмные уже устроили представление.

— Это была случайность, — попыталась оправдаться Велли, чувствуя, как щёки заливает краска стыда пополам с раздражением.

— Ну разумеется, — светлый маг иронично изогнул бровь, оглядывая мокрые волосы и перепачканное платье Ариэль. — У вас тут, видимо, все случайности заканчиваются разгромом.

Стычка грозила перерасти в полноценную перепалку — Кан уже открыл рот для достойного ответа, а несколько других светлых студентов, привлечённых зрелищем, начали перешёптываться с плохо скрываемым злорадством, — но в этот момент со стороны парадного входа донёсся новый шум: цокот копыт, скрип открываемых ворот, и в разгромленный двор въехала последняя, самая пышная часть процессии.

Всадник, спешившийся у самых ступеней, сразу приковал к себе все взгляды — не столько из-за роскоши убранства коня, сколько из-за собственной внешности, при виде которой даже несколько преподавателей на мгновение замерли. Высокий, на голову выше большинства мужчин во дворе, он держался с той небрежной уверенностью, что выдаёт человека, привыкшего к всеобщему вниманию с рождения: длинные платиновые волосы, схваченные в высокий хвост, ярко-зелёные глаза, светящиеся в сумерках почти неестественным светом, широкие плечи, обтянутые дорожным камзолом благородного изумрудного оттенка так, что не оставалось сомнений в атлетичности сложения под тканью.

Он окинул разгромленный двор равнодушным взглядом, задержавшись на мгновение на промокшей троице, и на его губах мелькнула лёгкая, почти пренебрежительная усмешка.

— Вижу, тёмная гостеприимность начинается прямо с порога, — произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы услышали все. — Впрочем, чего ещё ожидать от места, где даже вазы не могут постоять смирно.

— А чего ожидать от гостя, который ещё не представился, а уже раздаёт оскорбления? — вспыхнула Велли раньше, чем успела прикусить язык, чувствуя, как самолюбие, и без того уязвлённое произошедшим, окончательно берёт верх над благоразумием.

Незнакомец перевёл на неё взгляд — медленный, оценивающий, от которого по коже пробежали мурашки совсем не того рода, что вызывает обычное раздражение, — и на мгновение в его зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, будто он не ожидал встретить дерзость в промокшей насквозь первокурснице.

— Смелая, — произнёс он с той же ленивой усмешкой. — Или просто глупая. У вас в тёмных землях это, кажется, редко разделяют.

— А у вас, кажется, красота с успехом заменяет манеры, — парировала Велли, чувствуя, как за спиной Ариэль сдавленно охнула от подобной дерзости.

Несколько мгновений незнакомец молча разглядывал её, будто решая, оскорбиться или рассмеяться, а потом коротко, снисходительно фыркнул и, не удостоив ответом, направился прочь, к ступеням, где его уже ожидали преподаватели с приветственными речами — оставив Велли кипеть от злости, а всю компанию — гадать, кто вообще этот несносный красавец такой.

Ответ пришёл не сразу — лишь на следующий день, когда официальное представление делегации проходило уже в парадном зале при полном составе академии. Ректор Гектар, стоя рядом с высоким седовласым мужчиной — тем самым Лодгаром, преподававшим боевую магию, — зачитывал имена прибывших гостей одно за другим, но когда очередь дошла до вчерашнего обидчика, представление прозвучало коротко и на удивление обезличенно:

— Герцог Оренурский, — произнёс Лодгар, слегка склонив голову в сторону молодого человека, стоявшего чуть в стороне от прочих делегатов с тем же непроницаемо-высокомерным выражением лица. — Один из сильнейших магов пятого курса Академии света.

Ни имени, ни каких-либо иных подробностей о загадочном герцоге озвучено не было, и Велли, наблюдая за этой сценой с задних рядов, невольно нахмурилась — что-то в этой нарочитой сдержанности представления казалось странным, будто титул и есть вся информация, которую собравшимся полагалось знать.

— Герцог, значит, — фыркнула Ариэль, всё ещё не остывшая от вчерашнего унижения. — Ещё бы, судя по тому, как он держится, будто мир вращается исключительно вокруг него.

— Терпеть таких не могу, — поддержал Кан, скрестив руки на груди. — Красавчик с самомнением размером с саму Тёмную империю.

Велли не ответила, продолжая разглядывать через весь зал высокую фигуру герцога, который в этот момент как раз обменивался ленивым, снисходительным поклоном с кем-то из преподавателей, — и чувствовала, как в груди закипает решимость, куда более упрямая и злая, чем обычное раздражение: если этот заносчивый светлый герцог рассчитывал, что тёмная академия смолчит после вчерашнего оскорбления, его ждало жестокое разочарование.

Первая ответная выходка последовала уже спустя три дня — и стала лишь началом череды взаимных уколов, розыгрышей и мелких пакостей, что за считанные недели разрастутся из личной вражды троицы с одним заносчивым герцогом в настоящее противостояние двух академий, грозящее похоронить с таким трудом налаженные добрососедские отношения между империями ещё до того, как обмен студентами успеет принести хоть какую-то пользу.

Идею для мести подкинул сам герцог, сам того не желая: спустя два дня после представления делегации по академии разлетелся слух, что Оренурский держит в своих покоях особого коня — белоснежного жеребца редчайшей породы, привезённого специально из личных конюшен Светлой империи, из того самого недавно отстроенного крыла конюшен, — и трясётся над животным едва ли не больше, чем над собственной репутацией.

— Вот и славно, — мстительно улыбнулась Ариэль, выслушав эту новость за ужином. — Раз уж у нашего надменного герцога слабое место — тщеславие, будем бить именно туда.

План, рождённый в тот вечер, отличался от предыдущих затей компании особой изощрённостью: подменить парадную попону драгоценного жеребца на такую же с виду, но зачарованную линяющими чарами, отчего благородное белоснежное животное на глазах у всей делегации покроется ярко-розовыми пятнами — позор, достойный самого спесивого владельца.

Осуществление плана потребовало вылазки в конюшни поздним вечером, когда большая часть академии уже спала, а редкие патрули сменялись достаточно предсказуемо, чтобы проскользнуть незамеченными. Велли, взявшая на себя самую опасную часть — непосредственно подмену попоны, — взяла с собой и Наринэ, справедливо рассудив, что чуткий нюх зверька поможет вовремя учуять приближение стражи.

Всё шло гладко ровно до того момента, как из соседнего стойла, где, по всей видимости, содержали каких-то экзотических светлых лошадей с шелковистой, почти светящейся шерстью, донёсся протяжный, испуганный ржач — должно быть, животные почуяли незнакомый запах тёмной магии, — и переполох тут же передался по всей конюшне. Кони забились, задёргали привязи, а один особенно нервный жеребец, вырвавшись, понёсся прямиком на выход, чуть не сбив Велли с ног.

В попытке увернуться Велли оступилась — привычная неловкость снова взяла своё в самый неподходящий момент — и, падая, машинально выбросила руку в сторону, туда, где секундой раньше шмыгнула перепуганная Наринэ. То, что произошло дальше, заняло не больше мгновения, но перевернуло для Велли весь мир: коснувшись шёрстки зверька, она вдруг с абсолютной, оглушающей ясностью услышала — не ушами, а будто прямо внутри собственной головы — испуганный, отчаянный вскрик, не похожий ни на один звериный, но безошибочно принадлежащий Наринэ: «Больно! Огонь! Помоги!»

Ошеломлённая, Велли замерла на месте, ощущая, как сквозь пальцы, лежащие на шерсти зверька, будто прокатывается волна чужого, тёплого, пульсирующего сознания — страх, спутанность, что-то похожее на обиду за то, что её потревожили среди ночи, — и всё это без единого произнесённого слова, напрямую, разум к разуму.

— Ты… — выдохнула Велли одними губами, глядя на Наринэ широко раскрытыми глазами. — Ты только что со мной… поговорила?

Зверёк, будто в подтверждение, поднял на неё взгляд — глаза, полыхнувшие в темноте конюшни ярко-оранжевым, совсем не похожим на обычный кошачий блеск, — и в голове Велли снова прозвучало, уже спокойнее, почти обиженно: «Долго же ты соображала».

Дальнейшее вспоминалось потом обрывками: как она, забыв про попону, про план, про саму цель ночной вылазки, опустилась на колени прямо посреди взбудораженной конюшни, прижимая к себе Наринэ и пытаясь понять, откуда взялась эта связь — и как в тот же самый момент, за спиной, раздался разъярённый голос, от которого кровь застыла в жилах.

— Что здесь происходит?!

Оренурский, полуодетый, с растрёпанными со сна волосами, но со всё той же непроницаемой яростью в зелёных глазах, стоял в дверях конюшни, разглядывая перевёрнутое стойло, разбежавшихся лошадей и трёх тёмных студентов, застигнутых на месте преступления с зачарованной попоной в руках.

— Мой жеребец, — процедил он, шагнув вперёд и рассматривая напуганное, всё ещё дрожащее животное, — мой личный конь, привезённый из императорских конюшен, едва не переломал ноги из-за вашей возни. Вы хоть понимаете, что это животное дороже, чем вся ваша академия вместе взятая?

— Дороже, чем твои манеры, оно точно не стоит, — огрызнулся Кан, инстинктивно заслоняя собой обеих девушек.

— Манеры? — герцог издевательски усмехнулся, окидывая всю троицу взглядом, полным нескрываемого презрения. — Поговорим о манерах, когда тёмные перестанут устраивать диверсии в первую же неделю после прибытия. Ректор об этом узнает сегодня же, обещаю вам.

Обещание своё Оренурский сдержал с пугающей скоростью: уже к утру Гектара вызвали на срочную беседу с делегацией, а троицу — на не менее срочный разговор в кабинет ректора, где помимо самого Гектара присутствовали и разъярённый герцог, и Лодгар, наблюдавший за разворачивающейся сценой с непроницаемым, но подозрительно внимательным выражением лица.

— Диверсия против имущества гостей, — чеканил Оренурский, расхаживая по кабинету, — порча имущества Светлой империи, угроза жизни редкого животного! Если это и есть хвалёное тёмное гостеприимство, я лично прослежу, чтобы обмен между академиями свернули раньше срока!

— Это была шутка, — процедила Велли, стискивая зубы, чтобы не сорваться на крик прямо перед ректором. — Никто не хотел покалечить твоего коня.

— Шутка, — фыркнул герцог, смерив её презрительным взглядом с ног до головы. — У вас здесь, видимо, шутками называют любую дикость.

— А у вас, видимо, высокомерием называют полное отсутствие чувства юмора, — не осталась в долгу Велли, чувствуя, как внутри снова закипает то самое упрямое, злое пламя, что толкало её на дерзости с первой их встречи.

— Довольно, — вмешался наконец Гектар, потирая переносицу с видом человека, уставшего от бесконечных разборок задолго до их фактического начала. — Троица получит взыскание и отработки в конюшне до конца месяца. Инцидент с животным будет улажен за счёт академии. Надеюсь, на этом дело закрыто.

Герцог, явно не удовлетворённый таким исходом, смерил Гектара долгим, тяжёлым взглядом, но спорить с ректором открыто не рискнул — лишь бросил напоследок, задержавшись у двери и обращаясь конкретно к Велли:

— Это ещё не закончено.

— Даже не сомневалась, — холодно улыбнулась она в ответ.

Дверь за ним захлопнулась с гулким, многозначительным стуком, а Велли, всё ещё кипя от негодования, поймала себя на мысли, что происшествие в конюшне взволновало её вовсе не из-за угрозы отчисления или гнева заносчивого герцога — а из-за той самой, куда более странной и пугающей находки, что случилась незадолго до его появления. Наринэ, свернувшаяся у неё в ногах прямо в кабинете ректора, будто почувствовав направление мыслей хозяйки, подняла голову и вновь тихо, отчётливо произнесла в самой глубине её сознания: «Расскажи ему про меня. Тому, седому. Он поймёт».

Совет этот, впрочем, Велли решила пока оставить при себе — вражда с герцогом только начиналась, и разбираться с загадкой собственного питомца предстояло уже после того, как утихнет первая волна взаимной, жгучей неприязни между ней и высокомерным светлым принцем, чьё истинное имя она так до сих пор и не узнала.

Глава 9. Расписание

К концу первого месяца обучения расписание первого курса разрослось настолько, что Ариэль завела отдельный, украшенный собственноручными каракулями свиток, куда заносила все предметы вперемешку с пометками вроде «не забыть позавтракать перед этим» или «переодеться после — испачкаемся».

Помимо теории тёмных искусств у Даргота, боевой магии у Кроу и зельеварения, программу первого курса пополнили ещё добрым десятком дисциплин, каждая из которых обзавелась в устах студентов собственным прозвищем задолго до того, как компания успела запомнить настоящие имена преподавателей.

Магоматика — счёт заклинаний, вычисление резервов силы, построение магических формул — досталась им в лице профессора Свенеля, сухого, педантичного гнома с крошечными очками на самом кончике носа, который требовал от студентов такой точности в расчётах, что даже Кан, обычно легко относившийся к учёбе, начал по вечерам корпеть над домашними заданиями с задумчивым, несвойственным ему выражением лица.

— Магия — не каприз и не порыв чувства, — любил повторять Свенель, постукивая указкой по доске, испещрённой рунами. — Магия — это уравнение. Не решите уравнение верно — и заклинание либо не сработает, либо сработает не так, как вы рассчитывали, а порой и вовсе обернётся против вас самих.

Иллюзии вела молодая, но уже прославившаяся среди студентов преподавательница Фейра — миниатюрная, вечно смеющаяся ведьма с яркими, меняющими цвет волосами (собственная её магия иллюзий проявлялась даже в мелочах внешности), чьи занятия неизменно превращались в череду весёлых, а порой и катастрофических экспериментов: то кто-то из студентов случайно превращал себе нос в поросячий пятачок на добрых полчаса, то Ариэль, пытаясь наложить простейшую маскирующую иллюзию, вместо этого заставила собственные волосы засветиться в темноте настолько ярко, что её пришлось на весь вечер прятать от Эни под капюшоном, чтобы избежать очередной волны колкостей.

Артефакторику преподавал угрюмый дроу по фамилии Мортенс, чья мастерская в подвале одной из башен была заставлена десятками полуразобранных амулетов, зачарованных зеркал и странных механизмов, тихо гудящих собственной магией. Мортенс редко хвалил учеников, но именно на его занятиях Велли неожиданно для себя обнаружила настоящий талант — пальцы, привыкшие к точности лука и метательных ножей, оказались удивительно ловкими в тонкой работе с зачарованным металлом.

— У вас верная рука, барышня, — буркнул он однажды, разглядывая её первый самостоятельно собранный амулет-огниво. — Редкость среди первокурсников.

История империи и история мира читались как две отдельные, хотя и тесно переплетённые дисциплины — первую вёл сам ректор Гектар, находивший время в своём плотном расписании для лекций о становлении Тёмной империи, о войнах и союзах, о родословных знатных домов; вторую — приглашённый профессор Одвар, немолодой оборотень с обширной библиотекой личных записок, посвящённых всем четырём материкам разом. Именно на его лекциях Велли впервые услышала подробный рассказ об Элладиуме, о Фуокигниэле, о Светлой империи — тема, которая почему-то заставляла её сердце сжиматься смутным, необъяснимым волнением, будто где-то в этих далёких, чужих землях крылось нечто, имевшее к ней самой куда большее отношение, чем казалось на первый взгляд.

Ритуалистику — предмет, окружённый среди первокурсников почтительным трепетом, — вела сама заведующая факультетом тёмных искусств, суровая дама по имени Кресцида, чьё появление в аудитории неизменно заставляло даже самых шумных студентов мгновенно замолкать.

— Ритуал — не игрушка, — предупреждала она в первый же день. — Ритуал — это дверь. А за дверьми порой поджидает то, что не терпится обратно захлопнуть, если откроешь её неосторожно.

История стихий — предмет, тесно переплетённый с теорией тёмных искусств, но сосредоточенный на природе всех стихий разом, а не только тьмы, — читался пожилым магом по фамилии Орвет, чья манера рассказывать была настолько монотонной, что половина курса откровенно клевала носом на его лекциях, невзирая на всю занимательность материала.

И, наконец, танцы — предмет, вызывавший у большинства первокурсников боевой магии и тёмных искусств куда больше стонов, чем любая другая дисциплина, но обязательный для всех, готовящихся к участию в будущих дипломатических приёмах. Вела его чопорная немолодая дама по имени мадам Верлен, чьё терпение к неуклюжести студентов было воистину безграничным — качество, которое ей отчаянно требовалось в отношении Велли.

— Ещё раз, барышня, — вздыхала она в третий раз за занятие, наблюдая, как Велли в очередной раз наступает партнёру на ногу. — Раз, два, три — не «раз, два, ой».

— Простите, — краснела Велли, тщетно пытаясь совладать с собственными ногами, которые, казалось, жили отдельной от неё жизнью именно в те моменты, когда требовалась особая плавность движений.

— У тебя же получается стрелять из лука с закрытыми глазами, — недоумевала после занятия Ариэль, не менее неуклюжая, хоть и по совершенно иной причине — избыток энергии, а не таинственная скованность. — Как танцы вообще могут быть сложнее?

— Танцы требуют изящества, — мрачно отозвалась Велли. — А я, кажется, рождена без этой опции.

Глава 10. Столица за стенами академии

Первая вылазка в город случилась спустя месяц после начала учёбы, и организовал её, как ни странно, не кто иной, как сторож главных ворот — невысокий, кряжистый гоблин по имени Векуо, чья должность формально предписывала строго следить за тем, чтобы студенты не покидали территорию академии без разрешения, но чья душа, судя по всему, была устроена куда снисходительнее любых должностных инструкций.

— Вы же не на бунт собрались, — бурчал он, отпирая калитку в стене для компании, столпившейся перед ним с самым невинным видом, на какой были способны. — Просто прогуляться. Дело молодое.

— Векуо, ты золото, — просияла Ариэль, чмокнув его в морщинистую щёку, отчего гоблин смущённо закашлялся и замахал руками.

— Идите уже, идите, пока патруль не завернул за угол.

Тантариэль, раскинувшийся у подножия академического холма, оказался городом настолько древним и настолько не похожим на всё, что Велли видела прежде, что первые минуты она просто вертела головой по сторонам, забыв даже поддерживать разговор. Улицы, мощённые тёмным, отполированным веками камнем, спускались террасами к реке, петляя между домами в готическом стиле — острые шпили, стрельчатые окна, водостоки в форме горгулий, скалящихся с каждого второго карниза. Крыши, тоже вымощенные плиткой, поблёскивали в свете низкого осеннего солнца, а между домами были натянуты гирлянды сушёных трав и амулетов — обычай, защищавший, по поверьям, от дурного глаза.

— Сюда, — Кан уверенно повёл компанию через лабиринт узких улочек к центральной площади, откуда доносился гул, свойственный только настоящему, живому рынку. — Отец меня сюда в детстве привозил пару раз, я хоть немного ориентируюсь.

Рыночная площадь встретила их таким смешением звуков, запахов и красок, что Велли на мгновение растерялась: торговцы выкрикивали цены на свежую выпечку и заморские специи, где-то играла бродячая труппа музыкантов, а между рядами сновали покупатели самых разных рас — гномы, торгующиеся за инструменты, ведьмы, перебирающие пучки сушёных трав, вампиры в дорогих плащах, брезгливо разглядывающие товар издалека.

— Смотри! — Ариэль потащила Велли к прилавку с диковинными сладостями — засахаренными фруктами, переливающимися при свете, будто внутри них горели крошечные огоньки. — Это же зачарованные леденцы! Говорят, у каждого свой вкус в зависимости от настроения того, кто их ест.

Купленный из чистого любопытства леденец на вкус оказался у Велли терпко-сладким, с лёгкой ноткой дыма — то ли отражение её собственного, непростого настроения, то ли просто удачное совпадение вкусовых пристрастий продавца.

Вечер компания завершила в таверне «Чёрный Клык» — заведении, облюбованном студентами старших курсов, куда их привели неизменные Гери и Гудо, случайно встреченные по дороге и с энтузиазмом присоединившиеся к вылазке.

— Первый раз в городе без присмотра? — Гери хлопнул Кана по плечу, устраиваясь за длинным деревянным столом, отполированным сотнями локтей до блеска. — Тогда без эля не обойтись, традиция такая.

Таверна была тесной, шумной, пропахшей элем и жареным мясом, с низкими сводчатыми потолками и стенами, увешанными охотничьими трофеями сомнительного происхождения — то ли настоящими, то ли зачарованными для устрашения впечатлительных посетителей. Гудо, не спрашивая мнения компании, заказал сразу целый поднос кружек с тёмным, пенящимся элем.

— Пей аккуратно, — предупредил он Велли, пока та с любопытством разглядывала содержимое своей кружки. — Местный эль варят с добавлением огненного корня, крепче, чем кажется на вид.

Предупреждение, впрочем, не спасло Ариэль от того, чтобы уже к третьей кружке начать громко и с воодушевлением пересказывать всей таверне историю про подпалённую бороду ректора, размахивая руками так, что чуть не опрокинула соседний стол, а Кан, куда менее привычный к спиртному, чем ему самому казалось, к концу вечера торжественно поклялся Гери в вечной дружбе и попытался станцевать нечто, отдалённо напоминающее пары мадам Верлен, чем вызвал взрыв хохота у всей компании.

— Векуо нас прибьёт, если мы вернёмся в таком виде, — простонала Велли, поддерживая шатающуюся Ариэль по дороге обратно к академии далеко за полночь.

Однако Векуо, встретивший их у калитки с зажжённым фонарём, лишь философски усмехнулся в усы, оглядев раскрасневшуюся, нетвёрдо стоящую на ногах компанию.

— Первая вылазка всегда так заканчивается, — заметил он, впуская их внутрь. — Главное, тихо доберитесь до комнат, а то Гектар не столь снисходителен к пьяным первокурсникам, сколь я к нарушителям комендантского часа.

Глава 11. Дочь на золотой цепи

Ариэль редко говорила о доме — Велли поначалу списывала это на обычную для подруги лёгкость характера, не склонную задерживаться на серьёзных темах, но чем ближе они сходились, тем яснее становилось: за этой лёгкостью крылось нечто куда более сложное.

— Мои родители — торговцы, — рассказала однажды Ариэль поздним вечером, когда обеим не спалось. — Не просто торговцы — одни из богатейших в столице. Отец — полугном, держит половину рудников на севере, мать — дроу из старого рода, вышла за него, кажется, больше по расчёту, чем по любви, хотя сейчас, кажется, они друг друга даже терпят с теплом.

— А братья твои от того же брака?

— Ага, — Ариэль невесело улыбнулась. — Гери и Гудо на пять лет старше меня, а я — поздний, незапланированный ребёнок. И, кажется, именно поэтому меня растили не столько как дочь, сколько как ценность, которую страшно уронить и разбить.

Она рассказала, как детство её прошло за высокими стенами родового поместья — просторного, роскошного, но такого же закрытого, как и сама академия, только без всякого предлога учёбы: гувернантки, учителя этикета, редкие, тщательно спланированные выезды в сопровождении не менее чем троих слуг, и полное отсутствие друзей её возраста, потому что родители попросту не подпускали к дочери никого, кого не проверили заранее по меньшей мере трижды.

— Братьев хотя бы отпускали одних гулять по городу с двенадцати лет, — вздохнула Ариэль. — А меня до пятнадцати даже до ворот поместья без сопровождения не выпускали. Знаешь, сколько раз я умоляла отца отпустить меня хоть на рынок?

— И поэтому академия для тебя…

— Первая настоящая свобода в жизни, — закончила Ариэль с той искренностью, что редко проскальзывала за её обычным легкомыслием. — Именно поэтому я так рвусь во все эти вылазки, розыгрыши, приключения. Я семнадцать лет прожила на золотой цепи, Велли. Теперь, когда цепь наконец сняли, я не собираюсь тратить время, сидя смирно.

Велли, слушая это признание, вдруг иначе взглянула на подругу — на её неуёмную жажду веселья, на готовность бросаться в любую авантюру без раздумий, на тот особый, почти лихорадочный восторг, с каким она хваталась за каждую возможность нарушить правило. Это была не просто беспечность — это было наверстывание упущенного, годы недостающей свободы, впитываемые сейчас с жадностью человека, слишком долго остававшегося голодным.

— Родители пишут тебе часто? — тихо спросила Велли.

— Через письмо в неделю, - Ариэль закатила глаза. - И в каждом непременно вопрос, не завела ли я «неподобающих знакомств». Представляешь их лицо, если бы они узнали, что моя лучшая подруга подожгла бороду ректору в первый же день?

Они обе рассмеялись, хотя в смехе Ариэль на этот раз прозвучала нотка, которую Велли теперь понимала куда лучше, чем прежде.

Глава 12. Тень канцлера

С Каном сближение шло иначе — он редко жаловался, предпочитая шутить даже там, где шутить было, по сути, не над чем, но однажды, после особенно долгого молчания над письмом, пришедшим от отца, Велли не выдержала и спросила напрямую.

— Что он пишет?

— Обычное, — Кан пожал плечами, но в голосе его не хватало привычной лёгкости. — Наставления. Требования. Список того, что я, по его мнению, делаю не так.

Он рассказал, слово за слово, будто оттягивая неприятный разговор до последнего: отец, первый канцлер империи, человек влиятельный, занятой и требовательный, всегда сравнивал младшего сына с двумя старшими братьями — оба давно закончили академию, оба сделали блестящую карьеру, один занял пост в дипломатическом корпусе, другой возглавил семейное поместье, — и на этом фоне Кан, весёлый, лёгкий, предпочитающий шутку серьёзности, казался отцу вечным разочарованием.

— Он считает, что я не отношусь к учёбе достаточно серьёзно, — произнёс Кан, не поднимая взгляда от письма. — Что я трачу время на глупости вроде дружбы с первокурсницами, вместо того чтобы выстраивать полезные связи среди детей влиятельных семей.

— Ты серьёзно думаешь, что дружба со мной и Ариэль — это трата времени? — не удержалась Велли.

— Конечно нет, — тут же вскинулся Кан, впервые за разговор взглянув на неё прямо. — Просто отец смотрит на людей иначе, чем я. Для него всё — расчёт, полезность, будущая выгода. А я хочу дружить с теми, с кем мне хорошо, а не с теми, чья фамилия звучит внушительно.

Братья его, как выяснилось, давно жили собственной, устроенной по отцовскому шаблону жизнью и виделись с младшим братом от силы раз в год — на семейных приёмах, где разговор неизменно сводился к обсуждению карьерных успехов, а не к чему-то по-настоящему близкому.

— Знаешь, что забавно? — Кан невесело усмехнулся. — Единственный человек в семье, кто хоть иногда пишет мне не для того, чтобы отчитать, — это старая нянька. Ей, наверное, лет двести, она нянчила ещё моего деда, и в каждом письме присылает мне вязаные носки и спрашивает, ем ли я досыта.

Велли, слушая это, вдруг поняла, что за неизменной лёгкостью Кана, за его готовностью шутить в любой, даже самой мрачной ситуации, крылась своя тихая, тщательно скрываемая рана — рана человека, отчаянно нуждающегося в тепле там, где семья предлагала лишь расчёт.

— Твой отец многое теряет, — тихо сказала она, — если не видит, какой ты на самом деле.

Кан промолчал, но по тому, как дрогнули уголки его губ в благодарной, слабой улыбке, Велли поняла: слова эти попали именно туда, куда были нужны.

Глава 13. Братская опека

Гери и Гудо, при всей своей насмешливости, относились к компании сестры с той заботой, что редко выражают словами, предпочитая действие. Именно они, узнав о растущей вражде троицы с герцогом, впервые всерьёз предложили помощь — не советом, а куда более практичным способом.

— Хотите, научим паре приёмов посерьёзнее школьных упражнений? — предложил Гери однажды вечером, застав компанию за очередным планированием мести. — На третьем курсе учат таким вещам, до которых у вас руки дойдут только через год.

Тренировки с братьями стали для компании негласной традицией: раз в неделю, когда позволяло расписание, Гери и Гудо выводили Велли, Ариэль и Кана на пустующую в поздний час тренировочную площадку и учили тому, что не входило в официальную программу первого курса — более сложным комбинациям заклинаний, приёмам уклонения, тактике парных боёв.

За месяцы этих совместных вечеров компания успела узнать братьев куда ближе, чем позволяли редкие столкновения в коридорах, — и узнавание это открыло стороны их характеров, поначалу вовсе не очевидные под привычной маской насмешливых, скептических близнецов. Гери, тот, что с нашивкой старосты, оказался неисправимым сочинителем баллад — скверных, чудовищно нескладных, но обладающих той особой, самоироничной прелестью, что заставляла слушателей хохотать до слёз вне зависимости от качества рифмы.

— Позвольте представить, — торжественно объявил он однажды, взгромоздившись на тренировочный манекен, будто на импровизированную сцену, — балладу собственного сочинения под названием «Плач ректора о бороде».

Баллада эта, состоявшая из полудюжины куплетов совершенно безбожного качества, повествовала о трагической судьбе бороды Гектара с такими нелепыми, преувеличенными подробностями — «седой волос пал, будто воин в бою, оплакан слезами лица своего», — что даже обычно сдержанная Велли к третьему куплету рыдала от хохота, вжавшись лицом в собственные колени.

— Это ужасно, — простонала Ариэль, вытирая выступившие слёзы. — Ужасно, но я хочу ещё.

— У меня их целая коллекция, — гордо сообщил Гери. — «Ода испорченному камзолу герцога», «Элегия о розовом балдахине Эни» — этот особенно удался, кстати.

Гудо, в противовес брату, обладал талантом иного, более практического толка — умением подражать голосам преподавателей с такой точностью, что однажды, развлекая компанию во время перерыва, сумел настолько убедительно изобразить скрипучую манеру профессора Даргота, что мимо проходивший первокурсник искренне поверил, будто где-то поблизости идёт внезапная лекция, и примчался с конспектом наперевес.

— Тьма, — вещал Гудо, старательно копируя интонации Даргота, прохаживаясь с заложенными за спину руками, — не есть отсутствие света, юный неуч. Тьма — самостоятельная субстанция, которая, к слову, гораздо охотнее реагирует на дисциплину, нежели некоторые студенты первого курса.

— Прекрати, — хохотала Велли, — а то я теперь на каждой лекции буду представлять тебя вместо него.

За этим весельем, впрочем, крылась и куда более серьёзная сторона братьев, которую компания разглядела лишь спустя месяцы близкого знакомства. Однажды, засидевшись допоздна после особенно изматывающей тренировки, Гери вдруг посерьёзнел настолько резко, что сидевшие рядом невольно притихли.

— Знаете, почему мы вообще взялись вас учить? — спросил он, разглядывая собственные ладони, покрытые мозолями от многолетних тренировок. — Не только ради сестры. Отец наш, когда мы поступали на первый курс, сказал одну вещь, которую я запомнил на всю жизнь: «В этом мире выживают не самые сильные, а те, у кого есть на кого положиться». Мы с Гудо с рождения знаем, что друг у друга есть всегда, что бы ни случилось. А у вас, у пятерых, я вижу нечто похожее — вы уже стали друг для друга той самой опорой, просто сами этого пока толком не осознали.

— Именно поэтому, — добавил Гудо серьёзнее обычного, отбросив привычную склонность к пародиям, — мы и учим вас не просто заклинаниям, а тому, как прикрывать друг друга в бою. Магия важна, но недостаточна сама по себе. Выживают команды, а не одиночки.

Слова эти, произнесённые без тени привычного юмора, надолго осели в памяти Велли — напоминанием о том, что за бесконечными шутками и пародиями братьев скрывалась глубокая, продуманная философия, унаследованная от собственного отца и передаваемая теперь дальше, тем, кого они, сами не вполне это признавая, начали считать почти родными.

Однажды тренировка неожиданно превратилась в семейное мероприятие — Ариэль, воодушевлённая присутствием братьев, предложила устроить импровизированный турнир «братья против компании», и следующий час прошёл в потоке хохота, притворных обид и совершенно несерьёзных, но азартных поединков, закончившихся тем, что промокшие от пота участники дружно рухнули на траву, отдуваясь и хохоча.

— Признайте, — тяжело дыша, произнёс Гери, — мы вас всё равно сделали.

— Только потому что вы старше и опытнее, — фыркнула Ариэль, запуская в брата пригоршней сорванной травы.

— Кстати, — Гудо, отряхиваясь, повернулся к Велли с неожиданной серьёзностью, — та тень, которую ты сегодня показала на тренировке — плотная, тёмная, будто живая. У первокурсников такое редко получается. Ты вообще осознаёшь, насколько сильна?

Велли неловко пожала плечами, не готовая развивать эту тему, но тёплое, дружеское внимание братьев к её успехам отозвалось в груди приятным, непривычным теплом — будто в её жизни, помимо отца, вечно сдержанного и скупого на похвалу, появились ещё двое, кто искренне радовался её растущей силе, не пытаясь при этом ничего от неё скрыть или чего-то опасаться.

Глава 14. Геруда

Кухню академии — огромное, вечно пахнущее пряностями и дымом помещение в подвальном этаже главного корпуса — держала в своих руках повариха-тролль по имени Геруда: женщина исполинского роста, с грубыми, тяжёлыми чертами лица, но с таким добрым, отзывчивым сердцем, что даже самые заносчивые студенты знатных родов не рисковали дерзить ей на кухне, зная по опыту, что обиженная Геруда способна на неделю лишить провинившегося добавки.

— Опять сладкое на завтрак просите, — ворчала она, впрочем, без всякой злобы, наваливая на тарелку компании внушительную порцию каши. — Растущему организму нужна каша, а не пирожные. Вот доешьте это, тогда поговорим про сладкое.

Геруда искренне, почти по-матерински переживала за питание студентов, особенно за тех, кто, по её наблюдениям, «слишком много нервничает и слишком мало ест», — и Велли, чьи тревожные месяцы после экзамена с прорвавшейся тьмой не остались незамеченными зорким взглядом поварихи, регулярно обнаруживала на своём подносе загадочные добавки, которых не просила.

— Кушай, — коротко бросала Геруда, ставя перед ней тарелку с чем-то особенно наваристым. — Худая ты совсем стала, а сила расходуется, знаю я это дело, сама троллиха, магию тоже иногда чую.

Именно Геруда, узнав от кого-то из старшекурсников о найденном котёнке, тайком снабжала Велли остатками мяса для Наринэ, ворча при этом на «непорядок с животными в спальнях», но так ни разу и не выдав секрет ректору.

— Мне бы такую зверушку в молодости, — призналась она однажды, разглядывая подросшего, уже заметно окрепшего Наринэ. — Тролли тоже к огню тянутся, чуете родство, поди.

Кухня Геруды стала для компании негласным убежищем в особенно тяжёлые дни — местом, куда можно было прийти поздним вечером, получить миску горячего супа без лишних вопросов и хотя бы на полчаса забыть о тревогах, царивших за стенами уютного, пропахшего специями подвала.

Сама Геруда, хотя и не любила распространяться о собственном прошлом, однажды, за неспешной чисткой исполинского казана, разговорилась достаточно, чтобы Велли и Ариэль, задержавшиеся на кухне дольше обычного, узнали куда больше о её жизни, чем удавалось прежде выведать любому другому студенту.

— Родилась я в горном клане, далеко на севере, — рассказывала Геруда, орудуя щёткой размером с добрую метлу. — У троллей там своя жизнь — простая, суровая, но честная. Мужа моего звали Гронтак, кузнец был знатный, мог из простого железа выковать такой топор, что дракону не стыдно на стену повесить. Прожили мы вместе почти три века, как я вам уже говорила, — и это ещё по меркам троллей не так много.

— А почему ты здесь оказалась, а не в горах? — полюбопытствовала Ариэль.

Геруда ненадолго замолчала, и в этом молчании впервые за всё время знакомства проступила тень настоящей, тщательно скрываемой печали.

— Клан наш разорила лавина лет двадцать назад, — произнесла она наконец. — Не магическая, обычная, горная — но от того не легче. Гронтака завалило вместе с половиной деревни, когда он бросился спасать соседских детей. Я осталась одна, без дома, без семьи, кроме памяти. Побродила по свету, повидала всякое, а потом ректор Гектар, которого я случайно выручила однажды в дорожной передряге, предложил мне место здесь. Готовить я всегда любила — успокаивает, знаете ли, когда руки заняты, а не сердце ноет.

— Мне так жаль, — тихо произнесла Велли, невольно тронутая этим откровением.

— Не жалей, — Геруда отмахнулась с непривычной для неё резкостью, впрочем, тут же смягчившись. — Жизнь такая, какая есть. Зато теперь у меня целая академия детей, которых надо кормить да оберегать, пусть они об этом и не подозревают. Тоже своего рода семья, хоть и шумная сверх меры.

Не всё, впрочем, в жизни на кухне сводилось к печальным откровениям — обеденный зал академии то и дело становился ареной куда более комичных происшествий, к вящему неудовольствию, а порой и веселью самой Геруды. Одна такая история надолго осталась в памяти компании как одна из самых нелепых за весь учебный год: молодой гоблин с третьего курса, чересчур увлёкшийся практикой чар левитации на факультативе по бытовой магии, решил применить свежеосвоенное заклинание к подносу с обедом, чтобы «эффектнее» донести его до стола, — но заклинание, рассчитанное на устойчивые, неподвижные предметы, отреагировало на суп в тарелке крайне непредсказуемо: вместо того чтобы плавно парить над полом, поднос вместе с содержимым внезапно взмыл к потолку, разбрызгивая наваристую похлёбку по всему залу подобно фонтану.

— Мой потолок! — взревела Геруда, выскочив из кухни с половником наперевес при звуке всеобщего переполоха, и зрелище это — исполинская тролль, потрясающая половником в адрес перепуганного первокурсника, а над головами обедающих кружащий, роняющий капли супа поднос — вызвало такой всеобщий хохот, что даже пострадавшие от случайных брызг студенты не смогли долго держать обиду.

Незадачливого гоблина Геруда в наказание заставила лично отмывать потолок обеденного зала — задача, растянувшаяся на добрых три вечера, в течение которых вся академия то и дело заглядывала полюбоваться на бедолагу, балансирующего на шаткой стремянке под неусыпным, ворчливым надзором поварихи.

— В следующий раз, — прокомментировала Геруда произошедшее уже спокойнее, вечером за ужином с компанией, — я лично прослежу, чтобы факультатив по бытовой магии начинали не с левитации подносов, а с левитации пустых мисок. Меньше хлопот для моего потолка.

Глава 15. Лодгар и тайна Наринэ

Слова Наринэ — «расскажи ему про меня, тому седому, он поймёт» — не давали Велли покоя весь следующий день. Отработки в конюшне, назначенные Гектаром в наказание за ночную выходку, растянулись до самого вечера, и когда компания наконец освободилась от чистки стойл и таскания сена, Велли вместо того, чтобы вернуться в комнату, свернула к ректорскому саду — туда, где месяц назад впервые столкнулась с загадочным преподавателем боевой магии.

Лодгар нашёлся там же, где она и предполагала: сидел на каменной скамье у пруда, разглядывая закатное небо с тем спокойным, задумчивым выражением, что делало его похожим скорее на старика, доживающего долгий век в тишине, чем на юношу неполных тридцати лет, каким он казался с виду.

— Ждал вас раньше, — произнёс он, не оборачиваясь, будто почувствовал её приближение задолго до того, как хрустнула под ногой ветка. — Полагаю, ваша подопечная наконец решила заговорить в открытую.

Велли замерла на полушаге.

— Откуда вы…

— Присаживайтесь, — Лодгар похлопал ладонью по скамье рядом с собой, и в жесте этом сквозило нечто настолько отеческое, что вся заготовленная настороженность Велли невольно растаяла. Наринэ, семенившая рядом, тут же вспрыгнула на скамью между ними, устраиваясь клубком и требовательно мурлыча, пока Лодгар не почесал её за ухом привычным, отработанным движением.

— Она заговорила со мной. Прямо в голове, — выпалила Велли, не в силах больше держать это в себе. — Позапрошлой ночью, в конюшне. Я думала, мне показалось, но потом это случилось снова, и ещё раз, и… я не понимаю, что происходит. Что она такое?

Лодгар долго молчал, разглядывая мурлычущего зверька с выражением, в котором мешались нежность и глубокая, почти торжественная серьёзность.

— Алландская огненная рысь, — произнёс он наконец. — Редчайшее создание, обитающее исключительно в Долине Драконов, укрытой в самом сердце Фуокигниэля. Знаете это место?

— Слышала только легенды, — призналась Велли. — Что там живут драконы, и попасть туда почти невозможно.

— Легенды, как это часто бывает, не лгут, — кивнул Лодгар. — Алландские рыси рождаются крошечными, беспомощными, совсем как обычные котята, и внешне остаются таковыми на протяжении первых месяцев жизни. Но это не просто животное, Веллариэль. Это фамильяр в самом древнем, изначальном смысле слова — живое воплощение стихии огня, созданное самой природой Долины для того, чтобы находить и обучать одарённых магией пламени детей.

— Обучать? — Велли непонимающе нахмурилась. — Но я же не…

— Разве? — Лодгар взглянул на неё внимательно, и в этом взгляде промелькнуло что-то похожее на ожидание, будто он давал ей шанс договорить самой то, о чём она пока не решалась подумать вслух.

Повисшая между ними тишина внезапно показалась Велли неловкой — не тягостной, а какой-то другой, странно тёплой, — и она поймала себя на том, что слишком долго задержала взгляд на его лице: на резкой линии скул, на седине, будто нарочно оттеняющей неправдоподобную молодость черт, на глазах, в которых за спокойствием пряталось нечто древнее и совершенно необъяснимое. Кто он такой на самом деле, этот преподаватель, за месяц знакомства ставший едва ли не единственным взрослым, которому хотелось довериться безоговорочно?

— Вы смотрите на меня так, будто пытаетесь разгадать загадку, — заметил Лодгар с лёгкой, почти лукавой усмешкой, и Велли, вспыхнув, поспешно отвела взгляд.

— Просто пытаюсь понять, откуда вы столько знаете, — пробормотала она, чувствуя совершенно неуместное, предательское тепло в груди. — Вы не похожи ни на одного преподавателя, которого я встречала.

— Возможно, — уклончиво отозвался он, и в этом коротком слове, произнесённом с той же мягкой, чуть грустной интонацией, скрывалось куда больше, чем он был готов раскрыть, — потому что я не такой, каким кажусь, Веллариэль. Как, впрочем, и вы сама.

Сказано это было почти нежно, и Велли, не найдя, что ответить, только сильнее покраснела, отчего-то не в силах отделаться от мысли, что рядом с этим странным, слишком мудрым для своего лица юношей она чувствует себя спокойнее, чем где-либо ещё в академии, — будто он единственный, кто способен разглядеть в ней что-то настоящее, скрытое от глаз всех остальных.

— Фамильяры, подобные Наринэ, — продолжал Лодгар, не дожидаясь ответа, — не появляются случайно рядом с обычными людьми. Они находят своего мага сами, ведомые внутренним чутьём на скрытую силу, и остаются с ним на всю жизнь, деля разум, а порой — и саму магию. Связь, которую вы почувствовали в конюшне, будет только крепнуть со временем: вы научитесь слышать её мысли так же ясно, как собственные, а по мере взросления Наринэ вырастет — и весьма значительно. Взрослая алландская рысь достигает размеров крупной лошади и способна служить не просто спутником, но и верховым животным для того, кому доверяет всем сердцем.

— Размеров лошади? — Велли изумлённо покосилась на дремлющий комочек меха у себя на коленях, всё ещё с трудом укладывающийся в голове рядом с картиной огромного огненного зверя.

— Именно, — Лодгар едва заметно улыбнулся её изумлению, но тут же посерьёзнел вновь. — Слушайте меня внимательно, Веллариэль. То, что я вам рассказал, не должно стать достоянием посторонних ушей. Появление фамильяра такой редкости рядом с дочерью тёмного советника — вещь необъяснимая, и необъяснимые вещи в наше время притягивают куда больше опасного внимания, чем вам может показаться.

— Почему? — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать, стоит ли задавать этот вопрос.

Лодгар посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — и на мгновение Велли снова почувствовала ту самую нездешнюю древность, что так поразила её при первой встрече в саду, будто под молодым лицом скрывался кто-то, повидавший на своём веку куда больше, чем можно было предположить.

— Потому что фамильяры такой силы, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, — находят не просто одарённых магов. Они находят тех, в ком дремлет нечто большее, чем показывает глаз. Берегите её, Веллариэль. И берегите себя.

Договорить он не успел — со стороны главного корпуса донёсся торопливый топот шагов, и через мгновение в сад ворвался запыхавшийся посыльный из городской стражи, чья форменная накидка была измазана то ли грязью, то ли чем-то более тёмным и куда менее безобидным.

— Мастер Лодгар! — выкрикнул он, едва переводя дух. — Вас срочно требуют в город. Нашли тело. Возле восточных ворот, у самой стены квартала ремесленников.

Лодгар поднялся со скамьи так резко, что Наринэ испуганно спрыгнула на землю, а лицо преподавателя мгновенно преобразилось — вся прежняя мягкость и задумчивость исчезли, уступив место холодной, сосредоточенной серьёзности, какую Велли видела разве что у боевых магов перед настоящим сражением.

— Насколько плохо? — коротко спросил он у посыльного.

— Хуже, чем можно описать словами, господин. Стража впервые видит подобное. Начальник велел передать — обескровлено полностью, а на коже… символы. Ритуальные, судя по всему.

Лодгар коротко кивнул, будто эта информация подтвердила какое-то его собственное, невысказанное опасение, и, не тратя времени на прощание, быстрым шагом направился вслед за посыльным прочь из сада. У самого выхода он всё же обернулся, бросив короткий, но пристальный взгляд на застывшую на скамье Велли.

— Помните, о чём я предупредил, — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то новое — тревога, тщательно скрываемая под привычным спокойствием. — Дни впереди грядут неспокойные.

Он скрылся за поворотом дорожки, оставив Велли в одиночестве посреди быстро темнеющего сада, с тревожно замершим сердцем и Наринэ, прижавшейся к её ногам с тихим, обеспокоенным мурлыканьем, в котором явственно читалась чужая, но абсолютно понятная тревога.

Домой она возвращалась медленно, погружённая в мысли настолько тяжёлые, что даже привычная болтовня Ариэль за ужином прошла мимо неё почти незамеченной. Рассказ Лодгара о природе Наринэ отзывался внутри не облегчением, а нарастающим, липким страхом: если фамильяр огня выбрал именно её, значит, где-то глубоко под кожей действительно дремлет то самое пламя, что раз за разом прорывалось наружу не вовремя, пугая её саму больше, чем кого бы то ни было ещё.

Ночью, лёжа без сна и вслушиваясь в ровное дыхание Ариэль на соседней кровати, Велли впервые за долгое время позволила себе признаться самой себе, насколько сильно это её терзает. Рассказать подругам? Немыслимо — Ариэль и без того слишком много тревожилась за неё по мелочам, а Кан, при всей своей лёгкости характера, не заслуживал того, чтобы тащить на себе чужую, непонятную тяжесть. Написать отцу? Русиэль и так с трудом справлялся с собственными тревогами в последних письмах, слишком нервных для человека, всегда державшего лицо. Добавлять к этому ещё и признание в силе, которую сама Велли не могла ни объяснить, ни принять, казалось попросту жестоким.

Оставалось одно — молчать, стискивать зубы, глушить пламя внутри собственной решимостью, будто плотно закрытую дверь можно удержать одной лишь силой воли. Она ещё не знала, что рано или поздно эту дверь придётся распахнуть настежь — и что человек, которому она в итоге решится довериться, окажется совсем не тем, кого она сейчас назвала бы другом.

Глава 16. Первая кровь

Новость об убийстве разнеслась по академии быстрее, чем успели высохнуть чернила официального объявления, вывешенного у главного входа: «В связи с чрезвычайным происшествием в городе всем студентам предписывается воздерживаться от выходов за пределы академии после заката до особого распоряжения». Формулировка была сухой, канцелярской, но за скупыми словами угадывался страх, который быстро расползался по коридорам, обрастая слухами один страшнее другого.

— Говорят, тело нашли совсем рядом со стеной ремесленного квартала, — зашептала Ариэль за завтраком, пододвигаясь ближе к Велли, будто одно только обсуждение темы требовало конспирации. — А ещё говорят, что убийца вырезал на коже жертвы какие-то знаки. Настоящие, магические.

— Кто говорит? — скептически хмыкнул Кан, впрочем, без особой уверенности в голосе.

— Все, — пожала плечами Ариэль. — Полгорода уже обсуждает.

Слухи, вопреки обыкновению, оказались не так уж далеки от истины: за неделю, минувшую с той ночи в саду, когда Лодгара срочно вызвали к месту происшествия, в городе обнаружили ещё два тела — оба со схожим почерком, оба обескровленные почти полностью, с одинаковыми символами, вырезанными на груди жертв столь глубоко и аккуратно, что городские дознаватели, по слухам, впервые в жизни столкнулись с чем-то, выходящим за пределы их компетенции.

Лодгар с тех пор в академии почти не появлялся — его лекции по боевой магии для старших курсов временно передали другому преподавателю, а сам он, по слухам, дневал и ночевал в городской страже, участвуя в расследовании как один из немногих боевых магов, способных распознать след ритуальной магии. Велли, всякий раз проходя мимо опустевшего кабинета, где раньше застать его можно было почти в любое время, чувствовала укол тревоги, смешанной с странной, необъяснимой тоской — будто вместе с его отсутствием в её жизни образовалась пустота, которую нечем было заполнить.

На этом мрачном фоне вражда с герцогом Оренурским, вопреки логике, не только не утихла, а разгорелась с новой силой — будто напряжение, копившееся из-за убийств и всеобщей тревоги, требовало выхода, и Велли с готовностью направляла его в единственное русло, казавшееся хоть сколько-нибудь понятным и управляемым.

Началось всё с малого: герцог, столкнувшись с троицей в коридоре спустя пару дней после разговора в кабинете ректора, демонстративно обошёл их по широкой дуге, будто опасаясь испачкаться, и бросил вполголоса что-то о «диких зверьках, которых даже дрессировать бесполезно» — фраза, разумеется, тут же долетевшая до ушей Велли, ускорившей шаг ей вслед.

— Что ты сказал? — холодно уточнила она, преграждая ему путь.

— То, что услышала, — герцог смерил её презрительным взглядом сверху вниз, явно наслаждаясь преимуществом роста. — Или тебе ещё раз повторить по слогам?

— Повтори, если не боишься второй раз оказаться на дне пруда, — процедила Велли, намекая на инцидент недельной давности, когда одна из ответных пакостей троицы закончилась тем, что герцог, поскользнувшись на зачарованном мыле, коварно рассыпанном по ступеням его крыла, с позором искупался в декоративном фонтане на глазах доброй половины делегации.

Лицо герцога на мгновение потемнело от этого напоминания, а затем расплылось в неприятной, ледяной усмешке.

— Забавно слышать угрозы от той, кто с трудом держится на ногах на ровном месте, — парировал он. — Впрочем, чего ещё ожидать от тёмных — изящество, видимо, роскошь, доступная только избранным расам.

Слова эти, произнесённые с нескрываемым высокомерием, попали куда точнее, чем герцог мог предположить, задев ту самую больную точку неуклюжести, которую Велли всё ещё не могла себе объяснить, — и в груди у неё вспыхнула не просто злость, а нечто куда более острое, почти неконтролируемое.

— А чего ещё ожидать от светлых, — выплюнула она в ответ, — кроме напыщенного самолюбования там, где обычные люди давно бы уже сгорели со стыда?

Слово «сгорели» сорвалось с языка прежде, чем она успела осознать двусмысленность, а вместе с ним по кончикам её пальцев пробежала лёгкая, едва заметная искра тепла — будто пламя внутри отреагировало на собственную ярость раньше, чем разум успел его удержать. Велли поспешно спрятала руки за спину, надеясь, что никто не заметил, но герцог, как назло, оказался достаточно наблюдательным.

— Что это было? — его взгляд на мгновение задержался на её ладонях с неподдельным любопытством, тут же, впрочем, сменившимся прежним презрением. — Впрочем, неважно. Держи свои фокусы при себе, тёмная, пока кто-нибудь не пострадал по-настоящему.

Ответная выходка не заставила себя ждать: тем же вечером Ариэль, воодушевлённая последней стычкой подруги, предложила подменить парадное облачение герцога, приготовленное для официального ужина с делегацией, на точную копию, зачарованную так, чтобы менять цвет каждые несколько минут в самые неподходящие оттенки — от ядовито-розового до тошнотворно-зелёного.

— Это уже слишком по-детски, — засомневалась было Велли, хотя азарт мести уже разгорался в ней сильнее осторожности.

— Именно поэтому и сработает, — усмехнулся Кан, деловито проверяя зачарованную нить, добытую у знакомого с факультета иллюзий. — Он ждёт от нас чего-то серьёзного. А мы ударим по самому больному — его тщеславию.

План удался блестяще — ровно до того момента, пока официальный ужин, призванный продемонстрировать крепнущую дружбу двух империй, не превратился в цирковое представление на глазах у половины преподавательского состава и нескольких высокопоставленных гостей: герцог, восседавший во главе стола рядом с ректором, на протяжении всего вечера менял оттенки камзола, будто вырядившись на карнавал, вызывая всё более плохо скрываемые смешки среди присутствующих, пока наконец не осознал причину всеобщего веселья и не покинул зал в состоянии, близком к настоящей ярости.

Возмездие последовало незамедлительно и оказалось куда изощрённее прежних пакостей троицы: на следующее утро Велли, Ариэль и Кан обнаружили свои учебники, тщательно подготовленные к предстоящим экзаменам, испещрёнными абсурдными, бессмысленными пометками на полях — будто кто-то методично портил месяцы их подготовки, оставаясь при этом технически в рамках дозволенного, ведь книги остались целы, лишь испорчены. К пометкам прилагалась короткая записка, написанная безупречным, каллиграфическим почерком: «Считайте это уроком манер. С наилучшими пожеланиями, Герцог Оренурский».

— Он объявил нам настоящую войну, — процедила Ариэль, разглядывая испорченный учебник по травологии с выражением искреннего негодования.

— Тогда будем воевать, — мрачно отозвалась Велли, чувствуя, как злость на герцога причудливо переплетается с той тревогой, что не отпускала её с самого разговора в саду — тревогой за Лодгара, пропадающего в городе среди свежих трупов, за отца, чьи письма становились всё более нервными и уклончивыми, и за саму себя, отчаянно пытавшуюся удержать под замком то, что рвалось наружу всё настойчивее с каждым новым всплеском эмоций.

Конфликт, начавшийся как личная неприязнь троицы к одному заносчивому гостю, начинал набирать обороты, затягивая в свою орбиту всё больше студентов с обеих сторон, — и никто из его участников пока не подозревал, что вражда эта, дойди она до определённой точки, рискует поставить под удар не просто репутацию нескольких первокурсников, а весь хрупкий мир между двумя империями.

Глава 17. Стража и мертвецкая

О том, что происходило за пределами академии, в самом сердце городского расследования, компания узнавала лишь урывками — через скупые обмолвки Лодгара, редкие слухи, просачивающиеся через Векуо, да случайные разговоры старшекурсников, чьи родственники служили в городской страже. Полную же картину того, с чем на самом деле столкнулся город, представить себе не мог никто из них, — а картина эта, известная лишь узкому кругу посвящённых, была куда мрачнее любых слухов.

Расследование велось из городской ратуши, в подвальном крыле которой располагалась мертвецкая — холодное, пропахшее травяными бальзамами и чем-то куда менее приятным помещение, где тела жертв дожидались осмотра городского коронера, немолодого дроу по имени Вельдан. Вельдан прослужил в этой должности не одно десятилетие, повидал за это время всякое — но, по его собственному признанию Лодгару в один из первых дней расследования, ничего подобного этим убийствам ему прежде видеть не доводилось.

— Раны нанесены с хирургической точностью, — докладывал Вельдан, склонившись над очередным телом при тусклом свете магических ламп. — Не хаотичная резня, а методичный, почти ритуальный процесс. Символы вырезаны не second-hand — ни единой дрожащей линии, будто рука убийцы совершенно не подвержена волнению даже в процессе самого убийства.

Расследование возглавлял капитан городской стражи по имени Дорвин Крагг — приземистый, кряжистый полугном с седеющей бородой и репутацией человека, не терпящего некомпетентности ни в ком, включая самого себя. Крагг, поначалу отнёсшийся к привлечению боевого мага из академии со скептицизмом, довольно быстро изменил мнение о Лодгаре, обнаружив в нём не просто консультанта, а того, кто, казалось, разбирался в природе ритуальной магии куда глубже любого другого специалиста, к которому стража обращалась прежде.

— Вы либо годами изучали подобные ритуалы, либо видели их своими глазами, — заметил как-то Крагг, разглядывая Лодгара с прищуренным, оценивающим вниманием. — Что-то мне подсказывает, что верно второе.

Лодгар не стал ни подтверждать, ни опровергать эту догадку, ограничившись уклончивой полуулыбкой, но сотрудничество их, при всей взаимной настороженности, приносило плоды: вдвоём они сумели установить, что символы, вырезаемые убийцей на телах жертв, принадлежали к древнему, давно забытому языку демонической письменности — открытие, которое капитан Крагг, впрочем, счёл слишком фантастичным, чтобы включать его в официальные донесения без дополнительных подтверждений.

К расследованию, помимо коронера и капитана, время от времени привлекалась и профессор Кресцида — заведующая факультетом тёмных искусств, чья экспертиза в области ритуалистики сделала её незаменимым консультантом по вопросам, выходящим за рамки компетенции городской стражи. Именно Кресцида, изучив зарисовки символов, впервые высказала гипотезу, впоследствии подтвердившуюся: ритуал, судя по всему, был направлен не на простое убийство, а на нечто вроде поиска — своеобразного магического маяка, настроенного на обнаружение конкретной, редкой линии крови.

— Каждая жертва, — пояснила она на закрытом совещании, куда, по особому распоряжению Гектара, допустили и Лодгара, — обладала хотя бы отдалённым сходством с искомым объектом: рыжий оттенок волос, определённые черты лица, возраст. Убийца не выбирает жертв случайно — он проверяет гипотезы, одну за другой, отсеивая несовпадения самым жестоким из возможных способов.

Версия эта, при всей своей логичности, порождала не меньше вопросов, чем ответов: кого именно искал убийца, и главное — что происходило с теми немногими похищенными, что возвращались домой невредимыми, без единого воспоминания о случившемся, тогда как прочие жертвы находили свою смерть? Крагг склонялся к теории о нескольких причастных лицах, действующих по единому плану, но разными методами в зависимости от результата проверки; Вельдан осторожно предполагал существование более крупного, скоординированного заговора, простирающегося далеко за пределы города; а сам Лодгар, храня собственные подозрения при себе, всё отчётливее склонялся к мысли, что ответ на загадку кроется куда ближе, чем предполагали остальные участники расследования, — возможно, даже в стенах самой академии.

— Мне нужен список всех рыжеволосых студенток обеих академий, — потребовал он однажды у Гектара, вернувшись из очередной беседы с капитаном Краггом. — Немедленно, и в строжайшей тайне.

Список, составленный тем же вечером, оказался коротким — считанные имена, среди которых значилась и Аллура, — но каждое из них Лодгар изучил с той пристальной внимательностью, что выдавала человека, уже приблизившегося к разгадке куда ближе, чем он готов был признать вслух даже самому себе.

Глава 18. Пятеро

Скандал с испорченными учебниками получил неожиданное продолжение спустя пару дней, когда в компанию, до того державшуюся замкнутой троицей, неожиданно влился четвёртый союзник — и вовсе не по доброй воле Велли, а благодаря настойчивости самого претендента.

Риго, угрюмый парень с третьего курса, специализирующийся на тёмной магии крови, отыскал троицу за обедом сам, без долгих предисловий усевшись напротив с видом человека, явившегося по важному делу.

— Слышал, вы объявили войну светлому выскочке, — произнёс он без всякого вступления, буравя присутствующих тяжёлым, немигающим взглядом чёрных глаз. — Могу пригодиться. У меня к нему свой счёт.

— Какой ещё счёт? — настороженно уточнил Кан, оценивающе разглядывая незваного союзника.

— Личный, — коротко отрезал Риго.

Разговор с ним с самого начала давался тяжело — не потому, что Риго вёл себя грубо, а из-за манеры шутить, от которой у Ариэль каждый раз холодело в груди.

— Не переживайте, — хмыкнул он, перехватив настороженный взгляд Кана, — я не кусаюсь. По крайней мере, не сильнее, чем те трупы, что находят в городе последнюю неделю.

— Это не смешно, — поморщилась Ариэль.

— А кто сказал, что смешно, — невозмутимо парировал Риго. — Просто у меня специфическое чувство юмора. Отец с детства повторял: если не можешь шутить над смертью, она рано или поздно начнёт шутить над тобой.

Когда он потянулся за кружкой, рукав чуть съехал вверх, обнажив на предплечье татуировку — чёрный, тонко выведенный кинжал, вокруг лезвия которого извивалась змея, сжимающая рукоять хвостом так плотно, будто держала оружие в постоянной готовности. Рисунок казался старым, будто нанесённым не для красоты, а по какой-то куда более серьёзной причине, — и Велли, поймав себя на том, что рассматривает его слишком пристально, поспешно отвела взгляд.

— Нравится? — Риго перехватил её взгляд с кривой усмешкой, ничуть не смутившись. — Семейная метка. У нас в роду каждому старшему ребёнку такую набивают в пятнадцать. Традиция веселее, чем звучит, поверьте.

Развивать тему он не стал, вернувшись к прерванному разговору с той же мрачной деловитостью, но Велли ещё долго украдкой поглядывала на тёмный узор змеи, обвившей кинжал, чувствуя смутное, необъяснимое ощущение, что за этой «семейной традицией» скрывается нечто куда более значимое, чем простое украшение кожи.

Причина неприязни Риго к герцогу выяснилась чуть позже, и оказалась переплетена с ещё одной новостью, взбудоражившей академию не меньше, чем скандал с камзолом: у Риго, как выяснилось, совсем недавно случился громкий, публичный разрыв с Эни, и виновницей размолвки называли новую студентку с факультета светлых искусств, недавно переведённую из провинциальной академии: рыжеволосую, смешливую ведьмочку по имени Аллура, чьё появление в стенах Тантариума произвело эффект, сравнимый разве что с прибытием самой светлой делегации.

Велли впервые увидела её на следующий день, в общей столовой: невысокую, ладную девушку с копной ярко-рыжих, будто пламенеющих на солнце волос, заплетённых в свободную косу, и лицом, усеянным веснушками ничуть не менее щедро, чем у самой Ариэль, — только там, где веснушки Ариэль казались нежными, почти акварельными, у Аллуры они складывались в озорной, солнечный узор, идеально гармонирующий с её постоянной, заразительной улыбкой.

— Вот она, значит, — процедил Риго, проследив за взглядом Велли, и в голосе его прозвучала смесь горечи и с трудом сдерживаемого раздражения. — Явилась из своей глуши, покорила половину курса за неделю, и Эни, конечно, не смогла смолчать.

Действительно, стычка между Эни и новоприбывшей ведьмочкой разгорелась стремительно и приобрела очертания полноценной вражды: Эни, привыкшая к безраздельному вниманию курса, восприняла появление яркой, обаятельной соперницы как личное оскорбление, а тот факт, что именно Аллура, по слухам, стала причиной разрыва с Риго, лишь подливал масла в огонь.

— Она просто улыбнулась ему пару раз на общем занятии по травологии, — фыркнула Ариэль, пересказывая подругам последнюю сплетню за ужином. — А он возьми да и влюбись без памяти. Бедная Эни теперь просто в бешенстве.

— Не то слово, — хмыкнул Кан. — Вчера я видел, как она нарочно облила Аллуру чаем «случайно» на общем перерыве. А та даже не разозлилась, просто рассмеялась и предложила Эни свой платок.

Сама Аллура, вопреки всем ожиданиям, оказалась удивительно незлобивой особой — там, где Эни сыпала колкостями и явно жаждала открытого противостояния, рыжая ведьмочка неизменно отвечала лёгким смехом и полным отсутствием желания играть в эту игру, что раздражало соперницу едва ли не сильнее прямых оскорблений.

— Она мне нравится, — неожиданно призналась Велли после одного из таких инцидентов, наблюдая, как Аллура, ничуть не смутившись очередной колкости Эни, беззаботно упорхнула прочь, напевая что-то себе под нос. — В ней нет этой… вечной надменности, которой заражена половина академии в последнее время.

Риго, услышав это, лишь фыркнул, всё ещё не готовый простить рыжей ведьмочке разрушенные отношения, но спорить не стал — тем более что куда больше его в тот момент занимала мысль о союзничестве против общего врага.

— Так что насчёт войны с герцогом? — вернулся он к изначальной теме, требовательно глядя на Велли. — Берёте меня в компанию, или мне продолжать в одиночку портить ему настроение?

— Как будто у нас есть выбор, — хмыкнул Кан, впрочем, не без одобрения протягивая новому союзнику руку. — Судя по твоей физиономии, ты либо с нами, либо всё равно будешь путаться под ногами.

Так троица неожиданно для себя превратилась в четвёрку — угрюмый, но, как быстро выяснилось, до крайности преданный Риго органично влился в компанию, привнося в неё изрядную долю мрачноватого юмора и куда более серьёзный подход к магии, чем позволяли себе прежние заговорщики.

Глава 19. Дом без окон

Своим новым знакомым Риго не рассказывал о себе почти ничего — и Велли, чья природная наблюдательность обострилась за месяцы, проведённые в компании этого мрачного, немногословного юноши, довольно быстро поняла: молчание это не было позой, а служило чем-то вроде брони, наросшей с самого детства.

Родовой особняк семьи Риго стоял на самой окраине столицы, в квартале, куда редко забредали случайные прохожие, — высокое, узкое здание с зарешёченными окнами и толстыми, будто крепостными, стенами, лишённое привычной для тёмной знати роскоши. Внутри царил тот же аскетизм: голые каменные коридоры, скудная мебель, ни единой картины или гобелена, что могли бы смягчить суровость обстановки, — дом, больше похожий на казарму или монастырь, чем на семейное гнездо.

Отец Риго, глава ордена Хранителей Крови вот уже третье поколение подряд, воспитывал сына с той же суровой дисциплиной, с какой обучал бы солдата, а не ребёнка, — с пяти лет мальчика поднимали затемно для тренировок с оружием, с семи начали обучать основам магии крови, с десяти — держать язык за зубами о делах семьи, каким бы любопытным гостям он ни отвечал.

— Улыбка — роскошь, которую Хранитель не всегда может себе позволить, — повторял отец, наблюдая, как маленький Риго пытается скрыть слёзы после особенно тяжёлой тренировки. — Наша работа не терпит слабостей, сын. Однажды тебе доверят охранять жизнь, которая будет значить больше, чем твоя собственная, и в тот момент любая твоя слабость может стоить этой жизни.

Матери своей Риго не помнил вовсе — она умерла родами, и отец, так и не женившийся повторно, воспитывал сына в одиночку, компенсируя отсутствие материнской нежности удвоенной строгостью тренировок. Единственным тёплым воспоминанием детства оставалась старая нянька-полуогр, тайком подкармливавшая мальчика сладостями и рассказывавшая ему на ночь истории о храбрых героях прошлого, — но и её отец в конце концов рассчитал, посчитав, что подобная мягкость расслабляет будущего Хранителя.

К пятнадцати годам, когда на предплечье Риго выжгли фамильную татуировку — кинжал, обвитый змеёй, знак принадлежности к ордену, — он уже успел усвоить главный урок отцовского воспитания: чувства, привязанности, дружба — всё это роскошь, которую истинный Хранитель Крови не может себе позволить, ибо однажды это может стать слабым местом, через которое враг доберётся до того, кого он призван защищать.

Именно поэтому появление в его жизни Аллуры — тепла, смеха, простой, бесхитростной привязанности рыжеволосой ведьмочки, ещё не знавшей о собственном происхождении, — ударило по всем усвоенным с детства правилам с сокрушительной силой. Риго влюбился вопреки собственной воле, вопреки годам муштры, вопреки твёрдому убеждению, что подобная слабость недопустима для человека его долга, — и чем сильнее становилось это чувство, тем острее он ощущал внутренний разлад между приказом сердца и приказом отца, вбитым в него с самого детства.

— Ты когда-нибудь был счастлив дома? — спросила его однажды Велли, единственная из компании, кто решился задать этот вопрос напрямую.

Риго долго молчал, будто взвешивая, стоит ли отвечать честно.

— Не знаю, что такое счастье, — признался он наконец. — Знаю только долг. Может, оно и к лучшему — по крайней мере, я не разочаровываюсь, когда его не нахожу.

Слова эти, произнесённые с той горькой прямотой, что не оставляла места для жалости, надолго остались в памяти Велли — напоминанием о том, что за суровой, отстранённой маской каждого из её новых друзей может скрываться собственная, тщательно оберегаемая боль, о которой не всегда легко догадаться с первого взгляда.

Глава 20. Письмо из дома

Письмо от Русиэля пришло в четверг, доставленное вороном академической почты прямо на подоконник их с Ариэль комнаты, — и с первых же строк Велли поняла, что что-то не так. Обычно скупые, деловитые послания отца сменились чем-то куда более сбивчивым, будто написанным второпях, а после — переписанным ещё раз, и ещё, в попытке звучать спокойнее, чем автору письма удавалось на самом деле.

«Дочь моя,

пишу тебе не по обычному поводу и прошу отнестись к моим словам со всей серьёзностью, на какую ты способна. До меня дошли тревожные вести из города — убийства, о которых, полагаю, уже судачит вся академия. Прошу тебя, будь предельно осторожна: не выходи за пределы стен после заката, избегай безлюдных коридоров, и, что бы ни случилось, не привлекай к себе лишнего внимания.

Знаю, ты сочтёшь эту просьбу странной, учитывая твой характер, но всё же настаиваю: если в академии появится кто-то незнакомый, интересующийся тобой, твоим происхождением, твоей матерью — немедленно сообщи мне, прежде чем вступать в любые разговоры на эту тему. Не важно, кто и с какой целью станет задавать подобные вопросы».

Велли перечитала последний абзац трижды, пытаясь понять, что именно так встревожило отца — обычно немногословного, сдержанного человека, никогда прежде не позволявшего себе подобной паники даже в куда более серьёзных ситуациях.

— Что-то случилось? — Ариэль, заметив, как подруга хмурится над письмом, отложила книгу и подсела ближе.

— Не знаю, — честно призналась Велли, протягивая ей страницу. — Отец никогда так не писал. Он вообще-то из тех, кто и на похоронах сохранит невозмутимое лицо.

Ариэль пробежала письмо глазами, и её обычно жизнерадостное выражение сменилось задумчивой хмуростью.

— Странно, что он упоминает именно про твою мать, — заметила она. — Думаешь, это связано с убийствами в городе?

— Понятия не имею, — Велли забрала письмо обратно, снова и снова вглядываясь в неровные, торопливые строки, будто надеясь высмотреть между ними что-то, ускользнувшее при первом прочтении. — Он никогда не рассказывал о ней подробно. Я даже толком не знаю, откуда она родом, кроме того, что она была эльфийкой.

Ответ, отправленный тем же вечером, дался Велли непросто — она несколько раз переписывала строки, пытаясь одновременно и успокоить отца, и выведать хоть немного больше о том, что именно его так взволновало, не показавшись при этом излишне настойчивой.

Ответ пришёл спустя неделю — непривычно долгий срок даже для обычно неторопливой академической почты, — и оказался разочаровывающе коротким, куда более сдержанным, чем предыдущее послание, будто Русиэль, дав волю тревоге один раз, поспешил взять себя в руки и вернуться к привычной сдержанности.

«Не тревожься понапрасну. Я, возможно, излишне остро отреагировал на вести из города — возраст делает меня мнительным. Просто будь осторожна, как я и просил, и не забивай себе голову вопросами, ответов на которые пока лучше не знать. Всему своё время».

«Всему своё время» — фраза эта засела в голове занозой, повторяясь снова и снова всякий раз, когда Велли пыталась сосредоточиться на учёбе или отвлечься на очередную выходку компании против герцога. Что-то в этой уклончивости, в этом явном нежелании отца объяснять свою тревогу прямо, задевало куда сильнее, чем любая открытая ссора могла бы задеть.

— Может, он просто беспокоится, как обычный отец, — предположила Ариэль, пытаясь утешить подругу, всё чаще замечавшую задумчивость и рассеянность за последние дни. — Ты всё-таки далеко от дома, а тут ещё эти убийства.

— Может быть, — неуверенно согласилась Велли, хотя внутри крепло совсем иное, куда более тревожное чувство: будто письмо отца стало первой трещиной в давно знакомой, привычной картине мира, за которой начинало проступать что-то скрытое, недосказанное, тщательно оберегаемое от её глаз на протяжении всей жизни.

Наринэ, будто чувствуя настроение хозяйки, в те дни особенно льнула к ней, устраиваясь по вечерам ближе обычного и время от времени посылая в разум Велли короткие, обрывочные образы утешения — тепло костра, безопасность родного логова, — словно пытаясь заменить словами то, что не могла выразить иначе.

Она не подозревала, что тревога отца была связана вовсе не с убийствами в городе — точнее, не только с ними, — а с куда более давним, тщательно похороненным секретом, который начинал понемногу выбираться на поверхность вместе с первыми вестями о том, что кто-то, оставаясь в глубокой тени, принялся методично разыскивать по всем четырём материкам девушек с редким, огненно-рыжим оттенком волос.

Глава 21. Тот, кто высматривает

Новый студент появился в академии посреди триместра — случай редкий, обычно недвусмысленно указывающий либо на исключительные связи, либо на исключительные обстоятельства. Звали его Тим — неуклюжий, крупный полуорк с грубыми, тяжёлыми чертами лица, зеленоватым оттенком кожи и странной, будто вымученной привычкой держаться в тени, избегая прямых взглядов.

— Перевёлся из какой-то захолустной школы на окраине империи, — пожала плечами Ариэль, пересказывая подругам скудные сведения. — Говорят, ректор лично распорядился принять его без обычных вступительных испытаний. Странно, правда?

Странным казалось не только это — сам Тим, при всей своей неуклюжей, почти карикатурной внешности, обладал манерой задавать вопросы, от которых собеседникам становилось не по себе. На общих занятиях он неизменно сворачивал разговор на темы куда более специфические: интересовался родословными сокурсников, расспрашивал о родителях, о происхождении матерей, а порой — и вовсе о том, встречал ли кто-нибудь в семье редких случаев необычной внешности, «не свойственной роду».

— Он снова ко мне подкатывал сегодня с вопросами, — пожаловалась Аллура однажды за обедом, накручивая на палец рыжий локон с непривычной для себя серьёзностью. — Спрашивал, откуда у меня такой цвет волос, есть ли в семье кто-то похожий, не было ли странных снов в детстве. Жуть какая-то, если честно.

— Он ко всем рыжим цепляется, — заметил Кан, нахмурившись. — Я видел, как он третьего дня расспрашивал одну девчонку с четвёртого курса — у неё волосы даже не такие яркие, как у тебя, скорее рыжевато-каштановые, а он всё равно допытывался, натуральный ли оттенок.

Велли, слушая эти разговоры, чувствовала, как в груди сгущается тревога, отголоски которой странно перекликались с недавним письмом отца. Полуорк со своими навязчивыми вопросами не подходил под эту тревогу впрямую, ведь Велли не была рыжей, но что-то в самой природе его расспросов, в этой методичной, почти маниакальной охоте за конкретным оттенком волос заставляло её сердце сжиматься от нехорошего предчувствия.

Настоящий испуг пришёл ночью, спустя ещё несколько дней, когда Аллуру разбудил тихий скрип, доносящийся от окна её комнаты, — а выглянув, она разглядела в темноте двора смутный, крупный силуэт, застывший неподвижно и, казалось, пристально наблюдавший за её окном, прежде чем раствориться в тени при первом же движении занавески.

— Это был он, — убеждённо заявила Аллура на следующее утро, всё ещё бледная от пережитого ночью страха, собрав вокруг себя всю компанию в укромном уголке библиотеки. — Я уверена. Такой же крупный, такие же плечи. Он следит за мной, я это точно знаю.

— Тогда пора это прекратить, — процедил Риго, чьё лицо, обычно скучающе-мрачное, теперь приобрело выражение куда более опасное.

Компания, ещё недавно занятая исключительно войной с герцогом Оренурским, неожиданно для себя обрела новую, куда более серьёзную цель: отныне Аллуру старались не оставлять одну ни при каких обстоятельствах, а Кан, обладавший неплохими связями благодаря отцовскому положению, украдкой навёл справки о загадочном полуорке в архивах академии, обнаружив, что документы о его переводе выглядели подозрительно скудными.

— Ни рекомендаций от прежней школы, ни подробностей о семье, — хмуро сообщил он результаты своих изысканий. — Только короткая пометка «принят по распоряжению попечительского совета». Это неправильно.

— Значит, кто-то намеренно протолкнул его сюда, — заключила Велли. — Вопрос в том, зачем.

Никто из пятерых, поглощённых тревогой за рыжеволосую подругу, не подозревал, насколько близко к цели на самом деле подобрался их безмолвный преследователь — и насколько же он ошибался. Редкий, пламенеющий оттенок волос Аллуры, её происхождение, окутанное туманом недомолвок даже для неё самой, оказались достаточно похожи на то, что он искал, чтобы обмануть даже самый цепкий взгляд. Настоящая же цель охоты находилась куда ближе, чем мог предположить хоть кто-то из пятерых, — скрытая под тёмными, как воронье крыло, волосами, запечатанная магией куда более надёжной, чем простая случайность внешности.

Той же ночью, когда компания встревоженно обсуждала свои подозрения в укромном уголке библиотеки, сам Тим стоял в куда менее гостеприимном месте — заброшенной сторожке на самой окраине города, куда пробирался тайными тропами всякий раз, стоило собранным сведениям накопиться до объёма, достойного доклада. Пламя единственной свечи выхватывало из темноты лишь его собственную, сгорбленную фигуру да смутный, колышущийся силуэт напротив — нечто, находившееся не вполне в этом мире, чей голос доносился будто одновременно отовсюду и ниоткуда, холодный и ровный, как зимняя ночь.

— Рыжая ведьма из провинции подходит под приметы почти идеально, — докладывал Тим, не поднимая глаз, будто сам вид собеседника внушал ему первобытный, необоримый страх. — Возраст сходится, оттенок волос, отсутствие достоверных сведений о происхождении.

— Почти, — произнёс голос, и в этом единственном слове прозвучало ледяное, безжалостное терпение существа, привыкшего ждать десятилетиями ради единственной, точно рассчитанной цели. — «Почти» меня не удовлетворяет. Проверь до конца. И помни — если девчонка не та, что мы ищем, у меня достаточно других глаз в других землях. Твоя полезность, полуорк, зависит исключительно от твоей точности.

На пальце неясной фигуры, на миг попавшем в свет свечи, блеснул перстень с печатью — знак, которого Тим никогда прежде не видел ни в одном геральдическом справочнике: переплетение шипов вокруг раскрытого ока, вырезанное в металле цвета застывшей крови.

— А если это не она? — рискнул спросить Тим, невольно поёжившись под тяжестью повисшего молчания.

— Тогда ищи дальше, — последовал ответ. — Наследие демонической крови не спрячешь навечно, как бы старательно те, кто его защищает, ни пытались. Рано или поздно нужная нам линия отыщется — в этих ли стенах, или в куда более далёких землях, куда наши поиски пока не добрались. У нас есть время. У нас есть терпение, которого не будет у наших врагов, когда всё наконец сложится воедино.

Свеча погасла, оставив сторожку в полной темноте, а вместе с ней истаяла и неясная фигура — оставив после себя лишь смутный, стелющийся по полу холод да тревожное, недосказанное ощущение того, что охота, развернувшаяся вокруг Аллуры и её тайного происхождения, была лишь малой, видимой частью куда более масштабного, куда более древнего замысла — замысла, чьи истинные очертания предстояло разглядеть лишь тогда, когда придёт для этого своё время.

Глава 22. Медальон

Разговор случился поздним вечером, когда тревога последних дней немного отступила.

— Ты хоть немного расскажи о себе, — попросила Ариэль, устроившись поудобнее рядом с Аллурой. — Мы столько времени тебя защищаем, а толком ничего и не знаем. Кто твои родители, откуда ты вообще?

Аллура на мгновение помрачнела, но тут же взяла себя в руки, пожав плечами с деланной беспечностью.

— Особо рассказывать нечего, — произнесла она, накручивая на палец прядь рыжих волос. — Родителей своих я почти не помню. Они погибли, когда я была совсем маленькой — несчастный случай, кажется, пожар. Меня растила бабушка, с тех пор как себя помню.

— А что за бабушка? — полюбопытствовал Кан.

— Травница, — Аллура улыбнулась, впрочем, в улыбке этой сквозила какая-то неуверенность. — Живёт в глуши, но дом у неё… необычный, если честно. Просторный, богатый, будто у знатной особы, а не у обычной деревенской знахарки. Меня она ни в чём никогда не ограничивала — что ни попрошу, всё есть. Игрушки, наряды, книги редкие. Соседи вечно удивлялись, откуда у простой травницы такие средства.

— А сама бабушка сколько ей лет? — деловито уточнил Риго.

Аллура нахмурилась, будто вопрос застал её врасплох, хотя явно не впервые.

— Вот в этом всё и дело, — медленно произнесла она. — Не знаю. Правда не знаю. Сколько себя помню, она выглядит одинаково — ни моложе, ни старше. Я как-то спросила напрямую, а она только рассмеялась и сказала, что леди не пристало считать собственные годы. Больше вопрос я не поднимала.

— А про родителей она что рассказывает? — тихо спросила Велли.

— Ничего толком, — Аллура вздохнула. — Отделывается общими фразами. «Твоя мать была особенной», «отец любил тебя больше жизни» — и всё, дальше ни слова не вытянешь, сколько ни проси.

Она немного помолчала, а потом, будто решившись на что-то, потянулась к вороту своего платья и вытащила наружу тонкую цепочку, на которой висел небольшой медальон — потемневший от времени, но явно выполненный искусным мастером, с затейливым узором на крышке, напоминающим переплетение языков пламени.

— Это единственное, что осталось от матери, — произнесла она тише обычного, осторожно поглаживая холодный металл пальцами. — Бабушка отдала его мне, когда мне исполнилось десять, сказала — хранить и никогда не снимать. Я пыталась открыть его сотню раз, но защёлка будто заклинена намертво. Ни один ювелир, ни один маг, к которому я обращалась, так и не смог понять, как он устроен.

Компания склонилась ближе, разглядывая медальон при тусклом свете свечи: металл на ощупь казался странно тёплым, будто внутри него скрывался крохотный, неугасающий очаг, а узор, выгравированный на крышке, при более пристальном рассмотрении оказался не просто орнаментом, а сложным, замкнутым в кольцо символом, показавшимся Велли смутно, необъяснимо знакомым.

— Может, стоит показать его Лодгару, — неожиданно предложила она.

Глава 23. Совет двух академий

Договориться о встрече с Лодгаром оказалось не так просто, как рассчитывала Велли — преподаватель, всё ещё поглощённый расследованием городских убийств, появлялся в академии урывками. Разговор состоялся спустя несколько дней настойчивых попыток, в том самом саду, где начались их первые беседы.

Лодгар выглядел уставшим, но стоило Аллуре, приведённой Велли специально для этого разговора, протянуть ему медальон, как усталость на его лице мгновенно сменилась напряжённым, острым вниманием.

Он долго вертел вещицу в пальцах, а потом покачал головой.

— Я не могу открыть его силой, — произнёс он наконец. — Такая печать снимается только кровью того, кто его создал, либо кровью прямого потомка. Но одно скажу точно: символ на крышке — древний, огненной природы, куда старше большинства известных мне артефактов. Откуда он у вас?

— От матери, — тихо ответила Аллура. — Больше я ничего не знаю.

Лодгар посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на сожаление, но, так и не произнеся вслух то, что явно вертелось у него на языке, лишь посоветовал беречь вещицу как зеницу ока.

Договорить обстоятельнее им не позволили: в сад стремительно вошёл сам ректор Гектар, а следом — статная женщина в церемониальном облачении Светлой империи.

— Совет обеих академий собирается немедленно, — произнёс Гектар. — Ситуация с определёнными студентами достигла точки, за которой молчать более нельзя.

Спустя час Велли, Ариэль, Кан и Риго уже стояли перед собранием, куда более представительным, чем обычные разборки в кабинете ректора. Помимо самого Гектара и нескольких преподавателей академии присутствовала целая делегация со стороны светлых, включая наставницу студентов делегации и самого герцога Оренурского.

— Ситуация вышла за рамки допустимого, — начала наставница делегации. — То, что начиналось как мелкие разногласия, переросло в полноценное противостояние между студентами обеих академий.

— Обмен студентами задумывался как жест доброй воли, — продолжил Гектар. — А вместо этого рискует превратиться в очередной повод для взаимных обвинений между империями.

Гектар зачитал формальное постановление: отныне зачинщики конфликта — вся пятёрка тёмных студентов и герцог Оренурский — обязаны совместно отбывать назначенные отработки на протяжении всего следующего месяца, под непосредственным надзором сразу двух преподавателей от каждой из академий.

— Это шутка? — не сдержалась Велли. — Мы должны провести месяц бок о бок с… с ним?

— Уверяю вас, мне это нравится ничуть не больше, — холодно парировал герцог, — но раз уж совет решил, что от совместных мучений будет какая-то польза, придётся смириться.

Глава 24. Огонь и лёд

Первая же совместная отработка — до архива дело ещё не дошло, компанию для начала отправили полировать доспехи в оружейной палате — обернулась не перемирием, а новой, куда более взрывной вспышкой давней вражды.

— Не так, — процедил герцог, наблюдая, как Велли яростно, но крайне небрежно надраивает наплечник старого церемониального доспеха. — Ты не полируешь металл, а срываешь на нём злость. Так ты его поцарапаешь.

— Может, я и злюсь, — огрызнулась она, не поднимая взгляда, — от того, что вынуждена торчать здесь в компании самого невыносимого человека, которого встречала в жизни.

— Взаимно, — холодно отозвался он, забирая у неё из рук наплечник резким, почти грубым движением, чтобы продемонстрировать правильную технику. — Хотя, признаю, твоя настойчивость в этом качестве достойна отдельного восхищения.

Их руки на мгновение соприкоснулись над металлом, и Велли отдёрнула ладонь так резко, будто обожглась, — хотя жар, пробежавший по коже, не имел ничего общего с температурой доспеха.

— Не смей до меня дотрагиваться, — прошипела она, чувствуя, как щёки заливает предательский, злой румянец.

— Поверь, — герцог смерил её взглядом, в котором презрение мешалось с чем-то куда менее объяснимым, — я не горю желанием повторять этот опыт.

И всё же следующие несколько дней будто нарочно сталкивали их лбами чаще обычного — то за одним столом на отработке, то в узком коридоре, где расходиться приходилось едва ли не вплотную, то на тренировочной площадке, куда оба, не сговариваясь, являлись в один и тот же поздний час, когда площадка обычно пустовала.

— Опять ты, — процедила Велли однажды вечером, застав герцога отрабатывающим воздушные удары в одиночестве.

— Мир не настолько велик, чтобы вечно от тебя прятаться, — отозвался он, не оборачиваясь. — Хотя видят боги, я пытался найти способ.

— Так уходи, — она демонстративно отвернулась, доставая из колчана первую стрелу.

— С чего бы? Площадка общая.

Молчание, повисшее между ними, было густым, наэлектризованным — ни один не двигался с места, оба продолжали тренироваться, будто состязаясь, кто первым сдастся и уйдёт, и с каждой минутой этого молчаливого противостояния воздух между ними казался всё плотнее, всё труднее для дыхания.

Стрела Велли, пущенная с куда большей яростью, чем требовала простая тренировка, отклонилась от цели и, отрикошетив от каменной стены, просвистела в опасной близости от герцога.

— Ты пытаешься меня убить? — герцог развернулся к ней, глаза его полыхали яростью, смешанной с чем-то куда более сложным.

— Если бы пыталась, ты был бы уже мёртв, — она шагнула к нему навстречу, вместо того чтобы отступить, чувствуя, как собственная злость закипает подобно тому пламени, что она так отчаянно училась сдерживать. — Не льсти себе, думая, что моё внимание настолько сосредоточено на тебе.

Они остановились друг напротив друга на расстоянии одного шага — слишком близко для откровенной вражды, слишком далеко для чего-то иного, — и Велли, глядя снизу вверх в его потемневшие от гнева зелёные глаза, вдруг с пугающей ясностью осознала, как бешено колотится собственное сердце, и что причина этого колочения куда сложнее обычной злости.

— Знаешь, что меня в тебе бесит больше всего? — тихо, почти хрипло спросил герцог, не отступая ни на дюйм.

— Просвети, — выдохнула она, тоже не двигаясь с места, хотя каждый инстинкт кричал ей отступить.

— То, что я не могу перестать о тебе думать, — произнёс он резко, будто признание это далось ему через силу и вопреки собственной воле. — Даже когда ты меня выводишь из себя. Особенно тогда.

Слова эти повисли между ними, будто разряд, — и на мгновение, одно короткое, головокружительное мгновение, Велли показалось, что расстояние между ними вот-вот исчезнет вовсе, что жар, разгоравшийся в груди, вырвется наружу не пламенем, а чем-то совершенно иным.

Но герцог, будто опомнившись первым, резко отступил, отводя взгляд.

— Забудь, что я сказал, — бросил он глухо. — Спишем на усталость.

— Забыла, — соврала она, хотя сердце всё ещё колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди, а память о его словах, о том коротком, невозможном мгновении, преследовала её ещё много ночей после.

Глава 25. Знаки на камне

Первое совместное дежурство назначили на подземный архив академии — помещение, куда обычно спускались лишь немногие избранные преподаватели да заведующий библиотекой, старый, немощный гоблин, давно потерявший счёт годам службы. Задача звучала обманчиво просто: разобрать и каталогизировать завалы старых свитков, копившиеся здесь десятилетиями, — но стоило шестерым спуститься по узкой винтовой лестнице в промозглую, пропахшую пылью и старым пергаментом темноту, как простота эта начала казаться подозрительной.

— Чудесно, — процедила Эни, единственная из светлых студентов, кто не скрывал раздражения от происходящего так же откровенно, как Велли. — Нас заперли в подвале с крысами вместо того, чтобы позволить нормально учиться.

— Радуйся, что не с трупами, — мрачно буркнул Риго, окидывая взглядом ряды пыльных стеллажей, уходящих в темноту дальше, чем позволял свет магических светильников.

Компания разделилась негласно, но предсказуемо — Велли, Ариэль, Кан, Риго и Аллура держались одной группой, разбирая свитки в дальнем углу зала, а герцог, Эни и светлая боевая магичка по имени Лориэль — высокая, статная девушка с волосами цвета спелой пшеницы и манерой держаться подле герцога чуть ближе, чем того требовала простая учтивость, — занялись противоположной стороной, обмениваясь с тёмными разве что колкими, но заметно поостывшими за последние дни репликами.

Лориэль, как быстро подметила Велли, поглядывала на герцога с плохо скрываемым обожанием — то поправляла ему рукав, то нарочито громко хвалила его находчивость, — и хотя сам герцог, судя по всему, принимал эти знаки внимания с полным равнодушием, граничащим с лёгким раздражением, сама картина отчего-то заставила Велли ощутить лёгкий, необъяснимый укол.

Работа продвигалась медленно, вязко, в напряжённом молчании, нарушаемом лишь скрипом старых страниц да редким чиханием от поднимающейся с полок пыли, пока Ариэль, разгребая особенно ветхую стопку документов на нижней полке одного из старейших стеллажей, вдруг не замерла с придушенным возгласом.

— Велли. Иди сюда. Быстро.

Голос подруги прозвучал так, что Велли бросила свиток, который держала в руках, и метнулась на зов, а следом за ней, привлечённые тревогой в голосе, потянулись и остальные. За отодвинутой стопкой документов на каменной кладке стены обнаружился символ — грубо, но отчётливо выцарапанный прямо в камне, глубоко, будто вырезанный чем-то куда более острым, чем обычный инструмент: замкнутый круг, внутри которого переплетались линии, складывающиеся в узор, до тошноты знакомый — тот самый, что Велли уже видела однажды на медальоне Аллуры.

— Это… — Аллура побледнела так резко, что Кан машинально придержал её за локоть. — Это тот же символ. Точь-в-точь.

— Уверена? — напряжённо уточнил Риго.

— Абсолютно, — прошептала Аллура. — Я разглядывала свой медальон сотни раз. Это он.

Герцог, до того державшийся в стороне, подошёл ближе, чтобы разглядеть находку самому, и его лицо, обычно непроницаемо высокомерное, впервые за все недели знакомства отразило неподдельную тревогу.

— Я видел похожий знак раньше, — произнёс он тихо, будто самому себе, — в одном из докладов, что отец получал от разведки. Символы такого рода связывают с ритуалами призыва. Древними, запрещёнными почти во всех землях.

Тишина, повисшая после этих слов, показалась Велли почти осязаемой. Наринэ, привычно дремавшая у ног хозяйки, вдруг вскинула голову, глухо, тревожно зарычав в сторону вырезанного символа.

Где-то в глубине архива, за рядами дальних стеллажей, куда не доставал тусклый свет магических светильников, раздался протяжный, скрипучий звук, будто что-то тяжёлое, деревянное медленно поддавалось невидимому давлению. Все замерли одновременно.

— Крысы, — неуверенно предположила Лориэль, придвигаясь чуть ближе к герцогу, хотя голос её дрожал куда сильнее, чем позволяла эта версия.

— Уходим, — отрезал герцог тоном, не терпящим возражений, и впервые за всё время знакомства Велли не нашла в себе желания спорить с его приказным тоном.

Глава 26. Общий враг

Известие о находке в архиве Гектар выслушал с каменным, непроницаемым лицом, но по тому, как быстро он отправил гонца за Лодгаром, стало ясно: символ на стене встревожил ректора куда сильнее, чем он позволил себе показать перед студентами.

— Архив временно закрыт, — коротко объявил он, когда Лодгар, явившийся спустя четверть часа с непривычно мрачным, сосредоточенным лицом, закончил осматривать находку. — Отработки для вашей шестёрки переносятся в другое крыло. А о том, что вы видели, я прошу молчать. Слухи о ритуальных знаках внутри стен академии посеют панику, которая нам совершенно ни к чему на фоне и без того неспокойной обстановки в городе.

Молчать, впрочем, оказалось не так просто — находка прочно засела в памяти каждого из шестерых, и следующие дни совместных отработок, перенесённых теперь в тесную, пропахшую воском комнату для переписки старых уставов, проходили в напряжённой, но неожиданно сплочённой атмосфере, разительно отличавшейся от прежней открытой вражды.

— Думаешь, это настоящая угроза? — спросила однажды Ариэль вполголоса, обращаясь скорее к Кану, чем к остальным. — Или просто чья-то жестокая шутка?

— Символы такого рода не вырезают ради шутки, — мрачно отозвался герцог, неожиданно вступив в разговор без привычной для себя надменности. — Отец в своих докладах упоминал нечто похожее лишь однажды — в связи с культом, запрещённым много веков назад за то, что использовал живые жертвы для открытия проходов в… — он замялся, — в места, куда лучше не заглядывать.

— В демонический мир, — тихо закончила за него Велли.

Молчание, повисшее после этого признания, было густым, тяжёлым, но объединяющим — будто общая тревога перед лицом чего-то куда более серьёзного, чем взаимные обиды и мелочная вражда, наконец заставила шестерых по-настоящему увидеть друг в друге не противников, а союзников перед лицом общей опасности.

— Слушай, — произнесла Велли спустя какое-то время, обращаясь к герцогу напрямую, без привычной колкости в голосе, — раз уж нам всё равно отбывать это наказание вместе, может, хотя бы перестанем портить друг другу жизнь по мелочам?

Герцог смерил её долгим, оценивающим взглядом, а затем, к удивлению всех присутствующих, коротко, но по-настоящему кивнул.

— Разумно, — произнёс он. — Хотя должен признать, отсутствие ваших выходок оставит в моей жизни некую… пустоту. Никогда прежде мне не приходилось так изощряться, придумывая, чем ответить на очередную пакость.

— Это было почти похоже на комплимент, — фыркнул Кан.

Дни, проведённые за скучной перепиской документов, странным образом сближали всю компанию — Эни, поначалу державшаяся особняком с прежней надменностью, постепенно оттаяла настолько, что позволила себе пару раз рассмеяться над едкой шуткой Риго; сам герцог, лишённый привычной аудитории для демонстрации превосходства, раскрывался с неожиданной стороны — оказался начитан, остроумен, а порой и вовсе способен на самоиронию.

Глава 27. Замок на утёсе

Именно в один из таких вечеров совместных отработок, когда напряжение прежней вражды растаяло достаточно, чтобы уступить место более непринуждённым разговорам, Эни, вопреки обыкновению, разоткровенничалась — то ли усталость притупила привычную бдительность, то ли присутствие Аллуры, к которой она уже не питала прежней ревности, ослабило защитную броню.

— Вы вообще представляете, каково это — расти в замке, где каждый твой шаг записывают в протокол? — произнесла она, откладывая перо и потирая уставшие пальцы.

Родовой замок герцогов Морвейн стоял на скалистом утёсе северных предгорий — суровое, неприступное сооружение из тёмного камня, больше похожее на крепость, чем на дом, с башнями, вечно окутанными облаками, и залами, где даже летом гулял промозглый, пронизывающий ветер. Эни, единственная дочь герцога, выросла среди этого холодного великолепия в атмосфере, пропитанной строжайшим этикетом: каждый её шаг с раннего детства подчинялся расписанию, каждое слово выверялось учителями манер, каждая улыбка репетировалась перед зеркалом до идеальной, отточенной естественности.

— Отец с самого моего рождения повторял, что я — лицо рода Морвейн, — продолжала Эни, глядя куда-то в пустоту, будто вспоминая длинные, холодные коридоры родового замка. — Что каждая моя ошибка бросит тень на фамильную честь, накопленную поколениями предков. К пяти годам я знала наизусть родословную семьи на двенадцать колен назад. К десяти — умела вести светскую беседу на четырёх языках. К двенадцати — участвовала в первых официальных приёмах, представляя род вместо матери, слишком слабой здоровьем для долгих церемоний.

— А мать твоя какая? — тихо спросила Аллура, неожиданно для себя тронутая этим редким моментом откровенности.

— Больная, — коротко ответила Эни, и в голосе её впервые прозвучала настоящая, неприкрытая боль. — Она угасала медленно, годами, и отец, вместо того чтобы искать утешения в дочери, только удвоил требования ко мне — будто пытался вылепить из меня замену той силы, которую теряла жена. Я не помню, чтобы он хоть раз обнял меня просто так, без повода, без демонстрации перед гостями. Только: «Эни, выпрями спину», «Эни, улыбка недостаточно искренняя», «Эни, ты позоришь имя Морвейн».

Молчание, повисшее после этих слов, было куда более тяжёлым, чем обычная неловкость, — компания, привыкшая видеть в Эни лишь высокомерную, избалованную аристократку, вдруг увидела за этим фасадом нечто совершенно иное: девушку, с рождения запертую в клетке чужих ожиданий, чья надменность оказалась не врождённой чертой характера, а тщательно выстроенной защитой, единственным способом сохранить хоть какое-то достоинство в мире, где её ценили лишь за безупречность исполнения роли.

— Мать умерла, когда мне было тринадцать, — добавила Эни тише. — А отец на похоронах первым делом отчитал меня за неподобающе выразительное горе на людях. С тех пор я поняла: показывать чувства открыто — непозволительная роскошь для дочери герцога.

— Прости, — тихо произнесла Велли, чувствуя, как прежняя неприязнь к соседке по комнате отступает перед этим неожиданным, горьким откровением. — Я не знала.

— Никто не знает, — Эни пожала плечами, вновь надевая привычную маску безразличия, но что-то в этой маске теперь казалось иным — более хрупким, более человеческим. — И, честно говоря, я предпочитаю, чтобы так и оставалось. Жалость я переношу хуже, чем откровенную неприязнь.

Разговор этот, при всей своей краткости, изменил нечто в отношениях компании с Эни — отныне колкости её воспринимались уже не как проявление врождённой спеси, а как привычная, годами отработанная защита, а сама она, сама того не замечая, начала позволять себе всё больше искренности в присутствии тех, кого прежде считала недостойными собственного внимания.

Глава 29. Ночь, когда сорвалась печать

Это случилось на обратном пути с очередного вечернего дежурства — компания, замешкавшись за разбором особенно запутанного устава дольше обычного, вышли из академии позже, чем следовало, когда сумерки уже сгустились в почти непроглядную темноту, а редкие уличные фонари едва разгоняли мрак узких переулков квартала, прилегающего к академическим стенам.

— Может, короткой дорогой через рынок? — предложил Кан, поёживаясь от вечерней прохлады и поплотнее запахивая куртку. — Так быстрее доберёмся, а то у меня уже зуб на зуб не попадает.

— Только не через рыбные ряды, — поморщилась Ариэль. — В прошлый раз я потом три дня не могла отмыть подол от той вони.

Компания, посмеиваясь над этим воспоминанием, свернула в короткую дорогу через торговые ряды — путь, знакомый им до последнего камня после месяцев вечерних прогулок, — и разговор, поначалу лёгкий, беспечный, постепенно стих сам собой, стоило шестерым войти в узкий проулок между рядами, где тени сгущались особенно плотно, а свет ближайшего фонаря едва достигал середины дороги.

Первой замерла Ариэль — не вскрикнула, а именно замерла, будто ноги отказались нести её дальше, а следом за её остановившимся взглядом обернулись и остальные.

Тело лежало прямо посреди мостовой — молодая женщина, судя по простой, изношенной одежде, скорее всего кто-то из торговок, спешивших домой после закрытия рынка, — распростёртое в неестественной, вывернутой позе, а лужа тёмной, уже начинающей остывать крови растекалась вокруг неё широким, поблёскивающим в свете луны пятном.

— Демоны всемогущие, — выдохнул Риго, машинально заслоняя собой Аллуру, хотя было уже слишком поздно — зрелище отпечаталось в памяти каждого из них.

Велли шагнула ближе прежде, чем успела осознать собственное движение, — что-то в этой картине притягивало её взгляд с необъяснимой, почти магнетической силой, и когда она наконец разглядела символы, вырезанные на обнажённой груди жертвы — тот самый, до тошноты знакомый узор, что уже видела прежде на медальоне Аллуры и на стене подземного архива, — внутри неё будто что-то оборвалось.

Боль пришла первой — острая, разрывающая, будто под рёбрами вспыхнуло настоящее, живое пламя, рвущееся наружу через кожу, через кости, через саму плоть. Велли услышала собственный крик будто со стороны, почувствовала, как колени подкашиваются под грузом этой боли, а мир вокруг заволакивает удушающим, всепоглощающим жаром.

— Велли?! — Ариэль бросилась к подруге, но отпрянула, обожжённая волной жара, исходящей от её тела. — Что с тобой?! Помогите кто-нибудь!

— Она горит! — выкрикнул Кан, отступая на шаг от нарастающего, ослепительного сияния, охватившего фигуру Велли целиком.

Пламя, вырвавшееся из-под контроля, разгоралось стремительно, неукротимо, обвивая её тело жгутами оранжево-золотого огня, что плясал по коже, не обжигая её саму, но выжигая брусчатку вокруг, — и в этом бушующем, слепящем свете никто из присутствующих не решался приблизиться, чтобы помочь, парализованные и страхом, и жаром, исходящим от подруги.

— Что происходит?! — прохрипел герцог, оказавшийся ближе прочих, но точно так же не в силах пробиться сквозь стену огня.

Аллура, до того замершая в ужасе за спиной Риго, вдруг рванулась вперёд с решимостью, удивившей саму себя не меньше, чем остальных.

— У меня получится! — выкрикнула она, срывая с шеи медальон, что прежде не поддавался ни одному ювелиру и магу. — Должно получиться!

Металл в её руках вдруг налился тёплым, пульсирующим светом, будто откликаясь на что-то в самом воздухе, насыщенном чужим, необузданным пламенем, — и Аллура, не раздумывая больше ни секунды, бросилась в самое сердце огненного вихря, прижимая раскрывшийся наконец медальон к груди захлёбывающейся собственной силой Велли.

— Аллура, нет! — закричал Риго, бросаясь следом, но опоздал на долю секунды.

Свет, вспыхнувший в этот миг, оказался таким ярким, что все присутствующие невольно зажмурились, отвернувшись, а по проулку прокатилась короткая, но мощная волна жара, от которой затрещали ставни на ближайших окнах, — а когда пламя схлынуло так же внезапно, как и вспыхнуло, на мостовой остались лежать две неподвижные фигуры: Велли, бледная, безжизненная, но, судя по слабому, едва уловимому дыханию, всё ещё живая, и Аллура, обмякшая рядом с ней с закрытыми глазами, из которых на щёки застыли неподвижные, будто стеклянные слёзы.

— Аллура! — Риго рухнул на колени рядом с подругой первым, лихорадочно нащупывая пульс на её тонком запястье, и когда под пальцами наконец отозвалось слабое, но ровное биение, что-то в его лице надломилось так явно, как никто из компании прежде не видел. — Она дышит. Слава богам, она дышит.

— А Велли? — Ариэль, дрожа всем телом, опустилась на колени с другой стороны, боясь прикоснуться к подруге, всё ещё источающей остаточный, хоть и стремительно угасающий жар. — Велли, пожалуйста, очнись, пожалуйста…

Наринэ, обнаружившаяся возле Велли непонятно откуда — то ли примчалась издалека, почуяв беду, то ли всё это время незримо следовала за хозяйкой, — металась вокруг неподвижной фигуры с диким, отчаянным рычанием, никого не подпуская ближе, покуда по проулку не разнёсся торопливый топот шагов и запыхавшийся голос, выкрикивающий имя Велли с такой неприкрытой паникой, что даже герцог, отступивший было в сторону, вздрогнул.

Лодгар вырос из темноты будто соткавшись из самой ночи — без плаща, с растрёпанными со сна волосами, но с абсолютно ясным, сосредоточенным выражением лица человека, для которого счёт шёл на мгновения. Он опустился на колени рядом с Велли, осторожно, но уверенно проводя ладонью над её неподвижным телом, и Наринэ, признав в нём кого-то, кому можно довериться, тут же затихла, прижимаясь к его ноге с тихим, тревожным поскуливанием.

— Она жива? — хрипло спросил Кан, единственный из компании, кто нашёл в себе силы подойти достаточно близко.

— Жива, — подтвердил Лодгар, и в голосе его прозвучало облегчение, смешанное с чем-то куда более сложным — тревогой, пониманием, будто произошедшее подтвердило его собственные, невысказанные прежде подозрения. — Связь с фамильяром удержала в ней достаточно жизненной силы, чтобы пламя не сожгло её изнутри полностью. Ей повезло больше, чем она сама может представить.

Он бережно поднял Велли на руки — удивительно легко для её роста, будто она весила не больше ребёнка, — и понёс в сторону академии, а следом, подхватив на руки всё ещё не пришедшую в себя Аллуру, поспешил Риго, бледный, с трудом сдерживающий собственную панику под маской суровой сосредоточенности.

Наринэ, преобразившись на бегу в нечто куда более крупное, чем привычный размер котёнка — уже почти с крупную собаку размером, — устремилась следом, освещая дорогу мягким, тревожным свечением собственной шерсти, а остальная компания, потрясённая, вымотанная, потянулась за ними в напряжённом, страшном молчании, каждый погружённый в собственные, лихорадочные мысли о том, что именно они только что видели, и что это могло означать для их подруги, чьё пламя, вырвавшееся на свободу этой ночью, оказалось куда более грозным и необъяснимым, чем любое из известных им заклинаний.

Глава 30. Пробуждение

Три дня, что Велли провела в беспамятстве, для неё самой промелькнули не пустотой, а чередой смутных, тревожных снов, границы которых с реальностью стирались настолько, что после она не сразу могла отличить пережитое во сне от происходившего наяву. Ей снилось пламя — не то, обжигающее, что вырвалось из неё в проулке, а иное, древнее, будто текущее по venам вместо крови; снились два лица, склонившихся над колыбелью, ни одно из которых не принадлежало ни Русиэлю, ни покойной матери, — высокий мужчина с волосами цвета вороного крыла и глазами, в которых плясал огонь, и женщина с платиновыми волосами, чьё лицо ускользало, стоило сну приблизиться к нему вплотную. Снилось ей и падение — долгое, кружащее падение сквозь черноту, а следом — резкий, всепоглощающий жар, будто сама кровь в её жилах вскипала, силясь вырваться на свободу. Ни один из этих снов не задержался в памяти достаточно ясно, чтобы Велли могла впоследствии пересказать его хоть кому-то, но смутное, тревожное послевкусие — ощущение, что где-то в глубине её существа скрыто нечто, чего она сама о себе не знает, — осталось с ней и после пробуждения, точно заноза.

Лазарет, где она очнулась, представлял собой длинное, светлое по академическим меркам помещение — ряд кроватей вдоль стен, отгороженных друг от друга белыми, непривычно яркими для тёмной академии занавесями, редкими деталь, допускаемой из соображений врачебной практичности. Пахло здесь травяными настоями, воском целительных свечей и чем-то холодным, металлическим — остаточной магией заживляющих заклинаний, витающей в воздухе почти осязаемым облаком. За окном, забранным толстым, чуть искажающим свет стеклом, серело раннее утро.

Первым, что Велли осознала, была тяжесть в собственном теле — каждая мышца ныла, будто она провела эти три дня не в постели, а в изматывающей тренировке; вторым — тепло, исходящее откуда-то рядом, знакомое, живое тепло, заставившее её приоткрыть глаза прежде, чем разум окончательно вынырнул из дремоты.

— Наринэ, — прошептала она едва слышно, различив рядом со своей подушкой знакомую морду, а зверёк, будто дожидавшийся именно этого момента, тут же боднул её ладонь носом с тихим, полным облегчения мурчанием.

У изножья её кровати, на неудобном с виду деревянном стуле, спала, свернувшись в неловкой позе и то и дело вздрагивая от собственного неудобства, Ариэль — судя по помятому платью и растрёпанным кудрям, она провела здесь не одну ночь. По другую сторону, чуть поодаль, дремал в кресле Кан, а на подоконнике, свернувшись клубком, устроился явно вымотанный долгим бдением Риго, чьё присутствие здесь, у постели Велли, а не Аллуры, поначалу удивило её саму — пока она не вспомнила, что соседняя, занавешенная кровать, к которой то и дело обращался его беспокойный взгляд даже во сне, принадлежала именно Аллуре.

Едва заметное движение Велли оказалось достаточным, чтобы разбудить чуткую даже во сне Ариэль.

— Она очнулась! — воскликнула та, вскакивая со стула так резко, что едва не опрокинула его, и в мгновение ока склонилась над кроватью, всматриваясь в лицо подруги с выражением такой неприкрытой тревоги, что Велли невольно попыталась улыбнуться, чтобы её успокоить.

— Аллура, — Велли резко попыталась сесть, хотя тело отозвалось на это движение волной слабости. — Что с ней? Она тоже здесь?

— Тише, тише, — Ариэль осторожно, но настойчиво уложила подругу обратно на подушки. — Она в соседней кровати, — тихо ответила она, кивнув в сторону занавешенного полога неподалёку, за которым угадывались смутные очертания неподвижной фигуры. — Всё ещё без сознания. Целитель говорит, что жизненные показатели стабильны, но она не просыпается. Уже третий день.

Проснувшийся от голосов Кан протёр глаза и подошёл ближе, а следом, вздрогнув, очнулся и Риго, чей взгляд метнулся сначала к занавешенной кровати Аллуры, а уже потом — к самой Велли.

— Слава богам, — выдохнул он тихо, впрочем, тут же вновь погружаясь в тревожное молчание, обращённое к соседней кровати.

Лишь теперь, окончательно проснувшись, Велли осознала ещё одну деталь, заставившую её щёки залиться предательским румянцем: одежда, что была на ней сейчас — простая, светлая ночная сорочка лазарета, — определённо не была той, в которой она находилась той роковой ночью. Пламя, вырвавшееся из неё, должно быть, изодрало и опалило прежнюю одежду до полной негодности, а значит, кто-то — кто именно, она предпочла бы не выяснять при свидетелях — переодел её, пока она пребывала в беспамятстве.

— Кто… — начала она, чувствуя, как жар стыда разливается по лицу быстрее, чем она успевает сформулировать вопрос.

— Целительница, не переживай, — поспешно, будто прочитав её мысли, вставила Ариэль с понимающей усмешкой. — Мужчин туда даже близко не подпускали, я лично проследила. Хотя, — добавила она с лукавым огоньком в глазах, несмотря на всю серьёзность момента, — определённый герцог порывался прорваться к тебе в первый же час, и Гектару пришлось лично его выпроваживать.

Велли, не готовая обсуждать эту тему дальше, поспешно сменила направление разговора, хотя предательское тепло где-то в груди при этом упоминании никуда не делось.

Дверь лазарета тихо скрипнула, впуская внутрь Лодгара — он выглядел так, будто не спал все три дня, что она провела без сознания, с тёмными кругами под глазами и той особой, тщательно скрываемой тревогой, что проступала в каждой линии его обычно невозмутимого лица.

— Наконец-то, — произнёс он, опускаясь на край кровати с той бережностью, что выдавала куда больше, чем простую заботу наставника. — Вы напугали меня сильнее, чем хотелось бы признавать, Веллариэль.

— Что со мной произошло? — тихо спросила она, вспоминая обрывки снившихся видений — пламя в крови, два незнакомых лица над колыбелью. — Только не говорите про нервный срыв. Я знаю, что это было нечто большее.

Лодгар долго молчал, разглядывая её с тем выражением, что она уже научилась распознавать как внутреннюю борьбу между желанием сказать правду и осторожностью, удерживающей его от поспешных откровений.

— Пришло время для откровенного разговора, — произнёс он наконец. — Но не здесь и не сейчас, пока вы ещё слишком слабы, а вокруг слишком много посторонних ушей. Отдохните ещё немного, наберитесь сил — а после я расскажу вам всё, что знаю сам. Обещаю.

Он поднялся, но у самой двери задержался, обернувшись к ней с выражением, которое Велли не успела до конца расшифровать, прежде чем он вышел.

Дверь лазарета вновь отворилась спустя считанные минуты — на этот раз пропуская внутрь высокую, знакомую фигуру, при виде которой сердце Велли предательски дрогнуло, невзирая на всю слабость, всё ещё сковывавшую тело.

Герцог остановился у порога, замерев на мгновение, будто не веря собственным глазам, в руках он держал букет каких-то простых полевых цветов — явно сорванных наспех, без всякой изысканности, свойственной его обычно безупречному вкусу, что делало этот жест только трогательнее.

— Мне сказали, ты очнулась, — произнёс он чуть скованно, шагнув ближе. — Хотел убедиться сам.

Глава 31. Разговор в саду

Обещанный разговор состоялся спустя два дня, когда целитель наконец позволил Велли покидать лазарет ненадолго, при условии, что она не станет перенапрягаться. Лодгар нашёл её сам, в том же ректорском саду, где начались когда-то все их беседы, — и на этот раз сад, тронутый первыми, робкими приметами приближающейся весны, выглядел иначе, чем она помнила его прежде: ночные фиалки на клумбах чуть раскрылись навстречу пробивающемуся сквозь облака солнцу, а мшистые камни у пруда с чёрными кувшинками покрылись едва заметной изморосью росы, поблёскивающей в утреннем свете, будто рассыпанные повсюду крупицы серебра.

Велли опустилась на привычную скамью с той осторожностью выздоравливающего, что заставляла её беречь каждое движение, и на мгновение просто позволила себе вдохнуть прохладный, напоённый ароматом влажной земли и первых распускающихся почек воздух — после нескольких дней в замкнутом пространстве лазарета этот сад казался почти оглушающе живым.

— Начните с того пламени, — тихо попросила она, когда Лодгар устроился рядом. — Что это было?

— Первородный огонь, — произнёс Лодгар после долгой паузы, взвешивая каждое слово с той тщательностью, что выдавала важность момента. — Не тот огонь, что рождают обычные тёмные маги, работающие со стихией, а нечто куда более древнее и редкое — сила, текущая в крови лишь немногих избранных родов, способных повелевать пламенем в его первозданном, необузданном виде.

— Но я тёмная, — растерянно возразила Велли, чувствуя, как земля вновь начинает казаться зыбкой под ногами. — Тёмные не владеют огнём как основной стихией, тьма и пламя — разные вещи, нас с первого курса этому учат.

— Именно, — кивнул Лодгар, и во взгляде его промелькнуло что-то похожее на грусть, тщательно, впрочем, сдерживаемую. — Что и заставляет меня задуматься, Веллариэль, действительно ли ваша кровь настолько тёмная, насколько вы привыкли считать.

Слова эти повисли в воздухе тяжестью, от которой у Велли перехватило дыхание, — она вспомнила обрывки своих недавних снов, пламя, текущее по венам вместо крови, два незнакомых лица над колыбелью, и почувствовала, как внутри неё нарастает смутное, пугающее узнавание.

— Я подозреваю, что кто-то наложил на вашу истинную природу печать, — произнёс он наконец, тщательно подбирая слова. — Магию такой силы и сложности способны сотворить очень немногие в этом мире.

— Кто мог наложить на меня такую печать? — Велли чувствовала, как голос предательски дрожит, а к глазам подступают непрошеные слёзы отчаяния. — И зачем? Что во мне такого, что требовало бы скрывать?

Лодгар долго молчал, разглядывая её с той же тяжёлой, взвешивающей серьёзностью, что она уже видела прежде, — и в этом молчании читалась целая буря сдерживаемых им самим чувств, куда более сложных, чем он готов был показать.

— На этот вопрос я пока не готов дать вам ответ, — тихо ответил он. — Не потому что не хочу, а потому что сам знаю недостаточно, чтобы говорить с уверенностью. Обещаю — как только я буду знать больше, вы узнаете первой.

Наринэ, всё это время дремавшая у ног хозяйки, вдруг встрепенулась, различив в кустах у пруда какое-то движение, и, соскочив с места с неожиданной для своего заметно подросшего тела прытью, унеслась исследовать шелестящую листву — привычка, оставшаяся у неё с самого котячьего возраста, невзирая на то, что размерами зверёк давно перерос обычную домашнюю кошку. Спустя мгновение оттуда донёсся возмущённый, полный оскорблённого достоинства мяв, а следом Наринэ вынырнула обратно, неся в зубах — с явной гордостью за свою добычу — насквозь мокрого древесного лягушонка, которого тут же попыталась преподнести хозяйке в качестве подарка.

— Нет, спасибо, — рассмеялась Велли, впервые за это тяжёлое утро позволяя себе искреннее веселье, отстраняясь от протянутого трофея. — Отпусти его, пожалуйста, бедняга и так натерпелся.

Наринэ, обиженно фыркнув, но всё же послушавшись, вернула лягушонка обратно в кусты и, будто демонстративно оскорблённая столь прохладным приёмом её щедрого дара, устроилась на коленях Велли с видом крайнего негодования, требовательно подставляя голову под почёсывание. Даже Лодгар, наблюдавший за этой сценой, не удержался от тихого, короткого смеха — редкий для него звук, заставивший Велли взглянуть на него с невольным удивлением: она видела прежде его сдержанную улыбку, но искренний смех — едва ли не впервые.

— Она относится к вам с большей преданностью, чем иной человек способен проявить за всю жизнь, — заметил Лодгар, наблюдая, как Наринэ довольно жмурится под ласковыми пальцами Велли. — Цените это, Веллариэль. Подобная связь — редчайший дар, которого многие маги не удостаиваются даже за столетия практики.

Разговор прервался — со стороны главного корпуса появился герцог, чей шаг, стоило ему заметить их двоих на скамье, на мгновение сбился, будто он колебался, стоит ли подходить ближе, прерывая явно личную беседу.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он всё же, приблизившись, и в голосе его прозвучала забота, которую он, казалось, сам не до конца понимал, откуда в себе черпает.

— Лучше, — честно ответила Велли, чувствуя, как при его появлении что-то в груди привычно, предательски трепещет — тепло, отличное от того, что она испытывала в присутствии Лодгара, но не менее сильное. — Хотя, кажется, вопросов у меня теперь больше, чем ответов.

— Понимаю это чувство, — тихо произнёс герцог, опускаясь на освободившееся после ухода Лодгара место, — лучше, чем ты можешь представить.

Он произнёс это с такой странной, многозначительной интонацией, что Велли невольно взглянула на него внимательнее, различив в глубине его зелёных глаз собственную, тщательно скрываемую бурю сомнений — ту же самую неуверенность в природе происходящего, что терзала и её саму. Между ними повисла пауза, наполненная тем особым, невысказанным напряжением, что уже не раз возникало в их разговорах в последние недели, — и хотя ни один из них не решился озвучить вслух то, что оба, кажется, начинали чувствовать друг к другу, взгляды, которыми они обменялись в этот момент, сказали куда больше, чем позволили бы любые слова.

Наринэ, будто почувствовав это невысказанное напряжение, требовательно боднула носом ладонь Велли, напоминая о своём присутствии, — и момент, каким бы хрупким он ни был, рассыпался, уступая место более лёгкому, безопасному разговору о пустяках, оставившему, впрочем, в груди обоих собеседников тлеющий уголёк того, что ни один из них пока не готов был признать вслух.

Глава 32. Письмо во дворец

Слова, невольно оброненные Лодгаром про печать, засели в голове герцога куда крепче, чем он готов был признать даже самому себе. Магия воздуха и магия разума давались ему легко, почти инстинктивно, — но временами, в минуты сильных эмоций, что-то ещё едва заметно шевелилось внутри, будто третья, безымянная сила пыталась пробиться сквозь два привычных дара, оставаясь при этом неуловимой, ускользающей от любых попыток её распознать.

Мысли эти невольно потянули его в глубь собственной памяти — туда, где хранились обрывки детства, проведённого в стенах Эосиля, столицы Светлой империи, выстроенной, как гласила легенда, самой магией созидания из белого мрамора. Дворец, в котором он вырос, представлял собой не столько дом в привычном смысле слова, сколько живой организм — комплекс из семи соединённых воздушными галереями зданий, окружённый садами, где деревья цвели круглый год благодаря заботливо поддерживаемым чарам, а фонтаны били не водой, а тонкими нитями чистого, искрящегося света, преломляющегося в воздухе подобно застывшей радуге.

Быт кронпринца, каким он его помнил, был размерен до последней минуты: уроки этикета с рассвета, тренировки с воздушной магией до полудня, изучение истории и дипломатии после обеда, а вечерами — обязательные появления на официальных приёмах, где даже пятилетнему ребёнку полагалось держать спину прямо и улыбаться ровно настолько, насколько того требовал протокол. Матерей у него, по сути, было две — родная, императрица Велариса Сияющая, чья любовь, при всей своей искренности, всегда выражалась скорее в достижениях сына, чем в объятиях, — и целая вереница нянек, гувернанток, наставниц, сменявших друг друга по мере взросления мальчика, каждая из которых учила его чему-то новому, но ни одна не задерживалась достаточно долго, чтобы стать по-настоящему близкой.

Отец, император Гординиум IV, занимал в этой картине место фигуры одновременно центральной и удалённой — герцог помнил его прежде всего по коротким, официальным встречам: утренним завтракам, где Гординиум, даже находясь физически рядом, чаще всего был погружён в государственные бумаги; редким вечерам, когда отец находил время лично проверить успехи сына в фехтовании или магии, оценивая их с той же беспристрастной строгостью, с какой оценивал бы работу придворного советника. Похвала от него звучала редко, но именно поэтому ценилась особенно высоко, — а любое проявление слабости или каприза немедленно пресекалось напоминанием о долге перед короной.

— Кронпринц не плачет на людях, — сказал ему однажды отец, когда семилетний мальчик, ещё не подозревавший тогда о собственном истинном происхождении, разбил колено во время тренировки и не сдержал слёз при полном зале придворных. — Кронпринц терпит боль так же, как терпит его народ, — с достоинством и без жалоб.

Слова эти, произнесённые без злобы, но с холодной, безапелляционной твёрдостью, надолго врезались в память мальчика, приучив его прятать любые проявления уязвимости под маской невозмутимой сдержанности — маской, которую он с тех пор носил так долго и так привычно, что порой сам с трудом мог отличить её от собственного истинного лица.

И всё же, вопреки этой холодности, герцог не мог назвать своё детство несчастным — отец, при всей его отстранённости, никогда не был жесток, а редкие моменты близости, что всё же случались между ними — совместная прогулка по саду светящихся фонтанов, тихий разговор перед сном, случайная, не рассчитанная на зрителей улыбка, — герцог хранил в памяти как настоящие сокровища, тем более ценные, что доставались так редко.

Именно поэтому письмо, которое он в конце концов решился написать отцу, далось ему с куда большим трудом, чем казалось со стороны, — не только из-за тревожного содержания, но и из-за самой попытки нарушить многолетнюю, тщательно выстроенную дистанцию между ними прямым, личным вопросом.

«Отец,

пишу тебе не по обычному поводу. Последние месяцы в академии выдались неспокойными — убийства в городе, странные ритуальные знаки заставили меня о многом задуматься, в том числе и о собственном происхождении. Помнишь ли ты моё самое раннее детство с полной ясностью? Есть ли в моей родословной хоть что-то, о чём мне следовало бы знать? Прости за прямоту этого вопроса — знаю, что подобная откровенность не в наших с тобой обычаях, но обстоятельства вынуждают меня искать ответы там, где прежде я и не подумал бы их искать.»

Ответ пришёл спустя две недели — непривычно долгий срок даже для королевской переписки, будто отец долго обдумывал каждое слово, — но не принёс с собой ничего, кроме нового, ещё более острого разочарования.

«Сын мой,

твоё письмо меня озадачило и, признаться, слегка встревожило. Полагаю, тяжёлая обстановка в тёмных землях сказывается на твоём душевном равновесии сильнее, чем тебе самому кажется. Твоё детство было самым обычным — счастливым и безоблачным, каким и полагается быть детству кронпринца, окружённого любовью и заботой. Не знаю, что породило подобные сомнения, но прошу тебя выбросить их из головы и сосредоточиться на дипломатической миссии, ради которой ты и был отправлен в академию.

Что касается родословной — она тебе прекрасно известна, чиста и незапятнанна на протяжении тысячи с лишним лет. Не позволяй усталости и тревожным обстоятельствам сеять в твоей голове ненужные сомнения.

С любовью и надеждой на скорое твоё возвращение к делам, достойным твоего положения, твой отец, Гординиум IV»

Герцог перечитал письмо несколько раз, пытаясь найти в сухих, дежурных строках хоть каплю того тепла, что, казалось бы, полагалось найти в послании отца сыну, — но обнаруживал вместо этого лишь ту же самую уклончивость, что преследовала его память с самого детства, только теперь облечённую в форму официального, почти канцелярского заверения. Ни слова утешения. Ни единого прямого ответа на прямо заданный вопрос. Только настойчивое, почти нарочитое повторение «твоё детство было самым обычным» — фраза, которая, вместо того чтобы успокоить, лишь усилила в нём смутное, неотвязное подозрение, что где-то за этой безупречной, тщательно выстроенной картиной скрывается нечто, тщательно оберегаемое от его собственных глаз на протяжении всей его жизни.

Он сжёг письмо в камине тем же вечером, глядя, как пламя пожирает ровные, каллиграфические строки отцовской руки, — и впервые в жизни позволил себе задуматься о том, что, возможно, некоторые вопросы важнее спокойствия, которое сулит их избегание.

Глава 33. Возвращение

Аллура очнулась на исходе десятого дня — тихо, без предупреждения, будто просто выплыла из долгого, глубокого сна, каким и предсказывал целитель с самого начала, хотя никто из компании давно перестал верить в это обнадёживающее предсказание.

— Ты выглядишь ужасно, — прошептала она первым делом, разглядывая измождённое, небритое лицо Риго, не отходившего от её постели.

Риго издал странный, сдавленный звук и прижал её ладонь к своим губам, зажмурившись так крепко, будто боялся, что стоит открыть глаза, и видение растворится. Десять дней, проведённых у этой кровати, изменили его сильнее, чем кто-либо из компании готов был признать вслух, — суровый, немногословный Хранитель Крови, воспитанный на убеждении, что чувства недопустимая роскошь, за эти дни осунулся, побледнел, почти перестал есть, а единственным, что заставляло его хоть ненадолго покидать лазарет, оставались занятия, которые он посещал скорее по инерции, чем по действительному интересу.

— Не смей больше так пугать меня. Слышишь? Никогда больше.

Весть о пробуждении Аллуры разнеслась по компании быстрее, чем академический ворон успел бы облететь стены Тантариума. Геруда, узнав об этом от кого-то из младших студентов, тем же вечером прислала в лазарет целую корзину бульона и свежего хлеба, ворча себе под нос что-то о том, что «десять дней без нормальной еды никому на пользу не идут, хоть ты трижды дитя демонов».

Реакция Эни на эту новость оказалась куда более сложной, чем можно было ожидать от человека, всё ещё, казалось бы, затаившего обиду на Аллуру за случившееся между ней и Риго. Узнав о пробуждении соседки по несчастью — а рыжей ведьмочки Эни, при всех их размолвках, никогда прямо не желала зла, — она застыла на мгновение с непроницаемым выражением лица, а после, ничего не сказав вслух, отправилась в лазарет вместе с остальными, держась чуть поодаль от общего оживлённого кружка у кровати.

— Рада, что ты очнулась, — произнесла она сухо, когда Аллура заметила её присутствие и удивлённо приподняла брови. — Не подумай лишнего, я всего лишь не хочу, чтобы весь курс потом обвинял меня в бесчувственности.

Слова эти, произнесённые с привычной колкостью, тем не менее прозвучали куда мягче, чем обычная манера Эни, — и Аллура, уловив в этой напускной суровости скрытое, неохотное облегчение, лишь благодарно улыбнулась в ответ, не пытаясь развивать тему дальше.

— Это не твоя вина, — тихо произнёс герцог, оказавшись рядом с Велли в стороне от общего оживлённого кружка у кровати Аллуры. — Ты не просила, чтобы это пламя вырвалось наружу.

Аллуру выписали из лазарета спустя ещё три дня, хотя целитель настоятельно рекомендовал ей избегать любых магических нагрузок в ближайшие недели. Занятия, впрочем, никто отменять не собирался — и первая же неделя после выписки обернулась для Аллуры настоящим испытанием: профессор Свенель, ничуть не смягчившись перед пропустившей десять дней ученицей, вручил ей список из семнадцати нерешённых уравнений «для наверстывания», а мадам Верлен настояла на индивидуальном занятии по танцам, дабы «тело не забыло плавности движений за время постельного режима» — чем вызвала у Аллуры первый за много дней искренний смех, когда выяснилось, что после болезни она танцует ничуть не хуже вечно спотыкающейся Велли.

Пропажа медальона выяснилась не сразу — лишь на третий день после выписки, когда Аллура, наконец почувствовав в себе достаточно сил, чтобы разобрать вещи, обнаружила, что привычной тяжести на груди, к которой она успела привыкнуть за годы ношения, попросту нет.

— Медальон, кстати, пропал, — призналась она однажды вечером, обшарив уже в третий раз собственный сундук в тщетной надежде, что вещица просто закатилась куда-то в складки одежды. — Не могу нигде его найти с той самой ночи. Помню только, как срывала его с шеи прямо перед тем, как всё вспыхнуло, а дальше — пустота.

— Может, он сгорел, — предположил Кан. — В том пламени вполне мог обратиться в пепел вместе со всем остальным.

— Или его подобрал кто-то из тех, кто прибежал на шум после, — мрачно добавил Риго, чьё лицо при упоминании пропажи заметно помрачнело. — Слишком много народу собралось там в ту ночь, а вещица явно ценная, судя по тому, как она себя проявила.

— Может, и к лучшему, — заметил Кан, впрочем, без особой уверенности в голосе. — Раз уж эта вещица явно связана с чем-то куда более серьёзным, чем обычная семейная реликвия, может, оно и спокойнее, когда её нет под рукой у всех на виду.

Аллура, впрочем, не находила в этой пропаже никакого утешения — единственная связь с покойными родителями, единственный осязаемый след собственного, непонятного происхождения растворился в ночи столь же необъяснимо, как и появилось само пламя, что чуть не стоило Велли жизни.

— Мне нужно было беречь его крепче, — тихо произнесла она, и в голосе её звучала подлинная, неутешная горечь. — Это единственное, что у меня было от матери.

— Ты сделала единственное, что могла в тот момент, — мягко возразила Велли, чувствуя укол вины при мысли о том, что именно её собственное неконтролируемое пламя стало причиной этой потери. — Спасла меня ценой этой вещицы. Я никогда не смогу отплатить тебе за это по-настоящему.

Расследование убийств между тем, вопреки надеждам, не сдвинулось с мёртвой точки — Лодгар появлялся в академии всё реже, а редкие вести, доходившие через Векуо, всегда осведомлённого больше положенного по должности, говорили лишь о том, что символы, обнаруженные и на телах жертв, и на стене архива, продолжают оставаться неразгаданной, тревожной загадкой.

Глава 34. Зов крови

Что-то между Велли и герцогом менялось с каждой неделей — незаметно, исподволь, но неотвратимо, будто прежняя вражда, выгорев дотла, освободила место для чего-то куда более глубокого. Разговоры их, прежде состоявшие из колкостей, теперь текли легко, подолгу, обо всём и ни о чём — о книгах, о доме, о странном, почти болезненном чувстве узнавания, что оба испытывали в присутствии друг друга.

— А правда, что в Светлой империи фонтаны бьют не водой, а светом? — спросила однажды Велли, устроившись рядом с герцогом на каменном парапете, откуда открывался вид на закатное небо над академией.

— Правда, — подтвердил герцог с лёгкой, ностальгической улыбкой. — В детстве я думал, что могу поймать эти нити руками, как обычный дождь. Обжигался, конечно, не в прямом смысле, но неизменно чувствовал себя обманутым, когда пальцы проходили сквозь свет, не встречая сопротивления.

— А у нас в академии фонтаны просто фонтаны, — рассмеялась Велли. — Разве что в них иногда плавает разгневанная рыба, если кто-то из старшекурсников решает пошутить.

Они болтали так часами — о доме, о детстве, о мелочах, что обычно не заслуживают внимания, но между двумя людьми, ищущими друг в друге нечто неуловимое, обретали особую значимость. Велли рассказывала о родовом поместье в получасе от столицы, о яблоне у крыльца, о вечной борьбе с Грацией за право считаться главной в их отношениях; герцог — о белом мраморе Эосиля, о строгом расписании детства, о немногочисленных, но драгоценных моментах близости с отцом.

— Знаешь, — призналась однажды Велли, — я никогда прежде не чувствовала себя настолько… понятой. Будто ты видишь меня такой, какая я есть, а не такой, какой все привыкли меня считать.

— Я чувствую то же самое, — тихо признался герцог, поворачиваясь к ней всем телом. — Будто мы знакомы куда дольше нескольких месяцев. Иногда мне кажется, что узнал бы тебя в любой толпе, даже с закрытыми глазами.

Ни один из них не задумывался о том, что за этим стремительным, почти пугающим сближением может крыться нечто большее, чем обычная влюблённость двух молодых людей, вместе прошедших через страх и потрясение, — слишком естественно, слишком правильно ощущалось присутствие друг друга рядом, чтобы искать иных объяснений, кроме самого очевидного, самого простого из всех, что подсказывает сердце.

Ариэль первой заметила перемену.

— Вы теперь неразлучны, — заметила она за завтраком, лукаво поглядывая на подругу поверх чашки травяного чая, которую Геруда лично наполняла для неё каждое утро с тех пор, как заметила, что первокурсница вечно сонная. — Вся академия уже шепчется, что тёмная бунтарка приручила высокомерного светлого герцога.

— Мы просто разговариваем, — смутилась Велли, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец.

— Конечно, — хмыкнул Кан, обмениваясь с Ариэль многозначительным взглядом. — Просто разговариваете, держась за руки на закате. Просто разговариваете, а он приносит тебе полевые цветы после каждого дежурства. Ну да, самая обычная дружба.

— Оставьте её в покое, — вступилась Аллура с понимающей улыбкой. — Некоторые вещи нужно дать распробовать в собственном темпе, а не торопить расспросами за завтраком.

Именно в разгар этих слухов, окутавших академию плотной пеленой сплетен, в Тантариум неожиданно прибыл гость, чьё появление всколыхнуло привычный уклад компании ещё сильнее, чем любое из предыдущих потрясений. Русиэль явился без предупреждения, встревоженный настолько, что даже его обычная сдержанность дала явную трещину, — Велли, вызванная с занятий срочным известием, застала отца в приёмной ректора бледным, с тёмными кругами под глазами, будто он не спал несколько ночей подряд.

— Отец? — Велли бросилась к нему, не скрывая тревоги. — Что случилось? Твои письма были такими странными последнее время, а теперь ты здесь…

— Мне нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке, — произнёс Русиэль, крепко, почти отчаянно обнимая дочь, что было совсем не в его обычной, сдержанной манере. — Вести об убийствах в городе, о происшествии в академии… Я не мог больше сидеть сложа руки в столице, зная, что тебе, возможно, грозит опасность.

Разговор их прервало появление в приёмной герцога — он зашёл забрать какие-то документы для ректора, не подозревая о присутствии постороннего, и, увидев рядом с Велли незнакомого мужчину, вежливо склонил голову в приветствии.

— Прошу прощения за вторжение, — произнёс он учтиво. — Не знал, что здесь кто-то есть.

Русиэль, обернувшись на голос, замер — взгляд его, скользнувший по лицу герцога, вдруг застыл с выражением такого острого, необъяснимого потрясения, что Велли невольно шагнула ближе, встревоженная этой внезапной переменой.

— Отец? Что с тобой?

— Ничего, — выдавил Русиэль после долгой, неловкой паузы, хотя голос его предательски дрогнул, а взгляд так и остался прикован к лицу молодого герцога с каким-то смятенным, растерянным вниманием, будто он видел перед собой призрак, восставший из глубин давно похороненного прошлого. — Простите мою неучтивость, юноша. Просто вы… напомнили мне одного человека, которого я знал очень давно.

— Надеюсь, приятные воспоминания, — вежливо, но с лёгким недоумением отозвался герцог, не подозревая о буре, что бушевала в этот момент в душе стоящего перед ним тёмного советника.

— Более чем, — тихо ответил Русиэль, но взгляд его, брошенный украдкой на дочь, а затем снова на герцога, выдавал куда более сложную, тревожную работу мысли, чем позволяли простые слова о случайном сходстве.

Глава 35. Тревога отца

Русиэль задержался в академии на два дня — формально по приглашению ректора, но Велли, слишком хорошо знавшая отца, чтобы обмануться этим предлогом, видела: что-то куда более личное держит его здесь дольше, чем требовали простые формальности.

— Мне не нравится, что ты сближаешься с этим юношей, — произнёс вдруг Русиэль за ужином в отведённых ему покоях.

— С герцогом? — она почувствовала, как краснеет. — Мы просто друзья, отец.

— Друзья, — повторил Русиэль с лёгкой, невесёлой усмешкой, в которой сквозило что-то куда более сложное, чем простое отцовское неодобрение. — Может быть. Но будь осторожна, Велли. Не всё в этом мире то, чем кажется, и порой самые невинные привязанности оборачиваются последствиями, которые сложно предугадать заранее.

— Ты говоришь загадками, — не выдержала она. — Сначала твои странные письма, потом этот внезапный приезд, теперь ещё и это. Что происходит, отец? Почему ты не можешь просто сказать мне правду?

Русиэль долго молчал, и в этом молчании читалась целая буря сдерживаемых чувств — вины, тревоги, тщательно сдерживаемой любви.

— Потому что некоторые истины лучше открывать в своё время, а не выплёскивать необдуманно, из простого страха, — произнёс он. — Поверь мне, Велли, всё, что я делаю — я делаю ради твоего же блага. Придёт день, и ты поймёшь причины моей осторожности. А пока прошу тебя лишь об одном: будь бдительна. Не открывайся полностью никому, каким бы близким этот человек ни казался.

Разговор с Гектаром, ради которого Русиэль якобы и задержался в академии, состоялся на следующее утро — в кабинете ректора, куда Русиэль настоял на разговоре наедине, без свидетелей, включая собственную дочь. Кабинет этот, в котором Велли сама однажды побывала в тот памятный первый вечер после пожара, поражал воображение своей странной, накопленной за десятилетия эклектикой: стены, увешанные потускневшими от времени зеркалами в тяжёлых рамах, каждое из которых, по слухам, некогда служило средством дальней связи с давно почившими выпускниками академии; свёрнутые в кольца жезлы неведомого назначения, аккуратно разложенные на бархатных подушечках; чучело небольшого дракона под потолком, чьи стеклянные глаза, казалось, следили за каждым движением посетителей с несвойственной чучелу проницательностью. Массивный стол Гектара был завален свитками и старыми фолиантами, а единственное окно выходило на горную гряду, чьи вершины в этот час были укрыты низкими облаками.

— Советник Русиэль, — произнёс Гектар, отставляя перо и указывая гостю на кресло напротив. — Признаться, не ожидал столь настойчивой просьбы о личной беседе. Полагаю, дело касается вашей дочери?

— Отчасти, — Русиэль опустился в кресло с той сдержанной напряжённостью, что выдавала многолетнюю привычку скрывать истинные чувства за фасадом дипломатической учтивости. — Ректор, мне нужно, чтобы вы удвоили бдительность в отношении её безопасности. Не только из-за убийств в городе — хотя и это тревожит меня достаточно, — но и по причинам, которые я пока не готов озвучить в полной мере.

— Вы говорите загадками, советник, — Гектар нахмурился, разглядывая собеседника с той же проницательностью, что читалась в стеклянных глазах чучела дракона над его головой. — Если вашей дочери грозит опасность, о которой мне следует знать, я настаиваю на большей откровенности.

Русиэль долго молчал, взвешивая, сколько правды он готов открыть, а сколько ещё нужно похоронить в собственном сердце до срока.

— Скажу лишь одно, — произнёс он наконец. — Моя дочь — не совсем та, кем она сама себя считает. Я и сам узнал об этом относительно недавно, и пока не готов раскрывать подробности даже ей самой, не имея твёрдых доказательств. Но прошу вас, ректор: приглядывайте за ней особенно тщательно, и если заметите что-либо необычное — любое проявление силы, выходящее за рамки привычного, любой интерес к ней со стороны, что покажется вам чрезмерным, — немедленно сообщите мне.

Гектар долго разглядывал советника, явно взвешивая, насколько серьёзно стоит воспринимать эту просьбу, а затем коротко кивнул.

— Хорошо, — произнёс он. — Я не привык действовать вслепую, но доверюсь вашей осторожности, советник. Ваша дочь — одна из самых одарённых учениц, что я видел за долгие годы работы здесь, и я в любом случае не намерен рисковать её благополучием.

Перед самым отъездом Русиэль настоял на ещё одном, уже коротком разговоре с дочерью у самых ворот академии.

— Обещай мне писать чаще, — произнёс он на прощание, крепко обнимая дочь. — И обещай, что при малейшей опасности — любой, даже той, что покажется тебе незначительной, — ты немедленно сообщишь мне.

— Обещаю, — тихо ответила Велли, чувствуя необъяснимую тяжесть в груди при виде того, как отец, обычно такой уверенный и невозмутимый, садится в экипаж с видом человека, несущего на плечах груз, непосильный для одного человека.

Экипаж скрылся за поворотом дороги, а Велли ещё долго стояла у ворот академии, провожая его взглядом и пытаясь понять, что именно так растревожило обычно непроницаемого отца. Лодгар, заставший конец этой сцены издалека, тоже долго смотрел вслед удаляющемуся экипажу с задумчивым, тяжёлым выражением лица — будто увиденное лишь подтвердило какие-то его собственные, давно зревшие подозрения, которыми он, впрочем, тоже пока не спешил делиться ни с кем.

Глава 36. Дистанция

Отъезд Русиэля оставил в жизни Велли не только тревогу, но и странное, тягостное чувство перемены. Герцог, прежде искавший её общества с прежней теплотой, вдруг начал держаться немного иначе — не отстранённо, но осторожнее, будто взвешивая каждое своё слово прежде, чем произнести его вслух.

Перемена эта проявлялась в мелочах, каждая из которых по отдельности могла показаться случайностью, но вместе складывалась в отчётливую, болезненную закономерность. Там, где прежде он неизменно оказывался рядом за завтраком, теперь то и дело находил повод сесть за другой конец стола, ссылаясь на необходимость обсудить что-то с Лориэль или другими представителями делегации. Их привычные вечерние встречи на каменном парапете, где они прежде засиживались часами, теперь сокращались до неловких, кратких разговоров, обрывавшихся под самыми надуманными предлогами — то ему нужно было готовиться к экзамену, то он вспоминал о письме, которое давно следовало написать. Однажды Велли, завидев его в коридоре, окликнула по имени — и герцог, вместо того чтобы, как обычно, остановиться и завязать разговор, лишь коротко кивнул, пробормотал что-то о неотложном деле и поспешно свернул в боковой проход, оставив её стоять в растерянном недоумении.

— Что я сделала не так? — спросила она однажды у Ариэль, не в силах больше держать эту тревогу в себе. — Всё было хорошо, а теперь он будто нарочно меня избегает.

— Может, дело вовсе не в тебе, — предположила Ариэль, хотя в голосе её звучала неуверенность. — Мужчины иногда пугаются собственных чувств настолько, что начинают вести себя как последние глупцы.

Он не мог объяснить ей истинную причину этой перемены — да и сам с трудом находил ей название. Чувство, что связывало их с самого начала знакомства, прежде казавшееся ему настолько очевидным, настолько похожим на зарождающуюся влюблённость, теперь, чем дальше, тем настойчивее оборачивалось чем-то совершенно иным: не жаром, а теплом иного, более спокойного рода, узнаванием, в котором всё меньше оставалось места для трепета, что обычно сопутствует любви между мужчиной и женщиной, и всё больше — для чего-то, подозрительно похожего на привязанность брата к сестре.

Русиэль, вернувшись в столицу, немедленно погрузился в расследование — начавшееся с одного-единственного, не дававшего ему покоя вопроса: почему лицо чужого светлого юноши так болезненно напомнило ему давно потерянную жену.

Лодгар тем временем вёл собственное, куда более скрытное расследование — обращённое не вовне, а внутрь себя самого: слова, невольно оброненные им в разговоре с Велли о печати на её истинной природе, эхом отзывались в собственных, давно потревоженных сомнениях.

Сам герцог, снедаемый теми же сомнениями с самой ночи получения отцовского письма, вёл собственные, украдкой предпринимаемые изыскания — но искал он вовсе не в том направлении, что могло бы привести его к истине, связывая смутные воспоминания раннего детства скорее с тёмными землями, чем с далёким эльфийским лесом.

Велли, не подозревая о буре, творящейся в душе герцога, чувствовала лишь нарастающую, необъяснимую боль от его сдержанности.

— Он ведёт себя странно, — пожаловалась она однажды Ариэль. — Будто отдаляется, а я не понимаю почему.

— Может, просто испугался собственных чувств, — предположила Ариэль без особой уверенности.

На фоне этих тихих, скрытых от посторонних глаз тревог академия внезапно содрогнулась от нового потрясения, которому предшествовала целая череда всё более странных и пугающих встреч с полуорком Тимом — встреч, что задним числом, после его окончательного исчезновения, обрели совершенно иной, зловещий смысл.

Незадолго до этого сама Велли, задержавшись поздним вечером в библиотеке, столкнулась с Тимом в почти пустом читальном зале — тот стоял у одного из дальних стеллажей, разглядывая какую-то потрёпанную карту с таким сосредоточенным, лихорадочным вниманием, что не заметил её приближения, пока она случайно не задела соседнюю полку.

— Простите, — пробормотала Велли, — не хотела мешать.

Тим вздрогнул так резко, будто она застигла его за чем-то постыдным, поспешно захлопнул карту и сунул её за пазуху, а на лице его на мгновение мелькнуло выражение неприкрытой паники, тут же смытое привычной, неуклюжей улыбкой.

— Ничего страшного, — пробормотал он, отступая к выходу с той же вымученной торопливостью, что Велли уже подмечала в нём прежде. — Я как раз уже уходил.

Аллура, со своей стороны, поделилась с компанией ещё более тревожным происшествием: спустя несколько дней после этого случая она застала Тима в коридоре возле лазарета, где тот, судя по всему, пытался разговорить одну из младших целительниц, расспрашивая её о редких магических недугах, способных проявляться «в крови определённого рода» — формулировка, показавшаяся девушке настолько странной, что она поспешила пересказать её компании слово в слово.

— Он спрашивал, бывают ли болезни, что передаются не по родству, а по… — Аллура запнулась, вспоминая точную фразу, — по «древней, чужеродной примеси в крови». Целительница, кажется, и сама не поняла, о чём он, отделалась общими словами про редкие магические аллергии.

— Час от часу не легче, — мрачно заметил Риго. — Такое чувство, что он ищет что-то конкретное, а не просто интересуется досужим любопытством.

Последняя встреча с Тимом, о которой компания узнала лишь задним числом, произошла за два дня до его исчезновения — один из младших студентов, случайно проходивший мимо заброшенной сторожки на окраине академической территории поздним вечером, заметил там полуорка, разговаривающего с кем-то или чем-то, кого сам свидетель толком не разглядел в темноте, и поспешил уйти, не желая вмешиваться в чужие дела.

— Меня это тогда не насторожило, — признался он позже, когда исчезновение Тима стало главной темой пересудов во всей академии. — Мало ли, с кем можно болтать вечером. Только теперь, когда он пропал, всё это кажется куда более зловещим, чем показалось тогда.

Именно эта деталь — свидетельство того, что Тим, чьё поведение и без того вызывало у компании глубокую тревогу, вёл тайные разговоры с кем-то невидимым буквально накануне собственного исчезновения, — заставила Велли похолодеть, когда она наконец узнала об этом от перепуганных однокурсников.

— Она была рыжей, — тихо сообщила Ариэль перепуганной компании, пересказывая новость о пропавшей вместе с Тимом третьекурснице. — И знаете, что самое страшное? Никто толком не видел, как он уходил. Просто был — и не стало, будто его специально кто-то забрал, а не он сбежал сам.

Глава 37. Под звёздами

Пока тревога вокруг Велли и герцога сгущалась, будто грозовая туча, готовая разразиться в любой момент, между Ариэль и Каном происходило нечто прямо противоположное — тихое, безмятежное цветение чувства, которое оба, казалось, боялись спугнуть излишней поспешностью.

Началось всё с вечерних прогулок — сперва невинных, будто бы случайных, когда оба находили повод задержаться после общих занятий компании, а после — всё более осознанных, тщательно спланированных, хотя ни один из двоих не решался назвать их свиданиями вслух.

— Пойдём, покажу тебе одно место, — предложил Кан однажды вечером, когда компания, утомлённая очередным дежурством, начала расходиться по комнатам. — Только тихо, а то Векуо решит, что мы опять что-то затеваем.

Место, которое он имел в виду, оказалось узкой, почти незаметной лестницей, ведущей на плоскую крышу одной из младших башен — заброшенный со времён давней перестройки уголок, куда редко забредали даже самые любопытные студенты. Отсюда открывался вид, заставивший Ариэль замереть на месте: весь Тантариэль лежал внизу, будто рассыпанное по земле звёздное небо, а само небо над головой было настолько чистым и ясным, что казалось, будто протяни руку — и коснёшься самых далёких созвездий.

— Как ты вообще нашёл это место? — выдохнула Ариэль, опускаясь рядом с ним на нагретый за день камень.

— Случайно, — признался Кан. — Сбежал сюда как-то в первую неделю, когда особенно тосковал по дому. С тех пор прихожу, когда нужно подумать.

Они просидели там весь вечер, разговаривая обо всём и ни о чём, — о звёздах, чьи названия Кан помнил на удивление хорошо для человека, никогда не проявлявшего склонности к астрономии; о доме, о мечтах, о будущем, которое каждый представлял себе по-своему, но в котором оба, сами того не замечая, всё чаще упоминали друг друга.

Прогулки эти повторялись снова и снова на протяжении следующих недель — иногда просто разговоры под звёздами, иногда долгие блуждания по спящему городу, когда Векуо, уже давно привыкший к их вечерним отлучкам, лишь понимающе подмигивал, отпирая калитку. Однажды Кан, набравшись решимости, привёл Ариэль к маленькой кондитерской лавке на окраине рыночной площади, работавшей до глубокой ночи специально для влюблённых парочек и запоздалых гуляк, — и битый час они провели за столиком у окна, делясь одной на двоих порцией засахаренных орехов и болтая ни о чём с той лёгкостью, что рождается только между людьми, переставшими притворяться друг перед другом.

— Знаешь, — произнесла Ариэль однажды, когда они, как обычно, устроились на крыше башни, глядя на звёзды, — с тобой я впервые за долгое время не чувствую, что должна быть кем-то другим. Не дочерью богатых торговцев, не той, кому нужно соответствовать ожиданиям. Просто собой.

— С тобой я чувствую то же самое, — тихо признался Кан, поворачиваясь к ней. — Отец всю жизнь хотел, чтобы я был кем-то другим. А ты никогда не просила меня измениться.

Он взял её за руку — нерешительно, будто боясь, что она отстранится, но пальцы Ариэль лишь крепче сплелись с его собственными, и в этом простом, безмолвном жесте было больше признания, чем в любых словах.

— Ариэль, — произнёс Кан, и голос его впервые за весь вечер прозвучал серьёзно, без привычной лёгкости. — Я хочу сказать тебе кое-что, и надеюсь, что это не всё испортит.

— Говори, — прошептала она, чувствуя, как собственное сердце начинает биться быстрее в предвкушении.

— Я влюблён в тебя, — произнёс он просто, без прикрас, глядя ей прямо в глаза. — Влюблён с того самого вечера, когда ты обрушила на меня поднос с кашей и после первого же разговора мне захотелось, чтобы это знакомство длилось вечно.

Ариэль долго молчала, и в этом молчании читалось столько эмоций разом, что Кан на мгновение испугался, не совершил ли он ошибку, — но затем она улыбнулась, той самой солнечной, обезоруживающей улыбкой, что покорила его с первого дня, и произнесла тихо:

— Хорошо, что ты сказал первым. А то я уже месяц не знала, как начать этот разговор сама.

Поцелуй случился под звёздным небом Тантариэля, на плоской крыше заброшенной башни, — нежный, неторопливый, без той бури и отчаяния, что сопровождали куда более драматичную историю их друзей, а с тем спокойным, уверенным теплом, что рождается, когда двое людей наконец перестают бояться быть счастливыми.

— Знаешь, — произнесла Ариэль, когда они наконец отстранились друг от друга, оба слегка запыхавшиеся и невероятно счастливые, — я думаю, это было даже лучше, чем я представляла себе все эти недели.

— А ты представляла? — Кан удивлённо приподнял бровь.

— Разумеется, представляла, — фыркнула Ариэль, легонько толкнув его в плечо. — Только не признавалась в этом даже Велли, чтобы не сглазить.

Они просидели на крыше до глубокой ночи, забыв о времени, о комендантском часе, обо всём на свете, кроме друг друга, — и когда наконец, крадучись, вернулись в академию далеко за полночь, Векуо у калитки лишь молча улыбнулся, разглядев в их сияющих лицах то, что не требовало никаких объяснений.

Решение начать тренировки было принято после долгого разговора с Гектаром. Так начались вечерние встречи Велли с Лодгаром в уединённой части сада.

— Не пытайся его подавить, - наставлял он однажды. - Прими его как часть себя, направь, а не запирай.

С каждым новым занятием происходило нечто, чему сам Лодгар отказывался верить. Пламя, разгоравшееся в ладонях Велли, отзывалось в нём самом странным, почти забытым узнаванием - тем самым чувством, что он в последний раз испытывал целую эпоху назад, задолго до того, как его единственная истинная пара сгинула в пламени древней войны.

“Совпадение, - убеждал он себя. - Просто редкая, родственная по природе магия отзывается во мне эхом старой боли. Не более того.”

Глава 38. Огонь под контролем

Вечерние занятия с Лодгаром давно стали для Велли не просто необходимостью, а единственным островком спокойствия среди нарастающего хаоса последних недель — тем не менее в тот вечер, когда пламя в её ладонях в очередной раз сорвалось в неровную, дёргающуюся вспышку, Лодгар остановил тренировку раньше обычного, вглядываясь в её лицо с той особой, внимательной проницательностью, что выдавала в нём куда больше, чем простого наставника.

— Ты снова рассеяна, — заметил он, опускаясь на каменную скамью и жестом приглашая её сесть рядом. — Пламя чувствует твоё настроение острее, чем ты думаешь, — и сегодня оно явно не в ладу с чем-то, что тревожит тебя куда сильнее обычной усталости.

Велли долго молчала, разглядывая собственные ладони, всё ещё чуть подрагивающие после неудачной попытки.

— Герцог, — призналась она наконец, слишком уставшая, чтобы продолжать притворяться, будто ничего не происходит. — Он ведёт себя так странно последнее время. То ищет моего общества, будто не может и дня прожить без разговора со мной, то вдруг замыкается, отвечает односложно, смотрит так, будто боится сказать лишнее.

— Герцог? — тихо предположил Лодгар, хотя по тону его было ясно: он и сам давно подметил эту перемену, наблюдая за компанией со стороны с той внимательностью, что редко ускользала от его взгляда.

— Он ведёт себя так странно последнее время, — повторила Велли, качая головой. — Я не понимаю, чего он хочет. То кажется, будто между нами есть что-то настоящее, а то — будто я всего лишь надоедливая знакомая, от которой он не знает, как отделаться повежливее.

Лодгар долго молчал, разглядывая её с тем выражением, что она уже научилась узнавать, — смесью сочувствия и чего-то куда более сложного, тщательно скрываемого за привычной сдержанностью наставника.

— Люди — да и не только люди, — произнёс он наконец осторожно, — порой сами не понимают природы собственных чувств, особенно если эти чувства оказываются не такими, каких они ожидали. Не торопи его, Веллариэль. Не всякая тайна раскрывается по расписанию, которое мы для неё назначаем.

Слова эти, произнесённые с непривычной для него теплотой, немного успокоили растревоженные мысли Велли, хотя объяснить их истинный, глубинный смысл — тот, что был известен самому Лодгару, но недоступен ей самой, — наставник, разумеется, не мог себе позволить.

Параллельно этим тихим вечерам в жизни компании назревали перемены иного, куда более светлого рода. Ариэль и Кан теперь всё чаще оказывались вдвоём, а сама Велли, наблюдая за их растущей, безмятежной близостью, всё острее ощущала контраст с собственной, куда более запутанной ситуацией — контраст, что причинял боль, хотя она и старалась не показывать этого никому, включая саму себя.

Глава 39. Лунный сад

Примирение, если его можно было так назвать, случилось не за разговором, а в молчании — тем вечером, когда Велли, не в силах уснуть после особенно тяжёлого занятия с Лодгаром, вышла подышать в ректорский сад и застала там герцога, в одиночестве сидящего на знакомой каменной скамье у пруда.

— Не помешаю? — тихо спросила она, останавливаясь в паре шагов.

Он не ответил словами — лишь подвинулся, освобождая место рядом, и Велли, поколебавшись мгновение, всё же опустилась на скамью, чувствуя, как от близости его тела по коже пробегает знакомая, тревожная теплота.

Луна в ту ночь была особенно яркой, заливая сад серебристым, почти нереальным светом, в котором чёрные кувшинки на пруду казались вырезанными из тёмного стекла, а сам герцог, повёрнутый к ней в профиль, выглядел настолько красивым, что у Велли на мгновение перехватило дыхание.

— Прости за последние недели, — произнёс он наконец, не глядя на неё. — Я вёл себя как последний трус.

— Почему? — тихо спросила она.

— Потому что то, что я чувствую рядом с тобой, пугает меня больше, чем любой враг, с каким я когда-либо сталкивался, — признался он, и в голосе его прозвучала непривычная, обнажённая честность. — Я не привык бояться, Веллариэль. А рядом с тобой я боюсь постоянно — боюсь сказать не то, боюсь сделать неверный шаг, боюсь, что стоит мне поддаться этому чувству целиком, и я потеряю над собой всякий контроль.

Он наконец повернулся к ней, и взгляд его, скользнув по её лицу, задержался на губах достаточно долго, чтобы у Велли перехватило дыхание.

— А если я хочу, чтобы ты его потерял? — тихо, почти неслышно спросила она, сама поражаясь собственной смелости.

Он приблизился медленно, будто давая ей время отступить, если она передумает, — но она не отступила, и когда его ладонь легла на её щеку, тёплая, чуть шершавая от многолетних тренировок с мечом, Велли закрыла глаза, отдаваясь этому прикосновению целиком.

Поцелуя, впрочем, не случилось — в последний момент герцог отстранился, будто сам испугавшись того, куда завёл его этот момент, и лишь прижался лбом к её лбу, тяжело, прерывисто дыша.

— Не сейчас, — прошептал он. — Не здесь. Прости, я… мне нужно больше времени.

— Хорошо, — так же тихо ответила Велли, хотя внутри неё бушевало пламя, куда более неистовое, чем любое из тех, что вырывались из неё прежде на тренировках, — пламя, рождённое вовсе не магией, а чем-то куда более человеческим, куда более опасным для сердца, чем любой ритуальный символ или демонический убийца.

Они просидели так, лоб ко лбу, ладонь в ладони, ещё долго, не произнося ни слова, пока луна не начала клониться к горизонту, — и когда наконец разошлись по своим комнатам, оба знали: то, что зародилось между ними этой ночью, не отпустит уже никого из двоих, что бы ни ждало их впереди.

Глава 40. Бал

Весенний бал, приуроченный к середине учебного года, готовился в академии с размахом, редким даже для столь торжественного события. Главный зал — тот самый, где полгода назад догорала борода ректора, — было не узнать: плавающие под сводчатым потолком сгустки холодного фиолетового пламени сменились тысячами крохотных, парящих в воздухе магических огней, тёплых, золотистых, будто сама академия на один вечер решила забыть о своей мрачной природе. Стены, обычно увешанные гербами старейших тёмных родов, теперь драпировали полотнищами тёмно-синего бархата, расшитого серебряными нитями в узор ночного неба, а высокие окна затянули полупрозрачным газом, сквозь который лунный свет проникал внутрь причудливыми, дрожащими бликами. Пол начистили до зеркального блеска — чёрный мрамор с прожилками кварца теперь отражал пляшущие огни настолько ярко, что казалось, будто танцующие пары кружатся не над твёрдой поверхностью, а над бездонной, звёздной пропастью.

Тёмные благовония, которыми традиционно окуривали залы Тантариума, соседствовали в воздухе с лёгкими цветочными ароматами, принесёнными светлой делегацией, — смешение, ощутимо непривычное, но приятное, будто сам воздух в этот вечер решил примирить два враждующих начала. Столы вдоль стен ломились от угощений, подобранных с расчётом на вкусы обеих сторон:Южные фрукты в карамельной глазури соседствовали с традиционными тёмными деликатесами — паштетом из тёмных грибов, копчёной олениной, тонко нарезанным сыром с плесенью, что так ценили гурманы среди дроу; вино цвета крови в узких хрустальных бокалах для тёмных гостей стояло рядом со светлым, искрящимся напитком из виноградников Эосиля, лёгким и сладковатым на вкус, привезённым делегацией специально для такого случая; лёгкие закуски на серебряных подносах — крохотные пирожные с кремом, фаршированные орехами финики, воздушные пирожки с мясной начинкой — разносили бесшумно скользящие домовые духи в парадных ливреях, специально нанятые к торжеству.

Наряды гостей поражали разнообразием не меньше, чем угощение: тёмные студенты предпочитали глубокие, насыщенные оттенки — иссиня-чёрный, тёмно-фиолетовый, кроваво-красный, — расшитые серебряной или тёмно-золотой нитью, тогда как светлая делегация являла собой настоящий парад пастельных тонов и белого шёлка, отчего зал в целом напоминал причудливое, живое произведение искусства, где тьма и свет переплетались в едином, гармоничном узоре.

— Ты вообще думала, что наденешь? — Ариэль ворвалась в комнату с ворохом каталогов модных ателье, разложив их на кровати с решительностью полководца перед сражением. — У нас всего три дня до бала, а лучшие портные уже расписаны на недели вперёд.

Велли, до того рассеянно перебиравшая учебники, со вздохом отложила их в сторону.

— Честно, даже не задумывалась.

— Ну так задумайся, — Ариэль требовательно сунула ей под нос один из каталогов. — Это же твой первый настоящий бал! И, между прочим, — добавила она с лукавой улыбкой, — отличный повод показать определённому светлому герцогу, что он теряет, если продолжит держать тебя на расстоянии.

Выбор наряда занял куда больше времени, чем Велли готова была потратить на подобное занятие, — десятки эскизов, обсуждаемых с таким же азартом, с каким компания прежде планировала очередную месть герцогу, пока наконец её взгляд не остановился на одном, особенном варианте: платье глубокого, пламенеющего алого оттенка, скроенное так, чтобы ткань при движении переливалась, будто живой огонь, струящийся по фигуре, с открытыми плечами и лёгким, полупрозрачным шлейфом, напоминающим языки пламени.

Сама Ариэль остановила выбор на платье нежно-зелёного оттенка, расшитом мелким золотым бисером, повторяющим узор её собственных непослушных кудрей, — а Кан, узнав об этом выборе заранее, заказал себе камзол в тон, тёмно-изумрудный с золотой вышивкой по вороту, что вызвало у компании дружные шутки о «согласованных костюмах влюблённой парочки». Эни, разумеется, превзошла всех в роскоши убранства — бархатное платье глубокого сливового оттенка, расшитое настоящими, хоть и небольшими аметистами, фамильная тиара Морвейн на идеально уложенных локонах и веер из тончайших чёрных перьев, которым она обмахивалась с тем непревзойдённым изяществом, что выдавало годы муштры этикета. Риго, вопреки обыкновению, тоже принарядился — тёмный, безупречно скроенный камзол, разительно отличавшийся от его повседневной простой одежды, хотя татуировку на предплечье он, по обыкновению, не скрывал, будто нарочно демонстрируя её всем, кто решится приглядеться. Аллура, несмотря на недавнюю болезнь, светилась той особой, солнечной радостью, что неизменно ей была свойственна, — в платье цвета спелой пшеницы с вышивкой из мелких, искусно выполненных цветов, идеально гармонирующем с её рыжими волосами и золотистыми веснушками.

Портной, вызванный в академию по особому распоряжению ректора, оказался достаточно искусен, чтобы за оставшиеся дни воплотить задумку Велли в жизнь, — и когда она в вечер бала наконец облачилась в готовое платье, придирчиво оглядывая себя в зеркале под восторженные возгласы Ариэль, она сама не могла отвести взгляд от собственного отражения: алый шёлк действительно струился по фигуре, будто пламя, послушное и живое, а чёрные волосы, уложенные в высокую причёску, лишь усиливали контраст, делая её похожей на саму стихию огня, наконец обретшую видимую форму.

Герцог нашёл Велли почти сразу, стоило ей войти в зал, — облачённый в светлый камзол благородного изумрудного оттенка с серебряной вышивкой по вороту, платиновые волосы собраны в аккуратный, строгий хвост, — и на мгновение, увидев её в этом пламенеющем платье, застыл с выражением такого неподдельного восхищения, что все её тревоги последних недель на миг отступили, сменившись робкой, отчаянной надеждой.

— Ты выглядишь… — начал он, но не договорил, будто не находя достаточно точных слов.

— Как пожар? — подсказала она с лёгкой улыбкой, кружась, чтобы продемонстрировать переливы ткани.

— Как нечто, на что невозможно не смотреть, — тихо ответил он, и в глазах его вновь мелькнуло то самое тепло, что она так отчаянно искала последние недели.

Первый танец, объявленный распорядителем церемонии сразу после торжественного открытия бала, оказался медленным, церемонным вальсом, обязательным для всех гостей независимо от партнёра, — и Велли, чьи прежние уроки с мадам Верлен неизменно заканчивались отдавленными ногами партнёров, ощутила приступ паники, стоило герцогу протянуть ей руку с церемонным поклоном.

— Не бойся, — тихо шепнул он, уловив её колебание. — Я выдержу пару отдавленных ног ради такого партнёра.

Вопреки всем её опасениям, танец получился на удивление гладким — то ли месяцы тренировок с мадам Верлен наконец принесли плоды, то ли близость герцога, крепко и уверенно ведущего её в танце, помогала телу двигаться увереннее, чем обычно. Они кружились по залу под звуки струнного ансамбля, состоявшего из вампиров и дроу, — тягучая, торжественная мелодия сплеталась с шелестом множества платьев, — и Велли, впервые за долгое время, позволила себе просто наслаждаться моментом, забыв о тревогах, убийствах, печатях и всём прочем, что тяготило её последние месяцы.

Танцевали они большую часть вечера — сначала осторожно, соблюдая формальную дистанцию, предписанную этикетом, а после, когда музыка стала мягче, а зал вокруг растворился в кружении других пар, всё теснее, забыв о правилах, о посторонних взглядах, о собственных сомнениях, терзавших их обоих последние недели.

— Ты сегодня особенно прекрасна, — произнёс герцог тихо, во время одного из медленных, кружащих танцев, прижимая её ближе, чем позволяли приличия, и в глазах его читалось эхо той лунной ночи в саду, разделённой лишь несколько дней назад. — Будто носишь на себе то самое пламя, что я видел под лунным светом.

— А теперь понимаешь? — с надеждой спросила Велли, глядя на него снизу вверх.

Он не успел ответить — в этот самый момент бальный зал внезапно содрогнулся от резкого, ослепительного всплеска магии в самом его центре: воздух там будто разорвался, открывая мерцающий, неровный портал, из которого спустя мгновение выпало на мраморный пол безжизненное тело — та самая пропавшая третьекурсница, чьё имя мало кто в академии успел узнать при её жизни, теперь бледная, неподвижная, с тем же пугающим, бессознательным спокойствием, что прежде отличало саму Аллуру после ночи ритуального нападения.

Музыка оборвалась резким, испуганным диссонансом, гости бросились врассыпную, а преподаватели, включая Гектара и наставницу светлой делегации, устремились к упавшей девушке сквозь панически расступающуюся толпу.

Портал, из которого выпало тело, схлопнулся так же внезапно, как появился, не оставив после себя ничего, кроме лёгкого запаха озона и всеобщего, парализующего страха, — а девушка, как выяснилось при беглом осмотре целителя, оказалась жива, но так же глубоко без сознания, как некогда Аллура.

В общей суматохе, охватившей зал, Велли и герцог оказались отрезаны от толпы, отброшенные вихрем панически бегущих гостей в тихую нишу у дальней колонны, — и там, среди хаоса и страха, царившего вокруг, между ними произошло то, чему суждено было изменить всё дальнейшее течение их отношений.

— Ты в порядке? — герцог крепко удержал её за плечи, оберегая от толпы, и в глазах его, устремлённых на неё, читалась тревога настолько искренняя, настолько глубокая, что Велли, не думая больше ни о чём, подалась вперёд — и коснулась его губ своими.

Поцелуй длился всего мгновение — но этого мгновения хватило, чтобы всё внутри обоих перевернулось с ног на голову.

Велли почувствовала, как сердце заходится в груди совершенно определённым, безошибочным образом — жаром, трепетом, отчаянной, головокружительной нежностью, что не оставляла никаких сомнений в природе того, что она испытывает к этому человеку.

Герцог же ощутил нечто прямо противоположное — тепло, да, но тепло совершенно иного, спокойного, почти братского свойства, лишённое того трепета, что должен нести истинный поцелуй между влюблёнными.

Он отстранился первым — медленно, бережно, но безошибочно, — и по выражению его лица, полному растерянности и тщательно скрываемой боли, Велли мгновенно поняла: что-то в этом поцелуе пошло не так, как она надеялась.

— Велли, — тихо произнёс он, и в голосе его звучала мучительная нежность, начисто лишённая, впрочем, того пламени, которого она так отчаянно ждала. — Прости меня. Я… я чувствую к тебе что-то очень сильное, очень настоящее, но это не то, что ты, кажется, ищешь. Это скорее похоже на то, что, наверное, чувствуешь к сестре.

Слова эти обрушились на неё тяжелее любого удара — Велли отступила на шаг, чувствуя, как лицо заливает жгучий, унизительный жар, а к глазам подступают слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать.

— Прости, — только и смогла выдавить она, прежде чем развернуться и броситься прочь сквозь редеющую, всё ещё взбудораженную толпу.

Глава 41. После бала

Она не помнила толком, как добралась до комнаты - лишь смутно осознавала мелькание коридоров, чьи-то встревоженные голоса за спиной, зовущие её по имени, оставшиеся без ответа. Дверь захлопнулась за ней с гулким стуком, и лишь оказавшись в темноте, наедине с собственным разбитым, пылающим стыдом сердцем, Велли позволила себе разрыдаться по-настоящему - тяжело, безудержно, так, как не плакала с самого детства.

Наринэ, почувствовав горе хозяйки ещё до того, как та переступила порог, соскочила с подоконника и прижалась к её ногам, тихо, обеспокоенно мурлыча.

“Как к сестре”, - эти слова эхом отдавались в голове снова и снова, безжалостно, беспощадно, будто выжженные калёным железом. Она так явно, так глупо позволила себе поверить в нечто большее - в его взгляды, в его прикосновения, в ту особую теплоту, что связывала их с самого начала знакомства, - а оказалось, что всё это время он видел в ней лишь то, чего она никогда не хотела для себя.

Дверь тихо скрипнула спустя, казалось, целую вечность - Ариэль, отыскавшая наконец подругу после долгих поисков по опустевшим коридорам, замерла на пороге.

— Велли, - тихо позвала она, присаживаясь рядом и осторожно касаясь плеча подруги. - Что случилось? Тебя все ищут, зал в панике из-за той девушки, а ты просто исчезла…

— Он сказал, что любит меня как сестру, - выдавила Велли сквозь новый приступ слёз, и от одного только звучания собственного признания вслух боль показалась ещё острее. - Я поцеловала его, а он… он меня отверг.

Ариэль долго молчала, обнимая подругу и позволяя ей выплакаться, прежде чем заговорить снова - на этот раз тихо, без привычной бойкости.

— Мне так жаль, - прошептала она. - Но, Велли… может быть, оно и к лучшему? Если он действительно чувствует к тебе что-то настолько отличное от того, что чувствуешь ты, лучше узнать об этом сейчас, чем продолжать питать надежды, которым не суждено сбыться.

Слова эти, при всей своей разумности, не приносили утешения. Следующие дни дались ей особенно тяжело - академия, и без того взбудораженная новым инцидентом с похищенной студенткой, гудела слухами теперь и о произошедшем на балу между тёмной первокурсницей и светлым герцогом.

Спасением в эти дни стали привычные вечерние занятия с Лодгаром - единственное место, где Велли позволяла себе хоть немного расслабиться, забыв о собственном унижении в попытках справиться с непослушным пламенем.

— Ты сегодня особенно старательна, - заметил Лодгар однажды, наблюдая, как она с почти яростной сосредоточенностью гоняет по ладони крохотный сгусток огня, будто вымещая на нём всю боль последних дней.

— Просто хочу отвлечься, - призналась она, не поднимая взгляда.

Лодгар помолчал немного, разглядывая её напряжённое, измученное лицо с той особой, тщательно скрываемой нежностью, что он позволял себе испытывать лишь в её присутствии, - а затем, поддавшись внезапному порыву, осторожно накрыл её дрожащие от напряжения руки своими, останавливая беспокойное движение пламени.

— Не нужно себя истязать, Веллариэль, - произнёс он тихо. - Боль, которую ты сейчас несёшь, не исчезнет от того, что ты сожжёшь себя до предела. Дай себе время.

— Спасибо, - тихо произнесла она, и голос её впервые за эти тяжёлые дни прозвучал чуть спокойнее, чуть увереннее. - Не знаю, что бы я без вас делала все эти месяцы.

Глава 42. Кровный брат?

Русиэль вернулся к расследованию с удвоенным упорством, стоило ему покинуть академию после того памятного визита, когда взгляд его застыл при виде герцога с выражением такого острого, необъяснимого потрясения. Слишком много бессонных ночей потратил он с тех пор на бесплодные поиски хоть какого-то следа давно потерянной жены, слишком много осторожных писем разослал доверенным людям при дворе, прежде чем один из них наконец прислал весть, показавшуюся многообещающей.

Донесение говорило о молодой эльфийке, бежавшей много лет назад из окраинных земель, граничащих с заповедным лесом, — дочери знатного, но не царственного придворного, отказавшейся от устроенного отцом брака ради любви к простому смертному. Приметы, обстоятельства, даже примерное время побега — всё сходилось со скудными обрывками того, что Русиэль знал о прошлом собственной жены, и с каждой прочитанной строкой сердце его билось всё быстрее: неужели после стольких лет поисков он наконец напал на след правды о женщине, которую любил и потерял?

Одна деталь в донесении заставила его замереть особо: семья этого самого придворного, чья дочь некогда сбежала, оказалась, по стечению совершенно немыслимых обстоятельств, той же семьёй, в чьи владения много лет назад был передан на воспитание некий ребёнок — мальчик, которого осведомитель упомянул лишь вскользь, как незначительную деталь, не заслуживающую внимания в основном донесении.

Пока Русиэль вчитывался в эти строки, сам не замечая, как задерживает дыхание, в его памяти невольно всплывали давние, тщательно похороненные мечты — те, что он лелеял ещё в первые годы брака со Светлиной, до того как понял, что дочерей и сыновей эльфийской крови рождается у пары до обидного редко, а после и вовсе смирился с мыслью, что второго ребёнка им не суждено. Он помнил, как в юности представлял себе не только дочь, но и сына — крепкого, серьёзного мальчишку, которого он учил бы держать меч так же, как учил Веллариэль обращаться с луком; сына, что унаследовал бы его собственную фамилию, продолжил род, стал бы товарищем по-мужски прямых разговоров, каких порой не хватало в отношениях с дочерью. Мечта эта, никогда не озвученная вслух, давно погребена была под грузом реальности — но сейчас, глядя на возможное объяснение необъяснимого сходства герцога со Светлиной, Русиэль поймал себя на постыдной, тайной надежде: что, если судьба всё же подарила ему то, о чём он не смел просить?

Решившись наконец на прямой разговор, герцог тем временем добился аудиенции у Русиэля через официальный канал академической переписки, сославшись на некий важный вопрос государственной важности, — и когда тёмный советник, уже сам взбудораженный собственными открытиями, вошёл в отведённый для беседы кабинет, обнаружил там юношу, чьё лицо, при ближайшем рассмотрении, поражало сходством не только со Светлиной, но и с тем образом сына, что Русиэль так долго прятал в самых потаённых уголках памяти.

— Вы мой отец, — произнёс герцог прямо, без предисловий, наблюдая за лицом собеседника с напряжённым, требовательным вниманием, в котором, впрочем, за внешней уверенностью пряталась куда более уязвимая, отчаянная надежда. — Не так ли?

Для самого герцога — человека, воспитанного в холодной, безупречной атмосфере императорского двора, где отцовская любовь Гординиума IV, при всей своей искренности, всегда была строго дозирована протоколом и государственными заботами, — сама возможность обрести иного отца, простого советника, способного, быть может, на ту непринуждённую, неформальную близость, какой ему всегда не хватало во дворце, отзывалась чем-то похожим на робкую, тщательно скрываемую жажду. Он никогда не признавался в этом даже самому себе прямо, но детство его, при всей внешней роскоши, было отмечено вечным ощущением дистанции — отец, любящий его безусловно, но всегда сквозь призму долга перед империей; мать, царственная и прекрасная, но столь же связанная протоколом. Мысль о том, что где-то в тёмных землях, возможно, живёт человек, способный любить его просто как сына, без оглядки на титулы и государственные интересы, притягивала его сильнее, чем он готов был признать.

Русиэль, застигнутый этим прямым, дерзким заявлением врасплох, застыл на мгновение в полнейшем, ошеломлённом молчании — слишком неожиданным оказался этот вопрос, слишком быстро прозвучавший, чтобы он успел собраться с мыслями, а внутренняя, постыдная надежда, которую он лелеял всего несколько минут назад, теперь боролась в нём с трезвым, расчётливым разумом, напоминавшим: подобные совпадения редко оказываются столь простыми, как кажутся на первый взгляд.

— Что заставило вас прийти к подобному выводу? — спросил он наконец, тщательно подбирая слова, пытаясь выиграть время для собственных, лихорадочно складывающихся мыслей, хотя голос его предательски дрогнул на последнем слове.

— Ваше лицо в тот день, в приёмной ректора, — твёрдо ответил герцог. — Вы смотрели на меня так, будто увидели призрака. А ещё — то, что я чувствую к Велли. Это не любовь мужчины к женщине, что бы она сама об этом ни думала. Это чувство куда более глубокое, куда более родственное, чем простая привязанность едва знакомых людей. Прошу вас, скажите мне правду. Я имею на неё право.

Русиэль долго молчал, разглядывая молодого человека перед собой с тем же смятением, что охватило его при их первой встрече. Он и сам не знал наверняка, что означает это сходство, эта необъяснимая тень узнавания, что настигала его каждый раз при взгляде на герцога, — собственное расследование привело его лишь к предположению о давно пропавшей жене, а вовсе не к готовому ответу насчёт стоящего перед ним юноши. И всё же, глядя в эти зелёные, полные надежды глаза, так похожие на глаза Светлины, Русиэль на мгновение позволил себе представить — лишь на мгновение, — каково было бы, окажись этот гордый, ищущий признания юноша действительно его сыном.

— Я не ваш отец, — произнёс он наконец, тщательно взвешивая каждое слово, и в голосе его прозвучало неподдельное сожаление, будто он и сам был разочарован собственным ответом. — В этом я уверен твёрдо. Но природа вашего сходства с… с одним человеком из моего прошлого — вопрос, на который у меня самого пока нет ответа.

— Тогда в чём же дело? — настойчиво потребовал герцог, чувствуя, как разочарование от опровергнутой догадки мешается с растущим, отчаянным желанием получить хоть какой-то ответ. — Вы явно что-то знаете. Я вижу это по вашему лицу.

Русиэль долго смотрел на него, взвешивая невозможный, патовый выбор перед собой: раскрыть слишком многое, не имея твёрдой уверенности в собственных подозрениях, или продолжать хранить молчание, обрекая обоих на дальнейшую, мучительную неизвестность.

— Есть человек, которого я должен посетить, — произнёс он наконец, принимая решение, — отец женщины, чей след, возможно, приведёт меня к правде о моей давно потерянной жене. Если хотите разобраться в природе своего происхождения — поедемте со мной. Возможно, то, что мы обнаружим вместе, даст ответы нам обоим — хотя, боюсь, ни один из нас не может заранее знать, обрадуют ли эти ответы того, кто их ищет.

Глава 43. Сад на окраине

Дорога к окраинным землям заняла три дня — три дня, проведённых по большей части в напряжённом, тревожном молчании, изредка прерываемом короткими, ничего не значащими репликами о погоде или состоянии дорог, будто оба спутника инстинктивно избегали тех вопросов, что на самом деле терзали обоих. Ландшафт вокруг постепенно менялся по мере приближения к границе с заповедным лесом: холмистые, тронутые осенней желтизной пустоши тёмных земель уступали место более мягким, зелёным равнинам, а воздух становился всё чище, напоённым ароматом трав, каких Русиэль прежде не встречал ближе к столице.

Поместье, к которому они наконец прибыли на исходе третьего дня, оказалось неожиданно скромным для того значения, что придавал ему Русиэль в собственных мыслях, — невысокий, увитый плющом дом из светлого камня, окружённый ухоженным, но не вычурным садом, разбитым в характерном для приграничных эльфийских земель стиле: полукультивированная дикость, где ровные, посыпанные белым гравием дорожки соседствовали с зарослями цветущего шиповника, будто природе позволили сохранить хоть немного собственной воли даже в рамках человеческого замысла. У самого входа тихо журчал небольшой фонтан — простой, каменный, покрытый мхом настолько густым, что казалось, будто он существовал здесь целую вечность, а вода в нём, вопреки холодному осеннему воздуху, оставалась тёплой на ощупь, что выдавало присутствие слабого, но неугасающего заклинания.

Хозяин дома — пожилой мужчина с безошибочно узнаваемой эльфийской кровью, хотя годы жизни среди смертных заметно смягчили обычную для его народа холодную изысканность черт, — встретил гостей у самых ворот, будто заранее предупреждённый об их приезде неким внутренним чутьём, свойственным старым, обжившимся на границе двух миров существам.

— Советник Русиэль, — произнёс он с настороженной, но не враждебной учтивостью, оглядывая гостей. — Признаться, не ожидал визита от тёмного двора. Полагаю, дело, приведшее вас сюда, не терпит отлагательств, раз вы решились на подобное путешествие.

— Простите за внезапность визита, — Русиэль склонил голову в вежливом приветствии. — Меня зовут Ильвар, — хозяин дома представился в ответ, жестом приглашая гостей внутрь. — Прошу, входите. Разговор, судя по вашим лицам, предстоит долгий, а мои старые кости не любят вести беседы стоя на пороге.

Внутреннее убранство дома оказалось столь же скромным, сколь и сад снаружи, — простая, но добротная мебель, полки с книгами на нескольких языках, тёплый свет очага, разгонявший вечерние сумерки. Ильвар усадил гостей за длинный, потемневший от времени стол и вскоре, при помощи молчаливой домовой прислужницы, распорядился накрыть скромный, но обильный ужин: тушёные корнеплоды с ароматными травами, свежий, ещё тёплый хлеб, мягкий сыр, а к нему — лёгкое, чуть терпкое вино из плодов, растущих, по словам хозяина, только в этой узкой полосе земли, где стихии тёмных и светлых краёв смешивались достаточно, чтобы породить нечто среднее между обоими мирами.

Пока трапеза шла своим чередом, разговор долго крутился вокруг общих, ничего не значащих тем, — пока Ильвар, отставив бокал, не посмотрел на Русиэля с тем прямым, испытующим взглядом, что не оставлял пространства для дальнейших уверток.

— Вы приехали не просто так, советник. Что вас привело в эти забытые всеми земли?

Русиэль долго молчал, собираясь с духом, а затем заговорил — медленно, тщательно подбирая слова, будто заново переживая события давно минувших лет.

— Много лет назад я женился на эльфийке по имени Светлина, — начал он. — Она появилась в тёмных землях без сопровождения, без объяснений своего прошлого, и я, тогда молодой советник, влюбился в неё, даже не подозревая, от чего именно она бежала. Она никогда не рассказывала мне о своей семье, о своём происхождении — только то, что покинула родные земли из-за несчастливой любви, о деталях которой предпочитала молчать. Мы прожили вместе счастливые годы, у нас родилась дочь, а после — Светлина заболела человеческой хворью и умерла, так и не открыв мне всей правды о своём прошлом.

— И вы полагаете, что моя дочь — эта самая Светлина?

— Приметы сходятся, — тихо ответил Русиэль. — Время побега, обстоятельства, даже, как мне кажется, самый смысл истории — несчастливая любовь, от которой она бежала. Простите мою прямоту, но мне нужно знать правду, даже если она окажется тяжёлой.

Ильвар долго молчал, разглядывая огонь в очаге с тем отсутствующим выражением, что выдавало человека, погружающегося в давние, болезненные воспоминания.

— Моя дочь, — произнёс он наконец, и голос его дрогнул, выдавая тяжесть невысказанной годами скорби, — действительно сбежала более трёх десятилетий назад. Не от несчастливой любви в привычном смысле — от разбитого сердца, да, но история эта куда сложнее, чем простой отказ от нежеланного жениха.

Он рассказал — медленно, с частыми паузами, будто каждое слово давалось ему через силу, — о дочери, чьё имя он поначалу отказался называть, опасаясь неверно связать её судьбу с чужой историей; о её тайной, безответной поначалу любви к некоему высокородному существу из дальних земель, чьё положение делало подобный союз немыслимым в глазах общества; о её внезапном, ничем не объяснённом исчезновении, оставившем семью в неведении на долгие годы, пока скудные слухи не донесли до них весть о её смерти где-то далеко от родного дома.

— Я не видел её с самого побега, — тихо закончил Ильвар. — Знаю только, что жила она, судя по всему, счастливо — насколько это вообще возможно для того, кто вынужден навсегда порвать с собственным прошлым. Если вы говорите правду о её судьбе рядом с вами, советник, то могу лишь поблагодарить вас за то, что подарили ей годы покоя, каких она, возможно, никогда не нашла бы, останься она здесь.

Разговор этот, при всей своей эмоциональной тяжести, странным образом сблизил обоих мужчин, объединённых общей потерей, — и когда трапеза наконец подошла к концу, Ильвар, взглянув на всё это время молчаливо слушавшего герцога, предложил тому прогуляться по саду, пока старшие обсудят детали дальнейших поисков.

Герцог, оставленный дожидаться снаружи, воспользовался предложением с явным облегчением — тяжесть услышанного требовала хоть какого-то выхода, и вечерний сад, освещённый последними отблесками заката, показался ему подходящим местом для того, чтобы собраться с мыслями. Он бесцельно бродил среди аккуратно подстриженных кустов шиповника, минуя ещё один небольшой фонтан, укрытый в глубине сада, — на этот раз украшенный резной фигурой танцующей эльфийки, чьи черты, полустёртые временем, странно перекликались чем-то неуловимым с лицом самой Велли, хотя герцог, поглощённый собственными мыслями, не сразу это заметил.

Он не сразу заметил фигуру, показавшуюся из-за дальней беседки, — юношу примерно его лет, светловолосого, с той же спокойной, отточенной грацией движений, что отличала обитателей этого приграничного дома, чьи черты, стоило герцогу приглядеться, показались ему до жути, необъяснимо знакомыми — будто он смотрел в некое искажённое, чуть смещённое отражение самого себя.

— Кто вы? — выдохнул он, замирая на месте.

Незнакомец остановился так же резко, разглядывая герцога с тем же ошеломлённым узнаванием.

— А вы кто? — вопросом на вопрос ответил тот, явно не менее потрясённый этой встречей.

— Герцог Оренурский. Из Светлой империи, — представился герцог, стараясь звучать увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. — А вы?

— Редгард, — произнёс незнакомец после долгой, недоумевающей паузы. — Воспитанник этого дома.

Имя это, произнесённое чужими устами, ударило по герцогу с силой, сравнимой разве что с физическим ударом, — он невольно отступил на шаг, чувствуя, как земля будто уходит из-под ног.

— Это невозможно, — прошептал он. — Редгард — это я. Кронпринц Светлой империи.

— Вы ошибаетесь, — Редгард нахмурился, явно не менее сбитый с толку этим абсурдным утверждением. — Я родился и вырос в этом доме, воспитанный Ильваром с самого младенчества. Никогда прежде не покидал этих земель.

Оба замерли друг напротив друга, разглядывая один другого с нарастающим, почти паническим смятением, — и в этот самый момент, будто сама природа отреагировала на неправильность происходящего, воздух вокруг обоих юношей внезапно задрожал, замерцал, а затем начал искажаться, точно рябь на воде.

Иллюзия, скрывавшая истинный облик герцога — тщательно наложенная в младенчестве магия, придававшая ему черты человеческого кронпринца, — затрещала под невидимым давлением, а вместе с ней дрогнуло и лицо второго юноши: там, где мгновение назад стоял стройный, светловолосый воспитанник эльфийского дома, начали проступать иные, тонкие, но безошибочно человеческие черты.

— Что происходит?! — вскрикнул Редгард, в ужасе разглядывая собственные руки, на которых на миг проступила иная, непривычная форма пальцев, прежде чем иллюзия, дрогнув, восстановилась вновь, скрывая правду.

Герцог, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, попытался что-то сказать, но не успел — на шум из дома выбежал хозяин поместья, а следом за ним — бледный, потрясённый Русиэль, и при виде разворачивающейся в саду сцены оба замерли в одинаковом, ошеломлённом молчании.

— Демоны всемогущие, — прошептал Ильвар, переводя взгляд с одного юноши на другого и явно узнавая то, что открылось его глазам куда яснее, чем смертным спутникам. — Печать треснула. Нужно немедленно оповестить дворец. Обоих.

— Значит, вы… настоящий Редгард, — тихо, потрясённо закончил герцог, глядя на своего невозможного двойника с выражением человека, чей мир только что раскололся на части.

Глава 44. Совет четырёх

Правители явились быстрее, чем можно было ожидать от подобных, требующих долгих сборов персон, — весть о треснувшей печати, судя по всему, привела в движение механизмы, отлаженные на подобный, пусть и крайне маловероятный случай, ещё много веков назад.

Эльфийская чета прибыла первой — король Эллариуль и королева Иллариэль, спустившиеся на поместье в сопровождении небольшой, но внушительной свиты, облачённой в одеяния столь тонкой, неземной работы, что даже привычный к роскоши двора Русиэль невольно опустил взгляд. Сам Эллариуль оказался высоким, с той безупречной, почти пугающей симметрией черт, что отличала весь его народ, — платиновые волосы, ниспадающие ниже плеч, серо-голубые глаза, холодные и одновременно бездонные, будто хранящие в себе память тысячелетий. На голове его поблёскивал тонкий венец из серебра, увитый живыми, никогда не увядающими побегами плюща, — символ власти, передаваемый в роду не одно тысячелетие. Иллариэль, шедшая на полшага позади супруга, обладала той же ледяной, отточенной красотой, но глаза её, в отличие от мужниных, зеленоватого оттенка, хранили в себе куда больше тепла — тепла, что читалось особенно ясно в те моменты, когда она украдкой поглядывала на сына, впервые за столетия видя его во плоти. Наряды обоих были сотканы из натуральных материалов приглушённых, природных оттенков — мшисто-зелёного, серебристо-серого, бледно-голубого, — а на голове королевы поблёскивала тонкая тиара из серебра и малахита.

Следом, спустя неполные сутки, прибыла и делегация Светлой империи — сам император Гординиум IV, бледный, встревоженный, в сопровождении личной стражи и нескольких советников. Гординиум оказался мужчиной средних по человеческим меркам лет, но с той статью и осанкой, что выдавала десятилетия ношения короны, — высокий, широкоплечий, с седеющими у висков светлыми волосами и глазами столь необычного, глубокого зелёного оттенка, что Русиэль, приглядевшись, невольно поймал себя на мысли: цвет этот, редкий для человеческой расы, куда чаще встречается среди совсем иного народа. Одежды его, при всей тревоге момента, оставались безупречны: светлый, кремового оттенка камзол с вышивкой золотой нитью, какие носили при дворе Эосиля. Гординиум держался с той спокойной, отеческой строгостью, что выдавала человека, привыкшего нести на плечах бремя многотысячелетней династии, — но взгляд его, брошенный на сына, на мгновение выдал куда более простую, человеческую тревогу отца, узнавшего о подмене собственного ребёнка.

К изумлению всех присутствующих смертных, встреча двух правителей — эльфийского короля и человеческого императора — оказалась далека от холодной, церемонной формальности, какую можно было бы ожидать от глав двух редко соприкасающихся держав. Эллариуль, завидев Гординиума, вышедшего из кареты, вдруг позволил себе нечто, весьма далёкое от привычной эльфийской сдержанности, — короткую, но искреннюю усмешку.

— Гординиум, старый плут, — произнёс он с той фамильярностью, что выдавала многовековое, тщательно скрываемое от чужих глаз знакомство. — Не виделись со времени последнего подписания протокола, а ты, я смотрю, за эти полвека даже не поседел толком.

— В отличие от тебя, друг мой, — парировал Гординиум с ответной, чуть усталой улыбкой, — я хотя бы имею право стареть, не разочаровывая подданных вечно юным лицом. Ты же, подозреваю, до сих пор пугаешь придворных портретистов одним и тем же неизменным обликом.

— Обмен любезностями закончим позже, — вмешалась Иллариэль, хотя в голосе её тоже сквозила тень тепла, выдававшая давнюю приязнь между дворами. — У нас куда более срочное дело, чем воспоминания о прошлых встречах.

Русиэль, наблюдавший за этой сценой с плохо скрываемым изумлением, не удержался от тихого вопроса, обращённого к хозяину дома.

— Они… друзья? — прошептал он, не веря собственным глазам.

— Больше, чем друзья, — тихо ответил Ильвар с понимающей усмешкой. — Договор, о котором вам предстоит узнать, советник, заключался не между чужаками, а между теми, кто доверял друг другу веками. Немногие смертные знают, что императорский род Светлой империи, при всей своей человеческой природе, восходит корнями к куда более древней, смешанной крови, — легенда гласит, что одна из прародительниц нынешней династии некогда была эльфийкой из знатного рода, отрёкшейся от бессмертия ради любви к смертному королю. Оттого, быть может, и глаза у Гординиума столь редкого, узнаваемого оттенка.

Эта деталь, произнесённая вскользь, заставила Русиэля бросить новый, задумчивый взгляд на императора, — теперь, когда он знал, куда смотреть, лёгкая, едва уловимая тень эльфийской грации в осанке Гординиума, в самой манере держать голову, действительно проступала сквозь человеческую внешность, стоило приглядеться внимательнее.

Собрание, ради которого прибыли обе царственные четы, состоялось в главном зале поместья, куда, помимо самих правителей, допустили лишь Русиэля, Ильвара и обоих юношей — Эльмуэля и настоящего Редгарда, — чьи судьбы предстояло теперь распутать перед лицом их истинных родителей.

— Эльмуэль, — произнёс король Эллариуль тихо, впервые за долгое время назвав сына его истинным именем, и в этом единственном слове прозвучала целая буря сдерживаемых чувств — вины, тоски, отцовской любви, копившейся веками в разлуке. — Мы должны многое тебе объяснить.

Рассказ, что последовал за этими словами, растянулся на добрый час, — история древнего договора, заключённого более полутора столетий назад между Элладиумом и Светлой империей, ради скрепления хрупкого мира между двумя столь различными народами. Согласно этому соглашению, наследники обеих корон при рождении обменивались местами: истинный принц эльфов рос при человеческом дворе под личиной кронпринца Редгарда, тогда как настоящий человеческий наследник воспитывался в приграничных эльфийских землях, скрытый под чужим обличьем. По достижении ста пятидесяти лет — срока, ничтожного для эльфов, но огромного по меркам людей, — обоим полагалось узнать правду, вернуться на истинные места и, в довершение договора, каждому предстояло избрать спутницу жизни из противоположного народа, дабы кровь двух держав окончательно переплелась, скрепив союз на грядущие века.

— Значит, я… эльф, — медленно произнёс Эльмуэль, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное. — Наследник этого трона.

— Да, — коротко подтвердил Эллариуль, и в этом коротком слове звучала гордость, тщательно сдерживаемая многовековой привычкой к невозмутимости.

— А я, получается, всё это время был человеком? — настоящий Редгард, до того молчаливо слушавший рассказ с нарастающим потрясением, покачал головой, будто отказываясь верить собственным ушам. — Но я ведь ничего не чувствовал. Ничего, что подсказало бы мне, что я не тот, кем себя считал.

— Печать была наложена с расчётом на полную, безупречную маскировку, — пояснила Иллариэль мягко. — Именно в этом заключалась вся суть договора — вырастить обоих в неведении, чтобы каждый по-настоящему проникся культурой и духом чужого народа, прежде чем вернуться домой готовым править мудро, понимая обе стороны изнутри.

— Забавно, — вдруг подал голос Гординиум с невесёлой усмешкой, — что все эти годы я гордился успехами сына в воздушной магии, даже не подозревая, что горжусь достижениями чужого ребёнка. Хотя, признаться, теперь это ничуть не умаляет моей гордости — ты вырос достойным человеком, Эльмуэль, кем бы ты ни был по крови.

Слова эти, произнесённые с неожиданной теплотой, заставили Эльмуэля вздрогнуть — быть может, впервые за всю жизнь он услышал от отца, которого всегда считал своим, столь прямое, безусловное признание.

Решение объединённого совета, впрочем, оказалось однозначным и не подлежащим обсуждению: обоих юношей возвращали на их истинные места немедленно, не дожидаясь оговорённого договором срока, — раз уж печать оказалась нарушена случайностью, дальнейшее промедление грозило лишь новыми, непредсказуемыми последствиями.

— Ты останешься здесь, в Элладиуме, — произнёс Эллариуль, обращаясь к сыну с той сдержанной торжественностью, что предписывал момент. — Тебе предстоит узнать свой истинный народ, освоить дар, дремлющий в тебе с рождения, и со временем занять место, предназначенное тебе по праву рождения.

— А как же академия? — вырвалось у Эльмуэля прежде, чем он успел подумать о уместности подобного вопроса. — Мои друзья, моя жизнь там…

— Твоя прежняя жизнь была лишь необходимой частью договора, — мягко, но твёрдо ответила королева. — Теперь пришло время для истинной.

Единственным условием, категорически поставленным обеими коронованными четами, стало абсолютное молчание относительно случившегося: ни Эльмуэлю, ни настоящему Редгарду не позволялось раскрывать правду о подмене никому, включая самых близких людей из их прежней, ныне завершившейся жизни.

— Он не будет помнить меня, — тихо произнёс Эльмуэль, обращаясь скорее к самому себе, чем к присутствующим. — Она будет думать, что герцог просто… стал другим человеком в одночасье.

Глава 45. Чужой в знакомом лице

Возвращение в академию Русиэль обставил для Велли крайне скупо на подробности — короткое письмо, уведомлявшее лишь о том, что герцог вернётся к занятиям через две недели «по семейным обстоятельствам», без единого слова объяснения того потрясения, что пережила сама Велли, узнав от отца лишь обрывки правды. Спустя означенный срок герцог — вернее, тот, кого вся академия продолжала называть этим именем, — действительно вернулся. Но что-то в нём было решительно иным с первого же дня: походка чуть иная, манера речи суше, взгляд, прежде теплевший при виде Велли, теперь скользил по ней с вежливым, но полностью отстранённым безразличием, будто он видел её впервые в жизни.

— Он ведёт себя странно, — заметила Ариэль, наблюдая за герцогом издалека во время общего обеда. — Даже не улыбается так, как раньше. И вчера прошёл мимо меня в коридоре, не поздоровавшись, хотя мы сто раз разговаривали.

Разгадку принесли братья Ариэль — Гери и Гудо, чьё расследование, начавшееся из простого любопытства, обернулось куда более долгим и рискованным предприятием, чем оба рассчитывали изначально.

— Мы копали два дня без продыху, — устало сообщил Гудо компании, собравшейся в укромном уголке библиотеки поздним вечером, явно измотанный бессонными ночами. — Начали с самого простого — с официального реестра титулов Светлой империи, что хранится в архиве дипломатической переписки. И знаете что? Титула «Герцог Оренурский» там попросту не существует. Ни единого упоминания.

— Может, просто плохо искали, — с сомнением заметил Кан.

— Мы искали трижды, разными способами, — отрезал Гери, явно задетый этим сомнением в их усердии. — Пришлось подкупить архивариуса бутылкой контрабандного эльфийского вина, между прочим, а это, поверьте, обошлось недёшево — контрабанда из Элладиума на вес золота в тёмных землях. И даже после этого архивариус сначала отказывался пускать нас в закрытые фонды, где хранятся личные дела высокородных особ Светлой империи, полученные по дипломатическому обмену документами. Пришлось убеждать его, что дело касается безопасности академии, а не праздного любопытства.

— А потом, — подхватил Гудо, — мы нашли настоящий документ — краткую депешу, присланную ещё до прибытия делегации, с полным списком титулов и имён всех участников обмена. И знаете, что мы там обнаружили? Кронпринц Редгард. Собственной персоной, без единого упоминания герцогского титула. Оренурского попросту не существует в природе — это имя, судя по всему, выдумано специально для этой поездки.

— А самое странное, — продолжил Гери, понижая голос, будто опасаясь быть услышанным даже здесь, в почти пустой библиотеке, — что человек, вернувшийся в академию после двухнедельного отсутствия, судя по всему, действительно кронпринц Редгард. Мы сверили описание — рост, цвет волос, даже родовое клеймо на запястье, упомянутое в депеше. Всё сходится идеально. Но вот в чём загвоздка… Он абсолютно не похож на того, кем был раньше. Ни капли того тепла, той иронии, что мы в нём видели месяцами.

— Это стоило нам немало неприятностей, если честно, — признался Гудо, потирая явно не до конца зажившую ссадину на скуле. — Архивариус, при всей своей продажности, всё же доложил о нашем визите декану факультета дипломатии, и нас обоих чуть не отчислили за несанкционированный доступ к закрытым документам. Отделались строгим выговором и лишением привилегий старост на месяц — но, поверьте, оно того стоило, учитывая, что мы обнаружили.

— Мы должны его найти, — решительно произнесла Велли, чувствуя, как груз этого открытия давит на грудь тяжелее любого прежнего потрясения. — Настоящего Редгарда. Того, кто держался со мной так тепло, кто танцевал со мной на балу, кто извинялся так искренне… Это не мог быть просто спектакль. Кто-то держит его в плену, и мы обязаны его спасти.

— Как ты предлагаешь искать пропавшего кронпринца, о подмене которого никто, кроме нас, даже не подозревает? — осторожно уточнил Кан, хотя по голосу его было ясно: он уже готов включиться в это безрассудное, но необходимое дело.

— Не знаю, — честно призналась Велли. — Но мы начнём с того немногого, что у нас есть. С расспросов Лодгара, который наверняка знает больше, чем говорит. С чего угодно, лишь бы найти его, прежде чем будет слишком поздно.

Глава 46. Похищение

Слухи о тайном визите Русиэля к эльфийскому поместью, как ни старались хранить его в секрете все причастные, всё же достигли ушей тех, кому не следовало о нём знать, — и спустя всего неделю после возвращения тёмного советника в столицу, его карета, направлявшаяся с обычным дипломатическим поручением в один из пограничных городов, была перехвачена на глухом участке дороги отрядом всадников, чьи лица скрывали плотные тёмные капюшоны.

Пробуждение далось тяжело — голова гудела от боли, а воздух вокруг казался странно тёплым, напоённым незнакомыми, пряными ароматами, будто он оказался в самом сердце какой-то дикой, буйно цветущей местности. Открыв глаза, Русиэль не сразу понял, где находится: помещение, в котором он лежал, не имело потолка в привычном смысле слова — над ним раскинулось прямо открытое небо, обрамлённое зубчатыми, вулканического происхождения пиками гор, а стены зала, скорее вырезанные прямо в скальной породе, чем возведённые кладкой, были испещрены прожилками застывшей лавы, тускло мерцавшими рыжим в свете заходящего солнца. Пол устилали толстые, роскошные ковры, сотканные из шерсти какого-то неведомого горного зверя и выкрашенные в глубокие, огненные оттенки — багровый, охряный, золотистый, — а вдоль стен, куда хватало взгляда, свисали длинные полотнища ткани, столь тонкой и невесомой, что казались сотканными не из нитей, а из самого дыма, колышущегося при малейшем движении воздуха.

Воздух был суше и теплее, чем в тёмных землях, — материк драконов, спрятанный за неприступным горным кряжем, славился этим климатом с незапамятных времён, а сама Долина, куда Русиэля доставили без его ведома, считалась местом, недоступным ни одному смертному на протяжении тысячелетий: зелёная, неожиданно плодородная низина в самом сердце вулканического кряжа, обогреваемая горячими источниками и естественным теплом самой земли, где буйно цвела растительность, немыслимая для столь сурового горного ландшафта, — гигантские, огненно-алые цветы, чьи лепестки, по слухам, никогда не увядали, стада алландских рысей, дремлющих на тёплых камнях у подножия скал.

— Очнулись, советник, — произнёс низкий, властный голос откуда-то сверху, и когда зрение Русиэля наконец сфокусировалось, он обнаружил себя лежащим на полу просторного зала, а перед собой — высокого, статного мужчину с иссиня-чёрными волосами, ниспадающими на плечи безупречными, тяжёлыми прядями, облачённого в тяжёлые, тёмно-алые с золотой нитью одеяния, какие пристало носить лишь особе царственной крови — многослойные, расшитые узором из переплетающихся языков пламени, с воротником, отделанным чешуёй, судя по всему, снятой с собственной драконьей ипостаси, — и глазами, в которых, казалось, тлело живое, неугасающее пламя, змеевидными, с прямым зрачком, как у всего его народа.

— Где я? — хрипло выдавил Русиэль, пытаясь подняться, но тело всё ещё плохо слушалось после долгого беспамятства.

— В Долине Драконов, — последовал ответ, и Русиэль, услышав это, похолодел, несмотря на удушающую жару зала. — А перед вами — Ченеро, король этих земель. Полагаю, представляться дальше нет нужды.

Пока Русиэль пытался осмыслить услышанное, в дальнем конце зала, за полупрозрачными завесами дымчатой ткани, угадывалось движение — там, судя по смутным силуэтам и тихим, приглушённым голосам, располагались покои, где коротали дни многочисленные любовницы драконьего короля, ни одна из которых так и не удостоилась чести стать его истинной парой за без малого две тысячи лет правления. Русиэль, уловив это движение краем глаза, поспешно отвёл взгляд, не желая своим излишним любопытством разгневать хозяина этих земель.

— Зачем вы искали мою давнюю знакомую? — без предисловий спросил Ченеро, усаживаясь на массивный, тёплый на вид каменный трон, больше напоминавший естественный уступ скалы, обточенный веками использования, чем произведение искусства.

— Я искал свою покойную жену, — осторожно произнёс Русиэль, поднимаясь на ноги под пристальным, оценивающим взглядом дракона. — Эльфийку по имени Светлина.

При звучании этого имени лицо Ченеро изменилось так резко, так явно, что даже сквозь собственное потрясение и страх Русиэль не мог этого не заметить, — выражение древнего, царственного лица на мгновение исказилось смесью боли, узнавания и с трудом сдерживаемой ярости, а огонь в его глазах на миг разгорелся ярче, опаснее.

— Расскажите мне о ней, — потребовал Ченеро, и в голосе его прозвучало напряжение, явно стоившее ему немалых усилий сдерживать. — Всё, что знаете. Как вы встретились, какой она была, как жила все эти годы вдали от меня.

Русиэль, чувствуя, что отступать уже некуда, поведал свою историю — о случайной встрече со Светлиной в столице много лет назад, о её печальных, задумчивых глазах, о годах, что они прожили вместе, о рождении дочери, о её смерти от человеческой хвори десять лет назад. Ченеро слушал, не перебивая, а когда рассказ подошёл к концу, заговорил сам — медленно, с той тяжестью в голосе, что выдавала многовековую, невыплаканную боль.

— Она была моей истинной парой, советник, — произнёс он наконец. — Эльфийкой удивительной силы духа, сбежавшей от меня из-за собственной моей глупости и высокомерия. Я не понял вовремя, кем она была для меня, отнёсся к ней как к очередной мимолётной связи, а когда наконец осознал свою ошибку — она была уже далеко, и найти её следы оказалось немыслимо трудной задачей даже для короля драконов. У неё был ребёнок от меня, советник. Дочь, которую она скрыла от всего мира, опасаясь, должно быть, моего собственного двора не меньше, чем моего безразличия. Скажите мне правду — у вашей покойной жены была дочь?

Слова эти обрушились на Русиэля тяжестью, от которой у него перехватило дыхание, — вся его прежняя жизнь, весь смысл его брака, всё то немногое, что он знал о загадочном прошлом жены, в одно мгновение начинало рассыпаться прахом перед лицом этого чудовищного, невозможного откровения. Однако страх за настоящую дочь — за Велли, чью жизнь могло разрушить одно опрометчивое признание перед этим древним, охваченным тысячелетней тоской существом, — пересилил всякую честность.

— У меня есть дочь, — выдохнул Русиэль, чувствуя, как голос предательски дрожит, а разум лихорадочно ищет выход из ловушки, в которую он сам себя загнал одним неосторожным признанием. — Но не от Светлины. Дочь родилась значительно позже, от другого брака, уже здесь, в тёмных землях. Рыжеволосая девушка, воспитанница… воспитанница моей покойной сестры, которую я взял под опеку после её смерти.

— Как её зовут? — требовательно спросил Ченеро, шагнув ближе, и в глазах его горела та же отчаянная, нетерпеливая надежда.

— Аллура, — произнёс Русиэль, и имя это, сорвавшись с губ, показалось ему клеймом лжи, которое он теперь обязан был нести до конца. — Она учится в Академии тёмных искусств, в столице.

— Аллура, — тихо повторил Ченеро. — Моя дочь.

Прежде чем продолжить разговор, Ченеро, судя по всему, вспомнив о законах гостеприимства, распорядился накрыть для гостя стол — слуги, бесшумно скользящие по залу в лёгких, огненных оттенков одеяниях, внесли блюда, поражающие воображение своим разнообразием: жареное мясо неизвестного Русиэлю зверя, приправленное огненными специями настолько щедро, что от одного запаха на глазах выступали слёзы; сладкие, обжигающе горячие лепёшки с начинкой из плавленого сыра; фрукты, каких Русиэль прежде не видел, — багровые, будто светящиеся изнутри собственным огнём, с мякотью, тающей на языке подобно сладкому пламени; и вино, поданное не охлаждённым, как принято в тёмных землях, а подогретым почти до кипения, отчего в бокале плясали крохотные, завораживающие огоньки.

— Ешьте, советник, — произнёс Ченеро, впрочем, без прежней теплоты в голосе, вновь погружаясь в собственные, тяжёлые размышления. — Драконье гостеприимство, что бы вы обо мне ни думали, не распространяется на морение гостей голодом.

Договорить он не успел — в этот самый момент до него донёсся отдалённый шум: вести из Тёмной академии. Срочные.

Тем временем в самой академии обнаружили тело — молодая студентка с третьего курса лежала на полу с тем же узором ритуальных символов.

Глава 47. Послание в крови

Тело обнаружили на рассвете, в одном из заброшенных, давно пустующих служебных помещений академии — тесной каморке в подвале хозяйственного крыла, куда прежде складывали ненужный инвентарь: сломанные парты, треснувшие котлы для зелий, старые, изъеденные молью гобелены, снятые со стен десятилетия назад да так и не выброшенные. Теперь сюда редко заглядывал хоть кто-то, кроме младших домовых духов, отвечавших за уборку по расписанию раз в неделю, — и именно один из них, явившись по обычному графику проверить содержимое каморки, обнаружил там жертву с таким пронзительным, полным ужаса визгом, что переполошил половину хозяйственного крыла, прежде чем кто-либо из смертных обитателей академии успел разобрать, что происходит.

Жертвой на этот раз стала молодая служанка из кухонного персонала — девушка, чьё имя компания так и не узнала, но чью судьбу тем острее восприняла Геруда, знавшая почти каждого, кто хоть раз работал под её началом. Тело лежало в самом центре комнаты с тем же, уже слишком хорошо знакомым узором ритуальных символов, вырезанных с методичной, безжалостной аккуратностью, — но было в этом убийстве и нечто новое, чего прежде компания не видела своими глазами.

Каморка, куда компанию впустили лишь по особому разрешению Гектара, вместе с самим ректором и подоспевшим Лодгаром, оказалась тесным, пыльным помещением без окон площадью не больше десяти шагов в поперечнике, освещённым единственным магическим светильником, дающим тусклый, дрожащий свет, отчего тени по углам казались особенно густыми, живыми, будто готовыми в любой момент шевельнуться. Стены, сложенные из грубого, необработанного камня, хранили на себе десятилетия сырости и плесени — тёмные, расползающиеся пятна, напоминавшие причудливые, зловещие узоры сами по себе, — а воздух здесь застоялся настолько, спёртый и тяжёлый, что каждый вдох давался с трудом, смешивая в себе запах пыли, сырости и — куда более отчётливо, чем в прежних случаях, — свежей, ещё не свернувшейся крови.

Именно на одной из этих стен, прямо над телом, обнаружилась надпись, выведенная кровью самой жертвы: неровные, торопливые буквы, складывающиеся в единственное слово — «Аллура», — но, в отличие от прежних, беспорядочных ритуальных символов, эта надпись была выполнена с почти каллиграфической выверенностью, будто убийца, оставляя это послание, действовал уже не в спешке страха быть застигнутым, а с полным, холодным спокойствием человека, уверенного в собственной безнаказанности.

— Это за мной, — прошептала Аллура, отступая на шаг, будто сама эта надпись могла до неё дотянуться, а лицо её, обычно румяное и жизнерадостное, теперь побелело настолько, что веснушки на нём проступили особенно резко, отчётливо. — Он пишет прямо обо мне. Значит, он знает моё имя. Знает, что я здесь.

Голос её дрожал настолько сильно, что Риго, стоявший рядом, машинально шагнул ближе, будто одним своим присутствием мог оградить её от этой невидимой, но уже слишком реальной угрозы, а рука его непроизвольно легла на предплечье, туда, где под тканью рукава скрывалась фамильная татуировка — жест, ставший для него почти инстинктивным всякий раз, когда речь заходила о защите.

— Мы не позволим ему подобраться к тебе, — процедил он, и в голосе его звучала та холодная, отточенная ярость, что выдавала в нём не просто встревоженного друга, а человека, чья природа с рождения была настроена на защиту любой ценой.

— Откуда он вообще узнал моё имя? — Аллура повернулась к остальным, и в глазах её читалась паника, смешанная с отчаянным желанием понять хоть что-то в этом кошмаре. — Я никому его не называла, кроме вас. Разве что…

Она осеклась, машинально прикусив нижнюю губу — привычка, появлявшаяся у неё в минуты сильного волнения ещё с тех пор, как Велли впервые заметила её месяцы назад, — и не договорила, хотя все присутствующие прекрасно поняли, о чём она подумала: если убийца знал её имя, значит, он был куда ближе к их компании, чем кто-либо смел предположить, возможно, даже среди тех, кому они доверяли.

— Ты не виновата в том, что кто-то знает твоё имя, — тихо произнесла Велли, стараясь звучать твёрже, чем чувствовала себя на самом деле, и машинально коснулась собственного запястья, где под кожей, казалось, уже начинало едва заметно покалывать — привычная реакция на нарастающую тревогу, которую она сама научилась распознавать за последние месяцы.

— Легко тебе говорить, — вырвалось у Аллуры резче, чем она, судя по всему, хотела, и тут же, устыдившись собственной вспышки, она виновато опустила глаза. — Прости. Просто я…

— Не извиняйся, — мягко перебила Ариэль, обнимая подругу за плечи. — Ты имеешь полное право злиться. Мы бы на твоём месте тоже сходили с ума от страха.

Компания явилась к Лодгару тем же вечером, в полном составе, требуя ответов, которых он, судя по измученному, осунувшемуся лицу, и сам не мог дать в полной мере. Кабинет его, обычно опрятный, теперь являл собой картину плохо скрываемого хаоса — груды бумаг на столе, полуразвёрнутые карты города с пометками мест преступлений, чашка давно остывшего, забытого чая.

— Вы ошибаетесь насчёт герцога, — произнёс он наконец, устало опускаясь на стул в своём кабинете и потирая переносицу тем жестом, что выдавал в нём крайнюю степень усталости. — Обстоятельства его… возвращения куда сложнее, чем вы предполагаете, но поверьте мне на слово: похищения не было. Больше я не вправе сказать, как бы отчаянно вы ни настаивали.

— А что насчёт этой надписи? — потребовала Велли, чувствуя, как собственные нервы натянуты до предела. — Насчёт того, что убийца знает имя Аллуры?

Лодгар долго молчал, разглядывая присутствующих с тем тяжёлым, взвешивающим вниманием, что выдавало человека, вынужденного балансировать между необходимостью защитить и невозможностью раскрыть всю правду.

— Ей грозит серьёзная опасность, — произнёс он наконец. — Начиная с этой самой ночи, я настаиваю на её постоянной, непрерывной охране — днём и ночью, без единого исключения. Никаких прогулок в одиночестве, никаких отклонений от привычного маршрута.

— А если охраны окажется недостаточно? — тихо спросил Кан, машинально теребя мочку уха — жест, свойственный ему всякий раз, когда тревога брала верх над обычной беспечностью, а голос его, обычно лёгкий и ироничный, прозвучал непривычно серьёзно.

— Тогда мы удвоим усилия, — твёрдо ответил Лодгар, хотя в глазах его промелькнула тень сомнения, не укрывшаяся от внимательного взгляда Велли, привыкшей за месяцы совместных занятий читать его лицо куда лучше, чем он, вероятно, сам подозревал.

— А если и этого окажется мало? — не унималась Аллура, и в голосе её прорвалось что-то похожее на отчаяние. — Что, если он просто ждёт удобного момента, а мы все тут делаем вид, что можем его остановить?

Никто не нашёл в себе слов для ответа на этот вопрос — тишина, повисшая в кабинете, была куда красноречивее любых заверений.

В то же самое время, в далёкой Долине Драконов, Ченеро отдавал собственные распоряжения — призвав к себе доверенного дракона, чья личина позволяла ему свободно передвигаться среди смертных, не привлекая лишнего внимания, он велел немедленно отправиться в столицу Тёмной империи и установить личность девушки по имени Аллура, не раскрывая, впрочем, истинной цели этих поисков никому, кроме самого посланника.

— Найди её, — велел король, и в голосе его звучала тысячелетняя, неутолённая тоска отца, наконец обретшего надежду на воссоединение с потерянной кровью. — И доставь мне весть о её благополучии, прежде чем я решу, как действовать дальше.

Глава 48. Первая странность

Убийство, произошедшее прямо в стенах академии, изменило атмосферу Тантариума — там, где прежде тревога ощущалась лишь фоном, теперь она стала почти осязаемой, и Лодгар, воспользовавшись коротким затишьем между занятиями, отыскал Аллуру в ректорском саду, надеясь разговорить её о прошлом в обстановке, не столь пугающей, как официальный кабинет.

— Расскажите мне о своей бабушке, — попросил он мягко, устраиваясь на скамье рядом с ней. — Не для протокола. Просто хочу лучше понять, откуда вы родом.

Аллура, поначалу настороженная этой просьбой, постепенно разговорилась, и по мере рассказа лицо её светлело тем особым, ностальгическим теплом, что обычно сопровождает воспоминания о доме.

— Дом наш стоял на отшибе небольшой деревушки, — начала она, — в добрых двух часах езды от ближайшего города, если ехать на телеге, а не верхом. Просторный, двухэтажный, из светлого камня, с высокой крышей, крытой красной черепицей, — единственный такой дом на много миль вокруг, остальные соседи ютились в деревянных избах. Бабушка говорила, что дом достался ей от родителей, хотя, зная теперь правду о её истинной природе, я подозреваю, что это, как и многое другое в её рассказах, было просто удобной легендой.

Она рассказала о саде, окружавшем дом, — не столько декоративном, сколько практическом, засаженном грядками целебных трав вперемешку с плодовыми деревьями, чей аромат в пору цветения разносился, казалось, на всю округу; о старом дубе на заднем дворе, чью крону Аллура облюбовала в детстве для тайных убежищ, откуда наблюдала за деревенской жизнью, оставаясь незамеченной; о просторной кухне, где бабушка часами колдовала над отварами и настойками, наполняя весь дом густыми, пряными ароматами трав, дыма и чего-то ещё, неуловимо чужеродного, чему Аллура в детстве не придавала значения.

— А дом внутри как выглядел? — тихо спросил Лодгар, впитывая каждую деталь с той внимательностью, что выдавала в нём куда более серьёзный интерес, чем обычная светская беседа.

— Богаче, чем полагалось бы обычной травнице, — призналась Аллура. — Ковры на полу, гобелены на стенах — не самые роскошные, но явно недешёвые. У меня была своя комната с настоящей кроватью под балдахином, полки, забитые книгами и игрушками, каких у соседских детей отродясь не водилось. Соседи вечно перешёптывались, откуда у бабушки такие средства, но вслух никогда не спрашивали — то ли из уважения, то ли из смутного, необъяснимого страха перед ней.

Она вспомнила и несколько странных, забавных случаев из детства, которым тогда не придавала особого значения: однажды, лет в семь, она застала бабушку разговаривающей с пустой комнатой — точнее, как ей тогда показалось, с пустой, — но стоило Аллуре войти, бабушка резко замолчала, а в воздухе на миг повис запах палёной серы, объяснённый впоследствии как «неудачный эксперимент с зельем». В другой раз, играя во дворе с соседскими детьми, маленькая Аллура умудрилась подпалить себе рукав платья, задев одну из бабушкиных свечей, — и вместо ожога на коже осталось лишь странное, едва заметное тепло, будто пламя её не тронуло вовсе, хотя ткань сгорела дотла.

— А ещё, — добавила Аллура, посерьёзнев, — у неё иногда бывали гости по ночам. Тихие, неприметные, все в тёмных плащах, закрывающих лицо. Я никогда не видела их толком — бабушка всегда отправляла меня спать пораньше в такие вечера, а утром в доме стоял тот самый, палёный запах, что я запомнила с того случая с пустой комнатой.

Аллура, разговорившись, вспомнила и другие детали, прежде казавшиеся ей случайными, но теперь, после откровений о собственном происхождении, обретавшие совершенно новый, тревожный смысл. Территория вокруг дома, помимо привычного сада с целебными травами, включала и небольшую, обнесённую отдельным забором рощицу — место, куда бабушка строго-настрого запрещала ходить одной, ссылаясь на «ядовитые грибы» и «капканы для лисиц». Лишь однажды, лет в девять, ослушавшись запрета из чистого детского любопытства, Аллура пробралась туда тайком — и обнаружила посреди рощицы небольшую каменную площадку, испещрённую полустёртыми временем узорами, до странности похожими на те самые символы, что она видела впоследствии на собственном медальоне. Испугавшись неведомо чего, она тогда убежала прочь и никогда больше не решалась вернуться туда одна.

— А ещё был случай с зеркалом, — вспомнила Аллура с невольной, короткой улыбкой, несмотря на тяжесть разговора. — В моей комнате висело старое, потускневшее зеркало, доставшееся, по словам бабушки, от прабабки. Однажды ночью, лет в шесть, я проснулась и увидела в нём отражение — не своё, а чьё-то чужое, с фиолетовыми глазами и странной, чешуйчатой кожей на висках. Закричала так, что бабушка прибежала посреди ночи, а зеркало на следующий же день исчезло из моей комнаты без единого объяснения. Тогда я решила, что мне просто приснился кошмар, но теперь…

Она не договорила, но Лодгар, слушавший этот рассказ с нарастающим, тщательно скрываемым напряжением, отметил про себя ещё одну деталь, складывающуюся в общую, пугающую картину.

Была в детстве Аллуры и куда более забавная сторона, впрочем, — истории, которые она рассказывала теперь с искренним, тёплым смехом, несмотря на весь драматизм окружающих обстоятельств. Однажды, лет в восемь, она вместе с соседскими мальчишками решила устроить во дворе «рыцарский турнир» на самодельных деревянных мечах, и в пылу сражения умудрилась опрокинуть бабушкин котёл с только что сваренным зельем прямо на голову одному из противников, отчего у бедного мальчугана на неделю выросли ярко-синие волосы, к вящему восторгу всей деревенской детворы и негодованию его собственной матери. В другой раз, стащив без спросу горшочек мёда из бабушкиных запасов, маленькая Аллура настолько увлеклась лакомством, что уснула прямо в кладовой, перепачканная с ног до головы, — и бабушка, обнаружив её там наутро, вместо ожидаемой строгой отповеди лишь долго и заливисто хохотала, назвав внучку «маленьким медвежонком», прозвище, прижившееся в доме на добрые несколько лет.

— Она вообще редко сердилась на меня по-настоящему, — тихо добавила Аллура, и в голосе её прозвучала неподдельная нежность. — Даже когда я откровенно проказничала. Будто боялась хоть чем-то омрачить моё детство, компенсируя мне что-то, чего я сама тогда не понимала.

— А сама она откуда родом? — Лодгар постарался, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее, хотя внутренне весь обратился в слух.

— Никогда не рассказывала, — Аллура покачала головой. — Я как-то спросила у соседей, давно ли они знают бабушку, и старая мельничиха, прожившая в тех краях всю жизнь, ответила, что бабушка жила там ещё до её собственного рождения, всегда в этом самом доме, всегда одна — если не считать редких гостей да, позже, самой Аллуры.

Спустя три дня стража обнаружила ещё одно тело, с обрывком ткани с вышитым на нём незнакомым, чужеземным гербом.

Глава 49. Ложный след

Обрывок ткани с чужеземным гербом взбудоражил расследование сильнее любой предыдущей находки — капитан Крагг, изучив узор через своих осведомителей в торговых гильдиях, довольно быстро выяснил, что подобный герб принадлежал одному из мелких, давно обедневших дворянских родов на границе с Фуокигниэлем, чей единственный ныне живущий представитель — некий барон Освель — незадолго до убийств действительно прибыл в Тантариэль по торговым делам.

— У нас есть подозреваемый, — сообщил Крагг Лодгару при следующей встрече, впервые за недели расследования позволив себе тень удовлетворения в голосе. — Барон остановился в гостинице неподалёку от места последнего убийства, приехал один, без свиты, что для дворянина его положения крайне необычно.

Ареста барона Освеля хватило, чтобы город на несколько дней вздохнул с облегчением — слухи о поимке убийцы разлетелись быстрее, чем стража успела завершить полноценный допрос, и даже в академии, куда весть дошла с обычным опозданием, царило непривычное, но приятное ощущение развязки.

— Значит, всё закончилось? — с надеждой спросила Аллура, когда компания обсуждала новости за ужином.

— Не спеши радоваться, — мрачно заметил Риго, чьё чутьё Хранителя редко подводило в подобных вопросах. — Слишком быстро всё сложилось. Настоящие преступники редко попадаются так удобно.

Опасения Риго подтвердились уже на следующий день: допрос барона Освеля, проведённый лично капитаном Краггом в присутствии Лодгара, выявил алиби, не оставлявшее никаких сомнений в невиновности задержанного, — в ночь последнего убийства барон, как выяснилось, находился в компании доброй дюжины свидетелей на приёме у одного из городских торговых домов, где его присутствие подтвердили не только простые гости, но и сам хозяин приёма, человек безупречной репутации.

— Герб оказался простым совпадением, — с плохо скрываемой досадой признал Крагг, отпуская барона на свободу с формальными извинениями. — Или, что куда вероятнее, ловушкой, нарочно оставленной убийцей, чтобы отвлечь наше внимание в неверном направлении, пока мы теряем драгоценное время на пустые допросы.

Лодгар, слушая это признание, лишь мрачно кивнул, чувствуя, как собственные его подозрения, до сих пор казавшиеся слишком смелыми, чтобы озвучивать их вслух, обретают всё более пугающую убедительность: убийца, кем бы он ни был, действовал не просто жестоко, но и умно, расчётливо, будто заранее предвидя каждый шаг расследования и готовя ответные ходы задолго до того, как стража успевала их сделать.

— У нас на руках либо чрезвычайно хитрый одиночка, либо целая организация, снабжающая его информацией изнутри самого расследования, — поделился он своими подозрениями с профессором Кресцидой тем же вечером. — Слишком многое складывается слишком удобно для стороны, которую мы должны выслеживать, а не наоборот.

— Вы полагаете, среди нас есть предатель? — Кресцида нахмурилась, явно не желая допускать подобную мысль, но и не находя достаточных оснований её отвергнуть.

— Я полагаю, — тихо ответил Лодгар, — что нам следует быть куда осторожнее с тем, кому мы доверяем детали расследования впредь.

Слова эти, произнесённые с тяжёлой, невысказанной тревогой, оказались пророческими куда быстрее, чем кто-либо мог предположить.

Глава 50. Битва за мелочи

Разрыв с Риго дался Эни куда тяжелее, чем она готова была показать хоть кому-то, — а появление Аллуры, обаятельной, солнечной, будто бы намеренно созданной служить живым укором собственной, куда более колючей натуре Эни, лишь растравляло рану, не давая ей затянуться.

Месть Эни, при всей своей мелочности, отличалась изощрённой методичностью — она никогда не переходила к открытым оскорблениям при свидетелях, предпочитая уколы куда более тонкие, трудноуловимые: то «случайно» опрокидывала на Аллуру бокал во время общего обеда, то распространяла среди курса слухи о «провинциальном происхождении», намекая на низкое положение соперницы, то, воспользовавшись моментом, когда Аллура отлучилась из общей гардеробной, незаметно подменивала её любимую заколку на дешёвую подделку, а после с наигранным сочувствием интересовалась, откуда у бедной девочки такие «непрезентабельные» аксессуары.

— Она специально это делает, — жаловалась Аллура компании после очередного подобного инцидента, разглядывая безнадёжно испорченное чернилами домашнее задание. — Я точно оставляла тетрадь на своей полке, а теперь она вся в кляксах, будто кто-то нарочно её уронил в чернильницу.

— Доказательств у нас всё равно нет, — мрачно заметил Риго, чьё лицо при упоминании подобных инцидентов неизменно темнело. — А если мы обвиним её напрямую без доказательств, выйдет только хуже.

Наблюдая за этим негласным противостоянием со стороны, Велли не могла отделаться от двойственного чувства: с одной стороны, мелочность и злопамятность Эни искренне раздражали, особенно учитывая, что Аллура ни в чём перед ней не провинилась, кроме того что понравилась Риго, — но с другой, помня недавнее откровение Эни о холодном детстве под утёсом родового замка, Велли всё чаще ловила себя на невольном сочувствии к соседке, чья жестокость казалась теперь не врождённой злобой, а отчаянной, неуклюжей попыткой удержать хоть что-то стабильное в мире, где даже собственные чувства всегда полагалось прятать за маской безупречности.

Кульминация этой тихой войны наступила однажды вечером, когда Эни, вернувшись в комнату позже обычного и явно не подозревая, что застанет там кого-то, кроме привычных соседок, обнаружила Аллуру, зашедшую одолжить у Ариэль учебник по магоматике. Момент этот, при всей своей случайности, обернулся неожиданной, почти взрывной стычкой.

— Тебе что, своей комнаты мало, чтобы ещё и здесь околачиваться? — процедила Эни, захлопывая за собой дверь с куда большей силой, чем требовалось.

— Я на минуту, — Аллура вскинула подбородок, впервые за всё время их негласного противостояния решив дать отпор напрямую. — И, честно говоря, я устала притворяться, что не замечаю твоих выходок. Испорченная тетрадь, украденная заколка, слухи за спиной — думаешь, я не понимаю, чьих это рук дело?

— Не представляю, о чём ты, — Эни изобразила ледяное безразличие, хотя предательский румянец, выступивший на бледных скулах, выдал её с головой.

— Представляешь, — тихо, но твёрдо возразила Аллура. — Я не отбивала у тебя Риго нарочно, Эни. Так получилось. Мне жаль, что тебе больно, правда жаль, — но я не заслуживаю того, чтобы расплачиваться за чужую боль каждый день.

Тишина, повисшая после этих слов, была густой, напряжённой — Эни застыла на месте, будто прямота этого признания застала её врасплох сильнее любого встречного оскорбления, к которым она давно привыкла и умела парировать с лёгкостью.

— Ты вообще ничего не понимаешь, — произнесла она наконец, и в голосе её впервые прозвучала не привычная надменность, а нечто куда более уязвимое. — Дело не в Риго. Дело в том, что ты явилась из ниоткуда, без единой заботы в мире, и все вокруг тебя полюбили в первую же неделю, а я… — она осеклась, будто устыдившись собственной откровенности, и тут же взяла себя в руки, вновь пряча слабость под привычной ледяной маской. — Впрочем, неважно. Забирай свой учебник и уходи.

Аллура, ошеломлённая этим неожиданным, почти невольным признанием, так и не нашла в себе слов для ответа, а Эни, не дожидаясь реакции, скрылась за пологом своей кровати, всем видом давая понять, что разговор окончен.

— Она несчастна, — тихо сказала Аллура позже той же ночью, пересказывая инцидент компании. — По-настоящему несчастна. И мне почти жаль её, хотя она превратила последний месяц в ад.

— Жалость к ней ничего не изменит, — заметил Риго мрачно. — Она сама выбирает быть такой, какая есть.

— Может быть, — задумчиво отозвалась Велли, вспоминая собственный разговор с Эни в тот вечер отработок. — А может, просто никто никогда не показывал ей, что можно быть другой.

Глава 51. Уколы сердца

Боль от отвержения на балу не отпускала Велли даже спустя недели - каждый раз, случайно сталкиваясь в коридоре с тем, кого вся академия по-прежнему звала герцогом, она чувствовала предательский укол в груди.

— Ты снова о нём думаешь, - заметила Ариэль однажды вечером, наблюдая, как подруга рассеянно ковыряет вилкой остывший ужин, ни разу не поднеся её ко рту. - По лицу вижу.

— Не думаю, - соврала Велли, тут же смутившись под насмешливо-понимающим взглядом подруги. - Просто устала.

— Ага, конечно, - фыркнула Ариэль. - Знаешь, что мне кажется странным? Он ведь даже не пытается объясниться, не ищет встречи, будто для него ничего и не было.

Разговор этот прервал шумный, взвинченный Кан, ворвавшийся в столовую с видом человека, только что переживившего крупную ссору.

— Ты вообще меня слушаешь, когда я говорю? - процедил Кан, усаживаясь напротив Ариэль с плохо скрываемым раздражением. - Я двадцать минут ждал тебя у библиотеки, а ты преспокойно сидела здесь с Велли.

— Прости, я закрутилась, - попыталась оправдаться Ариэль, но в голосе её не было и капли раскаяния.

— Может, я откладываю, потому что ты в последнее время требуешь слишком много внимания! - не осталась в долгу Ариэль, вскакивая из-за стола. - Прости, что у меня, кроме тебя, есть ещё и подруга, которой сейчас плохо!

Она унеслась прочь, оставив Кана стоять в растерянном, обиженном молчании, а Велли, невольно ставшая свидетельницей этой вспышки, поняла: собственные её сердечные тревоги были далеко не единственной драмой, разворачивающейся в их маленькой компании.

Куда более сложной оказалась ситуация с Риго - тот, вопреки собственным ожиданиям, обнаружил, что растущее внимание Редгарда к Аллуре причиняет ему боль, куда более острую, чем он готов был признать даже самому себе.

— Ты хоть понимаешь, что он никогда не сможет быть с тобой открыто? - процедил он, застав их двоих за очередной тихой беседой в саду. - У него договор, обязательства перед целой империей.

— А ты, значит, лучше знаешь, что я для него значу? - вспыхнула Аллура, задетая этим выпадом сильнее, чем хотела показать. - Может, тебе просто невыносимо смотреть, как я улыбаюсь кому-то, кроме тебя?

Риго осёкся, будто получив пощёчину собственными же необдуманными словами.

— Может, и так, - произнёс он тихо, с той хриплой откровенностью, что прорывалась в нём крайне редко. - Может, я до сих пор не могу спокойно смотреть, как ты рядом с другим, хотя, видят демоны, я не имею на это никакого права после того, как сам всё испортил с Эни.

Эни, между тем, следившая за метаниями бывшего возлюбленного с цепким, расчётливым вниманием, решила, что пришло время действовать. Улучив момент, когда Риго в одиночестве бродил по коридору неподалёку от библиотеки, она перехватила его с той грацией и уверенностью, что была её фирменной чертой.

— Ты выглядишь так, будто тебе нужна компания получше, чем собственные мрачные мысли, - произнесла она, склонив голову набок и одарив его взглядом, в котором читался откровенный вызов.

— Не сейчас, Эни, - устало отмахнулся Риго, но она, вопреки обыкновению, не отступила.

— А когда? - тихо спросила она, и в голосе её прозвучала непривычная, почти уязвимая нотка. - Знаешь, Риго, я много думала за эти месяцы. Возможно, я вела себя слишком гордо, когда ты выбрал её вместо меня. Но гордость - плохой советчик, когда речь идёт о том, чего действительно хочешь.

— Подумай об этом, - шепнула она ему на ухо, прежде чем отступить с довольной, полной обещания улыбкой на губах, оставляя его в смятении посреди опустевшего коридора.

Глава 52. Передышка на кухне

Тревога последних недель — и своя, и общая — измотала компанию настолько, что даже привычные вылазки в город потеряли часть былой привлекательности. Именно в такой вечер, когда никому не хотелось ни в таверну, ни на очередное дежурство, компания в полном составе — включая всё ещё непривычно тихого Кана и хмурую Ариэль, так и не помирившихся после последней ссоры, — оказалась на кухне у Геруды, куда их привело скорее отчаяние, чем аппетит.

Кухня в этот поздний час выглядела совсем иначе, чем в часы обычной суматохи обеда, — исполинские котлы, обычно кипящие и булькающие в унисон, стояли остывшими, начищенные до блеска медные сковороды свисали с потолочных балок ровными рядами, поблёскивая в свете нескольких оставленных на ночь магических светильников, а воздух, всё ещё пропитанный ароматами прошедшего дня — жареным мясом, свежим хлебом, пряными травами, — создавал ту особую, уютную атмосферу, что редко встретишь где-либо ещё в мрачных стенах академии. По углам кухни хлопотали кухонные духи-помощники — крохотные, юркие существа, чем-то похожие на домовых, но специализирующиеся исключительно на готовке, — деловито протирая последнюю посуду и негромко переговариваясь между собой на своём особом, щебечущем языке, понятном разве что самой Геруде.

— Явились, — Геруда, не оборачиваясь от исполинского котла, в котором булькало что-то ароматное, кивнула в сторону свободного угла кухни. — Садитесь там, мешать не будете.

— Мы просто… не знали, куда пойти, — призналась Велли.

— Знаю я это состояние, — Геруда наконец обернулась, вытирая исполинские ладони о фартук. — Когда сердце болит, а поговорить не с кем, ноги сами ведут на кухню. У троллей так заведено испокон веков — горе заедают, а не заговаривают.

Она без лишних слов принялась накрывать компании импровизированный стол прямо на разделочной тумбе — миски с наваристым супом, свежий, ещё тёплый хлеб, кувшин компота из тех самых южных фруктов, что закупали к балу и чей запас, судя по всему, ещё не иссяк, а следом, чуть подумав, добавила блюдо жареных орехов в меду — «для сладкого, раз уж вечер такой тяжёлый выдался».

— Ты чего с Каном не разговариваешь? — напрямую спросила Геруда у Ариэль, ничуть не смущаясь бестактности вопроса.

— Мы поссорились, — буркнула Ариэль.

— Значит, помиритесь, — невозмутимо отрезала Геруда. — У меня муж был тролль, царствие ему в горах, мы с ним по сорок раз на дню ссорились и мирились, и что? Прожили вместе три века душа в душу. Ссора — не конец, а просто способ узнать друг друга получше.

Слова эти, произнесённые с грубоватой, но искренней уверенностью, странным образом подействовали — Ариэль, отставив миску, вдруг встала и, ни слова не говоря, обошла стол, усевшись рядом с Каном.

— Прости, что я всё время убегаю, — тихо произнесла она. — Просто Велли сейчас так плохо, а ты вроде бы всегда в порядке, вот я и…

— Я не всегда в порядке, — тихо признался Кан. — Просто хорошо это скрываю.

Они помирились там же, на кухне, под одобрительное, хоть и притворно безразличное фырканье Геруды, а Велли, наблюдая за этой сценой, впервые за долгие недели позволила себе слабую, но искреннюю улыбку.

Разговор, впрочем, вскоре свернул к теме, тяготившей всех присутствующих, — убийствам, продолжавшим будоражить и город, и саму академию.

— Знаете, что я вам скажу, — вдруг произнесла Геруда, присаживаясь на низкую скамью напротив компании и складывая исполинские руки на коленях. — За все годы, что я готовлю для этой академии, повидала многое — и склоки студенческие, и преподавательские интриги, но такого страха, что сейчас в стенах поселился, не помню. Кухонные духи вон шепчутся, что чуют что-то неладное в самом воздухе, а они, поверьте, редко ошибаются в подобных вещах — нюх у мелкого народца на потустороннее почище иного мага.

— А у тебя есть свои подозрения, кто это может быть? — осторожно спросила Велли.

Геруда надолго задумалась, разглядывая огонь под остывающим котлом.

— Смотрите, кто у нас в последнее время зачастил на кухню в неурочные часы, — произнесла она наконец. — Обычно я примечаю всех, кто ошивается здесь без дела, а тут вдруг несколько раз замечала одного из младших преподавателей — не буду называть имени, мало ли, обвиню зря, — что приходил за полночь, брал с собой сырое мясо, будто для какого-то опыта, а после ни разу не признался, зачем оно ему понадобилось. Может, и ничего страшного, а может, и есть в этом что-то, чего я пока не понимаю.

— Расскажи лучше про ректора, — предложила Ариэль, желая хоть немного разрядить мрачную атмосферу разговора. — Ты ведь, наверное, всех преподавателей давно знаешь.

Геруда, поддавшись на эту уловку, довольно усмехнулась, и следующий час прошёл в куда более лёгкой, почти семейной беседе — тролль-повариха, оказавшаяся неисчерпаемым источником академических баек, делилась историями, что не значились ни в одной официальной хронике Тантариума.

— Гектар, — начала она с явным удовольствием, — когда только поступил на службу ректором, лет сорок с лишним назад, умудрился в первую же неделю застрять в дымоходе собственного кабинета, пытаясь спасти залетевшую туда сову. Полдня доставали его оттуда, весь чёрный от сажи вышел, а виду не подавал, будто так и было задумано. С тех пор в академии шутят, что седина у него появилась не от возраста, а именно от того злополучного дымохода.

— А профессор Даргот? — с любопытством спросил Кан.

— О, этот в молодости был отчаянным дуэлянтом, — Геруда закатила глаза с притворным неодобрением. — Влюбился без памяти в одну ведьму с факультета иллюзий, да так неудачно, что дрался на дуэли с соперником прямо во внутреннем дворе, разнёс половину декоративных статуй. Ведьма, кстати, в итоге выбрала третьего — скромного артефактора, ни в каких дуэлях не замеченного. Даргот с тех пор стал куда суше и сдержаннее, но я-то помню его прежним — горячим, порывистым мальчишкой.

— А мадам Верлен? — не удержалась Аллура.

— Эта в юности сама танцевала при дворе Светлой империи, между прочим, — Геруда понизила голос, будто делясь настоящим секретом. — Оттуда и её бесконечное терпение к неуклюжим студентам — говорит, сама когда-то была такой же неловкой, пока не отточила мастерство годами практики. Правда, признаваться в этом прошлом не любит — слишком, говорит, давно это было, и слишком много воды утекло с тех пор.

— А профессор Кресцида? — полюбопытствовала Велли, заинтригованная этим неожиданным кладезем академических тайн.

Геруда на мгновение помрачнела, и весёлость в её голосе сменилась куда более сдержанной, уважительной интонацией.

— Кресцида потеряла всю семью во время демонического набега лет за двести до вашего рождения, — произнесла она тихо. — Оттого и стала ритуалисткой — говорит, изучает эту магию не из любопытства, а чтобы никто больше не пережил того, что пережила она сама. Строгая она не со зла, а потому что знает цену беспечности лучше многих.

Тишина, повисшая после этого признания, была уважительной, но недолгой — Ариэль, всегда чутко улавливавшая момент, когда разговор грозил свернуть в слишком мрачное русло, поспешила разрядить обстановку.

— А про тебя саму расскажи что-нибудь весёлое, — попросила она. — Не всё же нам про преподавателей слушать.

Геруда, польщённая этим интересом, охотно поделилась историей из собственного детства в горном клане — о том, как маленькая троллиха, вопреки строгому родительскому запрету, однажды забралась на самую высокую скалу деревни, чтобы «поймать облако руками», и застряла там на добрых полдня, пока весь клан не собрался внизу, наблюдая за её злоключениями с смесью тревоги и с трудом сдерживаемого смеха.

— Отец мой тогда сказал, — со смехом вспоминала Геруда, — что из меня выйдет либо великий воин, либо великая дурочка, а через день понял, что это, по сути, одно и то же у троллей.

Компания смеялась вместе с ней, и в этом общем, тёплом смехе, разделённом с существом, что видело в своей долгой жизни немало горя, но не утратило способности находить в ней и радость, было что-то по-настоящему исцеляющее.

Компания слушала эти истории с искренним, тёплым удовольствием, и хотя тревога о происходящем в замке никуда не делась, вечер этот, проведённый в уютном тепле кухни, среди ароматов супа и мёда, среди историй о давно минувшей молодости строгих преподавателей, подарил всем присутствующим то самое, столь необходимое чувство передышки, что позволяет собраться с силами перед новыми, ещё не наступившими испытаниями.

Глава 53. Тени в саду

Вокруг Аллуры, невзирая на все усилия сохранить видимость обычной академической жизни, начали появляться незнакомые лица — «новые студенты», как их называла компания между собой, чья выправка, слишком прямая осанка и цепкие, настороженные взгляды выдавали в них не первокурсников, а опытных воинов, приставленных драконьей стражей нести незримую охрану.

Примирение с Ариэль далось Кану непросто, но теперь, после вечера на кухне у Геруды, между ними установилось нечто более прочное, чем прежде, — они вновь начали находить время для совместных прогулок под звёздами, хотя тень общей тревоги теперь неизменно омрачала прежнюю беззаботность этих вечеров.

— Ты никогда не будешь на втором месте, — произнесла Ариэль однажды, устроившись рядом с ним на их привычном месте на крыше заброшенной башни, кутаясь в тёплую шаль поверх лёгкого домашнего платья — вечера становились всё прохладнее с приближением осени. — Просто иногда мир требует внимания сильнее, чем нам хотелось бы.

Куда сложнее обстояли дела у Велли. Лодгар, всё более погружённый в собственное расследование, стал реже находить время для их вечерних занятий, и хотя Велли понимала объективные причины этого, чувство одиночества от этого лишь усиливалось — а вместе с ним крепло и нечто иное, что она сама пока боялась называть вслух.

Занятие тем вечером, когда он наконец нашёл время прийти, началось непривычно поздно — солнце уже клонилось к закату, окрашивая ректорский сад в тёплые, медовые тона, а сам Лодгар, облачённый как обычно в простой тёмный китель, выглядел настолько уставшим, что Велли на мгновение засомневалась, стоит ли вообще требовать от него полноценной тренировки в таком состоянии.

— Простите за задержку, — произнёс он, устало опускаясь на скамью рядом с ней, с ощутимым опозданием, с тёмными кругами усталости под глазами, что выдавали бессонные ночи, проведённые за расследованием.

— Всё в порядке, — тихо ответила Велли, хотя голос её прозвучал глуше обычного. — Иногда мне кажется, что все вокруг слишком заняты своими тайнами, чтобы замечать чужую боль.

Слова эти вырвались резче, чем она сама рассчитывала, — и Велли тут же смутилась, отводя взгляд, но Лодгар, вместо того чтобы отшутиться или сменить тему, придвинулся ближе, глядя на неё с тем особым, внимательным вниманием, что она уже научилась узнавать как признак его подлинной, невысказанной заботы.

— Я замечаю твою боль, Веллариэль, — произнёс он тихо, останавливаясь прямо перед ней, — куда острее, чем ты можешь себе представить. Прости, что не могу разделить с тобой все свои тревоги. Но знай: ты никогда не останешься с этой болью совсем одна.

Он произнёс это с такой глубокой, неподдельной искренностью, что Велли почувствовала, как в груди что-то предательски дрогнуло, — не то жгучее, головокружительное тепло, что она испытывала в присутствии герцога, а нечто иное, спокойное и вместе с тем не менее сильное, будто под кожей теплился уголёк, готовый в любой момент разгореться в нечто большее, стоит лишь позволить себе задержаться на этой мысли чуть дольше необходимого.

— Спасибо, — прошептала она, встречаясь с ним взглядом дольше, чем требовала простая благодарность, и в этом коротком, наэлектризованном молчании между ними явственно повисло нечто новое — тонкая, едва уловимая нить взаимного, ещё не осознанного притяжения, что ни один из них пока не готов был признать даже самому себе.

Наринэ, устроившаяся неподалёку, вдруг подняла голову, разглядывая обоих с тем особым, понимающим прищуром, что, казалось, был доступен лишь фамильярам, видящим правду куда яснее своих хозяев, — и тихо, довольно заурчала, будто одобряя происходящее.

Тем временем в дальнем крыле академии, куда редко заглядывали посторонние, происходила встреча, о которой не знал никто из компании: Редгард, облачённый в простую, неприметную одежду вместо обычных парадных нарядов, дабы не привлекать лишнего внимания, отыскал Аллуру в укромном уголке библиотеки, куда та зашла в перерыве между занятиями под присмотром одного из «новых студентов», деликатно оставшегося ждать у входа.

— Я не должен находиться здесь с тобой наедине, — произнёс он тихо, придвигаясь тем не менее ближе, а не отдаляясь, и в глазах его читалась та же смесь тревоги и упрямой решимости, что Велли не раз замечала у него самого. — Мой отец пришлёт делегацию с очередным напоминанием о договоре, стоит слухам о нашем сближении дойти до дворца.

— Тогда зачем ты здесь? — так же тихо спросила Аллура, откладывая книгу, которую до этого рассеянно листала, не читая.

— Потому что не могу иначе, — признался Редгард, осторожно накрывая её ладонь своей поверх раскрытых страниц. — С тех пор, как я тебя встретил, весь остальной мир кажется мне куда менее важным, чем несколько минут рядом с тобой.

Глава 54. Кровь не спрячешь

Новое убийство потрясло академию сильнее прежних — не столько жестокостью, ставшей, к несчастью, уже привычной, сколько тем, что впервые жертвой стал не случайный горожанин, а один из тех самых «новых студентов», приставленных незримо охранять Аллуру: молодой дракон, чьё тело обнаружили прямо у главных ворот академии на рассвете, будто убийца намеренно демонстрировал, что никакая охрана не способна его остановить.

Рядом с телом, на этот раз не кровью, а выжженной прямо на брусчатке фразой, обнаружилась короткая, леденящая надпись: «Кровь не спрячешь под чужим именем».

Весть об этом мгновенно разнеслась по компании, собравшейся в тот вечер в комнате Велли и Ариэль в тягостном, придавленном страхом молчании. Аллура сидела на кровати, обхватив колени руками, — поза, в которой Велли уже не раз видела её за последние недели, поза человека, пытающегося физически удержать себя от рассыпания на части.

— Я больше не могу просто сидеть и ждать, пока меня найдут, — выпалила она наконец, и в голосе её прорвалось отчаяние, копившееся, судя по всему, уже давно. — Каждую ночь я боюсь заснуть, каждое утро жду новых вестей об очередной смерти, и каждый раз это моя вина, потому что он ищет меня, а страдают другие люди!

— Это не твоя вина, — тут же возразила Велли, но Аллура лишь покачала головой, не веря.

Риго, до того молчаливо сидевший в углу комнаты, вдруг поднялся — резко, будто приняв какое-то трудное для себя решение, и то, что связывало их всех вместе на протяжении этих месяцев — страх, доверие, привязанность, выкованная в огне общих испытаний, — казалось, сгустилось в этот момент до почти осязаемой плотности.

— Моя семья, — произнёс он медленно, тщательно подбирая слова, будто произносил их впервые вслух за долгие годы молчания, — древний род, чья единственная задача на протяжении поколений заключалась в служении определённым, особо ценным линиям крови. Оберегать их, выслеживать угрозы, устранять опасность прежде, чем она успеет причинить вред. Эта татуировка, — он машинально коснулся предплечья тем жестом, что Велли уже видела у него десятки раз, — не просто семейная традиция, как я говорил прежде. Это знак принадлежности к ордену Хранителей Крови.

— И кого именно вы храните? — тихо спросила Велли, чувствуя, как пересыхает во рту от нарастающего напряжения.

Риго долго молчал, разглядывая Аллуру с тем же выражением мучительной, обречённой нежности, что она уже видела прежде.

— Я не знал наверняка до последних недель, — признался он наконец. — Но чем дольше я наблюдаю за происходящим вокруг тебя, Аллура, тем яснее понимаю: мой отец отправил меня в эту академию не случайно. Он знал, кого мне предстоит здесь встретить.

— Ты следил за мной? — потрясённо выдохнула Аллура, отступая на шаг, будто это признание ранило её сильнее любого нападения убийцы.

— Не следил, — твёрдо возразил Риго, шагнув ближе, а не отступая. — Оберегал. Разница огромная, поверь мне. И, видят демоны, я влюбился в тебя вопреки собственному заданию, а не благодаря ему, что сделало всё только сложнее.

Признание это, столь долго откладываемое, повисло в воздухе тяжёлым, взрывоопасным грузом — то самое единство, что связывало компанию месяцами, на мгновение пошатнулось под весом этой новой, неожиданной правды, а Аллура, чувствуя, как земля вновь уходит у неё из-под ног, лишь потрясённо смотрела на человека, которого она, оказывается, никогда толком не знала, несмотря на месяцы близкой дружбы.

— Мне нужно побыть одной, — наконец произнесла она глухо, и прежде чем кто-либо успел её остановить, стремительно вышла из комнаты.

Ариэль, всё это время молчаливо наблюдавшая за разворачивающейся сценой, первой нарушила повисшую тишину.

— Дайте ей время, — тихо произнесла она, останавливая Риго, порывавшегося было броситься следом. — Ей нужно переварить это самой, прежде чем говорить с тобой снова.

Тревога, объединявшая компанию в этот вечер, была куда глубже обычного страха за подругу — каждый из них, глядя на Аллуру, видел собственное отражение в её растерянности: страх быть не тем, кем кажешься; страх, что правда о собственном происхождении однажды разрушит всё, что успел построить.

Той же ночью, пока компания всё ещё пыталась осмыслить услышанное, в кабинете Лодгара наконец сошлись воедино разрозненные нити его собственного расследования — герб, найденный на месте последнего убийства, принадлежал, согласно архивным записям, одному из знатных демонических родов, издавна враждовавших с правящей династией.

Лодгар долго смотрел на этот герб, чувствуя, как последние сомнения тают перед лицом неопровержимых фактов, — но прежде чем он успел решить, что делать с этим страшным, окончательно подтвердившимся знанием, снаружи донёсся отдалённый, тревожный шум, а следом — торопливый стук в дверь.

— Мастер Лодгар, — выдохнул дежурный преподаватель, ворвавшись в кабинет без стука, — пропала ещё одна студентка. Прямо из своей комнаты, посреди ночи, без единого следа борьбы.

Глава 55. Тень из другого мира

Лодгар явился на утреннее занятие с Велли осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, выдававшими бессонную ночь, — накануне вечером он провёл несколько часов в мертвецкой ратуши вместе с Краггом и Вельданом, сопоставляя все накопленные за месяцы расследования данные в попытке наконец сложить разрозненные фрагменты в цельную картину.

— Мне нужно поговорить с тобой не о магии сегодня, — произнёс он, усаживаясь на привычную скамью в саду.

Он рассказал ей — не всё, но куда больше, чем прежде, — об обрывке ткани с чужеземным гербом, о неудачном аресте невиновного барона, о растущем подозрении капитана Крагга, что кто-то, связанный с самим расследованием, снабжает убийцу сведениями изнутри. Вельдан, изучив символы на телах последних жертв под особым, редким заклинанием обнаружения, установил наконец их истинное происхождение: письменность, использованная в ритуалах, принадлежала не тёмным магам, не забытому культу прошлого, а языку, на котором испокон веков говорили в мире, куда смертным заказан прямой путь, — демоническому.

— Демоны? — Велли похолодела. — Но ведь с ними может общаться только…

— Тёмные, обладающие соответствующим даром, — договорил за неё Лодгар. — Именно поэтому Крагг всё настойчивее склоняется к мысли, что в этом деле замешан кто-то из тёмных магов, причём достаточно сведущий в подобной магии, чтобы служить проводником для существа, действующего в интересах кого-то по ту сторону.

— Значит, убийца — не человек? Не одна из привычных нам рас?

— Возможно, — осторожно ответил Лодгар. — А возможно, лишь орудие в чужих руках, направляемое кем-то извне. Вельдан считает, что раны на телах жертв нанесены существом нечеловеческой силы — глубина порезов, скорость, с которой наносились удары, превышают возможности обычного смертного тела, каким бы тренированным оно ни было.

Он умолк на мгновение, будто взвешивая, стоит ли развивать мысль дальше, а затем всё же продолжил, понизив голос:

— Есть ещё одна деталь, которую мы держим в строжайшей тайне даже от большей части городской стражи. На теле последней жертвы, помимо привычных символов, обнаружили частичный след — не отпечаток пальца, а нечто вроде чешуйчатого узора, вдавленного в кожу с такой силой, что затронуло кость. Ни Вельдан, ни Кресцида не смогли определить его происхождение достоверно, но обе версии, что они предложили, одинаково тревожны.

— Какие версии?

— Либо перед нами оборотень в промежуточной форме, что маловероятно, учитывая характер ран, — произнёс Лодгар. — Либо мы имеем дело с кем-то, чья природа значительно ближе к демонической, чем к любой из известных смертных рас.

— Вы думаете, что Аллура как-то связана с демонами? — тихо спросила Велли, уже начиная различать очертания той пугающей картины, что вырисовывалась из этих обрывочных, но неумолимо сходящихся деталей.

— Я думаю, — произнёс Лодгар после долгой паузы, — что у меня недостаточно доказательств, чтобы утверждать что-либо наверняка. Но да — все нити, какие мы с капитаном Краггом сумели проследить за эти месяцы, так или иначе ведут в одном направлении, и направление это тревожит меня сильнее, чем что бы то ни было ещё в этом деле.

Глава 56. Гостья из глуши

Известие о пропаже ещё одной студентки, распространившееся по академии с рассветом, достигло Мораэль задолго до того, как весть эта успела бы дойти до неё обычными путями, — демонесса, приставленная охранять Аллуру с самого её рождения, поддерживала с внучкой связь куда более тонкую и надёжную, чем простая переписка: незримую, почти неосязаемую нить магического родства, тянущуюся между ними через все расстояния, способную передать смутное, тревожное ощущение опасности задолго до того, как та проявится в полной мере. В то самое утро, когда драконий страж пал под ударом убийцы, Мораэль, находившаяся в своём укромном доме за много лиг от академии, проснулась от резкой, пронзившей всё её существо боли — эхо чужого страха, слишком острого, чтобы списать его на обычную тревогу.

Она отправилась в путь тем же часом, не тратя времени на сборы, — и уже к вечеру следующего дня у ворот академии появилась невысокая, укутанная в потрёпанный дорожный плащ женщина, чей облик — морщинистое, доброе лицо, седые пряди, выбивающиеся из-под капюшона, — ничем не выдавал ту скорость и решимость, с какой она преодолела расстояние, обычно требующее нескольких дней пути.

— Мне нужно видеть мою внучку, — потребовала она у стражи привратника с той властностью, что заставила даже опытных, повидавших многое воинов невольно расступиться. — Немедленно.

— Бабушка! — Аллура, вызванная с занятий срочным известием, бросилась навстречу знакомой фигуре с таким облегчением, что на мгновение все тревоги последних недель будто отступили, растворившись в объятиях единственного близкого человека, что остался у неё от прежней, простой жизни.

Гектар, извещённый о прибытии столь неожиданной гостьи, распорядился о приватной беседе — в кабинет ректора пригласили саму Аллуру, её бабушку, а также, по особому настоянию последней, и Лодгара, чьё присутствие она потребовала с той же непреклонной властностью, что и встречу с внучкой.

— Вы знаете, кто я, — произнесла женщина, стоило дверям кабинета закрыться за спинами присутствующих, обращаясь напрямую к Лодгару с прямотой, не оставлявшей места для вежливых недомолвок. — Я чувствую в вас древнюю кровь, мастер боевой магии. Полагаю, вы уже успели заподозрить и то, кто такая моя внучка.

Лодгар долго молчал, разглядывая женщину с тем же пронзительным, оценивающим вниманием, что прежде обращал лишь на самые серьёзные загадки.

— У меня были подозрения, — произнёс он наконец осторожно. — Но не более того. Кто вы на самом деле?

Женщина обернулась к Аллуре, всё ещё стоявшей в растерянном молчании между двумя старшими, и во взгляде её, брошенном на внучку, отразилась целая буря чувств — любовь, вина, тщательно скрываемый годами страх.

— Прости меня, дитя моё, — произнесла она тихо. — Прости за все годы молчания. Я делала это лишь для твоей безопасности.

— Бабушка, ты меня пугаешь, — прошептала Аллура, чувствуя, как земля вновь начинает уходить у неё из-под ног. — Скажи мне прямо, что происходит.

Женщина глубоко вздохнула, и в это самое мгновение с ней начала происходить перемена, от которой у всех присутствующих перехватило дыхание: облик пожилой, скромной травницы стал таять, будто плотная иллюзия, наложенная на протяжении многих лет, наконец спадала прочь, — и на её месте проступила совершенно иная фигура: высокая, статная женщина неопределённого возраста, с кожей цвета вечерних сумерек, глазами, в которых плясали крохотные, лиловые огоньки, и чертами лица, одновременно прекрасными и пугающе нечеловеческими.

— Меня зовут Мораэль, — произнесла она голосом, в котором теперь звучали низкие, потусторонние нотки, прежде тщательно скрытые за годами притворства. — Я не твоя настоящая бабушка, дитя моё, хотя люблю тебя не менее сильно, чем любила бы кровную внучку. Я демонесса, приставленная охранять тебя с самого твоего рождения по личному распоряжению твоего истинного деда.

— Кто мой настоящий дед? — едва слышно спросила Аллура.

— Асшард, — тихо произнесла Мораэль. — Король демонов. Твой родной дед по отцу, дитя моё. И причина, по которой за твоей жизнью вот уже который месяц охотится наёмный убийца, жаждущий прервать линию его наследования любой ценой.

Глава 57. Дочь погибшего принца

Откровение Мораэль потребовало долгого, обстоятельного разговора, прежде чем потрясённая Аллура смогла хоть немного осмыслить услышанное, — в кабинете ректора, куда, по настоянию самой демонессы, вскоре пригласили и остальных членов компании (скрывать правду от тех, кто месяцами оберегал Аллуру ценой немалого риска, Мораэль сочла не только бессмысленным, но и опасным для самой девушки), развернулась история, растянувшаяся на добрый час напряжённого, полного эмоций рассказа.

— Чтобы понять историю твоего отца, дитя моё, — начала Мораэль, устроившись напротив внучки, — тебе нужно понять историю самого демонического мира. Мы не всегда были заперты по ту сторону завесы, отделяющей наши земли от вашего мира. Тысячи лет назад демоны свободно ступали по А’кьяре наравне с прочими народами — пока древняя война, память о которой сохранилась лишь в самых старых летописях, не заставила прочие расы объединиться и изгнать нас за грань миров, опасаясь нашей силы. С тех пор демоны говорят с этим миром лишь через тех немногих смертных, что обладают даром такого сообщения, — тёмных магов, чья кровь достаточно созвучна нашей собственной.

— А трон демонов? — тихо спросил Кан, заворожённый этим рассказом не меньше остальных.

— Асшард правит демоническим миром уже не первое тысячелетие, — продолжила Мораэль. — Династия его восходит к самым первым правителям, что установили порядок в хаосе после Великого изгнания. Твой отец, — она вновь обратилась к Аллуре, — был единственным законным сыном Асшарда, рождённым от его истинной пары задолго до того, как король взошёл на престол. Способный, любимый народом, он должен был со временем унаследовать трон — но в демоническом мире, как и повсюду, власть притягивает завистников.

— Его убили, — произнесла Мораэль без обиняков, и в голосе её прозвучала боль, не притупившаяся, судя по всему, даже спустя годы. — Заговор соперничающего рода, жаждавшего посадить на трон собственного претендента. Твою мать, человеческую женщину, полюбившую его вопреки всем условностям демонического мира, пощадили лишь потому, что заговорщики не знали о твоём существовании — она успела скрыться в мир смертных прежде, чем беременность стала заметна.

— Значит, мой отец знал об этом, — подал голос Риго, чьё лицо оставалось непроницаемым, но в голосе слышалось напряжение человека, чья собственная жизнь оказалась теснее связана с этой историей, чем он готов был признать. — Именно поэтому меня отправили в эту академию.

— Орден Хранителей Крови служит демоническим наследникам ещё с древних времён, — подтвердила Мораэль, взглянув на молодого дроу с новым, признательным уважением. — Твой род — один из немногих, кому доверена эта тайна на протяжении поколений. Полагаю, я обязана твоему отцу и тебе самому больше, чем могу выразить словами.

Редгард, стоявший чуть в стороне от остальных с непривычно бледным, сосредоточенным лицом, тоже вступил в разговор, и в голосе его прозвучала тревога, куда более личная, чем простое сочувствие:

— Как убийца проникает в мир смертных с такой лёгкостью? Портал в демонический мир доступен ведь только тёмным, обладающим соответствующим даром.

— Именно это тревожит меня сильнее всего, — мрачно призналась Мораэль. — Кто-то среди тёмных, обладающих даром сообщения с демонами, оказывает предателям заговора содействие. Без такого пособника наёмник не смог бы столь свободно перемещаться между мирами, оставляя за собой этот кровавый след.

— Что нам делать теперь? — тихо спросила Аллура, всё ещё пытаясь свыкнуться с грузом внезапно обретённого, чудовищного наследия.

— Я немедленно свяжусь с твоим дедом, — решительно ответила Мораэль. — Настало время для более серьёзных мер защиты, чем скрытая слежка.

Гектар, всё это время слушавший разговор с мрачной, непроницаемой серьёзностью, наконец вмешался, обращаясь ко всем присутствующим разом:

— Всё услышанное в этом кабинете должно остаться строго между нами. Если весть о происхождении Аллуры распространится по академии, это лишь упростит задачу тем, кто на неё охотится.

Глава 58. Тревожная ночь

Известие о том, что среди тёмных магов может скрываться пособник заговорщиков, заставило Гектара ввести беспрецедентные меры безопасности — отныне ни один студент не мог покинуть общежитие после заката без сопровождения преподавателя, а сама Аллура, по настоянию Лодгара, была временно переселена в комнату по соседству с покоями самого ректора, под усиленную, неусыпную охрану.

Дни, что за этим последовали, прошли в тревожном, гнетущем ожидании — компания, осознавшая теперь истинный масштаб опасности, нависшей над подругой, не решалась расслабиться ни на минуту, а сама Аллура, вынужденная делить время между занятиями и почти тюремным режимом охраны, всё больше замыкалась в себе, придавленная тяжестью открывшейся правды.

В ту же ночь, когда усталая академия наконец погрузилась в тревожный, некрепкий сон, дежуривший у дверей Аллуры страж — тот самый молодой дракон, что нёс охрану уже не первую неделю, — уловил краем чуткого, обострённого слуха едва различимый скрип половицы там, где никого быть не должно. Тревога, поднятая им мгновенно, всколыхнула всё крыло замка — преподаватели, разбуженные сигналом, ринулись к покоям ректора, а вместе с ними, невзирая на строгий запрет покидать комнаты, кинулась и вся компания, движимая единым, паническим порывом убедиться, что с Аллурой всё в порядке.

Компания застала картину, от которой у всех похолодела кровь: окно комнаты было распахнуто настежь, драконий страж лежал у порога без сознания, а сама Аллура, забившаяся в дальний угол, отчаянно отбивалась от высокой, закутанной в непроглядно-чёрный плащ фигуры, чьё лицо скрывала глухая, лишённая прорезей маска.

Пламя вырвалось из ладоней Велли раньше, чем она успела осознать собственное движение, — плотное, обжигающее, куда более уверенное и направленное, чем во время прежних, неконтролируемых всплесков. Огненная волна ударила прямо в грудь нападавшему, и на короткое мгновение маска, скрывавшая его лицо, треснула от жара, обнажив под собой не человеческие, а тёмные, чешуйчатые черты. Существо, взвыв от боли и неожиданности, метнулось к окну и выпрыгнуло наружу, растворившись в темноте ночи столь же стремительно, как перед этим проникло внутрь.

— Ты спасла нас, — прошептала Аллура, глядя на подругу с благодарностью, смешанной с растущим изумлением. — Велли, что это было? Откуда у тебя такая сила?

Велли не нашла в себе слов для ответа — взгляд её, брошенный поверх голов собравшихся, встретился со взглядом Лодгара, застывшего у двери с выражением лица, в котором тревога боролась с мрачным, окончательным подтверждением всех его прежних, тщательно скрываемых подозрений.

— Полагаю, — тихо произнёс он, обращаясь ко всем присутствующим, но глядя при этом лишь на неё одну, — настало время для разговора, который я откладывал слишком долго.

Глава 59. Кровь узнаёт кровь

Весть о ночном нападении дошла до Долины Драконов быстрее, чем кто-либо в академии успел перевести дух, — Ченеро, всё ещё удерживавший Русиэля подле себя в качестве почётного, но несвободного гостя в ожидании дальнейших вестей об “Аллуре”, которую он по-прежнему ошибочно полагал собственной дочерью, немедленно бросил все дела и, прихватив с собой встревоженного тёмного советника, устремился к академии на предельной скорости, которую только позволяла драконья магия перемещения — путь, обычно занимающий недели, был преодолён за считанные часы благодаря редкому, изматывающему даже короля заклинанию мгновенного перемещения.

Прибыли они уже под утро, застав академию в состоянии тревожного, ещё не улёгшегося после ночного переполоха волнения, — коридоры гудели встревоженными голосами, преподаватели сновали между кабинетами с озабоченными лицами, а сама Велли, всё ещё не оправившаяся от ночного потрясения, брела в сопровождении Наринэ к кабинету ректора, куда её вызвали для дачи показаний о случившемся.

Она не ожидала никого встретить в этом узком, плохо освещённом коридоре старого крыла — и потому застыла в неподдельном изумлении, когда навстречу ей вышел высокий, статный мужчина с иссиня-чёрными волосами, чьи змеевидные глаза, полыхнувшие в полумраке коридора неестественным, огненным светом, вдруг остановились на её лице с выражением такого острого, ошеломлённого узнавания, что у Велли невольно перехватило дыхание — было в этом взгляде нечто настолько личное, настолько пронзительное, что казалось, будто он видит не случайную студентку, а нечто бесконечно более важное, давно и отчаянно разыскиваемое.

— Кто вы? — растерянно спросила Велли, невольно отступая на шаг под тяжестью этого взгляда, а Наринэ у её ног вдруг замерла, вскинув голову и разглядывая незнакомца с тем же напряжённым, нехарактерным для неё вниманием.

Незнакомец не ответил сразу — он приблизился на шаг, другой, будто зачарованный, разглядывая её лицо с такой жадностью, что Велли почувствовала, как по коже пробегают мурашки, а сердце начинает биться быстрее от необъяснимой, но абсолютно реальной тревоги.

— Как твоё имя? — требовательно спросил он наконец, и голос его, обычно, судя по всему, властный и уверенный, теперь дрожал с почти детской, беззащитной надеждой.

— Веллариэль, — тихо ответила она, всё ещё не понимая, что происходит, но чувствуя, как в груди нарастает необъяснимое, тревожное предчувствие.

Имя это ударило по незнакомцу с силой, сравнимой разве что с ударом самого сокрушительного заклинания — он резко обернулся, и в этот самый момент из-за поворота коридора появился Русиэль, чьё лицо при виде разворачивающейся сцены мгновенно побледнело до синеватой, пепельной бледности.

— Ты солгал мне, — процедил незнакомец, шагнув к Русиэлю с угрожающей медлительностью, и в глазах его, ещё мгновение назад полных надежды, теперь полыхнула ярость, смешанная с почти невыносимым, отчаянным облегчением. — Это она. Это моя дочь. Веллариэль, а не та, чьё имя ты назвал мне тогда.

Русиэль, загнанный в угол собственной же ложью, которую он больше не мог отрицать перед лицом столь явного, неопровержимого узнавания, лишь коротко, обречённо кивнул, а лицо его исказилось выражением такой глубокой, мучительной вины, что Велли, до сих пор ничего не понимавшая в происходящем, инстинктивно шагнула ближе к отцу, будто пытаясь защитить его от гнева незнакомца.

— Простите меня, — произнёс Русиэль тихо, не поднимая глаз. — Я солгал, пытаясь защитить её от опасности, о размерах которой сам не подозревал в тот момент.

— Отец, что происходит? — потребовала Велли, переводя растерянный, испуганный взгляд с одного мужчины на другого. — Кто это? Почему он называет меня дочерью?

Незнакомец — а Велли уже начинала смутно, панически догадываться, кем он может оказаться, — приблизился к ней вновь, на этот раз медленнее, осторожнее, будто боясь спугнуть хрупкость момента резким движением.

— Меня зовут Ченеро, — произнёс он, и голос его, обычно, судя по всему, властный и не терпящий возражений, теперь звучал непривычно мягко, почти умоляюще. — Твоя мать была моей истинной парой, Веллариэль. Светлина, эльфийка редкой, чистой крови. Я потерял её из-за собственной глупости много лет назад, так и не узнав, что у меня осталась дочь. Прости меня за то, что я узнал о тебе так поздно.

Слова эти обрушились на Велли тяжестью, которую она не в силах была осмыслить сразу, — земля будто накренилась у неё под ногами, все привычные представления о собственной жизни, о собственном происхождении рассыпались прахом перед лицом этого невозможного, ошеломляющего откровения. Она смотрела на этого высокого, статного незнакомца, в чьих чертах теперь, приглядевшись, действительно различала нечто смутно знакомое — не столько внешнее сходство, сколько какое-то глубинное, кровное узнавание, будто само тело её откликалось на присутствие этого человека прежде, чем разум успевал осмыслить его слова.

— Я твой отец, — повторил Ченеро тихо, и в этом коротком, простом утверждении звучала целая буря невыплаканных за годы чувств.

Велли не нашла в себе слов для ответа — она лишь стояла, оглушённая, чувствуя, как внутри неё борются десятки противоречивых эмоций разом: недоверие, страх, смутное, необъяснимое узнавание, и где-то на самом дне — робкая, пугающая надежда на то, что где-то в этом хаосе может отыскаться ответ на вопрос, терзавший её с самого детства: почему она всегда чувствовала себя не такой, как все.

Весть об этом молниеносно разнеслась по академии, достигнув компании прежде, чем сама Велли успела найти в себе силы рассказать им лично, — и когда она наконец вернулась в комнату, где её дожидались Ариэль, Кан, Аллура и Риго, все взгляды, обращённые на неё, были полны той же смеси потрясения и растерянности, что терзала её саму.

— Это правда? — тихо спросила Ариэль, первой нарушив неловкое молчание. — Ты дочь короля драконов?

— Кажется, да, — выдавила Велли, опускаясь на кровать с видом человека, у которого вот-вот подкосятся ноги. — Я сама ещё не до конца понимаю, что это значит.

— Ты теперь принцесса, — выдохнул Кан с тем восторженным изумлением, что редко ему изменяло, но тут же осёкся под предостерегающим взглядом Ариэль. — Прости, наверное, сейчас не время для этого.

— Ничего, — слабо улыбнулась Велли. — Я и сама не знаю, смеяться мне или плакать.

Аллура, чьё собственное происхождение оказалось не менее ошеломляющим, придвинулась ближе и крепко обняла подругу.

— Мы теперь вроде как в одной лодке, — тихо заметила она. — Обе внезапно оказались не теми, кем себя всегда считали.

Пока эта сцена разворачивалась в комнате компании, Лодгар докладывал Гектару о новой, крайне тревожной детали, обнаруженной им в ходе изучения природы иллюзии, скрывавшей истинный облик Аллуры.

— Заклятие, наложенное на неё, устроено сложнее, чем я предполагал изначально, — произнёс он мрачно. — Оно наложено рукой чрезвычайно сильного демона, и, по всем признакам, именно её отцом — перед самой его гибелью.

— Может, дело в его крови, — тихо предположила Мораэль. — Асшан вложил в эту печать слишком многое, защищая дочь, — возможно, именно поэтому заклятие оказалось таким живучим.

— Значит, снять его будет крайне сложно, раз творца больше нет в живых, — мрачно заключил Гектар.

Глава 60. Дочь короля

Разговор, начавшийся столь потрясающим образом в коридоре, продолжился уже в отведённых Ченеро покоях — просторной комнате гостевого крыла, куда драконий король, невзирая на всю свою тысячелетнюю выдержку, буквально вбежал следом за дочерью, будто опасаясь, что она может исчезнуть, стоит ему отвести взгляд хоть на мгновение.

— Она узнаёт кровь, — тихо пояснил Ченеро, заметив, как Наринэ, до того державшаяся настороженно, вдруг подошла к нему и склонила голову с почти благоговейным трепетом. — Алландские рыси всегда чувствуют истинных наследников Долины. То, что она выбрала тебя своим фамильяром, лишь подтверждает то, что я уже увидел сам, стоило мне взглянуть на твоё лицо.

— Расскажите мне о ней, — тихо попросила Велли, всё ещё не в силах до конца поверить в реальность происходящего. — О моей матери. Я почти ничего о ней не знаю, кроме того, что она была эльфийкой и рано умерла.

Ченеро долго молчал, разглядывая её с той же тяжёлой, взвешивающей нежностью, что читалась в его глазах с самого начала их встречи, а затем заговорил — медленно, будто вытаскивая слова из самой глубины многовековой, тщательно оберегаемой памяти.

— Светлина, — произнёс он тихо, будто пробуя имя на вкус впервые за долгие годы. — Она была самым удивительным существом, что я когда-либо встречал за свою долгую жизнь, дитя моё. Гордая, своенравная, куда более сильная духом, чем полагалось по её изящному, хрупкому облику. Мы встретились случайно — она появилась в Долине много лет назад, и с первого взгляда я почувствовал нечто, чего не испытывал за все предыдущие века своего правления, — тот самый зов истинной пары, о котором слагают легенды, но который выпадает на долю немногих.

— Что произошло между вами? — тихо спросила Велли, чувствуя, как в груди сжимается что-то похожее на боль за мать, которую она едва помнила.

— Я допустил непростительную ошибку, — Ченеро опустил голову, и впервые за весь разговор в его глазах, обычно полных королевской, несокрушимой уверенности, промелькнуло нечто похожее на настоящий, человеческий стыд. — Не распознал в ней истинную пару сразу, отнёсся к её появлению как к очередной мимолётной связи — у драконов, признаюсь тебе честно, подобных связей случается немало за долгую жизнь, и я, к своему вечному сожалению, не сумел вовремя отличить редчайший дар от привычной суеты. Она поняла это раньше меня — почувствовала холодность там, где заслуживала преданности, — и, оскорблённая, покинула Долину, так и не сказав мне, что носит под сердцем моего ребёнка.

— Она вас искала, — тихо добавил Русиэль, до того молчаливо стоявший у окна, — но, судя по её собственным немногим рассказам, что она позволяла себе за годы нашего брака, гордость не позволила ей вернуться и потребовать признания.

— Значит, я наполовину дракон, — произнесла Велли наконец, пытаясь осмыслить весь груз этого откровения. — А ещё наполовину эльфийка. Получается, ни то, ни другое в полной мере, а нечто третье, чему даже названия толком нет.

— Ты — куда больше, чем простая сумма двух кровей, дитя моё, — мягко возразил Ченеро. — Ты — доказательство того, что даже самые разные пути способны сойтись воедино, породив нечто новое, прежде невиданное.

— Он и есть твой отец, дитя моё, — тихо, с тяжёлым раскаянием произнёс Русиэль, впервые за весь разговор решаясь произнести это вслух, обращаясь к дочери. — По крови. Но это не отменяет того, что я растил тебя, любил тебя все эти годы как родную, и намерен любить впредь, что бы ни говорила твоя истинная природа.

— Я твой отец по крови, — мягко поправил Ченеро, — а он — твой отец по любви и заботе, куда более ценным дарам, чем простое родство. Я не собираюсь отнимать у тебя ту жизнь, что ты знала прежде, Веллариэль. Но прошу дать мне шанс узнать тебя — хотя бы теперь, спустя столько потерянных лет.

Велли, чувствуя, как глаза наполняются слезами — не горя, а какого-то странного, переполняющего облегчения, — перевела взгляд с одного отца на другого, пытаясь осмыслить, как вместить в сердце сразу двоих, столь разных, но одинаково искренних в своей любви к ней.

Разговор их прервало появление Лодгара, вошедшего в покои с выражением лица, в котором читалась привычная сдержанность, смешанная с чем-то, чего Велли прежде у него не замечала.

— Ваше величество, — произнёс он, склонив голову перед Ченеро с той почтительностью, что предписывал этикет между драконами разного положения.

— Мастер Лодгар, — Ченеро окинул преподавателя внимательным, изучающим взглядом, в котором читалось неподдельное изумление. — Признаться, не ожидал застать здесь одного из первородных. Давно не пересекались наши пути.

Слова эти заставили Велли вздрогнуть от неожиданности — она обернулась к своему наставнику с новым, ошеломлённым вопросом в глазах, но Лодгар, поймав этот взгляд, лишь коротко, почти незаметно покачал головой, будто прося отложить объяснения на другой, более подходящий момент.

— Мир тесен, ваше величество, — уклончиво ответил он вместо этого. — Особенно для тех из нас, кто прожил на свете достаточно долго.

— Прости меня, — тихо сказал Русиэль, вновь обращаясь к дочери, когда Ченеро отвлёкся на короткий обмен репликами с Лодгаром. — За все годы недомолвок, за ложь, которую я произнёс, пытаясь тебя защитить. Ты навсегда останешься моей дочерью, Веллариэль, что бы ни говорила твоя кровь.

— Знаю, — прошептала она, крепко обнимая единственного отца, которого действительно знала всю свою жизнь.

Глава 61. Первородный

Вопрос, брошенный Ченеро вскользь — “давно не пересекались наши пути” — засел в голове Велли занозой, не дававшей покоя весь остаток дня. Она несколько раз порывалась расспросить об этом Лодгара напрямую, но обстоятельства словно нарочно препятствовали разговору, пока наконец, тем же вечером, не улучила момент отыскать его в привычном уголке сада — том самом, где началось когда-то их знакомство.

— Вы обещали мне однажды разговор, который откладывали слишком долго, — произнесла она, усаживаясь напротив него на каменную скамью. — Кажется, время пришло. Кто вы, Лодгар? По-настоящему?

Он долго молчал, разглядывая её с той смесью нежности и тяжёлой, вековой усталости, что она уже привыкла видеть в его глазах в самые серьёзные моменты их разговоров, а затем заговорил — медленно, будто вызывая из глубин собственной, немыслимо долгой памяти нечто, к чему прикасался нечасто.

— Первородный дракон, — произнёс он наконец. — Один из тех немногих, что появились на свет в самом начале времён, задолго до того, как этот мир обрёл свои нынешние очертания, задолго до того, как первая эльфийская роща пустила корни в почву, задолго до самого понятия времени, каким мы его сейчас измеряем. Ченеро — могущественный король, но даже его род, тянущийся на тысячи поколений назад, — лишь потомки таких, как я. Мы, первородные, были первым дыханием огня в этом мире, вылепленным самой его изначальной сутью, — и было нас немного, куда меньше, чем можно вообразить.

— Сколько же вас было? — тихо спросила Велли, пытаясь вместить в голове масштаб этого откровения.

— Семеро, — ответил Лодгар, и в этом единственном числе, произнесённом с такой тяжестью, прозвучала вся невыразимая боль его существования. — Семь первородных драконов, каждый — воплощение особой грани изначального огня. Я нёс в себе бриллиантовое пламя, самое чистое, самое неукротимое из всех. Мы вместе стояли у истоков этого мира, направляя его становление, обучая первые расы искусству магии, оберегая хрупкое равновесие между стихиями.

— А что случилось с остальными?

Лодгар долго молчал, и в этом молчании Велли увидела отражение боли, настолько древней, настолько выстраданной, что она даже не могла подобрать ей верного названия.

— Война, — произнёс он наконец. — Древняя, забытая почти всеми ныне живущими война, случившаяся на заре времён, задолго до того, как современные расы обрели свою нынешнюю форму. Тёмные силы, чьё истинное имя стёрлось из памяти этого мира, восстали против самого равновесия, что мы поклялись оберегать. Битва длилась столетиями — по человеческим меркам, целую вечность, — и один за другим мои братья и сёстры пали, защищая этот мир от гибели. Я остался последним. Единственным первородным, кто выжил в том пламени, что поглотило всех остальных.

— Значит, вы совсем один, — тихо произнесла Велли, чувствуя, как сердце сжимается от сострадания к этому древнему, невыразимо одинокому существу. — Уже тысячи лет.

— Один, — подтвердил Лодгар просто, без всякого желания вызвать жалость, лишь констатируя факт, ставший неотъемлемой частью его бесконечно долгой жизни. — Скитался по миру много столетий после той войны, наблюдая, как расы, что мы когда-то наставляли, строят свои королевства, ведут собственные войны, влюбляются, умирают и рождаются вновь, — а я оставался неизменным свидетелем этого бесконечного круговорота, слишком древним, чтобы найти в нём своё место, слишком одиноким, чтобы позволить себе привязаться к чему-либо, что неминуемо истает с течением времени.

— А истинная пара? — тихо спросила Велли, вспоминая обрывки того, что он уже успел рассказать ей прежде.

— Когда-то у меня была истинная пара, — произнёс он, и голос его дрогнул с той хрипотцой, что выдавала боль, не притупившуюся даже спустя целую эпоху. — Единственная за всю мою невероятно долгую жизнь, как это заведено у драконов, — обычная смертная, встреченная мною уже после Великой войны, когда я, обессиленный потерей братьев и сестёр, скитался по миру в поисках хоть какого-то смысла для дальнейшего существования. Она была ткачихой в маленькой горной деревушке, ничем не примечательная на первый взгляд, — но стоило мне увидеть её, и весь мир для меня вновь обрёл цвет, которого я не ощущал с самой войны. Мы прожили вместе недолгий по драконьим меркам срок — всего несколько десятилетий, — но она погибла в пламени очередной, куда более мелкой войны, случившейся между соседними королевствами, защищая деревню от разграбления. Я не успел спасти её вовремя.

— Мне так жаль, — прошептала Велли, чувствуя, как к глазам подступают слёзы сострадания к этому существу, чья жизнь, при всей своей божественной древности, оказалась полна такой человеческой, такой узнаваемой боли.

— Прошло достаточно веков, чтобы боль притупилась до состояния привычной, ноющей тяжести, — Лодгар слабо улыбнулся, впрочем, улыбка эта далась ему с явным трудом. — Я решил осесть здесь, в академии, обучая молодых магов боевому искусству. Это занятие давало мне цель, которой прежде не хватало, — возможность видеть, как молодые жизни расцветают, даже зная, что сам я неизменно останусь в стороне от подобного цветения.

Велли, слушая этот рассказ, вдруг поймала себя на том, что смотрит на своего наставника совершенно иначе, чем прежде, — не как на загадочного, слегка отстранённого преподавателя, а как на существо, несущее в себе невообразимую тяжесть тысячелетий одиночества, и чувство это отозвалось в её груди не просто сочувствием, а чем-то куда более сложным, тёплым, тревожащим — узнаванием родственной, хоть и по-иному израненной души.

— То пламя, что ты продемонстрировала прошлой ночью, — произнёс он, меняя тему, будто и сам чувствовал, что разговор зашёл в область слишком личную, слишком обнажённую для обоих, — это лишь начало твоего истинного потенциала, Веллариэль. Теперь, когда ты знаешь правду о своём происхождении, твоя сила будет раскрываться быстрее, острее.

— Вы поможете мне? — тихо спросила Велли, глядя на него уже другими глазами — глазами человека, различившего за привычной сдержанностью наставника нечто куда более ранимое и настоящее.

— Всегда, — произнёс он с той теплотой, что заставила её сердце сжаться странным, необъяснимым образом, будто в самом этом коротком слове было заключено обещание куда более глубокое, чем простая поддержка учителя.

Они долго сидели молча после этого, плечом к плечу, не нуждаясь в словах, — и Велли, украдкой поглядывая на профиль своего наставника в сгущающихся сумерках сада, впервые позволила себе задуматься о том, что чувство, зарождавшееся в ней сейчас, было, возможно, вовсе не той простой, дружеской благодарностью, какой она привыкла его называть.

Ченеро, узнавший о её планах на вечер от одного из преподавателей, прислал короткую записку, выразив желание видеть дочь ещё раз, прежде чем вынужден будет вернуться в Долину.

Глава 62. Разговор с королём

Ченеро принял дочь в отведённых для него временных покоях — просторной комнате гостевого крыла, где драконий король, невзирая на непривычную обстановку смертного жилища, тем не менее держался с той же царственной невозмутимостью, что и всюду, устроившись в широком кресле, явно наколдованном специально под его исполинскую, по человеческим меркам, фигуру.

— Расскажи мне о своей жизни, — попросил он, указывая на кресло напротив. — Всё, что сочтёшь нужным. Я упустил двадцать восемь лет твоего взросления, и хотел бы наверстать хотя бы часть упущенного, узнав тебя такой, какая ты есть сейчас.

Разговор, начавшийся неуверенно, постепенно набирал теплоту — Велли, поначалу скованная, вскоре обнаружила в себе неожиданную готовность делиться: рассказала о своём детстве в тёмных землях, о родовом поместье с яблоней у крыльца, о строгих, но заботливых наставлениях Русиэля, приучивших её к луку и метательным ножам с пяти лет; о нелепом, полном неловкости первом дне в академии, когда она с “грацией пьяного слона” врезалась в Ариэль и в считанные часы умудрилась спалить бороду ректору; о верной, любящей компании, что стала для неё второй семьёй за месяцы учёбы, — Кане с его неизменной лёгкостью характера, Риго с его суровой, но искренней преданностью, Аллуре, чья судьба оказалась переплетена с её собственной куда теснее, чем обе могли предположить поначалу.

— А Наринэ? — с любопытством спросил Ченеро, кивая на алландскую рысь, свернувшуюся у ног хозяйки. — Расскажи, как она у тебя появилась.

— Мы с подругой нашли её совсем крошечной, за гобеленом в коридоре, — Велли невольно улыбнулась этому воспоминанию. — Замёрзшую, испуганную, готовую съесть весь наш скудный запас молока с кухни. Я тогда и не подозревала, что подбираю не просто котёнка, а фамильяра, связанного с моей собственной, скрытой природой. Мастер Лодгар потом объяснил мне, что такие, как она, находят не просто одарённых магов, а тех, в ком дремлет нечто большее, чем показывает глаз.

— Учёба даётся тебе легко? — поинтересовался Ченеро, явно наслаждаясь этим потоком подробностей о жизни дочери, которую он представлял себе прежде лишь в самых смутных, тоскливых мечтах.

— По-разному, — призналась Велли с невольным смешком. — С боевой магией и стрельбой из лука проблем никогда не было — сказываются годы тренировок с отцом. А вот с танцами беда полная, мадам Верлен до сих пор вздыхает при виде меня. Зато магоматика неожиданно даётся легко, хотя формулы там сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Она рассказала и о последних, куда более тревожных месяцах — об убийствах, будораживших город, о ритуальных символах, о нападении на Аллуру и собственном, неконтролируемом пламени, вырвавшемся той ночью в проулке впервые за всю её жизнь.

— Значит, ты уже тогда почувствовала первые проявления своей истинной силы, сама того не понимая, — задумчиво произнёс Ченеро, выслушав этот рассказ с нарастающей тревогой. — Мне следовало разыскать тебя раньше, дитя моё. Прости, что не сделал этого.

— Твоя мать, — произнёс он затем, меняя тему на ту, что интересовала Велли больше всего, — была самым удивительным существом, что я когда-либо встречал за свою долгую жизнь. Я потерял её из-за собственной непростительной глупости, не сумев вовремя распознать в ней истинную пару, — и это одна из немногих ошибок в моей долгой жизни, о которой я сожалею глубже всего.

— Расскажи мне про Долину Драконов, — попросила Велли, желая узнать хоть немного о том мире, что оставался для неё наполовину чужим, наполовину — родным по крови. — Какая она?

Ченеро оживился, и в глазах его, обычно тяжёлых от многовековой усталости правления, вспыхнул неподдельный энтузиазм.

— Прекраснейшее место во всей А’кьяре, хотя, признаюсь, я необъективен, — с улыбкой начал он. — Зелёная долина в самом сердце вулканического кряжа, обогреваемая природным теплом земли, где цветы никогда не увядают, а горячие источники бьют прямо из скал. Наш город, Гнездовье, не построен, а вырезан прямо в скальных стенах — террасы, балконы, залы без потолков, чтобы каждый из нас в любой момент мог обернуться истинной формой, не стеснённый стенами.

— А есть у тебя какие-нибудь забавные истории из жизни там? — с любопытством спросила Велли, желая увидеть в этом древнем, могущественном короле хоть каплю той человечности, что делала бы его ближе.

Ченеро на мгновение задумался, а затем разразился неожиданно искренним, раскатистым смехом.

— О, есть одна, которую весь двор до сих пор вспоминает с удовольствием, — признался он. — Много веков назад, ещё в юности, я решил произвести впечатление на одну из придворных красавиц, обернувшись истинной формой прямо посреди торжественного приёма, чтобы продемонстрировать свою мощь и стать. Расчёт был хорош, вот только я не учёл размеров зала — обернувшись, я снёс половину потолочных балок, опрокинул праздничный стол и умудрился застрять хвостом в дверном проёме на добрых полчаса, пока слуги не разобрали часть стены, чтобы меня освободить. Красавица, к слову, после этого случая предпочла куда более скромного, не склонного к драматическим жестам поклонника.

Велли, не удержавшись, рассмеялась вместе с ним — искренне, впервые за этот долгий, эмоционально тяжёлый день позволив себе просто порадоваться нелепой, человеческой стороне этого древнего, могущественного существа, оказавшегося её отцом.

— Она защищала тебя этим молчанием, — мягко произнёс Ченеро, вновь посерьёзнев, когда разговор коснулся Светлины. — Как защищала и ценой собственного бессмертия, заключив сделку, чтобы скрыть твою истинную суть от тех, кто мог бы причинить тебе вред, узнав правду слишком рано.

Перед самым уходом Ченеро задержался у двери, обернувшись к ней с выражением лица, в котором мелькнуло что-то похожее на отеческую тревогу.

— Мастер Лодгар. Как долго ты его знаешь?

— С самого начала учёбы, — удивлённо отозвалась Велли. — Он мой наставник. Помогает мне с контролем над огнём. А что?

— Просто будь осторожна, дочь моя, — произнёс он наконец, качая головой, хотя во взгляде его читалась явная, невысказанная тревога. — Первородные драконы — существа древние и сложные, несущие груз столетий, недоступный пониманию тех, кто моложе. Не всякая близость с ними безопасна, какими бы благими ни казались их намерения.

Глава 63. Предостережение

— Он не ошибся, задав этот вопрос, - произнёс Лодгар тихо. - Первородные драконы несут в себе силу и память, накопленную за тысячелетия.

— О чём вы говорите? - Велли нахмурилась.

— О том, что я не всегда до конца честен сам с собой относительно природы своих чувств к тебе, - произнёс Лодгар. - Временами я ловлю себя на том, что чувствую нечто большее, чем полагается наставнику испытывать к своей ученице.

— Не тревожься, - произнёс он твёрдо. - Я никогда не позволю этому чувству повлиять на нашу дружбу.

— Меня тревожит не только опасность, нависшая над Аллурой, - произнёс Ченеро в другом разговоре. - Меня тревожишь ты сама, дочь моя. Твоя сила растёт быстрее, чем я рассчитывал.

— Смешение крови эльфов и драконов почти не встречалось за всю историю обоих народов, - осторожно ответил Ченеро. - Никто не может сказать наверняка, во что это выльется, когда твоя сила раскроется полностью.

Позже тем же вечером в голове Велли тихо прозвучало короткое, лишённое подробностей предупреждение от Наринэ: “Опасность близко. Ближе, чем ты думаешь.”

Глава 64. На крыше обсерватории

Записка, доставленная неведомым образом минуя всю усиленную охрану, взволновала Аллуру сильнее, чем она готова была признать даже самой себе, — несколько строк, выведенных знакомым, аккуратным почерком, назначали встречу на закате в месте, куда ей полагалось идти в сопровождении охраны, но куда она, поддавшись безрассудному порыву, решилась отправиться одна, воспользовавшись коротким окном между сменой стражи.

Старая обсерватория, заброшенная десятилетия назад после постройки нового, более современного крыла академии, встретила её пылью, скрипом рассохшихся половиц и великолепным, ничем не заслонённым видом на закатное небо, разливающееся над Тантариэлем волнами багряного и золотого света. Старинные, потускневшие от времени приборы для наблюдения за звёздами всё ещё стояли вдоль полукруглых стен, а куполообразный потолок, местами покрытый паутиной, пропускал последние лучи заходящего солнца сквозь узкие, давно немытые окна, окрашивая пыльный воздух комнаты в тёплый, почти сказочный полумрак.

Редгард уже ждал её там, стоя у широкого, покрытого патиной времени окна, облачённый в простую, неприметную одежду вместо обычных парадных нарядов, — и обернулся при звуке её шагов с выражением такого искреннего облегчения, что все сомнения Аллуры насчёт разумности этой авантюры мгновенно растворились.

— Ты пришла, — произнёс он тихо, шагнув ей навстречу. — Я боялся, что охрана не позволит.

— Едва улизнула, — призналась Аллура с лёгкой, взволнованной улыбкой, накручивая на палец выбившуюся из косы прядь рыжих волос — привычка, появлявшаяся у неё всякий раз, когда она нервничала. — Если Гектар узнает, мне не поздоровится.

— Прости, что подверг тебя риску, — в его голосе прозвучало искреннее раскаяние. — Но я больше не мог выносить это молчаливое расстояние между нами, особенно после того, что случилось той ночью. Когда я узнал о нападении, о том, что тебе едва не причинили вред, а я даже не мог быть рядом…

Он не договорил, но во взгляде его, устремлённом на неё, читалось куда больше, чем он позволял себе выразить словами, — и Аллура, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее в предвкушении чего-то важного, судьбоносного, шагнула ближе.

— Я тоже думала о тебе все эти дни, — тихо призналась она. — Больше, чем следовало бы, учитывая обстоятельства.

— Обстоятельства, — Редгард горько усмехнулся. — Договор, обязывающий меня жениться на эльфийской принцессе, которую я никогда даже не видел. Целая империя, чьё будущее зависит от моего благоразумия, а не от того, чего действительно жаждет моё сердце.

— Тогда зачем ты позвал меня сюда? — тихо спросила Аллура, хотя и сама уже знала ответ, читавшийся в каждом его жесте, в каждом взгляде, брошенном в её сторону.

— Потому что даже зная, что это безрассудно, что это может стоить мне многого, — произнёс Редгард, осторожно беря её за руки, — я не могу больше притворяться, что не чувствую того, что чувствую. Аллура, ты стала мне дороже, чем весь этот проклятый договор, чем сама мысль о будущем, предначертанном без моего участия.

Слова эти, произнесённые с такой отчаянной, обречённой искренностью, разбили последние остатки благоразумия, что Аллура пыталась удерживать все эти недели, — она подалась вперёд, и когда их губы наконец встретились в первом, долгожданном поцелуе, весь остальной мир — опасность, преследующая её родословную, договор, довлеющий над его судьбой, тревога, что терзала обоих последние недели, — на короткое, драгоценное мгновение перестал существовать вовсе.

— Что нам теперь делать? — прошептала Аллура, когда они наконец отстранились друг от друга, оба ошеломлённые собственной смелостью.

— Не знаю, — честно признался Редгард, прижимаясь лбом к её лбу. — Знаю только, что не хочу отказываться от того, что только что произошло между нами, каким бы невозможным ни казалось наше будущее.

Момент этот, украденный у судьбы и долга, длился недолго — снизу, из глубины академии, донёсся отдалённый, встревоженный шум, а следом — топот множества ног, спешащих по коридорам, и оба, вздрогнув от неожиданности, обменялись тревожными взглядами.

— Что-то случилось, — произнесла Аллура, чувствуя, как первый, робкий трепет счастья мгновенно сменяется прежней, привычной тревогой.

Они поспешили вниз, стараясь не показываться вместе на глазах случайным свидетелям, и то, что они обнаружили внизу, заставило обоих замереть в потрясённом ужасе: весь двор академии был заполнен встревоженными студентами и преподавателями, собравшимися вокруг чего-то, скрытого от прямого взгляда плотным кольцом стражи, а обрывки взволнованных разговоров, долетавшие до них со всех сторон, говорили об одном — в самом центре двора, на глазах у полудюжины свидетелей, произошло новое нападение, куда более дерзкое и открытое, чем все предыдущие, — и на этот раз убийца, судя по всему, не собирался скрываться в тени.

Глава 65. Средь бела дня

Толпа, собравшаяся во дворе, расступилась ровно настолько, чтобы Аллура и Редгард смогли протиснуться к самому оцеплению, — и то, что предстало их взглядам, заставило обоих похолодеть: в самом центре двора, там, где ещё недавно кипела обычная вечерняя суета студентов, спешащих на ужин, застыла фигура в чёрном плаще, а перед ней, преграждая путь, стояли Риго и Кан, оба уже успевшие принять боевую стойку, готовые к схватке.

— Отойдите, — холодно произнёс убийца — на этот раз без маски, скрывавшей лицо в ту роковую ночь, хотя черты его, тёмные, чешуйчатые, столь же нечеловеческие, как и запомнившиеся Велли по короткой вспышке пламени, заставляли содрогнуться каждого, кто осмеливался взглянуть на него напрямую. — Мне нужна лишь она. Отдайте её, и никто больше не пострадает.

— Даже не мечтай, — процедил Риго, разворачивая на предплечье татуировку кинжала, обвитого змеёй, — символ, что, как оказалось теперь, был вовсе не просто украшением, но истинным знаком принадлежности к ордену, обязанному защищать Аллуру ценой собственной жизни.

Схватка, вспыхнувшая в следующее мгновение, была стремительной и яростной — Риго, применив магию крови с такой силой, что даже видавшие виды преподаватели среди зрителей потрясённо ахнули, метнул в противника разящий поток тёмной энергии, а подоспевший Кан, никогда прежде не демонстрировавший столь явной боевой мощи, обрушил на убийцу целый каскад воздушных клинков, заставивших того на мгновение отступить.

Велли, прибежавшая на шум вместе с остальной компанией, замерла на краю толпы, чувствуя, как внутри неё вновь разгорается то самое, теперь уже знакомое пламя, — но прежде чем она успела вмешаться, из глубины академии на помощь друзьям устремилась и остальная компания: Ариэль, обрушившая на нападавшего заклинание иллюзии, на мгновение спутавшее его чувства, и сама Аллура, отчаянно пытавшаяся пробиться ближе, невзирая на попытки Редгарда удержать её в безопасности.

— Хватит! — выкрикнул убийца, отражая очередную атаку Риго ловким, отточенным движением, и в голосе его, при всей его нечеловеческой природе, прозвучало нечто похожее на искреннее раздражение. — Вы лишь оттягиваете неизбежное. Пока она жива, линия наследования остаётся под угрозой, и я не остановлюсь, пока не исполню порученное мне задание.

— Тогда тебе придётся пройти через нас всех, — твёрдо произнёс Редгард, наконец решившись вступить в схватку сам, невзирая на собственную безопасность как наследника престола, — и первый же удар воздушной магии, что он обрушил на противника, продемонстрировал силу, о которой большинство присутствующих студентов прежде даже не подозревали.

Битва разгоралась, охватывая всё больший участок двора, — преподаватели, окружившие место сражения плотным кольцом, не решались вмешаться напрямую, опасаясь задеть кого-то из студентов в этой хаотичной, стремительно разворачивающейся схватке, а сам убийца, теснимый со всех сторон объединёнными усилиями компании, начинал понемногу отступать, явно не рассчитывая на подобное, слаженное сопротивление.

Именно в этот момент, когда казалось, что противника наконец удастся оттеснить окончательно, произошло то, чего никто не ожидал: убийца, оценив соотношение сил не в свою пользу, внезапно развернулся и метнул последний, отчаянный удар не в сторону Аллуры, а прямо в Риго — того, кто с самого начала схватки представлял для него наибольшую угрозу как обученный хранитель.

— Риго! — вскрикнула Аллура, но было уже поздно — тёмный сгусток энергии врезался в грудь молодого мага, отбросив его на несколько шагов назад, и он рухнул на брусчатку двора, обагряя её собственной кровью.

Убийца, воспользовавшись всеобщим потрясением, метнулся прочь, растворившись в наступающих сумерках прежде, чем кто-либо успел организовать погоню, а Аллура, забыв обо всякой осторожности, бросилась к распростёртому на земле Риго, опускаясь на колени в лужу его крови с отчаянным, полным ужаса криком.

— Риго, пожалуйста, не смей, — шептала она, лихорадочно нащупывая пульс на его шее дрожащими пальцами, — слышишь меня? Не смей умирать!

Риго, глаза которого были уже полузакрыты, а дыхание становилось всё более прерывистым, из последних сил приподнял руку, коснувшись её щеки слабым, дрожащим движением.

— Стоило того, — прошептал он едва слышно, и на губах его, несмотря на боль, мелькнула слабая, но искренняя улыбка, — если это спасло тебя.

Глава 66. Между жизнью и смертью

Целители, вызванные немедленно, унесли Риго в лазарет под градом отчаянных, сбивчивых указаний перепуганной Аллуры, не отходившей от носилок ни на шаг, — рана, нанесённая тёмным сгустком демонической энергии, оказалась куда серьёзнее обычного магического удара: она не просто повредила плоть, но и словно выжигала изнутри саму жизненную силу пострадавшего, сопротивляясь любым стандартным исцеляющим заклинаниям.

— Природа этой раны мне незнакома, — призналась академический целитель, склонившись над бледным, обескровленным Риго с выражением беспомощной тревоги на лице. — Обычная магия исцеления лишь замедляет процесс, но не останавливает его полностью. Нужен кто-то, разбирающийся в демонической магии, иначе я не ручаюсь за исход.

Весть об этом достигла Мораэль, всё ещё остававшейся поблизости от академии, в течение часа — демонесса, ворвавшись в лазарет с властностью, не терпящей возражений, немедленно взяла дело исцеления в свои руки, шепча над раной слова на языке, которого никто из присутствующих не смог распознать, и постепенно, мучительно медленно, лихорадочное дыхание Риго начало выравниваться.

— Он будет жить, — произнесла она наконец, устало опускаясь на стул рядом с кроватью, — но восстановление займёт много дней. Демоническая магия, использованная против него, была рассчитана на уничтожение, а не на простое ранение — ему повезло, что удар пришёлся не точно в сердце.

Аллура, всё это время просидевшая у постели Риго в оцепенелом, полном страха молчании, наконец позволила себе разрыдаться, прижимая его безвольную руку к своей щеке.

— Это я во всём виновата, — прошептала она. — Если бы не моё происхождение, ничего этого не случилось бы. Он едва не погиб, защищая меня.

— Он выполнял свой долг, дитя моё, — мягко возразила Мораэль, — долг, который его семья несёт на протяжении многих поколений с гордостью, а не с сожалением. Не смей винить себя за то, что не в твоей власти изменить.

— Но я могла бы держаться от него подальше, — возразила Аллура, — не позволять ему так рисковать собой ради меня.

— Разве это остановило бы его? — тихо спросила Мораэль, и в вопросе этом прозвучала мудрость, накопленная за многие века наблюдения за человеческими — и не только человеческими — сердцами. — Любовь редко считается с доводами разума, дитя моё, как бы ни хотелось порой обратного.

Слово “любовь”, произнесённое вслух так прямо, заставило Аллуру покраснеть даже сквозь слёзы, но отрицать очевидное больше не было сил — она любила Риго, любила достаточно сильно, чтобы боль от его страданий разрывала её сердце сильнее любого удара, который мог бы нанести сам убийца.

Редгард, оставшийся у дверей лазарета, наблюдал за этой сценой со сложным, раздираемым противоречиями чувством — собственная его привязанность к Аллуре, ещё утром казавшаяся ему единственно возможной, единственно истинной, теперь сталкивалась с очевидной, невозможной для отрицания глубиной чувств, что связывала девушку с раненым тёмным магом.

Он тихо покинул лазарет, оставив Аллуру наедине с её горем и заботой о Риго, — и весь остаток вечера провёл в одиночестве, пытаясь разобраться в собственном, запутанном сердце, разрывающемся между обречённой любовью к девушке, чьё сердце, судя по всему, принадлежало не только ему, и грузом ответственности, довлеющей над каждым его решением как наследником престола.

Велли, узнавшая о состоянии Риго ближе к ночи, тоже поспешила в лазарет — но застала там лишь измученную, наконец задремавшую прямо в кресле у кровати Аллуру, а Наринэ, привычно сопровождавшая хозяйку повсюду, вдруг подошла к спящей девушке и тихо, почти неслышно улеглась рядом с ней, будто разделяя с подругой хозяйки тепло, способное хоть немного облегчить её тревожный сон.

Глава 67. Между двух огней

Риго провёл в лазарете почти неделю, прежде чем силы начали к нему возвращаться, — и всё это время Аллура почти не отходила от его кровати, сменяя дежурство лишь тогда, когда усталость валила её с ног настолько, что даже Мораэль настойчиво выпроваживала внучку отдохнуть хоть немного.

— Ты меня разбалуешь такой заботой, — слабо пошутил Риго однажды, когда силы начали к нему возвращаться, наблюдая, как Аллура в очередной раз поправляет одеяло, хотя необходимости в этом давно не было.

— Молчи и лежи спокойно, — строго, но с явной нежностью в голосе отозвалась она. — Ты чуть не умер, спасая меня. Позволь мне хоть немного поволноваться за тебя в ответ.

Разговор, которого оба избегали слишком долго, состоялся вечером того дня, когда лазарет наконец опустел от прочих пациентов, оставив их вдвоём в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием магических светильников.

— Аллура, — тихо произнёс Риго, отставив в сторону остатки ужина, который она заботливо принесла ему из общей столовой. — Нам нужно поговорить о том, что произошло между нами. По-настоящему поговорить, а не отмалчиваться, как мы делали все эти месяцы.

Аллура, почувствовав в его тоне непривычную серьёзность, опустилась на стул рядом с кроватью, готовясь к разговору, которого сама боялась не меньше.

— Я знаю, что чувствую к тебе, — продолжил Риго, глядя ей прямо в глаза с той обнажённой, редкой для него откровенностью, что прорывалась сквозь привычную мрачную сдержанность лишь в самые важные моменты. — Знал это ещё до того, как получил задание тебя охранять, и чувство это лишь окрепло за месяцы, что мы провели рядом. Но я вижу и то, что происходит между тобой и Редгардом. И не хочу заставлять тебя выбирать, если твоё сердце уже сделало этот выбор без моего участия.

— Это нечестно по отношению к тебе, — тихо возразила Аллура, чувствуя, как в груди разгорается мучительная путаница чувств. — Ты едва не погиб ради меня. А я до сих пор не могу разобраться в собственном сердце.

— Тогда не разбирайся сейчас, — мягко произнёс Риго. — Дай себе время. Я никуда не денусь, Аллура, что бы ты в итоге ни решила. Но знай: то, что я чувствую к тебе, не изменится ни от твоего выбора, ни от опасности, что нам всем грозит.

Слова эти, произнесённые с такой обречённой, безусловной преданностью, тронули Аллуру глубже, чем любое пылкое признание могло бы это сделать, — она склонилась к нему и осторожно поцеловала в лоб, задержавшись чуть дольше, чем требовала простая благодарность.

— Спасибо, что ты такой, — прошептала она. — Что бы ни случилось дальше.

Тем временем, пока Риго медленно шёл на поправку, а Аллура разрывалась между двумя чувствами, компания, собравшаяся без двоих отсутствующих участников, обсуждала куда более тревожные материи — весть о готовящемся, ещё более масштабном покушении, переданная через тайные каналы Мораэль, заставила всех осознать: затишье последних дней было лишь временной передышкой перед бурей, куда более серьёзной, чем всё пережитое прежде.

Глава 68. Тревога короля

Ченеро задержался в академии дольше, чем планировал изначально, - весть о готовящемся масштабном нападении вынудила его отложить возвращение в Долину, чтобы лично проследить за организацией новой, куда более серьёзной защиты. Велли, замечавшая его чаще обычного за последние дни, невольно обратила внимание на растущую тревогу, читавшуюся в его взгляде всякий раз, когда он смотрел в её сторону, - тревогу, что, казалось, не имела прямого отношения к опасности, грозившей Аллуре.

Ты хотел о чём-то поговорить, - произнесла она однажды вечером, застав отца в одиночестве на балконе, откуда открывался вид на затихающий в сумерках двор академии.

Ченеро долго молчал, прежде чем ответить, взвешивая, судя по всему, как много ей следует знать.

Меня тревожит не только опасность, нависшая над Аллурой, - произнёс он наконец. - Меня тревожишь ты сама, дочь моя. Твоя сила растёт быстрее, чем я рассчитывал, - пламя первородного дара редко проявляется столь стремительно в столь юном возрасте, даже у чистокровных драконов, не говоря уже о смешанной крови.

Это плохо? - настороженно спросила Велли.

Не обязательно, - Ченеро покачал головой, - но это означает, что печать, некогда наложенная на твою истинную суть, продолжает разрушаться быстрее, чем можно было бы желать в столь опасное время. Чем ближе ты подходишь к обретению полной силы, тем более лакомой целью можешь стать для тех, кто охотится за редкими, могущественными линиями крови.

Слова эти пробудили в Велли новую тревогу, эхом отозвавшуюся на предостережение, полученное от него же несколько недель назад.

Ты снова говоришь загадками, - тихо заметила она. - Как тогда, когда предостерегал меня насчёт Лодгара. Скажи прямо, чего ты боишься.

Ченеро долго смотрел на неё, будто взвешивая, сколько правды она готова услышать.

Я боюсь, - произнёс он наконец, - что в час, когда твоя истинная природа полностью раскроется, последствия могут оказаться куда серьёзнее, чем простое обретение магической силы. Смешение крови эльфов и драконов - редчайшее, почти легендарное явление, дитя моё. Существа, рождённые от подобного союза, в древних сказаниях наделялись способностями, недоступными ни одной из родительских рас по отдельности.

Какими способностями? - выдохнула Велли, чувствуя, как по коже пробегает холодок предчувствия.

Точно не знаю, - честно признался Ченеро. - Такие случаи слишком редки, чтобы иметь достоверные свидетельства. Но легенды говорят о существах, неподвластных обычной смерти.

Тишина, повисшая после этих слов, была тяжёлой, наполненной невысказанным трепетом перед масштабом того, о чём говорил Ченеро, - Велли, пытаясь осмыслить услышанное, чувствовала, как земля вновь начинает казаться зыбкой под ногами, будто каждое новое откровение о собственном происхождении лишь добавляло новый, всё более пугающий слой к и без того запутанной картине её истинной сути.

Значит, я могу оказаться чем-то... большим, чем просто полудраконом-полуэльфийкой, - тихо произнесла она.

Возможно, - осторожно ответил Ченеро. - А возможно, легенды преувеличивают, как это часто случается со сказаниями, пережившими многие века пересказов. Я не хочу пугать тебя раньше времени домыслами, не имеющими твёрдого подтверждения. Но прошу тебя быть особенно осторожной впредь, дитя моё, - если противники, охотящиеся за Аллурой, узнают о твоей истинной природе, ты можешь стать для них не менее желанной целью, чем она сама.

Разговор этот, прерванный появлением одного из советников короля с срочными вестями, оставил в душе Велли новый, глубокий след тревоги - она долго стояла на балконе одна, глядя на темнеющее небо, пытаясь осмыслить, что значит носить в себе потенциал существа, о котором сама судьба, казалось, сложила легенды задолго до её собственного рождения.

Позже тем же вечером, вернувшись в комнату, она застала Наринэ, беспокойно расхаживающую у окна, - зверь, теперь достигший размеров крупной собаки, но всё ещё не выросший до предсказанных Лодгаром внушительных размеров, поднял на хозяйку взгляд, полный необычной, почти человеческой тревоги, а в голове Велли тихо, отчётливо прозвучали слова, которые фамильяр, судя по всему, давно хотел ей передать, но откладывал до подходящего момента: "Огонь внутри тебя не только мой родич. Есть и другой, более древний. Я чувствую его дыхание всякий раз, когда ты злишься по-настоящему."

Слова эти, произнесённые бесхитростно, по-звериному прямо, лишь усилили смутное, необъяснимое предчувствие Велли, что тайна её истинной природы куда сложнее и глубже, чем даже самые смелые предположения Ченеро, - предчувствие, которому суждено было найти подтверждение куда скорее, чем она сама готова была это принять.

Глава 69. Несказанное

Занятия с Лодгаром продолжались с прежней регулярностью, но что-то в самой их атмосфере неуловимо изменилось после того откровенного разговора в саду - оба, будто сговорившись, старательно избегали возвращаться к теме, которую он тогда затронул, предпочитая укрываться за привычной, безопасной дистанцией учителя и ученицы, хотя воздух между ними порой становился настолько плотным от невысказанного, что даже пламя в ладонях Велли начинало реагировать на это напряжение неровными, беспокойными всплесками.

- Сосредоточься, - произнёс Лодгар однажды, наблюдая за очередной подобной вспышкой. - Твои эмоции слишком явно отражаются в огне сейчас. Это опасно, учитывая, сколько глаз следит за академией в последние недели.

- Простите, - Велли устало вытерла со лба выступившую испарину. - Просто в последнее время слишком многое давит одновременно.

Она рассказала ему - осторожно, не вдаваясь в подробности предостережений Ченеро о собственной, ещё не до конца понятой природе - о растущей тревоге, о разговоре с отцом, о смутном, тревожном предупреждении Наринэ, и Лодгар слушал её с тем особым, сосредоточенным вниманием, что всегда выдавало в нём не просто заботливого наставника, но кого-то, для кого её благополучие значило куда больше положенного.

- Ты не одна в этом, Веллариэль, - произнёс он тихо, когда она закончила. - Что бы ни ждало тебя впереди, я буду рядом, чтобы помочь тебе с этим справиться.

- Почему? - вырвался у неё вопрос, который она давно хотела задать прямо. - Почему вы так заботитесь обо мне? Не как учитель об ученице, а... иначе?

Лодгар долго молчал, и в этом молчании Велли увидела отражение той же самой мучительной борьбы, что она уже замечала в нём прежде, - борьбы между многовековой осторожностью и чем-то, что явно рвалось наружу, требуя признания.

- Потому что, - начал он медленно, тщательно подбирая каждое слово, - с того самого дня, как я впервые увидел тебя в этом саду, что-то во мне откликнулось так, как не откликалось уже целую вечность. Я говорил себе, что это лишь эхо старой боли, отголосок памяти о давно потерянной паре, случайно резонирующий с родственной по природе магией. Но чем дольше я нахожусь рядом с тобой, тем меньше я верю в это простое, удобное объяснение.

Сердце Велли забилось быстрее - что-то в его тоне, в самой этой отчаянной, вырывающейся наружу откровенности предвещало признание, которого она и боялась, и одновременно, к собственному смятению, желала услышать.

- Лодгар... - начала она, но он поднял руку, останавливая её.

- Не договаривай, - произнёс он тихо, и в голосе его прозвучала мольба вперемешку с болью. - Прошу тебя. Я и сам не знаю, что означает то, что я чувствую, и не имею права обременять тебя этим прежде, чем разберусь сам. У тебя и без того слишком много тревог сейчас - и Аллура, и надвигающаяся опасность, и собственное, ещё не до конца понятое происхождение. Не время для... для этого.

Он замолчал, так и не договорив фразу до конца, - но недосказанность эта повисла в воздухе между ними так явно, так осязаемо, что оба, не глядя друг на друга, синхронно ощутили: момент, едва не наступивший, всё же был отложен, но не исчез вовсе, а лишь затаился, ожидая своего часа, который, как оба смутно чувствовали, был уже не за горами.

- Хорошо, - тихо согласилась Велли, чувствуя странную смесь облегчения и разочарования от этой отсрочки. - Подождём, пока не станет ясно.

Занятие они закончили в непривычной, тяжёлой тишине, и когда Велли уже собиралась уходить, Лодгар вдруг окликнул её у самого выхода из сада.

- Веллариэль, - произнёс он, и в голосе его прозвучала непривычная серьёзность, - что бы ни случилось в ближайшие дни, знай: ты значишь для меня больше, чем я готов был признать даже самому себе. Помни об этом, если... если обстоятельства сложатся не так, как мы надеемся.

Слова эти, произнесённые с таким тяжёлым, почти прощальным оттенком, заставили Велли обернуться в тревожном недоумении, но Лодгар, тут же спохватившись, поспешно смягчил тон, будто испугавшись собственной откровенности.

- Прости, - произнёс он с лёгкой, вымученной улыбкой. - Просто общая тревога последних дней делает меня сентиментальным. Иди отдыхай, тебе понадобятся силы.

Велли ушла, всё ещё чувствуя тяжесть этого странного, недосказанного прощания где-то глубоко внутри, - а Лодгар, оставшись в одиночестве посреди вечернего сада, долго смотрел ей вслед с выражением человека, предчувствующего нечто, что он сам пока не готов был облечь в слова даже перед собственным, многовековым разумом.

Глава 70. Весть из леса

Известие пришло неожиданно - гонец, облачённый в одеяния такой тонкой, неземной выделки, что даже привычные к роскоши светлой делегации преподаватели невольно расступались перед ним, явился в академию с посланием, адресованным лично Гектару, но касавшимся, как вскоре выяснилось, напрямую и самой Велли.

- Его высочество Эльмуэль Светлый, наследный принц Элладиума, - торжественно объявил гонец, разворачивая свиток с печатью эльфийского двора, - выражает намерение нанести краткий визит Академии тёмных искусств в рамках дипломатической миссии по укреплению отношений между четырьмя материками.

Весть эта взбудоражила академию едва ли меньше, чем в своё время прибытие светлой делегации, - принц эльфов, о существовании которого прежде ходили лишь смутные, непроверенные слухи, теперь готовился явиться лично, и любопытство, смешанное с настороженностью, охватило студентов обеих академий с новой силой.

Велли, узнавшая эту новость от взволнованной Ариэль, ощутила странную смесь эмоций - тот самый невидимый принц, теперь оказывался не просто далёкой легендой, а живым человеком, готовым переступить порог её собственной академии.

- Эльфийский принц, - выдохнула Ариэль, когда до неё дошло значение этой вести. - Ты хоть понимаешь, что это значит? У тебя есть родня в Элладиуме?

- Не уверена, что они вообще знают о моём существовании, - осторожно заметила Велли, хотя сердце её колотилось от волнения при одной мысли об этом.

Встреча состоялась спустя три дня, когда эльфийская делегация - куда более скромная числом, чем в своё время прибывшая светлая, - явилась в академию с той же торжественной, немного отстранённой сдержанностью, что отличала весь эльфийский народ. Сам принц оказался высоким, тонким юношей с платиновыми волосами и холодными, изысканными чертами лица, столь характерными для его расы, - и когда Гектар, соблюдая протокол, представил ему нескольких выдающихся студентов академии, включая, по настоянию самого Ченеро, и Велли, взгляд эльфийского принца, скользнув по её лицу, вдруг застыл с выражением необъяснимого, пронзительного узнавания.

- Веллариэль?

Эльмуэль замер, и по лицу его пробежала целая гамма эмоций - потрясение, недоверие, а следом - нечто похожее на робкую, отчаянную надежду, тщательно, впрочем, сдерживаемую многовековым эльфийским воспитанием.

- Ваше лицо мне знакомо, - произнёс он наконец очень тихо, оглядываясь по сторонам, будто опасаясь быть услышанным посторонними. - Но я не вправе говорить об этом здесь, среди чужих ушей. Дела, связанные с моей семьёй, требуют куда более уединённой обстановки, нежели официальный приём.

- Значит, вы действительно прин..., - выдохнула Велли, чувствуя, как сердце заходится в груди.

- Не здесь, - коротко подтвердил он, и в глазах его мелькнула тень застарелой, тщательно похороненной боли. - Велли, история эта длинная и непростая, и я не готов раскрывать её второпях, во время краткого дипломатического визита. Обещаю вам, однако: придёт время, и вы узнаете всё, что я могу рассказать о происходящем, обо всём, что было тщательно скрыто от мира на протяжении стольких лет.

- Когда? - тихо спросила Велли, не в силах скрыть нетерпение.

- Когда обстоятельства позволят это сделать безопасно для нас обоих, - уклончиво, но твёрдо ответил Эльмуэль. - Сейчас, пока над этой академией нависает столь явная угроза, не время ворошить тайны прошлого. Но я даю вам слово, Веллариэль, - и в эльфийском мире слово это значит куда больше, чем вы, возможно, привыкли считать среди смертных, - что однажды мы продолжим этот разговор, и вы узнаете всю правду.

Велли замерла, вглядываясь в его лицо - те же зелёные глаза, тот же разрез губ, та же манера чуть склонять голову при разговоре.

— Мне хотелось бы узнать правду, - тихо ответила она.

— Я не могу объяснить вам этого сейчас, да и не имею права, - произнёс Эльмуэль. - Но если вам доводилось встречать человека, чьё лицо было очень похоже на моё, человека, который, возможно, был вам дорог когда-то, - знайте: он помнит вас. Даже если сам не до конца понимает, откуда взялась эта память.

— Значит, это правда были вы, - выдохнула она наконец. - Всё это время.

— Не будем говорить об этом здесь, - тихо произнёс Эльмуэль, оглядываясь на сопровождающих его придворных. - Но я хотел, чтобы вы знали хотя бы это: то тепло, что вы чувствовали тогда, было настоящим. Просто оно оказалось не тем чувством, каким вы его посчитали.

Он вернулся к официальной процессии прежде, чем Велли успела задать ещё хоть один вопрос, оставив её стоять в оглушённом, взволнованном молчании, - разговор этот, при всей своей краткости, приоткрыл дверь в тайну, что тянулась последние несколько месяцев, но лишь слегка, ровно настолько, чтобы разжечь любопытство, которому предстояло томиться в неизвестности ещё долгое, неопределённое время.

Наблюдая за тем, как эльфийская делегация покидает пределы академии тем же вечером, Велли невольно подумала, что судьба, казалось, нарочно оставляла самые важные ответы на потом, будто выстраивая её жизнь по некоему замыслу, суть которого ей самой ещё предстояло разгадать, - и что бы ни ждало впереди в самые ближайшие, тревожные дни, тайна о принце, о его истинной истории, останется одной из многих нитей, которым только предстояло сплестись в полную картину где-то далеко за горизонтом нынешних, куда более неотложных потрясений.

Глава 71. Затишье

Визит эльфийской делегации оставил в академии заметный след - слух о том, что сама Веллариэль имеет какое-то отношение к эльфийскому принцу, разлетелся по коридорам с обычной для подобных историй скоростью.

— Так это правда был он? - тихо спросила Ариэль тем же вечером, когда компания, впервые за долгое время собравшаяся в полном составе, устроилась в комнате за поздним, неторопливым разговором.

— Он не сказал прямо, - призналась Велли, - но я чувствую, что это правда.

Разговор этот, впрочем, быстро перетёк в куда более лёгкое, тёплое русло - впервые за долгие недели тревог компания позволила себе просто побыть вместе, без гнетущего груза надвигающейся опасности, вспоминая пройденный путь с той особой нежностью, что рождается лишь после множества совместно пережитых потрясений.

— А помните, как мы спалили бороду Гектару в первый же день? - со смехом припомнила Ариэль, разливая по кружкам травяной чай, украденный с кухни Геруды в качестве позднего лакомства - сама повариха, узнав о цели кражи, только подмигнула и сделала вид, что не заметила пропажи.

— А как мы с Каном чуть не отравили весь курс той весёлящей травой, - подхватила Велли, впервые за долгое время смеясь по-настоящему искренне.

— А признание Вердана прямо посреди столовой, - фыркнул Кан. - Бедный парень до сих пор, наверное, краснеет при виде Эни.

— А первую вылазку в город, когда Ариэль пыталась станцевать на столе в «Чёрном Клыке», - подколол Риго, за что тут же получил подушкой в лицо.

— Не было такого! - возмутилась Ариэль, впрочем, заливаясь смехом. - Ладно, было. Но совсем чуть-чуть.

— А как Векуо каждый раз делает вид, что не замечает, во сколько мы возвращаемся, - добавил Кан. - Уверен, он давно мог бы нас всех сдать Гектару, но почему-то не сдаёт.

— Может, потому что помнит себя молодым, - предположила Аллура, устроившаяся на кровати рядом с только начавшим поправляться Риго.

Смех постепенно стих, уступив место тихой, задумчивой тишине, - каждый из присутствующих, погружённый в собственные мысли, невольно осознавал: сколько бы тепла ни было в этом вечере, тень надвигающейся опасности продолжала висеть над ними всеми.

— Что бы ни случилось дальше, - произнесла наконец Ариэль, поднимая свою кружку с чаем в неформальном, но искреннем тосте, - я рада, что прошла через всё это именно с вами.

— За нас, - тихо подхватила Велли, чувствуя, как горло сжимается от нахлынувшей нежности к этим людям, ставшим за месяцы учёбы куда более родными, чем она могла себе представить в тот первый, хаотичный день знакомства с Ариэль.

— За нас, - эхом откликнулись остальные, и кружки, соприкоснувшись друг с другом с тихим, мелодичным звоном, будто скрепили негласный, но непоколебимый союз, связанных теперь узами куда более крепкими, чем простая студенческая дружба.

Разошлись поздно, каждый унося в сердце тёплое, но тревожное предчувствие - будто этот тихий, наполненный смехом и воспоминаниями вечер был последним подобным затишьем перед бурей, что неумолимо приближалась.

Глава 72. Ночь длинных теней

Атака началась без предупреждения, глубоко за полночь, когда академия, убаюканная обманчивым спокойствием последних дней, погрузилась в самый крепкий сон, — усиленная стража, расставленная по периметру драконьими воинами Ченеро, пала одна за другой прежде, чем успела поднять тревогу: нападавшие, числом куда больше, чем в прошлые разы, действовали слаженно, стремительно, будто заранее изучив каждую слабину выстроенной обороны — деталь, которая, промелькни у Велли хоть секунда на размышление, заставила бы её вновь вспомнить давние подозрения Лодгара о предателе внутри самого расследования.

Велли проснулась от резкого, тревожного толчка — Наринэ, вскочившая с низким, утробным рычанием, металась у двери комнаты с явным намерением защитить хозяйку, шерсть на загривке зверя вздыбилась, а глаза полыхали в темноте ярко-оранжевым, отражая тревогу, что теперь связывала их обеих напрямую, разум к разуму.

— Что происходит? — Ариэль, разбуженная тем же шумом, лихорадочно нащупывала в темноте свою одежду, а голос её дрожал от той особой, животной паники, что накрывает человека, вырванного из глубокого сна прямо в разгар опасности.

Ответ пришёл сам собой — снаружи, во дворе, воздух разорвался вспышками боевой магии, а следом донёсся истошный, узнаваемый крик: голос Мораэль, обычно невозмутимой и спокойной, теперь звенел неподдельным ужасом.

— Аллура! — выкрикнула Велли, уже бросаясь к двери, не дожидаясь, пока Ариэль полностью оденется, а сердце её колотилось так, что отдавалось болью в самых кончиках пальцев.

Коридоры гудели паникой — студенты метались между комнатами в поисках убежища, преподаватели, наспех вооружившись, спешили к месту схватки. Велли, добравшись до двора одной из первых, застала картину, от которой у неё перехватило дыхание: целый отряд тёмных фигур в глухих масках сражался против драконьей стражи, преподавателей и подоспевших членов компании, а в самом центре этого хаоса, прижатая к стене, отбивалась из последних сил Аллура, чьи защитные чары уже начинали давать сбои.

Воздух двора был наполнен запахом озона от разряженной магии, дымом от подпалённых заклинаниями плащей, и чем-то ещё, металлическим, тревожным — запахом крови, уже пролитой в этой безжалостной, стремительной битве. Крики, звон стали о невидимые магические щиты, треск огня и грохот воздушных ударов сливались в единую, оглушающую какофонию, а над всем этим — тёмное, беззвёздное небо, будто сама природа отвернулась от разворачивающегося внизу ужаса.

— Держись! — выкрикнул Редгард, прорываясь сквозь строй противников, а следом за ним, не менее решительно, пробивался и всё ещё не до конца оправившийся Риго.

Мораэль сражалась в самом центре двора с яростью древней демонессы, обрушивая на нападавших потоки тёмной энергии, — но даже её силы оказывалось недостаточно против столь многочисленного противника.

Велли, чувствуя, как пламя внутри неё разгорается в ответ на нарастающую панику, бросилась в самую гущу схватки, обрушивая на нападавших сгустки огня с той мощью, что месяцы тренировок с Лодгаром наконец позволили ей контролировать. Один из противников, охваченный пламенем, с криком рухнул на брусчатку, и в этот самый миг, посреди всего этого хаоса, Велли ощутила короткий, острый укол — не боли, а чего-то похожего на потрясение: она впервые причиняла настоящий, невосполнимый вред живому существу, кем бы оно ни было под маской, и тело её, несмотря на всю ярость момента, на мгновение содрогнулось от этого осознания.

Именно в этот момент Велли различила знакомую, пугающую фигуру — того самого убийцу без маски, чьё чешуйчатое, нечеловеческое лицо она уже видела прежде, — и он, пробившись сквозь ряды защитников, устремился прямо к Аллуре. Что-то в его движениях, в самой методичности, с какой он избегал прямых столкновений с наиболее опасными противниками, вновь пробудило в Велли смутное, тревожное чувство: этот убийца действовал не как обезумевший фанатик, а как искусный, расчётливый исполнитель чужой воли, будто за каждым его шагом стояла куда более холодная, терпеливая сила, чем простая жажда крови.

— Нет! — выкрикнула Велли, бросаясь наперерез, но расстояние между ними было слишком велико.

Лодгар, до того сражавшийся у противоположного края двора, обернулся на крик Велли, и в глазах его, различивших разворачивающуюся катастрофу, мелькнул ужас, куда более глубокий, чем простое беспокойство за судьбу студентки.

— Веллариэль, нет! — выкрикнул он, уже понимая по одному лишь выражению её лица, что она задумала, — но было слишком поздно.

Глава 73. Пламя, которое не гаснет

Время в этот миг будто застыло, растянувшись на бесконечность — Велли видела занесённый клинок, видела за спиной у себя обессиленную, застывшую в беззащитном ужасе Аллуру, — и понимала с абсолютной ясностью: единственный способ остановить этот удар — принять его на себя целиком, без остатка. Мысли пронеслись в её голове с той странной, замедленной ясностью, что бывает лишь в мгновения истинной опасности: лицо отца, обоих отцов, лицо Ариэль, лицо Лодгара — и над всем этим, перекрывая страх смерти, лишь одна, отчётливая уверенность: она не позволит Аллуре погибнуть, чего бы это ни стоило.

— Велли! — донёсся откуда-то издалека отчаянный крик Ариэль, полный такого чистого, животного ужаса, что даже сквозь ревущее в ушах пламя Велли различила в нём собственное имя.

Пламя, копившееся месяцами, сдерживаемое ценой стольких усилий, наконец вырвалось наружу без остатка — не тем осторожным, контролируемым потоком, которому она научилась под руководством Лодгара, а первозданным, неукротимым огнём, вспыхнувшим с такой мощью, что весь двор на мгновение озарился ослепительным, золотисто-алым светом, а воздух наполнился гулом, похожим на рёв тысячи одновременно вспыхнувших костров. Брусчатка под ногами Велли начала плавиться, стекая раскалёнными, светящимися каплями, а окна ближайших зданий содрогнулись от жара настолько, что стёкла в них пошли трещинами.

Клинок убийцы врезался вместо сердца Аллуры в стену чистого, всепоглощающего огня, — существо взвыло, охваченное пламенем, звук этот, полный настоящей, нечеловеческой муки, на краткий миг прорезал сквозь рёв пожара, и Велли, даже в разгар собственного самопожертвования, различила в этом крике что-то пугающе похожее на отчаяние — будто убиваемое ею существо тоже было чьей-то жертвой, орудием в чужих руках, а не свободным, злокозненным умом. Но времени на подобные мысли не осталось: Велли, чувствуя, как собственное тело растворяется в этом жаре, уже не могла остановить разгорающуюся стихию, даже если бы захотела. Огонь охватил её саму столь же безжалостно, как и врага, — но вместо боли она ощущала лишь странное, всеобъемлющее спокойствие, будто наконец-то, впервые за всю свою жизнь, она позволила себе стать тем, кем являлась на самом деле, без остатка, без утайки, без страха.

— НЕТ! — закричал Лодгар, отбрасывая всякую осторожность, всякое многовековое самообладание, прорываясь сквозь ряды сражающихся с той скоростью, что превосходила человеческое восприятие, — но даже его древняя, невероятная сила не могла угнаться за скоротечностью происходящего.

Пламя, поглотившее Велли и убийцу целиком, начало стремительно гаснуть, оставляя на месте, где мгновение назад стояла девушка, лишь тонкий столб оседающего, тёмно-серого пепла, — а Аллура, оставшаяся невредимой, но оглушённая случившимся, рухнула на колени рядом с этим пеплом, не в силах даже закричать, лишь беззвучно шевеля губами в отчаянной, немой мольбе.

— Нет, — прошептал Лодгар, опускаясь на колени возле развеивающегося по ветру пепла, и голос его, обычно ровный и сдержанный, прозвучал сломленным, полным такой неприкрытой муки, что даже сражение вокруг них будто замерло на мгновение.

Он ощутил это — тонкую, необратимую нить, что связывала его с этим пеплом, оборвавшуюся столь резко, столь окончательно, что внутри него самого будто что-то оборвалось следом, эхом той древней, невыносимой боли, что он уже переживал однажды, целую эпоху назад. Двух истинных не бывает — эту истину он твердил себе месяцами, — но теперь, ощутив эту потерю с абсолютной, безошибочной ясностью первородного существа, он наконец понял: обманывал себя он, а не судьба.

— Она была моей, — прошептал он, не в силах сдержать хлынувшие слёзы, впервые за тысячелетия своей долгой жизни. — Второй истинной. И я потерял её, так и не решившись сказать ей правду.

Тишина, повисшая над двором, была абсолютной — даже нападавшие, потрясённые случившимся, на мгновение прекратили сражение, а некоторые из них, стоило приглядеться, попятились с выражением суеверного, почти паломнического ужаса, будто узрели нечто, чего сами не ожидали увидеть, — но именно в этой тишине, среди оседающего на брусчатку пепла, произошло нечто, чему предстояло навсегда изменить исход этой ночи.

Пепел, вместо того чтобы просто рассеяться по ветру, вдруг начал закручиваться — медленно, а после всё стремительнее, собираясь в вихрь, пронизанный крохотными, мерцающими искрами, что плясали в воздухе подобно рою светящихся мотыльков. Вихрь разгорался, набирал силу, обретал форму — воздух вокруг него завибрировал с низким, почти музыкальным гулом, а земля под ногами собравшихся ощутимо дрогнула, будто сама академия затаила дыхание, — и спустя несколько мгновений, показавшихся всем присутствующим вечностью, на месте пепла воссияла фигура, при виде которой у всех перехватило дыхание.

Велли стояла посреди двора — но не та Велли, что они знали прежде: истинный облик, скрытый годами печати, наконец явил себя миру во всей своей ошеломляющей, невозможной красоте. Кожа её мерцала, будто пронизанная изнутри живым, неугасающим огнём, волосы, прежде чёрные, теперь отливали глубоким, переливающимся багрянцем, а за спиной, раскинувшись во всю ширь, полыхали огромные, огненные крылья — крылья феникса, легендарного, бессмертного существа, рождённого от немыслимого союза двух древних, огненных по своей сути кровей.

— Феникс, — выдохнул Лодгар, поднимаясь на ноги медленно, будто не веря собственным глазам. — Ты не умерла. Ты возродилась.

Убийца, поверженный тем же пламенем, обратился в горстку пепла без остатка, а прочие нападавшие, охваченные суеверным ужасом, начали поспешно отступать, растворяясь в предрассветных сумерках так же стремительно, как появились, — и никто из них, торопливо скрывающихся во тьме, не успел заметить единственную, тёмную фигуру, что задержалась на мгновение дольше прочих у самой границы леса, наблюдая за происходящим с холодным, оценивающим вниманием, прежде чем растаять в темноте, не оставив после себя никаких следов, кроме едва уловимого, тревожного ощущения, что за этим нападением стояло нечто куда более значительное, чем простая охота на Аллуру.

Велли медленно опустила крылья, оглядывая двор, друзей, себя саму с выражением ошеломлённого, только начинающего осознавать произошедшее узнавания.

— Что со мной случилось? — прошептала она, и голос её, хоть и оставался узнаваемым, теперь звучал глубже, будто в нём отдавалось эхо самого пламени.

Лодгар шагнул к ней ближе, не в силах больше сдерживать ни слёз, ни того чувства, что он так долго пытался похоронить под многовековой осторожностью.

— Ты — чудо, которому я не смел поверить, — произнёс он тихо, останавливаясь прямо перед ней. — И я больше не намерен молчать о том, что чувствую, раз уж едва не потерял тебя навсегда.

Он взял её лицо в свои ладони и поцеловал — на глазах у всей потрясённой, замершей в безмолвии толпы, — а когда отстранился, воздух вокруг него самого вдруг задрожал, тело начало меняться, обретая исполинские, невозможные для человеческого облика пропорции: чешуя, засиявшая переливами чистейшего бриллианта, крылья, затмившие своим размахом даже крылья самой Велли, и глаза, вспыхнувшие древним, изначальным огнём, что горел в этом мире, казалось, с самого его сотворения.

— Я первородный дракон бриллиантового пламени, — произнёс он, и голос его теперь звучал с той мощью, что заставила содрогнуться саму землю под ногами собравшихся. — Тот, кто стоял у истоков этого мира, задолго до рождения первых королевств и первых легенд. И ты, Веллариэль, — моя истинная пара, вторая за всю мою бесконечно долгую жизнь, чьё существование я не смел даже вообразить.

Двор, ещё недавно охваченный ужасом сражения, теперь замер в благоговейном, потрясённом молчании — друзья, преподаватели, сама Аллура смотрели на представшую перед ними картину с выражением людей, ставших свидетелями рождения новой легенды.

Глава 74. Рассвет над Тантариэлем

Солнце, поднимавшееся над разрушенным, но выстоявшим двором академии, застало Велли всё ещё стоящей посреди воцарившегося благоговейного молчания - крылья за её спиной медленно угасали, пламя, охватывавшее кожу, постепенно смягчалось, пока истинный облик не устоялся в нечто среднее между прежней, знакомой всем внешностью и новым, обретённым величием.

Компания, опомнившись от потрясения первой, бросилась к ней с объятиями, восклицаниями, вопросами, перебивающими друг друга.

— Ты умерла, - выдохнула Ариэль, не размыкая объятий. - Я видела это своими глазами, и всё же… ты здесь.

— Кажется, - Велли слабо, неуверенно улыбнулась, - умереть насовсем мне пока не суждено.

Ченеро, прибывший на место сражения слишком поздно, чтобы успеть к его кульминации, но как раз вовремя, чтобы застать невероятное превращение дочери, стоял чуть поодаль с выражением отцовской гордости, смешанной с благоговейным трепетом.

— Феникс, - тихо произнёс он, качая головой. - Легенды не лгали, дитя моё. Ты - живое чудо, каких этот мир не видел за многие тысячелетия.

Русиэль, узнавший о случившемся уже после того, как всё закончилось, примчался в академию.

— Ты жива, - прошептал он снова и снова, будто не веря собственным глазам. - Жива.

Дни, последовавшие за той судьбоносной ночью, прошли в череде объяснений, расследований и постепенного, непростого привыкания ко всему новому.

— Что теперь? - спросила Велли однажды вечером, сидя рядом с Лодгаром на той самой скамье в саду, где началось когда-то их знакомство.

— Теперь, - произнёс он тихо, беря её за руку, - тебе предстоит узнать, кем ты являешься на самом деле, во всей полноте. Твоё пробуждение - лишь начало пути, дитя огня. Есть многое, что тебе ещё предстоит открыть - о собственных корнях, о силе, которую ты пока даже не начала постигать, о судьбе, что ждёт тебя за пределами этих стен.

— А ты будешь рядом? - тихо спросила она.

— Всегда, - произнёс Лодгар, - что бы ни ждало нас впереди.

Аллура, всё ещё привыкавшая к собственному, недавно обретённому происхождению, теперь стояла перед не менее сложным выбором - между Риго, чья преданность выдержала испытание самой смертью, и Редгардом, чьё сердце принадлежало ей вопреки всем законам двух империй.

А где-то далеко, за пределами академии, за пределами четырёх материков, известных обитателям А’кьяры, продолжали клубиться тени старых, нераскрытых тайн: судьба Асшана, кронпринца демонов, которого весь мир считал погибшим, но чья участь оставалась куда более запутанной, чем кто-либо смел предположить; правда о жизни Светлины в Элладиуме, тщательно похороненная под покровом молчания даже теми, кто, казалось, знал её лучше всех; и собственные, ещё не до конца пробудившиеся силы Веллариэль, наследницы огня, чьё истинное предназначение только начинало приоткрываться перед изумлённым, притихшим миром.

Первая книга её истории подходила к концу. Но настоящая история Веллариэль, наследницы огня, только начиналась.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ