Великолепный миллениум. Первый зиндик

Введение

В далёком, мрачном будущем тридцатого тысячелетия есть место лишь Великому Джихаду, который ведёт любимый сын — Сераскир Хасан-султан Падишах-заде, и его шестнадцатый оджак янычаров — Сумеречные Барсы. Именно ему падишах передал воинский жезл и миссию привести к Истине миры, что лежат в области дар аль-Каранлык.

Падишах-Инсанийет, создавший Святейший Халифат, отбыл к Истанбулу. Он провозгласил Эпоху Реформ, главной идеей которого стал Танзимат — порядок, знание и светское благочестие вместо примитивных культов огня, когда-то распространённых в дар аль-Догру — территории Танзимата.

Великий Джихад и приведение многочисленных миров к Истине идёт своим чередом.

Но Девлет-и Алийе — это колосс на глиняных ногах, где глиняные ноги — это духовная пустота жителей империи. Падишах ломает мечети, отрицает свою божественность и пытается убедить всех в том, что истинный Абсолют — это не воля выдуманного божества, а Человек.

Однако в глубинах гарема из семени сомнения пробивается росточек вольнодумия — рождается Первый Зиндик — Первый Еретик...

Глава I. Цветки жасмина

— Как же нам жить без помощи Всевышнего, о, мулла? — Задал животрепещущий вопрос женский голос, слабый и нежный, как ласковый цветок. — Мой иман ещё никогда не был так слаб, как после вынесенного падишахом указа на собрании Великой Порты.

— Эрбия-хатун, — раздался мудрый голос старца, пропитанный знаниями, как улей сладким мёдом, — ваше волнение похвально, ибо отражает чаяния вашего сердца. Воистину, мы живём в странном мире.

Голоса раздавались из-за роскошной, расписной двери из толстого, крепкого дерева, которое с лёгкостью выдержит пулю. Но не голос сомневающихся, что проходит через щели сверху и снизу.

— Он силён. Сильнее, чем любой из нас. Ему не стоит ничего, чтобы обратить целую гору в пыль. Он объединил братьев и сестёр и повёл на Великий Джихад к далёким звёздам. Он построил Девлет-и Алийе — наше высокое государство. — Каждый довод женщины был так же тяжёл, как удар булатного шамшира по мушрику. — Но он отказывается признавать себя Богом... Я крайне озадачена,

— Тогда позвольте мне объяснить всё подробно. Меня это тоже печалит, когда люди падишаха по его прямому приказу уничтожают мечети. — С сочувствием в голосе произнёс мулла. — Но в этом есть свой особенный замысел.

Тяжёлая дверь широко отворилась, впуская внутрь женщину, закутанную в белоснежный никаб. На мягкой кашемировой ткани изображены весёлые барсы, которые гонятся за золотыми лунами, пытаясь их проглотить и съесть. Следом за женщиной вошёл мулла — седой старец с бородой и без усов, но одетый в большую чалму и скромный, однотонный серый халат.

И лишь следом за ними проследовали многочисленные слуги — женщины и мужчины разных возрастов, чья жизнь крутится вокруг ублажения хатун Эрбии-хатун — любимицы Сераскира.

Они попали в самые настоящие райские кущи — милый сад, который растёт на куске земли посреди просторного зала, чьи окна закрыты плотными бордовыми занавесками. Эрбия-хатун очень любила это место.

Она сняла свои туфельки, которые тут же подобрал служка и начал старательно вычищать — они стоили дороже его, его семьи и всего его рода от начала разумной жизни.

Наложница гуляла по мягкой траве, которая целовала её ступни. Особо длинные листья пытались дотронуться до мягкой кожи, скрытой за тканью никаба. А цветки удостаивались самой лучшей похвалы — касания пальцев.

— Вы не забыли, о чём мы говорили, Эрбия-хатун? — Ласково поинтересовался мулла, приняв из руки служанки стакан чистейшей воды.

— Нет. — Ответил голос наложницы, а она сама скрылась из виду. — Вашей речи недостаточно, чтобы успокоить моё сердце. При всём уважении, хазратМустафа.

На дряблом лице старика появилась умиленная улыбка. Он выпил немного сладкой воды и поставил стакан на стол.

— Наш падишах, воистину, человек многих талантов. Редко, кто из смертных удостаивается столь большим могуществом. — Мужчина сел в кресло и устроился удобнее, сложив руки на округлом животе. — Каким талантом удостоились вы, Эрбия-хатун?

Глазной имплант с красным окуляром попытался найти женщину среди листьев, но он не был снабжён соответствующими технологиями.

— Талант? Талант... — Задумчиво произнесла Эрбия-хатун, присев на корточки напротив шипастой розы. — У меня никогда не было талантов. Я умею играть на скрипке, вышивать, а также красиво петь. Но это не таланты, а умения.

— Но как же ваш талант к организации? — Вежливо вопросил Мустафа, улыбнувшись. — Иначе бы вы не получили титул хазнедар.

— Смотритель конюшен. — Грустно вздохнула Эрбия-хатун, наклонившись к цветку розы. — Мой муж имеет жизнь куда веселее. Не вижу в этом ничего благородного.

Женщина приподняла платок и наградила цветок прикосновением нежно-розовых губ.

— Каждый из нас имеет своё предназначение. Вы — женщина. Вы — хазнедар гарема Сераскира. Так и должно быть. — Мудрым тоном разъяснил мулла, покачивая морщинистым пальцем. — Но... Как же мило наблюдать за тем, как вы скучаете по Сераскиру... Такое не встретить даже в гареме Истанбула.

— Предназначение... — Эрбия-хатун спрятала улыбку за опущенным лицевым платком своего белого никаба. — А какие таланты есть у вас?

— Читать. — Тотчас ответил мулла и легко посмеялся. — В империи до сих пор порой трудно найти человека, способного понимать не то, что Юксек Диле, а даже самый обычный Асаги Диле.

— И всё же вы решили стать муллой. В мире, где мечети ломают под лозунги Танзимата.

— Таково предназначение.

— Предназначение — это когда отец кладёт в длань сына кылыч, хотя сын всю жизнь любил возделывать почву в саду. — Мягко, но в то же время уверенно, возразила Эрбия-хатун, поднимаясь на ноги. — И мы обязаны внимать воле старших, ибо их воля абсолютна.

Взгляд муллы нахмурился. Его брови превратились в два холма, нависающих над носом, от которого идёт длинная, чёрная дыхательная трубка.

— Со временем дети взрослеют. Становятся самостоятельными. И сын может бросить кылыч, дабы вернуться к любимым цветам.

Женщина развернулась на месте и направилась к своему самому любимому месту в саду, наслаждаясь поцелуями ласковой травы под худыми ступнями, что сводят своим видом любого мужчину.

— И даже так... Когда мы оставили отца, мы всё равно скучаем по нему. Хотя сами же уничтожили его. В символическом плане, конечно, да убережёт меня Всевы... От плохих мыслей...

Эрбия-хатун добралась до центра райского сада, где обнаружила цветущие жасмины, посаженные в самые красивые цветочные горшки, какие смогла найти и купить — большие, толстые, из нефрита и обсидиана с золотой окантовкой.

— Где же наш абсолют? Почему нам так тоскливо без осознания, что за нами никогда не приглянут старшие. — Женщина гладила белые лепестки, пытаясь унять нарастающую тревогу. — Быть осиротившим, как и одиноким без прикосновения любимого человека, всё равно что ощущать на себе дыхание мороза...

Но она вдруг заметила, что из центра композиции, из широкого разинутой пасти мраморного, клыкастого и свирепого барса, пропал последний цветок жасмина.

— Кто определяет нашу жизнь? — Задалась вопросом Эрбия-хатун, оглядываясь по сторонам. — И ежели это делает сам человек, то не слишком ли это опрометчиво — полагаться на волю хрупкого существа, которое даже не может найти любимейший цветочек в собственном саду?

От волнения и переизбытка чувств у хрупкой женщины в бело-золотом никабе перехватило дыхание. Она опёрлась обнажёнными руками о край большого цветочного горшка.

— Где утраченный нами абсолют?.. Я ослабла. Я чувствую себя нехорошо... Где мой любимый цветок, бывший в пасти сумеречного барса? — Женщина обернулась, поправив головной убор. — ХазратМустафа, вы его видите?

У хрупкой женщины перехватило дыхание. Её ноги потеряли силы и обрушились вниз, хозяйка ушла следом, прокатившись спиной по твёрдой, холодной поверхности цветочного горшка.

Она обнаружила себя в середине бесконечного длинное поле янычаров. Воители выстроились в прекрасные, ровные квадраты, соблюдая идеальный размер. Мимо замерших боевых ангелов, или как их называют на Юксек Диле — джундалладжи — шли полковые священники в полном обмундировании.

Сердце Эрбии-хатун сжалось в комочек, будто она оказалась в мрачном лесу — настолько янычары были огромны, что заслоняли собой свет красной звезды.

— Воистину, сыновья мои, мы жалки в своём существовании, ибо нет ничего более жалкого, чем дитё, утратившее любовь своего родителя! — Над армией пробежал раскатистый голос, вселяющий не ужас, но успокоение.

Один из гигантских каландаров, обнаружив перед собой Эрбию-хатун, склонился на одно колено в почтенном поклоне. Затем святой муж из монашеского ордена поднялся на ноги и протянул свою руку. Испуганной девушке.

— Но куда более убого, что мы сами отринули нашего родителя, поддавшись бунту молодого сердца нашей цивилизации, покорившей звёзды!

Каландар и Эрбия-хатун шли мимо рядов солдат, завороженных проникновенной речью своего Сераскира, ведущего их к далёким звёздам бесконечной Галактики. Все мужчины, как один, шептали одно и то же слово, словно усыпляли самих себя:

Они стояли под опаляющими лучами красной звезды, сняв с себя шлемы и надев на себя багровые фески с жёлтыми кисточками на длинных шнурках.

— Такбир, такбир, такбир...

Эрбия-хатун знала это слово — это был клич, возвеличивающий ныне запрещённого самим Падишахом Всевышнего. Однако по всей империи это слово продолжают произносить тайно: кто в силу привычки, а кто в силу до сих пор живой веры.

— Падишах разрушил прекрасные мечети, отстроенные праведниками, приводящими бесчисленные миры к Истине! Он оскорбил нас всех этим кощунством. Он подменил Истину и видоизменил её, словно это его личная глиняная кукла, которой он может придавать абсолютно любую форму! — Особенно гневно воскликнул Сераскир. — Это преступление против Всевышнего!

— Такбир, такбир, такбир...

Каландар и Эрбия-хатун достигли высоких ступенек, неудобных для пересечения их обычным человеком. Монах поднял женщину на плечо и вместе с ней начал карабкаться наверх. И с высоты его роста девушка увидела, насколько была огромна армия Сераскира. Их было ровно столько же, сколько капель воды в океане.

Под лучами красной, небесной звезды собрались не только государственные войска капикулы, но даже вспомогательные части сераткулы, которые занимаются исключительно охраной и патрулем на завоёванных мирах.

— Мы всю жизнь слепо считали его Богом, но мы глубоко ошибались, ибо настоящий Бог так никогда не поступает! Мой брат, мой любимый Лябиб-паша Байрактар из семнадцатого оджака «Львов Шахады» был глубоко неправ, пытаясь всех нас убедить в божественности моего отца и вашего деда... — Голос Сераскира наполнился горечью преданного сына. — Мы все оказались преданы им. Мы все оказались очарованы им. Он нас использовал, изображая из себя Бога, дабы потом нас всех предать! Зарезать, как никчёмных свиней, когда мы перестанем быть нужными!

— Такбир, такбир, такбир...

— Мы громим жалкие царства зеленокожих ялмаузов. Мы топчем храмы остроухих огнепоклонников из народа пайриков. Мы уничтожили столько мушриков, что ни у кого из нас не хватит ума сосчитать, сколько именно. Мы пролили столько крови за то, чтобы Падишах громил мечети!? — Надрывисто спросил Сераскир у своего воинства.

Ответом было напряжённое молчание. Янычары переглядывались, пытаясь найти ответ в глазах братьев.

—Отказывался от помощи Создателя, как глупое, наивное дитя? Отказывался от Абсолюта, что породило, что определило и что движет этим миром!?

Каждое слово было тяжелее предыдущего, раздавливая последние остатки скепсиса в сердце каждого. И лишь Эрбия-хатун, поднимающаяся на плечах доброго каландара не могла полностью согласиться со своим возлюбленным господином. Её пугали откровенно сепаратистские речи, которые грозили большой войной.

— Рамазан-паша Джелаледдин насмехался надо мной и над добрым Лябибом-пашой, считая нашу веру в высшие силы глупыми предрассудками... Управленец, любящий синий шелка больше, чем своих любимых братьев, он называет нашу веру глупой потому, что доказательств нет, ха-ха. — Ядовито усмехнулся Сераскир. — Но вы сами понимаете, что вера на то и вера, что доказательств оно не требует! Верь — и тебе воздастся! Это вопрос Сердца, а не Разума! Сердце всегда даёт истинный ответ, когда как Разум легко может быть обманут...

Каландар спустил со своего плеча Эрбию-хатун. Сама того не осознавая, девушка направилась к своему повелителю. Преданные янычары из личной гвардии Сераскира кланялись к её худым, хрупким ногам, отслеживая каждый их шаг.

— Но доказательства у нас есть! Они есть, сыновья мои! Доказательства того, что Всевышний обратил к нам взор!

— Такбир! Такбир! Такбир! — С энтузиазмом закричала многомиллионная армия, сотрясая воздух радостными криками.

Сераскир обернулся и загородил собой ослепительные лучи красной звезды. Он был облачён в угольно-чёрный силовой доспех, а с плеч свисает потемневшая шкура сумеречного барса. На груди красовался злобный, всевидящий глаз.

— Нам даровано прощение за преступления против Абсолюта! Всевышний послал нам сообщение чрез мою возлюбленную жену!

— Жену?.. — Ошарашенно спросила потрясённая Эрбия-хатун.

— Эрбия-хатун — первый зиндик!!! — Гордо взревел Сераскир, поднимая девушку за подмышки вверх. — Первая, кто увидела свет Всевышнего! Их посланница! Их пророк! Такбир!

— Та-кби-и-и-ир!!!

Глаза Эрбии-хатун выжигались под взором кровавой звезды, которая превратилась в всевидящий глаз с нагрудника её господина. Девушка забилась в ужасе, пытаясь спасти собственные глаза. Её сердце билось об стенки сдавленной грудной клетки. Но она была слаба, чтобы вырваться из цепких лап Сераскира.

— Нет... Нет! Я не зиндик! Я не еретичка! Я не буду, ах!

— Эрбия.

— Сгинь, тварь! Я ни за что не подниму руку на империю! Уйди, уйди! Сдохни в пламени своих амбиций, выродок!

— Эрбия?.. Это я.

— Шайтан! Изыди! Изыди-и-и-и!

— Эрбия-хатун, прошу вас, успокойтесь. — Раздался нежный голос муллы.

Девушка мгновенно успокоилась. Её глаза вновь обрели способность видеть мир вокруг себя. Она обнаружила себя лежащей на мягком диване в окружении встревоженных слуг, которые еле стояли на ногах от страха потерять госпожу.

По левую руку на коленях сидел старик Мустафа, поглаживающий девичью ладонь. На его лице сияла фирменная улыбка, словно он гладил так собственную внучку.

А перед Эрбией-хатун, за слугами, находилась белая скала в силовых доспехах — Хасан-султан Падишах-заде — Сераскир. В отличии от своего облика в кошмарном мороке, он был совершенно другим. Белоснежная силовая броня, украшенная обсидианом. И шкура сумеречного барса ещё не потемнела.

— Любимый мой султан, — начала шептать дрожащая Эрбия-хатун, — я увидела видение. В этом видении вы призывали сломить империю. Уничтожить Девлет-и Алийе.

Несмотря на ужасные слова, Хасан-султан крепко рассмеялся.

— Ха-ха-ха, моя ненаглядная Эрбия, что же за чудное видение ты увидела... И почему же я вдруг решился уничтожить империю моего отца? — Сераскир спросил, поуспокоившись. — Просвети меня, моя любимица. Жемчуг моего гарема...

Эрбия-хатун стушевалась и чуть не превратилась в жалкий комочек. Но, собравшись с духом, она поправила свой головной убор.

— Вы говорили о Всевышнем. О том, как неправ Падишах в своей политике Танзимата. Вы говорили, что он неправ, ибо выступает против Абсолюта, формирующего нашу жизнь. — Девушка сдержанно доложила, будто общается не с возлюбленным, а с кем-то, кто на много рангов выше неё. — Вы оспорили фундаментальные законы Танзимата...

Улыбка тут же сползла с лица Хасана-султана. Ему было достаточно только начать поднимать вверх свою руку, как слуги быстро побежали в сторону выхода. Они крепко-накрепко замкнули за собой дверь, и уже снаружи умело сделали вид, что ничего не слышали.

Но вопреки всему Сераскир не начал кричать на любимицу. Он никогда ни на кого не кричал.

— Хасан-султан, — хазрат Мустафа поклонился господину, — я и досточтимая Эрбия-хатун обсуждали перед её приступом... Всевышнего.

— А конкретнее?

— Предназначение. Ибо...

— ...Абсолют рождает предназначение. Утверждая о предопределённости жизни, нужно ответить на вопрос, кто ею владеет. — Эрбия-хатун перебила муллу. — Танзимат говорит, что человек есть высшее благо. Но кто это определил? Бог? Или Падишах, человек, как и мы все? Но кто тогда дал ему право, решать за нас? Ломать наши мечети? Делать так можно, если ты считаешь себя выше остальных.

— К чему ты клонишь, Эрбия? — Сурово поинтересовался Хасан-султан.

— К тому, что я совершенно не понимаю, как устроен мир вокруг нас. Если Девлет-и Алийе строится для заботы о человеческом народе, то почему Падишах отбирает у нас веру? И почему он не отбирает эту веру у мухендисов? — Эрбия-хатун внезапно задала каверзный вопрос. — Почему им дозволено верить в Бога-Из-Машины, когда как нам запрещено? Почему он дозволяет одним делать то, что другим не позволено?

Хасан-султан и хазратМустафа молчали, не зная, что ответить девушке, которая копнула слишком далеко. И то ей было позволено так глубоко копать только потому, что она обладала высоким статусом. И личным уважением со стороны высоких господ, находящихся с ней в саду, на который нависла тяжёлая тишина. Эрбия-хатун прекрасно это понимала и от этого становилось только горько.

— Что дозволено льву, то не позволено волку. Осталось лишь понять, кто наделил льва таким абсолютным правом. И считает ли себя сам лев носителем Абсолюта, чтобы вершить судьбы людей...

Эрбия-хатун самостоятельно поднялась с дивана и добралась до столика, на котором оставили выпавший из пасти сумеречного барса цветок жасмина — чёрный, как ночь, с кроваво-красным оком посередине. Совсем, как в кошмарном видении.

— Лишь Всевышний имеет право устанавливать законы, а пророк передавать их нам. Отрицая это, лишаешься всякого права управлять смертными...

— Твои размышления опасны, моя возлюбленная. — Хасан-султан предупредил девушку, поднимаясь с колен. — Не дай себя заклеймить вольнодумцем зиндиком.

— Ни за что. Я слишком разумна для того, чтобы перечить вашему отцу, мой любимый султан... — Эрбия-хатун опечаленно погладила чёрный жасмин двумя пальцами. — Я лишь ищу истину. И хочу понять, как устроен мир. Я хочу найти Бога...

— Падишах и есть Бог. — Слабо улыбнулся муллаМустафа.

— Странный бог, ломающий храмы в свою честь.

— Он никогда не явит себя напрямую. Это испытание.

— Испытание чего?

— Веры.

— Вытерпеть унизительное отношение после того моря крови, что мы пролили за Падишаха?

— Нет. Это испытание веры. — ХазратМустафа мило улыбнулся, наклонившись в сторону девушки. — Вы задаёте интересные вопросы. Но вы сами понимаете, что вера на то и вера, что доказательств оно не требует. Верьте — и вас воздастся! Это вопрос Сердца, а не Разума. Сердце всегда даёт истинный ответ, когда как Разум легко может быть обманут...

Эрбию-хатун пробило на дрожь, когда она услышала прямую цитату из кошмарного видения. Не желая становиться жертвой страха, она выбросила из головы эту дурацкую мысль.

— Отвечая на ваш вопрос, заданный ранее... Я стал муллой потому, что верю. — Сказал Мустафа, положив руку на сердце. — Верю, что мы выдержим испытание и увидим свет Всевышнего. Ибо нет никакого противоречия между учением Танзимата и учением о Боге. Мы его лучшие творения. И заслуживаем лучше. Верьте. И вам воздастся.

Хасан-султан был одним из тех сынов Падишаха, что сам бродил между праведностью и вольнодумством. Но к словам муллы он относился с лёгкой иронией. Мужчине казалось, что успеха можно достичь только деяниями, а не ропотными молитвами.

Словом, Хасан-султан всегда поддерживал своего отца. И если потребуется, он сам выстрелит из пушки по мечети.

— Собирайся, Эрбия-хатун, — сказал Сераскир, — мы прибыли в Иконий по зову Падишаха.

— Я поняла. — Наложница покорно поклонилась.

— По пути мы обсудим никях.

— Никях?!

***

Чёрный жасмин возвышался над белыми жасминами, сидя на троне в виде широко разинутой пасти сумеречного барса. Это цветок был уникален во всём и насмехался над остальными. Они были царями в этом саду, но он был выше — он был царь царей.

Но даже него выше было ещё что-то. Царь царей всех царей...

Глава II. Отец и его дети

Эрбия-хатун, в отличие от множества жителей Девлет-и Алийе, летела с орбиты на личном самолёте Великого Визиря — высочайший комфорт. Любимейшая наложница Хасана-султана сидела в центре помещения, на безумно мягких подушках. Справа — тарелка с фруктами и вином. Слева — дурманящий кальян, расслабляющий дух. Внизу, у длинных ног, свернулся клубком здоровенный ирбис — гигантский кот с острыми когтями и мощной челюстью сладко спал, чувствуя себя в безопасности рядом с хозяйкой. А позади — верная служанка Эсмеральда, бывшая лучшей массажисткой во всём гареме шестнадцатого шехзадеПадишаха Человечества.

Но эта четвёрка не могла успокоить сердце Эрбии-хатун. Сквозь дамасскиновые стены шаттла доносился своеобразный «щелчок», будто кто-то бил молоточком по толстой ошибке корабля. Это раздражало Эрбию-хатун, несмотря на то что она сопровождает своего возлюбленного с момента, когда Падишах даровал ему титул Великого Визиря.

— Обычно женщины вне себя от счастья, когда такие благородные мужи, как Хасан-султан, предлагают им никях. — Метко подметила темнокожая Эсмеральда, чьи руки массировали маленькие плечи любимицы султана. — Расслабьтесь, госпожа.

— Как же я могу расслабиться, моя милая Эсмеральда. — С тонких губ, скрытых за платком никаба, соскочил грустный смешок. — Я, честно признаться, ненавижу космос. Я бы всю жизнь провела на твёрдой земле. Но мой султан — воин. — Женщина гладила ирбиса по голове, а тот отвечал громким урчанием.

— Вспомните о том, как вы начинали, Эрбия-хатун...

Девушка прикрыла тёмные глазки, последовав просьбе своей верной служанки. Её разум тотчас провалился в бездну сознания, где безмолвные фигуры в толстых балахонах переносят склянки с цветастыми веществами из одних мест в другие.

Проклятые обжигающие пески Аммана. Беспроглядная бедность на руинах старых царств. Далёкие поля, где собирают нефть — дышащие смогом великаны, с ненавистью взирающие на тщедушных людей, пытающихся здесь выжить.

Пески выращивают воинов, даже, если их души получили тело красивой женщины, как у тебя. Твоё тело — твой доспех для души воина, что ненавидит жизнь и живёт вопреки всему. Ты сильна, дитя.

Но одним ясным днём, редким для планеты Амман, с небес спустились шаттлы — белые, как постиранные ткани. С чёрной окантовкой, как нефть, которую добывали местные князья. С символом сумеречного барса, перекусывающего золотой полумесяц.

Воины шестнадцатого оджака с лёгкостью завоевали Амман. Семья Эрбии, давшая ей первое имя, которое девушка уже забыла, сгинула в пламени войны. Янычары покорили мир за три часа. И на четвёртый час спустился главный евнух, который распоряжался отбором в гарем.

Эрбие повезло оказаться в числе тех, кого сочли генетически чистой и просто красивой, дабы подняться на борт. Остальных оставили гнить на Аммане в ожидании имперской администрации — Эрбия до сих пор не знает, прилетел ли кто налаживать мирную жизнь или князья до сих пор чинят беспредел, размахивая доверительной тамгойПадишаха.

Бедное дитя, грустное и посрамлённое обжигающими песками Аммана. Ты никогда не чувствовала дедовских, ласковых объятий. Как же мне печально...

— Всё, что я помню, это боль... — Наложница мужественно передавила сформировавшийся в горле комок. — Меня учили не вспоминать лишний раз о семье. Это старая жизнь, но... Да. Боль. Я помню лишь боль. И мозоли от тяпки, которой я возделывала поле под вечным смогом.

Ирбис, почувствовав что-то неладное, мило зевнул и положил голову на колени девушки. Эрбия-хатун хохотнула и почесала животное за ухом.

— Вспомните о том, через что вы прошли.

Изнурительные тренировки. Женщина с трудом выучила Асаги Диле, не говоря уж о благородном Юксек Диле. Но это того стоило — ей очень нравилось читать и впитывать знания о мире вокруг. За хорошее поведение и службу Эрбие дозволялось пользоваться корабельной библиотекой. Остальные девушки гарема называли её «книжным червём».

Эрбия с трудом освоила игру на инструментах и вышивку, когда как остальные обладали этим талантом изначально. Всё, что ей оставалось — это драить полы, стирать бельё и иногда пытаться развлекать жителей гарема и воинов Хасана-султана.

Но всё же когда-то её заметили. И позвали в опочивальню к Хасану-султану. Там-то она покорила султана не делом, а своими знаниями. Они вели долгие беседы, во время которых Хасан-султан долгое время не показывался на капитанском мостике — он был очарован Эрбией, которая очень быстро стала его любимицей.

— Я помню, как однажды он взял меня на планету Памир...

— Что же там было, госпожа?

— Горы. И снег... Белый, как доспехи султана и его воинов. Они охотились на ирбисов, которые изображены на символике оджака. — Эрбия-хатун сладко вздохнула. — И тогда же я получила котёнка ирбиса — самый дорогой подарок после его сердца, разумеется. Албарс, милый, посмотри на меня.

Питомец тут же отреагировал — он раскрыл свои выразительные голубые глаза и заглянул с немым вопросом в душу своей хозяйки. Эрбия-хатун взяла кота за щёчки, потрясла их и с любовью поцеловала животное в носик с нежностью, какой даже Хасан-султан не удостаивается. Ирбис, издав громкое урчание, завалился обратно спать, придавив тяжёлой головой ноги Эрбии к полу.

Как сладка гаремная жизнь, полная излишеств. Ты всегда была этого достойна, ибо родилась такой умной и красивой. Я очарована твоей красотой и утончённостью. Ты не чета этим простодушным поделкам.

— Вспомните о том, чего вы достигли.

Эрбия-хатун вспомнила об эпизоде из её жизни, когда она впервые увидела женщин из гаремов других шехзаде. С некоторыми из них она подружилась, другие посчитали её недостойной, как только узнали, кто она — крестьянка из захолустного Аммана.

Но то было неважно. Важно было то, с какой любовью Хасан-султан посмотрел на Эрбию после того, как после триумфа над империей зеленокожих ялмаузов он получил титул Великого Визиря.

— А после минуло ещё пару лет. Я была на церемонии вместе с остальными шехзаде и их фаворитками, когда Хасан-султан получил жезл Великого Визиря и титул. Тогда он продолжил Великий Джихад от звёзд к звёздам... — Эрбия-хатун вспомнила о своих подругах из гаремов других военачальников Халифата. — Практически сразу же после этого я получила звание «с» — я управляю гаремом султана.

Все они полагались на таланты духа и тела, когда как ты понимала, что лишь умением можно достичь высоких высот, как высокие горы Памира. Ты амбициозна, дитя. Я горжусь тобой...

— И скоро вы будете не просто хатун, а хасеки — женой Хасана-султана. — Нежно напомнила Эсмеральда, массируя шею повелительницы. — Думайте о никяхе и предстоящей свадьбе, дорогая Эрбия-хатун.

Возьми — заявил янычар. Получи — попросил дедушка. Насладись — посоветовала наложница. Прими — повелел ворон.

Множество голосов преследовали Эрбию-хатун, но она не придавал им значения. Такие голоса преследуют каждого человека на протяжении его жизни — сердце, разум, совесть и желания. Но сегодня они были особенно упорными в том, чтобы поболтать с Эрбией.

Шаттл достиг атмосферы планеты Иконий — Акбарс уловил тихий, низкий гул, от которого проснулся и высоко поднял свою голову. Следом женщины ощутили слабую вибрацию, будто едут по маленьким кочкам.

Эрбия, осознав, что сейчас случится, крепко обняла животное за шею и поцеловала в щёку под глазом.

Раздался ужасающий рёв, глушащий уши, словно все они оказались в центре урагана в полной власти жестокой стихии. Могучий Акбарс, испугавшись, готов было забиться в истерике, однако Эрбия-хатун вовремя успокоила животное, начав шептать ему на ухо — от её голоса ирбис держал себя под контролем.

Лишь Эсмеральда не была напугана, напротив, она радовалась. Она была из тех людей, кто родился в космосе и считает это пустое, гнетущее место своим домом. Многие смотрят на бослуду, пустотнорождённых, как на генетических мутантов.

Но Эрбия-хатун понимала их любовь к космосу. Она сама любила горячие ветра и золотые пески, хотя Амман был жесток к своим детям и насылал на них песчаные бури.

— Когда вы входите в атмосферу — это прекра-а-асно... — С наслаждением протянула темнокожая служанка. — Отдайтесь природе пустоты. Это редкий миг, когда вы не слышите ничего... Прямо сейчас на капитанском мостике радисты и пилоты пребывают в тишине из-за того, что плазма обняла наш корабль...

Эсмеральда обвила темнокожие руки вокруг шеи своей госпожи. В нос Эрбии ударил запах её духов — тяжёлый, почти что оглушающий — настолько она не знала меры в духах, которыми была одержима.

— Не беспокойтесь. Я всегда рядом, госпожа...

Даже несмотря на работающие стабилизаторы, тело ощущало на себе феноменальную тяжесть. А некоторые предметы и вовсе намеревались соскочить с места. Впервые за всё время полёта Эрбия-хатун посмотрела в иллюминатор — всегда, как в первый раз.

Снаружи буянила огненная пелена — от розового, как морской рассвет, до ярко-оранжевого, как спелые фрукты. Кое-где прослеживались малиновые оттенки, как губы самой Эрбии-хатун. Языки плазмы облизывали корпус, как довольный Акбарс вылизывал руки своей хозяйки — и порой это было также больно, как должно быть от ласки жидкого огня.

Каждому воину нужна подходящая жена — Эрбия-хасеки и...

Каждая обездоленная заслужила высшего — Эрбия-хасеки и...

Каждая грациозная достойна лучшего — Эрбия-хасеки и...

Каждая амбициозная достойна великого — Эрбия-хасеки и...

...и наследник Падишаха — Хасан, единственный наследник среди всех наследников...

Эрбию-хатун пробрало на дрожь — из-за никяха она уже успела забыть одну из основных причин сбора на Иконии — там выберут единственного наследника стареющего Падишаха. Того, кто унаследует Халифат. И очевидно, что этот выбор дастся Падишаху с большим трудом, ибо все его сыновья называются шехзаде, а с Асаги Диле это означает «наследник».

Слёт лучших из лучших, дабы они приняли единогласное решение.

— Но как можно отцу выбрать лучшего из детей?.. А как можно определить, кто будет управлять государством, когда даже обычная семья не может порой решить, что будет есть на обед? — Произнесла в никуда Эрбия-хатун, вспомнив о своей семье, погребённой в дюнах Аммана.

Лучший из лучших — это правило Абсолюта, ибо если Абсолют один, то и править должен один — лучший из лучших. И лучшему из лучших нужна жена...

— Я всё равно собиралась согласиться. Я не имею право отказаться — это разобьёт сердце султану. Лишит меня султана. И лишит меня всего, чего я добивалась...

Плазма снаружи шаттла погасла. Судно превратилось из раскалённого метеорита в очень тяжелый и плохо управляемый планер — Эрбия-хатун помнит такие до сих пор. Именно на таких перелетали песчаные долины многие жители родного Аммана.

Звук реактивных двигателей снаружи стих полностью, а уши заполонил свист ветра — звук чистого, высокого воздуха, обтекающего фюзеляж судна шестнадцатого оджака. По мере снижения и падения скорости свист становился ниже и тише, превращаясь в обычный гул турбулентности. Конструкция скрипела, стонала, что-то щёлкало. Корпус дышал, остывая после огненных ласок плазмы. А горизонт в иллюминаторе скакал, как бешеный пёс.

Они преодолели верхние слои атмосферы Икония и заходили на посадку.

Иконий был планетой контрастов — здесь уживались маститые математики и крепко верующие люди. В школах люди постигали такие благородные науки, как арифметика, алгебра, геометрия. А в медресе обучали теологии, которая находилась под негласным запретом и в центре больших скандалов из-за провозглашённой политики Танзимата.

Этот мир был негласной столицей всех верующих — здесь высоко в небо тянулись шпили многочисленных мечетей, внутри которых несли службу бесконечные священнослужители, которые, вопреки всему, видят в Падишахе настоящего бога. Или хотя бы его пророка.

Иконий стал таковой столицей после уничтожения столичного города Монарсы на планете Лазика — родном мире Лябиба-паши Байрактара — первом, кто заговорил о Падишахе, как о божестве. И первом, кто поплатился за это уничтожением столицы карательными силами сынов Рамазана-паша Джелаледдина-оглу.

Деяния Падишаха для Халифата настолько велики, что разгораются теологические споры — может ли человек быть богом или всё же он бог. Они оканчиваются тогда, когда приходят верные последователи Танзимата и разгоняют эти шабаши.

И всё же люди верят. Они хотят Абсолют в своей жизни.

Эрбия-хатун, вздохнув, решила любоваться пейзажами красивого города — между зданиями из разноцветных камней и кирпичей иногда проглядывали зелёные заросли — растения из прекрасных садов и парков.

Больше песков АмманаЭрбия-хатун любила зелёную зелень — она приносила наслаждение в душу женщины...

***

Эрбия-хатун сидела верхом на Акбарсе — для женщины ещё в стародавние времена изготовили специальное седло с небольшим, лёгким балдахином, который укрывал женщину от лучей солнца. Только так, верхом на питомце, будущая хасеки могла заглядывать в глаза любимому — так они становились одного роста.

Женщина любовалась длинными шпилями красивых мечетей, царапавших небосвод. Со стороны площади доносился гул огромной человеческой толпы, которая выла в экстазе от предвкушения славного парада.

— Почему ваш отец не вышел к нам, дабы встретить своих сыновей? — Спросила Эрбия-хатун, почёсывая за ушком Акбарса.

— Он занят. — Тут же ответил Хасан-султан, уперев руки в бока. — Да и я же командую Великим Джихадом. Кому как не сераскиру проводить смотр войска на параде? — Лысый шехзаде гордо усмехнулся.

Эрбия-хатун оглядела будущего мужа — грубые, мужественные черты лица лишь подчёркивали, что именно он достоин стать единственным наследником Падишаха, когда его срок придёт. Именно за такими вождями готовы идти в будущее все люди без малейшего исключения.

—

— Сегодня ваш отец должен избрать наследника.

— Именно так. — Подтвердил Хасан-султан, а после его взгляд помрачнел. — Впрочем, я всё ещё не могу простить отцу, что несмотря на нашу титулатуру «паша» никто из нас не попал в Великую Порту... Быть пашой и при этом не иметь никакой гражданской власти, ха. Порой это напоминает службу караульным псом.

— Это тоже благородно — охранять пастбище. — Подметила Эрбия-хатун, коснувшись рукой холодной пластины наплечника.

— Оставь службу пёсиком для моего брата — БейбарсаКюрта-оглу.

— Серебряные Волки. — Эрбия-хатун мгновенно вспомнила название оджака. — Вы не любите своего брата?

— Бейбарс хорош, но недостаточно, чтобы управлять страной. Он варвар, любящий обряжаться в волчьи шкуры. Его максимум — это убивать. И делает он это хорошо.

— Тогда кто, по-вашему мнению, достоин унаследовать Халифат?

— Савалан-паша Канлыбахар — ангел воплоти. — Уверенно ответил Хасан-султан. — Его любят все. О его благородстве простолюдины уже складывают легенды. Он должен был стать сераскиром, но по итогу...

— Дети Икония!!! — Взревел на всю ближайшую округу помпезный голос глашатая из вездесущих динамиков. — Встречайте сынов Падишаха!!!

— Акбар! Акбар! Акбар! — Скандировала радостная толпа, подкидывая вверх головные уборы.

— ...я оказался лучше, — шехзаде взглянул на спускающиеся с орбиты шаттлы, множество шаттлов, — и буду лучшим впредь... Во имя Девлет-и Алийе...

Эрбия-хатун кивнула будущему супругу и, выбравшись из-под балдахина, наклонилась к уху мужчины.

— Я согласная стать... Твоей женой, Хасан-султан... — Нежно прошептала девушка, лаская голову мужа касанием изящных пальчиков.

— Моя сладкая Эрбия, свет очей моих и единственная услада моей жизни... — В голосе шехзаде было ни капли удивления, лишь удовлетворения от сбывшегося события, о котором он знал.

За пределами смотровой площадки развернулся грандиозный военный парад. Музыка оркестра вселяло в сердце пламя и желание сокрушать миры. Лицезрение боевых ангелов джундалладжи заставляло простолюдин падать ниц в религиозном исступлении и восхвалять всевышнего. Дервиши и другие монахи суфийских орденов кружились в изящных танцах, восхваляя воинов Халифата.

Полиция Танзимата была готова уже инициировать избиения, но секбанбашиянычаров заступились за простой народ. Власть шехзаде была сравнима только с властью самого Падишаха, пускай нигде не была строго задокументирована.

Но влюблённым было всё равно — Хасан-султан пожирал губы, возлюбленной Эрбии-хатун, которая, как и всегда, полностью отдавалась своему любимому. За парадом с интересом наблюдал только ирбисАкбарс.

Сумеречному коту с белой шёрсткой было очень любопытно — столько много цветов, столько много движения, столько много всего, что возбуждало сердце природного хищника...

***

Эрбия-хатун всматривалась в танец небольших волн на воде внутри большого фонтана. От него несло освежающей прохладой, а журчание было очень мелодичным и помогало сосредоточиться на своих мыслях. Эрбия-хатун очень нуждалась в этом фонтане, пока все остальные вокруг неё предавались политическим и не очень рассуждениям.

Хасан-султан собрался в кружочек с теми, кого считал близкими друзьями — идеальный Фюльгюрим и благородный Савалан и угрюмый Парсураби. Они очень отличались друг от друга по гамме своих доспехов — имперский пурпур, благочестивое золото и молчаливый металл. Отличались они и характерами.

Фюльгюрим был очень самовлюблённым шехзаде, но эта любовь к самому себе редко, когда вредила всем вокруг. Только, если не вызывало редкие искры раздражения из-за излишеств, которые он тащил за собой из своего гарема. Именно его полуобнажённые служанки гуляют по всему залу и разносят изысканные яства и диковинные напитки.

Идеал, великолепие, грация — я горжусь им, я бы хотела себе такого сына. Он знает цену искушениям и умеет веселиться...

— Как вам эти груши? — Любезно поинтересовался Фюльгюрим, взяв с подноса мимо проходившей служанки гигантский фрукт. — Мой трофей с мира Афирак. Сочные. Водянистые. И напиться, и объесться — идеал...

Подле него находилась практически полностью обнажённая жена по имени Фатима-хасеки. Вся её одежда — это исключительно фиолетовые полосы ткани с золотой росписью. Она была невероятной красавицей и чем-то походила на мужа — утончённые черты лица и пышная, белая шевелюра.

— Красиво и вкусно. — Прокомментировал Савалан, очаровательно улыбнувшись. — Мой родной Баал может только и мечтать о таком подарке природы. — Ангел взглянул на прекрасную Фатиму. — Всё никак не отвыкну от шутки, что ты женился на своей копии из большого самолюбия, брат. Прости, но шутка, когда-то высказанная Ферузом до сих пор очень смешная...

— Мой добрый Феруз... — С наслаждением вздохнул Фюльгюрим. — Надеюсь, что он перестанет обсуждать с Фурканом свои кузнечные поделки и присоединится к нашему идеальному кружку не менее идеальных людей, ха-ха-ха!

Савалан-паша был иконой красоты и мужества по всему Халифату. Он был настоящим ангелом — золотой доспех, милые черты лица и даже имелись длинные крылья, словно сотканные из чистейших облаков. Под ними скрывалась жена Савалана по имени Альмира.

Я чую на его семени изъян... Но это проявление отваги и храбрости. Он лучший из лучших воинов, которых когда-либо видывал свет.

— Брат Савалан, покажи же свою скромную жену! Уверен, что наши с тобой жёны самые красивые не только в этой зале, но и во всём Халифате! — Громко попросил Фюльгюрим, взяв очередную грушу с подноса.

Золотой ангел приподнял крыло, показав свету свою любимую жену. Альмира белила своё лицо, наносила красную краску на глаза и губки, что превращало её в настоящую куколку. А одежда её была шелковая, мягкая, и очень помпезная под стать своему мужу — герою Халифата.

— Обрядили своих жён, словно куклы, будто вы дети малые. Или, того хуже, бабы. — Проворчал угрюмый Парсураби, сдавив металлическим кулаком предложенную ему грушу.

Парсураби-паша был, возможно, самым угрюмым из всех сыновей Падишаха. Но вместе с этим он был гениальным архитектором и мастером осадных воин. Больше всего на свете Парсураби-паша любил логику и прагматичность. И больше всего на свете он ненавидел слабость, трусость и излишества.

— Брат Парсураби, развейся! — Призвал медовым голосом златовласый ангел Савалан. — Это не планета Озкан, твой угрюмый дом, а великолепный Иконий!

Железный великан, чьё тело заменено бездушной механикой чуть ли не наполовину, усмехнулся. Его три наложницы, закутанные в никабы, покорно опустили глаза вниз. Эрбия-хатун сама такое носит, но лишь из страха жениха, что кому-то его прелестная невестка понравится настолько, что может возникнуть спор.

— Взгляни на женщину мужчины, чтобы понять его самого... — Прошептала Эрбия, коснувшись воды кончиками пальцев.

Парсураби же был очень замкнутым и уязвимым человеком — это знали все вокруг. Да и понять это было не трудно — внешний вид его наложниц говорил о многом.

— И потрясный досуг, организованный мной. — Напомнил Фюльгюрим, незаметно для всех, но не для Эрбии, погладивший Фатиму по заднице.

— Голые бабы изнежат ваши души, братья. — Злобно воспротивился Парсураби-паша. — Война — вот настоящее испытание и закалка души мужчины. И воина. А мы воины. Как жаль, что отец так медлит с приёмом... Чем дольше здесь, тем больше утекает времени, чтобы я ему подсказал одну гениальную вещь...

Парсураби кинул тоскливый взгляд в сторону высокой двери, словно истосковавшийся по хозяину щенок. Фюльгюрим был уже готов подшутить над братом, однако его остановила Фатима, покачав головой из стороны в сторону. Хасан одобрительно кивнул и кашлянул в кулак.

Оскорблённый и недопонятый гений. Он откажется от всего, покуда не признаешь его правоту. Он не признает даже Абсолют, если тот не похвалит его — он силён, как железо, но только внутри он слаб.

— А я скоро женюсь, братья. И войду в ваш клуб женатых людей.

— Ты же не скромняга Парсураби, чтобы свою жену заматывать в одеяло, — Фюльгюрим вызывающе улыбнулся, — почему же ты скрываешь её лицо?

— Боюсь, что вы все завидовать начнёте. — Широко улыбнулся Хасан, встав гордым фертом. — Не хочу портить вашим жёнам ночи с вами.

— А-ха-ха-ха! — Заливисто рассмеялся Савалан. — Вот кто точно достоин стать наследником Падишаха. Первым среди первых, так сказать.

— Смешно. — Парсураби-паша впервые за долгое время смягчился и откусил кусок от груши. — Сладко. Много не стоит есть. Соглашусь с Саваланом-пашой.

— Ты идеален во всём, брат. — Похвалил Хасана Фюльгюрим, хлопнув его по плечу. — Впрочем, тебе с званием сераскира крупно повезло! — Анка кусу с намёком взглянул на Канлыбахара.

— А как же ты, Фюльгюрим? — Весело поинтересовался добродушный Савалан.

— Дам вам фору! — Анка кусу хитро подмигнул. — Не всё же вас обыгрывать! Ха-ха!

Мужчины дружно засмеялись и чокнулись бокалами вина.

Эрбия-хатун, порадовавшись, как её муж может примирить всех силой своей неугасаемой харизмы, решила посмотреть в другую сторону. Но тут же подле себя услышала милый голос.

— Эрбия-хатун, привет! — Поприветствовала подругу очаровательная Альмира-хасеки.

— Альмира!

Девушки крепко обнялись и застыли так на некоторое время, не в силах отсоединиться друг от друга. Но потом они всё же нашли в себе силы.

— Наконец-то станешь женой. — Альмира улыбалась, а её ослепительная улыбка и впрямь могла сделать смотрящего рабом этой улыбки. — Приличной женщиной. — Ангелочек без крыльев весело высмеяла жён других шехзаде, которые не воспринимали Эрбию всерьёз.

— Их нелюбовь ко мне объяснима, дорогая Альмира, — жена сераскира кивнула, — они потомственные дворянки. А я — дворняжка.

— Не говори так о себе, Эрбия. — Блондинка игриво нахмурилась, а после положила руки на плечи подруги. — Мы с тобой не дворняги, а выходцы из песков. Мы лучше их, ибо нет никого лучше, кто знает, какого это — начинать из ниоткуда. Мы блестящая пара для наших возлюбленных.

— И всё же... Кто-то ведь был до нас у наших мужчин?..

— Были да всплыли, ха-ха! — Чирикнула Альмира и похлопала Эрбию по плечам. — Имеет значение лишь настоящее. Мы слуги для наших великолепных мужчин. Мы созданы для них Всевышним, дабы их поддерживать. — Мудрое выражение лица сменилась острой ухмылкой. — А они взамен будут нас ублажать подарками и своим вниманием...

— Запрещено упоминать Всевышнего, милая Альмира. — Нехотя напомнила женщина о Танзимате.

— А за кого я тогда замуж вышла, а? — Блондинка подпёрла себя кулаком в бок. — За ангела. Воистину, наш Падишах просто не хочет себя пока раскрывать, ибо даже не все шехзаде уверовали достаточно, милая Эрбия!

— Как, например, они? — Девушка в белом кивнула в сторону дикой тройки.

Бейбарс, Коркют и Айбар собрались возле стола, где специально для них расположили самые мясные блюда званого банкета, который был стихийно организован Фюльгюримом. Ко всему прочему, он был и идеальным поваром, который знал, что подать и как подать.

И следуя своему тщеславному характеру, он сделал это с небольшой издёвкой над своими любимыми братьями.

Для Айбара, больного от приступов ярости из-за «гвоздей мясника», Фюльгюрим подал к столу чиг кёфте — сырые котлеты из рубленой говядины, смешанные с острейшей пастой из перца, лука и специй. Рядом находилась плеяда кебабов — кусков мяса, облитых кроваво-красным соусом, нанизанные на шампуры в виде мечей.

— Гр-р-р, р-р-р...

Айбар напряжённо смотрел на куски мяса. Его дыхание было тяжёлым, озлобленным. Боль вновь собиралась где-то на макушке, на вершине черепной коробки. Однако, его жена, Байсан-хасеки тотчас утихомирила мужа, поцеловав в лоб — материнский поцелуй.

Добрый муж, осквернённый злой волей. Отравленное сердце никогда воина до добра не доводит.

— Раскромсанное мясо, умерщвлённое с особой жестокостью, как на грязных аренах Рума. — Айбар горько улыбнулся. — Напыщенный павлин знает, как меня задеть, ха... Ха-ха-ха.

Смех шехзаде утонул, когда мужчина начал рвать и есть огромные котлеты голыми руками, словно он убивал и пожирал собственных врагов. Его пасть обжигалась от яростных специй, а язык яростно вылизывал куски аппетитного мяска.

Впрочем, он не забывал и о любимой Байсан — Айбар подал ей кебаб в благодарность за всё, что она делала и делает для любимого мужа.

Для КоркютаФюльгюрим подготовил запечённого в тандыре ягнёнка так, что мясо отходит от костей, политый гранатовым соусом. Бледный шехзаде с высушенным лицом и впалыми чёрными глазами с удовольствием взирал на мерзкое блюдо, как на предмет высочайшего мастерства.

— Вкус невинности слишком пресен. — Деловито заявил Коркют-паша, отрезая кусок от ягнёнка. — Ему не хватает страха. Страх — это сахар, который делает мясо сладким. — Шехзаде развернулся в сторону и наклонился.

— Ты прав, любимый...

Его считают садистом, но он из тех, кто ведает суть Халифата — то, как он был построен и на чём на самом деле зиждется правление Падишаха. Он видит куда дальше, чем одноглазый Мехмет Кырмызы или чёрный ворон КартальКарга...

Дениз-хатун прямо из рук любовника приняла это мясо. Она выглядела точь-в-точь, как её повелитель — бледная, высушенная и невероятно мрачная. Женщина подтянула рабынь на цепи и те стали доедать объедки, которые бросили к ногам Коркюта.

— Развели тут философию, сраные мудрецы! — Воскликнул ужасно голодный богатырь Бейбарс, кромсающий мясо клыками. — Вы стол не перепутали, господа-мудрецы? Вам нужно к «золотым сынкам» или к занудам Рустему и Рамазану! Ха-ха-ха!

Лидер Серебряных Волков наслаждался собственным блюдом — горами тонко нарезанного мяса дёнер, залитого томатным соусом и маслом с подгоревшим хлебом. Это была сытная, жирная и очень понятная пища для воинов.

Прямолинеен. Держится ровно. Самый честный, пускай и самый лживый. Но это маска. Как маска никаба на твоём лице.

— Мне не нравится, как вы обсуждаете убийства и войну. — Прямо заявил Бейбарс-паша, свернув в рулон ароматную пиццу. — Волк убивает ради кормёжки стаи, а не для потехи. — Мужчина без прелюдий закинул себе в пасть свёрнутую пиццу.

— Убиваешь ты быстро — спору нет. — Коркют отрезал от ягнёнка кусок за кусочком, откармливая свою наложницу Дениз. — Но я нахожу в этом милосердие. Это слабость. А мы не слабые люди. Наше оружие — это страх. Привилегия сильных.

— Заткнитесь вы оба! — Гаркнул Айбар-паша и сжал в кулаке кубок с вином. — Мы воины и должны убивать. Так и сейчас — отставить бредовые разговоры и жрать! Дождёмся отца, — это слово шехзаде произнёс, как настоящую брань, — и полетим резать мушриков и кафиров дальше!

— Мы убиваем ради цели. А ты потому, что должен. Как-то... Несвободно. — Коркют расплылся в широкой улыбке.

Айбар был готов схватиться за топоры, однако Байсан-хасеки чудом удержала своего буйного мужа от драки.

— Рамазан и Рустем в другом углу обсуждают свои любимые темы: инфраструктура, законы и реформы... — Айбар исподлобья взглянул на братьев, сжимая до белены в костяшках куски мяса. — Где же была просветлённость Рамазана, когда он сжигал родной мир Лябиба... Как Лябиб может стоять рядом с ними...

— Каждую группу в этой зале объединяет нечто. Знаете, что объединяет нас? — Поинтересовался Коркют-паша, оглядев братьев.

— И что же, мрачный болтун? — Задал прямой вопрос Бейбарс.

Коркют-паша Корай понимал, что вся это всё блеф — Бейбарс, на самом деле, не был неотёсанным грубияном. Это была удобная маска, которая помогала мужчине отводить в сторону ненужное внимание и создавать удобную завесу ложных домыслов. Коркют любил эту тактику своего брата. А Бейбарс уважал в Коркюте его силу, безжалостность и свирепость. Но временами Коркют становился слишком невыносимым и болтливым.

И если сыновья Бейбарса Кюрта-оглу очень часто делятся древними сказаниями с родного мира Эргунекун, то Коркют делился своими глубокими размышлениями, которые, как и бездна ледяных океанов, были очень мрачными и тёмными.

— Мы дикари. Мы палачи. Они нас не любят и потому собрали вместе, зная, что мы можем вцепиться друг другу в глотки и убить. — Бледный шехзаде с застывшими молниями на доспехе усмехнулся. — Возможно, на это они и надеются.

— Подлые сволочи... Ах, ах-х-х... — Страдальчески протянул Айбар, почёсывая свой затылок, откуда торчали металлические шланги.

— Глупости. — Мрачно возразил Бейбарс. — Волки ещё нужны, покуда есть овцы, которых надо напугать. Но ты прав. Мы здесь явно лишние... На празднестве «золотых сынов» и мерзких бюрократов, любящих бумажки больше, чем добрую битву.

— Империю строит послушание. А послушание добывается страхом. — Зловеще прошептал Коркют, поглаживая свою наложницу, как кошку. — А инфраструктура, законы и реформы — это институционализированный страх и насилие... Они пытаются сбежать от своей сути, к которой мы близки.

Над глубокой речью Бейбарс только усмехнулся. Он облизал соус с большого пальца и без затеи взглянул на брата.

— И где ты так красиво разговаривать научился?

— Научился.

— Тогда, раз ты такой умный, то подскажи на милость, кто право на царствование получит, когда Падишах наш отойдёт в мир иной?

Коркют промолчал — его ответом послужила лишь шипастая улыбка.

Альмира поймала на себе внезапный взгляд чёрных очей Коркюта — настолько чёрных, будто там нет ничего. Девушке было жутко, но жена ангела не подала виду.

— Мне никогда не нравился Коркют-паша. — Честно призналась Эрбия. — Я слышала, что он имеет очень жестокие методы расправы над врагами.

— Если бы это были враги, — Альмира хмыкнула, поправив золотые кудри, — мятежники и бунташные люди. То есть, наши прошлые люди. Но его оджак пускает их буквально на мясо. Мясники...

— Каждый из наших мужей мясник, однако.

Альмира с неодобрением взглянула на свою подругу, скрестив руки на груди.

— Нет. — Решительно возразила она.

— А кто решает, что нет?

— Мы воюем за Халифат и Всевышнего. А эти дикари... Только ради убийства.

— Если бы Всевышний удосужился и спустился к нам рассказать...

Расскажем. Продолжай наблюдать.

Лябиб-паша смотрел в высокое окно и любовался шпилями минаретов, но делал он это сквозь еле сдерживаемые слёзы — они очень сильно ему напоминали о мечетях сожжённого Монарсы. К нему подошли Рустем и Рамазан. Первый был в доспехах жёлтых, как спелые лимоны, а второй был облачён в доспехи синие, как морская синева на его родной планете.

Его пламенная любовь была растоптана. Братья проигнорировали его мольбы о пощаде. Он оскорблён и утратил путь...

— Нам необходимо обсудить план восстановления экономической инфраструктуры Лазики, Лябиб. — Сухо произнёс прагматичный Рамазан, чью голову украшала синяя феска с золотистым шнуром. — Показатели очень удручающие. Твой мир практически не имел никакой инфраструктуры. Только мечети. Позволь узнать, чем ты кормил, во что обувал и чем снабжал своих подданных?

Рамазан был коротко стриженным блондином с нейтральными чертами лица — образцовый гражданин Девлет-и Алийе и гениальный реформатор. Он был единственным среди братьев, кто вырос в нормальной приёмной семье, и кто любил её больше, чем Падишаха.

Вольнодумец. Отчаянный вольнодумец. Но стоит отдать должное — он единственный, кто понимает истинную проблему Девлет-и Алийе. Наравне с Лябибом...

— Верой. — Понуро ответил Лябиб, прыгая глазами от одного минарета к другому.

— Верой... — Рустем усмехнулся, убрав руки за спину. — А защищать тоже планировал верой? Тринадцатый оджак моего брата буквально за восемь часов сравнял Монарсы с землёй.

Рустем мало чем отличался от Рамазана, кроме цвета собственного доспеха. Разве что по степени скукоты и формализма он был чемпионом.

Камень. Недвижимый и практически безэмоциональный. Рустем и Бейбарс оба псы. Но один цепной, другой сторожевой.

— Потому что нам приказали сидеть на коленях и не пытаться отстаивать Лазику. — Ответил Лябиб, всё ещё не удостаивая братьев вниманием. — В противном случае... Тринадцатый оджак бы так легко не справился. Да и не справился вовсе.

— Извини меня, брат? — Рамазан оторвал глаза от тяжёлого многостраничного журнала.

— Хе.

Лябиб развернулся к своим братьям и подавил в себе жалобный, скорбный комок по сгоревшей Монарсы.

— Недвижимая стена и справедливый закон.

— Ближе к делу. — Потребовал Рустем. — Я отказываюсь понимать твои иносказательные речи, как отказываюсь понимать циркача Мехмета или чудака Чагатая.

— Разрушив Монарсы, мы начали разрушать Халифат! — Пламенно выпалил Лябиб, выступив вперёд на шаг.

— Смелое заявление. — Рамазан скептически нахмурился. — Но я могу с ним согласиться, поскольку наше государство, откровенно говоря, стагнирует.

— Мало обороны. Мы идём только вперёд, оставляя позади себя какие-то «аванпостишки». — Рустем согласился с братом, встав фертом. — Нужно укрепляться. Переходить от бесконечного штурма к обороне. Нужно обсудить это с Хасаном.

— Хуже, братья, — громко возразил Рамазан, — у нас империя без империи. На планетах мы оставляем санджаки и санджак-беев, но никакой правовой ответственности нет! Нет кодексов, нет унификации. Нет ничего! Мы идём в никуда. Надо это решать. Именно этот вопрос, а не набивший оскомину вопрос престолонаследия. Успеется. Но надо построить государство, а не это... Недоразумение.

— Всё это ничто без идеологии. Без веры, которая бы объясняла всем, абсолютно всем, что мы живём! — Пылко ответил Лябиб.

— Танзимат с этим справляется. — Сказал Рамазан, подняв руку. — Мы должны построить светское государство. А вот от твоих фанатиков планеты ещё чистить и чистить...

— Как законы и железобетонные стены могут ответить на фундаментальные вопросы мироздания!? Вы глухи к таким вопросам также, как были глухи к моему гласу, взывавшего к состраданию!

— Таков был приказ.

— В том числе убивать Айшу!? — Взревел на весь зал оскорблённый Лябиб. — Мою любимую Айшу!? Взорвите мечеть, но не убивайте людей! Иначе кем будет править Падишах? Трупами? Тьфу! Да скорее винтиками безмозглыми.

— Всяко лучше фанатиков. — Сухо улыбнулся Рустем.

— Да лучше быть фанатиком с осмысленной жизнью, чем быть частью тоталитарного аппарата, ставящего жизнь человека ни во что! Без сострадания наша деятельность бессмысленна, братья. Чем мы лучше мушриков и кафиров, которых мы топчем!?

— Заткнись, Лябиб. От твоих визгов уши вянут. — Сурово повелел Рамазан, нахмурившись. — Лучше давай обсудим план восстановления Лазики.

— Нам ещё дорого обойдётся эта идеологическая пустота... — Опустошённым голосом пробубнил себе под нос Лябиб, опустив глаза. — Ладно уж. Давай сюда свои бумаги. Брат.

Альмира осудительно покачала головой над оскорбительным поведением Рамазана и Рустема.

— Первый сжёг родной дом своего брата, а второй над ним смеётся. Они не знают слова Всевышнего, а потому невежественны.

— Или они не такие фанатичные фундаменталисты, как Лябиб. — Эрбия хмыкнула, подбоченившись. — Я пару раз слышала его разговоры с моим женихом... И он меня пугал. Да и даже если так... В его речах есть толика правды.

— В кои-то веки нашла в себе веру? — Слабо улыбнулась Альмира, уже зная, каким будет ответ.

— Нет. Я об идеологической пустоте, какую в себе несёт Танзимат. Нету какого-то... — Эрбия провела руки сквозь воздух, пытаясь ухватиться за верное слово. — Абсолютной истины, что ли. Не за что ухватиться. Сплошное убей-захвати-покори. Но зачем?

Зачем?

Зачем?

Зачем?

Зачем?

Ярким контрастом была следующая тройка, поразившая Эрбию и Альмиру — свободолюбивый Чагатай, любознательный Мехмет и тучный Муртаза. Мужчины расселись на диванах. Сахин вальяжно потягивал кальян и наслаждался тем, как неспешно протекает вечер. Кырмызы читал одну из миллионов своих книг, поглощённый её знаниями. А мрачный Муртаза по гнету на своём лице мог посоперничать с самим Парсураби.

— Забавно мы здесь с вами собрались — отбросы общества. — Легко усмехнулся Чагатай, поглаживая свою жену по чёрной голове.

— Как и всегда — ты прав. — На лице Кибеллы возникла кошачья улыбка.

Чагатай обладал острыми чертами лица, об которые, несомненно, можно было порезать глаз. Его волосы обладали смолянистым оттенком и падали вниз на плечи и дальше, как густой водопад. Его называли Сахином — Ястребом — из-за особо своенравного характера и любви к свободе.

Его жена имела уникальное имя с родного мира Юнани, покорённого когда-то пятым оджакомянычаров. Они всегда славились, как люди с открытым разумом, который, однако, не принимали самые главные разумисты Халифата — Рамазан и Рустем.

Кибелла обладала не только выделяющимся именем, но и внешностью — румяна на беленьких щёчках с впалыми скулами, большое количество шрамов и ужасно хитрющий взгляд, которого не опасался лишь Чагатай.

Вода и огонь — неразлучны. Сильны. Друг друга дополняют. Но Чагатай не хочет. И Кибелла его поддержит. Для неё нет ничего, кроме мужа.

— Изгои. В этом есть что-то романтичное. Но призываю вас не унывать. Это высочайший комплимент, какого мы могли удостоиться, братья! — Торжественно произнёс Мехмет, подняв вверх бокал.

Жена Мехмета повторяла мужа — Эзги была краснокожей, но не имела ровно двух глаз и носила красивую повязку с письменами. Она отличалась большой молчаливостью и за весь день могла обойтись лишь парой слов, которые понимал лишь Мехмет.

И в тишине есть своя гармоничная красота. Она — его библиотека. Он — её читатель. Без неё он ничто. Без него она бессмысленна.

— Отца до сих пор нет, а я трачу время зря. Когда же он уже придёт... — Тоскливо вздохнул Муртаза. — Неужели вопрос престолонаследия так важен, что я вынужден был покинуть постель моей больной жены?

Шехзаде выглядел болезненно бледным, а его доспех, кажется, впитал в себя ядовитую гниль, которая отравила его горестное сердце. Белый цвет носил на себе рыжие крапинки, как от ржавчины, а зелёный оттенок наплечников напоминал скверное болото, внушающее брезгливость даже тем, кто родился в песках Баала и Аммана.

Внешне чахлый старик, но внутри пламенный юноша. Он любит свободу, ненавидит тиранов. Муртаза постоянно думает о тяжело больной жене. Она дороже отца. И он даже бы отдал Падишаха в обмен на здоровье жены...

— Мы сегодня выберем наследника для Падишаха. Это важный вопрос, ибо даже ветром и степью кто-то должен владеть. — Беззаботно улыбнулся вечно расслабленный Чагатай.

— Сосуд. — Загадочно прокомментировала Эзги, расчёсывая волосы мужа.

— Политика, политика и ещё раз политика... Хотя я в чём-то согласен с Муртазой — я бы лучше остался дома и посвятил себя исследованиям.

— Колдун. — Процедил сквозь зубы Оракчи. — Повезло же мне сесть к вам — к вечно спокойному дикарю и мерзкому колдунишке.

Жнецом Муртазу называли не просто так — у него была силовая коса, страшное оружие. И шехзаде был секбанбаши четырнадцатого оджака — Алай Смерти.

— Остынь, Муртаза, мы здесь собрались не своей воле — мы такие же изгои, как пьяница Бейбарс или дикарь Айбар. И нет, я не забыл Коркюта.

— Его сложно не забыть. — Мрачно улыбнулась Кибелла, расчёсывая свои короткие волосы. — Но всё же самым диким я там считаю Коркюта, ибо неприлично обтягивать доспехи кожей врага...

— Солидарен с твоей женой, брат. — Мехмет кивнул.

— А я не солидарен ни с кем из вас. Хотите услышать моё мнение?

— Разумеется. Я люблю высокоинтеллектуальные беседы, пускай тебе я бы отказал в этом.

— Особенность. — Вновь подала голос чудаковатая Эзги.

Муртаза нахмурился и поправил противогаз на лице, который глушил его голос.

— Халифату не нужен правитель. Все они рано или поздно скатываются в тиранию. И нет ничего противнее колдовства. Каландары лишь порочат честное имя наших оджаков, творя своё нечестивое колдунство. Я видел на Бар-Баши, что это такое. И это мерзость!

— Так и что вы предлагаете, Муртаза-паша? — Спросила Кибелла, сосредоточив на шехзаде своё внимание.

— Совместное управление. Никакого самодержавия. Это прямой путь к разложению, какой был у моего приёмного отца на Бар-Баши.

Чагатай ухмыльнулся, но затем его лицо скрылось за завесой табачного дыма.

— Нас заботит лишь свобода, ибо свобода — это то немногое, что делает жизнь слаще. — Высказалась за своего мужа Кибелла, знавшая его, как свои двадцать пальцев. — Мы можем лишь надеяться, что... Что всё образуется. Но иногда нам кажется, что лишь наше общее одиночество может даровать такую свободу.

— Иными словами, Кибелла-хасеки, вы выступаете за право на личное пространство? — Любезно улыбнулся интеллектуал Кырмызы.

— Именно так, Мехмет-паша.

— И всё же, к разговору о свободе...

Мехмет Кырмызы отдал свою книгу, которой уделял времени больше, чем братьям, жене Эзги. Мужчина наклонился поближе к центру стола, куда тут же потянулся Чагатай и Кибелла — они оба уважали Красного и ценили глубину его знаний и рассуждений. Немного погодя, к ним присоединился и Муртаза Оракчи.

— Лучше бы я ушёл. — Пробубнил болезненный шехзаде.

— Но ты не уходишь. — Чагатай ухмыльнулся, отдав трубку кальянаКибелле.

— Единственные цепи несвободы и тирании, мною признаваемые — это наша... Дружба.

Мехмет еле слышно усмехнулся и потёр красные ладони друг о друга.

— Один из нас предаст Халифат и дело Падишаха и всех наших братьев.

— Кто-то из нас конкретный? — Решила уточнить Кибелла, а после припала к трубке кальяна.

— Не знаю, но предаст. И с тех пор я не могу решить, что именно вершит судьбу. И насколько точны предсказания.

— Предсказать судьбу, значит, её определить за множество лет до этого события. То есть, быть богом. — Мудро составила Кибелла, постучав трубкой кальяна по щеке. — Говорить о судьбе, значит, говорить о высшем существе. А это уже двойная ересь, Мехмет-паша. Вы и так ходите на грани. Как бы вас не заклеймили зиндиком.

— Наш отец является мощнейшим сахиратом за всю историю Человечества. — Кырмызы нахмурился. — Его деятельность по ограничению деятельности колдунов кажется большим лицемерием.

— Или мера по борьбе с тем, что может нас сковать. — Предложил Муртаза, подобрав со стола апельсин.

— Вот что меня гнетёт последнее время и что я бы лично хотел обсудить с отцом в действительности, а не бесконечные диалоги о политике и завоевании. — Категорично заявил Мехмет, откинувшись на спинку дивана. — Мне плевать, кто займёт трон после Падишаха.

— Знание. — Произнесла Эзги.

— Меня волнует видение, ниспосланное мне даром. Исключительно оно.

Эрбия села на край фонтана и задумчиво взглянула на танец волн.

Судьбу может определять лишь Он, ибо это слово в Его власти.

— Но его же нет. Мы в силах изменить судьбу.

Изменить судьбу — это смешная фраза, противоречащая логике. Как и противоречит логике весь Танзимат.

— Что-то я слишком вольно думаю...

И даже ваш слёт на Иконии — это бред, лишённый смысла. Все предопределено заранее, но лишь некоторые из вас могут осознать силу Того, кого вы бросили.

— Хватит.

Эрбия схватила с подноса мимо идущей служанки кубок с вином и отхлебнула, дабы заглушить свой разговорившийся разум — это немного помогло разгорячившейся девушке.

— Кибелла и Чагатай друг другу подходят. — Альмира оценила любящую пару глазом. — Но жаль, что её так и не заставили поменять своё имя на подобающее на Юксек или Асаги Диле.

— Верно. — Солгала Эрбия, посмотрев в другую сторону.

Девушка увидела двоих секбанбаши — Арслан Кылычарслан и Ахмет-Осман. Третьего — Карталя Карги — Эрбия не видела. Но она понимала, что он там, с ними, и что шехзаде просто не желал, чтобы его видел кто-то, кроме тех, кому это необходимо или для кого он захочет раскрыться.

— Наши «золотые мальчики» вовсю пируют и наслаждаются собой. — С мастерски скрытым презрением сказал Арслан, а после приблизил кубок к губам. — Но никто из них не знает, кто станет наследником Падишаха.

Арслан-паша происходил с мира Хайбар и его янычары себя не называли таким словом, предпочитая «рыцарь». Из-за этого и многих других фактов чёрных воинов недолюбливали почти что все — их подозревали в тайной игре. Но рыцарям каждый раз удавалось выходить сухими из воды, как рассказывал Хасан Эрбие.

С фигурой льва на плече, коренастый, светлоголовый и самый запутанный среди всех. Воистину, он настоящая загадка для всех.

— Узнаем. Совсем-совсем скоро. — Раздался голос невидимого Карталя.

СекбанбашиГвардии Орла до сих пор не желал показываться на глаза Эрбие. Для неё, пожалуй, внешность шехзаде останется загадкой на всю оставшуюся, короткую человеческую жизнь.

Борец за справедливость. Самая яркая звезда после благородного Савалана и харизматичного Хасана. Но очень уязвимый и ранимый, как и все идеалисты-романтики.

— Или не узнаем вовсе. Инструментам знать что-то не велено. — Сказал Ахмет.

Осман был самым низким среди всех своих братьев, что лишь помогало маскировке в его оджаке. Его доспех был словно создан из змеиных или драконьих чешуй и обладал бирюзовым оттенком.

Бирюза напоминала Эрбие такие слова, как «хитрость» и «неоднозначность» — это цвет, балансирующий между синими и зелёными оттенками, не принимающий ничьей стороны.

Он сложен. Познать его — это познать саму бездну. Двойственность — это его натура.

— Меня больше волнует судьба второго и одиннадцатого оджаков. — Еле слышно прошептал Арслан. — Вы что-то об этом знаете?

— Самый параноидальный из нас вдруг решился на доверие? — Удивился Карталь.

— Лишь потому, что вы единственные здесь такие же, как я. И вы знаете цену лжи. И богатство правды.

Ахмет-Осман хмыкнул. Но позже наклонился к Льву.

— Тот, кто задаёт такие вопросы громко, обычно не живёт. — Очень тихо прошептал секбанбашиЗеркальных Змей. — А если хочешь узнать, то...

Лев внимательно выслушал Змея под пристальным взглядом Ворона. Он кивал и внимал каждому его слову.

— Благодарю. Если это была правда.

— Правда не истина — она изменчива. — Ахмет улыбнулся уголком рта. — И наш отец прекрасно это понимает.

— Тогда я ещё сильнее не понимаю причин сбора на Иконии...

— Меня больше интересуют твои мысли о том, что самым опасным сераскиром был бы Савалан-паша. Почему? — Прямо спросил Карталь.

— Савалан опаснее Хасана. Хасан хочет власти, даже если не признаёт этого. Савалан не хочет ничего. Такие люди заставляют других идти за ними добровольно. Это страшнее армии. — Внезапно поделился откровением Ахмет-Осман.

Арслан молча согласился с братом, покивав. А после положил руку на рукоять меча.

— И я бы его убил без сомнений, если бы пришлось.

— Убил?

— Я продумываю планы на каждый случай. Как и ты. — Арслан нахмурился и постучал ладонью по навершию оружия. — Я до сих пор из чистой вежливости не ищу шпионов твоего оджака в моём корпусе. Но если надо...

На лице лысого Ахмета-Османа, по чьему лицу когда-то бежала застывшая татуировка дракона, появилась искренняя улыбка.

Голова Эрбии трещала по швам от бесконечных, напряжённых разговоров сыновей Падишаха. Её утомило думать и размышлять. В поисках последнего пристанища она обратилась глазами к последним — Фуркану и Ферузу.

Фуркан обладал дьявольской внешностью — чёрный с рубиновыми глазами и закованный в тяжёлые, изумрудные доспехи. Он был обмотан в крепкие шкуры убитых им на родной планете огнедышащих ящериц и казался таким же варваром, как Бейбарс и Айбар.

— Как же приятно вновь собраться и повидаться с каждым! — Кристально чистая улыбка Фуркана покоряла душу. — Увидеть каждого из братьев. Вновь поздороваться. Повидаться с их жёнами, которых я помню ещё обыкновенными наложницами...

Искренняя, добрая душа, ревностно оберегающая порядок. Он любит остальных сильнее, чем себя. Это дракон, что стал героем.

— Не разделяю твой оптимизм. — Сухо произнёс Феруз. — С момента последней нашей встречи всё сильно изменилось. Мы тут все, как на иголках.

Феруз Мансур оправдывал своё прозвище — Дамасские Руки — они были покрыты им, сочились им и были такими же сильными, как этот невзрачный, но мощный металл, лежавший в основании Халифата.

Суровый и замкнутый. Чем-то похож на Парсураби, но в отличие от него у Феруза есть любимое ремесло. Его сердце очень человеческое и никогда не будет заменено дамасском, как бы он сам того хотел.

— Да брось, брат, ты даже не рад увидеть лишний раз Фюльгюрима?

— Он единственный из нас, кто ценит ремесло, как искусство. — Словно нехотя признал железный шехзаде.

— Думай о хорошем почаще. Все думайте об этом. — Фуркан продолжал очаровательно улыбаться. — И всё будет хорошо. Мы — семья... Пускай и очень своеобразная, ха-ха-ха!

Феруз начал смеяться следом — слабо, вяло, но смеяться.

— Твоё вино закончилось, милая, мне позвать за ним? — Любезно поинтересовалась Альмира.

— О? — Эрбия заглянула в опустошённый сосуд. — О, да. Спасибо.

Но раздался оглушительный вой триумфальных труб, оглашающих весть о приближении правителя Девлет-и Алийе. Двери медленно распахивались перед монаршей фигурой при помощи многочисленных слуг, которых подгоняли плетьми торопливые евнухи. Каждый в зале от самовлюблённого Фюльгюрима до загадочного Ахмет-Османа обернулся на зов трубы и ощутил на себе магическое присутствие Его.

Величайший сахират за всю историю Галактики. Объединитель раздробленного Человечества. Сотрясатель Вселенной. Непобеждённый полководец.

Царь царей — Падишах-Султан Человечества...

— Отец! Я приветствую тебя, отец!!! — В сердцах взревел Парсураби, вскинув вверх свой кулак.

— Великий Хан. — На лице Чагатая появилась ехидная улыбка. — Единственный, кому покорился ветер...

— Лучше меня лишь отец... — Произнёс Фюльгюрим, спрятав лицо за бокалом вина.

— Падишах-Султан. — Рамазан поприветствовал отца без эмоций и очень формально поклонился.

Рустем Дияр-оглу со всего размаху ударил себя кулаком в грудь и убрал вторую руку за спину. Он встал по стойке смирно, как образцовый солдат. Но тень улыбки на лице воина выдавала его вторую сущность — любящий сын. Арслан Кылычарслан ограничился лишь поклоном головы.

Падишах-Султан был очень высок и невероятно красив. Его лицо украшала смуглая, гладкая кожа. Волосы падали вниз на золотые доспехи. А глаза сияли благородным светом от переполняющего этого не-человека магической энергии, которую величайший сахират, убийца богов, мастерски держит под своим контролем.

Следом за ним во главе отборных наложниц империй летела по воздуху жена — Валиде-султан или, как её называли лишь её сыновья — Хюррем-султан.

Женщина левитировала в воздухе, благодаря мастерски скрытому под её одеждой механизмом контроля гравитации. Она была ангелом без крыльев и могла летать так, как только ей вздумается.

Хюррем-султан была необычайно красива. Это была женщина, которую огранили из благороднейшего жемчуга. Её волосы словно сняли с самой породистой кобылицы и отдали ей. А глаза, ох уж эти глаза — пронзительные бледные изумруды удостаивали каждого из сыновей материнским взглядом.

Казалось, что даже женщина могла бы с лёгкостью влюбиться в Хюррем-султан, но эта мысль была очень губительной и острой.

Её одежда была неповторимой и самой красивой во всём Халифате — длинное оранжевое платье, высокий тюрбан с драгоценными камнями. А вслед за ней вился длинный шлейф прекрасной шали, накинутый поверх головы и плеч.

— Мама... — Лябиб упал на колени перед Хюррем, когда султанша пролетала мимо него.

— Сын мой. — Жена Падишаха остановилась в полёте и с любовью взглянула на Байрактара. — Поднимись. Негоже шехзаде и секбанбаши стоять на коленях.

— Перед матерью Бога я буду стоять исключительно на коленях... — Заявил упёршийся Лябиб.

Его поднял на ноги одни единственным рывком подоспевший Рустем, которому было стыдно за поведение своего брата.

— Благодарю, Рустем. — Хюррем элегантно взмахнула худой дланью.

Валиде-султан полетела дальше вслед за своим мужем, который следовал к двери в зал собраний, куда стягивались шехзаде и их жёны. На полпути Хюррем повернула голову в сторону Эрбии и окинула её знающим, комплиментарным взглядом.

Жена Падишаха. Мать всех шехзаде-секбанбаши. Повелительница Человечества.

Вдруг Хюррем кивнула девушке, словно они о чём-то договорились, и ускорила свой полёт. Эрбия икнула и встрепенулась от неожиданно жеста первой леди империи. Но, собравшись с духом, девушка засеменила к любимому Хасану, который полностью сконцентрировался на Падишахе.

— Мы будем обсуждать вопрос престолонаследия, отец? — Спросил сераскир, не в силах скрыть предвкушение в своём голосе.

— Ты прав. — Немногословно ответил Падишах, положив тяжёлую руку на плечо любимого сына. — И не только.

— Не только?..

Повелитель Человечества медленно развернулся к столпившимся сыновьям, следивших за каждым движением отца, которого видят раз в десяток долгих лет.

— Сегодня мы решим вопрос культа Всевышнего...

Глаза Лябиба вспыхнули с яркой, пламенной надеждой. Рустем и Рамазан не разделяли его чувств и надеялись на другой исход данного вопроса — и они были уверены, ибо у них было знание, цифры и логические предположения. А у бедолаги Лябиба лишь вера.

— И сегодня мы решим вопрос сахиратов...

Чагатай и Мехмет одновременно нахмурились и переглянулись. Муртаза исподлобья смотрел на братьев и злорадствовал в глубине души.

Не осталась обделённой и Эрбия. Она смотрела на Хюррем, а она смотрела на Эрбию. Женщины не отрывали глаз друг от друга, будто вели внутренний диалог, который никто, включая их самих, не слышал.

Решится судьба всей империи...

В любимом саду Эрбии-хатун на флагманском корабле Сумеречных Барсов громко, с треском, с неожиданностью для муллыМустафы, сомкнулась пасть ирбиса.

Хазрат подбежал к венцу садовой композиции, чтобы узнать судьбу цветка, о судьбе которого когда-то сильно переживала госпожа. Но то, что он увидел, заставило его оторопеть и выронить священную книгу из ослабевших рук.

Пасть величественного хищника не сумела перекусить чёрный жасмин и покрылась множественными трещинами, где-то внизу валялся отломавшийся клык.

Решится судьба Человечества, о котором беспокоится Рамазан-паша Джелалледин-оглу — цифры, статистика и таблицы не сумели предсказать метания человеческой души.

Воистину, это начало конца, которое неверно узрел потерянным глазом Мехмет-паша Кырмызы — пророчества не всегда бывают верными, особенно, когда отрицают Бога и Судьбу.

В огне гибнущей империи найдут утешение преданные, как Айбар-паша — дары смерти способны оценить те, кто пребывал в рабстве боли.

Нет ничего хуже, когда брат предаёт брата — и Фюльгюриму с Ферузом ещё предстоит узнать цену своей любви — кто и за что продаст.

В слабые времена, порождённые слабыми людьми, ищут новые символы — и Лябиб-паша, прозванный Байрактаром, станет знаменосцем новых идей.

У ангелов завянут крылья — Савалан-паша Канлыбахар станет последней звездой.

Киямат близок.

И даже благородное сердце Хасана-султана Падишах-заде не в силах будет остановить Киямат.

Но где есть Смерть — там будет и Жизнь. Нужно лишь уметь смотреть.

Дверь позади монаршей пары открылась. Мужчины начали заходить первыми. За ними последовали жёны. Последними остались Хюррем-султан и Эрбия-хатун. Валиде смотрела на жену своего сына свысока, но в её взгляде не читалось ничего, кроме любви и заботы.

И желания сказать нечто, чего достойна лишь эта девушка.

— Чего же ты стоишь, Эрбия-хатун? — Валиде-султан склонила голову вбок. — Пойдём.

— Пойдёмте, госпожа.

Жена Падишаха залетела внутрь, а за ней пошла Эрбия. Дверь за ними сомкнулась, и слуги одномоментно рухнули на колени и принялись еле слышно молиться.

Глава III. Танец шайтана

— Обсуждение моего будущего наследника мы перенесём на более позднее время нашего всеобщего совещания, мои сыновья. — Громко повторил на весь зал Падишах-Султан. — Сегодня, помимо этого, мы решим вопрос культа Всевышнего и вопрос сахиратов. Вы поняли меня, мои сыновья?

Лябиба Байрактара буквально трясло от ажиотажа — впервые со времён сожжения Монарсы на планете Лазика этот вопрос поднимается вновь. Воины его оджака, слуги и прикомандированные хазраты не прекращали верить, что это всё лишь испытания, ниспосланные выше. Они нужны, чтобы проверить стойкость духа правоверных.

Лябиб-паша не верил этому, ибо рана от утраты любимой и прекрасного город Монарсы была ещё сильна. Но со временем вера, как яд, начала проникать всё глубже и глубже, изменяя мужчину.

Или как лекарство?

А уж от новости про разборки с сахиратами лица Мехмета и Чагатая стали совсем уж кислыми и невзрачными. Лишь верные жёны кое-как скрашивали помрачневший вечер и приободряли мужей.

Непредвиденные последствия.

Не оставался в стороне и Хасан-султан. Ему было всё равно на культ вокруг своего отца — он знал, что он такой же, как и он, может, немного выше, но на то другие причины, нежели сверхъестественное возвышение над смертными. Ему было всё равно на сахиратов — настоящий секбанбаши найдёт новые способы эффективного уничтожения врагов, тем более что никаких грандиозных изменений Падишах не предпримет, ибо он сам один из них.

Но новость про откладывание обсуждения кандидатуры уязвило его гордую натуру. Однако мужчина вида не подавал. Эрбия, тем не менее, положила свою маленькую ладонь его широкое бедро, дабы хоть чем-то, но поддержать жениха в непростое для него время.

— Поддерживаю данное разделение тем. — Первым вызвался говорить Рамазан-паша Джелалледин, встав из-за стола. — Позвольте мне высказаться в следующем ключе...

Мужчина в синих доспех перебрал бумаги, сложив их аккуратно, и начал говорить.

— Запрет на поклонение Падишаху как божеству является логичным и необходимым на данном этапе развития Халифата. — Рамазан говорил плавно и чётко, что его слушал даже бездельник Бейбарс, который на весь зал лакал пиво из кружки. — Однако текущая реализация запрета имеет структурные недостатки, которые создают риски для долгосрочной стабильности. Рекомендуется ужесточить правоприменение в отношении публичного культа...

Разум не всегда может дать ответы. Наука ищет. Вера отвечает.

Краем глаза Рамазан заметил, как нахмурился Лябиб — ему это сильно не нравилось. И у него было жены, которая бы его утешила, как сейчас Эрбия утешает Хасана. Рамазан и его янычары из полка Азракуджи забрали её. Вместе с мечетью прямой наводкой. Это была лишь толика гневных эмоций, сдерживаемых присутствием отца и тем, что это была его воля.

— ...но при этом внедрить светские ритуалы лояльности, чтобы заполнить идеологический вакуум. — Рамазан выкинул на стол ментальный козырь, дабы усложнить позицию для возможного диспута, если Байрактар захочет поговорить.

Секбанбаши Львов Шахады хмыкнул, находя начало презентации своего брата-разумиста смехотворным. Его губы начали биться друг о друга, пока их владелец решал, начать ли говорить или воздержаться.

— Брат, это... Глупо. — Лябиб крайне осторожно подбирал слова, но ради отца, а не ради брата. — Ты же понимаешь, о чём я?

— Возможно.

— В самом названии нашего государства заложен религиозный подтекст. — Мехмет пришёл брату на выручку. — В совокупности со сверхъестественными способностями нашего отца это играет свою роль.

— Спасибо. Но даже ты, Мехмет, не до конца понимаешь. Наш отец...

— Довольно. — Произнёс ровно одно слово великий Падишах.

Шехзаде тут же умолки, а Рамазан, кашлянув в кулак, продолжил.

Они разные, но едины в одном — от мясника Коркюта до логика Рамазана...

...если лукавить и не договаривать...

Банка с пауками, корзина со змеями, семья Падишаха и Валиде

— Попрошу вас взглянуть в центр стола.

Евнухи подключили голографический дисплей, на котором возникла аккуратно составленная таблица. На лице Чагатая появилась уморительная ухмылка — его смешила такая организованность в таком вопросе, который можно было бы решить и без таких помпезных презентаций.

— Столб первый «уровень явного культа» — до начала проведения политики Танзимата число составляло шестьдесят восемь процентов. После, публично, только двенадцать. В подполье же сохраняется тридцать четыре процента.

— И что это нам скажет? — Спросил Фуркан. — Ты умеешь делать красивые таблицы, брат мой, но это всё формуляризм. У нас на Лейлятун всё намного проще, хе-хе.

— Железо прелюдий не терпит — не женщина. — Широко ухмыльнулся ФерузМансур.

— Ха-ха! — Громко гавкнул Бейбарс, ударив кружкой об стол. — Ну наконец-то что-то весёлое начали говорить! Как никак в кругу воинов сижу.

— Помолчите. — Сурово повелел Арслан, поправив горжет. — Не позорьтесь перед отцом.

Ему было стыдно за поведение своих братьев, которые позорили и его — секбанбаши первого оджакаЧёрных Ангелов. Но Падишах-Султан легонько улыбался, любуясь ребячеством своих любимых сыновей — они были такими большими, но такими маленькими. В особенности в глазах Хюррем-султан, каждого из которых она застала ещё в пробирках.

— Без цифр. — Попросил сына любящим тоном сияющий золотом Падишах-Султан. — Не все такие любители цифр и таблиц, как ты, мой любимый Рамазан. Оставь их мне. Обсудим наедине. Говори словами, как я когда-то делал, делаю. И буду делать.

Рамазан ответил сдержанным кивком и положил бумажки на стол, а после убрал руки за спину.

— Уровень экономического потенциала миров кратно повысился, поскольку внимание людей переключилось на заводы и фабрики. Осталось только школы построить, что лишь увеличит позитивный коэффициент! Эффективность администрации также увеличилось за счёт снижение числа духовенства, имеющих там представительство.

— Ты пропустил кое-что. — Шипящим голосом произнёс умиленный Коркют.

Его улыбки не свет, а тьма — застывшая боль, полная фатализма.

— Что именно?

— Мятежи на религиозной почве повысились. — Указал когтистым пальцем секбанбашиДетей Ночи. — Да я и сам скажу, что мятежей стало выше. Мои янычары устали повсюду куклы из человеческих частей тела делать. Работы ты нам прибавил, хе.

— Возмутительно. — Улыбка с лица ониксового Фуркана сошла на нет.

— Кому драконов бить и людей спасать, а кому им пересчитывать рёбрышки. — Коркют обнажил мерзкую улыбку из сомкнутых вместе шиповидных зубов. — У каждого своя работа. Своё предназначение.

— Оставь такие слова для слабых духом, верящих в наивные сказки. — Грубо высказался Парсураби, наклонившись над столом.

— Как же мне говорить иначе, если даже нашу, судьбу шехзаде-секбанбаши, определил Падишах-Султан?..

Ахмет-Осман спрятал свою широкую улыбку за краем кубка — его позабавила небольшая ловушка, устроенная братом для остальных братьев.

— Да и вообще, Фуркан, не поделишься отрезанными ушами детей пайриков? — Дениз-хатун, бледная жена Коркюта, состроила притворно скромную мину. — Хочу пополнить свою коллекцию. Ты всё равно к ним особого сострадания не питал.

— Они мушрики. — Ответил угрюмый Фуркан. — Пощады мушрикам нет.

— Но они всё ещё детки. Мало отличимые от тех, что ты защищал на Лейлятун.

— Вы такие умные, — с укором произнёс Рамазан, перебив их, — но никто из вас не откажет в том, что поклоняться тому, что себя богом не называет и просит не называть — это иррационально!

Лябиб многозначительно взглянул на своего отца, но его взгляд перехватила Хюррем-султан. Она ответила сочувствующим кивком, оплакивая его сильную потерю.

— Культ Всевышнего создаёт параллельные институты и структуры власти. Мы не хотим второго Халифата внутри Халифата. Кадии, муфтии и муллы — все они конкурируют с назначенной администрацией. Девлет-и Алийе нужна одна иерархия!

— А ещё лучше вообще перестать называться Халифатом. — Высказался Рустем, наливая в кубок новую порцию вина. — Мехмет верно подметил несостыковку. А где несостыковок много, то там выше шанс у фундамента рухнуть. Мне-то уж поверьте.

— Много о себе думаешь... — Парсураби прошептал себе под нос. — Выскочка. Необязательно именно так...

Зависть.

— Человечество должно идти вперёд через науку, логику и порядок. — Продолжил говорить Рамазан. — Вера в чудо порождает пассивность: «Всевышний спасёт». Но даже Падишах не спасёт, если мы не построим оборону, логистику и законы. Надежда на чудо — это отсрочка самоубийства.

Лябиб, не выдержав, вскочил с места и указал обвинительным жестом на своего брата, заставив остальных от неожиданности шелохнуться. Только Бейбарс да Чагатай остались недвижимы.

Первый лакомился мясной закуской, а второй о чём-то шептался с Кибеллой.

— Уничтожая культ, вы уничтожаете идею! — Лябиб смотрел то на Рустема, то на Рамазана. — Где нет ничего, есть пустота! Чем вы планируете её замещать!?

— А смысл? — Легкомысленно поинтересовался Бейбарс.

— Культы твоего родного мира они тоже задавят! Убьют всех. Даже тех, кто о тебе заботился до пришествия отца! — Гневно прошипел Лоргар. — Они задавят всё и не дадут совершенно ничего! Порядок в головах — порядок везде. Много каких людей мы с вами убили, что шли на контакт с мушриками, я же ведь прав?

Секбанбаши переглянулись между собой, не в силах опровергнуть слова брата.

— Именно, ибо их сердца были слабы. Разум тоже. И они поддались искушению. Они совершили самый страшный харам — связь с мушриками. А то и вовсе прямой ширк, уверовав в их божков! Это нас раздробит на мелкие кусочки, обнулив все достижения Великого Джихада! Вы обесцениваете труд Хасана. Он — копьё Халифата, а я — знаменосец шахады.

В его словах есть правда.

Несмотря на пламенную речь, Рамазан остался не впечатлён от слова совсем.

— Человек, лишённый веры, не становится автоматически рациональным. Он становится растерянным, ты прав. — Мужчина кивнул, а затем поднял палец. — Запрещая культ, мы не предложили светского аналога: гражданских праздников, клятв, символов.

— Что? — Лябиб опешил и оступился. — Это что ещё за симулякры?..

— Эффективная замена. — Низким голосом пояснил Рустем, которого брат раздражал сильнее и сильнее. — Введём гражданскую присягу. Светские праздники. Новые символы. Девлет-и Алийе — это государство порядка.

— Наказания непоследовательны, — продолжил Рамазан, — где-то штраф, где-то казнь. Нужна унификация. публичная проповедь — каторга; подпольный храм — орбитальная бомбардировка сектора; отказ от присяги Падишаху как правителю — принудительная кастрация и превращение в евнуха.

Лябиб слушал этот список с разинутым ртом. Он понимал, о чём говорит брат, но этот список наказаний казался ему чересчур и неоправданно суровым.

— Вместо точечных чисток — публичные дебаты. Затем — показательные суды с документацией преступлений культистов.

СекбанбашиЛьвов Шахады взглянул на отца, засобиравшись начать молить его о благоразумии, но Хюррем-султан, вновь поймав глаза сына, медленно покивала из стороны в сторону. Лябиб, послушав мать, сел на своё место и уронил глаза на пол, потерпев, кажется, одно из сокрушительнейших поражений в своей жизни.

Эрбия не оставалась в стороне — её поразила суровость Рамазана. Казалось, что в решении этого вопроса ш был готов воспользоваться и знаменитыми методами Коркюта и Детей Ночи, но публично это никогда не скажет.

Но больше её поражало холодное спокойствие Падишаха, словно его всё устраивает и его никак не расстраивает разлад между братьями.

Или всё было задумано изначально, а мы всё актёры театра.

— Примем решение в конце. Доводы я услышал, сыновья мои. — Заключил Падишах-Султан.

Рамазан, поклонившись, сел обратно за стол, как ни в чём ни бывало. После произошедшей перепалки все, без исключения, сидели, как на иголках. Иконийский сбор становился напряжённым. Эрбия могла только гадать, какой кошмар случится, когда они доберутся до конца.

— Теперь рассмотрим вопрос сахиратов.

Мехмет Кырмызы смело заглянул отцу в пылающие глаза и наклонил голову вбок с немым вопросом. Джагатай почувствовал на себе пронзительное внимание со стороны чужих глаз — Рамазан и Рустем смотрели на него с открытым намёком. Кибелла с издёвкой улыбнулась братьям мужа и протянула им котёл с большими виноградными гроздьями, выращенные специально для шехзаде.

— Не надо просить молча — иначе без лакомства останетесь. — Нежно произнесла коротко стриженная женщина. — Стол общий, как и наша большая и дружная семья.

— У твоей жены волосы больно короткие. Как у мальчика. — Сдержанно отчитал брата Рустем, состроив кислую мину. — Это неприлично.

— А я, по-твоему, всамделишная баба, а, Рустем? — Весело осклабился Бейбарс, встав на защиту чужой жены.

Видов он на неё никогда не имел, напротив, он уважал её даже больше, чем Джагатая. Пятый шехзаде был очень скрытен и немногословен, что встречало недоумение со стороны секбанбашиСеребряных Волков. А вот Кибелла, напротив, говорить любила и делала это охотно — даже, если необходимо осадить такого высокопоставленного человека, как секбанбаши.

— Ты-то не бахвальствуй. — Вдруг сцедил собственный яд Муртаза. — Я с тобой как-то имел диалог, Бейбарс. И если с твоей позицией по колдунам Мехмета я согласен всецело, то как насчёт твоих рунных шаманов?

— Я балакать не люблю, брат, я люблю всё оружием решать. — Продолжил говорить легко и надменно храбрый Бейбарс, но затем грозно нахмурился. — Не трогай мой Эргунекун. У нас всё по-другому. Мы получаем силу через благословение духов Эргунекуна!

Бейбарс вскочил из-за стола и вскинул кубок с пивом, что золото начало разливаться повсюду, что аж немного забрызгало Кибеллу.

— Волк и Волчица породили народ Эргунекуна! Именно волки воспитали меня и вскормили. Священные духи, определяющие всё на этой священной земле. Мы обязаны им жизнью и уважаем ничуть не меньше, чем любого из вас. — Бейбарс протянул кубок к отцу, которого такой «концерт» забавлял. — Сами духи нам повелели пойти за Падишахом, ибо он — наш вожак! Лидер стаи! Алга!

— Урагша. — Джагатай с лёгкой издёвкой в глазах поднял свой кубок.

Арслан гладил свои брови, не в силах скрыть свой стыд за братьев. Собравшись с мыслями и силами, он поднял голову и окинул глазами собравшихся.

— Это всё очень мило, однако мы все понимаем, что сахираты — это, в первую очередь, оружие, которое приносило и будет приносить нам победы.

— Девять. — Слепая Эзги внезапно перебила шехзаде своей странной фразой, которую мог понять лишь её муж Мехмет.

— Сахираты известны, как люди с высоким психическим потенциалом, а разум человека, любого из нас здесь, — мужчина красиво окинул всех открытой ладонью, — это загадка. Но сахираты — это чувствительные люди. Их разум для нас закрыт. А меч нужно понимать полностью. Я всё сказал.

— Согласен с братом. — Феруз Мансур кивнул, а после подпёр щеку железным кулаком. — Сахиратство — это слабость плоти, возведённая в Абсолют.

Абсолют.

— Давно пора это вычистить. Ну или хотя бы ограничить.

Айбар-паша посмеялся, разорвав большой шмат мяса напополам — не из большого красноречия, а из-за скуки.

— О да — убивать можно будет больше. Мне всё равно. Всё равно надо будет убивать. Хе-хе-хе! Кхе-кхе...

— Долой колдунов. Это ублюдки, как и тираны! — Резко высказала Муртаза, ударив кулаком об стол. — Ограничивать нельзя — убить!

Все знали подоплёку отношений Муртазы и Падишаха. И всем было интересно, что об этом скажет лидер Девлет-и Алийе. Но он молчал, продолжая выслушивать сыновей по поводу сахиратов.

— Согласен. — Просто ответил подавленный Лябиб.

— Выражаю поддержку. — Ответил Хасан-султан. — Нам нужно регулировать этот вопрос.

— Крепостям магия не нужна. — Ухмыльнулся Рустем.

— Я солидарен со своими братьями, но предлагаю ввести процедуру «воспитания» или «регулировки» сахиратов. Отказываться от них полностью — это выстрел в ногу. — Впервые за долгое время слабо улыбнулся формальный Рамазан.

— Где закон, там и нарушитель. — Коркют кивнул, постучав пальцами по столу.

— Долой сахиратов. Сами справимся! — Категорично высказался Парсураби,

— Ну, станет немного скучнее, конечно, — произнёс Фюльгюрим, кормивший свою развратную жену с рук, как животное, — но что уж поделать. Будем открывать новые грани идеала без сахиратов их волшебства!

— Надеюсь, что мы не будем слишком строго относиться. — Выразил робкую надежду добрый Фуркан. — Я «за», братья.

— Поддерживаем. — Ответил Ахмет-Осман.

— Выражаю согласие. — Произнёс Карталь-паша, видимый для всех, но не для Эрбии.

Мехмет Кырмызы решительно встал из-за стола и оглядел братьев, каждого по очереди, проигнорировал маму и остановился на отце.

— Как же ты можешь слушать такое? Ты же ведь сам один из нас. Ты тонко чувствующий человек. Я знал это всегда. Я слышал твои шёпоты сквозь дебри Альфарагу.

При упоминании этого места, использующегося для аль-прыжков, глаза Падишаха-Султана наполнились суровым неодобрением. Однако Мехмет продолжил, даже, когда Валиде-султан помахала ему рукой, призвав остановиться.

— Сахираты — это фундамент Халифата. Знание — это то, что ценишь и ты. Но как получать знания без активного использования своей головы, отец? — Голос Кырмызы был добрым и нежным, как у любящего сына, настоящего любящего сына. — Наши способности не должны быть источником страха. Не доверяй моим менее скудным умом братьям, потому что они боятся того, чего не знают. А, значит... Боятся тебя.

— Уб...

Джагатай вовремя схватил Бейбарса за шкирку и посадил обратно на стул грубым рывком, словно одёргивал взбушевавшегося волка — и оно так и было.

— Прошу тебя, оставь всё, как есть. — Мехмет сомкнул ладони вместе в молитвенном жесте. — Прошу тебя. Во имя всех тех, кто верен тебе. Мы, сахираты, верны тебе. Мы добываем знания. Мы куём победу. Мы приносим лишь благо. Лишь благо... Мы знаем цену этой силы. Мои воины готовы отвечать за каждого такого колдуна и контролировать его. Наставлять на путь истинный. Но без ограничений и тирании, иначе... Иначе мы никогда не достигнем тех дальних звёзд, куда несётся наш Джихад.

Мехмет сел обратно. Высказались все. Остался лишь Савалан-паша. Золотой, белокрылый ангел обернулся в саван из скорби, расстроенный тем, как его любимые братья на протяжении всего совета ругались, спорили или даже чуть не бранились.

— Принимая законы, не забывайте о милосердии. А что думает Великая Порта?

— Как никак... За ними решающее слово будет, да? — Хасан исподлобья взглянул на отца.

Никто из них не был в силах простить, что их не допустили к должностям Великой Порты, отстранив лучших из лучших от управления Халифатом, который строили они и их сыновья.

— Они прибудут намного позже. — Ответил Падишах. — Я решил посовещаться с вами, сыновья мои.

— Но мы же не имеем официальной власти. — Грустно улыбнулся Савалан Канлыбахар, от улыбки которого Эрбия была готова зареветь.

Скорбный ангел, ведающий всё, но из-за благого своего характера прямо ничего не говорящий.

— Но у вас есть власть в моих глазах, мои сыны.

Лжец и ублюдок.

Эрбия резко схватилась за собственную голову. От удара об стол её спас сидящий рядом Рамазан, который подхватил девушку.

— Брат, твоей невесте поплохело.

— Всё хорошо, Эрбия?

Пламя. Смерть. Разруха!

— Это всё как-то нехорошо...

— Уведите её кто-нибудь. — Попросил Рустем, озираясь вокруг. — Нам ещё обсуждать и обсуждать!

Они все погибнут в пожарище большой Фитны.

— Фитна.

Шехзаде переглянулись, услышав обыденное слово, которое внутри стен зала для совещания звучало особенно зловеще.

Янычары. Красная Звезда. Армия муртадов.

— Помогите, пожалуйста...

Такбир! Такбир! Такбир!

— О, Всевышний, за что ты так со мной...

Ублюдок Мехмет! Ты оскорбил меня!

Разве вы не видите, что происходит!? Сахираты — зло!

Она помянула Всевышнего! Хасан, дурак, ты не приглядываешь за гаремом?

Вы превратили всё в сраный балаган! Дураки!

Остыньте!

Призываю к спокойствию!

Заткнитесь все, иначе я вас всех зарежу!

Мыслить вне Танзимата — быть зиндиком!

— Пожалуйста, пожалуйста, не ссорьтесь...

Зиндик

Вольнодумец

Изгой

— Замолчите! Хватит!

Янычары. Красная Звезда. Армия муртадов.

Разве вы не видите, что происходит!? Сахираты — зло!

Мыслить вне Танзимата — быть зиндиком!

— А-а-а!!!

Зиндик

Вольнодумец

Изгой

— А...

Санаттаби'ука йа авваль зиндик...

— Я не зиндик!!!

***

Евнухи смиренно разносили подносы с едой наравне с живыми слугами. Последние требовались, поскольку первые порой грубо ошибались — разбрасывали еду, разливали напитки, а то и вовсе врезались в уважаемых господ из знати, добравшихся до Икония для собрания Великой Порты.

Падишах-Султан закончил собрание шехзаде-секбанбаши ровно три дня назад. Теперь настало решение для принятия окончательного решения для двух вопросов.

Светлым головам надо окончательно урегулировать деятельность сахиратов. А также решить, кто будет наследником Падишаха. Из-за этого внезапного выбора секбанбаши крепко расстроились, включая даже самых лояльных отцу.

Поэтому сюда прибыл диван силахдаров — здоровяки в золочённой броне с красными вставками патрулировали монструозный банкетный зал, присматриваясь к шехзаде и их приближённым янычарами.

Помимо этого дивана, Эрбия сумела опознать Диван-ы Мюнеджим — загадочные певцы, передающие послания на большие расстояния при помощи телепатии. Диван-ы Бахрие — героический флот. Диван-ы Сераткулы — вспомогательные войска империи. И Диван-ы Мухендис — технохазраты, шаманящие над техникой.

Один такой, однако, до сих пор не может разобраться с неправильно работающим кондиционером в покоях Эрбии на флагмане жениха.

Среди всех этих чиновников и вельмож выделялся лишь один — старец в робе с посохом по имени Мухаммад аль-Сиджилли — личный советник Падишаха и Великий Визирь по званию.

Если кто и будет по-настоящему принимать решение, взвешивать все за и против, то только он и сам Падишах. В конце концов, Мухаммад аль-Сиджилли стоял у истоков проекта «секбанбаши», если верить тому, что знал сам Хасан, жених Эрбии.

Но Эрбия думала о другом — зачем была нужна Валиде-султан. Мать секбанбаши летала по банкетному залу, от столика к столику, раздавая привычные приветствия и ведя стандартные светские диалоги ни о чём.

Хюррем-султан по уровню авторитета и власти ничем не уступала Падишаху. Более того, ей казалось, что сыновья правителя слушают и подчиняются ей охотнее, чем отцу.

— Эрбия-хатун, всё хорошо? — Спросил хазратМустафа.

Вспомнив, что жених приставил к ней муллу, женщина встрепенулась и слабо улыбнулась.

— Извините, хазратМустафа, до сих пор не могу забыть те галлюцинации и боль в голове.

— Быть может, это Всевышний говорил с вами?

— Или мне нужно пить таблетки. — Женщина достала пилюлю из блистера и положила себе на язык. — Жизнь хазнедара — это вечный стресс. Так мне сказал мухендис-альдав. А в медицине они разбираются.

ХазратМустафа умиленно улыбнулся и откинулся на спинку кресла. Впрочем, улыбка с его лица быстро сошла на нет, и духовник наклонился к госпоже.

— Я слышал, что на том совете решали вопрос культа Всевышнего. Что решили?

— Не знаю. — Честно ответила Эрбия, проглотив таблетку. — Меня охватили галлюцинации. Но судя потому, что я здесь не вижу ни одного муфтия...

— Нас никогда не приглашали на заседание Великой Порты. — Мустафа перебил девушку. — Только на заседания правительств региональных планет. Мы порой единственные, кто может помочь умме.

— Умма — это слово, означающее общину. Не каждый туда попадает.

— Попадёт, если уверует.

— После этого банкета уже никто и точно не попадёт в умму.

Священник достал из кармана чётки и начал их перебирать, думая о чём-то своём. Эрбия продолжала следить за таинственной Валиде-султан, которую увидела только на Иконии.

— Как прошёл совет?

— Ужасно. — Эрбия вздохнула. — Спорили. До истины так и не дошли, я полагаю, раз пришлось звать Порту. Но одна мысль есть.

— Какая?

— Это всё был спектакль. Специально, чтобы не обидеть отстранённых от власти секбанбаши. Падишах заранее позвал Великую Порту и Великого Визиря. Они самостоятельно решат этот вопрос, приняв мнение шехзаде «к сведению».

— Оставят без внимания. — Покивал хазратМустафа, сжав чётки покрепче.

— Именно...

— Что нас ждёт? Что говорят видения?

Эрбия открыла рот, но слов оттуда не последовало. Она не желала делиться этим с муллой.

— Я уже всё забыла.

— Понимаю, Эрбия-хатун.

Девушка поднялась места, поправив свой никаб. Невеста сераскира и мулла направились к длинным балконам, чтобы освежиться и взглянуть на ночной Иконий — люди всегда говорили Эрбие, что планета особенно прекрасна по ночам.

— Меня это всё беспокоит. Я не понимаю, как Падишаху удаётся держать всё под контролем, когда сыновья в паре шагов от того, чтобы друг друга... — Эрбия была совсем растеряна от недавних событий. — Прикончить.

— Он бог, как никак. — Пожал плечами добродушный мулла, поглаживая на ходу собственную бороду.

Или всё держит не он.

— Если даст Бог... — Прошептала про себя ужасно уставшая Эрбия. — Вы не видели Акбарса? Я его отпускала погулять под надзором Эсмеральды. Как бы он её не слопал, если она ему запретит мясо со стола украсть, ха-ха-ха.

— Не видел, госпожа, у вашего барса очень своенравный характер как у вас. — Мулла насмешливо, по-доброму, ухмыльнулся над госпожой. — «Зиндичка».

Это слово было, как удар по ушам Эрбии, но виду девушка не подала. Они достигли великих балконов, широких, как полосы космопорта. Оттуда открывался вид на город внизу.

Толпа дворян расступалась перед невесткой сераскира — когда они успели это узнать для Эрбии оставалось загадкой. Не такой великой, как роль Хюррем-султан в управлении Девлет-и Алийе, но всё же.

Девушка приблизилась к парапету и облокотилась на него. Её обдал порыв свежего воздуха, начав трепать никаб. Но девушку это никак не беспокоило, напротив, девушка широко расправила руки, словно крылья, отдаваясь порывам воздуха. ХазратМустафа был смущён таким действом, но ничего говорить не стал, встав рядом.

— Я надеюсь, что всё обойдётся. — С надеждой в голосе произнесла девушка. — Наш миллениум слишком великолепен, чтобы страдать. Он оплачен кровью мучеников. И должен дать достойные плоды.

Раздался взрыв — громкий, резкий звук заставил всех присутствующих на балконе встрепенуться и осмотреться по сторонам. Звук донёсся снизу, с городских улиц.

— Госпожа, смотрите! — Мулла указал пальцем на горящую мечеть.

Второй выстрел из ракетомёта попал в минарет, обрушив красивую башню вниз. Губительный огненный луч пронзил ночную тьму, начав выжигать самую большую мечеть.

— Что?.. — С губ Эрбии соскочил самый ироничный вопрос из всех.

***

— Спасайтесь! Спаса-

— Эль-Маджд ли-Сайид аль-Лейль!

Янычариз Детей Ночи вырвал голову с позвоночником у бедной женщины, попытавшейся предупредить остальных. Каратели из самого мрачного оджака заполоняли улицы, словно волки загон с овцами.

Они топтали верующих, били их и издевались над ещё живыми людьми. Им было плевать, кого убивать, главное, что было спущено разрешение от Падишаха и это одобрит сам Коркют-паша Корай.

Шехзаде склонился над дервишем с перебитыми ногами с милой улыбкой на уродливом, блеклом лице. Монах стойко держался, перебарывая боль, чтобы мясник не смог насладиться его мучениями.

— Знаешь, что самое весёлое, старик?.. — Задал вопрос Корай.

— Что же, сын шайтана?..

Сыны Рамазана били с орбиты эсминцев и отправляли снаряды с бомбардировщиков. А Кулаки Газавата помогали братьям из Детей Ночи выполнять грязную работу.

Они убивают своих.

На улицах царила страшная резня. Толпа, поддерживающая Танзимат, помогала янычарам — они выдавали верующих, поджигали священные места и устраивали страшный самосуд.

Они убивают зиндиков.

Великолепный Иконий охватило безумие, санкционированное сверху. Святое место учёных мужей погрузилось в атмосферу кровавого, животного ужаса.

Они придут за тобой.

Прекрасные мечети сгорали в пламени Танзимата и ревели от боли, когда минарет за минаретом откалывался от зданий. А верующие прятались по углам и норам, как побитые животные.

— Самое весёлое, старик, что это никому не поможет.

— Конечно, ибо вы убиваете своих!

Танец шайтана.

— О, нет, на нас ему плевать. Он попытался остановить Великую Фитну, но уверяю тебя, она придёт оттуда, откуда никто не ожидает...

Великая Фитна.

***

Хазрат рыдал, сидя в стороне от Эрбии. А женщина остолбенела, наблюдая за страшным пожарищем. Дворяне разделились — кто-то поддерживал радикальное решение вопроса культа, а кому-то было горько от того, что умирают граждане Девлет-и Алийе.

Третий вопрос Иконийского Совета был решён радикальным образом. Это лишило Эрбию оптимизма касательно других вопросов. Девушка готовилась к самым страшным кошмарам.

Но спасение есть.

— Эрбия-хатун, невестка моего сына Хасана-султанаПадишаха-заде.

Девушка быстро развернулась и согнулась в низком поклоне. Валиде-султан тепло улыбнулась. Женщина, летавшая весь банкет, опустилась на босые ноги только перед ней. Дворяне наблюдали за ними со стороны, опустившись на свои колени и локти.

— Тебя наверняка расстроило то, что происходит? — Деликатным тоном поинтересовалась Хюррем-султан, собрав руки на груди.

— На всё воля Падишаха, госпожа. Танзимат требует движения вперёд. Религия — это яд. — Отчиталась Эрбия, продолжая стоять в согнутой вперёд позиции.

— Похвально. Довольно.

Девушка выпрямилась и заглянула в глаза повелительнице — они были великолепными и были способны зачаровать на долгие века, влюбив в себя.

— Я требую тебя в мой гарем, дабы дать тебе новое образование. — Внезапно объявила Валиде-султан. — О никяхе с Хасаном можешь не беспокоиться. Всё сбудется. Но и ты понимаешь, что моему сыну, лучшему сыну, нужна соответствующая жена.

— Д-да, госпожа. — Эрбия робко кивнула.

Позади продолжали доноситься выстрелы, вопли и звуки орбитальных ударов, сотрясавших ночной город.

— Собирай свои вещи. Готовься к поступлению в гарем самого Падишаха-Султана. Я обучу тебя всему, что знаю.

***

— Это был опрометчивый поступок.

— Я был вынужден, иначе бы они пали во власть тёмных сил. — Возразил Падишах.

— Быть может, лучше было им рассказать?

— Не поверят. И моя власть окажется под угрозой. — Ответил повелитель Человечества.

— Неудивительно. Это свойственно таким, как вы.

— Хватит спорить. — Низким басом произнёс Мухаммад аль-Сиджилли. — Говорим строго по существу.

— Мы предупреждаем ещё раз, Падишах, Великая Фитна начнётся. Но кто именно будет стоять у истоков — наши провидцы уже не ответят. Ваша задача — это не допустить прорыва Анхра-Манью.

— У нас общие цели. Я хочу того же. — Сказал Падишах.

— Встреча себя исчерпала, Падишах. До свидания. Мы дали своё слово. Остальное за вами.

— До свидания, Зардушт Хирад. — Сухо попрощался с остроухим существом Мухаммад аль-Сиджилли.

Высокие и тощие пайрики, прибывшие в составе тайной делегации, откланялись и покинули помещение. Они растворились внутри большого портала, оставив Падишаха и Великого Визиря наедине с пророчеством о грядущей Великой Фитне. Неясно одно...

Кто будет первым?

Глава IV. Изумрудные слёзы

Темнокожие пальцы положили в разинутые тонкие губки очередную виноградинку мимо глаз пристально следящего Акбарса — огромному котяре было нечего делать, кроме как следить за хозяйкой и её служкой.

— Мы уже которую неделю сидим в имперском гареме и ничего не делаем. — Пожаловалась Эрбия, отлёживая свой бок на роскошной лежанке.

Женщины находились в одном из самых дорогих помещений легендарного Топкапы. В этом месте мечтали побывать миллионы, если не миллиарды подданных Девлет-и Алийе. Немногие люди из окружения, близкого к Великой Порте и её диванам, могли увидеть этот дворец даже с орбиты. То, что Хюррем-султан пригласила Эрбию в гарем Падишаха, оказывало ей огромнейшую честь из всех возможных.

Но зачем жене повелителя мира обычная девушка?

— Ну разве ли это не прекрасно? — Задала резонный вопрос Эсмеральда. — Мы отдыхаем в имперском гареме! Даже меня, вашу скромную служанку, рвутся обслужить местные мальчики. Вы же не против, если я прихвачу парочку?..

— Забирай. — Невестка сераскира легко и просто отказалась от ненужных ей слуг. — Хоть раз почувствуешь себя на моём месте.

— Чудно! Да и вам разве здесь нет подобающих занятий? Вас обучают игре на музыкальных инструментах и прочим важным делам.

— Это не занятия, а игра в поддавки. — Эрбия хмыкнула, поменяв позу на лежанке. — Даже, если я специально не попадаю в ноты или ломаю инструмент, меня не наказывают.

Эсмеральда, удивившись, присвистнула. И швырнула со стола шмат мяса заскучавшему Акбарсу. Кот, издав довольное урчание, подпрыгнул к аппетитному куску и начал громко чавкать, уничтожая угощение со стола.

— Впрочем, чему я удивляюсь. Вы без пяти минут... Ну ладно, не минут, а недель, наверное, жена сераскира!

Брачные дела Эрбию уже совсем не интересовали. Её волновало собственное нахождение внутри Топкапы, которое её мучило уже которую неделю.

Слуги вели себя покорно, с неким раболепием, какого удостаиваются лишь боги. Учителя были милыми и снисходительным. Даже стража Падишаха из числа силахдаров была добродушна к Эрбие. Но кое-что от её внимательного глаза ускользнуть не смогло.

Их объединяет страх.

— Забавно, как в глазах местных я вижу некий такой, м-м, страх перед моей персоной. — Сказала Эрбия, а после умяла небольшую отваренную картофелину.

— Неудивительно, хе, — усмехнулась Эсмеральда, — вы же жена не последнего человека в империи.

— Страх необычный. Будто не хотят оплошать больше обычного.

— Ну им наверняка наказала Валиде-султан! — Тут же произнесла служанка.

Доводы темнокожей и простодушной девушки были просты и невероятны для опровержения. Эрбие уже начало казаться, что, наверное, её сюда позвали, чтобы подготовить для Хасана. Валиде-султан по событиям на далёком Иконии казалась невероятно любящей матерью. Каждая мать желает лучшего для своих детей.

Лучшего для своих детей — лучшего и для империи.

Эрбия призадумалась над внезапной мыслью, прикусив нижнюю губу.

— Эсми.

— Да, госпожа? — Служанка повернула голову, пока Акбарс продолжал кушать с её маленькой ладошки.

— Отдохни-ка. — Сказала невестка сераскира, покидая лежанку. — Акбарс, айяга!

— Господи, госпожа, а как же...

Эрбия взяла в обе руки лицо подскочившей служанки и тепло ей улыбнулась — и это было искренне. Даже, если Эсмеральда начнёт вовсю описывать свои эротические фантазии, посвящённые тем двум понравившимся ей слугам, она никогда не забудет про свой долг. Эсми всегда думает о хозяйке в первую очередь.

Но пока что помощь верной служанки ей была ни к чему. В конце-то концов, если кто и заслужил божественный отдых, то точно она, а не Эрбия — хазнедар не на что жаловаться в своей жизни.

— Отдохни. Ты заслужила.

— Я никуда не...

— Эсми, — Эрбия тряхнула лицо темнокожей красотки, — я же знаю, что ты хочешь не просто так покомандовать теми двумя красавчиками. Ты на них слюньки пускаешь с самого приезда.

— Г-госпожа! — Эсмеральда начала румяниться и смущаться.

— Погуляй, девчонка. — Эрбия, хмыкнув, развернула слугу. — Я-то уже всё. А вот ты... — Она отправила девушку вперёд, хлопнув её по бедру. — Только смотри аккуратно! Если что — по бусинке меня вызванивай. Я позабочусь о тебе!

— Да, госпожа!

Эрбия, оседлав любимого ирбиса, рысью направилась к большим, двустворчатым дверям, больше напоминавшим врата. Как только они замкнулись за ней, Эсмеральда села на лежанку хозяйки и вздохнула с нескрываемым наслаждением.

— Ой, непривычно как-то... — Темнокожая девушка огляделась вокруг, поглаживая волосы. — Эй! Мальчики! А ну идите-ка сюда...

Нужно узнать, зачем ты здесь. Узнать первопричину. Дойти до Истины.

Это была задача для очень незаурядного ума. Условия были против Эрбии, и она это понимала — никто просто так ничего не расскажет. Социальный статус здесь не поможет — Валиде-султан куда влиятельнее. Однако что-то Эрбие подсказывало, что и из этой ситуации можно выйти.

Достаточно вспомнить, как начинала ты сама.

— Ну думаю, что разница между моим гаремом и гаремом Падишаха очень огромна, — девушка хмыкнула, поглаживая шерсть на голове гигантского ирбиса, — гаремы формируют люди, а мы, увы, существа природы не слишком разнообразной.

Эрбия сидела на краю садового фонтана, дожидаясь, пока Акбарс достаточно напьётся воды из чистого, журчащего источника. Девушка наблюдала за людьми, населяющими гарем, и анализировала обстановку вокруг неё.

Огромное количество суетливых слуг, бегающих от места к месту, словно суетливые муравьишки. Между них бредут сонные евнухи, лишённые человеческого достоинства и практически ничем не отличимые от древних существ, которых называли словом «робот». Их контролировали слуги мужского пола. Последних вообще редко допускают в гарем, а если и делают, то доверяют делать нечто особенно важное.

Гарем — это царство женщин, где мужчины — это соглядатаи его повелителя — Падишаха-Султана. Эрбие же нужна была другая хазнедар, как она сама — управительница гарема. За всё время своего нахождения Эрбия так и не смогла обнаружить ни одну такую: в империи обычаи разнятся от вилайета к вилайету.

Где-то хазнедар — это умудрённая опытом старая женщина, правая рука хасеки — жены султана. А где-то это молоденькая, без пяти минут невестка сераскира, как Эрбия.

Всё это усложняло поиски источника информации, который бы мог ей всё рассказать. Эрбия тяжело вздохнула и дежурно прислала напившегося Акбарса, который приставал к хозяйке со своими грубыми, но очень добрыми ласками.

До уха Эрбии донёсся визг разбитой фарфоровой тарелки и недовольные крики — справа женщина в окружении молоденьких девиц крыла испуганную самыми страшными оскорблениями и проклятиями, которые Эрбия даже от ветеранов сераткулы не слышала.

В простофиле с дырявой, что согнулась под гнётом словесных ударов, девушка узнала саму себя. Только эта бедолага была светловолосой и с голубыми глазами — половина будущего успеха у этой девчонки в кармане, но всё зависит от того, как она этим воспользуется.

Торчащую сваю забивают, но что, если сваю вытащить?

Но пока что Эрбия воспользуется ей сама. Невестка сераскира уселась на Акбарса, надела на лицо маску невероятного превосходства и повелела любимому питомцу подойти поближе к столпившимся женщинам. Ирбис, каким-то образом догадавшись, чего ждёт хозяйка, начал идти особенно важной походкой.

Увидев невестку сераскира верхом на опасном звере, женщины попятились и согнулись напополам до боли в суставах, приветствуя почётного гостя гарема.

— Милые дамы, приветствую вас в сей чудный день. — Эрбия-хатун удостоила женщин поклоном головы. — Могу ли я узнать, что же здесь случилось такого, что сия чудная девица?..

— А-а, — девчушка опешила, когда ощутила на себе внимание Эрбии, — Азра.

Маленьких людей замечают ровно так же, как замечают мышей — когда они начнут приносить беды. Но у них внимательный глаз...

— Что же случилось, что вы начал так сильно оскорблять милую Азру? Я, между прочим, видела эту девушку. Одним днём она обучала меня живописи.

Эрбия лгала — она видела Азру в первый раз, и девчонка видела её впервые. Но она своим присутствием дала возможность Азре избежать страшных телесных наказаний, которые сама когда-то претерпевала даже за малейшие проступки.

— Эрбия-хатун, Азра сильно нас подвела и уронила драгоценную тарелку из фарфора с фруктами, предназначенных для чиновников Великой Порты!

Наездница присмотрелась к ответившей её женщине повнимательнее. Она была калфой — главой служанок. Учитывая размеры Топкапы, таких здесь наверняка было больше тысячи.

— Невелика потеря.

Эрбия наклонилась к Акбарсу, который послушно раскрыл свою клыкастую, ужасающую пасть. Парочка девушек позади калфы потеряли сознание и рухнули на пол, словно подстреленные. Азра тем временем подползла поближе к Эрбие, как к спасительному маяку.

Эрбия при помощи клыка отрезала от рукава платья дорогую пуговицу, сделанную из крупного драгоценного камня. Без лишних прелюдий девушка бросила камешек калфе и уселась обратно с гордым видом.

— Думаю, что это покроет часть расходов? А уж если выяснится, что какой-то евнух тарелку вашу драгоценную сломал, то и... Увеличит ваш доход?

Калфа, догадавшись о несложном и толстом намёке, откланялась и вместе со служанками начала собирать острые куски фарфора.

— А ты чего стоишь, душка? Запрыгивай.

Азра неуклюже попыталась залезть на Акбарса, из-за чего Эрбия пришлось подтянуть стеснительную девчонку за руку. Они тут же отправились в другое место подальше от согнувшихся над осколками женщин.

— Госпожа, почему вы за меня вступились? Мы ведь видимся с вами впервые...

Иногда незнание — это благо.

Эрбия ухмыльнулась над внезапно пришедшей мыслью, которая в обычных обстоятельствах ей в голову вряд ли придёт. Девушка справедливо полагала, что у неё было преимущество перед служанкой в виде долга, который достаточно трудно оплатить.

А иногда за долг плату лучше потребовать опосля, когда призовёт крайняя нужда.

— Ты когда-нибудь пробовала кальян, милая Азра?..

***

Эрбия даже предположить не могла, что всего лишь за недельку с небольшим можно так быстро сдружиться с человеком, который раньше никогда тебя не знал. Она понимала, что спасла девочку от телесных наказаний, но даже этого, на взгляд женщины, было недостаточно, чтобы записать чужестранную гостю в свои лучшие подруги.

Или же всё дело заключалось в максимально компанейской Эсмеральде, которая совращала и искушала невинную блондинку изысканными развлечениями, которых удостаиваются лишь жители высокого света.

Азра за этот промежуток времени заметно испортилась — стала наглее и хамоватой. Эрбия уже начала списывать девчонку со счётов и не видела её будущего подле какого-нибудь знатного мужчины.

Так распорядилась судьба и её архитектор — пройди её, как проходишь по ступенькам.

Мысли время от времени становились очень циничными и склоняли к рисковым поступкам. Эрбия вовлекалась в жизнь Азры активнее, чем она того желала.

Пользуясь её статусом, служанка обзавелась завидным количеством подарков — её подружки вовсю завидовали и были в шаге от того, чтобы стать её врагами. От клеветы до бритвы отделяют лишь завихрения таинственной женской души и настроения.

Эрбия знала всех этих людей: Мадина, Фатима, Надья, Айгуль, Гюль, Гюльзар и прочие. Она была готова при первой побудке глубокой ночью на листке бумаги нарисовать всю эту сложную, запутанную схему. Ей было неудобно, трудно и скучно потакать Азре.

Она — ступень к Истине. Необходимо найти силы и переступить.

Но Эрбия шла дальше и дальше. При помощи Акбарса она запугивала конкуренток и старых обидчиц. Давала взятки, чтобы к ней относились благосклонно, и, наконец, помогла достичь того, чего Азра хотела с самого начала.

— Эрбия-хатун, я неплохо выгляжу? — Поинтересовалась голубоглазая красавица, покрутившись на месте.

Она была одета в светло-синее платье из дорогой и лёгкой ткани. Отделка была выполнена из золотистых нитей. Такую роскошь Эрбия не позволяет даже самой себе — слишком вычурно и ярко.

— Ты выглядишь прелестно. — Девушка ответила, мастерски улыбнувшись, будто и впрямь довольна.

— Гуюк-бей очень уважаемый человек. Как никак он силахдар. — Азра причитала, причёсывая гребешком волосы.

Это был бы важный актив, но Эрбия прекрасно понимала, что это ничего ей не даст. Силахдары были железно преданы Падишаху, как янычары своим секбанбаши.

Верны его Сыновьям, но не Ему.

К счастью для Эрбии, у Азры всё получилось, и она ещё пару дней опосля ходила счастливой. Девушка ей построила лучшую жизнь, которой она бы наверняка не смогла достичь, если б не помощь Эрбии. Это была трудная и изнурительная работа, чем-то напоминавшая уход за цветком в долгом ожидании, пока бутон созреет. Осталось помочь ему расцвести и узнать секреты его аромата.

Время спросить о долге.

Для этого невестку Гуюк-бея позвали на очередную дружескую встречу. Освоившаяся в императорском гаремеЭсмеральда обзавелась здесь хорошими связами, и каждый раз встречи были не хуже тех, что проводятся для чиновников Великой Порты.

Эрбия не торопилась с вопросами, позволяя девушке расслабиться и насладиться своим триумфом сполна. Пускай она и относилась к ней, как к инструменту, она не могла лишить её радости за успешный никях.

Эсмеральда напаивала Азру и следила за тем, чтобы та совсем не завяла — ей ещё говорить с госпожой. Для них танцевали бывшие подружки возвысившейся служанки. Заказали настоящих, живых музыкантов вместо евнухов, чьи навыки игры оставлять желать лучшего. И по желанию Эсмеральды, личному, их обслуживали полуобнажённые мужчины.

Эрбия же сидела в стороне и покуривала кальян в компании верного Акбарса. Она навеселилась на сто лет вперёд, развлекая и ухаживая за Азрой — вид и звук шумных празднеств вызывал у неё тошноту похлеще рахат лукума.

Бедное дитя, но чересчур сладкий рахат лукум имеет и свои достоинства.

Дорога к Истине.

Узнать, зачем ты здесь.

Что от тебя скрывает Хюррем-султан.

Что здесь происходит.

Празднество окончилось. Обслуга разошлась, получив солидные подарки. А Азра осталась нежиться в сладких объятиях Эсмеральды. Темнокожая слуга кивнула своей госпоже, давая чёткий сигнал. Только тогда Эрбия покинула свою подушку и двинулась навстречу девушкам. За ней неспеша последовал Акбарс — доедать пищу на столе.

Тем более, что её никто даже толком не ел. А мяса там было очень и очень много.

— Азра, сладкая моя, привет. — Эрбия приторно сладким тоном поприветствовала блондинку.

— Приве-е-т, Эрбия! Ха-ха-ха! — Азра зашлась в радостном смехе, обвив руки Эсмеральды потуже вокруг своей лебединой шеи.

Акбарс забрался на стол, раскидав повсюду посуду. Величественный зверь вальяжно разлёгся во всю длину своего тела и принялся жрать. Это невероятно забавляло Азру, и Эрбия начала подозревать, что Эсмеральда могла что-то подсыпать, дабы развязать ей язык. Темнокожая служанка клятвенно покачала головой из стороны в сторону, дескать, это она сама такая.

— Мальчик становится мужчиной, когда выходит на охоту с другими мужчинами своего рода. Так было на моей планете Амман. — Эрбия взяла со стола кубок вина и немного отпила оттуда. — А девочка становится женщиной, когда...

— Сладко покувыркается с тем самым, а-а-а?

— Да. — Девушка сдержанно улыбнулась, стыдясь распущенности подвыпившей служанки.

— Эрбия-хатун, ну вы потрясны! Я с вами, ну, я возвысилась! А всё-то ведь как началось? С чёртовой посудины!

Бдительная Эсмеральда убрала руку Азры от кубка с вином, на котором осталось множество следов от напомаженных губ. Она поцеловала девушку в макушку и поправила подушку позади себя — припрятанный кинжал.

Старые привычки полезны будут всегда. Всегда.

— Мне было очень приятно помогать тебе, — Эрбия одарила девушку поклоном, — я увидела в тебе перспективы.

— Ой, ну что ты, Эрбия, ха-ха! Я всё ещё твоя блеклая копия.

— Копия — да. Но в хорошем смысле этого слова, сестрёнка.

— Ах-х-х... Сестрёнка... Когда-то и у меня была такая. Осталась на моём родном мире, откуда меня привезли Кулаки Газавата, да. Жёлтые такие и чёрненькие.

Акбарс громко чавкал на весь зал, обгладывая мясо с особенной большой кости. А когда закончил с мясом, раскусил кость напополам и сделал это громко.

— Столько времени с тобой дружим, милая, а всё никак не узнала об этом месте. Как тебе тут живётся?

Азра немного поёжилась и взглянула в другую сторону ненадолго, а после вернулась обратно.

— Тебе могло показаться, сестра, что мы тут все нахмуренные и боязливые ходим из-за тебя, но это совсем не так. Ты лучшее, что случалось в моей жизни. — Блондинка ехидно улыбнулась. — И худшее в жизни моих врагов. Но всё на самом деле по-другому! Каждую ночь здесь гудит. Очень и очень сильно. Спать невозможно. А уж по ночам кошмары снятся...

— Тогда почему я этого не слышу? — Эрбия искренне удивилась, подавшись назад.

— Ты и Эсмеральда живёте на тридцать третьем этаже. А гул, вроде, — Азра поцеловала руку темнокожей подружки, — до двадцать второго достаёт. Знаю. Общалась со служанками оттуда. Удивительно, что в дворце самого Падишаха настолько дурацкие... Даже не знаю, что это. Мухендисы отмалчиваются почему-то.

Эрбия никогда не слышала этого звука из-за того, что жила так высоко и вниз никогда не спускалась — возможно, что так сделали специально. Громкий и противный гул, наверняка напоминающий нечто страшное в сознании простолюдин. То есть, не Эрбия причина этого страха, а нечто другое. Раз мухендисы не знают, что является этому причиной, то дело приобретает интересный оборот.

— А не могла бы ли ты узнать у своего жениха, Гуюка-бея, что это именно такое? — Поинтересовалась Эрбия. — Решим эту проблему, раз мухендисы ленятся.

— Ой, нет, не думаю...

Эсмеральда потянулась за кинжалом, однако её госпожа вовремя подхватила темнокожую за руку и поцеловала в костяшки пальчиков — не время для угроз.

Ты идёшь верной тропой, оберегая себя и подставляя других.

— А ты попробуй. Кто знает, вдруг... Пайрики замыслили что-то неладное?

Личный интерес — это могила, ибо личный интерес всегда мал. Человеческая душа тяготеет к тому, что больше его. Чем больше, тем ценнее.

При одной лишь мысли о том, что противные остроухие мушрики могли покуситься на святейшее место во всём Халифате, у Азры забавно скривился нос, как у несмышлёного крольчонка.

— Я... Ох, одна мысль об этом... А не слишком ли?

— Сомневаюсь, что дело в неисправных системах. Вдруг случилось что-то, чего никто не смог понять? — Эрбия продолжала наседать на патриотические чувства девушки. — Пайрики злобные колдуны. Ты же ведь знаешь об этом, да?

Танзимат отобрал Всевышнего, заменив любовь и верность божеству на верность и любовь Девлет-и Алийе.

В этом ли был замысел Падишаха?

— Да, знаю, сестра. — Доверчиво кивнула Азра. — Но что я могу сделать? Может, тебе с этим вопросом прийти к Валиде-султан?

— Не нужно беспокоить жену Падишаха по мелочному вопросу. Это создаст много шума, милая, — Эрбия коснулась женских плеч и заглянула в голубые глаза, — но никто не подумает взглянуть на маленькую мышь.

Девушка хитро и азартно улыбнулась. Азра поддержала эту ухмылку и горячо кивнула.

— Есть у меня опасения, милая Азра, что дела здесь нечисты. Пайрики или самые настоящие муртады могут скрываться здесь. Иначе бы давно с этим разобрались.

Азра громко ахнула, прикрыв лицо руками — этот звук был сродни всплеску воды, когда рыба попадается на крючок. Эрбия узнала это из интерактивных лекций-голограмм. На Аммане сплошь пески, а в единственных источниках воды, подземных, рыбы не водилось никогда.

«На Аммане рыбы нет» — гласит местная поговорка, отсылающая либо к подлогу, либо к миражу.

— Нам придётся действовать тайно и скрытно. Необходимо узнать самим, что на самом деле происходит в недрах Топкапы.

— Но почему бы нам просто не поделиться собственными подозрениями, госпожа?

— Я уже сказала, Азра. Если это пайрики, они могли запросто околдовать всех.

— Даже Падишаха?! — Азра сильно удивилась, а её глаза наполнились страхом.

— Не зря он издал Иконийский эдикт, жёстко урегулировав деятельность всех магов. — Эрбия произнесла особенно низким тоном, нахмурившись.

Эль-Маджд ли-Сайид аль-Лейль!

Санаттаби'ука йа авваль зиндик...

Великая Фитна

— Ну а если пайриков не будет? — Азра испугано прижалась посильнее к Эсмеральде. — Может, ограничится всё м-муртадами?

— Мы обязаны взять инициативу в наши руки. Помни, Азра, всё держится на наших хрупких плечах.

Ты тайный агент Валиде-султан.

Эрбия глубоко вдохнула, собираясь с силами. Она взяла девчонку покрепче за плечи и заглянула ей в душу, заставив голубоглазую блондинку замереть на месте.

— На самом деле я тайный агент Валиде-султан и прибыла сюда для инспекции гарема.

— А?

Великая миссия. Она избранная. Она должна помочь тебе.

— Хакка йа Азра, на нас возложена миссия от самой верховной госпожи! Готовится заговор против Падишаха. Этот гул — не просто так. Я избрала тебя для этого. Ты избранная.

— Я?

— Хакка йа... Соглядатаям приходится действовать скрытно, ибо никогда не знаешь, кто на самом деле зиндик и муртад, милая Азра. Прошу тебя, помоги мне. Узнай у своего мужа то, что мне потребуется.

Азра прикрыла рот ладонью и сильно задумалась над сокровенной истиной, бывшей ложью. Эсмеральда утешающе поглаживала девушку и целовала её макушку, дабы облегчить ментальные муки её разума. Эрбия тоже переживала — она не ожидала, что может пойти на такую ужасную ложь.

Всё, что она хотела знать, это то, для чего Хюррем-султан привезла её на Истанбул. Но теперь девушке казалось, что дело действительно пахнет жаренным.

Эль-Маджд ли-Сайид аль-Лейль!

Санаттаби'ука йа авваль зиндик...

Великая Фитна

То, что произошло на Иконии, нельзя было назвать приведением закона в исполнение — это была резня и бойня честных граждан Девлет-и Алийе, проливающих кровь и пот за благосостояние священной империи.

Они все были разными — от жгучих песков Аммана до элегантных полисов Юнани. Но все они были и будут верны делу Халифата и Великого Джихада.

Эль-Маджд ли-Сайид аль-Лейль!

Кричал янычароджакаДетей Ночи, вырывая голову с позвоночником из тела слабой, тщедушной женщины, защищать которую давал присягу. Воины обернутся против слабых и начнут нести им смерть.

Санаттаби'ука йа авваль зиндик...

Величайшие из людей, шехзаде-секбанбаши будут ссориться друг с другом, грозясь убийством. Это ослабит Великий Джихад. И прикончит Девлет-и Алийе — высокое государство Абсолюта.

Великая Фитна

Воистину, грядёт ужасная бойня своих со своими — это было истинно так же, как то, что вода мокрая, а небо голубое.

— Но я видела небо красное. И серое.

Они играют с нашим сознанием, заставляя думать иначе — извращение мыслей. Этот Архивраг скрыт внутри уммы и раскалывает нас шаг за шагом.

— Кто этот Архивраг?

Он отобрал Всевышнего, дарующего смысл и благодать, и заменил его конструктом в лице Танзимата — лишь Тиран ставит государство выше Вечного.

— Но разве есть что-то другое, что заслуживает жизни? Я живу ради мужа, а муж ради меня. Так заведено даже на Аммане.

Он заглушил голос разума сахиратов, дарующий путь к новым знаниям, без которых мы посмешище и позорище. Танзимат даёт симулякр знаний, безопасные знания — лишь Тиран даёт такие знания, что не угрожают его правлению.

— Но на Аммане не всё было знать нужно и полезно. Это вопрос выживания. Любопытство — это смертный... Грех?

Он сожжёт Амман. Он уничтожит Амман. Он поработит Амман.

— Мой мир под защитой жениха. Моего будущего мужа!

Он убивает своих.

Акбарс рыкнул, добравшись до бычьего черепа. Его когти раздирали кожу в клочья, а клыки срезали мясо толстыми лоскутами.

Он убивает зиндиков.

Кошачья пасть откусила рог и начала его перемалывать, издавая противный хруст, дополненный хищным урчанием.

Он придёт за тобой.

Ирбис мимолётно взглянул на хозяйку голодным взглядом, мечтая о том, как выпотрошит её живот и насытиться печёнкой.

Танец шайтана.

Он уничтожит Амман.

Он убьёт Хасана.

ОН БУДЕТ ПИТАТЬСЯ ТВОЕЙ ДУШОЙ.

— Госпожа?

— Эсми, золотко, привет...

— Вы меня начинаете... Пугать. Я вас совершенно не узнаю.

— Любимая Эсми, мне холодно. Где мой плащ?

— Госпожа, вы ведёте себя странно. Вы не больны? Этот приступ, ох.

— Приступ?

Эрбия подскочила в постели и безумно уставилась на Эсмеральду. Темнокожая служанка, выдержав напор госпожи, уложила её обратно и приложила мокрую тряпку с гербом Падишаха-Султана к женскому, разгорячённому лбу.

— Не знаю, какую вы игру играете, но вы напугали Азру до чёртиков.

— И что дальше?

— Она поверила в ваш бред про соглядатая Валиде-султан и согласилась шпионить для нас. — Голос Эсмеральды сквозил осуждающим холодом.

— Где она?

— С муллойМустафой. Беседует с ним о Всевышнем. Ей показалось, что тут замешаны сверхъестественные силы. После вашего-то приступа...

— О как. — Эрбия порядком удивилась и потянулась к стакану воды.

Эсмеральда подала его. Но без привычной ласки — резко и быстро, чуть-чуть пролив на дорогую постель.

— Вы играете в очень и очень опасную игру. — Эсми скрестила руки на груди и очень недовольно взглянула на хозяйку.

Этого осудительного взгляда пылающих изумрудов стыдился и великий Акбарс. Котик, издав виноватый стон, закрыл лицо толстыми лапами. Монстр был в шаге от того, чтобы зарыдать. Стало неудобно и Эрбие.

Она не ведающая. Нужно отнестись с пониманием. Не всем суждено нести знамя Шахады.

— Я сперва подумала, что вы, да простит меня Всевышний... Хотя он запрещён, ха. — Горько усмехнулась мулатка, всплеснув руками. — Что вы решили попробовать... С женщиной. Мало ли какая придурь у богатых. Я за вами хоть в Джаханнам прыгну. Но потом...

Эсмеральда замолчала, отвернувшись. Она украдкой смахнула смуглым пальчиком слезу и вернулась обратно.

— Вы же понимаете, что попытка копнуть глубже дозволенного в Топкапы стоит нам жизни? Они не посмотрят, что вы невестка сераскира, о не-е-ет... — Слуга покачала головой из стороны в сторону. — Они нас убьют. Я же знаю, что Падишах не пожалел Лябиба-пашу и сжёг Монарсы, натравив на него Рамазана-пашу. Нет никаких отличий от гарема. Чёртовы мужчины... Я-то думала, что вы просто ограничитесь тем, что узнаете, что да как. И потребуете нагрузок побольше. Вы это любите. Но... Интриги внутри имперского гарема!?

Эсмеральда судорожно выдохнула, представив на мгновение их изувеченные тела. Девушка улыбнулась сквозь жгучие слёзы.

— Вам нельзя умирать. Вам нельзя узнавать тайны Топкапы. Это не наше дело. Давайте просто отдохнём. Хоть раз в жизни...

Вольный нрав, верность и яркое пламя в груди— именно такие и построили Халифат, когда Падишах был никем.

— Это наше дело. — Мягко возразила Эрбия. — Ты же ведь помнишь, что произошло на Иконии?

Эсмеральда покивала из стороны в сторону, медленно, не сводя глаз с госпожи.

— Это заговор. Против всех нас. А если вспомнить, что случилось на совете с секбанбаши... Грядёт фитна, которую наши мужчины предотвратить не способны!

— И вы предлагаете всех спасти усилиями... Двух женщин? — Улыбка Эсмеральды ранила в самое сердце. — Эрбия-хатун, историю пишут мужчины.

— Я не знаю ни одного мужчины, за плечами которой не стояла женщина! — Уверенно заявила Эрбия, лучезарно улыбнувшись.

— Брешите глупенькой служанке, да только не поверю... Муж ваш был велик и до встречи с вами.

— А как же Хюррем-султан?

Меткий аргумент заставил Эсмеральду опешить. И взять с прикроватного столика коробку с салфетками, дабы утереть своё прекрасное лицо. Акбарс нежно ткнулся мордой в бок темнокожей слуги и чмокнул её толстое бедро.

— Без неё Падишах-Султан бы не создал шехзаде-секбанбаши. Значит, и Великий Джихад не состоится. Если мы не узнаем тайны Топкапы и не разгадаем заговор за Великой Фитной, то Человечества не станет вовсе. Она явно на нашей стороне. И она решила избрать меня, ибо я невестка сераскира — самого великого из всех секбанбаши.

Эсмеральда втянула сопли и протёрла нос платком.

— Вы рассуждаете, как Мустафа, над которым смеялись сами. Над тем, что он считал Падишаха Всевышним. Знаете, когда вам нужна помощь с чем-то, вы всегда зовёте меня и говорите напрямую. Так почему бы также не поступить и Валиде-султан?

Эрбия глубоко вздохнула, поднимаясь в постели. Сев, девушка наклонилась к слуге и взяла её лицо в руки, словно хрупкую посуду.

— Потому что я тебе доверяю, ибо знаю тебя. В наших отношениях нет места предательству, в отличии от мира за пределами нашего с тобой гарема. Этому миру грозит опасность. Не будет нашего гарема. Не будет нас. Не будет ничего, что дорого нам.

— Неужели придётся идти через дорогу лжи?

— Я приняла тебя к себе, пройдя сквозь то же самое. Всё требует крови и слёз. Даже песок. Этому меня научил Амман.

Эсмеральда вздохнула и пролила ещё несколько слёз. Поджав губы, Эрбия начала аккуратно их собирать.

— Мы должны спасти Халифат ради всех нас. Мы должны выяснить, что здесь происходит.

Вздохнув, зеленоглазая мулатка обняла госпожу в ответ. И стиснула её покрепче в горячих объятиях, полных преданности.

— Я осуждаю, что вы делаете, и считаю, что вы безумно больны. Но я буду с вами до конца и умру лишь после вас, сопроводив по ту сторону жизни. Чтобы это ни было — желание поинтриговать или действительно спасение Девлет-и Алийе — я с вами.

***

Хюррем-султан, кивнув слуге, отвернулась в сторону открывшейся двери. Там, на дверном пороге, замер Кудреддин аль-Валли — начальник стражи силахдаров собственной персоной.

— Мне доложили о странной бабочке, которая залетела в покои знатной гостьи.

— Бывает. — Хюррем-султан пожала плечи и медленно взлетела вверх, сравнявшись в высоте с Кудреддином.

— Зачем вы пригласили её в гарем?

— Обучать.

— Что-то несильно её обучают.

— Она способная девушка.

— Поддавками никого не научить.

— Верно подмечено. Я всё равно тебе ничего не скажу, Кудреддин. Тебе запрещено входить в мои владения без предварительного разрешения.

— Я начальник стражи.

— Я сама о себе забочусь и делаю это ещё с тех пор, когда тебя не существовало в помине. — Хюррем-султан строго нахмурилась. — Лучше иди разберись с тем странным гулом под дворцом. Невозможно с ним жить.

Аль-Валли стушевался при упоминании странного звука. Не произнеся ни слова, мужчина удалился прочь из помещения. Хюррем-султан, оставшись наедине, развернулась обратно к слуге.

— Продолжай наблюдение.

***

Санаттаби'ука йа авваль зиндик...

Глава V. Тираны, узурпировавшие воду

Из-за расписной стены с керамической, пёстрой мозаикой, которая старательно изображала гигантского, царского павлина, вышла стройная, изящная фигура. Смуглую, нежную кожу поцеловали лучи искусственного «солнца» — инженерного гения, который смог запереть в стеклянной оболочке мощный источник энергии. Его касания были подобны настоящей солнечной звезде.

Девушка, покинувшая укрытие, была стройной и скромной. Она носила белоснежную тунику с длинным подолом, который доставал до самых щиколоток — ткань была лёгкая, словно облака, которыми и вдохновлялся ткач, создавший эту одежду.

Голову танцовщицы покрывал чёрный платок, который издалека почему-то напоминал скорбный саван. Он оставлял лицо девушки открытым. И из-под него торчало большое количество маленьких косичек с золотыми кольцами, которые сверкали на свету, словно звёзды на ночном небе над Истанбулом.

Танцовщица добралась до центра просторной залы и встала под огнём искусственного «солнца». Она была опытной в этом деле и даже когда-то танцевала для самой Валиде-султан. Собственно, она и была её наставницей. Но этот раз был очень необычным для танцовщицы.

Она танцевала лишь для двух зрителей, сидевших неподалёку на двух подушках в окружении яств. А разделял их между собой высокий силуэт кальяна с мятным ароматом — мудрый старец да элегантная невестка.

Они так были сосредоточены на красивой в своей скромности и опрятности девушке, что не заметили, как в помещение зашли музыканты. Один с бубном, другой с барабаном, а третий с небольшой гитарой.

— Я слышала, ты вчера беседовал с Азрой. — Сказала Эрбия, а затем обхватила губами трубку кальяна.

Его вкус обласкал её язык, а после он пыхнул в воздух расслабляющим ароматом.

— Такое действительно было, госпожа. — ХазратМустафа кивнул, вежливо отказавшись от предложенной трубки.

— Удивительно, как вас сюда вообще пустили...

— Во-первых, поручительство самой Валиде-султан, да будет доволен ею...

На половине выученной на всю жизнь фразы хазрат осёкся — его обдало шаткой нерешительностью. А сам мужчина на мгновение почувствовал себя канатоходцем.

— Во-вторых, все вокруг считают, что я прибыл сюда с вами для перевоспитания. Но никто этим не занимается, и я дозволен делать, что мне вздумается. — Хазрат по-доброму усмехнулся, достав из кармана чётки. — Поэтому впервые за долгое время я... Начал рисовать. Я давно не рисовал морские пейзажи.

— Какое совпадение. — Очень тихо прошептала для самой себя Эрбия, постучав пальчиком по трубке. — Меня тоже ничему не обучали...

Танцовщица неожиданно упала на колени и поклонилась. Её нежные ладони коснулись белого каменного пола, холодного, как имперское безразличие. А затем к нему прикоснулся и лоб. Ритуал, который до резни на Иконии в открытую практиковали очень многие жители Девлет-и Алийе — это молитва Всевышнему.

И даже в сердце Империи продолжают чтить Бога...

— Машейту фи-с-сахра́и абхасу ʿани-ль-ма́и! — Громко запел мужчина и начал бить по бубну.

Я ходил по пустыне, искал воду.

Девушка, повинуясь зову инструмента, быстро поднялась на ноги и не в пример быстроте прошлого движения начала кружиться вокруг своей оси, слово она не человек, а детская игрушка — деревянная танцовщица.

— Та́ля ба́хси ха́тта фака́дту ку́лля и́манин би-хайа́ти-и-и! — Особенно тоскливо протянул певец, а его глаза превратились в щели от невыносимой боли.

Так долго искал, что потерял всякую веру в свою жизнь.

Девушка крутилась медленно. И с каждым оборотом только наращивала скорость. Подол туники поднимался выше и выше, обнажая женские щиколотки — их обнимали чёрные рейтузы.

Они скрывали грешную женскую плоть. Но вместе с этим только прославляли её красоту — запретную красоту, порождающую желание.

И всё же даже так эта красота остаётся сокрытой от глаза мужчины под белой тканью туники, желанная и далёкая. Совсем, как вода в пустыне.

— Рамлюн ва-рамлюн би-ля́ ниха́я-я-я...

Песок и песок без конца

Вслед за туникой в пляс пустились длинные, смолянисто-чёрные локоны, обжигавшие сердце — так и хотелось потянуться к этим косам и дотронуться к ним самыми кончиками пальцев и ощутить на себе великолепие.

— У неё необычный танец. В последний раз я это видела в особом месте. — С намёком прошептала Эрбия, поправляя платок никаба.

— Эта девушка — бывший дервиш. — С грустной улыбкой ответил хазратМустафа. Но даже после запрета культа она не бросила ремесло и продолжает молиться Всевышнему в форме танца. Мало, кто может понять, что это молитва.

— Молитва просто так не происходит. Ради чего она молится?

— Ради Падишаха-Султана. Ради Валиде-султан. Ради всего Девлет-и Алийе.

— Они все растоптали вашу веру. Любой бы озлобился.

— Но не человек. — Мустафа провёл незримую черту.

Музыкант ударил по бубну особенно эмоционально, а дервиш встрепенулась, как выпущенная из лука стрела. Она разомкнула сомкнутые на груди руки, слово была готова обнять весь мир вокруг неё. Её овальное, смуглое лицо поднялось вверх, в объятия искусственного «солнца», сохраняя безмятежное выражение.

— Ва-ш-ша́мсу та́льфаху ва́джхи би-ля́ ра́хма!

Солнце жжёт лицо моё без пощады.

Дервиш кружилась под лучами света. Они были такими яркими, что при взгляде на них у Эрбии болели глаза. Однако танцовщица смотрела на них сквозь сомкнутые веки, которые не дрожали. Она продолжала кружиться, вопреки всему, ведомая лишь волей своего сердца...

— Ва-ана́ а́мши ва-а́мши-и-и.

А я иду и иду.

Подол туники поднялся так высоко, что иногда можно было заметить и худые бёдра, которая обнимала чёрная ткань рейтуз. Дервиш умело переставляла ступни и даже не было намёка на то, что она может сбиться с ритма, оступиться и обрушиться на пол. Воистину, её вела нечеловеческая, божественная воля.

— Ка-а́ннани та́йфун фи сара́б.

Словно призрак в мираже.

— Меня вгоняет в тревогу ваши намерения касательно этого гарема, госпожа. — Решился, наконец, сказать хазратМустафа.

— Почему же? — Лёгким тоном поинтересовалась Эрбия, словно речь шла о простых вещах, а не об интригах в сердце Империи.

— Мы здесь лишь гости. Неприлично себя так вести в гостях. — Священнослужитель сослался на старый, как мир, обычай.

И он ничуть не удивил и не смутил Эрбию, которая многозначительно улыбнулась под платком никаба.

— Я хочу помочь госпоже Валиде-султан разобраться с ужасным гулом, который мешает спать всему Топкапы. Разве это не доброе дело? — Девушка взглянула на священника под наклоном. — Я ем их хлеб и пью их воду, не давая ничего взамен. Я невестка её сына — Хасана-султана. И я должна помогать моей семье.

— Ежели хозяева не хотят разбираться с этим гулом, то на то есть свои причины, которые нам, обычным людям, знать не нужно.

— Но мы не обычные люди.

— Уверяю вас, пред глазами Всевышнего мы все рабы Его. — Смиренным тоном сказал хазратМустафа, сквозь который просочился небольшой фальцет.

— Значит, — Эрбия взглянула на девушку-дервиша, — в этом мире есть те, кто выше Всевышнего. Кто выше — определяет он. А кто ниже — тоже определяет он. И даже нашу волю диктует он.

Девушка целенаправленно давила на Мустафу, ссылаясь на главный объект культа — на обожествляемого Падишаха-Султана, стоявшего у истоков страшной резни на Иконии.

— Это была страшная неделя для уммы. Семь дней ужасной резни. — С тяжесть в голосе признал Мустафа, сжав до белены в костяшках пальцев любимые чётки. — И всё же... И всё же на то воля божья.

— Как ты упёрт...

— Это испытание. Уничтожение нашей гордыни. Мы глина Его, из которой он лепит и творит новое и совершенное.

— Тогда гончар из него определённо... Хреновый. — Эрбия скатилась до вульгарного выражения, заставив Мустафу издать возмущённый вздох.

— Маше́йту ха́тта наси́ту исми́-и-и!

Я шёл, пока не забыл своё имя.

Дервиш скинула на плечи чёрный платок, обнажив макушку. Она начала танцевать ещё выразительнее, рисуя руками геометрические, плавные фигуры. Её тонкие губы приоткрылись слегка-слегка.

— Наси́ту мин а́йна джи́ъту.

Забыл, откуда пришёл.

Расчувствовавшись, дервиш взялась за платок и прижала его края к своему лицу. Она зарылась туда своим горбатым носом и продолжала крутиться на высокой скорости, не теряя ни темп, ни равновесие.

— Ва-лям аʿу́д а́зкуру лима́за а́мши

И уже не помню, зачем иду.

— Нам никогда не понять друг друга, хазратМустафа. — Категорично заявила Эрбия, скрывшись за дымным саваном. — Я лелеяла эту мечту долгое время, но вы, кажется, совсем против. Вы продолжаете раболепствовать. Вы сами себя и свою умму называете рабами Его.

— Потому что таково истинное положение дел. Никаких испытаний просто так Всевышний не посылает. — Мулла продолжал упорствовать, казалось, даже пуля не сможет его переубедить. — А сравнение с рабами лишь красивый, стихотворный эпитет, лишь незначительно описывающий наши отношения с ним. Он так силён и могущественен, что знает больше, чем обычный смертный, коими мы и являемся.

— Пастырь с овцами... — Эрбия хмыкнула с ядовитой усмешкой.

— Истинно так.

— Пастырь стрижёт овец и кормит их овсом. И не убивает их бесконтрольно в порыве воспользоваться своей безграничной властью.

Санаттаби'ука йа авваль зиндик...

Лицо разгневанной Эрбии скривилось, как жестяная маска, но платок никаба скрыл это безобразие. Однако холод, который пошёл от женщины, мулла всё-таки сумел почувствовать, и мгновенно оторопел.

— Заслуживает ли такой бог нашей любви и радости? — Задалась резонным вопросом Эрбия. — Он нас всех поработил. Он натравил на нас янычар, наших защитников. Он топил в дерьме и крови граждан Халифата, пока со своими дворянами отдыхал в дворце...

Уверенность муллы угасала с каждым произнесённым словом. Его многолетняя выдержка священнослужителя была сломлена не пулей, но словами любимой госпожи, с которой общался днями и ночами, и с которой делился собственной мудростью. Но наступила пора, чтобы впитать мудрость уже её.

Гитара взвыла пламенными струнами, добавив остроты в эмоциональный, святой танец девушки-дервиша. Она топнула ногой, не прекращая вращаться, словно кукла, созданная чистейшей, созидающей волей Бога-Творца.

— Ва-лям аʿу́д а́зкуру лима́за а́мши!

И уже не помню, зачем иду.

— Лима́за ува́силю ха́за-т-тари́к!

Зачем продолжаю этот путь

Дервиш схватилась за чёрный платок и широко его расправила, словно обзавелась собственными, вороными крыльями. Казалось, что эта волшебная девушка была готова взлететь в любой момент и взлететь на сами небеса, покинув грешную землю, где рабы молятся собственноручно возведённым идолам.

А после дервиш закрылась платком с головой, наказав этот мир тем, что избавила его от своей простой, первозданной женской красоты.

— Йа́ сахра́у, халь са-табталиʿи́нани?..

О пустыня, поглотишь ли ты меня?

— ХазратМустафа, — в голос Эрбии вернулось уважение к почтенному старцу, — послушайте меня.

Девушка взяла руку старца и поднесла поближе к своему рту. Она поцеловала морщинистую ладонь сквозь ткань платка и заглянула в самое сердце измученного верующего.

— Мне плевать на учения о богах и ритуалах, которые мы для них скрупулёзно справляем, дабы усладить их, как мы услаждаем наших маленьких, святых, капризных деток. Всё, о чём беспокоится моя душа — это будущее Человечества, которое поклялся защищать и оберегать мой муж — сераскирХасан-султан. Я невестка сераскира. И...

Эрбия, прикрыв глаза, набралась немного воздуха, и на выдохе разомкнула их.

— И защита Человечества — это моя обязанность тоже.

Санаттаби'ука йа авваль зиндик!

ХазратМустафа завороженно слушал госпожу, а его разум утопал в исступлении.

— Мы свергали тиранов на планетах не для того, чтобы заместить их новым тираном. Нынешнее бытие Человечества грозит быть хуже, чем у свиней в хлеву. Это надо исправить. И наша революция начнётся с дворца Топкапы. Именно в этом состоит план Хюррем-султан.

— Х-хюррем?..

— Именно для этого я была избрана. Почему — я не знаю. Но если у меня есть возможность спасти Человечество...

Он сожжёт Амман. Он уничтожит Амман. Он поработит Амман.

— И мою родную пустыню, то я сделаю всё возможное, чтобы это сделать. Нам благоволит сама Валиде-султан. Крушение режима тирана, который терроризирует собственный народ, начнётся с Топкапы...

— Ам са-татруки́нани ша́хидан ʿаля ʿа́джзи?

Или оставишь свидетелем моего бессилия?

Танец дервиша приближался к своему логическому концу. Она снова надела платок на голову, но продолжала крутиться с распростёртыми для милосердных объятий руками.

— Фака́д фака́дту ку́лля шайъ...

Я потерял всё...

Танец дервиша замедлился. Туника вновь скрыла красоту женских ног от чужих глаз.

— Ха́тта-ль-а́маля фи ка́трати ма́и-и-и...

Даже надежду на каплю воды

Дервиш остановилась на месте, смиренно сгорбившись. Музыканты утихли вслед за ней. Просторная зала погрузилась в гнетущее, страдальческое молчание по утраченной надежде на каплю воды в обжигающей, ужасной и бесконечно огромной пустыне.

— Что вы говорите, госпожа?.. Это кощунственно. Очень и очень опасно. В-вы уверены?

— Я знаю лишь, что не заслуживает любви тот Бог, что называет нас рабами. — Железным тоном произнесла Эрбия-хатун, сославшись на слова муллы. — Мы не рабы. Мы люди.

Санаттаби'ука йа авваль зиндик!!!

Эрбия, отшатнувшись, чуть не свалилась со своей подушки. Но женщину вовремя поймал Мустафа и притянул обратно. На его бородатом лице сохранялось выражение искреннего удивления, будто он услышал божественное откровение.

— Именно поэтому... Поэтому мне пришлось обмануть Азру. Я насочиняла чушь про пайриков и муртадов, дабы она стала нашей с Хюррем-султан шпионкой и начала добывать информацию о том, что происходит в глубинах Топкапы по ночам. — С небольшим чувством вины призналась Эрбия. — Я склонила её в вашу веру, сама не будучи частью вашей уммы. Это грешно. Это плохо по человеческим правилам морали... Но это ради высшей цели, хазратМустафа.

Священник продолжал хранить молчание, сливаясь с общей тишиной, которую прерывать не осмеливался никто. Кроме Эрбии — первого...

— Вы оспариваете своими действиями Танзимат... Вы вообще уверены, что Валиде-султан на вашей стороне?

— Всё говорит об этом, хазратМустафа. Многочисленные знаки. Иначе бы я сюда не попала.

— Но почему именно вы?

— Хотела бы я знать.

Ты избранная, Эрбия. Ты отличаешься от всех. Ты лучше даже жены Савалана-паши.

Ты избранная.

— Мне нужна ваша помощь, хазратМустафа.

— Я даже не сказал, что разделяю ваши идеи, госпожа. — Сочувственно улыбнулся священнослужитель, подавшись назад. — Я с ними не был согласен ещё тогда, когда мне всё рассказала Азра при личной беседе. Это... Это даже не государственный переворот. Это самоубийство. Бессмысленное действие, которое навлечёт позор на вашего мужа, который находится у дальних звёзд и занимается Великим Джихадом.

Мустафа взял девушку за руку, вернувшись обратно, и заглянул ей в глаза.

— Прошу, пока есть время, откажитесь. Силахдаров так просто не обмануть, ибо они... Ибо они даже лучше янычаров. Именно они истинные его сыны, несущие его кровь.

— Что?

— Это запретное знание, госпожа. — Кивнул хазрат. — Но я это знаю. И у Топкапы много тайн, которые нам не следует знать. Это лишь одна из многих «безопасных» тайн, которые охраняют, угрожая смертью. Не нужно лезть в пасть ко льву, чтобы познать всё. Ежели так захотел Всевышний...

Он неверующий. Он не верит в твою миссию. Он почитает смертного, как Бога.

Лицо Эрбии скривилось в гневном порыве.

Он не верит в силу твоих амбиций, дитя.

Девушка, сорвав с себя платок-намордник, замахнулась на старика.

Он не верит в твою силу, которой позавидует любой воитель.

Мужчина почтенного возраста не дрогнул, а продолжил смотреть на свою госпожу.

Он не верит в твою ослепительную красоту, глашатаем которой ты являешься.

Его уставшие от жизни глаза были наполнены надеждой.

Он не верит в тебя, ибо поддался эрозии, и она разъедает его душу, как токсин.

Эрбия, успокоившись, взглянула на оторванный платок никаба. Белая ткань сливалась с таким же белым каменным полом. Она осиротела навсегда, покинув лицо возлюбленной госпожи. Всю свою долгую жизнь эта маска скрывала половину её восхитительного лица, утаивая от глаз других огромную палитру эмоций, которую эта девушка испытывала.

Вместе с этим она глушила голос, что излучал мысли из её светлой головы, будто единственный маяк надежды в царстве безумия.

Первый шаг на стезе вольнодумия — сбросить намордник.

— ХазратМустафа, я единственная, кто сможет отомстить за Человечество бессердечному тирану. Он даже своих сыновей ни во что не ставит.

— Но госпожа.

— За нами Хюррем-султан, жена Падишаха-Султана. Она второй человек в Халифате. Мухаммад аль-Сиджилли лишь третий.

Мустафе был до боли в ушах знаком этот тон голоса — религиозный, преисполненный искренней верой. Когда-то он сам так говорил, но его вера в культ пошатнулась после того, как Падишах направил своих ангелов резать умму и сжигать мечети.

Возможно, что в словах этой безумной женщины, которую с лёгкостью можно было назвать полоумным зиндиком, была крупица истины. Действительно, Бог не заслуживает любви, если он не уважает даже сыновей своих. Человечество сочинило сотню религиозных трактатов за свою долгую историю существования. И ни в одном из этих текстов не упоминалось о том, что веру нельзя обновлять.

Обновление — это величайший закон Природы, сущности хтонической и глубокой, создавшей всё вокруг. А человек — это её венец, самое приспосабливаемое существо.

— Госпожа, — хазратМустафа поклонился, — чем я могу помочь вашей священной миссии?

— Перестать упоминать божественную чушь в моём присутствии. — По-доброму усмехнулась Эрбия, присаживаясь обратно. — Мы живём в дикое время. Меня не интересует религиозная чушь. Давайте будем людьми светскими, ибо сила человека не в богах, а в нас самих.

— К чему вы клоните?

— Помоги создать здесь умму наших единомышленников.

***

Эрбия-хатун пыталась наслаждаться одиночеством, отлёживая свой бок на мягком диване. По её первому повелению была предоставлена одна из лучших комнат, где присутствовал огромный бассейн. Здесь было прохладно и свежо — пахло самым настоящим морем, которое за всю свою жизнь невестка сераскира видела буквально три раза.

Первым её морем было подземное водохранилище, действительно морских размеров, скрытое под её поселением на родном Аммане.

Кому как не пустыннице, дочери величественных барханов и жгучих песков понимать ценность воды. Кому как не пустыннице, что несёт в себе кипучую кровь суровых бедуинов, понимать, что величайшая надежда и услада для человека — это вода.

О пустыня, поглотишь ли ты меня?

Я потерял всё...

Даже надежду на каплю воды

Тот, кто отравляет колодец, становится преступником. Тот, кто узурпирует водохранилище и станет мучать народ, станет тираном. Такие тираны на Аммане часто называли себя богами и мессиями, ибо считали, что раз владеют водой, то смогут сделать планету зелёной. И от этого строили своё тираническое правление.

Это человеческая справедливость, спрятанная за лоском и путаницей имперских законов.

— Чтобы так говорить, нужно понять, что есть Абсолют. Иначе всё относительно. Я ненавижу миражи.

И ты поможешь установить Абсолют. Уничтожишь миражи.

Это простые истины, которые Эрбия унаследовала с молоком своей матери, которую она забыла — забыла её внешность, но не слово, за которым она стояла.

Ты вершишь правое дело. В тебе больше праведности, чем в набожном Мустафе. Набожность ничто без смелости.

— Неужели?..

Сердце Эрбии пылало и трепыхалось, словно умирающий змей на сковороде — деликатес с её родной планеты. Это было не только местное, пускай специфичное, лакомство, но ещё и своеобразный ритуал. Ритуальное поедание злодея. Его умерщвление. Свержение. Месть.

Ты — копьё Хюррем-султан. Ты — рассветная звезда Нового. Ты — это Ястреб Пустыни.

— Мы на Аммане не были верующими, но даже мы понимали, что гордыня — это зло. Возгордишься и сдохнешь в дюнах.

Только храбрецы и находили оазисы, возле которых строились амманцы.

И всё же Эрбия переживала о своём женихе, который сражается меж далёких звёзд на Великом Джихаде. Она с теплотой вспоминает весёленькую Эсмеральду. Девушка с почтением помянула и мудрого Мустафу. А уж милашка Акбарс заставил её невольно погладить ладонью воздух, представляя под пальцами мягкую, белую шёрстку.

Он сожжёт Амман. Он уничтожит Амман. Он поработит Амман.

Но если не рискнуть и не сразиться за то, что дорого сердцу, все они умрут. Эсмеральду растерзают на тысячи кусков голодные руки. Мустафу убьёт его друг. А Акбарс падёт жертвенным львом. И Хасан, любимый Хасан, станет жертвой отчаянного безумия.

Падишах-Султан должен быть наказан за свои преступления.

Эрбия, издав измученный вздох, села на диван, а после приблизилась к водной глади. Вода была настолько чистой, что походила на расплавленное стекло. И в этом зерцале она узрела собственный лик.

Как же ты прекрасна, великолепная Эрбия.

— Я ничем не лучше любой другой девушки с моей родной пустыни.

Падишах-Султан ничем не отличался от тиранов, которые захватывали водные хранилища Аммана. Он построил огромную империю, громоздкую машину, которая устрашала человеческий разум.

Пещерный ужас.

— О да...

Это была огромная паутина, по которой бродили ядовитые, пещерные пауки, которые ловили туда маленьких, забавных грызунов с большими ушами. А после поедали их, разрывая хелицерами.

Маленькая Эрбия, будучи отважной девочкой, спускалась в эти пещеры с фонариком, отцовским кинжалом и зажигалкой. Она делала это втайне, поскольку никто из родственников её сердобольные порывы не одобрял. Но Эрбие было всё равно — малышке казалось, что неправильно, когда такие красивые существа страдают.

И это правильно. Ты делала благое дело.

— Я нарушала баланс естественных вещей в экосистеме Аммана.

Девочка охотилась на пауков, освещая себе путь фонарём. Пауков она убивала отцовским кинжалом. Пойманных грызунов Эрбия освобождала и кормила семечками, драгоценными семенами агрокультуры, которые могли бы спасти жизнь её соплеменников. И зажигалкой девочка сжигала разветвлённую паутину — она была счастлива, ибо считала себя героем.

Ты спасала жизни невинных из сетей и клыков тиранов.

— И лишала питания пауков и их потомство. Я возомнила себя богом, который решал, кому жить, а кому умереть — включая и моих соплеменников. Иногда не всем хватало еды. Я была маленьким тираном, которых ненавидели на Аммане.

Всю свою жизнь Эрбия мечтала о том, чтобы окунуться в воду, но на Аммане запрещали, а на других планетах не было времени. Девушка пила воду и ощущала её внутри себя. Но для неё было загадкой, какого это, погрузиться полностью в эту стихию вне рамок горячей ванны.

Девушка начала медленно раздеваться, обнажая своё побелевшее тело, давно не видевшее касание солнечной звезды. Обнажилась голова, покрытая чёрными, густыми волосами. Следом маленькие плечи. А после небольшие груди.

Ты не Бог, а человек. Человек — это единственное, разумное существо, в ответственности которого целый мир.

— Пайрики думали также, хе. И теперь их империя растоптана в пыль...

Пайрики — это падшие ангелы. Вы же лучшие творения Природы. И ты вершила не божественный суд, а суд разума и совести.

— Что же это такое...

Эрбия залезла в воду и тут же ахнула, испытав на себе карающий холод. У девушки перехватило дыхание, и она тут же схватилась за лестницу рядом. Её пальцы крепко обвились вокруг мокрого металла.

Божественный суд — это конструкт, созданный слабыми среди вас, дабы скинуть с себя ответственность. Это первобытный идол былой дикости, возведённый вами. И который Падишах-Султан хочет уничтожить.

Девушка постепенно привыкала к холодной воде. А вместе с ней привыкало и её стройное тело. Ноги пытались повторять движения животных амфибий, документальный фильм про которых она в своё время смотрела на флагмане мужа в спальне.

В этом Падишах-Султан прав — он пытается даровать ответственность своим гражданам. И одновременно же он неправ, делая это варварскими, ужасающими методами. И ещё сильнее он не прав, пытаясь выкорчевать духовное из человека.

— Кажется, вода плохо на меня влияет. А я-то думала, холодный душ помогает освежить разум...

Даже великие пайрики заложники собственных душ. Они боятся о сохранности своих душ и носят с собой волшебные камни, куда они потом и переносятся — жалкое, невероятно жалкое зрелище.

— Я видела такую побрякушку. Кажется, она до сих пор дома где-то лежит.

Душа — это часть нашей жизни. Бог — это часть нашей жизнь. Где есть сверхъестественная душа, будет и сверхъестественный Бог.

— Тогда же... В чём моя миссия?

Эрбия легла на воду, оттолкнулась от края бассейна и начала медленно дрейфовать на кристально чистой воде. Лампы отбрасывали тень от обнажённой девушки на пол бассейна.

Преобразовать. Обновить. Реформировать. Вернуться. Почтить. Возглавить.

— Зачем?

Для того же, для чего ты спасала грызунов от пауков — сохранить жизнь своего народа от тиранов. И показать им идею.

— Но это принесёт жертвы.

Даже жизнь, даруемая женщиной, проходит чрез кровь и страдания — это цена. У всего есть цена.

— И что это будет за идея?

Абсолютная Истина.

— Истина?

Права была девочка, что сжигала паутину и даровала пойманным грызунам спасение да семя в ущерб своих соплеменников. Ибо так она, задействовав силу человеческого логоса, реформировала мир вокруг себя, превращая его в царство благоденствия. Таково бремя человеческое — улучшать мир в соответствии со своей совестью и своими силами...

...и именно такова миссия была возложена Богом...

В белую щёку ткнулся темнокожий пальчик, приведя обладательницу такой жемчуговой кожи в чувство. Эрбия посмотрела в сторону и увидела там Эсмеральду. Позади неё сидел Акбарс, но он был так огромен, что разницы практически не было.

— Азра готова вам всё рассказать, госпожа. Она и ваши... «Последователи» раздобыли необходимые сведения. — Прилежно доложила темнокожая служанка.

Эрбия кивнула, а затем Эсмеральда помогла голой госпоже выбраться из бассейна. И начала её вытирать свежим, постиранным полотенцем с головы до пят.

***

Заговорщики собрались в комнате, которую невозможно назвать «заговорщической». Это был зал для приятного досуга, где по обыкновению находились сладости, пряности и всегда готовые кальяны, благодаря старанию сотен рабынь.

Группу последователей в обычной для имперского гарема одежде возглавляла Азра. Они о чём-то беседовали, рассевшись на подушках в круг вокруг стола, где лежал сладкий рахат-лукум. Но они прекратили беседы, когда встретились с той, кто основал это движение.

И смотрели эти женщины и мужчины на неё так, словно увидели мессию, спустившуюся с небес. Это немного расстроило Эрбию, которая сражалась за человеческое достоинство. Она не хотела быть тираном-узурпатором и требовать для себя раболепия, ибо сама когда-то была рабыней.

Так оно надо. Соблюдай ритуал и форму. Но будь верна содержанию.

— Приветствуем тебя, госпожа. — Азра поприветствовала свою бывшую подругу уважительным поклоном. — Мы тебя ждали.

— Мне передали, что вы информацию нашли. Это верно?

Эрбия-хатун, собрав волю в кулак, села на подушку во главе невысокого стола и гордо выпрямилась. Слуги наблюдали за каждым её движением, возводя девушку внутри своей головы на высокий пьедестал. Выше только Валиде-султан.

— Как поживает твой брак с Гуюком-беем? — Вежливо поинтересовалась Эрбия, доброжелательно улыбнувшись.

Слуги тихо выдохнули, непривычные к тому, чтобы такие высокие господа проявляли интерес к жизни маленьких людей. Воистину, эта госпожа была совершенно иной по своей природе.

— Гуюк-бей очень добрый мужчина. Он относится ко мне со всем почтением. Но, к сожалению, наш брак не даст плодов. — Азра вздохнула с небольшой тоской. — Вы и сами понимаете, что наши с вами мужья очень необычные люди.

Если они вообще люди, благодаря стараниям Тирана, что узурпировал Воду.

— Мы для них мимолётное мгновение. — Эрбия произнесла горькую правду. — Но для нас они целая жизнь. И мы обязаны сопровождать наших мужей. Оберегать и защищать их. Даже, — госпожа оглядела своих «подчинённых», — если мысль об этом может кому-то показаться кощунственной.

— Уверяю вас, Эрбия-хатун, здесь нет ничего кощунственного. — Старая женщина тут же присела на колени, взяв девушку за руку. — Халифат в опасности. Магия пайриков, не иначе.

— Или муртады...

— Я слышала, что мушрики до сих пор скрываются в глубоких пещерах Истанбула. Какой ужас.

— Какой ужас...

— Довольно.

Слуги прекратили делиться переживаниями и умолкли, смиренно преклонив головы. Они ожидали наказания, но его не последовала. Эрбия лишь гладила морщинистые, старые ладони.

— Мы справимся со всем, ибо человек — это существо большой силы. Нет силы большей, чем человек и его душа. Иначе бы звёзды нам не покорились.

— Воистину. — В унисон прошептали люди.

Санаттаби'ука йа авваль зиндик...

— Ну, что вы узнали?

Слуги посмотрели на Азру, а та, кашлянув в кулачок, начала свой доклад:

— Мой муж, Гуюк-бей, рассказал, что по гул по ночам связан с тем, что Падишах-Инсанийет покидает свою обитель и скрывается в глубоких коридорах дворца. — Девушка говорила тихо, с опаской, поглядывая по сторонам. — Силахдары патрулируют огромное множество коридоров, но где именно пропадает Падишах — сказать никто не может.

Эрбия нахмурилась, а её губы скривились. Тиран соблюдает невероятный уровень конспирации, раз уж даже его телохранители ничего не знают. Что уж говорить о любимой жене — жёны всегда всё узнают в последнюю очередь, так уж завелось в жизни.

— Начальник стражи, Кудреддин аль-Вали, пытался узнать всё лично. И начал собственное расследование.

— Расследование?.. — Переспросила Эрбия, не поверив собственным ушам.

— Йа Аль-Ахад... — Азра подняла руки в молитвенном жесте.

— Аль-Ахад...

Эрбия давно не слышала имени Всевышнего на Юксек Диле. Даже Мустафа ограничивался Асаги Дилем. Впрочем, это лишь сбило её с главной мысли — легендарный Кудреддин аль-Вали, о безмерной преданности которого рассказывал любимый Хасан, сам ничего не понимает и, как и Эрбия, ведёт собственное расследование.

— Нам нужно объединиться с господином аль-Вали. — Предложил хрупкий мальчишка, поправив свою смешную шапочку. — Он самый сильный среди всех силахдаров. Я подносил ему кружку воды.

— Сор из избы не выносит, малыш?.. — Эрбия взглянула на мальчика, наклонив голову.

— Зейд.

Девушка улыбнулась, ибо мечтала когда-нибудь назвать собственного сына, которого бы родила от мужа. Но увы, жизнь распорядилась иначе.

— Сор из избы не выносят, малыш Зейд. Азра, продолжи.

— Было выяснено, что Падишах спускается в подвалы Топкапы не один. Его сопровождает Мухаммад аль-Сиджилли. И неизвестные представители диван-ы Мюнеджим.

Могущественный сахират в сопровождении говорящих со звёздами — уникальная комбинация для послания информации сквозь звёздное море.

— Госпожа, вы понимаете, что они хотят сделать? — Старуха наклонилась вперёд, к девушке.

Толстая игла протыкает канву.

— Не знаю... — Мир перед глазами Эрбии растворился в небытие.

Нить, следующая за иглой, прыгает в образовавшийся зев.

— Хм...

Рука, Иглою владеющая, вышивает Злотыми нитями на Чёрной канве символ Могущества.

Ты лелеешь имя «Зейд», что желаешь дать своему дитя.

Он лелеет Могущество, сравнимое с Всадником Звёзд.

— Йа Аль-Ахад... — Неожиданно вырвалось из уст ошеломлённой Эрбии.

— Госпожа? — Азра наклонилась вперёд.

— Кажется, я поняла, что он хочет сделать. Но не скажу вам.

— Почему?

Иногда незнание делает добро для наших любимых.

Твоя мама не знала, кто воровал семена со склада.

Твой отец не знал, кто взял кинжал.

Твой дядя не знал, кому нужен фонарик и зажигалка.

Они не знали, какую благую миссию ты совершаешь в глубинах пещер песчаного Аммана.

— Вам лучше этого не знать.

— Пути неисповедимы. — Подал голос бородатый старик, что был ещё старше Мустафы и обладал непричёсанной бородой.

Слуги восторженно переглянулись между собой, только укоренившись в своих мыслях о том, что они сподвижники необычного человека.

— Махди. — Произнёс старый мужчина, взглянув на Эрбию так, словно она его внучка. — Ведомая верным путём. Аль-Ахад, ты послал нам её...

— О чём ты?..

— Я помню ещё те времена, когда внутри культа Всевышнего существовало две ветви — захирилер и батынилер.

Эрбия наклонила голову в сторону, удивлённая такому откровению. Мустафа никогда о таком не рассказывал. Напротив, он всегда говорил о единствен внутри уммы и что она никогда не претерпевала раскола.

— Подробнее.

— Захирилер — это те, что верят в явное. Как явно то, что мы приготовили для вас кофе, махди. — Старик мило улыбнулся и щёлкнул пальцами.

Мальчишка Зейд тут же подал фарфоровую чашку с горячим напитком, согревающим сердце.

— Это официальный культ, если так можно говорить, разумеется. Особенно после резни на Иконии. — Мужчина нахмурился. — А ещё есть батынилер — те, что верят в скрытое.

— Скрытое? — Спросила Эрбия, взяв чашку кофе.

— Наш имам один и он скрыт. Махди скрывается и скоро придёт. Или... уже пришёл.

Зиндик.

Эрбия отказалась от кофе и поставила его на стол, а затем покачала головой. Укоризненно, заставив старика пожалеть о своих словах и вернуться на своё место.

— Я верю лишь в силу человека и торжество разума. Давайте продолжим.

— К сожалению, силахдары нам не помогут. Но мы узнали достаточно. — Сказала Азра, а затем быстро добавила. — Ну, я так думаю. Тем более, что мы добыли... Ну как добыли...

— М-м? — Эрбия наклонила голову вбок.

— У нас есть кое-что лучше — рисунок карты! — Весело объявил широко улыбающийся Зейд.

— В смысле?..

Мальчишка положил на стол небольшое устройство, напоминающее старинный КПК, которые носили ещё в двадцатом тысячелетии. Эрбия взяла планшет и включила его — туда была занесена старательно проработанная, многослойная карта Топкапы. На ней находились красные маршруты, которые проводили путь из множества комнат в глубины дворца, где все они и обрывались, ибо что находилось там уже никто не знал.

— Прелестно.

— Но вам лучше туда не идти, госпожа. — Сказала Азра. — Это опасно. Останьтесь здесь. За вас отправятся другие и расскажут, что находится там.

— Я пойду! — Зейд вскочил на ноги и выкатил грудь. — Меня назвали в честь знаменосца Падишаха. И я буду твоим знаменосцем, Махди.

Лицо Эрбии скривилось от очередного приравнивания её к мистическим божественным фигурам. И от того, что эта группка людей, которых она оболванила ради своей личной цели, будет рисковать для неё и дальше.

Это великая цель. Ну...

Эрбия-хатун заглушила голос собственных мыслей и покачала головой, рывком усаживая Зейда на место.

— Нет. Вы останетесь здесь. Я отправлюсь туда сама.

— Госпожа, но... — Испуганно заблеяла Азра.

— Заткнись. — Грубо произнесла Эрбия, поправляя платье.

Слуги мигом оторопели от внезапной грубости со стороны милой и доброй госпожи.

— Я отправлюсь туда сама, ибо... Ибо не хочу вами рисковать.

Женщины и мужчины переглянулись, удивлённые такой мотивацией. Они привыкли быть расходным материалом. И редко видели, чтобы знатные люди сами лезли в пекло.

— Тем более, что вы сами понимаете, что чужой глаз и разум не всё передадут в точности. Мне нужно сделать этой самой.

— Но что же нам делать, госпожа?..

***

Фигура в облегчающем, чёрном наряде замерла перед небольшим проходом, который вёл в неизведанные доселе глубины, где не бывали даже евнухи, полуроботы, полулюди, у которых отняли души. Лицо неизвестной слабо освещал дисплей планшета с активной картой. А широкий луч фонаря утопал в безнадёжной тьме.

Совсем, как когда-то в уже почти что забытом детстве, маленькая Эрбия спускалась в глубокие пещеры Аммана в своём небольшом джихаде для спасения невинных грызунов, пойманных в липкие сети безжалостных пауков.

Эрбия наказала слугам укрыться и не высовываться. А своих приближённых, Эсмеральду и Мустафу, она оставила под охраной Акбарса. Она отправилась совершенно одна в глубины Топкапы — в мрак сердца империи.

Завернув лицо поплотнее в лицевой шарф, девушка шагнула навстречу тьме. Планшет погас. Глаза начали смотреть вслед фонарю.

— Опять двадцать пять... Вновь лезем в пещеры. Знаем, бывали. Ух.

Ты творила великое добро.

— О нет, моя дорогая совесть. Я учреждала порядок. Как Падишах-Инсанийет, воруя наше зерно и раздавая... Животным. Они там сами хорошо справлялись. А грызуны даже воровали у нас. Амман жил. И будет жить без меня.

Справедливая Эрбия, ты ошибаешься...

Девушка не понимала, где оказалась. Но на удивление, местность здесь чем-то походила на разветвлённые пещеры, как на малой родине. Однако картину рушил гул машин, обслуживающих гигантские Топкапы денно и нощно. Порой этот звук становился настолько громким, что Эрбия сжималась в комочек.

Чтобы творить Добро и Зло, необходимо быть разумным существом, дабы осознать такие категории, как Добро и Зло. Увидеть и узреть их.

Эрбия поскользнулась, упала и скатилась вниз по гладкой поверхности. Чертыхнувшись, девушка подобрала фонарик и поползла наверх, проявляя давно позабытую смекалку.

У пауков двенадцать глаз, но они не смогли увидеть Добро и Зло. А грызуны не понимали, ибо их головы были малы.

Девушка встала на распутье. И туда, и туда вёл одинаково тёмный коридор, созданный из непонятного металла. А гул машин превратился в далёкое эхо от стука паучьих лап, которые иногда что-то задевали. Эхо проносилось дальше и напоминало испуганное пение камешков. Совсем, как детстве.

Ты разумное существо, ибо знаешь, что есть Добро и Зло. Падишах творит Зло. Ты же архитектор Добра. У разумного существа есть Выбор.

— Боюсь, я совершила глубочайший акт «собственничества», решив, что я микро-бог. Чем же я отличаюсь от тиранов, узурпировавших воду? Только тем, что я тупая девчонка, которую однажды расстроил труп маленького грызуна, высосанного жутким пауком досуха. Я возвела собственный тиранический порядок.

И всё же ты выбрала Добро, когда как тираны выбрали бы Зло. Ты другая, справедливая Эрбия.

Девушка от безысходности начала выбирать путь, исходя из детской считалочки, посвящённой песочным червям Аммана. Туда-сюда, сюда и туда — так она и пошла направо.

— Я изучала законы империи на досуге. И наши суды не судят тех, кто ничего не осознаёт, словом, недееспособных.

И так?

— Осознанность — это условие вменяемости, необходимой для принятия ответственности за свои поступки. Я оправдываюсь... Всю свою дорогу я оправдываюсь. И сейчас я где-то не пойми где. Возможно, что я сокрушительно ошибалась и сейчас погибну.

Ты неправа. Ты проявила величайшую, созидательную силу разума, направленную на устранение зла и страданий в микрокосме, внутри пещеры, дабы распространить это благое влияние на макрокосм.

Эрбия почувствовала, как по её телу начал бить поток воздуха, который перегоняла вентиляция. И гигантские, острые лопасти в конце коридора. Поток был достаточно силён, чтобы свалить девушку с ног и прижать к стене. На неё пусто наступили тяжёлым сапогом и обездвижили.

Ты строила рай для этих маленьких созданий.

— Человек не демиург...

Человек — это создатель. Твои соплеменники не принимали дюны Аммана. Они пытались поменять пустыню. Вы не питались сухими корешками, а ушли вглубь песков, где начали выращивать зелень.

— И то потому, что у нас была сила. Моя сила была в том, что я крупнее пауков и грызунов. Иначе бы я была никем.

И сила может послужить добрым намерениям, сильная Эрбия, ибо ты действовала с позиции глубокого сострадания к грызунам и с праведным гневом к паукам.

— Рай нельзя построить, пригласив одних и изгнав других.

Возможно.

— Даже, если и так, будут жертвы.

Какие?

— Пауки уйдут. Грызуны расплодятся. Съедят посевы. Я умру от голода. Пауки вернутся. И всё вернётся на круги своя...

Зиндик.

— Рай невозможно построить. — Эрбия, издавая мучительные стоны, поднялась на четвереньки. — Каждый желающий — это тиран, узурпировавший воду. — Девушка поползла вперёд.

Зиндик.

— Семена. Пауки. Пустынники. Значение размеры не имеют. Империи начинаются с пещер. Тираны начинаются с детей.

Ты сделала то, что делает каждый, кто приходит спасать мир — ты вошла в него.

Со временем поток воздуха ослабел, а Эрбия стала сильнее. Она выпрямилась и с гордой осанкой суровой пустынницы пошла на встречу замедляющимся лопастям.

— И принесла страдания, как Падишах. Мёртвые пауки или мёртвые жители Икония...

А тот, кто входит, — меняет. А тот, кто меняет, — разрушает.

Эрбия достигла замерших лопастей. Они до сих пор перекрывали проход, но не двигались, словно испугались ауры, которую источала храбрая пустынница, ведомая Истиной. Эрбия без лишних усилий отодвинула лопасть и пошла дальше.

— Судьба прогрессоров — ходить в крови тех, кому они пытаются помочь. Я не хочу быть Махди. Я не хочу быть султаншей. Я хочу...

Но разве ты виновата, что у тебя было сердце?

Эрбия остановилась в середине своего пути. Неожиданная мысль заставило его замереть на месте, словно её пронзила навылет молниеносная стрела.

Ты вольнодумец.

Ты зиндик.

Ты смеешь оспаривать даже свои действия и понимаешь цену жизни.

Ты понимаешь свою ответственность.

Санаттаби'ука йа авваль зиндик.

Девушка добралась до странной дырки в полу, которая на поверку оказалась люком. Она его раскрутила и приземлилась на пол в просторном коридоре, в котором никакого освещения не было. Тем, кто пользуется этим местом, свет ни к чему.

Эрбия прошмыгнула за угол и приглушила свет фонаря, при помощи которого начала прокладывать для себя дорогу. Но вскоре он оказался без надобности, ибо сквозь щели она увидела холодный, электрически-голубой свет, отбрасывавший тени на полу. Они походили на множество уложенных копий, по которым можно было пройти над огромной расселиной.

Девушка выглянула в щель.

Оказалось, что она находилась на «втором» этаже, как смогла сориентироваться Эрбия. Ниже неё находилась гигантская платформа, на которой стояло очень высокое кольцо. Падишах-Султан, бывший рядом, казался невысоким или даже крошечным. Не говоря уже о мюнеджимах, которые находились внутри своих капсул и сопровождали это странное зрелище своим заунывным пением.

Падишах-Инсанийет что-то горячо обсуждал с Мухаммадом аль-Сиджилли. Он совершенно отличался от того монументального, спокойного титана, каким она его запомнила по событиям на Иконии. Это кольцо было явно важным для правителя Девлет-и Алийе. Он постоянно указывал на неё рукой, а Великий Визирь качал головой из стороны в сторону.

Из глубин нижнего уровня на свет вытащили связанного пайрика. Остроухое существо тащили доверенные люди аль-Сиджилли. Оно отчаянно сопротивлялось, однако пара хороших ударов сделали его сговорчивее.

Эрбия услышала позади себя шум. Она ничего не успела сделать, как нечто быстро её настигло и оглушило выверенным ударом. Последнее, что девушка успела почувствовать, это как её начали пеленать, словно закутывали в кокон из мерзкой и липкой паутины.

***

Эрбию пробудил приятный аромат, который почему-то мгновенно напомнил о доме среди барханов. Вполне возможно потому, что большую часть такого рода дурманов как раз берут с пустынных планет.

— Просыпайтесь, невестка сераскира. — Произнёс знакомый голос, который Эрбия не слышала с самого Икония.

Девушка окончательно пришла в себя и раскрыла глаза, очутившись в собственной спальне. Всё было таким привычным, кроме аромата ладана и сидящей рядом Хюррем-султан, словно они две подружки.

Испуганная Эрбия хотела было вскочить и поклониться в соответствии с нормами этикета, однако жена Падишаха её остановила.

— Вы очень сильно устали от блуждания по глубинам Топкапы. — Хюррем-султан цокнула языком. — Как же неосмотрительно с моей стороны допустить такое, чтобы невестка моего мальчика, славного Хасана заблудилась и пережила такое.

— Вы о чём?..

— Ещё и головой ударилась, ой-ёй...

Султанша приложила свою холодную ладонь ко лбу девушки, а после вернулась обратно.

— А говорю я о том, что мужнины, да и мои, силахдары сильно оплошали и не проследили за тем, как часть слуг, тайно поклонявшихся так называемому Всевышнему, науськали вас пройти вглубь Топкапы. — Хюррем-султан говорила так убедительно, что практически не оставалось места для сомнения. — Называли вас Махди и прочими ругательными словами. — Царственная женщина настойчиво улыбнулась с материнской лаской, положив ладонь на бедро Эрбии.

Смекнув, что к чему, девушка торопливо покивала.

— Вы правы. Я очень крепко ударилась головой.

Хюррем-султан кивнула и обернулась назад. Она кивнула пустоте и вновь взглянула на свою подопечную.

— Я довольна тобой, Эрбия. Ты приблизилась к разгадке тайны своего местонахождения здесь... Довольно близко и очень ловким путём.

— Так всё-таки?..

— Именно. — Хюррем кивнула. — Я избрала тебя в качестве своей союзницы.

— Но почему я? Вы обо мне ничего не знаете... Я для вас никто.

— Именно такие и меняют мир. — Валиде-султан весело хмыкнула, выпрямившись. — Всё, что мне нужно было о тебе узнать, я узнала самостоятельно. А всё остальное я узнала по твоим действиям.

— Вы следили за мной!?

Хюррем не дала прямого ответа. Только фирменная улыбка на её прекрасном, овальном лице могла что-то сказать. И это по смыслу было очень близко к обыкновенному «да».

— И из глубин Топкапы вытащила тебя тоже я.

— Так я осталась незамеченной? — С небольшим удовольствием в голосе спросила Эрбия.

Женщины весело посмеялись, а жена Падишаха игриво покачала пальцем.

— Теперь позволь мне рассказать тебе оставшуюся половину истории...

Хюррем-султан, щёлкнув пальцами, при помощи своих сверхъестественных сил поставила поднос с чаем и печеньями в постель, дабы уставшая гостья немного поела. Эрбия не преминула этим воспользоваться и уже успела тихо хрустнуть печенькой.

— Мой муж занят тем, что создаёт мощный портал в таинственное измерение, известное, как Паутина.

Блистающая серебром липкая сеть.

— Паутина — это особенное измерение, куда попасть могут лишь пайрики. Мой муж этим сильно заинтересовался.

— Но для чего?

— Чтобы перенести туда всё Человечество, покинув реальный мир.

Эрбия поперхнулась попавшим не в то горло куском печенья, избавиться от которого помогла Хюррем. Госпожа постучала по спине невидимой рукой.

— Но зачем? Чем ему не нравится реальный мир?

— Тем, что здесь его власть ограничена и сковывается таким явлением, как Альфарагу. Мы путешествуем сквозь эту Бездну.

Эрбия тотчас вспомнила про неприятные ощущения во время сверхпрыжков мужниного флагмана. Как всю её выворачивало изнутри и как уши чуть ли не начинали кровоточить от обилия ужасных, отвратительных звуков.

— Альфарагу сдерживает психический потенциал человеческого создания. Это наша граница и наш барьер. Мой муж, Падишах-ИнсанийетДевлет-и Алийе, хочет от этого избавиться. И только в Паутине он сможет найти огромный простор.

— Зачем нужно было устраивать резню на Иконии, если... Если это всё было о другом?

— Ты ошибаешься, Эрбия. — Хюррем покачала головой. — Умма была сплочённой организацией. Танзимат еле как справился с тем, чтобы сломить умы и волю правоверных. А это было нужно, поскольку умма была государством в государстве.

— Так всё-таки Рамазан-паша не врал, когда вёл свой доклад? Ну, тогда, на совете секбанбаши.

— Мой сын является умнейшим среди всех. — С материнской гордостью напополам с горечью произнесла Хюррем. — Умма с лёгкостью могла бы составить конкуренцию Падишаху.

Эрбия поставила чашку на поднос и почесала свою макушку.

— Но какую именно? Они же сами ему поклонялись! Умма бы легла за него в могилу. И ложилась долгое время.

— Умма несла с собой опасную для Падишаха веру, которой он боялся, как былинные джинны боялись слова имама или святого ладана.

Девушка, окончательно запутавшись, выронила из пальцев печеньку. Хюррем заботливо его подняла при помощи телепатических сил и вложила в женские пальцы.

— Быть того не может. Я... Тогда... Но как?

— За один вечер за чашечкой чая и печеньем это просто так не рассказать. Сама понимаешь.

— Но и я вам не смогу помочь, не понимая, с чем и против чего мы боремся.

Хюррем-султан снисходительно улыбнулась. От её улыбки Эрбия растаяла и была готова кинуться в ноги госпоже, восхваляя её, как божественного идола. Её аура была особенной. Нечеловеческой.

— Всё очень просто, Эрбия. Базовый минимум заключается в том, что нам с тобой необходимо сразить опасного тирана, который хочет узурпировать власть. Подчинить нас всех. И загнать в клетку, где мы для него будем овцами, а он волком.

Хюррем-султан убрала поднос и отвернулась в сторону картины на стене. Там были изображены живописные барханы. А фоном вверх тянулись величественные скалы из розового камня.

— Мы находимся с тобой в меньшинстве, Эрбия-хатун. Против нас может по любому выступить весь государственный аппарат Девлет-и Алийе. — Валиде-султан замолчала, а после добавила с азартной улыбкой. — «Государство порядка», йа уммаху!

Эрбия, не ожидая сквернословия на Юксек Диле, заметно приободрилась.

— Нас убьют, если мы начнём собирать умму заново. Нам никто не поможет, ибо Танзимат укоренился в головах, а немногие правоверные забиты по углам, как крысы.

— Что случилось с Азрой и остальными?

— Убили.

Одно слово ударило не хуже крепкого мужского кулака, который Эрбия не раз испытывала на себе во время бытия рабыней. Их жизни тут же повисли тяжким грузом на её сердце.

Такова цена. Жизнь рождается чрез кровь, пот и слёзы женщины. Мы построим Рай на крови мучеников.

— А мои подопечные?

— Живы.

— Слава бо... Ну, вы поняли.

Тиран плетёт паутину, готовя ловушку для грызунов.

— Но как же нам справиться, госпожа Хюррем-султан? Мы... Всего лишь две женщины.

— О, милая Эрбия, никогда недооценивай силу женщин. Мы слабые. Немощные. И никчёмные. На нас никто не обратит лишнего внимания. Тем более, что у меня есть план, который обязательно сработает. Я его разрабатывала ещё со времён сбора на Иконии.

Санаттаби'ука йа авваль зиндик.

Глава VI. Пурпурные дороги Бурсы

— Госпожа, если бы вы сказали, что наш бунт будет заключаться в том, что мы будем летать по галактике и по таким чудесным местам, я бы, может, согласилась охотнее. — Весело пошутила Эсмеральда, массируя плечи.

— Очень смешно, милая. — Эрбия громко фыркнула, заедая свой стресс орешками. — Нам предстоит здесь большая работа.

— А в чём, кстати, гениальный план Валиде-султан заключается? — Задала справедливый вопрос темнокожая служанка, окинув глазами помещение. — Таким корабликом особо не повоюешь...

Небольшое космическое судно успешно вошло в атмосферу Бурсы — бывшего Ада, который, благодаря стараниям Фюльгюрима-паши, стал процветающим местом, которое известно по всему Халифату. Он находился в пределах дар аль-Догру — территории Танзимата. И несмотря на большое количество храмовых построек, прилежно им следовал.

Он само совершенство, певчая пташка, сдерживаемая в клетке.

За пределами панорамного иллюминатора открылся роскошный вид на зелёные, цветущие равнины, раскинувшиеся по всей поверхности планеты. Это был настоящий Рай, который заставлял проникнуться собой и позволить этому зрелищу попасть в самые потаённые уголки измученной от долгих перелётов души.

Эти пейзажи были ярким контрастом в сравнении с унылой пустотой космоса или странными краями Альфарагу во время сверхпрыжков.

— Опасной дорогой идём, не иначе. — Мустафа вздохнул, услышав ответ на вопрос темнокожей слуги. — Вы уверены, что у нас всё получится?

— Уж лучше, чем пол лбами в молитвах ломать. — Резко высказалась Эрбия, отшвырнув особенно крепкий орешек.

— Да даже если не получится, место-то всё равно красивое. — Эсмеральда мило улыбнулась, продолжая свои попытки задобрить нервную госпожу.

Корабль пролетал над бесконечными полями, где выращивают гусениц-шелкопрядов. Давным-давно изобрели способ размножать их в искусственных, лабораторных условиях, однако люди Бурсы ценят свои традиции и продолжают растить этих насекомых в диких условиях. Сам шехзаде-секбанбашиФюльгюрим настоял на этом и всячески покровительствует производству родного мира.

По слухам, он и его администрация добились особенных торговых льгот, следуя так называемой политике «протекционизма». Сия мера породила определённого рода неприятные слухи внутри Халифата, ибо само по себе слово означало что-то вроде «поддержка отечественного производителя». Но никто не понимал, зачем же тогда, будучи соотечественниками, давить друг друга.

Империя — это колосс на глиняных ногах, сотворённый неумелым гончаром. Он обжёг вас. Но сделал это сверх меры, чуть не обратив в угольки.

Мысли в голове Эрбии не прекращали вещать собственное мнение, которое порой шло вразрез с тем, что думала сама женщина. Отчего-то здесь, на борту судна Валиде-султан, они стали особенно сильнее. Благо, что урчание милого Акбарса было сильнее. А девушка невольно наполнялась вибрацией от мощного гласа преданного кота.

Фермеры в широкополых белых шляпах бродят вдоль рассады, где по зелёным листьям ползёт целая прорва белёсых гусениц.

Их откармливают, дабы они набрались сил для сотворения своего знаменитого шёлкового кокона, в котором будут спать и дожидаться момента, когда жизнь призовёт их к новой ипостаси в лице невероятных по своей красоте бабочек.

Когда-то и Бурса была слабой личинкой, которая превратилась в удивительную бабочку — акт священного перерождения.

За пределами городских стен и внутри посёлков, деревень и сёл располагались любопытные фабрики по производству шёлка. Они находились внутри военных крепостей, которые были созданы со знанием военного дела.

— Человек готов убивать даже за дерьмо гусеницы. — Эрбия грубо хмыкнула и вздохнула.

— За красоту не грех и убить. — Прокомментировала Эсмеральда.

— Неужели?

— Как минимум, госпожа, за красоту Аммана и зелёных полей чужих вам миров вы и собираетесь сделать что-то похожее. — Метко подметила темнокожая слуга, убрав тарелку с орешками. — Поешьте лучше фрукты, милая госпожа.

— Хочу орехи. — Капризно заявила невестка сераскира.

— Не будьте ребёночком и последуйте совету подружки.

Мулла чувствовал на протяжении всего полёта, как напряжена Эрбия. Она пребывала в мучительных, бесплотных раздумьях, которые не рождали ничего, кроме страданий. Ему были знакомы эти моменты, которые Эрбия сейчас с трудом переживала — о таком писали в книгах, посвящённых жизни Падишаха-Султана, которого видели пророком и нарекали его мессией.

Однако, ни одна из этих священных книг, написанных умудрёнными монахами, что были большими мастерами словесности, логики и философии не сумела предсказать очевидную банальщину — когда-нибудь Падишах-Султан доберётся и до них.

— Когда-то я был знаком с дервишем из этих мест. Вам рассказать историю этого места, госпожа? — Любезно предложил Мустафа, взяв с тарелки яблочко.

Затем священник взял нож и начал срезать кожуру с яблока.

— Давай. — Эрбия-хатун кивнула, чтобы заглушить буйные мысли в голове приятным голосом старика.

— Когда-то давно Бурса страдала от недостатка воды — здесь её было мало. Настолько, что ни одного зелёного росточка не было. Сплошь какие-то уродливые кустарнички.

— Как на Аммане?

— На Аммане всё хуже. — Мустафа улыбнулся, мельком взглянув на госпожу. — И те малые крупицы воды, что были на планете, контролировались небольшими князьями, строивших вокруг этих резервуаров свои государства.

И здесь были тираны, узурпировавшие воду.

— Но однажды к жителям Бурсы из пустошей вырвался Фюльгюрим-паша. Откуда-то он знал способ, как вернуть воду на Бурсу. — Мустафа наклонился в сторону Эрбии и особенно на неё взглянул. — А после явления такого чуда встал на трибуну в Пурсе и толкнул замечательную речь о том, что неправильно изымать воду, ибо это должно быть общественным достоянием. Воды должно быть столько, сколько люди могут себе позволить.

Эрбия дурой не была и понимала, на что намекает священник и к чему он клонит. Женщина рефлекторно потянулась к лицу, чтобы снять с себя платок никаба, но вспомнила, что давно уже его не носит.

Ты избавилась от намордника, глушившего твой голос — каждый услышит твою мысль.

— И ты собираешься верить в эту чушь?.. Ох, когда же вы все успокоитесь?

— Ну а как так не верить в чудо? — Мустафа закончить снимать кожуру с яблока и протянул плод госпоже. — Вы делаете безумные, эпохальные вещи, о которых потомки будут говорить с придыханием. Вы самая настоящая махди в их глазах — ранее сокрытая, но к ним по итогу пришедшая.

Махди.

— Если истинный этот пророк скрывается, то как мы можем с уверенностью сказать, что именно этот конкретный человек и есть тот самый махди?

— Он принесёт спасение. Так написано.

— Ваши книги не сумели предсказать резню на Иконии. Хватит уже меня обожествлять.

Эрбия выхватила яблоко из морщинистой руки и со всего размаха швырнула об стену, погубив фрукт — он разбился на сотни частей, а от него на вертикальной поверхности осталось лишь пятно. Следом девушка скинула с себя руки Эсмеральды и подошла к панорамному иллюминатору, сквозь которое смотрела на приближающийся к ним белокаменный город с большим количеством пурпура — любимый цвет Фюльгюрима-паши.

Но пурпурного в различных тонах здесь было так много, что он медленно превращался из экзотичного, роскошного цвета в концентрацию самых ядовитых, мерзких и низких пороков, порождённых горделивым тщеславием.

Говорят, что конь — это отражение всадника. Столица — это отражение правителя. И если приглядеться, то можно заметить сокрытые детали.

— Или начать страдать от так называемого в народе «синдрома поиска глубинного смысла».

Опрятно одетые жители, все красивые, как на подбор, вылезали из глубин бытовой жизни и обращали внимание на небо, по которому плыл имперский корабль Валиде-султан. Художники, поэты и учёные вылезали из своих студий и восхищались невиданным зрелищем. Людские потоки стекались к космопорту, где сейчас будут принимать августейшую персону.

Вспомни о том, как дрожал песок, когда сокрытая в дюнах змея была готова вырваться вперёд и напасть — сколько жизней ты спасла.

— Действительно.

Фюльгюрим-паша уже стоял там, готовый встречать любимую мать. И подле него находилась Фатима-хасеки, одетая где-то на грани между смелой модницей и развратной путаной. Они находились в окружении фиолетово-золотых янычар третьего, гордого оджака — Сынов Падишаха. Каждый из них был идеален настолько, что лишь им единственным даровали честь носить на груди двуглавого орла Девлет-и Алийе.

Гениальные. Красивые. Лучше. Но не лучше самого Фюльгюрима. И он сам был не лучше Падишаха-Султана, которого считал эталоном для собственной жизни.

В этом великолепный шехзаде очень походил на умму, которая до сих пор находится в плену идеи о волшебном чудотворце-спасителе. Он всегда приходит на зов мольбы, на ауру нужды. Но никогда по собственной воле.

Таких, как ты, называли Хаят-Куш — Убийцы Змей. Ибо ты была такая единственная, редкий экземпляр, кто видел танец дрожащих песчинок и мог нанести упреждающий удар копьём.

— Но так меня вынудила жизнь. Я никогда не хотела этим заниматься. Так возможно ли спасение без своей воли?

С самих младых ногтей ты приносила мир на эту бренную землю. Такой судьбой тебя удостоила сама жизнь. Ты всё равно делала свой личный выбор в пользу добра и убивала коварную змею.

— На территорию которой мы заходили, и она обороняла себя. Или свою кладку яиц. Неужели человек настолько важен, что мы можем попирать других существ?..

В этом есть Абсолют. Нет ничего важнее себя. Этому следуют пауки, мыши и змеи. И человек. Вот он Абсолют, отвергнутый Падишахом, что возвёл себя и собственное величие.

Эрбия-хатун хорошенько призадумалась, а корабль начал заходить на посадку. Дверь позади открылась, и послышался голос камергера.

— Валиде-султан вызывает вас к себе. Мы прибыли в Пурсу — столицу Бурсы.

Команда госпожи переглянулась между собой, а после взглянула и на саму Эрбию.

***

Рампа величественного космического корабля мучительно-медленно отворялась, повинуясь протоколу имперского церемониала — всё престало делать медленно, неспеша и со всей помпезностью. И в этой помпезности Фюльгюрим был самым лучшим.

Вместо обычных музыкантов в ансамбле присутствовали янычары третьего оджака. Они до совершенства освоили свои музыкальные инструменты и исполняли гимн Халифата ничуть не хуже столичного оркестра.

Когда рампа коснулась поверхности земли, из толпы вышли юные мальчики, которые разбрасывали повсюду приятные, ароматные лиловые листья. Одетые, словно ангелочки, в одни лишь белые обноски, они бегали мимо кортежа августейшей жены Падишаха.

Один из таких мальчиков врезался в Эрбию и упал, приземлившись на свою собственную задницу. Спохватившись, девушка присела на корточки и помогла мальчугану подняться на ноги, чем остановила торжественное шествие. Хюррем-султан не стала ругать свою протеже, напротив, терпеливо дождалась, пока та оттряхнёт неуклюжего юнца, вручит ему корзинку с лепестками и отправит обратно к товарищам.

— Боюсь, этот малыш сегодня получит порку. — Неутешительно предположила госпожа.

Она шла босиком по тщательно вымытым белым камням, позволяя им наслаждаться прикосновениями ступней великолепной женщины. За этим со стороны с замершим сердцем наблюдали янычары, которые были готовы, или уже, стать рабами этого наслаждения — лицезреть подобную красоту, что снизошла на их мир.

Когда Эрбия поймала себя на том, что тоже начинает засматриваться на ступни госпожи, она покачала головой. Одному Мустафе было всё равно среди всех мужчин. Священник читал молитвы и просил неизвестное, утраченное им божество, дабы тот ниспослал благословение не только им, но и всем вокруг него.

— Госпожа, когда вы говорили о том, что мы, женщины, — Эрбия коснулась своей груди, — слабые, немощные и никчёмные, что вы имели ввиду?

— Я задела твою женскую гордость, моя славная помощница? — Галантным тоном поинтересовалась повелительница, сохраняя императорский стан.

Если бы она была деревом, то Эрбия была бы росточком в тени этого древа — именно так девушка себя и чувствовала, искренне восхищаясь этой сильной женщиной, что без единого взмаха кулака способна обрушить мужчину на колени и обратить в своего раба.

Но Эрбия старалась сохранять трезвость своего рассудка и делала это вполне успешно. Это не оставалось вне поле зрения повелительницы. И она улыбалась, будто мать, довольная своей дочкой.

Мать и дочка — хранительницы семейного очага.

Эрбия тряхнула головой, прогоняя очень глупую мысль, пробившую её на милые румяны.

— Ты часто замечаешь мышей? — Вдруг поинтересовалась госпожа.

— Нет.

— Извини, что задала некорректный вопрос. — Хюррем мило посмеялась, прикрыв рот пальцами. — В детстве ты часто видела мышей?

— Не особо.

— Они слабые и не могут постоять за себя. Они немощные и их не боятся. Они никчёмные и их никогда не воспринимают всерьёз. Совсем, как нас.

— Вы продолжаете оскорблять мою женскую гордость, госпожа. — В шутливой манере высказалась Эрбия.

— Прости, дорогая. Но при этом мыши умудряются добывать пропитание для своего потомства, дабы кормить их своим молоком. Они скрытные. Маленькие. И порой забираются туда, где мы их увидеть не ожидаем. Вот так!

Эрбия, оценив аналогию и её расшифровку, покивала, отыскав в ней свою особенную мудрость.

— Женщина обладает силой построить империю и её же разрушить.

— Как именно, госпожа?

— Сотня способов. — Пространно ответила Хюррем, продолжая сохранять ровный, церемониальный шаг. — Ты и без меня должна знать, как одно наше слово может сломать хрупкое мужское эго. Или как наше дозволение может обрадовать мужчину и заставить его свернуть горы ради тебя.

— Только, если он подчинён.

— В этом и секрет.

Эрбия посмотрела в сторону, призадумавшись над словами повелительницы.

— И, как я погляжу, ты была доброй всегда?

— Что вы имеете в виду?

— Ты спасала мышей из лап пауков. И теперь помогаешь сбившимся с ног мальчикам.

Кортеж дошёл до хозяев этой планеты и всего эялета — Фюльгюрима-паши и его жены Фатимы-хасеки. Хюррем-султан, не скрывая своих чувств, с гордостью взглянула на своего сына — третьего из всех восемнадцати. Беловолосый Анка Кусу преклонился перед дражайшей матерю. А вслед за ним на одно колено упали и остальные.

— Для доброго сердца не существует никаких границ, Эрбия-хатун. — Хюррем подытожила их беседу, с улыбкой на устах оглядывая космопорт.

Для доброго сердца не существует никаких границ.

— А это наш сад. За ним очень внимательно ухаживают жёны самых влиятельных янычаров, составляющих личную гвардию — бёлюк.

Голос Фатимы-хасеки был очень мелодичным и приятным на слух. Но её откровенный наряд резал глаз непривычной Эрбие. Как и остальные женщины. При дворе Фюльгюрима женской красоты не стеснялись, наоборот, ею восторгались и выставляли на показ.

Девушки здесь ходили, кто как хотела — с грудью напоказ, с обнажёнными по самую вершину бёдер ногами. И самые страшные развратницы и вовсе надевали прозрачные, очень тонкие платья.

Настоящее царство свободы — и они её символы, яркие вымпелы, блистающие на тусклом серебре тирании.

Бедный Мустафа всю дорогу ходил, смотря себе под ноги. Благодаря этому, мулла вовремя помогал не оступиться Эрбие-хатун. Им двоим здесь было очень некомфортно. Местные, фривольные нравы коробили их собственное чувство порядочности. И если Мустафу можно было понять, так как он был закоренелым стариком так называемой «старой гвардии», то Эрбия ощущала себя здесь так, будто находилась на пограничье.

Она пришла сюда в рамках священной миссии по борьбе с тираном за свободу. И эту свободу она увидела — обнажённую, скрытую под прозрачным пурпуром, яркую и развратную.

И её это отвращало и заставляло поднимать внутри себя особенные вопросы.

Одной лишь Эсмеральде всё было ни по чём. Темнокожая девушка искренне восхищалась местными красотами — изысканной архитектурой, услужливыми слугами-мужчинами и тем, как хорошо здесь живётся женщинам. Никто не заставляет их батрачить, никто не заставляет одеваться в многослойное тряпье, и никто не ограничивает их красоту и самовыражение.

Ограничения — это кирпичи для фундамента контроля, будущей твердыни диктатуры.

— Эрбия-хатун, вам нравится экскурсия? — Игриво заурчала Фатима, прильнув поближе к девушке.

— Приблизительно.

— Ха-ха-ха! Ну вы совсем, как Хасан-султан! А что уж про сад скажете, а-а-а?

На изумрудной лужайке свободного передвигались павлины. Они красиво кричали по всю глотку, что некоторые наверняка найдут обаятельным, но не Эрбия. Их поили через блюдца обнажённые красавицы, у которых из одежды были только металлические украшения. По траве они ходили босиком — она была на ощупь, как коврик.

Затем Эрбия увидела спокойно пьющих из пруда львов. Белых. С чёрным пятнами. Женщина, испугавшись, оступилась. Но её поймала Фатима и крепко обняла сзади, прижавшись всем телом.

— Л-л-лев... Ох!

Акбарс вырвался вперёд и грозно рыкнул на животное. Оно, впрочем, никак не отреагировало, продолжив лакать воду. Приглядевшись, Эрбия заметила, что это было самое настоящее вино — запах только замаскировали, чтобы сильно не било по носу.

— Как это в-возможно? Чтобы л-лев и лакал вино?..

— Моему мужу всегда нравились львы. И всегда нравилось вино. Львы ему кажутся образчиком мужества, статности и важности. — Фатима-хасеки рассказывала, массируя плечи своей гостьи. — А вино так — хорошее развлечение. Он решил эти два своих увлечения совместить.

— Отвратительно. — Решительно высказался Мустафа, поравнявшись с женщинами. — Это нарушение всех законов, установленных в природе.

— Природа бывает разной, господин. — Фатима возразила с уважением.

Но то уважение было лживым. Несмотря на наличие большого количества мечетей и других построек культа Аль-Ахада на планете Бурса, духовенство здесь не привечают. От разрушения этих построек Фюльгюрим-паша отказался потому, что до принятия Иконийского хатт-и шерифа он проектировал эти здания.

Зачем ломать самолично воздвигнутую красоту?

— На одних планетах мой муж повидал летающих осьминогов. Где-то он видел разумный океан, который, как он понял, мог разговаривать. — Фатима продолжала рассказывать, не отлипая от плеч Эрбии. — Не бойтесь, эту ужасную тварь-мушрика уничтожили. — Тут же заверила хасеки. — Но в любом случае, природа разнообразна.

— Но то был замысел...

Фатима расплылась в ироничной улыбке, когда как Мустафа начал плавиться. А потом и вовсе отвернулся в сторону.

— В любом случае, если у вас есть возможность что-то подправить, дабы привести к совершенству, то почему бы и нет?

— Странные у вас понятия о совершенстве, Фатима-хасеки. — Неуверенно высказалась Эрбия, продолжая рассматривать белого льва, лакающего вино.

— Если в мире и есть абсолютная истина, то это точно чувство красоты и эстетики, моя дорогая.

— Вы готовы ответить за свои слова?

— Разумеется! Пройдёмте!

Группа проследовала вслед за Фатимой-хасеки. Акбарс только напоследок кинул взгляд на льва, полный непонимания. И презрения. Это существо казалось ему осквернённым, мягкотелым и достойным ничего, кроме настоящей ненависти.

Созидательная сила разумного существа, встроенного в мир и в нём живущего.

Не воля сумеречного бога и тем более тирана, узурпировавшего воду.

Они очутились в коридоре, где были свои экспонаты, чтобы поглазеть. И учитывая послужной список третьего оджака, следовало ожидать, что список трофеев и диковинок будет огромным. Но вопреки этому знанию присутствующие удивились.

Чучела мушриков, сделанные из их убиенных тел. Их оружие было превращено рукой неизвестного мастера в замысловатый арт-объект, понять смысл которого можно либо при помощи знаменитых, харамных «сто грамм» или будучи выпускником специальной академии.

Это выглядело красиво. И в то же время достаточно жутковато.

А пока компания замедлила шаг, дабы поддастся харамному желанию поглазеть на чучела мушриков и предметы их культуры, Фатима-хасеки отошла к столпившимся неподалёку служанкам.

Нравы здесь царили фривольные — они обменялись дружескими поцелуями. И находились так близко друг к другу, что их можно было обвинить в практике незаконных, порочных связей. Эрбие это было противно. Она сама относилась к своим подданным, как к людям, однако всё равно выстраивала разумные границы.

Этому её ещё научил Амман — родные пески и жгучая нужда.

Человек человеку равен и равным быть должен — уничтожить иерархию, загоняющую человека в рамки.

Эрбия взглянула на любимую Эсмеральду — самую верную служанку из её окружения. Она доверяет трём душам — Хасану-султану, милому Акбарсу и этой темнокожей женщине. Эсмеральда, в свою очередь, знает хозяйку, как все свои двадцать пальчиков. Они всегда проводили много времени вместе ещё тогда и делились сплетнями.

Когда Эрбия болела, Эсмеральда спала рядом. Когда Эсмеральде было грустно, Эрбия прибегала ей на помощь. Они были не разлей вода. И даже так между ними существовали ограничения — хозяйка и слуга.

Ограничения — это кирпичи для фундамента контроля, будущей твердыни диктатуры.

Всю свою жизнь любимая Эсмеральда пробудет в статусе слуги. Рабыни, если бы Эрбия не была склонна сглаживать углы, как подобает любой достойной женщине. Под весом навалившегося стыда, хазнедар взглянула на свои ступни.

Сними оковы. Награди близкую свою. Начни уничтожение диктатуры с ваших оков, накинутых вам чужими людьми.

Эрбия вновь посмотрела на темнокожую девушку со смоляными волосами и изумрудными глазами.

Ты её любишь. Ты её ценишь. Награди её и сломай оковы.

Эрбия взглянула на хазратаМустафу, который гладил Акбарса по голове и щеке.

Покорный раб. Верный янычар старых порядков. Он не понимает.

— Это нарушение всех законов, установленных в природе. — Голос муллы прозвучал в голове.

Где же наш абсолют?

Эрбия потянула свою белую ладонь в сторону тёмной, гладкой кожи.

Кто определяет нашу жизнь?

Глаза Эрбии насытились огромной теплотой и лаской.

И ежели это делает сам человек, то не слишком ли это опрометчиво — полагаться на волю хрупкого существа, которое даже не может найти любимейший цветочек в собственном саду?

Пальцы Эрбии обхватили ладонь Эсмеральды и легонько дёрнули вниз, привлекая внимание увлёкшейся служанки.

— Госпожа?

— Что-то мы тут все застоялись. — Хазнедар весело похихикала. — Пойдёмте уже.

— А, да, госпожа!

— Тем более, есть опасность, что Фатима-хасеки заболтается со своими подружками...

Эрбия-хатун воспротивилась своему харамному соблазну. Ей были противны собственные мысли, которые, тем не менее, порой подсказывают мудрые мысли. Дворец Пурсы был местом большого разврата и с лёгкостью мог сбить с истинного пути и увлечь навсегда в собственные объятия.

Путь Махди — это пусть Стойкости.

Эрбия позвала Фатиму-хасеки, и та, подарив прощальные поцелуи своим рыбыням, вернулась к группе.

Зиндик — это гордое звание вольнодумца, но даже у вольных дум есть пределы.

Фатима-хасеки привела гостей в ткацкую мастерскую при дворе. Уши огласил равномерный, громкий стук ручных, деревянных станков, за которыми трудились сплошь красотки и красавцы — отборные по внешности, по мастерству и мировоззрению. Фюльгюрим-паша во всём стремился к совершенству и идеалу.

— Чувство красоты и чувство эстетики — это, воистину, единственная абсолютная истина, которая существует в этом мире, дамы и господа. В каждом из нас есть это чувство, которое говорит нам, что есть красивое, а что... Ну, не есть красивое, ха-ха-ха! — Фатима потянулась ладонью к Акбарсу.

— Р-р-р! — Ирбис неприветливо рыкнул, прогоняя женщину.

Часть рабочих занималась тем, что в специальных казанах запаривали привезённые с имперской фермой коконы шелкопрядов. Делали они это с особенной любовью, наслаждаясь каждым мгновением своего процесса. Рабочие брали в руки большую россыпь белёсых, шелковистых коконов, после чего сбрасывали в казаны.

— Благодаря этому универсальному, главенствующему чувству, мы ориентируемся в нашей жизни. Да даже мушрики пайрики не лишены этого! И, я вас уверяю, я видела в природе Бурсы животных, которые сами занимаются творчеством! Вот уж удивление, ага?

К уже готовым, прогретым в горячей воде коконам, где размягчился природный клей, подошли другие работники. Под руководством мастерицы, они начали находить кончики нитей и принялись наматывать их, дабы сформировать один прочную нить.

Фатима-хасеки зашла мастерице за спину и, обняв её, положила подбородок на плечо.

— А вот то, что человек красивым не находит, он изменяет. На своё усмотрение. Как никак, мы единственные разумные существа в этой бренной галактике. Да, конечно, есть ещё мушрики... Но на то они и мушрики! — Женщина отстала от мастерицы, но решила напоследок шлёпнуть её по бедру, чтобы приободрить. — Мы — это венец природы и главное её достоинство. Именно нам на плечи упала миссия обогащать этот мир. И определять его, дабы двигать дальше к совершенству.

— Вы и ваш муж очень зациклены на этом процессе. — Прокомментировала Эрбия, внимательно рассматривавшая весь процесс производства.

— Ну а ради чего ещё жить? — Фатима-хасеки пожала голыми плечами. — Да ведь, Эсмеральда? — Женщина мило взглянула на темнокожую служанку.

— По мне так лучше целыми днями лежать, пить кофе и кушать. — Праздным тоном призналась слуга, тронутая вниманием харизматичной и очаровательной Фатимы.

— Ох, какая ты лентяйка. Впрочем, тут тоже нет пределов для совершенства.

— Смотря, что подразумевать под «совершенством». — Мрачно высказался Мустафа, шедший рядом с Акбарсом. — Прошу вас, Фатима-хасеки, зубы нам не заговаривайте.

— Как вы холодны. — Женщина осуждающе цокнула языком. — Впрочем, я видала и более холодных членов вашего племени.

В следующей комнате находились те работники, что обладали большими навыками в концентрации, ибо их работа прямо того и требовала. Нити натягивают на валы, расчёсывали, чтобы не путались, и вручную завязывали ремизки — сотни ниточек, каждая из которых управляла подъёмом основы при ткачестве.

— Я видела фабрики. Автоматизированные. Там работают евнухи. Но почему здесь не работают такие же создания?

— Эрбия-хатун, ну вы и шутница! — Громко произнесла Фатима, сложив ладони вместе. — Всё дело в том, что у евнуха есть предел развития возможностей. Человек же — это целая кладезь новых навыков...

Ограничения — это кирпичи для фундамента контроля, будущей твердыни диктатуры.

Люди работали за станками. Мышцы их лица замерли, будто умерли навсегда, но таков был побочный эффект повышенной концентрации. Они выглядели, как евнухи, ибо их движения были оточены до самых безумных высот. Но внутри себя они были живыми.

— Простите, Фатима-хасеки, но ваших рабочих вы третируете точно так же, как мы евнухов. Отличие в том, что над их мозгами не работали мухендисы.

— Фу, Эрбия-хатун, не упоминайте тут этих железных людей. — Фатима скривила нос. — От них воняет маслом и прочими железячками. Но что касается вашего вопроса, евнухом не становятся — в него обращают. А эти девчонки и мальчишки здесь сами.

Евнухом не становятся — в него обращают.

Группа вышла из мастерской и достигла открытой местности под приятным, тёплым солнышком, где занимались покраской шёлковой ткани и её дальнейшей сушкой. Поскольку во главу угла ставили аутентичность, использовали натуральные красители природного происхождение, найденные в Бурсе или на других мирах.

— Человек живёт ради красоты. А основу для красоты создаёт свобода. Невозможно создавать красоту без свободы, уж вы мне поверьте! В старые времена, когда здесь не было воды, о-о-о, как же тут было тяжело. Ничего толком и не создать!

Между делом, Фатима-хасеки отправила поцелуй мимо проходящей подружке, которая шла с корзинкой свежих фруктов. Она взяла себе яблочко и откусила от него небольшой кусок.

— Без свободы человек не более, чем животное. Животное жалкое и максимально униженное.

Совсем, как обезглавленные мученики сгоревшего Икония.

— Умные речи. Только, кажется, вы нам чего-то не договариваете. — Произнёс Мустафа, не выпуская рук из шерсти Акбарса.

— И что же, господин? — Голос обаятельной Фатимы сделался очень холодным.

— Один из главных принципов законотворчества, унаследованный ещё с древних времён, гласит — «свобода человека кончается там, где начинается свобода другого человека».

— Вы мулла, а не факих. — Высокомерно подметила Фатима, обозначив, что просто так её не одурачить.

— Воистину, мне далеко до гениальных муджтахидов. — Мустафа ответил с милой улыбкой на устах. — Но вы и так согласитесь со мной, если я вдруг приведу вам один пример.

— Какой?

Мулла потрепал Акбарса по голове, а после вышел вперёд перед женщинами. Мужчина кашлянул в кулак и оглянулся вокруг — на открытой площадке для сушки шёлка царила своя особенная атмосфера. Запах краски то и дело накатывал на них волнами, в зависимости от желания праздно гуляющего здесь ветра.

— Каждый свободен в своём желании сытно пообедать, ибо таково желание организма. Верно, Фатима-хасеки?

— Естественно. Я каждый вечер заканчиваю уткой и вином. — Женщина прыснула в пальцы. — Ох, простите. Увлеклась.

Мулла неожиданно отобрал у жены секбанбаши яблоко. А когда та, возмутившись, потянулась рукой за ним, мужчина ударил по ладони. Эсмеральда тут же подхватила за подмышки обомлевшую от ужаса Эрбию. Акбарс, казалось, улыбнулся краем своего большого, зубастого и клыкастого рта.

А рабочие на большом поле замерли, сосредоточив внимание глаз на том, как мулла ударил по руке жену Фюльгюрима-паши.

— Да что вы себе позволяете!? — Лицо красавицы скривилось в гневной гримасе.

— Это моя свобода. Моё право.

— Нет!

— Вот! — Мулла, щёлкнув пальцами, откусил кусок и вернул яблоко владелице.

Фатима тут же выбросила еду, брезгливо оттряхнув ладонь.

— Везде нужны ограничения. Иначе мы скатимся в анархию, когда опальный мулла начнёт бить благочестивую госпожу.

— Вы говорите о каком-то... Безумии! Я не это имела вви...

— Тогда вы забыли, Фатима-хасеки, что весь мир построен на ограничениях, противовесах и лишь небольших дозволениях! — Мустафа смело перебил женщину, наклонившись к ней. — Отсутствие ограничений — это такой уже ужас, как и слишком тугие кандалы на запястьях.

— Бред. — Женщина подалась назад и скрестила руки на полуобнажённой груди. — Человек сам может со всем разобраться. И необязательно скатываться в разнузданную анархию, вами только что описанную! Человек сам может проконт... Тро... Лировать... — Голос Фатимы быстро увял, слово за словом.

А Мустафа улыбался во всю ширь. Он насмехался над глупостью и ограниченностью этой женщины. Ему отчасти было приятно, что он сам нарушал установленные границы — любимые жёны секбанбаши неприкосновенны.

— Да и ваши ткани...

Мулла взял с полки свёрток и пробежался по нему глазами — цвет был кислотно-яркий, отвратительный и не естественный. Он был противен его собственному чувству красоты.

— Слишком некрасивые. На мой взгляд. Красота — это субъективно во многих вещах. Но контроль и необходимость в ограничениях — это естественная мудрость. Настоящий абсолют. Иначе, — Мустафа, осмелев, громко усмехнулся, — Эрбия-хатун может претендовать на сердце Фюльгюрима-паши. И всех остальных шехзаде.

От наглости муллы у Фатимы-хасеки перехватило дыхание. Женщина громко выдохнула и засобиралась отдать приказ о казни, но в последний момент осеклась — он под протекцией Валиде-султан. И что самое плохое, мужчина это понимал и вовсю этим пользовался.

— Ограничения — это кирпичи для фундамента Девлет-и Алийе — нашего священного, порядочного государства и общества, Фатима-хасеки...

Проходившая мимо девушка с банками красками случайно выронила одну из них на Эсмеральду, окрасив её красивую, тёмную кожу в яркий ультрамарин. Фатима взглянула на пострадавшую и вздохнула.

— Пройдёмте, мне нужно отмыть вашу слу...

— Эрбия-хатун! — Воскликнул громкий бас.

Все присутствующие, за исключением Фатимы-хасеки, упали на колени перед представителем бёлюка — гвардейцем секбанбаши. Это был двухметровый гигант, заключённый в изысканные, фиолетовые доспехи с сияющим двуглавым орлом Халифата на своей груди.

— Вас вызывает Валиде-султан. Пройдёмте со мной.

Эрбия хотела прихватить с собой Эсмеральду, однако девушку уже перехватила Фатима.

— Идите, Эрбия-хатун. Вашей слуге необходимо отмыться, и я сделаю это самостоятельно. Идите...

***

Тронный зал Аль-Байт аль-Урджувани — Пурпурного Дома — уже не смог сотрясти разум и сердце своим изыском и лоском. Эрбия знала, что если есть очень много шоколада, то он приестся и набьёт оскомину. Семейная чета, правящая Бурсой, слишком сильно пихала в глаза напускную роскошь и идеал, настолько, что это совсем не впечатляло.

Даже бесстрашные янычары, выстроившиеся в ряд вдоль длинных стен, казались «потешным полком» в пурпурных доспехах с парадными орлами Халифата на грудях. Эрбия наслышана и от Мустафы, и от Хасана, как славны эти воины и их компании.

Однако их напускное желание к саморазвитию и самосовершенствованию наталкивало женщину на болезненные мысли.

Словно попугайчики в клетях с златым ярмом и ложной идее о могуществе и превосходстве.

— Была у меня одна такая служанка. — Прошептала себе под нос Эрбия, следуя за стражем бёлюка. — Выслужиться хотела. Да так хотела, что по итогу возьми, да и сдохни... Вымоталась.

Падишаху нужны идеальные евнухи, а не идеальные люди — разница есть, и она настолько существенна, как между бассейном и прудом.

Впереди, напротив трона, беседовали Хюррем-султан и Фюльгюрим-паша. Мужчина посадил на трон свою любимую мать, а сам ходил вперёд-назад, время от времени поглядывая на женщину. Говорили они тихо, вполголоса. Благодаря большим расстояниям в дворце услышать, о чём они говорили, было непросто. На дистанции их голоса превращались в непонятный гул.

Гвардеец остановился за десяток метров от трона, а после остановил Акбарса и Мустафу.

— Госпожа звала лишь Эрбию-хатун. Идите.

Девушка, оставив друзей, направилась вперёд. Гул от двух беседующих людей начал превращаться в более осмысленные звуки.

— Матушка, то, о чём вы говорите... В это трудно поверить.

— И всё же я настаиваю на твоём понимании, сын мой. Дела наши скверны.

— Быть может, вам показалось?

— Никак нет. Мой глаз никогда не ошибается. Иначе бы я никогда не узнала, какой у меня красивый сын.

Фюльгюрим-паша медленно обернулся к Эрбие. Видеть вблизи этого человека было не тем же самым, что и видеть его издалека. Вблизи Фюльгюрим обладал каким-то особенным очарованием и харизмой, которое с лёгкостью покоряло человеческое сердце. Женщины в нём видели живое изваяние, прославляющее красоту. А мужчины чувствовали ауру прирождённого лидера, ибо лучший из лучших должен править всеми и вести их к звёздам.

Лучший их лучших.

В его лице угадывались черты Хюррем — острые скулы, белая кожа. Только волосы, в отличии от матери, были белыми. За ними шехзаде следил тщательно — блистающие, мягенькие и хорошо расчёсанные.

— А вы, я так понимаю, невестка моего брата? — На лице Фюльгюрима возникла обаятельная улыбка.

— Вы правы, господин. — Ответила растаявшая Эрбия.

— Вы очень милая и красивая женщина. Однако... Почему вы сняли маску со своего никаба?

— Я решила так сделать.

— И даже с мужем не посоветовались? — Улыбка шехзаде стала ещё шире, а голова наклонилась вбок.

— Не сочтите за дерзость, но женщина вправе, и сама распоряжаться своим телом. Что спрячу — решу сама. А вот насчёт намордника...

Фюльгюрим перебил Эрбию громким, заливистым смехом. Успокоившись, секбанбаши поклонился, принеся элегантное извинение маленькой женщине.

— Как вы ловко, однако, назвали эту маску. Вы очень похожи на Хасана. Уверен, он бы что-то похожее сказал.

— Простите меня ещё раз, Фюльгюрим-паша, но мы сюда прибыли не для великосветских бесед.

— Конечно-конечно.

Шехзаде галантно отодвинул стул от стола неподалёку для Эрбии, а после, когда та села, вернулся на место и вернулся к ходьбе вперёд-назад. Фюльгюрим искренно оттягивал время, чтобы собраться с мыслями и дать взвешенный, идеальный ответ. Его, впрочем, никто не торопил. И Эрбия, и Хюррем относились с пониманием к этой тяжёлой теме.

Фитна против Отца.

— Тайная постройка в глубинах Топкапы, действительно, может натолкнуть на очень, ц, каверзные и неприятные мысли. — Фюльгюрим размышлял вслух, делая ровные, выверенные шаги. — Однако вы никогда не задумывались, что источником этих мыслей может быть ваша собственная паранойя? Которая, в свою очередь, порождена недостатком имеющейся информации?..

— Сын мой, — Хюррем положила руку на сердце, — я видела всё. Портал, построенный по чертежам мушриков-пайриков. Тайные собрания твоего отца вместе с мюнеджимами и Мухаммадом аль-Сиджиллем. Твой отец мне не рассказывал об этом.

Фюльгюрим остановился напротив подноса с грушами. Он взял фрукт и начал его рассматривать, медленно прокручивая в ладони.

— У каждого есть тайны, у каждого есть на них право. У этого фрукта тоже есть тайна — не вырастет ли из этого семечка плодовое деревце... — Шехзаде взглянул на любимую мать. — И у отца тоже есть тайны.

Анка кусу подкинул фрукт матери, который она с лёгкостью поймала силой мысли и подтянула к себе. Золотистая груша замерла прямо перед её бледно-зелёными глазами.

— В первую очередь мы для него военачальники. А вы его супруга.

— Супруга? — Вопросила Эрбия, не учуявшая особой разницы.

— Это слово с официальной коннотацией, лишённое теплоты слова «жена».

— Что ж тогда это за правитель такой, у которого есть тайны не то, что от плебса — плебс на то и плебс. Но и от своих есть тайны? — Задалась разумным вопросом Хюррем, отодвинув рукой левитирующую грушу.

Фюльгюрим не нашёл, что ответить своей матери. Он отодвинул поднос и присел на стол, благо, тот был сделан из крепких материалов, способных выдержать вес трёхметрового мужчины в латных, парадных доспехах.

— Быть может, незнание — это к лучшему. Ибо человек часто искушается знанием. Например, моя Фатима знает о существовании таких ярких красок, что способы ослепить. И я каждый раз ей запрещаю пытаться даже малейший флакончик добыть, матушка. Вестимо, что и наш отец и ваш муж исходит из таких же соображений.

— Фюльгюрим, но ты так делаешь, чтобы защитить зрение любимой Фатимы. А... Твой отец?..

Шехзаде промолчал. И нахмурился.

— Фюльгюрим-паша, вспомните, пожалуйста, резню на Иконии. — Эрбия вступила в беседу, сложив ладони вместе. — Когда мы туда прилетели, мы даже не думали о том, что всё было решено заранее. И что это всё был спектакль.

— О чём это вы, Эрбия-хатун?.. — Феникс наклонил голову вбок.

— Как можно решить судьбу человека на судилище, не позвав на него самого человека? Муфтиев и дервишей так и не пригласили на Совет Икония. Всё решили без них. А знаете, когда так делают, шехзаде-паша?

— Когда? — Фюльгюрим всё понял и так, но ему требовалось слово.

— Когда всё решили заранее, не спросив нашего мнение. Падишах называл это спасением. Но разве можно назвать это спасением, когда... Да что я тут демагогию развожу! Он приказал убивать граждан Халифата!

— Да уж... Решение... Радикальное. — Фюльгюрим говорил медленно. — Я бы на его месте поговорил со всеми ими. Всё-таки и культ вещь плохая, но и убивать попусту тоже занятие... Неприятное. Для благородных лиц.

Троица погрузилась в тяжёлое молчание. Женщины ждали, пока мужчина примет окончательное решение, но он сомневался и тянул с размышлениями.

— Вы меня призываете к восстанию — это фитна. — Фюльгюрим заглянул в глаза матери. — Быть муртадом, значит, подписать себе смертный приговор. Я лично убивал муртадов. И знаю, какого это...

— Падишах давит нашу свободу и стремление к совершенству. — Заявила Хюррем, взяв грушу в руку и откусив кусок.

— Но мы же как-то существуем. — Сын с улыбкой подловил свою мать.

И ошибся.

— Внутри заданных диктатором рамок. Он определяет цель совершенства, готовя из нас кукол для собственных, губительных амбиций.

Улыбка с лица Фюльгюрима сползла, как только он осознал, о чём говорит мама. И отвернулся лицом в сторону.

— Мы для него не более, чем цепные псы. Невозможно строить нормальное государство, если он третирует так даже приближённых. — Ногти Хюррем впились в грушу, а плод начал истекать соком, будто кровью. — Бесконечные интриги. Тайны. И беседы с подозрительными личностями. Хочешь, я скажу, что он вёл беседу на Иконии с самим ЗардуштомХирадом

Имя самого знаменитого провидца остроухих огнепоклонников заставило Фюльгюрима дёрнуть головой. Он медленно повернулся к матери, не веря собственным, прекрасным ушам, за которые убрал свои белоснежные локоны.

— Что?

— Падишах за нашими спинами беседовал с пайриками. — Хюррем повторила свои слова, выбрасывая грушу.

— Как это понимать?..

— Заговор. Против нас самих. Видать, у остроухих мушриков есть нечто, что для Падишаха ценнее его семьи и народа.

— А ещё Падишах молчал, когда вы ссорились между собой. Он... Он будто бы позволял вам ругаться, господин. Будто бы всё равно на то, что не мешает ему лично.

Фюльгюрим перенёсся в день слёта на Иконии. Они бранились и ссорились друг с другом, а Падишах-Султан даже не соизволил и пошевелиться, дабы остановить братьев, своих детей, от ненужных ссор.

— Он сжёг Монарсы, дом Лябиба. — Напомнила Хюррем, вцепившись в подлокотники трона. — Он унизил оджакЛьвов Шахады, своих глашатаев...

— Но... Мы же адепты просвещения. Камень должен упасть на голову жреца. Таков путь, мама...

— Но почему из всех средств общения с моими детьми Падишах выбирает лишь насилие!? — Взревела Хюррем гневной львицей.

Она взлетела вверх, возвысившись над всеми присутствующими. Янычары пали ниц на колени, а Фюльгюрим обомлел.

— Почему мы воспринимаем насилие власть имущих, как нечто естественное? — Хюррем грозно оглядела всех вокруг. — Почему мы даже и представить не можем своими жалкими умишками, что всегда есть третий путь? — Женщина взглянула на своего сына. — И плевать, если бы страдал только плебс. Таков удел маленьких людей. Я бы это стерпела. Убивая дракона, ты сам становишься драконом, так писали древние учёные мудрецы... Но, когда ты унижаешь основу своей власти — своих сыновей!? Моих, любимых сыновей!? Это слишком. Это то, что я терпеть не стану!!!

От её мощного крика, насыщенного психической силой, двинулась мебель и задрожал тяжёлый, монументальный трон. Эрбия свалилась на каменный пол, а после поднялась на ноги, потрясённая силой голоса.

— Вы все занимаетесь тем, что совершенствуетесь, но это бессмысленно, покуда я вижу на ваших шеях ярмо рабов! Янычар — это раб, взращенный господином. Мы все рабы. Рабы, которые крушили тиранов, узурпировавших воду...

...тиранов, узурпировавших воду...

— ...дабы самим превратиться в таких тиранов!? Чем мы тогда лучше свергнутых и обращённых в пыль? Лучше сдохнуть, чем принять такую безальтернативную альтернативу, ха-ха-ха! — Хюррем зашлась в злобном смехе, полным искренней боли. — Вы жаждете совершенствования. Ибо это ваш смысл. Но вам никогда не позволят прыгнуть вашей головы!

Женщина взглянула на замершего сына. А после подлетела к нему и взяла его лицо в свои изящные пальцы.

— Мой любимый Фюльгюрим... Анка кусу, даровавший воду для Бурсы... Мой любимый ребёнок... — Хюррем говорила сквозь горячие слёзы. — Ты для своего отца никогда не будешь больше, чем самое идеальное, превосходное оружие. Меч не любят, даже, если он укрыт позолотой и в него вставили миллион драгоценных камней.

Меч не любят, даже, если он укрыт позолотой и в него вставили миллион драгоценных камней.

— Мама... — Голос Фюльгюрима дрогнул, в нём пробился жалобный фальцет. — Но вы же нам сами говорили, что мы ваши мечи... Мечи Халифата. И что мы воины Великого Джихада...

— Это была ложь. И низведение человеческого достоинства единственной империей людей до простого, бездумного инструмента... Прости меня, сын...

— Мама, выступить против Падишаха — это стать муртадом и начать фитну.

— Мой малыш, если ты борешься против тирана — это не фитна, это джихад.

Хюррем поцеловала сына в лоб, а после улетела обратно к трону. И села на него. Фюльгюрим, крепко задумавшись, вытащил из ножен изящный кылычмушриковского происхождения — трофей с мира змеевидных мушриков под названием «лаэранцы». Секбанбаши внимательно смотрел на этот великолепный меч, словно одержимый им.

— Мне было приказано избавиться от этого славного трофея с Лаэрана, но... Я не смог.

— Тебе и не нужно. — Ответила Хюррем. — Падишах нарушил одно из заповедных правил древности — не обижать воинов своих добычей.

— И то верно, мама...

Эрбия смотрела на этот клинок. Он был восхитителен. И даже женский разум, знающий о красоте натур исключительно платьев, туфель и духов, всё равно мог высказаться о том, как прекрасен этот меч. Его чудесные изгибы. Блистающий метал. Скрытая история.

Чувство красоты — это абсолютная истина, как говорила Фатима.

И за эту абсолютную истины мы объявим наш джихад Падишаху.

Великая Фитна.

И всё же что-то отвращало Эрбию в этом клинке. Он казался излишним. Развращающим и соблазняющим любую душу. Эрбия не могла ответить точно, что её отвращало, но ей точно это не нравилось.

Как не нравилось и продолжающееся сомнение Фюльгюрима-паши. Хюррем прочитала проникновенную, трогательную речь, заявив во всеуслышание, что она собирается предать Падишаха. Она объявила себя муртадом и призвала к джихаду.

Великая Фитна.

И даже так Фюльгюрим-паша молчал и ничего не делал. Он не обезглавил мать. Не арестовал её. Не дал клятву верности. Не присоединился к ним.

Фюльгюрим-паша продолжал стоять на месте и смотреть исключительно на лаэранский кылыч, словно он проводил последнюю беседу со своим любимым мечом перед тем, как сказать своё решающее слово.

Словно окончательно утрачивая последние остатки своей самостоятельности в бесконечном омуте сомнений, и надеясь найти ответы не в глубине своего Разума, но в сокрытых металлических глубинах лаэранского клинка.

Эрбия посмотрела в сторону и увидела осуждающий взгляд хазратаМустафы. Старик не одобрял методы, избранные Хюррем и Эрбией и сам бы выступил на дебаты с госпожой. Но при этом ему не были понятны и слишком таинственные мотивы Падишаха.

— Ты с нами, мой любимый Анка кусу?

Фюльгюрим-паша посмотрел на маму проницательным взглядом и поднял свой кылыч вверх, замахнувшись над белой головой...

Санаттаби'ука йа авваль зиндик.