Великолепная Эдалин

Эдалин

Ночные огни сверкают в тон фарам автобусов и трамваев, упорядоченно двигающихся по длинным улицам, словно прокаженные. Длинное красное шелковое платье изорванным подолом трется о землю, Эдалин срывает кольцо. Оно катится вдаль и стучит, и сердце впервые свободно, сердце впервые ожило, но так устало от прошлого, что уже не согласно на что угодно. Кроме одного — сгореть. Испепелится.

Каблуки считают ступеньки — раз, два. Девушка еле дышит, с губ срывается странная улыбка, наполненная болью и одновременно издевкой. Издевкой над чем? Над собой, ведь не смогла — и не выдержала. К чему сейчас эти рассуждения.

Она падает, на ноге остается отвратительная продольная рана. Идти наверх пешком сложно, одного не хочется — помереть от тоски где-то на лестнице, как собака в подворотне. Лифт — блажь, но здесь уже — мера. Эда, Эдалин, очнись… Мысли собираются в один сумбурный комок, она устало жмет на кнопку лифта, к превеликому сожалению, обнаруживая кого-то внутри.

Высокий, статный молодой человек в деловом костюме, напыщенно-важный, наверное. Двери лифта захлопываются с характерным треском, закрывая еле добравшуюся до сюда и обездоленную, но до жути гордую Эдалин с незнакомцем. Она озирается. Больно, но интересно. Под ногами ощущается какая-то тяжесть, а лифт отчего-то стоит, такого раньше не бывало, панель с кнопками прикрывает сумка мужчины. Моя милая Эдалин скорее похожа на подбитого лебедя, потому ей и свойственно гордо молчать и ждать, тем более, чего ждать.

-За игристым зайти не хотите? , — внезапно незнакомец сам решается заговорить с девушкой. Смысла отвечать она не видела, но страсть ко вредным привычкам взяла верх. Надменность спала, она и изначально была излишней.

-А сигарет у вас в сумочке не найдется?

-Сигаретами душу выкуривают. Хоть легкие себе бы напоследок оставили, — насмехнулся собеседник, но все же порылся в своем чемоданчике и протянул девушке сигарету, зажатую между двумя длинными костлявыми пальцами, -Едете куда?

Эдалин затянулась, откашлялась и сплюнула. Сигарета впервые показалась отвратительной. Молодой человек напротив разжал те же два пальца, подавая знак отдать ему окурок. Удивленная таким жестом, Эдалин бросила на него острый взгляд, но в ответ получила лишь усмешку. Панель выключилась. Похоже, застряли.

-Абсурдно это слышать от человека, который предложил выпить. Нет, даже забавно, — она неловко помолчала, вновь окинув глазами панель, и, хоть она и загорелась, лифт не ехал, -А ехать, видно, куда прикажете. Лифт встал. Мы застряли.

Он вновь усмехнулся.

-Лифт и не ехал. Я вас наверх не пущу.

-И отчего же не пустите?

Мужчина вынул из кармана зажигалку, щелкнул ею несколько раз. За время разговора Эдалин незаметила, как он внезапно придвинулся. Спустя мгновение маленький огонек обжег кончик ее пальца.

-Больно? , — спросил он, игриво уставившись на безразличную собеседницу. Она все также неизменно стояла, прильнув к стенке лифта и бессмысленно смотрела на кнопки лифта. Панель была слишком далеко, расплывалась в каком-то тумане, -Давайте умрем без боли?

Эдалин смутилась. Молодой человек был полностью серьезен.

-Убить меня хотите?

-И вам даже не любопытно знать, как я догадался о том, что вы желаете умереть?

Здесь уже в голос засмеялась она.

-Поверьте, если вам хочется выставить себя Шерлоком Холмсом, мол: «У тебя платье разорвано и след от кольца на пальце», то вы ошиблись с аудиторией. Вам бы кого-нибудь более впечатлительного. Хотя… — Эдалин замялась на минутку, встала ровно и одернула прядь волос, -Если вы дьявол, то так уж и быть, делайте со мной, что хотите — я в детстве жуть как любила Воланда.

-Не угадали. Но причина и впрямь в вашем платье. С моей стороны видно один нетипичный ожог — как будто вы сами провели рядом с кожей зажигалкой, вроде пореза, что ли.

Минуту помолчали. Если бы моя милая Эда хоть раз взглянула в глаза своему интеллигентному собеседнику, если бы придвинулась еще ближе, если б, в конце концов, поцеловала его, то может быть это была бы самая, что не на есть предсказуемая на данном моменте история любви. И этот миг потом вспоминали бы их дети, внуки, а может и правнуки, хотя и они уже навряд ли вспомнили бы имена. Возможно, он и понравился этой гордой даме, но сейчас ей было абсолютно не до любви.

-Хоть вы и не просили моего имени, но зовут меня Николай. А в детстве звали Коля, — поток из странных мыслей прервали слова молодого человека, будто просочившиеся в сгусток тишины, скопившейся в лифте.

-Эдалин. Эда. Вы очень нелогичный.

-Знаешь, я в детстве играл со спичками. Мама запрещала и била порой, а я из них домики строил. Потом она переложила спичечные коробки и… Забава кончилась.

Эда недоверчиво посмотрела на собеседника. В лифте снова висела нагнетающая тишина, кнопка вызова диспетчера не работала, но ей впервые удалось дотянуться до панели. Запах дыма. За спиной закурили.

-А я в детстве, наверное, была умнее, чем сейчас, если осмеливаюсь о подобном думать… И низко это, и жить на самом деле… впрочем, хочется ли? , — она еще несколько раз нажала на ту же кнопку, -Мать в детстве говорила, что нужно карьеру, строишь карьеру — надо любовь, нашла любовь — надо детей, а детей… — Эда вновь вздохнула и прекратила тщетные попытки вызвать диспетчера, — Не важно.

-Для чего же вы живете? , — участливо поинтересовался собеседник.

-Не знаю. И к черту это для чего, ей богу… Для любви живу. Наверное. Для чужой любви.

Он снова закурил, также держа сигарету. На Эду нагоняли тревожность его пальцы — отчего-то смертно-бледные, а кости сквозь них и впрямь будто проступали. Коля был дико худой. И весь он также был мутно-белый, сливался со светлыми стенами лифта и, если бы не клеенка, наверное, просто растворился бы в них.

Если бы я знал, как тебе помочь, загадочная Эдалин… Я бы многое отдал, я бы был твоим смыслом, я б каждое твое утро просыпался с тобой, я каждый бы вздох твой бы берег больше собственного существования и не было б меня счастливее, чем с тобой, моя милая Эда… Я целовал бы твои черные, как смоль, воздушные кудри, курносый носик, одухотворенно смотрел бы в твои глаза и безвозвратно терялся бы в них, я бы нежно держал кисти твоих рук и каждое прикосновение запомнил бы навек. Каждый день я созерцал бы твою красоту и внимал твоей красоте, о, дорогая Эдалин… Но я, я так и остался для тебя проходимцем в толпе, человеком из офиса, спутником в трамвае или лифте, очередным тайным ухажером, который преподнес тебе дорогущие часы ценой в три своих зарплаты, но ты даже не изъявила желания со мной хоть капельку побеседовать. В том моя безусловная вина…

Руки Николая потянулись к шее изнеможенной женщины, он мягко приобнял ее за талию и не церемонясь поцеловал в губы. Это было неуважительно, но ей было абсолютно безразлично. Весь предыдущий разговор оказался лишь пустым предисловием к этому порыву какой-то животной страсти, а забота — причиной задержать, причиной принудить, возможно склонить саму, но у него не вышло.

-Вы невероятны, Эдалин.

Он вновь приложился к ней губами, ухватил бедра. К горлу Эдалин примкнул комок омерзения и она галантно, будто бы не желая оскорбить молодого человека, отстранила его.

-Прошу вас, — мольбы только больше разъярили ее, но решив, что терять уже навряд ли есть что, Эдалин разочарованно кивнула и села на пол лифта.

Она окончательно перехотела жить.

Несмотря на то, что именно она была эталоном и совершенством, была любима, одарена всем, чем только возможно, именно она могла укротить подобных скотов в обычных условиях, она оказалась бессильна. На этот раз.

Дальше все было будто в дымке.

.

.

.

Николай не сказал ничего и не сделал из того, как бы я считал правильным на его месте. Он взглянул в ее глаза и не утонул в их, а безразлично, только показавшись участливым человеком, как злая шутка судьбы воспользовался моментом. Панель лифта заработала. Николай спросил:

-И теперь хочешь смерти?

Эдалин заколебалась. На глазах проявились маленькие слезинки, но, выдавив из себя легкую улыбку, она, как ребенок — просто и коротко, как-то смущенно ответила.

-Не буду… Спать хочется. Едем.

Он уже на половине этого ответа нажимает кнопку, нажимает роковой девятый этаж.

-Еде…

Николай не договорил.

Внезапно произошло короткое замыкание. Панель выбросила море искорок, равномерно распределившихся по бумаге. Кабина лифта вспыхнула. Этого не должно было случится, это не было кем-либо подстроено — так произошло в результате нелепого стечения обстоятельств. До смерти осталась пара секунд.

Две жалкие человеческие фигурки оказались зажатыми в лапах адского пламени, два жалких по сравнению с трагедией человека вжались в стенки лифта. Дым атаковал быстрее и заполонял все пространство. Сквозь кабину пронесся крик, чередующийся с кашлем.

-Хотела… сдохнуть… сука? А меня, меня за что!

Эдалин не ответила. Эдалин не стало.

Кто-то там услышал Эдалин. Она умерла действительно красиво, она сгорела как цветок, не успевший распуститься. И никто, ни единая живая душа не осмелиться осудить человека, ставшего жертвой подобных обстоятельств.

Пока мир не создан для таких людей, если вынуждены они вечно жить для кого-то. Мир не создан для таких, как

Моя милая

Эдалин.

Мастерская

Детство моей милой Эдалин обернулось необыкновенно обременяющей чередой событий, исказившей восприятие мира ею, но, тем не менее, не сломавшей окончательно. Об этой эпохе ее недлительной жизни я знаю исключительно понаслышке, так как во время своих сладострастных воздыханий по светской красавице изрядно хаживал к ее достопочтеннейшим дядюшкам и тетушкам, бывал на многообразных приемах, да впрочем, не был единственным человеком, действующим по подобной схеме.

На одном из подобных посещений мне удалось встретиться лицом к лицу с дамой моего сердца, даже разговорившись с ней по душам.

Случилось это далеко не в романтической обстановке. За окном завывал волчьими криками буран, облепляя снежными комьями всю улицу, и было маловероятно, что кто-нибудь вышел беспечно прогуляться, не преследуя какой-либо цели. От холода бледнело лицо и руки, щеки пылали и начинали даже слегка болеть — я был одет весьма легко, я слишком торопился на встречу, хотя и не представлял, что столкнусь с ней.

Наконец, я, в конец изнеможенный, дополз до небольшой мастерской, располагавшейся в отдельном здании неподалеку от М*** прудов. Ее неприметный фасад навряд ли мог завлечь случайных зевак — стены, даже не покрытые краской, но и то благо, что вылитые из бетона, сплошь были покрыты уродливыми трещинами, а черепица обвалилась в некоторых местах, быть может, и под давлением снежных лавин, также обреченно нависших над пустотой.

Внутри пахло краской. Но этот аромат я не успел взвесить, с наслаждением или без — меня ожидали.

Эдалин появилась довольно неожиданно, вернее, неожиданно для меня. Прихватив фартук, она кокетливо вынырнула из какой-то каморки и встала к мольберту. Одежда на ней абсолютно не соответствовала рабочей — длинное вечернее бархатное платье, схожее с тем, что носила она в тот самый роковой день, что навело меня на мысль о том, что, вероятно, девушка просто рисует для собственного удовольствия. Иногда она бросала на меня молниеносные взгляды и вновь отворачивалась, хотя влюбленному человеку свойственно выискивать знаки драгоценного внимания в том, что постороннему показалось бы чепухой.

Я с нетерпением ждал окончания встречи, пальцы мои нервно сжимали ткань скатерти, постеленной на единственный в этом помещении стол, глаза бегали по часам. Собеседник заметил мое волнение и заметно ускорил речь. Он тоже смотрел на Эдалин.

Гордая дама упорно обделяла нас вниманием. Она ласковыми мазками рисовала чье-то лицо, напевая немецкую песенку себе под нос, будто бы игнорируя наше присутствие. В этот момент Эдалин была одна, внутри нее вновь очнулась маленькая Эда.

Детской страстью моей роковой дамы было рисование. К любому творчеству она определенно подходила со всей душой, отдавалась всем тем бедным искалеченным нутром… А что еще у нее было?

Отец Эдалин на долгое время запомнил одну сцену.

Солнце давно село — глубокий вечер, тонкие деревья вырывало с корнями сильными порывами ветра, ветки тех, что были помесистее, назойливо стучали в окно. Эдалин тихо сидела в кабинете отца, забравшись на его высокое кресло с ногами. Электрическая лампа внезапно перегорела и начала шататься. Девочка испуганно вскрикнула и принялись звать отца. Окно вылетело и с грохотом разлетелось на маленькие стеклышки по всей комнате. Отец не успел вынести Эду — в лодыжку ребенка вонзился довольно крупный осколок, но всю дорогу до областной больницы она бережно прижимала к сердцу холст.

-Что это, Эдалин?

-Это мама.

На холсте девочка изобразила портрет женщины, которая так и не появилась в ее жизни — мать ушла из семьи маленькой Эды, когда ей было всего лишь три года. Она рисовала с фотографии, размещенной на рабочем столе у отца. Саму рамку и фотографией, изрезанной осколками, по всей видимости, вынесли из дома и выбросили. В память о матери у девочки осталась только эта картина.

Не странно, что Эдалин до последнего верила, что ее мама любит ее и точно вернется, когда-нибудь. Эта вера, возможно, характерна чуть ли не каждому ребенку — дети не умеют рассуждать об изменах и смерти, они едва ли могут истолковать понятие любви, хотя оно в их сердцах гораздо чище, чем в опошленных взрослых.

Но мама не вернулась. Она спилась и пропала неизвестно куда, и, к сожалению, даже неизвестно, в какой конкретно момент. Детская надежда обернулась еще одной душевной раной.

Встреча наконец завершилась, и мы — оба беседовавших — устремились к девушки. Она галантно присела в реверансе. Мой партнер поклонился в ответ, я же просто молча и с почтением кивнул, но оставался убежден, что мое почтение и любовь к Эдалин неизмеримо превосходит едва родившуюся симпатию.

-Вы рисуете вашего симпатичного кавалера? , — он задал вопрос, рассматривая творение девушки.

Она ответила тактично и мягко, но тем не менее, даже не повернув головы на любопытного.

-Нет. Но мне и впрямь нравится его внешность.

Молодой человек смутился. Она продолжала по какой-то причудливой закономерности наносить мазки, портрет человека становился все более и более детальным. На лице заиграли блики.

-Но вы не любите его?

Эдалин вздохнула и окинула нас томным взглядом.

-Я люблю людей. Я восхищаюсь человеческой натурой… — она зажала кисть зубами и ненадолго погрузила кисть в стакан с водой, -Но то не значит, что я питаю к ним романтические чувства, верно?

-В таком случае, разрешите мне оставить вам мой номер

Лицо Эдалин слегка нахмурилось и на нем отчетливо отразилось некое разочарование.

-Признательна за внимание, но приберегите его для другой. Мерси, — неловкое молчание сковало мастерскую. Мужчина в сердцах сплюнул и вышел. Я неподвижно, словно завороженный, наблюдал за ее искусством со спины, -Молодой человек, хотите, я нарисую вас?

Этот вопрос был адресован мне, и, силясь не зардеть от неоправданного смущения, я молча кивнул. Это было слишком неожиданно, сердце лепетало, строя какие-то слащавые прогнозы, но стоило мне бы подать вид, момент был бы разрушен.

-Встаньте в анфас. Сюда, пожалуйста, — она мановением кисти показала мне, куда встать. Я выполнил ее просьбу, -Как вас зовут?

-Не думаю, что это будет иметь значение, — спустя мгновение я счел этот ответ невежливым и добавил, -Не вздумайте, мне крайне приятно быть нарисованным вами, но мне правда…

-Я вам симпатична? , — спросила Эдалин, повергнув меня в полную растерянность. Она была умной и догадливой. Я кивнул. Девушка ненадолго призадумалась, -Впрочем, извините. Я могу понять, если вы не хотите знать меня…

Я хотел бы бесконечно оправдываться и поступил опрометчиво и глупо, но я не хочу врать, прежде всего, сам себе — если бы даже и мы были бы вместе, я не желал бы снисходить до того, чтобы оставаться ее любовником, я ни разу не задумывался о подобном. Я любил Эдалин иначе. Мне крайне не хотелось испортить впечатление о себе.

Некоторое время я молчал, а Эдалин снова мерно напивала себе что-то под нос, на этот раз итальянский романс. Тишина была давящей, мы поочередно, словно рыбы, открывали рты и вновь закрывали их, так и не проронив ни слова.

Портрет был готов.

Я никогда не чтил себя человеком необычайно красивым, но из-под кисти Эдалин любое выходила в сто крат изящнее, чем в действительности. Она любила все, все без исключения в каждом лице.

Напоследок, я протянул десять купюр, стремясь расплатиться за ее бесценный труд. Эдалин заостренными кончиками ногтей аккуратно отделила одну и положила в банку с надписью на малярном скотче «Чаевые заведения».

-Оставьте ваши деньги при себе. Благодарю вас, неизвестный.

Одевшись, я вышел из мастерской, оставив Эдалин наедине с этим неприглядным зданием. Мороз уже не жег кожу — мне было как-то необъяснимо тепло изнутри.

Университет. Весна - 1

***

Судьба связала Эдалин с негласным, но, тем не менее, общеизвестным статусом символа влечения и эталона страсти, красоты и обаяния. И с наступлением весны, как назло, кавалеры «вылезли из спячки» и, порой не сильно церемонясь, бесконечно превозносили ее во всех смыслах, раскрывая личность девушки отнюдь не с той стороны, с которой она сама возжелала бы внимания. Они изрядно приукрашали ее скромные ответы и на всякий отказ отвешивали море оскорблений. Эдалин, которой едва лишь перевалило за второй десяток, стала извращенным достоянием мыслей всего города П***, и эти речи о «той обворожительной красотке» раздавались из каждого уголка, будь он самым, что ни на есть, захолустьем или же роскошной резиденцией.

Эдалин не переставала появляться на публике, ни разу не прятала своего лица и не старалась сокрыть свою красоту. На любой комплимент она отвечала своим неизменно строгим и холодным, полным пустоты и беспредельного безразличия, взглядом, а тянущиеся к ней «руки» с изумительной ловкостью научилась избегать. С трепетом относясь к моей милой Эдалин, я начал с неподдельным омерзением воспринимать все подобные реплики, и тем сильно обособился в обществе. Я был готов разделить любой ее взгляд, любой каприз, беспредельно почитая ее, безропотно заткнуть в себе любое неробкое желание - она была чересчур дорога мне.

Тем не менее, сердце Эдалин не могло молчать - в нем также взыграла буря чувств с наступлением этого чудесного времени года, быть может и ранее, и теплый весенний воздух обнаружил в ней неведомую ей самой любовь. Как я предполагал и предполагаю по сей день, исходя из изобилия бесед с родственниками моей возлюбленной, избранником ее сердца предстал некий герцог Хорватский. Но этот знатный господин давно был женат на некой знатной даме, а гордость и уважение к собственной персоне девушки категорически воспрещало ей пускать хоть какие-нибудь мысли в его сторону. Информация эта была выведана мною у отца Эдалин, сославшегося на изрядно частое появление этой особы на портретах девушки.

Всем существом своим она не подавала об этом ни малейшего вида, и не отпускала этому человеку ни капли своего столь драгоценного мне внимания при любой с ним встречи - она хранила это секретом, неизобличимой, как ей самой казалось, тайной.

Единственной отрадой для души Эдалин оставалось рисование и преданное увлечение наукой, которая она намеревалась посвятить свою жизнь.

Этой же весной от студента, с которым у Эдалин промелькнула короткая интрижка, я узнал отвращающую подробность.

В тот день я и сам прогуливался совсем неподалеку от института Естественных наук, и сам я сидел вместе с этим юношей в последствии в сени раскидистых деревьев на скамейке, полной грудью вдыхая в себя свежий и окрыляющий весенний воздух. Я вновь искал встречи с Эдалин, обусловившись сам с собою незанятливым предлогом - в руках моих красовался маленький томик Гюго, а антураж этого места я якобы нашел очень располагающим к чтению и необыкновенно вдохновляющим.

Девушек в этом университете, как и во многих других высших образовательных учреждениях того времени, отнюдь не воспринимали всерьез. Женщина считалась исключительно домохозяйкой и в науке тем более не могла иметь какого-либо значения. К тому же, женский пол откровенно извращенно воспринимался мужским, что доставляло «неподатливым» особые неприятности.

И в этот прекрасный день, когда уже вот-вот распустятся почки, во всю цветут подснежники и птицы насвистывают под ухом свои изумительный трели, моя прекрасная Эдалин была жестоко отчитана профессором кафедры философии.

Насупившийся и озлобленный мужчина, cкрюченный от артрита и прочих недугов, своим одним только видом воспринимавшийся персоной отталкивающей, возвышался со своей кафедры над хрупкой и беззащитной девушкой, оставшейся почти единственной в этой аудитории. Стоит сказать, что данный профессор был и персоной значимой, потому навряд ли бы в его присутствии кто-то посмел заступиться за Эдалин.

-3 балла, Эдалин, 3 балла!, - будто бы приговором слова вонзились в ее сердце, но она не смела говорить, -Разумеется 3 балла, ведь вы абсолютно глупы и безмозглы! И место ваше или на кухне, или в ногах у мужчин, хотя и последнее вам, моя дорогая, недоступно! <…>

В своих разглагольствованиях мужчина успел спуститься с кафедры и все более неминуемыми становились последствия этого разговора. Он сокращал дистанцию между собой и неподвижно стоявшей девушкой, смотревшей будто бы через него. Взгляд его импульсивно скользил по ее стану и это было отчетливо заметно - старик то и дело щурился из-за плохого зрения.

-И вы еще смеете произносить своим грязным ртом… великие, о, величайшие высказывания гениев! Не-е-ет, я не позволю вам исправлений больше, Эда..лин, я не позволю! И вас отчислят, глупая девчонка!

Вплотную приблизившись к Эдалин, он еле слышно шепнул ей на ухо пару слов.

Девушка побагровела. Рука ее метнулась к горлу непозволительно близко стоявшего «горе-профессора» и сжала его. Старикашка обмяк и затрясся, безумным взглядом смотря то ей в глаза, то силясь увидеть уголок груди.

-Ах вы, значит, извращенец, - сквозь зубы произнесла он и отпустила его горло.

Мерзавец без сознания повалился на пол лектория.

Дальнейшая карьера ученого в миг рухнула для Эдалин.

Покидая аудиторию, она не бросила ни единого взгляда - ей был мерзок и этот зал, молча созерцавший эту сцену.

Мне же все это рассказано было тем студентом без какого-либо упоминания самой личности Эдалин, но я, своими глазами узревший, как она разъяренно спускалась по лестнице, безусловно знал, что случилось то именно с ней. Я знал каждый ее шаг и поступь, я достоверно мог различить по одному цоканью ее каблуков то, в каком она находилась настроении, я видел Эдалин глазами каждого, но вновь ничем не мог ей помочь.

Она не потерпела бы помощи. Она сочла бы ее унижением.