Великое Расселение

Том 1 Глава 1 - Слухи На Завтрак

Королевство Валсор, 500 год

Ничего не раззадоривает детское любопытство сильнее, чем захлопнутая перед носом дверь. Будучи сыном графа Грейна — один из лордов пограничных земель, — Грег привык, что любые двери для него распахнуты, поэтому, столкнувшись с препятствием, он вознамерился взять его напролом. Мальчик припал ухом к древесине, прилипнув руками и удерживая под мышкой огромный том в кожаном переплете с тиснеными золотыми буквами — самый тяжелый, что он смог тайком стащить у старшего брата Джорджа.

По ту сторону стучала посуда, шипело масло и гремели голоса прислуги.

— Ну-ка тише дребезжите! — шикнула кухарка Мег. — Раскудахтались вовсю, вон чуть было маленький лорд вас не услышал.

С этими словами Мег отошла вглубь кухни, и различать голоса стало труднее. Грег и так и этак пытался пристроиться к скважине, но кроме смазанного шепота ничего не смог разобрать. Шепот звучал то тише, то громче, изредка прерываясь тишиной, не считая стука ножей да треска дров в печи.

Грег было уже отстранился, собираясь постучать и потребовать его впустить, когда до его ушей вновь донесся нарастающий шепот, а за ним — в сердцах брошенное: «...милорд Джордж! …какой глупый…».

Грег ахнул и чуть было не уронил книгу, которая так и норовила сползти с его бархатной курточки. Возмущенный словами прислуги, он толкнул створку, намереваясь пристыдить кухарку, как раз в момент, когда разгоряченная работой и переживаниями Мег всплеснула руками и, забывшись, выпалила на одном дыхании:

— Куда только граф смотрит! Бедный наш мальчик Джордж скоро будет мертв, и даже похоронить как следует не получится! На чужбине сгинет же! Ой, канет в пропасть!

Запах крови и сырого мяса ударил в нос. Мальчик замер, позабыв как дышать. В голове нарастал кричащий стук: «Джордж мертв, Джордж мертв…». Не выдержав, Грег крепко зажмурился и бросился прочь.

Он бежал без оглядки по длинному коридору, мимо запертых парадных залов,, пытаясь скрыться от преследующих слов Мег, однако те не отставали, пока вместе с ними он не выбежал на залитую весенним солнцем террасу, где обедала семья графа Грейна.

Однако привычка соблюдать этикет оказалась сильнее страха. Сжав зубы, Грег выправил спину и взобрался на стул с высокой резной спинкой. Мальчик уставился на мать, которая в тот день даже не подняла глаз от полной тарелки. Она не пожурила сына за опоздание, как это часто бывало, а отец не потрепал Грегу кудри, называя снисходительно «юнцом».

Наконец все члены немногочисленного семейства были в сборе, кроме старшего сына. Джордж, как обычно, задержался, увлекшись изучением трактатов по растениеводству или отработкой полученных знаний в поле.

— Джордж скоро будет мертв, — серьезно выпалил Грег, изо всех сил удерживая дрожь в теле и уставившись на отца, который, как и мать, не обратил на его приход внимания. — Так Мег сказала.

Граф оставался неподвижен. Затянутый в строгий темно-зеленый сюртук и подпираемый накрахмаленным воротничком, он сложил руки перед собой и устремил взгляд вдаль — на бледные вершины красных гигантов, еле выглядывавших из-за горизонта. Тогда Грег посмотрел на мать и встретился с ее затравленными глазами, которые, как ему показалось, блестели от слез.

— Зачем она так сказала? — допытывался Грег, чувствуя, как голос задрожал.

И вновь мальчик встретился с молчанием. Опустив глаза на серебряные приборы, он перестал надеяться на ответ, когда стол содрогнулся от удара кулака графа Грейна.

— Сейчас же Мег ко мне! — Графиня напротив него вздрогнула. — Пусть выметается из дома немедленно! Без рекомендаций! И с каждым так будет, кто смеет распускать гнусные слухи!

Стоящие рядом слуги в форменных ливреях беспокойно переглянулись, но выполнять приказ не спешили. Они взглядом молили графиню успокоить и отговорить графа от этой затеи, зная вспыльчивый характер главы поместья.

— Чего стоите? — вкрадчиво произнес граф, впиваясь в прислугу гневными глазами. — И вы решили ослушаться меня?

Графиня Амитами спешно поднялась, подошла к мужу и нежно положила руку на его плечо.

— Не нужно горячиться, Тирман, дорогой. Мег так постаралась для нас сегодня, — графиня указала на обеденный стол, уставленный едой явно больше, чем для четырех человек. — Уверена, она не желает зла нашему сыну. Как и все остальные, верно?

С этими словами Амитами чуть повернулась к стоящим у стены слугам, строго окинув их взглядом. Те закивали, охотно соглашаясь.

Все притаились в ожидании решения графа, пока графиня невесомо поглаживала его плечо. Наконец Тирман Грейн шумно выдохнул, накрыл руку жены своей и, повернувшись к ней, сказал:

— Вы, как графиня Грейн, должны держать прислугу в узде. Чтобы я не слышал больше, как Мег или остальные, — он зыркнул на замерших слуг, — болтали языком что попало.

— Конечно, — кивнула Амитами и вернулась за стол.

Восьмилетний Грег, наблюдая за вспышкой гнева, еще больше заерзал. Он то и дело поглядывал на двери в ожидании брата, пока обед продолжался в молчании. К тому моменту, как с первыми блюдами было покончено, двери распахнулись и на террасу ступил Джордж.

По сонным глазам, чернильным пятнам на пальцах и жилете, застегнутом не на те пуговицы, легко было понять, что утро он провел за учебой, делая заметки, однако, несмотря на усталость, юноша пребывал в приподнятом расположении духа.

— Доброе утро, семейство! — чуть ли не пропел Джордж, усаживаясь на любимое место — рядом с матерью. — День сегодня замечательный, вы не находите?

Он с охотой набросился на тушеное мясо, перед этим с грохотом бросив стопку книг на стол.

— Ммм, а мясо просто на славу! Матушка, неужто вы постарались? Шучу-шучу, руку Мег здесь сразу узнаю! А я сегодня тоже не бездельничал. Успел дочитать «Овощные культуры и уход за ними». И начал увлекательную, а главное — полезную вещь: «Как распознать лекарственные травы» называется. Я сперва сомневался насчет этого экземпляра. Думаю: «Зачем тратить силы на лишнее, времени же осталось мало». А потом решил, что нельзя слепо полагаться на других! Вот и глянул пару глав, только основные. Кстати, Грег! — он вытер жирный палец о льняную салфетку и протянул брату одну из книг. — Нашел по пути сюда. Интересный выбор, однако, да и больно уж знакомый!

Грег узнал книгу сразу. Он почувствовал, как жжет кончики ушей, но, подняв глаза на брата, увидел, что тот играючи подмигнул ему, и стыд отступил.

Джордж рассказывал о прошедшем утре с увлечением, попутно накладывая в тарелку жареные куриные ножки, тушеные овощи и поливая еду томатным соусом. Вчера он пропустил ужин, поэтому был особенно голоден. Он не обратил внимания ни на перешептывающихся слуг, ни на молчание членов семьи. Быстро доев, Джордж принялся наливать себе чай из пузатого фарфорового чайника и только тогда заметил, что никто и слова не произнес после его прихода. Граф и графиня лишь украдкой поглядывали на него, избегая прямого взгляда. Эти взгляды, в которых читалась грусть, были знакомы Джорджу, как и шепот, с недавних пор преследующий его в стенах поместья. Даже Грег, который знал лишь малую часть о планах брата, выглядел встревоженным. Обычно мальчик улавливал каждое слово, сыпал вопросами, бросал все дела, когда в поле зрения появлялся старший. Джордж был для Грега отдельной вселенной, не похожей на его собственную, а потому притягательной. Он всегда знал, что сказать, чтобы поставить младшего в тупик, заставить его поразмыслить, усомниться в устоявшихся истинах. Грег преображался рядом с ним — тихий мальчик превращался в оркестр, играющий невпопад. Но главное, Джордж был ему другом в мире, где не каждые братья — друзья.

И тем не менее в то утро Грег затих, пропуская мимо ушей слова брата. Он лениво ел яблочный пирог, теребя край жилета.

— Как прошло ваше утро, мама? — спросил Джордж, поднося чашку к губам. — Почтовый дилижанс уже проезжал?

— Да, — ответила графиня, пытаясь отогнать навязчивые мысли и приободриться. — Курьер оставил свежую газету и пару писем еще на рассвете.

— Есть новости?

— Ничего интересного, что стоило бы внимания.

— Я все же настаиваю, — улыбнулся Джордж.

— Дай вспомнить, — графиня пробежалась в памяти по событиям. — В заметке говорилось про королеву Валиссандру. У Ее Величества появилось новое увлечение — цветы. И, кажется, во дворце ведутся работы по постройке ее личного, закрытого сада.

— Вот и правильно, цветы — это для женщин, — поспешно включился в разговор Тирман.

— А мне цветы нравятся, — усмехнулся Джордж.

Граф поджал губы, намеренно оставляя без внимания слова сына, и продолжил мысль:

— Полевые культуры — вот что по-настоящему радует глаз. Взрастить урожай — это целое дело! Тут ум нужен, сноровка! А польза какая: вот выхожу бывало в колосящиеся поля, раскину руки и как вдохну аромат земли! И на душе спокойно, ведь знаю — графство будет сыто целый год. Ради такого стоит трудиться.

— Тут ты прав, отец, — согласился Джордж, откинувшись на спинку стула. — Не понимаю, как можно быть равнодушным к полям, засеянным пшеницей или кукурузой, к лугам, к нашей реке Спес, дающей воду и прохладу в летний день. Их простота и понятность — благодать для меня.

Граф Грейн согласно кивнул, подвигая стул ближе к сыну. Затем он обратился к графине, когда за столом повисла тишина:

— Амитами, дорогая, рассказывайте дальше. Что еще вычитали?

Графиня, помедлив, ответила:

— Помню, говорилось про графа Феркрата из восточного герцогства... Да, точно! Он выдает младшую дочь за торговца. Простолюдина, представляете! Я, конечно, краем уха слышала, что на востоке люди живут скромнее нашего, но не предполагала, что дела настолько плохи.

— Да, дорогая, на востоке дела всегда шли туго, — цокнул граф. — Почва совершенно не подходит для культур — одни камни. Ближе к морю, правда, дела лучше. Но насколько я знаю, граф Феркрат моря не видел и вряд ли увидит! То ли дело наше пограничное графство! Голода, сколько себя помню, я не знавал.

Грег слушал разговор вполуха. Гораздо интереснее было изучать брата, пытаясь углядеть в нем признаки болезни. Джорджу, как и Грегу, была присуща худоба, доставшаяся от матери. Однако на старшем она выделялась особенно явно из-за постоянного недоедания. Сальные темные волосы были длинными и привычно заплетены в низкий хвост. Порезы и чернильные пятна на пальцах оставались на привычных местах, а сам Джордж выглядел неряшливо и устало, но страдающим от болезни его назвать было нельзя. Поэтому мальчик терялся в догадках, почему его брат скоро должен умереть.

Но как только прозвучало заветное слово «море», мысли Грега рассыпались, и перед ним предстал образ смеющегося Джорджа, который стоял по колено в бесконечной воде и махал ему рукой. Они плескались и бегали по берегу, а после сидели на песке, бросая камешки в воду, пока волны омывали им ступни.

— Джордж! — неожиданно для самого себя вскрикнул Грег. — Ты же обещал показать мне море. Помнишь? Но как успеть? Шесть дней всего осталось!

Лицо Джорджа побледнело, а сам он оцепенел. От страха, что последним воспоминанием о нем будет невыполненное обещание, беспечно данное пару лет назад. И хуже всего осознание — возможности были, однако Джордж тратил время на другие заботы, откладывая приключение раз за разом, пока его совсем не осталось.

— Грег, — имя брата далось Джорджу с особым трудом. — Я не могу поехать с тобой. Мне очень жаль, прости меня!

— Но Джордж... — начал Грег, но так и не закончил фразу.

Джордж впился в брата взглядом и покачал головой, умоляя не уговаривать. Если бы только Грег знал, какой силой обладает над ним! Если бы он знал, то точно не отступил бы, но Грег был ребенком.

Однако от графини Амитами не скрылась уязвимость старшего сына. Она подала знак мужу, и тот без объяснений кивнул в ответ:

— Грег, который час? — спросил он сына, доставая из кармана золотые часы и щелкая крышкой.

— Время обеда? — озадаченно предположил тот.

— Время спешить на занятия. Сегодня они начнутся раньше, — пояснил Тирман. — Иди сейчас же!

— Но я не доел пирог! — запротестовал Грег.

— Начнешь раньше — закончишь раньше, — отрезала Амитами, но затем добавила мягче, видя, как сын с обидой зыркнул в ответ: — Пирог отнесут в учебный кабинет, там и доешь. Иди, родной.

На террасе остались трое. Графиня подошла к сыну и стала медленно перебирать его длинные, заплетенные в хвост волосы.

— Все в порядке, сын, — ласково начала Амитами, поглядывая на мужа. — Я знаю, тебе непросто. Но есть другой путь выполнить обещание.

— И какой же?

— Все просто, — через силу графиня говорила бодро, — я и отец отвезем Грега на море.

— Спасибо, — с благодарностью ответил Джордж.

— Подарок на день рождения мы тоже подготовим, какой скажешь! И на все последующие, ты только скажи, что хочешь подарить.

На сердце Джорджа полегчало. Ему было радостно думать, что теперь Грег будет помнить о нем хотя бы в ближайшие годы и что он не так скоро превратится лишь в отголосок воспоминаний.

После короткой паузы графиня продолжила, вздыхая:

— Но, родной мой мальчик, к сожалению, все праздники предугадать невозможно. Свадьбу Грега и рождение твоих племянников ты все же пропустишь.

— Да…, — с печалью в голосе отозвался Джордж. — Я понимаю.

— Мы постараемся продумать такие события заранее, — неуверенно вставил граф, на что получил от жены ободряющий кивок. — Но времени осталось мало.

— Да, отец прав! Времени совершенно недостаточно, чтобы ты сам позаботился обо всех подарках. В любом случае, мы с отцом решим это за тебя. Однако... сам понимаешь, Грег может догадаться.

Тревожные мысли полезли в голову Джорджа наперебой:

«Что Грег подумает, когда узнает об этой хитрости?! Что я его бросил, вот что!»

«Не лучше ли оставить парочку подготовленных мной подарков, нежели десять лживых?»

«Решит, что я опять не оставил на него времени? Опять забыл о нем? Нет, я не забыл! Я дорожу тобой, Грег! Так почему… я же все-таки забыл?»

— Почему же вы не подумали об этом раньше? Почему я не подумал раньше?! — уже в отчаянии выкрикнул Джордж. — Я был так поглощен подготовкой к Великому Расселению, что забыл о брате...

На ватных ногах он попытался встать, но руки матери, перебравшиеся на плечи, жестко надавили, потянув вниз.

— Пустите… Вы же сами твердите: времени мало, — в недоумении пробормотал Джордж. — Я должен как можно скорее подумать о подарках.

Графиня Амитами села рядом с сыном и взяла его ладонь. Она видела, что Джордж находится в тревожном состоянии. Ей было жаль его, но именно на эту реакцию она и надеялась.

— Джордж, — мягко сказала графиня, заглядывая ему в глаза. — Никакие подарки — ни мои, ни отца, как бы мы ни старались, — не заменят тебя. Грегу будет не хватать твоих советов, твоего присутствия, особенно когда он подрастет. Ты единственный, с кем он раскрывается. Я как мать могу лишь надеяться, что твоя утрата не оставит на Греге печальных последствий.

— Что же нам делать? — спросил Джордж с широко раскрытыми глазами, в которых дрожал испуг. — Как уберечь его?

Амитами обняла сына, нежно поглаживая по спине. Так продолжалось какое-то время, пока графиня не нарушила молчание:

— Не нам, Джордж. Тебе.

Последнее слово Амитами произнесла с нажимом, и в голове Джорджа с пугающей ясностью пронеслось понимание происходящего. Освободившись от объятий, Джордж тихо, но твердо произнес, смотря ей в глаза:

— Это очередная попытка отговорить меня, матушка?

Графиня глубоко вздохнула, прикрыв глаза и сдерживая слезы. Она сильнее сжала пальцы сына и еле слышно произнесла:

— Как я могу перестать пытаться, когда мой сын добровольно идет на погибель? Я же больше не увижу тебя!

Джордж вырвал ладонь и, поднявшись из-за стола, решительно направился вон.

— Немедленно остановись! — прокричал граф Тирман ему вслед — все это время он наблюдал за происходящим, затаив дыхание. — Не смей уходить от разговора!

Джордж, направляясь к дверям, лишь напоследок сказал:

— Это была прекрасная попытка, матушка, но решение я не изменю! Хватит уже уговоров!

— Сынок, пожалуйста, выслушай! — в отчаянии умоляла графиня, вскакивая за ним.

Ярость — особенно на мать за то, что та решила манипулировать им через братские чувства, — бурлила в нем, он чувствовал, как горят щеки и стучит в висках. Однако мольба в голосе матери и стыд за то, что единственное, что он может сделать для родителей напоследок, — это выслушать, заставили его вернуться. Джордж занял место подальше от них. Поведение сына укололо чувства Амитами, но она постаралась не подавать виду. Тирман же сухо, но одобрительно кивнул.

— Отказаться от Великого Расселения — на это я уже не надеюсь, — вкрадчиво начала графиня. — Мы лишь просим отложить его. Добровольцам должно быть позволено повременить.

— И не забывай, ты — Грейн, — гордо сказал граф. — Пусть попробуют отказать! Через пять лет еще будет возможность удобрить Красную землю!

Графиня зыркнула на мужа, нахмурив брови, и поспешила привести иной довод:

— Джордж, тебе всего двадцать. Сейчас ты твердо уверен, что никогда не передумаешь, но дай себе шанс на жизнь здесь, в королевстве. За эти пять лет ты узнаешь ее под другим углом.

— А пути обратно не будет! Сынок, ты не вернешься, ты это понимаешь? Ты хоть раз слышал, чтобы кто-то вернулся? Нет! — строго сказал Тирман. — Ты мой сын и наследник, я не хочу терять тебя.

Джордж хранил молчание. В словах матери и отца была правда. Только вот он хорошо понимал, что через пять лет у него не хватит духу записаться добровольцем еще раз. Джордж с детства имел все, что хотел, кроме цели в жизни. Наука и медицина его не интересовали, дела графа не вдохновляли. В возрасте пятнадцати лет он постепенно открыл для себя жизнь простолюдинов. Тайком убегал в деревни, веселился и работал с простым людом бок о бок. Он не желал быть графом, во владении которого десятки полей. Он хотел иметь небольшую землю и вести простой образ жизни. Не хотел управлять людьми — хотел быть своим среди них, приносить пользу. Джордж получал что хотел, пока люди не признавали в нем благородную кровь. Тогда они сторонились его, чтобы не накликать гнев графа, или, наоборот, прислуживали в надежде на расположение. Интерес к простой жизни рос, и Джордж желал отречься от наследства, но поступить так с отцом не решался. Поэтому два года назад он записался добровольцем на Великое Расселение — миссию, которая дала бы ему право перерождения и простой жизни на неизведанных землях, без груза титула.

Граф с графиней в ожидании оглядывали сына, надеясь, что их слова достигли его благоразумия.

— Я вас услышал, — сказал Джордж, вставая. — Могу ли я идти?

Ответа не последовало. Графу и графине больше нечего было сказать — все слова были произнесены неоднократно.

— В таком случае спасибо за советы и обед. Пойду побуду с братом, — голос его стал жестче, когда он добавил: — Осталось мало времени.

Уходя, он слышал брошенную вслед просьбу матери подумать о них, а после — ее рыдания. Да и сам Джордж тогда был не прочь пуститься в слезы.

***

Джордж нашел брата в учебном кабинете. Мальчик сидел за столом, склонившись над знакомой книгой — «Королевство Валсор и теории появления». Грег был увлечен чтением и не заметил, как Джордж тихо отворил дверь. Гувернантка — миссис Минхвис, работающая у Грейнов не первый год, — стояла возле стола, опершись о него рукой, и просматривала записи, то и дело хмурясь или ближе поднося их к глазам. Стоило Джорджу переступить порог, она подняла голову.

— Добрый день, милорд, — обратилась гувернантка к Джорджу. — Чем могу быть полезна?

Грег резко повернулся, смотря на брата с удивлением: Джордж никогда не прерывал его учебные часы.

— Добрый день, миссис Минхвис, я бы хотел провести время с братом, — начал Джордж, с трудом подбирая слова — его мысли путались. — Вы не против?

Приказывать Джордж не умел, и зачастую приказы звучали как просьбы. Как бы граф Грейн ни пытался обучить сына искусству управления людьми, плодов это не дало. Но Джорджа это не беспокоило.

— Как я могу быть против, ваша светлость? — с легкой улыбкой сказала миссис Минхвис.

Джордж поблагодарил ее и кивком указал Грегу на дверь. Тот быстро закрыл книгу, отнес ее на полку и выскочил из кабинета.

— Куда мы идем? — спросил Грег.

­— Я погляжу, сейчас ты более разговорчивый, — с усмешкой сказал Джордж. — Видимо, яблочный пирог пошел тебе на пользу.

— Вкусные пироги всегда идут на пользу! — в тон брату ответил Грег. — Особенно уму. Ты что, не хочешь отвечать? Ну ответь! Это секрет?

— Вовсе нет, — сказал Джордж, спускаясь по лестнице. — Идем на конюшню.

— Зачем?

— Как ты думаешь, зачем?

— Мы куда-то едем, — без промедления ответил Грег.

— Да, едем прогуляться, — сказал Джордж, а после добавил, глядя на брата уже с откровенной улыбкой: — Видишь, об этом легко догадаться, даже не нужен дополнительный кусок пирога.

После обеда Джордж предупредил слуг о том, чтобы его лошадь и пони Грега были готовы через час, поэтому запряженные животные уже стояли под навесом, когда они подошли. Братья оседлали лошадей и выехали за пределы поместья, оставляя особняк Грейнов позади. Грег ехал наравне с братом по главной дороге и размышлял о причине внезапной прогулки. Он решил, что брат хочет ему что-то показать или поговорить наедине, подальше от чужих ушей.

«Вдруг Джордж разозлится, как и отец? — думал Грег, кусая губу. — Или не трусить и спросить? Брат никогда на меня не кричал».

— Чего опять затих? — поинтересовался Джордж, сворачивая с главной дороги.

Грег последовал за ним. Братья проезжали по узкой дорожке мимо засеянных полей, и Грег обрадовался возможности обдумать ответ. Через пару минут дорога стала шире.

— Я думал спросить тебя кое о чем, но… — начал Грег и запнулся.

— Ты можешь спрашивать что угодно, — подбодрил его Джордж.

— Даже если это тебя расстроит? Или разозлит?

— Попробуй еще придумать такой вопрос, — усмехнулся Джордж. Но, уловив недетскую серьезность на лице брата, добавил: — Я честно отвечу, даже если вопрос будет мне неприятен.

— Хорошо, — кивнул Грег. — Тебе страшно уходить? Ну, туда…

— Да, — не задумываясь ответил Джордж. — Всегда страшно сделать шаг, который изменит привычный уклад жизни. Но кроме страха я чувствую воодушевление перед неизвестным.

Джордж задумался, а Грег молча ждал, когда брат продолжит:

— Тебе будет сложно понять, но у меня появился шанс родиться заново. Я могу освободиться от наследия отца и стать кем угодно!

— Что плохого в том, чтобы быть наследником графа? — в недоумении спросил Грег.

— Ничего, — просто ответил Джордж. — Просто я хочу другую роль.

Вскоре братья поднялись на холм, спешились и привязали лошадей к дереву. Джордж прошел чуть вперед и присел на землю. Грег последовал его примеру. Перед ними открылся вид на засеянные поля, уходящие вдаль.

— Видишь, на горизонте еле-еле виднеется сплошной ряд верхушек деревьев? — Джордж указал рукой в том направлении. — Деревья на границе не такие, как здесь. Они в пять-шесть раз выше! Говорят, под двести метров в высоту — ты только представь эту мощь!

— Но это все знают.

— Вот как, — заговорщицки протянул Джордж. — А знаешь ли ты, почему они такие высокие?

— Нет. Почему? — спросил Грег с блестящими глазами.

— Это я и хотел бы знать. Интересно, какая там природа, как там устроились люди, как они живут! Не терпится уже увидеть своими глазами…

— Джордж, а как же… — голос мальчика дрогнул. — Как я без тебя? Еще и Мег говорит, что ты...

Джордж обнял брата, прижимая его к груди. Пока Грег шмыгал носом, он гладил его по кудрявой голове, разглядывая горизонт.

— Это лишь слухи, их слова ничего не значат. Я верю, что они все ошибаются.

Каждый думал о своем: Джордж — о том, что он никогда не захочет вернуться, а Грег — о том, что обязательно последует за братом.

Том 1 Глава 2 - Скорбь На Обед

Через шесть дней Джордж покинул поместье Грейнов верхом на лошади. Из вещей он лишь взял дорожную сумку. Оставшиеся члены семьи вышли на передний двор проводить и, возможно, в последний раз увидеть Джорджа. Из окон тут и там выглядывали заинтересованные лица слуг. Графиня Грейн, проплакав последние дни, безропотно стояла и смотрела на спину все дальше и дальше удаляющегося старшего сына. Граф же щурил глаза, делая вид, что пытается рассмотреть Джорджа вдалеке. Однако подступающие слезы было все труднее сдерживать с каждым мгновением. Только Грег не скрывал своих чувств. Мокрые дорожки на его щеках мгновенно появлялись вновь, стоило мальчику смахнуть их. Джордж Грейн ни разу не обернулся.

Дни после ухода старшего сына были тихими. Члены семьи Грейн обедали в молчании, проводили дни в молчании и отходили ко сну также в молчании. Граф усердно взялся за работу в своем кабинете. Иногда он пропускал приемы еды с семьей, но он не голодал – по его приказу еду приносили в кабинет. Когда Джордж все-таки ушел, Тирман начал полностью осознавать, что потерял сына и наследника. Однако он нашел временное занятие всем своим мыслям – погрузился в работу. Графиня переносила потерю иначе. Чаще всего она проводила время в саду, бесконечно гуляя между рядами высоких кустов. Ее взгляд гулял по листьям и бутонам цветов, а в голове жужжал рой мыслей.

Слугам казалось, что после потери одного сына все внимание графа и графини переключится на другого, однако Грег был предоставлен самому себе в те дни, и это дало плоды. Мальчик испытывал одиночество как никогда раньше. Отец спрятался за массивными дверями, мать – за зеленой изгородью, а Грег не мог найти себе утешение. В доме было тихо, и даже слуги бесшумно передвигались, лишь шепотом переговариваясь. Грег бродил по дому, то тут и там натыкаясь на принадлежащие Джорджу мелкие вещи. Перья для письма, альбом для зарисовок, расческа и ленты для волос, а особенно книги. Их можно было найти в любом уголке дома. Грег рассматривал каждую из них. Он их не читал, а пролистывал, пытаясь отыскать пометки, написанные рукой брата, или рисунки, которые Джордж иногда оставлял на полях страниц. Так Грег отыскал два рисунка. На одном два человека поливали саженец дерева, на другом – эти же люди отдыхали под большим деревом. Внизу мелкими буквами была подпись «Я и Грег через десять лет».

Через двенадцать дней семейство Грейнов потрясло еще одно событие. В тот весенний теплый день графиня уже по обыкновению прогуливалась по саду, еще не подозревая, что через несколько минут прогулка завершится. Обернувшись на отклик «мама», Амитами увидела сына, идущего к ней. Мальчик был взволнован – его щеки раскраснелись.

– Что случилось? – спросила графиня.

– Ничего, – быстро ответил Грег. – Я просто хотел кое-что попросить.

– Спрашивай.

– Пару дней назад Миссис Минхвис задала мне вопрос, какой же предмет я бы хотел изучать более углубленно.

– И что же ты ответил?

– Миссис Минхвис попросила меня узнать, не против ли вы, если мы будем проводить дополнительные занятия в саду.

Графиня неосознанно сдвинула брови. Плохое предчувствие зародилось в ее голове.

– Что же вы будете изучать в саду?

– Цветы, почву, – видя выражения лица матери, мальчик стушевался и тише произнес. – Другие разные растения…

– Тебя никогда это не интересовало. С чего вдруг сейчас?

– Мне просто захотелось, – еще тише был ответ.

Над графиней начали брать верх давно скрытая злость и знаковый страх одновременно. Понимая, что желание Грега появилось неспроста, а имело прямое отношение к старшему сыну, она решила искоренить этот интерес в зарождении. В то мгновение она осознала, что должна сделать все возможное, чтобы уберечь единственного сына.

– Врешь, – сказала графиня, схватив сына за руку, чтобы тот не убежал. – А ну-ка говори, откуда такой внезапный интерес?

– Он не внезапный. Я давно хотел.

– Хотел что? – требовательно сказала графиня.

Мальчик молчал, плотно сжав губы. Амитами тряхнула руку сына, теряя остатки терпения.

– Отвечай сейчас же, – грубо сказала графиня и тряхнула руку сына еще раз, но сильнее.

Грег чувствовал несправедливость и предательство со стороны матери, ведь она никогда не применяла силу по отношению к нему до того момента. Грег не понимал, чем заслужил такое обращение, и это только больше усиливало его зарождающиеся чувства.

– Я давно хотел быть… – тихо и с обидой в голосе сказал Грег, – …как Джордж.

Имя Джорджа ни разу не произносили в доме после его ухода. Казалось, оно стало запретным, и только шепотом передавалась весть и разносилась по графству.

Какой бы внешне спокойной не казалась графиня в прошедшие дни, внутри она нескончаемо оплакивала сына. Постепенно чувство горя графини переросло в злость. Она злилась и винила себя за то, что не предпринимала никаких действий, кроме уговоров, чтобы остановить Джорджа. Графиня полагала, что сын в скором времени оставит эту безумную идею, однако время шло, а глаза Джорджа все больше и больше загорались огнем решимости. Графиня также винила и мужа за то, что тот бросил попытки обучит сына обязанностям графа. И теперь их сын мертв или скоро будет таким. Джорджа надо было заставить подчиниться. Неважно, что у него не было твердой хватки и неважно, что он был слишком добрым ко всем людям. Он бы научился безропотно отдавать приказы и смирился бы со своей судьбой. Нельзя было давать ему права выбора. Он выбрал неправильно. Его долг был наследовать титул отца и нельзя убежать от него. Но он убежал…

«Грег никогда не убежит от меня» – пронеслось в мыслях у Амитами. Крепко держа руку мальчика, она потащила его за собой в дом. Большими шагами преодолев сад, она направилась в кабинет мужа. Грег еле поспевал за матерью. От неожиданности и бега мальчик едва успевал дышать, не то, чтобы задавать вопросы или сопротивляться. Удивленные слуги мгновенно уступали дорогу графине. Она отворила дверь без стука и застала графа, расположившимся на тахте и смиренно читающим книгу. Он быстро повернулся к дверям и подскочил от неожиданной картины.

Амитами сжимала руку сына и не замечала, что ее хватка причиняет ему боль. Ее обычно прекрасные зеленые глаза тогда походили на две темные точки, под сведенными бровями. Она метала взглядом из одного места в другое, как будто не в силах выбрать один предмет своего гнева. Ее слова звучали отрывисто. Она перескакивала от одной фразы к другой, силясь сказать все сразу. Грег за спиной графини замер с широко распахнутыми глаза. В тот момент он боялся мать.

– Пока вы здесь отдыхаете, мой дорогой муж, наш сын… – гневно начала графиня. Ей не хватало воздуха. – Наш единственный живой сын! Он собрался пойти по стопам своего покойного брата!

Грег вздрогнул от слова «покойный». Он и раньше не раз слышал, как слуги обсуждали смерть брата. Но слышать случайные сплетни и слышать это из уст матери – разные вещи. Она столько раз уверяла его, что Джордж отправляется на благородное дело, что нет причин для беспокойства и он обязательно вернется. Неужели, родители намеренно старались держать его в неведении? Какие разговоры случались за закрытыми дверями, каждый раз, когда ему «неожиданно» надо было быть в другом месте? Получается, родители верят в то, что Джордж мертв? Значит ли, что именно Джордж ошибся, а не все остальные, как он утверждал?

– … запереть его! – кричала Амитами. – И миссис Минхвис! Уволить! Я сама! Нам не нужна гувернантка! Надо же какие идеи! Нам вообще никакая не нужна, я буду его учить!

Графу не удавалось слова сказать во время сумбурной речи графини. Он лишь растерянно стоял с раскрытой книгой в руках, пытаясь понять, чем вызвано несвойственное ей поведение. Такое положение дело его раздражало, однако он пытался взять себя в руки. Она же активно махала руками то и дело, задевая рядом стоящего Грега. А после со словами «запереть его», схватила мальчика за руку и подтолкнула в центр комнаты. Напуганный Грег, смотрел на отца в поисках спасения.

– Грег, подойти ко мне, – спокойно сказал граф, собравшись с мыслями и отложив книгу на рядом стоящий стол.

Мальчик подошел к отцу не без опаски. Тот быстро осмотрел его с ног до головы. Он убедился, что сын в порядке, кроме красного пятна на запястье, и завел его чуть себе за спину.

– Запирать мы его ни в коем случае не будем, – строго сказал Тирман. – А вам нужно немедленно успокоиться, пока вы не причинили вред себе или Грегу.

– Я вред? – графиня показала на себя рукой. – Как я могу? Вы слышите, что я говорю?

– Я слышу, – все также спокойно ответил граф, – но мы не будет вести этот разговор, пока вы в таком состоянии.

Графиня и слушать его не хотела. Она лишь отмахнулась и начала заново, все также сбивчиво и громко твердить о том, чтобы запереть Грега и не дать ему убежать за братом.

– Амитами, вы сейчас не в себе! – воскликнул граф.

Графиня оборвалась на полуслове. Ее глаза сузились. До этого она не смотрела на лицо мужа, однако после слов графа Амитами злобно взглянула прямо ему в глаза.

– Вы считаете, я не в своем уме? – возмутилась Амитами.

– Ни в коем случае. Я считаю, вам нужно побыть в тишине, а лучше поспать. Завтра, когда вы вновь будете собой, мы обсудим этот вопрос.

С этими словами Граф окликнул слуг. Те быстро отозвались, ведь были неподалеку. Они пытались уловить каждое слово графини, которое так звонко разносилось по всему верхнему этажу даже из-за закрытых дверей.

– Нет, сейчас! – запротестовала Амитами.

Теперь был черед Тирмана хмурить брови. Он любил графиню и сыновей, поэтому многое допускал и прощал им. Однако он не терпел, когда ему перечили при подчиненных. Граф грозно посмотрел на графиню и вкрадчиво произнес:

– Мы поговорим завтра. А сейчас, графиня, вы отправитесь отдыхать. Немедленно.

Властный голос графа подействовал на графиню. Она перестала спорить, лишь плотно сжала губы и не произнесла ни слова после. Видя, что Амитами присмирела, граф отдал распоряжение проводить ее в отдельные покои.

– Милорд, велите ли отвести юного Грейна в его покои тоже? – поинтересовался оставшийся слуга.

Тимран взглянул на мальчика. Тот смирно стоял, в ожидания смотря на отца. Граф понимал, что нужно уделить сыну время, хотя бы просто поговорить с ним о произошедшем. Но на Тирмана навалилась непреодолимая усталость, то ли от внезапного инцидента, то ли сказалась непрерывная работа в течение последних дней. Граф подошел к сыну, похлопал его по плечу и устало сказал:

– Думаю, всем нам надо немного прийти в себя. Нужно отдышаться, а после можно и обдумать все, верно?

Грег лишь кивнул. Тогда граф дал знак увести сына и через несколько секунд он остался один. Время на часах показывало ровно четыре вечера – до ужина еще оставалось несколько часов. Граф прилег на тахту, взял отложенную книгу и продолжил чтение. Ему нужно было успокоить нервы перед тем, как принять одно из самых серьезных решений в жизни семьи Грейн.

Том 1 Глава 3 - Овечка На Ужин

Ранним утром конный экипаж подъехал к величественному особняку герцога Фиделиса. Лошади в упряжке были измотаны – их не меняли почти сутки. Из экипажа вышла девушка-служанка и придержала дверцу. Следом показался темноволосый, кудрявый мальчик. Он аккуратно ступил на ступеньку экипажа, а после на землю. Вместе они направились к особняку. Двери отворились, и прибывших встретил дворецкий.

– Добро пожаловать в поместье Сертус-Долли, – почти запел он. Его взгляд упал на мальчика. – Вы должно быть юный сын графа Грейна, милорд?

– Да, верно, – подтвердила служанка вместо Грега.

– Замечательно, позвольте проводить вас в гостиную, – обратился дворецкий к мальчику и уступил дорогу.

– Багаж милорда и остальные слуги в скором времени должны прибыть, – сообщила служанка.

– Мы позаботимся об этом, – любезно ответил дворецкий, все также обращаясь к Грегу.

Дворецкий проводил их в гостиную. На пути они встретили лишь пару слуг, которые спешно готовились к новому дню и пробуждению семьи герцога. Однако, вопреки немалому количеству дел, их любопытные взгляды не оставили без внимания прибывших.

Дворецкий распахнул массивные двери гостиной и пригласил Грега войти. В комнате никого не было. Мальчик присел на темно-синий диван, стоящий у стены. Гостиная была исполнена в холодных тонах, что заставило Грега невольно поежиться, хотя за окном стояла теплое начало лета.

– Милорд, попрошу вас подождать здесь. Герцог Фиделис вас скоро примет. Чай и выпечку принесут через пару минут.

Дворецкий чинно кивнул, а после обратился к служанке:

– А вас прошу следовать за мной.

Грег остался один, однако ему было не привыкать. Так он ощущал себя на протяжении двух месяцев – столько времени прошло после ухода Джорджа. За это время, а особенно в дни после инцидента с матерью, он понял, что такое одиночество. Тогда ему казалось, его действительно заперли, но не в комнате, как настаивала графиня, а внутри себя. Грегу не хотелось разговаривать. Язык как будто утратил способность произносить слова, но в голове зарождались навязчивые, незнакомые мысли. Мальчик открыл для себя новые чувства – одиночество, предательство, скорбь и чувство безразличия к происходящему вокруг. Казалось, сознание Грега погрузилось в пузырь, через который долетали лишь отголоски окружения. На следующий день после инцидента граф Грейн сообщил сыну, что графиня приболела из-за тяжелых переживай о Джордже. На эту новость Грег никак не отреагировал, как и на любые другие. Граф Грейн разрешил сыну дополнительно брать уроки в саду – на что получил ту же безликую реакцию. Видя, что душевное состояние сына меняется, граф приказал врачу, который занимался лечением графини, осмотреть и Грега. Тот не смог добиться от мальчика и слова, но предположил, что Грег так же, как и графиня, переживает уход брата. «Каждый переносит горе по-разному», – сказал врач. Он настаивал, что общение с другими детьми поможет расшевелить мальчик и, возможно, он найдет частичную замену потерянного брата. Граф Грейн, посчитав идею разумной и не имея других вариантов, в тот же вечер написал письмо давнему товарищу герцогу Фиделису с просьбой взять сына на временное воспитание. У герцога Фиделиса было четверо детей, поэтому граф решил, что для Грега это была идеальная компания. Через две недели прибыло ответное письмо, и в скором времени Грега отправили в дорогу с большими надеждами увидеть его прежним через три месяца.

В дверь гостиной постучалась, а после вошла служанка с подносом, уставленным чайным сервизом на две персоны и блюдцем с ароматной выпечкой. Из-за сладкого аромата Грег обратил внимание на голод. Служанка расставила сервиз и сладости на столик перед мальчиком, а после покинула гостиную. Грег дождался, пока за дверью исчезнут звуки шагов, после чего потянулся к одной из булочек. Стоило ему сделать пару укусов, как за дверями он услышал приближающийся шум. Вскоре послышался и обрывок разговора, который, как могло показаться, разворачивался в паре шагах от дверей.

–…пожалуйста, – протянул детский звонкий голос, – мама разрешила!

– Нет, – строго сказал голос постарше, – марш отсюда.

– Но, Беннар, – прозвучал другой мальчишечьи голос, – мы хотим посмотреть на овечку.

– Я уже ответил – нет, – раздраженно произнес старший. – Разговор окончен.

Раздались возмущенные вздохи, а после приближающиеся шаги. Дверь отворилась и в комнату вошел молодой человек выше среднего роста. Высоко держа голову, он осмотрел гостиную и только через пару секунд заметил Грега, который притаился у стены.

– Добро пожаловать в поместье герцога Фиделиса. К сожалению, герцог занят, поэтому мне, как старшему сыну, было поручено встретить тебя. Мое имя – Беннар Фиделис, – официально произнес юноша.

Он был на три года младше Джорджа и имел такие же темные волосы и четкие черты лица, поэтому на первый взгляд напомнил Грегу брата. Однако если приглядеться, то можно было заметить, что Беннар не имел того добродушного взгляда, что был присущ Джорджу. Взгляд его как будто рассекал пространство куда бы не был направлен. Вместо длинных, заплетенных волос Беннар предпочитал коротко подстриженные волосы. Его поступь излучала собранность и уверенность.

Беннар, не дождавшись иной реакция Грега, кроме как взгляда, продолжил заготовленную речь, четко выговаривая каждое слово:

– На ближайшие несколько месяцев поместье Сертус-Долли твой временный дом. Граф Грейн предупредил, что ты молчаливый и застенчивый ребенок, но он надеется, что пребывание здесь поможет побороть недуг. Жить ты будешь в комнате с младшим Фиделисом – Ямиром. Ему десять лет, поэтому вы найдете общий язык. Учебные занятия вы будете посещать тоже вместе, а также с Ялией – нашей сестрой, которая всего на год старше Ямира. Если у тебя есть какие-либо вопросы, можешь задать их сейчас.

Беннар Фиделис выжидающе смотрел на Грега, но тот лишь молчал. Старший сын в раздражении скривил губы. Он не считал нужным соблюдать хороший тон с ребятней, особенно если та не высказывала к нему должного почтения. Беннар тихо вздохнул и с нескрываемым презрением сказал:

– Хотя бы кивни, если все понял.

Грег слегка кивнул. Без лишних слов, Беннар подозвал служанку и распорядился, чтобы Грега проводили в его комнату. После старший сын стремительно удалился из гостиной.

– Милорд, – обратилась служанка к Грегу, – желаете ли сперва допить чай?

Грег посмотрел на свежеиспеченные булочки. Было утро, а значит, скоро должны позвать к завтраку. Грегу не нравилась идея принимать пищу с незнакомыми людьми за одним столом, поэтому он решил съесть как можно больше до завтрака. Он кивнул в качестве ответа, и служанка оставила его одного.

Покончив с выпечкой, Грег вышел из гостиной и служанка, ждавшая возле дверей, повела его по длинным коридорам. Вскоре девушка остановилась, отворила двери и сказала:

– Ваши покои, милорд.

Грег вошел в комнату и услышал за спиной хлопок, характерный для закрывшихся дверей. В покоях было всего по паре: окна, кровати, письменные столы, стулья, шкафы, кресла. Казалось, тот кто обустраивал комнату, хотел, чтобы живущие здесь чувствовали себя на равных. Рядом с одной из кроватей Грег заметил свой дорожный сундук. Видимо, эта часть комнаты принадлежала ему. Мальчик сел на стул у письменного стола, на который падал утренний свет из окн. Он не представлял, чем следует заняться. Стоило ли разобрать вещи или оставить эту работу для слуг? Стоило ли начать письмо для дома? О чем писать? Может просто отдохнуть после долгой дороги? Грега быстро утомили бесполезные мысли. Он сложил руки на столе и опустил на них голову так, чтобы можно было наблюдать за ясным небом через окно. Так прошли минуты, а после и час.

Неожиданно двери распахнулись и в комнату как ураган влетел мальчик. Ноги его заплелись, из-за чего он чуть не упал. Грег спокойно приподнялся и посмотрел на вошедшего. Мальчик восстановил равновесие, сделал пару глубоких вздохов, пытаясь отдышаться, потом поднял голову, посмотрел на Грега и на его лице появилась внезапная улыбка.

– Привет, меня зовут Ямир, – представился он, стараясь подавить рвущийся наружу смех. – А ты Грег, верно?

Грег кивнул в который раз за день. Ямир продолжил говорить, подходя к нему и стараясь смотреть в лицо:

– Я пришел первым познакомиться с тобой. Я имею ввиду первым не считая Беннара, конечно.

Грег молчал и безразлично смотрел на мальчика.

– Остальных ты встретишь за завтраком, – продолжил Ямир. – Он как раз начинается, вот я и вызвался тебя провести. Надеюсь, ты голоден. Я вот голоден. А завтраки я люблю больше всего!

Ямир в недоумении посмотрел на Грега, так как понял, что тот не произнес ни слова.

– А ты почему молчишь? – поинтересовался он.

Почему же Грег молчал? Он не испытывал интерес к чему-либо на протяжении нескольких месяцев, поэтому не находил важным говорить о незначительных для него вещах. Сперва он отвечал односложно, а после и вовсе перестал произносить слова. Грег верил, что к нему никто в действительности не проявлял интерес. Родители сперва отдалились от него, после вовсе выслали из дома. Единственный человек, с которым он ощущал легкость и понимание, обманул и бросил. Эти люди были главными в его жизни, но они поместили Грега на второй план, забыв о нем. Грег чувствовал себя покинутым и растерянным.

– Скажи что-нибудь, – настаивал Ямир. – Ты разве немой?

Грегу не понравилось слово «немой». Ведь он может говорить, просто не хочет. Грег демонстративно встал, отошел от мальчика и пересел на кресло возле шкафа.

– Я не хотел тебя обидеть, – начал оправдываться мальчик, хмуря брови. – Просто так Беннар сказал.

Грег с легкой неприязнью кинул взгляд на Ямира, который был для него как жужжащая муха. Ямир заметил взгляд и поспешил извиниться:

– Ой, извини! Я хотел сказать... Я хотел сказать, что хочу быть тебе другом!

Неожиданно для самого себя, впервые за несколько месяцев Грег проявил интерес. Никто раньше не говорил, что хочет стать его другом. Грег почувствовал, что что-то загорается в сознании. Он посмотрел на Ямира и увидел его ожидающие голубые глаза, взлохмаченные светлые волосы и шрам на левой щеке от глубокого пореза, который доходил до подбородка.

– Откуда… шрам? – из-за внезапного любопытства прошептал Грег слабым, тихим голосом.

– А, ты про этот? – Ямир ткнул в щеку пальцем и усмехнулся. – Как ты его сразу не заметил-то? Это Хизер мне оставил. Да, еще один старший брат. Мы играли в рыцарский турнир и он, как видишь, победил.

Грег рассматривал уродливый шрам, не отрывая широко раскрытых глаз, однако Ямира нисколько не смущало такое пристальное внимание. Он наоборот активно крутил головой, показывая шрам со всех сторон.

– А хочешь знать, как ему удалось победить?

Грег увлеченно закивал.

– Я уверен, он победил лишь потому, что на пару лет меня старше. А это значит, что и сил у него тогда было больше, но сейчас… – гордо протянул мальчик, – сейчас я подрос и, думаю, мы уже на равных! Знал бы ты, какой приз от отца с матерью за «победу» ему достался!

Ямир звонко засмеялся. Грег попытался улыбнуться в ответ, однако улыбка вышла слабой, но этого было достаточно, чтобы Ямир продолжал болтать на протяжение всего пути к обеденной зале.

– Все уже, наверное, собрались и ждут нас! – воскликнул Ямир, сбегая по ступенькам. – Эм, кроме отца. Он мало времени с нами проводит.

– Почему?

– Мама говорит, он занят обязанностями герцога. Но Беннар утверждает, отец просто не любит мальчишек, поэтому не жди от него дружелюбного приема. И Хизер таково же мнения.

– А ты?

– А я…, – Ямир призадумался. – Думаю, это правда. На Ялию он всегда находит время, – с обидой в голосе сказал мальчик, но быстро вернул прежний беззаботный тон. – Но мне хватает заботы и от мамы. Она нас всех любит, мы много проводим времени вместе. Видимо мальчишки ей больше нравятся!

– И я понравлюсь? – с нотками надежды спросил Грег.

– Эм, может быть, – уклончиво ответил Ямир.

Вскоре ребята подошли к высоким, тёмным дверям обеденной залы.

– Забыл сказать, – обратился Ямир к Грегу, – после завтрака нас ждет игра, так что никуда не убегай.

Грег не успел ничего сообразить, как Ямир толкнул двери, и мальчики очутились в светлой просторной комнате.

– Идем, – сказал Ямир и, видя нерешимость Грега, слегка взял его за запястье и повел к столу.

За столом восседали члены семьи Фиделис. Герцогиня находилась в изголовье стола, на противоположном конце которого пустовало кресло герцога. Рядом с ней сидел Беннар по одну сторону, а по другую мальчик двенадцати лет – Хизер. Рядом с местом герцога находилась Ялия, по другую сторону от него – два пустых кресла.

– Это Грег Грейн, – представил Ямир гостя и сел на место ближе к креслу отца.

Грег оказался под взглядами четырех пар глаз, и они ожидали его действий. Ситуация была ему не по душе. Грег страдал от недостатка внимания, но был бы счастлив, если бы получал его только от одного человека. Он хотел иметь единственного, но верного друга. Как раньше. Грег попытался собрать мысли воедино и как следует поздороваться.

– Здра... здравствуйте, благ… благодарю, что приняли меня в свой дом, – тихо и с трудом проговорил Грег, смотря в пол, чтобы не сбиться.

С правой стороны послышался смешок. Грег исподлобья взглянул в ту часть стола, но не смог сразу найти того, кто насмехался над ним. Беннар сидел, прямо держа спину, и всем своим скучающим видом показывал, что утратил к Грегу всякий интерес. Герцогиня смотрела на Грега со смесью высокомерия и неприязни как будто боялась, что способность неумело изъясняться может передаться ее детям. Лицо Хизера выражало унылое безразличие.

Как только Грег опустил глаза, смешок раздался снова. Грег без промедления поднял взгляд и увидел, что губы Хизера тронула едва уловимая улыбка. Сомнений быть не могло.

– Достаточно, – будничным тоном сказала герцогиня и позвала прислугу, чтобы та наполнила ее стакан.

Все приступили к еде, кроме Ямира. Он повернулся к Грегу и прошептал, указывая на кресло, расположенное между ним и Хизером:

– Эй, садись рядом. Это место для тебя.

Грег нехотя сел на указанное кресло. Завтрак прошел без происшествий, не считая того, что Грег почти не притронулся к еде, но этого никто не заметил. Члены семьи Фиделис громко переговаривались, не пытаясь вовлечь гостя в разговор.

После завтрака Ямир утащил Грега прямиком на задний двор имения. Мальчики расположились в одной из белоснежных беседок, ожидая, когда подойдут остальные члены семьи. Вскоре показались, выходящие из дома, Хизер и Ялия. Они расположились в соседней беседке.

Дети семейства Фиделис, которым еще были интересны детские забавы, собрались вместе. Прошла пара минут, после еще несколько, однако никто не спешил начинать игры. Грегу не терпелось начать играть во что бы это ни было, и даже недавняя ситуация за завтраком не убавила настроя, хоть и оставила неприятный осадок.

– Мы чего-то ждем? – робко спросил Грег.

– Беннар скоро должен подойти, – безмятежно ответил Ямир.

– Он будет играть?

– О, нет, – усмехнулся Ямир. – Он будет следить, чтобы никто не жульничал.

– А что за игра?

– Я пока не знаю. Обычно Беннар выбирает игру.

Грег почувствовал себя неспокойно – он не испытывал к Беннару симпатии. Грег вопросительно посмотрел на Ямира. Тот пожал плечами и продолжил:

– Возможно, это странно, да. Но мы сами его об этом попросили. Иногда бывает сложно выбрать, особенно, когда все хотят играть в разное. А еще теперь это для нас всегда сюрприз! Разве не здорово мы придумали? О, вот как раз и Беннар!

Беннар шел уверенным шагом к беседкам. По его лицу явно нельзя было сказать, в каком настроении он пребывал, но что-то в целом образе подсказывало, что он находился в хорошем расположении духа. За ним следовали три мужчины-слуги, каждый из которых нес по стулу.

– Сегодня играем в «Успей занять место», – громко и с воодушевление объявил Беннар, подойдя к ребятам.

Он начал озвучивать известные правила игры, пока слуги за его спиной расставляли стулья по форме треугольника на расстоянии друг от друга в пять-шесть шагов:

– Итак, вас четверо, а стульев всего три. Один из вас будет находиться внутри треугольника и пытаться занять один из стульев. Как только он это сделает, раунд завершен. Другие же должны перебегать от одного стула к другому или возвращаться на прежнее место – самое главное, нельзя сидеть на одном и том же стуле больше десяти секунд подряд. Кто нарушит правило или останется без стула – занимает место в центре, и новый раунд начинается. Победит тот, кто по итогу раундов меньше всего раз будет в центре. А сколько всего будет раундов, буду решать я.

Ребята живо высыпались из беседок, Беннар же наоборот вальяжно расположился в одной из них. Невесть откуда взявшаяся служанка, прикатила передвижную тележку с чайным сервизом и сладостями, а после удалилась, как и остальные слуги.

– Хизер, – крикнул Беннар брату, – ты будешь первый в центре.

Хизер недовольно взглянул на Беннара и собирался что-то пробурчать, но тот не дал ему такой возможности, обратившись к нему первым:

– Ты самый старший из них. Посмотри на эту ребятню, – Беннар небрежно кивнул в сторону ребят. – Каждый из них еще успеет настояться.

Хизер покорно занял место в центре. Ялия, Ямир и Грег уселись вокруг. Ямир был очень взволнован и не мог усидеть на стуле – ему не терпелось начать. Он повернул голову к Грегу и громко сказал, улыбаясь во все зубы:

– Тебе должно понравиться, это будет весело! Удачи тебе!

Ребята ожидали сигнал Беннара. Через пару ударов сердца раздался расслабленный, но властный голос, однако вместо того, что объявить начало раунда, он подозвал Ямира к себе. Взгляд мальчика приобрел легкий оттенок тревоги, как будто тот совершил шалость и был пойман, однако он направился к беседке без лишних слов. Грег проследил взглядом за ним и увидел, как Беннар что-то лениво стал разъяснять брату, изредка плавно жестикулируя. Грег ничего не мог расслышать. Выражение лица Ямира он тоже не мог видеть, так как тот стоял к нему спиной.

Прошло несколько минут. Беннар все также лениво кивнул Ямиру, смотря в лицо, и мальчик, как по сигналу, побежал обратно. Ему оставалось сделать несколько шагов, чтобы достичь стула, как Беннар громко объявил начало раунда. Хизер не упустил подвернувшейся возможности и удачно занял пустое место. Грег видел на лице Ямира досаду, недовольство и злость, ведь произошедшее совершенно точно являлось отступление от честной игры. Однако Ямир, к большому удивлению Грега, проглотил обиду и занял место в центре треугольника.

– Разве это не против правил? – робко спросила Ялия.

– Что именно? – изображая невинность, поинтересовался Хизер.

– Он же не успел занять место.

– В этом и суть игры, сестричка.

– Да, но я имела в виду…

– Судья молчит, – перебил ее Хизер и пожал плечами, – а значит все по правилам.

Ялия и Грег одновременно посмотрели в сторону белоснежной беседки. Беннар сидел, закинув ногу за ногу и попивал чашку горячего чая. Судя по его выражению лица и тому, что через пару секунд был объявлен второй раунд, игра в его глазах проходила без жульничества.

Начался второй раунд. Он затянулся довольно надолго. Ямир был настроен отплатить старшему брату той же монетой – занять его место. Его не интересовали два других участника, все внимание было сосредоточено на Хизере. Хизер же нашел в этом забаву – каждый раз, когда Ямир делал вид, что не смотрит в его сторону, он отбегал от стула на небольшой шаг или два, а после с хохотом возвращался на место, когда Ямир мчался к освободившемуся стулу.

Хитрые маневры Хизера создавали замешательство для Грега и Ялии. Грег пытался пересесть на стул Ялии, но девочка каждый раз возвращалась на место, видя, как Хизер поступает так же. Ребята спотыкались и мешкали, оставляли стулья пустыми на долгое время, что давало Ямиру идеальные возможности занять любое их этих мест, однако у него было четкая, ослепляющая цель отомстить брату.

Через пару минут Грег и Ялия, видя борьбу двух братьев, решили меняться местами друг с другом. По кивку Грега они одновременно начинали движение и за несколько секунд перестановка была завершена. У них совершенно пропало чувство опасности, поэтому, когда у Ямира от бессилия пропало желание гоняться за братом, он удачно занял пустой стул сестры, когда та была на полпути к стулу Грега. Стоило Грегу увидеть, что место Ялии занято, он развернулся и со всей силы побежал обратно. Ялия, не ожидав такого «предательства», тоже ринулась к своему месту, однако нашла его уже не своим. Не хотя, она заняла место в центре.

Третий раунд принес Ялии больше печали, чем радости. Как бы она не старалась занять хоть чье-то место, ей это не удавалось. Она металась от одного стула к другому, но стоило ей подобраться к одному, как он был уже занят. Ялия находилась в отчаянном положении. Тогда она решила сосредоточиться на стуле самого младшего из ребят – Грега. Однако хоть она и была старше его на три года, рост Грега был почти такой же, как и у одиннадцатилетнего Ямира, поэтому в честной игре она никак не могла выйти победителем. К счастью, ее бессильные попытки и выражение глубокой досады на лице каждый раз, когда она встречала самодовольных братьев на желанном и занятом стуле, откликнулись в сердце Грега.

Ялия бежала со всех ног, силясь занять место Грега, и он, видя ее старания, притворился, что замешкался, тем самым вручая победу в ее руки, вскинутые вверх от радости. Пришел черед Грега занять место в центре, и он сделал это без крупицы печали или досады.

У Грега не было намерения занять место Ялии, которое она так долго отвоевывала. Целями были Хизер или Ямир. Грег ждал удачную возможность занять их места, однако такая все не подворачивалась, поэтому нужно было создать ее самому. Он выбрал жертвой Хизера, потому что Ямир был его другом, а Хизер успел показать себя не с самой приятной стороны.

Грег решил положиться слух. Он притворился, что совершенно не обращал внимание на Хизера, когда отвернулся от него. Однако он внимательно слушал и ждал, когда тот неосознанно начнет постукивать по стулу более интенсивно. Еще во втором раунде Грег заметил, что Хизер постоянно постукивает пальцем по краю стула, а особенно часто, когда собирается совершить перебежку. Это проявление нервозности Грег и собирался использовать, как сигнал к действию.

Он терпеливо выжидал, притворяясь, что настроен занять место Ялии. И вот он услышал долгожданное учащенное постукивание. Тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук-тук… оно разом исчезло. Грег лишь дернулся – в тот момент он собирался развернуться и побежать в сторону Хизера, однако вовремя придержал себя. За стуком не последовало звука бега или каких-либо шагов, а значит, Хизер все еще на своем месте. Как будто в подтверждение мыслям размеренный стук возобновился вновь.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук-тук… и топот ног. Не задумываясь больше ни секунды, Грег побежал к стулу за своей спиной. Шаг, другой – он почти у цели. Грег коснулся рукой деревянной поверхности сидения и перенес вес на руку, собираясь занять место. Чувство триумфа начало подниматься в груди, однако ему не суждено было достигнуть пика. Грег почувствовал сильный толчок в бок, который почти сбил его с ног. Он резко оглянулся. Хизер сидел на стуле и как ни в чем не бывало смотрел на Грега смеющимися глазами. Тягучая неприязнь разливалась по телу Грега. Мальчик зло взглянул в сторону беседок, только чтобы окончательно убедиться, что Беннар не намерен судить их по честным правилам. Этот взгляд не укрылся от Хизера.

– Хочешь что-то сказать? – с издевкой поинтересовался Хизер.

Проигнорировав его, Грег уверенно направился в центр круга и стал к Хизеру спиной.

– Продолжайте, – послышался довольный голос Беннара.

И игра продолжалась, однако всякий интерес Грега пропал. Он не понимал, чем вызвал такое отношение к себе со стороны старших сыновей герцога Фиделиса. Он пробыл здесь меньше суток, но складывалось ощущение, что неприязнь к нему копилась не один день. Стоило лживой, официальной части приветствия пройти, как колкие и насмешливые взгляды полезли наружу все больше. Зачем отец отправил его в это злое, притворное место? Зачем было обманывать вновь красивыми фразами и обещаниями? Новые вопросы постепенно заполняли голову Грега.

Грег крутился из стороны в сторону, погруженный в неприятные мысли, и еле следил за игрой. Вокруг себя он слышал мальчишечьи смех и топот ног. Сколько прошло времени, он не знал, но от назойливых мыслей, хохота и суеты у него закружилась голова. Грег резко развернулся и, о чудо, перед его глазами, на фоне белых беседок оказался пустой стул, который так и манил присесть на него.

Не раздумывая, Грег побежал и благополучно занял его. Через мгновение перед ним очутился удивленный Ямир, который остался без стула. Он совершенно не ожидал, что Грегу удасться обыграть его. Грег поднял взгляд и, рассмотрев Ямира, попытался улыбнуться и с дружелюбием сказал:

– Прости, я занял… твое место.

Ямир не улыбался. Его лицо отображало нерешительность, и он стоял перед Грегом, в смятении потирая руки. Грег не узнавал своего веселого и шумного друга, каким он был с утра. Перед ним был растерянный незнакомец, который перевел взгляд за его спину, а после потянулся к нему и силой столкнул со стула. Грег упал наземь и ударился локтем об притаившийся немалый камень. Казалось, где-то вдалеке раздался взрыв смеха и девичий громкий вздох.

Ямир сел на стул, повернулся к Грегу и, избегая его взгляда, громко, но неуверенно, произнес слова, которые Грег запомнил на всю жизнь:

– Знай свое место… овечка.

Грег смотрел на «друга» с удивлением и непониманием. Его никто так не называл прежде, и он не мог даже догадываться, что послужило этому причиной. Однако он точно понимал, что лишился «друга» и душе его вновь нанесли удар. Грегу стало непреодолимо жаль себя. Он огляделся вокруг в поисках убежища, куда можно было бы убежать и спрятаться до конца своих дней или хотя бы до конца этого ужасного дня. Он был готов расплакаться даже перед неприятелями, но только не валяясь у их ног. Сдерживая подступающие слезы, мальчик поднялся с земли. Ушибленный локоть казалось горел, и Грег чувствовал, как рукав рубашки неприятно лип к коже. Взглянув на него, он увидел, как красное пятно медленно расползается по белоснежной ткани.

Взволнованный девичий вздох послышался еще раз. Грег повернулся в том направлении, неосознанно открывая Ялии лучший ракурс на раненную руку. Девочка зажала рот ладошкой и поспешила отвернуться – она не переносила вида крови.

Тогда Ямир все-таки взглянул на Грега, а после встревоженно подскочил, увидев красное пятно. Он лепетал извинения и усадил его на стул. Руки Ямира пронзила легкая дрожь.

– Беннар, – отсмеявшись, спокойно крикнул Хизер, – тут овечка упала! У нее кровь.

Беннар неспешно поставил чашку чая на блюдце и, прочистив горло, сказал в тон брату:

– Что ж, похоже, игры на сегодня закончились. Ялия, будь так добра, позови слуг, чтобы его, так и быть, отвели к герцогскому врачу.

Ялию не нужно было просить дважды. Вскочив со своего места, девочка побежала, стараясь не смотреть в сторону Грега. Однако не прошло и минуты, как вдалеке она показалась вновь, но не одна. За тонкую ручонку Ялию вел высокий мужчина. Он имел уверенную, размашистую походку, однако старался сбавить шаг, чтобы девочка поспевала за ним. Подойдя ближе, Грег заметил, что его светлые волосы, казалось, сияли на солнце, а каждая строгая складочка на рубашке и жилете дополняла волевой и статный вид.

Беннар завидел отца издалека и подошел ближе, даже не взглянув на Грега, чтобы поприветствовать. От прежней легкости и расслабленности не осталось и капли. Хизер последовал примеру брата и стал подле него, как бы случайно прикрывая собой раненную руку Грега.

– Здравствуйте, отец, – почтительно обратился старший сын.

– Здравствуй, – безмятежно ответил герцог. Он окинул взглядом каждого из ребят и остановился на Греге. – Ты должно быть Грег Грейн, сын моего давнего приятеля графа Грейна.

Грег кивнул. Вопреки предостережением Ямира о грозной натуре герцога, мужчина смотрел на Грега мягким взглядом, а кончик губ его слегка приподнялся, раскрывая ямочку на правой щеке.

– Вижу ты немногословен, – по-доброму усмехнулся герцог. – Значит, говоришь без чепухи и по делу, верно? Знаешь, наука любит точность и краткость, а я ценю науку.

Хизер и Ямир как по сигналу удивленно переглянулись. Беннар же сохранял невозмутимое выражение лица, но глазами неотрывно разглядывал отца, как будто видя его в первый раз.

– Отец занимается медициной! – тихо, но с гордостью сказала Ялия.

– Ну-ну, не перехваливай меня! Я лишь уделяю этому короткие, свободные часы, – герцог с нежностью взглянул на дочь, а после добавил, обращаясь к Беннару. – Я столкнулся с Ялией у дверей, когда направлялся сюда, чтобы поприветствовать гостя, – герцог кинул добродушный взгляд на Грега, который выглядывал из-за спины Хизера. – Она сбивчиво рассказала, что кто-то из вас ушибся и ему нужна помощь. Кто же ушибся? Не уж то Ямир? То-то он тихий такой сегодня?

Не задумываясь ни секунды, Беннар спешно произнес:

– Наш гость споткнулся об камень, упал и слегка поранился во время подвижной игры. Уверен, ничего серьезного, всего лишь пара царапин, хотя кровь на белой ткани выглядит весьма пугающе, вот Ялия и распереживалась. Гостя сразу же усадили, и я распорядился позвать помощь. Кстати, Ялия, передала ли ты распоряжение слугам?

– В этом нет необходимости. Думаю, с царапиной я вполне справлюсь. Грег, покажи-ка, где поранился.

Грег поднялся со стула и подошел к герцогу, выходя из-за спины Хизера. Мальчик протянул локоть, который весь покрылся красным.

– Крови уж слишком много для царапины, – задумчиво произнес герцог, аккуратно закатывая рукав рубашки.

На локте зиял глубокий порез два-три сантиметра в длину.

– Чем же ты так порезался?

– Камень, – кротко ответил Грег и неосознанно посмотрел в ту сторону.

Герцог сделал тоже самое. В шаге от одного из стульев действительно лежал увесистый, с острым углом камень. Других камней рядом не было.

– Ты споткнулся об камень и об него же поранил локоть? – с сомнением уточнил герцог, глядя Грегу в глаза.

Мальчик замялся с ответом. Он мельком кинул взгляд на Беннара, а после Ямира, который притаился в сторонке и боялся сделать лишний вдох. Согласиться с полуправдой или сказать всю правду, но, возможно, накликать еще большие неприятности?

После паузы мальчик неуверенно кивнул, но, увы, запоздалый ответ, мимолетные взгляды, чуждая кротость Ямира и ожидающая тишина вокруг пролили свет на истину. Герцог внимательно наблюдал за Грегом в тот момент. Мальчик выглядел разбитым, потерянным и глаза блестели от сдержанных слез. Получив ответ, герцог сперва нахмурился, а после сделал тихий глубокий вздох и добродушно обратился к Грегу:

– Ты молодец. Не каждый может так стойко переносить неприятности.

Грег посмотрел на герцога с недоверием. Опять кто-то пытается разрушить его защитные стены сладкими речами?

– Что ж, не буду мучать больше разговорами, надо сперва привести тебя в порядок. Ялия, будь так добра, отведи Грега в лечебный кабинет. Я скоро подойду.

Ялия взяла Грега за здоровую руку и повела прочь. Голосов за спиной он не слышал, но заходя в дом, Грег обернулся, и его тело покрыли острые мурашки. Он был пронзен тремя взглядами, каждый из которых нес свой порок: гордыня, злость и… зависть?

Том 1 Глава 4 - Лгунья

День за днем пролетали незаметно, пока три летних месяца не подошли к концу. За окном солнце по-прежнему дарило каждому теплые лучи, однако они больше не обжигали. В один из таких дней по чуть заброшенному, но все прекрасному саду прогуливались граф и графиня Грейн. Граф бережно вел супругу под руку и шел нарочно медленно, уставшими глазами высматривая на пути каждый камень, чтобы графиня ненароком не споткнулась. Амитами Грейн была все еще слаба после продолжительной болезни, однако, как уверял врач, да и сама графиня себя ощущала, состояние ее души значительно улучшилось. Она снова могла здраво оценивать окружающий мир, поэтому четко решила после возвращения Грега посвятить ему все свое время, а теплые воспоминания о старшем сыне бережно хранить в сердце. Живой разум к ней вернулся, но тело навсегда потеряло былую стойкость и энергичность. Из-за душевных переживаний ее физическое здоровье подкосилось, что сказалось и на имении Грейнов в целом. До того, как графиня слегла, Тирман и представить не мог, сколько и какие обязанности его дражайшая жена ловко выполняла эти долгие двадцать два года. Пока Тирман заботился о благополучии графства, Амитами заботилась о имении. Она знала каждого работника по имени, была в курсе малейших происшествий в доме и всегда принимала справедливые решения, даже если со стороны они могли показаться чересчур строгими. Графиня всегда справлялась с делами самостоятельно, поэтому экономка в доме не держалась, о чем граф сильно пожалел, когда наступила черная полоса в жизни семьи Грейн.

Для графа это лето стало одним из сложнейших за последние несколько лет не только из-за огромного количества хозяйственных дел, но из-за разрушения привычного уклада семейной жизни. Ни для кого не было секретом, что Тирман Грейн женился по любви, что являлось редкостью среди дворянства. Будучи сыном простого по нраву человека по имени Рик Грейн, Тираману было позволено самому выбрать пару. Его избранницей стала младшая дочь графа Тей, который правил небольшими землями по соседству. Порой чопорная, но в основном нежная двадцатиоднолетняя девушка сразу пришлась Тирману по душе и через полгода, заполучив взаимность в своих чувствах, Тирман женился на Амитами. Время не поколебало их любовь, оно лишь укрепило связь между ними, поэтому графу было невыносимо заглядывать в опустошенные глаза графини и наблюдать за тихим, неподвижным телом, которое днями лежало на белых простынях в полумраке душной комнаты.

Все мысли графа были заняты поддержанием жизни в Амитами, поэтому, ступив на террасу и аккуратно усадив графиню на мягкое кресло, он удивился и даже испугался, когда увидел свое отражение в окне напротив. Под глазами пролегли глубокие темно-серые вмятины, на лбу появилось пару лишних морщин, а ранее коротко подстриженные волосы отросли, образуя копну кудрявых локонов, которые тихим ужасом отозвались в сознании графа. Тирман замер, пораженный одним из самых устрашающих и мерзких чувств ­– осознание того, что он забыл о единственном живом и родном сыне.

– Что с тобой, дорогой? ­­– затревожилась графиня и прикоснулась к руке графа.

– Все в порядке, ­– заверил граф и укрыл ее колени легким покрывалом.

Тирман сел на рядом стоящее кресло, перенес на него свой вес и опустил веки ­– лицо Грега и его кудрявые волосы предстали перед глазами. Граф тяжело вздохнул и позволил телу утонуть в мягкой обивке кресла. Ему нужно было собраться с мыслями и обдумать, дерущее в груди, чувство, которое без предупреждения сняло пелену с разума. Вокруг было тихо, и только глубокое дыхание графини раздавалось сбоку, даря успокоение дребезжащим нервам.

– Милорд, ­– прозвучал голос дворецкого, как колокол среди тихой ночи. ­– Прибыл почтовый голубь с письмом из Сертус-Долли.

«Неужто от Грега?» ­– взволновано и с облегчением пролетело в мыслях графа. Граф приподнялся и с нетерпением протянул чуть дрожащую руку:

– Давай же его скорее сюда!

Через секунду он ощутил гладкую поверхность запечатанного письма, на котором красовалось знамя герцога Фиделиса ­­– три дерева, тянущихся к солнцу, как символ пограничных земель. Через несколько недель после отбытия Грега, в имение прибыло лишь одно письмо. В нем Грег излагал сухие факты и, казалось, только чувство порядочности побудило его написать те несколько строк.

Тирман Грейн как завороженный смотрел на сияющий на солнце лист бумаги, и в груди его отчетливо барабанило сердце, предвещающее скорые перемены.

– Марк, ты можешь быть свободен, ­– распорядилась графиня и обратилась к мужу, когда дворецкий оставил хозяев дома наедине. ­– Это от Его Светлости? Герцога Фиделиса? ­– графиня кивнула на письмо, пытаясь рассмотреть на нем знамя.

– Верно.

– Прочтешь вслух? – с прежней сдержанностью попросила графиня, поправляя и без того идеально лежащее покрывало на ногах. ­– Надеюсь, Грег скоро вернется домой. Должно быть письмо об этом.

Граф кивнул и вскрыл письмо, повреждая восковую печать.

– Это от Грега. Узнаю его детский почерк, ­– радостно сказал граф и принялся читать вслух письмо, следующего содержания:

«Здравствуйте отец и мать!

У меня все хорошо и, надеюсь, у Вас тоже. Три месяца прошли незаметно ­– я старательно учился, изучал ботанику. Мне здесь нравится и я нашел друга.

Мне недавно исполнилось девять лет, поэтому герцог Фиделис сделал мне ­подарок – разрешил остаться в Сертус-Долли на год. Я принял его. Надеюсь, и Вы примите мое решение.

Ваш сын, Грег Грейн.»

Имя сына граф произнес отрывисто. Он поднял глаза от письма и встретил растерянный взгляд и чугунные губы графини, произнесшие:

– Что это значит?

Граф перечитал письмо еще раз, вчитываясь в каждое слово. Каждая буква врезалась в его сознание, оставляя отпечаток, и, когда письмо было прочитано еще пару раз, граф положил его в карман у сердца, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

– Это значит, что, погрязнув в заботах о доме и графстве, мы забыли заботиться о сыне, ­– с печалью сказал Тирман. ­­– Поэтому в ответ на наше невежество он забывает нас.

***

Грег не соврал в письме родителям – у него действительно появился друг. Друг, с которым он проводил время по субботам и лишь в лечебном кабинете. Грег хорошо помнил день, три месяца назад, когда он в первый раз переступил порог этой светлой комнаты. Комнату было назвать сложно лечебным кабинетом, она больше походила на хижину ведьмы, где та творила чудеса. Стена напротив входа была покрыта стеллажами, уставленными книгами вплотную, из которых часто виднелись торчащие исписанные листы бумаги. Слева находилось большое окно – единственный источник света в комнате, не считая свечей в вечернее время суток. Грег любил наблюдать, как солнечный свет освещал поверхность красного дубового стола, что стоял у окна и за которым герцог делал записи, подперев голову рукой. Справа виднелся дверной проем в комнату поменьше, которая служила полем экспериментов. В ней не было окон, что было непрактично, но создавало атмосферу завораживающей мистики. Обычно источником освещения служили свечи или свет из открытой двери.

Грег часто вспоминал, как Ялия привела его в меньшую комнату, усадила на стул, а сама скрылась в основной части кабинета, не смотря в его сторону. Локоть покалывало, а когда он окончательно разболелся и испачкал пол, в кабинет вошел герцог, за которым показался слуга, державший таз с водой. Мужчина поставил таз на пол возле Грега, и покинул кабинет. И тогда началось волшебство.

Герцог действовал уверенно, не допуская лишних движений. Он обрезал кровавый рукав рубашки, бережно промыл рану еле теплой водой и, аккуратно касаясь, обработал ее йодом, постоянно интересуюсь у Грега, как он себя чувствует. После позвал прислугу, чтобы та унесла розовую воду с испачканной тканью и убрала разводы на полу. Тем временем герцог взял с полки огромного, застекленного шкафа несколько баночек и пучки трав, которые сушились у потолка в углу комнаты. Он разложил необходимые ингредиенты на столе, и стал измерять необходимое их количество с помощью весов с двумя серебряными чашами. Когда с граммовками были покончено в лабораторную комнату робко заглянула Ялия. Убедившись, что все следы крови убраны, девочка села на пол рядом с Грегом и стала внимательно наблюдать за отцом, тихо напевая незнакомый мотив. Вскоре к ней присоединился и мужской низкий голос, создавая гармонию звуков. Герцог зажег три низких свечи, над ними разместил подставку, на которую поставил чашу с длинной ручкой. На дно чаши он положил кусочек пчелиного воска, добавил пару капель сосновой смолы и ароматного масла. Пока смесь нагревалась герцог расспрашивал Грега, чем он увлекается и каким он находит Сертус-Долли. Когда на поверхности смеси появились первые пузырьки, герцог добавил ложку меда, пару кусочков прополиса и оставил смесь на огне еще на несколько минут. Хоть Грег и не любил мед, однако запах он находил приятным, поэтому не был против, когда стойкий аромат меда заполнил пространство комнаты. Вскоре герцог потушил огонь.

- Отец у меня прямо, как волшебник, - с восхищением шепнула Ялия Грегу на ухо в точности повторяя его мысли.

- Никакой я не волшебник, - засмеялся герцог, услышав шумный шепот девочки. - Но у меня, действительно, есть секрет “волшебства”, - заговорчески он понизил голос.

- А я знаю! Знаю! - с энтузиазмом прокричала Ялия, что заставило Грега вздрогнуть от неожиданности.

- Все-то ты знаешь, моя пуговичка, - по-доброму пожурил ее герцог. - Раз так, то поделись секретом с Грегом.

Ялия вскочила со своего места и подбежала к письменному столу, что был в другой комнате. Грег видел, как она что-то искала в ящиках, звонко стуча ими. Через минуту Ялия вернулась, держа в руках старый, увесистый том, от которого пахло сыростью. Обложка и корешок книги имели тканевое покрытие, которое некогда было насыщенного зеленого цвета, однако за долгие годы сильно потемнело. Девочка повернула книгу так, чтобы Грег смог прочесть название, выведенное золотыми буквами, от которых остался только контур, - “Гримуар медицины”.

- Что такое гримуар? - спросил Грег.

- Волшебная книга! - незамедлительно ответила Ялия, довольная собой.

- Верно, или книга заклинаний, ­- усмехнулся герцог. – Но на самом деле это пособие по изготовлению лечебных средств. В этой книге я и нашел много полезных рецептов, да и загадок не меньше.

- Расскажи про загадки. Уверена, Грегу будет интересно!

Грегу действительно было интересно, поэтому он ловил каждое слово герцога, который тем временем продолжил:

- Это не совсем загадки, по правде говоря. Но часто в книге встречаются слова или описания болезней и веществ, про которые я никогда раньше не слышал. Я пытался найти ответы на эти вопросы, поэтому опросил многих врачей, но, увы, они все как один были в замешательстве.

- Возможно, эта книга из-за леса, ­- загадочно проговорила Ялия, обращаясь к Грегу.

- Это правда? – возбужденно спросил Грег.

- Кто знает? ­– пожал плечами герцог и задумчиво произнес: – К сожалению, за пятьсот лет так и не удалось узнать, что находиться за границей и почему мы за ней.

Стоило невзначай сказанным словам, сорваться с губ герцога, как он понял свою оплошность – правда о прогрессе «Великого Расселения» была известна только членам королевской семьи и совету, народ же убеждали, что прогресс есть и за лесом, за сотни километров отсюда, строятся новые города и деревни. На мгновение герцог разволновался, но тут же поспешил успокоить себя, ведь, кроме детей, в комнате никого больше не было – вряд ли они запомнят мельком сказанную фразу, а если запомнят и решат взболтнуть, то им никто не поверит.

- Однако здесь нет никакой загадки ­- я взял ее в королевской библиотеке, которой мой брат король любезно разрешил мне пользоваться, - стараясь сохранять непринужденную атмосферу, сказал герцог, а после перевел тему: - Посмотрим, остыла ли мазь. Хм, еще горячая. Что же… Ялия, а расскажи-ка Грегу про вашего учителя - мистера Пирки!

- Точно! Он очень умный и хитрый и постоянно подлавливает меня на невнимательности. А еще…

Часы в кабинете герцога показывали одиннадцать часов утра. Ялия сидела на стуле возле письменного стола, и наблюдала, как отец ловко орудовал ножом для писем, перебирая накопившуюся почту.

- Что-то случилось? – поинтересовался герцог, когда заметил, что Ялия перестала рассказывать про занятия с гувернанткой и молчала уже на протяжении пару минут. Герцог отложил в сторону письмо и взглянул на дочь, на лице которой отображались нерешительность и взволнованность.

- Вовсе нет, - быстро ответила девочка, а после улыбнулась и добавила: – Я просто подумала… Ох, не стоит… я должна набраться терпения. ­

- Что же, - по-доброму усмехнулся герцог, - раз ты так считаешь, - смиренно ответил он и продолжил читать письмо.

- Ну ладно, - Ялия подскочила со стула и подошла к отцу, пряча одну руку в потайном кармане платья. – Я учусь вышивать новый стежок, поэтому не суди строго.

Ялия протянула отцу белый тканевый квадратик, который по краям был обшит зеленой нитью, а в одном из углов красовалась почти ровная надпись: «Герцог Ф».

Герцог бережно принял подарок и стал рассматривать каждый стежок, любуясь.

- Мне не терпелось подарить его тебе, но теперь, когда я это сделала, мне кажется, что стоило подождать, пока он не будет закончен, - задумчиво произнесла Ялия. ­– Я заберу его, чтобы закончить, – с этими словами девочка попыталась забрать платок, но отец бережно отвел руку дочери.

- Нет-нет, не нужно, - поспешил заверить герцог. - Он чудесен, ведь его незавершенность отображает то, как тебе хотелось скорее вручить его мне.

Герцог аккуратно сложил платок и положил его у сердца - в грудной карман жилета.

- Спасибо, - поблагодарил он и обнял дочь, как раз в тот момент, когда в дверь постучали.

- Войдите, - прокричал герцог, выпуская Ялию из объятий.

Двери приоткрылись, и в комнату вошел Грег. Глядя на худого, хоть и высокого мальчишку, с постоянно отстраненным взглядом, Ялия каждый раз удивлялась тому, как в пределах отцовского кабинета его образ менялся. Обычно Грег был не разговорчив, но здесь, даже в присутствии Ялии, он нередко осыпал герцога вопросами, пытаясь добраться до сути проходимой темы. Ялии льстило то, что Грег не стеснялся ее, когда та изредка присутствовала на занятиях только для того, чтобы порадовать отца, однако в глубине души она догадывалась, что Грег ее даже не замечал, увлеченный изучением растений и их свойств.

Ялия, как и ее братья, не считала ботанику увлекательной, поэтому, когда Грег захотел стать учеником герцога, она была рада за отца. Однако Ялия точно знала, кто был этому не рад. Перед приездом Грега герцогиня сетовала о том, что еще один мальчишка в доме не нужен, тем более герцог и так мало уделяет время сыновьям, совершенно от них отдалившись, в то время как для нее, Ялии, он всегда находит свободные минуты.

Субботние занятия и известие о том, что Грег остается в Сертус-Долли на год, еще больше накалили атмосферу в поместье. Надвигающуюся бурю стало сложно игнорировать, поэтому Ялии было по-человечески жаль Грега, зная какую участь ее братья способны уготовить.

Попрощавшись с отцом и Грегом, Ялия вышла из кабинета и неожиданно поняла, что ей некуда было спешить – запланированных дел на сегодня не ожидалось. Девочка посмотрела в окно и с раздражением вздохнула, обнаружив за ним мелкий дождь. Все же недолго думая, Ялия решила, что чтение за чашкой теплого чая – это идеальное времяпровождения для столь унылой погоды. Девочка уверенным шагом направилась в свои покои, однако, дойдя до поворота, она наткнулась на лукавые, довольные лица Хизера и Ямира.

Мальчики, как будто поджидая ее, окружили с двух сторон, взяли под руки и зашагали рядом.

- Что лица такие хитрые? - с подозрением спросила Ялия. - Задумали что-то?

- Не хитрые, а деловые, сестричка, – ласково поправил Хизер.

- Меня ваши дела не касаются, - Ялия попыталась освободиться из хватки братьев, но те крепко держали ее за локти. – Пустите.

- Мы-то отпустим-отпустим, - Хизер многозначительно посмотрел на сестру, - только смотри, чтобы тебя отец не отпустил, да и не забыл.

- Я не понимаю.

- Ох, сестрица, - покачал головой Хизер, - этого не понимаешь, ботанику не понимаешь, так-то отец тебя точно променяет на него.

Ялия перестала вырываться и удивленно посмотрела на одного брата, а после на другого. Улыбнувшись, она покачала головой и ответила:

- На Грега? Это невозможно.

- А ты знаешь других назойливых, высокомерных овечек?

- Он не показался мне высокомерным, - Ялия пожала плечами.

- Ага, конечно, - съязвил Ямир, включившись в разговор. В его голосе можно было услышать легкие нотки обиды. – Я перед ним даже извинился, а он и слова не сказал!

- Я бы с тобой тоже не разговаривала после такого. Притворялся другом, а потом повел себя совершенно не по-дружески. Чего ты ожидал?

Ямир умолк, а кончики ушей его покраснели. Хизер тем временем уверенно продолжил:

- Сестричка, ты должна понять, что невозможное уже случилось – Грег добрался до времени отца, что никому из нас, из мальчиков, не удалось, - Хизер остановился и посмотрел сестре в глаза - Если одно невозможное случилось, почему второе – твоя замена - не может? Все к этому идет.

Ялия замерла. Неужели это правда? И буря разворачивается не у Грега над головой, а над ней? Тихий Грег - это волк в овечьей шкуре? Он может забрать у нее отца, единственного человека, кто действительно заботится о ней? Но отец не променяет ее, он ее любит! А Грег - чужак, он всего пробыл здесь три месяца… но остается еще на год!

Хизер увидел подступающий ужас на лице Ялии и понял, что наступил подходящий момент, чтобы продолжил напевать тягучие слова.

- Но не бойся. Мы не допустим этого, ведь ты наша сестра.

Ялия свела брови, выражая сомнение, но продолжала смотреть на брата и хранить молчание, тем самым показывая брату, что она готова его выслушать.

- Есть способ все исправить, - спокойно сказал Хизер, а после с драматизмом добавил: - Но сделать это можешь только ты. Поэтому мы и здесь.

- Какой способ? – робко спросила девочка.

- Ничего плохого – всего лишь отправим Грега домой, а то задержался он в Сертус-Долли.

***

Мистер Пирки, будучи невысокого роста, всегда держал голову и спину прямо, стараясь визуально прибавить пару сантиметром к росту. Однако, если его бы спросили об этом напрямую, он бы ни за что не признался. Он также не терпел нарушения дисциплины на занятиях, потому тот, кто ее нарушал, незамедлительно получал дополнительные задания, которые обязательно нужно было выполнить, чтобы покинуть учебный кабинет. Именно по этой причине Ямир с измученным видом склонился над листами бумаг, когда Ялия и Грег, попрощавшись с мистером Пирки, вышли на воздух в пальто нараспашку. На дворе стояло начало осени, однако небо уже успело подарить пару дождливых дней, от чего земля была сырая и в воздухе ощущалась свежесть, несмотря на ослепляющие лучи солнца.

Учебный кабинет, а точнее учебный домик, стоял отдельно от особняка, и, чтобы до него добраться, нужно было пройти мимо белоснежных беседок. Грег и Ялия молча шли рядом, пока девочка не нарушила тишину:

- Грег, почему ты решил остаться? - спросила она возмущенно.

Грег посмотрел на нее исподлобья, хмуря брови. От недовольного взгляда Ялия занервничала и сунула руки в карманы пальто, замолкая, однако через несколько секунд продолжила более спокойным голосом:

- Ты же видишь, братья тебя недолюбливают, да и герцогиня недовольна, что ты остаешься. Я не понимаю, почему ты не вернешься домой.

- У меня здесь есть друг.

- Да кто же?

- Герцог, - коротко ответил Грег и как ни в чем не бывало продолжал шагать, однако вскоре он заметил, как Ялия замедлила шаг, а после и вовсе остановилась.

- Ты расстроена? – удивленно спросил Грег, глядя на растерянное девичье лицо и совершенно позабыв о недовольстве, вызванным ее возмущенным тоном.

- А как же твои родители? Разве ты не скучаешь по ним? А они по тебе?

- Иногда скучаю, - пожал плечами Грег. – Но они, думаю, не скучают, - Грег опустил глаза в пол, пряча взгляд, полный обиды и грусти. В тот момент он заметил, как Ялия что-то сжимала в кармане.

- Так спроси! Как ты можешь знать наверняка, что они думают? – оживилась Ялия.

- И так все понятно. Они отправили меня сюда и не написали ни одного письма. Я им не нужен, а мне и здесь хорошо!

- Но как же хорошо? Братья на тебя косо смотрят, да обзывают. Слуги шепчутся за спиной, а герцогиня только и думает о том, как выгнать тебя. Все тебя недолюбливают!

- Герцог и ты хорошо ко мне относитесь, - тихо возразил Грег.

- Я? – удивленно спросила Ялия, пристально смотря на лицо Грега. – Но я ничего не делаю.

- Это уже хорошо, - улыбнулся мальчик. – Пойдем.

Ребята зашагали рядом. Ялия шла, о чем-то задумавшись, то и дело спотыкаясь, но не вынимаю правую руку из кармана пальто. Когда они дошли до беседок, каждый для себя принял решение - Грег решил задать вопрос, который мучал его с первого дня пребывая в Сертус-Долли, а Ялия освободила правую руку из кармана.

- Почему они обзывают меня овечкой?

- Ох, а я думала, ты понимаешь, - с удивлением ответила Ялия, но, разглядев замешательство на лице Грега, она пояснила: – Ты от крови простолюдина.

- Нет, я сын графа.

- Да, но твой отец – сын пастуха.

- Зачем ты врешь? – сказал Грег в недоумении. – Мой дед тоже был графом.

- Я не вру! - возмутилась Ялия. – Твой дед – Рик Грейн, не всегда был графом. Он рожден как простолюдин.

- Это ложь, а ты – лгунья - в словах Грега звучала подступающая злость.

- Нет, я говорю правду! – обидные слова Грега отозвались в Ялии, из-за чего она начала повышать голос. – Герцогиня рассказала нам это еще до твоего приезда. А она узнала это от герцога. А он знает все о своих подданных, поэтому это правда!

- Я не верю тебе, - зло прокричал Грег. - Ты заодно со своими братьями и пытаешься так меня выгнать отсюда!

- Если бы я пыталась, тебя бы здесь уже не было! – задыхаясь от негодования прокричала Ялия. - И я тебе покажу, как быстро это может произойти! – с этими словами Ялия толкнула Грега в грудь одной рукой, а после направилась в сторону особняка почти бегом.

Грег остался стоять на месте, кипя от злости, и смотреть в спину удаляющейся девичьей фигуре. Легкий ветер подул ему в лицо, остужая горячие щеки, пока Грег ждал, когда Ялия скроется в стенах здания.

Грег чувствовал неприятный осадок на сердце от размолвки с Ялией, когда он добрался до своей комнаты. Грег сожалел, что обозвал девочку лгуньей и обвинил в сговоре с братьями, однако то, что она поведала ему, не выходило из его головы и заставляло злиться вновь и вновь. Но злило его то, что он не мог с уверенностью самому себе сказать, ложь это была или нет. Последние полгода научили Грега тому, что родители многое от него скрывают или недоговаривают.

Грег снял пальто и с силой бросил его на кресло, вымещая на нем раздражение, из-за чего из кармана показался незнакомый белый уголок бумаги. Мальчик взял сложенный лист, раскрыл его и в недоумении прочел первые строки:

«Здравствуй, брат!

Как ты и просил, извещаю тебя о результатах последней вылазки «Великого Расселения…»

Грегу показалось, что у него остановилось сердце. Пальца похолодели, а буквы в глазах поплыли. Великое Расселение? Брат? Джордж… Но этого не может быть. Перед занятиями карманы были пусты, Грег точно знал. Откуда тогда взялось письмо?

Грег опустил глаза на середину листа, где находилась подпись, гласящая «Король Вейлир». Мальчик присел на кресло, на котором лежало брошенная верхняя одежда. Грег почувствовал себя необычайно глупо и разочаровано, что готов был рассмеяться. Однако он быстро понял, кому было предназначено это письмо, и ему стало не до смеха. Смотря на злосчастное письмо, первое намерение Грега было, как можно скорее вернуть его герцогу. Но как объяснить, откуда оно у его? Поверит ли герцог, что его подбросили? Но кто это сделал?

Вторым намерением Грега было прочесть письмо. Все, что было связано с «Великим Расселением» волновало разум Грега, ведь он не мог оставаться равнодушным, зная, что этот путь выбрал его все еще любимый брат. Однако Грег знал, что читать чужие письма - это поступок низкого человека, потому боролся с чувством всепоглощающего любопытства.

Грег так погрузился в свои мысли, что не заметил, как скрипнула дверь, и на пороге появился Ямир, который внимательно разглядывал выражение лица Грега и лист бумаги, который тот крепко сжимал в руках.

------------------------------------------------------------------------ Комментарий от автора:

Буду рада узнать Ваше мнение по поводу прочитанной главы!

Том 1 Глава 5 - Лгун

– Воруешь письма отца, Грег? – раздался звонкий голос, который нарушил тишину комнаты и вырвал Грега из потока мыслей.

Без волнения мальчик поднял взгляд на Ямира. Тот выглядел довольным, и на лице зияло подобие улыбки, за которой он успешно скрывал задетое самолюбие и зависть. Однако Грег не стушевался, не стал прятать письмо или отрицать, что оно принадлежит герцогу, напротив он собирался это подтвердить:

– И откуда же тебе известно, что это герцога? ­– серьезным тоном сказал мальчик, намекая на участие Ямира в этом спектакле.

Ямир слегка скривился, а после как ни в чем не бывало грубо отчеканил:

– Догадался.

Он подошел к шкафу на своей половине, открыл дверцы и стал снимать верхнюю одежду. Грег тем временем присел на кресло, не заботясь о лежащем там пальто, и стал рассуждать.

Он был уверен, что Ялия подложила ему письмо, так же, как и уверен, что сама идея этого подлого поступка принадлежит ее братьям. Грег не сомневался, что именно Ялия украла письмо, ведь герцог разрешал только ей и ему находиться в своем кабинете. Прислуга убиралась там под его тяжелым взглядом, а вот детей он порой оставлял одних на некоторое время. Грег знал, что герцог безоговорочно доверял Ялии, а раз так, то обвинение в краже ляжет на него. Потому он четко решил, как можно скорее вернуть письмо герцогу, пока пропажа не обнаружилась.

Полный решимости, Грег поднялся с кресла и уверенно направился к выходу. Однако, не успел он схватиться за ручку двери, как ему пришлось резко остановиться из-за неожиданно раздавшего голоса его соседа по комнате, который звучал приторно горделиво:

– Тебе следовало принять мои извинения, – он колко произнес каждое слово и добавил снисходительно: – тогда ничего из этого не было бы.

Про себя Грег лишь усмехнулся, ведь окончательно убедился в причастности Ямира к краже письма, однако вслух спокойно ответил:

– Тебе следовало извиниться больше, чем одним словом, – Грег выдержал небольшую паузу и продолжил, имитируя снисходительную интонацию Ямира: – Тогда бы я простил.

Не дожидаясь ответа, Грег покинул комнату, бесшумно закрыв за собой дверь. Шагая по извилистым коридорам, он думал о том, как правильно объяснить ситуацию герцогу, если о пропаже уже известно, однако он надеялся, что его размышления напрасны.

Грег не заметил, как добрался до знакомой и уже, казалось, родной двери. Он остановился перед ней и уткнулся взглядом в витиеватые узоры, собираясь с мыслями. Через пару минут мальчик наконец-то постучал, и из-за дверей послышался властный голос герцога, который развеял в прах надежды Грега, и сердце неприятно забилось чаще.

Стоило Грегу переступить порог кабинета, как он наткнулся на голубые девичьи глаза, такие же, как и у ее братьев. Ялия стояла возле отца, и вся сжалась при виде Грега. После мальчик взглянул на герцога, который грозно восседал за письменным столом, и вместо привычной улыбки его встретили сведенные брови, предвещающие беду. Тогда Грег понял, что опоздал, однако несмотря на это он вежливо поприветствовал герцога.

– Хорошо, что ты сам пришел, – без капли прежнего тепла изрек герцог и указал на один из стульев перед столом. Он приказал: – Садись. И ты, Ялия, тоже сядь.

Дети безоговорочно выполнили приказ. Давящая тишина и пристальный, изучающий взгляд герцога, который он переводил с одного ребенка на другого, разбили на осколки заготовленные слова Грега, и они накрепко застряли в его горле. Герцог пугающе возвышался над детьми, однако вопреки этому Грег встретил, хоть и робко, его взгляд и прочел в нем разочарование… с каплей грусти?

– Ты украл письмо? – сухо и холодно прозвучал вопрос.

Грег молчал, силясь произнести хоть звук, но горло сковали цепи из страха, неуверенности, обиды и отвращения к себе из-за неспособности говорить. Секунды шли, а тишина стояла. Вопрос прозвучал вновь холоднее прежнего:

– У тебя письмо?

И вновь тишина.

– Отвечай, – потребовал герцог, но в этот раз чуть мягче. Он внимательно наблюдал за Грегом в ожидании ответа, чтобы не упустить малейшие признаки лжи.

Мальчик старался незаметно делать глубокие вздохи, в попытке унять бешеное сердце и вернуть предательский голос.

– Да, – коротко ответил он на выдохе, не в силах сказать больше.

Грег достал из кармана сложенный в несколько раз злосчастный лист бумаги и протянул его герцогу, прерывисто сказав:

– Я не… крал.

– Откуда оно у тебя?

– Не знаю, ­– прозвучала ложь, и Грег потупился.

Мальчик все же пытался мысленно себя оправдать: он не видел того, кто подложил ему письмо, а значит и не солгал. У него была лишь догадка, которая могла быть ошибочной. Но Грег осознавал, что это были лишь мысли, чтобы успокоить совесть, ведь он был уверен, что в конечном счете его предположение было верным.

Герцог слегка покачал головой, делая про себя выводы. После он шумно вздохнул и прислонился к спинке кресла, а его правая рука оказалась на столе и постукивала пальцами по дубовой поверхности. В комнате стояла тягучая тишина, прерываемая лишь отчетливым стуком пальцев. Грег сконфузился, теряясь в том, что стоит сказать, потому он делал единственное, что ему оставалось – ждать с замиранием сердца. Рядом, по правую его руку, смиренно и неподвижно, словно статуя, сидела Ялия. Грег успел забыть о ее присутствии, но резко вспомнил причину своей беды, когда неожиданно раздался усталый голос герцога, который заставил девочку сжаться из-за упоминания ее имени:

– Ялия утверждает, что видела, как ты украл письмо. У меня нет причин ей не верить, ­– герцог глубоко вздохнул вновь, потер лоб правой рукой, а после и глаза. ­– Да и ты подтвердил, что письмо было у тебя.

– Я его..., – Грег запнулся, собираясь сказать, что он нашел письмо, но, подумав мгновение, закончил фразу иначе: – не крал.

– Но откуда оно у тебя, ты говорить не собираешься, – устало и задумчиво произнес герцог. – Только вы двое могли находиться в моем кабинете без присмотра…

Грег резко и с надеждой поднял на герцога глаза, но тот уткнулся в поверхность стола, подперев ладонью лоб. «Он догадался! Он понял то, что понял я!» – пронеслось в мыслях мальчика. Грег посмотрел на Ялию. Девочка отвернулась от него, но он успел заметить ее дрожащие, плотно сжатые губы. Грегу было жаль ее, но не из-за подступающих слез в глазах, а из-за ее глупой доверчивости.

– Вы можете идти. Я сообщу о своем решении позже, ­­– спокойно сказал герцог и с грустью посмотрел на любимую дочь, а после и на воспитанника, который за короткий срок стал ему дорог.

Шел третий долгий день, но герцог так и не озвучил решение, которое могло навсегда изменить привычный уклад жизни не только Грега, но и Ялии. Тем временем о произошедшем гудело все поместье, и его коридорные обитатели пророчили, что к концу недели «бывший» воспитанник герцога отправится в обратную дорогу. Более благородные обитатели дома тоже не остались в стороне – старшие сыновья не упустили возможности позлорадствовать и отпустить пару колких замечаний в сторону Грега. Что касается герцогини, то она не высказывалась по поводу инцидента, по крайней мере во всеуслышание. Однако в те дни ожидания каждый мог заметить, что леди дома пребывала в добром настрое, что положительно сказалось на отношении к прислуге, и те вздохнули с облегчением. Лицо герцогини сияло довольством, а постоянные склоки с герцогом прекратились. Словом, все поместье было в предвкушении, и каждый его обитатель питал те или иные надежды.

Однако герцог не спешил появляться в доме, где его волнительно ждали. Вот уже два дня подряд он уезжал рано утром и возвращался лишь к ночи, не объясняя причину своего отсутствия. Так он и поступил на утро третьего дня, но в этот раз его незаметно провожали карие глаза, принадлежащие мальчику из окна на третьем этаже.

Грег не находил себе места. Ему полюбилась жизнь, полная маленьких открытий по субботам, тишина и умиротворенность, которую дарили белоснежные беседки в жаркие дни, даже учитель мистер Пирки пришелся ему по душе несмотря на важный и горделивый вид. В те дни, чем бы мальчик не занимался, его мысли всегда возвращались к тому, как же помочь герцогу принять правильное решение. Грег понимал, что находится в зыбком положении, ведь его честь стоит против чести герцогской дочери. Если герцог оправдает его, то очернит имя Ялии, заклеймив ее лгуньей. Если выгонит Грега, то пострадает репутация семьи Грейн, не говоря уже о нечистой совести самого герцога. Потому герцог старательно избегал принятия решения, ведь выбор предстоял не из легких, однако Грег был этому даже рад, ведь у него появлялась надежда, но что самое главное ­– время.

После завтрака третьего дня неопределенности Грег искал возможности встретиться с Ялией, однако она не появилась ни в саду, ни в учебном домике, ни в библиотеке. Грег предпринял попытку отыскать девочку в ее покоях, но ответом на робкий стук в дверь была тишина. Отчаявшись мальчик поинтересовался у прислуги о планах Ялии на день, но те ответили, что юная госпожа из поместья не выезжала и не собиралась.

В очередной раз попробовав поискать девочку в саду и потерпев неудачу, Грег решил разместиться в беседке, перевести дух и подумать о том, куда же могла подеваться виновница. Однако недолго он просидел за этим занятием. Солнце стремилось к зениту, а его ослепительные лучи играли на окнах особняка, отражаясь и создавая сверкание. Грег залюбовался сиянием, как вдруг в одном из окон он заметил девочку, сидящую на подоконнике с книгой в руках. Без промедления Грег помчался в особняк изо всех сил, но вместо того, чтобы поспешить к Ялии, он направился в свои покои.

Через короткое время Грег все-таки появился у ее дверей. Он опустился на пол, подсунул под дверь сложенный лист бумаги и громко, настойчиво постучал. Как и в первый раз, его встретила мертвая тишина – ни шороха не доносилось по ту сторону. Тягучее чувство неудачи в который раз разлилось в груди мальчика. Грег нахмурился и постучал в дверь еще раз. Тишина. Минута пролетала за минутой, а он все также упрямо стоял у дверей. Мальчик не собирался сдаваться, потому через некоторое время требовательный стук раздался в третий раз.

По ту сторону двери еле слышно донесся звук неуверенных шагов, за которым последовала привычная тишина. Грег затаил дыхание и набрался терпения. Вскоре его усилия принесли плоды – раздались шорох, шаги, а из-под дверей показался сложенный лист бумаги. С волнением внутри Грег развернул лист, но, стоило ему коснуться взглядом чернильных строк, как он почувствовал облегчение. На листе бумаге одним детским, но необычно ровным почерком было выведено: «Как ты себя чувствуешь? Это Грег». Другая надпись, выведенная менее аккуратно, гласила: «Хорошо. Это Ялия».

Грег улыбнулся и подошел к маленькому столику, который служил подставкой для вазы и удачно находился возле комнаты Ялии. Здесь мальчик ранее оставил пару чистых листов бумаги, баночку чернил и одно гусиное перо. Не беспокоясь о почерке и чернильных пятнах, Грег быстро написал на том же листе: «Я хотел бы поговорить. Откроешь дверь?». Через мгновение записка была отправлена и также быстро получен ответ, который содержал короткое «Нет». Мальчик с досадой вздохнул, но стараясь не терять энтузиазма, обмакнул перо в чернила и уверенно написал следующее: «Я не злюсь на тебя. Но будет злиться герцог, когда узнает правду. Тебе нужно признаться».

Послание было отправлено, и за дверью наступила продолжительная тишина. Грег потупился, прислушиваясь и ожидая каждую секунду услышать хоть малейший звук. Но время шло, а напряжение все нарастало. Мальчик ругал и злился на себя за то, что поспешил с резкими фразами, тем самым спугнув Ялию. Слова обратно не вернуть, но можно попробовать смягчить их, потому Грег направился к столику написать еще одно послание. Однако, к его счастью, в этот момент раздался заветный шорох. Грег резко обернулся и, увидев долгожданный лист бумаги, схватил его. Дрожащими руками он раскрыл лист и прочел мелко выведенную надпись: «Ты ему расскажешь?». Грег быстро, как только мог, криво вывел одно слово: «Нет». Он собирался его отправить, но в последний момент передумал и добавил еще несколько слов: «Но он сам догадается». Грег передал записку.

Не дожидаясь ответа, Грег схватил новый лист бумаги и написал, случайно капая тут и там чернильными пятнами: «Герцог понимает, что один из нас лжет. Письмо пришло в этот понедельник, он сам нам об этом рассказывал, помнишь? Но я никак не мог его украсть, ведь я бываю в его кабинете только по субботам. Он точно догадается, что это ты, поэтому лучше признайся сама, Ялия!».

Грег ожидал ответа бесконечно долгих восемь минут, в течение которых лоб мальчика покрылся испариной, его пульс громко бился и отдавался в голове. Каждая секунда ожидания мучала его и рисовала в сознании картины его изгнания.

Дверной замок щелкнул, но Грег не сразу это осознал. Ему все казалось, что разум выдает желаемое за действительность, однако, когда дверь отворилась, но лишь на маленькую щелочку, и в проеме показалась заплаканное, красное лицо Ялии, Грег наконец поверил в происходящее, замерев на месте. Девочка, шмыгая носом, еле слышно произнесла заветные слова, которые разжали тиски на сердце Грега и положили конец его переживаниям:

– Я признаюсь, – прозвучало тихо. И Ялия чувственно добавила, смотря в глаза Грегу: – Обещаю.

И Грег ей верил.

На следующий день, рано утром, все также с высоты третьего этажа, Грег наблюдал, но уже с теплом на душе, как Ялия остановила уходящего герцога и, опустив глаза в пол, поведала ему о своем злодеянии. Герцог не был удивлен, наоборот, он как будто ждал признание, которое помогло бы выпутаться из этой липкой размолвки. Герцог не ругал Ялию, вместо этого он дал ей наставление – не принимать поспешные решения, которыми движут эмоции, особенно злость, и взял с нее обещание, всегда следовать этому совету. С легкими сердцами отец и дочь направились в дом, где объявили домочадцам о разрешении запутанной и весьма неприятной ситуации. С кем и какие беседы были проведены в последующие пару дней, Грег не мог знать, но видел их результат. Любые разговоры со стороны обитателей поместья о изгнании Грега прекратились в одночасье. Даже старшие сыновья больше не докучали Грегу не только по поводу недавних событий, но и в любом виде. Казалось, для них и герцогини Грег исчез.

Ялия сердечно извинилась перед Грегом, искренне раскаиваясь в своих действиях, и поблагодарила за помощь, на что он ответил прощением, ни на долю не покривив душой. С тех пор одна спокойная, размеренная неделя сменяла другую. Чаще всего дни Грег проводил в компании Ялии, потому как общее, хоть и вызывающее гнетущие воспоминания «приключение» сплотило их. Они многое делали вместе: завтракали, шли на занятия или просто читали каждый свое в тишине, разместившись в белоснежной беседке или в библиотеке. Однако Грег не спешил называть Ялию другом, но хорошей приятельницей он ее считал. Они нередко делились мыслями друг с другом, не боясь показаться глупыми. Грег поведал Ялии о судьбе Джорджа и своих переживаниях, но он никогда не признался бы ей, что в час, когда он просил ее быть честной, он сам намеренно скрывал решающую правду. Грег действительно учился с герцогом только по субботам, но самостоятельно Грег занимался в лечебном кабинете намного чаще, что было маленькой тайной герцога и его воспитанника.

К счастью, тайна осталась тайной, и пять лет прошли мирно и без происшествий.

***

Май только начался, но за окном уже стояла та особенная духота, которая заставляла ощущать нехватку воздуха. Час был послеобеденный, а потому Грег и Ялия, не имея важных дел в ту субботу, коротали время на берегу озера, в спасительной тени ясеня. Юноша прислонился к стволу дерева и увлеченно, в который раз изучал страницы старой, потрепанной книги, которая полулежала на его согнутых ногах. Лицо юноши было расслаблено, не считая того, что он хмурил черные брови каждый раз, когда легкий ветерок пытался перевернуть хрупкие листы книги и бросал волосы, которые прилично отросли за прошедшие года, в его лицо. Девушка лежала на другом конце покрывала, рядом с корзиной с фруктами и небольшим томиком рассказов, и каждый раз то хихикала, то усмехалась, когда борьба с неумолимым ветром происходила вновь. Ее светлые волосы веером лежали на земле, а глаза неотрывно следили за Грегом, подмечая в который раз знакомые черты худого лица.

Шаловливый ветер подул вновь, вызвав громкий девичий смешок – прядь волос Грега, попала ему прямо в рот, когда тот делал глубокий вздох.

– Тебе бы подстричься, – отсмеявшись, посоветовала Ялия. – Или заплетись. У меня как раз есть чудесные ленты. Хочешь? ­– не в силах сопротивляться, девушка вновь залилась хохотом, видя, как Грег пытается откашляться. Сквозь подступающие слезы она добавила, держась за живот: – А то либо в суп макаешь, либо прядь съедаешь!

– Не хочу, – буркнул Грег, поправляя пятерней волосы и присоединяясь к смеху.

Ялия пожала плечами и подняла глаза на листву ясеня. Она рассматривала переплетения ветвей, и ее взгляд приобрел оттенок задумчивости. Через некоторое время она бросила это дело и, взглянув на Грега, чувственно и медленно произнесла:

– Тебе не нужно быть на него похожим. Я уверена, родители любят тебя, а не твою схожесть с братом.

– Я знаю, – отчасти соврал Грег и с легкой, доброй улыбкой посмотрел на Ялию.

Каждые полгода, начиная с одиннадцати лет, Грег возвращался к родителям на три недели. Они старательно показывали ему свою любовь, окружали, чуть ли не душили заботой. Их поведение походило на отчаяние, которое дошло до своего пика, когда на лице Грега стали проявляться черты Джорджа, которые напоминали им заботиться об единственном сыне все усерднее и усерднее. Грег тоже заметил внешние изменения в себе, которые вызвали в нем неоднозначные чувства. Сперва он испугался, что призрак брата вселился в него, но после обрадовался, ведь так он мог заполнить пустоту внутри себя родительской любовь, совершенно не подозревая, что получил бы ее в любом облике. Грег страшился вновь потерять родительское внимание, хоть и уверял себя в неискренности их чувств, однако несмотря ни на что он старательно воссоздавал в себе образ брата, который навсегда запечатлел в сознании.

Грег был убежден, что поступал правильно и преуспел в этом, но Ялия, как наблюдатель со стороны, была другого мнения. Во-первых, она считала, что подражание чужому образу губит уникальность, присущую каждому человеку, а Ялии нравилась уникальность Грега. Ей нравился его острый ум и нос, его немногословность и размеренность, легкость движений. Они любила выводить его на спор, хоть нередко оставалось проигравшей. Задать ему странный, чудной вопрос и получить точный, серьезный ответ – одно из ее любимых занятий. Его неспешность и собранность дарили ей теплый покой, потому она оставалась рядом. А во-вторых, как она могла судить по рассказам Грега, его брат имел прямые, длинные волосы, которые никак не походили на густые, отросшие кудри Грега, которые лезли во все стороны и создавали беспорядок.

Ялия поднялась и села рядом с Грегом, точно также, как и он, прислонившись к стволу дерева.

– Над чем голову ломаешь? – будничным тоном спросила она, кивнув на книгу.

Грег был рад перевести тему, потому, без лишних вступлений, он поделился с ней своими мыслями:

– Пытаюсь кое-что понять. Я столько часов просидел над этими рецептами, – Грег опустил взгляд на книгу, – и, как ты знаешь, многие из них у меня даже получилось сварить, но только сейчас я действительно обратил внимание на некоторые части, которые мне непонятны. Раньше я их просто пропускал…

– А почему пропускал-то? Разве они не важны для правильного приготовления?

– Думаю, нет, – юноша покачал головой и объяснил: – Это просто дополнительные разъяснения или описание. А я хотел как можно быстрее продвинуться и что-нибудь приготовить по рецепту, потому был сосредоточен только на ингредиентах и их обработке.

– Понятно, ­– девушка сопроводила фразу кивком. – Но что именно тебя так озадачило?

– Вот, послушай, – сказал Грег и, прочистив горло, прочел вслух: – «…клюква является одним из самых мощных природных антибиотиков».

– Антибиотики… антибиотики…, – задумчиво произнесла Ялия, пробуя слово на вкус. – Это что?

– Не знаю, – устало и разочарованно вздохнул Грег, – но я хотел бы хоть немного узнать об этом.

Ялия удивленно посмотрела на него:

– И до сих пор ничего не удалось узнать?

– Ничего, ­– Грег покачал головой и уткнулся взглядом на книгу. – Я искал это слово и в словарях, и справочниках по медицине, и спрашивал у герцогского врача, да и самого герцога. Но совершенно ничего, даже отдаленно, не нашел. Точно также, как и герцог несколько лет назад.

– Точно-точно, он что-то такое упоминал, – сказала Ялия, вспоминая.

– Поэтому я и решил попробовать найти другое упоминание в этой же книге, раз нет других идей. Но пока никаких успехов.

Воцарилось молчание, прерываемое лишь шелестом книжных страниц и листвы, дребезжащей на ветвях. Очередной порыв ветра испугал птицу, которая сидела средь листвы, и она вспорхнула, сорвав молоденький, тоненький листочек, который приземлился к ногам Ялии. Девушке хотелось помочь Грегу всей душой, и к ее удаче, глядя на оторванный листок, она пришла к весьма разумному выводу.

– Думаю, ты не найдешь ответ на ближайшей книжной полке, но… – уверенно произнесла Ялия и, увидев вопросительный и заинтересованный взгляд Грега, продолжила с нескрываемым энтузиазмом: – раз гримуар – странная книга со словами, которые никто раньше не слышал, то нужно искать там, где мало кто бывает, а именно – в королевской библиотеке. Тем более отец взял ее как раз оттуда!

Грег обдумал слова Ялии. После короткой паузы он закивал, соглашаясь с девушкой, и одарил ее теплой улыбкой:

– Ты права!

Ялия вернула ему улыбку, и восторг на ее лице невозможно было не заметить. Девушка вскочила со своего места, не в силах сдержать радость от похвалы и принялась ходить из стороны в сторону, рассуждая вслух:

– Нам бы попасть туда хотя бы на пару дней! Я могла бы сказать отцу, что хочу навестить дядю, и тогда мы бы поехали вместе во дворец, пробрались бы темной ночью в библиотеку …

– Зачем же ночью? – поинтересовался Грег, усмехнувшись.

– Ладно, можно днем, – шутливо махнула рукой Ялия в его сторону. – Так даже лучше – будет больше света! И там мы найдем…

– А как ты думаешь, – неожиданно перебил ее Грег, – сколько лет этой книге?

– А год печати там разве не указан?

– Указан. И автор указан. Только вот и год, и автор перекрыты черной краской или чернилами.

– Правда, что ли? Покажи! – Ялия мигом очутилась рядом с юношей, заглядывая через его руку. – Действительно… Ох, кто-то точно сделал это нарочно! – девушка взглянула на Грега, широко раскрыв глаза.

– Согласен. Но вот кто и зачем?

Вопрос повис в воздухе, но ненадолго, ведь увлекательная беседа, полная удивительных и абсурдных предположений полилась рекой. Она продолжалась до тех пор, пока жара не стала совсем невыносимой, и даже тень ясеня и порывы ветра не перестали спасать.

У дверей Сертус-Долли ребят встретил дворецкий, который поклонился хозяевам и почтительно обратился:

– Миледи, милорд, с возвращением! – дворецкий поспешил взять протянутую Грегом корзину. – Милорд, – обратился он непосредственно к Грегу еще раз, – Его Светлость герцог желает Вас видеть у себя в кабинете.

– Как скоро? – буднично спросил юноша.

– Сразу же после Вашего возвращения – такого было распоряжение Его Светлости.

Ялия мигом кинула удивленный взгляд на Грега, но тот ни на долю секунды не поменялся в лице. Внешне он оставался спокоен, что нельзя было сказать о его внутреннем состоянии – внезапное желание герцога видеть его как можно скорее, забило в юноше колокол тревожности. Грег сдержанно кивнул и мягко обратился к Ялии:

– Тогда мне не стоит задерживаться. Увидимся позже, хорошо?

– Конечно, – растерянно произнесла Ялия, и уже через секунду она взглядом провожала его стремительно удаляющеюся фигуру.

Поднимаясь по лестнице, Грег перебирал причины, по которым герцог мог захотеть так поспешно его видеть. И как бы он не старался поместить самую пугающую догадку на край своего сознания, она упорна рвалась в первые ряды его мыслей. Несмотря на то, что была суббота, занятия с герцогом больше не проводились – запас знаний герцога был исчерпан, так же, как и его интерес к медицине. Потому было принято решение, что Грегу пора учиться у настоящего врача, который по любезной просьбе герцога занимался с Грегом два раза в неделю. По этой причине глава семьи Фиделис стал меньше времени проводить со своим воспитанником, но Грегу хотелось верить, что их отношения оставались доверительными и герцог, все также хочет видеть его в своем доме.

Однако, как часто это бывает, тайные, подавленные сомнения, которые прятались на дне души и сознания, как черви после дождя, выползают на поверхность, когда наступает момент неизвестности и ожидания. Тогда-то усталый, истерзанный мозг, что создавал тонкую иллюзию спокойствия и уверенности, рисует самые страшные события. Так ощущал себя Грег, идя по бесконечным коридорам. «Вот и конец. Сейчас он посмотрит на меня добродушным взглядом и попросит уехать», ­– подумал юноша, добравшись до нужной двери.

Грег постучал, взялся за ручку и, когда услышал привычно добрый голос, приглашающий войти, толкнул тяжелую дверь, которая плавно отворилась. Герцог, сидя за столом, встретил улыбкой, попросил Грега присесть и тот машинально выполнил просьбу. Юноша взглянул на герцога как испуганная овечка, но мужчина, будучи чересчур воодушевленным, не разглядел тревожные знаки и торжественно начал произносить заготовленную речь:

– Грег, ты живешь под моим крылом уже пять лет, – от прозвучавших слов Грег сжался, как будто готовясь к удару, – и как бы мне этого и не хотелось, но я уверен, что вскоре ты покинешь этот чудесный дом.

Грег поник и опустил глаза, которыми до тех пор неотрывно следил за герцогом, почти не моргая. Его тело обмякло, и голова его, как у куклы, безжизненного опустилась на грудь, в которой с эхом упало сердце. Юноша не мог оспорить решение главы дома, а потому смиренно ждал, когда герцог окончательно укажет ему на дверь. Тем временем герцог продолжал:

– Должен признаться, я считаю тебя частью семьи, потому обязан заботиться о тебе и думать о твоем будущем, – герцог прочистил горло, выдержал паузу в пару секунд и радостно объявил: – Сегодня утром я получил ответное письмо от моего брата, Его Величества, на просьбу о твоем зачислении в академию при короле Вейлире, где ты можешь продолжить обучение медицине! Конечно, тебе решать, но, – герцог усмехнулся, – уверен, ты не откажешься!

Грег замер на мгновение, сделал глубокий вздох и в неверии взглянул на герцога. Юноша не мог сказать, рад он был этому событию или огорчен, но он точно знал, что почувствовал облегчение от того, что герцог не отправляет его в изгнание и у него наконец-то есть выбор.

– Я хотел бы остаться, – выпалил Грег.

Герцог растерялся. Он хоть и предоставил выбор, но не предполагал услышать отказ. Мужчина потер виски, как будто те разболелись, и глаза. На его лице без труда читались удивление и обескураженность.

– Что же, раз таков твой выбор, – поникшим голосом начал герцог, но был перебит громким стуком в дверь. – Войдите!

На пороге показался дворецкий, который поклонился и обратился к герцогу:

– Милорд, герцогиня просит видеть Вас в ее кабинете.

– Я занят. Позже, – устало ответил герцог. – Можешь идти.

Дворецкий замялся, не двинувшись с места, и осторожно произнес:

– Прошу прощения, милорд, но Ее Светлость настоятельно требует. Передать отказ?

– Требует? – удивленно и с раздражением прозвучал герцог, однако, подумав несколько секунд, он тяжело вздохнул, после встал из-за стола и обратился к Грегу: – Жди меня здесь. И хорошенько обдумай решение.

Грег проводил герцога взглядом, дожидаясь пока он останется в кабинете один. Не теряя времени, юноша осмотрел письменный стол и, как он и надеялся, среди прочих бумаг нашел отложенное в сторону распечатанное письмо, на котором красовался герб королевской семьи. Без зазрения совести он потянулся через стол и взял заветный лист бумаги. Грег прошелся взглядом по первой строчке, которая звучала точно также, как и в письме, которое попалось ему в руки пять лет назад. Те пару строк, что он тогда уловил, накрепко отпечатались в памяти и нередко будоражили мысли. Как бы Грег не старался отрицать, но он сожалел о том, что оставил тогда письмо непрочитанным. Его непреодолимо тянуло к правде о «Великом Расселении» и даже совесть и благородное воспитание перестали этому препятствовать.

Письмо звучало так:

«Здравствуй, брат!

С радостью сообщаю, что для твоего способного воспитанника нашлось место в королевской академии. Занятия начинаются первого августа.

Также хочу сообщить тебе новости о весенней вылазке, но увы, подробности не могу описать в письме. Могу лишь сказать, в этот раз белокрылый принес весть, отличающуюся от тех, что мы получали ранее, потому жду тебя во дворце для личной встречи.

Король Вейлир»

Грег перечитал письмо несколько раз, после аккуратно положил на прежнее место и задумался. Король хочет лично передать сведения о «Великом Расселении», а это значит, что что-то важное произошло или только происходит, но сидя здесь не получится это узнать. Герцог как-то обмолвился, что никому неизвестно, что находится за границей леса, но народу говорят, что там живут наши люди, что они строят деревни и города. Потому каждые пять лет мы отправляем им помощь в этом нелегком деле. Это противоречит друг другу, значит от народа скрывают правду. К этому выводу Грег пришел давно. Как и усвоил то, что любое поместье, или дверец, похож на муравейник, по коридорам которого течет шепот слуг, полный тайн и слухов. Герцог наверняка в скором времени отправится во дворец, а королевская академия находится недалеко оттуда, значит во дворец они могут поехать вместе. Там он попробует узнать, о чем шепчет дворец, и наверняка у него появится возможность попасть в королевскую библиотеку. Да и что таить, ему действительно нравилась медицина, потому перспектива изучать ее в лучшем месте была неплоха.

Глаза Грега загорелись и руки пронзила легкая дрожь от волнения и предвкушения, что так удачно сложились события. В этот момент вернулся герцог, принеся с собой на лице усталость и досаду. Он направился к креслу у стола, на ходу обращаясь к Грегу:

– Продолжим про академию. Не стоит поспешно отказываться, я дам тебе неделю на размышления.

– Не нужно, – заверил Грег.

– Нет, я настаиваю.

– Я поеду в академию.

Герцог с удивлением посмотрел на своего воспитанника, так и не усевшись в кресло, усмехнулся, качая головой, и довольно произнес:

– Надо же, хватило и десяти минут в тишине. В любом случае, я искренне рад за тебя!

И Грег ему верил.

Том 1 Глава 6 - Трое Против Одного

В просторной комнате с окнами в пол за длинным столом сидело четверо. Утренние лучи падали на их серьезные, ожидающие лица. В одно мгновение, словно следуя негласному приказу, четыре пары глаз обратились к дверям, которые без стука, плавно отворились, и в комнату вошел крупный мужчина со светлой бородой. Он окинул собравшихся беглым взглядом – те поднялись, склонили головы в знак приветствия и поспешно сели обратно, пока король направлялся к величественному креслу у изголовья стола.

– Приветствую вас, лорды и леди, – раздался спокойный голос короля, едва он уселся в кресло. – Знаю, вы, как и я, не ожидали встретиться так скоро вновь, но, уверен, на то есть причина.

Король перевел взгляд на молодого мужчину в очках и обратился:

– Лорд Талип, прошу вас объяснить причину этой незапланированной встречи.

– Конечно, Ваше Величество, – кивнул лорд и перешел к делу: – Вчера из-за границы прилетел голубь с очередной вестью от последнего отряда, но на этот раз послание показалось мне тревожным.

Перебрав несколько листов перед собой, лорд нашел нужный и продолжил:

– Я прочту его вслух, чтобы каждый мог судить сам. «Начали строительство на поляне, которая находится сразу за границей леса по правую сторону от реки «Западный рукав». Здесь же подготавливаем почву для первых полей. Закончили исследование местности вокруг – живности в лесу и рыбы в реке много; травы, ягоды и грибы почти все известные; растительность плотная, деревья высокие, но вдвое ниже, чем на границе; за лесом река разбивается на два русла; следов человека не найдено».

Лорд Талип отнял глаза от бумаги, выдержал небольшую паузу, затем поочередно окинул взглядом присутствующих через толстые стекла очков и добавил:

– До этого момента послание звучит, как обычно, и нам все это уже известно из посланий предыдущих отрядов, однако дальше идет следующее: «Другие люди. Они плывут».

Справа от лорда Талипа глава Порядка – лорд Хичиган – шумно вдохнул носом. Это был мужчина средних лет, крепко сложенный, с совершенно лысой головой, но с пышными бакенбардами. Он отличался неизменным суровым взглядом и жесткой, выверенной сдержанностью на лице. У лорда Талипа было стойкое чувство, что глава Порядка в любой момент был готов обнажить меч и пролить кровь такого же красного цвета, как и его военный мундир. Это был человек решительный и скрытный – его лицо никогда не выдавало мыслей и намерений. Потому лорд Талип не сомневался: неосторожный, шумный вздох – единственный признак его удивления и напряженности.

Другие члены Совета Пятерых выразили потрясение более красноречивым образом. Например, леди Аттори, которая являлась неординарной личностью и занимала должность казначея, поспешила задать вопрос первой:

– Почему вы считаете известие тревожным? – ее черные глаза пронзали насквозь лорда Талипа. – Мне оно кажется, наоборот, долгожданным и обнадеживающим. Наш народ сотни лет искал разумную жизнь за границей и вот, наконец-то, перед нами пока призрачное, но подтверждение того, что мы не одиноки.

– Все верно, – закивал лорд Талип и протянул письмо сидящей напротив леди. – Но взгляните на почерк. Само письмо написано грамотно и аккуратно, а вот эти строки явно были добавлены другим человеком – торопливо, почти неразборчиво. К тому же, обратите внимание на нижний край бумаги – на нем пятна крови.

Леди Аттори осторожно приняла протянутый лист бумаги и изучала его на протяжении долгих минут. Лорд Талип внимательно следил за ее реакцией. Молодая женщина вчитывалась в каждое слово, немного сузив глаза, пока ее брови резко не нахмурились. Однако уже через мгновение, довольная своим наблюдением, она передала бумагу лорду Хичигану и обратилась к совету:

– Даты отправки нет. Насколько я помню, старший отряда получил четкие приказ на этот счет.

– Да, вы правы, в остальных письмах были даты, – соглашаясь, закивал лорд Талип. Признаю, я это упустил… Это еще одно подтверждение тому, что послание было отправлено в спешке.

Тем временем глава Порядка мельком просмотрел письмо и озвучил то, что вертелось на уме у каждого:

– Это предупреждение. Скорее всего, бедняга, что отправил письмо, заплатил за это жизнью, – лорд Хичиган указал взглядом на красные пятна на бумаге, что лежала перед ним.

– Согласен с Вами, – тяжело вздохнул лорд Талип и обратился к почтенной даме. – Что Вы думаете, леди Витр?

В обязанности Леди Витр входило общение с народом и выражение, представление его интересов, однако единственный интерес, который она выражала – это вечное напоминание важности персоны короля, ведь помимо занимаемой должности – Голос Народа, она занимала место в королевской семье – была теткой Его Величества по отцовской линии. Это была сварливая дама низкого роста, недоверчиво относящаяся ко всем, кто не являлся частью семьи, но даже в этом вопросе у нее было свое представление о том, кто в нее входил, а кто нет.

– Пора услышать слово короля, – сухо и важно изрекла леди Витр. Она скривила губы и, даже не взглянув на письмо, демонстративно передала его племяннику.

Несмотря на внушительный вид, король обладал мягким характером, который, по мнению леди Витр, совершенно не годился для правителя. Он не умел ни выражать, ни отстаивать свою точку зрения — да и в сущности, по большинству вопросов у него ее попросту не было. В первые года правления Вейлир пытался участвовать в управлении, однако сердобольность мешала принимать необходимые строгие меры. Даже когда ему удавалось заглушить сострадание и жалость, то врожденная нерешительность давала о себе знать, заставляя откладывать решения до последнего – пока неугомонная сердобольность не просыпалась вновь. По этой причине король стал полагаться на слова советников, пока его собственные слова окончательно не затихли.

– Я… хотел бы услышать… – Вейлир нарочно тянул слова, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. – Какие дальнейшие действия вы можете предложить?

Король, опустив взгляд на письмо, медленно пробежал его глазами. Воцарилось напряженное молчание – и тут оно было прервано пылкими словами лорда Талипа:

– Я всю ночь размышлял об этом, Ваше Величество, – Талип глубоко вдохнул, словно собираясь с духом, и выпалил на одном дыхании: – Мы должны прекратить посылать людей на бессмысленную смерть. Прошло пятьсот лет с первых вылазок, но кто-то, лес или люди, старательно держит нас здесь, так пусть тому и быть!

– Возражаю! – раздался звонкий голос леди Аттори. – Ваше Величество, впервые за пятьсот лет, – она выразительно посмотрела на лорда Талипа, – у нас появилась первая зацепка! Мы узнали, что за границей есть другие люди! Это огромный прогресс, сейчас не время останавливаться.

– Люди, которые убили сотни наших людей… – с горечью возразил лорд Талип.

– Мы не знаем этого наверняка, – покачала головой девушка. – Может, отсутствие даты – признак забывчивости, неразборчивый почерк – радостная взволнованность от встречи с местными. Что, если кровь на письме вообще не человеческая?

– Слабые доводы, леди Аттори, – фыркнул лорд Талип.

– Согласна, над доводами можно подумать еще, но я лишь хочу сказать, что все может оказаться совершенно не так, как Вы, лорд Талип, выдумывали в ночи.

– Нет. Учёный Муж истолковал тревожные знаки правильно, – раздался холодный голос лорда Хичигана. В зале повисла тишина – все присутствующие обратили на него заинтересованные взгляды.

– Благодарю за Вашу поддержку, лорд Хичиган.

– Однако с Вашими словами, Леди Аттори, я тоже согласен – «Великое Расселение» должно продолжаться. Мы узнали, что за лесом всего лишь люди, а как убить человека – дело известное. Дайте время до следующей весны, и я сделаю отряд подготовленных бойцов из бездомных бедолаг и воров. Они смогут дать отпор.

Леди Аттори закивала головой, в знак согласия, а губы лорда Талипа дернулись в гримасе отвращения. Ученый Муж, не скрывая неприязнь, был готов возразить лорду Хичигану, однако леди Витр не дала разгореться спору. Как всегда, она напомнила, за кем остается последнее слово.

– Не спорьте! Последнее слово все равно за королем, – раздраженно оборвала она, заполняя громким голосом все пространство. Затем, уже тише, продолжила: – Поступим так: ждем вестей два месяца. Если придет новое послание, в нем будут разъяснения. Если нет… – женщина сделала паузу и задержала взгляд на лорде Талипе, – значит, что ваше предположение верно – отряд уничтожен. Тогда первого июля мы соберемся и проголосуем о прекращении миссии «Великое Расселение». У каждого будет время обдумать свою позицию.

Леди Витр устало посмотрела на племянника и уважительно обратилась к нему:

– Ваше Величество, одобряете ли вы такой план?

– Да.

Король Вейлир осмотрел лица Совета Пятерых – их взгляды были тверды. И у него возникло стойкое чувство, что мнения за два месяца не изменяться, а потому впервые за несколько лет его слово действительно станет решающим. Осознание жгло в груди, и груз людских жизней опустился на его плечи, пригибая к земле.

Прошел месяц. Не было ни дня, когда король не мучил бы себя тяжелыми думами. Его окончательное решение менялось десятки раз, и вот, в очередную звездную ночь оно изменилось вновь. Сердце Вейлира ныло и болело от осознания, что сотни людей могут погибнуть от одного его слова. Но страх холодной рукой тут же сжимал горло при мысли, что случится, если он его не скажет. Тревога донимала короля днем, а ночью выливалась в кошмары, терзавшие уставший разум.

В ту ночь Вейлиру снились кровавые глаза, что подглядывали за королевством из жуткого леса. Охваченный страхом, он велел покинуть людям приграничные земли, надеясь, что это убережет их от лесных чудовищ. В ответ на это лес стал разрастаться и теснить людей все дальше, к морю. Лес наступал, выгоняя из домов одну семью за другой. Окруженные горами и морем, загнанные в ловушку, люди, не зная, куда деваться, карабкались на скалы, но неизбежно срывались и падали – прямо на острые, словно кровожадные когти, вершины гигантских деревьев.

И вдруг, за морем, на горизонте показались лодки. Король, обуянный чувством облегания и надежды, вместе с народом бросился на встречу волнам. Они кричали, звали на помощь, и на их зов к берегу потрепанного королевства причалила огромная лодка. Король с мольбой поднял на нее взор, приветствуя спасителей, но был ослеплен яростью кровавых глаз. Он бросился бежать из воды, но ему в спину ударила пенящаяся волна и перед тем, как накрыть Вейлира с головой, она позволила ему обратить взор на лес, что уже достиг берегов. Из леса на него смотрели сотни покалеченных, раненных людей, которые держали в руках белых, трепещущих голубей. Люди одновременно выпустили птиц, и те с молниеносной скоростью взвились в воздух. Голуби окружили короля, вгрызаясь в кожу, вырывая куски из его тела. Они царапали, клевали его мозг, пока красные волны топили его тело сотни раз.

Король резко вздохнул, пытаясь вырваться из глубины. Потолок плыл перед его пустым взглядом, пока грудь резко вздымалась в такт учащенному сердцебиению. Он чувствовал, как мокрая рубаха мерзко липла к холодному телу, вызывая колющие мурашки. Вейлир потянулся стереть испарину со лба, но руки не двинулись – тело не принадлежало ему. Король привычно прикрыл горячие веки и стал ждать, когда оно вновь подчинится разуму.

– Ты не спишь? – мягкий шепот коснулся левого уха.

Вейлир медленно повернул голову — ощущение сна еще не отпустило тело, но контроль медленно разливался по мышцам.

– Уже нет, – голос звучал тихо и хрипло из-за жуткой сухости в горле. – Дурной сон.

Королева лежала на боку, освещаемая лунным светом. Ее светлая кожа была почти белой, а нежные черты лица – еще красивее. Ее брови были нахмурены, а взгляд выражал беспокойство.

– Даже ночью нет тебе покоя…

– Все в порядке, – Вейлир попытался приободрить жену улыбкой. – Еще месяц, и это прекратится.

– «Это?», – ее голос оставался спокойным, успокаивающим. – Ты говоришь про кошмары или…?

Король не спешил с ответом, ведь он сам до конца не знал его. Он отвернулся к окну. Вейлир ложился спать с уверенностью, что миссия продолжится, но теперь, смотря на полную луну, он видел перед собой несчастные лицах людей, искаженными гримасами боли, и его уверенность меркла.

– Думаю… Я не знаю… Думаю, да, про кошмары… и про миссию, – король тяжело вздохнул. – Мне надо прекратить убивать людей. Мне надо остановить миссию… да.

– Но ты не убиваешь их. Это необходимая жертва ради спасения остальных.

Вейлир замер, задержав дыхание, и вгляделся в лицо Валиссандры, словно видел ее впервые. Королева всегда отличалась тихим, миролюбивым нравом, а кротость и молчаливость придавали ей возвышенный облик. Даже внешне она напоминала ангела — светлые длинные волосы, изящная фигура и легкая, плавная походка. Но сейчас в ее голосе звучала непривычная твердость, почти властная нота, и это удивило короля.

– Валис, милая… – прошептал Вейлир, тревожась. – Что ты имеешь ввиду?

– Я боюсь, – ее голос звучал по-прежнему тихо и вкрадчиво, но теперь в нем чувствовалось нечто новое – звенящая тревога. – Меня страшит то, что люди из-за леса могут прийти сюда, а мы ничего о них не знаем. Наши предки понимали важность миссии: нельзя просто ждать – нужно быть готовым к неизвестности и дать отпор, если понадобится.

Король провел рукой по лицу, растерянно качая головой:

– За столько лет не было ни единого знака угрозы. Лучше прекратить вылазки и не привлекать опасность.

– Но ведь угроза может появиться в любой момент! Не на твоем правлении, так на правлении нашего сына!

Валиссандра резко подалась вперед, опершись на локоть. Ее щеки раскраснелись, и в глазах пылал неизвестный огонь решительности.

– Прошу, ради меня, ради сына, кого угодно, но не прекращай миссию, иначе мы все погибнем! У нас нет опыта в войне, но крупица знаний о противнике может дать нам шанс!

Вейлир сел в постели, обнял жену и стал гладить ее по спине, пока она глубоко дышала.

– Тише, тише… Что же, ты так разволновалась…

– Мне страшно.

– Теперь я знаю.

– И все равно отменишь миссию? – Валиссандра прошептала в грудь мужа.

– Думаю, нет… но мы поговорим об этом утром.

Король измученно прикрыл веки, все еще держа жену в руках. Он понял, что в который раз его решение оказалось хрупким, и он чувствовал, словно сам был готов уйти за границу, лишь бы избежать бремени – отвечать за судьбы тысяч людей.

В течение следующего месяца во дворец прибыл герцог Фиделис со своим воспитанником. Король с трепетом ждал младшего брата, потому как надеялся получить от него дельный совет, однако королю было суждено разочароваться в своих ожиданиях.

Вейлир встретил брата с широкими объятьями. После он попросил одну из придворных дам проводить герцогского воспитанника, а сам повел брата прямо в кабинет.

– К чему такая спешка? – герцог недовольно поморщился. – Я только с дороги, не успел стряхнуть с себя пыль и неимоверно устал.

– Прости за это, но осталось лишь три недели, а в голове неразбериха.

– Да я вроде на семь недель остаюсь.

– Я не про то, – нервно отмахнулся Вейлир. – Через три недели назначен важный Совет Пятерых.

Герцог не стал задавать вопросы и решил дождаться, пока они не останутся без посторонних вокруг. Вскоре он нашел себя за резным, чересчур вычурным столом, на котором лежала бумага, запятнанная красными каплями. От одного взгляда на нее по телу пробежал холодок недоброго предчувствия. За спиной он слышал дрожащий, граничащий с лихорадкой голос брата, пересказывающего день, когда тот впервые увидел это письмо.

– Что мне делать? Отменять или нет? – король с мольбой спрашивал брата, когда тот повернулся к нему.

– Я не знаю, – прозвучал растерянный ответ.

– Брат, – позвал герцог, выражая голосом беспокойство. Нужные слова никак не лезли в голову, – я вижу, ты в смятении, в отчаянии. – Он подошел к королю и положил руку ему на плечо, чуть сжимая. – Как мне помочь тебе?

Не поднимая головы, Вейлир сказал, еле слышно:

– Скажи мне, как правильно поступить.

Герцог бесшумно придвинул к себе стул и сел рядом, с жалостью всматриваясь в брата. Некоторое время они молчали – мертвая тишина поглотила комнату, пока герцог не вздохнул и не нашелся с ответом:

– Никто не знает, что правильно. Есть два пути, и каждый ведет к разным последствиям.

– Какой мне выбрать?

– Выслушай мнения совета и исходя из этого выбери тот, который ты считаешь правильным.

Король выпрямился и устало прилег на спинку кресла.

– Тебе легко такие советы раздавать, – король с упреком взглянул на брата.

– Не позволяй им заглушить твой голос, – серьезно сказал герцог, а после улыбнулся и добавил: – Спасибо тебе, что родился раньше меня.

Вейлир горько усмехнулся, а после улыбнулся в ответ, светлея в лице. Но несмотря на улыбку, в мыслях его все еще бушевал ураган.

Срок в два месяца подошел к концу, но король так и не смог принять твердого решения — казалось, для этого не хватило бы и вечности. Первое июля неизбежно наступило, а значит, Совет Пятерых должен был состояться, как и было обещано.

Утро началось по естественному обыкновению, и через несколько часов король занимал место во главе стола в зале совета. Полчаса спустя он молча наблюдал, как леди Аттори, едва выслушав формальность, холодно произнесла «продолжить», следом за ней Лорд Хичиган также без колебаний проголосовал против отмены миссии «Великое Расселение». Лорд Талип, наоборот, медленно поднял руку и четко заявил «отменить». Леди Витр же прямо призналась, что поддержит любое решение короля. Как и опасался Вейлир, он оказался в ситуации, когда его слово действительно имело власть, и эта власть ему претила.

Советники пристально, с удушающей заинтересованностью ждали слово короля. Эти взгляды давили на него, требовали ответа, но его не было. В памяти Вейлира всплывали «тревожные знаки» озвученные лордом Талипом, боевой настрой и уверенность лорда Хичигана, разумные слова о прогрессе леди Аттори, страхи, необычайная рьяность королевы и яркие, ледяные сны. Моменты, слова кружились в его мыслях, доставая головную боль. От напряженности Вейлир чувствовал горящее жжение в глазах.

«Трое против одного» – мелькнула мысль, и его грудь сдавило. Разум и сердце противоречили друг другу, и король отчаянно пытался угодить двоим, разрываясь между ними. – «Правильнее проголосовать против».

И с губ короля, словно по чужой воле, сорвалось роковое слово, которое определило судьбу его людей. В тот же миг Вейлира настигло величайшее облегчение, накрыло его пенящейся волной. И скверное утро показалось ему не таким уже и скверным.

***

На полу, окруженный деревянными и мягкими игрушками, сидел белокурый мальчик. Он был увлечен игрой и не замечал, с каким любовным и обеспокоенным взглядом за ним наблюдала королева-мать. Валисандра сидела на диванчике с вышивкой в руках, но за последние полчаса она так и не сделала ни одного нового стежка. Ее светлые, почти белые волосы, свободно лежали на плечах, пока ее цепкий, внимательный взгляд был прикован к пятилетнему сыну.

В дверь тихо постучали тем самым, рассеяв запутанные мысли королевы.

– Войдите, – приказала она.

В комнату, поклонившись, вошла леди Аттори, взглянув на лицо которой королева сразу почувствовала холод, и тело ее покрылось дрожью от недоброго предчувствия. Леди Аттори никогда не отличалась приветливостью, но тень, что лежала на ее лице в этот раз, разбивала всякие надежды королевы на лучшее.

Леди Аттори встретилась с королевой взглядом, её губы чуть приоткрылись, но прежде чем она успела произнести хоть слово, Валисандра резко вскинула руку, словно пытаясь остановить надвигающийся удар. Ее испуганный, полный мольбы возглас остановил леди Аттори:

– Нет, только не здесь, – Валисандра бросила красноречивый взгляд на ребенка. Мальчик вздрогнул от резких слов матери и обернулся к ней.

– Все в порядке, милый, – королева постаралась успокоить его и себя. – Мне нужно идти, но я позову няню, хорошо?

Мальчик кивнул, и королева с леди Аттори покинула комнату.

Они направились в личный, закрытый сад королевы, где надеялись поговорить без лишних ушей. Сад был окружен высокой, живой изгородью, и всем, кроме королевы и короля, запрещалось находиться там без их разрешения. Этот сад был гордостью Валисандры, и там она проводила немало своего времени, любуясь высокими деревьями, ходя босиком по мягкой траве и ухаживая за цветами.

Как только они очутились в центре сада, где росли могучие, крупнолиственные деревья, Валисандра дрожащим голосом обратилась к леди Аттори:

– Так что же?

– Миссия отменена.

Королева побледнела и дрогнула – казалось, она перестала чувствовать ноги и сердце. Ее надежды были растоптаны, и она знала, ее крохотный мир скоро погибнет. Леди Аттори усадила ее на скамью, а сама осталась стоять рядом.

– Он ведь обещал…, – королева прикрыла глаза руками, говоря шепотом. – Столько раз я с ним говорила, и каждый раз он обещал!

– У нас есть семь дней, перед тем, как приказ об отмене вступит в силу, – чопорно изрекла леди Аттори. – Вы знаете, что нужно сделать.

– Я не могу, не могу… – сквозь подкатывающие, неподвластные слезы прошептала Валисандра. – Не могу, не заставляй меня… прошу тебя…

Леди Аттори смотрела на вздрагивающие плечи женщины и чувствовала сожаление к ней, однако она понимала, что эмоции лишь помешают королеве сделать то, что та должна. Леди Аттори приняла решение, после чего воздохнула и сказала:

– Хорошо, это сделают другие, но держите себя пока в руках.

– Я буду, – кивнула королева, все также заливаясь слезами, и приказала: – Оставь меня одну.

Леди Аттори поклонилась, ее шелковые одежды бесшумно скользнули по траве – она молча и послушно выполнила приказ, впрочем, как и всегда.

***

Четвертая неделя пребывания в королевском дворце подходила к концу, но Грегу так и не удалось узнать больше о «Великом Расселении».Он надеялся подслушать разговоры прислуги – вдруг кто-то ненароком взболтнет лишнего – но те относились с осторожностью к новым людям и сразу умолкали, завидев Грега.

Успехов в изучении библиотеки тоже не было. Страницы пожелтевших фолиантов шуршали под пальцами Грега, но каждая новая книга приносила лишь разочарование – упоминаний загадочного слова «антибиотики» не было. Однако юноша не опускал руки и продолжал засиживаться в тихой, огромной библиотеке каждый свободный час. К счастью, официальная часть знакомства с королевской семьей прошла быстро и времени у Грега появилось предостаточно. Что касается герцога, тот проводил время с братом и всецело растворился в суете дворца, потому Грег был предоставлен сам себе, за исключением совместных приемов пищи по утрам.

Библиотека находилась на третьем этаже, в глубине восточного крыла. Эта часть дворца считалась гостевой, поэтому покои Грега и герцога располагались неподалеку, что не могло ни радовать юношу. Библиотека состояла из нескольких комнат, одна из которых служила зоной для чтения, где пахло старыми страницами, воском свечей и древесиной. Здесь Грег проводил большую часть времени, окруженный стопками книг, совершенно один.

Каково же было его удивление, когда двери, скрипнув, тихо отворились и в комнату вошел низкий мужчина с выпирающим животом. Он не заметил Грега, так как огромное кресло, на котором сидел юноша, стояло вполоборота к двери. Грег не стал выдавать своего присутствия, наоборот, он замер, затаив дыхание.

Шаги мужчины приближались. Юноша уже приготовился поприветствовать незнакомца, но тот прошел мимо, углубляясь в библиотеку. Грег тихо выдохнул – ему не хотелось заводить новые знакомства, особенно когда он так занят. Юноша продолжил читать, как до него донеслось приглушенное, раздраженно бормотание:

– Проклятые колени…

Через какое-то время послышались шаги, затем шорох, глухой хлопок – и возглас повторился:

– Бардак, сплошной бардак!

Причитания не утихали, смешиваясь с шорохами, и Грег, сам того не замечая, привык и перестал обращать на них внимание. Он опомнился лишь тогда, когда в библиотеку вернулась привычная тишина. Грег прислушался, силясь понять, один он в комнате или нет, как вдруг…

– Ты кто? – раздался грозный вопрос где-то сверху.

Грег дернулся, чуть не вскрикнув, и резко вскинул голову. Из-за спинки кресла выглядывало плотное лицо в очках. Карие глаза сузились и с подозрением сверли юношу.

– Почему ты сразу не сказал, что здесь?

Грег сглотнул, опустил голову и постарался говорить ровно:

– Я вас не заметил.

– Да уж, конечно, – недобро хмыкнул он уже сбоку, – Я же, как мышь, ни звука не издал!

Грегу нечего было на это ответить, потому он промолчал, однако мужчина не намеривался оставлять его в покое. Он тяжело опустился в кресло напротив и бросил несколько книг на низкий стол между ними.

– Звать тебя как?

– Грег, – ответил юноша, не поднимая глаз.

Мужчина усмехнулся и взял одну из принесенных им книг.

– Воспитанник брата короля, значит. Я тоже когда-то был воспитанником герцога.

Грег удивленно и с сомнением вскинул на мужчину взгляд. Тот отмахнулся и с раздражением пояснил:

– Не Фиделиса, конечно, а герцога Утава из приморских земель. Он помог мне человеком стать, – мужчина прочистил горло и продолжил, быстро перелистывая страницы. – Был я вторым сыном мелкого графа в загибающихся землях восточного герцогства, а стал… – мужчина выдержал паузу и гордо изрек, – королевским доктором. И все благодаря покойному герцогу Утава.

Грег молча кивнул, разглядывая мужчину с внезапным интересом, пока тот был занят изучением содержания книги. На вид ему было около пятидесяти лет – седые пряди волос проглядывались в темных волосах, мелкие морщинки и впадины залегали под глазами, а тело его казалось дряхлым, не смотря на упитанность и тучность. Чисто выбритое лицо доктора выражало раздражение, которое было направлено то ли на бесполезную книгу, то ли на весь белый свет. Мужчина облизнул верхнюю губу, громко недовольно хмыкнул и принялся за другую книгу.

«Королевский доктор не такое уже и плохое знакомство, – подумал Грег, украдкой наблюдая за мужчиной. – Он может что-то знать… Но спрашивать сразу нельзя – вряд ли он ответит, скорее просто отмахнется. Надо завести разговор».

Подумав немного, Грег задал самый простой и естественный вопрос:

– А что вы ищите?

– Старуха…, – начал доктор, но осекся, словив себя на оплошности. – Леди Витр жалуется на боль в коленях. Нужно найти рецепт мази, но в этом бардаке, – он отбросил очередную книгу и скривился, – ничего не отыскать! Одна пыль!

– Я могу вам помочь в поиске подходящие книги.

– Ты? – доктор с сомнением осмотрел длинную и худую фигуру Грега. – Если только книги с верхних полок подавать. Тут знания нужны, чтобы понять, какие книги могут пригодиться.

– Я немного увлекаюсь медициной, – Грег бросил взгляд на принесенные им стопки книг вокруг.

Мужчина поднял брови, осматриваясь, как будто впервые замечая их.

– Так это ты навел на полках беспорядок, – усмехнулся доктор.

Грег на секунды стушевался – он действительно был слегка неряшлив, когда был сосредоточен на погоне за знаниями, но признаваться в этом не хотелось. Однако мужчине хватило этой заминки, чтобы принять решение.

– Ладно, помогай, – согласился доктор довольный тем, что быстрее управится с поисками.

Поиски продолжились недолго. Грег быстро отыскал пару подходящих книг с рецептами мазей, и показал их доктору, который отдыхал на прежнем месте, рассматривая пейзаж за окном.

– Как насчет этого рецепта на основе горчицы. Она имеет согревающий эффект…

– Нет-нет, только не горчица, – отмахнулся доктор. – От нее леди Витр покрывается пятнами и становится похожа на жабу.

Грегу показалось, что мужчина прошептал «еще больше», но юноша не стал переспрашивать, а принялся искать другой рецепт. Через полчаса Грег все-таки нашел рецепт, который одобрил доктор, и был доволен, что смог угодить такому прихотливому человеку.

Доктор, не поблагодарив Грега, поднялся с кресла, к которому так прикипел, и с книгой под подмышкой быстрее направился вон из библиотеки. Грег поспешил его остановить, пока тот окончательно не скрылся:

– Вы не могли бы мне помочь?

Мужчина остановился и повернулся к нему, глубоко вздыхая:

– Послушай, я понимаю, ты мне помог, и я должен помочь тебе в ответ, но нет, – он пристально посмотрел на Грега, качая головой и морщась, – не должен. Я тебя о помощи не просил, да и спешу я.

– Один вопрос, – поспешил заверить его Грег. – Ни один врач не смог мне дать на него ответ. Одна надежда на вас, королевского доктора, – Грег с восторгом произнес последние слова, и довольно заметил, как лицо мужчины сглаживается и добреет. – Если кто сможет мне помочь, то только вы.

– Ладно, задержусь на минуту, – в своей обычной, раздраженной манере ответил доктор, но Грег видел, как ему льстили его слова.

«Очевидная лесть… Но как работает», – удивленно подумал юноша.

– Вы знаете что такое «антибиотики»?

– Нет, – буркнул доктор, явно разочарованный тем, что ему это неизвестно.

Грега тоже постигло разочарование, камнем ударило по голове, и он знал, что оно отразилось на его лице. Внезапная надежда, что доктор прольет свет на мучающий его секрет, быстро развеялась и оставила после себя пустоту. Грег больше не видел смысла задерживать доктора, поэтому, скомкано попрощавшись, он тяжело вздохнул и направился к креслу.

Доктор недовольно покачал головой и уже взялся за ручку двери, как вдруг замер.

– Постой, – он повернулся и задумчиво окликнул Грега, – я не знаю, что это, но… хм, я слышал это слово раньше… кажется… я почти уверен в этом!

Грег взволновано обернулся. Неужели сейчас он узнает ответ? Его сердце забилось чаще, и он почувствовал слабость в ногах. Но стоило ему обернуться и взглянуть на лицо мужчины, Грег понял, что этого не произойдет.

Доктор нахмурил брови и с подозрением, осторожность смотрел на Грега, плотно сжимая книгу под подмышкой. Напряженность его тела, серьезность взгляда и резкая смена поведения были очевидны для юноши.

«Он вспомнил. Но не скажет. Это что-то важное? Наверняка, сейчас он спросит…» – пролетело в мыслях Грега за секунду.

– Откуда тебе известно это слово? – голос звучал напряженно, от былой беспечности ни осталось и следа.

– Прочел в одной из книг в поместье герцога, – ровно прозвучал заготовленной ответ.

Доктор какое-то время хранил молчание и внимательно изучал Грега. Юноша же, удивленно вскинув брови, невинно уставился на мужчину в ответ, словно спрашивая: «В чем дело?». Не смотря на внешнее спокойствие, Грег был в предвкушении.

«Скажи же…» – мысленно умолял он, но мужчина упорно хранил секрет, колко смотря на юношу и что-то явно обдумывая.

Все нутро Грега дрожало от догадки, что доктор что-то скрывает, и потому юноша старался уловить каждое его движение, каждый оттенок взгляда.

Не найдя признаков лжи в ответе Грега, доктор расслабил плечи и, смотря юноше в глаза, напоследок серьезно сказал: – Меньше доставай уважаемых людей расспросами. Маловат еще… людей лечить.

Хлопнула дверь, а Грег остался один, замерев на месте. Он вновь окунулся в поток будоражащих мыслей и догадок, которые роились, создавали какофонию в голове, и умиротворенная тишина библиотеки больше не приносила покоя.

Оставшиеся до отъезда в академию дни Грег все так же провел в библиотеке. Он убедил себя, что необходимо продолжать поиски, однако его мысли неизменно возвращались к странному поведению доктора, и работа продвигалась медленно. Юноша надеялся вновь встретить мужчину, потому почти ночевал в тихой комнате, заставленной стеллажам до самого потолка.

В день отъезда Грег не удивился, когда проснулся на знакомом маленьком диванчике в библиотеке. Его ноги затекли, спина ныла. Юноша взглянул в окно, и неожиданный дневной свет ослепил его.

«Солнце высоко, – подумал Грег, жмурясь. – Почему меня никто не хватился до сих пор?»

Недолго думая, юноша вышел из библиотеки и направился в свои покои, чтобы умыться и переодеться. Коридоры встретили его осязаемой пустотой. Ни спешащих горничных, ни гомона придворных дам – только звенящая тишина, которая сдавливала виски юноши, заставляла нервничать. Это напомнило ему давние дни, когда он одинокий, забытый скитался по коридорам поместья Грейнов. Сердце неприятно кольнуло.

«Может я пропустил какое-то празднество, и все сейчас во дворе?» – предположил Грег, слабо веря в собственные мысли.

Каждый его шаг отдавался четким стуком, который тревожно разносился по покинутому коридору, и от этого по телу Грега побежали мурашки. Он нахмурился, пытаясь отогнать звенящее, жуткое наваждение – ему казалось, что стены бесконечны, а тени прячутся по углам. Войдя в свою комнату, Грег почти захлопнул дверь, словно отгораживаясь от пустоты. Сердце кольнуло во второй раз, и это стало последней каплей его терпения.

«Какое ребячество… – внезапно разозлился юноша сам на себя. – Надо успокоиться и не выдумывать».

Теплая вода и чистая одежда освежили Грега, отогнав навязчивые мысли, и он почувствовал резкий, сильный голод. Перед тем как направиться в обеденную залу, он с надеждой выглянул в окно, но затем разочарованно выдохнул – там не было ни души.

До залы Грег также добрался в одиночестве. Лишь картины и портреты на стенах сопровождали его, но такая компания его не радовала. В зале было пусто. Еда стояла на столе нетронутая, что было странно, ведь герцог должен был уже позавтракать. Тихо опустившись на один из стульев, Грег зачарованно уставился на еду. Он пытался размышлять, но мысли не шли в голову, а живот в который раз настойчиво заурчал.

«Сначала поем, потом поищу герцога, – подумал юноша, накладывая в тарелку кашу. – Это всего лишь тишина. Ты же ее так любишь».

Закончив с завтраком, Грег направился в центральную часть дворца – к бальному залу, но стоило ему спуститься по витиеватой, длинной лестнице и оказаться на втором этаже, как он услышал тихий, отдаленный шум. Налево вел очередной безликий коридор, а справа возвышались массивные двери, ведущие в королевское крыло, оттуда и доносился гул.

Тяжёлые двери приоткрылись, и оттуда вышла девушка в белом чепчике. Девушка шагала осторожно, боялась разлить содержимое ведра. На секунду Грег с облегчением прикрыл глаза, а затем, почти бегом, подошел к ней. Оказавшись ближе, Грег взглянул на воду – мутная, розоватая… Грег замер. В груди зародилось беспокойство – слишком знакомый цвет. Девушка дернулась от неожиданного появления Грега, но затем учтиво наклонила голову и поприветствовала.

– Где все? Почему никого нет? – с нетерпением спросил Грег, не заметив ее удивления.

– Прислуге и придворной знати было велено не выходить из своих комнат, – тихо ответила та.

– Почему? – потребовал ответа Грег.

Девушка промолчала и опустила глаза в пол. Она выглядела растерянной, словно не знала, можно ли ей говорить. Юноша быстро догадался о причине ее колебаний, и сдержанно, но требовательно произнес:

– Я почти сын герцога Фиделиса – тебе разрешено мне говорить.

Девушка подняла на него неуверенный взгляд. Встретившись с его выразительными, настойчивыми глазами, она прерывисто, едва слышно прошептала:

– Я не уверена, но, думаю, … Его Величество при смерти.

Том 1 Глава 7 - 330-485

Шел последний, четвертый год обучения Грега в медицинской академии при королеве. Он с головой ушел в учебу, и все мысли о гримуаре и загадочном слове отступили на задворки сознания. По той же причине Грег не стремился заводить новых друзей, а редкие попытки сблизиться с кем-то в начале обучения неизменно терпели крах. Он с тоской вспоминал Ялию, но случалось это нечасто: девушка каждую неделю отправляла ему письма с подробными рассказами о жизни в поместье герцога и своих буднях.

В конце августа Грег получил от нее письмо с теплыми поздравлениями с днем рождения. Вспоминая письмо, юноша улыбался про себя все утро, пока вновь не погрузился в привычный круговорот бесчисленных книг, запахов лечебных трав и снующих учеников. После позднего обеда Грег сумел выкроить час свободного времени, чтобы перевести дух. Как и большинство учеников, он жил в кампусе при академии. К его счастью или неудаче, будучи воспитанником герцога Фиделиса, он занимал отдельную комнату. В первые дни Грег ощущал стойкое одиночество, наблюдая, как другие ученики объединялись в группы по комнатам. Однако вскоре это перестало его беспокоить — он просто перестал замечать одиночество.

Зайдя в скромно обставленную комнату, юноша бросил сумку с учебниками на стол и, не раздумывая, упал на кровать. Он закрыл глаза и попытался расслабить напряженное тело. В комнате было душно – палящее солнце, заглядывающее в окно, успело нагреть воздух до предела. Недовольно втянув плотный воздух через нос, Грег рывком поднялся и, как только он открыл окно нараспашку, в комнату ворвался легкий ветерок, смахнув со стола несколько бумаг. Раздосадованный этой небольшой шалостью Грег собрал листы, положил их обратно и, уже готовясь вернуться на кровать, заметил небольшую шкатулку в дальнем углу стола. Рядом лежало письмо с гербом Грейнов – гнущимся от ветра ржаным колосом под солнцем.

Грег замер – он совершенно забыл о подарке от родителей, доставленном ему пару дней назад. Юноша сел на стул и потянулся к письму, которое собирался перечитать еще раз:

«Здравствуй, сын!

Мы, твои любящие родители, поздравляем тебя с восемнадцатилетием! Мы гордимся твоими успехами в учебе и, искренне надеемся, что ты вернешься домой после выпуска. Я, как твой отец, не оставляю надежду, что ты станешь моим наследником и не возродишь «проклятье Грейнов».

Десять лет назад, после того как я отправил тебя к герцогу Фиделису, ты спрашивал меня, почему его мальчишки дразнят, мол, ты от крови простолюдина. Тогда я не хотел обременять тебя этим и сказал, что это лишь выдумки. Но на самом деле это полуправда, которую мало кто уже помнит.

Твой дед – Рик Грейн – был незаконнорожденным сыном графа Марана Грейн. Свое детство и юность он провел в семье простолюдина, а после действительно был пастухом овец. Когда Рик был в возрасте тридцати двух лет, его отыскал граф Грейн и объявил своим наследником – граф слабел на глазах. Умирая, Маран Грейн прошептал, что все эти годы пытался породить другого наследника, но в молодости, на спор, забрел в пограничный лес и был там проклят. Трудности с наследованием рода он назвал «проклятьем Грейнов». Конечно, это лишь бред умирающего, больного человека, но я не хочу, чтобы люди начали шептаться и вспоминать об этом. Потому прошу тебя прислушаться к моему желанию и исполнить свой долг.

В шкатулке ты найдешь подарок от нас – один из двух кинжалов, являющийся семейной реликвией. На свое восемнадцатилетние Джордж получил такой же кинжал. Надеюсь, глядя на него, ты будешь вспоминать, где твой дом.

Граф и графиня Грейн».

Грег отложил письмо в сторону, откинулся на спинку кресла, опустил руки по бокам и уставился на шкатулку из красного дерева. Дуновение ветра играло с выбившими прядями из расслабленного пучка на затылке, даря легкую, ласковую прохладу. Юноша не имел четкого представления о будущем после выпуска. Он не собирался вести врачебную практику или становиться наследником, тем более лишь из-за предсмертного бреда прадеда. Ему хотелось изучать травы, вещества, изобретать лекарства – привнести свой вклад в медицинский прогресс. Если он примет предложение отца, то погрязнет в заботах о графстве. Но возможно…

«Может, мне удастся найти толкового управляющего… и переложить на него большую часть обязанностей? – мысли медленно тянулись в голове Грега. –Тогда у меня будет время на то, что я люблю…?».

Грег смотрел на шкатулку еще несколько минут, наблюдая, как древесина сияет ярко-красным на солнце.

«Из красного дерева. Такие растут только в пограничном лесу, – мысленно подметил он. – Значит, отец не соврал и вещь действительно старинная – валить тот лес давно запрещено».

Грег подтянул шкатулку ближе, а затем, немного помедлив, открыл ее, подвинув защелку. Внутри, на белом шелке, лежал кинжал размером с его ладонь. Небольшой серебряный наконечник в форме колоса ржи украшал рукоять, выполненную из той же древесины, что и сама шкатулка. Лезвие было тонким и прямым, вдоль которого едва заметно выделялась гравировка «Грейн».

«Помнить, где мой дом, прервать выдуманное проклятье, – задумался юноша. – Что плохого в том, чтобы быть наследником графа?»

«Ничего, – внезапно всплыли в памяти слова, когда-то сказанные братом. – Просто я хочу другую роль, эта мне не подходит…»

Джордж следовал своему желанию, не думая о тех, кого оставляет позади, – и просто умер! Охваченный горькой, старой обидой, Грег с силой захлопнул шкатулку. Из окна донесся гулкий бой часов, ознаменовавший первую четверть часа. Юноша вернулся на кровать и предпринял вторую попытку отдохнуть. Как и в первый раз, он закрыл глаза, но перед внутренним взором тут же возник образ брата. Грег почувствовал, как в груди разгорается злость. Он вспомнил его удаляющеюся спину на лошади и неисполненные обещания. Дыхания юноши сбилось, кровь бурлила от негодования, несправедливости, обиды… и жалости к самому себе. Ему вспомнились бесчисленные дни в одиночестве, заполненные неутихающей, ноющей скорбью. Маленький мальчик, окруженный брошенными, как и он сам, книгами. Бесконечные, одинаковые странницы, в которых скрывались крупицы памяти о Джордже. Грег нашел каждую из них – каждую небрежно оставленную запись на полях, каждый выведенный от задумчивости рисунки.

Он закрыл глаза рукой – по щекам покатились молчаливые слезы. Не было ни всхлипов, ни рыданий, лицо оставалось расслабленным. Ни единого звука, ни один мускул не дрогнул. Лишь тихая, беззвучная скорбь, пробудившаяся после десяти лет спячки. Грег вспомнил родителей. Теперь он понимал: они тоже оплакивали Джорджа, каждый по-своему. Если бы только они могли держаться вместе, могли бы разделись эту скорбь... От внезапности этой мысли воздух стал душить его. Часы пробили во второй раз.

Грег шумно втянул воздух через рот, и тихий всхлип вырвался из его горла. Он замер, не ожидая такого предательства от своего тела, но через пару секунду всхлип повторился. А затем еще и еще. Голова разболелась, но мрачные воспоминая, одно за другим, топили его в нахлынувших чувствах десятки раз. Грег, не открывая глаз, оплакал прошлое – себя, свою семью. Он хоронил Джорджа в своей голове, стирая травмирующие вспоминая о нем и оставляя лишь хорошие.

Плач резко прекратился. Грег убрал руку с глаз, и та безжизненно упала на кровать. С минуту юноша лежал неподвижно, глубоко дыша. Он прислушивался к своему телу – голова все еще болела, глаза щипало, но… Теплое солнце грело пятки, ветер приятно холодил мокрые щеки, он вдыхал сладкий запах лета, а далекий переклик птиц играл музыкой для его ушей. Юноша открыл усталые глаза – и тут же зажмурился от ослепляющего блеска. Когда зрение привыкло к свету, он увидел, что его ослепило — шкатулка. Она всё ещё была открыта, и кинжал, лежащий внутри, отражал солнечные лучи, словно подмигивая ему.

«Пружинный механизм, – усмехнулся он. – Упрямая коробка».

Грег поднялся, намереваясь закрыть её, но вместо этого неосознанно потянулся к кинжалу. Лезвие переливалось на солнце, и рукоять величественно горела красным. Грег стал пускать по комнате солнечных зайчиков, завороженно наблюдая за скачущими бликам. В памяти всплыли счастливые моменты из прошлого. Прежние мать и отец. Он снова, хоть на секунду, почувствовал себя любимым ребенком – и заскучал по дому. Еле уловимое тепло начало разливаться по его душе, и он поддался тому ощущению с закрытыми глазами.

«Может, идея с толковым управляющим имеет право на жизнь?» – с надеждой отозвалось в сознании Грега.

Часы пробили в третий раз. У него осталось пятнадцать минут, чтобы подготовиться к встрече с директором академии.

Грег захлопнул дверь своей комнаты и повернул ключ в замке. Вокруг было тихо – занятия ещё не закончились, и кампус был почти пуст. Он вышел на улицу и направился к главному зданию академии, что находилось через дорогу.

Шум центральной улицы неприятно бил по ушам: цокот копыт, стук колес по брусчатке, звон колокольчиков экипажей, взрывной хохот проходящих мимо дам, зазывающие крики торговцев. Прижимая к груди плоский кожаный портфель, Грег пробирался через людской поток, стараясь не упускать из виду резные, широкие двери академии. Но суета улицы, беспорядочное движение, чужие плечи и локти вынуждали его смотреть под ноги, чтобы не оказаться сбитым толпой или попасть под копыта лошадей. Наконец он вырвался из цепкой хватки людской суматохи и, распрямив плечи, вошел в академию – как раз в момент, когда часы пробили в четвертый раз.

«Уже два. Опоздал, – с раздражением подумал Грег, быстрым шагом направляясь к кабинету директора. – Зачем я только расклеился? Позволил себе эту жалкую драму…».

Он влетел по главной лестнице и свернул направо. Коридоры почти опустели – лишь изредка встречались такие, как и он, опаздывающие ученики. Юноша прошел мимо лабораторных комнат, затем свернул еще раз и почти налетел на директора.

– Мистер Грейн, – почти пропел тот, преграждая ему путь. — Ни ко мне ли вы спешите?

Не дожидаясь ответа, директор кивнул:

– Разумеется, ко мне.

Он покачал головой, а затем развернул своё тучное тело, жестом приглашая Грега следовать за ним.

– Очень неразумно опаздывать, даже на пару минут. Раньше за вами я такого не замечал.

– Прошу меня извинить. Впредь, я буду приходить вовремя, – чопорно ответил юноша.

– Верю-верю, – охотно отозвался директор. Он остановился у одной из дверей учебного кабинета, постучал и толкнул её. — Что ж, прошу вас.

В просторном кабинете с высокими потолками и огромными окнами, из которых потоки света освещали каждый угол, находилось трое: два ученика, расположившихся на первом ряду скамей с небольшими столиками, и низкий, упитанный мужчина с почти полностью седыми волосами, стоящий на возвышении. Стоило двери распахнуться, как его острый, сердитый взгляд метнулся на Грега, затем скользнул за его спину.

– Опоздавший?

– Да, но один из лучших выпускников в этом году, – извиняющимся тоном ответил директор. – Дайте мистеру Грейну шанс.

Мужчина недовольно вздохнул и, переведя взгляд на других учеников, пробурчал:

– Пусть садится.

Грег уверенно занял место чуть поодаль от присутствующих, но также в первом ряду. Директор удалился, а юноша перевел взгляд на знакомую фигуру у доски. Он узнал его сразу – королевский доктор.

«Интересно, помнит ли он меня?» – мелькнула мысли. Затем: – «Он заметно постарел».

Тем временем мужчина у доски медленно, лениво произнес:

– Для опоздавших представлюсь еще раз, – он не удостоил Грега и взглядом. – Мое имя Карл Утипан, я занимаю должность королевского доктора.

Он сложил руки за спиной, чуть сгорбившись, откашлялся и продолжил своим хриплым голосом:

– Как бы не хотелось это признавать, но годы берут свое, и я вынужден задуматься о преемнике. Директор уверял меня, что вы – лучшие ученики, достойные моего времени, – он лениво обвел взглядом собравшихся, не задерживаясь ни на ком. – Я же, в свою очередь, уверил его, что вашу полезность еще нужно доказать.

Он помолчал, затем добавил:

– Каждый из вас примерит на себя роль моего помощника в течение следующего месяца. По недели каждый.

Карл Утипан заметил поднятую руку одного из учеников, тяжело вздохнул и раздраженно пробурчал:

– Вопрос уже появился? А я даже не закончил говорить… Ну, задавай.

Ученик не растерялся и громко спросил:

– Мы должны покинуть академию на месяц? Как же занятия?

Доктор скривил губы в презрительной усмешке:

– Дослушал бы до конца – не возникло бы глупых вопросов, – Карл Утипан снял очки, потер уставшие глаза и снова надел их. – Какой же ты будущий врач, если делаешь поспешные выводы, не узнав всю информацию? – он покачал головой и вперился в затихшего ученика насмешливым взглядом – А? Что молчишь? То-то же... Не люблю суетливых и опаздывающих.

Он задержал взгляд на Греге всего на пару секунд, затем продолжил:

– В академии у меня есть дела, с которыми вы мне и поможете. По итогу, я выберу одного из вас, и если он согласится, то в начале марта, после выпуска, мы отправимся во дворец, где он будут перенимать мой опыт, – он сделал паузу и сказал: – Теперь можете задавать вопросы.

– Кто будет первым? И когда именно начнется проверка нашей полезности? – спокойно спросил Грег, глядя куда-то за спину доктора.

– Пожалуй, вы, мистер Грейн, и будете первым. Что касается конкретных дат…

Доктор оглядел собравшихся и сказал:

– До конца дня пусть каждый предоставит свое расписание, чтобы составить график. А вас, Грейн, я жду в своем кабинете завтра в десять утра. Еще вопросы? Нет? Тогда все свободны.

Грег кивнул больше самому себе, вставая со скамьи.

«Значит, завтра я пропускаю лекцию по анатомии», – констатировать он.

«И, помня прошлую встречу с доктором, похоже составление графика он поручит мне. Уверен, он не собирается тратить свой вечер на это».

Как Грег и предполагал, утром в среду ему поручили первое задание для определения его полезности – составить график для каждого потенциального преемника, учитывая их расписание и свободное часы доктора. Встречи должны были проходить ежедневно, по одному часу. С графиками учеников он справился быстро, но собственное расписание оказалось проблемой — из-за множества дополнительных лекций приходилось переносить занятия или вовсе отказываться от них. Когда с графиком было покончено, доктор поручил приготовить несколько лечебных настоек, затем сопроводить его на встречу с учеными, где Грег вел записи по обсуждаемым темам. После этого последовала череда мелких поручений, с которыми юноша справился точно и молча.

И вот, последний, пятый день, наконец подходил к концу. Грег был измотан: выполнение поручений доктора в сочетании с поддержанием высокой успеваемости отнимало все силы. Потому он вздохнул с облегчением, когда последним заданием оказалось составление двухнедельного постного меню для леди Витр и ее супруга, – у него уже были заготовки, которые можно было удачно использовать.

В кабинете доктора было тихо – только скрежет перьев о бумагу прерывал тишину. Грег сидел за отдельном столом и старательно работал над меню, когда доктор отложил перо и молча, задумчиво уставился на Грега. Юноша заметил это боковым зрением, но не поднял глаз.

Спустя несколько минут вкрадчиво и с ноткой любопытства раздался вопрос:

– Чтобы ты сделал при обмороке?

Грег нахмурился, не отрывая глаз от записей, и через секунду дал четкий и уверенный ответ:

– Привести человека в чувство можно с помощью сильного запаха, например, нашатырного спирта. Если его нет под рукой, можно облить пострадавшего холодной водой, протереть лицо влажным платком или попытаться восстановить кровообращение, растирая виски, запястья и грудь. После пробуждения важно напоить больного подслащённой водой.

Доктор, не давая ему времени на размышления, тут же задал следующий вопрос:

– Как ты лечил бы лихорадку?

Грег отложил перо и внимательно посмотрел на собеседника:

– Необходимо снять жар. Для этого подойдёт отвар из коры хинного дерева. Чтобы охладить тело, можно использовать ледяные компрессы на лоб, протирания спиртом или холодной водой, а также обеспечить обильное питьё. Для усиления потоотделения можно дать горячее молоко с мёдом или отвары из шалфея и ромашки.

Доктор медленно кивнул.

– А что ты будешь делать при потере зрения?

Грег задумался.

– Хм, можно попробовать капли на основе настоев ромашки, очанки и шиповника, — он слегка покачал головой. — Но лучше всего не допускать ухудшения зрения. Для этого в рационе должны присутствовать морковь, печень, рыбий жир. А от жирной пищи стоит отказаться.

Доктор прищурился и чуть откинулся назад, продолжая изучающе смотреть на Грега. Юноша молча ждал, пытаясь разгадать его мысли. Прошла минута, прежде чем мужчина заговорил снова:

– А что будешь делать, если все это произойдет одновременно?

Голос доктора звучал холодно, почти угрожающе. Грег невольно плотнее сжал перо. Отблески свечей метались по лицу мужчины, играя тенями, и на мгновение оно превратилось в жуткую маску.

– При сильном жаре может наблюдаться размытое зрение…

— Нет-нет, — резко перебил доктор, впиваясь в него взглядом. — Полная потеря. Чернота. Вот человек сидел, видел, читал… а через минуту чувствует слабость, которая сбивает с ног.

Он резко замолчал, опустил взгляд на стол, словно погружаясь в мысли. Затем, тихо, но отчётливо, продолжил:

– Нож для писем выпадает из его рук. Человек падает и ударяется об дубовую ножку тахты. На его крик сбегаются слуги…

Грег почувствовал бегающие, колкие мурашки по телу. Он понял – это была не просто гипотетическая ситуация. Это воспоминание.

– Человек ощущает жар, который безжалостно сжигает его изнутри. Его тело почти горит. Нет, отвары не помогают… – доктор покачала головой. – Холодная вода становиться теплой, стоит ей коснуться тела.

Доктор посмотрел на Грега. В его взгляде мелькнуло нечто тяжёлое, болезненное. Затем он тихо произнёс:

– Зрение, действительно, сначала мутнеет. А через полчаса – непроглядная тьма.

Грег напрягся. От мужчины исходило ощущение подавленности и бессилия. Пустой взгляд, поникшие плечи, кривая, вымученная усмешка на губах.

– Потом он опустил веки, и через несколько дней его пульс пропал.

Доктор развел руками:

– А я стоял как дурак, не в силах объяснить причину его смерти.

Грег осторожно предположил:

– Это мог быть яд?

– Увы, нет, – доктор покачал головой. — Я изучил тело. Бесчисленное количество раз.

Он загибал пальцы, перечисляя:

— Синяки от падения — на колене и бедре. Тупая рана на голове от того же. Пара царапин на руке. Порез от ножа для писем на пальце. При вскрытии цвет печени и желудка были в норме. Никаких разрывов, повреждений, опухолей, язв.

Грег задумался, затем неуверенно спросил:

– Это правда, что король накануне перенес сильную лихорадку? Корона объявила, что именно ее последствия не позволили организму справиться с очередной простудой.

Он тут же засомневался в уместности своего вопроса, но было уже поздно.

– Что, сомневаешься в словах короны?

В его глазах на мгновение вспыхнул опасный блеск. Казалось, что перед Грегом снова стоит тот самоуверенный, развязный врач, каким он был прежде. Но спустя секунду доктор потух, и голос его снова стал спокойным, но глухим:

– Правда. Возможно, из-за ослабшего организма он и не смог перебороть ту гадость.

Грег кивнул, мысленно перебирая все, что услышал от доктора. Он пристально и с недоверием вглядывался в его, пытаясь понять его замысел, но так и не нашел точного ответа. В итоге решил спросить напрямую:

– Разве эта информация не секретна?

Доктор усмехнулся, кладя руку на стол:

– Конечно, секретна, мальчишка.

– Зачем же вы рассказали мне – простому ученику?

К доктору в одно мгновение вернулась его привычная нахальная манера. С напускным презрением он ответил:

– Я уже говорил – я ищу преемника.

Он приподнял бровь и сжал губы, выражая несогласие:

– Как считает королева, я стар и мне нужна замена, раз я не смог спасти ее супруга.

Грег не отводил глаз, вопросительно впиваясь в доктора взглядом, вынуждая продолжить.

Тот раздражённо вздохнул:

– Я выбрал тебя. Я уже знаю тебя, и ты кажешься толковым, да и мне не придётся тратить силы на других.

Он пристально посмотрел на Грега и медленно добавил:

— Поэтому, если ты согласен…

Грег замер.

Стоит ли отказаться от титула отца, чтобы стать преемником королевского доктора? Прожить жизнь в стенах поместья, посвящая лишь крохи сил ускользающей мечте, но оправдать ожидания отца. Или броситься в манящую неизвестность, наполненную тяжелыми опытом, но новыми ценными знаниями?

Какой же пусть верный?

«Долг или мечта? – лихорадочно подумал Грег. – Джордж выбрал мечту. И вот к чему это привело…».

Грег мысленно подбросил монетку. Она вращалась в его запутанных чувствах и желаниях, колебалась между судьбами, отсчитывая секунды и повторяя:

Родители или медицина.

Долг или мечта.

Граф или доктор.

«Но я не Джордж. Я не должен повторять его путь, – пронесло в мыслях, и монета упала.

– Согласен.

***

Грег ни разу не пожалел, что стал преемником королевского доктора. К концу марта он уже многому научился у наставника, но впереди его ждало еще больше, от чего Грег был полон энтузиазма и решимости. В один из дней доктор показал ему огромное хранилище, полностью забитое лечебными ингредиентами и медицинскими препаратами. Здесь Грег мог брать все необходимое для приготовления лекарств как по приказу наставника, так и в рамках собственного обучения. Глаза юноши вспыхнули огнем любопытства, а по пальцам пробежало покалывающее предвкушение.

Вопреки своему суровому и отталкивающему виду, Карл Утипан был талантливым наставником. Он точно знал, на чем Грегу следовало сосредоточиться, какие навыки отточить до идеала, а чем можно было и пренебречь. Он давал полные и исчерпывающие ответы, задерживался допоздна, чтобы передать Грегу свои уникальные наработкам по приготовлению лекарств, старательно разъяснял особенности организма каждого члена королевской семьи и взрывался от негодования, стоило Грегу хоть раз попросить повторить объяснение.

Но наставничество не ограничивалось врачебным делом. Карл обучал Грега тому, как держаться на официальных приемах, вести документы и хронологии, заполнять истории болезней и справляться с прочими обязанностями королевского врача.

Засиживаясь допоздна, он часто ворчал:

— Королевская семья – это твоя главная обязанность. Каждый синяк, каждая ссадина, каждый седой или новый волос, каждый чих, каждый вздох. И каждый кусок пищи, что они кладут в свои ненасытные, королевские рты.

А затем, бросая пронзительный и тяжелый взгляд на Грега, он серьезно добавлял:

— Запомни, увы, но ты — их нянька.

Несмотря на это, Карл безупречно справлялся со своей работой. Но Грег видел, как насыщенные, шумные дни забирают у него много сил. Карл никогда не признавал усталость, но она просачивалась в его движениях, таилась в тяжёлых вздохах и глубоких морщинах, особенно заметных к концу дня.

Жизнь шла размеренно и захватывающе, напоминая Грегу сладостные дни, проведённые в поместье герцога Фиделиса. Пока однажды он не сделал открытие, которое повисло над ним, словно кровавый топор. Топор, готовый обрушиться на его склонённую, ещё не ведающую голову.

Это началось в день, когда доктор привел Грега в маленькую комнату, освещаемую лишь светом одинокого окна. Стоило двери распахнуться, как копившаяся годами пыль поднялась в воздух, защекотав юношу в носу. Он прикрыл нос рукой, пытаясь справиться с раздражением в горле и спертым воздухом. Грег бросил взгляд на доктора, но тот, казалось, не заметил хоровод пылинок, вьющийся вокруг него.

– Мда, – цокнул языком Карл. – Я не ожидал, что кабинет моего предшественника настолько заброшен.

Переступая через горы коробок и стопки книг, теснясь между заваленным шкафом и столом, доктор кое-как пробрался к окну. После пары неудачных попыток он распахнул створки, впуская поток свежего, весеннего воздуха. Скривившись от брезгливости и отряхивая ладони друг о друга, он повернулся к Грегу и кисло усмехнулся:

– Ну что, нравится тебе твой кабинет?

Грег оглядел комнату. Она была крошечной, а завалы старых вещей забирали большую часть свободного пространства, но, несмотря на это, он был доволен. Теперь ему не придется скитаться по дворцу в поисках уединенного, тихого места для работы.

– Пойдет, – кивнул Грег. – Но раз это кабинет прошлого королевского доктора, почему он такой маленький?

Пробираясь обратно к дверям, Карл пожимал плечами и беспечно бросил:

– Старик терпеть не мог большие помещения. Говорил, что в них он теряется.

Наконец, оказавшись рядом с Грегом, он хмуро посмотрел на следы, оставленные на пыльном полу, и недовольно произнес:

– Придется тебе сперва тут убраться.

Грег удивленно вскинул брови, возражая:

– Почему мне? Почему не позвать прислугу?

Карл вздохнул, раздраженный тем, что юноша потребовал объяснений:

– Потому что здесь…, – он нетерпеливо качнул головой в сторону комнаты, – могут быть ценные бумаги. И да... слуги, как правило, не умеют читать. Но они могут передать бумаги тому, кто умеет… и даже в них заинтересован.

Карл пронзительно вглядывался в лицо Грега:

– Не вчитывайся. Просто отсортируй: ценное в одну стопку, мусор – в другую.

– Я понял, – спокойно отвел Грег.

Доктор уже собирался уходить, но на пороге задержался. Он обернулся и предупредил, хмуря брови и качая головой:

– Не подводи меня.

Каждый день Грег старался уделять хотя бы час наведению порядка в кабинете. Иногда это происходило утром или после обеда, но чаще всего поздними вечерами. Измотавшись за день, юноша даже не пытался вчитываться в бесконечный поток бумаг, мелькающий перед его глазами. Он разбирал содержимое коробок машинально: отчетность по годам в одну стопку, исследования – в другую, черновики, давние письма – в мусор. Засиживаясь до глубокой ночи, Грег не осознавал в полной мере, что именно держал в руках, пока однажды, закончив разбор очередной коробки, он не приступил к новой.

Широко зевнув, юноша достал несколько сложенных, дряхлых листов. Лениво развернул один из них, пробежал по первым строкам сонными глазами… И замер. Он уставился на текст, не моргая, а затем резко зажмурился, сжимая лист дрожащими пальцами, будто тот мог исчезнуть. Уставший, горячий мозг внезапно проснулся — словно его топили в ледяной воде. Осознание колючей, дрожащей рукой ползло по спине, медленно подбираясь к затылку. Оно вцепилось в волосы и резко дернуло вниз, вырывая остатки сонливости. Грег распахнул глаза.

Забывая дышать, юноша лихорадочно пробежался по каждой фразе, но не смог разобрать половину написанного – слова плясали и путались. Из-за усталости и волнения, ему пришлось перечитать текст несколько раз, но главное было очевидно:

«Это послание отряда из-за леса», – мысль сформировалась отчетливо, живо.

Непослушными руками Грег развернул остальные бумаги.

«Послание от мая 376 года… от июня 421 года… августа 421 года», – он судорожно листал бумаги, пока виски беспощадно не начали пульсировать от напряжения.

Грег просматривал один документ за другим, но информация о мире за лесом – о реках и растениях, животных и птицах, местах привала, ходе строительства деревень, смертях от болезней и несчастных случаев – сплеталась в единый, неповоротливый клубок. Юноша понимал: измотанный до предела, он попросту тратит время и не сможет сейчас разобраться во всем, как бы ему не хотелось изучить каждую выведенную из-за леса букву. Приняв разумное решение, Грег разложил письма по хронологии — от 330 до 485 года, чтобы утром было легче с ними работать. Затем он запрятал коробку в дальний угол, бросил последний взгляд на заметно поубавившийся беспорядок и отправился отдыхать.

Проснувшись ранним утром, Грег не ощутил усталости, хотя поспал всего несколько часов. Гонимый ужасающим волнением, он первым делом помчался к манящей коробке, спрятанной в тени шкафа. Его мысли всецело поглотили лес, отряды и – самое главное – послания, которые могли пролить свет на «Великое Расселение».

По пути он чуть не сбил служанку, на ходу бросив:

– Завтрак в мой кабинет!

Залетев в комнату, Грег ринулся к коробке, и, найдя ее на прижнем месте, невольно вздохнул с облегчением. Он незамедлительно принялся за работу, и следующие пару часов пролетели в мгновение.

Отодвинув коробку в сторону, Грег устало потер виски. Недосып давал о себе знать – голова гудела от роившихся мыслей. Юноша развернул стул к окну и уставился на колыхающиеся верхушки деревьев. Он невидящим взглядом следил за подрагивающими, молодыми листочками, мысленно раскладывал информацию полочкам:

«Каждые пять лет отряд отправляется за лес, и в ответ королевство получает всего три-четыре вести с разницей в месяц».

«Преодолев лес – обычно без смертей – отряд делает привал, а затем продолжает путь вглубь местности».

«Ни разу не было упоминаний о встречах с другими людьми».

«Найдя подходящее место, отряд облагораживает землю, создает быт».

«В посланиях ведется учет рождений и смертей, которые случались редко».

«И самое главное…, – Грег прикрыл глаза. – Послания резко прекращаются, не имея никаких предпосылок. Как будто отряд просто исчез».

Грег вздрогнул. Детская надежда вспыхнула, задрожала. Она стучалась, билась в ребра, пытаясь вырваться наружу. Что-то внутри Грега мучительно сжалось, и юноша позволил надежде одержать вверх.

«Джордж не умер, – мысленно зачеркал Грег. Затем, точно вырезая на коже, вывел острым лезвием кинжала. – Джордж исчез».

Полный решимости, юноша повернулся к столу и уставился на отложенное в сторону послание от июля 335 года. Грег провел по нему пальцами и сунул в нагрудный карман, не колеблясь.

«Старая загадка, но в новом месте», – твердо решил он.

Том 1 Глава 8 - Почерк Времени

Впервые за напряженную неделю у Грега выдалась пара свободных дней. Но вместо того, чтобы дать себе отдых, он потратил время, роясь в архивных сводках и старых документах о «Великом Расселении», взятых в библиотеке. Листы пожелтевшей бумаги были зачитаны до дыр, но юноша так и не нашел того, что искал. Все это оказалось лишь общей, официальной информацией – сухой, однообразной, повторяющейся.

Грег поднялся из-за стола, потянулся, разминая одеревеневшие мышцы после долгого сидения, а затем подошел к высокому шкафу. Присев на корточки, он открыл нижний ящик, доверху забитый старыми, ветхими документами. Этот хлам Грег оставил не просто так – среди него он спрятал украденное послание, датируемое июлем 335 года.

Не успел юноша сесть обратно, как вздрогнул: дверь резко распахнулась без стука. Глаза его взметнулись в испуге, сердце подпрыгнуло в груди, услышав знакомый голос.

– Грег! – прогремело с порога.

Из-за двери виднелась голова наставника.

– Собирайся. Будешь учиться правильно собирать травы.

– Да, я понял! – растерянно и так же громко произнес Грег, подходя к столу. Он пытался незаметно подтолкнуть послание под кипу бумаг непослушными пальцами.

– Что ты так орешь? – возмутился Карл. – Я не глухой.

Дверь распахнулась шире, и взгляд наставника быстро переменился – непринужденность исчезла, брови едва заметно нахмурились.

– Ты чего такой напряженный? – спросил он уже серьезно. – Что-то случилось?

Грег сделал удивлённое лицо и замотал головой, а сам, не глядя, медленно продолжал подталкивать пальцем послание, которое было уже спрятано наполовину. Юноша отчаянно надеялся, что дрожь в руке была незаметной.

Карл сжал губы, затем закрыл дверь и начал подходить ближе, хмыкнув:

– Да у тебя на лице написано, что что-то не так.

Он остановился у края стола и пристально вглядывался в лицо ученика.

– Ну-ка говори, в чем дело, – потребовал он.

Как бы Грегу ни хотелось, но он не отводил взгляда – лишь бы наставник не заметил торчащий край послания. Наконец, юноша взял себя в руки, тихо вдохнул и выдал первое оправдание, что пришло на ум:

– Вы вошли без стука.

Карл усмехнулся.

– Что-то еще? – спросил он, кривя губы в еле заметной улыбке.

– Вы постоянно врываетесь без стука, – Грег помедлил и добавил: – Это раздражает. Поэтому я напряжен.

Наставник кивнул, развернулся и направился к дверям.

– Жду тебя у главных ворот через десять минут, – бросил он беззлобно.

Покидая кабинет, он проворчал:

– Опоздаешь – злиться уже буду я.

Дверь захлопнулась. Грег бесшумно выдохнул, прикрыл глаза. Только теперь он понял, насколько был напряжён. Лицо, плечи, руки – все ныло от показной невозмутимости. Дождавшись пока уходящие шаги стихнут окончательно, Грег опустился на стул и потер лицо обеими руками.

«Ни дня покоя, но… – подумал он. – это то, что я выбрал».

Грег вскочил на ноги, схватил послание и засунул его глубоко в шкаф, спрятав среди старых бумаг. Затем он взял сумку для трав, оставленную на подоконнике после прошлого похода в город за ингредиентами, накинул дорожный плащ и покинул кабинет с четким решением:

«И я не намерен жаловаться».

Как и было оговорено, Грег встретил наставника у главных ворот дворца. Карл, увидев юношу, едва заметно кивнул, поправил лямку сумки на плече и махнул рукой, жестом веля следовать за ним. Молча они покинули пределы дворца, пересекли центральную площадь и направились к окраине города, где вдалеке высилась гора Окитна. Через полчаса, миновав редкую рощу, они вышли к подножью горы, где разливался прозрачный, буйный ручей, отражая солнечные лучи.

Карл прикрыл глаза рукой от света, осмотрел местность. Затем двинулся к ручью, остановился в нескольких шагах от берега и указал на высокое растение, которое имело крупные нижние листья и мелкие верхние.

– Как называется?

– Девясил высокий, – без заминки ответил Грег.

– Готовил ли ты из него настой?

– Да.

– Сам собирал?

– Нет.

– Тогда откуда брал сушеные корни?

– Из хранилища.

– То-то же, – хмыкнул наставник. – Отними у тебя хранилище или лиши средств для его пополнения – и все.

Карл ткнул юношу толстым пальцем в грудь, взглядом пронзая насквозь и четко выговаривая:

– Ты бесполезен.

Грег молча наблюдал за наставником, пока тот присел на корточки у растения и достал нож из-за ножен у пояса.

– Ты должен уметь добывать ингредиенты, а не только надеяться, что они всегда будут под рукой.

Карл подозвал Грега, показывая, как правильно подкапывать растение.

– Выбирай только взрослый девясил – у него самые мощные корни.

Наконец он вытянул из земли крупные корни, отряхнул от земли и показал Грегу.

– И обязательно нецветущий – тогда у него максимальная концентрация полезных веществ, – он встал, отряхнул одежду от земли и проворчал: – Но это ты и так, должен знать... Попробуй теперь ты.

Грег кивнул и в точности повторил за наставником каждое движение.

Когда с девясилом было покончено, они приступили к сбору весеннего горицвета. Минут через пятнадцать Карл поднял тучное тело, размял гудевшие ноги, затем убрал нож в ножны и сказал:

– Как закончишь с горицветом, собери еще чистотел и мать-и-мачеху. А мне пора.

– Но я знаю, как их собирать, да и в хранилище их полно, – удивлённо вскинул брови Грег.

Наставник сморщил лоб и пронзил юношу раздраженным взглядом.

– Тогда собери еще и медуницу, – прошипел он.

Но, спустя мгновенье, Карл смягчился. Немного посомневавшись, он все же добавил:

– Тебе полезно быть на свежем воздухе.

Не дождавшись иного ответа, кроме как привычного кивка, Карл повесил сумку на плечо. Затем в последний раз взглянул на ученика и размеренно, с долей серьезности произнес:

– Когда я увижу тебя в следующий раз, твое лицо не должно быть таким серым.

Грег кивнул и в легком замешательстве взглянул на свои руки, замечая бледность кожи. Несколько мгновений он наблюдал за удаляющейся фигурой наставника, затем принялся за работу. Спустя час необходимые травы были собраны, и юноша отправился обратно во дворец уже знакомым путем.

Первым делом Грег решил разложить травы в хранилище, а уже потом сообщить наставнику о выполненном поручении. Он очистил корни девясила от земли и нарезал их на куски. Остальные растения просто встряхнул и удалил поврежденные части, затем подготовил места для сушки. Однако, как он и говорил, хранилище было забито, и новый урожай никак не удавалось разложить тонкими слоями, чтобы было важно для тщательной сушки.

Грег задумался, куда положить неразложенный чистотел.

«В кабинете, на верхней полке почти не бывает солнечного света… Да, туда и положу».

Он завернул чистотел в ткань, повесил сумку на плечо и поспешил в кабинет. Ключ лежал в кармане, однако Грегу пришлось повозиться, чтобы достать его – лямка от сумки так и норовила сползти с плеча. Наконец, он вставил ключ в замочную скважину, повернул… и тело его тут же покрылось ледяной коркой. Щелчка не последовало.

«Открыто… Послание… Я пропал!» – лихорадочные мысли захлестнули его сознание.

Юноша остолбенел, не решаясь отворить дверь. Его пальцы слабели, а вес ключа казался непомерно тяжелым, словно наковальня, намертво пригвоздившая его к месту. В груди нарастала паника и страх сдавливал горло. Он порывался бросить все и сбежать. Но куда? Кто его, королевского изменника, теперь примет? Ведь он совершил кражу секретного документа! Ведь его предупреждали!

– Войди, – из-за дверей прогремел голос наставника. В нем слышался ледяной приказ.

Сумка окончательно соскользнула с плеча и с глухим звуком плюхнулась к ногам. Грег не двинулся. Он не мог заставить себя пошевелиться. Ноги словно застряли в зыбучих песках, а сам он медленно проваливался в раскаленную темноту.

– Хватить трусить, и открой проклятую дверь!

Голос наставника, язвительный и полный презрения, хлестнул по нервам. Как в тумане, почти бессознательно, Грег опустил ручку, слабо толкнул – и дверь со скрипом повиновалась.

Он сделал шаг.

За ним другой.

С трудом переступив порог, он сразу понял – внутри был обыск. Ящики шкафов были распахнуты, бумаги разбросаны на полу. В углу, криво вспоротое, стояло мягкое кресло — из порезов неровными клочьями торчала набивка. Перед глазами Грега тут же возникла жуткая картина: он сам, лежащий на полу, изодранный и истекающий кровью. В животе неприятно скрутило, к горлу подступила желчь.

Возле стола стоял Карл. В его руке был тот самый пожелтевший лист бумаги.

– «Твое лицо не должно быть таким серым при нашей следующей встрече». Разве не так я говорил?

Голос наставника был спокоен, но в нем звучала нескрываемая горечь.

– Я надеялся, что это лишь моя паранойя. Но нет.

Карл посмотрел на него с тяжелым разочарованием.

– Что я вижу… Бледен, как тень. Потому что понимаешь – ты совершил ошибку.

Грег сжался. Его плечи опустились. Он боялся услышать следующий вопрос, но тот был неизбежен:

– Зачем ты взял это?

Слова прозвучали тихо, но, как хлыст, беспощадно лязгнули по ушам. Грег вздрогнул, однако взгляд поднял.

Карл Утипан был красным от ярости. Его лицо пылало, но Грегу врезались в память глаза – две маленькие точки за стеклами очков. В них отражалась горечь чувств: разочарования, презрения и… предательства.

Юношу пробрала дрожь. Он вдруг отчетливо осознал: ему жизненно необходимо оправдаться. Немедленно.

Но слова застряли в горле, перемешавшись с желчью, а мысли, будто испуганные птицы, разлетелись в стороны. Грег приоткрыл рот... и тут же захлопнул. Паника прошлого начала медленно, но неумолимо наступать.

«Только не молчи! – закричал внутренний голос. – Только не снова! Говори!»

– У вас… есть ключ?

Карл горько усмехнулся. Лицо искривилось в отвращении.

– Есть, – он сжал челюсть. – Но я не думал, что он мне понадобится. И тем более так скоро.

Он потряс злосчастной бумагой.

– Так и быть, – голос стал официально-чопорным, отточенным, как лезвие кинжала. – Спрошу еще раз, прежде чем признать тебя изменником и передать короне.

Глаза угрожающе сузились, кулак сжался.

– Зачем ты украл королевский, секретный документ?

В висках стучало, заглушая все другие звуки, но не мог сказать точно, дышал ли все еще.

– А именно – послание отряда в рамках «Великого Расселения»?

Грег сглотнул.

– Я не крал.

Голос его прозвучал слабее, чем хотелось бы. Горло саднило.

– Точнее… я, конечно, взял его, но собирался вернуть!

Воздуха не хватало. Он хотел сказать больше, намного больше, но язык ощущался закованным в цемент. Юноша неосознанно сжимал тканевый тюк с чистотелом и неуверенно топтался на месте, не решаясь сделать шаг вперед.

Бессильно опустил голову, находя невидимую точку на полу.

«Соберись. Ты должен объяснить… пожалуйста».

– Я не вчитывался в документы, – голос его дрогнул. – Как вы и говорили. Но, совершенно случайно… Я не хотел, поверьте.

Грег запнулся и поднял голову.

– Просто… взгляд зацепился за одно знакомое слово. И дальше я не мог сопротивляться.

Грег нервно потер глаза свободной рукой, затем взглянул на наставника, встретившись с его тяжелым, грозным взглядом.

– Это слово преследовало меня с детства, – голос Грега сорвался, но он продолжал на одном дыхании: – Долгие месяцы я был одержим тем, чтобы добраться до его значения. Но все было тщетно. Вы, скорее всего, не помните, но я даже спрашивал вас об этом. Несколько лет назад, в нашу первую встречу.

Грег был слишком взволнован и напуган, чтобы уловить изменение на лице наставника.

Карл Утипан помнил. Он точно знал, о чем шла речь. И ему это не нравилось. Линия его губ стала тонкой, брови нависли над острым, настороженным взглядом.

– Антибиотики.

Слово прозвучало четко, словно удар кинжала о камень.

– Ни один человек в королевстве понятия не имеет, что это, однако…

Юноша собрал пылинки воли и стойкости. Он заставил себя смотреть наставнику в лицо, отгоняя страх. Сейчас решалась его судьба. И он не мог позволить себе трусость.

– Рядовой врач, отправленный с отрядом в 335 году, знал, что это. Более того – применял.

Лишь на мгновение лицо Карла застыло. Еще через секунду его глаза расширились, и он резко вскинул послание к глазам.

– Триста… тридцать пять? – голос его был одновременно растерянным и угрожающим.

Грег кивнул. Но быстро понял, что наставник даже не смотрит на него.

– Да.

Пауза.

– Мне пришлось…, – он запнулся, боясь нагнать на себя еще большую беду, но в конец концов решился рискнуть: – Мне пришлось просмотреть остальные послания, чтобы убедиться, что это единственное упоминание. И это единственное.

Карл не слушал. Он вчитывался в строки, один раз, другой. А затем резко вскочил из-за стола. Его гнев испарился. Он сменился мечущимся взглядом и озадаченностью.

Карл направился к дверям, но наткнулся на такого же растерянного Грега. Казалось, всего за пару минут он успел забыть о провинившемся ученике.

– Забудь об этом. Веди себя, как обычно, – он отчеканил каждое слово, наполнив его угрозой.

Карл засунул письмо во внутренний карман и многозначительно кивнул на него.

– Иначе, я обещаю – ты понесешь последствия.

Дверь захлопнулась.

Тюк с чистотелом упал из рук Грега, а сам юноша остался стоять.

Он чувствовал странную пустоту... и вместе с ней - облегчение, словно стрела пронеслась мимо, не задев.

На следующее утро Грег проснулся разбитым. Тревожность не давала ему заснуть — стоило сомкнуть веки, как ему казалось, что в комнату врывается стража и под покровом ночи тащит его в темницу. Даже шорох ветвей за окном настораживал и дразнил беспокойное воображение.

Одевшись, он стал раздумывать, не пропустить ли завтрак. Обычно трапеза проходила в общей зале, куда стекались ученые, придворные дамы и прочие дворцовые жители. Случайная встреча с Карлом была последним, чего он хотел. Однако ему повезло — в этот день стояла теплая солнечная погода, и завтрак перенесли во внутренний двор. Там, среди зелени и свежего воздуха, гости могли наслаждаться выпечкой, фруктами и охлажденными напитками. А Грег — плотно поесть в одиночестве, хоть и постоянно оглядываясь.

День он проводил в хранилище, сортируя и подготавливая запасы. Хранилище находилось в отдаленной части дворца, куда редко захаживали дворцовые жители, и Грегу это было только на руку. В попытке оттянуть встречу с наставником, он даже пропустил обед, однако эта жертва не оправдалась.

В свете одинокой свечи Грег измельчал сушеную крапиву. В ступке трава давно превратилось в пыль, но юноша продолжал механически тереть, не замечая этого. Его мысли блуждали по кругу, ища лазейку.

«Он так просто отпустил меня. Но почему?»

«Его злость разом исчезла… Что на это повлияло?»

«Он что-то понял и испугался? Как это коснется меня?»

«Мне ничего неизвестно. Я только мельком прочел одно послание. Верно? Я даже не понял прочитанного.»

«А не надо было мне поручать рыться в важных документах! Это его вина! Да… Точно! Это он, не я!»

«Что мне делать? Просто ждать? Может, я жду свою казнь! Я же изменник!»

«Нет-нет… Я не изменник…, – Грег судорожно покачал головой, стряхивая леденящую панику. – Я просто выполнял приказ. Один документ случайно затерялся в кипе мусора. Так все и было… Я его даже не читал.»

Он нервно оттолкнул ступку, и та неприятно звякнула. Юноша прикоснулся рукой к горячему лбу, растирая его.

«Ждать неизвестность — это невыносимо. Я схожу с ума.»

Его сердце стучало в ушах, но сквозь удары, еле уловимо, послышалось ровное: «Тук-тук-тук».

Юноша напрягся.

«Это мне кажется? Или…»

Грег напряг слух, силясь понять было ли это наяву или в его воображении. Шаги раздались у самой двери, потом затихли. И Грег затих.

«Если я не буду дышать… они исчезнут? Пусть мне это только кажется, прошу…»

Дверь заскрипела.

Грег зажмурился, вцепившись пальцами в края стола.

«Слишком рано… Я не знаю, что говорить… Антибиотики? Не знаю про них! Или знаю… Я не знаю!»

– Идем за мной.

Карл звучал спокойно, без лишних эмоций, но его слова вихрем ворвались в разум Грега, окутывая его холодом, как иней.

Дверь скрипнула во второй раз. Грег отчетливо ощущал, как секунды ускользали, приближая неизвестное.

– Пусть я здесь не в последний раз, – прошептал он.

Его голос был полон обреченности. Грег взглянул на свет свечи, затем задул ее. И темнота покорно окутала его.

Как бы Грег ни надеялся на обратное, но наставник ждал его за дверью. Без слов, не глядя на юношу, он развернулся и зашагал вперед, переваливаясь с ноги на ногу. Грегу ничего больше не оставалось, только как следовать за ним. Опустив голову, он мысленно перебирал возможные оправдания, но мысли сновали хаотично, не позволяя собраться и продумать мелкие детали, которые могли бы придать рассказу правдоподобности.

И вдруг Карл остановился. Грег поднял голову, словно очнувшись ото сна, и осмотрелся. Они стояли в тупике, перед узким окном. Рядом – только массивная напольная ваза и картина, занимавшая всю противоположную стену.

Грег пребывал в замешательстве, хмуря лоб. Он не успел ничего спросить, как картина начала медленно отъезжать в сторону, открывая потайной проход.

– Заходи, – скомандовал Карл.

Грег медлил, опасливо поглядывая на наставника. Тот нахмурился и зло зашипел:

– Живее.

Живот Грега скрутило. Плотно сжав губы, он переступил порог. Карл последовал за ним, и вскоре картина вернулась на прежнее место, запечатывая проход. Они оказались в темноте. Грег замер. Его дыхание замедлилось, почти остановилось. Он сжался, боясь, что наставник нападет на него, но тот спокойно обошел юношу и зашагал вперед.

Спустя несколько секунд, поняв, что Грег остался на месте, наставник раздраженно зашипел:

– Так и будешь стоять?

– Где мы? Это… проход для слуг?

Грег сам не верил в это предположение. Он знал, что слуги передвигались по потайным, но освещенным коридорам, чтобы незаметно выполнять работу во дворце.

Карл помедлил с ответом, но его голос звучал уверенно:

– Нет. Они не знают об этом месте.

И, уже с явным раздражением, добавил:

– Не задавай вопросов. Просто иди вперед.

Грег кивнул, таща тяжелые ноги и не менее тяжелое сердце. Он осторожно двигался во тьме, прислушиваясь к шагам наставника. Вскоре ход стал чуть пологим, словно уводя под землю. С каждым вдохом Грег улавливал едва заметный запах сырости. Когда он стал отчетливым, шаги наставника стихли. Вместо них раздался шорох — будто тот водил руками по стене, что-то ища или нащупывая путь.

Раздался щелчок, и тусклая полоса света коснулась наставника, осветив лишь половину его лица. Он схватился за край панели, и, приложив усилия, сдвинул ее в сторону, открывая вход в круглую комнату.

Комната оказалась крошечной. Почти все пространство занимал камин, у которого разместились два старых, запыленных кресла. На противоположной стороне стояла разваливающаяся, одноместная кровать с тумбой. Освещалась комната тремя небольшими, круглыми окнами под потолком. Света от них было недостаточно, и в помещении царил полумрак.

Карл ступил внутрь, и Грег нерешительно последовал за ним.

— Где мы? — робко спросил юноша.

Не оборачиваясь, Карл направился к окнам.

— Не знаю. Думаю, забытая комната для побега.

Грег мгновенно напрягся, его глаза расширились. В груди зарождалось дурное предчувствие, а губы пересохли. Он заговорил, и в голосе звучал нескрываемый испуг:

— Мы собираемся бежать?

— Нет, — беспечно хмыкнул наставник, бросив насмешливый взгляд через плечо. — Дворец полон ушей, а наш разговор должен остаться в тайне.

Он вытащил из внутреннего кармана пару сложенных листов и, разворачивая их, продолжил:

— Нашел это место много лет назад. Оказалось камин — это путь в город. Вон, — он кивнул в сторону мутного зеркала над камином, — торчащий лепесток на краю рамы — это кнопка.

Грег подошёл ближе и осмотрел зеркало, обрамлённое серебристыми цветами. Один из них действительно выделялся: нижний левый лепесток был чуть крупнее остальных.

— Подойди к свету, — велел Карл.

Грег подошел ближе, с любопытством разглядывая наставника. Тот протянул ему бумаги и, сбросив прежнюю непринужденность, серьезно произнес:

— Твои мысли об этом?

Стоило взгляду юноши скользнуть по листам, он тут же узнал первое послание датированное 335 годом. Он перечитывал его не раз и, казалось, знал наизусть. Оно звучало так:

«Отряд «Великого Расселения», июль 335 года.

Староста умер от неизвестной болезни, как и большая часть отряда. Я, врач, пока здоров и взял обязанности по руководству. Строительство остановлено. Не хватает рук для земельных работ, ухода за скотом и помощи больным. Болезнь стремительно поражает заражённых. Я испробовал всё доступное, включая антибиотики, но ничто не помогает. Причина болезни неизвестна».

Но вторая бумага была ему незнакома. Брови Грега сдвинулись, а сердце замерло, когда он прочел заголовок. Он жадно поглощал слова взглядом:

«Отряд «Великого Расселения» от мая 494 года.

Люди умирают каждый день от неизвестной болезни. Я, врач, взял управление отрядом на себя после смерти старосты. Болезнь ничем не лечится, антибиотики бесполезны. Способ заражения неизвестен. Болезнь убьёт всех — вопрос времени».

Спина Грега покрылась холодным потом. Он сделал шаг ближе к свету, сжав бумаги в пальцах, и стал сверять их, вглядываясь в каждую строку. Мысли метались, в голове стоял нарастающий гул.

Минуты шли. Наконец, он поднял голову — лицо было встревоженным, почти побледневшим.

— Они…, — Грег прошептал догадку, не веря собственным словам, — одинаковые?

Карл не выглядел удивленным. Он кивнул.

— Я тоже так думаю. И пришел к выводу, что письма поддельны.

Грег потер глаза.

— Причем — искусно.

— Что ты имеешь в виду? — в голосе Карла зазвенели тревожные нотки.

— Посмотрите, — он кивнул, подзывая наставника ближе. — Почерк почти идентичен. Особенно обратите внимание на букву «а».

Мозг Грега кипел. Но он любил такие моменты — когда нужно было сосредоточиться на сложной задаче, разбирать его на части, проанализировать, докопаться до сути. В эти мгновения страхи, робость, неуверенность отступали, оставляя чистую концентрацию, обнажая истинную его натуру.

— Видите? У неё горизонтальная черта посередине. Так давно уже никто не пишет.

Карл взял письма и уставился в них, напрягая зрение. Грег тем временем отошёл на шаг, прикрыл глаза и на мгновение замер. В воздухе витала важная мысль. Он чувствовал это кожей. Оставалось только — ухватить её.

— Кто-то подделал послание от 494 года. Но зачем было повторять содержание? Особенно такое уникальное.

— Это кто-то, кто имел доступ к архивным посланиям, — пробормотал Карл, не отрывая взгляда от бумаги. — Но они пылились в кабинете моего наставника десятки лет. Не похоже, что к ним кто-то прикасался до недавнего времени.

Грег задумчиво кивнул. В его глазах загорелся тот самый огонь погони за истиной.

— Как вам удалось получить послание от 494 года?

Карл, не поворачиваясь, небрежно бросил через плечо:

— Все новые послания хранятся у лорда Талипа. Взял у него.

— И он не был против?

Карл пожал плечами, хмыкнул:

— Он не знает об этом.

Грег нахмурился. Несколько секунд молчал, а потом осторожно предположил:

— Это мог быть лорд Талип?

— Уверен, что нет.

— Почему? — резко спросил Грег.

Карл повернулся, окинул ученика удивленным взглядом, но никак не прокомментировал его внезапный пыл. Затем, медленно передвигая тучное тело, направился к креслу и опустился в него с ворчанием.

— 494 год —его первый год в должности ученого. Помню, как он неделями допытывал меня о проклятых антибиотиках, когда пришло то послание, — Карл скривился. — Но, как и тебе, я ничем не смог помочь.

Грег кивнул, задумался. Прошло несколько минут. Когда он заговорил снова, его голос звучал твердо и отчетливо:

— Мы не знаем, кто это сделал, но, очевидно, послание — подделка. И всё же... зачем подделывать почерк?

— Хороший вопрос, — вздохнул Карл. — Но пока достаточно того, что почерк совпадает.

Грег с интересом посмотрел на наставника:

—Что мы будем делать?

Карл аккуратно сложил бумаги и убрал их в карман.

— Ты — ничего. Помог ты уже достаточно.

Уверенность Грега треснула, как тонкий лёд. Разочарование и возмущение поднимались к горлу, но он проглотил эти чувства. Он и не ожидал полной откровенности, но внутри разгоралось непреодолимое желание узнать дальнейшую судьбу этой загадки.

Пока Грег стоял, преодолевая себя, наставник с трудом поднялся, облокотившись на ручки кресла, и направился к выходу.Изнутри панель открывалась с помощью напольного рычага, который легко поддался слабым рукам Карла. Он шагнул внутрь, подзывая юношу идти за ним. Вскоре Грег вновь оказался в темноте.

Запал угас. Грег почувствовал себя зажатым и покинутым. Но пылающее любопытство не сдавалось — оно упорно прокладывало себе путь сквозь сомнения. Сам того не ожидая, он выпалил, шагая позади:

— Разве я не заслуживаю знать, что будет дальше?

Шаги Карла замедлились. Раздался раздражённый вздох. Не оборачиваясь, он привычно проворчал:

— Что дальше? Очевидно. Доложу королеве.

Том 1 Глава 9 - Слепой Пес

Карл Утипан был человеком гордым, раздражительным и до глубины души преданным науке — особенно медицине. Мелкую работу он часто перекладывал на других, но за сложные, запутанные случаи брался сам. Он отдавал врачеванию всего себя: дотошно изучал каждую новую болезнь, тратил сотни часов, включая ночные, на разработку препаратов, подробно описывал открытия в медицинских трактатах. Он искренне верил — благодаря его труду будущие поколения будут страдать меньше.

Тем сильнее было его унижение, когда он услышал слова королевы Валиссандры. Горячие, несправедливые, произнесенные шёпотом, но с такой силой, что с тех пор звенели в ушах каждый раз при ее виде:

— Ты — бесполезен, — прошептала она, сидя рядом с телом покойного короля. Ее лицо было лишено красок, губы дрожали. Она держала безжизненную руку мужа в своих ладонях и, поднеся к губам, нежно поцеловала. Затем, с той же мягкостью, опустила руку на кровать.

Утреннее солнце проникало в покои. Карл стоял в стороне, усталый, изможденный, потный после бессонных ночей и десятков попыток привести монарха в чувства. Руки его безвольно висели вдоль тела. Он бросил взгляд на Валиссандру — и увидел, как по ее щеке медленно стекала слеза.

— Ты и твой разум стары. У тебя больше нет новых идей, — голос сорвался, но звучал безжизненно, и вслед за ним — сдавленный всхлип. — Уходи. И найди себе замену.

Четыре года Карл тянул время. И как бы ему ни претила мысль о королеве, он пытался вернуть ее благосклонность. Он должен был доказать: его ум все еще остер, он по-прежнему способен быть полезным.

Потому что в противном случае… он не знал себя никем иным, кроме как королевским доктором. В стенах дворца заключались его дом, призвание и вся прожитая им жизнь.

Карл, стоя перед высокими дверями тронного зала, мысленно повторял заготовленные фразы. Нервозность была ему несвойственна, однако спина взмокла, а пальцы судорожно теребили край бумаг, спрятанных во внутреннем кармане плотно застегнутого пиджака.

— Вы готовы? — обратился к нему гвардеец, нарушив напряженную тишину.

Карл отдернул руку, поправил пиджак и, прочистив горло, резко произнес:

— Открывай.

Двери плавно распахнулись, впуская его в светлый зал. Он сделал несколько шагов вперёд, и его ослабевшее зрение сразу нашло королеву Валиссандру — она восседала на троне, выполненном в виде кроны дерева, и вела негромкую беседу с леди Аттори, стоящей рядом. Обе женщины не обратили на него внимания, пока голос гвардейца не разнесся по залу, отдавшись эхом:

— Карл Утипан, королевский доктор!

Карл нахмурился и сжал губы. Он не ожидал подобного формального приёма, когда просил об аудиенции наедине. Закрытая встреча, без лишних ушей и глаз — вот на что он рассчитывал. Его дело требовало секретности.

— Слушаю вас, — изрекла Валиссанда, выпрямив спину почти неестественно ровно.

— Ваше Величество, я пришел с весьма неоднозначным открытием, — Карл положил ладонь на грудь, где под тканью пиджака хранились послания, затем почтительно добавил: — Если позволите, я счел бы разумным обсудить это только с вами.

Королева не изменилась в лице, лишь голова чуть качнулась в сторону. Внимательно посмотрев на доктора, она кивнула.

— Всем выйти, — велела она, все тем же спокойным, бесстрастным тоном.

Гвардейцы и немногочисленные слуги мгновенно покинули зал. Лишь леди Аттори осталась стоять, не шелохнувшись, сложив руки в замок.

— Слушаю, — повторила Валиссандра, когда в зале остались лишь они трое.

Карл метнул на леди Аттори мрачный взгляд, но та уже буравила его острыми, проницательными глазами. Он невольно сжал губы плотнее. Она всегда вызывала в нем раздражение, почти отвращение — слишком умная, слишком наблюдательная. Выскочка.

— Ваше Величество, простите за дерзость, но…, — начал он, однако королева подняла руку, требуя молчания.

— Она останется, — твёрдо сказала Валиссандра. — У меня нет секретов от Совета.

Затем, холодно и властно взглянув в его глаза, она отчеканила:

— Говорите. Или уходите.

Карл замешкался всего на миг, шумно втянул воздух через нос, а затем, смиренно склонив голову, произнес:

— Ваша воля.

Он вынул сложенные листы из кармана, распрямил их и начал свою заранее отрепетированную речь:

— Месяц назад, готовя старый кабинет для ученика, я наткнулся на архивные документы, оставленные моим предшественником. Среди них оказались послания отрядов «Великого Расселения», датированные периодом от 330 до 490 года. Одно из них особенно привлекло мое внимание, — Карл приподнял один из листов. — Послание от 335 года написано врачом, и в нем упоминается неизвестное слово «антибиотики».

Королева и леди Аттори слушали Карла, храня молчание, и никакие эмоции не трогали их лица. Между тем, он продолжал, не отрывая взгляда от Валиссандры:

— Это слово показалось мне знакомым, и вскоре я вспомнил, где его уже встречал. В 494 году, когда Ваше Величество и леди Аттори, — он с уважением склонил голову, — ещё не были при дворе, мне уже довелось служить королевским доктором. И в том году, в одном из посланий, этот термин также было упомянут. «Антибиотик». Тогда, как и сейчас, его смысл остался загадкой.

— Вы пришли рассказать о ваших пробелах в знаниях? — ровно и холодно спросила королева. — Не стоило. Мне это уже известно.

Карл невольно скривился, излучая неприязнь. От неприкрытой грубости его тело окаменело, но злость и чувство униженности бурлили на кончике языка, готовые высказаться. Но Карл сглотнул их вместе со словами, что почти вырвались наружу.

— Прошу простить за неясность в моих словах, — с трудом проскрипел он. — Я хотел сказать, что нахожу документы схожими как по содержанию, так и по почерку.

— Уверена, вы ошиблись, — отрезала королева, не задумываясь. — Для вас это не редкость.

Губы Карла сжались в тонкую линию.

— Тогда, Ваше Величество, вы могли бы судить сами.

Словно по невидимому сигналу, леди Аттори шагнула вперёд. Карл протянул ей послания, ощущая, как ее пристальный, липкий взгляд скользит по каждой клетке его уставшего тела, пронзая, ища в нем ложь и подвох.

Королева небрежно приняла бумаги и стала лениво просматривать их. Закончив первое послание и не найдя в нем ничего стоящего, она приступила ко второму, и тут ее лицо изменилось — плотно сжатые губы приоткрылись, брови сдвинулись к переносице, а взгляд, недавно ледяной и уверенный, померк. На смену ему пришли растерянность... и едва уловимый страх.

Внезапная перемена не ускользнула от внимания леди Аттори:

— Ваше Величество, вам нужна помощь? — ее голос разрезал тишину. В нем слышалась твердость, а сам вопрос больше походил на требование.

— Да…, — еле шевеля губами, ответила Валиссандра на выдохе. Она медленно повернула к советнице оцепеневшее лицо, ставшее ещё бледнее обычного.

Леди Аттори выхватила листы из ослабевших рук королевы, но та и не думала возражать. Советница стала читать — быстро, жадно, всматриваясь в строки. Затем она застыла. Казалось, леди Аттори не дышала. Вся ее энергия была направлена на осознание ситуации, кружа лихорадочные мысли по кругу.

Так она и стояла, вцепившись взглядом в страницы, пока в центре зала Карл Утипан, немного сгорбившись, тихо наблюдал за происходящим. Но внутри он ликовал.

Впервые за долгое время он ощутил, как его тело наполняется уверенностью. Его слова вновь имеют вес. Он почти вернул свою полезность. Всё, что осталось — довести дело до конца. И Карл не стал медлить.

— Я пришел к следующему выводу, — заговорил он, голосом, в котором вновь поселилась сила. — Разница между этими посланиями — почти сто шестьдесят лет. Но почерк один и тот же. Потому я убежден… — он поднял голову, бросая слова королеве в лицо: — послания поддельные!

Королева поникла, утонув в серебряных ветвях трона. Ужас зиял на ее лице, а руки безвольно упали на нежно-синюю ткань платья. Её взгляд был пуст — и в этой пустоте Карл почувствовал триумф, но кое-что вселяло в нем странное беспокойство.

Потрясение королевы было понятно Карлу, но каменная жестокость на лице леди Аттори — нет. Он чувствовал себя загнанным зверьком под взглядом хищника. Ее глаза прожигали Карла насквозь, и он не знал, куда от них спрятаться. Когда она заговорила, голос звучал спокойно, но Карл понимал — спокойствие напускное.

— Кто еще знает?

Карл покачал головой.

— Никто. Я сделал это открытие и сразу поспешил к Ее Величеству.

Улыбка, тонкая, зловещая, скользнула по её губам. И вслед за ней недоброе предчувствие кольнуло в груди Карла, но он отмахнулся от него. Ему некогда обращать внимание на такие глупости, надо до конца доказать свою полезность:

— Я также подумал, что стоит сравнить недавние послания…

И тут случилось немыслимое.

Тяжелое, темно-красное, словно кровь, платье зашуршало, и в руке леди Аттори показался клинок. Он блеснул на солнце, и не успел Карл сделать вдох, как советница в мгновение преодолела разделявшее их расстояние, сбивая его с ног. Падая навзничь, он почувствовал, как лезвие кинжала разрезало его кожу, добираясь до внутренностей. Он хотел кричать, но маленькая ладонь зажимала ему рот с ужасающей силой.

Королева вскрикнула. Она подскочила с трона, и за секунду очутилась рядом с борющимися телами.

— Что ты делаешь?! Остановись! — закричала Валиссандра, схватившись за плечо советницы.

Но Леди Аттори неумолимо продолжала начатое. Она вынула кинжал, разливая свежую кровь, чтобы вновь вонзить его в мягкую плоть.

Карл не мог кричать, двигаться или дышать. Его голова раскалывалась, пока телу наносились четкие удары. Его пальцы, безвольно лежащие на холодном, каменном полу, коснулись собственной горячей крови. И с глаз неожиданно брызнули такие же горячие слезы. У него не было агонии или надежд на спасение, только сотни воспоминаний.на Он четко понимал, что проживает свои последние секунды, и все гадал, как же идя за новой главой своей жизни, он наткнулся на смерть.

Нет, он не пытался найти объяснение происходящему. Он тратил оставшееся время на себя — думал о прожитых годах, вспоминая себя еще учеником, а после и начинающим доктором. Он перебирал в памяти моменты, когда излечил своих первых больных, когда его назначили королевским доктором. Ему вспомнилось драгоценное время, проведенное в лабораториях и на полях, изучая растения и открывая новые лекарства. Кому-то такая жизнь могла показаться скучной и безрадостной, но Карлу нравилось.

Он прожил достаточно, сделал многое, но сожалел, что не сделал еще больше. Он сожалел, что не умирал в своей постели, свернувшись под тяжелым одеялом. Он сожалел, что не остановил себя и смиренно не ушел на заслуженный отдых. Тогда он бы не нашел эти проклятые послания, не пришел бы к королеве, и ему бы не пришлось умирать. Но…

«Я ли нашел эти послания? Нет, кажется не я. Это мальчишка».

Карл закрыл глаза. Его тело ослабло, дыхание стихло. Ладонь перестала давить на него, а кинжал больше не вонзался в живот. Солнце грело его остывающую, испачканную в крови руку, пока последняя частичка души покидала его тело с мыслью:

«Я принял удар на себя… Подарил Грегу новую главу жизни».

Королева заворожённо смотрела, как тёмно-алая лужа крови подбирается к краю её платья, впитываясь в ткань. Яркое пятно — словно рана на безупречной голубизне. Она ненавидела смерть, и старалась ее избегать. Но сейчас смерть расположилась у её ног, потому особенно мерзко было на душе от вида растерзанного тела. Валиссандра отвернулась, растерянно отступив от пятна.

— И зачем? — сдерживая тошноту, холодно спросила она. — Мы могли бы заставить его молчать. Пригрозить… или посадить в темницу. Выбор был.

Леди Аттори, не моргнув, сделала надрез на ладони и сдержанно ответила:

— Я выбрала самый надежный. Нельзя допускать шанса распространения тайны.

— Конечно, — Валиссандра отвернулась. В голосе зазвенела горечь и злость. — Тайна превыше людей.

Советница кивнула, сжимая окровавленную руку в кулак и поднося над истекающим телом Карла. Пара капель упали в открытую рану, растворяясь в чужой крови.

— Не злись, — произнесла она, будто уговаривая ребёнка, вытирая клинок о подол платья: — Зато теперь он послужит удобрением для твоего сада.

Королева резко обернулась. Ее лицо перекосилось от отвращения, руки сжались в замке так крепко, что побелели костяшки. Однако, в тот момент, она была вынуждена сдерживать навязчивое желание наброситься на женщину, равнодушно стоящую перед ней, и расцарапать ей лицо. Королева знала, что не должна препятствовать иначе сама окажется растерзанной на полу. Потому в который раз ей пришлось спрятать жгучую злость за безликим смирением.

— И как мы объясним его смерть? — поинтересовалась королева, отворачиваясь чуть в сторону и пряча лицо. — Он занимал важный пост при дворе.

— Кроме поста у него ничего и не было. Ни семьи, ни друзей, — отозвалась Аттори. Она закончила вытирать кинжал и приступила к рукам. — Только место при дворе. Скажем, что он вернулся на родину. Его никто не будет искать.

Достав платок, она аккуратно вытирала пятна крови со щек и продолжала говорить:

— Забудь о нем. Подумай лучше о его ученике — Греге Грейне.

Королева резко повернула голову, с тревогой смотря в глаза советнице:

— При чем здесь он?

— Он соврал, — леди Аттори кивнула на мертвого доктора. — Наши люди докладывают о каждом шорохе во дворце, и мне известно, что ученик сам обустраивал кабинет. А как мы сегодня узнали, именно там были найдены послания.

— Ты не убьешь его, — твердо произнесла королева, качая головой, словно предупреждая.

— Конечно, нет, — прозвучал спокойный ответ. — Он сын богатого графа и, к тому же, воспитанник твоего родственника. Это была бы слишком заметная смерть.

Валиссандра нахмурилась. Ее нутро дрожало от ярости, но голос звучал ровно и требовательно:

— Тогда что?

Взгляд леди Аттори скользнул по телу мёртвого доктора. Она задумалась на несколько секунд, а после буднично, как будто выбрав, что съесть на завтрак, произнесла:

— Помнится, у него был брат. Так давай поможем братьям воссоединиться.

***

Грег не видел наставника с конца прошлой недели. Обычно Карл заваливал его мелкими поручениями даже по выходным, но последние два дня выдались жутко тихими. Грегу не терпелось с ним поговорить — хотя бы ненароком выведать, как прошла аудиенция у королевы. Но юноше не удалось увидеть наставника даже мельком.

Утром понедельника Грег завтракал в общей зале, угрюмо уткнувшись в тарелку. Вокруг было шумно, особенно за столом, где собралась стайка дам, рядом с которыми и расположился Грег, не найдя другого места. С каждой минутой его аппетит всё больше улетучивался.

«Где он? — подумал Грег в который раз, тихо постукивая ложкой о край тарелки. — Кабинет, хранилище, лаборатория, библиотека — с утра его там не было. Не похоже, что он вообще во дворце… Может, уехал по делам? Даже если и отъезд — почему без единого слова?»

Грег прищурился, раздумывая.

«Если только дело срочное…, — потом юноша усмехнулся про себя: — Верно, иначе он бы ни за что не уехал, не оставив мне список дел до колен. Всегда оставляет».

Рядом раздался взрывной хохота, и Грег вздрогнул. Сердито взглянув на смеющихся, он тут же отвёл глаза и спустя пару секунд круговорот мыслей унес его вновь.

«Связана ли это с посланиями? Вероятно…, — напряжённо размышлял он. — Что же все-таки произошло? И рассказал ли он обо мне?»

Грег оставил ложку в покое, сложил руки перед собой, все так же уставившись в пустоту и не замечая, как болтовня рядом резко затихла.

«Надеюсь, он снова приписал все себе, — мелькнула тревожная мысль. — Не хотелось бы…»

— Доброе утро, Грег, — незнакомый женский, но властный голос, вырвал юношу из водоворота мыслей.

Он резко вскинул голову.

— Леди Аттори, — выдавил Грег растерянно. — Здравствуйте.

Им не доводилось быть официально представленными, но Грег знал, кто она такая. Трудно было не знать. И его ничуть не удивляло то, что она знает его имя. Вряд ли кто-то смог бы скрыться от ее острых, серых глаз.

Она беззвучно скользнула к стулу рядом, вовсе не заботясь о том, что сидящие там дамы вмиг разлетелись, освобождая место. Грег отметил, как легка и плавна была ее поступь, но вместе с тем, как будто лишенная жизни. Ему вспомнилась фарфоровая кукла, с которой в детстве играла Ялия, — безупречная, красивая, но пугающе пустая... Неосознанно Грег чуть подался на край стула, опустив руки на колени. Его кулак нервно сжался, когда он ощущал на себе пронизывающий как ветер взгляд.

— У меня для тебя есть вести, — произнесла леди Аттори, сидя вполоборота, с идеально прямой спиной.

Ее голос смягчился, звучал почти шёпотом, когда она сообщила:

— К сожалению, Карл Утипан оставил пост королевского доктора… и отказался от твоего наставничества.

Фраза была произнесена медленно, с нарочитой расстановкой — так, чтобы в каждом слове слышалось сочувствие. И Грег слышал, но совершенно не видел на ее лице, которое оставалось плоским, безжизненным.

Известие вызвало в Греге противоречивые чувства. Он был удивлен, расстроен, но в то же время, не верил в услышанное до конца. Горечь слов лишь кольнула его, не накрыв с головой, позволив мыслить трезво.

— Почему? — коротко спросил он.

— Устал… Захотел вернуться на родину, — ответила леди Аттори, не меняя интонации.

«Карл? Тот, который жил медициной и боролся за свое место во дворце, сам решил уехать на родину? Какая ложь. Он второй сын бедного графа, его ничего там не ждет, да и вся его жизнь здесь, во дворце.»

Грег кивнул, как будто соглашаясь, но нутро его похолодело от осознания явной лжи. Его плечи опустились, и он уперся взглядом в тарелку, лишь глаза не выдали его истинных мыслей.

— Поэтому тебе тоже пора уехать, — продолжила она чуть жестче, но тут же спряталась за маской сожаления: — Мне жаль.

Грег предугадал эти слова. Они только подтвердили его худшие догадки, но он надеялся, что они обойдут его стороной.

«Корона чувствует от нас… угрозу? Из-за посланий. Поэтому и гонит подальше от дворца».

— Как скоро? — спросил Грег, не смотря в сторону советницы.

— Сегодня.

— Сегодня? — переспросил Грег, не в силах скрыть потрясение. Он поднял взгляд.

— Да, — в ее тоне не осталось места для любезности и сочувствия. Лишь приказ. — Я распоряжусь об экипаже. У тебя есть время до двух часов.

Свет из окон вдруг показался Грегу невыносимо ярким, обжигающим. Он зажмурился, потёр глаза, пытаясь справиться с внезапным головокружением.

«К чему такая спешка? — испуганно пронеслось в голове. — Чего они так боятся? Надо узнать, что произошло с Карлом.»

— Но мне надо больше времени. Возможно ли перенести отъезд хотя бы на пару дней?

Ответа не последовало, и когда Грег открыл глаза, стул рядом был пуст.

Сборы шли мучительно медленно. Тревожные мысли сбивали Грега с толку, мешая сосредоточиться. Он чувствовал, как его аккуратно выстроенный мир рушится снова, и был бессилен остановить это. Времени было слишком мало.

Вещи никак не влезали в дорожный сундук. За последние полтора месяца здесь, во дворце, их накопилось куда больше, чем он ожидал. С досадой Грег отбросил набор для бритья, чувствуя, как нарастает раздражение. Его взгляд упал на карманные часы — стрелки показывали час дня.

Наконец, после нескольких попыток, Грег кое-как уложил сундук. Накинув на плечи дорожный плащ, он замер, в последний раз окинув взглядом полюбившуюся комнату. Ком в горле сдавил дыхание. Он уже ощущал тоску по этому месту, хоть и пробыл здесь не так долго.

В памяти всплыли первые неловкие дни, самая первая встреча с Карлом. Потом — то тяжелое время в академии, когда приходилось доказывать свою полезность. Карл был тогда надменным, грубым, непреклонным, но последние недели были другими. Он все еще оставался собой, но вместе с тем старательно учил Грега, был терпелив, и даже показывал редкую заботу. Вместе они провели часы за работой, и между ними начала рождаться тонкая, едва уловимая дружба.

Сердце Грега болезненно сжалось, и он медленно опустился на край кровати.

«Даже если его, как и меня, заставили уехать, он бы попрощался. Это значит… ему дали еще меньше времени, чем мне? Или…»

Он сцепил пальцы в замок. В груди неприятно похолодело. Мурашки побежали по коже от страшной, молниеносной мысли, которую он побоялся облачить в слова. Грег нервно мял руки, пока мозг напряженно работал. Подорвавшись с места, он рванул к сундуку, распахнул его крышку и порывисто нырнул руками внутрь, до самого дна. Спустя несколько мгновений в его руках оказался тканевый сверток.

Грег замер на долю секунды, сомневаясь. Потом медленно развернул ткань. Фамильный кинжал Грейнов все так же игриво сиял на свету, пока юноша умолял судьбу, чтобы ему не пришлось им воспользоваться как оружием.

Плотно сжав губы, он все-таки спрятал кинжал под плащом, прикрепив его к поясу. На всякий случай.

Когда Грег спустился к главным воротам, у подножия ступеней, как и было обещано, его уже ожидал экипаж. Слуги, плетущиеся за ним с тяжелым дорожным сундуком, сразу получили короткий приказ: закрепить багаж. Сам же юноша неспешно начал спускаться.

Кучеров оказалось двое. Они тихо переговаривались, когда Грег подошёл ближе, но ни один не поторопился открыть ему дверцу кареты. Грег бросил на них сердитый взгляд. Лишь тогда тот, что был чуть сутулый, неуверенно подскочил к дверце.

Грегу сразу бросились в глаза его руки: ссадины на костяшках, грязь под ногтями. Юноша нахмурился, пока кучер с натянутой, виноватой улыбкой смотрел ему в лицо.

«Что-то не так», — тревожное предчувствие зародилось в его груди.

Грег быстро осмотрел мужчину. С виду он походил на обычного кучера — длинный, тёмно-синий кафтан с вышитым гербом короны, аккуратная рубашка, жилет, брюки, высокие сапоги. Но манеры... Слишком грубые. Неловкие. Отступление от этикета.

У Грега было всего несколько секунд, чтобы что-то придумать, и он, прилагая колоссальные усилия, чтобы звучать спокойно и буднично, сказал:

— Ждите здесь. Мне надо вернуться во дворец.

Он медленно зашагал вверх по ступеням, внутренне одергивая себя, чтобы не сорваться на бег. Наконец, дворецкий захлопнул за ним двери, и юноша ускорил шаг. Он взлетал по лестнице, сам не осознавая, куда именно направляется, но тело вело его.

«Я собираюсь бежать? — ясная, болезненная мысль пронзила его. — Или я всего лишь надумываю?»

Воздуха не хватало. То ли от паники, то ли от быстрого шага, но к тому моменту, как Грег достиг знакомой картины, голова кружилась, и по виску скатилась капля пота.

«Как он тогда открыл проход? — тревога шептала ему на ухо жуткие предсказания, пока он скользил одеревеневшими пальцами по раме картины. — Он стоял где-то здесь… Но тут ничего нет!»

Грег отступил, зажав рот рукой. Его глаза горели, пока он вглядывался в края картины.

«Сколько уже прошло времени? Сколько осталось?» — мысли путались, и он не мог мыслить здраво. — Нужно успокоиться».

Он зажмурился, заставляя себя дышать глубже и отодвигая эмоции на периферию сознания.

«Забудь обо всем. Думай только о картине. Как ее открыть?»

Распахнув глаза, он вновь внимательно осмотрел тупик: картина, окно, ваза.

«Он шел впереди, потом остановился здесь, возле окна, — Грег встал на это место. — Я стоял сзади, сбоку. Потом картина резко открылась. До вазы он не мог дотянуться».

Юноша осмотрел пространство вокруг себя.

«Раму картины я проверил — ничего. Остается только окно… Или пол».

Грег вытянул руку, исследуя расписанную узорами стену под окном. Ничего не обнаружив, он решил согнуть колени, чтобы выровняться по росту наставника. Вскоре его пальцы нащупали в стене едва заметную выемку. Холод металла обжёг кожу. Грег надавил, и послышался звук раздвижного механизма.

Он резко обернулся. Между картиной и стеной появилась тонкая щель. Всего на треть пальца.

«Нашел!», — облегчение пронеслось по телу.

Однако не только ему посчастливилось найти то, что было спрятано. В следующую секунду ледяной голос обжег Грега, заставляя внутренности сжаться:

— Разве я не велела уехать в час? Экипаж уже ждет.

Грега обдало холодом. Он резко отдернул руку от стены, будто обжегшись, и медленно поднял взгляд, лихорадочно обдумывая, свои следующие слова. Ничего убедительного не приходило на ум, и молчание опасно затянулось. Секунды ритмично отсчитывались в его голове.

— Я…, — голос дрогнул, он мялся, тщетно пытаясь выдавить хоть слово. — Мне нравится эта картина. Я пришел полюбоваться ею… напоследок.

Он спрятал дрожащую руку за спину, но взгляд от леди Аттори не отвел.

«Полюбоваться? Что я говорю? — с отчаянием корил себя Грег. — Какое глупое оправдание…»

Леди Аттори держала руки в замке перед собой, а ее глаза цепко оглядели юношу с головы до ног. Она перевела взгляд за его спину — на окно, затем на стену под ним.

Грег плотно сжал челюсть, а его глубокое дыхание через нос казалось громким в тишине коридора.

Внезапно она развернулась на каблуках, сухо бросив через спину:

— Следуй за мной.

Тело Грега сопротивлялось, кричало, чтобы он повернул назад, когда он последовал за ней. С каждым шагом его решимость угасала, как затухающий костер под дождем. План побега рассыпался в пыль.

«Я просто переволновался, — твердил он себе. — Возможно, все не так, как мне показалось. Я буду… пока наблюдать».

Совсем скоро Грег сидел в богатом убранстве кареты, уставившись в окно. Леди Аттори стояла неподалёку, громко отдавая распоряжение отвести его в имение Грейнов. Экипаж тронулся, и перед самым отъездом их взгляды встретились.

На ее лице зияла легкая, странно довольная улыбка — не радость, а немой знак триумфа.

Это был первый раз, когда он видел ее улыбающейся. И первый раз, когда Грег обрадовался, что припрятал при себе кинжал.

Том 1 Глава 10 - К Желтому Цветку

Экипаж мерно катился по широкой дороге, пока Грег устало скользил взглядом по бесконечным рядам деревьев. Тело его обмякло — вдали от дворцовой суеты он на миг забылся, поддавшись успокаивающему ритму колес. Веки невыносимо тянуло вниз, и с каждой минутой сон окутывал сознание все больше.

Сумерки плавно опускались на землю, а мутное оконное стекло размазывало очертания пейзажа. Все казалось сном, тянущимся в тишине, где границы между днем и ночью стирались. Впереди стал виднеться силуэт указателя, и, когда экипаж поравнялся с ним, Грег смог прочесть надпись, которая гласила: «Хитл».

Этот город был ему знаком, но лишь по рассказам Ялии. В одном из последних писем она писала о нем, и Грег с внезапной нежностью вспомнил несколько строк:

«…город, с широкими улицами, где с утра снуют толпы людей. Порой от шума болит голова, но мне нравится эта суета. Я часто наблюдаю за прохожими. Особенно из окон мастерской миссис Батус, что выходят на рыночную площадь. В голове сразу рисуются эскизы простых, но элегантных платьев для прислуги, воздушных, почти невесомых нарядов для знатных дам и даже строгих сорочек для мужчин! Эти образы живут в моей голове, и мне не терпится перенести их на ткань, но… красивыми они пока выходят лишь на бумаге.

И, к сожалению, отец считает это временной забавой, но все равно разрешил мне обучаться. Правда, всего пару месяцев…».

Тем временем кучер продолжил ехать прямо, и Грег, забывшись дать указание заехать в город, всполошился. Он быстро заморгал, сбрасывая с глаз тягучую пелену, и рывком подался вперед. Затем несколько раз настойчиво постучал по передней стенке, привлекая внимание кучера. Створка отворилась со скрипом:

— Милорд, — раздался глухой, невыразительный голос.

— Сверните в город, — приказал Грег с хрипотцой от долгого молчания.

Кучер молчал. Грег не видел его лица, но слышал, как затрещало напряжение в воздухе от затяжной, неуместной паузы. Казалось, секунды перерастали в минуты, а ответа все не было.

— Прошу прощения, милорд, — наконец сказал он. — Нам велено доставить вас как можно скорее. Пока мы не можем свернуть.

Пальцы Грега похолодели, но все же медленно потянулись к кинжалу. Он нащупал рукоять под плащом — не вынимая, лишь проверяя, что оружие все еще при нем. Улыбка леди Аттори всплыла в памяти, острая, как лезвие. И вместе с ней пришла уверенность: это не просто поездка. Его переживания не напрасны.

«Доставить меня… куда?» — горечь и страх вертелись на языке, однако, призывая себя к разуму, вслух он сказал иное:

— Уже темнеет. Ехать ночью опасно. Нам нужен ночлег.

Торопливый ответ, сказанный с долей лживой любезности, не заставил себя ждать.

— Не беспокойтесь. Скоро на пути будет постоялый двор.

Створка захлопнулась. Лязг еще долго отдавался в ушах Грега, пока он безвольно покачивался в такт колес, уносящих его все дальше от города. Тело словно опустело, а взгляд застыл в одной точке, где-то в темноте угла кареты. На лице, искаженном напряжением, зиял страх — глухой, липкий страх перед неизвестностью. Голова гудела, мысли путались или вовсе исчезали. Но одно он знал точно: кто-то — леди Аттори или другой — уже решил его судьбу. Он давно перестал контролировать происходящее.

Грега пробрал озноб, и он машинально сжал пальцы перед собой, словно цепляясь за остатки тепла.

«Мне страшно», — единственная, ясная мысль повторялась в голове из раза в раз, пока карета резко не остановилась.

Юноша не успел ухватиться за ручку дверцы и подался вперед, ударившись коленями о противоположную скамью. Боль была слабой, но она вырвала его из оцепенения. Он затаил дыхание и прислушался — снаружи раздался глухой звук, словно кто-то спрыгнул с кучерского сиденья.

Грег осторожно подался левее и, отодвинув шторку, выглянул наружу. Перед его взором предстал двухэтажный каменный дом, в нижних окнах которого горел свет. Поодаль — конюшня с тройкой лошадей, которые нервно топтались, пока конюх, склонившись, чистил копыта одной из них. Мужчина вскинул голову в сторону кареты, когда сутулый кучер направился к дому и вскоре скрылся в его стенах.

Прошла минута — он появился вновь и, махнув рукой, крикнул своему напарнику:

— Проводи милорда, а карету — к конюшне!

Второй кучер спрыгнул вниз, молча подошел и открыл дверцу кареты. Он слегка поклонился, однако цепкого взгляда с Грега не спустил.

«Прислуживает, но лишь для вида», — с горечью отметил Грег.

Он поправил плащ, стараясь, чтобы жест выглядел непринужденно, и, выпрямившись, вышел из кареты с высоко поднятой головой.

«Нужно держаться уверенно. Так легче убедить хозяев двора помочь», — рассуждал Грег, проходя к дому, пока кучер за спиной вторил его шагам с почти издевательской точностью.

Оказавшись внутри, Грега окутал приглушенный желтый свет, исходивший от масляных свечей, расставленных на столах, и такая же приглашающая улыбка худого старика — хозяина постояла двора.

— Приветствую, милорд, — он склонил голову и жестом пригласил Грега за круглый стол у потухшего очага.

Грег поблагодарил старика, и, не раздеваясь, опустился на стул. Почти сразу, словно из воздуха, рядом возникла высокая не по годам девчушка. Она поставила перед ним глубокую глиняную тарелку с рагу, от которого шел странный запах, и кружку вина.

— Пожалуйста, милорд, — пролепетала она, одарив его стеснительной улыбкой, и быстро юркнула за дверь, ведущую на кухню.

Грег кивнул, но не притронулся ни к еде, ни к вину, хоть и был голоден. Он напряженно оглядывался, стараясь делать это не слишком явно.

«Покладистые. Хотят услужить. Но старика, девочки и конюха — недостаточно, чтобы защитить меня от двух головорезов. Есть ли тут еще кто?»

Тем временем сутулый кучер уселся за соседний стол, широко раскинув ноги. Перед ним уже стояли две тарелки с паром и кружки. Его огромные, жилистые руки сжались в кулак, лежа на коленях, как будто готовые нанести удар по первому слову. Сидя, его спина еще больше изогнулась, а сальные, коротко подстриженные волосы торчали, словно шипы. Он угрюмо глядел в сторону главной двери, ожидая напарника, изредка кося глаза на Грега, следя.

Комната была небольшой, потому старик, удобно устроившийся ближе к выходу, мог без труда завести разговор с гостями.

— Вы, ребята, откуда к нам прибыли-то? Куда направляетесь? — начал он, подливая себе вина. Заметив нахмурившееся брови кучера, он поспешил добавить, смеясь: — Не подумай чего дурного! Я так, любопытствую. Да под хороший разговор и вино легче пьется!

— Разве у тебя плохое вино, старик? — резко бросил кучер, не удостоив старика и взглядом. — Хорошее вино и без разговоров легко пьется.

— Это верно, — отозвался тот, вздыхая. — Только где ж ты найдешь это «хорошее»? Только в Пограничном герцогстве его полно. Там тепло, море винограда… Бывал я там всего разок…

Старик потупил мечтательный взгляд к стакану, расплываясь в улыбке и погружаясь в воспоминания, как раз в тот момент, когда дверь отворилась, и на порог шагнул второй кучер. Быстро окинув комнату темными, как угольки, глазами он направился к напарнику, молча опустился на стул рядом и, не говоря ни слова, принялся за еду. Его примеру последовал и первый кучер. Они ели быстро, слаженно, не поднимая глаз от тарелок.

Грег еще раз посмотрел на еду перед собой и, несмотря на непривычный запах, все-таки попробовал угощение. Рагу обожгло язык, из-за чего вкус почти не чувствовался.

«Тем лучше», — пронеслось в мыслях, и юноша продолжил есть.

К тому моменту старик, вырвавшись из приятных воспоминаний, переключил внимание на Грега:

— А вы, милорд, бывали в Пограничном крае?

«Там мой дом», — кольнуло в области сердца. Грег отвел ложку, чтобы ответить, но его опередил резкий, почти рычащий голос кучера:

— Милорд не бывал. Достаточно с вопросами.

Старик в мгновенье притих, и казалось, даже был обижен грубостью — его челюсть сжалась, глаза уперлись в пол, а сам он стушевался, ссутулился, почти слился со стеной. Когда он заговорил, голос был лишен прежнего озорства. Теперь в нем звучала тихая, бесстрастная старость вперемешку с горечью оскорбления.

— Вот оно как… — пробормотал он, качая головой. — Старику грубить — последнее милое дело на земле. Да и не тяжелое, верно, ребята?

Сутулый кучер громко вздохнул, залпом выпил полкружки вина и, поставив ее со звоном на стол, взглянул на старика. Вскоре он обыденно произнес:

— Прости, старик. Сам знаешь — дорога много сил отнимает.

— А как же, — подался старик вперед, принимая извинения. — Как не знать? Сотням путникам я дал ночлег за прошедшие годы. С Приморья и Пограничья, с Востока и Запада... Эх, сколько историй слышали мои уши! Сколько обиженных судьбой, несчастных людей! А, знаете, были среди них и счастливчики! — старик усмехнулся. — Да-да, я сам их видел! Бывают и такие.

— Так расскажи нам историю, старик, — предложил кучер, проглатывая ложку рагу. — Будь для нас рассказчиком, а не слушателем.

Старик оживился, вскочил. Он схватил стул и, подвигая его ближе к путникам, начал с блеском в глазах:

— Ну слушайте, раз попросили! Жизнь я прожил здесь, в Западном герцогстве, и никогда не бывал в Приморском крае. Но знали бы, ребята, как я желал там очутиться! — он мечтательно помотал головой. — В молодые годы я грезил о Бесконечных Водах, представлял море. Мне снилось, и не раз, как я купаюсь в прозрачной, теплой воде, омываемый тихими волнами! Однако… — он вздохнул, поджимая губы. — Однако мои мечты ушли в прошлое.

Старик замолк, проводя рукой по подбородку и собираясь с мыслями. А затем продолжил:

— Тогда этот дом принадлежал моему отцу. Я помогал ему — то конюхом, то разносил выпивку, то на кухне… Впрочем, много чем занимался. И вот однажды на порог ступил одинокий путник. Примерно вашего возраста, милорд, — обратился он к Грегу, получив в ответ сдержанный кивок.

— Из багажа — маленькая сумка и огромный тканевый сверток. Примерно вот такой, — он развел руки в стороны. — Я помог ему отнесли вещи наверх, а после спрашиваю: «Если не секрет, что в свертке?». Он без утайки отвечает: «Обломок корабля». Я как глаза вытаращил! — старик хлопнул себя по колену и сквозь смех воскликнул: — А он хитрый был! Сразу смекнул, что на мне поживиться можно, да говорит: «А зачем таскаю его с собой расскажу только за бесплатный ужин». А я что? Я согласился, чего уж...

— Может, и нас накормишь бесплатно? — усмехнулся сутулый кучер. — Так и быть, расскажем тебе небылицу какую.

— А нет… — протянул тот, широко улыбаясь остатками зубов. — Теперь каждая монета в счет.

— Это верно, — угрюмо вставил второй кучер. — Дальше что было?

— Дальше он поведал мне о жизни приморской. Сказал, что море — опасный зверь. Те, кто с ним не встречался, считают его ошибочно ласковым. Да, сказал он, море кормит, дает пищу, однако может потребовать оплату, — старик понизил голос до шепота, выпучив глаза. — Когда оно потребует долг, никто не знает. Может, завтра или на следующей неделе лодку качнет шальная волна, и рыбак станет пищей для рыб, захлебнувшись соленой водой. Или уже сегодня день обернется ночью, ветер поднимет воду к небу, обрушит на людей, что мирно жили на берегу, и унесет с собой на дно. Да, никто не знает, когда придет час расплаты.

Он замолчал, хмуро разглядывая пламя свечи.

— Однажды тогдашний король, имени уже и не вспомню, решил постичь Бесконечные Воды. По его приказу был построен огромный корабль. Назвали его «Другой Берег» — мол, тот достигнет скрытых земель. Но, как известно, морю нет конца. Сколько ни плыви — земель не видно. Сколько кораблей ни отправляй — никто не вернется. Поэтому люди сторонятся выходить далеко в море, все на берегу топчутся. И, я считаю, верно поступают!

Старик в сердцах стукнул по столу кулаком, из-за чего Грег вздрогнул, и по его телу поползли мурашки.

Рассказ продолжился, но уже тише:

— Вернулся тот корабль, но лишь его обломки… Приплывали один за другим. Говорили — море потопило. Но путник был уверен: не море виновно… что-то иное. И показал он обломок, что вез с собой к королю... Это была часть корабля, на которой красовалась большая буква «Б», а ниже… — он сглотнул, будто сам боялся следующих слов, — вырезанная острием кривая надпись: «Помогите».

Повисла тишина. Взгляд старика перепрыгивал между путниками, жаждая бурных реакций, однако, к его разочарованию, кучеры, разморенные горячей едой и выпивкой, полулежали на стульях и имели усталый вид. Грег же сохранял внешнюю безмятежность, хоть история пришлась ему по душе.

«Про «Другой Берег» рассказывали еще в академии. Но про обломки слышу впервые. Будь это правдой, учителя упомянули бы это, — Грег нахмурился, откладывая ложку. — Они могли просто не знать. Если старик не выдумывает, то… Корона могла переиначить прошлое? Но по приказу короля был построен корабль. Возможно, он испугался и решил стереть любые упоминания? Или… кто-то держал и короля в неведении…?»

Как бы то ни было, Грег понимал, что сейчас не время копаться в исторических несостыковках. Ему нужно было решить, как избавиться от двух тел, ведущих его в неизвестность. И ночь — лучшее время для второй попытки побега.

После позднего ужина дом погрузился в сон. Однако Грег не спал. Его поселили в отдельной комнате, и он мог сидеть у окна, вглядываться во тьму леса. Лунный свет освещал верхушки деревьев, но ниже, у земли, царила темнота. Грег не боялся темноты, лишь то, что за ней скрывается. Он боялся упасть, свернуть шею или заблудиться, быть укушенным змеей или наткнуться на волка. Но несмотря на это, он должен был бежать, даже в темноту.

Было тихо. Только карманные часы у груди ровно и упрямо отсчитывали время. Грег ждал, прислушиваясь к каждому щелчку. Час прошел, а может, и все пять, но, когда небо тронули первые краски, Грег медленно встал. В последний раз взглянув на верхушки деревьев, он тихо отворил дверь и покинул комнату, так и не примяв постель.

Рассчитывая каждый шаг, он тихо спустился по лестнице в застольный зал. Здесь он шел уже увереннее, но все еще осторожно, будто под ногами могла разверзнуться пропасть. Грег направился к кухне, надеясь, что там найдет черный ход. К его удаче ожидания оправдались: за тяжелой занавеской в глубине помещения скрывалась дверь. Сдержав облегченный вздох, он подвинул цепочку — и спустя мгновение оказался на улице.

Утренняя прохлада щипала за щеки и наполнила легкие терпким, сладким воздухом. Грег поежился. Быстрым шагом, почти срываясь на бег, он направился к конюшне. Подол плаща шуршал, и этот звук, едва слышный, казался юноше оглушительным — будто мог разбудить весь дом. Он то и дело тревожно оглядывался, всматриваясь в окна, опасаясь увидеть за ними чей-то следящий взгляд. Но дом спал. Все было тихо. И Грег продолжал идти.

Ворота скрипнули, когда он толкнул их, входя в конюшню. Скрип разрезал воздух и, казалось, сжал горло, перекрыв дыхание. Юноша замер, затаился и прислушался. Но только мирное посапывание лошадей и оглушающий стук сердца доносились до ушей.

Простояв так еще немного, Грег наконец двинулся вглубь. Он осматривал стойла, ища лошадь — черную, словно вороново крыло. Он приметил ее еще вчера, когда конюх чистил той копыта. В отличие от остальных, она была спокойна: не била копытом, не мотала головой, не фыркала.

Грег нашел ее сразу — она стояла в середине, дремала. Не теряя ни секунды, юноша протянул дрожащую руку и невесомо коснулся ее жесткой гривы, но лошадь не проснулась. Тогда он медленно и осторожно провел ладонью ниже, по шее. Его движения были мягкими, будто он укрощал само время.

Наконец, она резко открыла глаза, недовольно фыркнув. Грег вздрогнул, но руку не отдернул. Вместо этого он тихо заговорил, почти шепотом:

— Все хорошо... Тсс... Все хорошо.

Он шептал успокаивающие слова, пока она не перестала фыркать и прижимать уши. Когда Грег взглянул на часы, его пробрал холод — прошло больше времени, чем он ожидал. Дрожь в руках нарастала. Чтобы собраться с мыслями, он позволил прикрыть себя глаза всего на пару секунд, а когда открыл их вновь, решительно отворил засов стойла.

Его руки дрожали еще больше, пока он неумело затягивал уздечку. Лошадь, почувствовав беспокойство, тряхнула головой, и уздечка легко скользнула на каменный пол. Металлические части звякнули, и сердце юноши упало. Он замер, боясь повернуться к воротам.

Лошадь задергала ушами, заметалась, начала беспокойно махать хвостом. Они оба чувствовали одно и то же — страх. Понимая, что сейчас он может лишь усугубить ее тревогу, Грег заставил себя отступить. Затем и вовсе покинул конюшню, оставив уздечку на полу.

Однако вскоре вернулся, держа в руках ведро. В углу стояло корыто с чистой водой — он зачерпнул из него, стараясь не всплеснуть ни капли. Плавно, без лишних движений, он поставил ведро перед лошадью и сделал шаг назад, наблюдая. Она нервно шевелила ушами, но все-таки потянулась к воде и начала пить. Грег выдохнул — медленно, почти неслышно. Шанс все еще был.

Вторая попытка седлать лошадь увенчалась успехом. Сердце Грега гулко стучало в груди, когда он вывел животное за ворота конюшни, ведя под уздцы с такой силой, что пальцы онемели. Каждый шаг казался шагом по тонкому льду — ему все мерещилось, что сейчас за спиной раздастся крик, его схватят, скрутят и запрут в карете, откуда уже не сбежать.

Ноги подкашивались, но он продолжал идти. Сдержанно, размеренно, каждый раз оборачиваясь через плечо, будто ожидая увидеть погоню. Медленно, чтобы не оставлять следов, они двигались в сторону леса. Только когда ветви скрыли их фигуры, Грег позволил себе вздохнуть полной грудью. Легкие наполнились еловым ароматом, терпким и влажным, и голова закружилась от кратковременного ощущения свободы. На мгновение он даже забыл, что его жизнь все еще в опасности.

Они двигались по краю леса, в надежде, что отсутствие следов на главной дороге собьет кучеров с толку. Однако на задворках сознания Грег понимал: все это — лишь слабая уловка. Будь он на их месте, он бы сразу догадался, куда держать путь — в Хитл, ближайший город.

Спустя час пути, пробираясь сквозь колючие заросли и низкие ветви, они с лошадью добрались до указателя. Встречаемые первыми лучами солнца, вышли на главную дорогу, и Грег взобрался в седло. Он был хорошим наездником, но сейчас чувствовал себя неуверенно, будто тело забыло привычные движения — руки дрожали, мышцы были напряжены, движения были дергаными. Он не решился пустить лошадь в галоп. Сперва начал с осторожного шага, постепенно перейдя на рысь.

Минул еще час. Сердце все еще билось тревожно, но вот впереди, наконец, показались долгожданные крыши домов. Подъезжая к городу, Грег придержал лошадь. Здесь не было ворот или стражи, и он без помех направился к центру — на рыночную площадь.

«Город только просыпается», — подумал он сначала, вдыхая утренний воздух. Но чем дальше он продвигался, тем яснее становилось: город уже ожил, зашумел. Люди выползали из закоулков и подворотен, шумно переговаривались, сновали между улиц. Выехав на главную дорогу, поток людей подхватил Грега и потянул вглубь города.

Толпа гудела. Лошадь под ним начала нервничать: фыркать, мотать головой, дергаться. Грег сместился на край дороги, а после и вовсе соскочил с седла, взял лошадь под уздцы, надеясь успокоить. Однако это не помогло — животное все еще было беспокойным. И вскоре беспокойство стало перерастать в агрессию: уши прижаты, раздувающиеся ноздри и резкие, частые взмахи хвостов, которые вызывали возмущение горожан.

Понимая, что долго так не протянет, Грег свернул в ближайший тихий переулок. Здесь, стоя в тени домов, он с отчаянием следил за стрелкой часов, которая преодолела отметку семи часов. Его дыхание сбилось, и прежняя нервозность вернулась с еще большей сильной.

«Меня уже давно хватились, — с тревогой подумал он, рвано дыша. — Нужно найти Ялию».

Он бросил взгляд на лошадь: та тоже тяжело дышала, широко раскрывая ноздри, но немного успокоилась вдали от людской суеты.

«Придется ее оставить», — размышлял Грег, проводя ладонью по ее шее.

Он шепнул ей пару успокаивающих слов, пока у самого внутри все сжилось от тревоги, и они вновь вернулись на оживленную улицу. Прокладывая путь сквозь людской поток, Грег с трудом узнал дорогу у прохожих, пару раз свернул не туда — и, наконец, добрался до наемной конюшни.

— Я заберу ее вечером, — сказал Грег, протягивая деньги парню из конюшни, однако вдруг добавил: — Лучше завтра вечером.

Без лошади Грег быстро добрался до рыночной площади, где уже вовсю шумела ремесленная ярмарка. Палатки с товарами, возле которых где-то толпились люди, а где-то стояли лишь пара зазевавшихся прохожих, окружали площадь плотным кольцом. В самом центре раскинулась площадка для вечерних танцев, обрамленная низким забором со свежими цветами. Но Грега не интересовали ни ленты с вышивкой, ни восклицания торговцев. Он пробирался сквозь суету, выискивая взглядом нужную вывеску — швейную мастерскую миссис Батус. Громадные палатки закрывали витрины и таблички на фасадах домов, и юноше приходилось обходить всю площадь по периметру, заглядывая в каждый закуток.

Прошло почти полчаса, прежде чем он наткнулся на нужную дверь. Потянув за ручку, Грег с досадой обнаружил: заперто. Он замер, не сразу осознавая очевидное. Затем шагнул ближе и заглянул в окно — внутри было пусто. Ни единого шороха. Он почему-то был уверен: стоит ему коснуться ручки, и Ялия распахнет дверь, выбежит навстречу. Но этого не произошло.

Внезапно Грег ощутил, как тело одолела вязкая усталость. Веки потянуло вниз, плечи осели, ноги подкосились. Ему до боли захотелось просто опуститься на землю — упасть, распластаться посреди шумной улицы, закрыть глаза и исчезнуть в этой гулкой суете. Бесконечно долго лежать, пока люди топчутся рядом, беззаботно смеясь.

Но он не упал.

Лишь медленно склонил голову и уставил пустой взгляд на желтый одуванчик, пробившийся у окна мастерской. Он казался невыносимо живым. Ярким. Чуждым всему, что происходило внутри Грега. Он скользнул взглядом вверх — по витрине, где разложенные ткани пестрели беззаботными узорами, — и наткнулся на отражение, всего на пару секунд. В стекле, среди ярких складок материи, в его сторону обеспокоено смотрело хорошенькое лицо девушки.

«Ялия», — не веря в происходящее, Грег резко обернулся.

Впервые за долгое время — впервые с момента побега — его тяжелое сердце наполнилось радостью. Теплой радостью долгожданной встречи.

Она стояла боком к нему у одной из палаток, окруженной людьми, пока женщина, по всей видимости миссис Батус, обслуживала покупателей. На ее голове сидела широкополая соломенная шляпка с желтыми лентами, танцующими на ветру. Светлые волосы ниспадали ей на плечи и грудь, почти полностью скрывая шею. Легкое, светло-зеленое платье мягко облегало талию, и она напоминала весенний одуванчик — живой и солнечный.

Грег узнал ее сразу. Но стоило ему моргнуть — и Ялия исчезла в толпе.

Он замер, всматриваясь в тела снующих людей. Но толпа жила, двигалась, и спустя несколько томительных секунд снова расступилась, будто специально, открывая ему самое прекрасное зрелище за последние дни: лицо Ялии вытянулось от изумления, а уже через мгновение на нем расцвела сияющая улыбка. Настоящая. Радостная. Та, которую он помнил.

— Грег! — воскликнула она, и ее голос прорезал рыночный гул.

На ее зов обернулись прохожие, а девушка, выбиравшая чепчик, дернулась от неожиданности и кинула строгий взгляд на Ялию. Но та уже махала рукой, пробираясь сквозь людской поток.

Он шагнул вперед, и ноги, до того момента деревянные, сами понесли его.

— Ялия! — выкрикнул он.

Она снова исчезла — на этот раз поглощенная спинами и корзинами, голосами и движением, — но Грег шел, не сбавляя шага. Над головами то и дело мелькали ее тонкие, вытянутые пальцы. И он держался за них взглядом, как за спасительный маяк в бушующем море.

Их взгляды встретились — коснулись на расстоянии вытянутой руки. Мир вокруг, казалось, остановился: люди, шум, площадь — все стало глухим фоном. Они стояли друг напротив друга. Толпа сжимала их, но была не в силах прорваться сквозь это мгновение. Грег хотел сказать многое, но все слова — нужные, разумные, важные — покинули его, оставив с дурацкой улыбкой на губах.

— Грег! — Ялия схватила его ладонь и крепко сжала в руках. — Я так счастлива видеть тебя вновь!

Ее руки были теплыми. Казалось, его коснулись солнечные лучи.

— Я тоже! — голос Грега дрогнул от волнения. — Я боялся, что не найду тебя.

Он с упоением разглядывал лицо подруги, пока она улыбалась. Но вдруг Ялия удивленно приподняла брови:

— Меня? Ох… я участвую в ярмарке с миссис Батус, — она кивнула в сторону, за свою спину. — Но… Грег, я не знала, что ты приедешь. Неужели я пропустила письмо?

Грег тут же изменился в лице, словно очнулся от пленительного сна: глаза расширились, брови поползли к переносице, а беззаботная улыбка исчезла. Он крепко сжал ладонь Ялии — так сильно, что она вздрогнула, но руку не отдернула. В ее взгляде промелькнуло беспокойство, и она замерла, как зверь, почувствовавший неладное. Когда девушка заговорила, в ее голосе звучала пугающая серьезность:

— Что не так? —она вглядывалась в лицо друга. — Как ты здесь очутился?

— Здесь не могу объяснить. Мы можем пойти в мастерскую?

Ялия замялась, но лишь на секунду. Затем она быстро закивала головой, говоря:

— Да, конечно. Но, Грег… мне стоит волноваться?

Он не успел ответить.

Кто-то грубо дернул его за плечо, и толпа проглотила его. Мужские руки сомкнулись вокруг тела, сдавливая грудную клетку. Он слышал ее крик — отчаянный, полный ужаса. Она звала его, но Грег не мог ответить. Паника накрыла его с головой, отобрав воздух и голос.

Однако Грег сопротивлялся. Вырывался, бился, дергался, пока сильные руки кучера сжимали его тело, неумолимо тащили за собой. Он был захвачен, как добыча — слепо, грубо, без права на выбор.

Грег был напуган.

Его уже однажды выгнали из родного дома, сослали к чужим людям. После он учился, как проклятый, чтобы найти свое место в жизни. И стоило только его отыскать — его снова выгнали, насильно отослали. Снова решили за него.

Он не мог распоряжаться своей жизнью.

Он не мог даже пошевелить руками.

Он...

Где-то глубоко внутри разрасталось странное чувство. Оно было легким, почти ободряющим, и в то же время — жгучим. Оно охватило мышцы, заиграло на пальцах, в позвоночнике, дразня поддаться ему.

И он поддался этой приятной слепоте.

Грег был зол.

Он вдохнул — резко, глубоко, как перед прыжком — и впился зубами в руку, сжимающую его. Он вложил в укус все: ярость, унижение, безысходность. Кровь хлынула в рот, горячая, солоноватая. Он на миг замер — от шока, от неожиданности. Но кучер взвыл от боли, ослабляя хватку, и Грег почувствовал еще большую силу.

Он рванул, вывернулся, ударил локтем под ребра — и помчался, расталкивая плечами людей на своем пути.

— Ялия! — задыхаясь, звал он. — Ялия!

Каждое слово обжигало горло. Легкие, грудь кололи, но он не останавливался.

— Грег?! — неустанно звала она, дрожащим голосом. — Где ты? Грег, пожалуйста! Где ты?!

Он схватил ее за руку. Она обернулась, вскрикнула, широко раскрыв глаза.

— Что… — начала Ялия, но проглотила слова, завидев ужас на лице Грега и, что еще страшнее, его рот, измазанный кровью.

Он смотрел на нее, прямо, отчетливо, будто хотел вырезать каждую букву в воздухе. Его голос был чужим — холодным и резким, точно скрежет металла:

— За мной погоня.

Ее тело онемело. Мурашки пробежали по рукам и спине, сердце стучало как бешеное. Все внутри сжалось, предчувствуя...

Все произошло за несколько секунд. Грега рванули за плащ, душа. Он схватился за шею, пытаясь найти застежку, но пальцы не слушались. Он потянулся к Ялии. Вскрикнув, она схватилась за него, но сил, чтобы удержать, было недостаточно. Тогда, в последний раз касаясь ее ладони, он прокряхтел:

— Корона…

Мгновение назад Грег был здесь, рядом с Ялией, но вот уже в другое — он исчез. Удар по затылку — тело обмякло. Но, несмотря на затухающий слух, ему все еще чудился ее крик. Он растворялся в гуле толпы, в грохоте шагов. Грег цеплялся за него, как за последнюю нить. Вскоре и она оборвалась.

Ялия же осталась на площади, истошно крича его имя, прорываясь туда, где Грег исчез. Ее шляпка упала, и была погребена под десятками ног, но Ялия упорно пробилась через толпу. Ее толкали, кричали вслед, но она шла.

Наконец, пробившись сквозь людскую стену, она нашла себя в пустом, затененном переулке. Холодный воздух ударил в лицо. Она остановилась, тяжело дыша. Она была растеряна, напугана, беспомощна. Ее сердце бешено колотилось, а голова гудела.

Ялия стояла в одиночестве, сжимая кулаки, будто могла удержать то, что уже было вырвано. Перед глазами все еще стояло лицо Грега — уставшее, измученное, испуганное.

Она не сразу заметила, как в ладони что-то кольнуло. Только спустя пару вздохов, в полном оцепенении, разжала пальцы. На коже отпечатались полукруги ногтей, а в середине лежал знакомый деревянный жетон — от местной конюшни. Она уставилась на него, будто он был единственным связующим звеном с исчезнувшей реальностью. И в следующую секунду все внутри обрушилось. Ялия опустилась на корточки прямо посреди грязного переулка, спрятав лицо в ладонях. Но слезы не пришли. Вместо них — пустота, спутанные, рвущиеся мысли и одно отчетливое желание.

***

Через четыре дня Ялия была в Сертус-Долли. Никто, кроме миссис Батус, не знал, что она отправилась домой, ведь та не могла не заметить отсутствия своей единственной ученицы.

Распахнув тяжелые двери, верный дворецкий сразу узнал юную госпожу и почтенно поклонился, хоть и был удивлен неожиданной встрече.

— Добро пожаловать домой, миледи, — мягко произнес он.

Но Ялия пронеслась мимо, как порыв ветра. Уже взлетая по широкой лестнице, она вдруг замерла и, обернувшись, спросила:

— Отец дома?

— Да, вернулся недавно. Должно быть, в кабинете или в своих покоях, — безмятежно отозвался дворецкий.

Кивнув, она взбежала вверх, и почти сразу же столкнулась с отцом. Герцог Фиделис подхватил дочь за плечи, когда та едва не споткнулась на верхних ступенях. Его брови удивленно приподнялись:

— Ялия? Что ты здесь делаешь?

Прошедшие годы оставили след на его осунувшемся лице и походке — волосы изрядно поседели, взгляд стал глубже, походка тяжелее. Но в руках все еще жила прежняя сила.

— Отец…, — обратилась Ялия, тяжело дыша.

Ее волосы были слегка растрепаны, да и она сама пребывала в тревожном состоянии. Взволнованные глаза говорили лучше любых слов, и герцог понимал их тревогу, тихую мольбу, — случилось нечто страшное. Он отпустил дочь и склонился ближе, напрягшись:

— Кто-то тебя обидел? — голос прозвучал низко и грозно.

— Нет, не меня, — она отчаянно замотала головой. — Грега. Я была на ярмарке, а потом увидела его. Он был таким потерянным и одиноким…

Голос дрогнул. Невыплаканные слезы подступили к глазам, почувствовав слабину.

— Его утащили. Силой. Прямо из толпы. Я бежала за ним. Так быстро, как могла, правда, — она сжала отцовское плечо, глядя в лицо. — Но людей было слишком много, они толкали меня, кричали… я… я не смогла… Он сказал…

Она замолчала. Затем — еле слышно, почти шепотом:

— за ним гонится… корона.

Взгляд герцога ожесточился. Он не проронил ни слова — лишь крепко взял дочь за руку и повел в кабинет, прочь от коридоров и посторонних ушей. Ялия молча шла за ним, стиснув пальцы вокруг его ладони, как когда-то в детстве. Она верила, что отец поможет, укроет ее и Грега от беды, как это обычно бывало в детстве.

Кабинет встретил их знакомыми запахами: чернил и старой древесины. Герцог усадил дочь на диван, у стены, а сам подошел к письменному столу. Он быстро нашел то, что и искал, ведь злосчастное письмо пришло лишь этим утром. Он протянул письмо дочери, и в его голосе звучала тревожная твердость:

— Прочти, но… не теряй голову.

— Что это? — спросила Ялия, торопливо вытирая щеки от слез.

Она приняла лист дрожащими пальцами и прочла следующее:

«Дорогой Ремингтон,

Мне жаль сообщать тебе это, но твой воспитанник, Грег Грейн, решил пойти по стопам своего брата. Ради тебя я пыталась его отговорить, но он был непреклонен.

Он отбыл в лагерь подготовки «Великого Расселения» сегодня днем.

Надеюсь, ты простишь меня, что не уберегла его.

1 мая 510 года. Королева Валиссандра».

Ялия решительно замотала головой. Ее пальцы сжались на краях письма, чуть не прорвав тонкую бумагу.

— Это ложь. Каждая строчка. Я его видела, — прошептала Ялия, поднимая на отца глаза, полные ужаса. — Его насильно уволокли. На моих глазах!

Словно подталкиваемая внутренним ураганом, она вскочила с места. Глаза пылали, щеки налились ярким румянцем, а тонкие запястья дрожали, будто от холода. В ее взгляде смешались мольба, гнев и страх. Она вглядывалась в лицо отца, ища там защиту, веру. И боялась найти хоть тень сомнения.

— Ты этому веришь? — спросила она с отчаянием, потрясывая письмом.

— Нет, — голос был твердым. — Но мне придется притвориться, что верю.

— Что? — ее глаза округлились, она выдохнула, словно ее ударили. — Нет, ты должен поговорить с королевой, вернуть Грега! Или… давай поедем туда, в лагерь, и вернем его сами!

Герцог молчал. С каждым словом дочери выражение его лица менялось. Морщины на лбу углубились. Подбородок напрягся. Наконец, он аккуратно забрал письмо из ее рук, положил на край стола, после чего снова усадил дочь на диван и сам сел рядом. Его движения были неторопливыми, отечески мягкими — но в них чувствовалась тяжесть.

Ялия смотрела на него в замешательстве. В ее глазах был испуг и разочарование. Это не могло скрыться от герцога и приносило ему боль, однако он был уверен в своих намерениях.

— Отряд уже выдвинулся. Эта новость пришла одновременно с письмом королевы.

Он обнял дочь за плечи, ощутив, как ее тело вздрогнуло. Она молчала, но глаза вновь наполнились слезами. И герцог тихо произнес, сдерживая собственные чувства:

— Я знаю. Я тоже хочу его вернуть. Но… это невозможно.

Ялия отстранилась, поднимая на него упрекающий взгляд.

— Это все? Мы просто забудем?

Тогда на лице герцога, наконец, полыхнуло то, что давно пряталось за выдержкой — жгучее и решительное пламя.

— Нет, — твердо ответил он, качая головой. — Мы со всем разберемся. Королева ответит за Грега… и моего брата.

Том 1 Глава 11 - Единство Меж Светилами

Грег надолго потерял сознание после удара по голове. Он не помнил, как его везли обратно, перекинув через спину лошади, словно тюк сена. Он не знал, что хозяин постоялого двора, несмотря на простоватый нрав, потребовал одну из их лошадей взамен украденной Грегом. И, конечно, Грег не подозревал, что до той неизвестности, которой он так страшился, оставалось всего полтора дня пути.

Он очнулся, с трудом разлепив слипшиеся веки. Когда карета подпрыгнула на камне, затылок пронзила острая боль и из пересохшего горла вырвался глухой стон. Он лежал, свесив ногу на пол, пока назойливый луч солнца, выглядывающий из-за занавески, мелькал перед глазами.

В голове кольнуло. Грег было схватился за голову, но рука камнем рухнула на живот. Он ощущал слабость, его мучила жажда и мысли были только об одном.

Осторожно приподнявшись на локте, Грег огляделся. На глаза сразу попалась медная фляга, что от тряски закатилась под сиденье.

«Вода» — пульсировало в сознании. Он рванулся вперед, позабыв о боли — но та мигом напомнила о себе, разразившись болезненным разрядом.

Грег стиснул зубы и медленно сел. Осторожно провел пальцами по затылку — волосы были слипшиеся. Он перевел взгляд на сиденье: там, где недавно касалась его голова, темнело пятно засохшей крови. Грег глубоко вздохнул, затем прикрыл глаза.

Он вспоминал последние события, переживая их заново. Его сердце дрогнуло. Он снова видел перед собой теплый взгляд Ялии, ощущал окрыляющую радость встречи, триумф от побега…

Грег облизнул пересохшие губы — металлический привкус. Он резко распахнул глаза. Затем, дрожащими руками, дотянулся до фляги и сделал несколько жадных глотков — вода казалась ему сладкой. Отдышавшись, он наклонил голову и осторожно плеснул немного воды на рану. Капли стекали по шее, увлажняя ворот плаща. Каждое его движение было тяжелым, механическим.

Грег не позволял себе думать. Он гнал любые мысли, выстраивал стены вокруг сознания. Он не хотел думать о себе, Ялии или будущем. Он не мог позволить себе думать.

Страх, тревога — скреблись внутри черепа, выли, ломились, искали трещины в его разуме. Но он не пускал их, отгонял.

Неудача высосала из него все: волю, надежду, даже гнев. Грег оказался наедине с пустотой. Безразличие стало щитом — оно избавило от боли, но раненое тело и выжженный взгляд остались при нем.

Еще дважды карета останавливалась на постоялых дворах, но Грег не пытался бежать. И если бы попытался — ничего не вышло: кучера следили за каждым его вздохом, не отходили ни на шаг, даже ночью.

Шел третий день с тех пор, как он покинул столицу. Солнце стояло в зените и нещадно палило, от чего внутри кареты стояла удушающая духота. Грег сидел с закрытыми глазами, тяжело дыша, когда темп колес замедлился. Вскоре дверца распахнулась, и сутулый кучер, грубо схватив Грега за рукав, выволок наружу. Второй тут же подхватил его под руку и поволок вперед.

Они находились у подножья каменной горы. Вокруг — только буйная река и вход в пещеру. Или что-то, лишь напоминающее пещеру. Грег остановился у проема, от которого веяло холодом. Высотой он был в пять метров и представлял собой почти идеальный круг. Каменная арка была обвита мхом и редкими побегами дикого плюща. В некоторых местах не хватало камней, но и без них форма оставалась пугающе правильной, будто вырезанная по лекалу. Грег замер, уставившись в темноту, что начиналась сразу за порогом. Он не знал, где находится, но нутром чувствовал: этому месту сотни лет.

Молчаливый толчок в спину заставил его шагнуть вперед. Он обернулся — бесконечный зеленый простор и хмурое лицо сутулого кучера.

— Под ноги смотри, а то шею свернешь, — прозвучало как угроза.

Грег не сразу подчинился. Сначала глянул вдаль — как последний свободный взор.

Они вошли внутрь. Свет еще проникал через проем, и Грег успел разглядеть гладкие стены. Внутри пещера, как и снаружи, имела форму круга, и стены были настолько ровными, что казалось, по ним можно взбежать. Камень был гладкий, цельный — будто сплавленный… Однако Грег не успел закончить мысль — тьма поглотила его.

Они шли наощупь. Кучер больно сжимал локоть Грега и быстро шагал, таща за собой. Грег неуверенно ступал в темноте, лишенный опоры. Каждый раз, когда его ноги заплетались, кучер грубо дергал его, не давая упасть и выворачивая плечо. Но Грег безмолвно шел, опустив голову. Лишь спустя время он заметил, что пол под ногами плавно уходит вправо. И вскоре темнота разжалась — вдали показался свет.

Свет становился все ярче, и, когда путники вышли из пещеры, Грег увидел поле, усеянное неизвестными цветами. На высоких, тонких стеблях свисали ярко-желтые бутоны. Отдаленно они напоминали колокольчики, только крупнее и ярче. Цветы переплетались между собой и образовывали плотное полотно, а у края поля возвышалась каменная статуя.

Солнце слепило глаза, не давая рассмотреть детали. Но когда зрачки привыкли, Грег взглянул на статую еще раз. И окаменел.

Статуя изображала двух человек. Один — босой, в грубой рубахе и штанах до колен. Другой — в высоких сапогах, военном мундире и с короной на голове. Между ними — древний дуб, ветви которого раскинулись над ними как крыша. Вместе они держали факел, устремленный вдаль. Туда, где за желтым полем, виднелись очертания низких белых домиком, а за ними — стена из гигантских красных деревьев.

Грег узнал статую — статуя «Единство Между Светилами». Он не мог поверить, что судьба привела его именно сюда. Место, куда он рвался много лет назад, хоть и боялся произнести вслух. Место, из-за которого его родители потеряли покой и которое свело Джорджа с ума.

Грег убедил себя, что Джордж не умер, а исчез. Так легче жить. Так у него была иллюзия, что он потерял его не навсегда… Но идти по пути брата… Нет. Грег прокладывал свой путь. У него была своя жизнь, своя воля…

И ее отняли. Опять.

Волей судьбы он очутился здесь. Разбитый, сломленный, бесправный — в месте, из-за которого его жизнь пошла по незапланированному сценарию.

«Ненавижу… Я ненавижу», — слова ползли по сознанию, оставляя ядовитый след. — «Я ненавижу «Великое Расселение».

Это была первая яркая эмоция за последние дни. Грег слушал ее, впитывая каждое слово. Он думал о ненависти, когда кучер потащил его по полю. Грег шел, топча желтые цветы, и ему было приятно видеть, как они легко гнуться под его подошвой. Его ненависть была тихой. Он представлял, что под ногами не цветы, а головорезы, что держат его в неволе. Вот он растоптал голову леди Аттори, а затем и королевы. Он топтал косые взгляды, когда-либо брошенные на него. Под его слепой ногой оказалась, каждая минута, что он потратил, выполняя работу за Карлом Утипаном. Грег злился на мать и отца, на мальчишек герцога Фиделиса. Даже на Ялию — за то, что не оказалась в мастерской в роковую минуту.

Он злился, но понимал: его злость не различает добрых лиц. Она карала каждого на земле, хоть далеко и не каждый заслуживал этого. Но Грегу было все равно — он был обижен на судьбу, на злую шутку над ним.

Он хотел, чтобы кто-то разделил его чувства. Но он был один.

— Вы почти опоздали! — раздался звонкий голос, в котором ясно слышался упрек.

Высокий мужчина вышел им навстречу по узкой каменной дорожке. Он был одет в светлую рубаху и широкие штаны, что колыхались от легкого ветерка. В руках он держал мешок из грубой ткани. Лицо его не выражало раздражения — скорее нетерпение и легкое волнение.

— Миссия скоро начнется. Не уверен, что сможем вас принять, — скороговоркой проговорил он, качая головой. — Вас нужно распределить, обучить… А времени нет. Лучше приходите в следующем году.

— Пойдет только он, — буркнул кучер, грубо подняв Грегу руку, словно выставляя товар на ярмарке.

Мужчина колебался, затем махнул рукой, словно отмахиваясь от сомнений:

— Хм, что же… Что он умеет?

— В медицине разбирается, — отозвался второй кучер, его голос был сухим и безразличным.

— Медицине? — В голосе мужчины проскользнул неподдельный интерес, оживляя его лицо. — Этого нам и не хватает. Хорошо. По рукам!

Он протянул Грегу мешок:

— Здесь одежда. Переоденься там, — он указал на низкий белый домик, тонувший в желтых цветах.

Кучер расслабил хватку и подтолкнул Грега вперед. Только тот ступил на каменную дорогу, как мужчина преградил ему путь рукой.

— Стой. Оружие при себе есть? — спросил он, оглядывая юношу с головы до пят.

Грег явственно ощутил вес кинжала, спрятанного под плащом. Рука нервно дернулась, потянувшись к оружию, но он вовремя сдержал порыв.

— Нет, — хрипло прозвучал ответ, едва слышный.

Не дожидаясь позволения, Грег обогнул мужчину и направился к дому, обводя взглядом местность. Цветы были везде. Море солнечных бутонов полностью закрывало землю, образуя золотой ковер. Среди них пролегали каменные дороги, ведущие к домам и постройкам, которые казались одинокими островами. Прямоугольные, низкие, с плоскими крышами — одни белые, другие серые. Все было приглушенным и однотипным.

Грег вошел в дом, оставив дверь приоткрытой. Он снял плащ и спрятал под ним кинжал, когда снаружи донесся разговор.

— Кем он вам приходится? — поинтересовался мужчина, голос его был полон живого любопытства.

— Братом, — без запинки ответил кучер.

Грег дернулся, как от пощечины. Этот низкий, грязный разбойник посмел назваться его братом! Он оскорбил его, опорочил память о Джордже! Как он посмел приписать себя к его семье… Грег захлебывался гневом от наглой лжи, которая жгла его изнутри. В миг он отпрянул от стены, отбросил мешок с одеждой и бросился к узкой щели между косяком и дверью, выглядывая.

— Понимаю, — сказал мужчина снаружи, протягивая кучеру толстую пачку бумажных банкнот. — Здесь многие расстаются с родными. Однако это, уверен, утешит вашу боль и поможет с денежными трудностями.

Глаза Грега сузились, а потом мгновенно расширились, как от вспышки. Все внутри стало вязким, тяжелым, будто кто-то медленно заливал его тело смолой. Она поднималась от ног, замерзала в груди, окутывая сердце холодной пустотой.

«Меня продали. Как скот» — мысль вспыхнула, ударила по голове, раздавив Грега страшным, оглушающим осознанием.

Он хотел — нет, отчаянно жаждал — забыться. Отмыться от последних нескольких дней, закрыть глаза и снова очутиться во дворце под крылом Карла Утипана. Вернуться к привычной суете дворца, суровым урокам наставника и тихой работе в приглушенном кабинете. От одного взгляда на уродливые фигуры кучеров, которые не спеша направились обратно к пещере, Грегу хотелось кричать. Закричать им вслед, спрашивая: «За что?! Почему меня продали, как неугодную овцу?! В чем моя вина?»

Тем временем к домику приближалась другая фигура. Грег отпрянул от двери, захлопнул ее и, на всякий случай, подпер ручку ближайшим стулом. Он стянул с себя одежду и облачился в легкие рубаху и штаны, доходящие до колена. Затем надел пояс с кинжалом и спрятал его под рубахой. Обуви в мешке не оказалось, и он натянул обратно свои кожаные туфли. Старую одежду аккуратно сложил в мешок.

Закончив с переодеванием, Грег застыл посреди комнаты, поджав губы. Мысленно он перебирал все, что знал о лагере «Рубеж». Это место предназначалось для обучения добровольцев и осужденных, набранных для миссии «Великое Расселение». Их учили основным навыкам выживания, создания поселений и налаживания быта. Каждый год, начиная с ранней весны, в лагерь стекались новые партии. Отряд мог доходить до ста человек. Обучение длилось до наступления «Дня Первого Шага» — даты неточной, но обычно выпадающей на начало лета. Тогда первая волна отряда, состоящая из лесорубов, начинает прокладывать путь через лес. Основная цель отряда — поиск места для первичного расселения с последующим налаживанием быта, а также изучение местности.

Грег знал это в теории. Но почему он не слышал ни слова о внутреннем устройстве лагеря? Ни единой детали. Это казалось… настораживающим.

В дверь тихо постучали, и вскоре послышался голос снаружи:

— Сколько еще нужно времени?

Грег не ответил. Он просто взял мешок, снял стул с ручки и распахнул дверь.

Мужчина осмотрел его с ног до головы. Его взгляд задержался на обуви — лицо тут же помрачнело, после исказилось сожалением:

— Обувь придется снять, — покачал он головой.

— Но ты не босой, — возразил Грег, нахмурившись.

— Да, знаю, — хихикнул тот. — Я уважаемый здесь человек, как никак, — Распорядитель Работ. А ты, — он указал на него открытой ладонью. — Поселенец. Поэтому снимай немедля.

С его лица исчезло сочувствие — осталась только ровная, почти веселая безучастность.

— Зачем? — спросил Грег.

— Такие правила.

— Я не хочу быть босым.

— Это неважно. Снимай.

Грег остался стоять. Он не двинулся.

В ответ на это лицо мужчины вновь исказилось: улыбка спала, челюсть напряглась, голос стал ровным, тяжелым и в глазах мелькнула жестокость.

— Здесь все подчиняются правилам. Снимешь сам или с тебя снимут, неважно, — он кивнул в сторону серых домов на окраине поля. — Но ты все равно будешь босым.

Грег почувствовал, как его воля предательски ломается. В фигуре перед ним было что-то неоспоримое, властное. Ему показалось, что мужчина напротив вытянулся, разросся в плечах и стал внушительнее. Грег опустил взгляд. Потом, сжав челюсть, медленно снял обувь. Туфли отправились в мешок. Он остался стоять босиком на обжигающем камне. И это стало первым настоящим прикосновением к «Рубежу».

Довольно кивнув, мужчина велел следовать за ним. Они шли по единственной каменной тропе, ведущей к центру лагеря. Выверенные линии дорог делили пространство на две основные части. Справа, до самой реки, тянулись белые дома с вытянутыми окнами. Они стояли группами по трое. Дальше, ближе к лесу, возвышался длинный белый прямоугольник с крошечными окнами под самой крышей — напоминая сарай или склад. Слева располагались одиночные серые постройки с такими же окнами под потолком. Эти дома казались отрешенными и безликими, скрывая под каменными фасадами намерения своих обитателей. В них не ощущалось жизни — только порядок и равнодушие.

На всем пути не встретился ни один человек, и эта безлюдность вызывала тревогу. Грег все время оглядывался, надеясь увидеть хотя бы мельком чей-то силуэт, но взору открывались лишь камень, лес и бесконечное желтое колыхание цветов.

Тем не менее, чем ближе они подходили к центру, тем явственнее становился гул, приносимый ветром. Центральная площадь имела форму круга, из которого, словно корни или жилы, расходились четыре главных дороги. От них тянулись разветвления, ведущие к остальным постройкам. В самом сердце площади возвышалась знакомая статуя — значительно крупнее той, что встречала Грега у входа в пещеру.

Мужчина обогнул монумент и повел Грега в левую, дальнюю часть лагеря. Гул становился все громче. По пути они миновали еще одно вытянутое здание. Грег заглянул в окно и по длинным столам со скамьями догадался — это была трапезная.

Дорога свернула за угол, и они оказались на открытой территории, которая тянулась до самого подножья горы. Отсюда исходил тот самый гул — множество голосов в пересмешку с далеким лязгом металла, криками животных и отрывистыми командами сливались в единый фон.

Сразу за трапезной раскинулся тренировочный круг, окруженный назойливыми цветами. С десяток босоногих мужчин, разбившись на пары, слились в рукопашном бою. Один — в обуви и кожаном доспехе поверх широкой рубахи — наблюдал за поединками, периодически давая краткие, но четкие указания. Это был крупный мужчина с туго завязанным пучком на затылке. Его лицом оставалось непроницаемым, пока глаза следили за каждым движением своих учеников. Манера держаться, прямота осанки и сосредоточенный взгляд безошибочно выдавали в нем человека военной выправки.

Прямо напротив круга стоял белый домик. На ступенях, устало опустив голову, сидел мужчина. Он то и дело оттягивал ворот кожаного доспеха и вытирал шею. За поясом у него висел короткий меч.

Дорога продолжалась мимо загона для коров и овец. Рядом — свинарник и курятник. Чуть в стороне — сарай с открытыми дверями. Две женщины — одна постарше, другая — юная — выводили животных по боковой тропе к пастбищу. Двое других женщин, те, что виднелись из открытых дверей сарая, занимались приготовлением корма для свиней. На противоположной стороне дороги виднелся еще один серый дом, из открытого окна которого за происходящим наблюдал стражник.

Грега вели все дальше. Он миновал пахотное поле, где скрючившись работали десятки людей, и кузницу, в которой мастер обучал двух учеников.

Наконец, они свернули направо — к самому лесу.

Грег до того старательно подмечал каждую мелочь, но не заметил, как очутился перед вековыми гигантами. Ноги словно приросли к земле, и он не мог сдвинуться с места, несмотря на требовательный голос Распределителя Работ.

Лес возвышался стеной — безмолвной, плотной, пугающе живой. Казалось, он дышал, и с каждым выдохом обдавал Грега морозным воздухом, дурманя еловой свежестью, от которой кружилась голова. Деревья — жилистые, с рыжевато-серыми стволами — тянулись ввысь, пока не исчезали в вышине, пронзая облака и перехватывая полет птиц. Даже при свете дня здесь царил полумрак: солнечные лучи застревали в густом сплетении ветвей, роняя на землю тяжелую тень. Между могучими стволами теснились молодые деревья, колючие кустарники и сорняки ростом с человека. Первые ветви с темно-красной, почти кровавой листвой начинались так высоко, что Грегу пришлось закинуть голову, чтобы их разглядеть. Листья были крупные, острые, как клинки, а нижние ветви переплетались с соседними деревьями, образуя густой шатер.

Распорядитель, потеряв терпение, прикрикнул и толкнул Грега в плечо.

– Что тратишь время попусту? Шевелись!

Лишь спустя несколько секунд Грег сумел оторвать взгляд от вековых гигантов. Медленно поднимая ноги, он зашагал по вымощенной дороге. Его взгляд скользнул вдаль, и там, на траве, лежало поваленное дерево, вытянувшееся на десятки метров. Одна группа мужчин пилила ствол на доски, взобравшись на него. Грегу подумалось, что они походили на муравьев. Маленьких, суетливых и теряющихся на фоне природной мощи. Другая группа, в окруженном цветами круге, возводила дом под четкие указания старшего. Вокруг царил гудящий шум, сладкий запах древесины, и Грег был искренне удивлен – как он не заметил этого сразу. Но еще больше Грег удивился, когда обнаружил далее третью группу. Сперва ему показалось, что они тоже строят, но, подойдя ближе, он понял – они разбирали крышу готового дома, передавая доски обратно строителям. Это походило на бесконечный круг, где каждый был занят делом, но, в сущности, не принося никакой пользы. Грег нашел это явление жутким и пугающим – он встрепенулся, ощутив, как мурашки побежали по телу.

С другой стороны дороги — все тот же серый дом со скучающим стражником на ступенях. Распорядитель кивнул ему и повел Грега дальше. Вскоре они остановились у вытянутого здания с плоской крышей. Двери были распахнуты настежь — оттуда доносился звон стекла и размеренный стук ножа о разделочную доску.

— Ну, а здесь ты твое место, — почти промурлыкал Распорядитель, глядя на Грега с приторной улыбкой. — Заумные книги по врачеванию и кое-какая лаборатория в твоем распоряжении. Словом, — он вытянулся, с гордостью и торжественно произнеся, — все, чтобы подготовиться к Великому Расселению!

Он положил руку на плечо юноше и заглянул в глаза. Легкая улыбка тронула его губы, но глаза… В глазах не было ни тепла, ни света — лишь искусственность. Грегу стало не по себе. Первым порывом было сбросить костлявую руку — что он и попытался сделать, однако хватка мужчины была сильнее.

— Нет-нет, подожди. Я назначаю тебя помощником доктора, — с наигранной важностью произнес Распорядитель, а затем наклонился ближе и понизил голос: — Но по секрету говоря… легко обойти эту скверную девчонку и занять ее место Доктора.

Он ждал благодарности, но встретил лишь молчание и холодный взгляд. Скривившись, Распорядитель убрал руку, прицыкнув.

— Я бы не пренебрегал советами старших по рангу, — пробурчал он и, раздраженно подтолкнув Грега к двери, велел: — Иди уже.

Грег обернулся — фигура Распорядителя удалялась по дорожке, посвистывая, как ни в чем не бывало.

«Что за странное поведение? То зол, то весел… — Грег призадумался, подбивая точное выражение. – Как плохой актер».

Кивнув самому себе, Грег поднялся по ступеням и вошел в длинное узкое помещение, где царил беспорядок. Едва переступив порог, он чуть не задел ногой корзину с вялыми пучками трав. В углу разместился ящик с двумя бутылками рома, на которые падал косой солнечный луч. Свет проникал в комнату только из крошечных окон под крышей. Даже свет, льющийся из открытых дверей, полностью не разгонял полумрак. Особенно густым он казался в глубине, где в темноте вырисовывались очертания высоких полок. Воздух был тяжелым: свежесть древесины перемешивалась с горьковатыми запахами трав, резким духом алкоголя и гарью.

У края огромного стола возилась девушка — на год или два младше Грега. Она, хмуря брови, то вчитывалась в строки книги и сосредоточенно вела пальцем по пожелтевшей бумаге, то резко бросалась к весам, сыпля туда порошок. Рядом на огне кипел котел. Клубы пара медленно стелились по комнате. От напряженной работы и жары на висках девушки выступили капли пота, и она смахивала их резкими движениями, задевая склянки на столе. Ее длинные темные волосы были заплетены в тугую косу, которая вздрагивала, словно хлыст, при каждом порывистом движении. Лицо и руки — смуглые, загорелые; глаза — янтарные, яркие, в обрамлении густых ресниц.

Она резко вздернула голову и уставилась на Грега, сжигая его янтарным огнем. Нос сморщился, словно от вони, губы тронула кривизна.

— Еще один тугодум на мою голову, — раздраженно выдохнула она. — Иди к этим рубить травы.

Она махнула рукой в сторону двух человек у стены. Те, словно дети, с грохотом стучали ножами по дощечкам. Это были парень и девушка — похожие друг на друга, как брат и сестра. Их лица имели необычные черты: округлые, с крупными глазами и губами, которые будто не находили себе места и сбивались к центру. Волосы — русые, коротко подстриженные у парня и чуть длиннее, до плеч, у девушки. Рост — ниже среднего. Глядя на них, многие находили их уродливыми, и только некоторые испытывали сочувствие к этим бедным, инфантильным существам. Грег сразу понял их недуг — в сердце его вспыхнуло сострадание и острая жалость, которые заглушили гнев от грубого приема.

— Позволь, — спокойно ответил он, переводя взгляд на девушку. — К чему оскорблять с порога? Я и сам не рад здесь быть.

Удивление мелькнуло на ее лице, но оно тут же растворилось в издевке. Девушка вышла из-за стола, одернула подол простого платья, доходящего до колен, и присела в неуклюжем реверансе.

— Ах, извините, — пропела она, кривя губы и пронзая его презрительным взглядом. — Сразу не признала благородную кровь.

Грег смутился, опустил глаза, но через секунду решительно поднял их.

— Спектакль ни к чему, — отрезал он и шагнул к столу, где кипел котел. — Я помогу с этим.

Среди привычных вещей — склянок, весов, трав и книг — стало легче. Грегу не терпелось вновь прикоснуться к работе, погрузиться в тихие часы, четкие инструкции, смешанные запахи и мысль о пользе для людей. Забыться и представить, что все на своих местах, что не было последних страшных дней, что судьба не измывалась над ним.

Но девушка резко выпрямилась и преградила путь, вскинув руку.

— Я здесь главная! Твое благородное прошлое не имеет значения! Эй, ты понял?

Стук ножей в углу стих. Двое с одинаковыми лицами замерли, ловя каждое движение разворачивающейся перед ними сцены. Они удивленно хлопали глазами или охали от повышенных тонов. Грег чувствовал, как излишнее внимание мешает ему собраться, путает и без того пляшущие мысли.

Он остановился. Внутри все закипало от ее нахальства. Она же упрямо указывала в угол:

— Твоя помощь пригодится им. Туда, — девушка четко выговорила каждое слово.

Грег едва не сорвался.

«Она смеет говорить со мной как с псом?!» — возмутился Грег, подгоняемый заразительной злостью.

Но, стиснув губы, он молча обошел ее руку, встал у котла и заглянул в раскрытую книгу, пытаясь понять, что она пыталась сварить. Он успел прочесть только название рецепта, как вдруг книга с грохотом захлопнулась перед ним. И взору предстала загрубевшая кожа тыльной стороны ладони, которая так не подходила девичьему лицу.

Грег невольно задержал взгляд: грубая, с широкими пальцами, испещренными мелкими шрамами. Девушка отдернула руку и со всей ненавистью выдернула книгу из-под его носа. Не оборачиваясь, вернулась к весам, но движения ее были лишь прикрытием — мысли витали где-то далеко. Все ее тело было напряжено и на шее четко пульсировала жилка. Гнев буквально бурлил под маской каменного лица, и это не ускользнуло от внимания Грега, однако он решил промолчать и обступить беду стороной.

Первым делом Грег снял котелок с огня и длинной ложкой помешал остатки жидкости, осторожно втягивая носом пар.

«Шалфей и кора ивы. Почти все выкипело», — определил он.

Окинув стол быстрым взглядом, он нашел открытую бутылку рома рядом с банкой сушеного шалфея. С корой ивы пришлось повозиться — сверток валялся на полу раскрытым. Грег бережно сложил найденные ингредиенты вместе и подошел к весам. На одной из чаш лежала горка грязно-белого порошка.

— Ты перепутала порошок из имбирного корня с ирным, — мягко произнес Грег, стараясь избежать ссоры.

— Да ты что! Не путай ты меня! — вновь взорвалась девушка. Однако она все-таки кинула быстрый взгляд на пожелтевшую страницу. — Я делаю по рецепту. Думаешь, знаешь лучше? Еще чего!

Грег нахмурился. Ее пренебрежение раздражало. Он наклонился к книге, скользнул глазами по строчкам и холодно, нарочито едко бросил, стараясь посильнее ужалить:

— Прежде чем заниматься фармацией, научись правильно читать.

За его спиной послышался испуганный синхронный «ох». Девушка вздрогнула, затем медленно опустила глаза к книге, провела по строкам дрожащим пальцем и вскоре шея ее покрылась красными пятнами.

— Я училась сама, и я могу ошибаться, — в голосе слышалась легкая дрожь, но вместе с тем необычайная твердость. — Но стыдиться этого я не собираюсь.

Она резко развернулась, ткнув в него пальцем, но не прикасаясь:

— В отличии от тебя! Что ты здесь забыл, весь такой умный-заумный, а?

Грег опешил от внезапного выпада. Он нахмурился в который раз, напрягся всем телом, готовый к обороне от вихря ярости перед собой.

— У тебя были наставники, которые выучили даже говорить правильно! — слова были пропитаны издевкой, и она бросалась ими с пристрастием. — Твои руки девственно чистые, не знали тяжелого труда! На каждый твой чих обращали внимание! И вырос ты незнающим жизни всезнайкой!

Ее коса-хлыст угрожающе раскачивалась за спиной, пока она размахивала руками, выплескивая злость и завидуя, как ей думалось, беззаботному детству Грега.

— Твоей семье не приходится считать каждую монету и выживать среди камней! Тебя не продавали, как каждого из нас, чтобы прокормиться, — она махнула в сторону притихших парня и девушки. — Вот почему ты умеешь читать, ходить, даже дышать правильно! Это не твои заслуги… А ты ими кичишься! Тебе просто повезло родиться в богатой семье, — она кричала, намеренно гримасничая, но затем стала тише, словно выдохлась. — Так скажи, что делаешь здесь ты? Среди бедняков и преступников?

Грег медленно покачал головой, во все глаза разглядывая разъяренного и обиженного судьбой человека. Ему была понятна эта злость, порожденная завистью. И ему было жаль — жаль, что сам он, в порыве высокомерия, подчеркнул свое превосходство в столь эгоистичной и неблагородной манере. В нем взыграло желание извиниться, сгладить размолвку, сказать, что ее грубые руки — не позор, а предмет гордости. Это отображение труда, упорства и силы тела. Каждая царапина на шершавой коже — вытерпленная боль ради сытой жизни себя и близких. Это заслуживает уважения. Что ее ошибки в чтении — свидетельство непоколебимой воли, стремления к знаниям и образованности разума, несмотря на тяжелую жизнь, полную ограничений.

Да, Грег был готов извиниться, но не стал. Ведь был глубоко оскорблен намеками на порочность своей души.

— Мы ничего не знаем друг о друге. Так не стоит бросаться обвинениями, — Грег отступил, сдерживая очередные едкие слова, вертевшиеся на языке. — К тому же, ты сама утверждала: прошлое здесь не имеет значения. Тогда чего упрекаешь меня?

Он с вызовом всмотрелся в ее лицо. Постепенно черты смягчились, руки опустились, плечи поникли. Она шмыгнула носом, и на миг в ее лисьих, хищных глазах мелькнула ранимость. Она опустила взгляд. Сердце Грега сжалось, ведь он понял — перед ним лишь брошенная, обиженная девочка. Как и он сам.

— И в этом ты, конечно, лучше, — прошептала она себе под нос.

Толкнув книгу к нему, она с тяжелым шагом направилась к полкам, скрытым в тени. Там, упрямо избегая его глаз, стала раскладывать склянки и баночки по ящикам, будто цепляясь за привычное дело. Грег же остался у стола, продолжая возиться с настойкой — и каждое его движение жгло ощущением вины и сожаления, под аккомпанемент возобновившегося стука ножей.

Работа продолжалась в молчании. Грег с упоением предавался привычному делу, не замечая, как пролетели несколько сладостных часов. Он варил настойки одну за другой, следуя запачканному жирными пятнами списку, что лежал на столе под полупустой бутылкой рома. Он работал в лихорадке забвения, забыв о том, где находится, о гнетущем отчаянии и гневе, что пробуждал в нем худшее. Ничто не могло вывести его из этого исступления. Ничто — кроме голода.

Непривычное ощущение застало Грега врасплох, когда тот разливал настойку по склянкам. Сначала оно сидело в глубине, но вскоре жалобно заныло, подкралось и сжало тело, словно тысячи мелких иголок. Грег застонал, впервые ощутив такой дикий голод. Последние дни, полные тревог и смятения, отбили у него аппетит. Но теперь, когда напряжение спало, а руки вновь обрели дело, тело внезапно потребовало свое.

Мысли исчезли. В голове осталось одно — еда. Грег почувствовал слабость, бросил ложку и стал шарить руками по столу, обводя его безумным взглядом, в поисках хоть чего-то съедобного. Но вокруг ничего не было — он ужаснулся. Страшная мысль пришла ему в голову, что еду придется добывать самому.

И тут в дверях появился стражник. Он окинул взглядом комнату и, махнув рукой, крикнул:

— Выходить!

Грег вздрогнул и уставился на мужчину затуманенным взглядом, часто моргая. Брат и сестра опустили ножи, но не тронулись, пока девушка, чьего имени Грег до сих пор не знал, решительно не развернулась на пятках и не вышла первой. Сглотнув, он последовал за ними. На ступенях солнце ослепило его, обожгло глаза, пока голод жег живот изнутри.

Разлепив глаза, Грег увидел, как человек десять стражников сгоняли поселенцев на главную тропу, формируя колонну. Те повиновались безропотно. Впереди шагали трое стражников; остальные держали строй по бокам, следя лишь за передними рядами. Грег плелся позади, отставая от колонны, однако стражников это не беспокоило. Его голова была опущена, а сам он отсчитывал секунды, ступая по теплым, почти горячим камням. Как вдруг, будто из воздуха, к нему подпрыгнули двое знакомых.

— А тебе больно? — обеспокоенно спросила девушка, указывая пальцем вниз.

Брат и сестра уставились на его ступни, покрасневшие от жара. На их лицах играли простодушие и детское любопытство. Грег был голоден, раздражен и потерян, однако он не мог злиться на две простые, и, должно быть, оттого ранимые души перед ним.

Он улыбнулся через силу и мягко ответил:

— Да.

— А нам нет, — гордо объявил ее брат. — Видишь, — он согнул ногу, поднимая ступню кверху, и постучал по ней ногтем. — Корка. За-дер-ве-не-ла!

— Как ваши имена?

— Ирис, — указала девушка на себя, а после на брата: — Тиш. А твое?

— Грег. Давно вы здесь?

Они синхронно покачали головами, а затем хором прыснули смехом.

— Семь дней, — уточнил Тиш.

— А я скучаю по маме, — внезапно добавила Ирис, и веселье мгновенно улетучилось. Ее лицо осунулось, и она потупилась.

— Что же случилось с вашей мамой? — осторожно спросил Грег.

— С ней случилась нищета, — ответил за сестру Тиш. — Нищета и плодовитость. Так она твердила.

Слова утешения не приходили на ум. Вместо них Грег аккуратно положил руку на плечо Ирис и слегка сжал. В этот миг его живот громко заурчал.

— А ты голоден? — оживилась девушка, поднимая лицо.

— Да, — признался он и убрал руку.

— Я тоже, — сказал Тиш.

— И я! А нас как раз ведут обедать!

— Я рад, — с облегчением выдохнул Грег.

— А ты ученый? — спросила Ирис, когда они проходили мимо загонов для скота.

— Да. Почти.

— А ты умный?

Грег не удержал смешок и пожал плечами.

— Я хотел бы себя таким считать.

— Тогда научишь нас читать? — воскликнул Тиш, глядя прямо в глаза.

Грег замялся. Он знал, что это будет стоить ему немалых сил и времени. Да и что ждет их впереди — неизвестно. Давать же ложные обещания он не хотел — не понаслышке было известно, каково это быть обманутым.

— Все в порядке, — слабая улыбка коснулась губ Ирис, когда та сжала плечо Грега, как совсем недавно делал он.

— Бернадетт тоже отказалась. Мы тугодумы, — повторил Тиш с горечью чужие слова и отвернулся, пряча лицо.

Они шли в гнетущем молчании, и Грегу казалось, будто оно давит на него со всех сторон. Живот крутило, мысли роились, ступни горели, и он не хотел к этой мучительной смеси добавлять еще и вину с сожалением.

— Я попробую, — наконец выдохнул он с тяжелым сердцем, сдаваясь.

Ирис и Тиш взорвались восторгом, а потом наперебой заговорили о своей жизни у гор, в восточном герцогстве. Оказалось, их родина — крохотная деревня под крылом бедного графа Феркрата. Земля там была каменной, а единственное доступное ремесло — шахтерство. Но за сотни лет шахты иссякли, и тысячи жителей скатились в нищету. Такая судьба постигла и их семью, где, кроме них двоих, было еще шестеро детей. Старшие уходили на заработки к соседям или в город, а Ирис и Тиш всюду получали отказы. Они пытались помогать по хозяйству, присматривать за младшими, но неудачи и упрекающие, молчаливые взгляды родных преследовали их неотступно. Однажды, чтобы добыть хоть какие-то деньги, Ирис продала свои волосы — и тогда взгляды стихли. Но ненадолго. Когда им исполнилось семнадцать, семья продала обоих в лагерь «Рубеж».

Захваченные воспоминаниями, они не заметили, как миновали тренировочную часть и подошли к трапезной. Но вопреки ожиданиям Грега колонна не остановилась и двинулась дальше.

— Где вы обедаете? Здесь? — спросил Грег, кивая на вытянутое здание.

Ирис и Тиш закивали.

— Тогда почему…, — начал Грег, но Ирис вскрикнула:

— Ой! А это из-за тебя!

Грег хотел спросить многое, но тут заметил — стражников стало больше. Они стекались из углов, дорог, смыкаясь плотным кольцом вокруг колонны и подталкивая людей к центру.

— Живее! — скомандовал один, ткнув Грега локтем в спину, тем самым разлучая его с Ирис и Тиш.

Толпу вытолкали на площадь, вокруг статуи «Единство Между Светилами». Женщины тревожно перешептывались, мужчины роптали, требуя заслуженного обеда. Грег же, благодаря высокому росту, смог разглядеть, что происходит в центре.

Возле статуи стояла женщина. Она широко улыбалась, чуть склонив голову и держа руки в замке у груди. Простое платье с длинными рукавами волочилось по земле и скрывало ступни. Она могла бы сойти за крестьянку, если бы не плавность движений, прямая осанка и высоко поднятый подбородок, который кричал о горделивости своей хозяйки.

Грег похолодел. В горле встал ком, и сердце болезненно сжалось, разгоняя панику по венам. Он уже встречал подобные манеры, эту приветливость, за которой таился холод, и глаза, что искусно скрывали истинные намерения.

— Друзья мои! — ее сладкий голос разнесся над площадью, и поселенцы мгновенно стихли.

Она говорила мягко, но властно, и никто не смел усомниться в ее словах. Грег не хотел или не мог отвести взгляд. Она притягивала его, как зверь, от которого нельзя отвернуться: животное чутье подсказывало — потеряешь ее из виду, и будет поздно.

— Вы устали, вы голодны. Я понимаю. Однако, — ее улыбка не дрогнула. Она обвела взглядом собравшихся. — Вам придется подождать.

Слова не оставляли места для возражений. И дело было не только в твердости ее тона — десятки вооруженных стражников стояли слишком близко, дыша в затылки, и обруч этого кольца был неразрывным.

— Сегодня мы принимаем еще одного потерянного, отвергнутого человека в нашу семью!

«Она говорит обо мне!» — ударило в голове Грега. Он судорожно сжал ладони, чувствуя, как сердце колотится в висках.

— Давайте же примем его по нашим традициям!

Грегу стало душно. Все в этой женщине — ее улыбка, голос, плавные движения — казалось ненатуральным, посторонним. Ему не нравилось это место, ему не нравилась эта женщина. И ему не нравилось чувство тревоги, что кричало в каждой клеточке его тела.

Она нарочно выдержала долгую паузу, наслаждаясь голодным ожиданием толпы под палящим солнцем, и лишь затем вызвала Грега выйти вперед.

Том 1 Глава 12 - Утопленники Желтого Моря

Грег не сдвинулся с места, пока не почувствовал очередной толчок в спину. Толпа, взбудораженная и настороженная, вертела головами, ища чужака в своих рядах. Увидев его, люди расступились, словно вязкая масса, сторонясь любого случайного прикосновения. Он шел нарочито медленно, взгляд его был устремлен вперед — к статуе и к женщине у ее подножия, хищно улыбающейся. Жар камней уже не жег ступни: его вытеснило нарастающее волнение. Грег следил за каждым движением женщины и никак не мог понять — что именно, кроме поразительного сходства с леди Аттори, вызывает в нем дикое беспокойство.

Выйдя в центр, он остановился в нескольких шагах от надзирательницы. Та протянула к нему руки, мягко приглашая приблизиться, и почти шепотом, обращаясь только к нему, сказала:

— Не бойся, Грег. Я твой друг.

Сомнение кольнуло юношу, но он предпочел промолчать. Покорно сделав шаг, он едва успел приблизиться, как женщина плавно, но быстро перехватила его руку и притянула к себе. Крепко вцепившись, она развернула его лицом к толпе, сама встала позади. В нос ударил резкий запах хвои; затылком ощутил ровное, холодное дыхание. Грег поежился.

Десятки лиц молча разглядывали его. Он не искал знакомых — все его тело напрягалось и покрывалось ледяными иглами, когда очередной выдох опускался на кожу затылка. Мысли застыли, остался лишь необъяснимый страх, гулко пульсирующий в голове.

Надзирательница заговорила. Голос был тихим, бархатистым. Слова касались кожи почти так же ощутимо, как дыхание:

— Заблудшая, несчастная душа… Сегодня завершатся твои муки. Ты обретешь долгожданный дом и предназначение, Грег.

Она произнесла его имя с нажимом, со скрытым смыслом, понятным одной ей. Грег поморщился от отвращения. Вспыхнувшее чувство на миг заглушило страх. Имя, произнесенное ее устами, звучало оскорблением, издевкой. Ему хотелось, чтобы она не только поперхнулась им, но и вовсе лишилась голоса. Однако желание, хоть и столь сильное, оставалось лишь желанием, потому с каждым словом сила в голосе лишь крепчала:

У каждой души должен быть друг.

У каждой души должна быть семья.

Сегодня, стоя в людском кругу,

Найдет верный путь душа твоя!

Слова поднимались над площадью, становясь громче и гуще. Она завыла нараспев:

Забудь, кем был ты до того.

Забудь, чем грезил по ночам.

Лишь только так придет оно —

Забвенье, ведущее к мечтам!

Грег застыл, боясь шелохнуться. Голос надзирательницы оглушал его, выталкивал собственные мысли. Он лихорадочно скользил глазами по толпе, пока взгляд не зацепился за Бернадетт. Ее лицо стало для него единственной ниточкой, связывающей с реальностью. Запах хвои, холодное дыхание, раскаленные камни под ногами и зов песни — все это смешалось в вязкий дурман.

Ты был один, теперь ты с нами.

Неважно, что за крест ты нес.

Преступность, бедность — оковы спали!

Великое Расселение — основа грез!

Толпа зашевелилась, в дальних рядах возникло движение, но Грег уже не пытался всмотреться. Руки женщины легли на его плечи. Тонкие, длинные пальцы опасно близко переместились к шее, коснулись ключиц. Грег не дышал: прикосновение холода — или лишь его наваждение — стиснуло легкие. Он закрыл глаза, но пальцы впились в кожу, надавили, заставив его распахнуть их вновь.

Стоим в лесу спина к спине,

У каждого — в руке огонь зияет,

Сжечь душу, противостоять резне —

Каждый для себя определяет!

Пальцы вдавливались все сильнее. Не в силах сопротивляться, Грег опустил плечи, но натиск, как и голос, стал лишь сильнее. Он чувствовал, как спина, колени сгибались, проигрывая силе, спрятанной в легком, женском теле. Грег попытался дать отпор, разогнуться, но его все ближе прижимало к земле. Страх, злость и унижение сливались в один пульсирующий ком.

Он вновь отыскал взглядом Бернадетт. Видел только ее голову. На суровом лице мелькнула тень беспокойства, жалости. Она видела его сломленным и одиноким. Его глаза, на которые ниспадали длинные, грязные волосы, цеплялись за нее из-под лба, искали помощи.

Людская волна коснулась Бернадетт, и она, как и все, опустилась на колени. Она не могла отвести взгляд от скорчившегося, сломленного человека впереди. Широкая рубаха съехала, оголив тонкое плечо. Грязно-белая лента для волос развязалась и упала у босых пылающих ступней. Хрупкое тело, не привыкшее к жестокости, изогнулось, а руки дрожали, упершись в колени. Бернадетт знала наверняка: он впервой столкнулся с подобным унижением.

Злость, что кипела в ней при их первой встрече, давно остыла, оставив вместо себя сожаление. И хотя признаться в этом Бернадетт была не готова, она ясно понимала: тогда она была движима обидой не на Грега, а на другого представителя дворянства, который когда-то встретился на ее пути. Теперь же, видя перед собой растерянное, умоляющее лицо, она мягко кивнула ему, призывая подчиниться.

Грег закрыл глаза и рухнул на колени. Тонкая кожа на них мгновенно поцарапалась о жесткий камень. Руки уперлись в пол, голова бессильно склонилась. И лишь тогда ладони надзирательницы исчезли с его плеч.

Финальные строки песни разнеслись по площади, сотрясая сердца людей мощью ее голоса:

Но помни: твоя семья — пред тобою,

За лесом — новый небосвод.

Мы — души, связанные судьбою,

что верностью ведомые вперед!

На миг все вокруг замерло: притихли поселенцы, умолкли птицы, стих сам лес. Даже сердце Грега. Он зажмурился, вслушиваясь в собственное дыхание. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Колени жгло, плечи ныли, слезы неумолимо подступали к горлу.

Послышалась возня.

Грег пошатнулся и, чтобы удержать равновесие, переместил руку. В ладонь вонзилось что-то острое — от резкой боли он поморщился и открыл глаза. Это оказался кусочек прозрачной породы, сложенной из пяти крошечных кристаллов по кругу. Он занимал треть пальца и напоминал застывший лед или хрусталь. Грег поднял находку — и в тот же миг легкая ладонь надзирательницы коснулась его подбородка, направляя голову вперед.

— Грег вступил в круг сыном пастуха! — прогремела надзирательница. — Но покинет его нашим братом!

Поселенцы начали выстраиваться друг за другом в линию, хвост которой извивался подобно змеиному. Первым к Грегу шагнул широкоплечий мужчина с огромными ладонями и ступнями. Его шаги гулко отзывались в груди Грега. Он осторожно подошел ближе.

— Перед ликом статуи «Единства Меж Светилами» взрастают узы нерушимые! — провозгласила надзирательница.

Поселенец потупил глаза, пробормотал невнятно, будто сквозь зубы:

— Пусть моя верность… укоренится в тебе… Грег.

И протянул руку тыльной стороной вверх, открывая грязную, испещренную мозолями кожу.

Юноша смотрел на нее пустым взглядом, нервно перебирая кристалл в ладони. Толпа застыла в напряженной тишине, секунды растягивались, вторя гулкому биению сердца. Краем глаза он уловил движение сбоку, а в следующее мгновение его ухо снова обожгло дыхание надзирательницы. Нежно, словно колыбельная, она зашептала:

— Ответь: «Обещаю взрастить ее». Затем вырази почтение поцелуем.

На Грега обрушился прилив тошноты. Он не хотел этого делать. И дело было не в грязи под ногтями мужчины или в занозах на его руках — а в том, что это означало покорность, поражение его гордости, но что важнее — бремя обещания. Для одних обещание — пустой звук, но для Грега, воспитанного кодексом дворянства, оно становилось прочными нитями: сковывало, но дарило честь и значимость души.

«Я не могу… Обещать доверие десяткам чужаков? Это безумие!» — Грег перекатывал камень в ладони, чувствуя, как страх смыкает ему горло. — Честь или обман?..».

Время стремительно ускользало.

«… я уже на коленях. Грязный. Бессильный. Вдали от дома…».

Он нерешительно склонился над протянутой рукой.

«Мне суждено покинуть королевство. Там, за лесом, иной мир. Иные правила…».

Его губы невесомо коснулись пыльной кожи под аккомпанемент затуманенных мыслям:

«Так ли важно, кем я был, если иду туда, где нет прошлого?»

— Обещаю…, — слова цеплялись за легкие, раздирали горло, — взрастить ее.

Грег повторил эти слова еще восемьдесят четыре раза, пока они не потеряли для него всякий смысл. Унижение притупилось, осталась лишь механическая, пустая покорность.

Инициализация завершилась также стремительно, как и началась. Круг стражников разомкнулся и поселенцы, притихшие и обессиленные, потянулись к обеденной. Их шаги сливались в глухой ритм — сухой шелест ступней по камню, гулкие удары ног, редкие кашли.

— Вставай, — приказала надзирательница, протягивая Грегу руку.

Он оперся на нее и поднялся, вкладывая в этот жест весь остаток сил. Женщина стояла неподвижно, как высеченная из камня. Ни дрогнув, ни моргнув, она выдержала его вес. Они двинулись вслед за людским потоком.

— Я знаю, для тебя это все ново, — заговорила она, глядя прямо перед собой. — Но я делаю лишь то, что от меня требуется.

Грег пропускал ее слова мимо ушей. Мысли блуждали — хотелось отдалиться, уйти от этого голоса, спрятаться где угодно. Но вокруг простиралось бескрайнее поле, усеянное желтыми цветами, и повсюду стояли вооруженные стражи. Казалось, что само небо держит их в кольце.

— Грег, — тихо, но настойчиво произнесла она. Рука аккуратно прикоснулась к его плечу, удерживая. — Я не враг тебе.

Он замер. Гвендолен шагнула ближе, и их взгляды встретились.

— Взрасти веру в этих людей, — ее голос стал мягче, почти просительный. — Даже если они не доверяют тебе, борись за них.

В ее глазах промелькнула усталость и боль — хрупкое, но живое человеческое чувство. Слова звучали просто, без пафоса, но в них было больше искренности, чем во всей церемонии до этого. Грег почувствовал, как в нем на миг ослабевает защита, и это только усилило его растерянность.

Она чуть сжала его плечо и твердо произнесла:

— Мое имя — Гвендолен.

Грег кивнул, и только тогда она отпустила. Он ускорил шаг, решительно направляясь за Ирис и Тиш, державшимися в хвосте толпы.

В обеденную они вошли последними и заняли свободные места у края длинной скамьи. В зале стоял ровный гул: перемешанные голоса, чавканье, стук деревянных ложек о миски. Воздух был густ от пара и запахов еды. Это помещение казалось почти уютным — одно из самых светлых во всем лагере. Сквозь высокие узкие окна косо лился солнечный свет, золотил лица поселенцев и поблескивал на дымящихся чанах. Обеденная представляла собой вытянутую комнату, вдоль которой тянулись два длинных стола. С обеих сторон плотно сидели поселенцы, а по периметру, словно тени, стояли редкие стражники.

Перед каждым — глубокая тарелка и простая ложка, которой они зачерпывали из общих чанов. Тиш, как старший, помог Ирис наполнить тарелку и предложил то же Грегу, заметив, что тот не притронулся к посуде и молча глядел в стол.

На обед подавали тушеные овощи, рыбу, свежий хлеб и горячий травяной чай. Тиш и Ирис, следуя примеру других, без стеснения ели руками, грызли рыбу, выплевывая кости прямо на стол. Грег застыл с ложкой в руках, едва сдерживая гримасу отвращения. Его растерянность не осталась незамеченной — он почувствовал на себе несколько недовольных взглядов. Один из поселенцев демонстративно выплюнул кость прямо перед его тарелкой.

Не замечая витающего напряжения, Ирис добродушно спросила, сжимая рыбу за хвост — по ее пальцам стекал горячий жир:

— А ты чего не ешь?

— Ем, — коротко ответил Грег, пряча глаза в тарелку. Стараясь не испачкать одежду, он аккуратно зачерпнул ложкой немного жаркого.

Пряный запах ударил в нос. Голод, до этого прятавшийся за страхом и тревогой, прорвался наружу. Грег проглотил первый кусок, не пережевывая, и уже не смог остановиться. Он ел быстро, судорожно, черпал ложку за ложкой. Горячая пища обжигала горло, но приносила облегчение. Когда овощи закончились, он стал медленно отделять мясо от костей, стараясь не смотреть по сторонам.

Он все еще чувствовал на себе презрительные взгляды, но, к счастью, недовольство ограничилось только ими: на другом конце стола внезапно раздался звонкий удар ложки о край чана.

— Отложить ложки! — гулкий голос раскатился по залу.

Рослый мужчина крепкого сложения поднялся со скамьи, сложил руки на груди. Грег узнал в нем военного, что обучал поселенцев рукопашному бою.

Не все послушались сразу — кое-кто продолжал поспешно зачерпывать еду, стуча по дну миски. Но гомон постепенно стих.

— Напоминаю, — голос воина гулко отдавался в груди Грега, — кто хочет научиться защите — приходите к тренировочному кругу. Сегодня и завтра — последняя возможность научиться полезному.

Лишь немногие откликнулись коротким кивком. Остальные продолжали смотреть на свои тарелки, сжимая ложки, как оружие.

— Можно есть, — наконец разрешил он и тяжело опустился обратно на скамью.

Шум вернулся мгновенно: звон ложек, шорох одежды, гул голосов. Все вновь зажило, будто короткая вспышка власти растворилась в паре и запахе еды.

После обеда поселенцы вернулись к работам. В лечебном домике царила давящая тишина. Брат с сестрой паковали высушенные травы в бумажные свертки под надзором Бернадетт, которая, сложив руки на груди, стояла спиной к Грегу. Время от времени она хмурила брови и шумно вздыхала, борясь с беспокойными мыслями. Она витала где-то далеко, и даже привычного ворчания — когда кто-то из работников мял травы до пыли — сегодня не было.

Грег, разморенный сытым обедом, опустился на стул возле котла и вытянул ноги. Ладони и колени саднили от ссадин, ступни горели. Он окинул помещение взглядом, машинально составляя в уме список ингредиентов для мази от ожогов. Веки тяжелели, и, позволив себе передышку, он задремал.

Неожиданно чья-то рука легла ему на плечо. Грег вздрогнул, распахнул глаза и чуть не свалился со стула — рука удержала.

— Э-э-э, барин, — протянула Бернадетт. — Ты что это, дремлешь? Нельзя.

Он часто заморгал, выпрямляясь.

— Вот тебе совет, — продолжила она, понизив голос. — Всегда будь при деле. Или хотя бы делай вид.

Грег удивленно поднял брови:

— Зачем? Все гото…

Ладошка Бернадетт звонко стукнула его по лбу. Он вздрогнул и отскочил к столу, с опаской пятясь от девушки, еле доходившей ему до плеч.

— Что себе позволяешь?! — возмутился он, ошарашенно уставившись на нее.

На шум обернулись Ирис и Тиш, а Бернадетт только отмахнулась:

— Что вскочил, как кролик? Тебе же не больно. А вы что глаза выпучили? Все доделали?

Брат с сестрой послушно опустили головы и зашелестели свертками.

Бернадетт подошла к столу и, протянув Грегу лист бумаги, заговорила вполголоса:

— Они нагрузят ненужной работой. Неважно чем — лишь бы были заняты.

Она потрясла протянутый лист.

— Лучше уж увеличить запасы, чем гнуть спину, перебирать камни или таскать бревна. — она взглянула ему в глаза, ища понимание. — Согласен?

Грег кивнул и взял бумагу. На ней корявыми печатными буквами значились названия лекарств с номерами страниц.

— Хм… А это что? — спросил Грег, указывая на слово, выведенное особенно пляшущими буквами.

Бернадетт подошла ближе, заглядывая в записи.

— «Сироп с корнем ипекакуаны».

Грег кивнул, пробегаясь глазами дальше:

— Это?

— «Сиропы с дегтем», — прошипела она сквозь зубы.

— Понял. А это?

— Да ты что?! — Бернадетт вспыхнула. — Ты точно читать умеешь?!

— Кто бы говорил, — невозмутимо ответил Грег, но тут же осекся, когда ее лицо перекосилось от возмущения. — Извини. Я… так бестактно… не подумал.

Он смущенно потер лоб, ища слова.

— Ты молодец. Я вижу, ты много добилась сама... Давай… Давай работать вместе. Без вражды. — он взглянул ей прямо в глаза, как недавно делала она. — Согласна?

Морщинки на лице разгладились, губы дрогнули, и после короткой паузы она едва заметно кивнула — себе и ему. Потом повернулась, качнув тяжелой косой, и вернулась к Ирис и Тишу.

Работа возобновилась. Но теперь тишина была другой — не давящей, а тихой, приятной.

Остаток дня Грег неспешно готовил мази от ожогов, сиропы и настойки из списка. Когда с последней склянкой было покончено, солнце уже клонилось к горизонту. Поселенцев позвали на ужин — не менее щедрый, чем обед. Уставшие за день мужчины и женщины медленно тянулись по каменной дороге, следуя за широкими спинами стражников. Ирис и Тиш шагали рядом с Грегом, зевая так заразительно, что он и сам начал клевать носом.

Он не сразу заметил, как поток людей стал редеть. Поселенцы расходились по одинаковым серым домам с окнами под самой крышей. У каждого дома стояли двое вооруженных стражников.

— Нам сюда, — протянул Тиш, указывая на один из домов и таща за руку сонную сестру.

Грег последовал за ними.

Это была небольшая комната, у серых стен которой были раскинуты тюфяки из соломы, прикрытые тонкими одеялами. Грег насчитал восемь штук. На шести из них уже разместились поселенцы.

— Тиш, — тихо обратился Грег, когда тот укладывал Ирис. — Я поищу другое место для сна.

Парень завертел головой, выискивая свободное место.

— Да… Все занято, — огорченно пролепетал он, устраиваясь на соседний тюфяк. —Но завтра…, — он замялся, глядя куда-то в сторону. — Ляжем вместе… обязательно…

Он широко зевнул, желая поскорее погрузиться в сон, и закрыл глаза.

Грег кивнул и вышел.

Двор опустел, по камням перекатывался ветер. Стражники у дверей обменялись насмешливыми взглядами, но промолчали. Грег заглянул в один дом, потом в другой — всюду занято. Когда он подходил к четвертому, кто-то негромко окликнул:

— Эй, сын пастуха! Сюда!

Грег оглянулся. Из дверного проема выглянула лысая голова с широкой улыбкой.

— Давай, не стесняйся! — мужчина махнул рукой.

Подойдя ближе, Грег понял, что тот вовсе не лысый — в сумерках его короткие, белые волосы были незаметны и «оголяли» ровный череп. Это был мужчина средних лет с загорелым лицом и руками.

Добродушная улыбка не спадала с его лица, когда он указал на единственное свободное место у двери и заявил с гордостью:

— Сохранил место для тебя! Всех отогнал и сказал: это для моего друга Грега!

Грег недоверчиво прищурился, не двигаясь с порога.

— Я шучу. Никого я не отгонял, — смущенно засмеялся мужчина. — Просто у двери место. Дует. Никому не нужно.

Он опустился на тюфяк и хлопнул ладонью по соседнему.

— Спасибо, — поблагодарил Грег и сел. — Что позвал.

— Да пустяки! — махнул рукой тот. — Я Фрэнк.

Они пожали друг другу руки.

— Ну, доброй ночи, Грег, — сказал Фрэнк, укладываясь. — Лучше после отбоя не шуметь. Так… дружеский совет.

Грег кивнул. Когда комната погрузилась в дыхание спящих, он вынул из-под рубахи две склянки — мазь и воду. Смочив край простыни, оттер ступни от грязи, потом намазал мазью. Холодное прикосновение принесло долгожданное облегчение. Выдохнув, Грег спрятал под тюфяк склянки, а после и кинжал. До утра он спал не просыпаясь.

Разбудило его нарастающее пришептывание под ухом. Разлепив один глаз, он увидел озабоченный профиль Фрэнка. Тот переговаривался с двумя поселенцами, согласно кивая и все поглядывая куда-то за спину Грега.

— Утро доброе! — улыбнулась Фрэнк, заметив, что Грег проснулся. — Разбудили, да? Вот мы чайки! Специально же тебя не будил. Думал, пусть поспит, первая ночь всегда беспокойная!

Фрэнк легко поднялся с тюфяка, потянулся, разминая тело после сна и продолжая беседу с товарищами.

— Нечего бояться! Я так думаю: надо держаться вместе, помогать друг другу да быть начеку, — сказал он, крутя тазом. — Только никаких утаек! Тогда все славно и заживем! Вы согласны со мной?

Поселенцы охотно закивали.

— Конечно, — отозвался один из поселенцев. — Только идти в ту темень не хочется. Как взгляну на эти столбы вековые — озноб аж берет.

— Точно-точно, — добавил второй. — Стыдно сказать… Здоровый лоб, а сам… А сам часы до погибели отсчитываю.

Фрэнк и его собеседники переглянулись и разом кинули беспокойные взгляды за спину Грега.

Тот, как ужаленный, резко оглянулся.

Стена за ним была исписана. Зачеркнутые ряды чисел от девяноста до нуля шли вдоль стены. В конце каждого ряда последняя цифра — ноль — зияла, как факел. Она была несколько раз обведена красным. Сперва ряды шли ровными линиями, затем, когда места стало не хватать, они стали извиваться между строками, словно змеи. Только один ряд оставался незавершенным. Грег проследил за ним: девяносто, восемьдесят девять… три, два, один...

Сердце дрогнуло, сжалось, заставляя затаить дыхание.

«Дни? Девяносто… три месяца… С ранней весны до начала лета…» — Грег не моргал, завороженно смотря на стену. Его мысли пульсировали. — Один день. Всего один день».

Утро прошло как в тумане. Ошарашенный очевидным открытием, Грег механически следовал за колонной поселенцев; подносил ложку ко рту, не замечая, как капли жира оставляют едкие пятна на рубахе; смешивал травы, готовя последние лекарства в лечебном доме и упаковывал их в свертки бумаги.

Только к вечеру здравые мысли начали возвращаться. Он очнулся, когда до ужина оставалось пара часов. Невнятно пробормотав извинения, Грег оставил Бернадетт, Ирис и Тиш укладывать припасы по деревянным ящикам, а сам выскочил на улицу. Его тут же встретило на хмурое лицо стражника.

— Куда?

— К тренировочному кругу, — отчеканил Грег.

Стражник кивнул. Грег быстро зашагал по тропе. Чувствуя, как время ускользает из-под ног, он ускорил шаг. Дыхание сбилось; он почти бежал, когда впереди завиднелся круг, очерченный среди желтого поля.

Как и прошлый раз поселенцы тренировались в парах. Одни нападали, орудуя деревянными ножами, другие уклонялись, стараясь выхватить оружие. Круг был занят борющимися телами, на спинах которых темнели пятна пота. Судя по дыханию и усталым движениям, тренировка шла уже не первый час.

Выпрямившись, Грег приблизился к кругу.

— Здравствуйте, я Грег, — он протянул ладонь военному. — Хочу присоединиться.

— Раккир, — мужчина крепко пожал руку и смерил его взглядом. — Тренировка почти окончена. Но раз пришел — становись в круг.

Грег кивнул. Ступая на песок, он нервно сжал пальцы в кулак.

— Кто встанет с ним в пару? — рявкнул Раккир.

— Я могу! — прохрипел Фрэнк, тяжело дыша.

Он выпустил партнера из-за захвата и направился к Грегу, демонстративно вертя в руках заполученный трофей.

— Нож, — скомандовал Раккир, протягивая руку. — Не понадобится. Я заменю тебя.

Пожав плечами, Фрэнк отдал оружие. Затем вытер со лба пот и встал в боевую стойку, задорно улыбаясь.

— Нападай, Грег!

Грег отступил к краю и удивленно взглянул на военного.

— Никакой теории, верно?

— Верно, — коротко кивнул тот. — Ты явно не боец. Можешь — беги. Ноги у тебя длинные.

— Схватили — расставляй локти, — Раккир расставил локти, демонстрируя приемы. — Бей ими, приседай, выкручивайся. Не забывай про колени. Кулаками не бей — используй нижнюю часть ладони.

Он хлопнул в ладони и спокойно скомандовал:

— Фрэнк, хватай его.

Грег не успел опомниться, как был сдавлен мощными руками. В памяти сразу всплыло, как кучер сжимал его так же. Злость взвилась изнутри. Сердце забилось чаще, тело сбросило усталость. Он расставил ноги, принимая устойчивую позиция. Попытался расставить локти, но Фрэнк крепко держал. Грег крутился, вырывался, но все безуспешно. Тогда он замер, выдохнул, как можно глубже, и резко вывернулся, расставляя локти. Он ударил Фрэнка по правой ноге, и тот пошатнулся. Грег присел, выскользнул из захвата — и тут же получил толчок под колени. Упал, зарываясь ладонями в песок.

Падение остудило пыл, но тело пульсировало энергией.

— Недурно! — воскликнул Фрэнк, помогая подняться. — Хорошо выворачиваешься, но не хватает сил да выносливости. Смотри, уже еле дышишь!

Грег улыбнулся, отряхиваясь.

— Я еще кусаться могу.

Фрэнк гулко рассмеялся и хлопнул его по плечу.

— Тоже оружие. Отдышался? Ну, давай по новой!

Тренировка продолжалась. Нежная корка на ступнях, что образовалась за ночь, стерлась до крови; от нескончаемых падений ныли ноги и руки, они дрожали от непривычной нагрузки. С каждым разом подняться с земли, не говоря уже о сопротивлении, становилось все труднее. Грегу не хватало воздуха, легкие просили пощады, но он знал: лес не пощадит, и потому каждый раз вставал, прикусывая внутреннюю сторону щеки.

Вдалеке слышался гомон стражников, созывающих поселенцев в строй.

— Тренируемся до последней секунды! — прокричал Раккир, обходя круг.

С усилием Грег поднял дрожащие руки, принимая стойку. Фрэнк тоже вымотался — пот струился по его квадратному, щетинистому подбородку. Грег решил атаковать первым, пока тот не ждал.

«Бить ладонью. Под дых. Попробую» — мелькнуло в голове. Он уже собирался рвануть вперед, но вдруг замер.

За плечом Фрэнка, спрятавшись в тени сарая, выглядывала Ирис. Он не мог разглядеть её лица — слишком далеко, — но это точно была она: большая голова с короткими темными волосы на тонком тельце.

Фрэнк с криком бросился в атаку. В последний миг Грег выставил руки и ударил его в горло. Удар вышел неуверенным — Фрэнк перехватил его, вывернул худое тело и бросил на песок.

Грег взвыл от боли, крик разнесся по лагерю. Резкая боль пронзила руку до локтя. Кожа горела, чесалась настолько, что хотелось ее содрать. Казалось, кровь вскипает. Она вот-вот прорвет вены, кожу и оросит землю.

Бои мгновенно прекратились.

Поселенцы тянули шеи, выползали из-за спин друг друга, пытаясь рассмотреть происходящее. Фрэнк подбежал к Грегу, поднимая на ноги. Его лицо исказилось ужасом, и он повторял одно и тоже без умолку:

— Прости, не рассчитал! Прости, я не хотел! Прости!

Грег прижал руку к груди, задыхаясь от боли. Он жадно, рвано хватал воздух, пока слезы катились сами собой. Он глянул вниз — и обомлел. Левая рука до локтя распухла, кожа вздулась, покраснела. Ладонь стала круглой, как набухший плод, из нее торчали широкие, неестественно раздутые пальцы. Рука была покрыта желтой пыльцой…

Он не мог говорить — слова застряли в горле, охрипшего от крика. Он обернулся к месту падения. Желтые, молчаливые «стражники» были примяты у черты, где заканчивался песок. Грег метался взглядом между рукой, цветами и Фрэнком, пока тот все твердил извинения.

— Замолчи, — сдержанно бросил Раккир. — Только хуже делаешь.

Он стоял чуть поодаль, сложив руки на груди, глядя пристально и спокойно, без намека на панику.

— Скоро станет легче. Перетерпи.

Грег закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Рука пульсировала, но боль шла на спад.

К этому времени колонна дошла до тренировочного круга, и поселенцы поплелись в строй, сочувствующе поглядывая на Грега. Фрэнк подхватил его под руку. Они шли медленно, в хвосте шествия. Грег дышал под счет, пока сердце не стало биться ровнее.

Уже за столами в обеденной рука почти пришла в норму. Дрожащими пальцами он смочил край рубахи, стер остатки пыльцы — и боль окончательно ушла, но припухлость и краснота остались.

Невидящим взглядом он оглядел стол. Фрэнк заботливо накладывал ему еду; Бернадетт, несколькими местами дальше, оживленно болтала с фермерами; Раккир сидел в конце, сосредоточенно орудуя ложкой, пока вокруг строители спорили с кузнецами, где в королевстве живется хуже. Ирис и Тиша за столом не было. Грег оглядел соседний стол — пусто.

«Лишили ужина за нарушение строя?» — предположил Грег, еще раз проходясь по головам взглядом.

После ужина он едва отмахнулся от Фрэнка и поспешил догнать Бернадетт. Та шла быстро, болтая с девушкой-фермером. Перемогая боль в ступнях, Грег стиснул зубы и ускорил шаг.

Наконец, он дотронулся до ее плеча. Бернадетт дернулась и обернулась, взмахнув косой.

— Чего?

— Тиш, Ирис…, — из горла раздался хрип. — Где?

На лице Бернадетт мелькнуло удивление, сменившееся раздражением. Она огляделась.

— Здесь, — развела руками. — Где им еще быть?

— Я не вижу их.

— Мне все равно, — отрезала она. — Мы вместе выходили из лечебной. Они точно где-то тут.

— Бернадетт! — крикнула фермерша, уходя вперед. — Идешь? Все лучшие места займут!

— Иду! — рявкнула та и умчалась прочь.

Грегу ничего не оставалось больше, как ковылять к знакомой ночлежке, прижав опухшую руку к груди. Как и ожидалось, тюфяк у двери был свободен. Ему не удалось пронести мазь в ту ночь, но и без нее он забылся крепким сном, стоило лишь опустить голову на жесткую ткань. Ни боль, ни страхи, ни даже крик, разразивший тишину ночи, не смогли разбудить его.

Утром Фрэнк был тих. Он проснулся еще до рассвета, но лежал, прорезая потолок невидящим взглядом. Не шевельнулся даже тогда, когда в ночлежку вошел стражник под мирное сопение поселенцев. Каждое утро тот являлся в серые домики, чтобы отметить наступивший день. На этот раз белой краской в конце ряда он вывел цифру «ноль», затем, окунув кисть в красную краску, обвел ее — день Первого Шага начался.

Когда Грег проснулся, тюфяк рядом уже был пуст. В горле пересохло, а стоило ему приподняться, как тело отозвалось ноющей болью. Опухоль на руке спала, но кожа оставалась красноватой и чувствительной. Под шепот поселенцев он, кряхтя и рвано вздыхая, пригладил волосы рукой, заплел их в косу. Каждое движение напоминало о вчерашних падениях. Он неторопливо поднялся, пригладил рубаху и стал разминать мышцы. Оборачиваться не хотел — знал, что увидит за спиной. Но обернуться пришлось. Выходя из ночлежки, он лишь мельком взглянул на стену, но красный круг с цифрой ноль посередине еще долго преследовал его.

Перед ночлежками уже собрались поселенцы. Утро было душным и жарким. Кто-то нарочито громко храбрился, кто-то тихо всхлипывал, но большинство стояло молча, с тревогой поглядывая в сторону леса, где темнели неподвижные, вечные великаны.

Грег оглядел толпу, ища Фрэнка. Тот стоял, повернувшись лицом к лесу. Грег заметил его напряженные плечи, шею и решил не мешать минуте его уединения.

Поселенцы ждали команды, украдкой глядя на стражников, но те молчали, окружив территорию вокруг. Чтобы отвлечься, Грег стал разглядывать людей — одного, другого — пока взгляд не наткнулся на Бернадетт. Она морщила лоб, пока девушка-фермер что-то шептала ей на ухо.

«Часто злится, — подумал Грег. — Вчера с таким же лицом отчитывала Ирис и Тиша».

Ирис. Тиш. Сердце Грега забилось чаще, руки похолодели. Он оглядывался, мысленно твердя их имена, но через пару минут был уверен — их здесь нет.

Еще через минуту воздух разрезал протяжный гул горна.

— Строиться! — прорычал стражник, давая команды теснить поселенцев к краю дороги.

Толпа дрогнула. С одной стороны — край дороги, утопающий в цветах, с другой — острые мечи, быстро усмирившие всякий ропот. Испуганные и злые поселенцы отступали сантиметр за сантиметром, пока не оказались на самой грани. Грег с ужасом осознал, что зажат между спинами и краем дороги, за которым к нему тянулись цветы.

Со стороны центра лагеря показались надзирательница Гвендолен, распорядитель работ и Раккир. Следом спешил мужчина с горном.

Гвендолен была не в духе. Она быстро шла впереди троицы, размахивая руками в такт шагам, однако ткань ее одеяния бесшумно волочилась по земле. Лицо, словно высеченное из камня, оставалось неподвижным. Ни улыбки, ни горящих глаз — лишь собранность и решительность.

— У меня для вас подарок, — холодно обратилась она к затаившимся поселенцам. — Вкусный, сытный завтрак! Десятки блюд!

— Сочный бекон и яйца. Запеченный картофель. Жареные помидоры и грибы. Хрустящий, свежий хлеб. И, конечно, штрудель, блинчики с вареньем, — она перечисляла с нажимом.

Надзирательница остановилась, приблизившись к толпе, но все еще держась на расстоянии.

— Сок течет по подбородку, стоит лишь надкусить спелые яблоки, груши или даже персики! Ну как, урчат животы? Все для вас, мои друзья! Все для вас…

Горечь сочилась из ее рта, пропитывая каждое слово. Голос — единственное, чем Гвендолен позволяла себе выражать гнев, — звучал резко, режуще.

От перечисленный яств Грег ощутил не голод, а тошноту. Весь сжался, прячась за широкой спиной кузнеца.

— Разве я плохо с ваши обращалась? Морила голодом? Нет. Избивала? Тоже нет. Может, спали на голом полу? И снова нет! — ее голос срывался на металл.

Через плечо мужчины Грег наблюдал, как она обводит строй взглядом. Гвендолен чуть сжала губы и, сдерживая дрожь, произнесла:

— Так почему вы бежите от меня?

Ее голос дрогнул — и вместе с ним сердце Грега. Сложив воедино исчезновение Ирис и Тиша с последними словами надзирательницы, он сжался еще сильнее. Эта мысль уже приходила ему в голову, но он гнал ее прочь.

Гвендолен махнула рукой.

Сердце Грега забилось сильнее. Он сжал руки в замок, пытаясь заглушить стук в ушах. Секунда, другая, десятая… И из-за спин стражников показались фигуры.

Четверо волокли их под руки. Они не могли идти сами. Головы, словно игрушечные, болтались из стороны в сторону. Они стонали, едва переставляя одеревеневшие ноги. Тихо плакали. Кричать уже не могли.

Рядом кто-то вскрикнул. Затем страшный, вязкий шепот заполнил воздух. Грег сжал руки сильнее, впиваясь ногтями в кожу, лишь бы не шагнуть к ним навстречу. Он хотел закрыть глаза, но не мог — взгляд был прикован к разбухшим, красным конечностям. Пунцовая, горящая кожа на руках и ногах натянулась до глянцевого блеска. Каждый шаг оставлял на камне багровый след.

Гвендолен не обернулась, но новые стоны прошли по ее лицу рябью боли, стирая гнев. Она нахмурилась, чуть склонив голову, еще больше отворачиваясь от ужаса за спиной.

— Нарушение порядка карается наказанием, — выдавила она.

Слова едва успели сорваться с ее губ, как распорядитель работ, самодовольно выпятив грудь, кивнул стражникам. Те ослабили хватку, и в следующее мгновение Ирис и Тиш рухнули в море желтых мучителей.

Крика не было. Только хриплое, едва слышное кряхтение рвалось из глоток мучеников. Тиш упал на Ирис, прижав ее грудь своим весом. Он судорожно махал руками, пытаясь подняться, пока цветы склонялись над ними, осыпая лица ядовитой пыльцой. Ирис не двигалась.

Грег отсчитывал секунды. Почти не дышал, вжимая ногти в ладони, беспомощно поглядывал на Раккира в надежде, что тот вмешается.

Но Раккир оставался неподвижен. Ни сострадание, ни злорадство не были знакомы ему в тот момент, только приказ — не вмешиваться. Он следил за происходящим с холодной отрешенностью военного, и только в глубине глаз мелькнула усталость.

Совсем иначе выглядел распорядитель работ. Он стоял чуть в стороне, руки сложены за спиной, губы тронула довольная улыбка. С блаженством наблюдал, как поселенцы, оцепенев от страха, отводят взгляды, как в толпе глухо всхлипывают женщины. Он наслаждался их ужасом, каждым выдохом, каждым дрожащим телом — свидетельством порядка.

На восьмой секунде распорядитель снова кивнул, и стражники, натянув перчатки до локтей, подняли обмякшие тела. Их уложили на камень дороги.

Грег с ужасом наблюдал, как слезы струятся из закрытых глаз Тиша, как вздрагивает его тело, как лицо, опухавшее и багровое, перестало походить на его лицо. Ирис не приходила в сознание, и Грег боялся даже думать о худшем.

— Бернадетт, Грег, — почти с мольбой окликнула их надзирательница. — Помогите им.

Бернадетт мгновенно шагнула вперед. Ее взгляд впился в два изуродованных тела. Грег, словно сорвавшийся с цепи, стал расталкивать людей и вскоре оказался рядом с ней. Они бросились к Ирис и Тишу. Ноги и руки пострадавших были покрыты густой россыпью крошечных пузырьков. Грег уже мысленно приступал к лечению, но распорядитель работ преградил им путь.

— Подождите, подождите, — остановил он и, повернувшись к Гвендолен, произнес с насмешкой:

— Вы, надзирательница, верно, забыли? Остался еще один нарушитель.

Гвендолен резко обернулась. Взгляд ее, полный злости и презрения, пронзил распорядителя, но возражать она не стала.

— Отдай кинжал, Грег, — быстро сказала Гвендолен.

Фраза повисла в воздухе. Грег не сразу понял, что обращаются к нему — мысли метались только вокруг Ирис и Тиша.

Бернадетт с силой тряхнула его за плечо и прикрикнула:

— Отдай! Мы теряем время!

Он замер, непонимающе глядя на нее, но лишь на миг. Одним резким, четким движением приподнял край рубахи, вынул кинжал из ножен и, преодолев несколько широких шагов, вложил оружие в протянутую руку надзирательницы.

— Мне нужна их помощь, — прохрипел он, впиваясь взглядом в ее лицо и кивая на толпу поселенцев.

Без лишних слов Гвендолен кивнула и отступила, освобождая путь.

Грег глубоко вдохнул и громко окликнул:

— Нужны крепкие руки, чтобы перенести их в ночлежку! Кто-нибудь?

Кузнец, за спиной которого Грег прятался совсем недавно, первым выступил вперед. За ним — Фрэнк, строитель и полевой рабочий. Сам того не замечая, Грег выдохнул с облегчением.

— Скорее! — бросил он, уже подбегая к Ирис и Тишу.

Мужчины осторожно подняли тела, когда распорядитель вновь проревел:

— Надзирательница! — голос его дрожал от гнева, пока сам он покрывался красными пятнами. — Он не понес наказание! Каждый, кто нарушает правила, должен…

— Излечить провинившихся — это и есть его наказание, — перебила его Гвендолен. Голос звучал твердо, без тени сомнения.

Распорядитель работ, скривив губы в отвращении, умолк. Он с ненавистью наблюдал, как по приказу Гвендолен стражники разомкнули ряды, пропуская Грега, Бернадетт и поселенцев с обмякшими телами Ирис и Тиша.

В ночлежке их уложили на тюфяки. Грег коротко отдавал указания.

— Бернадетт! Чистая ткань для перевязки… Я сбегаю за препаратами… Фрэнк! Нужны доски для фиксации переломов… и воды. Много воды.

Снаружи прогремел протяжный вой горна — раз, другой, третий.

— Знаменую День Первого Шага! — выкрикнула Гвендолен, и в ее голосе прозвучала усталость, звонкая печаль.

Где-то вдали глухо ударил первый топор. И пока в лесу, под тупой перестук, обрывались жизни деревьев, Грег и Бернадетт вели отчаянную борьбу за спасение человеческих.

----------------------

Здравствуй, дорогой читатель, что добрался до этой главы!

Во время написания меня мучали вопросы:

Все ли понятно описано? Не заскучает ли читатель? Почувствует ли он неприязнь, тревогу или привязанность к персонажам? Соответствует ли впечатление о персонажах тому, что задумывалось? Увидел ли читатель мелочи, что рассказывают о скрытых мотивах персонажей, или стоит прописать их явно?

Будет полезно узнать любое мнение!

И спасибо, что продолжаете читать мою писанину, хаха :)

Том 1 Глава 13 - Невежественная Овечка

Задыхаясь от одной лишь мысли, что мог опоздать, Грег мчался к лечебному домику. Ни распорядителя работ, ни Гвендолен уже не было видно, только стражники неспешно расходились по расползающимся дорогам лагеря. Поселенцы исчезали в стенах обеденной, то и дело бросая любопытные взгляды ему вслед. Каждый камень на пути отдавался острой болью в ступнях; рваные вдохи обжигали легкие, но Грег даже и не думал замедлиться, хоть и отчаянно нуждался в глотке воздуха.

Возле лечебного домика стояла телега, груженная деревянными ящиками и укрытая брезентом. Грег дернул ткань в сторону, но та не поддалась — брезент был надежно привязан к железным крюкам, вбитым в борта.

«Перерезать. Быстро, — как стрела, пролетело в мыслях, и рука сама метнулась к поясу под рубахой.

Но пальцы замерли, сердце пропустило удар — он вспомнил. Кинжал был утерян. Взвыв от отчаяния и перемогая ненавистную дрожь, юноша стал ослаблять узел здоровой рукой, кое-как помогая себе другой. Веревки плотно прилегали друг к другу, и Грегу пришлось немало повозиться, прежде чем добраться до содержимого ящиков. Страшные мысли о том, что каждая секунда промедления может стоить жизней, лезли в голову, но Грег знал — паника не поможет Ирис и Тишу. Только слаженные действия и ясный ум могли переманить удачу на его сторону.

«Спокойно. Мази… нужны мази. Как раз здесь, с левого края, — думал Грег, выставляя две склянки на землю. — Отвары для очищения крови, раствор ромашки… левый дальний ящик…».

Он шумно выдохнул и, стараясь дышать глубже, принялся за другой узел.

«И еще нюхательная соль для Ирис», — напомнил он себе, борясь с тугой веревкой.

Сдирая кожу на пальцах, наконец, Грег справился с узлом. Аккуратно сложив склянки в подол рубахи и прижав их к груди, он быстро зашагал в сторону ночлежек.

Стоило переступить порог, как он встретился с тревожным взглядом Бернадетт. Увидев его, она шумно выдохнула, и мимолетное облегчение разгладило напряженные морщинки на ее лбу, а плечи бессильно опустились. Девушка стояла на коленях у постели Ирис и обмывала ее руки мокрой тряпкой. Мутная вода стекала на пол, расплываясь темными пятнами по тюфяку и подолу ее платья. Ноги Ирис покоились на возвышении из скомканных одеял.

Рядом, не обращая внимания на растекающуюся лужу, Фрэнк и мужчина, имени которого Грег не знал, обмывали Тиша.

— Она не приходит в себя, — сосредоточенно доложила Бернадетт, вымывая ядовитую пыльцу между пальцами Ирис.

Грег кивнул, торопливо расставляя склянки на полу, и бросил быстрый взгляд на второго больного:

— Как Тиш?

— Я… я… в п-поря…дке, — неразборчиво прохрипел тот распухшим языком.

— Бернадетт, — обратился Грег к девушке, протягивая маленький мешочек. — — Дай Ирис вдохнуть нюхательную соль. Только осторожно, не подноси слишком близко к коже.

— Хорошо, — отозвалась та с готовностью.

Тиш лежал с закрытыми глазами. Его щеки, губы отекли настолько, что лицо превратилось в багровый, налитый кровью шар. Он снова попытался промычать что-то похожее на «Ирис».

— Молчи, — строго приказал ему Грег. — Ты травмируешь раздраженную кожу. Лучше выпей это.

Фрэнк вскочил, уступая место. Грег благодарно кивнул, садясь ближе к Тишу. Придерживая его за спину, он помог парню приподняться и поднес склянку к его губам.

— Один глоток. Не спеши.

Тиш с трудом проглотил жидкость и тут же зашелся в ужасном, лающем кашле. Кожа на лице натянулась до предела — казалось, она лопнет в любой момент. В комнате повисла тишина, которую нарушал лишь непрекращающийся кашель. Грег легонько постучал Тиша по спине, успокаивая:

— Все хорошо. Не бойся. Дыши.

Приступ отступил, и Тиш бессильно откинулся на тюфяк.

— Ты будешь сильно потеть. Отвар поможет вывести яд из тела.

— Грег, — с сомнением в голосе обратилась к нему Бернадетт. — Ты уверен, что одного глотка достаточно?

— Это сильный отвар. Обычно одного глотка более чем достаточно, — отрезал он и, не дожидаясь возражений, повернулся к рабочему: — Как зовут?

— Стив.

— Стив, Фрэнк, принесите еще чистую воду и кусок мыла.

Мужчины разом выбежали из ночлежки выполнять поручение. Тем временем Грег принялся осматривать Тиша на наличие переломов.

— Ирис все еще без сознания?

— Да.

Грег замер. Медленно подняв тяжелый взгляд на Бернадетт, он, стараясь не волновать Тиша, едва заметно качнул головой в сторону девушки. В его глазах читался немой вопрос: «Она дышит?»

Бернадетт в ужасе уставилась на обмякшее тело у своих колен. Она была так сосредоточена на попытках привести девушку в чувства, что даже не допустила мысли о худшем. Мешочек с солью выскользнул из пальцев, и Бернадетт склонилась к груди Ирис, прислушиваясь. Тишина в комнате стала осязаемой.

Бернадетт хранила молчание несколько секунд, затем отпрянула от Ирис и закивала.

Грег с облегчением прикрыл глаза. В эту минуту вернулись Фрэнк и Стив с ведрами чистой воды и мылом. Следом показались кузнец и строитель с охапкой досок. Грег попросил Фрэнка остаться, а остальных — ждать снаружи.

Тщательно вымыв руки, Грег схватил с пола баночку с мазью и принялся за обработку кожи Тиша.

— Нанеси ей мазь, — бросил он Бернадетт. — Лопнувшие пузыри не трогай. Дай им подсохнуть. Просто повторяй за мной.

Бернадетт послушно кивнула. Некоторое время они работали молча и сосредоточенно. Но Грег то и дело косился на лицо Тиша — пунцовое, отекшее до неузнаваемости. Каждый вдох давался парню с трудом, вырываясь из горла глухим, влажным хрипом.

— У нас особый случай. Пусть выпьет еще, — не выдержала Бернадетт, мотая головой. — Я не могу это слушать!

— Нет. Большая доза может его убить.

— А яд убьет быстрее, — зло отчеканила она, продолжая при этом бережно касаться ран Ирис. — Посмотри на них! Одна в отключке — мы даже влить в нее ничего не можем! Другой задыхается, все ноги красные, в пузырях. Да они сами как пузыри!

Грег медленно покачал головой, нанося мазь легкими, порхающими движениями, стараясь не причинить боль.

— Я понимаю. Но в академии строго учили следовать дозировкам. Лекарство в больших количествах — тот же яд.

— Да ни один заумник в твоей академии не видел такого! — Бернадетт в сердцах стукнула баночкой об пол, но та, к счастью, осталась целой, только звон неприятно резанул по ушам.

Грег поморщился и с упреком глянул на нее.

— Кто писал эти правила? — настаивала девушка, и голос ее был тверд. — Здесь случай, выходящий за все рамки! Значит, и мы должны выйти за них!

С беспокойством рассматривая пузырь на ноге Ирис, в разговор робко вмешался Фрэнк:

— Я, конечно, ничего в этом не смыслю... но Бернадетт, кажется, дело говорит. — Он помолчал и убежденно добавил: — У нее чутье, парень. Ей верить можно.

Интуиция, тем более чужая, ничего не значила для Грега в такие моменты. Он был убежден и выучен, что во врачебном деле имеют место только логика и знания. Но теперь, когда работа с мазью была закончена, а из горла Тиша по-прежнему вырывался пугающий, глухой хрип, слова Бернадетт набатом звучали в голове. Он помнил строгие предписания о дозировках, но ни одно правило из академии не описывало такого быстрого и мощного отравления. Впервые его медицинская логика дрогнула, столкнувшись с реальностью, которая не умещалась в учебниках. Если Бернадетт права, если яда действительно слишком много, то его строгое следование «нормам» станет причиной смерти. Ответственность, тяжелая и неотвратимая, давила на него, как могильный камень, пока он сам терялся в сомнениях.

— Бернадетт, — внезапно позвал он, смывая мазь с рук. — Дай Тишу полглотка отвара.

Без лишних слов девушка выполнила поручение, и они вместе приступили к осмотру Ирис. В отличие от Тиша, левая рука девушки была вывернута под неестественным углом. Локоть смотрел в потолок, а плечо провалилось внутрь. Кожа вокруг сустава была не просто красной от яда, но и потемневшей, налитой синевой.

— Выглядит нехорошо, — поморщилась Бернадетт. — Я обходила стороной локоть, только полила водой.

— Что там? — Фрэнк, который все это время неподвижно стоял в углу, подошел ближе.

— Вывих и, возможно, перелом плечевого сустава, — Грег покачал головой. — Мы должны зафиксировать руку. Нужны ровные доски, чтобы сделать шину.

— Доски сейчас не помогут. Нужно вправить его, пока мышцы не затвердели, — решительно сказала она, протягивая руку к локтю Ирис.

— Стой! — Грег перехватил ее запястье. — Ты не можешь этого делать! Без правильных знаний и силы ты только порвешь связки!

— А ты со своими «правильными знаниями» собираешься ждать, пока она проснется? Или пока мышцы начнут тянуть кости? — ее голос дрожал от гнева. — Я видела, как вправляют суставы. Мы делаем это сейчас, или она останется калекой.

В их споре снова столкнулись два мира: холодная логика, требующая идеальных условий, и горячая, жизненная интуиция, требующая немедленного действия. Но Грег увидел в ее глазах то, что сам только что пережил с Тишем: готовность рискнуть, чтобы спасти.

— Хорошо, но мне не приходилось делать этого раньше, — его голос стал низким и жестким, как сталь. — Я знаю лишь теорию.

Грег взял чистую тряпку и намочил ее ромашковым раствором, чтобы хоть немного снять отек. Затем быстро оглядел ночлежку — за Ирис виднелась крепкая деревянная балка стены. Идея вихрем закружилась в голове, и Грег скомандовал:

— Фрэнк, сядь за ее головой. Упрись спиной в стену и всем своим весом удерживай Ирис на месте. Это будет точка опоры. Бернадетт, ты будешь стабилизировать плечо.

Как только все заняли позиции, Грег снял ремень и с помощью Фрэнка обмотал его вокруг груди Ирис, пропустив через подмышку со стороны вывиха. Свободный конец они намертво привязали к балке. Это был импровизированный фиксатор.

Встав в ногах Ирис, он в последний раз оценил положение сустава.

— Я буду тянуть, чтобы создать пространство в суставной сумке. Бернадетт, ты по моему счету мягко, но быстро сместишь сустав на место. Если ты ошибешься, она никогда не сможет пользоваться этой рукой. Поняла?

— Поняла, — кивнула она, не сводя взгляда с плеча девушки.

Грег глубоко вдохнул и сглотнул вязкую слюну. Ладони вспотели — рука девушки могла легко выскользнуть. Он вытер пальцы о штаны и перехватил запястье Ирис покрепче. Больная рука сразу же заныла, но Грег сжал губы, кинув быстрый взгляд на Фрэнка и Бернадетт. Прикрыв глаза на секунду, Грег скомандовал:

— Готовься. Раз... Два... Три!

Он резко, но равномерно потянул руку Ирис вниз и на себя. Мышцы, спазмированные от боли и яда, поддавались с трудом. В ночлежке раздался тошнотворный, глухой хруст связок и кожи. Бернадетт, не моргнув, надавила на сустав, направляя кость. Грег почувствовал, как что-то скользнуло под натяжением, а затем раздался тихий, но отчетливый щелчок — сустав встал на место.

В ту же секунду Ирис, которая до этого лежала неподвижно, застонала, впервые подав признаки сознания.

Грег отпустил руку, быстро ощупал сустав. Кость стояла на месте.

— Фрэнк, доски! Быстро! — выдохнул он, бессильно опускаясь на пол, чтобы отдышаться. — Нужно сделать шину и плотно примотать ее к телу.

Затем он склонился над Ирис, заглядывая в опухшее, покрытое испариной лицо:

— Ирис, не закрывай глаза, держись. Мы почти закончили.

Фрэнк бросился к охапке досок, принесенных кузнецом. Грег, все еще трясясь от выброса адреналина, выбрал две самые ровные и гладкие.

— Бернадетт, помоги мне. Сначала я закрепляю руку на груди, чтобы обездвижить сустав. Нужны чистые полосы ткани…

Девушка тут же кинулась к последнему чистому куску материи, с треском разрывая его на длинные ленты. Работали они синхронно, без слов. Грег прибинтовал согнутую руку к телу, создавая поддержку, а затем Бернадетт, следуя его коротким командам, приложила доски от локтя до плеча, чтобы обеспечить жесткую фиксацию.

Когда последняя лента была завязана, Грег откинулся назад, утирая пот со лба. Смертельная пыльца, вывих, отеки, лихорадка — все это требовало постоянного внимания.

— Теперь, — голос его сорвался на хрип. — Нужно срочно дать ей отвар. Иначе яд убьет ее.

После дозы лекарства Ирис, как и ее брат, погрузилась в сон. Сон был беспокойным: они ворочались, метаясь в бреду, а из груди вырывались протяжные, пугающие хрипы. Грег и Бернадетт наложили легкие повязки, пропитанные ромашковым раствором.

Тем временем кузнец, строитель и Фрэнк освободили одну из телег с продовольствием, расстелили там тюфяки и после обеда перенесли на них больных.

Потянулись часы ожидания. Бернадетт неустанно обмывала лица больных от пота, пока Грег обновлял слой заживляющей мази на изувеченной коже. В эти моменты он ловил себя на мысли, что рад ее помощи. Импульсивность и резкость Бернадетт все еще выводили его из душевного равновесия, но он не мог отрицать очевидного: без нее он бы не решился на риск, который, возможно, спас Ирис руку, а Тишу — жизнь.

К вечеру дровосеки очистили дорогу на километр вперед от зарослей, которые всего за год разрослись вдвое выше человеческого роста, и караван, состоящий из шести больших телег и двух средних, отправился в путь. Повозки, груженные продовольствием, утварью, тканями, инструментами и лекарственными запасами, тянули по двое рогатые животные: двенадцать коров, два быка и две козы. Следом за ними, поднимая пыль, брела вереница из шести свиней и нескольких клеток с двадцатью пятью курами. Всего в отряде было восемьдесят шесть человек, распределившихся по длине каравана. Впереди шли дровосеки, несколько крепких строителей и вожак — как позже узнал Грег, это был кузнец Войлек. Строители также охраняли караван с флангов и тыла. Телега с больными, сопровождаемая Грегом и Бернадетт, плелась в хвосте перед животными.

Дорога — заросшая тропа шириной в три лошади — уходила в глубину мрачного, красного леса. Высокая трава покорно сгибалась под натиском колес и человеческих ног, образуя плотный примятый ковер. Помимо травы и кустарников, дровосекам приходилось бороться с молодыми деревьями, то и дело преграждавшими путь. Впрочем, несмотря на стремительный рост, красная древесина легко поддавалась железу: стволы падали один за другим и сваливались вдоль дороги. С неспокойным сердцем Грег ступил в лес одним из последних. Перед отправлением поселенцам вернули обувь, и юноше достались разваливающиеся лапти с истертыми портянками, которые то и дело сползали, натирая.

В лесу стояла мертвенная тишина. Густые заросли и гладкие, неестественно ровные стволы неизвестных деревьев стояли плотной стеной с обеих сторон, не пропуская ни щебетания птиц, ни шороха зверей. Только там, в недосягаемой вышине крон, гулял ветер, покачивая могучие ветви и донося до ушей жалобный, тоскливый вой. Грег ступал осторожно, вглядываясь в темную чащу в надежде уловить хоть какое-то движение, однако ни высокая трава, ни ветви кустарников не шелохнулись. Юноша поежился — в густой тени леса было значительно холоднее, чем на открытом пространстве.

Раздался грохот, а следом — хлопанье крыльев и испуганное курлыканье. С трепещущим сердцем Грег обернулся и, увидев упавшую клетку с белыми голубями, кинулся ее поднимать. Пять клеток — в каждой по две птицы — были закреплены на повозке, идущей впереди, и доверены его заботам. Вождь Войлек был впечатлен познаниями юноши во врачебном деле и, пожелав иметь при себе образованного человека, нарек того Главным Доктором и заодно писарем.

Вопреки ожиданиям, Бернадетт приняла эту новость с безразличием — по крайней мере, внешним. Она вела себя так, будто никогда и не претендовала на это звание: внимательно слушала указания, впитывая каждую крупицу новых знаний, и исправно выполняла поручения. Если, конечно, сама считала их разумными. В противном случае Главному Доктору приходилось доказывать свою правоту в споре.

Грег водрузил клетку на место и в качестве извинения сыпнул птицам немного зерна. За этим занятием его и застал Фрэнк.

— Я там с одним поменялся, — он кивнул вперед. — Теперь слежу за безопасностью этой части.

Фрэнк похлопал по кинжалу на поясе и, прищурившись, шепотом осведомился:

— Здесь все в порядке? Пернатые не балуются?

— В порядке, — совершенно серьезно ответил Грег, вытирая вспотевшие от волнения ладони о штаны. — Смотри лучше по сторонам.

— Как скажете, Главный Доктор! — Фрэнк выпятил грудь, но тут же наткнулся на недовольный взгляд. — Да я так, напряжение разрядить. И вот… Передать тебе хотел.

Грег, не веря глазам, принял из его рук фамильный кинжал с гравировкой «Грейн». Родная фамилия, выведенная изящными буквами, согрела душу. Лишенный титула, семьи и прошлого, он как никогда боялся потерять эту последнюю ниточку, связывающую его с тем, кем он был.

— Я тебе от всего сердца благодарен! — пролепетал он. — Спасибо, Фрэнк! Но… но как он у тебя очутился?

— Да пустяки, — отмахнулся Фрэнк, расплывшись в довольной улыбке. — Мы когда оружие разбирали, я его сразу узнал, и вот… Теперь он снова с тобой.

— Понял! Еще раз спасибо! Если тебе что-то понадобится… — Грег задрал рубаху, чтобы повесить кинжал на пояс, но замер, пораженный внезапной догадкой. — Откуда ты знал, что он мой? Я не показывал.

— Ну… — начал Фрэнк, и улыбка на его губах стала неловкой. — Я видел, как ты отдавал его надзирательнице. Тогда, у статуи.

— Но все произошло за секунды. Как ты успел разглядеть?

— Да… Это верно, но потом в руках надзирательницы…

— Она стояла к толпе спиной, Фрэнк, — тихо перебил его Грег, почти не шевеля губами.

— Верно-верно… а потом, когда я помогал нести Ирис и Тиш… — фраза прозвучала вопросительно и завершилась невнятным бормотанием: — Я видел.

— Не думаю, — покачал Грег головой. — Это ты доложил на меня?

Улыбка окончательно сползла с лица Фрэнка. Он опустил руки, виноватый взгляд уперся в Грега. Повисло тяжелое молчание. На ватных ногах Грег обогнул мужчину и поплелся за удаляющейся телегой, прошептав себе под нос:

— А я зло думал на Бернадетт.

Опомнившись, Фрэнк поспешил следом. Он держался на расстоянии пары шагов, сверля взглядом напряженную спину юноши. Несколько раз он порывался начать разговор, хотел оправдаться, извиниться, но слова застревали в горле. В конце концом, он решил начать с признания.

— Да, это я, — с сожалением в голосе произнес он, поравнявшись с Грегом. — Но я не из-за вредности, ты пойми.

Грег хранил ледяное молчание, мысленно считая шаги. Ему не хотелось слушать очередных оправданий или кого-то понимать. Он снова пережил предательство, которое хотелось забыть как можно скорее, избавиться от гадкого, липкого чувства, вновь зашевелившегося в груди.

— Все из-за денег. Но не для меня, ты не подумай! Сам понимаешь, сейчас они мне ни к чему, — Фрэнк нервно хохотнул, а затем продолжил отстраненно, будто заново переживая прошлое: — Из-за моей корысти и глупых мечтаний, я не видел границ. Я принудил жену и детей злоупотребить добротой графа Тэя, человека, что приютил нас.

Грег удивленно вскинул голову, услышав имя своего дяди по материнской линии.

— Да, уверен ты с ним знаком. Если, конечно, этот кинжал не украден, а действительно принадлежит тебе. Сестра графа, графиня Грейн, помню, приезжала навестить его.

Некогда строгий, но родной образ матери встал перед глазами. Грег опустил взгляд в землю, а Фрэнк продолжил исповедь. Лицо его покрылось сетью легких морщин, в которых читалась неподъемная тяжесть вины.

— В общем, граф узнал о преступлениях моей семьи. Жене досталось немало… Ну а я, как видишь, оказался «добровольцем». Все вырученное от моей продажи пошло в карман графу, — Фрэнк замолчал, собираясь с мыслями. — Жена осталась без мужа, без денег и… с тремя детьми. Поэтому… когда появлялась возможность подзаработать, я не медлил. Видишь, как получается, — он усмехнулся с печалью в голове. — Надзирательница постоянно твердит, что мы семья, а на деле, если шепнуть ей о нарушителях, то за каждого настоящая семья получит вознаграждение. А я следую правилу: семья превыше всего.

— И многих ты сдал? — с холодным осуждением поинтересовался Грег.

— В общем… да, — Фрэнк на мгновение запнулся. — Случаев было достаточно — я попал в лагерь одним из первых. Уверен, некоторые догадались, чьих это рук дело, но далеко не все.

— Как узнал о кинжале? Следил за мной, когда прятал его под тюфяк?

— Нет. Случайность, — Фрэнк покачал головой. — Этой ночью ты упал без сил. А утром, когда все еще спали, твоя рубаха задралась, обнажив ножны.

— Понятно. Еще в чем-то хочешь признаться? — резко бросил Грег.

— Нет. Только извиниться, — он замялся. — Извини.

— Не хочу, — произнес Грег, чеканя каждый слог. — У тебя были причины донести на меня. Хорошо, я понял. Но у меня есть причина не прощать тебя — я не хочу в очередной раз быть преданным. — Он махнул здоровой рукой и холодно добавил: — Оставь меня.

Фрэнк, обескураженный отказом, растерянно залепетал:

— Но, Грег, я не намерен тебя больше предавать! Пожалуйста, прости. Да я уж точно никак не смогу помочь своей семье отсюда!

Грег бросил на него уничтожающий взгляд.

— Нет-нет, я не это хотел сказать! — спохватился Фрэнк. — Я имел в виду, что у меня больше нет семьи. Они потеряны для меня. Люди, за которых стоит бороться… вот они, — он обвел рукой караван. — Больше никого нет. Я вижу, тебе сложно поверить. Я бы тоже себе не верил, но, если тебе нужна будет помощь, ты можешь на меня рассчитывать. — Он осторожно коснулся плеча юноши: — Я не предам.

— Хорошо, — устало вздохнул Грег, стряхивая его руку. — Ты у меня в долгу. Но в твоей компании я больше не нуждаюсь.

С этими словами он резко развернулся и перешел на другую сторону каравана.

Телеги медленно ползли по лесной тропе. Нередко приходилось делать остановки, чтобы дать отдых дровосекам и очистить оси телег от высокой травы, что так и норовила намотаться на колеса. Через полдня пути, когда косые солнечные лучи стали редкими гостями в густой чащобе, Грег попытался разглядеть голову колонны, но увидел лишь смутные силуэты впереди. Войлек отдал приказ зажечь по паре факелов в начале, середине и хвосте каравана, и отряд продолжил прорубаться сквозь заросли еще несколько часов, пока солнце окончательно не скрылось. Стало холодать — мороз, что неотступно следовал по пятам, наконец нагнал их. Подрагивая и стуча зубами, поселенцы развели семь костров меж телегами, и лишь когда каждый хоть немного согрелся, наступило время долгожданного ужина.

Уморенный лечением Ирис и Тиша, которые постоянно требовали внимания, измотанный долгой ходьбой под надзором молчаливых жителей леса и собственным неспокойным сердцем, замиравшим от каждой тени, Грег обессиленно плюхнулся на холодную землю у костра, присоединившись к Бернадетт. Ее живот тут же громко заурчал, привлекая понимающие взгляды соседей.

У огня в два ряда разместилось двенадцать человек, но никто не решался нарушить тишину разговором. Все жадно следили за женщиной и двумя мужчинами, раздававшими еду из больших корзин, и смиренно ждали своей очереди. Однако плетеные корзины принесли с собой разочарование, негодование и лишь раздразнили голод. Пара ломтиков хлеба, кусок вяленого мяса и кружка горячего чая — это все, на что могли рассчитывать изможденные люди в этот и ближайшие вечера.

— Эй, ты! — мужчина у костра окликнул раздатчицу. — Почему им по две порции? — он ткнул пальцем в сторону Грега и Бернадетт. — Дай и мне вторую. Этого мне на один зуб!

— Это для больных.

— Ха, — усмехнулся тот. — Им недолго осталось. Чего еду переводить? Отдай их порции здоровым! Или просто дай мне еще одну, живо!

Грег узнал в нем того самого поселенца, что в первый день плюнул кость к его тарелке. Предчувствие надвигающейся беды засосало под ложечкой. Все у костра напряглись.

За женщину заступился мужчина с корзиной:

— Только одна порция на человека. Так распорядился Войлек.

— Ах, Войлек! А сколько порций сожрал он сам?

— Одну, — отрезал раздатчик, собираясь уходить.

— А нам одной мало, — вальяжно протянул «Кость», как мысленно окрестил его Грег. — Уверен, многие меня поддержат. Верно?

Пара человек у костра, следивших за происходящим лихорадочно блестящими, голодными глазами, охотно закивали.

— Чего вы на нас злитесь? — возмутилась женщина, выглядывая из-за спины своего защитника. — Мы получили столько же! И мы тоже голодны.

— Ну раз так, — «Кость» поднялся, отряхивая штаны. — Давай выбьем из Войлека всю дурь и потребуем справедливого ужина! Вставай, народ!

Половина сидящих вскочила, следуя за заводилой и подначивая голодных у соседних костров; другие остались сидеть, с опаской поглядывая на растущую толпу.

Грег и Бернадетт переглянулись.

— Что нам делать? — шепнула девушка. — Так и до бойни недалеко.

— Не знаю, — растерянно отозвался Грег. — Пойдем посмотрим? Если начнется бунт, лучше узнать об этом не последними.

Спрятав скудный паек в телеге со спящими больными, они побежали на шум.

Тем временем «Кость» собрал вокруг себя уже несколько десятков недовольных. Толпа росла с каждым пройденным кострищем. Гул голосов эхом разносился меж деревьев: слепой голод притупил страх перед неизвестностью, скрывающейся в лесной тьме.

У последнего костра, в окружении строителей-охранников и рабочих, сидел Войлек. Скрестив ноги, он невозмутимо дожевывал остатки скромного ужина. Кузнец ничуть не удивился появлению толпы, требующей хлеба.

Разгоряченный поддержкой за спиной, «Кость» обрушил на вождя тираду о невыносимом переходе и смехотворной подачке. Он тыкал пальцем в ломящиеся от запасов телеги и вереницу скота:

— Пусти поросенка на вертел! Нечего морить людей голодом!

Толпа одобрительно загудела, требуя немедленно накормить народ — или народ накормит себя сам.

Допив чай до последней капли, вождь медленно отставил кружку, откашлялся и скрестил мощные руки на груди. Тяжелым взглядом он обвел разбушевавшихся людей и только потом остановился на «лидере».

— Ты карманник, попрошайка, шулер, — голос Войлека звучал твердо, как удар молота. — Кто угодно, но не честный трудяга. Я прав?

— Прав, прав, — осклабился «Кость». — Многие здесь промышляли тем же. Порой и того хуже. Но что с того? — он повернулся к своим. — Этим ты нас не упрекнешь!

Толпа заревела в знак согласия.

— Не упрекну, — спокойно кивнул вождь. — Однако бунтуете только вы, паразиты. Догадываетесь почему?

— Как не знать? — рассмеялся «Кость», и смешок прокатился по рядам. Он метнул дикий взгляд в сторону Войлека, прохрипев: — Мы не боимся. И дураками нас держать не позволим. Все, что хотим, возьмем — миром или силой.

Войлек сохранял каменное спокойствие. Он лишь чуть прищурился, выдерживая паузу, которая заставила «Кость» занервничать.

— Не угрожай мне, паразит, — вожак легко, словно пружина, поднялся с земли, распрямляя широкие плечи и сразу нависая над толпой. — Вокруг честных людей в разы больше.

С этими словами по обе стороны от него стеной встали его соратники — крепкие мужики с топорами и дубинами. Пламя костра колыхнулось от их движения. За спиной заводилы стало тише.

— Вам, лодырям, чтобы выжить, нужно держаться за таких, как мы! — прогремел голос кузнеца. — За тех, кто продал себя ради спасения семьи от нищеты. Кто гнул спину на барина и был выброшен, как ветошь, стоило лишь подать голос. Кто ложно осужден, кто принял чужую вину. Мы — люди несчастные, отчаянные, но к «легкому» злу не примкнувшие. — Войлек шагнул вперед и, как плевок, бросил в лицо смутьяну: — А паразитов сразу видно. Отлыниваете.

— Не нужны вы нам, — процедил сквозь зубы «Кость», хотя уверенности в его голосе поубавилось. — Дойдем до поселений и разбежимся. Обокрадем — и не заметите! Воровство и обман — труд тоже нелегкий. Не попробуешь — не узнаешь, кузнец.

Ноздри Войлека раздулись от гнева, пальцы, скрещенных на груди рук, с силой сжали предплечья.

— Сладкие речи надзирательницы в голову ударили?! Голод глаза застил?! — рявкнул он так, что передние ряды попятились.

Когда он заговорил вновь, обращаясь уже ко всем, голос стал тише, но звенел сталью:

— Я спрашивал у надзирательницы: куда нам идти? Ответ был: «Вперед». Долго ли? Несколько недель. Вдоль реки до поселения «Распутье». И это все! — Вожак развел руками. — Забыли, какие слухи по королевству ходят? Нет там никого! Поубивали друг друга из-за таких, как вы, и сдохли, потому что лодыри и неумехи! Никто ведь не вернулся.

Он шагнул к «Кости» почти вплотную:

— Говоришь, телеги от запасов ломятся? Скотины полно? Это слова глупца, что никогда ни на кухне, ни в поле, ни в хлеве горба не гнул! Честный человек знает: этого и до зимы не хватит! Съесть все сразу захотел? А что весной в землю посадишь, чтобы урожай был? Голову твою пустую закопаем? А скот? Знаешь, сколько времени надо, чтобы поросенок мясом оброс? Ему тоже еду подавай! Так что помалкивай и трудись, паразит, пока тебя самого на корм скотине не пустили.

Холод пробежал по спинам поселенцев. Страх и осознание того, в какой ловушке они очутились, отразились на бледных лицах. Спесь, рвавшаяся наружу минуту назад, стихла, оставив «Кость» в одиночестве под перекрестным огнем осуждающих взглядов. Сплюнув под ноги, смутьян резко развернулся, грубо растолкал бывших единомышленников и растворился в темноте.

Последующие дни слились в однообразную череду. Для отряда день начинался, когда солнце, с трудом пробиваясь сквозь кроны, одаривало лесные владения скудным светом. Стоило светилу скрыться за верхушками деревьев, приходилось вооружаться факелами и пробираться сквозь сумерки, рискуя зацепиться за корягу или наткнуться на спину идущего впереди. Время тянулось бесконечно медленно — поселенцы, поначалу пугавшиеся каждого шороха, со временем привыкли к гулу деревьев, шальному ветру, скрипящим ветвям и тьме, обступавшей караван. Страх притупился, уступив место единственному «развлечению» — бесконечным догадкам о том, что ждет их впереди.

Однако для Грега и Бернадетт, занятых уходом за Ирис и Тишем, время текло иначе. В первые два дня на подсушенные раны больных наносили мазь от ожогов, но, когда та закончилась, пришлось перейти на повязки, пропитанные успокаивающим раствором. Ткань быстро высыхала, сползала и скатывалась, обнажая тонкую, воспаленную кожу, которая тут же начинала кровоточить. Грег подкладывал больным под ноги свернутые одеяла, кормил и поил их с рук, с помощью Фрэнка носил справлять нужду и, как и обещал, учил читать по самописному букварю — листу бумаги с нацарапанными наспех буквами. Тиш с охотой тянулся к грамоте, то и дело повторяя выученные звуки нараспев, что не могло не раздражать Бернадетт. Пару раз она даже грозила скормить «букварь» свиньям, но угроза так и осталась угрозой.

Пока Тиш медленно, но с энтузиазмом впитывал знания, Ирис могла похвастаться лишь скромными успехами. И дело было не в отсутствии желания, которого у нее хватало с лихвой, а в нехватке физических сил. Девушка большую часть суток спала, тихо дыша, забившись в дальний угол телеги. Организм с трудом справлялся с обширными ожогами и переломом, она оставалась пугающе слабой. Бернадетт поила ее укрепляющими отварами, заставляла есть через силу и бережно меняла повязки.

За этим занятием Грег и застал ее в конце четвертого дня, возвратившись после пересчета запасов. Девушка шепотом переговаривалась с Ирис, стараясь не разбудить спящего брата.

— …Никого не было. Мы шагнули в поле. Я сразу упала. Тиш тоже, — донесся до Грега слабый, ломкий голос. — А потом, не знаю, как так быстро, стражники пришли.

— Вас били?

— Нет. Просто заперли где-то. Было темно. Мы спали на голом полу. Все чесалось и болело.

— Зачем вы убежали, глупые? — возмутилась Бернадетт, морщась при виде нескольких все еще мокрых ран. — Как будто не знали, что цветы ядовиты.

— Не знали.

Бернадетт шумно выдохнула, прошептав под нос:

— Да как можно было не знать! Все это знали. Сказали бы кому о своих «великих» планах. Мне бы сказали. Я бы вам тут же мозги вправила.

— Мы… домой хотели, — дрожащим голосом произнесла Ирис и отвернулась, пряча лицо в тюфяк.

Рука Бернадетт с бинтом замерла в воздухе, когда она услышала сдавленные всхлипы. В замешательстве девушка мягко опустила ладонь на голову Ирис. Молчаливое, почти невесомое утешение — единственное, что она могла предложить. Она оставалась рядом, гладя вздрагивающую макушку, пока плач не стих. Лишь когда Бернадетт тихо соскользнула с телеги, Грег решился выйти из тени.

— Не подкрадывайся! — испуганно шикнула она. — В следующий раз в нос получишь. Напугал до смерти.

Грег проигнорировал угрозу. Схватив девушку за локоть, он потянул ее прочь от больных, в самый хвост каравана, где, громко прихрюкивая, замыкали шествие свиньи. Лицо юноши было напряжено, глаза опущены, а пальцы так сильно сжимали ее руку, что Бернадетт, хоть и удивилась внезапной грубости, послушно последовала за ним.

Когда они остановились, она заметила, насколько бледно его лицо, и невольно приблизилась к нему, ужаснувшись.

— Ты болен? Рука беспокоит? — ее взгляд метнулся вниз.

— Нет, нет. Я здоров, — он нервно отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. — Дело не во мне. Хотя, нет, все-таки во мне…

— Да что такое? Соберись и скажи!

— Я допустил ошибку. Когда я резал веревки на ящиках… в той суматохе я забыл закрепить их обратно. Мы тронулись в путь, телегу трясло… — он судорожно сглотнул. — Похоже, часть трав вывалилась на дорогу. И теперь… Бернадетт, я виноват. — Испуганный и потерянный, он смотрел ей в глаза, не моргая. — Я пересчитал все трижды. Нам не хватит лекарств на двоих.

— Что? — девушка нахмурилась и с нескрываемым изумлением уставилась на него. — Ты совсем дурак? Я думала, на тебя можно положиться!

Слова, брошенные с холодной прямотой, задели Грега за живое. Боль от ее разочарования тут же отразилась на его лице. Ему нечего было сказать в свое оправдание, да он и сам был согласен с приговором. Грег опустил глаза в пол, тихо выдохнув:

— Я знаю, Бернадетт. Я уже признал вину.

Искренний стыд и сожаление в его голосе остудили пыл девушки. Она прикусила язык, задвигая злость на второй план — толку от криков сейчас не было. Они простояли в тишине какое-то время, думая об одном и том же. Вскоре Бернадетт прервала молчание, уже спокойнее уточнив:

— Они идут на поправку. Может, ты и здесь ошибаешься? Ты все хорошо пересчитал?

— Мне тоже хотелось в это верить. Я пытался убедить себя, что где-то в углу затесались склянки или пучки, но нет.

— Ладно, давай пойдем обратно и соберем, что выпало.

Грег молча покачал головой и кивнул на прожорливых животных, бредущих позади телег. Бернадетт проследила за его взглядом и ахнула, прикрыв рот рукой:

— Свиньи… Они все сожрали.

— Бернадетт, — с отчаянием и комом в горле позвал Грег после тяжелой паузы.

Звук своего имени заставил девушку вздрогнуть, и она нехотя подняла на него взгляд.

— Мы не должны себя обманывать. Они слабы. Да, им становится лучше, но слишком медленно. Зуд, воспаление, риск заражения, перелом Ирис… Мазь закончилась — я могу сделать еще немного из остатков, но этого мало. Раньше я лишь опасался нехватки ресурсов, но теперь это факт: их не хватит на двоих. Отвары тоже не бесконечны. Без поддержки организма они не справятся с ядом.

— Да что ты такое говоришь, — зло отчеканила девушка. — Ты же умный, ученый… Придумай что-нибудь!

— Я и придумал. Не нужно быть ученым, чтобы прийти к этому выводу, — глухо пробормотал Грег, пряча глаза. — Придется выбрать, кого спасать.

Ему хотелось прополоскать рот, вымыть эти жуткие слова вместе с привкусом желчи. Стереть их из памяти, поклясться, что никогда не произнесет вновь. Стыд заполонил сердце, заставляя его болезненно трепетать. Все его существо бунтовало против этого решения. Грег был убежден, что должен бороться за каждого. Лечить независимо от того, кто перед ним — друг или враг. У врача нет предпочтений, он лечит, забыв о личных чувствах.

Но он может положиться на разум.

«Одна спасенная жизнь — это больше, чем ни одной», — шептал ему разум, пока душа тонула в омуте презрения к самому себе.

— Кора дуба, — голос Бернадетт прорвался сквозь шум в ушах. — Мы же в лесу, оглянись! В коре есть танин. Из нее делают отвары от ожогов!

— Танин? — переспросил Грег, цепляясь за знакомый термин. — Да… да, ты права. Он дубит кожу, создает защитный слой…

Надежда на миг дразняще мелькнула перед носом, но тут же рассыпалась прахом.

— Забудь. Мы не пойдем вглубь, — он слабо кивнул на исполинские стволы неизвестных деревьев, обступивших дорогу плотной стеной. — Остается лишь молиться, чтобы дуб встретился нам прямо на пути.

В ту ночь юным лекарям не спалось. Свернувшись калачиком на прохудившихся одеялах у затухающего костра, они слушали завывания ветра, что гнал их мысли далеко за видимые пределы лагеря. Грег вглядывался в черноту меж деревьев, гадая, как далеко придется углубиться в лес в поисках целебного дуба и есть ли он там. Он знал: нельзя отделяться от каравана, никто не придет на помощь, попади он в беду, да и вряд ли найдутся добровольцы свернуть с намеченного пути. Идти же в одиночку — верная погибель, что бы там ни было.

Отогнав затею с вылазкой, Грег стал искать иной способ помочь больным, но вскоре понял, что зашел в тупик. Тогда, закрыв уставшие глаза, он представил Ирис и Тиша.

Ему почудился завтрашний рассвет: как поселенцы, сонные и помятые, просыпаются и привычно жалуются на ночной холод; как плетутся к бочкам с водой, чтобы смочить пересохшие горла; как собирают одеяла; моют грязные котлы после вчерашней трапезы; завтракают черствыми корками, готовясь к очередному долгому дню пути. Как обычно, с утра Грег наведывается к больным. Тиш уже проснулся и сел, облокотившись спиной о борт телеги, готовый к перевязке. Ирис потирает глаза и жалуется, что зуд будил ее всю ночь, на что Грег просит ее немного потерпеть. Она зевает, отворачивается и засыпает вновь. Когда с перевязкой Тиша покончено, Грег собирается уходить, но парень останавливает его, спрашивая про сестру. Грег добродушно улыбается и уверяет, что займется ею позже, когда та проснется. Он клянется ему, что уже обработал раны Ирис, когда на следующее утро Тиш задает тот же вопрос. Из раза в раз Грег повторяет одну и ту же ложь, пока сам не начинает в нее верить.

Ирис стала спать дольше с каждым днем, и Грег был искренне этому удивлен, ведь ее брат уже мог ходить без каких-либо трудностей и даже смог выкопать чудесную могилку у высокого дуба. Грег заметил, что могила как раз была по размеру Ирис. Он потряс девушку за плечо, чтобы та проснулась и убедилась в этом сама. Ирис вскочила, испуганная. Она впилась пальцами в руку Грега и заплакала, закричала от боли. Она трясла его, умоляя помочь, избавить ее от мук. Тогда Грег повел ее к могиле и отпустил — эта мысль показалась ему разумной.

Ее ноги подкосились, кожа покраснела, а мокрые язвы начали разъедать зажившую плоть вокруг. Девушка рухнула в могилу — жгучая пыль поднялась в воздух, заполняя легкие Грега. Когда марево улеглось, на краю ямы показался Тиш. Он тянул руку к сестре, но та лежала неподвижно, только губы упорно повторяли заученные буквы алфавита. Грег заглянул вниз — глаза Ирис были пусты. Тогда он зажмурился, чтобы навсегда стереть с сердца ее образ.

Грег проснулся в холодном поту и с горечью на языке. Казалось, могильная пыль все еще наполняла легкие. Он закрыл рот рукой, силясь перебороть кашель, рвавшийся на волю и готовый перебудить всех вокруг. Юноша встал с одеяла, служившего ему постелью, и на слабых ногах поспешил к Ирис.

Девушка спала, уткнувшись лбом в жесткий борт телеги. Ее дыхание было хриплым и еле слышимым. Грег, вертевший в руках судьбу Ирис, простоял возле нее до первых пробудившихся поселенцев. Среди тишины леса ему легче думалось.

«Если я обреку на смерть одного, но спасу этим другого — буду ли я убийцей или спасителем? Если я выберу для нее смерть, как мне жить с этим знанием, как смотреть Тишу в глаза? Мне придется врать ему, но я не смогу врать себе».

«Я же хотел этого! Я хотел быть врачом, помогать людям. Неужели я надеялся, что мне посчастливится не увидеть смерть? Неужели я, слепой идеалист, думал, что иного исхода, кроме как исцеление, не может быть? Нет, я знал: смерть всегда следует за больным, но я не осознавал, что мне придется столкнуться с ней так скоро».

От следующей мысли Грега качнуло. Он схватился за телегу, зажмуривая глаза и прикрывая их рукой. Сердце бешено колотилось, пока мысли кружили в хороводе презрения, грусти и отчаяния:

«Как я жесток и невежественен! Вздумал, что жизнь можно считать арифметикой! «Один больше, чем ни один!» Как быстро я пришел к столь «легким» суждениям! Вот она, жизнь, перед моими глазами — хрипит и мучится. Как я посмел человека сравнить с вещью! Если я врач — тот, на кого люди безоговорочно возлагают надежды на спасение, — так бесчеловечно отказываюсь бороться, к кому же им тогда идти за этим спасением?!»

«Но как быть? Должен ли я рисковать своей жизнью, чтобы спасти ее? Насколько большим должен быть риск? Если я погибну, пользы от моего геройства не будет никакой».

«На сколько времени хватит лекарств? Дней шесть… если лечить одного. Три, если разделить на двоих. Если недолечить лопнувшие нарывы, сухую, натянутую кожу — риск заражения крови в походных условиях обеспечен. А значит — смерть».

Ирис зашевелилась, застонав во сне. Грег, испугавшись, что она откроет глаза и прочтет приговор на его лице, поспешил скрыться. Он не мог нести это бремя в одиночку. Ему нужно было решение.

Решительно вытерев холодный пот со лба, он направился в голову колонны — к Войлеку.

Том 1 Глава 14 - Потерь Нет

Перо с тихим, сухим скрипом царапало по пергаменту, оставляя за собой блестящий, еще влажный след. Грег оперся о борт телеги, пристроив рядом бумагу и чернильницу. В воздухе витала утренняя прохлада, но, несмотря на озноб и дрожь в пальцах, он старался выводить буквы ровно.

Войлек мерил шагами небольшое пространство рядом, скрестив руки на груди. Его тяжелые, истертые сапоги глухо ударяли по земле, и этот звук вбивал ритм в мысли Грега.

— «...еды хватит на месяц при жесткой экономии», — диктовал Войлек, не останавливаясь. Голос его был ровным, словно он говорил не о голоде, а о погоде. — «Двигаемся медленно. В пути уже пять дней. Признаков…»

Вождь умолк. Он вглядывался в тени, расступающиеся под слабыми утренними лучами, подбирая слова для вести в королевство.

Грег дописал предложение и, не отрывая пера от бумаги, поднял взгляд на старшего, ожидая продолжения. Молчание затянулось, и, рассудив, что другого случая может не представиться, Грег, откашлявшись, тихо обратился к вождю.

— Войлек, — позвал юноша.

Вождь не обернулся, лишь слегка повел плечом.

— Пока вы думаете... Я должен сказать про ситуацию с лекарственными запасами.

Отложив перо, он сжал руки в замок. Четко, короткими предложениями Грег обрисовал положение больных. Каждое слово давалось с трудом — признаваться в собственном бессилии было непросто.

Войлек молчал, продолжая смотреть на лес и маячащих впереди поселенцев.

— Я думал об этом, — Грег заговорил быстрее, стараясь вложить в голос уверенность, которой сам не чувствовал. — Нам необязательно полагаться только на то, что мы принесли с собой. Лес старый. Судя по молодым деревьям, что дровосеки валят по пути, он смешанный. Здесь должны быть дубы. Их кора — мощное средство. Отвар остановит гниение, подсушит раны. Мне нужно три-четыре человека. Небольшая группа обследует лес у дороги, соберет кору и вернется.

Он замолчал. В голове план казался вполне сносным: простое действие, которое решит сложное уравнение жизни и смерти. Но риск был неизбежен.

Войлек медленно повернулся. Лицо вождя в приглушенном свете казалось постаревшим — глубокие тени поселились под глазами, вокруг плотно сжатых губ залегли морщины. Он долго, не мигая, смотрел на Грега, обдумывая услышанное. В грозных глазах напротив Грег уловил внезапное, мимолетное сожаление. Внутри все оборвалось. В груди стало пусто и холодно, будто из него выбили опору, на которой он держался последние часы.

Войлек вздохнул — тяжело, с хрипом выталкивая воздух из легких.

— Нет, — сказал он.

Слово повисло в тишине, и внутри у Грега все заныло. Он не был удивлен ответом, но горечь от этого меньше не стала. План с вылазкой был отчаянным, но Грегу так хотелось, чтобы его переубедили, сказали, что он сработает. Чтобы кто-то старший и мудрый снял с него этот груз.

— Даже не возразишь? — в голосе Войлека мелькнуло удивление. Он окинул взглядом сжавшегося лекаря, который неосознанно надорвал уголок бумаги. — Вижу, сам все понимаешь.

Войлек подошел к телеге, оперся на нее кулаками и навис над Грегом.

— Послушай меня, лекарь. Ты всего лишь человек, не кори себя. Ты молод и, поверь мне, ошибся не в последний раз. Мы в чужих землях, Грег. Каждый человек на счету.

Грег вскинул на вождя глаза. Он впитывал каждое слово, боясь пропустить даже мимолетный вдох. Ему показалось, что сейчас мучения разрешатся, что за отказом идти в лес последует иное решение.

«Каждый человек на счету! — лихорадочно пронеслось в голове. — Он это понимает! Он знает, что делать!»

Все нутро Грега задрожало от облегчения. В тот миг он вспомнил, как легко вождь остудил пыл бунтующих, и вера в справедливого покровителя, который, пусть и мрачен внешне, всегда заботится о доверенных ему людях, окрепла. Юноша затаил дыхание.

— Ты предлагаешь мне отправить здоровых бойцов в лес, кишащий неизвестно чем, ради призрачной надежды собрать кору? Нет, — Войлек покачал головой. — Допустить этого я не могу, уж прости. Отправлять людей в неизвестность ради лекарства — опасно. А лечить одного, обрекая другого на верную гибель — несправедливо.

Грег вытянулся в струнку.

— Тратить все лекарства на двоих, когда впереди недели пути, когда в любой момент может начаться бой и раненых станут десятки — неразумно, — жестко отчеканил Войлек.

— Так что же делать? — выдохнул Грег, подавшись вперед.

Мужчина выпрямился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на боль, но она тут же скрылась за привычной маской решимости, оставив лишь холодный расчет. Он отвел взгляд за спину Грега, избегая его мольбы.

— Мы не будем лечить никого. То, что я говорю, жестоко. Я знаю это. Но я вождь, и я должен думать о выживании большинства, а не о милосердии к единицам. Иного пути я не вижу. Оставь медикаменты для тех, кого еще можно спасти. А Ирис и Тиш... Они слабы телом, да и разумом больше на детей похожи. Все само решится со временем. Это мой приказ.

Грег отшатнулся от телеги, словно от резкого, болезненного ожога. Смысл сказанного доходил медленно, продираясь сквозь пелену неверия. Не лечить? Оставить их гнить заживо, имея в руках хоть малый, но все-таки шанс?

Когда вождь заговорил вновь, Грегу захотелось закрыть уши, отвернуться. С приторным отвращением, что поднималось по горлу, он понял: перед ним стоял не защитник, а счетовод — еще больший, чем он сам.

«Они слабы телом... Разумом на детей похожи...» — слова эхом отдавались в ушах, вызывая тошноту. Арифметика выживания предстала перед Грегом в самом уродливом обличье. Он избегал взгляда на вождя, боясь вызвать его гнев: неприязнь — к нему и к себе — слишком явно читалась на его лице.

— Пиши, — приказал Войлек, возвращаясь к посланию.

Голос его снова стал сухим и деловым, будто он только что не вынес смертный приговор двум своим людям.

Грег взял перо. Пальцы одеревенели окончательно, он их почти не чувствовал. К горлу подкатил ком. Все вокруг казалось нереальным, кошмарным сном, за которым он наблюдал со дна мутного озера. Хотелось швырнуть перо, закричать, но тело предательски замерло, подчиняясь воле сильнейшего.

— «Следы других поселенцев не найдены», — диктовал Войлек.

Грег механически выводил буквы, чувствуя себя соучастником преступления.

— И последнее, — Войлек на секунду запнулся, но тут же твердо закончил: — «Потерь среди отряда нет».

Перо скрипнуло и замерло. Грег уперся взглядом в последнюю фразу. «Потерь нет». Буквы расплывались, жгли глаза. Он поставил точку. Она вышла жирной и черной, похожей на могильную яму.

«Потерь нет», — стучало в висках, но Грег знал: скоро это изменится.

Утренняя суета в лагере сошла на нет, сменившись тяжелым, монотонным ритмом шагов. Люди двигались словно тени самих себя. В их движениях не было бодрости — лишь тупое, механическое упорство. Тревожный сон на жесткой земле отдавался болью в спинах, а полупустой желудок неустанно напоминал о себе.

Грег подошел к клетке с почтовыми голубями. Белая птица, пойманная им, была хрупкой, и он боялся сжать ее сильнее, чем нужно. Он бережно привязал к лапке свернутый пергамент — тот самый, на котором только что вывел: «Потерь нет». Голубь взмыл вверх, мелькнув светлым пятном, и вскоре растворился в вышине, устремившись домой. Грег же нашел свое место в строю, подальше от телеги с больными.

— Так больше нельзя, — раздавшийся рядом голос Бернадетт заставил его вздрогнуть. — Дни уходят. Что делать будем?

Грег молчал. Он смотрел на свои лапти, то и дело сползающие с ног, и почувствовал, как внутри растет ледяной, спутанный ком.

— Ты слышишь меня? Почему молчишь? — шикнула Бернадетт и едко добавила: — Все-таки решил убить одного из них?

Мир вокруг сузился до пыльной дороги, и ярость наконец прорвалась сквозь оцепенение. Нет, он не убийца. Он отказался от своего решения, пришел за помощью к старшему, а тот предложил еще большее зверство. Такого человека слушать нельзя. Страх перед вождем отступил, вытесненный тяжестью ответственности. Что-то внутри щелкнуло, и он решился на отчаянный шаг, настойчиво крутившийся в голове.

— Войлек разрешил уйти в лес на поиски коры. Но недалеко, — перебил он ее. Собственный голос показался чужим, надтреснутым. Грег заговорил быстрее, боясь, что смелость покинет его. — Пока отряд идет по основной тропе, сделаем крюк и догоним их к вечеру.

Бернадетт осеклась на полуслове. Гнев испарился, сменившись удивлением, а затем собранностью. Она подняла на него лицо и глухо спросила:

— Сколько людей он дает?

Грег не отвел глаз. Ложь требовала твердости.

— Одного.

— Одного? — повторила Бернадетт и нахмурилась. — Кого?

— Фрэнка, — ответил Грег без запинки.

Бернадетт задумалась.

— Почему он? — неуверенно спросила она, затем добавила: — Не лучший выбор.

«Единственный, — подумал Грег, скользнув взглядом к мужчине за ее плечом. Тот, несмотря на разлад, держался поблизости. — Как удачно он записался в мои должники».

— Мы его знаем, он — нас, — Грег попытался непринужденно пожать плечами, но вышло лишь нервное дерганье.

— Но он не может пойти один, — Бернадетт покачала головой.

— Верно, — кивнул Грег. — Поэтому я пойду с ним.

— Хорошо, — тихо произнесла девушка.

Она сцепила ладони за спиной и перевела взгляд на лес.

— Тогда я тоже.

Голос звучал неуверенно, сдавленно. В нем слышалась внутренняя борьба. Она боялась — Грег видел, как она неосознанно сжимает губы и хмурит брови.

— Это моя вина, Бернадетт, — Грег попытался дать ей возможность отступить. — Ты не обязана идти.

— Я не хочу туда идти. Я хочу остаться здесь, в безопасности, — она вскинула подбородок, и, хотя в глазах все еще дрожал страх, голос стал тверже. — Но пойду. Я тоже лекарь. Я не могу все перекладывать на тебя.

Грег не стал ее переубеждать. Напротив, он почувствовал постыдное облегчение. Словно вторя его мыслям, девушка насмешливо отчеканила:

— Двое — это просто безумцы, трое — уже отряд с целью.

Помимо самой вылазки, Грегу предстояло сохранить все в секрете. Бернадетт и Фрэнк пребывали в неведении о запрете вождя сходить с дороги, в то время как остальные поселенцы не должны были заметить их отсутствия. Грег строго-настрого запретил болтать о вылазке, подкрепив это тем, что Войлек не желает поднимать шумиху. И все же, вопреки собственному запрету, ему пришлось поделиться тайной еще с одним человеком.

Вылазку назначили на послеобеденное время, когда солнце поднималось к зениту. В такие часы лес казался менее пугающим и, что важнее всего, света было достаточно, чтобы пробираться сквозь густые заросли.

Отсутствие Грега и Бернадетт решили списать на уход за больными. Они удачно размещались в конце каравана — туда поселенцы не любили заглядывать из-за вони от животных и болезненного вида Ирис и Тиша. Что касается Фрэнка, Грег мог лишь надеяться, что напарники и без того устали от его вечной болтовни и не станут задаваться вопросом, куда он подевался.

На вылазку отводилось около пяти часов, и Грег рассчитывал, что к ужину они вернутся. Однако оставался нерешенный вопрос: кто присмотрит за больными и накормит их, если они задержатся.

На помощь пришла Бернадетт, которая тоже задумалась об этом, выслушав намеченный план.

— Я могу попросить Зарут присмотреть за ними, — рассудила Бернадетт, освобождая прочную корзину от остатков трав.

Мышцы спины Грега напряглись при упоминании незнакомого имени. Он перешел на шепот, наклоняясь к девушке:

— Ты уже сказала ей что-нибудь?

— Нет, конечно, — Бернадетт бросила на него раздраженный взгляд. — Я же не дура болтать налево и направо.

— Хорошо, — Грег тихо выдохнул, распрямляясь. — Кто она?

— Работала на ферме там, в лагере, — Бернадетт кивнула в сторону пройденной дороги. — Сейчас помогает с готовкой или со скотиной. Ты её, кажется, видел. Высокая, русые волосы, любит поболтать.

— Если она болтунья, то не подходит.

— Я не говорила, что она болтунья, — девушка цокнула языком и резкими движениями стала вытряхивать корзину. — Я сказала, она любит поболтать. Мило поболтать, а не трепать языком.

— Пусть так. Но ты бы доверила ей тайну? Скажем… личную?

Грег одарил Бернадетт таким тяжелым, скептическим взглядом, что она мгновенно вспыхнула. Коса угрожающе дернулась; девушка с силой ударила корзиной о край телеги. Раздался сухой, отчетливый треск: прутья на дне не выдержали и проломились, оставив небольшую рваную дыру. Довольная, Бернадетт поставила корзину на землю и уперла руки в бока.

— Я уже доверила. Давно.

Ее глаза смотрели с вызовом, кричали о серьезности сказанного, и Грегу, не имея иных вариантов, пришлось положиться на нее.

Как Бернадетт и утверждала, Зарут, девушка лет двадцати пяти, не стала задавать лишних вопросов, когда ей шепотом, заглушенным громким хрюканьем свиней, доверили тайну. Она лишь понимающе кивнула, пообещала держать язык за зубами и присмотреть за больными. Впрочем, оговорилась: если они не вернутся к условленному времени, она сообщит об этом вождю, чтобы тот знал — вылазка пошла не по плану.

После обеда, как и было решено, Фрэнк добровольно вызвался замыкать караван. Грег и Бернадетт, которые по обыкновению плелись в конце, под предлогом перекинуться с ним парой слов прошли мимо трех пастухов, следивших за вереницей животных, и вскоре приблизились к нему. Они и вправду завели непринужденный разговор — о том, что корзину, принесенную лекарями, нужно бы починить. Фрэнк с охотой вертел ее и так и этак, разглядывал со всех сторон, уверяя, что справится за считаные минуты, но, увы, он сейчас в патруле и заняться этим не может. Затем беседа скатилась к совсем незначительным вещам.

Пастухи и пара стражников, привыкшие к приглушенной болтовне, вскоре перестали обращать на них внимание, и трое понемногу начали отставать от каравана.

Первым с дороги свернул Фрэнк. Пробравшись между деревьями, он принялся размахивать мечом, рубя заросли и прокладывая путь. Впрочем, делал он это без особого рвения и быстро устал — сказывался постоянный голод. Следом шла Бернадетт, прижимая корзину к груди. Шествие замыкал Грег, предусмотрительно взявший с собой полосы ткани, чтобы помечать пройденный путь на ветвях кустов.

Пока вдали слышался гул каравана, отряд двигался молча, но бодро. Однако вскоре лес поглотил все звуки, оставив путников наедине с собственными мыслями и шумным дыханием. Первым тишину нарушил Фрэнк:

— Передохнем немного, — сказал тот, разминая затекшие руки. — Мы ушли достаточно вглубь?

— Еще немного. Потом пойдем параллельно каравану, — ответил Грег, выпутывая волосы из ветвей кустарника и болезненно морщась.

— Что, отрастил косы? — хмыкнул Фрэнк. — У меня вот самая удобная прическа для такого приключения. Бери пример.

Он вальяжно погладил свою лысую голову.

— Или заплети в косу, как Бернадетт.

Замечание осталось без ответа, но Фрэнка это ничуть не смутило. Он продолжил оглядываться и вполголоса ворчать.

После короткого отдыха движение возобновилось.

Чем дальше они уходили вглубь, тем реже попадались красные деревья. Их место занимали сосны, липы, изредка клены или рябина. Однако, несмотря на знакомые породы, все они поражали необычайным ростом, массивностью и возрастом. Если встречалась липа — то непременно с пышной кроной: нижние ветви, от сотен лет жизни отяжелевшие, тянулись к земле и местами даже укоренялись, образуя вокруг материнского дерева кольцо молодняка. Тёмно-бурый ствол был испещрен глубокими продольными трещинами, а тут и там, словно раны, зияли огромные дупла. Пройти мимо такого великана было трудно — он манил своим величием и скрытой мощью. Грег невольно замирал, наткнувшись на подобное дерево: поднимал голову и не мог отыскать конца бесконечным ветвям. Каждый раз он надеялся, что очередной исполин окажется дубом, но тот словно нарочно прятался от посторонних глаз.

Отряд был в пути уже несколько часов, когда Бернадетт, шедшая впереди Грега, оступилась. Ее повело в сторону, но девушка успела упереться рукой в ствол молодого красного дерева с густо раскинутыми ветвями.

— Извини, — сказала она, выравниваясь и продолжая путь.

— Что? — переспросил Грег.

— Ты что, любишь, чтобы перед тобой извинялись дважды? — пробубнила она с шутливым раздражением.

— Нет, я не понял, за что ты извиняешься.

— Ладно. Раз для тебя это пустяки, — она пожала плечами и усмехнулась. — Могу так часто делать и даже носом не вести.

— Что делать? Ты о чем?

— Ну как что? Я наступила тебе на ногу.

— Нет, не наступала.

Бернадетт резко развернулась, задевая косой руку Грега. Корзину она прижимала к груди так крепко, словно та была щитом. Глаза ее подозрительно обежали Грега.

— Нашел время для шуток! Дразнить меня вздумал!

На возглас обернулся и Фрэнк, призывая их к тишине:

— Эй! Что вы раскудахтались? Если никто никому никуда не наступал, так и незачем зря воздух сотрясать.

Он положил руку Бернадетт на плечо, пытаясь умерить ее пыл, но девушка тут же сбросила ее резким движением. На мгновение лицо Фрэнка осунулось: кончики губ опустились, в глазах мелькнула уязвимость. Грег с удивлением отметил, как этот невинный жест выбил его из привычно добродушного настроя. Впрочем, Фрэнк быстро натянул легкую улыбку, пряча за ней обиду, и продолжил прокладывать путь резкими, мощными взмахами меча. Напоследок он буркнул:

— Ошиблась так ошиблась. Пустяк.

Однако для вспыльчивой Бернадетт это пустяком не стало. Она сунула корзину Грегу с такой силой, что тот невольно отступил, затем отпихнула его самого в сторону и уверенным шагом двинулась вперед.

— Ладно тебе, Бернадетт, вернись, — в голосе Грега зазвучала тревога, и он сделал шаг следом. — Ты… ты уходишь?

— Уходит? — бросил Фрэнк через плечо. — Вот дурная! Куда одна-то!

Одним движением Фрэнк отодвинул Грега в сторону и поспешил за Бернадетт, бормоча ругательства себе под нос.

На ватных ногах Грег кинулся следом и, забыв об осторожности, выкрикивал извинения:

— Я… я принимаю твои извинения… И ты меня прости! Стойте!

То ли его мольба была услышана, то ли тому нашлась иная причина, но вскоре он налетел на широкую, влажную от пота спину Фрэнка. Поморщившись, Грег отпрянул и осторожно выглянул из-за его плеча.

Бернадетт стояла у того самого красного ствола, опираясь на него рукой, и водила ногой по земле. Она что-то высматривала в высокой траве.

— Уронила что-то? — поинтересовался Фрэнк.

— Нет же, — раздраженно выдохнула девушка. — Тут что-то было. Мягкое. Или почти мягкое.

— Белка?

— Тогда она бы пискнула или дернулась, — заметил Грег, оглядываясь. — Ничего такого я не заметил.

— Да ты, как выяснилось, многого не замечаешь, — съязвила Бернадетт, делая шаг в заросли. — Например…

Ее брови поползли вниз. Девушка резко отпрянула и вернулась на тропу, указывая рукой:

— Там что-то есть. У дерева.

Фрэнк загородил ее рукой и шагнул вперед, вглядываясь туда, куда она показала.

— Не видно. Нужно скосить траву.

Он взялся за меч, и вскоре под его сильными ударами высокая зелень легла. Перед отрядом открылась неприятнейшая и весьма необычная картина.

В тени скрывался узел оголённых тёмно-бордовых корней, расходившихся по земле волнами. Они образовывали подобие пьедестала, в переплетениях которого проглядывали черные, выветренные дуги человеческих ребер. Там же, зажатые в древесные тиски, торчали клочья полуразложившейся ткани — бурые, склизкие лохмотья, в которых уже невозможно было различить ни цвета, ни прежней формы. На этом основании, гордо раскинув колючие ветви, возвышалось красное дерево с прямой, строгой осанкой. Оно не просто выросло здесь — оно поглотило человека, переломав его скелет и выставив останки напоказ, как жуткое предупреждение. Чуть поодаль, на расстоянии, позволявшем представить рост погребенного, в крепкой хватке корней «задыхались» грязные кожаные ботинки. Земля тянула их вниз, позволяя «дышать» лишь истертым носкам.

Бернадетт медленно попятилась, укрываясь за широкой спиной Фрэнка. Ее лицо исказила гримаса брезгливого ужаса, и она бросила взгляд туда, откуда они пришли. Фрэнк застыл, словно каменное изваяние: челюсти сжались, на виске вздулась вена. Он не опускал меч, напротив — сжал сильнее и направил острие в сторону ботинок.

Грег почувствовал, как по позвоночнику прокатилась ледяная волна. Тело облепили мурашки, во рту стало сухо и горько. До этой минуты вылазка казалась ему опасным, но благородным делом. Теперь же он понял — не разумом, а нутром: они в логове зверя. И зверь уже начал переваривать тех, кто пришел сюда раньше.

В памяти всплыли слухи, которые он прежде пропускал мимо ушей: шепот за спиной в родном поместье, страшилки у костров, предостережения старших, слезы матери… И Джордж. Как родители умоляли его остаться с семьей. Грег, поглощенный заботой о чужих ранах, почти не думал о брате, но в глубине души надеялся, что тот жив. Что он где-то здесь. Что Джордж осуществил мечту — вырвался из оков титула и начал жизнь простого человека с чистого листа. И что они еще встретятся.

Это Грег оказался тем, чье сердце приняли сладкие речи надзирательницы. Надежда, как самый приятный хмель, туманила разум, и он всякий раз поддавался ей с закрытыми глазами.

Но, глядя на ботинки, которые медленно пожирала земля, Грег осознал: это могла быть могила брата. Лес не щадил людей — он врастал в них, превращая плоть в удобрение для своих красных крон. Наступило резкое, болезненное отрезвление. Грегу захотелось все бросить, развернуться и бежать со всех ног обратно к каравану — к скрипучим телегам, привычной вони скота, к призрачной безопасности.

— Дети, — сказал Фрэнк с хрипотцой, — давайте быстро найдем то, за чем пришли, и так же быстро вернемся к каравану. И рот впредь держите на замке.

Последнее замечание было излишним. Грег и Бернадетт, сжавшись так, чтобы лишний раз не задеть лес, молча продвигались вперед, бросая быстрые, настороженные взгляды по сторонам. Грег был на взводе — от каждого дуновения ветра сердце екало и проваливалось в пустоту желудка. Он до белизны в костяшках сжимал корзину, пока Бернадетт прижимала косу к груди, словно та могла ее защитить.

Они прошли еще несколько сотен метров, когда тело Грега внезапно пробрала волна мурашек. Голову словно сжали тиски, собственное дыхание гулко застучало в ушах. Кожа покалывала; он взглянул на руку, подпирающую корзину, и увидел, как волоски на ней встали дыбом. Он продолжал идти, но шаг невольно замедлился.

Затем изменился воздух — стал плотнее, тяжелее. В ноздри просочился стойкий запах сырости и прелой земли. Грегу захотелось кричать; он глубоко втянул воздух. Это желание, вспыхнувшее за мгновение, было противоречивым, но непреодолимым. Его диктовал не разум, а тело, молившее о спасении ещё до того, как пришла беда.

Чья-то холодная ладонь плотно зажала ему рот. Сердце Грега будто остановилось: все в нем замерло, и лишь мозг отчаянно бил тревогу. Он не успел даже дернуться, как нечто мощное обвило его торс и с силой рвануло вверх. Ноги безвольно оторвались от земли, волосы зацепились за ветви, причиняя боль, которую он не успел осознать, — и Грег исчез, оставив после себя лишь выроненную корзину.

Бернадетт и Фрэнк обернулись на шум. Не увидев Грега, девушка вскрикнула и закрыла рот ладонью. Фрэнк мгновенно обхватил ее одной рукой, а вторую, с мечом, выставил вперед. Он лихорадочно озирался, прикрывая похолодевшую от ужаса девушку и выискивая врага, но вокруг стояла мертвая тишина. Они задрали головы — там, среди густых ветвей и редких солнечных лучей, ничего не было.

Фрэнк подтолкнул Бернадетт вперед, призывая двигаться. Она подчинилась не сразу. Подняла голову и встретилась с его тревожным взглядом, в котором читалось одно-единственное желание — как можно скорее убраться отсюда. Мозг Бернадетт лихорадочно метался между двумя решениями: бежать без оглядки или искать Грега. Пока она колебалась, Фрэнк подтолкнул ее еще раз, и девушка сделала шаг.

Они прошли всего несколько шагов, когда сзади раздался тяжелый грохот. Фрэнк резко развернулся, заслоняя Бернадетт собой и принимая боевую стойку. Но вместо чудовища перед ними лежал Грег — скорчившись на боку, с поджатыми руками. Он не двигался. Лишь голова была запрокинута и, опираясь на подбородок, обращена в их сторону. Глаза и рот широко раскрыты, лицо искажено ужасом, из горла вырывался сиплый хрип.

Однако на помощь к нему не спешили. Фрэнк заслонил Бернадетт рукой и, затаив дыхание, сверлил взглядом заросли над Грегом, выискивая нападавшего. Но ни одна травинка не шелохнулась.

— Жди, — беззвучно бросил он девушке, выглядывавшей из-за его локтя и дернувшейся, лишь увидев Грега.

Время застыло: невозможно было понять, прошли минуты или часы. Лишь когда тела онемели от напряжения, они осторожно приблизились. Бернадетт опустилась перед Грегом на корточки; Фрэнк остался рядом, не опуская меча.

Прикоснувшись к его ледяной руке, осторожно высвобожденной из-под тела, Бернадетт нахмурилась. Затем ее быстрый взгляд метнулся к лицу Грега: широко раскрытые глаза беспорядочно перескакивали с нее на Фрэнка. Девушке пришлось приложить огромное усилие, чтобы не отпрянуть — ее трясло не меньше, чем Грега.

— Сильный шок… Понесешь? — прошептала она, поворачиваясь к Фрэнку.

— Да, — так же тихо ответил он.

Фрэнк уже собирался передать меч Бернадетт, чтобы поднять парня, как сверху что-то крохотное и твердое сорвалось вниз. Снаряд ударил Бернадетт точно в затылок. Она даже не успела охнуть — тело обмякло, и она рухнула к ногам Фрэнка.

У мужчины перехватило дыхание. Животный ужас перед невидимым врагом в кронах выжег последние остатки мнимого спокойствия. Он попятился назад. В состоянии аффекта одной рукой он кое-как загнал меч в ножны, другой подхватил с земли пустую корзину и натянул ее себе на голову, словно этот нелепый щит мог защитить.

Затем он бросился к телам и опустился рядом. Грег беспорядочно зашевелился, его хрип стал громче. Фрэнк встретился с ним взглядом. Грег судорожно посмотрел на Бернадетт, потом снова на Фрэнка. В его глазах стояла мольба, слезы уже подступали, готовые пролиться на землю. Борясь со спазмом в горле, он прохрипел:

— Спаси…

Фрэнк просунул руки под спину и ноги девушки, напрягся, рванул, собирая все силы, и поднялся. Тело навалилось на него своей тяжестью, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы удержать равновесие.

На земле забился Грег. Он беспорядочно колотил рукой по земле, метался взглядом и мычал все громче.

Их взгляды снова встретились. Лицо Грега было исчерчено солёными дорожками слез, а глаза, в которых плескались страх и ярость, впились в обмякшее тело Бернадетт. По коже Фрэнка побежали мурашки. Наконец Грег тихо выдавил одно слово — не просьбу, а требование:

— Меня.

Инстинктивно Фрэнк сжал Бернадетт крепче и развернулся, прикрывая ее плечом, но вдруг замер. Кадык дернулся, проталкивая тяжелый ком, на скулах заходили желваки. На мгновение лицо Фрэнка исказила гримаса острой, почти физической боли. Он крепко зажмурился, не в силах смотреть на того, кого обрекал на гибель.

— Семья превыше всего, — выдохнул Фрэнк надломленным, сиплым голосом, отводя взгляд.

Больше не оглядываясь, Фрэнк рванул в чащу, унося Бернадетт прочь и оставляя Грега одного в сгущающихся сумерках леса.

--------------------

Всех с Новым Годом! Надеюсь, что и в 2026 году вы останетесь с этой историей :) Всем мандарин!

Том 1 Глава 15 - Жертва Закона

Комната, в которой находились трое, вовсе не походила на лекарскую. Здесь не пахло спиртом и кровью — в воздухе витал уютный, обволакивающий аромат топленого молока, сдобы и свежестираного белья. Это была обычная, тесноватая каморка няньки, которая за свою жизнь вынянчила больше господских детей, чем могла бы пересчитать по пальцам.

На широкой кушетке лежал шестилетний мальчик. Его бледное лицо покрылось мелкой испариной, а глаза он зажмурил так крепко, что между бровей пролегла глубокая складка. Он подтянул ноги к животу, пытаясь сжаться в комок и заглушить пульсирующую боль в вывихнутом плече.

Над ним возвышалась тучная пожилая женщина с добрым лицом. Она была далека от науки врачевания, но обладала тем самым древним знанием, которое позволяло и младенца успокоить, и рану заговорить, и кость на место вернуть. В поместье ее звали «мать-куропатка»: она вырастила двух дочерей графа Тея, выхаживала его новорожденного сына, а заодно приглядывала за младенцем горничной, чья старшая дочь была вверена ей в помощь.

В тот день помощница держалась скованно. Лицо ее побледнело, губы были плотно сжаты, а при виде перекошенного плеча к горлу подступала тошнота. Наставления няньки пролетали мимо ушей.

— И запомни, милая, — голос женщины звучал мягко, пока пухлые пальцы, скрывавшие немалую силу, осторожно прощупывали сустав. — Тело тогда податливо, когда оно разгоряченное.

Девушка кивнула. Холодными, влажными от волнения ладонями она вцепилась в здоровую руку мальчика, удерживая его на месте.

— Даже если страшно, медлить нельзя, — продолжала поучать нянька, устраиваясь поудобнее и упираясь пяткой в край кровати для упора. — Вправить нужно, пока мышцы не затвердели. Держи крепче!

С этими словами она, не давая мальчику времени на вдох, резко потянула поврежденную руку на себя и вверх. Раздался сухой хруст, и комнату заполнил пронзительный, тонкий визг.

Глаза девушки расширились от ужаса. Она мгновенно выпустила руку брата и, метнувшись к изголовью, с силой зажала ему рот ладонью.

— Молчи! — зашипела она, испуганно оглядываясь на дверь. — Всех малышей разбудишь! Я их едва уложила!

Мальчик замычал и забился, пытаясь укусить ладонь и колотя ногами по старой обивке.

— Отпусти его, дурная, — голос няньки прозвучал спокойно, но строго. — Задушишь. Еще дернется неудачно, и все насмарку.

Девушка тут же отстранилась, оставив на щеке брата красные следы от пальцев. Мальчик судорожно, со всхлипом втянул воздух и насупился. Исподлобья он бросил на сестру обиженный взгляд и пробормотал, глотая окончания слов:

— Ты меня совсем не любишь.

Девушка замерла. Слова, сказанные с недетской серьезностью и упреком, задели ее за живое. Глядя на это маленькое личико, из последних сил сдерживающее слезы, она сама удивилась своей злости.

На помощь пришла нянька.

— Любит-любит, — усмехнулась та, отирая пот со лба концом передника и искоса поглядывая на растерянную помощницу. — Не может сестра брата не любить. Хотя проказник ты знатный, этого не отнять!

— А вот и неправда! — выкрикнул мальчик, снова всхлипывая. — Она не любит! Постоянно глупым называет! И прикрикивает!

— Называю, — пылко подтвердила сестра, но при этом мягко опустила ладонь ему на макушку. — Но это не значит, что не люблю.

Мальчик затих. Он задрал голову, устремив на нее заплаканные глаза, и на его лице медленно расцвела самая искренняя улыбка.

— И я тебя люблю, Бернадетт!

В груди у девушки разлилось тепло, окончательно прогнав раздражение. Она улыбнулась в ответ, но в ту же секунду тишину разорвал звук из-за стены. В соседней детской раздался требовательный плач младенца, к которому тут же присоединился второй — громкий и безутешный.

Лицо Бернадетт поникло. Она отдернула руку и тяжело вздохнула, закатив глаза.

— Вот видишь! Все из-за тебя. Прекращай уже лазать по деревьям! Надоел!

Мальчик инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая удара, которого, к его удивлению, не последовало.

— Ничего, Бернадетт, беги. Я сама присмотрю, — сказала женщина.

— Спасибо, — не веря своей удаче, ответила та и метнулась к двери. Напоследок бросила: — Я отработаю!

— Да беги уже, — отмахнулась нянька.

Дверь скрипнула. Бернадетт поспешила на второй этаж, в учебную комнату. Раньше эта тесная комнатка служила кабинетом покойной графини, а теперь дважды в неделю здесь заправляла приходящая гувернантка. Она обучала дочерей графа чистописанию, истории и манерам — всему, что требовалось достойным невестам. Дочери были главным, но не единственным «вложением» графа Тея. Будучи мелким землевладельцем, он надеялся удачно выдать их замуж, а потому, несмотря на скудость средств, не жалел денег ни на учителей, ни на наряды.

Дверь в учебную была приоткрыта. Бернадетт молча скользнула внутрь и так же тихо опустилась на жесткий стул у стены, стараясь не привлекать внимания графских дочерей. Ближайшие пару часов, если повезет и ее не окликнут раньше, она должна была провести здесь, слушая монотонный голос наставницы, которая в тот день опаздывала.

Впереди Лиззи и Вал сидели за столом, прибившись друг к другу плечами, и оживленно шептались. Лиззи, хихикающая и возбужденная, что-то быстро говорила, активно жестикулируя. Вал, напротив, выглядела испуганной: она то и дело вскидывала брови и прикрывала рот ладонью, заглушая удивленные возгласы. Бернадетт вытянула шею, пытаясь уловить суть разговора, но разобрала лишь обрывки: «…да-да, на площади…» и «…офицер подхватил…».

От скуки она принялась водить ладонью по сиденью стула, как вдруг острая боль пронзила подушечку указательного пальца. Бернадетт зашипела и отдернула руку — под кожу глубоко вошла заноза.

На звук мгновенно обернулась Лиззи. Она вздрогнула, поспешно комкая в руках какой-то листок, но, увидев служанку, заметно расслабилась.

— Ох, это ты! — выдохнула она, и на губах вновь заиграла привычная легкая улыбка. — Напугала до смерти.

Лиззи уже собралась отвернуться, но в ее глазах вдруг вспыхнула искра озорства. Она переглянулась с сестрой и, хихикнув, поманила Бернадетт пальцем:

— Подойди-ка сюда. Хочу тебе кое-что показать.

Вал укоризненно покачала головой и коснулась руки сестры, пытаясь ее остановить.

— Да брось ты! — отмахнулась Лиззи.

Когда Бернадетт, зажимая ноющий палец, подошла к столу, Лиззи разгладила на столешнице помятый лист плотной бумаги:

— Ну-ка, прочти.

Бернадетт опустила взгляд. Стоило ей сосредоточиться, как черные закорючки ожили. Буквы пустились в пляс, расплываясь и прыгая по строкам, словно потревоженные букашки. Сердце забилось чаще, к вискам прилила горячая волна стыда. Текст путался, вызывая легкую тошноту, в голове зашумело.

Девушка сильнее сжала палец, пытаясь унять дрожь и сосредоточиться, однако строчки продолжали осыпаться. В такие мгновения, остро осознавая свою беспомощность, Бернадетт ненавидела себя больше всего. Ярость и стыд жгли сердце всякий раз, когда она вспоминала часы, проведенные за жалкими попытками укротить этот хаос. В тишине и одиночестве ей иногда удавались крохотные успехи, но под предвкушающим взглядом Лиззи буквы окончательно превратились в бессмысленный рой.

Заметив ее замешательство, Лиззи выхватила письмо и расхохоталась. В ее смехе не было злобы — лишь беспечное веселье сытой дворянки, играющей с «простоватой» служанкой.

— Это так забавно, Бернадетт! — звонко проговорила она. — Если бы ты только умела читать! Здесь такой секрет! Голова кругом, честное слово!

Она театрально прижала свободную руку к сердцу, а другой потрясла Вал за плечо.

— Ты даже не представляешь, как это может меня погубить! Но оттого и весело!

Вал не смеялась. Она плотно сжала губы, с тревогой поглядывая на дверь.

— Лиззи, зачем ты это делаешь? — прошептала она. — А вдруг она уже научилась?

— Уверена, что нет, — фыркнула Лиззи. — Разве ты не видела, как она застыла? Уставилась в одну точку. Я следила за ее глазами — они даже не шелохнулись. Я же права? Ну, скажи, Бернадетт?

Она наклонилась ближе, заглядывая служанке в лицо и ожидая подтверждения своей правоты.

Бернадетт молчала, глядя в пол. Щеки горели, а на языке жглась злость — отчаянное желание уколоть в ответ, наказать эту сияющую, уверенную в своей безнаказанности девчонку. Она снова подняла взгляд. В глазах Лиззи было столько слепой радости, что Бернадетт не выдержала.

Единственный фрагмент текста, который каким-то чудом перестал дрожать и сложился в понятные знаки в самом начале страницы, сорвался с губ прежде, чем она успела себя остановить:

— «Любимая Лиззи», — отчетливо произнесла Бернадетт.

Улыбка Лиззи мгновенно превратилась в нелепую застывшую маску. Глаза расширились от ужаса, и в ту же секунду ледяной холод накрыл саму Бернадетт. Она поняла, что совершила ошибку. Опасную, непоправимую ошибку.

Тишина в комнате стала осязаемой. Вал судорожно вздохнула и зажала рот ладонью. Лиззи вскочила и мертвой хваткой вцепилась в холодные ладони Бернадетт. Ее пальцы впились в кожу до боли. Веселье исчезло, в глазах зиял неподдельный страх.

— Бернадетт, дорогая, — ее голос сорвался на свистящий шепот. — Никогда… слышишь? Никогда не произноси этих слов. Никому!

Она сжала руки еще сильнее, почти умоляюще заглядывая девушке в глаза.

— Ты никому не скажешь, что прочитала. Пообещай мне. Прямо сейчас.

Лиззи смотрела с такой мольбой, что Бернадетт стало жутко. Она уже тысячу раз прокляла свой длинный язык. Готовая на все, лишь бы отвести беду, она торопливо закивала:

— Обещаю.

— Славно.

Лиззи разжала пальцы и отступила. Маска беспечности вернулась на ее лицо почти мгновенно, хотя неестественно яркий румянец выдавал волнение. Казалось, она тут же решила вычеркнуть случившееся из памяти, а заодно и саму Бернадетт.

— Вал, милая, — пропела она прежним легким тоном, — одолжишь мне пару листов бумаги?

— Как? — Вал все еще не могла прийти в себя. — Ты снова все исписала?

— Я же говорила: я веду… активную переписку, — Лиззи многозначительно хихикнула, хотя глаза ее все еще испуганно бегали.

— А что ты скажешь миссис Кворт? Она не поверит в «разлитые чернила» второй раз.

— Что-нибудь придумаю, — Лиззи ловко вытянула чистый лист из стопки сестры. — Попрошу у отца денег на новый гребень и куплю бумагу сама. Хотя нет, гребень мне действительно нужен… Не знаю, но придумаю что-нибудь.

За полчаса до окончания занятий в дверь тихо постучали. В проеме показалась голова брата Бернадетт; прошептав извинения, он сообщил, что сестру ждут на кухне. Час был предобеденный, так что Бернадетт не удивилась: она знала, что о ней рано или поздно хватятся. Девушка молча поклонилась и выскользнула за дверь.

Вместе с кухаркой они быстро накрыли на стол. После, надеясь, что нянька не разозлится, если посидит с малышами еще пару часов, Бернадетт решила проведать мать, которая все еще была слаба после тяжелых родов. Она встретила ее в коридоре — та как раз выходила из комнаты Лиззи.

— Мама, — окликнула ее Бернадетт, подходя ближе. — Как ты себя чувствуешь? Тебе нужна помощь?

Вздрогнув, мать обернулась. Ее глаза беспокойно забегали по лицу дочери; она смущенно улыбнулась и спрятала руку глубоко в карман передника.

— Нет-нет, не беспокойся, милая. Я в порядке, — пробормотала она. — Узнала что-то интересное?

«Не предназначенный для моих глаз секрет», — первое, что пришло на ум Бернадетт. На мгновение ее обдало холодом, но она тут же сообразила, что мать спрашивает о занятиях с миссис Кворт.

— Да, много всего, — кивнула девушка, желая поскорее сменить тему. — А что ты делала у Лиззи?

— Чистила украшения, — без запинки ответила мать.

— Давай я помогу!

— Все в порядке, не утруждайся, — мать мягко, но решительно удержала руку дочери, когда та потянулась к двери. — Я справлюсь сама.

Бернадетт удивленно взглянула на нее. В добрых глазах матери плескалось беспокойство, а бледное лицо с вымученной улыбкой казалось совсем болезненным. Сердце девушки сжалось от жалости.

— Мама, я же вижу — тебе нехорошо, — запротестовала Бернадетт. — Дай мне помочь! Почему ты такая упрямая?

Мать посмотрела на нее теплым долгим взглядом, затем медленно отпустила руку.

— Хорошо… — выдавила она наконец, отступая. — Да, дочка. Почисти. Там серебро и немного золота. Спасибо тебе. А я пойду.

Она пошла дальше по коридору, а Бернадетт, проводив ее взглядом, перешагнула порог комнаты.

Следующие часы прошли в монотонном труде. Бернадетт сидела у туалетного столика в гардеробной, втирая пахучую пасту в потускневшие кольца, броши и цепочки. Запах аммиака щекотал нос, черная грязь въедалась в кожу, но работа руками приносила спокойствие. Она ни о чем не думала, позволяя мыслям течь лениво и бессвязно, пока вода в ведерке не помутнела.

Размяв затекшее тело, Бернадетт подхватила ведро и спустилась во двор к колодцу. Она поморщилась: прохладный мартовский ветер пробрался под одежду, а холодный металл дужки обжег пальцы.

Она крутила ворот, слушая скрип цепи, когда ворота поместья распахнулись. Вал и Лиззи возвращались с прогулки, но в их движениях не было привычной легкости. Лиззи шла впереди, почти бежала. Ее лицо пошло красными пятнами, губы были сжаты в узкую линию. Вал семенила следом, едва поспевая, и выглядела крайне расстроенной. Перед тем как войти в дом, она оглянулась на колодец, прямо на Бернадетт, но та возилась с ведрами и не подняла головы. Вал поспешно отвернулась.

Чувствуя неладное, Бернадетт поспешила закончить дела. Стараясь не расплескать ледяную воду, она вернулась в гардеробную и продолжила работу под приглушенный говор, доносившийся из соседних комнат. Когда все украшения были вымыты и высушены, Бернадетт принялась раскладывать их по местам. В этот момент в комнату ворвалась Лиззи.

Они замерли, уставившись друг на друга. Бернадетт, опомнившись первой, вскочила и низко поклонилась, пряча взгляд. Она надеялась, что почтительный вид сгладит неловкость момента, но ошиблась.

— Ты! — вскрикнула Лиззи.

Ее голос сорвался на визг, в котором зазвенели истерические нотки. Лиззи метнула взгляд на руки служанки — в пальцах Бернадетт все еще была зажата тонкая золотая цепочка. Лицо юной госпожи исказилось гримасой глубочайшего отвращения.

— Не смей прикасаться! Слышишь?!

Бернадетт в панике вскинула голову. Лиззи с яростью метнулась к ней и с силой ударила по рукам. Золотая змейка выскользнула из пальцев и с мягким стуком упала на ковер. Не давая служанке опомниться, Лиззи вцепилась ей в плечо и рванула за рукав так сильно, что ткань затрещала по швам.

— Убирайся отсюда! Ненавижу тебя! — шипела Лиззи, толкая ее к выходу. — Никогда, никогда не хочу тебя больше видеть!

Она с силой выпихнула Бернадетт в коридор и захлопнула дверь перед самым ее носом.

Девушка застыла в оцепенении. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Растерянность почти сразу сменилась обжигающей яростью. Бернадетт посмотрела на порванный рукав.

Чувство несправедливости обожгло внутренности. Ярость, густая и соблазнительная, туманила рассудок. Ей захотелось сейчас же, не думая о последствиях, вломиться обратно. Вцепиться в Лиззи, в ее идеальное, накрахмаленное платье и рвать его, превращая дорогую ткань в такие же лохмотья.

Бернадетт шумно дышала, прижимая порванный рукав, но не успела она сделать и шага, как дверь снова распахнулась. На пороге стояла Лиззи — все еще на пике истерики, растрепанная, с горящими глазами. Она выскочила в коридор, снова схватила Бернадетт за руку и потащила за собой. Однако на этот раз Бернадетт резко дернулась, вырываясь.

Лиззи замерла как вкопанная. Она медленно повернулась. Ее лицо пошло красными, уродливыми пятнами гнева, на фоне которых голубые глаза сияли пугающим холодом.

— Еще и противишься?! — взвизгнула она, задыхаясь от возмущения. — Как у тебя наглости хватает! Да ты… Да ты на коленях должна умолять о прощении! А то вышвырнут как собаку!

Гневные слова напомнили Бернадетт, как дорого может обойтись ее вспыльчивость. Она прикусила язык и отвела взгляд.

— Живо за мной!

Лиззи снова вцепилась в рукав, и на этот раз Бернадетт не сопротивлялась. Ее тащили по коридору; она спотыкалась, едва перебирая ногами и гадая, чем заслужила такую кару. В ушах пульсировала кровь, заглушая все звуки, кроме собственного бешеного сердцебиения.

Лиззи не сбавляла шага. Она подлетела к массивным дверям в конце коридора и, не подумав постучать, плечом толкнула створку. Швырнув Бернадетт внутрь кабинета, она с грохотом захлопнула за ними дверь.

У величественного, но сильно потемневшего от времени письменного стола стоял граф Тей, заложив руки за спину. Эта поза должна была внушать трепет, но растерянное и виноватое выражение лица портило все впечатление: казалось, граф сам не знает, как себя вести.

Но не он приковал взгляд Бернадетт. В центре комнаты, сжавшись от страха, стояли ее родители.

Отец стоял чуть впереди, прикрывая жену собой. Бернадетт не видела его лица — только напряженную спину в простой рубахе, на которой между лопаток расплывалось темное пятно пота.

— Я нашла ее! — звенящим от злости голосом объявила Лиззи. — И не где-нибудь, а у себя в комнате!

— Я только чистила ваши украшения, миледи, — выпалила Бернадетт, чувствуя, как над ней нависает грозовая туча.

Лиззи насупилась, ее губы дернулись, готовые выплюнуть очередную порцию яда, но вмешался хозяин дома.

— Спасибо, Лиззи. Я понял, — граф слегка поднял руку, останавливая перепалку. — Давайте не будем шуметь.

Слова давались ему с видимым трудом. Он поморщился и добавил тише:

— Я не хочу, чтобы… дело получило огласку среди слуг.

У стены стояло глубокое кресло, обтянутое штофом. Лиззи, шурша юбками, опустилась в него, превратившись в зрителя. Бернадетт отступила в сторону, поближе к родителям.

— Тебе известно, в чем я тебя обвиняю, — на выдохе обратился граф Тей к отцу Бернадетт. Его голос звучал глухо. — Но признаешь ли ты вину?

— Да, милорд.

Ответ прозвучал быстро, твердо и пугающе просто.

Граф вздохнул, и плечи его поникли — то ли от облегчения, то ли от горького разочарования. Несмотря на то, что Тей вырос в холодной строгости древнего рода, характер он имел мягкий, почти податливый. В компаниях он всегда избегал споров, часто меняя мнение в угоду большинству, лишь бы сохранить мир. В слугах он видел не безликую массу, а преданных помощников, которые вдыхали жизнь в старые камни усадьбы. Он был по-настоящему добр к людям, жившим с ним под одной крышей, и мысль о наказании претила ему.

Однако вести, которые после обеда принесли дочери, заставили его усомниться в своем человеколюбии.

— Тогда помоги мне понять одну вещь, — граф снова заговорил, и усилие, с которым он подбирал слова, пролегло глубокой складкой на его лбу. — Я давно заметил, что расходы на зерно, муку и прочие припасы — на все, что поручалось закупать тебе, — возросли за последний год. А товара до кладовых доходило меньше. Я убеждал себя — совпадение, не придавал значения…

Граф говорил, глядя куда угодно, только не в глаза обвиняемому. Он то изучал узор ковра, то переводил взгляд на дочь или корешки книг — лишь бы не смотреть на человека, которого по доброте душевной приютил два года назад вместе с семьей.

— Ты наживался на моей беспечности? На моем доверии?

Бернадетт стояла, замерев от изумления. Она и не догадывалась, что творилось у нее под носом. Мир качнулся. Девушка взглянула на мать — та мертвой хваткой вцепилась в руку мужа и смотрела в пол, изучая трещины в паркете. Бернадетт захотелось броситься к ней, обнять за плечи и спросить: «Ты ведь не знала? Мама, ты тоже не знала?»

Отец помолчал. Его горло окаменело, слова выходили со скрипом.

— Да, милорд.

— Человек всегда хочет больше, — граф печально покачал головой. — Я могу это понять. Ради блага семьи я и сам готов на многое.

Он перевел взгляд на Бернадетт, задержался на ее испуганном лице, затем посмотрел на Лиззи. Та слушала внимательно, подавшись вперед; ее светлые кудряшки одобрительно подпрыгивали в такт мыслям.

— Но ты обокрал не только меня — ты обокрал моих дочерей, каждого в этом доме! — Граф начал мерить кабинет шагами, не в силах сдержать горечь. — Поэтому судить я буду по всей строгости. Ты быстро сознался в краже старой броши Лиззи. Но — к моей ли удаче или к твоему горю — ты не учел одной детали. Брошь была именной. И сегодня, когда Лиззи и Вал прогуливались по рынку, они наткнулись на нее в лавке старьевщика. И, конечно, узнали.

Бернадетт до последнего не могла поверить в происходящее, но, взглянув на стол графа, увидела неопровержимое доказательство. На полированной столешнице лежала брошь с мелким зеленым камнем, тускло поблескивающим на свету. Бернадетт никогда не видела ее на Лиззи — видимо, та действительно ее не носила.

Теперь ярость Лиззи не казалась беспричинной истерикой.

На душе стало склизко и гадко. В голосе графа, в торжествующем лице Лиззи и в сгорбленной, уничтоженной фигуре матери Бернадетт прочитала приговор. Сегодняшний день стал точкой невозврата. Что-то надломилось навсегда: ее семья ответила бесчестием на добро, и теперь им придется понести наказание.

Ей вспомнился день, когда они впервые ступили на землю графа Тея. К тому времени семья Вогафре из поселения Вога, что затерялось между двух высоких гор на востоке королевства Валсор, была в пути уже месяц. Они, как и многие другие, бежали от нищеты.

Их предки, жившие в Воге лет четыреста назад, не знали, что такое голод и оторванность от мира. Тогда людей кормили и обогащали шахты, уходящие вглубь гор на километры. Мрамор, гранит, алмазы и сапфиры лились рекой по всему королевству, и исток этой реки был на востоке. Тысячи людей жаждали обладать этой землей, и сотни лет горы безвозмездно дарили им свои богатства.

Ныне шахты исчерпали ценные запасы. С каждым годом добывать ресурсы становилось все сложнее и опаснее, и даже самые отчаянные шахтеры возвращались со скудной добычей. Вести сельское хозяйство на каменистой земле было почти невозможно, поэтому продукты приходилось покупать или выменивать в соседнем герцогстве. А в периоды снежных обвалов восток и вовсе оказывался изолирован от мира на долгие недели. Из тех дней в памяти Бернадетт запечатлелись лишь бесконечные серые скалы, на которые она натыкалась, куда бы ни пошла, и пустые, бесцветные дни, когда только сон спасал от рези в животе и слабости после смены в шахте.

Граф Тей сам нашел их. До него дошли вести, что беженцы с востока бродят по его деревням, прося приюта на ночь. Ему как раз нужна была горничная для подрастающих дочерей, да и мужские руки в хозяйстве всегда пригодятся — к тому же беженцы не просили денег, только кров и еду.

Семья Вогафре трудилась у графа несколько месяцев, и вскоре тот так к ним привык, что назначил отцу небольшое жалованье, которое тот делил на всех. Бернадетт ценила эту спокойную жизнь, поэтому мысль о том, что их снова вышвырнут в серую безнадежность, где единственным спутником было равнодушие гор, вызвала у нее приступ тошноты. Она впилась ногтями в ладони, слушая, как в кабинете повисла осязаемая пауза.

— Почему ты так быстро признал вину? — допытывался граф, возвращая Бернадетт в реальность. — Мне хочется верить, что это голос совести, но… Думаю, дело в другом.

Граф ждал, надеясь, что виновный скажет хоть слово в свою защиту, но слуга молчал.

— Хорошо, скажу сам, — тяжело вздохнул граф. — Кто-то тебе помогал. Сам ты не мог попасть в комнату Лиззи — это вызвало бы подозрения. Но даже если бы мог, я надеюсь, ты не стал бы опускаться до такого. Думаю, кто-то украл брошь и передал ее тебе.

«Украсть… передать…» — слова графа пульсировали в голове Бернадетт, и вдруг осколки картины сложились воедино. Перед глазами всплыла сцена в коридоре: бледная, взволнованная мать, преградившая ей путь, и ее рука, судорожно сжатая в кармане передника.

Бернадетт мысленно закричала от ужаса: «Она знала! Она знала и помогала ему! В кармане была брошь!»

— Ты слишком быстро во всем признался, чтобы взять вину на себя и закрыть дело, — тихо продолжал граф. — Только ради дорогого человека ты бы так поступил.

Тяжелый, разочарованный взгляд графа скользнул по съежившейся женщине и остановился на Бернадетт. Девушка сжалась и посмотрела на отца.

— Кто из них?

Повисла секундная пауза. Казалось, остановилось само время. А затем отец произнес:

— Бернадетт.

Она не сразу поняла. Звук собственного имени, произнесенный без капли сомнения, повис в воздухе. А когда смысл дошел до сознания, она не поверила своим ушам. Бернадетт резко развернулась к отцу, но тот по-прежнему стоял к ней широкой, взмокшей от пота спиной.

— Что? — дыхание Бернадетт перехватило. — Нет! Я здесь ни при чем!

Отец обернулся, и девушка невольно отшатнулась. Он обжег ее чужим, страшным взглядом. В нем смешались отчаяние, боль, страх и непреклонная решимость. Он прошипел:

— Хватит, Бернадетт.

— Я не виновата! — закричала она, чувствуя, как к горлу подступает истерика.

— Не отнекивайся! — перебил он. — Ты мне помогала. Ты воровала и украшения, и ленты, и шпильки, а я продавал! Все, конец, Бернадетт. Я уже во всем сознался.

Она опешила. Грудь сдавило так, что стало больно дышать. Происходящее казалось ненастоящим, миражом.

Ища спасения, она по привычке метнула взгляд на мать. Надеялась увидеть там защиту, но нашла лишь посиневшее лицо, безвольно опущенную голову и пальцы, побелевшие от того, как сильно они вцепились в руку мужа. И глаза… Теплые мамины глаза теперь лихорадочно изучали пол, не смея взглянуть на дочь.

И тогда Бернадетт поняла. В памяти всплыли лица младшего брата и новорожденной сестры. Детям не выжить без матери, но без сестры — можно. Таков был жестокий закон природы, принесший Бернадетт в жертву. Но от осознания чужих мотивов боль несправедливости не утихала.

— Мама… — голос Бернадетт надломился, превратившись в жалкий шепот. — Мама…

Она звала ее, вкладывая в это слово всю свою мольбу. Молила снять непосильную ношу, очистить запятнанное имя. Но самый дорогой человек упорно хранил молчание.

— Спасибо за признание, — глухо отозвался граф Тей. В его голосе была лишь усталость. Он медленно повернулся к дочери: — Лиззи, какие-нибудь еще пропажи замечала?

Лиззи, до того притихшая от развернувшейся перед ней сценой, решительно покачала головой, но вдруг замерла. Какая-то мысль мелькнула в ее глазах, и она неуверенно произнесла:

— Есть еще одна вещь… Кажется, у меня пропала почти вся бумага.

Сказав это, Лиззи поспешно опустила глаза на подол платья. Ее щеки тронула легкая краска, но граф, будучи уверенным в честности дочери, принял этот румянец за девичье смущение.

— Вот как, — граф шумно выдохнул. — Даже бумага… До таких мелочей добрались ваши жадные руки!

Он тяжело опустился в кресло. Присущая ему мягкость исчезала, уступая место оскорбленному достоинству. Кожа на лице натянулась, скулы заострились, а шея начала наливаться багровым цветом закипающей ярости. Такого мелочного воровства его гордость потерпеть не могла.

Бернадетт стояла неподвижно. Внутри нее зияла дыра, прожженная ложью и обидой. Что бы она ни сказала, слова утонут в пустоте. Она больше не имела значения.

— Я намеревался лишь лишить вас годового жалованья, а тебя, Фрэнк, с позором выгнать, — голос графа завибрировал. — Но бумага! Тащить даже бумагу!

Граф медленно поднял голову. Прежняя неловкость окончательно растворилась в карающей ярости аристократа.

— Ты и твоя дочь заплатите мне. Я продам вас как добровольцев. А остальные, — он метнул презрительный взгляд на горничную, — пусть возвращаются на восток. Чтобы к завтрашнему вечеру вас в моем графстве не было!

— Отец! — вдруг взмолилась Лиззи, вскакивая. — Зачем же так строго? Это всего лишь бумага! Не надо добровольцами!

Она с испугом взглянула на Бернадетт, удивляясь, как мелкая ложь, которая, как ей казалось, не могла причинить большего вреда, окончательно поставила крест на жизни человека.

— Нет, Лиззи, это не просто бумага! — рявкнул граф. — Это нахальство! Это черная неблагодарность и насмешка надо мной! Они вернут мне все до последнего гроша!

Лиззи никогда прежде не видела отца в таком гневе. Она растерянно вжала голову в плечи. Непоколебимость решения читалась в жесткой линии его рта, и Лиззи, испуганная собственным творением, смогла лишь беззвучно прошептать, глядя на Бернадетт: «Прости».

Как и было обещано, к вечеру следующего дня семья Вогафре навсегда покинула владения графа Тея. Это было молчаливое, страшное прощание. Одной части семьи — матери с младенцем и шестилетним мальчишкой — предстоял долгий, изнурительный путь обратно на восток, в холодные объятия гор. Другие же — Фрэнк и Бернадетт — в сопровождении двух широкоплечих мужчин и самого графа отправились в ближайший город, где вербовщики собирали «добровольцев».

Не дрогнув, граф сдал их стражникам «Великого Расселения». Когда вербовщик, сплюнув табачную жвачку на сапог, вручил ему плату, граф торопливо засунул деньги вглубь кармана, пряча их с глаз долой. Он ушел к своей карете быстрым шагом, так ни разу и не обернувшись.

Добровольцы, зазывалы и стража путешествовали в двух громоздких, крытых парусиной фургонах, которые давно знавали лучшие времена. Скрипучий обоз кочевал из города в город, останавливаясь лишь на пару дней, чтобы пополнить запасы провизии и собрать новую порцию душ.

Когда Фрэнк и Бернадетт заглянули внутрь, там уже сидело около десяти человек. Бернадетт примостилась на жесткую, прогибающуюся доску у самого борта. В полумраке фургона она разглядела своих спутников: мужчины с потухшими взглядами, женщины, прижимающие к себе узелки с пожитками, молодые парни, девушки и пара подростков. Это значило одно — фургон полон, и следующим местом назначения станет лагерь «Рубеж».

Весь путь Бернадетт вела себя тихо. Она не обменялась с отцом ни единым словом, старательно делая вид, что человека, дышащего с ней одним тяжелым воздухом, не существует. В тесной, душной утробе кибитки, где колени упирались в колени соседей, это требовало огромных усилий.

Путь занял несколько дней. Обоз размеренно, со скрипом, от которого ныли зубы, катился по дороге, пока не достиг ее конца.

Добровольцы высыпались из фургонов у подножия горы. Они замерли, завороженно и не без страха рассматривая аркообразный вход в огромную пещеру. Пройдя сквозь плотную тьму туннеля, они вышли на свет и ахнули. Перед ними возвышалась монументальная статуя, изображавшая рабочего и военного, а дальше на сотни метров простиралось желтое поле. Высокие цветы клонили головы под порывами ветра, храбро охраняя мощеную дорогу, ведущую к лагерю.

Под зорким надзором стражи люди ступили в поле.

В конце вереницы, следуя за дочерью, шел Фрэнк. Со щемящим сердцем он наблюдал, как боязно, едва заметно подрагивает ее черная коса в такт шагам. Чувство вины и тревога не давали ему покоя. Фрэнк ускорил шаг и поравнялся с Бернадетт, заслоняя ее собой от ветра.

— Встану впереди тебя. Вдруг что, — прошептал он.

Бернадетт скривилась в горьком презрении. Как и тогда, в кабинете графа, она уставилась в широкую спину отца, но теперь она больше не искала в ней защиты.

— Поздно обо мне беспокоиться.

Фрэнк дернулся. Он хотел обернуться, но сдержался и покорно пошел вперед. Какое-то время они шагали молча, слышен был только шорох сапог по камням. Каждый думал о своем, но, в сущности, об одном и том же.

— Прости меня, Бернадетт, — наконец выдавил он. Голос его звучал глухо. — Я виноват, кругом виноват… но другого выбора не было.

— Да, ты виноват. И мама виновата. Но я — невиновна, — прошептала она с нарастающей злость, пропитанной ядом невысказанной обиды. — Отправил меня насмерть, и просишь прощения? Я никогда не прощу.

— Я хотел для нас лучшей жизни. Хотел накопить на свой угол, на кусок земли. Чтобы вы, мои дети, не были вечной прислугой. Знаю, сейчас это звучит… издевательски.

— Это не оправдание, — отрезала Бернадетт яростным шепотом. — Да оно мне и не нужно. Я хочу обратно! И без твоего воровства у меня был шанс на нормальную, обычную жизнь. Большего я не просила!

Слезы ярости, которые она сдерживала последние дни, обожгли глаза.

— Я никогда ни о чем не просила! Никогда не жаловалась, не шла поперек. Я готова была тяжело работать, учиться… Все что угодно ради тепла и сытости. Но на обман я бы не пошла! А ты… ты выбрал легкий путь и убил меня!

Фрэнк резко остановился и обернулся. Не помня себя от горя, он сгреб ее в охапку, обвил руками, пряча лицо дочери у себя на груди, закрывая ее от всего мира.

— Дочка, родная, — шептал он в ее макушку, и его грудь сотрясалась. — Мне так жаль, мне нет прощения… Но теперь я буду всегда рядом. Клянусь, я никогда не предам тебя. Обещаю.

Сзади посыпались грубые окрики стражника, требующего продолжать движение, но Фрэнк даже не шелохнулся.

Бернадетт замерла в его объятиях лишь на мгновение. А затем с силой уперлась ладонями в его грудь и оттолкнула. Она подняла лицо. Решительность палача зияла в ее глазах, когда она произнесла слова, отрезающие от прошлого:

— Держись от меня подальше. Не хочу опять пострадать из-за тебя. Теперь мы чужие люди, и я ничем с тобой не связана.

Она вырвалась из его ослабевших рук, обогнула застывшую фигуру отца и пошла вперед, глядя под ноги. В груди все выло от боли, но теперь она решила сама стать хозяйкой своей судьбы. Какой бы страшной та ни была.

— Мне жаль, — вдруг прозвучал тихий девичье голос.

Бернадетт вздрогнула и посмотрела на идущую впереди девушку. Та обернулась через плечо, участливо разглядывая новую знакомую. На ее лице золотились веснушки.

— Все слышала? — раздраженно, с вызовом бросила Бернадетт.

— Да, — просто кивнула девушка и неожиданно легко улыбнулась. — Но я буду молчать, не беспокойся. Для этого ведь и нужны друзья.

— Какие мы друзья? — огрызнулась Бернадетт. — Я тебя не знаю.

— Я Зарут. А ты Бернадетт. Теперь знакомы, — сказала Зарут, и ее улыбка стала еще шире. — Думаю, здесь в одиночку совсем тоскливо. А я быть одна не собираюсь.

Пока Бернадетт пристально изучала ее профиль, в голову пришла мысль, что не стоит отталкивать Зарут сразу. Пусть вертится рядом. Как поступить с этой девушкой, Бернадетт решит позже — ведь в руках Зарут теперь был ее маленький секрет.

Так они и шли, пока не достигли края желтого поля, где их встретил неестественно бодрый, звенящий голос:

— А вот и наши первые добровольцы «Великого Расселения»! Добро пожаловать в «Рубеж»!

Том 1 Глава 16 - Покойся С Миром, Грег

С оглушенной Бернадетт на руках Фрэнк, не разбирая дороги, бежал сквозь чащу. Плетеная корзина, которую он в безумном порыве натянул на голову как шлем, вскоре слетела, но он даже не заметил потери. Красные деревья, обступившие их плотной стеной, казались живыми врагами. Их шершавая кора сдирала кожу на плечах, и Фрэнку чудилось, что он врезается в алые стволы на каждом шагу, теряя ориентацию в полумраке леса. Он менял направление рывками, шарахаясь от теней, движимый лишь одним инстинктом — бежать, пока есть силы.

Вскоре тело окончательно исчерпало последние крохи сил. Легкие горели огнем, а руки, сведенные судорогой, сами собой разжимались. Из последних сил он осторожно опустил Бернадетт у корней исполинского дерева и рухнул рядом. Он лежал, распластавшись на земле, жадно глотая воздух и пытаясь прислушаться к лесу — нет ли погони? Однако сердце, нещадно колотившееся в груди, заглушало любые звуки. Каждая секунда ожидания казалась вечностью, а каждый хриплый, шумный вдох — трубным криком болотной выпи, разрывающим лесную тишину.

Вокруг было тихо, но молчаливость леса только сильнее вселяла страх. Немного переведя дух, Фрэнк снова подхватил Бернадетт на руки, гоня от себя страшную мысль, что она может уже не очнуться.

Он шел вперед, но на этот раз гораздо медленнее — и не только потому, что мышцы наливались свинцом от изнеможения, но и из осторожности. Ориентируясь по мху, Фрэнк выбрал, как ему казалось, правильное направление, но через час пути, когда лес окончательно утонул в чернильной темноте, он с ужасом понял, что заблудился.

Вновь приютившись у одного из деревьев, Фрэнк осторожно устроил голову Бернадетт у себя на коленях. Он не собирался смыкать глаз в ту ночь, однако усталость взяла верх, и он сам не заметил, как уснул, сжимая в руке запястье дочери, через тонкую кожу которого пробивался слабый пульс.

Под утро Бернадетт беспокойно заворочалась во сне. Когда она распахнула глаза, первым ощущением стала невыносимая, иссушающая жажда. Горло саднило, а стоило попытаться приподнять голову, как в затылок ударила резкая, пульсирующая боль. Память неохотно подбросила смазанные фрагменты: испуганные глаза Грега, свист в воздухе, удар по затылку и мгновенная темнота.

Ее слабое движение разбудило Фрэнка. Вырванный из кошмара, он вздрогнул всем телом и вскочил, озираясь по сторонам. От этого резкого движения голова Бернадетт соскользнула с его колен и жестко ударилась о выпирающий корень. Девушка со стоном схватилась за виски.

Убедившись, что вокруг нет ничего, кроме плотной, молочно-белой стены утреннего тумана и бесконечных красных стволов, уходящих в небо, Фрэнк снова склонился к дочери.

— Прости, прости, — забормотал он, неуклюже помогая ей сесть. — Я задремал. Ты как?

Бернадетт оттолкнула его руки и попыталась сфокусировать взгляд.

— Пить хочу, — прохрипела она.

— Воды, еды нет, — сказал он глухо, а затем добавил тише: — Все у Грега осталось.

Бернадетт не нужно было оглядываться, чтобы понять — его с ними нет. Она устремила на Фрэнка наивный, испуганный взгляд, немо спрашивая: «Что случилось?».

— Не надо на меня так смотреть, Бернадетт, — в его голосе была слышна твердость и уверенность в своей правоте. — Нести двоих я не мог. Оставить тебя — тоже.

Бернадетт медленно кивнула. Теперь она могла в точности догадаться, что произошло в те секунды, когда в глазах потемнело: кто кого спас, а кто остался лежать на земле, ожидая своей участи. Опустошенность стремительно разрасталась в ее груди, пока в голове, перекрывая физическую боль, билась одна и та же мысль: «Так вот, что чувствовала мама…».

— Где мы? — спросила она, облизнув пересохшие губы. — Как далеко до отряда?

— Мы заблудились. — Плечи Фрэнка поникли, сделав его в этот миг похожим на дряхлого старика. — Я старался идти прямо, уходил от погони, но эти деревья… они вставали стеной, мне приходилось сворачивать. Я потерял направление.

Он помолчал и добавил с надеждой:

— Думаю, нужно повернуть назад. Попытаться идти по следам, по примятой мной траве.

Бернадетт молчала, пережидая приступ головокружения. А затем хрипло, едва ворочая распухшим от жажды языком, произнесла: — И искать ленточки. Грег помечал ими обратный путь.

Имя обожгло язык. Оно повисло в сыром лесном воздухе тяжелым упреком. Фрэнк вздрогнул. Хоть он и безоговорочно верил в свою жизненную установку — ставить семью превыше всего, — он не мог не оплакивать мальчишку. С первого взгляда на тихого, долговязого парня он увидел в нем шанс сблизиться с собственной дочерью. Заведя дружбу с Грегом, Фрэнк надеялся крутиться поблизости от Бернадетт, оберегать ее, быть частью ее круга. Но случай с Ирис и Тишем показал Грега с неожиданной, стойкой стороны, и Фрэнк, сам того не желая, проникся к нему уважением. Он быстро принял решение оставить лекаря на погибель, но горечь от его последнего, молящего взгляда преследовала Фрэнка всю ночь и, он знал, еще долго будет его неизменным спутником.

Они дождались, пока солнце поднимется выше и рассеет густые тени, и только тогда двинулись обратно. Бернадетт молча шла за Фрэнком, опустив взгляд, пока внутри нее разверзалась бездна. Ее душа превратилась в поле битвы, где смешалось несовместимое. Жгучее, ядовитое сожаление о парне, которого они бросили на растерзание, разъедало сердце. Злость — холодная и яростная — на судьбу, на проклятый мир, который поставил их перед выбором: кто должен жить, а кто умереть.

Но самым страшным было постыдное чувство радости и облегчения, которое со дна души рвалось показать себя миру: «Я жива. Я дышу».

«Он умнее меня. Он лучше. Он бы мог спасти десятки жизней… А я? Я не могу. Разве стоило спасать меня?» — спрашивала себя Бернадетт, глядя на широкую спину Фрэнка, идущего впереди.

— Не устала? — вдруг спросил он.

Он не остановился, лишь чуть повернул голову через плечо. В его голосе звучали настороженность и мягкость.

— Надо отдохнуть?

— В порядке, — тихо отозвалась Бернадетт.

— Хорошо. Но ты сразу говори, если что не так.

«Заботится…» — пронеслось в ее голове, и в ту же секунду пришло трепетное осознание: «Для отца я дороже. Он рядом, как и обещал».

За ночь красный лес стер почти все напоминания о незваных гостях. Высокая, жесткая трава, которую Фрэнк еще вчера примял сапогами, распрямилась, как пружина. Он пробирался сквозь заросли, тщательно высматривая скрытые под густым покровом сломанные ветки кустарников, которые теперь служили единственным ориентиром.

Несколько раз они сбивались с пути. Тогда ничего другого не оставалось, кроме как поворачивать обратно, сглатывая вязкую слюну, что комом вставала в пересохшем горле, и выбирать другое направление. Только спустя часы изнурительного пути они наткнулись на знакомый предмет: в высокой траве, на боку, лежала плетеная корзина.

Фрэнк замедлил шаг, а затем и вовсе замер. Он медленно повернулся к дочери и указал рукой вперед, в самую гущу деревьев — туда, где произошла трагедия. Вид у него был настороженный, растерянный. Он постоял немного, озираясь по сторонам и что-то лихорадочно прикидывая в уме, а затем решительно свернул вправо, начав прокладывать путь в обход опасного места. Бернадетт, измученная невыносимой жаждой и пульсирующей головной болью, с трудом улавливала замысел Фрэнка. Мысли в голове ворочались медленно, поэтому она, не задавая вопросов, просто побрела за ним следом.

Через час пути Фрэнк опять сменил направление, в этот раз забирая круто влево. Бернадетт, едва переставляя ноги, не выдержала:

— Мы опять свернули, — ее голос был похож на шелест сухой листвы. — Разве мы не собирались идти прямо? Туда, где… — она запнулась, не в силах произнести имя Грега вновь, — …где на нас напали?

— Тише, — прошептал Фрэнк. — Они могут напасть во второй раз. Лучше сделать крюк, от беды подальше.

Часы тянулись невыносимо долго. Бернадетт, окончательно выбившись из сил, спотыкалась о каждый выступающий корень. Фрэнк тоже был на грани: его дыхание вырывалось из груди с тяжелым присвистом. Они не ели и не пили почти сутки, и Фрэнк с ледяным ужасом понимал, что лишние часы блужданий могут стоить им жизней. Он уже начал корить себя за то, что свернул с намеченного пути, когда взгляд зацепился за что-то инородное среди листвы — впереди, на одной из ветвей, сиротливо висела ярко-синяя ленточка.

Фрэнк выдохнул — шумно и протяжно. Ноги подогнулись, и он, не в силах больше стоять, осел на землю прямо под ближайшим деревом. Бернадетт опустилась рядом, привалившись плечом к шершавому стволу. На мгновение физическая боль, жажда и страх отступили. Осталось только блаженное, пьянящее облегчение, которое горячей волной разлилось в груди.

Передохнув, они с новыми силами продолжили путь. Каждая найденная ленточка придавала уверенности, и по истечении нескольких часов, когда солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны, стал густым и багровым, предвещая скорый вечер, они вышли на широкую дорогу — ту самую, по которой всего сутки назад прошел обоз.

Лес, не терпящий пустоты, уже начал свою жадную работу. Сквозь глубокие, засохшие отпечатки копыт и сапог пробивалась молодая, хищная поросль, достигавшая щиколотки. Острые стебли рвали землю, стремясь как можно скорее затянуть шрам на теле леса и стереть само воспоминание о людях, посмевших здесь пройти. Это зрелище пугало — казалось, стоит остановиться на час, и трава прорастет сквозь ступни. Отогнав от себя жуткие мысли, Фрэнк и Бернадетт решительно направились вперед, к отряду.

Спустя часы пути ночь сгустилась, став чернильной и непроглядной, а вместе с тьмой пришел и холод, который впивался в кожу сквозь взмокшую одежду ледяными зубами. Во мраке с трудом различались даже силуэты друг друга, однако теплые, рыжие точки огней, что одиноко маячили где-то вдали, сразу приковали взгляд Фрэнка и Бернадетт. Они поневоле ускорили шаг. Ноги, стертые в кровь, сами несли их вперед, к знакомым лицам.

Их встретило глухое мычание сонных коров и редкое, возмущенное хрюканье поросят, которое звучало музыкой для измученных Фрэнка и Бернадетт. А запах навоза, мокрой шерсти и дыма показался им слаще самой ароматной выпечки.

Недалеко от вереницы скота в землю был воткнут фонарь с догоравшей свечой, а рядом, присев и прислонившись спиной к тележному колесу, спал караульный, опустив голову на грудь.

Фрэнк проходил мимо клеток с курами, жадно втягивая ноздрями спертый воздух.

— Как же я рад вам, пернатым да четвероногим… — прошептал он срывающимся, хриплым голосом. — Каждого бы сейчас расцеловал! Я уж думал — все, смерть нас там и застанет.

Бернадетт молчала. Ее губы потрескались, а язык прилип к нёбу. Все ее мысли были лишь о глотке воды.

Они медленно, стараясь не шуметь, передвигались в темноте между фургонами, пока не дошли до первого теплящегося кострища. Вокруг углей, завернувшись в плащи и одеяла, лежали поселенцы. Они сопели, ворочались, но спали мирно, не ведая, какой ужас таится в лесу.

Однако Бернадетт не легла рядом. Шатаясь, она двинулась дальше, вглубь лагеря.

Фрэнк перехватил ее за локоть, тревожно заглядывая в лицо:

— Ты куда?

— Проведаю Зарут, — просипела она, не глядя на него. — У нее должна быть вода.

— Хорошо… — он нехотя разжал пальцы, отпуская ее. — Хорошо. Но потом сразу ложись, отдыхай.

Он помялся, затем добавил, неестественно бодро кивнув головой в сторону караульных постов:

— А я к своим тогда пойду. Моя очередь же сейчас нести дозор. Обыскались меня наверняка... Надеюсь, мне это простят.

Бернадетт кивнула, и они разошлись.

Обычно Зарут предпочитала устраиваться на ночлег в середине обоза, считая это место наиболее безопасным. Бернадетт нашла ее именно там, спящую поодаль от общего кострища. Девушка жалась под тонким шерстяным одеялом, довольствуясь слабым, умирающим теплом углей.

Бернадетт опустилась рядом на колени и легонько потрясла ее за плечо. Зарут резко, как от удара, распахнула глаза. Несколько секунд она невидящим, остекленевшим взглядом смотрела на нависшую над ней тень. Медленно в ее зрачках зарождалось осознание. А когда Зарут окончательно поняла, кто перед ней, она без слов откинула одеяло и, рванувшись вперед, крепко обняла подругу.

— Я уже оплакала тебя, — прошептала она, уткнувшись Бернадетт в шею, и ее тон был непривычно серьезным. — Я так злилась на тебя. Зачем вы обманули меня?

— У тебя есть вода? — прохрипела Бернадетт, слабо сжимая Зарут в ответ.

— Да… да, во фляге.

Зарут поспешно расцепила объятия и, пошарив под одеялом, извлекла небольшую медную флягу. Бернадетт выхватила ее дрожащими руками. Она пила жадно, захлебываясь, чувствуя металлический привкус меди и блаженную прохладу, пока Зарут засыпала ее тревожным шепотом:

— Случилось что-то плохое, да? Вас не было больше суток, мне пришлось рассказать про вылазку Войлеку. И знаешь что? — глаза Зарут округлились от возмущения. — Он про нее не знал! Точнее, знал, но строго-настрого приказал этого не делать! Он был в ярости, я вся перепугалась. А потом… потом я испугалась еще больше, когда поняла, что искать вас никто не собирается. Бернадетт, зачем вы пошли, ну? Что там случилось?

В ее голосе слышались подступающие слезы. Бернадетт оторвалась от фляги, вытирая мокрый подбородок рукавом. Ей хотелось поделиться пережитым, но сил не было даже на слова.

— Послушай, Зарут, я очень устала и рассказать всего тебе пока не могу. Дай лягу рядом, — она полезла к подруге под одеяло, ища тепла. — Но знай: я была обманута, как и ты. Я не знала про запрет. Это все Грег... Он говорил… другое. Что... Что это? Ты слышишь?

Зарут, лежащая рядом, закивала. Бернадетт приподнялась на локте, нахмурившись и до боли вглядываясь в темноту. С головы обоза, там, где спали остальные поселенцы, доносились странные звуки. Они не походили на приглушенные разговоры во сне, а скорее напоминали глухие, влажные удары, тяжелое кряхтение и сдавленное мычание.

Девушки инстинктивно вцепились друг другу в руки. Их пальцы были ледяными и липкими от пота. Они вслушивались, пытаясь сообразить, что происходит в этой вязкой тишине, как вдруг Зарут пробила крупная дрожь.

Она медленно повернула голову к Бернадетт и одними губами, едва дыша, прошептала:

— Тихо.

Затем Зарут скосила глаза в сторону кострища. Бернадетт проследила за ее взглядом, и внутри у нее все похолодело.

Со стороны, откуда доносились страшные звуки, бесшумно кралась мужская тень. Лицо человека было скрыто в темноте, но по знакомым очертаниям фигуры и отблескам догорающего костра на грубой одежде Бернадетт узнала одного из поселенцев — того самого, что несколько дней назад взбунтовался.

Мужчина приблизился к крайнему спящему у костра. Его движения были пугающе четкими и искусными. Он склонился над спящим, замер на пару секунд — раздался влажный хруст и тихий, булькающий выдох, — после чего убийца тут же выпрямился, направляясь к следующему.

В тусклом свете углей в его руке на мгновение хищно блеснул длинный, окровавленный по самую рукоять нож.

Зарут не выдержала и пискнула. Она тут же зажала рот обеими ладонями, задрожав еще сильнее.

Мужчина замер и медленно повернул голову в их сторону. Его лицо по-прежнему оставалось в тени, но Бернадетт кожей почувствовала его пристальный, предвкушающий взгляд, нашедший следующих жертв.

В несколько широких, бесшумных шагов он достиг кострища. Ему оставалось сделать еще столько же, чтобы занести нож над их одеялом.

«Нет! Бежать!» — кричало сознание, но Бернадетт сковало оцепенение. Тело, измотанное сутками выживания, отказалось повиноваться. Ноги налились свинцом, кожа покрылась ледяной коркой. Она смотрела на приближающуюся смерть и не могла пошевелить даже пальцем, парализованная ужасом.

Но Зарут среагировала иначе. Девушка вскочила на ноги, рывком поднимая подругу за руку. Резкая боль в плече выдернула Бернадетт из ступора, и контроль над телом вернулся вместе с новой порцией сил.

Они бросились прочь от кострища, однако стоило им покинуть круг слабого, умирающего света, как тьма мгновенно сомкнулась вокруг. Потеряв ориентацию в пространстве, Бернадетт до боли в суставах вцепилась в ладонь Зарут, которая тащила ее вперед наугад. Бернадетт хотела позвать на помощь, поднять шум, но из пересохшего горла рвался только беззвучный хрип под аккомпанемент тяжелых, ритмичных шагов за спиной, которые неумолимо нагоняли их.

Девушки перебирали ногами так быстро, как только могли, несясь навстречу огню, пока с размаху не врезались во что-то твердое и деревянное. Удар вышиб из Бернадетт дух, и ладонь подруги выскользнула из ее вспотевшей руки.

Затем раздался оглушительный, лязгающий грохот. Освещенная тусклыми бликами от ближайшего кострища, Зарут в исступлении сбрасывала на землю сложенную горами посуду. Звон падающих медных тазов, грохот тяжелых чугунных котлов и дребезжание жестяных кружек разорвали ночную тишину.

К ногам Бернадетт подкатился закопченный котелок, следом со звоном посыпались вилки и тяжелый жестяной половник.

Из темноты вынырнул преследователь и бросился на Бернадетт. Девушка метнулась к земле, хватая первое, что попалось под руку — тот самый половник с длинной ручкой. Вскочив, она пошатнулась от страха, выставляя нелепое «оружие» перед собой.

Убийца сделал резкий выпад. Когда лезвие сверкнуло в воздухе, Бернадетт отшатнулась в сторону и, вложив в движение весь свой животный страх, со всей силы ударила половником по руке с ножом.

Раздался глухой лязг металла о кость. Жестяная ручка согнулась, смявшись о предплечье нападавшего, но свою роль она сыграла: рука мужчины дрогнула, и смертоносный удар смазался, распоров лишь воздух.

Этой короткой заминки хватило. Зарут мертвой хваткой вцепилась в локоть Бернадетт, дернула на себя, вырывая подругу из-под самого носа убийцы, и потащила прочь.

Они бежали к свету прямо по раскиданной утвари, сопровождаемые оглушительным грохотом. Но когда задыхающиеся девушки влетели в круг спасительного света от костров, их глазам открылась воистину ужасающая картина.

Грохот разбудил лагерь, но для многих пробуждение стало последним.

Над еще сонными людьми нависали две темные, безмолвные фигуры. Они двигались быстро, уверенно, оставляя после себя влажную кровавую дорожку. Тени бросались на тех, кто только начал приподнимать головы, и наносили удар за ударом. Слышались лишь глухие, чавкающие звуки стали, входящей в плоть, и сдавленные хрипы. Поселенцы, запутавшиеся в одеялах, пытались отбиваться голыми руками, но падали обратно, захлебываясь кровью.

Ночной кошмар прорезали пронзительные женские крики, полные дикой паники. Люди вскакивали, озираясь безумными глазами, не понимая, откуда пришла смерть и куда бежать.

Мужчины, рыча от ярости, по привычке тянулись к изголовьям, где с вечера сложили оружие, но их пальцы хватали лишь пустоту. Ножи, топоры, даже тяжелые дубинки — все исчезло.

— Бей их! — взревел кузнец, чья широкая грудь тяжело вздымалась от ярости.

Он первым кинулся на ближайшего убийцу с голыми кулаками. Бунтовщик сделал быстрый выпад. Лезвие глубоко полоснуло кузнеца по предплечью; тот взвыл, брызгая во все стороны кровью, но не остановился, а с разбегу навалился на врага всей своей тушей.

На подмогу ему, перепрыгивая через тела убитых, кинулся второй поселенец, затем третий. Разъяренная толпа сбила убийцу с ног, в буквальном смысле вгрызаясь в него и ломая ему кости. Такая же участь незамедлительно настигла и второго душегуба.

В этот момент из темноты выскочил тот самый преследователь, что гнался за девушками. Ему потребовалась всего пара секунд, чтобы отыскать своих жертв налитыми кровью глазами и снова броситься к ним.

Бернадетт заметила его первой.

— Туда! — прохрипела она, толкая опешившую Зарут.

Они спешно обогнули кострище и рванули к группе мужчин, которые в этот момент с исступлением забивали ногами поверженных врагов.

— Помогите! Сзади! — истерично закричала Зарут, ныряя за широкие спины поселенцев.

Толпа тяжело обернулась, впиваясь дикими взглядами в окровавленный нож в руке подбегающего бунтовщика. Яростный, единый рык вырвался из глоток, и люди ринулись на него, как стая голодных волков. Убийца даже не успел замахнуться — нож был мгновенно выбит из его рук, а сам он с глухим хрипом захлебнулся в море безжалостных кулаков и тяжелых сапог.

Из темноты, со стороны других костров, доносились звуки битвы — лязг металла, крики боли и ярости, плач и стоны, топот ног. Весь лагерь превратился в бойню, где царила суматоха.

Женщины — беззащитные и напуганные до смерти — жались друг к другу, ища спасения в единстве. Они сбились в кучу у ближайшей телеги, прикрывая спины деревянным бортом.

Бернадетт и Зарут, трясясь от пережитого ужаса, примкнули к ним. Они втиснулись с краю, чувствуя, как дрожат чужие плечи. Бернадетт отчаянно сжимала руку Зарут, озираясь и ожидая удара с любой стороны. Но, несмотря на это, в толпе она чувствовала себя намного спокойнее.

Однако краткое затишье оказалось лишь обманчивой передышкой: мысли Бернадетт вдруг обратились к двум ее робким и беззащитным подопечным. Все, что прежде раздражало — неуклюжесть, вечная забывчивость, растерянность и медлительность ума, — разом позабылось. Перед глазами стояли лишь их худые лица и добрые взгляды. Она порывисто дернула Зарут за руку, привлекая внимание подруги, и горячо зашептала прямо ей в ухо, перекрикивая колотящееся сердце:

— Где Ирис, Тиш?

Зарут испуганно распахнула глаза и вновь пискнула, зажимая рот ладонью.

— Скорее! Где они? — допытывалась Бернадетт.

— В хвосте. У последнего кострища.

— Мы идем к ним.

Бернадетт развернулась, готовая броситься обратно в темноту, но Зарут судорожно вцепилась в нее, удерживая на месте.

— Бернадетт... — голос девушки звучал тихо и виновато. Она умоляюще заглянула подруге в лицо. — Мы сами чудом спаслись. Они могут... они могут быть уже мертвы. Ты только сама пойдешь под нож. А я... — она отчаянно стиснула ее пальцы, — я не хочу оставаться одна.

Внутри Бернадетт боролись страх и вина. Образ Грега, брошенного в красном лесу, наложился на лица Ирис и Тиша. Искупить вину, спасти как можно больше людей — теперь это стало для нее единственной целью.

— Они живы, — твердо произнесла она. Но затем смягчилась и, глядя на перепуганную Зарут, тихо, с мольбой спросила: — Ты со мной?

— Но... Бернадетт, послушай! — Зарут затрясла головой. — У нас даже нет оружия! Как ты собираешься…

— В ящиках с лекарствами есть нож. Они как раз в хвосте. Идешь? Пожалуйста, помоги мне.

Зарут прикрыла глаза. Бернадетт показалось, что подруга вот-вот выпустит ее руку и отвернется, но та медленно закивала:

— Хорошо.

Девушки двинулись вперед, короткими перебежками бросаясь от спасительной тени одной телеги к другой. Им приходилось огибать кострища, каждое из которых теперь превратилось в арену кровавой бойни. В тусклом свете догорающих углей безоружные поселенцы с рычанием бросались на убийц. Они пытались задушить их голыми руками, вырвать скользкие от крови ножи, врезаясь пальцами в стальные клинки. Воздух гудел от предсмертных хрипов и яростных криков.

Но не менее отчаянная борьба за жизнь шла и в густой тени за пределами освещенных кругов. Притаившись за очередным колесом, Бернадетт краем глаза видела, как женщины и девушки, которым повезло уцелеть в первые минуты резни, с плачем разбегались кто куда. Они ныряли во тьму, прятались за высокими стволами красных деревьев — того самого леса, на который еще совсем недавно страшились даже взглянуть. Страх перед неизвестностью померк перед ужасом неминуемой смерти.

Неуверенно выглядывая из-за укрытия, Бернадетт и Зарут выжидали подходящего момента для очередной перебежки. Мышцы Бернадетт дрожали от напряжения, когда ей в спину с размаху врезалось чье-то тело — обезумевшая от паники женщина слепо мчалась в поисках укрытия.

Потеряв равновесие, Бернадетт с глухим вскриком полетела вперед, толкнув Зарут. Та не удержалась на ногах и рухнула на землю, оказавшись прямо под сапогами сцепившихся насмерть мужчин.

Один из поселенцев, мертвой хваткой державший убийцу, пока его товарищ избивал врага, споткнулся о распластанное тело Зарут. Его пальцы разжались, выпуская бунтовщика из захвата.

Зарут пронзительно закричала от резкой боли в боку, когда поселенец тяжело настпупил на нее. Бернадетт, забыв об опасности, тут же кинулась на помощь. Она вцепилась подруге в плечи, рывком поднимая ее на ноги и пятясь подальше от стычки, принявшей новый оборот.

Почувствовав свободу, убийца наотмашь ударил избивавшего его поселенца, отбросив того назад. Затем он шатнулся в сторону, коршуном бросился на землю и подхватил оброненный в пылу драки нож. Не раздумывая ни секунды, он снизу вверх вонзил лезвие под ребра безоружному мужчине. Тот страшно захрипел, схватился за живот и медленно осел на землю. В этот момент первый поселенец — тот самый, что споткнулся о Зарут, — уже вскочил на ноги и с ревом понесся на убийцу своего товарища.

Тем временем Зарут, прижимая бок рукой, тяжело оперлась на плечо Бернадетт, и они, не оглядываясь, поспешили скрыться в темноте. Вес подруги казался Бернадетт титаническим. Уставшая, истощенная, она тащила Зарут из последних сил, уже сама плохо понимая, куда идет и зачем. Как она, обессиленная, сможет хоть кого-то спасти, если сама еле держится на ногах?

Чем ближе они продвигались к концу обоза, тем тише становилось. Звуки схваток остались позади, сменившись стонами боли, раздававшимися возле колес телег, на пропитанных кровью одеялах или прямо на голой земле, которая стала скользкой от пролитой крови. Кто-то хрипел, кто-то захлебывался, кто-то тонко, по-детски просил: «Помогите… умоляю, помогите…».

Несколько раз Бернадетт спотыкалась о что-то мягкое и тяжелое — остывающие, истерзанные тела. В эти моменты ее сердце болезненно сжималось от бессилия и острого желания броситься к каждому, зажать раны, спасти. Но она лишь шла вперед, заставляя себя отворачиваться от этих жутких картин, пока ее собственное тело умирало от усталости.

— На месте, — хрипло выдохнула Бернадетт.

Они примкнули к телеге с лекарствами, стоявшей поодаль от огня, скрытой от лишних глаз.

Бернадетт откинула грубый брезент и на ощупь стала копаться между деревянными ящиками. Пальцы скользили по склянкам, ища заветный старый нож, использовавшийся для нарезки твердых ингредиентов. При этом она безостановочно, настороженно бросала взгляды по сторонам.

— Нашла, — наконец с облегчением прошептала она, когда пальцы нащупали холодный металл. Затем повернулась к подруге, и в ее голосе зазвучала тревога: — Но я не могу разглядеть даже очертаний Ирис и Тиша. Разве они не должны быть рядом с лекарствами?

— Они на противоположной стороне, — глубоко дыша, ответила Зарут.

— Что? Почему?

— Ну... получилось так.

— Я же говорила перед уходом, чтобы они всегда были рядом с лекарствами! — прошипела Бернадетт.

Зарут вскинула голову. В ее дрожащем голосе прорезалась обида пополам с отчаянием:

— А что я могу сейчас сделать, а?! Я и так пошла за тобой...

Повисла тяжелая пауза. Бернадетт закрыла глаза и шумно выдохнула через нос, чувствуя, как гнев стремительно уступает место стыду.

— Да, ты права, — тихо и с раскаянием произнесла Бернадетт, снова подставляя подруге плечо.

Они вышли к хвосту обоза, где царила абсолютная тишина. Ни одного стона, ни одного шороха, ни звона стали. Бернадетт замедлила шаг, ловя себя на мысли, что эта мертвая тишина пугает ее куда больше, чем яростные предсмертные хрипы в центре лагеря.

Когда они подошли ближе, вглядываясь в тускло освещенное пространство у последнего кострища, страшная правда ударила наотмашь. Все поселенцы здесь были мертвы. Вокруг не было никаких следов борьбы — волна тревоги, охватившая одно кострище за другим, докатилась сюда слишком поздно. Те, кто мог бы дать отпор, были вырезаны прямо во сне, в самую первую очередь, так и не получив ни единого шанса на спасение.

Ноги Бернадетт, и без того державшие ее лишь на голом упрямстве, подкосились.

«Они мертвы… Все мертвы. Они точно не выжили», — пронеслось в ее голове тяжелым набатом.

— Бернадетт, давай спрячемся, прошу. Нас же так убьют... — взмолилась Зарут.

Но в следующую секунду звенящую тишину разорвало тихое, сдавленное мычание, которое тут же переросло в пронзительный, тонкий крик. Бернадетт вздрогнула. В этом срывающемся звуке она мгновенно узнала голос Ирис.

Выпустив Зарут, Бернадетт без раздумий бросилась на звук, до побеления костяшек сжимая в руке нож. Она миновала остатки тлеющего костра, нырнула в плотную темноту, шаря глазами по бледным очертаниям телег, но все оставалось неподвижным.

Панический крик раздался вновь, и к нему тут же присоединился другой — болезненный и хриплый вопль. Бернадетт резко развернулась на звук. Зрение наконец выхватило тусклые очертания происходящего.

Над Ирис и Тишем навис высокий мужчина, который возился у их ног, орудуя ножом. Тиш брыкался, пытаясь отбиться, однако когда безжалостное лезвие легко разрезало его недавно зажившую кожу, словно масло, боль застилала ему глаза. Он хаотично извивался, дергался под низкий довольный хохот.

— Больно? Мне тоже было больно смотреть, как вы, уроды, жуете, когда нормальные люди голодают,— процедил нападавший и с силой резанул вновь. — Кричи-кричи, больная. Тобой я позже займусь, сразу после того, как братца тебе же и скормлю.

Ярость раскаленной лавой плескалась в груди Бернадетт. Она позабыла весь страх, единственное, оставшееся чувство — ненависть. Она намеревалась броситься вперед, всадить лезвие в спину убийцы, сбить его с ног… однако собственные ноги перестали ее держать.

«Я… падаю?» — с отстраненным удивлением подумала она, хватаясь за сердце, биение которого ускорялось с каждой секундой.

Истощенный сутками голода, жажды и безумного бега организм ослабел настолько, что не выдержал нового скачка адреналина. Сердце забилось о ребра с бешеной скоростью, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Кровь гулкими ударами стучала в ушах, давя на перепонки, принося острую физическую боль. Бернадетт судорожно хватала воздух пересохшим ртом, но не могла надышаться.

Под непрекращающийся крик Ирис ее колени подогнулись. Бернадетт грузно осела на сырую землю, а затем и вовсе завалилась на бок. Онемевшие пальцы разжались, и тяжелый нож с глухим стуком выпал. Веки отяжелели. Зрение стремительно сужалось, покрываясь пляшущими слепыми пятнами, но Бернадетт из последних сил не отрывала взгляда от мутного силуэта убийцы.

В эту роковую минуту ночной холод, словно почувствовав ее слабость, накинулся на нее, пронзая каждую клеточку тысячами ледяных игл. В голове помутилось. Разум, лишенный защитных барьеров, отбросил всю гордость, всю ненависть и обиду, вернувшись к детскому инстинкту.

«Отец… — мысленно взмолилась она, глядя во тьму затухающим взором. — Где ты? Помоги! Отец...»

Она звала Фрэнка — единственного, кто пришел ей на ум в ту минуту, сама не веря, что он появится.

Однако рядом раздался тихий шорох шагов. Кто-то присел возле нее, и Бернадетт краем глаза увидела, как чужая рука подняла с земли оброненный нож. Сердце дрогнуло в слабой надежде.

Человек поднялся и шагнул вперед. Слипающимися глазами, сквозь пелену слез и под хрип собственных разрывающихся легких, Бернадетт увидела не широкую отцовскую спину, а разметавшиеся по плечам длинные волосы.

Трусливая, раненая, трясущаяся от страха Зарут медленно, на цыпочках, как кошка, подобралась к нападавшему со спины. Мужчина был так увлечен своей жестокой игрой, что не услышал ее шагов. Девушка занесла руку и с неожиданной уверенностью вонзила лезвие прямо между его лопаток.

Мужчина страшно захрипел, выгнулся дугой и начал дергаться.

— Где ты, гад?! — взревел убийца, слепо крутясь по сторонам и бешено размахивая ножом. — Трусливый выродок!

Зарут, испуганно пискнув, отскочила в сторону. Убийца уловил этот звук и резко повернулся к ней. Он яростно зарычал, затем сделал шаг, другой в ее сторону, но так и не достиг цели. Ноги его подкосились, и он с глухим стуком рухнул на колени, болезненно мыча и кривясь. Нож со звоном выпал из его ослабевших пальцев к самым ногам Зарут, а следом и сам убийца с грохотом завалился на живот.

Ирис, Тиш и Зарут замерли. Они не смели даже вдохнуть, пока стоны поверженного мужчины разрывали тишину. Сперва он извивался на сырой земле, грязно ругаясь сквозь зубы, потом движения стали вялыми, и до их ушей доносилось только его громкое, булькающее дыхание.

— Добей... меня, — прозвучало отрывисто и глухо. — Трусливая дрянь...

Но Зарут не сдвинулась с места. Она оцепенела, не моргая наблюдая за убийцей и в ужасе ожидая, что он сейчас вскочит и накинется на нее в любую минуту.

— Добей меня! — прорычал он вновь, из последних сил стукнув кулаком о землю. — Ты пожалеешь, если я встану... прирежу тебя, как свинью. Я помню... твою веснушчатую рожу... вырежу каждую... добей, дрянь...

Через несколько минут хриплой брани и мучительных предсмертных стонов он окончательно затих. Но Зарут все еще боялась шелохнуться — ее парализовала мысль, что все это лишь уловка.

— За… Зарут… — неверяще, с истерическим всхлипом забормотала Ирис, глядя на свою спасительницу расширенными от ужаса глазами. — Зарут…

И только тогда Зарут отмерла. Она судорожно выдохнула и на ватных ногах двинулась к Ирис и Тишу. А Бернадетт, услышав тонкий голос и поняв, что все кончено, прикрыла глаза.

Под утро масштабное побоище, взявшее начало у костра, где отдыхал Войлек с верными ему людьми, стихло, оставив после себя след из тридцати одного невинно убитого поселенца.

Несмотря на накопившуюся усталость, Бернадетт не спала. Вдоволь напившись воды и торопливо прожевав пару ломтиков черствого хлеба с пересоленной ветчиной, она вместе с Зарут и другими уцелевшими приступила к лечению раненых. Однако полноценным лечением это назвать было сложно — им катастрофически не хватало ни времени, ни чистых тряпок, ни лекарств.

Со всех сторон на Бернадетт сыпались мольбы и вопросы. Люди тянули к ней руки, умоляя сказать, как правильно обрабатывать глубокие рваные раны, как наложить жгут на истекающую кровью ногу, как вправить выбитые суставы или зафиксировать раздробленные кости. Спрашивали, как снять пожирающий людей жар лихорадки, как спасти вытекший глаз или как привести в сознание того, кто давно перестал дышать.

Скудные знания Бернадетт ограничивались обрывками мудрости старой няньки и тем, что она с трудом вычитала из книги, торжественно врученной ей Распорядителем Работ в «Рубеже». Внутри она сгорала от паники, ей самой хотелось закричать и самой осыпать кого-нибудь вопросами. Однако глаза, полные слепого доверия, грязные, окровавленные руки, цеплявшиеся за подол ее короткого платья и оставлявшие бурые отпечатки, встречали ее везде, куда бы она ни взглянула. Люди, из последних сил одаривающие ее бледными улыбками, видели в ней спасительницу, и Бернадетт не могла их разочаровать. Ей не оставалось ничего другого, как прятать свою неуверенность и рвущуюся наружу растерянность за сурово сдвинутыми бровями и непривычной для нее сосредоточенной молчаливостью.

Она опустилась на колени перед тяжело дышащим парнем. Бледный он лежал на голой, вытоптанной земле, скрутившись на боку. Он провел так уже несколько часов, терпеливо ожидая, когда ему смогут уделить внимание.

— Спасительница... сестра... воды, — бессвязно бормотал он пересохшими губами.

— Убери руки, — строго, пряча дрожь в голосе, велела Бернадетт.

Парень застонал. Она помогла ему отвести одеревеневшие пальцы, которые он судорожно прижимал к раненому боку.

Под окровавленными ладонями скрывалась широкая, уходящая глубоко в брюшную полость рана. Бернадетт не сразу поняла, как много крови он потерял — впиталось в землю под ним, оставив лишь подсказку в виде темного пятна.

Девушка лихорадочно прикидывала в уме: сколько чистой ткани уйдет на перевязку, сколько осталось обеззараживающего отвара, как остановить кровотечение... Но как только ее пальцы коснулись его живота, все эти расчеты вмиг потеряли значение.

Живот был твердым, как доска. Бернадетт лишь слегка надавила на него, но парень страшно скривился, выгнулся и залепетал в бреду:

— Родная моя... Инга... что же ты брата старшего мучаешь... больно, как же больно...

«Бредит», — обреченно подумала Бернадетт.

Она подняла глаза и бросила короткий, выразительный взгляд в сторону помощника — хмурого, крепкого мужчины, который помогал переносить больных. Поймав его взгляд, Бернадетт медленно, едва заметно покачала головой, а затем кивнула на парня у своих ног.

Бернадетт молча поднялась, вытерла окровавленные руки о подол и направилась к следующей раненой — кухарке с ушибом головы.

Прислушиваясь, она осматривала ссадины на лице женщины, когда за ее спиной раздался короткий, жалобный, почти детский вздох — тонкое лезвие одним точным, милосердным ударом пробило сердце парня. Бернадетт лишь тяжело выдохнула.

Подходя к очередному раненому поселенцу, прислонившемуся к дереву или телеге, Бернадетт сама не замечала, как сердце замирало в поисках Фрэнка — лишь бы не увидеть его среди мертвых. Однако ни живой Фрэнк, ни его остывающее тело не попадались ей на глаза до самого вечера. Лишь когда последний из безнадежных раненых испустил дух, избавив лагерь от своих мучений, Войлек созвал всех выживших к своему очагу.

Именно там, среди рослых, угрюмых мужчин, присягнувших на верность вождю и окруживших его плотной живой стеной, затесался Фрэнк. Под его глазами залегли черные, впалые тени, одежда превратилась в рванье, а крупные, грязные руки были сплошь покрыты ссадинами и наливающимися чернотой синяками.

Среди столпившихся — напуганных, измотанных страшной ночью людей — Бернадетт вытягивала шею, пытаясь разглядеть, что творится в центре круга. Вскоре над толпой громом разнесся волевой, жесткий голос Войлека. Люди мгновенно замерли, прекратив толкаться, и Бернадетт смогла протиснуться в первые ряды.

На коленях в грязи перед Войлеком стояли пятеро связанных по рукам и ногам людей. В одном из пленников Бернадетт с огромным трудом узнала «Кость». Его голова безвольно болталась на груди, пока Войлек не схватил его за подбородок и не вздернул лицо вверх, демонстрируя выжившим. Глаза «Кости» заплыли настолько, что превратились в две багровые щелки, а из разорванных губ и бровей безостановочно сочилась кровь, капая на изодранную рубаху.

— Из мелкого вора — в мясника за одну ночь! — выплюнул Войлек, точно яд, ему в лицо.

Вождь обвел толпу тяжелым взглядом, кивая на «Кость».

— Главный зачинщик. Во всех смертях вините его и его шайку!

Бернадетт почувствовала угрожающее, глухое шевеление за своей спиной. Толпа жаждала крови. Девушка не обернулась; ее взгляд метался между Войлеком, избитым Костью и Фрэнком. Фрэнк, стоя в оцеплении, мрачно и одобрительно кивал каждому слову вождя, слившись с остальными верными псами.

— Ты сгниешь здесь, — процедил Войлек, склонившись к самому лицу пленника. — Рядом с теми, кого ты обрек на смерть ради лишнего куска мяса.

— Лицемер… — с булькающим смешком прошептал Кость сквозь выбитые зубы. Его голос был слаб, но стоящие впереди тут же жадным шепотом разнесли его слова по задним рядам. — Ты только и рад этой резне… Скажешь, нет?

Войлек не отвечал. Он стоял так, что пламя костра освещало лишь его спину, скрывая лицо от толпы. Вся его холодная, расчетливая ненависть была направлена только на «Кость».

— Вопрос с лишними ртами решен, — прохрипел связанный, выплевывая сгусток крови. — Больше половины лагеря мертво. Припасов теперь хватит на всех. Ты должен… поблагодарить меня, Войлек.

— Я поблагодарю, — невозмутимо, ледяным тоном ответил вождь. — За то, что дал мне повод разом избавиться от всех паразитов.

С этими словами Войлек с разворота нанес сокрушительный удар тяжелым сапогом прямо в изувеченное лицо. Кость опрокинулся навзничь и замертвo рухнул на землю под одобрительный, озлобленный рев толпы.

Войлек даже не посмотрел на труп. Он молча выпрямился и коротко кивнул своим людям.

Фрэнк, не задавая вопросов, шагнул к оставшимся пленникам. Послышалась короткая возня, сдавленные хрипы и сухой, тошнотворный хруст ломающихся шейных позвонков.

Бернадетт резко отвернулась. Горло свело спазмом тошноты. Она попятилась, врезаясь плечами в чужие спины, и поспешила скрыться в гуще толпы — свидетелем слишком многих смертей она стала за эти бесконечные двое суток.

В ту ночь выжившие спали урывками. Поселенцы вздрагивали посреди чуткого, больного сна, просыпались в холодном поту и сдавленно вскрикивали, страшась вновь оказаться в эпицентре кровавой резни. Но Бернадетт пугали не люди. Она боялась куда более изощренного, невидимого врага.

Лежа на жесткой земле под одним тонким одеялом с Зарут, она не смыкала глаз, до рези всматриваясь в непроглядную черноту красного леса.

— Ты слышала что-нибудь из леса? — шепотом спросила она, зная, что подруге тоже не спится.

Зарут вздрогнула.

— Сейчас? — еле слышно, с заминкой отозвалась та.

— Нет. Вообще. С момента, как мы ступили под эти деревья.

— Не слышала, — быстро ответила Зарут, поворачиваясь к Бернадетт. — Ты тоже это заметила, да? Ни птица не поет, ни зверь в кустах не шуршит. Такая мертвая тишина, что страшно.

— Представь, какой шум мы поднимаем, просто проходя здесь, — с нарастающей паникой прошептала Бернадетт. — Не говоря уже про то, что творилось прошлой ночью.

Они помолчали. Тишина леса давила на уши тяжелым, ватным прессом. Вскоре Зарут нарушила ее, и голос девушки дрогнул:

— Бернадетт, что там случилось? — она на секунду запнулась, а затем добавила так тихо, что Бернадетт могла поклясться, будто ей показалось: — Грег мертв?

При звуке этого имени к горлу Бернадетт подкатил жесткий, удушливый ком, царапающий гортань изнутри. Она повернулась к подруге, и слезы — горячие, злые, пропитанные едкой виной и ужасом — хлынули из глаз, обжигая грязные щеки.

Тело Бернадетт затряслось в беззвучных рыданиях. Она вцепилась скрюченными пальцами в одеяло, оплакивая не только Грега, но и саму себя.

Зарут быстро притянула ее к себе, пряча лицо подруги у себя на груди, и принялась гладить по спутанным волосам.

— Все хорошо, — шептала она, укачивая ее. — Ты можешь плакать.

— Мы не одни... — захлебываясь соленой влагой и вжимаясь в Зарут, пробормотала Бернадетт. — Не одни... И мы так шумим. Я кожей чувствую, как они наблюдают...

— Мы не одни... — отстраненно, словно эхо, повторила Зарут.

Она вдруг перестала гладить подругу по волосам. Вся былая ласка испарилась из ее голоса, сменившись задумчивостью. Зарут больше не задала ни единого вопроса; она замерла, ее взгляд теперь был намертво прикован к непроглядной стене деревьев.

Бернадетт с трудом перевела дух, размазывая слезы и грязь по лицу тыльной стороной ладони.

— Я должна рассказать вождю как можно скорее. А я все тяну, никак не могу собраться с духом.

— Да-да, расскажи, — задумчиво пробормотала Зарут, все так же неотрывно, с пугающей завороженностью вглядываясь во тьму леса. — Но знаешь, думаю, Фрэнк уже все рассказал. Ты же видела, как он крутится вокруг Войлека. Вряд ли он упустил бы шанс выслужиться.

Бернадетт обессиленно кивнула. Физическое истощение наконец взяло над ней верх, и она провалилась в тяжелый сон без сновидений.

На следующее утро Бернадетт нашла подтверждение догадкам Зарут. Несмотря на то, что многие раненые находились на грани между жизнью и смертью, и тряска в телегах могла их добить, Войлек не принял никаких возражений. Он отдал приказ немедленно выдвигаться в путь. И приказ этот был отдан тихо, без привычного раскатистого, грудного рыка.

Выжившие дворосеки принялись за прокладывание дороги, а через несколько часов, несмотря на царствующий полумрак, обоз со скрипом поплелся сквозь заросли, оставляя десятки окоченевших, изувеченных тел валяться в грязи там, где те испустили дух.

Три дня пути прошли в напряжении, мучительных стонах и забрали еще несколько жизней — тех, кто не пережил тяжелой дороги. Однако на четвертый день поселенцы наткнулись на свет. Он прорезал багровый полумрак, протянув к ним лучезарные, теплые руки, приглашая в мир, что скрывался за границей пограничного леса.

Воодушевленные, изможденные люди разразились хриплыми, радостными возгласами. Поселенцы улыбались друг другу, смеялись и с замиранием сердец неслись навстречу свету.

Постепенно тьма, холод, скользящий по ногам, и давящие красные исполины отступили, и поселенцы вышли на открытую местность, где среди редких раскидистых кленов и лип, колыхалась молодая, сочно-зеленая трава. Взгляды людей метнулись вдаль и упали на огромный диск озера, который ослепительно блистал под теплым весенним солнцем. Вода манила к себе, обещая смыть с кожи въевшийся запах пота, страха и запекшейся крови.

Дровосеки с облегченными вздохами и первыми за долгие дни робкими шутками сменили тяжелые топоры на косы. Они принялись расчищать путь для телег, срезая высокую траву, чтобы поскорее добраться до заветного берега.

Бернадетт вышла из-под сени леса одной из последних. Она остановилась, зажмурилась и невольно, искренне улыбнулась, когда до ее ушей донеслась звонкая весенняя перекличка птиц. Они с Зарут переглянулись, глупо хихикнув. Сердце в груди забилось в приятном, забытом трепете. Она жадно вдыхала ароматный, чистый воздух полной грудью, подставляя грязное, бледное лицо ласковым лучам солнца. Она наслаждалась каждой секундой свободы, пока мысли ее не вернулись к тому, чьей жизнью она была оплачена.

«Я правда хотела тебе помочь, — мысленно прощалась с ним Бернадетт, замедляя шаг. — Спасибо тебе, что заботился об Ирис, о Тише. Спасибо, что учил меня».

«Прости, что злилась на тебя, — Бернадетт медленно обернулась, решая в последний раз взглянуть на плотную, кроваво-красную стену леса, навсегда приютившую в своей ненасытной тени десятки мертвых. — Покойся с миром, Грег».

Но стоило ей бросить прощальный взгляд на опушку, как из её горла вырвался сдавленный, неверящий вскрик. Обоз с протяжным скрипом тормозов остановился. Зарут, шедшая впереди, и остальные поселенцы испуганно обернулись.

А затем над толпой раздался один изумленный возглас. К нему тут же присоединился второй, третий... В считанные секунды выживших охватила волна безумия. Люди вскидывали руки, тыкали пальцами в сторону деревьев, вскрикивали, отказываясь верить собственным глазам.

Из густой, багровой тени красного леса к ним вышел Грег.

Том 1 Глава 17 - С Возрождением, А!

Шаг за шагом Грег плёлся к всполошённому обозу, но никто не ринулся ему навстречу. Первый шквал изумлённых возгласов быстро сменился колючим перешёптыванием. Народ, не знавший о тайной вылазке, решил, что долговязый юноша давно сгинул под ножами во время ночной резни. Теперь же они недоумённо гадали: «Где был Грег и как он выжил?»

Этими же вопросами задавалась бы и Бернадетт, однако шок и радость, накрывшие её в одночасье, затуманили рассудок. В первые секунды далёкий силуэт Грега показался ей миражом, злой шуткой измученного сознания, которое отказывалось хоронить парня. Но гул толпы развеял всякие сомнения, облегчение вскружило голову, и она закричала:

— Это же Грег! — ветер подхватил её слова и разнёс по колыхающемуся полю.

Бернадетт мотала головой, переводя взгляд то на обескураженную Зарут, щурящуюся вдаль, то на опушку леса.

Когда Грег подошёл ближе, помимо развевающихся на ветру волос, Бернадетт смогла рассмотреть потемневшую, изрядно порванную одежду и сосредоточенное лицо юноши. Склонив голову, он двигался медленно, приминая молодые ростки травы, однако раненым не выглядел — лишь слегка потрёпанным и уставшим.

Бернадетт сорвалась с места и выбежала ему навстречу. Никто из толпы не шелохнулся, чтобы её остановить. Подбегая, она удивлённо вскинула брови, заметив его грязные, босые ступни. Услышав приближающиеся шаги, Грег резко вскинул голову и перевёл на неё взгляд — пронзительный, настороженный.

Она затормозила прямо перед ним, тяжело, со свистом хватая воздух ртом — чувства переполняли, грудь разрывалась от кружащего голову облегчения.

— Ты жив! Я так рада! — сказала она, осматривая его с головы до пят. — Ты ранен?

— Не ранен, — сухо, еле слышно бросил Грег.

В глаза Бернадетт он не смотрел, лишь скользнул взглядом поверх её плеча, туда, где замерла толпа.

— Пойдём к остальным.

Он говорил отстранённо, ровно, словно обращался к пустоте, однако ослеплённую радостью девушку это нисколько не смутило. Ей так хотелось верить, что всё обошлось, что она лишь часто закивала, пристраиваясь рядом с ним.

— Тебя наверняка мучает жажда! Я сейчас же сбегаю за водой. А Зарут подаст еды.

— Да, спасибо, — кивнул Грег, когда они поравнялись со стеной людей.

Поселенцы расступались перед ним, как перед прокажённым. Навстречу вышел Войлек. Вождь скрестил мощные руки на груди, возвышаясь над осунувшимся юношей, который плотно сжал губы, словно от обиды.

— Ты не выглядишь умирающим, — тяжело уронил Войлек, пригвоздил Грега тяжелым, изучающим взором. — Как ты выжил? Сколько прошло? Дней пять?

— У меня были припасы. Меня бросили с ними, — отчеканил Грег, защищаясь.

В качестве доказательства он отцепил от пояса и продемонстрировал пустую кожаную флягу.

Толпа завороженно наблюдала за ледяной настороженностью вождя и сухими ответами Грега, не обращая внимания на суетящуюся Бернадетт с ее просьбами о воде. Даже Зарут, к которой она бросилась в первую очередь, осталась стоять на месте, пытаясь удержать Бернадетт за руку.

Войлек повернул голову, выискивая в рядах своих верных «псов».

— Фрэнк. Так все было?

Фрэнк закивал и быстро заговорил, бросая беспокойные взгляды на Грега:

— Да, он правду говорит.

— Кто на тебя напал? — допытывался Войлек, вновь повернувшись к юноше.

Толпа, не понимавшая, о чём речь, но тонко чувствующая нависшую опасность, ахнула и тревожно загудела.

Грег покачал головой.

— Я знаю не больше вас, — он перевёл холодный взгляд сначала на Фрэнка, затем на Бернадетт. — Сознания я не терял, но нападавшего не видел. Когда они меня бросили... я пролежал там до самого утра, боясь пошевелиться. Потом встал, попытался найти дорогу обратно и заблудился. К счастью, ленточки, которыми я помечал путь, вывели меня.

В его голосе не было истерики, но тихая обида, презрение и злость звучали наперебой. Поселенцы слушали его, затаив дыхание, пока сам Грег без тени страха смотрел в ожесточенное лицо Войлека.

Вождь не спешил отвечать. Он тщательно обдумывал слова юноши, взвешивая каждое. Затем кивнул:

— Похожую историю мне рассказал Фрэнк. Но почему он вернулся через день, а ты вылез только сейчас?

— У меня была еда и вода. Я мог позволить себе осторожность — передвигаться медленно и тихо, — Грег не отводил серьезного взгляда.

— Фрэнк сказал, ты упал с неба? — прищурился Войлек. — Как ты это объяснишь?

— Я могу лишь рассказать то, что чувствовал, — голос Грега оставался бесстрастным. — Что-то схватило меня за торс и подняло высоко вверх, к ветвям. От страха я онемел, не мог крикнуть. Видел только красную листву вокруг, внизу — Фрэнка и Бернадетт. Когда они обернулись, что-то толкнуло меня вниз. Но я не разбился... я плавно опустился на землю.

Войлек долго молчал, сверля Грега подозрительным взглядом. Но долговязый юноша стойко выдержал давление, даже не моргнув. Тогда вождь отвернулся от него и обратился к напряженной толпе.

— В лесу скрываются разумные существа! — его голос прогремел над полем. Он небрежно ткнул пальцем в сторону Грега, потом повернулся к Фрэнку и нашел глазами в толпе Бернадетт. — Эта троица без моего позволения отделилась и подверглась нападению. Пусть это будет вам уроком! Никто не отходит далеко!

С этими словами, под нарастающий, испуганный гомон толпы Войлек развернулся и грузным шагом направился в начало обоза.

Бернадетт вырвалась из цепкой хватки Зарут, бросив в спину удаляющемуся Войлеку недовольный взгляд. Затем она решительно шнагнула к Грегу:

— Пойдем, найдем тебе поесть.

Они прошли мимо Зарут, которая даже не подумала сдвинуться с места или предложить помощь. Подруга лишь проводила их тяжелым, настороженным взглядом.

Вскоре большая часть поселенцев начала забывать о чудесном воскрешении лекаря. Их измученные умы полностью захватило озеро, чья сверкающая чистая гладь сладко манила впереди, обещая долгожданное спасение от грязи и жажды.

Бернадетт быстро сбегала к повозкам, наполнила флягу водой из дубовых бочонков и прихватила с собой пару ломтиков хлеба с подсохшим сыром — единственное, что смогла выпросить у суетливой кухарки. Не поблагодарив, Грег принял еду, сделал несколько долгих глотков и надкусил угощение.

Они шли рядом молча. Бернадетт наблюдала, как в озере плещется серебристая рыба, как по ту сторону воды мирно колышутся кроны кленов и осин. Идущие в первых рядах поселенцы, не выдержав, ускорили шаг и, достигнув берега, с радостными криками начали скидывать тяжелую обувь. Они заходили в воду по колено, черпали ее ладонями, умывая грязные лица, и блаженно вздыхали.

Бернадетт искоса поглядывала на профиль Грега, все подбирая слова, чтобы извиниться, оправдаться, но нужные мысли ускользали от нее. Наконец она резко мотнула головой, отгоняя сомнения, и выпалила на одном дыхании:

— Мне очень жаль, что пришлось бросить тебя. Я правда не хотела этого! Я умоляла Фрэнка, чтобы он понес тебя, я знаю, ты слышал это! Я даже представить не могу, каково тебе было остаться там одному... Но я так благодарна судьбе, что она уберегла тебя. Я пойму, если ты злишься на нас и никогда не простишь.

Она умолкла, а ее щеки тронул нервный румянец.

Грег ответил не сразу. Он даже не повернул головы, продолжая равнодушно наблюдать за резвящимися в воде поселенцами.

— Я не злюсь на вас, — произнес он, а затем добавил с тяжелым вздохом: — Я просто устал.

— Да, конечно! Верно, — торопливо подхватила Бернадетт, цепляясь за эту ниточку. — Давай я постелю тебе на берегу, подальше от шума, или прямо у телеги...

— Не надо. Я сам найду себе место.

— Как скажешь.

К этому моменту хвост обоза окончательно остановился у берега. Грег тут же отстранился от Бернадетт. Не прощаясь, он направился к толстому, раскидистому клену, росшему у самой воды, опустился между его узловатыми корнями и, прислонившись спиной к стволу, сразу уснул. Даже радостные крики и брызги от плескающихся в озере людей не смогли нарушить его глубокий сон.

— Что там опять такое? — недовольно проворчала Зарут, возникшая из-за спины Бернадетт.

Бернадетт вздрогнула от неожиданности. Одарив подругу холодным взглядом за её недавнюю трусость, она посмотрела туда, куда та указывала. Из воды, разбрызгивая капли, выходил один из молодых поселенцев. В руках он сжимал почерневшие, спутанные обрывки веревок и деревянные обломки.

— Сети! — радостно кричал он с улыбкой на губах. — Это рыбные сети! Здесь были люди!

Как величайший трофей, парень показывал свой улов каждому желающему, выискивая глазами вождя.

— Там, на дне, целый ряд вбитых кольев! От самих сетей, правда, почти ничего не осталось — сгнили, — взахлеб рассказывал он, когда Бернадетт и Зарут подошли взглянуть на остатки чужого быта. — Но восстановить-то мы их сможем! Тут рыбы немерено!

Кто-то из мужиков одобрительно закивал, хлопая парня по мокрому плечу. Другие уже торопливо скидывали сапоги, чтобы залезть в воду и убедиться в правдивости его слов.

Всем было нестерпимо интересно, что скажет вождь. Наконец-то они нашли идеальное место для дома! Однако Войлека нигде не было видно. Лишь когда радостное возбуждение начало сменяться легким беспокойством, один из поселенцев крикнул, указывая рукой на холм слева от озера:

— Они там!

Войлек спускался с холма в сопровождении нескольких верных ему людей, среди которых мрачной тенью шел Фрэнк. Собравшиеся у воды сразу же почтительно расступились, пропуская вождя к находке.

Войлек мельком глянул на гнилые обломки в руках парня. Он понял все без разъяснений.

— Люди здесь были. Это правда, — его тяжелый голос разом перекрыл плеск воды. Вождь указал широкой рукой на холм, с которого только что спустился. — Там, дальше, земля идет правильными волнами. Верный признак того, что ее когда-то пахали под посев.

— Значит, здесь будем строиться? — с надеждой в голосе спросил парень с сетями. С его мокрых штанов на траву стекала вода.

— Нет, — как топором отрезал Войлек.

Толпа непонимающе, обиженно загудела. Людям до смерти не терпелось закончить с изнурительным походом, поставить дома и начать новую жизнь. Место казалось райским.

Войлек обвел их суровым взглядом и разъяснил:

— Рядом пограничный лес. И как мы выяснили, — он нашел в толпе глазами Бернадетт, и его лицо помрачнело, будто она была причиной всех бед, — ...от него надо держаться как можно дальше. Сети сгнили. Поля заброшены и поросли травой. Люди здесь были, да. Но они ушли. И мы поступим так же.

Он выдержал паузу, позволяя его словам осесть в умах поселенцев.

— Мы остановимся только тогда, когда дойдем до «Перекрестка». Это ближайшее поселение.

Толпа насторожилась. Радостные улыбки сползли с лиц, сменившись поникшими, испуганными выражениями. Осознание того, что райское место таит в себе старую угрозу, отравило момент триумфа.

Заметив это, вождь заговорил чуть мягче, убрав из голоса привычный командирский рык:

— Но здесь мы разобьем лагерь на пять дней. За это время пополним запасы. Наловим рыбы, дадим отдых раненым и разведаем местность. Неподалеку должна быть река — продолжение «Западного Рукава», что берет начало еще в королевстве. Если мы ее найдем, она выведет нас прямиком к поселению.

И люди принялись за работу. Пока одна часть мужчин рубила топорами ближайшие ветви деревьев, чтобы соорудить временные навесы, другая — вооружалась наскоро заточенными палками и самодельными копьями для ловли рыбы на мелководье. Женщины, напоив и накормив скот, принялись разводить костры и хлопотать над скудным обедом.

Бернадетт и Зарут вернулись к больным. Больше всего тревоги и сосущей вины у Бернадетт вызывали Ирис и Тиш. Всего пять дней назад они шли на поправку: большая часть страшных ожогов подсохла и покрылась тонкой, розовой кожей. У Ирис, которая до этого спала почти сутками, появился аппетит наравне с братом, и беспокоили их только мокнущие раны на ногах, нуждавшиеся в регулярной смене чистых повязок.

Однако сейчас, после страха, тряски, холода и отсутствия ухода, Ирис и Тиш сдали. Они вновь погрузились в лихорадочное забытье. Они не жаловались на боль — сил на это не осталось. Они спали, покрываясь липким потом и лишь изредка выныривая из темноты, чтобы сиплым шепотом попросить воды. Их лица приобрели землистый оттенок, одежда провоняла болезнью, а тела исхудали настолько, что они не могли самостоятельно держать голову, поэтому всегда лежали.

Бернадетт вскипятила в котелке воду, чтобы обмыть их. Вместе с Зарут они протерли влажной тканью зажившие участки кожи, затем пришло время заглянуть под старые повязки.

Осторожно разрезав ножом присохший узелок, Бернадетт принялась разматывать жесткую от засохшей сукровицы ткань, которую не меняли уже несколько дней — после резни нуждающихся в перевязке стало в разы больше, а бинты не успевали ни стирать, ни кипятить.

В нос ударил резкий, тошнотворный запах прелости. Бернадетт невольно скривилась, затаив дыхание.

— Что... там? — слабо, с придыханием спросил Тиш, пытаясь приподнять отяжелевшую голову.

— Всё в порядке, — дрогнувшим голосом заверила его Зарут и мягко удержала парня за плечи. — Лежи.

Однако стоило Бернадетт снять последний слой ткани, как Зарут поняла: держать больных в неведении больше не получится.

Под серой тканью ожог, который ещё недавно так хорошо затягивался, превратился в мокнущую, гниющую язву, расползшуюся вширь. Края раны воспалились, налившись багрово-синюшным, болезненным цветом, а в самом центре омертвевшая плоть отслаивалась кусками, сочась густым жёлто-зелёным гноем.

Бернадетт и Зарут подняли глаза и обменялись короткими, полными отчаяния взглядами. Кусая губы, они старались сохранить спокойствие на лицах, чтобы не напугать Тиша и Ирис. Но если вид раны ещё можно было скрыть, то спрятать сладковатый, гнилостный смрад было невозможно. Он густо повис в воздухе. Бернадетт заметила, как Ирис, лежащая рядом с братом, слабо сморщила нос, почувствовав запах, но промолчала, лишь крепче зажмурив глаза.

В гнетущей тишине девушки принялись за работу. Бернадетт смачивала чистые обрывки ткани в теплой кипяченой воде и предельно осторожно, стараясь не касаться обнаженного, пульсирующего мяса, обмывала воспаленные края раны, убирая липкий гной и грязь. Никаких мазей у них не осталось, поэтому они просто замотали ноги свежими, прокипяченными бинтами. Та же пугающая, гниющая картина ждала их и под повязками Ирис.

Закончив, Бернадетт выдавила из себя слабую, ободряющую улыбку, обращённую к больным. Затем подхватив ведра с грязной водой и окровавленными тряпками, они с Зарут отошли от повозки.

Они молча шли к озеру, чтобы набрать чистой воды и попытаться отстирать бинты с золой. Ужасный вид ран, все еще стоял перед глазами, а плеск воды в вёдрах звучал в такт их мрачным мыслям.

На полпути к берегу Бернадетт остановилась.

— Отнесешь это тоже. Я подойду к воде позже, — она протянула свою ношу подруге. — Пойду поговорю с Грегом.

Зарут приняла ведро. Ее пальцы побелели от напряжения. Она поджала губы и долго, изучающе смотрела на Бернадетт, явно не решаясь озвучить то, что вертелось на языке.

— Что? — с вызовом выпалила Бернадетт, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Что ты так на меня смотришь?

— Ладно. Я скажу, — Зарут со стуком поставила оба ведра на траву. — Он кажется мне странным. И не только мне. Вся эта ситуация с его возвращением... она странная.

Бернадетт покачала головой, прекрасно догадываясь, куда клонит подруга. Вся эта недосказанность витала в воздухе с момента его появления.

— Он же ясно сказал при всех: у него была еда и вода.

— Да, но пять дней, Бернадетт?! — Зарут удивленно вскинула брови, переходя на шепот. — Он мог растягивать крохи еды, но тогда бы он вернулся истощенным, еле ноги волоча! А ты его видела? Он же держится бодрячком! Ни царапины, ни истощения. Так не бывает!

— Этому наверняка есть разумное объяснение! — отмахнулась Бернадетт, хотя внутри у нее самой скреблись те же самые сомнения. — Надо лишь поговорить, а не шарахаться от него!

— Конечно, объяснение есть! — Зарут подалась вперед, ее глаза недобро блестели. — Он спелся с ними!

— Что?.. С кем? — Бернадетт опешила и тоже шагнула к подруге, не веря своим ушам.

— Я не знаю! С теми тварями в лесу! С теми, кто на вас напал!

— Они напали и на него тоже! Его схватили и сбросили с дерева на наших глазах! — прошипела Бернадетт, сверля подругу злым, колючим взглядом.

— А почему тогда не убили? — парировала Зарут.

— А меня почему не убили?! — выплюнула Бернадетт с такой яростью, что Зарут невольно отшатнулась.

Не дожидаясь ответа, Бернадетт круто развернулась, так что ее коса хлестнула по спине, и зашагала прочь, оставив растерянную Зарут одну среди ведер с грязной водой.

Чеканя шаг и пытаясь унять дрожь в руках, Бернадетт направилась прямиком к раскидистому клену, в тени которого спал Грег. Однако не успела она подойти достаточно близко, чтобы окликнуть его, как из-за широкого ствола показалась его голова. Грег даже не попытался встать. Его черные немигающие глаза метнулись к девушке, задержались на ней на пару оценивающих секунд, а затем он вновь беззвучно скрылся в тени.

Когда Бернадетт обогнула дерево, она обнаружила его все в той же позе — прислонившимся спиной к жесткой коре. Только теперь на земле рядом стояла миска с дымящимся мясным бульоном, поверх которой лежал толстый ломоть черного хлеба.

— Уже обед? — искренне удивилась Бернадетт, останавливаясь. — Как это я пропустила?

— Еще нет, — буднично, ровным голосом ответил Грег. — Выпросил у кухарки заранее, чтобы не смущать остальных своим присутствием.

— Это их проблемы, — процедила Бернадетт. Ярость после перепалки с Зарут все еще бурлила в венах. Она опустилась сбоку от него на выступающие из земли узловатые корни, повернувшись лицом к озеру. — Меня, к примеру, ты нисколько не смущаешь.

— Рад знать, — холодно отозвался он, не отводя взгляда от сверкающей водной глади. — У тебя какое-то дело ко мне?

— Да, — с готовностью начала она, но тут же осеклась. — Ирис и Тиш...

Бернадетт знала, что должна сказать. Слово «умирают» вертелось на кончике языка, пульсируя в такт размеренному стуку топоров за спиной. Но произнести это вслух было равносильно окончательному признанию поражения.

— ...очень исхудали, — выдавила она. — Все время спят.

За их спинами с оглушительным треском рухнула срубленная ветвь. Бернадетт повернулась к Грегу и произнесла едва слышным, надломленным шепотом:

— Они гниют заживо.

Бернадетт смотрела на него, затаив дыхание, отчаянно ища в его лице хоть проблеск прежнего сострадательного лекаря, но лицо Грега лишь слегка дернулось, как от резкой боли.

— Я уже сделал все, что мог, — скрипуче ответил он. — Ничем больше помочь не могу.

Бернадетт медленно кивнула. Она чувствовала, как внутри нее, съеживаясь в холодный комок, потухает последняя искра надежды. Плечи ее поникли. Она отвернулась и эхом отозвалась:

— Я тоже.

Они молчали под далекий грохот и мужскую ругань. Грег сидел так неподвижно, что Бернадетт то и дело казалось, будто стоит ей повернуться — и она не найдет его рядом. Но каждый раз, скашивая глаза, она обнаруживала его на прежнем месте — с тем же пустым, устремленным вдаль взглядом.

Собравшись с силами, Бернадетт предприняла еще одну попытку уговорить его хотя бы взглянуть на больных, но, предсказуемо наткнувшись на глухую стену безразличия, она грузно поднялась на ноги.

Ее взгляд упал на нетронутую порцию еды.

— У тебя хлеб с плесенью, — глухо пробормотала она и, не оборачиваясь, оставила Грега одного под сенью дерева.

Три дня в «раю» прошли для поселенцев в блаженном, сытом спокойствии. Лишь Бернадетт не находила себе места, снедаемая нелегкими мыслями. За это время люди набрались сил, отмылись от въевшейся грязи, наелись до отвала озерной рыбы и почти восполнили запасы провизии дичью, которую в изобилии ловили в примыкавшей к воде роще.

На четвертый день с востока вернулись разведчики, ушедшие еще туманным утром второго дня. Вид они имели измотанный, однако вести принесли добрые: в сутках пути от их стоянки действительно протекала широкая, бурная река. Выслушав их доклад, Войлек принял новость скупым, но одобрительным кивком и в качестве награды велел кухаркам подать разведчикам лучших жареных тетеревов.

В тот же вечер, возвышаясь над центральным костром, вождь объявил: через два дня они отправляются в путь.

Поселенцы перечить не стали, однако собирали скудные пожитки медленно и неохотно, пытаясь оттянуть неизбежное время, когда снова придется стирать ноги в кровь бесконечными днями пути.

Бернадетт сидела у потухающего костра, понуро и бездумно ковыряя деревянной ложкой остывшую рыбную похлебку. Она была так погружена в свои тяжелые мысли, что даже не заметила, как рядом опустилась Зарут, с которой они почти не разговаривали со дня их жаркого спора.

— Я собрала тысячелистник, как ты и просила, — робко произнесла Зарут, заглядывая подруге в осунувшееся лицо. — И душицу... Я надеюсь, что это она. Это... поможет им?

Бернадетт перестала водить ложкой по дну миски и тяжело, надломленно вздохнула.

— Я тоже ее собирала. Примочки больше не помогают. Все бесполезно.

— Сколько им осталось? — так же тихо спросила девушка, уставившись невидящим взглядом на догорающие багровые угли.

— Часы? — бросила Бернадетт в пустоту, и ее голос дрогнул. — Я не знаю... Они не просыпались со вчерашнего обеда, а уже опять обед!

Она судорожно сглотнула жесткий ком в горле и призналась:

— Я к ним не ходила. Боюсь идти.

Зарут помолчала с минуту, обдумывая ее слова, а затем мягко, но уверенно обняла подругу за плечи.

— Но пойти надо. Вместе?

Бернадетт молча кивнула, отставила миску на земле и на ватных ногах поднялась.

Путь до дальней телеги показался ей дорогой на эшафот. Они подошли ближе и склонились над больными.

Сердце Бернадетт ухнуло вниз и замерло. Лица Ирис и Тиша были бледными, почти восковыми. С их лбов исчезла блестящая, липкая испарина, которая сопровождала лихорадку все эти дни. Их грудные клетки казались неподвижными, и Бернадетт боялась прижаться к ним ухом, чтобы узнать наверняка.

«Лихорадки нет. Они умерли, — с ледяным ужасом подумала Бернадетт. Удушливая волна вины накрыла ее с головой. — Отмучились».

Она зажмурилась, готовая заплакать, но тут Зарут нахмурилась и ткнула пальцем в сторону ног больных.

— Чего не обмотала? Улетит же от первого ветра, — спросила Зарут, еще не знающая о кончине.

Бернадетт открыла глаза и непонимающе проследила за ее взглядом. Чистые тканевые повязки на ногах больных не были забинтованы и завязаны узлом, как она делала обычно. Куски ткани ровно лежали поверх ран, прикрывая их, как одеяло.

— Я обматывала, — Бернадетт нахмурилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Это делала не я.

— А кто? — Зарут потянулась вперед и двумя пальцами медленно приподняла край серой ткани.

Под ней была примочка из тканевых волокон. Зарут осторожно приподняла и ее, тогда глаза девушки округлились от удивления. Вместо того чтобы с отвращением отшатнуться, Зарут осторожно отдернула волокна полностью, открывая рану свету.

Бернадетт подалась вперед, рассматривая чудо, произошедшее за сутки ее отсутствия. Глянцевое, болезненное напряжение кожи спало. Края ожога, которые еще вчера были багровыми и раздутыми, начали заметно бледнеть, приобретая более здоровый, синюшно-розовый оттенок. Изменился и сам гной. Его не стало сильно меньше, но он поменял консистенцию. Вместо зловонной, жидкой сукровицы, разъедающей живую плоть, в центре раны скопилась более густая, светлая масса — верный признак того, что организм начал бороться с заразой, а не утопать в ней.

Девушки одновременно принюхались, ожидая привычного запаха мертвечины, но замерли в недоумении.

— Пахнет... курицей? — с абсурдным удивлением, едва дыша, спросила Бернадетт.

И в этот момент из-за ее спины раздался тихий, ровный голос:

— Куриный бульон.

Зарут вздрогнула, а Бернадетт резко обернулась. Позади стоял Грег.

Она видела его мельком с того дня, как он чудесным образом «воскрес». Юноша тщательно избегал поселенцев, и никто понятия не имел, чем именно он был занят. Люди видели его то смирно сидящим у клена, то копающимся палкой в остывших углях кострищ, то спускающимся с холмов с охапкой какой-то зелени, но никто не решался подойти, заговорить с ним или упрекнуть в безделие. Напуганные поселенцы решили, что безопаснее обходить стороной непонятное пугающее явление, чем пытаться разобраться в его сути.

— Ты... накормил их бульоном? — непонимающе моргая, спросила Зарут.

— Нет. Обработал им раны, — так же бесстрастно ответил Грег.

Повисла тишина. Лицо Грега оставалось непроницаемым, словно он говорил о самой обыденной вещи на свете. Зарут переглянулась с Бернадетт, и та, не выдержав, озвучила их общие мысли:

— Куриным бульоном? На открытые раны? — Бернадетт чуть не задохнулась от возмущения и шока. — Ты шутишь? И это... это помогло?!

— Как видишь, им лучше. Лихорадка отступает, — Грег спокойно шагнул мимо онемевших девушек, подошел к больным и бережно прикрыл их раны.

Девушки стояли как вкопанные, не решаясь задать следующий вопрос, боясь получить еще более абсурдный ответ. Грег выпрямился, окинул их взглядом, которым обычно одаривают несмышленых детишек, и коротко бросил:

— Я объясню. Пойдемте.

Они подошли к старому клену у берега. Грег опустился на колени у переплетенных корней и осторожно извлек оттуда небольшую стеклянную банку. Обычно в таких хранились их запасы лечебных настоек, ныне опустевших. Горлышко было обвязано чистой тканью, край которой был приподнят, пропуская свежий воздух.

За стеклом плескалась желтоватая жидкость. Грег бережно приподнял край ткани еще больше и скомандовал:

— Понюхайте.

Девушки неуверенно переглянулись и склонились над банкой. От жидкости исходил резкий запах прелых яблок, смешанный с ароматом крепкого куриного бульона.

— Что это? — подозрительно спросила Зарут, слегка отстраняясь.

— Антибиотик, — с нескрываемой гордостью произнес Грег.

Бернадетт нахмурилась и покачала головой:

— Никогда не слышала о таком.

— Я тоже.

— Неудивительно, — глаза Грега заблестели. — Я его изобрел. Точнее, не изобрел, а стал первым, кто за сотни лет воссоздал.

В его голосе бурлили триумф, радость и фанатичная увлеченность. Он поднял банку на уровень глаз, любуясь ею так, словно внутри плескалось жидкое золото.

Бернадетт и Зарут опешили. Зарут особенно поразила внезапная, пугающая пылкость, которая без следа затмила холодную отстраненность. Грег начал свой рассказ быстро, с искренним детским восторгом:

— Твои слова, Бернадетт, — он повторил ее обиженную интонацию: — «У тебя хлеб с плесенью» помогли мне вспомнить, как в детстве мы с герцогом пытались воссоздать «антибиотик» по записям гримуара. Помню, как мы пересаживали споры плесени в мясной бульон, чтобы она разрослась, но белый пушок никак не появлялся. Бульон просто чернел и тух.

Грег говорил взахлеб, не отрывая влюбленного взгляда от драгоценной жидкости.

— Но сейчас... у меня как-то яснее стало в голове. Я вспомнил слова из гримуара почти досконально, и смог повторить все шаги в точности, как там было описано. Сначала я выпросил у кухарки мясо. Долго кипятил бульон там, за холмом, чтобы не отвечать на идиотские вопросы, — он коротко, нервно усмехнулся. — Потом пересадил плесень с хлеба. Она была как нужно — голубовато-зеленой. Я аккуратно соскабливал споры прокаленным на огне лезвием и переносил их в остывший отвар.

Он сделал глубокий вдох, словно заново переживая этот момент.

— Потом просто ждал, пока появится белый пушок. Он проступил только на третий день, и я был так удивлен! До последнего не верил! Я прятал банку под корнями, в прохладе и темноте, проверял ее каждый день. И наконец-то пушок стал зеленым! А потом на поверхности начали выступать маленькие, золотистые капли, и тогда я понял — у меня получилось! Все в точности, как было описано в книге…

Грег посмотрел на свои руки, словно проверяя, не дрожат ли они сейчас.

— У меня руки тряслись, когда я увидел эти золотые капли наутро! Но дело было еще не закончено. Я проткнул корку плесени и слил чистый бульон в банку, пропустив жидкость через прослойку древесного угля. И так я создал это чудо! Прорыв в медицине — антибиотик!

У девушек не хватало слов. Бернадетт стояла, приоткрыв рот, не зная, чему радоваться больше — невероятному чудо-лекарству или тому, что ледяная корка, сковавшая Грега в последние дни, наконец-то растаяла.

— Как... как он работает? — взволнованно спросила Бернадетт. Сердце билось о ребра от нахлынувшей надежды. — Как ты был уверен, что это поможет?

— Жидкость живая. Ее нужно использовать в течение пары дней, пока она не испортилась. Она убивает гниль изнутри, останавливает ее распространение. А поможет или нет... — Грег пожал плечами с легкостью. — Я знать не знал. Если бы я допустил ошибку в пропорциях или занес не ту плесень, они бы умерли еще быстрее.

Он улыбнулся — широко и искренне.

— Но я все сделал правильно. И это того стоило, эксперимент удался!

Улыбка медленно сползла с лица Бернадетт. Радость испарилась, сменившись презрением и привычной, закипающей яростью.

«Эксперимент», — кричало ее сознание. — «Дело было только в эксперименте! В открытии! Да ему плевать на Ирис и Тиша!»

— Они не животные, чтобы ставить на них эксперименты, — сквозь сжатые зубы процедила она.

Зарут тревожно глянула на подругу, понимая, что дело идет к перепалке, однако вмешиваться не стала — внутри она была полностью согласна с Бернадетт.

— Они все равно бы умерли. Только чуть позже, — небрежно бросил Грег. Он спрятал банку обратно под корни и беспечно добавил через плечо: — Завтра, например.

— Но обращаться с ними нужно как с людьми до самого конца! А не как с куском мяса для опытов! — сорвалась на крик Бернадетт.

Грег медленно выпрямился. Его спина напряглась, плечи расправились. Когда он повернулся к девушкам, от его недавнего детского восторга и увлеченности не осталось и выжженного следа. Лицо застало в непроницательном, бездушном выражении, а брови поползли к переносице, добавляя грозный вид.

— Ты умоляла о помощи, — констатировал он. — Я помог.

— Но ради эксперимента, а не ради их жизней, — прошипела Бернадетт, борясь с желанием оттаскать Грега за волосы.

Грег призадумался на секунду, складки на лбу разгладились. Бернадетт надеялась, что сейчас он попытается оправдаться, скажет хоть что-то, что окончательно не разрушит остатки уважения, которое она к нему испытывала.

Но Грег лишь пожал плечами:

— Не спорю. Но лекарство я создал. Ты можешь воспользоваться им, — он указал взглядом на корни дерева, — или забыть о его существовании.

Он отвернулся, сел у дерева, всем своим видом показывая, что разговор окончен. От душащего бессилия и гнева у Бернадетт перехватило дыхание. Не найдя слов, она резко развернулась и, тяжело ступая, зашагала прочь вдоль берега.

Зарут задержалась на пару секунд. Будучи старше и мягче, чем Бернадетт, она понимала ценность лекарства, потому, бросив на Грега полный страха и презрения взгляд, она все же произнесла:

— Мы воспользуемся, — и сухо, сквозь зубы добавила: — Спасибо.

Как бы Бернадетт ни злилась на Грега, как бы ни кипело в ней раздирающее на части презрение, вечером того же дня она сама подошла к старому клену. Ей пришлось переступить через свои принципы и просить его продолжить лечение Ирис и Тиша. К счастью для больных, Грег согласился без лишних уговоров.

Примочки с золотистой жидкостью приходилось менять каждые четыре часа. Ткань, впитывавшая в себя вытягиваемый из ран густой гной, мгновенно приходила в негодность. Стирать ее не было смысла, поэтому Бернадетт на пару с Зарут вскоре добрались до простыней. Войлек, проходя мимо, лишь скрипел зубами, наблюдая, как девушки пускают на лоскуты ценную ткань, но запрещать не стал.

Через сутки под тихое, но оживленное бормотание Тиша, который вслух перечислял когда-то заученные буквы алфавита, обоз снова тронулся в путь.

«Один день, — с тревогой думала Бернадетт, шагая по пыльной колее рядом с медленно плетущейся повозкой с больными. — До того, как антибиотик испортится...»

Она перевела взгляд на Ирис. Девушка сидела, бессильно опустив голову на худенькое плечо брата, и беззвучно шевелила бледными губами, повторяя буквы за ним.

«Запасы трав мы пополнили у озера, на стоянках или по дороге соберем еще, — размышляла Бернадетт, нервно покусывая внутреннюю сторону щеки. — Но сварить настойки придется просить его».

Она тяжело вздохнула и с поджатыми губами обернулась назад.

Переводя ленивый взгляд с одного проплывающего мимо дерева на другое в самом конце обоза, в компании недовольно хрюкающих свиней и трясущихся в клетках кур, вышагивал босоногий Грег.

«Опять все сбросил на меня и в облаках витает! Паразит такой!» — мысленно возмутилась Бернадетт и с раздражением развернулась вперед.

— Ауч! — раздался внезапный вскрик прямо перед ней.

Бернадетт с размаху налетела на кого-то, и ее тугая коса хлестнула незадачливого попутчика по руке.

— Да куда летишь?! — яростно набросилась она на юношу, выплескивая накопившееся напряжение. — Откуда ты вообще взялся под ногами?!

Юноша, неловко ковыляя, отступил в сторону, а затем пристроился рядом, сильно припадая на одну ногу и едва поспевая за ее быстрым шагом.

— Извини... — обиженно и виновато пробормотал он. — У меня вот... с ногой беда.

«И не только с ногой, так на людей лезешь», — подумала Бернадетт, но вслух сказала:

— Давно болит? — строго, уже по-деловому спросила она.

— Да как в озере искупался. Наступил на дне на гнилую деревяшку... кол от тех сетей, наверное. Думал, само затянется, но что-то только хуже стало. Дергает все. Идти больно.

Бернадетт остановилась и окинула его таким красноречивым взглядом, что уши юноши вспыхнули багровым цветом, и он торопливо отвел глаза.

— Да знаю я, дурак! Надо было сразу к тебе идти, — затараторил он, все гуще заливаясь краской. Юноша кивнул в сторону телеги, где мирно сидели Ирис и Тиш. — Но ты вон... с ними все время возилась. Мешать не хотел!

Его неуклюжая, искренняя забота мгновенно остудила пыл Бернадетт, и злость отступила, оставив лишь усталость. Она всмотрелась в его перепачканное угловатое лицо внимательнее и без труда узнала в нем того лучезарного парня, который несколько дней назад с широкой улыбкой вынес из воды сгнившие обломки рыбных сетей.

— Садись, посмотрю, — уже спокойнее проговорила Бернадетт. — Звать тебя как? Забыла.

— Рико, — отозвался юноша. — А куда садиться?

— На землю, Рико.

Юноша с готовностью кивнул и в следующую секунду плюхнулся там, где стоял. Он принялся стягивать короткие кожаные ботинки и длинные носки, при этом морща нос — то ли от резкой боли в ступне, то ли от едкого запаха, исходящего от давно не знавших стирки вещей. Избавившись от обуви, он приподнял ногу так, чтобы Бернадетт было легче рассмотреть рану.

Ступня выглядела скверно: кожа вокруг прокола натянулась и приобрела багровый оттенок, а из центра раны сочилась мутная сукровица.

— Я сделаю тебе примочку, она должна снять отек, — сказала она, выпрямляясь и жестом показывая, чтобы он поскорее спрятал ногу обратно в ботинок. — И лучше сейчас ногу не нагружать. Попросись на одну из телег. Думаю, на мешки с картошкой тебя пустят.

Рико быстро закивал, благодарно глядя на девушку, и уже начал натягивать носок, когда к ним бесшумно подошел Грег. Он замер рядом, с исследовательским интересом разглядывая распухшую конечность.

— Я тоже могу взглянуть, — подал он голос.

Бернадетт вздрогнула. Все это время ее внимание было приковано к Рико, и она совершенно не заметила, как Грег возник рядом. Замешательство длилось лишь секунду, и она тут же ощетинилась:

— Я уже посмотрела, — с вызовом бросила она, но после мысленно обругала себя за длинный язык — ей меньше всего сейчас стоило злить Грега. Если он рассердится, Ирис и Тиш останутся без лечения, а сама Бернадетт — без помощи с настойками. Смягчив тон, она добавила: — Выглядит жутко, но примочки справятся.

— Он едва наступает на пятку, — скептически парировал Грег. — Ты ошиблась.

— Ну хорошо, — сквозь зубы процедила Бернадетт, призывая на помощь все остатки самообладания. — Раз ты так хочешь.

Рико послушно снял носок во второй раз. Мимо них уже проходили замыкающие колонну стражники. Они бросали на сидящую в пыли троицу беспокойные взгляды, но помощи не предлагали.

Грег опустился на корточки. Он долго и молча изучал ступню, едва касаясь ее кончиками пальцев, пока наконец не вынес вердикт:

— Там заноза. Довольно крупная, и сидит глубоко. Внутри уже началось гниение. Нужно ее достать и обработать рану антибиотиком.

— А-а, теперь я понимаю. Еще одного подопытного нашел? То-то ты так резво прискакал, — пробурчала Бернадетт себе под нос прежде чем успела прикусить язык.

— Подопытного? — боязно переспросил Рико, инстинктивно поджимая ногу к себе и беспомощно переводя взгляд с одного на другого. — А знаете... может все-таки само пройдет?

— Все не так, бояться нечего. Ты сам убедиться — антибиотик уже помог Ирис и Тишу. Им гораздо лучше, — буднично ответил Грег, даже не потрудившись повернуться к Бернадетт. — А она... видимо, Бернадетт просто завидует.

— Я не завидую! Я просто не понимаю, что с тобой не так! — вспыхнула девушка, чувствуя, как лицо заливает краска негодования.

— Пойдем, — сказал Грег, игнорируя ее выпад. Он протянул руку Рико и помог ему подняться. — Я тебя вылечу.

И они медленно поплелись догонять ушедший вперед обоз. Грег прошел мимо Бернадетт с таким видом, будто ее вовсе не существовало. Лишь Рико один раз обернулся, виновато посмотрев на следующую за ними девушку. Бернадетт шла позади, плотно сжав губы, яростно буравя взглядом дорожную пыль под ногами и специально отставая.

Грег действительно помог Рико. Он велел одному из поселенцев, натужно ведущему под узцы корову с повозкой, остановиться. Тот недовольно нахмурился, желчно сплюнул, но перечить не посмел. Рико кое-как усадили на жесткие мешки с картофелем, и Грег, сходив за чудо-средством, которое бережно хранилось с остальными лекарственными запасами, пристроился рядом.

Проходя мимо, Бернадетт вздернула подбородок. Она целеустремленно направилась к Ирис и Тишу, всем своим видом показывая, что дела Грега ее совершенно не касаются. Однако, устроившись рядом с больными, она все же принялась украдкой наблюдать за ними издалека.

«Просто на всякий случай,» — оправдывалась она перед собой, чувствуя, как внутри ворочается неприятный холодок. На какой именно случай, Бернадетт не могла объяснить даже себе, но мысли о том, что Зарут и остальные поселенцы могут быть правы в своих подозрениях насчет Грега, не давали ей покоя.

Однако ничего подозрительного не происходило. Под болезненные вскрики Рико Грег бережно извлек спрятавшуюся занозу. Как и обещал, он сделал примочку с антибиотиком и замотал ступню чистой тканью. Затем сдержанно кивнул в ответ на горячую благодарность юноши и, убрав ценную банку на прежнее место, вернулся в самый хвост обоза.

Спустя час пути Бернадетт все же решила проведать больного. Она ускорила шаг, обгоняя понуро бредущих поселенцев. Увидев Рико, который свернулся калачиком на картофельных мешках и мерно посапывал, она удовлетворенно кивнула своим мыслям. Бернадетт уже собиралась повернуть назад, но заметила на лбу юноши крупную испарину и нахмурилась. Несмотря на прохладный ветерок, кожа Рико блестела от пота, а лицо казалось бледным, почти серым. Недоброе предчувствие колючим комом застряло в груди, и Бернадетт сильно потрясла парня за плечо.

— Эй! Ты как?

Рико издал утробный стон, заворочался, но его веки остались плотно сомкнутыми.

— Стой! — крикнула Бернадетт поселенцу, ведущему корову. — Да остановись же на минуту!

Мужчина обернулся, его лицо исказила гримаса усталого раздражения. Идущие сзади люди начали натыкаться на повозку, послышались ворчание и приглушенная ругань. Телега замерла, и Бернадетт принялась трясти Рико еще сильнее, уже не на шутку напуганная.

— Рико! Проснись! Тебе плохо?

Рико резко дернулся, перекатился на спину. Его грудная клетка высоко и часто вздымалась, он беспорядочно хватал губами воздух, задыхаясь. Бернадетт замерла в оцепенении, не зная, за что хвататься. Она лихорадочно оглядывалась назад, ища в толпе голову Грега, надеясь на помощь, но того не было видно.

Она снова обернулась к мокрому, искаженному лицу Рико, и в эту секунду он широко распахнул глаза. Юноша уставился прямо на Бернадетт, не мигая. Его глаза были распахнуты так сильно, что зрачки расширились, поглощая радужку, а вокруг — лишь узким ободком проступали белки. Рико замер, прикованный к ее лицу. Бернадетт же, затаив дыхание, ждала от него хоть слова.

Так продолжалось пару бесконечных секунд. Затем Рико, дрожа всем телом, поднял перед собой руку. Он начал вращать ладонью из стороны в сторону, поднося ее почти к самому носу, как будто видя ее в первый раз.

— Я... — его голос сорвался, спазм сковал горло, превращая слова в сиплый, надломленный хрип. — Я ничего не вижу.

Том 1 Глава 18 - Заговорить Прежде Чем Погаснуть

— Позовите Грега! — срывая голос, в отчаянии кричала Бернадетт таращащимся поселенцам, которые обступили телегу.

Люди боязливо переглядывались. Каждый ждал, что сорвется с места кто-то другой, и все продолжали стоять, пока Бернадетт металась между криками о помощи и мольбами к Рико оставаться в сознании.

— Ну же! Кто-нибудь! Позовите Грега! — надрывалась она, чувствуя, как подступающий озноб пробивает ее тело.— Вы так и будете глазеть, как он мучается?!

Лишь тогда молодая девушка, обычно следившая за скотомсто, вздрогнула от пронзительного крика Бернадетт. Сильно зажмурившись, словно прыгая в ледяную воду, она развернулась и рванула в конец обоза.

В мучительном ожидании Бернадетт сжала ослабевшие, но пышущие жаром пальцы Рико.

— Я здесь, я рядом, — горячо приговаривала она.

Но спокойствия это не приносило. Рико метался по мешкам, слепо шарил свободной рукой по воздуху и беззвучно открывал рот в тщетных попытках хоть что-то сказать. Его шея на глазах раздувалась, грудь вздымалась часто-часто, судорожно ловя крохи воздуха, а щеки пошли пунцовыми пятнами. Но больше всего Бернадетт пугали его глаза. Они оставались широко открытыми, бегали невидящим взором из стороны в сторону, но иногда вдруг замирали и, не мигая, въедались прямо в лицо девушки, словно он все-таки видел ее сквозь пелену.

Прошло около десяти минут, прежде чем появился Грег. Он бесшумно вынырнул из-за спин, неся в руках пару склянок. Несколько человек в испуге отскочили, едко косясь и ругаясь себе под нос.

— Добить пришел, вот гад... — зло зашептали бойкие строители, брезгливо кривя рты.

— Жуть какая, как из-под земли вырос... — подхватили женщины испуганным шепотом.

Услышав этот шепот, Бернадетт резко обернулась. Встретившись с Грегом полными надежды глазами, она облегченно выдохнула.

— Что делать? — сипло спросила она. — Что с ним?!

К этому времени Рико начал затихать. Он перестал метаться; силы покидали его. Теперь юноша лишь слабо, с мокрым свистом втягивал воздух через распухшее, сомкнувшееся горло.

Толпа вокруг телеги мгновенно притихла. Забыв о недоверии и страхе перед Грегом, люди подались чуть вперед, вытягивая шеи, чтобы не пропустить ни слова из того, что скажет этот жуткий парень.

Прежде чем ответить, Грег осмотрел Рико, не касаясь его.

— Антибиотик не подошел, — наконец произнес он безмятежно.

Бернадетт в ужасе покачала головой, вглядываясь в крепко сжатые губы Грега.

— Но как же Ирис? Тиш? — тревога заполонила ее сердце. — Они будут в порядке?

— Да. Им антибиотик подошел. Они идут на поправку.

— А Рико... как с ним быть?

Грег посмотрел на задыхающегося парня.

— Пока он еще в сознании, влей вот это, — он поставил склянку на край телеги. — Настой от лихорадки.

— И все?

— Да, остается только ждать, — Грег дернул плечом, отворачиваясь.

Бернадетт дрожащими руками откупорила склянку, но тут же поняла, что поспешила — Рико надо было приподнять, иначе лежа он мог захлебнуться.

— Хватит стоять столбом! Не видите, что ли? — рявкнула она на оцепеневших зевак. — Приподнимите его!

Двое мужчин, вздрогнув от окрика, вышли из ступора и шагнули к телеге. Они легко подхватили пышущее жаром тело парня под мышки, приподнимая его над картофельными мешками. Воспользовавшись моментом, Бернадетт свободной рукой сжала челюсть Рико, заставляя его приоткрыть рот, и влила внутрь немного травяного настоя.

Рико слабо закашлялся, но жидкость сглотнул, и его уложили обратно. Вскоре его глаза закатились, и юноша потерял сознание, провалившись в глубокое небытие, но для остальных поселенцев путешествие продолжалось.

Природа встречала людей с распростертыми объятиями. Теплое весеннее солнце ласкало лица, а могильный холод красного леса теперь отдавался лишь отголоском в памяти. Светлые кленовые и ясеневые рощи здесь не таили угрозы — они манили сочной зеленью, кустами дикой малины и обилием жирной дичи. В высокой траве то и дело мелькали длинные уши упитанных русаков, а из-под ног с шумным хлопаньем крыльев взлетали фазаны.

Земля здесь была пологой, приветливой, и лишь изредка путь преграждали крутые холмы. Тогда обоз замедлялся, и мужчинам приходилось наваливаться плечами на колеса, с натугой помогая коровам тянуть тяжелые телеги в гору и с руганью тащить за веревки упирающихся свиней.

Но, несмотря на трудности путешествия и плачевное состояние Рико, который так и лежал без сознания, дух поселенцев был небывало приподнят. Страх перед смертью и неизвестностью отступил, заглушенный радушием зеленых, щедрых земель, а сердца людей наполняло приятное, но трепетное ожидание грядущей встречи с обосновавшимися жителями в «Перекрестке».

К чистым водам реки «Западный Рукав» они вышли спустя сутки пути. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая водную гладь в золото, когда Войлек поднял руку, отдавая приказ разбивать лагерь на ночлег у пологого берега.

Ночевка прошла без происшествий, а под утро, когда поля и рощи огласились птичьими трелями, перебудившими лагерь, поселенцы с нескрываемым удивлением обнаружили Грега у лежанки Рико. Лекарь бережно обмывал потное лицо и руки юноши прохладной речной водой. Его движения были плавными, почти ласковыми. Все утро Грег не отходил от больного ни на шаг. Он мирно сидел рядом, то осторожно проверяя жар на лбу парня, то задумчиво вглядываясь вдаль, на цветущие просторы.

Преображение Грега из безжалостного, одержимого экспериментатора обратно в сострадательного врача искренне радовало Бернадетт. За завтраком, когда поселенцы собрались перекусить вчерашним жареным кроличьим мясом, девушка не удержалась и поделилась своим облегчением с Зарут, на что подруга коротко кивнула с сухой улыбкой, вытирая рот тыльной стороной ладони.

К утренней еде Грег не присоединился. На все расспросы Бернадетт он лишь коротко отвечал, что не хочет отходить от Рико и потерпит до обеда.

Спустя полдня, следуя за изгибами русла журчащей реки, обоз вновь остановился на привал. Бернадетт подошла к Грегу, на этот раз с твердым намерением отправить его поесть.

— Я посижу с ним, — она непреклонно кивнула на распростертого на мешках Рико. Встретив снисходительный взгляд Грега, она со вздохом добавила: — Ладно, если он хоть шевельнется, я сразу же тебя позову. Иди уже!

Грег ушел, но Бернадетт все равно видела, как он то и дело оглядывался в ее сторону, даже когда стоял с пустой миской в очереди за свежесваренным рагу. Девушка грозно махнула ему рукой, призывая отбросить переживания и довериться ей, а затем повернулась к Рико.

За ночь отек шеи спал, и теперь грудь юноши вздымалась глубоко и размеренно. Бернадетт коснулась его руки — жар тоже отступил, кожа была теплой. Она удовлетворенно кивнула своим мыслям и покосилась на его левую ступню, туго обмотанную тканью. Заглядывать под повязку она не решилась — прекрасно знала: стоит ей только потянуться к бинтам, как Грег тут же окажется рядом.

Устроившись поудобнее на соседних мешках, она принялась лениво наблюдать за жующими поселенцами. Ее взгляд снова упал на Грега. Выпрямив спину и скрестив ноги, он сидел на траве, чуть поодаль от остальных, и медленно подносил ложку за ложкой ко рту.

«Да, похоже, Хоппи опять перемудрила. Вон рожа какая унылая, жует, словно кору древесную», — с веселой усмешкой подумала Бернадетт.

Затем ее взгляд переместился на дровосеков. Они плотно отобедали первыми и сейчас, подхватив косы и топоры, неспешно поплелись вперед, чтобы расчистить путь. Со времен бунта их поубавилось, и сейчас осталось всего четверо. Вскоре до ушей Бернадетт донесся приглушенный гомон слаженной работы: грубый мужской смех, обрывки разговоров, шелестящие взмахи кос и редкий стук топоров.

Многие поселенцы, сытно поев и разомлев на теплом весеннем солнце, растянулись отдыхать на траве. Позавидовав их беспечному виду, Бернадетт тоже решила немного расслабиться. Убаюканная мирной картиной, она погрузилась в тягучие мысли и не заметила, как задремала, пропустив момент, когда Рико начал приходить в сознание.

Юноша плавно разлепил глаза. Пробудившись, он не спешил подниматься или заговаривать. Он остался лежать на спине, безвольно раскинув руки в стороны. Первое, что он увидел, было бескрайнее небо и слепящее солнце, но Рико не поморщился и не попытался прикрыть глаза ладонью от яркого света. Наоборот, он чуть вздернул подбородок, подставляя лицо согревающим лучам, впитывая их тепло.

Десятки звуков донеслись до его слуха, но особенно резко по ушам ударил далекий стук топоров. Рико болезненно сморщился. Медленно приподнявшись на локтях, он свесил ноги с телеги, сел рядом с задремавшей Бернадетт и стал вглядываться в мирную картину отдыхающих у реки поселенцев.

— Долго я был в отключке? — прозвучало так вяло и обессиленно, что юноша сам удивился.

Бернадетт его не услышала.

Вспомнив, как трудно ему было дышать от отека, Рико схватился за горло, но быстро расслабил хватку, поняв, что болезнь миновала. Он сидел смирно какое-то время, увлеченно рассматривая девушку и ожидая, что она сама его заметит. Однако Бернадетт продолжала сидеть на мешках, уперевшись локтями в колени. Тогда Рико откашлялся, и на этот звук девушка среагировала мгновенно. Она вздрогнула всем телом, резко распахнула испуганные глаза и повернулась к нему.

— Что?.. Как же ты... — обескураженно выдохнула Бернадетт, осматривая бледное лицо с нескрываемой тревогой. Затем она положила руку ему на плечо и торопливо заговорила: — Ты как? Болит что-нибудь? Голова кружится? Ну-ка, лучше полежи пока!

— Не знаю, — искренне ответил Рико, поддаваясь ее натиску. — Ничего не болит.

— А нога?

Он замер, прислушиваясь к собственному телу.

— Не болит.

— Хорошо. Все-таки антибиотик помог... — задумчиво и с явным облегчением пробормотала Бернадетт.

— Хотя, знаешь... — Рико медленно приложил ладонь к груди. — Сердце колет.

Он повернул голову набок, впиваясь в Бернадетт цепким взглядом, отчего девушка замерла и нахмурилась.

— И мне так грустно почему-то... Вот, смотрю на тебя, и...

Глаза Рико были печальными. Весь его задор, вся лучезарная игривость, свойственная его натуре, спрятались за густой туманной пеленой. Вглядываясь в мутные зеленые радужки, Бернадетт вдруг почувствовала, как ее саму с головой накрывает волна беспричинной меланхолии.

— Что? — спросила она одними губами, невольно нависая над ним.

— Сам не знаю, — он помотал головой. — Злюсь на тебя... из-за чего — не знаю. Но в то же время... и жалко.

Бернадетт удивленно уставилась на него. Пугающие в своей прямоте слова застали ее врасплох, но секунду спустя она попыталась найти им объяснение и вскоре понимающе кивнула.

— У меня такое бывает, — отозвалась она. — Я часто злилась на Ирис и Тиша за то, что они такие несмышленые. Вечно вопросы задавали, из рук все у них валилось... Раздражали одним своим видом! — краснея до самых ушей и кося глаза в сторону, она тише продолжила: — Но про себя... я жалела их... потому что несмышленые такие.

Испугавшись своей искренности, она быстро спрыгнула с телеги, отряхивая подол, и, пока Рико не начал задавать вопросов, вновь перевела разговор на него:

— Ты злишься на меня потому, что я была занята только ими. Мне так кажется... У меня не было времени больше ни на кого. Хотя тут и твоя вина есть, надо было подойти раньше. А почему жалеешь меня? — она устало пожала плечами. — Наверное, из-за того же. Понимаешь, как мне было тяжело, как я устала... Лежи. Я сейчас принесу тебе воды и заодно позову Грега.

Однако звать его не пришлось. Стоило Бернадетт сделать всего пару шагов от телеги, как она увидела Грега, стремительно шагающего в их сторону. Он пронесся мимо девушки, как холодный порыв ветра, даже не взглянув на нее. Его лицо было предельно сосредоточено, а стеклянный взгляд теперь горел, прицелившись в Рико. Юноша невольно сжался на картофельных мешках от надвигающегося вихря.

— Как ты? — выпалил Грег.

— Х-хорошо... — робко ответил Рико.

Не зная, чего ожидать дальше, он приподнялся и беспомощно взглянул на Бернадетт, но та лишь в замешательстве пожала плечами.

— Ты... — пылко начал Грег, но вдруг осекся. Проследив за взглядом Рико, он резко повернул голову и наконец заметил Бернадетт. Его пыл угас, лицо снова заледенело, и он продолжил куда сдержаннее: — Ты был без сознания почти сутки. Повышенная чувствительность к звукам, ноющее тело... это нормально.

Необъяснимая, липкая неловкость охватила Бернадетт. Глядя на чуть сведенные к переносице брови Грега, она отчетливо поняла: здесь она лишняя, ей тут не рады. Горячая волна возмущения быстро поднялась в груди, но девушка не успела высказать все, что думает.

Кивнув, Рико поинтересовался уже увереннее:

— Нога совсем не болит. Это... все твое изобретение?

— Да. Антибиотик, — быстро подтвердил Грег.

— Понятно, — юноша вновь кивнул, нервно переводя взгляд с Грега на Бернадетт и обратно. — А отключился я... тоже из-за него?

— Полагаю, что да.

— Ты сказал про чувствительность... — Рико потер грудную клетку. Легкая паника исказила его черты; он нервно сглотнул, а пальцы затеребили ворот рубахи. — У меня сердце покалывает. Прямо давит что-то изнутри, тяжело так. Это... это тоже нормально? Со мной точно все в порядке?

— Да. Именно так все и должно быть, — вкрадчиво, почти гипнотически ответил Грег, не сводя с него темных глаз.

— А как ты до этого додумался? Я имею в виду... антибиотик, — допытывался Рико, находя в разговоре спасение от нарастающей тревоги и шума, разрывающего перепонки.

— Пойдем, я покажу тебе, — Грег протянул ему руку. — И все расскажу.

К огромному удивлению Бернадетт, Рико с готовностью и легкостью спрыгнул с телеги.

— Постойте! — возмущенно вмешалась Бернадетт, преграждая им путь. — Ему надо сил набраться! Поесть, попить! Да ты же только в себя пришел, Рико!

— Я не голоден, — равнодушно отозвался юноша. Теперь, когда у него был такой собеседник, как Грег, Бернадетт стала для него лишь частью назойливого шума. — И пить не хочу.

— Что ты такое говоришь? — сбитая с толку, Бернадетт уставилась на него, как на сумасшедшего. — Ты сутки провалялся! У тебя был жар! Ты должен быть голоден... должен умирать от жажды...

Рико скривился, качая головой, и повернулся к Грегу:

— Я чувствую себя нормально. Идем?

— Бернадетт права, — мягко вмешался Грег.

Он по-братски положил руку Рико между лопаток, настойчиво подталкивая его в сторону отдыхающих у костров поселенцев и уводя подальше от девушки. — Мои разговоры перебили тебе аппетит, Рико. Пойдем, найдем сперва, что пожевать.

Подозрения, что происходит нечто в корне неправильное, начали медленно, но верно подниматься со дна сознания Бернадетт. До сих пор она упорно глушила их, отказываясь складывать воедино детали и списывая все на тяжелую душевную травму лекаря после пережитого в красном лесу. Но сейчас, когда она смотрела в спины удаляющихся парней, все начало приобретать смысл. Грег загорелся интересом к Рико только после его пробуждения. А сам Рико, очнувшись, непостижимым образом перенял то самую бесстрастность, что стала неотъемлемой частью Грега.

Прорвавшись сквозь все вымученные оправдания, жалость и наивную веру в целебные свойства времени, паранойя забила в набат. Бернадетт невольно сжалась. Она ощутила, как мороз схватил ее за руки, за ноги и подвесил над пропастью ледяных глаз лекаря. Глядя на то, как поселенцы инстинктивно расступаются перед Грегом и Рико, она вдруг с ясностью осознала правду.

Ей страшно. Она боится Грега.

Бернадетт не могла объяснить, что именно таит в себе эта угроза, кроме жуткой перемены его натуры, но инстинкт буквально кричал об опасности. И тогда она твердо решила: нужно заговорить.

В последующие дни Бернадетт сторонилась Грега. Она незаметно для самой себя стала частью колючего шепота, что жил за его спиной. Она избегала смотреть в его сторону, не искала его компании или помощи. Запасы целебных настоек Бернадетт пополняла своими силами и даже не допускала и мысли подойти за советом, когда в очередной раз с досадой выплескивала под ноги дурно пахнущий отвар. А глядя на Ирис и Тиша, которые на шестой день пути уже весело мычали под нос какую-то песенку и рвались спрыгнуть с ненавистной телеги, Бернадетт каждый раз с облегчением выдыхала.

В долгие дни поисков «Перекрестка», надежно спрятанного от людей за бескрайними зелеными просторами, единственной ее опорой оставалась Зарут. Девушки не отлучались друг от друга ни на шаг, молчаливо страшась одного и того же. Зарут не задавала лишних вопросов, но по изменившемуся, острому взгляду подруги быстро догадалась: Бернадетт наконец прозрела.

Шел седьмой день пути. Зарут и Бернадетт держались в самом хвосте обоза, который после кровавого бунта сократился почти втрое. Теперь с любого места в строю стоило лишь обернуться — и взгляд неизбежно натыкался на одинокую, замыкающую колонну фигуру Грега.

Бернадетт в очередной раз воровато оглянулась через плечо, а затем так же быстро, боясь встретиться с ним взглядом, отвернулась обратно к Зарут.

— Хватит! — нервно шикнула на нее подруга. — Да что ты туда оглядываешься? Я не хочу, чтобы он даже думал приближаться к нам.

— Как там Рико? — вдруг спросила Бернадетт, понизив голос.

Опешив от внезапного вопроса, Зарут приподняла брови:

— Почему вдруг Рико?

— Просто, — Бернадетт попыталась найти его спину в веренице впереди. — Ну так как?

В перерывах между переходами Зарут помогала Хоппи с готовкой, и Рико тоже нередко крутился там, выполняя мелкие поручения из разряда «принеси-подай-помой».

— Хорошо? Не знаю… Он мне не интересен. Могу сказать — на ногу не жаловался. В последние дни не такой улыбчивый, конечно, но мы тут все, знаешь ли, немного устали и приуныли, — Зарут пожала плечами. — Стал молчаливее, но все такой же обычный Рико.

— Понятно... — Бернадетт нервно поджала губы.

— А ты где потеряла веру в нашу «черную овцу»? — Зарут хмыкнула.

«Черной овцой» поселенцы теперь между собой называли Грега за то, что тот, как изгнанник, плелся среди скота. Люди произносили это с насмешкой, хотя то и дело нервно озирались и понижали тон. Все понимали: к коровам и курам он ушел по доброй воле, предпочтя их общество человеческому.

— Ты заметила.

— Конечно. Каждый заметил, что ты от него бегаешь. Кроме Войлека и его цепных псов. У них головы другим забиты, — Зарут усмехнулась. — Ну и правильно, кто-то же должен думать о том, куда мы идем.

Но Бернадетт не разделяла ее легкого тона. Напротив, девушка насупилась, отчего синяки под глазами проступили еще резче. Вместо ответа она крепче вцепилась Зарут в локоть, заставив ту склониться ближе, и зашептала прямо в ухо:

— С Рико тоже что-то не так. Сразу после пробуждения он вел себя в точности как Грег. Говорил, как он, двигался плавно и легко, смотрел сквозь меня…

Бернадетт облизала потрескавшиеся губы. Затылок покалывало от жуткого ощущения, будто Грег прямо сейчас неслышно стоит за их спинами, готовый сомкнуть холодные пальцы на ее шее.

— Помнишь тот день, когда Рико пришел в себя? — выдохнула она, пересиливая себя, чтобы не обернуться.

Зарут, затаив дыхание, кивнула. Она наклонилась еще ближе, настолько завороженная серьезным тоном Бернадетт, что едва не забывала переставлять ноги.

— Это был единственный раз, когда они говорили. Тогда, сидя поодаль от остальных.

Девушки вытянули шеи и отыскали Рико взглядом. Он шел в компании болтающих мужчин и женщин посередине обоза.

— Его же расспрашивали потом, — шепнула Зарут. — Он сказал, что Грег просто рассказывал ему о лекарстве, которое его исцелило. «Анти-что-то». Ну ты поняла!

— Да-да, я знаю. Но после этого разговора... он все равно оставался раздражительным и отстраненным. Тебе так не показалось?

— Но ведь он только очнулся! Слабость, голод и раздражение — это вполне объяснимо. Он чуть не умер!

Бернадетт вгляделась в Рико. Ей был виден лишь его профиль. Кто-то из соседей отпустил шутку, и Рико кивнул, растягивая губы в легкой улыбке.

— Посмотри на него, — шепнула Бернадетт.

Зарут перевела взгляд. Он шел плавно, грациозно, словно плыл над дорогой, мерно покачивая руками в такт шагам.

— Все так и подумали, — с жаром продолжила Бернадетт. — Но после пробуждения я пыталась уговорить Рико поесть и попить…

Он нисколько не вспотел, несмотря на палящее весеннее солнце и изматывающий многодневный путь. Юноша выглядел свежим и отдохнувшим.

— …но он утверждал, что не голоден, что его не мучает жажда и вообще он полон сил!

Стоило чужим взглядам оставить его в покое, как Рико хмуро опускал глаза к земле или меланхолично скользил ими по пейзажу, слушая чужие разговоры вполуха и не забывая лишь изредка вставлять пару нужных слов.

— Точно как Грег после возвращения из леса! — округлила глаза Зарут.

— Да!

— Тише, Бернадетт... — Зарут вздрогнула и почти обернулась назад, но усилием воли заставила себя смотреть вперед.

— А еще... что если…

— Ну же?

— Я не знаю, Зарут. Я уже ни в чем не уверена, может, я схожу с ума. Но посмотри на него. Что, если он... притворяется?

— Притворяется... — нахмурилась подруга, — прежним?

— Да, притворяется… самим собой? — неуверенно предположила Бернадетт.

Зарут задумалась, прокручивая в голове последние взаимодействия с ним на полевой кухне. Вспомнился вчерашний вечер: суетливая Хоппи случайно плеснула кипятком из котла совсем рядом с его ногой. Прежний Рико отскочил бы с руганью или испуганным вскриком, но этот… даже не дрогнул. Он плавно отодвинулся, вежливо с улыбкой поинтересовался, не обожглась ли кухарка, и заверил ее, что совершенно не пострадал. А сегодня утром, когда один из дровосеков отпустил сальную, грубую шутку, Рико не залился краской от смущения, как непременно сделал бы раньше. Он помолчал с секунду, затем издал короткий смешок, бросил в ответ небрежное «Стараюсь для тебя» и невозмутимо вернулся к складыванию дырявого покрывала, служившего ему постелью.

Сердце Бернадетт забилось чаще, когда она увидела, как расширились от ужаса глаза подруги.

— Как будто он каждый раз думает перед тем, как что-то сказать или... даже улыбнуться…

— ...а не как раньше, когда болтал все, что взбредет в голову! — закончила за нее Бернадетт, часто кивая.

— Не может быть! Но как это вообще возможно? — сглотнула Зарут, сжимая ладонь подруги.

— Я не знаю. Но мы должны рассказать вождю. Пусть посчитает это глупостью — но рассказать мы обязаны.

— Верно, — решительно кивнула Зарут. Лицо ее побледнело. — Иди к нему прямо сейчас! — Я? Давай лучше ты.

— А я-то почему?

— Потому что ты старше?

— Это не причина. Что не так? Почему ты не хочешь?

— Да я же ему не нравлюсь! Ты видела, как он на меня смотрит? Как на врага, — обиженно закончила Бернадетт.

— А знаешь почему? Знаешь? Не надо было грудью за «овцу» заступаться, — фыркнула Зарут.

— Я заступалась за Грега! А кто сейчас идет за нами... — Бернадетт сглотнула подступивший к горлу ком ужаса. — Я не знаю.

Зарут тяжело вздохнула.

— Хорошо. Пойду я. Как только сделаем привал.

Лелея надежды на то, что жители «Перекрестка» встретят их с величайшим радушием, поселенцы даже не догадывались, как близко уже подошли к заветной земле.

Все началось с крутого холма, выросшего на пути. По левому краю его огибала река, служившая обозу верным ориентиром, следовать за которым они больше не могли. Люди, возможно, и вскарабкались бы на вершину, но упрямые животные и тяжелые телеги точно не осилили бы такой подъем.

С нескрываемым разочарованием и досадой Войлек принял решение взять вправо, в обход. Холм тянулся на сотни метров, но, к счастью, по мере продвижения обоза земля становилась все более пологой. Спустя час пути, когда они взобрались на небольшую возвышенность, вождю, неизменно шагавшему во главе своих людей, постепенно открылся вид на десятки простых деревянных домов, сплетающихся в ровные улицы.

— Смотрите! — радостно крикнул один из строителей, указывая рукой вниз. — Дома! Они точно такие, как нас учили строить в лагере!

— И правда! Мы дошли! — подхватил другой.

Река «Западный рукав» впадала в еще большую реку, конца и края которой не было видно даже с возвышенности. Здесь, у самого устья, и зародилось поселение, обнесенное невысоким деревянным забором. У некоторых домов виднелись крылечки, колодцы и огороды, а перед околицей расстилались ровно очерченные квадраты земли — поля.

Толпа взорвалась ликованием. Мужчины и женщины кричали до хрипоты, махали руками и плакали от облегчения. Отряд бросился вниз по склону, едва ли не кубарем скатываясь к долгожданным воротам.

Однако по мере приближения их радостные крики начали стихать, сменяясь тревожным шепотом. Навстречу им никто не выбежал, а на полях вместо культурных посевов густо колыхались высокие сорняки.

— Такой гам подняли, но никто даже на крыльцо не вышел, — хмуро озвучил общую мысль Фрэнк. Он напряженно щурился, пытаясь заглянуть в темные щели оконных ставней, пока притихшие поселенцы стягивались к воротам.

Войлек толкнул деревянные створки. Те поддались легко, но вместо теплых объятий и радостных лиц обоз встретили безжизненные улицы.

Поселенцы медленно, крадучись, входили в деревню. Утоптанная земля дорожек уже успела зарасти молодой весенней травой. Сперва мужчины неуверенно стучали в двери, а затем, не дождавшись ответа, толкали их. Они врывались в дом за домом, но в каждом находили одну и ту же картину: тишина, пустые стулья, сдвинутые столы, дряхлые одеяла, брошенные прямо на полу, или криво сколоченные кровати со смятым, пыльным бельем. На столах так и остались лежать деревянные ложки и миски. Вещей в домах было немного, но все выглядело так, словно время здесь застыло, а все жители пропали в одночасье, растворившись в воздухе посреди обычного дня.

Пока основная часть поселенцев обескураженно топталась на подобии центральной площади, от которой лучами расходились короткие улочки, Войлек с несколькими бравыми ребятами быстро обошел каждый уголок поселения. Когда вождь вернулся, его лицо было бледным, и напугало поселенцев больше, чем пустые дома.

— Ни души, — сухо сообщил он.

— Что теперь? — робко, с дрожащим голосом спросила кухарка Хоппи, нервно комкая в руках передник.

— Не знаю, — честно ответил Войлек.

Впервые за долгий путь на его суровом лице отчетливо проступили растерянность и тяжелый, давящий вес ответственности.

— Останемся здесь? — с надеждой спросил один из строителей, оглядывая пустые, но крепкие дома.

— Давайте останемся, вождь! Тут хотя бы крыша над головой есть, — подхватила девушка, следившая за скотом.

— И колодцы полные, и поля рядом, — поддержали ее другие.

Однако никто не посмел разбрестись по пустым жилищам — все ждали последнего слова. Войлек обвел взглядом уставших, напуганных людей, затем посмотрел на пустые окна чужих домов, зияющие чернотой.

— Останемся, — наконец медленно кивнул он. — Пока не придумаем, что делать дальше.

Поселенцы одобрительно закивали и принялись жадно озираться, уже приглядывая себе дома покрепче да поуютнее.

— Подождите, есть еще кое-что, — остановил их Войлек, задумчиво потирая заросший жесткой щетиной подбородок. — Кто из вас писать умеет?

Люди начали неуверенно пожимать плечами и переглядываться. Молчание затянулось: среди простых работяг грамотеи не водились.

— Хоть криво-косо, хоть как-нибудь, — мрачно уточнил вождь.

— Ну, криво-косо я могу, — неохотно отозвалась Хоппи, вытирая пухлые руки о грязный передник.

— Ты, Хоппи? — хохотнул один из дровосеков. — И где же ты грамоте-то обучилась? Никак рецепты своих похлебок на чужих заборах вычитывала?

Толпа несмело засмеялась, искренне радуясь любому поводу сбросить давящее напряжение пустого поселения. Но смех стал еще громче и искреннее, когда кухарка уперла руки в широкие бока и гордо вздернула нос:

— А ты как думал? Была я помоложе, так на меня сам молодой барин глаз положил! Все грамоте меня рвался учить да в покои к себе зазывал.

— А чего ж не доучил-то? — не унимался шутник сквозь хохот. — Глупа для науки оказалась?

— Эй ты! А ну-ка пасть закрой! — беззлобно, но бойко огрызнулась Хоппи. — А то на обед будешь суп из дохлой крысы хлебать! Я тебе устрою науку!

Толпа разразилась громким, раскатистым смехом — слишком уж громким для простой перебранки. Но Войлек даже не улыбнулся. Отвернувшись, чтобы пойти занять ближайший дом, он бросил через плечо:

— Хоппи, вечером зайдешь ко мне. И принеси чернила.

— А взять-то их где? — растерялась кухарка.

— У Грега спроси.

Улыбка мгновенно сползла с лица Хоппи. Следом за ней, словно задутый порывом ледяного ветра, сошел на нет и смех остальных поселенцев. Над пустой площадью вновь повисла тишина, в которой имя лекаря прозвучало как проклятие.

Поселенцы принялись обустраиваться. Почти каждый мог позволить себе отдельное жилище, но люди негласно решили селиться кучнее. Выбирали дома поближе к площади, и Бернадетт с Зарут успели занять один из них — крепкий, с плотными ставнями.

— А где будут жить Ирис и Тиш? — поинтересовалась Зарут, осматривая почти пустую комнату.

— С нами, — как само собой разумеющееся ответила Бернадетт, на что подруга без лишних слов закивала. — Я их приведу, а ты... — Бернадетт оглянулась на дверь и закончила едва слышным шепотом: — ...сходи к нему. Расскажи все.

Зарут понимающе кивнула и выбежала на улицу.

Бернадетт тем временем с головой ушла в работу. Домашние хлопоты погрузили ее в воспоминания о прошлой жизни в доме графа Тея, и время пролетело незаметно. Она натаскала воды из колодца, тщательно вымыла полы и стерла густую пыль со столов, сполоснула найденную в шкафчиках деревянную посуду. Она работала жадно, полностью отдаваясь уборке. Затем Бернадетт расстелила на полу четыре одеяла, соорудив подобие мягких постелей. Только после этого она пошла к обозу. Сначала Тиша, а затем Ирис она аккуратно, шаг за шагом, давая им опереться на свое плечо, довела до их нового дома и уложила отдыхать.

Прошло около четырех часов. И только тогда, перенося в дом последние склянки и пучки сушеных трав, Бернадетт вынырнула из своих мыслей и замерла, с ужасом осознав: Зарут еще не вернулась.

Девушка прикрыла глаза лишь на мгновение, чтобы эгоистично, но оттянуть момент, когда ее покинет последняя частичка спокойствия, иллюзия прошлой мирной жизни.

Бросив травы на стол, она выбежала из дома и зажмурилась. Вечернее, клонящееся к закату солнце ударило по глазам, пронзив виски острой болью. Бернадетт, слепо щурясь, двинулась почти наугад. Миновав пару соседних домов, она взлетела на крыльцо жилища вождя и принялась колотить кулаками в закрытую дверь.

— Откройте! Откройте! Зарут у вас?! — кричала Бернадетт, задыхаясь от подступающей паники.

Дверь отворилась с одного мощного размаха. Перед ней предстал Войлек. Его фигура была напряжена, в крепко сжатой руке блеснуло короткое лезвие кинжала, а глаза бегали, выискивая невидимую угрозу за спиной Бернадетт.

— Зарут здесь?! — допытывалась Бернадетт, в отчаянии бросаясь на Войлека. — Зарут!

Она попыталась юркнуть под его рукой и ворваться в дом.

— Куда лезешь?! — рявкнул вождь, опешивший от такой наглости, но не растерявший хватки. Он грубо удержал девушку за шиворот, как котенка. — Нет ее здесь. Что случилось?

— А была?! — Бернадетт кричала ему прямо в грудь, вытягивая шею и пытаясь заглянуть внутрь. — Она ушла несколько часов назад, и ее все нет... Я не знаю, где она! Я потеряла ее! — голос сорвался и задрожал.

— Не было. В глаза ее не видел, — Войлек опустил кинжал и чуть отступил в сторону, позволяя девушке заглянуть в комнату. — Может, заболталась где? У других искала?

В комнате, за столом у небольшого окна, сидела Хоппи. Перед кухаркой стояла чернильница и пара листов бумаги.

— Не искала... — растерянно выдохнула Бернадетт.

— Вождь дело говорит, — участливо закивала Хоппи. Бернадетт безошибочно прочитала на еe полном лице искреннее беспокойство. — Сбегай, проверь у наших, прежде чем на уши всех поднимать.

— Да... хорошо, верно…

Резко развернувшись, Бернадетт уже собиралась сбежать с крыльца, но замерла в дверях, когда Войлек вдруг окликнул ее:

— А Зарут... она со мной говорить хотела? О чем?

Бернадетт замялась. В голове вихрем пронеслись сомнения, желание поделиться догадками и страх.

«Сказать ему прямо сейчас? — панически забилась мысль в голове Бернадетт. — А что потом? Нет, Зарут! Надо ее искать! Или все-таки рассказать? Но рядом Хоппи. Вождь попросит ее уйти, начнутся расспросы... Я потеряю время! Что же делать? Войлек меня надолго задержит! Нет, Зарут! Все, хватит! Потом, все потом! Найти ее, остальное потом!»

— Не знаю, — с трудом выдавила из себя ложь Бернадетт, поспешно отступая с крыльца и пряча взгляд. — Я побегу.

Вождь коротко кивнул, тяжело глядя ей вслед.

Бернадетт сорвалась с места и сразу оказалась на площади. Она подбежала к первому встречному поселенцу, который вместе с товарищами занял один из домов ближе к центру.

— Эй! Эй! — кричала она на бегу. — Зарут не видели?

Мужчина с закатанными по локоть рукавами уперся широкой спиной в покосившийся деревянный забор. Он тяжело, со свистом дышал, намертво впечатав сапоги в землю и всем своим весом удерживая деревянную конструкцию от падения, пока ждал подмоги. Услышав вопрос, он лишь раздраженно мотнул головой, смахнув капли пота со лба.

— Нет, некогда мне за девками приглядывать! Ну ты где там застрял?! — гаркнул он куда-то сторону. — Спина не железная!

Из-за угла дома легко вынырнул Рико с охапкой крепких, свежеотесанных брусьев.

— Здесь я! Мужики нарубили абы как! Кучу принес, а пришлось выбирать покрепче да поровнее.

Рико подошел к забору и начал помогать. Увидев Бернадетт, он невзначай спросил:

— А ты чего тут?

— Зарут не видел? — выпалила она, тяжело дыша.

— Нет, — коротко бросил Рико, даже не повернув к ней головы. Он четко подгонял брус под основание забора, забивая клинья, как заведенный механизм.

— Ты здесь поселился?

— Да.

— А как же Грег? — вопрос вырвался сам собой, прежде чем Бернадетт успела прикусить язык.

Рико замер. Бернадетт видела только его профиль, но заметила, как его лицо дернулось, а губы скривились.

— Мне-то какая разница? Я с ним не вожусь.

«Ага, как же! — подумала Бернадетт. — Грег! А вдруг он подслушал нас тогда? Вдруг наши догадки верны, и это он что-то сделал с Зарут?! Так, нет. Он был далеко. А вдруг… а вдруг все-таки? Я не знаю! Я ничего не понимаю!»

Холодок скользнул вдоль позвоночника. Бернадетт резко оглянулась через плечо. Она нервно обшарила взглядом залитую багровым светом улицу, до дрожи в коленях боясь увидеть в длинных тенях неподвижную фигуру лекаря или поймать на себе его цепкий взгляд среди копошащихся у домов людей.

— Так, Бернадетт, шла бы ты отсюда, не мешай парню работать! — натужно прохрипел мужчина, чье лицо от веса на плечах налилось краснотой. — Болтает где-нибудь с девками твоя Зарут, небось. Это ж ее любимое занятие!

Бернадетт пропустила эти слова мимо ушей, не сводя подозрительного взгляда с затылка юноши.

— А Грег? Где он? Это ты должен знать.

Рико раздраженно цокнул языком и наконец ударил по брусу так, что тот намертво зафиксировал забор.

— Он с Фрэнком и другими мужиками чистит колодец в конце улицы.

И снова бег, и снова легкие горят огнем. Она неслась мимо редко заселенных домов, ловя на себе недовольные взгляды, в которых ясно читалось:

«Как она смеет разрушать нашу мирную иллюзию, которую мы, измученные и отверженные, так бережно лелеяли последние часы!»

Бернадетт видела их злые лица, но все равно залетала в дома, срывая голос и выкрикивая имя подруги. Везде она получала одно и то же: Зарут здесь нет, никто ее не видел. С каждой неудачной попыткой сердце сжималось все сильнее, а перед глазами вставал жуткий образ: длинные пальцы Грега смыкаются на шее борющейся за жизнь Зарут. Тогда, отшатываясь от видения, Бернадетт прикусывала губу и ускоряла шаг. Она миновала еще несколько дворов и помчалась к колодцу, о котором упомянул Рико, чтобы встретиться с Грегом лицом к лицу и потребовать объяснений.

Фрэнк заметил ее первым. Раскрасневшееся лицо, сбитое дыхание и то, как растрепавшаяся коса металась из стороны в сторону за ее спиной, заставили его бросить работу. Проигнорировав тяжелое ведро с вязким илом, которое Грег как раз передавал ему, раскачиваясь на веревках в темном жерле колодца, Фрэнк двинулся ей навстречу.

— Бернадетт! Что? Что с тобой? — скороговоркой выпалил он, поравнявшись с ней, но так и не решаясь прикоснуться.

Однако Бернадетт сама вцепилась в его руку. Фрэнк мгновенно напрягся, кожей уловив крупную, неконтролируемую дрожь, сотрясавшую дочь.

— Что случилось? Тебе плохо?

— Нет-нет, — она замотала головой, слова вырывались вперемешку с судорожными всхлипами. — Зарут пропала. Я у всех спрашивала, никто не видел ее... Я боюсь, случилось что-то ужасное... Что нам делать? Нужно ее искать! Но я уже везде, почти везде была...

— Тише, тише, — Фрэнк тяжело вздохнул, шагнул ближе и крепко прижал ее к себе.

Бернадетт провалилась в отцовские объятия, пряча заплаканное лицо на его груди, пахнущей потом и сырым илом.

— Когда и где вы в последний раз виделись? — мягко спросил он.

— Не знаю... Часов пять назад, в нашем домике.

— Куда она пошла, не говорила?

Бернадетт судорожно сглотнула. Ей некому было больше довериться, сама она не справлялась, а время таяло. Отцовская грудь грела ей щеку, навевая детские воспоминания, в которых Фрэнк всегда был ее нерушимой крепостью — пусть он и пожертвовал ею в роковую минуту. Боль от недавнего предательства все еще терзала душу, но прощение, подтолкнутое страхом, уже стучалось в ее сердце. Зажмурившись, она прошептала:

— Папа... я думаю, Грег с ней что-то сделал, — ее сбивчивый шепот вползал Фрэнку в уши, оставляя за собой липкий след. — Мы заметили, что Рико стал на него походить. Он стал другим. Говорил странные вещи... Что-то про злость и жалость... Прежний Рико о таком даже не думал! Он ведет себя по-другому... Неправильно... Не знаю... А Зарут... Это я попросила ее пойти, — слезы стали душить Бернадетт, безжалостно обрывая слова. — Она собиралась пойти к Войлеку, рассказать обо всем этом, но вождь... он сказал, что ее и в глаза не видел!! Она пропала! Исчезла... Он что-то с ней сделал... Я чувствую!

Тяжесть отцовской руки отчетливо ощущалась на ее содрогающейся от рыданий спине, заземляя мысли и успокаивая, пока сам Фрэнк вздрагивал от ее обращения к нему как к отцу.

Он прикрыл глаза всего на секунду, запечатлевая этот момент, пока суровая реальность не взяла верх. Жуткие чувства и догадки клубились в его голове, но сомнений в словах дочери среди них не было. Он и сам давно приметил перемену в лекаре, но вот про Рико слышал впервые, и это в корне меняло дело.

«Грег все время был перед глазами... как специально вызвался помочь. А вот Рико... Где бродил он, я не знаю», — мрачно подумал Фрэнк, осознавая, что должен закончить то, чего не успела Зарут.

Фрэнк отстранился от дочери, заглянул в ее покрасневшие глаза и твердо произнес:

— Я всех на уши подниму, но мы ее найдем.

И слово он сдержал. Вскоре все поселение, оторвавшись от хаотичного обустройства быта, участвовало в поисках Зарут. К ним присоединились и вождь, и Рико, и даже выбравшийся из колодца Грег. Люди разбрелись по улочкам, выкрикивая имя пропавшей девушки, и их голоса искаженным эхом отражались от пустых домов. Бернадетт металась вместе с ними: она заглядывала в каждый темный угол, обыскивала брошенные сараи, до хрипоты срывая голос.

Смеркалось. С каждым уходящим лучом солнца, уступающим место наползающим холодным теням, паника в груди Бернадетт разрасталась, топя цепляющуюся за жизнь надежду. А затем в густом полумраке на площадь вышел Фрэнк.

Бернадетт обернулась на испуганные вскрики людей. Она замерла, разом почувствовав, как земля уходит из-под ног. С жалостью глядя на застывшую дочь, Фрэнк медленно шел, бережно неся на руках тело. Бледные руки безвольно свисали вниз, покачиваясь в такт его шагам, а голова запрокинулась назад.

Бернадетт остановилась, так и не дойдя до них. Она изо всех сил зажала рот ладонями, заталкивая обратно полный боли крик, уже готовый пролететь над притихшим поселением.

Тогда Бернадетт поняла: это не солнце гасло над горизонтом, это гасли веснушки на лице Зарут. Ее поглотила гадость, сжирающая теплоту человеческого сердца и оставляющая после себя отпечаток — опухшее горло.

-------------- Если вам нравится история, вы можете поставить лайк или написать "Жду продолжения!" в комментариях. Это очень мотивирует писать!

У меня еще есть телеграмм канал t.me/ludmilarif .Там я делюсь ходом написания глав и в целом истории. Всегда готова поболтать!

Том 1 Глава 19 - 19

Бернадетт не отходила от Зарут ни на шаг, как Фрэнк внес ее изуродованное тело в их маленький домик. Сдавленный шепот: «Пожалуйста-пожалуйста, только очнись прежней. Только очнись», — дышал Фрэнку в спину, пока тот бережно укладывал девушку на пол. Ирис и Тиш, до того мирно отдыхавшие неподалеку, испуганно отползли в угол и теперь жались, поджимая губы от вида грязных следов, случайно оставленных Фрэнком на их лежанках.

Дрожа опустившись на колени, Бернадетт схватила безвольную ладонь Зарут, как будто страшась, что подруга опять исчезнет. Она монотонно раскачивалась взад-вперед, ничего не видя вокруг, кроме бледных веснушек, и все продолжала шептать, умоляя ее очнуться.

Но Зарут не могла внять мольбам: спазм намертво сковал горло, тело плыло от жара, окатываясь потом, а сознание, как и глаза, поглотила безмолвная чернота. Взгляд Бернадетт скользнул на их сжатые ладони — сквозь пальцы проступали липкие капли крови. Девушка сдавленно пискнула и метнула взгляд ниже: на коленях Зарут багровели свежие ссадины. Бернадетт поспешно отдернула руки и осторожно разжала пальцы Зарут. Ладони были ободраны в кровь, но страшнее всего выглядел глубокий рваный порез на правой — той самой, за которую Бернадетт только что хваталась.

— Ее мучали?!

Бледность на лице Бернадетт проступила еще резче, и Фрэнк, оставаясь рядом, но не зная, чем облегчить страх дочери, поспешил рассказать все, что ему известно, пока она не надумала худшего:

— Нет-нет! Упала! Думаю, скатилась со склона. Я нашел ее за околицей, на краю рва. Она лежала на боку, почти скатилась вниз. Чудом на дно не улетела...

— Это Грег столкнул ее, — судорожно закивала Бернадетт, давясь слезами. — Не знаю как, но это он сделал.

— Бернадетт, — мягко сказал Фрэнк, обеспокоено изучая ее лицо. — Вряд ли это Грег. Он почти весь день был при мне у колодца.

— Как она тогда упала? Что она вообще делала за забором? Она шла к Войлеку. Я точно знаю!

— Не знаю, — сухо ответил Фрэнк, хмуря брови. — Но если ты говоришь, что Рико с ним заодно... то это мог быть парнишка.

— Тогда это Рико, точно он... — закивала Бернадетт.

Фрэнк тяжело вздохнул, решив промолчать и оставить дочь наедине с ее горем. Поднявшись, он сурово окликнул жмущихся в углу Ирис и Тиша:

— Эй, вы! Помогайте ей. Воды свежей принесите, мази какие нужны или что там еще... И делайте молча все, что она скажет.

И они беспрекословно делали. Бернадетт говорила мало, распоряжения давала спутанно, ни на миг не сводя с подруги глаз. Она бережно смывала подсохшую кровь с разбитых колен и изодранных рук, обтирала пылающее тело прохладной водой, чтобы сбить жар, и постоянно меняла мокрые компрессы на лбу.

На ужин Бернадетт не явилась. Почти всю ночь она просидела без сна, изредка всхлипывая, когда сердце сжималось настолько, что из груди вырывался немой вопль, который девушка топила в ладонях. В отчаянии она прижималась ухом к груди подруги, бормоча свою молитву под слабый, неровный стук по ту сторону ребер.

Лишь под утро, когда обессилевшая Бернадетт провалилась в тревожную дрему, свернувшись калачиком под боком у Зарут, отек на шее больной начал спадать.

Бернадетт проспала всего три часа. Она проснулась резко, с колотящимся сердцем — воспоминания вчерашнего вечера мгновенно постучали в измотанное сознание. Медленно приподнявшись, чтобы не потревожить Зарут, она окинула ее взглядом. Облегчение робко затрепетало внутри, когда девушка отметила, что отек уменьшился и жар пропал. Но, несмотря на это, Зарут оставалась бледной, а ее грудная клетка едва поднималась, хрипя.

Оторвавшись от подруги, Бернадетт огляделась: Ирис и Тиша в комнате не было. Их одеяла валялись на полу, небрежно откинутые в сторону. Нахмурившись, она вышла на крыльцо.

Солнце уже лучилось над горизонтом, провозглашая новый день. Несмотря на то, что поселенцы обзавелись собственными домами, Хоппи продолжала готовить на всех, раздавая еду на центральной площади из огромного чана. Гонимая болезненными спазмами в пустом желудке, Бернадетт направилась туда.

Однако площадь встретила ее тишиной. Посреди утоптанной земли стоял лишь брошенный чан. По его закопченным бокам стекали густые подтеки остывшей каши, а внутри торчал кривой половник. Вокруг — ни души.

Прижав руки к груди, стараясь усмирить неугомонное сердце, Бернадетт гнала от себя парализующую мысль о том, что все поселенцы исчезли, как и прошлые жители. Но в следующую секунду она уловила приглушенный гул голосов. Резко повернувшись, девушка увидела, как люди сгрудились у дома в конце одной из улиц.

Она ринулась туда, нутром чуя недоброе. Приближаясь, она отчетливо разобрала в гуле толпы женский шепот:

— Еще вчера за ужином шутки шутили, да землю днем вспахивали... а сегодня вот.

Сердце Бернадетт екнуло. Еще до того, как она пробралась ближе, страшная догадка пронзила разум: «Еще зараженные!».

— Да-да, то же и с его соседом... Лес вместе рубили. Крепкий мужик, здоровый. Как его так скосило-то в одночасье? — вторил женщине хмурый дровосек, качая головой.

Протиснувшись сквозь чужие спины, Бернадетт заглянула в открытые двери дома, уже точно зная, что увидит. В полутьме комнаты блестели от лихорадочного пота лица, а шеи уродовала раздутая плоть — точь-в-точь как у Зарут. Дровосек и его сосед, совсем еще молодой парнишка, распростерлись на лежанках, словно замертво.

Внутрь никого не пускали. Войлек и несколько верных ему людей, стоявшие на крыльце, пытались отогнать толпу от зрелища, но поселенцы были глухи к уговорам и больше не страшились угроз.

— Тихо! Слушать меня! — надсадно гаркнул Войлек, когда гомон поднялся настолько, что начал давить на уши. — Расходитесь по домам! Сидите внутри и не высовывайтесь. А еще лучше — селитесь каждый по отдельности, пустых домов на всех хватит. Надо затаиться, чтобы эта дрянь на здоровых не перекинулась!

— А как же хозяйство вести, вождь? Скотина же помрет! — отчаянно выкрикнул кто-то из толпы.

— Значит, так поступим, — вождь сложил руки на груди. — Каждый возьмет себе скотину во двор, будет копаться только на своей земле у дома. Припасы у нас пока есть. Хоппи будет, как и раньше, готовить на всех, но одна, — он нашел ее в толпе и кивнул. — Уж прости! В помощь ей выделим только одного человека — он будет разносить еду по улицам и оставлять на крыльцах, без лишних разговоров. И помните: держитесь друг от друга подальше! Любой из вас может быть уже заражен! Нам надо переждать, только так мы сможем выжить! А ну, все по домам! — рявкнул он на остолбеневших людей.

Люди стали переглядываться, и в глазах каждого заблестело недоверие. Те, кто еще минуту назад разговаривал, склонившись лицом к лицу, чтобы лучше слышать, испуганно отпрянули. Толпа расходилась широкими шагами, сторонясь соседей, однако Бернадетт осталась на месте.

Она шагнула к Войлеку. Тот вперился в нее суровым взглядом и медленно кивнул:

— Возразить хочешь, значит.

— Да, хочу. Это все бред! Сидеть по домам не поможет, — она сжала кулаки и нервно дернула косой. — В этом замешан Грег! Я точно знаю! Или Рико! Кто-то из них. Надо их... разобраться, вытрясти объяснение!

Некоторые поселенцы замедлили шаг или вовсе остановились, с опаской поворачивая головы в их сторону.

— Ну же! — Бернадетт обернулась к замершим людям. — Скажи им, вождь! Фрэнк наверняка тебе все передал, все мои слова! Грег и Рико — вот настоящая причина болезни!

Бернадетт ткнула пальцем в удаляющуюся спину Рико. Услышав свое имя, юноша остановился и повернулся. Он нахмурил брови и плотно сжал губы, но не проронил ни слова в защиту. Вместо этого он перевел серьезный взгляд куда-то за спину Бернадетт и коротко кивнул.

— Не истери, Бернадетт, — прогремел Войлек, тяжело опуская руку ей на плечо, отчего девушка сжалась. — Рико здесь ни при чем.

— Еще как при чем! — попыталась вырваться она, но Войлек пригвоздил ее к земле.

— Ты поздно пришла, но мы уже обсудили это. Рико клянется, что невиновен. А то, что тихий и странный стал... он болезнь едва пережил, со смертью почти встретился. Такое бесследно не проходит. Да и кроме тебя, никто его ни в чем не подозревает. Чего не скажешь о Греге.

— Тогда идите и прижмите Грега!

— Грег сбежал.

Дыхание перехватило, а слова эхом отозвались в ушах: «Грег сбежал. Грег сбежал. Грег сбежал». Бернадетт застыла, постепенно осознавая сказанное Войлеком.

«Я была права! Я ничего не выдумала! Это он!» — триумф согрел ее душу лишь на мгновение. А в следующую секунду перед мысленным взором всплыло лицо Грега — того задумчивого и внимательного юноши, которого она когда-то встретила в полумраке среди запахов сушеных трав и терпкого снадобья. Бернадетт могла поклясться, что теперь чувствовала эту тягучую горечь на языке. «Он... Грег все-таки виновен...».

— Фрэнк передал мне твои опасения. Думаю, Грег и есть тот, кто заразил Рико. Поэтому этой же ночью мы ворвались в его дом. Однако его не застали. Как-то прознал, гаденыш. Только и видели тень, убегающую в рощу. Гнаться в потемках не стали.

Бернадетт притихла, опустив плечи.

— И что теперь? — почти обреченно спросила она.

— Как и сказал: сидим тихо, каждый по отдельности, пока зараза не уйдет.

— Хорошо, — она покорно кивнула и дернулась, чтобы уйти, но тяжелая рука Войлека все еще непреклонно удерживала ее за плечо.

— Но не ты, Бернадетт. Остаешься здесь, с больными, будешь помогать справляться с лихорадкой.

— Но мне надо ухаживать за Зарут! — в панике воскликнула она. — Да и я могу заразиться, если буду торчать в самом очаге!

— Ты все еще здорова, хотя выхаживала Рико, а сейчас вплотную смотришь за Зарут. Зараза к тебе почему-то не липнет. Скажу честно: я удивлен, но и рад этому. Поэтому, — он наконец отпустил ее плечо, глядя с прагматичной жестокостью, — ты должна помочь выздороветь как можно больше людем.

— Но если я буду торчать здесь... как же Зарут? Кто ей поможет?

— Перенесем ее сюда. Так все немощные будут в одном месте, под твоим присмотром.

Тянуть с планом не стали. Уже через полчаса Зарут перенесли в дом зараженных, куда вслед за ней перекочевали склянки, настойки и пучки лечебных трав. Оспорить решение Войлека Бернадетт не могла, однако все равно противилась ему за закрытыми дверями.

Она делала это неосознанно. Все мысли были направлены только на Зарут. Только от ее лежанки она не отходила ни на шаг, в напряженном ожидании сжимая ладонь подруги. Для Бернадетт вокруг не существовало других больных. Ей было все равно на их рваные вдохи и мокрые лица, хотя на задворках сознания она и понимала, что поступает неправильно и жестоко.

Во второй половине дня в дверь постучали, но внутрь не вошли. Кто-то торопливо крикнул с улицы: «Обед!» — и тут же поспешно сбежал с крылечка. К оставленной у порога еде Бернадетт так и не притронулась.

«Потом. Еще часок, и она проснется. Вместе уже и поедим», — упрямо думала она, смиренно продолжая ждать.

Под вечер в дверь постучали вновь, и вновь Бернадетт осталась неподвижна. Она все бормотала: «Сейчас, вот сейчас, ну же…», пока не наступила глубокая ночь, окутавшая поселение прохладой.

Свет луны пробился сквозь оконные ставни и упал на лицо Зарут, осветив ее потускневшие веснушки.

— Ты такая бледная, — охнула Бернадетт. — Опять жар?

Она бережно коснулась ее лба. Однако вместо обжигающего жара пальцы встретил стылый холод. Девушка замерла. Нахмурилась. Затем в панике припала ухом к груди подруги, до боли напрягая слух.

Секунда.

— Пожалуйста…

Тишина. Сердце сжалось, кровь прилила к вискам, и Бернадетт уже не могла разобрать: чье сердце стучит в ушах?

Еще секунда.

— Зарут… ну же, пожалуйста, — дрожащей рукой она нащупала ее запястье.

Тишина.

Оторвавшись от груди подруги, Бернадетт непонимающе уставилась на нее.

С повернутой в сторону головой Зарут лежала неподвижно, освещаемая холодным лунным светом. На первый взгляд она была все такой же, как и накануне. Однако стоило задержать взгляд подольше, отбросив слепую веру в лучшее, как взору открывалась иная картина. Бернадетт видела, как ее тонкие губы покрылись мелкими трещинами; под глазами не тени плясали, а залегли глубокие впадины; растрепанные волосы сбились не потому, что подруга металась в беспокойном сне, а потому, что расчесать их больше некому. И что жар, который мучил девушку всю ночь, ушел не потому, что проиграл, а потому, что одержал победу.

Бернадетт сидела смирно несколько секунд, затем ее рот исказился в безмолвном вопле. Задрожав, она принялась хлопать Зарут по щекам в тщетных попытках привести ее в чувство.

«Почему?! Почему?! Нет! Пожалуйста! Зарут! Зарут!» — мысленно кричала она, продолжая бить покойную по ледяной коже.

В лунном свете голова Зарут безвольно моталась из стороны в сторону, пока обжигающие слезы одна за другой лились из глаз Бернадетт под надрывный плач.

— Прости меня, прости… — Бернадетт судорожно прижала ее ладонь к своей щеке, ощущая, как последние крохи обманувшего ее тепла навсегда покидают это тело Зарут.

— Вместе! Мы должны были пойти вместе! Но я, дура бесполезная, струсила! Глупая! Глупая!

Рыдания сотрясали ее тело, пока она гладила волосы Зарут, бережно пропуская спутанные пряди сквозь пальцы, расчесывая. Горечь и презрение к самой себе перекрывали воздух, и Бернадетт, давясь ими, была бы только рада задохнуться.

— Дура! Я такая дура! Надо было умолять Грега, стоять перед ним на коленях, чтобы он помог тебе… Дура, какая же я никчемная трусиха…

Рыдания стихали лишь на короткие мгновения. Затем снова, стоило ей взглянуть на израненные колени или на приоткрытые губы подруги, которые больше никогда не произнесут добрых слов, удушливое горе с еще большей силой накрывало Бернадетт с головой.

Под утро, когда бледный лунный свет сменился первыми солнечными лучами, Бернадетт окончательно выбилась из сил. Она безвольно упала рядом, слабо сжимая окоченевшие пальцы Зарут, и провалилась в черное забытье, бормоча:

— Одна… теперь одна…

***

Фрэнк понял, что Зарут умерла, еще до того, как переступил порог. На полдороге, когда он, наплевав на запрет Войлека, тайком пошел проведать дочь, ему встретился парнишка, разносивший еду.

— Фрэнк! — окликнул он, волоча тележку с деревянными мисками и чаном каши. — Доброе утро! А я вот к тебе как раз направлялся. Ты чего по улицам шастаешь? Войлека ослушаться решил, небось? — спросил он, улыбаясь.

— Не твое дело, — напрягшись, осадил его Фрэнк.

— Эй, да ты чего! Я же шучу! Понятное дело, ты его не ослушаешься, — парень торопливо замахал руками и тут же был награжден таким тяжелым взглядом, что улыбка мгновенно сползла с его лица. — Ну что ты сразу хмуришься, я обидеть не хотел. Поговорить просто охота, понимаешь? С живым человеком словом перекинуться, а то только одни миски мне компанию и составляют.

— Понял, не сержусь, — Фрэнк вздохнул и примирительно похлопал его по плечу. — Ты это... тоже за грубость прости. Все сейчас обозленные да напуганные.

— Понимаю-понимаю.

— Скажи лучше, как там с больными дела обстоят? С Бернадетт, может, говорил, раз поболтать такая охота?

— А кто ж его знает? Закрылась девка с немощными и не выходит совсем, представляешь! Со вчерашнего дня еда на крыльце нетронутая так и стоит. Вот! Только забрал обратно.

Парнишка указал на пару наполненных засохшей кашей мисок на телеге и, пугливо оглянувшись, заговорщически понизил голос:

— Может, и сама уже... того, — он многозначительно качнул головой. — Ну, понимаешь сам, в общем.

Лицо Фрэнка мгновенно помрачнело. Больше не проронив ни слова и даже не кивнув на прощание, он резко развернулся и стремительно направился в сторону лазарета под остерегающий крик:

— Да куда ты! Сам смотри не заразись!

Слова парнишки пролетели мимо его ушей, ведь сердце уже неслось навстречу дочери, отчаянно желая вырвать ее из цепких лап заразы. Калитка с оглушительным стуком отлетела и ударилась о забор, когда он ворвался во двор. Стучать Фрэнк не стал: с силой дернул за ручку, но оказалось заперто.

Тогда он с кулаками бросился на дверь. В кровь стирал костяшки о шершавые доски, но по ту сторону царила лишь мертвая тишина, которая все сильнее разжигала панику в отцовском сердце. Не добившись ответа, Фрэнк прижался ухом к щели, пытаясь уловить хоть звук, но кровь так бешено стучала в висках, что разобрать что-либо было совершенно невозможно. Жгучая злость на себя закипала в нем, а беспомощность шептала на ухо страшные картины того, как Бернадетт, обессиленная и опухшая, задыхается по ту сторону, распластавшись на грязном полу.

В следующий миг Фрэнк отступил на шаг, выставил вперед плечо и, сцепив зубы, чтобы не откусить язык, с размаху бросился на дверь. Та распахнулась с грохотом, а выломанный засов отлетел куда-то в угол.

Ворвавшийся внутрь яркий солнечный свет осветил поднявшийся столп пыли, который закрутился в воздухе каруселью. Там, на полу, свернувшись калачиком рядом с Зарут, лежала Бернадетт. Взгляд Фрэнка на секунду зацепился за посеревшее лицо чужой дочери, но он тут же отбросил — глаза уже лихорадочно ощупывали собственного ребенка.

Она спала. Сквозь глубокий сон Бернадетт слышала страшные, глухие удары — звуки «борьбы», которые постепенно вплетались в ее мысли. Треск выбитой двери разорвал морок. Девушка распахнула глаза и подскочила, сев на полу. Ослепленная ворвавшимся светом, она испуганно сжалась, инстинктивно прижимая руки к груди.

Рухнув рядом с ней на колени, Фрэнк вцепился в ее худые плечи.

— Ты почему не открываешь?! — срываясь на хриплый рык, закричал он.

Бернадетт была совершенно растеряна. Спросонья она не понимала, кто находится перед ней. В ушах стоял непрерывный звон, а перед глазами плясали темные пятна от слепящего солнца. Она улавливала лишь обрывки голоса — знакомого, до боли обеспокоенного, но кажущегося бесконечно далеким.

Увидев ее пустой, блуждающий взгляд, Фрэнк мгновенно затих. Он до побеления костяшек сжимал плечи дочери, всматриваясь в ее бледное лицо и ожидая хотя бы единого слова. Бернадетт часто заморгала, прогоняя мутную пелену. Лицо Фрэнка наконец обрело четкость.

— Отец… — выдохнула она одними губами. Фрэнк втянул воздух и прижал дочь к своей широкой груди, пряча от всего мира.

— Я так волновался! — его голос дрогнул. — Всегда мне открывай! Слышишь? Ты понимаешь, что я тебе говорю, Бернадетт?!

Но взгляд Бернадетт скользнул по полу, натыкаясь на посеревшую, навсегда застывшую Зарут. Заглушенная сном боль вернулась в двойном размере, и Бернадетт, цепляясь пальцами за рубаху Фрэнка, тихо заплакала.

— Я здесь. Я с тобой, — глухо бормотал Фрэнк, гладя ее по растрепанным волосам. — Главное, что ты здорова. Остальные — неважно. Да, — он кивнул самому себе. — Совершенно неважно.

Он баюкал ее, монотонно повторяя «Неважно. Остальные неважно», пока Бернадетт давилась рыданиями. Калейдоскоп из всепоглощающего горя и спасительного отцовского тепла закружился по комнате, замыкая их двоих в бесконечном круге.

Зарут похоронили на опушке рощи, совсем рядом с поселением. Сделали это тихо, без огласки. Пока Бернадетт приходила в себя, Фрэнк доложил о погибшей Войлеку. Вождь сперва жестко отчитал его за нарушение приказа, но после одобрил погребение.

На краю рощи Фрэнк выкопал могилу, уложил тело Зарут на дно ямы и засыпал влажной, пахнущей весной землей. Однако самую первую горсть бросила Бернадетт. Все это время она оставалась молчаливым призраком, неподвижно стоящим на краю кургана и высекающим в памяти черты лица подруги.

Когда последняя лопата земли упала на могилу, Бернадетт заговорила впервые за долгое утро:

— Я хочу попрощаться. Оставь нас, пожалуйста.

Фрэнк понимающе кивнул и молча отошел к роще. Прислонившись плечом к одному из деревьев, он принялся наблюдать за дочерью издали.

Бернадетт выглядела изломанной. Лицо бледное, опухшее, с покрасневшими глазами. Некогда аккуратная коса растрепалась, и пряди волос торчали во все стороны, цепляясь за утренний ветер. А на тонких запястьях, бессильно опущенных вдоль тела, темнели засохшие пятна чужой крови.

Она стояла перед холмиком земли и что-то шептала. Фрэнк не мог разобрать ни звука, но видел, как дрожали ее губы. Вдруг она прикрыла глаза ладонью. Рот исказился в немой гримасе, а плечи задрожали от рыданий. Глядя на нее, Фрэнк и сам ощутил, как кольнуло в груди — отголосок невыносимого горя за ребенка.

Но мгновение спустя колющая боль, пронзившая сердце, отозвалась в другой части тела. Странное, неприятное покалывание, переходящее в навязчивое жжение, вспыхнуло в области щиколотки. Фрэнк нахмурился, невольно переминаясь с ноги на ногу, чтобы стряхнуть наваждение, но боль лишь нарастала, становясь острой и щиплющей, словно в кожу впился тонкий шип. Не выдержав, он наклонился.

На левой ноге сзади стекали свежие капли крови. Они проступали густой росой и медленно срывались вниз. Рана пролегла тонкой горизонтальной полосой, будто кто-то невидимый только что исподтишка полоснул его острым лезвием.

— Что за... — выдохнул Фрэнк, не веря своим глазам.

Фрэнк отскочил от дерева, даже не оглядываясь. Кровь с бешеным стуком ударила в виски, разгоняясь по венам. Он подлетел к Бернадетт, схватил ее за запястье и дернул за собой, убегая прочь.

От неожиданности девушка споткнулась и упала на колени, едва не проехавшись лицом по земле, но Фрэнк рывком вздернул ее на ноги. Он бросил взгляд на темную кромку леса, выискивая врага. Между деревьями никого не было — ни единой тени, ни треснувшей ветки. Но пульсирующая боль в щиколотке не давала разуму запутать себя: он точно знал, что-то или кто-то только что пустил ему кровь.

Они распахнули ворота и помчались по улице, прочь от рощи, к безопасности поселения. Бернадетт не поспевала за широкими шагами отца, ее ноги заплетались, а дыхания не хватало, чтобы выкрикнуть хоть слово. Услышав ее хрипы, Фрэнк наконец замедлился и обернулся.

— Кровь? — сипло спросила Бернадетт, хмуря брови и глядя на его ногу. Ее взгляд был затравленным и усталым. — Откуда?

— Не знаю. Резануло чем-то в траве, — он тоже посмотрел на потеки. — Может, силок кто поставил?

— Надо обработать, промыть. Пойдем.

— Да... давай так сперва.

В панике они добежали почти до площади, когда пришлось повернуть обратно — лазарет остался позади, ближе к окраине. Бернадетт шла впереди, глубоко дыша. Она прошла пару домов, когда сзади Фрэнк глухо протянул:

— Бернадетт…

Девушка обернулась. Фрэнк значительно отстал, а его уверенные шаги сменились шаркающей походкой.

— Что-то я… Сил нет.

Она подбежала к нему, подставляя плечо, на которое Фрэнк переложил часть веса.

— Эй! — в панике вскрикнула Бернадетт, пытаясь удержать его. — Ты как?!

— Сердце... колотится как бешеное, — выдохнул он, и Бернадетт с ужасом увидела, как стремительно его лицо теряет краски, становясь землисто-серым.

— Давай постоим немного. Дай… отдышаться.

Она кивнула, обхватывая его за талию. Они шли медленно, шаг за шагом, и с каждым пройденным метром Бернадетт чувствовала, как Фрэнк слабел. Могучий мужчина, который еще утром один выкопал глубокую могилу и не сбил дыхания, теперь дрожал. Его ноги подкашивались, и весь груз его массивного тела постепенно перетекал на хрупкую Бернадетт так, что ее спина изогнулась от тяжести, а колени затряслись.

— Фрэнк? Совсем плохо? Присядешь?

Но вместо ответа отец навалился на нее еще сильнее. Его голова безвольно запрокинулась и упала ей на плечо, обдав кожу шеи горячим дыханием.

Бернадетт изо всех сил вцепилась в его рубаху, пытаясь удержать отца в вертикальном положении, и начала оглядываться, ища помощи. Но на улице, скованной страхом заразы, не было ни души.

— Фрэнк! Слышишь меня?! Папа! Папа, пожалуйста, не надо! Держись! — срываясь на истеричный визг, звала она.

Но Фрэнк окончательно обмяк. Его колени подогнулись, и он грузно осел вниз, потащив Бернадетт за собой. Девушка упала рядом и в ужасе заглянула в его лицо. Глаза Фрэнка закатились, а на висках крупными градинами проступил пот.

— Нет-нет-нет! Вставай!

Она пыталась поднять его на ноги, пробовала волоком тащить по улице, но все было тщетно. Бернадетт бросалась к соседним домам, стучала кулаками в калитки, прося о помощи. Она видела, как люди наблюдали за ней из узких щелей ставней, но дверей никто не открыл.

Тогда она оставила его и со всех ног помчалась прочь.

Задыхаясь от слез и перенапряжения, Бернадетт колотила кулаками в запертую дверь вождя, чтобы рассказать Войлеку о случившемся, попросить помощи. Тот выслушал ее из-за закрытых досок и сухо велел идти в лазарет, ждать там.

Вскоре пара мужчин, туго замотав рты и носы плотными тканями, принесла бесчувственное тело отца к ней. И начались новые сутки ожидания.

Однако в этот раз Бернадетт точно знала: вырваться из цепких лап болезни было бы чудом. Зарут была первой умершей в поселении, но, как оказалось, далеко не последней.

Вечером того же дня стало ясно, что другие зараженные — дровосек и парнишка-сосед — тоже не проснутся. Их спешно похоронили за околицей, рядом с Зарут, а наутро следующего дня их места в лазарете уже заняли новые больные.

Фрэнк очнулся под вечер. Горло пришло в норму и теперь лишь немного саднило, его левая щиколотка была перебинтована, а на лбу лежал влажный компресс. Мужчина медленно сел. Мокрая ткань сползла и шлепнулась на пол, но он даже не обратил на это внимания. Дверь и оконные ставни были плотно закрыты, а в полутьме комнаты помимо него на полу лежали еще трое. Все как один — неподвижные, с багровыми, раздувшимися горлами, пылающие от лихорадки.

За спиной скрипнула дверь, а в следующую секунду на него набросился назойливый ураган, сдавливая в объятиях.

— Ты жив! — пронзительно резануло по ушам. Фрэнк поморщился и с отвращением глянул на комок, прильнувший к его груди. — Я так боялась, так боялась…

Девчонка крупно дрожала, сжимая хватку все сильнее. Раздражение и необъяснимая злость стремительно закипали в крови Фрэнка. Не выдержав, он брезгливо отпрянул, схватил ее за плечи и с силой оторвал от своей груди.

Вглядевшись, он с удивлением узнал знакомые черты. Нахмуренные брови, страх и боль в глазах — родное лицо, преследующее его в кошмарах с того рокового дня, когда он малодушно оклеветал собственную дочь, принеся в жертву.

«Бернадетт», — прозвучало в мыслях, но сердце осталось глухо.

— Войлек обо мне не спрашивал? — первое, что он произнес, глядя сквозь нее.

Вопрос ударил Бернадетт прямо в лоб. Он пробил в ней сквозную дыру, добрался до сердца и безжалостно стер его в пыль. По ледяному, чужому взгляду Бернадетт мгновенно поняла: ее отца больше нет.

«Лучше бы ты не просыпался!» — хотелось закричать ей, ударить его, увидеть хотя бы тень боли или вины на бесстрастном лице. Но Бернадетт лишь давилась немыми слезами, раздавленная, не в силах подняться с пола.

Так они просидели напротив с десяток долгих секунд, буравя один другого взглядами и совершенно не понимая, как теперь существовать в новой реальности. Ровно до тех пор, пока в дверном проеме не выросла фигура Рико.

— Эй, Фрэнк! — громко окликнул его парень. — Там это… Войлек велел тебе сразу к нему идти, как только очнешься.

Фрэнк медленно повернулся на голос и уставился на Рико, но подниматься не спешил.

— Почему ты… — начал было он, но был перебит.

— Это приказ! — Рико шагнул навстречу и вцепился ему в руку, рывком помогая грузному мужчине подняться на ноги. — Не мой, конечно. Войлека.

У порога Фрэнк на секунду остановился и оглянулся на Бернадетт. Она так и сидела, сжавшись на полу, провожая его затравленным взглядом исподлобья.

— Ну же, ты идешь? — нетерпеливо бросил Рико, чуть ли не таща Фрэнка за собой на улицу.

— Да, — только и произнес Фрэнк.

Он отвернулся и шагнул за порог, оставляя дочь одну среди хрипящих в лихорадке больных.

В последующие дни Бернадетт совсем поникла. Она окончательно сдалась, опустила руки и теперь лишь вяло надеялась, что вождь со всем разберется. Она ухаживала за больными, отключив чувства. Все слезы были давно выплаканы, все душевные и физические силы исчерпаны. По поселению изредка передвигалась лишь бледная оболочка прежней Бернадетт. Почти все время она находилась взаперти: ела то, что оставляли под дверью, и спала на полу среди живых трупов. Изредка они приходили в себя, но чаще всего после суток агонии засыпали окончательно. На ее глазах умирал почти каждый, кто попадал в ее руки. Она перестала понимать, где грань между сном и явью, ведь и там, и тут девушка все обтирала липкие от пота лица и раздутые шеи, бинтовала мелкие раны и существовала под аккомпанемент нескончаемых предсмертных хрипов.

На седьмой день место на крыльце, где обычно ожидала миска с завтраком, оказалось пустым. Бернадетт уставилась на голые доски, а затем с силой захлопнула дверь.

«Сижу тут, как прокаженная! Уже и забыли про меня…» — с обидой подумала она.

Оправдать пустоту на крыльце было нечем. Ведь Хоппи переболела заразой три дня назад и, к огромной удаче всего поселения, вернулась к работе. А еды почему-то в то утро не оказалось на крыльце.

Забившись в темный угол и зажав сводящий спазмами живот руками, Бернадетт бездумно переводила пустой взгляд с одного больного на другого. Их осталось всего двое.

«Не выживут, — равнодушно подумалось ей. — Сутки подходят к концу».

Она прикрыла веки, и мысли ее утекли в том направлении, от которого она сдерживала их все эти дни. Бернадетт стала считать умерших.

«Зарут», — начала она и мысленно поставила первую засечку.

Лица первых жертв еще четко отпечатались в памяти, и вспомнить их не составило труда, но с последними все было гораздо сложнее. Сколько она так просидела — неизвестно, но когда ее затекшее тело начало неметь, в голове гудело число: «19».

«Девятнадцать умерших. Шесть выживших. Восемь здоровых».

И тут же всплыл вопрос, который мучил ее уже который день:

«Почему я до сих пор здорова?»

Бернадетт вспомнилась Зарут в ее последний день.

«Она ничем не болела. Это точно. Отец тоже был полон сил, но…».

Перед глазами возник Фрэнк, стремительно слабеющий на глазах. Как он тяжело осел и придавил ее к земле своим весом, как после она отмывала кровь и грязь с дрожащих рук…

Бернадетт нахмурилась, все еще держа глаза закрытыми. Мысли зароились в голове, заметались в черепной коробке, учуяв едва уловимый шорох догадки. Она сидела на коленях так долго, что ноги окончательно онемели, превратившись в вату. Бернадетт знала, что нужно немедленно встать, оторваться от земли и дать конечностям ощутить живительный прилив крови.

Кровь. Раны.

У каждого зараженного были свежие раны! Мелкие, незаметные, бытовые. Царапины, содранные колени, занозы, лопнувшие мозоли или порез, как у отца на щиколотке. Она лихорадочно перебирала в памяти больных раз за разом и с каждым новым лицом все больше убеждалась: каждый из них впустил в себя заразу через кровь.

Догадка, перерастающая в убеждение, сковала Бернадетт страхом.

«Болезнь неестественна… Нас заразили… специально заразили! Через кровь! Поэтому я здорова! И продолжают заражать! А мы… мы с Зарут были правы! Уже тогда! Зарут… Нет-нет-нет… Поэтому ее и заразили первой, чтобы заставить замолчать… А как же я? Войлек… Меня же Войлек переубедил! Он что, заодно с Рико и Грегом?! И теперь отец? И Хоппи?! Выживших стало больше… они в сговоре?! А-а-ах, Войлек, глупец! Если он не с ними, то он просто слепой идиот! Сидеть по домам бесполезно, мы просто ждем своей очереди!»

Она распахнула глаза, почти не дыша.

«Что делать?! Что мне делать?! Надо уходить… да… бежать отсюда! В лес? Нет, туда нельзя. Туда Грег сбежал! А куда тогда?! Куда?! Вглубь земель? А как... как мне сбежать незамеченной…»

Дверь распахнулась с грохотом. На залитом солнцем пороге возникла грузная фигура Хоппи, а на ее руках безвольно висело тело.

Бернадетт замерла. Ее сердце сжалось и, казалось, вовсе перестало биться. Девушка вжалась в свой угол, затаив дыхание и желая лишь одного — слиться с бревенчатой стеной, стать тенью. Секунды растянулись в вечность. Лишь когда Хоппи переступила порог и сделала шаг внутрь, время снова тронулось с места.

Молча кухарка свалила тело на пол. Бернадетт уже было понадеялась, что в полутьме лазарета осталась незамеченной, как вдруг Хоппи деловито произнесла:

— Этот и еще один остались. С Войлеком и его двумя сейчас Фрэнк разбирается. И закончим наконец.

«Она ко мне обращается? Сама с собой говорит? Что мне делать?! Ответить? Промолчать?» — панические мысли заметались в голове. Если она промолчит, Хоппи может обернуться, подойти ближе, проверить…

Оцепеневшая от ужаса Бернадетт еле выдавила из пересохшего горла сдавленный звук:

— Мгм…

Неизвестно, услышала ее Хоппи или просто не придала значения этому сиплому писку, но женщина развернулась и, не добавив больше ни слова, вышла вон.

Только тогда Бернадетт смогла сделать вдох. Легкие обожгло болью. Она просидела на полу еще несколько минут, пытаясь заставить ватные ноги работать. Лишь кое-как справившись с парализующей дрожью, она наконец поднялась и метнулась к двери, приоткрыла ее и осторожно прильнула к узкой щели.

Чтобы увидеть как можно больше, она косилась в разные стороны, но, сама того не замечая, толкала створку, так что щель становилась все шире. К счастью, улица была пуста. Ворота, ведущие вон из поселения, находились в нескольких шагах от лазарета, нужно было лишь обогнуть дом.

Бернадетт беззвучно сбежала с крыльца, осторожно прикрыв дверь. Она метнулась налево, в сторону ворот. Добежав до угла здания, выглянула. Ворота никем не охранялись. Бернадетт уже было сделала первый шаг к спасению, как вдруг вспомнила:

«А как же Ирис? Тиш?»

Отмахнувшись от всплывших в памяти невинных лиц, она шагнула вперед. Затем еще раз, третий.

Остановилась.

«Они ведь рядом».

Обернулась.

«В начале улицы».

Стиснув зубы, она развернулась и со всех ног побежала обратно, к их маленькому домику.

«Я быстро».

Бернадетт перебегала от дома к дому, оглядываясь. От страха и недостатка кислорода в голове начала кружиться мутная карусель. Каждый порыв ветра казался ей зловещим шепотом, от которого замирало сердце, а внезапные крики птиц били по натянутым нервам. Ей казалось, что каждый ее торопливый шаг отдает в сухой земле грохотом, крича на все поселение: «Она здесь! Поймайте ее! Скорее!»

Она почти добралась до места, когда не поверила своим глазам: навстречу ей, как ни в чем не бывало, вышли Ирис и Тиш. Парень и девушка шли по открытой улице, беззаботно держась за руки. Бернадетт, не веря в свою удачу, вынырнула из укрытия, но в ту же секунду поняла, какую ошибку допустила.

Обрадованная долгожданной встречей Ирис замахала свободной рукой и звонко прокричала, бросившись навстречу:

— Бернадетт!

Крик полоснул по ушам хуже ножа. Страх когтистой лапой сжал горло беглянки. В панике она начала отчаянно махать руками, прикладывать дрожащий палец к губам, умоляя их замолчать, но те поняли ее жесты совершенно иначе. Раззадоренная Ирис звонко завопила снова:

— Мы голодные!

Тиш, будучи куда более смышленым, заметил бледность и ужас, исказивший лицо Бернадетт, и ткнул сестру локтем в бок, на что тут же раздалось возмущенное «Ай!».

— Тише-тише, — срывающимся, дрожащим голосом взмолилась Бернадетт, подбегая к ним. — Мы голодные. Еды на крылечке сегодня не было, — обиженно надула губы Ирис, потирая ушибленный бок.

— Знаю. Надо немного потерпеть. Идемте. Тиш, дай мне руку и крепко держи Ирис.

Большая, но по-детски мягкая и доверчивая ладонь Тиша сомкнулась с ее ледяными пальцами. В этот момент Бернадетт бросила быстрый взгляд поверх их макушек и обмерла.

Из-за угла соседнего дома вышел Грег. Лицо его было мрачным и сосредоточенно нахмуренным. Но как только его взгляд скользнул по улице и наткнулся на замершую троицу, его брови в удивлении поползли вверх. Воздух застрял в легких, а оглушающий удар сердца отдался где-то в горле Бернадетт.

— Бежим! — пискнула она и, резко дернув парня за собой, ринулась прочь.

На этот раз Бернадетт даже не пыталась прятаться по углам. Они бежали по центру улицы, не разбирая дороги и видя перед собой лишь ворота, которые теперь, казалось, находились за многие километры. У них не было плана, куда деваться потом, там, за пределами поселения. В тот момент ослепленной Бернадетт ошибочно казалось, что просто выбежать за ворота — значит вырваться из лап заразы.

«Быстрее. Быстрее!» — кричала про себя Бернадетт. Они уже поравнялись с лазаретом, когда до ворот оставался десяток шагов.

Вдруг затылок Бернадетт кольнуло дурным предчувствием, а разгоряченное бегом тело окатило порывом ветра. На бегу она оглянулась — и из ее груди вырвался истошный вопль. Грег уже был слишком близко!

Услышав крик, Ирис и Тиш обернулись. От представшей перед ними картины ноги Тиша подкосились: он резко затормозил, попятившись назад, и с размаху налетел на бегущую следом сестру, едва не сбив ее с ног. Тяжелый взгляд лекаря, насквозь пропитанный ядовитой злостью и презрением, мертвой хваткой вцепился в Бернадетт. Грег несся за ними всего в нескольких метрах, уже вытянув вперед руку с растопыренными пальцами, готовый в любую секунду схватить их или, того хуже, растерзать на месте.

В эту секунду Бернадетт осознала: просто выбежать за ворота недостаточно. Там он настигнет их еще быстрее. Им нужно оружие.

Резко сменив траекторию, она изо всех сил дернула Ирис и Тиша за собой, увлекая их за угол лазарета, а потом и во двор.

— Калитка! — крикнула Бернадетт.

Ирис захлопнула створку, задвинула засов, однако не успела Бернадетт выдохнуть и оглядеться, как с той стороны прогремел удар. Забор затрещал и покачнулся.

Раздался девичий плач. Тиш сжался, проглотив все слова, а Бернадетт зашарила взглядом по двору. Ее глаза выцепили длинную, толстую ветку с острым, обломанным концом, которую недавно сбросила старая яблоня.

Следующий натиск оказался фатальным. Калитка сорвалась с петель и отлетела в сторону, поднимая в воздух облако пыли. На пороге двора предстал разъяренный Грег. Он был все таким же пугающе нездешним: с мертвенно-бледной кожей, без единого изъяна или следа болезни. Однако лекарь больше не казался спокойным и отстраненным — теперь в нем зияла ярость.

Бернадетт бросилась к ветке, но Грег оказался быстрее. Тенью, с нечеловеческой скоростью он метнулся к замершим подросткам. Они даже пискнуть не успели, как Грег сгреб их и с силой прижал к груди, затем одним мощным ударом ноги распахнул дверь лазарета и швырнул в полумрак дома.

Настала очередь Бернадетт. Только ее пальцы сомкнулись на шершавом дереве, и она развернулась, выставляя импровизированное копье перед собой, как Грег уже подлетел к ней. Одним коротким, безжалостным взмахом он вырвал оружие из ее рук. Ветка с треском отлетела в сторону, а за ней, потеряв равновесие, полетела и сама Бернадетт. Вскрикнув, девушка рухнула на ступени крыльца, оцарапав выставленные вперед ладони.

От удара о доски она на мгновение потерялась в пространстве. Перед глазами заплясали темные пятна, мир завертелся тошнотворной каруселью, а в ушах зазвенело так пронзительно, что Бернадетт перестала улавливать звуки реальности. Она шарила мутным взглядом по двору, но накатившая глухота и паника лишили ее последних ориентиров.

Вдруг внутри нее все похолодело: чьи-то пальцы сомкнулись на ее щиколотке.

Рывок — и Бернадетт потащили по земле. Всего за пару секунд она оказалась внутри лазарета, распластавшись на полу рядом с насмерть перепуганными, жмущимися друг к другу Ирис и Тишем.

Бернадетт с трудом приподняла гудящую голову. В дверном проеме, обрамленный слепящими лучами полуденного солнца, монументально возвышался Грег. В ореоле света она не могла разглядеть его лица, но была уверена: холодные глаза смотрели на них сверху вниз — отстраненно, с бездушным превосходством, с каким человек смотрит на копошащихся под подошвой насекомых.

Грег плавно переступил порог. Ловким движением он приподнял край своей рубахи, и вскоре тень кинжала легла на Бернадетт.

Створки дверей лазарета захлопнулись. Внешний мир исчез, отрезая Бернадетт путь к спасению и погружая в удушливый, могильный полумрак, который разрезали лишь тонкие, пыльные лучи, робко пробивающиеся сквозь щели закрытых ставней.

Бернадетт съежилась и зажмурила глаза, ожидая удара.

----- Йоу! На месте какого персонажа вы бы точно не хотели быть? Для меня это Бернадетт. Вечно куда-то надо бежать... Ненавижу бегать.

Ждёшь продолжения — дай знать! «Жду продолжения» / лайки / комментарии — всё принимается :)

Том 1 Глава 20 - Ценный Ресурс

За последние месяцы Бернадетт не раз задавалась вопросом: «Как бы сложилась жизнь, если бы тогда, перед графом Тэй, отец не оклеветал ее?», «Сжалился бы граф над слабой матерью?», «Продал бы он и ее добровольцем или эта участь постигла бы только Фрэнка?».

Бернадетт пришла к выводу, что в любом случае она была обречена на страдания — будь то тяжелая многодетная жизнь без главного кормильца или, того хуже, без родителей вовсе, где все решения ложатся на нее как на старшую. Да, было бы несладко, но она бы старалась, цеплялась бы за любую работу, только чтобы жить.

Однако теперь, сжавшись на полу в удушливой темноте под чужой плач и стоны, гадая, как быстро оборвут ее жизнь, Бернадетт мечтала оказаться в нищете и голоде, лишь бы в родном королевстве Валсор, в безопасности.

Вместо ожидаемой вспышки боли раздался пронзительный крик Ирис, а затем к нему присоединился Тиш. Бернадетт резко распахнула глаза. В лазарете было темно, но ей удалось различить маячащие тени. Грег припал на колено: одной рукой он сжимал запястья Ирис, чтобы та не билась в истерике, а другой — локтем — отталкивал Тиша, который бросался на него, несмотря на сверкающий кинжал.

— Отстань! Отстань! — кричал Тиш, в слезах колотя лекаря кулаками. — Не убивай! Не тронь!

— Хватит шуметь! — сквозь зубы процедил Грег, отшвыривая Тиша в сторону с такой силой, что парень отлетел прямо к Бернадетт.

Врезавшись в лежащие на полу лихорадочные тела, парень замер прямо у ее ног, весь дрожа и рвано хватая ртом воздух. Удар пришелся в грудь, из-за чего Тиш болезненно скрутился и жалобно застонал, а после повалился на бок.

Тем временем оцепеневшая Бернадетт не могла оторвать взгляд от того, как Грег хладнокровно резанул по ноге Ирис кинжалом. Девушка только сдавленно пискнула, от страха забыв, как кричать. Затем лезвие взметнулось вновь.

Бернадетт втянула спертый воздух и затаила дыхание. Она приготовилась зажмуриться, но пообещала себе сделать это лишь тогда, когда беспощадная сталь коснется груди Ирис, пронзая ее насквозь. Сердце болезненно сжалось в ожидании фатального удара.

Кинжал полетел вниз. Послышался влажный звук разрезаемой плоти. На этот раз Ирис даже не всхлипнула.

Но зажмуриться Бернадетт так и не смогла. Она застыла, глядя перед собой широко распахнутыми от ужаса зрачками в попытке осознать произошедшее. Грег чуть сдвинулся в сторону, и ее взору открылась истинная картина: темная, густая кровь стекала по ладони Грега из глубокого, только что нанесенного пореза.

Он крепко прижал окровавленную руку к свежей ране на коже Ирис. Прошло несколько долгих, томительных секунд, наполненных лишь сдавленным дыханием, прежде чем он оторвал ладонь, смешав их кровь.

Мимолетное облегчение на секунду захлестнуло Бернадетт. Но затем передернуло от подступившего к горлу отвращения — она только что получила подтверждение своей догадке. Следом бесстрашная злость заполнила ее сердце. Обида от того, что она давно обо всем догадалась, но ничего не смогла изменить; от того, что кошмара можно было бы избежать; от того, что ее, молодую и глупую, посчитали одержимой паранойей и не послушали. Злость от того, что Зарут могла бы жить, а Фрэнк, которого она — сама того не заметив — простила, мог бы вновь стать ее отцом.

— Убийца! — с ненавистью выплюнула она в лицо Грегу.

Голос ее задрожал, когда она смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша. Бернадетт инстинктивно выставила руку, заслоняя свернувшегося на полу Тиша. Страх, сковывавший ее мгновение назад, исчез, выгорев дотла. Ей больше не было страшно. Она была готова умереть, сгорая от ярости на самодовольного, слепого монстра.

Грег замер, а его брови взлетели вверх.

— Она жива, — спокойно констатировал он, плавно опускаясь на колено перед Бернадетт.

— Еще и лицемер! Ты прекрасно знаешь, что Ирис не выживет! Ты уже подписал ей приговор!

Услышав свое имя, Ирис зарыдала в голос и безумно залепетала, прижимая раненую ногу:

— Я жива... я жива... Ирис жива...

— Я никого не убивал, — Грег упрямо покачал головой, ловко перехватывая запястье Бернадетт. — Она все еще дышит. Если умрет, значит, сама не справилась.

Затем презрительно добавил, смотря ей в глаза:

— Я уж точно не убийца.

— Бред! Бред! Бред! — замахала головой Бернадетт. — Смерти начались с тебя. Это ты паразит! Самый настоящий убийца!

Нахмурившись, Грег силой дернул ее за руку, чтобы заставить замолчать. Острая боль обжигающей волной прострелила плечо, а от резкого рывка Бернадетт прикусила язык.

— Никого я не убивал, — раздраженно твердил Грег.

Солоноватый привкус крови затопил рот. Бернадетт с презрением сплюнула натекшее на пол со словами:

— Да оглянись же!

Лицо Грега оставалось бесстрастным, когда он прикоснулся лезвием кинжала к раскрытой ладони Бернадетт. Она замерла, но не отвела пылающего взгляда. И вдруг заметила, как он повернул голову в сторону лежащих вокруг больных. Бернадетт могла бы убедить себя, что ей просто показалось в полумраке — настолько мимолетным и незначительным было это движение, — но ее сознание уже исступленно закричало:

«Еще! Надо говорить!»

— Называй как хочешь, но причина их смерти — ты! А значит, ты — убийца! Посмотри на Ирис! На Тиша! Что? Не хочешь? Страшно?! Стыдно?!

Она резко выдернула руку и указала на Тиша, который хрипел, судорожно держась за ушибленную грудь, а его нос и подбородок были мокрыми от слез и соплей.

— Ты обманул Войлека, обманул меня, Фрэнка! Всех! И ради чего? Чтобы спасти их! Помнишь? Ты же врач! Как такое можно забыть?!

Бернадетт знала: Грег слушал ее. Он замер рядом, ловя каждое слово, а она тем временем вслушивалась в собственный внутренний голос, который кричал:

«Говори-говори! Шанс есть!»

— Забыл, как рисковал собой, чтобы сохранить чужие жизни, а теперь отбираешь и смеешь говорить, что невиновен?! Где твоя забота? Сострадание? Где твое человеколюбие?!

«Запудри ему мозги!»

— Не помнишь, как мучился? Голову ломал, как спасти Ирис и Тиша? Ты был врачом! Спасителем! Да что же с тобой случилось?! Ты чудовище! Ты виноват кругом! Один ты! Ты убийца, и не надо придумывать оправдания!

Грег молчал, глубоко дыша. Его рука с зажатым оружием мелко дрогнуло, и клинок начал опускаться.

«Выбей кинжал! Он почти его отпустил!»

— Да повернись же ты и имей совесть посмотреть на то, что натворил!

Одной рукой она потянулась к лезвию, в надежде перехватить его, а другой, собрав оставшиеся крохи сил, с ненавистью толкнула Грега в грудь.

«Убей!»

Не сопротивляясь, Грег, обескураженный ее словами, осел на пол посреди комнаты. Со звонким лязгом кинжал выпал из ослабевших пальцев и отлетел в сторону. А Бернадетт уже шарила взглядом по полу в поисках оружия и не заметила, как прямые плечи Грега вдруг осунулись. Сам же он уставился немигающим взором на лицо больного мужчины, который, криво разинув рот, обдавал жаром его окровавленную ладонь.

Грег сделал глубокий вдох, затем придвинулся к нему ближе. Не смея коснуться, он маниакально разглядывал каждую деталь липкого от пота лица и изуродованной, распухшей шеи. Он то наклонялся вплотную, то отшатывался, пытаясь охватить взглядом всю картину целиком, и с каждым разом его дыхание становилось все прерывистее и громче.

Дрожащая рука лекаря потянулась к отеку, но в миллиметре от воспаленной кожи его длинные пальцы замерли. Преодолев оцепенение, Грег неуверенными движениями ощупал горло, затем провел по безвольным рукам, нашел слабеющий пульс на запястье. Он было потянулся ко лбу, но тут его взгляд упал на другое тело. Забыв о первом пациенте, Грег подполз к следующему и принялся делать то же самое. Вскоре к жуткому хору страдающих присоединился и сам лекарь, чья грудь часто вздымалась от рваных, коротких вздохов.

Тогда в полутьме угла он увидел Ирис.

Девушка сжалась в комочек, во все глаза глядя на застывший силуэт. Заметив, что мучитель обернулся, она перестала дышать, полностью парализованная страхом.

Грег же не сводил расширенных глаз с ее ноги, по которой все еще стекала кровь. Он дернулся было к ней, но тут же застыл. Сзади послышался надрывный голос Тиша.

— Не надо... оставь… — обреченно прохрипел парень, держась за ушибленную грудь.

Грег резко повернулся на голос. Когда он увидел раскрасневшегося, плачущего Тиша, его губы, как и нутро, мелко задрожали. Слабость обрушилась на него, а слезы, так долго жившие взаперти, в одночасье вырвались наружу, разливаясь тихой рекой.

***

Холодная ладонь плотно зажала Грегу рот. Сердце в груди будто остановилось: все внутри замерло, и лишь мозг бил тревогу. Он не успел даже дернуться, как нечто мощное обвило его торс и с силой рвануло вверх. Ноги безвольно оторвались от земли, волосы цеплялись за ветви, причиняя боль, которую он не замечал, — и Грег исчез, оставив после себя лишь выроненную корзину.

Его несло к кронам, ввысь. Крик канул в подкатившей тошноте. Уши заложило, а внутренности «подпрыгнули» от рывка так, что Грег сжал зубы до скрежета.

Фигуры Бернадетт и Фрэнка отдалялись все дальше и дальше, и парень зажмурился от страха. Вскоре он приземлился на что-то жесткое, а хватка на торсе ослабла. Грег распахнул веки и тут же зажмурился снова, но уже от света. Здесь его было намного больше, чем на земле. Солнечные лучи плясали на красных листьях, окруживших со всех сторон, пока Грег вяло осознавал, что сидит на высокой ветви красного исполина.

Он успел только ахнуть, когда от страха дернулся и, сорвавшись, полетел вниз.

«Нет!» — только и успел подумать он, закрывая глаза и проваливаясь в красную листву. Но что-то дернуло его вверх, причинив боль в области подмышек. Крик вырвался из груди, в панике он задергался, и тогда его ненавистные лапти слетели, проваливаясь в черноту. Выдохнув, Грег распахнул глаза и увидел, как его голые ноги болтаются в невесомости. Он лихорадочно ощупал себя и обнаружил, что висит на ветви, туго обмотанный веревкой с железным карабином.

Сердце бешено колотилось, мозг отказывался работать, и оставалось только глубоко дышать, пытаясь прийти в чувство, когда из густой листвы к нему потянулись руки.

— Кто... кто вы? Не надо... пожалу... пожалуйста…

Одна из ладоней была окровавлена, с порезом ровно посередине. На вторую руку был надет тонкий облегающий механизм, вплотную прилегающий к коже. Ладонь сжалась в кулак, и раздался щелчок — устройство выпустило острое лезвие-коготь на указательном пальце, которое тут же устремилось к лицу Грега.

Парень забрыкался, попытался укусить нападавшего, но стоило чужой руке перехватить его запястье, как Грег понял: ему не отбиться. Ловкие пальцы силой раскрыли его ладонь и в одночасье резанули — так же ровно посередине. Затем их ладони соприкоснулись и сжались. Время для Грега потянулось медленно. Не дыша, не проронив ни слова, он почувствовал, как тело коченеет.

Руки отпустили его, и Грег, как кукла на ниточках, взлетел вверх, снова оказавшись на ветви. Он припал к стволу, обвил его руками, до смерти боясь сорваться вновь. Затем раздался щелчок и веревка сползла с тела, но уже через секунду невидимые тиски снова обхватили его торс. Жесткий толчок в спину — и Грег понесся навстречу земле, разрезая воздух.

Он закрыл лицо руками. Листья и хлесткие ветки нещадно сдирали кожу, пока он исступленно кричал про себя:

«Нет! Я разобьюсь!»

Твердая почва стремительно приближалась, готовая размазать его плоть, а встречный воздух с силой бил в лицо. Грег съежился. Но в метре от травы свободное падение резко оборвалось. Тиски, сжимавшие ребра, разжались, и Грег тяжелым кулем плюхнулся, поджав под себя руки.

«Встать. Бежать.»

Но тело оставалось неподвижным. Он беспомощно вертел головой из стороны в сторону, потерявшись в пространстве. Запрокинув голову назад, он наткнулся на спины уходящих Фрэнка и Бернадетт.

«Помогите!» — изо всех сил закричал Грег, но вместо слов из горла вырвался сиплый хрип.

Грег ловил ртом воздух, пока Фрэнк и Бернадетт обернулись и уставились в его сторону.

Наконец Бернадетт подошла и опустилась перед Грегом на корточки, а Фрэнк напряженно замер рядом, так и не опустив меча. Грег видел, как Бернадетт шевелила губами, но слов почти не слышал, а те обрывки фраз, что долетали до него — не понимал. Гудящий звон заглушал все. Дрожь отбила язык до крови, холодный пот застилал глаза, а режущая боль пронизывала горло.

«Ну скорее же!» — исступленно кричал Грег про себя, как вдруг Бернадетт, пораженная неизвестным снарядом, рухнула к его изголовью.

Фрэнк тут же бросился к ней, опускаясь на колени, а Грег беспорядочно зашевелился. Его хрип стал громче, когда Фрэнк встретился с ним взглядом. Грег судорожно посмотрел на Бернадетт, потом снова на Фрэнка.

«Ты мой должник! Спасен! Я спасен!» — забилась пульсирующая мысль.

Горячие слезы облегчения выступили в уголках глаз. Борясь с душащим спазмом в горле, он прохрипел:

— Спаси…

Фрэнк потянулся к Бернадетт, а Грег забился на земле. Он беспорядочно метал взглядом и мычал все громче.

«Нет! Брось ее! Спаси меня! Ты мне должен!»

Их взгляды снова встретились. Наконец Грег тихо выдавил одно слово — не просьбу, а требование:

— Меня.

Фрэнк до боли зажмурился. Он глухо выдавил: «Семья превыше всего», подхватил Бернадетт и бросился прочь без оглядки. Грег остался лежать, задыхаясь в злых слезах. Взгляд, устремленный вслед, затуманился.

Горячая волна жара обдала его внезапно, и Грег ощутил, что задыхается по-настоящему. Он закрыл глаза, хватая губами воздух. С каждым разом вдохнуть удавалось все меньше и меньше. Тело пробила крупная дрожь. Руки инстинктивно метнулись к горлу, но встретились с плотью гораздо раньше, чем он ожидал. Кожа на шее натянулась, готовая лопнуть. От разрывающей боли, прокатившейся по телу, Грег резко распахнул глаза и замер. Он часто заморгал, пытаясь сбросить темную пелену, а после — застонал от бессилия. Со свистом втянул воздух в последний раз и, обессиленный, напуганный до смерти, обмяк на сырой земле.

Без сознания Грег пробыл больше суток. Проснулся он не оттого, что тело затекло в неудобной позе; не оттого, что одежда и волосы насквозь промокли от сырой земли и не от голода или жажды, которые должны были настигнуть его, но почему-то остались в стороне. Сознание его оставалось кристально чистым и необремененным земными переживаниями.

Он проснулся оттого, что тело, истерзанное изменениями за прошедшие сутки, было готово подняться.

Грег резко распахнул глаза, обнаружив себя все так же лежащим на боку, с запрокинутой головой и подмятыми под себя руками. Всепоглощающего страха, с которым он засыпал, больше не было. Ярость, бурлившая в нем оттого, что его бросили умирать, скулящая жалость к себе, желание жить — все растворилось, бесследно потерявшись в нем. Поднявшись, Грег сел и уставился на шрам на ладони. Он не мог понять, почему единственное, что сейчас плещется внутри него, — это безразличие и... Он попытался вспомнить мать, отца, брата Джорджа и Ялию. Грег помнил, как дороги были ему эти люди, но воскресить, воззвать к былой привязанности так и не смог.

Почему теперь, в лесу, который пугал его до смерти всю жизнь, он испытывал спокойствие? Почему, сидя на сырой земле в окружении букашек, ползающих по ногам и забирающихся за шиворот, он не чувствовал отвращения, а ощущал всеобъемлющую благодать? Почему он никак не может надышаться терпким, запахом гниющей листвы и хвои? Почему этот аромат так дурманил его, и единственное, что вызывало в нем искренний трепет, — это красные исполины, безмолвно окружившие его?

Откуда взялась эта привязанность? Грег задавался вопросами скорее технически, умом, нежели ему действительно хотелось узнать ответ. Он понимал, что это важно для разума, но его сердце не требовало никакой правды — оно было готово слепо бежать навстречу новым чувствам.

Вдруг Грег услышал за спиной шорох. Потом еще один: слева, справа, прямо перед собой — везде. Он оглянулся плавно, без страха. Вокруг царила тишина, но спустя секунды среди стволов и ветвей начали проступать лица. Тел он разобрать не мог — они сливались с подлеском.

Если Грег и ощутил укол страха перед неведомым, то лишь на долю секунды, где-то на дне сознания, под надежным слоем всепоглощающего умиротворения. Фигуры приближались, и вскоре его плотным кольцом окружили незнакомцы. Взглянув на них, он не почувствовал опасности. Его окутало теплое спокойствие, и, сам не ведая почему, он всем своим существом хотел им верить.

Среди них были люди разных возрастов: кто-то совсем юн, а кто-то уже познавший жизнь, но неизменным оставалось одно — все они, так же как и Грег, были безмятежны. На их лицах не мелькнуло ни единой тени враждебности, лишь покой.

Одна из них — женщина с остриженными волосами — вышла к нему, и Грег не смог отвести взгляд от ее облика.

Она была облачена в наряд, подобного которому не видывали ни в одних мастерских королевства. То было не платье и не костюм, а некая диковинная «вторая кожа», облегавшая фигуру с той естественностью, с какой чешуя облекает змею. Ткань обладала тусклым перламутровым блеском и была испещрена тончайшим рельефом, напоминающим прожилки листа или крыло бабочки.

Грег не без удивления заметил, как одеяние играет со светом, обманывая зрение: там, где на женщину падала тень папоротника, наряд казался густо-зеленым, мшистым; но другой ее бок, обращенный к гигантским красным стволам, вспыхивал багрянцем, точь-в-точь повторяя оттенок древней коры. Это было сродни фокусу в калейдоскопе, превращавшему человека в призрачное отражение самого леса.

На бедрах ее покоился широкий пояс, сплетенный из неведомых волокон — столь же крепких на вид, сколь и изящных, точно кружево. К нему были приторочены приспособления: кинжал, веревка, кольца и карабины из гладкого, черного материала и длинная трубка-метатель.

Держалась женщина гордо. Спина ее была ровной, а движения — текучими и плавными. Она аккуратно ступала по высокой траве босыми ступнями.

Она протянула руку, и Грег, не раздумывая ни секунды, принял ее, поднимаясь с земли.

— С пробуждением, Грег, — мягко произнесла женщина. — Что ты чувствуешь?

Грегу не хотелось ничего скрывать от нее, и он ответил предельно честно:

— Ничего, кроме..., — он лихорадочно пытался облечь в слова то огромное, распирающее грудь чувство, и, наконец, добавил: — любви. Ко всему, что меня окружает.

Женщина понимающе кивнула, и ее губы тронула снисходительная улыбка. Люди вокруг так же одобрительно, едва заметно закивали. Никто из них не переговаривался, не шептался — они стояли смиренно, не нарушая величественной, первозданной тишины Красного леса.

— Да, так и должно быть, — тихо сказала женщина. — Теперь ты один из нас — Верисапиенс. Истинное разумное существо.

Остальные жители леса начали медленно расходиться. Если бы Грег не смотрел прямо на них, он бы даже не понял, что верисапиенсы прячутся в тенях. Кто-то бесшумно растворился среди листвы, кто-то ловко, почти беззвучно подпрыгнул, вцепился в ствол и, словно обезьяна, заскакал с ветки на ветку, скрывшись в вышине.

— Как тебя зовут? — завороженно наблюдая за зрелищем, спросил Грег.

— Мэри.

— Вполне обычное имя, — пробубнил Грег.

— Как и у тебя, — улыбнувшись, ответила она. — Напряги слух. Что слышишь?

Грег прислушался. Он отчетливо различал удаляющиеся шаги новых знакомых.

— Шаги, — сказал он. — Еще близко.

— Нет, — Мэри покачала головой, — они уже отошли на десятки метров.

Грег посмотрел на нее, приподняв брови, на что Мэри кивнула:

— Да, не удивляйся. Ты больше не человек, и твое тело научилось новому. Взгляни вдаль, сквозь стволы, вверх. — Она указала рукой в том направлении.

Грег послушно вскинул голову. Густая крона, которая раньше казалась сплошным темным месивом, обрела глубину. На головокружительной высоте он разглядел брошенное птичье гнездо.

— Вижу гнездо, — он прищурился. — И даже перья, но размыто.

— Ты видишь, да и чувствуешь в целом, лучше и тоньше, чем любой человек. Но твои слух и зрение не абсолютны. Кстати, о людях... Нам нужно их навестить.

— Отряд?

— Да.

Грег послушно кивнул:

— Хорошо. Только найду сначала обувь. Где-то здесь я обронил...

Мэри, уже отошедшая от него на несколько шагов вглубь леса, обернулась. Она проговорила тихо, но Грег ясно услышал слова:

— Нет, оставь. Обувь лишь мешает: тебе передвигаться плавно, а лесу... так ты оставляешь следы.

Грег вновь кивнул и последовал за Мэри. Сделав первый шаг, он почувствовал в теле легкость. Сделав второй, он оглянулся назад, куда только что ступил, — его следы были еле различимы, так плавно он ступал, почти на цыпочках. Мэри ловко петляла между кустами и уклонялась от паутины. Грег неотрывно следовал за ней.

— Значит, вы жители леса? — проговорил Грег себе под нос.

Усмешка Мэри долетела до его ушей легким, переливчатым смехом.

— Нет, я не живу в лесу. Я здесь работаю.

Грег замолчал. Лес всегда казался ему краем света, смертельной, непостижимой ловушкой, а для нее это было лишь... местом работы?

— Мир... он же огромный. Да, тяжело в это поверить, сидя в окружении гор, моря и Красного леса, уж я-то знаю. Но лес — это всего лишь малая часть мира. Я живу за его пределами. А лес — это моя работа. Я страж границы.

— Значит дальше есть разумная жизнь? Есть люди?

— Не люди, — сухо перебила его Мэри. — Вери.

Грег кивнул: «Хорошо». И, не в силах противиться искренности, добавил:

— Я чувствую кое-что еще. Кроме любви... Я чувствую любопытство. К тому, что же там, за пределами леса.

— Это нормально. Ты не стал безразличен ко всему, кроме природы… ко всему живому. Просто теперь твоя преданность и любовь к ней намного больше, чем другие чувства. Эта любовь затмевает все. Ты можешь чувствовать другие эмоции, но они всегда будут бледнее на ее фоне. И чтобы ощутить что-то иное — например, удивление или страх, — тебе нужно столкнуться с чем-то поразительным. Только тогда ты ощутишь слабый отклик, когда обычного человека эмоции бы захлестнули с головой.

— Я хочу скорее увидеть мир.

— Нет, пока не можешь, — отрезала Мэри. — Может, тебе показалось, что твоя миссия Великого Расселения закончена, но это не так. Ты первый человек в этом году, которого нам удалось возвысить. И нам очень повезло, что ты оказался врачом.

— Вы следили за мной?

— Не только за тобой. За всем отрядом, конечно же.

— Так и думал, — задумчиво протянул Грег, врезаясь лицом в паутину и как ни в чем не бывало смахивая ее прочь. — Коридор, построенный из деревьев... случайно ровными рядами они вырасти не могли. И у меня всегда было ощущение, что кто-то наблюдает.

— Люди могут многое чувствовать, если мы не будем осторожны. Но, к счастью, они также многое списывают на воображение, — усмехнулась она.

— Ты сказала, мы идем к отряду. Зачем? Чтобы… возвысить?

— Да. Но, по правде сказать, придется делать это тебе одному. Это сложно, но не волнуйся: если что-то пойдет не так, мы попробуем тебя вытащить. Если, конечно, разозленная толпа не растерзает тебя раньше.

— Сейчас я чувствую страх, — констатировал Грег.

— Да, я бы тоже испугалась.

Какое-то время они шли в полном молчании. Затем Грег спросил:

— Почему мы не встретили ни зверя? Ни птицы?

— Вери вывели их отсюда. Нужно было лишить отряд дичи.

— Чтобы мы были слабыми и не сопротивлялись? — с уколом произнес Грег.

— Да.

— Но, Мэри... как мне возвысить их? Я не смогу это сделать. Я врач, не воин. И я так долго помогал людям... Я хочу верить тебе, каждая клеточка моего тела молит об этом, но разум... Он говорит мне, что нельзя доверять существам, которые взялись неоткуда, изменили меня и теперь хотят проделать то же самое с другими.

— Понимаю, — мягко ответила Мэри. — Именно поэтому я веду тебя к отряду. Чтобы твои человеческие сомнения полностью развеялись.

— И что нового я там увижу?

Мэри не ответила. Остаток пути они преодолели в молчании. Вскоре показался лагерь. Грег еще за километр услышал, как сильно шумят поселенцы — человеческий рев врывался в его обостренный слух. Дребезжание котлов, крики, ругань, споры, постоянное чавканье... Он слышал, как они ступают по земле, втаптывая в нее цветы и зелень; как ломают ветки, оставляя сочащиеся обломки; как колеса телег въедаются в почву, выворачивая ее наизнанку вместе с жуками и червями.

Он слышал все так ясно, что его охватил страх и мерзкое, скребущее чувство в ушах. Грег непроизвольно замедлил шаг.

Мэри оглянулась.

— Понимаю, неприятно. Но идем дальше.

Увидев, как он глубоко задышал и сжал кулаки, она подошла и крепко взяла его за руку.

— Все в порядке, — попытался отстраниться Грег. — Я сам. Все хорошо.

— Я делаю это не для тебя, — загадочно бросила Мэри.

В тот момент Грег ничего не понял. Но он вспомнил ее слова, когда они подошли ближе.

Мэри показала ему, как запрыгивать на деревья. Сначала Грег делал это неловко, не понимая механики нового тела. Но стоило ему слегка оттолкнуться, как он словно сам полетел вверх. Он чувствовал невероятную ловкость; казалось, тело само знает, за что хвататься и как держать баланс. Однако не смотря на это, Грегу не достался чудо механизм, имитирующий когти, потому он часто норовил сорваться, но Мэри не отходила от него и всегда была готова его подхватить.

Они устроились на нижних ветвях и принялись наблюдать за лагерем. Первым человеком, которого увидел Грег, была кухарка Хоппи. Она выливала на молодую поросль кипящую бурду из кастрюли. Пережаренный, вонючий жир с шипением падал на листья. Растения мгновенно гнили и скукоживались.

Жгучая ненависть и желчь волной поднялась к горлу. Грег переводил взгляд с одного человека на другого, чувствуя, как пальцы скрючиваются в когти, а дыхание перехватывает, как во рту скапливается вязкая слюна. Черная ярость захлестнула его: люди топтали, ломали и без конца разрушали, ничего не создавая взамен. Вдалеке дровосеки рубили стволы, и он физически ощущал их боль, когда с оглушительным треском рушилась живая древесина. Каждый из поселенцев, просто существуя, приносил невыносимый вред всему: букашкам, траве, каждому сантиметру земли.

Мэри вовремя заметила, как юноша нервно задергался. Он уже был готов спрыгнуть вниз и разорвать Хоппи голыми руками, когда страж жестко остановила его. Она перехватила Грега поперек груди и вжала в ствол.

— Нет! — прошипела она. — Терпи.

— Пусти! — прорычал Грег, пытаясь вырваться. — Дай мне что-то с этим сделать! Или дай уйти!

— Нет, смотри! И учись контролировать эту злость. Каждому верисапиенсу знакома эта ярость, Грег. Она живет в тебе, она живет и во мне. Но ты должен держать ее в узде.

Размахнувшись, Мэри наотмашь ударила его по щеке. Грег притих — никто и никогда прежде его не бил. На дне замутненного сознания испуганно забился шок, заставив его замереть.

— Ты вернешься к людям. Будешь жить с ними бок о бок. И не навредишь им. Понял? Но не волнуйся... ты отыграешься. Ты возвысишь их, одного за другим. И тогда они перестанут быть грязными существами. Они наконец станут частью Природы. Понимаешь? Смотри. Смотри же на них!

Грег пытался скинуть ее с себя, но Мэри оказалась сильнее. Она прижала всем весом, вдавив его голову в кору. Грег замер, до крови расцарапав щеку о ствол.

Он безотрывно смотрел на людей, но ярость не затихала в его венах. Просидев в тенях под чутким наблюдением Мэри до середины ночи, Грег все еще метался в мучительном противоречии: между желанием наказать людей за их невежество и постоянным одергиванием самого себя от этих мыслей. Губы он искусал в кровь. Однако, вглядываясь в мирно спящих, Грег вдруг подумал: когда люди спят, они могли бы гармонично слиться с тишиной леса.

Но эта мысль оборвалась, когда он скорее услышал, нежели увидел, как одновременно возле кострищ — начиная с середины лагеря — начали просыпаться люди. А вслед за их пробуждением последовали захлебывающиеся кровью вдохи.

«Паразиты» молниеносно разделывались со спящими поселенцами. Они перебегали от одного к другому, перерезая им горло. Люди умирали прямо во сне один за другим, но так продолжалось недолго.

Не все в отряде гордились крепким духом. Несмотря на часы пути, изматывающие тело до мозолей на пятках, разум все еще не отпускал мученицу. Скрестив руки на груди, девушка размеренно дышала и уже который час пыталась призвать сон, когда рядом зашуршали шаги. Недовольно вздохнув, она только крепче зажмурилась, ожидая, когда сосед уляжется.

Но вместо тишины тот шумно испустил дух. В следующую секунду, распахнув глаза и увидев нависшего над собой убийцу, девушка закричала. Ее дикий вопль поднялся над кострищем, будя спящих.

Умиротворенный уголок быстро превратился в бойню. Очаг сопротивления пришелся на середину лагеря — там люди начали вскакивать и отбиваться. И так, от костра к костру, разносился вой тревоги и вспыхивал бой.

— Мы ничего не сделаем? Не вмешаемся? — поинтересовался Грег.

— А что мы можем? — Мэри даже не шелохнулась. — Мы хоть и превосходим их в ловкости и немного в силе, но нас мало. Да и к чему нам это? Не так давно ты сам был готов растерзать их, разве нет?

— Я не знаю, — честно ответил он и зажмурился, чтобы не видеть развернувшейся перед глазами резни.

«Дикари», — вспыхнуло в сознании вместо ужаса.

— Нет, смотри! — жестко скомандовала Мэри. — Ты должен понять: твоя человеческая часть еще по привычке хочет помочь им. Но твой новый разум должен осознать, что люди — букашки. Мы не должны вмешиваться в варварские разборки. Просто наблюдай. Наслаждайся. Они сами делают с собой то, что хотел сделать ты. Гадость сама себя и истребит.

— Это мерзко. Как ты можешь такое говорить? Не знаю даже, что хуже: твои слова или их действия.

— Твоя человеческая слабость говорит сейчас, Грег.

Грег промолчал, но искренность, которую было не удержать в узде даже за прикушенным языком, вырвалась:

— Человеческая часть молчит. Я не хотел возражать тебе. И возразил лишь потому, что испугался не резни, а себя. Мне все равно на этих людей. Я должен быть напуган, думать, что это все — жестоко, но я так не чувствую. Я… я даже рад. И почему я так откровенен? Раздражает.

— К счастью, искренность пройдет со временем. Это лишь на первое время, когда ломается человечность и приходит сознание верисапиенса, — спокойно объяснила Мэри. — А насчет жестокости… Мы спасем выживших. Возвысим их. Они станут верисапиенсами — разумными существами — а не тем кровожадным сбродом, которым являются сейчас. Разве страдания не выгодная плата за возвышение?

«Я не просил возвышения», — глухо откликнулось со дна сердца, но Грег промолчал.

Так они и сидели в тени, наблюдая, как один за другим поселенцы падали от рук нападавших. Грег ненавидел их. Ненавидел людей за то, что те убивают друг друга и вместе с этим втаптывали в грязь, жгли и разрушали живое вокруг. Острое чувство ненависти въедалось в его сердце. Только желание открыть людям глаза на то, какие они ничтожные, сдерживало его от того, чтобы не уподобиться им в резне.

Под утро предсмертные крики и вопли сошли на нет. Грег наблюдал за финалом трагедии с холодностью, даже когда остатки человечности рвались из оков к умирающим, молящим о помощи. Но он держался. Грег неустанно убеждал себя: разрушители не имеют права на милосердие — так нашептывал ему его новый разум.

Тем временем Мэри рассказала, как жить с новым телом. Она поведала, что ему больше не обязательно есть — он берет жизненную энергию напрямую от солнца, уподобляясь растениям. Но пить он все равно должен, хотя и далеко не так часто, как обычный человек.

— Вери, просто живя рядом, ускоряют рост растений. Мы постоянно обмениваемся жизненной силой: для нас быть рядом с природой так же важно, как и для нее держать нас при себе. Поэтому здесь, на границе, деревья такие гиганты, — Мэри бережно, почти с любовью погладила грубую кору. — Мы постоянно рядом. Но это не единственная причина их роста… О другой я расскажу, когда твоя миссия успешно завершится.

Она объяснила, что, вернувшись к людям, Грег должен будет намеренно ступать грузно, двигаться грубее и резче, чтобы ничем не выделяться. Говорить громче, чем ему теперь хочется, и приучить себя имитировать эмоции.

— Думай об этом как об игре в театре. В Валсоре же они еще не перевелись? Стань актером, — наставляла его Мэри, на что Грег кивнул, не представляя, как выполнить требование.

На третий день изрядно поредевший отряд, подчиняясь непреклонному приказу вождя Войлека, вновь отправился в путь. Но Мэри сказала, что пока они не последуют за ними. Когда обоз скрылся из виду, женщина легко поднялась с ветви.

— Ты молодец, — удовлетворенно кивнула она. — Даже больше не заикнулся о помощи людям. Этого я от тебя и ждала.

Она подняла руку и указала на верхушки деревьев.

— А теперь — туда!

Ловко оттолкнувшись ногами, Мэри прыгнула на отвесный ствол и проворно поползла по нему, цепляясь за ветви. Грег последовал за ней.

Вскоре они добрались до кроны. Пронизывающий ветер хлестнул Грега по лицу, заставив крепко зажмуриться. Он вцепился в верхушку красного исполина, а когда наконец разлепил веки, у него перехватило дух.

Мир действительно был огромен.

— Я же говорила, — мягко произнесла Мэри, без труда угадав его мысли. — Нас, верисапиенсов, мало. И никакой великой цели у нас нет. Только жить. Но... мы тоже эгоисты. Если бы не было людей, не было бы и нас. Только посмотри!

Мэри указала рукой вдаль.

Там, за границей Красного леса, простирались бескрайние просторы королевства Валсор. С двух сторон горизонт зажимали горные хребты, чьи силуэты были размытыми, едва различимыми из-за плотной толщи воздуха. Грег вглядывался перед собой, пытаясь рассмотреть море. Он никогда там не был, лишь слышал рассказы, но даже сейчас, с высоты птичьего полета и с новым, острым зрением, не мог разглядеть долгожданной бескрайней воды.

И вдруг его словно ударило молнией.

«Джордж».

Грег замер, прислушиваясь к еле уловимому трепету в груди. Он скосил взгляд на Мэри:

— Люди могут жить вместе с вери?

— Нет.

— Почему нет?

Взгляд Мэри мгновенно стал жестким. Ее брови нахмурились, а остриженные волосы, как острые шипы, развевались на ветру.

— Скот должен сидеть в загоне, — отрезала она.

— Но люди не скот, — по инерции возразил Грег.

— Чем они отличаются от скота? — холодно парировала Мэри. — Люди держат взаперти животных, едят их и живут за их счет. А мы держим взаперти людей и живем за их счет. Мы — истинные разумные существа.

— Но люди тоже разумны.

— Это не имеет значения. Люди — животные для верисапиенсов.

Грег промолчал. Он обернулся назад, на бескрайние, дикие просторы за Красным лесом.

«Брат мог стать вери… Или…» — подумал он.

— Неужели люди никогда не выбирались за пределы Леса? Или поселенцы не возвращались обратно в королевство?

— Было такое или нет — мне неизвестно, — пожала плечами Мэри. — Но что я точно знаю, так это нашу основную задачу. Мы должны сдерживать людей в загоне, пока те наивно думают, что свободны.

Грег нахмурился и непроизвольно ослабил хватку. Пальцы соскользнули с коры, и он едва не рухнул в пропасть, но Мэри вовремя перехватила его за плечо, без труда удержав на шквальном ветру.

— Валсор…, — вдруг протянула Мэри, растягивая слова. — Какие же люди разумные существа, если за столько веков даже не поняли, что название королевства — это название клетки?

— Что? — Грег резко повернулся к ней.

— Валсор, — она покачала головой. — Забавно, правда? Живя как человек, я тоже была слепа, даже и подумать о таком не могла. Я не знаю этого языка, какой-то мертвый диалект. У нас говорят, что это был язык ученых.

Она посмотрела Грегу в глаза, пока его сердце вдруг пропустило удар. Брови сдвинулись на переносице.

— Каждый вери знает: «Валсор» значит «ценный ресурс».

Грег обернулся, взглянул вниз, на бескрайние расчерченные квадраты, на горы, Красный лес, невидимое для его глаз море... и увидел: изолированность королевства никогда не была случайностью… Ему стало противно от того, что еще совсем недавно он и сам был покорной частью этого скота. Ему было мерзко от того, что они, люди, самонадеянно возомнили себя хозяевами земли, венцом творения, даже не допуская мысли, что все может быть иначе.

— Значит, предназначение человечества... Это быть для верисапиенсов ценным ресурсом?

— Да. Представляешь?

Он не представлял, но охотно верил. Грег кивнул.

Пока поселенцы медленно, но верно приближались к границе Красного леса, Грег и Мэри продумали байку о том, как ему удалось выжить. А затем начали вырисовываться и первые шаги плана по возвышению людей.

— Ты врач, и это нам на руку, — сказала Мэри, устроившись на пологом берегу реки и опустив босые ноги в прохладную воду. — Люди привыкли верить лекарям. Воспользуйся этим.

Грег сидел рядом, точно так же мерно болтая ногами в воде.

— Хорошо. Но что потом? После того, как я возвышу первого?

— Когда кровь вери и человека смешается, он уснет примерно на сутки. Может, чуть больше или меньше — у каждого это происходит по-своему. Когда он проснется, будь рядом. Ты возвысился здесь, среди нас, тебе было легче принять нового себя. Но поселенец проснется среди людей. Он будет зол на них, но сам не сможет понять истинной причины злости. В первые часы после пробуждения ярость будет слабой, но затем она возрастет. И тогда ты, — она повернула голову и пристально посмотрела ему в глаза, — станешь его проводником. И вот вас уже двое.

— А если нас поймают?

— Тогда бегите назад, сюда. Прячьтесь в лесах. Мы будем следом и найдем вас. Но… — Мэри вздохнула. — Если тебя поймают, прольется кровь людей. Мы не хотим еще больших смертей. Не допусти этого.

Грег кивнул, а Мэри продолжила:

— Направляй возвышенных. Учи их контролю. И объясни: теперь они действительно разумны. Они пойдут за тобой так же, как ты идешь за мной. А когда вас станет достаточно много, придем мы. И покажем вам мир, который построили вери.

Отголосок сомнений и страха свернулся холодным комком в груди Грега. Его ровная спина поникла, а ноги, до того беззаботно болтавшиеся в воде, безвольно застыли. Заметив тень на его лице, Мэри ободряюще положила ладонь ему на плечо и мягко произнесла:

— Не переживай. Ваш отряд — далеко не первый, кто проходит через возвышение. У тебя все получится. А после... после ты будешь наслаждаться жизнью. Ну, а если вдруг заскучаешь — всегда можешь стать стражем границы, как я.

Грег взглянул в ее невозмутимые глаза. От этих слов легче не стало.

«Будь актером», — прозвучали в голове наставления Мэри, и Грег дал им шанс.

Он послушно перекроил выражение лица и улыбнулся.

В последующие дни они наблюдали за отрядом из тени, но неизбежно наступил момент, когда поселенцы достигли края Красного леса. Тогда Грегу и пришлось переступить черту.

Он вышел к людям с гордо поднятой головой, вопреки здравому смыслу всем своим видом показывая, что он выше них. Вскоре люди увидели его, закричали, и сдерживать злость с каждым шагом становилось все сложнее. Грег склонил голову, чтобы не видеть их потных лиц, но на глаза попались молодые ростки травы. И, скрипя сердцем, Грег намеренно растоптал их. Он ступал грузно, переступая через собственную природу. Чем дальше они отходили от деревьев, тем слабее он слышал шорохи вери — без густого массива те не могли близко следовать за отрядом.

Поселенцы приняли Грега враждебно, устроили допрос, но придуманная вместе с Мэри байка усыпила их бдительность. Бернадетт же, вопреки подозрениям остальных, постоянно крутилась рядом, злила его и раздражала одним присутствием. А Грег, хоть и считал это тактически неразумным, держался от нее и всего отряда в стороне — чтобы не накинуться на них.

Люди принялись разбивать временный лагерь, а Грег — выискивать первую жертву. Но поселенцы шарахались от него. Все, кроме Бернадетт. Тогда Грег выбрал ее первой целью, однако подходящий случай никак не подворачивался. К счастью, она сама к нему пришла.

Бернадетт опустилась сбоку от него на выступающие из земли узловатые корни и что-то обеспокоенно болтала. Грег отвечал через силу, избегая ее взгляда. Он боялся: «А вдруг прочтет мои мысли?». Однако… все его мысли были заняты лишь одним — треском древесины, которая с грохотом падала от ударов топоров вдалеке. Грега пробивала крупная дрожь от очередного удара. Он сидел неподвижно, тяжело дыша и до крови впиваясь ногтями в ладони.

Вскоре, разочарованная его отстраненностью, Бернадетт ушла, бросив напоследок что-то про хлеб с плесенью. Грег же остался сидеть, яростно коря себя за упущенную возможность. Только под вечер, когда дровосеки ушли на отдых, Грег обессиленно выдохнул. А когда лагерь накрыла ночь, напряжение и злость отпустили его окончательно.

Он скользнул к спящей Бернадетт, склонился над ней, готовый нанести один точный порез. Но застыл.

Во сне лицо девушки выглядело невинным, мягким и спокойным. В ней не было ни капли суетливой, разрушительной природы, которую он так ненавидел днем. А без злости вся решимость испарилась. Постояв над ней неподвижно с полчаса, он с досадой опустил оружие и ушел под раскидистый клен, коря себя еще больше.

Была глубокая ночь, когда ему на глаза попалась забытая миска с бульоном. Он уже собирался вылить его на землю, когда увидел пушистую голубую плесень на куске хлеба.

«Хлеб с плесенью… хлеб с плесенью…» — голос Бернадетт в его голове постепенно исказился, перетекая в те же самые слова, когда-то сказанные герцогом Фиделисом. Грег оказался в тусклой лаборатории герцога. Он снова стал мальчишкой, который борется с неизвестным рецептом. Он снова чувствовал. Слова из гримуара всплыли в памяти, и руки сами, повинуясь мышечной памяти, взялись за забытое дело. Той же ночью он украл кусок мяса у кухарки и ушел за холм, подальше от человеческих глаз — творить чудо.

На три дня он стал свободным от нового «я». Он не помнил ни кем был раньше, ни кем являлся теперь. Был лишь восторженный мальчишка, чье сердце билось от жгучего научного любопытства и триумфа от удачного эксперимента.

Созданный антибиотик он без колебаний испытал на Ирис и Тише. Грег почувствовал робкий голос радости, когда те пошли на поправку. Но чувства стремительно развеялись, разбившись о жестокие обвинения Бернадетт. И Грег снова стал верисапиенсом, а мир разделился на черное и белое.

Первый возвышенный — Рико — принес Грегу облегчение. Рико быстро понял и принял новую истину. А повторяя ему слова Мэри, Грег и сам все больше в них уверялся. Вдвоем оказалось проще: и сдерживать злость, и планировать возвышение людей. Грег понимал, что выгоднее всего было бы обратить Войлека, однако подобраться к вождю они никак не могли. Поэтому новой целью стал Фрэнк — человек, приближенный к лидеру.

Грег все ломал голову, как начать разговор и вернуть утраченное доверие, когда на ум пришли слова самого Фрэнка: «Семья превыше всего». Сопоставив известные факты, Грег понял: Бернадетт — его дочь, и, более того, Фрэнк ею дорожил. Снова все упиралось в надоедливую девчонку, и, решив, что это судьба, Грег стал за ней следить. Он держался поодаль, напрягая слух. И каково же было его потрясение, когда вместо ожидаемого девичьего трепа он узнал, что находится на грани разоблачения!

Решено было действовать во время привала, который выпал на поселение «Перекресток». Держась на людях на расстоянии друг от друга, Грег и Рико незаметно переговаривались, выжидая момента для возвышения. Чтобы окончательно отвести от себя подозрения, Грег вызвался помочь с чисткой колодца — тяжелой работой, в которой как раз участвовал Фрэнк. Тем временем Рико поселился рядом с Бернадетт и Зарут, искоса наблюдая за ними.

Как девушки и договорились, вскоре Зарут торопливо побежала к Войлеку. Рико, бросив соседу по дому, что отлучится за дровами, метнулся за ней. Поселение было обширным, но людей на улицах было мало, поэтому Рико без труда затерялся среди пустых домов. Он затаился на пути к дому Войлека, выжидая девушку. Изначально он планировал просто заговорить ей зубы и увести в сторону, но в последний момент инстинкты подсказали, что это займет слишком много времени. Куда проще было ее похитить.

Рико напряг слух. Он отчетливо слышал ее сбивчивое дыхание — и никого иного поблизости. Когда Зарут поравнялась с его укрытием, он резко рванул ее за руки, сбивая с ног. Она рухнула на колени и охнула, но Рико зажал ей рот одной рукой, а другой крепко обвил талию и, как тряпичную кулку, поволок к забору.

От шока Зарут похолодела. Рико чувствовал, как ее бешено колотящееся сердце бьется прямо о его ладонь. Поравнявшись с оградой, он мощно оттолкнулся и перемахнул через нее, однако с непривычки не рассчитал сил нового тела: ноги пленницы ударились о острые деревянные шипы. Зарут забилась в его руках. Стоило им приземлиться, как она вырвалась и, ослепленная страхом, бросилась бежать. Но в следующее мгновение споткнулась, кубарем скатилась вниз по крутому склону ко рву и осталась лежать неподвижно.

Тихий стон ударил по обостренным ушам Рико. В один прыжок он подскочил к лежащей девушке и вгляделся в ее бледное лицо. Крепко сжав ее дрожащие руки, он тихо позвал:

— Зарут! Ты как?

Девушка лишь испуганно замотала головой, бормоча:

— Пожалуйста… пожалуйста…

Рико несколько секунд сидел неподвижно, разрываясь между человеческой жалостью и инстинктами вери.

— Молчать… Я буду молчать… только отпусти, пожалуйста… — скулила она.

Выдохнув, Рико достал кинжал, переданный Грегом, и полоснул по ладони Зарут. Вздрогнув, он понял, что рука дрогнула и рана получилась гораздо глубже, чем он рассчитывал. Девушка закричала от боли, но крик вышел слабым и тут же потонул под широкой ладонью Рико, намертво зажавшей ей рот.

— Не бойся. Ты будешь жить. Только молчи. Ты поняла? Кивни.

Зарут робко закивала, а Рико быстро резанул по собственной ладони и крепко сжал ее раненую руку, смешивая кровь. Он просидел так около часа, слушая слабеющие уговоры Зарут отпустить ее, пока кровь верисапиенса не подействовала. Затем Рико ушел.

В последующие часы все было спокойно, пока пропажу подруги не заметила Бернадетт. Грег и Рико тут же вызвались помочь с поисками, чтобы иметь возможность незаметно переговариваться на ходу. Грег велел, чтобы именно Рико был первым, кого увидит Зарут после пробуждения — через нее они планировали подобраться к Бернадетт и возвысить ее. Однако Бернадетт наговорила лишнего Фрэнку, а тот сразу же передал ее опасения Войлеку.

Пока поселенцы прочесывали поселение в поисках Зарут, Войлек и его приближенные решили пресечь распространение «заразы» на корню. Алиби Грега их не убедило, и они твердо намеревались избавиться от лекаря, как только наступит ночь. Однако Войлек всегда был под чутким присмотром Грега. Услышав свой приговор, лекарь предупредил Рико и принял решение бежать.

Но напоследок, под покровом темноты, Грег и Рико проникли в один из домов через приоткрытое окно. Люди уже крепко спали, когда вери оказались в их жилище. Без малейших колебаний они полоснули кинжалами по рукам поселенцев и прижали к ранам свои ладони. Дровосек и его сосед проснулись от обжигающей боли и забились на кроватях, однако вырваться из хватки нападавших им так и не удалось. Только убедившись, что процесс возвышения начался, вери покинули дом. Рико вернулся играть роль человека, а Грег бросился прочь. И как раз вовремя: в тот момент в его жилище ворвался Войлек с верными людьми, но они застали лишь убегающую тень.

Ночью же Рико пришлось возвысить и своего соседа, чтобы беспрепятственно выходить и подслушивать у лазарета — не очнулся ли кто. Однако утро принесло неожиданную новость — оказалось, не все переживают возвышение.

Это стало удивлением и для Грега, который прятался неподалеку. Ночь он провел в ближайшей роще, разместившись на перине из мха. Других вери он не обнаружил, поэтому оставался рядом и следил за поселением, чтобы в случае чего вытащить Рико, на которого теперь была вся надежда.

Фрэнка и Бернадетт он заметил, как только те вышли за ворота. Тело Зарут на руках мужчины сразу показалось Грегу слишком бледным. Притаившись в кустах, он гадал, что побудило их покинуть безопасное поселение. Это так заняло его мысли, что он не заметил лопату в руках Бернадетт. И только когда Фрэнк вонзил ее в землю, начиная копать яму, Грег осознал произошедшее.

Он замер, перестал дышать. Вглядывался в мертвенную бледность Зарут и, не моргая, все пытался уловить хоть малейшее движение вздымающейся груди.

«Что случилось?» — лихорадочно спрашивал он себя, игнорируя разум, шептывавший правильный ответ. — «Рико ошибся? Все-таки шею свернула?»

Фрэнк выкопал яму и бережно поднял Зарут на руки.

«Нет, тогда она еще была жива. Должно быть Бернадетт с отварами напутала.»

С глухим стуком тело Зарут опустилось на сырое дно ямы, а сверху полетела первая горсть земли, застелившая ей полуоткрытые глаза и рот.

«Возвышение же безопасно. Я и Рико тому подтверждения.»

За первой горстью посыпалась еще одна, за ней другая, и так продолжалось, пока над Зарут не вырос свежий земляной курган.

«Я совершенно ни при чем, это уж точно… да…»

Бернадетт попросила оставить ее одну, чтобы проститься. На что Фрэнк послушно кивнул, отошел на несколько шагов и оперся о ствол дерева, повернувшись спиной к роще.

Грег мгновенно уловил это движение. Ноющая человеческая вина, едва успевшая поднять голову, трусливо уползла в самые темные глубины души, уступив место расчету.

Как изголодавшийся хищник, почуявший цель, Грег начал приближаться. Он двигался медленно, выверяя каждый шаг, чтобы под босыми ногами не шелохнулся ни один листочек, не хрустнула ни одна ветка. В правой руке он уже крепко сжимал кинжал, а левой — распорол себе ладонь, щедро омывая лезвие кровью.

Он больше не видел скорбящей у могилы Бернадетт, не слышал ее надрывных всхлипов. Каждая клеточка тела была напряжена и потому контролируема. Ведомый инстинктами, он плавно опустился на четвереньки, уподобляясь дикой кошке на охоте. Он подобрался вплотную. Грег уже чувствовал тепло чужого тела и почти дышал Фрэнку в спину, когда коротким, неуловимо плавным движением полоснул его по обнаженной щиколотке окровавленным кинжалом.

Удар был настолько точен, а сталь так остра, что Фрэнк даже не шелохнулся. Лишь спустя минуту легкое покалывание сменилось нарастающим жжением, заставившим мужчину обернуться. Но к тому моменту след Грега уже простыл.

Возвышение Фрэнка стало точкой невозврата. С его помощью за короткое время поселенцы один за другим впадали в лихорадочный сон возвышения, однако выживали лишь единицы.

Войлек и несколько его преданных людей, до смерти напуганные ползущей по лагерю «заразой», наглухо заперлись в доме вождя. Они так слепо верили в безопасность изоляции, что не заметили, как кольцо из умерших и новообращенных неумолимо сжалось вокруг них. Грег больше не прятался. Он открыто вернулся в поселение, когда обратить оставалось только вождя и его свиту. Все эти дни он получал вести от Рико, прекрасно зная, что смерть щадит лишь немногих, но у него ни разу не возникло мысли прекратить миссию. Еще после гибели Зарут он выковал для себя железное оправдание, которое вложил и в голову Рико: «Мы даем людям великий шанс. Если они умирают, значит, сами не справились».

Верисапиенсы свободно разгуливали по лагерю, готовясь возвысить оставшихся. Группа новообращенных сгустилась у дома Войлека и в одночасье вышибла двери, ворвавшись внутрь. Краем уха Грег уловил, как вождь с ревом сопротивлялся. Убедившись, что у того не осталось ни шанса на побег, Грег прислушался к шуму леса: «Вдруг Мэри уже на подходе?».

Однако вместо шелеста листьев он уловил беспокойные шаги, а за ними звонкий, жалобный голос:

— Бернадетт! Мы голодные!

Грег сразу узнал голос Ирис.

«Пропустили одну», — подумал он, неспешно выходя из-за угла соседнего дома. Он не торопился, точно зная, что бежать ей некуда.

Грег только выглянул — и его взгляд скрестился с расширенными от ужаса глазами Бернадетт. Он видел, как от резкого движения дернулась ее коса и как в одну секунду кровь отхлынула от ее щек, оставив лицо мертвенно-бледным. Она судорожно дернула стоящего рядом Тиша за руку, и вместе с Ирис они в панике бросились бежать.

На мгновение Грег замялся, сбитый с толку. Последние дни Бернадетт передвигалась по поселению бесшумно, была настолько молчалива и безразлична ко всему происходящему, что Грег был уверен — она одна из них. Но теперь страх в ее глазах… нельзя было спутать со спокойствием верисапиенса.

Больше не теряя ни секунды, он рывком кинулся за беглецами и легко загнал их в тупик — в лазарет. Одним точным движением Грег полоснул по руке Ирис, возвышая ее, и уже приготовился сделать то же самое с Бернадетт, когда девчонка выкрикнула невероятную глупость. Якобы он — убийца!

— Я никого не убивал, — Грег упрямо покачал головой, ловко и жестко перехватывая тонкое запястье Бернадетт. — Она все еще дышит. Если умрет, значит, сама не справилась.

— Бред! Бред! Бред! — отчаянно замотала головой Бернадетт, пытаясь вырваться. — Смерти начались с тебя! Это ты паразит! Самый настоящий убийца!

«Паразит? Я? Какая глупость! Разумное существо паразитом быть не может!» — возразил он ей, но слова почему-то так и остались внутри, застряв в горле.

Бернадетт продолжала что-то истошно кричать, но смысл ее слов ускользал от него. Краем глаза Грег заметил лежащего на полу зараженного: его криво разинутый рот и распухшую, багровую шею. Грег дернулся от ужасного зрелища и перевел взгляд в другую сторону, но и там на него уставились те же пустые глаза.

— Страшно?! Стыдно?! — прорывался сквозь нарастающий гул в ушах голос Бернадетт.

«Это она про меня, что ли? Мне не страшно! И тем более не стыдно! С чего бы? Я верисапиенс!»

— …ты обманул меня… обманул Фрэнка… Ты же врач!

«Врач… да, я врач… Или когда-то им был… но я ведь все еще спасаю людей! Даю им единственный шанс на разумную жизнь, а не на существование…» — билась в черепе мысль.

— …отбираешь жизни и еще смеешь говорить, что невиновен! — надрывалась она.

«Я и невиновен! Я же никого не убивал!»

— …где твое человеколюбие?! Ты чудовище!

«Ну уж нет! Я не чудовище! Прекрати нести бред!»

— …виноват кругом! Один ты!

«Я даю им шанс! Хватит! Замолчи! Они сами не справились… Я ни при чем!»

— Ты — убийца! И не надо придумывать оправдания!

Одной рукой Бернадетт потянулась к лезвию, зажатому в его пальцах, в наивной надежде перехватить оружие, а другой, собрав последние крохи сил, с ненавистью толкнула Грега прямо в грудь.

«Оправдания… Это все оправдания! Как она догадалась…» — эхом отозвалось в его раскалывающемся разуме, когда ее ладонь с силой ударила его.

Жар изо рта зараженного обдал окровавленную ладонь Грега. Тогда он опустил взгляд и наконец увидел мучения людей.

В голове не осталось ни единой связной мысли. Лишь голые чувства, разрывающие его нутро на две половины. Чувства человека и чувства вери. Они дрались друг с другом до крови, срывая с сознания защиту из оправданий.

Подавленные эмоции, запертые в измученной душе Грега, вырвались наружу. В одночасье он ощутил всю острую боль, что тянулась за ним с того момента, как его оставили в Красном лесу. Он вновь пережил страх последних секунд жизни, когда в панике раздирал себе горло до крови. Вновь почувствовал себя маленьким, испуганным мальчиком — преданным братом, отвергнутым родителями, забытым всем миром.

Ледяной волной накатил страх перед самими верисапиенсами. Совсем один, окруженный неведомыми существами, которые ломали его разум и перекраивали тело, насильно выращивая в нем ненависть к людям, когда при жизни единственное, что он испытывал к ним — это любовь и искреннее желание помогать! Врач был вынужден ненавидеть.

Грег маниакально потянулся холодными пальцами к больным, вслушиваясь в их горячечный бред и последние, сиплые вздохи. «Возвышающиеся» были кругом. Он нащупывал их пульс, чувствовал, как он слабо бьется под кожей, и... не знал, чем помочь. Он смотрел на одного, оборачивался — а там лежали еще двое. Он ничего не мог сделать, оставалось лишь смотреть, как судьба решает их участь.

«Я — убийца.»

Он ясно видел: в каждом человеке, умершем от возвышения, была его вина. Его кровь, струящаяся по их венам.

«Я — паразит.»

Он ненавидел себя.

Как человек — за пролитую кровь. Как верисапиенс — за то, что в нем все еще жил человек.

Грег испытывал такую сокрушительную ненависть к самому себе, что инстинкты верисапиенса ослабли, позволив человечности вступить с ними в равные права. Разум разрывали противоположные идеи, и, оглушенный этой болью, Грег не услышал, как к поселению подступают сородичи.

Том 2 Глава 21

Комментарий: Я постепенно обновляю главу. Когда название будет добавлено, то это значит, что глава завершена. Вы можете читать по частям или потом всю сразу.

Звон в ушах Грега не прекратился, даже когда Бернадетт вонзила кинжал в его плечо: то ли промахнулась, целясь в шею, то ли так и не смогла заставить себя убить. Под его вопль она выдернула лезвие из плоти и отпрянула. Не моргая, в полумраке девушка следила за тонкой фигурой, которая повернулась с перекошенным от боли лицом, прижимая рану. Боль выбила из него остатки слез, а вместе с ними и все, что минуту назад рвало надвое.

Бернадетт качнула головой, на мгновение скосив глаза в сторону двери, и ее коса вздрогнула. Тогда Грег выпалил сквозь зубы:

— Не глупи, Бернадетт! Твой топот верисапиенсы услышат сразу же. Ни единого шанса у тебя нет.

Но Бернадетт, словно не слыша его, сделала шаг, затравленно посматривая на лекаря. Он не двинулся. Тогда она шагнула еще раз.

— А как же они? — морщась от пульсирующей боли, Грег кивнул на забившихся в угол Ирис и Тиша. — Оставишь?

Еще шаг. Бернадетт толкнула створку. На полу показалась тонкая полоса света, выхватившая из полумрака капли его крови на досках.

В следующую секунду она выскользнула на улицу и помчалась прочь, оставив дверь распахнутой. Грег дернулся, готовый броситься следом. Он даже поднялся на колено, но вспышка боли пригвоздила его к полу. Наблюдать, как раскачивается коса, пока Бернадетт несется в тень рощи, — единственное, что ему оставалось. Смахнув со щек непрошеные слезы, он никак не мог понять, что чувствует сильнее: злость или облегчение из-за упущенной девчонки.

За спиной послышался шорох. Превозмогая боль, Грег обернулся и одним лишь взглядом приказал не двигаться онемевшим от ужаса, трясущимся подросткам. Тиш обнимал сестру за плечи, пока та, сжавшись в комочек, обхватывала колени.

Их исхудалые лица въедались в истерзанный разум Грега, где человеческая часть молила сжалиться над ними, найти иной выход, однако… верисапиенс выдавил из себя подобие участливой улыбки, спрашивая:

— Ты хочешь спасти сестру?

Парень закивал.

— Ее не от чего спасать, — отрезал Грег, прячась от внимательных глаз напротив. — Скоро она заснет. Потом — проснется. Но… Ирис придется уйти в другое место. Со мной, — продолжил он. — Тебе туда нельзя. Поэтому я спрашиваю: хочешь ли ты остаться с сестрой? Пойти за ней?

Тиш замялся, а Ирис вцепилась брату в рукав и залепетала:

— Я не хочу одна... Не хочу! Пойдем со мной...

— Если не пойдешь, вы больше не увидитесь, — давил Грег, разглядывая застывшие лица больных на полу. — Никогда. Ты это понимаешь?

— Тиш, пожалуйста! Мне страшно…, — девушка спрятала лицо в рукав брата. — Пойдем вместе.

— А будет больно? — наконец отозвался парень.

— Почти не больно, — Грег покачал головой, отгоняя воспоминание, в котором он сам задыхался, царапая распухшее горло до крови.

— Тогда я пойду.

Грег потянулся к поясу, но тот оказался пуст — Бернадетт сбежала с кинжалом. Тогда вери огляделся. От резкого движения боль залила глаза, но он стерпел, чтобы не выдать слабости. Уличный свет падал на стол, на котором лежала деревянная ложка. Если ее разломать, острой щепкой можно пустить кровь. Но когда Грег попытался встать, что-то больно кольнуло в бедро. Кряхтя, он потянулся в карман. Пальцы нащупали знакомую вещицу: кристаллик, пять сросшихся граней минеральной породы, который он подобрал еще в лагере «Рубеж».

— Дай руку, — попросил Грег.

Выверенным движением он рассек ладонь Тиша. Парень лишь поморщился. Собственная ладонь Грега все еще сочилась. Он прижал ее к ране и держал, пока кровь не смешалась.

— Все в порядке, — прошептал он.

Когда Грег отпустил его, тот прильнул обратно к сестре.

«Я сделал все, что мог. Теперь только ждать», — решил Грег, подвигаясь к ним ближе.

Он сел совсем рядом, прислонившись к стене, и вытянул длинные ноги, словно невзначай загораживая им путь к отступлению. Боль в пробитом плече становилась все назойливее, а горячая кровь уже пропитала рубаху насквозь. Грег снова стиснул в пальцах острый кристалл и попытался подцепить край ткани, но камень скользнул по влажной материи: раз, другой, третий. Лишь с четвертой попытки неровная грань прорвала нити. Он оторвал от подола широкую полосу и, действуя одной рукой и помогая себе зубами, кое-как перетянул плечо и тут же обмяк.

Так они просидели какое-то время, пока из угла не послышалось свистящее дыхание. Подростки беспокойно заерзали на полу.

— Ползите сюда, — позвал Грег.

Подростки остались на месте. Ирис уже безвольно налегала на слабеющего брата, который и сам был готов вот-вот рухнуть на пол. Тогда Грег придвинулся к ним вплотную и уложил голову Ирис себе на колени.

— Обопрись на меня, — сказал он Тишу.

Парень с трудом переполз ближе и, совершенно обессилев, уронил голову на его здоровое плечо.

— Горло щиплет… дышать… — застонал он.

Тиш потянулся к шее, но Грег перехватил его руку и крепко обнял за худые плечи.

— Еще чуть-чуть, — заверил лекарь.

Он уставился вдаль, на безмятежно раскачивающиеся кроны рощи, пока подростки окончательно не обмякли в его руках, погружаясь в лихорадочный сон. Тогда он аккуратно уложил Ирис и Тиша рядом и вышел на улицу.

Сделав несколько шагов, он вслушался в шорохи рощи, пытаясь уловить среди них присутствие Бернадетт. Но обостренные чувства распознали иное: вот ветка скрипнула не единожды, а несколько раз, будто проходит по ней кто-то шаг за шагом; вот камушек соскользнул и звякнул о другой, побольше; вот ветер дунул коротко, но часто-часто; вот шорох, далекий, спутанный, будто доносящийся из-под воды. Звуки раздавались совсем близко, но в них не было ни скрытности, ни торопливости.

«Мэри!» — Грег шагнул за ворота, озираясь, чтобы лучше уловить направление.

«Там!» — он кинулся к роще, не в силах объяснить вспыхнувшее волнение. Вбежал в заросли, скользя взглядом по теням и ища ее. Но ни души не было вокруг.

А затем, точно милосердие с небес, на него обрушились голоса. Грег вскинул голову, вышел из рощи и увидел, как на гребне холма проглядывают фигуры.

Волнение схлынуло так же быстро, как накатило. Не спеша он направился к центру поселения, к дому Войлека. Навстречу ему уже шли Фрэнк, Рико и другие новообращенные. Они столпились посреди улицы, завороженно глядя, как с холма спускается Мэри в сопровождении сородичей. Их одежда меняла цвет вместе с пожелтевшим склоном, и казалось, будто к поселению плывут бестелесные фигуры.

Стоило Грегу подойти, как Фрэнк, деловито сложив руки на груди, вцепился в него вопросом:

— Это они?

Грег лишь коротко кивнул и задал встречный вопрос:

— С Войлеком все прошло гладко?

— А как иначе? — вставил Рико. — Мы их быстро возвысили. А ты где был? И что с рукой?

— Ирис и Тиш пытались сбежать, — сухо ответил Грег. — Но я успел их перехватить.

Дальнейших расспросов не последовало, и Грег с облегчением отвернулся, выискивая глазами Мэри.

Когда отряд подошел вплотную, пришедшие верисапиенсы, как и новообращенные, во все глаза, но без лишних эмоций разглядывали друг друга. Мэри же вышла вперед и, не тратя времени ни на теплые приветствия, ни на пристальные взгляды, заговорила громко и четко:

— Хорошо справились. Молодцы, — отчеканила она. — Вы внесли огромный вклад в развитие вашего народа верисапиенсов, и на этом ваша миссия «Великого Расселения» закончена. Но не печальтесь: впереди вас ждет долгая и спокойная жизнь!

Затем она обратилась к Грегу:

— Сколько вас? Семеро?

— Да. Еще десять человек не очнулись.

— Отлично. Где они?

— В лазарете. И трое там, — он указал здоровой рукой на дом Войлека.

Мэри сразу велела уложить лихорадящих людей на телеги, которые вери одним махом освободили от вещей. Новообращенных тоже приобщили к работе, однако Грега, который было ринулся к лазарету, Мэри властно придержала за локоть и шепнула:

— Что с плечом?

— Ничего серьезного. Просто проявил беспечность.

— Подружка подрезала? — Мэри впилась глазами в его лицо, а пальцами в здоровое плечо.

— Кто? — Грег инстинктивно напряг руку, мысленно ругая себя за это.

— Имени не знаю, — Мэри разжала пальцы. — Та девушка, с которой ты по Красному лесу шастал. Ее защитника-бугая вижу: вон без лишних слов тела споро грузит. Ты понял, о ком я. Где она?

«Где она?» — вопрос вторил в мыслях, а на языке уже вертелся ответ. — «Где она? Так где Бернадетт, Грег? Почему ты молчишь? Она сбежала! Скажи это! Предупреди Мэри! Я не могу лгать.. я и не хочу лгать. Но как же… Я хочу… я не хочу… да чего же я хочу?! Что мне делать? Что я должен сделать?! Я не могу обманывать себя! Она исчезла! Растворилась! Ее здесь нет!»

— Ее тело не приняло возвышение.

«Да. Правда, сказанная другими словами, — не ложь».

Пока они неспешно шли к лазарету, Грег косился на Мэри, ожидая.

— Жаль, — наконец холодно, почти зло отозвалась та. — Любой врач ценен.

Больше о Бернадетт Мэри не говорила: для нее вопрос был решен.

— Трупы куда дели?

— Закопали за частоколом, — с готовностью отчеканил Грег. — Но несколько еще остались в лазарете, не успели похоронить.

— Хорошо. Отлично.

Подойдя к распахнутым дверям лазарета, она подозвала двоих вери и велела грузить мертвых на отдельную телегу. Грег недоуменно нахмурился. Перехватив его взгляд, Мэри снисходительно пояснила:

— Это и есть тот секрет, о котором я обещала рассказать. Человек, даже не переживший возвышения, все равно оказывается полезен. В жилах уже текла кровь вери, а значит, тела — первоклассное удобрение.

Вскоре с погрузкой было покончено, и отряд разделился. Те, кто вез мертвецов, должны были свернуть обратно за холм и направиться к Красному лесу, чтобы бездыханные тела пополнили ряды гигантских деревьев на границе. Мэри же собиралась повести новообращенных дальше, вглубь диких просторов, попутно прихватив из поселения все мало-мальски полезное: топоры, столовые приборы, одежду, обувь и кастрюли.

Пока остальные собирали вещи, Грег поравнялся с Мэри и спросил:

— Что делать с животными? Хорошо бы выпустить на свободу.

— Я и сама об этом думала, — кивнула Мэри. — Выпусти. Только голубей возьмем с собой.

Грег послушно отправился к загонам и распахнул плетеные створки клеток. Шагнув внутрь, он замахал руками на копошащихся свиней и кур. Испуганная скотина с пронзительным визгом бросилась прочь, а Грег короткими выпадами оттеснил ее в сторону рощи. Так же он поступил с коровами и козами.

Животные с треском разбежались кто куда. Свиньи ломанулись в чащу, подминая под себя кустарники. Куры, хлопая крыльями, брызнули по кустам, клюя зелень и топча траву. Коровы же, виляя хвостами и протяжно мыча, вальяжно вышли щипать сочные побеги, не торопясь уходить далеко.

Грег оглянулся через плечо, никто не смотрел, и подтолкнул ближайшую корову в бок. Та недовольно мотнула рогатой головой, но все же переместилась к краю рощи, где трава гуще. Он продолжал направлять скот, пока Мэри не объявила, что пора:

— За мной.

Каждый из них, накинув на себя лямки, потащил телегу, доверху груженную вещами или людьми. Вери отправились в путь, следуя правому берегу реки. С каждым пройденным метром местность становилась все гуще и непрогляднее. Однако, несмотря на это, под ногами вилась узкая тропинка, которая резко выбивалась из общего пейзажа своей неестественно ровной формой.

Ни шуток, ни жалоб, ни сомнений — новообращенные не перекидывались даже словом. Единственный раз они подали голос, когда столкнулись с местными обитателями. Им и раньше попадались мелкие грызуны или шарахающиеся птицы, но теперь путь преградила стая волков. Сквозь заросли плотоядно сверкали десятки пар глаз.

Сбоку от Грега скрипнула и остановилась телега Фрэнка, когда тот чертыхнулся. За ним замерли и другие новообращенные. Однако Мэри и ее отряд не замедлили шага ни на секунду. Светящиеся во тьме глаза бесшумно надвигались и вскоре поравнялись с Грегом и остальными. Но ни один хищник не обратил на них ни малейшего внимания, будто те были частью леса, а значит, своими.

Наступила глубокая ночь. Глаза слипались, а силы покидали тело. Грег брел, опустив голову к земле, пока лямка, которую он перекинул на здоровое плечо, стирала кожу до крови. Думая лишь о том, как бы не рухнуть замертво, он даже не заметил проплывающие мимо цветочные сады, заботливо огороженные камушками.

Дорога плавно забирала в гору, и Грегу стало совсем невыносимо тянуть телегу. Никто из отряда не остановился рядом, когда он в изнеможении бросил ношу. Только тогда Грег поднял взгляд — перед ним раскинулась окраина города.

Узкая тропа ползла вверх и терялась на горизонте, а по обе стороны от нее возвышались редкие красные гиганты, точь-в-точь как в пограничном лесу. Однако здесь они не стояли стеной, не вселяли страх, а напротив, служили опорой для местных жителей.

Жилища верисапиенсов теснились между деревьями, опираясь на могучие стволы. Дома были причудливыми, извилистыми, ювелирно вписанными в короткие промежутки между корнями и ветвями. Выложенные из когда-то белого камня, они выглядели так, словно готовы были разрушиться в любой момент. Одни крыши, некогда полностью каменные, теперь были залатаны и укрыты листьями, другие оставались с дырами. Дверей не было, лишь открытые арочные проемы. Окна, которые сразу показались Грегу знакомыми, располагались высоко, под самой крышей, чтобы ловить как можно больше света.

Стены были испещрены темными пятнами влажной земли и мха. Дикая лоза обвивала постройки, впиваясь в камень, и Грег бы ничуть не удивился, если бы ростки зеленели и на внутренних сторонах стен.

Дома стояли особняком и не имели расчерченных границ. У некоторых жилищ виднелись каменные лавки, кольцом огибавшие стволы. На одной из таких скамей безмятежно спал вери. Он лежал, закинув одну руку за голову, а второй прикрыв глаза от лунного света. На его груди, нахохлившись, дремала лесная пеночка.

У соседнего дома вместо лавочки был разбит небольшой сад. Цветы сомкнули бутоны, погрузившись в сон. В землю вместо лопатки была воткнута серебряная ложка, а рядом чернела лунка, подготовленная для новой рассады.

Отдохнув, Грегу вновь накинул лямку и поплелся в конце процессии.

Вскоре они свернули налево и вышли к подобию склада. Это была просторная территория с примятой травой, но самым удивительным здесь были деревья. Их стволы были неестественно, но гармонично изогнуты, расширяя пространство. Высоко в ветвях была натянута сетка, поверх которой плотным слоем лежали листья и солома, образуя навес. Под ним уже стояли другие телеги, в точности похожие на те, что он притащил за собой.

Мэри приказала остановиться и оставить повозки, и с вещами, и со спящими людьми. Грег последним вкатил свою телегу под навес. Освободившись от лямки, он обратился к Мэри, в который раз ощущая отголоски прошлой жизни:

— Я могу остаться с ними. Помочь с лихорадкой.

Но Мэри непреклонно покачала головой:

— Нет нужды. Если проснутся, им будет уже все равно. Иди, теперь это не твоя забота. Найди себе кров и отдыхай.

Грег кивнул. Затем огляделся и обнаружил, что новообращенные уже разбрелись кто куда. Он спустился с холма, заглянул в один дом, затем в другой, но нигде для него не нашлось места.

Из очередного арочного проема высунулась голова Фрэнка, на миг вернув Грега в лагерь «Рубеж». Он замахал рукой.

— Прямо как в старые добрые, да? — сказал он, когда Грег подошел.

Спорить Грег не стал. Они прошли сквозь извилистый проход, свернули направо и вышли к комнатушке.

— Я здесь остановлюсь, — сказал Фрэнк, усаживаясь на пол. — А ты иди дальше, там есть еще одна комната. Правда, в ней кое-кто уже поселился.

Грег не рассчитывал на соседство, но пререкаться не было сил. Заглянув в следующую нишу, он обнаружил, что жильцом оказалась лисица. Она свернулась клубком в углу, пряча под боком двух лисят.

Комнатка была до того узкой, что, как бы Грег ни местился, ему все равно приходилось теснить зверя. В итоге он опустился почти вплотную к ней. Лисица фыркнула, плотнее накрыла хвостом ребятишек и отвернулась к стене, не выказывая, однако, ни малейшего страха перед чужаком. Грег тоже отвернулся, и до самого утра их никто не беспокоил.

Он проснулся оттого, что кожу стянуло, а во рту пересохло. Попытавшись встать, едва не рухнул обратно: настолько был слаб. Лисица давно убежала. Заглянув в соседнюю нишу, он увидел, что Фрэнка тоже нет. Одиночество продлилось недолго: за пределами дома уже вовсю кипела жизнь. Грег слышал шаги, шелест босых ног по траве и плеск воды.

Солнечный свет с трудом пробивался сквозь кроны, но тело само потянулось к лучам, и этого хватило, чтобы приободриться. Он медленно побрел по вчерашней тропе, и чем дальше продвигался, тем больше вери ему встречалось. Потоком они выходили из-за холма, неспешно поднимались по склону и скрывались в вышине. Они безмятежно переговаривались, прогуливаясь.

Грега поразила их одежда. Вери донашивали то, что было, выжимая из тканей все до последней нитки, но при этом держали головы высоко, а спины ровно, как при аудиенции у королевы. Мимо прошла девушка в длинном, когда-то роскошном платье, предназначенном для легких прогулок барышень, но подол был криво обрезан по колено, чтобы не мешать при ходьбе, а ткань под мышками прорвана для свободы движений. Другой вери носил остатки парадного черного пиджака с простыми рабочими штанами. Но в основном вери были одеты в заношенную, стираную-перестиранную деревенскую одежду в заплатах. И все, как один, ходили босиком.

— На тебе лица нет, — обратилась к нему старушка, когда Грег попытался слиться с потоком. — Тебе, тебе говорю. Иссох весь. Нельзя так себя мучать. Иди, — она махнула самодельной тростью. — Поплескайся.

За холмом струилась река, та, что берет начало еще в Валсоре. Здесь она, разлившись, подступала к отвесному утесу, и с его края срывался водопад, чтобы утечь дальше, в сердце города.

У подножия плескались вери. Никто не кричал, не звал друг друга, не хохотал. Если вери и переговаривались, то вполголоса, и голоса их тонули в гуле водопада. Они входили в воду по пояс, черпали ее ладонями и пили, запрокинув головы. Те, кто уже утолил утреннюю жажду, поднимались по тропе на вершину утеса или ныряли с берега с головой. Вода принимала их почти без брызг.

Грег опустился на колени у самой кромки и пил, пока кожа не перестала ныть. Только утолив жажду, он опомнился. Взгляд заметался по спинам, плечам, лицам. Но нигде не было длинноволосого юноши, похожего на него. Или на которого был похож он сам.

Затем Грег поспешил наверх, туда, куда стекались верисапиенсы, все так же скользя взглядом по лицам. Тропа вывела его на плоскую вершину утеса, площадку над обрывом, куда беспрепятственно падали солнечные лучи. Деревьев здесь не было, а трава была молодой, только-только пробившейся из-под земли.

Вери опускались на колени, подставляли лица и тянули руки к солнцу. Грег нашел свободное место и сел вплотную к остальным. Он закрыл глаза. Рук не поднимал: плечо не позволяло. Но и без этого вскоре почувствовал, как слабость отступает, а тело наполняется силой. Насытившись, он выцепил взглядом Фрэнка и Хоппи: оба завороженно питались солнцем. Грег уже собрался уходить, но заметил, что остальные остаются сидеть. Только Фрэнк, как и он, недоуменно озирался.

У края обрыва поднялся с колен старик. Черные волосы с седыми прядями струились почти до колен, как вода с утеса. Спина была сгорблена, а сам он опирался на упавшую ветвь, приспособленную под трость. Длинная роба, босые ноги, непропорционально большие нос и уши: он внушал почтение.

Старик заговорил негромко, почти шепотом, устало, но его услышали все.

— Братья и сестры, оглянитесь: среди нас новые лица. Говорю за всех, ибо едины мы, как семья, как высшие существа: добро пожаловать.

Он помолчал, переставил трость и перенес вес тела на другую ногу. Слова отнимали у него дыхание, так рвано и слабо звучал его голос.

— Тот, кто помнит еще прошлого себя... кто лишь ныне обрел новое «я»… словом, нововозвышенные, после трапезы найдите мою обитель. Дорогу спросите у любого.

Опираясь на трость, старик поплелся к спуску. Он шел, переставляя палку прежде ноги и выворачивая ею с корнем молодую поросль. Первые вери встали с колен, лишь когда его сгорбленная спина давно скрылась из виду. Грег спустился вместе с ними и оглянулся: на месте трапезы трава была вытоптана до голой земли.

Дорогу он спрашивать не стал: впереди Фрэнк и Хоппи уже вовсю допытывались у прохожих. Скосив глаза, Грег заметил, что за ним тянутся Рико и еще пара нововозвышенных. Пока они сворачивали за холм, Грег выискивал в толпе Войлека: вдруг тот очнулся.

Ирис и Тиша он искать даже не пытался.

Здесь дорожки были вымощены камнем, но животные все так же беспрепятственно бродили по ним, не боясь верисапиенсов.

Тропа вывела на гребень, и Грег остановился. Внизу, сколько хватало глаз, лежал город. Грег стоял на возвышенности, но краев не видел: город тянулся до горизонта.

Таких городов не было в Валсоре. Из зелени поднимались полые каменные столбы, выше любой башни дворца, и в каждом зияли сотни пустых окон, ряд над рядом. Стены облупились, и с вершин то и дело срывались камни. Одни столбы переломились посередине и привалились к соседям, другие лежали плашмя, и сквозь их пустые окна росли деревья. Между ними торчали железные копья, тонкие, решетчатые, тоже тянувшиеся к небу. Но небо им так и не покорилось: почти все они склонились к земле, и лоза обвивала их до верхушек.

Через город, на столбах выше крыш, шла каменная дорога шириной с реку. Местами она обрушилась, и обломки висели над пустотой на прутьях, торчащих из камня. Поверху дорога заросла травой.

Дальше, у реки, лежали низкие, бесконечно длинные коробки, каждая размером с рыночную площадь Хитла. Стекла в их огромных витринах давно не осталось. Еще дальше над рощей поднимался замок, сказочный, с острыми шпилями, каких не строили даже для королей. Половина шпилей обвалилась. У подножия ржавели гигантское колесо и железные чаши, назначения которых Грег не мог угадать, а за ними высились горы, дырявые, выцветшие, будто построенные нарочно.

И только в одном месте зелень останавливалась. У самого горизонта стояли серые купола, огромные, как перевернутые кувшины. Вокруг них не росло ничего: ни травы, ни деревьев, ни лозы, которая карабкалась здесь на все. Даже птицы облетали их стороной.

«Руины», — подумал Грег, и слово показалось ему слишком маленьким.

Грег спустился ниже.

Верисапиенсы жили среди обломков так же, как жили бы в лесу. Они не расчищали развалин и не строили нового, а вплетали быт в то, что осталось.

В открытых руинах кипела работа. В одном доме сидели швеи: вери приносили им старую одежду в починку или обменивали на новую, сшитую из лоскутов. Коза, забредшая в мастерскую, задела рогом корзину с катушками, и те раскатились по полу. Швея молча собрала их и поставила корзину повыше. Козу никто не прогнал.

В другом месте кто-то просил мастера починить порванную струну на лютне. Дальше вери переносили ящики с припасами, доставшимися от поселенцев, а к прилавку, за которым сидела почтенная дама, уже выстроилась очередь.

— Ведро надо, — сказал первый в очереди.

Дама долго вглядывалась в пожелтевшие листы, затем покачала головой:

— Ведер нет. Да и ты уже брал одно в прошлом году. Куда дел?

— Сломалось.

— Залатай. Ты же кузнец.

Кузнец со вздохом водрузил на прилавок ведро. Латка сидела на латке, заклепки чернели вперемешку с медными, а дно просвечивало, как решето.

— Так воду в чем таскать для ковки, чтобы залатать?

— Ладно. Дам кастрюлю.

С этими словами она обмакнула перо в баночку с чернилами и сделала пометку в учетной книге.

Грег обернулся. С другой стороны вери тащили на спинах стволы и ветви и складывали их в дом, у которого единственного в округе была целая крыша. Внутри дерево укладывали на каменные бруски, перекладывая рейками, чтобы между рядами гулял воздух, а свежие срезы тут же замазывали смолой. Проемы под крышей оставили открытыми, и сквозняк выдувал оттуда сырость.

Рядом, под навесом, работали мастера по дереву. Они стругали и вырезали не столы и не лавки, а мелочь, без которой не обойтись: гребни, веретена, черенки, колышки, пуговицы. Каждая стружка падала в корзину.

Завидев ношу, один из мастером бросал работу и кинулся помогать.

— Неужто упало?

Вери кивнул, передавая ему конец ствола.

— Много?

— Два деревца. Ветра не выдержали.

Мастер покачал головой:

— Беда. Но ничего, зато крыши залатаем.

Следуя за Фрэнком и Хоппи, нововозвышенные вышли к трехэтажному каменному зданию. Старик сидел на лавочке неподалеку. Завидев их, он кивнул и спросил:

— Чего не хватало вам, покуда людьми были?

— Денег, — не задумываясь, ответил Фрэнк.

Остальные закивали.

— Верисапиенсам нет дела до денег, потому как денег здесь нет.

— Как же жить? — спросила Хоппи.

— Каждый выберет путь. Не тревожьтесь и ошибайтесь, пока время позволяет. Времени-то теперь полно.

Старик стал перечислять, то завывая, то забывая слова, то переходя на шепот:

— Искусство. Мы, вери, любим и музыку, и особенно театр. Но и судим строго. Коль найдешь себе инструмент, в почете будешь, только на вещи такие дерево надо, а мы дерево бережем. Небось удивлялись, что наши мастера каждую щепку да в корзинку? Решишь мастером стать, так и сам каждую щепку беречь возьмешься. Дровосек! Роль важная и для сердца тяжелая. Ростка, что землей дышит, не руби. Только того, что оторвался от матери или мучается болезнью, пощади — и сруби. Швеи, портные, кузнецы… вспомни былое, продли иллюзию человеческой жизни. Но продлевай или нет: все время сотрет… А если сердце новое открыто, будь другом зверям. Они братья меньшие, как дети: поранятся, залезут в тину или еще куда, да плачут, готовые умирать. Помоги, приласкай, успокой — и твоя душа покой обретет… Что еще? А, кочевники. Существа беспокойные. Бродят по свету, каждый уголок знают. Нет у них дома, весь мир — их дом. Труженики они, по-другому не скажешь: ноги все истопчут, переходя с места на место, но одним своим духом землю лечат… и мрут, как мухи, там, где только время способно землю, прожженную ядом людским, подлечить, но не вылечить… Люди. Существа бедные сердцем, но не умом. А коль умны, разве не смогут взрастить и богатство сердца? Разные-разные… по свету ходят, а все одно… Стражи! Если обозлен ты или к людям тянешься, как люди любят над муравьями наблюдать, то место это твое. А если никакое место не приглянулось, ступай в мир. Вери везде рядом. Свой путь найдешь, как бы ни прятались — ты или он. Но разбойные мысли, пороки, обман… все выброси. А не выбросишь — быть тебе изгнанником. Время — и враг, и благодетель тому, кто его не считает.

Он замолчал и прикрыл глаза, будто задремал на полуслове. Нововозвышенные переглядывались.

— Я хочу быть стражем, — твердо сказал Грег.

Старик открыл глаза и внимательно посмотрел на него, не мигая. Рико шагнул к Грегу и встал рядом.

— И я.

— Времени полно, — сказал старик. — Обдумайте все и приходите позже.

Когда именно «позже», он не уточнил. Поднялся, опираясь на трость, и ушел в дом, оставив нововозвышенных в раздумьях.

Грег не знал, куда себя деть. Решение он принял твердо, а вот что делать до «позже», не понимал. Он опустился на освободившуюся лавку и стал ждать. От нечего делать повел плечом. Затем еще раз, сильнее. Боли не было. Грег хорошо помнил, как кровь пропитала рубаху насквозь. Все, чему его учили, говорило одно: без должного лечения он давно бы истек кровью или сгорел в лихорадке. Но не случилось ни того, ни другого.

Он нащупал узел повязки и замер в нерешительности. Крови Грег не боялся, но то неизвестное, что он мог увидеть под тканью, пугало.

Пока он возился с узлом, к прилавку, у которого все еще стояла очередь, подкатили телегу. Вери оживились. На их лицах, вопреки привычной сдержанности, проступил восторг, и до Грега долетел нетерпеливый шепот:

— Тела!

Грег вскочил и подошел ближе. Вери не толпились, и он сразу разглядел, что лежит на телеге.

Войлек, Ирис и Тиш были свалены в одну кучу.

«Мертвы», — подумал Грег.

В груди отозвалось тревожное предчувствие, и он встал в очередь.