Великое Нигде-2: Воины степей

1. Грызун-колдун

Утро в шахтёрском городке Брынцалы из-за густого тумана выдалось зябкое и мозглое. Впрочем, туман в этих краях летом не редкость. Полыхающее огнём жёлтое яблоко едва казало край, едва забрезжило на небосклоне, но уже разлило по небу расплавленный металл своих лучей, чью первозданную красу обитателям городка было-то не очень и видать. Вода пополам с воздухом (и это мягко сказано!) густой серой пеленой категорически загораживала им взор. По преданиям барбонов, северных кочевников Ничейных степей, каждое утро Огнедышащее Яблоко подбрасывают Голубые Руки, что держат мир в своих ладонях, как в люльке. И каждое утро Огнедышащее Яблоко закрепляется на Ветке Мироздания, а вечером Голубые Руки срывают Огнедышащее Яблоко и швыряют его в чёрный океан Забвения, полный неприкаянных мерцающих душ, облитых холодом, с тем, чтобы Огнедышащее Яблоко закалилось, набралось сияющих сил, сберегло в себе теплоту вечной любви, восстало из небытия и вернулось на своё исконное место на Ветке Мироздания.

И так миллиарды лет. Одно и тоже. Возможно, этот процесс нуждается в столь многократном повторении, что его смысл доходит далеко не до всех? И будет повторятся всё, как встарь, пока наконец-то не допрёт до всех без исключения. Вот тогда-то и начнётся самое интересное. Что именно, я не знаю, но начнётся.

Тем самым Огнедышащее Яблоко, по мнению барбонов, иллюстрирует две крайние точки бытия, которые должен постичь каждый: то в самый низ, то в самые верха. И так всю жизнь, как на качелях.

Могильно-серый цвет расползающегося тумана как бы намекал, что ночка слепилась та ещё. Это мог подтвердить один из жителей Брынцал, глаз не сомкнувший в эту ночь, измаявшийся этой ночью, провонявший этой ночью... Вообще-то о нём пока рановато упоминать, так как по сценарию сначала идут таинственно шевелящиеся кусты. Но некоторые особы так и норовят пролезть вне очереди. Мне, говорит, только спросить, а потом и сам не замечаешь, как только о нём и пишешь.

Утренняя тишина в тумане располагает к таинственности, поэтому в переулке Кованых сапог таинственно зашевелились-зашелестели сиреневые кусты супружеских уз, влажные от росы (автор поясняет: супружеские узы - это такое растение с крупными плодами и крупными колючками!). Из зарослей выглянула мордочка молодого степного грызуна, зюзика Хесмуса Менатао. Настороженно поблёскивая глазами, как поблёскивают маслины в собственном соку, Хесмус огляделся.

Вроде никого. Местные те ещё скотобазы. Не все, но многие настолько, что хочется обобщить. Так и норовят пнуть или швырнуть в тебя камнем. А уж оскорбить — дело святое и житейское. И все эти развлечения просто за то, что ты зюзик. За красивые глазки. За красивые раскосые глазки. И за красивую густую шёрстку. И чешую на брюхе. И за изящные ловкие лапки… так и норовящие вспороть кому-нибудь глотку и что-нибудь стыбрить. Якобы. То есть за то, что ты есть ты, и за всё то, что мы слышали о тебе и твоих родичах, с которыми ты по-любасу одного поля ягода. Да, его народ щеголяет нимбом дурной славы воришек и убийц, а он-то здесь причём? Он от своего народа отпочковался раз и навсегда именно потому, что слава его народца вполне соответствует действительности.

Нет и псин дурацких, которые этой ночью все как одна задались целью перекусить ему хребет и отхватить башку своей вонючей пастью. Полчаса назад зюзик едва унёс ноги от целой своры таких вот гнидомразот, перебудивших лаем, поди, всю округу. Лишь забор, оказавшийся поблизости, спас ему жизнь. С грузом за спиной далеко не удрапаешь.

А по поводу маниакально одержимых зюзиком псин, будто в них вселился Весёлый Сатана, так неудивительно. Одежда и слипшаяся шерсть Хесмуса перепачканы кровью. От него за версту разит металлическим зловонием смерти. Хищники и падальщики, вкусив такого райского запаха, впадают в экзальтированную истерику и бросаются на поиски источника своего чудовищного вдохновения не помня себя от радости. Ну конечно, беззащитный раненый грызун - достойнее добычи не сыщешь! Чёртовы придурки.

С рюкзаком за плечами благоухающий Хесмус выбрался из кустов, невольно прихватив несколько колючек. Несмотря на самодельные, как и рюкзак, курточку и штанишки, зюзик из-за тумана и росы промок и продрог до самых костей. Обувь же не признавали и домашние зюзики, коим Хесмус по факту и являлся, хотя сей факт горячо оспаривал, гордо называя себя истинным сыном Наших степей и ярым воином Фиолетового фонаря. И всегда требовал доказательств того, что он является домашним зюзиком, лишь затем, чтобы без малейших раздумий отмахнуться от любых доказательств. Впрочем, домашним зюзиком его дразнил только один типчик. Журба. А ведь в глубине души Хесмус сам себя признавал неудачником, бракованным, домашним зюзиком. Зюзиком, негодным быть настоящим, степным зюзиком. И подначивания вредного Журбы изрядно его бесили.

Опустившись на четыре лапы, Хесмус перебежал асфальтированную дорогу, тускло блестевшую в свете фонаря, прошмыгнул к клумбе у стены одноэтажного домика и скрылся в цветах. Облитые свежим золотом первых лучей солнца апельсиново-оранжевые бутоны казались ещё более сочными и красивыми, чем при свете дня. Зюзик немного прошёл между стеной и клумбой по песочной тропке и оказался под окном, которое нарочно оставил открытым.

Хесмус скинул рюкзак, заботливо приподнял его лямки, очистился от колючек, присел и, вильнув пару раз по-кошачьи задом, прыгнул на стену. Несколько раз, как заправский ниндзя, когтистыми пальцами ног оттолкнулся от выемок в бетонной стене, им же и выдолбленных, и, перехватываясь за них же не менее когтистыми пальцами рук, добрался до края подоконника. Подтянулся и, закинув на него ногу, перевалился на деревянную растрескавшуюся поверхность. Теперь от комнаты его отделяла только плотная зелёная штора.

Замер. Прислушался. Тихо. Журба спит. Отлично. Хесмус деловито пошурудил в складах шторы и извлёк моток бечёвки с крючком, которым и поддел за лямку рюкзак. Вернув себе цель своего путешествия, зюзик в два лёгких прыжка, через предательски скрипнувший стул, оказался на полу. Пригнувшись под свисающим краем коричневой скатерти, Хесмус шагнул под столешницу.

Расстегнул рюкзак и вытащил свою драгоценную добычу. Ею оказался самый обыкновенный свиной пятак, порядком потасканный и имеющий сходство с кожаной маской, предназначенной для карнавала или же для свершения многочисленных убийств с ревущей помощью бензопилы. Размерами “маска” как раз подходила мордочке Хесмуса. Его раскосые глаза в круглых отверстиях смотрелись бы весьма интригующе.

За этим треклятым свинячим носом пришлось топать пятнашку километров за город, на скотобойню. И обратно. Чудная прогулочка в чудное местечко получилась, ничего не скажешь. Хесмус, конечно, сперва оглядел торговые витрины с мясом, но так уж вышло, что именно тогда пятаков нигде не оказалось. Видать, разобрали хозяева домашних гнидомразот. И Хесмус решил, что пятаков в продаже вовсе не бывает.

Ещё он решил, что сперва свихнётся от вони, а потом задохнётся от неё, пока бродил по помещениям, разыскивая свиную башку. Нюх-то у него чувствительней, чем у презирающих зюзиков. К тому же два раза он оскальзывался на не шибко чистом кафеле и шлёпался в отвратно-бурую гущу из кусочков полузасохшей плоти и запёкшейся крови, коих в этой кошмарной пародии на ад хватало.

Пробраться внутрь оказалось проще простого: подкопчик под воротами и прошмыгнуть мимо охранника, от которого приходилось периодически шкериться, дыханье затая. Неугомонный страж мясных сокровищ беспрестанно шастал по территории. Вероятно, и его запах смерти приводил в чрезмерное возбуждение и склонял к активной агрессии.

Хесмус отыскал не одну, а целое скопище свиных бошек. Дело оставалось за малым: отпилить пятак... Зюзика передёрнуло от воспоминаний. И после всего пережитого он остался с носом. Ладно, все мучения позади. Свиной пятак был последним недостающим ингредиентом для свершения таинства. А помыться и постираться он успеет.

Сперва раздеться и отнести одежду в ванную, чтобы хоть чуточку избавиться от вони. Трудоёмкая ночь давала о себе знать усталостью; лапы болели после тридцатикилометровой пробежки в два этапа, но очень уж не терпелось провести первый эксперимент. Между прочим, многие ли из ненавидящих зюзиков способны отмахать тридцатку за ночь?

Стараясь действовать бесшумно, дабы не разбудить Журбу, зюзик приволок под стол остальныекомпоненты, предварительно заныканные в доме: рыбьи косточки, корешок кромехера, двенадцать мёртвых мух в пакетике, щепотку крупной соли (искусно заныкана в солонке на кухне), использованный подсохший чайный пакетик и серебряную ложку. Хесмус очень надеялся, что с ложкой ничего не произойдёт. Журба пропажу ложки обязательно заметит. Её Хесмус, естественно, нигде не прятал, а вырвал из сладкой сервизной дрёмы в серванте. Последней он приволок весьма тяжёлую, пухлую и засаленную книгу с картонной обложкой. Внешне книга походила на гроссбух и содержала список заклинаний и требуемых предметов, служивших катализаторами.

Выбирая заклинание для призыва, Хесмус решил, что для первого раза надо бы призвать кого попроще. Например, кикимору карликовую или оглоеда необыкновенного. Они маленькие и безобидные. По крайней мере, так написано в книжке, в разделе рекомендаций.

Журба как-то вскользь упоминал, что раньше плотно практиковал магию, но многое переосмыслил, осознал, насколько это опасно, и все увлечения волшебством запечатал в кургане прошлого. И о магах всегда отзывался с пренебрежением. А книжку-то сохранил. Правда, Журба в первый же день их знакомства категорически запретил читать ему любые ("подчёркиваю "любые" !") книги, найденные в его доме. Хесмус понимал, что, нарушая своё обещание, он обманывает друга. Но иногда соблазн столь велик, что невозможно устоять. Эх, гнилая зюзиковская порода, что же ты творишь со мной?

Зюзик с сердечным трепетом в груди раскрыл книгу, пролистал желтоватые страницы, коряво исписанные синими чернилами, до нужного заклинания и критически осмотрел кучку катализаторов, сравнивая их со списком. Главное, не торопиться. Ничего не упустил? Вроде нет. Ну-с, можно приступать.

Немного заикаясь от волнения, Хесмус медленно прошептал заклинание и… ничего не произошло. Оглоед необыкновенный не явился во всём своём маленьком и безобидном величии. Хесмус прочитал заклинание вновь, уже погромче и без заикания. И снова вхолостую. Может, предметы не так лежат? Да нет, об этом в книге ничего не сказано, а значит без разницы. Главное — рядышком, о чём в книге как раз сказано. Или необходимо читать с какими-то особыми интонациями? Паранойя слегка оскалилась, обнажая жёлто-чёрные клыки маний, страхов и психических заболеваний... Об этом в книге ничего не сказано! Хесмус готов был расплакаться от обиды и разочарования. Столько усилий, надежд и ожиданий. И всё напрасно… Постой-ка, а может в написании именно этого заклинания вкралась опечатка?.. Ну тогда он самый невезучий зюзик во всех Наших степях! Или пойти лучше завалиться спать, а утром на свежайшую голову... Да, так будет лучше, но сначала следует попытаться ещё разочек. Итак. Хесмус тихонько прокашлялся. Но тут раздался вопль.

Старик Журба Тушный спал. Согрев свою физическую оболочку одеялом и водрузив голову на подушку, как драгоценность в коробочку, разумом он пребывал в чудесном сне, наполненном ненавязчивой сиренью тумана, подобно тому, как женщины, знающие меру, тонко душатся запахом духов. То тут, то там переливались и таяли россыпи бирюзовых искорок. Сон мягко окутывал Журбу и образовывал шар, непроницаемый пузырь, подрагивающая поверхность которого выглядела так, будто его постоянно поливали разноцветными чернилами. Шаросон с покоящимся внутри Журбой неспешно дрейфовал по фантастическим и бескрайним владениям Гипноса, текучим, как расплавленное масло, сюрреалистическим, как картины Дали, и чарующим, как медленно всплывающие пузырьки в бокале с пивом, разумеется, холодным.

Таких шароснов в царстве Гипноса, как пылинок в пыльной комнате. Шаросон Тушного медленно плыл среди множества подобных шароснов. Впрочем, движение этих “пылинок” контролируют снующие между ними многочисленные погонщики снов, белые и чёрные песочные ящерицы-летуны, хвостатые песочницы, в крови которых текут сновидения. У песочниц худые вытянутые конечности и туловище, длинные тонкие пальцы и очень большие выпученные жёлтые глаза с вертикальными чёрными зрачками. Песочницы обладают гибкостью ивового прута и шустростью жука-скакуна.

Снокровные следят за тем, чтобы шаросны не сталкивались. Но иногда такое происходит, и тогда шаросны сливаются в один шаросон (песочниц много, но снов куда больше), а двое людей (здесь под словом “человек” подразумевается любое разумное создание) или больше видят общий сон.

Те, кому привиделся общий сон, вряд ли узнают об этом, хотя вероятность есть всегда. Во-первых, сон надо вспомнить. Во-вторых, было бы желание рассказать сон и было бы кому. И в третьих, желательно тому, кому снился точно такой же сон. Поэтому люди узнают о том, что их сон снился кому-то ещё… да почти никогда. Может, они даже встречались во сне, просто знать друг друга не знают и вообще не помнят, что им там за белиберда привиделась и спать мешала.

Вот если бы люди вели дневники снов и выкладывали их на каком-нибудь сайте с названием типа “Рыцари снов против Песочного человека!”, тогда вышел бы интересный опыт, ведь каждый сон - это потенциальный, хоть и труднодоступный вход во владения Гипноса. Сны, слитые в единый сон, расширяют этот вход, чего Гипносу не очень-то хочется. Непрошеные гости, туристы, шумиха – всё это невыносимо. Гипнос предпочитает покой и одиночество.И настолько привык к ним и безраздельной власти, что любое вторжение в его сонное и устоявшееся царство могло бы напрочь выбить его из колеи.

Вот поэтому Гипнос решительно не хочет давать всем, кто видит сны, даже намёк на существование своего царства. Это его царство, видящим сны здесь не место! У видящих сны он считается мифом. Вот пусть и дальше считается. Это очень удобно. Можно творить всё, что душа пожелает, и при этом оставаться вне подозрений.

На самом деле, Гипнос, как и многие правители уединённых и закрытых территорий, имеющие достаточно долгий опыт авторитарной власти, подсознательно боится всего того, над чем не имеет власти, потому-то его владения недоступны, как ячейка швейцарского банка. А так, если бы не самоотверженная работа хвостатых песочниц, люди видели бы общие сны куда чаще и даже иногда проникали в царство самого Гипноса…

Журбе же Тушному в сиреневой дымке и бирюзовых искорках представали его знакомые, с которыми он вёл продолжительные беседы. Друзей у Журбы не было. Процесс же общения был весьма прост и очень интересен. Журба вещал истины, а остальные либо поддакивали, либо молча и благоговейно внимали. Просыпаться ему, приятное дело, вовсе не хотелось, однако же, пришлось. Смутно ощутив кожей лица нечто холодное и липкое, Журба тревожно перевернулся на спину, нехотя помесил воздух руками и невнятно велел неведомым личностям:

–В тюрьму этих глупцов! Всех!! Навечно!.. Навечно… навечно… навееечно…

Повеяло кровью. Беседы со знакомцами приняли опасный для Журбы оборот. Но тут его шаросон, дрейфующий над зелёной волнистой равниной Безмятежности, лопнул и расплескал свою разноцветную сущность, заляпав ею идеально подстриженную траву и стёкла окон, вставленных прямёхонько в землю, за которыми красуются панорамы иных реальностей. Пара брызг попала и на пролетавшую под Журбовым шаросном песочницу. Ящерица, не прерывая полёта, гадливо отряхнулась и повернула к ближайшему водоёму смыть с себя остатки чужого сна. Некоторым такое пригрезится - вовек не отмоешься.

Журба проснулся. Настроившись посмаковать сон воспоминаниями о нём, он разлепил веки и… ничего не увидел. В его зрачки впилась непроницаемая тьма. Великолепный сон тут же забылся напрочь. ”Я ослеп!!” - слепо пронеслось в голове у порядком не проснувшегося Журбы. В панике он поднёс кончики указательных пальцев к глазам. Пальцы незамедлительно погрузились в прохладную и вязкую субстанцию.

Завизжав, как полоумный, Журба вцепился пальцами в нечто, обосновавшееся на его лице и застилающее взор своим омерзительным на ощупь телом. Содрал это нечто, швырнул куда придётся, - а пришлось в угол, - энергично протёр глаза, вскочил с постели и уставился на тварь, столь плотно обосновавшуюся на его лице. Журба вообще был категорически против того, чтобы кто-то ночевал на его лице, а уж тварям наподобие этой и подавно возбранялись такие действия! Отброшенное в угол создание выглядело как шестиногий брус красного мармелада размером с кирпич, разрисованный зелёными полосками. Ноги в жёсткой щетине волосков походили на "ершей" и нервно скребли пол, однако сам кусок холодца сохранял неподвижность, отделавшись быстротечным дрожанием в результате удара. Видать, крепко приложился. Ничего не понимая, Журба пялился на непрошеного гостя.

Дверь в спальню распахнулась и явила испуганного Хесмуса Менатао, которого Журба приютил полгода назад. К 20 годам Хесмуса тошнило от непрекращающихся драк и захватов территорий, и он свалил из своего клана Крепких ветров, благоразумно посчитав, что выжить в одиночку у него куда больше шансов, чем в обществе себе подобных. Соответственно, покинул и свой народ; быть изгоем или посмешищем Хесмусу не хотелось. Пару лет он в своё удовольствие путешествовал по Ничейным степям, пока не набрёл на шахтёрский городок Брынцалы и не поселился в доме Журбы. Обычно жители степных городов питали к вороватым и наглым зюзикам холодную ненависть, но Журба питал холодную ненависть... просто питал. Его холодная ненависть была многогранна, глубока и непостижима, как космос. Скорее всего, он и приютил-то бродячего зюзика назло всем остальным. Впрочем, приедалой Хесмус быть не хотел. Он помогал с уборкой дома и готовкой пищи, за то и получал свою порцию и крышу над головой.

Хесмус проследил за взглядом Журбы и увидел нечто, притаившееся в углу. Сложив дважды два, он получил четыре и всё понял. Неужели это и есть… Не сдержавшись, Хесмус восхищённо прошептал:

–Оглоед необыкновенный.

У него... полу… получилось?! Значит, он… может стать магом?! И… больше никогда, никогда не будет неудачником? Правда, этот оглоед необыкновенный не очень-то и похож на оглоеда необыкновенного, изображённого в разделе иллюстраций. Впрочем, судя по каракулям, художником автор книги был таксебешным.

Журба медленно развернулся, как осадная башня, и захватил зюзика в перекрестье свирепых глаз, которые от злости съехались к переносице. Журба начинал закипать, как чайник на газу. Ещё чуть-чуть, и его фляга засвистит, как тот же чайник, а из его ушей под страшным давлением вырвутся струи горячего пара, как из носика того же чайника.

–Оглоед необыкновенный?! – злобно прошипел Журба. – Ты сказал, оглоед необыкновенный?!

По физиономии Хесмуса прошествовал яркий парад эмоций: радость, смущение, стыд, ликование, страх.

–Какой ещё оглоед необыкновенный? – моргнул Хесмус. – Я сказал… я сказал…

Как назло, на ум ничего толкового не приходило.

–Я сказал, пот балетный.

–Пот балетный?! Ты вконец ополоумел, грыздючина?! – Свирепый взгляд Журбы сменил взгляд подозрительный. Глаза сузились, а его лицо, и без того покрытое сетью морщин, стало ещё морщинистей. – А когда я думаю, что кто-то рехнулся, то этот кто-то либо точно рехнулся, либо наверняка что-то скрывает от меня. Ты рехнулся?

–Нет, – сглотнул Хесмус. – То есть да…

Грозный старик, не сводя взгляда с явно нашкодившего зюзика, недобро хмыкнул. Уж понятное дело, чего этот грызун сотворил. Просто так всякие сущности из ниоткуда не возникают.

Журба Тушный шагнул к двери. Хесмус не сдвинулся с места. Журба оценивающе оглядел зюзика с высоты своего немалого роста под метр девяносто.

–Пройти дашь, малявка? Или так и будешь под ногами путаться? – сумрачно поинтересовался он, повёл носом и брезгливо произнёс: – Опять где-то шлялся всю ночь? От тебя несёт, как от псины, подохшей в выгребной яме.

–А чего бы мне и не постоять, коли хорошо стоится, – храбро ответил Хесмус, ибо терять ему было нечего. – И не советую переть на того, от кого исходит тлетворный запах смерти!

–С дороги, степное отродье, пока не размозжил твою мелкую черепушку об стену! – рявкнул Журба.

–А вот не сойти мне с места не сойду я с места и всё тут! – заупрямился Хесмус и сложил руки на груди. – Никто не смеет мной командовать!

Журба вздохнул, взял зюзика под мышки и, как куклу, переставил на кровать.

–Эй, да как ты смеешь меня унижать?! – возмутился Хесмус и спрыгнул на пол.

Покинув спальню, Журба осмотрел комнату, немного подумал и направился прямиком к столу. Если что и происходило в комнате, скрытое от его внезапного появления, то только под столом. Тем более запашок смерти исходил именно оттуда...

Хесмус затравленно пискнул, с разгону взобрался на спину Журбы и в отчаянии закрыл ему глаза за мгновение до того, как Журба, присевший на одно колено, запрокинул край скатерти на стол.

–Убери свои вонючие лапы, зюзиковская мразь, – рыкнул Журба. Он второй раз за утро видел сплошную тьму. Это ему начинало надоедать. – От тебя так воняет, будто ты всю ночь с дохлой свиньёй обнимался.

–Не уберу.

–Хочешь выдавить мне глаза?

–Нет, но я не хочу, чтобы ты видел!

–Но если ты не хочешь выдавить мне глаза, рано или поздно я это увижу, – рассудил Журба. – Или ты собрался проехаться на мне до ближайшего магазина с лошадиной упряжью и прикупить мне шоры?

Теперь вздохнул Хесмус, обречённо и тоскливо. Он убрал лапки с глаз Журбы и тут же перепрыгнул с его загривка на стул, со стула - на стол и приготовился, если что, сигать в окно.

Журба увидел. Всё было так, как он себе и представлял. Некоторое время он созерцал место преступления, затем голосом,сдержанным, как мечущийся по клетке разъярённый лев, произнёс:

–Я, кажется, запрещал тебе заходить в кладовку? Я говорил тебе, что если ты сунешь свою любопытную зюзичью харю в кладовку, я вышвырну тебя из своего дома в тот же день? И разве это был не единственный запрет по отношению к тебе?

–Нет, не говорил. Ничего такого ты не запрещал.

–Разве? – вскинул бровь Журба.

–Не-не, точно не говорил, – уверенно закивал Хесмус. – Наверное, оттого, что если кому-то что-то запретить, рано или поздно он обязательно это сделает.

–Хм.

“Мелкий гадёныш относительно прав”, – подумал Журба.

Не прокатило. Взять на понт обломалось.

–Вот если бы зюзикам разрешили воровать, они бы и воровать перестали? – без умолку трещал Хесмус. – Да, перестали бы. Они тащили бы всё в открытую.

–И какого хрена ты полез в кладовку?

–Решил прибраться.

–Ага, значит, прибраться...

–Ну да! У тебя там такая пылища, такой бардак! Такая барлища, такой пылдак!

–Слышь, ты, пылдак, ты куда ключи дел?

–Какие ещё ключи?

Хесмус так искренне удивился, что Журба недоверчиво посмотрел на зюзика и сходил в спальню за связкой ключей, которую на ночь прятал под матрас. Там они и оказались. Вернулся, вставил железную фигурку в замочную скважину и… не смог провернуть. Журба нахмурился и вновь надавил на ключ. Выполнять свои прямые обязанности инструмент по открыванию замков ни в какую не хотел.

–Дверь открыта, – искательно подсказал Хесмус.

Журба взялся за ручку и потянул на себя. Дверь открылась. Журба растерянно посмотрел на связку ключей и также растерянно на Хесмуса. Тот пожал плечами и заискивающе улыбнулся. Журба почесал в затылке и неохотно заключил:

–Получается, ты не крал у меня ключей, чтобы выведать, что же такого хранится в кладовке?

–Не-а, – мотнул головой Хесмус. Тон голоса Журбы говорил о том, что гроза минула, ограничившись внушительными раскатами и пробными молниями.

–Получается, это я забыл запереть кладовку.

–Точняк! Зато как теперь в кладовке чисто и порядочно, ты только гляньчо!

Журба включил лампочку и озарил кладовую электрическим светом. Последний раз он заглядывал сюда неделю назад. Это она неделю открытой простояла. Пыли и паутины как не бывало, вещи безупречно разложены вдоль стен и на полках. Оказывается, кладовка отнюдь не такая тесная, как был в этом уверен Журба все 20 лет, что прожил в этом доме после переезда из старого города в новый, когда залежи лапиды окончательно истощились.

–Ну как, нравится? – Хесмус преданно посмотрел на Журбу. – Я ведь так и подумал, что для того ты и оставил кладовку приоткрытой. Как бы намекнул мне.

Журба ничего не ответил. Он унёс книжку в кладовку.Вышел, запер помещение и на всякий случай подёргал ручку. Теперь он будет дёргать ручку всякий раз. Лучше передёрнуть, чем недодёрнуть.

Затем упаковался в тёплый халат, отправился на кухню, вскипятил чайник, заварил себе кофе с сахаром, разбавил молоком и с кружкой в руке вышел на крыльцо. Прохладный ветерок. Туман почти рассеялся. Солнышко пригревает. Хорошо-то как на улице. Журба уселся в кресло-качалку и предался мрачным размышлениям.

Дело в том, что книга, которую отыскал Хесмус, называлась “Пособие для вызова существ и духов”. Её автором был сам Журба Тушный, который собирал в книгу все узнанные заклинания Вызова, о чём Хесмус конечно же не знал. Журба книгу подписал, но столь вычурно и витиевато, что Хесмус никогда бы не узнал его инициалов. Тридцать лет своей жизни Журба посвятил изучению магии, а именно заклинаниям школы Вызова. И за тридцать лет изучения у него ни разу не получилось призвать хоть одно создание, хоть одного духа. Журба Тушный был очень настырный человек, положивший жизнь на изучение магии, но при этом самый бездарный маг во всём Бесконечном мире, самый тщеславный, самый амбициозный и самый эгосный.

А вот Хесмусу, пускай и не идеально, но удалось, причём без теоретической подготовки. Тем более книгу по теории Журба прятал на чердаке. На чердак грыздюк проникнуть не мог, ибо чердак Журба после переезда не открывал ни разу. А вот свой сборник заклинаний любил иногда полистать по старой памяти.

Обидно. Чертовски обидно. Надо же, какой-то вшивый грызун, а такие способности в столь юном возрасте. И откуда, спрашивается, откуда?! Не будь он таким любопытным… Чёртова зюзятость, будь она неладна!

Хесмус тем временем тоже мыслил. Вето на посещение кладовки Журба бы и наложил, но побоялся, что любопытство и склонность к воровству, присущие всем зюзикам, возьмут над Хесмусом верх, и уж тогда тот наверняка постарается спереть ключи и проникнуть в кладовку. Однако же книгу читать не следовало. Магия - дело тонкое и опасное. Бывший маг Журба твердил это при каждом удобном случае.

Журба поначалу не на шутку разозлился, но потом как-то резко сдулся и даже вроде бы огорчился. Последнее обстоятельство расстраивало Хесмуса сильнее всего. По-своему он привязался к старику и полюбил его. Было у них кое-что общее. Оба они не прижились среди себе подобных. И не стоит забывать, что далеко не каждый согласится приютить зюзика. Возможно, Журба такой единственный на сколько-то там степных поселений.

Стараясь загладить свой грешок перед стариком, Хесмус старательно заправил его постель. Потом подумал, что Журба может лечь обратно, и расправил постель. Переставил местами кой-какую мелочёвку на столе. Затем переставил мелочёвку обратно. И тут заметил оправившегося от удара оглоеда необыкновенного, который шастал возле постели. Вот гад! Долой эту гадость из дома! Ещё неизвестно, из какой помойки он призвался... Хесмус, поморщившись, поднял оглоеда за пару его ершистых ног и выбросил в окно. Оглоед, шлёпнувшись на песочную дорожку возле клумбы, тут же вскочил и рванул прочь, сломав три цветка, которые неуклюже протаранил боком.

Хорошо хоть Журба не вспомнил о другом своём запрете.

–Эй, Хес, – окликнул Журба, наблюдавший с крыльца за тем, как Хесмус выбрасывает оглоеда необыкновенного в окно.

–А? – вздрогнул зюзик, наблюдавший за оглоедом и не ожидавший увидеть Журбу на крыльце.

–А ведь насчёт книжки я тебя предупреждал, – вспомнил Журба о другом своём запрете. – Теперь я точно припоминаю, говорил, что если тебе попадётся книжка в моём доме, любая книжка, ты ни в коем случае не должен открывать её и тем более читать. Говорил я тебе такое? Говорил. Вот и не обижайся.

“Проклятье, всё-таки вспомнил”, – подумал зюзик и прижал уши.

–И будь любезен, сходи помойся. И не забудь потом одеться. А то шляешься по дому голышом и вонючий. Совсем уже ополоумел.

2. Брынцулы оживают

Три часа назад в Брынцулы с востока на краснобокой платформе гордо “вторглись” братья Броккен Мун и Гербес Бенок, возмечтав о гамбургерах и кофе. По прошествии трёх часов в Брынцулы с севера не менее гордо въехали ещё двадцать краснобоких платформ. На борту каждой - тройка нормовцев. Свой вид околоземного транспорта нормовцы прозвали хентахой, что на языке степных кочевников означало “полёт нормальный”.

Тройку составляли сержант и пара рядовых. Каждый поверх стандартной снаряги снабжён биорадаром и жучком, подающим для биорадара сигнал “свой”. У сержанта вдобавок имелась карта города со штриховкой на тех зданиях, зачистка которых поручалась его звену.

Караван хентах растёкся по городу. Один из экипажей, миновав Центральный Торговый Комплекс и свернув на Сталкерской аллее, направился по главной артерии города, улице Глянцевого Сердца, пролегающей с востока на запад. Платформа двигалась мимо строений, вот уже двадцать лет пустующих и поросших бородами и бакенбардами зелёного и жёлтого мха, как вдоль строя древних лысеющих великанов-старцев. Тройке предстояло прошерстить 15 зданий на восточной стороне: десять жилых, три магазина, аптеку и зал игровых автоматов. Командовал тройкой сержант Жеже, нормовец с двухлетним стажем. Двое остальных, Муль Зяка и Кем Та, каждому по 19 лет, являлись солдатами в крепости Нормы всего пару месяцев.

Оба подались в Крепость оттого, что найти работу в Брынцалах было проблематично. Разве в шахту идти, только вот если дышать пылью и рисковать жизнью, то за более приличную зарплату, чем предлагал лапидный завод. Оставалось уехать в Новаском, либо отправиться в Крепость Нормы. Решили, что в Крепость будет как-то более определённо. Вот и подались туда с нормовцами, что приезжали в их шахтёрский городок по своим делам.

И их взяли. Не зря они столь усердно пять лет занимались борьбой. Пригодилось. Норма кого попало не нанимала. Она и сама была баба крутая. Муль и Кем видели её несколько раз на утренних построениях, где Норма иногда произносила вдохновляющую речь, которая, на удивление, проникала прямиком в сердце. По крайне мере, слова Нормы таким образом влияли на Муля. Да и Кем как-то это признал… со скрипом на сердце. И на стрельбищах Норма демонстрировала, что обращается с оружием получше многих.

Впервые Муль с Кемом увидели Норму, когда она пришла на тренировку посмотреть на новобранцев. Они ещё не знали, что она и есть та самая Норма - генерал нормовцев. Понаблюдав за поединками, Норма что-то сказала тренеру, и тот велел солдатам построится. Норма предложила сойтись с ней на мате любому желающему, так как у неё выдалась свободная минутка и ей захотелось размяться. Первым вызвался Кем, которому не терпелось показать себя перед начальством, даже если для этого требовалось завалить женщину у всех на глазах. Перед этим он шепнул Мулю, что конечно не упустит шанс покувыркаться с симпатичной бабёнкой. Бледная, правда, но ничего. И не таких оприходовал. И не упустил. “Бабёнка” измяла Кема, как глину, и навешала ему отнюдь не лапши на уши. И это несмотря на то, что в Брынцалах Кем считался превосходным борцом. У парня сложилось впечатление, что Норма всякий раз умудрялась предугадать его действия и проводила успешную контратаку, что выдавало наличие огромного опыта. Да и хватка у неё оказалась будь спок. И с ногами полный порядок. Крепкие, как сталь. Крепкие, как и руки. Вдобавок Норма, не рассчитав, врезала ему ребром ладони по ребру грудной клетки слишком сильно. Норма извинилась перед скривившимся от боли бойцом, похлопала его по плечу и покинула зал. А Кема, к его неудовольствию, отправили в медсанчасть и на неделю освободили от тренировок

Муле и Кему нравилось быть нормовцами. Слово-то какое внушительное: нормовец. Оба в отличной физической форме. Деньги хорошие, обязанности несложные. Обоих, как и большинство новичков, назначили в крепостной патруль. Отходил два дня или две ночи по 12 часов - двое суток свободен. Скучно конечно, но ожидание зарплаты неплохо дисциплинирует, а болтовня с напарником - скрашивает скуку. Единственное условие: в выходные дни обязательное посещение тренировок (1,5 часа) и занятий по теоретической подготовке (1,5 часа).

Для них это был первый боевой рейд. Тревожный сигнал застал их в раздевалке. Они как раз приняли душ после трени. У них даже своя шутка была: “Пора натянуть трени”. Тревожный сигнал как бы орал сиреной: “Напяливай форму и бегом на плац!”. Там и оказались все свободные нормовцы. Два капитана методом тыка (в буквальном смысле слова: Идёшь ты, ты… ты) отобрали солдат и сержантов для предстоящей операции. Руководили операцией майор Вундель, отправившийся с ними в Брынцулы, и полковник Штопор.

За два месяца впервые такая спешка. Да и тревога в Крепости звучала впервые. Видать, стряслось нечто из ряда вон выходящее. Однако офицеры на плацу ничего не объяснили. Скорость реагирования была важнее.

Уже в хентахе, когда их экипаж двинулся вместе с остальными 19-ю платформами из Крепости, сержант Жеже, спокойный худенький человек небольшого роста с аккуратной круглой головой, объяснил ситуацию. В пятнадцатом секторе уничтожили отряд нормовцев, патрулирующий тамошнюю территорию. И единственным подозреваемым был Сангус Шот, известный брынцаловский охотник. Приказано взять живым. По возможности. Старина Сангус…

Муль немного волновался, но внушал себе, что на самом деле это далеко не первый их рейд. Отчасти помогало. Он хотел было внушить себе, что и уничтожение отряда нормовцев - обычное дело, но решил, что это уже будет лишним. Время от времени Муль проворачивал в голове вероятные ситуации и свои действия. Это успокаивало и настраивало на нужный лад. Кстати, этому его научил именно Сангус.

Муль глянул на Кема. По безмятежному красноватому лицу упитанного друга никак нельзя было определить его внутреннее состояние. Но Муль знал Кема почти с пелёнок, и мог угадать, что тот сейчас максимально собран. Как и он сам. Хорошо, когда в напарниках человек, которого знаешь много лет и которому можешь доверить собственную жизнь.

– Вы же брынцаловские, да? – припомнил сержант Жеже досье своих подчинённых.

Их платформа медленно и почти бесшумно плыла по пустынной улице Глянцевого Сердца на восток.

– Да, сержант, оттуда, – подтвердил Муль.

– Так получается, вы этого Сангуса Шота лично знаете. – Сержант подал своё умозаключение так, будто это являлось чем-то очевидным. И в подтверждение добавил, словно в чём-то обличал: – Городок-то небольшой.

– Да так как-то, – пожал плечом Муль.

– Этот старый хрен не из нашей тусовки, – твёрдо заявил Кем.

– Старый хрен? – переспросил сержант, оттопырив нижнюю губу, как делал всегда, когда над чем-то размышлял, и тускло сверкнул зубами. Зубы у сержанта в середине были сплошь железные. – Он вроде как известный охотник, пользуется уважением.

– Да плевал я на него и на тех, у кого он пользуется уважением! – высказал презрение Кем. – Вредный самодовольный хрен, это он и есть! Вот устроим ему хреновы похороны, тогда посмотрим, как он самодовольно скроется под землёй. Ну и что, что он известный охотник? Да для него все, кто не охотники, пустое место. Смотрит на всех свысока! Подумаешь, знает степи лучше всех. Ну и пускай знает! Мне-то что? Я вот отличный борец, так ведь не смотрю на всех свысока. И стреляю неплохо. А на эти степи плевать хотел. С Шотом из-за его зазнайства вообще мало кто общаться желает. Только охотники, и те через интернет, на расстоянии.

– А этот охотник, и правда, способен разобраться в одиночку с целым отрядом?

– Да хрен его знает, – сбился с хорохорства Кем. – Может и способен. Он же отмороженный фанатик, напрочь безбашенный маньяк, поехавший на оружии! Бывший наёмник. Слыхал я, он квартиру продал и на вырученные деньги купил самую крутую снайперку, какую можно достать в Новаскоме. Это чтобы перед другими охотниками выпендриваться. А этот олух майор Уле Бов додумался его дочку в Крепость силком забрать. Может, у Сангуса теперь мозги совсем набекрень сделались, как берет у десантника. И сплющились также.

– Так не проще ли отпустить его дочь? – спросил Муль.

– Уже не проще. – Уголок рта сержанта два раза дёрнулся. Лицевой тик. Последствия давней аварии. По молодости напился и решил покататься на мотоцикле. С тех пор больше за руль мотоцикла сержант не садился. – Теперь, когда Сангус перебил отряд наших, уже не проще. Для Нормы это бы значило показать слабость. Да уж действительно, целая крепость с небольшой армией внутри и вдруг боится одного человека, пускай и заслуженного охотника.

– Непонятна мне эта политика, – пробормотал Муль. – Если вернуть дочь охотнику, чего бы ему тогда в бутылку лезть? Это же логично.

– Измерять логикой поведение людей только мозги портить, – сказал Жеже. – Наше дело простое. Нам приказывают - мы исполняем. Это же ваше первое задание за пределами Крепости?

– Да, – кивнул Муль.

– Главное - не дрейфьте, – сказал сержант. – Делайте всё так, как вас тому учили. Мышечная память, она самая надёжная, поэтому доверьтесь инстинктам. Да вы и без меня всё это знаете. Вы парни тренированные, смышлённые, в сложной ситуации даю вам карт-бланш

– Чего даёшь, сержант? – не понял Кем.

– Полную свободу действий, – пояснил сержант. – Сложная ситуация наступит, если останетесь сами по себе. Но пока я с вами, выполняйте то, что говорю я, а уж потом думайте, ясно? Так будет гораздо проще.

– Да.

– Да куда уж яснее.

– Вот и ладненько. – Сержант в задумчивости почесал правый ус и озвучил свои мысли: – Вот меня одно смущает, зачем охотнику револьвер?

– Тот отряд расстреляли из револьвера? – сообразил Муль.

– Из него. И что любопытно, в каждом трупе по одной пуле. Всех шестерых уложил с первого же попадания.

– Тем более у него такая крутая снайперка, – заметил Кем.

– Тем более. Я вот думаю, Сангус такое нарочно провернул, чтобы отвести от себя подозрения. Ведь по всему выходит, что пользоваться своей известной снайперкой было бы глупо. Возможно, охотник здесь и не при чём, но нам поручено прошерстить Брынцулы, и мы их прошерстим... – Сержант усмехнулся. – Сангус прям какой-то суперметкий стрелок. С такой сноровкой ему только в вестернах сниматься. И заработал бы явно больше, чем на мясе и шкурах, пускай вестерны нынче не в трендах.

– Я думаю, он один из тех, кто чем-то занимается по призванию, а не из-за денег, – сказал Муль.

– Да? – удивился сержант. – Странно. Исходя из того, что я о нём знаю, он вроде не дурак. Вы же не по призванию в Крепости оказались, а, парни?

– И нет, и да, – сказал Муль. – Работа нравится, зарплата хорошая. Уж куда больше, чем предлагает Брынцаловский завод, на котором к тому же надо горбатиться по 12 часов.

– Это хорошо, когда всё устраивает.

– А меня убитые бесили, – сообщил Кем. – Уроды уродами. Кожа складками, как у бульдога. Безгубые, скалятся постоянно. Смотришь на них и не понимаешь, то ли сигарету у тебя стрельнуть хочет, то ли глотку перегрызть. Талдычат только на своём, общаются только между собой. Даже форму носили не свою, а припёрлись в каком-то допотопном обмундировании с первобытными винтовками. Вот и попередохли все скопом. Придурки какие-то. И чего их Норма наняла?

Кем любовно погладил дуло своего автомата “Быстрый”, закреплённого на сошке.

– Это барбоны, кочевники, обитающие далеко на севере Ничейных степей. Да, барбоны своеобразные, но север Ничейных степей знают на зубок. Поэтому Норма и наняла их. К тому же командир отряда был одним из барбонских принцев.

– Охренеть! – изумился Кем. – И чего теперь, война с барбонами?

– С чего вдруг? – изумился и сержант.

– Ну как же. Не уберегли их принца.

– А, не мели чушь, – махнул рукой сержант. – У них этих принцев, как собак нерезанных. В каждой деревушке по две штуки заседает. К тому же его никто не заставлял становиться наёмником. Отправит кого-нибудь Норма с сожалениями, да и всё на этом. У неё, кажется, особые планы по поводу севера степей. Наверное, зону влияния хочет расширять.

– А с чего она решила, что убийство барбанов вообще дело рук Сангуса? – спросил Муль.

– Так всё к одному. Дочку его забрали, вот и психанул. А вы его так убедительно обрисовали, что другого и быть не может. Угрюмый, нелюдимый. Привык всё держать в себе. Такие люди часто самолюбивы. Тут, может, Сангус не столько за дочь переживает, сколько свою гордость раненную тешит. Вот и снесло башню. Решил стрелять нормовцев до последнего патрона.

– Зря это он, – неопределённо усмехнулся Кем.

– Зря, – просто согласился сержант.

– Норма думает, что Сангус спрятался в одном из заброшенных городков? – спросил Муль.

– Её затея или кого из советников. Велела проверить ближайшие к Брынцалам пустышки. Наши информаторы докладывают, что дома Сангус не появлялся вот уже три дня. Если поиски в пустышках не дадут результата, Норма объявит вознаграждение за Сангуса, и тогда стоит ему только засветиться в Брынцалах, местные сами нам Сангуса на блюдечке к воротам Крепости преподнесут. Если отважатся. Но Сангус может скрываться именно здесь. И именно в доверенном нам квартале. Будьте начеку, парни. Это в ваших же интересах. Бог его знает, что за варево сейчас кипит в башке у Сангуса Шота.

– Точняк, у него же сына супергробовщик сожрал! – щёлкнул пальцами Кем. – Он же теперь вообще рехнуться мог.

– Правда? – заинтересовался Жеже. – Я и не слышал об этом.

– Лет десять назад он взял своего сына первый раз на охоту. И тут надо же такому случится, в небе возник супергробовщик и прихватил его сына с собой. Вот ведь невезение-то, а?

– А вы видели супергробовщика в живую хоть раз? – спросил сержант. – Ну вот, а мне как-то свезло… в штаны не наложить от такого зрелища. Махина, ничего не скажешь. Возле Крепости в прошлом году пролетал.

– А мне рассказывали в столовой.

– И страшненькая, как любовница Сатаны. Такая дура взрослого прихватит и глазом не моргнёт. А то и двух. Но тогда может и моргнёт.

– Таинственные твари эти супергробовщики. Никто не знает, откуда они возникают, куда исчезают. Я думаю, они шпионы из параллельной реальности.

– Но ведь… – начал Муль и тут увидел хентаху, припаркованную под каменной аркой между супермаркетом и парикмахерской. Точь-в-точь сиротка, спрятавшаяся под навесом от дождя. – Сержант, глянь-ка, наш транспорт.

– Вижу. – Сержант остановил платформу.

Жеже надел шлем, застегнул хлыстики под подбородком, открыл купол и спрыгнул на тротуар.

– Кем, на тебе улица. Муль, - двор за аркой.

Вскоре обнаружилась отрезанная рука, а в бардачке нормановское удостоверение в коричневой корке. На фото тот самый принц. Жеже выругался.

– Охренеть, вот же маньяк… – присвистнул Кем.

Сержант достал мобильник, поводил по экрану пальцем и приложил его к уху:

– А-18. Нашли недостающее хентаху уничтоженной группы, под аркой, между 12 и 13 домами, улица Глянцевого сердца. Внутри отрезанная рука одного из убитых и его удостоверение.

Пока сержант общался с командованием, Кем и Муль переглянулись. Ну конечно же они прекрасно знали Сангуса Шота. Отличный мужик, хоть, и верно, иногда грубоват и резок в суждениях. Вот только вряд ли Сангус способен на такую глупость, как уничтожение отряда нормовцев. На словах грубый, резкий и прямолинейный, как рельсы, действовать Сангус предпочитал аккуратно, обдуманно и скрытно. Даром бывший наёмник. Да и убийство нормовцев никак не приближало его к дочери, а наоборот, усложняло задачу.

И Сангус, несмотря на своё неумение общаться с людьми, людям помогал. Зарабатывал-то шкурами и мясом он куда больше, чем думал сержант. Конечно, Сангуса нельзя назвать богачом, но именно он помог с деньгами, когда старый комплекс, где находились спортивные кружки Брынцал, требовал срочного капитального ремонта. Возможно, именно благодря Сангусу Брынцалы отныне могут похвастаться своей спортивной молодёжью. И золотых медалей в степных соревнованиях у них куда больше, чем у любого другого города. Одну вот завоевал Кем. А ещё Сангус дал отцу Кема недостающую сумму денег на операцию по удалению злокачественной опухоли, обнаруженной у того в груди.

Закончив разговор, сержант сунул мобильник в карман штанов.

– Так, парни, продолжаем движение. Хентаху заберём на обратном пути.

И они двинулись дальше по улице Глянцевого сердца.

– Я вот что думаю, – сержант дёрнул уголком рта. – Это вообще могла быть замануха. Возможно, у Сангуса есть сообщники, и они неподалёку от оставленной хентахи устроили засаду.

– Против шестидесяти нормовцев? – восхитился Кем.

– Это просто предположение. Может, чердак потёк у мужика.

Муль почему-то подумал, что сержант не очень умный человек.

– И ещё. Раз стреляли из револьвера, то в любом случае с близкого расстояния, по неподвижным целям. Иначе суперметкость Сангуса делается ещё более фантастичной. Так что, опять же имела место быть какая-то замануха.

Впрочем, чего-то да соображает.

Они остановили платформу неподалёку от аптеки, первого их здания. Зелёный логотип на витрине изображал четырёхлистный клевер. Обнимая клевер полукружием, под ним шли коричневые буквы: “Аптеки Фарт - каждый нам рад!”. Буквы напоминали кривые гнилые зубы. Надев шлемы и прихватив автоматы, тройка покинула хентаху и направилась к магазину. Стеклянные двери главного входа были раскрыты настежь.

– С неё и начнём, – сказал сержант, понизив голос, и глянул съёмный биолокатор, вставленный в слот рукава нормановского боевого костюма. – В здании чисто, но проверить надо. Кем, обойди аптеку и проверь чёрный вход, жди команды. Парни, говорим потише, коротко и по делу.

Кем скрылся за поворотом. Через полминуты в наушниках сержанта раздался его голос:

– Дверь открыта.

– Двигай внутрь. Муль, на тебе правая сторона.

Муль кивнул. Вместе с Жеже они вошли в здание и оказались перед замызганными витринами. С потолка свисали клочья паутины с налипшим сором. На полу ножками кверху лежали несколько пластиковых столов.

Раздался резкий шорох и возмущённый писк. От неожиданности Муль едва не выпустил очередь по вынырнувшему из-под прилавка зюзику, который, как очумелый, пронёсся по залу и умчался прочь из аптеки. За пустыми витринами возник Кем, проверивший подсобку и склад.

– Чисто, – коротко бросил он и довольно улыбнулся. – Только зюзика до полусмерти напугал.

– Выходим, – сказал Жеже.

Теперь зал игровых автоматов. Над входной деревянной дверью зелёная вывеска с белыми буквами: “Аркада - это то, что тебе надо!”. Метров за 50 до "Аркады" Жеже глянул биорадар и поведал то, что Муль и Кем и сами прекрасно увидели.

– Внутри трое. Кем, к чёрному и доклад.

Кем, слегка изменив направление, скрылся за углом. В этот раз дверь оказалась заперта, но кто-то высадил стекло в одной из витрин. А нечего двери запирать.

– Всё как в аптеке, – напомнил Жеже.

Муль кивнул. “Нет, это не Сангус, – подумал он. – Совсем не его стиль, он одиночка. Да и кто бы ему стал помогать? А если всё-таки он, как я смогу в него выстрелить?”.

– Считай до пяти и заходи, – велел Жеже в микрофон шлема и махнул Мулю.

Перешагнув через порыжелую скобу витрины, забитую крошками цемента и осколками стекла, они оказались в большом помещении, заполненном рядами облезлых, покрытых пылью игровых автоматов. В глубине зала царил полумрак. Всего пять рядов. По десять автоматов в каждом. По какой-то причине владелец не перевёз их в Брынцалы и оставил здесь на произвол судьбы. Это игровым автоматам на пользу не пошло.

Сержант глянул на биорадар, показал два пальца и ткнул в стену. Двое неизвестных покинули здание и быстро удалялись по направлению к найденной хентахе. А вот третий, судя по показаниям радара, находился за последним рядом автоматов. Сержант знаками показал Мулю, что обойдёт первый ряд и начнёт движение перпендикулярно рядам игровых автоматов, и чтобы Муль со своей стороны делал тоже самое синхронно ему.

Главное, не спешить. Кто бы там ни оказался, деваться ему некуда. Муль ступал мягко, кошачьим шагом. Хотел быстренько свериться с радаром, но не стоит отвлекаться. В таких ситуациях и доля секунды может оказаться роковой. К тому же куда безопаснее для самого же себя не сводить взгляда с последнего ряда автоматов, стараясь целиком держать его в области зрения. И быть готовым ко всему. Нехватка солнечного света мешала видеть, но сержант фонарь не включил, и Муль не стал своевольничать. Самое главное - соблюдать дисциплину. Может этот тип ещё не засёк их.

На подходе к третьему ряду, который начинал автомат в чёрно-жёлтом узоре, проглядывающим сквозь засохшую грязь, Муль разглядел чью-то очень лохматую голову, торчащую над “видеобандитами” в середине пятого ряда. На четвёртом Муль рассмотрел, что это вовсе не лохматая голова, а голова в панаме. Проклятье, летом Сангус отправлялся в степи исключительно в панаме.

Муль глянул на сержанта. Сержант показал три пальца. Три. Два. Один. Ну, погнали! Муль рывком обогнул электрического гангстера и гаркнул:

– Руки за голову! На колени!

Получилось почти синхронно с сержантом. Тренировки дали о себе знать. Даже ладони не вспотели. Можно сказать, Муль справился с эмоциями.

И выматерился. Перед ним стоял Сангус Шот собственной персоной. Хоть он и находился спиной к Мулю, но не узнать его широкоплечую плотную фигуру, в камуфляжной, жёлто-красной одежде и выбившиеся из-под панамы седеющие волосы было нельзя.

На крики солдат Сангус никак не отреагировал. Он даже не шелохнулся.

– Гражданский, руки за голову и на колени! – рявкнул Жеже. – Быстро!

Из-за фигуры Сангуса Муль слышал только голос сержанта, а его самого было не видать. Охотник двинулся на сержанта, как девятибалльная волна на катер.

– Ещё шаг и я стреляю! – предупредил Жеже.

Муль машинально прижался к стене, чтобы не попасть под дружеский огонь, и лихорадочно соображал. Отбросить эмоции получалось очень хорошо, только вот не очень помогало. Да что такое творит Сангус? Или у него в натуре крышняк потёк?! Не в сержанта же ему стрелять! Но и Сангуса отдавать Норме совсем не хочется.

Шот продолжал напирать, а сержант так и не выстрелил. Муль услышал глухой стук и звук, как будто с большой высоты уронили мешок с капустой.

– А ведь этот дурак мог тебя продырявить, Сангус! – раздался голос Кема и Муль увидел, как тот промелькнул в просвете между игровым автоматом и фигурой Сангуса. – Фигово, что теперь можно распрощаться с хорошей работёнкой. Сангус, ты… ты чего?!

Слова Кема потонули в хрипе. Охотник вцепился руками ему в шею, поднял над полом и как следует приложил об стену. Кем, стараясь отодрать лапищи Сангуса от своего горла, выпустил “Быстрый”, и тот с лязганьем грохнулся на кафель пола.

Проклятье! Угашенный он что ли?! Муль поставил автомат на предохранитель, перехватил оружие и прикладом огрел Сангуса по лопатке. От такого удара любой бы скрючился и ослабил хватку. Но Сангус и ухом не повёл. Зато выпустил задыхающегося Кема, и тот повалился рядом со своим автоматом. Охотник повернулся к Мулю.

– Господи, да что с тобой стряслось! – прошептал побледневший Муль.

Обычно непроницаемое лицо Сангуса искажала звериная гримаса. Охотник ощерился и так свирепо таращился на Муля, что того дрожь пробрала. Да даже зюзики так свирепо никогда не смотрят!

– Эй, Сангус, это же я, Муль! – в отчаянии воскликнул парень.

Он даже снял шлем с пластиковым щитком, чтобы Сангус получше разглядел его.

Однако на Сангуса это не произвело должного впечатления. Тогда Муль отвёл автомат и двинул взбесившегося охотника в челюсть, но охотник мгновенно перехватил оружие, без малейшего труда вырвал его и с силой хрястнул им об стену, выбив кусочки краски и штукатурки. На мгновение Муль совсем растерялся. Он не узнавал Сангуса. Нет, конечно, глазами он видел его, но то, как он себя вёл, это был вовсе не Сангус. Мозг напрочь отказывался реагировать на такое.

Эх, прости меня, старина! Муль зарядил шагнувшему к нему Сангусу в пах армейским ботинком с железной вставкой на носу, но с таким же результатом можно было пнуть одну из этих дурацких раскрашенных железяк с экраном, рычажками и кнопками.

Сангус ухватил его за подмышки, надавил в мышечные впадины большими пальцами и приподнял над собой. Муль заскулил от боли и хотел добраться до лица Сангуса, но тот предусмотрительно нагнул голову. Пока Муль, подвывая и корчась от боли, нащупывал глаза противника, Сангус прошёл с ним несколько шагов, точно мальчик, который гордится новой игрушкой, размахнулся им, будто толкал ядро, и запустил в витрину. Благо, и там стекло вышибли, а то изошёл бы Муль кровью от порезов, как свинья. Ему вполне хватило и того, что он впечатался спиной в асфальт и как следует приложился затылком. Вовремя же он снял каску! В глазах померкло. На какое-то время Муль вырубился. Очухался от того, что склонившийся над ним Кема тормошил его и орал:

– Муль, Муль, вставай! Валим, валим!

Не без помощи Кема Мулю удалось подняться, и они побежали к своей хентахе. Муля изрядно шатало, и Кем слегка придерживал его за талию. Как оказалось, в их отсутствие кто-то вскрыл купол хентахи и старательно раскурочил панель управления.

– Бежим к той, под аркой!

И они побежали.

Уже когда они выбрались из города, Муль вдруг подумал: “А глаза-то у Сангуса вовсе не голубые”.

Прикинув что почём, друзья отправились на хентухе в Брынцулы. Но вот беда, на полпути к городу, либо они нарвались на мину, либо какая-то скотина чем-то бомбоподобным подбила их хентаху на полном лету. Под платформой страшно громыхнуло, из-под левого бока вырвалось пламя, машина, сотряслась, подпрыгнула и совершила чудное боковое сальто. А Мулю и без того было тошно. Ситуация действительно стала сложной.

3. Любовь - это фальшь

Гербес и Броккен шли по улочкам заброшенного города к реке. Солнце сбавило обороты и уже не жарило, как час назад, когда они ремонтировали Тюбик, но всё равно было душно. Братья взомкли, и футболки со штанами неприятно липли к телу.

На ремне, переброшенном через плечо Броккена, постукивали фляги, в них плескалась вода. "Как связка чеснока, – подумал Броккен. – Брякающая связка чеснока, в котором плещется сок."

Он с любопытством разглядывал потрёпанные непогодой городские строения, увитые гирляндами густой растительности. Изысками местная архитектура не баловала. Явной фавориткой у архитекторов была функциональность. Жилые дома, отличающиеся лишь количеством этажей да парой типажей корпуса, выпятив одинаковые челюсти-балконы, равнодушно взирали на путников тёмными проёмами одинаковых окон. Броккен предположил, что город изначально строился конкретно под обустройство персонала чего-либо. В степях это могли быть нефтяные вышки или шахты.

Любопытствовал Броккен недолго. Ему быстро приелись однотипные дома. Однако брошенный город продолжал очаровывать его атмосферой запустения, атмосферой одиночества, которая всегда ему нравилась. Любимым мультиком Броккена был сериал “Чёрный тигр”. Обычно в серии участвовало не более двух персонажей, а остальной мир подавался, как абсолютно статичный, безлюдный и безживотный. Броккен тяготел к минимализму. Очень хорошо, когда нет ничего и никого лишнего. Вот в этом городе нет жителей. Это очень хорошо. Всегда приятно прогуляться по такому городу.

Вполне вероятно, они с Гербесом сейчас единственные живые во всём городе. Если, конечно, не учитывать тех, кто мог населять Брынцулы вместо людей: дикие псы, кошки, зюзики. Наверное, похожее чувство возникает у астронавтов, которые первыми ступают на неисследованную планету. Брокк даже хотел предложить Гербесу погулять по городу, но не стал. Вряд ли он согласится. И будет прав. Сейчас бы до Новаскома добраться.

– Думаю, ты прав, Брокк, – сказал Гербес. – Старикан всучил мне устаревшую карту.

– Может, он и сам не в курсе, что она устаревшая.

– Безответственный идиот, вон он кто. Из-за него мы рискуем помереть с голода.

– Да ладно тебе. На платформе мы быстро домчим до Новаскома.

– Если хватит топлива, или на чём там эта штука работает. Твоя проблема в том, что ты слишком мягкотелый, братец, слишком добрый. Всепрощающий.

– Мне это не доставляет проблем.

– Это ты так думаешь. Добрыми людьми легко манипулировать.

– Мною никто не манипулирует. Разве только ты, когда навязываешь своё видение мира.

– Я манипулирую тобой ради твоей же пользы.

– Это какой же?

– Учу тебя противостоять манипуляциям.

– У тебя неплохо получается. Я напрочь игнорирую твои учения.

Карта утверждала, что река сразу за городом. И хотя бы в этом не обманула. Прикинув направление до реки и оставшееся расстояние, братья наугад свернули в подворотню в надежде, что дворы окажутся сквозными. Так и получилось, и они, благополучно срезав путь, вышли к реке Брынцулы. С водоёма дул ветерок. Он рассеивал духоту, и воздух заметно посвежел.

Приободрившись, братья миновали давно потухший светофор, перешли дорогу, поросшую сквозь трещины травой, и оказались на набережной. Чем ближе они подходили к реке, тем громче она шумела, ровно и мягко, будто сотня людей быстро и равнодушно перебирала наугад струны сотни арф. Река как бы бренчала. Шум объяснился мелкой глубиной и большим количеством порогов. Неподалёку перилами синел мост. Дальше река текла уже более спокойно, а ещё дальше, окончательно убегая от города, скрывалась за холмом.

Броккен замер, ухватился за гранитный блок парапета, слегка нагнулся, словно собрался блевать, и качнул головой.

– Ты чего, Брок? – встревоженно посмотрел на брата Гербес.

– Голова закружилась. Ерунда. Это от солнца. Весь день пекло как ненормальное.

– Точно всё в порядке? – Гербес обеспокоенно заглянул в глаза брату.

– Всё норм. Уже прошло. – Броккен выпрямился, отнял руку от парапета и вяло улыбнулся. – Да и что ты сделаешь? Вызовешь скорую помощь?

– Не городи ерунды! Если у тебя солнечный удар, тебе надо полежать под теньком. Тошнота, жар, слабость есть?

– Нет, – соврал Броккен. Его явно подташнивало, и слабость имелась. – Да всё в порядке. Пошли. Надо набрать воды и ехать дальше.

Гербес недоверчиво покачал головой, памятуя о приступах упёртости Брока.

По ближайшим ступеням они спустились на песчаный берег. Броккен расстегнул ремень и стянул с него фляги, как куски шашлыка с шампура. Мысль о жареном мясе напомнила ему о том, что его желудок так же пуст, как и Брынцулы. Желудок согласно заурчал. Когда он ел-то последний раз? Неделю одной землёй питался. От того и слабость, и тошнота. Ладно, пофиг. Не пешком же до Новаскома топать. Попросить Гербеса порулить, а самому вздремнуть. После сна всё легче.

Братья, присев на корточки у кромки воды, наполнили фляги, предварительно вылив содержимое и сполоснув. В речной прозрачной воде искрилось солнце. Манерки значительно потяжелели. Броккен с наслаждением напился холодной водой, облил из фляги голову и задумчиво посмотрел на реку.

– А давай искупаемся? – предложил он.

Гербес одобрительно улыбнулся.

– Читаешь мои мысли, брат.

Они сбросили одежду и залезли в реку. Бурная и упругая от сильного течения вода, пенясь, огибала их тела и старалась сбить с ног, но ей чутка не хватало силёнок. В самом глубоком месте она доходила почти до пояса, к тому же дно изобиловало крупным покатым камнем, так что проще было несколько раз окунуться, чем пытаться плавать, да с тем и выбраться на берег.

– Эх, не догадались мы второй ремень прихватить, – посетовал Гербес. – Вдвоём не так тяжко было бы нести. А так шесть литров на горбу волохать придётся.

– Не соломка, не сломаешься.

Броккен, усевшись на ещё не остывший после полуденного зноя песок, смотрел на противоположный берег не слишком-то и широкой речки, - метров десять, не больше, - где на пустыре желтел двухэтажный домишка с одним окном на втором этаже, к которому вела красная пожарная лестница. Домик ограждал серый рельефный забор. Возле домика некая конструкция, состоящая из зелёной восьмиугольной кирпичной башни и укрепляющих её железных балок. Станция что ль какая?

– Герб, а знаешь, что напомнил мне этот город?

– Твою извечную душевную пустоту?

Гербес плюхнулся на песок возле брата.

– Нет. Наш Замок.

– А, старая усадьба. – Гербес протёр глаза и проморгался. – Чего-то спать хочется, и голова как-то отяжелела. Не рано ли?

– Надо передохнуть, – согласился Броккен. – Я тоже выдохся. Насыщенный денёк выдался. Посидим немного да пойдём обратно... А мы много чего из Замка перетаскали. Альбом со старыми фотками, посуду фарфоровую, настенные часы с бронзовыми шишечками. Картины, фигурки всякие. Я придумывал про людей на фото и вещи разные истории, а ты потом продавал всё это барахло, пересказывая сопутствующие товарам истории. И кто-то ведь покупал. Помню, я с тобой поспорил, что уж кирпич из кладки дома у тебя точно никто не купит, пусть и с самой крутой историей. И я ведь сочинил такую историю. Там было про то, как один брат приревновал другого к девушке и проломил ему голову кирпичом. Для убедительности мы мазанули кирпич красной краской, а когда она подсохла, чутка поскоблили её ножиком для масла. Придали кирпичу вид старины глубокой, и сочинили письмо, в котором убийца признавался в содеянном.

– Я вот совсем не помню, о чём было то дурацкое письмо, но кирпич я загнал за 500 золотых. Тогда это была приличная сумма.

– А я и забыл цену сделки, а историю вот помню, даже имена братьев. Надл и Гмид.

– А купил у меня кирпич этот жирный придурок Ботто Свищ. Богатенькие Свищи. Ну так на ком ещё деньги делаются, на самых богатых да на самых бедных. Идиот тут же побежал с кирпичом и письмом в полицию. Чего он добивался, я так и не понял.

– Я слышал от парней, что Ботто мечтал стать полицейским.

– Точно идиот.

– К нам ещё потом домой полицейские приходили, пришлось во всём признаться. Один полицейский ещё пригрозил, мол, за мошенничество сажают, и чтоб мы больше так не делали. А твой папа нас похвалил.

– Наша мама тоже нас похвалила. И только твой папа, как обычно, начал занудствовать и читать морали.

– Да ладно тебе. И я вот думаю, а что люди покупали: вещи или истории?

Броккеном овладела приятная истома. Сладкая нега наполнила его. Броккен с удовольствием распластался на песке и посмотрел на небо. Солнце прикрывали облака, и оно оттуда выглядывало… одним глазком. Глаза Броккена закрылись почти сами собой. Речной бриз приятно овевал кожу и шевелил волосы.

Гербес громко и протяжно зевнул, точно скучающая на цепи дворняга.

– Герб, слушай, я сейчас немного подремлю, хорошо? Потом и пойдём.

Гербес не ответил, и Броккен тут же заснул.

А Гербес не ответил потому, что заснул первым.

И проснулся он тоже первым. Ему приснились чёрные мохнатые пауки в очках, которые несли его в центр огромной паутины. И когда донесли, то бросили в какую-то дыру, из которой лился сиреневый свет. Тут Гербес и проснулся. По нему кто-то ползал.

– Не рыпайся, великан, – пропищал этот кто-то. – Ты ведь знаешь, какие у нас острые когти. Хе-хе.

Гербес ощутил, как что-то больно давит ему на кадык, и распахнул веки, как распахивают утром шторы в хорошую погоду. И узрел зюзика, стоявшего одной лапой у него на груди, а другой на его кадыке. Гербес не знал, насколько острые когти у зюзиков (а они у них острые, как лезвие), поэтому, недолго думая, схватил зюзика за шкирку, швырнул его на песок и вскочил на ноги. Зюзик сделал “блинчик”, прокатился по песку, собирая шерстью песчинки, тут же шустро поднялся и ощерился, демонстрируя великолепные желтоватые резцы.

– Мы убьём тебя! – заверещал он, сжав крохотные пальчики в кулаки. – И твоего приятеля! И заберём себе ваши фляги и все ваши пожитки! А из вас сварим суп!

Семеро зюзиков, и правда, успели дотащить связку фляжек до ступеней, по которым спустились братья.

– Отдайте воду, воры! – заорал Гербес.

Грызуны бросили фляги и повернулись мордами к Гербесу, угрожающе выставив когтистые лапы.

– А ты попробуй, великан, забери её! – произнёс один из них.

Восьмой зюзик, что ползал по Гербесу, опустился на четыре лапы и забежал ему за спину.

– Да нахрена вам фляжки?! – Гербес больше высказал возмущение, подавляющее страх, чем желание узнать, зачем зюзикам понадобились фляги с водой.

– Не твоё дело, великан.

Семеро зюзиков разошлись в цепь и образовали полукруг, который вот-вот грозился замкнуться вокруг Гербеса. А ему вовсе не улыбалось предоставить этим сумасшедшим грызунам по колено такую возможность. Гербес не знал, как у них обстоят дела с когтями, но зубы как бы намекали.

Гербес метнулся к безмятежно спящему Броккену, молясь о том, чтобы зюзики не успели стыбрить пушку. Порылся в его одежде, нащупал ту самую гравипушку человека в жёлтой футболке, вытащил её и наставил на зюзиков.

– Так, зубастые ублюдки, – сказал Гербес, – двух выстрелов из этой малютки будет вполне достаточно, чтобы каждого из вас размазать по пляжу.

Гербес не имел ни малейшего представления, как стрелять из пистолета. Сбоку имелись две кнопки, был и спусковой крючок. Но выстрелит ли пистолет при нажатии на крючок?

Зюзики нерешительно остановили своё решительное наступление.

– Тебя это тоже касается, зубастый ублюдок, – повернулся Гербес к зюзику, снова старательно кравшегося ему за спину. – Быстро к остальным.

Зюзик злобно зашипел, но повиновался. Гербес моргнул. Выступивший от волнения пот намочил бровь и добрался до глаза.

– Теперь валите-ка отсюда подобру-поздорову.

– Ты ещё пожалеешь, великан, – посулил зюзик, который, видать, был у них за главного.

– О чём же? – удивился Гербес. – Вы, кажется, собирались мне глотку перерезать. Или я вас неправильно понял?

– Ты правильно нас понял. И мы перережем тебе глотку. Тебе и твоему спящему красавцу. Только никуда не уходите. И твоя пукалка тебе не поможет.

И зюзики с мелким топотом и писклявым гомоном стайкой умчали по ступеням наверх. Гербес некоторое время смотрел им вслед, затем медленно выдохнул, смахнул пот со лба и остервенело протёр глаз, который щипало от солёной влаги.

– Сколько время? – сонно пробормотал проснувшийся Броккен.

Он полусел и посмотрел на небо.

– Вроде потемнело, да? Это я сколько проспал-то? А ты чего пистолет вытащил?

– Так бы свою жизнь и проспал, соня, – усмехнулся Гербес и значительно посмотрел на брата. – Нас собиралась ограбить и перерезать нам глотки кучка самодовольных грызунов.

– Что? – ошалел Броккен.

– Вот тебе и что. И если бы не я, лежать бы нам сейчас с тобой, братец, в луже собственной крови. – Гербес показал стволом на ремень с флягами возле ступеней. – Видал, куда успели унести нашу воду эти зубастые ублюдки. А я вот их победил. Держи пистолет.

– Вот, блин. Охренеть просто.

– Надо уходить. Темнеет уже. Это мы с тобой пару часов точно проспали. А эти гады обещали вернуться. По ходу с поддержкой зала. Может, это нас из-за той воды нормовской так в сон потянуло?

– Может.

– Хорошо хоть ласты не склеили из-за водички неизвестной.

И они спешным шагом покинули место стычки. Возвращались они снова через проходные дворы, и именно в них Броккен остановился и как-то странно, неопределённо посмотрел на Гербеса.

– А пошли-ка зайдём в зал игровых автоматов, а? – предложил он. – Мы же с тобой лет пять не ходили в зал игровых автоматов.

– Ты чё несёшь, Брок? – нахмурился Гербес. – Какой ещё зал игровых автоматов?

– А вон же, – указал Броккен на зеленеющую метрах в ста от них вывеску с белыми буквами.

– Не-не, какие автоматы! Никаких автоматов! Нас сейчас разыскивает стая свирепых грызунов-убийц, похитителей фляг. Надо рвать… когти.

Броккен сжал губы, и на его лице появилось весьма знакомое Гербесу упёртое выражение.

– Нам обязательно надо туда зайти, – настойчиво повторил он.

– Да что с тобой?!

– А ты можешь идти один. Я тебя потом догоню.

И, бросив фляги на землю, Броккен направился к залу игровых автоматов.

– Какого хрена ты вытворяешь? – крикнул Гербес ему в спину. – Сейчас не самое удачное время показывать свой характер!

Спина Броккена полностью проигнорировала его слова.

– Да там же ничего нет, кроме темноты и пыли! Какой же дурак будет оставлять здесь игровые автоматы?! Они дорогущие!

Броккен удалялся.

– Там… там наверняка закрыто! Ай, чтоб тебе грызуны глотку перегрызли, чёртов упрямец! Ты болен, Брок, понимаешь?! Ты болен! У тебя куча комплексов, с которыми ты не собираешься бороться!

А деваться-то некуда. И Гербес галопом догнал Броккена, который как раз приблизился к двери и не смог её открыть.

– Вот видишь! Закрыто. Никогда ты меня не слушаешься, вот никогда!

Броккен отступил на пару шагов и осмотрел витрины. В нескольких пустые провалы, и Броккен направился в один из них.

– Проклятье… – выругался Гербес. – Вот ведь настырный засранец. Дались ему эти игровые автоматы.

Если бы Гербес немного унял свои эмоции, и больше внимания уделил Броккену, он бы заметил некоторую неестественность в его поведении. Но Гербес был поглощён собой.

Внутри оказалось темновато. Островки света были только возле витрин. Дальше лучам солнца мешали проникать наружные навесы. Броккен, не обратив ни малейшего внимания на ближайшие игровые автоматы, как-то слишком уверенно направился к последнему ряду. Гербес последовал за ним.

– Ну, теперь ты доволен? – спросил он Броккена.

Броккен вдруг остановился, и Гербес ткнулся носом ему в затылок.

– Ай! – гнусаво воскликнул Гербес, ухватившись за нос.

– Верона?! – изумлённо воскликнул Броккен. – Откуда ты здесь?

Глаза Гербеса от удивления едва не выкатились из глазниц. Перед ними стояла Верона, любимая брюнетка Броккена.

– Верона?! – в тон брату повторил Гербес. – Сказать, что я удивлён увидеть тебя здесь, это ничего не сказать. Ты что тут делаешь?

– Вас искала, – ответила Верона, подошла к Броккену и провела ладонью по его щеке. – Привет, Брочина. Отправились на наши поиски, милые пёсики? Скучали без нас, а? А ну признавайтесь.

– А… эээ… – Гербес лишился дара речи. – А… где Ландри?

– Она сейчас подойдёт, Герб.

– Я… я ничего не понимаю. У меня в голове не укладывается. Вы должны быть в Новаскоме. Что случилось? – недоумевал Гербес.

Верона улыбнулась.

– Я же сказала, искали вас, – ласково повторила Верона, взъерошила Броккену волосы и нежно посмотрела на него.

– Но… почему здесь? –поддержал брата Броккен.

– Женская интуиция, милый, женская интуиция. – Верона томно посмотрела на Броккена, высунула самый кончик языка и облизала губы. – Я скучала по тебе.

Гербес наблюдал за девушкой с нарастающим беспокойством. Он ничего не понимал, а когда он ничего не понимал, это его сильно беспокоило.

– Откуда ты знала, что мы окажемся именно здесь? – спросил Броккен.

– Я вам сейчас всё объясню.

И тут с Вероной начало происходить что-то жуткое. Сквозь кожу на её лице на мгновение проступило нечто чужеродное, некие зеленоватые пятна, похожие на пятна плесени, будто внутри девушки кто-то сидел, и решил немного размяться.

Гербес вцепился в локоть брата и оттащил его от возлюбленной.

Верона с удивлением посмотрела на Гербеса и нахмурилась.

– Что с тобой, Герб? – спросила она.

В её глазах блеснуло по яркому голубому огоньку. Или это Гербесу показалось в потёмках? Он точно сойдёт сегодня с ума!

– Ребята, сейчас придёт Ландри. Она... ушла к реке искупаться. Очень жарко.

Верона протянула руку.

– Брок, ты чего? Это же я, твоя Верона.

На лице девушки вновь проступили отвратительные зеленоватые пятна. Теперь Гербес уверился, что ему точно не показалось.

– Эй, не приближайся! Я предупреждаю! – закричал Гербес. – Мы тебя по всему пляжу размажем!

– По пляжу? – удивилась Верона. – Ты ведёшь себя как кретин. Ты всегда был кретином. И что в тебе Ландри нашла?

Гербес раскрыл рот. Это было до того в духе Вероны, что и сомнений не могло быть, что это Верона. Не могло бы быть, если бы пятна заплесневелой зелени не проступили вновь.

– Ты видел, видел, Брок?! – Гербес ткнул пальцем в Верону. – Что у неё с лицом?!

– Что у меня с лицом? – Верона испуганно ощупала своё лицо.

– Да, – неуверенно сказал Броккен. – Тут темно, плохо видно.

– Верона, давай-ка выйдем на свет божий, – предложил Гербес. – А то эта темнота на меня как-то давит.

– Нет, надо подождать Ландри. Мы договорились встретиться здесь, – сверкнула голубыми глазными огоньками Верона.

– Вот, теперь с глазами! – завопил Гербес.

– Что у меня с глазами? Я не спала сутки, – сказала Верона. – Ты, Герб, редкостный придурок. Сейчас придёт Ландри, и я ей скажу, что ты редкостный придурок.

– Верона? – Броккен силился рассмотреть лицо девушки.

Чёрт, ведь с ней точно что-то не так! От недосыпа у людей не зеленеет лицо. Да и глаза не мигают голубым, как проблесковый маячок в мраке ночи.

– Это, Брок, доставай свою пушку, – велел Гербес. – Это кто угодно, но не Верона!

Брок, поколебавшись, вытащил пушку и направил её на девушку.

– А если это Верона? – сказал он.

– Вы совсем рехнулись?! – заорала Верона. – Теперь с пистолетом разгуливаете, как уголовники! Брок, сейчас же перестань целиться в меня из пистолета! Опусти пистолет, я сказала!

“Как же это не Верона, если она говорит, как Верона?” – мысли проносились в голове Брока, как щепки в центре урагана. Он опустил пистолет так, что теперь ствол смотрел в пол, под ноги девушки.

Верона шагнула к братьям.

– Не приближайся!! – завизжал Гербес.

– Совсем охренел? – заявила голубоглазая и зеленолицая Верона и сделала ещё шаг. – Вы ещё меня пристрелите!

– Стреляй в неё! – у Гербеса сдали нервы.

– А если это Верона?!

– Совсем отупел? Кровь не туда пошла?! Глянь на её лицо! Оно уже всё зелёное! Верона с собой постоянно зеркальце таскает. Думаешь, если бы это была настоящая Верона, она была бы не в курсе, что у неё зелёные пятна по лицу пошли? У этой по всей харе ползают!

Лицо Вероны страшно перекосила гримаса ярости. Она оскалилась, зашипела, как гигантский зюзик, отопырив локти, согнула руки и сгорбилась с явным намерением сигануть на Броккена. Теперь её глаза откровенно светились голубым.

– Стреляй! - заорал Гербес. – Стреляй!

Такое настоящая Верона уж точно бы не стала вытворять. Броккен несколько раз нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Верона присела и прыгнула, а Броккен, сообразив, что всё это время пытался нажать на предохранительную скобу, просунул палец за неё и нажал уже на спусковой крючок. Из ствола полыхнуло. “Верону” отшвырнуло назад. Она грохнулась на пол и затихла. Но ненадолго. Зашевелилась и стала подниматься.

Гербес, памятуя о том, что с ним самим сделал выстрел из этого пистолета, потянул брата за плечо, и они с рекордной для себя скоростью вылетели из зала игровых автоматов, как пробки из горла бутылки с шампанским. Броккен, памятуя о дыре в груди Гербеса, окончаельно убедился в его правоте.

Убежать далеко у них не получилось. В одном из дворов Броккен споткнулся о корягу и во весь рост шмякнулся на землю.

Броккен помог ему подняться, но бежать Броккен уже не мог. Вывихнул щиколотку и сильно захромал. К тому же расквасил нос, из него текла кровь.

– Давай, опирайся на меня, – подставил плечо Гербес. – Я не знаю, что происходит в этом шизанутом городишке, и знать не хочу. До платформы совсем чуть-чуть.

Они выбрались на улицу Глянцевого сердца.

– Вон та арка! – сообщил Гербес. – Ещё немного. Последний рывок, братишка. Надо поднажать!

Они сделали последний рывок ровно затем, чтобы убедиться в том, что их платформы в арке больше нет.

Гербес страшно выругался.

– Чёртовы грызуны спёрли наш транспорт!

Броккен снялся с плеча брата, устало облокотился о прохладную каменную стену и запрокинул голову, чтобы кровь перестала идти. Во рту ощущался вкус железа.

– Мальчики, а куда это вы собрались? – раздался голос у них за спиной.

И этот голос Гербес прекрасно знал. Он вздрогнул и медленно обернулся.

Перед ним стояла Ландри.

4. Одноглазый танчик

Поздним вечером зюзик Лектобал возвращался в свой домишко, слепленный из картонных коробок, каменеющего пластилина и древесных опилок. Весь материал для постройки честно стырен у великанов и других зюзиков, иногородних. В своём городе Пушистое Гнездо Лектобал конечно же не крал. Ну, иногда, по мелочуге, из-за спортивного интереса. Гадить там, где живёшь, лучше не надо. Но если и гадить, то исподтишка, незаметно. Как там говорится? Если ты сделал кому-то гадость - это добро, а если тебе сделали гадость - это зло.

Числится Лектобал в клане Пепел Надежд, который вполне оправдывает своё название. Как ты клан назовёшь, того он и добьётся. Клан Лектобана не добился даже собственного штаба. Состав: 18 зюзиков. Писарь имеется. Хухрума. Только вот Хухрума никогда ничего не записывает, ибо в клане никогда ничего стоящего не происходит, и часто на собрания заявляется без канцелярского пенала. А танчику и подтанчикам плевать. На клановых собраниях их видят ещё реже, чем канцелярский пенал Хухрумы.

Раз в пару недель Пепел Надежд собирается в пивнухе “Чистая совесть”. Наклюкаются в зюзю всем присутствующим составом и начнут планировать всеобщий захват Наших степей по всем фронтам, высказывая на редкость дельные мысли, достойные умов величайших стратегов, а то решат завтра же утром всей ватагой отправиться в город Щель Весёлого Сатаны и начистить усатый мордец самому Некросу. Естественно, наутро уже не до мирового господства, да и Некросу больно надо хлебец чистить. Ему, пожалуй, начистишь. Сам в очистки превратишься. Если кому и будет больно, то явно не ему.

Лектобал одно время подумывал покинуть Пепел Надежд, но зюзик без клана всё равно, что Наши степи без зюзиков. Есть конечно несколько подобных завалящих кланов, куда его примут без всяких вступительных взносов, но смысл менять шило на мыло? Да и привык уже Лектобал видеть эти пепельно-надёжные морды раз в две недели. Да, привычка бесполезная и вредная, но чем вреднее привычка, тем труднее с ней бороться. Да и расслабиться иногда не помешает.

Везёт же некоторым. Этот Некрос и потомок Геракукля, и из богатой семьи, иначе чего бы его приняли в легендарный клан Боевой Щит? Чтобы туда попасть, надо такой взнос заплатить и быть таким крутым бойцом, что Лектобалу о такой чести и мечтать не приходится. В Пепел Надежд-то бесплатно принимают, чего зюзиков смешить? Однако на выпускных боях Арены Лектобалу удалось продержаться аж до одной восьмой финала, в которой он проиграл Сену Перу, в результате и ставшему чемпионом их выпуска. Сейчас Сен танчик самого могущественного клана Пушистого Гнезда Роги Козы Остры. Ну а он? А он промышляет мелким воровством и роется на свалке. Вот тебе и одна восьмая.

И чего только богатые зюзики не выбрасывают. Ему бы и в голову не пришло такое выбрасывать. Правильно говорят, чем больше денег, тем меньше мозгов… а чем меньше денег, тем больше мозгов. Хм…

Лектобал покинул стены Арены с жалкими тремя дюжинами золотых осколков, что выдавалась каждому выпускнику (один золотой осколок равняется одной двухсотой великанского золотого, так как из одного великанского золотого получается двести золотых осколков, которые колет осколочная машина в Монетном дворе). Никаких особых талантов, никаких особых стремлений, никаких особых финансов и весьма туманное будущее. А то, что дошёл до одной восьмой, так то чистое везение с соперниками по воле жребия. И это везение закончилось на Пере Сене, настоящем воине, который сделал из него отличную отбивную на потеху зрителям. Но такому крутану проиграть не стыдно.

Вот интересно, один на один кто кого одолеет: Пер Сен Некроса или Некрос Пера Сена?

В этот раз Лектобал провёл на свалке весь день и вонял сейчас, как мусорная крыса, но трудолюбие вознаградилось. Пришлось, правда, снова подраться с полоумным Зубилой за территорию, которая уже давно числилась за Лектобалом. Он её помечал раз в неделю. И до него территория никем помечена не была. А Зубило всё на неё глазом косит. То ли обоняние ему отбило, то ли режим дурака включает. Старый, видать, решил, что вся свалка принадлежит ему одному, раз он живёт на ней. Ага, размечтался. Участочек-то хороший, тараканы частенько вываливают туда собранный хлам.

Рюшечка последнее время вконец извела его. Посредством промывки мозгов заставляет устроиться на нормальную работу, а не заниматься глупостями вроде воровства и рытья на помойке. Воровство - удел неудачников, которые не хотят работать. Несмотря на все изощрённые уловки по маскировке запаха, когда-нибудь его точно поймают и засадят в каталажку. А свалка - это просто отвратительно. Она никогда не выйдет замуж за того, кто якшается с отбросами общества. Сама Рюшечка работает в прачечной “Отмывание”, лозунгом которой служит девиз: “Отмоем ваше бельё вместе с грехами!”. Тоже мне предел мечтаний...

На сей раз Лектобалу посчастливилось отыскать, помимо прочего барахлишка, которое можно будет загнать на рынке, если придать ему товарный вид, серебряное колечко с зелёным камушком в оправе. Нашлось оно под подушкой старого дивана. Под диванные подушки вообще много интересного заваливается. Настоящий кладезь. Иногда и деньги находятся. Нычку сделают и забудут. Богатеи же! Вот он никогда про деньги не забывает!

А Рюшечка-то без ума от зелёных драгоценных камней. Недавно только возле витрины ювелирного воздыхала, загипнотизированная. На всякие ожерелья и диадемы любовалась, налюбоваться не могла, а как вздыхала, как вздыхала... бедняжка. Лектобалу ничего не оставалось, как ждать её поодаль. Он горячо любил Рюшечку и ему было досадно и даже стыдно, что он не может позволить себе купить милой Рюшечке приличную драгоценность. Сам-то он равнодушен к этим побрякушкам, но если нравится любимой, что тут поделаешь.

А не завязать ли ему в самом деле со свалкой, а не устроиться ли на постоянную работу? Вот только не очень хочется расставаться с вольным образом жизни. Находки на свалке вкупе с воровством давали неплохой доход. Мясо два раза в месяц ели и двух котов содержали. Однако постоянные ссоры с любимой достали. Чёрт его знает, что этим бабам нужно? Можно подумать, работа прачкой - вершина карьеры. Но попробуй ей такое скажи...

Найденное колечко хоть и из чистого серебра, но камушек в оправе чистой воды фальшивка. Стекляшка обыкновенная. Но Рюшечке он скажет, что камень-то настоящий. Алмаз. И она поверит. Драгоценности обожает, а разбирается в них, как новорождённый котёнок в жизни. Ей что малахит, что алмаз, всё едино. Тут он Рюшечку совсем не понимал. Если ты что-то любишь, то и разбираться в этом должен. Вот он любит Рюшечку и разбирается в Рюшечке. Драгоценности ей сами по себе не нужны. Это для неё некий символ уверенности в завтрашнем дне, признак респектабельности, успеха. Если есть в доме что-то сверкучее и блестучее, что можно напялить себе на шею, уши, пальцы, запястья, значит всё хорошо. И перед подружками похвастаться сам Весёлый Сатана велел. Эх, будь у них шкатулка с драгоценностями, он мог бы воровать и рыться на свалке до скончания веков.

Неподалёку от своей лачуги Лектобал, весьма довольный находкой, остановился выкурить папироску. Может быть, Рюшечка после такого подгона пилить его перестанет, хотя бы временно.

Красный огонёк папиросы ярко светился крохотным угольком, освещая мордочку Лектобала, когда он подносил папиросу ко рту. Темно, хоть глаз выколи, фонари вырубили час назад. Гнездовских электрослизней одолел грипп, и половина из них передохла. Теперь пушистые власти вынуждены экономить на свете, пока новые слизни не вырастут. Вроде бы утром дрожжами залили, должны вот-вот включить. Даром что зюзики неплохо видят в темноте. И для этого им даже источник света не нужен. Называется эта способность внутреннее зрение. Зюзик как бы чувствует очертания предметов вблизи, а направление выбирает интуитивно. Но с горящими фонарями оно, конечно, куда легче. С этим внутренним зрением слишком уж напряжно. Вместо обычных сорока минут домой со свалки часа три добирался. Неудивительно, дорога к свалке - это кривой серпантин над пропастью. Немудрено кувырнуться. Ограждения есть, да не везде. Те же пушистые власти не особо спешат с латкой заборов. Правильно, отроду слепые тараканы вряд ли свалятся, а остальным там делать нечего.

Лектобал, представляя, как утром подарит колечко своей прекрасной Рюшечке, когда она придёт с ночной смены, затянулся в последний раз, а последняя затяжка у него всегда получалась самой глубокой. И едва собрался выдохнуть дым из лёгких, как невольно задержал дыхание. Некий острый предмет упёрся ему в горло. И этот предмет был чьим-то когтем. И обладатель когтя был явно не из местных. Лектобал едва не пометил собственные ляжки и повёл носом. Так это же…

В Арене всех воспитанников раз в месяц водили в музей запахов, который имелся едва ли не в каждом зюзиковском городе. В таких музеях выставляются образцы того, как пахнут жители разных городов и отдельные личности. Любой желающий мог выставить частичку себя (прилично пахнущую частичку!) на всеобщее обозрение. Выставки ежемесячно обновлялись. Лектобал до сих пор иногда заглядывал в музей. А их музей мог похвастать тем, что хранил образец крохотного клочка шерсти одного из величайших зюзиков всех времён, а может и величайшего зюзика, Некроса. Клочок остался после сражения между Боевым Щитом и Рогов Козы Острых за грибную пещеру, принадлежащую Пушистому Гнезду. Победили гнездовские. Но лишь благодаря тому, что забросали Боевой Щит камнями сверху, и Некрос отступил. Неудачный для него налёт получился.

– Любая сигарета может оказаться последней, мой друг, – зловеще прошептал голос за спиной. – Не дёргайся и не вздумай звать на помощь. Иногда попадаются очень нервные сигареты.

– Некрос! – восторженно прошептал Лектобал, с величайшей осторожностью выдохнул дым из лёгких и поперхнулся.

Кашлянул Лектобал очень аккуратно. Коготь Некроса давил своей остротой.

– О, – сказал голос за спиной. Казалось, его обладатель слегка озадачился. – Но я не Некрос.

– Но ты пахнешь как Некрос!

Голос выругался. Чёртовы музеи.

– Тогда ты понимаешь, зачем мне нужен твой запах, – сказал Некрос. – Ты как раз очень подходяще воняешь. Ещё мне нужны ножницы.

– Всё, что захочешь, Некрос! – пискнул Лектобал. – Ты мой герой!

Ну вот, теперь будет на что купить Рюшечке драгоценности, и она наконец-то убедится, что они ведут вполне обеспеченную и респектабельную жизнь.

Оказавшись в лачуге пленённого зюзика, Некрос невольно вспомнил своё детство. Родители не стали отдавать его в Арену. Сами воспитали. Отец и мать будущего героя работали фасовщиками на вафельной фабрике. Устроились почти одновременно: сначала отец, а через полгода и мать подтянулась. Там и познакомились. Там и свадьбу сыграли, в столовой. Срок их совместной жизни равнялся без года сроку совместной работе на вафельной фабрике. Через сорок лет после свадьбы родители умерли от тефтельной горячки.

Зарплатой руководство вафельной фабрики не очень-то баловало, поэтому обстановка лачуги пленённого зюзика напомнила Некросу дом, в котором он вырос. Помимо Некроса его мама родила ещё восьмерых, но остальных родители отдали в Арену. Некроса оставили потому, что хотели одного зюзёнка воспитать по своему усмотрению. Ирония судьбы. Именно того, кто спокойно мог стать чемпионом своего выпуска и тем самым дать себе отличный старт бойцовской карьеры, не стали отдавать в Арену.

К тому же родители Некроса были весьма консервативными личностями. Оба хотели, чтобы Некрос пошёл по их стопам работать фасовщиком на вафельную фабрику. И это несмотря на то, что у Некроса были превосходные физические данные! Среди молодняка во всей Щели Весёлого Сатаны никто не мог побить Некроса. Глядя на своих непробиваемых родителей, Некрос с младых когтей уяснил, что если хочешь чего-то добиться в жизни, можешь рассчитывать только на свои силы. Тут тебе никто не поможет и никто тебя не поймёт, за исключением разве близких друзей. Особенно не поймут законсервированные предки, в упор не замечающие успехов сына, который побеждал на всех городских чемпионатах (и на подпольных, но это неофициально) по зюзиковским боям, и решившие расфасовать его талант воина на фабрике и как следует разбавить дурацкими вафлями, от которых Некросу плеваться хотелось. И он плюнул на решение родителей и три года вкалывал на двух работах (а иногда и на трёх), чтобы накопить на вступительный взнос в клан Боевой Щит. В свободное время качался в тренажёрке и ходил в секцию зюзиковского боя, поэтому у него не было свободного времени. Учил его известный мастер Об Ман, практикующий стиль Молчаливая осень. Мастер потом тоже умер от тефтельной горячки.

Оказавшись в Крипте и пройдя её испытания, Некрос узнал, что он есть потомок легендарного зюзика Геракукля. Сказал ему об этом сам Весёлый Сатана.

Ножницы у Лектобала нашлись. Некрос провёл лезвием по подушечке пальца. Острые как копыта тотанахью. Стричься пришлось в кромешной тьме, поэтому, как подозревал Некрос, получилось не совсем ровно. Некрос сначала подстриг себя, а потом и Лектобала. Искупался с мылом и, вытеревшись насухо, заимствовал у Лектобала его балахон для походов на свалку. Некрос сморщил нос. Проклятье, одного этого балахона хватило бы для маскировки запаха! Но подстраховаться надо. В карманы балахона Некрос напихал шерсти Лектобала. Оба они при свете выглядели бы не самым лучшим образом. С тем Некрос и покинул лачугу.

Ему предстояло пройти Пушистое Гнездо. Как уже выяснилось, местный музей выставлял его толику, а это усложняло задачу. Обоняние зюзиков отличалось необычайной остротой, и отдельные умельцы могли унюхать его ещё на подступах к городу. Да, можно было бы добраться до родной Щели по поверхности, но когти гробовщика надолго отбили у Некроса желание передвигаться по земле, а не под. Да и других хищников над хватает. Один глаз он уже потерял. Лучше уж по родным подземельям. Правда, Пушистое Гнездо нельзя было отнести к родным, тем паче это вражеский город, с которым Щель вела бесконечные грибные войны с переменным успехом.

Зюзика, провонявшего свежайшими помоями, Некрос убивать не стал. Был бы Некрос с кем-то из своего города или клана, то убил бы без раздумий. Чем больше свирепости, тем больше авторитета, который нуждается в постоянной поддержке. Некросу претила эта вездесущая свирепость, которая так почиталась в Щели Весёлого Сатаны, но если хочешь оставаться на вершине, надо учитывать интересы окружающих. Это была очень свирепая Щель Весёлого Сатаны, напичканная свирепостью по самый копчик. Некрос усмехнулся. И что за кретин так назвал город? Надо будет почитать в… анналах.

Теперь как можно незаметнее и быстрее прошуршать Пушистое Гнездо и благополучно скрыться во тьме подземелий. Ещё бы не заблудиться как-то. А то, что фонари не горят, ему даже на руку. Скрытый балахоном и пахнущий почти как коренной гнездовец Некрос быстро и целенаправленно шагал к городским воротам, надеясь на то, что они открыты. Пару раз его окликали Леком, кто-то громко пошутил насчёт свалки, но Некрос не отзывался, делая вид, что не услышал.

И всё-таки заплутал в кривых и узких улочках со множеством тупиков и уровней. Через какое-то время удалось выбраться к воротам, которые оказались заперты. Не беда! Как бы только половчее через них перемахнуть?

За спиной кто-то протяжно и тоскливо просвистел две ноты. Коротенькая и весьма выразительная мелодия. Некрос отвлёкся от ворот, принюхался и прошарил вокруг внутренним зрением, которое у него было развито куда лучше, чем у обычных зюзиков.

А ещё Некрос прекрасно знал, кто избрал свист своей визитной карточкой перед нападением. Один за другим с разных сторон подтягивались бойцы Рогов Козы Острых. Он явственно различал их крадущиеся во мраке фигуры. Эти ребята знают толк в драках. Особенно когда их двадцать на одного.

Как бы лучше поступить? Двадцать противников - число опасное. По крайне мере, у троих имеется огнестрельное оружие. С таким количеством врагов Некросу в одиночку сражаться ещё не приходилось. Но ничего, всё бывает впервые. Справиться можно, но к чему бессмысленный риск? Да ещё с одним глазом. Драпануть через ворота? Нет. Эти козлины сделают всё для того, чтобы города Нашей степи узнали о том, что сам Некрос сбежал от их танчика, который и любит насвистывать перед нападением.

А вот и он. Залез на конёк крыши одноэтажного дома и целится из двустволки.

– Не слишком ли ты высокого мнения обо мне, Пер? – полюбопытствовал Некрос, готовый в любую секунду отскочить в сторону. Он безошибочно определил место, где находился главный козёл. Двое его подкозлин расположились неподалёку от своего босса.

Пер басовито хохотнул. Его голосище купался в зычности.

– Теперь уже и не знаю, – ответил Пер. – О твоей свирепости ходят легенды, Некрос, ходячая ты легенда. А ты так оплошал, так оплошал. Неужто стареешь? Да вроде бы рановато.

Некрос вздохнул.

– Этот Лектобал донёс? И во сколько же ты оценил мою голову?

– В 20 золотых.

– Так мало? – разочарованно присвистнул Некрос. – А, хотел тем самым унизить меня?

– В 20 великанских золотых.

Некрос подпёр нижней губой верхнюю и саркастически покивал.

– Признаю твою правоту. Надо было перерезать помойщику глотку. Кстати, где сейчас твой кореш? Я бы хотел вернуть ему его балахон.

– По совету друзей он временно покинул город.

– О. Его друзья не уверены в своих силах?

– Такое время, Некрос, сам знаешь. Ни в чём нельзя быть уверенным. И какого дьявола, позволь спросить, ты вообще шарахаешься по моему городу?

– Позволь ответить, Пер, не твоего ума дело. Предлагаю тебе с миром пропустить меня, и я с сожалением покину твой город, так и не полюбовавшись его красотами как следует. У вас, кажется, проблемы с электрослизнями. В знак благодарности я перестану красть грибы из ваших пещер. На некоторое время.

Пер гулко расхохотался, как будто гром раскатился. Поддерживая босса, бойцы подхватили его хохот. Некрос пребывал в кромешной тьме, окружённый невидимыми хохочущими и вооружёнными до зубов фигурами. Почти невидимыми. Некрос различал их очертания внутренним зрением и ощущал их по запаху.

– Видишь ли, Некрос, ты сейчас совершенно один, – сообщил очевидное Пер.

– Ага.

– До твоего появления Боевой щит был, скажем так, кланом средней лапы. С не очень острыми коготками. Им важнее было собирать взносы со своих членов, чем боевые успехи. Разжирел Боевой Щит, разжирел на былых и весьма давних заслугах.

– Может быть.

– Своим сегодняшним успехом они обязаны тебе, Некрос, только тебе и твоим реформам. Это ты уменьшил взносы и собрал под своё крыло талантливую молодёжь.

– Раз ты так считаешь… – скромно протянул Некрос.

– Так что мешает нам убить тебя и поставить Боевой Щит на место, которое они заслуживают?

Некрос немного подумал.

– Именно сейчас ничего. Слушай, с тобой всего 19 бойцов. Чего всех-то не привёл?

– Э… – замялся Пер. – Почему бы и не 19? Думаю, 20 вполне справятся с потомком Геракукля.

– Я понял! – щёлкнул пальцами Некрос. – Ты привёл с собой самых преданных зюзиков, которые потом охотно подтвердят, что ты одолел меня один на один.

– Ахинею несёшь, Некрос, – явно разозлился Пер. – И не думай, что я разозлился от того, что ты сказал правду! Просто меня бесит глупость!

– Именно так я и думаю. Может сразимся один на один, чтобы я перестал думать? – тут же предложил Некрос. – Держу пари!

– Не может, – огрызнулся Пер. – Я не дурак сражаться один на один с потомком Геракукля. К тому же у меня насморк. А вот двадцать лучших воинов Рогов Козы Острых против Некроса составляют примерно равные шансы.

– Ключевое слово “примерно”. Блин.

– Что такое? – с напускной вежливостью поинтересовался Пер.

– Да я подумал, раз у тебя есть своя фишка перед боем, то почему бы мне не обзавестись своей? Например, я мог бы снимать солнцезащитные очки и снисходительно измерять взглядом противника с головы до ног.

– Это да. Когда вокруг один мрак, такие очки мешать будут.

– Блин! – снова спохватился Некрос.

– Что опять?

– У меня в правом кармане лежат кое-какие предметы. Они круглые и хрупкие. Их легко раздавить. Попрошу не бить по этому карману. – Некрос похлопал по правому карману. – Буду очень благодарен.

– Только из-за уважения к твоему предку, Некрос, – театрально склонил голову невидимый Пер. – А огнестрел, там, разрывные пули, белый фосфор, огнемёты, холодное оружие ведь можно использовать? Ты не против, надеюсь?

Из голоса Пера вовсю пёрла издевка.

– Вас и так двадцать против одного. – проворчал Некрос и вздохнул. Если чутьё не обманывает, из всего вышеперечисленного у врага имелись лишь два-три огнестрела. – Валяйте, один чёрт, я вам ничего не могу запретить.

– Это точно, – ухмыльнулся Пер и дал залп из двустволки, не особо надеясь попасть в цель.

Не надежды Пера оправдались. Некрос отскочил под ближайший фонарь за мгновение до выстрела. Пули с визгом врезались в камень.

– Вали его, парни! – заорал Пер.

И двадцать лучших воинов клана Роги Козы Остры бросились на Некроса. “Многовато будет. Зажглись бы фонари. Это бы их на время ослепило”, – подумал Некрос, врезав кулаком в челюсть самому ретивому зюзику и уклонившись разом от трёх ударов. Над его головой мелькнула цепь, возле уха просвистел топор. А перед самым носом ткнули острием копья. Кто-то пальнул из пистолета и попал по своему. От четвёртого удара Некрос не смог увернуться и получил дубиной по хребтине. У него аж дыхание спёрло и померкнуло бы в глазах, если бы вокруг и без того не стояла кромешная тьма.

И тут стеклянные головы фонарей действительно вспыхнули, заливая улицу конусами белого света. Некрос, оказавшийся в потоке света, дрался, используя обоняние и внутреннее зрение, поэтому его единственный глаз был закрыт. И только его.

Двое подтанчиков Боевого Щита, Чеботас и Сум, находились во дворце Некроса, в его спальне, возле когда-то украденной Некросом охотничьей сумки жёлто-красных цветов под стать степной растительности.

– Вообще странно, что Некрос стал танчиком, – сказал Чеботас.

– Это да, – поддакнул Сум. – Танчиками должны были стать мы после того, как Гурра укокошили в Великом Сахарном Махаче.

– Вся заслуга Некроса в том, что он потомок Геракукля. Не будь этого, он бы не стал столь выдающимся воином и не одолел бы нас в поединке с такой лёгкостью.

– Это верно. Но из лап гробовщика ему не вырваться. Ещё никто из тех, кого схватила эта птица, не возвращался.

– А ведь обидно. Тренируешься и дерёшься всю жизнь, держишь тело на пике физической форме, и тут заявляется выскочка и на всём готовеньком доказывает, что он лучше тебя. Очень обидно. Но справедливость восторжествовала. Некрос отныне мёртв. Отныне и навсегда. Надо же удумать такое - уменьшить взносы в пять раз! И что в результате? Благородный клан заполонили нищие!

– Здорово я его ущипнул за ухо именно тогда, когда заметил, как на нас пикирует эта птичка, а сам - в нору.

– Да уж, здорово придумал. Здоровее некуда. – Чеботас покосился на Сума. – А ведь гробовщик мог и меня прихватить. Предупредить нельзя было?

– Как предупредить?! Всё решалось в пару секунд. Тем более я прекрасно видел, что гробовщик приглядел именно Некроса.

– Да что ты мог видеть? Сам же только что сказал, что гробовщик пикировал на нас.

– Неточно выразился, не придирайся к словам, – примирительно произнёс Сум. – Главное, Некроса больше нет в живых.

– Это верно. Было бы очень несправедливо, продолжай нашим танчиком быть Некрос. Он ведь всего лишь великий воин, а сам по себе балда балдой, и в зюзиках совершенно не разбирается. Глава клана прежде всего должен быть политиком. А ещё маркетологом и финансистом. Тогда клан будет цвести и пахнуть, а деньги будут течь рекой.

– Это точно! В зюзиках он совсем не разбирается. Вернее, не разбирался. Иначе бы не сделал нас подтанчиками.

Оба гаденько рассмеялись.

– Ты верно подметил, Сум. Танчиком достоин быть лишь тот великий воин, который ещё и умудрён жизнью. А мы с тобой достойные воины Боевого Щита.

– И всегда ими были.

– Через неделю объявим о смерти Некроса официально, потом устроим показательный бой с ничейным результатом. Таким образом нас обоих изберут танчиками Боевого Щита. Но этот ягдташ я заберу себе.

– А я заберу его коллекцию холодного оружия.

Чеботас довольно ощерился. “Всё складывается как нельзя лучше, – подумал он. – Потом можно будет избавиться и от этого слабака Сума”. Сум сладко улыбнулся, почесал подбородок и подумал: “Ничего, когда избавлюсь от этого выродка Чеботаса, заберу себе и ягдташ, а пока пускай этот дурачок хорохорится”.

Двери в спальню распахнулись, и взорам изумлённых подтанчиков предстал Некрос, весь помятый, с фингалом под глазом, но живой. И с остатками шерсти на морде. Он оглядел подтанчиков и недобро усмехнулся. Хотел было недобро сверкнуть глазами, но не стал.

– Проклятье, едва ли не на ощупь добрался. Значит, уже и добро моё делите? – просто спросил он. – Ну-ну. Другого я от вас и не ожидал. А то, что приблизил вас к себе, так ведь известно, что врагов своих лучше держать рядом, чтобы не спускать с них… глаз.

“Неловкий каламбур получился”, – подумал Некрос.

Подтанчики таращились на него, раскрыв пасти.

– Мы очень рады твоему возвращению… – пролепетал Чеботас с перекошенной мордой.

– Очень рады, – подтвердил ошалелый Сум.

– Оно и заметно, – сухо заметил Некрос.

Он щеголял в грязном, рваном и окровавленном балахоне. А смердило от танчика так, будто он всё это время проспал в груде помоев.

– Кстати, по поводу того гробовщика. – Некрос сунул лапу в карман и швырнул на пол две пары глаз, птенца и гробовщицы. – Око за око. Я как никак не обычный зюзик, так что в трёхкратном размере. Вот только два глаза не уберёг. Громилы из Пушистого Гнезда размазали их по карману. Так что вместо шести глаз предъявляю четыре.

– А под этой повязкой у тебя нет глаза? – вдруг жадно спросил Чеботас.

– Не-а. Гробовщик выколол, когда схватил меня. Спасибо тебе, Сум.

Сум захлопал глазами.

– Я не специально, – с натугой пролепетал подтанчик. – Оно как-то само получилось. Я лишь бахвалился!

– О! – нехорошо обрадовался Чеботас. – Хочу тогда огорчить тебя, Некрос. – И добавил ещё радостнее: – Ну и себя заодно.

– А что такое?

– Зюзик, получивший увечья, в том числе, лишившийся двух глаз или глаза, не может быть танчиком.

– Да? – Некрос даже сощуриться не смог.

– Да. Кодекс Дубового Щита, правило тысяча пятьсот восьмое. Вот, сам почитай.

Чеботас подошёл к столику возле ягдташа, открыл лежащую на нём толстенную книгу в белой коже и ткнул пальцем в строчки.

– Действительно, – сказал Некрос и перелистнул несколько страниц, смахнув перед этим лапу Чеботаса с книги. – Но здесь также написано, что я могу отстоять своё право танчковать, если вызову на поединок претендента на должность танчика. Я так понимаю, этими претендентами будете вы двое?

Некрос вопросительно поднял брови.

– Эммм… – соображал Сум.

– Да, этими претендентами будем мы, – быстро сказал Чеботас.

– Да ты сов… – в страхе вякнул Сум.

– Мы будем твоими соперниками, Некрос, – перебил Чеботас слабовольного Сума.

Он прекрасно знал, что делает.

– Вот и ладненько, – потёр лапы Некрос. – На этот раз я вас убью.

5. Ревность

Хесмус старательно стёр пыль со стола собственнолапно изготовленной шваброй для протирки мебели. По понятным причинам уничтожать пыль ему было сподручнее именно шваброй с намотанной на поперечину смоченным куском старой рубахи Журбы. После ночной вылазки он, свернувшись калачиком, проспал несколько часов и сейчас был бодр и весел, как и подобает молодому и здоровому зюзику.

– Вызвать хотел козу, а получил косу, острую косу, с красной полосой, – напел Хесмус своему мутному отражению в чистой столешнице и крайне довольный собой спрыгнул на пол.

Ему даже нравилось убираться. Приятно ведь, когда вокруг чисто и порядочно, и приживалой себя не чувствуешь. А сейчас нравилось особенно. Ему хотелось задобрить Журбу и уговорить его научить магии Вызова. Хотя с вечным бурчанием Журбы по поводу безответственности магов уломать его будет ой как непросто. Но у Хесмуса получится. Обязательно получится. Ведь так не бывает, чтобы судьба давала такой роскошный второй шанс просто так. Второй шанс никак нельзя упускать, тем более если упустил первый. Нет, нет, Журба, как ни крути, обязан научить его магии Вызова.

Это ведь так здорово, что у него получилось призвать оглоеда необыкновенного. Это означало, что у него врождённый дар к магии, что у него есть своё призвание, своя роль, что он тоже может приносить пользу. Это означало, что он не просто никчёмный изгой, - по своей воле, но изгой, - который не прижился среди своих и теперь не знает, куда приткнуться, а тот, у которого есть свой путь. Хесмус и не надеялся на успех. Как-то само собой получилось, что, когда он начал читать книгу, ему очень захотелось кого-нибудь вызвать. Талант на то и талант, чтобы проявляться независимо от воли. Вот бы ещё развить этот талант! Проявлений недоразвитого таланта как-то не очень не хочется.

В мечтах Хесмус уже видел себя самым великим магом среди зюзиков. Правда, он не мог припомнить ни одного мага среди зюзиков. Даже среди людей маги большая редкость, чего уж говорить о грызунах. Скорее червяк научится метать зелёные молнии, чем зюзик совершит таинство.

И это было очень странно. Неужто где-то какой-то червяк научился метать зелёные молнии? Впрочем, почему бы и нет.

Сидящий в кресле на крыльце Журба угрюмым взглядом провожал редких прохожих. Они с Хесмусом жили в десятом доме на улочке Кловерфилд длиною в дюжину домов. Кловерфилд вполне соответствовала характеру Журбы: нелюдимая и мрачноватая. Мрачности добавляли вязы, усыпающие улицу пятнами тени. Деревья посадили ещё тогда, когда дома только строились. Почему-то у Журбы они вызывали в памяти смутный образ перчаток с пальцами-лезвиями. Вероятно, какие-то полузабытые детские или подростковые воспоминания.

Надо же, а! Всю жизнь посвятил Школе Вызова, усердно изучал теорию, лингвистику заклинаний, но так и не смог вызвать хотя бы того же самого оглоеда необыкновенного. Десятилетия усилий, и всё насмарку. А тут какой-то вшивый грызун, тупой настолько, что даже среди себе подобных не сумел ужиться, с ходу вызвал оглоеда. Без всякой на то теоретической подготовки. Никогда ещё Журба не испытывал такого унижения! Будто сами драконы посмеялись над ним!

Самые успешные маги учатся своему ремеслу всю жизнь, об остальных и говорить нечего. Упрямства Журбе не занимать, а вот способностей у него не оказалось ни на йоту. Обычно уже через 5-10 лет становилось понятно, на что годен ученик. Однако бывали и исключения. Известный маг Срэнж сотворил своё первое заклинание в возрасте 62 лет, отдав учению перед этим 35 лет.

Журба исключением не стал. Одержимый магией с отрочества, ещё до начала обучения считающий себя сверхталантливым магом, на практике оказался полнейшим бездарем. Не посредственным магом, а вообще никаким. Однако его колоссальное тщеславие не могло смириться с этим фактом. Успех грыздюка щедро подбрасывал дров в печку уязвлённых амбиций Журбы и ядовитой стрелой зависти жёг его сердце.

Тихонько скрипнула дверь. Закончив уборку, явился Хесмус и ловко вскарабкался на деревянную оградку справа от Журбы так, что его мордочка оказалась вровень с его лицом.

– Чудная погодка. – Хесмус вдохнул воздух полной грудью.

Журба поднял кружку с дощатого пола с намерением допить остывший кофе, но кружка оказалась пуста. Журба нахмурился. За утро уже третья кружка внезапно оказывается пустой. Ещё тенденция или уже система?

– Могу заварить ещё, – тут же предложил Хесмус, внимательно следивший за ним.

Журба что-то буркнул, встал и ушёл с кружкой в дом.

– Зацени количество пыли! – крикнул вдогонку Хесмус. – Оно равняется нулю-у!

Хесмус терпеливо ждал. Вот уже и чайник просвистел, однако Журба возвращаться не спешил. Зюзик заглянул в окно. Журба сидел за кухонным столом. Хесмус перепрыгнул на соседнюю ограду, с неё на подоконник, шагнул на стол и уселся возле Журбовой кружки с чернеющим в ней горячим кофе.

– Быть магом очень опасно и очень ответственно… – осторожно начал зюзик.

– Нет, – оборвал Журба.

– Нет? – удивился Хесмус. – Но ты всегда говорил…

– Я не собираюсь обучать тебя магии Вызова.

На мгновение у Хесмуса закружилась голова. Стальные интонации голоса Журбы камнем повисли на его обмякшей душе.

– Но… почему? – жалобно пискнул он.

– Именно поэтому.

– Потому, что я прошу тебя об этом?

– Магия опасна и мало изучена, – сурово произнёс Журба, чеканя слова. – Даже самые могущественные волшебники не могут гарантировать успех заклинания.

Журба с презрением посмотрел на зюзика, у которого аж мордочка вытянулась от расстройства, а глаза закосили больше обычного.

– Чего уж говорить о каком-то грызуне.

Глаза Хесмуса заблестели.

– И вовсе не о каком-то! Речь идёт о зюзике, которому удалось прочитать заклинание!

– Удалось, ага, – усмехнулся Журба. – Хорошо, сам не взорвался или не оторвал себе свою непутёвую башку.

– А так бывает? – обомлел Хесмус.

– Ещё как бывает, – значительно протянул Журба. – Я тебе что пытаюсь вталдычить в твою тупую башку? Сколько можно говорить о том, что магия опасна и непредсказуема. Пытаться управлять ею всё равно что пытаться разом оседлать табун диких лошадей.

– Но ведь ты же сам был магом и умел справляться с необузданной силой заклинаний.

– Был, но недолго. Я учился магии почти тридцать лет, но после того, как мой учитель погиб у меня на глазах жуткой смертью, прочитав неправильно составленное заклинание, я решил оставить магию в прошлом. Это такое дело, где ничто не гарантирует успеха. И ничто не может застраховать от внезапной и не самой приятной смерти. Смерть вообще редко бывает приятной.

– Ты никогда не рассказывал об этом.

– Я не люблю вспоминать подобные вещи. Это не первая смерть от магии, очевидцем которой я стал. Ученики тоже гибли. Читать заклинания всё равно что играть в русскую рулетку. Я так думаю с тех пор, как моему учителю разорвало голову. А мой учитель был уверен в том, что магия совершенно безопасна. Самоуверенность погубила его. И кто я такой, чтобы управлять магией, с которой не смог справиться мой учитель? А он был искуснее меня, гораздо искуснее. Гораздо.

– Но… – Обескураженный Хесмус не знал, что и сказать. Он и представить не мог, что магия настолько опасна.

– Вот тебе и “но”, грызун. Никакого обучения. Ты ещё слишком молод, чтобы пытаться взрывать себе башку. Всё, тема закрыта.

Но Хесмус не намерен был так быстро сдаваться.

– Сам Весёлый Сатана направил меня к тебе для обучения заклинаниям Вызова! – вдохновенно произнёс Хесмус. – Ты единственный великан, который способен приютить зюзика. И этот зюзик оказался не простым зюзиком, а имеющим уникальные способности к магии! Вполне вероятно, я единственный зюзик на миллионы степных зюзиков, который имеет магический дар. Такие совпадения - не просто совпадения.

– Это тебе так хочется думать. Когнитивные искажения, знаешь ли. Перестань самообманываться, Хес. Это всё чушь. Делать твоему Сатане нечего, как вот обучать тебя магии Вызова, чтобы ты его по всякой ерунде вызывал. Ещё чего не хватало мне просыпаться с Весёлым Сатаной на лице. Да и нет его.

– Как это нет! – гневно пискнул зюзик. – Это единственный наш стоящий покровитель! Его не может не быть. Как это так, миллионы зюзиков и без присмотра!

– Действительно, звучит жутко. Я несколько раз пытался вызвать твоего Сатану. Не получилось. – Третий раз за разговор Журба сказал правду и больше к ней не возвращался. – Значит никакого Сатаны нет.

– Да? – Хесмус приуныл ещё больше. – А кого ещё ты вызывал?

– Не твоего грыздюковского ума дело. И может у вас каждый третий прирождённый маг, только вот ваши традиции завели вас не в ту степь. А то, гляди-ка, каждая мелюзга уверена в своей неповторимости, своей уникальности.

– Но если я думаю, что я уникален, значит я действительно уникален!

– Если ты думаешь, что ты уникален, это значит, что ты думаешь, что ты уникален. И больше ничего.

– Тебе меня не переспорить!

– Угу, кирпич тоже не переспорить, только вот зачем с ним спорить? Да и не спорю я с тобой.

– Внешне я точно уникален.

– Во-первых, вы все для меня на одну морду. Во-вторых, зомби внешне тоже различаются.

– Да и если бы зюзики имели хоть какие-то магические способности, это давно бы обнаружилось случайным образом. Кстати, у нашей малышни очень популярны игры в магов. Мы придумываем всякие заклинания, собираем хлам и вызываем демонов.

– Ничего себе игрулечки. Ну и как успехи?

– Так ведь и ваши дети играют в такие же игры. И успехи у них такие же, как и у наших. Никаких. На одних фантазиях далеко не уедешь. Необходимы знания и навыки. А эти знания можешь дать мне только ты. Ну пожалуйста!

Хесмус сложил лапки на чешуйчатой груди и умоляюще посмотрел на неумолимого Журбу. Журба сдвинул брови.

– Всё, достал ты меня своим нытьём, – сердито сказал он. – Сказано нет, значит нет.

Журба поднялся из-за стола. Хесмус вскочил на задние лапы.

– Ты не можешь отказать мне! – в отчаянии закричал он. – Пускай лучше моя башка взорвётся, чем я и дальше буду жить никчёмным, бесполезным ничтожеством. У меня талант, а тебе плевать! Ты не имеешь никакого права отказывать мне в обучении!

Журба некоторое время холодно разглядывал зюзика, у которого аж шерсть на загривке вздыбилась. Хесмус опустил глаза.

– А ведь я считаю тебя другом, – тихо добавил он.

Журба хмыкнул.

– Это ради твоего же блага, мой мелкий друг. Твоё желание сильно, но ты совсем не понимаешь, куда ввязываешься. А чтобы ты не чувствовал себя никчёмным и бесполезным, не ради службы, а ради дружбы, помой посуду. Я ухожу по делам.

С тем Журба и ушёл, оставив на кухне крайне расстроенного зюзика, которому впору умывать посуду собственными слезами. Прежде чем покинуть дом, Журба, пока Хесмус мыл посуду, забрал из кладовки книгу заклинаний (в этот раз дверь он точно запер). Поднялся на чердак, отодвинул сундук, откинул отпиленную часть половой доски и взял из нычки книгу по теории магии Вызова. Спустился в подвал, вынул кирпич из фальшивой кладки и вытащил из выемки маску полковника Долота из белого дерева. Со всем этим добром в вещевом мешке Журба отправился в супермаркет сети “Едострастия”, к которому топать через весь город. В том магазине Журба почти не появлялся, но раз уж такое дело, стоило заодно пополнить и запас продуктов. И именно там, где его лицо не примелькалось. Этот Хесмус мог бы и сам прокормиться со своим воровским началом. Ах, ему видите ли претит воровать. Заклинание-то он не побоялся прочитать, а воровать ему, видите ли, претит. Какой-то он неправильный зюзик. Неполноценный. Изгой есть изгой.

Третий раз Журба сказал Хесмусу правду, когда сообщил ему, что у него ни разу не получилось вызвать Весёлого Сатану. У него вообще никого ни разу не получалось вызвать, тем более в условиях по вызову Весёлого Сатаны сказано, что его может призвать только потомок мифического героя зюзиков Геракукля. А мифический герой Геракукль на то и мифический, что его никогда не существовало, потому Весёлого Сатану вызвать никто не может. Да и нет его. Самое бесполезное заклинание во всей книге. Но перфекционизм Журбы всё-таки его записал.

Журба вызывал Весёлого Сатану от безысходности, когда окончательно убедился в своей бездарности. И уже от жалости и ненависти к самому себе, в приступе самоубийственной ледяной ярости, когда Журба наконец сдался и осознал, что то, к чему он стремился всю жизнь, оказалось для него недоступно, хотя всю жизнь он убеждал себя в обратном, убеждал себя в том, что уж он-то в своей преданности делу и трудолюбии достойнее прочих, его рассудок временно помутился.

В таком состоянии человек Журбавой породы творит самоубийственные вещи и испорченное отчасти портит вконец, чтобы уж всё летело в тартарары и ничего исправить было нельзя. Журбе очень хотелось вызвать какого-нибудь неуправляемого демона разрушения, который бы устроил конец света, полил весь мир кровью, разрушил его и разорвал в клочья. Осознав наконец свою полную непригодность в магии Вызова, Журба в исступлении листал книгу и читал все заклинания, которые попадались ему на глаза, к счастью, даже не подумав собрать необходимые для этого предметы. Так игрок в покер после череды неудач идёт ва-банк с любыми картами, лишь бы наконец проиграть все деньги и забыть про игру раз и навсегда.

Это был апофеоз внутренних противоречий Журбы Тушного.

Второй раз Журба сказал правду, утверждая, что его учитель в магии Вызова был куда искуснее его. Любой маг был искуснее Журбы.

А первый раз Журба сказал правду Хесмусу, рассказав о том, что стал очевидцем смерти своего учителя, которым и был известный маг Вызова Срэнж. Журба же сам и убил 95-летнего Срэнжа, перерезав ему горло опасной бритвой, пока старик спал.

Отчасти в этом был виноват и сам Срэнж. Характер старик имел прескверный. В чём-то они с Журбой были похожи, как две ягоды с одного куста. Например, упорством, которое можно было бы назвать и упрямством, и даже самодурством. Только вот у Срэнжа талант обнаружился, а у Журбы нет. Как и Журба, Срэнж был весьма спесивым и, чего уж там, говнистым человеком. Многие из учеников покидали Срэнжа, жившего на бесхозном хуторе в степной глубинке, не выдержав его издевок. Журба же по умолчанию считал себя чуть ли не гением магии Вызова, и, естественно, от других учеников держался особняком, откровенно презирая их.

Итогом один Журба и остался у Срэнжа. Он уверил себя в том, что таким образом учитель отсеивает слабохарактерных. Срэнж же решил оставить Журбу в качестве прислуги. В зависимости от настроения либо ему в глаза заявлял, что у навозного жука больше шансов прочесть заклинание, чем у него, либо, что Журбе не следует отчаиваться, надо всегда идти до конца и всё обязательно получится. Ведь ему самому, Срэнжу, понадобилось тридцать лет, чтобы прочитать первое заклинание.

И доумничался до бритвы в горло, когда до Журбы наконец дошло, что магом ему стать не суждено. В тот вечер Срэнжа одолела старческая капризность, и он вовсю оттачивал сарказм на своём ученике, доведя того до белого каления. Журба и без того последние месяцы пребывал в жуткой депрессии из-за своих хронических неудач в учёбе.

Журба, у которого в голове всё ходило ходуном, в груди холодело и бросало в пот при одной только мысли, что у грыздюка с первого раза получилось то, что у него не получилось за 30 лет учёбы, несмотря на все его старания, решился таки унести свои книги по магии Вызова туда, где вороватый зюзик никогда не сможет их отыскать, где никто не сможет их отыскать. Туда, где он уничтожил книгу заклинаний Срэнжа, ведь это единственное место, в котором возможно уничтожить книгу заклинаний. Это единственное место, в котором вообще всё возможно. В царство Гипоса, царство Сновидений.

6. Инопланетное вмешательное

Над Ничейными степями на небольшой высоте завис космический корабль “Предприятие Белой звезды”, белый, как алунит, с четвёркой фэроутян на борту. Завис он неподалёку от места, где Гумбалдун залихватски расстрелял отряд нормовцев во главе с принцем племени барбонов, северных кочевников. Можно сказать, Гумбалдун был вынужден их истребить. Пленных по старой своей доброй традиции, сложившейся ещё со времён войны с гетами, он не брал. По мнению Гумбалдуна, пленный - это ни рыба, ни мясо, а так: дрянь, сор, обуза, мёртвый груз. Хороший солдат - живой солдат, либо дохлый. Тут всё зависит от того, какой именно солдат подразумевается. А пленный - это нечто вроде 50 оттенков серого. Ничего не понятно, и не очень интересно.

“Предприятие Белой звезды” пребывал в режиме невидимки, поэтому нормовцы, складывающие мёртвых товарищей в грузовой хентаху, его не видели. Фэроутяне только-только прибыли и застали место происшествия в завершающей стадии. Трое из них на капитанском мостике наблюдали за происходящим внизу. Четвёртый, капитан Синьяк, прибыл запертый в клетке, поэтому наблюдать за происходящим на мостике по независящим от него причинам не смог.

– Исходя из их курса и скорости, братья вполне могли принять непосредственное участие в сей заварушке, если бы совершили здесь посадку, – предположил Зонтберг, задумчиво пошевеливая ротовыми щупальцами, обтянутыми сероватой пупырчатой кожей, складчатой у оснований. И на всякий случай добавил: – Это если навскидку.

Зонтберг не был чистокровным фэроутянином. Его мама, чистокровная фэроутянка, спуталась с чистокровным грузиланом, который родился на Фэроуте в самой что ни на есть грузиланской семье, однако по паспорту был фэроутянином и поэтому с полным основанием, глядя в глаза, говорил всем, что он фэроутянин. Всем, кроме зеркала. Перед зеркалом он гордился своим грузиланским происхождением и любовно поглаживал свои тентакли.

– А если не навскидку? – спросил Бол и несколько раз мигнул, как мерцающий светодиод системного блока, активно обрабатывающего информацию.

Не глазами мигнул, а целиком. Это особенность всех фэроутян. Они мигают, когда о чём-то крепко задумаются. Вместе с одеждой. Иногда мигание само не проходит, и тогда погрузившегося в мысли, как в воду, фэроутянина необходимо легонько стукнуть по макушке, чтобы он не захлебнулся в своей голове. И он тут же перестанет мигать. Ещё фэроутянин может заболеть затяжным миганием, невидимой болезнью, и впасть в кому. В таком случае оказать медицинскую помощь бывает затруднительно, ведь невидимого коматозника ещё надо обнаружить. Тогда медперсонал орудует биорадаром. Проблема тут одна: впавшие в кому обычно не имеют возможности самостоятельно вызвать скорую помощь.

Некоторых таких бедолаг находят случайно, а некоторых нарочно, как это делает фэроутянская религиозная секта “Белый дракон”, специализирующаяся на подобных поисках. БД считает, что затяжное мигание по сути своей есть драконье испытание, призванное проверить личность на то, насколько она нужна обществу. Если личность не отыщут, значит не особо-то и нужна была эта личность. Найденных при помощи биолокатора коматозников БД оставляет в самых неожиданных местах (например, привязывает к стволу дерева в городском парке, но там, куда заглядывают редко). Вот отколовшийся от “Белого дракона” “Чёрный дракон” уверен, что затяжное мигание - приговор дракона. ЧД оставляет коматозников на железнодорожных путях, отправляет в открытое море на плоту, запускает в небо на воздушном шаре и т. д.

В общем, БД и ЧД помогают дракону, исходя из своих представлений о драконе. И что интересно, сам дракон Фэроута к затяжному миганию никакого отношения не имеет.

Иногда они просыпаются. Одному известному фэроутянскому актёру Иванардо де Падрио наконец-то вручили долгожданную награду, но тут очухался невидимый доселе коматозник, подвешенный в люльке на верёвке, привязанной к люстре. Он стал видимым и сперва-наперво заорал благим матом, так как ненавидел этого “смазливого актёришку” всей своей заспанной душой. Ненависть была столь сильной, что тут же проснулась вместе с ним. Бедный де Падрио, будучи натурой впечатлительной, тут же схватил затяжное мигание и благополучно впал в кому. Извлечь вожделенную золотую статуэтку из его цепких рук так и не смогли.

– А если не навскидку, – ответствовал Зонтберг, – то братья со своими друзьями почти обязаны были стать участниками инцидента с этими теперь уже мертвецами. Я бы даже сказал, почти обречены. При условии, что совершили здесь посадку.

Зонтберг мигать не умел, но всем говорил, что умеет, просто думать не любит, что, кстати, частенько соответствовало истине.

– Или свидетелями, – сказал Морф.

– Или свидетелями, – согласился Зонтберг и брякнул наугад: – Уверен в этом на... 95 процентов.

– В чём? – решил уточнить Бол. – В том, что братья были свидетелями смерти этих степных жителей или в том, что они укокошили их?

– Да какая тебе разница, свидетелями они были или убийцами? – занервничал Зонтберг. – Разве 95 процентов недостаточно много?

– Братья могут оказаться не такими простаками, как мы предполагаем. Они уже расправились с Жёлтой Футболкой. Ты сам видел, чем стала его голова. Естественно, 95 процентов - это мало. Нет стопроцентной уверенности.

– Почему?

Зонтбер было пожалел, что не выдал стопроцентную уверенность, но тогда Бол наверняка потребовал бы обосновать. А у Зонтберга никаких обоснований, одна догадка.

– Потому что 5 процентов - это много, – сказал Бол, который знал Зонтберга, как облупленного, и насквозь видел все его потуги казаться умнее, чем он был на самом деле.

Зонтберг не понимал одного: чтобы казаться умным, достаточно не говорить глупостей. И не делать их. Но если уж сделал или сказал, – а без этого никак, – надо это признать. И тогда тебя хотя бы не сочтут глупцом. По крайней мере, на этот раз.

– А что не слишком много? – уводил тему разговора Зонтберг, как искусный лодочник уводит лодку от мелководья.

– Ноль - это не слишком много, – сказал Бол, который не знал точно, принимали ли братья участие в создании этих мертвецов или нет, но ведь не это главное. Главное, куда они после этого направились. А то, что они пролетали здесь на аппарате того червяка, с которым вышли из бара, - это сто процентов, если исходить из их курса и скорости, с которой они рванули со стоянки. Если конечно с ними ничего не случилось.

И ещё он заметил то, чего не заметил Зонтберг, которому важнее показать себя умным, чем на самом деле пошевелить извилинами.

У фэроутян от умственного напряжения действительно шевелятся извилины.

– Уж извини, Бол, – разглагольствовал Зонтберг, – так уж устроено Великое Нигде, что наличие нулевой вероятности чего-либо сводится к нулевой вероятности.

– И какой маковой макаки Жёлтая Футболка изловчился так обделаться?! – не слушая его, в сердцах воскликнул Бол.

У фэроутян три сердца, отсюда и произошло выражение “в сердцах”. А популяризировала его народная фэроутянская сказка “Мешок сердец”, герой которой прячется от фэроуеда в мешке с сердцами и кричит оттуда, изображая его злую мачеху, которую фэроуед очень боится, так как она постоянно грозится его съесть, а в детстве мыла его исключительно в кастрюле.

– Шныряй теперь по степям в поисках этого придурка Броккена, – продолжал расстраиваться Бол. – Ищи его как окольцованную бобовую губку. А ведь успех был совсем рядом. Этот лопух мог и против своего мира засвидетельствовать, как ни в чём не бывало. Таким важнее собственные принципы, чем… чем что-нибудь ещё. Он же и от денег отказался. Я бы ему конечно никаких денег не дал, но он отказался без малейших колебаний, а это уже говорит о многом.

– О том, что он верен своим убеждениям?

– О том, что он кретин наивысшей пробы, супердегенерат.

– А может он моментально просёк твой трёп.

– Не просёк. Такие никогда ничего не просекают. Живут как очарованные.

– Тебе бы голову проломили, ты бы тоже в штаны наложил, – усмехнулся Зонтберг по поводу Жёлтой Футболки. – И что тут сложного отыскать окольцованную бобовую губку?

– Сложность в том, что область поисков - это мир, населённый окольцованными бобовыми губками. Миллиардами бобовых губок. А нужна бобовая губка с уникальной зазубринкой на кольце.

– Ты об этом ничего не сказал.

– Ты об этом ничего не спросил. И когда я говорил “обделаться”, я подразумевал, что у нашего подготовленного агента, которому мы в награду обещали лучшую жизнь на нашей планете, не получилось совладать с двумя гражданскими.

– Наверное потому, что эти братки не столь просты, как кажутся. Может, они, и правда, со своими корешами всех этих мочканули. Покойнички-то при боевых костюмах, наверняка и вооружены были. Да ещё эта непонятная огромная нора. Гляди, какая куча земли вокруг неё, словно какая-то махина из норы вылезла.

– Очень надеюсь, что эта махина не тронула Броккена, иначе придётся начинать всё сначала.

– Фиговасто будет, – вздохнул Зонтберг. – Премию не получим.

– А вот команде “Обратная сторона луны” повезло, – радостно объявил Морф. – Они отыскали планету, жители которой пожертвовали всеми своими ресурсами во благо Фэроута и добровольно стали нашими рабами.

– Вот тебе и нулевая вероятность, – не преминул уколоть Зонтберг.

– Вероятность такого события равняется 0,555660917 процента, и оно произошло, – сохранил невозмутимость Бол. – А тут речь о целых пяти процентах. - Слово “пять” Бол произнёс с нажимом.

Нормовцы тем временем погрузили павших товарищей, взяли на буксир хентахи убитых и уехали.

“Предприятие Белой звезды” продолжал зависать.

– Делать-то что будем? – поинтересовался Зонтберг, которому надоело накручивать ротовой щуп на палец.

Задумавшийся Бол глянул на часы на стене.

– Предлагаю покормить Шубика и капитана Синьяка. Морф, твоя очередь. Только лопату и штырь помой после, хорошо? И не вздумай дразнить Синьяка, как в прошлый раз. Ещё одного раза клетка может не выдержать. Мало тебе, что он недолюбливал тебя и придирался к тебе в здравом уме, так ты хочешь, чтобы он возненавидел тебя и после того как сошёл с ума? Вот и подумай, оно тебе надо?.. А надо двигаться дальше в этом же направлении. Судя по их скорости передвижения, они ещё долго никуда не планировали сворачивать. А если и совершили посадку, то незапланированную. Всё-таки от нас удирали. Приземляться именно тут особых причин нет. Наверное, ты прав, Зонт. Скорее всего, они направляются в Новаском. Город огромный, решили спрятаться, затесаться в толпе. Разыскать их там будет весьма и весьма затруднительно. Морф, как там с “Предприятием”? Когда рванём на максималках, а? А то черепаха разгоняется быстрее, чем наша “Звезда”.

– Особенно если отвесить той черепахе пинча, – хихикнул добрый Зонтберг. – Такого, чтобы она свои зубы проглотила.

– Впрочем, воздушный катер, как у этих солдат, должны догнать без труда.

– Э… – озадачился Зонтберг. – А зачем нам догонять их катер?

– На каждом увиденном нами катере уехало по два солдата. Мертвецов я насчитал…

– Двенадцать, – выпалил Зонтберг.

– Да, двенадцать. Катеров же взяли на буксир пять.

– Хм. А ведь верно.

– Это конечно ничего не значит, но надо иметь в виду.

– А ещё у одного мертвеца рука отрезана.

– Я тоже это заметил. Правда, не могу даже предположить, зачем.

Морф, который уже выходил из капитанской рубки, обернулся, дождался паузы в разговоре старших и доложил:

– Бобовые губки активно насыщают свои тела жёлтым соком. Завтра они начнут свои скрупулёзные эротическо-энергетические танцы.

– Может их в кислоту бросить? – предложил нетерпеливый и по-прежнему добрый Зонтберг.

– Может тебя в кислоту бросить? – предложил Бол.

– Можно, но двухпроцентная вероятность того… – начал Морф.

– Всё понятно. – Зонтберг сердито потёр кончики всех четырёх ротовых щупалец друг о друга. – Иди корми Синьяка.

– А ведь в сущности это так ужасно, – произнёс Бол, когда Морф ушёл.

Через экран окна Бол смотрел на красно-жёлтую степь, раскинувшуюся без конца и края.

– Что два процента - это много, а 98 - это мало? – уточнил Зонтберг.

– Нет.

– Что нельзя бросить губки в кислоту, не рискуя превратить их в губковых монстров, могущих пожрать наш корабль?

Бол скривился от глупых шуточек Зонтберга.

– Мы мошенничеством выманиваем у миров необходимые нашей цивилизации ресурсы, развязываем войны по всякой ерунде. Но ведь у нас нет выбора. Дракон Фэроута питается обманом и агрессией, а наша планета давно истощила свои запасы.

– И что?

– Вряд ли нас кто-то может понять. В основном, нас ненавидят, однако, все заняты тем же, чем и мы. Выживанием. А ведь некоторые цивилизации тоже служат драконам, только у них другие драконы, они питаются другим и у них другое понимание жизни. Наш дракон оказался вот таким. И ничего с этим не поделаешь. Мы несём свой крест. Крест агрессивных голодранцев-обманщиков.

– Не таких уж и голодранцев.

– Нет конечно. Но всё, что у нас есть, мы забрали у других.

– Чего-то я раньше не слышал от тебя подобных откровений. Неужто так приспичило, чтобы тебя кто-то понял?

– Раньше я просто думал об этом, а сейчас высказался.

– Так даже не мечтай. Агрессия и обман порождают агрессию, послушание и страх. Не до понимания тут, когда речь идёт о выживании. Вон, взять торгашей. Думаешь, они честны с покупателями? Да любой банк возьми, любое правительство, которое ну не может не быть в сговоре с банками и торгашами.

– Да и дракон с ними. А ведь мы вчетвером неплохо справляемся, а?

– Впятером.

– Кто пятый?

– Шубик же.

– Пускай впятером. У нас высокие показатели успешности. Но, знаешь, такое впечатление, что я нахожусь не на своём месте. Занимаюсь не своим делом. Не знаю. – Бол замерцал. – Раньше хотелось понимания. Сейчас нет. Чем больше живёшь, тем больше понимаешь, что и себя-то толком не понимаешь, чего тогда ждать от других? Беда конечно.

– Какая?

Бол перестал мигать.

– Становишься равнодушным к другим, как бы обрастаешь коконом, внутри которого и ведёшь свою внутреннюю жизнь, никому непонятную. Во многом даже тебе самому. И такая тоска иногда от всего этого берёт.

– Смотри, по стопам Синьяка не пойди. Того тоже такая тоска обуяла, такая тоска, что едва нас не угробил. А я вот иногда о другом думаю.

– О чём же?

– Что, ну, дракона… его, ну, можно укокошить.

– И заменить другим?

– Да.

– Теоретически можно, но очень сложно. Необходимо умереть и заново воскреснуть, если сможешь. Ты готов пожертвовать собой ради своего народа? И ради чего умирать? Что после дракона останется? Пустота? Неизвестность? А это ведь ещё хуже. У каждого должен быть свой дракон, своя суть, природа, стержень. Наш дракон не самый лучший, но другого у нас нет. И не будет. Да и есть ли он, лучший дракон? Наша команда возглавляет рейтинг диверсантов. Поэтому именно нас и отправили на Бесконечный мир. Больно уж лакомый кусочек. А вот о рейтингах драконов я не слышал.

– Живут же цивилизации без драконов.

– Да, но они поклоняются богам. Поклоняясь чужому богу, ты убиваешь своего дракона.

– А меня всегда удивляло, что Галактический Совет так легко даёт нам разрешение атаковать ту или иную планету, хотя прекрасно понимает, что мы провоцируем эти войны.

– И также соблюдаем все формальности. Галактический Совет не может не блюсти свои же законы, иначе какой от него вообще толк? К тому же Председатель ГС является дядей нашего дракона.

– Да? Я и не знал. Тогда это многое объясняет.

Снаружи раздался глухой стук, словно в “Предприятие Белой звезды” швырнули камнем. И даже попали.

Бол привычно нажал на пару цветных кнопок. Экран заполнился квадратами-трансляциями с наружных камер наблюдения. Ещё одним нажатием Бол увеличил нужный квадрат до размеров монитора.

Почти под невидимым фэроутянским кораблём лежал бездыханный гробовщик с распростёртыми крыльями и свёрнутой шеей.

Это был тот самый гробовщик, семью которого убил Некрос. Обнаружив жену и детей мёртвыми, гробовщик, позабыв все склоки с женой, рванулся мстить за их смерть. Ничего не соображая от гнева и ярости, он хотел как-нибудь протиснуться в зюзиковскую нору, возле которой сцапал того зубастого ублюдка, ворваться в зюзичий город и убивать грыздюков одного за другим, пока не свалится от усталости и зюзики не убьют его самого. Ибо жить ему больше незачем. Но умер он куда раньше, чем планировал. Со всего маху гробовщик врезался в невидимый корпус корабля, сломал себе шейные позвонки и погиб почти мгновенно.

– Ой, – сказал Зонтберг. – Птичку жалко.

– Надеюсь, пернатое не принадлежит вымирающему виду, – с досадой заметил Бол.

– Как правило, вымирающие виды вымирают в любом случае.

– Это да, но было бы обидно, лишившись премии, ещё и штраф платить. Тогда это будет наша третья минусовая миссия по развязыванию войны. Третья из пятнадцати себе в убыток.

– Тогда мы выбьем двенадцать из пятнадцати. Восемьдесят из ста. И всё-таки не будем в минусе.

– Дело не в деньгах. Дело в уважении. Деньги имеют свою цену, а уважение бесценно.

Кем слабо пошевелился. Он медленно выплывал из забытья. Очень хотелось провалиться в него обратно, туда, в никуда, чтобы ничего не чувствовать и ни о чём не думать. Ему не то, чтобы было плохо или больно, но предчувствие было очень дурное. Оно настойчиво твердило, что лучше ему не открывать глаза. То, что он увидит, ему не понравится. Совсем не понравится. В затылке нарастала смутная тревога. И эта тревога тем острее ощущалась, чем больше Кем осознавал происходящее. В конце концов, тревога переросла в панический страх. Кем раскрыл глаза и вскочить на ноги.

Он с удивлением осмотрелся. Сизые потроха Верховного Трупа, где это он?! И как он здесь оказался?!

Последние события сами собой всплыли в памяти. Они заканчивались тем, что под хентахой что-то взорвалось, и транспорт совершил то ли двойной, то ли ещё какой кувырок, причём, судя по ощущениям, сразу во всех направлениях. Он крепко приложился головой. И не один раз. Странно, не болит, хотя в теле какое-то непонятное, очень неуютное и неприятное чувство. Кем осмотрел себя на предмет ран, провёл ладонью по шее и голове, огладил лицо. Ладонь обильно испачкалась кровью. Это хорошечно его приложило. Но почему он не может понять, где рана. Всё тело словно немного онемело. Кем провёл ещё раз, теперь второй ладонью, уже чаще осматривая ладонь. А, повыше правого виска и на темени. Хорошо, хоть кровь не идёт.

Почему не болят раны? Странное чувство, будто плывёшь, как во сне. Вроде бы всё реально, но в то же время реальность как бы обходит стороной, не хочет тебя касаться, обтекает, как вода воздушный пузырь, в котором ты и находишься.

Кем осмотрелся. Да и где это он?! Может, он как-нибудь вылетел из хентахи? Но не мог же он перелететь через все степи. И упасть в другую страну. Он ведь должен лежать поломанным кренделем в перевёрнутой хентахе. Но никак не стоять на лугу возле руин какого-то замка. Воздух прохладный, трава зелёная, густая, сочная, мокрая и совсем незнакомая. В степях такая не растёт.

Но не век же здесь проводить. Кем видел только часть луга и развалины замка. Остальное скрывал густой серый туман. Кем направился к замку, как к единственному ориентиру. Больше направляться было некуда. Как здесь холодно и сыро.

– Муль! – позвал Кем. – Ты здесь?!

Но вместо Муля из тумана вышел громадный рыцарь в полном комплекте чёрных доспехов: шлем с крыльями и закрытым забралом, кираса, наплечники, налокотники, наручи, перчатки, набедренники, наколенники, наголенники, сабатоны. Это какие составные доспехов Кем знал. А доспехи чёрного рыцаря состояли ещё из кучи всяких штук. Настоящий исполин, мать его! Точно танк выкатился на всеобщее обозрение. Кем едва доставал рыцарю до пупка, хотя обычно на рост не жаловался. В правой руке гигант сжимал двуручный меч, в левой держал овальный щит. И кажется, держать двуручный меч одной рукой этому дяде не составляло никакого труда. Стальное лезвие обильно измазано чем-то зелёным и синим. Такие же пятна явственно выступают на чёрных доспехах и чёрном щите. Такое впечатление, что рыцарь дрался с толпой безумных маляров.

– А ты ещё кто такой? – удивился рыцарь.

– Где я? – в свою очередь спросил Кем.

– Для тебя это уже не имеет никакого значения, – сказал рыцарь и замахнулся на Кема своим огромным мечом.

Кем мгновенно отскочил в сторону. Это у него получилось само собой. Мышечная память.

– Отвали от него, бездарь, – раздался насмешливый голос из руин замка. – Сразись-ка лучше со мной, мой подленький трусливый ученичок. И умри. Это, естественно, само собой разумеющееся.

Из полуобвалившегося прохода башни вышел ещё один рыцарь, и тоже чёрный. Только он был ещё выше первого чёрного рыцаря. Кем едва доставал ему до колен. Первый чёрный рыцарь отвлёкся от Кема и застыл, разглядывая второго.

“Да какой такой печени Великого Трупа, происходит?!” - подумал Кем.

Про Великий Труп Кем сам выдумал. И очень гордился своим Великим Трупом, хотя не имел ни малейшего понятия, кто это. Его фантазии хватило лишь на имя. А гордился оттого, что это было единственное, что придумал он. Кем не был творческой личностью, но очень хотел ею быть.

Впрочем, сейчас ему было не до творчества. Происходящее нравилось ему всё меньше и меньше. Предчувствие не обмануло. Правда, и продолжать лежать было бы роковой ошибкой.

– Срэнж? – воскликнул первый чёрный рыцарь.

В его голосе сквозил страх.

Самое время покинуть сцену, предназначенную для титанов. Кем направился наугад в туман, из которого тут же вылетели три крылатые ящерицы песочного цвета с пиками в лапах.

– А теперь ты идёшь с нами, – заявила одна из них.

Первое, что увидел Муль, когда пришёл в себя, так это мрачную физиономию Сангуса.

– Как ты нас догнал? – пробормотал Муль.

Воевать у него совершенно не было сил.

– На машине, – коротко ответствовал Сангус.

Он хотел сказать что-то ещё, но из воздуха возникли два серых и совершенно голых человечка с большими глазами, чёрными, как нефть.

– Здравствуйте, – сказал один из них. – Вы двоих братьев случайно не встречали?