Великий Мор

Глава I. Эхо прошлого

Драксильское болото начиналось там, где заканчивались хорошие дороги. На военных картах королевства оно выглядело блеклым серо-зелёным пятном между восточными рубежами и Денеримом. Ни крепостей, ни застав, ни почтовых станций — только несколько старых троп, нанесённых ещё при прадедах нынешнего короля, и приписка мелким почерком: «проход затруднён». Оберин Эвергарден смотрел на неё уже третий раз за утро и всё больше склонялся к мысли, что картограф был либо трусом, либо обладал отвратительным чувством юмора.

— «Проход затруднён», — прочитал через его плечо Хаузер Эйдриан. — Хорошая формулировка. Если утонем, никто потом не скажет, что нас не предупреждали.

Оберин не обернулся. — Обоз проверил?

— Дважды. Воды на девять дней при строгом расходе, сухого пайка — на двенадцать. Если болото согласится кормить нас лягушками, проживём дольше.

— Лошади?

— Двадцать семь оставим у заставы. Внутрь пойдут только вьючные. Разведчики говорят, дальше от верховых больше хлопот, чем пользы.

Теперь Оберин поднял взгляд от карты. Хаузеру было тридцать два. Он был шире в плечах, тяжелее Оберина и носил короткую рыжеватую бороду вопреки легионному уставу, будто заранее проверял, сколько мелких нарушений может позволить себе человек, которого уже утвердили примусом. Под левым глазом тянулся старый шрам, ещё один — белый и тонкий — пересекал подбородок. Оба он получил в разных сражениях и происхождение обоих каждый раз описывал по-новому.

По прибытии в столицу Хаузер должен был официально принять II когорту XII Легиона Пепельного Клинка. Королевская печать на назначении уже стояла. До тех пор он шёл вместе с III когортой: дорога была одна, а они с Оберином за годы войны привыкли считать совместный марш скорее нормой, чем исключением. Хаузер несколько секунд изучал его лицо.

— Ты опять не спал.

— Спал.

— Два часа — не сон. Это обморок с хорошей дисциплиной.

Оберин сложил карту. — Хаузер.

— Молчу, Примус.

Он действительно замолчал. Ровно на три шага. — Но выглядишь ты паршиво.

Оберин сделал вид, что не услышал. — Нам нужен Денерим через две недели. Не через месяц.

Шутка исчезла с лица Хаузера. Три дня назад гонец короля догнал III когорту на восточном фронте. Новости из столицы были хуже одна другой. Несколько влиятельных домов открыто требовали прекратить войну с Варганами, два гарнизона отказались передавать людей королевским сборщикам, а в войсках ходили слухи, что один из легионов готов поддержать переворот, если мятежники выступят первыми. Король стягивал к столице части, которым ещё доверял. XII Легион Пепельного Клинка был одной из них.

Обычная дорога огибала Драксильское болото с юга и отнимала почти месяц до главного тракта. Если пройти напрямую, можно было выйти к Денериму за полторы-две недели, дать людям короткий отдых, пополнить припасы и продолжить путь к столице уже по мощёной дороге. Риск Оберин понимал. Но если они опоздают, цена могла оказаться выше сотни утопленных сапог.

— Я понимаю, зачем мы туда идём, — сказал Хаузер. — Другого не понимаю.

— Чего именно?

— Почему ты смотришь на это болото так, будто оно тебе задолжало.

Оберин повернулся к открытому пологу походной палатки. За редким лесом поднималась Лысая гора; дальше, за её склоном, начиналась низина, почти полностью скрытая белёсым туманом. Он не сказал Хаузеру всей правды. С тех пор как маршрут впервые лёг перед ним на карте, внутри появилось странное ощущение — слишком смутное, чтобы назвать его мыслью, и слишком настойчивое, чтобы списать на дурное предчувствие. Будто где-то под рёбрами зацепили тонкую нить и время от времени едва заметно тянули её в сторону болота.

Иногда вместе с этим приходил смысл, которому не требовались слова. Иди туда. Оберин никогда не слышал голоса. Именно поэтому ощущение раздражало сильнее обычного страха: голос можно было принять за безумие, сон — за сон, а здесь даже спорить было не с чем. Он просто почему-то знал, что за Лысой горой его ждут. И больше всего ненавидел то, что уже принял решение идти.

* * *

К вечеру III когорта поднялась на Лысую гору. С вершины Драксильское болото действительно напоминало море: тёмные кроны, серые протоки и неподвижные полосы тумана тянулись до горизонта. Ни дыма, ни огней, ни птиц. Четыреста девяносто три легионера разбили лагерь на каменистом склоне. Оберин прошёл между кострами без плаща и шлема. Ему было двадцать пять, но большая часть солдат давно перестала видеть в нём юношу. Высокий, сухой, жилисто-сильный, он двигался с привычной экономностью человека, который с детства носил оружие. Светлые волосы были стянуты в тугой узел; почти чёрные глаза у огня казались ещё темнее.

Такие же были у его отца. Говорили, у Эвергарденов они всегда такие. Оберин не любил эти разговоры: фамилия бывшего легата XII Легиона открывала одни двери и заставляла за другими доказывать, что перед людьми не избалованный наследник. Поэтому право командовать он предпочитал подтверждать не родословной, а теми, кого приводил из боя живыми.

Возле костра первой центурии Галан Меррел отчитывал молодого легионера за ослабленный ремень щита. Тот жаловался, что ремень натирает, на что Галан посоветовал рассказывать об этом будущей жене, а не центуриону: в строю щит должен держаться даже с перебитой рукой.

— С перебитой рукой я его не подниму, — возразил юноша.

— Вот завтра и проверим.

Оберин остановился рядом. Легионер тут же вытянулся и представился Лианом Верном из третьей центурии. На вопрос, почему он сидит у костра первой, ответил Галан: Лиан проиграл Тарену сапоги в кости и пришёл отыгрываться.

— Через двенадцать часов мы входим в болото, которого никто из вас не знает, — сказал Оберин. — Если завтра потеряешь щит потому, что всю ночь проигрывал жалованье, назначу тебя знаменосцем обозного мула. Иди спать.

Когда Лиан ушёл, Галан хмыкнул, что примус напугал его сильнее болота. Оберин ответил, что тогда парень хотя бы выспится, и велел присмотреть за ним особенно внимательно. Галан уловил в тоне что-то лишнее и спросил о дурном предчувствии, но Оберин ограничился приказом.

У другого костра Марек Арвис точил наконечник копья. Двенадцать лет службы, сломанный нос и редкая способность молчать даже тогда, когда остальные уже начинали ругаться. Рядом Фенрис Каре учил новобранцев застёгивать поножи и обещал лично выловить и избить каждого, кто утонет из-за расстегнувшейся пряжки. Такие разговоры успокаивали Оберина сильнее молитв. Перед ним были не пять сотен одинаковых фигур под одинаковыми щитами; он знал слишком много имён, привычек и голосов. Наверное, поэтому командиры спали хуже солдат. Хаузер нашёл его на краю лагеря с двумя котелками и один сразу сунул Оберину.

— Ешь. Это не вопрос.

— Ты пока не примус второй когорты.

— Поэтому тренируюсь на тебе, пока жаловаться некому.

Они сели на камни и некоторое время ели молча, глядя на туман внизу. Оберин первым вспомнил Ершалаимский разлом и сказал, что там было проще. Хаузер едва не подавился: Варганы окружили их, стрелы закончились до полудня, половина третьей линии горела, а Оберин пытался зашить себе бок конской нитью.

— Враг был понятен, — пояснил Оберин. — Здесь я даже не уверен, что он существует.

Шутливость с лица Хаузера исчезла. Оберин наконец признался, что с первого взгляда на маршрут чувствует странное притяжение к болоту. Не голос и не приказ — скорее уверенность, будто кто-то тянет его туда. Иногда то же ощущение приходило во сне.

— И ты рассказываешь мне об этом вечером перед входом? — спросил Хаузер.

— До сегодня я сам не был уверен, что есть что рассказывать.

Хаузер поставил котелок и заговорил уже без обычной насмешки. Если Оберину страшно, это не повод разворачивать пять сотен солдат, но и не причина притворяться, будто страх бесполезен: иногда он замечает засаду раньше разведчика. Если кто-то действительно пытается вести его, поводья отдавать нельзя.

— Ты примус. Ты ведёшь. Не забывай об этом завтра.

Оберин кивнул. Через минуту Хаузер потребовал, чтобы он вслух пообещал: они войдут в болото, пройдут его и выйдут к Денериму. Оберин повторил почти дословно.

— Убедительно, как надгробная речь, — оценил Хаузер.

Оберин усмехнулся и предупредил, что Хаузер всё равно не сможет остановить его, если он решит сделать глупость.

— Смогу. Я сильнее.

Оберин оглядел его живот. — Ты толще.

Хаузер расплылся в улыбке. — Это одно и то же.

* * *

Сон пришёл глубокой ночью. Оберин стоял в огромном каменном зале — не среди болот, а глубоко под землёй. Потолок терялся во мраке, по стенам тянулись незнакомые символы, и хотя ни одного из них он не понимал, от долгого взгляда начинали ныть зубы. В дальнем конце зала возвышались врата. Иного слова для них Оберин не находил. Чёрные, выше городской стены, без замка и видимых петель. По гладкому камню расходились тонкие красные прожилки, слишком похожие на сосуды под кожей. Он подошёл ближе. По ту сторону что-то двигалось.

Сначала Оберин услышал только дыхание: медленный вдох, долгая пауза, такой же неторопливый выдох. Звук был настолько глубоким, что скорее ощущался в груди, чем достигал слуха.

— Кто там?

Ответ пришёл не из-за врат. Он возник прямо в голове. Наконец. Оберин отшатнулся. Красные прожилки вспыхнули, и что-то тяжёлое коснулось камня с другой стороны. Первый удар прошёл по залу глухим эхом. Второй заставил дрогнуть пол. После третьего врата начали открываться. Оберин проснулся с мечом в руке. Несколько секунд он не понимал, где находится. Вместо подземного зала — тесная походная палатка, вместо красного света — бледная предрассветная серость, проступавшая через ткань. Хаузер лежал рядом на спине и храпел с такой уверенностью в безопасности мира, что Оберину захотелось ударить его ножнами.

Он удержался. Сел, прислонился спиной к походному сундуку и дождался, пока дыхание станет ровнее. Сон не исчезал, как обычно исчезают сновидения после пробуждения. Наоборот, стоило закрыть глаза, и Оберин снова видел красные прожилки в чёрном камне. А ещё помнил одно слово. Наконец. Он тихо вложил меч в ножны и вышел наружу.

Лагерь спал. Догорали костры, караульные менялись у внешнего кольца, над низиной лежал плотный туман. С высоты казалось, будто под горой разлилось неподвижное белое море. Оберин долго смотрел вниз. Болото ещё не проснулось — или никогда не спало.

* * *

На рассвете III когорта построилась на склоне. Четыреста девяносто три человека. Пять центурий, обозные, лекарская группа, знаменосцы и трубачи выстроились ровными линиями. На тёмных щитах серебрился знак XII Легиона Пепельного Клинка; над головами тяжело двигалось на утреннем ветру легионное знамя. Хаузер занял место справа от Оберина, Галан — слева. Остальные центурионы стояли перед своими подразделениями. Оберин надел шлем, но забрало оставил поднятым.

Он не любил длинных речей перед маршем. Люди редко запоминали слова, если через несколько часов им предстояло месить грязь по колено. Но сегодня почти пять сотен пар глаз смотрели на него с одинаковым вопросом, и короткого «выступаем» было недостаточно. Оберин медленно прошёл вдоль первой линии.

— Вчера каждый из вас получил приказ. Нам нужны стены Денерима раньше, чем враги короля поймут, что Пепельный Клинок идёт домой. Южная дорога отнимет почти месяц. Через болото мы выиграем половину этого времени.

Где-то в строю послышалось тихое замечание. Кто-то усмехнулся.

— За короткую дорогу всегда приходится платить, — продолжил Оберин. — Скорее всего, грязью, голодом и сапогами. Если повезёт, ещё и какой-нибудь болотной тварью, которую местные придумали после слишком крепкого пойла.

По строю прокатился смех. Оберин дождался, пока он стихнет.

— А если не повезёт, выяснится, что местные ничего не придумали.

Теперь никто не смеялся.

— Я не обещаю лёгкого марша. Но пока держится строй, никто из вас не останется один. Пока стоит знамя, каждый знает, где его братья. А если первой линии понадобится ещё один меч, мой будет там.

Он обнажил клинок. — Двенадцатый!

Почти пять сотен сапог одновременно ударили в землю. Гул прошёл по каменистому склону. Оберин поднял меч.

— Кто мы после падения?!

Ответ пришёл единым рёвом:

— НЕСУЩИЕ ПЛАМЯ!

— Что остаётся, когда проходит Пепельный Клинок?!

— ПЕПЕЛ ВРАГА!

Щиты трижды ударили о землю. Оберин повернулся к своей когорте.

— Третья! Где ваш рубеж?!

— ТАМ, ГДЕ МЫ СТОИМ!

— И сколько мы стоим?!

— ДО ПОСЛЕДНЕГО!

Он дал им выкрикнуть ответ ещё раз. Не потому, что солдаты забыли слова, а потому, что самому хотелось услышать их перед тем, как туман закроет гору за спиной. Трубач поднял бронзовый рог. Протяжный звук разнёсся над долиной. На несколько мгновений болото внизу действительно перестало казаться огромным. Перед строем была просто ещё одна земля, через которую следовало пройти. Оберин опустил меч.

— Центурии — в походный строй. Щиты на левую. Разведке держаться в двухстах шагах, дальше не уходить. Потеряли товарища из виду — останавливается вся сотня. Никому не геройствовать.

Галан тут же подхватил распоряжения и начал разводить центурии по местам. Хаузер наклонился к Оберину, пока вокруг них двигался строй.

— Хорошая речь.

— Ты удивлён?

— Немного. Ждал, что ты скажешь: «идём, потому что приказ».

— Я сократил эту часть.

— Правильно. Солдатам иногда приятно подозревать у командиров наличие души.

Оберин бросил на него взгляд, но отвечать не стал. Рог прозвучал второй раз. III когорта XII Легиона Пепельного Клинка двинулась вниз. Первым в Драксильское болото ступил Оберин Эвергарден.

* * *

Первые два часа болото издевалось над ними исключительно грязью. Вода чаще доходила до щиколоток, местами поднималась до колен. Старые корни цепляли сапоги, под водой проваливались незаметные ямы, вьючные животные нервничали и несколько раз едва не сорвали поклажу. Тропа то появлялась под ногами, то растворялась в бурой жиже, и тогда передовые разведчики искали остатки старых меток на деревьях. Неприятнее грязи была тишина. В болотах должны были быть насекомые, птицы, лягушки, всплески рыбы, шорох мелкого зверья, но здесь не было ничего. Марек Арвис первым произнёс вслух то, о чём остальные начали думать ещё час назад:

— Ненавижу лес, который даже не пытается меня сожрать.

Шедший рядом Фенрис Каре хмыкнул.

— В Южном лесу ты неделю жаловался, что тебя жрут комары.

— Комаров я понимаю. Они честные.

Лиан шагал позади них, внимательно выбирая место для каждого шага. — А здесь что нечестного?

Марек оглянулся через плечо. — Слишком тихо.

— Может, мы всё распугали?

Фенрис сплюнул в воду. — Пять сотен легионеров могут распугать оленя. Но не весь мир.

Галан услышал последние слова. — Я вам сейчас устрою мир. Глазами работаем, языками отдыхаем.

Лиан сразу замолчал. Марек выдержал примерно минуту.

— Видишь? Даже центурион не любит эту тишину.

— Я всё слышу, Арвис.

— На это и рассчитывал, центурион.

— Тогда заткнись профессионально.

Хаузер, шедший рядом с Оберином, усмехнулся. — Люблю твою когорту.

— Получишь свою — разлюбишь.

— Мои будут воспитаннее.

— Ты собираешься командовать второй. Они уже тебя знают.

Хаузер тяжело вздохнул. — Вот поэтому у них и не осталось надежды.

Оберин собирался ответить, когда почувствовал давление в затылке. Очень слабое. Будто к коже под основанием черепа на мгновение прикоснулся холодный палец. Он остановился. Хаузер мгновенно заметил.

— Что?

Оберин не ответил сразу. Между деревьями слева что-то мелькнуло. Низко над землёй и слишком быстро для человека.

— Передовые, стой! — крикнул Оберин.

Разведчики остановились. Первый дротик появился из тумана почти одновременно с его голосом. Он вошёл одному из разведчиков в шею. Тот рухнул прежде, чем успел закричать. Второй дротик ударил в щит Галана. Третий пробил щёку легионеру из первой центурии.

— Засада! Щиты!

Туман засвистел. С обеих сторон полетели короткие чёрные дротики.

— ЧЕРЕПАХА! ПО ЦЕНТУРИЯМ! ОБОЗ ВНУТРЬ!

Трубач дал три коротких сигнала. Дисциплина сработала быстрее страха. Первая центурия сомкнула щиты спереди и над головами, вторая развернулась вправо, третья — влево. Четвёртая закрыла обоз, пятая сжалась вокруг арьергарда. За считаные секунды пять рассеянных по тропе подразделений превратились в железные короба. Дротики застучали по щитам. Один пробил дерево и остановился в ладони солдата.

— Не вытаскивать! — заорал Орен Тал изнутри строя. — Наконечник не трогать!

Из тумана донёсся визг. На боевой клич это не походило. Скорее так могло кричать голодное животное, внезапно учуявшее добычу. Кусты впереди зашевелились. Первые существа появились почти одновременно с обеих сторон тропы. Низкие, коренастые, с непропорционально длинными руками. Серая кожа была испещрена вздувшимися чёрными венами. Некоторые держали ржавые ножи и обломки копий, несколько бежали на четырёх конечностях, легко перебираясь через корни и воду. В их движениях оставалось что-то разумное. В глазах — ничего. Хаузер вытащил меч.

— Вот тебе и лягушки.

На этот раз Оберин даже не посмотрел в его сторону.

— Первая! Копья через щели! К строю не подпускать!

Галан повторил команду громче: — Щиты не размыкать! Кто полезет геройствовать — сам станет дверью!

Копья ударили из-за щитовой стены. Первую тварь пробило насквозь, но она не остановилась. Существо продолжило ползти по древку, разрывая собственное брюхо, пока державший копьё легионер не вскрикнул и не выпустил оружие. У нескольких солдат вырвались ругательства.

— На них потом удивляться будете! — рявкнул Галан. — Сейчас держать строй!

Следующая тварь прыгнула на верхнюю линию щитов. Когти заскрежетали по железной окантовке; под тяжестью тела один из легионеров просел на колено.

— Верх держать! Вторая линия — ноги!

Короткие мечи заработали снизу. Чёрная кровь плеснула на воду и грязь. Оберин краем глаза заметил, как трава под каплями начала темнеть. Запомнил. Подумать не успел. Правый строй качнулся.

— Вторая просела!

Оберин рванул туда. — Хаузер, первую держи!

— А ты куда?!

— Закрывать дыру!

— Конечно. Я уже испугался, что ты решил сделать что-нибудь разумное.

Между двумя щитами успели пролезть твари. Оберин врезался плечом в строй как раз в тот момент, когда первая бросилась на ближайшего легионера. Меч прошёл снизу вверх через лицо существа. Второе прыгнуло почти сразу. Оберин ушёл в сторону, но не полностью. Коготь полоснул по щеке. Боль оказалась горячей и резкой. Он ответил коротким колющим ударом под подбородок. Клинок вошёл глубоко, однако существо, повиснув на мече, продолжило двигаться. Пальцы вцепились в наруч Оберина. На мгновение их глаза встретились.

Шум боя будто отодвинулся. В пустом взгляде твари мелькнуло то, чего там быть не могло, — узнавание. Эвергарден. Слово прозвучало внутри головы — не голосом, а готовым знанием. Оберин замер. Коготь уже тянулся к его горлу, когда чужой меч отсёк руку по локоть.

— После боя поспишь! — рявкнул Хаузер и вторым ударом раскроил существу шею.

Оберин выдернул клинок. — Ты слышал?

Хаузер едва успел отбить следующий удар. — Я слышу, как вокруг нас несколько сотен ублюдков пытаются умереть. Уточни вопрос!

Из-за спины раздался новый крик. Твари появились в воде позади третьей центурии. Оберин мгновенно вернулся к бою.

— Рог! Два коротких! Круг!

Трубач едва не пропустил сигнал, но через секунду над тропой дважды взвыл рог.

— Обоз и раненых внутрь! Первая наружу! Вторая вправо! Третья влево! Четвёртая — копья! Пятая держит зад!

Пять отдельных построений начали складываться в одно. Легионеры двигались по колено в воде, сталкивались плечами и ругались, но продолжали перестроение. Галан орал поверх общего шума, заставляя щиты сходиться край к краю. Через несколько мучительно долгих мгновений круг замкнулся. Внутри оказались обоз, животные, раненые, лекарская группа и лучники. Снаружи — щиты и копья.

— Лучники! Поверх первой линии!

Тетивы запели. Твари врезались в строй всей массой. Передние легионеры отступили на полшага. Оберин почувствовал это всем телом.

— Упереться!

Щиты дрогнули.

— УПЕРЕТЬСЯ!

Ответом стал общий рёв. Легионеры навалились плечами. Копья работали через щели: удар, возврат, снова удар. Чёрная кровь текла по древкам, когти рвали ремни и скользили по металлу. Одна тварь вцепилась зубами в край щита и продолжала грызть дерево, пока Марек не пробил ей глаз. Рядом с ним стоял Лиан. Его первый настоящий бой закончился почти сразу после начала. Всё, чему учили на плацу, сжалось до нескольких действий: держать щит, смотреть в щель, не отпускать строй и бить то, что появляется перед тобой. Меч застрял в рёбрах существа. Лиан дёрнул рукоять один раз, второй — безрезультатно.

— Оружие!

Фенрис сунул ему запасной короткий клинок. — Потеряешь и этот — будешь кусаться!

— Чем?!

— Зубами, красавец!

Тварь прыгнула на Фенриса. Лиан ударил раньше. Клинок вошёл в висок. Когда существо упало, молодой легионер несколько секунд смотрел на собственную руку, будто впервые видел её дрожь. Галан вернул его в происходящее одним окриком:

— Верн! Живой?

— Да!

— Тогда дрожать будешь после команды!

Лиан поднял щит. Бой продолжался.

* * *

Оберин быстро понял, что неподвижный круг долго не выдержит. Твари не берегли себя. Они бросались на копья, лезли по собственным мёртвым, цеплялись за щиты и продолжали драться с ранами, которые должны были мгновенно убить человека. Если позволить им давить строем, рано или поздно передняя линия просто устанет. Хаузер оказался рядом — в грязи, крови и с глубокой вмятиной на щите.

— Ты опять так смотришь.

— Как?

— Как перед плохой идеей.

— Центурионы! По моему сигналу — клин!

Хаузер закрыл глаза на мгновение. — Вот. Именно так.

Оберин показал мечом направление. — Первая и вторая пробивают проход на северо-запад. Двадцать шагов, не больше. Остальные держат круг.

— Ты собираешься атаковать их здесь?

— Собираюсь заставить их перестать атаковать нас.

Хаузер тяжело вздохнул. — Ненавижу твои хорошие планы.

Рог дал один долгий сигнал. Щиты перед Оберином разошлись.

— Вперёд!

Клин ударил в массу существ. Оберин оказался на острие. Щит встретил первое тело, меч прошёл в горло второму. Строй продвинулся на несколько шагов, сохраняя плечо к плечу. Кто-то закричал справа; тварь повисла на шлеме легионера и рвала лицо через глазницы. Хаузер схватил её сзади и швырнул под ноги движущейся линии.

— Не смотреть! Шаг держать!

Легионеры прошли дальше. Десять шагов. Пятнадцать. Оберин уже собирался дать сигнал к остановке, когда туман впереди изменился. Не рассеялся. Будто отступил вместе с теми, кто в нём прятался. Первая тварь развернулась и ушла между деревьев. Затем ещё несколько. Через мгновение побежали все. Слишком одновременно. Оберин поднял меч.

— Стоять! Не преследовать!

Клин остановился. Легионеры тяжело дышали, ещё не веря, что давление исчезло. Твари уходили в туман так же быстро, как появились. На самой границе видимости оставалась одна фигура. Она была выше остальных и сложена иначе — всё ещё худая, но массивнее тех существ, что бросались на строй. На плечах сохранились остатки настоящего доспеха, в руке было длинное копьё. Фигура не бежала. Она смотрела на Оберина. Он почувствовал знакомое давление под основанием черепа. А затем внутри головы снова возникло слово: Эвергарден. Существо медленно наклонило голову. И исчезло в тумане. Оберин ещё несколько секунд смотрел туда, где оно стояло. Хаузер подошёл сбоку.

— Только не говори мне, что это был обычный болотный разбойник.

Оберин медленно опустил меч. — Не скажу.

На щеке жгло место, куда пришёлся коготь. Он коснулся раны двумя пальцами и увидел кровь. Совсем немного. Но почему-то именно она тревожила сильнее всего остального.

* * *

После боя нашли девять мёртвых. Ещё семнадцать были ранены дротиками, когтями или чужими клинками. Орен Тал распорядился уложить их отдельно от остальных и почти сразу превратил небольшой участок тропы в полевой лазарет. Раненых осматривали по одному, оружие складывали в стороне, наконечники дротиков лекарь запрещал вытаскивать до тех пор, пока не увидит их сам.

Лиан сидел на толстом корне и наблюдал, как Орен вырезает повреждённую кожу вокруг чёрного наконечника в плече одного из легионеров. Тот держал между зубами свёрнутый ремень и глухо мычал при каждом движении ножа.

— Почему ему не дать маковой настойки? — спросил Лиан.

Марек Арвис, сидевший рядом, пожал плечами. — Потому что Тал экономный скот.

— Потому что у нас две фляги на всю когорту! — рявкнул лекарь, даже не подняв головы. — И если ещё хоть кто-нибудь назовёт меня скотом, следующего зашивать буду без иглы.

Марек впервые после боя усмехнулся. Лиан заметил неглубокую царапину у него на плече.

— Тебя тоже задело.

Марек мельком посмотрел на рану. — Пустяки.

— Покажи Талу.

— Я двенадцать лет служу, мальчик. Разницу между раной и царапиной ещё помню.

Оберин услышал последние слова, проходя мимо. — Арвис.

Марек нехотя поднял голову. — Примус.

— К лекарю.

— Это царапина.

— Я не спрашивал, что это.

Несколько секунд Марек смотрел на него так, будто всерьёз обдумывал возможность поспорить. Затем тихо выругался и поднялся.

— Есть, Примус.

Оберин проводил его взглядом и уже собирался идти дальше, когда Хаузер нагнал его возле края тропы.

— Сам-то врачу покажешься?

— Зачем?

Хаузер указал на его лицо. — Потому что у тебя кровь на щеке.

Оберин коснулся царапины, оставленной когтем. Боль почти прошла; на пальцах осталась тонкая красная полоска.

— Поверхностная.

— Марек только что сказал то же самое.

— И я отправил его к Талу.

— Вот именно. Удивительно, насколько хорошо ты умеешь отдавать приказы, которые сам выполнять не собираешься.

Оберин посмотрел на него. — Ты скоро станешь примусом. Запоминай.

Хаузер покачал головой. — Я рассчитывал учиться на хороших привычках.

— Тогда выбрал не того человека.

— Наконец-то честность.

Оберин всё же отправился к Орену.

* * *

К ночи Марек перестал чувствовать два пальца на левой руке. Утром вокруг царапины появилась тонкая чёрная линия. Первым её заметил Орен. Он позвал Оберина без обычного раздражения в голосе, и уже по одному этому стало ясно: дело хуже, чем кажется. Марек сидел возле повозки, бледный после почти бессонной ночи. Царапина на плече больше не выглядела безобидной. От неё под кожей расходились несколько тёмных прожилок, слишком ровных и слишком чёрных для обычного воспаления. Орен осторожно надавил рядом с одной из них. Марек поморщился.

— Чувствуешь?

— Боль.

— Жжение?

— Иногда.

— Озноб?

— Ночью.

Хаузер стоял рядом, скрестив руки на груди. — У тебя чёрные вены.

Марек медленно повернул к нему голову. — Спасибо, будущий примус. Я как раз боялся, что выгляжу недостаточно паршиво.

Хаузер присел перед ним. — Я пытаюсь заставить тебя ругаться. Пока ругаешься — всё ещё похож на себя.

Улыбка исчезла с лица Марека.

— А потом?

Хаузер не нашёл ответа. Оберин посмотрел на Орена.

— Что это?

— Не знаю.

— Инфекция?

— Возможно. Но обычное заражение так не выглядит.

Орен выпрямился и вытер пальцы тканью. — Пока я бы изолировал всех, кого ранили эти существа. Даже с мелкими повреждениями.

Марек резко поднял голову. — Всех?

— Всех.

— У меня царапина.

Орен встретил его взгляд. — Вчера была царапина.

Этого оказалось достаточно. Оберин приказал выделить раненым отдельное место в колонне и не позволять им пользоваться общей посудой и водой без кипячения. Никто не спорил, но с этого утра в строю появилась новая привычка: легионеры слишком часто смотрели на собственные руки.

* * *

На четвёртый день болото вывело их к руинам. Чёрные стены поднимались из воды неровными рядами, словно рёбра огромного утонувшего зверя. Несколько колонн ещё стояли; на них сохранились знаки, которых не узнавали ни картографы, ни старшие легионеры. Оберин осмотрел возвышенность. Впервые за несколько дней под ногами была почти сухая земля, а уцелевшие стены закрывали часть периметра.

— Здесь ночуем.

Хаузер посмотрел на развалины и тяжело вздохнул. После нападения неизвестных тварей древние руины посреди болота были бы последним местом, которое он выбрал добровольно. Оберин указал на сухую землю и стены; Хаузер — на старшего картографа, который уже двадцать минут изучал резьбу, стараясь не касаться камня.

— Он всегда нервный, — заметил Оберин.

— Обычно только когда видит счёт за вино.

Две центурии отправились проверять постройки. В глубине нашли большой зал с наполовину обрушенным потолком. Корни проросли сквозь кладку, плиты пола ушли под воду, но в центре стоял низкий алтарь из почти чёрного камня — без трещин, мха и следов времени. Галан остановился в нескольких шагах и сказал, что ему это не нравится. Хаузер ответил, что рад наконец встретить ещё одного разумного человека. Оберин почти не слышал их. Под рёбрами снова натянулась знакомая нить, а из-под пола будто шла слабая ровная вибрация. Он сделал шаг к алтарю.

— Не трогай, — предупредил Хаузер.

— Не собираюсь.

— Тогда убери руку.

Оберин опустил взгляд. Пальцы действительно зависли над камнем. Он отдёрнул их, и в ту же секунду по поверхности сама собой прошла тонкая красная линия. Затем разветвилась. Галан тихо приказал отойти. Оберин должен был послушать, но вместо этого коснулся алтаря. Мир исчез.

* * *

Каменный зал был цел — не нынешние руины, а огромное сооружение, залитое белым светом. Вокруг центрального круга стояли десятки, возможно сотни высоких фигур с сероватой кожей и вытянутыми ушами. Они говорили на незнакомом языке, но отдельные смыслы проникали в сознание Оберина без слов: открыть, достичь, узнать. Фигура в центре подняла руки. Белый свет на мгновение стал ослепительно прекрасным, затем покраснел. Пол под кругом пошёл трещинами, кто-то закричал, и нечто невероятно далёкое обратило на них внимание.

У него не было лица или имени, которые Оберин мог бы запомнить. Был только взгляд, пришедший откуда-то за пределами понятного расстояния. В зале началась паника. Одна из древних фигур вдруг повернулась прямо к Оберину. Это было невозможно: он смотрел прошлое, которое давно закончилось. Но существо видело именно его — не место в воспоминании, а его самого, сквозь годы и смерть. На лице появилось изумление. Губы шевельнулись.

— Ты…

* * *

Оберина отбросило от алтаря. Он ударился спиной о камень и несколько мгновений не мог вдохнуть. Хаузер оказался рядом первым, заставил посмотреть на себя и потребовал объяснить, что произошло. Оберин перевёл взгляд на алтарь. Красные линии исчезли, камень снова выглядел мёртвым.

— Не здесь.

— Ты рухнул после того, как потрогал древний камень, который сам начал светиться. «Не здесь» меня не устраивает.

Ответить не успел: в зал вошёл Галан и доложил о движении по всему периметру. Оберин мгновенно вернулся к командованию. Разведку отозвать, раненых — во внутренний двор, первую и вторую центурии — на восточную стену, третью — на западную, остальные закрывают проходы; лучников поднять на уцелевший камень, рог пока не давать. Хаузер пропустил его к выходу, но напомнил, что разговор не закончен.

— Если переживём ночь — продолжим.

— Ненавижу твои условия.

* * *

Ночь пришла вместе с дождём. Твари долго не приближались: мелькали между деревьями и снова исчезали в тумане. Потом справа раздался короткий визг, ему ответили слева и впереди.

— Они переговариваются, — сказал Хаузер.

Оберин успел только кивнуть. Первый дротик ударил в камень между ними, и туман словно ожил.

— Щиты наверх! Лучники — ответный залп по движению!

Сверху кто-то выругался, что не видно ни черта. Оберин приказал стрелять туда, где страшнее всего, и даже Хаузер на секунду рассмеялся. Смех оборвался, когда твари полезли через стены сразу с трёх сторон. Рог дал два коротких сигнала. Легионеры отступили во внутренний двор и сомкнули двойной круг: первая линия опустилась на колено, вторая подняла щиты над головами, третья работала копьями. Галан гонял людей по ротации, не позволяя переднему ряду стоять до полного изнеможения.

Одна тварь перелетела стену и рухнула прямо внутрь строя. Ближе всех оказался Лиан. В первом бою он замер бы; теперь ударил щитом в морду и сразу всадил меч под рёбра. Существо всё равно успело схватить его за плечо. Из карантинной части поднялся Марек.

— Слева, мальчик!

Несмотря на жар и почерневшие вены, он одной рукой поднял копьё и пробил твари шею. Оберин заметил его с другого края круга и приказал вернуться, но Марек только прохрипел, что сначала надо убрать эту дрянь из лагеря. В следующий миг под второй линией провалились старые плиты. Из водостока твари полезли прямо внутрь обороны.

— Дыра во второй! — заорал Варрек.

Оберин повёл туда третью десятку. Пятеро существ уже рубили лежащих и цеплялись за щиты. Одному он перебил позвоночник, второму позволил вогнать тесак в деревянный щит, дёрнул оружие на себя вместе с рукой противника и рассёк горло. Чёрная кровь плеснула на лицо. Она была горячей, почти как человеческая. В царапине на щеке на мгновение появилось странное тепло — не боль, а словно отклик. Окрик Варрека вернул Оберина к бою. Он приказал разлить масло на северном проходе. Галан предупредил, что загорится часть стены.

— Стена уже мёртвая. Люди — нет.

Факел упал в масло. Пламя перекрыло проход, но первые твари вошли в него, не замедлившись. Они продолжали бежать, пока кожа чернела и лопалась от жара. По строю прошёл испуганный гул.

— Богов потом! Копья! — рявкнул Варрек.

Горящие существа врезались в щиты. Запах палёной плоти смешался с дымом и мокрой землёй. Хаузер вытащил из-под ног строя раненого; на его руке была кровь, но он уверил, что рассёк её собственным щитом. В центре Орен орал на помощников, требуя затянуть турникет выше и напоминая, что он врач, а не кузнец. Круг сжимался. Люди уставали быстрее тварей, щиты трещали, копья ломались. Оберин уже чувствовал, как тяжелеет меч, когда услышал их.

Не ушами. В сознание хлынули голод, боль и ярость — сотни коротких примитивных импульсов, настолько тесных, что на мгновение стало трудно отделить собственный страх от чужого. И над этим хаосом находилась одна воля: холодная, спокойная, наблюдающая. Оберин поднял голову. За стеной огня среди деревьев стояла высокая фигура в рваном доспехе — та же, что смотрела на них после первого боя. Она снова не участвовала. Её внимание коснулось Оберина почти физически. Достаточно. Фигура подняла руку.

Бой остановился сразу. Тварь с занесённым клинком замерла; другая отпустила край щита; третья продолжала стоять в огне. Через мгновение все одновременно начали отходить — через стены, водосток, между деревьями. Даже раненые волоклись за остальными. Легионеры не преследовали их и ещё долго не размыкали круг.

— Считаем до ста, — приказал Оберин.

Хаузер, тяжело опираясь на щит, спросил, почему именно до ста. Оберин предложил двести, и тот немедленно признал сто прекрасным числом. Они досчитали. Никто не вернулся. Оберин смотрел на пустой туман и больше не сомневался: твари не были стаей. Ими командовали. А тот, кто отдавал приказы, только что решил прекратить бой.

* * *

Утром Галан принёс список потерь. Оберин сидел на обломке стены и очищал меч от засохшей чёрной крови. После ночного дождя руины казались ещё темнее, а во внутреннем дворе пахло мокрым камнем, дымом и лекарскими настоями. Раненых уже перенесли под сохранившиеся своды, мёртвых складывали отдельно. Галан остановился рядом.

— Сорок три погибших с начала болота. Ещё пятеро пропали этой ночью. Семьдесят два ранены, часть легко.

Оберин перестал водить тканью по клинку. — Карантин?

— Все.

— Даже лёгкие раны?

— Тал сказал изолировать каждого, кого коснулись эти твари. Хоть заноза рядом появилась.

Оберин кивнул. Галан не уходил.

— Марек хуже.

Этого Оберин ожидал ещё до рассвета. Марек лежал возле одной из повозок, запястья и грудь стягивали кожаные ремни. Связать себя он потребовал сам, когда ночью заметил, что пальцы перестают слушаться. Чёрные прожилки уже поднялись от плеча к шее, кожа блестела от жара. В нескольких шагах сидел Лиан.

— Я сказал ему уйти, — хрипло сообщил Марек, едва увидев Оберина.

— А я сказал, что не уйду, — ответил Лиан.

Марек повернул к нему голову. — Мальчик, я теперь могу попробовать тебя съесть.

— Вы двенадцать лет рассказывали, что вторая центурия способна пережевать третью. Решил проверить.

На лице Марека появилась слабая улыбка. Оберин остановился перед ними.

— Верн, в строй.

Лиан поднял глаза. — Примус…

— Сейчас.

Юноша понял, что спорить бесполезно, и неохотно встал.

— Есть.

Марек проводил его взглядом. — Хороший мальчишка.

— Да.

— Не дайте ему привыкнуть к смерти.

Оберин посмотрел на тёмные линии под его кожей. Ещё вчера Марек стоял в строю, ругался с Талом и называл собственную рану царапиной. Теперь ремни на его груди были затянуты так туго, будто перед ними лежал пленник.

— Что чувствуешь?

Марек задумался. — По-разному. То холодно так, что зубы сводит, то жар будто изнутри. Иногда пальцев вообще не чувствую. А иногда кажется, что их слишком много.

— Слышишь что-нибудь?

Марек долго молчал. — Не слова.

Оберин присел рядом. — Тогда что?

Марек нахмурился, пытаясь подобрать объяснение. — Желание. Оно не моё, но я его чувствую.

— Какое?

На этот раз он посмотрел прямо на Оберина.

— Идти к вам.

По спине прошёл холод.

— Ко мне?

— Да.

— Почему?

Марек закрыл глаза. — Не знаю.

Несколько секунд слышалось только тяжёлое дыхание больного и голоса лекарей под сводами. Потом Марек добавил:

— Но они знают, кто вы.

Оберин не спросил, кто именно. После первого боя он уже слышал собственную фамилию там, где никто не должен был её знать.

* * *

В следующие дни заражение проявилось у всех раненых, но с разной скоростью. У одних чёрные прожилки появлялись через несколько часов, другие двое суток выглядели здоровыми, а на третье утро просыпались с жаром и потемневшей кожей вокруг пореза. Кто-то слышал движение в тумане, кто-то просыпался с кровью во рту. Двое ночью попытались уйти из карантина и потом не смогли объяснить, куда собирались.

Орен записывал симптомы, пока не закончился пергамент. Оберин приказал сжигать окровавленные повязки и одежду, кипятить инструменты, не пользоваться общей посудой и не брать воду ниже по течению от мест, где оставались тела тварей. Уже заражённым это не помогало, зато среди тех, кого в боях не ранили, новых случаев не появлялось. Если болезнь передавалась через кровь, когти или укусы, у них хотя бы был способ не потерять всю когорту.

На восьмой день Марек почти не вставал, а у нескольких других началась спутанность сознания. В тот же день Орен снова осмотрел Оберина и долго молчал, глядя на чистую кожу его щеки.

— Здесь должен остаться след.

Оберин провёл пальцем по месту, где коготь рассёк лицо. — Не остался.

— Именно это меня и беспокоит. У остальных даже мелкие раны чернеют. Ваша закрылась быстрее, чем должна у здорового человека.

Хаузер, стоявший рядом, попросил назвать это хорошей новостью. Орен ответил, что не любит врать примусам — даже будущим. Оберин натянул перчатку.

— Об этом никто не узнает. Пока мы не понимаем, что это значит.

Хаузер сразу перестал улыбаться. Он напомнил, что странности с телом Оберина касаются не только его самого: рядом спят, едят и идут в одном строю сотни людей. Если у Марека царапина превращается в чёрные жилы, а у Оберина исчезает без следа, это слишком важно, чтобы скрывать.

— Если появятся жар, линии или голоса, ты узнаешь первым, — сказал Оберин.

— Я хочу знать раньше. Раньше, чем мне придётся решать, друг ты мне ещё или уже нет.

Оберин тихо ответил, что если дойдёт до этого, решать не придётся. Хаузер понял смысл сразу и зло пресёк попытку превратить собственную смерть в очередной приказ.

— Если что-то изменится — скажешь мне сразу. Не после того, как сам всё решишь.

Оберин хотел пошутить, но не смог. — Хорошо.

Исчезнувшая царапина пугала его сильнее чёрных вен. С заражением они хотя бы начинали понимать, чего ждать. С ним происходило что-то другое.

* * *

На одиннадцатый день туман начал редеть. Первой перемену заметили не разведчики, а солдаты из третьей центурии. Над колонной пролетела маленькая серая птица и села на ветку почти у самой тропы. Несколько легионеров остановились. Птица наклонила голову, посмотрела на них и принялась спокойно чистить перья. Лиан вдруг засмеялся. Не нервно, как смеялись после боя, и не от чужой шутки. Просто потому, что впервые за одиннадцать дней увидел в болоте что-то живое, не пытавшееся его убить. Кто-то рассмеялся следом.

Через минуту улыбалась уже половина центурии. Даже Галан не стал возвращать людей в строй окриком. Только посмотрел на птицу, покачал головой и позволил им несколько мгновений этой маленькой роскоши. К вечеру разведчики нашли твёрдую землю. На следующем рассвете — старый тракт. Галан вернулся к основной колонне быстрее обычного. По его лицу Оберин понял новость раньше, чем центурион заговорил.

— Дорога на Денерим. Если обоз не задержит — два дня.

Два дня. После одиннадцати суток грязи, тумана, крови и постоянного ожидания нападения эта цифра прозвучала почти неправдоподобно. Оберин посмотрел вдоль тракта. Дорога уходила на запад между обычными деревьями. Земля под ногами была сухой. В ветвях снова слышались птицы. Где-то впереди находились фермы, сторожевые посты, первые деревни, а затем стены Денерима. Нормальный мир. Он почти позволил себе почувствовать облегчение. Потом повернулся назад. Карантинная часть колонны двигалась отдельно.

После двух боёв Орен насчитал семьдесят два раненых. Некоторые умерли ещё в болоте. Шестьдесят два оставались живы, и у каждого уже проявились признаки заражения: чёрные прожилки, жар, нарушение чувствительности, спутанность сознания или то странное внутреннее влечение, которое Марек однажды попытался описать Оберину. Два дня до города. Слишком близко.

— Остановить когорту, — сказал Оберин.

Галан сразу понял. Он посмотрел на дорогу, затем на карантинную колонну.

— Здесь?

— Здесь.

— До Денерима два дня.

Оберин встретился с ним взглядом. — Именно поэтому здесь.

Галан ничего больше не спросил. Хаузер подошёл через несколько минут. За эти дни они научились понимать некоторые решения друг друга ещё до того, как те произносились вслух.

— Ты уже решил.

Это не было вопросом. Оберин смотрел на дорогу.

— Мы не поведём их в город.

Хаузер медленно выдохнул. — Орен уверен?

— В чём?

— Что никто из них не поправится.

Вот этого вопроса Оберин ждал. И ответа на него у него не было.

— Нет.

Хаузер нахмурился, но не отвёл взгляд. — Тогда скажи вслух, почему мы это делаем.

Оберин помолчал. — Потому что никто из тех, кого ранили твари, не выздоровел. Потому что состояние каждого ухудшается. Потому что двое уже пытались уйти в болото, Марек слышит то, чего не слышим мы, а вчера Севен едва не перегрыз себе язык во сне. И потому что через два дня отсюда стоит город.

Он посмотрел на Хаузера. — Я не знаю, выживет ли хотя бы один из них. Но я знаю, что не имею права проверять это на Денериме.

Хаузер несколько секунд молчал. — Некоторые ещё ходят сами.

— Знаю.

— Некоторые полностью понимают, что происходит.

— Знаю.

Оберин произнёс это тише. Хаузер посмотрел в сторону карантина.

— Если кто-то откажется?

— В город он всё равно не пойдёт.

На лице Хаузера не было ни согласия, ни осуждения. Только усталость.

— Хорошо.

Оберин посмотрел на него. — Это не означает, что тебе нужно участвовать.

— Знаю.

— Хаузер.

— Я сказал, что знаю.

И ушёл к карантинному лагерю.

* * *

Его поставили в стороне от основной колонны, на сухой поляне возле тракта. Палатки уже не разбивали. Развели несколько костров, воткнули щиты в землю, принесли воду. Оружие у заражённых забрали ещё раньше, но сейчас никто не сопротивлялся. Они понимали. Оберин видел это по лицам. Одни сидели возле огня молча. Другие разговаривали с товарищами через расстояние, которое Орен приказал сохранять между карантином и основной когортой. Несколько человек молились. Кто-то ругался на болото, короля, легион и богов по очереди. Один мужчина плакал, не пытаясь скрывать слёз.

Оберин не подходил сразу. Ему хотелось дать им время. И, если быть честным с собой, оттянуть собственную часть происходящего. Сомнения закончились ближе к полудню. Один из заражённых внезапно сорвался с места и побежал в сторону дороги. Первые несколько шагов он двигался нормально. Кто-то крикнул ему остановиться, но мужчина даже не обернулся. Галан уже догонял его, когда тот споткнулся и упал. Оберин сделал шаг вперёд.

— Не подходить!

Поздно. Беглец поднялся. Не на ноги. На четвереньки. Чёрные жилы на шее вздулись настолько сильно, что были видны даже с расстояния. Он повернул голову к когорте и издал низкий хриплый звук, в котором почти ничего не осталось от человеческого голоса. Галан остановился. Всего на мгновение. Затем перехватил копьё обеими руками и ударил. Наконечник вошёл под подбородок. Мужчина ещё несколько секунд дёргался на древке, затем затих. Никто больше не говорил о дороге на Денерим.

* * *

Оберин собрал центурионов и Хаузера в стороне от карантинного лагеря. Галан пришёл последним, уже очистив копьё от крови беглеца.

— Сделаем сами, — сказал Оберин.

Варрек предложил назначить по нескольку человек от каждой центурии, но Оберин отказался. Он выбрал дорогу через болото, отдал приказ идти дальше после первого нападения и теперь сам принял решение не вести заражённых к Денериму. Последний приказ они должны были получить от него. Хаузер стоял чуть в стороне и, выслушав, спокойно сказал, что будет рядом.

— Это моя когорта.

— А это мой легион. Я видел то же, что и ты. Если потом спросят, кто принял решение, ответ будет один: приказ отдал ты. Но меч держать один ты не будешь.

Оберин спорить не стал. До заката решили дать каждому умереть легионером, а не безымянным заражённым. Каждый мог назвать имя, центурию, когорту и легион, сказать последнее, что хотел, — если ещё мог говорить. К вечеру шестьдесят один человек выстроились настолько ровно, насколько позволяли силы. Одних поддерживали товарищи, нескольких пришлось привязать из-за судорог. Перед строем установили знамя III когорты. Оберин вышел к ним без шлема. Он хотел видеть лица и хотел, чтобы видели его.

— Пепельный Клинок не бросает своих. Сегодня эта клятва означает не то, к чему мы привыкли. Я не знаю, слышат ли нас боги, но одно обещать могу: никто из вас не уйдёт без имени и ни один не станет той дрянью, что преследовала нас в болоте. Последний строй вы встретите людьми и легионерами XII Легиона Пепельного Клинка.

Он обнажил меч. Рядом встали Хаузер и центурионы. Первым вышел Тарен Валь. Чёрные пятна покрывали половину лица, но спину он держал прямо. Назвав себя, первую центурию, III когорту и XII Легион, он на вопрос о последнем слове ответил просто:

— Я держал строй, Примус.

Оберин вспомнил первую засаду и кивнул. — Держал.

Удар был быстрым. Эдрик Сорн попросил сказать жене, что он не бежал. Хаузер пообещал сделать это лично, а Эдрик велел соврать красиво: жена всегда понимала, когда он врал плохо. На этот раз меч держал Хаузер. Дерен Холт из четвёртой центурии дошёл до знамени только упрямством. Последним делом он потребовал не отдавать свои сапоги Ролло, который месяц называл их уродливыми. Из строя донёсся сдавленный голос Ролло: сапоги он всё равно заберёт и будет носить назло. Дерен успел рассмеяться, но смех перешёл в кашель; по подбородку потекла чёрная кровь.

— Давай сейчас, Примус. Пока ещё смешно.

Фенрис Каре даже перед смертью сумел поспорить. Он назвал III когорту лучшей из всех, где служил, и Хаузер напомнил, что другой у него не было.

— Поэтому статистика безупречна, — ответил Фенрис.

Потом сказал Оберину, что Ершалаим был хуже.

— Врёшь.

— Конечно. Просто не хотел умирать человеком, который признал, что ты был прав.

— Не признал.

— Значит, всё правильно.

Борен Касс признался, что не придумал красивых последних слов. Оберин ответил, что красивых никто и не требует. Борен лишь поблагодарил его. Мара Севен попросила сказать отцу, будто погибла от рук Варганов: такую смерть он поймёт. Оберин не нашёл ответа, и Хаузер сказал, что семье сообщат — она погибла в бою. Маре этого оказалось достаточно. Торен Илл почти ослеп. Двое товарищей подвели его к нужному месту, и после положенных слов он спросил только, где знамя. Оберин повернул его лицом к полотнищу.

— Перед тобой.

Торен всмотрелся в расплывчатое пятно и улыбнулся. — Тогда всё правильно.

Восьмым вышел Кай Рен, совсем молодой, примерно возраста Лиана. Он плакал ещё до того, как покинул строй, но сумел назвать себя и легион. Когда Оберин спросил о последнем слове, Кай несколько раз попытался заговорить и наконец выдохнул:

— Я не хочу.

Строй замер. Кай больше не скрывал слёз. Он понимал, зачем всё происходит, видел Марека и остальных, но всё равно не хотел умирать. Оберин подошёл ближе и сказал правду: он тоже не хочет смерти Кая. Надежда вспыхнула слишком быстро.

— Тогда не надо.

Оберин на мгновение закрыл глаза, потом заставил себя продолжить. Если привести Кая в Денерим и тот превратится в одну из тварей, никто не знает, сколько жителей погибнет прежде, чем его остановят. Проверять возможность выздоровления их жизнями он не имеет права. Кай долго смотрел в землю, затем спросил, будет ли быстро. Оберин поклялся. Молодой легионер вытер лицо и попытался выпрямиться.

— Тогда напомните мне, Примус. Где наш рубеж?

— Там, где мы стоим.

Кай кивнул. — И стоим до последнего.

— До последнего.

Оберин сдержал обещание. После Кая какое-то время никто не выходил. Потом к знамени подвели Марека Арвиса. Двое легионеров поддерживали его под руки; чёрные прожилки покрывали лицо, один глаз уже выглядел чужим, но второй узнал Оберина. Когда примус начал положенную формулу, Марек сумел усмехнуться:

— После одиннадцати дней вы всё ещё спрашиваете моё имя?

— По уставу.

— Тогда записывайте правильно. Марек Арвис, вторая центурия, III когорта, XII Легион Пепельного Клинка. Двенадцать лет службы, три взыскания. Два несправедливые.

Галан отозвался, что справедливы были все три. Марек попросил дать человеку хотя бы перед смертью оставить хорошую версию биографии и затем подозвал Лиана.

— Ремень со щита больше не снимай. Если натирает — значит, живой.

Лиан пообещал. — Врёшь.

— Немного.

Марек удовлетворённо кивнул, но почти сразу изменился. Взгляд ушёл куда-то мимо присутствующих.

— Они всё ещё там. Я чувствую их. За нами не идут. Просто ждут.

Оберин приблизился. — Чего?

Здоровый глаз Марека остановился на нём.

— Вас.

Тело свело судорогой. Легионеры едва удержали его на ногах.

— Сейчас, Примус. Пока я ещё здесь.

Оберин ударил сразу. Лерн Астор, старик с двадцатью тремя годами службы, подошёл сам. Последней просьбой было не скрывать в Денериме настоящих потерь: иначе следующая когорта полезет в болото так же беспечно. Оберин пообещал предупредить остальных.

— Вот теперь хорошая речь, Примус. Что несёт Двенадцатый после падения?

Оберин поднял меч. — Пламя.

— Правильно.

После Лерна Оберин перестал считать. Остальные выходили один за другим, называли себя и оставляли живым то немногое, что ещё могли: просьбу передать письмо, вернуть отцу легионный знак, отдать жалованье семье, не рассказывать матери подробностей. Кто-то молился, кто-то ругался. Один благодарил Оберина, другой сказал, что ненавидит его до последнего вдоха. Оберин не спорил ни с одним. К закату всё закончилось.

Отдельных костров не разводили. Тела уложили рядами на одном большом погребальном костре, сверху сложили заражённые доспехи, окровавленные вещи и сломанные щиты. Оберин держал факел, но не спешил.

— Скажи что-нибудь, — тихо произнёс Хаузер.

— Им я уже сказал достаточно.

— Тогда живым.

Перед Оберином стояли чуть больше трёхсот семидесяти легионеров — грязных, измождённых и непривычно молчаливых. Одиннадцать дней назад они входили в болото под рёв рогов и удары щитов. Оберин поднял факел.

— Третья когорта. Где ваш рубеж?

Ответ родился не сразу, прошёл от одного голоса к другому и только потом стал общим:

— Там, где мы стоим.

— И сколько мы стоим?

— До последнего.

Никто не кричал. Оберин бросил факел. Пламя поднялось по сухому дереву и сломанным щитам. Никто не уходил. Некоторое время они с Хаузером стояли молча. Потом тот сказал, что погибшие, возможно, поняли бы их решение. Оберин ответил: не все. Хаузер не спорил.

— Ты теперь будешь таскать их с собой, да?

Оберин посмотрел на огонь. Он привёл людей в болото, выбрал путь и отдал последний приказ.

— Да, — согласился Хаузер. — А я стоял рядом и держал меч. Галан тоже. Варрек тоже. Потому что в двух днях отсюда город, жители которого эту дорогу не выбирали.

Приказ всё равно оставался приказом Оберина, и Хаузер не пытался снять с него ответственность. Он лишь требовал не превращать её в вечное самонаказание. Никто сейчас не знал, существовал ли способ спасти заражённых; возможно, когда-нибудь выяснится, что они ошиблись, а возможно, Денерим останется цел именно из-за сегодняшнего решения.

— Запомни их, — сказал Хаузер. — Имена, лица, последние слова. Но если каждую смерть будешь использовать как доказательство того, что недостоин командовать, это уже не память. Это гордыня.

Оберин усмехнулся без веселья и сказал, что его отец наверняка знал бы, как поступить. Хаузер тяжело вздохнул. Вот именно в этом и была проблема: Оберин носил фамилию Эвергарден как второй доспех и ждал от себя правильного ответа ещё до того, как возникал вопрос. Его отец был великим легатом, но Оберин — не он. Иногда командир выбирает между двумя плохими решениями, а потом живёт достаточно долго, чтобы узнать цену выбранного.

— Если от каждой ошибки будешь отрезать от себя по куску, к столице от тебя останется один красивый шлем.

Оберин впервые за вечер рассмеялся — коротко и почти болезненно. Хаузер хлопнул его по плечу.

— Вот. Значит, ещё живой.

* * *

Утром III когорта снова построилась. Теперь пустоты в рядах невозможно было не замечать. Некоторые контубернии пришлось объединить, двум центуриям не хватало людей даже для полного первого ряда. Знамя пропахло дымом, доспехи были покрыты засохшей болотной грязью, а многие щиты уже не подлежали ремонту. Галан подошёл к Оберину с окончательным списком.

— Триста семьдесят три способны идти и держать оружие. Пятеро по-прежнему числятся пропавшими.

Оберин взял лист, хотя цифры уже знал. — Считай погибшими. Имена оставь отдельно, пока не найдём тела или не узнаем другое.

— Уже сделал.

Хаузер рядом затягивал новый ремень на щите. — Если дорогу не размыло, Денерим будет к вечеру завтра.

Оберин посмотрел на небо. — После этого болота я перестал доверять дорогам.

— Не произноси такое вслух. Мир услышит и решит доказать твою правоту.

Оберин вернул список Галану. Перед ним стояли триста семьдесят три человека. Они выглядели совсем не так, как одиннадцать дней назад на Лысой горе. Тогда почти пять сотен щитов ударяли в землю, а крики Пепельного Клинка уходили эхом в долину. Сейчас никому не требовалось напоминать, где проходит их рубеж. Оберин поднял руку.

— Выступаем.

Рог прогремел один раз. Никто не ударил в щиты. Колонна двинулась на запад.

* * *

Денерим показался следующим вечером: башни, стена, дым сотен очагов. После Драксильского болота обычный человеческий город выглядел почти неправдоподобно. Над полями летали птицы, по тракту ехали телеги, у фермы двое детей гоняли деревянный обруч. Лиан замедлил шаг. Марек умер меньше двух дней назад, а здесь дети смеялись. Мир не заметил его смерти. Галан негромко окликнул Верна, и тот вернулся в строй.

У ворот караульные сначала приветствовали знамя XII Легиона, но, рассмотрев грязные доспехи, перевязанные щиты и пустоты в рядах, замолчали. Начальник ворот вышел навстречу.

— Мы ждали почти пять сотен.

— Они и пришли к болоту, — ответил Оберин.

За спиной мужчины шумел рынок и звенел кузнечный молот. Обычная жизнь — та самая, ради которой Оберин принял решение на тракте.

— Закройте внешний двор. Пока моих людей не осмотрят городские лекари, никто из III когорты не войдёт в Денерим.

Начальник ворот возразил, что нужен приказ коменданта. Оберин велел разбудить его и передать дословно: III когорта XII Легиона Пепельного Клинка прошла через Драксильское болото, столкнулась с неизвестным противником и неизвестным заражением и потеряла больше сотни солдат.

— Вы уверены, что это болезнь?

— Нет.

— Тогда что вы привезли к моим воротам?

Оберин вспомнил алтарь, фигуру в тумане и собственную фамилию в чужом сознании. — Это я и собираюсь выяснить.

Караул перекрыл внешний двор и послал гонца к коменданту. Хаузер тут же попросил добавить к срочным нуждам мясо, хлеб, горячую еду и, если найдётся, эль.

— Не можешь хотя бы один разговор закончить нормально? — спросил Оберин.

— Могу. Но тогда ты начнёшь подозревать, что я заразился.

III когорта разместилась во внешнем дворе, не войдя в город. Уже бежали гонцы; к ночи о Драксильском болоте узнает командование. Оберин снял перчатку и коснулся щеки. От царапины почти ничего не осталось. На мгновение под кожей появилось холодное движение и тут же исчезло. Рядом Хаузер спорил с караульным о хлебе, Галан разводил центурии, Орен требовал помещение для осмотра. Никто не смотрел на Оберина. Он опустил руку и ничего не сказал. Под краем нагрудника, там, куда не доставал его взгляд, вдоль старого шрама медленно проступила тонкая чёрная прожилка — и через несколько мгновений исчезла.

Глава II. Кровь — самый ценный товар

В Ривейне кровь стоила дешевле вина. Иногда значительно дешевле. Особенно после полуночи.

Джулия висела под каменным карнизом четвёртого этажа, удерживаясь одной рукой, и смотрела в освещённое окно напротив. Под ней лежало почти двадцать локтей пустоты, мощёный двор и два Варгана в тяжёлых нагрудниках. Один зевал, второй рассказывал что-то о проститутке из Южного квартала. Ни один не смотрел вверх.

Горожане вообще редко смотрели вверх. Варганы — ещё реже.

Джулия дождалась, пока караульный у двери отвернётся, подтянулась и бесшумно перевалилась через край балкона. Босые ступни почти не издали звука. Она замерла на несколько ударов сердца, прислушиваясь. Во дворе продолжался разговор, из комнаты доносился пьяный мужской смех. Никто её не заметил.

Капюшон скрывал большую часть лица, но внимательный наблюдатель всё равно узнал бы Лиаранку: светло-зелёные глаза с вертикальными зрачками, чуть более высокие и заострённые уши, слишком точные движения. В Ривейне говорили, что Лиаран способен пройти по натянутой верёвке во время землетрясения и не расплескать кубок вина. Джулия считала это глупостью. Вино она выпила бы заранее.

Она подошла к стеклянной двери.

Внутри сидел Рем Вайр, сборщик налогов Западного округа. Сорок семь лет, жена, двое законных детей, трое незаконных, долги перед торговым домом Карра и дурная привычка избивать слуг. Гильдия знала о нём достаточно, чтобы Джулия ещё до встречи успела составить мнение, хотя для работы оно значения не имело.

Имело значение другое: заказчик требовал естественной смерти.

Убить Вайра было просто. Убедить остальных, что Джулии здесь никогда не было, — уже ремесло.

Дверь оказалась не заперта.

Вайр сидел спиной к балкону перед низким столом и почти допитой бутылкой вина. Рядом стояла молодая служанка. Она увидела Джулию первой и замерла с кувшином в руках.

Джулия приложила палец к губам.

— Наливай, — пробормотал Вайр.

Служанка не шевельнулась.

— Я сказал — наливай.

— Господин...

Он раздражённо повернулся.

Джулия уже стояла рядом.

Вайр успел только открыть рот. Одна ладонь легла ему на лицо, вторая перехватила затылок. Короткое движение — и в тишине хрустнуло слишком громко. Тело обмякло.

Служанка втянула воздух, собираясь закричать. Джулия перехватила её за запястье.

— Тихо.

Девушка задрожала, но послушалась. Совсем молодая. Лет шестнадцать.

— Я ничего не видела.

— Хороший ответ.

Джулия отпустила её. Та не бросилась к двери, не закричала и не попыталась схватить что-нибудь тяжёлое. Тоже разумно.

Служанка посмотрела на обмякшее тело хозяина.

— Он... умер?

— Было бы обидно проделать весь этот путь зря.

Девушка сглотнула.

— Вы из Гильдии?

— Если скажу «нет», тебе станет легче?

Она покачала головой.

— Тогда нет.

Джулия присела рядом с Вайром, взяла его за подбородок и осторожно повернула голову. Почти сразу нахмурилась.

Плохо.

Перелом был слишком чистым и слишком заметным. Для пьяницы, неудачно упавшего ночью, ещё можно было придумать объяснение, но оставлять всё как есть нельзя.

— Что? — прошептала служанка.

— Он умер неправильно.

Девушка моргнула.

— Разве можно умереть неправильно?

Джулия посмотрела на неё.

— Можно всё сделать неправильно.

Она подняла бутылку, плеснула вина на рубаху покойника и ещё раз осмотрела комнату. Стол, кресло, камин. Лестница на нижний этаж.

Подойдёт.

— Помоги мне.

Служанка побледнела ещё сильнее.

— Что?

— Если хочешь дожить до утра, бери за ноги.

Этого объяснения оказалось достаточно.

Через несколько минут Рем Вайр лежал у нижней ступени лестницы. Джулия разбила рядом кубок, сместила тело и убедилась, что рана на затылке выглядит убедительно. Получалась простая история: богатый налоговый сборщик напился, решил спуститься вниз, оступился и свернул шею.

Не безупречно. Но городской страже предстояло расследовать смерть пьяного чиновника ночью, а не преступление против короны. В большинстве случаев этого было достаточно.

Джулия вытерла перчатки о дорогой кафтан покойника.

— Теперь иди спать.

Служанка не двинулась.

— Вы меня не убьёте?

— Зачем?

— Я видела ваше лицо.

— Нет.

— Но я...

Джулия подошла ближе. Девушка умолкла.

— Ты видела фигуру в капюшоне. Среднего роста. Одежда чёрная, голос женский. Возможно, Лиаранка. Возможно, Сайранка. Возможно, человек. Всё остальное ты придумала от страха. Запомнила?

— Да.

— Тогда ты ничего не видела.

Джулия направилась к балкону.

— Госпожа...

Она остановилась и посмотрела через плечо.

— Почему вы его убили?

— Потому что мне заплатили.

— И всё?

— Обычно этого достаточно.

Джулия шагнула в ночь.

* * *

Ривейн никогда не спал полностью — даже во время комендантского часа. Ночью столица Аэр'Вар лишь становилась тише.

Город раскинулся между двумя холмами и огромной рекой, разделявшей его почти пополам. Старые лиаранские кварталы поднимались террасами: белый камень, арки, внутренние сады, красная черепица. Ниже начинались варганские районы — тяжёлые стены, широкие улицы, военные дворы и казармы. Ривейн рассказывал историю Аэр'Вар лучше любой книги: Лиараны его строили, Варганы научились им управлять, Сайраны торговали в нём. Горранов осталось совсем мало.

Людей в столице тоже было немного. Купцы из нейтральных государств жили у Речного рынка по особым грамотам, полезным специалистам выдавали временные жетоны, военнопленных отправляли на казённые стройки и в арсеналы, дипломатов селили у западных ворот. Поэтому человеческое лицо на улице никого не удивляло.

Человек в карете личной гвардии вождя — другое дело.

Джулия двигалась по крышам. Для большинства жителей город состоял из улиц; для неё улицы были пустотами между настоящими дорогами. Карниз, навес, балкон, крыша лавки, узкий переулок внизу. Она перемахнула через него, мягко приземлилась на соседней крыше и уже собиралась идти дальше, когда снизу донёсся топот сапог.

По улице двигался патруль — двенадцать Варганов со щитами и копьями. За ними вели связанных одной верёвкой арестованных: Лиаранов, Сайранов, двоих Варганов и нескольких людей. Старик в середине колонны споткнулся и упал. Стражник ударил его древком копья.

— Вставай, падаль.

Старик попытался подняться, но не смог. Второй Варган пнул его в живот.

Джулия задержалась у края крыши. За последние месяцы подобное стало привычным. Сначала забирали контрабандистов и членов запрещённых союзов. Потом — тех, кто им помогал. Теперь хватали за разговоры в трактире, на рынке или похоронах. Всё чаще в колоннах шли уже не чужеземцы и военнопленные, а жители самого Аэр'Вар. В официальных объявлениях это называли «очищением столицы от преступных элементов». Горожане предпочитали слово короче: зачистки.

— Следующий раз думать будете, прежде чем лаять на вождя! — крикнул один из стражников.

Солдаты засмеялись.

Джулия не вмешалась. Не твой заказ — не твоя проблема. Ещё не следовало работать бесплатно и никогда — убивать детей. Остальные правила она вспоминала по необходимости.

Она уже собиралась уходить, когда в конце улицы показалась карета.

Чёрная, без герба, запряжённая четвёркой лошадей. Рядом шла личная гвардия вождя. Патруль остановился прежде, чем кто-либо успел отдать приказ; притихли даже арестованные.

Карета медленно поравнялась с ними. На мгновение занавес отодвинулся, и Джулия увидела мужчину, выглядевшего человеком. Лет пятидесяти, худого и очень бледного, с длинными тёмными волосами, уже тронутыми сединой.

Он смотрел прямо на неё.

Джулия не шевельнулась. Между ними было больше сотни шагов. Ночь. Она лежала в тени дымовой трубы, и с улицы её не должен был увидеть даже Лиаран с хорошим зрением.

Мужчина всё равно смотрел точно туда, где она пряталась.

Несколько мгновений ничего не происходило. Затем он едва заметно улыбнулся. Занавес опустился, и карета продолжила путь.

Джулия проводила её взглядом.

— Какого...

Договорить она не успела. Стражники снова погнали арестованных вперёд, и улицу заполнил топот сапог.

* * *

Вход в Гильдию находился под похоронной лавкой. Джулия всегда считала это слишком очевидным, но Юстиана утверждала, что очевидное замечают последним.

Она прошла через склад дешёвых гробов и четырежды постучала в заднюю стену. Старый Сайран за прилавком дождался положенного пароля.

— Я пришла заказать венок для любимой тёщи.

Он посмотрел на Джулию.

— У тебя нет тёщи.

— Поэтому и любимой.

Сайран усмехнулся и открыл скрытую дверь.

— Юстиана ждёт.

— Что я опять сделала?

— Зная тебя, проще перечислить, чего ты не сделала.

— Отлично. Значит, настроение у неё хорошее.

Подземная часть Гильдии уходила глубже, чем можно было ожидать от похоронной лавки: коридоры, тренировочные залы, хранилища, архив и комнаты исполнителей. В Ривейне ещё хватало тех, кто считал Гильдию убийц городской легендой. Такие редко занимали важные должности достаточно долго.

Проходя мимо тренировочного зала, Джулия заметила двух молодых учеников с короткими клинками.

— Локоть, — бросила она, не останавливаясь.

Один из них сбился и посмотрел вслед.

— Что?

— Выставляешь локоть.

— И что?

Теперь Джулия остановилась.

— Показать?

Парень кивнул и почти сразу понял, что зря. Джулия оказалась рядом раньше, чем он успел поднять оружие, перехватила его руку и через мгновение уложила на пол. Тренировочный клинок упёрся ему под подбородок.

— Мёртв.

— Ты жульничаешь.

— Это называется победой.

Второй ученик рассмеялся. Джулия, не вставая, направила клинок на него.

— Ты тоже мёртв.

Смех оборвался.

— Почему?

— Потому что смотрел.

Она поднялась, вернула оружие владельцу и пошла дальше.

— Локоть.

— Когда-нибудь тебя кто-нибудь всё-таки прирежет! — донеслось вслед.

Джулия даже не обернулась.

— Тогда скажи Юстиане, что я была права насчёт твоего локтя.

* * *

Юстиана сидела в кабинете, умудряясь одновременно читать донесение, есть сыр и точить один из трёх ножей, лежавших на столе. Рядом стоял кубок вина, две книги были раскрыты одна поверх другой. Джулия остановилась в дверях.

— Ты специально делаешь всё сразу, чтобы все думали, что ты очень занята?

— Да, — не поднимая головы, ответила Юстиана.

— Работает?

— Иногда.

— Со мной?

Теперь она посмотрела на Джулию.

— Ты не в счёт.

Её глаза даже в тусклом свете казались почти серебряными — редкость среди Лиаранов. Когда Джулии было семь, именно эти глаза она увидела над собой в грязном переулке, где трое городских стражников собирались отрубить маленькой воровке руку за украденный хлеб. Юстиана заплатила за хлеб, а потом сломала одному из стражников нос, когда тот назвал её шлюхой. Прошло больше пятнадцати лет, и Джулия до сих пор не решила, какой из двух поступков сильнее изменил её жизнь.

Юстиана отложила точильный камень.

— Ты опоздала на сорок семь минут.

— Ты считала?

— Нет. Приказала считать.

Джулия поморщилась.

— Это ещё хуже.

Юстиана указала на кресло.

— Садись.

— Я предпочту постоять.

— Поэтому я и сказала сесть.

Джулия села.

О заказе Юстиана спросила коротко. Вайр был мёртв, смерть выглядела достаточно естественной, но при ней осталась служанка. На этом месте наставница перестала улыбаться.

— Ей шестнадцать, — сказала Джулия прежде, чем последовал вопрос.

— И?

— И я не убиваю детей.

Юстиана отложила нож.

— Она видела тебя.

— Она видела капюшон.

Несколько секунд наставница просто смотрела на неё, затем откинулась на спинку кресла.

— Тебе двадцать два года. Ты лучший исполнитель, которого я обучала. Возможно, лучший в Ривейне. И при этом иногда у тебя хватает ума ровно настолько, чтобы открыть дверь.

— Но не войти?

— Чтобы удариться лбом о косяк.

Джулия усмехнулась.

— Ты сама ввела правило.

— Я ввела правило не убивать детей. Не правило оставлять свидетелей.

— Тогда нужно было отправить другого.

Юстиана помолчала.

— Возможно.

Улыбка исчезла сама собой. Наставница взяла кубок, налила Джулии вина и некоторое время молчала.

— Всё хуже? — спросила та.

— Да. Сегодня утром забрали ещё двух наших осведомителей. Личная гвардия вождя.

Джулия приняла кубок.

— За что?

— Официально — заговор. Неофициально — за существование.

Юстиана потёрла переносицу. Кварталы чистили один за другим. Сначала брали настоящих противников власти, потом их связных и знакомых. Теперь достаточно было когда-то разговаривать не с тем, с кем следует. По мнению Юстианы, скоро и соседство с неугодным дворцу станет поводом для виселицы.

— Может, раньше, — заметила Джулия.

— Люблю твой оптимизм.

Джулия отпила вина.

— Я сегодня видела колонну на Северной дороге. Около двадцати арестованных.

Юстиана нахмурилась.

— Утром взяли шестьдесят три.

Кубок замер у губ Джулии.

— А остальные?

— Думаю, узнаем завтра.

Обе посмотрели друг на друга. Спрашивать дальше не требовалось: на Восточной площади уже несколько недель каждое утро проверяли и достраивали виселицы.

Джулия поставила кубок.

— Есть ещё кое-что. Я видела дворцовую карету.

Юстиана снова взялась за нож.

— Поразительно. В столице ездят кареты.

— В ней был человек.

Точильный камень остановился. Всего на мгновение, но Джулия заметила.

— Как выглядел?

— Лет пятьдесят. Худой, бледный. Тёмные волосы, седина.

Юстиана медленно отложила нож.

— Он тебя видел?

Вот теперь стало интересно. Джулия прищурилась.

— Почему ты спрашиваешь именно это?

— Ответь.

— Видел. Я лежала на крыше, в тени, больше чем в сотне шагов от него. Он посмотрел прямо на меня.

Юстиана тихо выругалась.

— Ты его знаешь, — сказала Джулия.

— Нет.

— Врёшь.

Наставница посмотрела на неё без всякого смущения.

— Конечно.

— Юстиана.

Та поднялась, закрыла дверь и проверила замок. Только после этого вернулась к столу.

— При дворе его называют Советником.

— Очень изобретательно.

— Другого имени никто не использует.

Джулия подалась чуть вперёд.

— Не знают?

— Возможно.

Она подождала. Юстиана не любила недоговаривать без причины, а значит, причина была.

— Или?

— Или те, кто задаёт о нём слишком много вопросов, в последнее время часто оказываются на Восточной площади.

Джулия усмехнулась.

— Звучит как приглашение.

— Джулия.

На этот раз в голосе Юстианы не было ни тени насмешки.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Юстиана опёрлась ладонями о стол.

— Поэтому и боюсь. Ты хорошо убиваешь. Очень хорошо. Но иногда забываешь, что не всякая проблема решается ножом.

— Большинство решается.

— Нет. Просто те, которые не решаются, обычно убивают тебя раньше, чем ты успеваешь пожаловаться.

Джулия покрутила кубок в пальцах. Одна деталь всё ещё не давала покоя.

— Он человек. При дворе Варганского вождя. Пока Аэр'Вар воюет с человеческим королевством. И никого это не удивляет?

— Удивляет.

Джулия вопросительно посмотрела на наставницу.

— Но?

Юстиана ответила очень спокойно:

— Но вождь слушает его. И этого хватает.

* * *

Джулия вышла из Гильдии почти перед рассветом. Комендантский час ещё не закончился, но на этот раз она пошла не по крышам. Иногда было полезно посмотреть на город снизу.

Ривейн пах дождём, дымом и вчерашней кровью. На Восточной площади уже готовились к утру: плотники проверяли виселицы, стражники выставляли ограждения, у стены стояли восемь закрытых повозок. Джулия задержала на них взгляд. В каждую легко помещалось по десятку заключённых.

— Эй!

Она сделала ещё несколько шагов.

— Я тебе сказал, стой.

Джулия остановилась. К ней направлялся крупный Варган с сединой на висках и сломанным клыком.

— Комендантский час.

— Знаю.

— Тогда какого дьявола ты здесь делаешь?

— Иду домой.

Стражник потребовал документы. Джулия протянула городской жетон, и тот несколько секунд изучал его с таким видом, будто надеялся обнаружить государственную измену между именем и печатью.

— Лиаранский квартал на другом конце города.

— Удивительно. Как же я оказалась здесь?

Варган поднял глаза.

— Умная?

— Иногда.

— Советую сегодня не быть.

Он потянулся к её плечу. Джулия заметила движение раньше, чем рука успела приблизиться, и чуть сместилась. Пальцы поймали воздух.

Стражник нахмурился.

— Я сказал...

— Отпусти её.

Голос прозвучал негромко, но Варган выпрямился мгновенно.

У края площади стояла знакомая чёрная карета. Рядом с ней — тот самый мужчина.

Советник.

Вблизи определить его возраст оказалось ещё сложнее. На вид ему можно было дать около пятидесяти: худое бледное лицо, длинные тёмные волосы с заметной сединой, тонкие морщины. И всё же отдельные черты будто не совпадали друг с другом, оставляя странное ощущение неопределённости. Одет он был просто — длинный чёрный камзол без знаков власти, оружия Джулия тоже не увидела.

Варган отступил.

— Господин советник.

Мужчина даже не повернул головы. Он смотрел только на Джулию.

— Мы уже встречались.

Не вопрос.

Джулия пожала плечами.

— Не припомню.

— На крыше.

Стражник перевёл взгляд с него на Джулию. Внутри неприятно кольнуло. Значит, ночью ей не показалось.

— В Ривейне много крыш.

Советник чуть склонил голову.

— Но не так много глаз, способных разглядеть мою карету с такого расстояния.

— У вас очень заметная карета.

Уголок его губ чуть дрогнул.

— И смелый язык.

— Пока никто не жаловался.

— Для жалоб нужно остаться в живых.

Джулия посмотрела на него внимательнее.

— Поэтому я стараюсь не оставлять недовольных.

Варган рядом явно пожалел, что всё ещё слышит разговор. Советник же тихо усмехнулся.

— Имя?

Джулия не ответила сразу.

— Зачем?

— Любопытство.

— Вредная привычка.

Советник едва заметно кивнул.

— Согласен.

Он сделал шаг ближе. Джулия не отступила.

Сначала она почувствовала запах. Совсем слабый — не духи, не пот, не сырой камень площади. Старая вода. Застоявшаяся сырость из места, куда годами не проникает солнце.

На одно мгновение Ривейн исчез.

Голые деревья. Туман над чёрной водой. Где-то далеко — мужской крик.

Джулия моргнула.

Площадь вернулась так же внезапно. Факелы, виселицы, стражники, мокрый камень. Советник стоял перед ней, но теперь уже не улыбался. В его взгляде появилось что-то новое — сосредоточенное внимание, которого прежде не было.

— Любопытно.

— Что?

Он ещё несколько мгновений всматривался в неё.

— Ничего.

Советник отступил.

— Иди домой.

— Очень щедро.

— Сегодня — да.

Джулия прошла мимо него. Несколько шагов заставляла себя смотреть только вперёд, потом всё-таки обернулась.

Советник больше не следил за ней.

Он стоял возле виселиц и смотрел на закрытые повозки с заключёнными. Спокойно, неподвижно — с терпеливым ожиданием того, для кого всё важное на площади ещё только должно было начаться.

* * *

— Подъём.

Джулия открыла глаза и увидела над собой Юстиану.

— Умри.

— Позже.

Джулия натянула одеяло на голову.

— Я спала.

Юстиана стянула его обратно.

— Именно поэтому я и сказала «подъём». Тебя видели на Восточной площади.

Пришлось сесть.

— Быстро новости ходят.

— Особенно когда мой лучший исполнитель во время комендантского часа беседует с личным Советником вождя.

— Он первым начал.

Юстиана на мгновение закрыла глаза.

— Иногда мне кажется, что пятнадцать лет назад стоило просто купить тебе хлеб и уйти.

— Тебе было бы скучно.

— Я мечтаю о скуке.

Джулия посмотрела на неё.

— Врёшь.

— Да.

В неё полетела рубаха.

— Одевайся. Есть работа.

Джулия поймала одежду одной рукой.

— Я только вернулась.

— Деньги любят бодрых.

Натянув рубаху через голову, Джулия спросила, кого нужно убить. Ответ заставил её остановиться: никого.

— Ты уверена, что это Гильдия?

— Иногда нам платят не только за трупы.

Юстиана бросила на кровать свиток. Печать Джулия узнала сразу — дворцовый герб, голова Варгана над скрещёнными копьями. Заказ оказался неофициальным: через несколько недель из Ривейна отправлялась дипломатическая миссия в человеческое королевство, и дворцу требовалось дополнительное сопровождение от Гильдии.

Джулия перечитала несколько строк.

— Во время войны.

— Именно во время войны дипломатия обычно особенно нужна.

Она подняла глаза от свитка.

— И где здесь я?

— Поедешь с ними.

Улыбка исчезла.

— Нет.

Юстиана даже не изменилась в лице.

— Я уже согласилась.

— Тогда поезжай сама.

— Мне нельзя покидать Ривейн.

Джулия отбросила свиток на кровать.

— А мне, значит, можно?

— Тебе нужно.

Последние слова прозвучали иначе.

— Почему?

Юстиана ответила не сразу, и этого хватило, чтобы вопрос стал другим.

— Из-за Советника?

— Из-за всего. За последние два месяца исчезли девять наших связных и осведомителей. Двое — только на этой неделе.

Джулия замолчала.

Вчера речь шла только о двух. Остальных Юстиана скрывала намеренно: никто в Гильдии больше не знал полной картины, потому что паника могла разрушить организацию быстрее любого обыска. Объяснение было разумным. Это раздражало ещё сильнее.

— Значит, мне тоже знать было необязательно.

Юстиана выдержала её взгляд.

— До сих пор — да.

Джулия поднялась с кровати.

— А дипломатическая миссия совершенно случайно появилась именно сейчас.

— Я не верю в случайности.

— Я тоже.

Юстиана не отвела взгляда.

— Поэтому ты поедешь.

— Я не сказала, что согласна.

— Я знаю.

Спокойствие наставницы действовало хуже приказа.

— Не командуй мной.

Юстиана помолчала.

— Хорошо. Тогда послушай меня не как руководителя Гильдии. Послушай ту, которая забрала тебя с улицы.

Этого оказалось достаточно.

Юстиана села на край стола. Что-то происходило не только с Гильдией — менялся весь Ривейн. Сначала исчезали настоящие противники вождя, затем их связные, знакомые и случайные свидетели. Теперь жителей хватали за разговоры и соседство, а причины арестов всё меньше походили на причины. Связные Гильдии пропадали один за другим, и рядом с троном всё это время стоял человек, о котором никто толком ничего не знал.

— Думаешь, Советник за этим стоит? — спросила Джулия.

— Думаю, что сам этот вопрос уже лучше задавать за закрытой дверью.

Джулия посмотрела на свиток.

— Поэтому ты отправляешь меня в человеческое королевство. С дипломатами Варганов. Посреди войны.

— Да.

Она снова посмотрела на Юстиану.

— Очень безопасный план.

— Я не сказала, что безопасный. Я сказала, что Ривейн становится опаснее.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Джулия понимала логику наставницы и ненавидела именно это: спорить было почти не с чем.

Она тяжело выдохнула.

— И ты ещё удивляешься, почему я выросла такой.

Юстиана наконец улыбнулась.

— Я каждый день виню себя.

* * *

Вечером начались казни.

Колокола Восточной площади били каждый раз, когда открывался очередной помост, и звук доходил даже до комнаты Джулии. Она лежала на кровати, глядя в потолок. На столе темнел дворцовый свиток: дипломатическая миссия, человеческое королевство, дорога через границу. Странный заказ, который никто у неё толком не спрашивал, хочет ли она принимать.

Колокол ударил снова.

Запястье обожгло болью.

Джулия резко села и задрала рукав. По внутренней стороне руки от основания ладони тянулась тонкая чёрная линия. Слишком ровная для пореза и слишком тёмная для вены — словно под кожу протянули нить.

Она провела по ней пальцем. Ничего. Нажала сильнее и поморщилась.

— Прекрасно.

С площади донёсся новый удар колокола. Под пальцами что-то едва заметно дёрнулось.

Джулия замерла.

Следующий удар — и снова то же ощущение.

Она подошла к окну. Над Восточной площадью горели десятки факелов. Отсюда виселиц не было видно, только оранжевое зарево над крышами и редкое движение огней. Колокол прозвучал ещё раз.

Ещё одна смерть.

Чёрная линия стала длиннее.

Совсем немного — на толщину ногтя, не больше. Но Джулия смотрела прямо на неё и ошибиться не могла.

Она закрыла окно, задёрнула занавес и впервые за много лет проверила, заперта ли дверь.

* * *

Сон пришёл под утро.

Джулия стояла по колено в чёрной воде. Вокруг стелился туман, скрывая всё дальше нескольких шагов. Это был не Ривейн и не знакомая ей река. Где-то впереди раздавались команды, звон металла, тяжёлый грохот сотен движущихся тел.

— ЩИТЫ!

Почти сразу другой голос проревел:

— СОМКНУТЬ СТРОЙ!

Затем кто-то закричал. Уже не в бою — от боли.

Джулия пошла на звук. Вода темнела с каждым шагом, пока под ногой не скользнуло что-то мягкое. Она опустила взгляд и увидела под поверхностью лицо мёртвого мужчины. Его неподвижные глаза казались почти чёрными.

Джулия отшатнулась — и болото изменилось.

Впереди горел огонь. Возле него стояли на коленях человеческие солдаты, измученные, грязные, некоторые перевязанные. Перед ними находился высокий светловолосый мужчина с мечом в руке. Его доспехи были покрыты болотной грязью и засохшей кровью.

Он подходил к каждому по очереди.

Имя. Центурия. Когорта. Легион.

Солдаты отвечали один за другим. Одни твёрдо, другие едва слышно. Потом мужчина переходил к следующему.

Джулия не знала, что именно происходит, но от повторяющегося порядка становилось холоднее, чем от воды вокруг ног.

Светловолосый мужчина вдруг поднял голову.

Почти чёрные глаза остановились прямо на ней.

Он не мог её видеть. Между ними лежали огонь, туман и что-то большее, чему Джулия не находила названия.

Но он увидел.

Шум вокруг словно провалился куда-то в глубину. Остался только его взгляд.

— Кто ты? — прошептала Джулия.

Мужчина сделал шаг в её сторону.

За его спиной в тумане что-то шевельнулось.

Огромное. Настолько большое, что Джулия сперва приняла движение за качнувшиеся деревья. Очертания исчезли раньше, чем она успела рассмотреть их.

Она открыла рот, собираясь крикнуть предупреждение.

Из темноты прозвучал другой голос.

Спокойный. Знакомый.

Голос человека с Восточной площади.

— Нашёл.

Джулия проснулась и так резко села, что ударилась спиной о стену.

Комната. Рассветный свет за занавеской. Ривейн.

Она несколько секунд просто дышала, пока сердце не перестало колотиться где-то у горла. Потом вспомнила о руке.

Чёрная линия дошла почти до середины запястья.

За стеной ударил первый утренний колокол. Через несколько мгновений ему ответил другой — дальше, над просыпающимся городом.

Джулия долго смотрела на ладонь.

— Кто ты такой?

Ответа не было.

Но странное ощущение не исчезало: будто где-то очень далеко тот же вопрос только что задал кто-то ещё.

Глава III. После тумана

Ворота Денерима закрылись за III когортой с тяжёлым грохотом.

Оберин невольно обернулся. Железные створки сошлись, отрезая внешний двор от города. Вокруг были каменные стены человеческой крепости, знакомая кладка, караульные в королевских цветах — ничего общего с болотом. Тело решило иначе. Рука сама легла на рукоять меча.

— Если сейчас из канализации полезут серые ублюдки, — сказал Хаузер рядом, — я официально увольняюсь из армии.

Оберин покосился на него.

— И куда?

— В монастырь.

— Тебя не возьмут. Ты слишком много пьёшь.

Хаузер задумался.

— А я слышал, монахи умеют делать отличное вино.

— Тогда, возможно, ты наконец нашёл своё призвание.

Хаузер усмехнулся, но руку с меча тоже не убрал.

Во внешнем дворе III когорта стояла молча. Триста семьдесят три легионера, способных идти и держать оружие. Оберин знал число точно. Теперь он вообще слишком хорошо знал числа.

Четыреста девяносто три вошли в Драксильское болото. Остальные превратились в список: погибшие, пропавшие, умершие от ран. И шестьдесят один человек, которых они убили сами.

За стенами Денерима кто-то торговался, смеялись горожане, лаяла собака, звенел молот кузнеца. После одиннадцати дней болота обычная жизнь казалась почти неправильной.

Лиан Верн стоял в строю третьей центурии и смотрел на городской колодец. Рядом двое слуг крепости несли корзины с хлебом — свежим, мягким, ещё пахнущим печью. Не сухарями, которые приходилось размачивать в кипятке, чтобы не сломать зубы.

Лиан сглотнул.

— Верн.

Он вздрогнул и выпрямился. В нескольких шагах стоял центурион Галан Меррел.

— Я здесь, центурион.

— Вижу. Поэтому и разговариваю.

Галан проследил за его взглядом.

— Жрать будешь после осмотра.

— Я просто смотрел.

— В болоте ты тоже много смотрел. Один меч там оставил.

Лиан поморщился.

— Его зажало в рёбрах.

— А врагу надо было попросить отпустить?

— Нет, центурион.

— Вот и я так думаю.

Галан уже собирался уйти, но остановился.

— Верн.

— Да?

Теперь в его голосе не было привычного рыка.

— Мы вышли.

Лиан посмотрел на него.

Галан кивнул на стены крепости, двор, корзины с хлебом — на всё сразу.

— Понял?

Лиан ответил не сразу.

— Понял.

— Вот теперь можешь смотреть на хлеб.

* * *

Внешний двор превратили в карантин меньше чем за час. Не без сопротивления.

Начальник ворот сначала заявил, что не имеет права запирать королевскую когорту внутри крепостного двора без распоряжения префекта. Следом начальник городской стражи потребовал объяснить, почему несколько сотен солдат короля должны ночевать будто пленники. Наконец появился старший лекарь Денерима — плотный мужчина с идеально чистым фартуком и таким выражением лица, словно грязь на доспехах III когорты была личным оскорблением.

Он осмотрел троих легионеров подряд и уверенно заключил:

— Болотная горячка. После сырости бывает часто. Отдых, горячее питьё, чистая одежда.

На этом терпение Орена Тала закончилось.

Лекарь III когорты не спал нормально больше недели. Край его плаща был прожжён, под ногтями оставалась кровь, рукава пахли уксусом и дымом. Он подошёл почти вплотную.

— Ещё раз назовёшь это болотной горячкой — дам тебе понюхать повязку человека, у которого перед смертью почернели зубы.

Городской лекарь отступил.

— Я всего лишь сказал...

— Ты сказал, что видел болотную горячку.

— Видел.

Орен скрестил руки на груди.

— У неё чернеют вены?

— При некоторых заражениях...

— Раненые слышат голоса?

Городской лекарь нахмурился.

— Иногда при сильном жаре...

— Через три дня пытаются перегрызть товарищу горло, потому что кто-то внутри зовёт их в лес?

Теперь мужчина замолчал.

Орен ткнул пальцем ему в грудь.

— Вот когда увидишь такое семьдесят раз, тогда и рассказывай мне про горячку.

— Тал, — сказал Оберин.

Орен обернулся.

— Примус.

— Достаточно.

Лекарь коротко рассмеялся без всякого веселья.

— Нет, не достаточно. Они сейчас полезут к нашим своими инструментами, а завтра полгорода начнёт блевать чёрной кровью.

Городской лекарь вспыхнул.

— Наши инструменты чисты.

Орен медленно повернулся к нему.

— Покажи.

— Что?

— Инструменты.

Мужчина прижал к груди кожаный футляр.

— Вы мне не доверяете?

— После этого болота я собственной матери не доверяю. Покажи.

Хаузер, стоявший у стены, наблюдал за разговором с заметным удовольствием.

— Мне нравится Тал.

Оберин покосился на него.

— Вчера он угрожал отрезать тебе руку.

— Именно. Честный человек.

Оберин оставил их спорить об инструментах и повернулся к начальнику ворот.

— Никто из моих людей не покидает двор до полного осмотра. И никто из города не входит сюда без разрешения Тала или моего.

Тот недовольно поджал губы.

— Примус, у меня нет полномочий...

— Тогда найди того, у кого есть.

Начальник ворот помолчал.

— Префект уже едет.

— Хорошо.

Мужчина явно хотел закончить разговор, но всё-таки добавил:

— Он будет недоволен.

Оберин посмотрел на запертые ворота.

— Пусть встанет в очередь.

Хаузер тихо кашлянул, скрывая смех.

Префект Денерима прибыл через четверть часа. Северан Рейд оказался небольшим сухим мужчиной лет пятидесяти с лишним, с коротко остриженными седыми волосами и лицом, словно созданным специально для постоянного недовольства. За ним вошли два трибуна городского гарнизона и писарь.

Северан остановился посреди двора, оглядел закрытые ворота, солдат на стенах и несколько сотен грязных легионеров. Потом заметил Оберина.

— Эвергарден.

Оберин шагнул навстречу.

— Префект.

Северан осмотрел его с головы до ног.

— Последний раз я видел вас три года назад.

— У Северного брода.

— Тогда вы выглядели лучше.

Оберин выдержал его взгляд.

— Вы тоже.

Хаузер поспешно отвернулся к стене.

Префект медленно поднял бровь.

— Всё тот же характер.

— Боюсь, болото не помогло.

Северан перевёл взгляд на строй.

— Мне доложили, что вы требуете карантин.

— Да.

— Причина?

— Неизвестное заражение.

Префект повернулся к нему всем корпусом.

— Насколько заразное?

— Не знаю.

На лице Северана раздражение сменилось вниманием.

— Тогда на каком основании вы закрыли мой внешний двор?

Оберин ответил спокойно:

— На основании шестидесяти одного трупа.

Префект замолчал. Даже Хаузер больше не улыбался.

— Моих людей, — продолжил Оберин. — Раненых в Драксильском болоте. У каждого появились одинаковые симптомы: жар, потеря чувствительности, чёрные вены, изменения поведения. Позже — потеря контроля над собой.

Северан посмотрел на Орена.

— Подтверждаете?

Тот коротко кивнул.

— Каждое слово.

— Передача между людьми?

Орен покачал головой.

— Не наблюдал. Болели только те, кого ранили твари или их оружие. Но я не знаю, достаточно ли этого, чтобы считать остальных безопасными.

Северан снова повернулся к Оберину.

— Где заражённые?

Во дворе будто стало тише.

— Мертвы.

Префект чуть прищурился.

— Все?

— Все.

Несколько мгновений он просто смотрел на Оберина.

— От болезни?

Оберин выдержал его взгляд.

— От нашего оружия.

Один из трибунов едва заметно повернул голову. Писарь перестал писать.

Северан несколько секунд молчал, затем закрыл журнал.

— Утром. Военный зал.

Оберин нахмурился.

— Я готов дать доклад сейчас.

— Я вижу, в каком вы состоянии. Если начнёте сейчас, к середине заснёте стоя, а я ненавижу, когда подчинённые спят во время собственного допроса.

Оберин вскинул бровь.

— Это будет допрос?

— После слов «шестьдесят один убит нашими руками» — обязательно.

Хаузер шагнул вперёд.

— Тогда допрашивать будете и меня.

Северан посмотрел на него внимательнее.

— Хаузер Эйдриан.

— Пока ещё просто Хаузер.

Префект задержал на нём взгляд.

— Королевский приказ о вашем назначении уже прошёл через Денерим.

Хаузер поморщился.

— Значит, последние дни свободы закончились.

— В столице вы официально примете II когорту XII Легиона.

— Если доеду.

Северан перевёл взгляд на перевязанное предплечье Хаузера.

— Именно поэтому вы тоже останетесь в карантине.

Хаузер тяжело вздохнул.

— А я уже мечтал о горячей ванне.

Орен тут же вмешался:

— Ванну получишь после осмотра.

Хаузер посмотрел на него.

— Ты начинаешь злоупотреблять властью.

— Сними повязку.

— Прямо здесь?

Орен потянулся к ножу.

— Хочешь, помогу?

Хаузер повернулся к Оберину.

— Видишь? А ты говорил, мне будет хорошо в монастыре.

* * *

Первую ночь в Денериме никто из III когорты не провёл в городе.

Еду принесли прямо во внешний двор: хлеб, мясо, горячую похлёбку, сыр и разбавленное пиво, которое Хаузер немедленно объявил преступлением против военной традиции.

Сначала легионеры ели молча. Потом кто-то попросил вторую миску. У другого костра начали спорить, кому достался самый жирный кусок мяса. Через полчаса несколько человек уже играли в кости на перевёрнутом щите. Смех звучал осторожно, словно солдаты проверяли, разрешено ли им снова смеяться.

Оберин наблюдал за двором со стены.

— Хороший знак, — сказал Хаузер.

Он подошёл с двумя деревянными мисками и одну протянул другу.

— Ешь.

— Уже ел.

Хаузер посмотрел на него с сомнением.

— Половину куска хлеба я едой не считаю.

— Я не голоден.

— Ты никогда не голоден, пока не падаешь.

Оберин всё-таки взял миску. Только тогда заметил свежую повязку на предплечье Хаузера.

— Что сказал Тал?

— Что если я ещё раз сам перевяжу рану грязной тряпкой, он зашьёт мне задницу.

— Похоже на него.

Хаузер усмехнулся.

— Рана чистая.

Оберин продолжал смотреть на повязку.

— Покажи.

Улыбка исчезла.

— И ты туда же.

— Покажи.

Хаузер несколько мгновений выдерживал его взгляд.

— Оберин.

— Хаузер.

— Ладно, мама.

Он поставил миску и размотал бинт. На наружной стороне левого предплечья тянулась длинная царапина. Кожа вокруг была розовой, края уже стягивались.

Никаких чёрных линий. Никаких пятен.

Напряжение внутри немного отпустило.

Хаузер это заметил.

— Видишь? Обычная рана.

— Пока.

Он замер с бинтом в руках.

— Вот это твоё «пока» однажды сведёт меня с ума.

— Марек тоже сначала сказал, что это царапина.

Руки Хаузера остановились.

Несколько секунд он молчал, потом опустил взгляд на рану.

— Знаю.

Шутливость ушла из его голоса так быстро, словно её и не было.

— Я тоже об этом думаю. Каждый раз, когда рука чешется. Каждый раз, когда мне жарко. Сегодня дважды проверял глаза в воде, как последний идиот.

Оберин поставил миску на парапет.

— Жар есть?

— Нет.

— Онемение?

— Нет.

— Голоса?

Хаузер посмотрел на него.

— Только твой. И поверь, одного достаточно.

Оберин не улыбнулся.

Хаузер тяжело выдохнул.

— Если начнётся — скажу.

— Сразу.

— Сразу.

Оберин не отвёл взгляда.

— Не через час. Не когда увидишь чёрную вену.

— Я понял.

— Хаузер.

— Сразу, — уже без улыбки повторил тот.

Оберин кивнул.

Хаузер начал было снова заматывать руку, но вдруг остановился.

— А теперь моя очередь. Щёку покажи.

— Там ничего нет.

— Именно.

Оберин промолчал.

Хаузер подошёл ближе.

— Тебя эта дрянь полоснула когтем. Я видел кровь.

— Рана была неглубокой.

— Марек говорил то же самое.

Оберин отвёл взгляд.

Хаузер усмехнулся, но веселья в этой усмешке не было.

— Неприятно, когда твои же слова возвращаются?

— Очень.

— Тал тебя смотрел?

— Да.

— И что сказал?

Оберин помедлил.

— Не знает.

Хаузер поднял глаза к небу.

— Прекрасно.

— Хаузер...

— Нет, это замечательно. Я всегда мечтал дружить с человеком, которого не понимает собственный лекарь.

— Ты можешь перестать.

— Дружить?

Оберин наконец посмотрел на него.

— Мечтать.

Хаузер рассмеялся.

Снизу донёсся громкий спор.

— Я сказал, это моя кость!

— Ты проиграл её вчера!

— Вчера мы были в болоте. Болото не считается!

— Тогда мои три серебряника тоже не считаются!

Хаузер перегнулся через парапет.

— Пепельные! Если спор закончится поножовщиной, победитель отдаёт деньги мне!

— Вы ещё не Примус, Хаузер! — крикнул кто-то снизу.

— Вот поэтому пользуйтесь последней возможностью спорить!

Смех прокатился по двору.

Оберин посмотрел на своих людей.

Триста семьдесят три.

Живые.

Хотя бы сегодня.

* * *

Ночью крик поднял половину двора.

Оберин проснулся раньше, чем понял, что именно услышал. Рука уже сжимала меч. Через несколько мгновений он выскочил из караульной комнаты босиком.

— Где?!

— Вторая центурия!

— Лекаря!

Солдаты поднимались почти одновременно. Кто-то натягивал шлем, кто-то хватал щит. После болота тревога больше не требовала рога.

В центре двора стоял Ролло Кейр — тот самый легионер, который обещал забрать сапоги Дерена после его смерти. В правой руке он держал кинжал, прижав лезвие к коже левого предплечья.

В трёх шагах замер Галан.

— Положи нож.

— Не подходите.

— Ролло.

— Я сказал не подходить!

Оберин увидел пятно на его руке.

Тёмное. Почти чёрное.

Сердце ударило сильнее.

— Тал!

— Уже здесь!

Орен протиснулся между легионерами.

Ролло сильнее прижал нож к коже.

— Не трогайте меня.

Лекарь остановился в нескольких шагах.

— Покажи руку.

— Я видел, как начиналось у них.

— Поэтому и покажи.

Ролло покачал головой.

— Нет.

— Ролло, — сказал Оберин.

Легионер посмотрел на него. В глазах был тот же страх, который Оберин видел у Кая.

— Примус...

— Нож вниз.

— Я не пойду туда.

Оберин понял, что тот говорит не о карантине.

— Не придётся.

Ролло судорожно вдохнул.

— Вы не знаете.

— Поэтому Тал посмотрит.

— А если это оно?

Никто не ответил.

Легионер опустил глаза на собственную руку.

— Если это оно, я сам.

— Нет.

Ролло поднял голову.

— Примус...

Оберин сделал шаг вперёд.

— Я сказал нет.

Он двигался медленно, не отрывая взгляда от кинжала.

— Ты солдат третьей когорты. Не вор в переулке. Ты не будешь резать себя посреди ночи, потому что испугался пятна.

— Это не пятно.

Оберин протянул руку.

— Тогда дай посмотреть.

Ролло колебался ещё несколько мгновений. Потом опустил кинжал.

Орен подошёл первым и провёл по пятну влажной тканью.

Чёрный цвет начал исчезать.

Ролло смотрел.

Все смотрели.

Через несколько секунд под грязью показалась обычная кожа с большим багровым кровоподтёком.

Орен поднёс ткань к лицу и понюхал.

— Сажа.

Ролло моргнул.

— Что?

— Сажа, идиот. Ты вчера тащил обгоревший щит.

Кто-то нервно рассмеялся. Следом ещё один.

Ролло медленно опустился на ящик. Кинжал выпал из его руки. Он закрыл лицо ладонями и заплакал.

Смех оборвался.

Галан поднял кинжал с земли.

— Всем спать.

Легионеры начали расходиться. Никто больше не смотрел на Ролло.

Оберин остался.

— Примус...

— Молчи.

— Я...

Оберин сел рядом с ним.

— Просто молчи.

Некоторое время они сидели в тишине.

Ролло первым убрал ладони от лица.

— Я думал, снова оно.

Оберин посмотрел в тёмный двор.

— Я тоже.

Ролло повернул к нему голову.

— Вы?

— Да.

Он явно не ожидал такого ответа.

— Но вы...

— Что?

Ролло замялся, и Оберин всё понял прежде, чем тот договорил.

Но вы Примус.

Будто звание должно было защищать от страха.

— Страх не спрашивает звание, Ролло.

Легионер вытер лицо рукавом.

— Галан говорил, что страх надо держать в строю.

— Галан много говорит.

Из темноты донёсся голос центуриона:

— Я всё слышу, Примус.

Ролло неожиданно рассмеялся.

Оберин тоже.

Совсем немного.

Этого хватило.

* * *

Утром Оберин стоял голым по пояс перед двумя лекарями и ненавидел каждую секунду.

— Повернитесь, — сказал городской лекарь.

Оберин посмотрел на него через плечо.

— Я уже поворачивался.

— Ещё раз.

— Зачем?

— Потому что я хочу увидеть спину.

У окна сидел Орен и наслаждался происходящим слишком открыто.

— Делай, что говорит лекарь.

Оберин повернулся к нему.

— Когда вернёмся в столицу, напомни мне заменить лекаря когорты.

— Кем?

— Кем угодно.

Орен задумался.

— Хаузером?

— Даже им.

— Нет. Тогда половина умрёт от ран, вторая — от похмелья.

Городской лекарь провёл пальцами вдоль старого шрама на спине Оберина.

— Болит?

— Нет.

Он нажал выше.

— Здесь?

— Нет.

Ещё раз — сильнее.

Оберин поморщился.

— Если будете тыкать сильнее, начнёт.

Лекарь отступил.

— Шрам старый.

— Обычно это означает слово «старый».

Орен фыркнул.

Городской лекарь пропустил замечание мимо ушей и закончил осмотр.

— Новых высыпаний нет. Чёрных сосудов нет. Жара тоже.

— Покажи щёку, — сказал Орен.

Оберин повернул голову.

Городской лекарь прищурился.

— Где рана?

— Была здесь.

— Когда?

— В первый день в болоте.

Лекарь ещё раз осмотрел едва заметный след.

— От чего?

Оберин встретился взглядом с Ореном.

— Коготь.

Лекарь коснулся кожи на щеке, провёл пальцем вдоль едва заметной полосы.

— Следа почти нет.

— Я заметил.

— На лице повреждения иногда заживают быстро.

Орен перестал улыбаться.

— Настолько?

Ответа не последовало.

Оберин потянулся за рубахой.

— Закончили?

— Нет.

Он надел её.

— Теперь да.

Городской лекарь нахмурился.

— Примус, я хотел бы наблюдать вас ещё несколько дней.

Оберин застегнул перевязь.

— У нас нет нескольких дней.

— С медицинской точки зрения...

— С военной точки зрения король приказал моей когорте прибыть в столицу как можно быстрее. Я уже украл у него два дня.

Лекарь помедлил, но всё-таки произнёс:

— Вы можете быть угрозой.

Оберин остановился.

У окна Орен тоже перестал улыбаться.

Городской лекарь заметил реакцию обоих, сглотнул, но продолжил:

— Вы сами сказали, что были ранены тем же существом. Если у болезни долгий скрытый период...

— У остальных симптомы начались максимум через три дня, — перебил Орен. — У Примуса с тех пор — ни одного признака.

Лекарь посмотрел на почти исчезнувшую царапину.

— Кроме аномального заживления.

Орен кивнул.

— Кроме этого.

Оберин затянул ремень меча.

— Если у меня появится жар, чёрные вены или желание кого-нибудь укусить, Тал узнает первым.

— Последнюю часть особенно, — сказал Орен.

Оберин вышел.

В коридоре ждал Хаузер.

— Ну?

— Я не умер.

Хаузер окинул его взглядом.

— Я заметил.

Оберин пошёл дальше.

— Это всё.

Хаузер догнал его.

— Они что-нибудь нашли?

— Нет.

— А чего лицо такое?

Оберин не остановился.

— Потому что они ничего не нашли.

Хаузер покачал головой.

— Ты невозможный человек. Если находят — плохо. Не находят — тоже плохо.

Оберин перевёл взгляд на его руку.

— Повязка?

Хаузер демонстративно размотал бинт. Царапина стала светлее, края затянулись обычной розовой полосой.

— Тал сказал, ещё два дня — и бинт не нужен.

Оберин внимательно осмотрел рану.

Хаузер поднял руку выше.

— Можешь понюхать, если хочешь.

— Не хочу.

— Тогда запиши где-нибудь: Хаузер Эйдриан официально признан здоровым, красивым и готовым командовать второй когортой.

Из лекарской комнаты донёсся голос Орена:

— Красивым я тебя не признавал!

Хаузер обернулся к двери.

— Зависть плохо влияет на лекарскую репутацию!

Оберин покачал головой.

Впервые за несколько дней, глядя на чистую рану друга, он позволил себе поверить, что хотя бы с Хаузером всё закончилось.

* * *

Военный зал Денерима находился над северными воротами.

Комната была небольшой. Длинный стол занимал почти всё пространство, а на стене висела карта королевства. Красными метками обозначались человеческие части, чёрными — войска Аэр'Вар. Большинство чёрных стояло вдоль восточной границы.

Префект Северан Рейд сидел во главе стола. Справа от него расположился трибун Кассен Вир, командовавший городским гарнизоном: высокий, гладко выбритый мужчина лет сорока. Оберин встречал таких при штабе отца — достаточно умных, чтобы не говорить раньше времени, и слишком амбициозных, чтобы долго молчать.

Слева сидел начальник лекарской службы. Напротив стояли Оберин, Хаузер, Галан и Орен.

Писарь разложил чистый пергамент.

Северан открыл журнал.

— Начнём сначала. Численность при входе в болото?

— Четыреста девяносто три, — ответил Оберин.

Перо заскрипело.

— Способных держать оружие сейчас?

— Триста семьдесят три.

Северан поднял взгляд.

— Причина потерь?

— Два крупных столкновения с неизвестным противником. Дротики. Клинковое оружие. Когти и зубы. Последующее заражение раненых.

Префект сделал короткую пометку.

— Вид противника?

Оберин посмотрел на Галана.

Центурион ответил без колебаний:

— Низкие. Коренастые. Большая часть примерно по грудь взрослому человеку. Длинные руки. Серая кожа. Чёрные сосуды. Некоторые использовали оружие.

Кассен впервые вмешался:

— Звери?

Галан повернул к нему голову.

— Зверь не делает дротик.

— Обезьяны используют камни.

— Эти ублюдки держали направление атаки и отходили по сигналу.

Трибун чуть подался вперёд.

— Какой сигнал?

— Мы не слышали.

Кассен прищурился.

Оберин добавил:

— Ими командовали.

— Вы видели командира?

— Видел существо, отличавшееся от остальных. Выше. В доспехе. С копьём.

Кассен помедлил.

— Оно говорило?

Оберин не ответил сразу.

Хаузер взглянул на него.

— Ртом — нет.

Трибун медленно положил перо.

— А чем?

Оберин коснулся виска.

— Я дважды услышал собственную фамилию.

В комнате стало тише.

Кассен откинулся на спинку стула.

— Примус Эвергарден, вы понимаете, как звучит ваш доклад?

— Лучше вас.

— Вы утверждаете, что неизвестное существо разговаривало с вами мысленно.

Оберин выдержал его взгляд.

— Я утверждаю, что дважды услышал имя «Эвергарден», когда оно смотрело на меня.

— После нескольких дней без сна?

— В первый раз — в первый день.

Кассен постучал пальцем по столу.

— Во время боя?

— Да.

— После удара?

— Нет.

— После жара?

— Нет.

Трибун выдержал паузу.

— После испуга?

Оберин сжал челюсть.

— Если хотите спросить, сошёл ли я с ума, спросите прямо.

Кассен не отвёл глаз.

— Вы сошли с ума?

Хаузер тихо выдохнул. Галан повернул голову к трибуну.

Оберин ответил спокойно:

— Если бы сошёл, вряд ли смог бы вывести сюда триста семьдесят три человека.

— Иногда безумцы бывают отличными командирами.

— Иногда трибуны задают глупые вопросы.

Северан поднял ладонь.

— Достаточно. Кассен, мы здесь не для состязания в остроумии. Примус, продолжайте.

Оберин рассказал о руинах.

О чёрном алтаре. О видении высоких серокожих фигур. О круге и свете. О чувстве, что далеко за пределами зала нечто обратило внимание на происходящее.

Он намеренно не пытался объяснить увиденное. Просто перечислял факты так же, как описывал бы вражескую позицию.

Когда закончил, Кассен снова взял слово:

— Вы коснулись неизвестного предмета в развалинах после встречи с неизвестным противником?

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

Трибун посмотрел на писаря, затем обратно на Оберина.

— Это официальный ответ?

— Да.

Кассен откинулся на спинку кресла.

— Вы командовали почти пятью сотнями людей и просто решили потрогать древний алтарь?

Хаузер усмехнулся.

— Поверьте, я говорил примерно то же самое. Только менее вежливо.

Оберин бросил на него взгляд.

— Я почувствовал необходимость это сделать.

Кассен сразу зацепился за формулировку.

— Голос приказал?

— Нет.

— Тогда что?

Оберин помолчал.

— Тягу.

На лице трибуна появилось выражение человека, получившего подтверждение собственной версии.

— То есть сначала вас тянет в болото. Потом неизвестные существа знают вашу фамилию. Потом древний предмет показывает вам видения. И после всего этого вы хотите убедить нас, что не были целью происходящего?

Вопрос попал точно.

Оберин не ответил сразу.

— Я не знаю, был ли целью.

— Но допускаете?

— Я допускаю всё, что подтверждается увиденным.

Кассен усмехнулся.

— Очень удобно.

— Удобно было бы сказать, что это разбойники и лихорадка. Я этого не говорю.

Северан постучал пальцами по столу.

— Переходим к заражённым.

Орен достал журнал.

— Семьдесят два раненых находились под наблюдением после двух столкновений. У всех, кто получил повреждение непосредственно от существ или их оружия и прожил достаточно долго, появились одинаковые признаки.

Северан посмотрел на него.

— У всех?

— У всех.

— Исключений не было?

Орен замолчал.

Оберин сразу понял причину.

Префект тоже заметил паузу.

— Что?

Лекарь медленно закрыл журнал.

— Среди остальных легионеров — нет.

Северан нахмурился.

— Что значит «среди остальных»?

— Я был ранен, — сказал Оберин.

Хаузер резко повернул голову.

Кассен тоже изменился в лице.

— Тем же существом?

— Когтем.

— И?

— Симптомов нет.

Трибун посмотрел на Орена.

— Совсем?

— Ни одного, — ответил тот.

— Почему?

Оберин чуть пожал плечами.

— Если узнаете, сообщите.

Северан повернулся к лекарю.

— Рана подтверждена?

— Я видел её после боя.

— Сейчас?

— Зажила.

— Полностью?

Орен помедлил.

— Практически.

В комнате снова установилась тишина.

Кассен произнёс медленно:

— Значит, заражались не все.

Оберин сразу понял, куда он ведёт.

— Не начинайте.

Трибун поднял бровь.

— Что?

— Вы знаете что.

Кассен положил ладони на стол.

— Шестьдесят один человек были убиты по вашему приказу. Теперь выясняется, что по крайней мере один раненый не заболел.

Хаузер шагнул вперёд.

— Осторожнее.

Кассен повернулся к нему.

— Это угроза?

— Совет.

— Хаузер, — сказал Оберин.

Тот замолчал, но не отступил.

Кассен снова посмотрел на Оберина.

— Вы дали каждому заболевшему время?

— Не одинаковое. Первых раненых Орен наблюдал почти весь переход. После второго боя времени было меньше.

— Лечение?

— Всё, что было возможно, — ответил Орен.

Трибун перевёл взгляд на него.

— Кто подтвердил, что они неизлечимы?

— Никто.

Кассен прищурился.

— Тогда на каком основании вы решили, что их нельзя вести в Денерим?

Орен поднялся.

— Я держал человека, пока у него из пальцев лезли чёрные вены. Видел другого, который пытался перегрызть собственный язык, потому что «кто-то внутри» заставлял его говорить. Видел Марека Арвиса, который заранее попросил привязать себя, потому что чувствовал, как перестаёт управлять руками.

— Я не мог доказать, что каждый из них умрёт. Но состояние ухудшалось, лечения у нас не было, а вести шестьдесят одного заражённого к городским воротам я считал неприемлемым риском.

— Орен, — сказал Северан.

— Префект.

— Сядьте.

Орен тяжело опустился обратно.

Кассен дождался, пока тот сядет.

— Примус Эвергарден. Кто непосредственно исполнял казни?

Оберин ответил сразу:

— Я.

— Один?

— Нет.

— Кто ещё?

— Хаузер. Центурионы.

Трибун продолжил:

— По вашему приказу?

— По моему.

— Кто предложил решение?

— Я.

— Кто несёт ответственность?

Оберин даже не моргнул.

— Я.

— Нет, — сказал Хаузер.

Оберин повернулся.

— Молчи.

— Не буду.

— Это моя когорта.

Хаузер зло усмехнулся.

— И снова эта песня.

Кассен раздражённо перевёл взгляд с одного на другого.

— Что происходит?

Хаузер повернулся к нему.

— Происходит то, что Примус Эвергарден опять решил забрать себе всю вину, потому что она блестит и хорошо смотрится на его фамилии.

— Хаузер.

— Ты приказал. Я согласился. Галан согласился. Варрек согласился. Тал сказал, что заражённые представляют угрозу. Они сами видели, во что превращаются.

Он повернулся к трибуну.

— Да, мы убили их.

Голос стал жёстче.

— Я лично убил людей, с которыми ел из одного котелка. Если хотите назвать это убийством — называйте. Но сначала скажите, сколько жителей Денерима вы готовы были бы положить, чтобы проверить, ошибались ли мы.

Кассен не ответил.

Хаузер сделал ещё шаг к столу.

— Сто?

— Хаузер, — предупредил Северан.

— Тысячу? Десять тысяч? Где ваша цифра, трибун?

Кассен сжал челюсть.

— Я не обязан отвечать на гипотетические...

— А мы отвечали.

Тишина.

Хаузер выпрямился.

— Вот и разница.

Кассен посмотрел на него холодно.

— Вы говорите так, будто сомнение — преступление.

— Нет. Я говорю так, будто сомневаться легче, когда перед тобой чистый стол, а не шестьдесят один товарищ, которые ещё знают собственные имена и просят не дать им превратиться в зверей.

Северан закрыл журнал.

— Достаточно.

Кассен открыл рот.

— Я сказал достаточно.

Префект поднялся и подошёл к карте. Некоторое время смотрел на серо-зелёное пятно Драксильского болота, затем взял угольный мел и провёл через него толстый крест.

— С этого момента маршрут закрыт для военных и гражданских караванов. Две заставы на южной и восточной дороге. Всем деревням вдоль границы — предупреждение не входить.

Кассен нахмурился.

— На основании одного доклада?

Северан повернулся к нему.

— На основании того, что триста семьдесят три легионера XII Пепельного Клинка выглядят так, будто прошли через пасть преисподней.

Он посмотрел на Оберина.

— Я не знаю, правильно ли вы поступили с заражёнными.

Оберин ничего не ответил.

— Возможно, когда-нибудь кто-то умнее нас решит, что вы могли их спасти.

Префект выдержал паузу.

— Но если бы вы привели шестьдесят одного больного в мой город, не зная, что с ними происходит, я бы собственноручно снял вас с командования.

Кассен выдохнул через нос.

Северан вернулся к столу.

— Ваше решение будет внесено в доклад. Вместе со всеми показаниями.

— Этого я и хочу, — сказал Оберин.

Префект посмотрел на него.

— Вы уверены?

— Да.

— Это может закончить вашу карьеру.

— Тогда закончит.

Хаузер тихо пробормотал:

— Отвратительный ответ.

Оберин покосился на него.

— Что?

— Надо было сказать: «Пусть попробуют».

— Хаузер.

Тот поднял ладони.

— Молчу.

* * *

После совета Северан задержал Оберина и Хаузера.

Карту со стола убрали. На её место легли свежие донесения.

— Теперь о причине, по которой вы вообще полезли через болото, — сказал префект. — О столице.

Оберин сразу собрался.

— Что изменилось?

— Многое.

Северан раскрыл первое письмо.

— Король удерживает дворец. Влиятельные дома пока не выступили против него открыто, но сторонников Короны становится меньше.

— Имена?

Префект назвал их. Оберин запомнил.

— Гарнизон?

— Формально верен.

Оберин нахмурился.

— Формально?

Северан отложил письмо.

— Один из трибунов столичной стены дважды проигнорировал приказ королевского совета. Объяснил задержкой связи.

Хаузер усмехнулся.

— Дважды.

— Именно.

— Второй раз обычно называется выбором стороны.

Северан кивнул.

— Поэтому король и собирает Пепельный Клинок.

Он перевёл взгляд на Хаузера.

— II когорта уже в столице.

Улыбка исчезла с лица Хаузера.

— Полный состав?

— Четыреста восемьдесят семь на последней перекличке. Ваш предшественник получил тяжёлое ранение на западном направлении и сложил полномочия. Королевская печать подтверждает назначение. Как только войдёте в столицу — примете когорту.

Хаузер медленно выдохнул.

— Значит, всё-таки Примус.

Северан наблюдал за ним несколько секунд.

— Боитесь?

— Ужасно.

Префект поднял бровь.

— Серьёзно?

— Конечно. Пять сотен солдат — это пять сотен способов испортить мне жизнь.

Оберин покосился на друга.

— Они уже знают тебя.

— Поэтому боюсь ещё сильнее.

Северан позволил себе едва заметную улыбку, но почти сразу снова посерьёзнел.

— Есть ещё кое-что.

Он подошёл к карте на стене и указал на восточную границу. Несколько чёрных меток лежали перевёрнутыми.

Оберин подошёл ближе.

— Варганы?

— Отходят.

— Куда?

— В том и дело. Не бегут и не перебрасываются к другому фронту. Просто снимают давление.

Хаузер нахмурился.

— После трёх месяцев наступления?

— Да.

Оберин провёл взглядом линию границы.

— Потери?

— Не настолько большие, чтобы объяснить отход.

— Может, готовят удар в другом месте.

— Возможно.

Оберин посмотрел на префекта.

— Разведка?

— Ничего.

Хаузер скрестил руки на груди.

— Тогда это хуже.

Северан кивнул.

— Есть слухи, что при дворе Аэр'Вар обсуждают переговоры.

Оберин поднял глаза.

— Переговоры?

— Не мир. Возможно, временное перемирие. Возможно, обмен пленными. Пока это только слух.

Хаузер рассмеялся.

— Варганы месяц назад сжигали пограничные деревни, а теперь хотят пить с нами вино?

— Политика.

— Я предпочитаю болото.

Оберин посмотрел на него.

— Нет.

Хаузер подумал и кивнул.

— Да. Погорячился.

Северан продолжил:

— Король уже уведомлён. Если посольство действительно отправится, пропускать его будут по отдельной грамоте. Официальных дат пока нет.

Оберин снова посмотрел на карту.

Варганы отступают. Столица близка к мятежу. Неизвестная тварь в болоте знает фамилию Эвергарден. И теперь враг вдруг хочет говорить.

Слишком много совпадений.

Но между ними не было нити. Только ощущение.

А Оберин уже слишком сильно устал доверять ощущениям.

* * *

Второй день в Денериме оказался хуже первого.

Не потому, что кто-то заболел.

Никто не заболел.

Именно поэтому солдатам наконец позволили немного расслабиться. По десять человек выпускали во внутренние казарменные дворы, но в сам город Оберин всё ещё никого не отпускал. Это вызвало почти бунт.

Центурион Варрек Дорн застал его во дворе.

— Примус, третья центурия просит разрешение посетить бани.

— Нет.

Варрек тяжело вздохнул.

— Они пахнут так, что стража просит усилить стену с подветренной стороны.

— Пусть моются здесь.

— Говорят, вода холодная.

Оберин посмотрел на него.

— Они одиннадцать дней шли по болоту.

— Я им сказал то же самое.

— И?

Варрек почесал остаток левого уха.

— Назвали меня старым ублюдком.

Оберин усмехнулся.

— Значит, дисциплина восстанавливается.

— Тоже так подумал.

— До вечера никто не выходит в город. Если Тал подтвердит отсутствие симптомов — завтра выступаем.

— Есть.

Варрек не уходил.

Оберин заметил это почти сразу.

— Ещё что-то?

Центурион помял подбородок.

— Люди странные.

Улыбка исчезла.

— Насколько?

— Не в том смысле.

Варрек кивнул в сторону казарм.

— Спят плохо. Просыпаются от каждого шороха. Вторая десятка пятой центурии вообще отказалась ночевать внутри.

— Почему?

— Потолок.

Оберин нахмурился.

— Что с ним?

— Есть.

Несколько секунд Оберин просто смотрел на него.

Варрек пояснил:

— Говорят, под крышей не видно неба. После руин им кажется, что сверху снова камень.

Оберин перевёл взгляд во двор.

У стены действительно лежали семеро легионеров. Плащи под головами, щиты рядом. Над ними — чистое синее небо.

— Не заставляй.

Варрек помедлил.

— Устав...

— Переживёт одну ночь.

Центурион кивнул.

— Есть.

Он уже собирался уйти, когда Оберин окликнул:

— Варрек.

— Да?

— А ты спал?

Тот ухмыльнулся.

— Я старый ублюдок. Мы не спим. Мы ждём, когда молодые ошибутся.

— Иди.

— Есть, Примус.

У другой стены Лиан Верн чистил щит.

Оберин заметил его случайно. Прошёл мимо, потом остановился и вернулся.

Лиан сидел на перевёрнутом ведре. Щит лежал на коленях, дерево было вымыто почти добела.

— Верн.

Тот вскочил.

— Примус.

Оберин посмотрел на щит.

— Ты решил протереть в нём дыру?

Лиан опустил глаза.

— Нет.

— Тогда почему он скоро станет тоньше твоей рубахи?

— Кровь не отходит.

На внутренней стороне возле ремня осталась маленькая чёрная точка.

Засохшая кровь твари.

Совсем немного.

Лиан снова провёл по ней песком.

— Возьми другой щит.

Рука остановилась.

— Не хочу.

— Почему?

Лиан пожал плечами.

— Этот Марек починил.

Оберин замолчал.

Лиан коснулся пальцами ремня.

— Перед болотом.

Вот оно.

Тот самый ремень, за который Галан обещал его задушить.

— Я помню.

— Если выброшу... не знаю.

Лиан осёкся.

Оберин понял и без продолжения.

— Не хочешь выбрасывать память?

— Наверное.

Лиан снова посмотрел на чёрное пятно.

— Но эту кровь я тоже не хочу оставлять.

Оберин протянул руку.

— Нож.

— Что?

— Дай нож.

Лиан подал его.

Оберин аккуратно вырезал небольшой кусок дерева вокруг пятна. Щепка с чёрной кровью упала в жаровню и почти сразу почернела в огне.

— Всё.

Лиан провёл пальцем по оставшейся выемке.

— Теперь щит испорчен.

— Теперь у него история.

Лиан посмотрел на него и усмехнулся.

— Это прозвучало почти мудро.

— Никому не рассказывай.

— Есть, Примус.

Оберин поднялся.

— И Верн.

Лиан насторожился.

— Да?

— Марек был бы зол, если бы узнал, что ты три часа чистил щит вместо тренировки.

— Знаю.

— Тогда завтра полоса препятствий в полной броне.

Лиан открыл рот.

— Примус...

Оберин уже уходил.

За спиной донеслось:

— Вот теперь точно Марек бы одобрил.

* * *

К полудню Орен закончил повторный осмотр и пришёл к Оберину с таблицей, исписанной мелким почерком.

— Чисто.

Оберин поднял глаза.

— Уверен?

— Нет.

Тот несколько секунд смотрел на него.

Орен пожал плечами.

— Ты спросил не того человека. После болота я больше ни в чём не уверен.

— Симптомы?

Лекарь опустил взгляд в таблицу.

— Ни у кого.

— Раны?

— Обычные. Нагноение у троих, растяжения, переломы, две плохо зашитые щеки. Всё скучное, привычное и прекрасное.

Оберин невольно выдохнул.

— Хаузер?

Орен перелистнул страницу.

— Его царапина заживает как нормальная человеческая рана. Может перестать изображать смертельно больного.

— Я ничего не изображаю, — донёсся голос из-за двери.

Оберин закрыл глаза.

— Ты подслушивал?

Хаузер вошёл с таким видом, будто вопрос его оскорбил.

— Я ждал подходящего момента, чтобы войти эффектно.

Орен ткнул пальцем в его руку.

— Завтра можешь снять повязку.

Хаузер расплылся в улыбке.

— Слышал? Я выжил.

— К сожалению, — сказал Орен.

— Зависть.

Оберин смотрел на светлую линию царапины.

Никакой черноты. Никакого жара. Никаких голосов.

На этот раз напряжение отпустило окончательно.

Хаузер заметил.

— Что?

— Ничего.

— Врёшь.

Оберин помедлил.

— Рад, что ты здоров.

Хаузер замер.

Орен тоже поднял бровь.

— Что? — спросил Оберин.

— Нет-нет, — сказал Хаузер. — Продолжай. Я хочу услышать, как ты выражаешь чувства. Такое случается реже солнечного затмения.

Оберин указал на дверь.

— Уходи.

Хаузер довольно кивнул.

— Вот. Всё вернулось на место.

* * *

К вечеру писарь принёс Оберину список погибших и положил свитки на стол.

— Я могу закончить чистовую копию к утру, Примус.

— Не нужно.

Писарь посмотрел на толщину стопки.

— Здесь больше сотни записей. У вас ещё доклады.

Оберин поднял глаза.

— Я знаю.

Писарь понял.

— Есть, Примус.

Когда дверь закрылась, Оберин остался один. Перед ним лежали имена.

Он взял перо.

Первая центурия. Тарен Валь.

«Я держал строй».

Оберин написал напротив имени: «Погиб при исполнении приказа». Посмотрел на строчку и зачеркнул. Написал: «Погиб после заражения, полученного в бою». Снова зачеркнул.

Слова были правильными и совершенно недостаточными.

Эдрик Сорн. Мара Севен. Торен Илл. Кай Рен. Марек Арвис. Фенрис Каре. Лерн Астор. Шестьдесят один заражённый, затем боевые потери и пропавшие.

Оберин писал несколько часов. Не потому, что писарь справился бы хуже. Лерн попросил не прятать потери, и каждое имя должно было дойти до столицы. Каждая семья должна была получить письмо, и ни в одном из них не должно было появиться слов «умер от болотной горячки». Это было бы слишком легко. Слишком удобно.

В дверь постучали.

— Занят.

Она всё равно открылась. Хаузер вошёл с двумя кружками и поставил одну возле свитков.

— Я сказал «занят».

— А я услышал «принеси эля».

Он сел напротив.

— Сколько осталось?

— Двадцать семь.

— Дай половину.

— Нет.

Хаузер посмотрел на него с оскорблённым достоинством.

— Я умею писать.

— Сомневаюсь.

— У меня прекрасный почерк.

Оберин продолжал выводить очередное имя.

— Твои буквы похожи на следы пьяной курицы.

— Но очень образованной.

Ответа не последовало. Хаузер посмотрел на список, и улыбка постепенно исчезла.

— Марек?

— Да.

Он провёл взглядом ниже.

— Я обещал Эдрику поговорить с женой.

Оберин остановил перо.

— Помню.

— Если доберёмся до столицы раньше письма, сделаю лично.

— Хорошо.

Несколько секунд слышно было только скрип пера. Хаузер отпил из кружки.

— Ты всё-таки собираешься написать семьям, что мы их казнили?

Перо остановилось.

— Да.

— Полностью?

Оберин посмотрел на него.

— Полностью.

Хаузер медленно поставил кружку.

— Тебя возненавидят.

— Имеют право.

— Некоторые потребуют суда.

— Имеют право.

Хаузер помолчал.

— Некоторые скажут, что ты убил их из страха.

Оберин выдержал его взгляд.

— А это неправда?

На этот раз Хаузер ответил не сразу.

— Нет. Мы действительно боялись. И правильно делали.

Он откинулся на спинку стула.

— Храбрость — не когда тебе не страшно. Это когда страх сообщает полезные сведения, а ты не позволяешь ему отдавать приказ.

Оберин прищурился.

— Где ты это услышал?

— Сам придумал.

— Не верю.

Хаузер взял кружку.

— Тогда в борделе.

— Вот теперь верю.

Некоторое время оба молчали. Потом Хаузер снова посмотрел на список.

— Через несколько дней у меня будет своя когорта.

— Да.

— Странно.

Оберин отложил перо.

— Ты хотел этого.

— Хотел.

— Передумал?

Хаузер покрутил кружку в ладонях.

— Нет. Просто раньше представлял всё иначе.

— Как?

— Красивый двор. Чистая броня. Пять сотен легионеров стоят и думают: «Кто этот великолепный человек с прекрасной бородой?»

Оберин хмыкнул.

— Скорее: «Почему новый Примус не соблюдает устав о растительности на лице?»

— Завистники.

Улыбка Хаузера быстро исчезла.

— А теперь я думаю о том, что через неделю могу отправить их туда, откуда часть не вернётся.

Оберин снова посмотрел на имена перед собой.

— Это и есть командование.

— Отвратительная работа.

— Ты ещё можешь отказаться.

Хаузер посмотрел на него как на идиота.

— И дать кому-нибудь другому испортить вторую когорту? Ни за что.

Оберин взял перо.

— Из тебя получится хороший Примус.

Хаузер замолчал.

Оберин поднял глаза.

— Что?

— Повтори.

— Нет.

— Я хочу запомнить этот день.

— Убирайся.

Улыбка вернулась.

— Ты только что признал моё превосходство.

— Я сказал «хороший».

— От тебя это почти коронация.

Оберин бросил в него скомканным листом. Хаузер поймал его одной рукой.

— А вот и насилие против будущего командного состава. Запишу в жалобу.

Он поднялся, но у двери остановился.

— Оберин.

— Что?

Хаузер больше не улыбался.

— Ты ведь понимаешь, что в столице всё будет иначе?

Оберин отложил перо.

— В каком смысле?

— Здесь мы пришли как выжившие. Там придём как проблема.

— Объясни.

Хаузер прислонился плечом к косяку.

— Двору нужны простые ответы. Мятежникам — простые виноватые. А мы привезём историю про чудовищ, голоса и шестьдесят одного казнённого легионера.

— Правда не обязана быть простой.

— Политика обязана.

Оберин поморщился.

— Поэтому я её ненавижу.

Хаузер усмехнулся.

— Нет. Ты ненавидишь её потому, что мечом нельзя заставить аргумент перестать быть идиотским.

Оберин всё-таки улыбнулся.

Хаузер взялся за дверь.

— Если начнут давить — не делай из себя мученика.

— Я не делаю.

— Делай вид убедительнее.

Дверь закрылась.

Оберин снова остался с именами. За окном Денерим продолжал жить.

Тарен Валь, Эдрик Сорн, Мара Севен.

Мир действительно не остановился. Значит, и он не имел права.

* * *

Последнюю ночь в Денериме Оберин решил провести без сна. Решение продержалось примерно час.

Он сидел у окна с картой дороги до столицы и перечитывал один и тот же участок, пока буквы не начали сливаться. В конце концов лёг. Настоящая кровать, чистая простыня, каменные стены, закрытая дверь — ещё несколько дней назад всё это казалось бы роскошью.

За окном шумел город. В болоте мешала тишина, здесь мешала жизнь: смех из таверны за стеной, колёса поздней телеги, шаги караульного, чей-то кашель.

Оберин закрыл глаза.

И услышал рог.

Он вскочил прежде, чем успел подумать, рука уже сжимала меч.

Тишина.

Никакого рога. Только далёкий звон кузницы.

Оберин сел обратно и провёл ладонью по лицу.

Прекрасно. Теперь он тоже слышит то, чего нет.

Меч он всё равно положил рядом.

Через несколько минут послышались шаги. Слишком далёкие, чтобы различить их из комнаты, но ритм был знакомым — лошадь. Потом возник звон сбруи, и только после этого на стене крикнул караульный:

— Всадник на северной дороге!

Оберин медленно поднялся.

Он услышал лошадь раньше дозорного на башне.

Нет. Ветер. Камень хорошо проводит звук. Ночная тишина.

Объяснение было. Он ухватился за него и начал натягивать сапоги.

Через несколько минут во дворе уже слышались голоса. Гонец.

Северан спускался по лестнице, на ходу застёгивая плащ. Из соседнего коридора появился Хаузер.

— Хорошая новость? — спросил он.

Префект даже не замедлил шага.

— Когда гонец приезжает после полуночи, хорошая новость обычно в отпуске.

Всадника привели во двор. Конь был в пене, на плаще гонца виднелся королевский знак. Он протянул Северану запечатанный свиток.

— Для префекта Денерима. Срочное.

Северан сломал печать и начал читать. Лицо почти не изменилось, но Оберин заметил, как его рука остановилась на одной из строк.

— Что?

Префект дочитал письмо до конца.

— Король подтверждает ваш немедленный выход утром.

Оберин нахмурился.

— Это мы и собирались делать.

— Есть дополнение.

Хаузер зевнул.

— Конечно есть.

Северан поднял глаза от письма.

— Двор Аэр'Вар официально запросил безопасный проход для дипломатической миссии.

Хаузер перестал зевать.

— Уже не слух.

— Нет.

Оберин протянул руку.

— Дайте.

Северан передал ему свиток.

Внизу стояла подпись королевского канцлера. Официальная печать. Аэр'Вар действительно отправлял посольство.

— Цель?

— Временное прекращение боевых действий, обмен пленными, обсуждение границ.

Оберин ещё раз пробежал письмо глазами.

— Когда?

— По расчётам, делегация пересечёт границу через несколько дней. Если дороги будут хорошими, в столицу они прибудут вскоре после вас.

Хаузер тихо присвистнул.

— Вот это будет пир.

Оберин поднял на него глаза.

— Почему обязательно пир?

— Дипломаты всегда едят. Это единственное, что у них получается лучше, чем врать.

Северан сухо посмотрел на него.

— Вы скоро станете Примусом. Постарайтесь научиться говорить так, чтобы это не слышали послы.

Хаузер пожал плечами.

— Зачем? Пусть знают, что мы их понимаем.

Оберин вернулся к письму.

Варганы отходят. Оппозиция давит на короля. Теперь посольство.

Связи он всё ещё не видел, но ощущение неправильности не уходило.

Хаузер заметил, как долго он смотрит на свиток.

— Оберин.

— Что?

— Не смотри на бумагу так, будто собираешься её допросить.

— Что-то не сходится.

— В мире многое не сходится.

— Слишком удобное время.

Хаузер помолчал.

— Может, они тоже устали от войны.

Оберин посмотрел на него.

— Варганы?

— Иногда даже волк устаёт кусать, если зубы болят.

Северан забрал письмо обратно.

— Утром выступаете. Отдельный доклад о болоте отправлю в столицу вместе с вашими показаниями. И совет: не рассказывайте обо всём этом на каждом постоялом дворе.

— Я не собирался.

— Солдаты расскажут.

Оберин посмотрел на тёмный двор.

— Не остановлю.

Префект нахмурился.

— Почему?

Он вспомнил последнюю просьбу Лерна Астора.

— Потому что молчание убьёт следующую когорту.

Северан несколько секунд смотрел на него.

— Тогда готовьтесь к тому, что в столице эту историю расскажут вместо вас. И совсем не так, как было.

Оберин вернул ему свиток.

— Пусть попробуют.

Хаузер расплылся в улыбке.

— Вот. Наконец-то нормальный ответ.

* * *

На рассвете III когорта построилась во внешнем дворе.

Триста семьдесят три легионера. Уже не пять центурий в полном составе, как на Лысой горе: некоторые десятки пришлось объединить, и пустые места в строю невозможно было спрятать. На щитах остались зарубки, знамя всё ещё пахло дымом. Но броню очистили, оружие заточили, ремни подтянули.

Галан прошёл перед строем.

— Внимание, пепельные! До столицы нормальная дорога. Кто умудрится утонуть на ней — лично вернусь в болото и найду вам достойную замену!

По строю прошёл смех.

— Первая центурия — впереди! Вторая — правый край! Третья держит обоз! Не растягиваться! Мы всё ещё легион, а не колонна беженцев!

Лиан поправил ремень на щите. На внутренней стороне осталась небольшая выемка там, где Оберин вырезал чёрную кровь.

Ролло стоял рядом.

— Нервничаешь?

— Нет.

Тот посмотрел на него.

— Врёшь.

Лиан помолчал.

— Да.

Ролло кивнул.

— Нормально.

У ворот Орен в последний раз поймал Хаузера.

— Сними бинт.

Хаузер посмотрел на него с подозрением.

— Ты влюбился в мою руку.

— Сними.

Спорить он всё-таки не стал. Размотал ткань и протянул предплечье. Царапина превратилась в тонкую розовую полоску.

Орен надавил пальцем.

— Больно?

— Только когда ты давишь.

— Жар?

— Нет.

Лекарь провёл пальцами вдоль раны.

— Онемение? Чёрные пятна?

— Нет. Но если найдёшь — дам серебряник.

Орен осмотрел руку ещё раз и кивнул.

— Чисто. Бинт больше не нужен.

Хаузер торжественно поднял предплечье.

— Слышали? Я официально бессмертен.

— Я сказал, что бинт не нужен.

— Не порть красивую формулировку.

Оберин стоял рядом и смотрел на светлую кожу. Ни пятен, ни почерневших сосудов.

Чисто.

Хаузер заметил его взгляд.

— Доволен?

— Да.

Тот прищурился.

— Это уже второй раз за два дня, когда ты признаёшь что-то приятное. Денерим плохо на тебя влияет.

— В столице исправлюсь.

— Надеюсь.

Рог дал первый сигнал.

Ворота начали открываться. За ними лежала сухая, твёрдая, совершенно обычная дорога.

У стен уже собирались горожане. Кто-то пришёл посмотреть на знаменитый XII Легион, кто-то — на солдат, прошедших через Драксильское болото. Слухи действительно оказались быстрее приказов.

Оберин надел шлем.

Хаузер встал рядом.

— Знаешь, о чём я думаю?

— Боюсь спрашивать.

— Через несколько дней я приму вторую когорту.

Оберин покосился на него.

— Ты говорил об этом всю ночь.

— А ты через несколько дней объяснишь королю, почему привёз ему на сто двадцать легионеров меньше, чем забрал.

— Спасибо.

— Для этого и нужны друзья. Напоминать о хорошем.

Рог дал второй сигнал.

Оберин вышел перед строем.

Речь он не готовил. После болота любые красивые слова казались лишними.

— Третья когорта!

Сотни лиц поднялись к нему.

— Столица ждёт.

Он обвёл взглядом строй.

— Домой.

Галан поднял меч.

— В походный строй!

Щиты пришли в движение. Никто не кричал девиз и не бил клинком по железу. Им уже не требовалось доказывать друг другу, что они Пепельный Клинок.

III когорта вышла из Денерима.

Хаузер шёл рядом с Оберином. Над крепостными стенами поднималось солнце.

— Всё-таки странно, — сказал он.

— Что?

— Мы вошли туда почти пятью сотнями, вышли тремя сотнями и всё равно умудрились опоздать на дипломатический праздник.

Оберин посмотрел на него.

— Ты уже думаешь о еде?

— Я думаю о мире между народами.

— Врёшь.

— Конечно. Я думаю, какое вино привезут Аэр'Вар.

Оберин покачал головой.

— Однажды твоё брюхо тебя погубит.

Хаузер похлопал себя по животу.

— Моё брюхо пережило Ершалаим, две осады, три отравления и твоё командование. Оно практически часть легиона.

Оберин рассмеялся.

Впервые смех не болел.

Дорога уходила на запад, к столице. Там ждали король и мятежники, II когорта, которой предстояло получить нового Примуса, и посольство Аэр'Вар, нёсшее мир после долгих лет войны.

По крайней мере, так было написано в королевском письме.

Оберин оглянулся на стены Денерима. На мгновение ему показалось, что далеко над восточным горизонтом всё ещё лежит серый туман.

Но ветер был чистым.

Он отвернулся и повёл своих людей дальше.

Глава IV. Дорога на запад

Джулия проснулась ещё до того, как поняла, что больше не находится в болотном тумане.

Несколько мгновений она сидела на кровати и слушала собственное дыхание. Комната над похоронной лавкой была прежней: низкий потолок, серый предрассветный свет за окном, куртка на спинке стула, нож на тумбе там, где она оставила его вечером. Никакого мокрого леса, запаха гари и легионеров, по одному выходящих из строя навстречу смерти.

И всё же руки помнили сон лучше головы. Джулия разжала пальцы и увидела на ладони полумесяцы от ногтей. Под левым рукавом тянула кожу тонкая чёрная линия, появившаяся несколько дней назад. После каждого странного сна она будто становилась на волос длиннее. Врач Гильдии ничего объяснить не смог, Юстиана велела следить за температурой и не лезть в неприятности. Выполнимой Джулия считала только первую половину совета.

Она подошла к окну. Ривейн просыпался: по мокрой мостовой протащилась телега с рыбой, внизу ругались грузчики, на крыше напротив Сайран в ночном колпаке вытряхивал коврик и одновременно торговался с молочницей. Мир выглядел слишком обыкновенно для того, что она видела несколько минут назад.

На этот раз сон не оборвался в тумане. Светловолосый мужчина стоял перед шеренгой заражённых солдат. Почти чёрные глаза, меч в руке, короткие вопросы — имя, центурия, когорта, легион. После каждого ответа следовал удар.

Не палач, решила Джулия. Командир. Палачи не смотрят на солдат так, будто стараются запомнить каждого.

Она села за стол, достала лист и взяла уголь.

— Замечательно. Теперь я ещё и рисую мужчин из снов.

Сначала появились глаза, потом скулы, линия носа, волосы, собранные на затылке. Первое лицо вышло слишком грубым. Второе — слишком взрослым. Третья попытка оказалась достаточно близкой, чтобы раздражать.

— Если ты уже разговариваешь с рисунком, мне стоит начать искать нового лучшего убийцу.

Джулия не вздрогнула только потому, что слишком давно жила с Юстианой.

— А если ты ещё раз войдёшь без стука, мне придётся искать новую наставницу.

Юстиана остановилась в дверях. Серебристые глаза быстро прошлись по комнате и задержались на листе.

— Мужчина. Я знала, что этот день когда-нибудь наступит.

— Не начинай.

— Я ещё ничего не сказала.

— В этом и проблема.

Джулия перевернула рисунок лицом вниз.

— Это тот, кого я видела во сне.

Насмешка исчезла. Юстиана вошла и закрыла дверь.

— Снова болото?

Джулия кивнула и рассказала остальное без подробностей, которые не имели значения: заражённые солдаты, построение, молодой командир, казнь. В этот раз она видела достаточно, чтобы понять — он убивал своих не из ярости и не по приказу кого-то другого. Это было его решение, и каждый удар давался ему всё тяжелее. В конце он посмотрел прямо на неё, будто на мгновение увидел сквозь сон.

Потом прозвучал другой голос.

— Советник, — сказала Джулия. — Я уверена. Он произнёс одно слово: «Нашёл».

Юстиана некоторое время молчала, затем перевернула рисунок и внимательно изучила лицо.

— Ты уверена, что этот мужчина существует?

— Нет. Но почему-то уверена, что существовал хотя бы в тот момент, который я видела. Сон мог быть вчера, месяц назад или вообще не здесь.

— Удобная вещь, сны.

— Особенно когда в них кто-то тебя замечает.

Юстиана ещё несколько секунд смотрела на рисунок.

— Молодой.

— Немного старше меня, думаю.

— И запоминающийся.

Джулия протянула руку.

— Не начинай снова.

— Я всего лишь оцениваю угрозу.

— Тогда оценивай молча.

Она забрала лист и убрала его в ящик. Только теперь заметила, что Юстиана так и не вернулась к привычной улыбке.

— Что случилось?

— Дерс должен был выйти на связь вчера вечером. Опаздывает уже на четырнадцать часов. Шесть часов назад Мирал пошёл проверить его дом и тоже исчез.

Джулия медленно закрыла ящик.

— Дом проверяли?

— Только снаружи. Я не собиралась посылать туда третьего агента, пока не вернёшься ты.

Джулия уже натягивала куртку.

— Я проверю сама.

— Знаю.

— Ты со мной?

Юстиана покачала головой.

— Я останусь здесь и начну готовить архив к переносу. Если эти исчезновения связаны, кто-то должен удерживать Гильдию целиком в поле зрения.

Джулия затянула пояс с ножнами.

— Значит, ты тоже думаешь, что добрались до нас.

— Я думаю, что двух исчезнувших агентов достаточно, чтобы перестать надеяться на совпадение.

У двери Джулия остановилась.

— Если к полудню не вернусь, закрывай нижний вход и переноси архив.

Юстиана посмотрела на неё поверх стола.

— Именно это я собиралась приказать.

— Значит, всё-таки хорошо учишь.

— Иногда пугающе хорошо.

* * *

Безопасный дом Гильдии находился в нижнем Лиаранском квартале под вывеской переплётчика. В обычное время здесь пахло клеем, кожей и старой бумагой. Сегодня к запахам добавилось что-то ещё — пустота.

Джулия задержалась у двери. Замок был цел, на косяке ни царапины. В грязи возле порога отпечатались следы трёх разных пар сапог, но после ночного дождя определить их давность было невозможно. Звать Дерса она не стала. Если он был жив и прятался, то знал условный сигнал; если нет — отвечать всё равно некому.

Она постучала костяшками: два коротких удара, пауза, один длинный.

Тишина.

Джулия вошла.

Нижний этаж выглядел нетронутым. На прилавке лежала раскрытая книга заказов, в жаровне серел холодный уголь, на полке стояли четыре кружки, хотя Дерс жил один. Джулия проверила заднюю дверь, ставни, лестницу и поднялась наверх.

В спальне было слишком аккуратно: застеленная кровать, сложенная одежда, нож на тумбе.

Вот это уже было неправильно.

Дерс мог забыть деньги, письмо или собственные штаны — однажды он вылез через крышу, увидев в окне знакомого сборщика долгов. Оружие он не оставлял никогда.

Джулия присела возле тумбы. На полу лежала крошечная щепка тёмного воска. Не красного гильдейского и не синего, которым пользовалась городская стража.

Чёрного.

Она завернула находку в ткань.

За спиной скрипнула доска.

Джулия развернулась одновременно с ножом.

— Я знал, что ты мне обрадуешься, — сказал Кайлен Ресс, замерший в дверях с поднятыми руками. — Но обычно ты хотя бы сначала здороваешься.

Сайрану было чуть за двадцать, и с таким располагающим лицом половина его работы сводилась к тому, чтобы улыбаться, пока собеседник забывал следить за кошельком. Сегодня улыбка держалась хуже обычного.

Джулия убрала нож.

— Юстиана отправила тебя?

— Сказала, что если ты всё-таки решишь идти одна, кому-то потом придётся искать тело.

— Заботливо.

— У неё своеобразные материнские методы.

Джулия указала на тумбу.

— Дерс ушёл без ножа. Следов борьбы нет, замок не вскрывали. Значит, либо сам впустил знакомого, либо у вошедшего был ключ.

Кайлен перестал улыбаться.

— Мирал?

— Пока ничего. Если пришёл сюда после исчезновения Дерса, либо успел уйти, либо его забрали уже в другом месте.

Они обыскали дом вдвоём. За книжным шкафом обнаружилась ниша со списками информаторов. Теперь она была пуста; на полу остались бумажная пыль и прямоугольный след от металлической шкатулки.

— Архив, — сказал Кайлен.

— Часть. Дерс не хранил здесь имена, только коды и точки встреч. Но тому, кто знает систему, хватит и этого.

На внутренней стороне входной двери Джулия заметила три короткие вертикальные насечки.

Она присела.

— Дворцовая служба внутреннего порядка.

Кайлен опустился рядом.

— Уверена?

— Такими насечками они помечали проверенные помещения во время прошлогодних беспорядков.

Кайлен невесело усмехнулся.

— Значит, государство наконец занялось нашей безопасностью. Жаль, защищает Ривейн от нас самих.

— Для чиновника самый удобный преступник — тот, кого не надо искать.

Джулия поднялась.

— Сколько точек Гильдии перестали отвечать за последние две недели?

Кайлен отвёл взгляд.

Она подождала.

— Семь. Пятеро наших исчезли, две точки закрылись после арестов.

Джулия несколько секунд смотрела на него.

— И Юстиана решила, что мне необязательно знать о семи потерянных точках.

— Она не скрывала всё. Не хотела вываливать на тебя каждое исчезновение, пока не поймёт, связаны ли они. Она тебя бережёт.

— Когда из-за этого я работаю вслепую, забота перестаёт быть комплиментом.

Кайлен посмотрел на пустую нишу.

— Ладно. Дворцовая метка, пропавший архив, Дерс и Мирал. Что дальше?

— Не будем изображать героев вдвоём. Вернёшься через северный рынок. По дороге проверишь только две точки: сапожника Ивенса и старую баню на Канатной. Увидишь метку службы — не входи. Запомни всё вокруг и уходи.

Кайлен посмотрел на неё.

— А остальные проверишь одна.

Это был не вопрос.

— Я быстрее и лучше замечаю хвост. Юстиана велела тебе помочь мне, а не умереть рядом из солидарности.

Он вздохнул.

— Знаешь, когда-то я хотел повышения.

— Поздравляю. Теперь ты достаточно опытен, чтобы понимать, почему это была ошибка.

Кайлен усмехнулся, но у двери всё-таки остановился.

— Если за этим действительно дворец, мы не можем воевать с ним как с обычной гильдией.

Джулия посмотрела на три насечки.

— Я и не собираюсь воевать. Пока хочу понять, кто отдал приказ.

* * *

К полудню Джулия поняла две вещи.

Гильдию действительно разбирали по частям. И делали это слишком аккуратно для обычной городской чистки.

У сапожника Ивенса висела печать городской стражи, хотя соседка видела, как его увозили незнакомцы в серых плащах без знаков. В чайной у Северного канала исчез хозяин, а в подсобке кто-то тщательно вымыл пол. На складе у старой гавани Джулия нашла под бочкой листок с условным знаком «уходить», выцарапанным так поспешно, что нож прорвал бумагу.

Ни тел, ни показательных арестов. Жители просто исчезали.

К Восточной площади Джулия вышла ближе к полудню. У человеческого квартала стоял новый пост. Свободных людей в Ривейне и прежде было немного: торговцы из нейтральных земель, переводчики, лекари, редкие ремесленники, дипломатические служащие. После обострения войны каждого переписали и обязали отмечаться у стражи, а ночью ворота квартала запирали.

Военнопленным было хуже. Их отправляли на склады, военные стройки и в мастерские. Варганские чиновники называли это службой в счёт содержания. Лиаранские дома предпочитали не замечать. Сайранские купцы, как обычно, умудрялись находить прибыль даже там, где остальные старались не смотреть.

Сегодня колонну задержанных вели через площадь открыто: два Варгана, три Лиарана, Сайран, старый Горран с перевязанной головой и человек в железном ошейнике военнопленного. Толпа расступалась без вопросов.

У доски объявлений женщина-Лиаранка спорила с писарем.

— Моего мужа забрали вчера из Академического квартала. Он преподаватель истории, а не заговорщик. Я хочу знать, где его держат.

Писарь продолжал перебирать бумаги.

— Если его задержала служба внутреннего порядка, семье сообщат после первичного дознания.

— Когда?

— Когда закончится дознание.

— Это может занять недели.

— Тогда вам придётся ждать.

Женщина сжала бумагу в руке.

— У нас двое детей.

Писарь наконец посмотрел на неё. Лицо было усталым — не жестоким, не злым, просто усталым. От этого разговор становился только хуже.

— Госпожа, я не принимал решение об аресте. Хотите помочь мужу — не заставляйте меня записывать ещё и ваше имя.

Женщина ушла.

Джулия смотрела ей вслед.

— Не надо.

Рядом появился Кайлен и протянул ей бумажный пакет с жареными каштанами.

— Чего?

— Делать это лицо. После него обычно кто-нибудь падает с крыши, а все потом уверяют, что произошёл несчастный случай.

Джулия взяла каштан.

— Я думаю.

— Ещё хуже.

— Что по твоим точкам?

Улыбка исчезла.

— Ивенс арестован. В старой бане пусто, но метка службы есть. Внутрь не заходил.

— Хорошо.

Кайлен поднял брови.

— Не привыкай. Просто впервые выполнил приказ буквально.

Он хмыкнул.

Через площадь провели задержанных. Человек в ошейнике споткнулся, и стражник толкнул его древком копья между лопаток.

Кайлен проводил колонну взглядом.

— Думаешь, всё это из-за Гильдии?

— Нет. Целей слишком много. Нас просто добавили к остальным.

— Тогда почему сейчас? Мы десятилетиями раздражали дворец, и нас терпели.

Джулия посмотрела на закрытые лавки, свежие объявления и патруль у человеческого квартала.

— Потому что когда власть начинает бояться, она ищет врагов. Потом входит во вкус.

Кайлен покосился на неё.

— Звучишь как Юстиана.

— Расскажешь ей — буду отрицать.

— А потом убьёшь свидетеля?

Джулия доела каштан.

— Вижу, ты тоже хорошо учишься.

— Вот теперь мне спокойнее.

* * *

Советника Джулия увидела у фонтана.

При дневном свете он выглядел почти обыкновенно — человеком лет пятидесяти, худым, бледным, с длинными тёмными волосами и заметной сединой. Именно эта обыкновенность раздражала сильнее всего.

Рядом стояли два Варганских офицера. Один держал шлем под мышкой, другой показывал Советнику бумаги. Тот прочитал несколько строк, указал пальцем на одну из них и что-то тихо сказал. Оба Варгана сразу выпрямились. Старший убрал документы и поклонился.

Не вежливо склонил голову.

Поклонился.

Джулия задержалась у лавки с тканями.

— Этот цвет вам не пойдёт, госпожа, — тут же сообщил продавец-Сайран. — Зато у меня есть ткань вдвое дороже, которая чудесным образом решает проблему.

— Спасибо. Вы только что сэкономили мне деньги.

— Но я ещё не назвал цену.

— Именно поэтому.

Продавец оскорблённо отвернулся.

Когда Джулия снова посмотрела на площадь, Советник уже шёл к ней.

— Госпожа Джулия.

Он остановился на уважительном расстоянии.

— Ривейн настойчиво сталкивает нас друг с другом.

— Я бы скорее заподозрила вас, чем город.

Советник едва заметно улыбнулся.

Джулия кивнула в сторону Варганских офицеров.

— Мне всегда было интересно, что должен сделать придворный при дворе Аэр'Вар, чтобы Варганский командир кланялся ему посреди площади.

— Быть полезным достаточно долго.

— И всё?

— Обычно этого достаточно.

Джулия посмотрела вслед офицерам.

— В Лиаранских домах ваше положение описывают иначе.

— Лиаранские дома много говорят о чужом влиянии.

Ответ был слишком спокойным, чтобы понять, задела ли она его вообще.

— А вы предпочитаете слушать.

На этот раз Советник посмотрел внимательнее.

— Это полезнее.

— Особенно когда разговор предназначен не для вас?

— Особенно тогда.

Джулия скрестила руки на груди.

— Значит, о Гильдии вы тоже слышите достаточно.

— О Гильдии говорят давно.

— И что из этого правда?

— Меньше, чем думают её враги. Больше, чем хотелось бы её друзьям.

Это прозвучало почти небрежно.

Джулия перестала улыбаться.

— Вы пытаетесь меня предупредить?

— Нет.

— Тогда что?

Советник перевёл взгляд на башенные часы.

— Напомнить, что Ривейн меняется быстрее, чем кажется.

— Очень содержательно.

— Вы ведь не любите, когда за вас делают выводы.

Он снова посмотрел на неё.

— Поэтому оставлю эту часть вам.

Джулия почувствовала знакомое раздражение: он опять говорил так, будто разговор начался задолго до её появления.

— И всё же вы подошли не ради рассуждений о городе.

— Верно.

Пауза была короткой.

— Думаю, новая работа вам подойдёт.

Джулия не изменилась в лице.

— Какая работа?

Советник посмотрел на неё ещё несколько секунд.

— Наслаждайтесь Ривейном, пока можете.

Вот теперь стало интересно.

— Вы говорите так, будто уже видели мой маршрут.

— Возможно.

— Не похоже, что вы полагаетесь на случайности.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Хорошего дня, госпожа Джулия.

Он слегка склонил голову и повернулся к ждавшим офицерам.

Джулия смотрела ему вслед.

Он знал что-то о её ближайшем будущем и специально дал ей это понять.

Хуже было другое.

Ему не требовалось объяснять, откуда.

* * *

Ответ ждал её в Гильдии.

На столе Юстианы лежал свиток с тёмно-красной печатью канцелярии вождя. Рядом стояла уже открытая бутылка вина.

Джулия закрыла за собой дверь.

— Если ты пьёшь до заката, новости либо очень хорошие, либо очень плохие.

Юстиана придвинула свиток.

— Читай.

Джулия узнала содержание первых строк сразу: дипломатическая миссия в Арделон, переговоры, сопровождение. Только теперь рядом с прежним заказом Гильдии стояла государственная печать.

Она дочитала до собственного имени и вернулась на строку выше.

— «Представитель Лиаранской стороны при дворе Аэр'Вар».

— Формулировка достаточно расплывчатая, чтобы ты могла лезть почти куда угодно и утверждать, что выполняешь обязанности.

— Значит, дворец всё-таки умеет делать подарки.

Джулия продолжила читать. Через двенадцать дней миссия должна была выйти из Ривейна северо-западным трактом. Дальше — граница Арделона, смена охраны и дорога к столице. В приложениях перечислялись дипломаты, писари, переводчики, Варганская охрана, представители Лиаранских домов и Сайранские советники.

Ничего неожиданного.

Кроме одного.

— Здесь моё имя уже внесено в окончательный список.

Юстиана взяла бокал, но не отпила.

— Да.

Джулия положила свиток на стол.

— В прошлый раз ты сказала, что дворцу нужно сопровождение от Гильдии.

— Так и было.

— А теперь я не сопровождение. Я официальный представитель.

— Теперь — да.

— Кто предложил?

Юстиана молчала слишком долго.

— Вот из-за этого вино?

— В том числе.

Она достала из стопки бумаг небольшую записку.

— Я пыталась проследить список назад. Канцелярия вождя получила его уже с твоим именем. До этого документ проходил через несколько рук. Последняя дверь, за которой все внезапно перестали помнить подробности, принадлежит канцелярии Советника.

Джулия откинулась на спинку кресла.

Утренний разговор у фонтана сразу встал на место.

«Наслаждайтесь Ривейном, пока можете».

— Он знал.

Юстиана подняла глаза.

— Что?

— Я встретила его сегодня на площади. Он сказал, что мне подойдёт новая работа. До того, как я увидела этот приказ.

Джулия коротко пересказала встречу: Варганские офицеры, поклон, намёк на дорогу. Без попыток объяснять то, чего сама не понимала.

— Он хотел, чтобы я сначала услышала это от него, — закончила она. — А потом нашла своё имя здесь.

Юстиана посмотрела на свиток.

— Похоже на него.

— Ты говоришь так, будто давно привыкла.

— Я привыкла к тем, кто считает чужие решения своей собственностью.

Джулия чуть прищурилась.

— Но всё равно хочешь, чтобы я поехала.

Юстиана не стала отрицать.

— Хочу.

— После семи потерянных точек. После Дерса и Мирала. После того как выяснилось, что моё имя лично протащили через дворец.

— Именно поэтому.

Джулия встала и прошлась до окна.

— Объясни.

— Гильдии становится тесно в Ривейне. Наших становится меньше. Служба внутреннего порядка подходит всё ближе. Если ты уедешь официально, несколько недель проведёшь вне города, под дипломатической защитой и среди тех, кого дворец не сможет просто убрать ночью.

Джулия обернулась.

— А ты останешься здесь.

— Я руководитель Гильдии.

— Это не защита.

— Как и твой нож.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

— Ты хочешь использовать приказ Советника, чтобы убрать меня подальше от Советника.

Юстиана устало усмехнулась.

— Когда произносишь вслух, план действительно теряет часть очарования.

— Он и до этого был отвратительным.

— Хороших у нас больше нет.

Джулия замолчала.

Юстиана редко говорила так. Даже после проваленных заказов, смертей или арестов у неё всегда находилась следующая дверь, новый связной, запасной маршрут. Сейчас впервые казалось, что вариантов осталось меньше, чем она готова признать.

Джулия снова взяла приказ.

— Кто возглавляет миссию?

Юстиана назвала посла и коротко перечислила ключевых участников. Джулия запомнила имена, маршрут и состав охраны.

— Значит, начну с них. Потом проверю повозки, размещение и порядок смен.

— Вот теперь узнаю тебя.

Джулия свернула документ.

У двери она остановилась.

— И ещё одно. Больше не скрывай от меня исчезновения.

Юстиана открыла рот, но Джулия покачала головой.

— Я понимаю, зачем ты это делала. Всё равно не надо.

На этот раз наставница не спорила.

— Хорошо.

Джулия задержалась ещё на мгновение.

Это было единственное слово за весь разговор, которое не требовало проверки.

* * *

Подготовка дипломатической миссии быстро убедила Джулию, что война устроена значительно проще мира.

На войне достаточно знать, кто враг, где он находится и насколько далеко можно метнуть нож. Для мира требовались списки даров, четыре вида печатей, разрешения на оружие, реестры пленных для возможного обмена и три дня споров о том, какое вино не оскорбит короля Эдрика IV Рейвенара.

На дворцовом складе двое Сайранов как раз ругались над бочкой.

— Если повезём красное, арделонцы решат, что мы не знаем их обычая подавать его к мясу.

— Мы везём мясо.

— Солонину. Это военная необходимость, а не мясо.

— Арделонцы сами едят солонину.

— Поэтому и воюют столько лет. Характер портится.

Джулия прошла мимо.

Распорядитель, сухой Лиаран с чернильными пальцами, догнал её у ряда запечатанных ящиков.

— Госпожа Джулия, мне сообщили, что вы намерены проверить все дары перед отправкой.

— Намерена.

— Некоторые уже опечатаны дворцом.

— Значит, распечатаем.

Он заметно побледнел.

— Не все можно.

Джулия остановилась.

— Тогда перечислите исключения сейчас.

Распорядитель поспешно заглянул в список.

— Личные письма вождя. Два церемониальных клинка. И главный дар королю Эдрику.

Он указал на небольшой ларец, стоявший отдельно от остальных грузов. Чёрное дерево, узкая серебряная отделка, ни железных скоб, ни дорожных меток. На крышке лежала чёрная восковая печать со знаком вождя.

Джулия подошла ближе.

— Что внутри?

— Реликвия из государственной сокровищницы. Мне сообщили только, что она имеет историческое и священное значение.

— Кто проверял содержимое?

— Представитель вождя и Советник.

— Посол?

Распорядитель помедлил.

— Не знаю.

Вот это Джулии не понравилось.

Она обошла ларец. Замки выглядели надёжными, печать — целой. Судя по тому, как двое грузчиков до этого переставляли его, весил он немного.

Один из них взялся за боковые ручки, собираясь перенести ларец к остальным дарам.

Под левым рукавом Джулии мгновенно потянуло кожу.

Она замерла.

Чёрная линия отозвалась короткой, горячей болью — слабее, чем после сна, но достаточно ясно, чтобы спутать её с обычным покалыванием было невозможно.

— Стойте.

Грузчик остановился.

Боль исчезла почти сразу.

Джулия медленно подошла к ларцу. Никакого нового приступа. Только знакомое неприятное ощущение под кожей и вдруг почудившийся запах мокрого камня.

Как в болотном сне.

Она не прикоснулась к ларцу.

— Что-то не так? — спросил распорядитель.

Джулия ещё несколько секунд смотрела на чёрную печать.

— Пока не знаю.

Она повернулась к нему.

— В дороге этот груз будет под отдельной охраной. Не меньше двоих постоянно. Смена каждые четыре часа. Любое повреждение печати, попытка открыть ларец или изменить его положение без моего ведома — сразу ко мне.

— Это действительно необходимо?

— Нет. Я просто люблю создавать работу другим.

Распорядитель не понял, шутит она или нет.

И правильно сделал.

* * *

За три дня до отъезда Юстиана заставила Джулию примерить официальный дорожный костюм.

Слово «заставила» Джулия считала точным.

— Я могу ехать в своей одежде.

— Можешь. Если хочешь, чтобы на первой же официальной встрече тебя приняли за телохранителя и попросили постоять у двери.

— Иногда у двери полезнее.

Юстиана разложила на кровати тёмно-зелёный лиаранский костюм: высокий ворот, приталенная куртка, серебряная вышивка вдоль рукавов, длинные полы с разрезами, не мешавшими двигаться.

Джулия посмотрела на него с подозрением.

— Ножи?

— Четыре.

— Тогда беру обратно половину возражений.

Через несколько минут она стояла перед зеркалом и чувствовала себя так, будто примерила не одежду, а чужую жизнь.

Дорогая ткань скрывала сухую мускулатуру и привычные ремни. Тёмные волосы Юстиана распустила до плеч вместо обычного тугого узла. На фоне зелёной ткани глаза казались светлее, вертикальные зрачки — заметнее, а высокие скулы и чуть заострённые уши сразу выдавали Лиаранку, сколько бы дворцовые портные ни пытались превратить её в часть церемонии.

Джулия повернулась боком.

— Если мне придётся бежать, эта штука переживёт?

— Если придётся бежать с первого приёма, одежда будет последней нашей проблемой.

Юстиана подошла сзади и поправила воротник, который совершенно не нуждался в поправке.

Джулия поймала её взгляд в зеркале.

— Ты нервничаешь.

— Я проверяю посадку.

— Уже третий раз.

— Значит, портной плохо работает.

— Врёшь.

Юстиана вздохнула и опустила руки.

— Да.

Некоторое время они молчали.

До отъезда оставалось три дня. Потом Джулия должна была покинуть Ривейн вместе с дипломатической миссией, числиться официальным представителем, охранять ларец, рядом с которым отзывалась болью чёрная линия под кожей, и ехать туда, где её ждал король, никогда о ней не слышавший.

На фоне всего этого вопрос, который пришёл ей в голову, показался почти простым.

— Почему ты тогда меня забрала?

Юстиана нахмурилась.

— Тогда?

— С улицы.

Она поняла сразу.

— Сейчас решила спросить?

— Через три дня я уеду в Арделон по приказу тех, кому не доверяю. Если существует хорошее время для старых вопросов, то я его не вижу.

Юстиана села на край кровати.

— Тебе было семь.

— Я помню.

— Не всё.

Джулия прислонилась к столу.

Юстиана несколько секунд смотрела на собственные руки.

— Ты украла хлеб. Стражники собирались наказать тебя так, чтобы больше не захотелось воровать.

Джулия помнила обрывками: рыночную грязь под коленями, чужую ладонь на затылке, вкус крови во рту. И женщину с серебристыми глазами, которая вдруг оказалась между ней и стражей.

— Ты заплатила за хлеб.

— И за разбитый тобой кувшин.

— Его разбил стражник.

— Ты в него этим кувшином бросила.

Джулия задумалась.

— Тогда да. Возможно.

Юстиана усмехнулась.

— Потом я попыталась увести тебя оттуда, а ты меня укусила.

— Этого не помню.

— Я помню прекрасно.

— Значит, заслужила.

— Несомненно.

Улыбка исчезла так же тихо, как появилась.

— Я собиралась просто накормить тебя и найти место, где можно переночевать. Потом увидела, что ты всё время следишь за моими руками. За дверями. За окнами. За каждым, кто подходит слишком близко. Семилетний ребёнок не должен так смотреть на улицу.

Джулия опустила глаза.

— И ты решила сделать из меня убийцу.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

Джулия снова посмотрела на неё.

— Я решила, что сначала тебе нужно перестать быть голодной. Всё остальное ты усложнила сама.

Это было настолько похоже на Юстиану, что Джулия невольно улыбнулась.

— Значит, жалеешь?

— Постоянно.

— Но не выгнала.

— Я пыталась.

— Один раз.

— Три.

— Первые два не считаются. Я не поняла, что это серьёзно.

Юстиана покачала головой.

— Именно поэтому и не выгнала.

Джулия смотрела на неё через зеркало. За шутками осталось что-то ещё, о чём обе предпочитали не говорить прямо.

Юстиана первой отвернулась и снова взялась за воротник.

— Я поэтому хочу, чтобы ты уехала.

Джулия сразу поняла, о чём она.

— Из-за Гильдии.

— Из-за Ривейна. Из-за Советника. Из-за того, что вокруг тебя слишком много вещей, которых я не понимаю и не могу остановить.

— А сама останешься здесь.

— Да.

— Удобно.

— Ненавижу удобные решения.

Джулия повернулась к ней.

— Я вернусь.

Юстиана посмотрела жёстко.

— Не обещай того, чем не управляешь.

Джулия замолчала.

Этому правилу Юстиана действительно научила её давно.

— Хорошо. Я сделаю всё, чтобы вернуться.

— Уже лучше.

Юстиана неожиданно обняла её.

Коротко и неловко, будто обе не вполне понимали, что с этим делать.

Джулия всё-таки обняла её в ответ.

— Если кому-нибудь расскажешь, я буду отрицать.

— Я глава Гильдии. Мне положено хранить постыдные тайны подчинённых.

— Я не твоя подчинённая.

— Конечно.

Юстиана отступила и окинула её костюм последним взглядом.

— А теперь спрячь ножи. Все четыре. Посмотрим, насколько хорошо поработал портной.

— Вот это уже разговор.

* * *

Утро отъезда выдалось ясным и прохладным. Западные ворота Ривейна украсили знамёнами Аэр'Вар, площадь перед ними заполнили провожающие, а вдоль стены вытянулась дипломатическая миссия — около восьмидесяти участников. Варганская охрана держалась отдельными группами возле повозок; ближе к началу колонны собрались послы, Лиаранские советники и писцы, Сайранские дипломаты и переводчики.

Джулию больше интересовал конец обоза.

Третью повозку от конца охраняли четверо Варганов. Под её полотняным верхом находился ларец из чёрного дерева с серебряной отделкой. Печать Джулия проверила ещё до рассвета и с тех пор успела проверить снова.

Цела.

Она как раз собиралась вернуться к своему месту, когда Кайлен протянул ей бумажный пакет.

— Каштаны.

Джулия посмотрела на него с седла.

— Через четыре дня они станут оружием.

— Тем лучше. Дипломатия может не сработать.

Она убрала пакет в сумку.

— Спасибо.

Кайлен улыбнулся, но ненадолго.

— Вернись, ладно?

Джулия хотела ответить привычной колкостью и не стала.

— Постараюсь.

— Юстиана вчера трижды проверяла задний вход. Она так делает только перед твоими опасными заданиями.

— Я еду говорить о мире.

— Вот поэтому и тревожно.

У ворот протрубили рога.

На возвышение поднялся вождь Аэр'Вар. Даже в церемониальном доспехе он выглядел так, будто собирался не провожать посольство, а вести его на штурм. Советник занял место справа, на полшага позади — достаточно близко, чтобы все видели его рядом с властью, и достаточно далеко, чтобы формально оставаться лишь советником.

Вождь говорил недолго. О войне, которая слишком долго решала споры вместо правителей; о пленных, торговых путях и пограничных землях; о том, что предложение переговоров не означает слабости. Толпа особенно хорошо приняла последнюю часть.

Джулия слушала вполуха.

Советник почти всё время смотрел не на вождя.

На обоз.

Точнее — туда, где стояла третья повозка от конца.

Когда речь закончилась, площадь ответила криками. Рога загудели снова, лошади задвигались, распорядители побежали вдоль строя, проверяя порядок выхода.

Джулия коротко кивнула Кайлену и взялась за поводья.

— Госпожа Джулия.

Советник стоял неподалёку.

Она спешилась.

— Сейчас?

— Сейчас удобнее всего.

Он отвёл её к внутренней стороне ворот, где шум площади заглушал разговор.

— Я хотел уточнить одну обязанность, которой нет в вашем назначении.

— Уже звучит обнадёживающе.

Советник кивнул в сторону обоза.

— Ларец предназначен королю Эдрику IV. На официальной аудиенции вы передадите его лично.

Джулия несколько секунд смотрела на него.

— Для этого существует глава миссии.

— В этот раз сделаете вы.

— Почему?

— Потому что я так распорядился.

Ответ оказался настолько прямым, что на мгновение выбил её из привычного ритма.

— Тогда попробуем ещё раз. Почему именно я?

— Это сейчас не имеет значения.

— Для меня имеет.

— Вам достаточно знать условие: артефакт должен попасть в руки короля. Не к камергеру, не к охране и не в королевскую сокровищницу до аудиенции.

Джулия почувствовала, как раздражение становится холоднее.

— А если я откажусь?

Советник посмотрел на площадь.

— У Гильдии сейчас трудное время.

— Не надо.

Он перевёл взгляд на неё.

— Несколько ваших точек закрыты. Агенты исчезают. Служба внутреннего порядка продолжает проверки.

— Я сказала: не надо.

— Тогда вы уже поняли.

Джулия приблизилась на полшага.

— Юстиана здесь ни при чём.

— Юстиана — глава организации, которой заинтересовался дворец. Она имеет отношение ко всему, что с этой организацией происходит.

Рука Джулии сама сместилась к поясу.

Советник заметил.

— Оставьте нож.

— Не произносите её имя как часть угрозы.

— Тогда не заставляйте меня объяснять очевидное.

Никакой улыбки. Ни удовольствия, ни злости.

Только спокойствие.

Это раздражало сильнее угрозы.

— Что в ларце?

— Священная реликвия.

— Я уже слышала.

— Значит, повторять не требуется.

Третий сигнал рога прокатился над площадью.

Советник повернулся к колонне.

— Доедете до Арделона, сохраните печать и передадите ларец Эдрику. Лично. На этом наши интересы совпадают.

— Нет. Просто пока ведут в одну сторону.

Джулия развернулась.

Он поймал её за левое запястье.

Боль вспыхнула мгновенно.

Не от пальцев.

Чёрная линия под рукавом обожгла руку от кисти вверх, будто под кожу протянули раскалённую проволоку. Джулия резко вдохнула и рванулась, но хватка не ослабла.

Советник смотрел на её рукав.

Большой палец лежал точно над чёрной нитью.

— Так вот где она остановилась.

Джулия перестала вырываться.

Стало страшно.

— Откуда вы знаете?

Он поднял глаза.

— Отпустите меня.

Советник разжал пальцы.

Джулия сразу отступила и прижала руку к груди. Боль быстро уходила, оставляя горячее покалывание.

— Что это?

— Вы задаёте правильные вопросы.

— Ответьте.

— Нет.

— Это вы со мной сделали?

Короткая пауза.

— Нет.

В этот раз она поверила ему ещё меньше, чем если бы он солгал.

— Тогда откуда вы знаете о линии?

Советник поправил манжету.

— Доедьте до Арделона.

— Я выясню сама.

— Возможно.

Джулия смотрела на него, пытаясь понять, что именно скрывается за этим спокойствием.

— Если с Юстианой или кем-то из Гильдии что-нибудь случится из-за вас...

— Тогда ваше решение в Арделоне станет особенно важным.

Вот и всё.

Ни угрозы, ни обещания. Только смысл, который невозможно было истолковать иначе.

Джулия почувствовала, как снова хочется достать нож.

Не стала.

— Однажды вы не сможете контролировать всё.

— Я и не пытаюсь.

На площади снова затрубили.

Советник отступил, освобождая ей дорогу.

— Передайте артефакт королю, Джулия.

Она прошла мимо.

— И помните: я буду знать, если вы этого не сделаете.

Юстиана ждала за ограждением среди провожающих. Её взгляд сразу скользнул к левой руке Джулии.

Та едва заметно покачала головой.

Не здесь.

Юстиана не стала задавать вопросов.

Джулия села в седло и заняла своё место. Впереди уже двигались посольские всадники, за ними одна за другой трогались повозки. Третья от конца покатилась под арку ворот вместе со всеми, ничем не выделяясь среди остального обоза.

Джулия всё равно следила именно за ней.

За несколько последних недель слишком многое оказалось связано одной дорогой: Советник, исчезновения в Ривейне, чёрная линия под кожей, запечатанный ларец и неизвестный светловолосый командир из болотных снов.

Она пока не понимала, что объединяет эти вещи.

Но все они вели на запад.

Джулия проехала под воротами и один раз обернулась.

Юстиана всё ещё стояла у ограждения. Кайлен рядом что-то говорил ей, но она, похоже, не слушала.

Чуть дальше, возле опустевшего возвышения, оставался Советник.

Он смотрел вслед колонне.

И когда Джулия нашла его среди толпы, поняла, что взгляд направлен именно на неё.

Она отвернулась первой.

Впереди лежала дорога в Арделон.

Глава V. Столица

Столица показалась ещё до полудня.

Сначала над дальними холмами возникли самые высокие башни, затем — тёмная линия стены, а через несколько миль из утренней дымки начали проступать крыши, шпили и дворцовый холм. Город растянулся вдоль широкой реки настолько далеко, что восточные кварталы уже были хорошо различимы, тогда как западная стена всё ещё терялась за изгибом берега. Над центральной частью возвышался королевский дворец — светлый камень, многочисленные башни и красно-чёрные знамёна Рейвенаров.

III когорта остановилась на вершине последнего холма перед столицей.

Триста семьдесят три человека.

Пять когортных знамён всё ещё были с ними. Ткань на некоторых пришлось зашивать, древки покрывали царапины и следы огня, однако перед последним переходом знаменосцы привели их в тот вид, в какой только смогли. Доспехи тоже очистили ещё накануне. Невозможно было убрать вмятины, зарубки и наскоро заменённые ремни, но грязь дороги исчезла, оружие блестело после заточки, а щиты снова несли знаки XII Легиона.

Оберин долго смотрел на город. После Драксильского болота, Денерима и недель дороги столица казалась почти неправдоподобно большой. За этими стенами десятки тысяч жителей утром просыпались, открывали лавки, ругались с соседями и понятия не имели, сколько солдат не дошли до этих ворот.

Хаузер остановился рядом и тоже некоторое время молчал, что само по себе было достаточно необычно.

— Я вижу крыши, — произнёс он наконец. — Настоящие. Каменные. И где-то под одной из них есть горячая вода.

Оберин не отводил взгляда от столицы.

— Поразительное достижение цивилизации.

— Ты смеёшься, потому что не умеешь ценить важное. Горячая вода, нормальное мясо, кровать, которая не пытается утопить тебя ночью...

— Болото ни разу не пыталось утопить твою кровать.

— Потому что боялось.

Оберин посмотрел на него. Хаузер удовлетворённо кивнул, словно только что выиграл спор, который никто, кроме него, не начинал.

За их спинами III когорта постепенно подтягивалась на вершину. Центурионы выравнивали строй, обоз отводили в сторону, раненым давали несколько минут передохнуть перед последним переходом. Никто уже не выглядел так, как в тот день, когда они вошли в болото, но впервые после выхода из Денерима в солдатах снова появилось что-то от прежней III когорты.

Лиан Верн достал из сумки маленькое металлическое зеркало и быстро провёл ладонью по волосам. Хаузер заметил это мгновенно.

— Верн! Если за стенами тебя ждёт женщина, предупреждаю: после болота лицо уже не исправить.

По ближайшим рядам прошёл смех. Лиан покраснел и начал что-то объяснять про пыль, на что Хаузер с совершенно серьёзным видом заявил, что прекрасно понимает необходимость проверки боевой готовности причёски.

Оберин вмешался прежде, чем молодой легионер окончательно потерял способность говорить.

— Оставь его. Скоро у тебя будет собственная когорта. Там и воспитывай людей.

— Наконец-то ты начал уважать моё повышение.

— Оно ещё не вступило в силу.

— Мелочи.

Оберин надел шлем и посмотрел на строящихся солдат. Шутки закончились сами собой.

Через несколько минут перед ним стояли все пять центурионов. Оберин коротко объяснил порядок входа в город: никакого растянутого походного строя, обоз после основных подразделений, интервалы сократить, знамёна вперёд. До самого расположения XII Легиона никто не покидает строй независимо от того, кто встретит их на улицах.

Галан Меррел понял первым.

— Парадный шаг?

— Полный.

Центурион посмотрел на потрёпанные ряды.

— Люди устали.

— Знаю.

Оберин обвёл взглядом остальных.

— В столицу войдёт не отряд выживших, который чудом выбрался из болота. В столицу войдёт III когорта XII Легиона Пепельного Клинка. Остальное оставьте за воротами.

Никто не возразил.

Команды пошли по строю. Расстояния между рядами сократились, знаменосцы заняли места впереди, щиты поднялись. Почти одновременно сотни солдат выпрямились, словно одно возвращение к знакомому порядку заставило тела вспомнить, кем они были до тумана, грязи и чёрных вен.

Хаузер встал справа от Оберина и негромко заметил, что речь получилась красивой. Оберин велел ему не начинать, но Эйдриан лишь улыбнулся и сообщил, что фиксирует редкий случай.

Первый удар пришёлся щитом о нагрудник. Тяжёлый, глухой. Следом второй, третий — и сотни рук подхватили единый ритм.

Тук. Тук. Тук.

Оберин поднял руку.

— III когорта! Вперёд!

Сотни сапог одновременно ударили по дороге, и Пепельный Клинок пошёл домой.

* * *

Столица услышала их раньше, чем увидела.

Тяжёлый ритм шагов прокатывался по каменной дороге, отражался от внешних построек и становился громче с каждой сотней шагов. У первых пригородных домов жители начали выходить на улицу. Потом появились дети, затем торговцы, ремесленники и рабочие с ближайших складов.

Кто-то первым различил знамёна.

— XII Легион!

Крик прошёл вдоль дороги.

— Пепельный Клинок возвращается!

У самых ворот народу было уже столько, что городской страже пришлось выстраивать живой коридор. Но Оберин почти сразу заметил другое.

Стражи здесь было больше, чем он помнил. Над воротами стояли дополнительные караульные, а у прохода вместе с городскими стражниками дежурили легионеры в полевой броне. Не почётный караул — обычные вооружённые солдаты, готовые закрыть ворота по команде. У бокового проезда проверяли каждую въезжавшую повозку, хотя прежде этим занимались только ночью и во время тревоги.

Оберин ничего не сказал. Просто запомнил.

Когда III когорта подошла ближе, тяжёлые створки раскрылись полностью. На внутренней стороне ворот их ждал уже настоящий почётный караул. Прогремели трубы, ответили барабаны.

Вот этого Оберин не ожидал. Хаузер тоже, судя по тому, как на мгновение исчезла его улыбка.

Горожане стояли за линией стражи в несколько рядов. Кто-то держал флаги Арделона, женщины бросали цветы на дорогу, но никто не пытался прорваться к строю. III когорта шла сквозь шум города, не нарушая шага.

Тук. Тук. Тук.

Где-то ребёнок восторженно закричал, что идёт Пепельный Клинок. Легионеры не повернули голов. Оберин видел лица лишь краем глаза: радость, любопытство, восхищение. А затем горожане начинали считать ряды, и выражения менялись.

Шёпот сопровождал когорту дальше: их мало; где остальные; говорят, они шли через Драксильское болото; там была болезнь. Кто-то уже пересказывал слух, будто своих пришлось убивать самим.

Оберин смотрел только вперёд. Слухи действительно добрались раньше них.

У следующего крупного перекрёстка он заметил ещё один пост регулярных войск. Десяток легионеров контролировал дорогу к дворцовому холму, хотя раньше здесь хватало городской стражи. Дальше, возле административного квартала, мелькнул ещё один незнакомый штандарт.

Оберин знал столицу достаточно хорошо, чтобы понимать: столько армейских частей внутри стен одновременно здесь не держали без причины.

Но лавки были открыты. На улицах торговались, спорили, тащили корзины, ругались с возницами. Город жил так, словно ничего не произошло.

III когорта продолжала марш.

У старой казарменной площади их ждали ветераны XII Легиона. Некоторые давно не носили доспехов, у других не хватало руки или ноги, но символ Пепельного Клинка оставался на плащах и поясах.

Один из ветеранов поднял кулак.

— Кто мы после падения?!

Строй ответил мгновенно:

— НЕСУЩИЕ ПЛАМЯ!

Крик ударил по стенам.

Ветеран поднял руку снова.

— Что остаётся, когда проходит Пепельный Клинок?!

Триста семьдесят три голоса слились в один:

— ПЕПЕЛ ВРАГА!

Толпа взорвалась криками. Даже Хаузер перестал шутить.

Оберин почувствовал, как что-то тяжёлое сжимает грудь. Почти гордость — только слишком близко к ней лежала память о тех, кто должен был сейчас идти рядом.

Военный квартал встретил их иначе. Перед расположением XII Легиона стояли другие когорты — полными рядами, со знамёнами и командирами впереди. За ними Оберин видел ещё несколько подразделений, размещённых плотнее обычного: оружие при них, обозы собраны, часть солдат явно находилась в готовности выйти по первому приказу.

Никаких криков.

Когда III когорта приблизилась, тишина стала почти абсолютной. Солдаты Пепельного Клинка лучше горожан понимали, что означают укороченные ряды. Они знали, сколько должно быть в когорте, и видели, сколько вернулось.

Триста семьдесят три пары сапог одновременно пересекли ворота расположения.

Последняя команда прозвучала на главном плацу, и грохот стих одним ударом.

Хаузер медленно выдохнул. Несколько секунд он смотрел на знакомые стены, затем наклонился к Оберину и признался, что всю дорогу придумывал умную фразу для этого момента, но теперь забыл.

— И что осталось? — спросил Оберин.

Хаузер пожал плечами.

— Мы дома.

Этого оказалось достаточно.

И на несколько коротких минут Оберин позволил себе поверить, что Хаузер прав.

* * *

После официального приветствия строй удерживали ещё несколько минут. Командиры других когорт прошли перед знаменами III, легат XII Легиона принял доклад о возвращении, а писари уже начали собирать первые ведомости. Только когда церемониальная часть закончилась, Оберин вышел перед своими людьми в последний раз за этот день.

Триста семьдесят три человека смотрели на него. Некоторые едва держались на ногах.

Оберин распорядился оставить центурионов, отправить раненых в лазарет и проводить остальных на медицинский осмотр. Затем выдержал короткую паузу и сказал то, чего люди ждали сильнее любого приказа:

— Остальным — идите к своим.

Строй рассыпался, и только тогда III когорта окончательно перестала быть единым телом.

Люди побежали к ожидавшим родственникам и друзьям. Кто-то ещё пытался сохранять достоинство, кто-то бросал сумку прямо на камни. По плацу прокатились крики имён, смех и плач.

Лиан Верн успел сделать всего несколько шагов, когда к нему подлетела молодая женщина. Первое, что она сделала, — ударила его по лицу.

Хаузер остановился и с удовлетворением заметил, что предупреждал. Лиан даже не успел возмутиться: девушка тут же обхватила его за шею и прижалась так крепко, словно боялась, что если отпустит, он снова исчезнет. Между объятиями она успела обвинить его в двух письмах за три месяца и спросить, не отвалились ли у него руки.

Хаузер серьёзно назвал её прекрасной женщиной. Оберин запретил ему вмешиваться, а Эйдриан заявил, что лишь оценивает боевой дух.

Рядом происходили встречи другого рода. Пожилой легионер II когорты поймал за плечо одного из вернувшихся ветеранов и что-то спросил. Оберин не услышал имени. Не требовалось. По тому, как медленно человек III когорты покачал головой, всё стало понятно. Старик постоял несколько секунд, затем отпустил его и ушёл.

Хаузер перестал улыбаться.

— Сто двадцать человек, — тихо произнёс он. — У каждого кто-то ждал.

Оберин ничего не ответил.

На другом краю плаца раздался резкий металлический грохот: кто-то из оружейников уронил связку наконечников и инструменты на камень.

Ролло мгновенно развернулся. Меч вышел из ножен почти на треть.

Солдат застыл. Перед ним не было тварей, только испуганный молодой оружейник и рассыпавшееся железо.

Оберин оказался рядом раньше, чем сам успел об этом подумать.

— Ролло.

Легионер тяжело дышал и будто не слышал с первого раза.

Оберин не повышал голоса. Он дождался, пока взгляд Ролло остановится на нём, и только тогда приказал убрать меч. Солдат посмотрел на собственную руку так, словно не понимал, когда успел взяться за оружие, и медленно вернул клинок в ножны.

— Я думал... — начал он.

— Знаю. И знаю, что ты не хотел.

Несколько солдат уже смотрели в их сторону. Оберин повернулся к ближайшему десятнику и приказал отвести Ролло к Орену.

— Примус, я в порядке, — попытался возразить тот.

— Нет. Ты едва не вытащил меч из-за упавшего железа. Я не собираюсь тебя за это наказывать, но и делать вид, будто ничего не заметил, тоже не стану. Иди к Орену.

На этот раз Ролло не спорил.

Когда он ушёл, Хаузер подошёл ближе и негромко заметил, что одного лекаря им может не хватить. Оберин посмотрел на людей III когорты, которые только теперь позволяли себе перестать держать строй, и велел передать будущим командирам II то же правило, которое уже собирался ввести у себя: если кто-то из вернувшихся не спит, дёргается от шума или отказывается идти в тёмное помещение, никаких насмешек и дисциплинарных взысканий.

Хаузер кивнул.

— Уже думал об этом.

— Хорошо.

— Иногда и у меня бывают умные мысли.

— Не привыкай.

* * *

Штаб XII Легиона находился в старом каменном корпусе у северной стены расположения.

Легат ждал их в кабинете. Седые волосы, тяжёлые плечи, лицо человека, который прослужил достаточно долго, чтобы перестать повышать голос без необходимости. Он служил в Пепельном Клинке ещё под командованием отца Оберина и относился к младшему Эвергардену с той смесью требовательности и почти семейного раздражения, которую никто из них никогда не пытался назвать вслух.

Оберин и Хаузер остановились перед столом. Легат не предложил сесть.

— По походной ведомости в Драксильское болото вошли четыреста девяносто три человека III когорты. Сегодня в расположение вернулись триста семьдесят три. Гонец прибыл раньше вас. Донесение я уже прочёл. Теперь хочу услышать, что произошло между этими числами от вас.

Доклад занял почти час.

Оберин рассказывал без украшений: первые нападения, неизвестные существа, раненые, руины, заражение. Хаузер добавлял подробности только там, где видел происходящее с другой позиции.

Когда разговор дошёл до шестидесяти одного, легат долго молчал. Затем спросил, кто принял решение. Оберин ответил сразу — он. Кто исполнял — он, Хаузер и центурионы.

Командующий перевёл взгляд на Эйдриана.

— Вас вынудили участвовать?

Хаузер даже нахмурился.

— Нет.

— Вам был отдан отдельный приказ?

— Нет. Я сделал это сам.

Легат медленно откинулся в кресле и напомнил обоим, что на момент казни уверенность в неизлечимости этих людей оставалась предположением. Оберин не стал спорить: теоретически они могли ошибаться. На вопрос, считает ли он приказ правильным теперь, Примус ответил, что при тех сведениях, которые у него были тогда, — да.

Легат долго смотрел на него, после чего заметил, что отец Оберина отвечал точно так же, когда особенно сильно его раздражал. Хаузер едва заметно улыбнулся. Оберин — нет.

Дальше говорили о вернувшихся. Ни одного нового случая после выхода из болота, два дня наблюдения в Денериме, дорога до столицы, повторные осмотры.

— Можете гарантировать, что среди трёхсот семидесяти трёх нет заражённых? — спросил легат.

— Нет. Мы не понимаем болезнь достаточно хорошо, чтобы давать абсолютные гарантии. Но у всех известных заболевших симптомы начинались намного раньше. За время после последнего случая никто из здоровых не заболел.

Легат кивнул. III когорта оставалась в своём секторе расположения, выход в город — только после осмотра Орена и обычного разрешения. Не потому, что он считал солдат заражёнными, а потому, что к утру половина столицы будет рассказывать, будто Эвергарден привёл из болота пять сотен чудовищ.

Хаузер кашлянул и поправил:

— Триста семьдесят три.

— Если продолжите, к полудню будут говорить, что остальных сто двадцать съел сам Примус.

Хаузер оценил Оберина взглядом.

— Не похоже. Слишком худой.

— Эйдриан.

— Молчу, легат.

Оберин вспомнил ворота, легионеров рядом с городской стражей и пост на дороге к дворцовому холму.

— У столицы стало больше войск.

Легат посмотрел на него.

— Наконец заметили.

— У ворот регулярные части. В городе дополнительные посты. В расположении теснее, чем я помню.

— Потому вас и торопили.

Оберин помолчал.

— Мы опоздали?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

Легат положил ладони на стол.

— И это одна из немногих хороших новостей. Когда Пепельный Клинок и другие надёжные части начали подходить к столице, желающих выяснить, насколько далеко готов зайти король, стало заметно меньше. Никто не выступил.

Хаузер нахмурился.

— Значит, закончилось?

— Если бы закончилось, эти части уже возвращались бы туда, откуда их сняли.

В кабинете ненадолго стало тихо.

Оберин посмотрел на легата.

— Значит, спешка была нужна.

— Была. — Старший командир выдержал его взгляд. — Драксильское болото от этого безопаснее не стало.

Оберин кивнул.

Разговор вернулся к руинам. Оберин рассказал о камне, символах и существе в доспехе, но оставил при себе одну вещь: ощущение, что тварь узнала его. Пока этого не понимал даже он.

Легат выслушал и сказал, что Эдрик захочет услышать всё лично. Хаузер довольно напомнил, что говорил именно это, после чего командующий просто указал ему на дверь.

Когда Эйдриан вышел, легат подождал несколько секунд и сообщил, что Орен прислал отдельную записку. Оберин понял сразу — речь о его ране, которая должна была оставить шрам, но исчезла за несколько дней.

— Он не знает почему, — сказал легат.

— Я тоже.

— Ваш отец очень любил этот ответ.

Оберин поднял глаза.

— При чём здесь отец?

Старший командир некоторое время смотрел на него, затем покачал головой.

— Ни при чём. Возможно. Пройдите у Орена повторный осмотр. И если что-то изменится — даже мелочь — я хочу знать.

Оберин кивнул и уже собирался уходить, когда легат остановил его. На мгновение с лица старого командира исчезла привычная жёсткость.

— Хорошо, что вы вернулись, Эвергарден.

Оберин ответил не сразу.

— Благодарю.

* * *

В лазарете Орен сначала занялся Хаузером.

Старая царапина на предплечье почти полностью затянулась. Обычная розовая полоса здоровой кожи, никакого жара, воспаления или онемения. Врач надавил пальцем на край рубца и спросил, больно ли. Хаузер ответил, что только когда в него тыкают.

— Значит, нормально, — заключил Орен.

Эйдриан торжественно повернулся к Оберину.

— Слышал? Официально нормальный.

Орен даже не поднял глаз.

— Рана нормальная. По поводу всего остального заключения не давал.

Когда Хаузера выгнали, врач переключился на Оберина. Осмотр продолжался значительно дольше. Кожа на месте царапины была почти совершенно чистой.

— Так не должно быть, — в очередной раз сказал Орен.

— Ты уже говорил.

— И буду говорить, пока происходящее не станет нормальным или пока я не пойму причину.

Он проверил глаза, пульс, температуру, заставил Оберина несколько раз сжать пальцы, а затем спросил о снах, слухе и запахах — не стало ли что-нибудь ярче, не слышит ли Примус того, чего не замечают остальные.

Оберин вспомнил Денерим и лошадь гонца, которую услышал раньше дозорного.

— Ничего, что я могу уверенно назвать симптомом.

Орен нахмурился.

— Мне не нравится слово «уверенно».

— Другого ответа нет.

Врач потребовал явиться сразу, если появится хоть что-то необычное: не через день, не после совещания и не после того, как Эвергарден лично проверит половину столицы. Оберин слишком легко согласился, и Орен тут же заподозрил неладное.

— Не привыкай, — ответил Примус.

Вечером Оберин впервые за долгое время остался один в собственной комнате.

Здесь почти ничего не изменилось. Те же карты на стене, старый сундук у кровати, несколько книг, которые он бросил перед походом, даже перо на столе лежало там, где его оставили недели назад. Только сам Оберин почему-то не вписывался в эту привычную комнату так легко, как прежде.

Тишина оказалась самой непривычной. За последние недели рядом постоянно находились люди: караульные сменяли друг друга, за тонкой стенкой палатки кто-нибудь ворочался во сне, Хаузер ругался, Орен требовал показать очередную рану. Теперь из-за окна доносилась только далёкая жизнь столицы — колёса поздней повозки, чей-то смех, звон закрывающейся лавки. Ничего опасного. Ничего, к чему следовало прислушиваться.

И всё же Оберин прислушивался.

Несколько раз ловил себя на ожидании плеска воды или шороха за окном, хотя прекрасно понимал, что до ближайшего болота отсюда многие мили. Ложась, он по старой привычке оставил меч так, чтобы рукоять находилась на расстоянии одного движения руки. Заметил это уже в постели, но переставлять оружие не стал.

* * *

Утро следующего дня началось для Оберина с барабанов.

Не тревога и не общий сбор. Ровный церемониальный бой разнёсся над расположением XII Легиона вскоре после восхода, когда первые лучи только начинали прогревать камень главного плаца. Звук был неторопливым и тяжёлым, предназначенным не для того, чтобы поднять солдат с постелей, а чтобы напомнить каждому находившемуся в казармах: сегодня в Пепельном Клинке происходит событие.

Оберин уже не спал. За короткое время после возвращения привычка просыпаться до рассвета никуда не исчезла. Он успел просмотреть часть донесений центурионов и снова вернулся к спискам погибших, когда в дверь постучал посыльный.

— Примус Эвергарден, через час состоится построение II когорты. Легат просил вас присутствовать при передаче командования.

Оберин поднял глаза от бумаг.

— Просил?

Молодой легионер на мгновение задумался, насколько буквально следует понимать вопрос старшего по званию.

— Именно так было сказано, Примус.

— Значит, приказал вежливо. Передай, что буду.

Когда дверь закрылась, Оберин ещё несколько секунд смотрел на лежавший перед ним список. За вчерашний вечер он прошёл меньше трети имён. Возле некоторых уже стояли пометки о родственниках, другие пока оставались лишь строками — имя, центурия, дата смерти.

Он перевернул лист лицевой стороной вниз.

Сегодня хотя бы один человек, прошедший вместе с ним Драксильское болото, должен был получить не очередное напоминание о погибших, а что-то хорошее.

* * *

Парадные доспехи Оберин не надевал с начала последней кампании.

Они ждали его в оружейной комнате такими же, какими он их оставил: тёмная сталь, тщательно отполированная до холодного блеска, серебряная окантовка пластин, тонкая гравировка вдоль наплечников и нагрудника. На груди — знак XII Легиона: клинок, проходящий через стилизованное пламя. Ни золота, ни излишних драгоценностей. Пепельный Клинок никогда не славился любовью к показной роскоши, но парадная броня должна была напоминать, что перед строем стоит не просто человек с мечом, а командир когорты одного из старейших легионов Арделона.

Поверх брони Оберин закрепил тёмно-красный плащ, собранный на правом плече тяжёлой серебряной фибулой. Его высокий продольный гребень был выполнен из почти чёрного конского волоса, а по бокам шли узкие серебряные полосы с выгравированным знаком III когорты. Подобные шлемы редко использовали в настоящем бою: слишком заметны, слишком богато отделаны и слишком хорошо указывали противнику, кого следует убить первым. На церемонии именно в этом и заключался смысл.

Когда Оберин посмотрел на себя в металлическое зеркало, отражение показалось ему почти чужим. Ещё вчера на его доспехах оставались следы дороги и болота. Сегодня перед зеркалом стоял Примус III когорты XII Легиона Пепельного Клинка — молодой командир в полном церемониальном облачении, с длинными светлыми волосами, туго собранными назад, и почти чёрными глазами, резко выделявшимися на бледном лице.

Шрамы никуда не исчезли. Парадная броня просто заставляла их выглядеть старше.

Оберин надел шлем, взял меч и вышел.

Главный плац XII Легиона преобразился. По периметру были выставлены знамёна всех когорт, древки украшены лентами цветов Арделона и Пепельного Клинка. У штабного корпуса стояли трубачи в церемониальных плащах, рядом — барабанщики. На камне солнечными бликами вспыхивали нагрудники почётного караула.

II когорта занимала всю западную часть плаца — пять центурий, почти пять сотен человек. Они стояли плотными прямоугольниками, словно вырезанными одним движением. Парадные щиты были начищены до зеркального блеска, копья подняты под одинаковым углом, на шлемах командного состава колыхались плюмажи. У легионеров они были небольшими и тёмными, у центурионов — более высокими, с поперечными гребнями, позволявшими сразу находить командира даже в плотном строю.

Полный состав выглядел для Оберина почти непривычно. После нескольких недель среди поредевших рядов III когорты глаз сам искал пустые места и не находил. Так должна была выглядеть когорта — без сведённых между собой десятков, без случайно увеличенных интервалов, без людей, несущих щит погибшего товарища просто потому, что больше некому.

Оберин занял место среди командиров у восточного края плаца. На нём была та же парадная броня, что когда-то носил его отец на легионных церемониях, хотя часть пластин после смерти старшего Эвергардена переделали под нового владельца. Знак III когорты выделялся на нагруднике серебряным ободом, а чёрный плюмаж шлема делал Оберина ещё выше.

Рядом остановился Галан Меррел. Он тоже был в полном парадном облачении, хотя, судя по лицу, чувствовал себя в нём примерно так же удобно, как в цепях.

— Ненавижу эти шлемы, — негромко произнёс центурион, не меняя строевой стойки. — Если поверну голову слишком быстро, этим гребнем убью кого-нибудь из штаба.

Оберин едва заметно усмехнулся.

— Тогда хотя бы церемония запомнится.

— Вот за это я и ценю командование. Всегда найдёт практическое применение парадной форме.

Оберин перевёл взгляд на противоположную сторону площади и только тогда увидел Хаузера.

Сегодня его действительно было сложно узнать. Парадный доспех сидел на нём почти идеально: тёмные металлические пластины с бронзовой гравировкой по краям, широкий пояс, новый плащ глубокого красного цвета. На груди уже сиял знак II когорты, хотя формально Хаузер пока ещё не имел права носить его как Примус. Шлем он держал под мышкой. Его плюмаж был тёмно-бордовым, длиннее центурионских и заметно пышнее того, который носил Оберин.

Оберин несколько секунд рассматривал его, после чего совершенно серьёзно сказал Галану:

— Слишком большой.

Центурион проследил за его взглядом.

— Хаузер?

— Плюмаж.

— Возможно, компенсирует что-нибудь.

Оберин повернул к нему голову. Галан сохранял совершенно невозмутимое лицо.

— Я этого не слышал.

— Разумеется, Примус.

Хаузер, словно почувствовав, что обсуждают именно его, посмотрел в их сторону. Увидев выражение лица Оберина, сразу понял достаточно. Он медленно указал глазами на собственный плюмаж, затем беззвучно произнёс одними губами: «Ни слова».

Оберин лишь слегка поднял бровь. Жаль. Сказать хотелось многое.

Барабаны изменили ритм. На плац вышел легат XII Легиона, и разговоры исчезли мгновенно.

Командующий тоже был в полном церемониальном облачении. Его доспех отличался от когортных: поверх тёмной стали шли широкие серебряные пластины, а на шлеме вместо обычного продольного плюмажа стоял высокий поперечный гребень цвета тлеющего угля. За ним следовали два штабных писаря и знаменосец легиона с главным штандартом Пепельного Клинка.

Один из писарей нёс длинный футляр из чёрного дерева. Второй — свиток с красной королевской печатью Рейвенаров.

Хаузер выпрямился, и вот теперь Оберин заметил то, чего почти никогда не видел. Эйдриан волновался. Он видел его перед штурмами, когда вокруг свистели стрелы; видел раненым, пьяным, злым, смеющимся; видел в ту ночь, когда они вместе стояли перед шестьюдесятью одним заражённым легионером. Но никогда не видел, чтобы тот несколько раз подряд сжимал и разжимал пальцы правой руки, словно пытался избавиться от лишнего напряжения.

Оберин решил запомнить. Разумеется, исключительно ради будущего шантажа.

Легат остановился перед строем и громко объявил, что по воле Эдрика IV Рейвенара и в соответствии с представлением командования XII Легиона Хаузеру Эйдриану передаётся должность Примуса II когорты.

Писарь развернул свиток. Королевская канцелярия, как обычно, сумела превратить простое назначение в текст такой длины, будто Хаузеру одновременно передавали половину государства. Перечислялись кампании, годы службы, благодарности, ранения и участие в пограничных сражениях. На словах о «выдающейся рассудительности в условиях боевого соприкосновения» Хаузер едва заметно скривился, а Галан рядом с Оберином напряг губы, стараясь не улыбнуться.

Наконец писарь дошёл до заключительных строк: Хаузер Эйдриан назначался Примусом II когорты XII Легиона Пепельного Клинка с принятием всей полноты командования, ответственности за личный состав, имущество, боевую подготовку и исполнение приказов Короны. Указ вступал в силу с момента оглашения перед строем.

Над плацем остался только шелест знамён.

Легат вызвал Хаузера вперёд. Эйдриан надел шлем, высокий бордовый плюмаж качнулся при первом шаге, и Оберин с огромным трудом сохранил серьёзное лицо.

— Принимаете командование II когортой XII Легиона? — спросил легат.

— Принимаю.

— Понимаете ответственность, которую сегодня получаете вместе с этой должностью?

Оберин ожидал обычной шутки. Она не последовала.

Хаузер несколько мгновений посмотрел на строй за спиной легата и ответил, что пока только представляет ответственность. По-настоящему поймёт её тогда, когда первый его приказ заставит этих людей чем-то заплатить. До этого утверждать, что он уже всё понимает, было бы слишком самоуверенно.

Легат задержал на нём взгляд.

— Неожиданно разумный ответ.

— Я тоже немного удивлён.

В нескольких рядах едва слышно усмехнулись. Даже легат позволил уголку губ дрогнуть.

Писарь открыл деревянный футляр. На тёмной ткани лежал знак Примуса II когорты — тяжёлая серебряная застёжка с выгравированным обозначением подразделения и маленьким символом Пепельного Клинка. В бою этот кусок металла был совершенно бесполезен, но иногда маленькая серебряная пластина весила больше меча.

Легат закрепил знак на плаще Хаузера.

— С этого момента II когорта ваша, Примус Эйдриан.

Хаузер положил кулак на грудь.

— Благодарю, легат.

Трубачи подняли инструменты. Короткий сигнал прокатился над плацем, барабаны ответили. Знаменосцы II когорты одновременно наклонили штандарты перед новым командиром и снова подняли их вертикально.

Хаузер повернулся. Перед ним стояли почти пять сотен человек — теперь уже его людей.

Именно в этот момент изменилось выражение его лица. Не исчезла привычная насмешливость и не появилось показное величие. Просто Хаузер перестал выглядеть человеком, которому сегодня вручили новую должность. Он стал командиром.

Несколько секунд он молча шёл вдоль первых рядов, осматривая центурионов, знамёна, доспехи и оружие. Потом остановился перед центром строя.

— Мне сообщили, что II когорта считается одной из лучших в XII Легионе. По словам штаба, у вас превосходная дисциплина, прекрасная подготовка и практически нет серьёзных недостатков.

Несколько центурионов явно напряглись.

— За годы службы я научился двум вещам: не верить противнику и особенно не верить штабным отчётам. Поэтому всё перечисленное я собираюсь проверить лично.

По строю прошёл сдержанный смех. Хаузер продолжил спокойнее, не превращая речь в набор эффектных фраз. Если отчёты говорят правду — замечательно, его задача не позволить когорте стать хуже; если лгут — работы будет больше. Одну и ту же ошибку он исправлять дважды не любит: первый раз объяснит, второй спросит причину, третьего лучше не допускать.

Затем голос стал серьёзнее. Он не обещал лёгкой службы, хороших дорог, своевременного снабжения или врага, который будет вести себя как в учебниках. От людей он потребует дисциплины, выучки и способности оставаться солдатами, когда они устали, голодны или не согласны с приказом. От центурионов — ещё большего. Плохая подготовка солдата сначала станет вопросом к его командиру, пустой склад — к тому, кто обязан был его наполнить.

Хаузер выдержал паузу и сказал главное:

— Я никогда не отправлю II когорту туда, куда сам не готов идти вместе с ней. Это не значит, что все наши приказы будут умными и что все всегда вернутся домой. Но если однажды вам придётся войти в место, откуда могут выйти не все, вы будете знать: ваш Примус не останется ждать в безопасном лагере.

Над строем стало тихо. Название Драксильского болота не прозвучало. Оно и не требовалось.

Потом Хаузер снова вернул в голос привычную сухость и сообщил, что через два часа хочет видеть всех центурионов, начальника снабжения и заведующего оружейными мастерскими. Если последний скажет, что слишком занят, его следует принести вместе со стулом.

На этот раз засмеялась почти вся когорта.

Легат разрешил принять строй. Хаузер развернулся, и первый приказ своей когорте отдал уже без малейшей неуверенности:

— II когорта, к знамени — смирно!

Пять сотен сапог одновременно ударили по камню. Единый грохот прокатился между казармами, заглушив даже последние звуки барабанов.

Оберин почувствовал неожиданную гордость — не за королевский указ и не за серебряный знак на плаще, а за то, насколько естественно Хаузер оказался там, где, похоже, должен был оказаться много лет назад.

* * *

Официальная церемония завершилась далеко не сразу. После построения новый Примус должен был принять знамёна подразделения, ознакомиться с дежурными распоряжениями, подписать книги имущества, выслушать штабного писаря и подтвердить распределение караулов. Торжественная музыка смолкла, приглашённые командиры начали расходиться, а Хаузер всё ещё стоял возле штабного стола, постепенно обрастая свитками.

Оберин наблюдал за этим с гораздо большим удовольствием, чем следовало другу.

Когда последний писарь наконец отошёл, Хаузер направился к нему, прижимая к боку стопку документов. Парадный шлем теперь находился под мышкой, плюмаж несколько растрепался, а выражение лица нового Примуса ясно показывало, что первая иллюзия о командовании уже была уничтожена.

— Двадцать три, — сообщил он.

— Что двадцать три?

— Документа. Я подписал двадцать три документа ради права командовать людьми, которые десять лет слушали мои приказы и без этой бумаги. Здесь оружие, имущество, лошади, фураж, жалование, больные, караулы и почему-то три страницы о крыше третьего склада. Я начинаю подозревать, что именно крыша на самом деле командует II когортой.

Оберин посмотрел на бумаги и заметил, что если крыша рухнет на людей, ответственность будет Хаузера, поэтому формально штаб прав.

Эйдриан долго изучал его лицо.

— Ты знал.

— Конечно.

— И ничего не сказал.

— Некоторые знания человек должен получать сам. Иначе они не формируют характер.

Хаузер тяжело вздохнул и признал, что в Драксильском болоте временами было проще. Оберин напомнил, как вчера тот превозносил цивилизацию, на что новый Примус ответил, что ещё не знал: цивилизация состоит из бумаг. Возможно, болотные твари просто уничтожили свои архивы и поэтому выглядели такими свободными.

Несколько минут они шли вдоль плаца, обсуждая церемонию. Хаузер привычно жаловался на чрезмерную пышность собственного плюмажа, хотя Оберин подозревал, что втайне тот им чрезвычайно доволен. Сам же новый Примус уверял, что мастер оружейной специально сделал его выше, чтобы компенсировать недостаток уважения со стороны друзей.

Когда шутки закончились, Оберин всё-таки сказал то, ради чего ждал его после церемонии:

— Хорошо выступил.

Хаузер остановился так резко, будто услышал сигнал тревоги, и потребовал повторить. Оберин отказался. Эйдриан заявил, что намерен сохранить исторический момент, когда Оберин Эвергарден добровольно признал, что другой человек сделал что-то хорошо. Примус III уточнил, что похвалил только речь, а не качество будущего командования, и Хаузер облегчённо сообщил, что теперь узнаёт старого друга.

Они снова двинулись. Через несколько шагов Оберин как бы между прочим напомнил, что правая рука Хаузера перед началом церемонии дрожала. Новый Примус немедленно сослался на старую рану, потом на тяжёлый шлем и в конце концов попытался доказать, что движение пальцев вообще является обязательной частью церемониального устава. Аргументы закончились только тогда, когда Оберин напомнил: Орен официально признал руку здоровой.

— Предатель, — заключил Хаузер. — Никогда больше не позволю врачу осматривать себя в присутствии друзей.

— Я не присутствовал при осмотре.

— Тем хуже. Значит, вы обсуждали меня за спиной.

— Всей когортой.

Хаузер рассмеялся и наконец признался, что действительно волновался. Перед боем, объяснил он, проще: впереди противник, который хочет тебя убить, и задача понятна. А здесь на тебя смотрят пять сотен человек и пытаются решить, не назначили ли им идиота; если ошиблись, жить с последствиями придётся долго.

Оберин посмотрел вслед одной из уходивших центурий.

— Они тебе понравились.

Хаузер не стал отвечать шуткой. Его взгляд снова ушёл к собственным людям. За два часа он успел заметить слишком многое: пятая центурия плохо держала интервалы, в третьей ему не понравилось, насколько часто центурион оглядывался на нового командира вместо своих солдат, почти пятьдесят щитов находились в ремонте больше месяца.

— Ты командуешь ими несколько часов, — заметил Оберин, — а уже составил список того, что собираешься переделать.

Хаузер пожал плечами.

— Они теперь мои. Лучше узнать проблемы раньше, чем они узнают нас в бою.

Фраза прозвучала совершенно буднично. Наверное, поэтому Оберин её и запомнил.

Ещё вчера Хаузер ехал рядом с ним во главе поредевшей III когорты и спорил о том, где в столице подают лучшее мясо. Сегодня у него было почти пять сотен собственных солдат, собственные знамёна, собственные центурионы и тысячи мелочей, за которые отныне отвечал именно он.

Впервые с момента выхода из Драксильского болота будущее выглядело не только как перечень проблем, которые необходимо пережить.

Оберин задержал взгляд на друге и попросил хотя бы не убить людей в первую неделю. Хаузер оскорблённо напомнил, что только что публично пообещал им обратное. Оберин уточнил, что обещание идти рядом формально не исключает катастрофы.

— Тогда погибнем организованно, — постановил Хаузер. — Уже преимущество.

Оберин покачал головой, но спорить дальше не стал. Хаузер действительно был счастлив. Он просто пока ещё не умел стоять на месте достаточно долго, чтобы это признать.

* * *

На третий день после назначения Хаузер успел поссориться с начальником снабжения, двумя оружейными мастерами и одним из собственных центурионов.

Оберин узнал об этом ещё до завтрака.

Весть принёс Галан Меррел, появившийся у дверей штаба III когорты с выражением человека, который искренне старался не получать удовольствия от чужих неприятностей и пока проигрывал.

— Наш новый Примус начал осваиваться. Утром потребовал показать сорок семь щитов, которые числятся в ремонте. Выяснилось, что двадцать один давно готов, одиннадцать вообще никто не может найти, а остальные существуют преимущественно в отчётах.

Оберин медленно отложил перо.

— И что сделал Хаузер?

— Пока ничего страшного. Заставил начальника снабжения лично искать каждый щит и сообщил, что до окончания поисков тот будет обедать в оружейной. Потом выяснил, что у пятой центурии не хватает ремней для походных ранцев, хотя по ведомости их выдали ещё два месяца назад.

— Тогда странно, что начальник снабжения всё ещё жив.

Галан усмехнулся и предложил посмотреть, сколько это продлится. Оберин задумался лишь на мгновение. Последние двое суток он почти не покидал помещения III когорты: списки погибших, распределение пополнения, повторные осмотры у Орена, донесения в штаб и десятки мелких вопросов, которые ждали командира после долгого отсутствия. Возможность ненадолго посмотреть на чужие проблемы неожиданно показалась привлекательной.

II когорта занимала несколько казарменных корпусов на северной стороне расположения XII Легиона. Когда Оберин вышел на её внутренний плац, первые признаки перемен уже бросались в глаза. У оружейной лежали разобранные щиты, рядом стояли три длинных стола с разложенными ремнями, застёжками и металлическими накладками. Десяток легионеров таскал ящики из склада, а возле стены какой-то крайне несчастный писарь сверял содержимое каждого с огромной книгой.

Хаузер стоял посреди всего этого в обычной служебной броне и разговаривал с широкоплечим мужчиной лет пятидесяти. Судя по дорогому поясу и лицу, приобретшему оттенок человека, которого уже час заставляют объяснять очевидное, это и был начальник снабжения.

— Я не спрашиваю, почему щиты не были выданы, — спокойно говорил Хаузер. — Эту часть мы уже выяснили. Теперь меня интересует другое: как двадцать один исправный щит в течение месяца числился в ремонте.

Начальник снабжения объяснил, что мастерская вернула их без отметки в журнале, необходимость отпала, запись осталась. Хаузер терпеливо выслушал и поинтересовался, почему тогда одиннадцати щитов вообще нет. Тот ответил, что разбираются.

— Они большие, круглые и весят столько, что случайно унести один домой довольно трудно, — заметил Хаузер. — Одиннадцать — ещё труднее.

Когда мужчина попытался сослаться на старый порядок и годовую инвентаризацию, новый Примус перестал улыбаться. С сегодняшнего дня его не интересовало, как было раньше: если в книге написано тысяча копий — он хочет иметь тысячу, а не девятьсот восемьдесят и двадцать убедительных объяснений. Если щит сломан — он в мастерской, если исправен — у солдата, если исчез — командир узнаёт об этом до того, как начинает искать сам.

Начальник снабжения понял, что спор закончен, и ушёл выяснять судьбу оставшихся щитов.

Хаузер только тогда заметил Оберина и Галана.

— Давно стоите?

— Достаточно, — ответил Оберин.

— И, конечно, пришли помочь.

— Разумеется. Поддерживаем морально.

Хаузер посмотрел на Галана.

— А ты?

Центурион ответил совершенно серьёзно:

— Я привёл Примуса Эвергардена поддержать вас морально.

— Великолепно. Вокруг одни профессионалы.

Оберин осмотрел разобранный склад и заметил, что не прошло и трёх дней, а Хаузер уже уничтожил привычный уклад II когорты. Новый Примус показал ему треснувший ремень: по документам пятьсот таких выдали весной, половина солдат пользовалась старыми, потому что новые оказались хуже. Никто не пожаловался, центурионы решили заменять их постепенно из запасов.

— Решение работает, — сказал Оберин.

— До первого длительного марша, когда у сотни людей одновременно начнут рваться ранцы. Я предпочитаю, чтобы неприятности случались здесь, а не в тридцати милях от обоза.

Оберин посмотрел на него внимательнее. За привычным раздражением Хаузера действительно скрывалось удовольствие. Он не терпел беспорядок, но ещё сильнее любил возможность этот беспорядок исправлять.

— Тебе нравится.

Хаузер усмехнулся.

— Дай им неделю. Пока ненавидит только снабжение.

— Очень скромное начало.

— Я не тороплюсь.

К полудню выяснилось, что Хаузер действительно не торопился. Он просто двигался последовательно.

На первом совещании центурионов потребовал от каждого назвать три сильнейшие стороны своей центурии и три слабейшие. Двое подготовились. Один заявил, что серьёзных недостатков не имеет. После двадцати минут вопросов об обучении, дисциплине и результатах последних учений «отсутствие недостатков» превратилось в довольно длинный список.

Особенно Хаузеру не понравился центурион третьей центурии — тот самый, который ещё на церемонии слишком часто смотрел на нового командира вместо собственного строя.

За ужином Эйдриан рассказал Оберину, что за полгода третья центурия сменила четырёх десятников. Один был переведён, двое сами попросились в другие подразделения, четвёртого сняли за драку с собственным центурионом. Сам командир называл это «требовательным стилем руководства».

Оберин спросил, собирается ли Хаузер его снимать.

— Пока нет. Он хороший полевой командир. В прошлой кампании вывел центурию из окружения почти без потерь, и люди в бою ему доверяют. Но в казармах давит их так, будто каждый день ждёт мятежа. Сначала поговорю. Потом посмотрю.

Оберин едва заметно улыбнулся.

Хаузер насторожился.

— Что?

— Ничего. Просто три дня назад ты собирался перетряхнуть половину когорты.

— Я и собираюсь. Но перетряхнуть и выбросить — разные вещи.

— Разумно.

— Не начинай. Ты уже второй раз за три дня называешь меня разумным. Мне становится тревожно.

Оберин вернулся к еде.

— Не привыкай. Это временно.

Некоторое время они ели молча. За соседними столами шумели другие командиры, спорили о приграничных донесениях и последних слухах из дворца. Впервые после возвращения разговор вокруг них не касался Драксильского болота, и это было приятно.

Когда ужин подходил к концу, Хаузер спросил о III когорте. Оберин ответил, что физически люди восстанавливаются: Орен отпустил ещё пятнадцать человек от ежедневного осмотра. Хаузер уточнил, что спрашивал не о ранах.

Здесь ответ был сложнее.

После возвращения в расположение легиона III когорта постепенно показывала то, что невозможно было увидеть в походном строю. Ролло оказался не единственным, кто плохо спал. Несколько человек просыпались от любого резкого звука. Один легионер второй центурии отказался спускаться в подвальный склад, потому что там пахло сыростью. Другой едва не ударил товарища, который ночью коснулся его плеча.

Орен называл это последствиями пережитого и старательно делал вид, что знает, как с ними обращаться. На самом деле сам признался Оберину: лечить тело он умеет значительно лучше, чем память.

Примус рассказал Хаузеру, что центурионам запрещено давить на людей. Тех, кто не спит, пока снимают с ночных караулов; тех, кто реагирует на шум, не ставят на склады и в тесные помещения. Орен разговаривает с теми, кто совсем плохо держится.

— Они не должны думать, что их считают слабыми, — заметил Хаузер.

— Именно поэтому я запретил любые взыскания за подобные вещи.

— Хорошо.

Оберин посмотрел на него.

— Это была похвала?

— Нет. Просто фиксирую редкий случай, когда ты самостоятельно пришёл к правильному решению.

— Теперь всё нормально.

— Я знал, что тебя отпустит.

* * *

На четвёртый день Хаузер вывел II когорту на учебный плац.

Пятая центурия как раз перестраивалась из походной колонны в плотный оборонительный порядок и делала это плохо. Не катастрофически — для обычной части, возможно, даже приемлемо. Но XII Легион не был обычной частью, а Хаузер, судя по лицу, тоже не собирался ничего принимать.

Он стоял на небольшом возвышении рядом с центурионом пятой и молча наблюдал. Передние ряды начали перестроение правильно, затем один из задних замешкался, образовался разрыв, и строй пришлось выравнивать уже на ходу.

Хаузер поднял руку и остановил манёвр. Спустившись к людям, он объяснил, что проблема не в скорости: первые начинают движение раньше, чем задние получают команду. В настоящем бою, добавил он, три потерянных шага превращаются в место, куда противник очень вежливо вставляет копьё. Команду следует передавать через десятников, а не пытаться заменить управление громкостью.

Следующая попытка прошла лучше. Третья — ещё лучше. На четвёртой Хаузер заставил соседнюю центурию изображать противника, а потом сам встал в один из центральных рядов и начал давать указания изнутри строя.

Оберин наблюдал почти час. Хаузер не кричал без необходимости, не унижал тех, кто ошибался, но и не позволял закончить упражнение только потому, что солнце поднялось выше и люди устали. Если манёвр не получался, разбирал причину, менял порядок команд и заставлял повторить.

Когда пятая центурия наконец выполнила перестроение чисто, Хаузер сообщил, что на сегодня достаточно, а завтра они проверят, насколько хорошо память переживает ночь.

Лишь после роспуска он заметил Оберина у края плаца.

— Шпионишь?

— Проверяю, не угробил ли ты их в первую неделю.

— Разочарован?

— Пока да.

Хаузер сделал несколько глотков из фляги и признал, что пятая хорошая, просто избалована спокойной службой. Раньше они привыкли, что есть время услышать команду дважды; в бою второго раза может не быть.

Некоторое время он смотрел на людей, собиравших учебные щиты, и признался, что ощущение странное. Раньше, увидев плохой манёвр чужой центурии, можно было подумать «идиоты» и заниматься своими делами. Теперь смотришь и понимаешь: если они сделают то же в настоящем бою, хоронить придётся тебе.

Оберин посоветовал привыкать.

— Очень поддержал.

— Ты жаловался на отсутствие ответственности?

Хаузер усмехнулся, но почти сразу снова стал серьёзным.

— Нет. Наоборот. Пожалуй, именно этого мне и не хватало.

В следующие дни новая должность начала съедать его целиком. Хаузер вставал раньше обычного, обходил караулы, появлялся в мастерских без предупреждения, проверял рацион, изучал старые журналы учений и постепенно запоминал имена людей, которых раньше знал только по центуриям. В столовой его стали видеть реже; если появлялся, приносил с собой бумаги, которые ещё неделю назад высмеял бы вместе с Оберином.

Однажды вечером Оберин нашёл его в кабинете II когорты за столом, заваленным схемами построений и ведомостями. Парадный знак Примуса лежал сбоку рядом с недоеденным куском хлеба.

— Ты очень быстро превратился в штабиста, — заметил Оберин, входя без стука.

Хаузер даже не поднял головы.

— Уходи. Если пришёл смеяться над бумагами, делай это молча. Я пытаюсь понять, почему у второй центурии лучшие результаты на учебных боях и худшие на маршах.

Оберин взглянул на записи и предположил возраст. Почти половина состава — ветераны: хорошо работают в строю, но хуже переносят быстрый темп на длинной дистанции. Хаузер проверил средний возраст и раздражённо обнаружил, что друг прав.

— Ненавижу тебя.

— За опыт?

— За лицо, с которым ты сейчас сидишь.

— Какое?

— «Я ничего не говорил, но был прав».

— Потому что я ничего не говорил и был прав.

Хаузер рассмеялся и наконец отложил бумаги.

Только теперь Оберин заметил, насколько тот устал. Под глазами появились тени, волосы были растрёпаны. Но в нём не было той усталости, с которой они вышли из Драксильского болота. Та опустошала. Эта, наоборот, словно наполняла смыслом каждый прожитый день.

Оберин спросил, видел ли его кто-нибудь вне служебных помещений за последние двое суток. Хаузер задумался и признал, что нет.

— Ты три недели рассказывал, что мечтаешь вернуться в столицу.

— Я вернулся.

— И сидишь в казарме.

— Потому что у меня теперь когорта.

— Я заметил.

Хаузер посмотрел через окно на тёмный плац, где ещё двигались фигуры дежурной смены.

— Знаешь, что хуже всего? Мне действительно нравится. Я думал, командование будет больше похоже на то, что мы делали в походах: карта, приказ, строй, бой. А оказывается, половина работы — следить, чтобы у какого-нибудь легионера были целые сапоги, а десятник не назначал своего племянника на лучший караул.

— И это тоже командование.

— Теперь знаю.

Оберин спросил, жалеет ли он о назначении.

Хаузер ответил не сразу.

— Нет. Даже близко.

За окном прозвучала команда караула. Эйдриан машинально повернул голову, убедился, что смена прошла правильно, и только после этого снова посмотрел на друга.

— Они уже мои. Если завтра легат прикажет II когорте идти на границу, мне придётся знать, кто выдержит марш, у кого разваливается щит, какой центурион хорошо действует под давлением и кто теряется, когда план меняется. Поэтому сейчас я могу либо сидеть в таверне и праздновать повышение, либо заниматься людьми, которых мне доверили.

Оберин несколько секунд молчал, затем заметил, что Хаузер стареет. Тот ответил, что предупреждал. Когда Оберин сказал, что скоро новый Примус начнёт говорить о долге, Эйдриан машинально отшутился: тогда его можно будет убить.

Шутка была совершенно обычной. Ещё месяц назад Оберин ничего бы в ней не услышал.

Теперь перед глазами на мгновение возник другой строй: шестьдесят один человек, Хаузер рядом, мечи, костёр. Улыбка исчезла сама собой.

Эйдриан заметил это почти сразу и тоже понял, куда ушла мысль.

— Неудачно сказал.

— Да. Просто не шути об этом какое-то время.

Хаузер кивнул.

На этом разговор закончился сам.

У III когорты всё происходило иначе. Здесь не было новых знамён, новой должности или пяти сотен людей, которых требовалось изучить с нуля. Оберин возвращал к жизни то, что уже знал слишком хорошо.

Орен постепенно снимал медицинское наблюдение с тех, у кого раны заживали нормально. Центурионы перераспределяли людей между поредевшими десятками. Начались лёгкие тренировки — сначала без тяжёлых доспехов, затем с оружием, но Оберин категорически запретил пытаться за несколько дней вернуть прежние нагрузки.

Некоторым ветеранам это не понравилось. Галан однажды привёл к нему троих, требовавших вернуть их в полный строй. У одного ещё плохо сгибалась левая рука, второй заметно хромал, а третий считал, что если способен поднять щит, значит полностью здоров. Оберин выслушал всех троих и предложил сначала победить Орена. Когда один осторожно уточнил, в споре ли, Примус ответил, что его устроит любой способ получить письменное подтверждение врача.

Через час все трое снова лежали в лазарете, а Орен пришёл выразить командиру благодарность словами, которые в приличном обществе благодарностью не считались.

Но физические раны оставались самой простой частью. С остальными Оберин учился работать почти на ходу. Он перестал требовать от людей немедленного возвращения к прежнему распорядку. Ночные караулы формировали из тех, кто сам соглашался. Легионеров, тяжело переносивших тесные или сырые помещения, временно освобождали от складских работ. Орен разговаривал с каждым, у кого начинались приступы паники или бессонницы, хотя сам врач ворчал, что половина лечения заключается в том, чтобы сидеть рядом и позволять здоровому взрослому мужчине наконец сказать, что ему страшно.

Оберин впервые понял, насколько трудно солдату произнести подобное перед другим солдатом. Поэтому на очередном собрании центурионов запретил любые насмешки над теми, кто обращается к Орену, и добавил, что первым нарушившим правило займётся лично. Галан позже заметил, что подобная формулировка несколько противоречит идее восстановления. Оберин ответил, что воспитательные методы Пепельного Клинка пока совершенствуются.

Через неделю после возвращения III когорта снова начала выглядеть как военная часть не только на построении. На утренних тренировках появился смех. Ролло уже не вздрагивал от каждого удара металла, хотя всё ещё плохо переносил неожиданный шум за спиной. Лиан Верн несколько раз опоздал на вечернюю перекличку на такие ничтожные минуты, что Оберин предпочёл не выяснять, какое отношение к этому имеет встречавшая его девушка.

Жизнь возвращалась. Медленно, не всем одинаково, но возвращалась.

И именно в эти дни Оберин впервые позволил себе подумать, что худшее, возможно, действительно осталось за стенами Драксильского болота.

* * *

Вытащить Хаузера из расположения II когорты оказалось значительно труднее, чем Оберин ожидал.

На шестой день после назначения новый Примус всё ещё сидел в своём кабинете далеко после вечерней переклички. Перед ним лежали схемы караулов, результаты учебных построений и несколько ведомостей, в которые Хаузер смотрел с такой ненавистью, словно именно они много лет удерживали Аэр'Вар от капитуляции.

Оберин остановился в дверях и некоторое время наблюдал за другом.

— Собирайся. Мы идём в город.

Хаузер продолжил читать, но через несколько секунд всё-таки поднял голову.

— Повтори.

— Ты прекрасно слышал.

— Я хочу убедиться. Оберин Эвергарден добровольно пришёл ко мне и предложил провести вечер в столице вместо того, чтобы сидеть над списками, строить людей или подозревать мебель в государственной измене?

— Если не встанешь сейчас, предложение будет отозвано.

Хаузер немедленно закрыл ведомость.

— Вот теперь верю.

Оберин усмехнулся и сообщил, что Кассиан Рейд будет в «Золотом грифоне», как и Кейр с несколькими старыми знакомыми. Прежде чем их снова отправят куда-нибудь умирать, можно хотя бы один вечер потратить разумно.

— Пить? — уточнил Хаузер.

— Именно.

Эйдриан поднялся и с неожиданной подозрительностью напомнил, что завтра у Оберина аудиенция у Эдрика.

— Завтра, — подтвердил тот. — А сегодня я не у короля.

Хаузер несколько мгновений смотрел ему вслед, затем быстро схватил плащ.

— Начинает нравиться новый Оберин.

* * *

«Золотой грифон» находился в старом аристократическом квартале, достаточно близко к дворцовому холму, чтобы здесь появлялись служащие Королевской канцелярии, но достаточно далеко, чтобы они могли делать вид, будто дворец ничего не знает об их вечерних занятиях.

Обычной таверной заведение не было. Три этажа старого каменного дома занимали большой зал с музыкантами, игорные комнаты, закрытые кабинеты и несколько помещений наверху, о назначении которых приличное столичное общество предпочитало говорить исключительно после третьего бокала. Вино здесь стоило столько, сколько легионер получал за несколько недель службы, а хозяин мог позволить себе отказать гостю с деньгами, если у того не было имени или связей.

Оружие при входе не сдавали. Считалось неприличным просить командира Короны или представителя древнего дома расстаться с мечом. За последние сто лет это правило неоднократно доказывало свою сомнительность. Менять его всё равно не собирались.

Когда Оберин с Хаузером появились в главном зале, за дальними столами уже играли в кости, музыканты исполняли что-то быстрое и совершенно неподходящее для серьёзных разговоров, а воздух пах вином, жареным мясом, дымом и дорогими духами.

Политика присутствовала здесь так же естественно, как алкоголь. За соседним столом двое дворян спорили о стянутых к столице войсках. Один утверждал, что Эдрик сделал ровно то, что обязан был сделать король: поставил рядом верные части прежде, чем несколько домов решились проверить угрозы на деле. Второй отвечал, что если спокойствие приходится поддерживать легионными мечами, называть его согласием слишком удобно. Чуть дальше кто-то заметил, что открытого выступления всё-таки не случилось. Собеседник сухо возразил: пока.

Оберин не задержался на разговоре. После того что он уже увидел у ворот и услышал от легата, ничего нового там не было. Сегодня он пришёл сюда не ради политики.

Хаузер остановился почти у самого входа и глубоко вдохнул.

— Вот теперь я окончательно понимаю, ради чего мы пережили Драксильское болото.

— Ради вина?

— Ради цивилизации. Вино — одно из её величайших достижений.

— Ещё неделю назад величайшим достижением цивилизации была горячая вода.

— Человек развивается, Оберин. Тебе стоит попробовать.

Их заметили почти сразу.

Рейд, Примус IV когорты XII Легиона, поднялся из-за большого стола. Высокий, темноволосый, с узким старым шрамом через левую бровь, он командовал своей когортой уже шестой год и потому относился к новому назначению Хаузера с той снисходительностью, которую могут позволить себе только хорошие друзья.

Он обнял Хаузера, потом пожал руку Оберину.

— Я хотел посмотреть собственными глазами. Говорят, Эйдриана действительно сделали Примусом.

— Завидуешь, — заявил Хаузер.

— Нет. Сочувствую II когорте.

— Они уже счастливы.

— Они ещё не поняли, что произошло.

Рейд перевёл взгляд на Оберина и стал серьёзнее.

— А тебе без шуток рад. Хорошо, что вернулся.

— Я тоже рад вернуться.

— Тогда сегодня про Драксильское болото не говорим. Ты здесь отдыхаешь. Это приказ старшего по возрасту.

— Ты старше меня на десять лет, а не на сорок.

— Мне достаточно.

Хаузер положил ладонь Оберину на плечо.

— Не спорь. Нас двое.

За столом их ждали ещё несколько знакомых. Лоран Кейр из Королевской канцелярии приветствовал обоих поднятым бокалом. Рядом сидела леди Элиана Морвейн — молодая представительница одного из старых домов Арделона, известная способностью одинаково невозмутимо разговаривать с легатами, министрами и теми, кого через неделю собирались обвинить в государственной измене.

Элиана окинула Оберина внимательным взглядом и сообщила, что слухи, похоже, преувеличивают: ей говорили, будто после возвращения он стал ещё мрачнее, но она считала это физически невозможным.

Хаузер немедленно заявил, что наконец встретил человека, который его понимает.

Оберин подозвал слугу.

— Принесите мне то же, что пьёт она.

Элиана посмотрела на свой бокал.

— Вы даже не спросите, что это?

— Сегодня нет.

Хаузер повернулся к Рейду с выражением искренней тревоги.

— Ты тоже это слышал?

— Да.

— Нужно было всё-таки привести Орена.

Оберин спокойно снял перчатки и предупредил, что если они продолжат обсуждать его так, будто его здесь нет, первым развлечением вечера станет убийство Примуса IV когорты.

Рейд улыбнулся.

— Вот теперь всё нормально. Я уже переживал.

Первый бокал почти ничего не изменил. После второго Оберин перестал автоматически замечать каждого входящего. После третьего решил, что это хорошее достижение.

Хаузер заметил раньше него.

— Ты пьёшь быстрее меня.

Оберин откинулся на спинку кресла.

— И?

— Ничего. Просто хочу запомнить этот день. Возможно, завтра ты будешь отрицать, что он существовал.

— Завтра — проблема завтрашнего Оберина.

За столом неожиданно стало тихо. Рейд первым повернулся к Хаузеру и спросил, действительно ли они только что это услышали. Эйдриан медленно кивнул, а Элиана скрыла улыбку за бокалом.

К четвёртому бокалу Оберин смеялся над историей о том, как Хаузер много лет назад пытался доказать гарнизонной страже, что упавшая в городской фонтан статуя никакого отношения к нему не имеет. Рейд утверждал, что видел всё собственными глазами. Хаузер обвинял его во лжи, Элиана требовала подробностей, а Кейр запоминал их с профессиональной тщательностью человека, который однажды мог превратить чужой позор в полезный дипломатический инструмент.

Оберин уже ощутимо опьянел, когда заметил мужчину за соседним столом. Фамилию подсказала Элиана — Кайрен Вестар, старший сын лорда Вестара.

Память вытащила другую строку почти сразу.

Эллар Вестар. Четвёртая центурия. Второй десяток.

Один из шестидесяти одного.

Хаузер, услышав имя, перестал улыбаться. Рейд предложил сменить заведение, потому что Вестар последний час смотрел в их сторону. Оберин искренне удивился: пусть смотрит, глаза ему никто не запрещал.

— Ты точно уже пьян, — заметил Хаузер.

— Ты говорил это час назад.

— Тогда я подозревал. Теперь уверен.

Проблема началась через несколько минут.

Кайрен Вестар поднялся со своего места с наполненным бокалом и достаточно громко предложил выпить за нового Примуса II когорты — пусть Хаузеру Эйдриану удастся возвращать домой больше солдат, чем некоторым другим командирам Пепельного Клинка.

Разговоры возле двух ближайших столов стихли.

Хаузер медленно поставил бокал. Оберин же, напротив, улыбнулся.

Эйдриан узнал эту улыбку и тихо попросил друга даже не думать. Оберин ответил, что ничего не делает. Хаузер возразил: именно так тот улыбался перед дракой с шестью моряками в Норрене.

Рейд удивился количеству. Хаузер пообещал рассказать потом.

Оберин посмотрел на Кайрена и повысил голос:

— Хороший тост. Только из-за соседнего стола плохо слышно. Подойди ближе, Вестар. После болота у меня со слухом не очень.

Элиана медленно поставила бокал.

— Всё. Теперь поздно.

Кайрен подошёл. Вблизи стало видно, что он тоже пил, хотя значительно меньше Оберина.

— Не думал, что вам захочется разговаривать со мной.

Оберин лениво посмотрел на него снизу вверх.

— Ты последний час прожигаешь мне затылок. Мне стало интересно, хватит ли тебе смелости открыть рот или собираешься и дальше воевать глазами.

Кайрен побледнел.

— Я хотел поговорить о брате.

— Вот видишь. Можешь, когда стараешься.

Хаузер тихо произнёс имя Оберина, но тот даже не повернулся.

— Я слышу тебя, мама.

Рейд закрыл глаза.

Кайрен поставил бокал на стол.

— Эллар служил под вашим командованием.

Пьяное веселье в лице Оберина немного отступило.

— Я знаю. Эллар Вестар. Двадцать семь лет. Четвёртая центурия, второй десяток.

Кайрен явно не ожидал услышать это настолько быстро.

— Значит, запомнили.

— Я помню всех.

— Всех, кого приказали убить?

За столом окончательно стало тихо.

Оберин медленно поднял бокал, сделал глоток и поставил его обратно.

— Если собираешься говорить со мной, говори прямо. Я слишком пьян для красивых намёков.

Кайрен выдержал его взгляд и сказал прямо: его брат вышел из Драксильского болота живым, мог идти и разговаривать, был в двух днях от Денерима. Потом Оберин решил, что Эллар опасен, и приказал его убить.

— Да, — ответил Эвергарден.

Прямота выбила Кайрена сильнее отрицания.

— И всё?

Оберин нахмурился.

— А чего ты ждёшь? Что я начну отрицать собственный приказ?

Кайрен хотел знать почему. Оберин ответил: потому что Эллар был заражён. Когда Вестар возразил, что брат всё ещё оставался жив и потому мог выжить, улыбка Оберина исчезла.

Он отставил бокал и поднялся. Алкоголь сделал движение чуть медленнее привычного, но стоял он твёрдо.

— Нет. Вот это как раз та ложь, которую ты рассказываешь себе, потому что она приятнее правды.

Кайрен шагнул ближе, заявляя, что Эвергарден не может знать этого. Оберин зло усмехнулся. Он видел Эллара после заражения, видел, как перестала двигаться левая рука, слышал рассказы о голосах в лесу и наблюдал других с теми же симптомами. Не нужно приходить к нему с удобной сказкой о том, что Эллар мог вернуться домой и ещё через неделю пить с братом за одним столом. Оберин хотел бы, чтобы это было правдой не меньше Кайрена, но это не было правдой.

— И поэтому вы его убили.

— Да.

— Шестьдесят одного своего солдата.

— Да.

— И после этого спокойно сидите здесь и пьёте.

Оберин посмотрел на бокал, затем на Кайрена, взял его и демонстративно отпил.

— Как видишь.

Элиана тихо предложила остановиться. Оберин поставил бокал и раздражённо ответил, что ему уже несколько недель говорят, когда хватит.

Кайрен спросил, считает ли он себя героем.

Оберин рассмеялся.

— Герои обычно вовремя умирают и избавляют остальных от необходимости разбираться в их решениях. Мне так не повезло.

— Вы высокомерный ублюдок.

— Сегодня говорили и хуже.

— Думаете, фамилия Эвергарден позволяет вам всё?

Оберин улыбнулся уже откровенно высокомерно.

— Нет. Обычно мне хватает звания.

Хаузер прикрыл лицо рукой и сообщил Рейду, что официально перестаёт пытаться остановить друга. Когда Кайрен спросил, смотрел ли Оберин Эллару в глаза, алкоголь словно на мгновение отступил.

— Да.

— Когда убивали?

— Да.

— Что он сказал?

Перед глазами Оберина всплыло лицо. Не заражённый, не номер в списке — легионер с тёмными волосами, серым от лихорадки лицом и рукой, которую уже почти не чувствовал.

— Попросил не говорить матери, как умер. А отцу велел вернуть легионный знак. Он у меня. Я собирался отправить его вместе с официальным письмом.

Кайрен замер. Несколько мгновений казалось, что всё закончится именно здесь.

Но Оберин был слишком пьян, слишком зол и слишком устал от чужих попыток объяснить ему, что следовало сделать в месте, где никто из этих людей не был.

— Так что если ты пришёл проверить, помню ли я брата, которого убил, — помню. Если пришёл заставить меня извиниться за то, что я не привёл заражённого Эллара к воротам Денерима, а потом дальше в Арделон, — зря потратил вечер.

Кайрен ударил его.

Кулак пришёлся в губу. Оберин немного качнулся, упёрся ладонью в стол и медленно выпрямился. Зал словно замер.

Он провёл большим пальцем по губе, посмотрел на кровь и рассмеялся.

Хаузер тихо выругался.

— О нет.

Рейд не понял.

— Что?

— Теперь он счастлив.

Кайрен явно ожидал чего угодно, кроме этого. Оберин снял перстень с правой руки, аккуратно положил возле бокала и посмотрел на Вестара.

— Вот теперь разговор мне нравится значительно больше.

Он ударил.

Следующие несколько минут «Золотой грифон» перестал быть заведением для уважаемых представителей столичного общества.

Кайрен отлетел на соседний стол, но поднялся почти сразу. Один из его друзей бросился вперёд, Хаузер перехватил его и, судя по довольному выражению лица, окончательно решил, что моральная поддержка Оберину больше не требуется. Рейд ещё несколько секунд пытался призвать всех к разуму, пока чей-то кулак не попал ему в скулу. После этого разум закончился и у Примуса IV когорты.

Оберин дрался с удовольствием — не красиво, не как на тренировке, не как командир элитного подразделения. Просто бил людей. Получил кулаком в живот, рассмеялся, ответил. Кто-то попытался схватить его сзади — Оберин перекинул человека через бедро прямо на стол, и дерево жалобно треснуло.

Хаузер, сцепившийся с двумя людьми одновременно, успел крикнуть, что вообще-то они собирались провести спокойный вечер. Оберин увернулся от очередного удара и сообщил, что передумал. Эйдриан возмутился, что можно было предупредить. Оберин резонно ответил: тогда Хаузер бы не пошёл.

Рейд швырнул кого-то на диван и заорал, что они оба идиоты. Эйдриан напомнил, что сам Рейд тоже дерётся. Тот заявил, что его ударили первым.

Леди Элиана Морвейн оставалась за столом настолько долго, насколько это было физически возможно. Когда мимо неё пролетел стул, она спокойно перенесла бокал на соседний стол. Лоран Кейр последовал за бокалом и поинтересовался, не следует ли вмешаться. Элиана посмотрела на троих Примусов XII Легиона и спросила, каким именно образом он себе это представляет. Чиновник признал замечание справедливым.

Всё ещё могло закончиться синяками, разбитыми губами и дорогим счётом за мебель.

Пока из ножен не вышел меч.

Стальной звон прорезал шум зала. Оберин услышал его даже пьяным и остановился мгновенно.

У дальней стороны перевёрнутого стола стоял один из молодых дворян из компании Кайрена. Из носа шла кровь, в правой руке — обнажённый клинок. Напротив него уже поднимались двое военных XII Легиона, и один потянулся за собственным мечом.

Оберин развернулся.

— СТОЯТЬ!

Голос ударил по залу сильнее барабана. Даже Хаузер замер.

Оберин оттолкнул от себя человека, с которым секунду назад дрался, и шагнул к молодому дворянину.

— МЕЧ В НОЖНЫ! ЖИВО!

Тот тяжело дышал и попытался оправдаться тем, что на них напали первыми.

— Мне плевать, кто на кого напал! — рявкнул Оберин.

Алкоголь, злость и кровь на губах совершенно уничтожили остатки придворной выдержки.

— Кулаками захотели помахать — прекрасно! Разнесли кабак, набили друг другу морды, завтра заплатим хозяину и будем выглядеть идиотами! Это драка!

Он ткнул пальцем в клинок.

— А ЭТО, СУКИН ТЫ СЫН, УЖЕ НЕ ДРАКА!

В зале наступила такая тишина, что стало слышно тяжёлое дыхание людей.

Оберин пошёл прямо на лезвие. Хаузер произнёс его имя, но тот даже не услышал.

— Ты сейчас достал меч перед тремя Примусами XII Легиона, перед командирами Короны и направил его на моих людей.

Дворянин машинально отступил. Оберин шагнул следом, и его собственная рука опустилась на рукоять меча.

— Хочешь подраться — бей меня кулаком. Вон Вестар смог. Я даже отвечу. Но поднимешь на меня сталь — это уже не пьяная шалость. Сделаешь ещё один шаг с этим мечом — и я тебя убью.

Никакой шутки. Никакого сомнения.

Клинок всё ещё не опустился. Оберин медленно вытянул собственный меч из ножен на несколько пальцев.

— УБРАЛ МЕЧ! СЕЙЧАС ЖЕ, ПРОКЛЯТЬЕ, ПОКА Я НЕ РЕШИЛ, ЧТО ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОЧЕШЬ ПОПРОБОВАТЬ МЕНЯ УБИТЬ!

Хаузер встал рядом. У нового Примуса был разбит глаз, рубашка разорвана у воротника, но голос прозвучал совершенно трезво:

— Я бы послушал. Он сейчас значительно пьянее, чем выглядит, и в таком состоянии переговоры у него особенно короткие.

Рейд подошёл с другой стороны. Теперь перед молодым дворянином стояли три Примуса XII Легиона.

Он посмотрел на них, на собственный меч и наконец убрал клинок. Те, кто успел потянуться к оружию, последовали его примеру.

Оберин ещё несколько секунд не двигался, затем потребовал убрать всё остальное оружие и зло предупредил: хотите продолжать бить друг другу морды — продолжайте; ещё один меч он увидит — закончится трупом. Когда никто не ответил, Примус рявкнул ещё раз, понятно ли. Несколько голосов ответили практически одновременно.

Хаузер тихо заметил, что получилось очень дипломатично. Оберин велел ему заткнуться. Эйдриан удовлетворённо заключил, что теперь друг точно пьян.

И почему-то именно это окончательно разрушило напряжение.

* * *

Городская стража обнаружила трёх Примусов Пепельного Клинка, старшего сына лорда Вестара, нескольких дворян и пару военных других частей среди перевёрнутых столов, битого стекла и такого количества повреждённой мебели, что хозяин «Золотого грифона» уже составлял список виновных с точностью военного квартирмейстера.

Оберин сидел на краю стола, прижимая к рассечённой губе холодную ткань. Алкоголь всё ещё приятно шумел в голове, но после появления меча веселье заметно отступило. У Хаузера наливался синяк под левым глазом, Рейд лишился половины рукава, а Лоран Кейр выглядел так, словно всё это время присутствовал на официальном приёме и лишь случайно оказался среди обломков.

Капитан городской стражи смотрел на собравшихся с таким выражением, будто всерьёз обдумывал возможность немедленно уйти в отставку. Он хотел понять только одно: кто начал.

Оберин сразу указал на Кайрена. Хаузер возразил, что друг полчаса его провоцировал. Оберин объяснил: он лишь помогал человеку честно сформулировать намерения. Эйдриан напомнил, что Эвергарден назвал Вестара трусом и практически предложил себя ударить. Оберин счёл разговор продуктивным, раз тот всё-таки ударил.

Капитан перевёл взгляд на Хаузера и спросил, не он ли первым начал физическое столкновение с остальными. Новый Примус задумался и назвал такую трактовку спорной: перед ударом была продолжительная дипломатическая подготовка.

— Очень продолжительная, — подтвердил Оберин.

Рейд сообщил, что ему стыдно их знать. Элиана напомнила, что сам он лично сломал два стула. Примус IV когорты предпочёл замолчать.

На улицу Оберин и Хаузер вышли далеко за полночь. Дождь недавно закончился, мостовая блестела в свете редких фонарей. Прохладный воздух постепенно вытягивал из головы алкоголь, оставляя вместо веселья усталость и неприятную пульсацию в разбитой губе.

Хаузер первым заявил, что Оберин был невыносим. Тот ответил, что ему понравилось. Эйдриан напомнил, что друг практически предложил сыну влиятельного дома Арделона ударить себя. Оберин спокойно заметил: Кайрен хотел этого, он лишь помог.

Через несколько шагов веселье окончательно исчезло. Оберин вспомнил лицо Кайрена, когда прозвучали последние слова Эллара.

— Он имеет право меня ненавидеть.

Хаузер посмотрел на него.

— Ты только сейчас это понял?

— Нет. Только сейчас достаточно протрезвел, чтобы признать вслух.

Для Кайрена, сказал Оберин, брат был жив, а потом появился приказ командира — и брата не стало. Он не видел того, что видел III когорта. Если бы кто-то сделал такое с Хаузером и потом объяснил Оберину, что выбора не было, Эвергарден, вероятно, тоже захотел бы сломать ему лицо.

Хаузер помолчал и всё равно повторил: приказ был правильным.

— Я знаю, почему его отдал, — ответил Оберин. — Не уверен, что это одно и то же.

Некоторое время они шли без разговоров. Затем Эйдриан неожиданно улыбнулся и заключил, что вечер всё равно был хороший. Оберин перечислил последствия: разрушенная половина дорогого заведения, драка с людьми Вестара, угроза убить дворянина, завтрашние слухи во всём дворе.

— Мясо было великолепным, — напомнил Хаузер.

Оберин рассмеялся. На пустой ночной улице смех прозвучал слишком громко, но впервые за долгое время ему было всё равно.

У развилки Эйдриан вдруг вспомнил про аудиенцию и спросил, во сколько она назначена.

— В десять.

Хаузер посмотрел на разбитую губу Оберина. Потом Эвергарден посмотрел на огромный синяк под глазом друга.

— Король уже будет знать, — заключил Хаузер.

— В зале сидел Кейр. Эдрик, вероятно, узнает раньше, чем проснусь я.

Эйдриан оживился и попросил передать, что пытался остановить друга. Оберин напомнил: Хаузер первым полез в общую драку, и пообещал рассказать королю всё подробно, особенно эту часть.

Хаузер выругался ему вслед.

Оберин только поднял руку, не оборачиваясь.

Впервые с момента возвращения в столицу он ложился спать не с мыслями о Драксильском болоте. Правда, теперь появилась совершенно новая проблема: утром следовало объяснить королю Арделона, откуда у Примуса III когорты разбита губа и почему половина столицы уже наверняка знала ответ.

* * *

К десяти утра Оберин успел возненавидеть солнечный свет, собственную голову и Лорана Кейра.

Последнего — исключительно из принципа.

Он не знал наверняка, когда именно чиновник Королевской канцелярии успел передать во дворец подробности ночи в «Золотом грифоне», но не сомневался, что успел. Люди вроде Кейра редко носили мечи не потому, что были безоружны. Просто их оружие обычно не висело на поясе и не оставляло крови на полу.

Орен встретил Оберина на рассвете без малейшего сочувствия. Врач осмотрел рассечённую губу, проверил зубы, заставил несколько раз открыть и закрыть челюсть, а затем долго изучал сбитые костяшки пальцев с таким выражением, будто пытался определить не тяжесть травмы, а разновидность идиотизма, которая к ней привела.

— Ничего серьёзного. К сожалению, жить будете, — сообщил он наконец. — Я только закончил приводить вас в порядок после одиннадцати дней в Драксильском болоте, а вы решили доказать, что способны получать ранения и в столице. Приятно видеть такую последовательность.

Оберин, сидевший на краю кушетки с холодной тканью у губы, поморщился и объяснил, что это была дипломатическая встреча, на которой возникли разногласия. Орен посмотрел на сбитые руки и поинтересовался, после исчерпания ли дипломатических средств Примус перешёл к кулакам.

— Не сразу.

Врач тяжело вздохнул и спросил, сколько он выпил. Оберин попытался вспомнить и понял, что после определённого момента бокалы начали существовать независимо друг от друга.

— Не помню.

— Значит, больше, чем следовало.

— Именно поэтому и не помню.

Орен потребовал хотя бы до вечера не вступать в бой. Оберин напомнил, что через час у короля. Врач задумался и снял просьбу.

* * *

Королевский дворец возвышался над старой частью столицы огромной массой светлого камня.

Издалека он казался единым сооружением: башни, высокие крыши, зубчатые стены и красно-чёрные знамёна Рейвенаров над центральным донжоном. Внутри же представлял собой почти отдельный город. Старые корпуса первых королей соединялись с поздними галереями, внутренними дворами, садами, казармами дворцовой стражи и новыми залами, которые каждое поколение Рейвенаров пристраивало к наследию предыдущего.

Оберин прошёл три поста охраны. На первом проверили приглашение, на втором — имя, а на третьем молодой гвардеец скользнул взглядом по рассечённой губе Примуса и слишком поспешно отвёл глаза.

Этого было достаточно. Знают.

Оберин ничего не сказал. На нём были парадные доспехи XII Легиона — тёмная сталь с серебряной гравировкой, знак III когорты на груди и глубокий красный плащ, скреплённый у плеча. Шлем сегодня остался у оруженосца. Светлые волосы были туго собраны на затылке, старые шрамы скрывать он не пытался, и на их фоне свежая рассечённая губа выглядела особенно нелепо.

Камергер провёл его через длинную портретную галерею. Короли, королевы, полководцы и основатели старых домов смотрели со стен с тем одинаковым выражением достоинства, которое художники, по мнению Оберина, специально придавали людям после смерти.

На одном из полотен он всё-таки задержал взгляд. Эдрик IV был изображён значительно моложе нынешнего — в боевом доспехе, без короны, среди командиров королевских легионов. Справа от него стоял отец Оберина.

Эвергарден не остановился, только замедлил шаг.

Высокие двери малой аудиенционной палаты распахнулись.

— Примус Оберин Эвергарден, Ваше Величество.

Король ждал его не на троне.

Малая палата вообще мало напоминала место, предназначенное для демонстрации монаршей власти. Здесь не было придворных, длинных рядов стражи или возвышения с троном — только высокие окна, несколько кресел, тяжёлый стол и огромная карта Арделона, занимавшая почти всю дальнюю стену.

Эдрик IV стоял возле окна и читал какой-то документ. Королю было около шестидесяти. Возраст уже выбелил виски и оставил глубокие линии у глаз, но не сделал его слабым. Он всё ещё оставался высоким, широким в плечах и двигался с уверенностью человека, который когда-то много времени проводил в седле. Вместо короны и церемониальной одежды на нём был простой тёмный камзол, а на поясе висел меч — не украшенный придворный клинок, а настоящий боевой.

Оберин отметил это прежде всего остального.

Эдрик закончил читать страницу, положил её на стол и только тогда посмотрел на вошедшего Примуса. Взгляд сразу остановился на рассечённой губе.

Король молчал настолько долго, что Оберин начал подозревать: делает он это намеренно.

— Примус Эвергарден, — наконец произнёс Эдрик.

Оберин положил кулак на грудь и склонил голову.

— Ваше Величество.

Король снова посмотрел на его лицо и, кажется, окончательно решил не делать вид, будто ничего не заметил.

— Помогите мне разобраться. Вы одиннадцать дней вели когорту через Драксильское болото, встречались с неизвестными тварями, пережили несколько боёв и добрались до Денерима, сохранив большую часть костей на положенных местах. После этого вам понадобился один вечер в столице, чтобы всё-таки получить по лицу. Я правильно понимаю последовательность событий?

Оберин выдержал серьёзное выражение.

— Столица оказалась опаснее, чем я помнил, Ваше Величество.

Уголок рта Эдрика дрогнул.

— Эту версию мне следует считать официальной?

— Она значительно лучше остальных.

— Боюсь, официальная версия уже существует. Причём не одна.

Оберин едва заметно вздохнул.

— Кейр.

— Разумеется, Кейр. Очень полезный человек, особенно когда окружающие забывают о его присутствии.

Эдрик перебрал несколько листов на столе и сообщил, что по одной версии первым начал Вестар, по другой — Эйдриан, а в третьей непосредственным зачинщиком являлся стол.

Оберин на мгновение прикрыл глаза.

— Стол проявлял агрессию.

Теперь король рассмеялся. Негромко, но совершенно искренне.

— Ваш отец сказал почти то же самое, когда в двадцать девять лет разбил нос наследнику дома Валор и опрокинул на него половину ужина. Правда, в его версии виноват был стул.

Оберин поднял глаза.

— Отец?

— Вы полагали, что он родился сорокалетним легатом с готовым уставом в руках?

Эдрик обошёл стол и остановился напротив. Насмешка постепенно ушла с лица короля, хотя голос ещё оставался лёгким. Он знал старшего Эвергардена задолго до того, как Оберин научился держать меч, поэтому младшему можно было перестать изображать раскаяние — получалось всё равно плохо. Никто не погиб, владелец «Грифона» получит деньги за мебель, а молодой идиот, первым обнаживший клинок, уже объясняет городской страже, зачем направил оружие на трёх Примусов XII Легиона. На этот раз Эдрик ограничивался предупреждением.

— И всё же один совет: если собираетесь драться за несколько часов до аудиенции с королём, научитесь лучше защищать лицо.

— Вестар неплохо бьёт.

— Это не оправдание.

— Хаузер выглядит хуже.

Эдрик смерил его взглядом.

— Я видел донесение.

— Кейр?

— Половина столицы, Эвергарден. Вы переоцениваете способность Королевской канцелярии создавать слухи. Вчера вы прекрасно справились без неё.

Король указал на кресло.

— Садитесь. Теперь поговорим о причине, по которой я действительно хотел вас видеть.

Тон изменился настолько быстро, что вместе с ним будто изменилась сама комната.

* * *

На столе уже была разложена карта восточных земель. Драксильское болото занимало на ней большое серо-зелёное пятно между фронтиром и Денеримом. Карта оказалась старой: некоторых дорог, которыми пользовалась III когорта, на ней не было, зато оставались деревни, давно покинутые или разрушенные войной.

Эдрик положил ладонь рядом с болотом.

— Гонец из Денерима добрался до столицы раньше вас. Его донесение я прочёл, как и полный доклад легата. Теперь хочу услышать всё от человека, который принимал решения. Не пытайтесь сделать рассказ красивее или разумнее, чем он был. Меня интересует то, что произошло.

Оберин начал с Лысой горы и решения сократить путь.

Эдрик остановил его прежде, чем рассказ дошёл до первых часов в болоте.

— Почему Драксил?

— Приказ требовал скорейшего возвращения. Обход добавлял к дороге почти две недели.

Король кивнул.

— Тогда разделим это сразу. Срочность была реальной.

Оберин поднял взгляд.

Эдрик провёл пальцем по карте к столице.

— Три дома уже отозвали своих людей из городского ополчения. Один из трибунов стены дважды проигнорировал распоряжения Совета. Я собирал сюда части, которым доверял, потому что не был уверен, сколько времени ещё останется до того, как угрозы перестанут быть словами.

Оберин всё это уже слышал в Денериме. Но одно дело — донесения и слова префекта. Другое — услышать подтверждение от человека, который отдавал приказ.

— К нашему приходу никто не выступил.

— Никто не решился выступить, — поправил Эдрик. — Это не совсем одно и то же.

Он на мгновение посмотрел в сторону окна, за которым далеко внизу жила своей обычной жизнью столица.

— Когда возле города оказывается достаточно верных Короне солдат, политическая убеждённость некоторых лордов становится заметно осторожнее.

Оберин почти улыбнулся.

— Значит, мы всё-таки спешили не зря.

— Не зря.

Ответ прозвучал без колебаний.

Затем Эдрик постучал пальцем по серо-зелёному пятну Драксила.

— Но не путайте два решения, Эвергарден. Я приказал вам вернуться как можно быстрее. Через болото когорту повели вы.

Оберин выдержал его взгляд.

— Я знаю.

— Хорошо. Я тоже их не путаю.

На этом король закрыл вопрос.

Оберин продолжил. Рассказал о первых часах марша и нападении неизвестных существ, о дротиках, раненых, странном почернении крови и том, как быстро распространялись симптомы. О руинах пока умолчал; до них разговор ещё должен был дойти.

Король перебивал редко. Когда всё-таки задавал вопрос, он касался конкретной детали: сколько времени прошло между ранением и первыми признаками болезни, заболевали ли солдаты без повреждений кожи, одинаково ли вели себя твари во время разных нападений. Эдрик явно умел читать военные донесения. Ему не требовалось объяснять, почему движение пятисот легионеров по болоту отличается от движения двадцати разведчиков или зачем раненых пришлось собирать в одной части колонны.

Когда рассказ дошёл до последнего дня перед Денеримом, король откинулся в кресле.

— Шестьдесят один человек оставались живы?

Оберин подтвердил: часть уже не могла идти самостоятельно, но большинство держались на ногах. Они говорили, узнавали товарищей, понимали, что происходит.

Эдрик уточнил, сохранялось ли сознание. Оберин несколько секунд подбирал формулировку. Не полностью: солдаты помнили имена, звания и семьи, но некоторые слышали голоса из болота, другие теряли чувствительность в конечностях, начинались провалы памяти и судороги; у нескольких болезнь меняла поведение. Орен наблюдал их почти весь путь и был уверен лишь в том, что состояние продолжало ухудшаться.

Король провёл пальцем вдоль старого тракта к Денериму. Лечения не было, но до города оставалось два дня. Можно было связать заражённых, выделить охрану и попытаться довести их до городских лекарей.

Оберин знал этот аргумент. Последние недели он формулировал его сам себе куда жёстче любого будущего обвинителя.

Теоретически — да. Практически пришлось бы держать несколько десятков здоровых легионеров возле шестидесяти одного заражённого, не зная, что произойдёт через час, не говоря уже о двух днях. Если бы хотя бы несколько одновременно потеряли контроль, болезнь оказалась бы внутри колонны. А после колонны были ворота Денерима.

Эдрик некоторое время смотрел на карту.

— И вы решили, что жизнь шестидесяти одного солдата стоит меньше риска для нескольких тысяч жителей города.

Формулировка была неприятной именно потому, что в ней почти не было лжи.

Оберин поднял глаза на короля.

— Нет. Я решил, что эти шестьдесят один уже были потеряны, а остальные ещё нет.

Эдрик задержал на нём взгляд.

— Хороший ответ для командира, Эвергарден. И чрезвычайно плохой для суда.

Несколько секунд Оберин молчал, осознавая смысл последних слов.

— Значит, будет разбирательство.

Король подтвердил. Было бы странно, если бы его не было. Примус отдал приказ лишить жизни шестьдесят одного военнослужащего Короны без суда и без диагноза, который способен подтвердить хоть один королевский лекарь. Эдрик понимал причины; легат, судя по докладу, тоже. Но если король объявит этого достаточным, завтра любой командир сможет сослаться на военную необходимость после любого приказа, который не пожелает объяснять.

Оберин почувствовал, как напряглась челюсть.

— И что мне следовало сделать?

Эдрик не ответил сразу. Если спрашивать короля — следует дождаться разбирательства. Если спрашивать того, кто сам командовал солдатами, ответа у него нет.

— Я хотел бы сказать, что нашёл бы другой выход, — продолжил Эдрик. — Велел бы довести заражённых до Денерима, вызвал лекарей, придумал способ изоляции и спас всех. Это была бы красивая ложь. Я не стоял там, не видел этих людей и не должен был решать за несколько минут, что опаснее: оставить их в живых или привести к городу. Поэтому я не знаю, что сделал бы на вашем месте.

— Но судить будут меня.

— Потому что на вашем месте были именно вы.

Оберину ответ не понравился. Однако спорить с ним было трудно.

Король посоветовал не принимать расследование за приговор и не совершать обратной ошибки — не считать, что пережитое освобождает от необходимости отвечать за свои решения. Если Оберин когда-нибудь намерен командовать легионом, ему придётся научиться жить с обоими утверждениями одновременно.

Последняя фраза заставила Примуса внимательнее посмотреть на Эдрика, но тот уже снова склонился над картой.

— Теперь расскажите о руинах.

* * *

Именно с этого момента разговор изменился.

Оберин описал чёрный камень, наполовину ушедшие под воду стены и архитектуру, не похожую ни на одну известную ему постройку Арделона. Рассказал о зале, алтаре и символах на колоннах. О видении говорил осторожнее — назвал его потерей сознания после прикосновения к камню и признал, что видел образы, происхождения которых объяснить не способен.

Он сознательно оставил при себе другое: то, как одна из тварей будто узнала его; слово «Эвергарден», прозвучавшее не ушами, а внутри головы; ощущение, что нечто находившееся там ждало именно его.

Эдрик слушал почти неподвижно. И чем дольше продолжался рассказ, тем яснее Оберин замечал: король не удивляется там, где должен был удивляться.

Когда Примус закончил описание внутреннего зала, Эдрик спросил, хорошо ли сохранились символы, и вдруг уточнил:

— Среди них был знак из трёх вытянутых линий, сходящихся книзу в одну точку?

Оберин замолчал.

Эдрик тоже.

Они посмотрели друг на друга. Ошибка уже была сделана.

— Этого не было в моём донесении, — медленно сказал Оберин. — Я не описывал легату отдельные символы. У картографа остались зарисовки, но в столицу их ещё не отправляли. Откуда вы знаете, как выглядит знак?

Эдрик отступил от стола и некоторое время молчал.

— Существуют старые отчёты о подобных местах.

— Насколько старые?

— Достаточно.

Ответ Оберину не понравился.

— Достаточно старые, чтобы командование XII Легиона о них не знало?

Король поднял на него глаза.

— Следите за тоном, Примус.

Оберин почувствовал предупреждение, но после одиннадцати дней в болоте, ста двадцати потерянных людей и вчерашнего разговора с братом Эллара Вестара желание вести себя осторожно оказалось особенно слабым.

— С уважением, Ваше Величество, моя когорта вошла в место, о котором Корона, похоже, знала значительно больше, чем было указано на военных картах. Я потерял там сто двадцать человек. Шестьдесят одного пришлось убить уже после выхода. Если существовали сведения, способные хотя бы предупредить меня о том, что находится внутри, думаю, я имею право спросить, почему их не было у меня.

Эдрик смотрел на него долго, затем неожиданно кивнул.

— Имеете.

Оберин ожидал чего угодно, кроме согласия.

Король отошёл к окну. С высоты палаты столица лежала почти целиком перед ним — крыши, башни, дым мастерских, далеко внизу узкая серебристая полоса реки.

— В последний раз Эвергарден стоял передо мной с таким же выражением лица за три дня до смерти вашего отца, — сказал Эдрик, не оборачиваясь.

Оберин замер.

— Мой отец знал об этих руинах?

— Я не сказал этого.

— Но он тоже задавал вам вопросы. О чём он спрашивал перед смертью?

Король снова замолчал. Теперь Оберин видел в его лице не раздражение, а усталость — очень старую и совершенно не похожую на ту, которую оставляет бессонная ночь.

Эдрик сказал, что существуют вещи старше Арделона, старше дома Рейвенаров и, возможно, старше большей части государств нынешнего мира. Некоторые знания пережили войны, падение династий и уничтожение целых библиотек — и далеко не всегда потому, что кто-то хотел их сохранить.

Оберин нахмурился.

— Это звучит как ответ, предназначенный для того, чтобы ничего не объяснить.

— Потому что именно им и является.

— Тогда дайте другой.

Взгляд короля мгновенно стал жёстче.

— Нет.

Одно слово прозвучало достаточно весомо, чтобы напомнить, кто именно находился перед Оберином.

Примус сдержался и спросил почему.

— Потому что сейчас вы знаете недостаточно, чтобы понять полный ответ, а я — недостаточно, чтобы быть уверенным, что имею право его вам дать.

Это было уже интереснее.

— Когда наступит время?

Эдрик посмотрел на Драксильское болото, отмеченное на карте.

— Возможно, значительно раньше, чем мне хотелось бы.

Король вернулся к столу и приказал сохранить разговор о руинах между ними. Ни легату, ни Хаузеру, ни Орену. Если Оберин снова встретит подобные символы, сооружения или любое проявление того же рода, он должен сообщить непосредственно королю, минуя всех.

Теперь сомнений почти не осталось.

— Значит, вы всё-таки знаете, что я видел.

— Нет.

Ответ последовал слишком быстро.

Оберин молча посмотрел на короля.

Эдрик выдержал этот взгляд несколько секунд, затем раздражённо выдохнул.

— Не смотрите на меня так.

— Как именно?

— Ваш отец делал то же самое, когда понимал, что я лгу.

— Значит, вы лжёте?

— Сейчас не время, Примус.

Оберин едва удержал улыбку.

— Это уже второй неответ за несколько минут.

Эдрик заметил, что именно благодаря подобной привычке старший Эвергарден одновременно был одним из лучших его командиров и одним из самых невыносимых людей Арделона.

— Звучит почти как похвала.

— Не обольщайтесь.

На мгновение напряжение ослабло. Только на мгновение.

Эдрик собрал бумаги на столе, давая понять, что аудиенция заканчивается. Оберин поднялся, положил кулак на грудь и уже дошёл до двери, когда король окликнул его.

Эдрик всё ещё стоял возле старой карты.

— Ваш отец действительно был одним из лучших командиров, которых я знал. И одним из самых упрямых. Постарайтесь унаследовать первое чуть сильнее второго.

Оберин подумал о вчерашнем «Золотом грифоне», разбитой губе и дворянине, которому несколько часов назад кричал убрать меч, пока сам держался за рукоять собственного.

— Боюсь, с этим уже поздно.

Эдрик посмотрел на его лицо.

— Я тоже.

На обратном пути Оберин снова оказался в портретной галерее. На этот раз возле старого полотна остановился.

Молодой Эдрик IV стоял среди командиров своей армии. Рядом — отец Оберина, ещё живой, ещё уверенный, что впереди достаточно времени для любых вопросов и любых ответов.

Теперь сын знал немного больше. Корона имела сведения о руинах Драксильского болота. Эдрик узнал символ, которого не мог видеть в докладе. Отец Оберина незадолго до смерти тоже пытался получить от короля ответы на какие-то вопросы.

Пока этого было недостаточно, чтобы связать одно с другим. Но достаточно, чтобы не считать совпадением.

Оберин продолжил путь к выходу из дворца. Разбитая губа, с которой утром пришлось предстать перед королём Арделона, теперь казалась удивительно простой проблемой.

* * *

На следующий день Оберин снова оказался во дворце.

На этот раз без похмелья, без свежих повреждений и без надежды, что разговор будет коротким.

Приказ прибыть на военный совет пришёл ещё вечером. Формулировка была обычной: присутствие Примуса III когорты XII Легиона требовалось для доклада о положении на восточном направлении. Если бы не вчерашний разговор с Эдриком, Оберин не придал бы этому особого значения. Теперь же слишком многое казалось связанным.

Военный совет собирался в западном крыле дворца, в помещении, больше похожем на штабную палату, чем на часть королевской резиденции. Центральное место занимал огромный стол, почти полностью покрытый картой восточных земель Арделона. Деревянные фигурки обозначали легионы, гарнизоны и известные силы Аэр'Вар; вдоль северной границы лежали небольшие металлические пластины с номерами обозов и укреплённых лагерей.

За столом уже находилось около двадцати человек: легаты нескольких легионов, командующий столичным гарнизоном, представители королевского военного ведомства, несколько членов Совета Короны и двое аристократов, чьи владения непосредственно соприкасались с восточными землями. Легат XII Легиона коротко кивнул Оберину и указал на место рядом с собой.

— Надеюсь, сегодня без мебели.

Оберин сел.

— Не вижу здесь подходящей.

Легат посмотрел на него сбоку.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

На противоположной стороне стола один из пожилых военных услышал их и усмехнулся. Остальные сделали вид, что не заметили.

Хаузера здесь не было. II когорта не участвовала в последних операциях на востоке, и новое звание само по себе не давало ему места на совете. Утром он выразил своё недовольство длинной речью о несправедливости государственного устройства, а затем заявил, что в отсутствие Оберина наконец сможет спокойно командовать легионом. Оберин напомнил, что пока только одной когортой. Хаузер велел ему проваливать во дворец.

Эдрик вошёл без объявления. Разговоры прекратились. Король был в той же простой тёмной одежде, что и во время вчерашней аудиенции, только сегодня на плечах лежал короткий плащ цветов Рейвенаров. Вместе с ним вошли ещё трое членов Совета Короны и Лоран Кейр.

Увидев последнего, Оберин прищурился. Кейр заметил и совершенно невинно улыбнулся.

Эдрик занял место во главе стола и сразу перешёл к делу. За последние двенадцать дней разведка отмечала снижение активности Аэр'Вар на трёх участках восточной границы. Варганские отряды оставили два передовых лагеря, прекратились рейды севернее Элларской дороги, а часть сил была отведена от перевалов.

По залу прошёл негромкий гул. Оберин наклонился над картой. Почти год линия фронта жила в одном и том же ритме: разведка, набеги, локальные столкновения, попытки прощупать оборону. Аэр'Вар могли менять направление ударов, но добровольно освобождать удобные позиции не любили.

Один из легатов предположил перегруппировку. Эдрик ответил, что такой вариант рассматривается, однако наблюдатели пока не видят крупных колонн, уходящих на север или юг. Командующий столичным гарнизоном заметил, что Варганы не оставляют удобную землю из любви к природе, и несколько человек согласно закивали.

Король дождался, пока обсуждение стихнет, и положил ладонь на край карты.

— О намерении Аэр'Вар прислать посольство многие из вас уже знают. Запрос на безопасный проход Корона получила несколько дней назад; копия приказа была отправлена в Денерим, поэтому Примус Эвергарден ознакомился с ним ещё до выхода в столицу. Сегодня ситуация изменилась.

Лоран Кейр развернул лежавший перед ним документ.

— Ривейн подтвердил состав миссии и маршрут. Делегация уже выступила. Если график не изменится, границу Арделона она пересечёт в ближайшие дни.

После этих слов за столом стало значительно тише. Слухи о переговорах были одним. Посольство, уже двигавшееся к арделонской границе, — совсем другим.

Эдрик продолжил: в составе миссии будут Варганы, Лиараны и Сайраны, официальная охрана, представители двора и сопровождающие лица. Заявленные цели оставались прежними — временное прекращение боевых действий, обмен пленными и обсуждение спорных участков границы. Если дороги не задержат их, до столицы они доберутся примерно через две недели.

Оберин смотрел на белую отметку у восточной дороги и вспоминал письмо, прочитанное ночью в Денериме. Тогда дипломатическая миссия была несколькими строками под королевской печатью. Теперь где-то за восточной границей действительно двигалась колонна Аэр'Вар.

Хаузер в Денериме шутил о вине, которое они привезут. Оберину и тогда не нравилось время, выбранное для внезапного миролюбия. После разговора с Эдриком и обнаружения того, что Корона знает о Драксильском болоте больше, чем говорит, это чувство стало только сильнее. Связи он по-прежнему не видел — и именно поэтому не собирался её придумывать.

Первым заговорил один из членов Совета Короны. Он напомнил, что значительная часть домов уже несколько месяцев требует хотя бы попытки прекратить войну. Если посольство дошло до границы, отказ принять его будет трудно объяснить тем, кто считает, что Корона не желает даже обсуждать мир.

— А если мы примем их сейчас, — возразил пожилой землевладелец, — другая половина двора решит, что достаточно было пригрозить переговорами, чтобы король отступил.

— От чего именно? — спросил Кейр. — От войны, которую предлагают прекратить обе стороны?

— От позиции силы.

Командующий столичным гарнизоном раздражённо заметил, что позицию силы обычно удобнее обсуждать тем, кто сам не держит границу. Несколько легатов одобрительно зашевелились, но Эдрик поднял ладонь, прежде чем спор успел уйти в сторону.

— Дело не только в границе.

Теперь никто не перебивал.

Король обвёл стол взглядом.

— Несколько недель назад мы всерьёз обсуждали, какие части успеют подойти к столице, если спор между Короной и домами перестанет ограничиваться письмами и заседаниями. Они подошли. Открытого выступления не произошло.

— Потому что вокруг столицы стоят ваши легионы, — произнёс один из членов Совета.

— В том числе.

Эдрик не стал спорить.

— Но если бы одного присутствия войск было достаточно, я бы уже отправил их обратно на границу. Причины конфликта никуда не исчезли. Война продолжается, расходы растут, семьи получают списки погибших, а дома, требовавшие переговоров месяц назад, не перестали их требовать только потому, что возле столицы стало больше солдат.

Несколько секунд никто не говорил.

— Значит, посольство вам нужно для внутренней политики, — сказал землевладелец.

— Мне нужно понять, возможно ли прекратить войну, — ответил Эдрик. — А если сам факт переговоров одновременно даст Короне время и уберёт ещё один повод для внутреннего конфликта, я не вижу причины этим пренебрегать.

Оберин посмотрел на короля внимательнее. Вот оно. Не примирение, не внезапно исчезнувший кризис — время.

Один из легатов заметил, что время можно получить и ценой, которую потом придётся выплачивать. Если Аэр'Вар используют переговоры для перегруппировки, Арделон ослабит давление на границе собственными руками.

— Поэтому войска с позиций никто не снимает, — ответил Эдрик. — Переговоры не являются перемирием, пока перемирие не подписано.

Кейр добавил, что существовала и обратная опасность. Если посольство войдёт в столицу и с ним что-нибудь произойдёт, значение будет иметь уже не только внешняя политика. Одни обвинят Корону в неспособности обеспечить безопасность переговоров, другие — в том, что она вообще допустила представителей Аэр'Вар за стены.

— Особенно если погибнет кто-нибудь из послов, — произнёс кто-то у дальнего края стола.

— Именно, — сказал Кейр.

Эдрик посмотрел на карту.

— Поэтому мне не нужен ни восторженный приём, ни город на военном положении. Они должны увидеть столицу государства, которое готово разговаривать и не боится их присутствия. А мои подданные — увидеть, что переговоры не означают капитуляцию.

После этого спор стал практичнее. Обсуждали размещение посольства, численность охраны и правила допуска вооружённых сопровождающих. Командующий столичным гарнизоном требовал ограничить их перемещения дворцовым кварталом. Кейр возражал, что превращать гостей в пленников в первый же день переговоров будет не лучшим дипломатическим жестом. Один из землевладельцев всё ещё считал, что разумнее вообще не пускать миссию дальше восточных ворот.

Эдрик выслушал всех.

Оберину стало окончательно ясно одно: посольство ещё не приблизилось к столице, а вокруг него уже сходились война, двор, армия и тот самый внутренний раскол, ради которого Пепельный Клинок несколько недель назад торопили домой. Если переговоры действительно начнутся, проще не станет.

Король закрыл обсуждение несколькими короткими распоряжениями, затем перевёл взгляд на другую часть карты.

— Теперь к вопросу, который уже находится внутри наших стен.

Он повернул голову к Оберину.

— Примус Эвергарден, встаньте.

Оберин поднялся. Все взгляды переместились на него, а легат XII Легиона остался сидеть рядом, хотя выражение его лица стало жёстче.

Для тех, кто не видел полного донесения, Эдрик кратко изложил цифры: в Драксильское болото III когорта вошла численностью четыреста девяносто три человека; в столицу вернулись триста семьдесят три. Сто двадцать не вернулись вместе с когортой. Часть погибла в боях, пятеро пропали и считались погибшими, ещё шестьдесят один были убиты по приказу Примуса Эвергардена после появления неизвестного заражения.

Некоторые присутствующие уже знали цифры. Другие, судя по лицам, — нет. Особенно последние.

— Вчера я выслушал Примуса лично, — сказал король. — Сегодня вопросы можете задать вы.

Первым заговорил не политик, а легат IX Легиона — седой мужчина с тяжёлым, обветренным лицом. Он уточнил, проходили ли солдаты Оберина карантин после выхода из болота. Примус объяснил, что в Денерим их не пустили сразу: сначала осмотрели раненых и остальных легионеров, затем ограничили передвижение когорты. За два дня наблюдения новых случаев среди тех, кого считали здоровыми, не появилось.

— Два дня — мало, — заметил легат.

— Согласен.

Мужчина явно ожидал возражения и на мгновение замолчал, прежде чем спросить, почему когорта всё же продолжила путь. Оберин объяснил, что местные лекари не нашли оснований удерживать их дольше, а приказ требовал возвращения к легиону. К тому же у всех известных заражённых симптомы начинались значительно быстрее двух дней, хотя превращать это наблюдение в абсолютное правило он не собирался: людей было слишком мало, а сама болезнь оставалась неизвестной.

После легата IX вопросы задал командующий столичным гарнизоном. Были ли новые случаи по дороге из Денерима? Нет. Смерти с похожими признаками в населённых пунктах, через которые прошла когорта? Ни одной известной. Осмотрел ли Орен всех после возвращения? Да, медицинское наблюдение продолжалось.

Эти вопросы Оберин понимал. Командующий отвечал за безопасность столицы и хотел знать, не привёл ли один из Примусов неизвестную болезнь за городские стены. Разговор был неприятным, но правильным.

Следующим заговорил лорд Мерран, пожилой землевладелец, чьи владения тянулись вдоль части восточной дороги. Он сразу признал, что не военный, и спросил о простейшей вещи:

— Зачем вообще вести почти пятьсот человек через Драксильское болото?

— Чтобы сократить путь до Денерима примерно на две недели по сравнению с обходным маршрутом.

— Две недели оправдывали такой риск?

Оберин не стал искать удобную формулировку.

— Тогда — да.

Мерран слегка нахмурился.

— Тогда?

— До входа в болото у меня были старые военные карты, сведения проводников и данные разведки. Маршрут считался тяжёлым и опасным, но проходимым. Сведений о неизвестных существах, заражении или руинах у меня не было. При этом приказ требовал вернуться как можно быстрее.

— Если бы знали то, что знаете сейчас?

— Я бы туда не вошёл.

— Значит, всё-таки признаёте решение ошибкой?

Оберин на мгновение посмотрел на карту.

— Нет. Я признаю, что оно привело к катастрофическим последствиям. Это не одно и то же.

По столу прошёл едва заметный шум.

Мерран не отвёл взгляда.

— Сто двадцать погибших, но решение не было ошибочным?

— Решение принимают не после того, как узнают результат. — Оберин говорил спокойно. — В тот день я должен был выбрать между известным обходным маршрутом, который задерживал когорту почти на две недели, и более короткой дорогой, считавшейся проходимой. Я выбрал Драксил. Теперь я знаю, что сведения были неполными. Тогда я этого знать не мог.

— Удобное оправдание.

— Это не оправдание.

Оберин посмотрел прямо на Меррана.

— Ответственность за маршрут моя. Ответственность за тех, кто не вернулся, тоже. Но если комиссия спросит, было ли решение обосновано тем, что я знал в тот момент, я отвечу: да. Если спросит, вошёл бы я туда сейчас, зная, что находится в болоте, — нет.

Лорд Мерран несколько секунд молчал, после чего кивнул. Ответ ему, возможно, не понравился, но вопрос был исчерпан.

На другом конце стола прозвучал спокойный голос:

— Значит, вы считаете себя ответственным, но не виновным.

Оберин повернул голову.

Мужчине было около пятидесяти. Тёмно-синий камзол, серебряная цепь Совета Короны, спокойное лицо. Фамилию Оберин понял раньше, чем вспомнил имя.

Вестар.

Не Кайрен.

Его отец — лорд Адриан Вестар.

Сходство с сыном особенно проявлялось в глазах.

— Я считаю, что это должна установить комиссия, — ответил Оберин.

Адриан чуть склонил голову.

— Осторожный ответ.

— Вы на Совете Короны. Я стараюсь учиться.

Несколько человек едва заметно улыбнулись. Вестар — нет.

— Тогда поговорим о решении, в котором неполнотой разведки оправдаться уже нельзя.

Эдрик не вмешивался. Оберин тоже не спешил отвечать.

— Если у вас есть вопрос, лорд Вестар, задайте его.

Адриан сложил руки перед собой.

— Мой младший сын был одним из шестидесяти одного солдата, убитых по вашему приказу.

Напряжение за столом изменилось мгновенно.

— Я знаю, — ответил Оберин.

— Кайрен сообщил?

— Он спрашивал меня об Элларе вчера.

Вестар на мгновение задержал взгляд на всё ещё заметной рассечённой губе Примуса.

— Я слышал. Как, подозреваю, и большая часть столицы.

Оберин почти улыбнулся.

— Значит, Кейр действительно работает быстро.

Лоран с удивительным усердием изучал карту и не подал вида, что услышал собственное имя.

Адриан не улыбнулся.

— Я не намерен обсуждать здесь вчерашнюю глупость моего старшего сына. Кайрен взрослый человек и отвечает за неё сам. Меня интересует другое. Вы сказали королю, что шестьдесят один заражённый уже были потеряны. Откуда вы это знали?

— Не знал.

Ответ прозвучал без паузы.

Вестар замер.

Оберин пояснил, что не мог знать наверняка, умрёт ли каждый из заражённых. Они не располагали достаточными сведениями о болезни, не имели лечения и не знали, способен ли процесс остановиться сам.

— Тогда вы приказали убить моего сына, допуская, что он мог выжить?

Голос лорда оставался спокойным, и именно поэтому вопрос звучал тяжелее.

Оберин выдержал его взгляд.

— Да.

Несколько присутствующих едва заметно шевельнулись. Легат XII повернул голову к своему Примусу, но не вмешался.

— Благодарю, — сказал Вестар после долгой паузы. — По крайней мере, вы не лжёте. Но именно в этом и заключается проблема. Вы не знали, был ли Эллар обречён. Не знали, могла ли болезнь остановиться. Не знали, изменила бы что-нибудь помощь денеримских лекарей. И всё равно решили, что риск для остальных важнее возможности спасти шестьдесят одного.

— Да.

— А если бы всё произошло снова?

Вот здесь ответ оказался сложнее. Оберин вспомнил строй, шестьдесят одно лицо, Кайрена в «Золотом грифоне» и последние слова Эллара. Он не хотел повторять это решение. Никогда. Но вопрос был не об этом.

— Если обстоятельства были бы теми же и я по-прежнему считал бы, что довести заражённых до города означает риск выпустить болезнь среди тысяч людей, я отдал бы тот же приказ.

На лице Вестара что-то дрогнуло. Не удивление — боль.

— Тогда я надеюсь, что комиссия услышит именно этот ответ.

Эдрик впервые вмешался в разговор и напомнил, что сегодня здесь не суд.

— Пока, — спокойно ответил Вестар.

Король выдержал его взгляд.

— Именно.

Оберин уже хотел сесть, когда с другого конца стола заговорил худой мужчина примерно сорока лет в сером одеянии королевского казначея. На военном совете он выглядел почти чужим.

Его вопрос оказался самым неприятным из всех: может ли Примус сейчас, перед королём и Советом, гарантировать, что ни один из трёхсот семидесяти трёх вернувшихся людей не несёт в себе болезнь.

Никто не заговорил. Даже Вестар.

Оберин мог сказать «да». Именно этого хотели бы услышать его солдаты. Именно это успокоило бы комнату. Но ложь была бы слишком очевидной.

— Нет.

По залу прошёл гул.

Казначей тут же уточнил, правильно ли он понимает: триста семьдесят три легионера прошли через неизвестный источник заражения, теперь находятся внутри столицы, а их собственный командир не может гарантировать, что они безопасны.

Легат XII резко подался вперёд, но Оберин остановил его поднятой рукой.

— Я не могу гарантировать, что завтра на столицу не упадёт камень с неба. Это не означает, что нам следует эвакуировать город.

— Болезнь не следует сравнивать с падающими камнями.

— Тогда формулируйте вопрос точнее. Могу ли я дать абсолютную гарантию? Нет. Никто в этой комнате не может, потому что мы слишком мало понимаем это заражение. Могу ли назвать причины считать моих солдат здоровыми? Да.

Дальше он уже не защищался, а докладывал. Вернувшиеся прошли медицинское наблюдение после выхода из болота, провели два дня возле Денерима без новых случаев, затем несколько недель двигались через Арделон, контактировали друг с другом, обозами, гарнизонами и местными жителями. С момента последнего известного заражения прошло во много раз больше времени, чем требовалось для появления симптомов у всех прежних заболевших. В столице их снова осмотрели, и ни одного нового случая не обнаружили.

— Поэтому я считаю III когорту безопасной. Но если вы хотите, чтобы я поклялся, будто неизвестная болезнь физически не способна проявиться через месяц, год или десять лет, я этого не сделаю. Потому что это будет ложь.

Несколько легатов одобрительно кивнули. Даже командующий столичным гарнизоном выглядел удовлетворённым. Однако сомнение, ради которого вопрос был задан, уже появилось в комнате.

— Значит, риск существует, — заключил казначей.

Оберин почувствовал раздражение.

— Риск существует всегда. Удобным был бы ответ «никакого риска нет». Именно его я вам и не дал.

Эдрик поднял ладонь и закончил спор. Он не собирался запирать триста семьдесят три солдата XII Легиона в казармах на основании предположения. Медицинское наблюдение продолжится; если появится хотя бы один подозрительный случай, режим изменят немедленно.

Затем король отдельно вернулся к решению по шестидесяти одному заражённому. Оно должно было рассматриваться не на военном совете, а королевской комиссией. Потери были слишком велики, обстоятельства слишком необычны, а последствия приказа выходили за пределы внутренней дисциплины одного легиона.

Легат XII спросил, будут ли давать показания солдаты III когорты. Эдрик ответил, что комиссия вызовет всех, чьи свидетельства сочтёт необходимыми.

— Если расследуется мой приказ, зачем трогать людей? — спросил Оберин.

Король посмотрел на него спокойно.

— Потому что комиссия должна установить обстоятельства, в которых вы его отдали. Ответственность может быть вашей, Эвергарден. Факты принадлежат не только вам.

Оберин уже собирался возразить, но остановился. Эдрик был прав, и именно поэтому спорить хотелось особенно сильно.

Оставшуюся часть совета посвятили снабжению восточных гарнизонов, ремонту дорог и тому, какие части можно будет вывести с линии фронта, если Аэр'Вар действительно прекратят рейды. На карте появилась новая белая фигурка. Кейр поставил её на дорогу из Ривейна, обозначая движущееся посольство.

Через две недели оно должно было оказаться здесь. Ещё раньше начиналось разбирательство по Драксильскому болоту. Белая фигурка выглядела почти безобидно, но после сегодняшнего разговора Оберин уже знал, сколько всего двигалось вместе с ней к столице: надежда на перемирие, подозрения военных, требования домов, которым война надоела, и опасения тех, кто увидит в переговорах слабость.

А рядом существовал его собственный вопрос — сто двадцать не вернувшихся солдат и комиссия, которая должна была решить, где заканчивается допустимый риск командира.

Совет закончился ближе к вечеру, но присутствующие расходились неохотно. У дверей продолжали спорить о будущем перемирии: одни уже подсчитывали, какие части удастся вывести с границы на пополнение, другие были уверены, что посольство Аэр'Вар служит прикрытием для нового наступления. Кто-то снова заговорил о домах, требующих мира. Ему ответили, что после первого же неудачного шага те же дома обвинят Корону в провале переговоров.

Несколько часов обсуждения не приблизили их к согласию.

Оберин задерживаться не собирался. После вопросов о III когорте ему хотелось как можно быстрее выбраться из дворца, однако возле двери его окликнул Адриан Вестар.

Без длинного стола между ними лорд казался старше. Сходство с Кайреном никуда не исчезло, но теперь Оберин заметил то, чего вчера не видел в сыне: усталость человека, который уже несколько недель просыпается с одной и той же мыслью.

— Кайрен повёл себя как идиот, — сказал Вестар вместо приветствия. — Провоцировать вас в «Грифоне» ему не следовало. Бить — тем более.

Оберин приподнял бровь.

— Не ожидал услышать это от его отца.

— Именно потому, что я его отец, мне позволено называть вещи своими именами. К тому же, судя по рассказам свидетелей, вы сделали всё возможное, чтобы облегчить ему принятие неправильного решения.

— Здесь спорить не буду.

Уголок рта Вестара едва заметно дрогнул, но улыбка исчезла почти сразу.

— Не принимайте это за изменение моей позиции по Эллару. Я намерен добиться полного расследования. Если комиссия решит, что вы превысили полномочия, я потребую наказания независимо от вашей фамилии, заслуг и отношения короля.

Оберин спокойно выдержал его взгляд.

— Я и не прошу обратного.

— Даже если результат вам не понравится?

— Тогда мне придётся с ним разбираться.

Ответ заставил Вестара некоторое время изучать его лицо.

— Кайрен говорил, что вы совершенно не умеете бояться.

— Умею. Просто стараюсь не делать это при большом количестве зрителей.

На этот раз лорд действительно почти улыбнулся.

— Теперь я начинаю понимать, почему он захотел вас ударить.

— Обычно люди приходят к этой мысли быстрее.

Несколько секунд между ними существовало почти нормальное человеческое общение, а затем Вестар произнёс фразу, которая мгновенно его разрушила.

— Эллар часто писал о вас.

Оберин перестал улыбаться.

— Что именно?

— Что вы слишком молоды для своей должности, слишком уверены в собственной правоте и временами совершенно невыносимы. — Вестар помолчал. — А ещё писал, что если Эвергарден отдаст приказ идти за ним в преисподнюю, четвёртая центурия сначала выругается, но всё равно пойдёт.

Оберин не нашёл ответа.

Адриан посмотрел куда-то мимо него, словно следующую часть говорил уже не Примусу.

— Я хочу понять, почему в конце концов именно доверие к вам и привело моего сына туда, откуда он не вернулся.

Он ушёл прежде, чем Оберин успел что-либо сказать.

У дворцовых ворот Примуса ждал посыльный XII Легиона. Молодой легионер передал конверт со штабной печатью, и Оберин вскрыл его прямо под аркой.

Корона официально начинала разбирательство по обстоятельствам гибели военнослужащих III когорты во время перехода через Драксильское болото. Состав комиссии и дата предварительного слушания должны были быть сообщены позднее.

Оберин перечитал документ дважды, сложил его и убрал за перевязь. Ничего неожиданного там не было: Эдрик практически предупредил его ещё вчера, а сегодняшний совет окончательно показал, что дело нельзя будет оставить внутри XII Легиона. И всё же запечатанный приказ ощущался иначе, чем разговоры. Теперь разбирательство существовало не как возможность — оно началось.

По дороге к расположению легиона Оберин подумал о Хаузере. Тот наверняка уже успел за день найти ещё десяток недостатков II когорты и сейчас с совершенно счастливым видом исправлял одиннадцатый. Почему-то мысль об этом вызвала улыбку, но она быстро исчезла, когда Оберин снова коснулся лежавшего за перевязью приказа.

Хаузер участвовал в казни заражённых. Если комиссия собиралась восстанавливать обстоятельства того вечера, рано или поздно она доберётся и до него.

* * *

К расположению XII Легиона Оберин вернулся уже под вечер.

Солнце опускалось за западную стену столицы, оставляя над крышами длинную полосу тусклого золота. Военный квартал постепенно переходил к вечернему распорядку: со стороны конюшен тянуло сеном, возле оружейных мастерских заканчивали работу кузнецы, по внутренним дворам расходились смены караула. После нескольких часов во дворце вся эта привычная суета казалась почти успокаивающей.

Оберин прошёл через главные ворота и сразу услышал крики с учебного плаца II когорты. Нетрудно было догадаться, кто решил заниматься до самого заката.

Хаузер стоял возле края поля без шлема и плаща, в простой служебной броне. Перед ним одна из центурий отрабатывала перестроение из плотной линии в две расходящиеся группы. Судя по вытоптанной земле и покрытым пылью легионерам, упражнение повторяли далеко не первый раз.

Оберин остановился у ограждения.

Манёвр начался правильно. Передние ряды разошлись в стороны, десятники подхватили команды, задние начали движение почти одновременно. Затем левое крыло чуть замедлилось, и между двумя группами образовался заметный перекос.

Хаузер немедленно поднял руку.

— Стойте! Не возвращайтесь, оставайтесь как есть.

Он прошёл вдоль строя, осматривая результат, и остановился возле одного из десятников.

— Вот здесь вы потеряли три шага. В бою противник не станет ждать, пока вы их вернёте. Команда пришла вовремя?

— Вовремя, Примус.

— Тогда почему задержались?

Десятник посмотрел на собственных людей.

— Третий ряд начал разворот раньше второго. Пришлось выравнивать.

Хаузер кивнул.

— Значит, проблема не в скорости, а в том, что половина из вас решила быть умнее команды. Прекрасно. Уже прогресс: раньше вы просто не слышали друг друга.

В рядах послышался сдержанный смех.

— Не радуйтесь, — предупредил Хаузер. — Ещё раз.

Легионеры тяжело вздохнули, но без настоящего недовольства вернулись в исходное положение.

Оберин наблюдал ещё несколько минут. Изменение было заметно даже ему. Несколько дней назад пятая центурия ломала строй при значительно более простом перестроении. Теперь люди двигались быстрее, десятники действительно передавали команды, а сам Хаузер почти не вмешивался до завершения манёвра.

На следующей попытке обе группы разошлись почти идеально. Хаузер некоторое время молчал, словно специально заставлял солдат ждать оценки, а затем распустил их до утра, заметив, что завтра проверит, не растеряли ли они всё за ночь.

По центурии прошёл усталый, но довольный гул. Хаузер заметил Оберина только тогда, когда тот уже вошёл на плац.

— Ты вовремя. Ещё пять минут — и мог бы увидеть совершенство.

Оберин посмотрел вслед расходившимся легионерам.

— Я видел. На левом крыле второй десяток запоздал на полшага.

Улыбка исчезла с лица Хаузера.

— Где?

— При последнем развороте.

— Не было там полшага. Ты стоял сбоку. Оттуда угол искажает расстояние.

— А ты стоял спереди и любовался собственной когортой.

— Я контролировал манёвр.

— Ты любовался.

Хаузер несколько секунд смотрел на него, затем подозвал центуриона и велел утром повторить упражнение, отдельно проверив второй десяток левого крыла. Когда командир ушёл, Оберин усмехнулся.

— Значит, полшага всё-таки было.

— Я просто не доверяю твоим глазам.

— Конечно.

Хаузер взял с бочки флягу и сделал несколько глотков. Пыль лежала на лице, под доспехом рубаха промокла от пота, а остаток синяка после «Золотого грифона» приобрёл неприятный жёлто-синий оттенок. При этом выглядел он заметно довольнее, чем утром в день своего назначения.

Они медленно пошли к выходу с плаца. Хаузер по дороге ещё дважды остановился: сначала поправил одного легионера, который нёс учебные щиты не на тот склад, затем коротко переговорил с центурионом о завтрашнем карауле. Лишь когда они оказались между казармами, где вокруг стало тише, он спросил, что было на совете.

Оберин сначала рассказал о дипломатической миссии. Хаузер выслушал без особого удивления: после письма в Денериме новостью был не сам факт переговоров, а то, что делегация действительно вышла из Ривейна и теперь двигалась к границе.

— Значит, всё-таки едут, — заключил он. — Варганы, Лиараны и Сайраны вместе?

— По официальному составу — да.

Хаузер задумался. Если варганский правитель просто хотел продемонстрировать миролюбие, рассуждал он, было бы достаточно собственных представителей. Несколько народов Аэр'Вар в одной миссии означали либо настоящее желание показать единство, либо очень старательную попытку убедить Арделон, что такое единство существует.

Оберин коротко пересказал и другую часть разговора. Для Эдрика посольство было не только вопросом границы. Дома, требовавшие прекращения войны, никуда не исчезли, как и те, кто сочтёт сами переговоры признаком слабости. Стянутые к столице войска не дали кризису перейти в открытое выступление, но причин самого конфликта не устранили.

Хаузер помрачнел.

— Значит, сейчас все просто ждут, кто первым сделает глупость.

— Примерно так.

Оберин посмотрел на него с удивлением.

— Неплохо для человека, который вчера утверждал, что дипломатия начинается после второго кувшина вина.

Хаузер пожал плечами.

— Одно другому не мешает. Я сложная личность.

— Ты пьющая личность.

— И теперь ещё командующая.

У входа в штаб II когорты уже ждали несколько младших командиров с бумагами. Увидев Примуса, один сделал шаг навстречу, но Хаузер поднял руку и велел подождать десять минут: если здание не горит и никто не умер, десять минут оно переживёт.

Оберин заметил это и улыбнулся.

— Учишься откладывать бумаги.

— Только самые неважные.

— Ещё неделя — и пойдёшь со мной пить добровольно.

Хаузер напомнил, что после прошлого раза хозяин «Грифона» смотрел на него так долго, что, вероятно, уже обдумывает правило о входе только с поручителем. Они свернули в небольшой двор между штабом и казармами, где стало тише, и именно там Хаузер наконец остановился.

— Что ещё произошло?

Оберин сделал вид, будто не понял вопроса.

— Почему обязательно что-то произошло?

— Потому что о дипломатической миссии ты рассказал за две минуты, а всё остальное время смотришь так, словно выбираешь, кому сообщить плохую новость последним. Я достаточно долго тебя знаю.

Спорить с этим было бессмысленно. Оберин немного помолчал, затем сообщил:

— Корона начинает официальное разбирательство по Драксильскому болоту. Не внутри легиона. Будет королевская комиссия.

Хаузер перестал улыбаться.

— По шестидесяти одному?

— В первую очередь. Но будут разбирать весь переход: почему я выбрал болото, какими сведениями располагал, что происходило с заражёнными и почему мы не попытались довести их до Денерима. Сегодня на совете уже начали задавать вопросы.

Они медленно пошли дальше. Хаузер слушал молча, пока Оберин пересказывал главное: разговор с Адрианом Вестаром, вопросы о возможности спасения заражённых и особенно неприятный спор о том, можно ли считать вернувшихся солдат полностью безопасными. На последнем Хаузер нахмурился, однако, услышав ответ Оберина, только кивнул.

— Правильно сказал. Гарантировать то, чего мы сами не понимаем, было бы глупостью. Орен наблюдает солдат, новых случаев нет — это факты. Остальное пусть устанавливают те, кому поручено.

Спокойствие Хаузера оказалось полезнее любых попыток немедленно его поддержать. Он не объявлял весь Совет сборищем идиотов, не требовал отправить Вестаров к чёрту и не пытался убедить Оберина, что разбирательство ничего не значит. Несколько дней командования собственной когортой, похоже, действительно сделали с ним что-то неожиданное.

— Предварительного слушания пока нет, — продолжил Оберин. — Мне пришло только распоряжение готовить материалы. Когда назначат дату, пойду. Если комиссии понадобятся твои показания, тебя вызовут отдельно.

— Разумеется.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что Оберин посмотрел на него внимательнее.

— И всё?

Хаузер слегка поднял бровь.

— А что ты ожидал? Что я ворвусь на заседание без вызова, отберу бумаги у писаря и потребую судить нас вместе?

— После «Грифона» я уже не исключаю ничего.

— Там был алкоголь. Здесь Корона.

Хаузер произнёс это почти буднично, словно сама разница объясняла всё остальное.

— Если комиссия вызывает Примуса Эвергардена — идёт Примус Эвергарден. Если потребуется врач — вызовут Орена. Понадобятся центурионы — получат центурионов. Понадоблюсь я — получат меня. Так работает армия, Оберин. Я не собираюсь устраивать цирк только потому, что мне не нравится происходящее.

Оберин немного расслабился.

— Хорошо.

Хаузер посмотрел на него с подозрением.

— Не спеши радоваться. Я сказал, что не собираюсь лезть без приказа. Я не сказал, что мне нравится твоя привычка заранее решать, за что отвечают остальные.

Вот это уже было ближе к ожидаемому.

— Приказ отдал я. Это факт.

— Да. И если комиссия спросит, кто принял решение, я скажу: Примус Эвергарден. Ты командовал когортой, последнее слово было твоим. Никакой красивой истории про «мы решили вместе» я придумывать не собираюсь.

Хаузер помолчал, затем продолжил уже серьёзнее:

— Но если меня спросят, что делал я, тоже не совру. Я согласился с приказом. Не пытался тебя остановить. Помогал выводить заражённых по одному и сам приводил приказ в исполнение. Это тоже факт.

Оберин нахмурился.

— Ты исполнял приказ старшего командира.

— Именно. И именно это я скажу. Не больше и не меньше.

Некоторое время они шли молча. Через открытые окна казармы доносились голоса легионеров II когорты; кто-то громко спорил, где завтра состоится тренировка, кто-то смеялся. Хаузер машинально повернул голову на шум и на несколько мгновений прислушался.

Оберин заметил это.

— Ты только получил их. Мне не хотелось бы, чтобы расследование ударило по твоему назначению.

Теперь Хаузер понял, откуда вообще взялся этот разговор. Он посмотрел на Оберина уже без раздражения.

— А. Вот в чём дело.

— В том числе.

— Тогда перестань беспокоиться за меня там, где я сам способен это делать. Я не собираюсь бросать II когорту ради твоей комиссии. Завтра у меня проверка пятой центурии, после неё склад, потом я собираюсь выяснить, почему третья до сих пор теряет десятников быстрее, чем сапоги. Пока Корона не приказала мне заниматься чем-то другим, я буду заниматься именно этим.

Хаузер кивнул в сторону казарм.

— Это моя служба сейчас.

Ответ Оберину понравился значительно больше.

— Наконец говоришь как Примус.

— Я уже неделю говорю как Примус. Ты просто медленно обучаешься.

Оберин усмехнулся, но Хаузер ещё не закончил.

— Только одну вещь запомни. Если меня вызовут, не пытайся до этого объяснять, что я должен говорить, чтобы уберечь должность. И не проси преуменьшать моё участие. Комиссия задаст вопросы — отвечу как было.

Оберин посмотрел на него.

— Приказ всё равно был мой.

Хаузер кивнул.

— Был.

Он уже собирался уходить к ожидавшим его командирам, но задержался на несколько секунд и добавил спокойно, без прежнего спора:

— А меч держал я.

После этого Хаузер развернулся и направился к штабу II когорты.

Оберин остался во дворе один.

И спорить с последней фразой ему было нечего.

Глава VI. Чужие сны

Зал оказался меньше, чем Оберин ожидал.

Никакого высокого помоста, королевских гербов во всю стену или рядов скамей для любопытствующих. Обычная каменная палата в старом административном крыле дворца: высокие узкие окна, длинный стол, несколько шкафов с документами и слишком много бумаги.

Оружие у входа сдавать не потребовали. Меч остался на поясе, и эта мелочь напоминала о положении точнее любых слов: Оберин явился сюда не как преступник под стражей, а как действующий Примус III когорты XII Легиона, вызванный объяснить решения, принятые при исполнении командования.

От этого, впрочем, легче не становилось.

За длинным столом сидели пятеро. Председатель комиссии — сухой седой мужчина с небольшой серебряной цепью королевского ведомства. Рядом с ним пожилой легат в отставке, много лет командовавший одним из южных легионов. Остальные представляли Королевский совет, военное ведомство и лекарскую коллегию. Чуть дальше разместились два писаря с толстыми книгами перед собой.

У боковой стены стояло ещё одно кресло.

Там сидел легат XII Легиона.

Не рядом с комиссией. Отдельно, в полном служебном облачении, без шлема, положив перчатки на колено. Перед ним не было ни папок, ни чернил, ни листов для заметок.

Оберин задержал на нём взгляд. Легат ответил коротким кивком — не ободряющим и не сочувственным, просто дающим понять: я здесь. Почему-то именно это заставило напряжение немного отпустить.

Председатель заметил их немой обмен.

— Прежде чем начнём, определим порядок. Легат XII Легиона присутствует как непосредственный командующий Примуса Эвергардена и представитель Пепельного Клинка. Членом комиссии он не является и в подготовке заключения участия не принимает. Мы вправе обращаться к нему только по вопросам военного порядка, полномочий командования и устройства легиона.

Легат спокойно кивнул.

— Понятно.

— Вам тоже, Примус?

— Да.

Оберин занял единственное кресло напротив комиссии. Между ними лежала карта восточных земель. Драксильское болото занимало на ней большое серо-зелёное пятно.

Прекрасное начало.

Председатель предупредил, что всё сказанное будет записано: если Оберин не знает ответа, от него ждут именно этих слов, а не догадки ради красивого доклада. Затем пошли обязательные формальности — имя, звание, подразделение, численность III когорты.

— Оберин Эвергарден. Примус III когорты XII Легиона Пепельного Клинка.

Перо заскребло по бумаге.

В Драксил вошли четыреста девяносто три солдата. В столицу вернулись триста семьдесят три.

Сто двадцать не вернулись.

Комиссия знала эти числа заранее. Произнести их всё равно требовалось — не ради информации, а чтобы поставить всё остальное на правильное место.

Пожилой легат наклонился к карте.

— Начнём с маршрута. Полученный вами приказ определял конкретную дорогу до Денерима?

— Нет. Пункт назначения и сроки. Маршрут оставался за командованием когорты.

Представитель Королевского совета сверился с документом.

— Это уже установлено. Самим выбором Драксильского болота походный приказ вы не нарушили.

Оберин немного приподнял бровь.

— Тогда что именно вы устанавливаете?

— Было ли решение принято на основании сведений, которыми разумно располагал командир вашего уровня, — ответил председатель. — И существовали ли обстоятельства, которые вы проигнорировали либо о которых не доложили. Никто не собирается признавать полевой приказ неправильным только потому, что теперь нам известен его результат.

Эта формулировка Оберину понравилась значительно больше.

Дальше вопросы стали привычнее. Обход до Денерима занимал около месяца; путь через болото по имевшимся картам и донесениям — примерно полторы-две недели. Приказ требовал скорейшего возвращения, а XII Легион относился к тем частям, которые Корона стягивала к столице на фоне внутреннего кризиса. Потерять ещё почти две недели означало сознательно проигнорировать срочность приказа, которая, как Оберин теперь уже знал, была вполне реальной.

Комиссия отдельно проверила, что было известно о самом Драксиле. Местные рассказы существовали, но противоречили друг другу; купцы почти не пользовались болотной дорогой, однако ни разведка, ни военные карты не сообщали о неизвестных существах, массовых исчезновениях или болезни. Район считался тяжёлым и опасным, но не закрытым.

Проводник сопровождал когорту лишь часть пути и дальше идти отказался.

— Это не показалось предупреждением? — спросил представитель Совета.

— Показалось причиной быть осторожнее. Не причиной отменить маршрут.

— Сейчас вы поступили бы так же?

Оберин посмотрел на серо-зелёное пятно на карте.

— Сейчас я знаю, что там находится. Поэтому пошёл бы в обход.

— Значит, выбор Драксила всё-таки считаете ошибкой?

Оберин уже отвечал на похожий вопрос во время Совета. Ответ за прошедшие дни не изменился.

— Я считаю, что он привёл к катастрофе. Это не значит, что в тот момент у меня были основания выбрать иначе.

Председатель внимательно посмотрел на него.

— Разделяете решение и его результат?

— Приходится. Иначе любого командира можно оценивать только после того, как станет известно, кто выжил. Я отвечаю за выбранный маршрут и за то, что произошло с когортой. Но если вы спрашиваете, был ли он обоснован сведениями, которыми я располагал тогда, — да.

Седой легат комиссии едва заметно кивнул.

Председатель повернулся к писарю.

— Запишите полностью.

Оберин скривился.

Похоже, эти слова ему ещё предстояло сегодня возненавидеть.

* * *

До заражения добрались почти через два часа.

Комиссия заставила его восстановить поход по дням: первое нападение, дротики, раненых, руины, второе столкновение, пропавших и постепенное появление признаков болезни. Большую часть вопросов Оберин воспринимал уже как обычный военный доклад. Это было проще. Воду приносили дважды; короткий перерыв сделали лишь после того, как собственный голос начал казаться ему чужим.

Особенно внимательно слушал представитель лекарской коллегии. Его интересовало, заболевал ли кто-нибудь без ранения, мог ли иметь значение контакт с кровью, вода или воздух. Подтверждений не было. Оберин лишь заметил, что при лёгкой воздушной передаче III когорта едва ли вообще вышла бы из болота: солдаты спали рядом, ели из общих запасов и одиннадцать дней находились в тесном строю.

— Разумное наблюдение, — сказал лекарь. — Но не доказательство.

— Я и не называю его доказательством.

Через некоторое время председатель отложил лист.

— Теперь поговорим о шестидесяти одном.

Плечи Оберина напряглись сами собой.

— Хорошо.

— Когда вы поняли, что не поведёте заражённых к Денериму?

Вопрос оказался сложнее, чем звучал. Точного мгновения Оберин не помнил. Сначала был один заболевший, потом несколько. Исчезала чувствительность, начинались судороги, некоторые слышали голоса, которых не слышал никто рядом. Орен докладывал только об ухудшении. После выхода из болота до Денерима оставалось около двух дней, и к тому времени Оберин уже считал движение вместе с заражёнными неприемлемым риском.

— Что именно представляло угрозу? — спросил представитель Совета.

— Мы не знали.

Мужчина нахмурился.

— Странный ответ.

— Зато точный. Я не знал способ передачи. Не знал, станут ли все заражённые агрессивными. Не знал, что произойдёт с ними через час или через день. Именно это и было опасностью.

— Доктор Тал признал их неизлечимыми?

— Нет.

Несколько перьев остановились.

— Он сказал, что не знает эту болезнь и не может объявить солдата неизлечимым только потому, что никогда прежде не видел подобных симптомов. Ни одного устойчивого улучшения он тоже не видел. Состояние заболевших ухудшалось.

Представитель лекарской коллегии сверился с записями Орена и подтвердил: именно так врач сформулировал предварительное наблюдение.

Комиссия собиралась опросить его отдельно — как и Хаузера, центурионов и нескольких легионеров, находившихся рядом с заражёнными. Оберин кивнул. Так и должно было быть.

Представитель Совета вернулся к карте.

— Почему не оставить больных вне Денерима под охраной и не отправить вперёд гонца за лекарями?

Оберин наклонился над столом.

— Потому что позади оставалось болото и твари, от которых мы только что оторвались. Чтобы оставить шестьдесят одного заражённого, мне пришлось бы оставить вместе с ними здоровых солдат, врача, припасы и отряд, способный защитить лагерь. Гонцу требовалось два дня только до Денерима. Потом ещё найти лекарей, убедить их ехать к неизвестной болезни и вернуться. Всё это время состояние заражённых ухудшалось бы.

— Но возможность существовала.

— Теоретически — да.

Мужчина уже собирался продолжить, когда седой легат комиссии впервые вмешался:

— Достаточно.

Представитель Совета повернулся к нему.

— Я хочу установить, существовали ли альтернативы.

— Альтернативы существуют всегда. Особенно через несколько недель после события, в тёплой комнате и с картой перед глазами. Нас интересует не то, способны ли мы сейчас придумать ещё двадцать вариантов. Нас интересует, существовало ли тогда решение настолько очевидное и осуществимое, что Примус необоснованно его отверг.

Председатель немного подумал и кивнул.

— Согласен.

В комнате стало будто легче дышать.

Следующий вопрос снова касался того вечера: с кем Оберин обсуждал решение. Он назвал Хаузера, Орена и центурионов. Представитель Совета уточнил, собирались ли командиры вместе, а затем спросил, проводилось ли голосование по вариантам.

Оберин почти улыбнулся.

Ответить он не успел.

— Голосование? — впервые подал голос легат XII.

Все повернулись к нему.

— Я хочу установить, насколько решение поддерживалось другими командирами когорты, — пояснил представитель Совета.

— Тогда спросите именно это. Когорта не городской совет. Командиры могут спорить, предлагать варианты и возражать. После этого Примус отдаёт приказ, остальные его исполняют. Голосований по приказам в XII Легионе нет.

— Я не утверждал обратного.

— Формулировка утверждала.

Председатель поднял ладонь, прежде чем спор успел продолжиться.

— Замечание принято. Кто-нибудь из присутствовавших командиров прямо заявил, что считает приказ неоправданным или требует выбрать другой вариант?

Оберин восстановил тот разговор. Орен отдельно предупредил, что не может подтвердить неизлечимость заражённых. Были вопросы и сомнения. Никто не утверждал, что приказ очевидно необоснован или что существует безопасный способ привести больных к Денериму.

— Хаузер Эйдриан?

— Согласился со мной.

Председатель перевёл взгляд на легата XII.

— В условиях изолированного похода Примус обладал полномочиями принять подобное решение без утверждения сверху?

— Да.

— Включая приказ лишить жизни собственных солдат?

Легат посмотрел на спрашивающего тяжело.

— Не существует устава, где заранее перечислены все способы, которыми может закончиться катастрофа. Если солдат представляет непосредственную угрозу подразделению или гражданскому населению и эту угрозу невозможно устранить иначе, командир обязан действовать. Вопрос вашей комиссии, как я понимаю, не в том, имел ли Эвергарден меч и право отдавать приказы. Вопрос в том, имел ли он достаточные основания считать угрозу именно такой.

Пожилой легат комиссии кивнул.

— Именно.

Для Оберина эта короткая реплика изменила смысл происходящего. Где-то внутри всё ещё сидело ощущение, будто комиссия пытается доказать, что в тот день он вообще не имел права решать.

Теперь граница стала яснее.

Право было.

Они выясняли, оправданно ли он им воспользовался.

И на этот вопрос Оберин действительно мог отвечать.

Дальше речь шла уже о состоянии заражённых и мерах до последнего приказа. Их отделили от остальных, усилили охрану, Орен наблюдал за ними, здоровым запретили приближаться без необходимости. Были вспышки агрессии; один заболевший попытался уйти. Большинство, однако, до конца понимали, что происходит.

— Они узнавали товарищей? — спросил представитель лекарской коллегии.

— Да.

— Могли говорить связно?

Оберин сжал пальцы на подлокотнике.

— Да.

Вот почему вопрос был важен. Если бы к моменту смерти заражённые полностью потеряли разум, всё выглядело бы иначе. Не обязательно для устава или комиссии.

Для всего остального.

— Кто-нибудь сопротивлялся самому приказу? — спросил председатель.

— По-разному. Кто-то молчал. Кто-то просил передать последние слова семье. Один сказал, что не хочет умирать.

Тишина появилась сама.

— Помните его?

— Кай Рен.

— Что вы ему ответили?

Перед глазами на мгновение снова возникло молодое лицо.

Я не хочу.

— Напомнил девиз III когорты. Спросил: «Где ваш рубеж?»

Седой легат комиссии произнёс тихо:

— Там, где мы стоим.

Оберин посмотрел на него. Старик знал ответ.

Председатель спросил:

— Это его успокоило?

— Нет.

Слово прозвучало резче, чем Оберин хотел.

— Он всё равно не хотел умирать. Девиз этого не меняет.

Писари продолжили писать.

На этот раз звук перьев не раздражал. Эту часть тоже следовало записать.

Через некоторое время председатель спросил:

— Вы лично участвовали в исполнении приказа?

— Да.

— Почему?

Оберин ответил не сразу.

— Потому что приказ был мой. Я не собирался отдавать его, а потом отходить в сторону и смотреть, как остальные делают всё за меня.

Представитель Совета напомнил, что личное участие не делает приказ ни более, ни менее оправданным. Оберин согласился. Комиссия зафиксировала это только как обстоятельство исполнения и перешла дальше.

Хаузер, центурионы и несколько солдат участвовали непосредственно. Тела после смерти сожгли, как и вещи, которые могли быть загрязнены кровью. Орен рекомендовал не оставлять потенциально опасные останки; окончательное решение принял Оберин. То, что можно было очистить без риска, сохранили для семей.

В том числе легионные знаки.

— Знак Эллара Вестара тоже у вас? — спросил представитель Совета.

Фамилия впервые прозвучала в этой комнате.

— Да.

— Уже передан семье?

— Нет.

— Почему?

Здесь ответ оказался неприятнее всего предыдущего.

— Не успел.

— С момента возвращения прошло достаточно времени.

— Знаю.

— Забыли?

Оберин раздражённо выдохнул.

— Нет. Каждый раз, когда собирался разобрать вещи погибших, появлялось что-то ещё. Денерим, дорога, доклады, когорта, столица. Это не оправдание. Я просто не сделал.

Председатель посмотрел на писаря.

— Запишите именно так.

Оберин покосился на него.

— Очень любите эту фразу.

Седой легат комиссии впервые усмехнулся.

— Советую привыкнуть.

К середине дня осталось главное.

Председатель закрыл одну папку и положил ладони поверх другой.

— Теперь мне нужны короткие ответы. Не потому, что мы пытаемся поймать вас на формулировке. Нам необходимо отделить то, что вы знали, от того, что предполагали.

Оберин кивнул.

Дальше вопросы действительно стали короткими.

Он не знал, что все шестьдесят один заражённый неизбежно умрут. Не знал, возможно ли выздоровление. Не знал точного способа передачи и не мог утверждать, что каждый заболевший обязательно станет опасен. Медицинского заключения о неизлечимости не существовало.

Но он знал другое.

Состояние заражённых ухудшалось. Наблюдались онемение, судороги, изменения поведения и восприятия. Болезнь была связана с ранениями, полученными в Драксиле. Способа безопасно изолировать шестьдесят одного солдата до прибытия помощи у когорты не было. Никто не мог подтвердить, что в Денериме существует врач, способный лечить неизвестное заражение.

И никто не мог исключить, что болезнь попадёт в город.

Председатель выдержал паузу.

— Почему при такой неопределённости вы выбрали смертный приказ?

Оберин посмотрел на карту. Денерим находился всего в нескольких сантиметрах от края болотного пятна.

— Потому что от меня не требовалось установить природу болезни. Мне требовалось решить, могу ли я привести её к городу.

— И решили, что не можете.

— Да.

— Почему?

— Потому что цена ошибки была слишком высокой. Если я оставлял заражённых и ошибался, погибали шестьдесят один солдат, которых, возможно, можно было спасти. Если я вёл их дальше и ошибался в другую сторону, болезнь оказывалась в Денериме. Сколько погибло бы там, никто не знал.

Представитель Совета нахмурился.

— То есть вы сравнивали возможное число жертв.

— Разумеется. Я командир. Иногда именно этим и приходится заниматься.

В комнате стало тихо.

Оберин продолжил спокойнее:

— Я не знал будущего. Если комиссия ищет уверенность, её там не было. Была неизвестная болезнь, триста с лишним здоровых солдат, шестьдесят один заражённый и два дня пути до города. Решение нельзя было передать кому-то выше, потому что выше никого рядом не было.

Он посмотрел на председателя.

— Поэтому я решил не проверять неизвестную болезнь на жителях Денерима.

Пожилой легат комиссии спросил:

— Именно так вы сформулировали это для себя тогда?

Оберин задумался.

— Нет.

— А как?

Ответ пришёл из памяти почти дословно.

— Я не приведу это к людям.

Старик несколько секунд смотрел на него.

— Понимаю.

Представитель Совета повернулся к легату:

— Считаете решение правильным?

— Я член комиссии. Моё мнение появится в заключении, а не посреди показаний.

Оберину он начинал нравиться.

Председатель снова посмотрел на Примуса.

— Если бы вы снова оказались там, располагая только теми сведениями, которые имели в тот день, как поступили бы?

Вот этот вопрос Оберин ждал.

И всё равно не хотел отвечать.

Перед глазами один за другим возникли лица: Тарен Валь, Эдрик Сорн, Дерен Холт, Фенрис Каре, Мара Севен, Кай Рен, Марек Арвис, Эллар Вестар и десятки остальных.

Он медленно выдохнул.

— Отдал бы тот же приказ.

Никто не заговорил.

Один из писарей закончил строку и окунул перо в чернила.

Председатель смотрел на Оберина долго, но без осуждения.

— Хорошо.

И почему-то именно это короткое слово прозвучало тяжелее любого обвинения.

После этого комиссия ещё некоторое время проверяла последовательность действий уже без нового спора: сожжение тел, отправку гонца, сведения, переданные Денериму, карантин и разрешение продолжить путь. III когорта должна была передать походные ведомости, журнал потерь, медицинские записи Орена, донесения разведчиков и перечень вещей погибших.

Затем председатель перешёл к условию, которое Оберину понравилось значительно меньше.

— До завершения опроса свидетелей вы не обсуждаете с ними сегодняшние вопросы и не выясняете их ответы.

— Это мои солдаты.

— И продолжат ими оставаться. Командование когортой никто не ограничивает. Запрет касается только показаний.

Оберин нахмурился.

— Если после разговора здесь кто-то выйдет в таком состоянии, что не сможет нормально стоять в строю?

— Поможете ему как командир. Но не станете спрашивать, о чём мы говорили.

Разумно.

Раздражало именно поэтому.

— Хаузер?

— Если понадобится, получит отдельное распоряжение.

Оберин кивнул. Легат XII у стены едва заметно усмехнулся — вероятно, вспомнил недавнюю готовность Хаузера явиться куда угодно, если дело касалось приказа Оберина.

Председатель закрыл папку.

— На сегодня достаточно.

Оберин не торопился вставать.

— Каково моё положение сейчас?

Комната сразу стала серьёзнее.

— Вы действующий Примус III когорты XII Легиона. Ваши полномочия не ограничены. На данный момент комиссия не установила ни нарушения походного приказа, ни превышения вами права командования как такового.

Это было важно.

— Тогда что может изменить вывод?

— Если показания покажут, что угроза была существенно преувеличена, вы скрыли значимые обстоятельства, действовали из иных мотивов или проигнорировали очевидный и осуществимый способ избежать гибели солдат, комиссия будет решать вопрос дальше.

Теперь всё наконец звучало предельно ясно.

Не имел ли ты право решать.

А были ли у тебя основания решить именно так.

Заключение обещали после опроса свидетелей, если не появится ничего нового. Легат комиссии заметил, что Корона вряд ли заинтересована держать Примуса боевой когорты месяц возле дверей канцелярии.

— Наконец первая хорошая новость, — сказал Оберин.

Легат XII поднялся. Официальная часть закончилась.

Когда Оберин уже взял перчатки, председатель остановил его:

— Один вопрос. В протокол его не включаем.

Писари действительно отложили перья.

— Какой?

— Вы жалеете о приказе?

Вопрос оказался неожиданнее большинства предыдущих.

Оберин несколько секунд молчал.

— Вы спрашиваете, считаю ли его неправильным?

— Нет.

Тогда ответ оказался проще.

— Да.

Председатель ждал.

Оберин медленно натянул перчатку.

— Я жалею, что повёл когорту в болото. Жалею, что вообще пришлось выбирать. О каждом из шестидесяти одного и о тех, кто погиб раньше. Иногда думаю, что мог потерять время на обход и сейчас они были бы здесь.

Он посмотрел на карту.

— Но если вы спрашиваете, жалею ли настолько, что в тех же обстоятельствах повёл бы заражённых к Денериму, — нет.

Ни одобрения, ни осуждения на лице председателя не появилось.

— Спасибо, Примус.

* * *

Легат XII вышел вместе с ним.

Несколько минут они шли по коридору молча. Кабинеты по обе стороны продолжали жить обычной жизнью: писари носили папки, где-то спорили чиновники, по лестнице прошёл молодой гвардеец с пачкой приказов под мышкой.

Оберин первым нарушил молчание:

— Вы всё время собирались вмешаться или только когда услышали про голосование?

Легат посмотрел на него сбоку.

— Я вмешался, когда вопрос перестал быть вопросом и начал исходить из неправильного понимания армии.

— Могли раньше.

— Мог.

— Почему не сделали?

Они дошли до окна.

— Потому что это твои показания, Оберин. Если я стану отвечать вместо тебя на каждый неприятный вопрос, комиссия узнает, что думаю я. А ей нужно понять, что думал командир III когорты.

— Значит, защищать меня вы не собираетесь.

— Я здесь не для этого. Прослежу, чтобы тебя оценивали как Примуса, а не как человека, от которого требуют предвидеть будущее. Это не одно и то же.

Теперь Оберин кивнул.

— Достаточно.

— Хорошо. Потому что большего не получишь.

Легат уже собирался уходить, но задержался.

— И перестань пытаться угадать итог по лицам комиссии. Половина из них выглядит одинаково и на похоронах, и во время обеда.

— Очень полезный совет.

— Я стараюсь.

Он пошёл к лестнице.

Оберин сделал всего несколько шагов в противоположную сторону, когда из-за поворота появился Орен. Под мышкой врач нёс толстую папку — медицинский журнал.

Они остановились друг напротив друга.

Орен посмотрел на Оберина, затем на удаляющегося легата и закрытую дверь комиссии.

— Закончили?

— На сегодня.

— И?

Оберин вспомнил запрет.

— Задают много вопросов.

Врач поморщился.

— Поразительная особенность комиссий.

— Особенно любят ответ «не знаю».

— Тогда сегодня я доставлю им большое удовольствие.

Орен прошёл мимо, но через несколько шагов остановился.

— Мне, кстати, уже запретили обсуждать с тобой показания до опроса.

— Мне тоже.

— Хорошо. Значит, хотя бы один приказ сегодня будет легко выполнить.

Оберин посмотрел на папку у него под мышкой.

— Орен.

Врач обернулся.

Хотелось спросить, сколько страниц там посвящено заражённым, что именно Орен написал о симптомах и как сформулировал заключение по их смерти.

И есть ли внутри запись о нём самом.

Оберин спросил другое:

— Отвечай как есть.

Орен нахмурился.

— А как ещё? Не говори глупостей.

Он открыл дверь и исчез внутри.

Оберин остался в коридоре.

Под мышкой Орена лежали записи о шестидесяти одном погибшем: о чёрной крови, онемевших руках, лихорадке и голосах, которые слышали только заражённые.

И ещё одна запись — намного короче.

О царапине на лице Примуса III когорты, исчезнувшей за несколько дней вместо того, чтобы оставить шрам.

До этого утра комиссия разбиралась в решениях Оберина.

После показаний Орена у неё мог появиться другой вопрос.

Почему среди всех, кто прошёл через Драксильское болото, именно с ним произошло то, чего врач до сих пор не мог объяснить.

* * *

Когда Орен вошёл в зал комиссии, место Оберина напротив длинного стола уже пустовало.

Легат XII Легиона по-прежнему сидел у стены. Остальные почти не изменили положения, разве что перед председателем появилась новая стопка бумаг, а один из писарей успел заменить чернильницу.

Орен положил на стол толстую папку.

— Медицинский журнал за переход через Драксильское болото, дорогу до Денерима и последующее наблюдение.

Председатель посмотрел на толщину папки.

— Полный журнал когорты?

— Нет. Если комиссии нужны записи о натёртых ногах, переломах, расстройствах желудка и тех, кто хватается голыми руками за раскалённую посуду, остальное принесу завтра.

Седой легат комиссии едва заметно усмехнулся.

— Пока этого достаточно.

Орен сел.

На этот раз поход восстанавливать заново не стали. Комиссия уже выслушала Оберина и теперь интересовалась только тем, что мог оценить врач: характером заражения, состоянием заболевших и тем, насколько опасным было продолжение пути вместе с ними.

Орен отвечал сухо, не пытаясь сделать увиденное страшнее.

Первые изменения появлялись возле ран: темнели края, снижалась чувствительность, под кожей проступали сосуды. Затем начинались жар, слабость, судороги, бессонница. Некоторые слышали шёпот или чужие голоса, замечали движение там, где остальные ничего не видели. При этом большинство долго сохраняли речь, узнавали товарищей и понимали происходящее.

— То есть они не теряли разум? — спросил представитель Королевского совета.

— Если нужен простой ответ — нет. По крайней мере не все и не постоянно.

Случаи агрессии, однако, были. Один заболевший внезапно набросился на солдата, принёсшего воду, хотя за несколько минут до этого спокойно разговаривал. Его удерживали четверо; вскоре начались тяжёлые судороги, после которых он умер. У других случались вспышки раздражительности, попытки вырваться и краткая потеря ориентации.

Орен сразу уточнил главное:

— Я не могу утверждать, что каждый заражённый неизбежно дошёл бы до такого состояния.

Представитель лекарской коллегии перелистнул записи.

— Выздоровления?

— Ни одного.

— Улучшения?

— Временные. Жар спадал, самочувствие становилось лучше на несколько часов. Потом состояние снова ухудшалось.

Предсказать, как быстро разовьётся болезнь после ранения, Орен тоже не мог. Ни глубина повреждения, ни его место закономерности не давали. Один солдат после тяжёлой раны почти двое суток не показывал явных признаков заражения; другому хватило небольшой царапины, чтобы симптомы появились через несколько часов.

Причины врач не нашёл.

Лечения — тоже.

Председатель некоторое время изучал журнал.

— Примус Эвергарден спрашивал вас, можно ли спасти заражённых?

— Да.

— Что вы ответили?

— Что не знаю.

— Он требовал признать их неизлечимыми?

— Нет. Спросил, считаю ли я их обречёнными. Я ответил, что как врач не могу этого утверждать.

Представитель Совета поднял взгляд.

— Но позднее вы согласились с его решением.

Орен нахмурился.

— Я согласился с тем, что вести заражённых в Денерим опасно. Это не одно и то же.

Комиссия не перебивала.

К моменту выхода из болота состояние всех выявленных заболевших ухудшалось. Уже были смерти и как минимум один случай внезапного нападения. До Денерима оставалось около двух суток, способ передачи никто не понимал, а Орен не мог обещать ни того, что заражённые переживут дорогу, ни того, что болезнь не попадёт в город.

— Вы рекомендовали их убить? — спросил председатель.

— Нет.

— Предлагали вести дальше?

— Тоже нет.

— Тогда что рекомендовали?

Орен посмотрел на него.

— Изолировать и не допускать контакта со здоровыми. Это всё, что я мог сказать как врач. Остальное было решением командира.

— Удобная граница ответственности, — заметил представитель Совета.

Орен повернулся к нему.

— Нисколько.

Раздражения в голосе почти не было.

— После решения я остался там же. Видел этих солдат до смерти. Разумеется, я хотел другого выхода. Хотел понять болезнь, найти лечение, отправить их к тому, кто знает больше меня. Но желаемое лечение не появляется только потому, что врачу не нравится отсутствие другого ответа.

В комнате ненадолго стало тихо.

Седой легат комиссии спросил:

— Если бы Эвергарден решил вести заражённых к Денериму, вы бы возражали?

Орен задумался лишь на мгновение.

— Да.

Несколько человек подняли глаза.

— Почему?

— Потому что к тому моменту считал риск неприемлемым.

— Хотя не могли подтвердить, что они неизлечимы?

— Именно потому, что ничего не мог подтвердить. Я не знал, что произойдёт через час. А через два дня мы должны были оказаться у городских ворот.

Председатель сделал пометку.

— Значит, с медицинской точки зрения решение не вести заражённых дальше вы считали обоснованным.

— Да.

— А способ, которым Примус устранил угрозу?

Орен задержал взгляд на журнале.

— Это уже не медицинский вопрос.

Никто не стал заставлять его отвечать иначе.

Разговор о шести десятках погибших на этом закончился. Комиссия лишь уточнила последующее наблюдение: два дня возле Денерима, отсутствие новых случаев, дорогу к столице и состояние раненых после возвращения. У остальных солдат повреждения заживали так, как Орен и ожидал.

Почти у остальных.

Представитель лекарской коллегии заметил отдельную запись на полях.

— Что это?

Орен проследил за его пальцем.

И сразу понял.

На мгновение захотелось ответить, что ничего существенного.

Он отбросил эту мысль.

— Рана Примуса Эвергардена.

— Почему вынесена отдельно?

— Потому что зажила неправильно.

Мужчина поднял глаза.

— Неправильно — это плохо?

— В данном случае слишком хорошо.

Теперь на него смотрели все.

Даже легат XII изменил позу.

Орен открыл журнал на нужной странице. Царапина на лице Оберина сама по себе не была опасной: достаточно глубокая, чтобы ещё долго оставаться заметной и, вероятно, оставить тонкий шрам. Первые дни она вела себя именно так.

Потом перестала.

— К восьмому дню кожа выглядела так, как должна была значительно позже. Края полностью закрылись, воспаления не было. Затем след продолжил исчезать. Сейчас повреждение почти невозможно найти, если не знать точное место.

— Такое бывает?

— Не настолько быстро.

Представитель лекарской коллегии нахмурился.

— Совсем исключаете естественное восстановление?

— Люди заживают по-разному. Молодой здоровый человек — быстрее старого или истощённого. Но здесь скорость выходит за пределы того, что я могу объяснить обычным заживлением.

Он сравнивал Оберина с другими ранеными. Повреждение Хаузера на предплечье, тоже полученное в Драксиле, затягивалось совершенно обычно. Так же заживали обычные походные повреждения у остальных легионеров III когорты — порезы, ссадины и ушибы, не связанные с атаками существ.

Ничего похожего Орен больше не видел.

— При этом признаков заражения у Эвергардена нет? — спросил председатель.

— Нет.

— Ни одного?

— Ни тех, которые наблюдались у заболевших. Никаких чёрных сосудов, жара, онемения, судорог или ухудшения общего состояния.

— Изменения поведения?

Орен задумался.

— Хуже спит. Чаще прислушивается к шуму. Держит меч рядом даже там, где ему ничего не угрожает. Но после Драксильского болота похожее можно увидеть у многих из III когорты.

Седой легат спросил:

— До болота Примус был менее раздражительным?

Орен посмотрел на него совершенно серьёзно.

— Незначительно.

Кто-то тихо усмехнулся. Легат XII опустил взгляд, скрывая выражение лица.

Представитель лекарской коллегии продолжил:

— Ещё что-нибудь необычное?

Вот здесь начиналась территория, которую Орен не любил.

Впечатления.

— Иногда мне казалось, что слух у него стал острее. Один раз в Денериме он услышал приближающегося всадника раньше человека на посту. Были и другие мелочи, но ничего достаточно надёжного, чтобы я записал это как медицинский факт.

— Вы спрашивали его?

— Да.

— Что ответил?

— Ничего определённого.

— О снах спрашивали?

Орен задержал взгляд на собеседнике.

— Спрашивал. У заражённых встречались странные сновидения и жалобы на голоса. Эвергарден не сообщил ничего, что я мог бы связать с известной картиной болезни.

— Вы уверены, что сообщил всё?

Орен коротко выдохнул через нос.

— Нет.

Председатель приподнял бровь.

— Почему?

— Потому что это Эвергарден.

На лице председателя появилось непонимание.

— Он относится к тем пациентам, которых приходится убеждать, что потеря сознания — достаточная причина показаться врачу. Я могу отвечать только за то, что наблюдаю сам и что он действительно сообщает.

От стены негромко прозвучало:

— Справедливая характеристика.

Писарь почему-то записал и это.

Орен решил не спрашивать зачем.

Председатель вернулся к главному:

— Вы считаете Примуса Эвергардена заражённым?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Тогда чем объясняете заживление?

— Пока ничем.

— Можете исключить связь с Драксильским болотом?

На этот раз пауза была дольше.

— Нет.

В комнате стало тише.

Представитель Совета подался вперёд.

— Значит, он всё-таки может быть заражён?

— Я этого не сказал.

— Но вы только что признали...

— Что не знаю причины.

Орен говорил уже жёстче.

— Неизвестное явление не становится болезнью только потому, что врачу не нравится отсутствие ответа. У Оберина нет ни одного признака заражения, которое я наблюдал у остальных.

— Можете исключить другую форму?

— Нет.

— Что он является носителем?

— Нет.

Легат XII нахмурился.

Орен сразу продолжил:

— Но у меня нет и оснований это утверждать. Он неделями находится среди других: Денерим, дорога, расположение легиона. Никто рядом с ним не заболел. Если комиссии нужен медицинский вывод, он простой: я наблюдаю отклонение, происхождение которого не понимаю. Всё остальное пока будет догадкой.

Седой легат медленно кивнул.

— Так значительно точнее.

Председатель посмотрел на представителя лекарской коллегии.

— Какие меры необходимы?

Тот жестом предложил Орену ответить самому.

— Наблюдение. Регулярный осмотр. Без изоляции, пока нет симптомов. Без отстранения от службы по медицинским причинам. Оснований для этого сейчас нет.

— Дополнительные проверки?

— Всё, что можно сделать без вреда: температура, пульс, чувствительность, обычное наблюдение за состоянием. Если он получит новую рану естественным образом — проверю и её.

Представитель Совета спросил:

— А если нанести небольшую рану специально?

Орен медленно повернул к нему голову.

— Нет.

— Даже поверхностную?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я врач.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Представитель лекарской коллегии первым кивнул.

— Вопрос снимается.

Легат XII негромко произнёс:

— Рад, что мы выяснили это до того, как предложение услышал сам Эвергарден.

Орен представил реакцию Оберина.

— И это тоже медицински разумно.

Лёгкость исчезла так же быстро, как появилась.

Председатель распорядился подготовить отдельное заключение по состоянию Примуса: только наблюдаемые факты — характер раны, сроки восстановления, отсутствие известных симптомов заражения и любые дальнейшие изменения.

— Если появятся признаки той же болезни?

— Изолирую немедленно.

Председатель посмотрел на легата XII.

Тот не возразил.

— Независимо от звания, — добавил Орен. — Болезни обычно не интересуются военной иерархией.

Папка закрылась.

Врач уже собирался вставать, когда председатель спросил:

— Доктор Тал. Вас самого это беспокоит?

Орен остался сидеть.

— Конечно.

— Хотя считаете его здоровым?

Некоторое время врач подбирал формулировку.

— Тело достаточно предсказуемо. Можно ошибиться в сроках, не знать название болезни или встретить того, кто восстанавливается быстрее обычного. Но рана всё равно проходит определённый путь.

Он положил ладонь на журнал.

— У Оберина этот путь словно стал короче.

— Это обязательно плохо?

— Нет.

— Тогда чего вы опасаетесь?

Орен посмотрел на председателя.

— Того, что это началось после Драксильского болота.

Больше добавлять было нечего.

* * *

Оберин ждал его у внешней галереи.

Стоял у каменного парапета и смотрел вниз во двор с таким видом, будто совершенно случайно провёл здесь несколько часов.

Увидев Орена, повернулся.

— Три часа.

— Ты считал?

— Мне было нечем заняться.

— Мог вернуться в легион.

— Мог.

Правила комиссии оба помнили.

Оберин посмотрел на медицинский журнал у врача под мышкой, но о показаниях не спросил.

— Всё?

— На сегодня.

— И?

Орен прищурился.

— Даже не пытайся.

— Я ничего не спросил.

— Именно поэтому вопрос состоял из одного слова.

Оберин чуть усмехнулся.

— Тогда разрешённый вопрос. Мне нужно к тебе?

— Завтра утром.

Улыбка исчезла.

— Я был недавно.

— Завтра утром, Оберин.

Примус посмотрел на него внимательнее.

Орен не отвёл глаз.

Этого оказалось достаточно.

— Хорошо.

Теперь уже насторожился врач.

— Слишком быстро согласился.

— Сегодня мне неоднократно объяснили пользу дисциплины.

— Не верю.

— И правильно.

Орен сделал несколько шагов к лестнице и остановился.

— Если до утра заметишь что-нибудь необычное — приходишь сразу.

— Что именно считать необычным?

— Поймёшь.

— Очень профессионально.

— Для особенно сложных пациентов существуют особенно простые инструкции.

Он ушёл.

Оберин ещё несколько секунд смотрел ему вслед, потом поднял руку и провёл пальцами по щеке.

Там, где ещё недавно должна была оставаться царапина, была гладкая кожа.

Ещё несколько дней назад это казалось удачей.

Теперь — уже нет.

* * *

На следующее утро Орен действительно заставил Оберина явиться в лазарет.

Осмотр оказался почти оскорбительно обычным: температура, пульс, реакция зрачков, чувствительность пальцев, вопросы о сне, головной боли и странных ощущениях. Врач долго рассматривал место исчезнувшей царапины, будто надеялся, что за ночь кожа передумает и вернёт всё как было.

Она не передумала.

— Здоров, — наконец заключил Орен, отодвигая лампу.

Оберин застегнул ворот рубахи.

— Ты произносишь это так, будто разочарован.

— Я произношу это так, будто не понимаю, почему здоровый человек заживает так, как здоровый человек заживать не должен. Через три дня придёшь снова.

— Через неделю.

Орен даже не поднял глаз от журнала.

— Через три дня. И прежде чем начнёшь торговаться званием, напоминаю: комиссия официально подтвердила необходимость наблюдения.

Оберин задержался у двери.

— Пользуешься королевской властью в личных целях.

— Исключительно ради удовольствия видеть, как Примус III когорты сидит на табурете и выполняет простые указания. Теперь иди. У меня есть пациенты, которые хотя бы понимают, зачем приходят к врачу.

Оберин хотел ответить, но передумал.

Орен поднял голову.

— Вот это уже подозрительный симптом.

К полудню III когорта снова тренировалась.

Пока не вся. Из трёхсот семидесяти трёх вернувшихся Орен допустил к полной нагрузке чуть больше трёх сотен. Остальные восстанавливались после ранений, истощения и одиннадцати дней в Драксильском болоте. Некоторые раздражались из-за ограничений сильнее, чем из-за собственных травм; другие выполняли предписания молча — после Драксила желание доказывать неуязвимость заметно ослабло.

Плац всё равно выглядел лучше, чем в первые дни после возвращения. Щиты снова двигались единым строем, центурии отрабатывали переход из походной колонны в линию и обратно через узкий проход между деревянными столбами. Ничего эффектного. Основы, которые должны работать тогда, когда сил на эффектное уже не остаётся.

Галан Меррел вёл первую центурию. На втором перестроении третий десяток запоздал почти на полшага. Оберин заметил это одновременно с центурионом, но промолчал. Галан остановил упражнение, коротко разобрал ошибку и начал снова.

На следующей попытке строй прошёл чисто.

Первые дни после возвращения Оберину постоянно хотелось вмешиваться: поправить дистанцию, проверить ремень на щите, остановить легионера, который недостаточно быстро поднял оружие. Потом он понял, что начинает командовать вместо собственных центурионов.

Теперь заставлял себя только смотреть.

Иногда это было сложнее.

— Примус Эвергарден!

К нему быстрым шагом шёл штабной легионер с запечатанным письмом. Красную печать королевской комиссии на плацу уже узнавали.

Посыльный положил кулак на грудь.

— Распоряжение для центуриона Галана Меррела. Передать лично.

Оберин посмотрел на письмо, затем на Галана в двадцати шагах от них.

— И почему ты принёс его мне?

Молодой легионер растерялся.

— Увидел вас первым, Примус.

— Впечатляет, учитывая, что Меррел командует центурией прямо перед тобой. Отнеси адресату.

До посыльного дошло.

— Да, Примус.

Галан прочитал распоряжение, передал упражнение помощнику и только после этого подошёл.

— Завтра утром. Комиссия.

— Понял.

Центурион сложил лист и убрал под пояс, но не уходил.

— Что? — спросил Оберин.

— Любопытно, скажешь ли ты теперь, что именно мне говорить.

Оберин чуть прищурился.

— Настолько плохо обо мне думаешь?

— Наоборот. Настолько хорошо знаю.

Вызова в голосе не было.

И именно поэтому Оберин понял.

Ещё недавно он наверняка начал бы восстанавливать с подчинённым события по часам, напоминать последовательность приказов, уточнять детали. Не для того, чтобы заставить Галана лгать. Просто подготовка к докладу была для него такой же частью командования, как проверка строя.

Теперь становилось ясно, почему комиссия это запретила.

— Тогда разочарую. Расскажешь то, что видел. Не помнишь — скажешь, что не помнишь. До окончания опроса остальное меня не касается.

Галан кивнул.

— Значит, всё-таки умеешь выполнять чужие приказы.

— Возвращайся к центурии, пока я не вспомнил, что могу испортить тебе настроение вполне законным способом.

Центурион усмехнулся, но задержался.

— Люди нервничают.

Оберин посмотрел на строй.

— Из-за вызовов?

— Из-за слухов. В городе уже рассказывают, что Корона расследует убийство легионеров. Один сегодня уверенно сообщил, что тебя лишат звания. Другой слышал, что III когорту расформируют. Лучшее пока — всех вернувшихся запрут в старой крепости, потому что мы принесли из болота болезнь.

— Всего три версии?

— День ещё молодой.

Оберин вздохнул.

— Продолжай тренировку. Через полчаса общий сбор.

* * *

Через полчаса III когорта стояла на плацу.

Пять центурий сохранялись, но пустые места внутри строя никуда не исчезли. Часть легионеров пришла без полного снаряжения по распоряжению Орена, нескольких не выпустили из лазарета.

Часть легионеров пришла без полного снаряжения по распоряжению Орена, нескольких не выпустили из лазарета. Всего в III когорте оставалось триста семьдесят три солдата; на плацу стояли почти все. Оберин вышел перед ними.

— Полагаю, половина когорты уже знает, что Корона начала разбирательство по событиям в Драксильском болоте, а вторая успела услышать несколько версий того, чем оно закончится.

По рядам прошёл сдержанный смешок.

— Поэтому сразу: III когорту не объявляли преступниками, подразделение никто не расформировывает и отдельную крепость для нас, насколько мне известно, пока не готовят.

Смех стал громче. Напряжение немного отпустило.

Оберин дождался тишины.

— Комиссия будет вызывать тех, кто видел заражённых, участвовал в событиях или может сообщить что-то важное. Получаете распоряжение — приходите. Отвечаете на вопросы. Не помните — так и говорите. Не знаете — не придумываете.

Он обвёл взглядом строй.

— И никому из вас не нужно защищать меня.

Смех исчез.

— Не пытайтесь угадывать, какой ответ будет полезнее мне, легиону или когорте. Приказ отдал я и отвечаю за него сам. Ваша обязанность — рассказать, что вы видели. Если кто-то считал моё решение неправильным, он вправе сказать это точно так же, как тот, кто считает его необходимым. Ни я, ни ваши центурионы не станем сводить за это счёты.

Некоторое время никто не говорил.

Потом ветеран первой центурии поднял руку.

— Примус, а если я действительно считаю, что вы поступили правильно?

— Тогда именно это и скажешь. Только не добавляй от моего имени того, чего сам не видел. Комиссии нужны показания, не ещё один строевой клич.

Кто-то усмехнулся.

Из четвёртой центурии спросили:

— Вас могут отстранить?

Оберин нашёл говорившего.

— На данный момент я всё ещё стою здесь, мешаю вам тренироваться и имею право назначать наряды. Значит, пока нет.

На этот раз смех прозвучал почти обычно.

— Если что-то изменится, узнаете от командования. До тех пор III когорта продолжает службу. Центурионы, вернуть людей к занятиям.

Строй начал расходиться.

Галан задержался возле него.

— Хорошо сказал.

— Если сейчас начнёшь обсуждать моё ораторское мастерство, комиссия получит ещё один повод для работы.

— Вот теперь я окончательно спокоен.

Ролло пришёл позже сам.

Он дождался конца упражнения и подошёл, когда рядом почти никого не осталось. Выглядел лучше, чем в первые дни: тени под глазами ещё держались, но руки больше не тянулись к оружию при каждом резком звуке. Орен разрешил ему вернуться к тренировкам без полной нагрузки.

Сегодня напряжение снова проступило в лице.

— Примус, меня ведь тоже могут вызвать?

— Могут.

Ролло некоторое время теребил край ремня.

— Я был там с Дереном. Помогал потом... со всем остальным. Только не уверен, насколько буду полезен.

— Почему?

— Я помню его. Помню, как он говорил про сапоги. Костёр помню. А между этим местами будто провал. Пытаюсь восстановить последовательность и уже не понимаю, вспоминаю или додумываю.

Оберин несколько секунд смотрел на него.

— Тогда именно это и скажешь. Ты провёл одиннадцать дней в Драксиле, видел, как умирают товарищи, и потом помогал хоронить тех, с кем служил. Никто не вправе ждать, что спустя несколько недель твоя память будет выглядеть как походный журнал. Не помнишь — значит, не помнишь. Это честнее любого аккуратного ответа.

Ролло медленно кивнул.

— Орен сказал почти то же самое.

— Значит, сегодня у него исключительно удачный день.

На лице легионера мелькнула улыбка.

— Он ещё сказал, что если я передам тебе эту фразу, оставит меня без полной нагрузки ещё на неделю.

— Мудрый человек. Обязательно передай.

Ролло постоял ещё немного.

— Я не считаю, что тогда вы поступили неправильно.

Разговор мгновенно изменился.

Оберин не повысил голоса.

— Ролло, я этого не спрашивал.

Легионер замер.

— И до твоего возможного вызова спрашивать не буду. Понимаешь почему?

После короткой паузы Ролло кивнул.

— Потому что потом комиссия может решить, что я говорю это после разговора с вами.

— В том числе. Но дело не только в комиссии. Ты служишь под моим командованием. Иногда мне даже не нужно ничего приказывать, чтобы повлиять на твой ответ.

Ролло посмотрел на него внимательнее.

— Понял, Примус.

— Хорошо. Возвращайся к людям, пока Орен не увидел, что ты стоишь без дела, и не нашёл новую причину оставить тебя в лазарете.

На этот раз легионер улыбнулся уже нормально, положил кулак на грудь и ушёл.

Оберин проводил его взглядом.

Теперь запрет комиссии окончательно перестал казаться бюрократической предосторожностью. Для влияния на собственных солдат ему действительно не всегда требовался приказ.

Они привыкли ему верить.

И именно поэтому иногда лучше было молчать.

* * *

Хаузер появился около обеда с папкой под мышкой и выражением человека, который уже успел поспорить с несколькими подчинёнными и остался доволен результатом.

— Если пришёл хвастаться количеством бумаг, разворачивайся, — предупредил Оберин.

Хаузер вытащил из папки лист с красной печатью.

— Королевская комиссия решила, что одной новой когорты мне недостаточно для интересной жизни. Завтра после Галана ждут меня.

Оберин быстро пробежал распоряжение глазами.

— Значит, дошли и до тебя.

— Как видишь. Время запомнил, попыток ворваться туда сегодня и потребовать немедленного опроса предпринимать не собираюсь. Можешь гордиться моим пониманием субординации.

— Никогда в тебе не сомневался.

Хаузер посмотрел подозрительно.

— Вот это уже оскорбление.

Они пошли вдоль края плаца. Четвёртая центурия тренировалась с короткими учебными мечами, освобождённые от полной нагрузки занимались отдельно.

Хаузер некоторое время наблюдал за ними.

— Лучше выглядят.

— Постепенно.

— Ролло тоже.

— Орен вернул его к обычным занятиям. Полную нагрузку пока не разрешает.

— Правильно.

Оберин покосился на него. Ещё несколько недель назад Хаузер скорее поддержал бы солдата, который пытался вернуться в строй раньше врача.

Теперь тот только пожал плечами.

— Если человек снова может держать меч, это ещё не значит, что его надо сразу заставлять махать им весь день. У меня во второй когорте хватает тех, кто считает иначе. Уже отучаю.

Этого было достаточно. Подробности Оберин не спрашивал.

Хаузер посмотрел на него внимательнее.

— А с тобой что? Выглядишь так, будто Орен нашёл у тебя вторую голову и теперь пытается решить, считать ли её болезнью.

Оберин сначала хотел отмахнуться.

Не стал.

— Комиссия заинтересовалась раной. Точнее тем, как она исчезла. Орен заражённым меня не считает, но объяснить заживление всё ещё не может. Теперь будет осматривать каждые несколько дней.

Улыбка Хаузера исчезла.

Он посмотрел на щёку Оберина, хотя там уже нечего было рассматривать, затем машинально провёл ладонью по собственному предплечью. Под рукавом у него оставался обычный тонкий рубец.

— Моя заживала как положено. У остальных тоже ничего подобного не помню.

— Очень глубокий анализ.

— Если хочешь, могу начать паниковать. Буду ходить рядом и проверять, не появились ли у тебя рога.

— Спасибо. Не нужно.

Шутка прожила несколько секунд.

Потом Хаузер спросил:

— Ты сам боишься?

Обычно Оберин ответил бы чем-нибудь уклончивым.

Сегодня не захотел.

— Да.

Хаузер слегка нахмурился. Прямой ответ застал его врасплох.

Оберин смотрел на тренировочную площадку.

— Я видел, что происходило с заражёнными. Чёрная кровь, голоса, онемение, внезапная агрессия. Я получил рану в том же месте, а потом она зажила так, как Орен никогда не видел. Было бы глупо совсем об этом не думать.

— Но других признаков нет?

— Нет.

— И прошло уже достаточно времени.

— Да.

Хаузер немного помолчал.

— Тогда пока это странность, а не приговор. Орен наблюдает, ты не разваливаешься на части, рядом никто не заболевает. Остальное будем решать, когда появится что решать.

Оберин посмотрел на него.

— Неожиданно разумно.

— Я теперь командую пятью сотнями солдат. Приходится иногда имитировать зрелость.

— Получается не всегда.

— Зато убедительно.

Разговор сам перешёл к II когорте. Хаузер упомянул, что пятая центурия наконец начала держать перестроение, а с командиром третьей он уже поговорил и пока не собирается принимать резких решений.

— В поле он хорош, — сказал Хаузер. — Люди ему доверяют. Если способен изменить то, как ведёт себя в казарме, глупо выбрасывать хорошего центуриона только потому, что мне не нравится его характер.

Оберин чуть поднял бровь.

— Быстро осваиваешься.

— Приходится. Когда к тебе начинают приходить с чужими караулами, сапогами, драками и жалобами на десятников, должность довольно быстро перестаёт быть серебряным знаком на плаще.

Он говорил о своей когорте без прежней новизны, как о работе, которая просто должна быть сделана.

Оберин этого не прокомментировал.

Не требовалось.

Хаузер пробыл у III когорты ещё около часа, успел поспорить с Галаном о строевом интервале, съесть часть обеда Оберина и уйти на совещание собственных центурионов.

У него была своя когорта.

У Оберина — своя.

К вечеру жизнь окончательно вернулась к обычным мелочам.

Лиан Верн опоздал к проверке на четыре минуты.

Оберин увидел его ещё у ворот: молодой легионер почти бежал, на ходу поправляя ремень и пытаясь привести волосы в подобие военного порядка. Перед Примусом он остановился тяжело дыша.

— Четыре минуты.

— Знаю. Простите, Примус.

— Причина?

Лиан открыл рот, закрыл и заметно покраснел.

Этого оказалось достаточно.

— Та самая женщина?

Он покраснел ещё сильнее.

— Да.

— Которая ударила тебя при возвращении?

— Она больше так не делает.

— Прогресс.

Лиан явно не понимал, насколько серьёзно с ним разговаривают.

Оберин решил не мучить его дольше.

— Завтра придёшь на десять минут раньше. Опоздаешь снова — получишь наряд независимо от причины и степени её привлекательности.

На лице легионера появилось облегчение.

— Да, Примус. Спасибо.

— Исчезни, пока не передумал.

Лиан ушёл почти бегом.

Галан, наблюдавший со стороны, подошёл ближе.

— Мягкий стал.

— Он вернулся из Драксила живым и несколько недель не знал, увидит ли её снова. Четыре минуты переживём.

— Очень опасная философия.

— Пять уже не переживём.

Галан удовлетворённо кивнул.

— Всё нормально. Я начал волноваться.

К закату плац опустел. Последние подразделения разошлись по казармам, оружейники собирали учебные мечи, а из лазарета доносился голос Орена, ругавшего кого-то за самостоятельно снятую повязку. За стеной расположения II когорты шло вечернее совещание; слов было не разобрать, но однажды кто-то рассмеялся так громко, что звук долетел через двор.

Комиссия продолжала собирать показания. По столице расползались слухи. Орен пытался понять, почему тело Оберина повело себя не так, как должно было. Утром к комиссии пойдёт Галан, следом — Хаузер.

А III когорта тем временем тренировалась.

Ролло снова держал меч. Лиан опаздывал из-за девушки. Центурионы спорили о строе, оружейники — о ремнях, Орен — почти со всеми.

Проблемы никуда не исчезли. Просто рядом с ними снова появились обычные вещи.

Оберин ещё немного постоял на пустеющем плацу, затем направился к штабу.

На столе его ждали донесения, ведомости и несколько жалоб от снабженцев.

Сегодня они почему-то не раздражали.

* * *

Через четыре дня Оберина снова вызвали во дворец.

Распоряжение оказалось непривычно коротким: к десятому часу явиться в административное крыло для ознакомления с предварительными выводами королевской комиссии. Никаких требований принести документы, никаких новых вопросов.

Хаузер прочитал письмо через его плечо за завтраком и заметил, что подобные послания следовало бы выдавать вместе с крепким вином. Оберин предложил для начала перестать читать чужую переписку. Новый Примус II когорты с совершенно невинным видом ответил, что лишь проверяет бдительность соседнего командования.

К десяти Оберин уже входил в знакомую палату.

Комиссия ждала почти в прежнем составе. Пятеро за длинным столом, писари чуть в стороне, легат XII Легиона — у стены. Перед председателем лежала одна толстая папка, перевязанная тёмной лентой.

Оберин занял кресло и кивнул на неё.

— Если там ещё пятьдесят вопросов о том, почему мы не построили посреди болота лечебницу, предлагаю сразу признать меня виновным.

Седой легат комиссии едва заметно усмехнулся.

— Сегодня вопросов почти не будет, — сказал председатель. — Основные показания собраны. Мы хотим ознакомить вас с предварительным выводом до окончательного согласования.

Уже по тому, что один писарь держал книгу закрытой, стало понятно: на этот раз Оберина не собирались разбирать по частям.

За последние дни комиссия опросила Орена, Хаузера, Галана, других командиров и нескольких легионеров III когорты. Проверила походные ведомости, журнал потерь, донесения в Денерим и медицинские записи. В деталях показания расходились, как и следовало ожидать спустя несколько недель: кто-то путал время, кто-то иначе помнил последовательность. В главном они совпадали.

Заражение существовало. Состояние выявленных заболевших ухудшалось. Надёжного лечения не было, способ передачи оставался неизвестным. Продолжение движения вместе с шестьюдесятью одним заражённым представляло реальную угрозу, и никто из опрошенных не указал на очевидный безопасный способ доставить их к врачам, не подвергнув дополнительному риску когорту и Денерим.

Седой легат комиссии сразу уточнил:

— Это не означает, что иного выхода не существовало вообще. Возможно, через десять лет кто-нибудь напишет прекрасный трактат о том, как вам следовало действовать. Но мы оцениваем не командира, который знает всё задним числом. Нас интересует положение III когорты в тот день.

Оберин кивнул.

Вот такой подход он понимал.

Председатель раскрыл папку.

— Комиссия считает установленным, что вы обладали полномочиями принимать чрезвычайные решения без предварительного утверждения легата или Короны. Признаков того, что приказ был следствием паники, личной неприязни, попытки скрыть собственную ошибку или иного постороннего мотива, не обнаружено.

— Кто-нибудь действительно проверял, не ненавидел ли я одновременно шестьдесят одного собственного солдата?

— Наша работа иногда требует проверять вещи, которые кажутся очевидными.

От стены подал голос легат XII:

— И всё это время вы удивляетесь, почему военные не любят канцелярии.

Председатель даже не повернул головы.

— Взаимно, легат.

Хаузер подтвердил, что последнее решение принадлежало Оберину, но сам считал движение к Денериму опасным и добровольно участвовал в исполнении приказа. Галан и остальные командиры дали схожие показания. Орен не признал заражённых безусловно неизлечимыми, однако подтвердил, что с медицинской точки зрения продолжение пути вместе с ними считал неприемлемым риском.

Оберин задержался именно на этом.

Хаузер сделал то, что обещал. Не превращал его приказ в коллективное решение ради разделения ответственности и не прятался за словами о подчинении старшему. Просто рассказал, что видел, что думал и что сделал сам.

Иначе он, наверное, и не умел.

— Поэтому на данном этапе, — продолжил председатель, — комиссия не видит оснований считать, что вы заведомо вышли за пределы полномочий Примуса либо использовали их без достаточной оценки угрозы. Окончательный документ ещё не подписан, но направление заключения вам понятно.

Напряжение, несколько дней сидевшее между лопатками, немного отпустило.

— То есть нового заседания завтра не будет?

— Если не появятся новые существенные обстоятельства — нет.

— Уже хорошо.

Председатель посмотрел на него внимательнее.

— Не воспринимайте это как признание произошедшего правильным. Шестьдесят один солдат погиб по вашему приказу. Комиссия лишь не видит оснований считать, что в тех обстоятельствах безопасный выбор был очевиден, а вы сознательно его проигнорировали.

Фраза была жёсткой.

Но честной.

— Справедливо, — сказал Оберин.

На этом разбирательство по погибшим фактически закончилось.

Председатель убрал толстую папку.

Под ней лежал один лист.

Оберин узнал руку Орена по плотным ровным строкам.

— А вот теперь, полагаю, мы будем обсуждать моё лицо.

Седой легат посмотрел на него с плохо скрываемым весельем.

— Начинаю понимать вашего врача.

Председатель не улыбнулся.

Медицинский вопрос официально отделили от расследования приказа. Орен не считал Оберина заражённым и не видел оснований ограничивать его командование, передвижение или контакты с окружающими. Комиссия согласилась.

Но необычная скорость заживления оставалась необъяснённой.

Наблюдение продолжалось: осмотр раз в несколько дней, немедленное обращение при любом изменении состояния и доклад легату, если появится что-то существенное.

— Прекрасно, — сказал Оберин. — Орен официально получил право мучить меня от имени Короны.

— Судя по его показаниям, он неплохо справлялся и без официального разрешения, — заметил седой легат.

Легат XII усмехнулся.

— Теперь просто перестанет делать вид, что спрашивает меня.

Даже председатель на мгновение смягчился.

Оберин спорить не стал. Осмотры его не беспокоили.

Куда неприятнее было понимать, что где-то среди документов Короны теперь существует отдельный лист с его именем и описанием тела, которое повело себя не так, как должно.

Председатель закрыл последнюю папку.

— Для комиссии всё.

Легат XII поднялся.

— А для тебя — нет. Его Величество ждёт после заседания.

Только что вернувшееся спокойствие снова начало исчезать.

— По поводу комиссии?

— Не объяснял.

Это означало ровно ничего.

* * *

На этот раз Эдрик ждал его не в большом рабочем кабинете.

Слуга провёл Оберина глубже в старую часть дворца. Коридоры здесь становились уже, окна — меньше, а камень был заметно темнее новых стен. После винтовой лестницы они остановились у неприметной двери без караула.

За ней оказалась небольшая комната, больше похожая на личную библиотеку: камин, два кресла, письменный стол и несколько полок с книгами. Никаких секретарей, советников и почти никаких королевских знаков.

Эдрик стоял у окна с документом в руке.

— Закончили?

— Комиссия решила, что пока можно не лишать меня командования и не запирать в подземелье.

— Щедро.

Король положил лист на стол.

— Предварительное заключение получил ещё утром.

— Очень удобно быть королём. Документы обо мне приходят к вам раньше, чем ко мне.

— Вместе с ними приходят ещё несколько сотен бумаг о закончившейся муке, спорных мостах и баронах, которые третий год делят одну и ту же рощу. Преимущество сомнительное.

Он указал на кресло.

— Садись.

Оберин устроился напротив.

Несколько мгновений Эдрик смотрел на огонь.

— Судя по материалам, решение по шестидесяти одному признают принятым в пределах твоих чрезвычайных полномочий.

— Уже слышал.

— Тогда повторять не буду. Только одну вещь запомни. Это заключение не сделает случившееся хорошим. Может пройти год, десять лет, и кто-нибудь действительно узнает, как можно было спасти одного из них или всех. Если такой день наступит, тебе придётся жить и с этим.

Оберин выдержал его взгляд.

— Знаю.

— Но Корона не вправе требовать от полевого командира знания, которого в тот момент не было ни у него, ни у врачей, ни у самой Короны.

На военном совете Эдрик говорил осторожнее.

Оберин напомнил об этом.

— Разумеется. Там сидели представители Совета и отец одного из погибших. Если бы король заранее объявил сына старого друга правым, комиссия превратилась бы в дорогую декорацию.

— Сына старого друга?

Эдрик посмотрел на него.

— Не начинай.

— Просто уточняю степень королевской благосклонности.

— Ты один из самых дорогостоящих способов, которыми Арделон расходует оружие, жалованье и терпение командования. Этого достаточно.

Оберин всё-таки улыбнулся.

На несколько секунд напряжение ушло.

Потом Эдрик посмотрел на его щёку.

— Покажи.

— Значит, ради этого вызвали.

— Не только.

Оберин повернул лицо к свету.

Король подошёл ближе, но кожи не коснулся. Осмотр занял всего несколько секунд.

— Орен не преувеличивал.

— Для него это было бы профессиональным оскорблением.

— Остался хоть след?

— Если знать, где искать.

Эдрик вернулся к креслу.

Его беспокоило не само отсутствие шрама. Оберин видел это достаточно ясно. Король несколько мгновений молчал, словно решал, с какой стороны вообще подступить к разговору.

— В прошлый раз ты спросил, откуда я знаю символ из руин.

— И так и не получил нормального ответа.

— Получишь часть.

— Какая щедрость.

Эдрик проигнорировал тон.

— Есть записи, которые никогда не хранились в общем королевском архиве. Старые хроники, копии донесений, отдельные тексты неизвестного происхождения. Некоторые появились до Рейвенаров. Несколько — задолго до возникновения самого Арделона.

Оберин подался вперёд.

— И там есть этот знак?

— Он встречается.

— Где?

— В разных местах.

— Это не ответ.

— Другого пока не будет.

Оберин раздражённо выдохнул.

— Драксил?

— Не под этим названием.

— Те существа?

— Не знаю.

— Заражение?

Эдрик помолчал.

— Есть описания болезней и изменений, которые ещё месяц назад я назвал бы испорченной летописью или суеверием переписчика. Теперь не уверен.

Вот это уже было чем-то.

— А Эвергардены?

Эдрик не ответил сразу.

Паузы хватило.

— Значит, и они.

— Я этого не сказал.

— Вам и не пришлось.

Король устало провёл ладонью по подлокотнику.

— Не делай из нескольких совпадений готовую историю. Именно это тебя последние дни учила не делать комиссия.

— Комиссия хотя бы объясняет, почему задаёт вопросы.

Раздражение всё-таки прорвалось.

— У меня за несколько недель произошло достаточно вещей, которые никто не может объяснить. В Драксиле я нашёл руины, которых нет на нормальных картах. Увидел символ, который вы каким-то образом знаете. Получил рану, исчезнувшую быстрее, чем считает возможным Орен. Теперь выясняется, что у короля есть записи старше самого Арделона, где встречается тот же знак. И вы предлагаете мне не делать выводов.

Эдрик выслушал спокойно.

— Предлагаю не делать их раньше фактов.

— Тогда дайте факты.

На несколько секунд повисла тишина.

Эдрик заговорил уже без прежней лёгкости.

— За три дня до смерти твой отец пришёл ко мне и попросил доступ к этим записям.

Оберин замер.

— Зачем?

— Хотел узнать больше о происхождении Эвергарденов.

— Почему?

— Не сказал.

— Вы дали ему доступ?

— К части материалов.

— Что он нашёл?

Эдрик покачал головой.

— Не знаю.

— Через три дня его убили.

— Я помню.

Слова прозвучали тихо.

Оберин смотрел на короля.

— Вы считаете, что это связано?

— Нет.

Ответ пришёл слишком быстро, но Эдрик сразу продолжил:

— И не считаю, что не связано. У меня нет доказательств ни одного из вариантов. Прошло слишком много лет, чтобы превращать подозрение в факт только потому, что теперь оно выглядит удобнее.

Это раздражало.

Но спорить с самой логикой Оберин не мог.

— Тогда покажите мне то же, что показывали ему.

— Нет.

Слово прозвучало спокойно и окончательно.

— Почему?

— Потому что тогда я знал ещё меньше, чем сейчас.

— Вы только что признали, что ответа у вас нет.

— Именно поэтому.

Эдрик наклонился вперёд.

— Ты думаешь, я храню где-то книгу, в которой написано, что произошло в Драксиле и почему твоя рана исчезла. Такой книги нет. Есть обрывки. Тексты, противоречащие друг другу. Имена, происхождение которых непонятно. Символы, повторяющиеся через столетия. Истории о вещах, которые нормальный образованный человек назвал бы мифом.

Он на мгновение замолчал.

— Я знаю достаточно, чтобы знак из твоих руин меня тревожил. Достаточно, чтобы помнить вопросы твоего отца. И теперь — достаточно, чтобы не считать твоё заживление просто удачной особенностью организма.

— Но недостаточно, чтобы сказать мне почему.

— Да.

Ответ прозвучал без удовольствия.

Впервые за весь разговор Оберин почувствовал не желание спорить, а усталость. Эдрик не выглядел человеком, который наслаждался властью над тайной. Скорее тем, кому досталось слишком много разрозненных страниц и ни одной инструкции, как их читать.

— Чего именно вы боитесь?

Король задержал взгляд на огне.

— В некоторых старых текстах есть предупреждения.

— Какие?

— Что определённые вещи опасны не только сами по себе. Опасно слишком долго искать их, называть, пытаться понять.

Оберин нахмурился.

— Почему?

— Авторы считали, что таким образом можно привлечь внимание.

— Чьё?

— Вот на этом месте тексты обычно становятся особенно бесполезными.

— Очень удобно.

— Я тоже много лет так думал.

Эдрик посмотрел на него.

— Возможно, это обычное суеверие. Возможно, метафора. Я не собираюсь объявлять древнюю страшилку истиной только потому, что в болоте нашлись старые камни. Но теперь и отбрасывать её полностью не хочу.

Оберин откинулся в кресле.

— Поэтому Орен спрашивал меня о снах?

Король сразу поднял взгляд.

— Он спрашивал?

— Да.

— Что ты ему ответил?

— Что ничего не могу уверенно назвать симптомом.

— Очень в твоём духе.

— А вы что хотите услышать?

Эдрик некоторое время молчал.

— Изменились ли сны после Драксила.

Оберин вспомнил чёрные врата. Красные прожилки в камне. Слово, возникшее прямо в голове задолго до того, как когорта вошла в болото.

Наконец.

Потом — руины.

Белый свет, ставший красным. Нечто далёкое, обратившее внимание на древний зал. Фигура, которая вдруг повернулась к нему сквозь чужое прошлое.

Ты...

— Они стали ярче, — сказал Оберин. — Иногда снится болото. Иногда руины. Иногда то, что уже произошло.

— Только воспоминания?

— Я не знаю.

Эдрик внимательно посмотрел на него.

— Кто-нибудь в этих снах ведёт себя так, будто видит именно тебя?

Вопрос был слишком точным.

Оберин не ответил сразу.

Врать прямо не хотелось.

Рассказывать — тоже.

— Ничего, что я готов назвать фактом.

Эдрик слегка прищурился.

Он услышал уклонение.

Конечно услышал.

— А если однажды будешь готов?

— Тогда посмотрим.

— Нет.

В голосе короля впервые за весь разговор появилась настоящая жёсткость.

— Если во сне что-то заговорит с тобой так, будто знает, кто ты, или отреагирует на тебя не как на часть сна, ты придёшь ко мне. Не после того, как сам полезешь проверять. Не после ещё одного похода в руины. Сразу.

По спине Оберина прошёл холод.

Эдрик не мог знать, насколько близко подошёл.

Видение у алтаря не было обычным сном. Именно поэтому Оберин пока оставлял его за пределами разговора. То существо действительно увидело его — не фигуру внутри воспоминания, а его самого.

И начало говорить.

— Хорошо, — произнёс он.

Эдрик смотрел ещё несколько секунд.

— Ты мне сейчас не всё рассказываешь.

Это не было вопросом.

Оберин выдержал взгляд.

— Вы тоже.

Король устало усмехнулся.

— Справедливо.

И не стал давить дальше.

Через несколько минут он взял со стола другое донесение.

— Есть ещё одна причина, почему я не намерен сейчас запираться с тобой в архивах. Делегация Аэр'Вар уже пересекла границу.

Оберин посмотрел на документ.

— Раньше срока?

— Идут быстрее первоначального расчёта. Если дорога останется спокойной, через восемь или девять дней будут здесь.

После Совета прошло несколько суток. Срок сходился.

Варганы, Лиараны, Сайраны, придворные представители, охрана, дары Короне. Делегация государства, с которым Арделон продолжал воевать, теперь действительно двигалась по королевским дорогам.

— Связываете их с Драксилом?

— Нет. И не собираюсь без оснований.

Эдрик положил донесение на стол.

— У меня достаточно реальных политических проблем, чтобы не придумывать ещё одну. Переговоры нужны. Но внутренний кризис не исчез, а если с делегацией что-нибудь случится до или после прибытия, желающих использовать это против Короны найдётся достаточно с обеих сторон спора.

Оберин кивнул. Этого ему уже не требовалось объяснять подробно.

— Что от меня нужно?

— Пока ничего нового. Восстанавливай III когорту. Ходи к Орену. И постарайся хотя бы неделю не драться с очередным сыном влиятельного дома.

— Он ударил первым.

— Мне уже сообщили эту исключительно важную деталь.

— Тогда претензий быть не должно.

Эдрик устало улыбнулся.

— Убирайся, пока я не решил, что комиссия действительно была к тебе слишком добра.

Оберин поднялся.

У самой двери король остановил его:

— И всё же запомни разговор о снах. Если что-то изменится, не жди следующего осмотра и не пытайся сначала разобраться сам.

Оберин посмотрел на него через плечо.

— Хорошо.

На этот раз Эдрик не стал спрашивать, сколько именно осталось за этим словом.

* * *

По дороге к лестнице Оберин ожидал почувствовать облегчение.

Разбирательство по шестидесяти одному практически перестало быть непосредственной угрозой. Комиссия не увидела в его приказе ни самоуправства, ни паники, ни заведомого злоупотребления полномочиями.

Вместо облегчения голова теперь была занята другим.

За три дня до смерти отец искал сведения о происхождении Эвергарденов. Король хранил записи старше государства, которым правил. В них встречался знак из руин. Орен не понимал, почему исчезла рана. А старые тексты, которым Эдрик сам не до конца верил, предупреждали о внимании, которое можно привлечь самим поиском ответов.

Оберин остановился на лестничной площадке.

Он не солгал королю прямо.

Просто не рассказал о самом важном.

О древней фигуре в руинах, которая увидела его сквозь прошлое и смерть.

О слове из сна, которое до сих пор помнил слишком отчётливо.

И о неприятном ощущении, что оба случая могли быть частями одного вопроса, ответа на который у него пока не было.

Через восемь или девять дней в столицу должна была прибыть дипломатическая миссия Аэр'Вар.

Оберин продолжил спуск.

Драксильское болото осталось далеко на востоке, но вопросы, начавшиеся там, вернулись вместе с ним.

* * *

Граница Арделона оказалась куда прозаичнее, чем Джулия представляла по рассказам.

Она почему-то ожидала огромной стены, глубокого рва или хотя бы крепости, нависавшей над дорогой так, чтобы каждому путнику становилось совершенно ясно: одна страна закончилась, другая началась. Вместо этого старый тракт проходил между двумя каменными сторожевыми башнями, частоколом и несколькими хозяйственными постройками. Над караульным домом лениво двигалось красно-чёрное знамя Рейвенаров, а широкие деревянные ворота, судя по потемневшим петлям и вытоптанной земле, в обычные дни закрывали нечасто.

Дипломатическая миссия Аэр'Вар простояла перед ними почти час. Арделонские пограничники проверяли документы тщательно и неторопливо. Королевская грамота о безопасном проходе несколько раз переходила из рук в руки, писари сверяли списки, стража осматривала повозки. Грубости Джулия не заметила. Скорее то особое усердие, которое появляется, когда все прекрасно понимают: сегодняшняя ошибка через неделю может стать международным скандалом.

Она сидела верхом чуть в стороне от основной колонны и наблюдала за происходящим с постепенно исчезавшим интересом.

— Если капитан прочитает королевское разрешение ещё раз, я начну подозревать, что он просто учится читать, — заметил остановившийся рядом молодой Сайран из дипломатической канцелярии.

За несколько дней пути Джулия успела выяснить, что молчать он способен только во сне, да и в этом полной уверенности не было.

— Возможно, там сложные слова. «Неприкосновенность», например. Или «дипломатический».

Сайран кивнул на писарей.

— Сорок семь листов, четыре печати и подпись их короля. Как думаешь, чего им всё ещё не хватает?

— Желания нас пропустить.

Он рассмеялся и проследил за её взглядом. У дальней повозки двое арделонских солдат проверяли запечатанный ящик с парадным оружием, пока варганский стражник наблюдал за ними с выражением мучительного терпения.

— Ты удивительно хорошо поддерживаешь дипломатический дух.

— Для той, кого официально записали «представительницей Лиаранской стороны при дворе Аэр'Вар», я вообще проявляю выдающиеся способности.

Формулировка до сих пор нравилась Джулии своей почти образцовой бессодержательностью. Она позволяла присутствовать на официальных мероприятиях, сопровождать посольскую группу и находиться рядом с дарами для королевского двора, не определяя почти никаких конкретных обязанностей. В списках Джулия существовала, в устройстве самой миссии — почти нет. Вероятно, именно этого Советник и добивался.

Она снова посмотрела вдоль колонны. Около восьмидесяти участников. Впереди — посольская группа и представители двора. Варганы составляли основную охрану; Лиараны привезли советников и писцов; Сайраны оказались там, где требовались перевод, торговля, дипломатия или возможность узнать то, чего им никто не собирался рассказывать. Горранов в миссии не было.

За основной группой тянулся обоз с дарами, продовольствием, одеждой для официальных приёмов и множеством вещей, без которых важные переговоры почему-то не могли состояться. Третья повозка от конца ничем не выделялась, но Джулия всё равно постоянно находила её глазами.

Внутри находился небольшой ларец из почти чёрного дерева с серебряными накладками. Перед отъездом Советник позволил увидеть его лишь однажды и назвал содержимое древней священной реликвией, предназначенной человеческому королю как знак доброй воли. Объяснение было слишком удобным ещё тогда. Теперь — тем более.

Советник потребовал, чтобы ларец передала Эдрику IV лично Джулия. Не посол, не слуга и не дворцовый распорядитель. А перед самым отъездом сжал её запястье именно там, где под кожей проходила чёрная нить.

И помните: я буду знать, если вы этого не сделаете.

Джулия машинально провела большим пальцем по рукаву.

Сайран заметил движение.

— Рука?

— Думаю, хватит ли у арделонцев терпения проверить ещё и наших лошадей на предмет спрятанной армии.

Он с совершенно серьёзным видом осмотрел ближайшего коня.

— В этой поместится максимум один Варган. Причём небольшой.

— Значит, угроза остаётся.

Сайран покачал головой.

— Чем дольше еду рядом с тобой, тем меньше понимаю, почему тебя вообще допустили к переговорам. Ты совершенно не похожа на придворную советницу.

— Спасибо. Наконец настоящий комплимент.

— Я ещё не решил, был ли это комплимент.

— Тогда развиваешь полезный навык: иногда лучше не знать.

Он рассмеялся и отъехал к своим. Джулия снова посмотрела на третью повозку — на этот раз дольше, чем следовало.

* * *

Проверка наконец закончилась.

Арделонский капитан оказался мужчиной лет сорока с длинным шрамом вдоль подбородка и привычкой держать правую руку неподалёку от меча даже во время спокойного разговора. Напротив него стоял глава варганской охраны — массивный, с повреждённым ухом, на добрую голову выше собеседника.

Капитан вернул документы главе миссии.

— Королевская грамота подтверждена. До столицы следуете утверждённым маршрутом. Оружие охраны остаётся при вас, но применять его можно только при непосредственной угрозе жизни. В городах и на стоянках распоряжения местной стражи обязательны, пока не противоречат условиям безопасного прохода.

Глава охраны ответил без переводчика, с заметным акцентом:

— Мы приехали говорить, а не воевать. Если ваши солдаты не станут слишком настойчиво проверять обратное, проблем не будет.

Несколько пограничников напряглись. Капитан только внимательнее посмотрел на Варгана.

— Обычно именно это мне говорят перед тем, как начинаются проблемы.

Варган оскалился. Джулия уже приготовилась наблюдать первое международное осложнение, но через секунду поняла, что тот улыбается.

— Значит, у вас богатый опыт дипломатии.

Капитан неожиданно усмехнулся.

— К сожалению.

После этого они каким-то образом стали нравиться друг другу больше, чем минутой раньше.

Главу миссии уведомили, что на крупных дорожных станциях делегацию будут встречать местные отряды, а примерно за два дня до столицы присоединится королевский эскорт. Маршрут и места ночёвок были согласованы заранее. Джулия слушала и всё сильнее убеждалась, что ненавидит путешествия, в которых слишком много незнакомых ей лиц точно знают, где она должна оказаться завтра вечером.

Наконец ворота открыли полностью. Знаменосцы двинулись первыми, следом посольская группа и охрана. Телеги заскрипели, лошади потянулись по тракту.

Когда Джулия пересекла границу, ничего не произошло. Воздух остался прежним, трава не изменила цвет, за пограничным постом дорога выглядела совершенно так же, как перед ним. Несколько шагов — и Аэр'Вар остался позади.

Джулия оглянулась. За воротами уже пропускали следующую повозку. Впереди лежала человеческая страна, а где-то далеко на западе находился король, которому она должна была передать неизвестный предмет по приказу существа, способного уничтожить всё, что было ей дорого.

Поездка становилась всё интереснее.

* * *

Первые деревни встретили делегацию не ненавистью, а настороженным любопытством.

Жители выходили из домов и останавливались вдоль дороги. Старшие держались дальше, дети постоянно пытались подойти ближе, пока родители не возвращали их назад. Для многих Варганы, Лиараны и Сайраны, вероятно, до сих пор существовали только в рассказах солдат и купцов.

Теперь они шли по центральному тракту под собственными знамёнами. Пожилой мужчина снял шапку, когда мимо проходила посольская группа. Не из уважения или дружелюбия — скорее из понимания, что происходит что-то важное. Молодая женщина возле колодца, увидев высокого варганского стражника, наоборот, отступила и прижала ребёнка к себе.

Варган заметил её реакцию, но ничего не сказал, только чуть отвернулся, словно надеялся выглядеть меньше.

Получилось плохо.

Тот же Сайран снова поравнялся с Джулией.

— В Ривейне горожане обычно стараются не рассматривать Варганов настолько открыто. А здесь некоторые словно хотят запомнить каждую шерстинку.

— В Ривейне все знают, что Варган заметит такой взгляд. Эти, похоже, впервые видят одного не на рисунке.

Сайран некоторое время наблюдал за деревней.

— Несколько лет войны, а большинство из них никогда не встречали ни Варгана, ни Лиарана, ни Сайрана.

— Большинство войн именно так и устроены. Чтобы считать другой народ врагом, необязательно хоть раз с ним разговаривать.

Он посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Вот теперь ты действительно звучишь как представительница дипломатической миссии.

— Никому не рассказывай. У меня есть репутация.

У следующей изгороди стоял мальчик лет восьми и совершенно бесстыдно смотрел на Джулию. Точнее, на её уши. Она терпела около минуты.

— Если продолжишь так смотреть, они не станут длиннее.

Мальчик испуганно отступил. Стоявшая рядом мать сразу схватила его за плечо.

— Простите. Он просто никогда раньше...

— Понимаю.

Джулия придержала лошадь. Ребёнок всё ещё смотрел, теперь осторожнее.

— Хотел что-то спросить?

Мать открыла рот, но мальчик оказался быстрее:

— Вы правда слышите лучше людей?

Джулия задумалась.

— Немного. Особенно когда человеческие дети шепчутся и думают, что их никто не слышит.

Лицо мальчика просияло.

— А ночью тоже?

— Ночью особенно. Так что сегодня лучше меня после отбоя не обсуждай.

Он засмеялся. Его мать наконец тоже расслабилась.

Джулия тронула лошадь. Сайран догнал её почти сразу.

— Это было неожиданно мило. Даже немного разочаровывает.

— Возьми слова обратно.

— Поздно. Я запомнил.

— Тогда придётся устранить свидетеля до столицы.

Сайран удовлетворённо кивнул.

— Вот. Теперь снова узнаю тебя.

У выезда из деревни Джулия заметила деревянный столб с прибитыми табличками. На трёх были имена, ниже — даты и короткие пометки: погибли на восточном фронте. Она успела прочитать две фамилии, прежде чем столб остался позади.

Разговор закончился сам собой. Война легко оставалась чем-то далёким, пока погибшие существовали числами в донесениях, и становилась значительно ближе, когда у числа появлялось имя.

* * *

На ночлег миссия остановилась у большого дорожного постоялого двора, заранее освобождённого для делегации. Арделонская стража выставила дополнительные посты у ворот и конюшен — официально ради безопасности гостей, неофициально, вероятно, чтобы гости не гуляли по окрестностям без свидетелей.

Джулию это не беспокоило. Если Арделон действительно рассчитывал следить за профессиональной убийцей четырьмя солдатами у ворот, профессиональная гордость требовала хотя бы слегка обидеться.

Комнату ей выделили отдельную — маленькую, но чистую: кровать, стол, умывальник, узкое окно во внутренний двор. После некоторых мест, где ей приходилось ночевать по заданиям Гильдии, почти роскошь.

Она только сняла дорожный плащ, когда левое запястье неприятно кольнуло. Покалывание повторилось сильнее. Джулия закатала рукав: чёрная линия под кожей оставалась тонкой, как прежде. Иногда она темнела, иногда бледнела настолько, что её можно было принять за обычный сосуд. Болела редко.

Сейчас кожа вокруг неё нагревалась.

Во дворе разгружали повозки. Несколько сундуков уже унесли внутрь, затем к третьей телеге от конца подошли четверо варганских охранников. Двое вынесли небольшой ларец.

Даже с высоты Джулия узнала чёрное дерево и серебряные накладки. Запястье обожгло так резко, что она отдёрнула руку от подоконника. Когда ларец унесли в отдельное помещение и дверь закрылась, боль начала стихать.

Джулия ещё несколько секунд смотрела вниз. Усталость, несколько дней в седле, затёкшая рука — объяснений хватало. Советник однажды уже причинил боль именно в этом месте, и теперь собственное воображение вполне могло услужливо связывать одно с другим.

Ни одному объяснению она не поверила.

Передайте артефакт королю.

Лично.

Если в ларце действительно лежала безобидная реликвия, её подозрительность становилась почти смешной. Если нет — Джулия собственными руками везла неизвестно что прямо во дворец Арделона. Возможность просто отказаться Советник предусмотрительно убрал ещё в Ривейне.

* * *

Ужин устроили в большом общем зале. Формально это не считалось приёмом, хотя количество правил за столом заставляло сомневаться. Представители трёх народов Аэр'Вар разместились группами, но Сайраны довольно быстро начали перемещаться между ними. Варганская охрана держалась ближе к своим командирам, Лиаранские советники обсуждали дорогу и предстоящие встречи. Арделонские сопровождающие сидели отдельно и наблюдали ненавязчиво — то есть постоянно.

Рядом с Джулией устроилась пожилая Лиаранка из дипломатической части миссии, весь вечер изучавшая расписание будущих мероприятий. Наконец она раздражённо опустила лист.

— Три официальных ужина за четыре дня. Двадцать лет занимаюсь переговорами и до сих пор не понимаю, почему судьбу государств обязательно решать во время еды.

Джулия посмотрела на её тарелку.

— Может, голодные дипломаты становятся агрессивными. Тогда половину войн можно было бы предотвратить хорошей кухней.

Лиаранка хмыкнула.

— Наконец предложение, которое действительно стоит вынести на переговоры. Хотя иногда мне всё же интересно, кто решил включить в нашу миссию именно тебя.

Джулия перестала улыбаться.

— Мне тоже. Поэтому пока предпочитаю об этом не разговаривать.

Собеседница уловила перемену и больше не спрашивала.

Через несколько минут глава дипломатической миссии поднялся со своего места. Пожилой Варган совсем не походил на героя военных баллад: седина на висках, левое плечо двигалось немного хуже правого, говорил он тише большинства представителей своего народа.

Зал постепенно стих.

— Сегодня мы вошли в Арделон. С этого момента местные жители будут судить об Аэр'Вар по каждому из нас. Большинство не знает разницы между нашим двором, армией, Лиаранами, Сайранами и Варганами. Для них мы одна делегация. Значит, до возвращения домой нам действительно придётся ею стать.

Он обвёл присутствующих взглядом.

— Не ищите конфликтов. Не отвечайте на провокации, если они не угрожают жизни. Не покидайте стоянки без уведомления охраны. И помните, зачем мы проделали этот путь: впервые за несколько лет появилась возможность попытаться говорить прежде, чем снова придётся убивать друг друга.

С дальнего конца зала молодой варганский стражник спросил:

— И вы действительно верите, что люди захотят мира?

Командир уже собирался его одёрнуть, но глава миссии поднял руку.

— Не знаю. Поэтому я и еду спросить их, а не сижу в Ривейне и придумываю ответ за человеческого короля. Может быть, они захотят мира. Может быть, нас самих не устроят предложенные условия. Для этого переговоры и существуют.

По залу прошёл одобрительный шум.

Джулия поймала себя на том, что верит ему, и это делало всё хуже. За время пути она успела убедиться: глава миссии действительно хотел переговоров. Переводчики, писцы, стражники, большинство советников относились к поездке именно так, как было заявлено официально. Если Советник собирался использовать делегацию для чего-то другого, они не были его сообщниками. Просто не знали.

Джулия снова вспомнила запертую комнату с ларцом.

И собственное место рядом с ним.

* * *

Ночью она долго не могла уснуть. Постоялый двор затихал постепенно: за стеной ещё спорили о маршруте, снизу доносились шаги сменяющегося караула, хлопнула дверь конюшни. Потом остались только редкий скрип половиц и ветер за окном.

Джулия перебирала одно и то же: приказ Советника, угрозу Юстиане, его пальцы на запястье и боль, вспыхнувшую именно тогда, когда ларец вынесли из повозки. Каждая деталь по отдельности ничего не доказывала, но вместе они ей совсем не нравились.

Вскрыть ларец ночью она, вероятно, смогла бы. Обойти охрану, открыть замок и вернуть всё на место было далеко не самой сложной задачей в её жизни. Проблема начиналась после: она ехала в составе официальной дипломатической миссии, и обнаруженное вмешательство в королевский дар ударило бы по переговорам, а Советник получил бы прекрасный повод расправиться с Гильдией и Юстианой.

Украсть ларец было ещё хуже. Предупредить Арделон — почти смешно. Джулия представила разговор с первым же королевским стражником: тайная убийца из вражеского государства сообщает, что придворный, заставивший её сопровождать мирную миссию, вызывает подозрения, а подарок королю почему-то причиняет боль чёрной линии под её кожей. Можно было сразу попросить камеру поудобнее.

Пока оставалось наблюдать и не делать ход, прежде чем она поймёт хотя бы приблизительно, против кого играет. С этой мыслью Джулия наконец уснула.

Сон пришёл почти сразу.

Она узнала место мгновенно. Чёрная неподвижная вода доходила до щиколоток и не расходилась кругами даже тогда, когда Джулия сделала шаг. Из серого тумана поднимались тонкие мёртвые деревья, вокруг стояла знакомая невозможная тишина, а совсем рядом ощущалось присутствие чего-то, чего лучше не видеть.

Мужчина появился впереди. Джулия уже встречала его в прежних снах, но лицо постоянно ускользало: оставались высокий силуэт, светлые волосы, тёмная одежда, иногда отблеск металла. Сегодня туман позволил рассмотреть больше. Светлые волосы были стянуты назад, молодое лицо пересекали несколько старых шрамов, а глаза казались настолько тёмными, что издалека выглядели совершенно чёрными.

Он смотрел прямо на неё. Джулия остановилась, испытывая не страх, а необъяснимое узнавание — нелепое, потому что она совершенно точно никогда его не встречала.

За спиной мужчины из тумана проступали руины: чёрный камень, трещины, разрушенные края. На одной из стен сохранился символ из трёх вытянутых линий, сходившихся книзу в единственной точке. Джулия не знала этого знака, но при одном взгляде на него захотелось отвернуться.

Запястье вспыхнуло болью. Чёрная нить под кожей запульсировала в ритме, не совпадавшем с ударами сердца. Мужчина тем временем оказался ближе, и теперь Джулия различила на его щеке тонкий след раны. Пока она смотрела, светлая линия начала бледнеть и через несколько мгновений почти исчезла.

Вот тогда пришёл страх — не перед ним.

Мужчина тоже что-то почувствовал. Он резко повернул голову к туману за своей спиной, словно услышал движение, которого Джулия не различала. Почти одновременно стало холоднее, а в серой пустоте обозначилось другое присутствие — огромное, терпеливое и настолько чужое, что тело отреагировало раньше мысли.

Джулия машинально потянулась к ножу, но оружия не было. Мужчина снова посмотрел на неё. До этого он казался таким же растерянным свидетелем происходящего, как она сама; теперь в почти чёрных глазах появилось понимание опасности. Он что-то произнёс. Звука Джулия не услышала, но движение губ было достаточно ясным.

Беги.

Она проснулась уже сидя, с ножом в руке. Несколько секунд понадобилось, чтобы вместо чёрной воды и мёртвых деревьев увидеть маленькую комнату постоялого двора, закрытую дверь и бледный лунный свет.

Запястье продолжало гореть. Джулия убрала нож, закатала рукав и увидела, что чёрная линия стала заметно темнее. Во внутреннем дворе всё оставалось спокойно: горели два фонаря, между повозками ходили караульные, а ларец по-прежнему находился за запертой дверью на первом этаже.

До столицы оставалось восемь или девять дней. Там её ждал Эдрик IV, которому она должна была собственноручно передать реликвию, и, возможно, светловолосый мужчина с почти чёрными глазами, которого Джулия никогда не встречала наяву. До этой ночи она считала, что Советник отправил её в Арделон ради короля. Теперь впервые всерьёз усомнилась, что Эдрик IV был единственной причиной.

Глава VII. По ту сторону сна

К рассвету расположение XII Легиона уже не спало. На плацу III когорты седлали лошадей, проверяли подпруги и заново перетягивали дорожные тюки, хотя до выхода оставался ещё час. После Драксила привычка перепроверять снаряжение прижилась сама собой: слишком многие убедились, что мелкая неисправность становится большой проблемой именно тогда, когда исправить её уже нельзя.

Оберин стоял у длинного стола перед штабным корпусом и в третий раз сверял список выделенных к эскорту людей. В дорогу уходила не вся III когорта. Часть оставалась в столице, часть распределили по промежуточным постам; с ним выступали те центурии и десятки, которые по приказу легата должны были принять дипломатическую миссию примерно в двух днях пути от столицы и провести её до городских ворот.

Галан Меррел появился с запечатанным пакетом под мышкой и таким выражением лица, будто королевская канцелярия лично оскорбила его количеством бумаги.

— Последняя редакция маршрута, — сказал центурион, положив пакет на стол. — И ещё три приложения, чтобы мы не забыли, что дорога по-прежнему идёт туда же.

Оберин сломал печать. Внутри лежали схема перехода, места смены караулов, порядок соединения с местными подразделениями и отдельное распоряжение по прибытию в столицу. Ничего неожиданного. Дворец отвечал за приём и протокол, городская стража — за улицы внутри стен, дворцовая охрана — за размещение делегации после передачи сопровождения. Регулярные части держали внешние дороги, посты и резерв. XII Легион получал последний участок перехода, а III когорта входила в королевский эскорт, но не становилась хозяином всей операции.

— Восемьдесят с небольшим, — напомнил Галан, просматривая копию списка. — Варганская охрана, Лиараны, Сайраны, обоз. Оружие у Варганов остаётся при них согласно грамоте.

— И останется, — ответил Оберин. — Пока не будет прямого приказа или угрозы жизни. Никто из наших не решает на дороге, что безопасный проход ему не нравится.

Галан кивнул. После нескольких лет войны этот пункт был нужнее остальных. Несколько недель назад те же солдаты III когорты стояли на восточном фронте против Аэр'Вар. Они знали их заставы, патрули и разведчиков не по картам; часть лиц по ту сторону рубежа могла оказаться знакомой даже без имён. Потом пришёл срочный приказ Короны, и когорта ушла с позиций, пока война ещё продолжалась. Драксил, Денерим и сто двадцать пустых мест в строю появились уже после.

— На построении скажу отдельно, — произнёс Галан. — Не провоцировать. Не спорить о границе, войне и том, кто кому что должен. Даже если начнут они.

— Особенно если начнут они. И никаких попыток потребовать оружие у охраны без приказа. Мы встречаем делегацию Короны, а не пленных.

— Услышат.

К столу подошёл Хаузер с двумя свёрнутыми картами и пачкой бумаг, которой ещё месяц назад наверняка воспользовался бы как поводом для издевательства над штабной службой. Теперь он только положил её рядом и устало потёр переносицу.

— У тебя вид такой, будто ты всю ночь проигрывал войну писарям, — заметил Оберин.

— Писари победили без потерь, — ответил Хаузер. — Вторая когорта держит два внутренних маршрута, резерв у северного прохода и смену на трёх перекрёстках. Городская стража снова решила, что один из них принадлежит только ей. Я решил, что мне всё равно, кому он принадлежит, если утром там не будет двух отрядов, мешающих друг другу.

— Договорился?

— Договорился. Северный проход оставляют свободным, мои занимают резерв и внутреннюю смену. Если кто-то передумает, я начну объяснять громче.

Оберин посмотрел на него внимательнее. От прежнего Хаузера никуда не делся сухой юмор, но теперь за ним стояла собственная когорта, собственные караулы и собственные решения. II когорта всё быстрее становилась для него не назначением, а ответственностью. После слов «они уже мои» Оберин перестал сомневаться, что друг действительно принял её целиком.

— Ролло? — спросил Хаузер, перелистывая бумаги.

— В строю. Орен снял ограничения почти со всего, кроме ночных караулов.

Хаузер одобрительно кивнул. У него самого во II когорте нашлись двое ветеранов после восточного фронта, которым ночные смены давались хуже дневных. Вместо героических разговоров о долге он просто переселил их ближе к дежурному помещению и перестроил график так, чтобы первые недели они не оставались одни. Ещё недавно он высмеял бы подобную возню как занятие для старшего писаря. Теперь даже не замечал, что делает её сам.

На плацу протрубили сбор. III когорта выстроилась быстро и без лишнего шума. Утро было обычным: лошади фыркали, кто-то ругался на плохо затянутую пряжку, из кухни тянуло кашей, центурионы проверяли десятки. После Драксила Оберин всё ещё иногда ловил себя на том, что такая обыкновенность действует лучше отдыха.

Он вышел перед строем и коротко изложил приказ. Делегация Аэр'Вар идёт под королевской грамотой и на время прохода является гостем Короны. Применение силы — только по прямому приказу либо при непосредственной угрозе жизни. Варганскую охрану не разоружать, в споры о войне не вступать, на провокации не отвечать. Если кому-то хотелось доказать, что он лично способен выиграть войну на придорожной станции, Оберин предложил сделать это после возвращения и желательно без участия международной дипломатии.

По строю прошёл сдержанный смех. Напряжение немного ушло.

Через полчаса ворота расположения открылись. III когорта вышла в город и двинулась к западному тракту. Столица уже проснулась: лавки поднимали ставни, на улицах появлялись телеги, у перекрёстков стояли усиленные караулы. Военных было больше, чем требовала обычная жизнь, но сама жизнь продолжалась рядом с ними, будто город успел привыкнуть к присутствию верных Короне частей.

У внешних ворот Оберин на мгновение оглянулся на стены. Несколько недель назад он шёл в противоположную сторону, возвращаясь с фронта по срочному приказу Короны. Тогда по другую сторону застав и патрулей оставались войска Аэр'Вар, с которыми III когорта продолжала воевать до самого приказа об отходе. Теперь официальная миссия того же государства двигалась ему навстречу по королевской дороге.

На этот раз приказ требовал встретить их без боя.

* * *

Следующие дни оказались почти оскорбительно спокойными. Дорога тянулась через центральные земли Арделона, становилась шире и оживлённее, а вместе с этим менялась и сама страна вокруг. Всё чаще попадались регулярные патрули, королевские посты и военные обозы; на крупных станциях документы проверяли быстрее, но внимательнее. При этом поля оставались полями, торговцы спорили о цене зерна, дети выбегали к дороге посмотреть на Варганов, а деревни продолжали жить так, словно война существовала где-то далеко за восточным горизонтом.

Джулия спала плохо. После последнего сна чёрная вода возвращалась всякий раз, когда она закрывала глаза слишком надолго: мёртвые деревья, древний камень, светловолосый мужчина и беззвучное «Беги». О происходящем она никому не рассказывала. Пока у неё были только вопросы, а делиться вопросами с людьми, которые могли превратить их в проблему, Джулия не любила.

Утром седьмого дня им сообщили, что к полудню они соединятся с королевским эскортом. До столицы оставалось около двух дней. К назначенной станции колонна подошла раньше срока и почти сразу увидела арделонские знамёна, конницу и несколько плотных групп пехоты, ожидавших вдоль дороги.

— Вооружённых незнакомцев становится всё больше, — заметил знакомый Сайран, подъехав к Джулии. — Начинаю чувствовать себя по-настоящему желанным гостем.

— Подожди, пока они начнут улыбаться, — ответила она, наблюдая за строем. — Тогда можно будет тревожиться.

Сайран фыркнул и отстал к дипломатам. Джулия же продолжила считать солдат, отмечать расположение командиров и свободные участки дороги. Потом она увидела светлые волосы.

Мужчина стоял немного в стороне от основной группы и слушал доклад центуриона. Высокий, сухощавый, в тёмных доспехах, с мечом у бедра. Светлые волосы были стянуты назад. Даже с расстояния Джулия заметила усталость на его лице — не болезненную и не ту, что появляется после одной бессонной ночи, а въевшуюся глубже, под глаза и в жёсткую линию рта. Она странно сочеталась с молодостью. Он выглядел так, будто в последнее время спал только тогда, когда обстоятельства не оставляли ему другого выбора.

Мужчина принял какой-то лист, коротко ответил центуриону и повернулся к приближающейся колонне. Расстояние ещё позволяло ошибиться, но потом он поднял голову, и Джулия увидела почти чёрные глаза.

Вокруг по-прежнему скрипели колёса, лошади переступали по утоптанной земле, впереди отдавали распоряжения, но всё это на несколько мгновений отодвинулось. Она знала это лицо. Видела его в чёрной воде и тумане, видела кровь на щеке, слышала его команды среди криков и звона оружия ещё до того, как впервые ступила на землю Арделона.

Мужчина из сна существовал.

В действительности он оказался моложе, чем ей казалось. Свежей раны на лице уже не было, остались только следы, которые легко можно было принять за старые шрамы. Усталость делала черты жёстче, но не старше. Скорее казалось, что за последнее время этому лицу слишком часто приходилось выглядеть именно так.

Он смотрел на дипломатическую колонну и почти сразу нашёл её среди остальных. Джулия заметила перемену мгновенно: лист в его руке замер, взгляд задержался на её лице слишком точно. Это было не человеческое любопытство при виде Лиаранки и не настороженность солдата, впервые встретившего представителя вражеской стороны. Он смотрел так, будто тоже сверял увиденное с памятью.

Всего мгновение. Потом мужчина отвернулся к центуриону, отдал распоряжение и снова стал командиром. Через несколько секунд посмотрел на неё ещё раз.

Формальности уже подходили к концу, когда из группы варганских воинов отделился один из старших. Возраст выдавали седые пряди в шерсти у висков и старые рубцы на морде. Джулия видела его среди охраны десятки раз и почти не слышала его голоса: один из тех ветеранов, которым редко приходится повторять приказ.

Варган остановился в нескольких шагах от Оберина и некоторое время его рассматривал.

— Эвергарден?

Оберин повернулся к нему.

— Да.

Варган прищурился, словно окончательно убедился в чём-то.

— Ершалаимский разлом.

В лице Оберина что-то изменилось.

— Ты был там?

— Был. И тебя помню. У пролома возле нижних камней.

Оберин посмотрел на него внимательнее.

— Не могу сказать того же.

— И не должен. Нас там было достаточно, — Варган коротко усмехнулся. — А тебя запомнить оказалось проще. Я видел, сколько наших ты там положил. Сначала решил, что кто-нибудь наконец достанет тебя стрелой. Потом — копьём. Потом уже стало интересно, чем вообще тебя можно остановить.

Оберин никак не отреагировал на похвалу.

Варган несколько мгновений продолжал его рассматривать, а затем покачал головой.

— Если честно, я не думал, что увижу тебя снова. Видел твой бок, когда его распороло. Кровь хлестала так, что доспех под ней почти исчез. Я тогда был уверен, что до вечера ты не дотянешь.

Несколько Варганов поблизости прислушались. Человеческий центурион рядом с Оберином тоже остался на месте, хотя в разговор не вмешивался.

— Ошибся, — сказал Оберин.

— К счастью для тебя, — Варган задержал взгляд на его лице. — Ты изменился. Тогда я видел мальчишку, которого никак не удавалось заставить умереть. Сейчас передо мной стоит Примус.

Комплимент получился настолько варганским, что Джулия почти улыбнулась. Оберин — нет.

— И всё же этого оказалось недостаточно, — сказал он. — Тогда мы уступили вам.

Что-то в нём будто закрылось. Усталость никуда не исчезла, но под ней проступила жёсткость, которой прежде Джулия не замечала. Губы сжались, почти чёрные глаза похолодели. Взгляд, обращённый к Варгану, на короткое мгновение оказался слишком близок к неприкрытой ненависти.

Старый воин перестал улыбаться.

— Да, — произнёс он. — Уступили.

Оберин смотрел на него ещё несколько секунд.

— Ещё немного — и это уже не называлось бы отступлением.

Ни один из них не продолжил мысль. Джулия не знала, сколько воинов осталось у Ершалаимского разлома и что именно произошло там после того, как человеческий строй начал отходить. Но по лицу Оберина было достаточно ясно: сейчас он видел перед собой совсем не дорожную станцию и не дипломатическую миссию.

Варган тоже это понял.

— Тяжёлый был день.

— Для вас он закончился победой.

— Победа не возвращает тех, кто до неё не дожил.

Ответ заставил Оберина снова посмотреть на него. Холод из взгляда не исчез, но теперь в нём появилось что-то ещё — признание того, что собеседник по крайней мере понимает цену разговора.

Варган кивнул на меч у его бедра.

— Всё равно рад видеть, что сегодня он остаётся в ножнах.

Оберин помолчал прежде, чем ответить:

— Я тоже.

На этот раз Варган едва заметно усмехнулся.

— Вот теперь ты действительно изменился.

Оберин ничего не сказал. Варган вернулся к своим. Рукопожатия не было, как не было и примирения. Один помнил товарищей, павших от меча Эвергардена. Другой — сражение, которое его сторона проиграла и из которого выжившим пришлось уходить, пока отступление ещё оставалось возможным. Сегодня они стояли на одной дороге только потому, что оба государства наконец решили попытаться не повторять Ершалаим.

Джулия проводила Варгана взглядом, а затем снова посмотрела на Оберина. Несколько минут назад он был для неё лишь невозможным мужчиной из сна. Теперь у этого мужчины появилось прошлое — и впервые Джулия получила некоторое представление о том, что он умел делать с мечом задолго до того, как стал Примусом.

Колонна пришла в движение после последней проверки документов. Оберин вернулся к своим солдатам, а Джулия ещё некоторое время наблюдала за ним через несколько рядов всадников. Один раз он посмотрел назад, и этого оказалось достаточно: ни случайности, ни ошибки больше не оставалось.

В одной из задних повозок оставался закрытый чёрный ларец. До столицы было два дня пути. Впереди ехал Оберин Эвергарден — мужчина, которого Джулия видела во сне задолго до встречи.

Хуже всего было другое: он видел её тоже.

* * *

К вечеру дорога снова сузилась. Королевский тракт уходил между невысокими холмами, поросшими редким лесом, и колонна растянулась на несколько сотен шагов. Впереди двигались разведчики и часть арделонской конницы, следом — старшие представители миссии, повозки и основная охрана. Солдаты XII Легиона распределились по флангам и замыкали движение вместе с другими подразделениями эскорта. После дорожной станции порядок изменился почти незаметно, но Оберин видел разницу в каждом десятке: теперь последний переход проходил в том числе под его ответственностью.

Первые несколько часов ничего не происходило. Именно этого от дипломатического сопровождения и следовало желать.

Оберин дважды прошёл вдоль колонны, проверил интервалы, передовые дозоры и расположение варганской охраны. Старый Варган, узнавший его на станции, больше не подходил. Один раз их взгляды встретились через несколько рядов всадников; оба ограничились короткими кивками.

С Лиаранкой всё оказалось сложнее.

Оберин замечал её ещё до выхода со станции. Она держалась ближе к середине миссии, но определённого места в колонне словно не имела: то ехала рядом с дипломатами, то оказывалась возле повозок, то разговаривала с молодым Сайраном. Варганская охрана пропускала её без вопросов, старшие представители знали в лицо, но в списке напротив имени значилось только: «представитель Лиаранской стороны при дворе Аэр'Вар».

Оберин перечитал формулировку трижды и так и не понял, что именно она должна объяснять.

К сумеркам ему надоело убеждать себя, что интерес исключительно служебный. Он передал передовой участок Галану и развернул лошадь вдоль колонны. Джулия заметила его раньше, чем он успел решить, как начать разговор. Просто посмотрела навстречу и продолжила ехать, предоставив ему самому преодолеть последние несколько шагов.

— Джулия?

— Примус Эвергарден.

Значит, имя она запомнила.

Оберин поравнялся с ней. Некоторое время они ехали молча, пропуская вперёд тяжёлую телегу с дипломатическими сундуками. Колесо ударилось о камень, из кузова что-то глухо стукнуло, кучер выругался и потянул поводья.

Оберин объяснил, что перед входом в столицу ему необходимо понять её место в делегации. Формулировка в документах была слишком расплывчатой: из неё невозможно было определить, относится ли Джулия к дипломатической группе, советникам или сопровождению.

— Мне она всегда казалась достаточно ясной, — сказала Джулия.

— «Представитель Лиаранской стороны при дворе Аэр'Вар» ничего мне не объясняет.

— Значит, её составили правильно.

Оберин посмотрел на неё. В светло-зелёных глазах появилось едва заметное веселье.

— Во дворце такой ответ вряд ли оценят.

— В нашем дворце его уже оценили. Ваш пока не успел пожаловаться.

Дальнейшие уточнения принесли немного пользы. Дипломатом Джулия себя не считала, к писцам отношения не имела, официальным советником главы миссии тоже не была. При этом присутствовать на королевском приёме она могла, а на переговорах — если глава делегации сочтёт это необходимым. Этого Оберину хватало, чтобы определить её место при официальном въезде и передать дальше дворцовой охране. Оставался ещё один вопрос.

— К дипломатическим повозкам у вас есть доступ?

Выражение Джулии изменилось почти незаметно.

— Вот теперь стало интереснее.

— Что именно?

— До этого вы выясняли протокол. Теперь спрашиваете про повозки.

Оберин сразу понял, что она заметила не сам вопрос, а смену направления разговора.

— Я отвечаю за безопасность колонны.

— И поэтому вас особенно волнует, к каким повозкам имеет доступ одна Лиаранка?

— Меня волнует всё, что невозможно нормально классифицировать.

Джулия чуть повернула голову.

— Тогда со мной вам будет тяжело.

Сказано было почти буднично. Оберин посмотрел на неё внимательнее. Вблизи она соответствовала сну слишком хорошо: тёмные волосы, светлые глаза с вертикальными зрачками, точные движения. Только во сне всё растворялось в тумане, чёрной воде и ощущении чужого присутствия. Здесь она была реальной, сидела в седле в нескольких шагах от него и с очевидным интересом наблюдала, как он пытается решить задачу, у которой не было удобного военного ответа.

Ему это не нравилось. Особенно потому, что интерес, похоже, был взаимным.

— Мы раньше встречались? — спросил Оберин.

Джулия ответила сразу:

— Нет. Я бы запомнила.

— Я тоже.

После этого пауза стала другой. Впереди остановилась одна из повозок, пропуская встречную телегу. Варган поднял руку, арделонские всадники сместились к обочине. Вокруг продолжались обычные дорожные разговоры, никто не обращал на них внимания.

Джулия первой вернулась к теме:

— На станции вы смотрели на меня так, будто уже видели. Я, вероятно, выглядела не лучше. Если мы оба уверены, что раньше не встречались, остаётся совпадение.

Формулировка была слишком аккуратной. Оберину хотелось спросить прямо, где именно она его видела. Вместо этого он заметил, что она не похожа на того, кто верит в совпадения.

— А вы похожи? — спросила Джулия.

— Нет.

— Тогда положение действительно неудобное.

Она говорила спокойно, но теперь Оберин почти не сомневался: Джулия знает. Не просто испытывает чувство знакомости — знает примерно столько же, сколько и он, и намеренно оставляет главное за пределами разговора.

В памяти всплыло предупреждение Эдрика. Если кто-то во сне будет вести себя так, словно знает тебя, сообщи мне.

Оберин отогнал мысль. Сейчас он хотел сначала понять, с чем имеет дело.

Служебную часть разговора можно было закончить. Он уже знал, что при входе в столицу Джулия пойдёт с официальной группой миссии, а внутри дворца будет подчиняться установленному для делегации порядку. Следовало развернуть лошадь и вернуться к голове колонны.

Оберин остался рядом.

— Есть ещё что-то, что мне следует знать о вас до столицы?

Джулия задумалась.

— Я не собираюсь нападать на вашего короля.

Оберин медленно повернул к ней голову.

— Очень обнадёживает.

— Вы спросили.

— Обычно подобные вещи не приходится уточнять.

Джулия мельком посмотрела на его меч.

— Обычно вы встречаете представителей Аэр'Вар не так?

— Обычно расстояние между нами больше.

Её взгляд задержался на нём чуть дольше.

— Варган на станции дал это понять.

Оберин сразу понял, куда она ведёт.

— Ершалаим был давно.

— По вашему лицу не похоже.

Ответ оказался слишком точным. Оберин почувствовал, как раздражение возвращается, но уже по другой причине.

— Вы внимательно смотрите.

— Мне за невнимательность не платят.

Он повернул голову.

— Значит, всё-таки профессия.

Джулия едва заметно усмехнулась.

— Всем за что-нибудь платят.

— Не всем — за наблюдательность.

— Вам, судя по всему, тоже.

Оберин почти улыбнулся.

— Мне платят за командование когортой.

— И поэтому вы лично уже довольно долго выясняете обязанности одной неясно записанной представительницы миссии.

Попала точно.

Оберин мог закончить разговор. Наверное, именно это и следовало сделать. Вместо этого он заметил, что Джулия сама всё это время продолжает отвечать, хотя могла с самого начала отправить его к главе делегации.

— Значит, вам тоже интересно.

Улыбка исчезла с её лица. Некоторое время они ехали рядом молча, и на этот раз никто не прятался за протоколом.

— Возможно, — наконец сказала Джулия.

— Почему?

Она посмотрела прямо на него.

— Вы любите ясные ответы, Примус. Начните со своего.

Оберин нахмурился.

— О чём вы?

— Где вы меня видели?

Вопрос прозвучал негромко, почти спокойно.

Перед глазами на мгновение возникла чёрная вода. Мёртвые деревья. Туман. Светлые глаза по другую сторону чего-то, чего между ними не должно было существовать.

А затем снова голос Эдрика.

Если кто-то во сне ведёт себя так, словно знает тебя...

Оберин посмотрел вперёд.

— Нигде.

Джулия не стала спорить. Несколько мгновений она просто изучала его лицо.

— Понятно.

— Что именно?

— Что вы лжёте хуже, чем думаете.

Оберин резко повернул к ней голову, но торжества на её лице не было.

— Я ничего от вас не требую. Но вы тоже не особенно стремитесь отвечать прямо.

— Я ответила на ваш вопрос. Мы раньше не встречались.

Теперь он понял окончательно.

Не «я вас никогда не видела».

Именно «не встречались».

— Удобная формулировка.

— Практичная.

— Есть разница?

— Огромная. Удобство позволяет не думать. Практичность помогает выжить.

Оберин замолчал. Получить прямой ответ обычным разговором не получится. Приказать он не мог: для этого не было оснований, а попытка давить на представительницу дипломатической миссии за день до столицы дала бы больше проблем, чем информации.

К тому же дело было уже не только в ней. Чтобы потребовать правду, ему пришлось бы сначала сказать собственную.

Впереди показались крыши дорожной станции, где колонна должна была остановиться на ночь. Солнце опускалось к лесу, вытягивая тени через тракт, по рядам уже передавали команды готовиться к остановке. Оберин придержал лошадь. Разговор зашёл значительно дальше служебного вопроса, с которого начинался, а ответов у него стало едва ли больше.

— Благодарю, Примус, — сказала Джулия. — Радует, что мы всё-таки выяснили причину вашего визита.

Оберин посмотрел на неё.

— Я выяснил достаточно.

Джулия чуть подняла бровь.

— Правда?

Он помолчал.

— Нет.

На этот раз она улыбнулась первой.

— Вот теперь верю.

Оберин развернул лошадь и поехал к голове колонны. Через несколько десятков шагов поймал себя на желании оглянуться, но не сделал этого.

Разговор ничего не объяснил. Зато теперь он почти не сомневался: Джулия действительно видела его где-то за пределами их первой реальной встречи и намеренно скрывала это за точными формулировками.

Проблема была в том, что он делал ровно то же самое.

* * *

Столицу Джулия увидела ещё до того, как дорога окончательно вышла из холмов.

Сначала над дальними крышами поднялись башни и дворцовый холм, затем показалась стена, протянувшаяся вдоль широкой реки. Чем ближе подходила колонна, тем сильнее город разрастался в стороны: пригороды, склады, мастерские, постоялые дворы, огороды между домами. После недели небольших арделонских поселений столица казалась слишком большой, чтобы принадлежать одному королю, и слишком живой, чтобы всерьёз помнить о войне каждую минуту.

Джулия ожидала другого. Не осады и не закрытых ворот, конечно, но хотя бы города, который заметно готовится принять представителей государства, с которым ещё недавно его солдаты убивали друг друга на востоке. Вместо этого у дороги спорили возчики, из пекарни пахло свежим хлебом, возле мастерской мальчишка получил подзатыльник за то, что слишком долго смотрел на колонну и перестал носить доски. Только военные выдавали настоящее положение дел.

На последних милях к столице посты стояли почти у каждого крупного перекрёстка. У въезда в пригороды арделонские всадники сменили часть дорожного эскорта, а перед воротами Джулия насчитала сразу несколько отдельных подразделений. Городская стража проверяла обычные повозки, солдаты регулярной армии держали свободным проход, ещё одна группа ожидала за стеной. Для почётного караула оружия было слишком много, а расположение постов выглядело слишком продуманным, чтобы объяснить его одной дипломатической миссией.

Джулия перевела взгляд на Оберина. Он ехал ближе к голове колонны и почти не смотрел на город. За последние два дня она успела заметить: когда Примус начинал работать, окружающее быстро превращалось для него в набор задач — где идёт передовой отряд, кто отстал, насколько растянулся обоз, какое подразделение должно сменить другое. Даже сейчас, когда над воротами уже развевались королевские знамёна, его больше занимали солдаты, чем собственная столица.

После их вчерашнего разговора он к ней не подходил. Джулию это устраивало. По крайней мере, она предпочитала считать именно так.

У самых ворот колонна остановилась, но не ради очередной проверки. Требовалось перестроить миссию перед проходом через город: варганскую охрану отвели плотнее к повозкам, старших дипломатов вывели вперёд, арделонские всадники заняли внешнюю сторону колонны. Джулия оказалась именно там, где и говорил Оберин, — среди официальной части делегации. Обнаружить, что он с первого раза правильно разобрался в её намеренно неясном статусе, оказалось почему-то слегка неприятно.

За воротами ждали зрители. Не толпа, способная перекрыть улицу, и не организованная встреча — просто слишком много жителей внезапно нашли причину оказаться рядом с главным проездом. Кто-то стоял у лавок, кто-то выглядывал из окон, кто-то задержался с корзиной или тележкой так надолго, что первоначальное дело явно перестало иметь значение. Городская стража удерживала проход свободным, но никого не разгоняла.

Когда первые Варганы вошли под арку, шум заметно стих. Джулия почти физически почувствовала десятки взглядов. Некоторые были откровенно любопытными: рассматривали шерсть, форму ушей, оружие, одежду Сайранов и Лиаранов. Другие задерживались на варганских мечах. Пожилой мужчина возле лавки увидел знамя Аэр'Вар и отвернулся прежде, чем колонна поравнялась с ним; рядом женщина с траурной лентой на рукаве смотрела на Варганов неподвижно, пока её спутница тихо не увела её в сторону.

Через квартал ребёнка подняли на плечи, чтобы тот лучше видел. Молодой торговец достаточно громко заявил соседу, что, если эти «звери» приехали заканчивать войну, он готов лично налить каждому по кружке. Сосед ответил, что сначала хотел бы увидеть договор, а уже потом тратить хорошее пиво.

Джулия едва заметно усмехнулась. Вот это уже было похоже на правду.

Город не ненавидел их целиком и не встречал как спасителей. Здесь жили те, кому война была далёкой строкой в налоговой ведомости, те, кто потерял на ней близких, те, кто устал за неё платить, и те, кто просто хотел посмотреть на настоящего Варгана с расстояния меньше сотни шагов. Для одного государства слишком много разных мнений. Джулии это нравилось: однообразные общества обычно плохо кончают.

Колонна двинулась глубже в город. Улицы становились шире, дома — выше, движение — плотнее. Лавки не закрывались из-за дипломатической миссии, повозки ждали на боковых улицах, торговцы ругались со стражей из-за перекрытых проездов, где-то дальше звенел молот, из открытого окна пахло жареным мясом. И почти у каждого крупного перекрёстка стояли солдаты.

Не всегда XII Легиона.

Джулия быстро перестала пытаться различать все знамёна, но устройство было понятным. Городская стража контролировала улицы и жителей, регулярные части держали ключевые проезды, а ближе к дворцовому холму появлялись подразделения, явно поставленные сюда не ради одной дипломатической колонны.

— У них всегда так много солдат в столице? — спросил ехавший рядом Сайран.

Джулия посмотрела на ближайший пост.

— Ты спрашиваешь меня?

— Ты уже два дня изучаешь их так, будто завтра сдаёшь экзамен.

— Тогда преподаватель очень нервный, — заметила она, кивнув на два десятка вооружённых солдат у перекрёстка.

Сайран проследил за её взглядом и на этот раз не нашёл немедленного ответа. Дальше одна из улиц была наполовину перекрыта, чтобы оставить свободным путь к дворцовому району.

Вскоре колонна снова начала замедляться. На следующем крупном перекрёстке их ожидало ещё одно подразделение XII Легиона, но теперь командовал им не Оберин.

Новый Примус был старше, шире в плечах и заметно тяжелее. Короткая рыжеватая борода и старый шрам под глазом делали лицо легко узнаваемым даже среди солдат. Он стоял у небольшого переносного стола с разложенной картой и одновременно разговаривал с центурионом и представителем городской стражи. По выражению обоих Джулия решила, что новый командир уже успел объяснить каждому, каким именно образом другой мешает ему работать.

Оберин подъехал к нему первым. Несколько фраз Джулия не расслышала. Рыжебородый Примус ткнул пальцем в карту, указал на боковую улицу, затем на голову дипломатической колонны. Оберин что-то возразил; второй командир спокойно передвинул палец на соседний маршрут. После нескольких секунд изучения карты Эвергарден кивнул.

Никакого спора за старшинство.

— Хаузер Эйдриан, — сказал Сайран рядом.

Джулия повернулась к нему.

— Знаешь его?

— Мне дали список командиров, с которыми миссия может столкнуться в столице. В отличие от тебя, я иногда читаю документы до того, как они начинают мешать жить.

Имя Джулия запомнила. Значит, ещё один Примус XII Легиона.

Хаузер тем временем закончил с картой, передал распоряжения центуриону и лишь после этого обратил внимание на колонну. Взгляд прошёл по Варганам, Сайранам и повозкам, задержался на Джулии, вернулся к Оберину — а потом снова на мгновение остановился на ней.

Джулия почти улыбнулась. Эвергарден, похоже, уже успел каким-то образом сделать её заметной.

Хаузер подошёл ближе и сообщил Оберину, что внешний маршрут свободен: городская стража держит боковые улицы, II когорта — два следующих перекрёстка и резерв у подъёма, а у дворца сопровождение перейдёт другим подразделениям. На вопрос Оберина о проблемах Хаузер ответил, что пока единственной угрозой оказался торговец, убеждённый, будто дипломатия нарушает его право доставить капусту на три минуты раньше.

— Опасный противник, — заметил Оберин.

— Я отступил, — совершенно серьёзно признался Хаузер.

Джулия не сразу поняла, шутит ли он.

Хаузер уже собирался вернуться к своим, но заметил, как взгляд Оберина на мгновение задержался на Джулии, и проследил за ним.

— Что? — спросил Оберин.

— Ничего. Просто пытаюсь понять, почему ты за ней следишь.

— Её статус был неясен, — сухо ответил Оберин.

Хаузер снова посмотрел на Джулию.

— Теперь ясен?

— Нет.

— Тогда удачи, — заключил он и вернулся к своим солдатам.

Джулия дождалась, пока он отойдёт на несколько шагов.

— Ваш друг?

— Примус II когорты, — ответил Оберин.

— Я спрашивала не звание.

— Я знаю, — сухо бросил он и уехал вперёд.

Джулия проводила его взглядом. Кажется, уклоняться от прямых ответов он учился быстро.

Дальше колонна двигалась почти без остановок. Чем ближе становился дворцовый холм, тем меньше было случайных зрителей и тем больше охраны. Улицы расширялись, обычные дома уступали место административным зданиям и большим усадьбам за каменными оградами. Солдаты II когорты действительно держали два следующих перекрёстка, после чего их сменили другие части. Ни один командир не пытался присвоить себе весь маршрут; каждый отвечал за свой участок, и сложная система работала без необходимости ставить над всей колонной одного человека.

Джулия отметила это с некоторым неудовольствием. Гораздо удобнее иметь дело с противником, который делает очевидные ошибки.

Королевский дворец поднимался над городом светлым камнем и красно-чёрными знамёнами. Перед внешними воротами миссия остановилась в последний раз. Дальше вооружённый эскорт разделялся: часть Варганов должна была пройти вместе с делегацией, остальные — разместиться в выделенных помещениях, а арделонские подразделения передавали ответственность дворцовой страже.

Джулия спешилась вместе с другими представителями миссии. Где-то позади, среди последних повозок, оставался чёрный ларец, и мысль о нём вернулась мгновенно. Все эти дни он ехал вместе с ними через заставы, деревни, дорожные станции и королевские посты. Теперь между ним и Эдриком IV оставались только дворцовые ворота.

Она машинально коснулась через рукав внутренней стороны запястья. Линия была там — без новой боли, без жара, без какого-либо изменения.

Пока.

Джулия подняла взгляд на дворец. Советник хотел, чтобы именно она внесла ларец внутрь и лично передала его королю. После всего увиденного за дорогу это требование выглядело ещё менее случайным, чем в Ривейне.

Впереди дворцовые распорядители уже собирали старших участников делегации. Оберин разговаривал с одним из стражников, передавая сопровождение; Хаузера здесь больше не было — II когорта осталась внутри города выполнять собственную задачу. На мгновение Эвергарден поднял голову и встретился с Джулией взглядом. Ни один не задержал его дольше необходимого: вокруг было слишком много чужих глаз.

Джулия отвернулась и вместе с делегацией направилась к воротам.

Она добралась до столицы Арделона. Теперь оставалось выяснить, зачем Советнику понадобилось, чтобы вместе с ней сюда добралось ещё кое-что.

* * *

К первому приёму Джулия успела понять две вещи о дворце Арделона. Снаружи он выглядел значительно проще, чем двор в Ривейне, зато внутри был устроен теми, кто всерьёз относился к возможности нападения. Парадные коридоры оставались широкими и светлыми, стены украшали старые знамёна, гобелены и оружие, но за декоративными арками почти всегда находился второй проход, у лестниц стояли караулы, а двери между основными залами можно было перекрыть быстрее, чем большинство гостей успело бы понять, что происходит.

Второе открытие оказалось менее интересным: арделонцы очень любили заставлять иностранцев ждать. Не настолько долго, чтобы это можно было назвать оскорблением, — ровно столько, чтобы успеть напомнить, в чьём дворце проходит встреча.

Джулия стояла среди остальных представителей миссии в просторной приёмной и наблюдала, как распорядители в очередной раз сверяют порядок входа. Варганскую охрану сократили до нескольких старших воинов, дипломатам объяснили, где остановиться, писарям — куда отойти после представления. Оружие осталось снаружи, кроме того, которое отдельным представителям разрешал протокол.

Чёрный ларец ждал у стены под охраной двух Варганов. За дорогу Джулия видела его десятки раз, но здесь он почему-то притягивал взгляд сильнее обычного. Чёрное дерево почти не отражало свет, серебряная отделка казалась холоднее окружающего металла, печать вождя на крышке оставалась целой. Ничего не изменилось, и всё же Джулия невольно сжала левую кисть, проверяя знакомое ощущение под рукавом.

Линия пока молчала.

— Если ты продолжишь так смотреть на подарок, арделонцы решат, что мы привезли им взрывчатку, — негромко заметил стоявший рядом Сайран.

— Тогда, возможно, они наконец перестанут трижды перепроверять список гостей, — ответила Джулия, не отводя взгляда от ларца.

Сайран задумчиво посмотрел на дворцовых распорядителей.

— Не думаю. Сначала они проверят, внесена ли взрывчатка в список.

Джулия усмехнулась.

— Вот поэтому ты дипломат.

— Именно. Я умею находить точки соприкосновения между народами.

У дверей поднял руку распорядитель, и разговоры вокруг постепенно стихли. Сайран моментально стал серьёзнее, поправил воротник и занял своё место. Джулия последовала его примеру.

Главный зал оказался меньше, чем она ожидала. Не тесным — просто не предназначенным для того, чтобы подавлять гостей одним размером. Высокие окна пропускали вечерний свет, между колоннами висели знамёна Арделона, у стен стояли представители Короны, советники и несколько старших военных. Дворцовая стража держалась по периметру почти неподвижно.

Трон находился на невысоком возвышении. Эдрик IV сидел без подчеркнуто величественной позы: широкий, крепкий даже в возрасте, с тяжёлым лицом человека, давно привыкшего выслушивать неприятные новости до конца. Седина не делала его слабее, а усталость здесь, похоже, никто особенно не пытался скрывать.

Джулия по привычке отметила расстояние до ближайшей двери, число стражников и то, что трое из них следят не столько за делегацией, сколько за руками гостей. Только после этого заметила Оберина. Он стоял сбоку вместе с несколькими военными, участвовавшими в сопровождении миссии, уже без дорожного плаща и в приведённых в порядок доспехах. Здесь его место выглядело вполне объяснимо: не участник переговоров, а командир подразделения, встретившего делегацию на дороге.

И всё же их взгляды встретились почти сразу. На этот раз Оберин отвернулся первым.

Официальная часть началась с представлений, титулов и заранее подготовленных формул. Большую часть Джулия слушала вполуха: первые слова существовали главным образом затем, чтобы никто впоследствии не смог заявить, будто ему не оказали положенного уважения.

Глава миссии говорил спокойно, не изображая дружбу между государствами и не называя их приезд началом мира. Он сказал только, что продолжение войны слишком долго считалось единственным возможным решением и пришло время выяснить, действительно ли другого выхода нет.

Эдрик выслушал его до конца, положив руку на подлокотник.

— Если бы я считал, что другого выхода не существует, вы бы сейчас не стояли в этом зале, — произнёс он ровно, без показной любезности.

По рядам делегации прошла едва заметная волна напряжения. Глава миссии выдержал взгляд короля и спокойно ответил:

— Тогда у нас уже есть хотя бы одно совпадение во взглядах.

Уголок рта Эдрика едва заметно дрогнул.

— Для первого вечера достаточно.

Напряжение ослабло ровно настолько, чтобы дальнейший разговор перестал напоминать проверку оружия перед поединком. Стороны подтвердили безопасный статус миссии, договорились начать полноценные переговоры после отдыха и осторожно обозначили готовность обсуждать прекращение боевых действий. Никто не предлагал немедленно отвести войска от границы и не делал вид, будто несколько красивых фраз способны отменить годы войны. Джулии это понравилось больше любых речей о дружбе народов.

Эдрик явно не собирался доверять им только потому, что они приехали с дипломатами вместо армии. Глава миссии, к его чести, и не требовал этого.

Когда перешли к дарам, дворцовые слуги внесли подготовленные сундуки: ткани, редкие изделия мастеров, книги, церемониальное оружие — всё то, что государства дарят друг другу, когда одновременно хотят проявить уважение и напомнить о собственном богатстве.

Чёрный ларец оставался последним.

Джулия почувствовала его появление раньше, чем Варганы вошли в зал. Под левым рукавом кожу потянуло знакомым жаром, и она медленно разжала пальцы. Ларец выглядел точно так же, как утром: чёрное дерево, серебряная отделка, целая печать. Никто его не открывал, никто не нарушал условий перевозки, но линия реагировала сильнее, чем прежде.

Двое Варганов остановились там, где указал распорядитель. С каждым их шагом ощущение становилось отчётливее: пока ещё не настоящая боль, скорее натяжение под кожей, будто тонкую проволоку постепенно затягивали вокруг запястья изнутри.

Глава миссии сообщил, что последний дар происходит из государственной сокровищницы Аэр'Вар и имеет историческое и священное значение. Формулировка почти дословно повторяла то, что Джулия услышала ещё в Ривейне. Ни слова о происхождении реликвии, ни слова о содержимом ларца и, разумеется, ничего о том, почему Советник лично следил за его отправкой.

Один из дворцовых слуг направился к Варганам.

— Нет, — сказала Джулия.

Слово прозвучало громче, чем она рассчитывала. Слуга остановился, глава миссии повернулся к ней с явным недоумением, Эдрик посмотрел внимательнее. Справа Джулия почти физически почувствовала взгляд Оберина.

— Прошу простить, ваше величество, — продолжила она спокойнее. — Условием передачи этого дара было то, что король Арделона получит его лично из моих рук.

Эдрик слегка нахмурился.

— Необычное условие.

— Согласна.

Несколько представителей миссии переглянулись. Глава делегации знал об условии, но, судя по выражению лица, понимал его не лучше остальных.

Король это заметил.

— Ваше собственное требование?

— Нет, ваше величество. Мне приказали его исполнить.

Эдрик выдержал короткую паузу.

— Кто?

Джулия не отвела взгляда, хотя вопрос ей не понравился. Назвать Советника прямо означало создать больше вопросов, чем она могла позволить себе сейчас; солгать перед королём на глазах у собственной делегации было ещё хуже.

— Представитель двора, отвечавший за передачу реликвии.

Формально она сказала правду, хотя оба понимали, насколько мало эта правда объясняет. Эдрик несколько мгновений рассматривал её с тем неприятным вниманием, которое Джулия уже успела заметить у Оберина: слушал не только ответ, но и то, где тот закончился слишком рано.

Однако давить не стал.

— Хорошо. Исполняйте.

Джулия подошла к ларцу. На втором шаге линия стала горячее, а когда она взялась за боковые ручки, боль ударила от запястья почти до локтя. Пальцы невольно ослабли, но она тут же стиснула их снова, глубоко вдохнула и подняла ларец.

Он оказался таким же лёгким, как прежде, — почти нелепо лёгким для вещи, вокруг которой накопилось столько тайн. Боль не усиливалась, но и не проходила; под кожей будто лежала раскалённая нить, повторяя путь чёрной линии. На мгновение Джулии почудился запах мокрого камня, и вместе с ним память подбросила чёрную воду, туман и мёртвые деревья.

Она моргнула и заставила себя сосредоточиться на зале. Высокие окна, знамёна, стража, Эдрик на возвышении — всё оставалось на месте. Только Оберин теперь смотрел прямо на неё. Он наверняка заметил слишком резкий вдох или то, как побелели пальцы на ручке: лицо Примуса стало собраннее, плечи едва заметно напряглись.

Джулия продолжила идти.

До короля оставалось всего несколько шагов, и с каждым из них приказ Советника вспоминался всё отчётливее: передать ларец Эдрику лично. Желание остановиться становилось сильнее, хотя дело было уже не в боли. Слишком многое наконец складывалось в одну цепь. Чёрная линия появилась рядом с Советником; он знал о ней больше, чем должен был; ларец заставлял её реагировать; и именно этот предмет требовалось доставить королю государства, с которым Аэр'Вар всё ещё находился в состоянии войны.

Достаточно было остановиться. Сказать, что ей стало плохо. Потребовать вскрыть ларец. Предупредить Эдрика хотя бы о собственных подозрениях.

А потом Советник узнает.

Юстиана останется в Ривейне. Гильдия тоже.

Джулия ненавидела его за то, что даже здесь он умудрялся держать её за руку.

На последней ступени Эдрик поднялся навстречу. Вблизи он казался ещё крупнее — уже не молодой и не быстрый, но крепкий, привыкший экономить движения, а не отказываться от них. Король посмотрел сначала на ларец, затем на Джулию.

— Тяжёлый? — спросил он негромко.

Обычность вопроса на мгновение выбила её из мыслей.

— Нет, ваше величество.

Эдрик опустил взгляд на её напряжённые руки.

— По вам не скажешь.

Джулия заставила пальцы немного расслабиться.

— Долгая дорога.

По его лицу было понятно, что объяснение он принял не полностью, но спрашивать больше не стал и протянул руки.

В момент передачи боль вспыхнула резко, будто чёрную линию на секунду прижали раскалённым металлом. Дыхание сбилось, однако Джулия не отдёрнула рук. Эдрик принял ларец — и боль исчезла так внезапно, что она ещё мгновение продолжала держать пальцы на ручках, прежде чем заставила себя их отпустить.

Ничего не произошло.

Король не пошатнулся, печать осталась целой, светильники не погасли. Никто вокруг даже не понял, чего именно Джулия ждала.

Эдрик просто держал дипломатический дар.

Затем он передал ларец дворцовому служителю.

— Уберите вместе с остальными дарами. Печать пока не нарушать.

— Да, ваше величество, — ответил тот и осторожно принял ношу.

Джулия проводила ларец взглядом. Первым пришло облегчение, почти нелепое по силе, а следом — куда менее приятная мысль: ничего не произошло.

Если бы ларец треснул в руках короля, если бы внутри обнаружился яд, проклятие или хотя бы спрятанное оружие, опасность получила бы понятную форму. Вместо этого его спокойно уносили в глубину дворца именно туда, куда хотел Советник.

Эдрик всё ещё смотрел на неё.

— Вы сказали, что должны были передать реликвию лично. Теперь приказ исполнен.

Это не звучало вопросом, но Джулия почувствовала второй смысл.

— Да, ваше величество.

Король коротко кивнул.

— Надеюсь, следующая часть вашего пребывания в Арделоне окажется менее обременительной.

Она не была уверена, говорит ли он только о дороге и странном условии передачи.

— Я тоже на это надеюсь.

Эдрик отпустил её лёгким движением головы.

Спускаясь с возвышения, Джулия посмотрела направо. Оберин не отводил глаз. Теперь в его взгляде не осталось неловкости первого узнавания; он смотрел как командир, заметивший нечто, чему пока не нашёл объяснения. Это раздражало. Из всех присутствующих именно Эвергарден меньше всего подходил на роль наблюдателя, которому хотелось оставить лишние вопросы.

Джулия вернулась к делегации. Сайран мельком посмотрел на неё, нахмурился и тихо спросил:

— Ты в порядке?

— Да, — ответила она, потирая запястье через ткань рукава. — Просто решила добавить церемонии немного напряжения.

Он покосился в сторону трона.

— Получилось.

На этот раз Джулия не улыбнулась.

Приём продолжился так, будто ничего необычного не произошло. Эдрик объявил, что полноценные переговоры начнутся на следующий день; глава миссии поблагодарил за безопасный проход и приём. Остальное — порядок встреч, размещение представителей, доступ сопровождающих — быстро передали писарям и распорядителям.

Джулия почти не слушала. Кожа под рукавом больше не болела, линия осталась прежней, а чёрный ларец теперь находился где-то внутри дворца, вне её контроля.

Когда Эдрик поднялся, давая понять, что первая встреча окончена, зал снова пришёл в движение. Представители миссии обменивались поклонами, распорядители открывали двери, стража перестраивалась вдоль выхода. Джулия повернулась вместе с остальными и почти сразу увидела Оберина. Он стоял у прохода, пропуская вперёд старших членов делегации, и, когда она приблизилась, его взгляд быстро опустился к её левой руке.

Слишком быстро, чтобы кто-то другой обратил внимание.

Джулия обратила.

— Что? — тихо спросила она, поравнявшись с ним.

— Ничего, — ответил Оберин, слегка нахмурившись.

— У вас сегодня это популярный ответ.

На его лице мелькнуло раздражение, но почти сразу уступило привычной сдержанности.

— У вас дрожали руки.

Джулия продолжила идти, не позволяя себе посмотреть на запястье.

— Ларец оказался тяжелее, чем выглядел.

— Королю вы сказали обратное, — спокойно напомнил Оберин.

Она повернула голову. Примус смотрел на неё с тем самым выражением, которое уже начинало действовать на нервы.

— Вы слишком внимательно слушаете чужие разговоры.

— Мне за невнимательность не платят, — сухо ответил он.

Джулия невольно улыбнулась, узнав собственную фразу.

— Это было низко.

— Практично, — без тени раскаяния поправил Оберин.

Теперь он использовал и вторую.

Джулия покачала головой и прошла дальше, прежде чем улыбка стала заметнее. Через несколько шагов она исчезла сама собой.

Чёрный ларец остался где-то за стенами и караулами дворца.

Впервые с момента выезда из Ривейна Джулия больше не могла за ним следить.

* * *

Когда последние представители Аэр'Вар покинули главный зал, дворец ещё некоторое время жил инерцией приёма. Распорядители собирали документы, слуги уносили оставшиеся дары, дворцовая стража меняла посты у дверей. Оберин задержался у выхода, пока командир караула подтверждал, что делегацию приняли под внутреннюю охрану и сопровождение XII Легиона больше не требуется.

На этом его обязанности формально заканчивались, но взгляд всё равно задержался на проходе, где несколькими минутами раньше исчезла Джулия. Перед глазами снова возникли её руки на чёрном ларце. Она солгала королю о его весе почти без запинки, но недостаточно хорошо, чтобы Оберин не заметил. Дрожь можно было списать на усталость, напряжение приёма или страх перед Эдриком, если бы за два дня до этого он не увидел её лицо и не понял, что уже знает его. И если бы она не поняла то же самое.

— Эвергарден.

Оберин обернулся. Один из королевских распорядителей ждал у бокового прохода, сложив руки за спиной.

— Его величество просит вас остаться.

Оберин тихо выдохнул через нос. После взгляда Эдрика во время передачи ларца он почти ожидал этого.

— Конечно.

Король принял его не в тронном зале, а в небольшой комнате за галереей, куда уже успели перенести часть документов с приёма. Здесь не было ни советников, ни придворных, только два стражника снаружи и Эдрик за столом. Церемониальный плащ лежал на спинке соседнего кресла; без него король выглядел заметно уставшим, хотя в посадке и выражении лица по-прежнему сохранялась привычная собранность.

— Садись, — сказал Эдрик, не сразу отрываясь от бумаги. — Если ещё один распорядитель сегодня заставит меня стоять ради достоинства Короны, завтра переговоры придётся вести лёжа.

Оберин сел напротив, позволив себе слабую усмешку.

— Аэр'Вар может счесть это проявлением слабости.

Эдрик наконец поднял на него глаза.

— Тогда скажем, что это древний арделонский обычай.

Шутка закончилась вместе с последними словами. Король отложил документ, сцепил пальцы на столе и посмотрел на Оберина уже иначе — внимательно, без придворной мягкости.

Ему был нужен не подробный отчёт о двух днях пути, а общее впечатление. Оберин сообщил, что миссия соблюдала условия безопасного прохода, Варганы держали дисциплину, попыток нарушить порядок или отделиться от колонны не было. Серьёзных конфликтов с местными жителями тоже удалось избежать; самым неприятным происшествием за весь путь в итоге остался торговец капустой, с которым столкнулась II когорта уже внутри столицы.

Бровь Эдрика медленно поднялась.

— Я начинаю подозревать, что Хаузер преувеличил угрозу.

— Он отступил без потерь, — совершенно серьёзно ответил Оберин.

Король выдержал паузу, будто действительно оценивал военное решение.

— Значит, поступил правильно.

На этот раз Оберин всё-таки улыбнулся.

О дипломатах он говорил осторожнее. Глава миссии производил впечатление того, кто действительно приехал договариваться, а не искать повод сорвать переговоры. Варганская охрана оставалась настороженной, но этого следовало ожидать: часть этих воинов ещё недавно вполне могла стоять на другом конце того же фронта, что и XII Легион. За два дня Оберин не заметил ничего, что указывало бы на подготовку нападения или провокации.

Эдрик выслушал его, почти не перебивая. Когда Оберин закончил, король несколько секунд постукивал большим пальцем по костяшке другой руки, обдумывая услышанное.

— Это уже больше, чем я ожидал услышать сегодня, — произнёс он наконец.

— Я не сказал, что им доверяю.

— И я не просил. — Эдрик чуть качнул головой, словно сама мысль казалась ему преждевременной. — Для начала достаточно, чтобы никто не пытался убить друг друга в моём дворце.

Оберин вспомнил старого Варгана на дороге и невольно помрачнел.

— Низкая планка.

Эдрик заметил перемену в его лице, но спрашивать о ней не стал.

— После последних лет я научился ценить достижимые цели.

Король потянулся за кубком, повертел его в руке, однако пить не стал. Несколько секунд смотрел на воду, а когда снова поднял глаза, в выражении появилась та самая сосредоточенность, которую Оберин знал слишком хорошо.

— Что-нибудь ещё?

Вопрос прозвучал почти буднично, но Оберин сразу почувствовал, как напряглись плечи. Перед ним оказался именно тот момент, которого он избегал с дорожной станции. Достаточно было сказать, что одна из Лиаранок ему знакома, хотя прежде они никогда не встречались; что он видел её во сне и она узнала его точно так же. После этого пришлось бы рассказать о чёрной воде, тумане, лице Джулии, их разговоре на дороге и её слишком аккуратном «мы раньше не встречались». Пришлось бы признать и другое: предупреждение Эдрика теперь почти невозможно было истолковать иначе. В памяти снова прозвучали слова короля: если кто-то во сне ведёт себя так, словно знает тебя, сообщи мне.

Эдрик ждал и не торопил его. Оберин опустил взгляд на разложенную между ними карту. Он понимал, что пауза уже стала слишком длинной, и от этого следующий ответ дался только хуже.

— Ничего, что требовало бы вашего вмешательства, — произнёс он наконец, стараясь сохранить обычный тон.

Эдрик не пошевелился. Только взгляд стал чуть тяжелее.

— Именно так?

В интонации не было обвинения, и от этого вопрос прозвучал неприятнее. Оберин поднял глаза.

— Именно так.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Эдрик медленно откинулся на спинку кресла и провёл большим пальцем по краю кубка. Он слишком хорошо знал Оберина, чтобы не заметить и паузу, и слишком ровный ответ, но давить не стал.

— Хорошо, — произнёс король наконец. Голос оставался спокойным, однако прежней лёгкости в нём уже не было. — Если это изменится, я хочу узнать раньше остальных.

Оберин почувствовал неприятный укол вины.

— Разумеется.

Эдрик задержал на нём взгляд ещё на мгновение. По выражению лица было невозможно понять, поверил он или просто решил оставить вопрос на потом.

— Надеюсь.

Одного слова оказалось достаточно.

Король взял следующий документ и перевёл разговор на завтрашний день. Первый полноценный раунд переговоров начинался утром; XII Легион оставался частью внешнего обеспечения, но III когорта возвращалась к обычному режиму и могла быть поднята только при необходимости. Оберину предстояло привести в порядок собственных солдат, закончить накопившиеся после выхода дела и, как выразился Эдрик, хотя бы несколько часов поспать, прежде чем его лицо окончательно начнёт пугать иностранных дипломатов.

— Я выгляжу настолько плохо? — с лёгким раздражением спросил Оберин.

Эдрик скользнул по нему взглядом и чуть усмехнулся.

— Я видел тебя после трёхдневного марша под дождём. Сейчас хуже.

— Обнадёживает.

— Для этого у короля и существуют старые друзья семьи.

Оберин покачал головой и поднялся. Разговор, казалось, действительно закончился.

— Эвергарден, — окликнул Эдрик, когда он уже взялся за ручку двери.

Оберин остановился и обернулся.

Король больше не улыбался. Он сидел, положив ладонь на закрытый документ, и смотрел прямо на него.

— Я серьёзно говорил тогда об этих снах.

На этот раз предупреждение прозвучало совсем иначе. Не как любопытство и не как повтор старого разговора. Эдрик словно специально дал ему последнюю возможность вспомнить что-то важное.

Оберин почувствовал холод под рёбрами, но выдержал взгляд.

— Я помню.

Эдрик несколько мгновений изучал его лицо, затем едва заметно кивнул.

— Хорошо. Тогда не заставляй меня повторять в третий раз.

В голосе не было злости. Только усталое предупреждение человека, который уже понял, что от него что-то скрывают.

— Не заставлю, — ответил Оберин.

И почти сразу пожалел о формулировке.

Эдрик тоже, похоже, её заметил: взгляд стал чуть уже, но король лишь махнул рукой в сторону двери.

— Иди.

В коридоре оказалось прохладнее. Оберин прошёл мимо стражников и только за поворотом замедлил шаг. Теперь оправдаться отсутствием подходящего момента было невозможно. Эдрик сам спросил, потом дал возможность изменить ответ и напоследок прямо напомнил о снах. Оберин трижды мог сказать правду и трижды решил этого не делать.

Причины молчать находились легко. Он не знал, что именно связывает его с Джулией, опасна ли она сама или лишь оказалась втянута во что-то, чего не понимает. Стоило рассказать Эдрику — и вопрос перестал бы принадлежать ему: за Лиаранкой начали бы следить, её могли вызвать на разговор, ограничить передвижения, а при худшем развитии событий поставить под угрозу переговоры ещё до того, как они по-настоящему начались.

Всё это было правдой, но Оберин понимал, что за ней прячется ещё одна причина: ему хотелось разобраться самому. Неизвестность раздражала его почти физически, а отдавать её кому-то другому прежде, чем он сам получит хотя бы часть ответов, хотелось ещё меньше.

У окна Оберин остановился. Во внутреннем дворе сопровождение Аэр'Вар уже разводили по отведённым помещениям. Несколько Варганов стояли у входа, Сайраны разговаривали с дворцовым распорядителем. Он машинально поискал среди них тёмные волосы и светло-зелёные глаза, не нашёл и только тогда понял, что вообще начал искать.

Оберин отвернулся от окна и пошёл дальше. Решение уже было принято: сначала разобраться самому, потом решить, что именно рассказать Эдрику.

Король требовал от него ровно обратного.