Великий Кузнец - 10

1. Серость

…

Уже пожилой, и очень давно уже худощавый мужчина с узким морщинистым лицом и впалыми щеками, одетый в просторный коричневый балахон с глубоким капюшоном и широкими коричневыми рукавами, сидел у своего рабочего стола, заваленного разнообразными пергаментами, черновиками и увесистыми старыми талмудами, сложенными неровными стопками по углам столешницы. Его высокий лоб, редкие растрёпанные седые волосы по бокам облысевшей макушки, длинный нос с горбинкой и круглые очки в тонкой металлической оправе освещала тёплым мягким жёлтым светом самодельная кустарная магическая лампа, сделанная когда-то по его собственным чертежам. Стекло очков чуть поблёскивало в этом свете, отбрасывая на пергамент перед ним крошечные жёлтые блики.

Он читал письмо, что лично, вместе с увесистым звенящим кошельком и целой стопкой аккуратно сшитых пергаментных листов, принёс ему молодой мужчина по имени Егор, тот самый компаньон Василия Мельникова, что совсем недавно получил из рук купца свой бронзовый маяк для леса. Послание было от Яра Громова, его ученика и по совместительству соавтора, молодого и невероятно талантливого парня, чьи мысли, навыки и смелость суждений поистине впечатляли старого отшельника куда больше, чем годы кропотливой службы и все встреченные им таланты в стенах Королевской Академии когда-то.

В письме было много добрых слов, искренняя благодарность, а также прощание и извинения, выведенные аккуратным, но торопливым почерком. Юный кузнец подробно объяснял своё нежелание лишаться свободы и раскрывать свои тайны власть имущим, будь то барон, Синдикат Магических Сокровищ или даже сам Король. Говорил, что намерен подстроить собственное исчезновение под видимость покушения либо несчастного магического случая, дабы все заинтересованные лица окончательно потеряли его след хотя бы на какое-то время. Конечно, подобный шаг сулил лишним вниманием и дальнейшими неприятностями уже самому Элиасу, а потому молодой кузнец, прежде всего, приглашал его отправиться вместе с ним в путешествие, хотя бы на время покинув Королевство Серебряных Шпилей целиком.

Однако Зольник был уже слишком стар для подобных авантюр и вовсе не хотел покидать своё последнее пристанище, этот приземистый дом в Квартале Алхимиков, вросший в скалу пирамиды, где он прожил уже столько лет, собрал свою собственную библиотеку и обрёл хоть какое-то подобие покоя после позорного изгнания из Арканума. Потому он лишь тепло улыбнулся заботе своего юного товарища по изысканиям и продолжил читать дальше, водя пальцем по строчкам.

Яр, будто предвидя подобный отказ, и то, что старик не захочет даже покидать Аргонис, в случае чего, предлагал ему совсем иной выход: перестать защищать его и служить прикрытием для всех его деяний. Проще говоря, признаться открыто, что магическим кузнецом-новатором всё это время на самом деле был именно рыжий тринадцатилетний мальчик, а Элиас Зольник лишь служил удобным и стереотипным образом учёного мастера, отводя на себя всё лишнее внимание недоброжелателей, да и самого короля в придачу. И свалить все грехи и беды также можно было смело на «почившего» парня. На эти прочитанные строчки старик в круглых очках вновь невольно улыбнулся, качая головой: ну и хитрец растёт, и в какого он такой весь пошел?

А далее шли уже извинения за столь неожиданные новости, да и за то, что сообщает о них письмом, а не лично, глядя в глаза. Также было упоминание о прилагаемой связке пергаментов: мол, там собраны его последние мысли и наработки по их второму совместному труду, посвящённому магии льда, а если точнее, стихии хлада и воды, как двух отдельных составляющих сего ледяного процесса. После шли тёплые слова благодарности и само прощание, ведь, быть может, им ещё не скоро удастся увидеться лично: кто знает, как сложится жизнь беглеца? Яр Громов, судя по письму, был намерен залечь на дно на какое-то время, однако, скорее всего, попытается всё же послать весточку через месяц или два, как только пыль окончательно уляжется и интерес власть имущих поутихнет.

В третий раз тепло улыбнувшись, худощавый мужчина зажёг обычную масляную лампу, стоявшую рядом на краю стола, и поднёс к её язычку пламени сам конверт с письмом, проследив внимательным взглядом через стёкла очков, чтобы бумага полностью превратилась в пепел без остатка, не оставив ни единой читаемой строчки. Серый дымок поднялся вверх тонкой струйкой, а крошечные хлопья пепла осыпались на край стола, отражаясь напоследок в круглых стёклах его очков последними всполохами гаснущего огня.

Далее Элиас, не торопясь, заварил себе ароматный чай, подаренный учеником, из той самой смеси облепихи, мяты да имбиря, что так полюбилась ему в последнее время. Налил полную чашку, уселся поудобнее в своё старое потёртое кресло у камина и бережно раскрыл связку пергаментов, погрузившись с головой в их неспешное прочтение и изучение. В который уже раз он удовлетворённо улыбнулся тонким, пронзительным и неожиданно глубоким для столь юного возраста мыслям своего соисследователя, то и дело делая пометки на полях собственным остро отточенным пером.

Всё оставшееся до визита незваных гостей время старый отшельник целиком посвятил тому, чтобы закончить и привести в окончательный порядок второй по счёту магический трактат (окончательную версию), где Яр Громов значился соавтором на самом титульном листе, выведенным аккуратным почерком рядом с именем самого Элиаса Зольника.

…

После вспышки света, когда глаза более-менее привыкли, вокруг всё поменялось, будто кто-то взял и одним движением руки стёр старую картину, чтобы намалевать новую. Снежная пурга исчезла по щелчку, будто она была всего лишь неприятным сном, который забывается, стоит разлепить веки. Ветер больше не выл, не швырял в лицо колючей снежной крошкой, не забирался за шиворот. Тишина стояла такая, что я слышал собственное дыхание и то, как где-то рядом Аня судорожно хватанула воздух ртом. Хотя снег, что был свидетелем той пурги, никуда не делся: он всё так же покоился на земле толстым пухлым одеялом, нетронутый, ровный, будто и не было никакого бурана минуту назад.

А вот серость никуда не делась. Только теперь она была совсем другой: не метельной, не колючей, а плотной, тягучей, непроглядной и всеобъемлющей. Тот самый густой серый туман, что я уже не раз лицезрел во время своих опытов с пространственной магией, теперь окутал решительно всё вокруг, кроме нашего собственного клочка земли, нашего участка в сто двадцать соток.

Потихоньку остальные жители хутора начали выходить из дома, щурясь и кутаясь кто во что горазд: Аня в накинутом на плечи одеяле, Сергей босиком на снегу (хотя холод его, кажется, вовсе не беспокоил), фелид-девочка жалась к Ане, цепляясь коготками за её спину, а хобгоблинша выглядывала из-за косяка двери с таким лицом, будто готовилась в любой момент юркнуть обратно внутрь. Все оглядывались с любопытством, но и с плохо скрываемой тревогой, перешёптываясь между собой.

Я прошёлся к вратам на границе нашего хутора, увязая сапогами в снегу, и даже смог разглядеть подобие еле заметного прозрачного купола, что исходил от наших лисьих тотемов, вплетённых в линию частокола, и преграждал путь непроглядной мгле снаружи. Купол мерцал едва уловимо, как плёнка мыльного пузыря на свету, и я невольно затаил дыхание, рассматривая его. Земля, кажется, обрывалась чуть поодаль частокола: ровная поверхность нашего двора просто заканчивалась, будто кто-то обрезал кусок мира ножом, а что было снизу или за этим обрывом среди клубящегося тумана, разглядеть не представлялось никакой возможности. Серость там была гуще, темнее, почти чернильной у самого края, и всматриваться в неё почему-то не особо хотелось.

«Что же, с этим пока ничего нельзя сделать, а пока нужно всех успокоить», — подумалось мне, пока я стоял там, разглядывая границу нашего маленького островка посреди неизвестности.

Действительно, волноваться попусту было бесполезно, да и толку с того никакого: ни тумана это не развеет, ни купол крепче не сделает. По моему плану мне вместе со всеми тут потребуется провести минимум пару-тройку дней, пока шумиха в Аргонисе не уляжется, и Василий со своими людьми не сможет спокойно и без лишних глаз смонтировать оставшиеся у него бронзовые маяки на уговорённые заранее места: один в Серебряной Лощине, другой в лесу у заваленной шахты и третий он должен был сам поставить в Зорени у моих родителей. Значит, оставалось только ждать.

Посему я направился обратно к Ане и остальным со спокойной, насколько это было возможно в такой момент, улыбкой на лице и предложил всем вместе перекусить (заесть стресс и новые впечатления, так сказать), а уже за столом, с полными мисками в руках, спокойно обговорить нашу нынешнюю ситуацию. Голодное брюхо, как говорится, к делу не располагает, да и горячая еда всегда помогает собраться с мыслями лучше любых уговоров. Все вроде прониклись моей уверенностью, закивали, и мы гурьбой потянулись обратно в дом, где из печи всё ещё тянуло теплом и запахом каши.

И только теперь, уже у самого крыльца, остановившись на секунду, чтобы отряхнуть снег с сапог, я обнаружил, что оба моих обруча на удачу, те самые алые кольца с авантюринами, имели на себе где-то половину потрескавшихся камней. Тонкие трещинки разбежались по зелёным искрящимся вставкам, будто кто-то плеснул на стекло кипятком, а потом окунул его в ледяную воду. Что же такого должно было произойти несколько минут назад, во время самого прыжка, что заставило их настолько исчерпать свой ресурс? Я покрутил артефакты на пальцах, разглядывая трещины поближе, но ответа они, конечно же, не дали.

Ладно хоть сами обручи вроде остались целы, пускай и лишились где-то половины своих батареек и предохранителей, если уж совсем по-простому объяснять их устройство. Главное, что сами метки не развеялись, не стёрлись, да и мифриловая основа вроде бы цела и не покоробилась. Я мысленно прикинул: позже просто заменю треснувшие авантюрины на новые, и дело с концом, благо запас камней у меня ещё остался да внушительный. Переделывать полностью точно не буду: вряд ли они сильно потеряют в эффективности, к тому же сама метка усиления удачи завязана больше на металлическую основу, лабрадор и узор, чем на мелкие дополнительные камешки вокруг. А уж переплавлять/перезачаровывать орихалк и вовсе было бы весьма несподручно, тем более в нашем нынешнем положении, посреди непонятного тумана и без ясности, сколько ещё нам тут куковать.

…

Таким образом прошло где-то пару дней. Где-то, потому что время тут, без смены дня и ночи, было считать сложно: кругом царили вечные серые сумерки, одинаковые что утром, что вечером, если тут вообще уместно было говорить об утре и вечере. Снег вокруг давно растаял, впитавшись в землю мутными лужами, которые тоже постепенно высохли, а средняя температура держалась стабильно выше нуля по Цельсию: я бы сказал, где-то градусов десять-пятнадцать навскидку, приятная такая, почти весенняя прохлада, в которой и не жарко, и не зябко.

Вообще, если задуматься, мир тут был странный, и чем дольше я тут находился, тем больше мне это не нравилось скорее даже с какой-то иррациональной стороны. А если ещё и брать в расчёт рациональную сторону вопроса, то ладно, можно было ещё как-то допустить, что температура и свет тут брались из этого самого потустороннего туманного излучения, окружавшего наш клочок земли со всех сторон, мало ли какие законы «физики» работают за пределами привычных осколков. Но вот мне, существу, чья прошлая жизнь была пропитана знаниями о том, что температура в открытом космосе может варьироваться от минус двухсот семидесяти градусов до совершенно диких, невообразимых и необъятных триллионов возле сверхганстских чёрных дыр и схлопывающихся/взрывающихся звёзд, было крайне подозрительно наблюдать за столь удачно подогнанными параметрами именно под человека и известную всем жизнь в целом. Слишком уж всё было удобно, слишком комфортно, будто кто-то специально подкрутил ручку настроек под нужные деления.

А кислород? И вообще сам воздух, которым мы тут преспокойно дышали, разговаривали, разводили огонь в печи? Откуда он тут брался, посреди клубящегося серого ничто, где земля обрывалась в пустоту буквально в паре десятков сантиметров от частокола? Впрочем, подобными философскими, техно-научно-магическими вопросами задавался тут, кажется, лишь я один. Пока остальные пребывали в относительно блаженном неведении, занятые куда более насущными и понятными заботами. Ну, мне, в общем-то, грех было на это жаловаться: ведь именно я привёл нас всех сюда, значит, и груз сомнений тащить тоже мне.

В остальном же, с практической стороны, дела обстояли куда спокойнее. Дров, что мы успели заготовить в лесу ещё после вырубки участка подле орихалковой шахты там, в «реальности», нам должно было хватить на год вперёд, если не больше: поленница у сарая стояла внушительная, аккуратно сложенная, укрытая от сырости. Да и бревен под дальнейшую нарубку Ургом хватало. Купленных же припасов, учитывая наличие кур, водоёма неподалёку и свиней вместе с запасами сена и соломы на несколько месяцев вперёд, тоже должно было хватить с запасом, если никто не начнёт объедаться сверх меры. Надо было бы ещё расширить нашу морозильную камеру в подвале дома. Но и без неё у нас было достаточно сушенных, вяленных, маринованных и засоленных продуктов про запас.

Мы с Гракхом, нашим зелёным людоящером, проверили колодец в первый же день: вода в нём, к счастью, имелась, да ещё и чистая, без странного привкуса или мути, что уже само по себе было некоторым облегчением. Я также каждый день проверял её через лупу Григория, на всякий случай. После этого мы с Гракхом, а также с Ург Варгом, нашим пустынным полуорком, и со Скарлетт, красноглазой хобгоблиншей, проводили по большей части время в кузне, переплавляя всю руду и металлический лом, что успели скупить в Аргонисе буквально перед самым нашим «отплытием» в это подпространство. Молоты размеренно и неторопливо стучали почти без остановки, горн гудел, а слитков с каждым часом в углу мастерской становилось всё больше.

Аня, в свою очередь, вместе с Атлем Яш-Ха, нашим голубым людоящером, и Сил, золотоглазой кошкодевочкой лет десяти, а порой ещё и заимствуя Скарлетт на подмогу, занималась хозяйством: стиркой, готовкой, уборкой в доме, шитьем и прочими делами, которые на нашем хуторе никогда не заканчиваются. Сергей же предпочитал возиться со скотиной: нашими чёрными лохматыми хряками, курами, осликом, Донке да нашей верной гнедой кобылой, Бурей, помогая между делом и остальным, если видел, что где-то не хватает рук.

Самка нашей свиной парочки, как оказалось, была беременной и вскоре уже должна была разродиться, что стало для всех нас приятной и своевременной новостью, ведь это немного отвлекло остальных от тревожных мыслей о сером тумане за забором. Цыплят Сергей также потихоньку выращивал в отдельном загончике и попросил меня соорудить для них ещё один курятник, своего рода инкубатор, чтобы малыши были под присмотром раздельно от взрослых кур. Что же, мысль была вполне здравая, и я взялся прикинуть чертёж на досуге, работенка как раз для Ург Варга с остальными. Сил вместе с Айроном, нашим молодым энфилдом, в этом деле (с разведением цыплят) изъявили желание помогать, причём, как выяснилось в процессе, наш рыжий лисёнок куда лучше и раньше всех нас мог безошибочно определить, какое из яиц было живым и скорее всего проклюнется, а какое можно было спокойно нести к нам на стол на завтрак.

Хотя стоит признать честно: из-за ограниченного пространства нашего участка больше всего от вынужденного заточения страдала именно эта троица, Сил, Айрон и Сергей, привыкшие к лесным просторам да дальним вылазкам. Пускай серый волколюд и пытался изо всех сил не подавать виду, расхаживая по двору с деловитым видом, я всё равно замечал (видимо, благодаря перстню на восприятие), как он то и дело поглядывает в сторону серой стены тумана за частоколом, будто принюхиваясь к чему-то, чего там попросту не было. Однако в общем и целом, если отбросить мои личные тревожные размышления о природе этого места, всё было вроде бы нормально.

…