Великий князь Русский

Глава 1 - Вправление мозгов

Аннотация: Вызовы множатся. Под натиском турок пал Царьград. Польша и Ганза точат зубы. Чем дальше за Урал, тем страшнее сыроядцы. Как ответить на новые вызовы? Только ударным строительством капитализма!

Дьяк Андрей Ярлык имел все основания для довольства: после многих мучений, проб и ошибок, он закончил и сегодня представил мне роспись устроения нового сословия «писцов и дьяков государевых, и городовых, и уездных, и разрядных також».

По сему случаю явился он при полном параде: в сафьяновых сапогах желтого цвета, в красных полосатых шароварах и синей рубахе под зеленый охабень. Сочетание цветов для человека XXI века дикое, но тут идет на ура. Все тот же принцип «дорого-богато», только здесь он воплощается не посредством переоцененных в десятки раз брендов, а яркостью ткани. Хорошие, стойкие красители сейчас во всем мире недешевы, оттого чем глубже и насыщенней цвет — тем дороже материал. Ну и отделка, шитье всякое, пуговицы с камушками, да серебряная чернильница на груди — знак отличия чиновного ордена, так сказать. Дьяки и писцы попроще носили медные, а вот такие, как Андрей, выделывались.

И полосатую эту расцветочку я точно видел в Крестовоздвиженских подвалах у Ховриных. Вот интересно, купил Ярлык ткань или получил за услуги? Сделал пометочку — поручить Никифору Вяземскому выяснить, сам же вернулся к докладу Андрея сына Савельева.

Создать сословие дьяческое я задумал давно, нечто вроде французского «дворянства мантии» — прослойку людей, которые могут делать карьеру благодаря образованию. Ввести экзамены, наподобие китайских, но только не на знание Конфуция, а на умение читать-писать-считать, на понимание законов и так далее. А поскольку у нас тут профессии в сильной степени наследственные, то дьяческая корпорация будет заинтересована в поддержании и развитии школ — ну, чтобы родная кровиночка мимо экзаменов не пролетела. А еще такое сословие станет неким противовесом чисто военным подходам аристократии. И социальным лифтом для тех, кто попал в монастырские школы сиротами и сумел выучится. Как и положено в менеджменте, одно действие работает сразу на несколько задач.

К Ярлыку у меня, помимо утверждения проекта, имелось еще два дела. В оставленном мной времени водилось интересное звание и одновременно должность — главный сержант армии США. Таковой имелся в единственном экземпляре на всю армию, представлял перед командованием всех сержантов (а их у американцев без малого половина личного состава), и вообще выступал как главный ходатай по их делам и защитник их интересов. Вот я и хотел ввести нечто подобное для писцов и дьяков. С феодалами-то проще — вот тебе боярская дума, в чистом виде срез мнений и желаний. А канцеляристы наши и управленцы невидимы-неслышимы, так, шуршат по разрядам и приказам, на думе появляются изредка.

Андрей идею «набольшего дьяка всея княжества» просек и в росписи кое-где постарался неявно указать на себя, как первого кандидата. На это я как раз и рассчитывал — должна быть личная заинтересованность, иначе «сопротивление на местах» не преодолеть.

А вот второе дело…

— Юрий, тебе на учение не пора?

Старший княжич недовольно поджал губы — он любил сидеть вместе со мной в рабочей комнатке, недавно расширенной, чтобы вместить часть моих книжных сокровищ. В том числе новых книжек с картинками, только не для детей, а для взрослых. Нечто вроде наставлений по фортификации, травничеству, тот же «Домострой», сводки по странам, ну и азбука Шемякина, куда уж без нее.

А еще у меня в кабинете водились модельки, сделанные Збынеком и Кассиодором, красивые камушки, привезенные из разных мест, цветные стеклышки в окнах, через которые так интересно рассматривать Кремль, а также многое прочее, столь привлекательное для мальчика девяти лет. Потому выпереть наследника порой бывало непросто.

— Юра… не пора? — повторил я сыну.

— Пора, пора, — от двери отбил мне поклон Илиодор, приставленный спас-андрониковским ректором наставник княжича.

— Нуу… — попытался отбояриться Юрка.

— Баранки гну, ступай, сам знаешь, коли князь порядок не блюдет, то и подданные не будут.

Сын еще раз вздохнул, сгреб свое хозяйство и вышел, не забыв поклониться. Так-то я старался, чтобы он имел возможность наблюдать и впитывать мои управленческие приемы. Или даже участвовать в процессе — иногда детский взгляд, не замутненный амбициями, выгодами, закостеневшими отношениями бывал очень полезен. Ага, как мальчик, закричавший «А король-то голый!»

Но второе мое дело к Ярлыку слишком серьезное, да еще сопряженное со словом. А поскольку я государь, то дело и слово тоже государевы.

Дождавшись, когда за Илиодором и наследником закроется дверь, я повернулся к Ярлыку. Он оглаживал знаменитую на всю Москву бороду с проседью, волосок к волоску, ухоженную и тщательно подстриженную. Не иначе, чаял монарших милостей, надеяться на которые ему позволяла законченная работа.

— Ну что же, Андрей Ярлык сын Савельев…

Обращение полным именем означало переход к официальной части, и дьяк благовоспитанно сложил перед собой руки, глядя на меня с достоинством и ожиданием.

— Есть у меня для тебя особое дело, могущее большую пользу принесть…

Смотрел я на него внимательно, неотрывно и мне показалось, что и без того сидевший ровно Андрей выпрямился еще немного.

— Хочу назначить тебя главным дьяком, — я уловил полыхнувшую в его глазах радость, — в Чердынь, надзирать за добычей меди.

Такого удара Ярлык точно не ждал — если и есть в московском государстве медвежий угол, так от него до Чердыни еще верст двести. И что с того, что лет через десять я там хочу сделать форпост для освоения Зауралья? Сейчас-то там русских людей раз, два и обчелся, кругом нехристи и сыроядцы, и как прикажете московскому дьяку с чады и домочадцы бросать богатое подворье, села, да ехать устраиваться на голом месте?

Пока я на него глядел, Ярлык менял обличье, как хамелеон: сбледнул, покраснел, вспотел, но выдавил только «ык» и «дык». Он в годах, того и гляди, кондратий хватит, это я зря так.

Наконец, он кое-как совладал с собой и возопил истошно:

— Государь, за что???

— За умствования излишние, а первым делом за длинный язык.

Я некоторое время смотрел, как он ловит ртом воздух, а потом вытащил из кожаного тула листы — отчеты Никифора Вяземского и Федьки Хлуса о наших новоявленных вольнодумцах.

— Сказано же у святого апостола Матфея, не соблазняй малых сих…

Андрей с трудом сглотнул, на шее дернулся кадык — еще бы, как человек образованный, он наверняка помнит, чем продолжается этот стих из Евангелия. Да-да, «уне есть ему, да обесится жернов оселский на выи его, и потонет в пучине морстей», то есть, тому лучше сразу с мельничным жерновом на шее утопиться. И вот теперь Ярлык судорожно думает, сразу его в Москва-реку бросят или медведям скормят уже в Чердыни.

И что характерно, не чует дьяк за собой никакой вины.

Я подвинул ему листы, и он вцепился в них, прежде всего чтобы занять гуляющие руки и унять дрожь в пальцах. Убористой московской скорописью без всяких там фит и капп мои сыскари кратко излагали содержание бесед дьяка с кружком молодежи. Собирались они на ярлыковом подворье в Олексеевской деревне, что за Спольем, по дороге в Троицу. Обсуждали многое, и реформы мои (в положительном ключе, кстати), и промыслы монастырские, и шемякины нововведения в войске и вообще все на свете.

В том числе невеселую историю с впадением митрополита Исидора в унию, его последующим расстрижением и ссылкой в Калязин. Вот тогда-то Ярлык и высказался в том смысле, что зря мы унию отвергли, а так бы вместе с Европой — ого-го! Всем бы показали и воссияли!

Идея, конечно, завлекательная, да только Московия ничем, кроме периферии католического мира стать не могла. Сырьевой придаток, ага. Ганза, кстати, давно зубы точит, как бы всю нашу дегтярную, поташную, мыльную и прочие торговли прибрать и все доходы получать без совершенно лишних в этом бизнес-процессе русских.

Не говоря уж о жестком неприятии «латинства» среди клира и мирян, особенно после присоединения Шемякой русских земель, успевших пожить под католиками Великого княжества Литовского. Сведения о тамошних порядках широко разошлись, да и как иначе, если часть «лицвинов» по службе или в результате подавления ненужных в государстве настроений переселилась на восток.

— Рассказывай, Ярлык, — обратился я к дьяку, — как ты докатился до жизни такой?

Но он все никак не мог взять себя в руки, и пришлось мне малость его успокоить:

— Я ведь тебя почитаю за одного из самых умных и дельных людей на Москве, а иначе бы ты давно в монастырском порубе сидел. Рассказывай, откуда у тебя мысли такие.

Андрей отдышался и угрюмо начал:

— Горько мне видеть, как христиане между собой которуют, а басурмане оттого торжествуют.

— Мыслишь, что уния бы изменила сей порядок?

Он кивнул.

— Ошибаешься, Андрей. Вот смотри, английские немцы латиняне?

— Да…

— А франки латиняне? — спросил я и сам же ответил: — Тоже да. Сколь лет они меж собой воюют? Сколь лет папа их примирить не может?

Дьяк молчал — а Столетняя война на нынешний год, 6954-й нашим счетом или 1446-й латинским, и не думала кончаться, и он это хорошо знал: по моему приказу всех иноземцев, попавших в пределы великого княжества, расспрашивали о событиях у них на родине и составляли своего рода справочники для «высшего круга», куда мой собеседник безусловно входил.

— Басурмане торжествуют? А сколь помощи латиняне подали Царьграду, стонущему в окружении османов? Ведь ради этой помощи император и патриарх на унию пошли, ну так где она? Нету!

Ярлык опустил голову и уставился в стол.

— Скажи, какие патриархи, кроме Константинопольского, признали унию? Александрийский? Иерусалимский? Антиохийский? Ни один! Мало того, сами латиняне унию не признают — что в Польше, что в Литве бискупы от нее отказываются!

Это тоже было хорошо известно — уж политическую и религиозную обстановку у наших ближайших западных соседей, с которыми, неровен час, возобновится большая драка, мы отслеживали тщательно. Тамошние католические иерархи не то что унию, а самого папу Евгения IV в гробу видали, поскольку в большинстве стояли за Базельский собор, альтернативный Флорентийскому. И никаких литургических или догматических отличий «схизматикам» сохранять не предполагали — либо полное окатоличивание, либо никак. Даже те немногие православные, что поддержали унию в Польше, не получили ничего, кроме символических уступок, и уж тем более никакого уравнения в правах.

— Бог един и христианский мир тоже един бысть должен, — упрямо прошептал Андрей.

Вот же дурень старый! Ну надо же понимать что возможно, а что нет, иначе хрустальные мечты о всеобщем благе вдребезги разобьются о каменную задницу реальности!

— Бог един, да нас разными создал. Как думаешь, зачем? Так мыслю, чтобы мы не единым гласом его славили, а разными! Как говорят греки, симфонИя!

Дьяк совсем замкнулся, а я решил попробовать зайти с другой стороны, коли рациональные аргументы на него не действуют.

— Скажи, Ярлык, ты готов ради унии бороду сбрить?

Пронял, пронял! Он вскинулся и вытаращил на меня глаза.

— Латиняне ведь бороды бреют: у папы Евгения бороды нет, у кардиналов нет, дьяки их тоже безбороды ходят. Да что там дьяки, даже антипапа Феликс не отращивает!

— То касательства к унии не имеет! — бросился отстаивать свою гордость Андрей сын Савельев.

— Еще как имеет. Знаешь ведь, что такое plenitudo potestatis?

— Полнота власти…

— Именно. Полнота власти папы. И коли он считает, что бороды носить невместно, то и все вокруг бриты будут.

Черт, какими извилистыми путями удается порой достучаться до человека! Поколебался дьяк в убеждениях, крепко поколебался. Одно дело отвлеченные рассуждения и другое — пожертвовать даже не деньги, не обилие, а потраченные время и усилия и преступить собственную гордость.

— Вот так, дьяк Андрей Ярлык. Теперь понимаешь, почему я хочу тебя в Чердынь отправить?

— Смилуйся, государь! — он сполз с лавки и бухнулся мне в ноги.

— Встань, не люблю этого. Ты мне умом и верностью ценен, и что ты внутри себя думаешь, мне без разницы. Но младших с пути не сбивай! Я стерплю, если вы начнете рассуждать, не поменять ли меня на Шемяку или Юрия, а то еще на кого… — мне пришлось удержать его от второй попытки упасть на колени, — или бояр ругать, или посчитаете преобразования мои бездельными и ненужными. Но в православии нужно стоять крепко, без этого корня нам конец! Понял?

— Да, государь.

— Тогда иди в церковь, молись, завтра придешь снова, обмыслим, как дьяков и писцов обустроить.

— Спаси Бог, государь!

— А если еще какие мысли в голову придут, ты лучше со мной их обсуди, чтобы беды не случилось.

Вот так вот.

Нету у меня ни других людей, способных тянуть мои реформы, ни другой идеологии, кроме православия. Может, другая система и подошла бы в сто раз лучше, да где ее взять и как внедрить? До либерализмов с коммунизмами сотни лет, даже до абсолютизма лет полтораста, не меньше. Новую религию изобретать? Увольте, тут христианство-то всей своей мощью лет триста укоренялось, где уж мне в одно лицо такое дело вытянуть. Так что я за православие из практических соображений. И не надо фыркать и отворачиваться — Владимир Святославич к нему пришел точно так же и признан святым.

С вразумлением Вереши все проще и в то же время сложней — парень он молодой. Не то чтобы ветер в голове гуляет, нет, тут взрослеют рано, просто он из самых низов. Это не минус, но Ярлык за свою жизнь многое повидал, разное прочел, а Вереша еще не успел. То есть свое писцовое дело он исполняет со всей тщательностью, а вот в остальном, что называется, открыт новым веяниям. И никакого иммунитета у него нет, ни врожденного, ни приобретенного. Плюс радикализм и бескомпромиссность юных лет. А малый он толковый и далеко пойдет, если не споткнется, мне такие очень нужны.

Мизансцена у нас прямо-таки с картины Ге «Царь Петр допрашивает царевича Алексея в Петергофе» — за исключением Петергофа, разумеется. И бархатных скатертей пока не нажили, и картин на стенах. А так все точь в точь: я за столом, Вереша перед.

— Звал нас в гости, в Олексеево село, — запинаясь, рассказывал историю своих идейных исканий молодой дьяк.

— Светильники зажег… — заполнил я паузу в тон Вереше.

— Да, — несколько удивился парень. — Мы допоздна сиживали, часто ночевали.

— Об унии спорили… — все так же в тон продолжил я.

Вереша аж вздрогнул. Вольнодумец, прости господи, пионер-герой. Нет бы о чем полезном поспорить, так лезут непременно в высокие материи. Полчаса убил на то, чтобы выспросить как следует и прокапать мозги — но нет, идеализм и упертость молодости. Впереди сияющие дали и надо все бросить и бежать к ним, задрав портки.

— Чужие они, понимаешь? — тяжело вздохнул я в который уже раз. — И мы для них всегда чужими будем

— Господь Вседержитель всех людей по своему образу создал…

— Ты на Пушечном дворе бывал?

— Да, — растерялся подьячий.

— Литье видел? В руках держал?

— Да, — ответил Вереша, не понимая, куда я клоню.

— Даже по одному образцу сделанное литье хоть немного, да отличается. А тут люди! Нам разными быть на роду написано, и не надо всех в одну меру ровнять. Это как с водяным колесом верхнебойным, чем выше плотина, тем шибче оно крутится. Сделай уровни одинакие, так колесо встанет. Посему не надо в латиняне лезть, надо уметь эту разницу использовать во благо.

Насоветовал я ему расспросить наших чехов, кто с католиками нос к носу сходился — но Вереша разумно возразил, что гуситы латинянам враги и потому хорошее вряд ли расскажут. Ничего, есть у нас и Головня, и Клыпа и многие другие, кто своими глазами Европу видел.

— Ты немецкую речь разумеешь?

— Нет, государь…

— Зря, зря… Знал бы, так на Немецком дворе многое бы узнал.

— Так они бы наоборот, свои порядки хвалили!

Вот за что я парня ценю, так это за честность — не промолчал.

— Не без этого, но ты же умный, ты же внешность от сути отличить можешь.

Он даже покраснел малость от похвалы. Но тут с полу на стол запрыгнул один из теремных котов и с мрявом принялся тереться о верешин бок. А подьячий на автомате его погладил, но потом испугался, что позволил себе вольность при великом князе, и руку отдернул.

— Любишь кошек?

— Да, — расплылся в улыбке Вереша, — и они меня тоже.

— Вот, а латиняне почитают котов и кошек слугами Сатаны.

Подьячий перекрестился, а я вытащил с полки «опросник фландрского немца Ивашки Ванвермерова», нашел нужное место и прочитал вслух:

— …Град Меце, что на слиянии Мозеля и Селя… ага, вот! На Видов день гражане Меца елико мозжаху кошек ловят, не менее трех и десяти. И учаша жечь живьем их во клетке во железной, непрестанно молящеся о милости Божии и об избавлении гражан от напасти бесовских плясок.

Верешу аж передернуло. Меня, когда я первый раз это прочел, тоже — такой вот прогрессивный метод лечения от «пляски святого Вита».

Сильно я парня озадачил, ушел он в глубоких раздумьях. Ничего, лучше сейчас макнуть по самые ноздри, чем потом эти мысли боком выйдут. И хорошо еще, если самому носителю, а не его делу.

С третьим фигурантом дела о слове оказалось проще всего — Ермолай Шихов и повзрослее, и торговую выгоду хорошо понимает. И меньше всего в говорильне замазан, поскольку занят торговыми и миссионерскими делами вокруг Чебоксарь-городка, от Нижегородского наместничества до казанских земель.

Полагаю, он унией прельстился как раз из-за более решительных миссионерских практик у католиков — крестом и мечом. Я-то ему наказывал только добром и лаской, а это трудно и медленно, зато без крови и потерь. Если же сравнивать темпы христианизации у нас и латинян, то выбор вроде как не в нашу пользу. Только Ермолай не хочет видеть, что для форсированного крещения нужна немалая сила, которой у нас пока нет. Это сильно населенная Европа может позволить себе выбрасывать излишки активного населения в крестовые походы на Ближний Восток, в Прибалтику, а вскоре и за океан. А нам каждый погибший, русский он, чуваш или татарин — большой убыток, особенно если учесть нерожденное потомство.

Но до Шихова я достучался через понятные ему вещи — демпинг, картельные соглашения, рейдерство, пусть они пока и не имеют таких названий. И уж сын гостя сурожской сотни Андрея Шихова и сам гость государев Ермолай Шихов все на отличненько понял. Уния для него в первую голову обернется тем, что русских купцов с рынка вышвырнут. Ну, может, оставят какую-нибудь мелочевку, чтобы не путались под ногами у серьезных людей типа Ганзы или Московской компании.

Отпустил Ермолая, встал из-за стола, потянулся до хруста… Давненько я столько не говорил, надо срочно перебить делом. И вообще, надо валить из Кремля, на загородном дворе работается лучше.

Ну, а раз так — то можно напоследок и на санках прокатиться, к механикусам моим. Вернее, на одно опытное производство.

Остались позади соборы и Фроловские ворота, промелькнул Торг, проскочили Великую улицу, с нее на Варьскую, мимо Кулишков… Эх, хорошо! Стучат копыта упряжки и скачущих позади коней моих рынд, свистит разбойным свистом возчик, скидывают шапки москвичи, вжух — и мы въезжаем сквозь караулы на Пушечный двор.

К визитам моим тут давно привыкли и почти не обращают внимания, да я и сам давно запретил отвлекаться от работы. Так, старшие отобьют поклон и на том все — дескать, видим, приветствуем, но твое же повеление, государь, исполняем.

Огороженный частоколом с башнями двор понемногу обрастал избами, амбарами, литейными, кузницами и бог его знает еще чем, а в дальнем углу само собой получилось нечто вроде цитадели — там сидели мои Винтик и Шпунтик, инвенторы Кассиодор и Збынек. И вокруг них не пушки лили, не пищали ковали, а занимались изобретательством и всякой тонкой работой, вроде полировки линз. Терли их бронзовыми «грибками» порошком, полученным из растолченных персидских камушков-алмастов.

Вот я и нагрузил их — если у нас алмазный порошок есть, то почему бы не попробовать гранить драгоценные камни? Тем более, что я кое-что про это знал.

Удивительное дело, сколько пользы можно извлечь из такого пустого существа, как моя любовница Ольга. Ну вот какой от нее толк был, кроме пускания моих денег на ветер? Ну, выглядела хорошо, ну, на четырех костях честно отрабатывала, вот и все. Но сколько я благодаря ей вспомнил! Больше, конечно, благодаря сериалам, в которые она залипала каждую свободную минуту, но хотя бы за мыловарение ей отдельное спасибо.

И за брюлики, на которые она время от времени меня разводила, тоже. Как говорится, «в дорогих часах и автомобилях разбираются преимущественно бедные люди». От себя добавлю — и в драгоценностях тоже. Знать не знал, но волей-неволей пришлось узнать, что такое кабошон, ашер, роза, изумрудная или бриллиантовая огранка.

Вот «розы» мы уже освоили, а сегодня я приехал посмотреть, как там у нас идут дела с «бриллиантами». Начинали мы с простеньких октаэдров, затем перешли к однорядной, с площадкой и коническим павильоном, то есть нижней частью. Тренировались на камнях подешевле (алмасты вообще сейчас не ценятся, мы их скупаем вроде как на талисманы), подбирая форму и размеры граней.

Гранильщик из первых выпускников «политекнио», то есть, по сути, ремесленного училища, подслеповато сощурился, когда мы вошли, разглядел меня, вскочил и поклонился. Вроде и окна сделали побольше, и свечей я не жалел, но зрение у мастеров садится, ничего не поделать.

— Вот, — подал мне деревянную коробочку довольный Кассиодор.

Внутри, на кусочке красного итальянского бархата искрился и переливался гранями наш первый настоящий бриллиант.

Глава 2 - Смотр и форум

Вологодский городовой полк пришел на Москву еще вчера, за день до назначенного смотра на Кучковом поле, что меж Владимирской дорогой, в моем времени ставшей Сретенкой и проспектом Мира, и Ольховецким ручьем. В тот же день вечером, после трудов праведных, я с рындами выехал поглядеть на вологжан.

Глядели мы инкогнито, со второго поверха корчмы «Кочедыга», где заправлял Коранда из Рокицан. Я разглядывал воев, а рынды переминались с ноги на ногу, и шмыгали носами — пива им на службе не положено, так хоть понюхать.

Точно так же принюхивались и шедшие мимо рядами две сотни мужиков, коих от обычных крестьян отличало разве что некоторое равнение и сулица на плече каждого пятого — вместо кос, лопат или грабель. Суконные колпаки и кафтаны, онучи да лапти, портки и домотканые рубахи до колен, разве что подпоясаны не простенькими кушаками или там веревкой, а кожаными ремнями. У некоторых даже наборное серебришко посверкивало, а уж медные клепки да кольца, почитай, у каждого.

Видок такой полк имел вовсе не от зачуханности или провинциальности — нормальную сряду грех в походе трепать, она вместе с сапогами, оружием и бронями спокойненько ехала в обозных телегах. Сулицы же носили на всякий случай, больше для бережения от дикого зверя, чем от ворога, как то предписывала «Уставная грамота городовому полку».

Так же спокойно и сноровисто стали они лагерем на указанном путным боярином месте, запалили костры из заранее подвезенных дровишек и повесили над ними котлы с варевом. Но это мы рассмотрели краем глаза, когда во весь опор проскакали мимо, в Москву — я не хотел, чтобы меня узнали и догадались о негласной инспекции.

На построение в полдень следующего дня вологжане вышли во всей красе: форменные кафтаны, лихо заломленные шапки, сапоги и все такое прочее. Часть полка, разумеется, осталась в Вологде, а этих вытребовал сюда, для начала на смотр. Так-то мы городовые полки время от времени вызывали то в соседний город, то куда подальше — чтобы не застаивались и были готовы «в любой момент выступить на защиту». А то вдруг война, а они марши совершать не умеют!

Посмотрим на них, подумаем, куда их определить — скорее всего, усилим какой гарнизон, а часть может в полевые войска переведем. Нам сейчас степовую сторожу накачивать надо, чует моя душенька, что Сеид-Ахмет копит злобу и может в любой момент выплеснуть ее набегом. Да и на западных границах не все слава богу, как Дима ни старается.

В любом случае, Вологде послабление выйдет. Так-то содержание трехсот детей боярских и послужильцев дело недешевое! Тем паче, что ныне государев город боронить особо и не от кого: Новгород наш, кочевники в такие дебреня в жизни никогда не забирались, с Урала в набег не дойти, так зачем там столько оружных держать? А те корма и деньги, что на большой полк тратили, потратят либо на оставшихся воев, либо на какую другую нужду.

После малого утреннего приема докладов, с небольшой свитой поскакал на Кучково поле. За последние пять лет оно заметно выросло в размерах: подступавший лес свели на строительство вокруг Спас-Андроника, пни выкорчевали и получили обширное ровное место. Вот эти гектар тридцать (на глазок, конечно) я повелел не занимать и оставить под воинские дела. А уж когда город разрастется, придумаем, что там построить. Университет, например.

Полк, вернее, две сотни, уже стояли в развернутом строю, под красным знаменем с ликом святого Дмитрия. Серые кафтаны, башлыки, вздетые кольчуги и шлемы, сабли устюжские, бердыши тоже — орлы! А уж командир вологжан, Леонтий Злоба, вообще идеальная модель для батального полотна — рослый, румяный, глаза горят, усы вразлет!

И, судя по тому, что все у его бойцов как положено, воевода неплохой, во всяком случае, для мирного времени. А уж как себя в бою окажет…

Справа от вологжан новая батарея строится — пять легких пушек, месяц как отлили, расчеты подобрали, Басенок над ними вьется, все поправляет что-то. Тоже выглядят молодцевато, даст бог, не дрогнут, когда на них татарская лава или рыцарский таран помчится.

Кстати, о кавалерии — а где поместные? Кроме московских пушкарей и бойцов Злобы, сюда и поместные вызваны, из моей тарусской береговой вотчины. Я даже привстал в стременах — не видно вокруг, зато по дороге от города мчится во весь скок всадник. Прямо к нам, и тормозить не собирается — рынды мои аж за рукоятки сабель взялись и сдвинулись плотней, прикрывая меня от потенциально лихого человека.

— Тарусский верхи бежит, — успокоил всех Федя Палецкий, приставив ладонь ко лбу. — Вон, прапорец их на пике.

Наездник лихо осадил коня, едва не подняв его на дыбы, развернулся и шагом подъехал поближе, кланяясь до гривы и еще ниже:

— Государь, яз от берегового головы послан, сотня поместная сей же час будет, на перевозе застряли.

Пока там эти разгильдяи добирались, мы во главе с Федей Пестрым-Палецким и Басенком осмотрели вологжан и новодельных пушкарей. Федька влезал во все щели, проверял заточку бердышей, щупал сукно, требовал показать баклажки и вообще дотошничал так, что я порадовался за свое положение — меня он проверить не сможет. Басенок же при виде любимых пушек чуть не плясал и скалился во все тридцать два зуба, нахваливая передки с зарядными ящиками и стандартные клинья вертикальной наводки.

А мне при взгляде на телеги обоза и стоявшие совсем рядом с ними пушки пришла в голову мысль — а почему у них колеса разные, у пушек побольше, у телег поменьше? И даже на передках поменьше… По идее, если их сделать одинаковыми, будет малость полегче с полевым ремонтом, да и проходимость телег и орудий сравняется. Во всяком случае, во всех ковбойских фильмах у фургонов большие колеса, наверняка неспроста. Озадачу Кассиодора со Збынеком, пусть подумают.

— А вот и тарусские, государь, — махнул рукой в сторону посада вихрастый Ванька Острожский, недавно включенный в число моих рынд.

И точно, из Устретенской улицы посада выезжал конный строй. Шли легкой рысью, на грунях, за что сотнику плюсик — одного гонца вборзе прислал и хватит, остальных не гонит напоказ, а ведет правильно, чтобы ненароком коней не запалить. Что не избавляет его от втыка за опоздание.

Правда, делать внушение при подчиненных непедагогично, поэтому я поступил иначе — шепнул Пестрому с Басенком проверить сотню, но молча, ни слова не говоря. А сам демонстративно отъехал общаться со Злобой.

— С воеводами Голтяем да Челядней на черемису немирную ходил, — степенно рассказывал свою воинскую биографию Леонтий. — С Шеей да Морозовым за Пырос, где обитель Стефана Пермского.

— Много вас ходило?

— Так и князь, и бояре, и дети боярские, и посельские, сотен пять собралось. Когда великие государи о Новгороде были, с Иваном Руно с казаки на пермские места ходили. В Чердыни острог ставили, тамо с сыроядцами дважды секлись и оба раза одолели, никоего не потеряв.

Смотри-ка, вполне приличный послужной список. Нет, у Диминых ближников всяко покруче будет, ну да они из войн и не вылезают, а для вологжанина в самый раз. И на месте не сидел, и саблей помахал, вон, мочки уха нет, срублена.

— А что в городе, как управляются?

— Твоим, государь, повелением, — поехал отбивать поклон Злоба, но я придержал, — дьяк Мячков всю землю круг города описал и голове то описание передал и на Москву отослал.

— С головой как? С тысяцким, с выборными?

— Нам грех жаловаться, корма в срок дают, не обижают. Службой нагружают, ну да такова наша доля.

— Судья княжеский судит право?

Вояка запнулся, пришлось подбодрить:

— Не сумуй, говори, мне надо знать, как на деле.

— Есть на него жалобщики, — потянулся почесать потылицу Злоба, но осекся и опустил руку. — Но так думаю, больше по обиде али с непривычки, все ведь на новый лад.

— Новогородцы не подзуживают?

— Давно не видели! Все на московский лад… — он опять запнулся и быстро глянул на меня исподлобья, проверить, не брякнул ли чего лишнего.

Но я только улыбался — на московский так на московский.

— И волостели, и посельские, и слободщики, и всякие кто ни буди люди, все попривыкли.

Ну и отлично.

Процесс унификации управления я отслеживал плотно. Превращение дикого конгломерата из великих, обычных и удельных княжеств, переложенных боярскими и монастырскими владениями, в скроенные по единому образцу уезды и государевы города шло непросто, порой до саботажа. Что характерно, бывшие новгородские владения переживали этот процесс куда легче, видимо, ввиду близости новых установлений к «вечевым». Ну да мне нужны порядки буржуазные, чтобы мало-помалу капитализм развивался, а из прижившихся на Руси на них больше всего похожи именно новгородские, взятые в сильной степени за основу.

Так что еще лет двадцать-тридцать и можно будет дьяка, прикащика или воеводу из Вологды безболезненно перемещать в Муром, из Зубцова в Белозеро и так далее — везде структуры управления будут одинаковые. Не знаю, доживу ли я сам до этого, а вот сыну Юрке точно будет полегче.

По результатам смотра пожаловал Злобу и начальника пушкарей рублем, а когда выяснилось, что гонца в Тарусу задержал береговой голова в Серпухове, то и сотника тоже. Теперь осталось решить, куда пристроить вологжан — на запад или на юг, но это надо с воеводами обмозговать.

После смотра мне предстояло принимать редкого гостя — из Устюжны приехал отче Савватий. Теперь уж точно отче — строг, сед, солиден. Даже без анекдотической полноты иеромонах выглядел впечатляюще — при его немалом росте он… накачался, что ли?

— Отче, ты там ядра из свинского железа ворочаешь, что ли? — подошел я под благословение.

— Ну… — а вот бас у него стал совсем хрестоматийный, — случается. Как же чадам моим не помочь?

Савватий пришел судовым ходом до Дмитрова — по Мологе и Волге до Дубенского мыта, по Дубне, Сестре и Яхроме до Дмитрова, а уж дальше обычной дорогой, с устюжским обозом.

— Насады от Кириллова монастыря с солью и рыбой по дороге кажен день встречались, — докладывал он после бани. — Обратно же съестной припас, больше всего рожь везут.

— Большие насады?

— Смотря, сколь донных досок в набоях. В набольших и сто четвертей ржи али тридцать пудов соли возят.

Полтонны, значит.

— Князь тверской с монастырских грузов мыто не емлет, но, мыслю, надо мыто по грамоте великого князя для всех отменять.

— Почему? — мысли Савватия, толкового управленца образца XV века, могли быть весьма интересны.

— Много товара сквозь идет, а коли в Дмитрове али прямо на мыте Дубненском, ярмарку на Петров день поставить, много больше можно выручить.

Ай да монах, ловко посчитал! Идея правильная, но вот надо бы подумать — в Дмитров ход больно узок, большие суда Яхромой пройти не могут, много до Рогачева доходят. В тверских пределах затевать большую ярмарку пока рановато, вот ассимилируем княжество полностью, тогда да. А пока в Калязине или Угличе. Туда и столицу, вернее, ставку великого князя. Наверное, все-таки в Калязин — там и библиотека моя, там и Волга, там и дорога от Троицы на Бежецкий верх и дальше на ту самую Устюжну…

— О том помыслим позже, ты сказывай, что привез.

И вот тут Савватий убил наповал, ибо в его личной обозной телеге, заботливо увязанная в кошмы и дерюгу, лежала настоящая чугунная пушка.

С цапфами.

Про цапфы я вспомнил сам еще довольно давно, и Дима Шемяка их внедрял, так что тут особого восторга не случилось, но вот что орудие отлито из чугуна…

— Как набольшие домницы запустили, свинское железо пошло гладкое да прочное. Не только на котлы, ядра и сковороды годное. Литейщики по твоему слову все обдумали, потом спробовали, да не один раз, а несколько.

— Пушку спытали?

— Один раз, потому и привез, чтобы здесь проверить.

Мать честная, если все сойдется, мы перестанем зависеть от поставок олова, и у нас будет дешевая артиллерия! Никакая Ганза не сможет взять нас за горло, а мы ее — сможем!

Так, стоп, что-то я развоевался слишком. Надо успокоиться и выспаться, завтра нас ждет большое заседание моей коммерц-, берг- унд мануфактур коллегии.

Проще говоря, по редкому случаю приезда Савватия соберется весь мой «экономический блок». Чтобы не пугать кремлевских обитателей сильно разным социальным положением участников, действо назначено в тереме загородного двора, с возможным переходом на Спас-Андрониковскую промплощадку.

Опять же, соборы в Кремле достроили (ну, остались мелочи, вроде росписей в отдельных местах или купола не везде докончили), а вот стены и башни еще возводят. А это, как ни крути, шум, гам, грязь и вообще нервная обстановка. Мастера и надзирающие за строительством бояре вполне справлялись в мое отсутствие, но как только узнавали, что я на месте, тут же являлись, чтобы я разрулил их разногласия, будто без них у меня дел мало!

Высший совет народного хозяйства дорогими одеждами и шитьем не блистал — во-первых, тут кичиться не перед кем; во-вторых, все знали, что я предпочитаю одежду попроще; и, в-третьих, участники из простецов не то, чтобы не могли себе позволить такую роскошь, она им попросту не по чину.

Палату для заседаний выстроили по моим наметкам — на третьем поверхе, с большими (по местным меркам) окнами, с полками для книг и образцов, с дубовым столом во всю длину помещения. У каждого места тумбы с полочками, чтобы принесенное с собой не вываливать общей кучей.

Каждый входящий первым делом крестился на красный угол, где Феофан собрал впечатляющий иконостас: Святой Николай — покровитель ткачей, Святая Варвара — покровительница рудокопов, Святые Косьма и Дамиан — покровители кузнечного дела, Святой Спиридон — покровитель всякого бизнеса вообще. Тут ведь у каждого человека есть свои небесные покровители, по имени или по занятию, без этого никак.

Даже заседание считается открытым только после прочтения специальной молитвы, чем тоже ведал Феофан.

Во главе я да Маша, на ней, помимо великокняжеского хозяйства еще и Хамовный двор с новомодными широкими станами. Дальше по старшинству: Дионисий Ермолин, келарь Троицы, совсем пожилой стал, все на покой просится, но я пока не отпускаю, не уверен в его смене.

Елага из Лучинского, Савватий, Кассиодор и Збынек. Два последних уже вцепились в иеромонаха, требуя поскорее представить пушку на испытания. Вот невтерпеж им какой эксперимент учинить! Пришлось обломать:

— Из пушек новодельных стрелять предстоит Басенку, вот пусть он спытает. А вы в сторонке постойте, посмотрите.

Федька Басенок за последние годы женился, заматерел и наловчился командовать так, что никто ему возражать и не пытается. Вот и эти двое пусть со своими внезапными идеями не лезут, а фиксируют результаты.

Между Елагой и Савватием место Молчана из Леоновского, да помер Молчан прошлым летом. Пришлось весь мыльный двор и разработку новой продукции повесить на его сына Ивана. Вон, до сих пор смущается, что за одним столом с князем и княгиней сидит. А лет ему уже двадцать пять, всего на годик младше Маши и ровесник тому же Басенку.

Меняются поколения, Андрей Голтяй тоже нас покинул, хотя жить бы да жить — то ли в холодной воде искупался, то ли холодного молока напился, только сгорел в лихоманке за четыре дня, как над ним травники ни бились. Тверской мастер-литейщик Микула Кречетников вдруг постригся в монастырь, князь Патрикеев болен, Федор Добрынский тоже нездоров, сидят оба по своим вотчинам. Хорошо хоть сыновья их в силу вошли — Ванька Гвоздь-Патрикеев да Васька Образец-Добрынский, бывшие мои рынды.

Вот Владимир Ховрин, несмотря на возраст, здоровьем крепок и, надеюсь, долго еще казначейскую должность тянуть сможет. Но и ему смена растет — сын Иван Голова в Спас-Андрониковской школе учится.

Дьяка шемякина Евлампия Коросту тож позвали, он вроде как постоянный представитель Димы, ему прямо положено быть в курсе.

Последним из непременного состава, как всегда поближе к двери, подальше от начальства, сидел Якунка Бортник, креатура Маши. Он у нас всем пчеловодством ведает, пасеки и рамочные улья внедряет. Уж не знаю, как Кассиодор ухитрился ему про ноль объяснить, но освоил Якунка индийские цифры и позиционную запись.

Поначалу каждый, по кругу, кратенько доложился: что должен был сделать, что сделал, что нет, какие причины, какие меры предприняты. Если своих сил не хватает, то какая помощь требуется и так далее. Обычная управленческая рутина, которую я старательно внедрял на всех уровнях. С присовокуплением наград за сделанное и наказаний за прощелканное. За пятнадцать лет моего присутствия в этом времени более-менее научились, во всяком случае, в Москве все идет заведенным порядком. И выпускники Спас-Андроника так же работают.

Дальше приглашенные, кто чем порадует. Сегодня Угрешского монастыря инок Ириней (едва-едва из послушников, у него и борода еще толком не растет) привез новое стекло. Так-то им и со старым неплохо, но я всем монастырям и вотчинам, которые взлетели благодаря моей экономической политике, строго-настрого наказал не почивать на лаврах, а все время пробовать новое.

— Вот обычное, что мы на продажу варим, — Ириней выкладывал небольшие образцы, — зеленью отдает. Но коли подольше в печи выдержать, то цвет на желтый переходит, а коли еще дольше, то на червоный, а там и в пурпур отливает.

Рядом с зеленым легли желтый, красноватый и фиолетовый шарики.

— Как твой мыльник Иван Леонов сын Молчанов насоветовал, — Ириней бросил взгляд на покрасневшего Ивана, — мы малую печь сложили и в ней стекло с разными добавками варим.

На столе появились несколько прозрачных шариков.

— Коли поташ добавлять, то стекло такое большой жар держать может. Коли красный песок, из коего твои, государь, рудознатцы медь плавят, то синее или зеленое выходит, смотря сколько в печи держать.

Я покатал разноцветные шарики — неплохо, очень неплохо!

— Отче, а неудачные варки куда идут?

Ириней от такого обращения аж вздрогнул, не привык еще.

— Перевариваем, государь. Или в бусы отливаем, сыроядцам все годится.

Совсем хорошо. Но это, как оказалось, не предел.

— А коли свинец отжечь, да охру свинцовую добавить, то стекло выходит чистое и звонкое.

Ба, да они же до хрусталя додумались!

— То Гавря Иокай подсказал, государь, — вставил слово Иван.

Алхимика Габора Йокаи мне прислал Шемяка. Как к нему в руки попал подданный венгерской короны — бог весть, но кого только в последние годы в Москву не заносило! Габор-Гавриил, кстати, не совсем венгр, скорее, словак или что-то в этом роде, но гонору у него поначалу на трех поляков хватило бы. Ничего, пару раз посидел в порубе, подумал насчет идей о превращении свинца в золото (да-да, пытался мне эту прогрессивную технологию впарить) и сейчас под надзором Молчанова-сына занимается протохимией.

— Кассиодор, — обратился я к морейцу, — забери свинцовое стекло у монасей, а что с ним делать, я потом скажу…

Если это действительно хрусталь, то его можно отшлифовать и огранить. Должно резко скакнуть качество линз, и у гранильщиков появится дешевый тренажер. И «кристаллы сваровски» в идеале. Я даже зажмурился, представив, сколько денег можно будет на таком товаре поднять, но полет фантазии тут же уперся в ресурсную базу.

— Только нам теперь думать надо, где свинца сыскать, — оглядел я своих инноваторов, — нам еще и для рушниц его много потребуется.

— Знамо кде, на Камени, — как об очевидном, сказал Збынек. — Ладислав и Гонза рекли, же на восход и полночь от Чердыни е мнохо разных руд, доконца и злато.

Как ни крути, а на Урал двигаться надо, без сырья не вытянем. Значит, надо готовить на следующий год экспедицию. Кого бы послать? Из Спас-Андроника кого, из рынд… о! Затоку Ноздрева, парень толковый и смелый.

Главное, на Урал нацеливать купцов, а не феодалов. Мне там не вотчины, а промышленность нужна. Пусть идут Калинниковы, Строгановы (если они уже появились) и так далее. Ну и монастыри, куда ж без них, главные опорные пункты.

Я уже нацелился расспросить Ивана, что он успел содеять еще, но… если я и дозволял нарушать мой распорядок, то в редких случаях — например, при визитах митрополита или Димы Шемяки. Ну, или получения от них срочных вестей.

— Князь Дмитрей Шемяка из Киева гонца прислал! — вполголоса от двери доложил постельничий.

— Ступай, без тебя закончу, — улыбнулась Маша.

В захолустном по нынешнему времени Киеве у нас ожидался крупный дипломатический прорыв — прямые переговоры Великого князя и моего со-попаданца Шемяки с первым ханом свободного и совершенно независимого Улуг Орда ве Дешт-и Кипчак, то есть Крыма, Хаджи-Гераем.

Киев выбрали как равноудаленное и относительно безопасное от набега из Большой Орды место — во всяком случае, на раз-два через Днепр переправиться непросто, сторожа заметит, а за это время можно участников саммита на высшем уровне эвакуировать.

Союз между Москвой и Чуфут-Кале (Бахчисарай еще даже не основан) прямо-таки напрашивался «на почве личной неприязни» к Большой Орде и ее хану Сеид-Ахмету. Но мы с Димой понимали, что союз этот ситуативный, как только мы разберемся с Большой Ордой, ее остатки проглотят крымцы и сами тут же станут угрозой с юга. И потому Диме предстояло возобновить побратимство Юрия Звенигородского и Тегине-бея, сыновья которого тоже ехали в Киев, как представители рода Ширин.

Глава 3 - Смоленский саммит

Гонцы из Киева, Чернигова и Турова шли потоком всю зиму — отложив геройство на полях сражений, Дима геройствовал на дипломатическом поприще.

С Хаджи-Гераем договорились к Святкам, что называется, при полном непротивлении сторон. Шемяка заключил даже не пакт о ненападении, и не оборонительный альянс, а полноценный военный союз, с признанием Казани сферой московских интересов. Правда, в ответ пришлось признать Хаджи-Тархан, будущую Астрахань, сферой крымских, но я так думаю, это только к лучшему. Пусть они там друг друга сковыривают с престола и сажают обратно, а мы тем временем сил накопим.

Крепости вдоль Оки поднимем, сторожу в степь выдвинем еще дальше… Тут некоторые горячие головы предлагали отстроить заново Елец, но там с населением беда. Лучше мы кремник в Туле усилим, как раз оконечность Муравской дороги, да и металлообработку надо в княжестве развивать. Только не прямо сейчас, а чуть попозже.

Еще Дима и Герай подписали отмену всех пошлин для гонцов и посольских, и понемногу думали насчет торговлишки. Но тут, я так полагаю, особой нужды нет — если мы свалим Большую орду, то неизбежно начнем резаться, и все торговые дворы разнесем вдребезги пополам. Не спрячемся мы от набегов, хоть с торговлей, хоть без. Но можно попробовать подготовиться и одним броском, за четыре-пять лет, сдвинуть Берег с Оки на Быструю Сосну и Сейм.

Последний посланец от Великого князя Шемяки прискакал на Сырной седмице, то есть Масленице, с приглашением прибыть в Смоленск. Так-то мы друг друга старались видеть почаще, но зря не дергали. Значит, есть какое-то дело, требующее нашего обоюдного участия.

Четыреста километров до Смоленска в моем времени, да по Минской трассе — четыре-пять часов ходу. Даже если с водителем, то спокойно подумать все равно не выйдет, телефон не даст — жена, дети, Ольга, люди из правительства или Центробанка, которым никак нельзя сказать «Василий Васильевич просил не беспокоить». Может, из-за этой дерготни мы и не успеваем все обмыслить как следует, ошибаемся, принимаем решения, которые через год-два выглядят откровенно дурацкими…

То ли дело тут — пять дней скакать одвуконь, а если княжеским поездом, то все десять, а то и пятнадцать. Целое предприятие — подправить обивку возков изнутри, княжеский медвежьим мехом, свитские волчьим, а остальные обычным сукном. Проверить и при нужде починить жаровни. Вставить слюду в окошки, коли выпала или, на крайний случай, волоковые дощечки. Собрать ларцы, тулы, сундуки и туеса с одеждами, казной, необходимым снаряжением. Снедный припас упаковать, перевязать, уложить. Подарки соправителю прихватить, среди коих два десятка клеток с белыми кречетами и другими ловчими птицами. Парочку самому Диме, остальные на переговорах разойдутся: дипломатии без презентов не бывает. Для нежной птицы, чтобы в дороге не померзли, четверо сокольничих на санях построили нарочитую лубяную избушку, с обогревом. А еще меха, стекло, наливки, порох (это уже точно Шемяке), устюжское оружие, несколько пушек…

В самом деле, коли такая оказия, как не воспользоваться?

Княжеский поезд растянулся километра на два, порой ни головы, ни хвоста за увалами не видать. Едут бояре, рынды, послужильцы и слуги — ну ровно кавалерийская дивизия на марше, особенно две сотни конвоя. Они-то больше для солидности — вдоль дороги разбойный люд повычистили.

Зимняя поездка скучна и холодна.

Это летом хорошо путешествовать, особенно когда слабый дождик прибьет пыль — кругом зелень, свежесть, мужики в полях вдоль дороги пашут-сеют-косят-убирают, телеги снуют, дети боярские попадаются. Движуха, есть на что посмотреть.

А сейчас дураков нет в холодрыгу из дома выходить, оттого и скучно. Даже если ехать верхом, чтобы размяться, много ли увидишь? Кругом снег, все однообразно белое, порой на дальних опушках промелькнет волк или кабан, а уж из возка сквозь мутную слюду вообще ничего не разглядеть.

Можно бы стекло вставить, но оконца все равно маленькие, к тому же иней никто не отменял, а ехать, уткнувшись в узкую щелку с риском расшибить нос, когда возок подбросит на ухабе или в кривой колее — так себе идея. К тому же, стекло я предпочитал расходовать там, где оно давало больше пользы: в мастерских, в парадных палатах, чтобы пыль в глаза пустить (феодализм, без понтов никуда), просто на продажу, а княжеский возок и слюдой обойдется.

Во, тряхнуло так, что я чуть башкой о крышу кибитки не ударился, а служка вцепился в жаровню, чтоб не опрокинулась.

— Что там? — рискнул я приоткрыть окошко.

— Трупие замерзлое, — пробасил ехавший обочь возка всадник.

Видать, какой-то бедолага не дошел. Тяжелый выдался год, холодный и мокрый, ржи уродилось мало, кое-где голодали, жрали лебеду и кору. В городах и деревнях сразу по лицам видно — худые, сероватые, костистые. Только упрямый блеск в глазах: ничего, приметы добрые, снега много, лето обещается теплое, Бог даст, перебедуем, будем с хлебом!

Всех, кто стекался в города за пропитанием, я велел собирать и ставить на работы. И сделал несколько крупных втыков подручным князьям и наместникам, кто просто раздавал хлеб голодным. Потому что надо приучать людей искать не милостыню, а заработок.

Но как вернусь на Москву, надо будет собраться с Машей, Дионисием, Елагой и прочими, подумать, что можно предпринять на будущее. При нашем климате, когда недород через два года на третий, да еще голод раза два в десятилетие, надо иметь продуманную политику и ресурсы на такой случай.

Раздавать хлеб и тем более деньги — делать только хуже. Можно ввести монополию по образцу поташной и дегтярной — при голоде зерно скупают только государевы житницы, всем остальным запретить прямо под страхом смерти, чтобы даже мысли о наживе отбить. Хлеб тратить на оплату работ (во всех городах строить да строить, те же амбары) и продавать по твердой цене. Что еще? Запретить вывоз из пострадавших местностей? Не знаю, это хорошо, когда хлебородные места в разном климате лежат, а у нас пока все в одном. Хлебных торговцев пока одними увещеваниями церкви в узде держать можно, вот потом, когда моими трудами возникнет протокапитализм, будет хуже, расчухают те самые «триста процентов прибыли» и забьют на христианскую любовь к ближнему. Тогда придется принуждать внеэкономически. Что еще? Импортировать не получится, больно хреновая у нас скорость доставки… Хотя… Обычно наступающий неурожай виден еще до середины лета, так что можно успеть обернуться до Персии и обратно, там с хлебом обычно хорошо. Только наших могут в Хаджи-Тархане задержать, значит, нужно заранее с тезиками падишахскими договориться…

— Стой! Стой! — донеслось снаружи и выбило из головы государственные мысли. — Сейчас расчистим!

Ржанул конь, за ним другой. Я поплотнее запахнул шубу и выбрался наружу, на скрипящий снег — впереди, у головы колонны, некая колгота и затор. Едва сделал шаг подойти посмотреть, как тут же Волк подвел Скалу, негоже великому князю пешком. Со вздохом вставил ногу в стремя и приложился задницей к холоднющему седлу. Вот же ж, прошелся бы сам, размялся, а теперь отмораживай седалище, встроенного обогрева еще лет пятьсот не будет, только на собственное кровообращение и надежда.

Поперек дороги встряли, сцепившись оглоблями, двое тяжело груженых саней. Две заиндевелые лошаденки, кожа да кости, безразлично уткнули головы вниз.

Объезд только по целине, никакого двухполосного движения нет и в помине, а если метель, то даже с однополосным беда. По колено в снегу стояли худой мужик, мужик посправнее, тощая баба с дитенком на руках и еще пятеро мальцов, примерно от двенадцати до двух лет. Все в разнобойных тулупчиках и шубейках, у кого из зайца, у кого из овчины.

— В город перебираемся, село запустело, голодно, вот, братанич в город позвал, — надтреснутым голосом вещал худой мужик, кивая на молчавшего второго.

Баба только косилась на толпу оружных, не зная, пугаться или радоваться, а старший сын глядел с восторгом, переминаясь ногами в лаптях.

Подъехал, посмотрел — румянца нет, лица землистые, но вроде ничего, не пухнут:

— Как с хлебом?

— Спаси Бог, боярин… — поклонился мужик.

Волк да и некоторые вои начали набирать воздуха в грудь, дабы пришибить охальника акустическим ударом, но я отмахнул — мне совсем не нужно, чтобы селяне валились на колени в снег.

— …наместник княжий, дай Господь ему здоровья, велел всех, кто в работы придет, кормить.

Ну вот, не один я такой умный.

— До города далеко еще?

— Так вон, за тем бором, пять поприщ, не боле.

— Ну, помогай бог.

Я тронул коня и отъехал, дав знак веселому и румяному Ваське Патрикееву, младшему брату вошедшего в возраст Ивана Гвоздя. Он сунул мужику в руку московскую копейку, а потом вполголоса спросил:

— Знаешь, с кем говорил?

— Не-ет…

— С самим государем и великим князем Василием Васильевичем! — гордо выпрямился и подбоченился в седле Васька.

— Ох ты ж… — только и вякнула молчавшая все время баба.

Сплошной прибыток мужику — и серебришко, и будет что внукам рассказывать. Не просто на паперти у собора князя повидал, а разговаривал!

Кони, словно почуяв близкий ночлег, наддали и до Вязьмы мы добрались еще до конца короткого зимнего дня, под красноватый отблеск вечерней зари на облаках. В отличие от оставшихся далеко за спиной бывших Можайских владений, включенных в состав великого княжества давным-давно, окрестные земли присоединились благодаря Диме. Именно отсюда происходил род, давший нам Никифора. Вяземские вообще очень серьезно вписались в «новую политику», вплоть до того, что отказались от удела, передав его под управление наместнику, а сами разъехались исполнять государевы службы по всем землям, от Витебска до Вятки.

После встречи с мужиками на дороге я пересел обратно в возок и чуть не проклял все на свете — по мере приближения к городу дорога делалась все хуже и хуже, полозья местами скрипели по земле, а кибитку качало, как в шторм. Но уже потянуло горьковатым дымком от десятков очагов, совсем чуть-чуть осталось до натопленных палат, горячего варева, теплого, только из печи, хлеба.

Вяземский наместник расшибался в лепешку, чтобы угодить, накормить, устроить, показать, но я уже был мыслями в Смоленске, радость близкой встречи затмевала все остальное.

Волк тоже рвался вперед, мне даже казалось, что его конь на остановках приплясывает от нетерпения, да и всем остальным зимняя дорога осточертела. Так, в мыслях и чаянии скорого конца пути, мы добрались.

Дима, как обычно, не мог удержаться, чтобы не пустить пыль в глаза. Две сотни почетного эскорта с пиками, в золоченых нагрудниках, почти настоящие кавалергарды. Равняйсь-смирно, к встрече справа, под знамя и все такое. Смотрится эффектно, и надо бы мне тоже вводить — строевая подготовка основа любого регулярного войска по крайней мере лет на пятьсот вперед.

На снег от возка до красного крыльца расстелили цветные сукна (я так полагаю, просто потому, что ковровые дорожки еще никто не ткет, но это поправимо — заказ в Персию отправить недолго).

Встречающая свита одета добро, без вызывающей роскоши и без попугайских расцветок, как в прошлый раз. Торлопы под влиянием Шемяки мутировали в бекеши (у конвоя единого образца, у свиты с различиями), а чтобы на нынешних диких морозах не задубеть, поверх еще башлыки и суконные плащи — у рядовых серые, у десятников синие, у самых старших красные.

Котты-пессы-шоссы ускоренно отмерли, да и не годятся они для нашего климата. Но все равно, литвины до сих пор выделяются — держатся за свои остроконечные шапки, на круглые не переходят. Среди рынд Диминых полно знакомых по Москве лиц — младшие Ховрины, Голтяевы, даже внучок Всеволжа Андрей Кутиха и прочие. Мы вообще старались знать перемешивать и переселять — кого по службе, кого в опалу, чтобы подрезать сепаратизм. Так что на Вятке и Чердыни сейчас немало литвинов, на Литве — новгородцев, в Новгороде — галичан и так далее.

После торжественной встречи у трапа самолета (эх, если бы…), лобызаний и объятий, Шемяка сразу потащил в баню. Ну, я последний буду, кто от такого откажется, баня для русского человека вторая мать, да еще после дороги! Раньше-то я по баням все больше переговоры переговаривал, а здесь распробовал. Это же кайф, когда все правильно сделано!

А у Димы все по уму, всегда завидовал его умению налаживать жизнь. Баню он отгрохал прямо на берегу Днепра, из здоровенных бревен лиственницы.

— А что не из дуба?

— Дуб на стены и прочее городовое строение идет, — хозяйственно объяснил Дима, — а лиственница гниет меньше. Из нее еще все полы сделаны.

Отличная баня, а еще трофеи охотничьи в палате развешаны, шкуры волчьи да медвежьи, головы кабанов, туров и прочих зверюг. В такую баню не стыдно пригласить хоть из правительства людей, хоть из администрации президента, разве что освещение только свечное, но это на аутентику списать можно.

У кирпичной печки возился самолично отче Ипатий, подкидывая дровишки за чугунную дверцу. Он разогнулся, без малого уперся макушкой в тесины потолка и прогудел:

— По здорову ли, княже!

— Здоров, здоров… — и отошел в сторонку, давая Волку обняться с приятелем.

— Все готово, коли желаете, можно первый жар поймать.

Сунул нос в парилку и тут же выскочил обратно — этот прохиндей натопил так, что чуть глаза не полопались. И почему-то показалось, что там гуляет слабый хвойный аромат, хотя как раз парилку положено делать из ольхи или осины.

— Так мы кусочек намерено кедром пустили, как раз для запаха, — объяснил Шемяка, тоже сунулся было в парилку и тоже выскочил обратно: — Ипатий, твою мать! Сожжешь князей к хренам!

— Так обождите, — рассудительно посоветовал юрод. — Жар малость уляжется, а мы пока с Волком похлещемся.

И эта парочка нырнуло в адское горнило, откуда тут же донесся здоровой гогот, шлепки веников, мычание да охи.

В палату незаметно проскользнул Никифор Вяземский, а следом мой потешник из скоморохов Ремез и тихонечко устроились за столом, делая вид, что их тут нет.

— А-а-а-а! — вылетел из парилки Волк и, распространяя вокруг волну жара, выскочил через предбанник прямо на улицу, где рухнул в сугроб.

Над сугробом мгновенно поднялся столб пара, рядом бухнулся блаженно стонущий Ипатий. Они сделали еще один заход, затащив с собой Ремеза, отчаянно вопившего, когда его хлестали в два веника, а потом выбрались в палату и уселись с благостными рожами.

— Ну что, пошли мы? — Шемяка нахлобучил войлочный колпак, рукавицы и прихватил из кадки распаренный дубовый веник.

— Никифор, поддай!

Вяземский зачерпнул ковшом и плеснул издалека, чтобы не попасть под струю. Смешанная с квасом и мятой вода дала чумовую волну, ударившую в лицо, в стену, в спину…

Когда после третьего захода мы закончили париться, Волка, Ипатия и Ремеза в бане не оказалось. Наверняка отправились в загул, дай бог, чтобы город не спалили. Так и представляю, как эти трое веселятся под песни и похабные частушки скомороха — мужики вокруг ржут, как кони, девки и бабы демонстративно затыкают уши, а сами все равно слушают…

— Ох, хорошо… Вся скверна вышла, — растекся главный сыскарь.

Мы устроились за столом, завернувшись в льняные простыни, и потихоньку потягивали пиво, под которое Дима выставил самолично пойманную и засоленную до состояния воблы рыбу.

— Казимира короновали, — отдышавшись, начал серьезный разговор Никифор.

Три года тому назад старший брат Казимира Ягайловича польский король Владислав ввязался в «крестовый поход против турок» и весьма эпично погиб под Варной. И все три года польская и не перешедшая к нам литовская знать интриговали за королевский трон. Не без нашей, надо сказать, помощи. Партия Казимира за это время ухитрилась схарчить Михаила Жигмонтовича и посадить Казика на престол в сильно обгрызенном Великом княжестве Литовском. Но против его избрания королем упирались не только имевшие собственный интерес польские магнаты, в том числе происходившие из Пястов, но и литовские князья-бояре, как ни странно. Впрочем, почему странно — они вполне резонно опасались, что при едином правителе Польша быстро проглотит остатки Литвы.

— Что, уговорил Казимир литвинов? — потребовал я деталей.

— Да, ценой привилея, — Никифор повернулся к стене, подтянул суму и выудил из нее грамотку.

Мы с Димой чуть не стукнулись лбами над текстом «Общеземского привилея». Ага, уравнение в правах польской и литовской шляхты, гарантия независимости Литвы, пожалования землей только уроженцам Литвы, должности и звания тоже…

— Ну, лет на десять поглощение замедлит, если мы к тому времени все не отберем, — хохотнул Дима.

А я полез читать дальше и аж присвистнул — запрет принимать беглых холопов, запрет переходов от одного владельца к другому, это же натуральное крепостное право, насколько я помню.

— Варшава сей привилей признала, а от Гродненского отказалась, — дополнил Никифор. — Но так мыслю, долго паны не удержатся, подминать полезут. Кардинал Стшемпинский за то стоит. А еще от Казимира будет к великим князьям о мире послано. Сейм условия утвердил.

— И какие же? — хором спросили мы.

— Чья сегодня земля, тот ее и держит.

Ага, то есть признание всех Диминых завоеваний.

— Новгород и землю новгородскую за великими князьями на веки вечные признают.

— С чего это они добрые такие? — повернулся ко мне Шемяка.

— Ну, им теперь до Новгорода десять верст и все лесом, так чего бы не отказаться. А вот что они взамен захотят…

— Вестимо, — продолжил Никифор, — великим князьям противников круля ни в Литве, ни в Польше не прельщать.

Тут мы посмеялись втроем — ага, нашли дураков. Мы, конечно, им дровишек подкинем, но поляки при их уже проявившихся склонностях вполне себя замучают сами.

— Кто в Польше боле влияния имеет?

Никифор начал отвечать как по писаному:

— Перво кардинал Стшемпинский. Канцлер великий коронный Ян Концепольский. Ярема Оссолинский. С Казимиром его сторонники из Литвы приехали, Василий Острожский прозваньем Красный да Михал Кезгайло, сын каштеляна виленского.

— А кто в Литве остался?

— Братья Корибуты, Юрий князь Несвицкий да Василий князь Збаражский, маршалок великий Петр Монтигердович, но он стар вельми. А ежели кому прелестные письма слать, так боярину Радзивилу Остиковичу, маршалку надворному. Сей муж великого честолюбия, родом величается и даже на престол метил.

Если он родственник тому, про которого писал Сенкевич, то веселенькая семейка у Радзивиллов получается, прямо как наши Шуйские, не к ночи будь помянуты.

Ну вот и тот вопрос, ради которого я тащился в Смоленск — подписываем мир с Казиком или нет? Так-то прибрать остатки Литвы куда как заманчиво, да нам бы сперва нахапанное переварить. А с другой стороны… А с третьей…

Решили — подписываем. Пауза для приведения государства в приличное состояние, накопления казны и ресурсов. А чтобы полякам жизнь медом не казалась, формируем нашу «пятую колонну». Мы еще пообсуждали вероятных кандидатов в нее, а потом Никифор накинул свою рясу, взял суму и посох, перекосился и уковылял. И остались мы над пивом и рыбкой вдвоем.

— Сейчас отужинаем, у меня поварня роскошный лагман делает.

— Поварня? Стряпуха?

— Не так сказал. На поварне. Мужик. Сам понимаешь, лагман сварить или там баню истопить женщины тоже могут, но не так.

— Попробуем, попробуем. Ты, кстати, когда на Москву?

— Так у тебя там жить негде, — усмехнулся Дима.

— Э, нет, братец! — я поводил указательным пальцем. — Достроили твой терем, еще прежде моего.

— А Кремль? — удивился Шемяка.

— Стены со стороны торга полностью подняли, сейчас башни заканчивают. Стены вдоль Неглинки наполовину, а за москворецкую сторону еще не брались. Но все просевшие и оплывшие места поменяли. Случись чего, Кремль против прежнего куда сильней, а еще Спас-Андроник.

— А зубцы на стенах какие?

— Как положено, ласточкин хвост.

— Сами додумались?

— Не, я приказал. Нарисовал и мастерам отдал, — хлебнул я малинового кваса.

— И что, сразу так взяли и сделали? Они же все упрямые, как…

— Ага, но я схитрил. Сказал, что такие делают все, кто против папы.

Где-то я слышал историю, что характерный кремлевский зубец унаследован от итальянских гибеллинов, и этот довод сработал.

— А предполье? — не унимался Дима.

— После пожара Торг сильно расширили, в Занеглименье запретил строить ближе полутораста саженей.

Шемяка прикинул и кивнул — подходяще, будет куда бастионы вкарячить, когда до них дело дойдет.

Пока он там считал, заведя глаза к потолку, я придвинул принесенную с собой шкатулку, открыл и выдал ему золотой обруч с чеканкой, сапфирами и бирюзой в оправах. Над лобной частью играл веселыми бликами и пускал искры прозрачный граненый камень.

— Брюлик? — ахнул Дима.

— Не, пока горный хрусталь. Алмазы точат, но пока хорошей игры не выходит.

Дима примерил обруч — венец лег идеально, не промахнулись златокузнецы.

— Хорош, хорош…

— Хочу с ним одну аферу провернуть, — и я зашептал крестному брату на ухо, не доверяя даже проверенным стражам за дверью.

Дима ржал, как подорванный:

— Вот же банкирское отродье!

Отсмеявшись, он налил себе из корчаги еще пива и отломил соленую рыбью спинку.

— Эх, жаль, таранки или воблочки нет…

— Ничего, дойдем до Астрахани и Азова, будет!

Глава 4 - Монастырь особого назначения

Стольник государев Илюха Головня привстал в стременах и оглядел обоз — снова он шел зимней дорогой на полуночь, да только на сей раз у него как бы не полтысячи людей под рукой. Вспомнить, как они тут три года тому двумя десятками саней пробивались, да сравнить — дух захватывает, как взлетел! Да только государь великий князь Василий Васильевич и награждает зело, и нагружает зело, а коли волю его не исполнишь, так и наказывает зело.

Вот и мотался Илюха от носа до хвоста своего, первого обоза, а на стоянках в городах сожидал второй и третий, и шел дальше с каким из них, до следующей стоянки. Пригляд за всему нужен — разные шли людишки в караване, кто по доброй воле или как монахи, на подвиг духовный, а кто и в опалу или ссылку, избыть государеву кару.

Пока до Ростова доправились, многие неустройства наружу вылезли, так на то и рассчитано было — в городе поправили и двинулись в Ярославль, где забрали загодя собранный припас.

С государевым наместником Иваном Гвоздем-Патрикеевым при встрече обнялись, как старые знакомые.

— Ты никак за старшего теперь? А где Чешок?

— Помер Иван Данилович осенью, как первые морозы ударили, — осенил себя знамением Гвоздь.

— Упокой, Господи, душу раба Твоего Ивана, — перекрестился вслед Илюха.

За ужином Патрикеев-младший рассказывал, как все три года обустраивали Ярославскую землю, превращая ее из княжества в наместничество, как судили-рядили, разбирали ябеды и жалобы, как, наконец, все сладилось и заработало.

— Доходов вдвое от прежнего стало, людишки новые промыслы ищут, вотчинники тож на месте не сидят, многие в Троицу на тамошние поля смотреть нарочно ездили. Мнихи завели торговлю серой, вниз по Волге ходят…

— А татарове их не трогают? — удивился Илюха.

— Обычно нет, так еще с Батыевых времен повелось.

День, пока сожидали остальные обозы, Илюха потратил чтобы пройтись по городу — на берегу бурлил торг, с саней бойко торговали мороженой рыбой и дичиной, в лавках железным товаром и персидскими тканями, в сторонке, подальше от глаз церковных властей, на утоптанном снегу кувыркались скоморохи. Среди песен и прибауток Илюха узнал те, что пел княжеский потешник Ремез. А потом повстречал знакомого, тверского купца Данилу Бибикова, коего многажды раз видел у великого князя.

— Торговля, как Казань новую отстроили, куда как бойко идет, — засунув ладони за цветной кушак, вещал Данила. — Вона, три новых анбара отстроил!

— А монахи не мешают?

— Не, — добро оскалился купец, — им княжья грамота только на серу и прочее, что из земли добывают. В наш товар они не вхожи.

— А чем сам торгуешь?

— Персиянским да немецким, в Новгород и обратно.

— Сам ходишь? — изумился Головня.

— Да кто нас в Хаджи-Трахан пустит? — изумился Бибиков. — До Казани, а дальше казанские сами с единоверцами договариваются.

Он помолчал, разглядывая заснеженный простор Волги и вздохнул:

— Вот если бы Хаджи-Тархан под нас взять…

— Придет время, возьмем! — ответил Илюха так, как отвечал великий князь.

Отставшие обозы дошли скоро, ведали ими старые товарищи — Затока Ноздрев да Аким Татаров, так что исправлять пришлось всего ничего. После молебна в Преображенском монастыре, половину которого занимала стройка нового каменного собора, Илюхино воинство снова двинулось на полночь. Над Волгой гулял студеный ветер и после полуверсты по льду у многих от дыхания бороды примерзли к воротникам тулупов.

Государевы города Вологда, Тотьма и Великий Устюг встречали путников горячей баней, жарко натопленными палатами и густым варевом, а от волков, по старой памяти, Илюха выдал послужильцам плетки. Да и волк ныне пошел осторожный, народу-то по дороге все больше ездит, почуял зверь, что тут скорее жизни лишиться можно, чем добычи сыскать. Так, десяток раз выходили к опушкам, смотрели и уходили обратно, и только одна стая, самая отчаянная, голов в десять, попыталась догнать. Но как только всадники повернули на нее со свистом, размахивая плетками, тоже предпочла отвернуть и скрыться в лесу.

В Устюге застряли надолго, ждали ледолома, принимали еще людей и припасы, конопатили суденышки, многажды проверяли, все ли сделано и уложено. Едва кончился бурный, с заторами ледоход, спихнули просмоленные лодьи да насады, погрузились и с молитвою отправились.

Двина река плавная, медленная, хоть и вниз, но веслами помахать пришлось. Следуя указаниям местных кормщиков, догребли до самых Колмогор, где сделали последнюю остановку, а уж оттуда до Свято-Андреевского монастыря рукой подать.

За три года вокруг того маленького острога вырос целый посад, а в самой крепостице меняли частокол на городни — срубы, забитые землей, и ставили башни выше прежних. Чуть правее по берегу раскинулось лодейное поле — хозяйство Ставра Грека, уже совсем русского по говору и одежке. Вот только черные волосы и навсегда прокаленная солнцем кожа резко отличали его от светловолосых и голубоглазых… русичей? Да, русичей, тут ведь и новгородцы, и москвичи, и вятские, и тверские, сам Головня суздалец, Затока коломенский, Аким вообще татарин крещеный, а все вместе — русичи. Так что и Ставрос тоже.

Пока прибывали обозы, да разворачивало стан Илюхино воинство, он ни мгновенья спокойного не имел. Все принять, всех обустроить, припасы и товары разгрузить и сложить в заранее для того построенные амбары, в церкви монастырской помолиться, с настоятелем перемолвиться…

Настоятель же в чувствах двояких пребывал: с одной стороны, с Илюхиным обозом к нему пришло два десятка иноков, средь них трое выучеников Спас-Андрониковской школы. А еще сотни полторы человек на поселение, по большей части в светские братья, Ставру под начало. С другой же всех надлежало разместить, обиходить, каждого к делу по способностям приставить.

— Ох, Илья Гаврилович, сколико нагрузил обитель государь, — вздохнул игумен.

— Грех жаловаться, авва, — наружно не показал Илюха, но внутри то ли удивился, то ли возрадовался, что повеличали его с отчеством. — Землицы да тоней рыбных монастырю приписано. И так скажу, урок государев сполняйте, в чести и прибытке будете.

Но ушлый игумен все стенал и выбил-таки постройку новой церкви — дескать, народишку зело прибавилось, так что пока рабочие руки есть…

Церковь рубили яро и весело, припасенного леса по всем прикидкам хватало, а Ставрос увлек Илюху смотреть лодейное поле. Среди кораблей, стружки, досок и канатов Ставрос ходил гоголем, смотрел гордо — совсем ожил при море, не сравнить с тем греком, что некогда волков испугался.

Лодьи у берега стояли непривычные — о двух мачтах, огромные, как рыба-кит, что пророка Иону проглотила.

— А там что ж пусто? — указал Илюха на отдельный вымол, выдвинутый в море на сваях.

— То мы по государеву указу для англицких немцев сработали.

— Приходили? — ахнул Головня.

— Пока нет, ждем.

— А почему наособицу?

— Так наши-то лодьи плоскодонны, — незнамо откуда вывернулся Елисей Груздь, — к любому берегу пристанут, а коли льдом затирает, так и вытащить недолга.

— У немцев корабли килевые, как у нас, на Месогийос Таласса, то есть Междуземном море, — объяснил Ставрос, — таким место поглубже надобно. Вот как в государевой грамотке написано, так и сработали.

Корабельщик и рыбацкий староста еще долго объясняли сухопуту Илюхе, ходившему большой водой только при побеге из Ферары, как на разных морях корабли по-разному делают. Как здешние лодьи и кочи не гвоздем шьют, а вяжут деревянной веревкой-вицей, что крепка, дешева и не гниет. И что корабль, годный для плавания на полудне, здесь, на полночи, неминуемо сгинет.

— Так что же, англяне не дойдут?

— Отчего же, коли они в мурманы ходят, то и сюда дойдут, лишь бы льда не встретили.

Половину своих Илюха оставил у монастыря, а с другой половиной, на новопостроенных лодьях под водительством Елисея готовился к отходу. Гладко не вышло — в последний момент примчался с котомкой отче Пахомий, сложивший некогда «Сказание о Казанском взятии», и чуть ли не в ноги Головне бухнулся.

Илюха подумал было, что инок желает отправиться на Москву, но нет, совсем наоборот — Пахомий упрашивал взять его с собой, желая подвига духовного. Отец-настоятель, застигший его за просьбами, еле-еле уступил грамотного монаха и то, потому лишь, что выученики андрониковские Пахомия заменили.

Остались на берегу монастырь, амбары, избы, негустая толпа провожающих. Махнули яловцом с раската крепости, где поверху, вдоль заботливо укрытых пушек прохаживался караульный, ударила в скулу волна дышучего моря и уже через полчаса Илюха спросил Елисея:

— Сколь нам идти?

— Тудотка за седмицу всяко поспеем, а коли ветер попутный, то и в три дни добежим.

Стольник тяжко вздохнул, утешаясь лишь тем, что дорога лежала все время вдоль берега — чай, не теплое море меж Италией и страной хорватян, здешнее холодней и опасней.

Малые облака на виднокрае все росли и росли, волны украсились пенными шапчонками, натянуло дождь и ветер. Тяжело груженые лодьи и кочи на ветру вдруг будто обрели крылья, вздули паруса и понеслись под скрип мачт.

— Не потопнем?

— Почто? — удивился Елисей. — Добрая погода, а молиться надо, коли буря-падера, тогда все в руце Божьей.

— А как знать, буря али нет?

— Примет множество, — пустился в объяснения Елисей и к нему поближе подсели еще сухопуты. — Вечор на закате небо красным горело, а с утра мгла тонкая упала, оттого и вышли спокойно. А вот коли воздух чист, прозрачен, до самого окоема все видать, да ветер все шибче, тогда что есть сил к берегу надо торопиться, укрытие искать. Мы так завсегда ходим, и вы не сумуйте, живы будем — не помрем!

Слабые утешения Елисея вчистую проигрывали волнам, что мотали и порой даже клали набок кораблики, но исправно несли вперед, на заход солнца. В три дни не уложились, но к концу четвертого, вытянув лодьи на берег, путешественники попадали на колени перед деревянной церквушкой.

Встречать ватагу Головни вышел сам здешний игумен Зосима, а с ним иноки Герман, Феодосий и Макарий. Настоятель неодобрительно смотрел на разгрузку лодий, будто там работали не две сотни человек, а тьмочисленные рати — нарушили покой обители! Но Илюху с Затокой и Акимом благословил, в маленькую трапезную пригласил, хоть и глядел ревниво, правильно ли татарин крестится, кладет поклоны и вообще как ведет себя в монастыре.

Первым делом Головня передал игумену ручительную грамоту Василия Васильевича, Зосима принял ее, прочел и без лишних слов перешел к застольной молитве. После четырех различных рыбных яств игумен благословил на отдых, оставив все разговоры на следующий день.

После заутрени Головня первым делом, чтобы не терять времени, попросил указать, где рубить острог, чем вызвал поток жалоб от монахов — скудна обитель, насельников мало, задача неподъемная, слуги боярские вечно пакостят, на монастырских тонях рыбу тишком ловят.

— А варницы? — спросил Илюха и был прямо за рукав утащен смотреть, яко соль добывают.

Варница, здоровенный четырехугольный сруб, отличался только двумя башенками-продухами над крышей. Внутри, на цепях над печной ямой висел громадный противень-црен. Зимой, когда соли в морской воде больше, в яме разводили огонь, а в црен подливали выпариваться рассол из вырытого колодца.

В душном едком пару, с красными от соли глазами работали монаси: варничный повар, подварки, водоливы, солевары да истопники. Рассол кипел, густел час от часу и осаждался хлопьями, их вычерпывали, сушили, мололи и ссыпали в кожаные мешки.

— Тем и живем, не святою молитвую, а трудом ежедневным спасаемся! Летом рыбу ловим, зимой соль варим.

Соль-морянка Илюхе не глянулась: грязновато-серая, да на вкус горька. Хмыкнув, он вытребовал у игумена место для острога, распорядился послать туда привезенных мастеров городового дела, а сам пригласил настоятеля и старшую братию в разбитый неподалеку шатер.

— Слуги боярские боле вам пакостить не будут, вот государевы грамоты на острова сии, монастырю в вечное владение. О том же послано известие наместнику в Новгород, також в Корелу, Сороцкое да Усть-Онегу, — Илюха развернул бумагу и прочитал: — «…кто через мою грамоту что у них возьмет, и я, князь велики, казню, занеже мне обитель та надобна».

Монахи удивленно переглянулись.

— Насельников вам привез сотню человек в светские братья, десяток иноков, двоих из Спас-Андроника и отче Пафнутия, гимнографа знатного. Как острог срубят, сразу же ставьте для них избы, кельи, да амбары, припасу мы на год вперед навезли.

Зосима потемнел лицом:

— Мы от мира спасаемся, а государь мир к нам присылает!

— Не только государь, — Илюха в который раз подивился предусмотрительности князя и подал настоятелю очередную грамотку, на этот раз от митрополита.

Иноки благочестиво перекрестились, Феодосий прочел послание — его же словами, «не от мира спасаться, а трудами мир спасать» призывал митрополит Николай.

— Никто покой ваш не нарушит, — добавил Головня, — ближнее жительство от монастыря в ста верстах морем, здесь же только братия останется, миряне же со мной уйдут. А коли кому многолюдно, дак все острова теперь ваши, есть где скит поставить.

Брат Герман мечтательно возвел очи горе.

— А что скудна обитель, так вот еще, — Головня усмехнулся и вытащил последнюю бумагу. — Владение Борецких за великого князя взято, там государевы волостели управляют, им наказано передать монастырю леса да ловища на Корельском берегу, амбары в Усть-Онеге, тони по Выгу-реке…

— Так туда поди, доберись! — не выдержал Макарий. — Вот если бы по Кеми…

— Кемскую волость, коли первый урок монастырь справит добро, в управление получит всю, — отрезал Головня.

Монахи почали переглядываться — тучный кусок, да что за него потребуют?

— Мы же с послужильцы и миряны вверх по Кеми пойдем, к лопи, чуди и кореле, искать указанное князем.

— Тамо каянские немцы немирны, — упредил Зосима.

— Потому в силе идем, — заключил Илюха и встал под благословение, показывая, что разговор окончен.

До Кемского погоста дошли быстро, в два дня, последний все петляли между островками, искали стрежень в Кемскую губу, наконец, ткнулись в берег прямо возле укрепленного двора волостеля.

— Да-а, слабоват погостец, — протянул Затока, оценив невеликие размеры поселения.

Пять избушек, три сарая, да бревенчатый дом с глухими стенами наружу.

— Так и хорошо, что мал, бачка, — осмотрел округу Аким. — Где хошь строить можно.

Четыре седмицы возили сквозь окрестные болота лесины, шкурили, тесали, рубили острог, как велено великим князем. Ставили малую церквушку, как только ее подняли до шатра, Головня взобрался на самый верх. Все вокруг, будто снегом, засыпала щепа да стружка, над погостом поднимался густой древесных дух, без малого как в бане. А за ближними полянами раскинулись зеленые проплешины болот, невысокие леса, прорезанные речками да ручьями. И по неохватному небу плыли белые-белые, как щепа внизу, облака.

Работали споро и весело, с шутками и прибаутками, но чуть было не попались по оплошке — сторожи выставили мало, понадеялись на болота. Да только разве это преграда для местной чуди? Они-то все тропки да гати сызмальства знают…

Вот и выскочила немалая толпа в шкурах, с короткими охотничьими луками да сулицами. Пока спохватились да вздели брони, застигнутые врасплох отбивались топорами и ослопами, прячась за недостроенными срубами. Аким сообразил взлететь на последний венец церкви и оттуда бил стрелами.

Чудь уже ввалилась в погост, опрокинула котел с обеденным варевом, но подоспели оборуженные, рубились саблями и копьями, резались вплотную. Ловкий находник вышиб сулицей саблю Затоки, да Ноздрев не растерялся, бросился вперед и задушил голыми руками.

Илюха тем временем выстроил воев и ударил сбоку — а как только Аким чуть не последней стрелой свалил предводителя с мечом в руках, чудь побежала.

Преследовать не стали — и взять с них нечего, и в болотах незнаемых сгинуть можно, но с тех пор береглись в полную силу, пока не достроили почти все. Дальше ждать уже никак нельзя было, наказано вернуться к Свято-Андреевскому монастырю к началу сентября.

Оставили сотню с тремя лодьями погостец доделывать и на зимовку, дожидаться весной каравана из Усть-Онеги, что обещал великий князь. Помянули убитых, погрузили раненых и уплыли обратно на Соловки. Там уже вовсю устраивали новую варницу спас-андрониковские, с процеживанием рассола через войлоки, отчего он становился чистый да прозрачный. Коли и соль такова будет, цена ей выйдет на третью долю выше.

Ставили новоприбывшие и коптильню, и кузню, куда сдали весь вывезенный из Кеми железный камень. Даже малое поле озимых посеяли — баял андрониковский монашек, что-то зерно холода легче переносит. Игумен Зосима только головой качал — сколь разительно переменилась жизнь тихой обители и насельников ее!

На Соловках караван снова принял Глузд. Пообвыкший малость на море Головня наконец различил, чем пахнет от приятеля: ну, рыбой вестимо, Елисей чешуей даром что не с головы до ног облеплен. А еще смолой от лодей, ворванью от пропитки шапки, кафтана и сапог, да морским простором.

Когда на красноватом небе взошло по-северному негреющее солнце, Елисей только крякнул, но все равно велел грузиться да отчаливать:

— Ветер будет, Бог даст, до берега добежим, а там укроемся.

В снастях пронзительно завывали холодные вихри, лодьи и кочи у вымолов скрипели, терлись бортами, но отваливали один за другим. Из бухты выгребли на веслах, а за мысом, в Кислой губе, развернули паруса.

Илюха стоял за спиной у Елисея и грыз огромный ржаной сухарь — с утра ни росинки маковой во рту не было.

Может, потому его и не вывернуло, когда началась болтанка.

Било и бросало их всю дорогу до Онежского берега, Елисей только посмеивался да поглубже натягивал шапку из тюленьей кожи, чтоб не сдуло ненароком. Но то были еще цветочки, ягодки начались за мысом Ухтанаволок. Двинская губа встретила такими волнами, что Илюха оробел — как стены городовые!

Но Елисей твердо правил на восход, куда гнал караван суровый попутный ветер. Головня только держался покрепче — все скрипит, трещит, будто лодья сей же час развалится. Каждый бросок в яму меж валами, когда дух уходил в пятки, а страх сжимал горло, Илюха молил пресвятого Николу, покровителя моряков, о спасении. Елисей же, крепко расставив ноги в высоченных, до середины бедра, рыбацких сапогах, в застегнутом под горло кафтанце из шкур морского зверя, всей силой наваливался на рулевое весло и ругательски ругал морскую непогоду.

— Не сиди, воду отливай! — рявкнул Груздь сомлевшему было Илье.

Монотонная работа деревянным черпаком да кожаным ведерком отвлекла от ужасов бури и даже качка перестала донимать. Уже под вечер сквозь марево в голове Головня услышал:

— Прячь парус! К берегу!

А еще через малый час он стоял на берегу на четвереньках, даром что не целуя твердую землю.

— Лодьи на берег! Щели конопатить! — покрикивал Елисей на своих, покамест послужильцы рубили близко подошедший к берегу лес и складывали шалаши да костры под рев ветра.

Пол-седмицы они пережидали бурю, но к Свято-Андреевскому монастырю успели в срок. День приходили в себя, а потом отъедались пирогами с палтусиной да семгой, ухой, битой треской в рассоле, горячими кашами, житными шаньгами в сметане, калитками с рубленым яйцом и запивали кежем, киселем на ягодах.

Набив пузо, Илюха засел писать отчет, как заведено по делам великого князя. Лучше сделать это сейчас, потому как на дороге в Москву времени не будет, а в Москве Василий Васильевич может сразу, без роздыху, послать с новым поручением и крутись, как хочешь, а отчет сдай.

…В Соловецкой обители пища толстейшая, нежели в самой Фераре, имут бо многия рыбы зело тучные и жирныя, яко палтусы, семга, сиги да сельди.

Твое, Государь, повеление, на Корельском берегу сполнили, не попустил Господь Всемилостивый разбойной чуди, но людишек твоих два на десят человек оная чудь убила до смерти. В Кеми острог крепкий поставили, тамо государева каравана ждут о весне 6957 года от сотворения мира.

Илюха зажмурил глаза, представил — по берегам Дышучего моря поднимались городки и острожки, меж ними сновали лодьи да карбасы…

— Илья Гаврилович! Илья Гаврилович! — заголосил внизу отрок, приставленный на побегушки. — Корабли с моря!

В крепостице тоже затрубили тревогу и, схватив вместо пера саблю, Илюха выскочил из избы.

На раскате стоял, раскрыв рот, Затока и зачарованно наблюдал за невиданными кораблями — две мачты с прямыми и одна с косыми парусами, наверху здоровенные корзины, из которых торчали по одной-две головы, а в носу и корме целые дома с оконцами… Над парусами вились белые яловцы с красным прямым крестом.

Корабли встали в виду монастыря, спустили по лодке, каждая человек на десять и Головня облегченно выдохнул — с наворопа на крепость не пойдут. Кликнул монаха из андрониковских, разумевшего немецкую речь, два десятка оружных, вздел брони и отправился встречать.

— Кто будете?

Гости поклонились и протянули грамоту, на которой Илюха узнал великокняжескую печать:

— Джон Бейкер и Томас Кирби, по согласию с его величеством Базилием привезли запрошенное олово и свинец и готовы принять русский товар без ограничения, сколько поместится в корабли наши, именуемые «Гуд Хоуп» и «Гуд Траст».

Глава 5 - Кольца и венцы

Обручение Юркино чуть не полетело под откос — в Твери открылся очередной мор. Так-то он начался на Николу Зимнего и шел до весны, как извещали, «кому явится железа, то наскоры умираша», а потом вдруг затих — то ли поветрие слабое, то ли внедряемые карантинные меры возымели действие. Но я прямо извелся весь: на обручение должна приехать туча народу, целый праздник, пир непременный, а ну как занесут заразу? Не держать же их сорок дней до въезда в город!

Потом плюнул и разрубил узел одним махом — отписал Борису Александровичу, что бережения здоровья ради делаем все малым чином, и не в Москве, даже не на любимом загородном дворе, а в великокняжеском селе Воробьеве. Там малолюдно, высокий речной берег, ветер, хоть какая-то защита от миазмов.

Тверской князь ответил, что резоны мои понимает и соглашается, но я так думаю, что не последнюю роль сыграли и финансовые причины: тащить в Москву большую свиту денег стоит, и немалых! А так — обойдется по минимуму, сплошная экономия. Разве что мамок-нянек придется брать целую кучу, нареченной невесте шесть лет всего, совсем дите. Юрке уже одиннадцать, серьезный такой молодой человек, но ему все это обручение в силу возраста как пятое колесо телеге. Куда завлекательней с ребятней в красном бору веселиться или шемякины книжки с картинками смотреть.

Золотой возраст. Забот почти никаких — только учись, но это же так интересно! Да еще родитель столько знает, он умней всех на свете! Ну, еще года два-три точно будет в рот смотреть, а уж там как повернется. Впрочем, тут с переходным возрастом борются просто и решительно — с пятнадцати лет считается взрослым. Назначу в соправители и перевалю часть груза… А, нет, нельзя — соправитель Шемяка, третьего не дано. Прямо хоть вводи порядки времен поздней Римской империи — два цезаря, при них два августа, итого четыре императора.

Сзади неслышно прохаживался Волк, пока я стоял на воробьевской круче, озирая крутой поворот Москвы-реки, будущие Лужники и далекое Семцинское село на Остожье. На заливные луга, едва зазеленевшие под весенним солнцем, уже выгнали стада на первые выпасы после проведенной в стойлах зимы… На другом берегу Москвы — Колычева слободка, Хвостовское село, вырубка голутвенная, Кадаши… Широко разбросанные избы с посеревшей после зимы соломой крыш, редкие шатры деревянных церквей. Амбары возле обоих кремлевских мостов, пока наплавных, но уже роют ямы под быки первого на Москве каменного. По дорогам в город и обратно катятся обозы, скачут конные и кажется, что ухо различает стук копыт, молодецкий посвист, щелканье кнутов да скрип тележных осей.

Дальше — Кремль, уже опоясанный красными кирпичными стенами, легкие дымки над бесчисленными слободами и деревнями, черные полосы свежей пашни, пригородные монастыри, белеющий на горушке Спас-Андрониковский собор и бесконечная русская равнина, уходящая невысокими холмами в синие леса на самом горизонте.

Но смотреть нужно из-под ладони, только так можно увидеть, оценить и впитать самое главное: простор и волю, что не вмещаются в узкий глазок подзорной трубы.

Не той, первой, слепленной на коленке, а серийного изделия. Хайтек по нынешним временам невдолбенный, два года отлаживали процесс и подбирали форму линз, сейчас делают по штуке в месяц. Могли бы и больше, но так эффективнее по затратам, да и людям попривыкнуть надо: ну явно же без нечистой силы не обошлось, хлоп — и далекое близко! Сорок труб за все время наработали, покамест выдали только в полки самых больших городов, да нескольким воеводам. Ну и мне, в силу служебного положения. Но что характерно — все трубы до единой считаются моим личным имуществом и пользователям выдаются «во временное держание». Мало того, каждую получают под роспись — вещь ценная, и совсем не нужно, чтобы она оказалась в соседних государствах раньше времени. Собственные подзорные трубы есть только у меня, у Димы и, в знак особого благоволения, у Феди Пестрого-Палецкого, чему ужасно завидует Басенок.

Еще оптическая мастерская по моей подсказке занялась очками. То есть о таком полезном девайсе и без меня знали, в Италии их уже лет полтораста делают, но я приказал подобрать линзы для гранильщиков и подкинул идею дужек за уши. С ней, правда, сел в лужу — делать складные нам пока не по силам, слишком мелкие винты, а постоянные из толстой проволоки неудобны. Так что пока у нас нечто вроде летчицких очков — линза, оправа, узкая кожаная маска и ремешок.

Парню из андроновских, кто ныне в оптической мастерской главный, подсказал заняться геометрической оптикой — измерять фокусные расстояния и вообще нарабатывать научную базу. Глядишь, спектр опишет, камеру-обскуру или призматический бинокль изобретет. Про бинокль, кончено, мечты, но с методом проб и ошибок пора понемногу завязывать.

— Вроде едут, — прищурился Волк.

Я повернулся в указанную сторону — точно, у Сетуньского перевоза движуха. Снова поднял подзорную трубу, разглядел вереницу возков и всадников, тянущуюся от Можайской дороги, которую все чаще называли Смоленской. Прапорцы на пиках не оставляли сомнений — тверские! Значит, надо возвращаться в Воробьево для встречи и завтрашнего обручения.

Чин его мы утверждали с Никулой, то есть митрополитом Николаем, и чуть было не перессорились. Он стоял за предписанный солунским архиепископом Симеоном, или же за тот, что выдал киевский митрополит Киприан. Я же требовал делать по народному обычаю — литургических или догматических аргументов у меня не имелось, просто Симеон был греком, а Киприан, несмотря на должность, болгарином и представителем «византийского потока».

И вот тут мы схлестнулись — число ромеев, почуявших, что от крепко взявших за горло османов можно свалить на Русь, понемногу росло. С одной стороны, мы получали образованных людей, которых нам до сих пор жутко не хватало, несмотря на ежегодные выпуски монастырских школ, а вот с другой…

Греки (да и сербы с болгарами) тащили с собой архаичную византийскую традицию, умирающую средневековую письменность с непривычной для русских грамматикой, вычурность и многословие, понемногу отдаляя язык «высокий» от языка разговорного. И ладно бы дело касалось только речи и письма, но они неизбежно волокли обычаи обанкротившегося государства, с его сложнейшим и совершенно не нужным в наших условиях церемониалом, рассчитанные на давно прошедшие времена и совершенно другие условия! Думал я об этом давно, тем более что в историческое время иноземная традиция дважды затоптала отечественную. Своему княжеству я такого не хотел, тем более византийщина несла отчетливый запашок тления и могла надолго отравить едва-едва проклюнувшиеся ростки. Потому я и сворачивал разговор на тему, так сказать, развития самобытной культуры.

— Обручение церковное и посему делать надо, как от святых отцов заповедано! — уперся Никула и для верности пристукнул пастырским посохом.

— Мы не императоры цареградские, а князья русские, мы должны заедино со всей землей быть! Святые отцы Симеон — грек, и Киприан — болгарин, они взращены и привыкли к другой жизни, коей у нас не было и нет!

— Константинопольская патриархия есть наша материнская церковь и никак негоже от нее отрываться!

Никула спустил руку с навершия посоха, и я в который раз залюбовался работой: среди сплетений древ и трав стояли святые и угодники, неизвестный косторез не упустили ни единой мельчайшей детали одеяний, расшитых крестами.

— Никто не говорит об отрыве, но мы русские, а не греки. И нам надобно свое, сродное. Ты же знаешь, сколь быстро постигают грамоту отроки, которые учатся московской скорописи! И сколь тяжело даже знающим людям читать Библию!

— То святые словеса! — стоял на своем Никула.

— Скажи, авва, сколь много из голтяевой печатни, что я передал митрополии, книг продается? — зашел я с меркантильной стороны. — Не раздается на службы в епархии да монастыри, а продается?

Архипастырь на секунду задумался и ответил:

— Семьсот пятьдесят и восемь за последний год.

По моим данным, чуть больше, но важнее другое:

— Много ли из них набрано московской скорописью?

И вот тут Никула завис — я-то точно знал, что основной спрос идет не на мудреные церковнославянские тексты, а на писаные просто и понятно «сказки» о заморских землях, «хождения», лечебники и тому подобное.

Митрополит промолчал, а я продолжил давить:

— Чехи наши из латинства вышли не потому ли, что им проповедь на непонятном языке читали?

Спорили мы долго. И что церковнославянский больше похож на болгарский, а не на русский, и что северные наши говоры от него еще дальше… Историю я помнил так себе, но что Реформация разгорелась не в последнюю очередь из-за требований вести службы не на латыни, а на немецком, французском или английском; и что вся эта протестантская движуха была в сильной степени буржуазной, знал. Ну, пусть не совсем буржуазной, но предбуржуазной. И вообще, нехорошо, когда народ перестает понимать элиту. Вон, Петр I из Европы столько натащил, что дворянство новыми обычаями от крестьян попросту отгородилось. Это ведь буквально чудо, что до пяти лет не говоривший на русском Пушкин сумел овладеть языком до такой степени, что стал великим национальным поэтом! И разделение это — не последняя причина террора и революций, хоть и глубинная, не сразу видимая.

Но сила привычки, все его воспитание и образование держали Никулу в прежнем русле, так что под конец я бахнул термоядерное предложение — взять и перевести Библию на русский!

— Не вижу в том нужды, — сумрачно ответил митрополит. — Пусть язык священных текстов темен для непосвященных, но он нам не чужой.

— Помяни мое слово, авва, что латинян два языка до большой беды доведут. И нас доведут, коли мы сближением не озаботимся.

Митрополит, судя по его дальнейшим действиям, идеей перевода не то чтобы загорелся, но не отбросил и кое-какую подготовительную работу провел. И некоторых новоприбывших греков, вместо того, чтобы сразу поставить учительствовать, засадил за написание подробной грамматики греческого языка. А я потом ему подсказал и про латинскую грамматику — во всяком случае, немало признаваемых православием отцов церкви писали на латыни. Те же Тертуллиан, Григорий Двоеслов или сам Блаженный Августин.

Но это позже, а пока мы встретили тверское великокняжеское семейство — Бориса Александровича, Анастасию Дмитриевну (нашу с Шемякой кузину и родную сестру старца Меркурия) и шестилетнюю невесту Машу.

Вот уж кому вся процедура была пофиг, так это ей, но все положенные службы будущая великая княгиня выстояла как взрослая. Хорошая девочка, спокойная, а к ее голубым глазам прямо так и просятся большие белые банты. Моя Маша тезку вообще забаловала, Анька же, которая Васильевна и Московская, от тверской троюродной вообще не отходила. Дочке-то нашей всего четыре года, а тут такая солидная великовозрастная подруга образовалась! Может, еще оттого прилепилась, что неосознанно видела в гостье свою старшую сестру Софью, помершую два года назад. Да, как ни наводил я гигиену и прочую санитарию, с педиатрией в частности и медициной в целом тут по-прежнему беда. Остается уповать на генетику, закаливание и умеренность.

С кузиной мы вполне поладили — я предполагал, что после того, как я приказал постричь ее брата Ивана, она затаит ко мне некоторое нелюбие. Но… Можайского удела уже нет, а жена, как известно, с мужем «одна плоть». Борису же Александровичу наши отношения только в пользу: начисто отпала необходимость выстраивать оборону, со всех сторон только свои; резко скакнула торговля по Волге, приносившая городу немалые доходы; где авторитетом, где демонстрацией силы все тверские уделы приведены «к нормальному бою» и твердо следуют в фарватере политики центра. То есть, опосредованно, Москвы. Библиотека, опять же — свою я собирал весьма ревниво, но не забывал делиться с Борисом и купленными старинными книгами, и напечатанными новыми. Жаба порой давила, но пусть у нас побольше библиотек будет, неровен час одна сгинет, так по другой восстановят.

Из трехдневного обряда обручения больше всего запомнилась разряженная до состояния золотого кокона маленькая Маша — нечто голубоглазое, закутанное в шелковую зендень, бархаты и лазоревый объярь. Да само рукобитие, для которого нам с Борисом подали специальные холщовые рукавицы. Ударили по рукам, обрученные махнулись кольцами — жениху железное, невесте золотое — передали задатки и залоги, прочитали последнюю службу… фффух. Сколько времени такая церковная обязаловка съедает — уму непостижимо, а отказаться невозможно, на том земля стояла и стоять будет еще долго

Из числа неформальных мероприятий мы с Борисом зарыли бочку старки. Тут в традиции закапывать мед на рождение ребенка, чтобы на свадьбу откопать, но мы люди простые, да и обручение не рождение, можно отойти от канона. Технологию подсказал Шемяка — нагнали зернового дистиллята, залили в бочку, закинули яблоневые да вишневые листья, закрыли, набили обручи и засмолили. И в землю, до обручения Юркиных детей.

Тверские гостили еще неделю, я так понимаю, опять же в целях экономии, великие княгини проводили время в мастерских, Борис в библиотеке, дети играли…

А я мотался по делам.

Работы на пушечном дворе заметно прибавилось после того, как из Колмогор пришел первый обоз с английским оловом в сопровождении самих Бекера да Кирби. Я одарил их бобровыми шубами, шапками да всякими ништяками с востока и наших мастерских, выдал грамоту на загрузку товара, пристегнул к ним ховринских прикащиков из Крестовоздвиженского братства и вообще показал, что бизнес с нами весьма прибылен и без сквозной торговли в Персию. На одних мехах озолотиться можно. Всю зиму сновали туда-сюда обозы с металлом и пушниной, а двое негоциантов дегустировали мои настоечки, а потом, получив по паре бочонков в дорогу, убыли обратно, дабы успеть в Колмогоры к открытию навигации. Так что проблема со свинцом и оловом временно снята, с Англией нам лет триста не воевать, а с Ганзой пусть они сами разбираются.

— Спытали мы большие колеса на телеги, государь, — слегка поклонился Кассиодор, — идут ходко, от пушек при равных запряжке и грузе не отстают.

— Йен тежко тронуть се, — не мог не сказать поперек Збынек.

— То так, чем больше колесо, тем труднее сдвинуть, — подтвердил мореец.

— Невелика беда, в войске всегда есть, кому подтолкнуть, куда важнее, что все с одной скоростью двигаться будут. Отныне все колеса делать для пушек и обозных телег одного размера, заодно помалу менять на тех, где колеса другие.

Механикусы мои приняли к сведению и потащили смотреть новации — во-первых, калибры, по которым положено лить новые пушки. Оных у нас пока три: малый, средний и полусредний. До тяжелой артиллерии пока рано, стены крошить не надо, да и пороха жалко. Как вспомню шемякину бомбарду…

Еще мне показали многоствольные орудия — нам пальба в первую очередь нужна для отражения конной атаки, значит, надо быстро сделать много выстрелов. А заряжание, как ни крути, как ни натаскивай расчеты, процесс медленный. Значит, надо иметь больше готовых к залпу стволов. А для ускорения заряжания эти двое выдали съемные каморы — нечто вроде здоровенных металлических кружек, куда заранее забивался заряд и снаряд, потом камору приставляли к сквозной трубе пушки и подбивали сзади клином. Для картечного выстрела самое то, отдача у него невелика, а вот лафеты больших пушек такого глумления не вынесут. Из трех вариантов «огненных дудок» наиболее удачной оказалась конструкция Збынека, чему он немало обрадовался, как и очередной денежной премии.

Ивашку Молчанова, наоборот, хотел наказать — слишком увлекся экспериментами, совсем мыловарение позабыл. Нет, искать новое надо непременно, но не в ущерб делу. Нравится тебе с Гаврей Йокаи фигней страдать — на здоровье, воспитай и обучи себе замену и вперед, к вершинам науки.

Но Молчанов сын внезапно порадовал.

Его поднадзорный алхимик с самого начала бахвалился, что умеет получать некий «олеум» по методу Альберта Магнуса или Василия Валентина, из камня, именуемого греками «пиритис литос».

— Сей олеум, мой князь, — рассыпался мелким бесом Габор, — суть жидкость маслянистая, вельми плотная, при смешивании с водой сильно греется, капли оной ткань насквозь проедают. Но сосуды, что делают монахи вашего благочестия, ее содержат без изъяна.

Я сдержал вздох — финэк это прекрасно, но что же я химию да физику не учил как следует? Так, обрывки… По всем столбам, олеум этот — сильная кислота, но какая?

— Из камня пиритоса можно также извлечь серу…

Ага, теплее… Кислота, скорее всего, серная. Ободренный тем, что я его не прерываю, Габор сел на любимого конька и понес про трансмутацию, красную тинктуру и прочие алхимические премудрости.

— Мы, государь, — крайне вовремя отстранил его Иван, — раствор олеума оплошкой в корчагу с битыми черепками опрокинули, хотели было вылить, но по твоему слову решили, что дальше будет посмотреть.

Я заинтересованно поднял бровь.

— В той корчаге весьма много квасцов наподобие белого моха наросло. Те квасцы кожемяки спытали и сказали, что добрые.

— Пойдешь к Феофану, пусть тебе опытного счетовода даст. Запишите все тщательно, сколько чего на олеум потратили, сколько квасцов получили.

Квасцы-то что в красильном, что в кожевенном производстве нужны. И стоят немало, товар привозной. Так что если эти двое мне импортозамещение наладят, можно очень неплохо торговый баланс в нашу пользу сдвинуть.

Напоследок забрал у гранильщиков и златокузнецов шкатулку, завернутую в красный шелк, и уехал в Воронцово.

Там меня встретил задумчивый Юрка и серьезно спросил:

— Я что, теперь женат?

— Ну, не совсем.

— Понарошку, что ли?

— Как сказать. Семьи у вас нет и до венчания не будет, но женатым ты уже считаешься.

— А до венчания долго?

— По меньшей мере, лет пять, пока ты в возраст не войдешь. А до семьи и того больше, лет десять.

Юрка, кажется, облегченно выдохнул. Ничего, годика через четыре начнет за юбками бегать, по иному взглянет.

Пока же его надо собирать на пару с братом в дальнюю дорогу, к Шемяке, да еще на целый год — подручными наместников, в Мстиславль и Витебск. Вполне в духе времени поставить собственно наместниками (да хоть удельными князьями), только это получится не учеба с практикой, а сплошная бутафория. Лучше пусть они при здешних управленцах потрутся, людей себе присмотрят, себя покажут. А там верну их обратно, обтешу окончательно.

Сборами Юрке и Ваньке предстоит заниматься долго — не на охоту едут, с собой чуть ли не все барахло тащить придется, да еще малая свита, да слуги, да казна… Из-за мора большую свиту пока отменили, потом нагонят. Я-то затеял собрать в «жильцы» новиков со всей страны. Ныне все княжества и наместничества делятся на полсотни с хвостиком уездов, в каждом уезде один стан и до десяти волостей. Вот и выходит сразу тысяча или полторы человек, поделить их между мной и Шемякой. Поживут пару лет на хлебах великих князей, погоняем их по разным поручениям, будет у ребят шанс выдвинуться. Кто сумеет — останутся в постоянном штате, остальных менять по ротации. Такой вот своеобразный социальный лифт и способ наработки кадрового резерва, примерно как с Головней, только с ним почти случайно вышло, а тут системно, целый социальный институт.

А потом, когда мы все мелкие княжества сожрем и нивелируем, создадим разряды, как по Берегу, только внутри страны они будут играть роль военных округов. Два-три государевых города поставляют пешие полки, вотчинники конницу, великий князь пушки — при мобилизации имеем вполне автономное войско из земляков.

Ну и тверских с рязанскими под эту систему понемногу подтянем.

Вот, кстати, и первый шаг подоспел — уезжает, наконец, дорогой сват со сватьей и уже почти родной Машей. Вот я и выкатил ему на прощание дорогой подарок — развернул ту красную шелковую тряпицу, да открыл шкатулку.

Последовала немая сцена, все аж замерли — я ведь не просто время и место выбрал, а чтобы солнышко правильно светило.

Ну оно и не подкачало, ударило всеми лучами, сверкнуло сквозь граненый хрусталь на великокняжеском венце. Да не только прозрачный, но еще и зеленый, и синий — по нынешним временам такой вещи ни у кого нет (ну, кроме меня и Димы, конечно). Попускал зайчиков, полюбовался всеобщим обалдением — да, тщеславен в этом отношении, обожаю людей изумлять.

— Владей, Борис Александрович! По твоим заслугам и шапка!

Тверской князь едва ли не дрожащими руками принял вещь, цену которой он даже боялся определить. Зато я знал, что венец выглядит раз в десять дороже, чем стоит, на то и весь расчет был. Производство их уже пошло в серию, следующий достанется великому князю Рязанскому Ивану Федоровичу — первая доза бесплатно.

Тверское семейство погрузилось в возки и тронулось в сопровождении обоза и эскорта. Афера с княжескими венцами началась.

Глава 6 - Князь я или не князь?

Никаких сов, которые не птицы, жизнь XV века не подразумевает: люди тут сплошь и поголовно жаворонки. Солнце встало — значит, все уже на ногах. И никакие биоритмы ничего с образом жизни сделать не могут: светлое время надо использовать по максимуму, чтобы в сумерках или ночной тьме зря не палить лучину и не жечь свечи.

В монастырях, даже если не служат всенощное бдение, порой вообще не ложатся, во всяком случае, от полунощницы до утрени не разоспишься, а пропустить утреню, главное богослужение суточного круга — грех и стыдоба.

Что в селе, что в городе первыми, еще до света, встают бабы и девки — натаскать воды и растопить печь можно и затемно. Потом кормят и доят скотину, выгоняют ее пастухам (город-то от деревни разве что стеной отличается), творят квашню, ставят хлеб, пекут, жарят и парят.

Соседи с перфоратором тоже поднимаются на заре: плотники да кузнецы начинают свой перестук, опережая петухов. У сапожников, огородников, резчиков или портных, конечно, потише, но они тоже на ногах — время дорого!

— Посторонись! — орет возчик и щелкает храпящую лошадь кнутом.

— Да чтоб тебя лихоманка взяла, окаянного! — грозит ему вслед лотошник с коробом, едва не спихнутый скрипучей телегой в канаву.

Оба торопятся — один в длинную вереницу таких же к стройкам, другой на Торг, обоим зазорно отстать от прочих. В опаздывающих тыкают пальцами и хохочут здоровенные мужики, но не умеряют скорый шаг, чтобы поспеть на вымолы. Там весь день предстоит таскать груз — мешки с зерном или солью, бочки с рыбой или хлебным вином, дорогие иноземные диковины или чудесные творения княжеских мастерских, на которые нынче спрос немалый.

Купцы отпирают лавки, кое-где отвешивая затрещины заспавшимся сторожам или припозднившимся приказчикам и настороженно оглядывают ряды: не последними ли сегодня открылись?

Встает весь город и князю тоже невместно проспать зорю, как бы ни хотелось понежиться еще, обнять теплую и ласковую княгиню, вошедшую в самый золотой женский возраст, подгрести ее под себя… Но Маша уже вывернулась и вскочила, дел у нее никак не меньше, чем у любого на Москве.

Откинул легкое одеяло верблюжьей шерсти, зарылся ступнями в густой ворс ширванского ковра, секунду малодушно подумал «А не послать ли всех нахрен и не залечь ли обратно спать до полудня?», но тут же представил, какой переполох поднимется — князь занедужил! — и встал уже окончательно.

В мыльной палате уже приготовили кувшин, бадейку, толченый с мятой мел и щетку жесткой свиной щетины. Княжий постельничий полил на руки, на шею, на спину, подал рушник. Мальчонка с поварни притащил горячую воду, в малой мисочке кисточкой тож из щетины взбил мыльную пену, пока постельничий правил стальную устюжскую бритву на ремне.

Полированное серебряное зеркало отразило солидного мужа в возрасте Христа — тридцать три года, самый расцвет, пора свершений. Помазал щеки и шею пеной, привычно снял щетину бритвой, вытерся тем же рушником — надо бы бороду подправить, клочна местами.

Все, теперь краткая молитва и к делам. Маша уже ставила слуг на работы, на Житном и Заднем дворах принимали далеко не первые обозы, на конюшнях чистили и проверяли коней — кипела жизнь от самых глубоких подвалов и ледников до самых высоких светелок и маковок терема!

Дела же мои, как всегда, вокруг да около Спас-Андроника, так что поседлали коней и вперед, привычным путем.

Торг раздвинулся от прежнего вдвое, до самого Ильинского монастыря. Вдоль нового Псковского рва, названного так в честь зодчих Кремля, оставили пустое место метров в пятьдесят, где никакого строительства, даже шалашей-времянок, не дозволялось. Дальше ряды лавок с широкими проходами и тремя большими проездами к Никольский, Ильинской и Великой улицам. Под лавками нарыли погребцов, и в паре мест ушлые сидельцы размахнулись так, что и собственные, и соседние лавки завалилась, за что виновные были драны прямо тут, на торгу, и присуждены к восстановлению всего порушенного. Но торговый человек всегда ищет лазеечку — кто лавку за счет прохода расширить, кто товар на том же проходе разложить, кто вообще вынести торговлю в ближайшие улицы… Потому бирючи-глашатаи во всеуслышание объявили, что коли конные или пеший наступит на товар вне лавки и тем его попортит, то урон весь падет только на владельца товара, а иски о возмещении приниматься не будут. Но все равно попадались рисковые, кто нарушал.

Сотни, а то и тысячи человек ныне на Торгу! Продавцы и покупатели из Твери, Можайска, Новгорода, Смоленска, Владимира, Нижнего, Витебска, Устюга… Тезики персидские и ширванские, немцы рижские да ливонские, казанцы и крымцы, изредка генуэзцы-сурожане или залетные поляки… Монахи, коробейники, мастера в поисках найма, коробейники, шиши, юродивые, мытари, доглядчики, нищие, скоморохи — всякого роду-племени и занятия люди.

Каждый вечер и еще раз с самого утра ряды выметали назначаемые в очередь приказчики, да только уже через пару часов снова все замусорено, снова несет капустным варевом, подгнившей кожей, снулой рыбой или еще каким поганым запахом.

Шильники новгородские, девки гулящие, ярыжки княжеские гомонили, орали, спорили до крика, но рук не распускали — велено каждому, кто полезет в драку на Торгу, здесь же и всыпать десяток горячих, а коли нож достанет, то повесить высоко да коротко, не разбираясь.

— Проедемся, — остановил я свиту, и завернул в один из проходов.

Впереди заполошно убирали разложенное на земле: два десятка всадников это вам даже не сто пеших, коню пофигу, куда копыто ставить, да и потверже оно, чем сапог.

Сидельцы и покупатели отходили к стенам, скидывали шапки, кланялись, самые бойкие кричали «По здорову ли, княже!»

Продавали многое — нужные каждодневно мелочи и дорогие ткани на праздничные наряды, что наденут раз десять в жизни, топоры и белое оружие, зерно и сушеные дыни. Бабы торговались за иголки, ленты, чапахи для льна и шерсти, перед нами разворачивали восточные ткани «в огурцах», шелка и сукна, краску и сладости. Целая лавка торговала вязаным — носками, душегреями, шапками с завязками, варежками. Я наклонился с седла, пощупал — вязано ровно, плотно, петелька к петельке, на каждой вещи свой узор выведен… Хэнд мэйд, ручная работа из экологически чистых материалов, в мое время хрен знает, сколько бы стоило, а тут — повседневность.

Десяток лавок торговал железным товаром, от гвоздя до хитрых замков, и железо явно качеством получше, чем в момент моего попадания. Посмотрел устюжский уклад — добрый, но дорогонек пока, отчего твердо и окончательно решил, что пора ставить заводец на Выксе. Муром наш, Городец-Мещерский наш, случись что — мастеров вывезти успеем.

Но очень меня радовало, что «экспортный» товар — мыло, стекло, сукно — находил все больше спроса внутри страны. Даже резной гладкий змеевик-камень продавался, радуя глаз малахитовыми узорами. И это означало, что все больше серебришка не уходит иноземцам за привезенное, а напротив, остается в стране, оживляет оборот, льется налогами в казну. Так-то на Руси много чего интересного делали, но почему-то никто это до товарного производства не развернул, вот и утекали монетка за монеткой от черных людей к купцам, от купцов наших к купцам пришлым. Хреновенькая схема — князья да бояре своего не упустят, а расплачиваться за все низам. А мне нужен капитализм, для чего необходим внутренний спрос, которого без массового благосостояния добиться трудно.

В нос ударил вкуснющий запах свежевыпеченного хлеба.

— А вот пшеничны калачи, только-только из печи, с дужкой, с ручкой, тертые муромские, мятые московские, крупичаты владимирские, в полденги да в деньгу!

Не удержался, купил один у веселого калачника. Он ловко скинул с плеча палку с низкой продетых сквозь дужку булок, снял и подал мне с поклоном.

Куснул пару раз, но доесть мне не дал Скала, тоже учуял хлебный дух и все норовил повернуть голову, задирал губу, скалил зубы, храпел, требовал свое. Пришлось отдать половину коню.

Дальше поехал довольный, размышляя о том, что именно на Торгу лучше всего видно, как новые знания и умения оборачиваются новым товаром, тот деньгами, а деньги зримо встают красными кремлевским стенами, за которыми едва видны кресты каменных соборов.

От детинца, построенного при Дмитрии Донском, почитай, ничего не осталось: оплывший, а то и треснувший известняк везде уже заменили кирпичом. Вовремя — еще немного и стены, ставшие от времени и ненастий грязно-серыми, могли вовсе разойтись, рассесться как квашня, оставив нам вместо белокаменного Кремля кучу развалин. Последними заменили башни и прясла вдоль Москва-реки, откуда угроза меньше всего, теперь там высили новые стены во всем блеске, их еще не отметили потеки смолы, вылитой при осадах, еще не обожгли пожары, еще не закоптили тысячи городских печей.

Прикинул — от каменного строения Ивана Калиты только маленькая церковь Иоанна Лествичника и сохранилась, мы уже половину Кремля из дерева перестроили! Успенский, Архангельский да Благовещенский соборы, к ним церкви Чудова и Вознесенского монастырей, Шемякин двор, митрополичьи палаты, при них церковь Ризоположения, терема Ховриных, Патрикеевых и покойного Чешка, мой набережный терем, да недавно затеянная думная палата.

Вообще-то она думная де-юре, а де-факто она книжная, но заседать можно и в библиотеке, очень на умственный лад настраивает. Псковские мастера, раздухарившись после нескольких лет успешного строительства, да еще впитав от выписанных из Персии каменщиков секреты выведения сводов, представили мне проект нового княжьего двора с громадным по нынешним меркам тронным залом. Если я правильно понимаю, то нечто вроде Грановитой палаты — на столп в центре опираются крестовые своды. Но повременим пока, уже решил, что деньги пойдут на Выксу.

А Кремль… Дерева-то еще через край: помимо главных теремов и соборов полным-полно всяких построек, вроде амбаров, поварен, конюшен, изб причта, палат бояр и дьяков, клетей разного рода, от житниц до тюрем. Чего только нету в Кремле — псарни, сокольни, винокурня моя, Казанский двор, церквушки, владения Троицкого и Кириллова монастырей. Вот всякая мелочь до сих пор деревянная. Да, с резными балясинами и расписными крылечками, но — деревянная.

Ничего, всему свое время, понемногу заменим. Сейчас у нас главное каменное строение — мост. Наплавной регулярно сносило, по льду можно только зимой, на лодках не всегда удобно, вот и выписал я через Кассиодора византийских специалистов. Фундаменты все равно наши делают, греки к другому климату обвыкли, где земля на сажень вглубь не промерзает, а вот что наверху, арки и так далее, мы покамест не умеем. Вот и научимся.

Учиться я заставлял всех, все наработанные знания фиксировать, собирать и сохранять. По мере сил внедрял новые формы обучения — уроки, потоки, наглядные пособия. Тут же как было? Соберут детин разновозрастных человек двадцать и долбят им подряд, перескакивая с одного на другое. Никакой последовательности и систематичности изложения, сплошная зубрежка «от сих до сих». А у меня и у Димы за плечами школа, стоявшая на четырехсотлетнем опыте развития педагогики. Некоторые вещи внедрили сразу (те же классы по возрасту и уроки по теме), с некоторыми придется пока подождать. А некоторые пришлось из головы выдумывать, например, написание «Хронографов». Исторические и летописные сведения разрозненны, туманны, в них полно вымысла и легенд, вот ученики андрониковские обсуждали, выверяли, очищали от наслоений и сводили все в некое подобие учебника истории. Большую часть, разумеется, про историю библейскую, но и это неплохо — на ней набили руку и далее, при описании завоеваний Александра Македонского, Римской империи или Персии дело шло заметно легче. Греки, сербы да болгары дополняли известными им сведениями, включали куски из опросов иноземцев или дозволенные переводы из латинских книг. Худо-бедно получался приличный очерк мировой истории.

А ныне у нас в Спас-Андронике дипломатический семинар. Из обычной сколии часть в посольские дьяки попадет, из рындецкой почитай все так или иначе в иностранных делах отметятся. Вот их и натаскивали — на старой переписке, на посольских коллизиях или, как сегодня, на известиях из-за границы. Я присоединился по двум причинам — известия свежие, да еще и сам Патрикеев-старший прибыл. Так-то он по болезни все больше в поместье отлеживается, но вот выбрался по своим делам, заодно опытом с молодняком поделится. А еще Вереша, да новенькие, к которым я присматриваюсь — Васька Кулешин да Никитка Беклемишев, да другие с ними.

— Иоанн, базилевс и автократор ромеев, в бозе почил.

Все присутствующие перекрестились, кто с чувством, а кто, вроде меня, дежурно.

— Все, кто к унии понуждал, либо мрут вскорости, либо низложены! — пристукнул посохом Патрикеев.

Ну, насчет патриархов он прав — Иосиф помер во время Флорентийского собора, на котором он вовсю за унию топил, после него почти год патриарший престол «вдовый стоял». Император назначил нового, Митрофана — тоже кони двинул вскорости. Возвели Григория Мамму, сторонника унии — так его собственная паства за это так возлюбила, что патриарх предпочел смыться в Рим. И сейчас там не то местоблюстителем, не то патриархом некий Афанасий. Бардак, одним словом. А теперь вот зятек дуба дал — Иоанн первым браком на моей старшей сестре Анне женился. Правда, Васенька с ней никогда не пересекался — она в Царьграде померла, когда Васеньке на Москве только-только два годика стукнуло.

— Престол брат базилевса унаследовал. Оный Константин Палеолог в Морее деспотом сидел, по сказкам, муж воинственный, ярый, здравого рассудка.

Наставники и ученики пустились в обсуждения перспектив Византии — воспрянет она при новом императоре, на что все надеялись, или нет? А я смотрел и думал — чего вы все в Царьград уперлись? Своим умом жить надо.

— Синклит ромейский к салтану Амураду посылал, дабы он на царствование Константина согласился.

Ну вот, докатились, рухнет ваша Византия не сегодня завтра. Что там из осколков осталось? В Афинском герцогстве правят итальянцы Аччайоли, в Додеканесе тоже итальянцы, Эпирское герцогство вассал османов, Трапезунд платит дань. И везде — сплошное брато- и отцеубийство, дикие интриги, перед которыми деяния Всеволожа просто детская игра в крысу.

Как оказалось, худые вести на этом не кончились:

— Правитель венгров Ян Хуньяди на помощь Искандер-бею Кастриоти поспешал, но встретил его Амурад-султан с войском на Косовом поле, и в два дни разбил. Премного знатных мужей венгерских и хорватских, бояр и стратиг пленено или убито до смерти. Також сто тысяч христиан убиты, чьей кровью река текла, а нечистивых агарян всего две сотни.

Ну, это как обычно привирают, скорее, венгры потеряли тысяч десять-пятнадцать, а турки две-три. Но второй звоночек, после Варны — в Европе никто османам противостоять не может.

— Худо, — резюмировал Патрикеев и буквально повторил мои мысли: — Коли венгры разбиты, боле никто туркам противустать не может. Крали боснийский да сербский слабы, прочие же давно туркам данники.

Старый князь тяжело вздохнул, но все-таки закончил:

— По грехам нашим, а особливо грекам за унию, не стоять боле Царьграду. Как предсказано, при Константине воздвигся, при Константине же низвергнется.

Ученики, учителя, дьяки и рынды замерли на вздохе — умаление Царьграда и ромейской державы все видели явственно, но вот прямо сформулировать близость неизбежного конца не решались. Как же так, свет наш в окошке, да с материнской церковью в придачу, вдруг исчезнет? Это же все устои рушатся!

Вот тогда я прямо шкурой ощутил эту проблему — нет, не будущее падение Царьграда, а что интеллектуалы наши ориентированы вовне. Хоть ты тресни, надо эту установку разворачивать, а то так и пойдет — что сейчас не мыслят себя без греков, что при Петре будут с голландцев, немцев и французов обезьянничать, что потом на «цивилизованные страны» и «мировое сообщество» кивать.

А в силу того, что образованных людей у нас маловато, можно эти воззрения не рубкой с плеча, а понемногу ввести — свои светочи иметь, а не на чужой свет в окошке уповать.

Примерно так я и высказался, чем вызвал локальную гражданскую войну в пределах одной учебной палаты. Опытный Феофан или мудрый Патрикеев помалкивали, а вот молодежь кинулась, чуть ли не до драки. Причем засек я странную особенность: чем выше происхождение диспутанта, тем больше он на сторону глядел. А вот взятые из низов, вроде Вереши, стояли на принципе «Ништо, сами справимся!»

И это еще один довод в пользу постепенного избавления от феодальной иерархии. Князья у нас плодятся и размножаются, сколь ни есть сыновей у князя — каждый будет родоначальником новой княжеской фамилии, скоро плюнуть некуда будет, чтобы в князя не попасть!

Брат Патрикеева-старшего — князь Корецкий, племянник вотчиной на Хованке владеет, внука Щеней кличут, и я готов об заклад биться, что их потомство будет князьями Хованскими и Щенятевыми. Федьки Палецкого двоюродные братья — Ряполовские, Стародубские, Пожарские, Ромодановские, и все как на подбор — князья! И никакие различия, великий там или удельный, владетельный или безместный, не влияют — князь, и точка. То есть у нас даже иерархия не иерархична, никаких тебе рыцарей с баронами, да графов с герцогами, все в одном ранге.

Я так думаю, что носитель известного прозвища «Васильевич» озверел как раз из-за такого засилья князей, ткни в любого — если не Рюрикович, то Гедиминович! Причем каждый еще и права качает — желает в думе заседать и полки водить, да еще местничает… Вот и ввел опричнину, проредить малость.

Может, и мне что-нибудь подобное ввести? Ну, не прямо опричнину, а, например, военно-бюрократический орден, и назначать наместников и воевод только из него. А принимать только на условиях отречения от титулов.

Тоже не фонтан — внутренняя партия, прости господи. Но в любом случае, это при мне княжеские амбиции не очень демонстрируют, но претензии на максимально высокое положение в государстве никуда не делись, и надо что-то делать сейчас, чтобы Юрке не пришлось разбираться.

Надо форсировать ликвидацию уделов. Или вообще майорат вводить. Князь — только старший сын, остальные… а вот остальных как раз в орден. А то так и будут сидеть по вотчинам да княжествам в два села размером и всячески реформам противиться.

Но без митрополита такое не сдвинешь, а он на меня в обиде. Я уж по всякому пытался, но нет, нельзя на Царьград и тамошнюю патриархию бочку катить. Я, чтобы отвлечь от обид, подкинул Никуле идею отредактировать важнейший свод, Номоканон, и создать единый установленный вариант. А то получается, что от епархии к епархии руководства разные, где Мауринская, где Устюжская кормчая, где Новгородская, а где и болгарская, святого Саввы. Вот Новгородскую бы причесать и ввести в качестве обязательной, в дополнение к светскому Судебнику.

Кормчей книгой митрополит увлекся, но на этом и все.

— Також кролем у датских немцев Христиан, а у свейских Карла помазаны, — закончл политинформацию один из подчиненных Феофана.

Знать, кто там где правит, необходимо для общего развития, прямых же контактов у нас с датчанами долго еще не будет, а вот со шведами можем в Карелии пересечься, когда за железной рудой полезем.

Что же, еще один день забот можно считать завершенным. Поприсутствовал, идейную интервенцию произвел, а напоследок ухватил под локоть архимандрита и космитораса Феофана:

— Скажи, отче, чем мне митрополита порадовать? Авва наш в книги зарылся, сумрачен…

— Вестимо, — сверкнул веселым глазом Феофан, — вклад в митрополию сделать, сельцо или несколько отписать…

— Надо, чтобы душа возрадовалась, а мошну мы как-нибудь иначе наполним.

Феофан повел плечами воина, умственно возвел очи к потолку и высказался:

— Митрополит давненько поговаривает, что надо бы мощи святителя Алексия в Архангельский собор перенести…

А это мысль! Никула весьма неровно дышал к памяти митрополита Алексия, бывшего воспитателем и, так сказать, первым министром при Иване Красном и Дмитрии Донском. Опять же, без своих собственных святых государству тяжко, так Алексий достоин поболе многих. Мощи перенести, церковь в память успения построить, а то и не одну…

Перебирал я этот вариант и план действий — что, когда, как и через кого подсказать Никуле — ровно до того, как мы доехали и увидели происходящее у ворот загородного двора.

Возле закрытых дубовых створок колготилась толпа во главе с пятью-шестью всадниками в несколько необычной для Москвы одежде — слишком много меха, чуть другие шапки и прочие элементы.

— Скачи на Пушечный двор, — сразу же распорядился за спиной Волк, — пусть сюда полсотни пикейщиков гонят, бегом! И сынов боярских верхами, сколько есть!

И где-то он прав — кишевших у ворот было человек пятьдесят, но кишели они как две сотни, причем все с оружием.

Глава 7 - Военный совет в Калуге

Первым делом я испугался за Машу и дочку. Вторым — сообразил, что одних только послужильцев на загородном дворе человек тридцать, не меньше. Третьим — что за высоким тыном и закрытыми воротами они всяко от полусотни отобьются. Четвертым — что Васенька бы трясся за себя, а не за других.

Прикинул расклады: пусть даже это враги, шансов у них никаких. Если кинутся в нашу сторону, мы успеем ускакать к Пушечному двору, Скала-то меня вынесет точно. Догнать нас смогут только всадники, а уж пятерых эскорт мой всяко порубит.

Видимо, аналогично просчитали ситуацию и в толпе у ворот — оттуда в нашу сторону шагом отъехали три верховых, двое оставшихся попытались упорядочить пеших в некое подобие строя.

Ехали подбоченясь, с отлетом, с шиком, с понтом. Но как в кино, чем ближе подъезжали, тем больше сдувались двое и надувался третий, а когда я услышал позади топот ног пикинеров, понял, почему.

— Битому коту лишь лозу покажи, — хмыкнул Волк.

А я вгляделся в троицу и сообразил, отчего он так высказался и откуда некая несуразица в их внешнем виде — литвины! Из тех, что Шемяка за Можай загнал, только не на запад, а на восток, где в роли Можая Галич.

Ссыльнопоселенцы, короче.

Возбухание бывших подданных Витовта против тяжелой руки князя Смоленского, Витебского, Полоцкого и прочая, прочая, прочая, Дима подавил жестко и решительно. Кого на голову укоротил, кого в монахи постриг, кого сослал. Некоторых пожизненно, а некоторых, кто меньше всего замазался, на десять лет. Вот эти, похоже, десяточку отбыли и ныне возвращаются в родные края. Но все равно непонятно, что они у моего двора забыли — ну правда, не штурмовать же собрались!

А, нет, понятно…

Третий вырвался вперед, встал в десяти шагах — рожа потная, глаза мечутся, рот перекошен и прет его так, что половину слов проглатывает, хрен поймешь. Даже имя не разобрать, не то Ешка, не то Яшка, а то и вовсе Мишка. Толком не поклонился, как завелся перед воротами, так теперь и выливает раздражение на меня. Ситуация из ряда вон — будь ты хоть набольшим боярином, хоть князем, но коли ты с государем разговариваешь, надо держать себя в руках.

Кое-как удалось разобрать, что лишенцам нужно: жрать хотят. Вполне естественное желание, но почему за его осуществлением они приперлись на мой загородный двор, а не в корчму к Козеле или Коранде — непонятно.

Вот это свое недоумение я и попытался донести, но в ответ получил еще кучу претензий. Не просто жрать желают, а много и вкусно, а им не предоставили. Есть такая удивительная порода людей — все им не так и все им должны. Не дай бог еще какую должность занимает, тогда вообще беда.

Но странность продолжала нарастать: если это частная инициатива, то с какого хрена я или кто другой им корма должен? А если не частная, то наша пусть и чахлая, пусть и окраинная бюрократия таких снабжает подорожными.

— Скажи, мил человек, а наместник галицкий тебе и твоим людям опасную грамоту выправил?

Тут он чуть не подавился воздухом и принялся орать, что они-де геройствовали за Вяткой, свое отбыли. Двое понемногу поддакивали — дескать, рубились в Перми, ходили-ка Каму, Вотку, Иж да Симу.

А я смотрел на третьего и чем дальше, тем больше мне казалось, что человек не в себе, словно мухоморов нажрался. В бою такой берсерк, может, и неплох, но сейчас-то не бой. И сильно он мне напомнил кузена Василия Косого, бесславно погибшего под Устюгом.

— Наши вотчины продали! — продолжал орать третий, придвигаясь все ближе и ближе. — Обещали, как наказание избудем, новые дать! А так кормов нет, доходов нет, живи как хочешь! Где наши дорожные корма? Ночевать где?

— Кто обещал? — я уже с трудом сдерживался, чтобы не скомандовать конвою повязать бешеного.

— Князь Дмитрий Шемяка!!! — выпалил берсерк.

— Очень хорошо, князь Дмитрий слово всегда держит. Только скажи мне, этот вот двор, куда вы ломились, он чей? Шемякин?

Вот я и сподобился увидеть, что такое «планка упала». Глаза у безумца чуть не выскочили из орбит, он схватился за саблю и ринул коня вперед.

Рынды мои опешили, только Васька Острожский успел бросить своего жеребца наперерез, и тут же попал под удар.

Испугаться я даже не успел — сзади слитно тренькнули тетивы, и мне под ноги с коня свалилось утыканное стрелами тело. Видя такое, да еще что Волк с покладниками и рынды тоже за сабли взялись, двое литвинов прямо-таки рухнули с седел на землю, на колени.

Я же подхватил Ваську — парень сумел извернуться, но сабля пропорола ему бедро почти до кости.

— Потерпи, Васька, сейчас перевяжем и в Андроник свезем, там вылечат!

Пока ему перехватывали ногу жгутом, заливали водкой и заматывали чистыми тряпицами, парень чуть не плакал, но вовсе не от боли:

— Все, княже, не быть мне рындой…

— Вылечат, будешь как новый! — подбодрил я его.

— Да куда ж я без ноги на службу…

— Не ной! А службы разные бывают, вон, Никифор Вяземский слаб и увечен, а службу тащит!

Перевязанного Ваську тихонечко повезли обратно в монастырь, в лекарскую школу, а я подъехал к двоим, так и застывшим лбом в землю. А стоявшая в отдалении полусотня литвинов тоже как-то порастеряла боевой дух и аккуратно складывала оружие. Прямо даже не верилось, что один убитый такое просветление в уму произвел. Оглянулся — а там не только пикинеры и подоспевшие конные, но еще Басенок развернул три пушки и даже фитили запалил! Вот и хорошо, дальше без меня разберутся.

— За мной! — крикнул своим и помчался к воротам.

Бросил поводья у крыльца, взбежал в терем, сразу на княгинину половину, проверить дочку. Пока искал, где она, чуть не пришиб нерасторопную клушу из мамок, застывшую посреди гульбища после вопроса «Где Аня?».

Ничего, нашел — у нее обед. Мамки-няньки раздались в стороны, и мне предстала Анюта — дочка со страшно серьезным видом доедала пирожок. С малиной, судя по разводам на физиономии. И кроме этого пирожка ей все сейчас без разницы, пусть хоть вся орда в ворота колотится.

Выдохнул, погладил по головке, чмокнул в макушку (она так и не отвлекалась от своего занятия), зыркнул на приставленный к Ане персонал и отправился искать княгиню.

Непорядок ведь — почему у нас до сих пор одна дочка?

Когда после рыка «Все вон!» свора сенных боярынь и девок кинулась, толкаясь в двери, на секундочку подумал, что мой авторитет, как великого князя и хозяина в доме, стоит на заоблачной высоте — даже сапогом для верности топать не пришлось. Или это недожженный адреналин так действует?

Вымелись мгновенно, Маша только и успела вздернуть бровь, отложить рукоделие и привстать мне навстречу.

За спиной захлопнулась дверь, я шагнул Маше навстречу и сгреб ее в охапку.

— Пусти, бешен…

Договорить я не дал — поцеловал и прижал еще теснее, понемногу спуская руку все ниже и ниже. А потом потащил за собой в спальню.

Что хорошо в нынешних женских одеждах, так это отсутствие лишнего, никаких тебе корсетов-панталон с турнюрами — расстегнул душегрею и все остальное легко снимается через голову. Ей-богу, мне разоблачаться дольше, чем Маше…

— Ай, бешеный!

— Дочку хочу!

— Если Бог даст…

Минут через двадцать, когда Волк за вторыми дверями уже замучился отгонять посторонних, я лежал на спине, поглаживая устроившуюся у меня на груди Машину голову. Как там? Княгиня красотою лепа, бела вельми, червлена губами, бровьми союзна? Все так, разве что насчет «телом изобильна» подкачала — настоящая спортивная фигура. Маша ведь на месте не сидит, принимая доклады, она по всему терему и двору носится электровеником, как и пятнадцать лет назад. Не знаю, вроде бы тут должны стареть раньше, но пока жена моя только расцветает. А с чего, собственно, стареть? Отличное питание, подходящие нагрузки, любящий муж… Нам-то все время внушали, что любовь — это кипение страсти, и глазами так — у-у-у, амор! Конечно, здорово, что до сих пор меня пронимает, как вот сегодня — до искр, до судорог, но этого мало, это только одна составляющая. Индусы, кажется, сформулировали, что влечение тела порождает страсть, влечение ума — уважение, влечение души — дружбу, и вот все вместе они и есть любовь.

Как в нашем случае.

Маша упруго потянулась, мазнув мой бок соском и я чуть не повелся… но нет, всему свое время. Поцеловал еще раз, натянул портки-рубахи, и тут забурчал живот — а ведь точно, с утра не ел!

— Сейчас велю подать в трапезную, — подхватилась Маша, натягивая рубашки-платья.

— Да я на поварню схожу.

— А я с тобой хочу.

Пока там собирали малым чином обед в трапезной, примчался городовой боярин, да не один, а тоже с полусотней. И учинил быстрое разбирательство, на которое я сходил поглядеть, что-то меня в произошедшем зацепило. Литвины все валили на покойника — дескать, бешеный, в бою удержу нет, а в прочее время сплошной кошмар. Драки, ссоры, поединки. И во всем виноват — сорвал с места, потащил, бегом-бегом…

— А вы что же, своего ума нет?

Литвины уныло промолчали.

— Оружие все забрать, отдать за приставы, гонять на работы.

— Надолго? — спросил неуверенный голос из толпы.

— А пока не проверю, что вы по дороге сюда натворить успели.

Пикинеры построили бывших ссыльных, перешедших в статус арестантов, и погнали в город, а боярин все заглядывал мне в глаза — не гневаюсь ли? Да только это не его забота. Вот если бы он этих литвинов за здорово живешь в город впустил, тогда да, три шкуры с него драть и на барабаны натягивать.

Потому вызверился на подвернувшегося Басенка:

— Ты что творишь, Федя? С чего ты вдруг решил, что под стенами города и моего двора можно из пушек палить?

— Так я и не собирался, только попугать.

— Зачем ты вообще их приволок?

— Да запряжку испытать хотел.

Я только вздохнул — энтузиаст хренов!

— И как, испытал?

Зря я это спросил, Басенок как пошел выплескивать кучу восторгов, как принялся объяснять, какую повозку надо делать под многоствольную установку… Еле-еле улучил в потоке паузу и приказал сгинуть с глаз моих долой.

Черт, столько времени псу под хвост! А хуже, что не могу ухватить нечто важное из разговора с литвинами. Вот вроде бы поймал, так есть позвали, и все из головы вылетело.

Пришлось чинно сидеть за столом, ожидая, когда стольники, чашники, стряпчие и ситники под руководством кравчего раскрутят свою карусель с выносом и подачей. И делать вид, что не замечаю скачущие смешинки в глазах Волка. Ох, дождется у меня братец когда-нибудь!

Едва притащили заедки и квасы, как я придвинул к себе блюдо с переславской селедкой, но Маша меня остановила:

— Не торопись.

Да что же это такое, в собственном доме поесть не дают!

Но тут стольник подал здоровенную корчагу, снял крышку и положил мне в миску пельмени.

Вот чего я не знал, так это технологии теста и начинки. То есть понятно, что вода, мука, яйцо и соль, но пропорции — темный лес. И с фаршем то же самое, мясо да лук, а чего да сколько, неведомо. Эксперименты с пельменями шли с моей подачи на поварне давно, но все как-то безрезультатно, в основном из-за теста, которое то расползалось, то слипалось, то не проваривалось как следует.

Зачерпнул первый пельмень резной ложкой, критически осмотрел — вроде не разорвался, тесто не толстое, и закинул в рот…

Боже мой, наконец-то! Они!!! Получилось!!!

— Сметаны и перца, живо!

На сороковом пельмене я поумерил пыл:

— Кто?

— Поварня новая, вельми доброе тесто творит, — с полуслова понял кравчий.

— Пожалуй ее, — попросил Машу, — и пусть еще таких наделает несколько тысяч.

— В ледник? — уточнила жена.

— Ага, — доел я последний пельмень.

Господи, это же надо, чтобы зафитилило почти на шестьсот лет назад, чтобы так радоваться самым простым вещам! Никогда, ни в каких «Максимах» или увешанных мишленовскими звездами ресторанах, не было у меня такого острого ощущения радости от еды. Я даже не представляю, что со мной случится, если вдруг здесь образуется сковорода жареной картошки… Прямо хоть экспедицию через океан посылай.

Да только некого и не на чем.

Вон, привозили мне вместе с англичанами рисунки их корабликов — очень похожи на колумбовы каравеллы, только Джон и Томас именовали их карраками. Так у наших от такой огромной посудины прямо шок был, а с чего, собственно? Реплику «Санта-Марии» я в Португалии видел, ничего особенного, средняя яхта от «Блом унд Фосс» раза в четыре длиннее.

То есть даже мало-мальски годное для океанского плавания судно для нас покамест диво дивное, не говоря уж о том, чтобы самим построить и про отсутствие навигацкого опыта. Можно иноземцев нанять, но тогда они все под себя подгребут, просто в силу лучшей стартовой позиции и логистики. Так что отставить океанские мечтания, у нас Урал неосвоенный стоит.

Урал!!! — вспыхнуло в мозгу. Кама, Вотка, Иж да Сима!!! Вот что не давало покоя! Ну, с Камой все ясно, про Симу ничего не знаю, но две другие реки слишком уж созвучны Ижевску и Воткинску. А там стояли знаменитые заводы, бог весть с каких времен. То есть там рядом есть руда, леса завались, транспорт по рекам…

Ну вот и определилось, куда буйных литвинов девать. Только не в ссылку, а вольной охотой, чтобы интерес у них был и рвение.

Совсем я от обеда отключился, Маша кисельку овсяного с молоком похлебала, но меня не дергала — давно привыкла. Если я из происходящего выпал, значит, у меня есть мысль, и я ее думаю.

Переваривать отправился к себе в рабочую горницу, куда вызвал Волка — надо с моей охраной что-то делать. Рынды это хорошо, Волк это хорошо, сегодня трое его покладников не подкачали, но нельзя только на авось надеяться. А то найдется среди умеющих махать сабелькой еще какой псих, вжух — и нету великого князя и всех колоссальных перспектив освоения Урала.

По всему выходило, что надо Волка делать старшим над телохранителями. Но даже страшно подумать, как взвоют дети боярские, если над ними поставить холопа, пусть и моего молочного брата! А рынды, они же все из родовитых! Так что надо Волка в конюшие определять, чтоб хоть чином был выше. Название-то близкое к конюху, да только что маршалы, что коннетабли изначально тоже конюхи и конюшие.

Но от воя меня это не избавит.

Потому что феодализм — и сверху, и снизу. Снизу любой хрен с оружием мнит себя пупом земли, назови его хоть шевалье, хоть дворянином, хоть самураем. Сверху куча бояр-магнатов-княжат-дайме, при которых эта свора кормится. Польшу такой расклад довел до полной задницы и развала, Франция близка была, да Ришелье вытянул.

В положении, когда есть крупный неделимый домен монарха, куча мелких и мельчайших уделов и вольные города, путь один — душить феодальную вольницу, опираясь на города. Прямо хоть учебник политэкономии пиши — великий князь и буржуазия это сила, прямо как галантерейщик и кардинал.

Но тут главное в абсолютизм не скатиться, к которому у нас в России явная предрасположенность. Хорошо, конечно, когда один приказал, и все остальные кинулись исполнять, да только инициатива при этом глохнет. Вон, та же Франция куда как сильная держава была, гегемон всей Европы, а все-таки Англии уступила, и никакой Наполеон этого поправить не смог.

Кто в буржуазные порядки раньше вписался, тот и на коне. В чистом виде принцип «кто первым встал, того и тапки». Та же промышленная революция у кого выстрелила? У тех, кто имел более приспособленное к новым средствам производства общество.

Так что помимо поощрения всякой предприимчивости и протокапитализма, нужно еще и как-нибудь отвертеться от будущего самодержавия. Сейчас-то я хрен с кем властью поделюсь, просто потому что без единоначалия мои реформы тазом накроются, а вот детям надо будет передать работающую систему с предохранителями, и никакого другого варианта, кроме сословно-представительной монархии, я пока не вижу.

Причем многое для этого уже есть, начать хотя бы с прецедента, когда Всеволод Большое Гнездо собирал некое общеземское вече — «всех бояр своих с городов и волостей и епископа Иоанна, и игумены, и попы, и купцы, и дворяне, и все люди». Из государевых городов, что по Устюжской грамоте живут, делегатов хоть завтра вызвать можно. А в уделах и волостях еще не забыли, как перепись кадастровую провели: судья принимал отчеты от владельца, старосты и трех выборных от деревни. С первым сословием, с теми, кто молится, проще всего — за последние десять лет аж два церковных собора случилось, не впервой.

Осталось все вроде бы готовые элементы собрать в нечто цельное. Надо бы с Никулой посоветоваться, как он себе Земский собор представляет, такое дело без митрополичьего благословения не вытянуть.

***

Зимой, сразу после Святок, у нас состоялось заседание генерального штаба. То есть официально всем объявили про освящение новопостроенной каменной крепостицы в Калуге. Без великих князей такое мероприятие пройти не могло, а что приехали шурин Василий Серпуховской, да Касым Городецкий с Мустафой Казанским, да Федор Палецкий с Федором Басенком, так в гости же.

У впадения Калужки в Оку подняли шестибашенный кремник размером в четвертушку московского. Досыпали старые, но вполне приличные валы, рвы углубили, в центре, как положено, поставили церковь Живоначальной Троицы и обнесли все кирпичными стенами. Четыре года доходы с города, пригородных волостей, государевых поместий, «путей, сел и всех пошлин» шли исключительно на крепость, не считая «дотаций из федерального бюджета».

Получилось, на мой взгляд, неплохо — место высокое, метров тридцать над Окой, как раз над бродом, но вот Дима не оценил. Еще бы, у него Витебск, Полоцк и Смоленск, не считая Брянска и Гомеля, с пограничной крепостью не сравнить.

Но ведь первая, каменная, на Берегу…

— Весной Сеид-Ахмет готовит большой набег на приокские украины, а коли получится Берег с ходу взять, то и дальше, — выдал главную новость Шемяка.

— Сведения верные?

— Вернее не бывает. Ты ему сколько лет выход не платишь? — повернулся соправитель ко мне.

— Ну… сколько надо, столько и не плачу.

— Мурзы и беи Сеид-ханом недовольны, добычи нет, славы нет, — заметил Мустафа. — Не будет в этом году, так скинут.

Ну вот опять, бросай все сделанное и обороняй южные рубежи…

— Мы с Хаджи-Гераем договорились, — перешел к диспозиции Дима. — Я держу переправы на Сейме, он будет ловить Большую орду на Дону.

— Мы с братом, — высказался Касым, — вдоль Цны до Хопра перекроем.

Оба царевича за прошедшие годы набрали веса и солидности, обзавелись детьми и управляли своими землями вполне уверенно, тем более с крепкой московской поддержкой за спиной.

— А кто в Городце да Казани останется?

— Верные люди, князь.

У Мустафы не забалуешь — к широко развернувшейся торговле шерстью и прочими «нужными для крестьян товарами» он допускал только лояльных подданных. То есть кто зуб на него точил — лишался источника дохода, а те, кто его поддерживал, наоборот, богатели. Последний даже не заговор, а намеки на него случились пять лет назад, и тогда часть потенциально неблагонадежных выслали… к Шемяке. Ну в самом деле, у Витовта были свои татары, так почему бы Диме не обзавестись? Там особо не побунтуют, плюс война всегда рядом, а где война, там добыча, все довольны.

Посидел я, послушал стратегов наших, и не шибко мне понравилось:

— Получается, что Саид-Ахмету прочие пути перекрыты, остается один Муравский шлях?

— Так он не дойдет, Герай не даст.

— А если упустит? Всей ордой на Тулу навалится, не дай бог город не выдержит?

Василий Ярославич тоже помрачнел — от Тулы до его Серпухова Орде два перехода, а если вборзе, то один.

— Я тебе в Тулу князя Друцкого отправлю, Ивана Бабу, он старший над копейщиками. В степь их не возьмешь, пусть город стерегут, — предложил Шемяка. — И пушки большие туда же отправлю, чтобы тяжелое не таскать.

Хорошо Диме, вон как сияет — дорвался до очередной драки, не терпится ему Саид-Ахмата вздрючить. А по мне, торопиться не надо, пусть Герай с Саидом кровь друг другу пускают, а мы лучше в стороночке поддержку изобразим. В степи ведь как? Кто победил, к тому часть побежденных откочевывает. Сомнений, что в нынешних раскладах победит Герай, почти нет, так зачем нам его сверх меры усиливать? Нам бы границу на юг сдвинуть, вот что важно…

Судили-рядили целый день и еще половину, но вроде диспозиция всех устроила. Прикинули разные варианты — кто кому и в каких случаях помощь подает, по всему выходило, что Большой орде предстоит тяжелый год.

— Если Саида разобьем, отдай нам вместо Городца земли по Цне и Дону, — неожиданно предложил Касым. — Мещера хороший край, да только лесной и болотный, нашим людям непривычно.

Заманчиво, черт побери! Вместо засек на юг татар касимовских двигать, но где гарантия, что при неустроении или голоде они не откочуют на юг, в ту же Орду или в Крым? Так-то в Мещере они под рукой и под приглядом…

— Мы там больше овец пасти сможем, больше шерсти стричь, — объяснил экономику царевич, — а твои люди пусть пашут, чтобы у наших коней всегда корм был.

— Так и твои пахать могут,

— Могут, — показал белые зубы Мустафа. — Но пока не очень торопятся, хотя уже видят, что оседлым жить богаче и проще.

Ну да, традиция, от отцов и дедов заповедано.

Но заманчиво, ой как заманчиво — это, считай, наша хлебная база вдвое-втрое увеличится! Только двигать границу в степь без крепостей нельзя, места-то для них давно присмотрены, сторожа далеко в степь ходит…

А крепость — это расходы. Немалые, а тут штук пять разом надо ставить…

Глава 8 - По одной короне в руки!

Самый большой затык в подготовке заморской экспедиции случился с датировкой Пасхи.

Данила Бибиков, Шиховы и Ховрины давно ко мне приставали — чего это мы только до Персии торгуем, надо бы дальше! Вон, Хорезм, Мавераннахр и Хорасан неохваченные стоят, не говоря уж про Арабию да Индийскую страну. И добровольцы имеются, аж трое, молодые купцы из Твери, как раз из-под Данилиного крыла.

Собрать, снарядить да отправить! Только в отличие от Афанасия Никитина экспедицию планировали и готовили на порядок лучше. Еще когда Бибиков в первый раз заикнулся о посылке людей за Хвалынское море, я задал ему десяток вопросов, после которых купчина ушел, почесывая затылок. А знают ли кандидаты татарский язык? А персидский? А читали те скаски, что написали со слов тезиков и вывезенных с Кавказа специалистов? А как собираются сквозь Хаджи-Тархан идти? Ну и так далее.

Нагрузил я тогда Данилу и он взялся за дело серьезно. С татарским ладно, это вдоль по матушке по Волге практически «лингва франка», язык межнационального общения, его многие знают. Персидский кандидаты выучили на базовом уровне, общаясь с тезиками, заодно выспросили, что да как торгуется.

Маршрут намечали долго и тщательно.

Это в моем времени, где поезда, интернет и в особенности самолеты сдули мир до размеров резинового мячика, никаких тебе сложностей — трубку телефона снял, билет заказал и через сутки ты в какой хочешь точке планеты.

А тут… огромное, непостижимое, неизведанное пространство — даже эпоха Великих открытий еще не началась. Доехал до соседней страны — герой, путешествовал год — первопроходец, добрался до известных только по названию земель — легенда, о тебе будут песни петь и в учебниках писать. Я даже завидовал этим тверичам: ради такого мира стоило жить, стремиться за горизонт, разгадывать его загадки и тайны.

— Знаемым путем через Хаджи-Тархан в море Хвалынское, оттуда ко Дербенту пойдут, — карта, по которой прокладывал маршрут Бибиков, уже немного походила на мои представления о географии. — От ширваншаховой земли ко Маздрани, в Решт или Амоль, куда Господь доправит. Дале в Рей и Техран, через Спагань в Ширязь, а там за Ларом Бендерь, вымолы Гурмызские на Индейском море.

До Дербента все знакомо, а вот дальше… Маздрань, надо полагать, северный Иран, Техран — Тегеран. Спагань, судя по всему — Исфахан. Ширязь и Лар не знаю, Бендерь получается портовый город, наверное, Бендер-Аббас. Кто такие Гурмызские, вообще не понимаю.

— С чем пойдут?

— С тезиками Асатом да Алудином, как прикащики, весь товар на тезиков записан.

— Не обманут?

— Люди верные, большую торговлю ведут, каждый год здесь, свой двор в Нижнем Новгороде имеют.

Это хорошо, персидским купцам-тезикам есть что терять. Они же и деньгами помогут, сперва так, а коли понадобится, то через заемные письма, под мою гарантию. Лишь бы мне денег хватило, а то уж больно долгое путешествие получается — как бы не год в одну сторону. Но если они пробьют маршрут для индийских пряностей… Когда там Васко да Гама до Индии сплавает, лет пятьдесят еще? Это ж сколько можно успеть бабок поднять! А даже если и нет, то нехрен в своих лесах засиживаться, надо традицию землепроходческую развивать. Лавры Энрике Мореплавателя (он, кстати, вполне живехонький, как раз сейчас экспедиции в Африку шлет) мне не нужны, а вот знания об окружающем мире, да подготовка движения «встречь солнцу» — очень даже да. Глядишь, и нам поставят «монумент первооткрывателям».

— С деньгами ясно. Кто еще может помочь, случись чего?

— До самой Спагани надежные знакомцы, мужи честные и торговые мужики сидят. А дальше все в руце Божьей.

— Дальше это что?

— Море, за морем Гундустан-страна незнаемая, Бог даст, со святой молитвой дойдут.

Так себе планирование. Или дойдут, или нет. Но другое в нынешние времена невозможно, слишком долго все, слишком мало информации, только и остается, что на бога уповать да молиться.

Вот тут и всплыло — а где молиться-то? Нет там ни православных, ни вообще христианских храмов. Но это ладно, на колени встать и «Отче наш» прочесть где угодно можно, а с праздниками как? Пасху как считать? Посты как определять? Двунадесятые праздники?

Вроде бы все просто — православная Пасха после еврейской, в первый воскресный день следующий за полнолунием, которое бывает или в самый день весеннего равноденствия, или после оного. Ну, предположим, евреев в Персии экспедиционеры найдут. Предположим, день равноденствия вызнают. А вот какой день воскресный? Зарубки делать? Ведь ни смартфонов с датами, ни часов с окошечком-аппертурой, ни даже бумажных календариков в помине нет. Конечно, все это можно запомнить, а если в Индии евреев нет? А если там равноденствие определяют со сдвигом на день?

Тут мы и застряли. Наш календарь византийский, солнечный, от сотворения мира, а там? Там мусульманский, лунный, от Хиджры. Можно, конечно, спросить «А какой нынче месяц?», только там и месяцы другие, и год на десять дней короче.

Выволокли древний новгородский трактат «Учение им же ведати человеку числа всех лет» дьякона Кирика, но там все очень непросто, без курса средневековой математики и астрономии никак, а мы ведь не научную экспедицию снаряжаем, а торговую.

Феофана привлекли, он вытащил своих, кто арифметику и астрономию преподавал, судили, рядили, крутили миротворный круг так и эдак, считали расписание лунных месяцев… В конце концов решили, что придется заучивать. Расписали на десять лет вперед даты Пасхи по византийскому, мусульманскому и еврейскому календарям, да свели в табличку. Не забыли и високосные годы, когда добавляется день — только не последним в феврале, а за три-четыре дня до того.

Со всем этим богатством отправились за благословением к митрополиту, где возник новый затык — а не заставят ли в басурманских землях перейти в ислам и тем погубят бессмертную душу? Пришлось напоминать про Атая-бумажника, который на Москву вернулся и похоронен, как христианин. Сошлись на том, то если заставят силой, то этот грех отмолить можно через покаяние в монастыре.

После этих мытарств политические расклады вдоль маршрута уже не казались сложными. В землях, где впоследствии разместились Ирак, Западный Иран и Азербайджан, властвовал некий Яиша-мырза, носивший титулы кагана, султана и падишаха. Ни такого государства, ни такого правителя я вообще не помнил — явно не турок и не перс. Восточнее располагалась держава потомков Тимура, где как раз год назад помер его сын Шахрух, которому унаследовал Улубий — тот самый звездочет Улугбек. И если я правильно помню, он настолько увлекался астрономией, что профукал власть. Причем его не просто свергли, а убили, но вот когда?

Вопрос важный, после него империя Тимуридов рассыпалась, то есть впереди в Иране полоса распада и переустройства с неизбежными при этом войнами. Прикинули и решили, что год у нас есть, успеют проскочить до начала заварухи.

За месяц до начала навигации по Волге я подписал «расходный ордер» в Крестовоздвиженское братство и «накладные» в государевы амбары в Нижнем на имя Данилы Бибикова и трех его подопечных тверичей. Посмотрим, откроют ли они путь в Индию…

Не успели отправить экспедицию, как примчались гонцы с юга — Орда стронулась! Ну да и мы подготовились как следует, вдоль по Берегу перелазы через Оку охраняли разряды и городовые полки, Тулу подготовили к осаде, татары союзные вышли в степь, всех удельных и подручных князей с их детьми боярскими собрали в кучу…

Но — бог отвел, руками Хаджи-Герая. Года три назад Сеид-Ахмет пытался распространить свою власть на Крым и осаждал Перекоп, но безуспешно, зато насмерть попортил отношения с Гераем. Вот он и подловил Большую Орду на переправе через Дон.

Рубка, говорят, была знатная, много народу с обеих сторон полегло, но крымцы одолели. Саид-Ахмет бежал в Сарай, который под шумок уже занял старый хрен Кичи-Мухаммед. Встретил он Саида как родного — накормил и зарезал. После чего перенес столицу в Хаджи-Тархан и заявил себя ханом даже не Большой, а Золотой Орды. Вернее, того что от нее осталось — часть саидовых татар откочевала к Хаджи-Гераю, а самые умные к Мустафе и Касыму.

Мы же вышли из коллизии практически без потерь — разве что поляки пощипали западные владения Шемяки, пока он с основными силами маневрировал вдоль Днепра. Но зная Диму, я мог уверенно сказать, что Ягеллончику это даром не пройдет.

Пользуясь возникшей в степи несуразицей, связанной с оприходованием остатков Большой Орды и установлением новых порядков, мы двинули на юг передовые посты и быстро-быстро, пока никто не догадался, начали рубить новые острожки месте Новосиля и Ельца, еще совсем недавно казавшегося недосягаемым. Рязанцы с нашей помощью строили Рясское Поле на Хупте и Сапожок на Мошке, Касым — Шацк на Шаче. Шемяка с бешеной скоростью поднимал Курск и Путивль.

Даже если их на следующий год сожгут к чертовой матери и вышибут нас, мы все равно вернемся, но уже не на пустое место — успеем хоть частично засеки сделать. Но сдается мне, что года два у нас есть, тем более, если выгорит союз с Ногайским юртом, им усиление Кичи-Мухаммеда поперек горла, прямая угроза Кичи-Сараю, Сарайчику на Яике. А чтобы татарам жизнь медом не казалась, устроили небольшой рейд на Дон, все равно надо в тех местах осматриваться.

Послали туда не сильно большую конную рать воеводы Константина Беззубцева, придав ему дружины княжат, наиболее бухтевших против режима нашей с Димой клики. Пусть прогуляются, оценят перспективы освоения земель, может, одумаются. А если их там потреплют, ну что, на все божья воля.

Ради такого рейда, чуть ли не первого со времен монгольского нашествия, я смотался на проводы рати в Коломну. Ну как «смотался»… Скале уже двадцать лет, совсем не мальчик, гонять его попросту жалко, вот и съездили не торопясь.

Первыми за Оку умчались Касимовы татары — с гиканьем, с резким свистом, с криками «Хурра!» бросались в воду на броде. Касым вписался в дело подобрать ставшие на краткий миг бесхозными кочевья — Саида уже нет в степи, Кичи и Герай еще не дотянулись, не упускать же такой шанс набрать людишек!

За татарами густыми рядами прорысили ратные, в бронях, на рослых конях, скидывая шлемы, когда проезжали мимо кропившего войско святой водой коломенского епископа Варлаама.

Скала, почуяв жеребцов, взбодрился, передернулся всей кожей и заиграл, словно молодой, переступая с ноги на ногу. А мимо плыли знамена, бунчуки, кольчуги, сабли в изукрашенных ножнах, копья с прапорцами, атласные охабни князей, суконные кафтаны детей боярских, лоснящиеся лошадиные бока и сбруя в меди и серебре.

Рейд пришелся в пустоту, возникшую в степи после гераевой вздрючки, и потому аж до незнаемой речки Битюг дошли без столкновений, только Касым сгребал всех подвернувшихся под руку кочевников и гнал их в свои владения. А на Битюге, в двухстах верстах от Ельца, войску попался не сильно большой татарский отряд, от силы тысяча, может, две всадников. Попался глупо, не ожидая подхода сколько-нибудь крупных сил, и потому таранный удар боярской конницы по лагерю разметал их с первого же напуска, а удрать не дали чамбулы Касыма — «побиша много, а инии поймаша». Победа невелика, но зато далеконько в Поле, куда русское воинство давным-давно не хаживало. Это ж мы ого-го!

Вот в таком радужном настроении мы переключили все силы на дипломатический фронт. Княжество Феодоро еще существует? Ну и прекрасно, особо помощи от него, конечно, не дождешься, но канал информации о Крымском ханстве неплохой, грех упускать. Опять же, Орден надо привязывать покрепче — вдвоем Польшу бить веселее.

А с Польшей пока договорились. Им надо переварить остатки Литвы, нам — новые земли и обустроить новый Берег, вот Дима и подписал в Коростене «вечный мир» с Казимиром. Вечный в том смысле, что не перемирие на два-три года, а бессрочный. То есть сколько бог даст.

Поляки, как и предсказывал Никифор, вышли с позиций сохранения статус-кво, что мы с удовольствием поддержали и внесли в договор пространное и старательное перечисление всех городов, волостей, владений и местечек с указанием, какой стороне принадлежат или, на крайний случай, к кому тянут — то есть, в чью сферу влияния входят.

От имени остатков Великого княжества Литовского Казимир щедро отказался от претензий на Новгород и Псков, но тут Дима показал зубы — какой Новгород, пес смердячий? Все, кончилась литовская партия в Новгороде, даже думать забудь.

И продавил отказ от прав на Смоленск, Друцк, Витебск и Полоцк. Ну и всего, что восточнее. Насчет Турова и Слуцка с Киевом поляки уперлись насмерть, ну да ничего, ежовая голица учить мастерица, еще пару раз вздрючим и откажутся.

Вместо Витовтова наследства в виде присяги Тверского и Рязанского княжеств Казимир тоже получил дулю под нос. Также Шемяка сохранил свободу рук в случае войны Польши с Орденом, а взамен благосклонно согласился считать Михаила Жигмонтовича самозванцем и обещал не давать ему убежища. Ну, он и не даст, а вот насчет соправителя в моем лице в договоре ничего не сказано.

Уступчивость поляков, признавших все Димины завоевания, объяснялась просто — разгром Сеид-Ахмета мгновенно лишил их единственного серьезного союзника в противостоянии с нами и Орденом. Как там и когда еще повернется с Крымским ханством (которому еще предстоят разборки с Кичи-Мухаммедом), неизвестно, а угроза посчитаться за налеты на западной границе — вот она, победоносное воинство еще не разошлось по домам.

После летней военно-дипломатической кампании войска распустили, причем генеральный штаб отрабатывал логистику: первыми ушли конные, следом тронулись пешцы, а вот воевод, в роли которых выступали разнообразные князья и бояре, собрали в Москве на торжественный прием, посвященный окончанию кампании 1449 года. Называлось это, разумеется, благодарственным молебном и пиром.

Удельные княжата глазели на буйный изобильный торг, на великолепие каменного Кремля и соборов, на чинную службу, которую вел сам митрополит, и потому на пиру вели себя несколько тише, чем обычно. Разве что шептались, хвастаясь подарками — в основном, устюжским оружием. Паре почтенных возрастом княжат я презентовал очки, и они как дети игрались, то нацепляя их на нос, то снимая и дивясь, как меняется мир. Нескольким, кого я знал как людей образованных (жаль, что их так мало) достались книги, ну и всем по мелочам — мыло, сукно, стекло и так далее. Исключительно продукция отечественного производителя, нехрен на иноземный товар бюджет изводить.

На поварне превзошли себя, и столы ломились от привычной буженины и осетров, от непривычных пельменей, студня и псковских пирогов с рыбой, от фряжского вина и московских настоечек на малине, зверобое, калгане, перце и бог знает чем еще.

Военная элита дивилась на невиданные фаянсовые тарелки и миски с цветной росписью по глазури, куда изящнее ордынских — в Гжельской волости освоили и поставили на поток вывезенную из Персии технологию — но тут случился первый за вечер фурор.

Нет, не явление наместника витебского Юрия Васильевича Московского, приехавшего вместе с Шемякой на свой первый взрослый пир, на который сын таращился во все глаза. А всего лишь появление такого предмета сервировки, как вилка. Четыре серебряных зуба, ручки резной кости — так-то мы их давно использовали, но приватно, а тут впервые выкатили на широкую публику. На всех, разумеется, не хватило, подали вилки только высшему духовенству да великокняжескому столу, где сидели мы с Машей и Юркой, Дима со Стасей, шурин Василий с женой, рязанское и тверское семейства. Дурацкие шепотки, что это вилы как у чертей в аду, застряли при виде того, как Никула, Феофан и прочие архиереи ловко ими орудуют.

Вдоль галереи башни-повалуши сидели и тихонько наигрывали домрачи, создавая приятный фон, пока внизу ели-пили, звенели кубками, проливали вино на скатерти, лазали в общие блюда своими ножами и руками. Челядь непрерывно подавала — стерлядь и кабанятину, мясную и рыбную уху, пироги и заедки.

Когда после первого насыщения и обязательных здравиц в застолье наступила некая пауза, пришло время для второго фурора. Мы-то с Димой, Иван Рязанский и Борис Тверской щеголяли в парадных венцах, пуская зайчики от стразов в оправах. Но вот когда я выкатил Василию Серпуховскому и Феде Палецкому венцы попроще, но тоже с гранеными камушками, высокое собрание замерло. Как же так — у соседнего князя во лбу звезда горит, а у меня нет?!

А за стенами повалуши, на кремлевской площади, выпивали и закусывали пришедшие с князьями дружинники: на козлы накидали досок, на них наметали каши, уху, пироги да пиво. И там уже, не без помощи моих людей, пошли гулять слухи один другого хлеще — за какие немерянные сотни рублей Федя и шурин купили себе короны. И оттуда потянулись ближники к своим князьям, донести эти слухи.

На пир привели на толстых цепях медведей, обученных кувыркаться, стоять на голове, изображать мертвого или как мужик на базаре козу продавал. Пока собравшиеся с хохотом взирали на скоморошество, ушлый старикан князь Шуморовский тишком-тишком выбрался из-за стола и пропал почти на час. А вернулся задумчивый — всем нашим велено было отвечать, что венец княжеский вещь дорогая, цены немалой, и меньше, чем за сто рублей никто делать не возьмется.

Следом за Шуморовским выяснять стоимость такой статусной штуки потянулись другие, и всех, как мешком по голове, ударила объявленная сумма. А ведь хочется, феодальные понты дороже денег! И еще два дня ко мне и на Пушечный двор тянулись ходоки, узнать, нельзя ли как-нибудь подешевле… К большим, великокняжеским венцам даже не приценивались — без того ясно, что они стоят вообще запредельных денег.

Три венца я сменял на три небольших вотчины, по недоразумению считавшихся княжествами — удельные ярославские княжата расстались с владениями по примеру Александра Брюхатого. И это породило обвал, за следующие пять венцов чуть не случилось рукопашной драки, когда стало ясно, что больше нет, и следующие будут только через полгода. Продал я их в среднем за полторы сотни каждый, чем почти окупил затраты на Калужскую крепость.

Под конец у нас образовалась очередь за дефицитом, только без номерков на ладонях, но я первым делом решил прибрать к рукам стародубские владения. Там и без того Палецкие, Пожарские и Ряполовские давно служилые, так нечего мельчайшие уделы плодить.

Счастливчики разобрали вожделенные короны, и еще не знали, что вскоре я запущу вторую волну, когда князем будет считаться только тот, у кого есть венец. При соотношении цены с многодетностью в княжеских семействах это означало, что закончится размножения веером, когда, например, из одного небольшого моложского удела выйдут княжеские фамилии собственно Моложских, Сицких, Прозоровских, Шуморовских, Ушатых, Дуловых и хрен знает каких еще. Один венец — один князь, все остальные мимо, причем за это больше всего будут топить не мы с Димой, а те, кому венцов не досталось. То есть первый шаг к введению майората мы сделаем не приказом сверху, а силой общественного мнения. Ну и бабок на стразиках поднимем, не без этого.

Пока же несчастливичики обиженно гундели — они же природные, Рюриковичи, им положено!

— А у меня такой будет? — Юрка, как только закончилась круговерть с венцами, проник ко мне в рабочую палату и сразу же перешел к главному вопросу.

— Конечно, — обнял я сына. — Даже лучше.

— А у Ваньки? — не оставлял серьезный тон потомок.

— У него будет попроще.

— Почему?

— Потому, что ты будешь государь и великий князь. А он — сын и брат великого князя.

— А я ему удел дам!

— Видишь ли, Юрий… Я ведь не зря княжества упраздняю и ввожу вместо них уезды и наместничества. Нам нужно единое государство, а не так, чтобы на Москве одни порядки и обычаи, в Новгороде другие, в Галиче третьи, в Полоцке четвертые. Так управлять проще и налогов собирать можно больше.

На улице кто-то страшно заорал и немедленно заткнулся — не иначе, из понаехваших на праздник. Местным-то давно объяснили, что буйство и шумство в Кремле, где работают дьяки, князь и митрополит, весьма не одобряется. Юрка наморщил нос:

— Если везде будут только наместничества, то мытищи не нужны будут. Значит, мыта меньше соберем?

Толковый парень растет, очень правильные вопросы задает. Надо будет поощрить тех, кто его в Витебске натаскивал.

— Мыта меньше, а других налогов больше.

— Почему?

— А купцам да гостям легче торговать будет, вот с них и прибудет.

Юрка задумался — похоже, я его не убедил. Ну да ничего, еще увидит все на практике.

— Хорошо, а как другие князья?

Звуки снаружи все усиливались — да что там такое, в конце концов? Гулянка позавчера закончилась, все давно проспались… Хотя это не моя забота, городовые бояре разберутся.

И я вернулся к объяснениям задумки с венцами и майоратом. Наследник собрал на лбу мыслительные складки и принялся искать обходные пути, но пару раз уперся в статьи городского Судебника, который мы понемногу распространяли на всю остальную страну. По нему у вотчины всегда один владелец, и продается или передается она тоже одному юридическому или физическому лицу. Братству или товариществу — пожалуйста, а вот такого понятия, как «княжеское семейство», не предусмотрено.

Юрга угукнул и собрался было задать следующий правильный вопрос, но его прервал заполошный топот сапог в сенях перед рабочей палатой, а следом вместе с Волком ввалился один из покладников:

— Войско взбунтовалось!

Все еще оставаясь в разговоре с сыном, только и спросил:

— Чего хотят?

— Князь, говорят не настоящий!