Величайшая Задница "Биошока"

Глава 1

16 сентября 2120 года.

Суперфедерант, RBSF, Россия.

Серые осенние облака плотно затянули небо и не думали расступаться. Тем не менее с самого утра не было дождя, и это радовало.

Балаков дошёл до конца улочки, бросил взгляд направо — туда, куда уходила обходная дорога вдоль окраины посёлка, — и двинулся дальше, к тропинке. Впереди простиралась полоса пожелтевших клёнов, а за ней открылась грунтовая дорога, убегавшая в поле.

Балаков встряхнул пакетом и извлёк оттуда металлическую банку‑бутыль. Пиво зашипело. Он с наслаждением сделал первые глотки, затем достал сигарету и закурил. В этот момент напомнил о себе телефон.

— Общая стратегическая тревога, — вполголоса проговорил Балаков, вглядываясь в дисплей. — Телефон, что там стряслось? — продолжил он уже разборчивее.

— Противник запустил три носителя, — ответил AI. — По данным комплексного слежения, объекты пройдут в семистах километрах на высоте полторы тысячи километров. Время до точки прохождения — пять минут тридцать секунд. Район нацеливания находится в западной части Европы.

— Очень хорошо, — ответил Балаков и зашагал дальше.

Вдруг пейзаж преобразился: в пелене облаков каким‑то чудом появилась брешь, и в ней засияло солнце. Белый и мёртвый свет — именно таким он был в это время года и при такой погоде — заиграл на мокрых, хотя и без дождя, листьях, высветил дальний лесок и кусок поля. На контрасте с этим серое небо стало выглядеть ещё более тёмным — словно картина, написанная не то грифелем, не то вовсе свинцом. Балаков немного разбирался в подобных вещах — самую малость, но эту суровую насыщенность тёмными красками он усвоил, пусть и узнал всё это, играясь с AI‑графикой.

Вид был по‑своему красивый — не тот, что хотелось бы наблюдать изо дня в день, но заслуживающий внимания. А вот осень этого года выдалась так себе. В иные годы в конце сентября стояла настоящая летняя погода: солнце, синее небо и тепло. Днём, конечно, было хорошо, хотя вечером уже чувствовалась прохлада. Но в этом году весь месяц — только серость и дождь.

Где‑то вдалеке загрохотал гром. Балаков хотел было достать телефон и спросить про терминал, но в последний момент решил не утруждаться. И без того было ясно, что это один из терминалов. Даже понятно, чем он стреляет: средний эшелон, GBA sys.520 или sys.580 — что, впрочем, почти одно и то же.

Пройдя полторы сотни метров, Балаков достиг полосы кустов, за которой дорога поворачивала и уходила чуть вниз. Он снова достал телефон и скомандовал:

— Список контактов.

На экране появился список с фотографиями и временем звонков.

— А теперь уберись, — произнёс Балаков, отстранив AI от дальнейшего управления.

Ткнув пальцем в изображение Марины — той самой «дуры», — он с десяток секунд всматривался в отретушированную фотографию, после чего сбросил всё, вернувшись к начальному виду.

«Всё же я сам дурак, — с тоской подумал Балаков. — Была ведь Наталья… Чего мне надо было…»

Солнце, которое так необычно преобразило пейзаж, успело скрыться, оставив всё во власти прежней серости. Впрочем, она не казалась уж особо унылой: дополненная яркой осенней листвой, всё ещё висевшей на деревьях, эта серость выглядела как‑то уютно, даже стильно. Такое бывало, когда не было дождя и было сухо — как раз как сейчас. Роса на листве у ручья в расчёт не шла.

Балаков убрал телефон и прибавил шаг. Где‑то вдали снова прогрохотало.

Тут внимание Балакова привлекло нечто необычное: какой‑то огонёк, плясавший поодаль. Всё выглядело так, словно горел газ, бивший из баллона, — труб здесь точно не было.

«Это ещё что за дела? — лениво подумал Балаков, всё же задержав взгляд на огне. — Будь это баллон, насколько бы его хватило? И кто его поджёг?»

Он осмотрелся, но никого поблизости не увидел. Огонь горел в паре десятков метров от дороги, в сотне метров впереди. Там простиралось ровное поле с травой ниже колена — и, кажется, там никогда не было никакой свалки.

И тут Балаков встал как вкопанный.

«Что, если это догорает ступень ускорителя?» — обожгла мысль. С другой стороны, пусков ПВО вроде бы не было, а падение первой ступени противоракеты очень хорошо обозначало себя.

Балаков достал телефон и навёл камеру на огонёк.

— Что это такое? — холодно произнёс он.

— По результатам анализа это фейк, — невозмутимо ответил AI.

— Ну нихрена себе, — проговорил Балаков в воздух.

Из услышанного можно было сделать вывод: во всех базах данных такого свечения не было — явление оказалось редкостью. Каждый человек когда‑нибудь сталкивался с чем‑то необъяснимым, наблюдая это своими глазами. В прошлые века так появлялись легенды о пришельцах. Когда‑то, в прошлом веке, вид стартующей ракеты, создававшей газовый пузырь в мезосфере, заставлял людей думать, что они видят НЛО. Потом на выручку пришли видеокамеры — и таких наблюдений стало меньше. Затем появился AI: он мог объяснить или распознать почти всё. Иногда ракурс или условия были не те, но это быстро, в течение нескольких секунд, исправлялось — или нужно было показать странное явление с другой точки наблюдения. Если оно происходило где‑то в вышине, в сотне километров, AI обычно справлялся, получая данные от нескольких очевидцев.

— Посмотри получше, — скомандовал Балаков и снова навёл телефон на огонёк.

— Наблюдаемое явление является фейком или спецэффектом, — ответил AI.

— Это может быть бустером ракеты?

— В наблюдениях такого нет.

— Догорающим бустером ракеты, — на всякий случай уточнил Балаков.

Ответ был тот же.

— Запиши это, — отдал следующую команду Балаков.

— Рекомендую приблизиться к объекту и обойти его, сменив ракурс, — предложил AI.

— Охренеть ты деловой, — проворчал Балаков, хотя, как ни странно, уже подумал о том же.

Огонёк тем временем продолжал плясать, ничуть не убавляясь — что для случая с баллоном было нехарактерно. Впрочем, всё зависело от того, какой это баллон.

— Это выглядит как горение газа? — спросил Балаков, уже готовясь двинуться вперёд.

— Это не горение газа. Это фейк, — ответил AI.

Когда до огня оставалось около двух десятков метров, слух уловил едва заметное жужжание — словно от чего‑то электрического. Балаков внимательно вглядывался в землю: не зияет ли под огнём воронка, не торчит ли что‑нибудь? Но ничего не просматривалось.

С этих двадцати метров AI так и не смог дать внятного объяснения, продолжая твердить, что это фейк. Тем не менее само явление он видел — и это уже было что‑то. Ходили шутки про перепивших или и того похуже людей, видевших галлюцинации и наводивших на них камеры телефонов. В таких случаях AI прямо рекомендовал проверить состояние человека. Но суть шуток заключалась в самих видео и потугах незадачливых наблюдателей разобраться с тем, что видели только они.

Тут же AI всё видел, но решил, будто его дурят, показывая какой‑то фокус. На деле надурить его было нелегко: если показывать ему что‑то с экрана, он прекрасно различал мерцание и строки. В данном случае он, если так можно выразиться, «высоко оценил» продемонстрированное, охарактеризовав это как просто фейк — а не видеозапись.

— Банк изображений дополнен, — объявил AI. — Теперь обойдите объект по кругу, после чего приблизитесь к нему на расстояние вдвое меньше.

— Пошёл ты в жопу, — произнёс Балаков и убрал телефон. Ещё не хватало напороться на что‑то новое и погибнуть, сделав это по указке AI. Если уж и так…

Балаков сделал шаг в направлении странного свечения.

«Если уж и так, то по своей воле и даже глупости, но не в угоду AI, штабам, президенту США Оппенгеймеру или кому ещё там…»

То, что изначально приняли за газовый факел, имело форму веретена. На пламя это не было похоже, хотя и светилось. Ещё оставался вариант с ионизированным газом — но такие явления происходили в мезосфере, а чтобы устроить подобное шоу именно там, требовался ядерный взрыв. Или электроустановка — это попроще, но здесь ничего подобного не наблюдалось. Да и сама эта плазма… Все развлекательные тесла‑катушки не создавали ничего подобного.

По мере приближения гудение усиливалось.

— Показываю вблизи, — раздражённо произнёс Балаков и достал телефон.

— Данное явление — фейк. В базе не отмечено, — снова взялся за своё AI. — Предлагаю зарегистрировать наблюдение… Для этого…

— Отставить! — по‑военному выкрикнул Балаков и убрал телефон.

После он снова внимательно вгляделся в свечение, которое и не думало угасать.

«Дрянь какая, — злобно подумал Балаков. — Не может же это быть новым оружием… Даже деталью бустера…»

Процедуры регистрации, в общем‑то, не были слишком громоздкими, но они существовали. Самое неудобное заключалось в том, что они высвечивали человека, а он находился здесь нелегально: бежал в Суперфедерант в 2118 году. Устроился не куда‑нибудь, а на ракетодром — в охрану внешнего периметра.

С другой стороны, по‑хорошему эту чертовщину следовало записать. «Чёртовы бюрократы… Не всё ли им равно, кто записал и отправил?»

Выругавшись, он снова глянул на свечение.

— Ещё эта хрень тут…

На какой‑то момент его посетила мысль о чём‑то по‑настоящему непознанном, инопланетном — но он тут же отбросил её как глупость.

Балаков сделал несколько шагов прочь от огня и тут обо что‑то запнулся. Это оказалась поломанная когда‑то ветром ветка.

— Сейчас мы проведём опыт, — проговорил он и не без труда принялся выдергивать опутанную травой полусгнившую ветку.

Поставив пакет на землю, он отошёл ещё на десяток метров, прицелился и швырнул отломанную палку в свечение. Палка пролетела в полуметре и стукнулась о землю.

— Ах, вот ты как, падла! — прошипел Балаков и принялся выискивать что‑то ещё.

Больше ничего подходящего не было. Оставалось одно — пойти и подобрать брошенную палку. Подумав, Балаков стал приближаться.

Тут до его слуха донёсся чей‑то голос. Вроде какая‑то женщина говорила на английском. Слов он не разобрал, но то, что речь шла на английском, понял хорошо.

«А ведь это же…» — дошло до него. — «Это кто‑то так развлекается!»

Когда‑то давно, и не один раз, он видел на YouTube, как особая разрядная установка — та же катушка Теслы — работала как аудиоколонка. Практического смысла в этом не было: ни качества звука, ни КПД. Но это делали ради интереса.

— Телефон, измерь электрическое поле, — скомандовал Балаков, подойдя на десяток метров к свечению.

— Аномалий не обнаружено, — ответил телефон, оснащённый и магнитометром, и датчиком электрического поля — полезным при автономных замерах погоды.

Всё же, не рискуя, Балаков обошёл свечение по радиусу и подобрался к палке, лежавшей поодаль.

— Сейчас мы посмотрим, — проговорил Балаков и швырнул палку с десяти метров прямо в центр свечения.

Послышался звон разбивающегося стекла.

— Охренеть, не встать! — пробормотал Балаков и оглянулся по сторонам в поисках затаившихся шутников.

— Эй, алло! — злобным голосом проорал он. — Это что тут такое?

Он ещё раз глянул вверх в поисках дрона — но, понятное дело, никакого дрона не было.

Глава 2

Путь к маяку.

— И куда мы направляемся? — раздражённо выкрикнул Балаков, в который раз оглядев залив, волновавшийся под непроглядно серым штормовым небом.

Ответа не последовало. Мерзотный Лютес продолжал сидеть, как и сидел, — спиной к Балакову, — ничего не отвечая. Сестра учёного, которую Балаков успел прозвать про себя Лютесихой, гребла вёслами. Картина была странноватой, но то, что нелёгкую работу свалили на женщину, сейчас беспокоило его меньше всего.

— Он никогда не гребёт, — вдруг невпопад проговорил Лютес.

— Если хотите знать, друзья, — слово «друзья» он произнёс настолько ядовито, насколько мог, — я бы мог грести, но всё бы это было возможно, если бы вы выстроили наш диалог более конструктивно. Понятно? Вы могли бы одуматься и сейчас, но, вижу, не одумаетесь.

— С этим будет посложнее, — перекрикивая ветер, обратилась к своему ненаглядному Лютесиха. Под словами «с этим» она определённо подразумевала самого Балакова, а не выстраивание конструктивного диалога.

— С «этим», как вы говорите, у вас будет не просто посложнее — вы сами увидите, что будет, — начал распаляться Балаков. — Я не знаю, как там у вас… Двадцать второй век, понятно или всё ещё нет? Кто вас учил так разговаривать? С этим…

— Ваше снаряжение, — с издёвкой произнёс Лютес и протянул какую‑то коробку.

Балаков чуть привстал и, прекрасно рассчитывая своё движение в такт с качкой, тут же грохнулся задом обратно на лавку. Дерево затрещало. Коробка, выхваченная у Лютеса, оказалась у него в руках. Со стороны это могло выглядеть как неуклюжая попытка принять коробку в раскачивающейся лодке, но на деле это был очередной недружелюбный и дерзкий жест.

— Что там, конфетки, Боб? — выкрикнул в ветер Балаков и принялся отдирать прилипшую крышку — не то картонную, не то фанерную.

— Пистолет? — сменив тон на удивлённо‑язвительный, выкрикнул Балаков. Он поднял оружие над головой, словно собирался пальнуть в воздух, но на деле просто продемонстрировал то, что ему предоставили.

— Ладно, не нервничайте, — тут же сменил тактику Балаков. — Мы в своём времени не то что у вас… Ковбои, да? Так у вас? Чуть что — сразу стреляете? Так у вас, да?

Он отдавал себе отчёт, что Дикий Запад был немного пораньше и соотносился с 1912 годом примерно так же, как его время — с беззаботной серединой прошлого века. Но велика ли разница, когда просто хочешь «капать на мозги»? А «капать» было за что — причём не он это начал.

— Думаешь, на этот раз получится? — обратился Лютес к «своей», по всему совершенно игнорируя Балакова.

— На этот раз — это на какой? И получится что? Вы больные! — продолжал неистовствовать Балаков, так и не получивший желаемой реакции.

— Ладно, будем сосредотачиваться на вашем гнусном задании, — продолжил Балаков. — Что у нас тут?

Он достал какую‑то картонку с надписью, сделанной чернильной ручкой.

— Доставить в Нью‑Йорк… — начал он, но дальнейшего не разобрал.

Хотел было в очередной раз взорваться возмущённой речью, но тут перевернул картонку. Это была фотография — чёрно‑белая, старинная, с девочкой, одетой в духе того времени, с несуразным бантом.

— Это вот она? Ваша Элизабет? Я правильно понял или нет?

— Правильно, — недовольно отозвался Лютес.

— И вы хотите, чтобы я её выкрал из дома и притащил в Нью‑Йорк? А ей сколько лет здесь? Тётя, может, вы всё же сами изволите пойти? — Он перегнулся к борту, желая заглянуть через спину Лютеса.

— Не будет девчонки — не попадёшь обратно, — объявил Лютес, которого Балаков, надо думать, всё же достал.

Впрочем, это условие ему высказали ещё там, на берегу. «На берегу» в данном случае было фигуральным выражением: весь разговор происходил ещё в их, Лютесов, логове, как это обозвал Балаков.

И так же, как и тогда, Балаков тут же ретировался, замотав головой и разведя руками.

— Хорошо, я вас понял, парочка шантажистов. Будет вам ваша Элизабет. Вы мерзкие люди, вы сами должны рано или поздно это осознать. Это всё, что я хотел бы вам сказать, понятно? И чему только вы её научите?

Сейчас Балаков позёрствовал, изображая типичный штамп из какого‑то юморного шоу — из какого, он бы и не сказал. Из всего недолгого общения с этими учёными двухсотлетней давности он сделал вывод, что его двадцать второй век был силён не только привычными ему технологиями, но ещё кое‑чем.

Насчет технологий, раз уж на то пошло, этим учёным как раз было чем похвастаться — всё же машина времени. Но вот человеческая природа… «Human‑Social», HS‑factor…

Большая Война — длившийся седьмой год глобальный ядерный конфликт, Военный Процесс, как его называли. Это было трудно понять и человеку из прошлого века, не то что этим. Военный Процесс стал движущей силой вообще всего, при этом декларации о необходимости закончить Войну остались — не могли не остаться.

Циничные манипуляции обществом теперь не могли быть полностью в тени, но, каким бы удивительным это ни казалось, они продолжились и в таком полуоткрытом режиме. Довольно циничное общество, циничный истеблишмент — и все в одной ловушке, выстроенной сообща. И, как ни удивительно, в этом можно было жить — и жили.

Удостоверившись, что он попал на два столетия назад, Балаков не стал выказывать какого‑либо не то что воодушевления, а вообще эмоций. Долго делал вид, что не верит. При этом логика тут же нарисовала план — вернее, картину, где без труда можно было стать кем‑то вроде покорителя космического пространства Маска — миллиардера столетней давности. Конечно, без ракет и космоса — уровень технологий не тот, но бизнес и всё сопутствующее… Возвращаться в будущее было, в общем‑то, и не нужно.

Учёным при этом совсем не следовало всего этого знать. В их глазах он был поначалу растерявшимся, потом негодующим человеком. Хотя насчёт негодования — чуть позже это стало вполне искренним чувством.

Водная стихия шумела морскими волнами и дождём. Впереди тем временем всё отчётливее вырисовывались очертания старинного маяка.

— Вы вот надели ваши защитные плащи, а у меня почему такого нет? И еще мне не помешал бы какой-нибудь гаджет,— вроде как на излёте своего выплеска агрессии бросил Балаков. Ответа он снова не получил. — Гаджет? - переспросил «Боб», которого ожидаемо здорово выбешивало подобное обращение.

— Да, гаджет. — уже деловито-невозмутимым тоном продолжил Балаков, — У вас в резиденции полно замечательных гаджетов. Это вправду здорово.

Лютес, как и Лютесиха, ничего не ответил.

Фотография давно была убрана в коробку, а пистолет неуклюже заткнут за пояс.

— Ещё оружию положена кобура, — проворчал уже совсем спокойный внешне Балаков.

— Мы прибыли, — объявил Лютес, когда лодка подошла к деревянной лестнице.

— Вы со мной? — с невозмутимой уверенностью поинтересовался Балаков, уже хватаясь за мокрое дерево ступеньки.

— Мы же сказали, что нет.

— Откуда я знаю, может, вы передумали? Может, вас сейчас тряхнёт, как меня, и вы передумаете? Время — оно такое. Это суровый учитель.

Вообще расхожая фраза относилась к истории, но, выстраивая свою раздражённую болтовню, Балаков хватал первое, что приходило в голову.

— Когда мы с вашей Элизабет будем здесь, то как мы вам сообщим?

— Там есть телефон, — ответил Лютес.

— А если без шуток?

— Я серьёзно.

— Диктуйте номер, раз так.

— Потом, когда прибудете.

— Вы больные. Я вам точно говорю, вы больные.

— Прибудете в город.

— А‑а… Всё равно вы больные. Поверьте мне, я из будущего, я разбираюсь, — ответил Балаков, почувствовавший, что его почти подловили — будто бы он возмущается, не разобравшись. Впрочем, велика ли беда?

Он глянул на отплывающую лодку и зашагал к маяку, который и не думал никому светить. Вообще телефон на маяке — это было странновато. Учитывая, что вряд ли кто‑то стал бы тянуть на островок кабель. А радио… «Да нет, конечно, — мысленно отмахнулся Балаков. — Радио и в Первую Войну вроде было только дискретное, телеграфное, а голос… Да пошли они…»

Балаков сбежал по скользкой лесенке, прошёл несколько метров по камням острова и тут же вышел на другую лестницу, уходившую вверх — к маяку.

Глава 3

В башне маяка.

Поднявшись на площадку, Балаков глянул сначала вниз, на море, потом — на деревянный причал, с которого он пришёл. Его голову уже не раз посещала мысль плюнуть на всё и добраться до ближайшего цивилизованного места. Эта мысль возникла ещё там, на берегу: тогда можно было двинуть Лютесу, уронив того в грязь, оттолкнуть наверняка завизжавшую бы Лютесиху — и пойти по своим делам. В этом был весь Балаков — не в том смысле, что он любил распускать руки, а в том, что всегда делал всё по‑своему.

Однако в сложившихся обстоятельствах всё было не так просто. Начать с того, что в любом цивилизованном месте — будь то Нью‑Йорк или провинциальный городок — он просто не знал бы, что делать. Разобрался бы, конечно, но на это нужно время. А в течение этого времени надо было хотя бы есть — а у него не было ни доллара.

И даже чудо‑телефон, которым он мог бы с ходу заработать, показав какой‑нибудь фокус, вышел из строя: молния, ударившая из того разрыва в небе, полностью угробила аппарат. Эта «потерянность» в чуждом мире прошлого была не единственным источником раздражения.

Балаков подошёл к деревянной двери маяка и двинул по ней ногой. Дверь заскрипела и неожиданно поддалась — она открывалась внутрь.

Первое, что он увидел, был плакат, укреплённый на колонне, — он обещал очистить от грехов. Это не удивило Балакова: американцы во все времена славились своеобразной религиозностью, даже по меркам Европы. Под плакатом стоял стол, на котором были таз с водой и несколько полотенец. Посмотрев на всё это, Балаков решил ничего не трогать: всё же ритуальные принадлежности. Хотя полотенце сейчас было бы очень кстати — можно было бы вытереть бритую налысо голову, насквозь промокшую под дождём.

Если не считать стола и комода, приткнутого к стене поодаль, первый этаж здания маяка был пуст. Балаков всё же решил осмотреть эту своеобразную заброшку и шагнул вперёд, к комоду. Тут он заметил, что на столешнице что‑то поблёскивает. Подойдя поближе, он с немалым удивлением обнаружил несколько увесистых серебряных монет. Балаков прекрасно знал, как выглядит чернеющее на воздухе серебро, — это было оно.

— Ну нихрена себе, — вполголоса произнёс он и взял одну монету.

— Эй, алло, есть тут кто‑нибудь? — на всякий случай прокричал он и сгрёб остальные.

Лютесы говорили, что на маяке не будет ни души. Они также обрисовали, что будет дальше: сумасшедший город, парящий в небесах. Там и находилась их Элизабет.

Разумеется, после таких описаний хотелось рассмеяться и покрутить пальцем у виска. Но после наглядного знакомства с действием машины времени было не до смеха. Действительно, летающий остров — или, в данном случае, город — по крайней мере, не подразумевал всех тех парадоксов, что неразрывно связаны с логическим описанием путешествий во времени.

О парадоксах — в частности, о парадоксе сумасшедшего учёного — Балаков и заговорил первым делом, убедившись, что пара неизвестных фриков не устроили какой‑то бессмысленный и дорогущий розыгрыш. Убедился он, ступив на улицу города двухвековой давности и, главное, увидев ту статую, которая была снесена в залив в 2113 году, в первые недели Войны.

Тогда, на старинной улице, нарочито удивлённо топая по мостовой, он всё ещё утверждал, будто воспринимает происходящее как удивительный трюк. При этом он уже был готов играть по правилам, предполагающим, что он поверил в то, что попал в прошлое. На деле он счёл доказательства исчерпывающими и лихорадочно соображал, что делать дальше.

Завеса фальшивого неверия могла обеспечить гибкость переговорной позиции и возможность безболезненно аннулировать результаты своих усилий, если они окажутся нежелательными. Для человека из другой эпохи это было сложно и утомительно. Но таков был 22‑й век. Балаков следил за новостями: за семь лет Войны они могли выучить любого если не в интригана, то в осведомлённого человека.

Лютесы, в свою очередь, оказались не так просты, как можно было предположить. Поначалу ничто не предвещало того раздражения, ставшего основой беспринципного шантажа, к которому позже прибегла мерзкая парочка. При первых словах о парадоксах Лютесиха объявила, что это другой мир — и в данном случае парадоксы неактуальны. Балаков тогда успокоился и довольно искренне принялся приоткрывать некоторые карты, рассказывая, что знаком с темами параллельных миров и путешествий во времени — но исключительно как с художественным вымыслом. За два столетия люди «нагенерировали» этого в избытке.

И вроде бы это послужило началом череды злоключений, в финале которых Балакова хватил гипертонический удар с кровотечением из носа. Сам по себе удар не был чем‑то серьёзным, но то, что было до него, до сих пор не давало покоя: полтора часа буквально выпали из памяти, причём довольно необычно.

Можно было списать всё на какую‑нибудь дрянь, подмешанную в кофе, но провал был слишком избирательным. Подробности терялись в неопределённости, а беспредметные впечатления и чувство угрозы остались. Ещё пара эпизодов всплывали в памяти — в одном из них он разбился на дирижабле. Он запомнил картину чётко, будто стоял и наблюдал со стороны: гондола старинного воздушного судна обрушилась прямо на городскую площадь, а он, выбросив руки в стороны, ударился о стекло и исчез в отсеке. Это было в туманную погоду, и эту деталь он помнил лучше всего.

Сами по себе эти видения и воспоминания не заставили бы его стать марионеткой в чужих планах. Мало ли что можно подстроить и показать, имея машину времени, хитрый видеопроектор или пузырёк с какой‑нибудь дурью? Можно даже не включать машину — просто сослаться на неё. Это собьёт с толку любого, а сбитый с толку человек поверит в то, что нужно.

Но удивительным образом пробудившаяся интуиция подсказывала, что ко всему этому следует отнестись серьёзнее. Он и отнёсся — оттого сейчас и стоял здесь, в пустом зале первого этажа башни. Из оружия у него, помимо вручённого Маузера, был служебный электрошокер Leyton‑A. Тот мог воздействовать как в непосредственной близости, так и выбрасывать контакты на дистанцию до трёх метров. Проволочных патронов для него было пять штук.

Проверив гаджет в кармане, он в очередной раз с досадой принялся перебирать всё, что хотел бы прихватить из своего времени сюда. Списки выходили несуразные и раздутые: компьютер, оружие, золотые побрякушки, чтобы перекантоваться первое время. Конечно, ради такого пришлось бы собрать остатки сбережений, но предприятие было бы стоящим.

Оборвав волевым усилием разбегающиеся мысли, он снял куртку и несколько раз энергично вытряхнул её. Затем сгрёб вручённую Лютесами коробку, которую до того положил на комод, и направился к металлической лестнице, ведшей вверх.

Второй этаж разительно отличался от пустого первого. Здесь была мебель, кровать и даже радиоприёмник, который удивил Балакова. Он не был примитивным телеграфным устройством и скорее напоминал что‑то из периода Второй Войны, если не позже.

В комнате царил беспорядок: по полу были разбросаны посуда и книги. Ещё на глаза Балакову попалось полотенце, свёрнутое так же, как и те, что лежали на «алтарном» столе. Он взял его и с удовольствием вытер голову и лицо. Полотенце он прихватил с собой, перекинув через шею, будто вышел из бани.

Он подумал избавиться от бестолковой коробки, но вспомнил про фотографию и решил сначала проверить, нет ли там чего ещё. Кроме наклеенной на картон фотографии, там была бумага с глупым ребусом. Смысл его Лютес объяснил заранее, добавив, что делает это, поскольку, видите ли, понял менталитет Балакова. В ответ на этот подкол Балаков, уже прочно вставший на нынешнюю линию общения с учёными, просто послал того куда подальше, не особо задумываясь, говорили ли так вообще в те времена.

Смысл же ребуса состоял в том, что нужно было вызвонить цифровой шифр на трёх колокольчиках, после чего в действие должна была прийти…

…Это было полное сумасшествие, но теперь все эмоции удивления следовало попридержать.

Ещё здесь он обнаружил проводной телефон — Лютес не соврал. Аппарат был совсем старинный, даже без того чудного диска. Вроде бы в те времена нужно было вызывать оператора и сообщать ему номер устно. Балаков снял трубку, но ничего, кроме шума, не услышал. Решив не тратить время, он направился вверх — на третий этаж, куда, так же как и на второй, вела металлическая лестница, проложенная вдоль круглой стены башни.

Выйдя на третий этаж, Балаков едва не вскрикнул: пол был залит кровью, а поодаль сидел человек, одетый в свитер и непромокаемые штаны. Он был мёртв.

Балаков огляделся по сторонам, и тут его взгляд замер: посреди круглого зала висели четыре ракетных сопла. Это были типичные по виду сопла жидкостного ракетного двигателя — в этом он разбирался, как и многие: на то был научпоп, как обычный, так и военный. У сопел были внутренние каналы охлаждения — такое бывало только у жидкостных двигателей.

Однако факт того, что он находится на месте преступления — чужого преступления, которое местный Холмс или Пуаро могут повесить на него, — не отменял наличия опережавшей своё время штуки. И всё же… Это нужно было осмотреть.

Пол под двигателями, как только что заметил Балаков, являл собой решётку — и это было смешно. С такой апертурой сопел нормальная ракета должна была разнести маяк, пробить все полы и потолки и… разрушиться. Однако же проклятый Лютес предупредил и про ракетные двигатели, заявив, что всё это будет профанацией, и заверил, что удивительная капсула полетит совсем по другому принципу. Про размеры двигателей, то есть сопел, он, правда, умолчал.

Балаков направился к машине, пытаясь вглядеться в темноту, царившую за конусами сопел. Через пару минут, когда зрение чуть попривыкло к темноте, он усмотрел то, что и хотел увидеть: камеры сгорания — четыре камеры — были смехотворны, а насос и вовсе годился лишь для поливальной машины. С такими мощностями установка ни разрушила бы стартовую позицию, ни повредилась бы сама.

Выдохнув, Балаков направился вверх. Тут за спиной что‑то лязгнуло. Оглянувшись, он увидел, что обратный ход отрезан выдвинувшейся невесть откуда металлической решёткой. Балаков собрался было двинуть по решётке ногой, но решил не тратить времени: всё же его цель сейчас была определена, и это было не пребывание на заброшенном маяке, на котором, вдобавок ко всему, был труп.

Выйдя на верхнюю площадку, он увидел, как к маяку приближается какой‑то катер — ну или то, что в те времена соответствовало катеру.

Обежав остеклённый фонарь (как правильно было называть всю эту веранду), он наконец нашёл те три колокольчика. Попутно он успел отметить, что никаких агрегатов и баков ракетной системы, которые по идее должны были выситься над полом, здесь не было: четыре сопла определённо были профанацией. Это обнадеживало — уж на ракете он совсем не собирался лететь, тем более на такой, сделанной в этот век примитивных технологий.

Чтобы бить по колокольчикам, Балаков собрался было достать одну из монет, но тут обнаружил, что у тех были языки. Всё же в колоколах он разбирался плохо.

Катер тем временем неуклонно приближался.

Все три колокола были промаркированы символами: свитком, ключом и кинжалом.

Выбив нужный шифр — последовательность 1, 2, 2 — Балаков повернул голову в сторону неуклонно приближавшегося катера.

Тут округа озарилась красным светом. Балаков повернул голову вверх и увидел, что свет исходил из облаков. Чем‑то это напоминало высотный подрыв, но очень условно. Неожиданно округа огласилась жутким рёвом, напоминавшим гудок морского судна. По ощущениям, звук исходил откуда‑то сверху.

«Неужели тот город висит прямо над этими облаками?» — подумал Балаков, ошалело вглядываясь в серое штормовое небо.

Тем временем странный механизм, связанный с колокольчиками, пришёл в действие и начал звенеть какими‑то своими деталями — теперь это были не колокольчики, а что‑то внутреннее. Дверь энергично распахнулась.

Балаков глянул ещё раз на катер, которому оставалось пару минут или около того.

«А, хрен с вами», — подумал Балаков и шагнул в остеклённую веранду, которую, по идее, правильно было называть фонарём. Сама лампа к тому времени убралась куда‑то под потолок, а на освободившемся месте возникло кресло, укреплённое на металлической платформе. Платформа явила это самое кресло, до того перевернувшись.

— Как у вас всё сложно, — пробормотал про себя Балаков и проверил карманы на предмет того, надёжно ли всё уложено. Пистолет он теперь устроил во внутренний карман куртки, застегнув тот лишь отчасти.

— Что у вас тут за кресло такое? — так же вполголоса произнёс Балаков, присев на корточки, чтобы рассмотреть получше. Ему не понравились подлокотники, имевшие какие‑то странные узлы, будто бы там была спрятана известная ловушка.

И всё же времени было мало. Выпрямившись и ничего не рассмотрев, Балаков застегнул куртку и уселся в кресло, после чего ударил в сердцах кулаком по подлокотнику — и тут раздался щелчок.

Кто бы мог подумать — так и оказалось: из подлокотников выскочили оковы. И всё же одного он не учёл: похожие штуки обхватили его ноги. Одновременно с этим пол дрогнул, и Балаков заметил какое‑то движение. Несколькими мгновениями позже он понял, что это было: обещанная капсула теперь закрывала свою оболочку, выполненную в виде лепестков. При этом часть пола — кольцо, отделявшее капсулу от внешнего периметра помещения, — ушло куда‑то вниз, образовав что‑то вроде дополнительной ловушки.

Менее чем через полминуты диковинная капсула щёлкнула какими‑то замками: оболочка, надо было думать, сомкнулась окончательно. Впереди теперь было небольшое овальное оконце.

«Такого дерьма и у нас не научились делать, — пронеслась мысль. — А тут — пожалуйста».

Неожиданно пол пришёл в движение, и то, что Балаков первоначально принял за стартовую перегрузку, оказалось очередной подлой ловушкой: металлический диск‑основание начал опрокидываться. Не помня как, он успел закинуть руки за спинку стула, намертво сцепив их в замок. Ругался он при этом так, как вряд ли когда‑то до этого. Успел пообещать перегрызть горло Лютесам, пристрелить конструкторов капсулы, обрушить проклятья на неведомый город и весь двадцатый век.

Тем временем совершившее свой подлый манёвр кресло открыло вид вниз — на четыре сопла и далее на решётчатый пол этой необычной стартовой позиции. Сопла извергли огонь, и, судя по всему, это действительно было слабо: будь это настоящие двигатели, Балаков вряд ли перенёс бы их включение. Тем не менее, упади он вниз и окажись сейчас там, на решётчатом полу, мало бы ему не показалось.

Тут эта подлая машина начала возвращать кресло в прежнее положение — и вот уже он снова смотрел в овальное оконце впереди него. За стеклом были внутренности маяка. Преследователи на катере, кто бы они ни были, должны были теперь встретить довольно ощутимое препятствие на своём пути — в виде пламени из четырёх пусть и не ракетных двигателей, а вполне мощных горелок. Тут картина за оконцем пошла вниз, а задницу вжало в сидение. Капсула взлетела.

Старинные приборы показывали непонятно что и непонятно зачем. Всё гудело и дрожало. Балаков продолжил выкрикивать ругательства, хотя заметно реже. Капсула тем временем довольно энергично прошла слой облачности — и в оконце ударил солнечный свет, а небо быстро преобразилось из непроглядно серого в глубокое синее.

И тут Балаков заметил какую‑то непонятную хрень. Поначалу он принял это за чересчур острые скальные хребты, но спустя какие‑то мгновения ему стало очевидно: это был он. Тот город, висевший в небе. Ругательства продолжились, но теперь они выражали изумление. Вскоре эмоции поутихли, и Балаков затих, продолжив молча наблюдать за последовательно разворачивавшейся за оконцем панорамой.

Впереди, в нескольких километрах, высилась огромная статуя ангела, таявшая в голубоватой дымке. Ещё был висевший в воздухе мост, вроде опиравшийся на какие‑то парившие опоры, — он находился примерно на половине дистанции до статуи. Вблизи же виднелись довольно своеобразные дома и постройки, которых не было даже в виденном Балаковым Нью‑Йорке — по крайней мере, в тех районах, где ему доводилось бывать. Если там, на земле, были кирпичные здания соответствующего цвета, то здесь всё было преимущественно белым или светлым.

Капсула теперь медленно снижалась, смещаясь куда‑то вправо. Ещё в поле зрения появился дирижабль, медленно плывший в воздухе на расстоянии менее чем в полкилометра. Дирижабль выглядел несколько странно: соотношение размеров гондолы и баллона было не то. Баллон был сравнительно мал. Впрочем, учитывая, что ракетные двигатели капсулы оказались фейком, фейком мог быть и баллон. А гондола, по габаритам и тяжеловесности больше походившая на небольшое морское судно, могла иметь совершенно другой двигатель и движитель.

Город же не стоял ни на каких‑то летающих островах, как первоначально показалось Балакову из фотографий. То, что можно было приравнять к таким островам, было полностью рукотворным — скреплёнными воедино основаниями нескольких зданий. Сами эти островки‑кварталы не были соединены в нечто монолитное, а развешаны в пространстве на разных высотах. Это разительно отличалось от всех тех концепций летающих городов, островов или крепостей, изображавшихся в бессчётных фантастических фильмах прошлых десятилетий и веков. По крайней мере, именно такого Балаков там не видел.

Самыми большими рукотворными объектами в нормальной жизни, в 22‑м веке, были арсеналы с размахом единого летающего крыла в триста метров и аналогичными габаритами по штабам. Сейчас в небе висели каменные кварталы, один из которых мог запросто превзойти по массе целый такой арсенал с его потрясающими турбинами и ядерной установкой.

Однако же сейчас Балаков начал отчётливо осознавать, что такая эмоция, как удивление, у него успела заметно притупиться. Впрочем, по‑другому и быть не могло.

Направив взгляд на таявшую вдали статую‑башню, Балаков начал прикидывать в уме, что должна была являть собой та Элизабет. То, что она имела непосредственное отношение к местному истеблишменту, было очевидно ещё там, на земле. Оттого задача не то что выкрасть её, а просто пробраться к ней выглядела сейчас чистейшей авантюрой.

Лютесы же в своей обычной манере объявили, что она, будучи такой вот мажоркой, не выкажет к Балакову отторжения, если увидит какую‑то особую метку — вернее, не какую‑то, а инициалы A.D. Эти буквы Балакову следовало нанести на правую руку, на тыльную сторону ладони. Они и нанесли, сказав, что по‑хорошему это надо было, страшно сказать, выжечь и дождаться, пока всё дойдёт до состояния рубцов.

Балаков, к тому времени окончательно разуверившийся в возможности конструктивного диалога, чётко дал понять, что таких шуток он не понимает, и был очень близок к тому, чтобы распустить руки. Однако мимолётный конфликт тогда сошёл на нет, и менее чем через десять минут Балаков уже сушил свежую надпись, которая теперь должна была выступить в роли своеобразного пропуска‑пароля.

Капсула, до того плавно снижавшаяся поодаль от каких бы то ни было построек, неожиданно выбрала дальнейшую траекторию всего в паре десятков метров от какой‑то башни с часами, на которой красовался здоровенный баннер. На баннере был изображён тот старикан, являвшийся здесь топовым боссом. Подпись на плакате гласила: «Отец Комсток», а само изображение сильно напоминало какую‑то пародию на иконы — правильнее было бы сказать, сектантскую пародию.

Тут в окне показалась какая‑то мачта, причём была она так близко, что Балаков едва ли не вздрогнул от неожиданности. Пройдя вдоль мачты, капсула неожиданно вздрогнула, словно встав на демпферы. Так и оказалось: помимо неожиданной стартовой позиции, у них тут был и настоящий причальный док, что было обычным делом для довоенных гражданских носителей.

Однако и с доком у них было всё не так. Это не была какая‑нибудь металлическая башня с захватом — скорее очередное каменное здание с площадкой на крыше и лифтовой оснасткой. Последняя тут же потащила капсулу внутрь постройки.

Капсула теперь шла вниз по вертикальной шахте, частично открытой и выходившей в какие‑то обширные помещения, напоминавшие не то замок, не то религиозный собор. Тут вверх прошла балка с какой‑то надписью, опять же упоминавшая этого их пророка, то есть старикана‑босса. Таких этажных балок было вроде бы три, и на каждой был транспарант.

«Я летел вверх, чтобы потом кататься на лифте вниз», — недовольно подумал Балаков, в очередной раз попробовав подвигать до сих пор скованными ногами.

Наконец, капсула замедлила ход и встала. Передний сегмент корпуса — тот, что был с окошком, — откинулся вниз, будто предполагалось, что он станет своеобразным трапом. Оковы, удерживавшие ноги, а также те, что были на подлокотниках, щёлкнули и убрались.

Зал, освещённый красным светом витражей, был пуст. Вместо пола была вода. Где‑то журчал не то водопад, не то фонтан.

Глава 4

Балаков оглядел кабину сделавшей своё дело капсулы и встал. Створка корпуса, превратившаяся в трап, уходила в воду.

«Бассейн тут у них, что ли?» — подумал Балаков и осторожно ступил вперёд.

Присмотревшись, он понял, что бассейном это не было: каменный пол зала скрывался под парой десятков сантиметров воды. И всё же это никуда не годилось.

«Может, у них тут бани какие‑то», — подумал Балаков, продолжая осматриваться по сторонам.

Тут издалека донеслось что‑то похожее на пение — на ритуальное церковное пение. Не такое, как в фильмах про старые времена, когда были те с бритыми макушками, и совсем не такое, как в России. Это было что‑то американское. Вариант с банями если и не отпал полностью, то сильно просел.

Подумав с полминуты, Балаков направился обратно. Садиться в кресло‑ловушку он не рискнул, поэтому расшнуровывать ботинки ему пришлось стоя. Наконец, проверив карманы — включая тот, в котором был пистолет, — он, засучив штанины, ступил в воду.

В таком виде — с полотенцем, перекинутым через шею, с ботинками в руках и с засученными штанинами — он двинулся прочь от капсулы. Вода была ни холодная, ни тёплая — как в реке летом.

Балаков обернулся в сторону капсулы. Бочкообразный аппарат мирно стоял — вернее, висел — на захватных приспособлениях. Ещё на что обратил внимание Балаков: никакого жара от сопел выключившихся совсем недавно двигателей не исходило. У машины определённо был совсем другой двигатель. В очередной раз вспомнив, что в обычных обстоятельствах он бы отснял артефакт на телефон и предоставил бы задачу разобраться AI, он неторопливо, почти что печально развернулся и зашагал прочь.

В зале, как он сейчас заметил, было полно свечек, выставленных на каменные бордюры и в ниши в стенах. Потом была лестница, являвшая собой подобие декоративного водопада. Идея, конечно, была сомнительная, тем не менее они это сделали — и это работало.

Дальше был зал со статуей бородача — определённо этого Комстока. Надпись на постаменте подтвердила предположение. Обойдя круглый постамент, Балаков побрёл дальше и вскоре вышел в зал с деревянными скамейками — совсем как те, что показывали в фильмах про американские церкви. Вода также была и здесь, только вдобавок ко всему по ней плавали лепестки цветов, вроде даже роз.

Тут наконец Балаков сосредоточил внимание на том месте, куда все эти скамейки были направлены — на том месте, где, по идее, должен был выступать поп или пастор и где должен был быть алтарь. Здесь же просто было возвышение, забросанное цветами, будто мемориал. По бокам стояли две женские статуи метров по пять — что для церкви было странновато. Тут же был витраж с бабой в синем платье и шляпке — по тем временам это был заурядный облик. Почти как Лютесиха, только фасоны другие.

Надпись внизу гласила… Балаков перечитал пару раз. В общем, смысл написанного состоял в том, что эта баба была беременна от пророка.

«Секта как она есть», — подумал Балаков, глядя на статуи. Поначалу он подумал, что это была обитавшая в центральной башне города Элизабет, но потом пришёл к выводу, что это была та, изображённая на витраже.

Никаких особо сложных логических построений, чтобы предположить, что Элизабет была дочерью Комстока и этой Комсточихи, не нужно было — всё увиденное говорило за эту версию. И это при том, что гнусные Лютесы пытались сделать из всего этого загадку, обставляя всё так, будто бы эта Элизабет — это вообще сама загадочность. Мало того, в башне она не одна, а в компании какого‑то чудовища. А ещё плюс к ним двоим есть какая‑то загадочная сила, которая и нарушала работу их машины времени. Вроде призрака. Или Годзиллы. Оба варианта Балаков высказал сам — мерзавцы Лютесы упоминали исключительно такие понятия, как «сила» и «стихия».

В общем‑то, после машины времени и летающего города Балаков не сильно удивился бы и призраку, но дело было не в призраке, а в том, что единственные люди, двое людей, с кем он успел выстроить здесь какое‑никакое взаимодействие, то есть эти Лютесы, были непроглядно мутными задницами. Это надо было исправлять. Разумеется, исправлять не Лютесов, а положение с собственной информированностью.

Итак, «что у нас есть?» — принялся рассуждать Балаков, шлепая по воде. — «У нас есть босс города Комсток, Комсточиха и их дочка Элизабет. Вся семейка живёт в башне, которая является дворцом… Лютесы обладают нечеловеческими технологиями, позволившими построить весь этот город, но у них его увели, узурпировав технологию и… И что ещё? А, ну да, промышленность, которая всё это создала… А она у них была? Или всё‑таки не у них?»

Тут впереди показался стоявший у выхода мужик в белом, совсем как врач. Стоял он тут определённо неспроста.

— Здравствуйте, — издали проговорил Балаков, отведя руку с несуразно смотревшимися ботинками назад. — Я только что прибыл. Ну, вы знаете, такая летающая штука. Всё было очень здорово. Что это за место? Я имею в виду ваш собор. Куда мне дальше?

— Что это за место? — оживился мужик в белом. — Это рай!

— Это очевидно, — закивал Балаков. — Я хотел спросить, как мне попасть в город? Мне сказали… — продолжил он, на ходу соображая, что ему якобы сказали.

— Вот, — указал мужик на лестницу. — Спускайтесь в большой зал.

— Спасибо, — всячески изображая воодушевление, ответил Балаков, после чего энергично, едва ли не бегом рванул вниз — хотелось поскорее уже выйти из этого аквапарка.

Нижний зал был заметно больше того, что был на верхнем уровне. Вдаль убегали ряды высившихся над водой выступов, заставленных свечами. Как и все предыдущие, эти свечи не были теми, что были приняты дома. Те были тонкие восковые — эти же весили полкилограмма и, судя по всему, могли гореть многие часы.

Ещё раз оглядевшись, Балаков зашагал вперёд, где вроде бы толпилась группа из пары десятков таких же облачённых в белое.

«Если я подойду к ним с обувью, не смутит ли это их?» — размышлял Балаков, шлепая по воде. — «Всё‑таки это их церковь. С другой стороны, тот мужик ничего не сказал…»

С этими размышлениями он дошёл до толпы. Пастор, также одетый во всё белое, что‑то зачитывал, остальные стояли. За спиной пастора был коридор, ведший вроде бы на открытую площадку.

Не дойдя метров десяти, Балаков, до того начавший сбавлять шаг, остановился. Пастор, читавший свою проповедь, определённо среагировал — на какое‑то мгновение задержав на нём свой взгляд. Это было не то, что нужно. Балаков начал неторопливо сгибаться, изображая что‑то вроде японского поклона, только лёгкого, неторопливого.

«Надо отруливать в сторону», — подумал он.

Вообще на подходе пастор показался Балакову той фигурой, тем человеком, к которому можно было бы обратиться за какими‑никакими разъяснениями. Не духовными, так вполне житейскими — как выйти в город. Однако же выход был сейчас у того за спиной. И оставалось только дождаться, когда пастор закончит свою проповедь или молебен.

Само по себе такое ожидание проблемой вроде бы не являлось, но спустя пару фраз пастор зыркнул на Балакова во второй раз. Он определённо ожидал, что тот встанет рядом с прихожанами. Религиозному мировоззрению Балакова это вроде бы и не противоречило, но вставать вот так с ботинками в руках… Балаков начал отступать назад. Старый хрен глянул на него в третий раз. Чем‑то это напомнило Балакову то, как много лет назад он, опоздавший студент, пробирался между парт к свободному стулу, а преподы так же вот зыркали. К пятому курсу это уже было едва ли не дружеской игрой — все стали своими.

Что было тут — было тем ещё вопросом. Мало того что мир не успевших толком состариться ковбоев с их стрельбой, так ещё и храм псевдорелигиозного культа, который не мог быть не агрессивным — пусть скрытно‑агрессивным.

На какое‑то мгновение Балакова посетила озорная мысль, что это хотя бы начало века и не дача товарища Сталина. Хотя о насквозь прокуренном трубкой Сталине и его одиозных замашках и выкрутасах хотя бы было известно…

Пятясь полубоком, он углядел выступ, высившийся над водой. По идее, ботинки можно было устроить там, но, с другой стороны, ничьей обуви там больше не было. Помимо этого, дальний край полосы был сплошь заставлен всё теми же свечами.

Всё же он продолжил двигаться. На финальных шагах он принялся без слов вторить доносившейся из глубин зала мелодии. Не помня как и сообразив, он протянул свободную левую руку и взял одну из свечей. Теперь следовало как можно естественнее развернуться обратно — развернуться, чтобы взглянуть.

Напоказ трепетно протягивая руку со свечой чуть вперёд, он всё же развернулся. Как и ожидалось, пастор теперь будто бы одним глазом следил за ним.

Сделав в меру идиотско‑восторженное лицо — словно он массовка на чествовании какой‑нибудь очередной победы, — он приподнял свечу в жесте, словно это был бокал с шампанским.

Не ожидая реакции пастора, он уверенным шагом двинул в пространство, которое он назвал правым крылом.

Впереди высилась очередная статуя, явно копировавшая ту, что была в центре города. «Элизабет‑центр», — как он походя назвал ту башню ещё сидя в капсуле.

— Элизабет, примите мою свечу и сделайте так, чтобы за мной никто не увязался, — словно развлекая себя, мысленно пробормотал Балаков, вслушиваясь в звуки зала.

По счастью, шлепки ног по воде были лишь его собственные, а толпа продолжала стоять как стояла. И звук голоса пастора вроде бы никуда не смещался.

Уже на подходе он отметил, что у подножья каменной тумбы, на которой стояла не то Элизабет, не то её ангел‑хранитель, было с полтора десятка таких же свечей — было куда устроить свою, и вроде как было зачем он сюда шёл.

— Ещё бы, господин пастор, Элизабет же нужна свеча, как же она без моей свечи‑то, — уже приободрившись, воображал он издевательски‑оправдательную речь, проходя последние метры.

Впрочем, доброго слова статуя, как выяснилось, заслуживала: по левую от Балакова сторону она была освещена едва заметным белым светом. Сдерживая эмоции до последнего, Балаков подошёл к постаменту и глянул налево. Узкий проём с характерным сходящимся вверху сводом уходил в какой‑то не то сад, не то парк.

Балаков выдохнул. За вдохом вырвались пара приглушённых смешков, словно он ушёл от охренеть какой опасности. Устроив свечу рядом с остальными, он двинулся к выходу. Ноги наконец‑то перестали шлепать.

— Feet dry, — вполголоса произнёс Балаков. Так говорили лётчики «большой авиации», когда пересекали морское или океанское побережье и далее шли над сушей. Он это знал из игр, да потом и в каком‑то выпуске «Soldier’s Day» («Один день солдата») такое углядел.

Глава 5

Остров монументов.

— Они тут все сумасшедшие, — злобно проговорил Балаков, спорхнув с диковинных рельс.

Пробежав пару шагов по каменной террасе, он развернулся всем корпусом и бросился к каменному же ограждению‑балюстраде. Чёртов дирижабль всё ещё висел в воздухе, но теперь он довольно энергично снижался, задрав нос. Балаков вгляделся: гондола явно кренилась набок, а из‑под баллона вырывались языки пламени.

«Так вот почему он выглядел так странно, — пронеслось в голове у Балакова. — Баллон мал, потому что это не баллон вовсе… Или он просто не выдержал нагрузки?»

— Хрен с вами, — проговорил Балаков и направился к широченному крыльцу с обычными здесь колоннами и треугольной крышей‑портиком.

Вдалеке что‑то бабахнуло. Балаков остановился на полушаге и двинулся обратно, вглядываясь в сторону взрыва. Дирижабль к тому времени уже скрылся из виду, оставив после себя грязное дымное облако и уходящий вниз шлейф. Хотя ничего особенного в том не было — в летающем городе наверняка случались аварии, — зрелище не отпускало.

«Не сориентируйся я вовремя — был бы там», — подумал он, чувствуя, как по спине пробежал холодок. И всё же с этим надо было заканчивать. Он не собирался становиться частью этого безумного мира, где церкви наполовину затоплены, статуи светятся, а дирижабли взрываются посреди дня.

Сплюнув в клумбу — что, по его мнению, было совершенно в рамках приличия, — Балаков всё же развернулся и направился ко входу.

Вестибюля как такового тут не было — это было что‑то вроде большого крыльца или того же вестибюля, но без входных дверей: всё это выходило прямо на улицу. Прямо в небо, если выражаться с учётом местных реалий. Однако же впереди, по пути к статуе‑башне, была дверь.

По счастью, дверь была не заперта, но Балакова в который раз посетила мысль, насколько уместным было бы сейчас иметь с собой дисковую пилу или дрель — последнюю для замков. Состроив максимально простое, непринуждённое лицо, он толкнул дверь, открывая её окончательно.

За дверью, к немалому удивлению, оказалось открытое пространство. Первое, что он увидел, — мостовая и металлическая ограда поодаль. Выйдя на мостовую, он поднял голову и в который раз увидел ту странную статую, теперь уходившую почти что в зенит.

— Вот же хрень какая, — подумал он, прикидывая в уме размеры той Статуи Свободы, которую опрокинуло в залив в первые дни Войны.

Эта была сопоставима по размерам, но явно сложнее в конструктивном плане: два раскинутых крыла, по идее, были тем ещё парусом и вполне могли завалить всю громадину при заурядном ветре. Однако же штука эта стояла и стояла явно не первый день.

«Как может чудовище, находящееся здесь, влиять на эти перемещения?» — не в первый раз задался вопросом Балаков, но на чисто эмоциональном уровне на эту тему и думать не хотелось. При этом сама идея изъять эту девочку из лап чудовища нравилась Балакову всё меньше и меньше.

То, что можно было образно назвать духом демарша, то, что он затаил в отношении Лютесов ещё там, на Земле, как‑то само собой развивалось и оформлялось в отчётливо выраженную теперь неприязнь.

Если говорить без скидок и прикрас, то всё их предложение можно было описать как шантаж и манипуляцию. При всём при том, что его вовсе не страшила перспектива остаться здесь, в прошлом, ему не давало покоя то, что каким‑то образом вылетело из памяти.

Он помнил, что видел самого себя, и что это было что‑то совсем не понравившееся ему, — но это было половиной беды. Мало ли в каком контексте можно кого застать и мало ли как это объяснить. Однако вдобавок к этому из его головы вылетел кусок памяти, и как он вылетел — было той ещё загадкой.

Будучи человеком своего времени, пересмотревшим и переслушавшим за свою жизнь неимоверное количество фантастических сюжетов — и это только тех, что опять же запомнились, — он без труда увязал тот провал памяти с временным парадоксом. Такие рассуждения были естественными. Но как раз это и пугало. Одно дело — в кино, другое — столкнуться с этим на своей шкуре.

А когда всё указывает на то, что процесс не является природным феноменом, а управляется либо мутными учёными, либо чудовищем, то воодушевления это не прибавляет. И уж впору задаться вопросом: что лучше, а что хуже — учёные или чудовище?

Раз уж на то пошло, в Америке тех лет вроде бы был какой‑то классический анимационный фильм тогдашнего «ИнтерФликса» — «Аленький цветок на острове», чего‑то там… Или это российская копия? В общем, чудовище было хорошим, девочка — хотя вроде взрослая баба там тоже была. В общем, всё оказалось не так, как преподносилось изначально. Обман ожиданий.

«И вот если сюжет был создан в старинной Америке, а тут как раз она, старинная Америка, то что, если всё это неспроста? А если чудовище инопланетное, то как правильно общаться с инопланетными пришельцами, которые за все века так и не удосужились прилететь? Что, если на деле они — чудовище и девочка с дурацким бантом — ладили, вернее сказать, ладят, а получив психологический удар, инопланетный монстр и начнёт бесчинствовать? А что, если этот сумасшедший мир и есть прошлое двухсотлетней давности, а я, Балаков, спровоцирую сейчас катастрофу, которая разделит историю человечества на „до“ и „после“?»

Стало не по себе, и это мягко говоря.

— Пошло оно всё, — выругался Балаков, добавив матом, и принялся искать вход в заборе.

Никто не мешал ему действовать на своё усмотрение и никого ниоткуда не выкрадывать. Чудовище, которое могло оказаться какой‑то суперразумной формой жизни, осталось бы пребывать в обустроенном для него жилище, возможно, и удосужилось бы рассказать, как оно обстоит на самом деле. Девочка по имени Элизабет вовсе могла оказаться вымыслом.

Хотя нет… В том портале‑щели он вроде бы говорил что‑то Элизабет… Или не говорил? Или не Элизабет? Эта напасть называлась конфабуляцией и была довольно хорошо описана во всевозможных видео. Такое бывало у военных и, что хуже, у гражданских, попавших под массированные удары. Попытки восстановить, как оно было на самом деле, только подкидывали дров в огонь, и видеокамеры тут были не в помощь: люди пытались восстановить не видеоотчёт, а свои переживания. Ну, не люди, а их раненое подсознание. Как погасить этот процесс, было известно, и в общем случае гражданские справлялись без серьёзных лекарств.

Тут же не было военных действий, но не одно так другое. Не особо‑то воодушевляет то, что твоё будущее уже проложено — и проложено не так, как тебе надо. Да ещё и кусок с этой картиной, сценой, вылетел у тебя из головы. В целом логика тут есть: «не вылетел, так хрен оно так будет», хотя всё дело может быть в контексте, как в шуточном видео, где всё оказывается не так…

Балаков в очередной раз выругался и ударил увесистым крюком по прутьям забора, тут же спохватившись, что крюк на самом деле — то ещё по сложности, а главное, важности, устройство.

Как раз для него, для крюка, сейчас и было дело. По обе стороны от забора с его воротами высились две каменные башенки, имевшие по грузовому крюку каждая. Оба крюка исправно светились своими зелёными огнями.

Он двинул рычажок, и ротор его крюка ожидаемо пришёл в движение, начав издавать лёгкий лязг. Он направил устройство в сторону стрелы крана.

— Не магнитит, — проворчал Балаков и сделал пару шагов в направлении правой башенки. Тут рука, державшая устройство, почувствовала лёгкое усилие. Индикаторная лампочка загорелась зелёным. Тут же замигала и зелёная же лампа, устроенная на грузовом крюке. Неожиданно его крюк рванул кверху.

— Ты чего, тварь такая, делаешь? — выругался Балаков, уже поднимаясь, влекомый неведомой силой, никак не похожей на обычный магнетизм.

На этот раз он опять двинул рычажок слишком резко, отчего и рванул вверх вместо плавного подъёма.

Повиснув на крюке, он стал осматриваться. Впереди была двойная лестница, уходившая к основанию монумента. Никаких крюков с зелёными лампами больше впереди не было.

— Ладно, будем спускаться, — решил Балаков и двинул рычажок назад. Ротор дёрнулся, тройной крюк‑захват лязгнул — и вот уже он, Балаков, летел вниз.

На этот раз и приземление было так себе: он не рассчитал центр тяжести, да и силу ослабил быстрее, чем нужно, отчего грохнулся сперва на задницу, а потом и на спину, задрав ноги кверху.

В очередной раз выругавшись, он встал и принялся отряхиваться. Ещё ему показалось, что у него лопнули штаны, но опасения не подтвердились. Ещё из кармана вылетел магазин — он отлетел на пару метров и исчез где‑то в траве газона.

В который раз сплюнув, он направился на поиски обоймы, которую, вопреки опасениям, быстро отыскал.

Ещё не помешало бы сходить по‑малому. Видеокамер здесь просто не знали — и это радовало. Через пару минут после своего неудачного спуска Балаков уже стоял перед лестницей, готовый пойти дальше. Однако же он не торопился. Он решил вслушаться. Присутствующие запросто могли выдать себя голосами — так уже было и не раз, — но тут он ничего не услышал.

Пока он так стоял, он обратил внимание на очередную клумбу. Тут были приятно пахнувшие розочки. Он даже думал нарвать несколько лепестков и размять их между пальцами, но всё же решил ничего не портить.

Наконец он двинулся вверх. Лестница привела на ещё одну каменную площадку, устроенную перед тяжеловесной деревянной дверью. Дверь, одна её половина, была приоткрыта.

— Тут у нас что? — подумал Балаков, протискиваясь в проём.

За дверью оказался суровый зал с кафельной плиткой и металлическими шкафами для персонала. Посередине высилась статуя, повторявшая своим видом башню. Он подошёл к статуе и глянул в каменное лицо.

— Кто это у них такая? — не в первый раз начал размышлять он. — Что за Агнец? Агнец — это коза, овца или другое животное для жертвы. Ну, просто на словах, но смысл такой. И как раз и коза, и овца были на плакатах… Хрень какая‑то.

В противоположном конце зала были установлены стойки с плакатами, предупреждавшими о карантине.

— Ещё не легче, — подумал Балаков, рассматривая плакаты.

Тут до слуха донёсся металлический лязг. Звук шёл извне, с улицы. Он бросился к двери, однако выскакивать на улицу он не стал — просто устроился за закрытой половиной. Откуда‑то издали доносились голоса. Кто‑то орал, вроде бы отдавая распоряжения. Ещё из‑за всех этих кустов просматривался верх ворот, которые он так неуклюже перепрыгивал. Тяжеловесные ворота неторопливо распахивались. Послышался металлический скрип.

За какие‑то мгновения он окинул взглядом площадь, но лишь убедился в том, что пробраться стороной не получится — всё просматривалось.

Привычно крепко выругавшись, он бросился обратно в зал. Была мысль спрятаться в металлическом шкафу, которых здесь было с два десятка, но это было несерьёзно. Через какие‑то секунды он уже толкал дверь в противоположном конце зала. Дверь была не заперта.

Оказавшись по другую сторону двери, он начал лихорадочно осматриваться в поисках швабры или стула — всего, чем можно было заблокировать дверь. Однако же ручки двери были не той системы, чтобы сквозь них можно было бы просунуть ножку стула или швабру. И всё же он что‑то да предпринял — подтолкнул к двери какую‑то то ли тумбу, то ли комод. Хотел ещё опрокинуть, да решил не шуметь.

Бросившись вперёд по коридору, он выхватил взглядом какой‑то плакат с несколькими, вроде, женскими фигурами, выстроенными в ряд, начиная с совсем уж детского силуэта. Рассматривать всё это было некогда, но он успел прочесть слово specimen. Что оно означало, он не знал.

Разговаривая на английском довольно бегло, он понимал всё. Также он время от времени по необходимости читал. И при всём при этом он имел некоторые прорехи, в общем‑то не обнаруживавшие себя годами. Так, во всех тех повседневных видео и всевозможной рабочей документации он не натыкался на слово specimen. Или натыкался… Но это точно не «специальный человек» и не «специалист».

Думать было некогда. В следующем зале был какой‑то электрогенератор или трансформатор, опять же с надписями про specimen. Топота и стуков за спиной не слышалось — и это обнадеживало. Впереди же раздавался какой‑то электрический гул и треск, сопровождавшийся совсем непонятным звуком, напоминавшим музыку.

Обойдя, вернее, оббежав трансформатор, как он его назвал, он оказался перед спуском в зал, посреди которого стояла невероятная электроустановка. Он видел, как выглядели старинные исследовательские генераторы Ван‑де‑Граафа, и, по впечатлению, тут было что‑то похожее. Хотя лишь по впечатлению: у тех генераторов никак не было колбы с непонятной светящейся жидкостью, которая здесь размещалась вверху. Ещё были самые настоящие сабвуферы, издававшие тот околомузыкальный звук. Сабвуферы выглядели слишком уж опережающими своё время.

Впрочем, после всех этих притягивающих крюков и дирижаблей с гондолами весом с речную баржу задаваться такими нудными вопросами не приходилось. Сейчас нужно было уносить свою задницу. Он даже на какое‑то время позабыл о таинственном чудовище, отчего‑то придя к предположению, что эта Элизабет, когда увидит его, вполне может поднять тревогу, подняв визг в предусмотренную на то телефонную трубку. Таким образом она будет являть собой последний рубеж обороны того загадочного чудовища, которому Балаков и врагом‑то не был. Но эти болваны уже успели наглядно продемонстрировать, что они вначале стреляют, а потом спрашивают, подталкивая таким образом к мысли, что единственное решение здесь — стрелять лучше и дальше.

Миновав генератор, он бросился к лестнице, вроде бы уводившей к очередному коридору. Дальше была кабина лифта, призывно светившая этими старинными лампами накаливания. Лифт оказался особенным: был отделан дорогим деревом и был значительно больше виданных ранее.

Нажав на кнопку, Балаков встал сбоку у двери, чтобы одновременно отследить происходившее в зале до самого конца и при этом обеспечить себе укрытие. Вопреки опасениям, никто в зал так и не ворвался. Кабина стронулась с места и пошла вверх, унося его, пусть и на время, от перспективы встречи с здешней полицией.

С другой стороны, здание‑статуя было весьма большим, а искать отдельно взятого человека в таком, учитывая полное отсутствие видеонаблюдения, было той ещё задачей. Конечно, всё это было справедливо лишь в том случае, если там, вверху, его никто не поджидал. С такими мыслями он двигался до верхнего этажа, уровень которого был неизвестен: все виданные здесь лифты имели всего две кнопки — «вверх» и «вниз», — и это было странно. Но что было взять с тех людей примитивного начала двадцатого века!

Лифт замедлил ход и замер. Двери начали расходиться. Балаков точно так же пристроился за половиной двери. По первому впечатлению, это был какой‑то технический этаж — и он был безлюден.

Теперь следовало заблокировать лифт, вынудив преследователей пользоваться исключительно лестницей, но как это сделать, было той ещё задачей. Зная специфику работы обычных лифтов, логичным было бы поставить что‑то увесистое в дверной проём: двери бы не закрылись, и лифт никуда бы не поехал. Но, во‑первых, кто их знал, как они работали тогда — вполне могло статься, что эти старинные лифты игнорировали блокировку двери. А во‑вторых, ничего подходящего здесь поблизости и не было.

Впереди был какой‑то металлический щит, оказавшийся раздвижными створками. Изучать всё это времени не было — он бросился к распахнутой металлической двери, напоминавшей корабельную. Дальше был деревянный настил, проложенный вокруг какого‑то огромного металлического корпуса, на борту которого Балаков успел углядеть вентиляционные жалюзи.

— Там точно инопланетная тварь, — пронеслась мысль. — Ладно, хорошо, инопланетный пришелец, который, возможно, поможет во всём разобраться, — поправил он сам себя, пытаясь настроиться на что‑то пооптимистичнее.

Тут по правую сторону, со стороны стенки отсека, показалась металлическая дверь. Балаков приблизился к ней, желая разыскать что‑то вроде ручки или пульта, однако дверь пошла вверх, словно имела сенсоры. За дверью оказался шлюз с точно такой же раздвижной металлической перегородкой. Но она, перегородка, его не интересовала. В углу стоял стул и сложенная тренога с киноаппаратом.

Схватив то и другое, Балаков бросился обратно, к лифту. Где‑то на повороте, на выходе на настил, аппарат ударился о какую‑то балку и слетел со своего штатива, покувыркавшись, грохнулся на пол. Не теряя времени, Балаков вбежал в коридор и вот уже стоял перед давно закрывшим свои двери лифтом. После нажатия вызова лифт как ни в чём не бывало открылся — это радовало. Бросив стул и треногу в проём, Балаков дождался, когда дверь начнёт закрываться. Дойдя до препятствия, дверь остановилась — и это было не так, как работали привычные лифты из будущего. Однако же и сокрушать рухлядь дверь не стала: было видно, что усилие было небольшим.

Балаков облегчённо выдохнул, нервно усмехнулся и отшатнулся назад. Тут он почувствовал, что локоть толкнул что‑то. Следом раздался металлический лязг. Молниеносно развернувшись, он обнаружил, что теперь перед ним было стекло — окно, выходившее в соседнее помещение. Чем‑то это напоминало банковскую кассу, её исполнение двухвековой давности. Оказалось, что всё дело было в рычаге, который он случайно толкнул.

Соседнее помещение являло собой какую‑то старинную гостиную или, скорее, просто комнату. Посередине стояла доска с баннером, на котором была какая‑то кодированная таблица. В очередной раз Балаков вспомнил про телефон и AI — уж это‑то он мог бы прочесть, если, конечно, там и вправду было бы что‑то зашифровано. А это походило именно на шифровку — что‑то похожее, только попроще, было в появлявшихся в рекламах онлайн‑играх, предназначавшихся для особых зануд.

Решив не тратить время на безделицу, Балаков двинулся обратно к шлюзу. По пути он подумал на тему того, что наличие вполне человеческой комнаты как таковой было хорошим знаком — во всяком случае, это не было нечеловеческое вместилище для инопланетного организма. Что до этой Элизабет, то девочка‑specimen, определённо обитала где‑то здесь.

Само слово specimen до сих пор не давало покоя. И опять же — телефон, который, понятное дело, решил бы проблему. Вообще для переводов были автономные приложения, но телефон давно разрядился, а совсем недавно, ещё до дирижабля, Балаков обнаружил, что аппарат не перенёс очередного неловкого падения своего владельца и буквально выгнулся. Никакой дисплей и платы с процессором такого, как правило, не переживали. Да и самого такого приложения у Балакова никогда не было.

Вдохнув и выдохнув, Балаков толкнул рычаг. Створки пришли в движение — и вот уже очередное окно было открыто. От неожиданности он аж вздрогнул: эта Элизабет стояла прямо перед стеклом, заглядывая в него.

— Привет, — пробормотал Балаков и помахал рукой.

Реакции не последовало.

Он протянул руку и коснулся стекла пальцами, потом постучал костяшками. Звук был совсем не тот, что у оконного — это было намного толще. Ещё, судя по всему, оно было частично отражающим, как во всех этих старых фильмах про опознание преступников. Опять же, в американских фильмах.

Элизабет тем временем принялась изображать, будто бы она поёт или читает какие‑то стихи. Без телефона и видеозаписи это виделось довольно странным занятием, впрочем, она была перед зеркалом, и по меркам времени, по меркам начала двадцатого века, этого могло быть достаточно.

Не без умиления понаблюдав за действом, Балаков отметил, что все эти жилые помещения, судя по увиденному, окружали центральную часть металлического корпуса — и вот уже там и могло быть вместилище для чудовища или пришельца.

— Я являюсь неофициальным представителем иностранного государства, и у меня нет намерений совершать вторжение в вашу… — начал он репетировать речь, которую следовало бы зарядить в чудовище или хотя бы в Элизабет, на тот момент уже удалившуюся из вида, причём не просто удалившуюся, а убежавшую в почти что детском задоре.

— Сколько ей лет‑то? — подумал Балаков, ступая по очередному коридору, вход в который открылся вроде бы одновременно с тем, как он дёрнул рычаг. — Не та девочка с бантом, что на фотографии, но всё равно…

Коридор вывел на обходной путь с деревянным настилом. Всё это вело вверх. Тут он вспомнил, что на плакате были какие‑то цифры про возраст. Однако же это ничего не определяло и ничего не меняло: покинуть башню она могла только через вход, а там уже были ищейки или кто там они…

Сам Балаков рассчитывал убраться, используя аэротрассу, которую приметил, только осматривая башню издали. Это решение было принято в тот момент, когда он поднимался на лифте. Ещё раньше, в холле со статуей, он и вовсе планировал развернуться и уйти, но ищейки сработали так, как они, видимо, и не предполагали. Сейчас, помимо прочего, был расчёт на то, чтобы отыскать какой‑то технический выход. За этим он, собственно, и бежал сломя голову через весь цоколь башни.

Так или иначе, что девочке с бантом, что умилительной девушке в длинном платье, да ещё наверняка на каблуках, в этих планах места не было — вряд ли она умела ездить на крюке, и вряд ли он у неё был припрятан. С другой стороны, найди он с ней общий язык, она, глядишь, и вышла бы с ним на крыльцо башни и на правах хозяйки всего этого прикрикнула бы на полицейских или охрану — и он спокойно бы отвалил.

Тут вдалеке что‑то завыло. Это было вроде сирены, только здешней, имевшей несколько другой звук. Балаков ускорил шаг, но тут заметил, что справа была очередная металлическая дверь.

— Проверить что ли? Может, вход там, — подумал он и направился к переходному мостику. Дверь распахнулась так же, как и в предыдущем шлюзе. Теперь он двинул рычаг, вовсе не обращая внимания на предупреждающие надписи.

— Ну, здравствуйте, Элизабет, — пробормотал он, увидев за стеклом всё ту же Элизабет, прибежавшую сюда, словно она знала заранее, что именно здесь на неё и её действо будут смотреть.

Теперь это была комната с какой‑то картиной Парижа и бумажными рисунками, прикреплёнными на стену. На бумагах был какой‑то голубь, будто бы в водолазной маске и будто бы даже со шлангом, а вот картина была вполне себе высокого качества — ну или мастерства. Париж с его башней. Разумеется, стоявшей как положено, не той изувеченной, согнувшейся после прилета в первый год Войны.

Элизабет тем временем суетилась вокруг своей картины — ну или принадлежавшей ей. Балаков постучал по стеклу сначала открытой ладонью, потом костяшками пальцев. Всё было безрезультатно.

К тому времени Балаков чувствовал, как нарастает его раздражение: создавалось стойкое впечатление, что эта Элизабет ничего не прояснит.

Тут она вроде бы ухватилась пальцами за холст. Поначалу Балакову показалось, что она хотела что‑то дорисовать, но потом стало понятно — нет. Она просто балдела от картины, скорее всего, не ею нарисованной: уж очень эта работа контрастировала с птичкой на бумажных рисунках.

Вдруг из того места, куда она вцепилась, пошли какие‑то лучи, после чего возник и разошёлся вширь белый круг. Всё выглядело как киношный портал. В отличие от «звездообразных» разрывов, которые создавала Машина Лютесов, этот был нормальный — если так можно было выразиться, это был нормальный круглый портал в другой мир.

Там, в другом мире, был Париж. Тоже старинный и тоже с башней. Тут он услышал какую‑то ритмичную музыку. На то, чтобы сообразить, в чём дело, ушли доли секунды: здесь, в шлюзе, было не только наблюдение, но и прослушка. Так что, несмотря на тщетность попыток достучаться, он мог слышать происходившее в комнате. Правда, негромко — может, наблюдавшие до того убавили громкость. Так или иначе, музыка была определённо не из начала двадцатого века, а из его второй половины. Скорее всего, из времени уже после Второй Войны.

— Теперь у нас волшебная картина, — упавшим голосом произнёс Балаков, пытаясь зайти как можно дальше в сторону, чтобы рассмотреть тот старинный и при этом же футуристичный по меркам начала позапрошлого века Париж. Небо там было чистым — или пустым.

В предвоенные годы, то есть в годы Предвойны, над европейскими и всеми остальными столицами Западного мира постоянно носились полицейские «Шакалы» — тяжёлые защищённые полицейские машины производства GBA Crysler. Прозвище, понятное дело, было народным. Так или иначе, будь это годы Предвойны, знакомые бело‑красные огни обозначили бы себя. Но их не было. Это не было своей, знакомой эпохой.

Тут послышался вой сирен. Это была какая‑то автомобильная сирена, напоминающая пожарную. Так и оказалось: вот машина уже выскочила не то из‑за поворота, не то из‑за низины. Это был грузовик, каким они и были во все века. Может, и старинный, но именно грузовик, а не какая‑то там повозка с двигателем внутреннего сгорания ручной работы.

— В сторону, дура! — прокричал Балаков, начав пятиться.

Машина неслась прямо в портал. Балаков бросился в сторону и вжался в стену.

— Элизабет, зачем ты это сделала… Так глупо погибнуть…

Он уже представил, как будет объясняться с этими французскими пожарными, машина которых обязательно проломит и стекло, и перегородку, — но тут круг начал сужаться, и вот уже от портала не осталось и следа.

Элизабет отчего‑то закрыла лицо руками и убежала прочь. При всём при том, что ей, несомненно, следовало радоваться такой избирательности портала, она определённо здорово напугалась.

Балаков же, отчётливо почувствовавший, как колотится его сердце, вышел из шлюза походкой обессилевшего человека. Снова был настил, и снова этот настил вёл вверх. Потом была очередная дверь, но, к некоторому облегчению, теперь за дверью был не шлюз, а белая лестница, ведшая опять‑таки вверх.

Однако же он обманулся: лестница вывела в точно такой же шлюз с металлическими ставнями. Система работала точно так же — без разблокировки окна дверь не открывалась. Теперь Балаков отчего‑то представил, что за стеклом его встретит что‑то вроде динозавра или Годзиллы. Хотя классическая Годзилла была слишком крупная и в башню бы не влезла — это обнадеживало.

Встав сбоку и выругавшись, Балаков дёрнул рычаг. Взору предстал просторный зал высотой в пару этажей. Зал был двухъярусный: на второй ярус выходило большое окно, устроенное без перегородок, как витрина — единым стеклом.

На фоне бившего ярким дневным светом окна суетилась какая‑то фигурка. До Балакова и не сразу‑то дошло, что это снова была та же Элизабет. Теперь она чего‑то колдовала с какой‑то книгой.

Решив не дожидаться результатов колдовства с теперь уже книгой, Балаков направился дальше. Деревянного настила здесь не было — коридор вывел к очередной корабельной двери, за которой оказалась открытая площадка, вернее, было сказать, мостик, проложенный вдоль статуи, вернее, вокруг её головы. На эту открытую галерею он обратил внимание ещё на земле.

Тому, кто это строил, следовало переломать руки — и это как минимум. Здесь, на высоте, то есть вдвойне на высоте, были лишь хлипкие ограждения с цепочками, словно где‑то в музее. Здесь было страшно. Если на всех этих трассах его надёжно удерживал крюк — что чувствовало словно само подсознание, — то здесь, на гулком наклонном металлическом настиле, его ничего не держало. Это если не считать того ограждения, но его можно было и не считать.

Прижавшись к стенке, Балаков начал пробираться вверх. Первоначально он направился вниз, но там галерея обрывалась. Наконец, со своими усилиями, боязнью и ругательствами, он добрался до двери, снова ведшей внутрь головы статуи.

Коридор с кафельными стенами неожиданно вывел к какой‑то круглой сцене.

— Чего за дерьмо? — проворчал Балаков и топнул ногой по латунному кругу.

После он сделал шаг и встал на сцену. Металл отозвался гулким звуком. Балаков встал на середину и в очередной раз топнул ногой. Металл пружинил.

— Какой суровый у вас тут батут, — усмехнулся Балаков.

Тут что‑то лязгнуло. В следующее мгновение пол начал уходить из‑под ног.

В следующее мгновение появился яркий свет: под этим металлическим батутом было что‑то освещённое или просто было светло. Сердце остановилось. Балаков потерял равновесие и грохнулся задницей о металл сцены‑батута, которая к тому времени наклонилась градусов под тридцать. Он начал съезжать вниз. Крюк, прикреплённый к ремню, ударил в металл. Руки начали лихорадочно махать в воздухе, пытаясь ухватить ту оборвавшуюся цепь.

— Я вас всех ненавижу, твари! — выкрикнул Балаков напоследок.

К огромному облегчению, под сценой была всего‑навсего комната, а не открытое небо, как решил он, уже начавший прощаться с жизнью.

Теперь он летел прямо на тот второй ярус комнаты — он его узнал. Элизабет стояла там же, в изумлении задрав голову.

— В сторону! — проорал Балаков, прежде чем приземлиться на этот самый второй ярус в метре от Элизабет. Крюк слетел и грохнулся об пол. Это было полбеды: приземлившись и согнув ноги в коленях, он почувствовал, что его центр тяжести был не там, где надо. Его безжалостно тянуло назад.

Ожидая, что он снова, как и вначале своего восхождения к башне, грохнется на спину, он кое‑как сгруппировался, но тут что‑то ударило в спину, вернее, было сказать, в зад. Что‑то затрещало. Это было слабенькое деревянное ограждение. Где‑то на фоне окна он успел разглядеть обалдевшее лицо Элизабет, державшей в руках какую‑то увесистую книгу.

— Всё нормально! — прокричал Балаков прежде чем сорваться вниз.

Очередное падение было на спину. Откуда‑то сверху донёсся частый топот — очевидно, Элизабет бежала сюда же, вниз. Тут надо было отдать должное её храбрости или безрассудству…

Схватившись за поясницу, Балаков начал подниматься. Теперь надо было подняться наверх и вернуть крюк — без этой штуки здесь было никуда.

Тут в морду что‑то прилетело. Это оказалась книга. Элизабет теперь находилась примерно в пяти метрах и готовилась бросить ещё одну.

— Достаточно! — прокричал Балаков. — Мне и так достаточно, ты не видишь?

— Кто вы? — проговорила Элизабет, вроде чуть поуспокоившись.

— Я инженер систем безопасности, — с ходу придумал Балаков.

— Кто?

— Я ремонтировал ваш потолок, но он обвалился, — невозмутимо продолжил Балаков.

Элизабет тем временем переменилась в лице и теперь смотрела так, словно перед ней было нечто удивительное, при этом не несущее опасности.

— Вы настоящий, — пробормотала Элизабет, протянув к нему руку.

— Разумеется, — невозмутимо ответил Балаков, уже не воспринимавший чудаковатость местных как нечто, не заслуживающее не то что удивления, а комментария.

— Разумеется, я настоящий, — повторил он, уже поднявшись на ноги.

В это время послышались звуки какой‑то не то флейты, не то свистков, каждый с разными нотами. Балаков полез в карман, где был тот странный ключ.

И тут откуда‑то сверху раздался истошный вопль, не похожий ни на что. Это можно было сравнить с сиреной, только тон был намного выше.

«Уж не то ли чудовище?» — обожгла мысль.

— Я сейчас! — вдруг выкрикнула Элизабет, подняв голову вверх — туда, откуда он, Балаков, свалился.

Он также поднял голову и наконец‑то рассмотрел то место. Сейчас под потолком, вроде расписанным облаками и какой‑то похожей ерундой, болтался тот огромный металлический диск, державшийся на оставшихся двух цепях. Статуя продолжала играть свою мелодию. Крик повторился.

— Я одеваюсь!

— Что у вас происходит? — выкрикнул Балаков, молча сунув в лицо Элизабет тыльную сторону ладони, на которой были нанесены буквы.

Ожидаемой реакции не последовало. Она даже не спросила, что всё это значит — всё её внимание было сосредоточено на круглом проёме и криках.

— Просто прекрасно, — процедил Балаков сквозь зубы. — Вторая попытка, — также вполголоса произнёс он и вытащил из кармана ключ, демонстративно поднеся его к Элизабет.

С ключом вроде бы получилось: увидев ключ, она всплеснула руками, схватила его и бросилась куда‑то в другой конец зала.

— Мадам, нам просто нужно будет выстроить конструктивный диалог! — прокричал Балаков и бросился в другую сторону — нужно было вернуть крюк.

Тут пол и вроде бы даже стены дрогнули. Крик теперь был ближе.

— Это какой‑то осьминог или что? Динозавр? — выкрикнул он, уже достигнув площадки второго яруса.

Ответа не последовало.

Балаков схватил крюк и бросился дальше, на противоположную лестницу. Тут он обнаружил, что пока он бегал за крюком, Элизабет успела открыть тяжеловесную сейфовую дверь, находившуюся в том краю зала.

— Мадам, вы где? — прокричал Балаков, уже предположивший, что за дверью был не сейф, а выход.

Так и оказалось. Это была лестничная площадка и лестница, уходившая вниз метров на десять, не меньше.

— Быстрее! — послышался крик откуда‑то снизу.

— Что за дерьмо у вас происходит? У вас часто такое бывает?

Всё заходило ходуном, а с потолка повалились куски штукатурки.

— Это его работа, — прозвучало откуда‑то из коридора, куда Балаков успел выскочить.

— Кого его?

Ответа по уже сложившейся почти что традиции не последовало. Коридор вывел на знакомый деревянный настил, обходивший металлический корпус, оказавшийся всего лишь своеобразной укреплённой резиденцией. Тут же были и эти окна, скрытые металлическими ставнями. Все были закрытыми — в таком состоянии он их и оставил.

В какой‑то момент на стене внешнего корпуса показался ряд из трёх светлых полос — всё выглядело так, словно гигантская когтистая лапа прошлась по тонкой фольге.

— Это что? Кинг‑Конг? — прокричал Балаков в темноту. Тут он запнулся и упал. Поднимаясь, он увидел, что Элизабет была неподалёку: возможно, она всё это время следила за тем, чтобы не оторваться, но, возможно, и это никуда не годилось — она вернулась, потому что идти и бежать было некуда.

Поднявшись, он бросился к ней, но так как, на зло, она не стала стоять и выжидать, а ровно так же сорвалась с места.

— Эти деревянные мосты ведут к лифту! — прокричал он вперёд. Снова послышался истошный нечеловеческий вопль, вроде бы перемещавшийся.

Не помня себя, Балаков влетел в освещённое красным светом помещение, где был заблокированный им лифт. К некоторому удивлению, двери лифта каким‑то образом справились с рухлядью — стул валялся здесь. А вот штатива не было. Возможно, дверь точно так же открывалась и закрывалась, только делала это с каким‑то более длительным, нежели у привычных современных, интервалом.

— Жми на вызов! — выкрикнул Балаков.

Элизабет же было явно не до лифта — она стояла, уставившись в окно‑зеркало: по какой‑то причине створки были открыты. Балаков бросился к вызову лифта, но, как он понял потом, кнопка уже была нажата.

— Они следили за мной! — послышалось за спиной.

Балаков обернулся. Здание‑башня продолжало содрогаться и стонать.

«Самое время разбираться в этом», — сердито подумал он.

— Я не могу сказать, я не знаю. Я тут недавно, — вместо ворчания объявил Балаков, причём сказал он это совершенно честно.

Элизабет стояла, закрыв лицо руками.

— Да что ты так переживаешь? — начал было Балаков, но Элизабет оттолкнула его и метнулась куда‑то в другой край комнаты.

— Что я такое? — прорыдала она.

— Зачем ты так — «что я такое»? Мы все иногда не знаем, кто мы, — с невозмутимым недоумением проговорил Балаков, выбравший такой тон из желания разрядить эмоциональный выплеск Элизабет.

Однако далее продемонстрировать свои недонавыки недопсихолога ему не удалось.

Глава 6

Тут что‑то ударило. Ударило совсем близко. Двери лифта дрогнули и обвалились вниз. В следующее мгновение в проёме лифта показался какой‑то свет.

— Лифт упал! — прокричал очевидное Балаков. Он не продолжил: в проёме показалась какая‑то штука. Это было похоже на птичью голову, только огромную, в пару метров — и это только голова. Голова двигалась, смотря из проёма оранжевым глазом. Вернее, было сказать, светя этим глазом точь‑в‑точь как прожектором.

— Э‑э‑э… — издал сдавленный вопль Балаков и выхватил «Кольт». Он принялся беспорядочно стрелять.

— Луноголовый! — выдавил он из себя, выстрелив примерно половину магазина.

Тут по огромной башке прилетело. Это был лифт, по какой‑то причине находившийся всё это время выше. Луноголовый исчез.

— Ты видела? — выкрикнул Балаков, обернувшись назад. Элизабет не было.

— Элизабет, ты где?

Внезапно та появилась — откуда‑то сбоку, слева.

— Нам надо уходить! — прокричала она и подошла к проёму. В следующую секунду она уже летела вниз.

— Ты с ума сошла! Зачем? — выкрикнул Балаков, после чего медленно выдохнул.

Подойдя к проёму и уже готовясь увидеть зияющую лифтовую шахту, он вдруг увидел, что от проёма протянулась широченная, в метр шириной, металлическая балка. Элизабет стояла внизу, на деревянном настиле яруса, располагавшегося пятью метрами ниже.

— Ты как это сделала?

— Быстрее! — поторопила она.

— Я не могу, я не готов! — выкрикнул Балаков, помотав головой.

Где‑то снова ударило и завыло.

— Хорошо, я смогу, — негромко проговорил он и прыгнул вниз.

Едва коснувшись балки, он принялся неистово перебирать ногами, сорвавшись в безоглядный бег. Только так можно было обойтись без поскальзывания, хотя даже и так можно было навернуться. Однако же попытка приземлиться и просто встать на ту наклонную поверхность привела бы к падению неминуемо. Пробежав без малого десяток метров и под конец потеряв‑таки равновесие, он вылетел на ту площадку, едва не снеся Элизабет.

Пол снова тряхнуло.

— Нам туда! — сорвалась с места хозяйка странной башни, и вот уже она снова уносилась куда‑то в коридор.

На этот раз она не исчезла из виду — корабельная дверь была совсем рядом.

— А там у нас что? — спросил Балаков и толкнул дверь. Дверь не поддалась. Балаков выругался и принялся поворачивать затвор. Дверь открылась.

За дверью показался мостик, проложенный вдоль головы статуи.

— Я же тут был! — прокричал Балаков вслед уже бежавшей вверх Элизабет. — Нам не туда!

Решив, что Элизабет рано или поздно одумается, он осторожно направился в другом направлении — вниз, при этом пристегивая крюк. Пройдя с десяток метров, он, к большому неудовольствию, обнаружил, что мост заканчивался. Наученный опытом, он двинул рычажок крюка вперёд и привёл в движение ротор. Поводив устройством туда‑сюда, он не обнаружил никакого притяжения — всё говорило о том, что путей поблизости не было. Можно было осмотреться визуально, однако подходить к краю обрывающегося моста, к тому же идущего вниз, он не решался. Толкнув рычаг до упора, за которым следовал бы щелчок, он принялся водить — сканировать крюком с новой силой.

— Нет, так дело не пойдёт, — решил он. — Надо идти обратно и искать нормальный выход. Луноголового, скорее всего, приложило, и если он и в сознании, а он вроде бы чего‑то проделывал, то бесчинствует он сейчас вполсилы.

— Элизабет, ты где? — выкрикнул Балаков, вернувшись к двери. Ответа не последовало.

— Да почему ты такая есть‑то? — сердито подумал он и начал пробираться кверху.

Элизабет, как ни странно, стояла там, на небольшой площадке, неподалёку от которой был верхний вход, приведший Балакова на обрушившуюся металлическую сцену.

— Я здесь был… Там твоя эта… круглая…

— Что? — недоумённо выкрикнула Элизабет.

— Нам не сюда!

Тут пол заходил ходуном. Снова раздался тот неестественный крик. Ноги подкосились.

— Эта штука летает! — выкрикнул Балаков, отдавая себе отчёт в том, что, возможно, это были его последние слова, а эта странноватая Элизабет была последним человеком, с которым он разговаривал. Элизабет, правда, молодая совсем… Не надо было к ней лезть.

— Эта штука поможет нам лететь, — мёртвым голосом произнёс Балаков, вытянув руку вперёд. Где‑то совсем близко мелькнуло что‑то тёмное, похожее на парус.

— Хватайся за меня! — выкрикнул он. — На самолётах так… Когда прыгают… Ты не знаешь.

К некоторому удивлению, хотя, скорее, удивления‑то у готового умереть Балакова уже и не было, Элизабет ухватилась за него совсем как все те парашютисты, виданные им в хрен бы их помнил каких роликах.

Тут на крюке загорелся зелёный огонёк.

Снова завыла непонятная тварь. Пол в очередной раз содрогнулся, и вот уже Балаков вместе со вцепившейся в него сзади Элизабет сорвался вниз. Каким‑то чудом он смог навести крюк, рычажок которого уже щёлкнул, на пути, проходившие в трёх десятках метров внизу и в пятнадцати метрах правее. Машинка, то есть крюк, сработала.

Однако же издававший вопли гад никак не хотел оставлять их в покое. Уже набрав скорость, Балаков увидел, что это было: какой‑то монстр, размером с небольшой самолёт. Голова, которая не пролезла в проём лифта, была сравнительно небольшой в сравнении со всем туловищем. Пропорции были примерно как у голубя или у хищной птицы вроде сокола.

Тварь продолжала носиться вокруг, сокрушая всё на своём пути. А сокрушать было что: досталось, по крайней мере, одной гондоле, потом был мост, с которого грохнулась пара телег, потом ещё что‑то — Балаков уже и не помнил что. Одно он помнил точно: Элизабет, несмотря на все её манеры двухвековой давности, вцепилась в него довольно основательно, обхватив ещё и ногами. Впрочем, так те парашютисты‑трюкачи вроде бы и делали.

Тут пути оборвались. Вернее было сказать, тварь их оборвала. Впереди показалась водяная гладь.

«Это‑то тут откуда?» — подумал Балаков и вошёл в воду. Последнее, что он увидел, была башка того луноголового, вроде бы пытавшегося дотянуться до него.

Тут всё стемнело.

Балаков обнаружил себя посреди какой‑то довольно убогой комнаты. Это было что‑то из тех времён. Оглядевшись, он остановил взгляд на батарее бутылок, выставленных на столе. Это было что‑то редкое, как, впрочем, и всё здесь. По их же меркам выставленные на столе бутылки были ничем иным, как достижениями обычного алкоголика.

— Что за дерьмо? — проворчал Балаков и поднялся. К большому его удивлению, у стены стояла эта Элизабет. Стояла она молча, не выказывая ни малейшего внимания.

— Эй, Элизабет, ты слышишь меня?

Та не отвечала.

— Мы что, умерли? — продолжил он. — Мне, наверно, не следовало к тебе приходить… Так получилось…

В дверь начали стучать.

— Кто там ещё? Мы умерли! — прокричал Балаков.

— Как думаешь, открыть? — обратился он к Элизабет. Та молча глянула на него.

— Я не хотел. Если бы я знал, я бы не пришёл. Больше мне нечего сказать, — произнёс Балаков и толкнул дверь.

Он медленно открыл глаза и отчего‑то ничуть не удивился, увидев перед собой Элизабет.

— Я не думал, что так получится, — простонал Балаков, чувствуя, что вся его одежда была мокрой.

— Всё хорошо, вы в царстве живых, — довольно жизнерадостным тоном, будто бы никакого падения и не было, ответила Элизабет.

— Мы что, не умерли? — спросил так и не пришедший в норму Балаков.

— Слышите музыку? — продолжала своё Элизабет.

— Что?

— Я только посмотрю, — объявила она и тут же скрылась из вида.

— Посмотрю что? — проскрипел Балаков и начал подниматься.

Он лежал на берегу моря. Сперва он подумал, что они долетели до земли, но висевшие поодаль островки говорили о том, что всё по‑прежнему происходило там, в этом сумасшедшем городе. Каким бы странным это ни было, но они удосужились обустроить здесь искусственный берег моря. Не бассейн, а именно пляж с песком.

Тут Балаков почувствовал, что его тошнит. Он встал и медленно побрёл к забору, огораживавшему сюрреалистический пляж. С одежды струями стекала вода. Тут он задался вполне резонным вопросом: как это Элизабет была во всём сухом — а она именно была во всём сухом?

«Летать она умеет что ли?» — подумал Балаков перед тем, как его основательно «колбаснуло».

Всё же сдержав рвотный позыв, он начал пробираться перебежками вдоль забора. Пляж не был переполнен, но люди на нём были. Наконец, пробежав метров тридцать — чуть более половины — он не выдержал и рухнул на колени. Пытаясь издавать как можно более тихие звуки, он начал блевать.

После трёх или четырёх спазмов всё вроде бы поуспокоилось, но не успел он отдышаться — подкатила новая волна. Наконец, спустя менее чем минуту, всё закончилось. Неуклюже поднявшись, он принялся загребать ногами то, что успел чуть‑чуть забросать руками, после чего развернулся и бросился к морю.

В воду он плюхнулся прямо в одежде — терять было нечего. Поплескавшись у забора пару минут, умывшись и отплевавшись, он выполз наконец на берег.

«Интересно, что скажут отдыхающие?» — подумал Балаков.

Оглядевшись, он обнаружил, что вроде бы все чудаковатые местные были сосредоточены на своих делах. Хотя кто тут выглядел как чудак — было тем ещё вопросом. А учитывая то, что он ещё и наблевал, следовало заменить одну букву.

Впрочем, он упал с путей, с неба — и там, в нормальном мире, в будущем, он должен был сейчас лежать на песке, а окружающие должны были столпиться и если и не помочь, то выказать участие. Ну и вызвать спасательную службу. Этим же было всё по барабану. Таковы были, надо думать, нравы того времени.

Балаков скинул куртку, потом снял штаны и вскоре разделся до плавок. По счастью, вода оказалась пресной — и это означало, что, высохнув, одежда не будет похожа на чёрт знает что. Оглядевшись, он, недолго думая, направился к воде. Делать всё равно было нечего.

Болтаясь в воде, он начал рассматривать посетителей. Там были всё те же малорослые бабы с несуразными причёсками и мужики, одетые как на картинках про старину — так изображали цирковых силачей. Вместо плавок у них было что‑то вроде шорт, плюс к этому — футболки с длинными рукавами. Как можно было в этом купаться, было не совсем понятно.

Балакову, впрочем, было всё равно — если что, можно было заявить, что он иностранец. Хотя бы из Парижа, что был на картине.

«Блин, а Элизабет!» — спохватился Балаков, тут же успокоившись. Самым пострадавшим был он, а она, мало того что была в своём городе и времени, так ещё и не намокла. «Парашютное платье, не иначе», — он вспомнил эту её старинную длинную синюю юбку. Хотя не такую уж и длинную — чуть ниже колен. Это было, в общем‑то, почти нормально и в XXII веке.

А вот многие бабы, виданные до этого, и вправду были одеты не иначе как в парашютное. «Видели бы они конец своего двадцатого века», — Балаков усмехнулся. — «И чего же вы все тут такие недорослые? Едите плохо что ли?»

Тут он вспомнил научное видео: что от века к веку люди и вправду менялись, и дело было действительно в еде — как бы странно это ни звучало, учитывая обилие всевозможной жратвы здесь. По всей земле в целом жратва вот так не валялась и её не раздавали.

Элизабет, надо было сказать, была повыше — до роста Балакова она не дотягивала с полголовы. Правда, он раза в два превосходил её по весу — и в этом он был человеком своего времени, а она, надо думать, своего.

Глава 7

Пляж бухты крейсера.

Штаны, разложенные на солнце, не спешили светлеть. Балаков вылез из воды и побежал вдоль забора по уже знакомой дороге. В самом конце пути находилось укромное место, загромождённое какими‑то повозками. Там он отжал трусы.

Ещё через пять минут он был готов к выходу. Куртку, как и остальные вещи, пришлось нести в руках.

Пробираясь по песку с привычно недовольным выражением лица, он всё‑таки набрал песка в ботинки. Выругавшись по‑русски, Балаков ступил на лестницу крыльца, а затем зашёл в деревянное здание. Похоже, именно сюда убежала Элизабет. Коридор проходил сквозь постройку и выводил к такому же крыльцу и такому же пляжу. Сбоку что‑то гудело. Решив на всякий случай проверить, Балаков обнаружил обустроенный теплоузел с кочегаркой. Мужик, ворочавший лопатой какое‑то топливо, ворчал про себя.

— Алло, человек, — начал Балаков.

Работяга обернулся.

— Я у тебя куртку повешу сушиться?

— Ты кто?

— Я по ремонту коммуникаций. Трубы. Пришёл замерять — да в воду упал. Видел там… выступ такой, — на ходу выдумывал Балаков.

— Без проблем, товарищ. Вот горячая труба — на неё и вешай, — объявил мужик, и тон его заметно смягчился.

— Товарищ… — изумился Балаков, но смолчал.

— Слышал, котельные хотят на газ перевести, — продолжил Балаков.

— Где?

— Не знаю, один инженер сказал. Но он, — Балаков помотал головой, — много болтает. Трепло.

— Нет, не слышал, — ответил мужик.

Балакову кое‑что пришло на ум. Из опыта пребывания в этом ультраамериканском городе он успел отчётливо заметить, если так можно выразиться, протобольшевистские настроения, которые то и дело демонстрировали местные работяги и, говоря языком XXI века, представители разных этнических групп. Балаков не был знатоком истории, но всё же застал Советский Союз, пусть и во второй половине его существования, плюс пересмотрел бессчётное количество видео. Если что и давало ему преимущество в этом двухвековом будущем, так это накопленные знания.

— Моё имя Линдон Джонсон, — объявил Балаков и сделал жест, похожий на привычный ему «Hail Victory». — Как я уже сказал, я прибыл сюда в качестве сантехника. Приехал недавно… Эти богатенькие слишком много о себе думают. Я неприятно удивлён.

— Ты недавно в городе?

— Совсем недавно.

— А сам откуда?

— Издалека, товарищ. Будем считать, что из Европы, — тут он нарочито усилил акцент до почти нечитаемого. — Я не буду задавать вопросов — я сам знаю, куда мне обратиться, — он приблизился к мужику на расстояние локтя. — И эти богатые поросята побегут отсюда, сверкая голыми задницами, поверь мне, товарищ.

Мужик уставился на Балакова, явно пытаясь разглядеть в нём что‑то, ведомое лишь ему одному. Одно можно было сказать точно: глупая партизанщина в стиле абсурдного фильма сработала.

— Слышал про Объединённый рабочий фронт России? — добил Балаков собеседника.

— Если честно, то нет, — признался мужик.

— Ничего, товарищ, скоро все услышат.

— Только тут ничего не взорви. Если ты из России, — со зловещей усмешкой проговорил мужик, — про то, как царь получил свою бомбу, я знаю.

— Взрывное дело — занятие технологичное, — ответил Балаков. Затем, сменив тон на смущённо‑дружеский, продолжил: — Но сейчас мне просто нужно высушить вещи. Я поскользнулся и упал в воду.

— Не проблема, — ответил мужик и указал на трубы, проложенные вдоль стены. — Вешай свою одежду.

Балаков вытащил из кармана штанов шокер, затем достал разбитый и теперь вымокший телефон.

— Вот это, — он показал на шокер, — бьёт током. Сам понимаешь, здесь, среди металла и воды, это лучше не демонстрировать. Один разряд — и они либо носятся, как ужаленные шершнем в задницу, либо просто лежат.

— Это ты знаешь, — Балаков ничуть не опасаясь выложил кольт. — А вот это нечто особенное, — объявил он, демонстрируя телефон и поворачивая разбитый экран к ладони.

— Так это был ты? Там, на празднике?

— Этого я, товарищ, не могу тебе сказать. Пока не могу. Придёт время — и ты всё узнаешь. А вообще поговаривают, что у вас теперь орудует целая боевая ячейка. Я просто слышал.

Мужик стоял, впившись взглядом в Балакова.

Была небольшая вероятность, что рабочий окажется агентом тайной полиции, но на этот случай Балаков решил не расставаться с шокером — тот, как показала практика, здорово обезоруживал неподготовленных к такой атаке полицейских. Что касается кольта, то он не стоил того, чтобы выстраивать вокруг него какую‑то стратегию: в этом городе пистолетов было едва ли не меньше, чем смартфонов в сопоставимом городке XXI века.

— А вот это, — Балаков снова продемонстрировал телефон, — нечто особенное. Устройство, управляющее на расстоянии. Знаешь чем?

— Чем?

— Выйди на улицу и глянь, в каком состоянии сейчас башня. Если что, это не я.

Мужик отложил лопату и зашагал к выходу. Балаков, успевший развесить своё барахло, последовал за ним.

«Спросить у него или нет, кто такая Элизабет?» — размышлял Балаков, склоняясь к тому, что заводить этот разговор не стоит.

Выйдя на крыльцо, мужик остановился и принялся вглядываться вдаль.

— Смотри на башню, видишь вмятину?

— Точно! — ошалевшим голосом отозвался мужик.

— Хорошо, да?

— Не то слово! Только надо бы… Видишь, никто туда и не смотрит. Не замечают. Посильнее бы…

— Такие дела быстро не делаются.

— Понятно.

— Так, товарищ, — Балаков сменил тон на ещё более деловитый, — я сейчас пойду осмотрю объект. За вещами зайду через двадцать минут, возможно, через тридцать. Ты будешь здесь, товарищ?

— Конечно. Мне ещё пять с лишним часов тут работать.

— Итак, одежду я оставляю у тебя, — объявил он, убирая оружие обратно в свою маленькую сумку — ту самую, что он удачно стащил в самом начале, на ярмарке, и которая, к большой удаче, не слетела, будучи закреплённой за ручку к ремню штанов.

— Я тебе доверяю, товарищ, — объявил Балаков и зашагал внутрь, в коридор, выводивший к другому пляжу.

Музыка по‑прежнему играла. Элизабет, как ни удивительно, до сих пор продолжала выплясывать. Балаков глянул в сторону солнца, пытаясь прикинуть, где оно будет через полчаса — часов у него не было. Как назло, нигде поблизости не оказалось и каких‑либо часов на завалящей башенке.

Неподалёку от пирса стояли два ряда старинных деревянных шезлонгов, но все они были заняты. Оглядевшись и задумчиво покопав ногой песок, Балаков направился к воде. Пару дней назад был серый октябрь, а теперь — лето и пруд… Впрочем, это всё же был пруд. В небе… Да что уж теперь.

Балаков зашёл по пояс и погрузился в воду. Было тепло, так что даже привычных усилий, которые требовались на его родной реке, не понадобилось. В полутора десятках метров торчали деревянные столбы той самой площадки.

Элизабет наконец натанцевалась и теперь стояла в кругу людей, наблюдая за кем‑то другим. Балаков глянул на берег и заметил с полдюжины больших пивных бутылок.

«Но почему она ведёт себя и выглядит так, будто и не падала? — размышлял Балаков. — Впрочем, если бы она сказала, что умеет летать, он бы не сильно удивился — после всего, что тут увидел… Пусть даже не своими силами, а с помощью какого‑нибудь очередного гаджета».

Он взглянул на башню, у которой теперь была вмятина на «голове». Откуда‑то оттуда, со стороны вмятины, они и вышли… Да, точно, вон мостик. Балаков принялся разглядывать монумент.

«Кто же она такая? — подумал он, переводя взгляд на Элизабет. — Нужно её расспросить, но сначала продумать, как. А если она сейчас сорвётся и уйдёт? Да и ладно — она у себя дома, к тому же явно не простой человек, раз живёт во дворце. Возможно, на этом пляже уже ошивается её охрана. Бежала только… И явно была чем‑то расстроена у стекла‑зеркала… А сейчас веселится. Почему же она так целенаправленно бежала из башни?

Подглядывание повсюду — вот причина для беспокойства. Но, может, это только внешние комнаты, а внутренние не просматриваются? Она ведь не знала и про эти окна…»

Балаков вполголоса выругался и нырнул, тут же вынырнув — подводное плавание он не любил, предпочитал просто болтаться в воде. Мысли не отпускали. С одной стороны, история напоминала самую настоящую оруэлловщину, а с другой — с ней явно носились как с сокровищем. «Золотая клетка… Ну да, похоже. Она же, по сути, принцесса — у них у всех, наверно, так было. Это просто какие‑то непонятные нравы того времени. Был бы интернет — посмотрел бы… Впрочем, в памяти полно киношных сюжетов, где такие принцессы успешно сбегали в город, чтобы потусить среди простых людей».

Балаков ещё раз глянул на сумку со своим имуществом и пистолетом, которую повесил на столб над водой. Если принцесса Элизабет убежит, он просто начнёт осваиваться в Нью‑Йорке, вживаясь в роль будущего гения‑технократа. Правда, сначала нужно туда вернуться.

Он отвёл взгляд от сумки и посмотрел вверх, на площадку. Элизабет сидела, свесив руку через перила, и смотрела на воду. В какой‑то момент её взгляд упал на Балакова.

Вся эта история с вымокшей одеждой оказалась досадной помехой. Вместо того чтобы увести Элизабет в какое‑нибудь спокойное место — в парк или хотя бы в холл — и расспросить её с шутками и непринуждённо, он был вынужден ждать, пока вещи высохнут. Расспрашивать её здесь, посреди толпы посторонних… Да она носится как ужаленная, ломая всю его осторожность.

Проболтавшись в воде минут десять, он направился к берегу, предварительно отвязав свою бесценную сумку от столба. Затем снова подошёл к входу на пирс, чтобы проверить, что там с Элизабет. Спускаться она, как оказалось, не собиралась и снова принялась танцевать.

Балаков развернулся и направился вглубь пляжа, где в ряд выстроились фургончики. Неподалёку от них стояла группа из трёх женщин, все с зонтиками.

«Здравствуйте, меня зовут капитан „Тугое Пузо“», — с издёвкой подумал Балаков.

Причина этой самоиронии была очевидна: он явно был не на своём месте и выглядел здесь чужаком. У него не было ни дурацкой футболки в полоску, ни шорт, ни шлёпанцев — а у этих людей двухвековой давности с этим, похоже, было строго.

Если бы он появился в своём обычном виде — в очках, с телефоном, слушая музыку, — его бы точно заметили. Впрочем, и эти люди были как все остальные — ничем не примечательные.

Пройдясь взад‑вперёд, он снова оказался напротив пирса. Ещё досаждал песок, который потом обязательно набьётся в обувь…

Состроив недовольное, словно от болезни, лицо, Балаков двинулся в теплоузел.

Штаны, как оказалось, почти высохли, и их можно было надеть. Трусы, выжатые ещё раз за вагончиками, были не вполне сухими, но с этим можно было смириться.

— Товарищ, а что вы можете сказать по поводу вашего Агнца? — начал Балаков, прислонившись к стене и натягивая штанину.

— А что ты хочешь узнать?

— Кто это? Я собираю информацию обо всём, и вот тут я задался вопросом… Это вообще кто?

— Агнец живёт в башне.

— В башне?

— Ну да.

— Я кое‑что знаю о башне, — усмехнулся Балаков. — Ты сам видел, но я не знал, что там живёт… живёт этот Агнец. Я серьёзно, башня очень большая.

— Говорят, там живёт тварь… Опасная.

— В общем‑то, меня это и интересовало. На плакатах рисуют козочку и пастора. Насколько я понял, этот злобный пастор — враг пророка. Он вымысел или тоже сюда приезжает?

— Ты шутник, — проговорил мужик.

— А то как же, — ответил Балаков и хлопнул себя по животу. — Без хорошего настроя в нашем деле пропадёшь. В нашем сантехническом деле, — добавил он.

— Это точно.

— Я сейчас ещё пройдусь, а потом приду и заберу это, — он пощупал растянутую на трубах, всё ещё не высохшую куртку.

Балаков вышел на пляж приободрённым. По крайней мере, теперь он был одет и обут, а песок оказался чуть плотнее ожидаемого и в обувь не забивался. Выйдя на мостик, он снова увидел Элизабет, наблюдавшую за плясками двух мужчин и одной женщины.

— Ну что, интересно? — проговорил он, приблизившись.

Элизабет повернулась и, наконец, никуда не побежала.

— А вы уже не плаваете?

— Нет, я просто ждал, когда мои вещи высохнут. Куртка вот осталась, — он приблизился к ней и кивнул в сторону башни, высившейся вдалеке.

— Тебя дома, наверно, ждут? — тихо, чтобы не привлекать внимания остальных, проговорил он.

Тут глаза Элизабет расширились, а сама она вжалась в ограждение.

— Я туда не вернусь, — дрожащим голосом проговорила она.

— Хорошо, хорошо, — отступил Балаков. — Я не думал, что ты так отреагируешь. Я просто ничего о тебе не знаю, представь? Пришёл к тебе — и ничего не знаю. Мне не сказали. Понимаешь?

— Я не вернусь туда, — повторила она, чуть успокоившись.

— Давай ты мне всё расскажешь, но только не здесь. Идёт?

— Хорошо. А что вы хотите знать?

Балаков молча взял её за руку и начал увлекать за собой.

— Я пришёл к тебе не просто так, — начал он своё объяснение, когда они уже подходили к берегу. — Мне дали что‑то вроде задания, и я его выполняю. Но, — он развернулся и многозначительно замер, — я не из тех людей, кто выполняет задания так, как от него этого хотят. И для тебя это лучше. Ты понимаешь?

— Нет.

Тут Балаков приблизился и понизил голос:

— Если бы мне сказали похитить тебя из твоей башни, но я бы узнал, что ты не хочешь, чтобы тебя похищали, — я бы не стал этого делать. Так понятно?

— Да, понятно, — ответила Элизабет, и напряжение в её голосе немного спало. — Но почему тогда вас направили? Вы обманули своих… работодателей?

— Это хороший вопрос. Ты знаешь, что такое шантаж?

— Конечно.

— Считай, что я подвергся шантажу.

Элизабет погрустнела.

— И что они от вас хотят? Зачем вам я?

— Не беспокойся. Меня не так просто вынудить что‑то сделать. Я из другой страны. И я сам могу многое. А главное — знаю многое.

— Знаете что?

— Военные секреты и политические тайны. Они не знают, что мне это известно. Тебе пока тоже не стоит этого знать. Ты хочешь в Нью‑Йорк?

— Нет, я не хочу в Нью‑Йорк.

— Значит, ты не полетишь в Нью‑Йорк. Видишь, как всё просто?

— А почему вы спросили про Нью‑Йорк?

— Потому что те, кто меня направил, хотели этого. Но меня не интересуют их желания.

— А почему тогда вы пробрались в башню?

Вопрос был более чем обоснованным. Однако что сказать? Признать, что он, Балаков, попросту очутился в совершенно чуждом ему, к тому же сумасшедшем мире, и не знал, какую стратегию выбрать для себя? Признание сейчас было не лучшей идеей. И даже не потому, что он не хотел выглядеть в невыгодном свете — ему было всё равно. Дело было в другом: Элизабет отчего‑то сейчас показалась ему такой же потерянной. И если она увидит, что странный дядька, вытащивший её из башни, сам толком не понимает, что происходит… Не следовало так раскрываться. И он начал исправлять ситуацию, как мог.

— У вас не было таких сюжетов? В книгах — про людей с других планет? Ну, на Луне нет воздуха, на Марсе тоже, но вокруг звёзд тоже есть планеты. Правда, точно неизвестно, какие они, потому что даже спутниковые телескопы могут только… — он оборвался на полуслове.

Элизабет стояла перед ним и смотрела в лицо с выражением любопытства и безмятежности одновременно.

— В общем, я всегда верил — и не только я — что в мире много такого таинственного, чего мы и представить не можем. Вот, например, люди с других планет. Ты, наверно, знаешь, что вокруг Солнца крутятся разные планеты… Ты не читала фантастику? Можешь считать меня ненормальным, но я допускаю присутствие людей с других планет. Их называют просто — aliens.

Судя по тому, что лицо Элизабет не выражало ничего, кроме любопытства, никакого высоколобого инопланетянина, информацию о котором нужно было тщательно скрывать, в башне не было. Либо Элизабет была не так проста.

— Так вот, ответ на твой вопрос, зачем я полез в башню: я с большой долей вероятности допускал, что там находится… информация о них. Не сами они, разумеется, а что‑то, что они оставили. Просто в мире происходит такое, о чём не все знают.

Тут Элизабет хихикнула.

— Что происходит? — спросила она.

— Вот, например, над городами столько дыма. Представь, сколько это загрязнения для природы! — он начал придумывать на ходу, прикидывая, уложится ли в её сознании понятие озонового слоя. — Леса вырубаются, — озарило его.

— Да, это плохо, — согласилась Элизабет. — Но при чём тут башня? И люди с других планет?

Балаков всегда врал складно, но тут что‑то пошло не так. Вся эта болтовня про инопланетян и озоновый слой выглядела неубедительно. Идея была не лучшая. По счастью, по сложившейся традиции человека своего времени, он оставил лазейку, чтобы всё откатить назад. В данном случае такой лазейкой был сбивчивый и поверхностный характер придуманного рассказа.

— Понимаешь… У нас есть своё сообщество, и у нас своя борьба. В каком‑то смысле — за будущее, ну, как мы его видим. Это там, внизу, на земле. Ещё мы выпускаем газету «Радиолуч» — в основном она посвящена этим вопросам. Но в какой‑то момент на нас вышли очень подозрительные люди, — он приблизился и поднёс ладонь к лицу. — Я тебе такое расскажу и кое‑что покажу, только не здесь. Сейчас я заберу куртку и вернусь. Подожди меня у входа, я быстро, хорошо?

— А где ваша куртка?

— Да там, я быстро, — он махнул рукой в сторону деревянной постройки и энергично шагнул прочь.

Глава 8

Заскочив за чуть подсохшей курткой и вернувшись к мостику, Балаков обнаружил, что нетерпеливая Элизабет ожидала его у выхода — того же деревянного крыльца. «Ожидала» было условным понятием: она носилась по пляжу как ненормальная. Может, у них это было в порядке вещей, а может, она слишком много времени провела в своём замке‑башне.

— Всё, я готов, — наконец окликнул Балаков Элизабет. Та неожиданно легко пришла в себя и пристроилась рядом.

— Ты знаешь, что я приехал издалека. Очень издалека, — начал он, когда они зашли на крыльцо.

— Откуда? Из Нью‑Йорка?

— Почему сразу из Нью‑Йорка?

— Не знаю, просто в голову пришло.

— Нет, из другой страны. Слышала про Россию?

— Да, это страшная страна.

— Ещё бы. Очень страшная.

— Там Распутин.

— Это, по‑твоему, основная проблема? Ну хорошо.

— Вы не умеете врать.

— Да, я не умею врать. Я просто думал, что так будет… Для всех остальных я из России, понятно? Так нам будет легче. Я шпион.

— Шпион? — оживилась Элизабет.

— Ну как бы… Есть очень профессиональные шпионы, великие шпионы, — начал сочинять Балаков, поражаясь собственному бреду. — Это генералы шпионажа, а есть такие… рядовой состав. Солдаты шпионажа. Это я.

— Всё равно это здорово, — улыбнулась Элизабет. — Посмотрите, это пророк, — тут же переключилась она на висевший в помещении, оказавшемся магазинчиком, плакат.

— Я слышал про него. Про него все тут слышали, — начал Балаков.

— Говорят, он знает будущее, — продолжала Элизабет.

— Ну, если говорят, значит, знает, — ответил Балаков.

— 2120‑й год, — подумал он. — Двести восемь лет. В обратную сторону от них — тысяча шестьсот какой‑то… Что тут было тогда? Ну, они точно заметно продвинутее, чем тысяча шестьсот четвёртый год. Даже я это понимаю. Да, большой временной отрезок».

— Элизабет, давай посмотрим, что тут есть, — предложил Балаков, когда та уже направилась к лестнице, ведшей вверх.

— А что вы хотите? Купить что‑то?

— Я шпион, шпионы, как правило, не покупают… — вполголоса ответил Балаков, приблизившись к кассовому аппарату. Одним движением он накинул на него куртку и сгрёб получившийся куль в руки.

— Теперь пошли, — объявил он.

— Вы с ума сошли! — всплеснула руками Элизабет, но тут же сдержалась.

— Отчасти это так, — проговорил Балаков, уже ступая по лестнице. — Представь, что везде бы, ну, в каждой комнате магазина, висел бы киноаппарат.

Тут Балаков спохватился - оруэлловское видеонаблюдение явно было для нее чувствительной темой, учитывая ее реакцию на полупрозрачные зеркала, об этом следовало помнить.

— Что за глупости вы сочиняете? Вы так шутите? — ответила Элизабет, к счастью, не обратившая внимания на неуместный пример.

— Потом объясню. Сейчас нам надо отойти подальше.

Они вышли на второй ярус и направились прочь из этой пристройки.

Тут путь им преградили. Это были учёные — всё те же мерзавцы Лютесы, очевидно, решившие проконтролировать, как, им казалось, шло по их сценарию похищение.

— Everybody, come on, мы торопимся, давайте потом, — с ходу запротестовал Балаков.

— Птица или клетка, — холодно произнесла Лютесиха, державшая в руках две какие‑то коробочки.

— Это вы про что? — процедил Балаков, поплотнее прижимая к себе куртку с кассовым аппаратом. При этом он начал озираться, прикидывая, куда лучше бежать — расталкивая этих, большей частью тщедушных, обитателей летающего города.

— Посмотрите, какие красивые! — вдруг раздался голос Элизабет.

— Что? — обернулся Балаков.

Теперь обе коробочки были у Элизабет. Они уже были раскрыты, и в каждой лежала безделушка: на одной была изображена клетка, на другой — птица.

— Сколько это стоит? — поинтересовался Балаков. Он не собирался ничего покупать и собирался объяснить Элизабет, что с таким подходом «Париж может накрыться».

— Это ничего не стоит. Просто выберите, — объявил Боб, то есть Лютес, который ранее уже демонстрировал, как его бесит такое обращение.

— Вот как? Это необычно. Для меня, во всяком случае, — ответил Балаков. Оба собеседника никак не отреагировали.

— Так какой же? — не унималась Элизабет.

— Можно два? — спросил Балаков.

— Нет, выбирайте, — ответила Лютесиха.

— Элизабет, а ты бы не хотела сама выбрать?

— Я даже не знаю. Оба такие красивые.

«Особенно с клеткой», — язвительно подумал Балаков.

— А другие у вас есть?

— Выберите из этих, пожалуйста, — мягко произнёс Боб Лютес.

«Я бы мог вас достать…» — подумал Балаков, но тут решил, что нужно действовать быстрее.

— Элизабет, клетка — это вряд ли что‑то хорошее, но вот птичка… Я вижу, что она мёртвая, она вниз головой. Почему у вас птичка мёртвая? — обратился он к учёным.

— Она не мёртвая.

— А по‑моему, мёртвая.

— Она просто так нарисована.

— А‑а… У нас просто птиц рисуют не так, — разрядил обстановку Балаков. — Элизабет, бери птичку.

Не успел он в очередной раз поправить куль с аппаратом, как Элизабет уже демонстративно вертела в руках новую безделушку.

— Красиво, очень красиво, — проговорил Балаков, направляясь прочь от выхода. Оглянувшись, он обратил внимание, что учёные исчезли.

— Элизабет, ты их знаешь? — начал было Балаков, как вдруг заметил, что толпа на деревянном помосте как‑то преобразилась.

— Это же Лютесы, — произнесла Элизабет, и тут её голос чуть упал.

Глянув налево, туда, где было открытое пространство, Балаков увидел ту самую злополучную башню. Сейчас от неё отваливались крупные обломки, летевшие куда‑то вниз.

— Вот кому‑то на земле прилетит, — произнёс Балаков. — Элизабет, ты видела когда‑нибудь небоскрёбы?

Элизабет стояла молча и смотрела на башню.

— И что такое? Мы ведь там были. Смотришь, будто впервые её видишь.

— Отсюда не видела, — ответила она.

— Ну хорошо, посмотри, — проговорил Балаков и направился к пустому прилавку.

Поставив аппарат под прилавок, он двинул по нему ногой. Тонкий металл без труда поддался, и покореженный аппарат открылся. Улов составил около двухсот граммов серебра, если считать по весу. Там, в XXII веке, было чему радоваться, но здесь это оказалось заурядным. Зато в спрятанной сумке теперь лежало под килограмм драгоценного металла — что, в общем‑то, позволяло развернуться и здесь. Ну, в рамках недельного пребывания, что‑то вроде этого.

Отложив одну монету, Балаков, накинувший на плечо такую полезную, как выяснилось, куртку, направился к лавке с сахарной ватой и фруктами. Доллара — или «орла», как их тут называли, — хватило на две порции ваты, бутылку пива объёмом примерно 0,7 л и кулёк с яблоками.

— Элизабет, посмотри, что у меня есть, — объявил Балаков, подойдя к крепко о чём‑то задумавшейся девушке. Та оживилась и схватила сахарную вату.

— Ешь эту, потом вторую, — распорядился Балаков.

— А вы? Я не люблю вату. Я люблю… шоколад. Вы знаете такое?

— Конечно, — улыбнулась та.

— Батончики ещё… — продолжил Балаков.

— Какие батончики?

— Ну, шоколадные.

— Никогда не слышала.

— Ладно, ешь вату, потом фрукты. Тебе полезно — там витамины. Я тоже съем.

— Что такое витамины? — спросила Элизабет.

Балаков вполголоса вполушутку выругался: ситуация скорее казалась курьёзной, чем достойной серьёзного баттхерта.

— Ну, витамины, — невозмутимо продолжил он, решив, что какая разница. — Витамин C, ещё есть B₁₂, B₁, B₂, B₆…

— Это что? — спросила Элизабет, доедая первую вату.

— Такие вещества в еде. Всё полезное. Витамин C — он кислый на вкус, есть в лимонах, ягодах и в яблоках. — Он протянул ей вторую порцию ваты. — А эту давай пополам разорвём — мне интересно, какой у неё вкус здесь.

— Вы же говорили, что не любите её, — усмехнулась Элизабет, отрывая кусок.

— Мне интересно, какая она на вкус у вас.

— В ней есть витамины?

— Нет, это же просто сахар. Витамины — они в чём‑то другом: ягодах, растениях или мясе. В природной еде. Сахар — это же переработанное.

— А‑а, понятно, — довольно легко ответила Элизабет, не став задавать лишних вопросов.

— Теперь яблоки, — распорядился Балаков. — Нужно было наоборот, но так бы вата растаяла.

— Это всё интересно, — произнесла Элизабет.

— Что? Витамины?

— Нет, то, что мы здесь. Едим просто так, гуляем просто так.

— А там, во дворце… Ну да…

Элизабет ничего не ответила.

— А яблоки хорошо было бы порезать. Я именно так их ем, — начал Балаков. — Да я их вообще не ем… Аллергия.

На деле они просто ранили дёсны, и за это он их не любил, причем с ранних лет.

— Аллергия? — засмеялась Элизабет. — Это же бывает только у детей?

— С чего это? — возразил Балаков, поняв, что в очередной раз промахнулся со здешней наукой и терминами.

— Ну не знаю, может, это какая‑то другая аллергия, — добавил он. — А сейчас я буду заряжаться витаминами, — объявил Балаков и сбил пробку с пивной бутылки о деревянные перила.

— Там есть витамины?

— По идее, есть — пиво же из ячменя. Да, есть, но вреда больше.

— Вреда? Это же сколько надо пить, чтобы был вред?

— Не знаю, у нас так говорят.

— Так вы откуда?

— Я же сказал, из России.

— А где ваша борода?

— Видишь, её нет? Это немного другая Россия.

— Другая?

— Ну да. Я потом тебе покажу на карте, если мы найдём карту.

Окружающие тем временем давно перестали глазеть на разваливающуюся башню и снова вели себя как ни в чём не бывало.

— Ты знаешь, сколько по времени лететь на вашем дирижабле до Парижа? — спросил Балаков, когда они поднимались по лестнице на очередную террасу.

— Дней пять, не меньше, — ответила Элизабет. — А почему вы вначале сказали, что на самолёте? Это звучало так забавно, но я смолчала.

— Что забавного?

— Вы опять шутите? Они же не летают так далеко.

— Ну да, я иногда пытаюсь шутить, но у меня всё время плохо получается. Вообще, такие самолёты есть. Большие. Во всяком случае, я их видел и даже летал на них.

— К нам такие не летают.

— Им нужна большая дорога, чтобы разогнаться, ну или, наоборот, приземлиться и остановиться. Это называется взлётно‑посадочная полоса. У вас такой, скорее всего, нет.

За всей этой болтовнёй Балаков довольно напряжённо размышлял, как вывести Элизабет на по‑настоящему серьёзный разговор. То, что она была как‑то связана со всеми этими порталами, она уже вполне наглядно продемонстрировала: это был самый настоящий портал. Он вёл пусть и в старинный Париж — но старинный по меркам XXII века. В том Париже уже вполне себе разъезжали приличного вида автомобили, а значит, это было что‑то после Второй мировой войны, может, совсем перед ней.

Ещё действо указывало на то, что портал не просто так раскрылся перед Элизабет — она довольно выразительно раздвинула пространство руками. Ещё та машина внизу башни… В общем, чисто технические аспекты теперь следовало воспринимать как данность и не задаваться вопросами: магнетизм, не магнитивший железо и концентрировавшийся в луч (чего быть не могло), летающий город, машина порталов у тех учёных… Каждое отдельно взятое явление было феноменом, но тут уже появился человек с суперспособностью — и это была молодая наивная девушка. При этом вокруг неё сплелась какая‑то нездоровая интрига. В том, что интрига имела место, Балаков уже был убеждён. Оставалось выяснить подробности — и это никак не было праздным любопытством. Раз уж на то пошло, сам он подвергся шантажу со стороны учёных. Конечно, умело разыгранный спектакль, призванный убедить их в том, что он всеми силами хочет вернуться, вроде бы сработал, но их злонамеренности по отношению к нему это не отменяло.

— Посмотрите, здесь что‑то происходит, — проговорила Элизабет задумавшемуся Балакову, чуть дёрнув его за рукав.

Посреди деревянного зала были выставлены турникеты, на которых висели грозные предупреждающие надписи. Группа из пяти полицейских проверяла документы у толпы из полутора десятков человек — пропускная способность была смехотворна.

— Подходим к вон тому плакату, — указал Балаков на вывешенное в стороне расписание чего‑то. — Подходи и смотрим. При этом думаем и осматриваемся, поняла? Это делается так, да? Всё поняла?

— Да, — прошептала Элизабет и, пристроившись рядом с Балаковым, проследовала до плаката, который и вправду оказался расписанием какого‑то транспорта — вроде гондольерок, служивших здесь вместо автобусов.

— Нам надо туда, наверх… Может, выйдем и поищем, как пройти в обход, — проговорил Балаков, вслушиваясь в речь полицейских.

— Вон там, — указала Элизабет, — дверь с замком. Я могу открыть.

— Как же ты её откроешь? — усмехнулся Балаков. — Я‑то её не выбью.

— Нужна шпилька.

— Ты что, собралась замок открывать? Отвёртка подойдёт? У меня есть, в сумке.

— Нет, нужна проволока.

— А шпилька — это та, что в волосах?

— Конечно.

— Жди здесь, сейчас всё будет, — указал Балаков на стоявший у противоположной стены диван. — Я туда положу куртку, а ты садись рядом. Если что, я твой дядя, и я отлучился в туалет. Всё поняла?

Элизабет, едва сдержавшись, хихикнула.

Не став тратить время, Балаков сбежал по лестнице и бросился к пустому прилавку, за которым был разбитый аппарат. Оставалось лишь разбить его — наверняка там было полно тяг и пружин.

Через пару минут аппарат, и до того искорёженный, был приведён в совершенно неузнаваемое состояние. Ещё пара минут ушла на то, чтобы надергать из помятого остова всевозможных проволок и металлических реек, на которые крепились кнопки. Если считать на вес, то вышло около ста граммов.

— Ну, Элизабет, покажи, как ты можешь, — хотя, конечно, ты не сможешь, — произнёс Балаков с лёгкой иронией. — И, может, тогда ты соизволишь открыть какой‑нибудь портал. Хотя я даже не знаю, кто ты на самом деле.

Элизабет с видом прилежной ученицы сидела там же, на диване, рядом со свёрнутой в тюк курткой, так до конца и не просохшей.

— Посмотри, что я тебе принёс, — без особого энтузиазма объявил Балаков и достал из кармана горсть металлолома.

— Вот это да! Подойдёт вот эта, — Элизабет выбрала одну из стальных проволочек. — Где вы это взяли?

— Касса, забыла что ли? — ответил Балаков.

— Точно, как‑то из головы вылетело, — ответила Элизабет и направилась к замку.

Балаков встал позади неё, чтобы хоть как‑то скрыть её действия из виду. Недолго думая, он накинул свою куртку и расправил её как можно шире, делая вид, что осматривает внутренние карманы.

— Готово, — послышалось за спиной.

— Что готово? — переспросил Балаков. Затем он услышал звук раскрывающейся двери.

Он обернулся и увидел, что Элизабет с довольным видом стоит в другом зале и напоказ медленно продолжает открывать дверь.

— Как ты это сделала? — удивлённым голосом спросил Балаков, шагая к двери и дальше.

— У меня было достаточно времени, чтобы научиться этому, — ответила она. — Вы не представляете, что я ещё умею…

— Вот это как раз было бы мне особенно интересно, — ответил Балаков. — Я тоже умею много разных интересных штук, но без своей техники я не могу тебе это показать.

Глава 9

За дверью располагался какой‑то невзрачный зал, сильно смахивавший на техническое помещение. С одной стороны, это радовало: уйти в лабиринты подсобных помещений было сейчас очень кстати. С другой стороны, лабиринт мог закончиться тупиком с дверью, запертой снаружи. Впрочем, Балаков уже выставлял стёкла, так что раздумывать он не стал. Тем более Элизабет уже направлялась к лестнице, ведшей куда‑то вверх, прочь из помещения.

Лестница вывела в широкий коридор, залитый желтоватым светом солнца, неуклонно клонившегося к горизонту. Коридор был захламлён какими‑то деревянными бочками, дворницкими инструментами и парой полуразобранных торговых автоматов — этих вездесущих механических кукол.

— Элизабет, как думаешь, зачем прилаживать к торговому автомату этих механических мужиков? — без всякой видимой цели спросил Балаков.

— Как это «зачем»? — живо отреагировала Элизабет. — Чтобы привлекать покупателей. Вы ведь знаете, зачем спрашиваете?

— В том‑то и дело, что не знаю. У нас есть такие автоматы, но кукол к ним не приделывают. Чтобы привлечь покупателей, достаточно где‑то плаката сбоку, где‑то — прозрачной двери.

Балаков приблизился к широкому, как у веранды, окну и глянул вниз. Как это уже бывало, окно не выходило ни на какую мостовую: там, за стеклом, было открытое воздушное пространство и квадраты полей в нескольких километрах.

— А в автомате есть монеты. Ловите, — объявила Элизабет.

— Зачем мне их ловить? — нехотя возразил Балаков, поворачиваясь прочь от окна.

Тут он увидел, что в него что‑то летит. Он было начал выставлять руку, чтобы отмахнуться, и уже хотел выкрикнуть: «Что за шутки?!» — как вдруг разглядел, что это была та самая увесистая монета. Когда он это понял, монета находилась примерно в трёх метрах и неслась к нему. Элизабет в это время стояла поодаль — метрах в десяти, если не больше.

Как это ни было удивительно, монета летела по направлению к выставленной кисти. Она приближалась; казалось, Балаков чётко видел, как она делает каждый свой оборот — она совершала его примерно за полметра полёта.

Тут пальцы лениво сделали движение, будто он собирается поймать монету. Конечно, пальцы сделали это не сами по себе — Балаков решил что‑то подобное изобразить. Монета всё приближалась.

Через какие‑то доли секунды монета плотно устроилась между пальцев.

— Вот это да, — по слогам проговорил Балаков и добавил пару слов по‑русски — Элизабет всё равно не поняла бы.

— Вы хорошо поймали, — заметила Элизабет.

— Элизабет, дело в том, что я никогда так ничего не кидал и не ловил — вот что меня и удивляет.

— А почему вы не кидали?

— Ну потому что можно не поймать. Это красиво, но ради красоты… Надо тренироваться и всё такое.

— Но ведь получилось?

— Да, в этом есть элемент везения, — проговорил Балаков. — Мне это нравится, но всегда так везти не может.

— Какое же это везение? Просто нужно уметь. Я бросила, вы поймали.

— Ну да, — ответил Балаков, задумавшись. — Ладно, пойдём дальше. Кстати, насколько я знаю, у вас в Америке это какая‑то традиция — кидать мяч по выходным. Так ведь? Генетическое, наверное…

— Что такое «генетическое»?

— Природное.

— Вы иногда так смешно говорите, — жизнерадостно ответила Элизабет, подходя к широкой двустворчатой двери. — А, кстати, у нас ведь не Америка в полном смысле. Это Колумбия. И что за игра в мяч? Никогда не слышала.

— Да это глупость такая, из фильмов. Там обычно папаша с сыном ругаются, потом мирятся и кидают друг другу мяч. Ну не просто так кидают, а обставляют это: выбирают выходной и полдня занимаются спортом — в том смысле, что кидают мяч. Папаша ловит, сын кидает, точнее, наоборот. Я запутался уже.

— Мы… Ну, то есть в других странах, смотрим на это… Ну, не понимаем этого развлечения. У вас не кидают мяч?

— Не слышала, — ответила Элизабет, задержавшись у двери. — И что это за такие фильмы? У вас так много фильмов?

— Это всё ерунда. Нам сейчас надо крепко подумать, — проговорил он. — Я всё никак не могу привыкнуть… Вид, как из самолёта.

Балаков всё всматривался вдаль. Помимо привычного авиационного пейзажа в поле зрения было ещё кое‑что: висевший в воздухе очередной островок, на котором была смонтирована внушительная башня, к которой был пришвартован такой же, как и все, непропорциональный дирижабль. Балаков не сразу сообразил, что это был своеобразный авиационный терминал, ну или причальный док.

«Надо переходить к серьёзной теме», — подумал Балаков и начал:

— Элизабет, нам надо определиться, что делать дальше. Чётко определиться, так что слушай. Первое — это те учёные, что были с коробочками.

— Лютесы? — отозвалась Элизабет.

— Да, они. Они занимаются странными опытами. Они говорят, что возможно перемещаться во времени. Ты это слышала?

— Про их эксперименты всем известно, но не про путешествия во времени. Город парит благодаря их открытию.

— Да, это я знаю. А про путешествия в другие миры они не сообщали?

— Вы это называете так? — спросила Элизабет каким‑то загадочным тоном.

— Ну да. Я иногда не могу выражаться естественно. Ты же видишь, я иностранец, — он проговорил это второй раз по‑русски, отчего Элизабет сменила выражение лица на сосредоточенное, будто бы пытаясь вслушаться.

— То есть про другие миры для тебя, ну, для всех вас в этом городе — не новость?

— Для меня точно нет.

— То есть если я скажу, что немного из другого мира, ты бы не удивилась?

— Теперь вы из другого мира? — произнесла Элизабет как‑то выжидательно, если не сказать требовательно, встав в паре шагов от Балакова.

— А что, по моей одежде этого не понятно?

— В этом‑то и дело. Я ждала. Когда вы наконец‑то это скажете.

— Вот как? Очень хорошо. Я рад. Я не шучу. Тогда учёных пока оставим в покое. Они, если что, подозрительные люди, и они мне не нравятся — держи это в голове.

— Хорошо, как скажете, — довольно спокойно, если не сказать деловито, ответила Элизабет.

— Теперь второе. Как ты понимаешь, мы должны оставаться вне внимания — внимания полиции и всё такое. Ты же это понимаешь?

— Понимаю, — довольно спокойно для своей ситуации беглеца ответила Элизабет.

— Вот. Для того чтобы оставаться вне поля зрения, есть два способа. Первый — это быть в таком месте, как мы сейчас, то есть в пустых подсобных коридорах. Второй, как ни странно, — в многолюдном месте. Во втором случае задача преследователей превращается в поиск иголки в стоге сена. Тебе понятно, почему?

— Понятно. Можно и так, и так: в толпе и здесь.

— Вот, но здесь нужно соблюдать кое‑что. Нужно вслушиваться. Если где‑то скрипнет дверь, то нужно или идти прочь от человека, или, если идти некуда, идти на него и говорить, что мы заблудились. Мы сейчас как на уроке, но это пригодится.

— А в толпе что делать? Просто идти?

— Этого так и не скажешь. Где‑то осматриваться, где‑то идти. Тебе надо помнить одно: я твой дядя, и мы идём по делу. Мы торопимся. Если идти некуда, то я смотрю что‑то, например, что купить, но мы тоже торопимся. Ты понимаешь эту технологию?

— Технологию?

— Ну так говорят. Хорошо, не технологию, а принцип. Тебе понятно? Представь, что ты сбегаешь с уроков.

— Я никогда не сбегала с уроков, — ответила Элизабет как‑то погрустнев.

— А‑а, ну да… А в кино ты не видела… Конечно, тоже нет.

— В кино?

— Ладно, это всё. Слушай, что скажу. Ты понимаешь, что я из другого мира, верно?

— Да, вы же говорили.

— Ну вот, в нашем мире всё как‑то сдвинуто. На двести лет. На двести восемь, если точно.

— Как это?

— У нас 2120‑й год. А ваш 1912‑й был двести восемь лет назад. Ты можешь такое представить?

— Почему вы всё время спрашиваете, могу или не могу представить?

— Ну я к тому, что ты можешь в это поверить?

— Считайте, что поверила.

— Это здорово, я не шучу. Вот там и есть и большие самолёты, и витамины, и всё остальное. Хотя витамины и у вас есть, их просто, наверно, ещё не открыли.

Тут со стороны лестницы, откуда они пришли, послышались шаги.

— Элизабет, слышишь это? — полушёпотом проговорил Балаков. — Идём вон туда, — он указал на уходивший в сторону проём.

Элизабет двинулась вслед за ним.

— Иди со мной рядом, как приличная девушка… Я не имею в виду, что ты неприличная… Как на картинке.

— О чём вы? — так же полушёпотом спросила Элизабет, уже пристроившаяся рядом.

— Вот, как ты идёшь сейчас. У вас, наверно, это хорошо известно — как красиво ходить…

— Вы опять, наверно, не можете выразиться…

Шаги приближались. Балаков с Элизабет в это время прошли примерно до середины этого нового бокового коридора, в конце которого была широкая дверь.

— Я обернусь, — вполголоса объявил Балаков, когда шаги совершенно чётко сменили тон, что указывало на то, что человек должен был вот‑вот оказаться у проёма.

Балаков машинально выхватил телефон и поднёс его к голове, после чего спохватился и переместил руку с разбитым гаджетом на уровень груди.

Человеком оказался какой‑то чернокожий работник, будто из отеля: форма была характерная, с белой фуражкой. Метрдотель, как тут же прозвал его Балаков, повернул голову и уставился в их сторону.

Балаков вдохнул и, пытаясь изобразить британский акцент, насколько он его представлял, начал:

— Afternoon, personnel. This is a service corridor, isn’t it?

По идее, можно и нужно было сказать Good afternoon, но с учётом необходимой здесь, в этом расистском городе, социальной дистанции следовало говорить как можно холоднее.

— Сер, я просто здесь… Чем могу быть полезен? — начал «метрдотель».

— Я и моя племянница идём на аэровокзал, но путеводитель, который мы приобрели, завёл нас в это место. Мы этого не ожидали. Это проходной коридор?

— Да, сэр. Если вы пришли со стороны бухты линкора, то дверь, к которой вы направляетесь, ведёт в приветственный зал.

— Очень хорошо. Как раз в путеводителе фигурировал приветственный зал.

— Рад был помочь, сэр, — ответил работник.

— Да, — кивнул Балаков и указал Элизабет взглядом на дверь, после чего развернулся и шагнул вперёд.

— Эта чёрная штука у меня в руке, — вполголоса начал он, проделав несколько шагов, — это телефон. У нас при таких вот заминках удобнее всего поднести его к уху, будто что‑то смотришь или звонишь.

— Телефон? — переспросила Элизабет.

— Для вас это безумие. Придётся объяснять. Мой сейчас сломан, — он показал растрескавшееся стекло дисплея.

— Ладно, пойдём дальше. Только бы эти ворота открылись.

Ворота, к счастью, открылись. Никакими воротами это не было — это оказалась широкая двустворчатая дверь, выведшая на лестницу и далее — в заполненный людьми зал.

Элизабет, явно ничем не сдерживаясь, устремилась вниз по лестнице. Публика была, как и везде, в остальных районах города: женщины в парашютных платьях и мужчины в комичных шляпах. Элизабет обошла столпившихся у какого‑то павильона‑бутика и замерла у одного из выставленных в ряд жёлтых автоматов. Балаков, всё это время выдерживавший спокойный шаг, приблизился и не без удивления обнаружил, что в автомате были две куклы каких‑то мальчишек.

— Это что? Игра? — поинтересовался он.

— Это же Умник и Дурик, — объявила Элизабет и нажала красную кнопку.

— Теперь ты говоришь забавно, — хохотнул Балаков. — Я ничего не понимаю. Что это за музыкальный шкаф?

Шкаф, то есть аппарат, перед этим действительно успел проиграть какую‑то механическую мелодию. Следом куклы начали дёргаться. В это же время завелась какая‑то граммофонная пластинка, и сопровождаемый треском голос объявил, что Умник слушает гимн Колумбии стоя и как положено, а Дурик ворчит.

Проговорив эту незамысловатую историю и посоветовав слушателям поступать как Умник, аппарат затих.

— Что это было? — чуть не переходя на хохот, спросил Балаков.

— Умник и Дурик, — невозмутимо ответила Элизабет. — А почему вы смеётесь?

— Честно, я даже и не знаю, — начал Балаков, так и не успокоившись. — Я честно скажу: я бы, скорее всего… Ну, я скорее Дурик, чем Умник.

— Опять вы шутите непонятными шутками.

— Да, я чувствую. Мне надо как‑то переучиваться, чтобы тебе всё было понятно. Я серьёзно: это моё упущение, не твоё. А, кстати, почему ящик замолчал? Где продолжение?

— Это всё.

— Хорошо хотя бы, что монету в него кидать не надо.

— Вот, есть другие, — объявила Элизабет и нажала кнопку на соседнем автомате.

Следующая история была про то, как надо и как важно чистить ружьё.

— У нас детям бы не дали ружьё, — заметил Балаков, — да и по мышам стрелять — плохо.

— У вас гуманное общество, — совершенно серьёзно ответила Элизабет.

— По‑своему — да. Но у нас война.

— Война?

— Да, война. Немного необычная. Я тебе потом расскажу. И нарисую — без этого никак.

— Вы умеете рисовать?

— Немного. Но только ручкой и одним цветом. Ну или карандашом.

Балаков и вправду умел рисовать: ещё со школьных лет он изображал автомобили, военные самолёты — это было ещё до войны. Рисовал он также похабные комиксы, правда, люди у него выходили карикатурно — не в пример технике или пейзажам.

— Сахарная вата! — послышался голос откуда‑то сбоку.

В паре шагов стоял мужчина, на котором болтались фанерные щиты. В руках он держал розовую вату.

Элизабет глянула на Балакова.

— Вату так вату, — проговорил тот и полез за монетой.

— Ну, теперь совсем красота, — произнёс он, когда они уже отошли прочь.

— Что — красота?

— Ну, ты как принцесса прямо. С сахарной ватой такая.

Элизабет хихикнула.

— А у нас есть столько разных штук, что ты бы вату и есть после этого не стала.

— Каких штук?

— Ну, например… — он начал перебирать в голове, — мороженое.

— Так оно и у нас есть.

— Ну, чипсы… Хотя ты не поймёшь… Да, они и вредные… — продолжил Балаков, перемещаясь к дивану, прочь от скопления людей, увлекая за собой Элизабет.

— Почему я не пойму, что такое чипсы? — продолжала она.

— Ах да, я видел у вас… Но у нас… Вкус другой. А теперь давай снова про серьёзное, — произнёс он, глянув на дверь, через которую они вошли в зал.

— Про что?

— Для начала про то, что есть два вида вещей, ну, разговоров. Первые — те, что можно говорить среди людей. Вторые — те, что можно в пустом коридоре. Ну, где мы были. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Да, понимаю. Это ваше дело, ваша работа?

— Работа… Ты про это? — он сделал ехидный вид, приложил ладонь к лицу, приблизился к Элизабет и произнёс шёпотом: — Шпионаж.

— Да, — вполголоса ответила Элизабет.

— Видишь, как я сказал, будто бы шучу про что‑то. Тоже трюк. Присядем на диван, — он кивнул влево.

— Теперь про телефон, — начал он, когда они уже расположились, — чтобы ты поверила, я покажу тебе ещё что‑то.

С этими словами он достал шокер, повернул его лицевой стороной, той, на которой был дисплей, к Элизабет и разблокировал устройство.

— Видишь картинку? — произнёс он, когда шокер запросил PIN‑код.

— Это что? — с любопытством отреагировала Элизабет.

— Вообще эта штука бьёт током, но насчёт картинки — это дисплей. На телефоне тоже такой же, только во всю поверхность. Как ты видела, он сломался. У вас есть такие дисплеи? Я просто спрашиваю, потому что у вас есть такое, чего нет у нас, и по сравнению с чем дисплеи — ерунда.

— Нет, такого нет. А что это? Кинематографическая фотопластинка?

— Ну ты и придумала! Найдём лупу — увидишь. Там тысячи огоньков. Картинка складывается из них, как мозаика.

— Здорово. Я во сне видела, будто бы… Я точно не помню.

— Потом вспомнишь, — прервал легкомысленную линию Балаков. — А сейчас нам надо посмотреть, куда идти дальше. Я вот смотрю… Был бы вправду путеводитель…

— А он должен быть, — ответила Элизабет. — Нужно только найти киоск. Скорее всего, там же, где и касса.

— Вход сюда — со стороны моря, — продолжил Балаков, — а противоположный… Вот там, где решётка, решётчатая дверь.

— Там и написано «Касса», — ответила Элизабет.

Рядом с дверями и вправду была соответствующая табличка.

— Нам бы хорошо было пойти в какой‑нибудь парк — там проще всего говорить… Пойдём‑ка к морю, — он начал подниматься.

— Хорошо, давайте обратно, — согласилась Элизабет.

В окне, за которым была деревянная мостовая, показались фигуры двоих полицейских. Те, что были в фуражках. Следом шли трое в касках — тех, что напоминали каски старинных английских полицейских.

— Наверно, не лучшая идея, — давай к тем дверям, к кассе, — объявил Балаков прилежно шедшей рядом Элизабет.

Толпа по‑прежнему непринуждённо гудела.

Когда до лестницы, ведшей к дверям и турникетам, оставалось несколько шагов, в поле зрения появилась какая‑то женщина в лётном комбинезоне. Балаков заприметил её ещё раньше, на подходе, но тут она определённо выскочила на траекторию.

— Анна! — вдруг начала лётчица, обращаясь к Элизабет.

— Здравствуйте, миссис. Вы пилот дирижабля? — начал Балаков.

— Анна, как давно мы не виделись, — не обращая внимания на Балакова, продолжала лётчица.

— Я не Анна, я Элизабет, — с недоумением ответила Элизабет.

— Не может быть, — настаивала лётчица. — Я Эстер.

— Миссис Эстер, — начал Балаков, снова перейдя на свой, чёрт бы его знал какой, правдоподобный британский акцент, — я удивлён вашей бесцеремонностью. Моё имя — Джордж Харлингтон. Я жду ваших объяснений, миссис Эстер! Я и моя племянница желаем пройти в зал. Вы позволите?

— Извините, я обозналась, — вроде как примирительно ответила Эстер, развернулась и двинулась вперёд, к лестнице, располагавшейся за турникетом.

— Я считаю, что наше недоразумение исчерпано, миссис Эстер, — продолжил выговаривать Балаков, оглянувшись как бы невзначай.

У распахнутых дверей, ведших на залитую жёлтым солнечным светом мостовую, стояли, словно на карауле, двое в шлемах.

— Сэр, мы закрываемся, — объявил какой‑то служащий, одетый почти как тот чернокожий «метрдотель».

— При всём уважении, мистер, я хочу обратить внимание, что у нас ещё есть три минуты, — нашелся Балаков, поймав взглядом циферблат часов, на которых как раз этих трёх минут до ровного счёта и не хватало.

— Да, сэр, — ответил служащий.

— Мне только чёрного цилиндра не хватает, — усмехнулся про себя Балаков, на всякий случай глянув на шедшую рядом Элизабет.

Лестница оканчивалась широкой площадкой, за которой был ещё один марш, расположенный перпендикулярно. Наконец впереди показался арочный свод.

— Элизабет, сейчас, по возможности, садимся на диван — я выберу, если он там вообще будет, — и продолжим разговаривать. А вообще нам надо выбраться на открытое пространство… Я сам, правда, не знаю, какое. Ваш город — он такой непривычный.

— А если дивана не будет? — спросила Элизабет.

— Найдём. Сзади были люди в касках, и они мне не нравятся.

Зал с арочным входом был немноголюден.

— Вон там касса, — Элизабет кивнула вперёд.

— Это здорово, но я не покупал у вас билеты. Где цены? У нас всё не так. Ладно, разберёмся, — с этими словами он двинулся к вывешенному на одной из колонн не то плакату, не то табло: полтора десятка строк были вроде бы с лампочкой каждая, правда, что это означало, было непонятно.

— Элизабет, посмотри, — он указал на прилавок поодаль, где была вывеска «Бесплатные газеты», — возьми с той стойки одну, будто бы это интересно, и неси её сюда.

— Зачем?

— Надо.

Элизабет направилась к прилавку. Балаков тем временем заметил, что лётчица была тут же — стояла у соседней колонны и вроде смотрелась в зеркало. Отчего‑то всё это казалось сейчас подозрительным. Удивляться было нечему. Скорее было удивительно то, что местная служба безопасности или тайная полиция отреагировали так невнятно. Впрочем, другое время, другая техника, другая связь.

Элизабет вернулась с чёрно‑белой газетой, которая, судя по всему, была рекламной.

— Ты понимаешь в этом? — Балаков кивнул на табло.

— Что тут понимать, — вполголоса усмехнулась Элизабет, — билеты на Париж есть. Пятьдесят серебряных орлов. Дирижабль «Эмпориум».

— А‑а… Я так и подумал, что мы полетим на дирижабле «Эмпориум», — Балаков покосился на лётчицу, после чего приблизился к Элизабет, показал оттопыренный указательный палец и совсем тихо произнёс: — Я играю роль.

— Нам очень повезло, что мы успели, — снова начал он изображать британца. — Я думаю, леди простит мне мою резкость. Она выглядит как пилот дирижабля. Это захватывающе, — всё это он проговаривал однозначно, обращаясь к Элизабет, но подозрительная женщина должна была услышать. При этом он принялся лихорадочно осматривать выходы, но те, что были, были блокированы подъёмными решётками.

— Элизабет, я управлял вашими дирижаблями, — произнёс он вполголоса, — это несложно.

Элизабет стояла молча, очевидно, не желая ответить, точнее, произнести чего‑то лишнего.

— Нам надо пройти это здание и выйти. Покупка билетов — это высвечивание.

— Высвечивание?

— Документы. Тем более что у меня их нет.

— Какие документы?

— Паспорт, водительская карточка… Что я несу, — оборвал себя он. — Идём, проверим.

Он твёрдо шагнул к кассе.

— Добрый вечер, — начал он, обращаясь к кассиру, на голове которого красовалась забавная шляпа‑котелок, — у вас можно приобрести отложенный рейс?

— Отложенный рейс? — переспросил кассир.

— Я хочу узнать, какие для этого нужны документы.

— Документы для отложенного рейса?

— Залог или прочие формальности.

— Формальности?

— Для записи в учётной книге. Я предполагал, что есть залог, но, насколько я понял, для отложенного рейса нужен документ. Транзит.

— Сэр, у нас всё проще: покупаете билет на нужный вам рейс.

— Без предъявления транзита, верно? Я имею в виду трансфер.

— Впервые слышу, сэр. Ничего этого не нужно.

— Ну что же, — Балаков глянул на Элизабет, — тогда нам придётся выбрать прямо сейчас.

— Сэр, мы скоро закрываемся, — ненавязчиво объявил кассир.

— Хорошо, я вас понял. Не смею тратить время. Нам нужно два билета на воздушное судно, следующее до Парижа. Насколько я понял, это корабль «Эмпориум».

— Всё верно, сэр, — ответил кассир.

Тут внезапно обозначилось какое‑то движение — Балаков это скорее почувствовал, чем увидел. В следующее мгновение Элизабет куда‑то исчезла, словно ушла назад.

— Ни с места! — прокричал кассир, выхватив пистолет.

— Ах ты падла такая! — проорал Балаков по‑русски и рухнул под окно кассы.

Тут он увидел, как Элизабет бьёт ногой какого‑то мужика прямо в пах.

Впрочем, корёжить рожу от вполне понятно почему неприятного зрелища было не то что некогда, а в сложившейся ситуации неестественно. Чёртова женщина, одетая в лётный комбинезон, успела достать пистолет и уже двигалась к лежавшему Балакову.

— Элизабет, я не знаю, что делать! — проорал Балаков на английском, хватаясь за ножку деревянного столика, стоявшего неподалёку.

Раздался выстрел, после чего зазвенело стекло.

— Взять его живым! — прокричал какой‑то мужик.

— Вот вы как, суки! — снова проорал Балаков на своём русском. — Подловили, да?

Он швырнул стол в середину зала. Вообще он целился в Эстер, но та не то что увернулась, но и стол полетел не так, как надо. Элизабет тем временем успела протиснуться сквозь решётку.

«Я‑то так точно не могу», — подумал Балаков и бросился к неширокому проёму, который заметил только что.

Двери там не было — до того, как он достиг проёма, это было хорошо, после — это стало недостатком. Дальше был коридор, ведший чёрт пойми куда. За спиной послышался топот и редкие выкрики. После поворота показался лестничный марш, уходивший вниз. Это был подарок, пусть и сиюминутный.

Лестница была непростая: верхняя площадка, то есть часть коридора, возвышалась над открытым маршем нижнего уровня — можно было спрыгнуть. Когда‑то совсем давно Балаков проделывал такое в школе — там была точно такая же по своей сути лестничная клетка. Только тогда он весил едва ли не меньше, чем Элизабет.

Однако и сейчас всё получилось — ноги попали в ступеньки. Впереди был очередной коридор с узкими окнами. В конце была деревянная дверь. Однако позволить себе бежать по прямой он сейчас не мог. По счастью, за этими окнами была деревянная мостовая, но и до неё было метров десять, может, и меньше, но в любом случае слишком высоко. Никаких аэротрасс там тоже не просматривалось.

В противоположной стене была такая же деревянная дверь, как и в конце коридора. За дверью оказалось подсобное помещение, заполненное уже привычным хламом — бочками и ящиками. В противоположной стене было окно шириной около метра, за которым виднелся рекламный щит, точнее, его обратная сторона. Это обнадеживало.

Балаков ворвался в помещение, закрыл дверь на обнаружившийся засов и тут же принялся баррикадироваться — благо было чем. Когда дверь приняла первый удар, она уже была подпёрта ящиком. Потом прибавилась положенная набок бочка и ещё пара ящиков.

Когда Балаков выломал окно, удары шли один за другим, но, к большому облегчению, выстрелов не было. Балаков также не торопился делать свои.

Окно выводило на покрытую крашеным металлом крышу.

От идеи стрелять Балаков отказался — всё было проще: там же, рядом с ящиками, стояла банка с надписью «Керосин». Это было то, что надо: он не взрывался, и можно было не опасаться за свою задницу. А вот полы были деревянными.

Понюхав и убедившись, что это был керосин, Балаков открыл дверку печки, обмакнул подобранный кусок рамы в горючее и разлил оставшееся, вылез в окно и бросил факел — благо зажигалка была в порядке.

Пламя загудело. Добежав до щита, Балаков обнаружил, что до мостовой было метра три. Это также было прилично, но когда он влетел в зал Элизабет, было больше.

Однако Балаков не торопился. Торец пристройки, к большому разочарованию, выходил в открытое пространство, что заставило сердце замереть.

Делать было нечего — отстегнув крюк, он бросил вначале его, потом свесил ноги и начал сползать.

Приземлившись вначале на ноги, он тут же оказался на четвереньках, потом откатился в сторону. Трудно было судить, насколько гулкие доски демпфировали падение, но вышло не особо болезненно, хотя и неприятно.

Огонь в окне уже разгорелся, и вверху теперь вполне отчётливо трещало. Подобрав крюк, Балаков двинулся вперёд — главное сейчас было движение, а уж куда идти — разбираться надо было по ходу дела.

Ещё в голову влетела совсем потрясающая в своей наивности мысль: как плохо, что у Элизабет не было телефона. Впрочем, это и вправду было плохо. По крайней мере, она точно ушла из зала — оставалось теперь разобраться, куда.

Глава 10

Балаков осмотрелся по сторонам. Разбитая башня‑статуя висела в нескольких километрах к западу — там же было и неуклонно клонившееся к закату солнце. Двигаясь бодрым деловым шагом и неизменно гулко топая по деревянному тротуару, он то и дело норовил бросить взгляд за ограждения, за которыми виднелись то нижние ярусы, то бездна открытого пространства с затянутой белыми облаками землёй.

— Интересно, сколько людей попадало вниз за всю историю этого города, — без всякой цели принялся он размышлять. — И сколько длится сама история города?

Помимо праздных рассуждений, он отметил, что сейчас идти было куда легче: одна улица‑палуба неизменно сменялась другой. Треск горящего здания позади стих — Балаков ушёл на пару сотен метров. Однако теперь всё указывало на то, что уйти совсем прочь не выйдет: улочки переходили одна в другую с неизменным поворотом. Квартал был очередным летающим островком, из которых и состоял город.

Определённым плюсом было то, что островок этот, как и многие до него, был многоярусным. Это несколько облегчало задачу затеряться, хотя всё равно это не шло ни в какое сравнение с обычным земным городом — его окраинами, пригородами и полями.

— Чего же теперь с Элизабет? — начал с некоторой досадой размышлять Балаков. — По идее, она всё сделала правильно, только что дальше? Надо было определиться с какой‑то точкой встречи, но как? Здесь? На этом городе‑барже?

Балаков выругался вслух, потом прислушался. Никаких криков и беготни вроде бы не было.

Впереди заиграла какая‑то механическая музыка. Балаков без особого интереса повернул голову. Музыка доносилась из распахнутой настежь двери, устроенной сбоку от витрины. Это был магазин, вроде бы одежды.

«Что, если будет погоня?» — промелькнула мысль. «Боец, знай и умей находить укрытия в любом environment», — встала в воображении издевательская пародия на старинный советский военный плакат.

Как ни странно, в этой пародии было определённое рациональное зерно. Балаков замедлил шаг и повернул к двери.

В магазине было прохладно, будто бы там уже знали кондиционер. На деле он, скорее всего, первую и большую половину дня был в тени. Стены были увешаны старинной верхней одеждой, вроде бы мужской. По крайней мере, парашютных платьев Балаков не углядел.

Из глубины этого бутика доносилась речь, причём какая‑то угодливая. Всё вырисовывало такую картину, будто бы продавец был занят тем, что впаривал что‑то довольно важному покупателю.

«Добрый день, меня интересует кардиган на осеннюю погоду», — начал мысленно репетировать начало разговора Балаков. Впрочем, умственные потуги имели в этом случае околонулевую ценность: он даже не мог сказать, что такое кардиган — мужская ли это одежда или женская.

В XXII веке уже не первое десятилетие вошли в обиход довольно вычурные шмотки под старину, и какие‑то из них имели сходные со старинными названия, но в основном там было всё перепутано и добавлено отсебятины.

Балаков как‑то слышал краем уха, что такая вот женская шмотка с названием «клэш», что дословно означало «ругань», получила своё название именно на исходе XXI века. И, несмотря на определённое сходство со старинным, в старину такого названия не было. Итак, что и с мужскими «пальто» можно было серьёзно облажаться.

Балаков вздохнул — причём не из‑за разочарования, а из желания разрядиться физически, — оглядел завешанное помещение и развернулся. Тут взгляд выхватил стойку, расположившуюся у самой двери. Стойка была увешана всевозможными шляпами, преимущественно котелками. Совсем как у Черчилля. Ну и у подлеца‑кассира.

Проходя к двери, Балаков непринуждённым движением схватил одну и твёрдым шагом направился прочь от витрины, начав всё так же гулко топать.

Балаков устроил трофей на голову и сменил траекторию, стараясь идти вдоль витрин, других витрин.

«Ну, я пижон», — мысленно усмехнулся Балаков и добавил по‑русски матом вслух, подразумевая, что смотрится хорошо. «Шпионы, как правило, не покупают», — вдобавок ко всему вспомнил он и приглушённо хохотнул.

«Если уж за мной гнались так, будто бы я совершил теракт, то украденная шляпа вину не усугубит. А вот маскировка — какая‑никакая, но есть, — рассуждал он. — А вот Элизабет… Что теперь будет с ней? Поймают, папочка поругается и поселят в другой дворец», — он глянул куда‑то вдаль, где высилось огроменное здание, похожее на часовню.

— Palace, — произнёс он по‑английски.

И всё же в этой истории было что‑то не то. Принцесса была странная. Вернее, то, что вокруг неё происходило. В магазине она увидела плакат с Боссом Комстоком и назвала его пророком. Она не сказала: «Это мой папаша» или «Мой благородный отец». Она сказала так, будто бы он для неё такая же отчуждённая фигура, как для остальных. Хотя для остальных он как раз не такой отчуждённый.

Возразить этому можно было тем, что принцесса просто не хотела светиться и портить себе приключение… Но приключение вышло жестковатым. Даже для ковбойских нравов.

Она умеет или причастна к раскрытию порталов, она росла в изоляции, и за ней наблюдали… Это совсем не по‑монархически, если дело не идёт о монархической конкуренции, но тут явно нет. А может, да? Может, у Комстока есть какая‑то другая принцесса или принц?

Балаков вспомнил виданные научно‑популярные видео по истории: монархи прошлого и вправду нередко отмачивали, нейтрализуя или устраняя конкурентов, но тут явно было не это.

Ещё была машина, та, с генератором и колбой. После машины времени Лютесов не стоило удивляться, что тот генератор молний с музыкальной установкой мог открыть круглый портал, но его открыла Элизабет. Её просто обучали… Она теперь «человек‑Икс». Да, как раз была очень старая кинофраншиза…

«Ну, это сюжет», — подумал, вдохнув, Балаков. — «Но если так, то почему Боб Лютес сам не прокачался? Нужна женская логика», — Балаков усмехнулся. — «Так и эта проблема решаема — есть Лютесиха. Хотя их машина и так открыла портал, причём аж в XXII век. Ну, значит, Элизабет — „человек‑Икс“, а у остальных не получается». Объяснение звучало по‑идиотски, но здесь, в летающем городе, оказавшись здесь в результате путешествия во времени, можно было не смущаться и не придираться.

«Где же теперь её искать?» — в очередной раз подумал Балаков. С момента прыжка из окна прошло минут пятнадцать, не меньше.

Ещё он заприметил сдвоенную трассу, напоминавшую те воздушные рельсы, только в разы шире. Магистраль провисала, будто бы это был трос, и она уходила к другому острову — к тому, где высилась виданная ещё в коридоре мачта. Дирижабль висел там же и не думал никуда лететь.

«Спереть дирижабль», — мелькнула мысль.

Судя по предыдущему опыту, продлившемуся, правда, совсем недолго, воздушные суда здесь управлялись до неприличия легко, почти как коптер, только без автостабилизации.

Тут он снова вспомнил Элизабет, чей облик буквально встал у него перед глазами.

«Штурманул одну башню, почему не штурмовать и дворец? Знать бы какой…» — сам себе не веря, подумал Балаков.

«Если Лютесы заказали одно похищение, то они закажут и второе. Почему нет? Надо с ними будет поконструктивнее», — начал рассуждать он. — «А если с ними поконструктивнее, может, они и вправду предоставят какой‑нибудь гаджет, а лучше помогут слетать туда, в будущее».

Версия с помощью от Лютесов как‑то сама собой проседала и таяла — уж очень они были подозрительными. Однако за отсутствием достоверной информации и при наличии предвзятости можно было наворотить такой вал версий, что можно было бы запросто потонуть. Вплоть до того бредового сценария, что учёные таким образом хотели прокачать «Человека‑Икс», которого ко всему ещё и называли specimen — из разговора с Элизабет он‑таки выяснил, что значит это слово. Да за такую характеристику учёных можно было без затей побить, но городить необоснованные версии - дело не то что бестолковое, но вредное.

В общем, диспозиция на текущий момент была и сложной, и неясной. Сплошная неопределённость.

Сбежав по паре лестниц и пройдя по очередной палубе‑улице, он приблизился к тому месту, откуда исходили подвесные пути. Сейчас был виден посадочный перрон и какое‑то стеклянное здание, по всему напоминавшее кассу. Пройдя ещё с полсотни метров, Балаков сменил ракурс обзора — и теперь был виден какой‑то трамвай, не иначе. От гондольерок он отличался более крупными габаритами. Тут взгляд выхватил, что в кабине трамвая‑баржи было какое‑то движение. Это не был размеренный темп работы — кто‑то яростно пытался что‑то сдвинуть.

Балаков без особого интереса остановил взгляд, пригляделся — и его «колбаснуло», по‑другому было не сказать: в далёкой фигурке он узнал Элизабет.

Он свернул на лестницу, спустился, прошёл по площадке, откуда было не видно не то что кабины с Элизабет, но и перрона. Тут же он, тяжело дыша, бросился на следующую лестницу, ведшую вверх, — и вот уже оказался перед остеклённой кассой.

Элизабет по‑прежнему пыталась осилить механизм баржи.

— Элизабет, нашлась! — радостно выкрикнул Балаков, войдя в кабину.

В ответ не последовало ни слова: Элизабет с заплаканным лицом пыталась двинуть метровый рычаг, по весу явно приближавшийся к определению «лом».

— Перед оперированием потяни головку предохранителя, — произнёс он, указывая на латунную табличку, прикреплённую к основанию, откуда выходил рычаг‑лом. Головка, скорее просто кнопка, находилась там же, в основании.

— Теперь нажимай на блокировку сверху и двигай, — объявил Балаков. — А ты знаешь, как эта штука управляется? Куда мы едем?

Вместо ответа Элизабет отпрянула от рычага и обеими руками толкнула Балакова.

— Вы чудовище, убийца! — прокричала она не своим голосом.

— Чего?

— Вы их всех убили?

Вагон тем временем скрипнул и стронулся с места.

— Я их убил? Ну, если они полезли в огонь, я не виноват. У меня, кстати, было даже больше шансов. Ну, если бы я не спрыгнул, если бы улицы не было… Они были за дверью, их туда не приглашали.

— Что вы несёте?

— Я тебя тоже самое хочу спросить.

— Какой огонь?

— Керосиновый.

— Вы убили их одного за другим?

— Чем? Столом?

— Каким столом?

— Столовым столом для метания в толпу. Это я шучу. Если ты не заметила, я вообще не сделал ни одного выстрела. Можешь проверить пистолет, хотя вряд ли ты поймёшь.

— А ваша рука? Вы уже успели её перебинтовать?

— У меня с самого начала повязка? Не видела плакаты? Я же злобный пастор.

Элизабет смотрела на него пустым взглядом. Можно было сказать, что пугающе пустым, но дело было виданое. Непонятно было, что случилось сейчас с Элизабет.

— Элизабет, у меня всё в порядке с рукой, и бинт у меня с самого начала. Я скрывал надпись, как на плакатах. Взял бинт в аптечке ещё до того, как попал в твою башню, и замотал. Он у меня остался, я перематываю. У меня буквы как на плакатах, только когтей нет.

— Вам в руку вонзили нож? — пролепетала Элизабет. Взгляд её вроде бы стал приобретать что‑то осмысленное.

— Когда мне воткнули в руку нож? Воткнули, когда они начали стрелять или раньше?

— У кассы.

— Нет, мне не втыкали в руку нож. Ты думаешь туда, где бинт?

— Да.

— Ну хорошо, на, смотри, — он начал стаскивать повязку. — Ты веришь в человека‑паука? Если да, то будет сложнее… Или быстро заживает не у него…

Наконец он стянул бинт и демонстративно выставил кисть с буквами вперёд.

— Обе руки сразу показать?

Элизабет, словно разочаровавшись, сжала губы и отвернулась к переднему окну, за которым виднелись пути‑тросы, крепившиеся на каких‑то летающих бакенах.

— Элизабет, это называется стресс. У нас эту науку хорошо знают, так что считай, что у тебя свой врач теперь.

— Что им от меня нужно, мистер ДеВитт? — прорыдала Элизабет, глядя в окно.

— Кто такой мистер ДеВитт? Человек, который занимался твоим воспитанием, так?

— Нет.

— Здесь только мы вдвоём. Если хочешь выговорить всё мистеру ДеВитту, то пожалуйста, подумай и продумай только. Хотя я думал, мы как‑то улетим, и мистер ДеВитт останется здесь. Ты не хочешь мне сказать, кто он? Он твой друг или так себе?

— Простите меня?

— Я думаю, мистер ДеВитт простит тебя. — Нет, вы. — За что? — Я не знаю, — ответила Элизабет, так же глядя в окно. — Хорошо, я простил. Посмотри, какая у меня шляпа теперь.

Элизабет наконец‑то повернулась. Взгляд у неё теперь снова был вроде бы полностью осмысленный. Ещё Балаков отметил, что никакая тушь у неё не потекла — её не было. Учитывая их положение беглецов, этот вроде бы чисто психологический аспект мог превратиться в очень даже практический.

Трамвай тем временем выполз наверх, и теперь впереди маячила деревянная причальная площадка с такой же остеклённой кассой. Ещё Балаков успел оглядеть, что низ очередного острова был вовсе не каменным — он был полностью рукотворным. Однако эта техника, которую всё равно было не понять, начала как‑то уходить на задний план.

— Элизабет, а где ты научилась драться? — был следующий вопрос Балакова.

— Драться?

— Ну, ты очень ловко ушла от тех людей, от ищеек.

— Я не училась драться, — ответила Элизабет.

— У нас это называют стрессом. У нас в будущем. В нашем мире будущего.

— В будущем… — медленно и задумчиво проговорила Элизабет.

— Ну ты же помнишь, что я тебе говорил? Машина Лютесов открыла портал. А у нас большие самолёты.

— Да, я всё помню, — уже куда более спокойным тоном ответила Элизабет.

— Это хорошо. Бывает, от стресса такие детали вылетают из головы.

Трамвай замер у причала.

— А твоя полиция мне даже нравится, знаешь почему? — продолжил Балаков, двигаясь к выходу, оборачиваясь на ходу, едва ли не идя задом наперёд.

— Почему это? — спросила также шагнувшая вперёд Элизабет.

— Потому что у них слабая связь. Или вообще у них её нет. Да, скорее нет. Есть такое изобретение, оно скоро у вас появится. Оно называется радио. Это как телефон, только без проводов.

— У нас уже есть радио, — повеселев, ответила Элизабет.

— Точно, похоже, у меня самого всё перепуталось. Я видел радио ещё там, на земле. Я ведь не сразу здесь очутился — вначале был на земле у этих Лютесов. Я ещё с ними нормально общаться хотел и даже общался. Потом они начали чудить.

— У полиции тоже наверняка есть радио, — продолжала Элизабет.

— Это было бы слишком. Кроме радио есть ещё много других штук, например, видео.

Лестница, ведшая с перрона, привела к широкой деревянной площади, над которой раскинулась вывеска с надписью «Добро пожаловать на Солдатское поле».

— Элизабет, ты полностью успокоилась? — поинтересовался Балаков.

— Да, всё хорошо.

— Это хорошо, что хорошо, но внешне… Тебе надо умыться — у тебя вид заплаканный.

— Всё пройдёт.

— Ничего не пройдёт, так мы привлекаем внимание. Любой butt, который нас увидит, заподозрит неладное.

— Что?

— Ну у нас так говорят. Нежелательный прохожий. Кстати, если что, я твой дядя. А ты расстроена, потому что у тёти Мэри нашли туберкулёз. У вас ведь это опасная болезнь?

— Зачем всё это?

— Будем делать всё, как шпионы. Шпион всегда должен быть в состоянии ответить на любой вопрос, который к нему возникнет: что, как и почему. Возьми меня под руку… А, нет, я тебя… Если кто‑то из прохожих глянет на тебя, то я могу начать во весь голос говорить, что с тётей Мэри всё будет хорошо. Поняла? И смотри чуть вниз, ну, как бы тебе грустно.

— Так вы были шпионом и вас наняли?

— Если честно, то я не занимался шпионажем. Но, попав сюда, я теперь действую как шпион. Мне это нетрудно. Разочарована, наверно?

— Нет, что вы.

Впереди показались двое мужиков, шедших навстречу. Оба были в плоских шляпах и обычных здесь рубашках. Элизабет напряглась — это почувствовалось.

— Я смотрю за ними, ты иди как идёшь, будто бы гуляешь. Мы им безразличны.

Впереди показалось широченное витринное стекло, на котором белым был выведен логотип кафе. Внутри всё было освещено тёплым светом ламп накаливания — дело шло к вечеру.

— Вот, в кафе могут быть умывальники. Нужно подумать… — Балаков замедлил шаг.

— В кафе? Вряд ли. Умывальники могут быть там, — она чуть потянула вправо, где зияла арка высотой в пару этажей.

— Откуда ты знаешь?

— Пойдёмте.

— Ну пошли.

За аркой было пространство, которое при определённых допущениях можно было назвать холлом. Торец был завешан плакатом с каким‑то карикатурным человечком, сидевшим верхом на молнии. Чуть пониже были привычные плакаты — про агнца, соловья, который оказался той летающей скотиной с когтями, а также неизменной чёрной фигурой, увлекающей белую козочку чёрт знает куда.

— Элизабет, смотри, тот чёрный — он как смерть прямо, только косы нет.

— Вон там умывальная, — показала Элизабет на открытый дверной проём.

— Так это туалет, — спохватился Балаков. — А какой? Где женский? Я буду ждать здесь.

— Туалеты вон там, — она обернулась.

— Туалеты отдельно, а умывальники отдельно?

— Ну да.

— Так это мужские или женские умывальники?

Элизабет хихикнула.

— Это хорошо, что тебе весело, но как по вашим правилам? Я могу зайти с тобой или мне подождать? Я правильно понял?

— Конечно, можете.

— У нас не так. Я не про Россию, я вообще. В России всё как везде. Теперь сделай грустное лицо — вдруг там кто‑то есть.

По счастью, помещение было пустым. Умывальная включала в себя пять квадратных раковин.

Элизабет подошла к одной из тех, что была посередине, и открыла кран.

— Элизабет, а почему у вас для горячей и холодной воды разные краны? Я так и не смог нормально умыться тёплой водой. В ведро, что ли, её наливать?

— Почему нет? — ответила Элизабет, смотря на себя в зеркало.

— Ну, у меня нет с собой ведра. Почему они не догадались соединить две трубы после крана? Это называется смеситель. Город смог в небо запустить, а смеситель не придумали.

— Наверно, это сложно. Температурное расширение металла.

— Ладно, не думай. Я вот уже давно не думаю.

— О чём?

— Да как сказать… У нас есть радио, которое может… Ну, тот телефон, который я показывал, — там тоже радио. Оно с монету размером. Да что там — с булавочную головку, только провода подключи. Ещё у нас есть самолёты. Это большие самолёты. У нас есть спутники — это такая штука, которая летает вокруг Земли… Ты сразу не поймёшь… Но у нас нет крюка, который магнитит в одну сторону. Это просто невозможно: магнит магнитит во все стороны, ну или почти. Во всяком случае, не лучом. Про то, что острова с городскими кварталами висят в воздухе, я вообще промолчу. Фея верхом на драконе и то была бы понятнее.

Элизабет засмеялась.

— Что, смешно про фею на драконе?

— Конечно.

— У нас про такое фильмы снимают. Фея летает и молнии бросает. Ну, это как пример. Элизабет, а зачем тебе напёрсток? Ты любишь вышивать?

— Вот вы и спросили, — ответила Элизабет как‑то погрустнев.

— А что такого в вышивании? Это хорошее занятие, даже у нас. Ну, хорошее женское занятие.

— Я знаю про своё уродство, — ответила Элизабет.

— Ты о чём?

Элизабет повернулась и выставила растопыренную ладонь вперёд. Только теперь Балаков убедился, что тот палец с напёрстком был короче, чем надо.

— Тебе отрезало палец? Чем?

— Я не знаю.

— А при чём тут такие слова, как «уродство»?

— Спасибо, что хотите утешить?

— Я правильно понял, что отсутствие половины мизинца у вас считается уродством?

В коридоре послышались шаги и пара женских голосов.

— Элизабет, делай грустное лицо и пристраивайся — мы выходим из зала, — объявил Балаков.

Кафе, располагавшееся в противоположной стороне площади, по‑прежнему светило электрическим — как здесь бы наверняка сказали — светом. Однако теперь было видно, что они собираются заканчивать: работник во всём неизменно белом сейчас убирал один из столиков.

— Элизабет, пошли к ограждению, там никого нет, там мы можем спокойно говорить, — Балаков указал на край площади.

— Так я правильно понимаю, что у вас отсутствие половины пальца — это серьёзная проблема?

— Смотря для кого. Для солдата, разумеется, нет, но для девушки… У вас что, не так?

— Ну, в индустрии моды… Да и то вряд ли. Это глупости, я не шучу.

— Индустрия моды?

— Ну, это так называется, — Балаков огляделся по сторонам, крепко задумавшись. — Это такие актрисы, которые демонстрируют на себе новую одежду. Да, точно.

— Манекенщицы?

— У вас и это придумали? Да, это они. Вот у них всё строго — даже зубы должны быть по линейке.

— Зубы по линейке?

— Ну, фигура речи. Если зубы расположены как‑то не так, их выравнивают.

Элизабет совершенно выразительно поежилась.

— Да там ничего такого. Приклеивают такую полоску. Потом отклеивают. Технологии.

Элизабет покрутила свой палец‑напёрсток в другой руке.

— Больше мне про это не говори. Выглядит, будто бы я тебя утешаю, но у нас это точно ерунда. У вас, кстати, тоже могли что‑нибудь придумать.

— Что?

— Пластмассу вы не знаете… Выточить из чего‑нибудь такого светлого палец и приклеить вместо напёрстка. Всего‑то. Расскажи мне лучше одну вещь, а то я и не знаю, что думать.

— Какую?

— Ты принцесса этого города, а Комсток — твой отец, правильно?

— С чего вы это взяли?

— Да тут все плакаты об этом кричат. Ещё в церкви были статуи. Когда я прилетел сюда, то моя штука… Я даже не знаю, как это назвать. Так вот, моя штука приземлилась в большой такой церкви.

— Это храм, куда прибывают все пилигримы.

— Ну да, я пилигрим, я уже это понял. Так вот, там была такая группа скульптур: Комсток, его жена, и у неё был ребёнок. Там не было написано, что ребёнка звали Элизабет, но повсюду — как в церкви, так и в городе — стоят статуи ангела Колумбии. Статуя выглядит как твоя башня. Ну, так, как она выглядела до того, как я пришёл, — не важно. Башня — центральный элемент города. Ангела все уважают, иначе статуй бы не было. В башне живёшь ты, ну, ты жила там. Ну, я не знаю, какие тут могут быть варианты. Разве что у них, у Комстока и его женщины, ещё были… ну, есть дети. У тебя нет братьев или сестёр?

— Я жила одна, — ответила Элизабет и повернулась к ограждению, за которым была ещё одна площадь, находившаяся в полутора десятках метров ниже. Левее же была вовсе пропасть — вниз, до земли.

— Так, я понял… Что ничего не понял.

— Опять разговариваете не как все. Извините.

— Не извиняйся. Может, мне о себе рассказать? Я расскажу.

— Да, конечно.

— Я из 2120 года. Родился в 2076‑м на территории России, которая тогда называлась по‑другому. Она называлась Советский Союз. Это как США, только не пятьдесят пять штатов, а пятнадцать. Представляешь такую картину?

— Штатов сорок восемь.

— Понятно, за ними не уследишь, всё время меняется. Потом этот союз распался, причём во второй раз, так что страна снова стала просто Россией. Союз влиял на восток Европы и занимал часть Азии — не важно.

Когда я ходил в школу, в Китае случилось одно примечательное событие. Полтора столетия там была у власти одна особенная политическая партия — это такая… взяла своё начало из рабочих движений. У вас такие есть. Но там всё изменилось, и остался один красный флаг — остальное всё другое. Когда и эта партия ушла, у них началось… Такое… Вот у вас самые привилегированные — белые, ну, то есть как ты или как я, а там — китайцы, причём не все. Похожее было в Германии в начале двадцатого века. В середине. Ну, такой расизм. Почти как у вас, только жёстче. Тебе не слишком сложно?

— Нет, почему это сложно? А та партия не допускала расизма?

— Да кто их знает. Вот после началось совсем полное непотребство. Они оккупировали всю Азию вплоть до Филиппин. Это же хотели сделать немцы середины двадцатого века, только в Европе. У них тогда не получилось, и то было страшно. Их методы были страшные. А эти проделали свою оккупацию в Азии. И у них получилось. Потом начали воевать с нами, с Западом.

— Вы побеждаете? — осторожно поинтересовалась Элизабет.

— Никто не побеждает и не победит. Такая война. Военный процесс. Ну или просто Война, пишется с большой буквы, чтобы с другими войнами прошлого не перепутать.

— Это же ужасно.

— Ну да, хорошего мало. Теперь слушай дальше. На Войну призывают время от времени. Кто‑то идёт за деньги сам, кого‑то призывают. Я жил в Европе. Когда я понял, что меня могут призвать, я сбежал в Россию, причём не в саму Россию, а в такое тёмное место. Оно называется Суперфедерант. Такое как бы… Ну, когда‑то в древней истории были пиратские острова — это что‑то вроде того.

— Пиратский город, — повеселела Элизабет.

— Это не похоже на те пиратские города. С виду обычное место, по виду как страна. Она — часть России, но выглядит просто как страна, то есть там… Ну, всё нудно, не как в книгах про пиратов. Ну вот, я обычный человек своего времени, никакой не шпион. Поначалу я придумывал всякую ерунду, потому что не знал, что у тебя на уме. Я и сейчас не знаю, но мы, во всяком случае, уже разговариваем на общем языке. Там, на пляже, я думал, что ты или сбежишь, или позовёшь охрану, поэтому и не знал, что и как.

— А сюда как попали?

— Просто шёл по полю — я так часто хожу — и наткнулся на этот ваш разрыв. У нас такого никто никогда не видел. Я захотел его сфотографировать… В телефоне есть фотокамера, если точнее, то видеокамера — ты не сразу поймёшь… Так вот, я хотел его исследовать, а меня накрыло каким‑то светом, и я оказался в резиденции Лютесов.

Поначалу я хорошо с ними ладил, предложил им свои знания, они сказали, что это им не нужно. Глядя на город, я не удивлён. Потом они продемонстрировали мне какой‑то фокус с их машиной, и я потерял часть памяти.

Я могу с большой долей уверенности утверждать, что они не заманили бы меня в этот второй опыт одним лишь интересом — мы там, люди непростые. Но, возможно, у них был какой‑то логичный довод. Я увидел своё будущее, и оно мне не понравилось. Не помню, что именно мне не понравилось, но ощущение — то есть неприязнь — я запомнил. Это всё ерунда: на ощущение можно не обращать внимания. Самое неприятное то, что они начали меня шантажировать. Знаешь чем?

— Чем?

— Тем, что если я не доставлю тебя в Нью‑Йорк, они не вернут меня обратно в будущее.

— Всё понятно, — сникла Элизабет.

— Что понятно? Знаешь, что скажу? — Он огляделся. — Я даже побаиваюсь тебе это сказать… — Балаков сменил тон на заговорщицкий.

— Что?

— Элизабет, подумай немного… Там Война, которая — Военный Процесс, а здесь я, будучи простым человеком, чувствую себя шпионом. И у меня есть знания. Ну?

— Вы не хотите…

— Тихо, а то удачу спугнёшь.

— А что мы будем делать дальше? — с ещё не прошедшим тоном изумления спросила Элизабет.

— Да хотя бы вон что, — он кивнул на мачту с дирижаблем, — угоним его и приземлимся на Большую Землю. Или в Париж улетим, если он дотянет. Я, правда, языка не знаю… Ты знаешь?

Элизабет что‑то ответила по‑французски.

— Здорово как! Теперь надо набрать побольше драгоценного металла и уйти. В Большой Америке он тоже просто так не валяется, но тут — просто красота. Я уже набрал. Вот и вся стратегия на будущее.