Велет: Меч Осьмисердия

I

Он был слишком молод, чтобы управлять целой ордой объединенных кланов, но горячая кровь Умай-эне, растекающаяся по его жилам, компенсировала любой недостаток возраста. Асвар Ганбаатар получил божественный дар еще при рождении. Когда он появился на свет, сами ветра степей прошептали его имя и наделили волей Матери Свободы. Тотемные шаманы родного племени предвещали ему великую судьбу, но даже они не могли помыслить о таком безрассудстве, как общеклановое единение. Тем не менее это случилось.

Когда Ганбаатар созвал ханов для оглашения своих идей, лишь немногие восприняли всерьез слова юного вождя. Ему пришлось завоевывать их положение силой и сталью. Спустя несколько весен, на очередном созыве в воздухе витали совершенно иные мысли и слова, которые теперь решительно выступали за объединение. Лишь клан Род Кха-Дар и хан северных жеребцов клана Зар-Гхор не согласились принимать нового асвара. Они до последнего момента отказывались верить в божественное покровительство самой Матери Свободы, повелительницы гор, степей и ветров. Задеревенелые слепцы, не более. Да примет мать-земля их раздробленные кости.

Довольно скоро после общего признания Ганбаатара новым Великим Асваром, к нему прибыл гонец от зажиточных людей с центральных земель. Некий Савелий Верхович. Асварохи не понимали тяги этих жителей к самозапиранию в свои деревянные клетки, а потому относились к ним с пренебрежением и даже некоторым отвращением. Однако неприкосновенность посланника слова почитается даже среди степняков.

Молодой асвар уже слышал о распрях между князьями — посланник не удивил его своим рассказом. Однако Ганбаатар никак не ожидал, что разногласия между белыми хесами¹, как их звали асварохи, зайдут настолько далеко, чтобы князья обратились к тем, кого держат за безголовых варваров. Они предложили соглашение. С их стороны: освободить Триллум, открыть врата к Лесным угодьям, провести всадников прямиком до Борграда — городища, полного железа, коней и еды. Более того, некий Боримир взял на себя обещание оставить открытыми все врата стольного града, чтобы всадникам было проще действовать. Взамен требовалось лишь одно — убить Великого Князя и разбить его дружину.

Размышления не были долгими. При поддержке ханов и наперекор мнению своей матери, Ганбаатар собрал самую большую орду, которую когда-либо видело Приволье, и отправился к центральным землям Миридара.


Бесчисленная конница продвигалась быстро, точно бурная горная речка. Асвар отдал ханам приказ разделиться и один огромный табун разделился на три поменьше, а те, в свою очередь, разбились на еще более мелкие отряды. Вторжение началось. Пока центральные всадники продвигались к основным воротам, их отделившиеся товарищи огибали Борград с севера и юга, образовывая клещи. Как и обещал Боримир, все врата оставались открыты.

Сеча началась еще до того, как наездники приблизились к массивному частоколу. Когда стражники, по приказу стрелецкого, начали закрывать ворота, на них напали. Это были воины без формы. Они рубили быстро, беспощадно. Каждый из них носил кольчугу и шлем, но никаких опознавательных символов не было — витязи, вышедшие из тени. Небольшие отряды неизвестных, но судя по движениям, очень умелых воинов, появились, словно из ниоткуда, одновременно в разных углах городища. Таинственные мечники делали всё, чтобы не дать створкам града закрыться. Путь был свободен. Широкие, протоптанные тысячами сапог и копыт, улицы с готовностью приветствовали новых гостей.

Почти за две сотни сажень до частокола в дело вступили лучники. Асварохи, прямо с коней, волна за волной выпускали свои жалящие стрелы, которые с диким свистом вонзались в несчастных стражников на стенах. Стрелецкий велел дать ответный залп, но дальнобойность луков Борграда сильно уступала орудиям и навыкам кочевников, поэтому большая часть стражников на стенах полегла еще до того, как всадники вошли в зону досягаемости враждебных им стрел.

Часть всадников по приказу Ганбаатара замедлила темп. Конные стрелки в это время ускорились; не добираясь до стен они заходили на разворот, давали залп и возвращались обратно, чтобы освободить место для следующих стрелков. Они повторили свой маневр трижды. С трех сторон. Этого с лихвой хватило, чтобы зачистить стены от Боровой стражи и спокойно продвигаться внутрь города. Первая преграда на пути к линчеванию князя была сметена.

Тяжелый воздух бил в ноздри, дорожная пыль целилась в глаза, а ветер раздувал угольно-черные волосы молодого асвара, когда он сломя голову, точно одна из стрел его лучников, пронесся через ворота. Борова дружина, поднятая по тревоге, уже вооружилась опасными копьями и была готова дать отпор.

Ловко обогнув копейщиков сбоку, Ганбаатар направил своего коня к пешим полкам и первым же ударом шотела² снес голову одному из дружинников. Железная буря начала свое смертельное шествие. Звон стали, треск древесины, ржание раненых лошадей и хрипы умирающих с обеих сторон воинов заполнили собой улицы. Всадники напарывались на копья, лошади падали с перерубленными сухожилиями, но асварохов было слишком много. На месте одного убитого появлялись двое новых. Они прибывали без остановки, лишь сбавляя темп, чтобы дать бой ратникам из Боровой дружины, а затем продолжали свое движение, разбредаясь по широким улицам стольного града — так вода заполняет собой муравейник во время потопа.

Очень быстро степняки погрузились в неистовство битвы: прыгали со своих скакунов, вступали в неравные сражения с дружиной, ломились в дома и вытаскивали из них местных жителей — убивали каждого мужа, что попадался им на глаза. Брали женщин силой.

Добравшись вместе с войсками до просторной площади, Великий Асвар резко развернул коня и едва успел увернуться от тяжелого меча, пролетевшего рядом с его головой. Князь Володар вступил в битву. Он вел за собой основные полки, присягнувшие ему лично. Эти воины двигались иначе. По их действиям сразу становилось понятно, что это закаленные в славных сечах витязи, которым стражники у стен не годятся даже в подметки. Дружина действовала слаженно. Пикинеры пронзали коней, а мечники со щитами добивали всадников, легко прорубая кожаные доспехи. Коням негде было развернуться и асвар приказал воинам спешиться, но сам остался верхом. Так же, как и Великий Князь.

Они кружили по площади, попутно отбиваясь от нападок своих врагов, но не отрывали друг от друга глаз. Володар смотрел на степняка с холодным презрением. Шипастый венец покоился на его голове так, будто был выкован прямо на черепе. Резные кабаны на обруче скалились не хуже самого Боровича.

Ганбаатар ответил ему усмешкой. Узкие кожаные наплечники, расшитые конским волосом, едва прикрывали загорелое тело. Черные волосы, перехваченные у висков тонкими ремешками, длинными прядями спадали на грудь. Он сидел в седле не как правитель — как хищник, готовый к прыжку. Они сорвались с места одновременно.

Быстрые и подвижные асварохи ловко уворачивались от простых выпадов витязей, но и сами с трудом могли их ранить. Они не привыкли сражаться против тяжелых ратников в пластинчатых доспехах. На одного дружинника приходилось по три-четыре кочевника.

Продираясь через пыл сражения, правители направились друг другу навстречу. Ганбаатар увидел, как князь заносит меч и решил ранить ему ногу, но едва успел поднять свой серповидный клинок, чтобы отразить выпад меча из черного золота. Звон стали. Лязг железа отдавался не столько в ушах, сколько в руке молодого асвара. До того тяжелым был удар, что плечо Ганбаатара, когда он попытался заблокировать удар Боровича, едва не вышло из сустава. Нужно было действовать осторожнее. Хитрее.

Еще раз обогнув площадь по внешнему кругу, асвар обезглавил несколько копейщиков и снова направился на Володара. В этот раз удар достиг своей цели, но из-за прочной защиты, не оставил на князе даже царапины. Быстро сообразив, Ганбаатар ловко развернул коня на месте и ударил князя по руке в незащищенное место. Борович зарычал и тут же ответил прямым уколом. Асвар увернулся. Нанес удар по ноге князя и чуть не лишился за это руки. Из-под рукава мягкого доспеха показалась струйка крови.

Они снова вступили в битву, отражая вражеские нападки. Двое пикинеров, стремясь защитить своего правителя, протиснулись между подвижными степняками и вогнали наконечники своих пик прямиком в лошадиную шею. Гнедой конь дико заржал, встал на дыбы, скидывая своего наездника, и упал замертво. Ганбаатар стоял на земле. Ловкий наездник спрыгнул еще в тот момент, когда холодные навершия оружия коснулись шкуры ездового животного.

Пикинеры, убившие степного скакуна, не успели перехватиться, как сразу пятеро асварохов располосовали их и лишили голов. Недолго думая, асвар ринулся в гущу сражения. Он низко орудовал своим шателом, перерезая дружинникам связки, раня колени и сбивая их с ног. Остальное доделывали его воины. Он быстро добрался до Володара и понимая, что с земли князя не достать, асвар, уворачиваясь от тяжелых взмахов Железной Воли, сделал с конем Володара то же самое, что и с его витязями — лишил ног и опоры.

Лишенный ловкости своего противника, Борович упал на землю и оказался придавлен тяжелой тушей породистого ездового коня. Княжья дружина в мгновение ока окружила своего владыку. Они приняли защитную стойку, которая прямо говорила о том, что всех асварохов Приволья не хватит для того, чтобы пробить их строй — щит Великого Князя. Но асварохи оставались неотступны. С неистовой яростью они бросились на тяжелых витязей, размахивая своими клинками: клинки рассекали воздух, их владельцы теснили дружину, кто-то падал замертво, наступали другими и продолжали свою сечу, не желая сдаваться. Так шло до тех пор, пока степняки не остановились сами.

Ганбаатар видел, как витязи отражают очередную волну асварохов и с глазами полными уверенности и огня готовятся к следующей атаке. Но ее не было. Великий Асвар остановил бой. Степные воины не сразу поняли для чего им нужна передышка, но через пару мгновений, точно удивленные дети, они смотрели, как по воздуху плавают черные снежинки. Как медленно они парят в воздухе, словно в ленивом танце. Такие легкие, почти невесомые. С каждой секундой их становилось всё больше, и вот они уже образовали некое подобие теневой завесы между асварохами и Боровой дружиной. Пелена тьмы. Она разрасталась, неизбежно подступая к воинам Приволья, пока те не начали тесниться назад. Мгновенье, неосторожная поступь и один из асварохов истошно завопил. Он стал махать руками, брыкаться, прыгать, точно ребенок ужаленный осой, когда пелена до него дотронулась.

На месте каждой снежинки, что прикасалась к телу, образовывались мерзкие водянистые пузыри. Они быстро начали разрастаться по коже и прожигать ее насквозь. Видя мучения своих соплеменников асварохи заторопились отдалиться к стенам, чтобы избежать контакта с неизвестной, несущей болезнь, пылью, но резко остановились, когда услышали ругань и крики со спины. Обернувшись, Ганбаатар понял, что пелена уже накрыла всё его войско. Обогнула и зашла с тыла. Когда это поняли все остальные, началась настоящая суматоха.

Кочевые племена спешили убежать от летающей в воздухе заразы: бросали оружие, прятались в переулках, пускались наутек, но темная завеса настигала каждого. Одного за другим она укутывала воинов в свои объятия, и те начинали корчиться в муках. Как только сажная снежинка попадала на кожу, эффект становился необратим.

Асварохи бились в агонии, отрубали себе части тел, ползали по улицам, но в итоге всё равно покрывались гнойными волдырями; их кожа отслаивалась от тел, мышцы превращались в нечто склизкое и бесформенное, а затем падали на землю оголяя белые кости; кости постепенно крошились, обращаясь в прах. Хан Басаан умер прямо сидя на лошади. На глазах у своего умирающего сына. Одна смерть длилась не дольше, чем длится бег собаки, направляющейся от одного конца города к другому. Спустя короткое время все улицы Борграда были усеяны отвратительными останками тысяч убиенных: грязно-розовая жижа растекалась по дорогам и переулкам, а среди мертвецов покоились не только нападавшие, но и дружинники, стражники, и мирные жители. Лишь небольшой клочок пространства вокруг князя остался нетронут.

Великий Асвар Ганбаатар почувствовал, как его руки пронизывает боль холодного жжения. Он содрогнулся. Посмотрел на свои запястья, покрытые гнойными пузырями, ощутил, что жизненные силы покидают его жилистое тело, упал на колени и вспомнил предупреждения своей матери о белых хесах. Жаль, прислушиваться к ним было уже поздно. Асвар поднял голову и, направив последний взгляд в небесную высь, едва улыбнулся. В тот вечер небо было возмутительно чистым.

1. Хесы — общее обозначение чужаков не принадлежащих к асварохам. 2. Шотел - обоюдоострый меч с двойным изгибом клинка. Серповидная форма меча предназначена для поражения противника за его щитом или копьем.

II

— В первую очередь нам нужно решить, куда дальше двигаться, — проговорил Рейм, облокотившись на земляной пригорок.

— Разве не наметили мы к стольному граду путь держать? — удивилась Мирина. Она сидела на траве и гладила исполинскую голову снежелисы.

— Это да. Но хорошо бы понять, где проходит тракт и как нам до него добраться, не угодив в лапы стражникам или, что еще хуже, под нож Совы.

— Погоди, — нахмурилась девушка, — не желаешь ли ты молвить, что дорога тебе не ведома?

— Не ведома, — буркнул следопыт, — я же тут никогда не был.

— А как ты собирался идти до..? Ты вообще думал, куда мы будем двигаться?

— Я даже не был уверен, что мы сбежим. Решил, что на месте разобраться будет проще. — Пожал плечами Рейм, и добавил: — к тому же я знаю, в какой стороне север, а там бы как-нибудь разобрался.

Княжна немного помолчала, а затем, аккуратно выбравшись из-под Вайды, которая устроила свою тяжелую голову на хрупких девичьих коленках, принялась отламывать ветку от иссохшей березы.

Рейм молча наблюдал за происходящим. Когда девушка наконец справилась с деревом, она расчистила небольшую полянку и подозвала к себе юношу.

— Гляди, — начала она говорить, водя палкой по земле, — я часто видела, как отец объясняет Савелию карты и их чтение. Кое-что запомнила. Ты обмолвился, что знаешь, где север?

— Там, — Рейм указал пальцем в сторону леса.

— Славно, — проговорила Мирина и поставила на земле неизвестный для юноши символ, — значит, в этой стороне у нас Верховинск. Обожди немного.

Очнувшаяся от дремоты Вайда сладко потянулась и перебралась поближе к Мирине и Рейму. Некоторое время она наблюдала за монотонными движениями деревянного «пера», но ей это быстро наскучило, и лиса отправилась в сторону деревьев.

— Она ушла? — отвлеклась девушка, оглядываясь на гигантского зверя.

— На охоту, наверное, — пожал плечами Рейм, — скоро вернется. Жаль, что нам она добычи не принесет.

— А хоть бы и принесла? Ты сам костер разводить запретил.

— Тоже верно. Закончила?

— Отчасти. В общем так, — начала Мирина, вспомнив свой нравоучительный тон, — сие град Верховинск, — указала она на неровный круг, — мы бежали из него с этой стороны — с северной. А тут, — ветка переместилась на длинную изогнутую полоску, — начинается Калевала. Граница идет по востоку вдоль гор. Но я даже примерно не знаю, где мы сейчас находимся. Ты можешь это понять, ежели учесть время и сторону в которую мы двигались?

— Только очень примерно, — нахмурился юноша, — мы сбежали где-то к волчьему часу?

— Может чуть раньше. Но точно после часа мотылька.

— Когда мы добрались до речки, солнце уже немного поднялось, — тихо рассуждал юноша, — долго двигались вдоль леса, потом завернули, перешли речку. А реки ты нарисовать можешь?

— Одну, не более, и та на другом конце света от нас.

Рейм закусил губу и стал пристально вглядываться в импровизированную карту. Информации было не много. Он видел карту Калевалы в длинном доме, но никогда не обращал на нее особого внимания. Чаще всего следопыт бродил по лесу, опираясь на знание местности, оставленные метки и собственное чувство направления. А теперь ему нужно было переложить все свои знания и умения на клочок земли.

— Думаю, мы здесь, — он сел на корточки и нарисовал пальцем небольшую область.

— Уверен?

— Нет конечно. Говорю же…

— Хотя бы примерно, — перебила его Мирина.

— Да, — кивнул Рейм. — Если дорога до Калевалы занимает один летний день, то с нашим бегом и утренней остановкой мы должны быть где-то тут, — он еще раз ткнул пальцем в очерченную область.

— А почем тебе знать, сколько занимает дорога до Калевалы?

— Ты сама говорила, что твой брат с дружиной до границ ездил и в три дня обернулся. Вот я и прикинул.

— А ведь точно, — пролепетала княжна. — Но Рейм, это же просто здорово.

— Чем это?

— Так вот чем, — Мирина перехватила свой письменный инструмент и принялась царапать новые фигуры. — Это Зеленое — поселение, куда меня должны были довезти после Дальнелиста. Он, если что вот здесь. А это, — девушка нарисовала три жирные черты: от Дальнелиста до Зеленого, от Зеленого до Верховинска и от Верховинска куда-то вниз, на юг, — купеческий тракт, по которому обозы едут до Борграда.

— Получается, теперь мы знаем, в какую сторону идти.

— Даже лучше, — улыбнулась Мирина, — получается, что всю ночь мы в нужном направлении и шли.

— Ну почти. Если смотреть по этому… По этой карте, то мы двигались на восток, а нам нужно сильно южнее.

— Нет-нет-нет, — княжна активно замахала свободной рукой, — сначала нужно попасть в Зеленое.

— Зачем?

— А до стольного града ты пешком идти собрался?

— Отчего же? Найдем аспида, оседлаем и двинемся по небу. Глядишь, Йоран и добраться не успеет, как мы его на полпути перехватим.

— Скоморох, — фыркнула Мирина, — молвлю ведь, меня в Зеленом ждут. Бабка у меня там. Она двор для гостей, да торговцев держит, и нас приютит, хоть бы и на время, а там... — речь девушки прервал неожиданный звук урчания в животе.

— И покормит? — ухмыльнулся Рейм.

— Это ты мне про еду напомнил.

— Ладно, — следопыт стер карту, не обращая внимания на короткие возмущения Мирины и закидал землю травой, — куда идти, я запомнил, а там видно будет.

—А Вайда?

— Сама найдет, — коротко ответил юноша, — всегда находит.


Они отправились в путь, когда солнце было в зените. Суровая ночь летнего севера уже давно сменилась душным днем и полным отсутствием ветра. Рейм шел уверенно, спешно. Казалось, для него это знакомая тропа по которой он гулял с самого детства. Мирине же дорога давалась заметно тяжелее. Стертые с ночи ноги до сих пор саднили, усталость то накатывала, то отступала, а тяжесть в спине и голодный желудок не переставали о себе напоминать.

— Всё бы отдала за кусок пирога с брюквой.

— Тебе есть что отдавать? — не оборачиваясь спросил юноша.

— Маракуша¹.

В какой-то момент они набрели на полянку морошки. Не меньше часа беглецы ползали в траве, собирая сладкую ягоду, чтобы отправить себе в рот. Сытным такой обед не назовешь: морошка — не мясо, не хлеб, но хотя бы отвлекла животы от постоянного нытья. Настроение немного поднялось.

К сумеркам деревья расступились, и взгляду открылась деревушка — вернее, то, что от нее осталось. Покосившиеся избы стояли с выломанными дверями, крыши провалились, обнажив стропила, похожие на ребра мертвого зверя, а заборы лежали втоптанные в грязь. Ни дыма, ни лая собак, ни человеческого голоса — только ветер, гуляющий сквозь пустые глазницы окон. Где-то на краю деревни сиротливо поскрипывала ставня на одной петле: звук тоскливый, почти плачущий. Рейм остановился. Что-то необычное витало над этим местом. Слабое, едва уловимое, но до дрожи знакомое ощущение.

Мирина подошла и оперлась на его плечо.

— Мара великодушная, — сказала она, тяжело дыша, — ты вообще не устаешь? — Девушка отдышалась и оглядела развалины. — Здесь никого нет.

— И уже давно.

Они осторожно прошли вперед. Улицы были усеяны щепой и обломками утвари: опрокинутые телеги, сгнившее в мешках жито, тряпичная кукла с оторванной головой. Кое-где на бревнах темнели пятна. Кровь? Но вокруг не было ни одного тела. Ни одной кости. Словно жители просто растворились.

— Не похоже, что они сами ушли, — проговорила Мирина, заглядывая в одну из изб, — все пожитки на месте.

Рейм не ответил. Пройдя вперед, он остановился у небольшой площади, посреди которой возвышались три деревянных идола. Время лишь слегка обглодало их лики. Один, с солнечным диском в руке, глядел на восток — туда, откуда приходят снега и метели; второй, с молотом, на запад, где садится солнце; третий, женский, с венком из колосьев, — прямо на Рейма. Глаза у идола были пустые, но от этого взгляд казался еще более пристальным. Юноша слегка поежился.

— Ярило, Сварог и Макошь, — тихо проговорила Мирина. — Великие аспекты Прави, что блюдут за покоем на наших землях.

— Значит Борова дружина бы их не тронула?

— Нет. Но на следы брани сия картина вообще не походит.

— Да и буревики бы не оставили аспектов целыми.

Они замолчали. Рейм прислушивался к себе. На языке появился знакомый горьковатый привкус — слабый, едва ощутимый, но до тошноты противный. Он сплюнул, надеясь избавиться от горечи. Она не ушла. Держалась на корне языка, тонкая, как паутина, и такая же липкая.

— Идем. Здесь делать нечего, — твердо сказал следопыт и сделал шаг в сторону выхода из деревни.

— Стой, — Мирина схватила его за рукав, — солнце скоро сядет. Некоторые дома выглядят весьма прилично, может лучше заночуем в одном из них?

— Нет, — отрезал Рейм, — надо идти дальше.

— Куда? — она задала вопрос так громко, что Рейм невольно напрягся и приложил палец к своим губам. — До Зеленого еще два дня пути, ты сам сказал. Мы целый день двигаемся без передышки, не спали со вчерашнего утра, почти ничего не ели и не пили. В тебе, может, и течет кровь велетов, но во мне нет! Я устала, у меня всё болит, а ноги стоптаны в кровь.

Юноша внимательно осмотрел ее: светлые волосы девушки сбились в колтун, под глазами залегли серые тени, подол некогда красивого платья превратился в грязные лохмотья, стоптанные до дыр поршни едва держались на ногах. Сквозь прорехи виднелась пропитанная кровью тонкая ткань онучей. Княжна стояла, чуть покачиваясь, перенеся вес на левую ногу. В уголках глаз блестела влага, которой она упрямо не позволяла пролиться.

— Мирина, — как можно мягче начал Рейм, — я знаю, что тебе тяжело. Но поверь мне, здесь оставаться нельзя. Потерпи еще немного и я обещаю, что мы отдохнем. Даже разведем костер. Только давай уйдем отсюда.

Девушка хотела возразить, настоять на своем, но слова застряли в горле. Что-то в его голосе заставило послушаться, довериться. Сделать так, как он говорит. Страх? Может быть. Сложно было понять наверняка.

— Ладно, — тихо сказала она, опуская голову. — Идем.

Они покинули мертвую деревню, не оглядываясь. Вайда проводила развалины долгим взглядом, еще раз прошлась вдоль улиц, обнюхивая округу, и бесшумно двинулась следом.


Они шли, пока сумерки не сгустились в ночь. Дорога далась тяжело. Рейм шагал быстро, почти бежал, и Мирина едва поспевала. В висках у нее стучало. Наконец юный охотник остановился у подножия старого дуба — могучего, в несколько обхватов, с корнями, что уходили в землю, образуя что-то вроде неглубокой землянки. Ветви нависали шатром, прикрывая от росы и случайного взгляда. Защиты мало, но лучше, чем ничего.

— Здесь, — произнес он, — не княжий терем, но и не сырая клетка.

— Ага, просто сырая земля, — огрызнулась Мирина.

— Можешь поискать место получше.

Девушка ничего не ответила, и отвела взгляд в сторону.

— Думаю можно развести костер. Мы далеко ушли, погони не было слышно с самого побега. Если дым и увидят, вряд ли успеют добраться до рассвета. А без костра мы замерзнем.

С последними словами Рейм вдруг понял, что шрам на руке перестал гореть. Он удивился. Юноша даже не обратил внимания, когда жжение началось: случилось это еще утром или только по приходу в деревню? Может даже вчера. В любом случае, теперь, ощущая, как спадает жар его пламенной крови, он резко начал понимать Мирину. Ноги стали тяжелыми. Казалось, он прошел не меньше двух дюжин верст — оно почти так и было — спину заломило, а голову окутал туман усталости. Ему захотелось просто сесть и немного отдохнуть.

Но расслабляться было рано. Рейм оторвал длинный лоскут от края своей и без того изодранной рубахи, скрутил ткань в жгут, нашел прямую палку, некое подобие ровной доски, немного сухостоя и принялся тереть. Размеренно, плавно, но методично быстро. Мирина смотрела, как двигаются его руки. Мышцы на предплечьях перекатывались под кожей, на лбу выступила испарина. Прошло несколько минут. Потом еще несколько. Рейм не останавливался. Наконец показался дымок — тонкий, почти прозрачный, следопыт бросил в основание палки немного сухой травы и продолжил тереть. Скоро показался крошечный язычок пламени, жадный и дрожащий. Юноша подул на него, и костер ожил.

Тепло растеклось по телу. Мирина впервые за долгое время почувствовала, как напряженные мышцы немного отпускает. Она наклонилась на толстые дубовые корни и прикрыла глаза. Всего на мгновение, просто чтобы дать им отдых.

— Не спи пока, — негромко сказал Рейм. — Сначала согрейся. Я схожу за хворостом, а потом посмотрю за костром.

— Ты разве спать не хочешь?

— Пока нет, — соврал он, — разбужу тебя к середине ночи.

Вайда устроилась недалеко, свернувшись огромным серым клубком — шерсть полностью сменилась на летнюю. Ее рубиновые глаза следили за языками пламени, а уши были расслаблены. Снежелиса казалась неотъемлемой частью ночи: огромная, молчаливая, спокойная.

Когда Мирина почти задремала, из темноты донесся шорох, едва различимый среди треска веток в костре. Беглецы обменялись взглядами в тревожном ожидании. Вскоре на границе света и тени возникла маленькая, сгорбленная фигурка ростом с ребенка, но с морщинистым лицом и невероятно большими глазами — они занимали половину головы. Существо было одето в лохмотья, сплетенные из травы и мха, а на голове покачивалась шапка из сухих листьев. Оно подошло к костру на полусогнутых ногах, покосилось на Вайду, на Рейма, на Мирину, — и протянуло руку. Пальцы у него были длинные, узловатые, как веточки, и слегка подрагивали.

Мирина подобрала под себя ноги. Рейм положил руку на ближайшую ветку. Вайда подняла голову, смерила существо взглядом, а затем зевнула, показав белоснежные клыки, и снова прикрыла глаза.

— Подожди, оно не опасно, — прошептала Мирина. — Бабка про таких сказывала. Сцити², кажется. Они безобидны, если их не злить. Просто просят еды.

— У нас нет еды, — глухо ответил Рейм.

— Тогда дай ему что-нибудь другое.

— Что?

Мирина помедлила. Затем оторвала крошечный кусочек окровавленной онучи — просто нитку, не больше — и протянула сцити. Существо взяло подношение, обнюхало, покрутило в пальцах. Сунуло в рот и пожевало — сосредоточенно, как ребенок, пробующий незнакомую еду. Немного погодя оно поклонилось и бесшумно исчезло в темноте. Будто его и не было.

— Занятно, — протянул Рейм, — я его едва почуял.

— Разве он чем-то пах?

— Да нет. То есть... — юноша замялся, — просто, обычно я знаю о таких тварях заранее.

— Это ж как?

Он вздохнул перед тем, как начать говорить:

— На самом деле я не знаю точно, что это — дар или проклятье, и откуда оно у меня, но когда кто-то из таких существ рядом, я чувствую необычный вкус во рту. — Мирина с интересом смотрела на собеседника и не перебивала. — Вкус у всех разный. Например Вайда, — ухо лисицы дернулось, — ощущается, как что-то кисло-сладкое. Похожее на калину или кисель из клюквы. И для меня это самое приятное ощущение, — с улыбкой сказал юноша. — А если монстр злой и хочет напасть, то во рту появляется горечь. Иногда до тошноты.

Девушка явно была озадачена внезапным откровением и не находила слов для ответа. Глядя на нее невозможно было сказать наверняка: испугалась она или просто в замешательстве.

— Должно быть думаешь, что я лишился рассудка? — спросил Рейм после недолгого молчания.

— Что? — вопрос вернул Мирину к реальности. — Рейм, мы только что угостили лесного духа кусочком тряпки, чтобы он ушел. Ежели ты лишился разума, то я вместе с тобой. — Девушка усмехнулась и следопыт ответил ей тем же.

Некоторое время Рейм рассказывал о своей необычной способности, о встрече с Вайдой, затем с криксами, блудничками. Признался, что рожденные Навью создания, по неизвестной причине, тянутся к нему, как пчелы к улью. Он не упомянул только калбея. Словно даже разговоры об этой твари могли навлечь на них беду.

Сон как рукой сняло. Костер потрескивал, выстреливая в темноту снопами искр. Пламя отбрасывало на лица оранжевые блики, и в этом свете Мирина выглядела старше своих лет — не девушкой, а молодой женщиной, у которой за плечами слишком много горьких событий. Как и у него. Рейм смотрел на нее и думал о том, как странно устроена жизнь: еще недавно он и не знал о ее существовании, а теперь она сидит рядом, полагается на него и молча смотрит в огонь.

— Рейм, — сказала она негромко, — мы поэтому ушли из деревни?

Он не совсем понял вопрос. Или сделал вид, что не понял, но продолжил озадаченно смотреть.

— Ты почувствовал там что-то недоброе?

— Можно и так сказать.

— Понятно. Мог рассказать сразу.

— Сказал теперь.

Она снова недолго помолчала.

— Я тоже хочу тебе кое-что рассказать.

— А в рассказе будут сие дивные словеса да диковинные речи с земель родимых? — с легкой издевкой спросил юноша.

— Высокое Слово — дань традициям и памяти предков. Оно говорит о роде человека и полноте его ума, — серьезно ответила княжна. — Но ты прав, сейчас оно ни к чему. К тому же я слишком устала, чтобы выбирать слова.

— Тогда я готов тебя слушать.

— Всё началось с письма от моего батюшки. Еще до того, как я отправилась в Борград, ко мне прилетела пустельга с посланием. В том письме он писал о войне. О том, что Володар разрушил Моранск, что князь идет на север, и что доверять никому нельзя. Сестры об этом не знают, но на самом деле я сама попросила мачеху, поскорее отослать меня в столицу — не хотела накликать беду на них. Батенька уже тогда знал, чем всё это обернется. Он никак не подписался, не давал никаких намеков на себя или нашу ветвь, даже окольцевал птицу чужим знаменем, но видимо почтарку кто-то перехватил и обо всём догадался. Поэтому мою семью обвинили в измене, а в город направили дружину.

В этом же письме он отправил меня к бабушке. Написал так, чтобы поняла только я, и всё же…

— И всё же?

— Он ведь и обо всём остальном писал тайно, но Борович всё равно об этом узнал. Ты согласился идти со мной в логово ненасытного монстра, Рейм. И ты должен знать, что это опасный путь, намного более опасный, чем могло показаться изначально. Меня будут искать. Всю семью, возможно казнят, а значит и меня с ними. И если ты будешь рядом, то разбираться никто не будет, так что твоя голова вполне может оказаться на пике рядом с моей. Поэтому, если ты не захочешь идти со мной после Зеленого, я это пойму.

Рейм глубоко вздохнул и подкинул хворост в костер.

— Жути-то нагла, чуть ли не до мурашек. Ты уже забыла, что мне тоже нужно кое-кого найти в Борграде? А твои друзья, как ты сказала, могут помочь. К тому же, нас ведь обоих ищут.

— Ты опять меня не слушал? Молвлю ведь, что семью казнить могут.

— Как и Йорана. Об этом я уже успел хорошенько подумать, пока мы сюда шли. Времени было достаточно.

— И ты не передумал? Мы ведь даже не знаем, точно ли это твой наставник.

— Народ Калевалы не слишком любит покидать свои места, а среди южан, как я понял, это имя довольно редкое.

Мирина кивнула головой, соглашаясь с Реймом.

— Давай так: я сделаю всё возможное, чтобы помочь тебе добраться до стольного града целой и невредимой, а ты взамен договоришься со своими родными, или их друзьями, чтобы они помогли найти и освободить Йорана. Как ни крути, ты княжна и твое слово кое-что да значит. В итоге мы оба вернемся к своим родным.

Она немного подумала, а затем поднялась на колени, плюнула на ладонь и протянула Рейму. Тот застыл в замешательстве.

— Давай, — поторопила она юношу, — батенька мой всегда так делал, когда с кем-то, о чем-то договаривался.

Следопыт недоверчиво повторил за Мириной и пожал ее худенькую руку. Они с улыбкой посмотрели друг другу в глаза и в этот миг пламя костра полыхнуло ярче — порыв ветра качнул кроны, и огонь взметнулся вверх. Отсвет упал на золотистую радужку княжны, и Рейм увидел то, чего не замечал раньше. В ее глазах, на долю мгновения, вспыхнул настоящий шторм — крошечный, но живой: вихрь искр и света принялся бушевать на поверхности ее глаз.

Велет замер. Прошло мгновение, и глаза Мирины снова стали обыкновенными девичьими глазами редкого цвета. Он ничего не сказал.

Близился час совы, а уснуть они так и не смогли.

— Мирина, — Рейм снова добавил пищи для пламени, — а как ты узнала, что письмо было для тебя? Отец ведь не оставил подпись. Или ты знаешь всех птиц в лицо?

— Хм? — кажется девушка всё-таки задремала. — А, ты об этом. Нет, конечно, я вообще не сильна в птицах. Просто в письме батюшка обращался ко мне Буреглазка. Он с самого детства так меня звал, и об этом никто кроме нас не знает. Сначала он сам обращался ко мне лишь тайком, видимо не хотел выделять, среди других — остальных-то он называл по имени. А потом я сама начала таить это прозвище. Мне почему-то очень нравилась мысль, что у нас есть что-то только для нас двоих. Что-то, о чем знаем только мы. Казалось, так мы становимся ближе.

Рейм слушал и внимательно смотрел Мирине в лицо, но когда она ответила на его взгляд, он лишь улыбнулся, понимающе качнул головой и начал пристально изучать звезды на ясном небе — холодные, далекие, равнодушные.

Вскоре Мирина начала засыпать. Вайда подошла ближе, улеглась рядом, и ее теплое дыхание согревало бок. «Быстро они сдружились», — подумал Рейм и, подобрав к себе колени, сел поближе к костру. 


***


Кария Сова провела ладонью над золой — холодная. Остыла давно, еще вчера. Она сидела на корточках, внимательно изучая землю вокруг. Следы. Двое. И кто-то еще. Крупный зверь? Следов сражения или бегства не видно. Странно. Но это точно они.

Охотница за головами поднялась на ноги, втянула воздух и посмотрела на юго-восток — туда, где скрылись беглецы. Тонкая улыбка тронула ее губы. Не добрая, не злая. Охотничья.

Наемница выпрямилась и двинулась следом — неспешно, как хищник, знающий, что добыча никуда не денется. Через несколько шагов лес поглотил наемницу без остатка.

1. Маракуша — устаревшее, вредный человек, брюзга.

2. Сцити — народ небольшого роста, живут в полях и в лесах, несуразные с виду.

III

Княжий терем встретил Володара тишиной. Застойная и непоколебимая, точно вода в заброшенном колодце — ни шагов слуг, ни звона оружия, ни далекого гула пиршественного зала. Лишь потрескивающие лучины в железных светцах разбрасывали по стенам дрожащие тени. Терем был пуст. Князь сам велел всем убираться прочь, и теперь, казалось, его приказу повиновались даже мыши.

Он стоял у высокого арочного окна, глядя на городище. Там, внизу, на площади горели костры. Живые выволакивали мертвых — своих и чужих, сбрасывая в разные телеги, а некоторым, кому особенно не повезло, пришлось собирать останки бедолаг, пораженных черной гнилью. Люд до сих пор не мог понять, что это было: случилось ли удачно сыгравшее проклятие или же так выглядела милость аспектов-защитников. Раненые стонали. Жрецы Мары обходили их, даря кому исцеление, а кому быструю смерть. В воздухе висел смрад горелой плоти и гниющей крови, и он чувствовался даже здесь, наверху — слабый, но навязчивый.

Володар не обернулся, когда услышал знакомую шаркающую походку. Он знал ее. Он ждал ее владельца.

— Ты видеть желал меня, княже, — начал Перст спокойным и ровным тоном.

— Видеть я тебя желал еще несколько часов назад, — проговорил князь не оборачиваясь, — где ты был?

— До Знающего ходил. Мы рассудили, чем сия напасть обернуться может, сколько ранено людей было, да как нам…

— Молчи, — процедил Володар сквозь зубы, — твои сладкозвучные речи силы на мне не возымеют. Я вопрошаю, где ты был, когда на нас напали асварохи? Где был ты, Перст, когда я с дружиной вышел на сечу, а люди мои гибли от стрел и железа?

Великий князь обернулся, и его лицо было похоже на камень: серое, словно небо перед дождем; глаза казались впалыми, но горели пламенем гнева, а на лбу пролегла глубокая складка.

— Где ты был, когда хворь противоестественная на град мой пала? Ты ведь мой Перст, моя Десница, — продолжал он, повышая голос, — знамо ли тебе, что рука неотделима от своего владетеля, покуда с отсеченной толку нет? Отвечай же!

— Прости глупость мою, княже, — склонил голову Захариас, — не мыслил я разгневать тебя, голова нынче в думах погрязла. — Перст отвечал так же спокойно, будто продолжал вести светскую беседу со старым приятелем. — На поле брани толку с меня столько же, сколько и с отрубленной длани на рукояти меча, посему прибывал я у северных врат. Смекнул вскоре, что главные силы с центра зайдут, где их Великий Князь встретит, а Черный Клинок направит рать на южную часть града, так что сам смелость на себя взял быть волей твоею и оборону держать там, где острог слабый. Лишь благодаря дружине верной выстояли мы.

Борович нахмурился еще сильнее, но отвечать не спешил. Всматривался в лицо Захариаса, словно пытаясь прочитать на нем: правду он говорит или на столько слажены его лживые речи. Все его слова подкреплялись донесениями Зеницы. Князь знал, что Перста видели у северных ворот и знал, что тот возглавил оборону от его имени, но по другим донесениям его же видели и на площади. Он же, со слов местного люда, украдкой ходил по улицам перед нападением у центральных ворот. Конечно, напутать легко, а где один байки травит, то и другие на лету хватают, и всё же что-то заставляло князя сомневаться в словах своего главного советника. Что-то странное ощущал он в воздухе, после сражения. Только никак не мог понять что.

— Допустим всё так, — Володар смягчил тон, но взгляд его оставался суровым, — и всё же не пойму я отчего ты подле меня не стоял? У северных врат справились бы и без твоих указаний, но ты решил оставить меня в такой час. Ведал ли ты, что сражение колдовством окончится? Или быть может ты сие страшное колдовство и сотворил?

— Будет тебе, княже, — Перст прошел немного вперед, чтобы говорить тише, — может я и сведущ в некоторых ядах, да противодействии им, но такое колдовство мне не ведомо.

— Пойми, Захариас, — князь сделал шаг к советнику и положил тяжелую руку на его плечо, — я верю тебе, как брату и не желаю в твоих речах усомниться. Но ты часто делал такие вещи, о которых, не то что я, даже Знающий помыслить не мог. Голова твоя полна здравых дум, да знаний темных и запретных: ты мне жизнь спасал, ты чужими глазами видел, именно ты, благодаря своим неземным талантам, первого предателя на чистую воду вывел. Боязно мне, что такой человек от меня может тайны хранить.

— Молодой князь — мудрый князь, — наставнически поднял указательный палец Захариас, — да только мудрость твоя злую шутку играет с твоими очами. Ты боишься увидеть то, чего нет и не замечаешь тех вещей, что под боком творятся.

— Не испытывай меня Перст, — Володар убрал руку с плеча и положил на навершие меча, — молви открыто, а потаенные смыслы в речах оставь для древних провидцев.

Перст уважительно наклонил голову, после чего ответил:

— Мы уже знали, что Злотояр с заговорщиками водится. Он же нам и о плане ужасном поведал, когда ты черное золото к его шее приставил, да видать слукавил болтун псоватый. Сказал: не раньше, чем через месяц орда прибудет, а ведь к тому времени асвар уже на полпути к великому граду был. С него и спрос держать надо.

— А то я не знаю, — протянул Володар. — Отчего, думаешь, я тебя в зал снема позвал? Углы вскоре прибудут.

Случилось, как князь и сказал: не успели они обсудить насущные вопросы, все пятеро Углов собрались в большом зале. Никто не осмеливался садиться, пока князь на ногах держится. А тот не спешил занимать Пепельный трон, велел Злотояру перед ним на колени упасть, сам же перед ним из стороны в сторону ходил, точно подвешенный на нитке маятник.

— Молви еще раз Златник, — говорил Борович, — когда степная конница должна была к стенам моего града прибыть?

— Не раньше конца дайлета¹, княже, — отвечал светловолосый округлый мужчина, стоя на коленях с опущенной головой.

— Об этом тебе поведали клятые изменники из Черной Зари, так?

— Истинно так, княже.

— А предатель Боримир отправился к ним не раньше, чем с наступлением лета?

— И это так, княже.

— Тем не менее трех седмиц не прошло, как степняки явились к моему порогу. Так молви же мне, болдырь², почто ты своего князя обмануть решил? Не видится ли тебе мое властвование неугодным? Не решил ли и ты меня предать?!

— Помилуй, княже, помилуй глупца, — Злотояр залепетал и припал лбом к ногам князя, — не замыслил я дурного против тебя, Рать сама на меня вышла, льстивые речи из их уст текли, а ежели отказаться хотел, угрозами меня взять пытались. Да я ведь всё равно тебе верность свою сохранил, сам рассказал о том, что у них выведал. Как же могу я предателем быть? Обманул меня Олдрик. Обманул коломес³.

— Сам рассказал, когда холод железа на шкуре почувствовал, — проворчал князь.

— Позволь и мне молвить, княже, — заговорил Родомир, — Злотояру я верю. Не первую весну мы с ним знаемся, он человек надежный, преданность свою ни один раз доказывал. Могли изменники обмануть его, план свой хитрый так сплести, чтобы ты внимания на них не обратил.

— Продолжай, Знающий, — велел Володар.

— Сдается мне, что Боримир это специально выдумал. Дать знание ложное, дабы бдительность ты свою ослабил на время. Тогда, как сами они уж давно другого гонца к асварохам заслали.

— Я не могу ручаться за Златника, княже, — добавил покрытый шрамами воевода, — но знающий дело говорит. Я помню Олдрика еще по сече за Камницу — этот старый хитрый лис мог и не такую интригу сплести.

Князь нахмурился и снова стал расхаживать туда-обратно.

— Что ты мыслишь об этом, Невзор, — сказал он, бросив взгляд на скромно стоящего Зеницу.

— Ежели говорить откровенно, то я не склонен видеть предателя в лице Злотояра из ветви Кровичей. Хоть и был я тем, кто поведал тебе о его связи с заговорщиками, сейчас мне мнится, что он сам стал веревочной куклой в руках старого ли́са. Или кого другого…

Трясущийся на коленях Злотояр поднял голову и влажными глазами посмотрел на говорившего, а затем перевел взгляд на Великого Князя.

— О, мудрый Варахан даруй мне терпение свое, — почти взвыл князь, наполняя грудь воздухом, — когда вы наконец научитесь говорить без утайки? Молви о ком ты мыслишь, Зеница, или клянусь: вся Правь не сможет удержать моего гнева.

— Не замыслил я испытывать тебя, княже. — Невзор склонил лысую голову в поклоне и сразу продолжил: — Дети Моранска до сих пор не были пойманы, насколько мне знамо. Хоть и бежали братья Морановы в Ласточкино гнездо, их влияние до сих пор может быть весомо.

— Разве можешь ты не знать о таком наверняка?

— Мораново Княжество весьма далеко от Борграда, — отвечал Невзор, — даже мои глаза не могут увидеть всего. К тому же, Черный Клинок по вашему велению направил полки в подкрепление, хоть осада до сих пор и держится, я не думал, что это имеет значение.

— Так и есть, княже, — подтвердил Верислав, — сей град оказался много крепче, чем мы могли помыслить. К тому же…

— Договаривай, — велел князь.

— Дружина истощается. Нам уже пришлось отозвать часть полков от Дальнелиста, а со смертью добрых витязей в давешней битве придется отозвать и других ратников для похода.

Услышав о новом походе, Мизгирь сделал короткий шаг и явно собрался о чем-то спросить, но поймав на себе раздраженный взгляд князя решил промолчать.

— Все вон, — проговорил Володар, усаживаясь на Пепельный трон, — кроме тебя Перст. — Князь поймал на себе вопросительный взгляд Злотояра, до сих пор стоявшего на коленях, и махнул рукой: — ты тоже Златник. Пока что твоя голова остается при тебе. 


Терем снова остался пуст, до рассвета оставалось совсем немного, но Великий Князь не мог позволить себе провести первую совместную ночь на одном ложе с возлюбленной. Даже, если он всё бросит и уйдет к ждущей его Гортензии, сможет ли уснуть в ее объятиях? Затмит ли ее прекрасный лик все те ужасы, что довелось увидеть князю в этот день? Голову раздирали сомнения. Володар отогнал расплывчатые мысли о бронзовой коже своей хозяйки и вернулся к разговору с Перстом.

— Дети Радамила еще слишком юны, чтобы заключать такие союзы, — проговорил Володар, потирая лицо рукой, — но Елена — женщина непростая. Она сумела спасти детей, скрыться в Гнезде, и до сих пор не сдает град под натиском моей дружины. Она опаснее аспида в полдень. Стоит лишь дать слабину, как она вцепится в горло и вырвет кадык вместе с языком. Зря я недооценил ее. Зря не отправился к Моранску лично.

— Сие решение и так далось тебе с трудом, княже, — поддержал Захариас и наполнил кружку из бочки с медом. — Радамил был тебе родней. Хоть и вступил он в сговор, ты поступил мудро оставшись вдали от его смерти.

— Разве остался я вдали? — князь принял напиток и отхлебнул. — Мои руки в крови по самый локоть, на мне лежит вина за братоубийство. На мне лежат смерти его людей.

— Знамо тебе, что по другому было нельзя, так что совесть твоя чиста перед Родом.

— Не нужно печься о моей совести, для сего мне хватит и Знающего, — он сделал еще один большой глоток. — От тебя мне нужно другое.

— Внемлю твоей воле, княже, — ответил с поклоном Перст и сел на скамью, стоявшую около восьмиугольного стола.

Борович медлил с ответом. Он смотрел на содержимое деревянной кружки и понемногу шевелил рукой, омывая стенки сосуда сладким напитком. Затем одним большим глотком осушил оставшееся содержимое и, вытерев рукавом бороду, начал говорить:

— Черный Клинок прав. Младшие дети из ветви Морановых сейчас очень опасны, — глухо заговорил князь, не глядя на Перста. — Елена и ее дети — последняя кровь Радамила. Пока они живы, всякий, кто точит зуб на Боровичей, будет видеть в них знамя сопротивления. Не ведают они правды. Для них я безумный князь, что пошел с мечом на брата. Кто знает, может так оно и есть, да токмо слишком много воды утекло теперь. Скажи мне Захариас: могла ли Елена сговориться с асварохами?

Перст чуть склонил голову, обдумывая ответ. Пальцы его рассеянно поглаживали край стола.

— Отрицать мы это не можем, княже. Но коли рассудить здраво: она из младшей ветви, что прежде властвовала на Железном море, нрав у нее строптивый, а хитрости не занимать. Могла она с Боримиром в сговор вступить, да людей на Триллум послать. Быть может сделала это раньше, чем Моранск пал. Как ни крути, а тайны в их стенах плелись уже давно.

Володар кивнул, будто подтверждая собственные мысли.

— Верно молвишь. Асварохи явились слишком скоро. Слишком легко они провели свою конницу в стены Борграда. — Он поднял глаза на советника. — Невзор сказал, что дружина у ворот была перебита. Клятые ратники, я найду и посажу на кол каждого из них.

Перст молчал, словно эти слова его не удивили.

— Ты уже сделал невозможное. Черная пелена, что пожрала орду…

Захариас не дрогнул. Лишь уголки губ его едва заметно поджались.

— Ведь молвил тебе, княже: не в моих силах...

— Не суть важно, — поднял Володар руку. — Просто сделай, о чем я тебя попрошу.

Перст долго молчал. Потом медленно, будто пробуя каждое слово, произнес:

— Ты желаешь, чтобы я убил Елену?

— Не только ее, — князь поставил кружку и подался вперед. — Я хочу, чтобы весь корень Радамила был вырван. Чтобы не осталось ни единого ростка, из которого могло бы проклюнуться новое семя заговора. Ты можешь отнекиваться сколь угодно, но это поручение я даю тебе. Лично. Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — тихо ответил Перст. — Дети.

— Дети, — эхом повторил князь. — Мальчики. Им нет еще и тринадцати весен, младший не прошел даже постриг, но они уже опаснее взрослых мужей. Пока они дышат — имя Морановых будет жить. Жить и сеять смуту в сердцах людей.

Он встал с трона и медленно подошел к окну, за которым медленно светлело небо. Тени на его лице стали еще глубже.

— Ты рассуждал о чистоте моей совести, — сказал он не оборачиваясь. — И я сам ответил тебе: мои руки в крови по локоть. Так пусть эта кровь хотя бы льется не напрасно. Елена — последняя нить, что связывает заговорщиков с асварохами. Оборви ее. Сделай то, что умеешь. А ежели при этом случатся иные смерти… что ж, на всё воля аспектов.

Перст поднялся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз мелькнуло что-то похожее на холодную искру. Маленький, едва заметный огонек голубого пламени. Он вспыхнул и сразу исчез.

— Я тебя услышал, княже. Хоть для ратного дела я и не рожден, мне ведомы некоторые средства…

— Избавь меня от подробностей, — перебил его князь, — просто сделай это. Меч, яд, колдовство, да хоть всех тварей из Нави зашли к ним в постель, но дело должно быть сделано. О другом я ведать не желаю.

Перст поклонился и шаркающей походкой вышел из зала. Володар остался один. Он снова посмотрел в окно. Там, над крышами Борграда, медленно разгорался рассвет — кроваво-красный, словно само небо помнило о пережитой накануне бойне.

Где-то вдалеке, за стенами столицы, женщина, которую он только что приговорил, еще не знала о своей участи. Но князь уже не думал о ней. Он размышлял о том, что война еще не окончена. И что самый опасный враг — не тот, кто стоит с мечом у ворот, а тот, кто из тени правит этим мечом.

Несмотря на теплую ночь, холод одиночества заползал под кожу, словно зимний туман. В этом зале, среди резных столбов и догорающих лучин, он был один, и это одиночество являлось платой за власть. В памяти всплыло лицо Радамила — не искаженное предсмертной мукой, а юное, смеющееся, каким оно было в те дни, когда они вместе охотились в Лесных угодьях. Где та черта, которую он переступил? Была ли она вообще? Князь не мог ответить. Он знал лишь, что за каждым шагом, за каждой победой тянется кровавый след, и небо над Борградом теперь всегда будет такого же цвета, как сегодня — цвета запекшейся крови.

Тени в углах зала казались живыми. Ему чудилось, что они нашептывают ему имена. Это были имена тех, кого он убил, и тех, кого еще убьет. Он сжал кулаки до боли в костяшках. Слабость нельзя показывать даже самому себе. Пророчество Арники неумолимо, и он делает всё, чтобы выжить. Чтобы помешать ему исполниться. Но иногда, в такие мгновения перед рассветом, он сомневался, по силам ли ему заплатить эту цену. Верно ли он поступает. Не превратился ли он в того, кем считают его злые языки: в безумца, ведомого страхом и жаждой власти. 


1. Дайлет — четвертый из восьми месяцев в году, и второй месяц лета. Длится 46 дней.

2. Болдырь — ругательное: пузырь, надутый.

3. Коломес — вздор говорящий.

IV

Блеснувший на солнце метал пролетел так близко, что Рейм едва успел увернуться. Он быстро присел, но лезвие серпа всё равно скосило несколько рыжих прядей волос. Юноша отскочил назад, встав спиной перед Мириной.

— Беги! — рявкнул он из-за плеча.

— С дуба рухнул? А ты?!

Они встретили полевицу¹ почти сразу, как вышли из леса. Молодая, красивая девушка так обрадовалась, когда увидела таких же заплутавших бедолаг, как она сама, что без раздумий бросилась к ним с улыбкой и поклонами. Она рассказывала, как давно бродит в полях и не знает в какой стороне ее дом. А ведь в родной деревне ждал суженый и наверное сильно волновался. Девица в белом сарафане с красной вышивкой по краям, спросила, не могут ли двое путников поделиться с ней едой или хотя бы водой, но юноша взял подругу за руку и заставил ее пятиться назад. Стоило им сделать пару шагов, как прекрасное лицо юной девы тотчас исказилось: состарилось и истлело; глазницы образовали пустоту, длинный язык вывалился наружу, а гнилые, костлявые руки достали из-за спины блестящий серп.

Рейм не успел ничего сказать. Он оттолкнул Мирину в сторону, чтобы она не попала под удар озлобленного духа и та едва устояла на ногах. Юноша судорожно водил глазами вокруг в поисках чего-то, что могло бы послужить в качестве оружия: сельский инструмент, камень, да хоть бы и длинную ветку, что угодно. Но в чистом поле даже такая мелочь оказалась недостижимой роскошью. Полевица воспарила над землей и двинулась на юношу, нанося удары еще быстрее. Острое лезвие то и дело просвистывало в половине вершка от лица следопыта, и едва в него не впивалось.

Как же не вовремя ушла Вайда. Хотя Рейм сам отослал ее, когда понял, что они выходят из леса, и приближаются к большаку — им нужно было выделяться, как можно меньше, а гигантская серая лиса явно этому не способствовала, — теперь он об этом сильно жалел.

Несмотря на то, что юный велет до сих пор умудрялся уклоняться от каждого удара, он начал уставать, оступился, замешкался, и серп вонзился ему в бок, проходя между ребер. Рейм обхватил себя рукой, согнулся, корчась от боли, и, отступая назад, запнулся о камень. Юноша повалился на землю, а Мирина что-то закричала. Полевица, словно удовлетворившись своей маленькой победой, замедлилась и стала плавно приближаться к парню, держа в руках свое небольшое, смертоносное оружие. На крики девушки дух не реагировал. Казалось, полевая дева вообще не замечает ничего вокруг, кроме отползающей от нее жертвы.

Скоро она приблизилась настолько, что кроме острой горечи во рту и боли от полученной раны, Рейм почувствовал гниющее зловоние и исходящий от мертвой девицы жар. Солнце и так пекло́ с самого рассвета, но раскалившийся вокруг полевицы воздух практически обжигал кожу. Угораздило же их оказаться посреди поля прямиком в час аспида.

Полевица уже замахнулась серпом, чтобы обезглавить юношу, когда он услышал топот чьих-то, быстро приближающихся, ног. Мгновение, и железо пронеслось через парящее тело. Дух тут же обратился в пепел, развеялся по воздуху, а на его месте появился мужчина с чеканом² в руке.

— Поднимайся, — сказал незнакомец, протягивая Рейму свою сухую руку, — она скоро вновь обернется.

Следопыт растерянно принял руку помощи и через боль поднялся на ноги. Нежданный спаситель подозвал Мирину и велел помочь юноше идти за ним. Княжна посмотрела на бледнеющего Рейма и получив короткий кивок согласия, они вместе направились в сторону деревьев, подальше от пшеницы, палящего солнца и полевой девы.

Мужчина шел быстро, но осторожно. Он постоянно держал оружие наготове и всякий раз, когда полевица являла себя, ловко рассекал ее пополам. Лишь, когда все трое оказались в тени березовых крон, мертвая девица отстала от них. Она еще пару раз вырастала из пшеницы на границе тени и света, но неспособная добраться до своей жертвы растворялась в воздухе.

— Бедная Златка, — пробормотал незнакомец, глядя на растворяющийся силуэт полевицы.

— Бедная? — возмутилась Мирина. — Эта мерзкая тварь напала посреди дня. Да она нас чуть со свету не сжила!

— Не говори, чего не знаешь, девочка, — хмуро отозвался мужчина, прислоняя чекан к дереву. — Это несчастная, не упокоенная душа, которую я знал еще в молодости. С ней такое лихо приключилось, которого я врагу не пожелаю.

Он подошел к Рейму и сел на корточки.

— Скверно выглядишь. Дай-ка рану посмотрю.

Юноша уперся головой о ствол березы и посмотрел на спасителя. Перед ним сидел худосочный старик с осунувшимся лицом. Впалые глаза и щеки придавали ему болезненный вид; взгляд ровный, почти безучастный, на голове среди редких волос блестела проплешина, а побелевшие от времени усы были заметно длиннее бороды. От него исходил сильный запах хмеля.

— Не надо, — вяло ответил Рейм, — заживет.

— Да ты верно бредишь, — Мирина подошла ближе и встала на одно колено. — У тебя вся рубаха кровью пропиталась. Тебя перевязать надо.

— Мне вообще-то всё равно, — вставил мужчина, — но девчонка дело говорит. Если кровь не остановить, то из тебя вся жизнь вытечет. Так что давай-ка…

Грубые руки отодвинули ладонь Рейма и мужчина задрал рубаху.

— Ого, — присвистнул он, — да у тебя кости наголо. Слушай девочка, — сказал мужчина, повернувшись к Мирине, и снял с пояса кожаный бурдюк, — я пока рану промою, чтоб зараза не попала, а ты сходи на опушку, тут рядом, поищи там растение с такими пернатыми листьями и белыми цветами…

— Я знаю, как выглядит порезник³, — язвительно ответила девушка, поднялась и скоро затерялась между деревьев.

— Смышленая, — усмехнулся мужчина, глядя вслед удаляющейся фигуры.

— Это точно, — хриплым голосом согласился Рейм.

— Сейчас будет жечь.

Мужчина до сих пор держал руку юноши, зубами вынул деревянную пробку и, сделав глоток, стал обильно поливать рану. Он не соврал. Жжение от содержимого было настолько сильным, что Рейм едва мог сдерживать болезненные стоны, а мышцы сжимавшейся челюсти начало сводить.

— Терпи, парень, терпи, — приговаривал незнакомец, — могильное железо не только остротой опасно, оно всякие болезни на себе несет. Это еще дед мой говаривал.

— Ага, — протянул Рейм. Взгляд постепенно затуманивался и веки стали тяжелеть.

В сознание его вернула ощутимая оплеуха по щеке.

— Не спи, — процедил мужчина и еще раз полил рану. — Тебе нельзя спать, крови много отошло. Коли уснешь, уже не проснешься. Говори что-нибудь. Ну?

— Что…?

— Что угодно. Как тебя зовут?

— Рейм.

— Странное имя. А девицу?

— Мирина, — ответил юноша, стараясь удержать сознание, — Мирина Ведич.

— Ведич значит. Так и не скажешь. А я Мстислав. Живу в Зеленом, недалеко отсюда. Ты местный?

— Нет.

— А откуда? Верховинск? — очередная порция огненного напитка полилась на рану.

— Был.. ммм, — жгучая боль ненадолго отбила сонливость, — был там. Не понравилось.

— Ага, мне он тоже не по душе.

— Столько хватит? — выскочившая из-за дерева Мирина упала на колени и показала густую охапку собранной травы.

— Вполне, — кивнул Мстислав, — что делать знаешь?

— Да.

Княжна опустила растения на коленки, а затем начала торопливо брать по несколько стеблей, растирать их руками и прикладывать к зиявшей ране. Юноша застонал от прикосновений, но не сопротивлялся. Он всё еще находился в сознании и наблюдал за Мстиславом. Всматривался в его лицо, пытался понять, что движет незнакомцем, можно ли ему доверять, однако ни лицо, ни взгляд старика ничего не выражали. Он лишь наблюдал за тем, как Мирина методично накладывает травы.

Кровь наконец остановилась.

— Славно, — проговорил незнакомец и потянулся за своим оружием, — встань-ка.

Рейм заметил растерянный взгляд Мирины и попытался пошевелиться. Древко уперлось ему в грудь, не давая подняться.

— Не шевелись, я не к тебе обращаюсь.

Княжна встала и сделала пару шагов назад.

— Куда пятишься-то? — удивился Мстислав. — У тебя платье богатое, из мягкой ткани. Самое то, чтоб рану твоему другу повязать.

Девушка выдохнула, а затем немного обдумав услышанное, зарумянилась.

— А мне в чем же ходить прикажешь?

— Тьфу ты, — старый вояка сообразил, как прозвучали его слова, — мне ж только край ткани нужен. Чтоб порезник не отпал.

Отрезав «кабаньим клыком» — так Мстислав называл свой чекан — приличный кусок платья и оставив девушку с открытыми коленками, он легко приподнял торс Рейма и держал его, пока Мирина обматывала тело раненого юноши.

— Повязку не надо было смочить? — спросила девушка, завязывая простой узел.

— Я и так на него половину запасов истратил, — буркнул Мстислав, — дальше трава справится. И не зыркай на меня так, — он поймал на себе обвинительный взгляд желтых глаз, — я вообще на благодарность надеялся, когда к вам на помощь шел. Да вижу, что брать с вас нечего.

— Можно было без этого, — тихо проговорил Рейм, постепенно проваливаясь в сон, — всё равно заживет.

— Теперь-то конечно заживет. Ладно. Можешь отдыхать.

Юноша услышал последние слова и хотел что-нибудь ответить, как-то отблагодарить старика: и за то, что с полевицей помог; за то, что о нем самом позаботился; и что Мирину не тронул. Но вместо этого лишь неразборчиво прохрипел какие-то слова, а затем позволил себе провалиться в теплую речную гладь, где каждая волна нежно убаюкивала, унося с собой боль и тревогу. Лишь легкое жжение шрама на его руке отдавалось пульсирующим эхом.


***


Его разбудили чьи-то голоса. Женские. Один из них очень знакомый — высокий, с едва заметными поучающими нотками, и в какой-то степени резкий. Но приятный слуху. Рейм понял, что Мирина с кем-то спорит за дверью.

Он открыл глаза и обнаружил себя лежащим в теплой постели, под толстой овечьей шкурой. Маленькое окошко было заставлено. Следопыт вспомнил о том, как могильный серп раскроил ему бок и рана немного заныла. Юноша поднял шерстяной покров, чтобы оглядеть себя: рубашки нет, торс туго перемотан плотной чистой тканью, а штаны загадочным образом испарились. Он лежал совершенно голый. Впервые за долгое время ему стало по-настоящему неловко.

Когда Мирина вошла в комнату с миской чего-то горячего в руках, Рейм сидел на краю кровати, прикрывая свою наготу.

— Ты зачем встал? — удивилась девушка. — Бабушка сказала, что тебе лежать надо.

— Штаны ищу, — пробурчал в ответ юноша.

— Тоже мне штаны, — проговорила Мирина и поставила пышущую паром утварь на скамейку, — там одни лохмотья остались.

Рейм посмотрел на девушку, ожидая продолжения, но его не было.

— Мне что теперь, в таком виде щеголять? — с раздражением в голосе спросил следопыт.

— Нет конечно. Я думала, тебя будить придется, щи наваристые принесла, только с печи, а ты уже тут… — девушка провела взглядом по полуприкрытом телу уже почти взрослого мужчины, на мгновенье остановилась на повязке, опустила глаза на голые ноги, покрытые густым оранжевым пухом, а затем отвернулась и пошла прочь.

— Поешь пока, — бросила она на ходу, — а я вещи принесу.

— Может я сначала оденусь? — чуть повысив голос спросил он у исчезнувшей в дверном проеме девушки, но быстро понял, что ответа не получит.

Желудок предательски заурчал. Запах от горячей похлебки растекался по всей комнате, вызывая неудержимое чувство голода. Неизвестно, сколько Мирина будет ходить за одеждой, так что поесть и правда стоило.

Когда он расправился с половиной порции, его навестила очередная гостья. Тучная женщина с лицом, испещренным морщинами, в расшитом красном платке и плотном, на удивление чистом, переднике, появилась в дверях и одарила Рейма легкой улыбкой.

— Ты ж погляди, — начала она, — и правда проснулся. Вот это я понимаю здоровье, — она трижды сплюнула через левое плечо и постучала по дереву, — всем бы моим внукам такое.

Замерев с деревянной ложкой у рта, Рейм кивнул и опустил миску на колени.

— Да ты кушай, кушай, сил набирайся. Мне Мирка сказала, что ты в себя вернулся, а я ей не поверила, сама поглядеть пришла. Как порез твой? Сильно болит?

— Нет, — тихо ответил юноша, — кажется, вообще не болит.

— О как, — непритворно изумилась объемная старушка. — Ну оно и к лучшему. Эдак ведь вас угораздило на Златку напороться. Уж сорок весен себе девка покой найти не может. Так видать и будет люд простой пугать, пока жених ее концы не отдаст. А он, хоть и хлещет брагу за пятерых, по сей-то день здоровее молодых будет. Колом его не ушибешь.

— Ты что же, знаешь того духа?

— А кто ж не знает? — тучная фигура прошла вдоль комнаты и села на скамью. — О ней все село наше ведает. Так-то она девка не буйная, людей не трогает, мечется только по полю, проезжих иногда гоняет. Да заберет ее Мара в свои пределы.

— Заметили мы, как она не трогает никого, — фыркнул Рейм, отправляя в рот ложку. — А ты, хозяйка, сама-то кто?

— Вот те раз. Сначала от меня нос воротил, ругательствами неведомыми бросался, когда траву смывала, а теперь не признает. — Женщина подержала на себе вопросительный взгляд Рейма, а затем снова улыбнулась. — Ну ладно, будет. Тебя горячка пробрала, не удивительно, что не помнишь ничего. Вецена я, бабка Мирины. Она мне рассказала, как ты ее из лап этой грязной свиньи вытащил, и как через лес провел. Я тебе за нее по гроб жизни благодарна буду, больно уж она мне люба, — старушка сложила руки на груди и снова мягко улыбнулась.

Рейм торопливо сглотнул, но не успел ничего ответить, Вецена продолжала:

— Да ты кушай, не торопись. И знай, что тебе в мое доме всегда рады будут. Я даже помру когда, старшей дочери завет оставлю, чтобы всегда тебя приютила, ежели потребуется что, а пла́тки ни единой брать не смела!

— Ну что ты докучаешь ему, баба? — заявила Мирина, входя в комнату с охапкой вещей.

— И вовсе я ему не докучаю, — возмутилась старушка, — давай сюды батькины вещи, на кровать положу. Я гляжу, чтобы он поправлялся, да к ране присматриваюсь. Или ты уже забыла, родная, что бабка твоя повитуха и знахарка?

— Вообще-то мне уже, правда, намного лучше, — вклинился Рейм, возвращая пустую миску на скамью и поплотнее натягивая на себя шкуру. — Порез совсем не болит, жить буду. Спасибо тебе, хозяйка, что помогла, да приютила.

— Полно, — отмахнулась Вецена, — Мирка с Мстиславом больше помогли. Кровь остановили, на себе притащили.

Юноша посмотрел на свою спутницу и с большим трудом смог представить, как эта худая девочка, ниже него на две головы, тащит на себе рослого парня. Даже в компании старого витязя. От возникшей в голове картины, он слегка улыбнулся.

— Я вот что спросить-то хочу, — вновь заговорила старушка, — от чего у тебя, родной, такой запах необычный?

— Ну баба, — протянула Мирина, — он же тебя поймет неверно. Бабка моя не просто знахарка, — обратилась она к Рейму, усаживаясь рядом с тучной женщиной, — у нее дар от рожденья есть. Чувствует что-то вроде запаха от сердца человека. Поговорит с гостем дорожным и сразу знает, стоит ему доверять или гнать со двора лучше.

— Ох, всё-то тебе разжевать надо. Ну до чего до слов охотна, — запричитала Вецена. — Так что скажешь, родной?

— Даже не знаю, — ответил юноша, натянув через голову старую, но явно свежую рубаху, — раньше мне ничего такого не говорили.

— Вообще-то, ежели откровенно молвить, он ве…

— Весьма часто такое слышу, — перебил девушку Рейм, — только сейчас вспомнил. Это наверное из-за Вайды. Снежелиса, — пояснил следопыт, заметив недоверчивый прищур Вецены, — травница одна говорила, что этих животных Навь рождает, а я с ней с самого детства вожусь, видать запах ее и впитался.

Княжна слегка наклонила голову:

— Оно и верно. Да и в последние пару дней она от нас почти не отходила.

Знахарка некоторое время пристально смотрела на грудь Рейма, а затем подняла глаза и немного подалась вперед.

— Ты, конечно, говори, что хочешь, дело твое, — начала она почти шепотом, — да только сердце у тебя пламенем объято. И пламя это постоянно чем-то сдерживается. — Вецена перевела взгляд на руку юноши, оценила необычный шрам, а затем улыбнулась Рейму и бодро встала со скамьи. — Ну полно, будет еще время для бесед. Ты переоденься пока, да отдыхай до вечера. А мы с Миркой к ужину чего придумаем.

— Вот те на, — запротестовала княжна, — а мне значит отдых не полагается? Я для тебя не гостья?

— Гостья не гостья, а отдохнула ты уже, как полагается. Битый час из бани не выходила, а потом спала до обеда. Если б запах еды не учуяла, так глаза до сих пор бы не открыла.

— Можно думать, тебе для работы рук не хватает, — продолжала причитать Мирина. — А коли не хватает, давно бы батраков взяла, с них пользы больше, чем расходов.

— Вишь, как залепетала. Испортил тебя терем княжий, ох испортил. В детстве-то прогнать тебя не могла с кухни, а теперь глядите на нее, работу на чужие плечи перекладывает.

Пока хозяйка спорила со своей внучкой, Рейм осторожно заглянул под подвязку. Как он и ожидал, от раны осталась едва заметная царапина. Велет решил оставить повязку на месте, чтобы не вызывать лишних вопросов, но просто лежать весь день ничего не делая, он не привык.

— Постой, хозяйка, — обратился он к Вецене, когда та собиралась выйти за дверь, — может и для меня дело найдется?

— Какое тебе дело, ты же больной. Отлеживаться надо.

— У меня не болит уже ничего, — заспорил Рейм, — с простой работой точно справлюсь.

Бабка немного похмурилась, а затем кивнула.

— Так и быть. Одевайся и айда за мной, к Бояну тебя провожу. Сам-то он ясен пень ничего делает, но тебе, глядишь, найдет работенку. А может и сам в пример поработает, — Вецена слегка хихикнула и вышла из комнаты вслед за Мириной.

Боян оказался мужиком возрастным. Как вскоре выяснилось, он Мирине родным дедом приходился, а Вецене соответственно мужем и хозяином. Работать старик не слишком любил, так что дополнительным рукам обрадовался, как сыну родному.

— Смотри только не гоняй его шибко, — наказывала ему Вецена, — парнишка только-только с постели встал, слаб еще. Так что работу полегче найди. Как себе халтурку выбираешь.

— Халтурку? — возмутился старичок. — Да я каждый день самую сложную работу на себя беру. У кого хошь спроси, так и скажут: «Боян ни минуты без дела не сидит, всегда руки в движении, да лоб в испарине».

— Трепло, — сплюнула бабка на землю, и повернулась к Рейму, — глаз с него не спускай. Гляди чтоб в сарай не нырял, у него там брага варится.

Рейм в ответ улыбнулся и кивнул.

Как только Вецена вернулась в избу, Боян в рубахе нараспашку подошел к юноше и, улыбаясь, похлопал его по спине.

— Во как сложен, во какой крепкий. Настоящий богатырь! — Боян поправил легкую шапку, которую, судя по растрепанному виду, он не снимал вообще никогда. — Ну айда за мной, найдем нам работенку посложнее.

Работенка посложнее оказалось весьма не пыльной и не дотягивала даже до слегка утомительной: вдвоем они прошли к недавно прибывшему обозу из которого нужно было разгрузить товары. Работа могла быть вполне совестной, да только товары были настолько легкими, что даже «трудолюбивый» хозяин таскал их с охоткой. Сушеные травы, грибы, ягоды в плетеных корзинках, пучки льна и мешки с гусиным пухом. Ничего тяжелее в телеге не нашлось.

— Слушай, хозяин, — обратился к Бояну Рейм, неся несколько легких корзинок, — а ты тоже про полевицу знаешь?

— Про Златку-то? Знаю конечно, давно с ней знаком был.

— Не расскажешь, как она стала такой?

— А то как же, — старик оставил попытки справиться с мешком набитым сушениной и оперся на край телеги. — Прямо сказать, история стара, как мир. Случалось такое раньше, случится такое и потом. В общем слушай.

Златка девкой знатной была, красивой, фигуристой, глаза большущие, улыбка яркая, волосы, — Боян тяжело вздохнул, — да что я рассказываю, ты и сам ее видал. Батенька у нее был из яров и породнился с младшей ветвью, так что и своей дочери жениха стал искать не абы кого. Нашелся молодец быстро. Юн, красив, из семьи купца, приданное богатое, в общем суженый хоть куда. Да только вот заупрямилась Златка. Не люб он ей был. И батюшке своему пригрозила, мол, руки на себя наложит, если он ее силой на корневечье поведет. Ну а родители дочь свою любили, она у них одна уродилась, так что не стали против ее воли идти, мол пущай сама решает, как жить, да с кем.

Они тогда еще не знали, но Злата уже всё решила. Приглянулся ей витязь из дружины местной — Мстислав.

— Мстислав? — удивился Рейм, забирая очередной мешок из обоза. — Это он нам на поле помог?

— Он самый, — подтвердил Боян. — Оказалось, что давно они друг друга любили, с юных лет еще, да только Мстислав бедный был. В дружину за таланты его взяли, жалование платили, на жизнь хватало, а больше-то за плечами ничего и не было. Вот и решил он к Боровичам пойти, да в поход отправился, серебра и злата наработать, чтоб было с чем к дочери яра свататься. При сече у Каменного Брода бился, между прочим. А Златка его ждать обещала. И ждала. Месяц ждала. Два. Полгода. Год уже минул, а она продолжала каждый вечер выходить в поле и ждать суженого своего до заката, но тот так и не появлялся.

Вскоре люд в деревне узнал, что сын купца, уже и не помню, как его звали, тоже был в девку влюблен, и всё ждал, что она передумает. Да только так он оскорбился, когда узнал, что она вместо него како-то вояку выбрала — едва рассудком не померк. И однажды утром пошел за ней в поле.

Он еще с ночи не протрезвел, а поутру уже меда нахлебался. Нашел деву среди пшеницы и стал уговаривать к нему хозяйкой пойти, а когда та отказала, попытался взять ее силой. Но Златка не простая баба была. Бойкая. Она серп схватила, да так полосонула, что едва парня головы не лишила. Тот, видать в рубахе родился: отделался царапиной на шее, обмочился со страху и убежал обратно в ту дырявую корчму из которой вылез.

— Она и сейчас неплохо своим инструментом машет, — вставил юноша, потирая ребра.

— Ну так, нрав у нее мягче не стал, — усмехнулся Боян и продолжил:

Вечером того же дня вернулся Мстислав. Живой. Богатый. Теперь за плечами у него было несколько славных битв и доброе приданное, чтобы к любимой своей суженым пойти. Он с нетерпением ждал встречи с любимой, мечтал, как они заживут вместе, детишек наделают, даже собирался из дружины уйти, хозяйством заняться. Да только не суждено было этому случиться.

Придя в поле, чтобы отыскать будущую хозяйку, он нашел лишь ее голову, насаженную на шест. Как мы узнали позже, сын купца — эта мерзкая погань, вернулся к Злате после того, как она ему жизнь чуть не оборвала. Да вернулся не один, а с друзьями. Несчастная Злата. Они взяли ее силой, надругались, обесчестили и опорочили. А затем отрубили голову и оставили гнить на солнцепеке. Поганые испражнения Нави.

Мстислав всю ночь подле нее прорыдал, а бедная девка уже на следующий день полевицей обернулась, явилась Мстиславу, как живая. К себе манила. Тот и рад был, в объятия пошел, да как увидал сталь могильную и лицо мертвое, дал деру с поля, и долго туда не возвращался.

Кровью он, конечно отплатил. Запер корчму, когда отродье купца с друзьями расправу над девушкой праздновали и спалил всех дотла. Вместе с корчмарем и прочими, что там гуляли. Только от вины его это не спасло. До сих пор пеняет себя, что чуть раньше домой не вернулся. И что смелости с ней в поле остаться не хватило. Так и ушел в поход очередной.

Молвят, смерти с того дня в каждой сече искал, но никто ему покой подарить не сумел. А руки на себя наложить не решался. От дел-то он теперь отошел, пить каждый день стал. Хочет поскорее к Златке уйти, но Мара его никак не забирает. Скверное чувство юмора у аспектов.

К концу рассказа Рейм уже закончил с разгрузкой обоза и сидел на краю телеги.

— Почему его не казнили? — спросил он Бояна.

— Хотели, конечно. Но Настасья — матушка Златы, как всё узнала, так сразу вече созвала. Пользуясь влиянием младшей ветви она добилась, чтобы Мстислава и пальцем тронуть не смели, мол, убиенные заслужили того, что получили. А что до остальных, так в той корчме один сброд собирался. Нечего по ним плакать. Даже отец этого выродка возразить не решился. Так всё и закончилось.

Юноша опустил голову и задумался. Он думал про полевицу, про ее движения и ее внешность до обращения, когда она явилась к ним в виде морока. На мгновенье ощутил обжигающий кожу жар, исходящий от духа. А затем вспомнил смерть Мори. Вспомнил, как пламя разгорелось в его груди, и как легко он убивал каждого, кто вставал у него на пути. Кулаки невольно сжались. Рейм Мстислава не оправдывал. И не осуждал. Он его понимал.

1. Полевица — дух полуденного поля, опасен в полдень; часто видится как женщина в белом.

2. Чекан — древнерусское оружие с клювовидным ударником на рукоятке, применялось против доспехов.

3. Порезник — народное название тысячелистника; используется для остановки крови и заживления ран.

V

Глухие звуки ударов деревянных мечей отражались от стен из белого камня. Двое мальчиков резво фехтовали тренировочным оружием. Каждый из них старался показать, что способен сражаться не хуже взрослого воина, и прилагал все усилия для атаки. Спустя несколько пируэтов тот, что повыше и явно старше, ловко извернулся и провел кончиком ясеневого клинка по руке своего противника. Младший быстро отбил удар и отскочил в сторону. Тем же временем нанесший удар юнец встал в победную позу, показывая, что дальше сражаться не намерен.

— Ты лишился руки, — с гордой улыбкой говорил высокий, — так что бросай меч и сдавайся.

— А вот и не лишился, — заспорил второй мальчик, — ты меня не задел, потому что я успел отбить твой выпад.

— Опять врешь! Я точно видел, как у тебя рукав промялся.

— Вот рукав ты мне и задел, а до руки не достал.

— Да как же это не достал, ежели я касание ощутил?

— Ты ощутил, как я отбил твой удар своим мечом, — стоял на своем младший. — А рука вот она, целая, — он демонстративно покрутил в воздухе здоровой рукой и хитро заулыбался.

— Ах так?

— Так!

— Тогда поглядим, как у тебя уши уцелеют, когда я их тебе надеру.

С последними словами мальчик постарше отбросил тренировочное оружие в сторону и понесся вперед. Младший в свою очередь пригнулся еще ниже и вцепился оппоненту в ноги. Они оба завалились на пол и катались в своей детской борьбе до тех пор, пока более взрослый юнец не обездвижил хитрого мальца и не приступил к исполнению наказания.

— Ну хватит, хватит, — смеясь, пытался отбиться, оказавшийся в плену и щекотках сорванец, — перестань, Умил. Ребра уже болят.

— Не перестану, пока не признаешься, — Умил старался говорить строгим тоном, но сам едва сдерживал улыбку. — Попал я тебе по руке? А? Ну-ка, отвечай.

— Отпусти сначала, — сквозь смех и кашель отвечал младший.

— Как же, ищи дурака. Признайся!

— Нет! Ай, ну всё-всё, отлезь!

Смех и споры прервал внезапно раздавшийся женский голос.

— Умил, отпусти Глада, — произнесла взрослая женщина строгим голосом.

— Но он снова обманывает, — запротестовал старший, — я ему руку отсек, а он не соглашается.

— Потому что не отсек, — как только Умил слегка ослабил хватку, малец ловко извернулся и, поднявшись на ноги, отскочил на два шага в сторону.

— Ах ты…

— Умил, — голос женщины прозвучал негромко, даже чуть тише, чем первый раз, но тон оказался таким холодным, что оба юноши замерли на месте.

— Да, матушка, — отозвался Умил и замер на месте, опустив голову.

— А ты, Глад, — женщина повернулась ко второму, — умей проигрывать. Брат учит тебя сражаться, он мягок. Но в настоящем бою никто не будет выяснять, глубока твоя рана или нет. Или вы забыли, как жестоки бывают люди? — в ответ оба мальчика замотали головами. — Так что не верти хвостом, а признай поражение и отработай ошибки. Ты меня понял?

— Понял. Больше так не буду.

— Хорошо. Ступай на кухню, вели кухарке приготовить обед. Умил, — она снова повернулась к старшему, — идем со мной. Вахмистр ждет.

— Иду, матушка.

— Ты помнишь, что нужно говорить?

Умил покивал головой и направился к матери. Перед выходом из тренировочной комнаты он обернулся на Глада и посмотрел, как тот стоит с двумя деревянными мечами. Поймав на себе взгляд брата, Глад улыбнулся и легонько потер левую руку. Ровно в том месте, куда ударил его Умил. Получив подтверждение своей правоты, юнец ухмыльнулся и довольно кивнул младшему брату, тряхнув светлыми волосами.


Просторный зал вахмистра заполняли лучи жаркого южного солнца, запах пота и хмеля, а также гомон многочисленных голосов местных яров. На богато украшенном троне из потемневшей древесины, с чешуйчатой резьбой по бокам, восседал тучный, длинноволосый мужчина, чье лицо украшала задетая проседью борода. Он выглядел старше своих лет. Словно за последние несколько месяцев великие аспекты отсчитали ему лишние годы, которые проявили себя в глубоких морщинах от носа до подбородка и низко повисших мешках под его очами.

— Запасы еды почти исчерпаны! — один из возрастных и, несомненно, уважаемых торговцев начал говорить настолько громко, чтобы его голос был слышен поверх прочих. Это сработало: остальные яры затихли. — Дружина Великого Князя не пускает торговые суда к порту. Ворота перекрыты конницей и поро́ками. А люди в стенах Гнезда уже начали голодать. Нужно что-то с этим делать.

Зал снова загудел в звуках одобрительного согласия. Вахмистр, сидевший на троне, пальцами заводил по вискам, немного послушал едва разборчивые голоса яров, а затем вытер лицо от пота и заговорил:

— И что же по-вашему я должен сделать? Вы сами сказали, что град наш окружен. Мы не можем выйти за стены. Неоткуда взять припасы. У нас просто связаны руки. Так что по вашему я должен делать?

— Нужно взять на себя смелость и отдать должный приказ, Белозар, — вдали зала раздался холодный женский голос.

— Княгиня, — тихо проговорил вахмистр.

Елена прошла вдоль зала среди расступающихся перед ней яров, а позади, гордо держа голову поднятой, уверенным шагом ступал Умил. Они остановились прямо перед чешуйчатым троном.

— Елена. Умил. Рад видеть вас в добром здравии. Прости мне мою сухость, Елена, но мы уже говорили об этом. Да, ты княгиня из старшей ветви, но покуда Радамил мертв, даже ты не можешь отдавать мне приказы.

— Не я сегодня буду говорить с тобой, — ответила княгиня, подталкивая сына немного вперед.

Тяжело вздохнув, Белозар посмотрел на юного княжича и приготовился слушать.

— Вахмистр Белозар, нареченный родич и временный управитель Ласточкиного Гнезда, — начал юноша высоким голосом, — имя мне Умил из старшей ветви Морановых, по праву соленой крови и именем… — он слегка запнулся, покосился на мать, но быстро отвел глаза, — именем моего покойного отца Радамила Моранова, я приказываю собрать ополчение, открыть западные ворота и дать бой предателям, захватившим «железный путь». Без него мы обречены остаться без еды и погибнуть бесславной смертью.

Юнец говорил не столь уверенно, как выглядел, и всё же слова его имели такой вес, что пропустить их было невозможно. Только последний дурак бы не понял, что из уст ребенка льются не его собственные слова, но речи родной матери, которая навеяла их долгими повторениями. Какое-то время никто из присутствующих не решался нарушить тишину. Лишь глава морского града утомленным и хриплым голосом велел покинуть зал всем, кроме Морановых.

— Елена, — с укором произнес Белозар, когда они остались втроем, — он ведь еще дитя.

— Он старший сын Радамила, наследник Княжества Мораново и Железного моря. В нем соленая кровь его отца. И ты, — с нажимом произнесла княгиня, — должен его слушать.

— Но это не его слова, — парировал вахмистр. — Скажи мне, юный князь, знаешь ли ты, сколько воинов окружают сей град?

— Около трех тысяч, — неуверенно ответил Умил.

— Верно. А сколько поро́ков?

— Не меньше двух сотен.

— Не меньше двух сотен, — с кивком повторил вахмистр. — А сколько людей в дружине Гнезда?

— Четыре сотни мечников и две сотни стрелков.

— Ты осведомлен и сообразителен, Умил. Так скажи мне, верно ли ты желаешь собрать ополчение и отправить жителей на смерть? У этих людей ведь тоже есть дети и родственники. Есть свои родичи в других селениях. Кто-то вообще оказался здесь в гостях. Но как только мы откроем врата, борова дружина снесет всех без разбора. Мы оба знаем, что случилось с Моранском. С твоим дядей. И твоим отцом. Так скажи мне, маленький князь. Уверен ли ты, что хочешь отдать такой приказ?

— Я… У нас…

— Хватит! — вмешалась Елена. — Он уже сказал свое слово. Ты должен подчиниться, вахмистр. Или я обвиню тебя в измене!

— В измене? — голос Белозара перестал звучать устало. Он словно вернулся из прошлого. Того прошлого, где вахмистр еще был сотником и отдавал приказы о выступлении на Триллум, чтобы остановить асварохов. — Да как ты смеешь? Я всю жизнь отдал в служение Морановым. С твоим суженым я бился бок о бок в разных сечах, за его брата готов был отдать всё, что имел, а чтобы доставить тебя и твоих детей в Гнездо, отправил на смерть четыре десятка отличных витязей. Четыре! Сам едва не сложил голову и сделал бы это снова! А теперь ты смеешь обвинять меня в измене?!

Белозар сам не заметил, как в порыве гнева встал с трона, вплотную подошел к Елене и навис над ней, тяжело дыша в недрогнувшее женское лицо. В ответ он получил только ровный взгляд голубых глаз, отливающих стальным блеском. Даже ее тонкие губы не дрогнули. Достойная княгиня соленой крови.

— Славно ты потрудилась, — из темного угла зала, куда не доставал свет, раздался сильный мужской голос, — редко кому доставляло сил разозлить этого чурбана.

— Кто там? — вахмистр схватил огромный молот, стоящий у трона, и встал лицом в сторону говорившего, закрывая собой Морановых. — Покажись, коли не трус.

На свет вышел человек богатырских размеров. Высокий, светловолосый мужчина в дорожном плаще, не уступающий Белозару по ширине в поясе, с густой бородой и шрамом через всё лицо.

— Вот стало быть, как ты старых друзей встречаешь? — мужчина положил руки на пояс.

— Боримир? — вахмистр опустил молот. — Так ты еще жив, старый пес. Смотрю новыми шрамами обзавелся.

— А, это, — князь Верховинска положил руку на лицо, — оказалось, среди северных кланов живут не только бабы да скотоложцы, но и добрые воины.

— Или без меня твою спину просто некому было прикрывать, — прокряхтел Белозар.

— Это точно. Соратников таких размеров у меня давно не бывало.

Оба мужчины рассмеялись и, пожав друг другу руки, крепко обнялись.

— Здравствуй, Елена, — поклонился Боримир после того, как вырвался из объятий вахмистра, — а ты, должно быть, Умил? Здрав будь, юный князь.

Верхович встал на одно колено и крепко пожал мальчишескую руку, но Елена быстро отдернула сына к себе и отвела за спину.

— Как тебе хватает наглости говорить с ним? — процедила княгиня. — Грязный предатель. Пришел завершить начатое?

— Елена, — вмешался Белозар, — что ты такое говоришь, это же…

Князь Боримир поднял руку, чтобы прервать речь старого соратника.

— Ты имеешь полное право на меня гневаться. Но ведай, что не желал я зла ни тебе, ни семье твоей. Я был связан клятвой, нарушить которую мне не хватило духу. За что теперь и поплатился.

— Будто мне есть дело до твоих лживых речей. Убийца.

— Сказанное тобой правда. На моих руках кровь твоего мужа. Его брата. И многих других ни в чем не повинных людей. Да только не это важно в сей час. Внемли же, что я не ругаться пришел к тебе, но сыскать мира. Предложить свою помощь.

— Не нужна мне твоя помощь, — ее слова острым льдом разрезали душный воздух, — возвращайся лизать пятки своему жирному борову. Или сначала убьешь моих детей? Хранитель севера, — прошипела она и сплюнула мужчине под ноги.

— Матушка! — удивился Умил.

— Да что ты… — вахмистр застыл в изумлении. — Боримир, что она такое говорит?

— Я обо всём готов поведать, — отвечал нежданный гость, — давайте присядем.

Елена усадила на скамью своего сына, однако сама не сдвинулась с места. Она гордо и молча стояла возле большого стола, сверля глазами предателя, который обманом заставил оставить врата Моранска открытыми. Даже когда Белозар велел подать обед и принести меду, княгиня осталась неподвижной — статуя, высеченная из гранита.

Бывший Хранитель Севера, как и обещал, рассказал обо всём, что произошло со дня падения портовой столицы: о своей роли в нападении на Мораново Княжество; о захвате Верховинска и осаде Дальнелиста; о плетущихся интригах в стенах княжьего терема; а также о смерти своей жены, захвате дочерей в плен и травме Савелия. Он рассказал всё, что знал сам, но до сих пор не упомянул о том, зачем ему понадобилось забираться так далеко на юг. Настроение вахмистра постепенно ухудшалось, хотя вернее будет сказать, возвращалось к привычному состоянию после короткой радости от встречи со старым другом.

— Значит дела обстоят совсем худо, — покачал головой Белозар, — Володар остался без контроля и, почуяв власть, решил разгуляться на полную. Безумец замахнулся даже на Балдарию. Но послушай, друже, откуда ты всё это знаешь?

— У нас свои уши в снеме имеются. Остался еще разум в стенах княжьих покоев.

— У нас?

Вместо ответа Боримир достал небольшой мешочек из-за пазухи и, недолго покопавшись в нем, выудил кусочек металла. На стол упала серебрянка с изображением восьмиконечной звезды. В этот момент даже лицо Елены дрогнуло от удивления, но она быстро взяла себя в руки и продолжила молча наблюдать за происходящим.

К монетке потянулась тощая мальчишеская рука. Умил на мгновенье замер, взглянул на Боримира, а затем, получив одобрительный кивок, взял серебрянку, чтобы рассмотреть получше.

— Это новая платка? Я таких раньше не видел, — спросил мальчик, разглядывая узор, отчеканенный с обеих сторон.

— Скорее очень старая, — ответил Боримир. — Сие не просто серебрянка, юный князь. Это старинный знак.

— Знак чего?

— Рать Черной Зари, — вставил вахмистр вместо Боримира, — очень старое вече, что призвано хранить мир в тяжелые времена. Говорят, его созвали еще при жизни Аркадиуса Свободного, а может и раньше. Думал, это просто сказки. Откуда у тебя это, Боримир?

— Мой род веками хранил знания о Черной Заре. Один из моих праотцов основал это вече.

— Вот почему у Верховичей восьмиконечная звезда на стяге, — с улыбкой пролепетал Умил. — Батюшка сказывал, что это знак клятвы снему правящей ветви — Снему Восьми Углов, но на самом деле всё совсем не так.

— А ты смышленый, — просиял Боримир, — в отца пошел, не иначе.

При упоминании Радамила княгиня презрительно фыркнула и отвернулась в сторону, делая вид, что небо за окном гораздо интереснее пустых россказней предателя.

— Впрочем, не это сейчас важно.

— Согласен, — подтвердил Белозар, — самое важное ты так и не сказал. Зачем ты здесь и как вообще смог попасть в Гнездо. Неужто борова дружина тебя просто так пропустила? Мол, иди, дорогой, повидайся со старым приятелем.

— Молвишь тоже, — усмехнулся беглый князь. — Я почти добрался до Квинтума, по Морю Ветров доплыл до Теплой Заводи, а затем в тени ночи пробрался через потайной ход с востока.

— Какой еще ход?

— Так и знал, что неведомо тебе о тропе потаенной. Вот ведь Олдрик посмеется от души. Это ж он мне через тайную дорогу ступать посоветовал.

— Олдрик? — вахмистр едва не прыснул медом, который только что отпил из кружки. — Клятый лис до сих пор не лишился головы?!

— Только ее части, — подтвердил Боримир, — глаза одного не хватает. Да токмо это его лишь краше делает.

— Еще бы, — вторил Белозар, — такую красоту мало что испортит.

Мужчины легко рассмеялись.

— Ну а прибыл я до вас, — Боримир отодвинул кружку и тарелку в сторону, чтобы положить локти на стол, — потому что Елена права.

Глаза всех присутствующих, в том числе и княгини, направились в сторону мужчины со шрамом на лице.

— Град сей долго не протянет, — продолжал он, — ежели ничего не поменяется. Вам нужна еда. И нужны люди. Посему-то я и пришел. Настал час вернуть свободу Ласточкиному Гнезду и спасти его жителей от голодной смерти.

— Что же ты хочешь делать? — разговор наконец заинтересовал Елену.

— Мы откроем ворота. И дадим бой дружине Боровича. Но мы не станем действовать безрассудно. После того, как асварохи были побеждены, мы поняли, что вступать в сечу открыто больше нельзя. Нам придется прибегнуть к хитрости, чтобы захватить Борград. И здесь мы с вами сделаем то же самое.

— Или ты откроешь врата и впустишь врагов, которые первым делом подвесят меня на гвоздях, а головы моих детей насадят на пики, — выплюнула княгиня.

Верхович ничего не ответил.

— Боримир, — недоверчиво проговорил Белозар, — я не считаю, что ты желаешь нам зла. Но у меня не так много людей, чтобы выступать против осады. Да, поро́ки оказались почти бесполезны против каменных стен — спасибо балдарам, — но стоит нам открыть врата, как конница ворвется в град и всех перебьет. Как ты собираешься сражаться с такой дружиной?

— А не будет никакой конницы. Просто доверься мне, друже. Мы всё сделаем так, что никто не пострадает. Если повезет, то даже ни один ратник не падет в бою. Но действовать придется быстро и тихо. — Боримир немного подождал, а затем обратился к княгине: — Елена, я не прошу у тебя прощения. Но я прошу дать мне шанс хотя бы немного загладить свою вину, спасая жизни твоих детей. Твоих и Радамила. Так ежели ты готова довериться моим благим намерениям — присядь, пожалуйста. Я расскажу, как мы будем действовать.

Какое-то время Елена колебалась. Она переводила взгляд с одного мужчины на другого, будто искала ответа в выражении их лиц. Наконец женщина отослала юного княжича к младшему брату, а сама заняла его место. И они втроем начали обсуждать план по спасению Ласточкиного Гнезда.

А в маленьком оконном проеме, через который струились лучи заходящего солнца, сидел ворон. Он внимательно слушал каждое слово и совершенно не торопился улетать. Чернокрылая птица с любопытством шпиона изучала сидящих за столом людей и внимательно следила за каждым их жестом, то и дело взмахивая крыльями, взъерошивая оперение.

VI

Проведя в доме Вецены чуть меньше седмицы, Рейм и Мирина полностью залечили свои раны. Надо сказать, от пореза на боку у велета не осталось и следа уже на второй день, от чего бабка-знахарка удивленно заохала, но всё-таки лишних вопросов задавать не стала. В отличие от Бояна. Он всеми правдами и неправдами пытался выведать, как это юноша так быстро оправился от глубокого рассечения могильным железом, что ему не то что травы, а даже повязку на место раны вязать не стали. А ведь всего-то пара ночей минула. Так бы и продолжал он свои навязчивые расспросы и выяснения, да только вечером того же дня Вецена ему велела отстать от парня, а когда любопытный хозяин ее не послушал, она деду по шее так зарядила, что тот даже коситься на бок юноши перестал.

Бабка княжны явно понимала, что Рейм не простой парень, но раз уж он сам говорить об этом не хочет, то и она его вопросами донимать не станет. Зато помогала всячески. Кормила его, как внука родного, за Мирину еще несколько раз отблагодарила, а на любые вопросы отвечала с охоткой и как можно подробнее. Так, например, Рейм узнал, что путь до Борграда можно сильно сократить, если пройти через тайный перевал в горах Солнечного Щита.

— Прадед мой, по отцовской ветке, — рассказывала знахарка за ужином, — в те времена этот проход нашел, когда все княжества миром дышали друг к другу. Тогда еще и Балдары местных не вытеснили, а Тарнит звался Камницей. Ты, конечно, о том граде и не ведаешь, а вот Мирка должна знать. На картах видала небось.

От Мирины, сидящей напротив Рейма, раздался неразборчивый звук. Чрезмерно большой кусок мяса, который она откусила, мало того что занял весь рот, так еще оказался довольно жестким и не давал ей нормально выражаться.

— Да прожуй сначала, потом говорить будешь, — ругнулась бабка, пододвигая к внучке кружку ржаного кваса.

Девушка закивала, то ли соглашаясь, то ли давая понять, что обсуждаемый город ей знаком.

— В общем, не доходя до нынешнего Тарнита, подниметесь в холмы повыше и Доброе озеро вдали увидите. Вот тогда-то и пора в горы заворачивать, там тропа меж камней будет. Идти вам нужно по обратной от Щита стороне, где солнце восходит. Дорога не сложная, холмы да поля сплошные, доберетесь вдвое быстрее, чем по лесам. А лошадей я вам дам. Всё лучше, чем на своих двоих. Мирке вон весь летний запас мази из еловой живицы на ноги истратила, больно уж у нее кожа тонкая.

— А что поделать, — вставила княжна, наконец расправившаяся с мясом, — мне по таким дорогам ступать не приходилось. Да и обуток у меня подходящих не было. Этот баляба¹ нарядил меня, аки на пир княжий. Лучше б в дорожных одежах осталась.

— Если честно, шли мы довольно быстро, — проговорил Рейм с едва заметным виноватым тоном, — но я боялся, что нас могут выследить. Так что…

— Правильно вы всё сделали, — одобрительно кивнула Вецена, — вам вообще повезло, что добраться сюды сумели. И молодцы, что на большак не вышли — там борова дружина патрули выставила. И кстати, родная, — бабка обратилась к Мирине, — ты в пути про Высокое Слово забудь. Простой люд так не говорит, так что если тебя разбойники какие услышат, то разбираться не станут. Сначала схватят, а потом буду искать, кому продать подороже.

— Да разве ж я глупая? Как и с кем говорить не уразумею?

— В клетке ты не особо стеснялась своего говора, — Рейм хмыкнул и отпил холодного киселя, глядя на Мирину поверх кружки.

— Там мне и таить было нечего. Все без того знали, кто я.

— И всё ж бабка дело говорит, — вставил Боян, — на дорогах нынче опасно. Тем паче, что вы через Калевалу пойдете, а там вообще дикари сплошные. Местные сказывали, что эти зверюги с людей шкуру живьем сдирают, мясо их на кострах готовят, а объедки диким псам отдают.

В наступившей тишине все сидевшие за большим столом родственники посмотрели на рыжего гостя с дальнего севера, но тот лишь пожал плечами и ухмыльнулся.

— Балда ты и есть балда, — вздохнула Вецена, ударяя себя ладонью по лбу.

После ужина осталось приятное послевкусие, и даже не от еды. Вернее, не только от нее. Рейм удивился, как много родственников оказалось у Мирины: бабка с дедом, трое теток, один дядька-калека, несколько взрослых сестер и два брата через второе колено, и несметное число детей. Впрочем, последние в большинстве своем быстро расправились с ужином и разбежались по своим, наверняка очень важным, делам.

За столом постоянно о чем-то говорили. Разумеется, главной темой стало обсуждение предстоящего пути Мирины и Рейма до Борграда, против которого активно выступал Боян. Но были и другие, более насущные темы. Говорили о работе и приезжих гостях, рассуждали о Великом князе, делах его до странного жестоких и неразумных, переключались на совсем личные и поверхностные темы вроде отпавшего у малого Славки зуба, а иногда просто шутили и смеялись.

И в этой новой обстановке Рейм ощущал себя крайне странно. Ему было приятно находиться среди таких добрых и общительных людей, которые живут бок о бок и заботятся о каждом члене своей огромной семьи. К гостям своим относятся не хуже, а порой и лучше. Да и Рейм, вопреки мнению хозяйки двора, вовсе не обижался на слова Бояна. Он уже свыкся, что южные народы считают северян опасными и непредсказуемыми, но его это лишь умиляло, вызывая беззлобную улыбку. В общем, с одной стороны ему здесь очень нравилось.

С другой же юноша чувствовал, что ему чего-то или кого-то не хватает. Как ни крути, а хоть с Йораном, хоть с Иидой, да даже с жизнерадостным Мори они чаще сидели в тишине маленького уютного домика. Конечно, сперва изба Мори показалась юноше просто огромной, однако, увидев размеры дворового дома для гостей и семьи Вецены, он понял, что все прочие хаты с одной печью, столом да парой скамеек были совсем крошечные. И это даже немного пугало. Один раз он умудрился заблудиться на втором этаже и чуть не улегся на кровать Мирины, за что та его поначалу обругала, а затем рассмеялась.

Когда все пировавшие покончили с едой да напитками и разбрелись по своим вечерним занятиям, Рейм попросил Вецену рассказать ему еще кое о чем. Он закатал рукав и показал уже знакомый знахарке узор на коже.

— Мирина сказала, что шрам похож на резы. Как я понял, старые символы, которыми вы когда-то писали, вот только она не смогла разобрать значение. Скажи, хозяйка, не знаешь ли ты, что этот знак означать может? Или видела где такой?

Бабка уселась поближе к юноше, заставив скамью жалобно скрипнуть. Сухой, узловатой рукой она пододвинула поближе настольный светец с горящими в нем лучинами и стала рассматривать шрам. Она довольно долго водила пальцами по воздуху, будто-то пытаясь что-то уловить. Глаза ее при этом то и дело сужались в напряженном прищуре, губы беззвучно шевелились, а чуткие пальцы едва заметно подрагивали, будто пытаясь нащупать нити чего-то невидимого.

— Очень старое ведовство, — начала она, — сдается мне, что такого даже моя бабка не видала. Но сильное, по запаху чую.

Рейм приподнял брови в удивлении, но перебивать не стал.

— Видишь эти ломаные углы? Они в другую сторону должны быть направлены. Тогда бы получилась вязь Сварога — нашего светила, что тепло дарует. Обычно символ закручен в эту сторону, — знахарка обвела пальцем полукруг по часовой стрелке, — дабы показать, что лик Солнца на человека направлен. Внутрь него. А у тебя будто наизнанку всё.

— То есть ты уверена, что это не просто шрам?

— Уверена, можешь не сомневаться. Токмо тут интересно другое. Гляди на порезы, которые поперек вязи идут.

— Разве они не часть этой самой вязи?

— То-то и оно, что нет. Вплетено так, словно это единый символ. Но эти полосы несут на себе значение укрытия.

Юноша испытывающе посмотрел в иссушенное годами лицо.

— Да я сама не до конца понимаю. Но, если толковать дословно, то эти резы должны «закрывать» или «сдерживать» солнце, что светит внутри тебя.

— Сдерживать внутри? — глухо проговорил Рейм. — Но зачем?

— А вот это, родной мой, мне уже неизвестно.


Следующие пару дней путники отвели на сборы в дорогу и пререкания с Бояном. Нельзя сказать, что в его словах не было правды: «Двое детей совершенно одни собрались идти через чужой край и горы, чтобы попасть в стольный град, где их, скорее всего, казнят». Но и Мирину с Реймом можно было понять. Всё-таки у юноши там человек, заменивший ему отца, а у княжны и вовсе вся семья. Неважно, насколько часто она не ладила со старшими сестрами, нельзя было их просто так оставлять на милость обезумевшему князю, который спит и видит, чтобы насадить их головы на пики. Тем более, что рано или поздно, но Кария узнает о родне в Зеленом и доберется сюда. Так что единственный выход — это искать отца, возможно, единственного человека, который может им сейчас помочь.

Бабка Вецена предлагала нанять пару мужиков из местной дружины, но в итоге решили, что большой отряд лишь привлечет ненужное внимание, а одного-двух добрых витязей в этих краях не сыскать. Так что решили двигаться как есть и налегке. Собрали еды в дорогу, подобающе оделись — Мирина даже обрадовалась удобной одежде одного из братьев — снарядили лошадей и в сопровождении знахарки-повитухи побрели к выходу из поселения.

— Ты уж береги ее, голубчик. Очень тебя прошу, — наказывала Рейму хозяйка двора. — Она ведь мне, как дочь родная. И в дорогах хоть ей бывать приходилось, всё не то. Там с дружиной, с обозом, с батюшкой в конце концов, а тут… В общем, присматривай за ней. Ее хоть аспекты умом и одарили, а глупостей таких навертеть может — страсть!

— Каких еще глупостей? — возмутилась Мирина. — Баба, ты что там такое сказываешь?

— А ты не подслушивай, давай! О тебе тут забочусь.

— Не волнуйся, хозяйка, — вставил Рейм, — она ведь и сама за себя постоять может, — юноша взглянул на княжну и многозначительно улыбнулся, — а где помочь нужно будет, то я ее не брошу. К тому же, мы ведь не совсем одни будем.

— Точно, — подтвердила девушка. — Ты, баба, просто Вайду не видела. Да рядом с ней даже никакой медведь не страшен, а какая она красивая! Словами не передать.

— То-то и оно. Сама я ее не видела, да только по рассказам вашим она на три головы меня больше будет. И это только по носу. Как не страшно вам с таким зверем бок о бок по ночам спать?

Рейм и Мирина лишь усмехнулись. Юный охотник почти всю сознательную жизнь провел в компании этого «зверя», так что она для него была как сестра родная. А княжна всего за пару дней сумела проникнуться к снежелисе до такой степени, что эти двое спали в обнимку, пока следопыт дежурил и следил за костром.

— А где дед? Я думал, он нас проводит.

— Да пес его знает, — отмахнулась Вецена. — Сказал, мол, дело у него срочное, и убежал куда-то. С утра еще. А сам небось брагу опять хлещет.

Пожав плечами, Мирина быстро переключилась на другую тему. Довольно долго она со своей бабушкой обсуждала смерть Велены и законность того, что случилось с ее домом. По-хорошему нужно было собрать вече, вынести вопрос о мнимом предательстве Боримира, обсудить всё и решить, как дальше жить. Разорвать связь с Боровичами и стать вольным градом или согласиться с домыслами и выбрать нового князя, пусть даже не из Верховичей, но хотя бы из их родичей. А тут вон как вышло. Видать, среди Углов кто-то весьма дальновидный есть. Заранее прикинул, как всё выйдет, вот и нашептал князю дружину заслать на север. Так рассуждала Вецена.

Наконец, дома стали редеть, а чуть поодаль показался выход из Зеленого, обозначаемый скромным заборчиком и парой столбов с вырезанными на них лицами аспектов-защитников. Возле идолов маячили две человеческие фигуры и одна лошадиная. Одна из фигур начала активно махать рукой, приветствуя приближающихся. По расстегнутой льняной рубахе, оголявшей морщинистый торс, и знатно потрепанной шапке на голове стало понятно, что это Боян. А рядом с ним совершенно спокойно стоял взрослый мужчина, одетый в потемневшую от времени кольчугу, с коваными поручами на руках и массивным боевым поясом, украшенным серебряными бляхами. Рейм немного прищурился, закрылся рукой от палившего солнца, а затем приподнял одну бровь. Он узнал Мстислава.

— Поглядите на него, явился не запылился, — заворчала Вецена, когда вся компания подошла к мужчинам. — А я уж думала, что найду твою спящую тушку в сарае. Даже внучку провожать не пойдешь. — Тучная знахарка не стала слушать никаких оправданий, повернулась к Мстиславу и, слегка поклонившись, обратилась к нему: — Здрав будь, дорогой!

— И тебе здравия, хозяйка!

— А ты чего здесь?

— То есть?

— Пришел, говорю, зачем? Рейма проведать али свои дела есть?

Мстислав, точно птица, отвел голову назад и повернулся к Бояну.

— Да я им рассказать не успел, — заулыбался дедок, — всё утро ведь помогал тебе собираться.

— О чем рассказать?

— Куда собираться? — в один голос удивились Мирина и Рейм.

— Так, — ровным голосом начал витязь, — давайте я объясню. Боян мне всё рассказал про вашу, так сказать, ситуацию.

Вецена бросила в сторону мужа настолько испепеляющий взгляд, что тот попятился назад и, должно быть, вспоминая тяжелый удар в начале седмицы, схватился рукой за шею.

— Не гневайся на него, хозяйка, он как лучше хотел, — поспешил оправдать друга старый вояка. — К тому ж я сразу понял, что Мирина не из батраков каких, чай, не дурак, да и на свете не первый год живу. Знаю, кто как выглядит. Ты только дурного не подумай, кроме меня о ней никто в округе не знает, а я никому из вас зла не желаю, так что трепаться тоже не стану. Вообще-то я, наоборот, помочь захотел.

— Мы ж давненько с ним знаемся, — выступил вперед добродетель, — а юнцов одних в дорогу отпускать, у меня душа болит. Вот я и спросил Мстислава, не сможет ли он их проводить немного. Хоть бы и до перевала. А там уж, гляди, с кем-то из наших встретятся.

— Да я и сам помочь хочу, — вторил витязь. — Ты ведь, хозяйка, всегда ко мне добра была, а я тебе только проблем и доставлял. То драки затевал во хмелю, то шум на дворе поднимал, когда не спалось. Так дай хоть так тебе отплачу.

Старая знахарка тяжело вздохнула.

— Дурко ты, Мстислав. Ни разу я о тебе дурного не думала, никакого лихо тебе не желала, и ничего ты мне не должен. — Витязь ухмыльнулся и потер усы. — А что до помощи, так я лишь рада буду, коли юнцы не воспротивятся.

Вецена погладила одну из лошадей по боку и немного прошла вперед, чтобы видеть лица обоих путников. Те переглянулись друг на друга.

— Я не против, — сказала Мирина, — мне не привыкать в компании вояк находиться.

— Как и мне, — пожал плечами Рейм, — так что ничего скверного в этой мысли не вижу. К тому же, ты ведь хорошо дороги юга знаешь?

— Столько я по ним находил, что некоторые кусты до сих пор помню, — улыбнулся мужчина и снова потер усы.

— Вот на том и порешили, — обрадовался Боян. — Не зря мы всё утро Бурку вьючили.

Покончив с финальными обсуждениями, юные путники тепло распрощались с гостеприимными родичами Верховичей. Крепко обнявшись напоследок с Веценой, от чего Рейму стало неловко, они запрыгнули в седла и направили коней по узкой, едва заметной малой тропе, ведущей прочь из Зеленого. Впереди их ждал край холмов и полей с редкими рощицами.

Едва мерный стук копыт сменил суету сборов, Рейм придержал поводья и поравнялся с Мстиславом. С загадочной ухмылкой он обернулся и как бы невзначай обронил, что вскоре к их импровизированному отряду присоединится еще одна спутница. При этом он не стал уточнять детали, а лишь добавил, что воину определенно нужно будет познакомиться с Вайдой поближе. Мстислав удивленно приподнял бровь, а Мирина прыснула, зарываясь лицом в густую конскую гриву.

1. Баляба — стар. ротозей, неповоротливый, рохля

VII

Он вернулся домой в приподнятом настроении. Облегченно выдохнув, ощутил, как с его шеи спадают невидимые железные цепи, которые несколько лет давили на него с такой силой, что многие из обычных людей не смогли бы выдержать. Просто сломались. Беспомощно погибли под этой ношей и никогда не вернулись бы в родные края. Но только не он. Разве можно назвать сына императора Тиберия Камниуса Третьего «обычным»? Конечно, нет.

Одаренный обаянием льва, коварством змеи и расчетливостью паука Октавиан с детства метил на самые высокие вершины этого мира. Он был уверен, что рожден не для того, чтобы стать послушной овечкой и остаток отведенных лет пресмыкаться перед другими, но для того, чтобы вершить великие дела, как правитель. Достойный сын своего отца. Каким же нестерпимо разрушительным ударом для него стало осознание того, что трона императора Священной Балдарии ему никогда не видать. Покойная мать Октавиана родила его последним из всех детей-мальчиков, за что он ее проклинал до самой ее кончины.

Зачем? Ну зачем она даровала жизнь такому незаурядному уму, переполненному амбиций, если он был обречен волочить жизнь в тени своих старших братьев? Они никогда его по-настоящему не понимали. Лишь Гортензия, первая и последняя дочь Тиберия, смогла понять младшего брата, как никто другой. Ведь ее судьба была столь же несчастна. Да, законы Империи не запрещают наследовать трон дочерям правителей, вот только сможет ли она этот трон удержать? Весьма сомнительно. Именно на этом взаимопонимании, именно на перекрестке этих амбиций и хитрых размышлений, полных грандиозных, а иногда леденящих душу планов, они смогли полюбить друг друга так сильно, как никогда никого не любили.

«О, милая Гортензия, — писал в своих заметках Октавиан, держа дорогу до Лапидиума, — если бы ты только знала, как горько мне оставлять тебя одну в логове этой мерзкой свиньи, что зовет себя великим князем. Как сильно я жажду, чтобы ты была рядом. Как мечтаю я о том, чтобы мы вместе вернулись домой, избавились от наших непутевых братьев и стали править вдвоем, как муж и жена. Мое сердце разрывается от мысли, что тебе приходится делить постель с этим грязным животным. Но я знаю, что ты всё понимаешь. Ты всё сделаешь правильно. Мы! Мы всё сделаем правильно. Верю — ты выдержишь это нелегкое испытание, и боги вознаградят нас за труды.

Жаль, отец — этот глупый, заносчивый старик, не увидит нашего триумфа. Но это ничего. Зато мы посмеемся над озадаченным выражением лица Юстициана, когда он поймет, как неведомая ему сила росла прямо у него под носом…»

Теперь, шагая по каменному полу тронного зала, Октавиан больше не ощущал себя маленьким, никому ненужным нобилиссимом¹ без надежды взять бразды правления государством в свои руки. Нет. Его план перешел к финальному этапу, и совсем скоро он покажет всем несведущим, что он больше не последний сын без прав и надежд, а настоящий кесарь личных земель, который добился высот лишь благодаря своим рукам, голове и любимой сестре. Это будет совсем скоро, но а пока…

— Славься, Великий Император Тиберий! Кесарь славного града Лапидиума! — громко и четко произнес Октавиан, подойдя к трону своего отца, отвесив легкий поклон.

— Какая дерзость! Немедленно преклони колено перед Его Святейшеством и своим отцом! — голос принадлежал взрослому мужчине в дорогих одеждах, что стоял возле трона.

Традиционная тяжелая туника из темно‑пурпурного полотна, расшитая медовыми нитями в виде лавровых ветвей, украшала могучий торс Юстициана, когда тот задрожал от гнева и нетерпения.

— Вижу, верный сторожевой пес научился лаять громче, — с улыбкой произнес Мизгирь.

— Довольно! — поднял руку император, поднимаясь с трона. — Октавиан, мой младший сын. Как давно мы с тобой не виделись. Ты сильно вырос.

— Постоянное нахождение возле безумца, что рубит людей одним ударом меча, и тайная работа у него под носом немного… скажем так — закаляют. Тем более, когда живешь среди варваров, сам становишься на них похожим. Посему не прими за оскорбление, что предстал перед тобой в таком виде, — нобилиссим провел руками вдоль тела, указывая на неопрятный, по его мнению, вид.

— Вздор, — отвечал император, — я полжизни провел на коне, и дорожная пыль меня не пугает.

Шаркающей походкой Тиберий приблизился к отпрыску и положил сморщенные руки ему на плечи. Октавиан заметил, как сильно постарел глава его семейства: редкие седые пряди едва прикрывали кожу головы, украшенную золотым венком; на висках и шее проступали темные старческие пятна; обвисшая кожа на шее и руках словно хранила следы былой силы, давно ушедшей в прошлое. Усталые глаза, когда-то горевшие властным огнем, теперь казались потускневшими, точно последние угли долгой жизни догорали в них.

— Надеюсь, ты привез добрые вести, сынок, — улыбнулся Тиберий. — Пройдемся.

— Отец, позволь мне … — начал было наследник трона, но его перебил жест правящей длани.

— Останься здесь, Юстициан, — велел император. — Вели послать за Аврелием, а как прибудет — обсудите с ним оборону дворца. Сейчас я желаю переговорить с Октавианом с глазу на глаз.

— Но разумно ли это, отец? Он может быть опасен.

— Опасен? Октавиан? Ты верно перебрал с вином, сын. Он твой брат и носитель фамилии Камниусов.

— Брат, который много лет жил под боком у заносчивого князя, что разграбил собственный торговый путь, — не унимался наследник престола. — Кто знает, до чего они могли договориться за всё это время.

— Не неси чепухи. К тому же мы во дворце и здесь повсюду стража. А если Октавиан решит пустить мне кровь, в чем я сильно сомневаюсь, ты быстрее займешь трон, а его казнишь. Так кому от этого худо?

— Но…

— Всё! — отрезал император. — Я всё сказал.

Старшему сыну оставалось только подчиниться. Кесарь же, как и пожелал, направился вдоль широких колонн из белого камня в сопровождении человека, прозванного на чужих землях Мизгирем.

Они вышли на балкон. День дышал жаром, солнце стояло высоко и нещадно раскаляло всё, до чего могли дотянуться его жгучие лучи. Потому отец и сын свернули в прохладу крытой галереи — длинного, затененного перехода, где даже воздух казался не таким обжигающим. Некоторое время они шли молча. Под ногами простирался мозаичный пол: мелкие кусочки смальты, когда‑то ярко сверкавшие, теперь поблекли от времени, и приглушенные оттенки складывались в затейливый узор. Время от времени из галереи открывались узкие проемы, выходившие на внутренние дворики. Оттуда тянуло сухостью и зноем.

— Как скоро нам ждать нападения? — прервал тишину Тиберий.

— Вот теперь я узнаю своего отца, — Октавиан заулыбался. — Никаких лишних слов, никаких вопросов о дочери — сразу к делу.

— Не подумай чего дурного, мой мальчик, я правда рад тебя видеть. Но пойми и ты мое беспокойство. После твоих писем и того, что этот юнец сделал с нашими караванами, я начал усиливать охрану и наращивать армию. Из многих городов пришлось отозвать легатов². В них теперь снова то и дело разгораются восстания.

— Поэтому Аврелий вернулся во дворец? Чтобы держать осаду и дать отпор захватчикам?

— Верно. Нельзя списывать со счетов необузданный нрав этих варваров. К тому же, на стороне Боровича численность и ресурсы. Черное железо. Проклятое черное железо, что служит веками без заточки и зазубринки. Мы должны благодарить богов, что их залежи истощились так быстро.

— Не хочу тебя расстраивать, отец, но дело не в залежах. Их еще очень много. Однако с тех пор, как ушел из жизни Микула Кузнец — это их легендарный мастер, который заложил основу обработки черного железа, — пояснил Октавиан, встретив вопросительный взгляд императора, — который не оставил после себя секретов работы с металлом, у княжества просто не осталось умельцев, способных выковать новые мечи.

— Но это лишь временно.

— Разумеется. И всё же, отвечая на твой вопрос, скажу, что тебе не нужно переживать о нападении слишком сильно.

— Вот как?

— В этом я почти уверен. Как ты уже знаешь, кочевые кланы напали на Борград незадолго до моего отъезда.

— Да, ты писал об этом.

— И несмотря на то, что наступление было успешно отбито, я не назвал бы это победой. Ведь в дело вмешалась черная магия.

Император остановился. Мизгирь остановился, сделав несколько шагов вперед.

— Мне не нужно тебя видеть, чтобы знать, какое у тебя лицо, — сказал Октавиан, продолжая некоторое время смотреть прямо, после чего всё-таки обернулся. — У меня было такое же.

— Не столь давно я усомнился в здравости суждений твоего брата, — кесарь шагнул вперед, — но теперь размышляю, не оказался ли он прав?

— И я не могу винить тебя за это, — ответил Мизгирь. — Если бы я не видел всё произошедшее своими глазами, то сам никогда бы не поверил своим словам. Но я видел. Отец, — Октавиан стал серьезным и скосил черные глаза вправо. — Это сложно, но ты должен довериться мне. И прежде, чем ты велишь запереть меня в яме для больных рассудком, я попрошу тебя лишь об одном: если дружина Боровича явится к нашим воротам вместе с Перстом, то сдай город.

Повернув голову к отцу, нобилиссим готов был поклясться, что на мгновение, всего на долю жалкой секунды, за которою успевает вспыхнуть и погаснуть молния среди грозовых туч, он увидел Императора. Того самого Великого Императора Священной Балдарии, что словом и мечом сверг прошлого правителя; что лично подавил сотни восстаний и казнил тысячи заговорщиков; что в одиночку прошел путь от лужи грязи до белых стен непобедимого Лапидиума. И именно этому человеку жалкий паучок предложил сдаться.

— Я сделаю вид, что не слышал от тебя этих слов, — прорычал Тиберий. — И если ты еще хоть раз заговоришь о таком, я велю забить тебя камнями и скормить зар-хатским гиенам! Ты меня понял?

На несколько долгих мгновений младший сын императора замер, точно превратился в каменное изваяние.

— Как прикажет Ваше Святейшество, — ответил Октавиан, вновь обретя способность говорить, и преклонил колено.

Он просчитался. Слишком рано заговорил о сдаче города. Не учел, что в груди его старого отца все еще бьется сердце крылатого льва. Не утратил старик своего стержня.

— Встань, — велел кесарь. — Пройдем дальше. С северного крыла открывается прекрасный вид на площадь.

— Конечно, Ваше Святейшество. — Нобилиссим продолжил шагать подле правителя, но шаг его стал не таким уверенным, как прежде.

— Не затем ли Борович послал тебя ко дворцу, чтобы ты запугал нас байками? — Тиберий говорил так спокойно, будто и не было того всплеска его праведного гнева пару минут назад.

— Хотел бы я, чтобы слова мои были байками, — как можно тише ответил Октавиан, дабы не оказаться в немилости, — но нет. Володар мнит, я смогу добиться восстановления торговых отношений.

— Он и в самом деле глупец? Или считает таковым меня?

— Он считает, что ты его боишься. Как я и сказал, дела у Борграда идут не так хорошо, как им хотелось бы, поэтому я предложил свою помощь. Всё просто: я направляюсь домой, приношу извинения за некую ошибку, вновь налаживаю торговлю, княжья казна восполняется, а затем Володар с новыми силами тихо и внезапно выступает на Лапидиум. И князь уверен, что ему хватит мощи взять неприступный город силой.

— Поразительная наглость. Особенно с тем учетом, что эти стены еще никогда не знали бреши. Так откуда у него такая уверенность теперь?

— Захариас Межич, — глухо ответил Мизгирь. — Он сейчас и Перст, и Десница князя. Пожалуй, сегодня это самый влиятельный человек во всем княжестве, после самого Великого Князя. И он очень умен. К тому же Борович отозвал полка, чтобы собрать их для похода на Балдарию.

— Захариас… — с сомнением хмыкнул кесарь. — Ладно. Оставим эти обсуждения до военного совета с Аврелием. Он лучше других знает, как устроена оборона города. Скажи мне лучше, как дела у Гортензии? Ты уже сумел извлечь выгоду из того, что подложил ее под чужеземного кабана?

— Выгоду?

— Я стар, Октавиан. И плохо вижу. Но я не слепой. Мы оба прекрасно понимаем — ты бы ни за что не позволил обожаемой сестре возлечь с кем-либо без причины.

— От тебя и правда ничего не утаишь, — черноволосый собеседник ухмыльнулся. — И ты, разумеется, прав. Если всё пойдет, как я задумал, то Володар перестанет представлять опасность гораздо раньше, чем соберет силы для выхода на столицу.

— Что ты задумал, сын?

Следующие полторы сотни шагов император продолжал движение, слушая объяснение плана своего младшего сына. Слова Октавиана ложились в тишину галереи тяжелыми камнями. Каждое изречение будто проверяло на прочность и замысел, и отцовское терпение. Тиберий кивал редко, скупо, и в этих коротких наклонах головы читалась не столько готовность принять разъяснения Мизгиря, сколько привычка взвешивать каждое слово, отделяя правду от фальши и скрытых замыслов.

Они вышли из галереи, чтобы добраться до северного крыла, и резкий контраст ударил по чувствам: из приглушенного полумрака в жесткий, яркий свет, где тени от карнизов лежали на плитах острыми клиньями. Путь шел вдоль глухой стены, сложенной из крупных тесаных блоков: их стыки были выведены с той суровой точностью, какая бывает только у построек, рассчитанных пережить не одно поколение правителей.

Октавиан закончил рассказывать о своем плане ровно в тот момент, когда они подошли к лоджии — строгому, почти крепостному выступу, словно нарочно лишенному всякой пышности.

— Ты всегда был одарен умом, — усмехнулся Тиберий, — но с возрастом твои таланты раскрылись по-настоящему. Может, мне стоит пересмотреть свое решение и назначить наследником тебя вместо первенца Юстициана?

— Прошу, отец, — нобилиссим приложил руку к груди, изображая получение удара в самое уязвимое место, — не шути со мной так жестоко.

— Ну ладно-ладно. — Тиберий замер у парапета, опершись ладонью о раскаленный камень. — Мы наконец на месте. Ну как тебе? Видишь? Я ведь говорил, что отсюда открывается прекрасный вид.

Вид и правда оказался захватывающим. С высокой лоджии императорского дворца можно было разглядеть не только выложенную каменной брусчаткой площадь, но и все лежащие в этой стороне районы, что тянулись до величественных белоснежных стен. Тесные, шумные улицы кипели жизнью. Они казались сжатыми домами и лавками, меж которых людской рекой протекала толпа. Время от времени сквозь толпу пробивались отряды городской стражи — их щиты вспыхивали на солнце, как медные зеркала, а шаг отдавался глухим, мерным стуком, напоминающим, что даже среди этого хаоса царит порядок.

Но Октавиана привлекло другое. Не с того, не с сего люди начали толпиться, заглядываться куда-то наверх, врезаться друг в друга и в телеги, а затем стали показывать пальцем в сторону императора и его сына.

Решив, что его присутствие заметили, Тиберий взялся махать жителям своего города, но очень быстро осознал, что они не обращают на него никакого внимания. Два поколения Камниусов переглянулись и, теряясь в догадках, подняли голову наверх, куда были направлены пальцы людской массы.

Ясное безмятежно-голубое небо вдруг раскололось надвое золотой полосой, будто кто‑то провел раскаленным клинком по лазурным пескам Аргириса³. Точно расплавленное золото, черта скользила с юга на север. Ткань небосвода раскроила полоса света: она неотвратимо тянулась вперед, продвигаясь всё дальше, поражая и одновременно пугая собравшихся зевак.

— Гамаюн, — прошептал Октавиан.

— Что?

— Это Гамаюн — мифическая птица без ног, — пояснил Мизгирь. — В западных княжествах ходит поверье, что это посланница великих аспектов Прави. Она всегда летает, и никто ее не видит. Однако, когда она погибает, то начинает сгорать прямо в небе, оставляя за собой золотой след, а ее падение предзнаменует крах великих людей и начало неминуемых перемен.

— Перемен? Каких перемен, Октавиан? — взволнованно вопрошал кесарь.

Нобилиссим недолго помолчал, затем посмотрел на отца и произнес:

— Смерть одного великого правителя и восход другого. Того, кто был избран богами.


1. Нобилиссим — наследник императора, имеющий низкие шансы занять трон.

2. прим. В контексте командующий отдельным легионом.

3. Аргирис — южный имперский город, который знаменит своими пляжами необычного цвета и добычей жемчуга.

VIII

Хлесткий удар пудового кулака прилетел ровно под ребра взрослому мужику с провисающей, местами сморщенной кожей, и толпа загудела. Мстислав улыбнулся, глядя на бой.

— Ну и на что мы смотрим? — без особого интереса спросил Рейм.

— Кулачный бой, — ответил витязь.

— Это я вижу. Но зачем мы смотрим, как какой-то амбал избивает старика?

В образовавшемся из людей кольце и правда велось неравное сражение. С одной стороны: молодой черноволосый парень с черными глазами, медной кожей и руками размером больше его головы. С другой — грузный, низенький мужичок, на вид чуть младше Мстислава. Провисающие усы, короткий ежик, через который пробивается седина, бычья шея — настолько широкая, что ее можно считать продолжением торса, бочкообразная грудь с покатыми плечами и несуразно короткие руки.

Мужичок то и дело получал оплеухи и жесткие затрещины, но каким-то чудом оставался на ногах. Правда, по его виду можно было с уверенностью сказать, что это ненадолго. Еще пара мгновений, и он наверняка повалится оземь.

— А это самое интересное, — Мстислав снова заулыбался. — Глядите, сейчас этот старик уложит парня на лопатки так лихо, что вы глазом моргнуть не успеете.

Рейм и Мирина одновременно фыркнули, выражая недоверие, переглянулись друг на друга и замолчали. Сопровождающий их витязь скосил глаза, чуть закатил недовольно, а затем продолжил смотреть на схватку.

Возрастной кулачник продолжал получать удары, теснился к людям, которые отталкивали его обратно в «круговень брани», тяжело дышал и всячески старался избегать новых побоев. Но в какой-то момент, когда он встал спиной к солнцу, его глаза блеснули. Он сделал два быстрых шага вперед, увернулся от размашистых выпадов своего противника с таким спокойствием, будто уже заскучал, и сразу после этого нанес молниеносный удар прямо по колену черноволосого парня. Люд вокруг загудел и немного сморщился, услышав неприятный хруст. Как только нога предательски подкосилась, амбал получил еще десяток ударов по торсу и голове. Каждый тумак сопровождался таким звуком, будто деревянный таран врезался в окованные железом врата. Поверженный силач упал в грязь. Зрители безумно громко возликовали, словно только этого и ждали.

— А я что говорил? — заулыбался Мстислав еще шире.

По раскрытым ртам своих спутников он понял, что престарелый боец, как и ожидалось, поразил их до замирания духа.

— Эй, Збигнев! Збигнев! Гляди сюда, — бывший вояка махал рукой, подзывая к себе победителя.

Збигнев не сразу нашел голос в толпе. Лишь после третьего призыва он наконец разглядел маячащую ладонь и, покидая импровизированное ристалище, направился к воину в кольчуге и двум разнополым юнцам. Видимо, он долго не мог узнать Мстислава. Шел медленно, всматривался в лицо, прикрываясь ладонью от солнца, щурился, и лишь когда до призывающего старика с усами оставалось меньше десятка шагов, он расплылся в довольной ухмылке.

— Мстислав! Ты что ли? — громко и задорно начал боец. — Вот уж чьи усы я не чаял увидать тут. Ну, здравствуй, друже!

— Да и тебе здравия, бродяга!

Они крепко пожали руки, не обращая внимания на испачканные кровью ладони, и обнялись, точно родные братья.

— Ну а это кто? Дитятки твои? — поинтересовался мужичок.

— Да забери меня Морана, ежели б у меня такие отпрыски уродились. Это Рейм и Мирина. Мои… В общем, мои спутники.

Все трое обменялись скромными приветствиями. Збигнев ненадолго задержал взгляд на Рейме, словно хотел разглядеть его получше, но быстро вернул внимание старому другу:

— Не знаю, какими ты здесь судьбами, но дай мне только рубаху натянуть, и айда до хаты. Вы ведь с дороги. Пожевать чего, небось, хотите.


Хата кулачного воина оказалась совсем рядом. Она стояла почти в центре Марицы — столь крохотной деревни, что ни одно княжество, ни тем более империя не утруждались нанести ее на на свои карты. При дворе избы стояла добротная кузня. Как оказалось, Збигнев в свободное от рукопашных стычек время занимался ковкой. В основном это были бытовые предметы: ковши, котелки, разные инструменты, изредка подковы, а еще реже оружие и броню. Он похвастался парой свежих мечей и заверил, что на жизнь ему хватает.

Жил мужичок один. «Жена и сын с горячкой слегли пару весен назад, а больше детей нам Лада не даровала», — пояснил воин-кузнец, когда все четверо усаживались за стол. Ели неторопливо, да и разговоры вели скромные. В основном Мстислав и Збигнев придавались воспоминаниям о службе в дружине Боровичей, славных сечах, в которых они побеждали, и той единственной, под Тарнитом, которая едва не отправила их к праотцам. Рейм и Мирина почти не разговаривали, как и последние пару дней. Они отблагодарили хозяина за сытный обед, а затем разошлись в разные стороны. Княжна коротко объяснила, что хочет прогуляться по деревне и посмотреть, что есть интересного, а юный следопыт и вовсе не стал утруждать себя объяснениями о том, куда отправился. Лишь сказал, что к вечеру вернется.

— Чего эт с ними? Собака, что ль, блохастая покусала?

— Да-а… — протянул Мстислав, махнув рукой куда-то в сторону. Видно, надеялся, что бывшему соратнику этого хватит, но тот продолжал ждать ответа. — Дурные они еще, что тут скажешь. У нас по пути стычка с разбойниками случилась, не особо серьезные противники, так — голь недоросшая. Рейм оказался весьма умелым, так что мы с ним быстро отбились, да только одного оборвыша не заметили. Тот решил со спины на паренька напасть, а Мирина увидела это и сама на того «вояку» с ножом бросилась. Помочь хотела. Но ты ж ее видал, кожа да кости, какой там. В общем, под удар только подставилась, а Рейм лишь чудом успел сам под лезвие влезть, клинок на себя принял и эту недоросль оглушил прежде, чем тот девку ранить успел.

Вот они теперь и серчают друг на друга. Он на нее за то, что жизнью своей рискнула, а та на парня из-за того, что он, спасая ее, под нож подлез да обругал еще. Рейм ей и правда такой нагоняй устроил, что я даже влезать не стал.

— И верно, дурные головы, — усмехнулся кузнец. — А парня чего, шибко ранили что ли? Я вроде на нем ничего такого не заметил.

— Не-а, — снова отмахнулся старый витязь, — едва поцарапал. Но головы-то у них молодые. Горячие. Хотя Рейм уже полноценный муж и настоящий воин, а Мирина в семье уважаемого купца выросла и всего на год младше. Должны бы уже понимать, что к чему.

— Поймут еще. Мы в свое время тоже холодным рассудком не выделялись, — Збигнев посмеялся собственным словам. — Слушай, че, я тут у проезжих торговцев из Балдарии какой-то напиток сторговал. Они его вместо меда пьют. По цвету, что твоя кровь, а на вкус будто калина сушеная. Так, может, мы его и пригубим. За встречу-то?

— Чего бы и не пригубить, — довольно потирая свои длинные усы, ответил Мстислав. — Вечер еще не скоро.


Под дивный багровый напиток разговоры стали насыщеннее и веселее. Бывший дружинник и соратник витязя в подробностях рассказал, как после сечи под Тарнитом собирался держать путь к вратам Каменного Брода, да только конь его едва живого в другую сторону понес. И донес прямиком до Марицы. Местные его здесь выходили, раны залечили, крышу над головой дали, а как узнали, что он кузнечное ремесло от отца знает, так и вовсе остаться предложили.

— Ну я и согласился, — пояснял Збигнев. — Чего мне было терять-то, а? В дружине меня уже не ждали, родня со смертью батьки кончилась, ну и что мне в стольном граде делать? А тут зато вольная земля, считай.

— Как это? — удивился Мстислав.

— А вот так: по устоям это земли Калевалы, конечно, да только самим калевам до них дела особо-то и нет. Даже кининг сюда своих вартов крайне редко засылает. Им всем среди северных лесов спокойнее живется. Борград считает, что эт их владения, небольшие отряды шлет, вроде как патрули. Да только ребята там не дурные. Понимают, что Солнечный Щит на конях не перейти, полка сюда тоже не заслать, так что посягать с мечом даже Борович не станет. Вот они, ну, отряды эти, и приезжают сюда на постой. Никого не трогают. Иногда голяков да зверье дикое гоняют. В общем, пользы приносят больше, чем вреда.

Мстислав понимающе хмыкнул и закивал головой. В его глазах уже просматривался озорной блеск легкого опьянения.

— А с третьей стороны, — продолжал кузнец, — балдары по-тихому подселяются. Выведали, что почва тут лишь на первый взгляд бедная, а чуть копнешь — и вот тебе место для возделывания. Имперскую пошлину платить не надобно. Занимайся своим делом спокойно, местным дары иногда подноси, они всё равно троекратно окупятся, с людьми не ссорься, и будешь жить-поживать да горя не знать.

Збигнев промочил горло очередной порцией хмелящего напитка, а затем продолжил:

— Вот и я так же оземлился. Кузню мне старую дали, избу построить помогли, а я им теперь ремеслом помогаю да иногда развлечения дарю. Народу весело, да и мне полезно.

— Это верно, людей ты и раньше развлекал добротно, и с годами навык этот окреп токмо.

Бывшие соратники весело посмеялись, продолжили опустошать запасы ягодного напитка и рассказывать друг другу истории из жизни. Мстислав, разумеется, поведал о том, как вернулся домой, когда приданным знатным обзавелся. Про Златку рассказал. Всё как на духу выпалил: и про несчастье ее, и про то, как он корчму вместе с убивцами сжег, и даже о том, что его народ оправдал. Настроение едва не сошло на нет, но бывший витязь быстро подобрался и решил сменить тему на более веселую. Поделился новыми историями из тех походов, в которые он после истории со Златой ходить стал, кучу баек травил, а Збигнев ему своими россказнями отвечал. Сидели, одним словом, хорошо. Как и подобает старым друзьям.

За беседами время прошло незаметно. Мирина вернулась довольно быстро с какой-то берестяной книгой в обветшавшем окладе из потертой кожи, с легкой хозяйской руки заняла его комнату и в дальнейшем почти из нее не выходила. А когда закатное солнце почти опустилось, на пороге объявился Рейм. К моменту, как он забрался на холодный камень печи, беседа дошла до весьма свежих событий. Мстислав закончил объяснять, что они эту дорогу из-за перевала выбрали, и стал рассказывать о том, как в первую ночь они чуть не стали ужином для тварей нечестивых.

— Теплая ночь была, — говорил бывший витязь слегка заплетающимся языком, — мы еще костер хорошо распалили, почти до утра, чтоб хворост пореже добавлять, и спать улеглись все вместе. Часий вол… Волчий час еще не настал, а меня Рейм будит. «Смотри, — говорит, — как Вайда ощетинилась. Духом мерзким пахнет».

— Погоди, — вклинился кузнец, — какая Валда?

— Вайда, — поправил его Рейм, — она лиса.

— Лиса, — нарастяг повторил за юношей Мстислав. — Это настоящая северная снежелиса, размером с коня доброго.

— И чего, — изумился Збигнев, — такая зверюга на вас напала?

— Да нет же…

— Не нападала она на нас, — запротестовал следопыт. — Она вообще на людей не нападает.

— Верно парнишка молвит. Лиса эта его, она… Ну как сказать? В общем, это его снежелиса.

— Вайда — мой друг.

— Точно! Очень преданный зверь, — подтвердил Мстислав. — Да токмо я не об этом. «Гляди», — говорит, — «как Вайда ощетинилась. Твари какие-то рядом ошиваются. Идти надо». А я ж сам ее первый день вижу, и так засыпать рядом с ней страшно было, так теперь и еще какая-то беда пожаловала?

Путник прервался, чтобы отхлебнуть из железной кружки, и довольно потер усища.

— Ну, деваться-то некуда. Я чекан свой поднял и замер. Готовлюсь к чему-то. Сам не знаю к чему. Слышу — шорох. Будто все листья с деревьев разом на ветру зашелестели. А потом звук такой… Не писк, как это? Плач. Во. Детский плач. Жалобный, аж сердце сжалось. А Вайда только рычать громче стала. Лошади перепугались. Миринка уже проснулась. Видать, сразу сообразила — деревяшку из костра достала и встала на изготовку.

И тут как вынырнули на нас из темноты чудища крылатые! Твари, скажу тебе, — мерзость редкостная. Летучие мыши, но размером с полчеловека каждая. Кожистые крылья, тело шерстью редкой покрыто, а на месте морды — лицо. Человеческое лицо, да только искаженное, будто слеплено из воска и подпалено по краям. Глаза белые, навыкате, губы растянуты, а изо рта — иглы зубов в три ряда. И плачут. Все плачут, как младенцы, пока на тебя летят.

Первая тварь мне прямо в морду метилась. Я чеканом снизу вверх да пополам ее, как тыкву гнилую. Кровь черная, едкая, на меня брызнула — чуть глаза не выела. Вторая сбоку налетела, в плечо вцепилась. Я ее древком стряхнул да приложил сверху. А их всё больше и больше — из темноты лезут, крыльями хлопают, воют.

Гляжу — Рейм спиной к дереву встал, от девки не отходит. Нож в одной руке держит, головню из костра по ее примеру достал, другую руку вооружил. И работает молча — ни крика, ни рыка. Только глаза горят. Одну тварь на нож принял, вторую прижег. Мирка вроде тоже огнем отмахивается, но кажаны к ней всё ближе жмутся, кружат вокруг. А в числе своем множатся. И вот тут в дело снежелиса вступила. Эх, Збигнев. Такого я за всю жизнь не видал.

Мстислав снова остановил рассказ, чтобы промочить горло.

— Ну чего там? — терял терпение кузнец. — Давай, говори — не тяни. Ну.

— Она, ну Вайда то есть, двигалась так быстро, что я головой вертеть не успевал. Точно белая молния на небе. Туда. Сюда, — старый вояка дергал рукой в разные стороны, стараясь показать звериную скорость. — Кажан только на Мирину прицелился, так Вайда прыгнула — выше моего роста, представляешь? — и прямо в воздухе его пополам. Хруст, кровь, ошметки. Она еще приземлиться не успела, а уже следующего лапой сшибает, что твой кот — мышь. Только мышь эта с тебя размером.

Твари визжат, она их рвет. Одна вцепилась ей в холку — так она перекатилась по земле, собственным весом раздавила и давай дальше когтями да клыками. Только глаза и светятся алым пламенем. Пятерых, шестерых, семерых — я счет потерял. Половину тех тварей, а то и больше, положила.

Вот с той ночи я ее бояться и перестал. Близко к ней, ясен пень, до сих пор не подхожу, но спится мне теперь хорошо, когда она рядом ночует.

— Ну дела. Хотел бы я на это диво поглядеть, — любитель кулачных боев погладил голову и с легким недоверием посмотрел на старого товарища.

— В деревню мы ее, само собой, тащить не стали, — развел руками Мстислав. — Того и гляди, местные и ее и нас зарубят.

— И часто на вас вот так?

— Теперь нет. Мы, как от чудищ этих отбились, сразу дальше пошли. Остатками костра себе путь освещали. А весь следующий день полынь собирали. В мешочки ее навязали, и каждый вечер вокруг привала развешиваем. Больше никто не суется.


В промежутке между волчьим часом и часом совы соратники, некогда бившиеся плечом к плечу, продолжали свои посиделки. Вино — в какой-то момент Мирина подсказала название дивного напитка — давно закончилось, и они перешли на брагу. Напились к тому времени до того состояния, когда икота начинает перемешиваться с головокружением и желанием найти приключений на одно всеми любимое место. По крайней мере, так ощущал себя Мстислав.

Едва ли более трезвый с виду Збигнев сидел за столом и рассматривал спящего Рейма. Он смотрел на него довольно долго и пристально, словно пытаясь найти в закрытых глазах юноши какой-то немой ответ на свои размышления, а затем всё же решился озвучить гулявший в голове вопрос.

— Слушай, Мстислав…

— Мм? — отозвался старый витязь, едва удерживая свои очи открытыми.

— А кто эти двое такие, что ты с ними до самого Борграда отправиться решил? Еще и без дружины, без… э-э… Один, в общем.

— Эти? — икнув, Мстислав кивнул головой в сторону Рейма. — Хорошие ребята, с которыми случилось много паскудного.

Кажется, ответ не слишком устроил кузнеца, поэтому витязь продолжил:

— У них родные в стольном граде должны быть. Путь не близкий. Меня помочь попросили, приг.., — он снова икнул, — приглядеть за ними в дороге. Ну а я и рад был согласиться. Хоть кому-нибудь в конце своей никчемной жизни руку помощи протяну.

В этот раз Збигнев понимающе закивал головой. Они просидели еще немного, а затем Мстислав добавил:

— Знаешь, есть в этом что-то, когда твой чекан служит для сохранения жизни… А не чтобы ее отнять.

Едва ворочающий языком вояка дождался очередного понимающего кивка, отчего-то нахмурился, глядя на друга, а затем вырубился прямо за столом, попутно опрокинув железную кружку на пол.


Девичий визг, суматоха и звон металла вырвали его из мира грез. Мстислав, услышав знакомый голос, рывком поднялся со скамьи, роняя какую-то посуду, и чуть не упал сам. За окном было светло, но его всё еще изрядно шатало. Встрепенувшись, точно выплывшая из реки собака, он хлопнул себя по щеке, протер усы и, удачно справившись со скамейкой, запутавшейся в ногах, вышел на середину хаты.

Очередной звон и вскрик донеслись снаружи. Вояка рванул к дверям. Выбежав на улицу, он увидел, как двое дружинников в багровых накидках куда-то тащат брыкающуюся Мирину, а еще двое пытаются схватить Рейма, который отбивается от них полуторным мечом. Не тратя ни единого мгновения на раздумья, Мстислав рванул к спутникам, но моментально оказался на земле. Вместе с чем-то теплым по лицу разлилась боль. Закаленный в боях воин рассмотрел напавшего прежде, чем влажная пелена застила ему взор. Бочкообразная грудь, покатые плечи, широкая шея. Долго гадать не пришлось. Збигнев.

— Ты уж не серчай, Мстислав, но за этого юнца три сотни серебрянок дают. Он, возможно, мой последний шанс из этой дыры вырваться.

— Ах ты ж, облуд пятигузый… — закрывая одной рукой нос, Мстислав попытался опереться на вторую, чтобы встать, но жесткий пинок повалил его обратно в пыль.

— Не вставай, друже, — ровно произнес нависающий Збигнев. — Ты сердцу моему дорог, и супротив тебя я ничего не имею. Вообще надеялся, что втягивать тебя в это грязное дело не буду. Но паренька лучше тем псам отдать, а что до девки… — он тяжело вздохнул. — Княжна должна быть при князе. Так что ее мы тоже в стольный град отвезем, а там уже пусть Великий Князь решает, что с ней делать.

— Княжна? Я ж тебе сказал, — Мстислав немного отполз в сторону и поднял голову, — что она дочь купеческая. А парень…

Он не договорил. Тяжелый сапог снова врезался ему под ребра, но в этот раз витязь успел схватить нападающего за ногу и повалил его на землю. Как только кузнец оказался внизу, Мстислав набросился на него с кулаками, и они сцепились в драке, точно два старых пса, что не поделили кусок мяса.

Разъяренные мужики катались по земле и боролись так неистово, что даже Рейм, Мирина и дружинники ненадолго забыли о своих передрягах, уставившись на это действо. Схватка была ожесточенной.

Збигнев то и дело принимал на себя удары, но эффекта от них, казалось, не было вовсе. Витязь снова и снова опускал тяжелые кулаки на голову соперника, а тот в ответ либо закрывался, либо принимал лбом, делая больно скорее противнику, чем себе. Однако Мстислав не отступал. Он слишком хорошо знал своего соперника. Знал его тактику. Поэтому, когда взгляд Збигнева резко изменился, старый вояка рывком ушел вбок, чтобы не попасть под тяжелый выпад массивной руки, и поднялся на ноги.

Он хотел напасть на друга, ставшего врагом, пока тот не встал в стойку, и даже сделал шаг в его сторону, как резко понял, что боец специально подпускает его к себе, а сам целит в колено. Не ошибся. Очередная атака прошла мимо бедра, после чего кулачник подскочил на ноги. Распаленный внезапным нападением, кузнец теснил Мстислава градом тяжелых тумаков, от которых витязь постоянно уклонялся. Удар. Еще один. Снова. Снова. Быстрый рывок, и он достиг своей цели. Увесистый кулак обрушился на челюсть Мстислава, попутно рассекая левую скулу — молот, бьющий по наковальне.

Мстислав отлетел обратно к открытой двери избы. Он не смог устоять на ногах и сполз по деревянному полотну вниз, пока Збигнев уверенным, неторопливым шагом приближался к своему противнику.

— Ну чего ты так рвешься, друже? Они ж тебе никто. Ты хотел их в Борград доставить? Так я и доставлю. А ты уже не молод, на покой бы лучше пошел.

Старый вояка еще не до конца пришел в себя. Вытер рукавом кровь, растекающуюся по усам, медленно покрутил головой, пытаясь понять, где он находится, и в этот момент увидел в сенях свой «кабаний клык». Мстислав не думал. Тело само начало двигаться: торс повернулся в сторону дверного проема, ноги рывком подняли своего хозяина вверх, а рука потянулась к знакомому оружию. Потребовался всего один рывок. Его тело, вымуштрованное годами, сделало то, что делало всегда. Мстислав схватил чекан, развернулся к врагу и быстрым, словно захлопывающийся волчий капкан, движением вонзил железный клюв в череп Збигнева.

Клюв чекана вошел чуть выше левой брови. Череп лопнул не с треском, какой бывает, когда под сапогом ломается обледенелая ветка, а с влажным хрустом. Глаза кузнеца на мгновение расширились, но взгляд уже был пустым — выпотрошенная рыбина. Лицо съехало: правая половина еще хранила узнаваемые черты старого друга, а левая превратилась в багровую маску, залитую кровью и чем-то белесым, что Мстислав отказался опознавать.

Он выдернул свое оружие, и тело Збигнева рухнуло навзничь, поднимая очередную волну пыли. Мстислав стоял над ним, глядя, как по земле расползается лужа. В ней отражался огонь палящего солнца.

Но жалеть о содеянном было некогда. Двое дружинников — один отошел от Рейма, второй оставил в покое Мирину — двинулись на старого витязя. Он двинулся на них. Размашисто отбив меч первого, Мстислав оглушил тупой стороной чекана другого воина, вернулся к тому, что с мечом, распарывая живот «кабаньим клыком», а затем нанес еще один удар по шлему второго. Затем еще один. И еще. Он продолжал вбивать металл в голову несчастного дружинника до тех пор, пока тот не стал одним целым с лицом бедолаги.

В этот же момент Мирина резко взбрыкнула, до крови укусила держащего ее воина за руку и пяткой ударила того в пах. Рейм, воспользовавшись моментом, полоснул лезвием по горлу своего противника, быстро подскочил к княжне и, пока укушенный не успел схватиться за палицу, воткнул меч ему в грудь. Они переглянулись, и девушка благодарно кивнула.

Наконец, всё закончилось. Трое путников стояли посреди двора, принадлежавшего приютившему их и теперь уже мертвому Збигневу. Мирина своими большими глазами цвета свежего меда взволнованно перекидывала взгляд то на юношу, то на витязя. Рейм старался держаться ровно, хотя меч в его руке заметно дрожал. Мстислав пытался отдышаться.

— Уходим, — сказал он после недолгой паузы. — Если кто-то еще знает про вас, то… В общем, лучше бы им не знать.


Вся троица быстро прошла вдоль крохотной деревни к конюшням, где они оставили своих лошадей. Жители то и дело бросали на них испуганные взгляды. Несмотря на то, что никаких намеков на опасность не было, в воздухе витало напряжение. Из-за того, что кузня вместе с избой находились почти в центре Марицы, их бой не мог остаться незамеченным, наверняка многие жители видели, что произошло, но никто не желал вмешиваться. «Свободные земли», — вспомнил Мстислав слова старого соратника. Если они свободные, значит свободны от всего, даже от людских законов. И местные жители, судя по всему, принимали это как данное.

Наспех оседлав лошадей, они вскочили верхом и пустились вперед по дороге, оставляя за собой горечь от пережитого предательства, тишину кузницы, в которой больше никогда не зажгут огонь, и багровый след, чернеющий под безразличным светилом.

IX

Ночь легла на Ласточкино Гнездо тяжелым покрывалом. Редкие огни еще горели на стенах, отражаясь в мокром белом камне, но большая часть портового града давно погрузилась в непроглядную южную тьму. Только сигнальные костры башен, возвышавшиеся над крепостными стенами, напоминали о том, что за ними еще теплится жизнь. На их вершинах и вдоль зубцов стен стояли дозорные, всматриваясь в вязкую черноту, где горели вражеские костры. Среди холодного ветра, сырости и запаха дыма раскинулся лагерь боровой дружины.

В это же время Боримир уже шел вдоль основания каменной кладки, не ускоряя шага и не оборачиваясь к тем, кто следовал за ним. Тяжелый плащ скрывал кольчугу, но не мог полностью заглушить тихий звон металла, звучащий при каждом движении. За бывшим князем Верховинска двигался десяток воинов Белозара — лучшие из тех, кто готов был сложить свои головы за город. Сам глава Гнезда шел рядом с Боримиром. С тех пор как они покинули тайный ход, скрытый под одной из хозяйственных построек, Белозар не сказал ни слова. Лишь несколько раз его взгляд останавливался на Боримире, будто он хотел убедиться, что его боевой товарищ действительно знает путь. И он знал.

Ветер с Железного моря бил им в лица, принося запах соли, сырого дерева и дыма вражеских костров. Где-то далеко за стенами перекликались дозорные Боровичей, и каждый такой голос заставлял воинов крепче сжимать рукояти оружия.

Когда впереди показалась юго-западная часть укреплений, Боримир поднял руку, и весь отряд остановился.

— Западная стена, — проговорил он вполголоса. — Здесь нас чужой глаз не приметит. Белозар?

— Да, — кивнул вахмистр и протянул заготовленный факел.

Пламя ярко вспыхнуло и загорелось необычным зеленым светом. Боримир поднял огонь над головой и несколько раз махнул им влево и вправо, после чего убрал факел так, чтобы его света почти не было видно. Ничего не произошло. Тогда бывший князь снова поднял сигнальное пламя и повторил движение.

— Ты уверен в своих людях, Боримир? — взволнованно осведомился Белозар.

— Тихо. Просто ждем.

Каждый стук сердца растягивал ожидание на долгие часы, но вскоре недалеко от берега послышался легкий плеск воды, а немного погодя над черной гладью мелькнул такой же зеленый огонек. Облегченный выдох раздался со стороны отряда. Боримир опустил факел в траву и затушил его сапогом.

— Теперь движемся очень тихо, — велел он. — Если караульный поднимет тревогу — пристани нам не видать.

— Да храни нас Перун-громовержец, да прибудет с нами пламя Его, — раздался тихий бубнеж одного из воинов, — да убережет нас…

— Т-с-с! — одернул вахмистр молодого бойца, закрыв ему рот ладонью. — Раньше надо было аспектам молитвы возносить.

Белозар снова кивнул Боримиру, и они продолжили свое медленное шествие. А с левой стороны, там, где смольная вода поглощала в себе любое отражение и лишь изредка отдавала небольшие отблески ночных светил, с ритмичным звуком раздавался мерный звук разрезаемой глади. Он догонял небольшой отряд, затем уходил куда-то вдаль, а потом снова возвращался.

Наконец, отряд добрался до причала. Он был едва заметен, но сама пристань освещалась кострами, где дежурило не меньше тридцати караульных Боровичей. Глава отряда еще раз напомнил об основных моментах плана, после чего воины начали действовать.

С первым дружинником Боримир расправился сам. Он не крался к нему на цыпочках. Не полз на коленях. Вместо этого бывалый воин бесшумно подошел со спины, закрыл дежурному рот и резким движением перерезал горло родовым кинжалом из черного золота. Но дальше было сложнее. Несколько пикинеров, которые о чем-то переговаривались между собой, окружили костер возле причала. Убить их — много ума не надо. Однако не так-то просто было остаться незамеченными для остальных караульных.

— Разделимся, — сказал он тихо, но так, чтобы услышал каждый ратник. — Белозар, возьми двоих и обойдите палатки со стороны стены.

Вахмистр кивнул, хлопнул соратника по плечу и, поманив за собой двух воинов, направился сквозь тень лагеря.

— Вы трое, — Боримир указал на двух взрослых и одного юношу, — пойдете со мной. Остальным ждать.

Он шагнул вперед, и воины двинулись за ним. Не бегом, не крадучись, а той особой походкой бывалых воинов, что умеют делать тяжесть своих тел почти невесомой. Каждый шаг был выверен, каждый вдох — короток.

Тем временем у середины пристани отосланная троица уже подбиралась к группе караульных. Те стояли расслабленно: один грел руки над огнем, другой что-то рассказывал, размахивая кружкой, третий, опершись на пику, лениво поглядывал в сторону моря. Они чувствовали себя в безопасности — за спиной соратники, впереди лишь черная вода, а враг, по их разумению, сидит за стенами и грызет сухари от голода. Праздность, а не служба.

Белозар поднял руку, давая знак. Воины разошлись веером, обходя караульных с трех сторон. Тот, что размахивал кружкой, вдруг запнулся на полуслове, будто почувствовал что-то, но не успел обернуться — тень метнулась к нему, и кружка, звякнув, покатилась по доскам. Крик так и не вырвался из груди. Еще двое отправились к праотцам молча. Будто сами не поняли, как оборвалась их жизнь.

Как только стоявшие у костра пикинеры заметили движение и отвлеклись на мертвых дружинников, Боримир со своей частью отряда стрелой метнулись к ним. Они действовали быстро и точно. Закрывали своим жертвам рты. Протыкали глотки. Короткие булькающие хрипы и глухие удары древка о причал тонули в звуках разбивающихся о берег волн.

Не теряя ни мгновения, внушительных размеров князь подозвал оставшихся ратников и вместе с ними нырнул за палатку к Белозару.

— Скоро пойдет обходной, — шепнул вахмистр.

— Верно. Нужно осечь его прежде, чем он завидит пустоту и поднимет тревогу.

— Только за его факелом глядеть будут и поднимут тревогу, стоит факелу оземь удариться или даже колыхнуться.

— Значит, сделаем так, чтобы не колыхнулся.

Белозар немного помолчал, вглядываясь в темные глаза соратника, а затем выдохнул и согласился.

— Они всё равно поймут, что что-то не так, если он вскоре не вернется, — высказал опасения один из ополченцев.

— Обходной вернется, — парировал Боримир. — И не один.

Со стороны дальнего причала донесся глухой стук, и весь отряд замер в напряжении. Они долго прислушивались к тишине, пока не услышали веселое гоготанье дружинников Боровичей.

— Делаем, как было сказано, — велел вахмистр, и воины разошлись по укрытиям.

Через короткий промежуток времени Боримир услышал знакомый звук. Тихий, ритмичный плеск доносился со стороны воды. А сразу за ним, но уже с другой стороны раздался звук шагов. Обходной.

Стоило ему поравняться с углом палатки и увидеть вдали мертвых товарищей, князь метнулся из тени. Он схватил молодого караульного со спины: одной рукой намертво перехватил запястье с факелом, не давая огню дрогнуть, второй зажал рот, заглушая даже хрип. В тот же миг один из ближайших ратников, не теряя времени, шагнул вперед и точным, выверенным движением вонзил меч в сердце обходному. Колющий удар без размаха. Без лишней силы. Только для того, чтобы прервать жизнь быстро и наверняка.

Едва тело начало оседать, ратник подхватил факел, не дав пламени коснуться досок. Огонь остался ровно гореть, будто ничего не случилось. Боримир коротко кивнул.

Молодой воин, не столь давно посылающий молитвы аспекту-покровителю, развернулся на пятках и двинулся по обратному пути обходного. Туда, где у дальнего костра переговаривались два десятка дружинников, лениво кутаясь в плащи от сырого ветра. Отряд скользнул за ним из тени. Ратник свое дело исполнял добротно. Не ускоряясь, не замедляясь. Точно он и правда один из дружинников, что каждый вечер проверяет посты своих сослуживцев. И это сработало. Дружинники Боровичей действительно не сразу его приметили: один зевнул, другой почесал затылок, третий что-то буркнул про сырость и холод.

Когда он подошел так близко, что уже можно было разглядеть щетину на лицах врагов, а дружинники Боровича округлили глаза в удивлении, из темноты, будто из самой воды, вырвались витязи в черных кольчугах и закрытых шлемах. Они явились внезапно, без криков, без звона оружия — просто из мрака вынырнули фигуры и ударили. Первый дружинник рухнул, не успев даже схватиться за меч; второй попытался поднять тревогу, но голос оборвался на полуслове.

В это же мгновенье отряд Боримира и Белозара рванулся вперед. Как и было задумано, они застали своего врага врасплох. Сталь встретила сталь, сдавленные крики потонули в лязге мечей и доспехов, а тени стали длиннее и гуще, будто сама ночь помогала ополченцам.

Закончив расправу над стражниками, два десятка ратников Черной Зари негромко поприветствовали Боримира и новых союзников, а затем разбрелись по причалам, чтобы проверить, нет ли где еще скрытых караульных, которые могли притаиться в тени.

— Причал снова наш, — ровным тоном проговорил Белозар, попутно очищая о землю ударную часть молота. — Должен признать, ваша Рать сражается лихо. Да и ладьи подгребли так, что их не то что увидеть, едва кто услышать смог.

— Это точно, — согласился Боримир. — Вразуми только: старый лис их сам ратному делу учит. Со свету до заката гоняет, когда хитросплетениями не занят.

— Мне их даже жалко, — ухмыльнулся вахмистр. — Основной лагерь почти за версту от нас, стычку услыхать не должны были.

— На то и надежда. Не надо нам, чтоб основные полки раньше времени за копья хватались.

— Эт да. Ладно, дальше что? Молодцы твои бравые воины, конечно, да токмо даже они всю дружину не перебьют.

— Всю и не надо. Обождем теперь, покуда час совы проскочит, передохнем немного, а там ты увидишь, что… В общем, сам всё поймешь.

Белозар с сомнением посмотрел на светловолосого воина со шрамом, но снова ему доверился. Как ни крути, а он его еще не подводил.

Время тянулось, будто вязкий деготь: каждый вздох казался длиннее предыдущего, а тишина всё тяжелее. Но час совы миновал, и ночь, сдавая позиции, начала медленно сереть по краям неба. Первые робкие отсветы рассвета легли на мокрые доски причала, на потемневшую от сырости броню, на лица воинов, застывших в ожидании.

Боримир поднял голову, вгляделся в ту сторону, где над морем небо уже не было черным, а стало цвета остывшей золы.

— Пора, — тихо, но твердо проговорил он. — Белозар. Идем к малым вратам.

Белозар кивнул, сжал рукоять молота и двинулся вперед без оглядки на последовавших за ним ратников. Они пошли не столько для защиты или подмоги, сколько для того, чтобы в случае беды успеть подать сигнал.

Добравшись до места, туда, где каменная кладка смыкалась с крутым спуском к воде, виднелась разбитая стена со сваленными вратами — единственное слабое место, что нашли пороки. Боримир осторожно огляделся, а затем, убедившись, что рядом никого нет, вышел навстречу вражескому лагерю. Вахмистр последовал за ним. Они прошли немного вдоль стены, чтобы подняться на пригорок и получше рассмотреть раскинувшиеся по полю полки. Вот только Белозар явно не ожидал увидеть то зрелище, что предстало перед ним. Лагерь выглядел так, будто съежился.

Палаток стало вдвое, если не втрое меньше, чем было еще вчера, а между теми, что остались, зияли широкие прогалины. Почти все воины спали — не в строю, не на постах, а там, где их застала усталость: кто-то свернулся у потухшего костра, кто-то уронил голову на скрещенные руки, а редкие воины так и вовсе остались сидеть, привалившись спиной к бочке, будто собирались лишь на мгновение прикрыть глаза. Пороков видно не было. Лошадей в стойлах было едва ли не столько же, сколько оставалось в распоряжении самого Ласточкиного Гнезда.

— Что за проделки Морены? — в удивлении выдохнул Белозар.

— Великий князь отозвал полки.

— Что?!

— Тихо ты! — зашипел Боримир. — Один из членов снема поведал нам, что Володар стягивает полки обратно к столице, поскольку собирается идти на Балдарию.

— На Империю? — глава Гнезда выпучил глаза и даже как-то странно улыбнулся. — Он и впрямь потерял рассудок, ежели собирается взять Лапидиум. Он не смог повредить даже наши стены, а ведь они близко не стояли рядом с имперскими.

— Знаю. Знаю, — согласился лишенный дома князь. — Да сейчас нам не это важно. Он оставил дружину у врат Гнезда, так, чтобы с башен не было заметно их убытка. Но со стороны причала… Сам видишь.

— Я начинаю верить, что мы и правда сможем отбросить боровых собак от наших стен. А ежели и нет, то пристань всё равно наша. Железный путь снова будет открыт, и с голоду люд не помрет. Уж теперь-то я ни за что не сдам им море.

Боримир соглашался с каждым словом. Взгляд его задержался на лагере Боровичей, но лицо оставалось неподвижным.

— Что тебя держит, друже? — осведомился вахмистр. — Не пора ли нам закончить это?

— Всё идет весьма хорошо. Гладко. Одно меня смущает…

— И что не так?

— Елена.

— Не мнишь ли ты, что ей веры нет?

— Нет. Конечно, нет. Просто не вразумлю, отчего она на твоем участии настояла. Не помысли дурного, мне в радость биться плечом к плечу со старым товарищем. И всё ж мы бы и без тебя справились. А если нет, то и пес с нами. Я ей всё ж таки ненавистен, но зачем рисковать тобой?

— Ну так… Тут нет тайны великой, — Белозар залез рукой под шлем и почесал затылок.

— Вот как?

— Она мне сама сказала, зачем я ей здесь нужен. Елена, видишь ли, до сих пор тебе не верит. Просила, чтоб я приглядел за тобой. Не дал, так сказать, предательство повторить, — с последними словами вахмистр скривился так, словно разжевал недозрелую алычу.

Боримир же в ответ лишь усмехнулся.

— До чего хитра и осторожна, — с легкой улыбкой говорил бывший князь. — Не зря Радамил молвил, что она истинная наследница соленой крови.

Как только последние приготовления были окончены и все ратники стояли у стены малых врат, Боримир опустил взгляд с горизонта на землю, будто сбрасывая с себя тяжесть дум, и резко, без лишних слов, махнул рукой.

— Вперед, — скомандовал он. — Идем с той стороны, где тьма еще не отступила. Держимся низко, плотно. Как только ворвемся — всё вверх дном: припасы в огонь, коней на волю. Пускай у них под ногами земля пламенеет.

Ратники за спиной вобрали утренний воздух в грудь, сжали рукояти и двинулись вперед. Ночь еще цеплялась за землю у подножия холма. Именно в эту полосу мрака нырнул разношерстный отряд и слился с ней, становясь частью этого полумрака.

Когда они добрались до лагеря, атака началась так внезапно, словно с моря налетела внезапная буря. В первые мгновения никто из боровой дружины не успел понять, что происходит: вспышки огня, треск горящих мешков с зерном, ржание перепуганных коней, которых срывали с привязей и гнали прочь, ломая ряды и путая порядки. Пламя взметнулось сразу в нескольких местах, пожирая палатки, припасы, всё, что могло гореть. Дым повалил густой, едкий, разъедающий глаза, и в этом дыму началась сеча.

Сталь нашла сталь, крики потонули в реве огня и лязге железа. Боримир шел впереди, его могучий стан то и дело выныривал из дыма, чтобы тут же снова раствориться в нем — он рубил, отбрасывал, прикрывал своих, не давая врагу собраться в строй. Белозар держался рядом, тяжелый и неумолимый, как приливная волна: его молот крушил щиты, ломал копья, валил с ног любого, кто пытался встать на пути.

Но хаос нарастал. Из глубины лагеря, от главных шатров, стали стекаться отряды, поднятые по тревоге. Сначала по десятку, потом по два, затем целыми звеньями. Боровы дружинники, хоть и застигнутые врасплох, быстро приходили в себя и смыкали ряды, тесня людей Боримира к окраине лагеря. Туда, где уже не было спасительной тьмы, а рассвет безжалостно высвечивал каждую фигуру.

— Отходим! — рявкнул Боримир, заглушая грохот боя. — К главным вратам!

Пробиваясь сквозь ряды врагов, оставляя за собой горящие палатки и мертвых воинов, ополченцы рванули назад. Каждый шаг давался кровью: кто-то падал, не успевая даже вскрикнуть, кто-то, раненый, тащился вперед, стискивая зубы. Боримир не оглядывался на потери — он знал, что сейчас главное — добраться до стен, до врат, которые вот-вот должны открыться и выпустить силы для последнего удара.

Но когда они добрались до массивных дубовых полотен, окованных железом, ничего не произошло. Ни скрипа петель, ни топота копыт, ни криков городских отрядов. Только глухая, мертвая тишина, от которой у Боримира похолодело внутри. Врата остались закрыты.

— Открыть врата! Открыть врата! — до хрипоты в голосе ревел глава Черной Зари.

— Открывайте, что б вас! Пора! — вторил ему Белозар.

Мечами и кулаками ратники колотили в неподвижные полотна, будто собирались пробить их силой. И… Ничего. Вместо этого ответ пришел со спины: топот множества сапог, лязг доспехов, крики командиров, поднимающих дружину в атаку. Боровы воины нагнали нападающих ополченцев.

Сеча вспыхнула с новой силой, теперь уже не в лагере, а у самых стен приморского града. Здесь, в этой узкой полосе между лагерем и крепостью, бой стал особенно жестоким: удары сыпались беспрерывно, щиты трещали, мечи скользили по кольчугам, а кровь смешивалась с росой на траве.

Стоявший в первых рядах Белозар вдруг пошатнулся — длинное копье, скользнувшее сквозь брешь в строю, вонзилось ему в бок. Он зарычал, не от боли, а от ярости, вырвал древко из раны и швырнул его в лицо нападавшему, сбивая того с ног. Кровь текла по его доспехам, окрашивая металл в багровый цвет. Он покачнулся еще раз, но не упал — только крепче сжал молот и снова шагнул вперед.

Боримир, увидев это, почувствовал, как внутри всё сжимается от бессильной ярости. Он снова зарычал приказ «Открыть ворота!» Пнул гигантское полотно, и на этот раз створки дрогнули.

Сначала едва заметно. Потом петли заскрипели, и тяжелые дубовые створы начали медленно, мучительно медленно расходиться в стороны.

— В рассыпную! — скомандовал Боримир, и ратники разбежались в стороны, освобождая проход в город.

Из стен Ласточкиного Гнезда хлынула конница.

Это было не просто наступление — это была лавина. Десятки коней, слитых в единый поток, неслись по спуску, их копыта грохотали по камню, гривы развевались, а копья были выставлены вперед, как когти хищника. Впереди мчался отряд тяжелых всадников в кольчужных накидках, за ними — легкая кавалерия с луками, готовая засыпать врага стрелами, едва только позволит дистанция.

Первый ряд боровой пехоты даже не поднял щиты. Конница врезалась в них с такой силой, что строй рассыпался, как сухая глина под дождем. Копья пронзали, кони сбивали с ног, всадники рубили направо и налево, не давая противнику ни секунды, чтобы собраться.

Пехтура Боровичей, еще недавно казавшаяся непреодолимой стеной, теперь рассыпалась, теряя строй, теряя волю к сопротивлению. Кто-то пытался отбиваться, кто-то бросал оружие и бежал, кто-то просто падал под копытами, не успев даже понять, что бой уже проигран.

Ко́монники¹ прокатились по рядам врага, как буря по полю, сметая всё на своем пути. Стрелы летели маленькими тучками, металл клинков и наконечников сверкал в первых лучах солнца, а крики раненых тонули в грохоте копыт и реве победителей.

Ласточкино Гнездо отбило свои земли и свое море.

***

— Что за блажь ты устроила, Елена?! — Боримир ревел, словно огромный лось во время гона. Его глаза налились кровью, лицо стало пунцовым, а брови опасно сблизились. — Стражники сказали, что ты не велела им открывать врата. Зачем? Знаешь, сколько добрых воинов сложили свои головы? Знаешь, как много крови потерял Белозар? Он едва не отправился к кострам Нави, знахарки его еле залатали, и даже теперь не ясно, будет ли он жить! Так молви же мне, княгиня, зачем? Чего ты добивалась?

Елена стояла совершенно неподвижно и абсолютно спокойна. Ее лицо замерло во времени и ничего не выражало. Но Боримир не отступал. Он продолжал смотреть ей в глаза, ища в них ответа на свой вопрос. Вена на его лбу вздулась до такой степени, что было не ясно, что лопнет первым: она или терпение воина.

— Елена, — прорычал Боримир, — я не уйду без ответа. Зачем было рисковать жизнью своего вахмистра? Он ведь… — он не закончил говорить, словно что-то внезапно понял.

В этот раз наследница соленой крови удостоила бывшего князя своим холодным вниманием и посмотрела ему в глаза.

— По лицу вижу, что ты наконец-то всё понял, Верхович, — начала говорить Елена. — Стало быть, и ответ мне держать не нужно.

Боримир замер на месте, не отводя взгляда от княгини и словно не веря только что услышанным словам.

— Обещание ты свое не нарушил, — продолжала она, — стало быть, и на меня положиться можешь. Когда мы вернем себе власть над княжеством, то я… То князь Моранов соберет свои полки и прибудет на помощь к Рати Черной Зари. Но только, — она подняла указательный палец вверх, — когда мы вернем себе все захваченные боровым отродьем земли.

Тишина повисла в воздухе. Верхович до сих пор не мог проронить ни слова. То ли боялся, что скажет лишнего, то ли просто не находил речей для ответа. В итоге Елена наклонила голову вбок, холодно улыбнулась, а затем, отворачиваясь, произнесла:

— А теперь прости, меня ждут на пиру. Как ни крути, а вахмистр едва не отдал жизнь за Ласточкино Гнездо. Мы должны почтить медом и его, и достигнутую цель.

— И кто же будет сидеть во главе пиршества, покуда глава сей славного града во глубоком сне лежит? — вопросил Боримир, наконец вернув себе способность говорить спокойно.

В ответ Елена обернулась и обронила еще одну, но теперь уже абсолютно искреннюю улыбку.

— Умил, разумеется, — ответила она. — Он носитель соленой крови и старший сын Радамила. Кому, как не будущему князю, взять на себя такую ношу? Я же, как его мать и княгиня Моранска, буду помогать ему в правлении добрыми советами.

Елена ушла бесшумно, будто тень скользнула по каменным плитам. Только подол платья шевельнулся на миг, да легкий запах облепихи и воска, что всегда тянулся за ней, еще несколько мгновений висел в воздухе. Вскоре он растворился, оставляя Боримира наедине со своими мыслями и только что обретенным осознанием того, что холодный расчет этой женщины куда страшнее любого клинка.

1. Ко́монники — устар. конница, наездники, конные всадники.

X

Искры, вылетающие из костра маленькими звездочками, отражались в блестящей поверхности лезвия вместе с тусклым вечерним небом. Рейм, о чем-то задумавшись, внимательно рассматривал меч.

— Можно? — окликнул его Мстислав, присаживаясь рядом.

— Да.

Юноша убрал оружие в ножны и протянул своему спутнику. Мстислав уверенно взял клинок и, немного покрутив его в руках, снова оголил боевую сталь.

Завидное мастерство. Лезвие отличалось безупречной симметрией: дол, идущий вдоль центра, не просто облегчал меч, а придавал ему ту упругость, что спасает клинок от излома в самых жестких сражениях.

Гарда, изогнутая плавными, уверенными линиями, была украшена тонкой чеканкой в виде переплетенных узоров, наполненных скрытыми смыслами. В каждом завитке читалась рука мастера, знавшего толк в балансе и прочности. Навершие венчал массивный, но не грубый бронзовый набалдашник, отлитый с той основательностью, что уравновешивает вес клинка и дает руке надежную опору даже в долгом бою.

Рукоять, обтянутую темной, слегка потертой кожей, украшал резной узор оленя с раскидистыми рогами. По центру клинка едва заметно шли тонкие гравированные линии — не руны, не резы и даже не письмена, а скорее метки кузнеца. Его ручная подпись, оставленная как знак того, что меч сделан на совесть. Не было никаких сомнений, что эта сталь выдержит всё, что уготовит ему длань владельца.

— Дивная работа, — проговорил Мстислав, рассматривая изделие. — Збигнев был хорошим воином и отличным бойцом. Но, клянусь сердцем и кровью, даром кузнеца его наделил сам Сварог.

— Он такой легкий, — вторил Рейм. — Я едва ощущал его в руке, когда… Когда нам пришлось сражаться.

— Ты в первый раз убил человека? — старый витязь снова убрал орудие в ножны и вернул новому владельцу.

— Нет, — мотнул рыжей головой юноша, укладывая меч на колени. — Второй. Но прошлый раз я был… Даже не знаю, как это объяснить. Я тогда жил с Мори — друг моего отца, который меня приютил. И в тот день его убили.

— Та наемница? — догадался витязь.

— Ее люди, — кивнул Рейм. — Но да. По ее приказу. И когда я увидел его утыканное клинками тело, то почувствовал, как во мне что-то проснулось. Жар разлился по всему телу, глаза залило какой-то пеленой и… В общем, я сам не понимал, что делаю. Просто рубил мечом налево и направо. А в Марице было не так.

Юноша замолчал, словно не зная, что еще можно добавить к своим словам.

— В Марице ты всё сделал как надо, — сказал Мстислав. — Девчонку схватили, пока я подпирал своей рожей стол, а на тебя напали враги. Ты спас и ее, и себя.

— Враги, — глухо повторил Рейм. — Откуда у меня вообще враги?

Спутник не сразу нашелся, что ответить на этот неожиданный вопрос. Поэтому он достал любимый бурдюк, вынул пробку и, сделав внушительный глоток, предложил напиток юноше.

— Фу, — сразу после того, как попробовал напиток, Рейм скривился, словно заживо съел хрустящего таракана. — Как ты постоянно пьешь эту дрянь?

Мстислав в ответ лишь легко рассмеялся, а затем показательно сделал еще один большой глоток, от которого Рейма заметно передернуло.

— Знаешь, парень, — снова заговорил витязь, — я никогда не думал о таких вещах. С ранних лет мне говорят, кого бить, и я бью. Куда идти, и я иду. Какие земли брать. А что до врагов… Кто оружие супротив меня или соратника моего поднял, тот и враг.

— И так всегда? Ты просто воевал и не думал, зачем тебе это?

— Не всегда, — с горечью в голосе ответил Мстислав. — Иногда всё ж таки приходится принимать сложные решения, с которыми потом живешь остаток своих весен.

Рейм, кажется, понял, что спросил лишнего, и отвернул голову к костру.

— Да, парень, — ухмыльнулся вояка, — ты правильно понял. Я говорю о таких решениях, как было на прошлой седмице. Или как сорок весен назад…

Мстислав снова приложился к дорожному пойлу.

— Почем лясы точите? — раздался высокий девичий голос.

Мирина вышла из-за деревьев. На ее лице блестели капли влаги, слишком обильные, чтобы быть потом, но и явно не дождя, ведь он не проливался с начала дайлета¹.

— Байки военные травим, — непринужденно веселым голосом отозвался Мстислав. — Хочешь с нами?

— Больно надо. Вообще-то я думала, что вы тут похлебку варите. Для чего я битый час под деревьями ползала, грибы искала?

— Так мы и варим, — витязь чуть подался вперед, чтобы снять крышку с чугунного, почерневшего от копоти, котелка.

В нем и правда бурлила жидкость, среди которой можно было увидеть плавающие, крупно нарезанные грибы, кусочки дикого ревня и еще какие-то травы. Сам же котел висел на самодельной треноге из грубо обтесанных жердей, надежно вкопанных в землю.

Мирина, поджав губы, посмотрела на это варево, после чего сглотнула.

— Ты проверила мешочки? — осведомился Рейм.

— Да, — кивнула девушка и села на поваленное бревно возле костра. — Все на месте. Ночь будем спать спокойно.

— Хотелось бы, — вставил Мстислав, деловито помешивая ужин. — А то лисица, может, и не вернется ночью. Пес знает, сколько она там себе добычи в этих рощицах сыскать сможет.

— Не ты ли говорил, что до сих пор не можешь заснуть рядом с ней? — юноша слегка удивился.

— Может, и говорил. Да токмо лучше знать, что такой зверь рядом мирно сопит, чем ждать, пока он из ночи на тебя выпрыгнет.

Рейм устало закатил глаза, но отвечать не стал.

— А еще я нашла небольшой пруд. Водица в нем теплая, так что я даже умылась хорошенько.

Глаза Мстислава блеснули в свете костра.

— Далеко?

— Не-а. Как в обратную сторону идти, там дерево рогатиной стоит, за ним шагов двадцать налево, и будет то озерцо.

— Так, поросль, — закряхтел старый вояка, поднимаясь на ноги. — Вы тут за ужином приглядите, а я сбегаю искупнусь, покуда совсем не стемнело.

— А почему это ты пойдешь? — возмутился Рейм. — Может, мне тоже омыться надо?

— Обождешь, — витязь протянул юноше черпак, которым помешивал грибной бульон. — Старших уважить надобно. А вместе пойти не можем. Не оставим же мы тут Миринку одну.

Рейм даже не успел ничего возразить, как Мстислав стянул кольчугу и скрылся за деревьями, совершенно не задумываясь о том, что Мирина только что в одиночестве бродила по роще, когда проверяла ограду из полыни.

Юноша растерянно повернулся к костру, а княжна, глядя на это, хихикнула в ладонь.

— Чего это он? — озадачено спросил Рейм и принялся помешивать бурлящий ужин.

— Ну ты чего? — Мирина широко улыбалась. — Правда не понял?

— Что не понял-то?

— Неужто урчание от его живота не слыхал?

— Так мы все есть хотим.

— Он не есть хочет… — девушка выжидающе посмотрела на Рейма, а затем добавила: — а уединиться.

Следопыт нахмурился, несколько мгновений глядел в девичье лицо, а потом понимающе промычал и, судя по отсутствию ответа, решил, что дальше эту тему развивать не стоит.

Какое-то время юные спутники молча сидели у огня, размышляя о чем-то своем.

— Мирина… — начал было Рейм, но двушка его перебила.

— Мири.

— Что?

— Так меня Савка зовет. Мири или Мира.

Юноша непонимающе уставился на княжну.

— Мирина — это мое полное имя для малознакомых людей и праздных представлений. А друзья и родные зовут меня короче.

— Ладно… — Рейм сделал небольшую паузу, словно прикидывая, какой вариант будет звучать лучше, — Мира. Я хотел тебя кое-что спросить.

— М-м?

— Ты как-то упоминала, что велеты издавна считаются врагами людей, а кто-то из первых Боровичей…

— Аркадиус, — вставила девушка.

— Да. Он освободил людской род от гнета огненных великанов. Но почему это вообще случилось? То есть, как велеты стали врагами людей? Или они всегда ими были?

— Это на самом деле непростой вопрос, — княжна притянула к себе ноги и обняла коленки. — Точно готов слушать?

— Почему нет? — пожал плечами следопыт и уселся напротив Миры так, чтобы видеть и слышать ее, но при этом иметь возможность дотянуться до котелка.

— Тогда ладно, — знакомые поучительные нотки пробились в голосе девушки. — На самом деле точно никто не знает, почему анты и велеты враждовали.

— Анты?

— Один из первых народов, что поселился на землях Миридара. Верховичи, Боровичи, Морановы и остальные. Ну и, стало быть, мы с тобой.

Рейм поднял бровь и внимательно посмотрел на рассказчицу.

— Вернее, только я, — поправила себя Мира. — В общем, после антов пришли ромулы, которые теперь зовут себя балдарами, а до них были первые люди — это население Калевалы.

— Значит, я жил среди первых людей.

— Точно. Это народ, что поселился здесь задолго до всех прочих. Но даже до них были вайны и велеты. Велеты вообще были здесь всегда, если верить летописям. А вайны ни то явились из-за большого моря, ни то были рождены аспектами, каких-то записей об этом нет. Вернее, я раньше так думала.

— Говоришь так, будто теперь они появились.

— Потому что так и есть. Но ты вроде хотел узнать про великанов и ополчение антов? — Юноша снова кивнул. — Как я и сказала, точно никто не знает. Но люди молвят о двух вариантах событий. Первый рассказывает о том, как велеты возгордились своей пламенной природой и стали притеснять людей. Им надоело делить земли с невесть откуда взявшимися народами, поэтому великаны заключили людей в рабство. Они заставляли их работать на полях, возделывать пшеницу, строить дома, в то время как сами жили в просторных теремах.

— Какая-то глупость, — фыркнул велет.

— Сие не мной придумано, — парировала Мирина. — И по сказам именно из-за этого Аркадиус около семисот весен назад собрал людей, поднял ополчение и освободился от гнета огненных великанов, изгнав их далеко на север. Про Варахана и Башню Черного Золота я тебе уже, кажется, рассказывала?

— Ага, — подтвердил юноша, зачерпывая похлебку, — один или два раза.

— Ты вечно слушаешь в пол-уха. Вот и приходится тебе повторять одно и то же.

— Ладно-ладно. А какая вторая версия? — спросил следопыт, опуская черпак в котелок, чтобы пробовать ужин на готовность.

— Вторую сказывают много реже, покуда слуху антов она не слишком приятна. Мне про нее бабка говорила.

— Мудрая старушка, — добавил Рейм.

— Это точно. Так вот, она рассказывала, что на самом деле всё началось после ухода вайнов. — Мира поймала на себе очередной вопросительный взгляд юноши. — Если хочешь, могу начать с них, но ты же всё равно не дослушаешь, и мне по новой пересказывать придется.

— Хорошо, лучше расскажи сначала про велетов.

— Я и рассказываю, да ты меня отвлекаешь.

— Молчу и внемлю, — слегка издевательским тоном вставил Рейм, после чего жестом показал, что и правда замолкает.

— Значит, после того, как ушли вайны, анты стали расселяться по землям, использовать знания своих предков, обустраивать новые селения и города, а затем, конечноже, враждовать. То соседи угодья не поделят, то братья разругаются, то обделенный наследием сын решит свое силой взять…

— В общем, всё как сейчас, — подытожил юноша.

— Ну да. И также, как и сейчас, один спор вел к другому, а малый раздор разрастался до самых далеких берегов.

Велеты, что подарили людям ремесло, знания обработки железа и умение возводить большие дома, множество раз пытались пресечь вспыхивающие междоусобицы, но всё было тщетно. Анты продолжали враждовать и изводить друг друга. Тогда великаны, обладая недоступными людям мощью и мудростью, решили вмешаться напрямую и подавить все распри своей пламенно силой. Ими было сказано, что у людей не будет настоящей свободы до тех пор, пока не вернутся золотоглазые или пока люди сами не научатся жить в мире и единстве.

— Подожди, — велет остановил рассказчицу. — Что за золотоглазые?

— Вайны же, — укоризненным тоном объяснила Мирина, но сразу отступилась. — Ой. Я ведь еще про них не рассказала… Это потому что ты меня постоянно сбиваешь.

Юноша вскинул брови, затем качнул головой в разные стороны, встал и направился к лошадям. Найдя в седельных сумках три деревянные чаши, он вернулся к костру. Первая чаша быстро наполнилась, после чего вместе с грубо выструганной ложкой оказалась в руках княжны.

— Дальше будешь рассказывать? — поинтересовался Рейм.

— Буду, — Мира подула на ложку и опустила чашу на колени, давая ей время остыть. — До того, как уйти, вайнам был дарован золотой взор аспектов, чтобы они могли править всеми народами Миридара и вести к процветанию. Но когда они исчезли, люди, не приученные к самостоятельной жизни, не знали, куда им податься с обретенной свободой, и произошло то, что произошло.

Другими словами, велеты и верно держали людей под железной пятой, да только делали это для их же блага. С другой стороны, Аркадиус сделал ровно то, о чем говорили мудрые великаны. Он нашел средство против поработителей в виде черного золота, объединил все кланы под своим началом, чтобы вместе восстать против своих угнетателей, вновь обрести утерянную свободу, которую они уже вкусили, и продолжать жить так, как люди сами посчитают нужным.

— Как по мне, — Рейм сглотнул обжигающий кипяток, — второй сказ выглядит правдивее. И здравого смысла в нем больше.

— Надо думать, — ухмыльнулась Мира.

— Ты не согласна?

— Честно? Не знаю. Это всё было так давно, что теперь уже правды не сыщешь.

Следопыт отправил очередную ложку в рот и неоднозначно хмыкнул. Соглашаться он не хотел, но и спорить с таким твердым фактом не имело смысла.

— А что насчет золотоглазых? — напомнил юноша после недолгого молчания.

— Помнишь, я сказала, что калевы — первые люди?

— Это ж было совсем недавно.

— Кто тебя знает, — княжна пожала острыми плечами. — Ну вот, на самом деле калевы не совсем первые люди. До них на Миридар пришли вайны. Они не слишком уступали велетам в силе и навыках, но значительно отставали от тех по сплоченности. Говорят, что уже в те времена, а это было почти шесть тысячелетий назад, огненные великаны умели жить в согласии с природой и друг другом. Вайны же, как и анты, и ромулы, и прочие народы после них, часто устраивали столкновения между собой. Как и в случае с людьми, велеты решили вмешаться. Но в тот раз им свезло больше.

Вайны очень быстро впитали все знания и мироощущение своих пламенных наставников и стали жить наравне с ними…

Мирина отвлеклась от своего рассказа, потому что заметила, как пристально Рейм смотрит на нее. Казалось, он впервые в жизни слушал что-то настолько его интересующее. Впрочем, несложно было догадаться, откуда у него такой интерес.

— У тебя похлебка стынет, — девушка указала ложкой на ополовиненную деревянную чашу в руках следопыта. Тот в ответ быстро собрался и продолжил свой ужин. — Итак, вайны. Во второй половине Эры Сварога в Миридар спустился кто-то из великих аспектов Прави. Некоторые молвят, что то был сам Ярило — верховный осветитель Небесного Предела. Он поведал вайнам и велетам, что скоро на их земли придут народы, которые будут для них, словно малые дети, а всякому дитю нужен свой родитель. После долгих размышлений, разных испытаний и въедливых бесед Отец всех аспектов выбрал родителями вайнов. Он вырвал один из своих золотых глаз и преподнес его самому мудрому из их рода. Так они стали золотоглазыми и приравнялись к аспектам.

Велеты с покорностью приняли своих новых властителей и стали жить с ними как один народ. Но у каждого из народов было незыблемое правило, которое никто не осмеливался нарушать: ни вайн золотоглазый, ни велет пламеннокровый не должны в союз меж собой вступить, иначе ткань Яви треснет и великие беды наружу выйдут.

— И что это значит? — нахмурился от непонимания следопыт.

— Рейм, ну честное слово, я с тебя диву даюсь. Мне что, нужно объяснять тебе о союзах между людьми, которые неровно друг к другу дышат?

— Да я не об этом, — отмахнулся юноша. — Что за великие беды?

— А, ты об этом. Ну тут не то что я, даже бабка моя знать не знает. Но явно ничего хорошего.

— Наверное, — хмыкнул Рейм.

— Значит, потом, как и было обещано, на Миридар стали приходить новые народы. Первые люди, анты, ромулы. Наделенные небесным светом Прави, вайны брали каждый из народов под свою опеку, а когда весь Миридар был заселен, царица Макария Золотоглазая — прямая наследница мудрейшего из вайнов, основала Осьмисердие. Царство, в котором каждый из восьми народов жили в мире и согласии.

— Ты сказала «из восьми», но назвала только пять народов. А кто еще?

— Тут знания сильно рознятся. Скорее всего, что еще одним народом были асварохи. Но про их явление и житие мы почти ничего не знаем. Еще один, возможно, был народ Идрии. Однако из-за того, что они живут глубоко в лесах и редко выходят на контакт с другими людьми, сказать про них я тоже толком ничего не могу. Ну и еще один народ остается совершенно неизвестным или забытым.

Как ни крути, а времени прошло очень много. Молвят лишь, что кто-то воспротивился воле Ярила, столкнул лбами велетов и вайнов, после чего началась Великая Война Титанов, и впоследствии золотоглазые ушли, а Осьмисердие раскололось.

После окончания рассказа спутники продолжили расправляться со своим ужином в тишине, пока велет не задал очередной вопрос:

— Я так и не понял, почему они ушли-то?

— Точно! — Мирина быстро отставила чашу на ближайший пенек и короткими шажками засеменила к лошадям.

Вскоре она вернулась с улыбкой до ушей и с книгой в кожаном окладе в руках.

— Я ведь на ярмарке эту старую летопись нашла, — просияла княжна.

— И что в ней?

— А в ней вся история вайнов! Ну, по крайней мере, купец так сказал. Сама я ее только начала читать. Книга почти вся написана через резы, а я их пока плохо понимаю, так что… В любом случае, я надеюсь, что здесь будет сказано и про то, как и куда ушли вайны, и про то, почему они вообще исчезли. Вот!

Судя по лицу, Рейм не разделял восторга своей спутницы, но легко улыбнулся и кивнул, давая понять, что как минимум понимает ее настроение.

— Кстати, Мирина…

— Мира, — поправила княжна. — Что?

— Ты сказала, что золотоглазые ушли и больше их в Миридаре нет?

— Угу.

— Но… что насчет тебя?

Девушка вытянула лицо в искреннем непонимании вопроса.

— Я здесь при чем?

— Твои глаза. Они ведь золотые.

— А-а-а, тьфу, ты об этом. Нет же, у меня просто редкий цвет глаз и совершенно не золотой.

— Разве?

— Истинно тебе молвлю. Знающие сказывают, что у вайнов не просто медовый цвет был, а настоящая золотая буря в глазах играла. Мол, их взгляд то и дело пестрил солнечными искрами и разливался золотым блеском. Так что ко мне это точно никакого отношения не имеет. Да и с чего бы? — улыбнулась княжна.

Рейм спорить не стал. Он мирно сидел возле костра и дожидался, пока Мира закончит со своей порцией. Та неспешно и методично отправляла ложку за ложкой в рот, но иногда ловила на себе странный взгляд юноши. Судя по всему, он до сих пор сомневался в словах девушки, поэтому то и дело пытался заглянуть ей в лицо.

Наконец, закончив с ужином, Мирина протянула руку, чтобы Рейм передал ей свою чашу.

— Давай лучше я помою, — следопыт слегка прижал тарелку к себе. — Уже стемнело и… Кстати, а где Мстислав?

— И верно. Слишком уж он долго по своим делам ходит.

— Может, и впрямь купаться пошел?

— Всё равно долго.

Они замолчали и стали прислушиваться к рощице. Вокруг было тихо. Слишком тихо.

1. Дайлет — четвёртый месяц в году и второй месяц лета, длится 46 дней

XI

Тяжелый удар тыльной стороной руки пришелся прямо по щеке, оставляя за собой нестерпимое жжение. Гортензия не устояла на ногах и упала на пол. Она приложила руку к лицу и со страхом уставилась на массивную фигуру своего суженого, который явно перебрал с медом.

— Значит, ты еще и защищаешь это грязное отродье балдарской собаки? — прорычал Володар.

— Я его не защищала! — воспротивилась девушка, чуть приподнявшись на локтях. — Я лишь сказала, что он non proditor… Не мог тебя предать.

— Врешь! — рявкнул князь, очередной раз нанося жесткую пощечину.

Гортензия снова повалилась на дощатый пол, но тут же попятилась назад. Отползая, она заметила, как мужа заметно качнуло, ни то от хмеля, ни то от гнева.

— Тебе всё ведомо было, — продолжал Володар, — ты обо всём знала. Сговорились вы за моей спиною. Верно?

Девушка отрицательно замотала головой.

— Верно?! — повторил свой вопрос князь. — Немедля сознавайся! Ты в сговоре с этим жалким супостатом!

— Клянусь, я ничего не знала! Клянусь!

— Опять врешь!

Великий князь еще ближе подошел к своей княгине, которая вжалась в сруб стены, и снова нанес увесистую оплеуху. От силы удара Гортензия ощутимо приложилась головой о дерево, отчего в ушах зазвенело, а с левой стороны — куда угодил кулак — из разбитой губы заструилась теплая липкая жидкость.

— По двору ползают такие слухи, от которых у меня уши вянут, — Борович был так близко, что его зловонное, пропитанное луком и медом дыхание врезалось в ноздри. — Я уже велел отрубить языки трем уважаемым ярам, да только сам понимаю, что их вины в том нет. Зато она лежит на тебе и твоем злосчастном братце. Ты должна была знать. И рассказать всё мне. А коли не рассказала, стало быть, за одно с ним!

— Если бы я была с ним заодно, то перерезала бы тебе горло еще в первую ночь, — прошипела Гортензия, но тут же пожалела о своих словах.

По лицу князя пробежала мелкая дрожь. Желваки заходили, вена на лбу вздулась еще сильнее, а покрасневшая физиономия налилась еще большей краской. Прекратив сдерживаться, Володар не просто обрушил на хозяйку ветви свои пудовые кулаки, но очень скоро перешел к полноценному избиению.

— Не надо! Не живот! — взмолилась девушка, когда князь пустил в ход сапоги. — Puer tuus¹…

Но он ее не слушал. Лишь продолжал буйствовать, прикладываться к девушке руками и ногами, пока выпивка не дала о себе знать. Утомившись, он разогнулся, потер руки, а затем, сильно сжав ладонь в кулак, замахнулся, чтобы нанести настолько сильный удар, что он, весьма вероятно, мог стать для Гортензии последним. Она зажмурилась, притянула ноги к груди и закрыла лицо руками, приготовившись принять увесистый выпад своего суженного, но… удара не последовало.

Гортензия открыла глаза и увидела, что позади Володара стоит какой-то мужчина. Слезы не давали разглядеть его, как следует, но на мгновение ей показалось, что рядом появился второй князь. Чтобы убедиться в здравом рассудке, она судорожным движением протерла глаз, который по ощущениям уже начал заплывать.

Ей не показалось. Мужчина и впрямь выглядел точь-в-точь как ее суженый, лишь с малыми различиями. Немного выше, шире в плечах и у́же в поясе, борода и волосы заметно длиннее, лицо чуть старше, а глаза… В отличие от темных очей Великого князя у этого незнакомца были глаза цвета весенней травы, только-только проклюнувшейся через землю.

— Довольно, — низким рокотом произнес незнакомец, легко удерживая руку князя. — Что здесь творится?

Володар медленно убрал ладонь незваного гостя и чуть отшатнулся назад. Его лицо больше не выглядело враждебным. Он смотрел на мужчину с удивлением, озадаченностью и, кажется, даже страхом. За последнее Гортензия ручаться не могла. Отходя назад, ее супруг повернулся к ней спиной, а мимолетный испуг она могла надумать себе сама.

— Воротился, стало быть? — проговорил Володар каким-то отстраненным тоном.

— Как видишь, брат, — ответил незнакомец, и всё резко встало на свои места. — Так что за нечестие ты творишь?

— Это? — Он небрежно указал рукой на девушку. — Сии дела сугубо семейные, брат. И тебе о них печалиться не пристало. Идем в большой зал, выпьем! Отметим твое возвращение. Да расскажешь мне обо всём.

Княжий брат не сдвинулся с места, когда Володар, похлопав его по плечу, протиснулся мимо и направился к выходу. Мужчина посмотрел на избитую девушку, всё еще трясущуюся от боли и страха, а затем перевел взгляд на широкую спину своего родича.

— Как я понял, сия дева мне снохой приходится. И я с ней не знаком еще.

— Ах да, — будто вспомнив о чем-то обыденном, обернулся князь. — Что ж. Дева эта носит имя Гортензия, хозяйка ветви Боровичей, дочь самого Тиберия Камниуса Третьего — владыки Балдарской Империи, и сестра, — он заметно скривился, — вероломного отступника Октавиана, которого я по слепому наитию принял во служение Мизгирем.

Князь некоторое время пронзал презрительным взглядом свою суженую, а затем добавил:

— А представлять ей такого честного человека, как ты, я не намерен.

— Уж не ведаю, почто ты так гневаешься, но она родня мне. Негоже ее так оставлять.

Недолго поразмыслив, Володар пожал плечами и направился к выходу.

— Делай что хочешь, — бросил он через плечо, а затем скрылся в широком дверном проеме.

Неожиданно воротившийся брат Великого князя устало покачал головой, после чего сделал пару шагов к девушке и сел напротив нее на корточки. Гортензия почти не шевелилась. Лишь смотрела в светло-зеленые глаза княжьего брата, пытаясь прочесть его намерения.

— Вот это, — он протянул руку к побитому лицу девушки, и она заметно дрогнула, — это никуда не годится. Не так нас отче воспитывал. Подняться сможешь?

Чуть помешкав, Гортензия кивнула.

— Меня зовут Рада́н, — сказал мужчина, когда помог снохе сесть на постель. — Как ты уже поняла, я старший брат этого оболдуя.

— Негоже так отзываться о Великом князе, — она и так еще не привыкла к местному языку, а из-за опухшего лица говорить стало совсем непросто. Но, судя по улыбке, возникшей на лице Радана, он ее понял.

— Мнится, что мне такое дозволено, — он продолжал мягко улыбаться.

Это было странно. Почти то же лицо, что и у младшего брата, но в нем не было той свирепости, того гонора и той властности, что обычно отражались в глазах Володара.

Гортензия опустила глаза, протерла рукавом платья подбородок, размазывая еще не до конца запекшуюся кровь, а затем схватилась за плечо и болезненно скривилась.

— Повитуху твою как звать? — спросил Радан.

— Зоря.

— Накажу придворным, чтоб разыскали ее и к тебе привели. Пусть мази свои целебные наложит. А мне, пожалуй, с братцем потолковать надобно.

Старший Борович встал и уверенным шагом пошел на выход вслед за Володаром.

— Постой, — окликнула его Гортензия, когда он уже был на пороге. — Спасибо тебе. За то, что помог.

Радан как-то невесело ухмыльнулся и покинул комнату. Судя по всему, разговор предстоял нелегкий.

***

— Какого лешего ты творишь, Володар?!

Великий князь восседал на Пепельном троне с чаркой меда, пока незнакомый Радану человек с пышной короткой бородой о чем-то тихо ему говорил. На удивление, он и бровью не повел, когда услышал разъяренный голос. Даже когда княжий брат подошел к трону и бросил испепеляющий взгляд на незнакомца, тот лишь услужливо встал рядом с престолом и ответил любопытствующим взглядом.

— А ты чего стоишь? — бросил Радан. — Поди прочь, я с братом толковать стану.

— Оставь его, — махнул рукой Володар, расплескивая содержимое чарки. — Это Захариас Межич, мой Перст.

— Перст? — удивился брат. — А где Тихомир?

— Слег от болезни пару весен назад. Тебя не было довольно долго.

— Долго, — согласился Радан. — Возможно, даже слишком. Но почему возле тебя стоит Перст, а не Десница?

— Сей муж и есть мой Десница. Он же Перст.

— Великая честь познакомиться с тобой воочию, княже, — пролепетал Захариас. — Твой брат всегда столь добро сказывал о тебе.

Радан едва заметно скривился и снова повернул голову к Володару, оставив приветствие без ответа.

— Неважно. Что с тобой творится? Почему ты избиваешь беззащитную деву, что приходится тебе суженой? Отчего по прибытию в Моранск меня встретили разруха и мародерствующая дружина под нашим стягом? И самое главное, — Радан ненадолго остановился и сильно понизил голос, — кто дал тебе право убивать Радамила? Нашего родича и члена старшей ветви!

С последними словами белки Володара резко налились кровью и странным блеском.

— Ежели ты думаешь, что смерть Радамила была моей прихотью, и доставила хоть каплю удовольствия, то сильно ошибаешься. У меня не было выбора!

— Отчего же?

— Он плел заговор супротив нашего племени. Он был предателем.

— Он был мне братом!

— Как и мне!

Братья впились друг в друга разъяренными взглядами, в каждом из которых один пытался понять другого.

— Не гневайтесь, княже, что встреваю в разговор ваш, — заговорил Перст. — Но Великий князь поступил весьма мудро. Когда он узнал об измене Морановых…

— От кого? — перебил его Радан.

— От меня, — сухо ответил Захариас. — Мне и самому было горько сообщать такие вести, да только молва моя оказалась неопровержимой.

— И ты убил одного из самых преданных и добрых князей просто потому, что поверил злым языкам? — старший Борович снова обратился к своему брату.

— Это было совсем не просто, — воспротивился князь.

— Боюсь, многое поменялось, пока ты плавал по Железному морю, князь Радан, — снова заговорил Перст. — Действа наши были лишь во благо Боровому княжеству и правящей ветви. Истинно говорю тебе…

— Лучше закрой свой рот, — Радан еще раз не дал Захариасу закончить свою речь. — Иначе я вырву твой хорошо подвешенный язык и скормлю воронам.

— Всё, хватит, — вмешался Володар. — Захариас, оставь нас. Мой брат явно не в духе, чтобы вести сдержанные беседы.

— Как пожелаешь, Великий князь, — он поклонился обоим и спокойно вышел из длинного зала.

Володар допил остатки меда и велел подать еще, да принести братину и две чаши, но Радан отказался.

— Зря ты так, — заговорил младший. — Перст — верный человек. Он многое сделал для меня и княжества. Я доверяю ему, и тебе стоит поверить.

— Мизгирю ты тоже доверял, — Радан подвинул скамью и сел напротив трона. — А теперь срываешь гнев на его сестре только за то, что она с ним одной крови.

— Она не просто одной с ним крови. Это он привел ее в мой терем и предложил породниться, дабы укрепить союз с Балдарией. А я, дурак, повелся, как ослица на веревке.

— И что в этом плохого?

— А то, что теперь он сбежал и, по донесениям, вместе со своими братьями готовит нападение на Борград.

— Что за вздор? Для чего им это?

— Обиду держат, что я порвал торговлю с ними, да караван последний силой разбил.

— Разбил? Но зачем? — Радан искренне удивлялся каждому слову своего брата. За его долгое отсутствие и правда изменилось слишком много.

— Сейчас много где идет война. Так было нужно.

— Начать войну против всех княжеств и Империи тебе тоже Перст насоветовал?

Князь ничего не ответил, лишь отвел взгляд и снова приложился к чаше.

— Он слишком дурно на тебя влияет.

— Он дает мудрые советы. Не более того.

— Добрый Сварог, да ты этого даже не видишь.

Володар насупился, не желая ничего отвечать. Видимо, он рассчитывал не на такую встречу с братом, но Радану сейчас было не до пиров и праздных встреч со старыми товарищами. Если, конечно, кто-то из них еще остался.

— Стало быть, так — немедля расскажи мне обо всём, что творится, об этом новом Персте и нынешних делах. А уж потом я буду решать, что со всем этим делать.

До самого часа рыси князья вели свою беседу, которая то и дело погружала Радана в крайние степени удивления, иногда смятения, а иногда и гнева. Володар рассказал о новом составе Снема Восьми Углов и плетущихся внутри него интригах; о пророчестве, что начало сбываться с того ужасного дня, когда небеса стали чернее сажи и пали на стольный град, унеся с собой множество жизней; о том, что князь сам начал охоту на тех, в ком смешалась кровь двух народов, дабы остановить падение Борового княжества; поведал, как получил ряд донесений из Моранска, в которых говорилось, что Радамил собирает ополчение и готовит дружину, чтобы выступить на Борград; и огласил список всех последних военных и народных дел, включая захват Дальнелиста и Верховинска. Володар ничего не утаил от брата, искренне веря, что тот разделит его взгляды и поддержит все начинания.

— История твоя столь многогранна и сложна, что поверить в нее трудно. И не усомнись моему слову, брат, ежели бы в плавании я не повидал вещей более дивных, чем колдовство и черный туман, то и поверить бы в сие не смог, — Радан заметил, как удивленно посмотрел на него Великий князь, но поднял руку, давая понять, что сейчас не время для этих историй. — И всё ж таки много чего не сходится в твоих сказах.

— Неужто мнишь ты, что речи мои лукавы? — нахмурился Володар. За время беседы он, видимо последовав примеру Радана, почти не припадал к меду, и опьянение из него выветрилось.

— Нет. Тебе я верю, как себе, и знаю, что лгать ты не станешь. Но сами события, коим вверялся ты, вызывают во мне сомнения. Как ни крути, а я до сих пор не могу признать, что Радамил мог собрать ополчение супротив тебя.

— Я понимаю твои смятения, Радан, — спокойно отвечал Володар, — у него ведь всё было. Цветущее княжество, красивая и умная жена, юные дети… Зачем ему это было нужно?

— Дело даже не в том, — качнул головой старший брат.

— Вот как?

— Ты молвил, что Моранск был захвачен и разбит за день.

— Так и есть. План, по моему мнению, был весьма подлым, но он сработал, и врата портового града остались открыты для моей дружины. Это помогло сохранить много сил и жизней моих людей. Наших людей.

— Пусть так. Но ежели Морановы собирали свою дружину для выступления на тебя, то что помешало им отбить осаду в тот день? Где были эти добрые полки, что могли бы откинуть твоих витязей?

Володар потер рукой бороду и опустил глаза, раздумывая о словах брата.

— Должно быть, они просто не были готовы, — сказал он в итоге.

— Радамил не был готов? — усмехнулся Радан. — Сварог свидетель, коли ты и верно так мыслишь, то я считал тебя меньшим глупцом, чем ты есть на самом деле.

В ответ Володар лишь снова нахмурился, но ничего не ответил.

— Что ж, — Радан встал со скамьи, — я услышал достаточно. Вели собрать Снем.

— Не думается ли тебе, что для пира нужно больше гостей?

— Рано еще для пира. Воочию желаю я узреть тех, что ныне княжеством правят. Да пару слов им молвить.

Снем собрался ожидаемо быстро. Радан добродушно поздоровался со Златником, познакомился с новым Зеницей, крепко обнялся со Знающим — его он рад был видеть больше, чем всех прочих, включая брата, — поприветствовал нового Черного клинка и совершенно не обращал никакого внимания на Перста.

Когда все Углы заняли свои места, а Володар очередной раз уместился на Пепельном троне, Радан встал по правую от него руку и заговорил своим низким рокочущим голосом:

— Волею Великого князя вы были призваны сегодня к службе, дабы я должен возвестить вам о своем возвращении. Разумеется, вы уже знаете меня, а некоторые из вас давно осведомлены о прибытии. Кто-то выведал обо мне еще в тот день, когда мои ноги коснулись земель Моранска, а кто-то узнал сегодня к полудню, и лишь для моего братца я оставался неожиданным гостем.

Члены снема улыбнулись, Володар тоже поддержал их улыбкой, но попутно успел кинуть взгляд на Невзора.

— И всё ж таки, для того чтобы вы знали, что речи мои серьезны и имеют вес, я напомню, кем являюсь. Имя мне Радан Борович, старший сын Асмира Боровича и наследник крови Аркадиуса, именуемого Свободным, брат нынешнего Великого князя Володара Боровича, прозванного Покорителем. Не без оснований, как не столь давно я успел прознать. Долгих семь весен я путешествовал по неизведанным краям и невиданным землям. Познавал ратное искусство чужеземцев и, чего уж таить, чужеземных женщин, — по снему прошла волна одобрительных звуков и довольных кивков. — Но вот я вернулся, и что же предстало моему взору?

Радан сделал шаг вперед и двинулся вдоль сидящих на своих местах Углов.

— Раздор, — четко и громко произнес княжий брат. — Моранск разграблен. Им княжит некий Батур Яроч, который хоть и принял меня с радушием, всё же не является нашим родичем. Триллум заполнен побитыми остатками асварохов. Я думал, что они погрязли в очередных междоусобных распрях, но бытность оказалась много хуже, — Радан как раз оказался за спиной Захариаса и пристально посмотрел на него, а затем продолжил: — Вдоль Танцующего хребта, в Сопках и даже в округе Башни Черного Золота снуют разбойники и супостаты. А дороги усеяны следами жестоких сеч и телами добрых витязей. Но самое скорбное я увидел здесь. В стольном граде.

Продолжая твердо ступать вокруг участников снема, Радан подождал, пока до каждого из присутствующих придет осознание всей серьезности его слов. Ведь говорил он хоть и не гневно, но с такой тяжестью в каждом слове, словно работал огромным молотом в кузне.

— Идя по дорогам Борграда, я узрел, как обедневший люд страдает от голода и болезней, потому что у них забрали почти всю еду. Видел я, как торговцы с трудом пытаются продать хоть что-нибудь из скудных остатков своих товаров почти за бесценок, а у людей не хватает платок даже на это. Моему взору предстали младшие яры, что вынуждены бросать свои жилища и покидать град в поисках мирной жизни. А сверху всего этого, — Радан завершил свой обход и встал перед троном, практически загораживая собой Володара, — сидит кучка трясущихся яров, что не могут усмирить лиходейства нерадивого юнца, коему власть ударила в голову с такой силой, что он возомнил себя чуть ли не самим Ярилой!

— Что это значит?! — Володар подорвался с трона и встал напротив Радана. — Мне не нравится твой тон, брат.

— Меня не волнует, что тебе нравится, Володар. Ты запугал восемь Углов, и никто из них не может поведать тебе правды. Так что говорить ее приходится мне. Вернись на трон.

— Ты говоришь с Великим князем, — процедил Володар.

— Ты Великий князь лишь до того момента, пока я не решил иначе, — Радан говорил об этом столь грозно и увесисто, что слова разрезали воздух. — Не забывай, что я старший сын нашего отче и по воле праотцов наших Пепельный трон принадлежит мне. Ты занял его только потому, что я решил повидать мир и доверился тебе. Но, судя по всему, зря. Так что смотри, кабы я не передумал.

— Ты мне угрожаешь… Брат? — процедил Великий князь свой вопрос.

— Как видишь, брат, — так же процедил ответ старший Борович. — А теперь вернись на трон, пока у тебя есть право на нем восседать.

Долгие мгновения князья смотрели друг другу в глаза, и казалось, между ними вот-вот разгорится буря, что начнет пускать свои хлесткие молнии во все стороны. Щеки Великого князя заметно тряслись, лицо стало краснее, чем днем, но в конце концов он резко замер, тяжело выдохнул и неожиданно весело засмеялся.

— Вот он, мой брат! — говорил Володар, обнимая Радана за одно плечо. — Вот каким должен быть нрав настоящего Боровича! Ты прав, Радан. Я слишком много времени провел в обществе трусов и стариков и уже стал забывать, что значит говорить с настоящим мужем! Продолжай.

Великий князь, смеясь, плюхнулся на Пепельный трон, размашистым жестом схватил свою чарку и сделал глубокий глоток.

— С этого дня, — продолжил Радан после того, как снова оказался по правую руку от брата, — я буду помогать вам и своему брату в правлении. Захариас.

— Слушаю, княже? — отозвался Перст.

— Сим указом Великого князя ты освобождаешься от обязанностей Десницы, ибо я возлагаю их на себя, — Радан посмотрел на Володара, и тот заметно кивнул. — Времена нынче тяжкие. И пока князь Володар занят усмирением соседей и походами на Балдарию, я, как его Десница, займусь налаживанием жизни в княжестве и стольном граде. И дураку видно, что Захариас не справлялся, как следует, но его вины в этом нет. Слишком много всего произошло, и слишком мало у вас было возможностей. Великий князь, ты подкрепляешь мои слова своей волей?

Володар поднялся с трона и сделал шаг вперед.

— Всё так! Радан был хорошо обучен, побывал во многих краях, узнал много новых вещей. Он молвит истину, и к его мудрым словам мы прислушаемся. А коли так, то велите подать меду каждому Углу! Отпразднуем нового Десницу!

Углы одобрительно заговорили и закивали. Вскоре им подали мед, подготовили небольшое пиршество, которое переросло в полноценные гуляния на всю ночь, и только один из людей выглядел хмурым. Захариас Межич очень мало ел, практически не пил, но то и дело бросал недобрый взгляд на Радана. А тот не стеснялся отвечать ему тем же.

1. Puer tuus — пер. с латыни "твой сын".

XII

— Ну что, поросль, — начал Мстислав, когда притормозил коня и вся троица поравнялась, — Борград уже близко. Счас на холм подымимся, и стены видно будет. Жаль только, что до ночи не доберемся.

— Серьезно? — Мирина закатила глаза. — Опять на сырой земле спать?

— Не хотелось бы лошадей до пены загонять. Знатных животинок нам твои родичи пожаловали. Рейм, а ты как?

— Мне всё равно, — пожал плечами юноша. — Я и в лесу сплю неплохо. К тому же Вайду опять засылать придется, а здесь леса незнакомые…

— Вот за зверюгу я бы не переживал, — Мстислав ухмыльнулся и потер усы. — Кто-кто, а уж она точно не пропадет.

— Согласна, — кивнула княжна. — Она умничка и постоять за себя может.

Рейм чуть скривился, но ничего не ответил.

— Ладно, — снова заговорил старый витязь, — с холма округу оглядим, там уж думать будем.

Свернув с широкой пыльной тропы, трое наездников пробрались сквозь небольшие заросли и, оставляя за собой примятую траву, взобрались на заветную высоту.

Оттуда открылся внушительный вид: крохотные поселки, пронизанные тропами и дорогами, расположились между огромных пшеничных полей, переливающихся золотыми волнами в солнечных лучах; просторные проезды для телег со всех сторон обступали центр, к которому сходились и упирались в высокие деревянные стены — частокол Борграда. Через каждые две-три сотни саженей возвышались дозорные вышки, а за стенами стольного града виднелись избы, площади и богато украшенный терем в три этажа.

— И правда, до заката добраться не успеем, — озвучил свои мысли Рейм. — Солнце уже к закату клонится.

— Это точно. Да и средь обозов затеряться не выйдет, — Мстислав махнул рукой в сторону большака. — Гляди, как нынче телег мало. Будто стольный град в деревню какую превратился.

— Мне тоже показалось, что больно купцов мало, — вторила княжна. — Мы даже на пути к Дальнелисту больше людей встречали. Да и крестьян почти нет. Вон, все поля пустые.

— Может, из-за того, что вечер близко? — спросил юноша.

— Не думаю, — Мирина мотнула головой, — здесь солнце долго греет. Люди на весь день себе работу находят.

Они немного помолчали, разглядывая окрестности, к которым им нужно было спускаться. Вайда, регулярно убегающая в леса, но тем не менее всю дорогу сопровождавшая спутников, села чуть поодаль от лошадей и вместе со всеми стала смотреть на княжьи земли. Словно вместе с остальными размышляла о том, где им провести сегодняшнюю ночь. Затем Рейм слегка нахмурился и заговорил:

— Слушай, Мира, а разве ворота не должны быть открыты до наступления темноты?

Мирина едва заметно вскинула брови, открыла рот, чтобы что-то сказать, потом еще раз внимательно посмотрела на закрытые деревянные ставни, повернулась к своим спутникам и не нашла что ответить.

— Подожди, — тряхнул рыжей шевелюрой юноша, — ты вообще думала, как мы попадем внутрь? Нас же ищут. Тебя ищут.

— Ну… — замялась девушка, — вообще я привыкла, что в любой град меня пускают как гостью, так что… Не думала.

Спутники, сидящие на лошадях, внимательно посмотрели на княжну, и даже Вайда, словно удивилась услышанному, повернула голову, после чего Мстислав весело загоготал.

— Вот вы даете, молодежь, — проговорил он сквозь смех, шлепая себя по бедру. — Родных спасать приехали, а что как делать даже не обсудили?

Рейм и Мирина переглянулись, посмотрели друг на друга взглядами, полными сомнений и чем-то вроде изумления, а затем смущенно отвернулись в сторону полей.

— Ну полно-полно, — выдохнул витязь, закончив со смехом. — Айда к хатам спустимся. Там двор один был, глядишь, еще не разорился. Может, там заночуем. А ежели повезет, то нам и баню натопят, отпариться было бы хорошо нынче.

— А ты там не уснешь, как в лесу на прошлой седмице? — укоризненно спросила Мирина.

— Да не усну я в бане, жарко, — парировал Мстислав.

— Зато в пруду было не жарко. Как ты не утонул еще?

— Чего б я утонул? И вообще, это вы меня взбаламутили своими криками.

Рейм улыбнулся очередной словесной перепалке своих товарищей и спешился, чтобы подойти к снежелисе.

— О чем задумалась? — вопросил юноша, запуская руку в густую темно-серую шерсть своей лесной подруги. — Тоже, наверное, с нами хочешь? Тебе ведь интересно посмотреть, как люди на другом конце света живут?

Вайда повернула свою массивную голову к Рейму и, несколько раз лизнув его щеку, стала тыкаться носом в плечо. Рейм обхватил шею лисицы двумя руками и понял, что уже не может сомкнуть ладони вместе — настолько объемной она стала.

После недолгих поглаживаний и почесываний за ухом, Рейм и Вайда по своему обыкновению перешли к игривой борьбе. Однако, несмотря на то, что юноша окреп и стал заметно сильнее с тех пор, как покинул Вороний Холм, снежелиса очень быстро и довольно легко повалила его на землю, встав тяжелыми лапами на грудь. С кряхтеньем и смехом признавший поражение велет выбрался из-под лап хищницы и, погладив подругу по носу, сказал, что ей нужно держаться от людей подальше.

Мирина, закончив споры с Мстиславом, последовала примеру юноши, спустилась с гнедой кобылы и подошла к Вайде.

— Меня только лапами к земле прижимать не надо, — проговорила она, улыбаясь, и обняла снежелису за шею.

Та в свою очередь опустила голову на плечо княжны, отчего девушка заметно охнула, но сопротивляться не стала.

Мстислав так и не решался близко подходить к Вайде, поэтому просто помахал ей рукой, когда все трое стали спускаться на лошадях с холма. А снежелиса с летним стальным окрасом сидела на возвышенности и спокойно смотрела в спину покидающим ее путникам.

К удивлению Мстислава, постоялый двор, который он запомнил из своих многочисленных походов, до сих пор принимал гостей и давал им ночлег. Хотя из разговоров с хозяином стало понятно, что дела идут не очень: «А чего диву даваться?» — говорил старый толстый трактирщик. — «Дружина по всему свету разбрелась, купцов нет почти, гостей заезжих, под стать вам, и вовсе днем с огнем не сыскать, нынче не так много желающих стольным градом любоваться. Так что вот перебиваемся как можем».

Мирина незаметно сунула витязю несколько платок, чтобы он с хозяином «Двора на полях» рассчитался за ночлег, а сама натянула капюшон и вместе с Реймом отправилась за деревянный стол подле печи. Баня, как они поняли из рассуждений трактирщика, сегодня не топилась. Да и вообще топилась не чаще, чем раз в десять дней. Так что им оставалось только насладиться скромным ужином и отправиться спать, чтобы утром попытаться пройти в Борград, а там найти кого-нибудь из родных княжны.

Быстро покончив с бараньей похлебкой, где от баранины было разве что несколько жилок с костей, и сухой, но горячей лепешкой, спутники устало оперлись на столешницу. Они собирались что-то обсудить, но разговоры то и дело уходили в какие-то пустые темы, не относящиеся к их задумке напрямую. В тот момент, когда троица уже собиралась разбредаться по углам для сна, Мирина заметила, как в корчму вошли двое незнакомых путников. Один высокий, с виду чуть младше Мстислава, на глазу повязка — видимо, старая боевая рана, — а рядом с ним юноша в капюшоне. Его лицо едва выглядывало из-под ткани, но даже так было видно, что это молодой парень, едва ли старше Рейма. Короткая светлая бородка едва сменила недавний пушок на лице, однако даже так не добавляла гостю весен.

Они молча подошли к залавку, поприветствовали корчмаря и уселись на высокие деревянные табуреты. Когда парень сдвинул капюшон назад, Мирина заметила, что у него нет половины одной руки. Под капюшоном она разглядела длинные светлые волосы, прямой нос и слегка выступающий вперед подбородок. Глаза девушки расширились, и она замерла. После долгих разглядываний юноши без руки она, ничего не сказав своим спутникам, встала из-за стола и направилась в сторону сидящих на табуретах людей. Рейм и Мстислав вопросительно взглянули на девушку, а затем друг на друга.

Мирина шла медленно, осторожно, точно кошка, страшащаяся не спугнуть маленькую мышку. Тот, что был постарше, заприметил ее сразу, но не подал виду. Должно быть, решил, что это обычная попрошайка, а их, как известно, проще всего просто не замечать. Вот только Мирина шла не к нему. Она на мгновенье остановилась, когда до новых гостей оставалось всего несколько шагов, постояла, о чем-то размышляя, а затем, уверенно сократив расстояние, положила руку на плечо молодому незнакомцу. Он вздрогнул, опустил левую руку на пояс и вопрошающе развернулся к княжне.

Они долго смотрели в лица друг другу, а потом Мирина улыбнулась, и из ее глаз хлынули слезы. Эти двое бросились обниматься, словно были знакомы многие весны. Мирина уткнулась парню в плечо и принялась рыдать, а тот мягко поглаживал ее по светлым волосам своей уцелевшей рукой. Их спутники наблюдали за этим действом, находясь в полном недоумении.

Наконец юный постоялец осторожно отстранил от себя Мирину, поцеловал ее в лоб и заглянул в лицо. Он быстро и взволновано о чем-то ей говорил, а она в ответ лишь кивала и терла глаза. Потом Мирина махнула рукой в сторону своих спутников и, опять закивав головой, быстрым шагом направилась к ним.

— Нам надо идти, — объявила она с едва заметной улыбкой, когда подошла к столу.

— Куда? — удивился Рейм.

— Просто идемте со мной.

— А как же ночлег? — Мстислав полностью разделял непонимание юноши.

— Пока не знаю. Но не здесь, — коротко ответила княжна.

Она оглянулась, чтобы посмотреть на двух незнакомцев, покидающих постоялый двор.

— Мира, — окликнул ее Рейм, накидывая на себя плащ, — кто эти люди?

Девушка обернулась, посмотрела на своих спутников и расплылась в улыбке.

— Это Савелий.

— Твой брат? — юноша даже замер на месте.

— Да, — продолжала улыбаться Мирина, — а с ним… Ой. Я ведь даже не спросила, как зовут его друга.

— Сдается мне, что имена сейчас не главная забота, — ухмыльнулся Мстислав.

Быстро собравшись и не прощаясь с хозяином корчмы, все трое направились к выходу. Мстислав, отодвинув за себя Мирину, двинулся первым, девушка пошла второй, а за ними последовал Рейм. Перед тем, как выйти на улицу, он еще раз окинул взглядом просторное помещение «Двора на полях», где почти никто из малочисленных постояльцев не обращал на него внимания, пересекся взглядом с улыбающимся хозяином и, кивнув в ответ на его улыбку, вышел на улицу.

Стоило ему сделать шаг вперед, как он влетел в княжну. Вместе с Мстиславом они пятились назад. Рейм скользнул вбок и увидел, что чуть поодаль стоит Савелий со своим товарищем, а перед ними широким полукругом выстроились дружинники в багровых накидках с изображением белого кабана.

— Олдрик Кривич, — заговорил один из дружинников, обнажая меч. — Именем Великого князя Володара Боровича, за подстрекательство к мятежу и связь с врагами княжества, ты приговорен к заключению под стражу для дальнейшего допроса. Сложи оружие и следуй за нами.

— А гузно вашему великому князю не подтереть? — ответил одноглазый.

— Я надеялся, что ты так скажешь, — дружинник неприятно улыбнулся. — Копейщики! К бою готовсь!

Ряд бравых ребят, вооруженных копьями, тут же заняли боевую стойку, выставив копья вперед. Их главный поднял руку.

— Одноглазого взять живым. Остальных можете не щадить. В атаку! — рявкнул он, бросая вперед руку.

Бой начался незамедлительно. Копья рванулись вперед, словно стая разъяренных ос, и воздух наполнился свистом дерева и стали. Олдрик, не теряя ни мгновения, метнулся вбок, уходя от удара, и его клинок с режущим звоном встретил меч десятника. Сталь запела, высекая искры, а лицо одноглазого исказилось холодной усмешкой. Десятник, уверенный в своем превосходстве, наседал, рубя сверху вниз, но Олдрик встречал каждый удар с небрежной точностью, будто отбивал капли дождя, и вскоре сам перешел в наступление, заставляя противника пятиться.

Мстислав, зарычав, как медведь, вышедший из берлоги, врезался в строй копейщиков. Его тяжелый чекан крушил древки, заставляя врагов отступать, но их было слишком много. Один из ратников, воспользовавшись заминкой, скользнул сбоку и вонзил острие в бедро витязя. Мстислав взвыл, но не остановился — лишь крепче сжал рукоять и, выдернув ногу из-под удара, обрушил стальной клюв на голову обидчика. Кровь хлынула по его сапогу, но он продолжал крушить ряды, хрипло выкрикивая проклятия.

Рейм дрался с отчаянной холодной яростью. Он уклонялся от копий, парировал удары своим новым мечом и наносил быстрые точные выпады. Однако один из ратников Боровичей сумел достать и его: железный наконечник скользнул по плечу, рассекая ткань плаща, кожу и мышцы. Юноша даже не обратил внимания и тут же ударил обидчика в ответ, выбивая оружие из его рук. Еще один удар пришелся по боку — неглубокий, но болезненный, заставивший его пошатнуться. Тем не менее Рейм не отступил, продолжая прикрывать собой Мирину.

Очень быстро к нему присоединился Савелий. Несмотря на отсутствие правой руки, сражался он с поразительной ловкостью. Левой рукой юный воин держал короткий клинок, а плечом и корпусом компенсировал нехватку силы. Савелий блокировал удары, уворачивался и наносил резкие выпады, но численное превосходство делало свое дело.

Видя, как ее спутники оказываются в кольце врагов, Мирина хотела броситься в бой. Она подняла обрубок копья, лежавший на земле, и сделала шаг вперед, но Савелий и Рейм одновременно встали перед ней, закрывая собой.

— Не смей! — рявкнул Рейм. — Держись позади!

Савелий с легким удивлением взглянул на юношу и едва заметно кивнул ему. Мира замерла, сжимая древко так, что побелели костяшки пальцев. Ее глаза наполнились слезами бессилия, но она послушалась, отступив на шаг и прижавшись спиной к стене корчмы.

Тем временем дружинники всё не кончались и продолжали наступать. Вслед за копейщиками появились и витязи в тяжелых доспехах с мечами и булавами. Мстислав, истекая кровью, продолжал сражаться, но его движения становились всё медленнее. Рейм и Савелий отбивались от наседающих врагов, но силы были на исходе. Лишь Олдрик, давно одолевший десятника, порхал между ратниками Боровичей с такой скоростью и ловкостью, точно это было для него таким же обыденным делом, как прогулка по берегу Солонки. Но даже он не мог справиться со всеми в одиночку.

В какой-то момент, когда все пятеро были прижаты к бревенчатой стене «Двора на полях», из темноты, словно призраки, выступили витязи в черных доспехах. Их лица скрывали глухие шлемы, а движения были быстрыми и отточенными. Они ворвались в ряды дружины Боровичей, словно буря, сметающая всё на своем пути. Мечи сверкали в свете лун, рассекая воздух и плоть, и через несколько мгновений строй врагов начал рушиться.

Отбивающиеся, увидев, что ситуация меняется, удвоили свои усилия. Быстрыми и точными выпадами они стали отбивать воинов назад, где черные витязи быстро и жестоко расправлялись с остатками дружины. Заметив, что ход боя резко переломился, а десятник уже лежит в луже собственной крови, дружинники стали отступать. Но ратники в черных доспехах не давали им шанса. Через несколько мгновений всё было кончено, и от нападавших остались только трупы да сбежавшие в темноту остатки отряда.

Тяжело дыша, Рейм оперся на меч и оглянулся на Мирину, чтобы убедиться, что ее не задело. Княжна была в порядке. Она подбежала к брату и подхватила его, удерживая на ногах. Только теперь Рейм заметил, что накидка Савелия пропитана кровью. Его ранили. И по расплывающемуся пятну довольно сильно. Юноша быстро убрал меч и подбежал к Савелию, чтобы придержать его с другого боку.

— Сильно ранен? — спросил он, глядя больше на Мирину.

Савелий покачал головой.

— Идти смогу, — ответил он и в подкрепление своим словам выпрямил спину. — Тебе и самому досталось.

Рейм взглянул на плечо, где была лишь запекшаяся кровь, а потом опустил глаза на рубаху. Его пятно было заметно меньше и не растекалось по ткани.

— Пустое, — небрежно ответил он и снова подхватил валящегося с ног Савелия.

— Савелий, — обратился подошедший к ним Олдрик. — Нам ходу давать надо. Сдюжишь до убежища?

Юный витязь уверенно кивнул.

— Мы поможем, — подтвердила Мирина, удобнее вскидывая на себя братскую руку.

— Добро, — согласился одноглазый. — Рать будет нас охранять, а я вашему старику помогу. Воин он, конечно, хоть куда, — ухмыльнулся Олдрик, — но один хромать шибко долго будет.

И все вместе они двинулись прочь от постоялого двора, оставляя позади лишь следы битвы и огни, пробивающиеся сквозь бычьи пузыри окон корчмы.