Веледар

Глава 1. Поручение

Огонек свечи колыхнулся в последний раз и погас, убежал с фитиля серым дымом, завился под потолком. Где-то под лавкой утробно уркнула кошка, и тут же со двора ей вторила свора хозяйских псов, надрывая глотки, жалобясь, срываясь на испуганное поскуливание.

Кто-то за дверью испуганно охнул, а затем раздался грохот. Не иначе, вдова лишилась чувств. Каждый раз одно и то же. Все они боятся меня и того, что я делаю, но все равно зовут, а после того, как получат желаемое, приглашают местного попа и, стыдливо пряча глаза, просят освятить избу.

Я щелкнула пальцами, вновь зажигая свечу, а затем сжала в ладони гладкий черный агат. Не слишком большой, но и дар, сказать честно, так себе. Кинула мимолетный взгляд на резную скамью. Видала и поискуснее, но усопший кормил своими руками всю семью. А теперь им придется ждать, пока ребенок подрастет, чтобы впитать ремесло отца.

Окинув взглядом горницу, я наклонилась, заглядывая под лавку:

— Кис-кис.

Кошка взирала на меня своими огромными глазами, которые отсвечивали в полумраке изумрудом, и продолжала предупреждающе урчать. Ладно, животину лучше не трогать, а то утопят еще, если узнают, что я касалась.

— Эй, хозяйка, — я толкнула тяжелую дверь, выходя в сени, — все готово. Ах, да…

Как я и предполагала, вдова почивала на лавке, а рядом скакал брат усопшего, тщась привести ее в чувства.

— Водой умойте холодной, — посоветовала я, но на меня зыркнули так, что желание помогать отпало тут же.

— Камень, ведьма. — Старик, возле которого жались дети мал мала меньше протянул ко мне руку.

— Деньги вперед, — я покачала головой, но камень показала, впрочем, тут же спрятав обратно в ладонь.

Старик хмыкнул и тут же сплюнул мне под ноги, наградив уничижающим взглядом, а затем достал из-за пазухи небольшой кошель, бросил.

— Благодарствую. — Я поймала и тут же, развязав тесемки, заглянула внутрь. Серебро, кто бы сомневался. — Все верно, держите.

Но старик и не думал брать из моих рук протянутый агат. Ну да, а то мало хату святить, так еще и бесов изгонять после меня придется. Я фыркнула и положила камень на длинный дубовый стол. Туда же отправился кошель, после того как я ссыпала серебро в свою голую ладонь и иронично оглядела присутствующих.

Все замерли, но, вопреки ожиданиям, рука моя не загорелась синим пламенем на потеху православным. Деньги есть деньги.

— Мира вам, — кинула я через плечо, покидая дом.

Конь ждал меня на улице, нетерпеливо перетаптываясь с ноги на ногу, фыркая и прядая ушами. А неподалеку стояли двое городских стражников. Можно было даже не сомневаться, что по мою душу. Интересно, что на этот раз?

— Селена? — завидев меня, один из них двинулся ближе, но вплотную не подошел. Боится чуши собачьей, что про меня говорят. Хотя мне иногда жаль, что дар мой распространяется только на мертвых.

— Чем обязана? — Я ссыпала серебро в седельную сумку и принялась распутывать конскую привязь.

— Тебя ярл хочет видеть.

— Хорошо, на днях заскочу, сейчас недосуг.

— Ярл велел передать, что дело срочное. Иди за нами, если не хочешь неприятностей.

Я еле удержалась, чтобы не передразнить его. Неприятностями он мне грозит! Молодой еще, видать, недолго на службе у ярла. Про меня только басни да страшилки слышал, а воочию видит впервые. Не похожа я на ведьму из сказок: ни носа крючком, ни желтых зубов, ни бельма на глазу. Вид вполне себе безобидный.

Я наклонилась и сорвала луговой журавельник, растущий у порога дома, задумчиво прокрутила в пальцах и перевела взгляд на стражника. Он мой жест оценил, отступил ближе к напарнику, хватаясь за рукоять меча.

— Не бойся, служивый, не трону, — хмыкнула я, отправляя журавельник на корм своему коню. — Но за языком следи.

— Ярл ждет, — вступил в разговор второй стражник, тайком от первого вытиравший слезы, выступившие на глазах от смеха.

— Хорошо, Вадим, — кивнула я ему. — Но я с дороги. Коня моего приголубь, а твой друг меня пока проводит.

— Идет, — кивнул стражник.

К палатам мы сперва шли втроем, но потом Вадим, ведущий моего коня под уздцы, свернул к конюшням, на ходу раздавая распоряжения накормить, напоить и вычесать мою животину. Молодой стражник заколебался, боясь оставаться со мной один на один, но суровый окрик старшего по званию заставил его расставить приоритеты верно.

— Как звать-то тебя, служивый?

— Не положено ведьме моего имени знать, — грозно засопел мальчишка, отодвигаясь от меня подальше.

— А Вадим вон, смотри, не боится меня.

— И я не боюсь!

— Так скажи имя. Суженая есть у тебя?

— Не твое дело!

— Есть, по глазам вижу. Ухаживаешь, а она нос воротит. Хочешь, приворожу?

— Селена, отстань уже от парня, — нас снова нагнал Вадим, — он и так всю ночь в караулке колени в красном углу обивал, как узнал, что его назавтра за ведьмой посылают.

— Ой, родной, — вздохнула я, доверительно заглядывая молодому стражнику в глаза. — Не поможет это против меня, я ж не нежить тебе какая, право слово.

— Нежить, не нежить, а креста на тебе нет! — выплюнул мальчишка, осмелев в присутствии старшего товарища.

— А зачем он, милый? Встретишься с полудницей, или с мавкой, так крест тебя не спасет…

— Селена! — Вадим добавил в голос строгости. Ну что ж, Вадиму можно.

Дальнейший путь протекал в молчании, каждый думал о своем.

Ярл встретил меня, как полагается, в главном зале, развалившись на своем резном троне. Не внял ведь моим советам, сидит и дальше на нем, хотя уже два раза у меня отвар от почечуя требовал. Нравится ему, что ли, эту дрянь глотать?

— Здравствуй, Селена.

— Ну здравствуй, коли не шутишь. — Я уселась на лавку за длинный стол и вопросительно на него взглянула.

Ярл был уже не молод, но еще вполне крепок, еще садился на коня и лично выезжал за стены давать отпор зарвавшимся соседям. Впрочем, здоровью его, кроме почечуя, ничего пока и не угрожало.

— Чему обязана чести видеть тебя?

— Дело есть.

— Это ясно как божий день. Сам расскажешь, или по слову выспрашивать?

— Мне нужен один дар. Очень сильный.

— Камень… — начала было я.

— Камень есть, — перебил меня ярл, а затем встал с трона и, подойдя к столу, выложил на гладкие доски…

— Лабрадорит, — заключила я. — Ты мир захватить, что ли, хочешь, Агвид?

Явленный моему взору камень величиной был с кошачью голову, и даже в тусклом свете лампад отливал в глубине то синим, то зеленым, как рыбья чешуя на солнце.

— Старею с каждым днем. А соседи с каждым днем наглеют. А сын мой… Сама знаешь. Для него хочу.

— И где же ты дар такой нашел?

Ярл взял камень обратно в руки, покрутил задумчиво, а затем изрек:

— Веледар.

— Что? — я чуть не поперхнулась. — Совсем ума лишился?!

— Попридержи язык, ведьма, — поморщился Агвид. — Я тебе многое с рук спускаю, на многое закрываю глаза и терплю в своем государстве. В каком другом месте ты бы уже на хворосте танцевала.

— Идти в Веледар не лучше, чем на костре гореть.

— У тебя выбора нет, — покачал головой ярл. — Пойдешь. И принесешь мне дар. Иначе сгною тебя, даже жечь не стану, мы же с тобой знаем, что это бесполезно. Замурую у себя в темнице, только окно тебе оставлю. На небо смотреть будешь…

— Брось, Агвид. Чем я перед тобой так провинилась, что ты меня на верную смерть отправляешь? Или недостаточно долго жену свою любишь под действием моего зелья? А может, кони твои не самые быстрые стали? Так я заговор обновлю.

— Ты полезна, — поморщился ярл, — спору нет. Но дар мне нужен. Достать его только ты сможешь. Я тебе войско дам, доведут.

— Дойти до Веледара не проблема. Проблема из него выйти.

— Я в тебя верю, — хмыкнул он.

— Тебе в бога верить положено, — не удержалась я. — А ты с ведьмой якшаешься. А теперь сгубить меня надумал? Не боишься?

Ярл припечатал меня к месту тяжелым взглядом, а затем неожиданно подошел совсем близко, так что я невольно отшатнулась.

— Другие пусть боятся. Я знаю твой дар и знаю его границы. — Рукой он ухватил меня за подбородок, заставляя взглянуть в серые, холодные глаза. — Бусы у тебя любопытные. — Рука сползла ниже и коснулась украшения на моей шее: авантюрин, агат и лабрадорит, небольшой совсем, в центре, вытянутой каплей. — Думаешь, я не знаю, что ты на своей груди носишь? Много ты украла…

— Не украла, — сквозь зубы процедила я, отбрасывая его руку. — Люди сами отдавали.

— Ты же знаешь, что все равно нельзя, — Агвид выпрямился и брезгливо вытер руку о свой кафтан. — Я могу судить тебя и запереть на весь остаток твоей жизни, ведьма. Или сделай, как я прошу. В этом случае у тебя есть шанс… Я тебя отпущу, даже содержание назначу. Будешь жить припеваючи.

— Я только со службы, ты же знаешь.

— И что?

— А то! За мной ближайшие девять дней дух таскаться будет. Жди.

— Времени нет. Я дам тебе людей…

— Почто мне твои люди? Они от меня шарахаются как от чумы. Сами же в ближайшем болоте и утопят.

— У меня есть один человек, — задумчиво протянул Агвид. — Только его уговаривать надо. И делать это тебе придется самой. Или ступай в Веледар одна. Тебе решать.

— И где же он, твой человек?

— Велю Вадиму тебя проводить, — вздохнул ярл, а затем снял с пояса тяжелый кошель и швырнул мне. — Это на выкуп.

— Ты что, отправляешь со мной раба?! — возмутилась я, вскакивая с лавки. — А дар-то тебе точно нужен? Или просто выслать меня решил?!

— Иди, ведьма, — улыбнулся Агвид, — и довольствуйся тем, что имеешь. Иначе я лишу тебя всего.

Глава 2. Раб

Вадим вел меня через рынок, и, надо сказать, передвигаться по городу в компании стражника было куда сподручнее, чем одной: зеваки лишь зло косились в мою сторону, не смея раскрыть рта, ворье не покушалось на мой кошелек, и даже вездесущие торговцы старались зазывать покупателей потише. А, нет, все ровно как всегда, когда я хожу в одиночестве. Кто осмелится сказать ведьме грубое слово или, тем паче, украсть у нее кошелек? Скорее, это Вадиму стоило радоваться моему присутствию.

Дорога была мне неплохо знакома, хотя заходила я в эту часть рынка нечасто, только в крайних случаях. Обычно, когда за мной бродил дух усопшего, разгневанного своей потерей, я предпочитала отсиживаться где-нибудь на постоялом дворе. Это всего лишь на девять дней, а потом душа человека завершает свой путь, начатый еще при жизни, и отправляется в загробный мир. В этот раз все было иначе. Агвид настоял на том, чтобы я завтра же тронулась в путь, поэтому мне нужен был сопровождающий.

Мы окончательно углубились в рыночные ряды, успешно минуя людскую толчею, и вышли к небольшой площади. По кругу ее были вбиты столбы, и у каждого такого столба, прикованный цепью, стоял живой товар: женщины, мужчины, старики и даже дети. Кто-то из них молчал, кто-то ругался или плакал, кто-то звал на помощь, а вокруг бродили покупатели, осматривая, ощупывая, заглядывая в зубы. Работорговцы и их охрана призывали к порядку совсем уж расшумевшихся пленников посредством грубых окриков, но чаще плетью или кулаками.

— Нам чуть дальше, — бросил через плечо Вадим, проходя мимо двух рыдающих и стенающих женщин, похожих друг на друга, как сестры. Скорее всего, так и было.

Стражник провел меня за площадь к небольшому строению, арка на входе в которое была забрана тяжелой стальной решеткой. Вынул меч и постучал по прутьям.

— Здесь что, прячут особый товар? — усмехнулась я, хотя от почти осязаемого в воздухе отчаяния начинала болеть голова.

— Да, очень редкий, — кивнул Вадим. — Штучный, я бы сказал. Одного такого для тебя попридержали по просьбе ярла.

— Как мило. Кто он?

— Наемник какой-то, — поморщился Вадим, входя в открывшуюся наконец дверь и жестом веля мне следовать за ним. В нос тут же ударил запах крови, мочи и страха.

— Откуда он? — Все рабы на этом рынке были из соседних земель. Ярл Агвид не позволял торговать своими людьми, но на чужеземцев это правило не распространялось. — Язык знает, я надеюсь?

— Знает, еще как. Почти не затыкается, сын собачий! — ответил мне вместо Вадима высокий мужик в простой холщовой рубахе, заляпанной кровью на груди.

— Я надеюсь, — холодно осведомилась я, кидая красноречивый взгляд на пятна крови, — что он способен самостоятельно ходить и держать в руках меч. Или вы его в отбивную превратили? Мне не нужен калека.

— Не бушуй, сударыня ведьма. Будет он тебе и ходить, и даже бегать, если заставишь, — подмигнул мужик, провожая нас вглубь здания. — Мы вот не смогли. Я бы его вздернул уже, если бы ярл гонца не прислал. Ей-богу, уже удавку скручивал!

М-да… И кого же мне собрался подсунуть Агвид? Впрочем, выбора все равно нет.

Скрипнула, открываясь, дверь камеры.

— Прошу, — работорговец сделал приглашающий жест рукой. — Коли не боишься, сударыня ведьма. Он к стене прикован хорошенько, но ежели чего, стучись, мы за дверью подождем.

— «Ежели чего», — передразнила я, — сожгу его вместе со всем вашим гадюшником. Вот, — я швырнула мужику кошелек с золотом от ярла. — Торг не уместен, как понимаешь.

— Вы бы взглянули сперва, сударыня ведьма, — возразил работорговец, но кошель уже бережно спрятал под полу рубахи. — Непокорная скотина. Уж Микола наш — известный мастер, а и то из него дурь выбить не сумел.

— Я сумею. А Миколе передай, что вся дурь, из рабов недовыбитая, из него кровавым поносом нынче ночью выйдет, — и под тщательно скрываемый смех Вадима я шагнула в камеру.

Здесь было практически темно, не считая тусклого света из отдушины под самым потолком. На полу в куче грязной полугнилой соломы сидел человек. На мое появление он никак не отреагировал.

Чертыхнувшись, я полезла в свою поясную сумку, достала и зажгла свечу. Оранжевое пламя неверно затрепыхалось, еле-еле разгоняя окружающий мрак. Я мысленно прикрикнула на огонь, и свеча вспыхнула ярче, озаряя уже ровным теплым светом сырые стены камеры, поросшие мхом.

— Ведьма, — неожиданно ожил человек, поднимая лохматую голову и щурясь на пламя.

— Раб, — не осталась я в долгу. — Встань, я хочу тебя рассмотреть.

Человек лишь горько усмехнулся и покачал головой, снова утыкаясь в свои колени.

— Встань сам, или я тебя заставлю.

— Я не боюсь боли.

— Ты просто ее еще не испытывал, настоящую, какую может причинить ведьма.

— Хорошо, будь по-твоему, — неожиданно согласился он. — Не подумай, что меня испугали твои угрозы. Просто еще ни одна женщина не мстила за меня так изящно. Наградить кровавым поносом человека, который меня избивал, — это заслуживает некоего расположения с моей стороны.

Про себя я отметила, что говорит он весьма затейливо для простого наемника, явно обучен грамоте. Впрочем, мне важнее было, чтобы он исправно работал мечом, а не языком.

Тем временем человек поднялся, выпрямился во весь рост и взглянул на меня с таким вызовом, будто недостаточно был наслышан о ведьмах.

Высокий, поджарый, с прекрасно развитой мускулатурой, кожа бела в тех местах, где нет кровоподтеков. Довольно красивое, с чуть резковатыми чертами лицо не портил даже сломанный нос. Северянин явно. Впрочем, какое мне дело, откуда его притащили на этот гнилой базар?

— Устраиваю? — ехидно поинтересовался он, проследив мой взгляд.

— Нет. Но и выбор у меня небольшой. Каким оружием владеешь?

— Сражаю улыбкой наповал.

— Тоже кровавый понос захотел?

— Если сударыня ведьма изволит. — Он поклонился мне в пояс, звякнув кандалами на руках, но поклон вышел кривоватый: сломаны ребра с правой стороны.

— Сударыня ведьма изволит, чтобы ты отвечал на ее вопросы. Уверена, что твой нос пострадал из-за твоего рта. С другими частями тела может случиться то же самое. Итак, каким оружием владеешь?

— Любым. Но ради ведьмы даже вилы в руки не возьму.

— А ради свободы?

Что-то в его лице дрогнуло, несмотря на то, что он продолжал давить вымученную, насквозь больную улыбку.

— Не ты отняла мою свободу, не тебе и возвращать.

— Ошибаешься, раб. Мне надо кое-куда попасть. Проводишь меня туда и обратно и можешь катиться после этого на все четыре стороны.

— Я не раб. — Он дернулся ко мне так резко, что я не успела даже вздрогнуть. Раз — и его глаза напротив моих, а кандалы впиваются в окровавленные запястья, не давая ему подойти совсем близко. — Разве меня избивали потому, что я был послушен чужой воле? Это ты идешь туда, куда не хочешь. И кто же из нас раб?

— Ах, прости, — голос почти не дрожал, — ты наемник. Вот я и нанимаю тебя. Выбирай — жить, служа мне, или сдохнуть здесь, гордым и непокорным. Мертвым не нужна свобода.

— О-о-о, — его взгляд тенью упал с моего лица на мою шею, на ожерелье из камней, — да, ведьма, ты хорошо знаешь, что нужно мертвым. Если после моей смерти они позовут тебя, знай: девятью днями ты не отделаешься.

— Мы еще никуда не идем, а ты мне уже надоел. Мы заключим договор с тобой. На крови. И если в дальнейшем ты будешь перечить мне, лишишься языка.

— Договор? — Он медленно отступил обратно к стене и снова уселся в солому, морщась от боли в сломанных ребрах.

— Именно.

— Куда я должен с тобой идти?

— Я не собираюсь обсуждать это в камере, так что предлагаю в последний раз: идешь со мной или гниешь здесь дальше. Выбирай.

— И ты не боишься доверить мне свою жизнь, ведьма?

— Договор на крови, — мрачно напомнила я.

— Хорошо. Я пойду.

Из камеры я вышла чуть быстрее, чем хотела, но от запаха крови и боли уже откровенно тошнило, хотелось на свежий воздух, подальше от этого места.

— Уговорила, — хмыкнул Вадим, который подпирал грязную стену неподалеку от выхода.

— Что, сударыня ведьма, забираешь? — подорвался работорговец.

— Забираю, — не глядя на него, ответила я. — Вадим, пусть его отведут в тюрьму ярла, накормят, выдадут оружие, какое скажет, и одежду. И отмойте его, Перуна ради…

— Сударыня ведьма! — бросился за мной вдогонку работорговец. — Я кошель твой вернуть могу, ежели это…

— Ежели что? — я шла к выходу, не сбавляя шага.

— Ежели подсобишь. Жена моя понести от меня никак не может. Уж мы измучились, к знахарке тропу вытоптали, а все никак.

— Понести, значит. — Я резко остановилась, и работорговец чуть не влетел мне в спину, но вовремя остановился, хватаясь огромными ручищами за щербатые выступающие кирпичи стен.

— Так точно, — яростно закивал он.

Я развернулась к нему лицом и кинула быстрый взгляд на его руки. Под давно не стриженными ногтями скопилась запекшаяся кровь.

— То есть ты, отродье, еще и плодиться собрался?

— Собрался, деток хочу, жуть как! — Он успел еще пару раз радостно кивнуть огромной патлатой башкой, прежде чем до него дошел смысл моих слов.

— Не бывать этому, — покачала я головой. — А жена твоя пусть другого мужа ищет. Не возляжешь ты с ней больше, — с этими словами я без всякого предупреждения схватила его за руку.

Мужик страшно взревел и дернулся всем телом, опадая на грязный пол, отполз от меня, сдирая локти в кровь.

— Смотри! — Я достала из подсумка первый попавшийся камень, простая бирюза. — Здесь теперь твоя мужская сила заключена. Отдам знакомому конюху в подарок, а то у него скакун породистый никак кобылиц крыть не хочет. Желаешь еще подарочек от сударыни ведьмы?

Работорговец не отвечал, только смотрел на меня расширившимся от ужаса глазами и ревел разбуженным медведем.

— Так я и знала. — Камень снова исчез в моем подсумке. Выход был совсем рядом.

***

— Жестко ты его. — Вадим нагнал разъяренную ведьму только на середине рыночной площади.

— Ничего. Таким, как он, полезно, — рыкнула Селена, ускоряя шаг.

— Он не такой уж плохой человек. И детей любит.

— Настолько, что торгует ими?

— Нет. Торгует он только вот такими наемниками.

Ведьма фыркнула, не считая, видимо, нужным объяснять Вадиму отсутствие разницы.

— Он ведь тебе поверил, — не успокаивался стражник.

— Они все верят. Падаль неотесанная.

— А ты пользуешься, — поддел он ее.

— П-ф-ф, прибежит сегодня домой и первым делом к жене под одеяло, проверять.

— Ну, знаешь… После такого и я бы не смог.

— Ты переживаешь за него? Так ступай и расскажи правду. Мне недосуг утешать чьи-то нежные чувства, — с этими словами Селена резко свернула с центрального рыночного прохода на узкую улочку и тут же затерялась в толпе.

Вадим постоял некоторое время в задумчивости, рявкнул на приставучего торговца и пошел не спеша в сторону палат передать распоряжения ведьмы.

В памяти снова всплывала та ночь, когда появилась на свет Аленушка, кровиночка его родная…

Жена Вадима с полудня мучилась болями, а разродиться все никак не могла. Стражник злым смерчем носился по дому и орал на бестолковую повитуху, которая ничего толком не делала, а только кудахтала, мол ребеночек поперек матери лег, не помочь никак.

Жена выла сперва, исходила криком, выгибаясь на окровавленных простынях, а к полуночи затихла почти совсем, и Вадим готов был на стену лезть от отчаяния. Ходил из угла в угол, все смотрел на образа, а потом плюнул, схватил кафтан и бросился вон из избы.

Все в городе знали, что на старом постоялом дворе на окраине города ведьма живет. Туда и бежал Вадим сломя голову, ничего не разбирая на своем пути. В трактире ему, уважаемому стражнику, сразу, без лишних вопросов указали на ведьмины покои, и он практически вломился туда.

— Чего надо? — нелюбезно спросила у него девчонка, сидевшая на лежанке.

— Ведьма нужна! Зови быстро! — рявкнул Вадим, пытаясь отдышаться от быстрого бега.

— Я ведьма. Чего хотел?

— Ты? — Стражник даже на секунду забыл о погибающей в родах супруге и уставился на девчонку. Невысокая, худенькая, лет двадцати не больше, с зелеными глазами в пол-лица и русыми волосами до плеч.

— Если не устраиваю, ищи другую, — фыркнула девушка.

— Нет-нет, — замотал головой Вадим. — Мне помощь нужна. Жена рожает, двенадцатый час пошел. Повитуха — дура набитая…

— Воды когда отошли? — деловито спросила ведьма, тут же вскакивая с лежанки и хватая свой кафтан.

— Уж семь часов как отошли.

— Плохо, — коротко бросила девчонка, роясь в поясной сумке. — Веди.

До дома они добежали в один миг, и ведьма скрылась в опочивальне жены, решительно выставив Вадима за дверь. Повитуха получила от нее сочную оплеуху и кучу указаний: нагреть воды, заварить траву, нитки из шелка, нож самый острый, какой есть в доме, и пошла вон, не мешай.

Через полчаса из опочивальни вывалилась бледная как смерть повитуха и жалобно завыла, повисая на Вадиме:

— Достала ребеночка, ведьма, достала, а он не дышит!

Стражник отпихнул от себя бабу и рванул внутрь комнаты. Жена его все так же лежала на кровавых простынях, надсадно дыша, и с ужасом в глазах смотрела на ведьму, которая замерла посреди комнаты, держа за ножки крохотное, почти прозрачное тельце ребенка. Вадим рванулся было к девчонке, да так и замер, не в силах и шагу ступить от увиденного.

Окровавленной рукой ведьма сорвала с шеи ожерелье из камней, зажав один зубами, сняла с нитки и затем вложила ребенку в рот и зашептала быстро, непонятно.

Когда по комнате разнесся детский крик, Вадим осел на пол и зарыдал вместе с новорожденным младенцем, а ведьма, не теряя хладнокровия, ловко обрезала пуповину, обмыла ребенка, запеленала и вручила еле живой матери.

— Поди на крыльцо, подыши, — велела она Вадиму. — Мне еще жену твою штопать.

Час спустя ведьма вышла из дома и подсела на резные ступени к стражнику.

— Девочка у тебя, поздравляю.

— Спасибо, — глухо ответил Вадим. — Сколько я должен тебе?

— Нисколько. Дружбой рассчитаешься.

— Дружбой? — чуть не рассмеялся стражник. — Я видел, как дочь ты мою спасла. Я знаю, что ты за ведьма.

— И что с того? Откажешься от моего дара?

— И у кого же ты, ведьма, его забрала?! — не унимался Вадим. — Кто ж тебе отдал свой дар дышать?! За кого теперь моей дочке свечку в храме ставить?!

— А тебе не все ли равно?! — рассвирепела девчонка. — Или правильный слишком?! Или не рад, что ребенок твой жив?!

— Рад, — Вадим как-то сразу потух, обнял себя за плечи. Рядом с ведьмой отчего-то зябко было. — Рад. Спасибо тебе.

Она не ответила, вернулась в дом, собрала свою сумку, а Вадим все сидел на крыльце. После провожал ее взглядом до калитки. Она взялась уже за щеколду, как вдруг остановилась и, не оборачиваясь, сказала:

— Конь у меня был. Сломал ногу, гноиться стала. А я животных… не умею. Он неделю мучился, и я вместе с ним. Вот и забрала дар. Я знаю, что так нельзя, незаконно. Захочешь, пленишь меня потом. Дай выспаться только.

И идти собралась уже.

— Как звать тебя? — только и крикнул Вадим ей в спину.

— Селена.

Глава 3. В путь

Заря уже занималась на востоке за высокими окнами палат, оставалась пара часов до моего отбытия. Я снова сидела за столом ярла, а сам Агвид расхаживал по залу, оставив свой трон пустым.

— У него ребра сломаны, нос… Это только то, что я в темнице заметила.

— Ты же наварила ему своей дряни, — поморщился ярл.

— Даже с моей дрянью ребра за день не заживут. Ему верхом нельзя ехать, смещение будет. Прикажешь нам пешком топать?

— А отчего бы и нет, — усмехнулся Агвид, нарезая круги по залу. — Что ты так над ним трясешься? Подлечишь по дороге.

— Это нас задержит, — процедила я. — А ты вроде как в этом не заинтересован.

— Твоя правда, — кивнул он. — Но это не мои проблемы. Отбываешь сегодня, и точка.

— Хорошо. Прикажи тогда привести раба.

— Зачем? — удивился Агвид. — У ворот встретитесь.

— Мы с ним договор заключить должны. Как раз свидетелем выступишь.

— Вот как? Понятно, как ты его уговорила. Что же посулила ему, ведьма?

— Свободу. Или он тебе нужен?

— Отнюдь. Пусть катится. Для меня важен только дар.

— А вот об этом давай поподробнее. Что там, в Веледаре, чего нельзя больше нигде сыскать?

— Ты сама ведаешь, там курган, гробница. В ней покоится тело великого воина. Он равных себе не знал. Я хочу его силу.

— Прикажешь в трупах копаться? — поморщилась я.

— Я тебе имя назову. А могилу ты легко найдешь, на ней камень, который единственный способен эту силу удержать.

— А как же… — начала было я.

— Это? — Агвид снова извлек из складок плаща лабрадорит и задумчиво повертел в руках. — Крупный камень, редкий. За дорого мне достался. Я тебе его просто так дарю, держи, — и он швырнул минерал мне. — Этот камень способен большой дар удержать. Не знаю, встретишь ли ты когда-нибудь такой… Но вот сила, которой я жажду… Только черный морион. Он и лежит на могиле воина.

— Почему ты выбрал мне в спутники именно этого наемника? — внезапно даже для самой себя спросила я.

— Советовали. — Ярл усмехнулся в бороду и пошел наконец к любимому трону. — Говорят, хорош черт! Когда брали, с десяток наших воинов положил, один! Сетями скрутили, а он и тогда еще троих на тот свет отправил. Видишь, для тебя все самое лучшее, ведьма.

— Это в твоих же интересах, Агвид. Ты ведь знаешь про девять дней?

— Знаю.

— Так вот, я прихожу к усопшему и тревожу его душу, пока она еще в мир иной не отошла. И он бродит за мной, но потом упокоевается молитвами родственников. А знаешь, что бывает, если забрать дар у давно умершего?

— Не знаю.

— И я не знаю, Агвид. Потому что никто в здравом уме этого не сделает. Никто не захочет тревожить дух, который годы пробыл в царстве мертвых. А в нашем случае сколько времени прошло?

— Двадцать три года минуло.

— Я заберу дар. Но вот получишь ли ты его… Вопрос интересный.

— Получу. — Ярл припечатал меня взглядом. — Пусть не из твоих рук, это неважно.

— Если я умру, дух привяжется к дару. Тогда и поймешь, что это у тебя руки коротки.

— А что за дар у тебя на груди, Селена? Ты никогда мне не рассказывала.

Конечно же, он имел ввиду каплю лабрадорита в центре ожерелья. Конечно же, пошел он к черту.

— И не расскажу, Агвид. Многие знания — многие печали.

Ярл долго смотрел на меня, и в глазах его двигался серый лед, под который тебя затянет речное течение так быстро, что имя матери вспомнить не успеешь.

— Вадим! — наконец рявкнул Агвид, и стражник тут же явился на зов господина. — Приведи раба сюда.

— Имя, — напомнила я ярлу, пока стражник бросился исполнять приказ.

— Я на лабрадорите приказал выбить. Не забудешь, не потеряешь.

— Только камень испортил, — вздохнула я, крутя минерал в руках в поисках надписи.

— Раб прибыл, мой ярл, — отчитался где-то за моей спиной Вадим, а я торопливо спрятала камень в сумку. В другой раз прочту. Одно Агвид дал понять совершенно точно: никто не должен знать, куда я еду и зачем.

— Прекрасно. — Ярл позволил себе развалиться на троне и устало потер лоб. — Заключайте свои договоры и в путь.

Раб выглядел куда лучше, чем день назад в камере. Чист, даже причесан, одет в легкие кожаные доспехи. Оружия ему пока не давали, хотя если верить рассказам Агвида, это ничего не гарантировало.

— Сядь, — велела я ему, кивнув на лавку и роясь в сумке в поисках необходимого.

— Спасибо, я постою. За один стол с ведьмой…

— Как угодно, раб. Позволь себе маленькие капризы, пока договор еще не заключен.

Он поджал губы, но ничего не сказал. Я же наконец достала из сумки искомое и выложила на стол: кинжал и засушенный цветок вереска.

— Обряд тебе знаком? — спросила, не поднимая головы.

— Знаком.

— Тогда так, — кивнула я, — ты не задаешь вопросов о цели и конечной точке нашего пути. Ты всячески оберегаешь меня от всех возможных опасностей и не перечишь мне. Все мои приказы исполняются тобой беспрекословно. В обмен на это ты получишь свободу сразу, как мы вернемся в город.

— И мне дадут уйти из города, — вставил он. — Сама же говорила, что мертвым свобода ни к чему.

— Само собой. Я рада, что ты меня слушал. Скажи свое имя.

— Нет.

— Это нужно для договора.

— Нет. Не юли, ведьма. Я же сказал, что знаком с обрядом. Достаточно моей крови.

— Ее доверить не боишься, а имя скрываешь, раб? — хмыкнула я, надрезая кинжалом свою ладонь и капая кровью на цветок вереска.

— Ты все правильно поняла, ведьма, — подмигнул он мне.

— Как же мне звать тебя?

— Как хочешь. Только не рабом, а то не сработаемся.

— Твоя очередь… наемник, — я протянула ему кинжал.

Он подошел ближе и принял оружие, слегка коснувшись кончиками пальцев моей ладони, и я невольно вздрогнула. Нормальные люди боятся ко мне прикасаться, если у них есть выбор.

Его кровь капнула на цветок вереска, и тот немедленно занялся пламенем под моим взглядом, закрепляя наш договор.

— Вот и прекрасно, — оживился ярл, вновь поднимаясь с трона. — Уже восход. Ваши кони ждут у городских ворот. Вадим, загляните по пути в оружейную, пусть наемник возьмет себе оружие по душе.

Огненный диск солнца действительно показался над горизонтом. В отдалении, с окраины города заголосили петухи, а воздух был еще влажный с ночи и росой оседал на траву.

Вадим шел впереди, провожая нас. Спину держал прямо, будто аршин проглотил, а значит, решался на что-то. Вскоре я и узнала, на что именно.

Мы подошли к воротам, где тот самый мальчишка, который вчера провожал меня к ярлу, держал под уздцы двух коней: моего да еще одного, вороного с хитрыми глазами. Вадим тогда мотнул головой, отзывая меня в сторону. Наемник, заметив это, скривил губы, но промолчал.

— Селена, — начал стражник, когда мы отошли за частокол. — Я не знаю, куда ты едешь, но догадываюсь... — он замялся, теребя рукоять меча.

— Гадай на здоровье, Вадим, только про себя.

— Ты уверена, что этот человек не причинит тебе зла?

— Кто бы тебя слышал, знатно бы посмеялся. Причинить зло ведьме?

— Ты брось зубоскалить, — одернул меня стражник. — Я серьезно с тобой поговорить хочу.

— Ну говори, выслушаю.

— Я могу с тобой поехать. Мне ты можешь доверять и без договора.

— Ты часом белены не объелся? У тебя жена дома и дочка маленькая.

— Так не было бы ни жены, ни дочки, если бы не ты. Долг платежом красен.

— Успеешь еще расплатиться, Вадим. Не дури. Ничего мне этот наемник не сделает, ты слышал наш уговор.

— У меня предчувствие плохое. В один конец ты едешь, — покачал головой стражник, не оставляя рукоятку меча.

— Предчувствие у него… Иди домой, помолись своему богу, обними дочь да жену приласкай. И не придумывай себе печалей лишних, тем более о ведьме. Не пропаду.

— Обещаешь? — Вадим вскинул голову, заглядывая мне в глаза.

— Если тебе легче станет…

— Нет, не так, пустых обещаний мне не надо.

— Значит, не будем понапрасну воздух сотрясать.

— А бежать ты не думала?

— Нет, Вадим, — я покачала головой. — Набегалась я уже. Да и Агвида ты знаешь. Достанет ведь из-под земли, черт рогатый.

— Тогда удачи тебе. — Стражник неожиданно за плечи привлек меня к себе, обнял, не обращая внимание на мальчишку, который, увидев эту картину, тут же сплюнул через левое плечо и трижды осенил себя крестом.

— Спасибо, — прошептала я, отстраняясь.

Кони нетерпеливо топтали пыль, фыркая, и тянули поводья. Наемник, увидев, что я прощаюсь с Вадимом, ловко вскочил в седло и выжидающе на меня посмотрел.

— Едем, — коротко велела я, седлая своего коня и кидая последний взгляд на Вадима. Он улыбнулся мне, помахал рукой, а затем тишком, чтобы никто не заметил, одними пальцами меня перекрестил.

Глава 4. Ночлег

Солнце в зените нещадно пекло, плавя воздух, а над нашими головами будто задумчиво вился сокол. Наемник смотрел на него, не отрываясь, щуря глаза и скаля белые зубы. Кони после утреннего галопа по холодку сейчас уже шли вяло и прядали ушами, отгоняя назойливых слепней.

— Ведьма, а, ведьма? — не поворачивая головы обратился ко мне наемник. — Расскажи-ка мне про свое ожерелье.

Я тяжело вздохнула, вспоминая работорговца. Прав тот был: молчать этот человек не умеет.

— Тебе какое дело?

— Встречал я дарокрадов. Вот только таких наглых, как ты, ни разу. Вас везде почти жгут сразу, как завидят. А кого не жгут, те ведут себя тише воды ниже травы. А ты дары на шее таскаешь.

— С чего ты взял, что это дары? Украшение просто.

— Да ну? — хохотнул он. — Врешь, ведьма.

— Вру. Мне по долгу службы положено. Не суй свой нос в мои дела, если он тебе дорог.

— Отрежешь? — с неожиданно жадным любопытством спросил он.

— Сам отвалится. Есть болезнь одна…

— Ладно-ладно, не горячись, — рассмеялся он, а затем зажал поводья в зубах и принялся стаскивать свой доспех. Я против воли схватилась за булавку на своем воротнике, подавляя желание подъехать поближе и уколоть вороного коня. Пожалуй, без зубов наемник не станет раздражать меня меньше.

— Жарко, сил нет. И коней поить пора, — заметил он, крепя доспех к седельной сумке.

— Я скажу, когда пора. Нам к вечеру надо до деревни доехать и найти постой. Не улыбается мне в поле ночевать.

— Да ты изнеженная, — хмыкнул он, совсем бросая поводья и через голову стаскивая мокрую от пота рубаху.

Я окинула его торс мимолетным взглядом, отмечая про себя, что синяки и кровоподтеки уже сошли. Слишком быстро, даже с учетом моих отваров. Странно все это.

— Не в этом дело. За мной еще семь дней дух усопшего шляться будет. В избе от него куда проще защищаться.

— А сейчас он где?

— Рядом. Но они при свете солнца не показываются.

— Ты же ведьма. Что, с призраком не совладаешь?

— Нельзя, — сквозь зубы процедила я. — Отогнать могу, а все остальное запрещено. Человек дара своего лишился, но дух его нельзя трогать. Он упокоится сам.

— И как же ты его отгоняешь? — Наемник принялся выжимать рубаху.

— Соль, железо. Ты крещеный?

— Крещеный.

— Вот ты и будешь отгонять.

— А сама чего не крестишься?

— Толку мне с этого? Я не верю в вашего бога.

— Почему не веришь, если против взбешенных духов это помогает? — Он повернул голову и внимательно на меня посмотрел.

— А ты в Перуна поверишь, если я пальцами щелкну и сожгу тебя заживо?

— С огнем, значит, управляться умеешь? Не трудись, меня сейчас и так солнце спалит, если мы хотя бы на пару часов в тень не свернем.

— Свернем, — ответила я, прикладывая ладонь ко лбу ребром и всматриваясь вдаль. — Там поле впереди. Нельзя сейчас через него ехать. Тебе так точно.

— Почему?

— Потому что полудница тебя прежде солнца спалит. Река по правую руку от тракта, сворачивай.

До места первого привала мы добрались за полчаса, остановились в тени небольшой прибрежной рощи. Я спешилась, погладила своего коня. Он радостно зафыркал и тут же потянулся к сочной траве, растущей под ногами.

— А что ты еще умеешь, ведьма? — не унимался наемник. — Я таких, как ты, прежде не встречал. И дары забираешь, и порчу наводишь, и с огнем балуешься.

— Шить хорошо умею. Будешь болтать попусту, рот зашью. Тебе лет сколько?

— Двадцать четыре весной минуло.

— Ты глянь, язык как помело, а вон сколько прожил.

— Меня убить сложно. — Наемник тоже спешился и задорно на меня посмотрел. — Хотя многие пытались.

— Хорош трепаться. Коней напои, — велела я, доставая из седельной сумки хлеб. — И имя свое скажи наконец.

— Что ты так к имени моему прицепилась?

— В деревню приедем, мне как к тебе обращаться? Наемник?

— Почему нет?

— Внимания не хочу привлекать.

— Боюсь, не получится, — он снова рассмеялся. — Ты же ведьма, да еще и камнями своими бряцаешь.

Я пожала плечами, сняла ожерелье и убрала за пазуху.

— Вот теперь совсем на ведьму не похожа, — еще больше развеселился наемник. — И кем прикинемся?

— Братом и сестрой.

— Мы с тобой совсем не похожи.

— Сводными.

Он ничего не ответил, только хмыкнул и повел коней к реке. Я же уселась на траву, заметила рядом вербену, потянулась машинально, но затем отдернула руку. С травками-муравками в деревне точно лучше не светиться. Углубимся севернее, там можно будет. Потом, когда неделя пройдет и отпадет необходимость по деревням и селам ночевать.

— А погоду ты заклинать умеешь? — от реки крикнул наемник. — Дождя бы…

— Я ведьма, а не шаман, — буркнула я себе под нос, ломая хлеб.

Наемник быстро и умело стреножил напоенных коней, отпустил на корм, а сам подсел ко мне, под тень ивы. Откинулся на руки и принялся откровенно меня рассматривать.

— А тебя Селеной зовут, значит, — молвил он. — Красивое имя, но нездешнее.

— Ты тоже нездешний.

— Да, я с севера. Ярл твой подать с моих земель требовал. А как получил от ворот поворот, напал. Сжег мой город. Ничего, я этого так не оставлю.

— Хорошо, что с севера, — я проигнорировала остальные слова. Моральный облик Агвида меня мало волновал, а слезливые истории я и сама рассказывать горазда, если приспичит. — Мы как раз в те края.

— Мне же нельзя знать, куда мы едем.

— Спрашивать нельзя. А так сам поймешь рано или поздно.

— Луна, значит, — задумчиво проговорил он, а затем неожиданно потянулся ко мне, смахнул с моего плеча ивовый лист.

— Ты языкам обучен? — я дернула плечом с непривычки, но попыталась выдать это движение за обычное потягивание.

— Нет. Кормилица моя сказки рассказывала. Вот и запомнил. Красивое имя.

— Расскажи, что ты умеешь, — велела я. — Хоть про это послушаю, раз имя называть не хочешь.

— А что тебя интересует? — Он подался ближе ко мне, вызывая у меня желание отсесть, тут же снова рассмеялся. — Да не шарахайся ты так. Или ты недотрога?

— Просто привыкла уже, что люди в большинстве своем меня боятся.

— Я не боюсь.

— Зря.

— Ты только у мертвых дар забирать можешь.

— Могу и у живых. Но только у зверей. А потеря дара не самое страшное, что я способна с тобой сделать.

— Я же тебе нужен.

— Еще не уверена. Убеди меня. Расскажи, что умеешь.

— Убивать умею лучше всего. Охотиться, по следу ходить. Танцую неплохо.

— Вот танцы меня точно не интересуют.

— Это ты меня просто еще не видела.

— Надеюсь, и не увижу.

Мы замолчали. Я рассматривала коней, пасущихся неподалеку, наемник продолжал рассматривать меня, а солнце слишком медленно покидало свой зенит, исподволь удлиняя тени.

— Ты знаешь, я вздремну пока, — зевнул наемник. — Нам же не меньше часа здесь еще сидеть?

— Вздремни, — кивнула я, поднимаясь на ноги. — Ночью, сам понимаешь, не до сна будет.

Он открыл рот, но благоразумно закрыл его обратно, наткнувшись на мой красноречивый взгляд.

— Понимаю, — хмыкнул, растягиваясь на траве, заложив руки под голову.

— Вот и чудно. Пойду воды наберу. — Я направилась к своему коню, чтобы взять бурдюк.

— Эй, ведьма, — крикнул наемник мне в спину.

— Что? — Я остановилась, оборачиваться не стала.

— Вель. Велем меня зови.

***

— Проездом, значит? — хмурился староста, оглядывая нас цепким глазом из-под лохматых бровей.

— Да. Брат мой по матушке решил отца родного повидать. Вот и едем. — Я сложила руки на столе перед собой и светло улыбнулась.

— Доспех у него с гербом ярла. — Староста покосился на Веля.

— А то как же, — радостно заулыбался тот, чуть не подпрыгивая на лавке. — Служу могучему Агвиду, дай бог ему здоровья. Отпустил с родней повидаться.

— Ну, раз так, — старик заметно подобрел, — можете у меня остановиться, горница пустует. Старуха моя год назад богу душу отдала, один кукую.

— Не почти за дерзость, уважаемый, — покачала я головой, — но нет ли в твоем селе пустующего дома? Мы ночь переночуем и на рассвете уйдем, не побеспокоим никого.

— Есть один дом на окраине, — нахмурился староста, — только чем вам моя изба не по нраву?

— Не в обиду сказано, — я обвела взглядом светлое жилище старика, — дом у тебя чудесный. Стеснять не хотим. Братец мой храпит громко. А если не храпит, то во сне бродит.

— Ты поди, какая напасть, — цокнул языком старик. — А заговаривать не пробовали? У нас есть тут ведунья. Могу проводить.

— Упаси боже, — замахал руками Вель. — Меня ведьма как раз и прокляла, после того как я ей голову вскружил. С тех пор я к этим чертовкам ни ногой. Глаза б мои не видели.

Я легонько пнула его под столом, но нахал даже бровью не повел, да еще и пнул меня в ответ.

— Раз такое дело, ступайте в тот конец села, — староста махнул рукой за правое плечо. — Как церкву минуете, повернете в сторону реки. Там дом на отшибе. Семья зимой прошлой угорела. Не все, правда. Младшой самый в сенях под лавку забился… Его тетка родная потом к себе в город и забрала. Ну, да неважно. Ночуйте, коли не боитесь.

— Православному человеку нечего бояться, — с самым серьезным лицом заявил наемник. — Сестрица моя в городе в церковный хор ходит. Так молитвы поет, заслушаешься!

— Пойдем. — я решительно встала из-за стола и за шкирку выдернула Веля с лавки. — Темнеет уже, а мы с дороги умаялись. Спасибо тебе, добрый человек. Прими от души, — и я положила на стол пару серебряных монет. Староста воодушевился окончательно и даже кинулся нас провожать.

— Не трудись, отец. — Вель поклонился ему в пояс. — Сами дорогу найдем.

Село было довольно большим, сотня дворов не меньше, и зажиточным: крепкие избы, при каждой пристройкой хлев для скотины, и даже кузня имелась, единственная окрест пару дней пути.

— И чем же дом старосты нас не устроил? — поинтересовался Вель, когда мы отошли уже довольно далеко, ведя за собой лошадей.

— Ты хочешь, чтобы дух и у него над ухом всю ночь стенал?

— Что, прям всю ночь? — поморщился наемник.

— Радуйся, что сейчас лето. На рассвете поспать успеешь пару часов.

— Хорошо. А что я должен буду делать?

— Подготовиться поможешь, одна боюсь не успеть, времени мало осталось.

— И все?

— А чего тебе еще? — обозлилась я. — Мечом потом успеешь помахать вдоволь, тем более, против духа это бесполезно. Тут скорее кочерга подойдет, в ней чистого железа больше. Вот придется в открытом поле ночевать, тогда проявишь себя.

Наемник что-то буркнул себе под нос, но я не потрудилась переспросить. Дальше мы шли молча.

Дом и правда стоял на приличном удалении от других дворов. Новый, из еще не успевшего потемнеть леса, а на пристройке даже стропила частично были некрыты и в закатном свете напоминали обглоданные ребра неведомого зверя. Мы постояли немного на тропе, осматривая место будущего ночлега.

— Пошли, — кивнула я Велю и сделала уже шаг по направлению к дому, как он схватил меня за руку.

— Стой.

— Что еще? — Я раздраженно выдернула ладонь из его цепких пальцев.

— Дымом пахнет. Там уже кто-то есть.

— Это село. Здесь люди живут и должно пахнуть дымом.

— Оставайся тут, я проверю, — уперся наемник.

Я возвела глаза к небу, а губы мои против воли уже нашептывали сглаз, но Вель не обратил на это никакого внимания, вынул свой меч и двинулся к избе, ступая неслышно. С весны не кошенная трава за ним выпрямлялась, не оставляя следов.

Прошло некоторое время, наемник давно скрылся за торцом дома. Где-то неподалеку вышел на свою службу околоточный, и ему тут же вторили лаем местные собаки. Я не выдержала, наскоро привязала коней к ближайшей березе и пошла в избу.

На крыльцо ветрами нанесло изрядно пыли, но следов Веля я в ней не обнаружила. По воздуху, что ли, летает, окаянный… Сперва мне показалось, что все тихо, и только потом моего слуха достигли звуки возни. Я взлетела по высоким ступеням, дернула рассохшуюся дверь в сени и заморгала, привыкая к темноте. В нос ударил затхлый воздух нежилой избы, смешанный с горьким дымом.

Я ступила в помещение, слабо залитое тусклым светом из окна, и снова прислушалась. Возня стихла, вместо нее послышались приглушенные всхлипы. Ругнувшись, я полезла в сумку за свечой.

Огонек весело вспыхнул на фитиле, задрожал, вытягиваясь, и озарил помещение теплым светом. Я огляделась, заметила приоткрытую дверь впереди, явно ведущую в жилые комнаты.

В горнице моему взору открылась чудесная картина: на полу, распластавшись, всхлипывал человек, а над ним тенью возвышался наемник, уставив меч в дрожащее горло незнакомца.

— В занятую избу мы с тобой заехать решили, — весело сообщил мне Вель.

— Староста не сказал ничего об этом.

— Я думаю, он и не ведал. — Наемник отошел ближе ко мне и велел незнакомцу: — Встань.

Мужчина поднялся, с опаской косясь на нас и попутно отряхиваясь от пыли. Был он среднего роста, небогатырского телосложения, но недурен собой, с выразительными глазами и гладким лицом, обрамленным короткой черной бородой.

— Кто такой? — спросила я. — Что здесь делаешь?

— Могу задать вам тот же вопрос, — обиженным голосом отозвался незнакомец.

— Меч у меня, — мрачно напомнил ему Вель. — Так что и вопросы буду задавать я. Отвечай.

— Искатель старины я.

— Кто? — я удивленно подняла брови.

— Бугровщик он. Могилы раскапывает, — пояснил Вель. — И грабит.

— Ничего я не граблю, — оскорбился мужчина. — Изучаю просто, летопись веду.

— Еще скажи, найденным не приторговываешь.

— Жить на что-то надо, — развел незнакомец руками. — А мертвым их добро уже ни к чему.

— Ты смотри, и не смутишь его, — фыркнул наемник.

— Смущаться не обучен, ремесло не велит.

— Здесь что делаешь?

— Переночевать зашел. А так путь на север держу, к местам минувших битв. А вы кто будете?

— Да мы тоже, — хмыкнул Вель, — переночевать. Только мы как белые люди со старостой договорились. А ты, похоже, без спросу влез.

— А кому от этого худо? Дом большой, места всем хватит, — неожиданно искренне улыбнулся мужчина.

И тут за окном завыло горько и безнадежно, а свеча в моей руке вспыхнула напоследок синим и погасла вовсе.

— Железо ищи, быстро! — рявкнула я Велю, пихая его в плечо, а сама бухнулась на колени и полезла в сумку, быстро начитывая заговор: — Встану, не благославясь, утром ранним, на восток взгляну — заря занимается. Не перекрестясь, обойду горницу, в красный угол головы не поворачивая…

Холщовый мешок с солью все никак не находился, только всякая дрянь ненужная под руку лезла. Вель заметался по комнате, чуть снова не сбив с ног незнакомца, потом хлопнул себя по лбу, бросился к печи.

— Выйду не дверьми, не окнами, вдаль пойду тропою змеиною, выйду в поле чистое-вольное, против солнца обернусь черным полозом…

Мешочек наконец попался под руку, но тесемка крепко запуталась. Не переставая читать заговор, я вцепилась в нее зубами.

— Как оставит полоз в траве шкуру змеиную, так и ты оставь мой дом, неприкаянный. Не выть, не стенать тебе под окнами, не тянуть ко мне руки бледные…

Загрохотали деревянные ставни. Вой влетел в комнату, завился под притолокой. Незнакомец наконец смекнул, что дело принимает дурной оборот, и растерянно закрутил головой, пятясь, почему-то, ко мне.

— Круг не топчи, недоумок! — рявкнула я на него, вновь и вновь выгребая соль из мешка горстями и рассыпая ее вокруг себя, вертясь волчком. — Замыкаю слова свои каменные замком железным запертым, а ключ брошу Перуну-батюшке…

Шею обдало холодом, дыхание перехватило, и прямо передо мной возник из ниоткуда дух усопшего. Я отшатнулась, судорожно пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха… Соляной круг остался незавершенным, всего на ладонь не хватило.

Дух напирал на меня могильным холодом, душил, давил, воя на разные голоса. Рядом со мной на пол коленями бухнулся незнакомец, схватил меня за руку, будто желая помочь, но не зная, как именно, а у меня перед глазами уже плясали красные мошки.

За спиной незнакомца возник Вель, беспардонно отпихнул его к стене и взмахнул большим ухватом. Железо прошло через дух беспрепятственно, но тот почти мгновенно рассеялся, вой оборвался, давление на грудь исчезло. Я втянула воздух, захлебываясь, и захрипела, заканчивая заговор:

— Кто слова мои верные переможет, гореть тому синим пламенем. Посему пусть во веки веков и случается! — и повалилась на пол, судорожно сгребая ногтями соль, засыпая оставшуюся в круге прореху.

На мгновение в доме повисла тишина, а затем тяжелый ухват брякнул об половицы, и Вель кинулся меня поднимать.

— Жива? — Он схватил меня за плечи, рывком ставя на ноги и заглядывая в глаза.

— Жива, — сквозь зубы процедила я, пытаясь его отпихнуть, но проще было упрямого коня с места сдвинуть: наемник будто врос ногами в пол.

— Это все? Он ушел?

— Ненадолго. Да отпусти ты уже меня!

— Извини. — Он разжал пальцы, и я тут же пошатнулась, но устояла.

— Ну, дела… — протянул из своего угла незнакомец. — Это что сейчас было?!

— Не твоего ума дело, — отмахнулась я, подбирая с пола свою сумку.

— Ты ведьма! — странно, но прозвучало это радостно.

— А ты бугровщик.

— Искатель, — снова оскорбился он, поднимаясь на ноги и подходя ближе. — Так что это за напасть сейчас случилась, расскажете?

— Некогда разговоры разводить, а то вернется. Вель, огонь разводи. Молча только.

***

— И как скоро дух вернется? — спросил меня наемник, подбрасывая в печь очередное полено.

— Через пару часов. Может, быстрее.

— Слабоват твой заговор, — хмыкнул Вель.

— Заговор на отчий дом рассчитан. А я в этой избе не живу. Так что он отгоняет духа только на время.

— Ничего действеннее не придумала?

— Ничего действеннее и не надо! — зашипела я. — Достаточно подготовиться заранее, соль рассыпать, траву сжечь. Будет выть себе, а в горницу не сунется.

— Ну кто ж знал, что здесь этот… искатель, — покривился Вель.

— Меня, вообще-то, Дмитрием зовут, — прозвучало из угла, где мужчина решил устроить себе ночлег и уже расстилал какую-то дерюгу.

— Ой, дурак… — протянул Вель, орудуя ухватом вместо кочерги.

Печь пылала жарко, а вонь от скопившейся в трубе пыли почти выветрилась. Я подошла, разложила на шесток мяту, зверобой, крапиву, прошептала очередной заговор одними губами и швырнула травы в огонь.

— Пахнет приятно, — Дмитрий потянул носом.

— Ну, вот мы его и проверили, — хохотнул наемник. — Вроде не нечисть.

— Иди укроп развесь. — Я кинула ему засушенную связку. — Над каждой дверью и над каждым окном.

— А ты сама-то выйти сможешь потом?

— Очень смешно. Пойдем в сени. Поговорить надо.

Вель вздохнул, отложил ухват и двинулся за мной следом.

После жарко натопленной горницы в сенях царила приятная прохлада, через пыльное окно едва пробивался лунный свет.

— Если это насчет случившегося с духом, то не благодари, — сказал наемник мне в спину.

Я замерла на полушаге, обернулась. Лицо его тонуло в темноте, но, кажется, он был абсолютно серьезен.

— Ты издеваешься?! Да тебя прибить мало! Меня чуть не придушили!

— Но я же вовремя вмешался. — Вот теперь он уже абсолютно точно улыбался. Наглее улыбки я еще не видела.

— До этого вообще не должно было дойти!

— Я не виноват, что ты защиту свою сделать не успела. Расторопнее надо быть.

— Да ты… — Нужные слова никак не находились, на язык просились одни проклятья.

— Не бушуй, ведьма. Я тебя спас. А мог просто в стороне постоять, а потом идти своей дорогой.

— Ты про договор забыл? Полюбовался бы, сложа руки, как меня душат, сам бы немного погодя за мной следом отправился.

— Да, досада. — Вель печально понурил голову.

— Не переигрывай. Я Агвидову паяцу и то больше верила, а он самый бездарный по эту сторону моря.

— Жрать хочется, — неожиданно сменил он тему. — Ты как хочешь, а я пойду заморю червячка. Не могу ж я, как ты, святым духом питаться, — и он, рассмеявшись собственной шутке, удалился обратно в горницу, оставив меня с моим гневом наедине.

Глава 5. Домовой

Огонь в печи постепенно угасал, только изредка еще потрескивало что-то среди тлеющих углей. Наемник сидел за столом и при свете моей свечи сдирал старую кожу с рукояти своего меча, ловко орудуя цепкими пальцами. Лицо его было сосредоточено, непослушные пряди волос свесились на лоб. Я разглядывала его из-под полуопущенных ресниц, лежа на полатях.

— Ты на мне дыру прожжешь, ведьма, — кинул он, не отрываясь от работы. — Спала бы лучше.

— Не спится.

— Все на меня никак не налюбуешься? Ты уж извини, девка ты красивая, спору нет. Да вот только с поклонниками твоими, — он кивнул головой на печную трубу, в которой уже с час выл и стенал дух, — связываться охоты нет.

— Больно ты мне дался, наемник. Поумерь пыл. Слишком часто ты в моем присутствии рот открываешь, так что за твоей болтовней я уже и не вижу ничего.

— А раньше видела, значит? — Он оторвался от меча и кинул на меня хитрый взгляд.

— Шел бы ты лесом, — вздохнула я, отворачивая голову и принимаясь разглядывать потолок.

В половицы что-то грохнуло, так что пыль взвилась, и из-за печи как ошпаренный вылетел Дмитрий, бешено вращая глазами. Вель как-то неуловимо глазу оказался на ногах, сжимая меч, с рукоятки которого рваными лоскутами свисала истертая кожа.

Грохот повторился. Дмитрий звонко чихнул от поднявшейся вновь пыли и через половину горницы скакнул за спину наемника, пригибаясь, хотя тот и так был его на голову выше.

— А это еще что? — жалобно спросил он, кидая на меня взгляды из-за плеча Веля. — Дух?

— Нет, — устало вздохнула я. — Там за печью, где ты спал, видать, голбец. Домовой лютует.

— Чего это он? — Вель как-то сразу расслабился, опустил меч.

— Поводов у него немало.

— Так, может, его задобрить чем? — робко поинтересовался бугровщик.

— Не задобришь. Не твой это дом, и домовой на тебя плевать хотел.

— А как нам спать-то? — возмутился Дмитрий.

— К вою в трубе привык, и к этому привыкай, — фыркнула я, переворачиваясь на другой бок.

— Ты же ведьма, — снова встрял Вель. — Может, заговор какой есть? Выгони его.

— Экий ты добрый, — рассердилась я, плюнув окончательно на попытки уснуть, и села на полатях. — У него хозяева заслонку печную рано закрыли, угорели, а он не уследил. Потом баба чужая приходила, дите оставшееся забрала, а его, домового, не позвала с собой. Селиться здесь никто не хочет, дом ветшает. Да еще и мы сюда влезли, у хозяина не спросясь. Ты бы на его месте как себя вел?

— Откуда ты все это знаешь? — Бугровщик снова выкатил глаза, на этот раз от удивления.

— Я же ведьма, — передразнила я Веля.

— Может, с ним поговорить?

— Вот ты ступай и поговори.

— Я не ведьма, я искатель.

— Так это и хорошо. Он нашего брата на дух не переносит. А тебя, глядишь, стерпит. Тем более, ты сюда первый вломился.

— Да ну, — засомневался Дмитрий.

— Боишься? — фыркнула я.

— Вот еще! — Бугровщик выступил из-за спины Веля и гордо выпятил грудь, но тут же шмыгнул обратно, когда в пол снова грохнуло, так что поленья из подпечка покатились.

— Я схожу, — заявил Вель, убирал меч в ножны и достал из сумки ломоть хлеба.

— Вперед, — фыркнула я, вновь укладываясь на полати. — Болезнь наведет на тебя, лечить не возьмусь.

— Посмотрим, — отмахнулся наемник и зашуршал за печью в поисках входа в подполье.

После того как Вель спустился вниз, закрыв за собой дощатую крышку, Дмитрий боком придвинулся ближе ко мне и спросил проникновенно:

— Ты за него совсем не переживаешь? Вдруг домовой его сожрет?

— Подавится, — мрачно хмыкнула я. — Да и не едят они людей. Ты откуда такой темный выполз?

— Я не темный. Не верю просто во всякую бесовщину.

— Что, до сих пор? — Я изогнула бровь, иронично взирая на него сверху.

— Ну… Теперь даже не знаю, — смутился Дмитрий. — Я прежде нечисти не встречал.

— Домовой не нечисть. А ты везучий, видать, слишком. Могилы копаешь, и даже на упыря ни разу не натыкался?

— Я и ведьму впервые встречаю.

— Точно везучий, — вздохнула я.

— Ты смотри, — бугровщик кивнул в пол, — тихо стало. Видать, договорился твой мужик с домовым.

— Он не мой мужик.

— Да? А я подумал… Вы бранитесь, как старые супруги. Точь-в-точь как мои матушка с батюшкой.

— Я похожа на старуху?

— Нет-нет.— Он быстро замотал головой, отступая под моим взглядом к столу в центре горницы, потом задумался на миг, улыбнулся и приосанился. — Значит, у тебя мужика нет?

— Прокляну, — сквозь зубы проговорила я.

— Понял. Не дурак.

Стукнула, откинувшись, крышка подпола, и в горницу вернулся Вель, уже без хлеба, зато со старой изрядно выщипанной метлой.

— Неужели договорился? — прищурилась я.

— Да как делать нечего, — хохотнул наемник. — Я ему хлеб, он мне метлу.

— А зачем метла-то? — жадно поинтересовался Дмитрий.

— Я ему пообещал, что с первыми лучами солнца этой самой метлой ведьму проклятую отсюда и вымету.

На мгновение воцарилась тишина, а затем они с бугровщиком неожиданно дружно заржали и смеялись долго, хватаясь за животы и утирая выступившие на глазах слезы. А я лежала на полатях, молчала и снова, уже в который раз, перебирала в уме все известные мне проклятья и сглазы.

***

Едва заря занялась, окрашивая нежно-розовым бревенчатые стены избы, ведьма зашевелилась, тихо соскользнула с полатей и вышла в сени. Вель не открывал глаз, но прекрасно слышал все ее перемещения, даже несмотря на раскатистый храп Дмитрия, который, уверившись в благожелательности домового, снова забился за печь и спал там всю оставшуюся ночь. Вель выждал немного времени для надежности, а затем бесшумно покинул свою лавку, не скрипнув ни одной половицей, и отправился следом.

Туман молоком заливал округу, просыпались и запевали первые петухи, безоблачное небо обещало, что грядущий день вновь будет жарким. Вель постоял немного на крыльце дома, с удовольствием потягиваясь, разминая тело после сна на жесткой лавке, а затем спустился на траву и двинулся по ведьминому следу.

Вот она шла по мокрой траве, огибая дом. Вот свернула немного, явно подходила к коням, гладила. Здесь зачерпнула узкими ладонями росу. А здесь присаживалась, рвала зачем-то клевер.

Ведьмин след вывел Веля к низкому речному берегу, поросшему ивами. Он услышал тихий плеск воды, а затем наткнулся взглядом на платье, лежащее комом на влажном песке.

Она стояла спиной к берегу, в середине небольшой речушки, почти по пояс в воде. Мокрые и оттого потемневшие волосы облепили ее плечи. Под бледной кожей спины, сходясь и расходясь словно крылья, двигались лопатки: ведьма умывалась, плескала речной водой на лицо и грудь. Вель невольно отметил про себя, что тело у нее почти как у девочки, с тонкими птичьими костями и нежной кожей, покрывшейся мурашками от холодной влаги утра.

Он вышел из зарослей ивы на небольшой песчаный пляж, присел у кромки воды и нарочито громко заметил:

— Надо же, хвоста нет. А народ-то болтает…

Ведьма замерла, и Вель почувствовал, что и все вокруг замерло вместе с ней: умолкли птицы, стих комариный писк, исчезло переливчатое журчание реки.

А потом зубы свело болью, будто кто-то ввинтил в каждую челюсть по раскаленному пруту. Он зажмурился до слез, задержал дыхание, сжимая кулаки, а боль все нарастала, зудела и жгла, а потом отступила так же внезапно, как и началась.

Вель наконец выдохнул и вдохнул вновь полной грудью, открыв глаза. Взгляд его уперся в лицо ведьмы, которое было совсем близко. В нос ударил запах диких трав и влажной кожи. С ее мокрых волос вода ручьями текла вниз, заливая ему рубаху, а глаза ее, обрамленные длинными острыми ресницами, напоминали два капкана. Зеленый омут плескался вокруг расширенных зрачков, черных, вбирающих в себя утренний свет.

Ведьма моргнула — капканы захлопнулись.

— Доходчиво? — спросила она, и от ее голоса Вель сам покрылся мурашками.

— Весьма, — ответил он, почти не разжимая челюстей: память о боли была слишком свежа.

— Отвернись, — велела она, но он не стал. Просто снова зажмурился, прикрыл лицо ладонью и тут же почувствовал, что она отошла. Зашуршал песок под босыми ступнями, зашелестело платье.

Вель с опаской приоткрыл один глаз и увидел, что ведьма уже оделась и теперь выжимала мокрые волосы на песок.

— Не думал, что тебя смутить так легко, — осторожно начал он. — Не побоялась же ты в одной горнице с двумя мужиками ночевать.

— То, что я ночую с двумя мужиками, вовсе не означает, что от меня должно пахнуть, как от мужика, — фыркнула она, скручивая волосы в узел на затылке.

— А чего ж ты тогда взбеленилась? Из-за хвоста, да? Я не скажу никому.

— Мне повторить? — мрачно спросила ведьма.

— Нет-нет. Я тебя обидеть не хотел вовсе. Откуда мне знать, может, у вас, у ведьм, отсутствие хвоста считается уродством… Стой, стой! — Вель поспешно вскочил с песка, когда губы ее беззвучно зашевелились, явно начитывая очередной сглаз. — Не сердись, пожалуйста! Может, я не рассмотрел его просто? Если ты позволишь снова взглянуть…

Зубы опять заныли. Не так, как в прошлый раз, но все равно досадно. Боль была несильная, но тянущая и навязчивая, как жужжание осенней мухи.

— До вечера поболит, — сказала ведьма, — а там видно будет. Посмотрим на твое поведение, — и скрылась в ивовых зарослях, взметнув песок босыми ногами.

***

По дому по-прежнему разносился молодецкий храп. Заговор на сон Дмитрия работал исправно, и я спокойно собрала свои пожитки, вышла на улицу.

Солнце уже поднялось над горизонтом. Со всей деревни потянулись заспанные хозяюшки, ведущие свою скотину на выпас. Они вяло понукали коров, изредка переговаривались между собой и, проходя мимо, кидали в сторону нашего ночлега заинтересованные взгляды.

Особенно заинтересованными взгляды стали, когда с реки вернулся Вель и, как всегда, сноровисто занялся нашими конями: проверил каждую подкову, почистил копыта, тщательно вычесал шерсть и перешел к седловке.

Поток скотины все не иссякал, и ни одна женщина, включая древних старух, не обошла наемника вниманием, а молодые девицы и вовсе стреляли в него глазами, хихикали и кокетливо теребили свои косынки еще не загрубевшими от крестьянской работы пальчиками.

Вель закончил возиться с седлами и широко улыбнулся в сторону очередной стайки девушек, особенно ретиво его разглядывавших. Девицы дружно залились румянцем и отвернули личики, заливаясь, будто колокольчики, смехом.

— Что, зубы недостаточно сильно болят? — почти с искренней заботой спросила я.

— Ты, ведьма, никак ревнуешь?

— Озабоченный ты сверх всякой меры. Сперва за мной подглядывал, теперь с селянками заигрываешь.

— Я за тобой не подглядывал. Было бы еще, на что посмотреть.

— А у реки тогда что делал?

— Как это что? Я проснулся, тебя нет. Откуда мне знать, может, похитил кто? Я и пошел по следу. Ты ж сама велела себя охранять.

— Вот и охраняй, вместо того чтобы деревенским девкам глазки строить. Все, нам ехать пора, а то неровен час бугровщик проснется.

— И что с того?

— Увяжется еще за нами.

— Почему бы и нет, веселый парень.

— Сожалею, но на ближайший срок не будет тебе ни красных девиц, ни веселых парней. Только злая ведьма. Собирай манатки и поехали.

— Что, даже не попрощаемся?

— Нет.

— Не по-людски это.

— А я и не человек, — бросила я, ставя ногу в стремя и седлая коня.

— Ах, да, — протянул наемник, и что-то в его голосе мне не понравилось. — Спасибо, что напомнила, ведьма.

Глава 6. Сон в грозу

Вспышка света, и почти тут же страшный грохот, совсем рядом, будто над самой головой. Уши закладывает, а перед глазами еще долго ветвится молния, отпечатавшаяся белым огнем. Я закрываю веки, сжимаюсь в комок, натягивая исподнюю рубашку на тощие голые коленки, все исцарапанные, хуже, чем у мальчишки-сорванца.

Сухая, трескучая гроза давит с неба, все никак не может разродиться дождем, только набухает, ворчит грозно, а затем снова вспышка, и снова гром, от которого звенят глиняные горшки под лавкой и испуганно воет бродячая собака откуда-то с другого конца деревни.

— Селена, — голос матери совсем ослаб, но я все равно слышу его даже сквозь гром. — Селеночка, иди сюда… Не бойся, дочка.

Я встаю на ноги, затекшие от долгого сидения на полу, пошатываюсь, чувствую, как икры колет иглами.

— Иди сюда, — шепчет мать, и ее голос тонет в очередном раскате грома.

Бреду, не поднимая головы, занавесившись растрепанными волосами. Хочется отгородиться от того, что там, впереди, и не видеть, не слышать.

Я ощущаю, что руки у матери холодные и липкие, когда она хватает мою ладонь, судорожно тянет, целует сухими губами. Пальцы ее сводит, и они напоминают кривые ветки, мертвые и бледные.

— Не бойся, — повторяет она. — Когда я умру…

— Мама!

— Слушай! — голос ее слаб, но в нем вновь слышны стальные нотки, и я повинуюсь, покорно склоняю голову к ее судорожно вздымающейся груди. — Я умру, а ты забери. Как я тебя учила, помнишь?

На глазах начинают накипать слезы, а в горле словно еж ворочается, но я закусываю губы и киваю — помню.

— Вот, возьми. — Мать ладонью ощупывает свою грудь, пока не натыкается пальцами на камень, висящий на простой тонкой пеньке. Дергает, но руки ее ослабели, и не выходит сорвать. Она вздыхает, шепчет: — Полудница-матушка…

Веревка тлеет, обрывается, и мама протягивает камень мне. Он раскачивается на шнурке, светится даже будто, хотя в комнате почти темно.

— Ты маленькая была, играла с ним, — мама улыбается одними губами, — а я все боялась, проглотишь.

— Мамочка, не умирай, пожалуйста! — голос мой истончается до комариного писка, и первые слезы скатываются по щекам, обжигая солью.

— Так надо, доченька.

— Не надо! Ты же можешь, мама, ты же не дала тому дяде тогда умереть.

— Не время ему было. А мое пришло.

Снова вспышка, снова гром. Лицо матери, освещенное молнией, навсегда остается в памяти: бледное, осунувшееся, с заострившимся носом и впалыми щеками. И только зеленые глаза прежние, смотрят ясно и разумно, и я снова верю, что мама знает, как надо. Мама скажет, как правильно.

— Дар забери, — снова напоминает она и дрожащей рукой неловко гладит меня по волосам. — Больше мне тебе и оставить нечего.

Плотину моих слез прорывает окончательно, и я падаю лицом в материнскую грудь, и реву белугой, цепляясь за ее рубашку, а в щеку мне давят острые ребра, обглоданные хворью за несколько недель.

— Ну-ну, — приговаривает она, обнимая меня руками-ветками. — Не реви. Слезами горю не поможешь.

Моя мать, ослабевшая настолько, что последние дни я поила ее из ложки, даже на смертном одре умудряется быть сильнее меня.

— Окно открой, — шепчет она, и я кидаюсь исполнять ее просьбу.

Створки грохают, распахиваясь, а я вижу, как по улице тянется к нашему дому вереница людей, а над их головами горят огоньки, которые почти и не трепещут в эту безветренную ночь. Вспышка молнии, и я даже различаю знакомые лица.

— Мама, там люди, — говорю я, но она не отвечает.

И мне становится страшно как никогда до этого. Страшно смотреть на приближающихся людей, но еще страшнее обернуться к матери.

Я закрываю глаза и иду к ней вслепую, падаю головой на впалую неподвижную грудь и реву, реву…

Раскаты грома обрушиваются в воздух все чаще, но среди них я начинаю различать другой звук. Стук.

Это приводит меня в чувства, я вырываю веревку с камнем из материнских пальцев, шепчу, и камень горячеет, впитывая дар. Люди за полузабитыми окнами охают, а пламя факелов, пляшущее на стеклах, синеет, а затем исчезает вовсе.

— Девчонка! — кричит кто-то. — Быстрее! Окружить надо, а то уйдет!

А я мечусь по дому под раскаты грома и стук молотков. Дождя все нет, и селяне быстро зажигают свои факелы, в избу начинает тянуть гарью.

Дым ест глаза, и я спотыкаюсь о половик. Упав, рассекаю бровь о железное кольцо подпольной крышки.

Гроза расходится окончательно, и очередная молния слепит меня, когда я выворачиваюсь из подпола через отдушину, сдирая в кровь локти, колени и еще Перун знает что. Над отдушиной бурно разрослась калина, и меня даже не замечают, а я, улучив момент, бегу в лес под раскаты грома и крики знакомых голосов.

Дождь обрушивается на меня уже на опушке, прибивает траву, заглушает шумом треск горящего дома, а я все бегу, оскальзываясь, рубашка липнет к телу, как вторая кожа, сковывая движения, мокрый подол хлещет по голым ногам.

В левой ладони греется длинная капля лабрадорита.

***

Солонец Вель сделал заранее, не бог весть какой, но сгодится. Обычно осиновые ветки следовало сутки в соленой воде вымачивать, да где уж там, в дороге. Да и ведьма вечно спешит забиться в нору до заката.

Тем не менее, когда они остановились на ночлег в очередной деревушке, Вель тут же отпросился у ведьмы в лес, ибо от одного только вида вяленого мяса уже желудок сводило.

Зайцы — звери ночные, да только лето на дворе, и им не хватает ночи, чтобы нажраться вдоволь. Вот и снуют по лесу даже в светлое время суток. С другой стороны, снега нет, и тропить зайцев сложно. Но не для Веля, конечно же.

Побродив немного по лесу, он вскоре вышел на след и двинулся по нему, видя, читая все перемещения зверька. Вот здесь заяц жировал: расстояние между следами в ладонь не больше, еще свежий слом на молодых побегах осины, помет.

Вель двинулся дальше, ступая осторожно и внимательно смотря под ноги. Жировочный след перешел в ходовой: заяц нажрался и отправился было на лежку, но потом у поваленного дерева остановился, призадумался. Видать, почуял чего, пошел следы путать. Сделал скидку на сажень от тропы и завился по лесу зигзагами, петлями да кругами. Сдвойку сделал, прошелся по старым лисьим следам, снова призадумался.

Дальше Вель не пошел, вернулся в то место, где заяц жировал, достал силки из тонкой веревки, которую сам же и сплел из конского волоса и целый день в узелке с землей таскал, чтобы запахи посторонние отбить. Огляделся, выбирая узкие места на заячьей тропе, и пошел расставлять ловушки аккуратно, не топча следов зверька, раскладывая за каждой петлей солонец.

И вот теперь, ранним утром, пока ведьма еще спала, Вель вернулся в лес проверить свои ловушки. Заяц попался не шибко мудреный, видимо, молодой. В первый силок он угодил, польстившись на солонец, но проскользнул. Веревка только за лапу зацепилась, и заяц перегрыз ее легко. А дальше стреканул со страху.

На то и был расчет. Русаки любят известные тропы, чтобы бегать легко, чтобы никаких препятствий лишних. Вот косой и пал жертвой своих же уловок. Вель нашел его в третьем силке, в который зверек влетел, удирая с испугу знакомой тропой, да и удавился.

— Ну что, косой, попал ты мне на обед, — прошептал Вель, скручивая силок и подбирая тушку. — Заодно ведьму накормлю, а то кожа да кости.

Довольный собой, он собрал остальные силки, солонец великодушно бросил для других зайцев и поспешил обратно к деревне.

В этот раз ночевать им выпало в житнице, которая стояла среди других таких же на некотором удалении от людского жилья. Под крышей у нее радивый хозяин устроил сеновал. Ведьма сперва пофыркала, что огонь разводить нельзя, но затем выдала мужику пару серебряных за ночлег и всю оставшуюся световую часть дня старательно травки свои развешивала да шептала что-то себе под нос.

Когда Вель вернулся из леса, она уже не спала. Сидела в сене, обхватив точеные плечи руками, и… плакала. Точнее, не так. Плакала она раньше, а как только его завидела, тут же принялась яростно растирать щеки руками и хлопать длинными ресницами.

— Ты чего это слезы льешь? — с подозрением спросил Вель, так и замерев на середине лестницы, что из житницы на сеновал вела.

— Пыльно здесь, — звенящим голосом ответила ведьма и отвернулась, делая вид, что в сумке у себя что-то ищет.

— Ну да, — хмыкнул он, взобравшись наконец по лестнице. Подошел к ней ближе, помялся, ощущая отчего-то жуткую неловкость, будто застукал ее за каким-то непотребством. — Обидел кто?

— Да кто меня обидит, наемник. Один ты зубоскалишь постоянно.

— Так я ж не всерьез. — Он присел на мягкое сено рядом, зайца у ног положил. — Нашла из-за чего плакать!

— Да причем здесь ты, — отмахнулась она.

— Так расскажи, что случилось.

— Тебе какое дело до моих печалей?

— Седьмой день уже вместе путешествуем. Привык к тебе, хоть и заноза ты страшная. Страшная не в том смысле, что… — Он неожиданно замялся, удивляясь самому себе, ведь сроду за словом в карман не лез. Ведьма взглянула на него из-под длинных ресниц с любопытством. — Да красивая ты, красивая! Только вот ожидать от тебя чего угодно можно.

— От вас, людей, тоже ничего хорошего не жди, — фыркнула Селена.

— Чего это ты всех под одну гребенку?

— А ты чего? Раз я ведьма, то сразу зло во плоти?

Вель не нашелся с ответом, уставился в пол, подтолкнул к ней ногой тушку зайца.

— Я у тебя, между прочим, добытчик, — заявил он гордо и расправил плечи. — Сейчас освежую, а из шкуры мы тебе шапку заячью сошьем. Будешь на ночь на уши натягивать, чтоб вой этот проклятущий не слышать.

Ведьма взглянула на зайца, а затем расхохоталась в голос, заливаясь колокольчиком, и Вель не удержался, улыбнулся в ответ.

— Так вот ты чего в лес шастал. В следующий раз меня зови, охотник. Я тебе всех зайцев в округе выманю, только за уши собирай, как репу.

— Шутить изволишь?

— Ничуть. Ко мне мужики не только за зельем на мужскую силу шастают. Я и стрелы охотничьи заговорить могу.

— Что ж ты за ведьма такая? Не простая ведь закликуха.

— Не простая, — кивнула она.

— Кто же тебя научил всему?

— Я не ученая, я рожденная. Чему-то мать выучила, сколько успела. Остальное сама… Хочешь жить — умей вертеться. — Ведьма замолчала, принялась перебирать тонкими пальцами сухую траву, а потом неожиданно заявила: — Она снилась мне сегодня.

— Мать?

— Да. Гроза ночью была. Она часто мне в грозу снится.

— Ты потому плакала?

— Собирайся, наемник. — Селена отбросила траву, решительно встала на ноги и пошла спускаться вниз, в житницу. — Нам ехать пора. Зайца своего на привале свежевать будешь.

***

— Должен быть здесь мост, — упрямо заявил Вель, глядя на плавное течение реки. — Я у местных из той деревушки уточнял.

— Был да сплыл, — хмыкнула я. — Придется выше по течению пройти, поискать брод.

— Время потеряем, не успеем до захода солнца в город добраться.

— В лесу заночуем, значит.

— А как же дух?

— Сегодня последний день. Лютовать будет пуще прежнего. Лучше раньше на привал встать, подготовиться, а то в дороге застанет — тяжко придется.

Вель не стал отвечать, кивнул молча и направил своего коня вдоль берега выше по течению. Я удивленно приподняла брови, но двинулась следом.

До заката было далеко, однако день угасал. Солнечные лучи удлинялись, ласково грели веки, ложились в высокую траву, золотили песок на дороге под лошадиными копытами. Конь мой шел степенным шагом, и мерное покачивание в седле усыпляло. Воздух свежел, готовясь лечь в поля туманом.

Воспоминания о ночном кошмаре почти поблекли в памяти, уже не тревожа мой разум. Сколько раз мне снилось это и сколько раз еще приснится? Кажется, отголоски той грозы будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь, и с этим придется просто смириться.

Я глубоко погрузилась в свои мысли и даже не сразу заметила, что что-то не так. Допевали свои песни птицы, шмели жужжали, деловито снуя от цветка к цветку, в реке изредка плескалась рыба, но какого-то звука явно не доставало. Стоило мне об этом задуматься, как до меня дошло.

— Эй, наемник.

— М-м-м? — Он повернул ко мне голову.

— Ты молчишь, что ли? — подозрительно прищурилась я.

— Молчу, кажется, — неуверенно кивнул он.

— Не знала, что ты умеешь.

— Вот вы, бабы, странный народ. Говорю — ей обидно. Молчу — тоже не нравится.

— Да не обидна мне твоя болтовня, вот еще. Подозрительно просто. Знаешь, был у меня конь, дурной на всю голову. На выпасе скакал, как ненормальный, вместо того чтобы траву щипать. Конюха все норовил лягнуть, когда тот ему копыта чистил. А один раз куснул Агвидова мытаря, когда тот ко мне с грамотой сунулся. Ох и крику было…

— Ты к чему это, ведьма?

— Да к тому, что в один день он смирным стал, конюху вычесать себя дал, на выпасе ходил кругами, понурив голову. А через день издох.

— Вот спасибо, обласкала, — фыркнул Вель. — Со скотиной меня сравнила.

— Тревожусь просто, не заболел ли ты часом, раз язык за зубами держишь?

— Держу, а ты и радуйся.

— Да вот надо бы, а мне все равно тревожно.

— Открою рот, опять тебя, нежную, задену, а я бабских слез на дух не выношу.

— Так можно же нормально поговорить.

— Не замечал за тобой любви к пустому трепу, — усмехнулся наемник.

— Для тебя разговор без оскорблений — пустой треп? Ты что, со всеми людьми общаешься так же, как со мной?

— Нет, конечно. Но ты ж и не человек, сама говорила.

— А ты? — кажется, мой вопрос поставил его в тупик.

— Что ты имеешь ввиду? — осторожно протянул он.

— Да нос твой зажил больно быстро. А ведь били тебя ретиво, они это умеют. Но ты на следующий день со сломанными ребрами уже на лошади скакал.

— Ты же мне сама гадость какую-то пить велела.

— Не гадость, а отвар целебный. Только и он сломанные ребра за одну ночь не срастит.

— Сколько себя помню, всегда на мне все заживало, как на собаке, — отмахнулся наемник.

— И ты никогда не интересовался, почему так?

— Не у кого было интересоваться. Родителей я своих не знал. Рос там, где за лишние вопросы могли и в зубы дать.

— Тебя часто били? — я постаралась, чтобы голос звучал равнодушно, но не получилось, кажется.

— Ты меня жалеть вздумала, ведьма? — прищурился Вель.

— Отнюдь. Удивляюсь просто. Раз за лишние вопросы в зубы давали, то отчего улыбка у тебя такая…

— Какая? — Взгляд его сделался лукавым.

— Белозубая, — вывернулась я.

Он отвел глаза, рассмеялся бархатно и покачал головой.

— Брось, Селена. Мы с тобой дело сделаем и разбежимся по разные стороны. Ты потом про меня и не вспомнишь.

— А ты про меня.

— Это вряд ли. Ты мне до конца жизни в кошмарах являться будешь.

— Ты же не боишься меня совсем, Вель. Все боятся, но не ты.

— А как же стражник твой?

— Вадим? Я дочь его спасла. Он благодарность ко мне испытывает, да и все. А ты ведь и по зубам от меня получал. Знаешь, что я могу с тобой сделать.

— В том то и дело, Селена, — вздохнул он, — что не можешь, — и, пришпорив коня, вырвался вперед и скрылся среди молодых дубов, которые почти вплотную подступали к реке. Я только сейчас заметила, что мы доехали до леса, а значит, пора искать место для привала.

Глава 7. Хозяин леса

Углубляться в лес мы не стали, почти сразу вышли на небольшую и удобную поляну. В дубраве уже царили сумерки, несмотря на то что до заката оставалось около часа. Могучие деревья бодались кронами за каждую сажень, и даже облюбованная нами полянка тонула в их густой тени.

Мы больше не болтали, но молчание наше уже не было напряженным, как в первые дни похода. Просто каждый занялся своим делом: Вель отправился собирать валежник на костер, а я принялась плести защиту от духа, который вскоре должен был последний раз явиться мне и последний раз попытаться забрать мою жизнь.

На открытом воздухе сложнее будет, ведь стены, какие они ни будь, защищают, только прорехи в виде окон да дверей «запереть» требуется. В лесу же придется рассчитывать на наемника. Но сперва следует заручиться поддержкой лесного хозяина.

Я полезла в сумку в поисках левашей, которые мне еще в деревеньке сунула сердобольная жена мужика, в чьей житнице мы ночевали. Эта дородная женщина долго на меня смотрела, пока Вель о ночлеге договаривался, склоняла голову то на один бок, то на другой, а затем назвала меня ледащей и в руку небольшой сверток вложила. Наемник потом долго надо мной потешался, но леваши мне теперь пригодятся.

Покинув поляну, я углубилась в лес, ища нужное место, и довольно скоро таковое обнаружилось. Дерева самого давно уже не было, видать, упало, сраженное грозой, да и сгнило, поросло травами. А вот пень стоял, приземистый, в два моих обхвата, поросший мхами. Толстые корни вздымались над землей, а затем зарывались вглубь, и создавалось впечатление, что это десница самого хозяина перстами почву попирает.

Я приблизилась к пню, обошла по кругу, а затем поклонилась в пояс и положила в самый центр леваши. Села прямо в мох рядом и принялась заговор читать:

— Хозяин, царь лесной, дух леса могучий, большой, я пришла с добром в твой зеленый дом. Не петь, не свистеть, птичьих гнезд не разорять, красну ягоду не брать. Не сердись, привечай, от беды защищай. На ночь приюти, из леса не гони, а как сама прочь пойду, то дорогу найду. Не запутывай мне след, лучше выведи на свет.

По кронам деревьев зашуршал ветер, где-то вскрикнула ночная птица, и снова все затихло.

— Что ж, хозяин. Буду считать, что ты мой дар принял, — пробормотала я, поднимаясь и отряхивая платье от налипшей палой листвы. Пора было возвращаться обратно.

В центре поляны уже было готово кострище. Вель постарался: вырыл углубление в земле, обложил дерном, выстроил срубом сухие ветки. Лошади были стреножены и паслись неподалеку на длинной привязи, а сам наемник опять ушел в лес, видимо, силки свои на зайцев расставлять. Я предлагала еще днем косых колдовством выманить, но он отмахнулся только, что так нечестно со зверьем поступать.

Я снова осмотрелась вокруг, подмечая подходящие стволы деревьев, чтобы руны защитные рисовать, а затем хватилась своей сумки. На старом месте, у большого дуба, ее не оказалось…

— Что-то потеряла, ведьма? — прозвучало внезапно над самым ухом.

От неожиданности я шарахнулась в сторону, но споткнулась обо что-то, упала. Коленом угодила в узловатый корень, торчащий из-под земли, и тут же ногу обожгло болью. Впрочем, вставать самой мне не пришлось, меня подняли, вцепившись в волосы на затылке. А затем заломили до хруста руки и зажали рот грубой потной ладонью.

— Вяжи ее. И заткни хорошенько, — уже другой голос, чуть дальше за спиной. — Обыскать не забудь.

Незамедлительно последовал удар под колени, и я рухнула на мягкий мох. На меня навалились со спины, засовывая в рот какую-то грязную тряпку и связывая запястья за спиной. В поле зрения наконец попал один из нападавших: высокий мужик в потертом кафтане, а за кушаком длинный нож. Вывела нелегкая на банду разбойников.

— Где друг твой, ведьма? — спросил он, присаживаясь передо мной на корточки и кивая на наших лошадей, пока его подельник закреплял мой кляп с помощью веревки.

— Как она тебе ответит, дубина? Я ж ей рот заткнул, — заржал тот, что вязал меня.

— И то верно, не подумал, — усмехнулся мужик. — Ничего, мы его здесь подождем тихонечко. Явится рано или поздно.

— Да на кой он нам сдался? — третий голос, молодой совсем. — Сумку мы забрали, серебра там немало. Оглушить ведьму, взять лошадей и ноги делать.

— Да куда ж ты, Иван, торопишься? — хмыкнул тот, что в кафтане. — Ведьму обыскать надо. — Он протянул руку и, схватив меня за подбородок, задрал мою голову, всмотрелся в лицо. От него несло луком и давно не мытым телом. — Хороша ведьма! Ну, чего глазами сверкаешь? Будешь ласкова, я тебя небольно убью. — Другой рукой он потянулся к моей груди, ощупал, и я зажмурилась от накатившего отвращения. — Плосковата, ну да ничего. На безрыбье, как говорится…

— Брось, Яровид. Деньги есть, в городе себе бабу сыщешь.

— А я эту хочу. У меня никогда ведьмы не было. — Он снова схватил меня за подбородок. — Ну что, красавица? Будешь сговорчива? Или вас, ворожей, поджечь сперва надо, чтобы расшевелить?

Над поляной ревом грянул дружный смех, и я поняла, что их не трое. Больше…

— Ну что, мужики? — Яровид, не отпуская меня, обвел взглядом пространство за моей спиной. — Кто за мной в очереди на ведьму?

— Да ты попробуй сперва, а мы потом решим, — ответили ему. — Снулая она какая-то, без огонька…

— Ничего, — на меня снова уставились два серых глаза, а щербатый рот растянула улыбка, больше похожая на звериный оскал. — Я ее сейчас обогрею…

***

Вель летел быстрее ветра, даже в темноте легко отыскивая путь среди вековых стволов, перепрыгивая через торчащие из земли корни и пни. Он успел уйти довольно далеко от поляны, справедливо полагая, что до заката время еще есть. А потом, расставляя очередной силок, услышал смех, невнятный, отдаленный, отражающийся эхом от дубов. Тем не менее, он безошибочно определил направление.

Почему-то ничего хорошего от этого смеха он не ждал, и сердце его яростно билось в ребра вовсе не от быстрого бега, а от предвкушения битвы. Он был уверен, что драться придется.

Впереди снова раздался смех, стали различимы мужские голоса, и Вель отмахнулся от лишних мыслей и покрепче сжал небольшой топорик, который взял с собой в лес. Меч, к сожалению, остался на поляне.

В лесу почти окончательно стемнело, слились тени, и только небо еще слабо просвечивало сквозь кроны дубов. Впереди на темных стволах явственно заплясали рыжие отсветы. Костер развели. Это они зря.

К краю поляны он уже не бежал, а крался, прислушиваясь к разговорам, считая врагов по голосам. Деревья расступились перед ним, но он не спешил показываться пришельцам на глаза, остался в тени.

Их было шестеро. Двое сидели у костра, еще трое коней осматривали. Один, совсем еще мальчишка, рылся в ведьминой сумке, запустив туда руку по локоть. Нащупал что-то интересное, видимо, и тоже к костру двинулся. Вынул руку из сумки, сжимая находку, поднес к огню.

Вель увидел, как языки пламени заплясали на поверхности камня, переливаясь, отражаясь и бросаясь в глаза яркими бликами. Он в минералах ничего не смыслил, но этот камень показался ему красивым, притягивающим взгляд, завораживающим. Он увлекся на миг, забыв о разбойниках, и только какая-то навязчивая мысль билась на грани сознания. Вель сморгнул краткое наваждение, ухватился за эту мысль. Их шестеро, а где же ведьма?

Ответом на незаданный вопрос стал какой-то треск по его левую руку. Вель замер, напрягая слух по предела: снова треск, возня, приглушенный стон.

Не теряя больше ни секунды, он двинулся на звуки. Мягкий мох приятно пружинил под ногами, позволяя передвигаться бесшумно, а низкие ветки будто расступались перед ним, не смея даже по плечу чиркнуть или коснуться лица. В лесу Вель всегда чувствовал себя самым опасным зверем.

— Ну-ну, — низкий мужской голос из-за деревьев где-то впереди. — Не дергайся, а то хуже будет…

Понимание происходящего вдруг обрушилось на голову наемника как ушат ледяной воды, и грудная клетка замерла на вдохе, не желая опускаться обратно, а щеки обожгло чувством вины за то, что он там по кустам крался да камни разглядывал, пока Селену здесь…

Наплевав на осторожность, он рванул вперед, огибая стволы деревьев, и чуть не влетел носом в широкую спину какого-то мужика. Замер, чувствуя, как все внутри начинает клокотать.

Мужик, кажется, его совсем не заметил. Видимо, потому что был крайне увлечен своим занятием. Одной рукой он прижимал Селену к толстому стволу дерева, а другая его лапища блуждала по ее бедру, стремясь нащупать и задрать подол платья. Рот у ведьмы оказался завязан, а огромные глаза невидяще были распахнуты в вечернее небо.

Ничего не говоря, Вель шагнул ближе, до боли сжимая рукоятку топора, пальцами свободной руки вцепился в грязные патлы мужика, задрал ему голову и одним коротким точным движением перерезал заросшее щетиной горло.

Брызнула кровь, заливая Селене лицо и шею. Мужик удивленно булькнул рассеченной глоткой, затрясся, заскреб грязными руками шею. Вель продолжал крепко держать его за волосы, пока он окончательно не затих, и тогда уже брезгливо отшвырнул мертвое тело в мягкий мох, выпрямился.

Ведьма медленно перевела на него затравленный взгляд. В глазах ее вспыхнуло узнавание, и тут же хлынули слезы, оставляя светлые дорожки на залитом кровью лице. Она прикрыла веки, зарыдала приглушенно, сползая по стволу. Наемник тот час же кинулся к ней, отбросив топор, подхватил хрупкое тело, прижал к груди.

— Тише, тише, — забормотал, утыкаясь губами в ее макушку, чувствуя, как ее колотит мелкая дрожь. — Он мертв, тише. Не бойся.

А она все вжималась в него как-то неловко, и он вдруг понял, что руки у нее связаны за спиной. Присел, увлекая ее за собой, ощупал свободной рукой мох в поисках топора.

Когда он разрезал веревку на ее запястьях, она тут же потянула к нему руки, обвила за шею, всхлипывая, пряча лицо у него на груди.

— Тише, — снова приговаривал он, гладя вздрагивающую спину, слегка раскачиваясь, баюкая ее, как маленького ребенка, которому привиделся дурной сон. — Тише… Я здесь.

Со стороны поляны вновь раздался взрыв хохота, и Селена замерла в его руках, напряглась, как натянутая тетива.

— Я сейчас, — тут же засуетился Вель. — Я их всех… Их там шестеро всего. Ты тут посиди, не бойся…

Но она даже не дослушала его. Оттолкнулась тонкими ладонями от широкой груди, встала на ноги и, содрав с окровавленного лица кляп, пошла к поляне.

— Стой! — зашипел наемник, вскакивая и кидаясь следом. Протянул было руку, но Селена сквозь зубы отчеканила:

— Не тронь!

Впереди сквозь ветви снова показался свет пламени. Разбойники весело переговаривались друг с другом, обсуждая добычу, смеялись и подтрунивали над самым младшим.

Только ведьма выплыла на поляну, как тут же воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском костра. Вель вылетел следом, матерясь сквозь зубы, заслонил ее собой, сжимая топор.

— А Яровид где? — глупо спросил один из разбойников, обладатель самой длинной и самой грязной бороды.

— В лесу отдыхает, — выплюнул Вель. — И вы бы шли отсюда подобру-поздорову, пока еще ходить можете.

— Никто никуда не пойдет, — звенящим голосом молвила Селена.

Мужики у костра удивленно переглянулись, а затем бородатый неуверенно рассмеялся:

— Ты сама бы бежала, ведьма. Яровида вы убили, как я понимаю, но туда ему и дорога. Отбитый он был на всю голову, больше проблем, чем пользы. Но нас здесь шестеро, со всеми тебе не совладать. И друг твой с топориком тебе не шибко поможет. Мы все повоевать успели и оружием махать умеем.

— Ты меня не понял? — прищурилась Селена, и Вель, стоящий рядом, ощутил, как воздух вокруг нее стынет. — Никто и никуда отсюда не уйдет.

— И что же ты сделаешь, ведьма? — Бородатый угрожающе привстал со своего места и схватился за рукоять длинного ножа.

Селена запрокинула в небо залитое кровью лицо и расхохоталась в голос. На краю поляны испуганно заржали кони, а лес вокруг ожил, зашелестел и будто подступил ближе, сжимая кольцо вековых стволов.

Тут со своих мест повскакивали уже все разбойники, заозирались испуганно, хватаясь за оружие, а ведьма все хохотала, и голос ее звенел в ночном воздухе, отражаясь от деревьев, умножаясь, резонируя так, что ныли зубы.

— Что я сделаю? — переспросила она наконец и воздела руки над головой.

Костер неожиданно вспыхнул с невообразимой силой, взвился к небу огненным столбом, озаряя испуганные лица разбойников и разбрасывая вокруг жаркие искры.

— Нет, — покачала головой Селена, — не я сделаю…

Руки ее рухнули плетьми, и огонь погас мгновенно, не оставив даже тлеющих поленьев в гнезде кострища, но Вель мог поклясться, что за секунду до этого узрел среди ветвей, высоко в кроне дуба, огромный, выбеленный временем череп вепря о семи оленьих рогах.

А затем наступила тишина…

Наемник не знал, сколько она длилась, секунду или больше. После яркого света костра наступившая вокруг тьма казалась непроницаемой. Он заморгал часто, пытаясь привыкнуть к темноте и разглядеть хоть что-то. А потом земля под его ногами задрожала.

Тишину разорвали испуганные возгласы разбойников, но их тут же заглушил шорох леса. По кронам вокруг поляны будто прокатилась невидимая волна, захрустели, ломаясь, ветки, истерически закричали ночные птицы, захрипели испуганные кони. Вель закрутился волчком, следуя за звуком, выставив перед собой топор. А потом тонкие пальцы схватили его за плечо, потянули в сторону.

Все еще тщась разглядеть хоть что-то, он сделал неуверенный шаг и угодил в объятья ведьмы. Она обхватила его за талию, прижалась, шепнула:

— Закрой глаза и не двигайся.

И он послушался.

Шорох и треск дубовых крон стих так же внезапно, как и начался. Кто-то побежал прочь с поляны, тяжело дыша, поскуливая от ужаса, и тут же закричал страшно, истошно. Шаги оборвались, вопль захлебнулся, прервавшись тошнотворным хрустом и бульканьем. Снова тишина…

Где-то рядом испуганный осипший голос начал читать молитву, торопливо проглатывая слова, захлебываясь. Земля снова задрожала, Вель почувствовал, как под его ступней вздыбился на мгновение мох, опал снова… Что-то огромное будто проползло мимо, прокатилось волной, захрустели сухие ветки, и молящийся вскрикнул жалобно, затих.

Вель приоткрыл глаза, но тонкие руки на его талии тут же превратились в стальные клещи, сдавливая, мешая дышать.

— Не смотри!

Он быстро закрыл глаза обратно, зажмурился до кровавой мошки под веками и уткнулся лицом в макушку Селены, в мягкие, пахнущие дикими травами волосы.

А вокруг все жило и дрожало, снова хрустели ветки, снова в панике кричали разбойники, молясь, матерясь и просто рыдая от ужаса. Кто-то пробежал мимо, и тут же следом задрожала, вздыбилась земля, будто убегающего преследовал огромный полоз. Вопль, хруст ломаемых костей и запах сырой земли.

Лес шумел, неистовствовал, скрипели вековые стволы, заглушая людские крики, и среди этой какофонии Вель отчетливо вдруг расслышал высокий голос Селены. Она напевала:

— Где-то там, за высокой горой, ходит Леший с большой головой. За оврагом крутым, за глубокой рекой не изба с трубой, и не терем с ларцом…

Вель сосредоточился на ее голосе, вслушиваясь в слова старой детской песенки, смутно знакомой. Обнял Селену в ответ, уронив бесполезный топор куда-то под ноги. Лес шумел, ведьма пела:

— В темной чаще густой, под холодной луной ходит Леший по пятам, дышит в спину мне, ходит Леший тут и там, прячется во тьме…

Наемник вдруг осознал, что вокруг стало тихо, что нет больше ни людских воплей, ни страшного треска, а голос Селены все еще звучит, сливаясь с легким шорохом густой листвы, тревожимой ночным ветром.

Вскоре и она допела свою песню, замолчала на мгновение, а затем шепнула:

— Испугался?

Он почувствовал ее теплое дыхание на своей груди сквозь ткань рубахи. Спросил:

— Глаза открыть можно?

— Да.

Вель завертел головой, осматриваясь, не спеша, впрочем, выпускать Селену из объятий. Она мягко высвободилась сама, устало взмахнула рукой. Вновь вспыхнул костер, быстро разгораясь, освещая поляну дрожащим светом. Окружающий мир вернулся на круги своя, будто ничего и не случилось. Снова вокруг был только тихий ночной лес. На мягком, влажном мху на небольшом отдалении валялся его меч, еще чуть дальше — пустые ножны рядом с распотрошенной сумкой Селены. Загадочно поблескивал на свету тот самый красивый камень, оставшийся лежать возле кострища. Неожиданно спокойные кони стояли на краю поляны, и в их больших глазах отражалось теплое пламя. Разбойников не было. Ни тел, ни следов, ничего.

Ведьма побрела, пошатываясь, к костру, подобрала по дороге свою сумку. Вель остался стоять на месте, все еще гадая, что случилось с ними и было ли это на самом деле, все еще не решаясь спросить о судьбе людей, напавших на них.

Едва Селена нагнулась, чтобы поднять свой камень, как пламя костра полыхнуло синим и погасло снова. Поляна опять погрузилась во тьму, но то была обычная ночная тьма, милая сердцу наемника, как старая подруга.

Про духа, который должен был явиться сегодня в последний раз, они совсем забыли во всей этой кутерьме. Селена испуганно замерла, когда воздух перед ней замерцал белесой дымкой, принимая очертания человеческого силуэта, но Вель вовсе не собирался подвергать ее жизнь опасности. Снова.

Подхватив с земли топор, он кинулся к ведьме, сгреб ее в охапку и наотмашь рубанул полупрозрачный туман, который тут же рассеялся молочным дымом. Где-то высоко над их головами завыло, застонало, набирая обороты, вновь пугая лошадей, а наемник уже вспахивал податливый мох топорищем, рисуя круг, и шептал одними губами какую-то полузабытую молитву.

А потом она сидела на его коленях, сжавшись в комок, спрятав лицо в тонких ладонях, и он снова баюкал ее, ища глазами духа и держа наготове топор, но дух больше не приближался, только выл в верхушках деревьев.

Так прошел час, за ним второй. Ведьма в его руках обмякла, уснула, только длинные ресницы подрагивали от тревожных снов, а Вель слышал, как бьется ее сердце: так похоже на его собственное, такое… человеческое.

Летняя ночь была темна, но коротка, и когда поверх дубовых крон упали первые лучи солнца, Вель наконец закрыл глаза, опускаясь в мох, увлекая спящую Селену за собой. И долго гладил ее по волосам, прежде чем заснул сам.

Глава 8. Другая ведьма

Вель проснулся и растянул губы в улыбке, прежде чем открыл глаза. Солнце пекло сквозь веки, из чего он заключил, что они, видать, проспали почти до полудня…

Они?

Вель вдруг понял, что уже не ощущает на своем плече тяжести, а под руками его только мох и палые листья. Распахнул глаза, резко сел и заозирался. Сердце пропустило один удар и упало куда-то в желудок, тревожно забившись уже там.

— Здесь я, — голос Селены прозвучал у него за спиной.

Наемник развернулся, отыскивая ее взглядом. Ведьма сидела неподалеку на земле, свежая, умытая, и расчесывала деревянным гребнем свои волосы, а они отливали золотом в солнечном свете.

— Ты… как? — он не нашелся больше, с чего начать разговор.

— Бывало и лучше, — ответила она, на него не глядя.

— Ночью… Это леший был, да?

— Попридержи язык, накличешь. Хозяин это был лесной.

— Ты же вчера песню пела.

— Мне можно. А ты не поминай зазря.

— Хорошо, — кивнул он, — не буду. — Встал с земли, потянулся до хруста в спине. Рубаха от утренней росы липла к телу, и он стащил ее через голову. — Костер хоть можно развести?

Ведьма наконец взглянула на него из-под ресниц, взмахнула рукой, и в многострадальном кострище весело вспыхнуло пламя.

Они молчали. Вель сушил рубаху у огня, а Селена, завернув волосы в тугой узел, копалась в своей сумке, старательно ища что-то. Затем, не найдя, тяжело вздохнула.

— Случилось что? — осторожно спросил наемник.

— Случилось. Без денег мы остались. Хорошо хоть камни не увели.

— Так их же всех вчера… Поискать твой кошель надо.

— Не всех, — покачала головой ведьма. — Удрал один, молодой самый. Молодой, но не глупый. Обманул хозяина.

— А как его можно обмануть?

— Есть способы. Рубаху наизнанку вывернуть… Какая разница теперь?

— Да бог с ними, с деньгами, — легкомысленно отмахнулся Вель. — Главное, что мы живы остались.

— Если ты не заметил, то с серебром в кармане путешествовать сподручнее, — обозлилась ведьма.

— И что теперь? Горевать будем или проблему решать?

Селена покачала головой досадливо, будто ей приходилось объяснять простые вещи недалекому ребенку, и сердито швырнула свою сумку на мох.

— Мы сглупили с тобой, — раздраженно вздохнула она. — Разбойники эти, видать, часто здесь промышляли. Мост с реки неспроста пропал. Они разорили, а потом путников в лесу поджидали.

— Ну ты им задала жару. Впору идти в город старосте на поклон и просить награду за головы опасной банды. Только вот голов нет… Вообще ничего не осталось, видать леш… Лесной хозяин пожрал.

— Вот тут ты прав, к городскому старосте идти придется. Денег надо заработать хотя бы на ночлег.

— Силки стоит проверить. Авось, попалась пара зайцев, продадим.

— Что ж, ступай, — кивнула Селена.

— Со мной пойдешь, — решительно заявил Вель, натягивая на себя рубаху, которая уже высохла, да жаль, чище не стала. — Я тебя одну больше оставлять не собираюсь.

Может, ему только почудилось, а может, она действительно вздрогнула от этих слов, но он в любом случае поспешил стыдливо отвести свой взгляд. Отыскал глазами меч, так и брошенный вчера на земле, а затем пошел к лошадям.

— Ну что, родимые, натерпелись страху? — молвил он, подставляя ладони под мягкие лошадиные носы. — Я сам натерпелся. В каких только передрягах не бывал, а стоило с ведьмой связаться, как пошло-поехало: духи, домовые, цари лесные… К реке вас страшно вести, небось мавка привяжется да и утопит.

— Ты же не трус, наемник, — насмешливый голос Селены прозвучал рядом, и Вель обернулся. Она стояла так близко, что он мог ресницы ее пересчитать, если бы она ему позволила смотреть в ее глаза. Но она отвернула лицо, глядя в лесную чащу.

— Так ведь не за себя боялся, — проговорил он тихо, но она услышала, наморщила нос, хорошенький такой, слегка вздернутый, гордый.

— Какая разница? Договор у нас, забыл? Умру я, прежде чем ты к Агвиду в столицу меня отведешь, — умрешь и сам.

— Так ты думаешь, я из-за договора?

— А ты опять мне песню споешь о том, как за семь дней ко мне привязался? — спросила она. — Пошли силки твои проверять, да в город ехать надо. Дел у нас там много.

***

Он рассматривал меня непрерывно с тех самых пор, как мы выехали из леса на дорогу и двинулись в сторону города. Специально отстал, и теперь сверлил мою спину глазами, так что аж между лопаток зудело. А каждый раз, как я оборачивалась, смело встречал мой взгляд и белозубо улыбался, и я не находила, что ему сказать, а потому снова поворачивала голову в сторону дороги. Наконец не выдержала, спросила, старательно добавляя в голос презрения:

— А что ты умеешь, наемник, кроме как топором махать да зайцев губить?

— Мы же уже это обсуждали. — Он будто даже обрадовался тому, что я решила завести разговор, и быстро поравнял своего коня с моим.

— Нам деньги нужны. Зарабатывать умеешь, или мне одной придется?

— Тебе не придется, я заработаю.

— Языком чесать будешь? В городе праздник сегодня, паяцы нарасхват.

— Ох, если бы мне за речистость мою платили. — Он мечтательно закатил глаза в безмятежно-голубое небо и цокнул языком. — Я бы тогда… Ух!

— Ух?

— Ага! Сперва купил бы самую большую бочку, какая есть. Залил бы ее медом под завязку и в том меду утопил бы твоего ярла, а труп потом на съедение муравьям.

— Избавь меня от подробностей, — поморщилась я.

— А еще, — вдохновенно продолжал наемник, — терем бы себе выстроил огромный, завел бы конюшни, девок красивых в услужение. По двору бы своему расхаживал в шелках да жемчугах заморских. А тебе купил бы нарядов разных и камней самоцветных, а не этой твоей гальки.

— Что бы ты в камнях понимал, чучело. — Я отчаянно сражалась с желанием улыбнуться. — Впрочем, вещаешь забавно, держи, заслужил! — и я швырнула ему единственную серебряную монету, которая завалялась в моей сумке. Он поймал ее не глядя, зажал в кулаке.

— Вот видишь, уже начал зарабатывать!

Я все же не выдержала, рассмеялась, и он довольно улыбнулся в ответ. Я только сейчас заметила, что улыбку его обрамляют ямочки, похожие на два полумесяца, которые любуются друг другом, отчего лицо наемника светлеет, а в серафинитовых глазах начинают плясать озорные черти.

— Ну, ладно, — молвил он, когда я отсмеялась. — С моими талантами мы определились. А к старосте тебе зачем?

— Поговорить, расспросить. Он многое про свой город знать должен. Авось, подкинет работенку.

— А на костер не пошлет? Хотя что тебе тот костер…

— Не пошлет. Мы в Агвидовых землях еще, а тут, если ты не заметил, к ведьмам проще относятся. Как к меньшему злу, от которого можно получить пользу.

— Меньшему? — удивился он. — А что же тогда большее зло?

— Неурожай. Засуха или, наоборот, большой паводок. Бесплодие, мужское бессилье. Нечисть всякая.

— Ты и с нечистью управляться умеешь?

— Раньше все умели. Мир простой был и понятный: соблюдай правила, и беда минует. А потом пришли попы ваши, — я раздраженно махнула рукой.

— Тем не менее, нечисть нашей веры боится. И дух твой не посмел сегодня ночью ко мне приближаться.

— Как и хозяин лесной тебя не тронул благодаря моему заговору.

— Уела, ведьма. — Он поднял раскрытые ладони перед собой и вновь обезоруживающе улыбнулся, так что у меня отпало всякое желание спорить. — Значит, кикимор гонять будешь? Много за это платят?

— Не так много, как за дары… Но дары нельзя больше забирать, пока поход наш не окончится. Еще один дух на хвосте нам точно не нужен.

— Да ладно тебе. Мы же сегодня ночью отличный метод нашли. — Вель лукаво мне подмигнул. — Ляжешь спать со мной снова, духи тебя и не тронут.

— Зубы давно не болели? — прищурилась я.

— Ради твоей безопасности я готов потерпеть. — Этот нахал сдвинул хищные, разлетающиеся к висками брови, делая серьезную мину, но тут же нагло заржал, увидев выражение моего лица. — Да шучу я. Ни в жизнь больше к тебе в постель не полезу…

Я прижгла его взглядом и отвернулась уже к дороге, как он продолжил:

— Пока сама не попросишь, — а потом пришпорил коня и умчался вперед по пыльной дороге, на дальнем конце которой уже виднелся город, только мелькнул на последок ямочками-полумесяцами.

***

Городской староста отбивал крепкими пальцами дробь на дубовом столе и задумчиво меня оглядывал, как оглядывают подаренный половик, решая, в какой угол избы его кинуть, чтобы ходить потом и не спотыкаться.

— Это честь для меня, конечно, — протянул он так, что дурак бы понял: мой визит стал для него не большей честью, чем если б дочь родная ему в подоле от неизвестно кого принесла. — Гостья от самого Агвида… Но и ты меня пойми: у нас тут своя ведунья, и обижать ее не хочется. Ты-то уедешь через день-два, а с ней нам еще жить и жить бок о бок.

— Понимаю, — покорно кивнула я. — Но ведь праздник на носу. Одна она небось не справляется. А я в травах смыслю хорошо, воду могу заговорить. Меня ведь, уважаемый, неподалеку от твоего города ограбили.

Староста поморщился, будто я ему на застаревшую мозоль наступила, но упрямо покачал головой:

— Не могу, не гневайся. Наша ведьма — вздорная баба, и глаз у нее дурной. В позапрошлом году поп к нам заезжал, проповедовал. Сунулся к Демире, призывал ее от колдовства отречься…

— И что?

— И ничего. Нашли его потом рыбаки ниже по течению. Уплыл бы дальше, если б рясой за корягу не зацепился.

— Я смотрю, она у вас вообще страху не ведает.

— А ты поди докажи. А зазря обвинять… Себе дороже выйдет, — вздохнул староста. — В общем, не проси. Нет для тебя работы. И вообще я бы тебе советовал не глаголить здесь шибко, что ты ведьма.

— Неужели ты думаешь, — я зло прищурилась и привстала с лавки, подаваясь к нему через стол, — что я вашей закликухи местной испугаюсь? Посмеет рот открыть или хотя бы глянуть криво в мою сторону — трухой в собственные сапоги осыпется и развеется потом по ветру, и носить ее этот ветер по топям да по болотам будет, а дух ее следом плестись станет, не зная покоя до скончания времен!

Только договорив, я заметила, что староста отшатнулся от меня, чуть с лавки не падая, да так и застыл, сверля меня испуганным взглядом. Перестаралась…

Вздохнув, я уселась обратно на лавку. Да, пуганный тут народ, не то что у Агвида. Там спасибо что в спину не плюют, а здесь вон как ведьму обидеть боятся.

— Не гневись, сударыня, — нижняя губа у старосты предательски затряслась, когда он решился рот раскрыть. — Ей-богу, моя б воля… Я не молодой ведь уже, а за мной семья мал мала меньше. Если я чем другим помочь смогу, ты скажи только. В лепешку расшибусь, а сделаю.

— Да не трясись, добрый человек. Не знаю, что за ведунья тут у вас, только я попусту людям жизнь не порчу. А помочь ты можешь. Я на север иду, за границу. Мне проводник нужен. Может, подскажешь кого не из робкого десятка? С оплатой не обижу. Денежные трудности — это временно. Не здесь, так в другом месте заработать смогу.

— Я подумаю, — быстро закивал староста. — Был тут у меня один намедни. Не так давно заехал в город, землепроходцем назвался. Заявил, что карты какие-то рисует. Все местных расспрашивал про реки-мосты. Я его последние дни не встречал, но велю разыскать и к тебе отправлю.

— И на том спасибо. — Я поднялась на ноги и двинулась уже к выходу в сени, как староста догнал меня.

— Вот, сударыня. — На широкой ладони его лежал кожаный кошель, явно тяжелый. — Возьми да не держи обиды.

— Нет, спасибо. — Я посмотрела на него опять излишне строго, так что он невольно отступил на полшага обратно к столу. — Я не побираюсь.

И вышла из горницы, хлопнув дверью.

***

Возвращалась я на постоялый двор через главную городскую площадь, где уже к празднику готовились: в центре успели установить высокий столб, пестрыми лентами украшенный, а сверху на нем восседал мужчина и крепил колесо. Что-то в его фигуре мне показалось знакомым.

Я решила взглянуть поближе и стала через толпу пробираться. В преддверии праздника на площади возник стихийный рынок, на который съехались люди из всех окрестных деревень и торговали теперь кто чем мог: расписной посудой, деревянными фигурками зверей, шкурами, украшениями разными, цветами да травами, собранными с утренней росой летнего солнцестояния, и потому, по поверьям, заряженными особой силой.

Пробивая себе дорогу локтями, раздвигая чужие плечи и выслушивая недовольства от прохожих, я выбралась в центр площади и задрала голову, разглядывая столб. Самое долгое в году солнце ударило в глаза, подсвечивая знакомый силуэт, и спустя мгновенье я узнала в мужчине Веля.

Он закончил крепить колесо, ухватился руками за столб, спустил ноги, а затем спрыгнул вниз с высоты в полторы сажени, легко, словно кошка, приземлившись на вытоптанную землю. Рубахи на нем не было, и тело, успевшее загореть за дни нашего похода, перечеркивали ручейки пота.

Я махнула ему рукой, но он, стоя в пол-оборота, не заметил этого жеста, вместо меня глядя куда-то в толпу зевак и ослепительно улыбаясь. Повод для этой улыбки стал мне ясен, когда из людского столпотворения Велю навстречу вышла женщина, высокая, статная, с белыми, как лен, волосами, спадающими до пояса. В руках она несла кувшин. Приблизилась к наемнику, ласково улыбаясь.

Когда он принимал из ее рук сосуд, женщина как бы невзначай провела ладонью по его предплечью, на котором затейливым рельефом под загорелой кожей вздулись жилки. Я поймала себя на том, что внимательно слежу за этим нарочитым прикосновением и словно ощущаю на собственной ладони жар его кожи.

Вель тем временем пил из кувшина большими глотками, задирая голову, обнажая кадык для летнего солнца, и я внезапно поняла, что толпа зевак состоит в основном из молоденьких девиц, которые пришли на рынок за цветами и украшениями, наткнулись на это зрелище и озаряли теперь нежным румянцем половину площади.

Почему-то в груди у меня зазудело раздражение, которое только усилилось, когда очередная девица толкнула меня плечом, пробираясь поближе к центру площади, где Вель как раз поливал свои плечи остатками воды из кувшина. Поджав губы, я двинулась к наемнику.

— О, Селена! — обрадовался он, наконец меня заметив.

— Развлекаешься? — хмуро поинтересовалась я, останавливаясь рядом с ним и кидая взгляд на женщину, которой Вель успел вернуть опустевший сосуд.

— Работаю, — покачал он головой, а затем приобнял меня за плечи, притянул к себе. — Вот, Демира, знакомься. Это сестрица моя, сводная по матушке.

— Демира? — вырвалось у меня.

Женщина стрельнула в меня глазами, черными, как дно колодца: не поймешь, где заканчивается зрачок и начинается радужка. Улыбнулась полными губами и приветливо кивнула:

— Да, в честь бабушки назвали.

— Красивое имя, — наконец выдавила я из себя, отводя взгляд и вспоминая трясущийся рот городского старосты.

— Мне все так говорят, — заявила она и гордо тряхнула роскошными волосами, распространяя вокруг себя запах гречишного меда. — Что ж, Вель, большое спасибо, что подсобил. Хотя я надеюсь, что ты еще вечером заглянешь. Который год устроение праздника ложится на мои плечи, а толковых помощников днем с огнем не сыщешь. Самой хлопотать приходится.

— Да не вопрос, — подмигнул ей наемник. — Я всегда не прочь подзаработать, особенно теперь, когда нас с сестрой в дороге ограбили.

— Вот беда, — вздохнула Демира, хотя в голосе ее сожаления было не больше, чем соли в карманах у нищего. — Я со старостой побеседую, пусть мужиков снаряжает в лес. Негоже, что гостей нашего города грабят. А сейчас мне пора. Вот, держи. — Она протянула Велю несколько серебряных на гладкой белой ладони и снова не преминула коснуться его, когда он забирал деньги.

Я сцепила зубы, и только рука наемника, все еще лежащая на моих плечах, немного успокаивала.

Улыбнувшись напоследок, Демира ушла, взметнув волосами, исчезла в толпе, и мне стало легче дышать.

— Ты чего? — Кажется, от Веля не укрылось мое мрачное настроение.

— Ничего, — я покачала головой, все еще глядя вслед Демире. — Потом поговорим.

— Как дела со старостой?

— Полная неудача. Но это мы тоже обсудим позже.

— Как скажешь. — Наемник чиркнул по мне подозрительным взглядом, снимая руку с моих плеч, но затем снова улыбнулся. — Я зайцев ей продал!

— Кому?

— Демире, кому ж еще. — Он принялся натягивать на себя рубаху. — А она предложила еще подзаработать. Так что мы с тобой больше не на мели, платит она щедро. Вечером к ней загляну.

— Не заглянешь.

— Почему? — Его хищные брови удивленно взлетели вверх.

— И это тоже позже обсудим. Пойдем на двор постоялый, а? Передохнуть немного надо перед праздником.

— А вот это хорошая мысль! Прикорнуть, а потом кутить до утра!

— Не совсем.

— Дай угадаю. Тоже позже обсудим?

Я немного виновато кивнула, а Вель неожиданно провел по моему носу кончиком пальца, едва касаясь, так что стало щекотно, и тут же подмигнул:

— Ну и ладно. Позже так позже. Давай на рынок заглянем. Что тебе купить? — Он довольно потряс кулаком, в котором было зажато заработанное серебро.

— Ничего… Хотя нет. На травы взглянуть хочу. Самой недосуг собирать.

— Так пошли. — Вель снова обнял меня за плечи, увлекая в толпу.

Идти по площади с наемником было куда приятнее, ведь перед его высокой фигурой люди сами охотно расступались, не то что передо мной. Да и рука его так и лежала на моих плечах, и это было такое незнакомое, но такое приятное чувство — человек не боялся меня обнимать.

До лотка с травами и цветами мы добрались быстро, и продавец, тощий старичок с козлиной бородкой и прожженным взглядом, тут же принялся нахваливать свой товар таким приторным голосом, что аж запить захотелось. Я его медовые речи особо не слушала, сразу принялась разглядывать травы. Обычный набор для праздника летнего солнцестояния: барвинок, базилик, герань, папоротник, ежевика, ветки дуба, Иван-да-марья… Все это лежало на прилавке аккуратными связками и сочно зеленело и пестрело, излучало свежесть, несмотря на жаркий день.

— Демира лично собирала каждый листик, каждую веточку, — соловьем заливался торговец.

— Что-что? — Я вскинула голову, заглядывая ему в лицо.

— Я говорю, Демира наша — главный знаток всех растений. Только ее травами у нас торговать разрешено, ну чтоб без всяких там… А то насобирают сами по полям и лесам. У нас одна девка была, нарвала по незнанию бересклета, после праздника заваривала, всю семью перетравила, дура. Вот Демира тогда и постановила, что травы — только у нее. Во избежание, так сказать, — продавец выпалил все это на одном дыхании и испытующе на меня уставился. — Так что, брать будете?

— Будем, — процедила я сквозь зубы. — Все, что есть, по одному в букет мне соберите.

Вель расплатился со старичком, сунул под мышку полученный пучок растений и, взяв меня за плечо, повел прочь с площади.

— Я, конечно, в травках не разбираюсь, — молвил он, ведя меня по улицам в сторону постоялого двора, — но твоя реакция подсказывает мне, что что-то с ними не так. Знаю-знаю, все позже расскажешь. Идем только быстрее, а то я страсть какой любопытный, а ты и так туману нагнала.

— Извини, просто в городе этом не все чисто… И Демира эта мне не нравится.

— А не приревновала ли ты часом? — хмыкнул он, пытаясь на ходу заглянуть мне в глаза.

— Приревновала, конечно, — покаялась я. — Как-никак, главная городская ведьма.

— Чего?! — Вель резко затормозил, чуть не уронив букет в дорожную пыль. — Да иди ты!

— Креститься не обучена, верь на слово, — захохотала я, продолжая путь и оставляя озадаченного наемника за спиной.

— Да быть того не может! Опять Ведьма! Что ж вас так на меня тянет?!

Продолжая смеяться, я свернула на очередную улицу, а Вель еще долго возмущался за моей спиной, снова поминая русалок, леших и домовых, которые по своей вероломности в подметки ведуньям не годятся.

Глава 9. Дурные травы

Первым делом Вель расплатился с хозяином постоялого двора за приют и получил обратно свой меч, в залог оставленный. В главном зале было шумно и многолюдно: народ понаехал в город праздник летнего солнцестояния отмечать и с нетерпением ждал вечера, коротая время за разговорами и распитием медовухи и кваса. Между забитыми лавками и заставленными столами сновали две девушки, разносили гостям яства и выпивку. Вель машинально мазнул взглядом по одной из них, отчего та зарделась как маков цвет, но наемник уже поднимался по скрипучей лестнице на второй этаж, к жилым комнатам, не обращая внимания на то, что девица поворачивает вслед за ним разрумяненное личико.

Селена сидела прямо на дощатом полу, задрав половик и разложив перед собой все купленные травы. Оглядывала их внимательно, перебирала, нюхала, морщила хорошенький носик и беспрестанно хмурилась. Наемник шлепнулся на пол рядом с ней и уставил на нее вопросительный взгляд.

— Что? — Она слегка повернула к нему голову, но взгляда от травы не отрывала.

— Ты мне многое рассказать должна, забыла? Что там со старостой?

— Не дал он мне никакой работы. Говорит, нельзя Демиру гневить, ее здесь вотчина, а я должна молчать в тряпочку о том, что ведьма.

— Вот как… Я надеюсь, ты его в жабу не обратила?

— Нет, — поморщилась Селена. — Я не приучена на каждое слово, поперек сказанное, колдовством отвечать. В отличие от местной ведьмы.

— А мне она показалась довольно милой. — Вель откинулся назад, уперевшись ладонями в пол, и с любопытством стал смотреть на Селену, ожидая ответа.

— Ну, если змеи подколодные у тебя умиление вызывают, — сказано это было равнодушным голосом: не поддалась ведьма на провокацию, — тогда да. Она милая.

— А ты иначе считаешь?

— Демира твоя в страхе весь город держит. Староста рассказывал, что она попа заезжего утопила, когда он к ней с проповедью сунулся. Так что ты бы аккуратнее ей глазки строил. Да и с травами нечисто.

— А что с ними?

— Ты посмотри сам. — Селена указала рукой на зелень и цветы, и Вель снова сел прямо, чтобы лучше видеть. — Не вянут они совсем.

— Так она их, видать, заговорила. Хорошо придумала, кстати. А то кто ж захочет из сена венок плести?

— То, что заговорила, это верно, — задумчиво протянула Селена. — Вот только заговор здесь другой, непростой… Она запретила местным самим траву собирать. Глупость ведь несусветная. Зачем-то ей нужно, чтобы только ее растения покупали.

— Так ведь простая и понятная жажда наживы, разве нет? — Вель никак не мог понять, что Селена до него донести хочет.

— Я не думаю, что тут все так очевидно. Впрочем, сейчас и узнаем. — Она бодро вскочила с пола, задев его подолом платья, и велела: — Дверь запри.

— Колдовать будешь? — Наемник легко поднялся на ноги и пошел задвигать щеколду. — Не боишься?

— Кого? — Селена презрительно искривила рот.

— Понял. Моя ведьма — всем ведьмам ведьма. Никого не боится! — Вель, стоя к ней спиной, даже слегка голову в плечи втянул, ожидая, когда прилетит по шапке, но ничего не происходило, а когда она вновь заговорила с ним, голос ее будто немного потеплел:

— Я немножко поколдую. Никто не заметит.

— А мне что делать? Глаза закрыть?

— Постой просто и смотри, коли хочешь.

— А ты за руку меня держать будешь? А то я боюсь.

— Не паясничай, — фыркнула она, но улыбнулась на секунду, и Вель подошел к ней ближе, встал рядом, так что плечи их слегка соприкасались, с любопытством уставился на разложенные по полу травы.

Селена слегка развела локти, подняв руки на уровень груди, сложила ладони так, будто чашу невидимую держала, закрыла глаза и зашептала заговор:

— Как летит по небу синему лебедь белая, да крылами солнца свет задеваючи, да перо на землю черну роняючи. Я пойду за ней семью перекрестками, и семь раз я позову лебедь белую. Упадет, о сыру землю ударится, ухвачусь я за крыло крепко-накрепко…

Вель снова ощутил, как из окружающего воздуха вытягивает тепло, выдохнул. Его дыхание прозрачным облачком пара взвилось к потолку. А Селена все читала нараспев, закрыв глаза и слегка раскачиваясь, так что плечи их встречались на мгновение и снова расходились, соприкасались и разлетались опять. Это завораживало наемника, практически вводило в транс.

— …как туман да на рассвете рассеялся, так и ты яви свой лик от рождения. Шкурой полоза спадет морок каверзный. Заклинаю тебя словом каменным, призываю Перуна во свидетели. — Ведьма развела ладони, будто роняя невидимую чашу, и тут же выжидающе уставилась на разложенные по полу травы.

Ничего не происходило. Она нахмурилась, зашевелила губами, будто снова проговаривая свои колдовские слова, проверяя их правильность. Закивала быстро, мол, все верно, а не сработало почему-то.

И тогда Вель, ведомый странным, необъяснимым наитием, поднял руку и потянул из ее волос простой деревянный гребень. Локоны рассыпались по плечам ведьмы, обдавая наемника запахом диких трав и вызывая желание зарыться в них носом и вдыхать, вдыхать… Вдыхать. Он закусил губу и отвел взгляд вниз, на дощатый пол, бросил гребень в травы.

Светлый клен, из которого была сделана вещица, на глазах потемнел, рассохся, треснул между зубьями.

— Вот как, — молвила ведьма, и от ее тона воздух похолодел пуще прежнего.

— Что это значит? — спросил Вель. Голос успел осипнуть от молчания, хотя все действо длилось не больше пары минут.

— Это значит, — ее зеленые глаза прищурились, капкан из ресниц почти захлопнулся, — что кто-то тут краев не видит в своем ведьмовстве. И этого кого-то на место неплохо бы поставить.

— Ты про Демиру?

— А про кого ж еще?! Вот стерва бесстыжая что удумала! — Селена заметалась по комнате, кинулась к двери, стала щеколду отодвигать.

Вель нагнал ее в два шага, за руки хватать не стал, просто ладонь в створку прямо перед ее лицом упер, мешая выйти.

— Что ты собралась делать?

— Проучить эту змею хочу.

— Вот уж нет, — наемник замотал головой.

— Я тебя не спрашивала! — Она аж ногой притопнула от злости. — Пусти!

— Ни за что. Пока нормально не объяснишь, что все это значит, даже не думай к ней соваться. Это опасно, она же ведьма!

— А я кто? — голос ее захлебнулся от возмущения.

— Ты… тоже ведьма. Вот только на тебя мне не плевать. Так что если уж решила Демиру за что-то там наказывать, я должен знать все подробности. Или ты к ней собралась пойти и сжечь ее на месте на глазах у всего города?

— Было бы недурно!

— Вот что. — Он схватил ее поперек тонкой талии, легко поднял невесомое девичье тело и отнес подальше от двери. Поставил бережно на пол, руки за спину убрал и приготовился к зубной боли.

Боли не было. Ведьма смотрела на него выжидающе, и тонкие ноздри ее трепетали, а глаза метали зеленые молнии.

— Вот что, — повторил Вель, — мы с тобой в поход пошли, потому что тебе ярл твой повелел. Я не знаю, что с тобой будет, если ты волю его не исполнишь, но уверен, что ничего хорошего. Я тебя обязан живой и здоровой назад привести, а стычки с городской ведьмой уж точно этому не поспособствуют. Расскажи мне все, и вместе придумаем, как дальше быть.

Она вздохнула раздраженно, отвела взгляд, но потом задумалась. Наемник терпеливо ждал.

— Ладно. Ты прав, не стоит очертя голову в пекло бросаться. Расскажу тебе в красках, что Демира здесь творит. А потом отдыхать станем, ибо ночью будет не до сна. Есть у меня одна задумка…

***

День клонился к вечеру, все больше народу праздно шаталось по улицам, кое-где раздавались первые песни:

Матушка в купальницу по лесу ходила,

Босая с подтыками по росе бродила.

Травы ворожбиные ноги ей кололи,

Плакала родимая в купырях от боли…(1)

Голоса еще были трезвые, но уже развеселые от предвкушения. В пестрой толпе то тут, то там проплывали венки, лежащие на девичьих головах. Девушки мерялись их красотой, попутно щеголяя праздничными платьями, а я скрипела зубами каждый раз, как взгляд натыкался на очередной головной убор из трав и цветов — один из главных символов праздника. Вель это замечал, заглядывал в мои глаза, будто желая удостовериться, что венки эти не вспыхнут сию же секунду прямо в девичьих волосах, успокаивался и снова начинал смотреть на дорогу.

На моей голове тоже лежал венок, только травы для него я сама за городом собирала, наплевав на все запреты, а ту дрянь, что мы с наемником с рынка притащили, сожгла прямо в комнате.

— Вон там ее дом, — Вель махнул рукой, указывая направление. — Ты уверена, что соваться к ней стоит?

— Уверена. Мне вещь ведьмина нужна. Отвлечешь ее, если потребуется?

— Я очень постараюсь, — поморщился наемник. — Хотя после твоего рассказа… Оторопь берет.

— Не бойся, она тебе зла не сделает. Главное, не пей ничего, если предложит. Есть можно — пить нельзя. Запомнил?

— Запомнил. Да и не боюсь я нисколько. Противно просто. А ты точно ничем таким не увлекалась? Шучу!

Дом у ведьмы был знатный. Не простая изба, а целый терем в два этажа, с узорчатыми наличниками, резным коньком и расписными ставнями. Староста куда как скромнее жил.

Мы поднялись на высокое крыльцо, и наемник постучал. Некоторое время ничего не происходило, затем послышались торопливые шаги и дверь распахнулась.

— Твою ж… — выдохнул Вель. — А ты здесь откуда?!

В дверном проеме, широко улыбаясь, стоял невысокий мужчина с аккуратной черной бородой. Бугровщик Дмитрий.

На вопрос Веля он удивленно поднял темные брови и испытующе уставился на наемника, будто силясь его вспомнить.

— Ты чего, не узнаешь меня? — не унимался Вель, пока в моей голове зарождались подозрения в сторону Демиры, одно страшнее другого.

Тут в сенях за спиной бугровщика нарисовалась сама ведьма, тоже уже одетая к празднику в платье белое с искусной вышивкой, вот только простоволосая, без венка.

Дмитрий тут же потерял к нам всякий интерес, уставился на ведьму. Взгляд его затуманился, как озеро летним вечером, дыхание сбилось, будто он из горячей бани в ледяную прорубь с головой нырнул.

— А вот и ты. — Демира ласково улыбнулась Велю, а затем сказала, обращаясь к бугровщику: — Митя, воды нагрей. Гости у нас.

— Бегу! — выдохнул тот, мгновенно срываясь с места и исчезая в глубине сеней, будто даже миг промедления был недопустим.

Картинка сложилась в моей голове с таким громким щелчком, что я испытала некоторые опасения, не слышали ли этого звука окружающие. Не слышали. Демира уже плавным взмахом руки приглашала Веля в дом, но он не спешил, смотрел вслед ушедшему мужчине и открывал уже рот, чтобы задать вопрос:

— Это же… — первые слова не успели толком прозвучать в воздухе, как я отдавила ногу наемника всем своим весом. — … жених твой? — договорил Вель, и я облегченно выдохнула.

— Какой там, — рассмеялась Демира. — Родственник дальний. Погостить приехал, помогает по хозяйству. А так я одна свой век кукую.

На лице наемника отразилось такое разнообразие эмоций, что казалось, еще немного, и он ляпнет-таки глупость, но ведьма уже плавно взмахнула рукой, приглашая нас в дом, и пошла впереди, указывая дорогу.

Вель брел следом, хмурился, сдвинув брови, и я украдкой тронула его за руку. Он повернул голову, улыбнулся мне коротко, давая понять, что все, мол, нормально, и вошел в горницу вслед за ведьмой.

У печи суетился Дмитрий, метал на стол какие-то угощения, хлопотал по хозяйству. При нашем появлении он вновь скользнул по ведьме туманным, с поволокой, взглядом, и губы его растянулись в блаженной улыбке.

— Присаживайтесь, — предложила нам Демира. — Угощайтесь. Чем богаты, тем и рады. — Взгляд ее скользнул по венку на моей голове, и гладкую кожу промеж льняных бровей тут же прорезала хмурая морщинка.

Я улыбнулась одними губами, встречая ее взгляд, но Демира не стала ничего спрашивать. Конечно, почто ей заезжая девка, если и так полгорода в уборах из ее травы ходит. От ведьмы не убудет. Что ж, пусть пока пребывает в счастливом неведении.

— Ты обещала мне еще работу, — завел разговор Вель, неотрывно наблюдая за перемещениями Дмитрия по горнице.

— Будет тебе работа, — кивнула Демира. — Как стемнеет, на реку идти надо, костры складывать да разжигать. Люди купаться потянутся, так все готово должно быть. Только живым огнем разводить требуется. Справишься?

— Сестрица моя справится. Батюшка ее, дай бог ему здоровья, часто по походам ходил в рядах войска Агвидова. Вот и научил дочь. Она это ловчее любого мужика умеет.

Ведьма перевела взгляд на меня, и я тут же радостно кивнула, подтверждая слова «братца».

— Что ж, вдвоем ступайте, — согласилась Демира. — Быстрее управитесь.

Дальнейший разговор перетек в невинное русло: Вель байки травил, выдумывая на ходу, ворожея хохотала звонко, запрокинув голову, демонстрируя лебединую шею, а рядом с ней сидел на лавке Дмитрий, прильнув взглядом к красивому лицу.

Вскоре закипела вода в большом чугуне, и бугровщик вскочил с лавки, полез на шесток за глиняными чашками.

— Мить, ты бы сходил в чулан за тимьяном, — повернулась к нему Демира, отсмеявшись после очередной шутки Веля. — Уж больно он в чай хорош.

— Схожу, — мужчина закивал так, что я невольно забеспокоилась: шею бы не свернул. — Это такие беленькие цветочки?

— Да нет же! — Ведьма закатила черные глаза. — Сто раз тебе, бестолковому, объясняла!

На лице бугровщика отразился ужас, как у ребенка, которому медовый пряник показали, а потом на его же глазах в выгребную яму швырнули.

— Прости, — проблеял он, тряся короткой бородой. — Не разбираюсь я, не могу запомнить.

— Я с ним схожу. — Кажется, лучшего повода улизнуть из-под пронзительно-черного взгляда ведьмы и представиться не могло. — Я недурно в травах разбираюсь.

— Что ж, поди, — кивнула она. — Может, заодно этого дурня научишь наконец тимьян от таволги отличать. Митя, проводи девушку. А я пока сахар колотый поищу.

Ведьма изящно поднялась с лавки и скрылась за печью, загремела посудой. Вставая, я оперлась рукой о плечо Веля, слегка сжала, и он тут же накрыл мои пальцы широкой теплой ладонью. Потом будто опомнился, отдернул руку, вопросительно на меня взглянул. Я стрельнула глазами в сторону стола, где кувшин с квасом стоял, и качнула головой, напоминая, чтоб пить ничего не смел.

Мы с Дмитрием вышли в сени, и он подвел меня к неприметной дверце в смежной с горницей стене, распахнул ее. Внутри оказалась небольшая комнатка, в которой царил прохладный сумрак. Единственное маленькое оконце было тканью льняной затянуто, чтобы солнечный свет трав не портил. По стенам — полки, а на них пучки, связки, холщовые мешочки, глиняные горшочки и прочая утварь. И пряный запах сушеных трав.

Я оглянулась воровато на дверь в горницу, а затем ухватила бугровщика за ткань рубахи и втянула в чулан. Он покачнулся, приложился спиной об одну из многочисленных полок и с возмущением на меня взглянул. Открыл рот…

— Заткнись, — тут же велела я. — Помнишь меня?

Дмитрий приказу внял, со стуком захлопнул челюсти, а потом просто молча покачал головой.

— Мать твою как зовут?

— Кого? — Бугровщик уставился на меня с таким недоумением, будто я обозвала его огневушкой-поскакушкой и горшок с золотом искать велела.

— Ясно все. Сильно тебя Демира заморочила… Как же ты попал-то к ней, дурень?

— Я не помню, — и на лице мужчины снова смолой растеклась блаженная улыбка от одного только упоминания ведьминого имени.

— Что ж делать-то с тобой, а? — лихорадочно соображала я, бегая взглядом по полкам с травой.

— Научи меня как тимьян от таволги отличить, — послушно ответил Дмитрий.

— Да вот твой тимьян. — Я раздраженно схватила с полки нужный пучок и швырнула ему в руки. — Слушай сюда! Мне вещь ее нужна, личная. У тебя же есть, я вас, замороченных, знаю.

Бугровщик с готовностью полез за пазуху и извлек на мутный свет серебряную серьгу с бирюзой, бережно уложил на ладонь, погладил смуглыми пальцами. Я потянулась было за украшением, но он тут же его в кулак зажал, а кулак за спину спрятал.

— Отдай, — велела я, протягивая руку, но он яростно головой замотал и даже попытался от меня попятиться, да опять в полку спиной уперся.

— Отдай по-хорошему, а то Демире скажу, что ты стащил ее серьгу.

— Не отдам. — Бугровщик упрямо сжал губы. — Не отберешь!

— Ты мне серьгу, а я взамен Демиру попрошу, чтобы она тебя поцеловала, — голос мой стал медовым, вкрадчивым, и Дмитрий повелся на глупое обещание, как ребенок, медленно кулак из-за спины вытянул, разжал пальцы… Украшение тут же исчезло в складках моего платья.

— Пошли. Заждалась, небось, твоя ведьма.

В горницу бугровщик влетел молодым оленем, неся тимьян перед собой на вытянутых руках, будто хлеб-соль для ярла подавал, споткнулся о половик, бухнулся.

— Экий ты неуклюжий, — недовольно протянула Демира, даже взглядом его не удостоив. — Ну ничего, от тебя я мигом избавлюсь. Тут более достойная замена нашлась.

До меня не сразу дошел смысл ее слов, а когда дошел, я взглянула наконец на наемника, который сидел на лавке спиной ко мне слишком прямо, будто аршин проглотил.

— Вель… — неуверенно позвала я, но он не откликнулся, не вздрогнул даже от звука собственного имени.

— Приглянулся мне твой братец, — тем временем молвила Демира, вставая с лавки и обходя стол. Рука ее легла на крепкое плечо наемника и заскользила змеей, наглаживая, лаская. — Сильный, ловкий и собой недурен. Оставлю его себе. А ты ступай куда шла, покуда цела. А о братце не кручинься, я хорошо о нем заботиться стану.

Рука ее все скользила по плечу наемника, и он, к моему ужасу, повернул голову и к этой самой руке губами прижался, исподлобья глядя на ведьму.

Туманным взглядом.

С поволокой.

(1) — Отрывок из стихотворения Сергея Есенина.

Глава 10. Нечаянный союзник

Затылок обожгло страхом, который теперь медленно растекался по позвоночнику, сковывая, обездвиживая, лишая воли. В горле стало горько и жарко, как в печной трубе, а воздух вокруг сделался вязким, не желающим проникать в легкие.

Я смотрела в глаза Веля и думала, что куда лучше было видеть в них насмешку, издевку, презрение… Что угодно, только не это слепое, безудержное обожание.

Я лишь успела подумать о том, что говорила же этому дурню ничего здесь не пить, как взгляд зацепился за его мокрую на груди рубаху. И лицо было мокрое, бликовало в закатном солнце, в окна льющемся.

В лицо плеснула, дрянь такая.

Словно прочитав мои мысли, Демира молвила:

— Братец твой не так прост оказался, как Митька. Заподозрил что-то. Видать, не первый раз с ворожеей сталкивается.

Да уж, не первый. Взят в плен, продан ведьме, как животное, и идет на привязи кровавого договора в то место, которое дикие звери стороной обходят, не то что люди. Зубоскалил. Издевался. Защищался, как мог.

— Ах ты, сука... — Страх во мне внезапно сменился лютой злостью, которая разлилась по телу смолой, обжигая до кончиков пальцев. Человека неповинного утопила, всю деревню запугала, с заговорами балуется, а теперь еще и это! — Ах ты, мразь!

— Не пристало молодой девице так ругаться, — захохотала Демира, дразня крепкими белыми зубами. И так мне захотелось все эти зубы повыбить, да чтоб она их потом сломанными руками по полу собирала! И колдовства не надо, вон ухват у печи стоит. — Замуж не возьмут.

— Я тебе сейчас покажу «замуж», — с этими словами я сделала шаг к ведьме, выбирая в уме заговор поувесистее, пострашнее и зубной боли, и кровавого поноса.

Вель вскочил с лавки и преградил мне путь, и я ткнулась носом в мокрую рубаху на его груди, подняла глаза. Он смотрел даже не на меня, куда-то поверх моей головы, и взгляд пустой был, как у околевшей коровы. Хотела рявкнуть на него, отойди, мол, не мешай, на ленточки эту стерву покромсаю и псам бездомным скормлю, но в голову мощной оплеухой ударило очередное понимание: нельзя. Договор у нас с ним, и если не послушается наемник прямого приказа, то сгинет. А он ведь не послушается.

— Вель, выведи ее отсюда. Пусть идет себе.

Наемник впился в мои плечи цепкими пальцами, жгущими сквозь ткань платья, и принялся толкать меня в сторону двери. Мысли носились в моей голове, как испуганные пожаром куры, я судорожно соображала, что же делать. Убивать ведьму нельзя, не поможет. Страшное заклятье наложила. Грешна, и сама я неверных мужей в семью возвращала, да только воли не лишала никогда. Заваришь травы, шепнешь, и вот уже мужик от полюбовницы нос воротит, ибо пахнет от нее плесенью, а глаза ее кажутся снулыми, как у дохлой рыбины. На месяц хватало, а там уже все от жены законной зависело: приласкает, обогреет, и мужик, глядишь, осознает, что лучше супруги и нет никого. А тут… Гадина!

Пока я думала, Вель успел вытолкать меня в сени, а Демира следом шла и все вещала:

— Не серчай на меня, девица, бесполезно. Будешь брыкаться, изничтожу. Благодарна будь, что жизнь тебе сохраняю. Погуляй на празднике, авось, парню какому приглянешься. А потом проваливай из города на рассвете. Я не шучу. Не уйдешь — пожалеешь.

Матушка-полудница, праздник же сегодня! Летнее солнцестояние, день единения воды и огня!

Я даже улыбнулась невольно от осенившей меня догадки, но ведьма за спиной Веля не заметила ничего.

Когда меня вытолкали уже на крыльцо, я рявкнула:

— Стой! Отпусти меня, сама уйду.

— Вель, отпусти сестрицу, — милостиво кивнула Демира.

Наемник разжал руки, и я тут же шарахнулась от него в сторону, плечи потирая. Синяки будут, не иначе. Очень хотелось сказать Демире что-то на прощание, навроде «сгною тебя заживо, змея подколодная», но я сжала губы, кинула последний взгляд на наемника и шепнула мысленно: «Я за тобой вернусь». Но он уже переключил свое внимание на ведьму, в рот ей заглядывая и блаженно улыбаясь знакомыми ямочками.

Оправив платье, я выпрямила спину, сжала кулаки, так что ногти впились в ладони, и пошла прочь с высоко крыльца на вечернюю улицу.

***

— Иван! Пойди в погреб спустись, принеси квасу с холода!

Ваня бросил мести пол, метнулся на двор, к житнице, особняком стоящей. Вошел, крякнул, поднимая тяжелую крышку погреба, из которого немедля пахнуло прохладой и сыростью.

Внизу было темно хоть глаз коли, но Иван уже давно на ощупь запомнил, что и где стоит на длинных полках. Схватил бочонок кваса, взвалил на плечо и полез обратно наверх.

Гостей на постоялом дворе, где он прислуживал, все прибавлялось, все хотели выпить и посидеть в шумной компании. Но за окнами уже вечерело. Скоро люди к реке потянутся, купаться да через костры прыгать, тогда и можно будет немного выдохнуть после тяжелого трудового дня.

Несмотря на усталость, настроение у Вани было распрекрасное, праздник же. Девушки, красивые и не очень, весь день в главном зале вьются, строят глазки кому ни попадя, женихов ищут. Иван красавцем не был, но и ему внимание иной раз перепадало.

Ободренный мыслями о скором отдыхе и веселье, он даже замурлыкал себе под нос песню:

— За рекой горят огни, погорают мох и пни. Ой, купало, ой, купало, погорают мох и пни (1).

Притащив бочонок в кухню, Иван принялся его откупоривать, по-прежнему напевая, нещадно фальшивя:

— А у наших у ворот пляшет девок корогод. Ой, купало, ой, купало, пляшет девок корогод.

Перелив прохладный квас в глиняный кувшин, он двинулся обратно в главный зал.

— Кому радость, кому грех, а нам радость, а нам смех. Ой, купало, ой, купало, а нам радость, а нам смех.

Проходя мимо лестницы, ведущей на второй этаж, он со всего маху столкнулся с девушкой, отшатнулся, удерживая в руках скользкий от испарины кувшин.

— Извините, — буркнул смущенно и поднял на девушку взгляд. Остальные слова застряли в горле.

— Да ничего… Иван. — Зеленые глаза пронзили его насквозь. Кувшин выскользнул из ослабевших пальцев и звонко бахнулся об дощатый пол, обдав всех, находящихся рядом, брызгами хлебного кваса и мелкими острыми осколками.

— Ах ты, бездарь криворукий! — немедленно забранился хозяин двора, спеша к месту происшествия, ловко лавируя между столами и лавками, но строгий голос долетал до Ивана словно сквозь вату. Кровь резко прилила к голове, забилась под кожей сильно, почти больно, и ему казалось: прикоснись он сейчас к собственному лицу — обожжет руку. — Сударыня, не гневайтесь. — Хозяин вился вокруг девушки, всплескивая руками на ее залитое квасом платье. — Он не нарочно, на красоту вашу засмотрелся. Я все возмещу. День постоя за мой счет.

— Ничего страшного, — отмахнулась девушка, не отводя от Ивана горящих зеленью глаз, пригвождая его к полу, парализуя…

— Ну как же, как же, — не унимался хозяин. — Пойдемте, я сейчас дочку позову, она поможет, все отстирает, а на время ее платье вам сгодится…

Ведьма оторвала наконец взгляд от Ивана, повернулась к хозяину, чтобы что-то ответить, и Ваня ощутил, как невидимая стяжка спадает с голеней. Ах, какой это был чудесный дар — уметь ходить и даже бегать. Бегать почти быстрее всех в городе.

Он рванул с места, расталкивая локтями всех на своем пути и не обращая внимания на возмущенные вскрики и забористую ругань хозяина, несущуюся вслед. Выскочил из зала, чуть не навернулся на крыльце, а потом помчался во весь дух, ударяя себя пятками в ягодицы, не чуя земли под ногами.

Частые прохожие расступались перед ним, коли успевали. А кто нерасторопен был, оказывался сидящим в дорожной пыли. Вслед летели ругань, проклятья и даже один раз что-то похожее на сглаз, но Иван не обращал на это никакого внимания, несся вперед, к дому. Дом — защита.

Рано он обрадовался, выбравшись тогда из леса. Теперь ведьма проклятая Ваню выследила и пришла по его душу. А он-то, наивный, думал, что леший всех погубил, никого не оставил. А теперь что же выходит? Леший у этой девки в услужении?

Запыхавшись, Иван забежал в свой двор, распугал кур, которые как раз вереницей тянулись в хлев на насесты, чуть не споткнулся о подвернувшегося под ноги пса и влетел в сени. Захлопнул дверь, привалился к ней спиной, отдышаться пытаясь.

В доме было тихо. Родители еще на рынке торговали, а сестрицы старшие по городу шатались, как и прочие девицы, женихов себе высматривали. Ваня согнулся, ладонями в колени упираясь. В боку кололо, горло саднило от частого дыхания, а ноги слегка подрагивали. Долго стоять без дела нельзя, сказал он сам себе, выпрямился и осмотрелся, а затем принялся тереть виски, силясь вспомнить советы покойной бабки.

Когда он еще под стол пешком ходил, бабка рассказывала ему небылицы всякие да страшилки: про водяного и мавок, про игошу, про банника… Она же и научила тогда, как от лешего спастись. Ваня думал, что забыл давно бабкины сказки, а поди ж ты, в нужный момент все всплыло.

Он долго метался из сеней в горницу и обратно, готовился к приходу ведьмы, боялся, храбрился, уговаривал сам себя, что ведьме его не найти, а потом снова боялся, ведь хозяин двора постоялого мог ей путь указать. Зря он в избу родную бежал, ох зря… Надо было в рощу и там схорониться.

А потом с улицы донесся конский топот, и немного погодя в дверь постучали. Вежливо так, даже вкрадчиво. Иван сперва обмер, вжался спиной в ближайшую стену, а потом креститься начал, как заведенный, вспоминая все известные молитвы.

— Иван, — раздался из-за двери голос ведьмы. — Открой дверь.

— Пошла вон! — храбро крикнул Ваня, но голос его отчего-то был похож на комариный писк. — Не войти тебе! Тут защита!

— Я могу и не входить. Сам выбежишь, как дом загорится. Открывай по-хорошему. Не трону я тебя. Поговорить надо.

— Не открою! Уйди прочь! — Колени у Ивана предательски подогнулись, и он сполз по стене на истертый половик, поджал под себя ноги. — Оставь меня, пожалуйста! Я не хотел тебя убивать, не хотел… Это они все, это Яровид… А серебро твое я не тронул, оно под порогом зарыто. Забирай и уходи! — он все бормотал что-то, спрятав лицо в ладони, и голос его звучал глухо, перебиваясь частными всхлипами.

А ведьма за дверью, кажется, начала терять терпение…

— Открывай, дурень! Сказала же, не трону. А коли упираться будешь, сглаз такой наложу на всю семью, что вовек счастья знать не будете!

Эта угроза внезапно подействовала. Семью Ваня любил. Всех без исключения, даже самую старшую и самую вздорную сестру.

Мысленно простившись с жизнью, он поднялся на дрожащие ноги и побрел к двери, отодвинул засов… Ведьма уже переодеться успела, стояла на пороге в чистом, улыбалась одними губами.

— Вот и молодец, — молвила она, затем взглянула на нож, в дверном косяке торчащий, хмыкнула и спокойно переступила порог, входя в сени. — Это, что ли, твоя защита? За-ради меня мог и получше постараться.

— Я отдам серебро твое, честно, — заблеял Ваня. — Я ни монеты не потратил, все зарыл. Отдам, только семью… Не надо…

— Отдашь, куда ты денешься. И отработаешь еще. Есть кто дома, или ты один?

— Один, — закивал Иван, а затем наморщил гладкий лоб. — Отработаю? В смысле?

— В коромысле. — Ведьма отодвинула его с дороги, пошла в горницу. — Ограбил меня, убить хотел. Думаешь, так просто отделаешься теперь?

— Не хотел я тебя убивать. — Ваня засеменил следом. — Я и грабил первый раз в жизни. Меня мужики трусом дразнили…

— Ясно-понятно, — отмахнулась она, останавливаясь посреди горницы, осматриваясь. — Что и кому ты там доказывал, меня не волнует. Мне помощь твоя нужна.

— Помощь? — Иван выкатил и без того выпуклые глаза и уставился на ведьму, как баран на новые ворота.

— Да. Раздор у меня тут вышел с вашей ведуньей…

— С Демирой?!

— С ней самой. Или у вас еще какая ведунья тут водится?

— Нет, Демира только…

— Вот и не спрашивай глупости. — Ведьма раздраженно дернула плечом.

— Так что ж я смогу-то против нее? Ее весь город почитает и боится…

— Я не боюсь. — Ведьма прищурила зеленые глаза. — Пальцами могу щелкнуть, и сгорит твоя Демира, как солома на ветру. Но мне другое сделать надо, а ты подсобишь. Поручение для тебя будет. Простое. Коли справишься, половину серебра украденного тебе оставлю, и живи себе дальше. С дураками и разбойниками только не связывайся. Сам-то ты не такой уж глупый, раз от хозяина лесного уйти смог.

— Бабка научила, — смущенно выдавил Иван. — А как ты нашла-то меня?

— Да кто ж подумать мог, что ты грабежи надумаешь устраивать неподалеку от родного города? М-да, все-таки дурень. Но я сюда не за тобой пришла, а по своим делам. На постоялом дворе мы случайно столкнулись.

— А дорогу к моему дому хозяин двора указал?

— Да нет. Серебро мое указало. Я могу свою вещь найти, коли унесли недалеко… Ладно, недосуг мне с тобой лясы точить, — с этими словами ведьма вытянула перед собой ладонь, на которой лежала одинокая серьга, серебро с бирюзой. — Поколдовать мне надо немного, не пугайся только. Отойди лучше подальше.

Ваню дважды просить не пришлось, он зайцем скакнул в угол горницы и оттуда засверкал глазами. Сроду ему колдовства настоящего видеть не приходилось: и страшно было, и любопытно.

Ведьма тем временем огляделась, подошла к печи и серьгу на шесток положила. Потерла ладони, развела их в стороны и принялась бормотать:

— Как на небе солнце месяцем сменяется, месяц в полночь черную в водах отражается. Месяц — брат, а я сестра. Месяц повернет рога. Серебро воды коснется, колдовство вспять обернется…

На дворе завыл пес, горько, безнадежно. В горнице похолодало, и кожа у Ивана по всему телу покрылась мурашками, ощетинившись волосками. Ведьма читала нараспев, закрыв глаза, мерно покачиваясь:

— Что забрала — отдашь. Не отдашь — отберу. С места не сойдешь, пока все не вернешь. Колдовство твое против тебя обращаю, своим колдовством заклинаю. Твое слово против моего, ты сильна, а я сильней. Ты ученая, я рожденная. Перун мне свидетель, полудница мне защитник…

Иван обхватил себя за плечи, застучал зубами, сам не зная, от замогильного холода или от вибрирующего голоса ведьмы, который двоился, троился, вился по комнате, отдавался гулко в печной трубе, отсекая прочие звуки. Парень не выдержал, зажал уши руками, зажмурил до боли веки…

Он не знал, сколько прошло времени, когда ведьма тронула его за плечо. Открыл глаза, ошарашенно на нее уставился. В избе снова было тепло, а с улицы доносились привычные звуки: далекий людской смех, лошадиное ржание, редкий стук разболтавшейся калитки.

— Вот, — ведьма с силой потянула его за руку, вложила в потную ладонь серьгу, — не потеряй, головой отвечаешь. И слушай теперь внимательно, что дальше делать.

(1) Здесь и далее — стихотворение Сергея Есенина

Глава 11. Огненный цветок

Мы стояли у самой границы леса, и земля под нашими ногами плавно уходила вниз, спускаясь к реке. Отсюда отлично было видно зарево купальских костров, разведенных уже вдоль берега. По воде широко окрест разносились веселые песни, пьяные голоса, смех — неизменные спутники летнего праздника. Люди развлекались, прыгали через костры, устраивали шумные и задорные игры, водили хороводы и не подозревали, что произойдет на их глазах в скором времени.

Ивану явно было страшно, но держался он молодцом, не трусил, только поджимал губы и вцеплялся в поводья так, что костяшки пальцев белели в темноте. Конь Веля нервно перетаптывался под ним, косил на парня хитрым глазом и очевидно недоумевал, что за седок на нем и где хозяин, который ухаживал, гладил и баловал иногда пшеничными сухарями.

— Здесь разойдемся, — сказала я. — Хорошо все запомнил?

— Чего там запоминать-то, — буркнул Иван. — Я только не уверен, что получится.

— Получится, — кивнула я.

— Я ж не ведьма.

— А тебе и не надо. Сила моя уже в заговор вложена. Тебе только закрепить его осталось. Это как бочка со смолой: лучину поднесешь, она и заполыхает.

— А чего ж ты сама не сделаешь?

— Потому что я, Ваня, пойду добывать то, что простому смертному уж точно в руки не дастся. Это мой единственный шанс брата спасти, которого Демира приворожила. Но и твое дело на реке важное, не оплошай.

— Не оплошаю. — Парень снова сжал губы. — Я только одного не понимаю…

— Чего же?

— Ты у нее отнимешь все, что она украла, а дальше что? Демира снова за свое возьмется, даже если из города бежит.

— Не возьмется. Я об этом позабочусь.

— Убьешь ее? — шепнул он робко.

— Вот еще руки марать. Скоро сам все увидишь. А сейчас нам пора, времени мало. Поспеши. Встретимся здесь же, как условились.

Иван серьезно кивнул и поддал пятками в лошадиные бока, поехал вдоль леса, постепенно переходя в рысцу. А я спешилась со своего навьюченного коня, погладила его морду и стала стреноживать.

В самую короткую ночь в году солнце будто бы до конца и не закатывалось, алея бледным заревом на горизонте, а оттого ночь была светла и тепла. Вот только в лесу царил мрак, хоть глаз коли, и даже лучину или свечу зажигать было не положено, так что я шла почти на ощупь. Впрочем, скоро глаза попривыкли, и стало легче…

Разное люди болтали, выдумывали, будто оправдываясь перед кем-то: и что отправляться надо в самую глухую чащу, чтоб лая деревенских псов не слышать; и что случается это раз в сто лет, так что удача нужна большая; и что идти обязательно босиком надо, а то и вовсе голым; и что сделать это может только парень молодой… А дело было в том, что не давалось людям это чудо, ибо они силы нужной не имели да и помыслами часто были нечисты. Так учила меня мать.

Испросив благословения хозяина у ближайшего пня, я двинулась в глубь леса, который жил и звучал, несмотря на безветренную погоду. Изредка похрустывали ветки над моей головой, шуршали в траве лесные мыши, переговаривались, словно глиняные свистульки, неясыти. Воздух был напоен влажной прохладой, и волосы мои, распущенные по плечам, быстро потяжелели.

Наконец на пути моем показался овраг, со дна которого доносилось хрустальное журчание лесного ручья. Я стала спускаться медленно, осторожно, лишь изредка оскальзываясь на крутом склоне. Поперек оврага, как мост над ручьем, лежало поваленное дерево, гнило и светилось мягко, позволяя увидеть то, что я искала…

Кочедыжник за неполный летний месяц успел разрастись и теперь листьями своими, словно орлиными крыльями, нависал над влажной землей.

Я остановилась, сняла с пояса сумку и свой кинжал достала, а затем уселась прямо в иглишник и принялась лезвием почву вокруг себя вспахивать, рисуя защиту. Пока срывать стану, уязвима буду для лесных духов, которые тоже не прочь этим чудом завладеть, да руки коротки…

Через чащу я спешила как могла, а теперь время будто нарочно тянуться стало. Может, так кажется, а может, и леший балует… Надо было на деле сосредоточиться, а я все о наемнике думала… Вспоминала, как он последний раз руки моей касался, и тыльную сторону ладони начинало жечь. И кто бы мог подумать, что я скучать по его трепу буду, хотя и полдня не прошло, как одна осталась. С тех пор, как он спас меня из лап разбойника, я смутно ощущала некую защищенность, когда он рядом был, а когда не был… Казалось, будто с тела холодной ночью одеяло стащили, и хочется вернуть его, но только плечи руками обхватываешь, чтобы сохранить толику былого тепла и уюта.

Усмехнувшись собственным мыслям, я устремила свой взгляд на заросли кочедыжника и замерла…

Пришла долгожданная полночь, и ночной воздух над узорчатыми листьями растения помутнел на фоне светящейся гнилушки, будто я слюдяную пластину к глазам поднесла и сквозь нее глядела.

Сердце забилось тревожно-радостно, и я выдохнула сквозь сжатые зубы, чтобы успокоиться, чтобы руки не дрожали. Пламя родилось на моей ладони, грея кожу, затрепетало, но быстро выровнялось, разгоняя окружающий мрак. Не моргая, я повела рукой над кочедыжником, приговаривая:

— Земля-мать, благослови меня травы брать.

Раз повела, второй, и пламя стекло по моей руке, зависая над растением, переливаясь, играя, а потом прямо над зеленью листьев сформировалось в цветок невиданной красоты: лепестки — языки ласкового огня…

Цветет кочедыжник каждый год в день летнего солнцестояния. Но цветет не в нашем мире. Найти его можно только огнем, взять — только водой, а подчинить — чистыми помыслами.

Я нащупала кинжал, лежащий на коленях, рассекла ладонь. Теплая кровь заструилась по запястью, пачкая рукав платья.

— Кровь-водица, цветку напиться…

Я потянулась, нежно сжала невесомые лепестки, замерла… И понесла к себе, к груди прижимая волшебное пламя.

Привычные звуки в лесу пропали, как растворились, а на смену им пришли другие: вой, рев, плач, клацанье зубов. Лесные духи чуяли добычу, бушевали, ярились, тянули жадные лапы и когти.

— Зря стараетесь, — процедила я, оборачивая свою ладонь с зажатым в ней цветком чистой тряпицей. — Раз смогла взять, значит — мое. Не отдам, — и, вскочив с земли, пошла прочь из леса, не оглядываясь, молясь лесному хозяину, чтобы отпустил с миром…

***

Пока Иван к нужному месту ехал, все обдумывал рассказ ведьмы про Демиру, мол, она над травами колдует, а потом из венков забирает жизненную силу тех, кто носил их. По капле, незаметно. Верилось с трудом, но Ваня невольно вспоминал, как матушка последние годы прихварывала после праздника и шутила еще, что это нечистая сила из нее выходит от купальского костра.

А еще… Он маленький был, когда Демира в городе у них поселилась, и с тех пор она, кажется, ни на день не постарела. Правда это, или он сам себе внушил, наслушавшись ведьму… Уже и не разберешь. Но вот что всю траву Демира лично собирала, а какую не собирала, ту строго велела к ней на проверку нести, — это истина. Но ведь бывали у них случаи, когда люди травились по незнанию, ведунья заботилась о горожанах просто. А молодость… Так ведунья на то и ведунья, мало ли, какие у нее секреты. А тут пришла незнакомка и наветами в сторону Демиры сыпет.

Но Ваня почему-то все равно ей верил и спешил теперь к старым мосткам, которые ниже города по течению были, мужики в этом месте сети иногда ставили. Было оно дальше от купальских костров, но венки туда исправно доплывали и застревали иногда в столбушках.

Спешившись, Иван потянулся к лошадиной морде, погладить хотел, но вороной конь красноречиво зубами щелкнул.

— Тьфу на тебя! Ишь, недотрога, — пробормотал Ваня, привязал животину и пошел на скрипучие доски мостков, которые вдавались в реку почти на треть ее ширины.

Сюда по воде прекрасно долетали звуки праздника, даже отдельные слова были различимы, если люди особенно громко пели или просто между собой перекрикивались. Скоро полночь, скоро поплывут венки.

Иван лег на доски, растрескавшиеся поверху, высушенные летним солнцем, и стал ждать. Ведьма ему сказала, что колдовство может не сработать в двух случаях: если Иван с действиями напутает, хотя чего там путать-то, и ребенок бы справился, и если она сама на счет Демиры ошиблась и венки эти — самые обычные.

— Вот и видно будет, — снова пробормотал Ваня, а конь за его спиной так громко фыркнул, что спугнул какую-то ночную птицу, которая сорвалась с ветвей и прочь полетела от греха подальше. — Чтоб ты понимал, бестолочь строптивая, — он недовольно покосился на коня, но тот уже принялся сочную траву вокруг себя ощипывать и не удостоил Ивана ответом.

На реке хорошо было, от воды после жаркого дня по ночной прохладе теплом тянуло, а далекие песни сливались в гул и убаюкивали. Ваня лежал на спине, смотрел, не моргая, в небо на звездную дорогу, которая тянулась с севера на юго-запад, мерцала и завораживала. Веки упорно слипались, несмотря на волнение, ведь день тяжелый выдался: сперва работа, потом ведьма эта напугала до чертиков. И когда дрема охватила Ивана настолько, что стало совсем невмоготу, он перевернулся на живот, потянулся рукой к воде, чтоб лицо умыть, да так и замер.

Из-за речного поворота показались огоньки. Сперва несколько, потом все больше и больше. Они плыли, мягким теплым светом рассеивали темноту и отражались от водной глади. То были горящие лучины и свечи, воткнутые в венки.

Сон как рукой сняло. Ваня вскочил, нащупывая за пазухой серьгу, и, нервно перетаптываясь на скрипучих досках, стал ждать, когда огоньки подплывут поближе.

Наконец первый венок нырнул под мостки, и сквозь щели Иван увидел, как тот ускоряется, кружится, огибая поросшие мхом столбушки, чтобы оказаться по другую сторону. Пора было действовать.

Ваня вытянул перед собой руку с зажатым в ладони украшением и шепнул, как ведьма учила:

— Слову ведьминому быть, колдовство поворотить!

А затем упал на колени и кулак в реку опустил.

Сперва ничего не происходило, а потом украшение в руке стало стремительно нагреваться, несмотря на воду. Иван зажмурился от боли, сцепил зубы…

И тут подул ветер. Беззвучный и будто отовсюду сразу, он то толкал в спину, то хлестал по лицу. Прибрежные ивы пригнуло к земле, конь истерически заржал, задергал привязь, и только гладь речная оставалась черным зеркалом, ни морщинки не пробежало. Иван с коленей на живот упал, распластался, стремясь укрыться от ветра, а свободной рукой вцепился в дощатый настил, скребя ногтями старое рассохшееся дерево.

Серьга прожигала руку до мяса, до костей, и из глаз Ивана брызнули горячие слезы, тут же высыхая на ветру, но он только сильнее кулак сцепил. Ведьма говорила, что так будет. Ничего, он перетерпит. Батька его как-то раз высек за то, что он улей на пасеке поджег, чтоб пчел вытравить да медком полакомиться, мелкий же был, бестолковый… Вот там была боль так боль, да жгучая обида в придачу. А тут ничего, ради дела можно выдержать.

Послышался треск, и Ваня глаз один приоткрыл, увидел, как конь брыкается и пятится, мотает башкой, брызгает слюной да глаза пучит. Ветка, на которой Иван привязь закрепил, обломилась окончательно, и животина тут же умчалась в заросли, таща ее за собой. Ох, не получить бы потом от ведьмы за потерю коня…

Серьга раскалилась уже настолько, что Ваня даже перестал ощущать ее жар, а может, просто выжгло ему руку, и ощущать уже было нечем. Очень хотелось кулак из воды вытащить и взглянуть, но он терпел, опять сжимал веки, скрежетал зубами да какую-то песню припоминал, чтоб отвлечься. Молиться ведьма запретила.

Ветер стих так же внезапно, как и начался, и Иван снова опасливо приоткрыл глаза. Серебро в руке остывать стало, холодеть стремительно. Сперва полегчало, а потом кости аж до самого плеча заломило от стужи. А река пошла рябью.

Венки, на которых от ветра ни одна лучина, ни одна свеча не погасла, остановили движение, замерли, будто в задумчивости… И обратно двинулись вверх по течению. Тут уже Иван во все глаза на это чудо уставился. Видано ли, река вспять пошла. То-то девки удивятся, когда уборы их назад приплывут…

Не успел Ваня эту мысль додумать, как венки один за одним на дно пошли. Расплывались по темной воде круги, с шипением гасли лучины да свечи, и вскоре ничего на речной поверхности не осталось, она вновь стала гладким черным зеркалом, и вновь вода в нужную сторону потекла.

— Ну, дела... — выдохнул Иван и с опаской руку свою из воды извлек, помог себе другой рукой сведенные судорогой пальцы разжать, уставился на серьгу.

Кожа на ладони каким-то чудом нетронутой оказалась, а украшение из черненого стало серебристым почти до белизны, будто только-только металл отлили, и он не застыл еще даже, так сверкал от звездного света. Ваня долго серьгу рассматривал, а потом спохватился. Пора было к ведьме возвращаться, в условленное место.

Встав с дощатого настила на подрагивающие ноги, он огляделся машинально, но коня, естественно, и след простыл. Жалко-то как, на коне быстрее. Да и животина была знатная. Авось, сыщется потом. Звуки с праздника никак не изменились: все то же пение, смех, пьяные выкрики, какими мужики друг друга подбадривают, пытаясь столб покорить да достать новые сапоги. Кажется, произошедшее здесь колдовство до народа не докатилось.

До условленного места Ваня за полчаса добежал, запыхался. Ведьма уже ждала его, сидя на земле. Неподалеку паслись оба ее коня. Вороной красавец взглянул на парня хитрым глазом, фыркнул и разве что язык не показал.

— У-у-у, проклятущий! — Иван погрозил ему кулаком.

— Принес? — спросила ведьма.

— А то как же, — кивнул он, протягивая ей украшение. — Все сделал, как ты и велела.

— Садись тогда и обожди немного. — Ведьма спрятала серьгу, махнула на траву рядом с собой, и Ваня сел, принялся ее украдкой рассматривать.

Она пыталась одной рукой пробку деревянную из бурдюка вытащить, так как другая рука у нее замотана была в испачканную чем-то темным тряпку.

— Руку сбедила? — робко спросил ее Иван.

— Пришлось. Ерунда, заживлю потом.

— Я помогу?

— Помоги. — Ведьма протянула ему бурдюк, и он легко выдернул пробку.

— Держи вот так, ровно, — велела она и принялась тряпку с руки разматывать. — И о том, что сейчас увидишь, никому ни слова, понял? Для твоей же безопасности. Я не знаю, как ваш народ отреагирует на то, что я с Демирой сделать собираюсь. Так что лучше никому не знать, что ты в этом замешан был.

— Да понял я, не дурак.

— Вот и чудно. — Размотанная тряпка слетела с ее руки и, вспыхнув, сгорела — на землю один пепел осыпался.

Ведьма разжала бережно тонкие пальцы, и Ваня увидел, что поперек ладони ее рана зияет глубокая, кровит, но несильно. А из этой раны тянется к ночному небу небольшой цветок такой красоты, какую только в сказках бабкиных встретишь.

Был он весь из живого огня, тлел теплым светом, мерцал полупрозрачными стрельчатыми лепестками, и так хотелось к нему прикоснуться, что аж ладонь зудела, но Ваня не смел, будто знал, что от его грубоватых рук красота такая погибнет тут же.

Ведьма тем временем занесла ладонь над бурдюком и наклонила ее у горлышка, будто водицу перелить хотела.

— Иди, родимый, — прошептала она, и цветок действительно потек огнем по ее ладони, по тонким пальцам прямо в бурдюк.

Ваня с сожалением смотрел на это: цветка было жаль до слез. Но он все равно сидел смирно, пока весь волшебный огонь не ушел из ладони ведьмы. Тогда она подхватила с земли пробку и плотно приладила на место.

— Вот и все, Ваня, — вздохнула она. — Очень ты меня выручил, считай, искупил свой предыдущий поступок. И перед цветком устоял, молодец. Нет в тебе ни злобы, ни зависти, ни жадности.

— А что это за цветок такой чудесный? — прошептал он. — Неужели..?

— Да, он самый, — улыбнулась ведьма. — Я тебя за помощь отблагодарю.

С этими словами она полезла в свою сумку и извлекла оттуда нитку каменных бус. Ваня узнал их, сам ведь в ведьминых вещах рылся там, в лесу, да не взял. Счел за безделицу. А вещь-то непростая, видать.

Ведьма потеребила бусы в пальцах и взглянула на Ивана своими зелеными глазами из-под длинных ресниц, задумалась…

— С хозяином лесным ты сладил, — молвила наконец, — так быть тебе охотником, Ваня. Любой след читать будешь и все повадки звериные знать, — с этими словами ведьма стащила с нитки несколько камней, выбрала один, красивый, цвета гречишного меда, со сверкающими песчинками под гладкой поверхностью, и протянула.

Ваня взял аккуратно, двумя пальцами, и непонимающе на камень уставился.

— В уста вложи, — велела ведьма. — И скажи про себя, что дар принимаешь.

— Дар?! — Глаза у Ивана на лоб полезли.

— Дар, — кивнула она. — Не бойся, человек один со мной так расплатился за услугу. Завещал. Всю жизнь волком одиноким прожил, все равно бы в могилу с собой унес. А охотником был знатным, да потом слепнуть начал… Неважно, в общем. Забирай, заслужил.

— Спасибо, — одними губами прошептал Ваня. — Только я потом лучше, дома.

— Дело твое. А мне идти пора. И ты иди. Не знаю я, как на берегу все сложится, но лучше не рискуй понапрасну, ступай домой. Ах, да, — ведьма снова зарылась в сумку и вытащила свой кошель, испачканный землей, — половина твоя…

— Не надо, — покачал он головой. — Дар куда больше стоит, я знаю. Я сам заработаю.

— Значит, я точно в тебе не ошиблась, — улыбнулась ведьма. — С разбойниками не связывайся больше. И все у тебя будет хорошо.

Они распрощались, ведьма пошла по склону к реке спускаться, а Ваня в город отправился, в родимый дом.

Жил он потом долго, женился на соседской девушке, детей много завел, заботился да ремеслу своему обучал. И все у него действительно было хорошо...

Глава 12. Ночь воды и огня

Главный купальский костер трещал, жарко полыхал, облизывая ночное небо и затмевая искрами звездную дорогу. Мимо пролетали, весело хохоча, люди, сцепившись руками в огромный хоровод. Их лица, освещаемые пламенем, сливались в сплошную ленту, которая все вилась и вилась, как уроборос, заканчиваясь и тут же начинаясь заново.

Вокруг горели костры поменьше, через которые прыгали по двое, стараясь удержаться за руки и тем самым снискать себе семейного счастья. Или по-одиночке, чтобы очиститься священным купальским огнем.

Вель сидел на песке, и все вокруг — люди, костры, песни, танцы — мелькало где-то на грани сознания, не вызывая ни любопытства, ни веселья, ничего. Наемник практически не замечал всего этого, потому что неотрывно смотрел на нее…

Женщина, самая красивая, какую он видел в своей жизни, в ослепительно белых одеждах солнцем сияла среди других. Иногда к ней подходили люди, робко спрашивали что-то, обращаясь «Демира», и звук этого имени ублажал слух наемника, медом затекал в уши и разливался в голове сладкой патокой.

Она одаривала всех ласковой улыбкой, кивала, отвечала… Ей целовали руки и отходили в поклоне, пятясь по речному песку, который мелкими колючими мошками летел в лицо наемника, но он не обращал на это никакого внимания. Сидел у ног Демиры и грелся в лучах ее тепла. И все остальное в этом мире практически не существовало, было лишь едва видимыми пятнами на слепящей поверхности солнца.

Иногда Демира обращалась к нему, давая поручения, и он подскакивал немедля, ловя каждое ее слово, как драгоценную каплю дождя в засуху. А потом шел выполнять, торопился, ибо ее высказанное желание ульем зудело где-то в груди. Хотелось скорее исполнить волю и вернуться в ее теплый свет, ибо чем дальше от нее уходил Вель, тем холоднее и темнее становилось ему, несмотря на пылающий кострами берег.

Другие люди косились на него, кто со страхом, кто с жалостью, но наемнику виделась в этих взглядах только жгучая зависть его судьбе, ведь ему было позволено сидеть у ног богини, созерцать ее так близко, касаться пальцами ее белых одежд и вдыхать сладкий запах гречишного меда, от которого приятно кружилась голова. Разве могла его постигнуть более завидная участь?

И вот богиня в очередной раз обратила на Веля свой солнечный взор, и сердце радостной птицей затрепыхалось в груди:

— Вель, ступай принеси воды. Жарко, мочи нет, хоть лицо умою, — пропела богиня.

Наемник тут же подскочил с места, схватил с песка ведро и кинулся в сторону реки, ловко пробираясь через веселящуюся толпу. По спине начал ползти противный холод, обнимая за плечи, проникая в грудную клетку и мешая дышать.

Он спешил изо всех сил. Влетел в реку по колено, выбрав место ниже по течению и дальше от толпы, и пошел глубже, уже грудью торя себе путь через водную толщу. У берега купаются люди, мути подняли, а Демире нужна чистая вода, другая просто недостойна ее рук и лица касаться. Дойдя почти до середины реки, он зачерпнул полное ведро и назад двинулся, сердясь, что бежать не получается.

Выбрался на берег. Мокрая одежда липла к телу, сковывая движения, и было еще холоднее, чем прежде, кажется, вот-вот пар изо рта повалит. Нужно скорее вернуться в тепло богини…

Путь ему внезапно преградили, в грудь уперлась чья-то ладонь. Вель опустил голову и равнодушно скользнул взглядом по какой-то девице, которая ему в глаза заглядывала, сжимая в другой руке бурдюк. Видать, тоже за водой пришла, да Велю-то какая разница?

Он плечом легко отодвинул девушку, так что она покачнулась, чуть не падая, и пошел дальше своей дорогой.

— Вель! — донеслось вслед, но он никак на это не отреагировал. Из уст его богини это слово — имя. Из уст других — пустой звук.

Сзади зашуршал песок. Упрямая девица последовала за ним, догнала, схватила за руку.

— Постой, посмотри на меня…

Вот муха назойливая!

— Ты меня задерживаешь. — Вель дернул рукой, стряхивая ее пальцы, но не тут-то было.

Она обогнала его, снова уперлась ладонями в грудь и спросила:

— К ведьме торопишься?

— Не смей! — Он толкнул ее, но она снова на ногах устояла, поморщилась только. — Не смей ее ведьмой звать. Она богиня!

— А как величать-то твою богиню? — Губы девицы искривились в усмешке.

Вель замер, улыбнулся блаженно, щуря глаза, и медленно, стремясь распробовать на вкус каждый божественный звук этого имени, протянул:

— Демир-а-а... — и на последнем, самом чудесном звуке с медовым послевкусием наглая девица плеснула из своего бурдюка ему в лицо.

От неожиданности он отшатнулся и тут же глубоко вдохнул. Хотел воздуха побольше набрать, чтобы послать эту чертовку так далеко, как только можно, но захлебнулся водой, попавшей в рот, пошедшей не в то горло.

Вель попытался сплюнуть, закашлялся, чувствуя, как страшная горечь разливается по языку и сползает по пищеводу, отчего захотелось наизнанку вывернуться. Вдохнуть снова никак не получалось, а гадкая вода уже раскаленными углями упала в желудок и теперь обжигала внутренности. Рот наполнился горькой слюной. Наемник давился, отплевывался…

Затошнило, закружилась голова, а перед глазами плыли купальские костры, сливаясь в одно большое пятно. В голове отчаянно билась мысль, что девица эта отравила его и не видать ему больше… Кого?

Колени дрогнули, подгибаясь, и Вель рухнул на песок, чувствуя, как холод, терзавший его до встречи с этой чертовкой, сменяется внутренним жаром. На и без того мокром лбу выступила испарина, мышцы пекло прямо под кожей, и хотелось содрать ее с себя, выбросить…

Чьи-то прохладные руки легли ему на лицо. Вель попытался сосредоточить взгляд и понял, что это та самая девица. Упала рядом с ним на колени в песок, гладит ему скулы и лоб, и от этого почему-то становится легче. Сквозь застилающую разум муть он вдруг заметил, что глаза у нее зеленее лета, с длинными острыми ресницами. Как два капкана…

— Я знаю, что плохо, — в ушах Веля бешено стучала кровь, и голос девушки казался приглушенным. — Сильная зараза в тебе сидит, но цветок ее вытравит. Потерпи…

А Вель смотрел в эти глаза, цепляясь за них затуманенным разумом, и в голове все какая-то мысль стучала, билась о стенки черепа, скреблась, а тело тряслось в лихорадке.

— Свобода, Вель, — шептала она, стирая прохладной ладонью испарину с его лба. — Ты не раб, слышишь? Свобода горька, болью дается, но ты справишься…

Он почти не понимал, что она говорит, но голос ее хотелось слышать: он был маяком в наплывающем на сознание тумане. Вель поднял руку, протянул… Это стоило ему неимоверных усилий, но так хотелось ее коснуться, удержаться от падения в разверзающуюся под ним пропасть. Она поняла, сжала его ладонь холодными пальцами, прижалась губами…

И тут его тело сотрясла сильная судорога, подбрасывая, выгибая хребет до хруста. Вель прикусил язык, и рот тут же наполнился горячей кровью с металлическим привкусом. Яркой вспышкой в голове сверкнуло имя, на этот раз нужное, правильное.

— Селена... — прохрипел Вель раздраженным, отравленным горлом, но она замотала головой, снова гладя его по лицу.

— Молчи, береги силы. Мне с Демирой надо разобраться. — Самое восхитительное в мире имя уже не вызывало у наемника никакого отклика. — А ты побудь тут. Все уже закончилось. Теперь легче будет. Ты справился…

В зеленых глазах накипели слезы и рухнули вниз по щекам, оставляя за собой кривые влажные дорожки…

Ведьма моргнула, капканы захлопнулись.

Боль ушла. Горечь тоже, но и сознание упорно стремилось прочь, не хотело возвращаться, ускользало, хотя Вель цеплялся за него изо всех сил. Селена в последний раз погладила его по мокрым волосам, шепнула:

— Я вернусь…

И ушла, оставляя после себя запах диких трав.

Вель рванулся за ней из последних сил, но только упал лицом в песок. И наступила тьма…

***

В груди клокотала ярость, какой я прежде не испытывала, но надо было держать себя в руках. Надо сделать все правильно, нельзя давать волю гневу.

Путь мой лежал через песчаную косу к главному купальскому костру, где в белых одеждах грелась в лучах людского почитания Демира. У ног ее сидел Дмитрий, с обожанием заглядывая в лицо ведуньи, и я крепче сжала в руке бурдюк с остатками волшебной воды: освобожу его, как только смогу.

Люди будто чуяли что-то, исходящее от меня: расступались безропотно, даже вслед боялись глядеть, отводя глаза от греха. И Демира заметила мое приближение, склонила к плечу голову, улыбнулась дразнящими зубами.

— Что, Селена, пожаловала на праздник? С братцем хочешь напоследок повидаться? Он за водой пошел, скоро будет. Дам вам проститься. Даже прикажу ему тебя обнять…

— Нет, Демира, — я покачала головой, останавливаясь от нее в нескольких шагах. — Брат мой не вернется к тебе. Так что я не за ним. Я за тобой.

Лицо ее помрачнело на мгновение, будто тень набежала, но ведунья с собой совладала, все еще не понимая, впрочем, кто перед ней.

— Ты, никак, нарываешься, милая? — успела насмешливо спросить она, но затем черные глаза наткнулись на бусы на моей груди, которые я после разлуки с Иваном надела снова.

Красивое лицо скривилось в презрительной гримасе, а полные губы улыбнулись снова. Но веселости в этой улыбке больше не было.

По праздной толпе волной прокатывалось молчание: стихали песни, пьяные выкрики, разговоры. Люди поворачивали в нашу сторону настороженные лица и смотрели выжидающе, и в каждом таком взгляде был немой вопрос: что происходит?

— Ты, значит, дарокрад, — медленно процедила ведунья, задирая точеный подбородок. — Что ж, признаю, не разглядела я в тебе ведьму. Больно ты недотепистая. Да только что тебе с этого? Драться сунешься? Не советую.

Люди зароптали, двинулись ближе, смыкая круг, будто хоровод вокруг нас водить собрались. Как же, кто-то осмелился бросить вызов их ведунье разлюбезной.

— Драться сунусь, не сомневайся, — кивнула я. — И рассчитывать ты только на себя сможешь, дрянь.

Ночь, солнцеворот и пылающие костры. Моя стихия. Моя сила.

— Во имя матушки-полудницы, — я вскинула руки, и огонь из многочисленных костров потек по песку змеями, пугая людей. Они с криками отскакивали в стороны, сталкиваясь друг с другом, падая на песок, отползая, пятясь. А огонь все тек и тек, сворачиваясь кольцами, как полоз, отсекая нас от остального мира стеной ревущего пламени. Внутри кольца остались мы с Демирой да Дмитрий, который за все это время даже не шелохнулся, продолжая прожигать ведунью влюбленным взглядом.

Такого Демира от меня явно не ожидала. Отступила на пару шагов, вертя головой, уперлась в бугровщика, который тут же радостно прильнул лицом к подолу ее платья, будто только того и ждал.

— Так ты не проста, значит, Селена, — молвила она.

— Дошло? — усмехнулась я. — Где же теперь все твое презрение? Где насмешка? Страшно стало?

— Договоримся, может? Брата твоего расколдую. Или… Не брат он тебе вовсе, — Демира неожиданно снова развеселилась. — Влюбилась ты в него по уши, по глазам вижу.

— Свои домыслы оставь при себе. Веля я и без тебя расколдовала.

— Невозможно, — ведунья мотнула головой.

— Для меня нет невозможного, заруби себе на носу. Сколько лет тебе, Демира? — прищурилась я. — Сто? Двести? Или еще больше? Сколько городов ты сменила, жизнь у людей воруя? Сильная ты ведьма, не спорю. Только вот я пальцами щелкну, да сгоришь на месте. Вспыхнешь, как сухая солома. — Я подняла руку, характерно складывая пальцы.

— Догадалась, значит. — Ведунья сложила руки на груди и посмотрела на меня с вызовом. — Ну так жги, чего ждешь-то?

— Ворованное верни, — с этими словами я раскрыла ладонь поднятой руки, демонстрируя Демире ее же украшение, которое ярко блестело серебром в свете пламени моего. — Узнаешь вещицу?

Демира узнала. Уставилась на серьгу во все глаза, которые тут же до самых краев наполнились ужасом осознания. Попятилась…

— Не посмеешь!

— Еще как посмею. А ты меня останови.

Демира закричала страшно, кинулась вперед, выставив руки. Из перстов ее вытянулись длинные черные когти, но серебро на моей ладони уже вспыхнуло веселым пламенем, потекло, закипело, закапало, шипя, на речной песок.

Ведунья будто споткнулась, упала мне в ноги и выгнулась тут же дугой, не переставая кричать, только испуганно уже, не угрожающе.

А я отряхнула ладони одну о другую и снова вскинула руки. Огненная стена вокруг нас погасла, открывая взорам удивленных и перепуганных людей их ведунью, которая корчилась в песке.

Народ слаженно ахнул, и кто-то даже кинулся было помогать Демире, но тут ведьму в очередной раз выгнуло, и из груди ее вылетел серебристый огонек, взвился над головами, завис, а затем устремился к одной из многочисленных девушек. Люди тут же отшатнулись от нее в стороны, а девица взвизгнула и успела только руками закрыться…

Огонек влетел в ее грудь, впитался, растворился. На мгновенье воцарилась гнетущая тишина. Все смотрели на девушку, а та судорожно грудь свою ощупывала, только не осталось от огонька ни следа, ни пятнышка даже на светлой ткани платья.

А потом огоньки начали вылетать из Демиры все чаще и чаще, сливаясь в сплошной поток, который устремлялся к ночному небу и снова распадался на множество серебристых искорок, которые летели вниз, в толпу, и каждая искала свою истинную хозяйку. Было немало и таких, которые просто взрывались в воздухе звездной пылью и медленно гасли, не долетая до земли. Не дожил кто-то, но и ведьме не останется. Все вернет, что украла.

Людские крики из испуганных превращались в удивленные, а потом и восхищенные. И вправду, красиво это было, хоть никто толком и не понимал, что происходит.

Демира же у моих ног корчилась, не вопила уже, а сипела старческим голосом. Ее красивые льняные волосы на песок осыпались, открывая взгляду череп, обтянутый желтоватой кожей в коричневых, как гречка, пятнах. Пальцы, скребущие впалую грудь, скорчились, стали шишковатыми с синюшными потрескавшимися когтями, а на спине проступил горб, с каждой секундой увеличивающийся в размерах.

— Сука! — хрипела она, теряя ровные белые зубы. — Тварь! Схватите ее! Убейте!

Но никто даже с места не тронулся. То ли понял народ, что ведьма у них воровала, то ли меня боялся, что сожгу на месте.

— Митя! — взвизгнула Демира — Убей ее!

Я попятилась назад, запоздало вспомнив о бугровщике. Лишила я ведунью сил жизненных, но не колдовских…

Дмитрий тем временем поднялся с песка, голыми руками толстый тлеющий дрын из ближайшего костра вытащил, не обращая внимания на боль от ожогов, и двинулся на меня. В воздухе отчетливо поплыл запах паленого мяса…

Я успела только палку потушить, чтобы руки себе не сжег окончательно, да боль зубную на него наслать, это быстрей всего. Только что бугровщику та боль, когда любимая Демира ему приказала. Он в несколько быстрых шагов сократил расстояние между нами, замахнулся…

Я зажмурилась и увернулась как могла, так что ветка угодила в плечо. Руку пронзила боль, и она повисла тут же плетью, отнимаясь, а бугровщик уже замахивался снова, явно твердо вознамерившись забить меня до смерти. Люди вокруг бездействовали, оно и понятно: лезть в разборку двух ведьм — себе дороже.

От следующего удара мне снова удалось увернуться, но ноги тут же подкосились, и я рухнула на колени в песок. Демира заговор какой-то сообразила, и ребра мои теперь сдавливало неведомой силой…

— Допрыгалась, сука! — прошамкала ведунья, с кряхтением поднимаясь на ноги.

Меня согнуло пополам, а грудная клетка сдавила легкие, не давая вдохнуть. Изнутри все жгло, выбивая из глаз слезы боли и бессилья. Вот и все… Действительно, допрыгалась…

Дмитрий уже заносил свой дрын над моей головой, готовясь раскроить мне череп, как вдруг меня загородил Вель, перехватил палку, дернул на себя, встречая солнечное сплетение бугровщика своим коленом. Дмитрий охнул на выдохе, опал на землю, роняя свое оружие. Вель ударил его еще раз по лицу наотмашь, выбивая последний дух и, пошатываясь, побрел ко мне. Упал рядом, схватил за руку.

Пальцы его дрожали, он еще слаб был слишком после снятия колдовства. До утра без сознания лежать должен был, но очнулся, встал и пришел за мной…

— Что с тобой?! — Его взгляд в панике метался по моему лицу, а я даже ответить ничего не могла, только ртом воздух хватала, как рыба, выброшенная на берег. — Что мне сделать?!

Я стрельнула глазами в ведунью, которая стояла неподалеку, раскачиваясь, и читала, читала свой заговор, ломая мне ребра. Вель понял, начал подниматься на ноги, но на спину ему бросился Дмитрий, пришедший в сознание раньше, чем хотелось бы…

Наемник крякнул, легко разжал смуглые пальцы, вцепившиеся в его горло, и локтем зарядил в тощую грудь бугровщика. Будь Вель не так обессилен, по пояс бы этого недотепу в песок вбил… Впрочем, какое это имеет значение? Дмитрий отвлекает его внимание от главного: от ведуньи, которая читает свой заговор и убивает меня…

Все происходило так быстро… И еще быстрее заканчивался воздух в моих легких, сознание плыло, перед глазами плясала кровавая мошкара, а во рту появился привкус крови. Это неожиданно меня отрезвило. Ну уж нет, дрянь такая… Еще я не подыхала на радость всяким змеям подколодным!

Пока Вель отбивался от спятившего бугровщика, я судорожно сгребла ладонью здоровой руки сухой песок, швырнула в ведунью… Угодила в лицо, и она с заговора сбилась. Ребра отпустило, я радостно втянула в себя воздух, чуть не давясь собственной кровью…

— Дура, — сухо каркнула Демира. — Оттягиваешь неизбежное. Я тебя в пыль сотру и по ветру развею, а потом уйду в новый город и снова соберу себе жизненную силу, снова стану молодой и красивой. А Вель твой так и будет у меня на посылках, а как надоест, продам. Или утоплю просто в выгребной яме…

— Хрен тебе раскидистый... — выдохнула я. — Я заберу твой дар…

— Ха! Убей сперва. А и убьешь, я тебя с того света за девять дней достану!

— Убивать тебя ни к чему. — Я улыбнулась окровавленными губами, срывая с шеи свои бусы. — Ветхой старухой будешь свой век доживать. Не знать тебе больше ни силы, ни молодости!

Демира замерла лишь на секунду, а потом бросилась опять свой заговор начитывать, да только капля лабрадорита уже легла мне на язык…

— Принимаю дар твой, мама…

Полыхнуло синим и тут же погасло пламя всех костров по берегу, а в далеком лесу завыли, надрываясь, волки. Нервы у тех людей, что, не совладав со своим любопытством, еще оставались на косе, на этот раз не выдержали, и народ с криками бросился врассыпную, кто куда, подальше от этого места.

Глаза ведуньи, подернутые бельмом, расширились от ужаса, когда я в два шага настигла ее и схватила за морщинистую руку, забирая колдовской дар. Тонкие, высохшие губы еще шептали заклинание, будто Демира никак верить не хотела, что отныне из ее уст это просто пустые слова, не более. А я уже нащупывала в поясной сумке лабрадорит, Агвидом подаренный. Жаль камня, но ни один другой из имеющихся дар этот не удержит. Сильная тварь попалась.

Демира дочитала заговор, уставилась на меня неверяще, заново принялась читать, подвывая, всхлипывая. Бросила на середине, зарыдала, оседая на землю.

— Поняли люди, что ты у них украла, или нет, но советую тебе найти нору поглубже и зарыться туда получше. И там свои дни коротать, — молвила я, пряча потеплевший камень обратно в сумку. — А то неровен час сожгут. Сомневаюсь, что ты с огнем дружишь так же, как я.

— Сволочь! — рыдала ведунья, размазывая скупые слезы по рябым щекам. — Скотина проклятущая!

— Полегче, — поморщилась я. — Не пристало пожилой женщине так грязно ругаться. Замуж тебя, понятно, не возьмут. Но лицо-то сохранять надобно…

***

Вель сидел на песке, устало свесив голову, а рядом распластался сраженный Дмитрий. Под правым глазом у него наливался соком огромный синяк, рука была вывихнута, кажется… Крепче он оказался, чем наемник думал.

Селена подошла, опустилась рядом на колени, и он тут же сгреб ее в охапку, прижимая к груди, зарываясь носом в мягкие волосы.

— Ты ж не сильно его убил? — спросила ведьма, утыкаясь в его плечо.

— Меня самого чуть на тот свет не отправили, а ты о каком-то бугровщике печешься? — пожурил ее Вель.

— Но ведь не отправили же. Хотя досталось тебе знатно… Я думала, ты лучше дерешься, наемник.

— А я думал, ты лучше колдуешь, ведьма, — рассмеялся он. — Что за дрянь горькую ты мне дала?

— Кочедыжник. Только его цвет способен такое колдовство развеять.

— Так это же сказки все, — удивился Вель.

— Сказки, не сказки, — устало вздохнула Селена, — а помогло ведь.

— Помогло… Спасибо тебе. — Он отстранился слегка и поцеловал ее робко, в самый уголок красивых губ. Стал ждать снова, когда зубы заболят…

Не болели.

Губы Селены приоткрылись ему навстречу, и он понял, что можно, и поцеловал ее уже по-настоящему, замирая всем нутром, почти не дыша, боясь спугнуть это маленькое чудо и хмелея от запаха диких трав.

Мир вокруг исчез, растворился в этом запахе. Не было больше ни звездного неба, ни речного песка, ни стенающей на все лады старой ведьмы, только мягкие, теплые губы и длинные ресницы, которые подрагивали, лаская кожу на его лице…

А потом в себя пришел бугровщик, застонал, заворочался, и волшебство закончилось. Селена, отстранившись, вскочила на ноги, велела:

— Держи его, я сейчас!

Вель устало вздохнул, навалился на Дмитрия, заламывая ему руки и утыкая мордой в песок, спросил недовольно:

— Сколько же раз тебе по башке дать надо, чтоб ты успокоился?

— Не надо по башке. — Селена вернулась, неся свой бурдюк. — Рот ему открой и держи.

Наемник послушно перехватил руки мужчины одной своей, а потом сдавил ему челюсти, разжимая их, и ведьма быстро влила в горло бугровщика воду, нашептывая что-то. Он дергался и хрипел сперва, но вскоре затих.

— Я его усыпила, — пояснила Селена. — Сутки теперь проспит, пока приворот из него выходить будет.

— Я бы тоже вздремнул, — зевнул Вель. — Ночка знатная выдалась, давно так не веселился.

— Кони наши недалеко, у леса привязаны. Сможем добраться, или ты совсем без сил?

— Я-то еще ничего, а вот ты... — наемник красноречиво кивнул на ведьму.

Она окинула себя смущенным взглядом, но всей картины видеть не могла: лицо в крови, платье в грязи, один рукав порван, и сквозь прорехи видны темные пятна на плече, складывающиеся в отпечаток крупной мужской ладони.

Вель вспомнил, как хватал ее за руки и выдворял из терема Демиры, оставляя кровоподтеки на нежной коже. Прохрипел:

— Прости.

— За что? — Она удивленно вскинула голову.

Он молча кивнул на ее руку, и она тут же стала рукав поправлять, фыркнула:

— Не глупи, твоей вины тут нет. Под таким приворотом мать родную убить можно, если ведунья прикажет.

Наемник мрачно покосился на Демиру, которая уже затихла и сидела теперь в песке, понурив лысую голову. Сжал кулаки, но Селена мягко положила руку ему на плечо, слегка сжала.

— Она теперь просто немощная старуха, и жить ей недолго осталось. Поверь, то, что я с ней сделала, для нее страшнее смерти.

— Хорошо, — выдохнул он. — За всю жизнь ни одну женщину и пальцем не тронул, но этой так и хочется промеж глаз… А, ладно. — Он махнул рукой. — Что дальше делать будем?

— В город вернемся, со старостой поговорим.

— А на вилы нас там не поднимут?

— Ты серьезно думаешь, что после моего представления с огнем кто-то осмелится вилы на меня поднять? — Селена запрокинула голову и звонко рассмеялась, а Вель скользнул взглядом по ее тонкой нежной шее. Облизнул пересохшие губы. — Кроме того, другого пути у нас нет. Тебе отлежаться надо, мне — раны наши залечить. Дмитрий в себя прийти должен. Нельзя его без сознания бросать, а то еще в какую беду ввяжется. Да и староста землепроходца мне обещал в проводники. Надеюсь, сдержит слово, а то скоро мы выйдем за границу Агвидова государства.

— Ох, уговорила, сладкоречивая. — Вель поднялся на ноги, пошатнулся. Слабость все еще давала о себе знать.

— Ты бы побыл тут с бугровщиком. А я коней приведу. Здесь правда недалеко, полверсты, не больше…

— И не думай даже. Каждый раз, как мы с тобой разлучаемся, напасть какая-то происходит. Никуда больше одну не отпущу.

— Тогда Дмитрия сам потащишь. У меня рука отнялась почти.

— Лучше трех таких бугровщиков на себе тащить, чем опять без тебя остаться, — пробормотал под нос Вель, взваливая обмякшее тело на плечи.

— Неужто боишься? — лукаво улыбнулась Селена.

— Боюсь! Сама же видишь, ведьм так на меня и тянет.

— Изначально задумано было, что это ты будешь меня охранять, а не я тебя. А выходит наоборот.

— Конечно, меня надо охранять, а ты как думала? Я ж сокровище.

Ведьма снова рассмеялась звонко, заливисто и пошла прочь с песчаной косы в сторону леса, указывая дорогу до коней, а наемник с грузом на плечах побрел следом.

Глава 13. Ведьмин дар

Вель сидел на жесткой лавке и задумчиво ковырялся в миске с кашей. За окном был полдень очередного жаркого летнего дня, и в главном зале постоялого двора становилось все душнее.

Народу не было совсем, будто вымерли, и Вель отрешенно подумал, что люди разъехались после праздника обратно по своим деревням и селам с утра пораньше, пока он спал. А может, просто боялись ночевать под одной крышей с ведьмой… В любом случае, ему нравилось сидеть тут в одиночестве и тишине, нарушаемой лишь возней трактирщика где-то в соседней комнате.

Вель, как только сюда спустился, сразу расплатиться хотел с ним за еще один день постоя, но хозяин от серебра отказался, замотал головой, утверждая, что никакой оплаты не надо, у них с сударыней-ведьмой уговор, мол, был…

Наемник спорить не стал, попросил завтрак. Ему тут же подали пшенную кашу, томленую в печи, рассыпчатую, сдобренную от души маслом, да вот только кусок в горло не лез, хотя после ночных приключений аппетит должен был быть волчьим. Но думал Вель вовсе не о еде…

Ночью ему не до того было. Пока он до коней добрался с бугровщиком на плечах, уже упасть хотелось прямо там, на опушке, и спать двое суток не меньше. Но пришлось еще до города ехать, благо, недалеко, Дмитрия на ночлег пристраивать, ведьме помогать обработать все их раны…

Теперь же в отдохнувшей голове крутился вопрос, который очень хотелось задать Селене. Как она лишила Демиру колдовского дара, не убивая? Наемник знал о дарокрадах немного, но в одном был уверен: только у мертвых они могут воровать. А по законам Агвидова государства дар можно взять лишь по согласию родственников и им же вручить. Есть ли родные у Демиры? Вель сомневался, ей же сто лет в обед, небось, все померли давно.

Прокрутив все это в голове уже в десятый, наверное, раз, наемник мысленно себя одернул и принялся за кашу. Впереди дорога, силы пригодятся, а когда горячая еда достанется ему в следующий раз, одному богу известно. Вот Селена проснется, и он спросит. Наверное…

Когда, около получаса назад, Вель встал, ведьма спала еще на соседней лавке, забавно спрятав хорошенький носик в ладонях. По русым волосам скакал солнечный зайчик, норовя соскользнуть на ее лицо, и наемник прикрыл ставни, тихо вышел. Проверил в соседней комнате Дмитрия, но тот все так же пребывал в бессознательном состоянии, как Селена и обещала. Придется дождаться, пока в себя придет. Парню наверняка понадобится помощь хотя бы в том, чтобы понять, что же с ним случилось.

Так что теперь Вель завтракал в одиночестве, ждал Селену и слушал шуршания и копошения трактирщика, пока звуки эти не превратились в нервное перетаптывание.

Вель бросил деревянную ложку на стол и медленно обернулся. Так и есть, буквально в шаге от него переминался с ноги на ногу хозяин, теребя в руках рушник.

— Вопрос у тебя какой, добрый человек? — спросил наемник у мужика. — Или нужно чего?

— Вопрос, так точно, — кивнул тот. — Про сударыню-ведьму смею осведомиться.

— Спит еще, — пожал плечами Вель.

— Разбудить бы ее... — робко протянул мужик.

— Я бы не рисковал. Ведьма, сам понимаешь. А ну как встанет не с той ноги. А чего тебе от нее надо? Может, я подсоблю?

— Так не мне надо. Это народ там, на улице, ждет. — Трактирщик кивнул в сторону окон.

— Народ? — Вель удивленно приподнял брови. — Какой еще народ?

— Да почитай весь почти, какой в городе есть.

— Брешешь!

— Да ни в жисть! — Мужик яро перекрестился, смутился, а наемник уже вскочил с лавки и к выходу двинулся.

Все пространство перед крыльцом постоялого двора было забито людьми, а часть толпы, кажется, еще и соседние улицы заняла. Одеты все были не празднично, но чисто, и почти каждый держал в руках подношение: мешок муки, бочонок меда, курицу, шкуры какие-то, ткани и рулоны шерсти, поделки, украшения… Возглавлял все это безобразие высокий немолодой мужик с решительным лицом. Видать, как раз староста.

Люди хранили какое-то трепетное молчание, даже друг с другом не переговариваясь. Оживились, только когда Веля заметили. По толпе прокатился взволнованный шепот, в наемника стали тыкать пальцами:

— Что там? Вышла госпожа?

— Это брат ее…

— Нет, не похож…

— Да он это, точно тебе говорю!

— А ведунья-то где?

Вель присвистнул и отступил с крыльца обратно в избу. Отыскал взглядом хозяина, спросил:

— Чего это они?

— Так избавительницу свою видеть желают, дары для нее принесли. Может, разбудить ее все-таки?

— Может, и разбудить, — задумчиво кивнул наемник и двинулся к лестнице на второй этаж, гадая, не лучше было бы, чтоб с вилами и факелами, а не вот так…

Селена спала в прежней позе, и Вель замялся на пороге, невольно залюбовавшись ею, но потом взял себя в руки, ближе подошел и погладил ее волосы легонько кончиками пальцев.

Длинные ресницы дрогнули, распахиваясь, обнажая зелень глаз, а лоб нахмурился слегка, но тут же разгладился снова, когда ведьма поняла, кто ее будит.

— Как спалось? — ласково спросил наемник, взирая на нее сверху вниз.

— Хорошо, — ведьма потянулась, поморщилась от больной руки, — но мало.

— Я б не стал тебя будить, да народ заждался.

— Какой народ? — Сонливость Селены как рукой сняло, она тут же села на лавке, вопросительно на Веля уставившись.

— Спасенный, — хмыкнул он. — Всем городом у порога стоят. Подношений тебе принесли.

— Еще не хватало... — Она вскочила, заметалась по комнате, загремела умывальницей.

— Староста городской тоже, кажется, пожаловал. Ты же хотела с ним поговорить. Видишь, как удачно сложилось.

— Ты опять, что ли, издеваешься надо мной? — Она повернула к нему мокрое лицо, грозно сдвинула брови, вызывая улыбку.

— Что ты, и в мыслях не было. — Вель протянул ей чистый рушник. — Но выйти к ним тебе придется, сама понимаешь.

Она кивнула, утерла лицо и принялась волосы в узел собирать.

— Я… с тобой буду, если что. — Вель, кажется, сам до конца не понял, что сказать хотел.

Селена внимательно на него посмотрела, будто снова ища в словах подвох. Не нашла, прошептала:

— Спасибо.

Вниз они спускались вдвоем. В главном зале все так же хлопотал трактирщик, хотя и столы уже были чисто убраны, и пол подметен. Увидев ведьму, он поклонился в пояс, указывая рукой на входную дверь.

— Не гневись, сударыня, — молвил, не разгибаясь, — люди там во главе со старостой нашим тебя ждут…

— Знаю, — отмахнулась Селена. — Встань, добрый человек, спину не гни, болеть будет. И не сочти за труд мою просьбу. Голодная я, со вчерашнего дня ни мачинки, ни росинки во рту не было.

— Сейчас-сейчас! — Мужик тут же подорвался и унесся в кухню.

— Что с народом делать будешь? — спросил у нее Вель.

— Поговорю, что ж еще с ними сделаешь? Думаю, это не займет много времени, — пожала плечами Селена и распахнула дверь.

Когда люди увидели, что снова кто-то на крыльцо выходит, зашептались тут же, переглядываться стали, но, узнав ведьму, замолкли мгновенно, как по приказу. Селена двинулась было к лестнице, спуститься хотела, но Вель не дал, мягко удержал за руку и кивнул старосте, чтоб тот сам поднимался.

Мужика не пришлось просить дважды. Он весьма резво для своих лет преодолел высокие ступени, поклонился ведьме в пояс, на что она закатила зеленые глаза и велела нетерпеливо:

— Да разогнись ты, ей-богу!

— Не гневайся, сударыня, — зачастил староста. — Обидеть не хотел, уважение проявляю. Сам я на празднике не был, стар уже стал для такого веселья, но люди пришли с утра, поведали…

— И что именно они тебе поведали?

— Что Демира, будь она неладна, какое-то темное колдовство творила, а ты ее остановила, вернула народу украденное. У повитухи нашей волосы на голове заколосились, как прежде, хотя уж лет пять как лысеть стала. У жены моей вода из коленей ушла, у соседки спину отпустило… Мы благодарить тебя пришли. Прими подарки наши, не побрезгуй.

— С подарками обожди, — отмахнулась ведьма. — Скажи лучше, что с Демирой?

— Так не ведаем, сударыня. Как сквозь землю провалилась! Терем ее пустой.

— Сбежала, значит, — усмехнулась Селена. — Разумно. Ну, да ладно. За подношения спасибо, но сама принять их я не могу. Хотите отблагодарить — все съестное сожгите на главной площади во славу Перуна, остальное нуждающимся раздайте да живите с миром, — с этими словами ведьма развернулась уже, собираясь уходить обратно в дом, но староста перед ней на колени бухнулся, хватая за подол платья, взмолился:

— Не гневайся, сударыня!

— Что еще? — обернулась Селена.

— Так одолела ты нашу ведунью. Получается, осиротели мы всем городом. Кто теперь о нас позаботится? Будь милостива, займи ее место. Вверяем тебе наши судьбы, не бросай нас на произвол!

В воздухе повисла тишина, такая осязаемая, что хоть руку протяни и трогай. Глаза всех присутствующих были обращены на ведьму, на лицах застыло ожидание вперемешку с нехорошим обещанием: откажи нам и поплатишься.

Вель сделал шаг к Селене, пытаясь заслонить ее собой, но она не дала: сжала его предплечье ладонью, мягко отодвигая с дороги. Взглянула на старосту сверху вниз, велела:

— Встань.

Мужик, хрустнув коленями, поднялся и посмотрел на нее с неким вызовом: давай, мол, руби с плеча, не ты, так горожане растерзают.

— Ответь мне, милый человек, не к тебе ли я приходила за помощью по приезде в город?

— Ко мне. — Староста не выдержал ее взгляда, понурил голову.

— Что же ты ответил мне, когда я работу просила?

— Ну дык… это. — Мужик развел руками. — Демира же была… С ней связываться…

— Себе дороже, да, — перебила его Селена. — И вот не успели вы от одной ведьмы избавиться, как другую на ее место ищете? Нравится в страхе жить? Или ты думаешь, что я милая и добрая?

— Такая и есть, — не удержавшись, шепнул Вель, за что получил легкий тычок локтем в ребра.

— Какая ни будь — любить и почитать станем, — затряс бородой староста. — Ты пойми меня, сударыня, нам без ведуньи никак нельзя, не привык народ обходиться. У меня ж тут бунты начнутся, — голос его упал до шепота. — Демира, хоть и вздорная была, а работу свою исправно выполняла: посевы благословляла, скотину заговаривала, лечила как могла…

— Я в вашем городе не просто так прохлаждаюсь, удовольствия ради, — в голосе ведьмы прорезался металл, — а исполняю волю самого ярла. Недосуг мне ваших свиней заговаривать да сопли вам утирать.

Говорили они негромко, но народ почуял, куда ветер дует: зашумел, зароптал…

— Ты, никак, смерти моей хочешь? — чуть не плакал староста. — Как же мне быть-то?

— Я тебе скажу, как, — неожиданно заявила Селена. — Здесь жди.

И скрылась в дверях постоялого двора.

Потекли томительные минуты ожидания, в течение которых люди все больше выражали свое недовольство, гудели злым ульем. Староста стоял на крыльце и с больной надеждой сверлил взглядом Веля, нервно теребя край своей рубахи. Наемник подмигнул ему, шепнул:

— Не трясись. Сестра моя умна не по годам. Найдет выход.

Мужик немного приободрился от этих слов, прикрикнул даже на толпу, чтоб унялись и ждали молча.

Наконец дверь снова распахнулась, и Селена вышла на крыльцо, сжимая в ладони тот самый камень, в котором дар Демиры заключен был, обогнула старосту, встала лицом к народу. Вель дернулся было к ней, осознав, что она задумала, но был остановлен решительным взглядом зеленых глаз.

— Верь мне, — шепнула ведьма, а затем обратилась к толпе: — Люди добрые!

По толпе волной прокатился удивленный шепот, но затих тут же. Сотни пар глаз уставились на Селену в немом ожидании.

— Я лишила вас ведуньи, — продолжала она, — но не зависть мной двигала и не желание занять ее место. Демира была зла, жадна до ваших жизней, пленила моего брата, за что и поплатилась. Но я не просто изгнала ее. — Селена подняла вверх руку, держа камень на открытой ладони, демонстрируя его народу. — Я забрала ее дар.

Толпа ахнула, отшатнулась, но потом снова подалась вперед, продолжая жадно внимать.

— Дар этот принадлежит теперь вам, — опять заговорила ведьма, дождавшись тишины. — Коли вверяете вы мне свои судьбы, то слушайте же мою волю! Вам надлежит выбрать из своего числа девушку, молодую, умную, скромную, сведущую в травах, которая добровольно будет готова принять этот дар и верно служить своему родному городу. На это я даю вам год. Будьте разумны в своем выборе, ибо ваша избранница должна будет явиться в столицу и пойти ко мне в ученицы. Пришлете жадную до власти дуреху — в жабу обращу и на ближайшее болото отправлю! Если же сумеете достойную девушку выбрать, обучу ее всему, что необходимо: болезни лечить, роды принимать, заговаривать скотину, готовить отвары. Это все, что я могу для вас сделать, но это немало. Будьте довольны моей волей или идите лесом. А сейчас прошу меня простить, мне обедать пора.

И под ошеломленное молчание толпы Селена схватила Веля за руку и увлекла обратно под крышу постоялого двора.

***

Я едва успела завести наемника в главный зал трактира, как его согнуло пополам от смеха. Он повалился на ближайшую лавку и заржал, как конь, до икоты напугав хозяина двора, который как раз для меня на стол накрывал.

— Ой, не могу... — стонал Вель, хватаясь за бока и утирая слезы, выступившие от смеха. — Обедать ей пора! Нет, ну вы слышали?

— Как я рада, что развеселить тебя сумела, — фыркнула я, усаживаясь за стол и берясь за ложку. — Словами не передать.

— Так ты ради меня старалась? Право, не стоило, — не унимался он.

— Я старалась, чтобы нас отсюда выпустили живыми и не разнесли постоялый двор в гневе. — Трактирщик от моих слов так и присел на первую попавшуюся лавку, принялся сердце нащупывать. — И если повезет, то так и будет.

— Я думаю, уже повезло, — хмыкнул Вель, украдкой выглядывая в одно из окон. — Толпа расходится.

— Вот и славно.

— И ты действительно возьмешь себе ученицу?

— А как иначе? Я же обещала.

— А ты обучала кого-то прежде? — Наемник приподнял бровь и с любопытством на меня воззрился.

— Нет. Но все бывает в первый раз. Или ты во мне сомневаешься?

— Ни секунды. — Он прошел от окна мимо меня к лестнице, походя наклонившись и легко клюнув меня в щеку. — Ты же у меня умница, сестрица! — Стал наверх подниматься.

— И красавица! — Я уже успела накинуться на поданную кашу, и ответ мой прозвучал немного невнятно.

— Чуть меньше, когда говоришь с набитым ртом.

— В жабу обращу!

— Скучать по мне станешь.

— Заскучаю — верну. А потом снова обращу!

— А я ускачу от тебя на болото. Лягушку себе найду красивую, буду икру метать да головастиков разводить.

— Я с водяным дружбу вожу, он тебя живо из болота вышвырнет…

Трактирщик слушал нашу перепалку, выкатив глаза и рот раскрыв, до тех пор пока Вель наконец не удалился на второй этаж с целью бугровщика проведать. Я некоторое время жевала в тишине, потом сжалилась над мужиком, сказала:

— Про жабу — это шутка. Нельзя человека в зверя обратить.

Он вздрогнул, потом кивнул с облегчением, неуверенно улыбнулся.

— Я так и думал, что сударыня шутить изволит.

— Твою ж налево, — выругалась я, неожиданно поняв, что о проводнике у старосты так и не спросила.

— Случилось чего? — тут же напрягся хозяин.

— Да из головы совсем вылетело… Староста ваш землепроходца мне одного обещал в сопровождающие. Ты не знаешь ли часом, где этого человека сыскать можно?

— Знаю, — медленно кивнул он. — Здесь он, в трактире моем.

— Неужели? — обрадовалась я. — А позвать его можно? Поговорить бы нам.

— Так вы ж его сами утром сюда приволокли в бессознательном состоянии.

Деревянная ложка выпала из моих пальцев, щелкнув по столу и рассыпав кашу.

— Так это бугровщик, что ли?!

— Он самый. Жил у меня какое-то время, все про местность расспрашивал. Потом пропал куда-то. За постой еще должен остался.

— Я заплачу. — Аппетит резко пропал, и я встала из-за стола. — Посчитай все, скажешь потом перед нашим отъездом, — и тоже на второй этаж пошла.

Глава 14. Сказ о полуднице

Ведьма взлетела вверх по ступеням и столкнулась с Велем нос к носу, а точнее ткнулась лицом в его грудь, отступила тут же, встречаясь с ним взглядом.

— Ты поела уже? — удивился наемник.

— Не совсем. Новость такую узнала, от которой кусок в горло не лезет.

— Так пойдем, поведаешь. — Он взял ее за руку и в сторону их комнаты потянул.

— Нет-нет, — Селена мотнула головой. — Нам к бугровщику.

— Я проверил его. Спит как младенец.

— Вот я и разбужу. Пару вопросов задать ему хочу.

— Подожди. — Вель удержал ее, когда она в соседние покои двинулась, мягко развернул лицом к себе. — Нам ехать скоро, а ты проводника взять хочешь, и я не знаю, когда мы в следующий раз одни останемся... — Он замялся, закусил губу, слова подбирая. — Я хотел спросить у тебя кое-что…

— Так спрашивай.

— Тут и будем беседу вести? Или все же в комнату зайдем?

Ведьма пожала плечами и толкнула дверь. Прошла в глубь покоев, до окна, развернулась, вопросительно на наемника уставившись.

Он вошел следом, затворил дверь и щеколду задвинул. Ведьма удивленно приподняла бровь, но говорить ничего не стала.

Вель присел на лавку, стал ладони потирать, не зная, как приступить к разговору. Странно, раньше он за собой такого не замечал: обычно ляпал все, что на ум пришло, не утруждая себя подбором слов.

— Ты у Демиры дар забрала, — наконец неуверенно протянул он.

— Ах, вот в чем дело. Да, забрала, хотя убивать не стала.

— Народ не удивился совсем…

— А чего им удивляться? Они разбежались все с берега, Демиру после тех событий больше никто не видел. Сомневаюсь, что они допускают мысль, будто я ее в живых оставила. Да и все равно им, понимаешь? Была одна ведьма, пришла другая на ее место, кусочек-то лакомый.

— То есть они думают, что ты просто на ее место метила?

— Да. Поэтому судьба Демиры их особо не волнует. Главное, чтобы была ведунья, помогала. А уж Демира это будет или еще кто — вопрос десятый.

— Но они же почитали ее.

— Кажется, ты слишком хорошо о людях думаешь. Иногда они этого не заслуживают… Народ почитал старых богов, а теперь им на смену приходят новые, и народ почитает и их тоже.

— Как ты это сделала? — внезапно выпалил он свой главный вопрос, уставился на ведьму испытующе, будто был шанс ответ по ее лицу прочесть, если она его сейчас лесом пошлет.

Селена вздохнула обреченно, и Вель понял, что она ждала этого вопроса. Ждала, но надеялась до последнего, что он не спросит. А он этих ожиданий не оправдал, конечно, хотя даже сам себе объяснить не мог, зачем ему знать это. Что изменилось с того момента, как она забрала дар не у мертвого, а у живого человека?

Мысли вихрем носились в его голове, а ведьма все молчала, сверлила взглядом стену, будто взвешивала в уме какое-то важное решение. Наконец подошла ближе и села на лавку рядом.

— Дары только у мертвых забирать можно, это все ведают, — заговорила, все еще в стену глядя, а не на него. — И прежде чем я расскажу тебе, пообещай, что все так и останется. Это опасный дар, никому про него знать не следует. Я хранила его долгие годы. Думала, что никогда не приму.

Вель покосился на ее бусы, в центре которых теперь длинной каплей висел поблекший, треснувший камень. Спросил:

— Почему же ты изменила свое решение?

— Ты же слышал Демиру там, на берегу. Отпусти я ее, она бы снова за старое принялась. Нельзя так, никому не позволено жизни у людей отбирать безнаказанно.

— Я отбирал, — в этих его словах прозвучал горький вызов. Мол, слишком ты ведьма добрая да справедливая. Сколько я язвил, сколько выводил тебя, и то пару раз по зубам получил всего. Другая бы убила, наверное, а ты терпишь. Вот такую несправедливость, какую Демира здесь учинила, не стерпела. А я что?

Вель усмехнулся про себя собственным мыслям, опустив взгляд, и заметил, что они с Селеной сидят так близко, что бедра их почти соприкасаются. И это недокасание вдруг показалось почти невыносимым. Он отвернул голову и стал в другую сторону смотреть.

— Это твое дело, наемник, — тем временем ответила она. — Твои бесы, и тебе с ними жить. Не мне тебя судить, я сама на банду разбойников лешего натравила, хотя мы уйти могли.

— Не могли. — Он упрямо сжал губы и на нее в упор посмотрел. — Не ты, так я бы их на тот свет отправил. Они ведь тоже могли убежать с деньгами твоими, не брать лишний грех на душу. Но не захотели.

— Что ж, тебе не пришлось их убивать, радуйся.

— Мне не привыкать. Ты же ничего обо мне не знаешь. А вдруг я куда хуже, чем и те разбойники, и Демира вместе взятые? Если бы не хозяин лесной, я бы убил тех людей.

— Зачем?

Этот простой вопрос поставил Веля в тупик. Будто ребенок малый спросил у него, почему ветер дует?

Потому что деревья качаются.

— За тебя. — Сказать это оказалось не так уж сложно, во всяком случае проще, чем смириться с новым мироощущением: он готов убить за нее, даже если она не прикажет. И когда же это стало новой правдой в его мире?

— Ставишь жизнь одной ведьмы превыше жизней простых людей?

— А если и так?

— Что же изменилось, Вель? Ты ведь ненавидел меня, презирал. Тебя ведь продали мне в рабство. Что произошло?

Десять дней назад он бы щедро заплатил тому человеку, который бы поведал, что такого должно произойти, чтобы наемник захотел защищать и оберегать ведьму, заботиться о ней. И если бы он услышал всю эту историю из чужих уст, расхохотался бы рассказчику в лицо. Или сломал бы ему нос.

— Я не знаю, правда. — Вель натянуто улыбнулся ей, пряча за этой гримасой свое смятение. — Просто… Ты произошла.

Ворвалась в мою жизнь, как ураган, с этими твоими глазами. Зелеными, как молодые листья. Глубокими, как омут. Вот я и тону теперь. Да еще и радуюсь этому, как дурак.

Селена молчала, недоверчиво вглядываясь в его лицо, снова, кажется, ища подвох. Но никакого подвоха не было. Не на этот раз.

— Не ты пленила меня, — снова заговорил Вель. — Хотя, как я недавно изведал, для ведьмы это пара пустяков. Не ты увезла меня в чужие земли, не ты избивала, заставляя подчиняться. Но злился я на тебя, хотя благодарить должен был, что вытащила оттуда. Почему, не расскажешь? Там ведь были другие рабы, куда меня покладистее.

— Агвид сказал, что ты хорош в бою. А я... — она замялась. — Мне Вадим предлагал с ним в этот путь идти.

— Так что ж ты отказалась?

— У него семья. А у тебя глаза такие были… Как у загнанного зверя. И я поняла, что если не заберу тебя оттуда, там ты и сгинешь. Сломают. А не сломают, так убьют.

— Пожалела, значит, — горько усмехнулся он, будто ожидал другого ответа.

— Нет, — фыркнула она. — Просто как увидела тебя, избитого и грязного, сразу голову потеряла. Поняла — жить без тебя не смогу.

И Вель рассмеялся, вполне себе искренне, хотя где-то в душе шевельнулся подлый червячок сожаления, что ее слова — всего лишь шутка.

— Ты бьешь меня моим же оружием, ведьма, — заметил он.

— С кем поведешься, от того и наберешься, наемник, — Селена не осталась в долгу. — Дурной пример заразителен.

— Я сам дурнее всякого примера.

— Рада, что ты это осознал.

— Осознал, покаялся и смирился. А теперь расскажи мне про дар.

— Хорошо. — Селена неожиданно покладисто кивнула и сложила руки на коленях. — Расскажу тебе, как мать моя мне рассказывала. А там сам решай, верить или нет…

И она заговорила тихим голосом, как по заученному, будто и вправду ей эту историю вместо сказки на ночь повествовали, а Вель сидел рядом, и думал о том, что готов слушать ее и слушать. Лишь бы она была рядом, вот как сейчас. Или еще ближе…

***

Жил был один колдун, и был он очень могущественным. Дары умел у умерших забирать и много чего еще. Вот только все ему было мало, жадность обуяла, и чем сильнее он становился, воруя чужие дары, тем больше ему хотелось.

И вот проведал как-то этот колдун про полудницу, что она людей наказывает, когда те не чтят ее законов. Заработался, например, человек в поле. Уж полдень, и солнце в зените, а он все жнет колосья и на межу не торопится. Выходит тогда полудница в одеждах своих белоснежных, и волосы ее пламенные развеваются за плечами, неба касаясь. А человеку дурно становится. Кружит она ему голову и уши натирает до красноты или шею, так, что они горят потом жгучей болью. Падает человек прямо в поле, лишается чувств. А потом, как в себя придет, не знает, с какой стороны за серп браться. Или как лапти вязать. Или как лошадей подковывать.

Смекнул колдун, что полудница в наказание дар забрать может у человека, да только человек тот жив остается и не подозревает ничего, все на солнечный удар списывает. И уж очень колдуну захотелось заполучить такую способность, ибо конца и края тогда не будет его силе, и никто не осмелится вызов ему бросить и в его могуществе усомниться. Даже цари да князья перед ним на колени падать станут, целуя подол его одежд.

Очень колдун воодушевился от этих мыслей и стал думать, как у полудницы эту способность украсть. Ходил по деревням и селам, все расспрашивал людей, которые полудницу встречали, да только они не помнили ничего, окромя жара нестерпимого, будто солнышко с небосвода спустилось да прямо на голову улеглось. Колдун серчал, бесился, но затеи своей не оставлял, пока однажды в одной деревне не наткнулся на девочку.

Девочка та любопытная была, как сорока. Наслушалась бабкиных рассказов да захотела полудницу сама увидеть. Полдень почти наступил, люди с поля убрались, а она в высокой траве схоронилась, стала ждать.

И вот солнышко в свой зенит прикатилось, запекло нещадно, и увидела девочка высокую женщину необычайной красоты в белых одеждах. Шла та женщина по полю да несла в руках большую сковороду — колосья спелые от жаркого солнца прикрывала. Глаза у нее белые-белые были, ни зрачка, ни радужки, а за плечами развевались пламенеющие волосы.

Девочка обомлела от такого зрелища, высунулась из травы, чтобы получше рассмотреть. Тут ее полудница и заметила. Погрозила пальцем и молвила:

— Негоже закон мой нарушать и в полдень мое поле осквернять. Наказать бы тебя надо как следует, но мне скучно сегодня. Развлечешь меня — отпущу с миром.

Девочка отвечать не смела, только молча кивнула, разинув рот, а полудница дальше продолжала:

— Я люблю плясать на досуге. Коли меня перепляшешь, домой к вечеру вернешься. А коли нет, ослеплю тебя за твое любопытство на один глаз.

Испугалась девочка, да делать нечего, стала плясать с полудницей на поле среди ржаных колосьев. Час плясала, и два, и три, а солнце все в зените сидит, никак не укатывается, и полудница знай себе над полем бабочкой порхает и хохочет. Весело ей, а у девочки уже нога за ногу цепляется от усталости, по лбу пот градом катится, а горло сушит, будто песка в глотку натолкали.

И вот, когда силы уже совсем девочку покинули, упала она на поле, сминая колосья, и застонала:

— Не могу я больше! Полудница, отпусти меня домой к матушке и батюшке. Никогда я не стану больше в поле в твое время приходить.

— Экая ты хитрая, — снова погрозила пальцем полудница. — Это что ж получается? Я тебя за просто так должна домой отпустить?

— Не за просто так, — обрадовалась девочка. — Отдам тебе вещь свою любимую, батюшкин подарок. Дорогая вещь, красивая. — С этими словами девочка вытянула из своих волос гребень серебряный и протянула полуднице.

Наклонилась та к девочке, чтобы подарок получше рассмотреть. Гребень и впрямь красивый был, играл на солнце, вот и отразил свет, от самой полудницы идущий, ей же в глаза. Вскрикнула она, за лицо схватилась, завыла, поливая колосья слезами горючими, отчего те истлевали и пеплом осыпались тут же. Девочка смекнула, что лучшего момента для нее и быть не может. И дала деру до самого дома.

Там-то и выяснилось, что двое суток минуло, как она пропала. Искали ее с собаками по всем окрестностям, да безуспешно. А как сама явилась, родители затискали ее в объятьях, историю про полудницу выслушали, да не поверили. Но в поле больше не пускали, от греха.

А колдун вот поверил в рассказ девочки и тут же смекнул, что ему делать надо. В тот же день нанял он кузнеца и приказал сковать для себя доспехи серебряные, а как доспехи были готовы, надел их, сверху плащом прикрыл и пошел в то самое поле.

Пришел, стал ходить да колосья между собой путать. Жарко в доспехах было на палящем солнце, но колдун упорный был и терпел, обливаясь потом. Много колосьев он запутал, а потом схоронился и стал полудницу стеречь.

И вот солнце в зенит прикатилось, и явилась ему огненная дева невиданной красоты. Увидала она, что колдун на ее поле натворил, ужаснулась. Кинулась распутывать да поправлять.

А колдун тут как тут. Встал он из травы высокой во весь свой немалый рост, молвил:

— Ну здравствуй, полудница. Долго я тебя искал и нашел наконец.

Посмотрела на него дева, нахмурилась, рассердилась.

— Ты, значит, мои колосья путал?! Да еще и в полдень поле мое оскверняешь! Не сносить тебе головы!

Ринулась она к нему, полыхая праведным гневом, а колдун плащ свой с плеч скинул и предстал перед ней в ослепительно-серебряных доспехах. Свет полудницы от серебра отразился и ударил ей в лицо нестерпимым жаром, выжигая глаза.

Упала она на колени, заслонила лицо ладонями, а колдун все напирал на нее, и отраженный свет жег ей руки и грудь. Совсем уж он близко подобрался. Совсем почти погубил полудницу и руки жадные тянул, чтобы дар ее забрать, как вдруг…

Девочка та любопытная была, как сорока, но отнюдь не дура. Когда колдун ее про полудницу расспрашивал, смекнула она, что к чему, и в тот день следом за ним тихо кралась до самого поля, а там на меже схоронилась. Жаль ей стало полудницы, да к тому же девочка вину перед ней ощущала, что чуть не ослепила. А полудница ведь у них хорошая была, за полем ухаживала, и поле из года в год урожай давало богатый.

И вот когда колдун латной рукавицей схватил уже полудницу за горло, девочка выскочила из своего укрытия и окатила его варом сосновым с ног до головы.

Поблекли сияющие доспехи, помутнели, и полудница тут же выпрямилась во весь рост, головой в небо упираясь. Простерла она длань свою над головой колдуна, и тот вспыхнул, как колос сухой, закричал истошно.

Девочке страшно стало. Упала она на землю да глаза зажмурила. И лежала так, пока крики колдуна не стихли и полудница не молвила:

— Открой глаза, девица. Не бойся, не обижу. Ты меня спасла.

Девочка любопытная все же была. Приоткрыла один глаз, затем второй. Затем во все глаза уставилась. Не было больше в поле никакого колдуна, только пятно почерневшее на земле. А в центре того пятна — маленький черный камушек.

Полудница наклонилась над тем камушком, подобрала его, в ладони покатала.

— Вот и все, что от жадного колдуна осталось, — молвила она. — Только маленькое черное сердце. Я отблагодарю тебя, девица. Подойди ближе ко мне.

И девочка подошла, хотя страшно было, аж поджилки тряслись, но она была не только любопытная и умная, но еще и храбрая. А полудница положила свою ладонь ей на сердце, не обжигая, а грея ласковым теплом, и сказала:

— За храбрость твою дарую я тебе и твоим потомкам способность повелевать огнем. Покуда будут храбрые сердца в твоем роду, дар мой не иссякнет. А это, — полудница показала снова на камушек, лежащий на ее ладони, — другой мой подарок, за ум твой острый. И пользоваться им надо с умом. Сможешь у людей дары их забирать, как я, да смотри, не зазнавайся. Помни, что с колдуном случилось. Опасный это дар, и передать его детям твоим в твоей же воле будет. Захочешь — отдашь, не захочешь — в могилу с собой унесешь. Будь мудра в своем выборе.

Только молвила это полудница, как тут же исчезла, растворилась в солнечном свете, будто и не было ее вовсе. А девочка камешек к губам прижала и прошептала тихо:

— Принимаю дар твой, полудница.

И пошла домой. И с тех пор дружбу с огненной девой водила. Каждую неделю в поле подношения делала: то хлеб, в чистую косынку завернутый, то крынку молока. А как пришло ей время умирать, завещала дар старшей дочери, а та своей дочери. И так и передается этот дар по женской линии и по сей день, и цепь не прерывается. И берегут потомки дар этот от чужих жадных глаз и рук пуще собственной жизни…

***

Я умолкла, и наемник молчал тоже, задумчиво теребя рукав своей рубахи, обдумывая все, что я рассказала.

— Вот так, — вздохнула я, чтобы прервать эту неловкую тишину. — Хочешь — верь, хочешь — нет.

— А ты сама веришь?

— У меня выбора нет. Как сомневаться в этом, если оно во мне? И ты видел: огнем я повелеваю и дар у Демиры тоже отобрала.

— Знал я, что ты не простая ведьма… Но чтоб настолько. Получается, ты потомок той девочки?

— Так мать говорила. И я думаю, что это правда.

— То есть способность огнем управлять — это…

— Да. Дар только моего рода.

— А есть ли еще кто в твоем роду? Мать твоя ведь…

— Умерла. И я была ее единственной дочерью, а о другой своей родне знать ничего не знаю. Людей, с огнем управляющихся, не встречала больше. Дар из сердца колдуна тоже мне достался, как ты понимаешь. И об этом молчать следует.

Наемник серьезно кивнул, а затем потянулся, сжал мою руку в своей ладони и пообещал:

— Пытать будут, а не скажу. Можешь мне верить.

— Уже доверилась, Вель. Никому этого прежде не рассказывала. Лучше вообще забудь то, что услышал. Опасное это знание, и пытать за него будут, не сомневайся.

— И ты во мне не сомневайся. Боль — это всего лишь боль, и меня она не пугает. Есть вещи куда страшнее.

— Неужели тебе страх не чужд? — Я прищурилась глядя на него. — Ты же даже в лесу не боялся, когда леший лютовал. Я сердце твое слышала.

— Ты рядом была. — Он перевернул мою руку ладонью вверх, стал пальцем узоры какие-то выводить. — А вот на берегу, когда я от зелья твоего очнулся и понял, что ты с Демирой одна воевать ушла… Вот тогда мне стало страшно.

— Договор наш в этом случае…

— Да причем тут договор?! — внезапно вспылил он, бросая мою руку. — Извини... — Тут же совладал с собой, встал с лавки, и я поняла, что откровенные разговоры между нами на этом закончились. — Что за новость ты мне сообщить хотела?

Новость? Ах да, новость. Пока мы беседовали, я совершенно забыть успела, где мы и куда идем. А главное — почему Вель идет со мной.

— Я узнала, что Дмитрий и есть тот самый землепроходец, который мне в провожатые обещан был.

— Да ну? — Вель развернулся ко мне и удивленно изогнул хищную бровь. — Так это хорошо же? Парень он неплохой вроде…

— Не знаю. Не нравится мне, что он то искателем, то землепроходцем называется.

— Да какой же бугровщик в здравом уме в своем занятии признается?

— Нам же он рассказал. Хотя ты его перед этим по полу валял и мечом в него тыкал.

— Согласен, странно это. Так что, будить его пойдем?

— Постой… Рука опять разболелась. — Я тоже встала с лавки, принялась в своей сумке копаться в поисках нужной травы.

— Может, к лекарю? — тут же взволновался наемник.

— Да брось. Ушиб же простой. Назавтра заживет совсем, сейчас вот только арнику отыщу… И бугровщику заодно примочки на руках обновлю. Да и тебя еще раз осмотреть не мешает.

— У меня уже все прошло, сударыня-ведьма. — Вель попятился к двери, стал щеколду нащупывать. — Не надо мне никаких примочек…

— Стоять! — рявкнула я, доставая нужную траву. — Не паясничай. Задирай рубаху.

— Да правда прошло уже все, — ответил он на этот раз абсолютно серьезно.

Из нас троих наемнику досталось меньше всех. Дмитрий его только в бок ударить умудрился, и ранним утром, когда я его осматривала, там был большой черный синяк. Вель сказал, что это ерунда, и я согласилась тогда, ибо с ног валилась от усталости. Но теперь-то стоит обработать все как следует.

— Задирай рубаху, — снова повторила я, полоща руки в умывальнице, и на этот раз он подчинился.

Я подошла, наклонилась немного, рассматривая его ребра с правой стороны. Ничего. Чистая загорелая кожа и бугрящиеся мышцы под ней.

Не веря своим глазам, я ухватила его за рубаху и ближе к окну подтащила. Может, синяк побледнел просто, но чтоб совсем сошел… За несколько часов да без всяких настоев и примочек?

Я тронула его кожу рукой. Теплая, живая, настоящая. Наемник тут же втянул покрывшийся мурашками живот, сказал:

— У тебя руки холодные.

— Где синяк твой? — Я разогнулась во весь рост, но все равно пришлось голову задрать, чтоб в глаза ему посмотреть.

— Я же тебе сразу сказал, что все прошло, а ты не верила. Все, налюбовалась?

— Не могло оно пройти! Ты кто такой, наемник?

— И жнец, и чтец, и на дуде игрец, — хмыкнул он, опуская обратно свою рубаху. — Человек я, кто ж еще.

— Не может на простом человеке все заживать так быстро. Не ври мне! — прикрикнула я.

— Я не вру! — он тоже повысил голос. И уже тише добавил: — Сколько себя помню, всегда таким был. Мелким с пацанами дрался до кровавых соплей. Они всей гурьбой на меня наваливались, роняли в пыль, ногами избивали… А через день-два я как новенький. Нос мне ломали раз двадцать, уши — еще больше. Пока искусству воинскому обучался, все было: сломанные ребра, выбитые зубы, раздробленные пальцы и колени… А у меня даже шрамов не осталось. Хочешь знать, кто я? Так я сам не ведаю.

— Почему же тебя били так? — только и смогла спросить я.

— Били за язык мой, сама же понимаешь. Я родителей не знал, рос в приюте у нашего ярла. Там после войны много мальчишек было. Задирали друг друга. Драки даже поощрялись. А я в детстве доходящий был. Ростом ниже всех и тощий, как оглобля. И вот они мне слово, а я им десять. Не умел молча обиду глотать, вот и получал. Нас обучали всему: мечом махать, из лука стрелять, по следу ходить… Готовили воинов элитных в личную дружину князя. И я лет с двенадцати уже начал всем отпор давать, хоть трое их было, хоть пятеро… Справлялся, и со мной связываться перестали.

— Как же ты в плен угодил, если служил у ярла?

— Так нас потом по разным гарнизонам послали. Велели местных обучать. Будто ярл наш готовился к новой войне. Я почти на самую границу попал. И тут Агвид твой явился с немалым войском. Объявил, что деревня под его защиту, мол, переходит, подать стал требовать… Дальше ты знаешь. — Он помолчал немного, а потом в глаза мне заглянул. — Ты же умная, ведьма. Скажи, что со мной не так?

— Я не знаю, Вель. Я никогда с таким не сталкивалась, мне жаль. Это не похоже ни на заговор, ни на проклятье…

— А на дар?

— Не бывает таких даров. Дар — это умение или ремесло. А тут другое что-то… Извини, что я так…

— Ничего, — наемник кивнул головой. — Я тебя понимаю. Сам об этом часто думал. Хотя жаловаться мне на что, но всегда казалось, что я неправильный какой-то.

— Добро пожаловать в мой мир, — пожала плечами я. — Будь как дома, но не расслабляйся, у меня тут далеко не радужно. Люди боятся того, чего не понимают. Иногда просто глаза отводят, прячутся. Иногда пресмыкаются. Но гораздо чаще стремятся уничтожить. Просто на всякий случай.

— Только не говори, что тебя тоже…

— Били? Нет. Всего-навсего чуть живьем не сожгли. Мои же селяне. В моем же доме.

Он замолчал, ошарашенно на меня уставился. Я подмигнула ему, улыбнулась мрачно.

— А ты как думал, наемник? Что я как сыр в масле катаюсь? Отнюдь. Впрочем, не будем больше меряться, у кого детство тяжелее было. Пошли лучше бугровщика нашего будить…

Глава 15. Разговор в грозу

— Вставай, Митя. — Вель потряс бугровщика за плечо сразу, как я чары сонные с него сняла, но тот только засопел недовольно, на другой бок повернулся и пробормотал:

— Еще немножечко…

— Ты гляди, не выспался до сих пор, — усмехнулся наемник и снова стал Дмитрия теребить. — Вставай! А то зима приснится.

Я же прошла к умывальнице, зачерпнула воды ковшом.

— Сурово, — подметил Вель.

— Зато быстро, — ответила я и бугровщику в лицо плеснула.

Он сел резко, отплевываясь, вращая глазами.

— Ты что?! — возопил, на меня уставившись. — Белены объелась?!

— Хватит дрыхнуть, а то морщины появятся. — Наемник протянул ему руку, помогая на ноги встать.

— А где Демира? — спросил Дмитрий, оглядываясь. — И где я? И вы тут откуда?

— У-у-у, — присвистнул Вель, — сколько вопросов… Кто ему рассказывать будет?

— Ты как чувствуешь себя? — тем временем поинтересовалась я. — Голова не кружится? Колени не дрожат?

— Да нет, вроде. — Бугровщик задумчиво нахмурил лоб и на всякий случай сел обратно на лавку.

— Что последнее помнишь?

— Демиру, — радостно заулыбался Митя.

Вель наклонился к моему уху и шепнул:

— Ты точно с него приворот сняла?

— Точно. Видимо, она и без приворота ему в душу запала.

— Беда… Как сказать-то ему теперь?

— Что сказать? — Бугровщик завертел головой, переводя взгляд с меня на Веля и обратно.

— Так Демира твоя — ведьма, да к тому же еще и порядочная сволочь. Приворот навела на тебя, а потом и на меня, — пустился в объяснения наемник. — Селена нас с тобой спасла, а ведьму… изгнала из города.

— Как это изгнала? — обмер Дмитрий. — Я ее что, больше никогда не увижу?!

— Понимаешь... — Вель закусил губу, подбирая слова, чтобы чувства бугровщика еще больше не ранить, но как всегда не преуспел. — Селена с ней сделала кое-что… Встреч у вас больше не будет, но это скорее благая весть.

— Ой, дурак, — прошептала я, пряча лицо в ладонях.

Наемник к своей чести смутился и заткнулся тут же, но было поздно.

— Ты что с Демирой сотворила? — трагическим шепотом спросил у меня бугровщик, пронзая взглядом и тряся нижней губой. — Как у тебя на нее рука поднялась только! Ты… ты… чудовище! — Он вскочил с лавки и кинулся было вон из комнаты, но был пойман Велем и водружен на прежнее место.

— Полегче. — Наемник пригвоздил его жестким взглядом и для убедительности сжал кулаки до хруста. — Селена тебе жизнь спасла, благодарен будь. А Демира твоя, чтоб ты знал, весь город кошмарила и…

— Не надо, — сквозь зубы процедила я.

— Нет уж! — Дмитрий отчаянно завертел головой. — Я хочу знать, что ты с ней сделала!

— Облик ей истинный вернула, да и все. Стара Демира, твоей матушке в матушки годится.

— Врешь... — начал было бугровщик, но замолчал тут же, отрешенно в стену уставился.

Несколько секунд прошли в полной тишине, даже Вель ее не нарушал, стоял смирно, но напряженно, будто в любой момент ждал от Дмитрия подвоха. А тот сидел, сверлил взглядом стену и, судя по выражению лица, старательно вспоминал…

— Твою ж... — Вспомнил. Зрачки его в ужасе расширились, а нижняя челюсть отвисла почти до груди.

— Дошло наконец? — почти ласково поинтересовалась я.

— Господи! — выдохнул бугровщик, снова рванулся с лавки, падая на колени и ухватывая меня за подол. — Спасибо тебе, милая, добрая Селена!

— Эк его раскачивает, — прошипел наемник, снова Митю от меня оттаскивая, хотя тот упорно цеплялся за мое платье. — То убить готов, то расцеловать…

— Век благодарить буду! — не унимался гробовщик. — Молиться за тебя стану!

— Это лишнее. — Я осторожно перехватила его руки за запястья, отвела в стороны, высвобождаясь. — Встань, Митя, не надо. Ты слаб еще. Тебя накормить сперва надо, раны обработать, отмыть…

— Допросить, — услужливо подсказал Вель, за что получил от меня очередной тычок в ребра.

— Накормить? — тут же приободрился Дмитрий. — Это я всегда «за»! Погодите-ка… А что за допросы?

— Потом, милый, все потом, — вздохнула я и пошла прочь из комнаты хозяину двора распоряжения отдать да заплатить заодно, а то сколько наглеть-то можно.

Спустя примерно час мы с Велем сидели в главном зале и дружно наблюдали за бугровщиком, который уплетал постные щи за обе щеки, весьма ловко удерживая ложку перевязанной рукой, и одновременно умудрялся нам о своих приключениях рассказывать.

Хозяин трактира уже распорядился баню затопить и остался весьма доволен щедрой оплатой. Осталось с Дмитрием разобраться, вымыться да отдохнуть перед дальней дорогой, ибо выезжать мы собрались рано утром, на самом рассвете. И так много времени здесь потеряли.

— …и вот приехал я в город да стал местных расспрашивать. Представился, само собой, землепроходцем. Недолюбливают людей моего ремесла, ох недолюбливают… А зря! — рассказывал Дмитрий.

— А как ты вперед нас-то успел здесь очутиться? — подозрительно прищурился наемник.

— Не знаю, — искренне ответил Митя. — Я все с торговцем одним добирался, он как раз сюда за ради праздника ехал. Человек добрый, подвез меня, а я ему истории занятные рассказывал.

Я не стала указывать наемнику на глупость его вопроса. Мы ведь из-за духа много времени в пути потеряли: сворачивали с дороги загодя, чтоб на ночлег устроиться, делали крюки, заезжая в села и деревни в поисках крыши над головой… Потому бугровщик нас и обогнал. Интересно другое…

— Ты просто так по землям этим шатаешься? — спросила я. — Или в определенное место путь держишь?

— Разведку провожу, — доложил Дмитрий. — Составляю карту местности, все подробности у людей выспрашиваю при любом удобном случае. Про захоронения ведь напрямую не спросишь… А вам зачем это знать-то? — хитро прищурился он. — Вы, насколько я помню, батюшку вашего проведать ехали.

— Моего батюшку, — поправил Вель. — Только он в соседних землях живет. А мы там сроду не бывали. Проводник нам нужен.

— Подожди, Вель. — Я накрыла его руку, лежащую на столе, своей ладонью. — Если мы его с собой позвать хотим, придется ему правду рассказать.

— Ну, вот ты и расскажи. — Он вытащил свою руку из-под моей, подпер подбородок и с любопытством на меня уставился. — А я посижу, тоже послушаю.

— Не здесь же. — Я украдкой бросила взгляд на хозяина трактира, который уже минут десять один стол натирал, при этом делая вид, что нас даже не замечает. — Пусть человек поест нормально, потом в баню сходите… А там и поговорим.

— А куда вы меня позвать-то хотите? — заинтересовался бугровщик, шкрябая ложкой по миске, доедая остатки щей. — Мне по гостям недосуг шляться.

— Я думаю, в такие «гости» ты сходить не откажешься, — уверила я его.

Дмитрий с любопытством на меня воззрился, открыл рот, чтобы спросить что-то, но в этот момент в зал прошмыгнула девушка, подошла к хозяину постоялого двора, шепнула ему что-то на ухо.

— Банька готова, сударыня-ведьма, — доложил мне трактирщик.

— Вот и славно. — Я встала из-за стола, потянулась сладко. — Позже поговорим. — И ушла, оставив их обоих слегка озадаченными.

***

Вечерело, и душный воздух остывал постепенно, готовясь свернуться туманом в оврагах и низинах. Солнце пламенело у горизонта, ласково грея висок, а над головой простиралась огромная туча, подсвеченная закатом до черноты. Ворчала, нависала мрачно, грозясь разродиться долгожданным дождем.

Я сидела на невысокой крыше житницы, привалившись спиной к скату, остывая после бани. Захотелось побыть одной, и я детство вспомнила, забралась сюда точно так же, как на крышу собственного хлева забиралась, прячась от матери, которая все заставляла заговоры разные разучивать. Помню, как пальцы ныли тогда, их ведь крестом держать надо, когда слова произносишь, а колдовать не хочешь.

На далеком горизонте между темными клубами туч и верхушками леса вырастали огненные деревья, соединяя небо и землю. Исчезали почти сразу, но надолго отпечатывались в глазу так, что их еще можно было рассматривать, опустив веки. А потом над головой грохотало и ворчало, и тихий двор наполнялся звуками: беспокойным кудахтаньем кур, испуганным поскуливанием собаки, нервным перетаптыванием конских копыт.

Дощатый скат под моим затылком еще хранил дневное тепло, и я перекатывала голову то влево, то вправо, наплевав на мокрые после бани волосы. Пахло свежим сеном и грозой. Грозой, которая будет идти всю ночь…

Почему-то именно сегодня я была уверена, что мать мне больше не приснится. Не передаст больше камень, не будет увещевать и утешать. Не умрет у меня за спиной. И я даже не знала, рада ли этому.

Дар теперь во мне, и я умру с ним вместе. Или найду, кому передать это бремя? Кто знает. Ничего нельзя загадывать, когда идешь в Веледар.

Я не так много слышала об этом месте, а что слышала — пугало до чертиков. Что за дар там, который даже Агвидов лабрадорит вместить не способен? Камень-то знатный, даже сила Демиры для него мелковата…

— Вот ты где. — Над краем крыши показалась мокрая голова наемника.

Я скользнула по нему взглядом, не ответила, а он легко впрыгнул на крышу одним гибким движением, подошел.

— Я с тобой поседею раньше времени, — проворчал и сел рядом, тоже оперся на скат.

Мы стали молчать вдвоем, и молчание это не было напряженным. Оно было наполнено каким-то таинственным, не понятным мне содержимым, как мир вокруг напоен сладковатым грозовым воздухом: не видишь его, но вдыхаешь полной грудью, и отчего-то становится спокойно.

Огненное дерево снова выросло на горизонте, родилось из пламени, чтобы тут же исчезнуть. Затрещал гром, и по крыше застучали первые, редкие капли теплого дождя. Я запрокинула лицо, дыша долгожданной влагой, и закрыла глаза, стремясь раствориться в этом дожде, который набирал силу, из капель превращаясь в потоки.

— Мне нельзя спрашивать, куда мы идем, — сказал наемник.

Я открыла глаза, повернула к нему голову. Лицо его было влажным, как и мое, и вода огибала высокие скулы, ручейками стекала по впалым щекам, чтобы потом, задержавшись на прямой линии челюсти, водопадом обрушиться на шею, собраться озерцом в ключичной ямке.

— Нельзя, — кивнула я.

— Так не заставляй меня. — Он улыбнулся, заставив водные потоки спотыкаться о ямочки-полумесяцы.

— А тебе так важно узнать это прямо сейчас? Может, бугровщика дождемся? — Я чувствовала, как быстро намокает мое платье, липнет к телу, давит на грудь.

— Важно. — Вель с силой провел ладонью по лицу, стирая ненадолго влагу, но дождь снова залил ему серафинитовые глаза, стек по носу, перечеркивая губы.

— Почему? Это ничего не изменит. Ты все равно пойдешь туда, — в моем голосе прорезалась хрипотца, потому что внезапно от вида этих мокрых губ захотелось пить.

— Да. Как пес на привязи, — усмехнулся он совершенно беззлобно, будто успел смириться со своей участью.

— Как и я. Только моя привязь длиннее, а мой псарь дальше, но достанет меня где угодно.

— Ты же ведьма. Сожгла бы его.

— Сожгу, а что дальше? Я иначе дела решаю.

— Идешь на смерть? — Он повернул ко мне голову, но вопроса во взгляде не было. Вопрос прозвучал только на мокрых губах.

— Я просто хочу свободы, как и ты, Вель. Нам обоим есть, куда возвращаться. Есть, что терять.

— Разве?

— Жизнь. Я хочу жить, а ты?

Он не ответил, только уголки губ дрогнули, будто наемник снова желал улыбнуться, да передумал. Закусил губу, вздохнул тяжело и хотел уже отвернуться, но я не дала.

Протянула руку и, еще не коснувшись мокрой щеки, ощутила под пальцами жар, идущий от кожи. Тут же положила ладонь ему на лоб.

— Ты заболел?

— Я не болею. — Он бережно взял мою руку, переместил ниже, на щеку. Закрыл глаза. — Это после бани. А вот у тебя руки холодные. Ты можешь простыть. Пошли в дом.

— Не хочу. Здесь хорошо.

— Упрямая, — хмыкнул он, притягивая меня к себе, обнимая за плечи горячей рукой. — Будешь потом соплями обливаться.

— Я же ведьма, не забыл? Уж сопли вылечить сумею.

— Хорошо. — Я не видела его лица, но по голосу поняла, что наемник улыбается.

Солнце почти укатилось уже за горизонт, одна алеющая макушка осталась. Гроза разошлась окончательно, трещала почти без перерыва, а дождь лупил по крыше, по траве, по нашим телам, разбиваясь на мелкие капельки, рассыпаясь жидким золотом в закатном свете. И среди всего этого шума я, лежа на груди у Веля, все равно слышала его мерное дыхание и неторопливый стук сердца, и от этого хотелось закрыть глаза и уснуть.

— Веледар, — слова сами сорвались с моих губ, почти потонули в раскате грома, но наемник услышал. Не вздрогнул даже, только чуть крепче прижал меня к себе. Ответил снова:

— Хорошо.