Век новых князей. Остров отчаяния Том 1 и Том 2.

Глава 1

— Где Майя?! Где Майя! Где, где, где?! — ладонь в латной перчатке до хруста сжала металлический поручень кабинки колеса обозрения. — Где? — прошептал я, ощущая накатывающую панику.

Вторая рука задрожала от накатывающегося приступа. Само мое сознание начало трескаться, и стало сложно отличать реальность вокруг от калейдоскопа галлюцинаций. Я провел рукой по лицу в надежде получить хоть какой-то якорь, но тут же отдернул. Кожу будто обожгло от липкой влаги.

— Кровь…

Я не мог различить её на руках из-за алой пленки что покрывала мои карбоновые доспехи, но её смазанные следы остались на стекле кабинки, напомнив мне собой алые точки целей на мониторе.

Пробивающийся приступ подкинул ещё красочных образов из моего боевого прошлого, создавая ощущение, что я снова там, в душном чреве операторского «гроба». Мелькнул кадр разорванных детских тел в машине, уничтоженной дроном-камикадзе по моей прямой наводке.

С улицы раздался оглушающий хор людских воплей и мне на миг показалось, что в одном из них я отчетливо услышал звонкий девичий голос.

— Майя! — повторная мысль о той, кого я должен охранять, заставила сердце биться чаще.

Как марионетка, я неестественно дернулся вперед, преодолевая приступ и замер в проеме выхода. Дверь выбитой кабинки лениво покачивалась и скрипела, напоминая собой маховик часов.

Часов судного дня.

Ибо описать хоть как иначе творившееся внизу я не мог.

Дверь качнулась влево — продавщица сладкой ваты в форме сотрудника парка развлечений Солнечного острова опрокидывает прилавок и вцепляется в шею застывшему мальчугану лет четырех, потерявшего в суматохе своих родителей.

Дверь качнулась вправо — оглушительный вой и грохот колес по рельсам раздались с Американских горок. Там, обезумевшие люди, забыв о страхе высоты буквально жрали друг друга. Паровозик с головой дракона застыл наверху на секунду, после чего с металлическим лязгом устремился вниз разбрасывая в стороны струи крови из артерий людских тел, что безвольно выпадали из него на крутом повороте.

И увы, скрипучий маховик не мог остановиться и уж тем более вернуть меня в момент до того, как я сел в эту проклятую кабинку, в момент, когда Майя всё ещё была рядом.

— Виктор! Виктор, ты слышишь меня? — голос пробился сквозь пелену, тонкий, отчаянный. Её голос. Или снова галлюцинация? — Виктор, спаси я...

— Псарь, скотина, приди в себя! — рявкнул командир, и этот рык, прорвавшийся в мой раздробленный рассудок, заткнул на секунду и шум умирающего мира, и чудившийся мне будто наяву голос Майи. Голос командира был настолько реален, словно он был здесь и сейчас. Но как?

— Виктор, спаси... — снова Майя, далекая и призрачная.

— Псарь, очнись, мать твою! — не унимался командир.

Два голоса разрывали мой сломанный разум на части. И у них это получилось...

Глава 1

Несколькими часами ранее

— Виктор, ты что, уснул? — голос Майи ворвался в мою дремоту, и я с трудом оторвал голову от холодного окна пассажирской двери. На стекле осталось мутное пятно от влаги, что я успел надышать.

Я проморгался, прогоняя остатки сна, и осмотрелся по сторонам, приходя в себя. Мы едем. За окном мелькают знакомые краснодарские пейзажи, залитые утренним солнцем. За рулем шикарного китайского кроссовера сидит молодая рыжая девушка с задорными карими глазами, в которых пляшут веселые чертики. Майя. Она уверенно вела машину, но всё-таки изредка поглядывала на меня — не уснул ли я снова, не отключился ли в очередной раз.

— Ты вообще сегодня спал? — спросила она, посмеиваясь, и в ее голосе слышалась легкая, добрая ирония. — Или, как и я, полночи мандражировал? — не дождавшись моих слов девушка решила за меня договорить. — Ну да, оно и понятно. Всё-таки первый раз на косплей-фестивале, хочешь не хочешь — занервничаешь! — Майя выжидающе посмотрела на меня.

— Да, — скупо бросаю я, надеясь, что моя интонация не выдаст безразличия, — Нервничаю.

Девушка улыбается ещё шире:

— Так и знала, что даже такие армейские сухари как ты могут волноваться! Хотя в последнее время ты стал больше походить на живого человека, а не на то флегматичное создание, что я тогда увидела в переулке, залипшего на звезды.

Она всё говорила и говорила, тараторила без умолку, словно маленький рыжий ручеек. Будто пыталась растормошить меня, вытащить из моей вечной спячки, или хотя бы скомпенсировать мою патологическую эмоциональную тупость своей бурной энергией.

Эта тупость — эдакий сувенир, привезенный мной из африканской кампании, в которую я ввязался по молодецкой дурости. В качестве пилота нового поколения в рядах странной ЧВК, которая не брала заказы сама, а только тренировала особенных операторов БПЛА и забрасывала их по другим конторам. Элитный расходник, блин.

«Хм, переулок и звезды», — дошло до меня только сейчас, когда я переварил её слова. — «Эдак она интересно описала нашу встречу в переулке за клубом, где на нее напали два обдолбыша, и где я чудом прорвался через очередной приступ тупняка, что накрыл меня тогда».

От воспоминаний о тогдашнем своем состоянии я поморщился, но постарался сдержаться, чтобы не беспокоить Майю своей реакцией на ее слова. Пусть она и умная, и понимает меня даже, похоже, без слов, но всё равно это всё от лукавого. Не хватало еще, чтобы она начала подбирать выражения, боясь меня задеть.

«А ведь я мог тогда и уйти», — подумал я. — «Пройти мимо. И так бы не узнал её никогда».

— Ты когда-нибудь ел трдельник?! — неожиданно просила девушка, вырвав меня из омута мыслей. — Нет?! По глазам вижу, что не пробовал! Короче, попробуешь обязательно! Блин, у меня одни эмоции! Там на фестивале всего столько будет, что я даже не знаю с чего мы начнем! К нам приедут эти, — она защелкала пальцами, пытаясь вспомнить, — Млять, как их! Да похер, короче и к ним сходим!

Девушка продолжала накидывать и накидывать нашу культурную программу на сегодня. При упоминании катамаранов и лодочек я невольно залип на фонтан возле отеля, который мы проезжали.

А Майя всё продолжала говорить, описывая свои планы на наше пребывание на фестивале, который должен был пройти на островах, что находятся в черте города. На одном из них стоял старый, еще советской постройки парк развлечений — с колесом обозрения, качелями-лодочками и прочей романтичной рухлядью. Она рассказывала про то, что будет очень много иногородних выступающих, крутые фотографы, конкурсы и вообще будет нереально круто. Глаза ее горели, она вся светилась изнутри предвкушением праздника.

Она была похожа на маленькое рыжее солнышко, что, сияя, освещало всё вокруг. Но за те несколько дней нашего знакомства я успел узнать её достаточно, чтобы понимать: это... не маскировка. Нет, это просто наружный слой. Как бы это правильно выразить? Он тоже настоящий. И то, что под ним, — тоже настоящее. Просто разное — для разного. Снаружи — обычная девчонка, студентка, любительница покосплеить. Но я отчетливо помнил другое: эта цыпочка профессионально херачила ногами гопника, что уже успел полоснуть меня по груди «бабочкой», и явно получала от этого удовольствие. А потом так же спокойно, будто зубы чистила, зашивала и обрабатывала мне рану в своей гостиной так удачно завалявшимся у нее аварийным медицинским набором. Она не так проста, как хочет казаться людям, и она сразу увидела, что я сам такой же.

Сломанный, но по-другому.

После одного неприятного инцидента и его последствий я словил одну болячку, что чутка поджарила мне мозги. Я был безэмоционален, закрыт и заторможен, но, если не считать какой-то странной формы раздвоения личности, абсолютно безобидным в гражданской жизни. Только вот какая пакость — я потерял и вкус к этой самой жизни. Мир стал серым и плоским, как старый монитор.

А вот она как-то разглядела меня даже сквозь этот верхний слой.

Наверное, потому что она такая же сломанная. Просто её трещины спрятаны глубже.

Я всё глубже утопал в пучине мыслей. Как вдруг мои размышления прервал резкий, басовитый звук клаксона. С нами поравнялся черный минивэн, который неспеша шел на обгон. Я лениво проводил его взглядом, никак не реагируя на появление эдакого раздражителя. В этот момент тонированное окно опускается, и оттуда вытягивается рука. Мой взгляд небрежно цепляется за черный маникюр машущей нам ладони.

— О, нагнали нас! — восторженно произнесла Майя, помахав в ответ. Она опустила окошко, чтобы что-то крикнуть, но ворвавшийся в салон ветер не позволил ей докричаться до подружки.

— Оля и Артур, верно? — переспросил я, уточнив имена своих новых знакомых.

— Ага, — коротко бросила Майя, изобразив в окно жест телефонной трубки, намекая друзьям, что лучше позвонить.

Сквозь открытое окно я услышал обрывки фразы, которую Оля прокричала:

— …парковка… двадцать минут… платье…

Артур нажал на гашетку, и его минивэн вырвался вперед. Теперь перед глазами, вместо кареты скорой помощи, из которой какой-то бомж отчаянно пытался выбраться прямо на ходу, замаячила картинка. С заднего стекла микроавтобуса товарищей Майи на меня уставился рисунок мужика в форме комиссара. Этот вояка держал свиток с догмами, на которых было написано: «Взялся за руль — будь сильным, будь бдительным. Неот».

От взгляда на последние слова императора мои руки чуть не изобразили аквилу, а Кадия восстала. Видимо Артур, заметил моё выражение лица в зеркало заднего вида, раз перед тем, как съехать в сторону, несколько раз моргнул аварийкой и срулил на ближайшем перекрестке.

— А куда это они? — спросил я, проводив минивэн взглядом.

Майя, заметившая мое непонимание, пояснила:

— Они не смогут дальше проехать. Весь центр перекрыт, а у них нет спецпропуска, такого как у нас, — она небрежно указала рукой на пластиковую карточку, лежащую под интерактивным лобовым стеклом.

Я с интересом посмотрел на двузначный номер этого пропуска на мероприятие. Бархатная поверхность с логотипом раскидистого дуба — охранной организации отца Майи, выглядела шикарно и всем своим видом давала понять, что количество ее обладателей не больше сотни. Прямое доказательство тому близкие друзья девушки, которые тем не менее как и все искали место на обычной парковке. Но меня больше поразило с какой небрежностью моя юная нанимательница кинула пропуск на парприз. Даже не озаботившись тем, что он лежит верх ногами.

И не удивительно, когда твой отец владелец этой самой охранной конторы, ты воспринимаешь подобные подарки судьбы, как должное. И сейчас, познакомившись с этой особой ближе, я вообще удивлен, как начальник охраны умудрился сделать так, чтобы Майя в принципе взяла этот пропуск и даже положила его под стекло.

По поводу перекрытия города Майя была полностью права, и мы как раз проезжали мимо наглядного примера такой блокировки. Мобильный пост на дороге: патрульные машины ДПС, полосатые жезлы, скучающие гаишники, что по только им видимой, тайной логике пропускали одни машины и останавливали другие. И если бы только гаишниками всё и ограничивалось, я бы так не нервничал. Но нет. На постах было серьёзное усиление в виде росгвардейцев, которые в полной боевой экипировке стояли возле своих бронированных «Уралов» и «Тигров».

— Ух, как он на меня злобно посмотрел! — произнесла Майя.

Я перевел взгляд на бойца, который действительно глядел на мир ненавидящим взглядом.

— Не удивительно, — отрезал я.

— Почему? — переспросил а девушка.

— У него же «шляпа», — будто само собой разумеющееся бросил я.

Майя прыснула смехом:

— Какая шляпа?! Он же в каске!

На моем лице появилась снисходительная улыбка:

— Ну, во-первых не каска, а шлем, а во-вторых шляпа — это проклятая пародия на экзоскелет. Он вообще пасивка. В нем ни приводов, нихуя нет.

Рыженькая потупила взгляд:

— А поняла, экзоскелет как у тебя?!

Мои руки тут же сжались от обиды. Ведь у меня был настоящий Вандал, седьмое поколение! А из-за того, что из него вытащили бортовой компьютер, привода и средства связи, он практически превратился в ту самую шляпу.

— Да, — вздыхаю я, — почти как у меня.

Майя наморщила носик:

— Блин, я не хочу, чтобы ты на празднике такой же грустный был!

— Я всегда такой.

Мы немного рассмеялись, после чего каждый из нас уставился в окно и стал думать о своем.

Лично у меня не выходила из головы мысль о той же самой шляпе.

«Шляпа» — это уродливый, нелепый агрегат. В отличие от моего старенького «Вандала», что был седьмого поколения того же семейства, экспортная модель, облегченная, напичканная датчиками и сервоприводами. Он был отдан в руки Артура, который не просто привел его в порядок, а превратил в настоящее эстетическое чудо, сделав из него базу под уже практически готовы доспех. От одного взгляда на получившийся результата даже у такого калеки на голову, как я, замирало сердце... Ну ладно, насладиться своей обновкой я еще успею. А вот то, что город по-тихому, без лишнего шума перекрывают силовики, меня прям сильно напрягало. Особенно если учесть, что теперь я отвечаю не только за себя, но и за эту рыжую непоседу.

«Ох и нифига себе!» — мысленно присвистнул я, когда профессиональным взглядом зацепил в кустах за гаражами припаркованный БМП-5 внутренних войск. Он стоял без опознавательных знаков, замаскированный ветками, будто в засаде. — «А может, родитель Майи не так уж и не прав в вопросах безопасности своих детей? Может, не такой уж он и параноик?»

Обдумывая эти невеселые мысли, я всё также слушал Майю вполуха, но при этом лихорадочно прикидывал, что же на самом деле происходит в городе и в стране в целом. Потому что происходящее сегодня меня напрягало всё сильнее. Слухи о новом штамме «зеленки», о грядущем повторном тотальном карантине — это одно. Это объяснимо. Но они никак не сочетались с «сапогами» на улицах. Карантин — это дело Роспотребнадзора и полиции, а не Росгвардии с боевыми коробочками. От накатывавших волн напряжения и глухой, животной паранойи я ощутил, как мой «сувенир» из африканской командировки пришел в движение.

Зверь внутри заворочался, заскребся, будто почуял опасность.

Хм, «сувенир»? Это был мой маленький секрет от всех врачей и проверяющих. Ведь кому нужен гуляющий на свободе обладатель «черного наемнического паспорта», у которого потекла крыша от тех ужасов, что ему пришлось пережить? Правильно, никому, поэтому я всеми силами и держу такой нюанс моей психики от посторонних в тайне, пока мой «паспорт» не аннулируют. Ведь этот документ, что выдавался нам взамен обычного гражданского паспорта и наделял правами некоторой экстерриториальности как «наемного специалиста по наведению порядка в зонах повышенной опасности».

Именно так нас, простых наемников, что воюют за деньги, обозвала ООН, когда ратифицировала положение о зонах повышенной опасности. «Черный паспорт» как награждал владельца одними правами, так и ограничивал в остальных. Например, я, даже уйдя из конторы, еще несколько лет буду под плотным наблюдением спецслужб и отдельных госорганов, которые следят, чтобы такие, как я, не бесчинствовали в неподобающих местах. Не на войне, то есть. И если бы они узнали, что у такого, как я, еще и в голове воображаемый друг завелся, причем не безобидная сущность в виде гномика, они бы очень обрадовались и определили меня в спецучреждение закрытого типа на очень и очень долгий срок. А я туда не хочу, вырос в таком и чего-то обратно не тянет. А они бы точно нехило возбудились, узнав, что у меня в голове не просто голоса, а самая настоящая жуткая волкоподобная тварюга с маниакальными наклонностями.

«И что бы я сказал добрым дядечкам-врачам?» — подумал я, и от этой мысли стало горько и смешно одновременно. — «Да-да, это он маньяк, а не я. Честное пио... то есть наемничье».

От картины, где меня, затянутого в смирительную рубашку, объясняющего психиатрам, что зверь — это не я, едва не сорвало на истерический сме... Шутка. Уголки губ чутка дернулись — и всё.

На этой мысли я привычно нырнул внутрь себя, в это темное и холодное место, где на меня прожигающим взглядом уставилась тварь. Она сидела в углу моей внутренней тюрьмы, похожая на прошедшую мясорубку помесь оборотня и клошара. Рваные штаны цвета хаки, прожженный бронежилет на тощей, костлявой груди, свалявшаяся шерсть, шрамы, ожоги. Раньше он выглядел сильно лучше, здоровее, и даже был весьма разговорчив. Выводил меня из себя кровавыми подробностями, расписывал, как бы он кого порвал, а потом искупался бы в крови своих жертв, параллельно пожирая их печенку сырой. Мне приходилось тратить уйму сил, чтобы сдерживать его, не давать твари вылезти наружу. В Африке мне этого сделать не удавалось, что приводило к некоторым эксцессам, мягко говоря, сказавшимся на моей репутации в той части мира. Но теперь всё было по-другому.

Тварь, что раньше могла чуть ли не брать надо мной контроль, теперь была крепко-накрепко связана по всем лапам. Ржавые цепи, стальные тросы, что отливали холодной синевой, и какие-то странные нити, веревки цвета только что пролитой крови — всё это опутывало его тело, не давая пошевелиться. А вишенкой на торте была зубастая пасть, перемотанная изумрудно-зеленой лентой. Она оплетала морду твари так туго, что оставался свободен только один глаз. Тот самый, что сейчас смотрел на меня с такой концентрированной ненавистью и жаждой разорвать меня в клочья, что даже мне, его тюремщику, становилось не по себе.

С того момента, когда я смог окончательно пленить тварь, прошло совсем немного времени. Это случилось в кабинете отца Майи. Там я чуть не потерял контроль, чуть не порвал того чудака на букву «М», но всё-таки смог не только сдержаться, но и пленить зверя окончательно. И всему виной стала эта самая лента. В самый ответственный момент нашей внутренней битвы, проходящей только в моей больной голове, она словно сама собой выползла неизвестно откуда и принялась оплетать его шею, душа и сжимая ту, а потом и пасть, пока я из последних сил сковывал тварь «своими» путами. Я победил тогда. И всё благодаря этой зелёной ленте, что появилась вместе с М...

— Виктор! — звонкий голос Майи выстрелил где-то прямо над ухом, вырывая меня из самой глубины черной бездны. — Ты что, опять уснул?! Мы приехали!

Я моргнул, прогоняя наваждение. За считанные секунды меня выдернуло из ледяного подземелья обратно в реальность. Майя уже выруливала на широкий, сверкающий на солнце мост, что вел на Солнечный остров. Её лицо было повернуто ко мне, она улыбалась, и мне на секунду показалось, что в её карих глазах заплясали изумрудные искры.

А, нет, наверное, только почудилось. Это просто экран огромного рекламного щита на въезде на мост отразился зеленым неоновым отблеском в её глазах.

Или...

Глава 2

Наш пафосный китайский кроссовер красного цвета медленно поплелся по пусть и широкому, но основательно перегороженному бетонными блоками и пластиковыми ограждениями мосту. Там располагался полицейский пропускной пункт. Люди в форме — и, слава богу, не в полной боевой, а в простой офиске, явно чтобы не смущать и без того ропщущих на вынужденное ожидание горожан. И из-за этого для проезда осталась узкая полоса, по которой мы и плелись с черепашьей скоростью, то и дело останавливаясь. 

Люди, что ждали своей очереди на пусть и формальную по большей части, но всё-таки занимающую время проверку, смотрели на нашу явно не служебную машину с плохо скрываемым раздражением. На их лицах, которые я мог разглядеть сквозь тонировку, читалось недовольство, граничащее с откровенной злостью. А если бы мое окно не было закрыто, то я сто процентов и пару ласковых в наш адрес услышал бы. 

«Мир несправедлив», — подумал я, пусть и банальную, но всё же вечную истину. Ведь если бы эти люди знали, кто отец моей подопечной, то количество вопросов к нашей «не служебной» машине у них точно поуменьшилось бы. А отец у нее... 

Стоило только мне подумать об этом человеке — и будто мир меня услышал. На прикрепленный к специальной стойке телефон Майи на приборной панели загорелся экран, аппарат принялся вибрировать, мелко подрагивая на пластике. На дисплее высветилась надпись: «Папа». 

Майя, которая всё это время вела машину, сосредоточенно и старательно лавировала, объезжая дурацкие ограждения, чертыхнулась сквозь зубы, но быстро взяла себя в руки. 

— Принять вызов, — спокойным, даже каким-то нейтральным голосом проговорила она, хотя еще секунду назад была веселой и беззаботной. 

По её команде на экране, вмонтированном в приборную панель, развернулось окно видеозвонка. Высокое разрешение, хорошая камера — сразу видно, что машина не из дешевых. Там нам предстал мужчина лет пятидесяти с небольшим. Даже через камеру, несмотря на сжатие и блики, можно было разглядеть его суровый взгляд — тяжелый, пронзительный, оценивающий — и мощное, пусть и чуть заплывшее, но всё еще внушительное телосложение. Через экран отчётливо чувствовалась порода, сила и привычка повелевать. 

— Майя, дочка, мне доложили, что ты уже заезжаешь на территорию острова, — проговорила эта глыба голосом, в котором сквозила такая мягкость и теплота, каких вряд ли можно ожидать от властного человека. Но посторонним и не нужно видеть в нем обычного семьянина. Меня же он демонстративно игнорировал — я не свой, не часть ближнего круга, но и не совсем чужой человек, чтобы при нем играть строгого патриарха семейства. Серая зона, так сказать. — Приезжай на большой остров, наш семейный шатёр уже установлен. 

Он говорил про соседний остров, где, в отличие от малого собрата с его косплей-фестивалем, располагался фестиваль реконструкторов средневековья. Отец Майи, Добромир, был главным организатором и спонсором обоих этих мероприятий. Человек с весом в этом городе, да и не только в городе. 

— Отец, хватит. Мы уже это обсуждали, — нарочито недовольным голосом, но всё же с какой-то внутренней мягкостью, проговорила Майя, продолжая следить за дорогой. — Я с друзьями буду на Солнечном, у нас выступление, и ты это знаешь. 

— Майя, брось ты эти свои игры. Ты же знаешь, как для меня это всё важно, — голосом человека, который повторяет это уже в сотый раз, проговорил Добромир. — Наша семья не так часто собирается вместе, да еще и повод какой: твоя старшая сестра приехала, что бы познакомить нас со своим женихом. 

Я уже был в курсе по поводу таких семейных подробностей. А с самой сестрой Майи даже успел познакомиться. Да еще как.  От воспоминания того, как она орала на меня, когда нашла на диване в квартире Майи — зашитого, полуголого, в квартире еще такой «маленькой» сестры — меня аж передернуло. Картина маслом. Я думал, что оглохну от её визга. Впечатляющая женщина, да. Я так быстро никогда не одевался, даже в командировке, когда тревогу объявляли. А потом так же быстро не сваливал, слыша, как скандал набирает все новые обороты, и Мила уже орала на Майю, которая выскочила на крик из душа в одном полотенце, мокрая, злая и невероятно эффектная в своём гневе. 

— Отец, я всё понимаю, но и ты меня пойми, — затараторила Майя, набирая воздух в грудь, чтобы выдать тираду без пауз. — Мы к этому фестивалю полгода готовились! Костюмы делали, с людьми договаривались, репетировали, на худой конец! — она выдохнула и уже спокойнее добавила: — Мы придем вечером, когда зажгут костры, и поиграем в добрую и любящую семью, если так надо. 

Эти слова дочери явно не понравились Добромиру. Он нахмурился, собираясь с мыслями, чтобы возразить, но Майя его перебила: 

— Всё, пап, я уже подъезжаю. Буду вечером. Ярику, Милке и её хахалю привет! — протараторила она, не давая отцу и слова вставить, и ткнула пальцем в экран, отключая звонок. — Фух! — выдохнула она, откидываясь на спинку кресла. — Он иногда бывает совершенно невыносим. Сто раз уже всё обсудили, а он не унимается. И не хочет признать, что я уже взрослая и сама решаю, что и когда делать. Правильно я говорю, Вик? — она повернулась и посмотрела на меня своими пронзительными глазами. 

Для любого, кто увидел бы её сейчас, она показалась бы просто подростком, у которого юношеский бунт в одном месте играет. Но я знал ее уже достаточно хорошо, чтобы понимать: это просто одна из её личин, в которой ей сейчас просто удобно находиться. Как камуфляж. Я ничего не сказал, просто посмотрел в ответ. Но она и так поняла что-то свое по моим глазам — и от этого понимания широко, искренне улыбнулась.  

Мы вышли из машины и оказались на маленькой парковке, скрытой за живой изгородью из высоких кустов. «Чисто для своих», если судить по уровню местных машин. И почему-то я был уверен, что тут стоят все машины её семьи – Князевых, у которых был разный вкус к авто: от представительских немцев до современных кроссоверов. Майя закрыла машину, коротко пикнув сигнализацией, и мы двинулись в сторону входа в парк, где уже виднелась толпа. 

Майя села на скамейку у входа и уткнулась в телефон, переписываясь с кем-то и изредка отвечая на звонки короткими, отрывистыми фразами. А я стоял рядом и разглядывал гостей и контролировал окружение. Посетители: матери с детьми, студенты, кто в костюмах, а кто и по «гражданке». Все они двигались по широкому мосту, но я никак не мог отделаться от мыслей о том, что происходит в городе. Все эти посты, обилие людей в форме. Да что далеко ходить — даже сейчас, я разглядывал пост на въезде. Составные ограждения, рамки металлодетекторов, сотрудники в форме. Всё это до боли напоминало обычный блокпост на входе в лагерь беженцев в Африке. Та же униформа, та же напряженная готовность к худшему, те же уставшие лица. 

И тут же, будто наваждение, картинка поплыла. Форма на бойцах сменилась выцветшей «свинячкой». Металлические ограждения превратились в мешки с песком, составленные в глухую, не простреливаемую стену. А толпа горожан в моем больном разуме трансформировалась в голодных и обездоленных беженцев, что сотнями стекались в пока еще безопасные регионы, убегая от войны. Я уже не видел солнечного Краснодара, теплый октябрьский день померк. Теперь меня вновь окружала палящая африканским солнцем прерия. Сухая, выжженная и безнадежная. 

Сердце забилось быстрее, руки машинально дернулись, пытаясь нащупать автомат, что всегда должен быть в на расстоянии вытянутой руки бойца и привычным, как часть тела. Но его не было. Пустота под руками была хуже, чем вражеская пуля. Паника нарастала, липким потом выступала на лбу. А в глубине разума, в самой темной его части, нарастал лязг цепей и звук натянутых до предела тросов. И я готов был поклясться, что уже слышу сочащийся яростью рык зверя. Глухой, вибрирующий, от которого закладывало уши. И я уже... 

— Идут! — радостный крик Майи выстрелил прямо в ухо, вытягивая меня из пучины очередного «тупняка». Она вскочила со скамейки и принялась махать руками, привлекая внимание всех вокруг. Ей было плевать на толпу, на косые взгляды — она хотела привлечь внимание друзей, которые тащились через мост, толкая здоровенную грузовую тележку, нагруженную под самую маковку. И она делала это тем способом, который казался ей оптимальным — максимально громко и максимально заметно. Остальное её не волновало. 

Придя в себя, я наконец смог разглядеть, как парень и девушка толкают тележку, проламывая недовольную толпу, словно ледокол торосы. На тележке лежали наши тщательно упакованные костюмы. И все они были сделаны одним человеком. И этот мастер сейчас пыхтел и явно жалел, что не продумал того, что ему же и придется всё это кантовать. 

Этого рослого парня с непослушными, вечно падающими на глаза волосами звали Артур. Рядом с ним, больше из солидарности, чем реально помогая, шла невысокая девушка с темными волосами, собранными в простой хвост. Девушку звали Ольга. Глядя на эту милую стесняшку, сразу вспомнилось, что когда она меня в первый раз увидела в мастерской Артура, то вела себя как то нервно. Я сначала подумал, что она меня боится — ну, в этом не было бы ничего странного, гражданским сложно свыкнуться с мыслью, что где-то в мире есть смерть, и её там очень и очень много. Но, как выяснилось, всё было совсем не так. И я ей просто понравился. По крайней мере, так сказала мне украдкой Майя. Я сначала хотел списать это на её очередную шутку, но вдруг отчетливо понял: Майя с её щепетильностью и странной, непоколебимой ценностью данного слова не стала бы врать на эту тему. 

«А нравится ли мне Ольга?» — неожиданно для себя подумал я, и мозг, привыкший к тактическим расчетам, заработал с новой силой. — «Да и нормально ли вообще такому, как я... с такой, как она?..» — рациональность начала бороться с робкой, почти забытой надеждой на нормальную жизнь. На ту самую жизнь, которой у меня никогда не было и, похоже, уже не будет. — «Наверное, да. Она мне нравится», — признался я сам себе. Это открытие было странным, неудобным и немного пугающим. 

— Могли бы, между прочим, и помочь, — обиженным голосом проворчал Артур, подкатывая тележку к нам. Груз в ней был высотой с человеческий рост, накрытый плотным тентом. — Тут, между прочим, и ваши вещи тоже! Дамы и господа, служба доставки доставила вашу доставку, так что забирайте свою доставку! 

Сказал он это с таким видом, будто он какой-то придурковатый швейцар из дорогого отеля, и принялся выдавать нам наши сумки. Первую самую легкую и яркую, получила Майя. Потом — смущающаяся Ольга. Она попыталась мне что-то сказать, поймала мой взгляд, покраснела и тут же была утащена Майей в сторону специальных комнат для переодевания, которые виднелись за углом главного входа. 

— Так, а теперь ты, Виктор, — сказал Артур, вручая мне не очередную сумку, а строгий армейский пластиковый ящик с удобной ручкой для переноски. Знакомый до боли, до мельчайших царапин на ребрах жесткости. — Давай я помогу тебе «вкинуться» в костюм. 

— Да я как бы и сам могу, не впервой, как говорится, — спокойно ответил я, принимая свой уже родной ящик, где хранился старый товарищ. 

— Сам ты в экз влезешь, а вот элементы брони — уж я тебе помогу, — наставительно поднял палец Артур. — Ты уж извини, но это нифига не игрушка из папье маше. Это сложная конструкция из карбоновых элементов. — он изобразил нарочито надменный тон профессора, отчитывающего нерадивого студента. — Чап-чап, солдат. 

И мы двинулись в раздевалку — отдельную кабинку для участников, которую Артур заблаговременно забронировал. Не отвлекаясь на праздные разговоры, мы стали готовить моего «Красного Вандала» к дебюту. 

Я скинул верхнюю одежду, оставив только поддоспешник, который надел заранее, спрятав тот под гражданкой. Он представлял собой нечто похожее на комплект термобелья — им он, по сути, и был, только рассчитанный не только на согревание, а на активную терморегуляцию тела. Жизненно необходимая штука для войны там, где то жарко, как в аду, то холодно, как в Сибири. Здесь, в относительно прохладном октябре, он тоже был не лишним. 

Я открыл ящик так, как делал это много раз перед выходом на очередное задание. Там ждал он. Мой старый товарищ. Экзоскелет модели «Вандал», очень популярный у наемников из России. На гражданском рынке штука супер-редкая, я смог забрать его только потому, что помогли старые товарищи. Как мне тогда сказали: «Негоже уходить на дембель не при параде». Шутили, конечно. Нет у наемников никакого дембеля. У нас либо на тот свет, либо списание по здоровью, ибо болезнь под названием «война и деньги» не лечится никакими лекарствами. 

Мой же случай — чутка иной. Меня списали после очередного инцидента, и никакие друзья уже не помогли. Мне просто выдали выходное пособие, черный паспорт в зубы и ставший уже родным старенький экз, который предварительно провели через демилитаризацию, сняв всё, что только можно. Подвели его под разряд тренировочного образца. 

Быстро и сноровисто я снарядился в экз, с досадой отмечая, что «раздетая» машина ощущается совсем по-другому. Нет приводов усиления, гироскопов, большей части брони и, самое главное, нет компьютера, что всем управлял, просчитывая нагрузку. Теперь это просто каркас, низведенный чуть ли не до состояния какой-то «шляпы», что может разве что нагрузку распределять — и всё. 

— Быстро ты, — уважительно протянул Артур. — Видна сноровка. 

Он уже стоял передо мной с открытым ящиком, откуда доставал элементы латного доспеха. 

— Знаешь что, Виктор? — с каким-то странным голосом произнес Артур, держа в руках наплечник. — Я ведь уже и не надеялся закончить этот доспех. — он с какой-то грустью на меня посмотрел, и я словно увидел то, что он так и недоговорил. 

— А что тебе мешало? — спросил я, сам удивившись своему любопытству.

— Сначала не хватало навыков, ведь знаешь, как оно бывает, когда ты новичок, самые грандиозные вершины кажутся достижимыми, а потом суровая реальность, проб и ошибок, и вот твой будущий шедевр оказывается погребенным под горой новых проектов, так и застывший в шаге от завершения. — Артур говорил и говорил словно его внутренний кран прорвало. — И тут бац. Ко мне вваливается наша принцесса с незнакомым мужиком и требует уплаты долга. И вот я, как придурок, корплю несколько суток, видоизменяя и завершая свой заветный проект, чтобы в итоге отдать его той, кого... То есть телохранителю своей подруги. 

Артур продолжал изливать душу, а я снова будто оказался в мастерской безумного гения, из которого миниатюрная рыжая девушка выбивала долг, а он смотрел на нее с улыбкой идиота и кивал головой. Плюс она заставила его еще и перенести крепления, адаптировав доспех для ношения на моем экзе. Всё потому, что ей не хотелось ходить на мероприятии рядом с человеком, который выбивается из общей атмосферы. А когда Майя чего-то хотела, то мир будто сам давал ей то, что ей нужно. Но всё было не так просто. Она умела копить две вещи: связи и долги. И не стеснялась пользоваться ими, когда это было нужно. 

— Ладно, Виктор, настала пора мне отпустить наконец мое сокровище и двигаться дальше, — сказал он, будто только что принял для себя какое-то важное решение. — Давай оденем тебя, как подобает защитнику нашей драгоценной подруги.

Я только и смог что кивнуть вставая в дефолтную Т-позу, пока Артур быстро навешивал на базу экзоскелета элементы доспеха один за другим. Нагрудник, наплечники, набедренники, поножи. Каждая деталь ложилась на свое место с легким щелчком, магниты и механические замки работали безупречно. И вот всего через несколько минут всё было готово. 

Я стоял, словно рыцарь перед турниром, в кроваво-красном доспехе. И если бы не небольшое несоответствие в габаритах моего тела и брони, говорящее знающим людям больше, чем всем остальным, то никто бы и не заподозрил, что под карбоновой, обтянутой цветной пленкой броней есть еще что-то. «Красный Вандал» просыпался, о чем говорила еле слышно загудевшая система охлаждения. Октябрь октябрем, но это всё-таки Краснодар, и здесь достаточно жарко. А превратиться в отпаренную котлету за день мне бы очень не хотелось. 

Я попрыгал, примеряясь и привыкая к измененному центру тяжести. Экз работал, пусть и без усиления, но привычный каркас давал ощущение защищенности, которое я так давно не чувствовал. Ко мне вновь подошел Артур, неся в руках остальные элементы образа: меч в ножнах что был чистой бутафорией из пластика, ничего более нормального в распоряжении Артура тогда не было, и классический треугольный щит, который хранил в себе один маленький секрет. В виде очередного «сувенира» из Африки, что я получил еще в распределителе, а потом довел до ума, буквально вложив в него душу. Когда я показал его Артуру и рассказал историю, мастер не на шутку возбудился и под воздействием вдохновения решил встроить его в набор снаряжения на место короткого клинка, что хранился по задумке в щите. Теперь там была моя... 

— А вот это лишнее, — оборвал я мысли о «моей прелести», увидев, что несет ко мне Артур. — Убери это от меня. Я же говорил, я это не надену. 

— Виктор, ну не капризничай! Ты же нарушаешь композицию! — в очередной раз принялся причитать Артур. Видите ли, кто-то хочет нарушить его видение прекрасного своими дурацкими загонами. Но тут он обломается. Отступать я не буду. 

— Я сказал до этого и повторю еще раз: шлем... я... не... надену. И точка, — сказал я серьезным тоном, давая понять, что разговор окончен и обсуждать это с ним я не намерен. — Я не надену шлем. Никогда. 

Артур, увидев яростный блеск в моих глазах, понял, что перегнул палку. Но этот человек от искусства тоже не хотел отступать и сделал новую попытку, на этот раз зайдя с другой стороны. 

— Хорошо, хорошо, я понял. Не наденешь так не наденешь, — примирительно поднял он ладони. — Но пожалей ты мою репутацию! Ведь все будут знать, что доспех — моя работа. И как все отреагируют, если увидят некомплект? — он говорил медленно, будто ногой тонкий лед пощупывал. — Давай так: мы его просто тебе на пояс повесим. И всё. 

Я поморщился. Но и Артура обижать не хотелось. Он старался, вложил душу, да и вообще — мужик он нормальный. Поэтому я пошел на уступки и согласно кивнул. Шлем на поясе — это не шлем на голове. С этим можно жить. 

Закончив с моим снаряжением, Артур и я вышли наружу, чтобы он тоже смог «одеться» в свой костюм. Почему он, как и я, не сделал этого в примерочной? А всё просто: его костюм не нужно надевать. В него нужно залезать. И это не был тот случай, когда человек лезет в дешевую надувашку. Нет. Гений Артура не опустился до того, чтобы создать такую посредственность. 

Он подошел к своей тележке, на которой даже после того, как оттуда были забраны наши костюмы, всё еще было что-то огромное, скрытое под плотной тканью. Люди, привлеченные по большей части моим появлением — шутка ли, настоящий рыцарь в полных доспехах кроваво-красного цвета, что пускает солнечные блики под ярким, даже осенью, краснодарским солнцем! — начали оборачиваться. Но несмотря на то, что основное внимание привлек я, сам Артур, идущий к загадочной тележке, тоже не был обделен вниманием толпы. Я даже смог расслышать перешептывания и увидел, как кто-то начал снимать на телефон. И снимали они вовсе не меня, а Артура. 

«Явно те, кто знает, кто такой Артур на самом деле», — подумал я, глядя на окружающую меня картину. 

И вот Артур остановился, эффектно выпрямился и со шкодливым прищуром осмотрел зрителей. Потом, неожиданно, резким движением ударил по красной кнопке, что располагалась в районе ручек тележки. 

И началось шоу. 

То, что было скрыто под тканью, начало подниматься. Медленно, величественно, приводя публику в состояние шока, смешанного с восторгом. Я был полностью забыт. Люди, не отрываясь, следили за тем, как ткань, будто в замедленной съемке, сползает с громадины... доспеха. Когда ткань окончательно упала, отовсюду посыпались восторженные и недоверчивые возгласы вперемешку со вспышками камер. 

Я не удивился общей реакции. Артур сотворил настоящее чудо, и я не зря называл его гением. Ведь как еще назвать человека, который всего лишь для косплей-фестиваля создал полноценную реплику доспеха Серого Рыцаря в полном соответствии со всеми деталями и габаритами? Печати чистоты свисали с конечностей, от каноничных их отличало только то, что написаны они были не на высшем готике, а на церковно-славянском. А крылья аквиллы — того самого орла, что венчал наплечники — были отполированы настолько, что сияли даже ярче, чем мой доспех. 

Артур, принимая восхищение публики, позировал вокруг своего творения еще минут десять. Он явно наслаждался моментом, купался в лучах славы, поворачивался так и эдак, давая себя сфотографировать со всех ракурсов. Наконец, наигравшись в суперзвезду, он принялся забираться в доспех. По его команде грудная пластина откинулась козырьком вверх, броня на животе и бедрах пришла в движение, раздвигаясь, чтобы пропустить хозяина. Это вызвало новый гул восхищенных возгласов толпы, которая всё прибывала. 

Артур сноровисто полез внутрь. Он сделал это с такой легкостью, будто всю жизнь только тем и занимался, что лазил в гримдарковые доспехи. Я прямо представил, как он часами тренируется дома, чтобы не ударить в грязь лицом в самый ответственный момент. Разумеется, доспех был всего лишь имитационной репликой. База — без адамантия и пласт-стали, металл там был разве что в ключевых соединениях, вроде шарниров и ребер жесткости. Всё остальное, включая каркас и пластины «брони», было сделано из высокопрочных полимеров и карбона — как и мой доспех. А чему тут удивляться? Мастер-то у обоих творений один. 

И вот, когда последние элементы брони встали на место, заблокировавшись с характерным щелчком, всей публике предстал настоящий, почти легендарный Серый Рыцарь, вышедший с полей сражений против демонов. 

Публика пришла в полный восторг. Крики, аплодисменты, вспышки камер — всё смешалось в один сплошной гул. А Артур снова начал принимать героические позы, только на этот раз он был при полном параде, и каждое его движение, каждый поворот головы вызывал новую волну эмоций. Он был счастлив. И, глядя на него, я поймал себя на мысли, что, кажется, начинаю понимать, зачем всё это нужно. Зачем люди тратят месяцы на костюмы, тащатся через весь город и терпят неудобства и очереди. Ради вот этого момента. Ради возможности стать кем-то другим. Хотя бы на один день.

Глава 3

— Что, Артур опять играется? — проговорила Майя, застывшая рядом. 

Я не вздрогнул от ее голоса ведь заранее засек, как они с Ольгой подходят к нам. Так как привычка сканировать окружение, даже вне боя, казалось въелась уже в саму мою подкорку. Я обернулся разглядывая двух девушек, что уже переоделись в свои костюмы, и посмотреть было на что. 

Ольга теперь предстала в образе эльфийского рейнджера. Легкий кожаный доспех облегал ее фигурку, лук был переброшен через плечо, а колчан со стрелами покачивался на бедре. И только уши немного выбивались из образа. Нет, не оттого, что они у нее были совсем не эльфийские, а очень даже человеческие, маленькие, аккуратные. Но был нюанс: на них были надеты украшения, которые как бы и образовывали форму, похожую на эльфийскую. Это были не какие-то пластиковые безделушки, а настоящие ювелирные изделия из золотой проволоки, тонкой, филигранной работы, с явно непростыми камушками. А в подвесках, что, будто серьги, свисали ниже мочек, играли блики, дополняя эту странную, нереальную картину. 

Заметив мой пристальный взгляд на себе, Ольга явно смутилась. Опустила глаза, потом снова подняла, поймав мой взгляд. 

— Мне папа подарил прямо перед фестивалем, — словно оправдываясь, проговорила она тихо, и от сказанных слов смутилась еще больше. Щеки заполыхали алым и от этого она стала похожа на маленький помидорчик. 

— Так, хватит тут соблазнять мою невинную подругу, извращенец! — влезла со своим замечанием моя неугомонная подопечная. И от ее слов цветовая палитра Ольги ушла так сильно в красный спектр, что я будто наяву увидел, как из ее милых, украшенных искусным золотом ушек вот-вот пойдет пар. 

— Я не пялюсь, — спокойным и нарочито флегматичным голосом ответил я на эту бессовестную инсинуацию. — Я разглядываю. Внимательно разглядываю. Мне просто показалось очень необычным образ миниатюрной темноволосой эльфийки. Просто обычно принято ожидать другого... 

— А вот и ни фига! — перебила меня Майя, сверкая глазами. — Олечка у нас самая настоящая лунная эльфийка, и для этого образа у нее «Полный набор» критериев! А ты просто книжки не читаешь и потому такой неграмотный в этом вопросе! — она ткнула в меня пальцем, словно ставя диагноз. 

Я наконец перевел внимание на нее и начал разглядывать уже её костюм, который до этого видел только на фотках, что она показывала в своем телефоне. 

Майя предстала перед миром в виде волшебной феи. Изысканное платье, кираса, стилизованная под металл, но явно сделанная из чего-то легкого. И, наконец, самое главное: за ее спиной крепились четыре крыла, похожих на стрекозиные. Это был не просто аксессуар, а еще одно из творений Артура, который всё еще позировал перед толпой фотографов на дальней площадке. Он удалился от нас вместе со всей толпой, что его окружила, так что мы могли говорить спокойно, не перекрикивая гул. 

Крылья Майи сейчас свисали по спине, будто плащ. Но я точно знал: стоит Майе отдать мысленную команду — и они придут в движение, набирая плотность и силу. Про мысленную команду я не преувеличивал. Для этого в ее рыжих распущенных волосах сейчас была диадема, которая и считывала ее волю через специальные датчики. Перечень команд был невелик, но для ее нужд — более чем достаточным. 

Резким движением Майя взяла нас под руки. Под робкие попытки Ольги напомнить про Артура она только отмахнулась: 

— Он еще час провозится! 

И потащила нас гулять по парку аттракционов. 

Около часа мы прогуливались, пропитываясь атмосферой фестиваля. Девушки шли по обе стороны от меня, и наша компания из феи, эльфийки и рыцаря привлекала всеобщее внимание, но нам было плевать на всех. Мы ели мороженое, запивая его молочным коктейлем. Потом ели попкорн, запивая квасом и колой. Ольга смущалась рядом со мной, а Майя начала вести себя как-то странно и скованно, оглядываясь по сторонам. 

Я насторожился. Спрашивать, что происходит, не стал — не хотел напрягать Ольгу еще сильнее. Просто начал сканировать округу профессиональным взглядом. Ничего примечательного не замечал, но уровень бдительности повысил до максимума. Что-то было не так. Какое-то напряжение в воздухе, какая-то неправильность, которую я чувствовал кожей. 

Я уже хотел всё-таки спросить Майю, что ее беспокоит, как она, будто прочитав мои мысли, с наигранной жизнерадостностью сказала: 

— Так, ребята, а давайте прокатимся на колесе обозрения! 

И, не дожидаясь нашего ответа, потащила нас занимать на удивление недлинную очередь. 

Заняв свои места в колонне людей, я отметил, что Майя немного успокоилась. Но бдительности не снижал. Смотрел по сторонам, ловил легкие признаки паранойи. Вокруг было много людей в костюмах, многие в гриме — это мешало считывать их намерения. Лица становились неуловимыми, чужими, словно маски. 

От подросшего градуса паранойи мне начало мерещиться. В каждом мужчине — боевик. В каждом ребенке — бомбист-смертник. В ушах, несмотря на то что мы стояли на асфальтовом покрытии, стал нарастать шелест пустынного песка.  

Я не заметил, как подошла наша очередь. Уже думал, что в кабинке колеса обозрения смогу успокоиться и очистить голову от тумана галлюцинаций. Как вдруг ощутил толчок в спину. 

Это Майя впихнула меня и Ольгу в кабину, захлопнула дверь и прокричала, убегая в толпу: 

— Не тушуйтесь! Проведите это время с пользой! Я верю в вас, котятки! 

И убежала. 

Замерев, словно столб, не в силах понять, что мне делать. Рука уже дернулась к двери. Я мог распахнуть ее, спрыгнуть вниз — кабинка только начала подъем, высота небольшая, экзоскелет даже в таком жалком состоянии скомпенсирует падение. Но стоит ли? 

Майя очевидно хотела помочь. Явно заметила, как мы с Ольгой смотрим друг на друга. И мне стало понятно ее странное поведение. С высоты поднимающейся кабинки я увидел, куда удаляется силуэт с трепещущими от бега крыльями. 

— Она всегда так делает, — тихим голосом проговорила смущенная Ольга. — Просто делает, как велит сердце. А остальным разгребать последствия. 

— Велит ей шило в заднице, а не сердце, — сам не отдавая себе отчета, будто по наитию, я начал говорить с Ольгой. — Все никак не привыкну к ее поведению. 

От сказанных мной слов Ольга засмеялась. Легко, искренне, и этот смех был таким светлым, таким живым, что на миг заглушил шелест песка в голове. 

— Вы знакомы каких-то пару дней, а ведете себя так, будто дружите уже многие годы. Завидую, — сказала Ольга и села на одну из лавок, начав разглядывать разгорающийся фестиваль внизу. 

— Сам не понимаю этого. Просто веду себя как привык. Да и обязанности охранника, что взял на себя, соблюдаю. И всё, — сказал я и сам удивился, что не замечал: несмотря на своих тараканов, как-то быстро привык к этой шебутной рыжей. 

— Майя всегда была такой, — заговорила Ольга с улыбкой. 

Я засмотрелся на нее и не заметил, как сел рядом. 

Меж тем, девушка продолжила:

— Добрая и при этом сильная. В университете, где мы познакомились, все Майю любят и уважают. Я всегда удивлялась, как она находит язык с парнями и даже с преподавателями. И при этом не стесняется что-то отчебучить. Она однажды записалась на конкурс, где нужно было спроектировать многоквартирный дом со всем благоустройством. И она забыла, представляешь? А когда нужно было сдавать проект, она за час накидала в программе какой-то бред и как ни в чем не бывало отдала его куратору. 

— И что же она тогда сдала? — с неподдельным интересом спросил я. 

— Представляешь, она просто взяла кирпичную восьмиэтажку, растянула ее, завернула в кольцо, создав огромный внутренний двор, и как вишенку на торте поставила огромную статую себя прямо в центр. Представляешь? 

Я уже начал рисовать эту картину в голове, а заодно лица членов комиссии, когда они увидят это чудо архитектурной мысли. 

— Хотел бы я увиде... 

Я не успел договорить. 

Пронзительный крик разорвал воздух снаружи. 

Я вскочил с лавки, бросился к окну с той стороны, откуда шел крик. Но не успел я добраться до него, как новый крик раздался с другой стороны. Я перебежал к другому окну и начал вглядываться вниз. 

А там... 

Там было что-то странное и страшное. 

Люди бегали по парку, но это был не просто хаос. Они набрасывались друг на друга. Падали, сбивали с ног, кусали. Те, кого кусали, вскакивали через несколько секунд и уже сами набрасывались на других. Но самое жуткое было не в этом. 

Те, кто обратились — они двигались иначе. Быстрее. Резче. Их движения были дергаными, но при этом какими-то хищными, просчитанными. И они смеялись. Безумным, потусторонним смехом, который разносился над парком, заглушая крики жертв. 

Многие были в костюмах. Мелькали эльфийские плащи, рыцарские доспехи, клоунские парики. Это смешение фэнтезийного карнавала и реального кошмара создавало сюрреалистическую, чудовищную картину. Будто сам ад решил устроить маскарад. 

Я не мог оторвать взгляда. В голове билась одна мысль: где Майя? Она там, внизу, совсем одна во всем этом ужасе. С ее дурацкими крыльями, которые даже не защита, а просто украшение. 

— Ольга, нам нужно... — сказал я, оборачиваясь к ней. 

И от того, что я увидел, меня сковал ступор. 

С Ольгой было что-то не так. 

Она застыла на лавочке, опустив голову вниз, так что волосы скрыли лицо. И звуки... я отчетливо услышал то, что сначала воспринял за плач. Всхлипывания, хрипы и бульканье. 

— Оля, что с тобой? — голос сорвался. 

Медленно, дерганно, она подняла голову. 

И я увидел, что это уже не Ольга. 

Глаза. Белесые. Без зрачков — просто бездонная чернота, в которой, казалось, отражался весь ужас мира. Из уголков глаз тянулись тонкие черные вены, расползаясь по вискам, по щекам, уходя под воротник доспеха. Губы растянулись в улыбке — слишком широкой и слишком неестественной, обнажающей зубы, которые... которые будто заострились, стали длиннее, хищнее. 

И она засмеялась. 

Тем же смехом, что доносился снизу. Безумным, потусторонним. 

Слова застряли в горле. Рука рефлекторно дернулась к автомату — но автомата не было. Только пустота у пояса, где он должен был быть. 

Она вскочила. Движение было слишком быстрым, слишком резким для той тихой, застенчивой Ольги, что сидела рядом минуту назад. Она бросилась на меня. 

Я среагировал на автомате. Тело включилось раньше, чем мозг успел обработать информацию. Шаг в сторону, подставка плеча, блок. Она врезалась в меня, и мы покатились по полу кабинки. 

Она тянулась к моему лицу. Пальцы скрючились, рот открылся, пытаясь добраться до кожи, укусить, вцепиться. Доспех сдерживал ее хватку, не давая ей добраться до тела, но она была сильной. Нечеловечески сильной. Ее руки сжали мои плечи с такой мощью, что даже через броню почувствовалось давление. 

Мы боролись в тесном пространстве кабинки. Я пытался оттолкнуть ее, она — добраться до открытых участков. Лицо, шея — все, что не прикрыто доспехом. Я уворачивался, подставлял плечи, предплечья и блокировал ее атаки. 

В какой-то момент я нащупал рукоять меча на поясе. Пластиковая бутафория, бесполезная игрушка. Но выбора не было. Я выдернул его из ножен и ткнул ей в лицо. 

Она отшатнулась, но не от боли — от неожиданности. Я воспользовался моментом, перехватил инициативу, толкнул ее к двери. Она снова бросилась, и я, уже не думая, действуя на одних рефлексах, вставил меч ей в рот. Пластик уперся в нёбо, не давая сомкнуть челюсти. 

Она замерла на секунду. Белесые глаза смотрели на меня с чем-то, что могло быть узнаванием. Или насмешкой. 

А потом я ударил. Корпусом, всем импульсом своего  веса , разгоняя ее к двери. И та не выдержала. Петли жалобно взвизгнули, и Ольга, все еще с мечом во рту, вылетела наружу, в пустоту. 

Я застыл в дверном проеме, вцепившись побелевшими пальцами в холодный металлический косяк. Внизу, раскинувшись на добрых полсотни метров, открывался весь ужас конца этого мира. 

Она падала долго. Слишком долго. А я смотрел, не в силах отвести взгляд, и мир вокруг начал плыть, проваливаться, рассыпаться на осколки. 

Внизу горели палатки со сладкой ватой и хот-догами. Посетители фестиваля гонялись друг за другом, создавая визуальный хаос. Те, кто убегали, кричали от ужаса. Те, кто догоняли, смеялись безумным, потусторонним смехом. 

А в голове закрутилась бешеная чехарда образов. Прошлое и настоящее смешались в чудовищном танце. 

— Майя! — пронзила мысль. — Где Майя? 

Она там, внизу. Одна. В этом аду. 

Мысли о том, что я не справился, что она мертва, ударили по рассудку, как молот. 

— Виктор! Виктор, ты слышишь меня? — ее голос. Или уже галлюцинация? — Виктор, спаси я... 

— Псарь, скотина, приди в себя! — рявкнул командир, прорываясь сквозь шум умирающего мира. 

— Виктор, спаси... — голос Майи таял. 

— Псарь, очнись! — настаивал командир. 

Два голоса разрывали меня на части. А потом добавился третий. Лязг цепей. Звук натянутых до предела тросов. Рык зверя из глубины сознания. 

Я зажмурился. А когда открыл глаза — я был уже не в кабинке колеса обозрения. 

Я сидел в духоте модуля управления БПЛА. Тесная железная коробка, раскаленная африканским солнцем. Пот заливает глаза, рубашка прилипла к спине. На экране — застывший кадр. Разбитая колонна. Детские трупы в кузовах грузовиков, которые по данным разведки должны были везти террористов. 

— Псарь! Работай, сука! — орет командир. — Борт на подлете! Работай! 

Я не мог пошевелиться. Просто сидел и смотрел на экран, чувствуя, как личность плавится, стекает горячим воском в пустоту. 

А потом что-то щелкнуло. Внутри. 

Я не знаю, откуда взялись силы. Не знаю, как я это сделал. Но я взял себя в руки. Надел операторский шлем — тот самый, с датчиками, впивающимися в виски, и с «хоботом» проводов, идущих из лицевой части маски прямо в вычислительные недра операторского модуля. И взял под контроль всё, что могло летать. 

Ударные дроны пошли в атаку. Один за другим. Когда кончились боеприпасы, я использовал разведывательные дроны как тараны. Направлял их прямо в головы боевикам, врезал со всей скорости, прожигал аккумуляторы, взрывал двигатели. 

Я управлял полутора десятками машин одновременно. Потом двумя десятками. Потом тремя. 

Мозг плавился. Перед глазами плыло. Но я не останавливался. 

Я видел, как падают боевики. Как наши начинают отбиваться. Как подходит подкрепление. 

А потом наступила темнота и наваждение прошлого ушло в небытие. 

Я шел по темному коридору. Медленно. Вязко. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте. 

Я знал, куда иду. К ней. К твари. 

Она сидела в углу, опутанная цепями, тросами, нитями цвета запекшейся крови. Огромная, страшная, похожая на прошедшую мясорубку помесь оборотня и клошара. Рваные штаны цвета хаки, прожженный бронежилет на тощей костлявой груди. Шкура в шрамах, в ожогах, местами клочьями свисает с костей. Пасть перемотана изумрудно-зеленой лентой. Один глаз смотрит на меня с ненавистью. 

Я подошел вплотную. Тварь дернулась, цепи залязгали, но не пустили. Я протянул руку и схватил ее за волчьи уши. Жесткая шерсть, горячая кожа под ней. Она зарычала, забилась, но я держал крепко. 

И потянул. 

Тварь сопротивлялась. Цепи натянулись до звона. Тросы заскрипели. Но я тянул. Медленно, методично, чувствуя, как напряжение достигает предела. 

А потом голова оторвалась. 

Без крови. Без хруста. Просто отделилась от тела, которое тут же осыпалось прахом, серой пылью, уходящей в небытие. 

Я держал в руках не голову оборотня. 

Я держал операторский шлем. Тот самый. С хоботом.  

Я надел его. 

И мир вокруг изменился. Стал четким. Ясным. Настоящим. 

Я развернулся и пошел обратно по коридору. А из праха, оставшегося от твари, выползла зеленая лента. Тонкая, изумрудная, живая. Она скользнула за мной, словно змея, обвила ногу, поднялась выше и оплела правую руку, застыв на запястье браслетом. 

Я открыл глаза. 

Я стоял в дверном проеме кабинки. Внизу бушевал ад. Но теперь я смотрел на него иначе. 

Кабинка дернулась и остановилась. Мы опустились. Я делаю шаг вперед и вступаю на землю. 

Медленно, с какой-то торжественной неторопливостью, я снимаю с пояса шлем. Тяжелый, с прорезью для глаз. Я надеваю его. 

Мир сужается до щели. Дышать становится труднее. Но это правильное ощущение. Привычное. Как тогда, в Африке, когда надевал операторский шлем перед боем. 

Я снимаю ножны с пояса и аккуратно ставлю их у входа в кабинку. Пластиковый меч остался там, во рту у Ольги, когда она летела вниз. Больше он не понадобится. 

Потом я снимаю с плеча щит. Одеваю на левую руку, проверяю крепления. И делаю то, ради чего Артур так старался, встраивая секрет в верхнюю часть щита. 

Я нажимаю на скрытый рычажок. Механизм щелкает, и из щита выдвигается рукоять. Я тяну. 

Саперная лопатка. 

Не бутафория. Не пластик. Настоящая, кованая, стальная, наточенная до бритвенной остроты. Рукоять из черного дерева, отполированная тысячами прикосновений. Сделали ее в Африке, в одной из деревушек, куда мы заходили после боя. Старик-кузнец ковал ее три дня, а потом еще день наносил на металл письмена. Вуду, как он сказал. Обереги от зла. Я тогда посмеялся. Теперь не смеюсь. 

На лезвии тускло блестят капли — то ли кровь, то ли просто отблески пламени. 

Щит на левой руке. Лопатка в правой. 

Я делаю шаг вперед. 

Навстречу мне, перекрывая дорогу к главной аллее, бегут трое. Глаза выпученные, рты разинуты в безумном смехе, руки тянутся, пальцы скрючены. Двое в костюмах средневековых лучников, третий — в порванном клоунском наряде. 

Я не ускоряю шаг. Просто иду. 

Первый подлетает ближе. Я встречаю его щитом — просто в стену, в лицо, с хрустом ломая нос, сбивая с ног. Пока он падает, лопатка уже в деле. Короткое, экономное движение — и второй лучник валится с разрубленной шеей. Кровь черная, густая, пахнет гнилью. 

Клоун успевает добраться до меня. Я уворачиваюсь от его выпада, подсекаю, и когда он падает — опускаю лопатку на затылок. 

Трое. Три секунды. 

Я иду дальше. 

Впереди — десятки. Сотни. Они мечутся между палаток, набрасываются друг на друга, рвут, грызут, смеются. 

Я — машина. Машина смерти, которую разбудили. Щит работает как таран, как блок, как дополнительное оружие. Лопатка поет в воздухе, разрубая, дробя, убивая. 

Шаг. Удар. Блок. Шаг. Еще удар. 

Я не думаю. Не чувствую. Просто делаю то, что умею лучше всего. 

Где-то в глубине сознания пульсирует мысль о Майе. Надо найти ее. Надо успеть. 

Но сейчас — только шаг, только удар, только путь через этот ад. 

Вокруг мелькают искаженные лица. Безумные глаза. Оскаленные рты. А я иду, и лопатка в моей руке не знает пощады.

Интерлюдия Маша

Маша никогда не строила иллюзий относительно своего будущего, потому что это будущее за нее уже выстроили другие. Быть простой студенткой меда ей нравилось ровно настолько, насколько этот статус позволял не вступать в открытую конфронтацию с родителями. Сама профессия врача, с ее бессонными ночами, чужими болезнями и постоянным стрессом, привлекала ее примерно так же, как перспектива мыть полы в городской больнице. Ее настоящая страсть лежала в совершенно иной плоскости: маникюр, татуировки, пирсинг, искусство делать людей красивее чем сделала их природа. Но родители, владельцы престижной частной клиники для тех, кто привык лечиться за большие деньги, даже слышать не хотели о подобной «несерьезности». Под угрозой полного лишения финансирования и безбедного существования они продавили дочь на поступление, и Маша сдалась, выбрав путь наименьшего сопротивления.

Учеба превратилась в формальность, в скучный ритуал, который нужно было просто перетерпеть. Она исправно посещала все занятия, но лишь для того, чтобы отметиться, а все остальное делали другие. Однокурсники, особенно мальчишки, готовы были за одну ее улыбку написать любой конспект, решить любую контрольную, сдать любой реферат. Отличника Валеру, например, клинило от нее настолько, что она могла попросить его о чем угодно, и он бросался выполнять, как дрессированный щеночек. Так и тянулась лямка: скучные лекции сменялись съемками для блога, конспекты Валеры обеспечивали закрытые сессии, а родители, видя ровные оценки в зачетке, не лезли в душу и позволяли дочери заниматься тем, что она считала своим настоящим призванием – раскруткой личного бренда в социальных сетях.

Вот и сегодня утром, вместо того чтобы корпеть над очередной самостоятельной работой в университетских стенах, она решила устроить себе вылазку. Мероприятие обещало быть интересным: городской парк развлечений на целый день превращался в огромную площадку косплей-фестиваля. Яркое, пестрое, безумное зрелище, которое просто создано для того, чтобы собирать лайки и просмотры. Валера, разумеется, уже получил задание обеспечить готовую работу к вечеру и его преданный взгляд не оставлял сомнений в том, что задание будет выполнено безукоризненно.

Парк постепенно наполнялся людьми, и эта феерия захватила Машу с головой. Она бродила по аллеям, ловко лавируя между группами эльфов, орков, супергероев и аниме-персонажей, которых узнавала лишь отдаленно. Она была очень далека от всей этой гиковской движухи, но все равно ведь все вокруг выглядело настолько круто и эстетично, что сомнений не оставалось: контент будет бомбический. Новенький телефон в розовом чехле с брелком в виде надкусанного яблока без устали щелкал кадр за кадром. Она снимала все: проходящих мимо рыцарей в сверкающих доспехах, девушек в невообразимых париках, расписные палатки с едой и сувенирами.

Больше всего в афише ее привлек павильон динозавров. Там обещали интерактивное погружение в мир юрского периода со стаей велоцирапторов, которые должны были имитировать загонную охоту на посетителей. Маша не совсем понимала, что такое «аниматроники», но была уверена: это выглядит дорого и из этого выйдет отличный ролик. К несчастью, до открытия павильона оставался еще месяц, и сейчас он стоял запертым, темнея огромным ангаром на краю парка. Но и без динозавров здесь было на что посмотреть, и она продолжала снимать, переходя от одной группы косплееров к другой, вылавливая самые удачные ракурсы и живые эмоции.

А потом всё изменилось, да так резко, что Маша даже не сразу поняла, что это не какой-то перфоманс от ее коллег-блогеров, а что-то поистине ужасное.

Сначала крики. Один, второй, третий – они множились лавиной, накрывая парк волной животного ужаса. Маша обернулась на звук и застыла, не в силах поверить своим глазам. Люди набрасывались друг на друга, но это была не просто драка. Они кусали, рвали зубами, падали и снова вскакивали, чтобы продолжить безумную атаку. Те, кого кусали, через мгновение сами становились частью этого кошмара, и их глаза... их глаза становились абсолютно белесо-мутными и бездонными, как провалы в никуда. Визг, хрипы, мольбы о помощи смешались в чудовищную какофонию, и сквозь нее прорывался леденящий душу смех. Он был воистину безумный, потусторонний, нечеловеческий.

Маша не побежала сразу. Инстинкт блогера, заглушивший на секунду инстинкт самосохранения, заставил ее поднять телефон и нажать на кнопку камеры. Пальцы тряслись, но она включила трансляцию в сеть, бросив в эфир короткое, срывающееся: «Народ, что здесь творится?». А потом рванула с места. Она неслась между палатками, перепрыгивая через брошенные сумки и упавших людей, уклоняясь от тянущихся к ней рук с черными ногтями. Кто-то схватил ее за край куртки, она рванулась, оставив в его ладони кусок ткани, и побежала дальше, не разбирая дороги.

Удача или инстинкт привели ее к небольшому служебному зданию в глубине парка, подальше от главной аллеи. Дверь поддалась, и она влетела внутрь, захлопнув створку за спиной и навалившись на нее всем телом. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание вырывалось хрипом и всхлипом. Отдышавшись, Маша огляделась. Это была какая-то будка для местных аниматоров, представляющая собой тесное помещение с единственным окном. Но окно это было особенным: тонированным, зеркальным снаружи. Она выглянула и поняла, что это идеальное укрытие. Ее не видно, но она видит всё.

Дрожащими руками она снова подняла телефон. Трансляция шла! Десять зрителей, которые смотрели ее утренние прогулки, превратились в полторы сотни. Чат летел с бешеной скоростью, люди писали ужасные вещи, спрашивали, что происходит, просили показать еще. И Маша, повинуясь какому-то странному, почти наркотическому азарту, навела камеру на окно. Она не могла остановиться. Это стало ее щитом, способом дистанцироваться от кошмара по ту сторону стекла, превратить реальный ад в просто картинку на экране.

Она снимала горящие палатки, мечущихся людей, фигуры обезумевших с глазами полными нечеловеческой ярости, которые гонялись за своими жертвами под аккомпанемент безумного смеха.

Маша видела, как девушка в костюме какой-то супергероини споткнулась в попытке перескочить невысокий заборчик, но, к ее несчастью, плащ, что так хорошо подходил к ее образу, зацепился, что и стало ее смертным приговором. Преследователи настигли ее, накрыли толпой и принялись разрывать на части. Маша перевела камеру телефона на окровавленную детскую коляску, за которой склонилась на четвереньках девушка в когда-то белом платье, содрогаясь, поедая что-то совсем небольшое.

От того, что Маша увидела, сфокусировав камеру, ее чуть не вырвало. Но из-за спазма у нее не получилось даже этого. Она взяла остатки сознания под контроль с единственной целью — снимать и вести трансляцию того ужаса, что разразился вокруг нее, словно только от этого зависело, останется она в сознании или нет.

Как вдруг, словно по какому то наитию, она перевела объектив выше, на колесо обозрения. Огромное сооружение продолжало вращаться, ведь никто не отдал ему команду остановиться. Кабинки медленно ползли по кругу, и в некоторых из них творилось нечто невообразимое. Маша навела фокус, приблизила изображение насколько могла. В нескольких кабинках мельтешили силуэты, кабинки раскачивались, будто внутри бились дикие звери, запертые в тесной клетке. А в других, приблизив камеру, она разглядела лица. Лица людей, прижавшихся к стеклу, искаженные таким ужасом, от которого у Маши перехватило дыхание. Счастливчики, которые сейчас были так высоко над всем этим кошмаром, но это ненадолго. Рано или поздно каждая кабинка опустится вниз, и тогда двери откроются, заставляя выживших встать лицом к лицу с тем, что их там ждет.

Она переводила кадр от кабинки к кабинке, от окна к окну, не отдавая себе отчета в том, зачем она это делает. Может быть, пыталась убежать от ужаса, что клубился прямо перед ней, буквально в нескольких метрах по ту сторону стекла. Вглядываться в далекие кабинки было легче, чем смотреть на корчащиеся тела у крыльца.

И вдруг она увидела нечто, выбивающееся из этого безумия настолько сильно, что на мгновение даже ужас отступил.

В одной из кабинок дверь была выбита наружу. Такое она уже видела: отчаявшиеся люди, оказавшиеся наедине с обезумевшим, просто выбрасывались в пустоту, наплевав на то, что шансов выжить нет. Но здесь было иначе. Тот, кто стоял в проеме, явно не собирался прыгать. На нем были надеты странные рыцарские доспехи красного цвета, которые так прекрасно переливались на полуденном солнце, контрастируя с дымом и гарью внизу. Шлема на голове не было – он висел на поясе, придавая фигуре этого чуждого, словно сошедшего из другой эпохи воина, какой-то завершенный, ритуальный вид. Он просто стоял и смотрел вниз, на бушующий под его ногами ад. В его пронзительном взгляде, даже на расстоянии, сквозь дрожащее изображение на телефоне, читалось нечто такое, от чего по спине Маши пробежал холодок. Он смотрел так, будто видел подобное тысячи раз, и в этом не было для него ничего необычного, никакого ужаса, только привычная, будничная картина. На его лице не отражалось ни одной эмоции – словно то, что творилось внизу, его совершенно не касалось.

Но вдруг воин пришел в движение. Медленно, с какой-то пугающей, почти торжественной неторопливостью, он снял с пояса шлем и единым, отточенным движением надел его на голову. И в ту же секунду, едва его руки начали опускаться, он сделал шаг за порог. У Маши перехватило дыхание. Она зажмурилась на мгновение, но крика падения не последовало. Когда она снова открыла глаза, фокус камеры все еще был наведен на красную фигуру. Она так увлеклась съемкой, что не заметила главного: кабинка опустилась достаточно низко, и воин, сделав всего один шаг, уже стоял на платформе аттракциона.

И вот он ступил на землю, охваченную пожарами и смертью. Но он не побежал. В отличие от всех, кого она видела до этого, он даже не ускорил шаг. Он двигался все так же неторопливо, будто вокруг не было ни малейшей опасности. Безумные твари с белёсыми глазами, что уже заметили новую жертву и устремились к ней с истошным, леденящим душу смехом, его, казалось, совершенно не волновали. Он их просто игнорировал. Маше отчаянно захотелось закричать, застучать по стеклу: «Беги! Спасайся!», но она не могла издать ни звука. Горло пересохло, ноги онемели, а взгляд, прикованный к экрану телефона, отказывался отрываться от странного воина, который будто бы сошел со страниц старых сказаний прямо в этот ад.

А воин тем временем, не обращая внимания на приближающихся тварей, все так же неторопливо снял с пояса пустые ножны и, будто отдавая дань уважения чему-то, аккуратно прислонил их к ограждению платформы. Затем он снял со спины щит, поправил крепления на левой руке.

И тут произошло самое невероятное. Совершив какую-то странную манипуляцию с внутренней стороной щита, воин извлек из него нечто абсолютно немыслимое в этой фэнтезийной экипировке. В его руке блеснула сталь. Саперная лопатка. С немного удлиненной рукоятью из темного дерева и тусклым, рабочим блеском наточенного лезвия. Если бы не происходящее вокруг, Маша, наверное, даже рассмеялась бы над этим нелепым, по ее мнению, оружием для рыцаря. Но сейчас она не смеялась. Глядя на то, как спокойно и уверенно воин держит в руках этот простой, утилитарный инструмент, она вдруг с абсолютной ясностью поняла: этого достаточно. Этого вполне достаточно, чтобы повергать врагов.

«Прямо как Супер Геракл со своей легендарной техникой вращающейся лопаты», – мелькнула в голове странная, не к месту пришедшая ассоциация. Вспомнилась серия какого-то дурацкого китайского аниме про роботов, которое они смотрели с бывшим парнем. Тогда она плевалась и говорила, что это полная чушь, но почему-то сейчас, в этом аду, она вспомнила именно это.

Воин, видимо, посчитал, что ждать больше нечего, и двинулся навстречу своим врагам. Безумцы были уже совсем близко, их черные глаза горели жаждой убийства, их скрюченные пальцы тянулись к новой жертве. А он просто пошел на них.

То, что произошло дальше, Маша снимала, не в силах оторваться от экрана, боясь пропустить хоть одно движение. Это было не кино, не игра – это было нечто иное. Воин двигался с пугающей, почти нечеловеческой эффективностью. Щит работал как продолжение руки, ловя удары, ломая хватку, сбивая с ног. А лопатка в его правой руке превратилась в орудие самой смерти. Короткие, хлесткие, невероятно быстрые удары – и тела падали одно за другим. Твари налетали на него, но он был неуязвим. Он не тратил лишних движений, не отступал, не колебался. Он просто шел вперед, и там, где он проходил, на асфальте оставались неподвижные тела. Мелькали черные брызги крови, слышался хруст, и сквозь него – все тот же безумный смех, но теперь он звучал иначе, словно наталкивался на непреодолимую стену и разбивался о нее.

Не прошло и минуты, как враги были повержены. Воин, не оглядываясь, скрылся за горящей палаткой с рекламой какого-то безалкогольного пива, просто исчезнув из поля зрения Маши.

Несколько минут она не могла прийти в себя. Сердце бешено колотилось, но странное дело: ей стало не так страшно. Увиденное потрясло ее, но одновременно и дало какую-то призрачную, почти иррациональную надежду. Она опустила взгляд на телефон и обомлела. Цифра в углу экрана гласила: две тысячи девятьсот восемьдесят семь зрителей. Чат, который еще недавно еле полз, теперь несся с бешеной скоростью, сообщения мелькали одно за другим, и этот поток не желал останавливаться.

И в этот момент на экране всплыло оповещение. Канал местного блогера, который утром нехило хайпанул, пройдясь по городу в самолично собранном роботизированном экзоскелете, заменявшем ему отсутствующие ноги. Маша подписалась на него тогда с мыслью о возможном коллабе, но сейчас это казалось таким далеким и ненужным. Она уже хотела смахнуть мешающее оповещение, но палец дрогнул и случайно нажал на него, открывая пост.

Чертыхнувшись на свою неловкость, она застыла.

С экрана на нее смотрел тот самый блогер. Он стоял в каком-то музейном зале. На нем был все тот же механический костюм, что и утром, но теперь верхнюю часть его тела закрывала кольчуга, голову венчал стальной шлем, а в руках он сжимал щит и копье. Короткая подпись под фото гласила: «К зомби-апокалипсису готов».

— Охренеть, — выдохнула Маша одними губами. — Сначала обезум... зомби, а теперь еще и рыцари повылазили.

Сказав эту бессвязную фразу, она почувствовала, как силы покидают ее. Сознание, измотанное до предела пережитым ужасом, невероятным зрелищем битвы и этим последним, окончательно ломающим реальность фото, просто отключилось. Она потеряла сознание, сползая по стене на пол тесной будки, а телефон с все еще работающей трансляцией выскользнул из ослабевшей руки и упал рядом, экраном вверх, продолжая транслировать в пустоту изображение бетонного пола.

От автора:

Всем, кому интересна история этого самого блогера на механических ногах, добро пожаловать на основную историю про механика-изобретателя, что сам сконструировал себе экзоскелет, чтобы вернуть себе возможность ходить, и именно в этот замечательный день и случился (ВНИМАНИЕ, СПОЙЛЕР) апокалипсис, и человеки вокруг начали друг друга кушать.

Яр Красногоров, серия книг «Цитаделум» — https://author.today/reader/408989

Также к вашему рассмотрению и другие мои работы:

Академия «Ковчег» — https://author.today/reader/573714

Игрок Против — https://author.today/reader/531790/5016594

Всем приятного чтения. А с вами был ваш дружелюбный сосед Андрей Проходский (который любит лайки, комментарии и добавления его книг в библиотеки).

Интерлюдия Добромир 1

Очередь из «калашникова» прошила воздух где-то слева, и Добромир инстинктивно пригнулся, хотя пули целили явно не в него. В проходе муляжной крепости, где они держали оборону, визжало железо, хрипели люди и над всем этим набатом висел тот самый леденящий душу хохот, от которого даже у него, прошедшего огонь и воду, перехватывало под ложечкой.

Он рубанул мечом по тянущейся к нему руке в изорванной кольчуге. Настоящим мечем, а не бутафорским, сработанным по его заказу лет десять назад и притащенным на фестиваль, наплевав на правила подобных мероприятий. Рука отлетела, тварь даже не закричала, только зашлась в новом приступе хохота и рухнула, когда Ярослав, его сын, с размаху вогнал копье ей в затылок.

— Фу-у-х, мы еще как-то держимся! — выдохнул Ярослав, поправляя сползшие очки и отирая со лба пот пополам с чужой черной кровью. Дорогой рыцарский доспех, который он так холил и лелеял, сейчас был забрызган грязью и кишками, и Добромир вдруг с неожиданной гордостью подумал, что сын в этом аду выглядит настоящим воином, а не тем мажором, что еще год назад сорил его деньгами в ночных клубах.

— Держим, — согласился Добромир, перехватывая щит поудобнее.

Утро выдалось суетным, но приятным. Большой остров, заросший диким кустарником, наконец-то ожил. Лагерь реконструкторов, который он пробивал долгих полгода, раскинулся шатрами и палатками, задымил кострами. Команды приехали из разных городов — из уважения к нему, к Добромиру Князеву, чье имя в этой тусовке значило много. А может, из уважения к его деньгам, что оплачивали их проезд и проживание. Какая разница. Главное — фестиваль состоялся.

Его тогда очень удивило, как легко вдруг дали разрешение. Месяцами он обивал пороги, писал письма, согласовывал детали и отбивался от придирок властей, а потом — звонок, и вопрос решен за три дня. Будто кто-то наверху дернул за ниточки. Добромир тогда еще подумал: «Не к добру такая спешка». И ведь не ошибся.

Сейчас эти мысли проносились в голове обрывками, между ударами и командами. Он не мог позволить себе уйти в воспоминания — бой требовал всего внимания. Но мозг, словно испорченный плеер, цеплялся за картинки прошлого, вклинивая их в секундные передышки.

Вот он сам, час назад, стоит у входа в «крепость» — сборную конструкцию из труб, обтянутую баннером с каменной кладкой. Высотой с трехэтажный дом, квадрат двадцать на двадцать — настоящая цитадель получилась, пусть и маленькая. Реконструкторы в доспехах, кто в стали, кто в бутафории, ходят вокруг, сверкая начищенными элементами брони. Посетителей еще нет, и вокруг только свои, участники, да пара десятков зевак, что забрели сюда по чистой случайности. Тишина, покой, запах дыма и свежего хвороста.

А вот и Мила, его старшая. Стоит у входа в шатер, сложив руки на груди, и смотрит, как Генри, этот английский аристократ, помогает распаковывать вещи. Добромир тогда подумал: «Хоть кто-то ее растормошил». Бабушка, мать его покойной жены, смогла достучаться до Милы, когда та уехала в Британию. Эмбриология, магистратура, холодные коридоры этой колыбели науки — вот что стало ее жизнью. А Генри, наследник обедневшего рода, появился следом. При первой встрече он показался Добромиру надменным белоручкой, с тонкими пальцами и взглядом, полным снисхождения ко всему «плебейскому».

А потом начался ад, и Генри, схватив со стойки шатра железный вертел для мяса, прикрыл Милу собой, довел ее до крепости и, не сказав ни слова, встал в строй рядом с Добромиром. Сражался он этой дурацкой железякой на манер рапиры — тонко, расчетливо и почти элегантно. И держался до сих пор.

— Отец, справа! — крикнул Ярослав, и Добромир рубанул на голос, снося голову очередной твари, что лезла через баррикаду из опрокинутых столов.

Он видел, как тают их силы. Людей в проходе оставалось человек двадцать — реконструкторы в разномастных доспехах, охранники из его ЧОПа в бронежилетах поверх гражданки, пара полицейских, что успели добежать до них в самом начале. Майор Сазонов, старая седая псина с уставшим взглядом человека, видевшего слишком много, перезаряжал свой АКСУ, и Добромир заметил, как трясутся его руки. Последняя обойма, и патронов больше нет, причем у всех.

За их спинами, в глубине «крепости», жались к стенам гражданские. Женщины, дети, те, кто не успел или не смог взять в руки оружие. Мила была там, с ними. Добромир запретил ей выходить — хватит того, что жених ее здесь, в мясорубке.

— Держать строй! — рявкнул он, чувствуя, как немеет рука от бесконечных ударов. — Не дайте им прорваться!

Толпа тварей перед входом все никак не хотела иссякать. Они лезли, падали под ударами, вставали снова, хохотали, скалили черные рты. Их было слишком много. Слишком.

«Если бы я только поверил предчувствию», — мелькнуло в голове. — «Если бы доверился обрывистым предупреждениям...»

Но он не поверил. Все началось во время обеда, просто и буднично — сначала крики, потом кровь, потом этот смех. И вот они здесь, в мышеловке, которую сами себе построили.

— Батя, еще немного, и нас сомнут, — тихо сказал Ярослав, вставая с отцом плечом к плечу.

Генри, стоявший по другую руку, промолчал, но Добромир видел, как тяжело он дышит, как сталь вертела в его руке ходит ходуном от усталости.

«Майя», — подумал Добромир, и сердце сжалось в ледяной ком. — «Майя там, на малом острове. Одна. С этим... С этим ее новым охранником».

Но Добромир запретил себе думать о плохом. Сейчас нельзя. Сейчас главное — это выжить.

И тут что-то изменилось.

Сначала Добромир не понял, что происходит. Толпа тварей перед входом заволновалась, заколыхалась, будто по ней прошелся ветер. А потом — крики сзади них, со стороны тыла тварей, перекрыли даже хохот.

Бойцы в доспехах, слаженно и четко, будто по ниточке, врезались в тыл тварям. Добромир видел, как падают твари, срезанные умелыми ударами, как напор беснующихся тварей ломается, рассыпается, не выдерживая удара с двух сторон.

— Подмога! — заорал кто-то из реконструкторов. — Наши!

Центр отряда был в единообразной броне на славянский манер, с червлеными щитами и прямыми мечами. Они работали как машины, прикрывая друг друга, не оставляя тварям ни шанса. Остальные в разномастном снаряжении довершали разгром.

Через пять минут все было кончено.

Твари лежали грудами у входа в крепость, и черная кровь растекалась по вытоптанной траве широкой лужей. Тишина, наступившая после боя, давила на уши сильнее, чем любой крик.

Добромир выдохнул, опустил меч и посмотрел на подошедших.

Два отряда замерли друг напротив друга. Метров двадцать разделяло их, но расстояние это казалось непреодолимым. Те, кто только что бился плечом к плечу против общего врага, теперь стояли по разные стороны невидимой черты, и в воздухе висело напряжение гуще, чем запах крови.

Бойцов в строю у Добромира осталось около двадцати. Майор Сазонов с полицейскими, охранники из ЧОПа, реконструкторы, выжившие в мясорубке. Они смотрели на вновь прибывших настороженно, сжимая оружие.

Из рядов подмоги вышел человек. Высокий, светловолосый, с аккуратной бородкой, скрывающей легкую асимметрию лица. Он шел уверенно, но без вызова, и Добромир узнал его сразу, едва тот сделал первый шаг.

Устас.

Игорь Дроздов, двадцати трех лет от роду, лидер своего клуба из города Энска. Идеалист, каких свет не видывал. Человек, воспитанный на рыцарских романах в эпоху, когда их уже никто не читал. Добрый, светлый, упертый до невозможности — и абсолютно, категорически несовместимый с Добромиром по духу.

Они встречались на мероприятиях раз пять, и каждый раз конфликтовали. Не всерьез, но постоянно. Устас говорил о чести и долге, Добромир — о реальности и деньгах. Устас звал в походы, Добромир строил бизнес. Они были из разного теста, и тесто это никогда не желало смешиваться.

Но Устас приехал. По его, Добромира, приглашению. И сейчас он здесь, с отрядом, и они только что спасли им жизнь.

Добромир шагнул навстречу.

— Устас, — кивнул он, останавливаясь в метре от него.

— Добромир, — ответил тот. В голосе не было старой вражды, только усталость и что-то еще, что Добромир не смог сразу определить.

Они помолчали, глядя друг на друга. Потом Устас все же сказал:

— Рад, что вы живы. Мы прорывались сюда от восточного края острова. Там много народу полегло.

— Спасибо, — коротко ответил Добромир. — За помощь. Если бы не вы...

— Мы пришли не помогать вам, — перебил Устас, и в голосе его прорезалась сталь. — Мы пришли, чтобы собрать людей и идти на малый остров. Там еще есть выжившие.

Добромир нахмурился.

— Сейчас? Сразу?

— А когда? — Устас шагнул ближе. — Каждая минута дорога. Там люди, Добромир. Живые люди. Они ждут помощи.

— Там ад, Устас, — Добромир мотнул головой в сторону воды, где за кромкой кустов угадывался противоположный берег. — Мы только что отбились от одной толпы. Сколько их там — сотни? Тысячи? Соваться сейчас, без подготовки...

— Подготовка займет время, которого у них нет! — голос Устаса окреп. — Пока мы будем здесь окопы рыть, они все погибнут!

— А если мы сунемся и погибнем сами — кому мы поможем? — Добромир тоже повысил голос. — Здесь нужно организовать оборону, укрепить лагерь, понять, что вообще происходит! Без базы мы — просто стадо на убой!

— База! — Устас горько усмехнулся. — Ты всегда думаешь о базе, о деньгах, о деле. А о людях ты подумал? О тех, кто сейчас там, без защиты, без оружия?

— В первую очередь я думаю о тех, кто здесь! — рявкнул Добромир. — О своих людях, о тех, кого я могу защитить! Моя задача — сохранить их, а не гнать на верную смерть!

— Твоя задача? — Устас покачал головой. — Ты тут не начальник, Добромир. Ты просто бизнесмен. Сейчас не время тех, кто протирает штаны, строя планы, а тех, кто, как раньше, решительно действует.

Он замолчал, и в тишине, повисшей между ними, Добромир вдруг услышал собственное дыхание. Тяжелое, хриплое, как у загнанного зверя.

А потом Устас сказал то, что резануло по сердцу острее любого меча:

— У тебя там дочь, Добромир. Она на малом острове. Ты готов бросить ее там, пока будешь «укрепляться»?

Добромир дернулся, будто от пощечины. Майя. Его рыжая, бесшабашная, любимая дочь. Та, что утром отключила его звонок, пообещав прийти вечером. Та, что сейчас, возможно...

Он запретил себе додумывать эту мысль. Сжал зубы так, что на скулах заходили желваки.

— Я не брошу ее, — глухо сказал он. — Но и людей своих погубить не позволю. Мы пойдем туда, когда будем готовы. Когда у нас будет план и оружие. А не очертя голову, на кривой козе.

Устас посмотрел на него долгим взглядом и покачал головой.

— Ты не изменился, Князев.

Он развернулся и пошел обратно к своим.

Люди за его спиной, слышавшие этот спор, зашевелились. Те, кто пришел с Устасом, переглянулись и взялись за оружие крепче. Это была не угроза, просто люди буквально кожей ощущали то напряжение и злость, которые испытывает их командир.

Люди Добромира, уставшие и практически без сил, но все еще не сломленные, тоже подобрались. Кто-то переступил с ноги на ногу, кто-то поправил щит. Ярослав шагнул и встал за спиной отца, демонстративно положив руку на рукоять меча. Генри, ни слова не говоря, встал рядом. Потом подтянулись охранники, реконструкторы, все те, что еще какие-то минуты назад бились плечом к плечу в смертельной битве.

Майор Сазонов с АКСУ в руках неторопливо подошел и встал рядом с Ярославом. Кивнул Добромиру коротко, по-свойски. Они были знакомы давно, еще с тех времен, когда Добромир занимался совсем другими делами, а Сазонов всеми силами хотел его посадить. Они уважали друг друга, хоть и по разные стороны баррикад обычно находились.

— Сазонов, — тихо сказал Добромир. — Тебе бы не светиться.

— А кому сейчас это интересно? — так же тихо ответил майор, не сводя глаз с отряда Устаса. — Патронов нет, толку от меня... Но постоять за своих — всегда пожалуйста.

Устас посмотрел на эту стену людей, выстроившуюся за спиной Добромира, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Но отступать он не собирался.

— Значит, не пойдешь с нами? — спросил он, и в голосе его зазвенела какая-то обида.

— Не пойду и вас не пущу, — твердо ответил Добромир. — Не затем я вас сюда звал, чтобы вы здесь головы сложили не за что.

— Я не твоя собственность, Князев. И мои люди — тоже. — Устас сделал шаг назад. — Мы пойдем сами. Справимся без тебя.

— Устас...

— Не надо, — перебил тот. — Я все сказал.

Он развернулся и пошел к своему отряду. Люди за ним нехорошо зыркнули в сторону Добромира и двинулись следом за командиром.

— Скоты трусливые, — негромко, но весомо сказал кто-то из отряда Устаса, и Добромир увидел, как напряглись его люди, положив руки на оружие.

Секунда, другая — и воздух между двумя группами выживших зазвенел, готовый лопнуть от малейшей искры.

Но Устас, не оборачиваясь, махнул рукой:

— Отставить. Мы уходим.

Отряд подчинился беспрекословно. Они двинулись прочь, обходя крепость стороной, и через минуту скрылись в зарослях кустарника, ведущих к берегу.

Добромир выдохнул. Медленно, со свистом выпуская воздух сквозь стиснутые зубы.

— Черт, — сказал он вполголоса. — Черт, черт, черт.

— Помощь бы нам не помешала, — заметил Ярослав, подходя ближе. — А он увел три десятка бойцов. Хороших бойцов.

— Знаю, — отрезал Добромир. — Но если бы мы сейчас схлестнулись... Ну его. И так тошно.

Он повернулся к крепости, где жались друг к другу выжившие, и вдруг почувствовал, как на плечи навалилась неподъемная тяжесть. Ответственность за этих людей, за сына, за дочь, что осталась там, за водой, в аду...

— Майя, — прошептал он одними губами. — Держись, дочка. Мы придем. Только подготовимся.

— Отец, — Ярослав тронул его за плечо. — Она с этим... с Виктором. Он, конечно, странный, но в деле, говорят, крепкий. Может, выкарабкаются.

— Может, — согласил Добромир, сам не веря своим словам. — Жаль, документы ему не успели выправить. И ствол не выдали. Я хотел, но Майя уперлась — не надо, мол, он с черным паспортом, ему нельзя. А теперь...

— Теперь он там, без ничего, — закончил Ярослав.

— А Олег? — вдруг спросил Добромир. — Олег не звонил?

Олег был их семейным охранником, сменившим своего отца Юрия, который ушел на пенсию после двадцати лет службы у Князевых. Надежный, спокойный, вышколенный — из тех, кто не когда не предаст тех кому он верен.

— Звонил, — ответил Ярослав. — Он как решил провести выходной дома, так там и сидел, когда всё произошло. Сейчас же перебрался в нашу квартиру, ведь там недалеко, на два этажа подняться, и всё. Налаживает оборону на месте, доступ к оружейке у него есть, говорит, что справится.

Добромир вспомнил старого Юрия и на миг позавидовал ему белой завистью. Юра ушел на покой, купил домик в станице, развел кур и, наверное, сейчас там, в тишине и покое, и знать не знает, что мир рухнул. А он, Добромир, здесь, в аду, с кучей людей на шее и без надежды на скорое спасение.

«И ведь я надеялся, что Ярослав перехватит руль», — подумал он, глядя на сына. — «Что я смогу уйти, как Юра, на покой, оставить бизнес, шум, криминал... А теперь какая разница? Бизнеса больше нет. Есть только бесконечная борьба за жизнь».

— Ладно, — сказал он, беря себя в руки. — Надо осмотреться, пересчитать людей, патроны, еду и воду. Организовать оборону по-настоящему, а не на соплях. Ярослав, займись...

— Добромир Всеволодович! — перебил его запыхавшийся голос.

К ним бежал помощник — толстяк Степан, что вечно таскал за ним папки с документами и сейчас выглядел так, будто увидел призрака. Что, в общем-то, было неудивительно.

— Степа? — Добромир нахмурился. — Что еще случилось?

— Конвой, — выдохнул Степан, хватая ртом воздух. — Конвой, который вез того... цыгана... его разбомбили! Разнесли в хлам!

Добромир похолодел. Луко Бари — цыганский барон и по совместительству областной криминальный авторитет, с которым он столкнулся год назад. Тот посмел угрожать его семье, требовать дань, как с последнего лоха. Добромир тогда ответил жестко, показательно, уничтожив его ближний круг и поставив на место так, что мало не показалось. Самого Луко убить не успел — полиция вмешалась, забрала барона прямо из-под носа, увезла в СИЗО ждать скорого суда. И вот теперь...

— Наши люди? — спросил он, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Что с нашими людьми?

— Живы, — Степан наконец отдышался. — Еле выжили, говорят, там такое творилось... Апокалипсис, одним словом. Но они видели: когда начался хаос, когда все эти... твари повылазили, к конвою прорвались его родичи. Цыгане. Освободили барона и ушли. Куда — непонятно.

— Значит, жив, — процедил Добромир. — И на теперь он свободе.

Он закрыл глаза на секунду, и перед внутренним взором встало лицо того человека. Хищное, цепкое, с глазами, в которых горела ненависть и жажда мести. Добромир тогда уничтожил его дело, его авторитет, его гордость. Оставил только жизнь. И теперь этот гад, несмотря на конец света, несмотря на то, что мир полетел в тартарары, обязательно вылезет где-нибудь сбоку и попытается ударить в спину.

— Найдет он нас, — тихо сказал Ярослав, словно прочитав мысли отца. — Чует мое сердце, найдет.

— Найдет, — согласился Добромир. — И тогда мы его добьем. Окончательно.

Он открыл глаза и посмотрел на горящий вдалеке малый остров. Там была его дочь. Там, возможно, умирали люди. А здесь, рядом, затаилась старая угроза, готовая вцепиться в глотку в самый неподходящий момент.

— Степа, — сказал он устало. — Собери всех, кто может держать оружие. Перекличку сделай, подсчитайте что у нас там на тему патронов. Ярослав, организуй посты на подходах. Генри, ты с нами?

Англичанин, все еще сжимавший в руке окровавленный вертел, молча кивнул.

— Хорошо. — Добромир повернулся к крепости, за стенами которой жались выжившие. — Надо готовиться. Долго мы здесь не продержимся, если не организуемся как следует.

Он шагнул внутрь, но на мгновение задержался, обернувшись на воду.

— Держись, Майя, — прошептал он. — Мы за тобой придем.

И пошел организовывать оборону в мире, который только что рухнул в бездну.

Глава 4

Майя, немного ранее.

Я влетела в кабинку туалета, едва не снеся дверь с петель, и только оказавшись внутри, позволила себе выдохнуть с облегчением. Фух. Слава богу, успела, — прошептала я, хватая ртом воздух. — Последняя кружечка кваса была явно лишней.

Мои руки все еще потряхивало от напряжения и страха не успеть. Чертово колесо обозрения должно было вот-вот тронуться, и если бы я не успела выскочить из кабинки, мой гениальный план по сведению Олечки и Виктора провалился бы к чертям котячьим. А ведь я так красиво все придумала! Две одинокие души, звездное… то есть полуденное небо, романтика с привкусом сладкой ваты и обязательная неловкость в замкнутом пространстве. Классика же, работает безотказно. И тут — на тебе, физиология подвела.

— Тьфу ты, какая там романтика, тут подохнуть можно от этого костюма! — проворчала я, вцепившись в застежки.

Оборка платья, корсет, объединенный с пластиковой кирасой, — все это сражалось со мной, будто живое существо. Лямки цеплялись за локти, молния заела, а кираса, еще час назад сидевшая идеально, теперь норовила сдавить ребра так, что глаза на лоб полезли. Благо крылья находились в неактивном состоянии и просто свисали по бокам, как у подбитой стрекозы, не затрудняя процесс. Но все равно — я прокляла тот день, когда решила, что быть феей это красиво. Нет, ну серьезно, кому в голову пришло совмещать образ нежного лесного создания с удавкой на грудной клетке?

— Ненавижу… всех… Артура в первую очередь! — шипела я, наконец-то стянув с себя верхнюю часть костюма.

Спустила кружевные трусики черного цвета. И пусть они нифига не подходили к моему «феечному» образу, но зато они были счастливые. И пусть это смешно, но сегодня удача нам была действительно нужна. Мы слишком много вложили в этот фестиваль, чтобы облажаться на выступлении.

В голове промелькнули воспоминания, теплые и немного колючие, как старый плед, который мы с Олей укрывались зимой, когда смотрели глупые комедии. Как ночи напролет готовили чертежи, как Артур корпел над своей технической частью, ругаясь сквозь зубы, когда что-то шло не так. А Олечка… Олечка чуть ли не до утра корпела над нашими костюмами, склонившись над швейной машинкой. Ее аккуратные пальчики порхали быстрее язычка пламени, а глаза горели таким огнем, что, казалось, освещали всю мастерскую. Она вкладывала душу в каждый стежок, в каждую бусину. И ради чего? Ради того, чтобы сейчас я сидела в сортире и проклинала этот гребаный корсет.

Вспомнив про Ольгу, я победно улыбнулась. Давно пора было найти ей парня. Неправильно это, когда такая хорошенькая девушка — и одна. Я бы и сама не прочь, но увы… А Виктор… С ним вообще отдельная история. Когда мы познакомились в первый раз — ну, после того, как мы на пару тех двух уродов в переулке размазали, а потом я зашивала его на своем диване, — я сразу поняла, кто он такой. Просто говорила, параллельно вытягивая из этого буки хоть что-то, и вуаля. Мне большего и не надо, чтобы понимать людей. Особенно парней. От них обычно столько всего на поверхность выпирает, что хоть лопатой счищай. Амбиции, страхи, похоть, желание казаться круче, чем есть на самом деле. С Виктором же было иначе.

Мама, когда еще жива была, говорила мне: «Майя доченька, у тебя дар. Никому о нем не рассказывай, а то испугаются или пользоваться начнут». Я и не рассказывала. Но пользовалась — постоянно. Без этого дара я бы не смогла утихомирить пьяного однокурсника, не нашла бы подход к самому противному преподавателю на потоке и не вытащила бы Артура из его вечных творческих кризисов. И с Виктором это сработало как никогда.

Он мне показался каким-то неполным. Будто не человек передо мной сидит, а обрубок. Будто от него отрезали что-то важное, жизненно необходимое, и он сам этого не понимает. Но внутри всё болит, ноет, зудит — и он не знает, почему ему так хреново, почему он не может найти себе места. И что самое интересное — вторая часть не потеряна. Я это точно знала. Она где-то рядом, просто спрятана глубоко, за семью печа... путами. Почему-то, когда я пыталась это представить, мне представлялись не привычные двери с замками, а именно что путы, что стягивают это нечто, не давая ему выбраться.

Каждый день, проведенный рядом, я ощущала, что он становится всё полноценней. Его вторая половина проявлялась всё отчетливее, проступала сквозь эту броню, будто изображение на фотобумаге в проявителе. Когда я присматривалась к нему — не глазами, а вот этим своим внутренним чувством, — то буквально ощущала запах. Почти осязаемый. Шерсти и прелой ночной листвы. Странно, да? А еще — холодного металла и старой боли, застарелой, как ржавчина на давно брошенном снаряде.

— Интересно-о-о-о… — протянула я мысленно, на манер одного литературного эльфа из книжки, которую мы с Олей зачитывали до дыр. — Виктор похож на…

Я не успела додумать. Снаружи раздался вопль. Такой, знаешь, который не спутаешь ни с чем. Не пьяный ор, не крик восторга от аттракциона. Это был крик ужаса — настоящего, животного, когда голос срывается на визг и хрип одновременно. Я подскочила как есть и бросилась к окну. Туалетная комната оказалась маленькой, окно располагалось под самым потолком, узкое и грязное, с разводами, сквозь которые едва пробивался свет. Я подпрыгнула — бесполезно. Подставить нечего, унитаз тут хлипкий, раковина вообще детская. А звуки хаоса нарастали. Крики множились, смешивались с каким-то утробным рычанием, визгом, топотом множества ног, от которого, казалось, вибрировал пол. И сквозь все это пробивался смех. Безумный, леденящий душу хохот, от которого волосы на затылке вставали дыбом.

— Твою ж дивизию! — выдохнула я, и сердце ухнуло в пятки, проваливаясь куда-то в область живота ледяным комом.

И тут меня осенило. Телефон! Я судорожно выхватила мобильник из кармана, включила камеру, задрала руку к окну и замерла. Минуту держала, считая про себя: «Раз, два, три…», а потом опустила и уставилась на экран. Ноги подкосились. Я сползла по стене на холодный кафельный пол, не в силах оторвать взгляда от телефона. Там, на экране, было это. Люди. Нет, уже не люди. Они грызли друг друга. Рвали зубами, вцеплялись ногтями, таскали по земле куски тел. Кровь хлестала фонтанами, заливала асфальт, палатки со сладкой ватой, красивые, дорогие костюмы, которые шили месяцами. Все это великолепие, вся эта сказка теперь пропиталась красным, превратилась в мясорубку. Чей-то эльфийский плащ волочился по земле, привязанный к ноге бегущего, а за ним тянулся кровавый след. Клоун в разорванном наряде сидел верхом на ком-то и методично вгрызался в затылок, разбрызгивая нечто серое и красное. Девушка в костюме принцессы, еще живая, ползла по земле, оставляя за собой багровую полосу, а за ней, смеясь, бежал… Я зажала рот рукой, чтобы не закричать, но всхлип все равно вырвался наружу, прозвучав оглушительно громко в замкнутом пространстве кабинки.

— Папа, — прошептала я побелевшими губами.

Пальцы сами набрали его номер, дрожа так, что я едва попадала по кнопкам. Гудок. Гудок. Еще гудок. Сброс. Еще раз. Гудок. Гудок. Тишина.

— Папочка, ну возьми трубку, пожалуйста, возьми, возьми, возьми… — шептала я, чувствуя, как слезы текут по щекам, горячие и соленые, заливая рот. Никто не ответил. Я запретила себе думать о плохом. Нельзя. Он организатор. Он в своем шатре на соседнем острове, в штабе, где куча народу и охрана. Он просто забыл телефон, как всегда забывает. Потому что он написал правила фестиваля и не может демонстрировать неуважение к собственным постановлениям. Да. Точно. Так и есть.

— Упрямый баран! — всхлипнула я, вытирая слезы тыльной стороной ладони и размазывая тушь по щекам. — Только из-за своей дурацкой принципиальности…

Я заставила себя снова начать дышать. Глубоко. Вдох. Выдох. Еще вдох. Мысли заметались в голове, как угорелые тараканы, натыкаясь друг на друга и разбегаясь в панике. Что делать? Куда бежать? Дверь туалета такая хлипкая, фанера на тонких петлях — если они сюда придут, она не продержится и минуты. И тут идея вспыхнула яркой лампочкой, разрезая панический мрак.

Виктор! Я принялась ему звонить, чтобы понять, удостовериться, что с ним и с Олей всё хорошо. Но в ответ получала только гудки. В голову с новой силой полезли плохие мысли, но я с силой, крохи которой у меня остались, их оборвала. В голове тут же всплыла новая идея. В его шлеме есть гарнитура. Артур всегда монтирует такие в свои творения для выступлений, чтобы мы могли координировать движения на сцене. А я имею к ним доступ! Я же координировала репетиции и не раз, знаю все приложения на телефоне, все частоты и коды доступа.

Я трясущимися руками открыла нужную программу, нашла гарнитуру Виктора и замерла, когда пальцы зависли над кнопкой вызова.

— Черт. Черт! — я стукнула себя кулаком по лбу, чувствуя, как к панике примешивается злость на собственную тупость. — Как я могла забыть?! Виктор ненавидел шлемы. Из-за своей странной фобии, или что это там у него. Каждый раз, когда речь заходила о том, чтобы надеть шлем, он всегда закрывался, уходил в себя и категорически отказывался идти на уступки. Мы с Артуром спорили, уговаривали, доказывали, что для образа это необходимо, — бесполезно. И если сейчас он валяется где-нибудь в кабинке или виснет на поясе Виктора мертвым грузом?

— Что делать? Что делать?! — паника снова начала подниматься липкой волной, затапливая разум.

Я сжалась в комок, сидя на холодном кафеле, и вдруг поняла, что наплевать мне на антисанитарию, на грязный пол, на то, что я без трусов сижу голой задницей посреди общественного туалета. Наплевать на все. Только одна мысль билась в голове, заглушая все остальные, набатом, колоколом, отбивающим последние удары перед концом света:

«Только Виктор поможет. Только Виктор поможет. Только Виктор поможет».

Я нажала вызов. Телефон пискнул, ища гарнитуру. Секунда. Две. Три. Сигнал пошел! Я прижала трубку к уху, зажмурилась и закричала, не думая о том, что меня могут услышать снаружи:

— Виктор! Виктор, ты слышишь меня?! Виктор, спаси…

В ответ — тишина. А потом… Потом я услышала то, от чего кровь застыла в жилах, превратившись в ледяные иглы, заструившиеся по венам. Крики. Нет, даже не крики — вопли тварей. Рычание, хруст, чавканье, влажные, хлюпающие звуки, от которых желудок сжался в спазме. И тяжелое, хриплое дыхание, пробивающееся сквозь этот кошмар.

— Виктор! — заорала я снова, уже не стесняясь, срывая голос, чувствуя, как саднит горло. — Виктор, ответь! Где ты?! Что происходит?! Викто-о-ор!

Тишина. Только звуки бойни в динамике. Кто-то визжал так, что закладывало уши. Кто-то рычал низко и утробно. Что-то тяжелое с грохотом упало, и этот грохот отдался эхом в моей кабинке. Я кричала. Кричала его имя снова и снова, пока не охрипла, пока голос не превратился в сиплый шепот. Я не слышала его голоса, не знала, жив ли он вообще, но не могла остановиться. Каждый новый вопль твари в трубке заставлял меня кричать громче, будто я могла перекричать этот ужас, заглушить его своим отчаянием, пробиться сквозь стены ада к единственному человеку, который мог меня спасти. И это сыграло против меня.

Сначала я не услышала постороннего звука. Слишком громко орала сама, слишком сильно стучало сердце в ушах. Но потом — сквозь собственный крик, сквозь вопли из телефона — пробился другой звук. Удар в дверь. Я замерла, распахнув глаза, расширившиеся от ужаса настолько, что, казалось, заняли пол-лица.

— Эй… — прошептала я, не веря.

Еще удар. Дверь жалобно скрипнула, и я увидела, как тонкая фанера прогибается внутрь. И тогда я услышала его. Хохот. Тот самый безумный, потусторонний хохот, что звучал из моего телефона. Теперь он был здесь. За дверью. Совсем рядом, буквально в нескольких сантиметрах.

— Нет-нет-нет-нет-нет… — зашептала я, пятясь, пока спина не уперлась в холодную стену кабинки.

Дверь содрогнулась от нового удара. Петли застонали, одна из щеколд вылетела из паза, звякнув о кафель. Я вскочила, заметалась по кабинке, как птица в клетке, натыкаясь на стены. Крылья мои, дурацкие бесполезные крылья, мотались за спиной, цеплялись за углы, мешая двигаться. Окно высоко, не допрыгнуть, даже если встать на унитаз — пальцы только коснутся подоконника. Дверь сейчас рухнет. Очередной удар. Треск. Щепка отлетела от косяка, и в образовавшуюся щель я увидела глаз. Красный от лопнувших капилляров, без белка, без зрачка, просто бездонная пропасть, которая, казалось, засасывала в себя свет. И этот глаз смотрел на меня.

Я кинулась к двери, вцепилась в ручку, будто могла удержать, и всем телом навалилась на хлипкую фанеру. Ногами уперлась в унитаз, спиной — в дверь, чувствуя, как каждый удар отдается в позвоночнике.

— Помогите… — прошептала я, чувствуя, как слезы снова текут по щекам, смешиваясь с потом и размазанной тушью. — Пожалуйста, кто-нибудь…

Снаружи бились. Хохотали. Царапали дверь когтями — я слышала, как дерево жалобно скрипит под их натиском. Я зажмурилась, вцепилась в ручку так, что побелели костяшки, и закричала в телефон, который так и не выпустила из руки:

— Виктор! Виктор, они здесь! Они ломают дверь! Виктор, пожалуйста!

В ответ — какофония. Визг, рык, хруст. А потом… Тук. Нет, не удар в дверь. Другой звук. Ритмичный. Тяжелый. Металлический. Тук. Тук. Тук. Я замерла, прислушиваясь, забыв про слезы и дрожь. Что это? Шаги? Нет, не шаги. Что-то другое. Железное. Весомое. Размеренное. Тук. Тук. Тук. Звук приближался. И вместе с ним — другие звуки. Влажные, хлюпающие, как будто кто-то месит грязь. Визг, переходящий в хрип, захлебывающийся бульканьем. Хруст, от которого свело челюсти. И все это на фоне того самого ритмичного тука.

А потом — тишина. Смех за дверью резко оборвался, будто его отрезали ножом. Вопли, которые еще секунду назад раздирали воздух, захлебнулись, превратились в бульканье и затихли. Что-то тяжелое рухнуло снаружи, и стена кабинки содрогнулась. Снаружи стало тихо. Совсем. Только тяжелое, сиплое дыхание и тихий, металлический скрежет, будто кто-то водил лезвием по камню.

Я сидела, вжавшись в дверь, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь даже моргнуть. Телефон выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на кафель, отскочив к унитазу. В динамике все еще слышались помехи, шорохи и далекие крики, но я их уже не воспринимала. Я слышала только стук собственного сердца, готового выпрыгнуть из груди и разлететься на осколки. А потом — голос. Тихий. Хриплый. Спокойный. Такой пугающе спокойный, что это спокойствие было страшнее любого крика, любого вопля ужаса.

— Майя.

Я вздрогнула, дернувшись так, что стукнулась затылком о дверь. Заморгала, прогоняя пелену. Не сразу поняла, что голос звучит не только из телефона, но и снаружи одновременно.

— В-виктор? — выдохнула я, не веря собственным ушам, боясь, что это галлюцинация, игра уставшего рассудка.

Тишина. Потом — шорох. Что-то тяжелое, мягкое отодвинули от двери, протащив по полу с влажным звуком.

— Открывай.

Я вскочила, поскользнувшись на мокром кафеле, трясущимися руками отодвинула щеколду, дернула ручку. Дверь распахнулась. На пороге стоял он. Но первое, что я увидела, это шлем. Массивный, с узкой прорезью для глаз, скрывающий лицо целиком, делающий его безликим и чуждым. Щит на левой руке — исцарапанный, в черных разводах, с выбоинами на краях. В правой — лопатка. Саперная лопатка, с лезвия которой стекало что-то темное, густое, и падало на землю тяжелыми каплями, разбиваясь в черными брызгами.

А за его спиной… Я выглянула, и меня вывернуло на месте. Прямо на пороге, в луже растекающейся черной жижи. Три тела. Вернее, то, что от них осталось. Двое в костюмах лучников, один в клоунском наряде. Они лежали в лужах густой, маслянисто поблескивающей крови, и их головы были повернуты под неестественными углами, почти отделенные от тел. Кафель вокруг забрызгало ошметками, кусками яркой ткани, осколками пластиковых доспехов, вперемешку с тем, что еще недавно было частью людских тел. Пахло железом, гнилью и чем-то сладковатым, тошнотворным.

Я подняла глаза на шлем. На эту узкую прорезь, за которой прятался Виктор.

— Ты… ты пришел, — прошептала я, и голос мой дрожал, срываясь на каждом слоге.

— Я всегда прихожу, если ты зовешь. Так было и так бу... — ответил он, но последние слова были такими тихими, что еле-еле смогла их расслышать. Голос из-под шлема звучал глухо, искаженно, но в нем не было ни капли паники, ни следа той усталости, что я чувствовала в нем раньше. Только сталь. Холодная, уверенная сталь, закаленная в огне и крови.

Я смотрела на него и чувствовала, как паника отступает. Медленно, неохотно, но отступает. Как будто мой обожженный страхом разум окатили ледяной водой. Раз — и мысли перестали метаться, выстроившись в стройные ряды. Два — и дышать стало легче, воздух перестал царапать горло. Три — и я уже не дрожу, только пальцы слегка подрагивают от пережитого напряжения. «Он здесь. Он пришел. Он защитит». Эта мысль звучала в голове как мантра, как единственная истина в обезумевшем мире.

— Виктор… — выдохнула я, и в голосе проступили нормальные, человеческие нотки, без истеричных обертонов. — Что… что это вообще такое? Что происходит?

— Твари, — коротко ответил он, поведя плечом, будто сбрасывая напряжение. — Люди сходят с ума, набрасываются друг на друга. Те, кого кусают, становятся такими же.

Я сглотнула ком в горле, соленый и горький.

— А Оля? Где Оля? Виктор молчал секунду, и эта секунда растянулась в вечность.

Потом сказал, ровно и безэмоционально:

— Она была в кабинке со мной. Тоже обратилась. Я… я вытолкнул ее.

Я замерла, переваривая услышанное. Оля. Моя Олечка. Тихонькая, застенчивая, с ее смешными золотыми сережками-листиками в ушах, с ее теплыми объятиями и уютными пледами, с ее привычкой заваривать чай, когда кому-то грустно. Она тоже? Эта мысль не укладывалась в голове, отказывалась становиться реальностью.

— Она… она мертва?

— Я не знаю, — честно ответил Виктор. — Высота большая. Но я видел, как она упала. — он помолчал. — Сейчас это не главное.

Я кивнула, принимая эту информацию. Механически, на автомате. Потом будет горе. Потом, когда мы выберемся, я разрешу себе развалиться на части и оплакивать подругу. Сейчас надо выжить. Оля бы меня первой поняла и пнула, чтобы не раскисала.

— Нам нужно выбираться, — сказала я, вытирая слезы тыльной стороной ладони и чувствуя, как под пальцами хрустит засохшая тушь. — Прорываться к мосту. На большой остров, там папа, там люди, там безопасно… наверное.

— Мы не пройдем сквозь малый остров до моста, — покачал головой Виктор. Шлем качнулся, и в прорези блеснул отблеск далекого пламени. — Слишком много народу. Слишком много тварей. Нас сомнут, даже не заметят.

Я задумалась, лихорадочно перебирая в голове карту парка. Мы гуляли здесь сотню раз, я знала каждый закоулок, каждую тропинку. И вдруг вспомнила! — Причалы! — выпалила я, чуть не подпрыгнув на месте.

— Возле моста, в стороне, есть служебные причалы для катамаранов и лодок! Мы можем обойти по воде! Это безопасно, там вряд ли кто-то есть, все на фестивале, все твари там же, в гуще событий!

Виктор замер, обдумывая. Я видела, как под шлемом, что он все-таки надел, его лицо застыло, будто он сканировал местность, прокладывая маршрут. Потом коротко кивнул.

— Да. Так можно. Он повернулся, готовый идти, и бросил через плечо: — Я иду первым. Ты за мной. Держись близко, но не мешай. Смотри по сторонам. Если увидишь тварь — сигналь мне через гарнитуру, но не кричи снова. И не пытайся справиться сама.

Я кивнула, подобрала с пола телефон, сунула его в карман, и шагнула к нему, чувствуя, как под ногами холодит кафель. И в этот момент дверь соседней кабинки с жалобным, пронзительным скрипом приоткрылась. Из щели высунулась чья-то рука, трясущаяся, в разводах грязи, с обломанными ногтями.

— Не бросайте меня! — раздался оттуда дрожащий, полный животного ужаса женский голос. — Пожалуйста, не бросайте меня здесь одну! Спасите! Умоляю, не уходите!

Интерлюдия Устас 1

Тоже самое время. Устас.

— Какой же этот Добромир мудак! — Степан, шагавший сразу за Устасом, даже не пытался скрыть распирающую злость, которая прорывалась в его голосе. — Нет, не мудак, а просто трус! Только отбились, причем с нашей помощью, и сразу забился в нору подобно мерзкой крысе!

Устас молчал, слушая праведный гнев своего друга и соратника со времен школьной скамьи. Эти слова Степана поддержал весь ближний круг тихим, одобрительным бурчанием. Новички, шагавшие следом, молча кивали, но Устас видел: они еще в шоке от произошедшего и не до конца уверены в новом коллективе.

Это были не члены их группы, приехавшей в Краснодар из Энска. Это были те, кого отряд Устаса спас, когда привычный мир рухнул. Когда знакомые лица искажались безумием, когда вчерашние товарищи бросались на тех, с кем еще утром пили пиво у костра. Не все согласились идти с ними. Многие предпочли запереться в машинах, в палатках, в любом укрытии, лишь бы не видеть того, что творилось снаружи. Но некоторые... некоторые взяли в руки топоры, молотки, ножи — все, что могло стать оружием — и пошли за Устасом.

Они пока молчали и только слушали не ввязываясь в разговоры.

Группа двигалась по вытоптанной траве, огибая опрокинутые шатры и перешагивая через тела. Трупы попадались часто, кого то пожрали и бросили, а кто-то успел обратиться, прежде чем его добили. Черная кровь пятнала землю, смешивалась с обычной, красной, и от этого зрелища мутило даже видавших виды реконструкторов.

Вдалеке, за палаточным лагерем, мелькали быстрые тени. Твари бегали там, привлеченные криками или просто хаотично мечась по острову, словно потерявшие цель падальщики. Периодически оттуда доносились вопли — то ли жертв, то ли самих обезумевших, заходящихся в том самом леденящем душу смехе.

— Какие планы, босс? — Тим, еще один давний товарищ, шагнул ближе, понизив голос. — Как будем действовать?

Вопрос прозвучал, и все вокруг замерли. Даже те, кто должен был следить за округой, невольно приблизились к основной группе, чтобы не пропустить ни слова предводителя.

Устас остановился и оглядел своих товарищей, как старых, так и новых. За ним шли три десятка человек. Пятнадцать — его собственный отряд из Энска, те, кого он тренировал годами, с кем участвовал в турнирах и выезжал на фестивали. Остальные — это новички, спасенные сегодня. Все в разномастных доспехах, а в глазах у них читалось одно и тоже: надежда напополам со страхом.

— План остается прежним, — твердо сказал Устас. — Двигаемся к лагерю Барсука. Там переснаряжаемся и выдвигаемся на Солнечный. Самостоятельно.

— А на кой нам Барсук, босс? — не унимался Тим. — Зачем нам этот барыга и его шайка?

— Стрелы, Тим. — Устас посмотрел на него в упор. — Нам нужны стрелы. И луки тоже нужны. А у Барсука есть и то, и другое.

Барсук... Суслов Вячеслав. В их комьюнити его недолюбливали, но терпели. Для него реконструкция не была зовом души или возвращением к истокам — для Барсука это был бизнес. Изготовление доспехов на заказ? Есть контакты. Нужно оформление? Оформят. Хочешь за денюжку организовать тематическое выступление фолк-группы, которая ни черта не понимает о чем поет? Нет проблем — привезут. Для этого фестиваля Барсук задумал стрельбище для всех желающих. Луки, мишени, аниматоры в костюмах лучников — полный набор. А значит, у него был запас.

— Ага, — хмыкнул Степан. — Так этот скряга нам что-то и отдаст. От него песка в пустыне за бесплатно не допросишься, а тут — оружие в гребанный конец света.

— Посмотрим, — коротко ответил Устас и двинулся дальше.

Группа пошла за ним.

Лагерь Барсука располагался в восточной части острова, ближе к подвесному мосту, соединявшему Большой и Малый острова. Изначально он задумывался как стилизованная деревня викингов — с высокими шатрами из плотной ткани, грубыми деревянными скамьями и очагами. Сейчас это место выглядело иначе.

Завидев приближающихся людей, стража у входа насторожилась, но узнав Устаса, опустила копья. Пропустили без слов — только кивнули, провожая тяжелыми взглядами.

Внутри лагеря царила суета. Люди сновали между шатров, таскали бревна, создавая кустарные заграждения. Кто-то спешно перетачивал на болгарке мечи — характерный визг металла резал ухо, а искры летели во все стороны. Устас понимал что оружие реконструкторов затуплено по правилам фестиваля, и сейчас его приводят в боевое состояние кто как может. Кто-то вообще сменил меч на хозяйственный топор взвешивая тот в руках, привыкая к новому, непривычному балансу.

Из глубины лагеря вышел Барсук.

Сорокалетний мужчина с цепким взглядом и вечной полуулыбкой человека, который всегда знает что-то, чего не знаешь ты. На нем был добротный кожаный доспех с металлическими вставками — явно не бутафория, а качественная работа на заказ. За поясом торчал топор, на поясе висел меч.

За его спиной замерли люди. Человек двенадцать — в основном охрана, но попадались и просто реконструкторы, пережившие бойню и теперь готовые к отражению новых невзгод.

Два отряда встали друг напротив друга. Тишина повисла в воздухе, густая, как мед. Только ветер шевелил полы шатров, да издалека доносились приглушенные крики, напоминая всем присутствующим, что там, за пределами лагеря, продолжал разверзаться ад.

— Устас, — первым нарушил молчание Барсук. — Твой человек добрался. Сказал, что ты хотел поговорить.

— Хотел, — кивнул Устас. — Спасибо, что принял.

— А куда деваться? — Барсук криво усмехнулся. — Ты же видишь, что тут творится. Ладно, давай без политесов. Что нужно?

— Луки. И стрелы. Много.

Барсук прищурился.

— Так и знал, что ты это скажешь, — он оглядел отряд Устаса. — Много народу привел, но ты сам видишь — у меня тут тоже люди, и их надо защищать.

— Я не прошу даром, — перебил Устас. — Скажи цену.

— Цену? — Барсук вдруг рассмеялся, но смех вышел невеселым. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит доброе оружие в разгар конца мира?

Оба лидера застыли друг напротив друга. За спиной Устаса с напряженными лицами стояли, стискивая оружие, его люди. За Барсуком же сгрудились его подчиненные.

— Я дам тебе оружие, — наконец сказал Барсук. — Но ты мне будешь должен.

— В смысле — должен? — Устас нахмурился. — В такой ситуации... какие могут быть долги?

— Мир поменялся, Устас. — Барсук шагнул ближе, понизив голос. — Не знаю, заметил ты или нет, но он уже никогда не станет прежним. И в этом новом мире долги — это единственная валюта, которая останется. Ты мне будешь должен. Когда-нибудь я попрошу. И ты отдашь.

Устас молчал, переваривая услышанное. За его спиной кто-то негромко выругался.

— Добромир, кстати, отказался идти с нами, — вдруг сказал он. — Заперся в своей крепости и сидит.

— Добромир не дурак, — спокойно ответил Барсук. — Но он всегда рассчитывает, что сможет всё контролировать, и предпочитает тратить время на подготовку, чем на быстрые действия. Но это не тот случай. Иди, Устас. Я прикажу выдать тебе луки и стрелы. А когда вернешься... поговорим.

Он кивнул кому-то из своих, и тот скрылся в глубине лагеря.

Через десять минут отряд Устаса вышел из ворот викингской деревни, нагруженный новым оружием. Четверо лучников — сам Устас, Тим, Степан и молчаливый парень по имени Костя — проверили тетивы, прикинули вес стрел. Остальные перераспределили запасы, взяли дополнительные топоры и ножи.

— К мосту братья, — скомандовал Устас.

Подвесной мост качался под ногами, поскрипывая обновленными по случаю фестиваля досками. Внизу плескалась вода. Расстояние между островами было небольшим — метров пятнадцать, не больше. Но казалось, что они переходят из одного мира в другой.

Солнечный остров встретил их запахом гари и криками.

Ад, который они видели издалека, теперь открылся во всей красе. Горели палатки, плавились пластиковые стулья, чадили киоски с едой. Твари метались между аттракционами — кто-то гнался за живыми, кто-то просто бродил, оглашая воздух тем самым безумным хохотом. Крики умирающих смешивались с воем сирен где-то вдалеке, и над всем этим нависало медленно вращающееся колесо обозрения с разбитыми кабинками.

— Боевое построение! — рявкнул Устас, и отряд послушно перестроился.

В центре шли лучники, их задача была бить на дальних подступах, по бокам — тяжелая пехота, те, у кого были доспехи и щиты, сзади новички — прикрывающие тыл.

Ядро отряда составляли тренированные бойцы из Энска. Они двигались слаженно, привычно, словно на очередном турнире. Новички старались не отставать, ловили каждое движение, каждую команду.

Первая тварь выскочила из-за перевернутого лотка с хот-догами. Это была женщина в разорванном костюме феи, с черными глазами и оскаленным ртом.

— Бью! — крикнул Устас, и тут же выстрелил.

Стрела вошла точно в глаз. Тварь рухнула, даже не дернувшись.

— Второй! — подал голос Тим.

Еще одна стрела — и еще одна тварь замертво упала на вытоптанную траву.

— Третий слева! — Степан.

Третья стрела.

— Не увлекайтесь, берегите боеприпас! — приказал Устас. — Работаем в ближнем бою, луки — только когда без вариантов.

Отряд двинулся дальше.

Вокруг творился кошмар. На дереве, метрах в двадцати от аллеи, еле-еле держалась, стараясь не свалиться, женщина с ребенком на руках. Они забрались высоко, вцепившись в ветви, и теперь кричали от ужаса, привлекая внимание тварей. Внизу же метались несколько обезумевших, пытаясь добраться до них.

— Прикрывайте! — Устас рванул к дереву, на ходу выхватывая меч.

Двое его бойцов прикрывали фланги, пока он ломал тянущиеся руки. Короткая, жестокая схватка, которая по ощущениям заняла всего несколько мгновений, и твари лежат в черной луже с проломленными тяжелой железкой черепами.

— Спускайтесь! — крикнул он наверх. — Быстро!

Женщина сползла по стволу, едва не падая, прижимая к себе ревущего ребенка. Глаза у нее были безумные, но — нормальные. Человеческие.

— К мосту! — Устас махнул рукой в сторону двухэтажного здания неподалеку, стилизованного под средневековую харчевню. — Там безопасно, но все равно сидите тихо, никуда не выходите!

Женщина кивнула и, не сказав ни слова, побежала в указанном направлении, волоча ребенка за руку словно куклу.

— Дальше! — скомандовал Устас.

Они шли часами. Или минутами — время потеряло значение. Каждый шаг мог стать последним, каждый поворот аллеи таил новую угрозу. Твари выскакивали из-за палаток и аттракционов. Их убивали — стрелами, мечами, топорами. Иногда просто забивали дубинами, когда не оставалось времени на точные удары.

Лучники работали без устали, они били на поражение, стараясь не тратить стрелы попусту. Остальные держали строй, прикрывали и добивали.

Усталость нарастала. Руки дрожали, дыхание сбивалось, но останавливаться было нельзя. Каждый спасенный — еще одна жизнь. Каждый убитый монстр — еще один шанс для тех, кто ждет спасения.

Они спасали людей. Кто-то прятался в палатках, кто-то заперся в туалетах, кто-то сидел на крышах аттракционов. Всех отправляли в таверну у моста на большой остров, так как она была ближе всего и казалась самым надежным местом, для этого приходилось выделять сопровождение из новичков, что еще сильнее ослабляло отряд.

В какой-то момент этого кровавого водоворота они встретили странную парочку.

Когда отряд двигался по аллее, к ним из-за угла вывернули двое. Парень и девушка. Они не бежали, не прятались, а просто шли, словно прогуливались по парку в обычный выходной.

Девушка — невысокая, с короткой стрижкой светлых волос и острой, почти лисьей внешностью. Одета она была в косплей кицуне — яркое кимоно, маска на лбу, но хвосты, которыми положено завершать образ, были срезаны, видимо, чтобы не мешались. Поверх кимоно — длинная шинель, явно чужая, явно мужская.

Парень выглядел еще более сюрреалистично. На нем был полный костюм Гвардейца Корпуса Смерти Крига из вселенной Warhammer 40,000. Форма, противогаз, каска — все как положено, вплоть до нашивок. И в этом облачении, при октябрьском краснодарском солнце, ему, судя по всему, было не жарко. До полноты образа ему не хватало только той самой шинели, что сейчас была надета на девушку. В руках он сжимал лазган что был вырезан из дерева. Лиственница, судя по цвету и текстуре. Приклад был перепачкан кровью — черной, засохшей коркой.

— Охренеть, — выдохнул кто-то из отряда.

Твари, заметившие группу, уже неслись к ним. Устас коротко бросил:

— Стрелы!

Четыре выстрела — четыре трупа.

Парочка даже не дернулась. Просто стояли и смотрели.

— Вы как? — Устас подошел ближе, разглядывая их. Девушка смотрела на него с любопытством, парень — абсолютно спокойно. Слишком спокойно для того, кто только что пережил начало апокалипсиса. — Ранены?

— Не-а, — ответила девушка. Голос у нее был звонкий, чуть насмешливый. — А вы шустро стреляете. Прямо как в кино.

— Вы откуда? — спросил Устас, чтобы понимать, из какой части парка они выбрались, но его не поняли или не захотели понимать.

— Из Америки, — она пожала плечами, словно это все объясняло. — Приехали к родне, решили поучаствовать. Братан вообще не хотел, — она ткнула пальцем в парня, — А я уговорила. Говорю, хоть раз в жизни наденет этот свой дурацкий костюм не на комик-кон.

Парень промолчал. Только поправил противогаз.

— А вы, я смотрю, подготовились, — заметил Устас, кивая на деревянный «лазган». — И как, работает?

— Как дубина — отлично, — спокойно ответил парень. Голос из-под противогаза звучал глухо, но отчетливо. — Проверено.

— Слушайте, тут опасно. Идемте с нами. Мы собираем выживших, направляем в безопасное место.

— Да мы как бы сами, — девушка мотнула головой. — Не впервой.

— Это не игра, — жестко сказал Устас. — Там, дальше, их сотни. Вы двое не справитесь.

Она посмотрела на брата. Тот пожал плечами — мол, решай сама.

— Ладно, — вздохнула девушка. — Уговорил. Только чур мы в первых рядах. Я Алиса, — она кивнула на себя, потом на брата. — А это Константин. Можно просто Костя.

— Устас. — он кивнул в ответ. — Добро пожаловать в ад.

Парочка влилась в отряд. Алиса, несмотря на миниатюрность, двигалась легко и быстро, глаза ее блестели — то ли от азарта, то ли от шока, Устас не мог понять. Костя шагал спокойно, размеренно, сжимая в руках деревянную дубину, что когда-то была репликой фантастического оружия. От него веяло такой уверенностью, что даже видавшие виды бойцы косились с недоумением.

«Странные они», — подумал Устас. — «Но кто сейчас не странный?»

Отряд дошел почти до самого центра малого острова, когда увидели здание.

Это было массивное техническое сооружение — серый бетонный параллелепипед с узкими окнами под самой крышей. Перед входом, на небольшой площадке, собралась толпа тварей. Их было около двух десятков, а может, и больше. Они пытались прорваться внутрь, бились в двери, царапали стены и толкали друг друга, но безуспешно.

— Работаем, — коротко бросил Устас.

Лучники снова показали свою меткость: четыре твари рухнули, не успев приблизиться. Еще один залп — и трое нападавших пали. Остальные, услышав шум, развернулись и устремились на отряд.

— В ближний!

Щиты сомкнулись, мечи и топоры взлетели. Короткая, жестокая схватка — и через пару минут все было кончено. Твари лежали на асфальте, заливая его черной кровью.

Устас, тяжело дыша, опустил меч и посмотрел на дверь. И замер.

У двери, привалившись к ней грудью, лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. Полицейская форма висела клочьями, лицо было обглодано до костей, руки... руки были продеты в узкие окна по бокам двери и исчезали внутри.

— Что за... — начал Тим, подходя ближе.

— Не трогай, — остановил его Устас. — Сначала разобраться надо.

Он осторожно приблизился, обошел тело. Полицейский — судя по остаткам формы, майор или капитан — лежал ничком, грудью навалившись на створки. Руки по локоть уходили в проемы окон, и снаружи было не видно, что там, внутри.

Устас попробовал отодвинуть тело. Оно не поддавалось — труп был тяжел, к тому же руки за дверью держались мертвой хваткой.

— Да что ж ты... — пробормотал он, пытаясь приподнять полицейского за плечи.

Бесполезно.

— Загляни внутрь, — приказал он Степану. — Посмотри, что там с руками.

Степан вытянул телефон на селфи-палке, которую нашел неподалеку, и поднес его к окну. Несколько секунд он водил камерой, чтобы она зафиксировала все происходящее, а затем достал телефон, чтобы просмотреть короткое видео. Внезапно он выругался.

— Мать твою... Он в наручниках!

— В смысле?

— Руки скованы! Вон, с той стороны! Он сам себя приковал!

Устас на мгновение замер, переваривая услышанное. А потом понял.

— Он заблокировал дверь. Собой. — голос его прозвучал глухо. — Просунул руки, сковал их с той стороны... и встал. Чтобы они не вошли.

Все замолчали, глядя на изуродованное тело.

Рядом на земле лежал пистолет. Пустая обойма валялась тут же, затвор был на задержке, демонстрируя всем окружающим, что патроны кончились. Все поняли, что полицейский стрелял до последнего, а когда не осталось патронов — сделал единственное, что мог в этой ситуации.

Из-за двери вдруг донесся звук. Тихий, приглушенный, но отчетливый — детский плач.

— Там ребенок, — выдохнул кто-то.

— И не один, — прислушался Тим. — Слышу, еще голоса...

Устас подошел к окну, заглянул внутрь. В полумраке коридора он разглядел людей — женщин, стариков, подростков. И детей. Много детей, жавшихся друг к другу, закрывавших лица руками.

— Надо открывать, — сказал он, отворачиваясь. — Наручники с той стороны. Мы не можем...

Он замолчал. Все поняли без слов.

— Топором, — предложил кто-то неуверенно.

Устас посмотрел на обглоданные руки. На остатки формы, на нераспознаваемые погоны. Этот человек, который в последние минуты своей борьбы сделал больше, чем десятки творят за всю жизнь. Сначала стоял, пока не кончились патроны, а потом закрывал собой двери пока твари грызли его тело. Боролся до конца, потому что за спиной были дети.

— Сделайте это быстро, — приказал Устас. — И с уважением.

Степан шагнул вперед, поднимая топор

Два точных удара, и конечности, отделившись, упали с той стороны. Тело оттащили в сторону. Двери распахнулись, открывая отряду картину, как внутри, в полумраке бетонного коридора, жались друг к другу люди.

Они смотрели на открывшуюся дверь расширенными от ужаса глазами. Смотрели на вооруженных людей в доспехах, на залитый кровью порог.

Тишина повисла в воздухе, тяжелая, как свинец.

Устас шагнул внутрь. Оглядел толпу. Взгляд его упал на детей — маленьких, испуганных, дрожащих. И в этот момент реальность происходящего обрушилась на него с такой силой, что подкосились ноги.

Это не спортивное состязание. Не театральная постановка. Не реконструкция прошлого. Это жестокая, безжалостная война, где проливается кровь и погибают люди. И он, Устас, который грезил о подвигах рыцарей, оказался в самом сердце этой бойни.

— Господи... — прошептал кто-то за его спиной.

Устас молчал, глядя на толпу выживших. И понимал, что пути назад нет. Ни у кого из них.

Глава 5

От неожиданности я вздрогнула так резко, что у меня даже каблук проскользил по мокрому полу. Вскинула голову на звук, всматриваясь в темный проем соседней кабинки. Голос был молодой, почти что детский и срывающийся от страха. Ничего удивительного. Когда снаружи люди рвут друг друга на части, удивляться стоит уже не панике, а ее отсутствию. Странным было другое: голос доносился снизу, будто человек не стоял, а сидел или лежал на полу.

Мысли дернулись в разные стороны сразу. Ранена? Прячется? Ловушка? Я даже не успела додумать, потому что рядом, будто сорвавшись с цепи, рванул Виктор.

— Виктор, стоп, — выдохнула я жестче, чем собиралась. Почти приказала. — Остановись. Это человек и ей нужна наша помощь.

Он замер мгновенно. Просто застыл на полушаге, как будто мое слово врезалось в него железным штырем. Я сама на секунду опешила от того, как это сработало. Еще минуту назад я сидела на грязном полу, дрожала, захлебывалась воздухом и не могла собрать в голове даже двух связных мыслей. А сейчас стояла ровно. Сердце все еще колотилось как бешеное, но паника уже не управляла мной. Она отступила на шаг. Не исчезла — просто перестала держать меня за горло.

«С чего вдруг?..» — не успела я обдумать эту, несомненно, важную мысль...

— Помогите, пожалуйста, сесть, — снова донеслось из кабинки. На этот раз тише, с надломом.

Я обогнула застывшего Виктора, чувствуя, как каблуки стучат по заляпанной плитке неуместно звонко, почти издевательски. На фоне вони, крови и липкой грязи этот стук звучал как напоминание о той жизни, где я еще думала о платьях, образе и о том, как смотрюсь со стороны.

— Разберись, — сказал Виктор.

Всего одно слово, и следом, уже тем же ровным, пустым голосом:

— Я держу выход.

Он двинулся к двери наружу, и меня будто задело чем-то невидимым. Я обернулась.

Его походка изменилась.

Вот что было не так.

Раньше в нем почти всегда жило это странное запаздывание. Будто часть его все время оставалась где-то не здесь. До всего этого он сперва долго думал, и только потом входил в ситуацию, и даже когда начинал действовать, внутри него оставалась некая вязкость, словно тормоз, который чувствовался под кожей. Я замечала его еще до фестиваля, хотя никогда не формулировала это так прямо. В нем было слишком много тишины, внутренней тяжести, чего-то незакрытого и недособранного.

Сейчас этого не было.

Совсем.

Он шел экономно. Но каждая деталька в нем словно встала на свое место. Доспех не гремел, шаги не расплескивали силу зря, плечи не были зажаты. Даже голова в шлеме поворачивалась иначе — коротко, точно, без той заторможенной осторожности, к которой я уже привыкла. В нем вдруг появилась цельность, от которой у меня по спине пробежал холодок. Не страх. Что-то другое.

Поймала себя на том, что смотрю на удаляющегося Виктора слишком долго, но я всё никак не могу оторвать от него глаз.

Вокруг него будто чуть уплотнился воздух. Это было не какое то свечение — нет. Скорее серый, почти неуловимый контур, который я не видела глазами, а улавливала чем-то внутри. Как если бы он принес с собой в этот вонючий, залитый кровью коридор какой-то другой порядок. Жесткий. Темный. Пугающе спокойный.

Я втянула воздух глубже и на секунду замерла.

За запахом мочи, дешевого освежителя, крови и смерти проступало что-то еще. Запах сырого, темного леса, холодной земли после дождя и мокрой шерсти. Чуждый запах, дикий, совсем не городской — и почему-то такой правильный, что у меня внутри расслабилась пружина напряжения. Я только сейчас поняла, что все это время держала сжатые до боли кулаки.

«Что ты такое, Виктор?..» — подумала я. — «И почему рядом с тобой мне вдруг легче дышать?»

Не найдя ответа на заданный самой себе вопрос, я скользнула в соседнюю кабинку.

Там все действительно было почти так же, как у меня, только шире и неудобнее на вид. Дополнительные поручни, откидные упоры и свободное пространство, чтобы развернуться. У стены стояло инвалидное кресло. А на полу, прислонившись плечом к пластиковой перегородке, сидела миниатюрная девчонка лет пятнадцати, не больше. Светлые волосы растрепаны, одна прядь прилипла к мокрой щеке, а губы побелели. Она смотрела на меня так, будто я могла в следующую секунду либо спасти ее, либо добить.

— Привет, — сказала я как можно мягче, приседая чуть ниже, чтобы не нависать над ней. — Меня зовут Майя. А тебя?

Я медленно подняла пустые ладони, показывая, что ничего у меня в руках нет.

— Я тебя не трону. Слышишь? Все нормально. Ну… насколько сейчас вообще может быть нормально.

Девчонка судорожно кивнула и всё же ответила.

— Н-Настя…

Её голос дрожал так, что его было невозможно слушать без накатывающей жалости.

— Здравствуй, Настя. Давай попробуем тебя посадить обратно в кресло. Хорошо?

Она снова кивнула.

Я шагнула ближе и взялась за подлокотник, стараясь двигаться спокойно, без рывков и лишней суеты. Девчонка была легкая, тонкая, почти невесомая на вид, но когда я начала поднимать ее, стало ясно, что видимая «легкость» бывает обманчивой. Живое тело всегда тяжелее, чем кажется со стороны, особенно когда оно напряжено, испугано и не может толком помочь. Настя задыхалась, цеплялась пальцами за поручень, соскальзывала, и мне пришлось подхватывать ее под мышки.

На секунду блеснули тонкая шея и острый подбородок — и в памяти всплыл образ совсем другой девушки.

«Ольга...» — у меня перед глазами будто всплыла картинка. — «Нет, не думай».

Я стиснула зубы так, что в челюсти прострелила боль.

«Не сейчас. Только не сейчас».

Настя снова всхлипнула, и это вернуло меня обратно. Я уперлась коленом в пол, подалась вперед всем телом и наконец усадила ее в кресло. Мы обе тяжело дышали. У меня на виске выступил пот, а в груди неприятно колотилось сердце не то от физического напряжения, не то от боли утраты.

— Все, сели, — выдохнула я, опускаясь перед ней на корточки. — Молодец. Умница.

Я специально говорила спокойнее и медленнее, чем мне бы сейчас хотелось. Но именно так и надо с перепуганными детьми. Да и мне тоже было это полезно, чтобы не сорваться обратно в панику.

— Ты одна? Где твои сопровождающие?

Настя сглотнула. В уголках глаз тут же набухли слезы.

Она начала объяснять с рывками и всхлипами, глотая половину слов. Я несколько раз переспрашивала, собирая обрывки в целую картину.

Их привезли на фестиваль группой, таких же колясочников, как она. Были волонтеры. Кто-то следил, кто-то помогал, катал, фотографировал, что-то показывал. Потом ей захотелось в туалет. Один из волонтеров довез ее сюда, сказал, что сейчас вернется. Минут через пять. Может, даже раньше. А потом снаружи начались крики. Удары. Смех. Кто-то орал так, будто его жрут заживо. И никто не вернулся.

Последнюю фразу она договорить не смогла. Просто зажала рот ладонью и заплакала.

У меня внутри что-то резко и зло щелкнуло. Не потому что я так уж удивилась. А потому что это было слишком по-человечески. Конец света, фестиваль, толпа, кровь, а в самом центре всего — девчонка, которую бросили в кабинке, потому что спасать себя всегда проще.

Я взяла ее за запястье.

— Слушай меня внимательно.

Она вскинула на меня глаза.

— Мы отсюда выберемся, и тебя мы не оставим. Понимаешь меня?

Я не старалась звучать красиво или героически. Мне самой нужны были эти слова. Четкие. Простые. Без права на откат.

Настя моргнула, глядя на меня с такой жадной, ошалелой надеждой, что у меня на миг сжалось горло.

— Д-да… поняла.

— Вот и хорошо.

Я встала, вцепилась в ручки кресла и выкатила Настю обратно в коридор.

Первое, что бросилось в глаза, — трупов не было.

Совсем недавно они валялись здесь нелепой, страшной грудой, перекрывая проход, а теперь коридор был почти чист. Только размазанная подошвами кровь, темные потеки по плитке и одна оторванная пуговица, прилипшая к полу. Значит, пока я возилась с Настей, Виктор успел молча оттащить тела в другую кабинку.

Сам он стоял у выхода, развернувшись к нам боком. Одной рукой держал щит, другой — лопатку. Голова в шлеме была чуть наклонена к щели между дверью и косяком. Он не шевелился и выглядел сжатым, словно пружина, которую взвели, чтобы выпустить всю накопленную энергию в нужный момент.

— Мы готовы, — сказала я негромко.

Он чуть довернул голову в нашу сторону.

Я не видела его глаз, но отчетливо почувствовала, как взгляд прошелся по мне сверху вниз. Не по лицу. По всей мне. Как будто он в одну секунду оценивал, что на мне, как я стою, насколько быстро смогу двигаться и не стану ли для него лишней проблемой через десять шагов.

— Нет, — сказал он. — Не готова.

Я сначала даже не поняла, о чём он говорит. А потом проследила за его взглядом и тут же уставилась на свои ноги.

Туфли.

Красивые и нарядные, но совершенно бесполезные.

На фоне крови, битого стекла, перевернутых лотков и чужих кишок они выглядели как издевательство. Я представила, как буду в них бежать, толкать коляску, перепрыгивать через мусор и скользить по мокрому асфальту — и сразу поняла, что Виктор прав.

— Черт, — выдохнула я уже себе под нос.

Настя дернулась в кресле, будто испугалась даже этого.

Я быстро начала перебирать варианты. Босиком идти — сразу нет. Вокруг стекло, грязь, металл, кровь, черт знает что еще. Снимать обувь с мертвецов… Я покосилась на закрытую кабинку, куда, судя по следам на полу, Виктор убрал тела, и внутри все тут же сжалось. Нет. Пока нет. Я до этого еще не доросла.

И тут меня осенило.

Я развернулась к Насте и снова опустилась на корточки.

— Настя, мне нужна твоя обувь.

Она уставилась на меня так, будто я сошла с ума.

На секунду стало даже неловко. Девчонка и так в шоке, а я сейчас прошу снять с нее кроссовки, потому что мне надо выжить. Но это была не прихоть. Это была математика выживания.

Я коротко выдохнула.

— Настя, смотри. Мне нужно нормально ходить и желательно при этом быстро. А у тебя… — я запнулась, выбирая слова помягче, но времени на мягкость было немного, — У тебя сейчас есть обувь, которой ты не пользуешься. Пожалуйста. Иначе я стану обузой для Виктора, и тогда мы все трое далеко не уйдем.

Она несколько секунд переваривала сказанное мной. Потом в ее глазах все же дрогнуло зарождающееся понимание. Не полное, но нам и этого хватит.

— Хорошо, — прошептала она все еще дрожащим голосом.

— Спасибо.

Я принялась расшнуровывать кроссовки. Пальцы сначала не слушались, потому что шнурки были туго затянуты, а руки у Насти дрожали и мешали. Пришлось аккуратно отвести ее ладони в сторону. Я все время чувствовала на себе взгляд Виктора. Не потому, что он прямо смотрел. Просто знала: он замечает каждое наше... мое движение. И пусть он не вмешивается и не торопит, но точно контролирует всю ситуацию, что внутри, что снаружи.

Кроссовки достались мне быстро, а вот радости от этого было мало. Стоило втиснуть ногу, как стало ясно — малы. Пальцы тут же уперлись в носок так, будто их зажали в тиски.

— Да ну вас к черту, — пробормотала я.

И почти сразу придумала, что делать. Вытащила из-за пояса тонкие тканевые перчатки — те самые, что должны были завершать образ «нежной» феи, а теперь, как и весь этот образ, пошли в утиль. Свернула каждую в плотную подушечку, скинула кроссовки, подложила под пятки и втиснулась снова.

Стало гораздо лучше. Не удобно, а просто терпимо. Сейчас и это почти роскошь.

Я поднялась и снова посмотрела на Виктора.

Он по-прежнему стоял у двери. Но теперь я чувствовала в нем не только готовность выйти. Еще что-то. Как будто он ждал, пока и я соберусь в нужную форму. Не морально, а практически. Так чтобы снаружи не умереть на первой же луже крови из-за дурацких туфель.

И в этот момент меня осенило второй раз.

Гарнитура в его шлеме.

Если снаружи начнется беготня, коляска, Настя, руки, кровь — в телефон я уже не полезу. Значит, нужен хотя бы один канал связи, который не придется вытаскивать из кармана на ходу.

Я достала из водонепроницаемого контейнера беспроводные наушники, неторопливо вставила один в ухо и повернулась к Насте.

— Телефон есть?

Она кивнула.

— Выключи его.

Она тут же полезла в карман курточки, вытащила смартфон и, прикусив губу, отключила его так осторожно, будто этот маленький приборчик мог взорваться у нее в руках. Но, несмотря на все ее напряжения, она сама додумалась зажать динамик рукой, чтобы не выдать нас, если телефон захочет пропеть мелодией чисто на прощание. Хорошо. Значит, соображает.

Уже я одобрительно ей кивнула и тут же застыла на месте, когда волосы от мотка головой полезли на лицо.

Проклятье.

Я сдула прядь, она тут же вернулась обратно. В бою, в беготне, да еще с Настей на руках я ослепну на втором же повороте.

Заколки нет, резинки тоже. Просить у Насти, после того как «подраздела» ту на пару кроссовок, не хотелось. Я несколько секунд тупо смотрела перед собой, а потом в голову пришла настолько идиотская мысль, что мне самой стало смешно. Не весело, а скорее как то нервно и даже почти что зло.

Я метнулась обратно в свою кабинку, ощутив голыми бедрами прохладный сквозняк, и подобрала с пола черный кружевной клочок. Зеркало встретило меня чужой мордой лица — размазанным макияжем по бледному лицу, с блестящими от пота висками и расширенными зрачками. Я быстро начала собирать волосы, зажав эрзац-«резинку» в зубах, освободив этим самым руки, а после закрепила получившийся хвост тем, что еще несколько минут назад было частью моего фестивального образа.

— Великолепно, Майя, — шепнула я отражению. — Теперь ты просто сказочная принцесса апокалипсиса.

И это дурацкое шипение в зеркало помогло. Чуть-чуть. Совсем немного, но помогло не свалиться обратно в дрожь.

Когда я вернулась в коридор, в голове уже не было ни смущения, ни лишних мыслей. Только список: обувь — есть. Волосы — убраны. Наушник — на месте. Настя — жива. Виктор — у двери. Значит, можно идти дальше.

Я подошла к нему вплотную, собираясь сказать, что готова, но кто-то дернул меня за руку.

Настя.

Она смотрела снизу вверх, стиснув что-то в кулаке. Потом протянула мне.

Газовый баллончик.

Небольшой, розовый, почти смешной на вид, если забыть, для чего он нужен.

— Спасибо, — сказала я и убрала баллончик в карман. — Это правильно. С ним нам будет спокойнее.

Я специально сказала «нам». Девчонка сразу вцепилась в это слово и едва заметно кивнула.

Встала позади кресла и покатила его к выходу. Возле самого порога замерла.

Виктор не двигался еще секунд десять, может, пятнадцать. Слушал. Выжидал. Проверял. Я даже не знала, как именно он это делает — по звуку, по тени, по движению снаружи или просто по звериному чутью, которое вдруг поселилось в нем после того, как он наконец-то надел шлем. Но он не торопился. И это почему-то успокаивало меня сильнее любых слов.

Потом он дернул дверь.

Снаружи на нас рухнуло все сразу.

Жар.

Дым.

Музыка.

Крики.

Запах горелого пластика, сладкой ваты, крови, бензина, дешевого кетчупа, расплавленной краски и дерьма. Он ударил в нос так сильно, что у меня заслезились глаза. Воздух был густой, жирный, будто его можно было жевать.

Справа полыхала палатка с хот-догами. Тент скукожился и плавился, капая горящими черными комками. Желтый пластик лотка шел пузырями, как расплавленный сыр. По земле стелился густой дым, низкий, жирный, он цеплялся за ноги и затекал под лавки. Слева, из уцелевших динамиков, все еще орала бодрая попса — та самая, под которую совсем недавно ведущий шутил со сцены и объявлял конкурс костюмов. Теперь эта музыка резала уши хуже криков.

Между палатками валялись тела.

Некоторые неподвижно.

Некоторые — нет.

Кто-то ползал, оставляя за собой широкую темную полосу. Кто-то бился о перевернутый ларек. У одного парня половина лица висела лоскутом, а он все равно хохотал — громко, захлебываясь, будто происходящее доставляло ему нечеловеческое удовольствие. Рядом горел ростовой костюм какого-то мультяшного зверя. Внутри него что-то еще шевелилось.

У меня чуть подогнулись колени. И в эту же секунду Виктор шагнул вперед.

Все.

Этого хватило, чтобы мою секундную слабость смыло волной уверенности, что от него исходила.

Я вцепилась в ручки коляски крепче и покатила Настю за ним.

Он двигался так, будто парк перестал быть парком и превратился в полигон, в котором он хищник, а все остальные лишь его жертвы. Ни одного лишнего поворота головы или нарочито резкого движения на публику, только отточенная работа тела.

Настя сидела, прижав подбородок к груди. Пальцы, что стискивали подлокотники, буквально побелели от напряжения. Она молчала, но я чувствовала через кресло и ручки, как мелкой дрожью потряхивает всё её тело.

Первая тварь вывалилась на нас из-за перевернутого лотка с мороженым.

Когда-то это действительно был парень в костюме железного человека. На нем еще висели куски дешевого пластикового набора, выкрашенных в красный цвет. Шлем сполз набок, открывая лицо, в котором уже почти не было ничего человеческого. Один глаз вытек. Кожа вокруг рта растрескалась и почернела от крови. Он разинул рот так широко, что в углах губ лопнула кожа, и рванул к нам, дергаясь какими-то неправильными, рваными рывками.

Виктор не ускорился и не остановился.

Просто сместил корпус.

Щит коротко врубился твари в грудь, ломая её движение. Этот скупой удар отбросил тварь не слишком далеко, но ровно настолько, чтобы сорвать атаку и открыть висок. Лопатка вошла следом. Коротко. Жестко. Без замаха. Как будто он не бил живое существо, а выключал механизм, у которого нашел слабую точку.

Тварь сложилась сразу.

Без крика и резких движений, что ожидаешь после просмотра десятков фильмов. Просто повалилась набок и ткнулась шлемом в асфальт.

Я сглотнула, прогоняя предательский ком из горла. Нет, я не испугалась вида крови — после маленького филиала ада, в который превратился небольшой коридор общественного туалета, меня уже трудно было удивить. А потому что только сейчас до конца осознала, каким Виктор стал и как он выглядит в настоящем бою. Не яростным. Не озверевшим в тупом смысле. Наоборот — тихим, почти холодным. И от этого еще более жутким. Будто шлем не добавил ему боевого безумия, а выжег из него все лишнее, оставив только то, что умеет выживать и убивать.

Он едва заметно повернул голову.

Я сразу поняла: вперед.

И покатила коляску дальше, стараясь держать дистанцию ровно ту, на которой не мешаю ему, но и не теряю его из виду.

Под колесами кресла хрустнуло что-то липкое. Я машинально глянула вниз и тут же пожалела. По асфальту была размазана сладкая вата, смешанная с кровью и мелкими осколками цветного пластика. Все это превратилось в розово-красную кашу, в которую проваливались колеса. Рядом лежал детский приз из тира — плюшевый зеленый дракон, измазанный в темном так густо, что казалось, будто его окунули в краску.

— Не смотри по сторонам, — бросила я Насте, хотя сама только что именно это и сделала. — Смотри на Виктора.

Потому что пока он впереди, шанс у нас есть. А вот если его не станет...

Интерлюдия Устас 2

— Быстрее, не жмитесь! Детей вперед, остальные не растягивайтесь! — рявкнул Устас, срывая голос и почти на ходу разворачиваясь, чтобы увидеть, что творится у них за спиной, а там были твари.

Они отступали упрямо, судорожно, на одном лишь инстинкте. Ноги еще помнили, как двигаться, хотя голова давно хотела упасть лицом в землю и не вставать. Устасу хватило взгляда через плечо, чтобы осознать: хуже, чем сейчас, уже не станет...

Толпа тянулась рваной, ломаной кишкой между палатками, ларьками и декоративными щитами фестиваля. Впереди, сбиваясь в кучу, неслись дети. Много. Слишком много. Тридцать, может, сорок. Кто-то уже не бежал, а спотыкался, волоча ноги. Кто-то ревел в голос. Кто-то молчал, сжав зубы так крепко, что лицо делалось белым и чуждым. Двое мальчишек тащили под руки совсем мелкую девочку в картонной короне. Та не плакала, только смотрела перед собой пустыми глазами и цеплялась пальцами им в рукава. За детьми шли выжившие постарше — женщины, двое стариков, подростки, еще пара мужиков, которых успели выдернуть из павильонов и прилавков. За ними держался остаток ядра: старые устасовы бойцы, несколько новичков, Алиса и Костя. Всего человек пятнадцать, если считать тех, кто еще мог поднимать оружие и не шатался от усталости как пьяный. Мало. Слишком мало для такой толпы что шла за ними попятам.

Слева из динамика, прикрученного к фонарному столбу, все еще хрипела музыка. Какая-то веселая, почти сраная свадебная попса, которую до этого крутили на площадке. Ее не выключили. Или уже было некому выключить. И именно эта музыка, этот мерзкий бодрый ритм, выстреливший над островом, привлек сюда тварей, как свисток стаю собак. Устас помнил тот момент слишком ясно. Они уже вывели часть людей вперед, под охраной новичков, к мосту, туда, где у постоялого двора стояла стилизованная под таверну кафешка. Путь был неидеальный, но понятный. Укрытия, знакомый ориентир, выход к переправе. Все складывалось хоть как-то. А потом с этого проклятого столба заорала музыка. Сначала один припадочный голос из динамика, потом второй, потом ударные, и почти сразу с дальних дорожек, из-за аттракционов, из темных проходов полезли твари, будто их позвали на ужин. И вот теперь они тащили за собой не просто несколько зараженных, а живую волну, которая с каждой минутой только набирала силу.

Сзади уже слышалось то самое: рваный хохот, глухие удары тел о пластик, о металл, хрип, визг, топот десятков ног. Это был не просто шум погони, а неотвратимая поступь чего-то, что вот-вот напрыгнет тебе на спину всей массой и вдавит лицом в асфальт. Справа бежал Крот, тяжело, с перекошенным от напряжения лицом, но еще держа темп.

— Еще минуту так — и нас подомнут, — бросил он на ходу.

— Вижу, — огрызнулся Устас.

Он видел как один из новичков, пацан с декоративной обмоткой на руке, уже два раза за последние двадцать метров обернулся не на врага, а на детей, словно не мог решить, кого прикрывать первым. Видел, как Алиса подталкивает вперед полную женщину в куртке с оторванным рукавом и одновременно пытается удержать рядом мальчика лет семи, который все время рвется назад и орет, что там мама. Видел, как Костя идет почти последним и прихрамывает, хотя еще пять минут назад делал вид, что с ногой все в порядке. Видел и понимал что они уже не были боевым отрядом, который может остановиться, сомкнуть строй и принять бой.

— Не растягиваться! — рявкнул Устас, чувствуя, как дерет горло. — Детей вперед! Быстрее, мать вашу, быстрее!

Он сам слышал, насколько бесполезно звучит это «быстрее». Сорок перепуганных детей не ускоряются по команде. Они сбиваются в кучу, цепляются друг за друга, падают на ровном месте и тормозят всех вокруг. Их можно гнать, можно уговаривать, можно тащить на руках — толку от этого все равно будет меньше, чем нужно. Устас рванул вперед на несколько шагов, лавируя между своими и гражданскими, и в этот момент из первых рядов донесся сорванный крик. На земле, зацепившись кроссовкой за оторванный рекламный баннер, валялся долговязый мальчишка лет двенадцати. Рядом, вцепившись в его локоть, ревела девочка поменьше. Он пытался подняться, но подвернул ногу и теперь кусал губы так, что по подбородку текла кровь.

Устас подхватил его за шкирку, рванул вверх почти одним движением и встряхнул так, что у пацана клацнули зубы.

— На зубах, щенок, через боль, через слезы. Пошел. Пошел. Пошел.

Мальчишка зашипел от боли, но встал. Девочка тут же уцепилась ему в рукав, и они, шатаясь, побежали дальше. Сзади, совсем близко, что-то врезалось в металлическую стойку с таким грохотом, что несколько детей заорали разом. Устас обернулся и увидел первую линию погони уже совсем близко. Твари вываливались в проход между лотками и декорациями, как грязная вода из прорванной плотины. Первая тварь была в обгорелом костюме шута, с бубенчиком на рваном колпаке. Он трясся и тихо звенел, пока эта мразь неслась вперед, вывернув челюсть набок. За ней шли еще трое. Один, по пояс залитый кровью, волок за собой кишки и при этом не сбавлял шаг. Другая, с детским рюкзачком за плечами, скакала почти боком, будто суставы в ней уже перестали работать как надо.

Устас коротко махнул рукой, и Крот с двумя старыми бойцами разом развернулись. Одна стрела вошла первой твари в горло. Вторая ушла в плечо следующей. Сам Устас встретил шутовского ублюдка в ближнем бою, когда тот уже почти влетел в строй. Удар прошел по ключице, разваливая тело наискось, но тварь все равно успела хапнуть воздух прямо перед его лицом. От нее несло так, будто вскрыли скотомогильник и дали этой вони прогреться на солнце.

— Назад! — рявкнул он своим. — Отходим! Не вязнуть!

Вот тут и пришло понимание, тяжелое, как удар бревном в грудь. Если они сейчас остановятся и попытаются держать проход, их раздавят. Просто количеством. Они уже вымотаны, у детей паника, строй ломаный, места мало. Через полминуты твари полезут не только в лоб, но и с боков. Их сомнут, втопчут, прорвутся сквозь них и «дорежут» тех, кого они только что спасали. А если не остановятся? Если дальше так же будут пятиться, прикрывая бегущих? Тогда они дотащат эту черную ревущую массу до большого острова. Он приведет на своих плечах орду. Сам.

Устас почувствовал, как внутри, под ребрами, что-то мерзко провалилось. До этого он еще цеплялся за простую, удобную мысль: вывести детей, вывести людей, а дальше разберемся. Но «дальше» уже наступило, и там не было хорошего решения. Либо они сдохнут здесь, либо притащат смерть туда, где еще больше мирных людей.

— Быстрее! — снова рявкнул он, уже сам не зная, на кого орет — на детей, на своих, на мир, который вдруг оказался сложнее, чем ему казалось.

Слева раздался визг. Одна из женщин, та самая полная, в куртке с оторванным рукавом, оступилась на лестничном спуске, рухнула на колени и заскользила вниз, увлекая за собой мальчишку, которого держала за руку. Алиса кинулась к ним раньше, чем Устас успел повернуть голову. Подхватила мальчика, толкнула его вперед, сама врезалась плечом в женщину и почти волоком подняла ту на ноги.

— Беги! — заорала Алиса ей в лицо.

Женщина смотрела на нее пусто, ничего не понимая.

Крот, чертыхаясь, толкнул обеих дальше. Устас прикрывал их, отмахиваясь от твари, которая проскочила слишком близко. Удар получился смазанным. Пришлось добивать вторым. На это ушло время, которого уже почти не было.

— Устас! — крикнул Костя.

Он указывал назад. Там, где проход расширялся перед выходом к мосту, уже было видно, как с боковых дорожек подтягиваются новые. Не десяток и не два, а много больше. Они вываливались из дыма, из-за павильонов, из-за декоративных стендов, как тараканы из-за шкафа в студенческой общаге. С каждым новым рывком хохот за спиной становился плотнее и гуще. Устас сжал зубы так, что в висках застучало. Все. Вот оно. Конец их удачи, если она вообще была.

Он гнал группу вперед еще несколько секунд, просто потому что двигаться было легче, чем окончательно сдаться. Потом увидел, как один из самых мелких детей, пацан в огромной красной толстовке, оборачивается на бегу, спотыкается и падает ничком. Девочка рядом начинает орать так пронзительно, что у Устаса звенит в ушах. Крот подхватывает пацана, но сам сбивается с шага. Строй ломается еще сильнее. И тогда Устас понял, что еще мгновение — и он остановится. Он уже видел это почти ясно: вот он разворачивается, орет своим отступать без него, встает поперек прохода, рубит, пока руки способны держать оружие. Может, задержит на секунды, может, на полминуты, а если случится чудо, то этого даже хватит, чтобы дети добежали до моста. А может и не хватить. Но стоять и смотреть, как эта волна догоняет их спины, он уже почти не мог.

Это была тупая и отчаянная мысль. И оттого особенно притягательная.

— Еще чуть-чуть, — прохрипел он себе под нос. — Еще чуть-чуть, и я встану.

Он сам не заметил, что произнес это вслух. Крот услышал, повернул к нему голову и ничего не сказал. Потому что все и так понял. Спереди уже мелькал знакомый силуэт стилизованной таверны у моста. Еще вчера это место казалось почти смешным — декоративные балки, щиты, бочки, псевдосредневековый фасад для фотографий и пьяных посиделок. Сейчас же оно казалось достойным ориентиром для его могилы.

— Давай! — орал кто-то спереди детям. — Еще чуть-чуть! Еще!

Устас уже начал разворачиваться, когда впереди хлопнуло. Один выстрел. Потом второй. Он сначала даже не понял, что это не галлюцинация, навеянная усталостью и отчаянием. Еще очередь — короткая, жесткая, хорошо собранная. Не паническая пальба человека, которого вот вот сожрут. Передняя тварь, уже почти наскочившая на Костю, запнулась, как будто ее дернули за невидимую веревку, и сложилась пополам. Вторая получила что-то в шею и кубарем ушла под ноги остальным. Еще одна, с обгоревшей рукой, врезалась лицом в фонарный столб и так осталась там.

Устас вскинул голову и повернул ее в сторону, откуда шли спасительные выстрелы. У укрытий возле таверны уже были заняты точки. Осмысленная, заранее подготовленная линия обороны. За перевернутыми столами выстроились бойцы только и ожидая как встретить прорвавшихся тварей слаженным ударом копий. У входа во двор таверны стояли в полный рост двое, что скупыми автоматными очередями срезали одну тварь за другой. На помосте что тянулся от дуба до второго этажа таверны было еще несколько человек с луками и арбалетами. И только потом Устас увидел того, кто всем этим командовал.

Добромир стоял чуть в стороне, но так, что его было видно сразу. Не в первых рядах, а в том месте, где лучше всего просматривались подходы к таверне. Рядом кто-то передавал команды, кто-то менял позиции, кто-то подносил стрелы. Добромир почти не двигался, только поворачивал голову и коротко указывал рукой, кому куда сместиться. И всё работало.

Крот выругался сквозь зубы, но в голосе было не раздражение, а усталое облегчение.

— Сука… подготовился.

Конечно подготовился.

И в этот момент Устас понял вторую истину, что была для него еще хуже первой. Добромир не просто «оказался тут вовремя». Он сделал ровно то, о чем говорил. Не рванул вперед, словно супергерой, и не побежал спасать по одному человеку, а подготовил полноценный плацдарм. И именно поэтому они сейчас не умирали в тщетных попытках не погубить тех немногих, кого удалось спасти.

— Не стоять! — рявкнул Устас уже на автомате, подгоняя своих и гражданских к линии обороны. — Под заслон! Быстро! Детей внутрь!

Группа буквально ввалилась во двор под прикрытие воинов Добромира. Кто-то из детей плакал, не в силах стоять на ногах, а кто-то уже не мог даже этого. Одна девочка, вся в пыли, с размазанной по щеке нарисованной краской бабочкой, вдруг начала смеяться от истерики. Ее тут же подхватила какая-то женщина и утянула дальше, вглубь, за «таверну». Кто-то из бойцов Добромира принял у Крота мальчишку с подвернутой ногой. Кого-то тут же сажали к стене и осматривали. Кого-то — без лишних слов — уводили в сторону, подальше от остальных. Без суеты, спокойно и быстро. Всё уже было продумано и работало как часы.

Устас влетел в линию последним из своих, рубанул еще одну тварь почти на автомате и только теперь увидел прямо перед собой знакомый лук. Такой же, как у него. И руку, которая этот лук держала. Один из добромировых. Сосредоточенный, бледный, но собранный. Не мальчик косплеер, а настоящий боец на позиции.

— Левее! — крикнул кто-то.

Устас сместился, даже не думая. Еще две стрелы ушли поверх его плеча. Одна тварь сложилась, вторая только сбилась, и тогда автоматчик в форме снял ее короткой очередью. Добромир шагнул на полметра вперед и сухо бросил:

— Не кучковаться. Пропускай гражданских дальше. Арьергард — сменами. Не вязнуть.

Устас услышал эти слова и почувствовал, как по нему будто прошлись наждаком изнутри. Именно это он и не смог сделать там, на отходе. Он не сумел думать на шаг дальше.

Бой у линии обороны продолжался еще несколько минут. Может, пять, а может и меньше. Время в такие моменты рвется, как мокрая бумага. Устас помнил отдельные куски. Как один из новичков стрелял так часто, что Крот ему врезал в плечо, сбивая темп и заставляя экономить стрелы. Как Алиса, вся в копоти и чужой крови, тащила куда-то двух девчонок, потому что те вообще перестали шевелиться. Как Костя, уже хромая в открытую, все равно встал в прикрытие у лестницы и с каким-то остервенением бил по тварям, которые лезли снизу. Как один из автоматчиков в полицейской форме получил царапину по рукаву, и его тут же, не поднимая шума, увели назад двое людей, будто так и было задумано с самого начала. Как Добромир продолжал стоять и смотреть, словно уже видел поле не в огрызках мгновений, как все остальные, а целиком.

Потом волна начала захлебываться. А здесь их встречали не усталой кучкой, бегущей на последнем издыхании, а линией копий. Этого хватило.

Когда стало ясно, что ближайших добили, а остальные сбились и начали шарахаться по сторонам, Устас вдруг понял, что больше не может стоять. Совсем. Ноги стали словно чужие. Плечи налились свинцом. Руки гудели так, будто в кости набили раскаленных гвоздей. Он отошел на несколько шагов, опустился на какой-то ящик у стены «таверны» и только там позволил себе выдохнуть по-настоящему. Воздух вышел из него рвано, с хрипом.

Сел, уперся локтями в колени и уставился в землю. Пыль. Кровь. Чья-то детская наклейка с единорогом, прилипшая к подошве. Темное пятно от блевотины. Капля пота, сорвавшаяся с носа и упавшая на камень. А мир снова сузился, но уже иначе.

Он обосрался.

Мысль пришла без красивостей, грубо, как удар сапогом в зубы. И от этого была особенно тошно.

Он был уверен, что прав. Что надо спасать людей сразу и медлить нельзя. Что если ждать, строить, вымерять по линеечки то те кого еще можно вырвать из лап тварей сдохнут. А в итоге чуть не привел за собой такую орду, которая могла накрыть собой уже и сам большой остров.

Устас до боли стиснул челюсть. Он не любил признавать чужую правоту. Особенно такую. Не потому что был упертым ослом с упрямством ради упрямства. Просто слишком часто в его жизни правыми называли себя те, кто сидел в тепле, пока другие лезли в пекло. Те, кто любил осторожность, потому что рисковать шли не они. Те, кто прикрывал трусость расчетом. Но здесь было не так. Здесь человек сказал: «Я выдвинусь, когда подготовлю плацдарм». И подготовил. Пока Устас тащил людей на характере, тот строил следующую линию. Пока Устас решал задачу ближайших десяти метров, Добромир планировал, что будет делать через часы и дни. И это спасло всех.

От осознания стало тошно. По-настоящему. Так, что желудок сжался, а к горлу подкатил кислый ком. Он чуть не погубил своих и тех, кого спасая тащил, с искренней готовностью закрыть их собственным телом. Чуть не втащил смерть прямо к ним в дом, потому что хотел быть честным, прямым и искренним.

Рядом носили раненых. Кто-то стонал. Кто-то тихо ругался. Где-то за спиной детям раздавали воду, кого-то успокаивали, кого-то уводили дальше. Все это доходило до Устаса как сквозь вату. А он сидел, смотрел в пыль и не заметил, как рядом остановился человек. Он поднял голову. Это был Добромир собственной персоной.

Тот смотрел на него сверху вниз без злорадства и вида человека который оказался прав. Без желания при всех ткнуть мордой в дерьмо. Просто смотрел. И в этом взгляде был вопрос. Короткий. Жесткий. Без слов.

«Ну что? Понял?»

Устас выдержал его взгляд секунду, другую и кивнул. Медленно и один единственный раз.

«Да. Понял».

Добромир тоже кивнул. Так же коротко. Потом повернулся и пошел дальше, уже к другим людям, где требовалось его внимание.

Все.

На этом их разговор закончился.

И этого оказалось достаточно, чтобы Устасу стало еще хуже. Потому что если бы Добромир начал его размазывать при всех — было бы легче. Можно было бы сцепиться зубами, можно было бы упереться, можно было бы злиться. Можно было бы спрятаться за гордостью. А так прятаться было не за что.

Устас медленно выпрямился и огляделся. Люди вокруг двигались быстро, но без паники. Возле стены двое перевязывали мужика с рассеченной голенью. Чуть дальше женщина в очках проверяла на свет чью-то глубокую, но чистую царапину, после чего человека уводили не в общую кучу, а в сторону — явно в карантин, но так, чтобы не разводить лишнего ужаса. Детей пересчитывали. Поили. Кого-то укрывали куртками. Кто-то из старших мальчишек уже помогал таскать ящики с водой.

И тут Устас понял еще одну мерзкую вещь.

На него смотрели.

Не все, но многие.

Смотрели с облегчением и уважением, а кто-то прямо как на героя.

Вон тот пацан с подвихнутой ногой, которого он поднял с земли, глядел на него так, будто Устас не ошибся на полшага от гибели, а лично вынес его из преисподней. Женщина в куртке с оторванным рукавом что-то шептала своей соседке и тоже косилась в его сторону с благодарностью. Даже пара детей, уже укрытых за стеной, смотрела на него широко раскрытыми глазами, словно он супермен, что спас их всех мановением брови.

И от этого внутри стало погано.

Потому что они видели в нем героя.

А он теперь знал, насколько близко этот «герой» был к тому, чтобы всех их угробить.

Он отвернулся. Впервые за долгое время ему не хотелось, чтобы на него смотрели. Не хотелось ни чужого уважения, ни хлопков по плечу, ни благодарности. Хотелось только одного — чтобы это ощущение, будто он сам себя переоценил и едва не размазал об реальность всех вокруг, перестало царапать изнутри. Но оно не переставало. Наоборот. С каждым новым взглядом становилось только острее.

Устас провел ладонью по лицу. Пальцы были грязные, в крови, в пыли, в копоти. Он посмотрел на них так, будто видел впервые.

Всю жизнь ему казалось, что главное — не отступать, не бросать, не прятаться за чужими спинами, идти первым и держать удар. Это было правильное, крепкое, мужское знание. На нем он стоял, как на досках мостков над болотом. Но мир кончился. И вместе с ним оказалось, что одной честности мало. Мало смелости. Мало желания прикрыть собой. Иногда, чтобы спасти людей, нужно не рваться вперед первым. Нужно вовремя отступить, заранее подготовить место в котором ты уже не будешь спасать по одному, а сможешь спасти сразу многих.

Эта мысль была для него хуже раны. Потому что меняла его самого.

Где-то в стороне снова хлопнули выстрелы. Кто-то коротко крикнул команду. На дальнем конце плацдарма перемещали баррикаду из столов и мешков. Работа шла, жизнь цеплялась, не желая подыхать в зубах тварей. Устас поднялся. Ноги ныли, спина трещала, в груди сидела тяжесть, будто туда налили расплавленного свинца. Но встал он ровно, ведь теперь рассиживаться было нельзя.

Он еще раз посмотрел на людей вокруг — на детей, на раненых, на бойцов, на тех, кто спасся и даже не понимал толком, насколько близко все были к краю. Потом перевел взгляд туда, где среди суеты снова мелькнула широкая спина Добромира, и молча пошел работать дальше.

Потому что если он и вынес что-то из этого бегства, кроме стыда, то вот это: быть правым мало. Надо еще уметь не убить своей правотой всех остальных.

Глава 6

— Прямо, — сказала я в гарнитуру, сверяясь с памятью о том, что есть на острове. — До угла павильона метров двадцать. Открыто. Слева могут налететь.

— Вижу, — коротко ответил Виктор.

Он не стал спрашивать, уверена я или нет. Не попросил повторить. Просто принял как входные данные. Я говорю — он встраивает это в движение. Он двигается — я начинаю видеть дальше собственного страха. И от этого у меня внутри снова щелкнуло то странное ощущение правильности, которое от него так и перло с того момента, как он все-таки надел шлем.

Трое выскочили именно слева.

Будто парк решил поиздеваться и показать, что я все еще умею соображать. Первый вылетел из-за угла павильона почти на полном спринте — в каком-то рваном костюме пирата, с перекошенной треуголкой, прилипшей к окровавленным волосам. За ним еще двое. Один в блестящем жилете ведущего. Второй — в чем-то детском, полосатом, уже так заляпанном черным, что рисунок почти не читался.

Виктор принял первого щитом.

Он не действовал красиво и не шел в безмозглую лобовую атаку, а подставил край щита, срывая траекторию движения, уводя удар в сторону, и в итоге тварь налетела на него не как охотник на добычу, а как мешок с мясом на бетонную стену. Лопатка тут же метнулась ко второму стремительной короткой дугой, снизу вверх, разя наповал. Лишь брызги веером полетели на пластиковый фасад павильона. Третий попытался рывком обойти Виктора, и я даже не успела подумать — просто крикнула в микрофон:

— Справа!

Виктор развернулся корпусом без лишней спешки. Просто довернул щит и врезал твари в лицо так, что хруст дошел даже до меня. Голова дернулась назад, тело пролетело метра два и ударилось о мусорный бак. Блестящий жилет задрался на живот, и стало видно, что под ним у твари распорот бок, из которого при каждом рывке что-то темное и густое выплескивалось на асфальт.

— Дальше, — бросил Виктор.

Я уже толкала коляску вперед.

Колеса сразу попали в липкую кашу. Асфальт был не просто мокрым — он стал вязким. Кресло дергалось, норовило увести в сторону. Мне приходилось давить сильнее, и чужие кроссовки тут же напомнили о себе. Пальцы упирались в носки, несмотря на подложенные перчатки, но это было уже неважно. Боль стала просто одной из деталей нашего движения.

Настя тихо всхлипнула.

— Дыши, — сказала я ей почти машинально. — Только не зажимайся. Дыши.

Не знаю, услышала ли она, но плечи у нее на секунду дрогнули и опустились.

Мы прошли еще несколько метров, лавируя между перевернутыми стойками, скамейками и телами. Один мужчина лежал лицом вниз в костюме мушкетера, и из-под его шляпы вытекала кровь, медленно собираясь в углублениях между плитками. Рядом горела очередная стойка с сахарной ватой. Палочки обугливались, розовые комья плавились и сползали вниз мерзкой карамельной массой, смешиваясь с пеплом. От этого в воздухе стояла такая сладкая, трупная вонь, что меня едва не вывернуло прямо на бегу.

— Замедлись, — сказала я в гарнитуру, когда впереди замаячила развилка. — Дальше два варианта. Через площадь будет короче, но там открытое пространство, и я не вижу, что за палатками. Если уйдем левее, между аттракционами, будет дольше, зато меньше шансов на теплую встречу.

— Обходим, — ответил он сразу.

Он не спорил и не рвался геройствовать. Не стремился выбирать самое быстрое решение только лишь потому, что оно звучит круче. И почему-то это впечатляло меня сильнее, чем вся та бесконечная бойня, которую он творил. В нем не было ни капли того тупого мужского «я сейчас всех размажу». Только сухая, почти бесчеловечная целесообразность.

Мы свернули влево, и за кустами нам предстала ужасная картина: две твари самозабвенно жрали какую-то тучную женщину. И не успели мы ничего предпринять, как нас тут же заметили.

Сначала один. Потом второй.

Не дав нам времени ретироваться, они полезли разом, будто мы ненароком распечатали гнилой улей с не менее гнилыми пчёлами.

Из-за тира, где еще недавно дети стреляли по движущимся мишеням, вылетели еще твари. Четверо. Нет, пятеро. Один зацепился ногой за сбитую фанерную стойку и упал, но тут же вскочил, даже не обратив внимания на то, что у него колено вывернуло в сторону под неправильным углом. Они неслись к нам, скаля зубы, и этот их смех — рваный, хриплый, уже почти нечеловеческий — резал по ушам хуже выстрелов.

Виктор шагнул вперед.

Это было даже не «иду на вы», скорее, он занял место, где бой и должен был случиться. Как будто весь наш поход проходил по только ему одному ведомому сценарию.

Первого он снова снял щитом в грудь.

Второго — лопаткой в шею.

Третьего подловил на развороте, когда тварь попыталась проскользнуть слева, — зацепил краем щита по колену, и я услышала, как хрустнула кость. Но их было слишком много, и они были уже слишком близко. Двое обошли его по широкой дуге и рванули прямо на нас с Настей.

— Держись! — крикнула я.

Я выпустила ручки коляски и выдернула из кармана газовый баллончик.

Первая тварь была женщиной. Или тем, что от женщины осталось. На ней болтался рваный костюм ведьмы: черная юбка клочьями, фиолетовая ткань на груди разодрана, одна рука перемазана засохшей кровью по локоть. Губы разошлись в стороны так широко, что зубы торчали наружу все целиком, будто ей порвали рот от уха до уха.

Я нажала кнопку в тот момент, когда она уже почти добежала.

Струя ударила ей в лицо.

Тварь дернулась, закрывая глаза, и взвыла так резко, что у меня сердце пропустило удар. Это был уже не человеческий крик, а нечто визгливое, злое, как будто в ней кипела потусторонняя ярость, а не какая-то мирская боль. Она вцепилась себе в морду, зашаталась — и этого хватило. Я шарахнулась в сторону, а она, потеряв меня из виду, на полном ходу врезалась лбом в металлическую стойку с плюшевыми призами. Стойка качнулась, с нее посыпались обугленные игрушки.

Вторая тварь была уже рядом.

Мужик. Лет сорок на вид. На нем висел какой-то нелепый фестивальный наряд, может, охотник, может, реконструктор — сейчас уже не понять. Куртка порвана, живот вспорот, что-то сизое лезет наружу между ремнями. А руки тянутся ко мне.

Я не думала.

Просто увидела под ногами кусок железа, это был какой-то обломок крепления, сорванный с аттракциона или ограждения. Схватила и резким движением, не теряя ни капли энергии, ударила хохочущую тварь по черепушке.

Удар отдался болью в запястье и глухим звуком, будто я шарахнула не по некогда человеческой голове, а по водянистому арбузу. Тварь же дернулась, но не упала.

Я ударила еще раз.

И еще.

После четвертого удара тварь рухнула на колени, а я била ее, почти не глядя, пока голова той не завалилась набок, а тело не обмякло в луже, заняв место рядом с рассыпанными тут и там пластиковыми уточками из тира.

Я осталась стоять над ней, тяжело дыша.

Железяка в руках стала скользкой от пота.

Кровь, не киношная, не густо-красная, а темная, почти черная в этом свете, стекала по ребру моего так удачно попавшего под руку оружия и капала прямо на одолженные мне кроссовки.

«Я убила его».

Мысль пришла и тут же провалилась куда-то глубже. Нет, она не исчезла совсем, а просто ушла вниз, туда, где сейчас и без нее было тесно.

Виктор добивал последнего. Одно движение. Второе. Все.

Потом он повернул голову ко мне.

В прорези шлема горело настоящее пламя. Нет, не в глазах, это было просто отражение зарева пожара, но мне этого хватило. Он посмотрел не на меня, а на железку у меня в руке.

— Отдай ей, — сказал он и качнул головой в сторону Насти.

На секунду я застыла от непонимания, а потом до меня дошло, что предложил мне Виктор. Я тут же подошла к креслу и протянула железяку Насте.

Она сначала отшатнулась, глядя на окровавленный обломок так, будто я даю ей чью-то отрубленную руку. Потом медленно, двумя руками, взяла. Пальцы у нее тряслись так сильно, что железка звякнула о подлокотник.

— Держи крепче, — сказала я. — Если понадобится, отдашь мне сразу.

Настя судорожно кивнула.

— Умница.

Я снова заняла место за коляской, и мы двинулись дальше.

Сейчас я уже иначе чувствовала дистанцию между нами и Виктором. И теперь, когда он уходил на полшага влево, я заранее выводила коляску правее. Когда замедлялся, я сбрасывала темп еще до того, как он подаст знак. Это было странно и, пусть не идеально, но все-таки пугающе естественно. Будто мы каким-то образом попали в единый танцевальный ритм.

Из динамиков потекла медленная и сладкая до тошноты мелодия. Что-то романтичное, тягучее и совсем не подходящее тому, что творится вокруг. На ее фоне крики становились еще более жуткими, потому что музыка не перебивала их, а как будто обводила рамкой.

— Настя, смотри налево, — сказала я. — Я направо. Если увидишь движение, то сразу маякуй мне. Не думай, а говори сразу и без заминок.

— Х-хорошо.

Дрожь в ее голосе никуда не делась, но в нем уже появилась какая-то твердость. Нет, это не смелость. Пока что до этого далеко, но какая-то опора в этом рассыпающемся мире у нее появилась. Видимо, человеку хватает иногда даже не уверенности в себе самом, а просто конкретно поставленной задачи, чтобы чувствовать себя стабильнее в этом аду.

Мы прошли еще метров сто, и я наконец-то увидела мост.

Широкий, с двумя полосами в каждую сторону, с пешеходными дорожками по краям, с застывшей пробкой, в которой машины стояли бампер к бамперу. И весь он шевелился.

Сначала мне показалось, что это дым играет с моим зрением, создавая мираж. Но тут же мне стало ясно, что нет. По мосту шли твари.

Десятки.

Сотни.

Они лезли поверх капотов, перелезали через ограждения, перебирались по крышам машин, падали, вставали, снова лезли вперед. По металлу барабанили ладони, кто-то бился о стекла изнутри, а сверху на крыши уже лезли новые. Мост больше не был просто дорогой, теперь он стал тем руслом, по которому на остров текла сама смерть.

— Твою ж мать… — выдохнула я.

— Как я и думал. С острова по мосту не уйти, — сказал Виктор.

Никаких эмоций в его словах не было, а лишь простая констатация факта.

Я быстро перевела взгляд левее.

Причалы.

Темные понтоны у самой воды. Катамараны, пришвартованные неровной вереницей. Яркие, идиотские, с навесами от солнца и педалями, что должны были приводить их в движение.

— Причалы видишь? — спросила я.

— Вижу.

— Туда.

И мы пошли к воде.

Точнее, попытались пойти, но парк будто решил удержать нас у себя любой ценой. Под ногами валялись тела, шланги, разбитые прилавки, пластиковые коробки из-под напитков и окровавленные баннеры. Один раз колесо кресла налетело на чью-то руку, торчавшую из-под перевернутого стола, и меня едва не стошнило от ощущения, как кости хрустнули под резиной.

Настя вжала голову в плечи.

— Не смотри, — сказала я.

— Я стараюсь, — прошептала она.

Я уже собиралась сказать что-то еще, когда до нас донеслись выстрелы.

Два пистолетных.

Пауза.

Еще два.

Потом короткая автоматная очередь.

Мы с Виктором остановились одновременно.

— Там кто-то живой, — сказала я, хотя и так было очевидно.

— Вижу.

Он смотрел в сторону синей будки метрах в ста от нас. Полицейский пост. Небольшой, как контейнер, со стеклами и гербом на двери. Вокруг него кипела дикая свора. Твари облепили его со всех сторон, били в дверь, карабкались друг на друга, размазывали морды по стеклам, а внутри кто-то еще держался.

И снова канонада выстрелов, короткая и злая. В этой очереди и в тишине, что последовала за ней, я почувствовала всё отчаяние тех несчастных, что сейчас оказались взаперти без какого-либо шанса на спасение.

— У них сейчас кончатся патроны, — сказала я. — Виктор, мы должны…

— Нет.

Он ответил сразу, даже не оборачиваясь.

Я уставилась на него.

— Нет? — переспросила я, будто не расслышала.

— Мы не вытащим их, — сказал он.

Сквозь шлем я не видела его лица, но это уже и не требовалось. Я чувствовала: он уже проанализировал расстояние, число тварей, нас троих, коляску, понтоны, шанс добежать и шанс потом не уйти. Он отказывался не потому, что не хотел, а потому, что видел все расклады, и они были не в пользу этих бедолаг.

— Но там люди.

— Майя.

Всего одно его слово, такое спокойное и ровное. И я почему-то потеряла все желание с ним спорить.

— Смотри, — сказал он.

Я посмотрела.

Твари вокруг поста бесновались, но стрельба действительно затихла окончательно. Никто больше не стрелял ни одиночными, ни очередями.

Меня затрясло от злости. Не на Виктора. На саму ситуацию. На эту тупую, страшную математику конца света, в которой, если ты остановишься сейчас ради кого-то, то через минуту сдохнешь уже сам вместе с теми, кого тянул за собой.

Я медленно кивнула.

— К причалам, — сказал он. — Быстро.

Мы рванули.

Теперь уже по-настоящему.

Я толкала коляску, чувствуя, как мышцы в руках и спине начинают гореть, как дыхание срывается на хрип, как в тесных кроссовках в кровь сбиваются пальцы. Настя вцепилась в подлокотники так, что побелели суставы. Виктор бежал рядом, на полшага впереди и правее, прикрывая нас со стороны открытого пространства.

Понтоны приближались.

Двадцать метров.

Пятнадцать.

Десять.

Я уже различала облупившуюся краску на бортах, облезлые сиденья, мокрые педали и веревки, которыми катамараны были привязаны к кольцам.

— Сюда! — крикнула я, заворачивая к крайнему.

И в ту же секунду в голове ударила новая проблема.

Высота.

Борт катамарана доходил мне почти до колена. Понтон качался даже без нас. Кресло с Настей весило слишком много, а поднимать его надо было не на бетон, а в эту дурацкую пластиковую корытину, которая шатается от одного прикосновения.

Одна я не справлюсь.

Вообще.

— Виктор! — заорала я. — Помоги!

Он оказался рядом мгновенно.

Я увидела, как его голова в шлеме дернулась — вниз, на коляску, на высоту борта, на расстояние между понтоном и корпусом. Он оценил все быстрее, чем я успела договорить.

— Отойди.

Я отскочила в сторону.

Виктор присел, ухватился за нижние перекладины кресла и рванул вверх всем телом. Я услышала, как у него вырвался короткий сдавленный выдох. Настя взвизгнула, а ее коляска взлетела, описала неровную дугу и с глухим ударом рухнула на дно катамарана.

Посудина качнулась, да так сильно, что я подумала — сейчас перевернется к черту вместе с ней.

Но нет, она устояла, и с каждым движением амплитуда качки стихала.

— Залезай! — бросил Виктор.

Я прыгнула внутрь, едва не поскользнувшись на мокром пластике, схватилась за поручень и тут же обернулась.

Виктор оттолкнул наше судно, которое начало медленно отходить от причала, но сам он почему-то не спешил забираться. Он стоял на пирсе и смотрел в сторону того самого полицейского поста.

— Виктор! — крикнула я. — Давай сюда! Быстро!

Он повернул голову. На секунду посмотрел на меня. Потом снова туда.

И до меня дошло.

— Виктор, нет…

Но он уже сорвался с места.

Побежал вдоль пирса, туда, где у самой воды висела большая металлическая рында. Старый, тяжелый колокол на потемневшей от времени деревянной раме. Я смотрела, как он несется к ней, как огонь скользит по его красно-черному доспеху, как в руке мелькает лопатка, и у меня внутри все сжалось в один холодный узел.

— Виктор! Твою мать!

Он даже не обернулся.

Добежал до рынды, схватил веревку и дернул.

Бах.

Звук ударил так, будто рядом выстрелила корабельная пушка. Густой, железный и тяжелый звон прокатился по причалам.

Твари у поста словно по волшебству замерли.

Головы повернулись разом.

Десятки.

Черные, блестящие глаза без зрачков уставились на одинокую фигуру в доспехах.

Бах. Бах. Бах.

Виктор бил снова и снова, не давая им потерять направление.

И они побежали.

Вся масса.

Двадцать, нет, сорок плотоядных тварей, а может, и куда больше. Сплошной темный поток сорвался с места и рванул к нему. Они толкались, падали, лезли друг через друга, рвали ртами воздух, хохотали так, что меня пробирало до костей.

— Виктор! — заорала я.

Он отшвырнул веревку и рванул обратно.

Теперь я видела, насколько это безумно.

Пирс был длиннее, чем казался с берега. Он бежал по нему один, а позади нарастала живая волна. Некоторые твари уже почти доставали до него. Пальцы скребли воздух в сантиметрах от спины. Одна почти схватила за наплечник, но он дернул корпусом, не сбавляя хода, и пальцы только чиркнули по броне.

— Быстрее! — крикнула я, сама не понимая, как мои советы вообще могут помочь Виктору.

Я вытянула руку, хотя до него было еще далеко. Настя всхлипывала у меня за спиной, вцепившись в кресло и в ту железяку, как в якорь, на котором держалась вся ее реальность.

Виктор добежал до края пирса и прыгнул. Расстояние до катамарана было уже таким, что даже человек без доспеха вряд ли допрыгнет, но Виктор недаром хвалился своим навыком ношения экзоскелета, который лег в основу его доспеха. На секунду мне показалось, что он застыл в воздухе, но нет, он допрыгнул.

Тело в доспехах с грохотом рухнуло на катамаран.

Тот накренился так резко, что вода захлестнула борт и ледяной волной ударила мне по ногам. Я вцепилась одной рукой в поручень, другой — в Настю. Настя, в свою очередь, вцепилась в меня. На секунду весь мир сжался до скрипа пластика, плеска воды и мысли: сейчас перевернемся.

Катамаран выровнялся. Поначалу он двигался неровно, дергаясь из стороны в сторону, а под его днищем противно чавкала вода. Однако постепенно все обрело устойчивость.

Первые твари, не успев затормозить, слетели с пирса.

Они ушли в воду почти красиво — один за другим, как в каком-то извращенном цирке. Только вместо аплодисментов был плеск и хрип. Они били руками по поверхности, дергались, пытались лезть вверх, но двигались в воде неуклюже, тяжело, как будто сама река их не принимала. Один на секунду вынырнул почти у самого борта, черные глаза уставились на меня снизу вверх, и тут же он снова ушел под воду.

— Они не любят воду, — выдохнула я. — Не «боятся», нет, а именно не любят.

Вслед за первым утонул второй, а потом и третий.

Остальные метались по пирсу, толпились у края, но прыгать больше не спешили.

Я перевела взгляд на Виктора.

Он лежал на борту, держась одной рукой за поручень, и тяжело дышал. Даже через доспех было видно, что этот рывок дался ему дорого. У меня в горле уже поднимался крик — я хотела орать, бить кулаками в броню, спросить, какого черта он творит, почему решил, что может так распоряжаться собственной жизнью, когда…

Я застыла на месте, а слова застряли в горле. Я перевела глаза на удаляющийся берег и разглядела, что дверь полицейского поста распахнулась, и две фигуры в синей форме выскочили наружу.

Они бежали пригнувшись, не в сторону пирса, а куда-то вбок, за павильоны, под прикрытие дыма и горящих палаток. Один почти упал, но второй подхватил его за локоть. И они исчезли.

Я замерла.

Твари потеряли цель. Большая часть, что бросилась к пирсу на звук приманки, теперь тупо метались вдоль воды, провожая нас голодными взглядами. А те, кто не успел на представление, уже возвращались назад к будке или начали разбредаться. Кто-то полез к витринам, а кто-то свернул в сторону аттракционов.

«Он выдернул их», — осознала вдруг я. — «Он не кинулся геройствовать, принимая неравный бой, отвлекая удар на себя, а просто отвел свору».

Я посмотрела на Виктора.

Он уже сел на лавку катамарана и повернул ко мне голову. Сквозь прорезь шлема я не могла видеть его глаз, но мне и не надо было. В самой его позе и так можно было разглядеть всё — усталость, злость, упрямство и какое-то почти звериное спокойствие.

— Победителей не судят, — только и сказала я спокойным голосом, на что он просто кивнул головой, до сих пор скрытой шлемом, который он не спешил снимать, даже когда опасности рядом больше не было.

Я первой опустилась на педали. Виктор — напротив. Настю мы усадили между нами так, чтобы она не свалилась при качке. Железяку она все еще не выпускала из рук, хотя толку от нее на воде было уже немного.

Катамаран дернулся, заскрипел и пополз вперед, огибая малый остров.

Педали сначала шли туго. Цепь лязгнула, потом поддалась. Я крутила, чувствуя, как ноют икры, как сбитые в тесных кроссовках пальцы протестуют при каждом движении. Виктор работал напротив молча, ровно, будто не он только что устроил безумный забег со сворой за спиной.

И тогда перед нами открылся весь этот чертов мир.

Слева догорал фестиваль.

Огонь жрал все без разбора: палатки, баннеры, картонные вывески, флаги, еду и, разумеется, людей. Сцена, на которой утром смеялись и фотографировались, теперь пылала целиком, и подсвеченные дымом фигуры носились вокруг нее, будто бесы вокруг костра.

Справа же был город.

Краснодар. Хрущевки, новостройки и парковки — всё то, что утром жило своей обычной жизнью. Теперь несколько домов горели целыми этажами. В одном месте пламя вырывалось сразу из трех окон подряд, и черный дым стекал вверх по фасаду. На крыше соседнего дома метались люди, маленькие, будто игрушечные. Кто-то размахивал руками. Кто-то пытался перебраться по техническому переходу. И вдруг одна темная точка отделилась от верхнего этажа и полетела вниз.

Потом еще одна.

Я зажмурилась, но все равно услышала — не сам удар, конечно, расстояние было слишком большим, — а общий крик города. Этот сплошной рев из тысяч глоток, сирен, сигнализаций, выстрелов, пожаров и чего-то еще, чему у меня даже не было названия.

Мир не просто умирал.

Он умирал одновременно и везде.

Настя тихо заплакала.

Не всхлипнула, не сорвалась — просто заплакала, закрыв лицо ладонями.

Я ничего ей не сказала.

Потому что сама была слишком занята тем, чтобы продолжать крутить педали. Слишком занята тем, чтобы не остановиться и не уставиться на берег, где все еще кто-то бежал, кто-то горел, кто-то падал, а кто-то уже поднимался обратно не человеком.

У меня болели ладони, хотя я уже не держала коляску. Болели плечи. Болели ноги. В горле стоял плотный ком, и я не могла понять — то ли от дыма, то ли от подступающих слез, то ли от того, что привычный мир действительно оборвался за один день, а я до сих пор жива, кручу педали и даже как-то соображаю.

«Мы живы», — эта мысль пришла как-то обыденно и тихо. — «Пока».

И именно это «пока» было самым честным словом за весь день.

— Майя, — сказал Виктор.

— Что?

— Смотри.

Я обернулась туда, куда он кивнул.

На берегу, среди дыма, огня и обломков, стояла фигура.

Далеко. Слишком далеко, чтобы я могла рассмотреть лицо. Но фигура стояла неподвижно и смотрела точно на нас. Не металась. Не бежала. Не бросалась в воду. Просто стояла, как зритель на краю сцены, и провожала нас взглядом.

Я вглядывалась секунду, две, три, и от этого неподвижного внимания мне стало хуже, чем от всей недавней беготни. Потому что бегущая тварь — это опасность понятная. А та, что просто стоит и смотрит, будто знает что-то, чего не знаешь ты, — это уже совсем другой градус происходящего блядства.

Как вдруг до нас донесся смех. Вода его практически съела, исказила, но не убила окончательно. Он дополз до нас все равно — тот самый, хриплый, рваный, почти радостный в своей мерзости.

У меня мурашки пошли по спине.

Я отвернулась первой и сильнее вдавила педаль.

— Греби, — сказал Виктор.

И мы гребли.

Мимо города, который уже не был прежним.

А за спиной горел наш мир.

Интерлюдия Добромир 2

Добромир сидел за большим деревянным столом, выставленным прямо под открытым небом, и смотрел на лагерь так, будто перед ним была вскрытая рана, из которой медленно сочилась кровь. Еще вчера этот стол предназначался для жирного мяса, кружек с медовухой, громкого смеха и споров о щитах, турнирах и «правильной аутентичности». Теперь на столе валялись карта парка, два чужих телефона, заляпанный кровью блокнот, россыпь патронов, аптечные ножницы и пустая кружка с остывшим чаем.

Чуть в стороне возвышалась его крепость, что перестала быть просто декорацией. Внутри, по приказу Добромира, развернули санчасть, там же стояла карета скорой помощи, необходимая на массовых мероприятиях по нормам законодательства. Её изначально закатили в замок, скрывая от посторонних глаз, чтобы не ломать атмосферу погружения в прошлое. Тогда это казалось забавным казусом. Сейчас же он смотрел на нее как на подарок судьбы.

Белый автомобиль с красной полосой стоял внутри муляжных стен как чужеродная, но жизненно важная деталь нового мира. Почти все нормальные врачи погибли в самом начале. Но, на их счастье, среди выживших нашлись медики, что согласились помочь: медсестра из частной клиники, фельдшер со скорой, два студента старших курсов. И Мила.

Его старшая дочь, которая училась за границей, получала докторскую по эмбриологии. А жизнь взяла и сунула ей в руки бинты, обезбол и чужие кишки. И девочка не сломалась, а с обычной для нее холодностью взяла все в свои руки.

За его спиной стоял собственный шатер — огромный, роскошный, с плотной тканью, отдельными внутренними секциями и всеми теми мелочами, за которые над ним многие посмеивались еще до конца света. Теперь никто не смеялся. Внутри разместились он, его дети и Генри, жених Милы.

А вокруг него шла совсем другая жизнь. Нет, даже не жизнь, а судорожное дерганье организма, который не понял, что уже умер, и все еще пытается шевелить конечностями. По периметру суетились люди, занятые делом: таскали ящики, перетаскивали скамьи и столы, разбирали декоративные ограждения на баррикады, носили воду. Но таких было немного. На одного занятого приходилось пятеро тех, кто уже выпал из реальности. Люди сидели прямо на земле, уставившись в одну точку. Одни плакали тихо и без остановки, а другие наоборот орали, срывая голос, зовя погибших родственников, воды, полиции, кого угодно. Кто-то впадал в тупую апатию и не реагировал даже тогда, когда рядом протаскивали носилки с очередным окровавленным телом. И пусть они пережили ад, но самое страшное заключалось в том, что все прекрасно понимали: дальше легче не будет.

Добромир смотрел на это и чувствовал, как внутри него медленно и тяжело проворачивается жернов отчаяния. Он привык решать вопросы. С чиновниками, бандитами, ментами, налоговой и с бывшими друзьями, ставшими врагами. Все эти годы он строил вокруг себя отлаженную систему, в которой всегда находился способ решить любую проблему. Деньги, связи, страх, компромат — да что угодно. Но сейчас перед ним были не его старые проблемы. Перед ним были сотни людей, которых надо было куда-то положить, чем-то кормить, как-то напоить, убедить не сойти с ума, не ломануться в панике к воде и не разнести в клочья тот хрупкий порядок, который здесь только-только начал проступать сквозь хаос.

По ощущениям тут скопилось не меньше пяти сотен человек. Меньшая часть — это его реконструкторы, их друзья, обслуживающий персонал фестиваля, охранники из его ЧОПа и немногочисленные полицейские. Остальные — это выжившие с малого острова, вытащенные тем самым безрассудным рейдом Устаса, который, черт бы его побрал, все-таки оказался полезнее, чем хотелось признавать Добромиру. А также были люди, что каким-то чудом смогли выжить в городе, а потом перебраться через воду самостоятельно.

Размещать всех этих людей пришлось как скотину во время наводнения, по принципу «куда влезут». Реконструкторов ужали, потеснили, разогнали по своим же шатрам и палаткам плотнее, чем те рассчитывали. Многие были недовольны, но даже самые обиженные очень быстро поняли простую вещь: если хочешь дальше спать не в грязи под открытым небом, придется мириться. И все равно это создавало нехорошую картину. Чем дальше от центра лагеря, тем жиже становилась дисциплина. Люди стягивались ближе к крепости, к шатру Добромира, к складам, к кострам, к тем местам, где хотя бы казалось, что есть сила, оружие и порядок. Реконструкторы, сотрудники ЧОПа «DOOB», полицейские — все те, кто еще держал себя в руках и мог дать отпор, стекались к сердцу лагеря. А остальная масса липла к ним, как к последнему островку порядка.

Добромир взял телефон, еще раз ткнул пальцем в список контактов, выдирая следующий номер. Длинные гудки. Ничего. Сброс. Следующий. Недоступен. Следующий. Абонент временно не отвечает. Следующий. Короткий треск, тишина, обрыв. Все линии перегружены, вышки легли или захлебнулись под нагрузкой.

Его мысли переполняло жгучее раздражение на всё вокруг и в первую очередь на самого себя, но под злостью, глубоко, холодно и вязко, сидел страх. Не тот быстрый, звериный ужас, который был в первые часы бойни, а страх человека, который уже понял масштаб беды и знает, что привычных механизмов спасения нет и быть не может. Он пытался дозвониться хоть до кого-то не потому, что верил в чудо. Он хотел найти хоть одну ниточку. Военных. МЧС. Администрацию края. Старых знакомых из Москвы. Любой центр силы. Любой намек на организованную эвакуацию или на шанс вытащить отсюда семью.

Он уже собирался в очередной раз с раздражением швырнуть телефон на стол, когда аппарат неожиданно дрогнул в руке, зашипел помехами и все-таки выдал соединение.

Добромир вскочил так резко, что лавка за его спиной жалобно скрипнула и едва не опрокинулась.

— Да! — выкрикнул он так громко, что сразу привлек внимание снующих по лагерю людей. — Да, слушаю!

Несколько голов обернулись на него сразу. Потом еще несколько. Люди были взвинчены и голодны до любой надежды, как псы до запаха мяса.

Добромир приложил телефон плотнее к уху. Из трубки сквозь легкие помехи пробивался знакомый голос. Низкий и уверенный, с тем самым ленивым столичным превосходством, которое бывает у людей, давно отвыкших общаться с простыми смертными.

— Князев? — спросил голос в трубке. — Хреново слышно. Ты где?

— В Краснодаре. На острове. Держу лагерь. А ты?

В трубке коротко треснуло, затем донесся приглушенный мат, чей-то отдаленный крик, лязг двери машины.

— В Москве все в дерьме, — спокойно, почти буднично сообщил собеседник. — Правительства как такового нет. Кто пропал, кто забаррикадировался, кто, сука, уже, видимо, мертв. По улицам твари и хаос. Я выхожу из города под прикрытием своих ребят. Пока получается.

Добромир стиснул челюсти.

— У меня здесь лагерь выживших, — сказал он быстро и отрывисто. — Большой, сотни людей, остров более-менее укреплен. Можешь до кого-нибудь достучаться? Нужна помощь, эвакуация, военные, хоть кто-то.

Пауза в трубке была короткой, но тяжелой.

— Добромир, слушай меня внимательно, — произнес собеседник тоном человека, который уже принял решение и считает его единственно верным. — Бросай всех. Хватай семью и уходи. Немедленно.

Добромир нахмурился.

— Что?

— Бросай всех, говорю. Уходи из города. Не геройствуй. В окрестностях у вас есть поселок, который ветераны силовых структур еще давно под себя заточили. Я знаю про него. Там люди подготовленные. У них склады, оружие, генераторы, полная автономка одним словом. Некоторые из них тебе знакомы. Вот туда и прорывайся. Не тяни.

Добромир перевел взгляд на лагерь. На женщин, сидящих прямо на свернутых тентах. На мальчишку лет двенадцати с перевязанной головой, который таскал воду. На двух бойцов, что тащили железную секцию ограждения. На группу реконструкторов, спорящих возле костра. На носилки, быстро и неровно пронесенные к крепости.

— Здесь сотни людей, — произнес он глухо. — Их нельзя просто взять и бросить.

— Можно. И нужно, — отрезал собеседник. — Добромир, ты не на празднике и не в кино. Вокруг не мир, а лишь его хладный труп. Спасай себя и семью. Остальные тебя потом не отблагодарят. Они тебя просто порвут, как только им жрать станет нечего.

Добромир перестал его слушать. Вернее, слова еще шли, голос в трубке не замолкал, но смысл расплывался и уходил на задний план. Он оглядел лагерь уже иначе. Люди, чье внимание привлек его резкий выкрик, все еще поглядывали в его сторону. Одни украдкой. Другие открыто. И чем дольше он стоял с телефоном у уха, тем больше глаз было обращено на него. Эти люди не знали, кто конкретно с ним разговаривает, да и плевать им было на это. Для них важен был сам факт: Добромир дозвонился и прямо сейчас говорит с кем-то важным. Добромир, возможно, сейчас принесет весть о скором спасении.

Он увидел в этих взглядах дикую, измученную и почти детскую надежду. Будто они уже решили про себя, что именно этот здоровый, бородатый, злой мужик у стола обязан сейчас встать и сказать, что помощь идет, что все будет хорошо, что есть план. Они смотрели на него и ждали чуда. А Добромир слишком хорошо знал цену чудесам.

— Добромир, ты что там уснул? — донеслось из трубки раздраженно. — Ты что, уже в бега подался?

Он медленно вернул телефон плотнее к уху. Поднял голову. Выпрямился во весь рост. И вдруг понял, что решение уже принято. Не потому, что он был благороднее других. Не потому, что не умел считать риски. И даже не потому, что был таким уж хорошим человеком. Просто если он сейчас уйдет, если схватит детей и побежит спасать только своих, то вместе с этим рухнет что-то внутри него, на чем он и сам стоял все эти годы. Он не сможет потом смотреть на себя без отвращения.

Он рявкнул в трубку таким отточенным, поставленным голосом, что даже его собеседник на том конце связи мгновенно затих.

— Да, господин министр. Понял вас. Есть организовать лагерь беженцев на базе организованного мной фестиваля реконструкторов.

Фраза была чистейшей чушью, и Добромир это прекрасно знал. Никакого министра на линии, разумеется, не было, и таких распоряжений ему никто не выдавал. Но окружающим это знать не обязательно. Ключевым в данный момент было то, что окружающие его люди должны поверить, что у него теперь есть полномочия и всё, что будет происходить дальше, примет привычную для них форму.

И они поверили.

Он видел, как меняются их лица. Как в глазах людей, полных усталости, боли и тупого животного страха, вдруг появляется что-то похожее на ... Нет, не на надежду даже, а скорее на облегчение от того, что ответственность за всё вокруг кто-то всё-таки взял на себя.

Добромир дал трубке еще секунду полежать у уха, после чего уже совсем тихо, почти ласково, так, чтобы слышал только собеседник, проговорил:

— Да пошел ты в жопу, мудак.

И отключился.

Некоторое время над лагерем висела почти осязаемая тишина. Будто даже те, кто ничего не слышал, уже почувствовали изменение, что витает в воздухе. Люди смотрели на Добромира, а он лихорадочно думал, что делать дальше. Ему нужно было как-то закрепить свой образ лидера, вбить его поглубже в головы не только пустыми словами, но и чем-то более официальным. Чем-то, что люди уважают инстинктивно.

Он провел взглядом по людям вокруг и почти сразу нашел того, кого искал.

Майор Сазонов стоял неподалеку, по-прежнему с АКСУ на плече и в мятой форме. Лицо у него было серое от недосыпа и пережитого, но спина оставалась прямой, словно он проглотил лом. Они встретились взглядами. И Добромир мгновенно понял: тот всё осознал. Без слов и объяснений.

Сазонов поправил форму, подтянул ремень, сдвинул автомат так, чтобы тот лег именно как надо, и двинулся к нему чуть ли не строевым шагом. Остановившись перед Добромиром, он четко, на весь ближайший сектор лагеря, начал представляться по форме.

— Майор полиции Сергей Сазонов.

Он выдержал короткую паузу, давая людям вокруг вслушаться в звание и имя, потом снова поправил ремень автомата и уже громче, отчетливее продолжил:

— Поступаю в ваше распоряжение как коменданта лагеря выживших, как и все мои подчиненные.

— Принято, майор, — ответил Добромир столь же демонстративно и властно. — Продолжайте выполнение задач. Усилить внешний периметр. Организовать контроль проходов к санчасти, складам и воде. Всех способных к работе — в распределение. Панику и провокации пресекать жестко.

Он и сам понимал, что, по сути, просто повторяет уже отданные ранее распоряжения, но сейчас всё это звучало иначе. Уже не как просьбы хозяина фестиваля, а как команды коменданта лагеря выживших. И люди отреагировали, меняясь буквально на глазах. Один парень в спортивном костюме не по размеру перестал топтаться и буквально сорвался с места. А остальные, услышав знакомую интонацию власти, просто выдохнули и снова начали делать свою работу, только услышав, что «кто положено» взял на себя ответственность.

Именно так и рождается порядок.

— Через час в моем шатре будет совет, — громко объявил Добромир, окинув взглядом собравшихся. — Будем определять наши дальнейшие действия, а также распределение людей, ресурсов и построение обороны. Приглашаю всех, кто способен не ныть, а думать и действовать.

Фраза получилась грубоватой, но, пожалуй, это даже к лучшему. Простые выжившие в основной массе и не узнают о совете — им сейчас не до того, они либо сидят в ступоре, либо цепляются за тех, кто кормит, лечит и приказывает. А из тех, кто услышал, придут единицы: лидеры клубов, командиры своих кучек, пара толковых охранников, полицейские. Этого более чем достаточно.

Добромир уже собирался снова сесть за стол, когда его окликнули.

— Отец!

Голос ударил в него так, будто кто-то с размаху вбил нож под ребро. Добромир обернулся — и на мгновение просто не поверил в то, что видит.

К нему бежала Майя. Живая и невредимая.

Он уже успел отчаяться. Когда люди Устаса и остальные выжившие начали стекаться с малого острова, он высматривал ее среди каждого нового лица, среди каждого окровавленного, измазанного, полуобезумевшего человека. Не нашел. И в какой-то момент заставил себя перестать искать, потому что иначе бы сорвался.

Майя влетела в него всем телом и повисла на шее так резко, что он едва удержался на ногах. Добромир обнял ее обеими руками и только в этот момент понял, до какой степени был напряжен внутри. Его отпустило так внезапно, что на миг потемнело в глазах.

— Живая... — хрипло выдохнул он, уткнувшись в волосы дочери. — Живая, чертова ты девчонка...

И тут он увидел того, кто шел следом.

Рыцарь в полном латном кроваво-красном доспехе. Лицо его скрывал шлем. На спине его висит щит, но, что странно, у воина не видно никакого оружия. И всё равно Добромир буквально нутром почувствовал нечто невообразимое. От этой фигуры тянуло чем-то холодным, злым и настолько чуждым всему обычному человеческому, что у него на долю секунды вспыхнуло желание прикрыть дочь собой.

Он узнал человека почти мгновенно.

Виктор.

Тот самый Виктор, которого он видел у себя в кабинете. Зажатого, пришибленного, настороженного, будто постоянно ждущего удара. Будущего телохранителя, что по их с дочкой договоренности она притащила ему на утверждение. А сейчас перед ним стоял не сломанный наемник, а воин. И от этого воина Добромиру, прошедшему очень многое, становилось не по себе на каком-то инстинктивном, животном уровне.

Майя вырвалась из объятий отца, даже не заметив перемены в его лице.

— Отец, меня спас Виктор! — проговорила она радостно, со слезами на глазах, и голос у нее дрожал от пережитого. — Без него я бы не выжила. Совсем. Никак.

Она обернулась и почти с детской поспешностью добавила:

— Теперь я наконец-то могу представить тебе его настоящего. Отец, знакомься, это Виктор...

Глава 7

Немногим ранее Майя.

Берег большого острова встретил нас грязью и тиной. Катамаран ткнулся носом в камыши, зашуршал пластиком по стеблям гадкого тростника и застыл, да так неловко, будто и сам не верил, что сумел дотащить таких беспокойных пассажиров, как мы. Виктор первым спрыгнул в воду и молча начал тянуть судно к суше. Я шагнула следом и сразу провалилась ботинком в холодную жижу почти по щиколотку. Вода пахла тиной, гнилью и чем-то затхлым, словно сама река уже начала разлагаться вместе со всем нашим миром.

Настя сидела в коляске белая, как мел. На катамаране она еще держалась, даже пыталась шутить через силу, но сейчас я уже видела: девчонка на пределе. Еще немного — и просто выключится.

— Давай, — коротко сказал Виктор.

Мы взялись за коляску с двух сторон и потащили ее через камыши и кусты. Колеса вязли, рама скрежетала, ветки цеплялись за спицы, мокрые листья били по лицу. Один раз я чуть не поскользнулась на корне и едва не уронила Настю в грязь, но Виктор поймал и меня, и коляску одним резким движением. Он сам был мокрый, вымотанный, в заляпанных черной кровью и болотной жижей доспехах, но двигался все так же ровно, будто его тело имело право на отдых только после отдельного приказа на то.

Когда мы все-таки выбрались на твердую землю, я согнулась, уперев руки в колени, и несколько секунд просто дышала. Перед глазами плыли пятна. Платье феи превратилось в мокрую тряпку, крылья были измяты и заляпаны грязью.

— Вон туда, — сказала я. — Лагерь реконструкторов должен быть в той стороне.

Виктор молча взялся за ручки коляски, и мы пошли через кусты. Я держала ветки, чтобы те не били Настю по лицу, и все время ловила себя на том, что прислушиваюсь не к лесу и не к далекому лагерному гулу, а к шагам Виктора. Ведь пока я знала, что он был рядом, мир не казался таким уж и опасным.

Мы шли сквозь заросли, наверное, с полчаса и в итоге все же добрались до лагеря, а вернее, до того, что можно было бы назвать его внешним кругом. И от увиденного там меня по-настоящему пробрало.

Под пленкой, рекламными баннерами и кое-как натянутыми тентами сидело и лежало множество людей. Кто-то, кое-как справившись с пережитыми эмоциями, спал, другие же плакали, тупо раскачиваясь и глядя в одну точку. Вся поляна превратилась в какое-то подобие чистилища. По задумке отца здесь должны были пить, спорить об «аутентичности» и размахивать кубками с медовухой. Теперь же здесь пахло потом, кашей, землей, кровью и человеческим отчаянием.

Одна женщина сидела, обняв колени, и монотонно качалась вперед-назад. Старик с перевязанной головой шепотом повторял одно и то же имя. У другой женщины на руках спал ребенок, а сама она смотрела на мир пустым взглядом, будто уже ушла куда-то внутрь себя и обратно не собирается. Чуть дальше двое мужичков ругались, пытаясь поделить чекушку водки, но делали они это вяло, будто через силу, ведь даже на банальную драку у них не осталось сил.

Среди этого серого месива двигались немногие, кто еще как-то держался. Девчонка-подросток разливала кашу из котелка по пластиковым мискам. Мужик в ветровке таскал канистры с водой. Пара женщин с аптечными пакетами ходили между навесами, собирая тех, кому нужна перевязка. И дети. Господи, на детей смотреть было тяжелее всего. Девочка с грязным плюшевым зайцем ковыряла пальцем шов на игрушке. Двое мальчишек бросали друг другу палочку, как будто играли, но делали это без всякого интереса. Маленький ребенок в огромной чужой толстовке спал на коленях у женщины, а она будто машинально гладила его по волосам.

Я замедлилась. Хотелось остановиться, помочь хоть кому-нибудь, просто сесть рядом и плакать вместе с ними. Но сверху, холодно и противно, легла другая мысль: всем не поможешь. Сейчас тебе надо не раствориться в чужом горе, а дойти до конца.

— Идем, — тихо сказал Виктор.

Он даже не посмотрел на меня. Просто сказал — и покатил Настю дальше. Я пошла следом, потому что он был прав.

На нас почти не обращали внимания. Мы шли сквозь толпу как призраки: рыжая дура в мокром фейском платье, мужик в красных доспехах и девчонка в коляске. Когда у тебя только что сдохла половина мира, экзотика перестает вызывать хоть какой-то интерес.

Граница между внешним и внутренним кругом ощущалась сразу. Сначала я услышала скрежет шлифмашинки. Ощутимо запахло дымом и свежими щепками, и это хоть немного перебило смрад пота, грязи и дерьма. Потом я увидела проходы: это были не условные тропки меж как попало натянутых навесов и лежащих тут и там несчастных, а выделенные дорожки, по которым ходили люди, что были заняты каким-то делом. Здесь уже всё было по-другому, а в людях я узнавала привычные повадки бывалых реконструкторов.

Кто-то колол дрова, пилил доски. У одного шатра двое мужиков перебирали снаряжение. У другого какой-то парень в полицейской форме чистил пистолет. Возле костра той самой услышанной мной на подходе шлифмашинкой с аккумулятором точили реконструкторские мечи, топоры и копья.

— О, Майя нашлась, — без особой радости пробормотал кто-то у костра.

Я повернула голову. Двое парней в кольчугах ели из мисок и смотрели на нас устало, без любопытства.

— Живая, значит, — сказал второй, и оба снова уткнулись в еду.

Чем ближе мы подходили к центру, тем сильнее выпрямлялась моя спина. Впереди уже был виден знакомый по поездкам огромный шатёр и замок — та самая гордость отца, с которой он носился несколько месяцев.

Он был там.

Я увидела его сразу. Огромный, плечистый и бородатый, он стоял у большого деревянного стола с телефоном у уха. И только по одной его осанке было ясно: он поймал связь, и если учесть, как на него смотрит народ, что потихоньку собирался, разговаривает отец с кем-то важным.

Мы с Виктором оставили коляску чуть в стороне, на краю площадки. Настя к этому моменту окончательно отрубилась. Голова у нее свесилась набок, дыхание стало ровным. Нервы отпустили — и организм просто выключился.

Я коротко маякнула Виктору взглядом: пока оставим. Он понял меня без слов.

А у отца в этот момент началось представление.

Я слишком хорошо его знала, чтобы не понять, что происходит. Он говорил в трубку резко, уверенно. Потом выкрикнул что-то особенно громкое, и я увидела одну маленькую, почти смешную деталь.

У него дернулся мизинец.

Для кого угодно это была бы незначительная мелочь, но для меня это был железный знак: отец врал.

Я даже хмыкнула.

— Отец в своем репертуаре, — пробормотала я.

Никакой большой начальник не ставил его сейчас царем лагеря. Отец ломал комедию, потому что людям была нужна сильная власть, к которой они привыкли. Тот, кто скажет, что делать, и будет выглядеть так, будто точно знает, зачем это надо. А в таком деле он был мастером.

Подыгрывая отцу в его шоу, вперед шагнул до боли знакомый мне полицейский.

Майор Сазонов был из тех людей, про которых детям знать не положено. Но я знала. Не все, конечно. Только то, что он очень старый знакомый отца и что между ними когда-то было слишком много всего, чтобы описать это словами «дружба» или «вражда». В моей голове Сазонов всегда существовал отдельной категорией. Человек, которого стоит уважать уже потому, что он до сих пор жив и при этом не превратился в полную мразь.

Он подошел к отцу почти строевым шагом, поправил ремень автомата и четко проговорил:

— Майор полиции Сергей Сазонов. Поступаю в ваше распоряжение как коменданта лагеря выживших, как и все мои подчиненные.

Отец выслушал это, не моргнув и глазом, и таким же тоном начал выдавать распоряжения. И вот лагерь чуть-чуть, но сдвинулся. Не магически. Никто не закричал от счастья. Просто один мужик потащил железную секцию уже не куда попало, а в нужную сторону. Те, кто кололи дрова, стали работать быстрее. Люди ощутили, что в этом адском рейсе появился человек, который знает, куда мы все едем. И иногда этого более чем достаточно.

Я смотрела на отца и чувствовала почти детскую гордость. Вот ведь старый черт. Мир рухнул, а он все равно умудрился решить вопрос. Через блеф, клоунаду, щепотку внешней поддержки и вуаля — наглое присвоение власти.

Я обернулась на Виктора, что стоял рядом со мной, он тоже всё понял, а я посмотрела на него с таким видом, мол, смотри, какой мой папка крутой.

А потом меня прорвало.

— Отец! — заорала я.

Он обернулся, а я влетела в него на всей скорости. Повисла на шее, уткнулась лицом в плечо и только тогда поняла, что реву по-настоящему.

— Живая... — выдохнул он, уткнувшись лицом мне в волосы. — Жива, чертова ты девчонка...

Я засмеялась сквозь слезы и вцепилась в него еще сильнее. Пахло от него дымом, потом, железом и чаем.

Потом он отстранил меня и перевел взгляд мне за спину.

Я обернулась.

Виктор шел вслед за мной, никуда не торопясь. Я почти сразу почувствовала, как напрягся отец. Не явно. Едва заметно. Но я знала его достаточно хорошо, чтобы уловить перемену.

И я тоже это чувствовала. Разница между «Виктором в шлеме» и «Виктором без шлема» раньше казалась мне чем-то смутным, а теперь стала почти осязаемой. К нам сейчас шел не просто тот же человек в другом снаряжении, а его более тяжелая, более темная версия. Не чужая, но такая, рядом с которой даже мой отец невольно напрягался.

И в этот момент я поняла еще кое-что. До апокалипсиса Виктор был неполным. Не слабым или ущербным. Просто словно собранным не до конца. Будто из сложного механизма вынули главную деталь, и он продолжал существовать, но уже не так, как задумано. А сейчас рядом с нами стоял настоящий Виктор. И я поймала себя на безумной мысли: он выздоравливает.

Через кровь и ад. Через то, от чего любой нормальный человек должен был окончательно сломаться.

— Отец, — сказала я с гордостью, вытирая лицо ладонью, — меня спас Виктор. Без него я бы не выжила. Вообще никак.

Я махнула ему рукой:

Виктор остановился рядом со мной, поднял руку к подбородку и снял шлем.

Эффект был почти физическим. Будто кто-то разжал зубы невидимому капкану. Та серая тяжесть, что шла от него секунду назад, резко ослабла. Перед нами снова был просто Виктор. Уставший, бледный, с тяжелым взглядом, мокрыми волосами и лицом человека, которого сегодня слишком много раз пытались убить.

Отец тоже это почувствовал. Плечи у него едва заметно расслабились.

— Спасибо, — сказал он уже совсем другим голосом. Человеческим и искренним. — Спасибо, что спас мою дочь.

Виктор кивнул, а потом протянул ему руку.

И улыбнулся.

Едва заметно. Но все-таки улыбнулся. Для него это было почти чудо.

— Виктор, — сказал он. — Очень приятно познакомиться уже... нормальным.

Отец ответил рукопожатием. Крепко. Без показухи. И я вдруг поняла, что прямо сейчас между ними происходит не формальное «спасибо», а что-то куда более важное. Отец прощупывал его новый характер. А Виктор отвечал ему ровно с такой силой, которой посчитал нужным.

— Потом поговорим, — сказал отец, отпуская его руку. — У нас через час совет.

— Мы слышали, — кивнула я.

Он только теперь посмотрел на коляску, будто только ее заметил.

— Это кто?

— Настя. Вытащили ее, когда выбирались сами. Там долгая история. Если захочешь, потом расскажу.

Отец велел разместить ее в его шатре. К коляске сразу подошли двое его помощников, и через минуту Настю уже укатили прочь. Она даже не проснулась.

Я смотрела ей вслед и только теперь почувствовала, насколько сама вымотана. Если бы не встреча с отцом, я бы, наверное, так же рухнула куда-нибудь и отключилась. Но, увы, покой мне только снится, особенно после слов про совет.

— Я тоже буду, — сказала я.

— Будешь, — коротко ответил отец. — И ты тоже, — добавил он, глянув на Виктора.

Тот просто кивнул.

Виктор

Мы с Майей пришли на совет одними из первых. Настю к этому моменту уже устроили в шатре Князевых. Девчонка вырубилась так резко, будто кто-то просто щелкнул тумблером у нее в голове, и я не собирался будить ее ради чужих, пустых разговоров о будущем мира. Пусть спит, пока может. Сон в новом мире, в котором мы оказались, это ценнее пайка и лучше любого медика.

Совет решили проводить внутри той самой крепости, про которую Майя успела прожужжать мне все уши еще до того, как мы даже успели выехать на этот фестиваль. Снаружи эта конструкция должна была изображать нечто средневековое и внушительное, а вот изнутри выглядела как колодец без крыши, собранный из труб, соединенных между собой в жесткий каркас.

Посреди этого железного нутра стоял длинный стол. За ним, в массивном деревянном кресле, которое слишком уж явно напоминало трон, сидел Добромир. Даже сейчас, после всего, что произошло, он умудрялся выглядеть так, будто не просто принимает оперативные решения о дальнейших действиях выживших, а самолично решает, как именно будет устроен этот новый мир. По правую руку от него, на обычном раскладном стуле, сидел брат Майи Ярослав. Спортивного вида парень, чуть младше меня, с рыжеватыми волосами и в очках с тонкой золотой оправой. На нем был дорогой спортивный костюм, и на фоне отца, который так и не вылез из своего средневекового прикида, этот вид смотрелся почти вызывающе. Будто один пришел на семейный совет, а второй — на княжеский суд.

Милы в крепости не было. Как и ее жениха Генри. Добромир успел коротко объяснить, что старшая дочь взвалила на себя местную санчасть и носилась с ранеными до тех пор, пока не начала валиться с ног. После этого отец практически насильно отправил ее отдыхать в семейный шатер. В себя она пришла только чтобы с обычной для себя сдержанностью задушить наконец-то нашедшуюся младшую сестру в крепких объятиях, отчитать ее за безмозглость и снова уйти спать.

Я встал у одной из труб, не мешая никому и имея хороший обзор на всех, кто будет входить. Майя решила остаться стоять рядом со мной.

Крепость постепенно наполнялась людьми. Их пришло чуть больше двух десятков, но по ощущениям — как полноценный штаб батальона, спешно собранный из уцелевших после разгрома рот. Люди были разные и одинаковые одновременно. Кто-то пришел в гражданке, измятой, грязной, пропахшей дымом и потом. Кто-то так и не снял кожаные доспехи, кольчуги и прочие элементы снаряжения, будто еще не до конца поверил, что битва хотя бы временно закончилась. Лица у всех были одинаково уставшие.

Последним в крепость вошел тот самый майор Сазонов, с которым Добромир на пару совсем недавно устроили тот спектакль, которому мы стали свидетелями. Он вошел без суеты, оглядел всех так, будто машинально пересчитывал живых и потенциально опасных, занял место чуть в стороне от стола. Не рядом с Добромиром, но и не среди остальных присутствующих.

Когда лишние шорохи улеглись, Добромир поднял взгляд на собравшихся и без всяких вступлений обозначил главный вопрос.

— Итак, господа выжившие, — сказал он тяжело и ровно. — Как дальше жить и что делать?

После этого он быстро, без лишней воды, разложил вводные. Людей в лагере все больше. Новые выжившие продолжают прибывать из города, переплывая воду кто на чем может. Припасов мало. Вода, еда, медикаменты, место для размещения — всего недостаточно даже сейчас, а дальше будет только хуже. Значит, нужно не просто сидеть и надеяться на чудо, а налаживать выживание лагеря как постоянной системы.

И стоило ему договорить, как совет мгновенно превратился в базар.

Голоса посыпались со всех сторон, налезая друг на друга, сталкиваясь, перебивая, пытаясь проломить себе дорогу к всеобщему вниманию хотя бы на пару секунд.

— Нужно занять оборону на большом острове и ждать спасения! — выкрикнул истеричным голосом лысеющий мужичок чиновничьего вида.

Я перевел на него взгляд, и будто только этого и ждавшая Майя сразу же подалась ко мне плечом.

— Папа мне про него рассказывал, — тихо сказала она, не сводя глаз с орущего. — Чинуша из Москвы. Его сюда прислали мордой посвятить для СМИ. Он в местных делах понимает примерно ничего, но поначалу права качать пытался очень бодро. А потом папа его послал. А когда отец вдруг оказался назначен комендантом лагеря выживших прямо из самой Москвы...

На этих словах она нарочито посерьезнела и даже голос сделала важный, официальный, так что я краем рта усмехнулся. Шкодливую натуру в ней не выбило даже концом света.

— ...этот дядя резко осознал величие момента, — закончила она уже своим обычным тоном.

— Чушь! — перекрыл чиновника другой голос, густой, басовитый. — Нам всем надо уходить на тот берег Кубаньки и прятаться в лесах!

Я посмотрел в ту сторону. Кричал здоровенный бородатый детина, одетый на старинный манер, будто не то боярин, не то очень обеспеченный реконструктор, который слишком долго играл в прошлое и в итоге так в нем и застрял. Впрочем, сейчас половина присутствующих выглядела так, словно история просто решила отмотаться назад, прихватив заодно весь мир в целом.

— Чушь как раз это, — отрезала женщина лет сорока с тяжелым лицом и прапорскими погонами на военной форме. — Как вы планируете переправить через реку почти тысячу человек? У нас ни лодок, ни плотов, ничего.

— Да. Идея так себе, — неожиданно спокойно прозвучал еще один голос.

Я сразу нашел говорившего взглядом. Сначала хотел записать его в очередные великовозрастные реконструкторы, но потом присмотрелся и понял, что ему примерно столько же, сколько и мне. Возраст ему добавляли короткая бородка, усталое лицо и очень спокойные глаза человека, который успел сегодня увидеть слишком многое и сделать из этого выводы. Интересным было не то, что он сказал, а то, как на это отреагировали остальные. Стоило ему открыть рот, и даже самые крикливые на секунду притихли, явно ожидая продолжения.

— Нельзя запираться, нужно собрать все наши силы и отбить Солнечный остров, ведь там еще есть выжившие и обширный запас припасов, что предназначались для зоопарка... — продолжил он толкать свои доводы.

— Кто это? — тихо спросил я у Майи.

— Устас, — без заминки ответила она. — Не местный. Один из тех, кто приехал на зов отца, когда тот затеял свой фестиваль. У них с папой сложные отношения. Очень. Там классика: обстоятельность против идеализма, прагматик против рыцаря, если тебе так проще.

— И почему все сразу заткнулись?

— Потому что он здесь местный герой, — так же тихо сказала Майя. — В самые первые часы собрал своих людей и пошел вытаскивать выживших с малого острова. Они спасли, считай, почти сотню человек. Возвращались уже на последнем дыхании, отступая под натиском орды.

Слово «орда» она произнесла так буднично, будто мы обсуждали не чудовищ из фильмов, а обычную оперативную обстановку. Я отметил это автоматически. Майя уже перестроилась. Без истерики, без театрального отрицания, без попыток подобрать приличные слова для неприличного мира. Зомби — значит зомби. Орда — значит орда. Мир умер, и она не тратила силы на лицемерный пиетет к его хладному трупу.

— И как они выбрались? — спросил я, больше чтобы не обрывать ее рассказ, чем из-за реального непонимания.

— Дотянули до опорника, который успел выстроить отец, — ответила она. — Там кафе у подвесного моста, стилизованное под постоялый двор. Отец со своими бойцами занял оборону, и уже оттуда они прикрыли отход Устаса.

Всё это время, пока она говорила, в зале стоял незатихающий гул. Они не пытались найти решение, а лишь спорили, как бараны. Кто-то кричал, что надо держать оборону до прихода армии. Кто-то орал, что никакой армии не будет. Кто-то требовал немедленного исхода. Кто-то — тотального порядка и распределения пайков. Все были правы по-своему и одинаково бесполезны в сумме.

Я слушал этот шум и смотрел не на крикунов, а на Добромира. Тот почти не вмешивался. Сидел в своем массивном кресле, положив тяжелые руки на стол, и со стороны могло показаться, будто он просто дает людям выговориться. Но я слишком хорошо знал этот тип поведения. Он не самоустранился. Он считал расклады. Смотрел, кто боится, кто ищет выгоду, кто думает, кто ломается под первым же давлением, а кто, наоборот, держит линию под общим гвалтом. Для таких, как он, подобные «советы» были не обычным междусобойчиком, чтобы покричать и поорать, нет, тут раскрывались сами люди и их нутро.

И именно в этот момент кто-то из дальней части толпы выкрикнул:

— А давайте взорвем автомобильный мост в город!

Интерлюдия Добромир 3

Виктор

От прозвучавших слов все присутствующие на совете буквально застыли. Шум, еще секунду назад катавшийся по каркасным стенам крепости тяжелым, бессмысленным гулом, оборвался так резко, что я отчетливо услышал, как где-то снаружи за баннерной стеной скрипнуло колесо тележки. Даже Добромир, который всё это время сидел так, словно он над спором, лишь изредка направляя его в нужную сторону, замер и поднял голову. Ярослав тоже вынырнул из своей работы. До этого он почти не участвовал в гвалте, сидел чуть правее отца, уткнувшись в планшет, где на схеме города отмечал какие-то точки и проходы. Теперь же поднял взгляд и с живым, почти хищным интересом начал искать в толпе человека, которому в голову пришла настолько безумная мысль. Идея действительно звучала безумно. Я не был сапёром, но под конец контракта меня однажды занесло в такую задницу, что даже сейчас вспоминать было жутко. Тогда один очень богатый и очень тупой заказчик умудрился провалить переговоры с теми, с кем ссориться ну очень не нужно было. В итоге нам почти неделю пришлось держать мост, пока с той стороны лезли туареги. Все это время саперы с обосранными штанами висели под опорами и готовили к сносу махину, которую еще немецкие колонисты строили с расчетом на века. И там, имея людей, технику и прикрытие, всё выглядело не как плевая задача, а как постоянная попытка не сдохнуть в робкой надежде, что мост ляжет раньше, чем мы. Наш мост, конечно, и близко не стоял с той громадиной. Но и он не был конструкцией из веток и соплей, которая сложится от пары подорванных на нем газовых баллонов. — Выйдите вперед и раскройте ваше предложение, — очень серьезным голосом произнес Ярослав, отложив планшет в сторону. Толпа зашевелилась, расступаясь. Вперед протиснулся невысокий мужчина лет под пятьдесят в рабочем комбинезоне. Седина уже зацепила виски, лицо было серым от усталости, но глаза оставались живыми. Добромир чуть подался вперед: — Представьтесь. И расскажите, что именно вы предлагаете. Мужик сглотнул, но заговорил: — Григорий Онисимов. Старший саперной бригады. Мы работали на сносе долгостроя напротив моста. Проект старый, стройка встала после кризиса и карантина, объект решили аккуратно складывать. Мы как раз... — Меньше предыстории, больше сути, — оборвал его Добромир. Онисимов кивнул и заговорил уже увереннее: — Мы готовили объект к сносу. Часть зарядов мы успели заложить, но основной запас остался на месте, в бронированном вагончике у площадки. Я предлагаю взять взрывчатку, выйти к автомобильному мосту и уронить один пролет к чертовой матери. Больше не нужно. Нам не надо разваливать все. Достаточно перерезать проход, чтобы твари с той стороны больше не валили сюда толпой. После этих слов никто сразу не заорал от восторга. Люди задумались. Даже самые крикливые начали не спорить, а представлять, как это вообще можно провернуть. Первым ожил Устас. До этого на его лице все еще сидела глухая горечь, что осталась после споров и общего бессилия, но теперь она слетела с него, будто ее и не было. — А идея-то стоящая, — воскликнул он. — Я в деле. — Не спеши, Устас, — тут же осадил его Добромир. — Сначала думаем, потом лезем в бой. Григорий, говори подробно. Что нужно для подрыва? Сколько людей? Сколько времени? Какие есть риски? Сапер кивнул. Когда разговор ушел от общего «можно — нельзя» к конкретике, мужик заметно ожил. — В идеале сначала надо добраться до долгостроя. Проверить, цел ли вагончик. Если да — берем заряд, инструмент, проводку, крепеж. Потом выдвигаемся к мосту. Там будут нужны люди, которые смогут нас прикрывать. Под мостом работать не получится, он слишком низкий, поэтому придется сверлиться сверху. Нужно хотя бы полчаса, чтобы прошурфить стык и подготовить место закладки как положено. Потом отход. Дистанционный подрыв или по шнуру — это уже по месту. — А если вагончик вскрыт? — сразу спросил Ярослав. — Тогда все хреново, — честно ответил Григорий. — Но броня там не для красоты. Обычный шакал его не откроет. Только если техникой ломали или с инструментом. — А стройплощадка? — спросил кто-то из реконструкторов. — Там ведь укрытий полно. Твари могут сидеть на этажах, в проемах, в шахтах. — Могут, — не стал спорить сапер. — Поэтому и нужна не толпа, а люди, которые умеют идти быстро и тихо. — И это ты называешь стоящим планом? — визгливо вмешался московский чиновник. — То есть вы предлагаете ради сомнительной затеи отправить бойцов в заброшенный объект, кишащий этими существами, а потом еще лезть на мост? — А у вас есть предложение лучше? — спокойно спросил Добромир. Чиновник открыл рот и тут же захлопнул его, потому что конкретного ответа у него, разумеется, не было. И тут снова началось обсуждение. Но это уже был не прежний гвалт отчаяния. Людям дали не просто порцию копиума, а куда более ценную вещь в нашей ситуации — грамотный план и надежду на успех. Так что теперь они уцепились за нее, споря уже не просто ради спора, а пытаясь нащупать, где в этом плане дыра, а где тупик. — Что думаешь? — серьезным голосом спросила меня стоящая рядом Майя. — Выгорит эта затея? — В принципе, ничего невыполнимого я не вижу, — ответил я так же тихо. — Если коротко: группа забирает заряд, захват моста, саперы работают свою работу, и мост делает бум. — Ага, — протянула она. — Делов на пятнадцать минут. Войти и выйти. — Я не сказал, что это легко, — пожал плечами я. — Я сказал, что технически возможно. — Технически возможно, — передразнила она шепотом и вдруг посмотрела на меня слишком внимательно. — Ты же понимаешь, что на захват моста я тебя не пущу? — Это еще почему? — Потому что я тебя туда не пущу, — повторила она уже без шутки. — Пообещай, что не полезешь захватывать этот чертов мост. Я пару секунд смотрел на нее и все же пообещал. — Обещаю, — сказал я. — Молодец, — выдохнула она и чуть заметно расслабилась. Тем временем общими усилиями план по отсечению нас от города, кишащего тварями, начал наконец обретать мясо. Кто-то предложил выдвинуть на мост отвлекающий отряд. Кто-то сразу же объяснил, что отвлекающий отряд — это красивое название для людей, которых сожрут первыми. Сапер настаивал, что самое важное — не сила группы, а ее способность быстро и бесшумно работать. Добромир все контролировал и не позволил разговору снова скатиться в кашу. Он сидел, слушал, задавал два-три коротких вопроса в нужный момент и все больше собирал весь этот разрозненный поток в одну рабочую схему. Я смотрел на него и все отчетливее понимал, почему Майя так в него верит. Не потому, что он добрый и не потому, что всегда прав. А потому что, когда остальные начинают метаться в панике, он выбирает направление и заставляет мир вокруг хотя бы сделать вид, что тот подчиняется каким-то законам порядка. — Так, — сказал наконец Добромир, подняв ладонь. — Хватит. Общая схема понятна. Теперь осталось решить главное. Кто идет в рейд за взрывчаткой? После этих слов в замке стало ощутимо тише. Одно дело — обсуждать риск теоретически. Другое — принять, что теперь этот риск надо примерить на себя. — Я пойду, — раздался голос, который до этого почти не вмешивался в совет. Все обернулись. Это был майор Сазонов. Все это время он стоял у одной из труб конструкции на противоположной стороне от нас с Майей, слушал и молчал, как будто просто наблюдал за всем этим балаганом. Теперь же выпрямился, оттолкнулся плечом от опоры и вышел на полшага вперед. — Серега, ты чего? — в голосе Добромира впервые за весь совет проскочило не командное недовольство, а почти человеческое недоумение. — А кто людей на мост поведет? Ты это чего удумал? — Не голоси, Князев, — спокойно ответил майор. — В рейд за взрывчаткой все равно надо идти. Много людей туда не отправишь. А у кого еще есть опыт в подобных вылазках? На мост сам людей поведешь. Не этого же молодого отправлять. На последних словах он мотнул головой в сторону ухмыляющегося Устаса. Тот только фыркнул, но промолчал. Добромир несколько секунд смотрел на Сазонова так, будто пытался просчитать его еще раз заново. — Ладно, — сказал он наконец. — Это твое решение. Но если сдохнешь, на день рождения тебя не позову. Кто-то нервно хмыкнул. Несколько человек даже коротко рассмеялись. — Но одного я тебя не отправлю, — уже тверже добавил Добромир. — Не надо никого, — сразу качнул головой Сазонов. — Сам смотаюсь. Лишние люди только внимание привлекут. — Добровольца отправим, — отрезал Добромир, показывая, что решение уже принято. — Так. Кто пойдет в смертельно опасную миссию в заброшенный дом, где рыщут хищные твари... Он не успел договорить. — Я пойду, — сказал я. Рядом со мной тут же раздался глухой хлопок. Это Майя со всей силы влепила ладонью себе по лицу и так и застыла в этом жесте. Я даже не повернулся к ней. И так всё услышал: судорожный вдох, короткую паузу, а потом тихое, явно не сулящее мне ничего хорошего шипение сквозь зубы: — Ля ты крыса... Я сделал вид, что не заметил. Добромир перевел взгляд с меня на дочь, потом снова на меня. В его глазах мелькнуло что-то вроде злого одобрения. Не радость. Скорее признание, что я только что сэкономил ему несколько минут неприятных уговоров и поисков добровольца среди тех, кто с большей вероятностью обмочится по дороге. — Ты уверен? — спросил он. — Да. — Подумал? — Да. Добромир кивнул. — Тогда решено. Григорий, готовь список того, что вам нужно по инструменту и крепежу. Ярослав, собираешь по карте маршрут к объекту и возможные пути отхода. Сазонов, Виктор — после совета отдельно поговорим. Он встал, и этим своим жестом обозначил завершение совета лучше любых формальных слов. Люди начали расходиться, уже на ходу перебрасываясь фразами, уточняя детали, снова споря, но теперь в этих спорах была работа, а не просто страх. Майя дождалась, пока вокруг нас станет посвободнее, и только потом повернулась ко мне всем корпусом. — Ты же обещал, — сказала она очень тихо. — Я обещал не лезть захватывать мост, — ответил я. — И не лезу. Я иду за взрывчаткой. Она несколько секунд молча смотрела на меня, а потом, к моему удивлению, не заорала. Просто устало потерла переносицу и выдохнула: — Ты отвратительный человек. — Не спорю. — И очень удобно умеешь выбирать слова. — Это профессиональное. Она дернула уголком рта, то ли пытаясь не улыбнуться, то ли наоборот сдерживая желание меня стукнуть. Потом покачала головой. — Ладно. Только вернись. Слова прозвучали спокойно, без лишних эмоций, и от этого их тяжесть оказалась даже более ощутимой, чем любая возможная истерика. — Постараюсь, — ответил я. — Нет. Не постараешься. Вернешься, — сказала она уже с тем привычным упрямством. Я не нашелся, что ответить, и только коротко кивнул.

Интерлюдия. Добромир.

Когда первый совет в новом мире наконец подошел к концу, Добромир понял, что затрахался так, как не затрахивался уже очень давно. Он чувствовал себя измотанным, но не физически, а морально. Сегодня ему пришлось играть роль человека, который принимает решения, хотя на самом деле он не может ни на что повлиять. Они с Сергеем Сазоновым вышли из замка и медленно пошли вдоль внутреннего круга лагеря. Вечер уже ощутимо поджимал день к земле. Костры горели ярче, тени вытягивались, а за пределами линии света все снова превращалось в чужой и недобрый мир. Добромир шел и вспоминал, что чувствовал на этом совете. Когда он объявлял о создании лагеря выживших и своем новом статусе коменданта, то даже представить не мог, что это будет сложнее всех его прежних бизнесов вместе взятых. Здесь было почти тысяча напуганных, уставших, голодных людей, которых надо было не просто разместить и накормить, а удержать от паники, грызни и тихого скатывания в безумие. Совет он и собрал именно потому, что у самого внятного ответа не было. Нужно было хотя бы в формате общего мозгового штурма вытащить из людей хоть что-то полезное. Поэтому сапер со своим планом свалился на него, как буквальный дар небес. Не потому, что идея была идеальной, а потому что она вообще была. Конкретная. Рабочая. Дающая лагерю не просто еще одну ночь, а шанс на завтрашнее утро. Он не мог показать окружающим, что и сам до конца не знает, куда именно он их ведет. Поэтому весь совет сидел с каменной мордой арбитра, будто оценивает предложения подчиненных, а не хватается за каждую здравую мысль обеими руками, пока ее не затоптали в общем гаме. Сазонов, шедший рядом, молчал ровно до тех пор, пока между ними не осталось никого постороннего. — А кто этот красный вообще? — спросил он наконец, явно говоря про Виктора и его доспех. — А то лезть в жопу вместе с человеком, про которого ты ни черта не знаешь, мне не улыбается. Добромир покосился на старого товарища. — Раньше надо было думать, — рыкнул он. — До того, как сам решил на смерть пойти. Сазонов только хмыкнул. Добромир выдохнул и уже спокойнее добавил: — Это Виктор. Телохранитель моей младшей. Так что если он пойдет с тобой, шансов у тебя станет побольше. — Даже так? — удивился Сазонов. — С виду он еще один клоун из тех, что съехались на свой шабаш в парке аттракционов. — Не шабаш, а фестиваль косплея, — машинально поправил Добромир. — А насчет Виктора не переживай. Бывший наемник. Несколько лет Африки. И, поверь мне, он там не траву красил. Сазонов задумчиво присвистнул. — Это уже лучше. А то я, глядя на его доспех, думал, что ты мне для храбрости в напарники елочную игрушку выдаешь. — Не переживай, — буркнул Добромир. — Игрушки у меня отдельно хранятся. Этот, если понадобится, и тебя до объекта дотащит, и обратно принесет. От этих слов майору явно стало легче, хотя внешне он этого не показал. Просто кивнул и переключился на то, о чем они говорили до этого: — По людям посчитал. Если брать вообще всех, кто способен держать оружие и не обосраться при первом натиске, получается восемьдесят семь человек. Это без меня и без твоего Виктора. — Он не мой, а дочки, — автоматом поправил Добромир. — Понял тебя. Что по оружию? Сазонов поморщился. — А с этим всё херово. Стволов мало. Патронов еще меньше. У полицейских моих то, что успели унести. У охраны — пистолеты, плюс немного гладкого и аж один карабин от тех, кто выбрался из города. С вашим железом, конечно, весело, но я убей не понимаю, как вы собираетесь этой красотой держать тварей, когда те попрут. А они попрут. Помяни мое слово. — Сплюнь, накаркаешь, — огрызнулся Добромир. Потом качнул головой. — А насчет железа не переживай. Тут собрались люди, которые с ним чуть ли не в руках родились. Лучшие в своем деле, если не в стране, то в регионе точно. Даже те, кто без особого таланта, с копьем из второй линии отстреляются. Плюс Суслов этот куркуль притаранил сюда стрел с запасом. Так что нехватку патронов попробуем компенсировать дождем из стрел. — Куркуль, — хмыкнул Сазонов. — Хорошее определение. — А ты с ним попробуй поработать — еще не так назовешь, — буркнул Добромир. Они продолжали идти, проговаривая вслух то, что до этого пока держалось только в общих чертах. Кто отвечает за внешний периметр. Кто за воду. Кого поставить на склады. Кого на ночные посты. И именно в этот момент Добромир резко остановился. — А это еще что? — проговорил он с недоумением. Чуть в стороне собралась целая толпа народу. Не буйная, нет, а какая-то странно тихая. Люди стояли плотной массой и смотрели в одну точку. Там, перед ними, высокий священник в простой черной рясе читал молитву. Голос у него был не сильный, но ровный. Рядом маячили две монашки и еще несколько женщин, видимо, прихожанки. — Это еще откуда? — тихо спросил Добромир. — Священник этот вместе с монашками и приходскими сначала занял оборону в монастыре на берегу, — так же тихо ответил Сазонов. — Потом увидели, что на острове народу много, собрали плот и переправились. Обосновались во внешнем лагере. Помогают, как могут. Еду раздают, воду носят, народ утешают. Я не лезу. Решил, что вреда от них точно меньше, чем от истериков. Добромир смотрел на молебен и чувствовал, как внутри него встает новая мысль. Ему не хватало контроля. Не тотального — такого над столь большой массой людей добиться сложно. Но сейчас лагерь держался только на двух опорах. На нем самом — как на лице власти, распределения и общего порядка. И на Сазонове — как на силе, что имеет погоны, к которым большинство выживших еще не успели растерять пиетет, ну и способной при необходимости врезать по зубам и не дать лагерю рассыпаться в трусливое стадо. А между этими двумя столбами зияла дыра. Потому что человек состоит не только из жратвы, страха и приказов. Ему еще нужно объяснение, зачем вообще доживать до утра. Они дождались, пока молебен закончится и толпа потихоньку начнет расходиться. Только после этого подошли. Священник оказался мужчиной лет сорока с небольшим. Худой, усталый, с осунувшимся лицом и внимательными серыми глазами. Не фанатик. Человек, который сам боялся, но привык нести этот страх так, чтобы остальные видели в нем только могучую опору. — Добрый вечер, отец, — сказал Добромир. — С некоторых пор он у нас не особенно добрый, — ответил священник, и по этой короткой фразе сразу стало ясно: с головой у него все в порядке. Добромир представился, представил Сазонова, и они отошли чуть в сторону, чтобы поговорить без лишних ушей. Звали священника отец Павел. Разговор получился быстрым, но плотным. Павел не юлил и не играл в смиренную овцу. Он сразу сказал, что у него на руках сейчас несколько десятков людей, которые не столько голодны, сколько потеряны. Те, кто не хочет есть. Те, кто не верит, что переживет ночь. Те, кто цепляется за любой смысл, лишь бы не лечь и не перестать шевелиться. Монашки помогают с едой и уходом за детьми. Прихожанки возятся с женщинами и стариками. Он сам ходит между навесами и пытается не дать людям озвереть или отупеть окончательно. Чем дольше Добромир его слушал, тем яснее понимал: вот он, недостающий кусок. — Отец Павел, — сказал он наконец, — Мне нужно, чтобы вы вошли в руководство лагеря. Священник растерянно моргнул. — Простите? Сазонов тихо хмыкнул, уже примерно поняв, куда клонит Князев. — Я хочу устроить триумвират, — сказал Добромир. — Я буду отвечать за власть мирскую, распределение, хозяйство, общий порядок. Майор Сазонов — за силу, охрану, оборону и дисциплину. А вы — за духовную часть. За то, чтобы люди не сошли с ума раньше, чем мы успеем их спасти. Отец Павел задумался. Было видно, что предложение ему не нравится не по сути, а по форме. Но Добромир не дал ему уйти в сомнения. — Послушайте, батюшка, — сказал он уже тише. — Я не прошу вас благословлять мои решения и не зову играть в политику. Мне нужен человек, который сможет удержать эту толпу от внутреннего развала там, где не помогут ни пайки, ни пиздюли, простите уж за грубые слова. Иначе они либо перегрызут друг друга, либо лягут и сдохнут сами. А я хочу вытащить отсюда как можно больше людей. Священник долго смотрел на него. — Если без лжи людям и без принуждения к тому, чего не позволяет совесть, — сказал он наконец, — То я согласен. — Отлично, — сказал Добромир быстрее, чем тот, наверное, ожидал. — Совет старцев, значит, — не удержался Сазонов. — Один командует, второй стреляет, третий души штопает. — Не совет старцев, — поправил его Добромир. — Триумвират. — Звучит так, будто скоро начнешь в лавровом венке ходить, — буркнул майор. — Если надо будет — и в венке похожу, — отрезал Добромир. На это даже отец Павел не удержался и коротко улыбнулся. А потом они втроем пожали друг другу руки. Именно на этом жесте — простом, очень мужском и одновременно каком-то почти государственном — все и зафиксировалось. Не юридически. Не навечно. Но вполне достаточно, чтобы лагерь выживших получил не только коменданта и старшего по оружию, а еще и человека, который будет отвечать за то, чтобы у этого сборища перепуганных, злых и уставших людей не сдохла душа раньше тела.

Глава 8

Утро рейда началось с тупой ломоты в теле, которая сидела под кожей, как ржавый гвоздь.

Небо только-только серело. Над лагерем висел сырой утренний холодок, смешанный с дымом ночных костров, запахом мокрой земли, каши, железа и людей, которых согнали в одно место.

Вокруг сновали люди. Несколько десятков бойцов, если их вообще можно было так назвать одним словом, собирались в разных концах внутреннего круга. Все были вооружены кто во что горазд. На одних сидели добротные кольчуги и пластинчатые доспехи, на других — спортивные куртки поверх поддоспешников, на третьих — какая-то мешанина из кожаных наплечников, хоккейной защиты и самодельных наручей. Оружие было таким же разномастным: копья, топоры, заточенные реконструкторские мечи, дубины, пара охотничьих ружей, редкие пистолеты на поясах и несколько автоматов, которые сегодня выглядели почти предметом роскоши.

Я сидел на перевернутом ящике из-под чего-то складского и точил лопатку. Металл тихо поскрипывал под бруском, отдавая в пальцы ровной, почти успокаивающей вибрацией. Из всего безумия вокруг именно такие мелочи держали голову в порядке лучше любых разговоров о долге, надежде и будущем человечества. Пока ты можешь вот так сидеть и править кромку оружия, значит, мир вокруг тебя еще не окончательно превратился в кашу.

Моя лопатка лежала у меня в руках так же уверенно, как и положено верному оружию. Я провел пальцем вдоль режущей кромки, оценивая остроту, и довольно хмыкнул. Сойдет. Для мяса, хрящей и шей — более чем.

— Значит, это ты наш доброволец в красном? — прозвучал рядом спокойный, с легкой хрипотцой голос.

Я поднял взгляд.

Передо мной стоял Сазонов. Одет он был в свою полицейскую форму и даже не собирался дополнять ее хоть какими-то элементами брони, как это делали остальные. При близком взгляде становился очевиден его серьезный возраст. Нет, он не был стариком, но и тем, кто может неделями бегать по жаре на одном упрямстве, его тоже назвать было тяжело. Лицо резкое, усталое, с ранними морщинами и холодными внимательными глазами человека, который слишком давно привык смотреть на людей без розовых очков. Пистолет на поясе, дубинка в подвесе. Всё в нем выдавало старую армейскую школу, даже если сейчас он был майором полиции.

Я убрал брусок, встал и протянул руку.

— Виктор.

Он пожал крепко, без ломания костей и без лишней проверки характера через ладонь.

— Сергей Сазонов. Для тебя — Майор. Так проще.

— Принято. А я Псарь. — Майор удивился от моих слов. — Так проще.

Некоторое время он смотрел на меня. Добромир явно ему рассказал о моем прошлом. Он кивнул чему-то своему и перевел взгляд на мой доспех, будто примерял его к реальности рейда и не мог решить, издевательство это или я серьезно решил в этом пойти.

— А ты, значит, правда в этом пойдешь? — спросил он наконец, кивнув на красные пластины.

— Правда.

— Он яркий, — заметил майор. — Очень яркий. Мы, если что, не на парад идем.

— Это не критично, — ответил я. — Под пластинами легкий экзоскелет, он не то что мешать не будет, а очень даже сильно поможет, а сама броня уже хорошо себя показала против тварей.

Он перевел взгляд на подгонку элементов, на то, как сам доспех сидит по телу. Я видел, как у него внутри борются скепсис и профессиональное любопытство.

— Экзоскелет, значит, — пробормотал он. — А я думал, ты просто очень пафосный клоун.

— Я и есть пафосный клоун, — сказал я. — Просто с полезными навыками.

Он коротко хмыкнул.

— Пока ты в этом можешь бегать и не гремишь как ведро с гайками — сойдет.

Он перевел взгляд на мою лопатку и щит.

— А вот это уже интересно. Ты серьезно идешь на рейд с лопатой и щитом?

Я посмотрел на его кобуру.

— Именно так и пойду. А ты где автомат потерял, майор?

Майор криво усмехнулся.

— Отдал тем, кто пойдет на захват моста. Им нужнее. Когда саперы начнут сверлить и возиться с закладкой, на них попрут с двух сторон. Там огнестрел пригодится больше. А нам если стрелять придется — всё, миссия кончилась.

Я кивнул. Это было разумно.

— Значит, думаешь так же.

— Думаю, — ответил я. — Стрелять будем, только если уже всё провалено и надо просто не дать себя сожрать на месте.

— Приятно слышать, что я не один тут с мозгами.

Он снова посмотрел на лопатку.

— Но к оружию твоему у меня вопросы есть.

— А у меня к твоему, — ответил я, кивнув на дубинку. — Это что за сувенир из полицейского прошлого?

— Это рабочий инструмент, — сухо сказал майор. — До вчерашнего дня был уверен, что хватит и его.

— А теперь?

— А теперь посмотрим.

— У тебя выправка армейская, — сказал я.

— У тебя тоже, — парировал он.

— Я не скрываю.

— Я тоже, — отбил пас Сазонов. — Просто жизнь кидала туда-сюда. А потом оказалось, везде можно научиться полезным вещам.

Не успели мы закончить наше обнюхивание, как к нам подвалил тот самый Устас. Его бодрый вид контрастировал со всеми теми людьми, которые тут собрались и сейчас готовились идти на смертельную битву за человеческие жизни. Он был уже в броне, с мечом, в надетой поверх снаряжения накидкой с эмблемой своего клуба и с таким выражением лица, будто мир наконец-то подкинул ему вызов, достойный тех подвигов, о коих он грезил.

Но стоило ему разглядеть меня в доспехе, как он аж засветился.

— Слушай, красота-то какая... — выдохнул он почти с детским восторгом, обходя меня по дуге. — Вот это вещь. Это кто тебе делал?

— Мастер. Артур, — ответил я.

Устас тут же перестал улыбаться так широко.

— Артур... — повторил он уже тише. — Он же тоже был на фестивале?

— Был, — отрезал я.

Этого хватило. Он смутился, отвел взгляд и очень быстро перевел разговор в другое русло:

— Я бы, кстати, сам с вами пошел, — сказал он. — Но не выйдет. Мне своих людей вести надо.

При слове «своих» он обернулся и махнул рукой в сторону своей группы. Я тоже посмотрел.

В стороне от основной массы стояло человек тридцать. Они держались плотнее остальных и выглядели заметно живее. Нет, не веселыми — до веселости тут уже никто не дотягивал, — а именно собранными. У них сохранялся какой-то единый стержень. Видно было, что это не случайная толпа, а люди, которые уже успели начать считать себя единым отрядом.

— Мощь, — почти с гордостью сказал Устас. — Уже практически полноценная дружина.

Сазонов едва заметно поморщился. Устас этого, разумеется, не увидел.

— Тебе бы не про дружины думать, а про то, как своих людей сберечь, — буркнул майор. — Особенно если собрался их вести на мост.

Устас только фыркнул, а потом его взгляд упал на сазоновскую дубинку.

— Это не дело, — заявил он.

— Что именно?

— То, что ты идешь в рейд вот с этим, — он ткнул пальцем на дубинку. — Ты же не алкаша паковать собрался.

— А ты мне что предлагаешь? — спокойно спросил его Сазонов.

— Сейчас, — сказал Устас и, не слушая возражений, сорвался с места.

— Идейный.

— Зато быстрый, — заметил я.

— И это его главный недостаток.

Пока Устас носился к своим, по площадке между бойцами медленно ходил отец Павел. Без кадила, без нарочитой торжественности, без попытки устроить из всего этого большую церемонию. Просто священник в черной рясе среди людей, которые собирались на дело с очень высоким шансом не вернуться. Он останавливался то у одной группы, то у другой, кого-то перекрещивал, кому-то говорил пару слов, кому-то просто кивал. Некоторые тянулись к нему сами. Кто-то опускал голову. Кто-то отводил взгляд, будто боялся, что любое благословение — это уже форма принятия собственной возможной смерти.

Когда он прошел мимо нас, майор чуть качнул головой в его сторону. Я тоже коротко кивнул. Павел посмотрел на меня внимательно, на долю секунды задержал взгляд на доспехе, на щите, на лопатке и сказал только одно:

— Возвращайтесь, дети мои.

Коротко и четко. Без пафоса или попыток залезть в душу.

— Профессиональный у нас священник, — заметил я.

— Чем? — спросил майор.

— Не грузит лишним. Работает по делу.

Сазонов коротко усмехнулся, но ничего не ответил.

Через пару минут Устас действительно вернулся. В руках он тащил топор. Не декоративную хрень, а нормальный, рабочий, тяжёлый инструмент с необычной геометрией. Рукоять была явно новая, железо — с характерной формой и шипом на обухе.

— Держи, майор, — сказал он, протягивая топор Сазонову. — Это имперская ковка.

— Какая еще имперская? — недоверчиво спросил тот.

— Самая лучшая, — с торжественным видом ответил Устас. — Когда-то это был пожарный топор. Видишь шип? Я только рукоятку добрую подобрал. Сталь тут хорошая и баланс отличный. Вещь, одним словом.

Сазонов взял топор, проверил вес, покрутил кистью, сделал короткий взмах и одобрительно хмыкнул.

— А вот это уже хороший разговор.

— Я ж говорю, — довольно осклабился Устас. — Имперская ковка.

— Если после рейда выживу, — сказал майор, — я у тебя спрошу, что ты вообще имеешь в виду под словом «имперская».

— Это долго объяснять, — отмахнулся Устас. — Главное — рубит.

Устас еще немного потоптался рядом с нами, явно не желая уходить, но его уже звали свои. Он кивнул Сазонову, потом мне, с явным уважением посмотрев еще раз на доспех, и убежал к своей группе.

Площадка тем временем постепенно приходила в движение. Те, кто шел на мост, собирались отдельной массой у воды. Они грузились на плоты и широкие лодки, стараясь не шуметь лишний раз, но дерево все равно постанывало под сапогами, а оружие звякало. Всё это накрывал утренний туман. Он тянулся от воды, ложился по колено, потом поднимался выше, съедая дальние контуры берега и делая людей похожими не на живых людей, а на безликие силуэты.

Добромир вышел к собравшимся без всяких политесов, просто махнул рукой и сказал:

— Начинаем.

И этого оказалось достаточно. Лагерь дернулся, как большой механизм после команды на пуск.

Я уже собирался идти к лодке, когда слева мелькнуло рыжее пятно. Майя подбежала ко мне и остановилась почти вплотную. Вид у нее был такой, будто она всю ночь не спала.

— Вернись живым, — сказала она, не тратя время на лишние политесы.

Я посмотрел на нее сверху вниз. Рыжая, бледная, с темными кругами под глазами, в куртке с чужого плеча. Нормальный человек в такой ситуации, наверное, пообещал бы «постараться», но кем-кем, а нормальным человеком я не был, причем давно.

— Клянусь, — сказал я. — Вернусь с победой.

Слова прозвучали жестко, и, наверное, надо было сказать что-то другое, но по-другому я не умел. Она смотрела на меня, будто примеряла эту формулировку на зуб, потом коротко кивнула и с серьезным лицом проговорила:

— Смотри у меня, Псарь.

— Уже смотрю.

Я направился к берегу, где нас ждала лодка. Глядя на нее, я не видел ничего необычного: еще вчера на ней катали местных жителей, а теперь этих пассажиров, наверное, уже нет в живых. Единственное отличие — это новый мотор с японскими иероглифами. До нашей цели мы доберемся на веслах, чтобы не привлекать лишнего внимания. Ведь нехорошо получится, если при прибытии нас встретит делегация голодных аборигенов. Но зато, когда мы добудем взрывчатку, можно будет долететь до моста с ветерком.

Уже перед самой посадкой нас еще раз проинструктировал Онисимов, тот самый сапёр, что и предложил план с подрывом моста.

— Проход в заборе справа от просевшей секции, — быстро повторял он, будто вбивал нам маршрут в головы молотком. — От берега идете на кран, потом левее штабеля плит. Вагончик за насыпью щебня, рядом бытовка без двери. Код я вам назвал, карточка у майора. Берете сумки, шашки, провода, детонаторы. Ничего не путать. Ничего не ронять. Если что-то пойдет не так — не геройствуйте, валите обратно.

Он объяснял долго, обстоятельно и с тем раздражающим упорством специалистов, которые слишком хорошо понимают цену любой ошибки. Но сейчас это раздражение было даже полезным. Пусть лучше повторит одно и то же десять раз, чем мы потом полезем не в тот угол и потеряем на этом минуту.

Когда мы оттолкнулись от берега, он так и остался стоять в тумане, провожая нас взглядом, будто хотел еще что-то крикнуть, но передумал.

Лодка шла на веслах тихо, но не бесшумно. Вода шептала о борта, весла скрипели в уключинах, с лопастей стекала речная муть. Подвесной мотор висел за спиной мертвым грузом, пока нужный только как страховка на обратный путь. Я сидел лицом к берегу, щит притянут к спине, лопатка под рукой. У майора на поясе болтался пистолет, за спиной висел подаренный Устасом топор, и все равно выглядел он так, будто этого набора ему категорически мало.

— Еще раз, — тихо сказал я.

— Не начинай, — буркнул Сазонов, но сам тут же продолжил, явно тоже прогоняя маршрут у себя в голове: — Проход в заборе, кран, плиты, вагончик, две ходки минимум. Если повезет — три. Без стрельбы. Без шума. Если на мосту начнется пальба раньше времени — уходим на моторе и уже плевать на маскировку.

Я кивнул. Тут и добавить было нечего.

Берег показался из тумана неожиданно. Не ровная линия суши, а серая каша кустов, бетонных обломков и торчащих из грязи конструкций. Майор первым выпрыгнул в мелкую воду, подтянул лодку, я подхватил нос. Мы быстро вытащили ее на берег, укрыли как могли и только после этого двинулись к стройке.

Долгострой встретил нас разрухой. Даже в утреннем свете место выглядело так, будто его бросили не вчера, а несколько лет назад, и с тех пор оно медленно гнило, размывалось дождями и растаскивалось благодарными согражданами.

Проход в заборе действительно был там, где и говорил сапер. Видно, лазили через него давно и часто — края отогнуты, сетка примята, трава вытоптана. Я отметил это машинально и тут же полез на ту сторону. Майор пошел следом.

Мы двигались перебежками между укрытиями. Сначала — вдоль бетонных плит, потом через грязную полосу бывшей стройплощадки, где торчали куски арматуры и валялись рваные мешки с давно закаменевшей смесью. Каждый шаг требовал внимания. Тут можно было сломать ногу или еще как покалечиться даже без участия тварей.

За одной из стопок плит я заметил движение.

Обращенный. Когда-то это был местный охранник. Стоял он боком к нам, будто что-то высматривал среди мусора, и пока нас не видел. На нем все еще висела форменная куртка частной охраны, уже рваная, перепачканная и местами словно присохшая к телу. На поясе — кобура. Вот это я отметил первым делом.

Майор уже начал тянуться к пистолету, но я коротко поднял ладонь.

Он замер.

Я двинулся вперед. Тихо. Не крадучись по-киношному, а просто распределяя вес так, чтобы не дать щебню под ногами хрустнуть раньше времени. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять. На последних метрах я сорвался в рывок.

Охранник дернулся на звук слишком поздно. Я влетел в него сбоку, ударил обутой в тяжелый берц ногой под колено, ломая опору, и пока он только начинал валиться, лопатка уже пошла в дело. Рубящий удар пришелся точненько под основание шеи, перебивая твари позвоночник. Он рухнул ничком, еще пытаясь скрести руками, и я тут же добил его футбольным ударом в висок. Хруст проломленного черепа вышел хороший, внушительный.

— Красиво, — тихо сказал подошедший майор и одобрительно хлопнул меня по плечу.

Я присел у трупа и расстегнул кобуру. Внутри оказался ИЖ. Потертый, старый, но рабочий на вид. Магазин на месте. Я быстро проверил — патроны есть. Небогатый трофей, но на безрыбье и такой огнестрел был почти подарком судьбы.

Повесил новое приобретение себе на пояс. Обзаведясь собственным огнестрелом, я почувствовал себя куда уверенней. Добромир, конечно, предлагал вооружить нас чем-то более приличным. Но и я, и майор отказались почти одновременно. Смысл тащить автоматы туда, где первый же звук выстрела может пустить всю операцию под откос? Огнестрел был нужен тем, кто в это время уже вовсю брал мост и должен был держать его, пока саперы сверлят и закладывают заряд. Когда там начнется шум, твари полезут и из города, и из парка. Вот тогда от плотности их огня будет зависеть успех всей нашей задумки.

Мы двинулись дальше.

Нужный вагончик стоял именно там, где и говорил Онисимов, за насыпью из щебня и уцелевшими каким-то чудом и до сих пор не растащенных бытовок. Бронированный, без окон, с электронной панелью замка, он выглядел почти нелепо на фоне общего распада, как новенький банковский сейф, который забыли посреди свалки.

Майор подошел первым. Карточка, код, короткая пауза.

Замок тихо пискнул.

— Слава тебе, господи, — выдохнул он, открывая дверь.

Внутри всё было на месте. Ящики со взрывчаткой, катушки проводов, детонаторы и прочий инструмент. Всё тут было упаковано по уму.

— Работаем, — сказал я.

Мы заранее прихватили с собой сумки, и теперь пошли первые ходки. Онисимов перед отправкой успел разложить по приоритетам, что брать в первую очередь, так что тут лишних раздумий не требовалось. Мы с майором грузили молча. Первый заход вышел тяжелым. Второй — еще тяжелее. От вагончика до берега было метров пятьдесят с небольшим, но эти метры быстро начали казаться длиннее городского квартала. Вес тянул плечи вниз, дыхание сбивалось, у майора на лбу почти сразу выступил пот.

Со стороны моста пока было тихо. Ни выстрелов, ни криков, ни отголосков явной драки. И это давало понять, что всё идёт по плану.

После второй ходки мы позволили себе короткую передышку у самой воды. Майор дышал тяжело, но ровно. Возраст сказывался. Не катастрофически, однако уже заметно. Он не жаловался, всячески скрывая свое паршивое состояние, и это вызывало уважение.

— Хватит? — спросил он, вытерев лоб рукавом.

Я посмотрел на груз, потом на туман со стороны моста и покачал головой.

— Еще бы взять. Пригодится как-никак, такая вещь, как взрывчатка, всегда на вес золота.

— Жрать ее будем? — буркнул майор.

— Нет, салют на Новый год устроим. Не тупи, майор. Больше, не меньше.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

— Идем еще раз, — сказал я.

Майор сплюнул в сторону и встал.

— Вот за что я вас, молодых, не люблю, — сказал он, поправляя ремень топора, — так это за то, что вы иногда правы.

Третий заход начался так же, как и все предыдущие, но внутри груди начало нарастать то самое чувство, что не раз спасало мне жизнь в рейдах.

— Тихо, — сказал я.

Мы оба замерли.

Сначала мне показалось, что это просто эхо. Далекий, тонкий, мерзкий звук, который туман разносит как попало. Но потом он стал отчетливее.

Музыка.

Пронзительная, нелепая, слишком бодрая для мертвого утра. Она шла со стороны дороги. И самое хреновое было не в том, что она вообще зазвучала, а в том, что источник двигался.

Мы с майором переглянулись одновременно.

— Твою мать, — почти беззвучно выдохнул он.

Музыка приближалась.

Интерлюдия Устас 3

Туман тянулся над водой густыми рваными пластами, и из-за этого вся переправа казалась Устасу не военной операцией, а каким-то походом группы героев в мертвое царство. Плоты шли медленно, тяжело, поскрипывая досками и бочками под ногами людей. Где-то дальше позади шептала вода о сырые борта, коротко скрипели уключины, царапало по дереву железо, а над всем этим висело глухое, общее напряжение десятков людей, которые старались даже дышать тише обычного.

Устас стоял на переднем краю второго плота, придерживая рукой лук, чтобы тот не бил по бедру, и смотрел вперед. На самом первом плоту, у носа, он безошибочно различал широкую фигуру Добромира. Даже в этой серой каше утреннего тумана Князев узнавался практически сразу: косая сажень развернутых плеч и бесячая привычка стоять так, будто всё пространство вокруг по умолчанию принадлежит только ему одному.

— Держим ровнее! — шепотом бросил кто-то с соседнего плота. — Не рассыпайтесь, мать вашу, а то кто-нибудь в воду уйдет.

— Весла короче бери, — отозвался другой. — Ближе к борту. Не черпай.

— Я и так не черпаю.

— А плеск тогда кто разводит, русалка?

Устас перевел взгляд на своих людей. Теперь они уже не были просто клубом из Энска, приехавшим на фестиваль ради красивой игры в реконструкцию великого прошлого. Битва на малом острове, спасение выживших, бегство от орды через подвесной мост и ночь среди перепуганного лагеря переплавили их во что-то другое. Те, кто пошел с ним тогда и не сломался, окончательно стали для Устаса людьми, с которыми можно вставать плечом к плечу там, где цена ошибки — не разбитый нос или сломанная конечность, а настоящая смерть.

Именно их он и взял сегодня. Хотя желающих было больше. Намного больше.

После вчерашнего рейда к нему начали тянуться те, кто видел, как он со своими бойцами вытащил людей с малого острова. Кто-то шел потому, что верил в Устаса почти религиозно. Некоторые искали сильную группу, к которой можно примкнуть. Но взять всех он не мог. Многие были слишком молоды. Другие держали оружие так, будто до вчерашнего дня видели его только в кино. А были и такие, у кого в глазах горело не мужество, а опасная, дурная жажда сыграть в героев.

Возьми он их с собой — и они погибли бы сами. А заодно потянули бы за собой остальных.

Поэтому часть осталась в лагере. Охранять переход на малый остров, держать внешний круг, таскать воду, стоять на постах и помогать тем, кто ночью снова проснется в истерике. Несправедливо, обидно, но честно. Сегодня на мост Устас повел только тех, кто имел хоть какой-то шанс вернуться.

Он скользнул взглядом по ближайшим фигурам, и мысли сами собой сложились в короткий, рубленый монтаж лиц.

Тим, что стоял немного левее, в очередной раз проверял состояние своего лука. Его действия были не столько проявлением нервозности, сколько привычкой, помогающей ему сохранять концентрацию. Его пальцы внимательно ощупали петлю, что впивалась в плоть древесины, ноготь осторожно прошел по волокну в месте, где должна скользить стрела при выстреле, ладонь аккуратно поправила колчан.

Степан, согнувшись в три погибели у края плота, крепко сжимал стрелы, словно опасаясь, что плот может потонуть раньше, чем они достигнут цели.

Костя, как обычно, был молчалив и угрюм, а его лицо выражало безразличие ко всему вокруг. Он отказался от брони, что предложил ему Устас, и предпочел пойти на захват моста в своем снаряжении, что он подготовил для косплей-фестиваля. И теперь он так и стоял в форме криговца, поверх которой была надета плотная шерстяная шинель. Противогаз, в котором, как совсем недавно узнал Устас, было принудительное нагнетание воздуха, висел на поясе, и становилось очевидно, что стоит начаться подготовке к бою, как он тут же наденет его обратно.

В их отряде появились новые люди, среди которых особенно выделялись Антон и Сергей. Они держались рядом, словно боялись потерять друг друга на плоту, окружённом со всех сторон водой. Оба были худощавыми, в очках, с тем самым видом ботаников, из-за которого Устас сначала хотел сразу их отшить, даже не выслушав.

При первой встрече эти двое несли такую ахинею, что хотелось взять обоих за шкирку и отправить обратно в лагерь. Что-то про «первое убийство», про «обязательно должна открыться система», про «если пришли зомби, значит будет прокачка». Из их сбивчивых объяснений Устас понял только одно: оба начитались каких-то корейских романов и теперь были свято уверены, что реальный конец света обязан развиваться по законам их любимой жвачки для мозга. Мол, скоро перед глазами вспыхнут окна интерфейса, посыпятся уровни, характеристики и классы.

Чушь полнейшая.

Но выгнать их он все же не смог.

Антон оказался кандидатом в мастера спорта по стендовой стрельбе и действительно приплыл в лагерь не с голыми руками, а с помповиком двенадцатого калибра, который еле-еле сумел вытащить из домашнего сейфа. Более того, он без особых возражений отдал большую часть своих патронов другим стрелкам, у которых был гладкоствол. Несмотря на то что на словах он продолжал оставаться весьма наивным, его поступок продемонстрировал отсутствие жадности, что уже являлось значительным достижением в новом мире.

Серега же был анимешником такой степени запущенности, что когда-то подался в кюдо и кендо. И, что самое обидное для здравого смысла, не просто походил на кружки, а действительно чему-то там научился. Сейчас у него за спиной торчал странный японский лук, длинный и асимметричный, а у пояса висела самая настоящая катана, которую он, как выяснилось, все это время прятал дома за шкафом. И вся эта восточная экзотика только укрепляла его уверенность в том, что мир наконец-то заиграл по тем правилам, о которых он столько лет читал в своих книжках.

Оба они доплыли до лагеря на старой надувной лодке, принадлежавшей отцу Сереги. По пути насмотрелись такого, что любой нормальный человек давно бы выблевал весь свой романтизм в реку, но только не эти двое. Нет, страх у них, конечно, появился. И даже очень сильный. Но свою веру в будущую «систему» они не потеряли, а будто даже вцепились в нее еще крепче, словно она стала для них единственным объяснением всего происходящего. Антон ждал, что вот-вот им начислятся какие-нибудь очки за убитых до этого. Серега был уверен, что вся эта мясорубка — только начало и рано или поздно сам мир все равно выдаст выжившим понятные правила игры.

— Слышь, Серый, — шепотом не выдержал Антон, — как думаешь, система уже работает или надо именно на мосту кого-нибудь завалить?

— Уже работает, — так же шепотом ответил Серега, даже не поворачивая головы. — Просто у нас доступа нет. Пока.

— Я тоже так думаю, — быстро закивал Антон. — Типа скрытый этап или что-то вроде того.

— Логично, — согласился Серега. — Сначала хаос, потом интерфейс, потом классы. Главное — не сдохнуть как нуб и хорошенько так нафармиться до момента раздачи плюшек.

Устас покосился на них и тихо процедил:

— Главное, два пророка, не шумите. А то вас система первыми и спишет.

Оба заткнулись сразу, но по лицам было видно: ни один из них от своих убеждений не отказался.

Чуть дальше, на самом краю плота, сидел Дмитрий. Высокий, плечистый, с лицом молодого мужика, которого жизнь слишком рано взяла за горло. Кольчуга на нем была с чужого плеча, она была ему немного великовата, но сидела уже не так нелепо, как вчера, когда он впервые в жизни надел что-то подобное. В руках он держал булаву — оружие одного из погибших товарищей Устаса. Пальцы лежали на древке спокойно, без нервного сжатия. Губы при этом почти беззвучно шевелились.

Дмитрий самозабвенно молился.

История у него была тяжелая даже по меркам всего этого ада. Он приехал в Краснодар из какой-то деревни вместе с родней — на крестины новорожденной племянницы. До храма не доехали. Встретили конец света прямо на улицах города. В лагерь Дмитрий явился мокрый, окровавленный, израненный и с плачущим младенцем на руках. Его сначала даже пускать не хотели. Слишком много крови. Слишком много ран. Решили, что обращение — вопрос времени. И только отец Павел узнал в нем того самого семинариста, на которого когда-то писал прошение о приеме. Оказалось, Дмитрий — сын старого друга батюшки. Младенца, которым и оказалась его сестра, забрали, а самого Дмитрия посадили на карантин до утра, ожидая, что он либо обратится, либо сдохнет. Он не обратился. И когда его выпустили, он почти сразу пришел к Устасу проситься в отряд.

Ничего толком не объяснял. И вообще говорил мало. Но в глазах у него сидело такое, после чего отказывать было бы подлостью.

— Дим, — тихо позвал Устас.

Тот поднял голову.

— Живой?

— Пока да.

— Тогда молись потише. А то Бог подумает, что ты уже с отчетом явился.

На секунду Дмитрий даже чуть заметно улыбнулся.

— Я ему не мешаю, — ответил он. — Я напоминаю.

— Вот и напомни, чтобы сегодня смотрел в нашу сторону повнимательнее, — буркнул Устас.

У каждого на этих плотах была своя причина рискнуть жизнью. Своя боль. Свой долг. Своя дурость. И, наверное, только поэтому этот разношерстный набор людей вообще держался вместе, а не рассыпался еще до посадки.

Впереди из тумана проступил берег.

Плоты ткнулись в грязь и мокрый камыш один за другим. Сначала сошел передовой, потом люди Добромира, за ними уже остальные. Под ногами чавкала земля, бочки под настилом жалобно скрипели, кто-то тихо выругался, едва не поскользнувшись. Здесь, на подходе к автомобильному мосту, все выглядело чужим и каким-то сонным. Дорога, уходящая к городу. Машины, застрявшие на въезде. Металл ограждений. И мост — длинная серая кишка, по которой в сторону острова все это время текла неторопливая, безмозглая живая масса.

Добромир быстро и тихо раздал последние указания. Его голос не повышался, но слушали все.

— Основная группа — за мной. Не рвемся. Давим, режем, расчищаем. Центр моста нужен саперам, а не вашей дурной удали. Щиты впереди, копья во второй. Стрелки — бить только чистые цели. Не приманите нам раньше времени весь город.

Он ткнул пальцем вдоль моста, обозначая рубеж.

— Устас, ты садишься ближе к острову. Твой сектор — парк. Все, что полезет с той стороны, должно умереть до того, как вцепится нам в спины. Если начнется вал — орешь мне, а не строишь из себя великого терпителя и превозмогателя.

— Понял, — коротко ответил Устас.

— Хорошо, что понял.

Следом заговорил уже Ярослав, развернув планшет со схемой.

— Саперы подходят после зачистки нужного сектора. До этого мост не забивать, не таскать туда лишних людей. Доски от плотов — в заслон. Машины, если получится, сдвигаем поперек. Оставляем коридор под доставку груза. Если кто-то начнет самодеятельность — я лично вам эту самодеятельность в жопу засуну.

— А можно без подробностей? — шепнул Степан, и Тим ткнул его локтем под ребра.

Плоты сразу после высадки не бросили разбирать как попало. Сначала Добромир поднял руку, заставляя всех замереть, и очень быстро, почти шепотом, разложил порядок действий еще раз — уже на земле, глядя каждому в глаза.

— Грузчиков и плотников назад, — приказал он. — Пока не скажу — на мост ни ногой. Сначала берем вход. Потом середину. Только потом тянем туда доски и щиты. Кто полезет раньше времени — лично придушу.

— А приманка? — спросил один из его людей, уже стоявший у узкой надувной лодки.

— По моему сигналу, — ответил Добромир. — Не раньше.

Только теперь Устас заметил у самой воды неприметную серую лодку, которая до этого была привязана к одному из плотов. В ней сидели трое: двое с веслами и третий с небольшим свертком из пластика и изоленты на коленях. Это как раз и была та самая приманка, о которой говорил Добромир. Обычная блютус-колонка в укрепленном корпусе, чтобы благодарные слушатели ее быстро не расфигачели.

Устас уже понял задумку Добромира: не ломиться сквозь рассыпанную по всему мосту нежить, а сначала подтянуть ее к самому началу моста, перед тем местом, где раньше стоял полицейский заслон досмотра посетителей фестиваля. Там было тесно, много железа, ограждений и машин. Идеальное место, чтобы укрепиться и устроить там кровавую бойню.

— Толково, — пробормотал Тим себе под нос.

— Если лодка не спалится, — так же тихо ответил Степан.

Лодка ушла по воде вдоль моста почти бесшумно. Весла опускались коротко, мягко, без всплесков. Гребцы работали так слаженно, будто их этому отдельно учили. Третий человек держал сверток с динамиком двумя руками и все время косился на мост, где по асфальту все так же тянулась и дергалась живая мертвечина.

Устас проследил за лодкой взглядом. Она прошла под прикрытием тумана метров тридцать, потом еще немного и юркнула к самому началу моста. Метров за пять от того места, где бетонный заезд упирался в полицейские заграждения. Там когда-то досматривали машины и людей, ехавших на фестиваль: рамки, переносные секции, опрокинутый пост и кое-как перегороженные полосы. Сейчас этот заслон выглядел как жалкий скелет прежнего порядка, но именно он и должен был стать первой опорной точкой их плана.

Лодка ткнулась в бетонную кромку. Один из сидевших в ней быстро выпрыгнул в мелкую воду, поднялся на откос, пригибаясь, и исчез за брошенным микроавтобусом ДПС. Через несколько секунд он вынырнул обратно уже налегке. Динамик остался где-то у самого въезда на мост, спрятанный среди железа и пластика. Лодка сразу же отошла назад и растворилась в тумане.

— Приготовились, — тихо сказал Добромир.

Он вынул телефон, глянул на экран, будто проверяя связь, и коротко ткнул пальцем.

Ничего не произошло.

Потом с моста донесся негромкий, ритмичный звук. Не музыка, не сирена и не человеческий крик. Скорее мерзкий электронный писк с низким подвыванием, похожий на сигнал неисправной сигнализации. Он бил не по ушам, а словно по самим нервам. Тихо. Даже слишком тихо для нормального человека. Но тварям хватило и этого.

Ближайшие твари начали двигаться к началу моста почти сразу. Сначала двое. Потом еще пятеро. Очередная тварь, до этого ковырявшая зубами дверцу машины, бросила свое занятие и дергано бросилась туда же. За считанные минуты за полицейским заслоном собралось несколько десятков упырей.

— Сейчас, — шепнул Добромир. — Еще чуть-чуть... Еще...

Когда толпа у въезда сгустилась так, что отдельные фигуры начали сливаться, он резко махнул рукой.

— Пошли.

Первая группа сорвалась с места без крика. Щитовики впереди, копейщики за ними, мечники по флангам. Это был короткий, выверенный бросок на уже подготовленную мешанину из тел, железа и ограждений. Устас со своими шел чуть правее, прикрывая один из краев, пока люди Добромира брали на себя центр.

Первый удар пришелся в самую гущу. Копья вошли почти одновременно. Две твари повисли на древках, забулькали, задергались. Щитовики врезались следом, вдавливая мертвяков в поручни моста. Мечи и топоры заработали сразу поверх щитов — коротко, экономно, по шее, по затылку, по рукам, если те тянулись через край.

— Не растягиваться! — рявкнул Добромир. — Дави в заслон! Не лезь вглубь!

Устас рубанул с плеча, срубая твари кисть, и тут же добил вторым ударом в висок. Справа Тим ткнул копьем под подбородок хохочущему обрубку в куртке охранника. Серега стрелял фантастически точно, метя в глазницы тварей. Антон стоял со своей помпой за спинами наступающих, готовый по первому приказу открыть огонь. И к удивлению Устаса, он не дергался, а водил глазами, подбирая цели, что нужно устранить в первую очередь.

— Левее! — крикнул Степан. — Левый фланг! Там двое пролезают!

— Дмитрий, со мной! — рявкнул Устас.

Они вдвоем шагнули в просвет между бетонным блоком и бортом микроавтобуса. Одна тварь уже почти вывернулась наружу, вторая лезла за ней, давя первую своим весом. Дмитрий с хрустом опустил булаву сверху вниз, проламывая череп. Устас добил вторую коротким уколом в шею.

Бой длился недолго, но был плотный, вязкий, неприятный. Полицейский заслон помогал и мешал одновременно. Железные секции сбивали тварей в кучу, но и живым не давали развернуться в полный рост. Приходилось рубить вполсилы, работать в полкорпуса, локтем в локоть, буквально выталкивая мертвяков в бетон и металл. Нескольких вообще не успели убить как следует — просто придавили щитами и добили уже потом, когда линия выровнялась.

— Стоп! — заорал Добромир. — Сектор! Сектор проверили!

Люди не кинулись дальше, а разошлись по коротким секторам, добивая шевелящихся и проверяя мертвые зоны у машин. Устас это отметил с одобрением. Значит, Князев не только умеет понты колотить, но и реально думал ночью, как брать мост.

— Приманку вырубаю! — бросил Добромир.

Звук почти сразу смолк. На мосту стало непривычно тихо. Только хрипы недобитых тварей, стук сапог по асфальту и тяжелое дыхание живых.

Плацдарм был взят.

Только после этого к заслону двинулись те, кого Добромир придерживал в тылу. Грузчики, плотники, люди с ломами и веревками. Они уже тащили к мосту разобранные секции плотов, доски, бочки, криво сколоченные щиты и веревочные крепления. Устас мысленно отметил, как всё складно складывается, и с недовольством для себя признал, что Добромир отличный организатор и ему еще предстоит научиться так продумывать операции.

— Сюда эту секцию! — прошипел кто-то из людей Ярослава. — Не поперек, а под углом ставь, идиот! Мы не курятник строим!

— Бочку ниже! Ниже опускай, она щель не перекрывает!

— Машину двигайте! Не эту, а серую! У нее колеса еще живые!

Металл с мерзким скрипом сдвинулся, и Устас только в этот момент понял, что дальше их пути с группой Добромира расходятся.

Центральный участок моста оставался за Князевым. Именно туда уже стягивались люди со стройматериалами, и он уже видел спешащих саперов с перфораторами и небольшим генератором.

Устасу же здесь делать было нечего.

— Назад! — рявкнул он своим. — Отходим в сторону парка!

Он не стал тратить время на дополнительные объяснения. И так было ясно: если со стороны Солнечного острова полезет вал, он врежется сначала в саперов, а потом и в спину Добромиру. А значит, именно здесь, у выхода к парку, и нужно было строить вторую линию обороны.

— Не растягиваться! — рявкнул Устас. — Тим, левый край! Серега, не жадничай стрелы, бей по тем, кто быстрее всех! Антон, без команды не стрелять!

— Да понял я! — огрызнулся тот.

Они отошли ближе к парку, туда, где начинался съезд на остров и было чуть больше места для маневра. Здесь тоже стояли брошенные машины, железные ограждения и всякий фестивальный мусор, который теперь внезапно стал строительным материалом.

— Здесь сядем, — коротко решил Устас. — Первая линия — щиты и копья. Стрелки за ними.

Пока часть бойцов держала редких тварей на подступах, остальные начали наспех собирать оборону. Подтянули перевернутую секцию ограждения. Развернули набок легковушку, которая хоть как-то прикрывала правый фланг. Двое приволокли тяжелую скамью и втиснули ее в зазор между металлическими стойками. Всё делалось быстро, грубо, без намека на красоту или более-менее обдуманную фортификацию.

Именно тогда Устас заметил у самого края дороги странный труп.

Мертвяк лежал на боку у бетонного отбойника и не подавал признаков жизни — видимо, его приложило еще в самом начале хаоса. Ноги у него были затянуты в какое-то странное устройство, соединенное толстым шлангом с опрокинутым в кусты водным мотоциклом. Поначалу Устас даже не понял, что это за хрень. Потом вспомнил, как на таких штуках дураки-курортники взлетали над водой ради красивых роликов.

— Слышь, — окликнул его Тим, тоже заметив находку. — Это что еще за бесовщина?

— Игрушка для богатых, — бросил Устас.

В центре моста тем временем работа уже закипала. Люди Добромира стаскивали туда доски, секции забора, подталкивали машины, расчищали место. Саперы еще не начинали сверлиться — без взрывчатки смысла не было, — но уже суетились возле выбранной точки, что-то мерили, спорили, размахивали руками.

И именно в этот момент, когда всем казалось, что всё идёт как по маслу, Устас услышал музыку.

Сначала — тихую, почти неслышную. Настолько чуждую этому серому утру, что мозг не сразу признал в ней угрозу. Радостная и навязчивая мелодия, которую часто можно услышать на ярмарках или в рекламных клипах низкого качества, была призвана вызывать улыбку и отвлекать от мыслей.

— Это еще что? — пробормотал Антон.

Устас вскинул голову.

Со стороны города сквозь туман пробились мигающие огни. Голубоватые, рваные, похожие на проблесковые маячки. Только слишком высоко. Слишком быстро.

— Дрон, — выдохнул Серега.

Теперь его увидели все.

Большая летающая платформа, обвешанная фонарями и динамиками, неслась над дорогой со стороны города. Из колонок хлестала музыка, отражаясь от машин, асфальта и стен домов так, что даже здесь, у парка, становилось не по себе.

А за дроном шла орда.

Твари высыпали на мост, как черная живая река. Бежали по капотам, падали, вставали, хохотали, перепрыгивали друг через друга. И неслись именно за этим дроном, будто он был для них пастухом.

— Пиздец... — очень спокойно сказал Степан.

Музыка резко оборвалась.

Динамики захрипели, и вместо нее по мосту ударил старческий голос с тяжелым акцентом, злой и хриплый, как ржавая пила.

— Добромир! Ты думал, я тебя не достану?! Думал, что спрячешься на своем острове, пес?! Я тебя из-под земли достану! За кровь моих родичей! За все, что ты сделал!

Все люди, что до этого работали, таскали и строили, застыли от шока, а голос всё продолжал изгаляться.

— Добромир! — снова проревел голос. — Сегодня я посмотрю, как твои люди будут дохнуть из-за тебя! Я отомщу тебе, шакал!

На мосту кто-то не выдержал первым.

Грохнул выстрел. Потом второй. Кто-то из стрелков Добромира все-таки достал дрон, и тот дернулся в воздухе, мотыляя корпусом. Но орда уже увидела живых.

Устас смотрел, как черная масса тварей, увидев новую цель, теперь несется, радостно хохоча, к мосту, и понял, что дальше начнется уже не просто рисковая операция, сейчас начнется буквально кровавая мясорубка, выжить в которой можно будет лишь чудом.

Он крепче сжал оружие, бросил быстрый взгляд на мертвяка с летательным устройством, на гидроцикл, на воду у края моста — и где-то внутри него сформировалась идея, что, может, нет, не спасти их, но шанс она им даст.

— Ну, Виктор, надеюсь, ты успеешь до того, как мы тут все поляжем, — проговорил он шёпотом, а для своих товарищей, что застыли в шоке: — Чего застыли, как лоси в свете фар «Камаза», у нас есть боевая задача. Барра, братья.

От автора:

Всем привет. Я немного тут решил поболеть. И то ли дело в температуре, то ли я в принципе споткнулся на этой интерлюдии. Как итог, делал, писал, переделывал, и так по кругу. Получилось вот так. Если найдете косяки, то не стесняйтесь, пишите, я потом на финальной редактуре всё исправлю.

Всем приятного чтения, а я пошел спать.

Глава 9

Музыка прорезала воздух так, будто кто-то воткнул нож в самую ткань этого утра и начал медленно, с удовольствием проворачивать лезвие.

Мы с майором стояли у проёма на втором этаже недостроя и смотрели вниз, на дорогу, ведущую к мосту. Серый поток машин, бетон, ограждения, стягивающийся к мосту туман и чёрная живая река, которая уже не просто брела куда попало, а неслась туда, куда её манил этот проклятый дрон.

Летающая платформа шла над дорогой с мигающими огнями, как ярмарочный бес, обвешанный колонками и лампочками. В этот момент я осознал всю гениальность этой импровизированной боевой тактики. Кто-то додумался использовать звук, чтобы направлять орду тварей, и нашёл для этого подходящий инструмент. К этому дрону заранее прикрепили динамики, настроили управление и направили платформу так, чтобы орда двигалась прямо к мосту.

Даже Сазонов, явно успевший за последние сутки насмотреться на всякое дерьмо, сейчас смотрел вниз с таким выражением лица, будто увидел не просто смертельную опасность, а истинную демонстрацию чужой силы и воли. По ту сторону связи сидел тот, кто устроил эту мясорубку, и не просто использовал грубую силу, а целенаправленно выбрал время и место, куда нанести точный удар.

А я не мог отвести глаз от самого дрона. Его манеры хода. Развесовки. Поворотов корпуса на ветру. Всё это било по каким-то очень старым, очень больным струнам внутри моей головы.

Слишком знакомо.

— Сворачиваться пора, — жёстко сказал Сазонов. — Насмотрелись. Если сейчас не спустимся к лодке и не потащим заряды на мост, там людей сожрут к чертовой матери.

Сказано было грубо, но именно так и надо. Он не дал мне залипнуть на разворачивавшейся на улице картине. Просто вновь вбил в мою голову единственную нужную в нашем положении мысль: работа ещё не закончена.

— Пошли, — сказал я.

Мы рванули вниз по лестнице. Бетонные ступени отдавали в ноги глухими ударами, под подошвами хрустела строительная пыль, снаружи сквозь пустые проёмы уже слышались далёкие крики и первые выстрелы со стороны моста.

Когда мы выскочили обратно к вагончику, музыка неожиданно оборвалась. Не стихла постепенно, а именно что обрубилась.

Мы с майором одновременно повернули головы.

Дрон шёл уже не прямо, а с заметным креном. Один из проблесковых маяков моргал через раз, платформа виляла, теряя высоту, и медленно, но верно уходила в нашу сторону, к стройке.

— Попали, — сказал я.

— Хорошо, — отозвался Сазонов. — Значит, кто-то на мосту ещё не разучился стрелять.

Дрон ещё несколько секунд тянул в воздухе, потом окончательно просел, зацепил нижним подвесом какую-то торчащую арматурину, дико завертелся и рухнул где-то за бетонными коробками недостроя.

— Слушай сюда, — быстро сказал Сазонов, уже разворачиваясь к ящикам. — Новую партию взрывчатки я сам подготовлю. А ты беги за этой хренью.

— Зачем?

— Затем, что это важный источник информации. И в целом штука ценная, да и на нём может быть всё что угодно: маяк, карта памяти, каналы связи или какая-то маркировка. Тащи его сюда. Быстро.

Он был прав. Я и без его слов уже понимал, что упускать такую находку нельзя. А ещё внутри меня поднялся совсем другой интерес. Хищный, профессиональный. Как у старого пса, который почуял знакомый след.

— Принято, — сказал я и сорвался с места.

Бежать пришлось через строительный мусор и голый бетон, прыгая через обломки плит и вывернутую арматуру. Дрон нашёлся быстро. Он лежал боком между двумя кусками перекрытия, ещё подрагивая одним винтом. Изолента, державшая примотанную снизу портативную колонку, частично лопнула, корпус треснул по ребру, но в целом машина была на удивление целой.

Я присел рядом, и внутри всё будто щёлкнуло.

Это был не кустарный летун и не игрушка. Корпус знакомой конфигурации. Подвес стабилизатора. Носовой блок. Тепловизионная камера в отдельном защищённом кожухе. На борту — тусклые остатки служебной маркировки, почти полностью закрашенные будто из баллончика, но всё же читаемые под углом.

Это был один из специализированных аппаратов наркоконтроля, на котором всё ещё моргали проблесковые маячки, а на нижнюю раму какой-то умелец примотал блютуз-колонку так, будто специально собирал оружие для массового убийства в новом мире.

Руки сами делали то, что надо. Пальцы нащупали внешний канал связи, вырвали антенну вместе с креплением. Потом я добрался до резервного модуля, вскрыл боковую крышку ножом и выломал плату радиоканала. Я не церемонился и действовал грубо с единственной целью, чтобы с этой секунды дрон окончательно потерял любую возможность слушаться команд снаружи.

И именно в этот момент запах палёной электроники, пластика и смазки ударил мне в нос так сильно, что мир на секунду качнулся.

Слишком знакомый запах. Слишком родной для человека, который когда-то проводил больше времени в душных металлических коробках с аппаратурой, чем под открытым небом.

Перед глазами вспыхнул другой экран. Другая жара. Железный контейнер операторского модуля «Гроб», разогретый так, что на стенках можно было жарить мясо. В ушах хриплый голос командира. На мониторе колонна врага. Потом подтверждение цели. Вспышка многочисленных взрывов.

А дальше — дети. Я помнил тот момент фрагментарно, как разбитую плёнку. Машина с рваным бортом. Маленькое тело возле колёс. Крики боли, уже затихшие навсегда, но почему-то я до сих пор слышу их. Вопли наших солдат, которые умирали в засаде, устроенной боевиками, отправившими вместо себя детей в грузовиках. Глубокий омут отчаяния накрыл меня с головой, и именно тогда я выпустил зверя, живущего глубоко внутри меня. В тот день он впервые вырвался наружу, и чтобы загнать его обратно, пришлось пролить море крови.

Я был уверен, что именно тогда всё и кончилось. Тот удар сломал меня окончательно. Я остался жив физически, но внутри всё выгорело. Остался лишь холодный механический остов, способный стрелять, дышать и двигаться по прямой.

Я сидел на корточках над упавшим дроном и чувствовал, как прошлое пытается цапнуть меня за горло своими старыми, когтистыми пальцами. Даже не воспоминанием былого, а привычкой бояться самого себя.

И тут по внутренней стороне предплечья скользнуло тепло. Короткое. Почти невесомое. Как будто кто-то на мгновение положил ладонь мне на руку.

Я замер. Глянул вниз. Разумеется, на броне ничего не было. Только грязь, царапины и чужая чёрная кровь. Но ощущение не уходило. Оно было слишком настоящим, чтобы от него просто отмахнуться.

И вместе с ним пришла другая мысль. Прошлое уже случилось. Оно никуда не денется. Но и власть надо мной ему больше не получить.

Не сегодня. Не сейчас, когда на мосту гибнут наши.

— Хватит тонуть в прошлом, пора биться за настоящее, — проговорил я, окончательно принимая столь важное решение.

Выдохнул, подхватывая дрон за силовую раму, и резко поднялся. Машина была тяжёлой, но благодаря поддержке доспеха я не ощутил особых трудностей.

Когда я вернулся к вагончику, майор уже стоял на корточках среди сапёрного барахла и возился не со взрывчаткой, как говорил, а с пультом, проводами и ещё какой-то электронной хренью. Вокруг него лежали раскрытые кейсы, катушки, куски кабеля, смотанные изолентой блоки и несколько детонаторов. Работал он быстро, но без суеты, и по этой сосредоточенности я сразу понял: у человека в голове уже есть план.

Я бросил дрон на землю рядом и спросил:

— Что ты делаешь?

Майор даже не обернулся.

— Одну очень крутую штуку, — ответил он. — Если не облажаюсь, будет вообще загляденье.

Я глянул на его руки, на раскиданное железо, на пульт и присобаченный к нему радиомодуль и понял: пусть и не всё, но более чем достаточно. Он вязал систему подрыва. Причём явно не для моста.

— С мостом связался? — спросил я.

— Сейчас попробую ещё раз.

Он закончил последнюю скрутку, выругался себе под нос, подтянул к себе рацию, выставил волну и вжал кнопку передачи.

Сначала в динамике была только рваная какофония: шум, чей-то мат, треск помех и очень далёкий грохот. Потом среди этого месива прорезался голос Добромира.

— ...давят нас! — донеслось из рации. — Где вы там, мать вашу?! Быстрее, Серёга, быстрее! Они с парка уже полезли!

За этими словами шли крики, металлический лязг, выстрелы. Не просто звуки боя, а тот самый момент, когда оборона уже работает на износ и держится исключительно за счёт чистого упрямства тех, кто стоит на баррикадах.

Сазонов взял рацию крепче.

— Слышу тебя, Князев. Взрывчатку доставит Виктор.

В рации на секунду стало тише, будто Добромир не сразу понял, что ему сказали.

— Что ты задумал, Сазонов? — рявкнул он так, что даже сквозь помехи голос резанул как нож.

Майор не ответил сразу. Проверил ещё раз соединение у пульта, глянул на собранный блок, на меня и только после этого спокойно сказал:

— Уже всё решил. У меня есть план. Реализую его один.

Я стоял рядом и смотрел на то, что у него получилось. Теперь мне всё стало окончательно ясно. Он действительно завершил подключение. Завязал остатки уже заложенных в долгострое зарядов на радиокнопку, используя то, что сапёры оставили здесь же, в вагончике.

До меня окончательно дошло, что именно он собирается делать.

Сазонов тоже это увидел по моему лицу, но отвлекаться не стал.

— Не дури! — гаркнул Добромир. — Даже не думай делать херню, понял меня?!

— Поздно, — коротко ответил майор. Потом добавил тише, но куда тяжелее: — Слушай сюда, Князев. У меня рак. Настоящий, а не фигуральный. В новом мире лечить его никто не будет. Я и так покойник, просто с отсрочкой. Так что не ори и не делай вид, будто у меня впереди ещё двадцать прекрасных лет.

Рация молчала долгую секунду. Потом оттуда очень глухо донеслось:

— Серёга...

— Не перебивай. Я сейчас не для себя говорю. В лагере моя дочь. И двое внуков. Ты их видел. Обещай, что присмотришь. Если у вас тут всё окончательно не рухнет, присмотришь за ними как за своими.

Я не видел лица Добромира, но слышал, как меняется его дыхание. Он понял, что переубедить майора уже не получится.

— Обещаю, — сказал он наконец.

Сазонов прикрыл глаза на короткий миг.

— Вот и ладно.

— Всё равно ты старый дебил, — хрипло сказал Добромир. — Но я понял. Виктора ко мне быстро. И чтобы ты, сволочь такая, если вдруг передумаешь...

Майор оборвал связь сам. Просто выключил рацию и отложил её, будто дальнейший разговор уже ничего не менял.

Несколько секунд мы стояли молча.

— Значит, вот как, — сказал я.

— Ага, — ответил он. — Вот так.

Я достал из кобуры трофейный ИЖак и протянул ему рукоятью вперёд.

— Возьми. Хоть какое-то подспорье.

Он посмотрел на пистолет, потом на меня и отрицательно качнул головой.

— Нет. Тебе нужнее. А мне и своих запасов хватит.

Из кармана он достал гранату. По корпусу я сразу понял, что она не боевая. Светошумовая. Приблуда, что в прошлом мире была необходима, чтобы оглушать всяких уродов в помещениях. А в этом — идеальная вещь, чтобы устроить тварям отличный концертный анонс.

— Для приманки сойдёт, — сказал майор, заметив мой взгляд.

Только теперь он обратил внимание на дрон у моих ног. Присел, дёрнул изоленту и оторвал колонку, всё ещё болтавшуюся на подвесе.

— Ну-ка...

Он нажал кнопку. Колонка откликнулась коротким писком.

— Хорошо.

Потом повертел её и нашёл на торце под резиновой крышкой гнездо для флешки.

— Надо же. Совсем праздник.

Он полез в карман, из которого достал связку ключей, которую за каким-то чёртом взял с собой в рейд, снял с неё старый, затёртый брелок и раскрыл его. Внутри оказалась древняя, почти музейная флешка. Сазонов сунул её в колонку, дождался, пока та мигнёт, и довольно кивнул.

— Вот теперь совсем красота.

Мы вытащили из вагончика последние сумки, дотащили их до лодки и быстро загрузили внутрь. Я закинул туда же трофейный дрон.

Когда всё было уложено, я остановился у самой кромки воды и обернулся.

Сазонов виделся мне уже по-другому. Не как уставший старый мент с больным телом и с потрёпанной судьбой за спиной. А как человек, который принял своё последнее решение и потому вдруг стал очень спокойным.

— Ну что, Псарь, — сказал он. — Давай без соплей. Твоя задача — довезти груз до моста. Желательно до того, как там всех порвут.

— А твоя — устроить самый громкий уход на пенсию в этом городе? — спросил я.

Он фыркнул.

— Типа того.

Я протянул руку для прощального рукопожатия. Он пожал её крепко. Потом неожиданно притянул меня на полшага ближе и тихо добавил:

— Береги ту девчонку. У вас обоих на лице написано, что вы друг друга уже в судьбу записали и теперь вам порознь совсем никак.

Я ничего на это не ответил. Просто кивнул на его слова.

— Прощай, майор.

— Давай без прощай. Слишком официально. Скажем так... если там что, передай моим, что я не скулил в конце жизни.

— Передам.

Я столкнул лодку в воду, влез сам, упёрся веслом и оттолкнулся от берега. Отойдя на пару метров, я бросил весло, сел к мотору и начал дёргать стартер.

Раз. Ничего.

Два. Только кашель.

Три.

С берега уже тянулась музыка. Старый русский рок. Голоса в песнях были хриплые, как ржавая сталь и прокуренное горло. Даже не вслушиваясь, я понял главное: Сазонов начал свой поход на вы.

Четвёртый рывок.

Мотор чихнул, захлебнулся, потом вдруг ожил, выплюнув в моё лицо запах бензина и горячего масла.

И в тот же момент со стороны стройки глухо бахнуло. Светошумовая граната отыграла свою роль в этом концерте. За ней почти сразу ударил многоголосый, безумный вой тварей, сорвавшихся на новый звук.

Я обернулся.

На фоне серого недостроя уже мелькали тёмные фигурки, рвущиеся внутрь. Музыка орала. Твари орали в ответ. Где-то там, между этажами и голым бетоном, майор только что начал свой последний концерт.

Я вжал рукоять газа. Лодка рванула вперёд так резко, что её нос подскочил над водой. Брызги ударили в лицо, мотор завыл, и берег поплыл назад. Я нёсся к мосту, к людям, которые ещё держались, к крови и аду, который за это утро успел стать ещё гуще и отчётливее.

Только бы успеть. Ради того, чтобы жертва Сазонова не пропала впустую.

Интерлюдия Майор Сазонов

Сергей Сазонов стоял у кромки недостроя и смотрел вслед лодке, в которой Виктор увозил к мосту взрывчатку. Узкий темный силуэт быстро растворялся в тумане, и вместе с ним уходила последняя возможность, в которой еще оставалось место для возвращения, для шанса выжить, для обычной человеческой надежды. Здесь, в пустой бетонной коробке, среди пыли, арматуры и чужой аппаратуры, у Сазонова этого шанса уже не было. Он понял это не сейчас, не в ту секунду, когда решил остаться, и даже не в момент разговора с Добромиром по рации. Он просто наконец перестал делать вид, будто у него впереди есть какое-то «потом».

В одной руке он держал колонку с болтающейся на брелоке старой флешкой. В другой — пистолет. В кармане — светошумовая граната. Во внутреннем кармане куртки — радиокнопка, соединенная с устройством, которое он успел собрать, пока Виктор искал дрона-диверсанта. Этот набор выглядел странно и почти забавно, но Сазонов давно перестал удивляться тому, что может подкинуть жизнь, если ты даешь ей такую возможность.

Если бы кто-нибудь лет десять назад сказал ему, что он будет стоять в недостроенной высотке, подманивать орду мертвецов классическим роком и готовить собственный подрыв, он бы решил, что перед ним либо псих, либо пьяный фантазер. Тогда всё казалось другим. Работа была тяжелой, грязной, неблагодарной, но понятной. Всегда имелся следующий день, следующий вызов, следующий отчет, следующая дежурная ложь начальству и следующая попытка убедить себя, что он все еще контролирует свою жизнь. А потом, как это обычно и бывает, выяснилось, что жизнь давно идет сама по себе и его мнения она особенно не спрашивает.

Сазонов хмыкнул, глядя в серую муть за проемом. Вся его жизнь, если честно, получилась неровной и местами откровенно дрянной. Не худший человек на земле — это да. Но и до хорошего так и не дотянул. Служил. Командовал. Ломал людей, если того требовала работа. Иногда ломал и тогда, когда можно было обойтись без этого просто потому, что так было проще и быстрее. Где-то прикрывал чужую жопу. Закрывал глаза на то, на что смотреть не следовало. И из всего этого как-то незаметно сложилась карьера, семья, хроническая усталость и путь той породы мужчин, про которых говорят: крепкий, надежный, но жить рядом с таким — упаси господи.

Жена ушла не из-за измен или предательства, а потому что долго жила с человеком, который возвращался домой только телом. Внимание, терпение, силы и остатки тепла он оставлял на службе. Сазонов тогда убедил себя, что справится. И справился.

Потом пришел диагноз.

И вот тогда всё, что годами можно было откладывать на потом, внезапно кончилось. Не героически, не с красивыми речами и не в один момент. Просто однажды врач сказал нужные слова спокойным, профессионально уставшим, как и у самого Сазонова, голосом, и мир очень быстро стал другим. Дочь приехала почти сразу и даже наконец-то привела к нему внуков. И только тогда, наблюдая, как старший внук с важным видом раскладывает на кухонном столе игрушечные машинки, а младший носится с пистолетом и требует выстрелить «паф-паф», Сазонов осознал, сколько упустил времени, думая, что его еще много.

А времени не оказалось.

Он сунул колонку под мышку, проверил магазин ПММ и двинулся к лестнице. Надо было действовать, пока мост еще держится, и дать возможность Виктору, чтобы он успел добраться до саперов. Сазонов не сомневался в парне. Наоборот, чем дальше, тем спокойнее ему становилось от мысли, что заряды понесет именно он. В Викторе было что-то нехорошее, темное, почти звериное, но для такой жизни это, пожалуй, было даже достоинством. Добромир, при всей своей тяжелой натуре, дураком не был и в людях ошибался редко. А Майя... Сазонов невольно усмехнулся. Эта рыжая девчонка, похоже, сама еще не понимала, насколько сильно уже привязалась к своему «телохранителю». Да и он, как видно, тоже.

Лестница встретила его бетонной пылью, сырым холодом и гулким эхом собственных шагов. Он поднимался быстро, но уже на втором пролете почувствовал, как тело начинает напоминать о себе. Сначала привычной тяжестью под ребрами. Потом тупой тянущей болью, от которой на миг захотелось ухватиться за перила и просто постоять. Он выругался сквозь зубы, упрямо продолжая подъем. Еще несколько лет назад такая дистанция не стоила бы ему даже лишнего вдоха. Теперь каждый лестничный марш будто отдельно интересовался, не охренел ли Сергей Иванович со своими последними подвигами.

Снизу уже доносился гул. Далекий, но быстро растущий. Твари услышали шум на мосту, почуяли живых, почуяли движение — и теперь вся эта мертвая масса неслась туда, где еще теплился человеческий порядок. Сазонов поднялся на нужный этаж, выбрал проем, выходящий на улицу, и поставил колонку между обломками бетона так, чтобы звук шел наружу, а не тонул внутри коробки.

На секунду он замер.

Не от страха. Просто потому что этот миг был последним спокойным мгновением за всю его жизнь. После него уже не будет никаких «если», никаких переносов, никаких отсрочек. Только работа, которую надо довести до конца.

Он нажал кнопку воспроизведения.

Старый русский рок ударил в серое утро резко, хрипло, чуждо. Гитара, надтреснутый голос Летова, ритм из другого времени — всё это здесь было неуместно настолько, что сработало почти идеально. Несколько тварей на улице дернулись сразу. Одна остановилась. Еще две сбились с общего потока и повернули головы. Потом кто-то из задних налетел на них, началась каша, и через несколько секунд ближайшая часть орды уже ломанулась к зданию.

— Вот так, — тихо сказал Сазонов. — Идите. Идите сюда, уроды.

Он выдернул чеку у светошумовой гранаты, выждал короткую долю секунды и швырнул ее вниз, в самую плотную часть улицы.

Бахнуло так, что его самого оглушило. Вспышка озарила окна соседних домов, а вой монстров стал громче, яростнее и торжествующе. Теперь к зданию устремились не отдельные существа и не десятки, а целая заметная часть всей массы.

То, что нужно.

Сазонов развернулся и побежал вверх.

Теперь началась настоящая работа. Тело быстро дало знать, сколько у него осталось от прежних сил. На третьем пролете он ощутил, как под грудиной разрастается пустота, хорошо знакомая за последние месяцы. Воздух с трудом заполнял легкие, ноги тяжело принимали вес, и в висках начало стучать. Но останавливаться было нельзя. Музыка манила тварей, но вспышка и шум отвлекли их. Теперь нужно было поддерживать нужный темп, пока они до него не добрались.

На последнем пролете он все же сделал короткую паузу. Прислонился плечом к холодному бетону, втянул воздух ртом и вдруг, с какой-то пугающей ясностью, увидел перед собой дочь. Не маленькой школьницей, не той злой подростковой версией себя, которая хлопала дверьми своей комнаты и всегда смотрела сквозь него, а взрослой, уставшей, стоящей у его больничной койки и делающей вид, будто приехала между делом, случайно, а не потому, что ей позвонили и сказали страшное слово.

Следом за дочкой пришли внуки. Старший был серьезным и собранным, словно маленький взрослый. Его ум казался слишком зрелым для такого возраста. Младший же был полной противоположностью — шумный, активный, всегда стремящийся на ручки. В руках у него был пластиковый пистолет, и он настойчиво требовал, чтобы дед играл вместе с ним.

Сазонов медленно выдохнул и усмехнулся:

— Ладно. Хоть под конец жизни не обосрался.

На крышу он вышел уже без лишних мыслей. Ветер тянул по бетону пыль, город впереди был серым, как старый пепел, а внизу по улице все еще шла орда. Но теперь она была неоднородной. Часть мертвецов продолжала нестись на мост, но всё больше и больше тварей сбивались с направления и ломились в долгострой, привлеченные музыкой и вспышкой. Значит, сработало. Значит, Виктор и те, кто держал мост, получили хотя бы несколько лишних минут.

Первая тварь выскочила на крышу почти сразу. За ней вторая. Потом еще две.

Сазонов поднял ПММ и начал стрелять.

Без позерства и театральщины. Просто быстро и правильно, как учили много лет назад и как потом приходилось делать уже совсем в других обстоятельствах.

Первая — в лицо. Вторая — в шею, а потом еще раз. Третья споткнулась о предыдущую, и он добил ее выстрелом в висок. Четвертая почти долетела до него, и стрелять пришлось в упор.

Гильзы звенели по бетону, под ногами скользила пыль, из колонки на поясе орала музыка, а снизу наверх уже неслись новые твари. Сазонов стрелял, отступал на полшага, снова стрелял, и в какой-то момент, когда магазин почти опустел, совершенно спокойно подумал, что последний патрон можно оставить себе.

Эта идея возникла не из паники, а как один из рабочих вариантов. Она казалась быстрой, надежной и понятной.

И именно потому он почти сразу отмел ее.

— Да пошло оно, — пробормотал Сазонов.

Последнюю пулю он всадил в морду самой уродливой твари из тех, что уже рвались к нему через пыль и обломки. ПММ сухо щелкнул затвором и встал на задержку.

Времени больше не осталось.

Сазонов сжал в руках корпус радиокнопки. На мгновение он замер, сам не понимая почему. Возможно, просто потому что человек инстинктивно тянет время перед смертью, даже если это всего лишь один лишний вдох.

Потом он нажал.

Взрыв рванул где-то внизу, в самом нутре здания. Следом пошел второй. И сразу после этого весь недострой дернулся так, словно его изнутри пытался разорвать какой-то огромный зверь. По хорошему плану саперов дом должен был сложиться в себя, аккуратно и почти красиво. Но план остался хорошим только на бумаге. В реальности не все заряды были заложены, не всё успели довести до конца, и потому бетонная туша пошла не внутрь, а в сторону улицы.

Сазонов понял это сразу.

Успел увидеть, как край крыши уходит у него из-под ног. Как вниз летят куски бетона, арматура, пыль и твари. Как вслед за ними начинает валиться целый пролет.

И еще успел подумать, что так, пожалуй, даже лучше.

Потому что там, внизу, под этим дождем из камня и железа, как раз бежала та часть орды, которую он и хотел прихватить с собой.

А потом всё исчезло в одном сплошном грохоте.

Интерлюдия Добромир 4

Когда со стороны города глухо и тяжело бухнуло так, что даже мост под ногами едва заметно дрогнул, Добромир понял: Сергей всё-таки сделал то, что задумал. Он не увидел самого взрыва — мешали машины, дым, изгиб дорожного полотна и беснующаяся перед ними мертвая сволочь, — но над серой линией домов поднялось густое облако пыли, а через секунду по мосту прокатился многоголосый, злой, сбившийся вой орды. Часть тварей дернулась в сторону грохота, но общий поток увлекал их обратно на мост.

Общий напор всё-таки стал меньше, но даже это не спасет людей, если мост таки не подорвут — это Добромир осознал с болью на душе.

— Серега, сукин ты сын... Ушел-таки красиво. — коротко и зло выдохнул сквозь зубы Добромир.

Сказать что-то еще он не успел.

Тварь в порванной куртке дорожника уже перелезала через капот перевернутой машины, цепляясь скрюченными пальцами за металл. Добромир встретил её ударом меча снизу вверх. Клинок вошел в ключицу, скользнул по ребрам и застрял на полпути, будто плоть мертвяка успела стать жестче, чем у обычного человека. Тварь с хохотом рванулась ближе, раскрывая черную пасть, и Добромир, не тратя время на красивый фехтовальный бред, просто врезал ей щитом в лицо. Хрустнуло. Голова дернулась назад, а Ярослав, оказавшийся сбоку, тут же добил гадину коротким уколом в глазницу.

— Слева! — рявкнул кто-то из людей Добромира.

Со стороны города перли и перли новые твари, стягиваясь на крики, на запах крови, на шум железа и на сам факт того, что здесь еще стояли живые. Они давили массой, как мутный паводок, что сносит всё на своём пути, не умом или яростью, а лишь тупой массой.

Под ногами защитников собирались настоящие лужи, в которых смешались черная жижа, стекающая из ран тварей, человеческая кровь и бензин из пробитых баков. Железные секции, которыми они наспех перегораживали проход, дрожали под напором тел. Машины, сгруженные поперек полос, скрипели рваным металлом кузова и подвески, будто сам мост стонал вместе с людьми.

Добромир рубил, колол, бил щитом и параллельно думал о двух вещах сразу. О Луко Бари — старом цыганском ублюдке, который не просто выжил, а ухитрился всплыть на поверхность, когда удар был больнее всего. И о Сергее, чье тело сейчас лежит под обломками бетонной коробки недостроя, и о том, что он забрал с собой десятки, а то и сотни тварей.

Он мысленно проклял Луко Бари всеми словами, которые знал, а их у него за жизнь набралось достаточно. И тут же разозлился на себя за мысль, которая упорно лезла следом.

Жаль Серегу. По-настоящему, по-мужски. Не красиво и не слезливо, а так, как жалеют того, с кем слишком долго шли параллельно, зная: случись что — этот хотя бы не предаст и не обоссытся, избегая драки.

— Отец! — Ярослав дернул его за рукав. — Центр! Они лезут через решетку!

Добромир крутанулся обратно. В центре действительно началась новая свалка. Двое тварей уже перевалились через секцию забора, и одного из охранников ЧОПа они повалили на асфальт. Боец был еще жив, он всеми силами пытался удержать зубастую морду в сантиметре от своего лица, но его руки дрожали и уступали миллиметр за миллиметром. Добромир рванулся вперед, перешагнул через брошенный рюкзак и рубанул первую тварь почти перерубив той шею. Вторая дернулась к нему, но тут уже подоспел один из реконструкторов с топором и вогнал железку мертвяку в затылок с такой силой, что сам чуть не упал следом.

Охранник вскочить уже не успел. Пока его поднимали за ворот, третий упырь, до этого лежавший под колесом, вдруг ожил и вцепился ему в голень. Крик коротко резанул по ушам. Мужик заорал не от боли даже, а от понимания. Его тут же оттащили назад, сапогом размозжили твари голову, но все уже видели укус. Все всё поняли.

— За баррикаду его! — рявкнул Добромир. — В тыл! Быстро! Сделайте то, что нужно!

Никто не спорил. Всех раненых утащили назад, за временную линию прикрытия, туда, где саперы уже почти завершили свою возню с шурфами. Почти было ключевым словом. Ведь взрывчатки все еще не было. И именно эта мысль давила сильнее всего. Работа почти сделана. Всё висит на последней ниточке.

Но Виктора всё не было.

Зато их положение становилось только хуже.

Добромиру нужно было держать во внимании не только происходящее перед собой, но и то, что было за их спинами. Со стороны парка тоже шли обращенные, и их было немало. Там Устас со своими держал оборону от тех тварей, что успели зайти на остров раньше, а теперь, услышав вой перфораторов, а следом и гвалт битвы, шли обратно к мосту.

Среди общего грохота и хохота чудовищ иногда слышались человеческие голоса. Но это были не панические крики, а рубленные команды Устоса. Время от времени с той стороны доносились редкие выстрелы. А затем снова начинал звучать вой нежити и звон металла о плоть.

Добромир слушал это краем уха и понимал, что там им тоже совсем не сладко.

Устас был яростен и необычайно активен в бою, словно вся эта катастрофа предоставила ему тот самый шанс на подвиг, о котором подобные ему мечтают годами. Однако здесь уже не было места анимешным приключениям с их манерностью. Вокруг царили запахи гари, крови и разорванных тел.

— Правый край держать! — рявкнул он. — Не жмитесь в кучу, сукины дети!

Ему ответил нестройный хор из «Есть!» и матюгов. Люди рядом с ним были разные. Охранники, реконструкторы, несколько полицейских, пара крепких выживших из тех, у кого хватило ума и воли не сидеть на земле под пленкой, а брать в руки смертоносное железо. После долгого боя против тварей они все теперь выглядят одинаково: измождённые, грязные и бьющиеся на последних крошках адреналина, ярости и нечеловеческого упорства.

На мост вывалилась новая волна тварей. Одни шли прямо по машинам, другие пытались перелезть через ограждения, третьи просто давили на передних, превращая самих себя в уродливую шатающуюся кучу из мяса и конечностей. Над ними висел рваный дым, а за спинами живых бухал перфоратор. Саперы почти закончили. Еще чуть-чуть. Лишь бы только дождаться взрывчатку.

Но это было сложнее, чем всем бы хотелось.

Двое бойцов с копьями рухнули почти одновременно. Одному откусили кисть, и он завыл так, что перекрыл даже смех чудовищ. Второго просто утянули вниз за древко, и на него тут же навалилась куча из трех тел. Добромир рванул туда, рубанул одного, врезал второму щитом, но спасти никого не успел. Когда он добрался до поваленного, тот уже хрипел с разодранным горлом, а одна из тварей жадно работала челюстями у него под подбородком.

Добромир вбил меч твари в голову, выдернул клинок и отступил на шаг, тяжело дыша. На миг ему показалось, что сейчас их просто продавят.

— Князев! — заорал один из его людей. — Сзади тоже жмут!

Добромир оглянулся и увидел худшее из того, что мог увидеть. Вторая линия, где Устас должен был держать напор, тоже проседала. Он не видел подробностей, только общую картину: силуэты, мечущиеся между машинами, вспышки выстрелов, тонкие дуги стрел, блеск железа и то, как твари уже местами переваливаются через их заграждения.

Сомнение впервые по-настоящему кольнуло его под сердце.

— Назад! — рявкнул Добромир, принимая решение быстрее, чем сам успел его додумать. — Отходим ко второй линии! Баррикады жечь!

Его сперва не поняли.

— Что?!

— Назад, я сказал! — проревел он так, что даже ближайшие твари будто дернулись. — Коктейлями! Поджечь нахрен и отходить! Быстро!

Его сын Ярослав среагировал первым. Заорал нужную команду, махая рукой, и люди начали пятиться, прикрывая свой отход короткими рубящими ударами. Те, у кого в руках были бутылки, уже выдергивали колпачки, надетые на горлышки, державшие фитили пропитанными горючей жидкостью до нужного момента. И, не тратя времени зря, матерясь, принялись орудовать зажигалками.

Твари полезли смелее, почуяв слабину. Несколько сразу перевалились через секции, и один из полицейских был вынужден стрелять в упор. Выстрел грохнул, вспарывая воздух, а через секунду полыхнуло.

Первый коктейль разбился о капот и лобовое стекло, второй угодил в связку деревянных щитов, третий — прямо в кучу наваленных тряпок и мусора. Огонь завязался быстро. Почти жадно. Будто только и ждал, когда ему дадут работу.

Добромир отходил последним из передних, держа щит перед собой и прикрывая Ярослава, который тащил под локоть раненого паренька в кольчуге. Пламя взвилось между машинами, лизнуло секции забора, поползло по брезенту и доскам. Баррикада загорелась сразу в нескольких местах, превращаясь из линии обороны в горящую стену.

На несколько коротких минут это дало передышку.

Твари не любят боли — подумал бы кто-нибудь раньше. Теперь Добромир уже знал: им на боль плевать. Но огонь мешал даже им. Они мялись перед пламенем, толкались, падали, цеплялись друг за друга, некоторые уже полыхали, но все равно продолжали лезть вперед. И всё же это подарило живым драгоценные мгновения.

Люди отступили почти к саперам. Кто-то пил прямо из канистры с водой. Другие, дрожа всем телом, меняли хват на оружии мокрыми от пота ладонями. Один из реконструкторов, выронив оружие, блеванул себе под ноги, но тут же снова поднял грязное от содержимого своего желудка и крови тварей копье. Саперы орали, что им нужно ещё немного времени, что всё почти готово, но без зарядов они тут как без рук.

Добромир вытер лицо рукавом и сразу понял, что размазал по щеке чужую кровь. Горячий воздух от пожара обжигал лицо, а за спиной всё еще шел бой. Меньше, тише, но шел. Значит, живы пока.

— Всем выпить воды, а то дальше будет только жарче! — рявкнул он на бойцов. — Стоять на местах и не ломать строй! Не расслабляться, чует мое сердце, они сейчас полезут через огонь!

Так оно и вышло.

Сначала один. Обугленный почти целиком, с пылающей курткой и треснувшим лицом, он выбрался через пламя, будто из самой преисподней. За ним второй. Потом сразу трое. Горящие, дымящиеся, хохочущие так, что от этого смеха кровь мерзла даже после всего пережитого.

Новый этап бойни начался без всякого предупреждения.

Теперь это был уже не бой за баррикаду. Это была свалка на ближней дистанции, где горячие, чадящие туши тварей врезались в людей почти вплотную. Одного охранника такой полыхающий упырь обнял, и оба повалились на асфальт, превратившись в дергающийся клубок пламени и криков. Кто-то бил копьем, но древко вспыхнуло. Кто-то рубанул мечом и сам чуть не поймал на лицо горящий кусок чужой куртки.

Добромир снес голову одному, вогнал щит в грудь другому и тут же чуть не пропустил третьего. Тварь, вся в огне, с обугленной до черноты рожей, уже летела на него, вытянув руки. Добромир успел только повернуть щит, понимая, что уже поздно бить, а если и успеет — эта горящая мразь всё равно вцепится и потащит его за собой.

И в этот момент в бой вступил новый боец.

Красная фигура влетела в наступающую сквозь пламя массу так, будто кто-то метнул в толпу раскаленный снаряд. Новое действующее лицо не просто вступило в бой, а именно вломилось, разрубая собой поток пылающих тварей.

Щит ударил первым. Одну тварь отбросило назад с таким хрустом, будто ей в грудную клетку въехал автомобиль. За ним блеснула саперная лопатка. Короткий рубящий взмах — и голова второго мертвяка ушла в сторону вместе с куском плеча. Третий еще только тянул руки, когда щит снес ему пол-лица, а лопатка тут же распахала шею четвертому.

Твари накатывали на красного рыцаря, а он отбрасывал их так, словно это были не мертвяки, а пьяные подростки в дворовой драке. Щит работал как таран. Лопатка — как мясницкий топор, только быстрее и точнее. Удары шли без пауз, без замаха ради красоты, без лишней секунды задержки между движениями. Он не дрался. Он перемалывал.

Добромир не сразу понял, кто это. Только когда тот, развернувшись, коротко прикрыл его щитом от рывка пылающей твари, а потом добил её ударом снизу вверх, Князев наконец узнал знакомую пластику движений.

Виктор.

Люди вокруг на мгновение замерли, поражённые увиденным. Но это был не страх перед чудовищами, ведь они уже привыкли к нему за время боя. Их поразило само действо. Как один человек, ворвавшийся в пламя, стал непреодолимой преградой для целой массы тварей, что накатывали словно огненный прилив.

И именно в этот момент в бой вступили новые бойцы.

Сначала Добромир услышал за спиной яростный, срывающийся на хрип голос Устаса:

— Навались, братья! Добейте эту падаль!

Потом в бок ближайшей твари врезалось копье, следом чей-то меч вспорол другой шею, и в бой на стороне Добромира врубились люди Устаса.

Они пришли с тыла не всей толпой, а плотной, злой группой, которую молодой реконструктор успел собрать из тех, кто еще держался на ногах. Сам Устас шел впереди, рубил широко и яростно, будто хотел одним этим напором продавить обратно весь вал, что уже почти перехлестнул людей Добромира.

Добромир на секунду обернулся, пытаясь понять, что происходит у второй линии, и только тогда увидел, как именно тот успел распорядиться своими силами. Устас не бросил свой участок без защиты. Он оставил там троих.

Добромир сразу вспомнил того, кто стоял впереди героической тройки. Это был странный парень по имени Костя. Его трудно было с кем-то перепутать, ведь он единственный из бойцов вырядился в длинную шинель и шлем, который он по привычке принимал за какую-то старую немецкую каску, а лицо его прикрывал противогаз, делавший его похожим не на человека, а на ожившую военную фотографию времен Первой мировой.

В руках он держал неведомую приблуду, к которой толстым шлангом шла подача воды непонятно откуда. И эта штука била по мертвякам таким плотным потоком воды, что тварей буквально сносило с ног и швыряло назад под ноги тех, кто лез следом. Рядом с ним держали оборону еще двое — те самые тощие чудики, которых Добромир уже заприметил раньше. Один был с длинным восточным луком и работал удивительно хладнокровно, вгоняя стрелы в головы тем, кого не успевало снести водяной струей. Второй, с дробовиком, бил тяжело, зло, почти в упор, и каждый его выстрел рвал ближайшую морду в клочья. Оба что-то орали друг другу и Косте, но в общем грохоте и хохоте слов было уже не разобрать.

Добромир наконец понял. Устас не привёл свой отряд в полном составе, а оставил на своем рубеже только самых необходимых для удержания второго направления: водометчика, лучника и стрелка с помповым ружьём. С остальными же рванулся туда, где оборона была готова посыпаться.

И это сработало. Уставшие, выжатые почти досуха люди Добромира увидели, что помощь пришла, и принялись биться с новыми силами. Кто-то заорал, вздымая свое копье. Один из охранников, только что пятясь, вдруг сам шагнул вперед, прикрывая соседа щитом. Они осознали главное: впереди красный рыцарь, что рубит тварей, как машина смерти, а рядом Устас с основной частью своей группы ворвался в бой, не давая тварям прорваться к саперам.

Так они и сражались. Виктор в первом ряду — как несокрушимый волнолом, на который накатывал и разбивался вал тварей. Рядом и чуть позади — люди Добромира, уже почти на одной злости удерживающие строй. С другого бока — Устас и те, кого он успел привести с собой на подмогу. А дальше, отдельно, на своем участке, Костя, Антон и Сергей продолжали держать подход со стороны парка, сметая, простреливая и останавливая всех тварей, что пытались вернуться к мосту с острова.

Время растянулось. Добромиру казалось, что они стоят здесь уже не минуты, а буквально полжизни. Что мост, огонь, вой, кровь, пепел и этот бесконечный напор существуют с рождения мира и никуда больше не денутся. Он бил, прикрывал, командовал, снова бил. Один раз кто-то из тварей успел полоснуть его по бедру, и пусть удар приняла на себя кольчуга, но ногу конкретно так отсушило. Второй же вцепился зубами в кромку щита, и Добромир отмахнул ему башку почти не глядя. Ярослав где-то справа уже хрипел, будто глотнул стекла, но всё еще махал мечом.

— Всё! Закладка готова! Отходите назад! — наконец заорали саперы.

Эти слова будто не сразу дошли до всех. Слишком далеко люди уже провалились в путину бойни.

— Отходим! — подхватил Добромир. — Все назад! Быстро!

Линия живых дрогнула и начала пятиться. Но Виктор всё не отходил и продолжал свой водоворот смерти и отрубленных конечностей. Сначала все подумали, что он просто не расслышал команду, продолжая орать ему:

— Назад!

— Виктор!

— Отходи, твою мать!

А он будто не слышал. Под шлемом у него творилось что-то совсем не человеческое. Из прорезей вместе с тяжелым дыханием рвались какие-то рыки и крики, от которых у ближайших бойцов сами собой холодели пальцы на руках. Он рубил и бил уже не просто быстро, а в каком-то неистовстве, словно каждый удар только сильнее раззадоривал его.

— Да выдерните его! — рявкнул кто-то из саперов.

Но никто не осмелился даже приблизиться.

Секунда. Вторая.

Все уже почти поверили, что взрывать придется вместе с ним.

И именно тогда Виктор вдруг сделал нечто, от чего даже твари на миг сбились.

Он отбил щитом одного упыря в самую гущу, сбивая сразу нескольких в кучу. Одновременно лопатка ушла в специально предназначенное под неё гнездо. Освободившейся рукой он схватил за глотку прорывавшуюся через пролом тварь и буквально швырнул ее в толпу. В узком проходе между искореженными секциями сразу возник затор: упыри навалились друг на друга, задергались, застряли, мешая передним.

Виктор выдернул с пояса пистолет.

И то, что произошло дальше, заняло, наверное, меньше двух секунд.

Он действовал стремительно, но спокойно. Не стрелял беспорядочно, а выбирал конкретные цели. Его выстрелы были точными, поражая головы тварей. Один за другим, он устранял угрозу: первый, второй, третий, четвертый, пятый. Каждый выстрел означал смерть одной из тварей, которые могли бы первыми прорваться сквозь затор. Звук выстрелов был сухим, резким и коротким. Затвор щелкнул с задержкой в тот момент, когда в проломе образовалась плотная масса тел, мешающая другим продолжать натиск.

Он опустил пистолет, будто только теперь сообразил, где находится.

Плечи у него тяжело поднялись и опустились. Он встряхнулся всем телом, почти как зверь, сбрасывающий воду с шерсти. Потом неспешно пошел к своим, игнорируя тварей, которые уже приходили в себя за его спиной.

Никто не двигался. Все смотрели на него с тем самым шоком, который бывает уже не от страха, а от полной невозможности сразу переварить увиденное.

Когда Виктор подошел ближе, саперы, будто только этого и ждали, сорвались, заорали что-то друг другу и рванули к взрывной машинке.

Мост взорвали в ту секунду, когда он почти поравнялся с людьми.

Грохнуло так, что у Добромира заложило уши. Под ногами дернулся асфальт. По швам конструкции прошла дрожь, потом впереди, ближе к городу, тяжелым надломленным стоном рухнул один из пролетов. Куски бетона, арматуры и ограждений пошли вниз, в воду. За ними — десятки тварей, не успевших затормозить. Остальные повалились грудой к самому краю нового обрыва, завывая, смеясь и беснуясь уже на той стороне.

На несколько секунд над мостом повисла тишина. Люди, грязные, окровавленные, с трясущимися руками, стояли и смотрели сначала на зияющий разлом, потом на Виктора.

А тот просто снял шлем.

Его лицо было холодным и невыразительным. В нём не было ни триумфа, ни облегчения, ни следов истерики. По его вискам стекал пот, волосы прилипли к коже, а взгляд был устремлён вперёд, как будто всё это было лишь очередным этапом рутинной работы, а не финалом мясорубки, где они едва не оказались в числе погибших.

Он повернул голову к обрыву, к тварям, беснующимся на той стороне, и словно кивнул чему-то своему.

А потом снова надел шлем.

Многие реально вздрогнули.

Когда он достал из щита свою лопатку, по живой линии прокатился почти осязаемый холодок. Кто-то судорожно выдохнул. Кто-то наоборот сжал оружие крепче. Добромир почувствовал, как у него на миг пересохло во рту.

Но Виктора уже не интересовали их чувства.

Он развернулся и пошел дальше, к тем тварям, что всё еще наседали со стороны парка. Весь его вид буквально говорил всем, кто успел расслабиться после долгожданного подрыва моста: «Наша работа еще не закончена».

Вместо эпилога

Ночь мягким одеялом накрывала большой остров, но даже так лагерь выживших не спал и жил своей новой жизнью. Он переливался отблесками костров, разноцветными огнями ламп, редкими фонарями и далекими заревами пожаров, что продолжали тлеть по ту сторону воды, там, где продолжал умирать город. Если смотреть сверху, лагерь выживших казался большим, рваным живым пятном среди мрака — островком тепла, шума, боли и упрямства посреди мира, который уже сорвался в пропасть.

Вдали от центра, у края лагеря, люди собрались, чтобы пить. Их настроение было далеко от беззаботного. Они пили, как солдаты после битвы, которые всё ещё не могли поверить, что остались в живых. Одни поднимали бокалы за первую победу человечества, другие же молчали, глядя на огонь, словно надеясь увидеть в его пламени лица тех, кого больше нет среди живых. Смех и слёзы переплетались в их речах, а тосты сменялись грустными поминальными словами. Одни радовались, что остались живы, другие же только теперь находили в себе силы оплакать утраченное.

Чуть в стороне, в лагере людей Устаса, стоял гул голосов. Там поминали павших громко, как и полагается тем, кто привык встречать горе лицом к лицу, а не прятаться от него. Кто-то орал тост за тех, кто полег на мосту, и стучал кружкой о кружку. Кто-то уже спорил о завтрашнем дне, будто от этого что-то могло поменяться. И только сам Устас сидел немного поодаль от общего костра. Свет пламени скользил по его лицу, по металлу, по ремням и пряжкам. Перед ним лежало снаряжение. Он спокойно и сосредоточенно перебирал оружие, проверял крепления, правил ремни и раскладывал вещи так, будто бой не закончился, а всего лишь сделал короткую паузу. Пока остальные пытались на несколько часов вырвать у мира право на отдых, он уже готовился к следующему дню. Потому что завтра работы будет еще больше.

В другом конце лагеря, среди навесов и временных укрытий, отец Павел с двумя монашками и несколькими женщинами из числа прихожан раздавал еду. Здесь не было ни тостов, ни криков, ни облегчения. Только тихие, усталые лица, дрожащие руки и миски с горячей кашей. Священник наклонялся к детям, говорил что-то негромкое старикам, крестил тех, кто просил, и просто кивал тем, кому уже не нужны были слова. Монахини шли подле него: одни приносили воду, другие укрывали тех, кого трясло от ночного холода, а третьи кормили несчастных, кто уже не мог удержать даже ложку. Победа не могла стереть чужую боль, она лишь давала возможность пережить ещё одну ночь.

И вот взгляд снова заскользил по лагерю дальше, к центру лагеря, туда, где стоял макет крепости, который отныне был штабом этого оплота человечества. Ночные отблески рисовали его как гротескный, нелепый и оттого особенно упрямый символ нового мира. Внутри, при свете фонаря и керосиновой лампы, над столом склонились Добромир и Ярослав. Между ними лежала карта, какие-то записи, написанные убористым почерком на тетрадном листе, грубые схемы, исчерченные помарками, и обрывки многочисленных расчетов. Они спорили вполголоса, но с той жесткостью, которая бывает только между близкими людьми, одинаково уверенными в своей правоте. Ярослав что-то показывал на схеме, тыкал пальцем в линии и отметки. Добромир хмурился, возражал, что-то пересчитывал на листке, снова глядел на карту. Бой на мосту закончился, но для них победа была не поводом расслабиться, а всего лишь временем на подготовку к новой битве, какой бы она ни была. Теперь нужно было удержать лагерь, распределить людей, припасы и назначить дозоры. Они работали так, словно следующая атака могла начаться буквально в любой момент.

Рядом, в соседней палатке, плакала женщина. Тихо, почти беззвучно, как плачут те, у кого слез уже почти не осталось. Она укладывала спать двух мальчишек, поправляла им одеяла, гладила по волосам и через силу улыбалась, когда один из них что-то у нее спросил. Это была дочь Сергея Сазонова. Та самая, ради которой он когда-то держался, жил, служил и продолжал идти вперед. Теперь она осталась одна. И всё же сейчас, с опухшими глазами и сведенным от боли лицом, она делала единственное, что еще можно было сделать в таком мире: укладывала детей спать так, будто завтра для них обязательно наступит новый и лучший день.

Взгляд перемещается в сторону от основного лагеря, к обособленному и более тихому месту. Небольшая отдельная стоянка с несколькими палатками и общим навесом из тента. На расчищенной от травы земле припаркован красный китайский кроссовер. Здесь меньше людей, меньше шума и ощущается временный, почти домашний порядок.

Под навесом, где на туристическом столике были разложены инструменты, в инвалидном кресле сидела Настя. Рядом с ней лежали разобранный дрон и детали красного рыцарского шлема, которые она перебирала с сосредоточенной, почти злой решимостью. Она чувствовала себя лучше всего, когда могла что-то чинить, разбирать и собирать заново, словно это помогало ей справляться с внутренним ужасом. Тонкие провода, небольшая плата, объектив и крепления — все это требовало её внимания. Она поочередно работала то с дроном, то со шлемом, пока наконец не выдохнула устало и не откинулась на спинку кресла, чувствуя временное облегчение.

Виктор стоял неподалёку, уже без своего доспеха, в спортивной одежде, которую ему выдали из запасов семьи Князевых. На поясе у него висел пистолет в кобуре и саперная лопатка, убранная в чехол. Настя молча протянула ему собранный заново шлем и необычную камеру, снятую с дрона. Он принял их, не говоря ни слова, лишь коротко кивнул в знак благодарности.

Потом пошел к берегу.

Ночь у воды была темнее, чем в лагере. Там почти не доставал свет костров, и только далекие пожары в городе рваными отсветами окрашивали небо. Виктор остановился у самой кромки, надел шлем и поднял в руках камеру. Привычного откидного экранчика у нее не было, всё же она предназначалась для воздушной съемки, но Настя выкрутилась и встроила скрученный откуда-то визор в его шлем. Он стоял неподвижно, глядя на город через новую оптику.

Через несколько секунд к нему подошла Майя. На ней тоже был спортивный костюм из отцовских запасов. Рыжие волосы в темноте казались почти черными, а лицо, уставшее и осунувшееся после всего пережитого, выглядело непривычно серьезным.

Она остановилась рядом и посмотрела туда же, на темный город, где изредка можно было заметить лишь свет в отдельных окнах многоэтажек и полыхающие зарева пожаров.

— Что там? — тихо спросила она.

— А нихера хорошего, — отвечает Виктор, который в это самое время через визор видит город в тепловом спектре. Черные кварталы, массивные здания, испещренные огненными пятнами, и повсюду, буквально везде, тысячи и тысячи пылающих очагов. В окнах, на крышах, во дворах, на улицах, между автомобилями и в узких переулках. Они перемещаются, собираются в кучи и вновь разбегаются. В этот момент, пока одни празднуют наступление нового дня, а другие оплакивают вчерашний, город, который еще совсем недавно принадлежал людям, теперь живет совершенно отдельной от них жизнью, нет, не так: он ею буквально кишит.

Виктор молчит еще секунду, будто сам вглядывается в этот страшный узор нового мира.

А потом спокойно говорит:

— Всё только начинается.

Конец первого тома.

От автора:

Всем привет, с вами Андрей Проходский. Это конец первого тома серии книг «Рыцарь Против». Следующий том я продолжу прямо тут, и он уже будет платным. Цену я за него поставлю небольшую.

Эта книга не привлекла столько внимания, как «Академия», но я все равно ее продолжу, так как мне интересно прописывать вселенную, где все мои персонажи живут в одном мире и могут на него влиять и тем самым влиять друг на друга, так что кому интересно, добро пожаловать в другие мои работы.

Ну и как обычно, ставьте лайки, подписывайтесь, ну и не забывайте писать комментарии, если у вас возникли вопросы.

На часах 3:48, так что я почапал спать, а вам всем приятного чтения.