Век героев
Вступление
...Но нет, это сказки:
Ведь так часто людская молва
Переходит за грани истины;
И сказания, испещренные вымыслами,
Вводят в обман.
Пиндар, первая олимпийская песня Гиерону Сиракузскому, 5-6 века до н.э. (перевод М.Гаспарова)
Над Палленой бесновался огонь.
В селениях на западном и восточном берегах уже не осталось ничего живого, но город Олинф еще держался, хотя его ворота трещали от ударов тарана, а все предместья превратились в гигантские костры.
Толчки еще страшнее ударов тарана сотрясали засыпанную пеплом землю у городских ворот, но варвары в накинутых на чубастые головы лисьих шкурах не замечали ни огня, ни дыма, ни трещин, пересекающих землю у них под ногами. Геты славились звериной отвагой даже среди других фракийских племен, а эти воины обезумели так, что дрались друг с другом за право подставить плечо под грубо обтесанный ствол тарана.
– Боги-и-и!!! За что вы караете нас?!
Многоголосый вопль висел над всей Палленой вместе с воем псов, запахом крови и горящей плоти.
Уже почти никто не оборонял городские стены; мужчины, женщины, дети Олинфа столпились у алтарей, пронзительным криком стараясь привлечь к себе внимание богов.
Но боги молчали, зато жутко выли олинфские псы.
Новый чудовищный удар потряс землю изнутри, широкая трещина разломила стену надвое, похоронив под осыпавшимися камнями полдюжины варваров. Торжествующий рев заглушил крики боли, и по осыпающимся камням, по изувеченным трупам товарищей, по корчащимся под ногами раненым фракийцы лавиной хлынули в пролом.
Земля продолжала расступаться, трещина бежала через город, оставляя за собой хаос рухнувших домов, пока не разорвала пополам ступени храма на агоре.
– Смилуйтесь, боги-и-и!!!
Взывавший к богам человек покатился по ступеням и исчез в разверзшейся пасти земли.
Боги молчали.
Псы продолжали выть.
Собаки Олинфа чуяли кровь, колышащуюся под тонкой коркой земли, чуяли смерть, нетерпеливо рвущуюся наружу, – и выли, как осатаневшие от голода зимние волки.
Но геты уже рассыпались по улицам города, и вскоре визг и вой собак слился с визгом и воем погибающих людей. Варвары резали всех – и людей, и животных – и человеческая кровь стекала в трещины вперемешку со звериной, а всеобщая гибель внизу жадно глотала ее, все сильнее сотрясая потолок своей темницы.
Еще один удар полностью обрушил северную стену Олинфа, следующий толчок был так силен, что поднял в заливе волну высотой в четверть плетра...
– Услышьте нас, боги-и!!!
Люди припадали к алтарям, в свой предсмертный миг тщетно моля богов о помощи, о милосердии, о спасении...
Боги молчали. Если бы им было к кому взывать о помощи, их громовые крики заглушили бы сейчас жалкие крики людей.
* * *
По траве скользили легкие тени – теплый ветер гнал облака на запад, к Океану. Над землей висел медвяный аромат, и когда он шел по тропинке между холмов, возле его плеч лениво жужжали пчелы.
Иногда между деревьями он видел дома – не обнесенные частоколом, без рвущихся навстречу чужаку злобно лающих сторожевых псов, и встречные люди при виде него не хватались за оружие, а приветствовали незнакомца улыбкой, поднятой ладонью или словами:
– Будь счастлив!
Да разве можно не быть счастливым в этом благословенном богами месте, в блаженной долине Элизиум, пристанище праведных душ?
Здесь обрели покой и счастье его жена и дети, здесь жила в счастливом браке его мать, здесь нашел свое счастье Абдер – прежняя его саднящая вина и боль...
Но в этой долине не было места ни боли, ни вине, ни страданиям, ни болезням, ни голоду, ни страху.
Он шел по цветущей земле под безоблачным светлым небом, и на душе у него было так же безоблачно и светло.
Когда-то он надеялся, что и сам закончит свой путь в этой долине на берегу великой реки Океан, чтобы каждое утро просыпаться в не защищенном запорами доме под звонкое пение птиц и веселые голоса жены и детей... Однако боги и судьба решили иначе – что ж, мало кому из смертных выпадал такой великолепный жребий, какой достался на долю ему! За жизнь, полную скитаний, битв и невзгод он был вознагражден тем, к чему всегда стремилась его душа – покоем и миром. И теперь, когда он убедился, что его близкие тоже живут в покое и мире, он мог вернуться в медные чертоги Олимпа и задернуть за собой сияющий занавес облаков...
Но перед этим он должен был повидать еще одного человека, который кое-что значил для него в неизмеримо далекой прежней жизни, по ту сторону реки Стикс.
Он нашел его в безлюдной тенистой ложбине, куда не долетали ни беззаботные звуки праздника, ни птичий свист. Странно было видеть этого человека одиноко сидящим на камне в стороне от праздничных буйных забав; так странно, что у него даже мелькнула мысль – не обознался ли он? Но нет, эту шевелюру, ярким солнечным пятном светящуюся среди глубоких теней, невозможно было перепутать с чьей-нибудь другой – и, подойдя по мягкой траве почти вплотную, он негромко окликнул:
– Радуйся, Иолай!
Иолай слетел с камня и развернулся прежде, чем его ноги коснулись земли. Несколько мгновений он стоял молча и неподвижно, потом шагнул вперед и оглушенно откликнулся:
– Геракл!
*
– Вот за тем холмом будет Змеиный Холм, а за ним начинается Океан... Ты ведь не торопишься, Геракл? Тогда давай посидим здесь, это самое тихое местечко во всей долине!
На вершине невысокого холма, поросшего дубами и буками, и впрямь даже пчелы жужжали вполголоса, в их жужжание вплетался далекий сонный гул реки Океан. Рядом с деревьями лежали нагретые солнцем потрескавшиеся валуны, и Геракл с удовольствием опустился на один из них.
– С каких это пор ты полюбил тишину? – осведомился он. – А я-то был уверен, что найду тебя на празднике, раньше ты ни за что не пропустил бы такое веселье!
– Какое веселье? Это ты о Крониях[1], что ли? – Иолай присел на другой камень, похожий на огромную черепаху. – Да Кронии тут бывают по три раза в году! Здесь ведь не надо пахать и сеять, все само лезет из земли и падает с деревьев на голову – три урожая в год, четыре урожая в год, в некоторые годы бывает аж до шести! Только поспевай собирать... Иногда мне становится жаль, что я не земледелец!
Он вскочил с валуна, и Геракл вдруг усомнился в том, что этот человек уже пять лет, как мертв.
Его движения были так же порывисты и быстры, как в прежние дни на земле, когда лишь стремительность зачастую спасала его там, где Геракла спасала его исполинская сила, а его слова, как раньше, порой натыкались друг на друга в торопливой скороговорке. Даже одежда его осталась прежней, и на его левой руке по-прежнему красовался потертый кожаный щиток... От кого он мог защищать своего владельца в таком безмятежном месте?
– Эйя, а ты бы посмотрел, что тут делается в Дионисии! – Иолай заходил взад-вперед по заросшему нарциссами склону. – Вот когда тут начинается настоящее веселье! В эти дни здешние ручьи текут не водой, а вином, на дубах вместо желудей повисают виноградные гроздья, птицы летают зигзагами, а на Козлином Холме собираются плясать все хорошенькие девушки Элизиума... Знаешь, сколько тут хорошеньких девушек – столько мы не видели даже в Митилене!
– А ты ничуть не изменился! – с улыбкой заметил Геракл.
– Да? – Иолай перестал топтать нарциссы, остановился и впервые посмотрел ему прямо в глаза. – Зато ты изменился, Геракл.
– Правда?
– Да. Ты и раньше, бывало, говорил и выглядел, как полубог, а теперь...
– Что теперь?
– Ну, теперь ты просто бог, без всяких "полу"!
– Ладно тебе...
– Нет, правда-правда!
Иолай снова упал на камень, и между ними повисло молчание, которое рокотало все громче и громче, пока не заглушило мерный рокот реки Океан.
Они дружили двадцать с лишним лет, они пять лет не виделись, и вот теперь не знали, о чем говорить... Даже Иолай молчал, что при жизни с ним случалось нечасто – и впервые с тех пор, как Геракл ступил на землю Элизиума, его души коснулось смутное беспокойство.
Но беспокойство промелькнуло еще быстрей, чем тень пролетающей птицы; Геракл вдохнул пропитанный цветочным запахом воздух и от души потянулся.
– Да, наверное, здесь каждый день похож на праздник, – заметил он. – Говорят, тут есть даже ручьи, текущие молоком и медом...
– Сколько угодно, – Иолай поднялся, шагнул к краю откоса и стал смотреть на холмы, в дремотной процессии тянущиеся к Океану. – А по их берегам растут кусты, на которых вызревают ячменные лепешки...
– Правда? Антилоха бы сюда, сына Сотиона! Он всегда был неравнодушен к ячменным лепешкам. Помнишь, какой шум он поднял из-за одной-единственной черствой лепешки тогда, за пекарней своего отца?
Иолай обернулся так резко, что Геракл вздрогнул.
– Эйя! Неужели ты помнишь, как это было?!
– Конечно, я ведь не пил воды из Леты. К тому же в тот год нас отпустили из школы за день до начала Апатурий, такую удачу просто невозможно забыть!
[1] Кронии – праздник урожая
Глава первая. Семивратные Фивы. Апатурии - 1
Позднею ночью, когда наклонялась Медведица низко
И на нее Орион поднимал свои мощные плечи,
Геры злокозненный ум в этот час двух чудовищ ужасных -
Змей ядовитых – послал, чтоб сгубили младенца Геракла...
...Вскрикнул в испуге внезапно, увидевши гадких чудовищ
В вогнутом крае щита и узрев их страшные зубы,
Громко Ификл, и, свой плащ шерстяной разметавши ногами,
Он попытался бежать. Но, не дрогнув, Геракл их обеих
Крепко руками схватил и сдавил жестокою хваткой,
Сжавши под горлом их, там, где хранится у гибельных гадов
Их отвратительный яд, ненавистный и роду бессмертных.
Змеи то в кольца свивались, грудного ребенка схвативши,
Поздно рожденное чадо, с рожденья не знавшее плача,
То, развернувшись опять, утомившись от боли в суставах,
Выход пытались найти из зажимов, им горло сдавивших…
…Третьи уже петухи воспевали зари окончанье,
Тотчас Тиресия – старца, всегда возвещавшего правду,
В дом позвала свой Алкмена, про новое чудо сказала
И повелела ему раскрыть его смысл и значенье...
...Так вопрошала царица. И вот что ей старец ответил:
«Счастье жене благородной, Персеевой крови рожденной!
Счастье! Благую надежду храни на грядущие годы.
Сладостным светом клянусь, что давно мои очи покинул,
Много ахеянок, знаю, рукою своей на коленях
Мягкую пряжу крутя и под вечер напев запевая,
Вспомнят, Алкмена, тебя, ты славою Аргоса будешь.
Мужем таким, кто достигнет до неба, несущего звезды,
Выросши, станет твой сын и героем с могучею грудью.
Между людей и зверей с ним никто не посмеет равняться…»
Феокрит, «Геракл-младенец», 4-3 вв до н.э. (Перевод М.Грабарь-Пассек)
1
Праздник Апатурии, завезенный в Аонию из соседней Аттики, за полвека прижился в Фивах так же прочно, как аттические оливки. Оливки и праздники – только этим аттическое захолустье могло поделиться с остальной Элладой, зато уж в оливках и в праздниках афиняне действительно знали толк!
В первый день Апатурий в Фивах с раннего утра к алтарям повели жертвенных животных, и вскоре запах крови повсюду заглушили упоительные ароматы жарящегося мяса. С тех пор, как мудрый Прометей научил людей приберегать для себя лучшие куски жертвенной туши, оставляя богам кости, шкуру, жир и молитвы, жертвоприношения стали прелюдией к веселому совместному пиру: олимпийские боги, вдыхая чадный запах, пировали в заоблачных чертогах, а люди угощались жареным мясом внизу, на земле.
В этот день в городе не было торжественных шествий к храмам Зевса, Артемиды и Аполлона, зато во всех домах чествовали богов-покровителей фратрий[1], совершая первое возлияние молоком и медом в честь Гестии, богини домашнего очага. Ибо чего стоит жизнь метанасты, выброшенного из своей фратрии, отвергнутого своим племенем и родом? Жизнь его не стоит даже порванной сандалии, участь его безотраднее участи раба! За раба может вступиться хозяин, но за метанасту обычно не вступается никто; его путь останется безвестным, его смерть не будет отомщена, и даже после смерти он рискует вечно маяться на берегу Ахеронта, если чужие люди из жалости не совершат над его телом погребальный обряд...
Вот почему в дорпий, первый день Апатурий, и во дворце царя Креонта, и в самом бедном домишке нижних Фив родичи собирались за праздничным столом, чтобы поблагодарить богов за то, что у них есть родина и семья.
А дети в тот день благодарили богов еще и за то, что в Апатурии им выпадали самые длинные вакации: в этот праздник их отпускали из школы на четыре, а то и на целых пять дней!
Тот год был самым удачным – занятий в школе не было уже накануне дорпия. А в дорпий сын фиванского царя Креонта Менекей и сыновья полемарха[2] Амфитриона Геракл и Ификл с утра побежали на реку купаться.
Осенние дожди так наполнили водой чахлый Исмен, что в нем можно было не только бултыхаться, но и плавать, и мальчишки плавали и бултыхались, бултыхались и плавали до посинения... Пока не заморосил мелкий дождь и они не спохватились, что скоро начнется церемония жертвоприношения у домашних алтарей, на которую никак нельзя опоздать!
Мальчишки торопливо оделись и потрусили по тропинке к городу, пиная ногами слепленный из репейника мячик и наперебой хвастаясь, какие роскошные блюда будут сегодня на столе у царя, а какие – у полемарха. Дождь скоро кончился, но голод подгонял их все сильней, и как только Геракл остановился, чтобы поправить развязавшийся ремень сандалии, Ификл крикнул:
– Бежим наперегонки до городских ворот! – и сразу рванул вперед, не дожидаясь Геракла и Менекея.
Однако Менекей недаром считался первым бегуном среди младших учеников палестры – он очень быстро догнал Ификла, а потом и безнадежно перегнал.
Когда Геракл справился с ремешком и тоже подбежал к воротам, ему с ходу пришлось вмешаться в жаркий спор о том, честно ли выиграл Менекей этот забег, если Ификлу помешал бежать камешек, попавший в сандалию. Чтобы примирить спорщиков, Геракл предложил им пробежаться еще раз, но его брат сердито отказался, надулся и обиженно молчал до тех пор, пока они не дошли до конца улицы гончаров.
Тут Ификл встрепенулся и радостно заметил:
– Эйя, за пекарней Сотиона опять дерутся! Пошли посмотрим!
Добродушный пекарь Сотион давно отдал задний двор во владение своему сыну Антилоху, и на поросшей чахлой травой лужайке часто играли в бабки и в мяч, упражнялись в стрельбе из лука, боролись и резались в черепки не только мальчишки из нижних Фив, но и сыновья аристов[3] из Кадмеи. Здесь можно было так же замечательно вываляться в грязи, как и на тетрайоне[4] в палестре, а снисходительность пекаря простиралась так далеко, что он не вмешивался в мальчишечьи драки до тех пор, пока они не угрожали обрушить стену его пекарни...
Но сейчас, похоже, дело шло именно к этому!
Едва Геракл, Ификл и Менекей вбежали во двор, их чуть не сбил с ног толстяк Антилох, вылетевший из свалки спиной вперед и гулко шмякнувшийся о глинобитную ограду.
– А меня-то за что, Алексидам? – обиженно взревел он, оттолкнулся от пошатнувшейся ограды и снова ринулся в драку.
Кроме Антилоха посреди двора топтались по сорнякам два сына архонта[5] Эриала – Грил и Мерион, сын горшечника Евтима Алексидам и его закадычный друг Полипет... Шестого мальчишку Геракл, Ификл и Менекей видели впервые, но как раз с этим светловолосым оборвышем и дралась вся честная компания.
Да, это была именно драка, а не избиение, потому что щуплый малыш отбивался так, что Менекей разинул рот, Ификл захохотал, а Геракл пробормотал:
– Вот это да!..
В тот же миг Алексидам, получив головой под дых, ненадолго вывалился из драки, а Грил и Мерион с двух сторон замахнулись кулаками, чтобы расплющить боднувшего Алексидама наглого оборванца. Но малыш, юркой змейкой нырнув между ног Полипета, исчез из виду, и кулаки братьев с хрустом врезались друг в друга... Раздался яростный двойной вопль, на дворе как будто забесновался многорукий гекатойнхер, но вот светловолосая голова мелькнула с краю свалки, и гекатойнхер распался на части: чужак увернулся от рук Полипета, в каком-то немыслимом кувырке врезал ему ногами в челюсть, а перевернувшись обратно, таким же метким пинком усадил рядом с Полипетом Грила. Не теряя времени зря, оборванец вскочил и с тонким боевым воплем ударил двумя кулаками сразу: Мериону удар пришелся в скулу, верзиле Антилоху – в подбородок. Еще одним пинком в грудь светловолосый мальчишка опрокинул поднявшегося было на ноги Алексидама...
Но тут Антилох наконец-то схватил чужака сзади, и сейчас же на оборванца со всех сторон навалились злобно орущие, жаждущие мести бойцы!
На этот раз чужого мальчишку обязательно втоптали бы в сорняки, если бы в драку не вмешался Геракл.
– Хватит! Прекратите! – крикнул он, бросаясь вперед. – Грил, Мерион... А ну, перестаньте!
Он выдернул из свалки Полипета, отшвырнул в стороны сыновей Эриала, рывком поднял за пояс толстяка Антилоха, который прижал врага к земле и дубасил его увесистыми кулаками – и драка угасла.
Только чужак, едва от него оторвали Антилоха, вскочил и попытался ударить противника ногой, но Геракл перехватил его за плечо и сказал:
– Да успокойся ты! Что тут у вас случилось?
В ответ грянул такой шум и гам, что Менекей, сморщившись, зажал уши ладонями.
– Не кричите все сразу! Я же так ничего не пойму! – взмолился Геракл.
– Он украл у меня лепешку! – перекрыл общий гам Антилох, показывая на светловолосого мальчишку пальцем, и все остальные разразились подтверждающими криками.
– Я не крал! – негодующе крикнул оборвыш. – Я ее выиграл в бабки!
– Выиграл, потому что сжульничал!
– Я не жульничал!
– Нет, жульничал!
– Нет, не жульничал!
– Нет, жуль...
– Эйя! – насмешливо бросил Ификл сыновьям Эриала. – А вот я расскажу в палестре, как этот недоросток вас валял!
– Потому что он дерется не по правилам – ногами! – угрюмо буркнул Грил, держась за разбитый подбородок.
– В панкратии можно бить ногами, – взглянув на Геракла, неуверенно возразил Менекей.
А Геракл добавил:
– Да, к тому же когда один дерешься против пятерых, можно драться и не по правилам!
– Он украл у меня лепешку! – после паузы упрямо повторил Антилох.
– Я не крал! Я ее у тебя выиграл! – не менее упрямо отозвался чужой мальчишка.
Хотя по нему только что потопталось пять человек, он ничуть не выглядел испуганным и побежденным и, похоже, в любой момент готов был снова ринуться в бой...
Но, о боги, до чего же он был маленький, худой и грязный!
То, во что он был одет, может, когда-то и было хитоном, но теперь на этой тряпке красовалось больше дыр, чем целых мест, и она лишь необъяснимым чудом держалась на его острых плечах, открывая бока с торчащими ребрами и голую грудь, на которой болтался плоский роговой амулет. Тело заморыша щедро разукрашивали синяки и царапины, на его чумазом лице багровело несколько свежих ссадин, светлые волосы сбились в пыльные колтуны... Но зеленые глаза блестели из-под этих волос дерзко и непобежденно.
– Ты кто такой? – спросил мальчишку Геракл. – Как тебя зовут?
Оборвыш вытер кулаком окровавленный подбородок и вызывающе ответил:
– Я – Иолай! А вот ты кто такой?
– Это же Геракл! – возмущенно воскликнул Менекей, прежде чем Геракл успел открыть рот. – Не видишь, что ли?
Подумаешь, Геракл!
Наверное, этот дылда был сыном какого-то важного человека, раз все мальчишки заглядывали ему в рот, но Иолай по опыту знал, что у сыночков важных людей появляются точно такие же синяки, как и у сыновей рабов, если их как следует стукнуть!
А сейчас было как раз самое время сбить с ног торчащего перед ним верзилу и припустить к городским воротам, пока на помощь здешним соплякам не явился кто-нибудь из взрослых...
Но бить этого спокойного сероглазого мальчишку Иолаю почему-то совсем не хотелось. Поэтому он решил в случае чего врезать головой под дых тому типу, который стоял рядом с Гераклом и был бы в точности на него похож, если бы не темные глаза, не черные волосы и не издевательская ухмылка, уродующая его красивое лицо...
– Чей ты, Иолай? – спросил Геракл. – Где ты живешь?
Иолай молчал, глядя на него снизу вверх светло-зелеными бесстрашными глазами – он был едва-едва по плечо Гераклу.
– Наверное, чей-то сбежавший раб, – пренебрежительно хмыкнул Ификл. – Если бы он был чей-нибудь, он бы так не запаршивел!
Иолай сжал кулаки, выдвинул челюсть и вскинул голову, хотя и не стал от этого выше ростом.
– Сам ты раб! – звонко воскликнул он. – А я – свободный человек, понял?
– Ты кого это назвал рабом, недоросток?! – угрожающе шагнув вперед, крикнул Ификл.
– Этот недоросток украл у меня ячменную лепешку! – тут же обрадованно напомнил Антилох.
В наступившей вслед за тем тишине все мальчишки вопросительно посмотрели на Геракла.
Геракл взглянул на Антилоха, на брата, на Иолая (тот явно приготовился снова драться) – и сказал:
– Ты голодный, Иолай? Тогда пошли к нам, у нас сегодня в доме полным-полно еды!
Антилох разинул рот, Менекей заморгал, Грил и Мерион переглянулись...
– Фу, Алкид, от него так пахнет! – фыркнул Ификл, и Геракл поспешно схватил Иолая за руку, уже дернувшуюся для удара.
– Не надо, он пошутил! Ну что, пойдем?
– Я и сам могу идти! – выдернув свой кулак из руки Геракла, строптиво заявил оборвыш. – Вот еще! Подумаешь!
И он вправду пошел сам, провожаемый возмущенным выкриком Антилоха:
– Он же украл у меня лепешку! – и удивленным гомоном остальных мальчишек.
– ...Он украл у меня лепешку! – в последний раз отчаянно воззвал к справедливости сын Сотиона.
– Ладно, завтра я ее тебе верну! – обернувшись, небрежно бросил через плечо его противник.
Все мальчишки дружно захихикали, но Антилох тупо спросил:
– Почему – завтра?
– Потому что раньше у меня никак не получится, – с нахальной улыбкой ответил Иолай...
И не будь здесь Геракла, после этих слов во дворе обязательно закрутилась бы новая драка!
– Отцу это не понравится, Алкид, – угрюмо буркнул Ификл, когда они вышли на улицу. – Ему это очень не понравится, вот увидишь!
– Почему? Все будет в порядке! – уверенно заявил Геракл.
Все прохожие изумленно таращились на сыновей полемарха и сына царя, рядом с которыми шагал всклокоченный грязный мальчишка в таких ветхих лохмотьях, в каких по улицам Фив не бегали даже дети рабов. Ификлу и Менекею было явно не по себе от этих любопытных взглядов, но Иолай, не смущаясь, семенил рядом с Гераклом, время от времени переходя на бег трусцой, чтобы поспеть за его широким шагом.
– Где ты научился так драться? – с любопытством спросил его Геракл, и заморыш, не задумываясь, выпалил:
– Везде!
– А-а... Понятно... А... Сколько тебе лет?
На этот раз Иолай задумался ровно на два биения сердца, прежде чем ответить вопросом на вопрос:
– А тебе сколько?
– Мне десять... И моему брату Ификлу тоже десять.
– Ну так и мне десять! – уверенно сообщил Иолай.
– Да уж, конечно!.. – засмеялся Менекей, но под взглядом Геракла осекся и смущенно бормотнул:
– А мне – девять... Меня зовут Менекей.
– Ясно... Радуйся, Менекей! – Иолай легко перепрыгнул через разлегшуюся поперек дороги свинью, с любопытством заглянул в лицо Гераклу и спросил:
– Так как тебя все-таки звать – Геракл? Или Алкид?
– Геракл! – в два голоса ответили Геракл и Менекей.
– Алкид! – одновременно с ними отозвался Ификл.
– Эйя, да ты что, ничего не слышал о Геракле? – воскликнул Менекей и даже перестал тушеваться. – Значит, ты совсем-совсем нездешний! Хочешь, я тебе все про него расскажу?
– Ладно тебе... – жалобно пробормотал Геракл, но Менекея уже невозможно было остановить: забежав по другую руку от Иолая, он начал взахлеб рассказывать историю, которую в Фивах знали все от мала до велика... Впрочем, не только в Фивах, но и во всей Аонии, а может, даже по ту сторону Истма…
-----------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
-----------------------------------------
[1] Фратрия – объединение родов
[2] Полемарх – военачальник, командующий всем войском
[3] Аристы – благородные люди, часто входившие в окружение царя
[4] Тетрайон – площадка для борьбы
[5] Архонт – начальник рода
Семивратные Фивы. Апатурии - 2
2
Это случилось одиннадцать лет назад, и Осса и Фама, две легконогие богини-сплетницы, бежали тогда из дома в дом со ртами, переполненными поразительными новостями. Новость, как горячий уголь, долго во рту не удержишь – и вскоре уже вся Аония знала о том, что Зевс-громовержец сошел на ложе смертной женщины Алкмены, жены фиванского полемарха Амфитриона. Во всей Элладе не было женщины, равной Алкмене по красоте, доброте и уму, а Амфитрион слыл храбрым и удачливым полководцем, но оба они происходили из пр`оклятого рода Пелопидов, поэтому им суждена была в жизни не только большая любовь, но и большие испытания.
Так и случилось: сперва на войне с телебоями погибли восемь братьев Алкмены, а вскоре ее отец, царь великих Микен Электрион, отправился на подземные асфоделевые луга вслед за своими восемью сыновьями. Произошло это так же внезапно, как и нелепо: повздорив с будущим тестем из-за скота, царь Тиринфа Амфитрион в пылу ссоры швырнул дубиной в отбившуюся от стада корову; дубина отскочила от коровьего рога, попала в голову Электриона и убила его наповал. И хотя суды обоих городов – Микен и Тиринфа – признали убийство неумышленным, пролитая кровь все равно взывала об отмщении, потому Амфитриону с Алкменой пришлось искать убежища в семивратных Фивах.
Фиванский царь Креонт не только гостеприимно принял бывших царя и царицу, разом лишившихся дома, богатства и власти, но в благодарность за избавление Фив от ужасной тевмесской лисицы[1] даже отдал свою сестру Перимеду в жены последнему, младшему брату Алкмены Ликимнию, а Амфитириона сделал своим полемархом.
Однако на этом подвиги тиринфского изгнанника не кончились: Алкмена – «Сильная в ярости» – наотрез отказывалась разделить с мужем ложе до тех пор, пока ее братья не будут отомщены, так что пришлось новоиспеченному полемарху волей-неволей отправляться в поход на острова телебоев.
Амфитрион с победоносным войском уже возвращался в Фивы, когда принявший его облик Зевс явился к Алкмене с известием, что царь телебоев убит и что ее братья отомщены.
Удивительно, но в кои-то веки владыка Олимпа не пожелал соблазнить или взять силой приглянувшуюся ему смертную женщину; на сей раз он не стал превращаться ни в золотой дождь, ни в орла, ни в быка. Зная честность Алкмены, Зевс превратился в ее законного мужа и провел с ней длинную ночь, не пожалев для нее ласк и любовных слов. В ту ночь в страстной любви, а не в позоре и стыде был зачат полубожественный мальчик-силач, будущий величайший герой Эллады...
И лишь когда на следующий день в Фивы вернулся настоящий Амфитрион, Алкмена поняла, что прошлую ночь она провела не с мужем своим, а с богом.
Говорят, полемарх не сразу примирился с невольной изменой жены. Говорят, Алкмене даже пришлось искать спасения от разгневанного мужа у домашнего алтаря – зная, как Амфитрион чтит богов, она надеялась, что тот не посмеет оторвать ее от алтаря силой. Полководец и вправду не отважился на кощунство, но он не зря считался превосходным стратегом – чтобы заставить Алкмену отойти от алтаря, он приказал разложить вокруг хворост и поджечь...
И вот тут Амфитрион с ужасом убедился, что его жена и впрямь стала избранницей бога, да не просто одного из захудалых местных божков, а грозного властелина Олимпа: в небе внезапно собрались тучи, и под оглушительные раскаты грома дождь быстро погасил вспыхнувшее было пламя.
Обугленный хворост еще не успели убрать из перистиля, как по всем Фивам громче грома разнеслись слова слепого прорицателя Тиресия. Вещий старец во всеуслышанье объявил, что Алкмене суждено родить от Зевса сына, который будет самым прославленным героем Эллады, совершит беспримерные подвиги, в конце жизни получит в награду бессмертие и войдет в сонм олимпийских богов!
Но спустя девять месяцев жена полемарха после долгих родовых мук разрешилась от бремени не одним, а двумя сыновьями, похожими, как два зерна одного ячменного колоса. И даже сам Тиресий не мог сказать, который из рожденных Алкменой близнецов был сыном Амфитриона, а который – сыном эгидодержавного Зевса.
Однако ненависть богини Геры к пасынку вскоре помогла разрешить эту загадку. Сыновьям Алкмены едва-едва исполнился год, когда Гера послала в дом Амфитриона огромных змей, чтобы они погубили маленького Алкида. И после того, как Алкид задушил чудовищных гадов, ни у кого больше не осталось сомнений в том, который из двух братьев – сын Зевса и будущий великий герой!..
...Так рассказывали эту историю в Аонии, в Аттике, в Локриде, во Фтии и в Мегарах, добавляя всякий раз новые удивительные подробности, – но эти подробности и множество других сплетен о Геракле Иолай узнает уже потом...
А в тот пасмурный осенний день он вошел в ворота древней крепости Кадмеи между молчаливым смущенным Гераклом и ужасно словоохотливым Менекеем, который рассказывал в основном про появление в доме Амфитриона ужасных змей – рассказывал так, как будто видел это собственными глазами:
– И вот ворота сами собой открылись, и по мраморному полу змеи вползли в детскую – из их глаз вырывалось пламя, их чешуя гремела, как медные доспехи, с острых зубов стекал яд! Чудовища вползли на щит, в котором спали Ификл и Алкид, и тут Зевс чудесным образом осветил комнату, чтобы разбудить близнецов. В ярком свете братья увидели над собой свирепые змеиные морды, увидели трепещущие раздвоенные языки, увидели загнутые внутрь смертоносные длинные зубы – представляешь себе, Иолай? Ификл в ужасе завопил, скатился со щита на пол и пополз прочь, пытаясь спастись, а Алкид...
– Хватит болтать ерунду, Менекей! – одновременно воскликнули оба брата.
И Геракл добавил:
– Нет у нас дома никакого мраморного пола!
– ...А Алкид протянул руки, схватил огромных змей за шеи, крепко сжал их и задушил! – ничуть не смущаясь, продолжал Менекей. – И когда в детскую вбежали разбуженные шумом Амфитрион с Алкменой, они увидели, что Алкид крепко держит за шеи задушенных змей, а Ификл испуганно плачет в углу...
– Смотри, сам у меня сейчас заплачешь! – злобно пообещал Ификл.
– ...Назавтра Амфитрион послал за слепым старцем Тиресием, и прорицатель сказал, что отныне Алкид должен зваться Гераклом, что значит – "Прославленный Г’ерой», и что хотя ненависть царицы богов будет преследовать сына Зевса всю жизнь, он все равно станет величайшим героем Эллады, защитником людей и самих богов, в конце концов сам сделается богом и попадет на светлый Олимп!..
Мальчишки уже вышли на агору Кадмеи, но Иолая не отвлекли ни царящая здесь праздничная суматоха, ни зазывные крики торговцев, ни мычание жертвенных быков, которых гнали через площадь... Семеня рядом с Гераклом, он так внимательно вглядывался в его лицо, что тот не знал, куда деваться от этого пристального взгляда.
– Так ты, значит, сын Зевса? – спросил Иолай, когда Менекей на едином дыхании завершил свой вдохновенный рассказ. – И станешь великим героем, да?
Геракл неловко пожал плечами, но за него гордо ответил Менекей:
– Да, так сказал прорицатель Тиресий!
– А я зато буду самым великим воином во всей Ойкумене! – вызывающе встрял Ификл. – И полководцем еще знаменитее, чем мой отец!
– Это тоже сказал Тиресий? – полюбопытствовал оборвыш.
– Нет, это сказал я! – сердито отрезал Ификл.
– А ты кем будешь? – повернулся Иолай к Менекею.
– Я буду царем, – без особой радости, но уверенно ответил тот.
– Ха! Это тоже набрехал Тиресий?
– Нет... Но я буду царем, потому что мой отец – царь.
– Кто-кто? Ладно, хвастай больше! – засмеялся Иолай.
– Да ты с кем так разговариваешь, бродяга?! – рванулся к нему Ификл, но Геракл, удержав брата за локоть, объяснил:
– Нет, отец Менекея и вправду царь Фив! И если не вернется из изгнания наш прежний царь Лай, Менекей когда-нибудь будет править Кадмеей, как правит сейчас его отец Креонт...
– Ну да?! Нет, правда-правда?
– Клянусь Афиной Онкой!
– Мда-а? – Иолай немного подумал, скребя обеими руками кудлатый затылок, и вдруг решительно заявил:
– Подумаешь! А может быть, мой отец – тоже бог!
– Что-о?! Твой отец – бог?! – взвыл Ификл. – Иу, я сейчас умру! Это который же из богов, интересно?
– Чего тут смешного? – сразу взъерошившись, как воробей, воскликнул Иолай. – А вот хотя бы бог Гермес... Я даже на него похож – гляньте!
Он ткнул грязным пальцем в сторону каменного столба на углу улицы, увенчанного головой Гермеса в крылатом шлеме.
– Да уж, о-очень похож! – издевательски протянул Ификл. – Вот только воруешь ты не так ловко, как он!
– Я не воровал! Я ее выиграл в бабки!
– Выиграл, потому что сжульничал!
– Я не жульничал!
– Нет, жульничал!
– Нет, не жульничал!
– Жульничал, жульничал! И ты даже не знаешь, кто твой отец, приблуда!
– Ификл! Иолай! – воскликнул Геракл, распихивая в разные стороны брата и Иолая, который уже встал в боевую стойку. – Хватит, перестаньте!
– ...Ну, я побежал, – в наступившей вслед за этим зловещей грозовой тишине пробормотал Менекей. – Радуйся, Геракл, радуйся, Ификл... – он взглянул на нового знакомого и после короткой заминки добавил:
– Радуйся, Иолай...
– Да ладно, Менекей, не смущайся, чего там! – фыркнул Ификл. – Геракл вечно тащит в дом всяких голодных шелудивых щенков, одним больше, одним меньше, какая разница!
На этот раз Геракл едва успел подставить руку, и кулак Иолая звонко впечатался в его ладонь вместо того, чтобы врезаться в челюсть Ификла...
Но уже через пару мгновений Иолай перестал яростно скалить зубы и с улыбкой помахал Менекею, который бегом припустил по улице, издалека прокричав всем:
– До завтра!
Зато Ификл всю дорогу свирепо сверкал глазами, а возле самого дома нарочно ушел вперед и оглянулся, чтобы посмотреть, как бродяжка оробело замедлит шаги перед окованной бронзой дверью, великолепней которой в Фивах считались только ворота дворца царя Креонта. Пусть жилище полемарха не могло сравняться в роскоши с царским дворцом, оно все-таки должно было показаться нищему мальчишке чертогом олимпийских богов...
Однако Ификла постигло жестокое разочарование.
Иолай вошел в сверкающую дверь так уверенно, словно входил в нее каждый день, на полшага опередив Геракла. Он спокойно прошел между двумя рядами высоких, расширяющихся кверху колонн; бестрепетно пересек просторный двор с залитым свежей кровью алтарем; решительно шагнул в полумрак обрамленного колоннами продомоса и, наконец, ступил босыми ногами на расписной пол огромного гулкого мегарона...
Оказавшись в этом сердце дома Амфитриона, Иолай восхищенно осмотрел просторный зал с круглым очагом посередине, на который струился яркий свет из укрепленного колоннами квадратного отверстия в потолке, с любопытством глянул на многоцветные фрески на стенах, изображающие состязание колесниц, зыркнул на нарисованных на полу дельфинов и полипов... А потом уставился своими ничего не боящимися глазами на мужчину и женщину, которые сидели на невысоких скамьях рядом с очагом, красивые и нарядные, словно олимпийские боги.
Полемарх встал и смерил сыновей суровым взглядом, но Алкмена с улыбкой сказала:
– Ну вот мальчики и вернулись! Они опоздали совсем ненамного, правда, Амфитрион?
– Может, и так, – резко бросил Амфитрион. – Но все-таки я хотел бы узнать причину их опоздания! И... Кого это вы привели? Ификл, Алкид!
– Отец, это Иолай! – громко ответил Геракл. – Можно, он сегодня поужинает вместе с нами?
– Поужинает вместе с нами? – медленно повторил полемарх, переводя взгляд с Геракла на маленького всклокоченного оборванца, упершегося грязными босыми ногами в нарисованного на полу ярко-синего дельфина. – Алкид, сегодня же не Кронии[2], а дорпий! Сегодня в нашем доме садятся за стол только родичи, а не...
Он еще раз смерил взглядом Иолая (на это не ушло много времени) и спросил:
– Ты чей, мальчик?
Иолай молча смотрел на грозного полководца.
– Я спрашиваю, чей ты? Кто твой отец? – повысил голос Амфитрион.
Ификл тихо хмыкнул, но не решился в присутствии родителей на насмешку.
И Иолай как будто бы оглох и онемел...
Геракл уже знал, как каменно он умеет молчать в ответ на некоторые вопросы.
– Где ты живешь?!
Иолай напряг плечи при этом сердитом окрике, но снова ничего не ответил, и тогда полемарх, усмехнувшись, повернулся к жене.
– Метанаста! – коротко бросил он. – Ладно, пусть Мелесий отведет его в комнату рабов и накормит...
Иолай резко сжал кулаки, и Геракл понял, что следующим его движением будет отчаянный рывок к выходу. Тогда Геракл быстро взял нового приятеля за руку и негромко, но твердо сказал:
– Он мой родич!
Ификл сдавленно булькнул, а Иолай медленно повернул голову... Светло-зеленые глаза встретились с темно-серыми глазами, и маленький острый кулак в руке Геракла разжался, повернулся и снова сжался, вцепившись ладонь в ладонь.
Амфитрион высоко поднял брови, шагнул вперед, однако вся его решимость как будто иссякла на этом шаге.
Мегарон заполнила гулкая тишина, и никто никогда не узнал, о чем думал полемарх Фив в те нескончаемо долгие мгновенья, когда он молча смотрел на своего пасынка-полубога, крепко сжимающего руку нищего мальчишки в ожидании решения приемного отца.
Может, бывший правитель Тиринфа думал о том, что богиня Тюхэ[3] слишком неравномерно распределяет свои дары среди смертных, бросая под ноги одним лепестки роз, а другим – только их колючки? И что напрасно он надеялся когда-то, потеряв и свое царство, и царство жены, что на этом для них закончится проклятие рода Пелопидов.
Но вот настал тот день, когда Зевс решил поделиться своим семенем с Алкменой – и тогда полемарх понял, что проклятье только-только начало разворачивать черные крылья над его семьей.
О великие мойры, да разве он просил о высокой чести воспитывать сына Зевса, предназначенного громовержцем для неведомых грозных дел? Нет, он никогда об этом не просил, и уж лучше б ему было вновь и вновь выносить кровь и грязь войны, чем терпеть дурацкие слухи, назойливыми воронами вьющиеся вокруг его дома с тех пор, как Тиресий предрек рождение у Алкмены будущего великого героя!
С того треклятого дня у фиванской рвани как будто не было других дел, кроме как обсуждать все, что происходит в доме полемарха, на все лады трепля имя Амфитриона, Алкмены и их сыновей... Один из которых и вправду был всего-навсего сыном полемарха, зато второй – подумать только! – был тем самым любимым сыном Зевса, ненавистным пасынком Геры, ребенком-силачом, убившим чудовищных змей, будущим защитником людей и самих богов, героем, рожденным для великих подвигов и для великих страданий!
Эйя, а вы слышали, как Гера наказала служанку Алкмены Галантиаду? Когда у Алкмены начались схватки, ревнивая Гера села на пороге дома Амфитриона, крепко-накрепко сцепив руки, чтобы не дать сопернице родить. Она просидела так целые сутки, пока служанка не пустилась на хитрость: с радостным видом выбежала из дома и крикнула, что ее хозяйка уже родила. Богиня в отчаянии всплеснула руками, заклятье спало, и Алкмена наконец-то разродилась Гераклом... Но с тех пор по воле разгневанной Геры Галантиада зачинает через ухо, а рожает через рот, как это делают ласки... Клянусь жизнью моей любимой свиньи, это – чистая правда!
О великие мойры, сколько раз, слыша у себя за спиной такое неотвязное перешептыванье, полемарх завидовал последнему фиванскому бедняку, чья жена никогда не клала ему на колени ребенка, вольно или невольно зачатого ею от бога!
Что ж, Амфитрион стиснул зубы и выполнил волю богов, он воспитывал Алкида так, как надлежало воспитывать будущего героя – да разве стал бы он ради собственного сына собирать таких учителей, каких он собрал со всех концов Эллады ради Алкида? И (что уж там кривить душой!) к Ификлу никогда не съехались бы такие учителя, какие собрались отовсюду к "Прославленному Г’ерой» – Гераклу. Учить его почитали за честь полубоги и сыновья царей: сын Гермеса Автолик учил его борьбе, сын бывшего царя Этолии Тиндарея, Кастор, – стратегии боя, сын речного бога Эагра, брат великого певца Орфея, Лин – музыке... А какой шум поднялся в Фивах, когда знаменитый кентавр Хирон проскакал по улицам Кадмеи и остановился возле дома Амфитриона!
Амфитрион сам учил Алкида править колесницей и был доволен своим учеником...
Но вот теперь его пасынок стоит, стиснув руку безродного грязного заморыша, и глядит на приемного отца незнакомым решительным взглядом... И об эту решительность, как прибойные волны о скалу, разбиваются все гневные мысли полемарха о том, что ведь и он, Амфитрион, тоже потомок Зевса и Персеид! И он не должен спускать Алкиду его неслыханную наглость и вызывающие слова!
"Мой родич" – да как он только осмелился сказать такое? Хвала богам, в их роду нет и не было нищих, бродяг, изгоев, метанаст!
Но...
"Мой родич" – значит, и родич Зевса тоже? Вот и думай теперь, как ответить на дерзкий вызов любимого сына громовержца, полемарх!
Эйя, а ведь в бою при виде направленного на тебя копья ты не колебался бы так долго, верно?..
– ...А, мальчишки наконец-то вернулись! – весело сказал Ликимний, входя в мегарон. – Что, набегались, жеребята? А это что с вами за красавец?
– Послезавтра я запишу Иолая в списки фратрий, – с огромным трудом преодолевая каждое слово, медленно проговорил Амфитрион. – Алкмена, скажи Галантиаде, чтобы она привела мальчика в порядок...
– Спасибо, отец! – громко воскликнул Геракл.
– ...А теперь ступайте, – словно не услышав этих слов, приказал сыновьям полемарх. – Вымойтесь, переоденьтесь и постарайтесь вести себя вечером так, чтобы мне не было стыдно за вас перед гостями!
* * *
Края облаков чуть порозовели, но это был еще не закат, а лишь предупреждение о приближающемся закате. В дубовой роще несколько раз коротко просвиристели цикады и смолкли, раздумав нарушать ленивую сонную тишину.
– Я никогда тебя не спрашивал, откуда ты тогда взялся в Фивах, – глядя в спину Иолая, задумчиво проговорил Геракл.
Иолай смотрел на далекий Змеиный Холм – так, как будто ничего интереснее в жизни не видел.
– Да, – не оборачиваясь, отозвался он. – Ты меня никогда об этом не спрашивал...
-----------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
-----------------------------------------
[1] Артемида, разгневанная тем, что ей забыли принести положенные жертвы, наслала на Фивы чудовищную лисицу, которая поселилась в Тевмесской пещере и опустошала окрестности города. Чтобы задобрить чудовище, фиванцы были вынуждены каждый месяц приносить ему в жертву маленького мальчика. Артемида создала свою лисицу неуловимой, но Амфитрион попросил у афинянина Кефала его чудесную гончую Лайлапа и натравил собаку на тевмесскую лисицу. Лайлапа тоже создали боги, предопределив, что он него не сможет уйти никакая дичь, поэтому на Олимпе разгорелся спор: как разрешить неразрешимое противоречие? Наконец Зевс прервал погоню неутомимого за неуловимой, превратив собаку и лисицу в камень на Кадмейской равнине.
[2] В праздник Кронии господа приглашали рабов за стол и прислуживали им, на время меняясь с ними местами, в память о «золотом времени» Крона, когда все люди были равны
[3] Тюхэ – богиня удачи
Глава вторая. Метанаста - 1
Дома полезнее быть, оставаться снаружи опасно…
Гесиод, «Труды и дни», 8 век до н.э. (перевод В.Вересаева)
1
В Долину Лани, что лежала в самом сердце Акарнанских гор, смогла бы добраться не каждая лань: обрывистые, поросшие лесом склоны, ущелья с грозными отвесными стенами, вершины, на которых по полгода лежал снег, обескуражили бы самого бесшабашного кентавра.
Жители долины нечасто видели чужих – тем больший поднялся переполох, когда однажды осенним утром по единственной тропинке, сбегающей в долину с гор, в деревню вошла девчонка лет пятнадцати с грудным ребенком на руках. Ее босые ноги были в крови, тело прикрывали жалкие лохмотья, тонкие светлые волосы мокрыми прядями прилипли к ввалившимся щекам, и глазевшие на чужачку крестьяне громко удивлялись, как она ухитрилась пройти через горные перевалы во время осенних дождей. Добраться сюда осенью даже из ближайшей деревни было под силу разве что Артемиде-охотнице!
– А ну как это и есть Артемида, медвежья богиня? Я слыхал, олимпийцы любят под видом смертных появляться среди людей! Помните, как однажды великая Деметра вошла в дом элевсинского царя Келея?..
– Ну ты сказанул, Антай! Какая там Артемида, Деметра? Да это просто бесстыжая распутница, нагулявшая ребенка неизвестно от кого и выгнанная от позора своей семьей! И я бы поступил так со своей Креусой, если б она притащила мне ублюдка в подоле!
– Хвала Зевсу, что у меня не дочери, а сыновья...
– Небось, эта девка – из дриопов, говорят, их женщины нагуливают уродов даже от кентавров...
– Но все ж-таки, как она прошла через Волчьи Горы? До Керинеи тащиться шесть дней даже летом, а уж сейчас... Спросите вон Эвридама, он однажды сдуру двинул через Перевал Циклопов после восхода Гиад!
Сквозь этот говор, сквозь удивленные, презрительные и враждебные взгляды девочка молча прошла по деревне и опустилась в пыль возле деревенского алтаря.
Ребенок тихо захныкал, и она так же молча дала ему грудь, а толпившиеся вокруг люди галдели все громче и громче, пока Анкей не крикнул, что распутницами и их ублюдкам место не у алтаря, а в выгребной яме! Тотчас мимо щеки "распутницы" просвистел камень, второй камень упал возле ее босых ног... Но чужачка только ниже согнулась над ребенком, и тогда из гомонящей толпы вышел коретер[1] Теллеас и остановился перед ней, опираясь на крючковатый кизиловый посох.
– Откуда ты? – сурово спросил Теллеас. – Кто ты такая? Эйя, тихо, вы, там! От ваших воплей свиньи скоро начнут выкидывать поросят!
Все приумолкли, но и девчонка молчала, глядя сквозь Теллеаса измученными голубыми глазами и покачивая притихшего ребенка.
Вот так же обессиленно, но упорно качала своего малыша дочь коретера Мефона в тот вечер, когда Смерть уже распростерла черные крылья над ней и над маленьким Лином...
– Как тебя зовут? – чуть мягче спросил Теллеас – и по почти беззвучному шевелению губ с трудом угадал:
– Хлоя...
– Скинуть ее в Лисий Провал или продать теспротам! – крикнул Бланир, но осекся под свирепым взглядом коретера.
– Я возьму ее в дом вместо Мефоны, – отрезал Теллеас. – А если ты, Бланир, еще раз посмеешь хрюкнуть, сам отправишься в Лисий Провал!
Не только Бланир, но и младшие братья Теллеаса не осмелились издать ни звука при виде грозно сдвинутых бровей старика, хотя по всей толпе пробежало удивленное перешептывание.
С тех пор, как три года назад погибли во время мора жена, дочь, зять и маленький внук коретера, суровый нрав Теллеаса не стал мягче, и раз уж спятившему старику взбрело в голову удочерить чужую распутницу, лучше было ему не перечить! Но неужели он спятил настолько, что возьмет в дом не только эту худосочную белобрысую девчонку, но и ее незаконнорожденного ублюдка?
– Так что – пойдешь ко мне в дом вместо дочери? – строго спросил девчонку Теллеас...
И в замешательстве затеребил бороду, когда по ее щекам вдруг потекли слезы, поползли по дрожащим губам, закапали на головку ребенка...
– Ладно, вот еще, что такое, – забормотал Теллеас, за острый локоть поднимая Хлою с земли. – Ребенок-то хоть – мальчишка, я надеюсь? Ты его уже как-нибудь назвала?
Где злобным взглядом, где посохом он проложил себе путь через притихшую толпу и, обернувшись, коротким рычанием пресек вспыхнувший у него за спиной взволнованный гвалт.
Хлоя шатко переступала рядом с ним подламывающимися ногами; теперь она всхлипывала все громче и громче, и лишь возле самого дома коретер сумел разобрать сквозь всхлипывания гордо-боязливое:
– Иолай...
– Вот и славно... – буркнул Теллеас, распахивая дверь перед своей новой семьей. – Славно, что мальчишка! Подрастет, будет помощником... Надеюсь, он вырастет не таким плаксой, как его мать!
*
Не всем надеждам Теллеаса суждено было сбыться, но кое-какие из них все же сбылись, и коретер ни разу не пожалел о том дне, когда в его доме появились Хлоя и Иолай. С тех пор этот дом перестал быть пустым и тихим, теперь в нем с утра до ночи хлопотала новая дочь Теллеаса и раздавались буйные крики, свист и хохот подросшего сорванца, которого старик мечтал видеть своим помощником.
Теперь коретер лишь усмехался да покачивал головой, вспоминая свои давнишние наивные мечты: великий Пан, легче было бы запрячь в плуг свинью, чем заставить Иолая помогать на пастбище или в поле! Этот шалопай удивительно ловко умел увиливать от работы, зато в проказах и играх всегда был первым среди деревенской детворы.
Хлоя только всплескивала руками, когда ее сынок являлся домой под вечер с разбитыми коленками и локтями, в рваной грязной одежде, с волосами, полными иголок и репьев. А еще к этому часто прибавлялись разбитый нос, синяк на лбу и победная удаль в глазах.
Ора Карпо – "Плодоносящая" – уже восемь раз открывала небесные врата, посылая на землю осень, но Иолай продолжал оставаться самым маленьким среди своих сверстников; и все-таки он не задумываясь лез в драку с мальчишками куда больше и сильнее себя. Очень часто ему крепко доставалось в этих драках, но и его противники никогда не выходили из боя без урона, так что в конце концов даже тупоумный дылда Меналк понял, что победы в схватках с Иолаем даются ему слишком дорогой ценой. И что лучше уж не дразнить этого худенького белобрысого малыша, спрашивая, в каком стогу сена его мать потеряла его отца.
Сам Иолай пару раз спрашивал Хлою об отце, но из уклончивых грустных ответов понял только одно: все, что отец оставил на память его матери – это плоский роговой амулет, висящий у нее на груди... Ну, и конечно, его самого, Иолая – самое большое сокровище в ее жизни!
– Значит, мой отец вполне может быть даже богом, правда же, мам? Вот я и скажу об этом завтра Меналку, а если он опять посмеет назвать тебя бесстыдницей, снова наваляю ему по ушам!
Так Иолай и сделал, и разгневанный отец Меналка в который раз явился к коретеру жаловаться на его несносного внука. Теллеас (тоже в который раз) громогласно пригрозил спустить с драчуна шкуру – но беспомощно махнул рукой и не пошел за прутом, когда Иолай без малейшего раскаяния обхватил разгневанного дедушку за бока, запрокинул светловолосую голову и уставился на старика смеющимися зелеными глазами.
Во всей деревне только Хлоя и Иолай не боялись Теллеаса, а коретер любил приемную дочь не меньше, чем родную, и втайне отчаянно гордился внуком, замечая, как часто тот верховодит в играх, в которых участвуют мальчишки гораздо старше его.
Хлоя никогда не ругала сына, но одно ее просительное слово могло призвать озорника к порядку куда быстрее, чем самая громовая ругань Теллеаса. Хлоя вообще никогда не сердилась и не кричала, она была настолько же молчаливой и тихой, насколько Иолай был болтливым и шумным, и лишь иногда напевала что-то вполголоса, занимаясь работой по дому...
А ее бедовый отпрыск в это время гонял по окрестным лесам с компанией других деревенских сорванцов, распугивая буйными играми оленей, лис и кабанов.
Но после ужина, когда вся семья собиралась у очага, Иолай пристраивался рядом с матерью, клал голову ей на колени и становился таким же тихим и молчаливым, как она.
Теллеас рассказывал новости этого дня, Иолай смотрел на красные угли в очаге, а Хлоя ласково перебирала светлые кудри сына, вынимая из них репьи и чешуйки сосновой коры... Интересно, догадывалась ли она, что Иолай каждый вечер нарочно сует в волосы этот мусор, чтобы поблаженствовать потом под ее нежными легкими пальцами?
– Опять сатиры попортили двух овец у старого Гисмана, – сказал однажды весенним душным вечером Теллеас. – Выстригли у них на боках изображение фаллоса! Чего улыбаешься, Иолай? Уж лучше бы волки повадились шастать в овчарни, чем эти лесные шельмецы... На волков-то есть ловчие ямы, ловушки, дубины – а как сладишь с этими козлоногими шутниками?
– А давай, я что-нибудь придумаю, деда! – оживился Иолай, поднимая голову с материнских колен. – Чего эти козлоногие боятся?
– Я вот те придумаю! – рявкнул Теллеас, привычно протягивая руку за посохом. – Хватит того, что ты уже напридумывал вчера! Кто катался верхом на борове Кианея? Кто, я тебя спрашиваю?
– Я, конечно! Кто же еще?
– А кто бегал по бревну через Лисий Провал? Тебе, что, больше нечем заняться, негодник? Чем озоровать, лучше помог бы матери или мне!
– Так вот я же и хочу тебе помочь! Знаешь, деда, что надо сделать, чтобы сатиры больше не трогали овец?..
– Хлоя, уйми своего мальца! Кем он у нас вырастет, о великий Пан?! Вчера Лисианасса жаловалась, что ее Филандор с нашим Иолаем затеяли стрельбу из лука и расколошматили ее лучший горшок! И чтобы ты не смел даже близко подходить к Сатирову Лугу, слышишь? Не то так налуплю по заднице – до Дионисий не усидишь! Нет, просто страшно подумать, кем он вырастет...
– Он у нас вырастет воином, спасителем и героем, – ласково гладя взъерошенную голову сына, тихо сказала Хлоя.
А Иолай быстро поинтересовался:
– А где этот Сатиров Луг, дед?..
*
В поход на Сатиров Луг отправились пятеро самых отчаянных мальчишек, но даже эти храбрецы чуть не померли от страха, когда на лесном лугу их внезапно окружила компания козлоногих рогатых существ, оглушительно наяривающих на длинных дудках...
Да и как тут было не испугаться! Еще мгновенье назад луг был пустым и тихим – и вдруг под завывание дудок вокруг заплясали, топча козьими копытцами анемоны, шесть гримасничающих бородачей в лихих веночках на волосатых остроконечных ушах!
Эврипил, не выдержав, с ревом бросился наутек, остальные герои сбились в кучку и в панике уставились на Иолая... Раз внук коретера затеял это безумное дело, значит, он и должен что-нибудь предпринять!
И Иолай предпринял...
Он предпринял такое, что всю обратную дорогу мальчишки поглядывали на него с недоверчивым восхищением, наперебой вспоминая великую битву на Сатировом Лугу!
Как Иолай выхватил дудку у самого нахального сатира и врезал этой дудкой бородачу промеж рогов! Как обалдевший сперва от неожиданности бородач попытался забодать наглого коротышку, но чуть не лишился половины своей бороды! Как потом на поляне начался такой шум, и ругань, и беготня, что со всех окрестных елок посыпались шишки, а у всех сатиров послетали веночки с ушей! И как то ли игра в догонялки, то ли драка внезапно закончилась громким хохотом козлоногих и их довольными выкриками, что уже давненько они так не веселились! Это вам не то что щипать овец, правда, братцы? Эйя, приходите к нам завтра еще, малышня! Приходите, побегаем, поиграем!
– ...Нет уж, дудки, я туда больше не пойду! У меня и так от их дурацких рогов во-от такой синячище!
– Ну и нянчись со своим фингалом, Эврипил! А я обязательно пойду, мне понравилось с ними играть!
– И я тоже пойду!..
– И я! Притащу им ячменной каши, чтоб они не портили наших овец...
– Думаешь, они не сбрехали, Филандор?
– Не-е, они же поклялись великим Паном! А отец говорит, что такую клятву не нарушает ни один сатир...
Филандор вдруг умолк и остановился так резко, что Иолай, любовавшийся на отобранную у сатира дудку, с ходу натолкнулся на него.
– Ты чего? Голую нимфу увидел?
– Смотрите! – прошептал Филандор, показывая на серо-черную пелену, поднимающуюся из-за холма.
– Что это?.. – тоже шепотом спросил Эврипил.
Мальчишки переглянулись, помедлили и стремглав бросились вверх по склону. Один за другим они взлетели на вершину холма – и сразу замерли, присели, сжались.
Отсюда до деревни было уже рукой подать... Но разве это была их деревня?
Нет, в центре долины как будто бушевал разъяренный вулкан!
Над горящими посевами стелился дым, а когда ветер прижимал черные клочья к земле, становилось видно, как мечутся у пылающего частокола перепуганные овцы, как взметаются снопы искр от рушащихся домов, как мелькают в багровой кутерьме силуэты чужих людей в шлемах с высокими гребнями.
Это невероятное зрелище приковало укротителей сатиров к месту, начисто лишив их мыслей, сил, языка, и они долго молча таращились на завораживающую свистопляску дыма и огня...
Пока истошный визг – то ли гибнущей свиньи, то ли гибнущего человека – не встряхнул их с ног до головы.
– Драпаем в лес! – крикнул Филандор.
Его голос сорвал всех с места, как порыв ветра срывает опавшие листья: да, надо было прятаться, спасаться, бежать, пока бушующая в деревне огненная смерть не захлестнула и этот холм!
Все наперегонки бросились к лесу, но Иолай вдруг выронил дудку, вскрикнул:
– Мама! Дедушка! – и сломя голову помчался к деревне, даже не оглянувшись на чей-то испуганный оклик:
– Иолай!...
Всхлипывая и дрожа от нетерпения, он пробился сквозь бестолковую мемекающую овечью толкотню, подбежал к огромному костру, в который превратился дом Эврипила – и увидел его мать, лежащую на спине под частым дождем искр. Иолай рванулся было к Анфее, но остановился как вкопанный при виде безобразного розового клубка, хотя не сразу понял, что это внутренности, вывалившиеся из ее распоротого живота.
Он замер, осел на подогнувшихся ногах, и все вокруг тоже замерло, только ласточки продолжали с отчаянным щебетом метаться над своими горящими гнездами... Но потом щебет заглушили страшные вопли, грянувшие неподалеку (разве люди могут так кричать?!) – и Иолай с тонким писком рванулся вперед.
В руке у него откуда-то взялась короткая палка с обугленным концом; сжимая это смешное оружие, стараясь не кашлять от дыма, рвущего горло, разъедающего глаза, он в беспамятстве мчался сквозь жар, от которого у него только чудом не вспыхивали волосы, и уже не останавливался при виде мертвых изуродованных тел.
По всей деревне как будто свирепствовал неумолимый Арес со своими неистовыми сыновьями Фобосом и Деймосом, сжигая, терзая, уничтожая все на своем пути.
Иолай больше не плакал, слезы высохли у него на щеках, пока он бежал от южной окраины деревни к северной и видел то, что он никогда потом не сможет забыть.
Он видел отрезанные головы, торчащие на кольях рядом с сохнущими горшками, он видел жалобно скулящую собаку со страшной раной в боку, брошенную умирать на деревенском алтаре, он видел раздетую догола маленькую Астиоху, лежащую рядом со своей голой истерзанной матерью, он видел груду обезглавленных тел, сваленных возле деревенского источника, который был для жителей деревни еще святее, чем алтарь...
У оскверненного источника пили воду, орали и хохотали шестеро воинов в кожаных панцирях, в шлемах с красными гребнями: их голоса были похожи на рев пожара, на их бронзовых поножах и рукоятях мечей горели отблески огня. Чужаки не заметили маленькую фигурку, проскользнувшую мимо и скрывшуюся в дыму, и те бандиты, что грабили дома в уцелевшей от огня северной части деревни, тоже не заметили Иолая.
И он несся вперед, неудержимый и быстрый, как Гермес, стараясь не смотреть на изувеченные тела, которые были живыми людьми еще сегодня утром...
Возле самого дома его чуть не сбила с ног дико визжащая свинья с опаленной спиной, он с трудом увернулся – и сам завизжал пронзительно и дико при виде распростертого на спине Теллеаса. Коретер лежал возле порога дома, неподалеку валялся его любимый кизиловый посох.
– Дедушка!!.
Иолай отбросил палку, в два прыжка очутился рядом со стариком, упал на колени и обмер... Нет, это не было дедушкиным лицом!
Коретер встретил смерть с открытыми глазами, и меч рассек его голову ото лба до подбородка, мгновенно отправив его в Аид.
Иолай не знал, сколько времени он просидел, в оцепенении глядя на изуродованное лицо Теллеаса, как вдруг короткий хриплый хохот заставил его в ужасе вскинуть голову: гигант в медном панцире, в кожаном шлеме с красным гребнем широкими шагами приближался к нему от дома Лисианассы.
Надо было спасаться, бежать, удирать, но непреодолимый страх спеленал мальчишку по рукам и ногам, словно липкая толстая паутина. Сжавшись в комок, втянув голову в плечи, он оцепенело таращился на надвигающегося убийцу, на его блестящий медный панцирь, на растрепанный красный гребень над шлемом, на матовый от крови меч в закованной в серебряный щиток руке – наверное, вот так и должен выглядеть сам бог Арес! А от бога не спрячешься, не убежишь, бесполезно сопротивляться бессмертному убийце, какой бы ужас ни терзал твое перекрученное отчаянием тело...
Новый хохот полоснул Иолая по сердцу и наконец-то порвал облепившую его паутину: страх оказался сильнее смертного оцепенения. Мальчишка вскочил, чтобы метнуться обратно в огонь и дым, туда, где можно было спрятаться, затеряться, спастись! Но его ставшие предательски непослушными и слабыми ноги зацепились за посох Теллеаса, Иолай упал, с жалким криком перевернулся на спину – и увидел над собой взлетающее лезвие окровавленного меча...
А потом он видел уже не меч и не сжимающую этот меч руку, а лишь бородатое лицо с плоским перебитым носом, со старым шрамом на щеке, с горящими из-под козырька шлема прищуренными темными глазами...
– Иола-а-а-ай!!!
Хлоя выметнулась неизвестно откуда, в стремительном броске рванулась к сыну, с ходу упала на него, судорожно его обнимая, подминая его голову себе под грудь – и меч, нацеленный в сердце мальчишки, с хрустом врезался в ее позвоночник, прошел сквозь ее тщедушное тело и вонзился в грудь Иолая, но уже только самым концом острия.
Бандит с ругательством выдернул меч из спины сумасшедшей девчонки и злобно уставился на щербатый клинок: теперь придется полдня заглаживать зазубрину, оставленную на мече хребтом этой бешеной суки! Убийца плюнул на слабо дергающееся тело, но наносить второй удар не стал, пожалев и без того попорченное оружие; вложил меч в ножны, поднял с земли медную фиалу, которую обронили его дружки, и зашагал прочь.
Он не оглядывался и не увидел, как мальчишка выбрался из-под тела убитой матери и затеребил ее за плечо, широко разевая рот в беззвучном горестном крике. Закричать вслух Иолай так и не смог, лег в пыль рядом с Хлоей, с тихим щенячьим прискуливанием засунул голову ей под мышку и затих...
Изменившийся ветер погнал огонь на север, впереди огня топали тяжело нагруженные добычей мулы, подгоняемые древками копий. Больше в деревне нечего было взять, пора было спасать то, что удалось найти в домах здешних нищих землекопателей.
[1] Коретер – сельский староста
Метанаста - 2
2
Никто из оставшихся в живых обитателей деревни так и не узнал, откуда взялась эта банда в Долине Лани и куда она потом исчезла. Да и думали уцелевшие крестьяне не об этом, а о том, как им выжить на обугленных развалинах своих домов, среди сгоревших на корню посевов и перерезанного скота.
Из пятидесяти домов огонь пощадил лишь тринадцать, и погребальных жертв едва хватило на шестнадцать мужчин, двадцать три женщины и восемнадцать детей, отправившихся в один и тот же день в сумрачное царство Аида.
Но все-таки подземные боги получили положенные жертвы, и длинный ряд наспех слепленных глиняных гробов-ларнаков вытянулся вдоль сгоревшего частокола деревни.
Горький ветер осыпал пеплом медовые лепешки на груди у мертвецов: придется Церберу на сей раз удовольствоваться горькой подачкой вместо сладкой! И таким же горьким был многоголосый плач тех, кто бился о черную землю возле открытых гробов.
Плакал маленький Эврипил у гроба убитой матери, выла и грызла землю Электра, потерявшая мужа и троих детей, призывал страшные проклятья на головы убийц Гиерон, чьи семья погибла под развалинами сгоревшего дома, рыдал над младшим братом Филандор, повторяя, что если бы он взял с собой Фока на Сатиров Луг, малыш остался бы жив... Даже всегда сдержанный и хладнокровный Мелий рвал волосы и голосил о своем единственном сыне, вымоленном, выпрошенном пятнадцать лет назад у Зевса и отнятом теперь безжалостным Аресом!
Только внук убитого коретера Иолай не плакал.
Он стоял возле гроба матери и как будто плохо понимал, что происходит вокруг; за все время после гибели матери и деда он не сказал ни единого слова, и люди вокруг шептались, что мальчишка повредился в уме.
Время от времени Иолай наклонял голову, пытаясь лизнуть ранку у себя на груди, а потом снова молча смотрел на неподвижное спокойное лицо Хлои... И только когда одну за другой стали закрывать крышки ларнаков, он вдруг дернулся, осторожно снял с шеи матери роговой амулет и надел его на себя.
Это движение привлекло к нему внимание нового коретера деревни Фаланта.
– Надо будет отвести метанасту в Анакторий и обменять на пару свиней, – буркнул Фалант, мельком взглянув на мальчишку (тогда-то Иолай и услышал впервые презрительное словечко "метанаста"). – Не кормить же его сейчас, когда самим жрать нечего!
– Это я должен получить за него свиней! Я приносил погребальные жертвы за его мать! – живо отозвался младший брат Теллеаса Диктий, и Иолай метнулся взглядом от Фаланта к тому, кого он привык называть дядей. – Только кто же даст двух свиней за такого тщедушного раба?
– Да пусть дадут хоть одну, все равно ты ее не... – сердито начал было Фалант, но осекся, не договорив: Иолай сорвался с места и стрелой помчался прочь по сожженному полю.
– Куда?! – взревел новый коретер, швыряя вслед беглецу посох, прежде принадлежавший Теллеасу. – Стой! Эйя, верните его!
Несколько мальчишек бросились вдогонку, а Фалант стоял и бессильно ругался до тех пор, пока метанаста и его преследователи не скрылись за гребнем холма. Он выругался еще крепче, завидев на холме возвращающихся мальчишек: среди русых и черноволосых голов светловолосой головы он не увидел.
*
То, что смогла когда-то сделать его мать, сможет сделать и он!
Если она однажды сумела пробраться через эти горы, значит, и он через них пройдет!
Ну и что же, что он не знает, куда идти? Она этого тоже не знала!
И Иолай упорно продолжал двигаться на юг, то спускаясь с поднебесных круч, то карабкаясь в захватывающую дух высоту, то по уши увязая в снегу высокогорных перевалов – а грифы с надеждой парили над ним в ожидании скорой поживы... Но плоский амулет на груди грел его, как материнская ладонь, не давая обессиленно упасть в снег и сдаться: нет, он не останется здесь на радость хищным птицам!
Упрямство Иолая было сродни упрямству горных ручьев, пробивающих себе путь через камни, и в конце концов снег нехотя отпускал свою жертву. Странник скатывался в теплую долину, пестрящую медоносными цветами, и выгонял остатки холода из тела и души в азартной охоте за вкусными кузнечиками...
А потом снова пускался в путь через заснеженные горы, через ущелья с грозными отвесными стенами – жилище кабиров[1] и нимф эхо – через леса, где до него не бывал ни один человек, через гудящие камнепадами перевалы...
В самой непроходимой путанице диких гор жили свирепые великаны-циклопы; Иолаю не раз приходилось прятаться в расселинах скал, пережидая, пока одноглазый великан не протопает мимо и его тяжкая поступь не стихнет вдали. Временами скалы содрогались от еще более тяжких ударов – это циклопы ковали молнии для громовержца Зевса, и перестук их гигантских молотов всегда предвещал большую грозу.
Иолай ждал беды, едва заслышав звонкий говор молотов одноглазых кузнецов, но все-таки каждый раз гроза обрушивалась на него с внезапностью лавины. Мутные потоки несли с гор мешанину из грязи и камней, ветер выл в расщелинах, словно сотня вырвавшихся из Аида эриний, молнии полосовали небо над вершинами, и Иолай, в полубеспамятстве распластавшись под холодными плетями дождя, уже не верил, что амулет на груди сможет спасти его от этого кошмара. Он не сомневался, что разгневанный Зевс мечет свои огненные стрелы именно в него, в жалкую букашку, осмелившуюся забраться так высоко в небо, почти к жилищам бессмертных богов!
Но эту букашку не так-то просто было испепелить.
Весенние дожди сменились летним зноем, горы Акарнании сменились горами Этолии, осталась позади широкая мутная река Ахелой, потянулись холмы Озолийской Локриды – а Иолай все еще был жив! Ни великаны-циклопы, ни молнии Зевса, ни дикие звери, ни камнепады не прикончили его, и голод его тоже не одолел.
Он ел в лесах желуди, орехи, ягоды и дикий лук, он добывал еду в деревнях, которые теперь все чаще попадались на его пути, и вскоре здорово поднаторел в игре в бабки и в кости и в драках с большими компаниями местной детворы. Деревенские огороды тоже исправно снабжали его едой, но самой огромной удачей было наткнуться на стадо овец, охраняемое не слишком бдительными пастухами. Тогда Иолай сосал молоко вместе с ягнятами и укладывался спать в блаженном тепле между мягкими овечьими боками... Иногда ему удавалось прожить среди овец несколько дней кряду, прежде чем пастухи обнаруживали, что в их стаде появился лишний ягненок – нахальный ягненок о двух ногах.
И вновь Иолай шел по звериным и человеческим тропам, по растрескавшимся от зноя подножьям холмов, по душистым островкам фриганов, по равнинам, где зрели хлеба, по серебристым оливковым рощам, по густым дубравам, по пестрым от цветов берегам рек...
В речных гротах жили приветливые наяды, в дубравах и рощах резвились нифмы и наигрывали на дудках сатиры; с этим дружелюбным народом всегда можно было поиграть и поболтать, и в обмен на самый простенький веночек они охотно угощали "человеческое дитя" вкуснейшим медом.
Иолаю случалось болтать не только с нимфами и сатирами, но и с пугливыми дриадами: он нередко ночевал в дуплах деревьев в такой дикой лесной глуши, что дриады принимали его за своего, за «дикий росток», как они называли своих непоседливых малышей.
Все поля, холмы, озера, рощи до глубокой осени были полны буйной радостной жизни – в озерцах плескались и хохотали лимнады[2], с цветка на цветок хлопотливо перелетали нимфы мелиссы[3], на полянах куролесили толстопузые силены...
Вот только кентавры долго не попадались на пути Иолая, пока наконец в предрассветных сумерках этолийских гор он не увидел силуэт полуконя-получеловека: кентавр галопом промчался по гребню холма и скрылся, прежде чем задремавшее эхо успело повторить перестук его копыт.
Конечно, не все обитатели холмов были приветливы и дружелюбны: Иолаю дважды пришлось спасаться на дереве от волков, а еще опаснее волков были разбойничьи банды, разбивавшие лагеря в ложбинах возле дорог. Зимой же и поздней осенью, когда холод выгонял его в путь по ночам, ему приходилось делить дорогу с ночными демонами и чудовищами.
Ночь-Нюкта распахивала наверху свой черный плащ, усеянный сверкающими искрами звезд, и Иолай трус’ил по озаренной зыбким лунным светом земле под тоскливый вой волков и уханье сов в вершинах кипарисов. В ночную пору все вокруг становилось зыбким, ненадежным, тревожным, опасным; в каждом дереве мерещилась неведомая угроза, каждая тень грозила бедой, а в стылом воздухе над головой реяли то ли нетопыри, то ли души умерших, оставшихся без погребения... И в одну из таких холодных ночей на дороге между Тифореей и Ледоном Иолай повстречал великую ночную богиню Гекату.
Каменные глыбы дороги задрожали от внезапного грома колес, и едва он успел отскочить во мрак придорожных кипарисов, как из лунного серебра вылетела колесница, запряженная вороными конями. Ими правила женщина с бьющимся по ветру покрывалом черных волос, в которых извивались живые змеи – или это только показалось вжавшемуся в дерево мальчишке? Колесница скрылась за поворотом, вслед за ней черными тенями промелькнули пять стигийских псов, и Иолай выдохнул воздух, который все это время удерживал в груди. Он оторвался от древесного ствола, встряхнулся и вернулся на дорогу...
Никакие богини не стоят того, чтобы из-за них сворачивать с пути! И никакие ночные демоны не стоят того, чтобы их бояться.
Никакой, самый отвратительный, самый злобный, самый коварный демон не смог бы сотворить с Иолаем ничего ужасней того, что с ним уже произошло.
Потому он не собирался бояться ни кровожадной ламии, ни ведьмы Галло, ворующей детей, ни эмпусы с ослиными ногами, обутыми в бронзовые башмаки. От ламии и Галло в случае чего можно было бы убежать, а от эмпусы избавиться было и того проще: стоило только покрепче ее обругать, как она сама с визгом удирала, стуча своими бронзовыми башмаками... Иолай проверил это однажды в ночной роще возле маленькой этолийской деревушки.
И уж тем более он не собирался бояться дневных чудовищ вроде зубастого Эвринома, летающего верхом на коршуне и обгладывающего до костей трупы в могилах!
Но зато в любой самый ясный день, задремав на прогретой солнцем лужайке, он мог внезапно увидеть над собой то, что было страшнее всех демонов на свете: Лицо со шрамом на щеке, с плоским перебитым носом, с кривящимся среди курчавой бороды провалом рта, с жадным предвкушением смерти в прищуренных черных глазах – его, Иолая, смерти... Это Лицо росло, затемняя собою солнце, закрывая собою все небо, не оставляя в мире ничего, кроме режущего ужаса и смертной тоски – да что перед ним были Акко, Мормо и Алфито, смешные буки, которыми пугали в Долине Лани непослушных детей!..
...И в ту ночь, когда Иолай впервые уснул под крышей дома Амфитриона, Лицо снова привиделось ему.
Он лежал тогда в маленькой комнате на неслыханно мягкой кровати – дочиста отмытый, натертый благовонным маслом, с чистыми, тщательно расчесанными волосами (служанка Алкмены Галантиада полдня терпеливо распутывала его жуткие свалявшиеся колтуны), до одурения объевшийся божественно вкусной едой...
В соседней комнате давно уже заснули Геракл и Ификл, а Иолай все никак не мог уснуть в непривычной сытости, мягкости и тепле, все покачивался на ременной сетке кровати, вспоминая многокрасочный шум недавнего пира, пока сон наконец не подобрался к нему...
И тотчас над ним обрадованно нависло Лицо, распахнуло хохочущую пасть, уставилось сверху черными дырами глаз, сковало по рукам и ногам непереносимым ледяным ужасом – так сковывает самый свирепый горный мороз, ероша волосы на всем теле, скрючивая судорогой пальцы, неумолимо подбираясь к сердцу, чтобы стиснуть его в последний раз когтистой лапой и остановить...
– Иолай! Иолай! Проснись!..
– А?! Что?!
Он вскинулся, дрожа и задыхаясь, замахнулся кулаком на того, кто наклонился над ним в темноте... Но его кулак перехватила маленькая сильная рука, а в следующий миг он узнал голос Геракла:
– Тебе что, приснилось что-нибудь? Ты так кричал...
– Я?.. – выдохнул Иолай, снова падая на постель, на покрытые льняными простынями овчины.
Его колотила судорожная дрожь, от намертво стиснутых челюстей ломило в ушах, теплые струйки пота противно щекотали виски.
Из соседней комнаты донеслось сонное ворчание Ификла...
А в этой комнате было не так уж темно: в узкие окна под потолком врывались лучи лунного света, но кровать, по счастью, стояла в самом темном углу, и Геракл не мог разглядеть его лица. А Иолай не видел лица Геракла, он видел только, как тот топчется рядом, кутаясь в регею[4]; наконец сын Зевса нерешительно присел на краешек кровати и тихо сказал:
– Знаешь, мне, бывает, тоже тако-ое приснится! Но ты не бойся, тебя здесь никто не...
– Я ничего не боюсь! – взвившись на постели, звеняще воскликнул Иолай.
– Да, я знаю, ты очень смелый человек! – согласился Геракл.
Иолай ощетинился еще больше, пытаясь отыскать в его голосе ловко упрятанную насмешку... Но нет, кажется, Геракл говорил совершенно серьезно!
На насмешку Иолай мгновенно нашелся бы, что ответить, но он так и не смог придумать, что сказать на эти спокойные доброжелательные слова.
А пасынок полемарха, поерзав на кровати, смущенно прошептал:
– А я тут недавно увидел во сне эмпусу... Знаешь, как заорал, перебудил почти весь дом!
Иолай недоверчиво фыркнул.
– Завтра, в эмера куреотий[5], отец принесет за тебя в жертву овцу, – после долгого молчания снова зашептал Геракл. – Тогда ты станешь моим братом и будешь спать в одной комнате с Ификлом и со мной... Хотя, вообще-то, знаешь... Боги хранят все комнаты в этом доме...
Так и не дождавшись ответа, он встал и пошлепал босыми ногами к двери.
– Геракл! – вдруг окликнул Иолай.
– А? Что? – обернулся на пороге Геракл.
– Если опять увидишь эмпусу, зови меня, – решительно велел Иолай. – Я умею с ней расправляться!
– Правда? Вот здорово! Договорились! А ты зови меня, если что, ладно?
– Угм... – неопределенно проворчал Иолай.
Геракл вышел, а Иолай свернулся клубком, положил под щеку ладонь и спокойно закрыл глаза.
Лицо давно растворилось за сиянием лунных лучей, и зловредному Тифию, демону ночных кошмаров, нечего было делать в этом доме, охраняемом таким множеством богов.
Здесь у входа замерла на страже статуя грозной богини Гекаты, здесь за наружной дверью стояла статуя Гермеса Строфатия – Поворотного, здесь во дворе еще не стерлась кровь с алтаря Зевса Геркейоса – Оградного, здесь кладовые охраняло изображение Зевса Ктесия – Умножителя Богатства...
Но самое главное – здесь, в соседней комнате, спал Геракл. Сын Зевса. Будущий великий герой. Защитник богов и людей. Прославленный Г`ерой. Его будущий брат...
Да пусть к ним попробуют сунуться хоть Лицо, хоть эмпуса, хоть ламия!
* * *
– Да...
Иолай повернулся спиной к Змеиному Холму и посмотрел Гераклу в глаза.
– Ты никогда меня ни о чем не спрашивал... Спасибо.
Геракл протянул руку и тронул роговой амулет у него на груди.
– Так вот, значит, откуда у тебя это, – задумчиво проговорил он. – И это... – он коснулся пальцем тонкого белого шрама под левым соском, и Иолай резко дернулся, словно его ткнули пальцем в свежую рану.
– Больно? – Геракл поспешно отдернул руку. – Извини...
– Шутишь? Мы же в Элизиуме, здесь никогда никому не бывает больно! – бодро откликнулся Иолай.
Энергично взлохматил волосы на затылке и добавил:
– Зато здесь, как и там, иногда зверски хочется есть... Ты, наверное, тоже проголодался? Я пойду принесу что-нибудь пожевать!
Он нырнул между деревьями, но приостановился и с любопытством спросил:
– Слушай, а эти ваши божественные амброзия и нектар... Они вкуснее чечевичной похлебки Хирона?
-----------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
-----------------------------------------
[1]Кабиры – демонические существа малоазийского происхождения, дети Гефеста и нимфы Кабиро. Ониприсутствовали при рождении Зевса и входили в окружение Великой матери Реи, были известны своей мудростью
[2] Лимнады – нимфы озер и болот
[3] Мелисса – пчела
[4] Регея – род одеял, стелилась на овчины, покрывавшиеся простынями.
[5] Эмера куреотий – третий день праздника Апатурий. В этот день детей записывали в списки фратрий, и отцы приносили за них жертву – курейон.
Глава третья. Кентавр Хирон
Видели Фивы и Кадма прославленный брак, и Эдипа
Свадьбу несчастную. Здесь оргии Вакх учинял.
За осмеянье которых наказан Пенфей. Эти стены
Строились звуками струн, пали со стонами флейт.
Здесь родила Антиопа к добру, и на грех Иокаста,
С чадолюбивой Ино дерзкий здесь жил Атамант.
Был злополучным всегда этот город. Как много и славных
И безотрадных найдешь мифов в истории Фив.
Филипп Фессалоникский, 1 век н.э.
Праздники Апатурий промелькнули, как одно мгновенье, и на рассвете двадцать четвертого дня месяца алалкомений Менекей прибежал к дому полемарха, чтобы идти в школу вместе с Ификлом и с новым пасынком полемарха Иолаем.
Но путь другого пасынка Амфитриона лежал сегодня совсем в другую сторону: за ручей Главк, на Олений Холм, туда, где вот уже два года жил кентавр Хирон, ради сына Зевса сменивший пещеру на горе Пелион на Пещеру Антиопы в Гириее. Почти два года Геракл каждый второй день ходил учиться у знаменитого кентавра божественным премудростям, но больше никто из фиванских детей не удостоился чести быть учеником бессмертного сына Крона.
Поэтому Менекей и Ификл не поверили своим ушам, когда Геракл заявил, что сегодня вместе с ним в пещеру Хирона пойдет и Иолай.
Менекей удивленно распахнул большие голубые глаза, а Ификл разразился неистовым хохотом.
– Ты что, думаешь, Хирон возьмет этого недоростка себе в ученики? Ха-ха-ха, ну и потеха! Нет, ты слышал, Менекей? Тебя, фиванского царевича, Хирон не захотел учить, а этого приблуду...
– Ификл! – гневно воскликнул Геракл.
– Сам ты приблуда! – грозно заявил Иолай.
Он был одет в новую чистую одежду, на его ногах красовались новехонькие сандалии, и он был сейчас ничуть не похож на того грязного всклокоченного замухрышку, который так отчаянно дрался за пекарней Сотиона из-за куска ячменной лепешки. Но роговой амулет с изображением сложенных пальцев – знака, отвращающего беду – по-прежнему висел у него на груди, с ним Иолай наотрез отказался расстаться, и его белокурые волосы, аккуратно подстриженные ниже ушей, тщательно расчесанные и смазанные маслом, уже опять закрутились непокорными волнистыми завитками, сведя на нет все утренние труды Галантиады.
– Ладно-ладно, – посмотрев на него сверху вниз, ухмыльнулся Ификл. – Иди к Хирону, сам увидишь, как он тебя встретит! Он, чтоб ты знал, учит только сыновей богов, да и то не каждого-любого! Он учил самого Асклепия, а еще Аристея[1], сына Аполлона и нимфы Кирены... Скажи, Менекей!
– Да, – кивнул Менекей. – Знаменитого Аристея, основателя городов и изобретателя ремесел!
– Вот-вот! А тебя он сразу вышвырнет из своей пещеры, ка-ак даст копытом под зад!
– Это мы еще увидим, кто кому даст!.. – задрав нос и стиснув кулаки, начал было Иолай, но Геракл потянул его за руку:
– Пойдем, Хирон не любит, когда опаздывают!
– Он не любит, когда к нему в пещеру суется кто попало! – проорал им вслед Ификл – и насмешливо заржал по-лошадиному.
– Да не обращай внимания, Ификл просто злится на Хирона за то, что тот отказался его учить, – сказал Геракл, как только они завернули за поворот.
– А Хирон что, и вправду такой свирепый? – небрежно осведомился Иолай. – И он взаправду учит только сыновей богов?
– Да ничего подобного! Сперва он учил нас обоих, но потом...
– Что – потом? – заглянув Гераклу в лицо, спросил Иолай, когда тот вдруг запнулся и замолчал.
– Потом Ификл поймал ящерицу и бросил ее в горящий очаг... – неохотно ответил Геракл (у Иолая удивленно округлились глаза и приоткрылся рот). – И Хирон сказал, чтобы он не смел даже близко подходить к его пещере...
– А-ха! Так значит, Кронид учит не только полубогов? А почему же он тогда не захотел взять в ученики Менекея? А меня он возьмет, как думаешь, Геракл?
– Не знаю... Но мы у него спросим!
– Не захочет – так и не надо, – с напускным равнодушием пожал плечами Иолай. – Подумаешь! Эйя, глянь, какая интересная палка у того старикана!
– Где? Тшш! Это же сам прорицатель Тиресий!
– Да ну? Правда-правда? Тот самый, да, Геракл? Тот самый?
Тук, тук, тук! – навстречу им шел худой старик в невзрачной одежде, держась за посох с загнутой ручкой... Похоже было, что посох движется сам по себе, деловито постукивая по камням щербатой мостовой, уверенно находя дорогу и ведя за собой старика, который старался только не отстать от своего деревянного поводыря...
Тук, тук, тук!
Встречные почтительно уступали Тиресию дорогу, даже пегая свинья с недовольным хрюканьем убралась с его пути, чтобы снова зарыться пятачком в отбросы после того, как старик проследовал мимо...
Тук, тук, тук!
– Иолай, хочешь, спросим сейчас у Тиресия, кем ты будешь, когда вырастешь? – шепнул Геракл.
– Я буду воином, спасителем и героем! – не задумываясь, ответил Иолай. – Давай лучше спросим, где он раздобыл такую палку!
– Это я знаю, я тебе потом расскажу...
"Тук, тук, тук!" смолкло – прорицатель остановился перед мальчишками, глядя поверх их голов чуть заведенными кверху водянисто-серыми глазами. От высокого старика вообще веяло какой-то странной водяной прохладой, Иолаю даже показалось, что Тиресий все-таки видит их, но смутно, словно сквозь неспокойную поверхность реки. По спине Иолая побежали зябкие мурашки, но Геракл громко сказал:
– Радуйся, Тиресий! – и Иолай торопливо повторил за ним это приветствие.
– А-а, Геракл! Иолай! – отозвался старик.
Мимолетная улыбка на мгновение оживила его спокойное бледное лицо, словно короткая зыбь от брошенного в воду камня...
А потом странный посох снова задвигался, застучал, провел прорицателя между расступившимися мальчишками – и повел, повел Тиресия дальше по извилистой улице, безошибочно огибая лужи, оставшиеся после недавнего дождя.
– Слушай, откуда он знает, как меня зовут? – шепотом спросил Иолай.
– Он еще и не то знает! – гордо откликнулся Геракл. – Понимаешь, когда-то давным-давно, когда он был мальчиком, он случайно увидел купающуюся Афину, и за это богиня в гневе ослепила его. Но мать Тиресия, нимфа Харикло, подруга Афины, так молила богиню сжалиться, что взамен зрения, которое она не могла уже вернуть, Афина дала Тиресию этот волшебный посох, дар прорицания и жизнь, равную семи человеческим жизням... Говорят, он живет в Фивах почти двести лет, аж со времен Кадма! Эйя, куда ты?
– Я пойду все-таки спрошу у него!.. – с этими словами Иолай сорвался с места и помчался вдогонку за стариком.
Оставшись стоять посреди улицы, Геракл с беспокойством смотрел, как Иолай догнал Тиресия, как прорицатель наклонился к смельчаку, опершись на свой замерший посох... Но разговор их длился недолго – старик отправился дальше, а Иолай бегом вернулся к Гераклу, необычно задумчивый и тихий.
Они продолжили путь, и сын Зевса долго молча посматривал на приятеля, но за воротами Кадмеи наконец не выдержал:
– Ну, и что тебе сказал Тиресий?
– Так... Какую-то ерунду... – теребя амулет на шее, рассеянно отозвался Иолай. – Он сказал, что я сойду в Аид не однажды... Но ведь такого просто не может быть, правда?
– Да... Нет! Не знаю... Вообще-то Тиресий никогда не ошибался... Надо будет спросить у Хирона... А что он еще тебе сказал?
Но они уже вышли на агору Нижних Фив, туда, где начинались съестные ряды, и Иолай, потянув носом, быстро ответил:
– А еще он сказал, что нам надо захватить с собой побольше еды, раз мы идем на весь день в Пещеру Антиопы!
– Иолай, ты ведь сегодня уже столько всего съел! – удивился Геракл. – Ты что, опять голодный?
– Еще нет, но скоро буду, – пообещал Иолай, с вожделением косясь на корзины со свежими лепешками.
– Ничего, у Хирона найдется, что поесть. Знаешь, он готовит самую вкусную чечевичную похлебку в мире!
– А вот спорим, что она не вкусней, чем эти лепешки? – прищурив левый глаз, сказал Иолай.
Геракл засмеялся, ткнул его локтем в бок, но спорить не стал.
Несмотря на ранний час, агора уже вовсю продавала, зазывала, покупала, благоухала ароматами жареного и печеного, пестрела разноцветными тканями, сверкала изделиями оружейников и ювелиров, звенела тимпанами танцовщиц, мычала голосами продаваемого скота и голосами бедолаг, которых обрабатывали зубодеры... Здесь одновременно происходило столько интересного, что хотелось иметь сто глаз, как у Аргуса, чтобы увидеть все, что творилось спереди, сзади, справа, слева, со всех сторон!
Там несколько человек висели на шее норовистого жеребца, не желающего переходить от старого хозяина к новому, тут двое воинов выбирали луки и стреляли по сплетенной из соломы мишени, чуть подальше в центре азартно вопящей толпы дрались на столе бойцовые петухи...
Мальчишки ловко пробирались сквозь шумную толчею, но Геракл то и дело останавливался, чтобы с кем-нибудь поздороваться (ему приветливо отвечали не только ровесники, но и взрослые мужчины, и даже важные седобородые старики), а Иолай через каждые несколько шагов застревал то перед килкойей[2] с оружием, то перед фокусником, заглатывающим острый меч, то перед знахарем, пронзительно расхваливающим заморские зелья и демонстрирующим их чудодейственные свойства на своем терпеливом помощнике... От выставленной на продажу боевой колесницы Гераклу пришлось оттаскивать друга за руку, но едва они прошли четверть плетра, как у тележки, везущей пифосы[3] с зерном, отлетело колесо, и Геракл бросился помогать растерянному торговцу.
Зеваки мгновенно забыли про фокусника и столпились вокруг пасынка полемарха – еще бы, никакой фокусник не смог бы проделать то, что проделал этот десятилетний малыш!
Иолай, пораженно приоткрыв рот, смотрел, как его товарищ легко приподнимает край тележки, которую только что с трудом тащил здоровенный мул: в Долине Лани один-единственный пифос с зерном всегда поднимали двое взрослых мужчин, да и то, если им на помощь приходил еще третий! Но пока торговец надевал обратно слетевшее колесо, Геракл преспокойно удерживал на весу впятеро больший груз, и было видно, что ему гораздо легче держать тележку, чем выносить восхищенные взгляды толпы и слышать возгласы, прославляющие божественную силу сына Алкмены.
Наконец чека встала на место, и тогда мальчишка рядом с Иолаем завопил так громко, что даже сонный мул торговца задергал ушами.
– А ты знаешь, кто это? – гордо сказал Иолай крикуну. – Это – мой брат!
– Ты сдурел, что ли, недомерок? – презрительно фыркнул мальчишка. – Это же сам Геракл!..
...Сын Зевса вырвался от исходящего благодарностями торговца и очутился между Иолаем и мальчишкой в тот миг, когда они уже собирались броситься друг на друга.
– Что случилось? – распихивая противников в стороны, быстро спросил он. – Что вы не поделили?
– Геракл, да этот придурок говорит, что он твой брат! – заискивающе наябедничал мальчишка.
– Он правильно говорит, – спокойно откликнулся Геракл, взяв Иолая за руку. – Пойдем, Иолай!
Вот тут-то Иолай и почувствовал впервые до замирания в груди, что значит быть братом Геракла!
Он никогда не забудет, он будет помнить даже после смерти, как пораженно отвисла челюсть у глупого мальчишки, как люди торопливо расступались перед ним и перед его братом-полубогом, как летел им вдогонку взволнованный гомон толпы, пока они наконец не свернули в тихую безлюдную улочку...
Тут Геракл вздохнул с облегчением и замедлил шаг, а Иолай выдернул руку из его ладони и с интересом спросил:
– Послушай, а разве полубог должен помогать всяким там задрипанным торговцам чинить их сломанные тележки?
– Почему же нет? – удивленно откликнулся Геракл. – Мне это было совсем не трудно, не то что ему!
– Да-да-да! – согласился Иолай, забегая с другой стороны и лукаво заглядывая ему в лицо. – Тогда бы ты заодно помог и мулу волочь тележку, тебе же это было бы совсем не трудно, не то что ему!.. Я пошутил, – быстро сказал он в ответ на укоризненный взгляд товарища. – Вообще-то, у тебя это здорово получилось... В следующий раз надо будет попробовать и мне!
– Конечно, попробуй. А еще лучше, попробуем вместе, ладно?
– Эт-то еще почему? – сразу ощетинился Иолай. – Думаешь, я один не смогу?..
– Нет, я этого не говорил...
– А может, ты думаешь, что раз твой отец – Зевс, а мой – неизвестно кто...
– Смотри, – торопливо перебил Геракл, показав на черную каменную плиту возле городских ворот, к которым они тем временем подошли. – Знаешь, что это такое? Это – кенотаф Кадма и Гармонии!
– Это... Что – кого? – озадаченно переспросил Иолай, сразу перестав вызывающе задирать подбородок.
– Это кенотаф Кадма и его жены Гармонии. Понимаешь, когда герой умирает на чужбине, ему на родине ставят пустую могилу, кенотаф, чтобы было где ему поклоняться...
– А-а, понятно! И где померли эти Кадм с Гармонией?
Мальчишки вышли за арку ворот, и на них сразу набросился холодный ветер, которому трудно было разгуляться в тесноте узких кривых фиванских улиц. Но здесь, за пределами городских стен, ветер мог делать все, что вздумается – и бешено крутил над дорогой клубы пыли вперемешку с красно-желтыми листьями, мотал черные копья кипарисов, ерошил траву в поле и волосы путников...
Впрочем, никого, кроме Геракла и Иолая, не было у Огигейских ворот в то холодное ветреное утро. Дорога, спускающаяся с холма, была совсем пустой и так и звала, чтобы по ней пробежались!
– Кадм и Гармония вообще нигде не умерли, – терпеливо объяснил Геракл. – Их превратили в змей.
– Что-о? Правда-правда? Как это, расскажи! Только давай сперва пробежимся наперегонки вон до того дерева, ладно?
– Давай! – согласился Геракл и стал развязывать ремешки сандалий.
Иолай разулся первым и заплясал на месте, с наслаждением зарываясь босыми ногами в нежную тонкую пыль.
– Уф! И как это эмпуса все время ковыляет в своих бронзовых башмаках, да еще на ослиных копытах? – с сожалением воскликнул он. – Геракл, ну, давай скорей, чего ты возишься, как больной? Шевелись! Ну, ты готов наконец? Ну, готов? А-ла-ла, побежали!
Оказывается, Геракл умел рассказывать всякие интересные истории ничуть не хуже Менекея!
Иолай даже не заметил, как они свернули с большой дороги и зашагали по тропинке между огородами, так его захватил рассказ про легендарного Кадма, основателя Фив (которые, впрочем, тогда еще не назывались Фивами).
Кадм был сыном финикийского царя Агенора и братом прекрасной Европы, красотой равной бессмертным богиням. В нее, конечно же, влюбился эгидодержавный Зевс (разве мог громовержец пропустить такую красотку?). Владыка Олимпа превратился в чудесного быка с золотыми рогами и похитил Европу, когда она с подругами гуляла по весеннему лугу. Божественный бык-похититель переплыл с принцессой на спине через море на остров Крит, где Европа родила Зевсу трех сыновей – Миноса, Сарпедона и Радаманта.
Теперь-то об этом знают все, именем Европы сейчас названа половина мира, но тогда Агенор ничего не знал о судьбе своей любимой дочери. В безутешном горе он послал на ее поиски сыновей, под страхом смерти запретив им возвращаться домой без сестры. Фойникс, Килик и Кадм долго странствовали по свету, но так и не смогли отыскать принцессу, а вернуться домой не решились, опасаясь гнева отца. Кадм дольше других пытался найти сестру, но когда понял, что ему не суждено вернуться на родину, обратился за советом к дельфийскому оракулу, спрашивая, где ему поселиться.
– "Иди вслед за коровой, которую ты увидишь при выходе из святилища, – ответил Кадму оракул Аполлона, – и там, где она ляжет на траву, воздвигни стены города и стань его царем."
Кадм так и поступил. Вместе со своими спутниками он дошел вслед за коровой во-от до того холма, на вершине которого корова остановилась, замычала и спокойно легла на траву. Финикийский царевич сложил алтарь на вершине холма, чтобы принести благодарственную жертву, а слуг послал в ближайшую рощу за водой.
Но в те времена в роще рядом с источником жил гигантский змей, сын одной из эриний и бога войны Ареса – весь покрытый твердой, как бронза, чешуей, с длинными ядовитыми зубами, вечно голодный, такой же кровожадный и свирепый, как и его отец. И едва слуги Кадма погрузили сосуды в источник, как этот змей напал на них и разорвал на куски...
– А Кадм тогда порубил на куски змея, да? – не утерпев, возбужденно перебил Иолай. – Правда же, Геракл? Да?
– Конечно, Кадм так и сделал! Он долго бился с ужасным гадом и наконец пригвоздил его к вековому дубу, так что дуб под тяжестью змея согнулся аж до земли... Я потом покажу тебе это дерево! По совету Афины-Паллады Кадм вырвал у чудовища зубы, засеял ими поле, и вскоре из зубов выросли вооруженные люди – спарты[4], которые сразу схватились за копья и вступили друг с другом в кровавый бой. В долгом бою полегли все воины, кроме пятерых, самых могучих и стойких; эти пятеро по знаку Афины бросили оружие на землю и заключили друг с другом братский союз. Уцелевшие спарты помогли Кадму одержать победу над здешними дикими племенами и построили стены крепости, названной в честь своего основателя Кадмеей...
– Брось, такого просто не может быть! – снова перебил рассказчика Иолай, оглядываясь на акрополь на холме. Даже отсюда царящая над равниной каменная громада казалась жилищем скорее титанов или богов, чем смертных людей. – Не может быть, чтобы эти стены отгрохали каких-то шесть человек!
– Конечно, их было не шесть, а гораздо больше, ведь вместе с Кадмом сюда пришло много финикийских переселенцев. К тому же самую трудную часть работы проделали циклопы, подручные бога Гефеста... Потому что все боги любили Кадма – все, кроме Ареса, который никак не мог простить ему убийство своего ползучего сына. И хотя по воле Зевса Арес отдал Кадму в жены свою дочь Гармонию, бог войны все равно затаил ненависть к царю и в конце концов превратил обоих супругов в бессловесных змей...
– Но это же несправедливо! – стукнув себя кулаком по раскрытой ладони, воскликнул Иолай. – Раз Аресов ползучий сынок первым напал на слуг Кадма, значит, Кадм просто должен был его убить, правда? Ведь правда же, Геракл?
– Конечно, правда. Только бог войны редко бывает справедлив, – со вздохом рассудительно ответил Геракл. – Но, говорят, Зевс перенес Кадма с Гармонией в Элизиум, где они счастливо живут до сих пор, хотя и в образе змей... Эйя, ты куда?
– Постой, пока ничего не рассказывай, я сейчас вернусь! – скороговоркой откликнулся Иолай. – Кажется, там что-то уже созрело...
– Иолай, – тихо сказал Геракл. – Это же чужой огород!
Иолай оглянулся через плечо, поколебался и вернулся обратно на тропинку.
– Да? – со смесью смущения и нахальства буркнул он. – Я не заметил! М-м, Геракл... А те высоченные стены вокруг нижних Фив – их что, тоже построили Кадм, циклопы и спарты?
– Нет, их построили Зет и Амфион, – прикусив улыбку, ответил Геракл. – И знаешь, как они это сделали?
– Как?
– Они были сыновьями Зевса, братьями-близнецами, вместе правили в Фивах, но были ничуть не похожи друг на друга. Силач Зет обожал охоту и битвы, а Амфион больше всего на свете любил играть на кифаре, которую подарил ему Аполлон. И когда братья решили обнести стеной нижний город, Зет в одиночку таскал огромные камни, а Амфион играл на кифаре, и камни под его музыку двигались сами собой, складываясь в несокрушимую стену!
– Вот это да! Здорово! Послушай, а отец Менекея, теперешний ваш... Наш царь Креонт, он кто – сын Зета или сын Амфиона?
– Нет, он вообще им не родственник. Вот смотри, как было дело: после Полидора, сына Кадма, здесь правил сын Полидора Лабдак, после смерти Лабдака при его малолетнем сыне Лае в Фивах воцарился жестокий царь Лик, дядя Антиопы, которая родила от Зевса Зета и Амфиона. Боясь, что отец разгневается на нее за связь с Зевсом, Антиопа отнесла новорожденных сыновей на гору Киферон, а там их нашел и воспитал один пастух...
Раньше Геракл даже не подозревал, что рассказывать истории может быть так же интересно, как слушать их!
Огороды вокруг давно кончились, теперь мальчишки шагали по полю, поросшему шалфеем, чертополохом и дроком, окуда было уже рукой подать до крутого холма с лесистой вершиной – жилища кентавра Хирона.
Раньше дорога до Оленьего Холма часто казалась Гераклу длинной и скучной, но сегодня она показалась ему такой удивительно короткой, что он нарочно сделал крюк по полям, чтобы успеть рассказать Иолаю историю про Зета и Амфиона...
Про то, как выросшие на горе Киферон близнецы убили царя Лика и его жестокую жену Дирку в отместку за обиды, причиненные их матери, про то, как братья потом вместе долго правили в Фивах (тогда-то этот город и стал называться так в честь жены Зета Фивы), и про то, как жена Амфиона Ниоба в недобрый час отказалась приносить жертвы богине Латоне, да еще во всеуслышанье похвалилась, что, дескать, у нее, у Ниобы, двенадцать прекрасных детей, тогда как у Латоны их всего лишь двое!
Да, у Латоны было только двое детей, зато это были боги-лучники Артемида и Аполлон, и они не прощали оскорблений, нанесенных их матери. Вскоре все Фивы содрогнулись от ужаса, услышав звон тетивы невидимых луков и увидев трупы на улицах города: шесть сыновей и пять дочерей Ниобы пали в один день от стрел разъяренных богов, но это было лишь началом божественной мести. Вскоре черный мор пронесся по всей Кадмее, унеся в Аид сотни жизней, не пощадив и Зета с его несчастной женой[5]... Амфион покончил с собой, не вынеся смерти детей, а Ниоба от горя обратилась в камень, и боги перенесли ее на родину, в Сипил, чтобы там она вечно лила слезы о погибших детях и муже...
– ...А после того, как Зет, Амфион и их семьи погибли, в Фивах начал править царь Лай, правнук Кадма, который был очень скверным человеком!
– Да? И что он такое натворил?
– Много чего... Например, он приказал убить своего новорожденного сына.
– Да ну? Правда-правда? Почему?
– Это длинная история... Понимаешь, сперва у царя долго не было детей. Лай отправился в Дельфы, чтобы узнать, в чем причина такого несчастья, и оракул напророчил ему гибель от руки собственного сына. Поэтому, когда у его жены Иокасты родился мальчик, царь приказал проколоть ступни ребенка, связать их проволокой и бросить малыша на горе Киферон, чтобы его растерзали дикие звери...
– Вот поганец! Геракл, у вас тут что, весь Киферон завален брошенными детьми?
– Это еще не все. Потом Лай похитил мальчика Хрисиппа, сына царя Писы Пелопа, и опозорил его.
– Что... он сделал с этим мальчишкой? – озадаченно переспросил Иолай.
– Н-ну... Я сам толком не знаю... Лучше спроси у Хирона, – замявшись, ответил Геракл. – Мне он этого не объяснил... Но после того, как Лай сделал с Хрисиппом вот это самое, мальчик покончил с собой, а фиванцы изгнали царя из города. С тех пор тут и правит Креонт – брат жены Лая, Иокасты...
– И отец Менекея, да? А он что за человек?
– Он хороший и справедливый человек, не то что наш прежний царь!
С этими словами Геракл легко перепрыгнул через ручей, протекающий у подножия холма, и протянул с того берега руку, чтобы помочь Иолаю.
Но Иолай сердито мотнул головой:
– Вот еще, я сам! – разбежался и прыгнул в стороне от протянутой руки.
Не допрыгнул до берега две ступни и с шумом плюхнулся в воду.
– Иу! – жалобно пробормотал Геракл, но даже не попытался помочь Иолаю вылезти на берег.
Он уже понял, что на любое предложение помощи его новый брат отвечает гордым сверканием глаз и возмущенным возгласом: "Вот еще, я сам!"
Поэтому сын Зевса отвернулся и стал взбираться по тропинке на холм, изо всех сил стараясь не оборачиваться, когда промокший до нитки упрямец за его спиной разъезжался ногами по глине и чуть не падал.
Так, в молчании поднимаясь друг за другом, они дошли до середины холма – и тогда Иолай деловито окликнул:
– Эйя, Геракл, знаешь, что я тут подумал? А вдруг сын Иокасты все-таки не погиб? Вдруг его тоже подобрал какой-нибудь пастух, как когда-то подобрали Зета с Амфионом?
– Нет, этого не может быть, – остановившись, помотал головой Геракл. – С тех пор прошло уже двенадцать лет, если бы среди киферонских пастухов появился мальчик с искалеченными ногами, Иокаста с Креонтом давно бы об этом узнали!
– А может, тот пастух не оставил ребенка себе, а подарил его кому-нибудь? Может, у него у самого было уже полным-полно детей, а кто-нибудь из его приятелей как раз был бездетным...
Холм вздрогнул, как будто под ним заворочался Тифон, Иолай вскинул глаза и больно прикусил язык: вниз по склону на них с гулким топотом копыт несся получеловек-полуконь!
Это было похоже на лавину, на камнепад, на горный обвал!
Да, однажды Иолай уже видел кентавра, но оказалось, что увидеть кентавра мельком, издалека, и увидеть его в двух плетрах от себя – это такие же разные вещи, как смотреть на обвал со стороны или вдруг очутиться у него на пути...
А они с Гераклом стояли как раз на пути у обвала.
Кентавр был от них уже ближе, чем в двух плетрах, его мощные вороные ноги мелькали в неудержимом галопе, густая грива седых волос развевалась по ветру, мускулистые руки были грозно сжаты в кулаки – он мчался, как буря, как стихия, против которой невозможно устоять! Невозможно, даже если ты – полубог!
Но Геракл как ни в чем не бывало продолжал торчать на тропинке, прямо на пути у разогнавшейся стихии.
– Не бойся, это... – начал было он, увидев, как дрогнули колени и широко распахнулись глаза резко побелевшего Иолая – но больше ничего не успел сказать.
Иолай бегом кинулся вверх по склону, проскочил мимо, выбросил в сторону руку и бессознательным судорожным движением попытался отпихнуть Геракла себе за спину...
А косматая громада, под копытами которой вздрагивала земля, была уже совсем-совсем близко!..
...Копыта впечатались в землю, замерли в локте от босых ног Иолая, и в наступившей тишине Геракл договорил:
– …это мой учитель Хирон!
Он шагнул вперед и положил ладонь на плечо приятеля.
– Радуйся, Хирон!
– Радуйся, – низким голосом отозвался кентавр.
Лошадиные вороные ноги переступили по траве, человеческие руки скрестились на широкой груди, полуприкрытой седой бородой, из-под густых седых бровей на Иолая внимательно взглянули серые глаза – так могла бы посмотреть на него гора... Или тысячелетнее дерево... Или горный поток... Или звездное небо, пытающееся разглядеть жалкую смертную букашку, ползущую по далекой земле!
Иолай вдруг почувствовал, до чего же он замерз в своей мокрой одежде, у него просто зуб на зуб не попадал от холода. Он обнял себя за локти, но все равно продолжал трястись мелкой противной дрожью... Нет, конечно, он дрожал только из-за холода, а вовсе не из-за того, что на него уставился вороной конь, от груди которого поднимался торс седого человека!
– Хирон, это мой новый брат – Иолай, – громко сказал Геракл, крепче сжав щуплое закаменевшее плечо. – Можно, он тоже будет твоим учеником? Пожалуйста!
Хирон снова переступил передними ногами по истоптанной траве.
– Ты что же, хочешь учиться наукам, мальчик? – свысока гулко осведомился он.
– Нет! – выпалил Иолай, прежде чем успел подумать, что отвечает.
Все это время он стоял, запрокинув голову, у него уже сильно ныла шея, но он упрямо продолжал смотреть в глаза горе... Дереву... Потоку... Звездному небу...
– Нет? Тогда зачем же ты сюда пришел? – приподняв брови, удивленно спросил Хирон.
– Потому что Геракл сказал, что ты готовишь самую вкусную чечевичную похлебку в мире! – так же отчаянно и честно ляпнул Иолай – и брови кентавра совсем скрылись под седыми волосами, перехваченными на лбу крученым ремешком...
Гераклу нечасто приходилось слышать, как его учитель смеется, но сейчас на хохот Хирона отозвалось раскатистое эхо из Пещеры Антиопы.
Иолай вздрогнул, но так и не отвел взгляда.
– Мне уходить, да? – тихо спросил он, когда Хирон наконец умолк и принялся вытирать слезящиеся глаза.
– Нет, ты можешь остаться, – прогудел кентавр – теперь он был ничуть не похож на гору, на дерево, на поток, на звездное небо. – Так и быть, я возьму тебя в ученики, Иолай... Новый брат Геракла!
– Что, правда-правда? – Иолай радостно посмотрел на Геракла, и тот восторженно хлопнул его по спине. – Вот здорово! Значит, я могу остаться?
– Можешь, – Хирон заскользил копытами по траве, с трудом разворачиваясь на крутом склоне. – Пойдем, тебе надо посушиться у очага. И впредь запомни, что ученики приходят ко мне только в сухой одежде!
– Понятно! Уже запомнил! Хирон, а раз я теперь тоже твой ученик, скажи – что такое сделал Лай с мальчиком Хрисиппом?
Старый кентавр как будто споткнулся на все четыре ноги одновременно.
– Да, я чувствую, что еще не раз пожалею о своем решении, – оглянувшись через плечо, медленно проговорил он. – И еще не раз буду вспоминать о тех спокойных днях, когда я учил одного Геракла! Ступай к очагу, Иолай, о мальчике Хрисиппе мы с тобой как-нибудь после поговорим!
[1] Аристей – буквально «Наилучший».
[2] Килкойя – возвышение для товара.
[3] Пифос – большая бочка.
[4] Спарты – “посеянные”.
[5] Жена Зета Фива, завидуя Ниобе, у которой было двенадцать детей, хотела убить любимого сына Ниобы, но по ошибке заколола своего единственного сына Итиса.
Глава четвертая. Обучение героев
Рос у родимой Геракл, как в саду деревца молодые.
Амфитрион, царь аргосский, отцом его почитался,
Выучил мальчика чтенью заботливый сын Аполлона,
Лин, престарелый герой, неустанный его воспитатель...
...Всем тем уловкам искусным, к которым аргосские мужи
В схватке умеют прибегнуть, а также и нужным приемам,
Тем, что в кулачном бою применяют, ремнями обвиты,
Страшные в битве борцы, и уменью сражаться упавши -
Всем этим разным уловкам обучен он сыном Гермеса
Был, Гарпаликом фанотским, с которым, его лишь увидев,
Мериться силой своей не решался никто в состязаньях:
Так его хмурились брови угрюмо на лике грозящем.
Быстрых коней погонять с колесницы и, вкруг огибая,
Столб невредимо объехать, ступицы колес не сломавши,
Амфитрион обучил с любовью милое чадо...
...Копья вперед выставлять и щитом от плеча прикрываться,
В недруга метить, от ран, мечом нанесенных, не дрогнуть,
Строить фаланги ряды, наперед измерять свои силы,
Если приблизится враг, и над конницей быть господином -
Все это Кастор ему показал...
Феокрит, «Геракл-младенец», 4-3 века до н.э. (перевод М.Грабарь-Пассек)
1
Хирон оказался прав – с тех пор, как у него появился новый ученик, спокойные дни для него безвозвратно канули в Лету.
Нельзя сказать, чтобы Иолаю тяжело давалась учеба, но заставить его усердно заниматься было трудней, чем заставить воробья ходить шагом вместо того, чтобы скакать. А Иолай скакал и шумел больше, чем целая воробьиная стая!
В один из первых дней после его появления Хирон ненадолго отлучился из пещеры, оставив своих питомцев зубрить ханаанейский алфавит, а на обратном пути уже издалека услышал пронзительный смех Иолая и громкий хохот Геракла. И уж конечно, вовсе не заданный урок так развеселил и вдохновил двух шалопаев!
Мягко ступая копытами по траве, Хирон обогнул склон и увидел, чем занимаются его ученики.
Иолай, стоя на солнцепеке перед пещерой, сжимал в руке длинную нитку, к концу которой был привязан большой жук-бронзовка: жук с раздосадованным гудением описывал широкие круги, но не мог вырваться за пределы, ограниченные привязью. Время от времени он норовил сложить крылья и упасть в траву, но Иолай опять раскручивал нитку, заставляя бронзовку пускаться в новый полет... У жука был очень недовольный вид, а мальчишки то и дело разражались радостным смехом.
Они так увлеклись своей летающей игрушкой, что даже не заметили появления Хирона и испуганно подпрыгнули, когда кентавр вдруг хмыкнул прямо за их спинами.
Иолай обернулся, проворно смотал нитку и спрятал жука в ладонь, Геракл виновато понурил голову...
– Э-э-э, Хирон... А мы уже все выучили! – выпалил Иолай.
Но Хирон молча и пристально смотрел на него до тех пор, пока съежившийся под взглядом кентавра сорванец не протянул ему обмотанного нитками жука.
Тогда, осторожно разматывая нитку, Хирон сурово проговорил:
– Любой циклоп, Иолай, сильнее тебя настолько, насколько ты сильнее этого жука. Значит, любой из них мог бы привязать к тебе веревку и заставить тебя бегать до тех пор, пока ему не надоела бы эта забава... Или до тех пор, пока ты смог бы бегать!
– Вот еще! Стал бы я бегать для какого-то циклопа! – возмущенно вякнул Иолай.
А Геракл убито пробормотал:
– И я тоже играл с этим жуком...
– А потом циклоп мог бы раскрутить тебя над головой, такая игра наверняка показалось бы ему еще интересней, – не обратив внимания на их слова, ровным тоном продолжал Хирон. – Ну разве это не смешно, когда кто-то летает против своей воли?
– Да отпустил бы я потом этого жука, – переминаясь с ноги на ногу, пробубнил Иолай. – С ним же ничего такого не случилось, подумаешь!
– И лишь после того, как циклоп вволю наигрался бы тобой, он, может, и отпустил бы тебя... Если бы захотел. Потому что когда одно существо настолько сильнее другого, в его власти делать со слабым все, что ему вздумается, верно? Стоит ли обращать внимание на жужжание, писк или крик того, кто в сто раз слабее тебя?
– Но это же просто безмозглый жук... А я – человек! – уже совсем тихо возразил Иолай.
И Геракл, придвинувшись к нему, чуть не плача напомнил:
– Я ведь тоже играл с этим жуком!
– В горах Акарнании, – все тем же спокойным голосом, от которого по спине пробегали мурашки, продолжал гнуть свое Хирон, – живут циклопы, умеющие ковать такие дивные вещи, какие не под силу сделать ни одному человеку. И когда кто-нибудь из них встречает босоногого грязного крестьянина, он смотрит на него сверху вниз и думает: "Да это же просто безмозглый человек!" Он прав, как ты думаешь, Иолай?
Хирон подбросил вверх освобожденную от нитки бронзовку, и жук с радостным гудением взвился в голубой простор. Иолай проводил его глазами и принялся рыть ямку большим пальцем ноги, даже не пытаясь ответить на каверзный вопрос наставника.
Геракл тоже молчал, и когда молчание сделалось совсем уже невыносимым, Иолай поднял глаза на кентавра и шепотом спросил:
– Мне больше сюда не приходить, да?
– Приходи, – сумрачно откликнулся Хирон. – Но больше никогда так не делай!
С этими словами он скрылся в пещере, а мальчишки переглянулись и опустились рядом на большой камень у входа.
– Уж лучше бы он меня высек! – после долгого молчания подавленно пробормотал Иолай.
– Да, и меня тоже, – кивнул Геракл. – Только Хирон никогда никого не сечет!
– Ну ничего! – немного подумав, приободрился Иолай. – Завтра я опять нарисую на стене школы Пайтака верхом на свинье, пусть он высечет меня вместо Хирона!
В чем – в чем, а в вопросах порки на Пайтака всегда можно было положиться. Школьный учитель в отличие от Хирона никогда не расставался с бичом, прутом и бамбуковой палкой и не задумываясь пускал все это в ход.
Злостным нарушителям дисциплины вроде Иолая и Ификла иногда доставалось по нескольку раз на дню, и все же, несмотря на порку и на одуряющую скуку уроков, в школе могло быть интересно и весело.
Например, там можно было поиграть в большой шумной компании в жгут, в лунки, в "сколько у меня в руке желудей?", можно было узнать, что, оказывается, Тиресий раньше был женщиной (вот это да!), а еще там всегда можно было подраться с мальчишками из компании Ификла.
За сыном полемарха ходили по пятам и во всем ему подражали самые наглые парни, которые обожали затевать драки, но почему-то очень не любили получать отпор.
Зачастую драка начиналась с вызывающего вопроса:
– Эйя, как ты думаешь, кто сильнее – Ификл или Геракл? – и если вопрошавшему не нравился ответ, а поблизости не было самого Геракла, в ход немедленно пускались кулаки.
Если сын Зевса оказывался рядом, он быстро растаскивал драчунов, но и тогда коварный вопрос оставался без ответа. Правильного ответа на него не знал, наверное, и сам прорицатель Тиресий!
Да, Геракл был божественно силен, но и Ификл был ничуть не слабее; ни в метании копья, ни в беге, ни в прыжках братья ничуть не уступали друг другу, а в борьбе и в панкратии им поочередно удавалось прижать друг друга к земле...
Однако Иолай мог поспорить на что угодно, что Геракл нарочно поддается брату – это было как раз в характере полубога. Сколько раз Иолай возмущенно орал на него, подозрительно легко одержав над ним верх на тетрайоне.
Сам Геракл никогда ни на кого не орал, лишь один-единственный раз Иолай увидел своего друга по-настоящему рассерженным... И, о боги, не хотел бы он увидеть такое еще раз!
В тот день, впервые познакомившись с ременным бичом учителя Пайтака, Иолай спозаранку удрал из школы, до позднего вечера шлялся по городу и явился домой уже на закате, по самую макушку переполненный сплетнями, подобранными на улицах Нижних Фив. Сплетни пчелами жгли ему язык, и, увидев в перистиле Геракла, Иолай недолго думая обрушил на него весь ворох потрясающих новостей:
– Геракл! А это правда, будто Зевс провел с твоей матерью не одну ночь, а целых три, чтобы зачать тебя без лишней суеты? И это правда, что громовержец слил тогда три ночи в одну, запретив Гелиосу появляться на небе и наслав на все человечество непробудный сон? А еще на нижней агоре говорили, что Амфитрион с тех пор больше не входит к Алкмене, чтобы не стать соперником Зеса... Это правда? И правда, будто Зевс поклялся, что после Алкмены он уже никогда не ляжет ни с одной смертной женщиной? И правда, что...
Геракл слушал эту птичью скороговорку, все больше темнея глазами, но Иолай ничего не замечал. Возбужденно пританцовывая на месте, он продолжал выпаливать один вопрос за другим...
Как вдруг его резко прервали на полуслове.
Геракл ухватил болтуна за грудки, приподнял и с такой силой ударил спиной и затылком о стену, что сверху посыпались камешки и пыль. Весь воздух вырвался из легких Иолая, он не сразу снова смог вдохнуть, но куда сильнее у него перехватило дыхание от ярости, с какой Геракл рявкнул ему в лицо:
– Никогда больше не смей повторять сплетни про мою... – он на мгновение запнулся, – ...про нашу мать!!!
Словно сам разгневанный Зевс-громовержец в упор глянул на Иолая, кто бы мог подумать, что добрые серые глаза Геракла способны метать такие молнии?
Чуть дыша между вдавленными ему в ребра кулаками и стеной, Иолай вдруг вспомнил того жука-бронзовку: вот теперь он понял, каково было бедняге, зажатому в его руке! Наверное, жуку тогда было так же тесно, как и ему сейчас, да еще, должно быть, и страшно впридачу...
Но сам Иолай в тот миг до предобморочной темноты в глазах испугался лишь одного – что Геракл так на него рассердился, что никогда уже не захочет с ним знаться!
– Я... больше... не буду... – с трудом выдавил Иолай. – Прав... да!..
Зевс-громовержец исчез в мгновение ока, а занявший его место Геракл так быстро разжал кулаки, что Иолай, приземляясь, больно отбил себе пятки.
Теперь они смотрели друг на друга с одинаковым испуганно-виноватым видом; наконец Геракл моргнул и пробормотал:
– Я тебя сильно стукнул? Извини... Я не хотел...
– А, ерунда! – быстро ответил Иолай, стараясь не подавать виду, что каждый вдох отдается у него острой резью в затылке и в спине.
– Нет, правда... Тебе больно?
Геракл осторожно потрогал затылок друга, сразу наткнулся на здоровенную шишку и болезненно вскрикнул:
– Иу! Пойдем скорей к маме, пусть она...
– Вот еще! – попятившись, сердито фыркнул Иолай. – Я же сказал – все в порядке!
– Эйя, жеребята! – окликнул Ликимний, выходя из продомоса в нарядном синем гиматии с золотой каймой. – Вы бы пошли, поиграли с моими малышами, а то они совсем замучили служанок и Перимеду! А Перимеда совсем замучила меня... И с чего она взяла, что я провожу с ней слишком мало времени? По-моему, я провожу с ней достаточно времени, иначе откуда бы в гинекее взялось двое наших сыновей?
Ликимний подмигнул и пошел через двор к воротам – быстрый, веселый и беспечный, словно птица.
– Конечно, не беспокойся! – крикнул ему вдогонку Иолай. – Мы поиграем с Аргием и Меланом!
Ликимний, не оборачиваясь, благодарственно поднял руку – и исчез за воротами... Скорее всего, до утра.
Младший брат Алкмены и впрямь куда меньше времени проводил с семьей, чем со своими шалопаями-дружками в разных недостойных женатого мужчины развлечениях, зато он был веселым и добрым, с ним Иолаю всегда было легко и просто... Не то что с мрачным молчаливым Амфитрионом, который старался вообще не замечать навязанного ему силой второго приемного сына.
Жена полемарха Алкмена, наоборот, всегда была с приемышем приветлива и добра (так же, как с детьми всех своих служанок и рабынь) – но она была такой величественной и такой ослепительно-прекрасной, что у Иолая никогда не хватало духу даже мысленно назвать ее мамой. И он только с порога комнаты иногда мгновенье-другое смотрел, как Алкмена ласкает Геракла, который в отличие от Ификла никогда не стеснялся забежать в гинекей и примоститься у материнских ног.
Что ж, зато Иолай всегда мог точно так же приласкаться к веселой говорливой толстушке Галантиаде. У этой любимой служанки Алкмены было, правда, двое своих сыновей, но ее доброты с избытком хватало и на "несчастного сиротку", которого она отмывала в ванне в первый день Апатурий, охая и причитая над его синяками, ссадинами и торчащими ребрами. Иногда Иолаю казалось, что Галантиада любит его даже больше своих сорванцов – иначе почему она все время норовила подсунуть ему лишний вкусный кусок?
"Несчастный сиротка" с удовольствием лопал все, что ему давали, но продолжал оставаться худым и низкорослым...
Но рост и сила – это было все, в чем он невольно уступал Гераклу, в остальном же он до крови из носу, до растянутых жил, до потери сознания старался быть не хуже богоравного сына Зевса!
Раз Геракл с восьми лет учится управлять колесницей – значит, и он должен уметь ею управлять!
И вскоре Амфитрион был вынужден признать, что у его нового пасынка настоящий талант колесничего, что если этот недоросток не свернет себе шею из-за своей безрассудной лихости, он вскоре обойдет на любой дороге и Ификла, и Геракла, да, пожалуй, и его самого...
Раз Геракл умеет перепрыгивать через ручей у Холма Оленя – значит, и он, Иолай, тоже должен через него перепрыгнуть!
И ничего, что пока каждый третий его прыжок заканчивался падением в ручей и ворчанием Хирона из-за его промокшей одежды.
Раз Геракл может прижать лопатками к площадке самого педотриба Антая – значит, и он должен это проделать!
И в конце концов Иолай действительно сумел опрокинуть Антая носом в грязь тетрайона, к немалому удивлению учеников палестры и к огромному возмущению самого педотриба. Вместо похвалы Антай наградил своего победителя ударом раздвоенной палки и завопил, что такими подлыми приемами может пользоваться только голытьба в грязных уличных драках! Выбрось из головы подобные гнусные штучки, козий сын, если ты хочешь, чтобы из тебя получился настоящий воин, слышишь?!
Но от Автолика, обучавшего сыновей полемарха премудростям борьбы, Иолай слышал совсем другое, а он почему-то куда больше верил словам этого прославленного мошенника, чем словам честнейшего педотриба.
О том, что Автолик – не только искусный борец, но и знаменитый вор, Иолай узнал от Менекея, который был почти так же всезнающ, как прорицатель Тиресий.
По словам Менекея, Автолик получил от своего отца Гермеса не только любовь к воровству, но и способность неузнаваемо менять облик украденных вещей, поэтому очень долго никому не удавалось поймать хитреца с поличным. Больше всего от этого страдал царь Эфиры[1] Сизиф, живший по соседству со знаменитым вором и испытывавший на себе все неудобства такого соседства. Автолик то и дело угонял у царя скот, а потом искусно менял масть и даже пол украденных быков и коров, лишая хозяина скота возможности доказать кражу.
Однако сам Сизиф недаром слыл одним из величайших хитрецов Эллады – в конце концов он все же придумал, как обличить вора. На копытах у всех своих животных он вырезал слова: "Украдено Автоликом" и после очередной кражи пришел по отпечаткам копыт прямо в загоны похитителя, прихватив с собой свидетелей-соседей. Тут уж сыну Гермеса не удалось отвертеться, и гнев могущественного правителя Эфиры был так велик, что Автолику пришлось принять предложение Амфитриона и пересидеть горячее время в Фивах, обучая его сыновей искусству борьбы... Надо сказать, что борьба, которую преподавал им эфирец, отличалась от той, которую им преподавали в палестре, больше, чем жаркое солнце отличется от прохладной луны.
На тренировках Автолика даже не заходило речи ни о "честных", ни о "подлых" приемах, здесь существовали только приемы, помогающие победить, а на все остальные просто не стоило тратить время. Впрочем, ни один педотриб не назвал бы тренировками побоища, которые устраивал Автолик в перистиле[2] дома Амфитриона.
В этих побоищах верх полагалось брать любой ценой и любым оружием – хоть кулаком, хоть камнем, хоть глиняной хутрой[3]; если же под рукой не оказывалось ни хутры, ни палки, ни камня, и разбитые кулаки уже отказывались сжиматься, а перед носом вдруг появлялась лодыжка противника – тогда в ход могли быть пущены зубы...
Эфирец никогда не наказывал, а наоборот, хвалил своих учеников за такое противозаконное "зверство", и счастливчик, которому все-таки удавалось сбить сына Гермеса с ног, мог твердо рассчитывать на похвалу, а не на удар раздвоенной палкой, как это бывало в палестре. Вот только подобные победы случались не чаще, чем дожди в летнем месяце агрионии. Автолик был так же быстр, как и силен, так же силен, как и ловок, и так же ловок, как и неутомим.
Каждый второй день он добросовестно отрабатывал хлеб, который ел в доме полемарха, всеми доступными способами стараясь вышибить дух из его сыновей – а знал он таких способов неисчислимо много!
Под конец тренировки его ученики без сил валились на истоптанную землю, а сын Гермеса усаживался рядом, упирался острым подбородком в колено и то ли в шутку, то ли всерьез начинал поучать сопящих в изнеможении бойцов:
– Жизнь, малыши – это вам не площадка в палестре! Жизнь не знает тех глупых правил, которые вбивает вам в головы педотриб. Все правила создаются только для того, чтобы потрафить слабакам, а жизнь пожирает слабаков с потрохами, уж поверьте в этом мне, Автолику[4]! Заучите одно-единственное правило, малыши: можно делать все, что поможет вам победить, нельзя делать ничего, что заставит вас проиграть! Если не получается взять силой – берите наглостью, если видите, что одной наглости мало – берите злостью, если и злость не помогает – берите ловкостью, хитростью, быстротой, а еще лучше – пускайте в ход все одновременно, и никогда не думайте, что делаете слишком много! Хитрите, обманывайте, притворяйтесь, будто сдаетесь... Но на самом деле не сдавайтесь никогда! И запомните: жизнь – это тот же самый бой, а в бою нельзя оглядываться на тех, кто рядом. Надейтесь только на самих себя, никогда не ждите, что кто-нибудь вас выручит, спасет, прикроет вам спину! И никогда не тратьте сил, чтобы поднять на ноги упавшего неудачника, иначе вас растопчут вместе с ним... Так, я вижу, ты со мной не согласен, Геракл! А ты, Иолай – ты со мной согласен?
– Конечно! – шмыгая разбитым носом, отзывался Иолай. – Только знаешь что, Автолик? По-моему, тот удар с поворотом лучше делать не с правой, а с левой руки, тогда можно будет правой еще добавить неудачнику в челюсть!
– Что ж, давайте попробуем! – прищурив синий с искоркой глаз, говорил Автолик. – Эйя, поднимайтесь, малыши! Хватит пролеживать бока, за работу!
-----------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
-----------------------------------------
[1] Эфира – впоследствии Коринф.
[2] Перистиль – внутренний двор.
[3] Хутра – горшок.
[4] Автолик – буквально “сам волк” или “олицетворение волка”.
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
Обучение героев - 2
2
Прошло какое-то время, и Амфитрион с удивлением обнаружил, что Автолик и Иолай нашли общий язык не только на площадке для борьбы.
В тот злосчастный день полемарх застал их в одной из дальних пустующих комнат: усыновленный им метанаста и сын Гермеса сидели рядом за столом, заваленным дешевыми браслетами, деревянными канфарами[1], кожаными булами[2] и прочим немудреным барахлом, среди которого, однако, поблескивал и золоченый волчок Геракла. Возле стола сгрудились возбужденно галдящие слуги, там же топтался и Геракл – и вся толпа не сводила горящих глаз с двух половинок ореха в руках у Иолая.
Иолай ловко подвигал скорлупки по столу, гоняя между ними горошину; потом быстро накрыл горошину одной из скорлупок и громко провозгласил:
– Вот она есть, а вот ее нет! Угадай, кто самый зоркий, где горошина сейчас?
Все слуги наперебой загалдели, показывая кто на одну скорлупку, кто на другую, но Иолай выжидательно смотрел на людей у стола, пока наконец водонос Евтим не положил на стол сушеную смокву и не ткнул пальцем в правую половинку ореха...
– Оп-ля! – воскликнул Иолай, приподнимая скорлупу – горошины под ней не оказалось. – Вот она где! – он приподнял левую скорлупку, показал всем горошину и с довольной миной засунул смокву в рот...
А скорлупки тем временем перешли к Автолику.
– Вот она есть, а вот ее нет! – произнес он магические слова и начал катать горошину по столу так же быстро и ловко, как это только что проделывал белобрысый мальчишка...
Но полемарх уже понял, что здесь происходит, раздвинул плечом толпу и очутился возле стола.
Увидев над собой Амфитриона, Иолай подавился смоквой и закашлялся, однако Автолик как ни в чем не бывало поднял на хозяина дома ясные синие глаза.
– А, радуйся, Амфитрион! – приветливо сказал он. – Хочешь угадать, под какой скорлупкой горошина? Проверь свою зоркость, дружище!
– Автолик, – негромко проговорил Амфитрион, сурово глядя в бесстыжую синеву его глаз, – когда я приглашал тебя в Фивы, я знал, что ты знаток не только борьбы и уличных драк. Но я никогда не просил тебя учить моих сыновей еще и плутовству впридачу!
Кажется, Автолик все же немного смутился, потому что промедлил с ответом – как вдруг за него ответил Иолай, который тем временем успел откашляться и проглотить смокву.
– Эту игру придумал я! – поднявшись и прижавшись лопатками к стене, звонко заявил он.
– Ну, вообще-то мы с малышом придумали ее вместе! – быстро оглянувшись на Иолая, лучезарно улыбнулся Автолик. – И я думал, ты скажешь мне спасибо, Амфитрион, за то, что я учу твоих детей не только борьбе, но и другим вещам, которые могут им пригодиться в жизни!
– Впредь я прошу тебя учить их только борьбе, – веско произнес полемарх. – А если я еще раз увижу кого-нибудь из слуг за этим развлечением, я вспомню, где в моем доме хранится ксолон[3]! Все – вон отсюда! А ты, Евтим, возьми Иолая и поучи его бичом, как надо себя вести. Похоже, до сих пор его нигде этому не учили!
Зеленые глаза Иолая ярко вспыхнули на побледневшем лице, но он презрительно сощурился и выдвинул нижнюю челюсть.
Зато Геракл, шагнув к Амфитриону, умоляюще воскликнул:
– Отец!
Полемарх перевел взгляд с одного приемного сына на другого.
– Он обыгрывает тебя, он обманом забирает твои игрушки, и после этого ты просишь, чтобы я его не наказывал? – медленно проговорил Амфитрион. – Да, похоже, Автолик прав: тебе еще многому стоит поучиться в жизни! Евтим, ты будешь пороть Иолая до тех пор, пока он не закричит!
С этими словами полемарх вышел из комнаты, даже не обернувшись на новый возглас Геракла:
– Отец, пожалуйста!..
И не услышав ехидной реплики Иолая:
– О-ей, как я перепугался!
Автолик откинулся вместе со стулом к стене и насмешливо посмотрел на своих учеников.
– Да-а, малыши, – благодушно протянул он, – нельзя сказать, чтобы вы хорошо усвоили мои уроки! Ну зачем тебе, Иолай, понадобилось говорить, что ты придумал эту игру? Кто тебя тянул за язык?
– Потому что я взавправду ее придумал! А вот тебе зачем понадобилось говорить, что мы придумали ее вместе?
– Хм-м... А ведь и вправду – зачем? – раскачиваясь на стуле, задумчиво проговорил Автолик. – Ну, наверное, затем, – а, верней, потому, – что мне эта невинная забава со скорлупками ничем не грозила, тогда как тебя Амфитрион вполне мог прибить под горячую руку... И тогда ты бы пропустил сегодняшнюю тренировку! Но ты, похоже, легко отделался, счастливчик. Надеюсь, у тебя хватит ума заорать при первом же ударе?
– Вот еще! Я вообще не собираюсь орать! – возмущенно фыркнул Иолай.
Геракл с ужасом посмотрел на него, а верзила Евтим, положив волосатую лапищу на щуплое плечо мальчишки, пробурчал:
– Ну, пойдем, что ли... Раз хозяин велел...
– Не лапай меня, Тифон! Я сам пойду, понял? – огрызнулся Иолай.
Сбросил с плеча руку водоноса, еще выше задрал подбородок и пошел рядом с Евтимом к двери...
Но теперь Геракл побледнел куда сильнее Иолая, оттолкнул от него раба и звенящим голосом заявил:
– Нет! Ты не будешь его пороть!
– Как это – не буду? – снова подступая к провинившемуся, ужасно удивился Евтим. – Конечно, буду, раз хозяин сказал. Как же иначе?..
– А я сказал – не смей его трогать! – Геракл заступил водоносу дорогу, а когда тот попытался его обойти, схватил Евтима за пояс...
И хорошо, что полемарх, уходя, оставил дверь открытой, иначе от нее осталось бы только щепки!
– Элелеу! – восхищенно вырвалось у Иолая.
– Сильно, но неискусно, – заметил Автолик. – Лучше бы ты применил тот прием, который мы разучивали вчера – ну, тот, с подсечкой под щиколотку! А, вот он опять появился, давай, делай, он как раз удобно стоит!
Евтим ввалился в комнату, потирая затылок, в его вопле перемешались страх, жалоба и угроза:
– Раз хозяин велел – значит, надо, иначе никак нельзя!
– Да ладно тебе, Геракл, в первый раз мне, что ли? – подал голос из-за спины друга Иолай. – В палестре и в школе вон все время... А ты забери свой волчок, я бы тебе все равно его потом отдал!
– Еще один урок, Иолай: никогда не возвращай выигранное, награбленное или украденное! – назидательно произнес Автолик, но мальчишки даже не посмотрели в его сторону.
– Евтим порет не так, как порют в палестре и в школе, – тихо сказал Геракл. – Когда он был рабом в доме Теламона, он забил там до смерти одного слугу!
– Что хозяин велел, то я и делал! – упрямо пробубнил Евтим. – Я всегда делаю, что велит хозяин!
– Видишь? – голос Геракла надломленно дрогнул. – Он же тебя просто убьет! Ты ведь и вправду не будешь кричать, я знаю!
В тишине, вибрирующей, как тетива лука, двое пасынков полемарха взглядами переговорили друг с другом, и Иолай, коротко ухмыльнувшись, кивнул.
– Ладно, тогда я сам с ним разберусь! А ты не встревай, а то еще и тебе попадет!
Но водоносу не суждено было второй раз вылететь спиной вперед из комнаты, а Геракл, если даже хотел, просто не успел вмешаться, потому что внезапно вмешался Автолик.
– Эйя, Евтим! – громко окликнул он. – Может, попробуешь угадать, под какой скорлупкой лежит горошина? Если угадаешь, все, что на этом столе – твое!
– Всё?
– До самой последней булы! Но при одном условии: на этот раз ты забудешь, что велел тебе сделать хозяин.
– Э?
Раб жадно уставился на кучу барахла и нерешительно затоптался посреди комнаты.
– Ну же, попробуй, на этот раз ты обязательно угадаешь! – без малейшего нажима в голосе ласково промурлыкал Автолик.
– Э-э... А если я проиграю? – слабо возразил водонос.
– Ну, тогда малыши покажут тебе, чему они научились на моих тренировках! – с лучезарной улыбкой пообещал эфирец. – А если после этого ты все еще сможешь шевелиться, вот тогда и выполнишь приказ полемарха!
Геракл и Иолай стояли теперь плечом к плечу, оценивающе оглядывая Евтима; эти взгляды заставили водоноса попятиться от учеников Автолика к ломящемуся от богатства столу.
– Э-э... Горошина тут! – отчаянно ляпнул он, ткнув пальцем в левую скорлупку.
– Подумай еще раз, не торопись! – после паузы дружески посоветовал сын Гермеса. – Так где, ты говоришь, горошина?
– Э-э... Вот здесь! – Евтим поспешно показал на правую скорлупу.
– И бывают же такие счастливчики, которых любит богиня Тюхэ! – Автолик приподнял половинку ореха, подбросил на ладони горошину, встал и хлопнул Евтима по плечу. – Забирай свое барахло, Тифон, и ступай отсюда! А вы рано радуетесь, малыши: на сегодняшней тренировке мы поучимся работать бичами. Так что если полемарх захочет проверить работу своего биченосца, следов от бича он найдет предостаточно, и не только на спине Иолая... Ну, лентяи, за работу!
– Эйя, Автолик! – давясь хохотом, окликнул Иолай. – А как же насчет: "Никогда не возвращай выигранное, награбленное, украденное"?
– Что? – эфирец в замешательстве замер на пороге. – Да, малыши, я тут с вами скоро вконец одурею! – запустив пятерню в густые черные волосы, засмеялся он. – Эдак вы, чего доброго, скоро научите меня раздавать скот вместо того, чтобы его угонять!
После этой истории прошло два года, за которые злость эфирского царя Сизифа, должно быть, мало-помалу улеглась, потому что в один прекрасный день Автолик явился в палестру одетым по-дорожному и огорошил своих учеников известием, что зашел с ними попрощаться.
Оставив Геракла и Иолая удивленно-жалобно моргать глазами, Автолик обратился к педотрибу Антаю с просьбой прервать тренировку и выбрать девять самых сильных из его учеников. Просьба сына Гермеса была моментально исполнена, отобранные парни с удивлением услышали, что в предстоящей схватке они могут сражаться как угодно, пуская в ход хоть зубы, хоть кулаки, хоть гальтеры[4], – и встали по трое против Геракла, Ификла и Иолая. Все остальные мальчишки рассыпались вокруг площадки, освободив место для предстоящего боя...
А Автолик, с удобством развалившись на скамье рядом с педотрибом, улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок.
– Что ж, малыши, – бросил он. – Порадуйте меня напоследок!
То, что началось в следующий миг в палестре, было не похоже ни на борьбу, ни на кулачный бой, ни на панкратий; при виде этого мельтешащего стремительного безобразия педотриб просто онемел от возмущения, а все мальчишки, наоборот, разразились восторженными криками...
Все, кроме тех девятерых, что находились сейчас на площадке и с трудом соображали, что же такое с ними творят.
Впрочем, противникам Ификла не пришлось долго задумываться над этим вопросом: сын полемарха уложил их одного за другим точными и страшными ударами в подбородок, под ребра и в грудь, после чего только один из парней еще попробовал приподняться... Но Ификл добил его таким пинком в голову, что педотриб испуганно вскрикнул.
Иолай не мог свалить доставшихся ему бойцов одним-единственным ударом каждого, но за то время, за какое Ификл успевал нанести один удар, он успевал стукнуть дважды или трижды. Он бил руками, ногами и головой, в стремительном кувырке ускользал от кулаков противника, тут же швырял его на площадку неуловимо быстрым рывком за запястье, прокатывался колесом, чтобы дотянуться пяткой до чьей-нибудь челюсти – и вскоре опрокинул в грязь всех троих, сплюнул кровь с разбитой губы и радостно улыбнулся...
После чего на тетрайоне остались только Геракл и трое самых мощных парней, которых выставил против него эфирец. Парни делали все, чтобы не оплошать перед двенадцатилетним мальчишкой, несколько раз им удавалось сбить сопляка с ног, но в конце концов Геракл бросил одного из них на спину, быстро прижав ногой, заломил за лопатку руку второму, а третьего, схватившегося за гальтеру, стиснул свободной рукой за шею... Гальетра выпала из пальцев парня, и тот поспешно прохрипел, что сдается!
– ...Ну, малыши, я вижу, мы с вами не зря мордовали друг друга все эти годы, – проговорил Автолик, едва жертвам Ификла помогли убраться с площадки и вопли зрителей немного поутихли. – Пожалуй, у вас есть шансы уцелеть в грядущих боях. И вот что я вам скажу... Вот что скажу я вам всем, – сын Гермеса обвел глазами жадно заглядывающих ему в рот мальчишек от десяти до семнадцати лет. – Если вы хотите победить любой ценой и как можно быстрее – деритесь так, как дерется Ификл! Если вы хотите, чтобы ваш противник обязательно остался жив – деритесь так, как дерется Геракл. А если вы хотите получить в драке такое же наслаждение, как в любви – деритесь так, как дерется Иолай. Словно вы поете любимую песню, а не деретесь!
– Что-то я плоховато расслышал припев, – проворчал один из противников Иолая, ощупывая шишку на лбу.
– Я могу тебе его повторить! – с готовностью предложил Иолай.
– Не сейчас! Пойдемте, проводите меня до дверей, – велел своим ученикам Автолик.
– ...Что ж, будь здоров, Ификл, – сказал он, остановившись у порога палестры. – Из тебя вышел отличный борец, ты лучше всех усвоил мои уроки! И да помогут боги тем, кто встретится с тобой в бою!
Ификл горделиво улыбнулся.
– Зато за твоих противников можно не беспокоиться, – Автолик задумчиво посмотрел на Геракла. – Не знаю, стоит ли говорить об этом теперь, ты ведь и раньше никогда не обращал внимания на мои слова...
– Я обращал!
– Да? Тогда почему ты пропустил столько возможностей нанести решающий удар? Из-за этого ты сам чуть не лишился передних зубов, верно? И скажи на милость, почему ты не сломал руку парню с гальтерой, когда он так напрашивался на это?
– Но... Я... Я же все-таки его победил... – потирая грязной ладонью окровавленный подбородок, смущенно пробормотал Геракл.
– Да, победил, – Автолик отвел его руку. – Но ты вполне мог победить, и не расплачиваясь за это своей кровью!
На этот раз ответом ему было только виноватое сопение. Сын Гермеса усмехнулся, привычным жестом взъерошил шевелюру и стрельнул в Геракла синей молнией пристального взгляда.
– Ладно, что там, малыш! Нам не удалось переделать друг друга, но надеюсь, кое-чему мы друг у друга все-таки научились. Только сделай мне одолжение, Геракл, запомни вот что: если в бою тебе попадется противник вроде Ификла, он не задумываясь проломит тебе голову, пока ты будешь трогательно заботиться о целости его костей... Ификл, ты можешь идти!
Сын полемарха хмыкнул, пожал плечами и ушел.
– ....А мне бы очень хотелось, Геракл, чтобы ты дожил до того времени, когда я смогу похвастаться перед внуками, что ты был моим учеником, – Автолик вдруг, как взрослому, крепко сжал Гераклу предплечье.
– Может, останешься еще хотя бы на месяц, Автолик? – жалобно попросил тот.
– Правда-правда, останься! – подхватил Иолай. – Я уже почти придумал игру еще поинтереснее той игры со скорлупками!
– До свиданья, Иолай! – сын Гермеса с улыбкой положил руку на плечо третьему своему ученику. – Приходите с Гераклом ко мне в гости на Эфирский Истм, тогда мы с тобой обязательно пустим по миру всю округу! А заодно я познакомлю вас с дочкой, она у меня уже сейчас настоящая красавица!
Эфирец подмигнул, быстро обнял Иолая и вышел, не дав ему времени, чтобы ответить.
– Ну вот, теперь нас будет гонять по перистилю только Кастор, – после долгого молчания пробормотал Геракл. – Диоскур, конечно, отлично знает свое дело, но с ним никогда не бывает так весело, как с Автоликом, правда, Иолай?
– Знаешь, а он прав, – посмотрев на друга снизу вверх, непривычно серьезно сказал Иолай. – Если в бою тебе попадется противник вроде Ификла, он не станет тебя жалеть, как ты его жалеешь. Неужели тебе трудно нанести один-единственный настоящий удар вместо того, чтобы тратить время на эти твои дурацкие броски и перехваты?
– Я... Да, мне трудно! – признался Геракл. – В ударе я не могу сдерживать силу так, как в броске, а я не хочу кого-нибудь покалечить!
– Понятно, – глядя на упрямое лицо сына Зевса, кивнул Иолай. – Что ж, надеюсь, когда ты начнешь выкидывать свои штучки в настоящем бою, я успею вовремя оказаться рядом!
Ификл и вправду никогда никого не щадил, и меньше всех других он щадил Геракла.
В последнее время он все чаще в открытую нарывался на драку – и лишь потому, что полубог во всем старался уступать брату, они никогда не сцеплялись друг с другом вне пределов палестры. Зато с другими мальчишками Ификл дрался по нескольку раз на дню, а однажды Иолай подслушал разговор Амфитриона с немногословным юным этолийцем Кастором.
– Я побывал во многих сражениях, Амфитрион, – негромко говорил Кастор (его слова звучали отчетливо и резко, как звон его подкованных крепид по камням двора, где он прохаживался рядом с полемархом). – Я видел, как бойцы вырывали друг другу кишки зубами, я видел, как люди пьянели от вкуса крови, слизывая ее с меча... Но мне нечасто доводилось видеть в глазах сражающихся такую черную ярость, какую я вижу в глазах Ификла всякий раз, когда он дерется! Его педотриб жалуется, что ему все труднее находить смельчаков, согласных встать против Ификла на тетрайоне: слишком часто твой сын ломает своим противникам ребра и крошит им зубы. Боги дали ему исполинскую силу, полемарх, но не научили, как пользоваться этой силой, и мне тоже никак не удается его этому научить...
– Я не понимаю тебя, Кастор, – нетерпеливо перебил Диоскура Амфитрион. – Сила – не слабость, силы никогда не бывает слишком много, ты согласен? Что же касается драк, мальчишки всегда дерутся... И мы с тобой начали драться, как только вышли из гинекея!
– Да, это правда, – согласился Кастор. – В детстве я часто дрался, а еще чаще дрался мой брат Полидевк... Но я никогда не нарывался на драку с братом только из-за того, что он был рожден от Зевса, а я – от смертного, и мы с Полидевком никогда не кромсали боевыми мечами свинью с поросятами просто так, ради забавы!
– Я давно хотел кое о чем тебя спросить, – после длинной паузы проговорил Амфитрион. – Тебя и твоего отца Тиндарея...
– Спрашивай, полемарх. Я отвечу на любой твой вопрос – правда, только за себя, а не за своего отца.
– Я знаю, вы с братом очень близки... Но скажи мне вот что – твой брат Полидевк, сын громовержца Зевса, когда-нибудь помогал оборванцам вытаскивать из уличного водостока застрявших там свиней? И он когда-нибудь возился, как девчонка, с увечными щенками и выпавшими из гнезда птенцами? И раздаривал в детстве свои игрушки соплякам служанок и рабынь? Что там игрушки – в моем доме давно уже никто не смеет как следует наказать провинившегося раба, потому что Алкид запретил использовать кандалы, истрихиду[5] и ксолон, запретил именем своего отца Зевса! Скажи, Кастор, твоему отцу приходилось когда-нибудь выслушивать от мальчишки, которого он воспитывал, как собственного сына, что тот запрещает ему делать то-то и то-то именем своего эгидодержавного отца? Такое когда-нибудь случалось в вашем доме?!
В выкрике Амфитриона прозвучала такая ярость, что Иолай невольно вжался в колонну, за которой стоял.
– Нет, Полидевк никогда ничего подобного не делал, – медленно проговорил Кастор, и щелканье его сандалий смолкло. – Но ведь Гераклу суждено сделать много такого, чего раньше не делал ни один человек! Не забывай, полемарх, твой старший сын должен стать героем, не равным всем другим когда-либо жившим на земле...
– Я никогда об этом не забываю! – резко перебил Диоскура Амфитрион. – Всякий раз, когда я вижу Алкида, я вспоминаю это предсказание Тиресия! Потому что мой пасынок уже сейчас не похож на всех других мальчишек, да и на всех взрослых, когда-либо живших на земле. «Великий герой, защитник богов и людей..." Да, а еще защитник грязных свиней, голодных шелудивых щенков и наглых маленьких оборванцев! Но... Уж лучше бы Алкид, как и Ификл, кромсал мечом свиней, а не вытаскивал их из водостоков, лучше бы он тоже каждый день устраивал потасовки, а не разнимал их, лучше бы он избивал наших рабов, а не заступался за них! Может, тогда я хоть изредка мог бы думать, что он – мой сын, а не сын верховного бога!
Больше Иолай не стал подслушивать. Он отлепился от колонны и бесшумно скользнул в продомос, не зная, смеяться ему или возмущаться глупости Амфитриона.
Подумать только, полемарх мечтал, чтобы у него было два Ификла – вместо того, чтобы каждое утро приносить благодарственную жертву Зевсу за то, что у него есть Геракл!
Конечно, другого такого, как Геракл, не было от Столпов Бриарея до златоносной Колхиды. Он был самым сильным, самым добрым, самым справедливым – да не будь здесь Геракла, разве стал бы он, Иолай, терпеть розгу Пайтака, равнодушие Алкмены, высокомерие Амфитриона и наглость любимчика полемарха Ификла? Ни Галантиада, ни Ликиминий, ни Менекей не удержали бы его надолго в семивратных Фивах!
Особенно весной, когда птицы с ликующими криками неслись от мыса Тенар, все деревья одевались свежей листвой, во всех окрестных рощах прихорашивались гамадриады, а холмы и поля покрывались буйным сплетением благоухающих цветов! Весна гудела тогда в каждом раскате грома, неслась над кадмейской равниной вместе с теплым Зефиром, звенела в кипящих от дождей ручьях, вплетала свой голос в пение птиц и в самозабвенное кваканье лягушек – и наполняла тело Иолая такой бесшабашной легкостью, что его ноги так и норовили свернуть с тропинки, чтобы двинуться наугад по пахучему разнотравью...
Куда-нибудь, куда-нибудь!
Сперва – за тот темнеющий вдалеке лес, потом – за те ярко-зеленые холмы, а после – еще дальше, за край света, за туго натянутый край горизонта, туда, где он еще никогда не бывал!
Туда, где наяривают на дудках хмельные от весны сатиры, туда, где кентавры состязаются в беге с оленями, туда, где загадочные тельхины куют в пещерах мечи невиданной силы, туда, где в болотах и чащобах таятся злобные чудовища, а люди с нетерпением поджидают героя, который бы этих чудовищ сразил!
Эх, до чего же нелегко жить на одном месте тому, кто однажды уже хлебнул вина свободы, пусть даже пополам с голодом и одиночеством!
Но всякий раз, когда Иолай почти решался проскочить мимо школы и выйти за любые из семи фиванских ворот, он взглядывал на шагающего рядом Геракла и усмирял нетерпеливый зуд в ногах. И, провожая глазами трубящих в небе птиц, свободных, как сыновья Астрея[6], он утешал себя тем, что однажды его брату придется взяться за написанные ему на роду великие подвиги...
А какие подвиги можно совершить, сидя дома?
* * *
– Геракл! Ты бы набрал хвороста для костра! – прокричал из-за деревьев Иолай. – Разведи огонь и наломай ветвей мирта, хорошо? А я пока сделаю все остальное!
– Вот чего я никогда не мог понять, это что за «остальное» ты всегда делаешь, пока я работаю, – пробормотал Геракл, поднимаясь с камня. – Видно, это тайна, недоступная даже богам!
[1]Канфар – сосуд для питья.
[2] Була – амулет в виде шарика, его носили на шее на ремешке, чаще всего вешали детям как оберег.
[3] Ксолон – колода, надевавшаяся на шею, руки и ноги, – одно из самых суровых наказаний для рабов.
[4] Гальтеры – гири для прыжков в длину, их отбрасывали назад в момент прыжка, чтобы увеличить результат.
[5] Истрихида – длинный сыромятный бич с вплетенными в него колючками.
[6] От Астрея и Эос родились все ветры.
Глава пятая. Через не могу, через не хочу, через невозможно
Было там двое сынов Антиопы, Асоповой дщери,
Зет с Амфионом... От них недалеко, пока что без башен,
Фивы стояли – им только еще основание клали
Братья. Зет подхватил вершину утеса на плечи
И потащил, как тащат мужи, напрягши все силы.
Шел за ним Амфион, на златой форминге играя,
Большая глыба за ним сама собою катилась.
Аполлоний Родосский, «Аргонавтика», 3 век до н.э. (перевод Г.Церетели)
– Нет, с этим надо что-то делать! – Хирон мрачно взглянул на Иолая, с одежды которого частым дождиком капала вода, и тот поспешно попятился обратно за порог. – Стой, куда ты? Иди переоденься, ты знаешь, где лежит сухая одежда!
Иолай прошмыгнул в дальний угол пещеры, а Хирон приподнял тяжелую крышку сундука, стоящего возле стола.
– Сегодняшний урок подождет, сперва вы займетесь одним важным делом. Думаю, вы до него уже доросли!
– Мы будем учиться прыгать через ручей с шестом? – спросил Иолай из глубины пещеры.
– Мы будем строить мост? – спросил Геракл, глядя на инструменты и библос[1], которые Хирон извлекал из сундука.
– Ты угадал, Геракл. Не швыряй одежду в угол, Иолай, развесь ее у очага!
– Мост? Вот еще, зачем? – воскликнул Иолай. – В следующий раз я просто возьму шест подлиннее...
– А тем больным, которые приходят ко мне за помощью, ты тоже предложишь попрыгать с шестом? – осведомился Хирон. – Многим из них не под силу подниматься сюда с восточного склона, и холодные купания полезны не всем. Так что если вас не затруднит...
– Конечно, мы все сделаем, Хирон! – Геракл сгреб в охапку инструменты.
– Само собой, не затруднит! И все-таки я не понимаю, – Иолай с кряхтением взвалил на плечо моток толстого библоса. – Зачем возиться с мостом, если ручей все равно каждое лето пересыхает? Если твои больные подождут какую-то пару месяцев...
– Брысь отсюда!!!
Хирон топнул копытом – так, что под каменными сводами в панике заметалось эхо, а мальчишек словно ветром выдуло из пещеры.
Нет, кентавры недаром ведут свой род от своенравной Стильбы и вспыльчивого Аполлона – терпение, увы, никогда не значилось среди достоинств этого народа. Они галопом мчатся по жизни, как будто все время торопятся кого-то обогнать: друг друга, ветер, свой короткий век, равный веку обычного человека... Но даже единственный кентавр, в чьих жилах течет кровь не Аполлона и не бешеного царя лапифов[2], а древнего бога Вечности-Крона, и который слывет поэтому бессмертным – даже он не может похвалиться терпением, необходимым наставнику будущих героев!
И все же какое-то время Хирону удавалось выдерживать гнусавые рулады, с некоторых пор доносившиеся снаружи... Пока неслыханно длинная трель, затмившая по фальшивости все предыдущие, не лишила старого кентавра последних остатков терпения.
Он бросил нанизывать на веревку пучки свежесобранных трав, вышел из пещеры и поскакал вниз по склону, чтобы посмотреть, чем занимаются его ученики.
Увидев, что они делают, Хирон громко сказал:
– Гм! – но почему-то ничуть не удивился.
Оба его ученика были очень заняты, причем каждый из них – на свой лад!
Иолай сидел на огромном камне на другом берегу ручья и с самозабвенно прикрытыми глазами дудел на флейте, а Геракл, стоя по колено в воде, ворочал большое обтесанное бревно... Уже три таких бревна были переброшены с берега на берег, и судя по взмыленному виду Геракла, всю работу он проделал один, пока его друг упражнялся в своих душераздирающих пассажах.
Однако именно Иолай первым среагировал на красноречивое "Гм!" Хирона. Он открыл глаза, мгновенно перестал верещать на флейте и легким перышком слетел с камня.
Геракл обернулся, уронил бревно в ручей, выпрямился и вытер пот со лба.
– Хи... Хирон... А мы играем в Зета и Амфиона! – вертя в руках флейту, невинно объяснил Иолай.
– Да, я понял, – кивнул кентавр. – И нет надобности спрашивать, кто из вас Зет, а кто – Амфион! Вот только те звуки, которые ты тут издавал, Иолай, могут скорее разрушить что-нибудь, но уж никак не построить!
– Правда? – удивленно-нахально переспросил "Амфион" – но все-таки опустил глаза под пристальным взглядом наставника.
– Да, и ты сам прекрасно это знаешь. Ну, а ты что скажешь, Геракл? Неужели тебе нравится быть Зетом?
– Почему бы и нет, подумаешь... Мне ведь это нетрудно... – топчась посреди ручья, пробормотал Геракл.
– Понятно!
Хирон сошел по тропинке на берег, осмотрел настил из бревен и покачал головой.
– Нет, такая работа никуда не годится! Этот мост простоит до первых зимних дождей, а потом его живо смоет разлившийся Строфий. Настил надо класть на каменную основу, один конец вот на этот камень, – Кронид кивнул на камень, на котором только что сидел Иолай, – а другой – вот на тот, – он указал на огромный замшелый валун, вросший в землю в полутора плетрах вверх по склону холма. – Спустите второй камень на берег ручья и сделайте по-настоящему надежный мост, вы слышите, Зет и Амфион?
Геракл посмотрел на громадный камень, потом – на Хирона, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез.
– Но, Хирон... Как же нам его сюда спустить?
– Придумайте сами! – невозмутимо отозвался кентавр. – Только обязательно сделайте так, как я сказал, иначе весь ваш труд пропадет впустую!
– Н-но... – Геракл опять перевел взгляд с валуна на Хирона – и отчаянно замотал головой:
– Я не смогу его сюда притащить! Этот камень слишком большой, правда, я никак не смогу...
– Ну так сделай это через «не могу», – серьезно посоветовал Хирон.
Геракл и Иолай переглянулись, Иолай вытянул губы трубочкой, как будто собрался снова играть на флейте.
– А я так просто не хочу таскать тот булыжник! – строптиво заявил он. – Вот еще, я же не гекатойнхер!
– Тогда сделай это через «не хочу», – твердо сказал Хирон.
– Э?
Мальчишки еще раз переглянулись, и Геракл жалобно выпалил:
– Да это же просто невозможно!
– Значит, сделайте это через «невозможно»!
Хирон шагнул вперед и остановился по бабки в воде, глядя через ручей на своих растерянных учеников.
– Однажды наступит то время, – медленно проговорил он, – когда вам почти каждый день придется делать то, чего не сможет сделать никто другой. А вы должны будете это сделать – через "не могу", через "не хочу", через "невозможно"! Поэтому лучше будет, если вы научитесь совершать невозможное прямо сейчас. Не знаю, научишься ли ты когда-нибудь играть на флейте, Иолай, не знаю, научишься ли ты, Геракл, когда-нибудь давать отпор нахалам – но если вы не научитесь делать невозможное, значит, я напрасно был вашим наставником, мальчики!
Нет, все-таки не было у Хирона божественного терпения, необходимого родителям, наставникам, учителям!
Он расхаживал взад-вперед по пещере, прислушиваясь к возбужденным крикам мальчишек у подножья холма, и старался представить, чем они там занимаются. До ручья было слишком далеко, чтобы можно было разобрать слова, но Геракл голосил не хуже Иолая, а голос Иолая порой напоминал самые пронзительные звуки его флейты.
Потом вдруг наступила полная тишина, и шкура на хребте кентавра нервно передернулась, как от укуса овода.
Может, Зета и Амфиона придавило тем огромным валуном? Может, он напрасно решил поучить их делать невозможное на таком немыслимом задании?
Крики грянули снова, и Хирон с трудом восстановил сбившееся дыхание. Он заставил себя приняться за работу и успел нанизать на веревку три пучка травы, как вдруг в пещеру ворвался встрепанный, тяжело дышащий Иолай, выхватил из угла двузубую кирку и уже снаружи крикнул:
– Хирон, можно, я возьму?
– Можно, – сказал ему вслед старый кентавр и возобновил свое бесцельное хождение по пещере.
Кронид как раз гадал, сколько седых волос прибавится на его шкуре за это утро, когда снаружи раздался частый топот и в пещеру влетели одинаково запыхавшиеся, перемазанные и счастливые Геракл и Иолай.
Они с двух сторон ухватили Хирона за руки и с громкими криками потянули к выходу:
– Хирон, мы все сделали!..
– Мы сделали все, как ты сказал!..
– Через «не могу»!..
– Через «не хочу»!..
– Через «невозможно»!..
– Пошли, посмотришь, какой у нас получился мост!..
– Не хуже, чем фиванские стены!..
– Пошли, увидишь, как все здорово вышло!..
– Пойдем скорей!..
Хирон последовал за своими учениками: он очень старался шагать спокойно и неторопливо, но за порогом все же невольно перешел на рысь.
Место, где еще недавно непоколебимо торчал валун, чернело теперь пятном сырой земли, и Хирон пядь за пядью внимательно осмотрел изрытый склон (мальчишки подрыли камень, чтобы столкнуть его с места); потом так же внимательно осмотрел катки из жердей, по которым Геракл и Иолай скатили камень к ручью; спустившись вниз, напоследок обследовал сам мост, непоколебимо покоящийся на двух каменных глыбах...
– Ну, что? – нетерпеливо спросил Иолай, приподнимаясь на цыпочки и заглядывая кентавру в лицо.
– Ну, как? – так же нетерпеливо спросил Геракл.
– Оказывается, это было совсем нетрудно!..
– Это Иолай придумал, как все сделать...
– Нет, мы все сделали вместе!..
– Ну что, Хирон?..
– Ну как?
– Ну что?
Хирон топнул копытом по нижней ступеньке моста – таких ступенек было по три на каждой стороне – и наконец повернулся к изнывающим от нетерпения труженикам.
– Молодцы! – серьезно сказал он. – Вот теперь вы отлично поработали и руками, и головой!
Мальчишки, засветившись от этой сдержанной похвалы, радостно пихнули друг друга локтями, и при виде их счастливых физиономий старый кентавр не удержался от ответной улыбки.
– Отнесите инструменты в пещеру и идите купаться, – разрешил он. – Вы честно заработали отдых!
Геракл наклонился и стал шарить в ручье в поисках оброненного топора, а Иолай быстро спросил:
– Хирон! А раз мы молодцы, можно, мы сегодня переночуем у тебя в пещере?
– Что ж... Пожалуй, можно! Сегодня, вы, как-никак, совершили свой первый подвиг, и...
– Элелеу! – перебил громким воплем торжественную речь наставника Иолай, прыгнул на плечи Гераклу и повалил его в ручей.
– О боги! Нет, на вас не напасешься сухой одежды! – попятившись от взметнувшихся фонтаном брызг, обреченно воскликнул Хирон.
[1]Библос – пеньковая веревка или канат.
[2]Одно из племен кентавров произошло от царя лапифов Иксиона и богини облаков Нефелы.
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
:) Это Фиванская стена:
пппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппп
Глава шестая. Звезды и люди
Знаю, что смертен, что век мой недолог, и все же – когда я
Сложный исследую ход круговращения звезд,
Мнится, земли не касаюсь ногами, но, гостем у Зевса,
В небе амвросией я, пищей бессмертных, кормлюсь.
Птолемей, 2 век до н.э. (перевод Л.Блуменау)
Самой высшей наградой, какой Хирон мог удостоить своих учеников, было разрешение остаться на ночь в его пещере.
Ни великолепные, изукрашенные фресками залы дворца царя Креонта, ни огромный мегарон дома Амфитриона, ни торжественно-сумрачные циллы[1] фиванских храмов не шли ни в какое сравнение с жилищем кентавра на Оленьем Холме. И Иолай не мог взять в толк, почему несчастная Антиопа, сбежавшая из темницы жестокого Лика, провела в этой пещере всего одну ночь, а потом удрала отсюда еще дальше, на Киферон? Почему она не осталась здесь навсегда?
Геракл в ответ на недоуменные вопросы приятеля рассудительно замечал, что ведь в те времена, когда Антиопа пряталась в этой пещере, здесь все было совсем по-другому. Тогда тут еще не было ни каменного круглого очага посередине, ни масляных светильников-треножников по углам, ни столов, заваленных кожаными и папирусными свитками и глиняными табличками, ни бронзовых подносов с медицинскими инструментами, ни сохнущих по стенам целебных трав, ни ларей с утварью, ни терракотовой ванны, ни лебеса[2] – словом, ничего из того, что делало теперь пещеру Хирона самым замечательным жилищем во всей Фиваиде!
И, главное, самого Хирона тогда здесь тоже не было.
Уж конечно, если бы тогда здесь жил Хирон, Антиопе просто не пришло бы в голову бежать отсюда в другое место! Ни один царь не посмел бы посягнуть на беглянку, нашедшую убежище в доме знаменитого сына Крона; рядом с мудрым кентавром всегда было так же тепло и надежно, как рядом с его очагом.
Если Геракл с Иолаем оставались у Кронида на ночь, он после ужина сжигал на этом очаге зернышко-другое ячменя в честь мирной богини Гестии, а потом принимался рассказывать своим ученикам разные удивительные истории, терпеливо отвечая на их бесконечные "откуда", "зачем" и "почему". Ароматный дым тянулся к отверстию в своде пещеры, а когда в этом отверстии загорались звезды, Хирон вместе с Гераклом и Иолаем поднимался на вершину холма, ложился в траву под высокими буками...
И загадочный, темный и взъерошенный мир раздвигал в его рассказах свои пределы, все вопросы находили свои ответы, все концы обретали свои начала, а у всех начал находились концы.
Мальчишки, с двух сторон прильнув к бокам Хирона, с полуоткрытыми ртами внимали его рассказам и верили каждому слову старого кентавра, каким бы невероятным ни казалось то, о чем он им говорил.
Хирон говорил, например, что звезды, раскинувшиеся над холмом – это такие же солнца, как их Гелиос, только горящие в ужасном отдалении от Земли и кажущиеся оттого маленькими светящимися точками!
Он говорил еще, что возле этих солнц лежат миры, быть может, очень похожие на Землю, и что из тех далеких миров великий лучезарный Гелиос кажется просто маленькой звездочкой, прикрепленной к небесной сфере...
А еще Хирон говорил, что небо – это всего лишь воздух, зато сама Земля имеет форму сферы, и ночь и день сменяют друг друга потому, что Земля вращается вокруг своей оси, подставляя солнцу то один, то другой бок.
Кентавр говорил еще, что никому доподлинно не известно, когда и как возникло все сущее во Вселенной, что вовсе не боги создали первых людей и что даже Зевсу неведомо, кто первым появился в этом мире – боги или люди!..
– Хотя моя тетка Мелия рассказывала мне в детстве, что сперва из темного безграничного Хаоса возникли Земля и Тартар, а от них произошли вечный мрак – Эреб и темная ночь – Нюкта, которые, в свою очередь, породили Эфир и светлый День, – глядя в звездное небо, задумчиво говорил Хирон. – От Земли же родилось голубое Небо – Уран, и вознеслось так высоко над Землей, что если сбросить с неба медную наковальню, наковальня будет лететь девять дней и девять ночей, прежде чем коснется земли... Помню, даже в раннем детстве эта версия меня не удовлетворяла, и я допытывался у Мелии, сбрасывал ли кто-нибудь когда-нибудь с неба наковальню, чтобы проверить, сколько дней она будет лететь до земли...
– ...Неизвестно, откуда в Элладе появились первые боги, называвшие себя титанами, но их властитель и впрямь носил гордое имя Уран – Небо, – продолжал кентавр, ответив на вопрос Иолая, что такое «версия». – Однако царствовал он недолго: вскоре его младший сын Крон оскопил его бронзовым серпом и захватил власть. Крон правил титанами вплоть до великого потопа черноголовых[3], но из пророчества искалеченного отца он знал, что и его самого однажды свергнет один из детей, как сам он сверг Урана. Поэтому стоило его жене Рее родить ребенка, как Крон безжалостно проглатывал его. За пять веков он успел проглотить пятерых детей: Гестию, Деметру, Геру, Аида и Посейдона...
– Но ведь тебя он не проглотил, Хирон! – возбужденно перебил Иолай, и Хирон коротко ответил:
– Меня – нет!
– И что в конце концов случилось с Кроном, Хирон? – нетерпеливо поторопил Геракл умолкшего рассказчика.
– Несчастная Рея была в отчаянии, видя, какая судьба постигает ее малышей, – снова заговорил кентавр. – Она готова была на все, лишь бы не потерять последнего сына, и когда у нее родился Зевс, скрыла его в Диктейской пещере на Крите, а мужу вместо ребенка дала проглотить длинный камень, завернутый в пеленки. Крон не заподозрил обмана, и Зевс вырос на Крите под присмотром тамошних нимф и куретов, а когда возмужал, хитростью заставил отца извергнуть всех проглоченных детей – вслед за чем началась великая десятилетняя борьба между юными богами и титанами за власть над миром. На десятый год Зевс призвал на помощь циклопов и гекатойнхеров, и тогда мощь титанов была сломлена, их могуществу пришел конец. Некоторые титаны, а первый среди них – Океан, добровольно перешли на сторону молодых богов, всех титанид олимпийцы пощадили по просьбе матери Зевса Реи, но других побежденных постигло суровое наказание: их низвергли в Тартар, в безысходную темницу, где они до сих пор томятся за высокой медной стеной. Беспросветная ночь окружает пленных титанов в три ряда, а тройные медные ворота их темницы сторожат могучие гекатойнхеры...
Хирон замолчал, поднялся, расправляя затекшие ноги, и в темноте, где светились лишь звезды вверху да редкие точки светлячков в шевелящейся черной траве, Геракл и Иолай невольно придвинулись ближе друг к другу.
– Слушай, а ведь раз Хирон – сын Крона и брат Зевса, значит, он – твой родной дядя? – шепнул Гераклу Иолай.
– Да! – гордо откликнулся тот, и не успел Иолай прошептать: "Везет тебе!", как Хирон опять опустился между ними.
Мальчишки тут же снова тесно прижались к его бокам: Геракл – к левому, Иолай – к правому, и старый кентавр продолжал:
– Воцарившись на Олимпе, Зевс разделил власть с братьями – Аидом, сделавшимся повелителем подземного царства, и Посейдоном, ставшим властителем морей, но царствование нового владыки не было безмятежным. Вскоре Зевсу пришлось сразиться с ужасным порождением Хаоса – стоглавым Тифоном. Благодаря хитрости мойр Зевсу удалось победить врага и низвергнуть его в Тартар, но даже там Тифон плодит все новых и новых чудовищ, в каждом из которых бушует Хаос, готовый поглотить наш мир...
– Каких чудовищ?
– А разве Хаос может поглотить мир?
Хирон не сразу ответил на эти быстрые вопросы, посыпавшиеся на него с двух сторон.
– Все, что имеет свое начало, имеет и свой конец, – после долгого молчания проговорил он. – Значит, когда-то придет конец и нашему миру. Как человек рождается, растет, стареет и умирает, так рождаются, растут, стареют и умирают миры, чтобы дать место новым. В смерти одряхлевшего старика нет ничего ужасного, но нельзя допустить, чтобы Хаос поглотил только недавно возникшее мироздание! Что же касается чудовищ... Я думаю, лисица, которая пожирала детей на земле Кадма, была из их числа. Из их числа была и Горгона Медуза, убитая твоим, Геракл, пра-прадедом Персеем, и химера, с которой не так давно расправился Беллерофонт, и несчастная Ламия, до сих пор сосущая по ночам людскую кровь...
– Несчастная? Почему это Ламия несчастная, Хирон?
– Потому что когда-то она была прекрасной и милой девушкой, в которую, на ее беду, влюбился Зевс, – со вздохом ответил Хирон. – А любовь моего брата имеет свойство приносить несчастье всем, кого он любит – вспомните Антиопу, Ниобу, Ио... То же самое случилось и с Ламией: ревнивая Гера погубила ее малышей, и тогда Хаос овладел сердцем этой обезумевшей от горя женщины. Она стала бродить по ночам, убивая чужих детей, пока не превратилась в уродливое чудовище с бессонными красными глазами. А сколько еще таких монстров бродит по земле в облике самых обычных с виду людей! Потому что необязательно быть отпрыском Тифона, иметь жуткую маску Горгоны, красные глаза Ламии или ослиные копыта эмпусы, чтобы быть безжалостным чудовищем, служителем Хаоса. Можно иметь человеческое обличье, но быть при этом кровожадным выродком, а можно иметь ужасный облик, но быть при этом добрым человеком или богом...
– Как Пан, да, Хирон? Или как Силен?
– Да, или как Бротей[4]... Поэтому вы должны бояться не тех, кто гремит чешуей или дышит огнем, а тех, у кого Хаос клокочет в душе, даже если с виду они обычные люди...
– Вот еще, будем мы их бояться! – фыркнул Иолай. – Пускай лучше они нас боятся, правда, Геракл?
Геракл кивнул и нерешительно спросил:
– Но, Хирон... Если чудовища могут быть с виду обычными людьми, как же тогда распознать в них служителей Хаоса?
– Только по их делам, – медленно проговорил Хирон. – Не по тому, как они выглядят, не по тому, что они говорят, а лишь по тому, что они делают или собираются сделать. Слуги Хаоса неспособны созидать, они только разрушают, убивают, уничтожают! Но самое печальное, что как в нашем мире заложено зерно разрушительного Хаоса, из которого он когда-то возник, так и в каждом живом существе с рождения тоже заложен Хаос...
– И во мне, что ли, тоже, Хирон? И в тебе? И в Геракле? Ну да-а!..
– К сожалению, и в тебе, Иолай. И во мне. И в Геракле. Во всех! Но нельзя позволять зерну Хаоса пускать ростки в своей душе, потому что каждое новое разрушительное деяние приближает день гибели нашего мира...
– Как это?
– Что, правда-правда?
– Почему, Хирон?
– Потому что с тех пор, как Крон в борьбе за власть изуродовал своего отца, в недрах Земли из пролившейся крови Урана зародились ужасные змееногие гиганты – самые сильные из всех разрушительных начал, когда-либо порожденных Тьмой. Уже сейчас гиганты часто сотрясают землю в отчаянных попытках выйти, а слуги Хаоса своими делами невольно еще прибавляют им сил...
– Э-э-э... Хирон!
– Что, Иолай?
– А если я поймаю и слопаю зайца, это будет разрушительным деянием?
– Лови и ешь на здоровье, если проголодаешься. Волки едят овец, одна рыба пожирает другую, люди убивают напавших на них разбойников – все это не расшатывает ось, вокруг которой вращается Земля. Но если ты поймаешь и будешь мучить зайца просто ради забавы, это обязательно прибавит сил Хаосу и рвущимся из-под земли гигантам...
– Понятно... – пробормотал Иолай и смущенно заерзал, вспомнив, должно быть, свою забаву с жуком.
– А тот день, когда гиганты все-таки вырвутся из-под земли, будет днем самой ужасной битвы Хаоса и богов! – мрачно произнес кентавр. – Если змееногие чудовища победят в том бою, весь наш мир перестанет существовать, воды вновь смешаются с сушей, Тартар вырвется из недр земли, а потом не станет ни морей, ни неба, ни земли, ни Тартара – НИЧЕГО!
Хирон замолчал, почувствовав, как вздрогнули мальчишки, и очень долго только шум ветра в вершинах деревьев нарушал тишину теплой весенней ночи.
Светлячки все гуще мерцали в траве, над буками в бесшумном полете проносились совы, где-то в полях затявкала охотящаяся лисица... Дул аттический ветер скирон, предвещая близкие ливни, звезды щедро рассыпались по черному небу, среди звездных брызг нежно сиял тонкий серп нарождающейся луны...
Все вокруг казалось таким незыблемым, таким вечным и прочным, что просто невозможно было поверить, будто все это однажды может перестать существовать!
Все – и звездное небо над головой, и раскинувшиеся вокруг поля и рощи, и город Фивы с могучими стенами, возведенными циклопами, Зетом и Амфионом, и их недавно построенный мост, и журчащий под этим мостом ручей, и шелестящие на вершине холма буки, и такой мудрый, теплый и сильный Хирон... И... И – они сами?
– Хирон, а в битве с гигантами смогут участвовать смертные? – выпалил Иолай, протянув руку через лошадиную спину наставника и дернув Геракла за хитон на плече.
– Уй! – сказал Геракл, потому что в темноте приятель дернул его не только за хитон, но и за волосы.
– В битве богов с гигантами обязательно долженбудет участвовать смертный, – ответил Хирон. – Древнее пророчество гласит, что хотя боги в силах поразить гигантов, свою смерть змееногие сыновья Хаоса могут принять только от руки смертного человека. Но... До битвы с гигантами еще далеко, а пока что смертным не мешало бы взглянуть на небо и вспомнить названия тех созвездий, которые мы сейчас там видим. Начинай ты, Иолай. Как называются вон те три маленькие звездочки слева от нас?
– Э-э-э... – растерянно затянул Иолай, вырванный из вихря сумбурных мыслей о грядущей великой битве, о чудовищных слугах Хаоса и о змееногих гигантах.
– Нет, это созвездие называется совсем по-другому, – покачал головой Хирон. – Может быть, ты вспомнишь название, Геракл?
– Это – Жертвенник, – сказал Геракл, запрокинув голову к небу. – Возле него олимпийцы заключили союз перед тем, как выступить в поход против титанов, а после своей победы поместили его на небо... Созвездие Жертвенника предвещает бурю, если появляется над морем среди облаков и туч.
– Очень хорошо! А вон те девять неярких звезд?
– Это созвездие Черепахи... Гермес назвал его так в честь своей первой детской проделки...
– А-а, это когда он сбежал из колыбели и угнал у Аполлона коров! – весело вспомнил Иолай. – А когда его заставили вернуть коров, мигом выманил их у Аполлона обратно в обмен на лиру, которую смастерил из панциря черепахи! Хирон, а как называется вон то созвездие рядом с Черепахой?
– В Фиваиде его называют Клепсидрой, в Ахайе – Колченогим Волком, в Дориде – Цикадой, в Аркадии – Колесом...
– У! И нам все это надо запоминать? Так нечестно!
– Что поделать. До сих пор многие звезды зовутся по-разному в разных частях Эллады, даже из двенадцати созвездий Звериного Круга[5] имеют свои постоянные названия только семь... Кстати, какие созвездия Звериного Круга мы видим сейчас на небе?
– Во-он там виднеется созвездие Скорпиона, эту зверюгу Артемида наслала на оскорбившего ее Ориона, отдельно от Скорпиона видны его Клешни, а дальше к Зефиру опускается Созвездие Девы... Ты не говорил, почему его так назвали, Хирон.
– Его назвали так в честь дочери Астрея Дике[6] , – задумчиво проговорил Хирон. – Говорят, давным-давно, еще до огигейского потопа, Дике жила на земле рядом с людьми, не знавшими тогда ни распрей, ни свар, ни братоубийственных войн... Но потом на смену золотому веку пришел серебряный век, люди научились ковать оружие друг против друга, и Дике удалилась от них в горы, лишь изредка спускаясь оттуда к смертным. Когда же серебряный век сменился жестоким медным веком, правда навсегда ушла от нас на небо и светит нам теперь оттуда созвездием Девы...
– Не понимаю, как это Дике могла превратиться в созвездие, если ты говорил, что звезды – те же самые солнца, Хирон? Она что, превратилась во множество солнц?
– О боги, да это же просто сказка, Иолай! Я помню век, который теперь зовут золотым, но я не помню, чтобы даже во времена фараона Аменемхета люди обходились без братоубийственных войн... Видно, убийство себе подобных – такое же непременное занятие человека, как и попытки любой ценой добиться богатства и власти!
– Но ведь не только люди убивают людей, – тихо возразил Геракл. – Боги тоже... Вот почему Афина превратила в паука Арахну, вся вина которой была в том, что она ткала не хуже богини? И почему Аполлон с Артемидой перебили всех детей Ниобы из-за нескольких ее заносчивых слов? Разве можно убивать детей за неосторожные слова матери? Разве можно вообще кого-то убивать из-за слов? А Кадм с Гармонией, а Актеон, а Беллерофонт? Почему боги часто поступают так жестоко и несправедливо, Хирон?
– Геракл! – Иолай испуганно вскинул голову к небу, как будто ожидая оттуда молнии и раската грома.
Но Хирон ответил Гераклу бестрепетно и спокойно:
– Да, боги часто поступают несправедливо, Геракл, но это потому, что они еще очень молоды. Потому они и ведут себя, как капризные злые дети, даже самые старшие из них. А что уж тогда говорить о младшем поколении богов – об Аполлоне, Артемиде, Киприде? К тому же мысль о неминуемой схватке с гигантами не дает богам отложить в сторону оружие и обуздать свою первозданную ярость. Но когда-нибудь Аполлон забросит лук и стрелы и примется врачевать, а не убивать, и твой грозный отец больше не будет в страхе за свою власть метать перуны в сумасшедшего бахвала вроде Салмонея[7].... Вот только боюсь, что настанет эта эпоха не раньше, чем все безымянные созвездия получат свои имена.
– Тогда давайте назовем их прямо сейчас! – встрепенувшись, живо предложил Иолай. – Например, вон то созвездие рядом с Клешнями можно назвать Созвездием Иолая! А что? По-моему, звучит не хуже, чем Созвездие Девы! А тебе какое нравится, Геракл?
– Мне – вон то, которое рядом с Черепахой, – застенчиво отозвался Геракл.
– О-го, такое большое? Тогда пускай моим именем называется еще и то, которое рядом с твоим!
– А моим...
– Что ж, может быть, так и будет, – задумчиво проговорил Хирон. – Вам выпало жить в век страшных чудовищ, вспыльчивых богов и ужасных битв, зато в этих битвах люди смогут совершить такое, что не под силу самим богам, и смогут дать свои имена созведиям, рекам, горам... Недаром ваш век назовут потом веком героев! Но чтобы дать созвездиям свои имена, вы все-таки должны сначала что-нибудь совершить...
Кентавр встал и осторожно переступил копытами, стараясь не раздавить мерцающих под ногами светлячков.
– У вас еще будет на это время. А сейчас – пора спать, герои... Вставайте!
– Конечно, я обязательно что-нибудь совершу, не сомневайся! – заверил Иолай, скользя рядом с Хироном по крутому склону и хватая его за локоть, чтобы не упасть. – Я такое совершу, что.... Иу! И Геракл тоже... Ведь с гигантами не обязательно должен сражаться один смертный, их же может быть сразу двое, правда, Хирон?
– А что такое может совершить нынче смертный, что не под силу самим богам? – спросил Геракл, хватаясь за вторую руку кентавра.
– В наш век, Геракл, смертный может совершить такое, что когда-нибудь люди с трудом смогут в это поверить. Если мир все-таки уцелеет, не рухнет в Хаос, грядущие поколения еще долго будут вспоминать о тех временах, когда боги ходили по земле и влюблялись в смертных женщин, когда люди порой пировали за одним столом с богами, устремлялись за пределы Ойкумены и своими подвигами спасали от гибели мироздание... Иолай, не путайся у меня под копытами, будь добр! Если я поскользнусь и упаду на тебя, кто же тогда будет спасать мироздание?
* * *
– Это, конечно, не похлебка Хирона, но тоже ничего! – Иолай бросил на колени Гераклу несколько крупных ярких плодов. – Думаю, тебе понравится... Или ты теперь питаешься только амброзией и нектаром?
– Плоды Элизиума, пожалуй, не хуже пищи богов, – Геракл откусил от большого красно-желтого яблока. – На земле такие яблоки вызревают, наверное, только в садах Гесперид...
– Да, тут растет все, что душе угодно, – согласился Иолай. – Вот только златощитника я здесь почему-то ни разу не встречал!
– Чего ты здесь не встречал?
– Златощитника... – Иолай застыл с яблоком у рта, пристально глядя на Геракла. – Ну, помнишь, той травки, о которой нам рассказывал Хирон! Эйя, ты уверен, что не отхлебнул разок из Леты?
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
[1] Цилла – центральное помещение храма, комната, где стояла статуя бога.
[2] Лебес – медный котел-треножник для нагревания воды.
[3] Черноголовые – здесь: шумеры. Имеется в виду великий потоп шумерских легенд, описанный в аккадской поэме "О все видавшем" и в вавилонской теогонии "Энума элиш", позднее попавший в Библию.
[4] Бротей – сын Тантала, обладавший чудовищной внешностью, не вынеся своего уродства, он бросился в огонь.
[5] Звериный Круг – Зодиак.
[6] Дике – Правда или Справедливость.
[7] Салмоней, брат Сизифа, называл себя Зевсом и разъезжал в колеснице, к которой были привязаны медные кувшины – их грохот изображал раскаты грома, а вместо молний Салмоней кидал в толпу зажженные факелы. Зевс испепелил безумца и уничтожил основанный им город Салмону вместе со всеми жителями.
Глава седьмая. Антипаф - 1
Однодневки,
Что – мы? Что – не мы? Сон тени -
Человек.
Пиндар, первая олимпийская песня Гиерону Сиракузскому, 6-5 века до н.э. (перевод М.Гаспарова)
1
Ну скажите на милость, зачем героям, которым предстоит сражаться со слугами Хаоса, знать свойства всех ядовитых и целебных трав, растущих от Фессалии до Малеи? Разве самая разъядовитая трава способна уложить хотя бы самое маленькое чудовище? А если способна, то как – может, надо поймать чудовище и запихать траву ему в пасть или, может, отхлестать его пучком травы по заднице?
Иолай так задумался над этими жгучими вопросами, что совсем перестал слышать голос Хирона, перечисляющего смертоносные свойства травки "поцелуй химеры" – и всполошенно вздрогнул от строгого оклика кентавра:
– Итак, какой антипаф[1] ты знаешь к этой траве, Иолай?
– Что? Я? Ну-у... – Иолай усиленно закосил глазом в сторону Геракла.
Геракл открыл было рот для подсказки, но тут же закрыл его под суровым взглядом Хирона.
– Ну... Э-э-э... – снова затянул Иолай.
– У тебя, герой, половина всех созвездий, антипафов и ядов почему-то называется одинаково – «э-э», – покачал головой Хирон.
– Э-э... То-есть... Ммм... Я забыл, как называется этот антипаф! – переминаясь коленками на стуле, признался Иолай.
– А как он выглядит, ты хотя бы помнишь?
– Э-э...
– Понятно. Что ж, – после короткого раздумья проговорил Хирон, – скажи тогда – что помогло Зевсу одержать победу над Тифоном?
– Растение однодневка – ефемерон! – на этот раз без запинки выпалил Иолай – и радостно зачастил дальше: – Мойры сказали Тифону, что плоды ефемерона придадут ему сил, Тифон развесил уши, наелся этих плодов и отравился, и тогда Зевс его одолел, хотя перед этим Тифон сам одолел Зевса, вырезал у него сухожилия, запрятал их в одной пещере, но оттуда зевсовы сухожилия выкрал Гермес, снова вставил их царю богов и...
– Правильно, правильно! Все, что касается драк и битв, крепко держится у тебя в голове. Значит, ты помнишь, что только растение ефемерон помогло громовержцу одолеть могучего врага? А теперь скажи – если какая-нибудь невзрачная травка однажды станет для тебя вопросом жизни и смерти, а ты вдруг забудешь, как она выглядит, – что ты тогда станешь делать, Иолай?
– Спрошу у Геракла. Он всегда все помнит и знает!
– Ах, спросишь у Геракла... – непонятным тоном протянул Хирон, но Иолай перебил его мечтательным возгласом:
– Эйя, а вот была бы такая травка, от которой хотелось бы учиться!
– Что ж, такая травка есть, – невозмутимо заметил кентавр. – Она называется розга!
– Не-ет, на Иолая эта трава не действует! – засмеялся Геракл. – Он, наверное, знает от нее противоядие!
– Если бы он знал противоядие, он не стоял бы то и дело коленями на стуле вместо того, чтобы на нем сидеть, – проворчал Хирон.
– Подумаешь! – обиженно отозвался Иолай, опустился было задом на пятки, но, ойкнув, тут же снова привстал. – Геракл вон тоже стоит!
Стол, за которым Хирон занимался со своими учениками, был необычно высоким: кентавру он был как раз по грудь, но мальчишки могли дотянуться до него только с высоких стульев.
– Ну, и за что же тебя высекли на этот раз? – опершись локтями о дубовую столешницу, спросил Иолая Хирон.
– За то, что я подрался с Диктием и Меланфом! – охотно объяснил тот.
– Из-за чего ты с ними подрался?
– А пускай они не сплетничают, как девчонки! Если они опять начнут болтать про тебя всякую ерунду, я им снова надаю по ушам!
– И что они про меня говорили? – сурово осведомился кентавр.
Иолай сморщил нос, заерзал коленями по стулу, попытался отвести глаза, но под неумолимым взглядом наставника вынужден был ответить:
– Н-ну... Диктий говорил, что в тот момент, когда Крон трах... Э-э... Пере... Ну, был... Да, был с твоей матерью Филирой, их застукала жена Крона Рея, тогда Крон превратился в жеребца и ускакал, вот поэтому ты и родился наполовину человеком, наполовину конем. А Меланф еще плел всякую чушь про твою маму...
– Какую именно чушь? – безжалостно спросил Хирон, и Иолай метнул умоляющий взгляд на Геракла.
Геракл густо побагровел, но не смог не откликнуться на этот призыв о помощи.
– Меланф говорил, что когда ты родился, твоя мама в ужасе взмолилась богам, чтобы они превратили ее во что-нибудь, лишь бы ей не вскармливать такое чудовище, – пробормотал он. – И боги, услышав эту мольбу, превратили ее в липу[2]... А Иолай сказал Меланфу, что он сам – чудовище, и разбил ему губы...
– Подумаешь! Я еще мало ему дал! – воинственно отозвался Иолай. – Надо было выбить ему парочку зубов, вот вечно ты, Геракл, встреваешь невовремя!
– Так, понятно... А за что наказали тебя? – повернулся Хирон ко второму своему ученику. – Только не говори, что тоже за драку!
– Меня – за то, что я отказался сечь Иолая, – смущенно признался Геракл. – Теперь Пайтак часто велит нам сечь друг друга, ему самому уже трудно работать бичом... А потом Иолаю попало еще больше за то, что он отказался сечь меня за то, что я отказался сечь его...
– Зато Ификл от этого не отказался! – весело вставил Иолай. – Он от такого развлечения никогда не отказывается!
– Ну-ка, покажите ваши спины! – строго велел Хирон.
Когда он приказывал таким тоном, ослушаться было никак невозможно – и мальчишки, послушно повернувшись, спустили с плеч хитоны...
– Да, я был прав, – тихо проговорил кентавр, вглядываясь в частую сеть багровых рубцов на их спинах. – Нить жизни этого человека густо окрашена красным!..
– Чья нить жизни окрашена красным? – Геракл обернулся через плечо – и вздрогнул.
На лбу Хирона грозно пульсировали вспухшие вены, седые брови сошлись над потемневшими глазами, рот искривился в злобном оскале – еще никогда Геракл не видел своего наставника таким разъяренным!
– Учите сегодняшний урок! – оглушительно рявкнул Хирон (мальчишки аж подскочили на стульях). – Я скоро вернусь и проверю вас!
Он закинул на плечо ремень холщовой сумки для сбора трав, рванулся к выходу из пещеры, и вскоре частый топот его копыт затих у подножья холма.
– На кого это он так разозлился? – опасливо спросил Иолай, натягивая на плечи хитон. – На меня, что ли? Это из-за того, что я забыл антипаф к «поцелую химеры»?
– Н-не знаю... Может, мы зря рассказали, что люди болтают про его маму?
– Он же сам об этом просил!
– Все равно... Знаешь, Иолай, давай поскорее выучим все про «поцелуй химеры" и про его антипафы!
Геракл покопался в куче глиняных табличек, выудил оттуда нужную и начал читать вслух о разных ужасах, которые творятся с человеком, хлебнувшим зелья из смертоносной травы.
Сперва Иолай внимательно слушал, но когда Геракл дочитал до звона в ушах и потери сознания, соскользнул со стула и принялся расхаживать по пещере: он слишком долго сидел на одном месте, и накопившаяся в нем энергия властно искала выхода. Он перепрыгнул через кожаный сундук, через очаг, через лебес, в следующем прыжке чуть не перевернул низкий стол с разложенными на нем для просушки целебными травами...
Геракл добрался уже до последних мгновений отведавшего яда бедолаги, когда Иолай перебил его азартным возгласом:
– Эйя, знаешь что? Нам с тобой обязательно нужно научиться перепрыгивать через лошадь, это нам может здорово пригодиться в бою!
– Перепрыгивать через лошадь? – поднял голову от таблички Геракл. – Только смотри, не вздумай тренироваться на... А с кем это ты собрался воевать?
– Как – "с кем"? Что, у нас с тобой будет мало битв? Тебе же предсказаны великие подвиги, или ты забыл?
– Нет, я помню. Великие подвиги и великие страдания...
– Что? – застыв на месте, переспросил Иолай.
– Великие подвиги и великие страдания – так мне было предсказано Тиресием... – положив подбородок на кулаки и уставившись в стену, увешанную пучками сохнущей травы, тихо проговорил Геракл.
– Какие еще страдания? Эйя, перестань! Мало ли какую чепуху наболтал тебе старикан! Мне вот он сказал, что я сойду в Аид не однажды, а такого просто не может быть, это каждому ясно... И у тебя не будет никаких страданий! Пускай страдают чудища, которые повстречаются нам на пути!
Иолай львиным прыжком бросился на Геракла, опрокинув попавшийся на дороге стул; второй стул продержался немного дольше, но вскоре не выстоял и он.
То взвизгивая от боли, то хохоча, мальчишки азартно катались по полу, и никто из них не заметил, от пинка чьей ногой стол вдруг повалился на бок. Пустой сундук разлетелся на части под ударом тяжелой столешницы, на головы борцов посыпались глиняные таблички, а стоявшая под столом большая медная хутра завершила катастрофу протяжным звоном....
Герои в мгновение ока взлетели на ноги и с ужасом уставились на сломанный сундук, на помятый сосуд, и, самое главное – на россыпь глиняных осколков на полу.
– О боги, что скажет Хирон? – выдохнул Геракл.
Паническое оцепенение Иолая длилось не больше пары мгновений.
– Геракл, нам надо скорее... – пискнул он. – Давай побыстрее все это соберем, сложим и...
Свет померк, заслоненный высокой фигурой кентавра, и мальчишки невольно попятились, давя босыми ногами разбитые глиняные таблички.
Хирон переступил через порог, молча обозрел царящий в пещере хаос, потом так же молча перевел взгляд на две опущенные головы – русую и белокурую.
Его молчание было красноречивей, чем львиный рык, взгляд лишал сил почище плодов эфемерона.
Иолай не выдержал первым; он еще ниже опустил голову, сделал шаг вперед и покаянно прошептал:
– Это я первый начал...
– Не сомневаюсь! – ровно проговорил Хирон.
– Я тоже виноват! – Геракл торопливо встал рядом с другом.
– И это верно, – так же холодно согласился Хирон.
Отошел в сторону, освобождая выход, и коротко приказал:
– Ступайте отсюда – оба! Подождите снаружи.
Геракл и Иолай вышли из пещеры, обменялись убитыми взглядами, дружно вздохнули и уставились в землю.
– Может, на этот раз он нас все-таки высечет? – с робкой надеждой пробормотал Иолай.
Геракл помотал головой, но не успел ничего ответить, как из пещеры донесся властный оклик Хирона:
– Идите сюда!
Мальчишки так быстро рванулись на зов, что столкнулись плечами на пороге пещеры, однако вопреки их надеждам наставник поджидал их не с розгой, а всего лишь с двумя одинаковыми глиняными киликами[3] в руках.
– Пейте! – коротко приказал кентавр.
Зарвавшиеся герои даже не посмели ни о чем спросить, торопливо взяли килики, залпом выпили налитую в них воду...
– Пойдемте, – Хирон первым вышел из пещеры и остановился на крутом склоне задом к тропинке, лицом к своим ужасно виноватым ученикам.
– Что ж, – глядя поверх мальчишечьих голов, холодно проговорил он. – Пора проверить, что вы выучили о «поцелуе химеры». Скажите, как быстро действует этот яд?
Геракл и Иолай удивленно переглянулись.
– Человека он убивает за то время, за какое его тень удлинняется на пол-стопы, – после короткого раздумья ответил Геракл. – А кентавра...
– Сейчас речь идет только о людях. Точнее, об одном из них. Надеюсь, вы помните, какая трава служит противоядием к «поцелую»?
– Хирон... – побледнев, прошептал Геракл. – Что... что было в этих киликах?
– В одном из них была родниковая вода, – все так же глядя поверх его макушки, бесстрастно ответил кентавр.
Теперь и Иолай побелел, как молоко, и несколько раз быстро облизнул губы.
– А в другом? – тонко спросил он.
– Спроси об этом Геракла! Он же всегда все помнит и знает. А еще лучше спроси у него, как выглядит противоядие к «поцелую химеры»!
Поправив на боку холщовую сумку, Хирон рванул галопом наискосок вниз по склону холма – без тропинки, сквозь заросли высокой травы, сквозь облака взвивающихся из травы белых мотыльков-однодневок...
– Подожди, куда ты?! – завопил Иолай, бросаясь вдогонку. – В которой посудине был «поцелуй»?! Хирон, подожди, вернись!!! Хиро-о-о-он!..
– Иолай!
Этот возглас остановил его на середине склона. От Хирона к тому времени остались только тучи суетливых мотыльков, и Иолай, укротив стучащие зубы, бегом вернулся обратно к пещере.
Геракл по-прежнему стоял возле входа, на его бледном лице была написана такая решительность, что Иолай сразу почувствовал надежду, облегчение и стыд за свой собственный панический бег и вопли.
– Он все равно не вернется! – тихо сказал полубог (похоже, у него тоже стучали зубы). – Давай искать антипаф, быстрее!
– А? Что? Д-да, конечно... А т-ты... Ты знаешь, к-какой он?
– Хирон говорил, что антипаф к «поцелую химеры» – златощитник... Подожди, сейчас я вспомню, какой он из себя...
– Ну, давай! Ну, вспоминай! Вспоминай быстрее! – приплясывая на месте от нетерпения, взмолился Иолай. – Ну, ты вспомнил? Ну, вспомнил? Ну?!.
Геракл смотрел под ноги, наморщив лоб.
– Он невысокий, в две-три ладони... С маленькими желтыми цветами... И с резными светло-зелеными листьями... Златощитник часто растет рядом с...
– Ты ищи там, а я – здесь! – крикнул Иолай, стремглав метнувшись через тропинку.
Цикады надрывались, как сумасшедшие, кузнечики радостно выпрыгивали из-под ног у мальчишек, пока те лихорадочно обшаривали траву на прожаренном солнцем склоне: неужели что-то ужасное могло случиться в такой ликующий солнечный день?
Олений Холм густо зарос самой разной травой, иногда в пестроте разнотравья мелькали и желтые лепестки, но всякий раз то оказывалась или купавница, или кентаврион, или самый обыкновенный лютик
Как Иолай ненавидел все эти ни в чем не повинные цветы!
Он рывками двигался по склону холма, и сердце его дергалось такими же ошалелыми рывками. А может, внутри него уже начинал действовать «поцелуй»?
Хитон на спине Иолая вымок от пота, руки и губы тряслись, иногда в ушах у него раздавался звон, заглушающий хор беспечных цикад... Что там Геракл читал про звон в ушах и потерю сознания?
Вон еще желтый цветок!!!
– Иолай!!
– А?
Печенка и сердце Иолая стукнулись друг о друга при этом внезапном оклике.
– Что? Ты нашел его, Геракл, да? Нашел?!
Но нет, Геракл стоял с пустыми руками; он успел дойти до больших валунов и теперь с тревогой оглядывался оттуда на друга.
– Как ты себя чувствуешь? – крикнул он. – Нормально?
– Отлично! – Иолай с отвращением отшвырнул лютик. – А ты?
– Я тоже...
– Может, Хирон пошутил?
– Ищи! – крикнул в ответ Геракл и снова стал шарить в траве.
– Ищу, ищу...
Боги, да где же этот проклятый антипаф? А вдруг он вообще здесь не растет? А вдруг он на весь Олений Холм один-единственный?!
Иолай остервенело продирался сквозь пахучие травяные дебри, и паника все сильнее трепыхалась в его душе.
Иу, кажется, у него уже подгибаются ноги! Да, про сильную слабость после «поцелуя» Геракл тоже читал... И про боль в желудке – ну конечно, вот у него и живот начал болеть и болит все сильней и сильней...
– Иолай!
– Отстань!!! Я еще не нашел!!!
– Ио... лай...
– Ну, что тебе?
Иолай сердито оглянулся: Геракл стоял, согнувшись, и, похоже, рассматривал что-то в траве... Неужели?!
– Что, златощитник? Да? Это он?!
Геракл ничего не ответил...
И вдруг упал на четвереньки, не удержался на подломившихся руках и ткнулся лицом в траву.
Жаркое полуденное небо мгновенно обдало Иолая режущим зимним морозом.
– Геракл!!!
Он в два прыжка очутился рядом и рванул упавшего за хитон.
– Эйя, что ты?! Вставай!
Геракл попытался встать, но едва сумел перевернуться на спину; он был бледен, как мотылек, и глаза его неудержимо и страшно закрывались.
– Гера-акл!!! Ты что, перестань, не надо!..
Иолай схватил друга за плечи, с трудом его приподнял, но голова Геракла мотнулась, как у неживого, и холодные пальцы, дотянувшись до запястья Иолая, сразу разжались и безжизненно соскользнули с его руки.
– Геракл, пожалуйста!.. Нет... Хирон!.. Хиро-о-о-он!!!!
Истошный вопль отразился эхом от вершины холма, но в ответ не раздался спасительный стук копыт.
– Иолай... он... все равно... не придет... – заплетающимся языком пробормотал Геракл. – Ищи траву, Иолай...
– Геракл!..
– Найди... траву... Ско... скорее...
– Да... Да, я сейчас, сейчас!
Иолай отпустил Геракла и ринулся в цветочные заросли.
– Подожди... Потерпи... Я быстро!..
Ужас верещал в нем недорезанным поросенком, но он прочесывал травяные дебри, ни на миг не позволяя себе разгибаться... И даже не оглядывался на Геракла, только безостановочно возносил молитвы Зевсу – пускай громовержец пошлет ему этот проклятый златощитник, пускай он сделает что-нибудь для спасения своего сына! А он, Иолай, тогда пожертвует в храм Зевса все, что сумеет за целый год выиграть в кости и в бабки, он выучит наизусть все ядовитые травы и их антипафы, он... Он... Он сделает все, что угодно, только пусть с Гераклом все будет хорошо, ты слышишь, Зевс? Громовержец, ты слышишь меня?!!
– Я тебе говорю, Эгиох!!!
Этот яростно-умоляющий вопль долетел, должно быть, до самой вершины Олимпа – и достиг-таки ушей верховного бога, потому что среди травы наконец мелькнул желтый цветок, не похожий ни на лютик, ни на кентаврион...
[1] Антипаф – буквально “против боли” – лекарство, противоядие.
[2]Филира – “липа”.
[3] Килик – плоский сосуд для питья.
Антипаф - 2
2
Иолай жадно выдрал цветок вместе с корнем и взмахнул им над головой.
– Геракл, посмотри – это он?
Ответа не последовало.
– Гера-акл!!!
Иолай опрометью бросился обратно, споткнулся, упал, последние несколько локтей пробежал на четвереньках, но все же не выронил травку, крепко зажатую в кулаке.
– Геракл, что ты делаешь, не смей!!!
А Геракл уже ничего не делал... Он даже не открыл глаза, когда Иолай вцепился в него и бешено затряс, умоляя сказать, что теперь надо делать с этой травой?
– Что у нее нужно есть – листья? Или цветы? Или стебель? Очнись! Ответь мне, слышишь? Ну хорошо, ну пожуй хоть что-нибудь... Жуй, тебе говорят!
Иолай, давясь, в лихорадочной спешке сам разжевал горькие листья и стал пихать эту кашицу умирающему в рот, но зеленый сок выливался обратно, стекая по исцарапанному подбородку... Руки Геракла были холоднее, чем камни в ручье, и русоволосая голова бессильно заколотилась о плечо Иолая, когда тот снова затряс друга, с плачем требуя, чтобы он сказал хотя бы слово.
– Пожалуйста... Не надо!.. Открой глаза, ну пожалуйста!.. Гера-акл!!!!
Иолай сам попытался открыть ему пальцами глаза, подул в лицо, разжевал желтые цветы, засунул их Гераклу за щеку... И истошно завопил, поняв, что тот все равно не сможет их проглотить.
Он стремительно падал в черную пропасть, не в силах ни за что зацепиться в своем смертельном падении, и он не знал, не знал, не знал, что ему делать! Олений Холм проваливался в пустоту, Тартар рвался из-под земли, и безжалостный Хаос клубился вокруг, готовясь поглотить весь мир!
– Ешь сейчас же эту гадость, ну!.. – сквозь слезы провизжал Иолай.
И вдруг услышал рядом тихое хмыканье.
Он замер, обхватив Геракла, вскинув вверх кипящие слезами глаза...
Над ними стоял Хирон, внимательно рассматривая их с высоты своего могучего роста.
– Так значит, ты все-таки нашел антипаф к «поцелую химеры»? – задумчиво прогудел кентавр.
– Хирон... – беззвучно шевельнул губами Иолай.
– Только не спрашивай меня, что теперь делать с этой травой. Лучше спроси Геракла, он же всегда все помнит и знает!
Иолай, задохнувшись, прижал голову друга к своей груди.
– Убийца... – онемевшими губами прошептал он.
Еще мгновенье сидел, оглушенно качаясь, а потом выпустил Геракла, вскочил и рванулся к Хирону.
– Чудовище!!! Зачем ты это сделал?! Зачем?! Зачем?! Зачем?!
Хирон невольно попятился под частым градом обрушившихся на него ударов. Захлебывающийся рыданиями мальчишка едва доставал до его человеческой груди, но бил умело, стремительно и беспощадно.
– Скотина! Негодяй! Слуга Хаоса!
Иолай подпрыгнул и ударил ногой в твердую, как камень, лошадиную грудь кентавра.
– Я тебя убью!!!
Хирон подставил под следующий удар локоть, парировал еще один удар ладонью, а после выпада сразу двумя кулаками ухватил драчуна под мышки и вздернул высоко в воздух.
Болтаясь в необоримо сильных руках Хирона, Иолай пнул его пяткой под сердце и запутался ногой в седой бороде.
– Это же я был виноват, только я!!! – сквозь слезы прокричал он. – Зачем же ты убил его?!
И вдруг замер, обвиснув в руках кентавра, ошеломленно глядя ему в лицо... Потому что Хирон улыбался!
– Я не убиваю своих учеников, – спокойно сказал Хирон, опуская мальчишку на землю. – Даже тех, которые сами напрашиваются на это.
– ?!!!
– В том килике, который достался Гераклу, был снотворный настой. Теперь он проспит до позднего вечера... А ты что подумал?
Ноги Иолая подкосились, он шлепнулся в траву возле могучих черных копыт.
– Сновторный... Настой... – судорожно всхлипнул он. – Так значит... Значит, ты все наврал... Про «поцелуй химеры»?!.
– Я не имею привычки врать, – невозмутимо ответил Хирон, отмахиваясь хвостом от назойливых мотыльков. – В чем, по-твоему, заключалась ложь – в том, что я спросил, помните ли вы противоядие к «поцелую»? Но ведь вы и должны были выучить его к моему возвращению, разве не так?
– А...
– А потом я сказал, что в одном из киликов была родниковая вода... Что тоже было чистейшей правдой.
– Вот, значит, как ты умеешь, да?.
– Что поделать, – вздохнул кентавр. – К сожалению, с моими учениками по-другому нельзя! Но скажи мне, Иолай, что было бы с Гераклом, если бы в том килике и вправду оказался «поцелуй»? Где был бы сейчас твой брат из-за твоего нежелания учить яды и антипафы?
В ответ сын Крона услышал только сдавленные всхлипывания и понял, что сейчас не время для воспитательных бесед. У Иолая был такой вид, словно он и вправду хлебнул смертельной отравы, необъяснимым чудом остался жив, но до сих пор плохо понимал, что происходит вокруг.
Хирон хмыкнул, шагнул к Гераклу, поднял его на руки и зашагал вверх по склону холма. Иолай вскочил и затрусил возле правого бока кентавра; держась за свесившуюся руку Геракла, он старался плакать как можно незаметнее и тише.
– А я знал, что с ним все будет в порядке! – Иолай сложил вместе два осколка глиняной таблички и оглянулся на друга, лежащего на широкой низкой кровати Хирона. – Ведь ему были обещаны великие подвиги и бессмертие, значит, с ним не могло случиться ничего плохого...
Но неудержимое рыдание вдруг опять ни с того ни с сего встряхнуло его крупной дрожью, и он торопливо зажал себе рот ладонью.
Хирон сделал вид, что ничего не заметил.
– Бессмертие, бессмертие... Вот еще одна красивая сказка вроде легенды про ушедшую на небо Правду, – проворчал он, выгребая из сумки свежие листья ореха и запихивая их в маленькую бронзовую хутру. – Бессмертие богов, бессмертие земли, бессмертие неба... Мне приходилось слышать даже о том, что я сам бессмертен!
– Конечно, об этом все знают, – подтвердил Иолай, с трудом подавив новый судорожный всхлип. – А разве нет?..
– Кажется, я не раз объяснял вам, что все, что имеет свое начало, имеет и свой конец, – старый кентавр взял бронзовый пестик и принялся толочь листья в хутре. – Значит, тот, кто однажды родился, обязательно должен когда-нибудь умереть...
– А как же боги? – хлюпнув носом, возразил Иолай. – Боги-то ведь бессмертны!
Хирон какое-то время молча орудовал пестиком, потом задумчиво проговорил:
– Иолай, видишь вон тех мотыльков-однодневок? Они появились на свет только вчера, а завтра нить их жизни уже оборвется. А к тому времени, как народится следующая луна, успеет смениться столько поколений этих мотыльков, сколько поколений людей сменилось от Огигейского потопа до наших дней...
– Ну и что же? – Иолай присоединил к двум кускам таблички третий, быстро оглянулся на шевельнувшегося на кровати Геракла и снова непонимающие уставился на Хирона.
– А то, что для этих мотыльков любой человек так же вечен, как для людей вечны олимпийские боги. Поэтому неудивительно, что людям кажутся бессмертными те, чья жизнь настолько же длиннее их собственной жизни, насколько человеческий век длиннее века мотыльков-однодневок. Да, боги кажутся людям бессмертными – кажутся, но и только!
– Ты хочешь сказать, что и олимпийцы когда-нибудь тоже... – Иолай не отважился продолжить.
– Конечно, когда-нибудь они тоже умрут, – спокойно закончил за него Хирон, – чтобы на смену им явились другие боги. Но для людей это «когда-нибудь» равно целой вечности, вот почему нескончаемо долгой, практически вечной, кажется им жизнь богов!
Иолай с приоткрытым ртом ошеломленно глядел на наставника. Он больше не всхлипывал – теперь ему было не до того.
– Я бы хотел, чтоб вы это поняли – ты и Геракл, – вполголоса проговорил кентавр. – Я бы хотел, чтоб вы знали, что за исключением долголетия и данной им от рождения «божественной» мощи боги ничуть не выше вас, людей. А кое в чем они даже слабее вас, иначе исход будущей гигантомахии не зависел бы от человека... Помните об этом, но никогда не кричите об этом на фиванской агоре. Олимпийцы бывают завистливы и ревнивы, а я не хочу, чтобы вас постигла судьба детей Ниобы...
Иолай пропустил предостережение Хирона мимо ушей – он отчаянно пытался уложить в своей гудящей голове мысль о смертности всего живого. Раньше он никогда не задумывался о смерти, но могильный холод, недавно окативший его на склоне, вдруг опять хлестнул его больнее ременного бича учителя Пайтака.
Так значит, и боги когда-нибудь тоже умрут?.
Иолай оглянулся на выход, за которым среди предвечернего жара из последних сил трудолюбиво звенели цикады, потом осмотрел знакомую пещеру, где все вещи опять лежали на своих местах, где на стенах благоухали сохнущие травы, а в лучах золотистого света над очагом танцевали беззаботные мотыльки...
Здесь все было таким обустроенным, таким разумным, таким незыблемым и прочным! Но... Завтра мотыльков уже не станет – значит, эта прочность может быть такой же кажущейся, как и бессмертие богов? И когда-нибудь вправду может не стать и Пещеры Антиопы, и Оленьего Холма, и всей Кадмеи, и...
Нет!!!
Сам-то он обязательно будет завтра!
И он будет послезавтра!
И будет еще через много-много дней...
Он будет всегда!
Иолай вытер ладонью щеки, разукрасив их полосами глины, и осипшим голосом упрямо заявил:
– Ну и пусть! Пусть себе умирает кто хочет, хоть боги, хоть мотыльки – а я никогда не умру! И Геракл никогда не умрет... И наш мир никогда не исчезнет! Спорим?
– Ладно-ладно, пусть будет так, – чуть улыбаясь, отозвался Хирон. – Ты можешь жить вечно, Иолай, но я надеюсь, ты не собираешься вечно складывать эту табличку?
– Что? Нет, я сейчас, я быстро, – Иолай мазнул по носу предплечьем и опять склонился над столом. – Хирон!
– Да?
– Я... Я очень больно тебя стукнул?
– Пустяки. Я почти ничего не почувствовал!
– Правда-правда?
Иолай приставил к трем осколкам четвертый, полюбовался на результаты своих трудов и, кусая губу, снова поднял глаза на кентавра.
– Хирон!
– Ну что еще, болтун?
– Когда Геракл проснется... Не говори ему, что я тут ревел... Ладно?
Сын Крона пристально посмотрел на него.
– Тот, кто дружит с Гераклом, должен быть несгибаемым и твердым, да? – заметил он.
– Вот терпеть не могу, когда ты копаешься в моей голове! – Иолай в сердцах саданул кулаками по столу – и развалил на части табличку, над которой корпел все это время.
– Иу!... – выдохнул он, испуганно втянув голову в плечи. – Извини... Я сейчас снова ее сложу!
– Да уж лучше и не пытайся, – вздохнул Хирон. – Думаю, будет справедливо, если вы с Гераклом сделаете это вместе. Вместе били – вместе будете складывать и переписывать! А сейчас сходи-ка лучше к ручью, умойся, да заодно прополощи свою одежду. Ты ведь любишь купаться одетым – ну так иди, отведи душу, я разрешаю!
Иолай слез со стула, но вместо того, чтобы побежать к выходу, подошел к Гераклу и наклонился над ним.
– Хирон... А почему он совсем не шевелится? – тревожно шепнул он.
– Потому что спит. Не все же любят брыкаться во сне!
– И... Он почему-то такой бледный!
– Зато ты полосатый за вас обоих. Беги купаться, герой!
– А... Почему он так тихо дышит?
Хирон со вздохом отложил в сторону хутру и пестик.
– Иолай, – очень мягко сказал он. – С Гераклом все будет в порядке. Ступай, я за ним присмотрю!
Иолай сделал к выходу несколько шагов – и остановился, опять через силу шагнул – и снова затоптался на месте, жалобно поглядывая то на Геракла, то на Хирона...
– Мда! Похоже, тебе сейчас так же не до купания, как и не до работы, – заметил старый кентавр. – Впрочем, когда тебе было до работы, а? Хорошо, иди умойся хотя бы над лебесом!
Иолай кинулся в угол пещеры, а Хирон подошел к кровати и с кряхтением опустился рядом с ней на колени. Он перевернул Геракла на живот, стянул с него хитон, зачерпнул из хутры горсть остро пахнущих толченых листьев и стал втирать целебную кашицу в исхлестанную спину мальчишки.
– Что, уже умылся? – поднял он глаза, услышав рядом хлюпанье и сопение. – Тогда раздевайся и тоже ложись... Вот сюда, рядом с Гераклом!
– Йя-а!
– Лежи спокойно, не дергайся... И за что мне такое наказание на старости лет!
– Я не дергаюсь... Йя! Щекотно!
– Иногда я завидую Гефесту – каждый день стучать молотом по наковальне, наверное, легче, чем учить человеческих детей... Все-таки в золотой век люди были гораздо спокойнее... Правильно говорил Иапет Прометею – мясная пища и огонь не доведут человеческий род до добра!
– А ты их знал, Хирон? – Иолай вывернул шею, снизу вверх заглядывая в лицо кентавра. – Ты знал и Прометея, и Иапета, да? Правда-правда? Ух ты-ы!
– Что ж, хоть я и не бессмертен, но долговечен почти как бог... И я многих успел узнать за свою длинную жизнь... Будешь ты, наконец, лежать смирно? Ох уж мне этот беспокойный век героев!
Иолай оглянулся через другое плечо.
– Хирон, а откуда ты знаешь, что наш век назовут потом веком героев? Говорят, ты умеешь предсказывать будущее не хуже Тиресия – это правда? Пожалуйста, предскажи мне что-нибудь!
– Нет, – Хирон закрыл крышку хутры и с трудом поднялся на ноги.
– Что – «нет»?
– Тиресий обречен угадывать будущее из-за проклятия мстительной богини, но тот, кто волен знать, а волен и не знать, никогда не будет попусту заглядывать в бездонный колодец.
– Почему не будет?
– Потому что есть такая поговорка: «Кто заглянул в пророческую бездну, тот никогда не будет улыбаться».
– Да? И что она значит?
– Когда-нибудь ты догадаешься сам, – ответил Кронид.
Хирон очень редко отвечал своим ученикам так коротко и так неохотно, и благоразумие подсказало Иолаю, что все остальные вопросы на эту тему ему лучше оставить при себе... Но Иолай никогда не прислушивался к голосу своего благоразумия.
– Ладно, тогда предскажи что-нибудь Гераклу, – весело попросил он. – У него ведь не будет в жизни никаких страданий, правда же, Хирон?
Старый кентавр как будто против воли посмотрел на Геракла, несколько мгновений пристально вглядывался в него, потом снова перевел взгляд на Иолая... И того внезапно обдало зябким холодом, как тогда, когда сын Крона разглядывал его при самой первой их встрече.
Но Иолай не успел как следует испугаться, потому что Геракл вдруг зашевелился рядом, повернулся на бок, приподнял голову...
– Элелеу! – Иолай быстро сел и ткнул друга кулаком в плечо. – Ты проснулся! Ну, как ты?
– Надо же, а я был уверен, что ты проспишь до позднего вечера, – Хирон положил ладонь Гераклу на лоб и вгляделся в его глаза. – Вот что значит кровь олимпийца... Что ж, раз проснулся – вставай!
– Нет, Хирон, он еще не может! – вступился Иолай, когда полубог попробовал было встать, но снова повалился на постель.
– Значит, пускай сделает это через «не могу», – безжалостно велел Хирон. – Вставай-вставай, пошевеливайся! И ты тоже поднимайся, Иолай!
– Хирон, а можно, мы сегодня...
– Нет, нельзя. Бегите домой, Гераклу полезно будет пройтись по ветерку!
Геракл выглядел ужасно заспанным; кое-как поднявшись и натягивая непослушными руками хитон, он тихо расспрашивал товарища, что случилось после того, как он потерял сознание, а Иолай отвечал ему таким же торопливым полушепотом.
– Договорите по дороге, – Хирон подтолкнул одевшихся мальчишек к выходу. – А послезавтра приходите пораньше, мы будем учиться зашивать раны!
Его ученики быстро переглянулись.
– Чьи... Раны? – спросил Иолай, стараясь говорить мужественным басом, но невольно сорвавшись на испуганный писк.
– Мои! – быстро заявил Геракл.
– Почему это твои? – немедленно возразил Иолай.
– Потому что на мне все быстрей заживает! Вот смотри, позавчера мы с тобой одинаково ободрали колени, у меня уже все зажило, а у тебя...
– И ничего подобного! Просто я...
– Ступайте домой, живо! – прикрикнул Хирон, и мальчишки, попрощавшись, торопливо выскочили из пещеры.
– ...Ничего подобного, просто я ободрал колено только вчера! – донесся до Хирона возмущенный голос Иолая.
– Ну я же помню, когда это было! – возразил Геракл. – Да ладно тебе, на мне и вправду все быстрей заживает...
– Эх, мальчики, мальчики!.. – покачав головой, тихо пробормотал кентавр.
Глава восьмая. Меланиппа - 1
Воду держала она
Предательски в одной руке, огонь – в другой.
Архилох, 7 век до н.э. (перевод В.Вересаева)
1
Этот день обещал быть жарким и солнечным – совсем не подходящим для таких кровавых дел, как зашивание ран! В можжевельнике курлыкали голуби, пчелы-плотники жужжали над мокрыми от росы цветами, в рассветной дымке над полями носились быстрые ласточки.
Сейчас хорошо было бы искупаться, а после побродить по окрестным холмам с собаками и с охотничьими луками – но Геракл и Иолай галопом пролетели по мостику через ручей и бегом устремились вверх по склону, стараясь обогнать друг друга на каждом повороте тропинки.
Однако на середине холма они невольно замедлили шаги, услышав громкий голос Хирона. Их наставник явно был чем-то недоволен, да еще как! Еще ни разу им не приходилось слышать, чтобы он так кричал.
– Это он не из-за нас, – на удивление рассудительно заметил Иолай. – Мы ведь еще не пришли!
– Да, и, вроде бы, не опоздали, – неуверенно кивнул Геракл. – Может, он все еще сердится из-за разбитых табличек?
Переглянувшись, они прибавили ходу и вскоре нырнули в грохочущую от криков Пещеру Антиопы...
– Радуйся, Хирон!
– Радуйся!
– Чему я должен радоваться? – прервав хождение по пещере, громогласно вопросил Хирон. – Тому, что эта девчонка ни с кем не желает считаться? Тому, что она вытворяет все, что взбредет в ее взбалмошную голову? Этому я, по-вашему, должен радоваться, да?!
Иолай и Геракл не ответили на риторические выкрики наставника: они с разинутыми ртами смотрели на существо, которое топталось в солнечном пятне рядом с очагом.
У существа были четыре длинные хрупкие ножки, заплетенный в косичку пышный хвост и низкая челка над большими заплаканными глазами... Эти глаза горестно взглянули на замерших у порога мальчишек, и Иолай быстро спросил:
– А что она такого сделала, Хирон?
– Ничего особенного, – язвительно ответил старый кентавр. – Просто без спросу явилась сюда из Фолои! Я вообще не понимаю, каким чудом ты сюда добралась?! – возопил он, поворачиваясь к девочке-жеребенку. – Как ты сумела пробежать через пол-Эгиала, через всю Аркадию и Истм? Как тебя не разорвали по дороге волки, не съели медведи, не изловили люди? А люди могут сотворить с ребенком кентавра такое, что никогда даже не приснится медведям или волкам!..
Девчонка испуганно попятилась от разбушевавшегося Хирона. Она и вправду была еще совсем ребенком – худеньким ребенком-жеребенком с узловатыми коленками длинных нескладных ног, с тощими исцарапанными руками, с плоской мальчишеской грудью, которой еще не нужен был мастодетон[1]... На ее хрупких ключицах лежало ожерелье из красных ягод, в короткую косичку ее хвоста была вплетена узкая красная ленточка.
– Ну дедушка, ну со мной же ничего не случилось! – жалобно всхлипнула она. – А раз меня не поймали, не разорвали и не съели, значит, все хорошо, да?..
– Да уж, конечно, все просто чудесно, лучше и быть не может! И что мне теперь с тобой делать, скажи на милость?
– По-моему, надо ее накормить! – решительно высказался Геракл.
– Она уже поела, – отмахнулся от него Хирон. – Выкупалась, выспалась и еще раз поела! Но что теперь... Ах, да! – спохватился он. – Меланиппа, познакомься – это мои ученики, Геракл и Иолай. А это – моя внучка Меланиппа... Еще одно мое наказание на старости лет!
– Дедушка-а, я больше не буду-у...
– Ты что, и вправду прибежала сюда аж с Пелопонесса? – восхищенно воскликнул Иолай. – Вот это да!
Хирон вскинулся от этих слов, как от внезапного укуса шершня.
– Ну да, конечно! – круто развернувшись к Иолаю, рявкнул он. – Будь у тебя четыре ноги, ты запросто мог бы выкинуть то же самое, я не сомневаюсь!
Но блестящие от слез темные глаза благодарно взглянули на заступника, и тот бесстрашно заявил:
– Да я и на двух ногах могу!
Хирон шагнул к Иолаю, готовый обрушить на нахала бушующий ураган своего гнева, но Геракл восторженно спросил:
– И ты прошла одна через Эфирский Истм? Ну и ну-у! – и Хирон резко повернулся ко второму своему ученику.
– О боги, и ты туда же? – обреченно вскричал он. – Вот от тебя я этого никак не ожидал! А ну, убирайтесь отсюда все трое, живо! Побегайте где-нибудь, поиграйте, дайте мне поразмыслить в тишине и покое!
– Мы покажем Меланиппе окрестности, да, Хирон? Можно? Да?
– Да, покажите ей все, что угодно, только заберите ее с глаз моих долой! Не то я сам ей покажу... Идите и не возвращайтесь хотя бы до полудня!
Мальчишки и Меланиппа в молчании перешли через мост, пересекли тополевую рощу и очутились на огромном, залитом солнцем лугу – таком зеленом и таком ликующе-просторном, что девочка-кентавр наконец перестала всхлипывать и повернулась к своим спутникам.
– Так кто из вас Геракл, а кто – Иолай?
– Я – Иолай, а он – Геракл, – объяснил Иолай, прежде чем его товарищ успел открыть рот.
– Понятно! – Меланиппа широко расставила передние ноги и наклонила голову к плечу. – И... Сколько вам лет?
На этот раз Геракл оказался проворней.
– Мне скоро будет четырнадцать! – быстро сказал он – и Иолай с досадой подумал, что любому другому Геракл ответил бы просто, что ему тринадцать.
– Да? В самом деле? – Меланиппа стрельнула в высокого мальчишку быстрым взглядом из-под длинных черных ресниц. – А я думала, тебе уже пятнадцать!
– Мне тоже скоро будет четырнадцать! – поспешно заявил Иолай.
– Да, правда? А я думала, тебе только двенадцать!
Озорница засмеялась и тряхнула челкой при виде помрачневшего лица светловолосого мальчика.
– А тебе сколько лет, Меланиппа? – спросил Геракл.
– Мне? Мне уже десять! Хотя мой дядя Фол думает, что я еще глупый ребенок, только и знает твердить, что этого нельзя, того нельзя, а уж этого вообще нельзя-нельзя, ни в коем случае!
Внучка Хирона сердито топнула правой передней ногой, украшенной ниже бабки белым носочком. Ее имя[2] удивительно подходило к ней, потому что этот носочек был единственным белым пятном на ее черной глянцевой шкуре, и такими же глянцево-черными были ее волосы, подстриженные ровным полукружьем до середины тонкой шеи.
– Иолай, а что вон за теми кипарисами? – весело спросила Меланиппа, и Иолай сразу перестал обиженно хмуриться, как только она обратилась к нему.
– Там течет река Исмен, – поспешно объяснил он. – Хочешь искупаться? Можно туда сходить!
– Нет, лучше не сходить, а сбегать! – загарцевав, воскликнула Меланиппа. – Побежали наперегонки? Эйя-а!
И, собравшись в упругий черный комок, она с места рванула в галоп – так, что из-под ее копыт в лица мальчишкам полетели клочья травы и сверкающие брызги росы.
Поле разматывалось перед ними пестро-зеленой тканью, мокрая трава хлестала их по ногам, высоко в голубом небе вычерчивал круги ястреб, – эх, вот бы им его быстрые крылья!
Но как Геракл с Иолаем ни выбивались из сил, стараясь хотя бы не отстать от Меланиппы, маленькая черная бестия отрывалась от них все больше и больше. Когда бегуны нырнули в тень кипарисов, их разделало уже четыре локтя, а когда на последнем дыхании промчались через кипарисовую рощу – целых шесть.
При виде блеснувшей впереди воды Меланиппа с восторженным визгом перешла из галопа в карьер, взметнув копытами фонтаны желтого прибрежного песка...
– Нет, стой! – задыхаясь, завопил Геракл. – Там глубоко-о-о!..
Но вместо того, чтобы притормозить, Меланиппа припустила еще быстрей и с новым радостным визгом сиганула в воду.
Вслед за первым громким плеском раздались еще два: мальчишки, не раздумывая, прыгнули в реку вслед за новой подругой.
Бешеная гонка так измотала их, что они с трудом смогли вынырнуть, а едва вынырнув, услышали звонкий смех победительницы. Она подплыла к ним, шлепая по воде руками, легко перебирая под водой тонкими сильными ногами, и насмешливо пропела:
– А вы отстали, отстали! Тоже мне, бегуны!
– Да-а, конечно, – сквозь кашель пробулькал Иолай, – у тебя четыре ноги, а у нас...
– А у вас на двоих их тоже четыре! – заявила Меланиппа – и даже быстрый на язык Иолай не нашелся, что на это ответить.
Они выбрались на пологий берег, и Меланиппа сперва энергично встряхнулась лошадиным телом, рассыпав воду со шкуры и с хвоста, потом – человеческим, помотав головой с иглами мокрых волос...
И вдруг схватилась рукой за шею, приоткрыла рот, растерянно заморгала.
– Что, Меланиппа?
– Что с тобой?
– Ты ушиблась?
– Глотнула воды?
– Постучать тебя по спине?
– Что случилось?
– Вы что, не видите? – жалобно пискнула Меланиппа. – Я потеряла ожерелье! Наверное, нитка порвалась...
– Не плачь, что ты, – торопливо сказал Геракл. – Я подарю тебе новое!
Иолай метнул на него косой взгляд и прикусил губу.
– Да-а, где ты сейчас достанешь такие ягоды? – капризно протянула девчонка. – Весной они не растут!
– Подумаешь, ягоды! – пожал плечами Иолай. – Лучше я принесу тебе ожерелье из разноцветных камешков на прочной цепочке... Оно будет покрасивей какого-то там ягодного! Хочешь?
Меланиппа сразу перестала горестно морщиться и засияла радостной улыбкой.
– Правда принесешь? Конечно, хочу! Нет, ты правда принесешь мне ожерелье?
– Завтра, – небрежно ответил Иолай. – Клянусь Афиной Онкой!
Отвернувшись, он свирепым взглядом остановил Геракла, который явно собрался спросить, где его приятель рассчитывает достать такое ожерелье.
– А сейчас я сплету тебе венок, хочешь? – смущенно предложил Меланиппе Геракл.
– Давай, сплети, – милостиво согласилась та. – И пойдемте еще куда-нибудь погуляем! Что у вас тут есть интересного кроме этой реки?
Интересным в окрестностях Фив было решительно все!
Они шли по ярко-зеленой траве весенних полей, еще не выжженных беспощадным летним солнцем; взбирались на пестрящие гиацинтами, ирисами и анемонами склоны кадмейских холмов; ныряли в прохладную тень серебристых оливковых рощ; купались в душистом вихре лепестков, сорванных ветром с фруктовых деревьев...
– А что вон за тем холмом? – то и дело спрашивала Меланиппа – и они поднимались на вершину очередного холма, чтобы наперегонки сбежать с другой стороны к его подножью.
– А откуда течет этот ручей? – и они брели по прихотливым извивам серебряной змейки, пока она не ускользала от них в узкую щель между камнями.
– А куда ведет та тропинка? – и они шагали по тропинке, петляющей в зарослях цветущего шиповника до тех пор, пока она вдруг не вывела их обратно к Оленьему Холму, к самому дальнему его склону!
И мальчишки, и Меланиппа были одинаково удивлены и разочарованы таким коварным поведением тропинки: они никак не ожидали, что их путешествие так быстро подойдет к концу!
– Знаете что? Давайте поедим и пойдем еще погуляем! – предложила Меланиппа, карабкаясь на крутой склон.
Солнце немилосердно палило с небес, и ее черная шкура блестела от пота, но ее язык и ноги, похоже, не знали усталости.
– Конечно, давайте! – сразу же согласился Иолай, а Геракл кивнул и добавил:
– Да, если Хирон разрешит...
– Конечно, разрешит! Дедушка всегда мне все разрешает, он не то что мой дядя Фол!
– Это тот, от которого ты удрала? Он тебя что, обижал? – Иолай грозно сжал кулаки.
– Он меня все время воспитывал! – с глубокой обидой ответила Меланиппа. – Все время ворчал, и придирался, и брюзжал, и ничего не давал мне делать! Ничего, даже прыгать через Волчий Овраг! Вот и пусть теперь покомандует кем-нибудь другим, а я уж лучше поживу здесь с дедушкой Хироном. Хотя вообще-то Фол тоже мой дед, даже прапрапрадед, только двоюродный, раз его мама была моей двоюродной прабабкой... У! И кто здесь набросал эти камни, о них можно ноги сломать!
Тропинка давно исчезла, затерявшись в зарослях голубого чертополоха, среди которого коварно прятались большие и маленькие камни; Меланиппа споткнулась об один из них и досадливо топнула ногой.
– Ушиблась? – подскочил к ней Геракл. – Подожди, сейчас я его уберу!
Легко вырвав из земли валун величиной с голову циклопа, он швырнул его к подножью холма. Камень упал далеко внизу, и Меланиппа с новым громким «У!» одарила приятеля восхищенным взглядом.
– Вот это да! – воскликнула она. – Даже Фол, наверное, не смог бы такое сделать! Какой ты сильный, Геракл!
Геракл порозовел от удовольствия.
– Пустяки, ничего особенного, подумаешь... – пробормотал он. – Я... То есть, мы с Иолаем уберем с Оленьего Холма все камни, не беспокойся!
– Спасибо, – внучка Хирона кокетливо поправила на голове сплетенный полубогом венок. – Иолай, а ты тоже так умеешь?
Иолай буркнул что-то неразборчивое и ушел вперед.
– Меланиппа, хочешь, послезавтра мы покажем тебе Тевмесскую пещеру? – спросил Геракл, помогая ей взобраться на крутой откос.
– Тевмесскую пещеру? Конечно, хочу! А где это? А что там? А она далеко? А почему послезавтра? Давайте лучше завтра! Или нет, давайте лучше прямо сегодня!
– Сегодня мы уже не успеем, а завтра нам надо в школу...
– Лично я не собираюсь ни в какую школу! – бросил через плечо Иолай. – Ты как хочешь, Геракл, а мы с Меланиппой... Эйя, Меланиппа, в чем дело?
– Что с тобой?
Девчонка вдруг как будто опять споткнулась, испуганно осела на задние ноги, широко растопырила передние...
– Иу... Он уже здесь! – испуганно пискнула она.
– Кто здесь?
– Фол... Слышите, он разговаривает с дедушкой?
– Ну и что? Подумаешь! – Иолай вернулся и крепко взял подругу за левую руку (за правую ее уже держал Геракл). – Пусть он только попробует тебя обидеть!
– Да, Меланиппа, пойдем, не бойся!
– Мы с тобой!
– Пойдем!
– Все будет хорошо!
– Пошли, мы рядом!
Мальчишки потянули Меланиппу за руки, и она, поупиравшись немного, затрусила между ними наискосок вверх по склону холма.
Геракл и Иолай были уверены, что двоюродный прапрапрадед их новой знакомой окажется таким же старым, седым и строгим, как и Хирон, и изумленно переглянулись при виде молодого пегого кентавра, который стоял рядом с Хироном у входа в пещеру и приветствовал Меланиппу громким возгласом:
– А-а, явилась, беглянка!
Фол был с виду не старше их дяди Ликиминия, он был даже немного на него похож – светлыми прямыми волосами, веселыми голубыми глазами и улыбкой, то и дело появляющейся на его красивом лице, хотя сейчас молодой кентавр изо всех сил старался выглядеть разгневанным и суровым.
– Радуйся, Фол! – испуганно вякнула Меланиппа, приближаясь к нему крошечными шажками.
– Мне кажется, я свое уже отрадовался, – трагически сообщил Фол, скрестив руки на груди и хлестнув хвостом по черно-белым бокам. – С тех пор, как Хирон подкинул мне на воспитание одну маленькую черную гарпию, у меня больше не осталось радостей в жизни, одни только страдания, переживания и головная боль! А теперь ты, похоже, решила совсем доканать своего дряхлого двоюродного прапрадеда...
– А что я...
– Меланиппа! Если ты и сейчас осмелишься спросить: «А что я сделала?» – я... Я тебя лягну!
– Только попробуй! – воскликнул Иолай, выпустив руку Меланиппы и решительно встав между ней и Фолом.
Геракл ничего не сказал, но тоже шагнул вперед и исподлобья мрачно посмотрел на белокурого кентавра.
– Та-ак! – Фол окинул мальчишек быстрым насмешливым взглядом и повернулся к Хирону. – Нет, ты слышал? Так в`от, значит, каких ты тут воспитываешь героев? Как лихо они набрасываются на бедного усталого чужестранца!
– Иолай! Геракл! – нахмурившись, проговорил Хирон.
– Значит, твоя внучка и здесь уже нашла себе защитников? Просто до боли знакомая история!
– Прости, Фол... Геракл, Иолай, сейчас же прекратите эти глупости! А ты, Меланиппа, поди сюда. Иди-иди! Подойди к Фолу, посмотри ему в глаза и скажи все, что ты хочешь ему сказать!
– А что я... – Меланиппа вовремя осеклась, сделала пару неловких шагов, как будто была стреножена, покопала землю передним копытом и наконец прошептала:
– Фол, я больше не буду...
– Клянусь Аполлоном, и стоило мчаться сюда, рискуя заработать запал, чтобы услышать то, что я слышал уже две тысячи раз! – с досадой вскричал пегий кентавр, рванув на широкой груди перевязь из рысьей шкуры. – Сперва «А что я сделала?» а потом, конечно же – «Я больше не буду»! Да будешь ты, будешь, я в этом нимало не сомневаюсь! Правда, даже представить себе не могу, что ты выкинешь в следующий раз! И прыжки через Волчий Овраг, и прогулки по ночному лесу, и бег по краю обрыва – все это уже было, да что там! – теперь было даже путешествие через Истм! Нет, мне просто страшно вообразить, что ты придумаешь дальше...
– Она прыгала через Волчий Овраг? – с ужасом ахнул Хирон.
– Ябеда! – воскликнула Меланиппа, топнув ногой в белом носочке.
– А как же, прыгала – два раза, туда и обратно, – с удовольствием подтвердил Фол. – И не думай, это еще не самая дикая шалость твоей внучки! А что бы ты сказал насчет ее встреч с деревенским мальчишкой, с грязным лохматым козьим подпаском?
– Ябеда! Ябеда! Ябеда! – взвизгнула Меланиппа.
– Меланиппа! Ты что, и вправду...
– Ну и что, а он зато гулял с девушкой из человеческой деревни! – завизжала девчонка, показывая пальцем на своего обличителя. – А знаешь, дедушка, чем они с ней занимались в овечьем сарае?..
– Ябеда! Ябеда! – гневно воскликнул Фол.
– Если бы я была ябеда, я бы еще рассказала, что ты вытворял на деревенском току в первый день Дионисий! – крикнула в ответ Меланиппа.
– А я бы рассказал, как ты украла у людей их жертвенного козленка! – не остался в долгу ее двоюродный прапрадед.
– А я бы рассказала про твою драку с Эвритом!..
– А я...
– Меланиппа! Фол! Хватит, прекратите! Что о вас подумают мои ученики?
– Дедушка, да что он все время ко мне придирается? – дрожащим голосом пожаловалась Меланиппа. – Того нельзя, этого нельзя, совсем ничего уже нельзя, даже ходить на человеческие праздники!
– А ты бы хотела, чтобы я разрешал тебе толкаться среди полупьяной деревенской голытьбы? Чтобы я разрешал тебе крутить хвостом перед любым вонючим козьим подпаском?
– Дедушка, вот, ты видишь? – в голосе Меланиппы зазвенели близкие слезы. – Нет, уж лучше я поживу здесь с тобой, а он пускай сам крутит хвостом перед всеми деревенскими дурочками...
– Перед какими дурочками, что за вздор ты несешь?
– И никакой не вздор! Это только ты думаешь, что я еще глупый сосунок, ничего не вижу и не понимаю! Вот и поживи один в своей несчастной Фолое, а я...
– Ах, так? Отлично! – отрезал Фол – теперь на его лице не было даже намека на улыбку. – Ладно, оставайся здесь и делай все, что тебе заблагорассудится! Прыгай через овраги, гуляй с этими мальчишками, воруй в свое удовольствие козлят – а я тоже поживу, наконец, в свое удовольствие, вместо того, чтобы присматривать за взбалмошной капризной девчонкой! Будь здорова!
Пегий кентавр поправил на боку короткий меч и крупной рысью двинулся по тропинке, глядя на ястребов, чертящих круги над кадмейской равниной.
Геракл с Иолаем посторонились, чтобы дать ему пройти, но Меланиппа осталась стоять на тропинке, съежившись, втянув голову в плечи, часто-часто дыша... И вдруг с громким плачем бросилась навстречу Фолу, обхватила его за пояс и прижалась лицом к его груди.
– Фо-ол! Не уходи-и! Я больше не буду-у! Я никогда больше не буду, никогда-никогда!
Фол так резко остановился, что его задние ноги зарылись глубоко в песок.
– Ну... Ладно... Что ты, малышка, – растерянно пробормотал он, кладя ладони на худенькие вздрагивающие плечи. – Наверное, я тоже немного погорячился... Хотя ты погорячилась гораздо больше – боги, я чуть не помер, когда понял, что ты удрала!
– Я больше не буду... Никогда-никогда-никогда!...
– Будешь, – со смешной покорностью отозвался Фол. – Обязательно будешь, тут уж ничего не поделаешь! Может, со временем я даже сумею привыкнуть к твоим сюрпризам... Только, пожалуйста, пообещай, что больше никогда не сбежишь! Обещаешь?
– Обещаю! Я больше никогда, ни за что... А мне можно будет ходить на деревенские праздники?
Белокурый кентавр отстранил от себя Меланиппу и вгляделся в ее заплаканное лицо.
– Это надо понимать так, что ты возвращаешься со своим придирчивым вредным дедом Фолом в Эгиал? Или все-таки остаешься здесь, в Кадмее, со своим добрым незлобивым дедом Хироном?
Меланиппа заморгала мокрыми глазами сначала на Фола, потом – на Хирона, потом снова на Фола...
– Останься, Меланиппа! – громким шепотом попросил Иолай, и Геракл сразу же подхватил:
– Да, останься!
– Хирон, неужели твоим ученикам дозволено вмешиваться в наши семейные дела? – гневно прогремел Фол.
– Наши семейные дела мы решим немедленно и очень просто, – твердо проговорил Хирон. – Меланиппа, ты вернешься с Фолом в Эгиал – и впредь будешь вести себя так, чтобы мне не пришлось за тебя краснеть! Но сначала вам нужно как следует отдохнуть. Поживите у меня до полнолуния, за это время мы решим, как вам будет удобнее вернуться домой – посуху или по морю...
– Элелеу! – радостно завопила Меланиппа, полностью заглушив ответ своего воспитателя, и взвилась на три локтя в воздух. – Конечно, нам обязательно нужно отдохнуть, особенно Фолу! Дедушка, а можно Геракл и Иолай завтра покажут мне Тевмесскую пещеру?.
– Э, да твои ученики, я вижу, уже попались! – широко улыбнулся Фол. – Моя малышка и здесь нашла себе поживу! Смотрите, будьте с ней поосторожнее, герои, не то она живо вас захомутает и заставит бегать то галопом, то рысью... Все, Меланиппа, я молчу, молчу!
– Вот и молчи! – сердито потребовала Меланиппа.
Подскочила к деду и умильно пропела:
– Так можно нам пойти в Тевмесскую пещеру? Можно, дедушка, да?
– Никаких Тевмесских пещер! – отрезал Хирон. – Это чересчур далеко! К тому же Геракл и Иолай должны идти завтра в школу...
Хирон повелительным жестом отпустил учеников, и те не посмели спорить.
Они нога за ногу побрели вниз по тропинке, но за ближайшим поворотом их остановил громкий окрик и частый топот копыт: Меланиппа догоняла их короткой гарцующей рысью, похожей на перебор кифарных струн.
– Завтра утром приходите к мосту! – подбежав, выпалила она. – Ничего, я уговорю дедушку, он нас отпустит! Иолай, смотри, не забудь про ожерелье, которое ты мне обещал!
– Не забуду, не беспокойся! – радостно кивнул Иолай.
– Геракл, а ты не разделывайся с камнями без меня, ладно? Я хочу посмотреть, как ты их будешь швырять, у тебя это так здорово получается! Ну, до завтра!
Меланиппа улыбнулась и все той же кокетливой походкой порысила обратно, но через несколько шагов обернулась, помахала рукой и крикнула:
– Эйя, Геракл! Спасибо тебе за венок!
[1] Мастодетон – нагрудная повязка.
[2] Меланиппа – буквально «Черная Кобыла».
Меланиппа - 2
2
До самой гермы, разграничивающей владения Гириеи и Фив, Иолай не промолвил ни единого слова, что было совсем на него не похоже, и только искоса поглядывал на своего спутника.
Как это он раньше не замечал, до чего вырос и возмужал Геракл! Ему и вправду можно было дать пятнадцать лет, а то и все шестнадцать.
Под его золотистой кожей перекатывались крепкие мускулы, в каждой ладони сына Зевса могли поместиться две ладони Иолая, его плечи вот-вот должны были стать такими же широкими, как у Автолика... По пыльной фиванской дороге уверенной свободной походкой шагал молодой прекрасный полубог, – да, прекрасный, хотя его подбородок украшали две свежие царапины, а в его русых волосах запутались репьи...
– И куда ты так быстро растешь? – с ноткой враждебности буркнул Иолай. – Не можешь, что ли, подождать меня?!
Геракл посмотрел на товарища и вздохнул.
– Она такая... – он запнулся, подыскивая нужное слово. – Такая симпатичная, да?
– Кто? – лживо переспросил Иолай.
– Меланиппа.
– Да-а, – Иолай пнул попавшийся под ноги камень и послал его в заросли дрока.
– Мы ведь не поссоримся из-за нее, правда? – после недолгого молчания осторожно спросил Геракл.
– Что? Вот еще! – Иолай даже приостановился. – Конечно, нет! – возмущенно фыркнул он. – Только завтра я сплету ей венок, слышишь?!
– Хорошо, – сразу согласился Геракл. – Конечно, сплети, это будет справедливо!
– И миндаль, который она просила, тоже принесу я!
– Ладно, ладно...
– И про лисицу я ей буду рассказывать, когда мы пойдем в Тевмесскую пещеру!
Геракл молча посмотрел на приятеля, и тот, моргнув, пошел на попятный:
– Хорошо, так и быть, про тевмесскую лисицу расскажешь ей ты, раз с ней разделался твой отец, зато ожерелье подарю ей я, слышишь?
– Конечно, дари, я разве спорю? Только... Иолай, а где ты его возьмешь? Хочешь, я попрошу у мамы...
– Вот еще! Даже не думай! Я сам его раздобуду, а где – не твоя забота!
Он выклянчил ожерелье у Галантиады, потратив на это весь остаток дня, а на следующее утро они с Гераклом чуть свет выскользнули за Огигейские ворота и побежали к Оленьему Холму.
Меланиппа уже поджидала друзей на мостике через ручей Строфий; при виде ожерелья из разноцветных камешков она исполнила дикую восторженную пляску, а когда Иолай застегнул у нее на шее замочек бронзовой цепочки, закинула руки ему на плечи и благодарно чмокнула в щеку. И после этого Иолай аж до самого конца тополевой рощи попеременно то сиял, то сердито что-то бурчал под нос.
Как он ругал себя сейчас за свое поспешное обещание целый год отдавать в храм Зевса все, что выиграет в кости и в бабки! Эх, если бы не этот легкомысленный обет, сколько еще всяких красивых вещей он мог бы подарить Меланиппе!
Ни Иолай, ни Геракл даже не стали спрашивать у подруги, разрешил ли Хирон их поход в Тевмесскую пещеру. Они прекрасно понимали, чт`о будет им за эту прогулку потом; но потом – это только потом, и никакие наказания уже не смогут отобрать у них нынешнего ликующего утра, в котором смешались трели дроздов в тополевых вершинах, пятна света на черной шкуре Меланиппы, клочья тумана над влажной травой и соблазнительная путаница тропинок, убегающая в просторы полей.
И еще много-много лет спустя они будут вспоминать, как стелились им под ноги эти тропинки, уводя их к далеким зеленым холмам, как радостно прыгала Меланиппа после своей победы в очередной азартной гонке, как весело булькала под их сандалиями и копытами вода встречных мелких ручьев – и как, наконец, из раскаленной жары они нырнули в прохладный полумрак Тевмесской пещеры...
Тут внучка Хирона притихла и ни на шаг не отходила от мальчишек, пока они таскали ее из угла в угол, наперебой рассказывая все, что знали о знаменитой пещере.
Вот здесь, на этом плотно утоптанном земляном пороге, несчастные фиванцы оставляли орущих младенцев на пожрание ненасытной тевмесской лисице («Погляди, Меланиппа, тут и тут еще остались лисьи следы!»), вот на этом полусгнившем кедровом ложе спала когда-то под защитой Лайлапа красавица Европа, привезенная Зевсом в Аонию с Крита, вон там пировал со своей буйной свитой Дионис («Поэтому здесь столько черепков разбитых амфор и... Лучше не смотри на картинки на стенах, Меланиппа!»), а вон там сохранились камни древнего очага, на котором ковали свои изделия собакоголовые, ласторукие тельхины – легендарные спутники Посейдона. Зевс невзлюбил тельхинов за то, что они вопреки воле громовержца научили жителей Родоса обрабатывать металлы; верховный бог выслал ослушников с родного острова в Ликию и Элладу, и эллинские тельхины несколько веков жили в этой пещере, пока их не прогнал отсюда Дарданов потоп. Когда волны захлестнули почти всю Аонию, тельхины уплыли из тевмесской пещеры неизвестно куда, но камни их очага до сих пор сохраняют тепло – вот иди, потрогай, Меланиппа!
Меланиппа послушно подходила, тыкала пальцем в закопченные камни, но явно вздохнула с облегчением, когда они покинули наконец мрачную пещеру и снова вышли на яркий свет.
Тут она опять заскакала бойким кузнечиком и без колебаний согласилась сделать большой крюк, чтобы посмотреть на каменную тевмесскую лисицу и на каменную собаку Лайлапа, застывших в вечном беге в восьми стадиях от Фив на кадмейской равнине...
Колесница Гелиоса давно перевалила через вершинную точку неба и стремительно покатилась под уклон, осталось позади заросшее купавницей Кабирово Поле, впереди замаячили склоненные над Строфием ивы – и путешественники внезапно с удивлением поняли, что их прогулка подходит к концу.
Пора было отправляться по домам, навстречу заслуженному наказанию, но перед этим они решили устроить привал на берегу ручья и доесть лепешки, предусмотрительно захваченные из дому Гераклом. Нет, они ничуть не боялись тех громов и молний, которые ожидали их дома, просто... Куда им было спешить?
Тени прибрежных деревьев удлиннились почти вдвое, а они все сидели на берегу: Геракл и Иолай – свесив в воду босые ноги, Меланиппа – опустив в воду передние копыта. К концу пути она явно устала и больше не заикалась о скачках наперегонки и о прыжках через канавы.
Они дожевывали остатки лепешек, старательно не глядя на Олений Холм и на стены Фив, но Меланиппа время от времени все же бросала боязливый взгляд в сторону холма и жалобно морщила короткий облупленный нос.
– Не бойся, мы тебя проводим и скажем, что это мы во всем виноваты! – утешил ее Геракл. – Мы скажем Хирону, что это мы уговорили тебя прогуляться... Да, Иолай?
– Конечно! – беспечно отозвался тот, болтая ногами в воде. – Нет, давайте лучше скажем, что все придумал я, тогда Хирон поверит. Он знает, что я еще и не такое могу выкинуть!
– Он знает, что я тоже могу выкинуть что угодно, – отважно заявила Меланиппа. – Нет уж, отвечать – так всем вместе, тогда на каждого придется меньше крика! Только... Давайте еще немного здесь посидим?
– Да хоть до самого утра, правда же, Геракл? Эйя, а давайте и вправду здесь заночуем! Меланиппа, хочешь остаться тут на ночь? Мы покажем тебе Созвездия Геракла и Иолая!
– Созвездия Геракла и Иолая? У нас в Фолое что-то про такие не слышали...
– Ничего, очень скоро услышат! Скоро о них услышит вся Эллада – правда, Геракл?
– Ладно тебе выдумывать... А вот знаете, какое созвездие и в самом деле есть на небе?
– Созвездие Меланиппы? – ухмыльнулся Иолай, но девчонка серьезно ответила:
– Нет... Созвездие моей мамы. Оно сейчас во-он там! – она ткнула пальцем в какую-то точку на солнечном небе.
– Созвездие твоей мамы?
– Да, Созвездие Лошади.
– А... – начал было Иолай, но умолк под предостерегающим взглядом Геракла.
Он и сам вспомнил болтовню Меланфа про дочь Хирона, пророчицу Тейю. Меланф рассказывал, что жена Хирона Харикло была человеком[1], поэтому Тейя тоже родилась человеком; она была подругой и спутницей Артемиды, но ее соблазнил потомок Эллина Эол. Поняв, что она беременна, Тейя в страхе перед отцом взмолилась к Посейдону, чтобы он куда-нибудь спрятал ее – поэтому сразу после рождения Меланиппы Посейдон превратил ее в Созвездие Лошади...
Дальше Иолай не стал слушать – и какой только идиот мог выдумать такую чушь! Чтобы дочка Хирона в страхе перед отцом обращалась за помощью к бешеному Посейдону?! Да что, их наставник – безжалостное чудовище вроде отца Антиопы?! За подобные сплетни стоило бы повыбивать Меланфу все зубы, но Иолай успел выбить ему всего один, прежде чем их растащил Геракл...
А вот сейчас Иолай пожалел, что поторопился с дракой и не дослушал, что было после – как Хирону удалось отыскать Меланиппу и почему он отдал внучку на воспитание Фолу. Хотя... Что об этом мог рассказать такой бессовестный врун, как Меланф?
– Да, моя мама сейчас там, – задумчиво сказала Меланиппа, запрокинув черноволосую голову к небу. Венок из купавниц скатился с ее головы, упал в реку и поплыл по темной воде. – Там, рядом с Кассиопеей, Андромедой и...
– И-го-го!!
Дикое ржание разнеслось над рекой так громко, что вздрогнули ветки ив.
Мальчишки и Меланиппа тоже вздрогнули и обернулись.
По цветочному полю к ним шагали Ификл, Дамаст, Астил, Доркей, Бут и Гиерон: они хихикали, подталкивали друг друга локтями и мерзко скалили зубы.
– Эйя! А Геракл и Иолай влюбились в кобылу! – во все горло проорал Ификл. – Вот потеха! Всем расскажу, ха-ха-ха!
– Ну и как вам эта кобылица? – выкрикнул Доркей.
– Вы на ней уже покатались? – Гиерон сопроводил свой возглас жестом, не оставляющим никаких сомнений в том, что именно он имел в виду, и вся компания опять разразилась нечеловеческим, хотя и не лошадиным, ржаньем...
Иолай стартовал с места, как по команде «Apit!»[2]
Гиерон еще не успел опустить согнутую в локте руку, как удар в челюсть уже опрокинул его на траву, а Иолай перескочил через поверженного врага и налетел на гнусно ухмыляющегося Ификла.
Еще ни разу им не доводилось сталкиваться в драке за пределами палестры, потому что всякий раз, когда они уже готовы были сцепиться, между ними успевал встать Геракл, но теперь они наконец-то оказались лицом к лицу!
Иолай с ходу угостил Ификла парочкой таких ударов, что тот покачнулся, – покачнулся, но не упал и ответил страшным прямым ударом в подбородок. Иолай уклонился, пнул врага в бедро и разбил кулак об его кулак в обоюдной яростной атаке. Эта атака отбросила их друг от друга на два шага; Иолай первым восстановил равновесие и снова ринулся в бой...
Но тут на него со всех сторон накинулись Астил, Доркей, Гиерон, Дамаст и огромный, как медведь, Бут, орудуя кулаками, палками, камнями и поясами, украшенными массивными медными бляхами. Это была уже не обычная мальчишеская потасовка, а бой не на жизнь, а на смерть!
Иолай увернулся от кулаков Бута, врезал Доркею ногой в живот, закрылся предплечьем от свистнувшего у него над головой пояса Астила, получил ослепляющий удар в лицо, вскочил, сплевывая кровь, почти наугад ударил обоими кулаками... И только сейчас заметил, что рядом с ним дерется Геракл.
Но Геракл успел лишь стукнуть в лоб Бута и швырнуть через бедро Астила, как вдруг раздался визг вырвавшейся из Аида эринии, над плечом Иолая мелькнули черные копыта, и Ификл согнулся пополам, так и не ударив противника камнем по голове.
– Иийяаа! – Меланиппа развернулась и припечатала Дамаста в грудь – на этот раз обеими задними ногами.
Теперь стало понятно, почему Фол назвал свою воспитанницу маленькой черной гарпией!
С бешеным визгом она металась среди врагов, колошматя их то острыми копытами, то подобранной где-то короткой палкой, и Гераклу с Иолаем оставалось только следить, чтобы ни один ответный удар не коснулся худенького тела Меланиппы.
– Бей их! – кровожадно взвизгнула черная гарпия, занося над Бутом ногу в белом носочке...
– Меланиппа!
Резкий гневный окрик заставил драчунью опустить занесенную для удара ногу и мгновенно превратиться в милого невинного ребенка.
Никто и не заметил, когда тут появился Хирон, но теперь Кронид стоял в нескольких шагах от поля боя, скрестив руки на груди и сурово оглядывая бойцов. Под его строгим взглядом гримасы ненависти быстро сбегали с искаженных лиц, разбитые кулаки разжимались, а освободившиеся от камней и поясов руки тянулись к ушибам, которых раньше в пылу сражения никто не замечал.
Рядом с Хироном бесшумно возник Фол; при виде него Меланиппа втянула голову в плечи и попятилась за спину Геракла.
– Дедушка... Фол... Я... – испуганно вякнула она оттуда.
– Она тут ни при чем! – быстро заявил Геракл, расправляя плечи и растопыривая руки.
– Да... Это я во всем виноват! – невнятно сообщил Иолай.
Он стоял, запрокинув голову и зажимая нос ладонью; сквозь его пальцы часто капала кровь.
Но Хирон даже не взглянул на него, тогда Иолай отнял ладонь, громко добавил:
– И в Тевмесскую пещеру тоже я предложил пойти! – и поскорее опять прижал руки к лицу, чтобы остановить красную струйку, побежавшую с подбородка.
– Нет, я! – возразил Геракл.
– Лошадь... Бешеная... – с трудом выпрямляясь, просипел долговязый Дамаст – на его белом хитоне четко отпечатались копыта Меланиппы.
Иолай, стиснув окровавленные кулаки, рванулся было к Дамасту, но, как на стену, натолкнулся на гневный взгляд Хирона.
– Неужто вы, люди, совсем не можете обходиться без драк? – тихим ужасным голосом спросил Хирон. – Для чего же дан вам разум, для чего дана божественная речь, если вы, как голодные крысы, постоянно решаете споры не словами, а только кровью?
– Вообще-то, крови могло бы быть и побольше, – вполголоса заметил Фол. – И могу поспорить, что вся она пролилась из-за моей малышки. Привычное зрелище! Помню, как однажды у нас в Фолое...
– Он что, спятил, этот придурок?! – вдруг громко воскликнул Астил.
– Что-о?! – Фол круто повернулся к наглецу, но сразу понял, что этот возглас относится не к нему, а к возничему колесницы, во весь опор мчащейся по песчаной дороге.
Такая дорога совсем не годилась для быстрой езды, и все завороженно уставились на опасно подпрыгивающую и раскачивающуюся колесницу. Вдруг она свернула с дороги в поле, и тогда Геракл с криком:
– Это же Менекей! – бросился ей навстречу.
Теперь все остальные тоже узнали фессалийских гнедых коней – недавний подарок Креонта сыну – и удивленно переглянулись: не в характере Менекея было выкидывать такие безумные трюки!
Колесница наткнулась на кочку, сильно накренилась, только чудом не завалилась на бок, но возничий все же сумел выравнять ее и бичом и криком послал коней в последний отчаянный бросок.
Менекей спрыгнул на ходу и побежал к Гераклу, его возничий остановил взмыленных лошадей, уронил бич и тяжело навалился грудью на арбилу.
– Что случилось, Менекей? – еще издали крикнул полубог.
Сын Креонта с разбегу схватил его за руку, попытался ответить, но Геракл и подскочивший следом Иолай смогли разобрать лишь несколько задыхающихся слов:
– Это п-получилось случайно... Клянусь богами... Я н-не... Мы...
– В чем дело?! – снова воскликнул Геракл. – Подожди... А почему ты не в Онхесте? Ты же собирался на праздник Посейдона!
– М-мы были там... – выдавил Менекей, который дрожал еще сильнее своих гнедых.
– Были – и что?!
Геракл встряхнул приятеля так, что у того лязгнули зубы, и, как ни странно, это помогло: Менекей наконец справился с дрожью и заговорил быстро и почти внятно:
– М-мы были там, но он... Он велел нам посторониться, когда мы выезжали из перибола[3] святилища Посейдона... И он не стал ждать, пока Периер придержит коней, а сразу велел своему возничему гнать вперед... Он разнес бы нашу колесницу в щепки, если бы... если бы Периер не бросил камень...
Возничий Периер, парнишка лет шестнадцати, поднял белое, как молоко, лицо.
– Я не хотел в него попасть! – тонко вскрикнул он. – Я думал только остановить его возничего! Я не хотел!..
– Но возничий уклонился, и камень угодил ему в лоб... – Менекей опять задрожал, обеими руками вцепившись в руку Геракла. – И, о боги, я не знаю, жив ли он еще, я не знаю!..
– Да что вы так разволновались из-за какого-то наглого грубияна? – фыркнул Иолай. – Ну, получил он камнем по башке, так ведь получил за дело! Правда же, Геракл?
– Менекей, – нагнувшись, чтобы заглянуть другу в лицо, тихо спросил Геракл, – в кого Периер попал камнем? Ну?!
Менекей еще крепче вцепился в его руку и сквозь стук зубов пробормотал:
– Это б-был Климен... Царь Орхомена...
– О боги!
Геракл выпрямился, облизывая губы, и Периер в наступившей тишине простонал:
– Может быть, он не умрет? Он был жив еще, когда его увозили... Может, он не умрет?
Никто не откликнулся на его стон, все сейчас думали об одном и том же: если царь минийцев[4] умрет, война между Фивами и Орхоменом будет так же неизбежна, как сегодняшний заход солнца! Мир между двумя самыми могущественными государствами Аонии всегда был подобен сухой соломе, готовой вспыхнуть от любой случайной искры, а убийство орхоменского царя возничим сына царя Кадмеи будет не просто искрой, но целым факелом, от которого не может не полыхнуть пожар войны!
– Твой отец уже знает? – быстро спросил Геракл Менекея.
– Н-нет...
– А мой?
– Зевс?! – с ужасом воскликнул Менекей.
Геракл привел его в себя долгим пристальным взглядом и пояснил:
– Амфитрион!
– Нет... Я хотел сначала найти тебя... Я хотел, чтобы сначала ты...
– Хорошо, ты меня нашел! А теперь – успокойся. Сейчас мы отправимся в Фивы и все объясним твоему отцу. Периер, наверное, будет лучше, если колесницу поведу я...
– Нет! Будет лучше, если я ее поведу! – живо возразил Иолай.
– Геракл, Иолай, вы куда, в Фивы? – галопом подлетела к ним Меланиппа. – И я с вами! Давайте наперегонки...
– Никаких гонок! И никаких Фив! – рявкнул Хирон так, что его внучка съежилась и присела. – Фол, отведи Меланиппу домой! Завтра утром вы отправитесь в Эгиал, а этой ночью проследи, пожалуйста, чтобы она спала, а не носилась как угорелая по окрестным холмам и рощам...
– Ну, дедушка-а!.. – капризно взвыла Меланиппа, но осеклась под грозным взглядом Хирона.
– Если хочешь попрощаться с Гераклом и Иолаем, сделай это сейчас, – ледяным тоном велел старый кентавр. – Вряд ли ты еще увидишься с ними перед уходом!
– А ты куда сейчас, Хирон? – серьезно спросил Фол, беря Меланиппу за руку.
– В Фивы. Если Климен умрет...
– Если Климен умрет, минийцы обязательно пойдут на нас войной, хо-хо! – радостно воскликнул Ификл. – А мы тогда сдерем с орхоменских собак их шелудивые шкуры!
– И понаделаем из них щиты! – подхватил Дамаст. – И отправим их души на асфоделевые луга вдогонку за душой их поганого царя! А-ла-ла-а!!!
Боевой вопль звонко разнесся над вечерними полями, к нему присоединилась вся компания Ификла, вместе со всеми клич в честь неистового Ареса подхватил Иолай...
Но стоило Хирону повернуться к мальчишкам, как воинственные вопли мгновенно смолкли.
– Замолчите, глупцы! – проговорил кентавр, тяжело грянув копытом. – Не призывайте раньше времени кровожадного бога войны! Лучше ступайте к своим домашним алтарям и молитесь, чтобы орхоменский царь остался жив и чтобы война обошла стороной землю Кадма!
[1] Точнее, нимфой.
[2] “Apit!” – “Бегом!” – то же самое, что у нас “Старт!”.
[3] Перибол – стена, окружающая двор святилища или храма, это слово обозначало также весь священный двор.
[4] Минийцами, или миниями, называлось племя, населявшее Орхомен, – в честь легендарного героя Миния, выходца из племени лапифов.
Глава девятая. Война - 1
Мужи зрелые мы,
в свалке судеб
нам по плечу борьба,
Но не мудро ввергать
отроков пыл
в ярость смятенных битв.
Что ж они? – чуть на град
грозной ордой
вдруг навалился враг,
Вспыхнув детской душой,
не оробев,
в руки мечи – и в бой!
Алкей, "Гимн Митиленам", 7-6 вв до н.э. (пер. Я.Глосковера)
1
В те дни олимпийцы должны были оглохнуть от жаркой путаницы молитв, возносившхся за царя Климена, но напрасно горели жертвы на алтарях бога-целителя Аполлона, напрасно делались богатые подношения Афине Полиаде, могущественной хранительнице городов. Боги отвергли все предложенные им дары, и вечером третьего дня двое минийских глашатаев принесли в Фивы весть о смерти орхоменского царя.
Оставив свою колесницу за стенами Нижних Фив, глашатаи прошли пешком от Неистейских ворот до дворца царя Креонта.
После душного жаркого дня наступил такой же душный вечер; воздух в городе был густо пропитан дымом, запахом крови жертвенных телок, тревожными слухами и предчувствием близкой беды. Дети не играли возле порогов, взрослые не занимались обычными делами, и висящий между домами жертвенный дым колыхался от женского плача и от злобных мужских проклятий. Но ни одно оскорбление не было брошено глашатаям, ни один камень не полетел в них, пока они шли по переполненным народом улицам, высоко вскинув головы с коротко остриженными в знак траура волосами, сжимая в руках свое единственное безвредное оружие – кадуцеи[1] из священного лавра.
Дворец царя Креонта бурлил еще сильнее, чем улицы и агора, но минийские послы все так же молча прошли сквозь шумную толчею дворцовых комнат, и пестрая толпа вооруженных воинов, дворцовых ремесленников, царских слуг, рабов, знатных женщин и их амфипол[2] расступилась перед вестниками Орхомена. Обитые медью двери мегарона, в котором собрались булевты[3], широко распахнулись перед минийцами, вновь захлопнулись, и двое дюжих воинов скрестили перед створками ясеневые копья в пять локтей длиной.
Следом за глашатаями сунулись было давно изнывавшие под дверями сыновья полемарха Амфитриона, за ними рванулись родичи Периера, но перекрестие копий отбросило людей назад, и они отпрянули с громким взволнованным гулом.
Геракл ловко поднырнул под копья и прижался ухом к створке двери, а к другой створке прижался ухом Ификл.
– Ну, что там? – прошипел Иолай.
Он не мог равняться в остроте слуха со своими названными братьями, поэтому висел на плечах у Геракла, то и дело требуя у него сведений о том, что сейчас происходит в мегароне.
Геракл поднял руку – и толпящиеся за ним люди притихли, даже маленькая сестренка Менекея Дориха перестала хныкать на руках у рабыни-кормилицы.
– Он все-таки умер! – отчаянно прошептал Геракл.
То, что Климен умер, всем стало ясно при первом же взгляде на минийских глашатаев, но только сейчас мать Периера зашлась в истерическом плаче, а мать Менекея Эвридика, вцепившись зубами в ладонь, притянула к себе старшую дочку Мегару...
– Эта собака все-таки сдохла! – радостно доложил Ификл. – Тшш, они еще что-то говорят!
– Что там? Ну, что? – затеребил Геракла Иолай.
– Креонт предлагает минийцам тиме[4], – с надеждой шепнул тот, снова заставив всех замолчать...
– ...А орхоменцы говорят, что их царь не примет в уплату за кровь своего отца даже все сокровища семивратных Фив! – тут же обрадовал людей Ификл. – Они говорят, что царь Эргин будет мстить фиванцам до тех пор, пока от города Кадма не останется только кучка обгорелых камней...
– Это мы еще поглядим, от чьего города останется кучка – камней или чего-нибудь еще!.. – запальчиво воскликнул Иолай, но Геракл, не глядя, зажал ему рот ладонью.
– Тсс, опять говорит Креонт... Он предлагает... Он...
– Что? Что там такое? – затормошил друга Иолай.
Геракл молчал, вслушиваясь в то, что происходило в мегароне, вместо него громко и презрительно ответил Ификл:
– Креонт хочет выдать Периера орхоменскому царю, чтобы Эргин сам расправился с убийцей своего отца!..
– Не-ет! – мать Периера метнулась к дверям, а за ней гудящей волной надвинулся весь род Дарданидов. – Мальчик мой, мальчик! Не-е-ет!
Скрещенные копья не сдержали орущей толпы, воинов вдавили спинами в дверь, в голос заплакала малышка Дориха, Иолай уперся обеими руками в створку и выгнул спину, прикрывая Геракла от напирающих со всех сторон ног...
– Тише! – закрыв глаза, крикнул Геракл. – Они разрешили сказать Менекею! Может, если он расскажет, как все случилось...
– Ты думаешь, можно что-то объяснить этим минийским скотам? – выкрикнул из-за частокола ног Ификл. – Сейчас Менекей опять будет твердить, что это он во всем виноват, а не его возничий! Вот... Что я говорил... Нет, он совсем сдурел, клянусь Афиной Онкой!
– Что там?! Что?! – мать Периера упала на колени, умоляюще глядя то на одного сына полемарха, то на другого.
Геракл, обернувшись, с ужасом поднял глаза на Иолая.
– Менекей говорит, что Эргину нужно выдать его, а не Периера, что это он велел своему возничему бросить камень!
Теперь царица Эвридика разразилась горестным воплем, но ее тут же заглушили десятки возбужденных голосов, и в общем шуме уже невозможно было понять, кто о чем кричит и о ком причитают жмущиеся по стенам рабыни...
– Геракл, что там теперь?!. Отвечай! Не молчи же!!.
– Они идут!
Геракл вскочил на ноги, стукнув Иолая макушкой в подбородок, и попятился.
Оглушительный гомон мгновенно превратился в полную страшную тишину.
Люди отхлынули к колоннам, обрамляющим продомос, взлетели вверх наконечники разомкнувшихся копий, распахнулись настежь сверкающие медью створки, и глашатаи Орхомена проследовали сквозь толпу, по-прежнему надменно глядя перед собой, наискосок прижимая к груди жезлы, обвитые переплетенными змеями.
Звук их шагов еще отдавался в конце коридора, когда из мегарона стали появляться члены буле... И цепенящее молчание немедленно разрядилось в шквале неистовых криков.
Даже закаленные воины спешили выплеснуть в вопле напряженное ожидание, так долго державшее их за горло, даже дворцовые слуги осмеливались требовать от булевтов немедленного ответа: быть или не быть войне?! Булевтов дергали за руки, за одежду, хватали за посохи без всякого уважения к их воинской доблести или сединам, и это безумие длилось до тех пор, пока в дверях мегарона не появился царь Креонт – как всегда, спокойно-властный, с надменно сжатыми губами.
Любимица Креонта Мегара метнулась к отцу, схватила его за украшенную золотым браслетом руку, но не успела ни о чем спросить, как общий шум перекрыл звонкий крик Ликимния, только что вернувшегося с охоты и не успевшего присоединиться к буле:
– Они не согласны на тиме, царь?!
Креонт взглянул на Ликимния, на прижавшуюся к нему бледную дрожащую Перимеду – и медленно покачал головой.
– Значит – война? – Эвридика подхватила на руки младшую дочку, и Дориха заревела еще громче.
А сестра Креонта Иокаста молча закрыла лицо покрывалом и тихо исчезла за лесом колонн...
Последними из мегарона появились Периер и Менекей – оба бледные до синевы, но с высоко поднятыми головами и крепко стиснутыми кулаками. Мать Периера рванулась к сыну, Геракл и Иолай стали пробиваться сквозь толпу к Менекею, но всех приковал к месту громкий голос Креонта:
– Если минийцы хотят войны, они ее получат! Эти ублюдки решили, что могут потягаться в бою с потомками воинов, выросших из драконьих зубов... Что ж, они сами выбрали свою судьбу, и да не будет их царю одиноко в Аиде! Сейчас решение буле объявят на агоре, а потом...
– Я уже велел зажечь на стенах сигнальные огни, – перебил царя вышедший вслед за ним Амфитрион. – И послал гонцов на Киферон с приказом, чтобы тамошние стада гнали в Фивы. Надо открыть оружейные кладовые и собрать лучников, пращников и прочую голь, завтра на это уже может недостать времени!
Креонт долго молча смотрел на своего полемарха, потом медленно кивнул и пошел прочь, тяжело опираясь на посох с орлом и волоча правую ногу, искалеченную на охоте аргосским кабаном.
Люди почтительно расступались перед царем, но тут же отворачивались и устремлялись к Амфитриону, как будто одна близость к знаменитому полководцу придавала им уверенности и сил...
А Иолай, глядя вслед ковыляющему по продомосу Креонту, вдруг посочувствовал этому еще нестарому и сильному мужчине. Как это, наверное, ужасно – быть царем, но поневоле перекладывать все воинские дела на плечи другого! Нет, уж лучше не иметь царского посоха с орлом, зато иметь целые руки и ноги, чтобы самому сражаться с врагом, а не сидеть за городскими стенами вместе с женщинами и детьми!
Но слишком долго жалеть фиванского царя было некогда: Амфитрион начал раздавать короткие четкие приказания окружившим его воинам, и Иолай поскорее нырнул в эту разгоряченную, пахнущую потом, бычьей кожей и кислой медью толпу. Там уже толкались Филандор, Дамаст, Менекей, вырвавшийся из объятий матери Периер, – все они изо всех сил старались пробиться поближе к полемарху, но первым это удалось сделать Ификлу.
Едва Амфитрион закончил отдавать распоряжения воинам, которых отрядил в оружейные кладовые, как Ификл сунулся к отцу с вопросом:
– А что делать мне, полемарх?
Амфитрион смерил его удивленно-сердитым взглядом и отвернулся.
– Ступай домой, к матери, – бросил он через плечо.
– Как – домой?! – негодующе взвыл Ификл. – Ну вот еще! Ты ведь идешь сейчас собирать наемников, да, отец? Тогда и я с тобой!
– И я! – возникнув рядом с братом, заявил Геракл.
– И я тоже! – крикнул Иолай, протискиваясь между ними.
– И я! – воскликнул Менекей.
Периер ничего не сказал, он только молча умоляюще смотрел на полководца, и с такой же жаркой мольбой заглядывали в глаза Амфитриону все мальчишки от двенадцати до шестнадцати лет, сумевшие протолкаться к нему между широких плеч экетов[5]. Но полемарх погасил их горячие нетерпеливые взгляды раздраженным отрывистым рявком:
– Ступайте по домам, сопляки! Возвращайтесь к своим волчкам и бабкам! И не смейте путаться у меня под ногами, не то я прикажу отделать вас так, что вы сразу перестанете воображать себя воинами!
*
Сигнальные огни на стенах Фив превратили теплую весеннюю ночь от равнины Тенера до лесистых склонов Киферона в ночь всеобщей паники и смятения.
Киферонские пастухи в спешке гнали сонные, недовольно мычащие и блеющие стада вниз по склонам, покрытым весенней травой – коровы, овцы и козы так и не успели насладиться ею вволю. На равнине в фиванские стада вливались маленькие стада крестьян ближайших комов[6], и к рассвету все дороги Кадмеи были забиты повозками, вьючными мулами и перепуганными людьми, спешащими под защиту городских стен.
Но еще задолго до рассвета заполыхали огни на стенах Эритр и Орхомена; затем озарились огнями Феспии и Онхест, а это в свою очередь заставило вспыхнуть сигнальные факелы на стенах фокийских городов Гиамполиса и Абии. И даже жители Давлиды, которую отделяло от Фив Копаидское озеро, поспешили укрыться за высокими стенами акрополя.
Не важно, что Орхомен объявил войну одним только семивратным Фивам! Сейчас даже прикрытые Киферонским хребтом Элевтерия и Ойноя не чувствовали себя в безопасности, даже далекий прибрежный город Элевсин спешно приводил в порядок брусья крепостных ворот.
Испокон веков известно: ни горы, ни леса, ни болота не могут послужить надежной преградой вражескому войску. Война всегда подобна лесному пожару – никогда наперед не угадаешь, в какую сторону подует ветер и куда перекинется огонь. Поэтому лучше, пока не поздно, попытаться спасти от огня хоть что-нибудь...
Оттого с ночи до полудня по дорогам Аонии, Аттики и Фокиды текли нагруженные скарбом люди, тарахтели повозки, рысил нещадно подгоняемый скот.
Вот только дома не захватишь с собой, и засеянные поля с собой не возьмешь, многие из них будут сожжены еще до того, как успеют пожелтеть колосья, и удобрятся золой пополам с человеческой кровью. Так бывало во все предыдущие войны, наверняка так случится и теперь... Лишь бы милостью Афины Полиады устояли городские стены!
Однако Амфитрион не собирался проверять, устоят ли под натиском минийцев стены, сложенные циклопами, Зетом и Амфионом. Бывшему тиринфскому царю много раз приходилось осаждать и брать города, но ни разу не приходилось выдерживать осады, и он твердо знал, что лучше быть охотником, чем зайцем, загнанным в нору.
За одну короткую весеннюю ночь и за часть следующего дня полемарх успел собрать и вооружить такое войско, каким могли бы гордиться даже могущественные Микены; последние беженцы еще только-только подтягивались к Неистейским воротам, когда навстречу им выехали боевые фиванские колесницы.
Сверкая обитыми медью колесами, двести колесниц прогрохотали по узкой каменной дороге, а за ними на две стадии растянулись пешие воины с копьями и закинутыми за спину щитами, с короткими мечами у бедра. За копейщиками шагали карийские наемники с топорами-лабриссами; невысокие ловкие пращники-локры; фригийцы с плетеными щитами, в кожаных доспехах, в сапогах выше колена; за наемниками пестрой, но грозной толпой следовали вооруженные луками и топорами крестьяне фиванских комов, а в самом хвосте, теснимые повозками обоза, брели рабы, вооруженные чем попало – от рукометных камней до дубин.
В Орхомене наверняка еще не принесли погребальные жертвы за царя Климена, а фиванская армия уже вышла к берегам Копаидского озера, и жители соседней с Орхоменом Лебадии с ужасом увидели со своих стен пыль от передовых фиванских колесниц...
На одной из этих колесниц с гордым видом стоял Бут, правя парой могучих золотистых коней и покрикивая на строптивую пристяжную.
Буту было чем гордиться – он все утро держался в голове колонны и выглядел необычайно внушительно и грозно в начищенных до блеска старых боевых доспехах своего отца. Правда, отцовский шлем был ему слегка великоват, зато козырек шлема полностью закрывал синяк на лбу, поставленный ему вчера Гераклом. И самодовольная улыбка Бута делалась еще шире при мысли о том, что и Геракл, и этот несносный недоросток Иолай, и даже любимый сын Амфитриона Ификл остались в Фивах вместе с женщинами и детьми.
Как, должно быть, фиванские сопляки задыхаются от зависти при мысли о том, где сейчас находится он! И наверняка у них просто глаза полезут на лоб, когда он, Бут, вернется в Фивы в роскошных доспехах, снятых с убитого минийца, на захваченной в кровопролитном бою орхоменской колеснице... Может быть, даже на колеснице самого царя Эргина!
Хо!
Бут с отрывистым криком хлестнул бичом по спинам лошадей – и немедленно получил крепкий тычок между лопаток: экет Лакон напоминал своему бестолковому сыну, что не следует зря утомлять перед боем и без того усталых коней.
С самого рассвета стояла страшная жара, воины вытряхивали в рот из кофонов[7] последние капли, с вожделением поглядывая на блестящие воды Копаидского озера, но не сбавляли шага.
[1] Кадуцей – короткий жезл, перевитый двумя змеями, знак глашатаев, обеспечивавший им неприкосновенность.
[2] Амфипола – невольница, приближенная к госпоже.
[3] Булевты – члены буле, совета, собиравшегося царем. В совет входила военная знать – анакты, и старейшины – геронты. Решения буле оглашались потом перед народом на агоре.
[4] Тиме – выкуп за убийство.
[5] Экеты – колесничие.
[6] Ком – неукрепленная деревня.
[7] Кофон – бутылка с узким горлышком из особого сорта глины, предохранявшего воду от порчи, был в большом ходу у воинов и путешественников.
Это Орхоменская стена:
пппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппп
Война - 2
2
Амфитрион позволил войску только одну короткую передышку; следующую полемарх пообещал сделать уже под стенами золотого Орхомена, однако лишь рабы время от времени чуть слышно роптали. Все остальные воины бодро шагали по Лебадийской дороге, подбадривая друг друга рассказами о несметных сокровищах орхоменского царя. Из конца в конец пропыленного, усталого войска вперемешку с забористыми походными песенками, с похвалами минийским красоткам и с воспоминаниями о прошлых победах туда-сюда гуляли слухи о темных делах родичей Миния, благодаря которым в Орхомене скопились сокровища, уступавшие разве что баснословным богатствам микенских царей!
Отцы воинов-ветеранов хорошо помнили двоюродного дядю Миния – Флегия, возглавлявшего шайку самых отпетых разбойников, каких только знала Аония, бесстыжего святотатца, однажды осмелившегося разграбить храм Аполлона в Дельфах...
– Уж не с тех пор ли, клянусь бородой моего отца, Орхомен стал называться золотым?!
– Пора поободрать с него эту позолоту, как думаешь, Оркей?!
– Эйя, а вы помните сыновей нынешнего орхоменского царя Эргина – Трофония и Агамеда? Эти ублюдки целый год жили у нас в Фивах, пока строили дворец Амфитриону...
– Что?! Сыновья Эргина строили дворец вашему полемарху?!
– Да, кариец, так все и было, эти сопляки прослыли знаменитыми архитекторами после того, как отгрохали в Мантинее храм Посейдона. Все думали, что разбойничья кровь Флегия перебродила в четвертом колене, но я-то знал, чего от них можно ждать! Ну, само собой, я оказался прав: вскоре сынки Эргина выстроили сокровищницу для царя Гириея, но оставили в хранилище тайный лаз и каждую ночь уносили через него золото и серебро...
– Ловко придумано, клянусь сандалиями Гермеса!
– Да? Погоди их хвалить, пока не узнаешь, чем кончилось дело! Когда царь Гирией увидел, что его богатства убывают, он расставил по всей сокровищнице капканы, и Агамед имел глупость попасться в один из них. Трофоний струхнул, как бы люди, опознав его брата, не добрались до него самого, отрубил Агамеду голову и унес ее с собой. Этим он переполнил чашу терпения богов: в Лебадийской священной роще земля расступилась и бесследно поглотила братоубийцу...
– Точно! А потом дураки лебадийцы почему-то решили, что Трофоний был сыном Аполлона, а не Эргина, и даже устроили у себя его оракул...
– Да мне плевать, чьим сыном он был, хоть сыном циклопа и гарпии, главное, что часть золотишка Гириея все-таки попала в сокровищницу орхоменского царя! Поскорее бы до нее добраться... Говорят, там не только полным-полно золота и серебра, говорят, там навалом даже железа, не меньше пяти критских талантов[1] железа, слышите? Пусть поразит меня перуном Зевс, если я вру!
– Пять критских талантов? Да мне хватило бы и пары мин[2]!
Гора Аконтий с распростертым у ее подножия Орхоменом качалась за белесой завесой пыли все ближе и ближе, с передних колесниц уже было видно, как на городских стенах мечутся люди, как ветер колышет тряпье на частоколах домов опустевшего орхоменского предместья. Минийцы так торопились укрыться за стенами акрополя, что даже не забрали с собой всех коз – несколько рогатых строптивиц с обрывками веревок на шеях щипали пыльную траву возле Флегийских ворот.
Взглянув на коз, на дома с распахнутыми дверями, на брошенные возле дороги опрокинутые повозки, Амфитрион понял, что его замысел из добычи сделаться охотником вполне удался и что теперь главное – не упустить преимущество внезапного нападения. Если первый отчаянный штурм не приведет к успеху, вот тогда и можно будет дать войску передышку, но сейчас не время медлить и отдыхать!
Полемарх обернулся, чтобы отдать приказ готовить осадные лестницы, но ему заткнул глотку резкий протяжный скрип. Обе створки Флегийских ворот распахнулись настежь, коротко взревели сальпиги[3], и поток колесниц хлынул на копаидскую равнину.
Стаи прибрежных птиц со смятенными воплями ринулись прочь от своих гнезд, и в этом смятении урвал добычу давно паривший в небесах орел: он упал на утку справа от колесницы Амфитриона и снова взмыл к небесам со своей трепещущей жертвой.
За те мгновения, что понадобились орлу, чтобы взмыть на высоту полета стрелы, Амфитрион успел справиться с замешательством.
– Знамение! – рявкнул он, указывая копьем на священную птицу громовержца. – Зевс дал нам знак!
– Зевс!!! Афина Онка!!! – отозвалось исступленным ревом его войско, а что кричали минийцы, было не разобрать за птичьим гомоном и за грохотом мчащихся по Лебадийской дороге колесниц.
В этот момент Бут не понимал даже того, что кричит у него за спиной отец, да и не пытался это понять.
Он и сам знал, что ему надо делать теперь, когда ненавистный враг наконец-то был совсем близко! Только бы прорваться сквозь плеск птичьих крыльев, сквозь кочки топкой равнины и колышущийся тростник, а там... Пусть отродья Миния молят землю расступиться и поглотить их, как она поглотила негодяя Трофония!
Задыхаясь от пыли и от распирающего грудь боевого восторга, Бут с воплем хлестнул бичом по спинам лошадей и направил колесницу прочь с дороги, в обгон колесницы полемарха.
Он слышал, как за его спиной другие колесницы тоже слетают с дороги и растягиваются цепью поперек Орхоменской равнины, он слышал вдохновенный яростный рев, похожий на рев бегущих с гор полноводных рек, и, навалившись грудью на обод перил, крепко сжимая в руках гудящие от конского галопа вожжи, сам во весь голос заорал боевой клич в честь неистового Ареса:
– А-ла-ла!!!
Сейчас он чувствовал себя таким же могучим и грозным, как бог войны!
– Дорогу, щенок!!! Дорогу!!!
Бут не обратил внимания на гневный вопль Амфитриона, так же как не чувствовал ударов отцовского кулака в спину; приковавшись взглядом к вырвавшейся вперед минийской колеснице, он вдруг ясно понял, что на ней стоит сам царь Эргин!
Полемарх сзади снова бешено заорал, приказывая уступить ему дорогу, только легче было бы приказать лавине остановить свой неудержимый бег.
Бут изо всех сил погонял лошадей, нещадно полосуя бичом потные золотистые спины, стебли тростника с хрустом расступались и падали под копытами кобыл, потом тростник кончился, и Бут увидел орхоменского царя совсем близко. Их разделяло теперь каких-нибудь пол-плетра, Эргин уже занес над плечом своего возничего копье, и позолоченное жало взблескивало слепящими искрами. Уж не думаешь ли ты испугать меня блеском копья, миниец? А-ла-ла, пора тебе почувствовать грозную мощь моего оружия!
Бут зажал вожжи вместе с бичом в левой руке, потянулся правой к рукояти меча...
И в неистовом громе колес за несколько мгновений до последнего победоносного броска подумал, что сейчас ему для полного счастья не хватает лишь одного: чтобы Геракл, Ификл и другие оставшиеся в Фивах мальчишки могли увидеть, как он повергнет на кровавую траву надменного орхоменского царя!
*
– Все, с меня хватит! – крикнул Ификл, швыряя на стол хутру со смесью свинцовых белил и миртового масла. – Занимайтесь сами этой дурью, а я ухожу!
Мальчишки оторвались от работы и молча уставились на него: все они слишком устали, чтобы откликнуться на этот бунтарский крик.
Хирон аккуратно поставил на огонь огромный медный лебес, плотно закрыл его крышкой и только тогда медленно двинулся к бунтарю, постукивая копытами по дощатому полу. Ификл невольно попятился перед надвинувшейся на него громадой кентавра, но продолжал с дерзким вызовом смотреть на Кронида.
Зато голос Хирона был таким же ровным, как стук его копыт.
– Я никого здесь не держу, – кентавр поднял откатившуюся на край стола хутру. – Ни рабов, ни тем более свободных. Можете отправляться по домам, если хотите!
Пятеро рабов, переглянувшись, снова принялись скоблить ноздреватой губкой столы, мальчишки тоже один за другим вернулись к работе...
Все, кроме Ификла, который с презрительным хмыканьем направился к двери.
– Подожди! Я с тобой! – вдруг воскликнул Астил, выскакивая из-за стола, заваленного рулонами льняной ткани.
– Правильно, пошли отсюда! Пускай другие занимаются рабской работой! И вообще, отец говорит, что только сумасшедшие начинают войну с суматохи из-за будущих раненых, он говорит, что это запросто может привести к беде... Эйя, Дамаст, идешь с нами?
Дамаст поднял голову от хутры, в которой смешивал оливковое масло и тимьяновый отвар, взглянул на Ификла, на Геракла (тот, отвернувшись, снова принялся перегружать с подноса в лебес непонятные бронзовые штуки) – и тихо ответил:
– Нет, я остаюсь...
– Ха! Ну и копайся дальше в этом собачьем дерьме! – насмешливо крикнул Ификл, и дверь бывшего винного склада Клеона с грохотом захлопнулась за ним и за Астилом.
Виноторговец Клеон, которого Хирон два года назад спас от черной оспы, теперь в благодарность не только отдал кентавру свой винный склад и трех молодых крепких рабов, но и оставил ему в помощь своего младшего сына Леонтея, еще слишком юного, чтобы сражаться.
Сам Клеон вместе с двумя старшими сыновьями ушел с копейщиками филы Гиперенора, а четырнадцатилетний Леонтей, десять других мальчишек и пятеро рабов всю ночь трудились, как проклятые, прорубая окна в стенах склада, настилая дощатый пол поверх земляного, сколачивая кровати и столы, разрезая на полосы льняные ткани, готовя лекарственные смеси и выполняя множество других работ под присмотром Хирона, которого считал сумасшедшим не только полемарх Амфитрион.
Многие фиванцы болтали, что знаменитый кентавр повредился в уме: где это видано – поднимать такую суматоху из-за будущих раненых вместо того, чтобы молить богов о ниспослании победы фиванскому войску!
Но ведь Хирон и сам был сыном бога, а значит, хорошо знал, чтоименно угодно богам; к тому же рядом с ним неотлучно находился Геракл – тоже полубог и будущий великий герой... Поэтому, как ни удивлялись люди причудам Хирона, в Фивах находилось немало охотников помогать ему в его странных трудах. Многие посылали кентавру оливковое масло, льняные ткани, повозки, мулов, рабов, а сыновья самых знатных семейств, не попавшие по молодости в войско, вслед за Гераклом пришли работать на склад Клеона. Их матери приносили на склад еду, одежду, ткани, посуду, а еще – слухи о дурных предзнаменованиях, сопровождавших жертвоприношение у храма Артемиды.
У печени жертвенной телки не оказалось мочек, при сжигании жертвы ее хвост опустился книзу – да сжалится над всеми нами медвежья богиня!..
Но Хирон не позволял своим помощникам отвлекаться на болтовню о дурных предзнаменованиях.
К утру бывший винный склад невозможно было узнать, зато и рабы, и мальчишки еле держались на ногах от усталости, один только старый кентавр казался неутомимым, как бог.
– ...Я никого здесь не держу, – повторил Хирон, обводя взглядом своих помощников. – Если кто-нибудь из вас боится крови, ему лучше уйти, пока не поздно!
Говоря это, он почему-то смотрел на Дамаста, и тот возмущенно воскликнул:
– Это я боюсь крови?! Ха-ха! Да я уже пять лет помогаю отцу резать коз во время жертвоприношений!
– А в гекатомбах ты никогда не участвовал? – серьезно спросил Хирон.
– В гекатомбах? Н-нет... А что?
– Очень жаль.
«Нет, все это бесполезно. Какими словами я могу подготовить их к тому, с чем им придется встретиться уже на исходе этого дня?»
Хирон оглядел просторное длинное помещение, в котором неистребимый запах вина перемешивался теперь с запахами лекарственных трав, уксуса, розового масла, с ароматом свежеструганных досок и сосновой смолы.
Там, где раньше теснились винные амфоры, теперь стояли высокие, чисто выскобленные столы; по углам над обмазанными непросохшей глиной очагами исходили паром бурлящие лебесы; сквозь закрытые ставни пробивались полоски света, пронизывая густой пар, как лучи солнца – туман в утреннем лесу. На склад Клеона перекочевали не только все сундуки и светильники-треножники из Пещеры Антиопы, но и тамошняя большая терракотовая ванна, а в исполинском триподесе[4], не уступающим по размерам этой ванне, остывали в горячей смеси ромашкового масла и шалфея медицинские инструменты...
Да, они не зря трудились всю ночь и все утро так, как будто за ними по пятам гнались мстительные эринии, – но сколько еще важных вещей они не успели сделать!
Кентавр перевел взгляд с дистиллятора, капля за каплей выпаривающего отвар мандрагоры, на серых от усталости мальчишек: на вихрастого длинного Дамаста, на Периера – самого старшего и самого молчаливого из всех, на коренастых дружных братьев Грила и Мериона, на белокурого хрупкого Леонтея, на круглолицего улыбчивого Филандора, на голубоглазого малыша Менекея, наконец – на Иолая и Геракла, которые изо всех сил старались показать, что они ничуть не устали и что им все нипочем.
Потом Хирон посмотрел на рабов: четверо из них были ненамного старше Периера, пятым же был водонос Амфитриона Евтим, удивительно кстати поранивший ногу и не попавший поэтому в отряд дубинщиков...
Кентавр гулко ударил копытом в дощатый пол и возгласил:
– Остальное доделаем после. А сейчас – ложитесь спать! Ложитесь, отдыхайте! Я разбужу вас, когда настанет время.
Никто не заставил себя упрашивать, никто не спросил, для чего должно настать время. Мальчишки повалились на пол, кто где стоял, и рабы улеглись неподалеку от сыновей аристов.
Один только Леонтей лег не сразу: он сунул нос в хутру, в которой только что толок порошок из сушеных гранатов, луба пинии и квасцов, и обиженно пробормотал:
– И никакое это не собачье дерьмо, пускай Ификл не болтает глупости! Очень даже приятно пахнет...
– Хм... Насчет собачьего дерьма вопрос по-прежнему остается спорным, – взяв хутру из его рук, задумчиво проговорил Хирон. – Например, Асклепий считает, что самое лучшее средство для подсушивания и заживления ран – кал собаки, питающейся костями. Но мне всегда казалось, что в таких случаях гораздо лучше помогает кал ящерицы; помню, мы с Асклепием все время спорили об этом. Правда, ящеричный кал обладает слишком сильными разъедающими свойствами, поэтому его следует перемешивать с различными вяжущими веществами...
Леонтей широко раскрытыми глазами посмотрел на Хирона и так быстро шлепнулся на пол, что от поспешности чуть не разбил себе лоб о край стола – сын Клеона явно перепугался, что кентавр сейчас пошлет его на улицы собирать целебный собачий кал.
Грил тихо хихикнул, а приткнувшийся рядом с Гераклом Иолай сонно пробормотал:
– Эйя, Геракл!
– Чего? – так же сонно отозвался тот.
– Слушай, если меня когда-нибудь ранят, не позволяй меня мазать собачьим или ящеричным дерьмом, хорошо?
– Ну почему же, если это помогает...
– А мне плевать! Не давай меня мазать этой дрянью и все тут! Слышишь? Пообещай!
– Ну хорошо, хорошо, обещаю...
Иолай успокоенно притих, но Геракла тут же громким шепотом окликнул Дамаст, который упорно таращился снизу вверх на застывшего у стола Хирона:
– Геракл! А кентавры, что, всегда спят стоя, как лошади?..
[1] Критский талант – 29 кг.
[2] Мина – 436 г.
[3] Сальпига – труба, служившая для подачи сигналов на спортивных соревнованиях и на войне.
[4] Триподес – сосуд для нагревания воды.
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
Это снова снежные вершины Киферона, вид с другого места:
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
Глава десятая. Изнанка войны - 1
Жизнь коротка, путь искусства долог, удобный случай скоропреходящ, опыт обманчив, суждение трудно. Поэтому не только сам врач должен употреблять в дело все, что необходимо, но и больной, и окружающие, и все внешние обстоятельства должны способствовать врачу в его деятельности.
«Гиппократов сборник», 4 век до н.э.
1
– Вставайте!!! – крикнул Хирон, и все вскочили, дрожа после короткого сумбурного сна.
Снаружи по-прежнему звучали крики женщин и детский плач вперемешку со смехом; в блеянье овец вплетался собачий лай и истеричное взвизгиванье свиней. Беженцы так тесно забили улицы, прилегающие к Неистейским воротам, что на рассвете фиванское войско с большим трудом проложило себе дорогу через это скопище людей и домашнего скота.
Все на складе уже успели привыкнуть к дикому шуму снаружи, но теперь сквозь привычный гам пробивался страшный протяжный вой, прерываемый короткими вскриками:
– А-а-а-а!!! А... А... А... А-а-а!!!
– Что это, Хирон?! – протирая глаза, ошалело спросил Филандор, но Хирон уже исчез за дверью и через мгновенье появился вновь, неся на руках человека в окровавленных доспехах.
Дюжий воин, вцепившись в плечи кентавра, захлебывался воем, словно волк, сжигаемый живьем на празднике Артемиды; с его ног, обмотанных пропитанными кровью тряпками, срывались красные капли и тяжело падали на выскобленный добела пол.
Мальчишки шарахнулись прочь от Хирона и его страшной ноши, но кентавр властно рявкнул:
– Куда?! Помогите уложить его на стол!
Геракл первым бросился на помощь, за ним покорно захромал Евтим, которому Алкмена приказала во всем слушаться наставника ее сына.
Когда раненого укладывали на стол, он зашелся таким воем, что Филандор, не выдержав, зажал уши ладонями.
– Геракл, скифос[1] со змеей, живо!!! – громовым голосом перекрыл вопли кентавр. – Иолай, нож и палку!!! Приподними ему голову, Евтим!
Разжав ножом стиснутые челюсти изувеченного человека, Хирон сунул ему между зубов короткую палку и принялся лить в уголок оскаленного рта жидкость из бронзового скифоса.
Евтим невозмутимо выполнял все, что ему велели, но остальные рабы и трясущиеся от ужаса мальчишки не двигались с места, уставившись на правую ногу воина – верней, на окровавленные лохмотья с торчащими из них белыми обломками костей...
Воин уже не кричал, только с мычанием дергал головой, а вскоре и вовсе затих; последний глоток снадобья заставил его обмякнуть, затянул глаза мутным сонным дымком.
– Пока хватит, – Хирон поставил скифос и выдернул палку из зубов раненого. – Дамаст, подай ножницы и большой нож! Леонтей, вынь из лебеса решетку с инструментами, положи ее на поднос и принеси сюда. Ну, что стоите? Шевелитесь, быстрей, быстрей! Геракл, помоги Леонтею!
– Я привез там еще одного, – пробасил переминающийся у двери громадный раб-фракиец. – Только он уже того... Умер, когда мы подъезжали к Онхесту... Я что-нибудь за него получу?
– Я обещал по полмины серебра за каждого раненого, которого доставят сюда живым, – бросил Хирон, вспарывая ремни покореженных доспехов. – Живым, ты понял? Трупы меня не интересуют.
– Но, господин... А куда ж мне его девать?
– Оставь снаружи возле дверей, только не забудь чем-нибудь прикрыть тело.
– Да... И... Когда я получу свои полмины серебра, господин?
– Когда всё закончится! Иди! – гаркнул кентавр таким голосом, что фракиец больше ни о чем не осмелился спросить и поспешно вывалился за дверь.
Никто даже не заметил его исчезновения. Хирон сорвал с воина последнюю пропитанную кровью тряпку, швырнул ее на пол и заговорил теперь неимоверно спокойным и ровным тоном:
– Итак, посмотрим, что мы здесь имеем... Мда, отличный набор: открытый сложный перелом большой и малой берцовой костей, обширная рваная рана на бедре... Наверняка след от удара копытом... Размозжение глубоких мышц, очень сильное загрязнение... И, наконец, самое скверное – проникающая рана в правый бок, хорошо, что печень не задета, иначе душа этого человека давно была бы на берегу Ахеронта... Что ж, герои, за работу! Бегите мыть руки, как я вас учил – сперва в холодной воде, потом в горячей, потом в очищающем отваре. Ну же, поторопитесь, мандрагора не будет действовать долго!..
– ...Начнем с самой опасной раны – в боку! – такими словами обрадовал Хирон своих вернувшихся помощников.
Он как будто не замечал, что свежевымытые руки мальчишек отчаянно дрожат, что инструменты на подносе, который держит Леонтей, панически звякают. В голосе и руках Кронида не было заметно ни малейшей дрожи, пока он ощупывал края раны, продолжая невозмутимо говорить:
– Обратите внимание – сильного кровотечения нет, значит, все крупные сосуды остались целы. Напомните мне потом, чтобы я дал фракийцу лишние четверть мины за то, что он толково наложил повязки и по дороге поил раненого отваром мака с тысячелистником, иначе этот человек погиб бы от потери крови и от болевого шока. Теперь следует выяснить, насколько глубоко проникла рана, не задевает ли она кишечник и желудок. Для этого мы сейчас...
– Мы? – предобморочно пискнул Менекей.
– Да, мы, – спокойно отозвался Хирон. – Для этого мы должны расширить раневой канал. Мерион, подай мне узкий нож... Не этот, самый узкий! А ты, Геракл, возьми два крючка, растянешь в стороны мышцы, как только я сделаю разрез! Ну, все готовы? Я начинаю!
Менекей заплакал и быстро спрятался за спины остальных, когда кентавр вспорол ножом кожу и мясо, увеличив и без того ужасную рану. Но Дамаст не успел ни отклониться, ни зажмуриться, и кровь фонтаном брызнула ему в лицо.
– Так, сейчас я расширю еще немного... Вводи крючки, Геракл! ВВОДИ КРЮЧКИ!
– Ку-уда? – дрожа, пролепетал Геракл.
Хирон выхватил у него два похожих на орлиные лапы бронзовых крючка и сунул их в зияющую рану.
– Держи за кольца и растягивай в стороны, вот так! Еще сильнее! Отлично! Грил, а ты следи за дыханием раненого, если он начнет дышать неровно и часто – крикнешь мне... Дамаст, а ты... Дамаст!!! Дам...
Дамаст закатил глаза и мешком повалился на пол.
– Только этого нам не хватало, о боги! Ир, помоги ему!
Но раб Клеона Ир зажал рот ладонью, согнулся, и его тут же вырвало сквозь пальцы.
У Геракла был такой вид, словно он вот-вот последует примеру Ира, но все-таки он продолжал разводить крючки в стороны, отвернув белое лицо и полузакрыв глаза.
Иолай тоже старался не смотреть на раненого, он глядел только на копыта Хирона и быстро зажмурился при виде полившихся на эти копыта темных струек крови.
– Евтим, выведи Дамаста на воздух! – скомандовал кентавр. – Филандор, дай мне тампон! ТАМПОН, СЛЫШИШЬ?! Комок льняной тряпки, они лежат вон в той хутре, ты же сам их нарезал! Быстрей!
– Я тебе п-помогу... – сдавленно промычал Леонтей.
Иолай так поразился этой безумной отваге, что открыл глаза.
– Куда ты с грязными руками?! – остановил Леонтея Хирон, забрызганный кровью до верха полотняного нагрудника. – Ты только что держал поднос, а ну, живо мой руки, ты что, забыл про кер?!
Руки самого Хирона были теперь вымазаны кровью от локтей до кончиков пальцев, и, чтобы не смотреть на то, что делает этими окровавленными пальцами его наставник, Иолай уставился в спину Дамаста, которого вел к дверям невозмутимый водонос Евтим.
– Да, сразу видно, что ты никогда не участвовал в гекатомбах! – слабо сказал вслед Дамасту Иолай...
И вдруг с ужасом понял, что его собственный голос, как и голос кентавра, доносятся словно издалека. Зато он отчетливо слышал хлюпанье крови – ее отвратительный запах стискивал его горло судорожной тошнотой.
Запах крови, перемешанный с запахом гари...
Кровь, пропитавшая пыль и песок...
Слипшиеся в крови обезглавленные трупы у колодца...
Кровь, кипящая в лужах, на которые падает черный пепел...
Кровь на бронзовых наручах, кровь на лезвиях мечей...
– ...Прежде чем зашивать проникающую рану, мы должны убедиться, что в ее глубине нет разорванных кровоточащих сосудов, нет посторонних предметов и грязи и что все органы, к которым она прилегает, целы... Если рана загрязнена, перед тем, как накладывать швы, ее следует промыть отваром тимьяна с оливковым маслом или каким-нибудь другим очищающим раствором... Подай мне скифос с химерой, Леонтей! Иолай, а ты собираешься хотя бы разок посмотреть на то, что я делаю? Или так и будешь стоять с закрытыми глазами?
– Да-а... Не-ет...
– ...После того, как вы перетянули кровоточащие сосуды, промыли рану и убедились, что в ее глубине не скапливается кровь...
Кровь на пороге дома...
Кровь на изувеченном лице Теллеаса...
Кровь на занесенном над его головой мече!
Кровь на руках, сжимающих этот меч!
Короткий оборвавшийся крик матери, кровь, целый поток теплой крови, хлынувший ему на грудь...
– ИОЛАЙ!!!
Иолай уже сползал на пол, но вопль Геракла остановил его на краю звенящей обморочной пустоты.
Геракл не мог отпустить введенные в рану крючки, он только выкинул в сторону локоть, глядя на друга отчаянными глазами, но Иолаю хватило и этого: он вцепился в локоть полубога, оттолкнулся от края стола – и распрямился.
Звон и тошнота стали медленно отступать, на смену им пришел жгучий непереносимый стыд.
– ...Итак, теперь мы должны наложить на рану швы, – выплыл из затихающего звона отчетливый голос Хирона. – Швы на глубокие раны живота всегда накладываются послойно, посмотрите, как это делается: сперва вы зашиваете брюшину и мышцы... Потом – кожу вместе с подкожным жиром... Периер! Если ты собираешься повторить подвиг Ира, лучше заранее отойди от стола! Иолай, а ты ступай на улицу, составь компанию Дамасту!
– Нет... – сглотнув, прошептал Иолай.
– Тогда иди вымой руки, да заодно прихвати повязки и лубки, они лежат на столе рядом с дистиллятором.
– Да, сразу видно, что ты тоже никогда не участвовал в гекатомбах! – ехидно сказал кто-то ему вслед, но Иолай даже не решился обернуться, чтобы выяснить, чей это голос.
Когда он вернулся с повязками и с лубками из тростника, Хирон уже зашивал рану на бедре, объясняя, как надо выравнивать рваные куски кожи.
Периер, по-прежнему бело-зеленый, подавал врачевателю изогнутые иголки с продернутыми в них нитями из овечьих кишок, Геракл время от времени промакивал рану окровавленным тряпичным комком, а Леонтей мужественно сводил края кожи какими-то жуткими бронзовыми штуками, которые Хирон называл «держалками». Никто не сказал Иолаю ни слова, только Геракл бросил на него короткий встревоженный взгляд и тут же снова принялся осушать тампоном кровь в ране.
Наконец был наложен последний шов, Хирон выпрямился, вытер пот со лба и похвалил Геракла и Леонтея.
Потом кентавр взялся за месиво из кожи и костей, болтающееся вместо правой ноги раненого, и Иолай невольно снова закрыл глаза... Но тут же открыл их и все время, пока Хирон рассказывал, как надо вытягивать и складывать кости, как накладывать компрессы и лубки, неотрывно смотрел на сосредоточенное лицо наставника.
Почти все помощники Хирона смотрели на что угодно, только не на то, чем он занимается – однако по мере того, как жуткое крошево превращалось в нечто, напоминающее человеческую ногу, они все чаще отваживались следить за ловкими пальцами кентавра. Когда же поверх тростниковых лубков была наконец наложена последняя наружная повязка, все с огромным облегчением вздохнули, переглянулись, расправили сведенные от напряжения плечи...
– Неужели все это заживет? – благоговейно прошептал Леонтей.
Менекей так и не осмелился взглянуть на ногу воина, зато наконец-то посмотрел ему в лицо – и вдруг тонким голосом вскрикнул:
– Это же Лакон!
– Кто? – переспросил Хирон, устало распрямляя спину.
– О боги, это и вправду Лакон... Отец Бута! – пролепетал Геракл.
– Бута?
– Да... Того высокого парня, с которым мы дрались вчера...
– Понятно. Ир, Агесидам, перенесите его на кровать! Остальные пока отдыхайте...
Геракл вдруг сорвался с места и стремглав бросился к двери, остальные мальчишки кинулись за ним.
На пороге вся ватага столкнулась с Дамастом, который перешагнул подламывающимися ногами через порог и привалился спиной к косяку.
– Там... Бут... – умирающим голосом бормотнул он.
Мальчишки вырвались за дверь, чуть не повалив появившегося на пороге Евтима.
Последним со склада выскочил Иолай, просунулся между Менекеем и Грилом – и замер.
Да, фракиец накрыл труп рогожей, как ему велели, но рогожа оказалась слишком коротка, и теперь мальчишки в оцепенелом молчании смотрели на то, что сотворили с Бутом копья минийцев и колеса их колесниц...
Время как будто перестало существовать, жуткое гудящее безвременье длилось до тех пор, пока большая зеленая муха не перестала виться на трупом, опустившись на сгусток крови в правой глазнице Бута.
Гудение смолкло.
Безвременье кончилось.
Оцепенение отпустило Иолая.
Он попятился, задом ввалился в дверь и ушел в самый дальний угол склада, туда, где густо дымила террактовая жаровня.
Он слышал, как Хирон о чем-то вполголоса говорит рабам Агесидаму и Иру, слышал хриплые стоны приходящего в себя Лакона, слышал потрескивание листьев тимьяна на жаровне...
Потом сквозь все это раздались знакомые шаги, но Иолай так и не поднял головы.
– Боги... Что же мы скажем Лакону, когда он очнется?.. – после очень долгого молчания пробормотал Геракл.
Иолай быстро вскинул глаза – Геракл явно прилагал огромные усилия, чтобы не заплакать.
– А я так сильно стукнул его вчера, – прошептал сын Зевса, страдальчески морщась. – Синяк у него на лбу виден даже сквозь...
Полубог умолк, закусив губу.
Иолай снова уставился на ножки жаровни – на три когтистые львиные лапы из терракоты.
– Боги, хоть бы отец, Ликимний и Кастор уцелели, – чуть слышно прошептал Геракл.
– С ними все будет в порядке, вот увидишь, – неуверенно отозвался Иолай и несмело скользнул глазами по лицу друга. – А... Ты разве не злишься на меня?
– Злюсь?! Иолай, за что?!
– За то, что я... Что я там, как последний слабак...
– Ио-лай! – Геракл тряхнул его за плечо. – Да ты что?! Ты-то как раз замечательно держался! А вот я бы точно шлепнулся в обморок, если бы мне не надо было держать крючки!
– Врешь ты все... – буркнул Иолай, но потер онемевшее плечо с огромным радостным облегчением.
– Если отец и Ликимний уцелеют, я принесу в жертву Боэдромию[2] пять козлят! – прижав кулаки к груди, горячо пообещал Геракл. – Нет, десять! А еще пять – за Кастора, если Аполлон поможет ему вернуться живым!
– И где ты собираешься взять столько...
– Все сюда!!! – внезапно гаркнул Хирон, и дверь громыхнула так, что дым над головами мальчишек заплескался белыми волнами. – Евтим, Ир, положите его у окна, перетяните ему руку выше локтя! А этого кладите на ближний стол! Несите то же, что в прошлый раз – инструменты, мандрагору, повязки! Живо!
– Пошли! – Иолай рванулся к столу, на котором Хирон и Евтим удерживали молотящего ногами, сквернословящего карийца, но Геракл перехватил его за локоть:
– Куда? Сначала надо вымыть руки, ты что, забыл про кер?!
В начале дня им еще порой доводилось забывать про кер – но только в самом начале. Потом они помнили про этих вредоносных детей Ночи даже тогда, когда от ужаса забывали свои собственные имена и имена своих матерей.
Маленькие невидимые керы были везде: они вцеплялись в раненых на поле боя, ныряли вглубь изувеченных тел, проникали вместе с грязью в кровь и пытались утащить людей в сумрачное царство Аида. Умершими керы овладевали уже безвозвратно, поэтому живые всегда должны были помнить про этих страшных незримых врагов.
– Помните про кер! – кричал мальчишкам Хирон, посылая их мыть руки сначала в двух водах, а потом в отваре тимьяна и ромашки.
– Помните про кер! – и рабы дочиста выскабливали и мыли столы, едва с них снимали раненых, чтобы коварные керы не затаились в пропитанной кровью сосне.
– Помните про кер! – и у стен на жаровнях все время дымились листья тимьяна – керы ненавидели это растение точно так же, как ненавидели гиперикум[3], «кровь Гермеса»[4] и сок свежих листьев ореха.
– Помните про кер! – и ни один инструмент не касался раны, пока его не выдерживали сперва в кипятке, а потом – в смеси очищающих масел.
– Помните про кер! – и ни одна рана не зашивалась до тех пор, пока керы не изгонялись из нее красным маслом[5] или отваром чебреца.
– Помните про кер! – и все повязки, прежде чем лечь на раны, подолгу впитывали в себя очищающий пар «гермесовой крови».
– Помните про кер!
Зевс свидетель, они теперь ни на миг про них не забывали!
Даже во время коротких передышек керы являлись к мальчишкам в кошмарных снах, протягивая к ним окровавленные лапы...
Только явь была страшнее самых кошмарных снов.
Снаружи теперь то и дело громыхали повозки, и на склад Клеона вносили все новых и новых раненых – то был бесконечный хаос колотых ран, рваных ран, рубленых ран, переломов, вывихов, размозженных рук и ног, стонов, воплей, молитв и испепеляющей брани!
Мальчишкам еще не раз приходилось повторять постыдный «подвиг» Ира; порой они принимались тихо плакать от ужаса и усталости; иногда им случалось сползать на пол как раз в тот момент, когда Хирону особенно была нужна их помощь, но, едва придя в себя, они ковыляли к лебесу с очищающим отваром, а от него – обратно к окровавленному столу, и никто из них не ушел со склада, как ушли с него Ификл и Астил.
Как они могли отсюда сбежать, если тут был Хирон?
И даже после того, как на стол положили хрипящего воина с распоротым животом и раздавленной грудью, который жил наперекор воле всех подземных богов, ни один из помощников кентавра не обратился в бегство, только Менекей стонуще воскликнул:
– Да что же это такое, Хирон?!!
– Это – война, – глухо ответил тот, вливая снотворную смесь в рот изувеченного человека. – Это – ее затылок... Запомните его, будущие воины, и вспоминайте почаще, когда вам придется взглянуть войне в лицо!
Прижимая к груди хутру с настоенной на вине крапивой, белый как известка Иолай придушенно пробормотал, что он не прочь был бы взглянуть войне в лицо прямо сейчас...
Однако сейчас лицо войны было далеко за стенами Фив, и в этой войне счастье явно отвернулось от Амфитриона.
Все в Фивах уже знали о битве на берегу Копаидского озера и о том, что несмотря на отчаянную храбрость фиванского полемарха, его войско было разбито и отступило к Онхесту. Там, на краю священной рощи Посейдона, фиванцы и минийцы остановились, чтобы принести жертвы Черноволосому[6] и сойтись в последнем решающем бою.
Если же и на сей раз удача изменит потомкам Кадма, им останется только надеяться на крепкие стены своего великого города.
Да, стены Фив были сложены Диоскурами[7] на долгие века, однако в них имелось целых семь ворот, а орхоменские тараны славились своей разрушительной мощью на всю Элладу... Так пусть великие покровители Фив – Афина, Афродита и Арес – не позволят войску Эргина подойти к городу Кадма!
Призывы к богам все громче раздавались среди уличного шума, но на складе Клеона никто не думал о том, что Неистейские ворота находятся к Орхомену ближе всех остальных ворот; и превыше всех олимпийцев по эту сторону забрызганной кровью двери почитался Хирон, который в отличие от богов всегда отвечал на обращенные к нему призывы!
Но все-таки даже такому мудрому, искусному и неутомимому полубогу, как Хирон, не под силу было в одиночку справиться с кровавыми волнами, все чаще захлестывающими склад Клеона.
Уже к полудню мальчишки поневоле сами начали накладывать перевязки, обрабатывать и зашивать раны, а Леонтей и Геракл несколько раз даже отваживались складывать сломанные кости...
Очень часто, оставаясь без Хирона рядом с вопящим от боли изуродованным человеком, мальчишки с трудом удерживались, чтобы самим во весь голос не завопить, не зажмуриться и не броситься прочь – но старый кентавр с другого конца склада подсказывал им, что надо делать, и они трясущимися от ужаса руками делали все, что он говорил... Потому что это надо было сделать – через «не могу», через «не хочу», через «невозможно»!
Аромат вина и целебных трав давно уже перемешался на складе с вонью крови, кала и мочи, со смрадом пропитанных гноем повязок, а угли на жаровнях то и дело заливались багровым румянцем от испепеляющих проклятий, пробивающихся сквозь крики и стоны.
Многие верили, что забористой руганью можно отогнать демона смерти Таната, который беззвучно взмахивал крыльями под потолком, невидимый для всех, кроме намеченной жертвы. Но ругательства помогали не всегда: время от времени Танат коршуном падал вниз, чтобы вырвать душу из окровавленного тела – и тогда внизу разгорался ожесточенный бой между безжалостным посланцем Аида и Хироном.
Иногда демону смерти все-таки удавалось уволочь душу на асфоделевые луга, но бывало и так, что после долгой схватки Танат убирался ни с чем, а наемник, или экет, или крестьянин-лучник оставались по эту сторону Стикса, и Хирон говорил своим измученным помощникам, что все они молодцы, настоящие герои!
Наверное, кентавр просто хотел их подбодрить, ведь героям не положено выплескивать на пол содержимое своих желудков при виде полуоторванной челюсти или раздробленной ступни, и уж тем более не положено падать в обморок от запаха крови...
– ...Зажгите подвесной светильник, – велел Хирон, накладывая последние стежки на плечо экета Мефона. – Тот, что с зеркалом. Повесьте его над столом!
При этих словах все посмотрели на окна – и с удивлением поняли, что вовсе не туча закрыла солнце, как им казалось, просто день уже подходит к концу.
– И вправду, темнеет, – прошептал Леонтей. – Узнать бы, как сейчас там...
– Не знаю, как сейчас там, – кентавр с трудом распрямил затекшую спину, – но здесь у нас кончается чистая ткань, да и воды осталось совсем немного. Евтим, Геракл! Сходите за водой, а заодно скажите женщинам, которые вопят снаружи, что они могут забрать своих раненых по домам. Кроме Фоанта и Менетия, их еще рано переносить. Леонтей, помоги мне поменять Фоанту повязку, все остальные можете пока поспать... Вряд ли эта передышка продлится долго.
[1] Скифос – сосуд для питья.
[2] Боэдромий – Помощник в битве – один из эпитетов Аполлона.
[3] Гиперикум – зверобой.
[4] “Кровь Гермеса”, (или, позднее, у римлян “кровь Меркурия”) – вербена.
[5] Красное масло приготовлялось из зверобоя на оливковом масле, обладало очищающими и ранозаживляющими свойствами.
[6] Черноволосый – один из эпитетов Посейдона.
[7] Диоскуры – “сыновья Зевса”. Чаще всего так называли Кастора и Полидевка, хотя считалось, что только Полидевк был сыном Зевса, Кастор же – сыном мужа их матери Тиндарея. Фиванскими Диоскурами называли близнецов Зета и Амфиона.
Изнанка войны - 2
2
Эта передышка продлилась ровно столько, чтобы Иолай, уснувший на полу между двумя столами, успел увидеть во сне Меланиппу.
Меланиппа стрелой неслась по ромашковому полю, а за ней по пятам гналась красноглазая кера; вот кера коснулась когтями ленточки на хвосте, вот занесла костлявую окровавленную лапу, чтобы с оттяжкой полоснуть Меланиппу по спине...
– Нет!!! Не смей!!.
Иолай вскочил на ноги, с облегчением вырываясь из ужасного сна, и тут дверь с грохотом распахнулась, и на склад ввалился Геракл – без гидрии[1], зато с растрепанной светловолосой женщиной на руках. Женщина громко стонала, и все раненые, что были в силах, приподнялись на кроватях при виде этого увлекательного зрелища.
– Хирон, помоги, ей плохо! – с порога крикнул Геракл.
– Вижу, – приближаясь к нему, невозмутимо отозвался Хирон. – Еще бы ей было хорошо, она вот-вот должна родить! Только этого нам сейчас не хватало, о боги... Где ты ее нашел?
– У ворот Электры, возле тамошнего источника...
– Так-так-так! Воды уже отошли?
– Что? – оторопело переспросил Геракл. – Хирон, мою гидрию несет Евтим, я не мог принести сразу и воду, и ее...
Женщина у него на руках притихла и с ужасом озиралась по сторонам – любой, угодивший на склад Клеона, мог бы подумать, что очутился в самом страшном месте Аида!
Когда же из клубов зеленоватого пара в постукивании копыт перед ней сгустился седовласый кентавр в забрызганном кровью нагруднике, бедняжка издала такой вопль, что Геракл чуть не уронил ее на пол.
– Не-е-ет!
– Правильно, нечего ей тут рожать! – крикнул с дальней кровати кариец с раненной ногой. – Убери отсюда эту бабу, парень!
– Мало нам тут смертей, еще не хватало родов[2]! – подхватил копейщик Эгисф и прибавил свое любимое ругательство, завершившееся протяжным стоном.
– Вышвырните ее за дверь, я не хочу помирать рядом с роженицей...
– Молчать!!! – гаркнул Кронид – и все раненые мигом притихли, зато женщина с рыданиями забилась на руках у Геракла и даже на столе в углу продолжала плакать и кричать.
Все мальчишки сгрудились вокруг нее, а она закрыла лицо руками, умоляя, чтобы ей позволили уйти из этого ужасного места!
– Она лежала на мостовой и стонала, – сквозь эти крики объяснил бледный растерянный Геракл. – Не мог же я там ее бросить!
– Да, улица – неподходящее место для родов, особенно сейчас, – Хирон положил ладонь на круглый живот женщины, и она с воплем попыталась соскочить со стола – Геракл едва успел придержать ее за плечи.
– Ну-ка, хватит голосить! – строго одернул крикунью кентавр. – Скажи лучше, как тебя зовут, девчушка?
А ведь и вправду – на столе лежала девчонка всего года на два постарше сестры Менекея Мегары, которой недавно исполнилось пятнадцать!
Судя по ее небогатой одежонке и по исцарапанным босым ногам, она была из тех крестьян, что укрылись в Фивах с единственным тощим мешком за спиной и с парочкой полудохлых кур или поросят. У нее не было даже медных браслетов на руках, какие носили почти все крестьянки, и ее единственным украшением служила узкая тэния[3] со вплетенными в нее искусственными жемчужинами. Сейчас ленточка сползла крестьянке на шею, и ее длинные светлые волосы в беспорядке липли к потному лбу.
При строгом окрике Хирона женщина перестала кричать, закусив зубами ладонь, и уставилась на кентавра круглыми темно-голубыми глазами, казавшимися почти черными от плещущегося в них кромешного ужаса.
– Так как тебя все-таки зовут? – мягче повторил Хирон.
Девочка сглотнула, еще шире распахнула глаза – было ясно, что только страх перед этим чудовищем заставляет ее шевелить непослушным языком – и пролепетала:
– Лея...
– Ты живешь в Фивах, Лея?
– Нет... Я из Аркадии, а мой муж... Он из Платей... Но сейчас он... А-а!
С болезненным криком она резко дернулась, и Геракл поспешно протянул руки, чтобы помешать ей скатиться со стола.
– Твой муж сейчас сражается, это ясно, – со вздохом проговорил Хирон. – И у нас уже нет времени искать женщин, которые помогли бы тебе родить. Значит, тебе придется рожать здесь, ничего не поделаешь... Да не вопи ты! Ты же не хочешь, чтобы твой ребенок появился на свет в уличной грязи, чтобы вас обоих затоптали свиньи? Кстати, это у тебя первые роды?
– Ничего, малышка, не робей! – лихо гаркнул с ближней кровати экет Мефон. – Докажи своему муженьку, что он не зря над тобой пыхтел! Да смотри, выкинь сына, а не какую-нибудь хилую девчонку!
– Хватит! Тихо! – прикрикнул Хирон, оборвав хохот и заковыристые пожелания развеселившихся воинов.
По его приказу Ир уже набрасывал окровавленную простыню на протянутую от стены к стене веревку, чтобы отгородить этот угол, а Геракл и Иолай тем временем удерживали на столе рыдающую Лею, которая сквозь слезы кричала, что лучше уж ей родить на улице, только не здесь, не среди мужчин... А-а, смилуйся надо мной, Артемида!!!
С громким воплем она так оттолкнула Иолая, что тот не удержался на ногах и шмякнулся спиной о бок Хирона.
– Дай же ты ей мандрагоры, Хирон! – обернувшись, взмолился мальчишка.
– Для того, чем ей вскоре предстоит заняться, мандрагора ей не нужна, – строго отозвался кентавр. – Так... А ну-ка, все брысь отсюда! Ступайте к раненым, здесь останутся только Геракл и Иолай. Да успокойся ты, они же еще мальчики! – терпеливо сказал он Лее, которая снова принялась плакать и кричать. – А меня ты тем более можешь не стесняться, я ведь не человек! Между прочим, я никогда не мог понять, почему вы, люди, так стыдитесь родов? Это же все равно, что стыдиться распускающегося цветка...
Хирон умолк, прилушиваясь к шуму снаружи, и дверь еще не успела распахнуться, как он крикнул:
– Быстро, все к столам! – и ринулся прочь из закутка, едва не сорвав по пути занавеску.
– Хирон, куда ты?!. – испуганно закричал Иолай. – Она что же, одна тут будет распускаться?!.
Но склад уже трясся от пола до потолка от воплей, стонов и хлопанья дверей, и в этом шуме едва можно было расслышать властный голос Кронида. Хирон отдавал приказания, объясняя мальчишкам, куда кому становиться и что кому делать, его помощники в ответ пронзительными петушиными голосами требовали новых указаний, прежние раненые громко подбадривали своих стонущих товарищей, используя такие слова, от которых покраснел бы даже многоопытный козел...
Словом, по ту сторону перепачканной простыни бушевал привычный кровавый сумбур, а по эту ее сторону Лея больше не пыталась спрыгнуть со стола, только дрожала страшной прерывистой дрожью и время от времени жалобно стонала.
– Кажется, у нее вот-вот начнется! – тоже дрожа, прошептал Геракл. – Что будем делать, Иолай?!
– Н-не знаю... Откуда мне знать? Вот сейчас Хирон вернется и все нам скажет...
Лея внезапно дернулась, напряглась – и разразилась долгим мучительным воплем. За этот день Геракл и Иолай успели наслушаться вдоволь воплей и давно научились не вздрагивать от них и не зажимать ладонями уши, но этот крик продрал их до самых костей.
– О Артемида, владычица, смилуйся... А-а-а!!!
– Хирон! Хиро-он!
Но Хирон сиплым сорванным голосом кричал Леонтею, чтобы тот сам управился с переломом руки, и тут же приказывал Грилу и Мериону готовить инструменты для ампутации... А Периер в это время истошно голосил, что ему никак не удается найти разорванный сосуд, Хирон, пожалуйста, подойди ко мне!!! Подойди скорее, Хирон!!!
– А-а-а!!!
Лея забилась, заметалась, переворачиваясь с боку на бок, и мальчишки с двух сторон вцепились в ее плечи, уговаривая потерпеть – вот сейчас их наставник освободится, придет сюда, и тогда все будет хорошо... Однако эти уговоры слабо помогали даже им самим, а Лея вообще вряд ли слышала их: она то металась по столу, то пыталась сесть, то снова ложилась, не переставая вскрикивать и стонать.
Наконец она затихла, часто-часто дыша, и друзья с трудом расцепили на ее плечах свои заледеневшие пальцы.
– Геракл! Иди сюда, помоги Периеру! Быстрей!
– О боги... – Геракл метнул на Иолая отчаянный взгляд. – Да, Хирон, я иду!
– Эйя, куда ты?! – в страшной панике завопил Иолай. – Я что же, один тут буду?!. Я не умею рожать!.. Я еще никогда не рожал!..
Но Геракл уже нырял под занавеску.
– Я тоже никогда еще не рожал, – обернувшись, серьезно бросил он. – Держитесь, я скоро вернусь!..
Занавеска упала, оставив Иолая один на один с Леей, и он ощутил почти непреодолимое желание сбежать и поменяться местами с кем угодно – хоть с Периером, который орет, что ему никак не нащупать в ране разорванный сосуд, хоть с Грилом и Мерионом, помогающим Хирону в таком ужасном деле, как ампутация.
Лея дышала, похоже, из самых последних сил, мотала головой, слизывая с верхней губы капельки пота, и ее глаза, обведенные темными кругами, смотрели на застывшего возле стола мальчишку то ли с ужасом, то ли с мольбой...
Иолай знал, что сам он сейчас выглядит ненамного лучше.
Но ведь Лея была всего-навсего обезумевшей от боли женщиной, а он был героем, которому не пристало паниковать даже стоя по колено в крови!
– Т-ты тоже в первый раз? – спросил он и придержал рукой свой трясущийся подбородок. – То-есть, я хотел сказать... Л-ладно, давай попытаемся вместе!
И они пытались вместе до тех пор, пока Лея совсем не изнемогла от воплей, перемешанных с мольбами к Артемиде и Илифии[4], а Иолай не упал головой на стол, дыша так же загнанно, как она.
– Ну, как у вас дела?
– Хирон! Наконец-то!
Лея неизвестно где нашла силы на новый вопль, когда кентавр стал ощупывать ее живот, и с такой силой вцепилась в руку Иолая, что он тоже невольно вскрикнул.
– Так... Дела не очень-то хороши... Геракл, подержи ее, я должен перевернуть ребенка! Держи ее за ноги, сильней!
Появившийся вслед за целителем Геракл удерживал колени брыкающейся женщины, пока Хирон что-то делал с ее животом. К счастью, это «что-то» кончилось прежде, чем Иолай успел оглохнуть от пронзительных жалобных криков.
– Что ж, теперь дело должно пойти на лад... Евтим принесет вам теплой воды, чистую ткань и отвар пастушьей сумки; дайте ей выпить пять-шесть глотков, а после того, как появится ребенок, еще столько же. Да не забудьте обработать и перевязать пуповину!
С этими словами Хирон снова исчез за окровавленной простыней, и топот его копыт затих в неразберихе криков.
Лишь тогда Иолай, слабо трепыхнувшись, запоздало переспросил:
– Пуповину?.. А как ее...
– А-а-а!!!
– Геракл! Побудь с ней, я пойду спрошу у Хирона...
– Иолай! Нет! – Лея рывком приподнялась и сквозь стон выкрикнула: – Не уходи!
– Я здесь, здесь, – Иолай метнулся обратно и схватил протянутую к нему дрожащую руку. – Все в порядке, Лея, не бойся... Все будет хорошо!
– Конечно, все будет хорошо, я вот еще дольше рождался, и ничего – родился в конце концов! – подхватил Геракл.
Иолай бросил на него бешеный взгляд.
– Только попробуй снова удрать, слышишь? – разъяренно прошипел он.
– Ну я же не виноват, что понадобился Хирону!
– А-а-а-а!!! Илифия, помоги!!!
– Я тут принес... – прогундел Евтим, вваливаясь в закуток с триподесом в руках и с чистой простыней на плече.
– Уходи... Мамочка-а-а!!! – Лея перевернулась на бок, закрывая лицо руками.
– Убирайся!!! – в два голоса рявкнули на водоноса мальчишки; Евтим попятился и запутался в занавеске.
– Господин велел принести, вот я и принес... – обиженно пробубнил он.
– Уходи... Не смотри на меня!.. А-а!!!
– Убирайся, кому сказано! Пшел вон! – Иолай сдернул с плеча Евтима простыню и зачем-то укрыл ей Лею. – Все, Лея, все, его уже нет... Давай, постарайся еще раз!
– Ма-ма-а!!! Илифия-а!!!
– Да где же шляется эта несчастная Илифия, где ее носит?!
– Наверное, ее нужно поить этим отваром, – Геракл схватил плавающий в триподесе полупустой киаф. – Помнишь, Хирон говорил? Давай, приподними ей голову...
– Пей, Лея, пей! Знаешь, как это вкусно!
Лея покорно выпила несколько глотков отвара и обессилено затихла, облизывая искусанные в кровь губы. Геракл отхлебнул из того же киафа и опустился на пол возле стены.
– Ты чего выпил? – без улыбки спросил Иолай. – Это же отвар для рожениц! Сейчас ка-ак родишь...
– Да я уж лучше бы и вправду сам родил, чем...
– А-а-а!!!
Геракл взлетел на ноги, Иолай рванулся к столу, где с Леей происходило теперь что-то такое страшное, что мальчишки в два голоса взвыли:
– Хирон!!! Скорее сюда!!!
Но им ответил только далекий вопль Менекея:
– Хирон, он задыхается, Хирон!
И такой же перепуганный крик Грила:
– Нет, Хирон, не уходи, мы не справимся без тебя!
– Мамочка, я больше не могу-у-у!!!
– Иолай, ты когда-нибудь видел роды? – удерживая мечущуюся по столу женщину, панически спросил Геракл.
– Да... У овец... И у собак... Но они так не метались и не стонали...
– Раз ты видел, значит, ты и будешь принимать ребенка, – Геракл толкнул Иолая к ногам Леи. – А я пока – здесь...
– Ты что, сдурел?!
– Хирон, он умирает! Скорей!!!
– Менекей, я не могу сейчас подойти! Успокойся, дай раненому пять капель отвара наперстянки... Леонтей, иди, помоги ему!
– О боги, тут что-то уже... Лея, давай, давай, постарайся еще раз! Ты сможешь!
– Артемида-а-а! Помоги-и!!!
– Хирон, у него не бьется сердце! Хирон!!!
– Держитесь, я сейчас! Леонтей, ты видел, как делается массаж сердца, начинай, не жди меня!
– Мамочка-а-а!!! Илифия!!! И... Иола-ай!!!
– Я здесь, здесь! Уже совсем немного осталось... Ну же, милая моя, хорошая, давай... Геракл, она хочет, чтобы я был рядом, иди и принимай ребенка сам!
– Принимать ребенка?! Я не знаю, как... Хирон!!!
– Иола-а-ай! Я больше не могу-у-у!!!
– Неправда, можешь! Ну же, постарайся еще разок... О боги, чем мне тебе помочь?.. Все будет в порядке, держись, держись! Держись за мою руку... Геракл, ну, что там?!
– Что-то... Что-то уже... Иу! Я вижу ребенка!!!
– Вот видишь, полдела уже сделано, ты умница, давай, давай!
– А-а-а-а!!!
– Хирон, он умирает, Хирон!!!
– Хирон, он вот-вот родится, поторопись!
– Илифия-а-а!
– Хирон!!!
– Артемида... Владычица... Иола-а-а-ай!!!
– Я здесь, с тобой! Давай, родная! Еще разочек! Ну!!!
– Нет... Нет... Я не могу-у-у!!!
– Значит, сделай это через «не могу», слышишь?! Постарайся!
– А-а-а!!!
– Давай же, Лея!
– Нет... Нет... Не-е-е-е-ет!!!
– Давай, еще разок! Поднатужься!!
– И... Иола-а-ай!!!
– Вот видишь – у тебя получается! Правда?! Правда?! Что там, Геракл?!
– Да!
– Не-е-ет!!!
– Не «нет», а да! Ты слышала – Геракл сказал, что у тебя получается! Давай же, не сдавайся!..
– А-а-а-а-!!!
– Отлично, все будет в порядке, Лея!!!
– Нет... Нет! Я... боль... ше... не... мо... гу... О, Илифия... О... О... О... Иола-а-а-ай!!!
– Да-да, я здесь! А Илифия сейчас явится... Она, наверное, уже где-то близко!..
– Нет... Нет... Нет... О... О, Илифия-а-а-а!!!
– Ну, попадись мне эта бездельница Илифия, уж я оттаскаю лентяйку за косы!!!
– Не... говори... так... Не... гневи... ее... Не... на... до... А-а-а-а!!
– Да нет, я только хотел сказать – даже если Илифия не придет, мы все равно справимся, правда, Лея? Да?
– Нет... Нет... Не-е-ет!!
– А я говорю – мы справимся!!!
– Ма-а-ма-а-а!!!
– О боги... О Илифия... Держись, Лея, держись! Может, дать тебе выпить еще рожательного отвара?.. Геракл! Геракл, как ты думаешь – ей можно?..
– Лея! Иолай! Постарайтесь еще чуть-чуть! Мы почти справились!!!
– А-хха, вот видишь, видишь?! Поднажми, Лея, после будем отдыхать!..
– А-а-а-а!..
– Видишь, ты все можешь, ты у меня просто молодец!.. Ну же, миленькая моя, давай, еще разочек!..
– Нет... Нет... Не-е-е-е-ет!!!!
– Да!!!
– Я... сейчас... умру...
– Только попробуй, Лея!!! Вот только попробуй, я тогда не знаю, что с тобой сделаю!!!
– И... И... о... лай...
– Да-да, все будет хорошо, Лея, клянусь Афиной Онкой! Боги, да сколько же тебе еще... Геракл! Геракл, ну, что там?!!
– Еще совсем-совсем немножко!
– Лея, слышишь?!!.. Постарайся в самый последний раз!..
– Я... Я... Н-не...
– Пожалуйста! Ради меня!
– И... Иола-а-а-ай!!!!!
– И еще в самый-самый-самый последний!..
– А-а-а-а!!!
– Ну же!!.
– А-а-ах!!!
Лея в очередной раз с мучительным воплем рванула Иолая за руку – и упала навзничь, сильно стукнувшись головой о стол.
Иолай запоздало подсунул ладонь под ее мокрый от пота затылок... И замер, услышав за своей спиной писклявый негодующий плач.
– Хирон! – в голосе Геракла ужас перемешался с восторгом. – Иолай... Он родился!
– Он умер, Хирон! – донесся до них издалека голос Менекея, и сын Креонта заплакал почти так же тонко, как красное мокрое существо, барахтающееся на руках у Геракла.
Но для Геракла и Иолая сейчас существовал лишь этот захлебывающйся писком младенец, даже Лея как будто находилась на расстоянии многих стадий от них.
– Иолай, нет, ты посмотри, какое чудо! – с обалдело-счастливым лицом сказал Геракл, неловко держа перед собой сучащего ножками младенца.
– Какое страшилище! – откровенно выпалил Иолай.
Геракл метнул на него такой взгляд, как будто приятель назвал страшилищем его самого.
– Неправда! Он просто красавец!
– Да уж!
– И ты в этом возрасте был точно таким же!
Иолай подошел и внимательно осмотрел красный мяукающий комочек.
– Не, точно таким я не был! – помотал он головой.
– Нет, был!
– Нет, не был! Потому что это – девчонка!
– О, боги... – тихо простонала Лея. – О великая Гера, муж меня убьет!
– Что?!
Друзья наконец-то вспомнили, что в появлении на свет этого чудесного страшилища принимали участие не только они одни, обернулись к Лее – и встретили ее полный отчаяния взгляд. Женщина больше не кричала и не стонала, но по ее осунувшемуся лицу струйками бежали слезы.
– Муж сказал... Если я рожу девочку... Он выкинет ее в свиное корыто... Смилуйся над нами, Гера! Он убьет и меня, и ее!
– Да пусть только попробует! – воскликнул Иолай, стискивая кулаки. – Пусть он только...
– Как зовут твоего мужа, Лея? – спросил Геракл.
Он произнес это ровным спокойным тоном, но Иолай посмотрел на него – и содрогнулся. Такое выражение лица он видел у Геракла лишь однажды, когда тот стучал им, Иолаем, о стену дома и требовал, чтобы он никогда больше не смел повторять сплетни про Алкмену! Нет, пожалуй, подобной ярости не полыхало в глазах полубога даже тогда, и Лея испуганно протянула руки к плачущему ребенку.
– Его зовут Алкимедон... Пожалуйста, дай ее мне!
Геракл бережно положил девочку рядом с матерью и сказал все так же спокойно и страшно:
– Передай своему мужу Алкимедону, Лея, что если он хоть пальцем тронет тебя или малышку, я своими руками сверну ему шею! Клянусь моим отцом, громовержцем Зевсом!
– Полегче! Ты ее до смерти перепугал, – упрекнул Иолай. – А ты не бойся, Лея, он только с виду свирепый, а вообще-то...
– Зевсом... – хлюпнула носом Лея, прижимая дочку к груди. – Так значит, ты – тот самый великий Геракл? Сын верховного бога и аргивянки Алкмены?
– Да, тот самый, – медленно и внушительно проговорил Геракл, даже не поморщившись при слове «великий». – И пускай твой муж не забывает об этом, если сам не хочет закончить жизнь в свином корыте!
Он хотел еще что-то сказать, но его яростный запал вдруг иссяк, и он только смущенно облизал губы. Потоптался, снял со своей шеи золотую булу на тонком ремешке и осторожно надел ее на шейку малышки.
– Это чистая правда, Лея, с Гераклом шутки плохи! – весело подтвердил Иолай. – И со мной – тоже! Так и передай своему муженьку. Эйя, великий, а что будем делать с пуповиной? Хирон сказал...
– Ну, как тут ваши успехи? – осведомился кентавр, отдергивая занавеску.
– Хирон! А мы родили девчонку! – похвастался Иолай. – Посмотри – хорошенькая, правда?
Теперь он и в самом деле так думал, и плохо пришлось бы тому, кто попробовал бы с этим не согласиться!
– Молодцы! Отлично поработали, – устало похвалил Хирон. – Идите теперь, отдыхайте, я сделаю все остальное...
– Хирон, а что с тем раненым, про которого кричал Менекей?
– Умер, – врачеватель сполоснул руки в триподесе и вытер их обрывком простыни. – Но с вашим дядей Ликимнием все будет в порядке. Леонтей вынул стрелу из его плеча, теперь он...
– С Ликимнием?! – Геракл и Иолай дико переглянулись и вылетели из-за занавески.
[1] Гидрия – сосуд для воды.
[2] Роды, как и смерть, считались нечистым делом.
[3] Тэния – головная повязка.
[4] Илифия – богиня деторождения.
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
Глава одиннадцатая. Осада - 1
Ты, Зевсово дитя бранелюбивое,
Дева Паллада,
Город спаси! Ты, владыка морей,
Конник могучий, пронзающий рыб острогой,
Царь Посейдон, от страха избавь, избавь!
И тебя, Арес, я молю, молю,
Покажи, что любишь город Кадма!
И ты, Киприда, праматерь наша,
Пошли нам сегодня помощь! Твоя ведь в нас
Кровь течет. К изваянию твоему
Мы, погляди, молясь, припали.
Ты, гроза волков, грозой будь врагам,
Ты отомсти им, Ликийский бог!
И ты, о лучница, дочь Лете,
Лук подними для боя!
Софокл, «Семеро против Фив», 5 век до н.э. (перевод С.Апта)
1
– Да все в порядке, жеребята, хватит надо мной причитать...
Глаза Ликимния пьяно блестели от снотворного настоя, его язык так же пьяно заплетался, но он старался держать голову прямо, не запрокидывать на овчины.
– Конечно, все будет в порядке, Хирон сказал, что с тобой все будет хорошо! А раз он сказал...
– Ликимний, а как отец? – перебил взволнованную скороговорку Иолая Геракл. – Где он?
– Не знаю... Н-ничего о нем не знаю... Я видел его только в начале боя... Его возничий был ранен, и он сам правил колесницей... А потом какой-то подлый миниец всадил в меня стрелу... Пробил панцирь, который стоил десять быков!.. И... Что такое ваш Хирон кладет в это сонное пойло?
– Мандрагору и мак.
– Говорят, это пойло не только снимает боль, но и увеличивает мужскую силу, слышь, Ликимний? – крикнул экет Мефон.
– Отлично... – Ликимний, закрыв глаза, выжал слабую улыбку. – Перимеда будет очень рада...
– Ликимний, а Кастора ты не видел?
– Кастор... Он рубился, как сам Арес... Возле тел архонта Эриала и его старшего сына... Мы нагромоздили вокруг них такую груду минийских трупов, что...
Голос раненого прервался, и Геракл укрыл его до подбородка овечьей шкурой. Потом он оглянулся на Грила и Мериона – братья сидели рядом возле стены, а над ними с закушенной губой стоял Периер.
– Да, дело дрянь, – скрежетнул зубами наемник-кариец. – А скоро все может стать еще хуже! Если минийцы начнут таранить ворота...
– Надо убираться отсюда! – копейщик с перевязанной головой приподнялся на кровати, но тут же со стоном рухнул навзничь. – Надо бежать, пока нас всех здесь не перерезали, как свиней!
– Бежать? Куда?
– Куда угодно – в Эритры, на Киферон! Или в Гириею, у меня живут там родичи...
– Он прав, надо уходить через Огигейские ворота, пока минийцы не обложили город!
– Чтобы жены этих ублюдков рожали скорпионов и крыс!
– Чтобы змеи грызли их печень в Аиде!
– Чтобы их вонючие трупы сгнили в болоте!
– Что ж, бегите хоть в Эритры, хоть на Киферон, а моя семья – в Фивах, и я отсюда никуда не уйду!
Снаружи сбивчиво простучали копыта, и на этот звук тотчас же эхом откликнулся перестук копыт Хирона, выскочившего из-за занавески.
– Все к столам! Поднимайтесь, живо!
Битва у Посейдоновой рощи закончилась паническим бегством фиванского войска, в котором каждый думал только о том, как бы поскорее добраться до Неистейских ворот. Страх смерти смешал в одну беспорядочную толпу рабов и наемников, экетов и крестьян и погнал к единственному спасению – к могучим стенам семивратных Фив.
На улицах поднялся безумный вопль, когда колесницы на полной скорости влетели в Неистейские ворота, отшвыривая людей к стенам домов, давя собак и кур, опрокидывая наспех сооруженные навесы; следом за колесницами в город ворвались пешие воины, обратившиеся в бегство еще раньше колесничих; под конец между смыкающимися створками успела проскочить повозка, запряженная парой взмыленных мулов, и ворота тотчас же закрылись за ней, отрезав путь к спасению горстке замешкавшихся пращников. Минийские колесницы прижали пращников к стене, вдоль которой они пытались бежать, и экеты искололи беглецов копьями еще раньше, чем медный брус с внутренней стороны ворот был полностью вдвинут в скобы.
Потом та же участь постигла раба-возницу, чья повозка не успела прорваться в город, – раб упал на колени и молил о пощаде, но удар мечом в горло оборвал его мольбы, после чего орхоменцы так же споро расправились со всеми ранеными, лежавшими в его повозке...
Но другая повозка, которой правил громадный фракиец, пробилась сквозь паническую давку к складу Клеона, и в свете масляного светильника Хирон склонился над полумертвым лучником, исколотым минийскими копьями.
– Это девятый! – фракиец с трудом перекрыл стоны лучника и страшные вопли за дверью: там как будто бесновались Фобос и Деймос вместе с их истеричной сестренкой Энио[1]. – Теперь я могу получить мое серебро, господин?
– Что? – непонимающе оглянулся Хирон. – А, да! Возьми в том большом сундуке серебро, весы и сам отмерь себе пять мин... Надеюсь, ты умеешь обращаться с весами? Леонтей, дай раненому шесть глотков мандрагоры, Менекей, неси сюда скифос с красным маслом! Отмерь себе пять мин, фракиец, и иди. Ты храбрый человек, надеюсь, ты сумеешь разумно распорядиться богатством и своей свободой... Менекей, не лей так много масла, в этом скифосе все, что у нас осталось!
Лучник понемногу затих – мандрагора сделала свое дело – теперь он лишь хрипел и конвульсивно вздрагивал, но мальчишки уже привыкли не обращать внимания на подобные пустяки. Привыкнуть к виду развороченной живой плоти было куда труднее, Менекей и Филандор до сих пор в самый неподходящий момент норовили зажмуриться, но Леонтей внимательно следил за проворными пальцами кентавра.
– Хирон, а почему лекарства, заполняющие рану мышечной тканью, всегда готовятся на маслах или восковых мазях? – держа наготове зажим, спросил он.
– Потому что если вводить их сухими, они погрузятся на дно раны и не проникнут в поры, тогда как течение масла доставит антипаф, куда надо... – Хирон расширил рану на животе, погрузил в нее пальцы и, не глядя на Леонтея, одобрительно сказал: – А из тебя получится хороший врач, мальчик... У тебя не только ловкие руки, но и думающая голова!
– Отец хочет, чтобы я торговал вином, – пробормотал Леонтей.
– Ничего, я поговорю об этом с твоим отцом. Если мое слово хоть что-нибудь значит для Клеона, ты не станешь виноторговцем... Дамаст, кишечный жом! Я сказал – жом, а не зажим, очнись! ОЧНИ-И-ИСЬ!
– Да, и если только отец... – Леонтей быстро подал кентавру жом, закусил губу и не договорил.
– Послушай меня, – в такт движению своих пальцев, исследующих зловонную мешанину в животе раненого, проговорил Хирон, – то, что твой отец... и твои братья... до сих пор сюда не пришли... еще не значит, что они погибли... Никогда не следует отчаиваться раньше времени... Слышите, Геракл, Иолай? Дамаст, еще жом! Не зевай! У меня четыре ноги, но только две руки! А в брюшной полости этого бедняги не хватало кала в придачу к кускам панциря!
Страшный глухой удар тряхнул склад, бронзовый светильник над столом закачался и замигал.
– Что это? – остановив ладонью мотающийся туда-сюда светильник, испуганно спросил Периер.
Кентавр даже не поднял головы: он лихорадочно нащупывал в ране обломки пластин чешуйчатого панциря, разбитого и вдавленного в живот лучника ударом тупого копья.
– Минийцы бьют тараном в ворота, – коротко ответил он, швыряя окровавленные куски роговых пластин на пол. – Периер, направляй свет на мои руки! Леонтей, зажим на сосуд! Дамаст, еще жом, шевелись, шевелись, не спи! НЕ СПИ, Я СКАЗАЛ! В Элизиуме отоспишься! Но если ты будешь путать жом и зажим, ты никогда туда не попадешь!
– Так это ж здорово, значит, он будет жить веч...
Второй удар, еще страшнее первого, заставил Иолая прикусить язык на полуслове. Склад подпрыгнул, словно от толчка землетрясения, Менекей ойкнул и выронил скифос с красным маслом. Скифос, к счастью, упал на пол дном и не опрокинулся, а в следующий миг его проворно поднял Филандор.
– Они ведь не пробьют ворота, правда? – отбирая у Филандора сосуд, пискнул Менекей.
– Геракл, отведи этот жом вправо! А другой – влево, мне нужно место для работы!
Над столом с гудением кружились мухи, настырно липли к потной лошадиной спине и крупу Хирона; кентавр отгонял их резкими взмахами хвоста, ни на миг не переставая отделять в животе раненого живое от неживого. Мух, вьющихся над столом, отгоняли Филандор и Иолай, вполголоса попрекая Аполлона Апомия[2] за то, что тот халтурно выполняет свою работу. По лицам мальчишек метались желтые блики, отбрасываемые бронзовым зеркалом светильника, – Периер изо всех сил старался наклонять зеркало так, чтобы свет падал только на руки врачевателя, но ему это плохо удавалось, потому что его собственные руки дрожали.
Стены вздрогнули от нового удара, раненые разразились бранью вперемешку со стонами, за занавеской вскрикнула Лея, капризно расплакалась малышка...
– Ну вот, разбудили ребенка, гады, – проворчал Иолай. – Эх, выйти бы сейчас за ворота да посворачивать минийцам шеи!
– Лучше возьми крючки и растяни рану! Быстрей!
Иолай схватил с подноса два бронзовых крючка и растянул края раны, сталкиваясь локтями с Гераклом.
– Хорошо, а теперь...
Дверь склада распахнулась, захлопнулась снова, и Дамаст, подняв глаза, устало и язвительно сказал:
– Ух ты, кто к нам пришел! Сам Ификл!
– Алкид! – окликнул с порога Ификл. – Иди домой!
– Лучше сам иди сюда и помоги нам! – держа в каждой руке по жому, сердито отозвался Геракл.
– Иди домой! – повторил Ификл. – Отца убили.
Все быстро посмотрели на Геракла, а тот низко опустил голову, продолжая удерживать жомы.
– Ну, ты идешь?!
– Ступай, Геракл, – пытаясь вытереть потное лицо о плечо, проговорил Хирон. – Сейчас ты нужен Алкмене. И ты тоже иди, Иолай... Дамаст, Леонтей, смените их!
– Нет, – не поднимая глаз, ломким голосом откликнулся Геракл. – Ты и так уже отпустил всех рабов, Грила и Мериона... Кто же здесь останется, если мы с Иолаем тоже уйдем? Ификл, скажи маме, что я приду, как только...
– Ну да, конечно! – Ификл оскалился, словно собака, готовая укусить. – Я и забыл, что отец тебе не родной! Ладно, я передам матери, что ты придешь утешить ее, как только кончишь копаться в потрохах полудохлого раба!
Грохот захлопнувшейся двери прозвучал, как новый удар тарана.
– Леонтей, возьми у Геракла жомы! – скомандовал кентавр.
– Н-нет... Я могу сам...
– Хорошо, ты тоже кого-нибудь сменишь, когда у тебя перестанут дрожать руки. А сейчас пойди-ка лучше посмотри, как там Лея с малышкой, – Хирон затянул нитку, и Дамаст торопливо подал ему новую лигатуру.
– Хирон, я пойду, помогу Гераклу?
– Да, Иолай, иди. Если вам понадобятся чистые пеленки, простыни еще должны быть в том сундуке...
Светильник опять закачался над столом, вырвавшись из рук Периера, и Филандор быстро прикрыл ладонями рану от посыпавшейся сверху пыли.
– Хирон, ворота ведь выдержат, правда? – прошептал Менекей.
– Надеюсь, это последний раненый, – с трудом распрямляясь, прохрипел кентавр. – Мандрагора совсем на исходе... Дамаст, вот теперь ты был молодцом... Леонтей, возьми держалки, поможешь мне зашивать!
Этот лучник и в самом деле был последним раненым, которого доставили на склад Клеона, и он умер, не приходя в сознание, вскоре после того, как его переложили на кровать.
Хирон молча вынес труп за дверь, вернулся на склад, снял окровавленный передник и долго мыл над лебесом руки, лицо и шею.
Потом он загасил светильник над чисто выскобленным столом и прошелся вдоль кроватей воинов, еще оставшихся на складе. Это были восемь тяжелораненых – пока что восемь, но в любой момент их могло остаться и семь. Хотя тот копейщик с переломанными ребрами и с разорванным животом был на удивление стойким человеком, и если ему все-таки удастся выжить, он по справедливости должен получить от богов долгую счастливую жизнь...
Хирон влил в рот раненого четыре капли драгоценного терьяка, растворенного в вине, плотно закупорил алабастр[3] и, осторожно переступая копытами по скользкому от крови полу, подошел к стене, возле которой между двумя светильниками-треножниками сидели семеро молчаливых мальчишек.
Стена за их спинами время от времени вздрагивала в ответ на близкие удары тарана, но несмотря на неистовый уличный шум, сопровождающий каждый такой удар, Филандор и Иолай уже ухитрились задремать и лишь после второго оклика с трудом разлепили сонные глаза.
Семь пар измученных глаз снизу вверх смотрели на кентавра, и в этих взглядах читался молчаливый вопрос.
– Кто хочет, может идти домой, – проговорил Хирон, переждав шум после очередного удара. – А тот, кто решит остаться... Карийцу со сломанной ногой и раной головы нужно будет дать шесть капель терьяка, как только он очнется. Воину с раной живота дайте пять капель наперстянки, когда светильник в углу догорит. Архилоху поменяйте повязку, промойте его рану соком зверобоя...
– А ты куда-то уходишь, Хирон? – тревожно спросил Леонтей.
– Да. Но скоро вернусь, – кентавр вложил в его руку алабастр с терьяком, направился было к выходу, но обернулся и вполголоса сказал: – Вы все замечательно держались, мальчики! Все вы достойны своего века – века героев!
– Само собой... Ты надолго? – сквозь зевоту выдавил Иолай.
– Нет. Кто хочет, может дождаться меня, – с этими словами Хирон исчез в уличной неразберихе, тщательно прикрыв за собой дверь.
– Конечно, мы тебя дождемся, – Иолай прислонился головой к плечу Геракла, повозился, устраиваясь поудобнее, и снова закрыл глаза.
– Куда это он пошел, как вы думаете? – беспокойно спросил Менекей.
– А тебе-то что? Может, пошел по нужде, – буркнул Филандор. – Ему ведь тоже надо хоть разок за этим выйти!
– Интересно, а как кентавры... – пробормотал любознательный Дамаст, но уснул, не закончив вопроса, и остальные герои тоже заснули так крепко, что даже не заметили, как догорел отмечающий время светильник в углу.
– Вставайте!!!
Привычный крик мгновенно взметнул мальчишек на ноги, они спросонья рванулись к столам – но вдруг поняли, что это кричит не Хирон, а Грил, ворвавшийся на склад вместе с Мерионом.
– Вставайте, уходите отсюда, скорее!
– Зачем?! Куда?! – протирая глаза, ошалело выдохнул Филандор.
– Бегите к Огигейским воротам! Через них еще можно выйти!
– Хватит вопить, – сонно проворчал Иолай. – Малышку разбудишь!
– О боги! – ахнул Леонтей, кинув взгляд на погасший светильник. – Я опоздал дать раненому наперстянку, что скажет Хирон, когда узнает?
– Он ничего не скажет! Он только что вышел через Огигейские ворота! – крикнул Мерион. – Бегите и вы, пока не позд...
Иолай перестал зевать, прыгнул к Мериону и заткнул ему рот хлесткой оплеухой.
– Ты врешь! Хирон не мог никуда уйти!
– Конечно, не мог! – дрожащим голосом подхватил Менекей. – Он же пообещал, что скоро вернется...
– Мы сами видели, как он выходил! – закрывшись от второй пощечины, прокричал Мерион. – Скажи им, Грил!
– Это правда! Сейчас многие бегут через Огигейские ворота, и Хирон выскочил из города одним из первых!
– Ты врешь! Ты врешь! Ты врешь!
– Иолай!
Геракл оттащил Иолая от Грила, и все-таки Грил успел заработать такую же звонкую оплеуху, как и его брат.
– Геракл, ведь это неправда? – умоляюще спросил Филандор. – Скажи, ведь Хирон никак не мог...
Продолжая удерживать за плечо рычащего от злости Иолая, Геракл обвел взглядом друзей.
– Бегите все по домам, – велел он. – И если ваши семьи решат уйти из города, уходите вместе с ними!
– Наша семья уже уходит, мы пришли только для того, чтобы вас предупредить, – потирая челюсть, проворчал Грил. – А этот... Вместо благодарности...
– Да... Спасибо вам... А теперь – ступайте!
Дамаст стремглав рванулся к двери, но остановился, увидев, что все остальные не двигаются с места.
– А как же ты, Геракл? – тихо спросил Менекей.
– Я останусь здесь и подожду Хирона. Иолай, позаботься о маме, Ликимнии и малышах, ладно? Ну, что ты стоишь? Иди!
– Сам ты иди – знаешь куда? – стряхивая со своего плеча руку Геракла, огрызнулся тот.
– Иолай, пожалуйста!..
Иолай молча показал бесстыдный палец и так же молча ушел за занавеску, из-за которой послышался испуганный голос Леи.
Дамаст вернулся, искоса виновато глянул на сына Зевса и снова сел у стены; Филандор, Менекей, Периер тотчас опустились рядом с ним, а Грил с Мерионом последовали их примеру. Мальчишки сложили руки на коленях, подняли на полубога ожидающие глаза... Они смотрели на него точно так же, как еще недавно смотрели на Хирона, а Геракл беспомощно глядел на друзей и все крепче прикусывал нижнюю губу.
Тягостное молчание длилось до тех пор, пока в него не ворвался голос Леонтея, который все это время переходил от одного раненого к другому.
– Ну, что вы там расселись? – сердито крикнул он. – Идите сюда, помогите мне с перевязкой!
Этот крик был воспринят всеми как дар милосердных небес.
Мальчишки с радостным облегчением вскочили и наперегонки бросились туда, где экет Архилох стонал, рычал, размахивал кулаками и грозился прикончить каждого, кто посмеет прикоснуться к его ноге!
Раньше одного-единственного строгого оклика Хирона хватало, чтобы усмирить любого строптивца, но теперь понадобилась вся сила Геракла и два глотка раствора мандрагоры, чтобы Архилох все-таки позволил промыть и перевязать свою рану.
Потом мальчишки поменяли простыни под двумя ранеными, так и не пришедшими в сознание, напоили терьяком лучника с пробитой головой, насыпали тимьяна на догорающие жаровни и дружно принялись вытаскивать из лебеса прокипяченные повязки. Они работали так, словно Хирон по-прежнему был рядом и говорил каждому из них, что надо делать, переговаривались деловитыми бодрыми голосами – и изо всех сил старались не замечать размеренных ударов тарана. Привыкли же они к диким уличным крикам и к стонам раненых, так почему бы им было не привыкнуть и к этому звуку тоже?
[1] Энио – дочь Ареса, богиня смятения.
[2] Апомий – Гонитель Мух.
[3] Алабастр – небольшой сосуд цилиндрической формы, часто использовался для хранения масел и благовоний.
Осада - 2
2
Едва на веревке повисла последняя мокрая тряпка, из-за занавески вынырнул Иолай с грязными пеленками в руке и с радостно-глупым выражением лица.
– Она так потешно сосет, – хихикнул он, швыряя пеленки в кипящий лебес. – Прямо аж булькает от жадности! Э, Менекей, ты куда это?
– Хочу тоже посмотреть, как она булькает...
– Даже не вздумай! Тебе туда нельзя!
– Почему тебе и Гераклу можно, а мне нет?
– Потому что мы с Гераклом помогли Лее родить, теперь мы для нее все равно что родственники, она нас не боится – верно, Геракл?
– Да...
– Эйя! Грил, Мерион! – только сейчас заметив братьев, удивленно воскликнул Иолай. – А я думал, вы давно уже за Огигейскими воротами!
– Эти ворота теперь наверняка закрыты, – тихо ответил Грил.
– Тогда почему вы не идете домой?
– А зачем? – так же тихо проговорил Мерион. – Когда минийцы ворвутся в город, будет все равно, где быть – дома, здесь или где-нибудь еще...
– Минийцы никогда не ворвутся в город! – твердо заявил Геракл.
Он сказал это с такой непререкаемой уверенностью, что все с надеждой посмотрели на него...
Но вслед за очередным ударом тарана раздался жуткий скрип и треск подающихся ворот, и все замерли, парализованные этим раздирающим душу звуком.
На улице теперь не просто кричали – там визжали и выли, и экет Архилох рявкнул сквозь визг и вой:
– Эйя, мелкота! И вправду, бегите отсюда, пока не поздно! Бегите, ну!.. Нам все равно подыхать – но вам-то зачем дохнуть возле наших трупов?
Мальчишки молча переглянулись – белые лица, темные полукружья под глазами, влажные всклокоченные волосы... Лебесы по углам продолжали кипеть, густой пар оседал на потолке, крупными каплями падая вниз, пропитывая одежду, смешиваясь с потом; на складе было душно и влажно, как перед грозой.
– Уходите отсюда, слышите?!. – крик Архилоха оборвался стоном, но, пересилив боль, экет прорычал: – Кто-то же должен вырасти и отомстить минийским скотам! Уходите! Убирайтесь к воронам, живо!..
Новый удар тарана сбросил со стены подвесной светильник...
И сорвал Иолая с места так стремительно, что Грил едва успел отскочить с его пути.
Метнувшись к подносу с инструментами, Иолай схватил с него длинный узкий нож.
– Ты что?! – возмущенно завопил Леонтей. – Это же хирургический нож!
– Вот и отлично! – Иолай кинулся в угол, где валялись оставшиеся после сколачивания кроватей палки, и выдернул из кучи самую длинную. – Значит, он хорошо наточен!
Сорвав с веревки мокрую повязку, он принялся прикручивать нож к концу палки: было видно, что Хирон не зря весь день учил своих помощников накладывать повязки.
– Пусть сюда только попробует сунуться какой-нибудь миниец, – плотно наматывая виток за витком, сквозь зубы бормотал Иолай. – Пусть только кто-нибудь из этих уродов переступит через порог!
Друзья некоторое время молча следили за его действиями, а потом с дикими криками рванулись кто к подносу с инструментами, кто – в угол за палками, а Геракл, подхватив тяжелый стол, прыгнул к порогу.
– Менекей, закрой ставни! – крикнул он, швыряя стол поперек дверей.
– Мне не достать! – Менекей раз за разом подпрыгивал, но не мог дотянуться до прорубленного под потолком окна.
– Ладно, тогда я сам! А ты тащи сюда треножники!
К тому времени, как хирургические ножи превратились в наконечники копий, все ставни были наглухо заперты, из мебели на складе остались не перевернутыми только кровати с ранеными – зато баррикада у двери громоздилась почти до потолка.
Геракл швырнул к ее подножью последний сундук и отряхнул руки.
– Вот так, – удовлетворенно проговорил он. – Теперь никто, кроме Хирона, сюда не войдет!
– Вы все спятили, клянусь шлемом Ареса, – приподнявшись на локте, то ли с ужасом, то ли с восхищением простонал Архилох. – Все вы бешеные потомки Ехидны и Тифона, вы это знаете? Сумасшедшие отпрыски объевшейся гиппоманом кобылы!..
– Хха! – Иолай с отрывистым возгласом качнул в руке готовое копье, попробовал пальцем остроту наконечника и кровожадно заявил:
– Да, отличная штука эти хирургические ножи! Таким копьем, наверное, можно пробить даже семислойный щит!
– Иолай... – прошептал Геракл. – А ведь тарана больше не слышно, правда?
– И не мечтай, что минийцы устанут ломиться в ворота и уберутся обратно за Копаис! – яростно откликнулся Иолай.
Но удары тарана почему-то больше не возобновились.
Зато вскоре в дверь склада забарабанила мать Мериона и Грила, так и не дождавшаяся дома сыновей. Братья стойко вынесли ее рыдающие мольбы, попреки и уговоры и остались сидеть у стены, прислонив рядом с собой свои хрупкие копья.
Потом Менекей так же мужественно вытерпел громовые крики придворного, посланного царем Креонтом, и не двинулся с места, хотя вельможа грозил царскому сыну самыми страшными карами, если тот немедленно не явится во дворец.
Некоторое время был слышен только быстро стихающий уличный шум: все спешили убраться подальше от Неистейских ворот, и скоро снаружи стало непривычно тихо, только настырно блеяла чья-то осиротевшая коза... Под это блеянье мальчишки успели немного подремать, но проснулись от нового стука в дверь, и Геракл чуть не раздавил в своей ладони руку Иолая, слушая горестные уговоры Алкмены.
Но все, чего добилась от сына вдова полемарха – это раз за разом повторяемых слов:
– Мама, со мной все в порядке! Иди домой!
Наконец голоса Алкмены и Галантиады затихли, и Иолай, ткнув друга локтем в бок, ободряюще прошептал:
– Зато Меланиппа сейчас далеко отсюда...
– Да... Да! Она, наверное, уже в Аттике!
– Вот знать бы еще, где сейчас Хирон... – вздохнул Филандор.
– Спросишь об этом его самого, когда он вернется! – резко откликнулся Геракл.
Филандор виновато притих, а Периер убито пробормотал:
– Это все из-за меня! Если бы я не бросил камень...
– Молчи! – звенящим голосом перебил Мерион. – Ты правильно сделал, что отправил в Аид орхоменскую гадюку! Я бы всех минийцев передушил своими руками, а первым свернул бы шею царю Эргину!
– И я тоже! – исступленно поддержал брата Грил.
После этого все долго сидели молча, широко открытыми глазами глядя на догорающие светильники, при каждом внезапном звуке крепко стискивая в потных руках свое ненадежное оружие...
Долгий протяжный скрип заставил мальчишек вздрогнуть и тесно прижаться друг к другу.
– Что это?! – шепнул Дамаст.
– Они открывают ворота, – привстав, пораженно прошептал Менекей. – Геракл, они же открывают ворота! Зачем они это делают, Геракл?!.
– Тихо!!! – рявкнул Геракл таким голосом, какого еще никто никогда от него не слышал. – Менекей, Дамаст, следите за окнами! Леонтей, а ты ступай назад, будешь присматривать за ранеными!
– Как же, жди! Хоть ты и сын Зевса, ты мне не полемарх! – дерзко откликнулся Леонтей и вместе с остальными бросился к двери.
Вместо оружия он держал тяжелую ножку, отломанную от стола.
– Ладно, – Геракл переставил светильник у двери так, чтобы он освещал только баррикаду, оставляя остальной склад в густой тени. – Встаньте в нескольких шагах друг от друга, чтоб не попасть друг другу под руку! И приготовьтесь!
Все уже были готовы – готовы ко всему.
Мальчишки стояли полукругом на границе света и мрака, сжимая дубинки и копья, неотрывно глядя на забаррикадированную дверь, отчетливей собственного неровного дыхания слыша частые удары сердец своих товарищей. Геракл не смотрел на Иолая и Менекея, которые стояли слева и справа от него, но до боли в мускулах стискивал посередине толстую палку, готовясь в любой момент прыгнуть либо вправо, либо влево, чтобы прикрыть от удара каждого из них.
Ожидание того, что вот-вот должно было случиться, тянулось, как самая изощренная пытка, и когда дверь наконец дрогнула от обрушившегося на нее удара, все облегченно подались вперед.
– Первый слуга хаоса, который сюда сунется – мой, – хищно оскалясь, заявил Иолай и занес копье над плечом.
– Геракл! Иолай! – раздался снаружи встревоженный крик. – Леонтей! Вы что там, заснули?! Откройте!
– Это Хирон... – ошеломленно пробормотал Иолай, опуская копье.
– Хирон вернулся... – всхлипнул Менекей и выронил дубинку.
– Хирон!!!
Мальчишки рванулись к двери и с ходу врезались в баррикаду.
– Геракл, разбери эту свалку!
– Где ты нашел столько тяжелых вещей?!!
– Разбирай ее, разбирай!
Баррикаду разметали в мгновение ока, чудом не опрокинув при этом светильник, и Хирон уперся растопыренными ногами в землю, чтобы устоять перед толпой ринувшихся к нему пронзительно голосящих героев.
Каждый старался поскорее протиснуться к кентавру, ухватиться за его руку или хотя бы дотронуться до него из-за плеч товарищей; Хирона дергали за пояс, прижимались к его бокам, теребили за локти и оглушали многоголосицей взволнованных воплей.
С трудом передвигаясь среди облепивших его мальчишек, Хирон вошел на склад, посмотрел на остатки разобранной баррикады, на валяющиеся на полу "копья" и протянул:
– Та-ак... Интересно, чем это вы тут занимались?
Ему ответило сразу столько взбудораженных голосов, что никакой оракул не смог бы разобраться в этом сумбурном хоре, но кентавр уже понял, что творилось на складе в его отсутствие.
– Это же медицинские инструменты! – гневно воскликнул он. – Разве они сделаны для того, чтобы их превращали в наконечники копий?!
– А я им об этом говорил, Хирон, – малодушно вякнул Леонтей. – Но они все равно...
Остальные виновато молчали.
– Я не спрашиваю, кто первым затеял такое варварство...
– Конечно, я! – с судорожным вздохом признался Иолай, но не отцепился от правого локтя Кронида.
– А я устроил свалку у двери, – не то похвастался, не то повинился Геракл. – Хирон, мы думали... Мы хотели...
– Они вздумали держать тут оборону после того, как фиванские стены падут, – слабым голосом сказал Архилох. – Хирон... Мне почудилось, или впрямь открывали ворота?
– Тебе не почудилось, – кентавр сердито принялся сматывать повязку, которой был прикреплен наконечник одного из "копий". – Чтобы все инструменты немедленно были возвращены на место, слышите? Минийцы сняли осаду, скоро все городские ворота будут открыты. Почистите их и закипятите, а потом положите в раствор ромашки и тимьяна...
– Минийцы сняли осаду?!.
– Минийцы ушли?!.
– Правда, Хирон?!.
– Они ушли?!.
– Почему?!.
– Это правда?!.
– Разве я когда-нибудь говорил вам неправду? – Хирон, укоризненно взглянув на Геракла, поднял перевернутый стол. – Геракл, будь добр, верни этот хаос в прежнее упорядоченное состояние. Иолай, а ты...
– Хирон, извини, меня зовет Лея!
И Иолай улизнул прежде, чем наставник успел загрузить его работой.
Лея и вправду уже несколько раз окликала Иолая, но до него только сейчас дошло, что его зовут, и он проворно юркнул за простыню-занавеску. Было слышно, как женщина закидывает его торопливыми испуганными вопросами, а он что-то быстро и весело говорит в ответ.
– Минийцы не могли ни с того ни с его уйти, отказавшись от жирной добычи! – крикнул Архилох. – Разве что боги вконец помрачили их разум...
– Напротив, царь Эргин доказал, что он очень разумный человек, – Хирон подошел к карийцу, чтобы проверить повязку у него на ноге. – Той крови, которую он успел пролить, с лихвой хватит, чтобы отплатить за смерть его отца, а теперь Эргин поступил великодушно и мудро, согласившись взамен ежегодной дани не вводить войско в город...
– Дани? Какой дани?
– Каждый год в течение двадцати лет Фивы должны будут посылать Орхомену по сто голов скота.
– Понятно! А что он потребовал еще, этот жадный потомок святотатца?
– Фивы должны сдать все оружие, распустить наемников и снять медные запоры с городских ворот.
– Все ясно! – скрипнул зубами Архилох. – Значит, к нашей крови Эргин решил добавить еще и наш позор... Да, он действительно мудр, этот орхоменский лис!
– Я не вижу никакого позора в том, что ты и твоя семья останетесь живы, – Хирон ощупал ногу рычащего карийца и удовлетворенно кивнул. – И мне кажется, что сто голов скота – не такая уж большая плата за мир...
– Сдать Орхомену оружие – это все равно, что добровольно отправиться на невольничий рынок!
– Архилох, если бы минийцам нужны были рабы, они не разбирали бы сейчас свои осадные лестницы...
Старый кентавр прикрыл глаза и устало проговорил:
– В любом случае это все, что мне удалось сделать. И я не думаю, что твоя жизнь и жизни этих мальчишек были куплены слишком дорогой ценой.
– Хирон, так значит, ты уговорил Эргина снять осаду?! – вскричал Геракл. – Ты для этого выходил через Огигейские ворота, да?!
– Почему же ты нам ничего не сказал?! – воскликнул Филандор.
– Почему ты не сказал нам, куда уходишь?!
– Почему ты не...
– Кто-нибудь... Дайте пить...
Этот слабый, еле слышный голос чудом пробился сквозь возмущенные крики мальчишек и сразу разбудил задремавшего стоя Хирона.
Воин с раной живота и раздавленной грудью открыл глаза, затуманенные болью и действием мандрагоры, чуть шевельнул головой...
Хирон вздрогнул, быстро шагнул к нему и дотронулся ладонью до его лба. Недоверчиво и радостно он приподнял веко раненого, подержал пальцы на его запястье и торжественно провозгласил:
– С возвращением из-за Стикса, мальчик! Видать, на тамошних асфоделевых лугах не очень уютно, раз ты решил вернуться сюда?
* * *
– Не понимаю, зачем тебе понадобилось разводить костер, – Геракл поправил палкой выпавшую из пламени головешку. – В такой теплый вечер можно было бы обойтись и без огня!
– Здесь все вечера теплые, Геракл. И почему я обязательно должен ждать, когда с неба посыплется снег, чтобы просто посидеть у огня?
– Нет, я не против, костер так костер... О, а вон летит и первая ночная бабочка!
– Что? Где?
Девушка в светлой одежде, и впрямь похожая издали на белую бабочку, легко взбежала вверх по склону холма и с разбегу опустилась в траву у ног Иолая.
Она скрестила на его колене руки в витых золотых браслетах, положила на запястье подбородок и взмахнула длинными черными ресницами.
– Радуйся, Иолай!
– Радуйся, Галия, – отозвался тот, но в его голосе не было слышно бурной радости.
– Не Галия, а Агава, – девушка обиженно надула губы.
– Да, я как раз это и хотел сказать. Радуйся, Агава!
Девушка засмеялась, качнула головой, в ее ушах тихо звякнули золотые сережки-колокольчики.
– А я ждала тебя на празднике... Почему ты не пришел?
Геракл с огромным удивлением увидел, как Иолай смутился и замешкался с ответом. Девушка снизу вверх заглянула светловолосому воину в лицо, улыбнулась, провела указательным пальцем по его щеке...
– Тогда, может быть, устроим здесь свой праздник? Что скажешь?
– Я, пожалуй, пойду, – сказал Геракл, приподнимаясь.
– Нет!
Иолай быстро перегнулся вбок и схватил его за руку.
– Нет, подожди! Галия... То есть, Агава уже уходит – правда, Агава? Тебя наверняка ждут на празднике, верно? Ты иди, иди! Я, может, еще подойду, попозже... Ступай, не жди меня!
Девушка удивленно и сердито тряхнула головой (колокольчики нестройно зазвенели), молча вскочила на ноги и, не оглядываясь, побежала вниз по закрывающимся желтым нарциссам.
Геракл и Иолай провожали ее глазами, пока она не скрылась за купой деревьев у подножия холма.
– Зачем ты ее прогнал? – спросил Геракл. – Такая славная девушка!
– Да, славная, – Иолай бросил в огонь можжевеловую ветку. – Не хуже остальных здешних красоток, может, даже получше многих...
– Тогда зачем же ты с ней так сурово?
Иолай некоторое время молчал, уперев локти в колено, а подбородок – в сжатые кулаки; гримасы на его лице сменяли одна другую быстрее, чем переливы пламени внутри костра.
– Геракл, – наконец сказал он, закусив изнутри щеку, – а ты когда-нибудь целовался с трупом?
– Что?!
Этот вопрос застал сына Зевса врасплох, словно упавшая на голую кожу искра.
– Н-нет, честно говоря, ни разу... Я как-то никогда не испытывал тяги к некрофилии.
– Вот и я тоже. Да, все здешние девушки красавицы, а некоторые из них даже умницы, но стоит подумать, что они уже мертвы... От этой мысли сразу пропадает всякое желание, кроме одного – поскорей вымыть руки. От красоток Элизиума пахнет разрытой землей, они все холодные, как...
Иолай поймал взгляд Геракла и надолго умолк.
– ...Да, как и я... – улыбнувшись, наконец докончил он.
– Я этого не говорил!
– В точности, как и я – только от этого не становится теплее. К тому же эта Галия...
– Агава.
– Да, Агава – она слишком похожа на Мегару.
– На кого? Ах, да! Но неужели ты еще помнишь, как выглядела Мегара?
– Конечно, помню, – Иолай опять уткнул подбородок в кулаки, уставился на огонь, и на его лице медленно появилась полумечтательная-полусмущенная улыбка. – У нее были такие же черные волосы и темные глаза, и она носила точно такие же золотые витые браслеты. А еще она любила надевать серьги в виде лебедей, которые держали в клювах маленькие золотые колокольчики...
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
Глава двенадцатая. Эрос бешеный - 1
Нет, не Афродита это, Эрос это бешеный дурачится, как мальчик,
Сердце, берегись его! Несется по цветущим он верхушкам кипериска...
Алкман, 7 век до н.э. (перевод В.Вересаева)
1
Золотые колокольчики нежно позванивали, когда Мегара шла по расписному полу, на котором кудрявые синие волны обнимали резвящихся дельфинов. Шаги Мегары были так невесомы и легки, что, казалось, захоти она пройтись по настоящим морским волнам – и волны не прогнутся под ее узкими ступнями, обутыми в золоченые сандалии. Но звон колокольчиков всегда выдавал ее приближение, Иолай слышал этот тихий звук через несколько дворцовых залов и коридоров...
Стоило до него донестись знакомому тонкому позвякиванью, как он тут же переставал слышать даже самые громкие голоса рядом, и его сердце начинало колотиться бешено и не в такт, и кровь отливала от похолодевших щек, и пересыхали губы.
А ведь еще совсем недавно он считал старшую сестру Менекея просто тощей капризной врединой, недостойной мужского внимания! Пробегая мимо Мегары, Иолай лишь мимоходом дергал ее за волосы, а та, в свою очередь, не упускала случая подставить ему ножку или бросить в него комком репьев.
Хотя, вообще-то, любимица Креонта не любила пачкать ручки о всякую грязную гадость вроде репьев, бабок или тряпичных мячей; в то время как дочки Тиресия Дафна и Манто носились по фиванским улицам вместе с мальчишками, такие же шумные и исцарапанные, как любой из них, дочери царя очень редко появлялись в мальчишечьей компании. Дориха была еще слишком мала и только путалась у всех под ногами, а Мегара в последнее время присоединялась к компании брата, похоже, лишь для того, чтобы увести из общей игры Геракла. В фениде[1] она обязательно оказывалась на стороне сына Зевса, в хитринде[2] ловила только его одного – и тут же начинала что-то нашептывать полубогу на ухо, после чего красный от смущения Геракл вдруг вспоминал, что ему пора домой: «Я обещал Ликимнию перенести в кладовую амфоры с маслом... Доиграйте тут без меня, ладно?!» С этими словами Геракл поспешно смывался, провожаемый разочарованным взглядом Мегары, которая тут же теряла всякий интерес к игре.
Мальчишки хохотали и отпускали на этот счет ехидные шуточки, Иолай хохотал и дразнил Мегару вместе со всеми, а забегая в гости к Менекею, никогда даже мимоходом не бросал взгляд на лестницы, ведущие в верхние женские комнаты дворца.
Потом Мегара, к большому облегчению Геракла, совсем перестала появляться в мальчишеских компаниях, и Иолай напрочь забыл о ней...
И не вспоминал до тех пор, пока однажды, насвистывая лихой мотивчик, не влетел в поисках Менекея в дворцовый мегарон. Вернее, собирался туда влететь, но остановился, как вкопанный, увидев выходящую из мегарона стройную невысокую девушку в платье из ярко-желтого бисса. Незнакомка была похожа на тонкий солнечный луч, и Иолай, завороженно заглядевшись на нее, не сразу сообразил, что перед ним старшая дочь Креонта, Мегара!
На Мегаре было длинное узкое платье, собранное по лидийской моде в мелкие складки у груди, крутые завитки ее черных волос запутывались в золотых звездах, нашитых по краю выреза платья. Египетская красная краска влажно поблескивала на полуоткрытых губах принцессы, огромные глаза казались еще больше из-за уголков, искусно подведенных к вискам, подвески драгоценной диадемы из электрона[3] бросали теплые отблески на смуглую кожу... И, о боги, никакие драгоценности не могли сравниться с огоньками, мерцающими в глубине этих черных бездонных глаз!..
– А, Иолай! – насмешливо проговорила Мегара, и Иолай поспешно захлопнул разинутый рот, сообразив, что уже довольно долго молча таращится на нее. – Давненько ты здесь не появлялся... Уж не поссорились ли вы с Менекеем?
– Что? Я? Да... Мы? Нет! А? – находчиво и остроумно выпалил Иолай.
Девушка слегка улыбнулась.
– А может, я тебя обидела чем-нибудь? – нараспев спросила она.
– Н-нет, что ты, – вот и все, что сумел выдавить Иолай, судорожно порывшись в своей голове, пустой и гулкой, как безлюдный мегарон.
– Что ж, тогда заходи почаще, не забывай, – Мегара легко коснулась его щеки и прошла мимо, пахн’ув смесью благовоний, в которой над множеством других ароматов торжествовал душный запах спрыснутых дождем роз.
В том году весна в Аонии выдалась неслыханно щедрой, она покрыла фиванские поля такой густой россыпью цветов, какой в Кадмее не видели уже много лет, засыпала все сады бурей белых и розовых лепестков, усеяла склоны всех холмов пестрым разноцветьем, от которого рябило в глазах. Гиацинты, крокусы, резеда вплетали свой аромат в аромат жасмина и яблонь, щемяще тонко пахла свежая трава полей, благоухали разноцветные облака сирени...
Но Иолай сквозь любой аромат все время ощущал запах роз после дождя, и перезвон золотых колокольчиков неотвязно звучал в его ушах, заглушая пение птиц и ошалевших от весны лягушек.
«Заходи почаще», – сказала ему Мегара, – но она как будто была очень удивлена, встречая теперь Иолая во дворце каждый день, то и дело натыкаясь на него возле гинекея.
Безмерное удивление читалось в ее огромных черных глазах и в лукаво приподнятых бровях, но почему-то всякий раз, прежде чем ускользнуть от Иолая и скрыться в лабиринте дворцовых коридоров, принцесса как будто невзначай касалась тонкими пальцами его щеки, плеча или груди...
От этих мимолетных обжигающих прикосновений у него пересыхало во рту, немели ладони, волосы на висках мгновенно намокали от пота.
Хирон, и раньше редко находивший повод, чтобы похвалить Иолая за усердие, теперь не мог добиться от своего ученика ответов на самые простые вопросы и все чаще присматривался к нему с тревожно-задумчивым интересом. Но Иолай не замечал ни этого интереса, ни беспокойно-вопросительных взглядов Геракла: все на свете сейчас маячило в неизмеримой дали от него, где-то за сказочной страной гипербореев, или еще дальше – за омывающей Землю рекой Океан, – а вблизи существовали лишь глаза, и руки, и тонкие пальцы Мегары, ее полураскрытые губы, ее лукавый смех, похожий на перезвон ее золотых сережек-колокольчиков...
И слова, сказанные принцессой недавно:
– «Ты придешь на праздник Диониса, Иолай? Обязательно приходи, я буду там одной из каннефор[4]!»
Она сказала это вчера, а Дионисии должны были наступить уже завтра...
Только завтра!
Завтра – как до него дожить?!
О боги, ну чего от него добивается Хирон, какая разница, сколько лет правитель Лагаша Уруинимгина воевал с соседним царством Умма? Сколько бы он с ним ни воевал, эти годы просто ничто по сравнению с бесконечностью, отделяющей сегодняшний полдень от завтрашнего утра!
Завтра... Да наступит ли оно когда-нибудь?!
И все-таки завтра наступило, и все Фивы высыпали на улицы, чтобы отпраздновать победу весны над зимой под песни в честь Диониса-Загрея.
В полдень к храму Огнерожденного двинулась праздничная процессия, в которой вели украшенных лентами жертвенных козлят, тащили сосуды с вином для возлияний, несли длинные гирлянды цветов. Во главе шествия торжественно вышагивали девушки из самых знатных фиванских родов с серебряными корзинами на головах – им выпала честь нести священную утварь и жертвенное печенье.
Но Мегары не было среди каннефор, ее не оказалось и в толпе ряженых, где люди в козлиных масках отплясывали кордак, где среди одетых менадами женщин уже трудно было отличить знатных фиванок от рабынь. Праздник Диониса и выпитое вино уравняли сегодня всех – господ и слуг, богатых и бедных, Бромий[5] всех закружил в общем разудалом веселье: «Эвоэ, Дионис!» «Приди, приди, добрый бык!»
Эти возгласы все громче гремели над улицами, и в ответ Огнерожденный не скупясь наполнял кружки своих земляков благодатным красным вином...
Только для Иолая в этот день вино ничем не отличалось от тухлой воды, а Дионисии были для него безрадостней похорон, потому что он так и не нашел на празднике Мегару. Почему она не пришла? Почему?!
Шумная бурлящая толпа, свернув с агоры на улицу, двинулась к храму Диониса, и тогда Иолай не выдержал – нырнул между двумя хороводами и вынырнул уже с краю людского потока.
– Эйя, куда ты?! – закричал ему вслед Геракл, но Иолай даже не обернулся.
Он мчался со всех ног до тех пор, пока праздничное неистовство не осталось лишь слабым отзвуком далеко за его спиной; на мгновенье остановился перед закрытыми воротами царского дворца – и распахнул их решительным толчком плеча. Уличный шум стих, отрезанный от него массивными створками, и Иолай побежал по полумраку безлюдного дворца царя Креонта.
Продомос...
Мегарон...
Лестница, ведущая на второй этаж...
Приоткрытые двери гинекея...
Боги, до чего же здесь темно, и тихо, и тревожно!
– Иолай?..
Он почувствовал запах роз прежде, чем услышал негромкий знакомый голос. На сей раз колокольчики почему-то промолчали, и Мегара бесшумно появилась у него за спиной, положила ладони ему на плечи, щекотнула его щеку душистыми прядями волос...
– Мегара!
Вот и все, что он сумел сказать, все остальные слова вылетели у него из головы, а принцесса уже тянула его за собой в запретную темноту гинекея.
– Мегара... Ты не пришла на праздник... Почему? – наконец пробормотал он, следуя за девушкой послушно и безропотно, словно жертвенный козленок к алтарю.
– Тсс... Молчи, – Мегара распахнула резные двустворчатые двери. – Мама и все служанки сейчас на празднике, входи, не бойся, Иолай...
– Я ничего не боюсь! – в подтверждение своих слов он потянулся губами к ее губам, но сестра Менекея, смеясь, закрылась скрещенными ладонями.
– Эйя, да ты успел уже напиться!
– Клянусь, Мегара, нет... Я ничего не пил... Мегара... Подожди, не уходи... Мегара!
Он целовал ее пальцы и ладони, узкое запястье, на котором сегодня не было золотого браслета, тонкую шею в локонах спутанных, пахнущих розами волос...
Мегара, смеясь, продолжала что-то говорить, но он почти не слышал ее голоса за оглушительными ударами собственного сердца, которое толкалось во всем теле и пульсировало даже в кончиках пальцев, когда он гладил ее плечи неумелыми жадными руками. Потом теплые полураскрытые губы прижались к его губам, и Иолай задохнулся, с головой ухнув в крутящийся сладкий омут.
«Поцелуй химеры», – некстати вспомнил он, выныривая из омута и хватая ртом воздух перед тем, как снова туда нырнуть.
Да, наверное, вот так и бывает после «поцелуя химеры» – головокружение, звон в ушах, хоровод сияющих звезд в глазах, то жар, то холод внизу живота...
– Мегара... Мегара... Мегара...
Они уже лежали на полу, застеленном многослойными коврами, и Иолай приподнялся на локте, чтобы заглянуть Мегаре в лицо, чтобы сказать ей все те важные слова, которые он давно собирался сказать... Но Мегара потянула его к себе и сама подалась навстречу, впиваясь ногтями в его голую спину, прижимаясь животом к его животу, нетерпеливыми движениями плеч высвобождаясь из тонкого белого хитона...
А потом слова стали просто не нужны.
На следующий день в Фивах продолжалось приглушенное, слегка усталое веселье, но Геракл с Иолаем поутру оставили густо пропитанный винным запахом город и зашагали по знакомой дороге к Оленьему Холму.
Утро было ясным и солнечным, и таким же солнечным было настроение Иолая, который болтал без умолку обо всем и ни о чем особо важном, начинал плести венки и тут же бросал их в ближайший ручей, а иногда от избытка сил подпрыгивал, чтобы стряхнуть капли ночного дождя с веток придорожных деревьев. Вдоль дороги росли яблони, липы и тополя, но вода, сыплющаяся с их листьев, почему-то пахла сладкими розами.
Геракл терпеливо отряхивал воду с волос и плеч – и скованно молчал… Но возле тополевой рощи вдруг как будто собрался с силами и решительно прервал болтовню своего спутника:
– Иолай, нам надо поговорить!
– Что? – Иолай, перебитый на полуслове, удивленно взглянул на него. – Ха, а чем мы, по-твоему, сейчас занимаемся? Ну ладно, давай, говори! – сжалившись над очевидным смущением полубога, благодушно разрешил он. – Интересно, о чем? Ты что, натворил что-нибудь?
– Нет, не я... Ты.
– Я?!
– Да, ты... И Мегара.
Геракл смотрел только на сорванную с жасминового куста ветку, которую теребил в руках, но по голосу Иолая ясно понял, какое у того сделалось лицо:
– Мегара?! А при чем здесь Мегара? Ну давай-давай, продолжай, раз уж начал! Выкладывай, не топчись!
– Послушай... – запинаясь, как будто под ним была трясущаяся по ухабам повозка, пробормотал Геракл. – Вчера ты... Вчера вы с ней... Вчера...
Он замолчал и круто остановился – Иолай вдруг прыгнул вперед и загородил ему дорогу, уперев кулака в бока.
– Что мы вчера делали с Мегарой – не твое дело, понял? – гневно вибрирующим голосом вскричал Иолай. – И что мы будем с ней делать завтра, тоже не твое дело, понял? Вообще все это тебя не касается, понял? Нет, ты понял меня, отвечай?!
– Конечно, это не мое дело, но... Но... – Геракл встряхнулся, заставил себя отбросить жасминовую ветку, а вместе с ней – вязкое смущение, сковывавшее ему язык, и с внезапно прорвавшейся тревогой воскликнул:
– Послушай, ты хоть понимаешь, что будет, если Креонт поймает тебя в дворцовом гинекее?
Иу, вот этого ему как раз не следовало бы говорить! Конечно, его друг отреагировал на эти неуклюжие слова так, как и должен был на них отреагировать.
– «Поймает»? – Иолай задрал подбородок и сузил зеленые глаза. – Я что же, по-твоему, вор?
– С тобой поступят еще хуже, чем с вором... Намного хуже, если Креонт хотя бы заподозрит, что ты и Мегара... О боги, да он тогда просто велит тебя убить и бросит твой изрубленный труп дворцовым собакам!
– Ха! – презрительно воскликнул Иолай, но невольно охнул под мощной рукой, опустившейся ему на плечо.
– Послушай, – теперь сын Зевса смотрел прямо ему в лицо темными, как дождевые облака, глазами. – Царь именно так с тобой и поступит! И я ничем не смогу тебе помочь!
– Да я и не просил твоей помощи! – Иолай стряхнул со своего плеча тяжелую ладонь и задрал подбородок еще выше. – Я буду ходить во дворец Креонта, когда захочу, и буду видеться с Мегарой, сколько захочу, и никто мне в этом не помешает – ни Креонт, ни ты, ни даже твой отец Зевс!
– Да, но...
– И не учи меня, что мне делать и чего не делать, Геракл! – голос Иолая сорвался, взлетев выше той ноты, которую он мог взять. – Я сам это решу! И мы с Мегарой не нуждаемся ни в твоих наставлениях, ни в поучениях Хирона, ни в дурацких предсказаниях Тиресия!
– Да я просто беспокоюсь о тебе...
Иолай, начавший уже остывать, от этих слов снова вспыхнул, как очаг, на который швырнули горсть жертвенной соли.
– Нечего обо мне беспокоиться, я не ребенок! – негодующе взвизгнул он. – Я – мужчина! Это ты еще мальчик!
Геракл прикусил губу, как делал всегда, пытаясь скрыть улыбку, и, как всегда, скрыть улыбку ему не удалось. Он приготовился к новому возмущенному воплю, но Иолай только смерил его взглядом с головы до ног, круто повернулся и зашагал к тополиной роще.
[1] Фенида – игра в мяч.
[2] Хитринда – игра, в которой водящий, не вставая с земли, должен был поймать кого-нибудь из теребящих его со всех сторон игроков.
[3] Электрон – янтарь, приравнивался тогда к драгоценным камням.
[4] Каннефоры – носительницы корзин.
[5] Бромий – Шумный, эпитет Диониса.
ппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппппп
Эрос бешеный - 2
2
Некоторое время Геракл шел следом за другом, не рискуя его нагнать, потом все же пристроился рядом, но так и не придумал, что еще сказать; он был отчаянно зол на себя. Лишь в конце рощи он кое-как собрался с мыслями и просительно пробормотал:
– И все-таки будь поосторожнее, а? Если не ради себя, то хотя бы ради Мегары. Хоть она и любимица Креонта... А может, как раз поэтому... Лишь боги ведают, что царь с ней сделает, когда узнает...
Он с трудом поверил своим ушам, услышав серьезный рассудительный ответ:
– Да, ты прав, об этом я не подумал. Хорошо, я поговорю с Мегарой, и мы постараемся быть осторожнее... До тех пор, пока я не соберу для ее отца едну[1].
– Что?! – Геракл резко остановился. – Ты что же, хочешь на ней жениться?!
– Конечно, – спокойно и уверенно отозвался Иолай. – А как же иначе? Ну, что ты так на меня уставился? Завидуешь, да?
Геракл промолчал, и боевой задор Иолая быстро угас – он не умел подолгу злиться.
– Да ты не расстраивайся! – великодушно утешил он, хлопнув друга по локтю. – И тебя полюбит какая-нибудь красотка, вы с ней поженитесь и...
– Нет. Этого никогда не будет.
– Почему не будет? Ты симпатичный парень, не хуже меня, от тебя тоже могут быть красивые дети!
– Я никогда не женюсь, и у меня никогда не будет детей.
Теперь пришла очередь Иолая замереть, словно споткнувшись.
– Что-что?
Он засмеялся было над глупой шуткой, но посмотрел на товарища – и улыбка слетела с его лица.
– Ты что, сдурел?! Не женишься – почему?!
– Потому что я происхожу из рода Пелопидов.
– Ну и что?
– Разве ты не слыхал о проклятье Пелопидов?
– Слышал что-то такое краем уха... Но ведь ты сам запретил мне слушать сплетни про нашу семью!
– Это не сплетни, а чистая правда.
– Что – правда?
Геракл молчал.
– Эйя, проснись! – Иолай потянул полубога за руку. – Что за проклятье, ну? Расскажи мне!
– Конечно... Об этом все знают, я думал, ты знаешь тоже... Сейчас...
Они уже подошли к мостику через ручей, и Геракл опустился на верхнюю из трех ступенек. Иолай встал перед ним, прислонившись боком к перилам, немного подождал и поторопил приятеля новым нетерпеливым: "Ну?!"
Только тогда Геракл заговорил:
– Ты помнишь историю Тантала, царя Сипила?
– Еще бы! Этот любимый сын Зевса проделал то же, что когда-то Ликаон – угостил богов кушаньем из тела собственного сына. За то он и стоит теперь в Аиде по шею в воде и терзается от голода и жажды, не в силах ни дотянуться до висящих над головой плодов, ни поймать губами убегающую воду... Но при чем здесь ты, Геракл? Только при том, что Тантал – твой дальний предок?
– Да, он был моим пра-прадедом, а его сын Пелоп, мясом которого он пытался накормить богов, – мой прадед...
– Значит, Пелоп тоже что-то натворил? Геракл... Ну – что?
– Сейчас... Подожди... Я расскажу тебе все по порядку... Слушай. Вскоре после того, как Пелопа воскресили боги, он отправился в Элиду, чтобы посвататься к дочери тамошнего царя Эномая. Но сыну Ареса Эномаю была предсказана смерть по вине его зятя, поэтому каждого, кто приходил просить руки его дочери Гипподамии, царь заставлял состязаться с ним в беге на колесницах. В этом деле правителю Элиды не было равных, он всегда настигал противника, а настигнув, насмерть поражал копьем. Эномай успел убить уже двенадцать героев и украсить их головами ворота своего дворца, когда к нему явился Пелоп на золотой колеснице, запряженной бессмертными конями из конюшен Посейдона: эти кони скакали так быстро, что могли промчаться даже над морем, не касаясь копытами воды...
– Пока все идет хорошо, верно? – Иолай присел рядом с Гераклом, заглянул ему в лицо – и перестал ухмыляться.
Он вдруг понял, что полубог не просто рассказывает ему очередную полусплетню-полусказку, какими полна была вся земля Аонии, что для Геракла все это куда серьезнее, чем он старается показать.
– Но Пелоп не рискнул положиться только на своих чудесных коней, – ровным голосом продолжал Геракл. – Он подкупил возничего Эномая Миртила, сына Гермеса и Фетусы, пообещав ему в случае своей победы полцарства и первую ночь с красавицей Гипподамией...
– О-ххо! Ничего не скажешь, щедрая плата!
– Потому Миртил и соблазнился ею и заменил металлическую чеку в оси царской колесницы на восковую. И в тот самый миг, когда Эномай, настигнув Пелопа, уже приготовился поразить его копьем, незакрепленное колесо слетело с оси, колесница перевернулась, и отец Гипподамии разбился насмерть.
– И поделом ему! А что было потом? Эйя, Геракл!
– Пелоп получил царство Эномая и его прекрасную дочь, но не пожелал отдавать возничему обещанную плату. Вместо этого он заманил Миртила на скалу Геретского мыса и столкнул вниз, – очень спокойно и тихо проговорил Геракл, только костяшки его стиснутых на коленях кулаков побелели. – Падая, сын Гермеса успел проклясть своего убийцу и весь его род, и это проклятье по сей день тяготеет над потомками Пелопа, принося несчастья их близким. Наверное, так будет продолжаться до тех пор, пока не умрет последний Пелопид... Пойдем, Иолай, Хирон нас, наверное, заждался!
– Подожди!
Иолай нажал на плечо друга, заставив того снова сесть.
– Неужели ты веришь в эти глупые сплетни? Если твой двоюродный брат Эврисфей родился недоношенным, это еще не значит, что его мать пострадала от какого-то древнего проклятья! И ведь Эврисфей все-таки выжил и живет себе припеваючи, верно? И семья твоего двоюродного деда Алкафоя счастливо живет в Мегарах, не думая ни о каких дурацких проклятьях! Только ты забиваешь себе голову всякой вздорной чепухой...
Геракл грустно усмехнулся.
– А то, что случилось в Фивах до воцарения Лая, по-твоему, тоже вздор и чепуха?
– О чем ты? Не понимаю...
– Я говорю о том, что сталось с детьми Ниобы, Иолай. Ужасная смерть ее одиннадцати детей – не чепуха, не вздор и не сплетни, ты сам видел могилы погибших от стрел Аполлона и Артемиды, и ты помнишь, что случилось с несчастным мужем Ниобы Амфионом?
– Да, но при чем тут...
– При том, что Ниоба была сестрой Пелопа. Ты этого не знал?
– Н-нет...
– Сестрой Пелопа была и жена Зета Фива, убившая по ошибке своего единственного любимого сына Итиса...
– Совпадение! – сердито фыркнул Иолай. – Дурацкое совпадение, ничего больше!
– Проще всего сказать: «Совпадение», но этим не обманешь судьбу...
– Постой... Да подожди ты, Геракл! А как же царь Трезена Питфей, у которого недавно гостил Ификл? Питфей – младший брат Пелопа, но из-за этого ничего плохого не случилось ни с ним, ни с его дочерью Эфрой... Если не считать того, что Эфра нагуляла ребенка от незнакомца, но такое случается сплошь да рядом безо всяких проклятий, правда? К тому же Ификл говорил, что внук Питфея Тесей – красивый и шустрый парнишка, оракулы даже напророчили ему великое будущее...
– Великое будущее – еще не значит счастливое будущее, – глядя на свои сжатые кулаки, проговорил Геракл. – У Пелопа было много детей, но самым младшим и самым любимым его сыном был Хрисипп. Ты помнишь, что с ним случилось?
– Да, но... Но...
– А мой дед Электрион?
– Что – Электрион?
– Он взял в жены дочь Пелопа Эвридику, у них родилось девять детей, но одна только Алкмена осталась в живых, а восемь ее братьев погибли... Ты смог бы пережить смерть восьми своих детей, Иолай?
– Зато Ликимний-то жив! – вскочив, торжествующе воскликнул Иолай. – И все его малыши живы, ха-ха!
– Ликимний не Пелопид, – Геракл поднял глаза на друга, и тот сразу перестал радостно сиять. – Он – сводный брат мамы, его мать была фригийской рабыней по имени Медия... Ты и этого тоже не знал?
– Нет. Но... Но...
– Ликимний должен каждое утро благодарить богов за то, что он не потомок Пелопа и у него на теле нет метки Пелопидов.
– Чего у него нет?
Геракл молча повернулся спиной, спустил хитон с левого плеча и хлопнул себя по лопатке, над которой белело пятно величиной с кулак. Сотни раз Иолай видел это пятно на левом плече Геракла, много раз он видел такое же пятно у Ификла, но всегда обращал на них внимания не больше, чем на собственную родинку под левым коленом...
– Когда Тантал угостил богов кушаньем из тела собственного сына, – Геракл снова натянул хитон, – никто из богов не притронулся к отвратительному блюду, только Деметра, горевавшая из-за своей похищенной Аидом дочери Персефоны, съела в рассеянности левое плечо Пелопа. Гефест сделал оживленному богами юноше плечо из слоновой кости, с тех пор у всех Пелопидов над левой лопаткой белое пятно... Знаешь, если бы кто-нибудь пришел ко мне просить руки моей дочери, я бы прежде всего убедился, что у этого человека нет на теле подобной метки. А если бы оказалось, что она есть, я бы не отдал за него дочь, будь он хоть самым доблестным, самым богатым и самым добрым человеком во всей Элладе! И я никогда не позволил бы своему сыну жениться на девушке из пр’оклятого рода Пелопидов. Но у меня никогда не будет ни дочери, ни сына, потому что я сам – Пелопид, и от этого пятна мне никуда не деться... Ну, пошли, не то нам достанется от Хирона!
– Подожди, а...
Иолай так и не придумал, как закончить начатую фразу, и молча побежал за широко шагающим Гераклом. Но на бегу он продолжал лихорадочно размышлять и вскоре громко окликнул:
– Слушай, а как же Атрей и Фиест? Они – Пелопиды, но проклятие не трогает их семьи, хотя у них уже родилось несколько сыновей!
– Не кричи об этом так громко, не надо, – Геракл бросил быстрый взгляд на небо. – Не привлекай к земле внимание богов... Что ж, хорошо, если проклятье минует хотя бы Атрея и Фиеста, только сам я не могу так рисковать. Я не хочу, как Ниоба, превратиться от горя в камень, если что-нибудь вдруг случится с моей женой и с моими детьми!
– Геракл, брось, да что ты...
Иолай запнулся, не договорил и лишь крепко хлопнул друга по спине.
Геракл посмотрел на него и улыбнулся.
– А ты женись, конечно, Иолай, ты же не Пелопид... Если у меня не будет детей, пусть будет хотя бы побольше племянников! Вот только...
– Что – «только»?
– Ты уверен, что будешь счастлив именно с ней, с Мегарой?
От возмущения Иолай на несколько мгновений лишился языка.
– А ты уверен, что вода мокрая?! – завопил он через несколько шагов. – Ты уверен, что трава зеленая?! Ты уверен, что у Хирона седая борода?!
– Оставь мою бороду в покое, Иолай, – строго сказал старый кентавр, появляясь на пороге пещеры. – Из-за чего здесь такой крик? Не думаю, что из-за моей бороды!
Иолай разгневанно взгянул на Геракла, сжал губы и отвернулся.
– Ладно тебе, не сердись... – примирительно шепнул Геракл. – Я не хотел сказать ничего плохого про твою Мегару...
Хирон внимательно посмотрел на учеников и велел:
– Пойдем со мной, Иолай, мне надо с тобой поговорить. А ты, Геракл, подожди снаружи!
– Хирон, но...
– Я сказал, подожди здесь!
– Хорошо.
Сын Зевса остался стоять па площадке возле пещеры, а Иолай с высоко поднятой головой пошел вслед за наставником, изо всех сил показывая, что ему все трын-трава...
Геракл придвинулся поближе ко входу, вытянул шею, навострил уши, пытаясь расслышать, о чем так сурово говорит внутри Хирон (голоса Иолая совсем не было слышно) – но, как ни старался, не смог ничего разобрать.
Наконец кентавр перестал гудеть, окликнул своего второго ученика, Геракл поспешно влетел в пещеру – и увидел, что от бесшабашного вида Иолая не осталось и следа. Его приятель сидел съежившись, втянув голову в плечи, и его багрово-красные уши полыхали в полутьме пещеры, как раскаленные угли.
– Итак, – как ни в чем не бывало начал Хирон, подождав, пока Геракл займет место за столом, – сегодня мы продолжим разговор о гадюках и о лекарствах, которые можно приготовить из этих змей. Учтите, что для приготовления лекарств годятся только самки гадюки, лучше всего рыжие самки, пойманные в конце зимы или в начале лета в самых засушливых местах... Скоро можно будет заняться приготовлением лепешечек из гадюк, а пока я покажу вам несколько способов их ловли и научу, как отличать самца от самки. У гадюк не очень ясно выражен половой диморфизм, но при известном навыке можно научиться отличать самца от самки, даже не беря змею в руки – ты слушаешь меня, Иолай?
Судя по лицу Иолая, его мысли сейчас были очень далеки от проблем полового диморфизма гадюк.
Геракл едва дождался, пока Хирон отойдет за мешком, веревкой и раздвоенной палкой, дернул друга за локоть и громко прошептал:
– Эйя! Ну, и о чем с тобой говорил Хирон?
– Ни о чем! – засопев, шепотом огрызнулся Иолай. – Тебе еще рано это знать!
– Хорошо, – покладисто кивнул Геракл, очень стараясь не улыбаться. – Тогда расскажешь мне об этом, когда я подрасту!
– Я расскажу тебе об этом, когда ты выбросишь дурь из головы и все-таки решишь жениться! – немедленно ответил Иолай.
– Жаль, значит, я об этом никогда не узнаю...
– Перестаньте шипеть друг на друга, как змеи! – окликнул учеников Хирон.
Оказывается, он уже поджидал их у выхода, нетерпеливо роя землю передним копытом.
– Пойдемте на южный склон, заодно я покажу вам антипаф от укуса гадюки!
Кентавр толкнул ладонью лохматый затылок проскользнувшего мимо Иолая, хмыкнул и вдруг вполголоса продекламировал «Жалобу» Ройка:
– Лекарство знаем от змеиных мы укусов,
от язв, ожогов и кривых зубов ехидны,
но и богам неведомо спасенье
от лютых ран, что женщина наносит...
* * *
– Геракл... Ведь ты уже тогда знал про Мегару и Ификла, да?
– Нет, что ты, тогда я еще ничего не знал. Но пару месяцев спустя случайно увидел их в перистиле дворца Креонта и понял... В общем, там было трудно чего-то не понять.
– И ты ничего мне не сказал!
Иолай с удовольствием увидел, что, даже сделавшись богом, Геракл не потерял своей привычки смущенно отрывать кусок за куском от длинной травинки.
– Иолай, я пытался... Помнишь, я спросил тебя, что бы ты сделал, если бы у тебя вдруг появился счастливый соперник? И помнишь, что ты мне ответил?
– Кажется, что я убил бы его, и тогда он сразу перестал бы быть и счастливым, и соперником... Что-то в этом роде.
– Именно так ты и сказал, и мне почему-то показалось, что ты не шутишь. А уж Ификл и вовсе не стал бы с тобой шутить... Так не мог же я допустить, чтобы два моих брата поубивали друг друга!
– Да, у Ификла всегда было плохо с чувством юмора, – согласился Иолай. – А в ту пору особенно. Знаешь, иногда мне кажется, что Ификл что-то сжег в себе именно тогда, когда похоронил отца... Если бы Амфитрион не погиб, кто знает, как бы все обернулось?
– Я знаю.
– Отку… А, ну да, кому я задаю такие вопросы – богу?
Геракл не улыбнулся.
– Если бы Амфитрион не погиб, ничего бы не изменилось. Ификла все равно ждала бы его мойра, так же как меня – моя.
– Ну, уж для Лина-то наверняка бы все изменилось, ведь тогда ему не швырнули бы в голову кифарой!
Геракл только пожал плечами, и Иолай долго молча тыкал палкой в костер, прежде чем спросить:
– Помнится, ты говорил, что только боги знают, почему именно тебе выпала проклятая судьба – быть величайшим героем Эллады? Почему не другим сыновьям Зевса: Сарпедону, Полидевку, Эаку, или не тому же Ификлу, который с пеленок грезил славой? Ну, теперь ты один из олимпийцев… Ты это знаешь?
– Нет, – Геракл уставился в угли костра, как будто надеялся высмотреть в них ответ на каверзный вопрос. Угли не оправдали его надежд. – Думаю, этого не знает сам Зевс, хоть и называет себя Мойрагетом. А я знаю одно: если бы Осаа и Фама с раннего детства ходили по пятам за Ификлом, а не за мной, может, многое и впрямь пошло бы по-другому…
– Да?
– Да. Для кого-то слава – предел желаний, но меня же она всегда была таким же проклятьем, как проклятье Пелопидов. Даже Пирифлегетон[2] не выжжет на моем плече белого пятна… И всей воды Леты не хватит, чтобы забылась ложь, которая давным-давно ходит рука об руку с моей славой.
[1] Една – свадебные дары, которые жених должен был преподнести родителям невесты.
[2] Пирифлегетон – огненная река, протекающая в Аиде.
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
Глава тринадцатая. Первое преступление - 1
Лин, брат Орфея... погиб от удара кифарой, который нанес ему Геракл, разгневавшийся на Лина за то, что тот побил его. Когда же некоторые привлекли Геракла к суду по обвинению в убийстве, он прочел перед судом закон Радаманта, гласивший, что, кто ответит ударом на несправедливый удар, не подлежит наказанию, и был таким образом освобожден от ответственности.
Аполлодор, «Мифологическая библиотека», 2 век до н.э.
1
Амфитриона похоронили в толосе близ стен Кадмеи на десятый день месяца гомолпсия. На пол маленькой сводчатой комнатки рядом с полководцем легли его многочисленные трофеи, привезенные полемархом из прежних победоносных походов, его боевое оружие и трупы четырех охотничьих собак, чьи тени должны были сопровождать хозяина на безрадостных берегах реки Стикс.
Все фиванские колесницы уже забрали орхоменские посланники, поэтому тело полемарха везли к месту погребения в скрипучей шаткой повозке, словно тело обычного простолюдина, и прохожие молча и недолго провожали глазами погребальную процессию – в те дни такие процессии встречались в Фивах на каждом шагу.
Похоронные флейты-гингры завывали тогда по всей земле Кадма, и еще счастливыми почитались семьи, которые сумели хотя бы совершить над телами своих погибших близких похоронный обряд... А сколько изувеченных трупов минийцы побросали в Кефис или оставили на поживу хищным зверям, лишив души убитых последнего прибежища в Аиде!
Никто не попрекнул семью проигравшего войну полемарха ни единым худым словом, никто не бросил вслед погребальной повозке ни единого враждебного взгляда, но Иолаю все равно казалось, что все встречные глядят на них с молчаливым укором. Надсадный вопль флейт выворачивал душу, и Иолай с беспомощным вызовом смотрел на прохожих, готовый прикрыть от любого выпада смертельно бледного Ликимния, опирающегося на его плечо, или Геракла, который держал за руку захлебывающуюся плачем Алкмену. Но сам Геракл так ни разу и не заплакал – неужели правдой были слухи о том, что он не плакал ни разу с того момента, как появился на свет?
Под душераздирающие всхлипывания Алкмены и стоны гингр лязгнули запоры гробницы, и Ификл с окаменевшим страшным лицом воткнул в землю перед герооном отца его боевое копье.
Это копье – знак мести – должен был нести старший сын Амфитриона Геракл, но Геракл наотрез отказался прикоснуться к копью и передал посох главы семьи молчаливому мрачному Ликимнию. Это тоже было нарушением всех традиций, гласящих, что после смерти отца главой семьи становится его старший сын – все равно, родной он или приемный; однако Геракл отказался взять посох так же твердо, как отказался брать в руки копье.
Ликимний не отказался от посоха, но, опираясь на него, едва сумел доковылять от толоса до дома...
«Все пройдет, все отболит, все обновится», – не уставал повторять в утешение своим ученикам Хирон, и мудрый кентавр, как всегда, оказался прав.
Луна сошла на нет и вновь возродилась, осиротевшие семьи оплакали своих погибших, лисицы убрались с распаханных заново полей, Ликимний понемногу оправился от раны... И тогда к удивлению многих выяснилось, что из него получился вовсе не такой уж плохой глава семейства!
Правда, очень скоро стало ясно, что при младшем брате Алкмены в доме никогда не будет такого чинного порядка, какой всегда царил здесь при Амфитрионе, что отныне кровь убитых на охоте кабанов будет то и дело пачкать расписной пол мегарона, что потолок этого мегарона так же часто будет содрогаться от шума разудалых пирушек... Но в промежутках между своими безалаберными развлечениями Ликимний все же находил время, чтобы заниматься делами семьи.
Как-то между прочим он помогал Алкмене следить за состоянием домашних кладовых; легко, не прибегая к хлысту и палке, улаживал конфликты со слугами и рабами; с серьезной миной возглавлял домашние жертвоприношения – и без особых усилий убеждал сыновей и племянников вести себя так, чтобы Перимеде и Алкмене не приходилось слишком много сокрушаться из-за их бедовых выходок.
Все это новый глава семьи проделывал до того легко и благодушно, что Иолай так же легко стерпел от него выволочку по поводу своих частых визитов в царский дворец. К тому же Ликимний закончил назидательную беседу словами:
– Ладно, ты уже взрослый человек и сам можешь о себе позаботиться. Но если тебя все-таки прихватят в гинекее Креонта, говори всем, что ты пришел к Иокасте с поручением от Перимеды, а уж я позабочусь о том, чтобы Перимеда подтвердила твои слова!
С Гераклом у Ликимния никогда не было особых хлопот, подросшие Аргий и Мелан тоже старались во всем слушаться обожаемого отца... Один только Ификл оставался равнодушен к любым выволочкам, дружеским беседам, уговорам или угрозам.
С тех пор, как он воткнул копье перед гробницей Амфитриона, Ификл жил как будто в отдельном, отгороженном от всей семьи мире, – и, судя по всему, то был темный, жуткий и яростный мир, полный лязга мечей, стонов поверженных врагов и потоков дымящейся крови. В этом мире находилось место упражнениям в палестре, жестоким дракам со всеми без разбора и военным тренировкам, но в нем совсем не оставалось места для дурацких детских игр с бабками и мячом, уроков в школе или занятий с кифаредом Лином...
Который после ухода Кастора, отправившегося отвоевывать у Гиппокоонта царство своего отца, остался последним из учителей, когда-то приглашенных полемархом в Фивы. Самым последним – и самым упрямым. На Ификла Лин давно уже махнул рукой, но даже спустя два года после смерти Амфитриона вспыльчивый щуплый фракиец не потерял надежды сделать хотя бы посредственных кифаредов из Геракла и Иолая. Помимо вспыльчивости, упрямства и страстной любви к музыке Лин обладал и некоторой долей тщеславия; во Фракии слава его старшего брата Орфея давно затмила его собственную, но пусть в отличие от брата он никогда не играл на кифаре перед троном Персефоны, зато мечтал однажды похвастаться, что обучал музыке с’амого великого героя Эллады – Геракла!
Увы, до сих пор музыкальные успехи Геракла давали повод скорее стыдиться такого ученика, чем гордиться им... И все же фракиец не оставлял упорных попыток приобщить сына Зевса к высокому искусству пения и игры на кифаре. Плевать, что для Геракла пение и терзание кифарных струн были хуже самой жестокой порки, Лин стоял на своем: надо тренироваться, тренироваться и еще раз тренироваться! Длительная тренировка – вот залог любого успеха!
Кое в чем Геракл и Иолай и впрямь добились заметных успехов, а именно – в умении ускользать от настойчивости кифареда, но иногда капризная удача им изменяла, становясь на сторону Лина...
Так и случилось в одно прекрасное летнее утро на следующий день после Дафнофорий[1]: Лин перехватил своих учеников в пустом мегароне и заставил упражняться в исполнении гимна Аполлону Ликийскому.
У друзей были на это утро совсем другие планы, куда входила охота, входил визит к Менекею (и не только к нему одному), но уж никак не входило разучивание гимнов, однако кифаред припер незадачливых охотников к колоннам у очага, вынудил побросать колчаны и луки, и они поняли, что музицирования им не избежать.
Для начала фракиец сыграл пеан сам, блестяще и вдохновенно, потом передал инструмент Гераклу...
И в тот же миг утро перестало быть прекрасным.
Стиснув зубы, полузакрыв глаза, Лин какое-то время слушал кошмарные вариации своего ученика, а потом нетерпеливо выхватил у него кифару и снова показал, как надо играть эту божественную музыку!
– Что же тут непонятного, о боги, просто делай так, как я тебе говорю! И перестань дергать струны, словно тетиву лука! На что существует плектр[2], тупица?!
Скоро Геракл взмок больше, чем после целого дня упражнений в палестре, а Иолай чуть не задохнулся от смеха при виде скорбного выражения лица кифареда: такие лица ему приходилось видеть только у тех, кого обрабатывали зубодеры на фиванской агоре.
Но Иолай мгновенно перестал смеяться, едва кифара и плектр перешли к ему.
– Лин... А может быть, не надо? – просительно заикнулся он. – У меня совсем ничего не получится, я не такой способный, как Геракл...
– Залог успеха – длительная тренировка, – наставительно изрек фракиец. – Я обещал Амфитриону, что научу вас играть на кифаре, и я свое слово сдержу! Начинай сначала, да не оборви, как в прошлый раз, три струны из семи...
– Хорошо, теперь я попробую оборвать не больше двух, – но Иолай пробормотал это совсем тихо, зная горячий нрав кифареда.
На всякий случай он отодвинулся от учителя подальше, поудобнее перехватил инструмент, закрыл глаза, ударил плектром по застонавшим струнам... В ответ послышался слабый стон Лина – или Иолаю это только почудилось?
Да, давненько уже Лин не слышал игры своих учеников и явно успел позабыть, на что способен музыкальный инструмент в по-настоящему талантливых руках! Если в руках Геракла кифара оставалась просто-напросто мертвым предметом, то от звуков, которые в порыве вдохновения извлекал из неё Иолай, рыдали лошади в конюшнях, бойцовые петухи Ликимния и даже невозмутимый водонос Евтим!
Лин не зарыдал, он только сильно съежился и поднимал плечи все выше и выше, превратившись к тому времени, как Иолай закончил гимн, почти в горбуна.
– Ну вот, я предупреждал, – сказал Иолай, опуская кифару. – Надеюсь, Аполлон не слышал моей игры...
– Я тоже на это надеюсь, – с восторженным ужасом отозвался Геракл. – Не то не миновать тебе его разящих стрел!
– .!!
Слова, которыми разразился Лин, ранили не так смертельно, как стрелы Аполлона, но впридачу к словам кифаред пустил в ход руки, вытянув твердой ладонью по шее сперва одного, потом другого ученика. Чтобы дотянуться до шеи Геракла, Лину пришлось привстать на цыпочки, фракиец учел это обстоятельство и во второй раз стукнул полубога уже по спине.
– Геракл! Иолай! Ответьте мне на один-единственный вопрос! – потирая отбитую ладонь, страдальчески выкрикнул Лин.
– На какой? – быстро спросил Геракл – он готов был на все, лишь бы не брать снова в руки кифару.
– Скажите, сколько струн на этом злосчастном инструменте?!
Приятели переглянулись, молча спрашивая друг друга, в чем тут подвох, потом Иолай на всякий случай пробежал взглядом по струнам и не очень уверенно ответил:
– Семь.
– Да, семь, – подтвердил Геракл.
– И за пять долгих, очень долгих лет вы не смогли разобраться в семи коротких струнах?! Не-ет, ваша тупость превосходит тупость всех, кого мне приходилось обучать во Фракии, Аттике, Этолии и Кадмее... – взглянув на вошедшего в мегарон Ификла, Лин гневно поправился: – Кроме разве что тупости Ификла – могу поспорить, что этот болван не способен даже отличить формингу от кифары!
– Потому что между ними и нет никакой разницы, обе игрушки годятся только для забавы грудных детей, – с хладнокровной наглостью откликнулся Ификл.
Презрительно скользнул глазами по кифаре в руках Иолая и добавил:
– Уж лучше отломать от этой штуки рога, содрать с нее сухожилия и смастерить из них хотя бы плохонький лук!
Геракл и Иолай никак не ожидали от щуплого музыканта бойцовской прыти, и уж тем более ее не ожидал Ификл. Никто из них и глазом не успел моргнуть, как кифаред очутился рядом с наглецом и отвесил ему такую оплеуху, что голова Ификла только чудом не оторвалась от шеи.
Ификл отшатнулся, схватился за скулу, его красивое лицо сделалось безобразным от ярости, но Лин не испугался бешеного взгляда сына полемарха.
– Никогда больше не смей называть кифару «штукой» или «погремушкой»! – вытянувшись во весь свой небольшой рост, гневно отчеканил Лин. – И никогда больше не предлагай переделать ее в лук, слышишь?! Не гневи Аполлона, который знает цену и кифаре, и луку! Локсию ведомо, что звон тетивы уместен в бою как вестник безвременной смерти, зато звуки струн дают светлую радость жизни, надежду и забвение от печалей! Звон кифарных струн, а не звон тетивы заставлял плакать жестоких подземных богов, возводил стены этого города, смирял неистовство моря, смягчал ярость диких зверей! С кифарой, а не с луком в руках мой брат Орфей спустился в Аид за своей возлюбленной Эвридикой, и даже неумолимый Харон дрогнул перед чарующими звуками его песен...
– И что, помогли эти звуки Орфею вывести Эвридику на свет? – держась за скулу, прохрипел Ификл. – И от вакханок этого неудачника кифара тоже не спасла! Сколько он не тренькал и не блеял, менады все равно растерзали его и бросили его голову в Гебр! А будь у него тогда в руках лук вместо никчемной кифары, он сам мог бы залить кровью вакханок всю долину Гебра...
Бац!
Новый удар качнул голову Ификла в другую сторону, и Геракл, рванувшись вперед, схватил брата за локоть.
– Ификл! Лин... Не надо!
– Копье в руках твоего отца не спасло ему жизнь, так же как кифара не спасла жизнь моему брату, – тихо сказал фракиец – его взгляд был сейчас еще страшнее взгляда Ификла. – Зато Орфей пролил только свою собственную кровь, ты понял, сопляк? – а твой отец залил чужой кровью всю священную рощу Онхеста!
Лин повернулся и с высоко вскинутой головой быстро пошел к выходу из мегарона.
– Ах ты... Мразь...
Ификл судорожно глотнул воздух, дико огляделся по сторонам в поисках оружия, выхватил из рук Иолая кифару и швырнул ее вдогонку музыканту. Кифара врезалась фракийцу в затылок с отчетливым деревянным хрустом, Лин рухнул ничком на рисованный ковер пола, дважды вздрогнул и замер, обнимая раскинутыми руками ярко-синего дельфина.
Все в мегароне тоже замерло, даже в лучах, падающих на очаг, как будто перестали крутиться пылинки...
Геракл, Ификл и Иолай молча смотрели на лежащего на полу кифареда, ожидая, что он вот-вот поднимется и разразится новой высокопарно-яростной тирадой – но учитель продолжал лежать, неподвижный, словно кифара, упавшая рядом с его плечом.
Наконец Иолай уронил плектр и очнулся от тихого звука его падения.
Медленно, очень медленно он подошел к Лину, наклонился, тронул темноволосую голову и отдернул испачканные красным пальцы.
– Он мертв... – прошептал Иолай, вскидывая глаза на Ификла. – О боги... Ты убил его!
Ификл вздрогнул и быстро облизал губы.
– Что? Я? Нет!..
– Геракл!..
Геракл сорвался с места, подбежал к Лину, с лихорадочной поспешностью перевернул его на спину – и безнадежно осел на пол при виде широко раскрытых глаз фракийца, уже подернутых смертной дымкой.
По другую сторону тела опустился на пол Иолай, и они с Гераклом обменялись растерянными взглядами, словно пытаясь найти на лицах друг друга подтверждение тому, что произошло.
А Ификл по-прежнему стоял у очага, стараясь расцепить руки, сомкнутые в замок, но ему это никак не удавалось – его ладони как будто примерзли друг к другу.
– Он... Прав... да... Мертв? – запинаясь на каждом слове, наконец пробормотал он.
И тут же отчаянно вскрикнул:
– Но я же не хотел! Я не хотел этого сделать!
– И все-таки ты это сделал, – Геракл отодвинулся от темной лужицы, расползающейся вокруг головы Лина.
– Он сам виноват! – тонко взвизгнул Ификл.
– Сам?!
– Да!!! Зачем он сказал такое про моего отца?!..
– А ты зачем сказал такое про его брата? – тихо откликнулся Иолай.
Ификла вдруг затрясло, он наконец-то с хрустом разорвал руки.
– Что же теперь будет?! Что теперь со мной будет?!
Геракл с трудом отвел глаза от холодно-строгого лица кифареда и посмотрел на Ификла.
Никогда раньше брат не называл его Гераклом, и никогда еще сын Зевса не видел брата таким растерянным и перепуганным. Сейчас посреди мегарона стоял не высокомерный, уверенный в своей силе воин, взирающий на всех и вся с бесконечным презрением, а трясущийся от ужаса мальчишка, который не знал даже, как сладить с собственными непослушными руками.
– Меня забьют камнями, – дрожа, забормотал Ификл. – Меня забьют камнями, так всегда поступают с убийцами... Или сбросят с городской стены...
Он метнулся было к выходу, но, попятившись от лежащего возле двери трупа, простонал:
– Я правда не хотел его убивать, клянусь!
Его лицо заблестело от пота, и Иолай, сморщившись, отвел глаза.
– Я не... – голос Ификла прервался всхлипом, и этого Геракл уже не вынес.
– Конечно, ты не хотел! – вскочив, он обнял брата за плечи. – Успокойся, тебя никто не убьет!
Ификл вырвался из его рук.
– Тебе легко говорить «успокойся»!!! – с привизгом воскликнул он. – Ты никогда не ходил смотреть на казнь, а я-то знаю, как это бывает! Я знаю, как хрустят у преступников кости, я помню, как они визжат, когда камень попадает в колено или в локоть! Н-нет, я не хочу!!.
– Ладно тебе, перестань, – страдальчески пробормотал Иолай. – Мы скажем, что он первый тебя ударил, тогда...
– Что «тогда»?! Что «тогда», идиот?! Если меня даже не убьют, то отправят в изгнание, а это почти то же самое, что смерть, нет, я не хочу... Сын ехидны, пес, зачем ты подсунул мне под руку свою кифару?
– Я тебе ее подсунул?!
– Конечно! Я же не хотел его убивать!.. Ес... если бы не ты...
– Мы скажем, что это я его убил, – решительно перебил Геракл.
– Что?..
Перестав ломать пальцы, Ификл круглыми глазами уставился на брата.
– Что-о?! – поднимаясь на ноги, переспросил Иолай.
– Мы скажем, что кифареда убил я, – твердо повторил Геракл и погладил Ификла по трясущемуся плечу. – Пойдемте, расскажем обо всем Ликимнию, только не забудьте – кифару в Лина бросил я!
– Да ты совсем спятил...
Иолай хотел заорать это в полный голос, но при виде решительно-спокойного лица Геракла у него перехватило горло, и вместо крика получился забавный полушепот.
– Ничуть! Я знаю, что делаю, – уверенно заявил Геракл. – Я – сын Зевса, меня никто не посмеет забить камнями или сбросить с городской стены!
– Конечно! – поспешно поддакнул Ификл. – Тебя-то никто не посмеет тронуть, Алкид!
На его бледное потное лицо стала постепенно возвращаться краска; с надеждой глядя на брата, он придвинулся к нему поближе, быстро-быстро закивал...
Иолай переводил взгляд с одного близнеца на другого.
– Нет... Геракл, ты этого не сделаешь!
– Почему?
– Да потому что... Тебе все равно никто не поверит, ха-ха! Ты никогда не умел врать!
– Ничего, я как-нибудь постараюсь. Пойдемте, надо позвать Ликимния...
– Нет, стой! – Иолай рванул Геракла за плечо. – Ничего у вас из этого не выйдет! Даже если люди сдуру поверят, что это ты проломил голову фракийцу, эриний вам все равно не удастся провести. Да, будьте уверены, эвмениды[3] не дадут настоящему убийце покоя!
– Он прав, – опять начиная трястись, пробормотал Ификл. – Он прав, Алкид! Пока я не получу очищение от пролитой крови, эвмениды не отступятся от меня, – он испуганно оглянулся, словно жуткие красноглазые старухи уже двинулись к нему из-за колонн очага. – А очищение мне может дать только какой-нибудь чужеземец за пределами Фиваиды...
– Не бойся, мы найдем такого человека! – быстро утешил Геракл.
– Найдем?! Где мы его найдем?! Да даже если и найдем, он не захочет держать язык за зубами...
Геракл задумался, но ненадолго.
– Элелеу! – просияв, воскликнул он. – Кажется, я знаю, что надо делать! Мы попросим, чтобы тебя очистил от крови Лина Хирон, уж он-то никому ничего не скажет, будь спокоен!
– Да? Думаешь, четвероногий зануда согласится? – лицо Ификла тоже просветлело. – А ведь и верно, он – чужеземец, и его Олений Холм лежит на земле Гириеи... Ну, тогда все в порядке!
[1] Дафнофории – праздник в честь Дафны и Аполлона.
[2] Плектр – костяная или металлическая дощечка или палочка, которой водят по струнам.
[3] Эвмениды – "добрые". Обычно эриний старались называть иносказательными именами, чтобы не накликать беду.
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
Первое преступление - 2
2
– В порядке, вот как?! – вскричал Иолай. – Ха-ха! Как вы замечательно все придумали, даже придумали, как вам провести эриний!
– Иолай, успокойся...
Но остатки спокойствия Иолая только что со звоном полопались, как кифарные струны.
– Иди ты к воронам, Геракл, не собираюсь я успокаиваться! Ты что, и вправду думаешь, что мы с Хироном будем спокойно смотреть, как тебя забивают камнями или сбрасывают с городской стены?! Ты и в самом деле на это надеешься, а?!!
– Ничего такого не случится. А теперь поклянись, что ты будешь молчать обо всем, что здесь произошло!
Геракл шагнул к Иолаю, глядя на него повелительным взглядом, холодным, как заснеженные вершины Киферона.
– Клянись! – приказал он.
Иолай сжал кулаки и встретил ледяной взгляд сына Зевса раскаленным яростным взглядом; когда их глаза встретились, казалось, мегарон вот-вот с шипением заполнят облака густого пара...
Но вместо этого раздалось шипение Ификла:
– Алкид, а может, скажем, что кифареда прикончил этот метанаста? В это все поверят, люди знают, какой он охотник до драк! Вон, у него и руки в крови...
– А?.. – растерянно переспросил Иолай, взглянул на свои измазанные кровью пальцы, быстро вытер их о хитон...
– Что ты сказал?!! – взревел Геракл, поворачиваясь к Ификлу.
– Алкид, я пошутил! – пятясь и резко белея, пролепетал тот.
Геракл схватил брата за гиматий на груди и шепнул ему что-то такое, от чего Ификл взвизгнул, как попавший в капкан заяц:
– Да я правда пошутил, Алкид, клянусь!
Полубог выпустил его и повернулся к Иолаю: снега Киферонских вершин теперь бесследно растаяли во взоре Геракла, и вынести его виновато-умоляющий взгляд оказалось куда трудней, чем властный ледяной взгляд олимпийца.
"Ты все еще хочешь его прикрыть?" – молча спросил Иолай.
"Да... Забудь о том, что он сказал, он сам сейчас не понимает, что говорит..."
Иолай саданул себя кулаком по раскрытой ладони.
– А, чтоб вас всех! Ладно, я буду молчать, если суд тебя оправдает! Но если все повернется не так... Тогда я раскажу геронтам всю правду, клянусь своими глазами!
Со времен войны с Орхоменом Фивы еще ни разу не переживали такого волнения, какое всколыхнуло их в тот злополучный день.
Об убийстве Лина судачили на всех улицах, у каждого фиванского очага, и Осса с Фамой вихрем носились из дома в дом, из Кадмеи в Нижние Фивы, из Нижних Фив обратно в старый город: давненько уже у Молвы со Сплетней не было столько работы!
Почти все люди сходились на том, что фракиец сам виноват в своей безвременной смерти: надо же быть таким безумцем, чтобы вызвать гнев великого сына Зевса! Наверняка кифаред сказал или сделал что-то поистине ужасное, раз такой добрый мальчик, как Геракл, не стерпел и размозжил ему голову кифарой...
Так рассуждали почти все фиванцы, и все-таки находились такие, которые говорили: нет, мальчишка обязан ответить за убийство Лина, с умыслом швырнул он в учителя кифарой или нет. Ведь и отчим Геракла, Амфитрион, ненамеренно проломил дубиной голову своему тестю, и все же заплатил изгнанием за неумышленное убийство. А неотмщенная кровь может навлечь несчастье на весь город, кто бы ее ни пролил, человек или полубог!
Страсти чуть приутихли к полудню, когда стало известно, что царь Креонт не собирается судить Геракла за убийство Лина... Но вскоре волнение в городе вспыхнуло с новой силой: по Фивам ястребом пронеслась весть о том, что фракиец Перисад, связанный узами гостеприимства с архонтом Антипеном, требует отмщения за смерть своего троюродного брата Лина. Мало того, он отказывается от тиме и требует, чтобы за кровь его родича убийца заплатил своей собственной кровью!
Даже если бы на город снова двинулось орхоменское войско, это не вызвало бы в Фивах такого смятения.
Нижний город в считанные мгновения почти полностью обезлюдел – его жители ринулись на верхнюю агору, и гудящая толпа запрудила площадь от развалин дворца Кадма до святилища Деметры Тесмофоры. Обычно фиванские геронты вершили суд на ступенях этого храма, однако на сей раз Креонт, отступив от традиции, созвал суд в мегароне своего дворца. Услышав об этом, толпа устремилась ко дворцу, ударилась о запертые ворота и с шумом расплескалась по прилегающим улицам.
Креонт проявил мудрую предусмотрительность, велев запереть ворота – ворвись обитатели Нижних Фив в его жилище, никто не поручился бы за целость великолепных настенных фресок, да и за целость самих дворцовых стен тоже.
Но, несмотря на принятые царем меры, в продомосе все же собралось полным-полно народа: там теснились воины, анакты, дворцовые ремесленики, друзья и родственники Геракла – восемь дюжих копейщиков с трудом провели Перисада вместе с его гостеприимцем Антипеном сквозь плотную взволнованную толпу. Воины сдерживали людей, не позволяя им дергать фракийца за одежду, но не в силах были сдержать проклятья, сыплющиеся со всех сторон на чубастую голову Перисада.
Подумать только, этот пес, этот фракийский варвар жаждет крови Геракла – их Геракла! Да что же тогда останется от славы Фив, если кровь сына Зевса прольется сегодня на фиванской агоре? Неужели мало той грязи, в которую орхоменцы втоптали их два года назад, неужели теперь городу Кадма придется отдать свою последнюю гордость, расстаться со своей последней надеждой, чтобы задобрить племя гнусных фракийских дикарей? Да рассеют боги этот народ по всем окраинам Ойкумены!
А ты, Антипен, потомок спарта, так-то ты думаешь о славе Фив? Или, может, ты хочешь сам совершить подвиги, предназначенные судьбой Гераклу? Что ж, давай, начинай прямо сейчас, пойди войной на Орхомен и расквитайся с минийцами за наш позор!
Судя по виду Анитпена, в душе он проклинал злополучный день, когда дал приют заносчивому фракийцу, да и заносчивость Перисада явно поубавилась к тому моменту, как он перешагнул через порог мегарона.
Потом люди поспешно расступились, пропуская к дверям очень спокойного Геракла – обернувшись на пороге, тот с улыбкой помахал рукой своим родным, словно это их должны были судить и они нуждались в его ободрении и поддержке... После воины отбросили назад Иолая, попытавшегося под шумок проскользнуть в мегарон, закрыли обитые медью высокие двустворчатые двери и выстроились перед ними неровной шеренгой.
Обычно во время заседаний буле вход в зал охраняли двое копейщиков – сейчас их было восемь, и все-таки у них был не очень уверенный вид. Они притворились, будто не замечают Ификла, прижавшегося ухом к створке двери, и точно так же постарались не заметить Иолая, растянувшегося ничком на полу, чтобы хоть в щель под дверью услышать, о чем будут говорить в мегароне...
А тем временем шум в продомосе угрожающе нарастал, все кричали вразнобой и не в лад, и самые разные слухи метались от одного конца коридора к другому.
– Говорят, сегодня на рассвете на крышу царского дворца опустился орел... Даже последнему дураку ясно – то было знамение Зевса, который не желает смерти своего сына! Нет, сам я орла не видел, зато видел одного бронзовщика, который видел раба, который говорил с тем крестьянином, который собственными глазами видел священную птицу громовержца...
– Диктис, я тебе никогда не рассказывал, как Геракл укротил мою взбесившуюся кобылу? Ну, ты знаешь эту здоровенную зверюгу енетских кровей – так вот, когда я впервые запряг ее пристяжной, она ухитрилась оборвать постромку прямо посреди гончарного ряда! То ли ее укусил слепень, то ли напугал Тараскипп[1], но она пошла метаться туда-сюда, круша все, что там можно было сломать и разбить, а такого в гончарном ряду было ого-го сколько! Я уж думал, сейчас проклятая тварь разнесет на куски всю агору и меня продадут в рабство за долги, но на мое счастье там оказался Геракл... Представляешь, Диктис, этот десятилетний сопляк схватил обезумевшую кобылу за покрытую пеной морду и повалил ее на колени, словно хиленького ягненка! Пусть поразит меня перуном Зевс, если я вру!
– Да, да, Талий, ты рассказывал эту историю уже четыре раза, смилуйся, не начинай ее в пятый... Скажи-ка лучше, правда ли, что Тиресий объявил Геракла не виновным в смерти Лина?
– Чистая правда, клянусь шлемом Афины! Но прорицатель отказался объяснить, почему он так говорит, сказал лишь, что ему дано было откровение богов...
– И с каких это пор Креонт начал сомневаться в откровениях богов и в правдивости слов Тиресия?!
– Успокойся, Ктесипп, даже если суд вынесет Гераклу смертный приговор, Зевс не допустит смерти своего сына...
– А если Зевс допустит, этого не допущу я! Я еще не забыл, как Геракл стоял между мной и дверью склада Клеона! Клянусь бородой моего отца, любой, кто попробует бросить камнем в мальчишку, сам отправится прямой дорогой в Аид, я провожу его туда не хуже Гермеса...
– Значит, по-твоему, Архилох, мальчишке можно безнаказанно совершать убийства только потому, что его отец – верховный бог, а дядя – шурин царя? Значит, так ты понимаешь справедливость?
– Да, именно так! А если ты, Никтей, еще хоть слово скажешь против Геракла, я пробью тебе во лбу третий глаз, чтобы ты лучше различал, что справедливо, а что несправедливо!..
– Хорошо, что Фракия так далеко отсюда, вряд ли речной бог Эагр явится в Фивы мстить за убитого сына...
– Фракия-то далеко – но вдруг Эагр восстановит против Кадмеи других богов? Уж Гера-то обязательно воспользуется случаем, чтобы отомстить ненавистному пасынку!..
– ...Ификл, Иолай! Ну, что там?! – спросил Ликминий, поймав за руку мечущуюся вдоль шеренги воинов Алкмену.
– Пока ничего, – буркнул Ификл.
Иолай не отозвался: он лежал под дверью, обхватив руками затылок, прижавшись щекой к медному барельефу, изображающему двух сторожевых собак, и был так же неподвижен, как эти собаки.
– Иолай! – погромче окликнул Ликимний...
Этот оклик как будто разбудил его племянника.
Иолай так стремительно откатился от двери, что чуть не повалил стоящих за ним копейщиков, вскочил и изо всех сил грянул плечом о медную створку.
– Что случилось?! – испуганно вскрикнула Алкмена.
– Я должен быть там!!!
Отступив на шаг, Иолай снова с размаху саданул плечом в дверь...
– Ах ты, щенок!
Подобного безобразия копейщики уже никак не могли стерпеть: один из них схватил нарушителя порядка за шиворот и отбросил прочь.
Иолай отлетел в сторону, ударился боком о колонну, и резкая боль в ушибленном локте показалась ему неописуемо восхитительной по сравнению с мукой бездействия, которую он просто не в силах был дольше терпеть! Но в то же время боль разбудила в нем злость, а злость швырнула его в атаку.
Копейщик даже не успел понять, что происходит, как его копье уже оказалось в руках у пасынка Алкмены, а сам он растянулся на полу. С пронзительным боевым кличем Иолай перехватил древко посередине и хлестнул им по ногам другого воина, вложив в это движение всю бушующую в нем тревогу и ярость.
– Алкмена, отойди! – крикнул он...
Перекатился через плечо, уйдя от выпада тупым концом копья, и припал на одно колено, чтобы встретить устремившихся к нему стражников тем приемом, который Автолик называл «узда для Пегаса»...
Но Менекей, Филандор, Грил, Мерион и другие друзья Геракла, тоже истомленные долгим пассивным ожиданием, восприняли атаку Иолая как сигнал к немедленным действиям. Не обменявшись ни единым взглядом, не перебросившись ни единым словом, они так дружно ринулись в бой, словно боялись, что на их долю не останется противников!
Иолай и глазом не успел моргнуть, как одного копейщика отшвырнул от него Менекей, второго взяли на себя Грил и Мерион, и только третьего ему удалось-таки свалить безотказной «уздой для Пегаса».
Сбитый с ног воин налетел на Архилоха, Архилох подхватил его под мышки, поставил прямо и окончательно повалил на пол мощным ударом в лоб...
А спустя мгновение по всему продомосу уже бушевала вдохновенная драка, в которую, как щепки в водоворот, со страшной скоростью втягивались все новые и новые участники. В дальнем конце продомоса дворцовые воины пытались пробиться на помощь страже, но не могли прорваться сквозь густую толпу, а возле двери мегарона копейщикам приходилось совсем туго.
Дверь уже давно распахнули бы настежь, если бы она не оказалась заперта с той стороны на брус, и то, что мегарон закрыли изнутри, вконец разъярило сторонников Геракла.
– А-ла-ла! – вдохновенно гаркнул Архилох. – Кто там ближе к выходу – в перистиле свалены бревна, тащите их сюда, сейчас мы сварганим таран!
– Менекей, что вы делаете, не надо! – но драка достигла уже такого накала, что слабому голосу Эвридики не под силу было ее остановить.
К тому же в ответ на крик царицы над толпой взлетел яростный вопль Алкмены:
– Они не должны судить Геракла за запертыми дверями! Это суд, а не буле! – и ее возглас еще больше подхлестнул дерущихся.
Копейщиков сообща оттеснили от двери; до сих пор стражники защищались, пуская в ход только тупые концы копий, но кое-кто из них уже схватился за меч, у многих в толпе оказались в руках посохи анактов, а несколько человек вооружились жертвенными ножами.
Неподалеку от себя Иолай увидел восьмилетнего Мелана: младший сын Ликимния повис на руке у дюжего воина и вонзил зубы в его предплечье повыше бронзового щитка.
– Ах ты, сопляк!
Стражник с проклятием стряхнул с себя малыша, Мелан упал под ноги дерущимся – и тут же вцепился в наколенник другого копейщика, изо всех силенок пытаясь повалить рослого бородача... Аргий бросился на помощь брату, рванул воина за вторую ногу, и бородач гулко шлепнулся закованной в медь спиной о медную дверь мегарона.
– Ликимний! Уведи отсюда Алкмену и детей!
Но Ликимний сам безнадежно увяз в драке.
Иолай в кувырке проскользнул между двумя противниками, свалив их на пол обоими концами копья, стукнулся плечом о чье-то плечо – и поймал на себе полный страха и ненависти взгляд Ификла.
– Помни, ты обещал Гераклу!.. – прикрывая голову от замаха посоха в чьих-то неумелых руках, крикнул Ификл.
– Тварь! – яростно откликнулся Иолай...
И вдруг получил такой удар между лопаток, что пролетел пару локтей по воздуху и врезался головой в колонну.
Он вскочил на ноги и сразу снова упал; кое-как поднялся, мотая головой, чтобы избавиться от гула в ушах и мельтешения перед глазами...
– Иолай, жив?!.
Появившийся из мельтешащего гула Дамаст помог приятелю распрямиться, подобрал выпавшее у него из рук копье и нацелил в кого-то уже не тупым концом, а острием.
– Нет!..
Иолай в последний миг успел толкнуть Дамаста под локоть, копье пролетело над плечом стражника и со звоном ударилось в дверь.
А перед Иолаем все опять завертелось и поплыло, он зажмурился, привалившись спиной к колонне... Когда же наконец выбрался из мутного водоворота, увидел, что обе створки двери распахнуты настежь, и в этих раскрытых дверях стоит Креонт.
Молча, холодно и высокомерно правитель Фив взирал на бушующее в продомосе побоище, и побоище стихало тем быстрее, чем ближе дерущиеся находились к царю.
Наверное, никто больше не умел молчать так презрительно-величественно, как умел это делать Креонт, – под его пристальным взглядом люди торопливо прятали мечи и ножи, воины, потерявшие копья, лихорадочно разыскивали пропажу, стражники потихоньку передавали товарищам оброненные в пылу боя щиты и шлемы... Даже бесшабашный экет Архилох сразу выпустил своего противника, вскочил и потупился, словно нашкодивший мальчишка, а его противник, архонт Никтей, поднялся, вытер кровь с разбитой губы и в ответ на сумрачный взгляд царя пробормотал:
– Да мы просто решили немного размяться в ожидании конца суда...
– Именно так все и было! – быстро подтвердил Архилох. – Никто, конечно, не сомневался, что геронты обуздают гонор фракийского пса, но... Элелеу, Геракл!!!
Весь продомос подхватил радостный возглас Архилоха, едва подсудимый появился на пороге рядом с царем. Геракл растерянно улыбнулся в ответ на гром приветственных криков, обнял метнувшуюся к нему Алкмену...
А Креонт подождал, пока крики смолкнут, после чего громко, раздельно и бесстрастно возгласил решение суда – его голос наверняка услышали даже в самом конце длинного коридора.
Двенадцать геронтов Фив признали Алкида, сына Зевса и аргивянки Алкмены, неповинным в смерти кифареда Лина...
Царь замолчал, пережидая ликующий вопль толпы.
...Так как фракиец несправедливо ударил своего ученика, а Алкид нанес учителю ответный удар без желания его убить. Но...
Алкмена, крепко прижавшаяся к Гераклу, при этом «но» замерла, со страхом глядя на Креонта.
...Но, чтобы не оставлять убийцу без наказания и не навлекать тем самым на Фивы гнев богов, геронты приговорили Алкида к изгнанию из Фив на пять лет. Сын Зевса должен завтра же отправиться на Киферон – быть может, там, среди пастухов и диких зверей, он найдет достойное применение своей непомерной силе!
Едва Креонт закончил говорить, как Алкмена принялась целовать сына, плача и смеясь одновременно, и никем больше не сдерживаемая толпа ринулась поздравлять героя дня.
Каждый старался прорваться к Гераклу, чтобы хлопнуть его по спине или по плечу, слова Креонта передавали из уст в уста, скоро они отозвались далеко на улице раскатистым праздничным громом, – значит, дворцовые ворота уже открыли – а в самом продомосе от радостных криков, казалось, вот-вот начнут падать колонны...
Иолай стоял, прислонившись спиной к одной из таких подрагивающих колонн, и между мельтешащих голов и спин смотрел на окруженного плотной толпой Геракла. Только сын Зевса с его исполинской силой мог держаться прямо в такой толчее и не шататься под дружескими тумаками! Иолаю очень хотелось тоже очутиться рядом с Гераклом, хлопнуть его по плечу, расспросить, как все было во время суда, – но он лишь сейчас понял, насколько выложился в недавней драке.
Перед его глазами опять все качалось и плыло, голова раскалывалась от боли, в ушах надрывался прерывистый звон...
И вдруг сквозь этот звон он явственно услышал тихое позвякиванье колокольчиков, и прохладные тонкие пальцы легко прикоснулись к его плечу, быстро скользнули под волосы, пробежали по шее, по ключице, по груди...
– Мегара!
– Тсс! – Мегара, прижав палец к губам, потянула его за руку. – Пойдем, они еще долго будут тут кричать... Пойдем!.. Только – тсс, Иолай!..
Мегара оказалась права: уже глубокой ночью, пробираясь по темным закоулкам дворца, Иолай услышал, как в мегароне продолжают орать подвыпившие анакты, прославляя сына Алкмены, его грозную силу, его мудрость и то, как он твердо держался перед судом!
Так выпьем же за судью Радаманта и за его справедливый закон!
И за мудрого царя Креонта!
И за каждого из двенадцати геронтов!
И за небесного отца Геракла Зевса!
И за младшего брата Геракла Ификла!
И за их прекрасную добродетельную мать Алкмену!
И за их служанку Галантиаду – без нее Геракл вряд ли появился бы на свет!
И за их собаку Фебу... Нет, Гебу... Или все-таки Фебу? А, ладно, чего гадать, выпьем за них обоих!
На улицах Фив пили за то же самое, но в другом порядке, а возле дома Амфитриона Иолай услышал возлияние и в свою честь – какой-то ремесленник, обращаясь к герме на углу улицы, громогласно возглашал, что он пьет за второго брата Геракла, устроившего сегодня такую замечательную свалку во дворце! За... За как его там?.. И... ик... олая!
Иолай подавил желание сказать своему поклоннику, что сегодня он устроил во дворце не одну, а целых две свалки, и хотя во второй свалке участвовали только он да Мегара, там он тоже оказался на высоте!
Вместо этого он молча прошел мимо ремесленника и толкнул незапертые ворота дома Амфитриона.
На домашнем алтаре чернела свежая кровь – значит, Ликминий успел принести благодарственную жертву богам, а сейчас в доме, похоже, уже все крепко спали... Нет, в конце продомоса еще маячил слабый свет!
Тот, за чье здоровье пили сейчас все Фивы, сидел в одиночестве за неубранным столом в пустом полутемном мегароне, задумчиво глядя на тусклое пламя единственного светильника. При звуке шагов Геракл поднял голову и радостно привстал.
– Ну наконец-то! Где ты пропадал?
– А ты как думаешь?
Шлепнувшись за стол, Иолай схватил с блюда кусок холодного жареного мяса.
– Да... Я так и знал...
– Правильно знал! А хлеб у нас есть? Ну, давай, рассказывай, как там все было, – потребовал Иолай, откусывая по очереди то от мяса, то от лепешки. – Рассказывай все по порядку! Что говорил фракиец? А что говорил ты? Кто придумал это изгнание – Креонт или кто-нибудь из геронтов? Нам не придется платить за Лина тиме?
Геракл терпеливо переждал сумбур торопливых вопросов и начал рассказывать все по порядку.
Иолай жадно слушал, не забывая жевать и глотать, и между делом присматривался к рассказчику. Геракл все еще был предельно сдержанным и спокойным, таким спокойным и таким сдержанным, что от его спокойствия и сдержанности просто начинало знобить. Пора бы уж ему было встряхнуться, раз все теперь позади!
– Молодец! – воскликнул Иолай, услышав, как Геракл привел перед геронтами закон судьи Радаманта, гласящий, что тот, кого несправедливо ударят, имеет право ответить ударом на удар. – Вовремя ты вспомнил этот закон!
– Хирон рассказывал нам про него совсем недавно, я просто не успел про него забыть. И знаешь, мне показалось, Креонт был до смерти рад возможности сослаться на закон справедливейшего из судей, объясняя Перисаду, почему я не должен платить его роду за убийство Лина ни быками, ни кровью. Ну, вот... А теперь рассказывай ты, Иолай.
– О чем? – очень удивился тот.
– О драке, которую ты устроил в продомосе.
– А, об этом...
– Неужели обязательно было ее затевать?
– Я ничего и не затевал, – с полным ртом ответил Иолай. – Все получилось как-то само собой, ну, ты знаешь, как это всегда бывает!
– Знаю. Никто ничего не затевает, никто не хочет ничего дурного, а человек с разбитой головой отправляется в царство Аида, и его оттуда уже не вернуть...
Иолай перестал жевать.
– Геракл... С тобой все в порядке?
– Да. А с тобой?
– В полном, – Иолай успел заглянуть в серебряное зеркало Мегары и знал, что на лбу у него красуется огромный синяк, поэтому даже не попытался сделать вид, будто не понимает вопроса. – Не беспокойся, в царство Аида я не отправлюсь!
– Тебе повезло. Но...
– Уф... Что еще?
– Ты так быстро оттуда исчез, что, наверное, не знаешь – Мериону вывихнули плечо, Дамасту чуть не проломили голову, еще двоим сломали руки, а один воин получил ножом в бок. Это просто чудо, что никого не убили! А если бы в свалке что-нибудь случилось с мамой и малышами?
Иолай молча опустил глаза на блюдо. Там еще оставалось много мяса, но слова Геракла напрочь отбили у него аппетит.
– Послушай, я понимаю – ты устроил все это потому, что волновался за меня...
Иолаю почему-то вдруг вспомнился архонт Никтей.
– Ничуть! Я просто решил размяться в ожидании конца суда! – откинувшись на спинку стула, заявил он.
Геракл вдруг улыбнулся, и знобящее спокойствие наконец-то исчезло с его лица.
– В самом деле? Что ж, хорошо... И все-таки постарайся не слишком часто устраивать такие разминки, пока я буду на Кифероне!
– Пока мы будем на Кифероне, ты хотел сказать?
– Нет, я. Ты ведь останешься в Фивах.
– В самом деле? – передразнил Иолай, снова принимаясь за еду.
– Да.
– Ты в этом уверен?
– Абсолютно. К изгнанию приговорили меня одного, я не позволю, чтобы еще ты терпел из-за меня лишения!
– Не позволишь? Вот как?
– Да. Забудь о Кифероне, ты останешься дома – я так решил!
Наверное, именно таким тоном Геракл говорил, стоя перед геронтами и царем, голос полубога торжественно раскатился под сводами мегарона, звучным эхом отразился от стен...
– Понятно, – Иолай швырнул на стол недоеденный кусок лепешки и встал.
– Эйя, куда ты?
– Я пошел спать.
– Подожди... Да постой же! Давай поговорим!
– О чем? Ты, сын Зевса, уже все решил, и все прочие должны тебе подчиняться. Больше тут не о чем разговаривать!
– Да... Но... Но...
– И вообще, ты абсолютно прав, почему я должен терпеть из-за тебя лишения – здесь или на Кифероне? – Иолай потянулся и зашагал к выходу. – Будь здоров, Геракл, я не собираюсь торчать в мегароне всю ночь только потому, что у тебя бессонница и тебе приспичило поболтать!
[1] Тараскипп – злой демон, пугающий лошадей. Считалось, что в него воплотился погибший герой, в разных вариантах мифа разный.
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
Глава четырнадцатая. Изгнание - 1
Казалось, ничто не предвещало того, что этот день станет столь важной датой в истории изучения прошлого народа, стоявшего у колыбели европейской цивипизации. В летний сезон 1908 г. итальянская археологическая экспедиция... вела раскопки царского дворца на акрополе древнего города Феста. Вечером 3 июля участник экспедиции Луиджи Пернье... обнаружил вместе с табличкой, исписанной известным уже тогда ученым критским линейным письмом – так называемым линейным А, замечательный образец неведомой дотоле письменности.
Это был небольшой по размерам диск из хорошо обожженной глины, имевший диаметр 15,8 – 16,5 см и толщину 1,6 – 2,1 см. Сформированный от руки без помощи гончарного круга, он имел форму геометрически не совсем правильную. С обеих сторон его покрывала подобно причудливому узору спирально идущая надпись, составленная из множества аккуратно нанесенных на керамическую поверхность рисуночных знаков... Богатая древностями земля Крита подарила исследователям новый уникальный памятник и одновременно загадала очередную загадку, причем пока самую трудную.
А.А.Молчанов, «Посланцы погибших цивилизаций: письмена древней Эгеиды», 20 век н.э.
·
Нет у изгнанника милых друзей и товарищей верных.
Это в изгнанье больней даже, чем ссылка сама.
Феогнид, 6 век до н.э. (перевод В.Вересаева)
1
Горящая головня с шипением погасла в соленой воде, визг поросенка оборвался под быстрым ударом ножа; Хирон с каменным лицом окропил кровью руки Ификла и передал поросенка Гераклу.
– Закопай его на северном склоне и уйди оттуда, не оглядываясь!
Геракл молча повиновался, и, выходя из пещеры, услышал, как его наставник размеренным голосом просит Зевса смягчить гнев кровожадных эриний.
Когда Геракл вернулся, кентавр уже омывал освященной водой окровавленные руки Ификла; потом Кронид бросил в огонь очага жертвенные печенья, продолжая свои монотонные призывы... Громовержец поистине должен был обладать всевидением и всеслышаньем, чтобы внять таким безжизненным мольбам!
Наконец Хирон умолк, взял фиалу с молоком и вылил молоко на очаг.
– И... Это все? – после долгой паузы спросил Ификл, на протяжении всей церемонии смирно стоявший возле очага.
– Да. А теперь – убирайся!
Старый кентавр выкрикнул это с такой яростью, что Ификл отшатнулся, злобно оскалился и бегом бросился вон из пещеры.
– Ификл, подожди! Хирон, я сейчас...
Геракл выскочил вслед за братом, а Хирон подошел к столу и открыл крышку небольшой бронзовой хутры. Окунув в хутру длинную иглу, он задумчиво посмотрел на повисшую на острие густую каплю душистой жидкости.
– Попрощался? – не оборачиваясь, спросил он у вернувшегося в пещеру Геракла.
– Да...
Хирон посадил желто-красную каплю на ноготь большого пальца.
– Лекарство терьяк, – негромко проговорил он, – растет и взрослеет так же, как любой человек. До года терьяк – просто беспомощный неумелый младенец, потом он постепенно начинает набирать силу, мужать – и полностью вырастает к двадцати годам. До сорока лет терьяк находится в своем расцвете, потом понемногу принимается слабеть и к восьмидесяти годам почти полностью теряет силу... В это лекарство входит шестьдесят четыре компонента – кстати, ты можешь сказать, какие именно?
– Опий, корица, роза, семена дикой репы, бальзамовое масло, имбирь, ревень, мирра, семена сельдерея, корень дикого укропа...
– Хватит, достаточно, хорошо! А как проверить силу терьяка, ты помнишь?
– Надо поймать фазана, пустить на него скорпиона и после дать фазану терьяк. Если фазан не погибнет от скорпионьего укуса – значит, терьяк созрел...
– Да, правильно, молодец!
– Терьяк может помочь почти от стольких же недугов, сколько в него входит компонентов... Перечислить, от каких именно, Хирон?
– Нет, я верю, что ты их знаешь. Похоже, ты не зря столько лет ходил в эту пещеру...
Кентавр взял маленький алабастр и тонкой струйкой стал переливать в него жидкость из хутры.
– Этот терьяк, Геракл, я смешал в тот год, когда ты стал моим учеником. Сейчас ему восемь лет, он еще не достиг своего расцвета, но уже сейчас он может во многом помочь, – Хирон вогнал в узкое горлышко плотно притертую пробку, увенчанную сжатым кулаком. – Я дам тебе этот алабастр с собой, но ты должен кое-что мне пообещать. Пообещай, что будешь делиться терьяком с другими людьми только в том случае, если у тебя не останется никаких сомнений, что человек без него не выживет, слышишь? Иначе твой терьяк даже не успеет повзрослеть, как ты уже израсходуешь его последнюю каплю на какого-нибудь бедолагу, которого седьмой год одолевает колотье в боку. Ты обещаешь мне?
– Д-да...
– Вот и отлично, не забывай о своем обещании! Так... Кроме алабастра с терьяком я дам тебе с собой еще несколько вещей, которые ты всегда должен будешь носить в поясной сумке. Не беспокойся, они займут немного места и не очень тебя обременят!
– Я сделаю все, что ты скажешь, Хирон. Но...
– Прежде всего возьми эту пиксиду. В ней хирургические иглы и нити, не забывай время от времени добавлять сюда масла тимьяна и ромашки. Здесь – смесь мандрагоры и макового сока, здесь – кровоостанавливающий сбор, а здесь – масло лаванды. Дай слово, что у тебя всегда при себе будут эти антипафы, а еще немного чистой ткани для перевязок.
– Конечно, даю слово! Но разве на Кифероне за каждым кустом прячутся кровожадные чудовища, что там нельзя ни дня прожить без кровоостанавливающего сбора? Ты собираешь меня прямо как на войну!
– Я даю тебе все это потому, что не знаю, когда мы еще увидимся.
– Ну что ты, Хирон, я буду очень часто тебя навещать! Меня изгнали только из Фив, но на Олений Холм я свободно смогу приходить...
– Теперь я буду жить слишком далеко от Киферона и Фив, чтобы ты смог меня навещать. Я возвращаюсь в Магнесию, на Пелион, Геракл.
– Что?
Геракл растерянно посмотрел на наставника, потом оглядел Пещеру Антиопы – такую же знакомую, как мегарон его родного дома.
Только сейчас полубог заметил, что все вещи здесь разложены в пугающе строгом порядке, даже глиняные таблички, которые они с Иолаем давным-давно переписали заново, аккуратными стопками лежат на одном из сундуков.
Но все сундуки, как и раньше, стояли вдоль дальней стены; по-прежнему сохли в тени пучки целебных трав; знакомо коптил в углу бронзовый светильник-треножник, а рядом с ним валялся глиняный диск, испещренный спиралью картинок-иероглифов... Геракл невольно улыбнулся, вспомнив, как уставший от кропотливого переписывания табличек Иолай придумал себе еще более сложную работу и пару дней развлекался тем, что выдавливал на раскатанной в лепешку глине человечков, птиц, быков, каракатиц и рыб. Пока Геракл за двоих трудился над табличками, Иолай с не меньшим энтузиазмом пыхтел над своим диском, зашифровывая на нем в картинках какую-то загадочную надпись... Какую именно – так и не смогли угадать ни Геракл, ни Хирон. Иолай же упрямо требовал, чтобы они прочитали надпись сами, без подсказок, – в результате не разгаданная никем шарада заняла место между светильником и абаком[1], при помощи которого кентавр когда-то учил мальчишек считать.
Словом, здесь все было почти, как всегда... Как же может такое случиться, что Хирона здесь больше не будет?!
– Хирон! Но почему?!
– Ты вырос, Геракл. Учитель тебе больше не нужен.
– Неправда, ты нужен мне! Ты всегда мне будешь нужен!
Геракл умоляюще прикоснулся к седой бороде кентавра, но тот отвел протянутую руку и покачал головой:
– Нелегко осознать, что ты стал взрослым, я понимаю. Но герои часто взрослеют внезапно, ты должен смириться с этим!
– Ну какой же я взрослый? Я столько еще не знаю и не умею!
– Ни один герой не может знать и уметь всего. Что ж, дальше тебе придется учиться уже самому; ты будешь постепенно набираться опыта, и, так же, как терьяк, копить и умножать свою силу, – Хирон положил ладонь на плечо Геракла, улыбаясь задумчивой полуулыбкой. – А когда мы с тобой встретимся снова, я сам смогу многому у тебя поучиться, я уверен!
– «Когда мы встретимся снова»? Но когда это будет?
– Я не прорицатель Тиресий и не люблю вглядываться в еще не спряденные мойрами нити судьбы. Одно я знаю твердо – когда-нибудь мы еще обязательно увидимся, Геракл!
Кентавр повернулся и зашагал вглубь пещеры.
Ну что еще можно было сказать, чтобы убедить его остаться? Вот будь здесь Иолай, он наверняка нашел бы слова, но Геракл лишь беспомощно топтался у порога, глядя, как Хирон берет со стола свою холщовую сумку, как завязывает ее, как перекидывает через голову ремень горита[2]...
– Хирон... Ты что, уходишь прямо сейчас – и только с этим? А как же все остальные вещи? – Геракл обвел рукой пещеру.
– Я оставляю их Леонтею, он заберет все на склад Клеона. Жаль, что я могу оставить ему так немного! Говоря по правде, Леонтей – лучший врач, которого я воспитал после Асклепия, вот его я действительно мог бы еще кое-чему научить...
– Так останься!!! Останься, а?!
– Нет, мне нужно возвращаться на Пелион.
– Почему? Что-то случилось?
– Да. Эсон, бывший правитель Иолка, попросил меня укрыть и воспитать у себя его сына Диомеда. Брат Эсона Пелий захватил власть, и изгнанный царь боится, что узурпатор убьет его сына, законного наследника престола. Зная Пелия, я не думаю, что эти опасения – пустые бредни...
– Значит, у тебя теперь будет новый ученик?
– Значит, да.
– И... Сколько лет этому Диомеду?
– Десять.
– Что, толковый мальчишка? – Геракл старался говорить небрежно, но в его голосе помимо воли проскользнули ревнивые нотки.
– Посмотрим. Я слышал, у Диомеда уже сейчас есть способности к врачеванию, в Иолке его даже прозвали «целителем» – Ясоном. Но что из него выйдет, покажет будущее, а пока... Пойдем, Геракл, я провожу тебя до Киферона.
– Да ведь Киферон тебе не по пути!
Геракл, прикусив язык, мысленно изругал себя за глупость, но Кронид, к счастью, не обиделся на эти идиотские слова.
– Ничего, я еще не такой глубокий старик, полдневный крюк меня не убьет, – невозмутимо отозвался он. – Ты готов отправиться в путь? Со всеми уже попрощался дома?
– Да, со всеми... Кроме Иолая. Он куда-то исчез с рассветом, я нигде не мог его найти. Но мы ведь зайдем в Фивы, правда, Хирон, чтобы ты тоже смог с ним попрощаться?
– Вот уж Фивы нам точно не по пути!
– Но... Но...
– Раз ты готов, пойдем! – кентавр задул светильник в углу и, пригнув голову, перешагнул через порог своего теперь уже бывшего жилища.
Геракл вскинул на плечо сумку, в последний раз окинул взглядом Пещеру Антиопы и вслед за Хироном вышел из пропахшей травами прохлады в веселый звон жаркого летнего дня.
– Может, сядешь ко мне на спину? – серьезно спросил Хирон, не сбавляя размашистого галопа.
Они только что переправились вплавь через Асоп, и с хвоста кентавра, так же как с одежды Геракла, потоками стекала вода.
Большую часть пути Хирон проделал галопом, и сын Зевса все время держался с ним бок о бок, однако в ответ на иронический вопрос наставника смог только молча помотать головой. У Геракла кололо под ребрами и жгло в груди, зато Хирон был свеж и бодр, словно молодой олень.
– Хорошо, давай немного сбавим темп, – кентавр перешел с галопа на рысь, а с рыси на шаг. – Теперь-то мы точно успеем на Киферон до темноты... Тебе нужно поработать над своим дыханием, Геракл, при долгом беге ты слишком убыстряешь вдох и слишком задерживаешь выдох. Кстати, Иолай делает те же ошибки, что и ты, последи, чтобы он их исправил!
– Не знаю, когда я теперь смогу это сделать, – с трудом приведя дыхание в норму, пробормотал Геракл. – Не знаю, когда я еще увижу Иолая...
– Мда?
– Да. Он... Он обиделся на меня вчера, когда я сказал, что один отправлюсь на Киферон. И правильно обиделся, я не должен был так с ним говорить! К тому же в этом споре я был кругом неправ...
– В самом деле?
– Да. Я напрасно требовал, чтобы Иолай остался в Фивах, уж лучше ему быть со мной на Кифероне, чем в Фивах рядом с Ме... С мм... Ммм...
– Что ты там мычишь?
– Н-нет... Я просто говорю, что мне было бы спокойнее, если бы он был рядом.
– Спокойнее – рядом с Иолаем? Гх-м! По-моему, спокойнее иметь под боком осиное гнездо, чем этого героя!
– Значит, я люблю иметь под боком осиные гнезда! И я никогда не думал, что мы с ним расстанемся вот так... Даже не попрощавшись... Хирон!
– Да?
– Я как будто хлебнул какой-то отравы, так тошно и мерзко внутри! Что мне теперь делать, скажи?
Каменная дорога свернула к Ноту, Кронид и его ученик зашагали теперь по песчаной тропе, расчерченной узкими тенями придорожных кипарисов. Предвечернее солнце жарило из последних сил, над высыхающей шкурой кентавра поднимался легкий дымок.
– Боюсь, от человеческих ссор не существует антипафов, – ответил Хирон на тоскливый вопрос Геракла. – И что делать – это тебе решать. Я твердо знаю одно – с Иолаем ты еще хлебнешь забот!
– Ты правда так думаешь? Но чтобы хлебнуть с ним забот, надо быть рядом с ним, а пять лет – такой долгий срок!
– Иолай должен научиться сначала думать, потом делать, а потом уже – говорить, – словно не услышав слов ученика, заметил кентавр. – Пока все это зачастую получается у него в обратном порядке. Вот что за отвратительное побоище он устроил вчера во дворце?
– Ты уже знаешь? Откуда?
– Ко мне приходили вчера трое фиванцев со сломанными руками.
– Я думал, их было только двое...
– Трое. И еще один – с ножевой раной. Я слышал, Иолаю тоже крепко досталось в свалке, но, боюсь, нужно нечто большее, чем простой удар по голове, чтобы образумить этого несносного упрямца...
– Он вовсе не несносный упрямец! – возмутился Геракл. – И драку в продомосе он затеял из-за меня, и по голове получил из-за меня, а я наговорил ему такое, что теперь он, наверное, никогда меня не простит…
Геракл никак не ожидал услышать в ответ на свою горячую тираду громкий хохот кентавра, но Хирон расхохотался так, что пригревшаяся на его спине бабочка-махаон негодующе вспорхнула.
– Ох, Геракл! Хотя ты теперь и взрослый, ты остался удивительно наивным. Наивным и недогадливым!
– О чем ты?
– Скоро сам поймешь. А пока прибавим ходу, мы плетемся, как две осенние черепахи.
Геракл жалобно взглянул на Хирона, но не посмел возразить и припустил что было сил, чтобы догнать умчавшегося вперед кентавра.
«Теперь я понимаю, почему Меланиппа так любит гонки! Теперь я понимаю, в кого она уродилась такой быстроногой! Иу, если мы не сбавим темпа, мы и вправду скоро окажемся на Кифероне, а мне бы хотелось, чтобы мы никогда туда не приходили…»
[1] Абак – древняя разновидность счетов.
[2] Горит – футляр для лука и стрел.
Это снежные вершины Киферона:
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххх,
хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
хххххххххххххххх
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
ххххххххххххххххх
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
ххххххххххххххххх
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
Изгнание - 2
2
Закат раскрасил небо над снежными вершинами Киферона в розовые, лиловые и красные цвета, и было видно, как сумерки медленно поднимаются вверх по склонам. Внизу заросли пиний и маслин уже накрыла вечерняя тень, но выше, там, где волнами вздымался лиственный лес, верхушки буков, дубов и лип заливали потоки багрового света.
У подножия горы все было полно покоя и тишины с привкусом вечерней тоски, и Геракл, шагая рядом с Хироном по закрывающимся цветам, чувствовал неловкость и грусть, словно непрошенным гостем явился в дом, хозяева которого уже приготовились лечь спать.
Кентавр уверенно поднимался по тропинке, то петляющей по открытому травянистому склону в зарослях шалфея и дрока, то ныряющей в темный дубовый лес. Впереди хвостатым языком пламени вдруг мелькнула рыжая лисица, слева от тропинки пронзительно прокричала сойка: похоже, в этом доме спали еще не все...
Но все равно Геракл чувствовал себя тут незваным чужаком. Никто его здесь не ждал и не встречал, отчего его тоска становилась еще сильнее, рабским ошейником сжимая горло, подступая к глазам предательскими слезами.
Спасаясь от выворачивающей душу тоски, Геракл придвинулся ближе к Хирону, почти прижался к его крутому боку, незаметно взялся рукой за ремень его сумки...
– Хирон, а откуда ты знаешь, куда идти? – спросил полубог, чтобы хоть звуком собственного голоса разогнать гнетущую тишину. – Ты раньше уже бывал на Кифероне?
– Да, три года назад меня позвали сюда к пастуху, которого искалечил медведь. Сейчас роща кончится, и мы выйдем к костру: весной и летом пастухи всегда разводят огонь за дубами недалеко от больших камней... А, вот он уже виден, смотри!
– Да-да, вижу...
Деревья впереди расступились, в просвете между стволами мелькнул трепыхающийся красный лоскут костра.
Когда путники подошли ближе, стало видно, что у огня сидят семь-восемь человек, и дюжина громадных мохнатых собак с громким лаем бросилась навстречу появившимся из леса незнакомцам. Хирон остановился, предостерегающе подняв копыто, но громкий оклик: «Хей!» заткнул глотки мохнатым стражам и вернул их к ногам хозяев.
Пастухи зашевелились, привстали, всматриваясь в темноту...
Геракл потянул старого кентавра за локоть.
– Хирон! – вполголоса окликнул он. – А тот человек, которого ты здесь лечил, – он выжил?
– Умер.
Казалось бы, чт`о Гераклу до какого-то незнакомого пастуха, которого несколько лет назад не смог спасти здесь Хирон?
Но почему-то ответ Кронида сделал почти нестерпимой его тоску по дому, по семье, по друзьям, по всему, от чего он оказался оторванным на пять нескончаемо долгих лет! Да, Ификл был прав: изгнание – почти то же самое, что смерть, может быть, даже хуже. Все, к чему он привык, осталось далеко за темными водами Асопа, и кто знает, что ждет его впереди? Вот сейчас, через пару мгновений, ему придется заглянуть в лица людям, рядом с которыми ему суждено провести треть своей уже прожитой жизни; заглянуть – и убедиться, что они никогда не заменят ему тех, кого он оставил в Фивах...
– Эйя, Геракл!
Этот возглас заставил изгнанника замереть на полушаге, и сердце его тоже замерло, пропустило пару ударов.
Мерещится ему, что ли?!
Но нет – силуэт человека, поднявшегося справа от костра, был ему удивительно знаком, так же, как знакомы были полыхнувшие в полутьме светлые волосы и веселый голос, снова окликнувший:
– Ну, где ты там застрял? Ты что, испугался собак?
– Иолай!
Геракл бегом рванулся к костру, собаки опять вскочили с грозным лаем, но сын Зевса так цыкнул на них: «Хей!», что они почтительно присели.
Иолай шагнул вперед, держа в одной руке деревянную кружку, в другой – солидный кусок мяса, и широко улыбнулся.
– Где ты так долго шлялся? – нахально спросил он. – Мы тебя здесь уже заждались!
– Иолай... – Геракл ошарашенно затоптался в нескольких шагах от костра. – Что ты тут делаешь?!
– Терплю лишения, не видишь, что ли? – Иолай оторвал зубами кусок мяса и сделал из кружки большой глоток.
– А...
– Неплохое вино, – Иолай побултыхал кружкой. – Хочешь попробовать?
– Дай попробовать мне!
При виде Хирона, возникшего из темноты следом за полубогом, ехидная улыбка на лице Иолая мгновенно сменилась радостно-удивленной.
– Хирон! Ты тоже пришел? Вот здорово!
Кентавр осушил кружку до дна, однако от следующей отказался; отказался он и от мяса, которое один из пастухов протянул ему на деревянном блюде.
– Нет, спасибо, в долгий путь лучше не пускаться с полным желудком, – сын Крона вытер губы и поднял руку в прощальном жесте. – Будьте здоровы, люди!
– Хирон, ты что, уже уходишь?!
– Прямо сейчас?!
– На ночь глядя?!
– Да, мне пора. Пойдемте, мальчики, проводите меня до рощи!
Под негромкие прощальные пожелания явно робевших перед ним пастухов Хирон зашагал вниз по склону, и его ученики торопливо пристроились рядом.
Опять, как в прежние времена, Геракл и Иолай шагали слева и справа от кентавра, только на этот раз их ждал не уютный очаг в Пещере Антиопы, а шевелящиеся внизу черные тени деревьев, за которыми они должны были расстаться с Хироном... Может быть, навсегда? В это «навсегда» так же невозможно было поверить, как и в то, что их мир когда-то перестанет существовать!
Наконец костер скрылся за деревьями, и тогда Хирон остановился и мягко отстранил от себя своих спутников.
– Что ж, пора прощаться, – сказал он, попятившись вниз по тропинке.
Теперь он видел перед собой только силуэты мальчишек: рослый широкоплечий – Геракла – и щуплый невысокий – Иолая.
– Не забывайте, чему я вас учил... – негромко сказал он этим силуэтам.
– Никогда! – откликнулся Геракл.
– Не забывайте, что вы мне обещали...
– Это ты про терьяк и про остальное? – спросил Иолай. – Не беспокойся, я не забуду!
– Можно, мы еще немного проводим тебя, Хирон? – умоляюще попросил Геракл.
– Да, можно?
– Вы ведь не сможете проводить меня до самого Пелиона, – кентавр скинул с плеча тяжелую сумку. – Вот, возьмите, тут есть несколько полезных для вас вещей...
– Как, Хирон, это все – нам?! А ты так и пойдешь до Фтии безо всего?..
– Тут медицинские инструменты и красное масло, они могут пригодиться на Кифероне не только вам... Хотя, конечно, лучше было бы, чтобы они никому не пригодились.
– А Диомеда из Иолка ты тоже будешь учить медицине? – неприязненно буркнул Иолай. – И чего его учить, раз его и так уже называют «целителем»! Лучше бы ты остался с нами...
– Никакой Диомед не заменит мне вас, – твердо проговорил Хирон, и мальчишки в один голос радостно воскликнули:
– Правда?!
– Ну конечно. Когда-нибудь мы с вами еще встретимся... А пока – берегите друг друга!
– Не беспокойся, Хирон, – заверил Иолай. – Я присмотрю за Гераклом!
– Не сомневаюсь, – серьезно ответил кентавр.
Помолчал, протянул руки и крепко обнял обоих учеников, прижав их к своей широкой груди.
– Будьте здоровы, мальчики! – глухо сказал он. – Помните, что слово «герой» означает не «завоеватель», а «защитник», всегда защищайте от Хаоса людей и собственные души! И... Не забывайте меня!
Хирон разжал руки, круто повернулся, галопом помчался вниз и исчез, проглоченный совсем уже ночной темнотой.
Вскоре ночь поглотила и перестук его копыт; сколько Геракл с Иолаем ни прислушивались, до них доносились теперь лишь далекие резкие вскрики сов. Пора было возвращаться к костру, но они всё стояли на тропинке между дубами, дыша, как после быстрого бега, радуясь тому, что темнота надежно скрывает их лица...
Снова дико вскрикнула сова – на этот раз совсем близко, заставив обоих вздрогнуть.
– Ну что, пойдем? – прошептал Геракл.
– Да... Пошли...
Геракл вскинул на плечо сумку Хирона, и они побрели обратно по тропинке, истоптанной копытами кентавра.
– Иолай, – наконец неловко окликнул Геракл. – А когда Хирон успел дать тебе терьяк и все остальное?
– Сегодня утром, когда я зашел к нему попрощаться.
– А попрощаться с домашними тебе было недосуг? Даже Галантиада не могла мне сказать, куда ты подевался!
– Та-ак, сейчас ты начнешь говорить, чтобы я убирался обратно в Фивы, что ты один должен терпеть здесь все лишения и что...
Геракл обхватил друга за шею, пригнул, растрепал его и без того лохматые волосы, и, получив тычок острым локтем под ребро, воскликнул:
– Я так рад, что ты здесь, Иолай!
– Да? Правда-правда?
Иолай засиял, как пастушеский костер.
– Конечно! Ты больше не злишься на меня?
– Моя злость кончилась где-то на третьем плетре за Кренидскими воротами, – признался Иолай. – Стало быть, будем терпеть лишения вместе, да?
– Иу... Хватит тебе, перестань!
– Молчу-молчу! Настоящие герои всегда терпят лишения молча, правда?
– О боги....
– Все, больше ни словечка!
Иолай по-хозяйски цыкнул на взлаявших им навстречу собак и так же по-хозяйски вошел в уютный шатер костра.
– Это Геракл, я вам про него говорил! – сказал он в ответ на сдержанно-любопытные взгляды пастухов. – Геракл, а это – Бизант, это – Кор, это – Авсон, это – Гальс, это – Автоной, это – Меагр, это – Ктесипп... – с пастухов Иолай в том же темпе перешел на собак: – Это – Гарпия, это – Левка, это – Геро... Геро, а не Гера, Геракл, не вздрагивай! Это – Дор, это – Бронт, это – Арг, это – Ламп, а это – Актеон. Я никого не забыл?
– А вон та, вислоухая – Кера, – сказал высокий пастух в петасе с обтрепанными полями, которого Иолай назвал Автоноем. – Ты забыл про Керу, Иолай.
– Действительно, как я мог про нее забыть! «Не забывайте про кер!» – помнишь, Геракл?
– Конечно, помню...
Один из пастухов подал вновь прибывшему кружку с вином, второй снял с вертела кусок мяса размером вдвое больше этой кружки.
Разбавленное водой вино, зажаренное над костром мясо оказались просто восхитительными, но самое главное, никто не мешал Гераклу есть и пить, донимая его сотней глупых вопросов: «Неужели ты и есть тот самый Геракл? Сын громовержца Зевса и аргивянки Алкмены? Тот, которому Тиресий предрек великие подвиги и бессмертие? А это правда, что Млечный Путь образовался из пролившегося молока Геры, когда ты в младенчестве укусил ее за грудь?»[1]
Млечный Путь уже светился в темном небе во всей своей красе, и Скорпион распростер над Кифероном звездные клешни, но пастухи не глядели в небо, они негромко толковали о вполне земных делах: о том, что завтра надо бы починить размытую ограду верхнего выгона, о том, что этим летом козья мук`а и сухостебель наверняка уродятся лучше, чем в прошлом, и о том, что Кера вот-вот опять ощенится, пора бы уж решить, сколько щенков ей нынче оставить – одного или двух?
– Вот бы овцы всякий раз приносили по стольку ягнят, по скольку щенков приносит эта сука!
– А сколько она принесла в прошлый раз? – рискнул спросить Геракл.
Пастухи задумчиво посмотрели на него, и Автоной после обстоятельного размышления ответил:
– В прошлом году у нее народилось десять пискунов, а в запрошлом – двенадцать...
– Одиннадцать, – возразил Гальс, самый молодой из пастухов, тощий лохматый парнишка чуть постарше Геракла и Иолая. – Один щенок был дохлым, забыл, что ли, Автоной?
– Ну и что ж, ощенилась-то она все равно двенадцатью! Не всякая свинья выкидывает столько...
– Моя Клеопатра однажды выкинула шестнадцать! – похвалился крючконосый морщинистый Авсон.
– Кто такая Клеопатра? – шепотом спросил у Иолая Геракл.
– Почем я знаю, спроси у него!
– Нет, спроси лучше ты...
– Эйя, Авсон! А кто это – Клеопатра?
– Клеопатра – моя лучшая свинья! – явно потрясенный таким невежеством Иолая, ответил старый Авсон. – Вот помню, когда ухлопали орхоменского царя, она пробежала от рассвета до полудня отсюда аж до самых Фив – рысила, что твой фессалийский жеребец, клянусь великим Паном! А после того, как мы замирились с минийцами, она опоросилась тринадцатью поросятами, и ни единый сосунок не подох! А в следующем году...
Было ясно, что пастухи уже не в первый раз слушают воспоминания старика, но все равно они терпеливо внимали рассказу об удивительной свинье Клеопатре, не забывая в нужных местах понимающе хмыкать и кивать. Геракл с Иолаем вскоре приноровились хмыкать и кивать вместе со всеми, хотя быстро запутались в достоинствах многочисленных выводков на редкость плодовитой любимицы Авсона.
– Плеснуть тебе еще вина, Геракл? – вполголоса спросил молчаливый солидный Кор.
– Н-нет, спасибо...
– Плесни ему, плесни! – весело ответил Иолай. – И мне плесни тоже!
Костер понемногу догорал, вокруг него метались ночные бабочки, Авсон все никак не мог добраться до конца своего рассказа...
Иолай улегся, положив голову на полупустой мех с вином, и прищурился на огонь.
– Хорошо-то как, правда, Геракл? – блаженно проговорил он. – А Ификл, бедняга, небось, сидит сейчас в душной комнате, а завтра потащится в палестру и будет месить грязь на тетрайоне... Здорово геронты придумали с этим изгнанием!
Геракл с улыбкой кивнул и бросил остатки мяса вислоухой Кере...
Но печальная тень Лина вдруг как будто мелькнула рядом с костром, и друзья, переглянувшись, молча выплеснули на землю немного вина из своих кружек в честь души погибшего кифареда.
– В Анфестерии мы принесем душе Лина самый большой горшок вареных плодов... – начал было Иолай, но Геракл вдруг поднял руку.
– Тшш!
– Что такое?
Полубог еще какое-то время прислушивался, потом радостно вскочил.
– Хирон возвращается!
Теперь и Иолай услышал приближающийся стук копыт, тоже вскочил, готовый бежать навстречу кентавру...
Но вместо Хирона из-за деревьев галопом вырвался конь, на спине которого сидел человек – сидел так уверенно и небрежно, словно составлял со своим скакуном единое целое, подобное двум половинам кентавра. Конь еще не успел остановиться, как человек уже слетел с его спины, очутился возле огня и сел, странно подогнув под себя ноги.
Темно-гнедой скакун отбежал подальше, фыркая на собак, а Автоной сказал Гераклу и Иолаю, во все глаза уставившимся на диковинного незнакомца:
– Это – Тевтар, табунщик Ликимния. Что, небось, никогда раньше не видели, чтобы кто-нибудь эдак ездил на лошади? А там, откуда родом этот варвар, мальцов сажают на спину коню, как только отнимают от материнской груди... Верно я говорю, Тевтар?
Бритоголовый табунщик, терзая острыми зубами мясо, молча посматривал то на Автоноя, то на Геракла, то на Иолая; пламя желтыми точками горело в его раскосых черных глазах.
– Геракл! – громким шепотом окликнул Иолай. – Посмотри, во что он одет!
– Тшш! – смущенно шикнул полубог, хотя сам не мог оторвать взгляда от одежды Тевтара.
– Там, откуда я родом, – закончив есть и вытирая руки о свою диковинную одежду, сказал варвар, – это называется штаны. Вы никогда их раньше не видели?
– Нет...
– Значит, вам есть еще, чему поучиться, тханки!
С этими словами Тевтар, раб Ликимния, поднялся, допил остатки вина из кружки и неуловимо быстрым движением взметнулся на спину коню.
Две половины кентавра воссоединились и исчезли в ночи.
[1] «…Некоторые, правда, говорят, что Гермес отнес младенца Геракла на Олимп, что Зевс сам положил его на грудь Геры, когда та спала, и что Млечный Путь возник, когда она проснулась и оттолкнула его от своей груди или оттого, что Геракл пожадничал, высосал больше молока, чем мог вместить его рот, и часть молока выплюнул.» (Роберт Грейвз, «Мифы Древней Греции»).
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
Это снова снежные вершины Киферона:
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххх,
хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх,
Глава пятнадцатая. Тевтар
Эврит обучил его стрельбе из лука, но не исключено, что среди его учителей были скиф по имени Тевтар, служивший у Амфитриона пастухом, или даже сам Аполлон.
Роберт Грейвз, «Мифы Древней Греции», 20 век н.э.
*
Скиф Тевтар, пастух Аполлона, научил Геракла стрелять и даже отдал ему свой лук...
Схолии к Ликофроновой «Александре», из Codex Marcianus 476, 11 век н.э.
– Там, откуда я родом, даже женщины стреляют лучше! Кто учил вас так натягивать тетиву, тханки?!
– Кастор! – с вызовом ответил Иолай. – Один из Диоскуров, слышал о них?
– Один из Диоскуров, да? А сколько их всего? – невозмутимо осведомился Тевтар, поднимая лук. – Надеюсь, остальные стреляют лучше Кастора, не то трудненько же им будет найти себе жен!
Скиф натянул тетиву – как всегда, не к груди, а к плечу – выстрелил, почти не целясь, и стрела воткнулась в водруженный на конце шеста мешок с овечьей шерстью.
– Стреляй вот так, тханка, иначе тоже навсегда останешься холостым! – с этими словами табунщик передал лук Гераклу.
– Не беспокойся за него, он и без того не собирается жениться, – ехидно ввернул Иолай.
Геракл не обратил внимания на подковырку; он старательно оттянул тетиву к правому плечу, долго и тщательно прицеливался... Но и теперь его стрела лишь слегка коснулась мешка, прежде чем воткнуться в поросший вереском склон.
– Плохо, тханка, – фыркнул Тевтар. – Очень плохо!
– Почему у меня ничего не получается, Тевтар? Объясни! Я же сделал все, как ты велел...
Легко было попросить: «Объясни!», но как раб-варвар мог объяснить то, что для него самого было так же естественно, как дышать или ходить? Это Хирон умел в нескольких словах объяснить необъяснимое, а Тевтар надолго задумался, почесывая щеку, украшенную синим треугольником татуировки. Наконец он забрал у Геракла лук и медленно проговорил:
– Вы – оба – стреляете так, как кидаете копье или дротик, просто чтобы зашвырнуть их подальше от себя, ясно, да? А с луком надо делать все по-другому. Надо чувствовать лук и стрелу, как... Как... Как вы чувствуете под собой коня, понятно, тханки?
– Мы еще ни разу в жизни не садились на коня, Тевтар, ты что, забыл? – откликнулся лениво разлегшийся на траве Иолай. – Слушай, а это правда, что там, откуда ты родом, даже женщины ездят верхом?
– Там, откуда я родом, ни одна женщина не подпустила бы к себе мужчину, который не умеет попасть со спины скачущей лошади в подвешенный на веревке саадак.
– Иу, как хорошо, что мы живем не там, а здесь!
– Ты начал говорить про лук, – нетерпеливо напомнил скифу Геракл.
– Да... Да, – Тевтар погладил вылощенные рога лука и наложил стрелу на тетиву из оленьих жил. – Ты должен быть заодно со своим луком так же, как ты заодно со своим конем, понял, тханка?
– Кажется, понял... – неуверенно кивнул Геракл.
– Вместе с конем ты поднимаешься в галоп, вместе с ним прыгаешь и вместе с ним атакуешь, так же ты должен быть вместе со своим луком и стрелой, – Тевтар начал натягивать тетиву, но не одним неуловимым движением, как раньше, а медленно, плавно, неспеша. – Ты, лук, стрела – вы сейчас вместе, и то, во что ты должен попасть – тоже вместе, и ветер, который будет дуть на стрелу – он тоже вместе с вами... С тобой, с твоей стрелой, с твоим луком, это как... Как... Как когда мужчина и женщина тесно лежат и любят друг друга, тогда они соединяются в одно – ты меня понял, тханка, да?
– Понял... – пробормотал Геракл.
– Чего ж тут не понять! – хихикнув, заметил Иолай.
– А раз вы все вместе – ты, стрела, лук, ветер, цель – как же тогда можно промахнуться?
– Уж конечно, тут промахнуться никак нельзя! – весело подтвердил Иолай.
Табунщик спустил тетиву.
– Тогда почему вы все время промахиваетесь?! – глядя на воткнувшуюся в мешок стрелу, сердито вопросил он.
– Дай-ка теперь мне попробовать! – торопливо попросил Геракл. – Кажется, я понял, как это делается...
Но и на сей раз его стрела пролетела мимо цели и исчезла в зарослях вереска.
Тевтар в сердцах плюнул и махнул рукой.
– ...Я вижу, мой лук вам не по руке, тханки, – сказал он чуть погодя, вкладывая подобранные стрелы в кожаный футляр-саадак. – Помню, мой дед говорил, что лежать с чужой женщиной бывает плохо, и стрелять из чужого лука тоже бывает плохо. Нужно, чтобы у вас были свои...
– Ну-ка, ну-ка, объясни это Гераклу хорошенько!
– Да он говорит про луки, болтун! – страдальчески прошептал Геракл.
– Не-ет, он говорит не только про луки, правда же, Тевтар?
– Сперва научитесь ладить со своими луками, а после беритесь за чужой, поняли, тханки? Иначе вы все время будете посылать стрелы вот его отцу, – скиф показал большим пальцем на Геракла, потом указательным – на небо.
– Ха, изгнанник, ну, что я тебе говорил? Нужно было взять на Киферон наши охотничьи луки!
– Так почему же ты не взял свой? – отозвался раздосадованный целым днем постоянных промахов Геракл.
Как всегда, когда ему нечего было возразить, Иолай быстро перевел разговор на другое:
– Лучше бы ты научил нас ездить верхом, Тевтар! Это, наверное, куда проще, чем научиться стрелять твоим варварским способом. Давай займемся этим завтра с утра, покажешь нам, как и что!
Тевтар посмотрел на самоуверенно улыбающегося Иолая, поправил на поясе саадак, и его темные узкие глаза еще больше сузились в непонятном зловещем прищуре.
Этот многообещающий прищур ясно припомнился Иолаю на следующий день в самый разгар той муки, которую Тевтар называл «ездой верхом».
С рассветом табунщик взнуздал для Иолая мышастую спокойную Сирингу, для Геракла – гнедую могучую Зелию, пустил кобыл трусцой по краю большой лужайки, а сам то окриком, то длинным бичом принялся наставлять седоков.
– Держи голову прямо, тханка! Не тяни шею, опусти плечи! Не цепляйся за лошадь, она из-под тебя не уйдет!
Да, как же, «не уйдет»! Сколько раз случалось так, что лошадь, начав круг по лужайке с седоком на спине, заканчивала круг уже одна!
– Не цепляйся за гриву! Руки и ноги у тебя не для того, чтобы хвататься ими за лошадь!
– А д-для чего же?!
– Для того, чтобы ею управлять! Я сказал, отпусти гриву, ты понял, тханка, да?
Бич полоснул частью по руке Иолая, частью – по шее лошади; Сиринга снесла удар бича так же невозмутимо, как сносила укусы мух, зато Иолай зашипел и оскалился, злобно сверкнув глазами на Тевтара.
– Не растопыривай локти! – как ни в чем не бывало крикнул скиф. – Прижимай локти к себе, не болтай руками, тханка!
Непонятное словечко «тханка» злило Иолая еще больше, чем удары бича, но, стиснув зубы, он постарался сесть так, как говорил Тевтар.
Сегодня утром перед тем, как взнуздать лошадей для племянников своего господина, скиф по их просьбе показал, что умеют делать мужчины на его родине… Боги, Геракл и Иолай никогда бы раньше не поверили, что кто-то может проделать такие немыслимые трюки, какие проделал у них на глазах Тевтар!
Варвар на полном скаку стрелял из лука как с правого, так и с левого плеча; не сбавляя бешеного аллюра, подбирал оброненный на землю саадак; соскакивал на ходу со своей чалой, пробегал рядом с ней несколько шагов и снова взлетал к ней на спину... Когда же он проскользнул под брюхом мчащейся галопом лошади и снова уселся у нее на спине так небрежно, как другой уселся бы на неподвижном стуле, Иолай во всеуслышанье поклялся, что он или умрет, или научится делать все то, что умеет делать бритоголовый раб!
Геракл слово в слово повторил за другом клятву щитом Афины Онки...
А вот теперь они оба были близки к тому, чтобы умереть, так ничему и не научившись.
К концу дня у Иолая хорошо получался единственный трюк Тевтара – слетать на ходу с лошади, причем получалось у него это тогда, когда он меньше всего хотел. И у Геракла дела обстояли ничуть не лучше.
– Опусти ноги! – гаркнул Тевтар. – Не задирай колени, опусти ноги, понял, тханка?
– А разве у меня еще есть ноги? – со стоном откликнулся Геракл.
Бич полоснул его по голени, доказав, что ноги у него еще есть, и строптивая Зелия не снесла прикосновение бича так спокойно, как сносила удары Сиринга.
Пару мгновений ездок безнадежно цеплялся за гриву вздыбившейся лошади, а потом тяжело свалился на истоптанную траву.
– Я тебе что сказал – не цепляйся за лошадь! Держись на ней равным весом!
– Чем... я должен... на ней... держаться?
Геракл поднялся, но так и не смог до конца разогнуть спину.
– Равновесием, Геракл! – прохрипел Иолай.
– Да, правильно! – повернулся к нему Тевтар. – Равновесием, и не задирай колени вперед и вверх, сиди прямо, тханка! Я кому говорю – сиди прямо!
Иолай выпрямился прежде, чем его успел достать бич, и постарался сесть так, как того добивался скиф, но ему это не удалось. Он удивлялся тому, что вообще еще может сидеть, и был уверен, что ни за что не заберется на лошадь, если свалится с нее, как только что свалился со своей гнедой Геракл.
А может, так будет даже лучше?
Нет, он, конечно, очень хочет научиться всему, что умеет делать Тевтар, но... Но... Но если эта пытка немедленно не кончится, он больше не выдержит, он уже не в силах сидеть на этом ходячем костре!
И все-таки Иолай продолжал трястись на спине идущей крупной рысью Сиринги.
Каждый удар копыт о землю отдавался во всем его теле мучительной болью, деревья вокруг поляны мелькали в глазах сплошным частоколом, в небе давно уже крутилось несколько солнц... Вот бы и в самом деле хлопнуться на траву, чтобы никогда уже больше не вставать!
– Чего стоишь с разинутым ртом, тханка?! Садись на лошадь, или ты ждешь, чтобы она подошла и улеглась перед тобой?
– Да... Нет... Я сейчас, Тевтар!..
Геракл, спотыкаясь, как слепой, побежал к рысящей вокруг лужайки Зелии...
И начавший было клониться на шею своей кобылы Иолай резко выпрямился от возмущенного вопля скифа:
– Что ты сделал, сын ядовитой змеи! Я тебе сказал сесть на лошадь, я говорил тебе сбивать ее с ног?!
Опрокинутая на спину Зелия отчаянно пыталась встать, и Геракл поспешил откатиться в сторону от молотящих по воздуху копыт.
Лошадь и наездник поднялись одновременно; кобыла тут же получила от Тевтара сочувственное похлопывание по морде, а сын Звса – хлестский удар бичом по плечу.
– Я не хотел! Я просто промахнулся! – хватаясь за плечо, объяснил Геракл.
Табунщик поймал гнедую за повод и разразился длинной фразой на своем языке, в которой можно было уловить лишь знакомое словечко «тханка». У Зелии тоже был донельзя негодующий вид – еще бы, никто никогда раньше не ронял ее, врезавшись грудью в ее бок!
– Не подавай ляжки назад! – крикнул Тевтар, круто поворачиваясь ко второму всаднику. – Так ты будешь сидеть при атаке, а сейчас...
Не найдя нужных слов, скиф снова взялся за бич, но не успел пустить его в ход – Иолай пошатнулся и мешком рухнул со спины Сиринги.
– Иолай!
Но тот даже не приподнял головы в ответ на оклик Геракла и не сделал ни единой попытки встать, хотя его лошадь терпеливо стояла рядом с незадачливым седоком.
Тевтар, сплюнув, повесил бич через плечо.
– Там, откуда я родом, вас закидали бы грязью даже трехлетние сосунки! – презрительно бросил он. – Лучше катайтесь в своих повозках и колесницах, тханки, езда верхом не про вас! Могу поспорить, больше вы никогда не захотите сесть на лошадь!
Но Тевтар, раб Ликимния, не угадал.
Может, там, откуда он был родом, и впрямь водились всякие диковинные существа вроде одноглазых аримаспов, синеволосых будинов или сторожащих золото грифов, – зато там явно не встречалось героев, собиравшихся сражаться со слугами Хаоса. Тевтар даже не подозревал, что упорство таких героев может быть тверже драгоценного железа!
Геракл и Иолай забирались на лошадей и на следующий день, и еще через день, и через два, и через...
По вечерам, с трудом доковыляв до пастушьего костра, они не сразу обретали способность говорить и удивляться тому, что еще живы; но они разминали друг друга зверскими массажными приемами Автолика, чтобы на следующее утро снова явиться на лужайку в дубовой роще, которую Иолай с ходу окрестил Давильней. Геракл полностью одобрил это название: он сам к концу каждого дня чувствовал себя маслиной, побывавшей между двух давильных кругов.
Пастухи жалостливо покачивали головами, находя по вечерам друзей лежащими без сил у незажженного костра, а Авсон обзывал Тевтара кровожадным дикарем и пугал его гневом Ликимния – не миновать варвару серебряных рудников, если господин узнает, чт`о раб творит с его несчастными племянниками! Бедные дети, у них синяков и ссадин не меньше, чем пятен на шкуре у Клеопатры, да пошлют ей боги долгую жизнь и еще множество поросят!
Но гораздо сильнее синяков и ссадин героев мучили волдыри на внутренней стороне бедер и голеней, там, где их голые ноги постоянно терлись о лошадиный потник. Божественная кровь Геракла успевала за ночь заживить эти волдыри, но потертости на ногах Иолая быстро превращались в язвы и раны, от которых не спасало даже красное масло...
– Все, нам нужно сделать передышку, – сказал однажды Геракл, обнаружив, что язвы на ногах его приятеля уже начали гноиться. – Не пойдем завтра на Давильню, пусть сначала ноги подживут...
– Как хочешь, – вытряхивая на ладонь целебное масло, сквозь зубы отозвался Иолай. – Тогда помоги Кору починить ограду выгона, он давно об этом просил...
– Я сказал, нам нужно сделать передышку, а не мне!
– Мне передышка не нужна, понял, тханка?
Иолай сопроводил свои слова таким взглядом, что Геракл прикусил губу и подумал, а не был ли Хирон прав, называя его брата несносным упрямцем?
На следующий день они до полудня заставляли Зелию и Сирингу прыгать через поваленное дерево, и Тевтар впервые похвалил своих учеников, но когда они пустили лошадей шагом, чтобы дать им остыть, Иолай вдруг покачнулся и без сознания рухнул под копыта Сиринги.
Перепуганный Геракл не сразу смог привести его в чувство; только после пятого хлопка по щеке Иолай открыл наконец глаза – и сразу окрысился на Тевтара, который заявил, что до новой луны они не будут ездить верхом.
– Вот еще, что за глупости?! Это Геракл хотел отдохнуть, а не я... Тевтар, стой, ты куда, я с тобой говорю!!!
– Даже не пробуйте сунуться к лошадям до следующей луны, слышите, тханки? – табунщик выкрикнул это уже на скаку, и Зелия с Сирингой, повинуясь переливчатому свисту, галопом умчались с Давильни вслед за чалой кобылой скифа.
– Он прав, лошадям тоже нужно передохнуть, – с несвойственной ему хитростью заметил Геракл. – Мы их совсем загоняли, особенно ты свою Сирингу!
– Да? Ты думаешь? Ну, тогда ладно...
Иолай кое-как доплелся до пастушьей хижины, которую оставил им недавно женившийся Кор, и без сил рухнул на овечьи шкуры.
Его колотил озноб, и он безропотно позволил обмыть себе ноги теплой водой, смазать их целебным маслом и приложить к гноящимся ранам льняной пластырь. Геракл укрыл друга всеми шкурами, какие нашлись в хижине, дал Иолаю выпить вместе с терьяком немного мандрагоры, и тот заснул, вздрагивая и постанывая во сне. Полубог с облегчением вытянулся на своей постели и тоже уснул, а проснулся от стука посуды и недовольного ворчания:
– Похоже, здесь не найдется даже куска прошлогодней лепешки! Чем, хотел бы я знать, питаются здешние мыши?
Иолай в одной набедренной повязке ковылял по дому, обшаривая полки и разочарованно заглядывая в пустые хутры.
– Теперь я понял, почему Кор решил жениться, – сказал он и зашвырнул в угол пустую корзину из-под хлеба. – Чтобы не помереть с голоду! Даже самая скупая жена не будет морить своего мужа так, как Кор заморил своих несчастных мышей!
– Можно сходить к Левкиппу, попросить у него сыра и хлеба, – предложил Геракл. – А Авсон, вроде бы, собирался резать поросенка, помнишь, он вчера приглашал нас на ужин?
– ...Знаешь, нам нужно сшить такую же одежду, как у Тевтара, – сказал Геракл на обратном пути из хижины гостеприимного Авсона. – Иначе не миновать нам черной лихорадки!
– Ха-ха, представляю тебя в этом варварском одеянии!
Геракл покосился на отчаянно хромающего Иолая, чье одеяние по-прежнему состояло из льняной тряпки, обмотанной вокруг бедер, и упрямо проговорил:
– Варварское оно или нет, я все равно попрошу у Автоноя пару выделанных шкур и попробую сшить – как там Тевтар их называет? – штаны...
– Давай-давай! Только шей их по ночам, ладно? Не то вот будет хохота на Олимпе, если Гелиос расскажет богам, чем ты тут занимаешься!
Иолай был уверен, что Геракл пошутил, но полубог и впрямь запасся мягкими шкурами, острым ножом, иглой и прочными нитями, уселся возле костра и принялся мастерить нечто, напоминающее кожаную одежду Тевтара.
Устроив себе неподалеку удобное ложе из овечьих шкур, Иолай все утро наслаждался бесподобным зрелищем: сын Зевса, согнувшийся над шитьем. С шитьем у Геракла дело продвигалось не лучше, чем с игрой на кифаре, но он упорно не желал сдаваться.
Наконец Иолая разморило на солнцепеке, он уснул, а проснувшись, обнаружил, что солнце клонится к закату, над костром остывает вкусно пахнущий котелок, а новоиспеченный портной по-прежнему тычет иголкой то в разрезанные шкуры, то в свои пальцы.
– Интересно, успеешь ли ты сшить себе штаны к празднику Дедалы? – сквозь зевоту осведомился Иолай. – До него осталось всего-навсего десять дней, я бы на твоем месте поторопился!
Геракл поднял глаза, улыбнулся и снова вернулся к работе.
– А у тебя уже что-то начинает получаться... Правда, это «что-то» пока больше напоминает не одежду, а издохшую от несчастной любви облысевшую козу... Но ты не сдавайся, тханка, если ты сумеешь сшить штаны, ты потом сможешь шить даже платья для Леи и Фиало! А если очень постараешься, может, научишься и прясть, ха-хха!
Геракл в очередной раз загнал иголку под ноготь и вполголоса недобрым словом помянул Белону[1], которая изобрела это орудие пытки.
– Да, я так и вижу тебя сидящим за прялкой, – поднявшись и заглядывая в котелок, хихикнул Иолай. – Хм, чечевичная похлебка? Наверное, тут побывал Гальс... Ты уже поел?
– Да, мы с Гальсом ели, это все оставлено тебе.
Иолай взял котелок и вернулся на свое ложе.
– Но если ты и вправду пристрастишься прясть и шить, – очищая котелок куском ячменной лепешки, заметил он, – тебе лучше вырядиться не в штаны, а в пеплос[2], слышишь?
– Смейся-смейся, – терпеливо отозвался Геракл. – Скоро ты попросишь, чтобы я смастерил тебе такую же одежду!
– Что?! Я?! Да никогда! Раньше снег растает на вершинах Киферона, чем я напялю на себя скифский наряд! Не хочу, чтобы надо мной потешались все Фивы!
– Тебя же никто не заставляет идти в таком наряде в Фивы... Там, в кружке, налито для тебя вино.
– Где? А, спасибо... – Иолай отхлебнул и сморщился. – Эт-то что за гадость?
– Просто яблочное вино... А еще я добавил туда немного терьяка и кордамонового порошка.
– Понятно. И этим вконец испортил хороший напиток!
Иолай залпом допил вино, вытер губы и сказал:
– Знаешь, я, пожалуй, прогуляюсь в Фивы, отпраздную там Дафнофории. С шитьем штанов ты справишься и без меня!
Геракл пососал уколотый палец.
– Конечно, сходи, – сплюнув, отозвался он. – Дафнофории – это весело!
– Заодно заберу из дома наши луки.
– Отличная мысль! Когда пойдешь?
– Завтра утром, – Иолай потянулся, чтобы поставить на землю кружку, и зашипел от боли. – Да, завтра на рассвете. Как раз успею к праздничной процессии!
– Давай... А когда вернешься?
– Через день или через два. В крайнем случае, через три, уж как получится!
Геракл кивнул, опять склонившись над шитьем.
– Только, пожалуйста, не очень там резвись, не разнеси по камешку всю Кадмею! – вполголоса попросил он. – Мне бы хотелось застать Фивы в целости и сохранности, когда через пять лет я вернусь домой...
На следующий день Иолай ушел еще до рассвета, захватив с собой хлеб и сыр, чтобы не скучать по дороге в Фивы. А Геракл отпраздновал Дафнофории вместе с киферонскими пастухами: они сожгли на алтаре жертвенную часть барана и пировали до позднего вечера, по очереди совершая возлияния в честь Дафны и Аполлона.
В Дафнофории к костру на северном склоне, где обычно собирались холостяки, явились многие женатые пастухи со своими семьями, нагруженными большими корзинами с праздничной едой. Кор пришел с молодой женой, застенчивой русоволосой Патро, Гальс явился с шумной оравой младших братьев и сестер, брат Автоноя Диодор привел двух сыновей-близнецов, до того непохожих друг на друга, что старшего из близнецов все считали сыном речного бога Асопа.
Юноши и мальчики соревновались в стрельбе из луков, девушки пели песни о судьбе несчастной Дафны, отвергшей любовь Аполлона и превратившейся в лавровое дерево – а потом принялись играть в «черепаху». Одна из девушек становилась в центре хоровода, а ее подруги, танцуя вокруг, забрасывали «черепаху» вопросами, на которые та должна была отвечать:
– Черепаха-пряха, что творишь в кругу?
– Из шафрана милетского шарф я тку.
– Как погиб, открой, этот отпрыск твой?
– Сел на бела коня, да и в море плашмя![3]
Если «черепаха» медлила с ответом, ее место занимала другая; каждую из водящих подбадривали родственники и друзья, наперебой подсказывая ответы – и все это было куда веселее, чем торжественная праздничная процессия в Фивах!
Праздник кончился далеко за полночь...
А весь следующий день Геракл провел с ризотомом[4] из Левктр Архемором, часто наведывавшимся на Киферон за целебными травами. Архмемор разбирался в травах, пожалуй, не хуже самого Хирона; кроме того, в молодости он много путешествовал и мог без устали рассказывать об искусстве целителей Арцавы или Та-Кемета.
Уже назавтра сыну Зевса пришлось проверить чудодейственные свойства компресса из ячменной муки и донника, которые расхваливал Архемор: огромный кабан тяжело ранил лесоруба Эсара, и Геракл, позаботившись о раненом, хотел тут же отправиться на охоту за вепрем... Но буколои[5] царя Креонта попросили полубога помочь загнать в специальные стойла предназначенных для холощения трехлетних быков. Остаток дня промелькнул, как одно мгновенье – среди мычания оскорбленных рогатых чудовищ, тяжкого топота их копыт и яростного полыхания багровых бычьих глаз. Никакая охота не могла сравниться с этим: грозно склоненные рога, дрожь напряженных мускулов и, наконец, миг упоительного торжества, когда необузданная сила громадного зверя уступает силе героя!
На другой день Геракл без особого труда выследил и убил кабана, а потом занялся куда более трудной работой, чем охота на вепрей или единоборство с быками: уселся у костра дошивать штаны, торопясь покончить с этим делом до прихода насмешника-Иолая.
Наконец Геракл сделал последний стежок, навестил Эсара, поужинал вместе с его семьей и рано отправился спать, прихватив для Иолая половину зажаренного козьего желудка...
Но Иолай тем вечером так и не появился.
Он не пришел на Киферон и на следующее утро, и на следующий день, и к закату...
Он не вернулся из Фив и на рассвете шестого дня.
*
– «Это были лучшие Дафнофории в моей жизни!» – так сказала Мегара, касаясь пальцем его щеки и щурясь от солнечного луча, пробивающегося сквозь узкое окошко.
А потом она сказала: «Ведь это не тебя отправили в изгнание, Иолай, так зачем ты уходишь на Киферон?»
Всю ночь ее тело было податливым воском в его руках, ее ласковый щекочущий шепот нежно шелестел возле его щеки, но теперь принцесса со злобным привизгом крикнула: «Ах, так? Хорошо, убирайся к своему Гераклу! Уходи! Только не думай, что я буду покорно открывать тебе дверь всякий раз, когда ты вздумаешь сюда явиться! Я тебе не какая-нибудь порне из Нижних Фив!»
Глаза дочери Креонта сверкнули при этих словах, как два раскаленных уголька, и обожгли его больнее, чем обожгли бы настоящие угли...
Но, догнав Иолая уже у двери, Мегара снова принялась его целовать, и ее прощальные слова были такими же сладкими, как ее прощальные поцелуи.
Ее волосы знакомо пахли розами, золотые звезды, нашитые по вырезу платья, больно кололи его грудь, но Иолай с радостью терпел бы эту боль еще и еще, если бы Мегара вдруг не оттолкнула его от себя и не хлестнула новым разгневанным взглядом.
А потом она сказала...
– ...ИОЛАЙ!!! ЧТОБ ТЕБЯ ГАРПИИ ВЗЯЛИ, ГДЕ ТЫ БЫЛ?!!
Иолай вздрогнул, внезапно осознав, что он идет по Кренидской дороге, что на него галопом летит вырвавшийся из-за поворота всадник, что этот всадник что-то ему кричит...
В следующий миг он отскочил к обочине, сбросил с плеча сумку и приготовился защищаться. Глупец, ну почему он не взял с собой меч, а луки разобрал и накрепко привязал к колчанам?!
Наездник круто осадил лошадь, спрыгнул, побежал к нему, и тут Иолай понял, что верзила в варварских штанах, в кожаной длинной рубашке и в петасе с обвисшими полями – никто иной, как Геракл! Но даже всевидящий Зевс сейчас наверняка не узнал бы своего сына... Ну и вид же у него был, о боги!
Иолай разжал кулаки и принялся хохотать.
– С тобой все в порядке? – воскликнул Геракл, хватая его за плечи. – Ты не ранен?
– А почему... я должен... быть ранен? – всхлипывая от смеха, откликнулся Иолай. – Ой, не могу! Значит, ты все-таки сшил себе штаны? Иу, видел бы ты себя со стороны! А этот дырявый петас ты выпросил у Автоноя? А рубашку, небось, содрал с Тевтара? За... Зачем ты так вырядился, о боги? Вы что там, на Кифероне, по ошибке отпраздновали Дионисии вместо Дафнофорий?
– Где ты столько времени пропадал?! – заорал в ответ Геракл. – Ты сказал, что вернешься через три дня, а сегодня пошел уже шестой!
Иолай взглянул на лицо приятеля под широкими полями петаса и перестал смеяться.
– Ну подумаешь, загулял немного, что такого? – проворчал он. – Днем больше, днем меньше, какая разница? Да перестань ты меня трясти, ты мне уже все зубы расшатал!..
– Какая... Разница?
Полубог отпустил его, распрямился, постоял немного и пошел к Зелии, которая успела сойти с дороги и щипала пыльную траву под придорожными тополями.
– Эйя, подожди, ты куда?
Иолай подхватил тяжелую сумку, хромая, побежал за Гераклом, но тот уже поймал за узду свою гнедую и вскочил к ней на спину – пусть не так лихо, как это делал Тевтар, зато так резко, что бедная Зелия покачнулась.
– Геракл, стой! – Иолай вцепился в гриву лошади, не давая развернуть ее мордой к Эритрам. – Подожди! Ладно, не сердись, я не думал, что...
– Хирон был прав, – глядя на уши лошади, бесцветным голосом проговорил Геракл. – Ты не умеешь думать!
– Он так сказал? Да подожди ты! А... Что ты вообще здесь делаешь? Ты что, собрался идти за мной в Фивы?
Геракл молча ударил пяткой в бок Зелии и все-таки сумел ее развернуть.
– Ты что, спятил?! – болтаясь на шее лошади, завопил Иолай. – Нет, это ты не умеешь думать! Вернувшихся до срока изгнанников побивают камнями, здесь тебя не спас бы никакой Радамант!..
– Ну и что? – холодно отозвался Геракл. – Тебе-то какая разница?
Потерявшая терпение кобыла сильно мотнула головой, решив избавиться от настырного крикливого двуногого, вцепившегося в нее похуже иного клеща; Иолай отлетел к обочине, упал и заорал:
– Да ведь я сначала хотел выйти через Огигейские ворота! А если бы мы с тобой разминулись? Неужели ты надеялся, что тебя не узнают в Фивах в этом дурацком наряде?
– Жаль, что мы не разминулись, – подбирая поводья, бросил со спины Зелии Геракл. – Если бы меня забили камнями, может, по другую сторону Стикса я бы, наконец, от тебя отдохнул!
Он гаркнул на лошадь гортанным коротким криком Тевтара и так же, как Тевтар, откинулся назад на первом полу-плетре бешеного галопа.
– Ну уж нет... Тебе не удалось бы так легко от меня отделаться, – поднимаясь на ноги, пробормотал Иолай. – Если бы тебя забили камнями, я ушел бы через Стикс вслед за тобой, дубина!
* * *
Геракл затоптал вылетевший из костра уголек и бросил в огонь последнюю можжевеловую ветку.
– Я принесу еще хвороста, – приподнявшись, сказал Иолай. – А потом расскажу тебе одну забавную вещь, я недавно услышал ее от Эфалида...
– Не надо больше хвороста, зачем? Пусть догорает... Когда догорит, я пойду.
– Куда пойдешь?
Геракл поднял глаза на облака.
– Мне пора возвращаться. Я и так слишком здесь засиделся.
Следуя его взгляду, Иолай посмотрел на вечернее яркое небо: красные, желтые и лиловые полосы расписали небосвод до самого Океана, розовые облака с дымчатыми краями светились так, как будто внутри каждого из них был разложен костер.
– Да, ведь ты здесь уже не первый день, я и забыл, – глядя на пламенеющие облака, медленно проговорил Иолай. – Геракл, скажи... А там, наверху, закат красивее, чем здесь, на земле?
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
[1] Белона – «Игла», считалось, что именно эта девушка изобрела иглу.
[2] Пеплос – женское платье.
[3] Перевод Я.Глосковера.
[4] Ризотом – «копатель корешков», они занимались сбором сырья для лекарств.
[5] Буколои – пастухи, присматривавшие за коровами и быками.
Глава шестнадцатая. Любовные удачи и неудачи - 1
На небо взлететь, о смертный, не пытайся,
Не дерзай мечтать о браке с Афродитой,
Кипрскою царицей, или
С дочерью прекрасной Порка,
Бога морского. Одни страстноокие
Входят хариты в Кронидов дворец.
Алкман, 7 век до н.э. (перевод В.Вересаева)
1
– Ну, что бы теперь сказали разборчивые женщины твоего племени, Тевтар? Согласились бы они пойти за нас замуж?
Тевтар искоса взглянул на Иолая, не переставая трясти плотно закупоренный деревянный сосуд с кобыльим молоком, – оставалось только удивляться терпению, с каким скиф весь вечер предавался этому нудному занятию.
– Нет, – коротко ответил он.
– Иу, это почему? Что им еще нужно, вашим меотийкам? Ты поразил меня в самое сердце, Тевтар!
Тевтар откупорил сосуд и принялся осторожно сливать сыворотку на землю.
– Тханка, ты гордишься тем, что научился скакать верхом и метко стрелять, – пренебрежительно бросил он. – Но даже сейчас ты мог бы сойти только за мальчика моего племени. На наших праздниках тебе никогда не поднесли бы чашу, из которой пьют взрослые мужчины!
– Да? И что же нужно сделать, чтобы считаться в вашем племени взрослым мужчиной?
– Для этого нужно, чтобы с уздечки твоего коня свисала кожа, снятая с голов убитых тобою врагов, ты понял, тханка?
Иолай давно уже перестал обижаться на словечко «тханка», прекрасно зная, что оно означает. Так на родине Тевтара, в далекой Меотии, называли только что родившихся жеребят, не умеющих даже толком стоять на неокрепших ножках, – беспомощных, неумелых, глупых сосунков.
Нет, они с Гераклом давным-давно не были тханками, их лошади и луки были теперь послушны им так же, как Тевтару, и все-таки словечко «тханка» неотступно следовало за ними вот уже третий год. Что ж, в конце концов, это было не обиднее, чем привычное «жеребята» Ликимния!
– И сколько кусков кожи свисало с твоей уздечки, Тевтар? – весело осведомился Иолай.
Скиф бросил на него один из своих косых зловещих взглядов и коротко ответил:
– Три.
– Ха, всего лишь? А я-то думал...
– Но их было бы шесть, если бы я содрал кожу с голов последних убитых мною врагов.
– Почему же ты этого не сделал?
Табунщик вышвырнул из сосуда плотный сгусток на льняную тряпку и перекрутил ее так, что она затрещала.
– Потому что эти твари напали на нас внезапно, – сквозь зубы проговорил он. – Они подкрались к нашей акчаде ночью, во время дождя, и их было в десять... Нет, в двадцать раз больше, чем нас!
– Какие твари? Кто на вас напал, Тевтар? – спросил Геракл.
– Моссинеки! – скиф выплюнул это слово, как самое мерзкое ругательство. – Эти трусы всегда нападают стаей, как крысы в голодный год, они рубят на куски своих стариков, варят их мясо вперемешку с бараниной и жрут, такую смерть они почитают самой лучшей смертью в мире...
Геракл взглянул на Иолая, и тот движением бровей дал понять, что, по его мнению, Тевтар говорит серьезно. Наверное, так и было – варвар просто не умел шутить.
Скиф шлепнул на плоский камень сверток с выжимками кобыльего молока и придавил его другим таким же камнем.
– Ха, немногие из моссинеков, которые напали на нас той ночью, дожили до своей «лучшей смерти»! – со зверским оскалом бросил он. – Они подыхали в грязи под копытами наших коней, они подыхали под нашими мечами – и визжали перед смертью, как самые настоящие крысы! Мой брат успел убить четырех врагов, прежде чем на него накинули аркан и протащили по камням, моего отца моссинеки издалека забросали стрелами, но так и не отважились приблизиться к нему на длину меча! Только меня и Отера, сына Хиссака, взяли живыми, потому что мы потеряли сознание от ран...
– И моссинеки продали тебя тому старику, который научил тебя так здорово говорить по-эллински? – тихо спросил Геракл.
– Нет. Сперва меня выменяли на пару мешков зерна пафлагонцы и выставили на невольничьем рынке Илиона[1], а уж потом... – Тевтар отбросил в сторону деревянный сосуд.
– Сколько же лет тебе было, когда ты попал в Элладу?
– Столько же, сколько вам сейчас. Семнадцать солнц.
– Нам уже по восемнадцать! – живо возразил Иолай.
– Пусть так, но вы еще не убили ни одного врага, потому вы всего лишь мальчики, не мужчины. Мой отец никогда не отдал бы за вас даже самую неуклюжую из моих сестер...
– Хорошо, что в нашей стране девушки и их отцы не такие жестокие, как в вашей, – засмеялся Иолай.
– Жестокие?
Тевтар окунул палец в вытекающую из-под камней жидкость, лизнул его и удовлетворенно кивнул головой. Геракл и Иолай следили за действиями скифа с живейшим интересом: они знали, что после того, как содержимое тряпки будет высушено, получится восхитительный кобылий сыр – гиппака.
– Разведите костер, тханки, – велел раб Ликимния его племянникам. – Разведите костер, и я расскажу вам, какие девушки и женщины жили раньше у нас в Меотиде по берегам реки Танаис!
В начале зимы, в коварный месяц алалкомений, когда солнце соединялось с Козерогом и Борей начинал яростно хлестать мокрым хвостом по облысевшим кронам деревьев, киферонские склоны пустели – пастухи перебирались в каменные дома у подножья горы, угоняя стада в долину до весны.
В лесах выли голодные волки (многие уверяли, что то воют не волки, а эринии, обитающие в здешних пещерах), быки и коровы топтались в прочных зимних хлевах, свиньи нагуливали жир в тесных теплых закутах, а у мерцающих очагов рассказывались нескончаемые истории, под которые вечера пролетали стремительно, как быстрокрылые ласточки.
Вперемешку с историями о Дардановом и Огигейском потопах, о Персее, о похищенной Зевсом Европе и других стародавних событиях пастухи толковали о совсем недавних временах, когда на Кифероне охотились и пасли скот фиванские Диоскуры, братья Зет и Амфион.
Ссылаясь на слова отцов и дедов, рассказчики обстоятельно вспоминали, как близнецы расправились с мучительницей своей матери, жестокой Диркой, как братья привязали царицу к рогам свирепого быка, как бросили потом ее истерзанное тело в Диркейский источник... Похоже, на Кифероне не было ни одного пастуха, чей дед или отец не присутствовали бы самолично при этой расправе!
А та высокая каменная загородка, что стоит вокруг овечьего выгона на северном склоне? Ее построил когда-то Амфион, мой дед сам видел, как младший Диоскур сидел тогда на большом бревне, – ну, на том, что лежит в зарослях дрока слева от тропинки, – и наигрывал на подаренной Аполлоном кифаре, а камни под звуки его струн сами собой укладывались в прочную стену! Говорят, потом сын Зевса точно так же возвел ограду вокруг дома своего приемного отца Агенора, вы все знаете этот дом, в нем сейчас живет внук Агенора Карм... Тот, кто сомневается в правдивости моих слов, может хоть сейчас пойти глянуть и на загородку, и на ограду, и на бревно, на котором любил сиживать Амфион!
В углях очага светилось множество «просяных зерен», предвещающих близкую бурю, по закопченным стенам карабкались сороконожки, и Иолай, развалившись возле огня, задумчиво говорил:
– Интересно, через сколько лет у этого очага будут рассказывать про ограду вокруг овечьего выгона, которую Геракл поставил два года назад вместе с Кором?
– Ладно тебе... – толкал его в спину Геракл, но Иолай, обернувшись и одарив приятеля смеющимся взглядом, продолжал:
– Нет, ты представь себе эти будущие рассказы: «А вы знаете, кто возвел ту могучую каменную стену? Сам Геракл, мой отец видел это собственными глазами! Да-да, сын Зевса возвел ее за один день, очистив от камней весь северный склон – тот, кто сомневается в правдивости моих слов, может хоть сейчас пойти глянуть и на знаменитую ограду, и на чистый склон, и на...»
– Я тебе покажу, как меня передразнивать! – замахивался на шутника Авсон.
– «...И на источник, из которого после работы пил Геракл, – привычно увернувшись от крючковатого посоха, продолжал Иолай. – Как, вы не знаете, кто такой Геракл? Да это же брат знаменитого героя Иолая! Он потом помогал Иолаю во многих его великих подвигах – в меру своих невеликих сил, конечно...»
Геракл хохотал вместе со всеми и так хлопал "знаменитого героя" по спине, что тот чуть не стукался лбом о дубовый столб возле очага.
На очаге призывно благоухала начиненная кусочками свиного сала дикая коза – Геракл с Иолаем подстрелили ее после двух дней охоты в насквозь промокшем холодном лесу, и Автоной уже развязывал винный мех, чтобы первым возлиянием почтить Гестию, а вторым – Зевса Киферония, владыку здешних благословенных мест.
В углах посапывали спящие собаки, Кор чинил прохудившийся башмак, на женской половине тихо пели о печальной судьбе Нарцисса, который каждый день с тоской вглядывался в свое отражение в источнике близ Феспий, видя в нем лицо любимой умершей сестры-близнеца...
Геракл и Иолай очень любили такие вечера.
И летние вечера у холостяцкого костра на северном склоне Киферона они тоже очень любили.
К закату спадал исступленный дневной зной, заставлявший дрожать воздух и лопаться камни, с заснеженных вершин принимались дуть прохладные этезии, небо над вершинами раскрашивалось буйными красками заката – и к костру у больших камней за дубовой рощей начинали стекаться обжаренные солнцем усталые пастухи с ближайших киферонских пастбищ.
На других склонах в это время тоже загорались огни, но лишь у этого костра, который все давно называли «костром Геракла», пастухи засиживались далеко за полночь, забывая, что завтра им опять подниматься чуть свет.
Свободные и рабы, буколои и пойменесы[2], эполои[3] и табунщики-варвары сидели вместе у мерцающих углей, делили поровну еду, пили вино из одного меха и по очереди совершали возлияния в честь эллинских и варварских богов. Эти возлияния всегда благосклонно принимались богами, и споры у этого костра никогда не переходили в ссоры, а тем более в – драки. Все ссоры как-то сами собой затихали рядом с Гераклом: как можно было обозвать кого-то «презренным катопадом»[4] в присутствии сына Зевса, который сам и пас овец, и возился со свиньями, и таврил коней вместе с табунщиком-скифом?
Все на Кифероне знали, что Гераклу предначертана великая судьба, но покамест любимый сын громовержца, казалось, вполне довольствовался мойрой обычного пастуха. И пастухам порой случалось забывать, что семье Геракла принадлежит почти четверть киферонских стад, что его божественный отец правит на Олимпе, а наставником Геракла был знаменитый кентавр Хирон… Забывать до тех пор, пока полубог не убивал огромного вепря, схватиться с которым в одиночку не решился бы, пожалуй, сам могучий Зет, или пока Геракл не спасал жизнь укушенному змеей козопасу, или пока навестить изгнанника не приезжали зять фиванского царя Ликимний, прекрасная Алкмена, а то и сам наследный принц Менекей. Что там! – даже наследник трона могучих Микен, Эврисфей, явился однажды в сопровождении пышной свиты на Киферон, чтобы познакомиться со своим двоюродным племянником[5].
Самый глупый подпасок знал, что лишь из-за козней Геры власть над Микенами унаследовал чахлый Эврисфей, а не великий Геракл. Никто не мог сказать, откуда это стало известно – неисповедимы пути Оссы и Фамы! – но многие поговаривали также, что благодаря опрометчивой клятве, которую царица богов хитростью выманила у Зевса, его сыну предстоит пойти когда-нибудь в услужение к Эврисфею, чтобы получить свободу только после совершения десяти подвигов…
«Не десяти, а двенадцати!» – «Не двенадцати, а двадцати – и не только свободу, но и бессмертие!» – «Не, не только бессмертие и свободу, а впридачу дочку Геры в жены, вечно юную Гебу!» – «Олухи вы! И чего ради великий Геракл пойдет в услужение к недоноску, у которого едва хватает силенок поднять охотничье копье?»
На последний вопрос у пастухов не находилось ответа…
Однако, как бы то ни было, «недоносок» и «великий Геракл» расстались не только по-дружески, но и почти по-родственному. Геракл подарил Эфрисфею плащ из волчьих шкур, а вскоре из Микен пришел ответный дар: четыре могучих вороных касситских жеребца.
Эти жеребцы понравились даже Тевтару, хотя скиф не уставал бурчать, что ни у касситов, ни у фракийцев не найдешь таких лошадей, какие пасутся в его родных степях.
Пастухи всегда с интересом слушали рассказы табунщика про чудеса далекой Меотиды, где зимой вода становится тверже камня, где костры не сушат, а, наоборот, мочат землю, – но порой все-таки не могли удержаться от недоверчивого хмыканья: уж слишком трудно было поверить в то, что на родине Тевтара снег может валить по десять дней кряду, да так густо, что ничего не разглядишь на расстоянии вытянутой руки!
Куда проще было поверить в Актеона, превращенного Артемидой в оленя, тем более, что случилось это совсем недалеко отсюда, у платейского источника Гаргафия, на скале под названием «Актеоново ложе». С плоской вершины этой скалы злосчастный внук Кадма подсмотрел за купанием девственной богини, и там на каменном крутом склоне до сих пор виднелась выбоина от оленьего копыта...
Но в тот вечер Тевтар не стал рассказывать ни о снежных бурях, ни о метких стрелках из лука – одноглазых аримаспах, ни о чудовищных грифах. Зажав в руке кружку с разбавленным вином, скиф повел рассказ о народе женщин-воительниц, живших по берегам реки Амазон в годы молодости его деда.
– Эти женщины говорили, что ведут свой род от бога войны, и никто из встречавшихся с ними в бою не сомневался в этом. Даже самые юные амазонки управлялись с конем, мечом, арканом и луком проворнее, чем ваши женщины управляются с прялкой и иглой, и их войско совершало победоносные походы от берегов Фасиса до берегов Гебра...
– Ладно тебе, Тевтар! Ты еще скажи, что пока эти бабы воевали, их мужчины сидели по домам за прялками да куделью! – недоверчиво хмыкнул Автоной.
– В племени амазонок вовсе не было мужчин, ахеец. Кроме жалких калек-рабов, которых воительницы называли "бени-лока"...
– Чего-чего?
– Как-как?
– "Бени-лока" – "не поднимающие глаз". Своим пленникам амазонки ломали руки и ноги, чтобы те не могли бежать и бунтовать, и посылали этих убогих рабов трудиться на полях, мельницах и маслобойнях. Амазонки считали, что удел женщин – путешествия и сражения, а удел мужчин – рабский тяжелый труд....
– Во-во, и моя мать считает точно так же, – понимающе кивнул Гальс. – Она думает, что я родился только для того, чтобы вкалывать с утра до ночи...
– Подожди, Гальс! – шикнул Иолай, не сводя жадных глаз со скифа. – Ну же, рассказывай дальше, Тевтар! Неужели и вправду все амазонские девушки умеют скакать верхом и стрелять?
– Девушки? – Тевтар отхлебнул из кружки и оскалился – сейчас этот оскал означал у него улыбку. – Да у амазонок скачут верхом и стреляют из лука даже пятилетние девчонки! А едва у девочки начинает появляться грудь, как она с мечом, секирой или копьем отправляется в поход вместе со своей матерью. Мой дед однажды видел, как амазонка, которой едва исполнилось пятнадцать солнц, сошлась в бою с тремя вооруженными до зубов колхами: у нее был только короткий меч да пельта[6], но она одолела всех троих, забрызгав свою лошадь кровью по самое брюхо!
– Ну и ну! Вот это женщины! – воскликнул Иолай, но Эвхем, новый эполой царя Креонта, дюжий фокеец со свежим клеймом взятого в бою раба на запястье, недоверчиво пробасил:
– Ежели в племени амазонок нету мужчин, от кого тогда эти бабы рожают себе детей? От своих жалких искалеченных рабов, что ли?
– Эллин! – снова оскалился Тевтар (на этот раз его оскал был ничуть не похож на улыбку). – Ты не хуже меня знаешь, что от рабов рождаются только рабы, а свободные люди рождаются только от свободных! Нет, если бы какой-нибудь бени-лока осмелился взглянуть на дочь Ареса, она бы вырвала ему глаза... Но раз году, в весеннюю птичью пору, воительницы разжигали костры на пограничных землях у реки Амазон, и тогда мужчины моего племени переходили через реку, чтобы сойтись с ними уже не в войне, а в любви. Если после этого у амазонки рождалась девочка, мать оставляла ее себе, а если мальчик – отсылала его в племя отца... И не было воинов бесстрашнее, чем дети амазонок, потому что ни одна из них не подпустила бы к себе мужчину, убившего меньше трех врагов!
– Иу! Тевтар, и вам не боязно было любиться с такими дикарками? – воскликнул Гальс.
Тевтар и Иолай посмотрели на Гальса с почти одинаковым выражением лица; табунщик отхлебнул вина, полуприкрыл глаза и медленно проговорил:
– Помню, дед однажды сказал, что стоило бы убить не трех, а тридцать врагов, чтобы еще раз провести ночь с той, которая стала матерью моего отца.
Скиф выплеснул в огонь остатки вина из своей кружки, но не сказал, в чью честь совершает возлияние.
Все сидящие у костра переглянулись.
– Так ты, значит, внук амазонки, Тевтар?! – вскричал Иолай. – Вот это да! Расскажи, какая она была?!
– Я никогда ее не видел. Через год после того, как родился мой отец, амазонки в последний раз ударили в свадебные барабаны, а еще через год...
– Еще через год? – поторопил умолкшего скифа Иолай.
Он никак не мог привыкнуть к тому, что торопить Тевтара бесполезно, что варвар продолжит свой рассказ только тогда, когда сам пожелает. Вот и сейчас табунщик подождал, пока его опустевшую кружку наполнят вином, сделал несколько больших глотков, потом еще посидел, чуть покачиваясь, пристально глядя на припорошенные пеплом угли – и после нового щедрого глотка заговорил:
– Наши старики рассказывали, что богиня любви разгневалась на царицу амазонок за то, что воительница не приносила ей жертв, а почитала только бога войны... В отместку богиня сделала так, чтобы сын царицы, Танаэс из племени абиев, загорелся вожделением к собственной матери. Молодой воин долго боролся со своей страстью, но наконец, отчаявшись, утопился в реке Амазон. С той поры река стала называться его именем, а царица, чтобы избавиться от укоров духа своего сына, увела амазонок прочь из наших краев. Говорят, она с боями прошла до реки Термодонт на другом краю Понта Аксинского и поставила там город, а ее дочь однажды водила свои войска даже на Илион...
– А-ла-ла! – сияя глазами, воскликнул Иолай. – Ради любви такой женщины, наверное, и вправду стоит убить сколько угодно врагов!
Пастухи негромко засмеялись, но Геракл покачал головой.
– Что же это за любовь – сойтись на несколько ночей, зачать ребенка и снова разойтись, не зная даже имени этой женщины?
– Ну, имя-то, небось, можно было у нее спросить? – неуверенно предположил Гальс.
– А ты, Гальс, хотел бы никогда не видеть своей матери? – с необычной для него горячностью возразил Геракл. – И ты согласился бы никогда не видеть свою дочь? – покосившись на Тевтара, он добавил уже спокойнее: – И мне кажется, женщины не должны воевать. Не хотел бы я, чтобы моей матери или, скажем, сестре пришлось брать в руки копье или меч...
– Геракл прав! Я б тоже ни в жизнь не позволил своей дочери взять копье...
– У тебя же нет дочери, Авсон!
– Ну и что? А если бы была – не позволил бы!
– Зато возиться день-деньской в свинарнике – этого своим дочерям и женам никто не запрещает...
– Ты что ж думаешь, Автоной, бабам лучше воевать, чем управляться с хозяйством?
– Не знаю... Но я был в бою, и я однажды помогал сиботам Теламона, и я не знаю, что тяжелее – биться с минийцами или закидывать на ограду хряков!
– Потому что все теламоновы сиботы – дурень на дурне, и хряков они холостят по-дурному! А я давно уже не закидываю своих на ограду, у меня для этого есть такое удобное бревно...
– Я же говорил не об этом, Авсон!
– Само собой, ты всегда болтаешь не о том! Вот и толкуй лучше о своих быках-коровах, а про хряков я тебе сам все расскажу!
– Если амазонки такие лихие бабы, как же тогда Беллерофонту удалось их победить?..
– Ха! Любой сумел бы расколошматить целое войско, если бы имел крылатого коня и благословение олимпийских богов...
Разговор, как река, раздробился на множество журчащих вразнобой ручейков, а скиф, осушив очередную кружку, вдруг загудел вполголоса протяжную песню, похожую на завывание ветра в вершинах деревьев. На него почти никто не обращал внимания: что толку прислушиваться к пению на чужом языке? – но Геракл и Иолай уже достаточно хорошо знали клекочущий язык Тевтара, чтобы понять в этой песне все слова...
– В весеннюю ночь, в ночь полной луны
под стук барабанов и стук сердец
они вели коней через воды реки -
воины с сердцами свирепых волков,
воины с отвагою яростных львов,
воины с мечами во вражьей крови,
воины, никогда не знавшие страха.
А у костров за рекой их ждали те,
на чьих мечах еще дымилась горячая кровь,
женщины с сердцами свирепых волчиц,
женщины с отвагою яростных львиц,
женщины, которые никогда не рожали детей от трусов...
– Пошли, Иолай, – сказал Геракл. – Завтра нам рано вставать, если мы хотим поохотиться да еще починить крышу Алкимедону...
– Ты иди, – не сводя глаз с Тевтара, откликнулся Иолай. – Иди, я еще посижу!
– Только воин, готовый набросить аркан на саму смерть,
только воин, способный сразиться с богом войны,
только воин, объезжавший любого коня,
сходился в ту ночь у реки Амазон
с женщиной, готовой набросить аркан на саму смерть,
с женщиной, ведущей свой род от бога войны,
с женщиной, объезжавшей любого коня -
сходился с ней не в войне, а в любви!
Геракл поднялся, но продолжал стоять у костра, слушая монотонное пение скифа:
– Рядом с ними пылал раскаленный костер,
и такою же жаркой была их любовь,
и в любви, как в бою, ни один не хотел
ни сдаваться, ни трусить, ни назад отступать -
лишь такая любовь порождает бойцов,
готовых набросить аркан на саму смерть,
способных сразиться с богом войны,
достойных перейти через реку Амазон,
чтоб под стук барабанов и стук сердец
любить женщину, которая никогда не обнимет труса...
Дальше Тевтар замычал уже без слов, и Иолай наконец тряхнул головой, поднялся и сказал:
– Ладно, пошли... Радуйтесь, люди!
– Радуйся, Иолай, радуйся, Геракл! – вразброд отозвались пастухи, а некоторые не ответили, поглощенные спорами об амазонках.
------------------------------------
Комментируйте, пожалуйста! Ставьте лайки, если понравилось.
--------------------------------------
[1] Илион – Троя.
[2] Пойменес – овечий пастух.
[3] Эполой – козопас. Буколои считались самыми уважаемыми среди пастухов, за ними шли пойменесы, эполои ценились меньше всего.
[4] Катопад -“овечий вожак”, козел, который вел овечье стадо.
[5] Эврисфей был сыном Сфенела, брата отца Алкмены.
[6] Пельта - небольшой щит в форме полумесяца.
Любовные удачи и неудачи - 2
2
Вокруг темных кустов кружились светлячки, в густой тени деревьев мелькали легкие светлые силуэты – киферонские нимфы любили послушать пастушьи байки, но никогда не отваживались приблизиться к костру.
Пройдя между больших валунов, от которых все еще веяло дневным жаром, Геракл и Иолай побрели в темноте дубового леса по устланной опавшими листьями тропинке.
– В такую жару и думать нечего скрадывать дичь, – заметил Геракл, прислушиваясь к хрусту сучков у себя под ногами. – Поспим немного, а перед рассветом заляжем у Диркейской заводи. Хорошо бы на этот раз принести Лее что-нибудь покрупнее зайца!
– Да, сейчас ей нужно есть побольше мяса, да с кровью, – рассеянно отозвался Иолай. – Кстати... Насчет крови – знаешь, наверное, ты прав. Я бы тоже не хотел, чтобы Лея набрасывала аркан на саму смерть, или чтобы это делала Мегара. Но насколько все было бы проще, если бы для того, чтобы завоевать Мегару, мне всего-то надо было убить десяток врагов! Радуйся, Эйрена!
– Радуйся... – тихо донеслось из темноты, зашелестели быстрые шаги, зашумели сомкнувшиеся ветки, и Геракл в который раз подивился способности своего товарища различать нимф в лицо и по именам. Сам он часто путал нимф даже при свете дня, все они казались ему похожими друг на друга, но Иолай знал наперечет всех обитательниц пещеры Сфрагидион.
– Попросить, что ли, прорицание у Эйрены и ее подруг, – тоскливо пробормотал Иолай. – Хотя что толку от прорицаний там, где нужен просто дельный совет!
– Я бы с радостью дал тебе совет, но ты ведь все равно ему не последуешь, верно?
– Конечно, если он будет таким же, как в прошлый раз! Если ты опять посоветуешь выбросить Мегару из головы, тогда можешь оставить свой совет при себе, спасибо.
– А если я посоветую что-нибудь другое?
– Тогда давай. Может, для разнообразия ты скажешь что-нибудь умное...
Геракл долго молчал, размышляя, потом махнул рукой и безнадежно выпалил:
– Выбрось Мегару из головы!
Громкий смех, кажется, спугнул из кустов еще одну нимфу, хотя, может, это был не в меру робкий сатир или детеныш лани.
– Нет, а если серьезно, вот что мне яснее ясного безо всяких советов и прорицаний, – отсмеявшись, сказал Иолай. – Раз у меня нет сокровищницы с грудами золота и серебра, нет богатых земель и стад, чтобы заплатить Креонту достойную едну, значит, мне остается единственный способ заполучить Мегару в жены – это совершить какое-нибудь великое деяние... Вроде того, что помогло твоему предку Персею получить в жены эфиопскую царевну Андромеду. Что скажешь?
Геракл ничего не сказал, он только покрутил головой, надеясь, что в темноте Иолай этого не увидит. На нужные слова у него просто не хватало духу, а ради других не стоило открывать рот.
Давно уже прошли те времена, когда его приятель возвращался из своих отлучек в Фивы, насвистывая, как весенняя птица. Теперь он приходил из Фив с угрюмым посеревшим лицом, словно возвращался не от любимой женщины, а с поля боя после проигранного сражения, и подолгу мрачно молчал, да Геракл и не спрашивал ни о чем. Ему и так все было ясно: о многом он узнал от Ликимния, кое-что осторожно выведал у Менекея, а об остальном догадался сам.
Так что теперь полубог знал совершенно точно: это сражение и впрямь вчистую проиграно Иолаем, но вот чего Геракл не знал – это как объяснить незадачливому жениху, что у него нет шансов не только получить Мегару в жены, но и завоевать ее любовь. Для фиванской прицессы то, что Иолай считал их великой вечной любовью, значило теперь не больше, чем давным-давно выпитый фиал вина, а сам Иолай был для нее чем-то вроде надоевшей игрушки, которую все-таки жалко бросить. Несколько раз Геракл порывался объяснить все это другу, но всякий раз у него не хватало решимости для подобного разговора, да и не поверил бы Иолай его словам. Поэтому Геракл мог только вновь и вновь советовать незадачливому влюбленному: «Выбрось Мегару из головы!» – хотя с тем же успехом он мог бы приказывать ветру Борею: «Не вой!»
Отмахиваясь от этих глупых надоедливых советов, вконец отчаявшись разобраться в происходящем, Иолай, как в последней цитадели, укрепился в спасительной мысли, что он сам во всем виноват: он ведь так и не собрал для Креонта едну! За три года жизни на Кифероне он не обзавелся ни единым быком, не скопил ни единой мины серебра, не прикупил ни единого плетра земли и теперь даже не тешил себя надеждой скоро разбогатеть. С удивительной (как ему самому казалось) рассудительностью Иолай перестал обыскивать киферонские пещеры в поисках сокровищ и в последнее время то и дело принимался вспоминать о героях, получивших царских дочерей в жены в награду за свои беспримерные подвиги...
Гераклу эти разговоры все больше напоминали болезненный навязчивый бред.
Сын Зевса по опыту знал, что в таких случаях лучше всего молча дать Иолаю выговориться, поэтому на пути через дубовую рощу ни единым словом не перебил горячие многословные рассуждения товарища о редкостной удаче Персея, которому посчастливилось обнаружить оставленную на пожрание морскому чудовищу Андромеду. А-ла-ла, да если бы мне подвернулся подобный случай, я бы справился с целой дюжиной морских чудовищ безо всякого там шлема-невидимки и без крылатых сандалий Гермеса!
Отогнав упоительное видение: Мегару, прикованную к скале на берегу Эврипа, Геракл с трудом удержался, чтобы не напомнить Иолаю, что бой с чудовищем вовсе не помог Персею получить руку спасенной им эфиопской красавицы. Родители царевны раздумали отдавать ее в жены спасителю, как только Персей разделался с морским чудищем, герою даже пришлось прибегнуть к голове Горгоны Медузы, чтобы обратить в камни войско, посланное против него любящей тещей Кассиопеей!
Какое-то время Геракл колебался, говорить об этом или не говорить, – а Иолай уже толковал про аргосского царя Прета и про его дочь Филонею.
– Отдал же Прет Филонею в жены герою Беллерофонту за то, что тот обратил в бегство ликийское войско. И не только отдал за него свою дочь, но и сделал его соправителем! А твой двоюродный дед, царь Мегар Алкафой? Он получил царство Мегарея и руку его дочери в награду за то, что убил киферонского льва! А Ликимний, сын рабыни, породнился с Креонтом благодаря победе Амифтриона над тевмесской лисицей... Ну, что скажешь, Геракл?
– Скажу, что дело теперь за малым – нужно только дождаться, пока в окрестностях Фив опять появится какое-нибудь чудовище, а Креонт объявит награду за его шкуру. Правда, львы на Кифероне не встречались со времен молодости Алкафоя... И хорошо, что их здесь больше нет – значит, завтра мы сможем спокойно поохотиться на коз.
– И это говорит будущий великий герой! – возопил Иолай. – Значит, ты предпочитаешь охотиться на коз вместо того, чтобы сражаться со львами?!
– Угу. И мы ведь еще должны починить завтра крышу дома Алкимедона, забыл? Так что охота на львов подождет, у нас есть дела поважнее.
За этим разговором они подошли к своей хижине, и Иолай в сердцах пнул лежащее у ограды бревно.
– А я предлагаю за неимением чудовищ убить сначала Алкимедона, – заявил он. – А уж потом можно будет с чистой совестью починить его крышу!
– Ну и шуточки у тебя!
– Нет, я серьезно – давай убьем Алкимедона и выдадим Лею за одного из пастухов... Скажем, за Гальса, по сравнению с Алкимедоном он просто сокровище!
– Мда, Алкимедон, конечно, не сокровище, тут ты прав... И все-таки мы должны его терпеть.
– Эт-то еще почему?
– Ради Леи, ты сам знаешь.
– Вот ради Леи-то как раз и нужно его убить!
– Ладно тебе... Лея любит своего мужа, а что характер у него не мед, тут уж ничего не поделаешь.
Геракл сел на бревно, и Иолай опустился рядом.
– Не понимаю я такой любви, – въедливо напомнил он недавние слова полубога. – По мне, так уж лучше сойтись друг с другом на несколько ночей, зачать ребенка и снова разойтись, чем все время терпеть рядом такого поганца, как Алкимедон... Впрочем, если бы Лея была амазонкой, Алкимедон бы к ней даже близко не подошел, и она не носила бы сейчас ребенка от этого труса!
Только воин, готовый набросить аркан на саму смерть,
только воин, способный сразиться с богом войны,
только воин, объезжавший любого коня
сходился в ту ночь у реки Амазон
с женщиной, готовой набросить аркан на саму смерть,
с женщиной, ведущей свой род от бога войны,
с женщиной, объезжавшей любого коня,
с женщиной, которая никогда не обнимет труса... – задумчиво промурлыкал он и надолго умолк.
Геракл тоже молчал.
Он не был уверен, что муж Леи – трус, но что тот – угрюмый, вечно всем недовольный брюзга, с этим трудно было поспорить. Порой Геракл едва сдерживался, чтобы не назвать Алкимедона более крепким словцом.
Но при всем при том Алкимедон был высоким широкоплечим красавцем, на которого часто заглядывались многие девушки и даже замужние женщины Платей... Однако в присутствии мужа Лея всегда словно съеживалась и гасла, и точно так же съеживалась и гасла рядом с отцом малышка Фиало. Стоило главе семьи вернуться домой, как Лея сразу переставала смеяться и петь, а Фиало забивалась в укромный уголок за изголовьем кровати или жалась к ногам Геракла, чье имя начала выговаривать раньше, чем имя своего отца. Девочка никогда не бежала навстречу Алкимедону, как всякий раз бежала навстречу Гераклу – чтобы ехать потом на его плече, свысока поглядывая на других детей, – и она никогда не забрасывала отца своими смешными щебечущими вопросами, которыми без устали забрасывала Геракла и Иолая, и она никогда не пыталась угощать Алкимедона своей хрисоколой[1], как угощала всегда их двоих...
А Лея никогда не встречала мужа такой радостной улыбкой, какой всегда встречала Иолая.
Жители Платей, конечно, не пропускали всего этого мимо глаз и ушей – каких только слухов не ходило по деревне про «аркадийскую дикарку», сплетни шлепались о стены маленького домика на околице, словно комки грязи...
Но Лея продолжала радоваться каждому приходу своих друзей, а Алкимедон был вынужден терпеть в доме незваных гостей, потому что они исправно снабжали его свежей дичью и помогали вести его полудохлое хозяйство. Собственно, хозяйство Алкимедона вот уже третий год держалось в основном на плечах Геракла: сын Зевса помогал мужу Леи с пахотой и жатвой, чинил его амбары и ставил хлева его скоту, пополнял его овечье стадо ягнятами из стада Ликимния и не давал развалиться его ветхому дому...
А Иолай делал все, чтобы в этом доме Лея не грустила, и ему это неплохо удавалось! Перед Гераклом Лея до сих пор почему-то немного робела, зато с Иолаем болтала и смеялась, как девчонка, перешучивалась с ним и даже играла в «черепаху».
А однажды, закончив починку ограды, Геракл вошел в дом и увидел, что Лея сидит у очага и осторожно вытаскивает из курчавых волос его приятеля репьи. Приткнувшись к ее коленям, закрыв глаза, Иолай сидел молча и неподвижно, и при этом у него было такое лицо, что Геракл бесшумно подался обратно за порог и только уже во дворе рискнул сделать выдох.
Фиало подбежала к нему, спеша похвастаться найденной за воротами сосновой шишкой; Геракл сел на деревянный чурбан возле свиного корыта, посадил девочку к себе на колени и стал играть с ней в дактили, перебирая пальцами по ее ладошке.
– Жили-были пять братьев дактилей, сыновей великой богини Реи, пять искусных бронзовщиков, они вместе ковали мечи... Первым по наковальне ударял Акмон, вторым по ней ударял Дамнаменей, третьим по ней ударял Кельмис...
Сын Зевса так увлекся этой детской игрой, что увидел Алкимедона лишь тогда, когда тот уже подходил к крыльцу.
– Четвертым по наковальне ударял Иасий!!! – во все горло гаркнул Геракл, слегка напугав Фиало. – Радуйся, Алкимедон!!! Я только что починил твою ограду!!!
Хозяин дома хмуро обернулся – он явно не собирался радоваться починке своей ограды так же бурно, как радовался ей сам мастер.
– ...А Иолай сейчас чинит сарай за домом! – крикнул Геракл, ссаживая Фиало с колен. – Кстати, мне кажется, эти ворота тоже стоит поправить, а может, лучше сразу поставить новые? Взгляни-ка! – обняв мужа Леи за плечи, полубог потащил его к ограде, продолжая громко рассуждать о том, какие ворота лучше поставить – дубовые или буковые, а может быть, кедровые.
– Я думаю, тут будут здорово смотреться ворота из каштана, обсаженные по бокам цветущим миндалем, – сказал сзади Иолай, и Геракл немедленно отпустил Алкимедона.
– Что, ты все уже закончил? – обернулся он. – Починил?
– Да, все закончил, починил, осталось только поменять ворота... Может, прогуляемся завтра на Киферон и выберем для них подходящее дерево, а? Возьмем Лею, Фиало, завернем к Автоною за вином, зажарим на костре барана... Что скажешь, Алкимедон?
Судя по лицу Алкимедона, он с радостью сказал бы очень многое, но Геракл знал, что крестьянин сейчас посопит, побурчит и согласится. Против даромовой выпивки и дармового угощения этот прижимистый субъект никогда не мог устоять, а для Леи с Фиало были праздниками такие дни, проведенные на Кифероне.
Обожравшись баранины, напившись еле разбавленного вина, Алкимедон крепко засыпал в тени под кустом, и после этого Лея могла без помех купаться в укрытой шиповником заводи Диркейского источника, малышка могла без помех учиться у Геракла плести венки, а иногда к их компании присоединялись даже нимфы из пещеры Сфрагидион... И тогда от веселого смеха и беготни начинали осыпаться лепестки с шиповниковых кустов!
Нимфы, в отличие от женщин из Платей, быстро подружились с «аркадийской дикаркой», и – благодаря их стараниям – храп главы семьи не прерывался до позднего вечера, какие бы шумные игры ни затевались в двух шагах от него... Иолай часто полушутя-полусерьезно предлагал нимфам превратить мужа Леи в нового Эндимиона[2], но на это не были согласны ни горные девы, ни Лея, и уж тем более на это не согласился бы сам Алкимедон: он тяготился и единственной дочерью, а пятьдесят дочерей наверняка не захотел бы иметь даже во сне!
Да, Алкимедон не задумываясь променял бы пятьдесят наследниц на одного-единственного наследника, но муж Леи последним узнал Великую Весть в тот вечер, когда нимфы-прорицательницы ужасно всех удивили, вдруг поздравив Лею с будущим сыном. Ореады утверждали, что она должна родить в шестой день месяца букатия – в день, суливший мальчику веселый характер, острый ум и удачу в любовных делах.
В таких случаях обитательницы пещеры Сфрагидион никогда не ошибались, значит, дело теперь оставалось за малым: последить, чтобы в доме Леи всегда было вдосталь еды, позаботиться, чтобы у нее было поменьше тяжелой работы, и постараться не обращать внимания на брюзжание Алкимедона, который успешно скрывал радость по поводу скорого рождения долгожданного сына.
– ...Эйя, ты что, заснул? Чем спать, сидя на бревне, пошли лучше в дом, подремлем немного перед охотой!
– А может, Лея права, – с надеждой пробормотал Геракл, послушно поднимаясь с бревна и направляясь к калитке, – как только она родит мальчика, у них с мужем все наладится?
– Не понимаю, чем мальчик может быть лучше нашей Фиало! – обернулся Иолай.
– Я тоже этого не понимаю. Но Лея говорит, что Алкимедон всегда мечтал иметь сына...
– Плевать мне на его мечты! Но если этот урод еще раз посмеет толкнуть Лею или швырнуть в малышку хутрой, кожа, снятая с его безмозглого черепа, украсит уздечку моего коня! – сквозь зубы пообещал Иолай и вошел в хижину, оставив Геракла в тягостном сомнении: всерьез это было сказано или все-таки в шутку?
*
В захудалой деревушке Платеи, прилепившейся к северному подножию Киферона, было не больше трех десятков домов, но когда Геракл и Иолай ехали верхом по единственной улице деревни, им казалось, что в Платеях живет вдвое больше народу, чем во всех семивратных Фивах. Из-за каждой ограды на них таращились любопытные глаза, каждый встречный обязательно останавливался и провожал их взглядом, и перешептывания катились за ними неотступней, чем шорох опавшей листвы катится по лесу за осенним ветром Аргестом.
– Похоже, они все здесь давно не ели мяса, – сказал Геракл, придерживая на холке своей лошади тушу убитой лани.
– Нет, дело тут не в мясе, а в твоих штанах, – ухмыльнулся Иолай. – Платейцы сбежались, чтобы полюбоваться на твою одежду. Отважный ты человек, Геракл, я бы ни за что не рискнул показаться на людях в таком наряде!
– Конечно, твоей отваги не хватает даже на то, чтобы надеть такой наряд на охоту в безлюдной чаще. Что ж, если ты предпочитаешь быть заживо ободранным колючками – дело твое!
– Да, предпочитаю! Я скорее поцелую сатира в зад, чем выряжусь в варварские лохмотья! – запальчиво ответил Иолай, кинув взгляд свое голое колено, в кровь исполосованное терновником. – К тому же, истинная отвага состоит в том, чтобы не бояться уколов колючек... Ты еще не сварился в своих кожаных доспехах, тханка?
– Жарковато немного, тут ты прав... Но истинная отвага как раз в том и состоит, чтобы не бояться жары и того, что о тебе подумают люди – понял, тханка, э?
По правде говоря, гораздо больше, чем жара, Геракла донимали неотвязные взгляды и перешептывания – а ведь так бывало всякий раз, стоило им с Иолаем появиться в Платеях, неважно, верхом или пешком, с добычей или без нее, в эллинской одежде или в скифской. С самого рождения Фиало они учились не обращать внимания на подобные вещи, утешая себя мыслью, что перед Молвой со Сплетней бессилен любой герой, и все же выносить многозначительные шушуканья и взгляды было куда труднее, чем выносить царапанье терновых колючек.
Поэтому приятели ехали по улице шагом, непринужденно болтая друг с другом и делая вид, что кроме них во всех Платеях никого больше не существует...
– ...Радуйся, Иолай! Радуйся, Геракл!
– А! Радуйся, Ориада!
Нет, кое-кто здесь все-таки существовал: из-за ограды дома Ниса их окликнула дочка здешнего бронзовщика Ориада. Эта девушка была единственной подругой Леи, она всегда приходила в гости к "аркадийской дикарке" и звала ее к себе – уже из-за одного этого следовало остановиться и вежливо поздороваться с дочерью Ниса...
К тому же Ориада была не только доброй, но и красивой, ее пышным темно-рыжим волосам и гибкой талии могла бы позавидовать любая из киферонских нимф... Вот было бы здорово, если бы Иолай наконец заметил, что Мегара не стоит и мизинца этой крестьянской девушки, хотя за самое скромное платье фиванской принцессы можно было купить весь дом Ориады с ее любимой козой впридачу.
– Вы поболтайте тут пока, ладно? – предложил Геракл, трогая пяткой бок Зелии. – А я отвезу Алкимедону дичь, с этим лучше не медлить по такой жаре...
Иолая не пришлось долго упрашивать, он охотно спрыгнул с Сиринги, облокотился об ограду и заговорил с Ориадой о приближающихся Дионисиях. Почему бы ей на этот раз не провести праздник на Кифероне? На северном склоне возле источника Дирки, как всегда, соберутся пастухи со своими семьями, и она тоже могла бы туда прийти вместе с отцом, матерью и старшим братом! Да, жаль, что Лея к тому времени еще не успеет родить и не сможет...
Вопль Геракла прервал Иолая на середине фразы, спутал его мысли, отшвырнул прочь от ограды.
Геракл кричал так, словно в живот ему воткнули нож и теперь проворачивали клинок в ране!
При этом вопле Иолай начисто забыл об Ориаде, забыл о Дионисиях, забыл обо всем на свете – и рванулся вперед, как камень, выброшенный из пращи. Только через несколько домов он вспомнил о своей оставленной на произвол судьбы лошади, последними словами проклял себя за глупость, но не повернул назад, а продолжал бежать, расталкивая крестьян, распугивая кур, перепрыгивая через головы играющих на дороге детей.
Новый страшный вопль застиг его возле дома Леи, и, заставив шарахнуться на всю длину узды привязанную к воротам Зелию, Иолай ворвался во двор с криком:
– Геракл, держись!..
Он сразу увидел, что держаться нужно было не Гераклу, а Алкимедону.
Сын Зевса – хвала богам, целый и невредимый! – сжимал загривок Алкимедона, со сдавленным рычанием окуная его голову в свиное корыто, не давая разогнуться и вздохнуть, а крестьянин булькал, захлебывался в жидком пойле, отталкивался от корыта руками, елозил по земле ногами, но не мог вырваться из мертвого захвата полубога...
Пару мгновений Иолай с разинутым ртом смотрел на эту невероятную сцену, а потом тихий стон заставил его оторвать глаза от рычащего от бешенства друга, и он увидел Лею, скорчившуюся возле крыльца, рядом с тушей убитой лани. Широко раскрытые глаза молодой женщины были похожи на мутные глаза этой лани, и Иолай, метнувшись вперед, шлепнулся на колени перед крыльцом.
– Лея!!! Что с тобой, что случилось?!
Лея попробовала приподняться, через силу улыбнулась, но ее губы тут же скривились в гримасе боли, и она упала на бок, щекой в пыль.
– Геракл! – в ужасе взвыл Иолай. – Иди сюда, ей плохо!
Похоже, только этот вопль и спас жизнь Алкимедону. Геракл выпустил свою жертву и выпрямился, пошатываясь, как пьяный.
– Он ее ударил... – пробормотал он, идя к дому. – Этот мерзавец ее ударил...
– Что?!
Иолай вскинул глаза на товарища и не узнал его лица. Такую гримасу ярости он видел на человеческом лице всего один раз в жизни – на лице Ификла перед тем, как тот швырнул кифару в затылок Лину! С рук Геракла стекала вонючая жижа, его голос был так же неузнаваем, как и его лицо.
– Этот подонок ударил ее в живот... Лея, как ты?!
– Что-о?!
Иолай перевел взгляд на Алкимедона.
Несостоявшийся утопленник стоял на четвереньках рядом со свиным корытом, булькал, кашлял, стирал с физиономии жидкое пойло, и сквозь страх и злобу в его глазах, как пузыри в болотном окошке, лихорадочно бурлили вопросы: так от кого же из этих двоих нагуляла брюхо его жена?! Кто из них заделал ей ублюдка – Геракл или Иолай?! Иолай или Геракл?! Геракл или...
– Иолай!! Не надо!..
Лея вцепилась в его руку – и тем самым спасла своего мужа от неминуемой смерти.
С каким наслаждением Иолай докончил бы сейчас то, что не успел сделать Геракл, – утопил бы Алкимедона в свином корыте, свернул его поганую шею, содрал кожу с его тупой башки и украсил этой кожей уздечку своей Сиринги! А потом точно так же расправился бы с соседями, которые гроздьями повисли на ограде, перекаркиваясь, словно стая могильных ворон!
Но Лея, совсем как тогда на складе Клеона, судорожно сжимала его руку, и Иолай отложил расправу с соседями и Алкимедоном на потом...
Тем временем Геракл успел прийти в себя, осторожно поднял Лею и понес в дом.
– Иолай, скачи в Фивы, – сказал он тем отрывистым решительным тоном, какой появлялся у него только в самые отчаянные минуты. – Привези сюда Леонтея, скажи ему...
Он положил тихо стонущую женщину на кровать, и Иолай поспешил укрыть ее теплой хленой.
– Скажи, что здесь без него не обойтись, привези его как можно скорее!
– Лучше ты его привези! – перебил Иолай. – А я пока побуду с... – он тут же осекся и замотал головой. – Нет, тебе ведь нельзя в Фивы, как я забыл!
– Пожалуйста, поторопись! Нет времени, чтобы препираться!
За изголовьем послышался тихий писк, Геракл наклонился и извлек из-за кровати Фиало – девочка была до смерти перепугана, но, кажется, цела и невредима. Очутившись на руках у Геракла, она уткнулась носом в его плечо и немедленно с облегчением разревелась, а полубог поверх ее растрепанных черных кудряшек нетерпеливо взглянул на товарища.
– Ну же, торопись, не стой!
– Да... – Иолай заставил себя выпустить руку Леи. – Да, не беспокойся! Я привезу сюда Леонтея хотя бы на холке коня! – бросившись к двери, он уже из-за порога прокричал:
– Держитесь тут без меня, слышите?
Ему нужно было спешить, как никогда в жизни, и все же он не смог удержаться от маленькой мести: точным пинком отправил Алкимедона обратно в свиное корыто, а за воротами мимоходом опрокинул Филагра, взахлеб обсуждающего увиденное со старым сплетником Горгием...
Как Филагр поднялся на ноги, как Алкимедон выбрался из корыта, Иолай уже не видел: он сорвал поводья Зелии с ограды, криком послал гнедую в галоп и только возле соседнего дома перебросил ногу через ее спину. Из-под копыт лошади вправо и влево разлетались люди, но вместо того, чтобы придержать кобылу, наездник ударил ее пяткой в бок и подогнал неистовой скифской руганью.
Иолай вернулся в Платеи к заходу солнца, везя перед собой совершенно разбитого и ошарашенного своей первой в жизни скачкой верхом Леонтея. А в полночь Лея родила мертвого мальчика и сама осталась в живых лишь благодаря искусству того, кого Хирон считал после Асклепия лучшим своим учеником.
В ту ночь Геракл и Иолай убедились, что кентавр по праву может гордиться Леонтеем. А еще убедились, что их наставник напрасно потратил столько лет на обучение двух ничтожеств, которые оказались не в силах защитить женщину, спасти ребенка, покарать мерзавца.
– Надеюсь, с Ясоном из Иолка Хирону повезет больше, чем с нами, – пробормотал Геракл, ежась от предрассветного ветра. – Вряд ли Ясон вырастет таким же никчемным, как мы с тобой...
Это были его первые слова с тех пор, как Леонтей выгнал их из дому, велев отправляться спать. Сам молодой врачеватель давно уже храпел под навесом на куче сена, в доме рядом с Леей хлопотала теперь Ориада, мать которой спала на кровати рядом с Фиало... Где был сейчас Алкимедон, Иолай и Геракл не знали, да и не интересовались этим. Они понуро сидели на пороге дома, глядя на пирующих вокруг полусъеденной туши лани собак, и даже не пытались прикрикнуть на обнаглевших четвероногих дармоедов.
– Явись я сюда хоть немного раньше, этого бы не случилось... – глядя на свои перемазанные засохшей свиной болтушкой руки, прошептал Геракл. – Это я во всем виноват!
– Не ты, а я застрял возле дома Ниса, – еще тише откликнулся Иолай. – Если бы я проехал мимо...
– И если бы мы оба не вели себя, как два глухих слепых болвана! – с отчаянием перебил Геракл. – Ведь вся деревня болтала об одном и том же, только мы с тобой ничего не слышали и не замечали!
– Ты же сам всегда говорил, что герои не должны прислушиваться к сплетням, помнишь?
Сын Зевса низко опустил голову.
– Да, сражаться с Оссой и Фамой, наверное, потрудней, чем с самим Аресом! – проворчал Иолай, и непонятно было, кого он пытается утешить этими словами: товарища или себя самого. – Ничего, когда-нибудь мы доберемся до этих божественных сплетниц и посворачиваем их тощие куриные шеи! И... Как ты думаешь... Может, когда Лея проснется, она позволит мне сломать хотя бы парочку ребер Алкимедону, а?
Над крышами спящей деревни дымился туман, в углу двора топтались лошади, обожравшиеся собаки искали, где бы закопать кости, над вершинами Киферона наливалось красками рассветное небо, в ветвях вяза за оградой начали подавать голос дрозды...
И все вокруг – от тумана до птичьего верещания – было полно бессилия, вины и тоски. Тоска, бессилие и вина пропитали сам воздух холодного утра, перемешались с кислым запахом свиного пойла, с железистым запахом крови, которой была пропитана земля двора и все простыни в доме...
Потом Иолаю и Гераклу еще не раз придется терпеть поражения от богов, от мойр и от людей, но это первое свое поражение они запомнят навечно и будут вспоминать в самые безнадежные дни по обе стороны реки Стикс. Многие их тоскливые, безрадостные мгновения будут потом пахнуть точно так же: свиной болтушкой, бессилием, виной и кровью – человеческой и оленьей...
* * *
– Так что забавного ты хотел мне рассказать?
– Забавного? Забавного... А, ну да! Эфалид на днях принес интересные новости об Иолае, не знаю, может, ты уже слышал об этом...
– О чем?
– Ну, раз спрашиваешь, значит, не слышал. Так вот, Иолай недавно отплыл на Сардинию, чтобы основать там колонию феспийцев.
Геракл пожал плечами.
– Что ж, надеюсь, ему будет сопутствовать удача. Иолай – славный мальчик...
– Да, вот только с отцом ему не повезло. Но подожди, я еще не все рассказал!
– Пока не вижу в этом ничего забавного.
– Сейчас увидишь: знаешь, каких колонистов повез на Сардинию Иолай? Он хочет заселить остров молодцами, которых родили от Геракла пятьдесят дочек Феспия! Твоими сыновьями, понял, Геракл?
– Что?
Впервые Геракл утратил свое олимпийское спокойствие, растерявшись совсем как раньше, по ту сторону Стикса.
Иолай подбросил в костер последнюю кучку хвороста и принялся наслаждаться видом сбитого с толку, смущенного бога.
– Какие еще сыновья? – пробормотал Геракл, отрывая кусок за куском от травинки. – Какие пятьдесят дочек Феспия?
– Как, неужели ты не помнишь? – изумился Иолай. – Неужто ты забыл ту дивную ночь, тот праздник Диониса, тех подпоясанных змеями красоток, те жаркие объятья, то молодое вино...
– То молодое вино, после которого тебе пришлось искупаться в Диркейском источнике – да, я его помню! Но еще я помню, что у Феспия было десять дочерей, а не пятьдесят. Его жене Мегамеде было все-таки далеко до свиньи Авсона Клеопатры. И...
– А вот молва говорит, что у Феспия было ровно пятьдесят дочерей! – с шельмовской ухмылкой перебил Иолай. – И еще молва утверждает, что ты сошелся со всеми Феспиадами за одну ночь, а потом все они родили от тебя по сыну – представляешь радость Феспия и его затраты на пеленки? Э, нет, погоди, я ошибся – не все Феспиады родили по сыну, старшая и младшая родили даже по двойне, итого ты увеличил население Феспий на полсотни с лишним дюжих героев! Так говорит народная молва, Геракл... Я бы на твоем месте страшно гордился таким признанием своей мужской силы!
Но Геракл уже пришел в себя; он выбросил измочаленную травинку и ответил улыбкой на улыбку.
– Иолай, а народная молва случайно не говорит, сколько среди внуков Феспия было светловолосых?
– А?
На этот раз пришла очередь Иолая в смущении потянуться за стебельком "полевого петушка".
– Думаю, если поискать, среди этих мальчуганов найдутся и скуластые, узкоглазые, – задумчиво проговорил Геракл. – Как думаешь, тханка, а?
[1] Хрисокола – детская еда из льняного семени и меда.
[2] Эндимион – прекрасный юноша, возлюбленный Селены, которая погрузила его в вечный сон и родила от него пятьдесят дочерей.
Глава семнадцатая. Дионисии
Феспий радушно принимал Геракла в течение пятидесяти дней, и каждую ночь, перед тем как Геракл должен был выйти на охоту, посылал к нему на ложе одну из своих дочерей (а всего их было у Феспия пятьдесят). Этих дочерей родила Феспию Мегамеда, дочь Арнея. Феспий хотел, чтобы каждая из них родила ребенка от Геракла. Геракл же, полагая, что с ним каждую ночь спит одна и та же, сошелся таким образом со всеми.
Аполлодор, «Мифологическая библиотека», 2 век до н.э.
1
Плеяды и Орион склонились к западу, скот перегнали с верхних пастбищ в предгорье, табуны лошадей радостно носились по отаве, бурно пошедшей в рост после первых осенних дождей.
С вершин Киферона теперь все чаще скатывались гремящие грозы, северо-западный ветер Аргест дважды приносил не только молнии и ливень, но и крупный больно секущий град. Но стоило отшуметь грозе, как земля стремительно высыхала под ярким солнцем, которое было, однако, уже не таким безжалостно-раскаленным, как летом. Изнуряющая жара кончилась, воздух сделался легким и чистым, и наяды с восторгом плескались в бурных потоках, еще недавно струившихся тоненькими ручейками.
В погожие вечера пастухи могли теперь со спокойной душой подолгу засиживаться у костров – кончились хлопоты с обустройством на новых пастбищах, и ничто не мешало им сидеть у огня хоть до утреннего появления Волопаса...
В последнее время на огонек «костра Геракла» начал частенько захаживать Феспий, царь соседнего города у подножия Геликона. На Геликоне у царя паслись одиннадцать стад, а еще два его овечьих стада отращивали руно на сочных травах у источника Дирки, поэтому Феспию было зачем наведываться на Киферон... Вот только за длинными разговорами у костра он почти всегда забывал, зачем сюда пожаловал, и назавтра являлся снова, чтобы опять забыть проведать своих овец.
Обычно Феспий оставлял колесницу внизу у дубовой рощи и вместе со своим возничим Белом пешком поднимался к разложенному за рощей костру. Бел тащил на плече мех геликонского вина, а царь шагал впереди с корзиной фруктов и во весь голос распевал пастушьи песни – киферонские пастухи всегда издалека узнавали о его приближении и радостно встречали как самого Феспия, так и неизменный мех с вином. Честно говоря, киферонскому вину далеко было до геликонского.
– Э, мальчики, да ведь это еще не самый лучший урожай! – говорил Феспий, пока Бел щедрой рукой разливал пурпурное вино в подставленные отовсюду деревянные кружки. – Зато в нынешнем году вино должно получиться на славу, виноград нынче выдался просто необычайный! И яблок в этом году на Геликоне уродилось столько, что там уже некуда ступить из-за падалицы, у нас даже дикие свиньи давно воротят рыла от яблок, правда же, Бел?
– Истинная правда! – солидно подтверждал возничий. – Да что там свиньи, на днях источник Гиппокрена вышел из берегов из-за запрудивших его течение яблок, груш и слив! Когда эти плоды перебродят в ручье, на всем Геликоне не найти будет ни одной трезвой наяды... Верно я говорю, царь?
– Еще как верно! Но какая разница, все равно скоро начнутся Дионисии, и тогда во всей Аонии останутся трезвыми только малые дети! – Феспий выплескивал немного вина из кружки и торжественно провозглашал: – Да преумножится слава Огнерожденного от одного края Ойкумены до другого!
Все сидевшие у костра по очереди совершали возлияния в честь Диониса, зная, что следующим возлиянием геликонского гостя будет возлияние в честь Эрота – этому богу царь никогда не забывал воздать хвалу.
Весь городок Феспии прежде всех других богов почитал именно Эрота, изображение крылатого лучника у городских ворот всегда было увито цветочными или лиственными гирляндами. А бог любви в ответ на эти знаки внимания щедро одаривал царство Феспия своими милостями: нигде больше овцы не рождали таких здоровых и крепких ягнят, как в феспийских комах, нигде больше не росло столько обильно плодоносящих фруктовых деревьев, сколько росло их на Геликоне, и нигде во всей Аонии не вызревал такой замечательный виноград, как на склонах этой горы. Ходили слухи, что даже змеи, смертельно ядовитые в других краях, на Геликоне теряли свою ядовитость, и их укус становился не опасней пчелиного... Бел с Феспием не уставали подтверждать, что все это – чистая правда!
К самому царю Эрот тоже проявил особую благосклонность, одарив его десятью дочерьми, такими же цветущими, как их мать Мегамеда, и такими же жизнерадостными, как их отец...
– Да, иметь дочерей – большое счастье, – частенько говаривал Феспий после шестого или седьмого возлияния, – огромное счастье, да! Могу пожелать каждому из вас, мальчики, дожить до подобного счастья... Но все-таки одиннадцать женщин в семье – столько счастья нелегко бывает выдержать старому человеку вроде меня! Одиннадцать женщин – это, пожалуй, чересчур много, ох-хо-хо...
– А разве счастья бывает чересчур много? – невинно осведомлялся Иолай.
– Всего может быть чересчур много, как, например, яблок в этом году. Я очень люблю яблоки, мальчики, но есть каждый день яблоки, повсюду видеть яблоки, ходить по ковру из яблок – нет, это уже чересчур! И своих дочек я тоже очень люблю, да-да, но... Поскорее бы хоть одна из них родила мне внука, раз уж боги не наградили меня сыновьями!
– Так за чем же дело стало? – восклицал Иолай, звонко хлопая Гальса по сутулой спине. – Вон Гальс у нас пока что холостой! Эйя, приятель, как ты смотришь на то, чтобы породниться с царем Феспием, а?
Смущенный Гальс надвигал петас поглубже на лоб и начинал сбивчиво бормотать о том, что ему надо проведать опоросившуюся свинью, посмотреть, все ли в порядке с ней и с ее одиннадцатью поросятами...
– Да ничего с твоей свиньей не сделается, мальчик, посиди с нами еще! – махал рукой Феспий. – Бел, подлей-ка ему вина, не видишь – у него уже пустая кружка! Эх, вот бы мои дочки принесли мне столько внуков, Гальс, сколько твоя свинья принесла тебе поросят! Пожертвую-ка я Эроту белую корову с вызолоченными рогами, пусть он поскорее пошлет мне внуков – высоких, сильных, смелых молодцов... Таких, как наш Геракл, чтобы они могли свалить быка, ухватив за рога, – вот тогда даже Орхомен не посмеет посягнуть на мои пограничные гермы!
С этими словами царь принимался откровенно рассматривать Геракла, а Геракл потихоньку начинал отодвигаться от костра – и отодвигался все дальше до тех пор, пока совсем не пропадал в темноте за чужими спинами.
Но стоило упомянуть в разговоре Орхомен, как все тут же забывали о семейных проблемах Феспия и принимались толковать про этот ненавистный город – город страшных злодеяний, кровавых праздников и преступных царей. Орхомен всегда был чем-то вроде дремлющего за Копаидским озером чудовища, готового в любой момент проснуться и разинуть кровожадную пасть; так время от времени и случалось, так случилось в последний раз всего пять назад, и кто знает, когда могло произойти снова?
Между дубами проносились летучие мыши, над вершиной Геликона приглушенно громыхала гроза, в уютных отблесках костра поблескивала окруженная седым пушком розовая лысина Феспия – а пастухи наперебой честили проклятых минийцев, не забывая помянуть крепким словцом Ино, коварную мачеху Фрикса и Геллы. Судя по словам пастухов, самым ужасным преступлением орхоменской царицы было вовсе не то, что она пыталась погубить своих пасынков, а то, что она, старшая дочь Кадма, посмела выйти замуж за минийского царя Афаманта.
И никто не поддерживал Геракла, когда тот напоминал, что та же самая Ино самоотверженно воспитывала маленького Диониса, сына своей погибшей сестры Семелы, за что и была погублена ревнивой богиней Герой. Гера помрачила разум Афаманта, и, спасаясь от преследования безумного мужа, Ино с сыном Меликертом на руках бросилась с утеса в море и была превращена в благодетельную морскую богиню Левкофею, помогающую морякам...
– Ха, неблизко же ей пришлось бежать! – презрительно хмыкал Автоной. – Сколько стадий отделяет Орхомен от Эврипа[1], не помнишь, Кор?
– По мне так вовсе не стоило трудиться, насылать на Афаманта безумие, все минийцы и без того кровожадные безумцы и скоты! – яростно бросал Бизант, потерявший сына в последней войне с Орхоменом.
Его брат Меагр немедленно соглашался, подкрепляя свои слова таким забористым ругательством, что в темноте за дубами смущенно ойкали нимфы.
– Да, что уж тут скажешь про минийцев, если они умудрились превратить в кровавое безобразие даже благодетельный праздник Диониса... – задумчиво кивал Феспий. – У них этот праздник называется Агриония – «Побуждение к дикости», в этот день служитель святилища Диониса гоняется с мечом в руке за девушкой из рода Миния, а если настигнет ее – убивает...
– Вот это-то как раз правильно! Я бы и сам поубивал всех поганых выродков Миния! – сквозь зубы откликался Бизант.
– Но ведь еще недавно во время праздников Диониса кровь лилась не только в Орхомене, но и по всей Элладе, – снова возражал Геракл. – Хирон рассказывал, как в Аргосе перепившиеся женщины живьем пожирали своих младенцев, как фиванского царя Пенфея растерзали пьяные менады, среди которых были его мать и тетка, как царь Ликург по вине Диониса зарубил топором своего сына, приняв его за виноградную лозу...
– Да уж, погулял Огнерожденный в юности, ох, погулял! – добродушно соглашался Феспий. – Говорят, в Лидии Дионис перебил столько народу, что там до сих пор большое поле зовется Пангема – «Кровавое». Но ведь все эти страшные дела Бромий совершил из-за безумия, которое наслала на него мачеха, Гера... И вот что я скажу вам, мальчики – да упасут нас всех мойры от гнева царицы богов!
– Не знаю, как там в Лидии или в Аргосе, а у нас на Кифероне менады как-то раз растерзали целое овечье стадо, – наконец высказывался старый Авсон. – Дед говорил, они налетели на стадо во-он там, за источником Дирки, и он едва спасся, взобравшись на дерево, а по всей дубовой роще тогда болтались овечьи кишки...
– Ну, это уже слишком! – с улыбкой отзывался феспийский царь. – Мои дочки никогда себе такого не позволяли! Задушить парочку-другую змей – еще куда ни шло, раз уж у менад теперь модно подпоясываться задушенными змеями, но рвать на куски живых овечек – нет, это уже чересчур! Мы ведь не кровожадные минийцы, правда?
– Хвала всем богам, нет! И все-таки накануне Дионисий я всегда загоняю свинок под крышу и покрепче запираю свинарник. Кто знает, что могут выкинуть женщины, которые подпоясываются задушенными змеями? А Клеопатра вот-вот должна снова опороситься, и ей незачем любоваться на то, что вытворяют эти бесстыдницы, тьфу!
За день до Дионисий прогремела большая гроза, превратив все дороги и тропки в потоки жидкой грязи, и, едва пастухи раздули костер, к огню подобрался сатир, перепачканный в глине от кончиков копыт до кончиков торчащих из курчавой шевелюры рогов.
Сатир повел вздернутым носом, махнул хвостом и нахально осведомился:
– Ну, и чем нас сегодня будут кормить?
– Хворостиной по спине, ежели опять насыплешь мне глины в похлебку, – проворчал Автоной, вешая котелок над огнем. – Эйя, поосторожнее маши своим грязным хвостом, кому сказано!
Авсон расстелил на бревне влажный плащ, уселся на него и сокрушенно вздохнул:
– Чем ближе Дионисии, тем нахальнее становятся сатиры... Прямо как мухи, которые больнее всего кусают к концу лета!
– Я тебя, кажется, еще не кусал! – огрызнулся сатир. – И не лягал, но если ты очень попросишь...
– А вон Геракл с Иолаем идут! – обрадованно сказал Авсон. – Теперь-то уж ты не побезобразничаешь, козлорогий!
Сатир обиженно выпятил губы и приветствовал вновь прибывших тихим вызывающим «Бэ-э!».
Геракл опустился на бревно рядом с Авсоном, а подошедший следом за полубогом Тевтар устроился по другую сторону костра: он недолюбливал сатиров. Последним к костру подковылял Иолай, который сам был сейчас похож на сатира – грязь покрывала его с головы до ног, его мокрые волосы слиплись в лихие рожки. Он швырнул на землю лошадиный потник и, шипя и морщась, осторожно улегся на него.
– Охо-хо, доканает тебя когда-нибудь твоя эвменида, – жалостливо разглядывая Иолая, покачал головой Авсон. – Где ж это видано – позволять лошади такое с собой творить, охо-хо!
– Эвменида? У нас таких кобыл называли не добрыми, а подлыми, – скривил губы Тевтар. – Мой отец говорил, что когда кобыла вот эдак бьет задом и показывает белки, с ней лучше не связываться, а сразу отправить ее обратно в табун! Ты, конечно, как знаешь, тханка, но я бы на твоем месте...
– Нет! – не отрывая щеки от потника, отрезал Иолай. – Я не отправлю Алекто в табун! Ликимний подарил ее мне, она моя, слышишь, Тевтар?
– Да, вот только сама Алекто об этом явно не знает, – пробормотал Геракл.
– Ничего, скоро узнает! – упрямец сверкнул зелеными глазами, очень светлыми на грязном лице. – Она еще узнает, что значит принадлежать воину, способному объездить любого коня... Ох! – Иолай попробовал было приподняться, но скривился и снова лег на живот.
– Тевтар, пожалуйста, не пой больше Иолаю песен про амазонок, – попросил Геракл. – Эти песни действуют на него, как гиппоман на коня, он от них становится совсем сумасшедшим!
– Лучше бы ты попробовал забраться не на лошадь, а на корову, – посоветовал сатир. – У коров больше места на спине, и они не кусают за ноги тех, кто на них садится! К тому же, за коровьи рога держаться удобнее, чем за...
– Ты, хвостатый наглец! – взревел только что подошедший к костру Меагр, яростно нацелив палец на сатира. – Это ты вчера шастал по моему пастбищу и катался верхом на самой удойной моей корове?!
– А?.. Что?.. – нервно пробормотал сатир и, быстро перебирая копытцами, переполз по бревну подальше от Меагра – уж больно у того был разъяренный вид. – Нет, это был не я! Клянусь фаллосом Приапа!
– Ну подожди, еще раз увижу тебя на пастбище – сдеру с тебя шкуру и сделаю из нее эгиду, понял, засранец?!
– Да я вчера даже близко не подходил к твоим коровам! – воскликнул козлорогий так горячо, что всем стало ясно – он врет. – Я вчера за весь день не тронул даже ни одной нимфы, не то что какой-то презренной вонючей коровы...
– Кстати, Плисфен, насчет нимф, – буркнул Иолай. – Если Эйрена еще раз мне пожалуется, что ты не даешь ей проходу, я обломаю тебе оба рога, запомни!
– Иу-иу, до чего я перепугался! – нагло скаля крупные лошадиные зубы, проблеял сатир. – Да ты сперва оторви пузо от земли, доходяга, а потом уж тянись к моим рогам...
– Плисфен, – негромко проговорил Геракл. – Ты его слышал – и понял, я надеюсь?
– А, двое на одного, да? – Плисфен на всякий случай смерил взглядом расстояние до дубовой рощи. – Ладно, больно мне нужны ваши нимфы и коровы! Хм... Так нам сегодня дадут здесь пожрать?
– Даже не надейся, что я налью тебе много похлебки, – проворчал Автоной. – Вон идут еще гости, Гальс, вынь-ка еще две... Нет, четыре миски!
– О, да это царь Феспий!
– Радуйся, Феспий!
– Мы как раз тебя вспоминали!
– Тебя и Бела! Радуйся, Бел!..
– Радуйтесь, мальчики! – пропыхтел Феспий, но вид у царя сегодня был отнюдь не радостный, а его возничий впервые шагал за ним налегке, без меха с вином.
Вслед за Белом и Феспием к костру поднялись двое воинов в полном вооружении; они молча воткнули древки копий в мокрую землю и присели на корточки у огня.
Прежде царь никогда не являлся сюда с охраной, и все обменялись тревожно-вопросительными взглядами.
– Что-то случилось, Феспий? – Иолай кое-как сел, морщась и держась за бок.
– Охо-хо... Да, случилось! И чем мы только прогневали богов, за что они наслали на нас такую напасть, да еще накануне Дионисий?
– Какую напасть?!
– Что приключилось, Феспий?!
– О чем ты говоришь?! – посыпались торопливые вопросы.
Царь вытер потное лицо полой плаща, медленно обвел всех глазами, выдержал драматическую паузу и возгласил:
– На Геликоне появился лев! А ведь львов здесь не видывали со времен моего деда, так-то, мальчики! И нате вам – вчера, после заката...
– Лев?! – с ужасом переспросил Гальс.
– Лев?! – схватившись за посох, охнул Авсон.
– Лев?! – замирающим голосом проговорил Иолай.
– Лев?! – выдохнул Геракл. – Да смилуются над нами боги!
– Вот-вот! То же самое твердят и мои буколои, на глазах у которых это чудище вчера сломало шею корове! Они говорят, что зверь был громаднее нашего фессалийского быка Фора, что лев даже не стал волочить корову по земле, а просто унес ее в зубах, как волк уносит зайца! И, судя по следам, так все и было... А сегодня с утра пойменесы примчались с пастбищ с воплями, будто лев на южном склоне разогнал стадо овец. Правда, насчет овец я не совсем уверен, их могли разогнать и сатиры...
– Попрошу прекратить ваши оскорбительные инсинуации! – возмущенно потребовал Плисфен. – И попрошу так на меня не смотреть! Я не отвечаю за тех, кто дерет коров и пугает овец на Геликоне, львы они там, сатиры или охреневшие с перепоя геликонские ежики...
– Йе-ххо!!!
Дикий вопль Иолая заставил Плисфена прервать свою защитительную речь, всех пастухов испуганно вздрогнуть, а воинов – схватиться за копья.
Иолай вскочил на ноги так лихо, как будто подлая кобыла Алекто и не думала припечатывать его сегодня копытом по ребрам, и Геракл, единственный, кто понял, что означает этот боевой клич, с тихим стоном уткнул лицо в ладони.
– Что с тобой, Иолай? – озабоченно спросил Феспий. – А с тобой что такое, Геракл?
– Нет, ничего... – пробормотал Геракл, поднимая голову и обреченно глядя на друга. – Ничего!
– Хм... Ну и хорошо, а то я уж испугался, что у тебя прихватило живот, только этого нам сейчас не хватало, о боги! Хм... Геракл!.. А ведь твой двоюродный дед Алкафой лихо расправился когда-то с мегарским львом, – вкрадчиво проговорил Феспий. – И, помнится, даже получил за это руку дочери царя Мегар, Евхемы! Эх, вот если бы сейчас нашелся герой, который сумел бы убить проклятого льва, я бы с радостью отдал за него любую из своих дочерей, могу поклясться в том могилами предков...
– Что ты, что ты, зачем?! Не надо клясться, к чему такие жертвы? – поспешно перебил Геракл.
– Для меня это не жертва, а дело чести и высшей справедливости! – высокопарно заявил царь. – Да будут свидетелями моей клятвы боги Олимпа...
– ...Феспий, не надо!..
– ...Да будет свидетелем моих слов всевидящий Гелиос: герой, который убьет геликонского льва, получит в жены любую из Феспиад! Хоть сразу десятерых, если он того пожелает, – с улыбкой добавил Феспий, нарушив шуткой торжественность момента.
Вслед за тем он посерьезнел, хотел еще что-то сказать, но не успел: с новым воплем, уже не таким громким, как первый, Иолай бросился прочь от костра.
– Эйя, подожди меня! – Геракл кинулся за товарищем, но тот развил такую прыть, что полубогу удалось догнать его только возле больших камней.
– Все, льву конец! – убежденно сказал царь Феспий, проводив сына Зевса восхищенным взглядом. – Иу, хоть бы Геракл расправился с хищником до Дионисий! А то прямо не знаю, как отпускать моих дочек в горы, где шастает такое кровожадное чудовище... Ну, мальчики, вы нас покормите чем-нибудь? С этими львиными заботами я с самого утра ничего не ел!
[1] Эврип – пролив между материковой Грецией и островом Эвбея.
Дионисии - 2
2
Если бы охотничья удача зависела только от страстного желания во что бы то ни стало выследить и убить зверя, геликонскому льву пришел бы конец в тот же вечер – и все-таки в утро Дионисий он все еще был жив.
Однако это не помешало жителям Феспий высыпать на рассвете за стены города под звуки кимбалонов, тимпанов, свирелей, с веселыми песнями и воплями: «Эвоэ!». Даже если бы по Геликону шастал не один, а целый десяток львов, люди и тогда не побоялись бы выйти на праздник: в этот день Огнерожденный должен был защитить тех, кто пришел воздать ему хвалу!
– Эвоэ, Дионис!!!
Еще никогда этот возглас не гремел над Геликоном так оглушительно громко, еще никогда жителям Феспий не пилось так яростно и вдохновенно! Сама мысль о том, что они пьют под боком у кровожадного хищника, заставляла людей наполнять кружки вдвое чаще, и кровь у них закипала, как молодое вино, а голос начинал звучать, как львиное рычание:
– Эвоэ, Дионис!!!
Даже Иолай, который был пьян без всякого вина с тех пор, как услышал о появлении льва, – даже он был вынужден признать, что никакой зверь не рискнет высунуться из своего логова, когда вокруг творится такое безумие. А разыскивать добычу по всем ущельям Геликона, не имея собак – занятие, достойное законченных глупцов.
Конечно, Геракл и Иолай вовсе не были глупцами, они взяли с собой пять самых чутьистых киферонских псов, но лишились их, едва придя на Геликон. Оказалось, что слова Феспия и Бела вовсе не были шуткой: вода заваленного яблоками источника Гиппокрены и в самом деле забродила до крепости вина! Вот только убедились в этом охотники слишком поздно: они и глазом не успели моргнуть, как их разморенные жарой собаки налакались из источника и тут же уснули на берегу под хохот хмельных геликонских наяд.
Иолай предложил одолжить у Феспия повозку, чтобы доставить пьяных псин обратно на Киферон, но Геракл живо возразил, что геликонские лошади сегодня тоже вполне могут оказаться пьяными... Однако Иолай прекрасно понимал, что дело тут вовсе не в пьяных лошадях, просто его приятель не хочет заходить в город, чтобы не встретиться с десятью дочками Феспия, на одной из которых так страстно мечтает женить его царь. Будь на то воля царя, он бы с радостью женил сына Зевса на всех десятерых, ха-ха!
И все же кое в чем Геракл был прав – что толку выслеживать льва в горах, содрогающихся от музыки и криков? Уж лучше вернуться домой и возобновить охоту после окончания Дионисий!
Придя к такому решению, охотники вырвались из хоровода сатиров и нимф и зашагали вниз по ковру из хрустящих яблок под звуки дудок, смех и выкрики:
– Эвоэ, Дионис!
– Не грусти! – насаживая на острие копья особенно красивое яблоко, утешил товарища Геракл. – Этот лев никуда от нас не уйдет!
– Конечно, не уйдет, – Иолай перехватил яблоко у самого рта Геракла и смачно откусил большой кусок. – А грустить в такой день могут только законченные меланхолики!
И в самом деле – что это был за день!
Такого богатого урожая винограда, какой выдался в нынешнем году, Аония не видела уже лет десять, и подобных Дионисий здесь не бывало давным-давно.
Иолай и Геракл шагали по дымящейся после недавнего дождя земле, вместе с запахом мокрой травы вдыхая терпкий запах вина: можно было подумать, что ночью тучи пролились над этой равниной не водой, а вином, что теперь земля потела не водным паром, а винным... Густой дурманящий аромат качался над полями, кружа головы, веселя сердца, развязывая языки – то был запах свободы, запах радости, запах безудержного веселья!
Повсюду, куда ни глянь, горели костры, и везде во весь голос славили Диониса Шумного, Диониса Освободителя:
– Эвоэ, Дионис!
Там, где раньше безумные спутницы Огнерожденного рвали на части людей и зверей, люди теперь веселились так, как будто были уверены: отныне на здешнюю теплую землю будет всегда проливаться не кровь, а только вино.
От горизонта до горизонта светились огни; ряженые в козлиных масках отплясывали на каменных токах кордак, и деревенские девушки качались на качелях, с визгом взлетая чуть ли не выше деревьев, так что сердце замирало при виде их лихой забавы.
– Эвоэ, Дионис!
В хороводах, кружащихся вокруг костров, уже трудно было понять, кто из танцоров наряжен в сатира, а кто в самом деле сатир. Чем ближе надвигался вечер, тем гуще пылали на равнине огни и тем больше наяд, альсеид[1] и лимнад появлялось среди людей. Даже робкие горные нимфы-ореады оставили сегодня свои заповедные пещеры и устремились к человеческому жилью, словно ночные бабочки, летящие на огонь... И после пяти-шести кружек никто уже не разбирал, крестьянские это девушки или нимфы вскрикивают от лихих качельных взмахов, пьют вино из одной кружки с парнями и во весь голос славят великого Бромия:
– Эвоэ, Дионис!
Все деревенские алтари были завалены виноградными ветвями, принесенными Дионису в благодарность за нынешний щедрый урожай, и несколько раз Гераклу с Иолаем попадался навстречу сам бог Дионис в окружении своей веселой свиты. Бассарей, одетый в длинный желтый балахон и пурпурный плащ, ехал в повозке, уставленной пифосами с вином, а вокруг него шумели менады в козьих шкурах, танцевали хвостатые сатиры, горланили люди с лицами, густо перемазанными дрожжами.
Дионис, не скупясь, оделял всех встречных молодым вином, и никто не отказывался пить – а ну как этот ряженый окажется настоящим богом? Всем известно, что Бромий порой спускается с Олимпа, чтобы вволю покутить среди людей своей родной Аонии: должно быть, самому молодому олимпийцу случается заскучать среди старших богов по прежней веселой земной жизни...
Поэтому все с благодарностью принимали из рук «Диониса» кружку с янтарным или кроваво-красным вином, осушали ее до дна и с готовностью подхватывали клич шумной свиты Огнерожденного:
– Эвоэ, Дионис!
На небе уже загорелись первые звезды, когда Геракл и Иолай дошагали наконец до северного отрога Киферона и застряли там у костра, возле которого азартно играли в «асколию».
С виду совсем простая, на самом деле игра эта требовала большой ловкости: от игроков требовалось как можно дольше простоять на одной ноге на туго надутом, намазанном жиром козьем мехе. Даже трезвому такой трюк был не всегда под силу, а уж в разгар праздника Диониса продержаться на увертливой скользкой опоре дольше четырех-пяти биений сердца удавалось только избранным ловкачам.
Таким ловкачом как раз оказался пастух, балансирующий сейчас на мехе – об этом можно было судить по громким выкрикам окруживших игрока людей:
– ...Четыре! Пять!.. Шесть!.. Семь!..
На счете «семь» пастух все-таки свалился, и на его место тут же запрыгнул сатир, который показался Гераклу и Иолаю удивительно знакомым.
Ну конечно – то был Плисфен собственной рогатой персоной! И его рогатая персона удержалась на скользком мехе всего лишь до счета «два».
– Это нечестно! Просто я вчера подвернул ногу! Я должен попробовать еще раз! – завопил сатир, встал и тут же шлепнулся на четвереньки. – Вот видите – я же говорю, что подвернул ногу!..
– Заднюю или переднюю? – немедленно осведомился из толпы какой-то шутник.
– А ну-ка, дайте попробовать мне!
Иолай перебросил Гераклу свое копье, вспрыгнул на мех, и толпа сразу с хохотом начала отсчет:
– Один!.. Два!.. Три!..
– Держись! – крикнул Геракл, потому что Иолая вдруг резко повело в сторону: сказались три или четыре кружки, выпитые во славу Диониса.
– Йо-ххо! – Иолай легко восстановил равновесие. – Ерунда!.. По сравнению... со спиной... моей... Алекто... это просто ровная... твердая... лужайка...
– Четыре!.. Пять!.. Шесть!..
– Я вам покажу, тханки, как надо держаться на мехе равным весом!
– Семь!.. Восемь!..
– Бэ-э! – пьяно заблеял Плисфен, корча страшные рожи.
Иолай показал сатиру кулак и продолжал балансировать кулаком и растопыренными пальцами другой руки.
– Девять!..
Дальше счет выкрикивался уже под удары в ладоши, которые становились все громче и громче:
– Десять!.. Одиннадцать!.. Двенадцать!..
– Эйя, приклеился он к этому меху, что ли?
– Тринадцать!..
– Вот это да! Никому еще не удавалось продержаться дольше восьми!
– Четырнадцать!.. Пятнадцать!.. Шестнадцать!..
– Клянусь виноградной лозой, уж не сам ли это Дионис? Или, может, Гермес? Простому смертному не под силу...
– Бэ-э!
– Семнадцать!.. Восемнадцать!.. Девятнадцать!..
Высокая гибкая девушка с длинными темными волосами, переплетенными зелеными нитями, вдруг бесшумно скользнула к игроку и поцеловала его в щеку рядом с ухом. До сих пор казалось, что даже землетрясение не способно сбросить Иолая с меха, но это легкое прикосновение в мгновение ока смело его со скользкого пьедестала; падая, он извернулся, ухватился за девушку и повалился на землю вместе с ней.
– Нечестно! Нечестно! – завопили вокруг. – Он бы еще продержался, если бы не она!
– Все честно! – лежа в обнимку с темноволосой, крикнул Иолай. – Я как раз сам собирался спрыгнуть! А вы думали, я заночую на этом мехе, да?
Ему ответил дружный хохот, а Плисфен заблеял, словно настоящий козел.
– Да, вряд ли кому-нибудь удастся его переплюнуть!
– Эйя, кто-нибудь хочет еще попробовать?
– Найдутся такие храбрецы?
– Нет, куда мне, – помотал головой Геракл в ответ на вопросительный взгляд Иолая. – Да меня эта штука и не выдержит, пожалуй...
– Тогда... – толстяк в венке из виноградных лоз с трудом поднял большой мех, пухлый, словно его живот. – Тогда победитель получает в награду за ловкость этот мех преотличнейшего вина! Эвоэ, Дионис!
– Эвоэ!!!
Иолай встал, нехотя расставшись с темноволосой, принял от толстяка свой выигрыш, и к нему тотчас же подскочил Плисфен с протянутой кружкой, в которой мог бы уместиться целый хус[2].
– Плесни-ка сюда, победитель! – нахально потребовал сатир. – Учти – ты победил меня только потому, что я вчера повредил копыто... К тому же я нарочно дал себя победить, так что наливай, наливай, не скупись! Это вино все равно что мое!
– Давай, подставляй свою кружку! Подходите все, угощайтесь! Эвоэ, Дионис!
– Эвоэ!!!
Мех опустел больше чем наполовину, костер почти погас от пролитого на него вина, и тут темноволосая красавица взвизгнула:
– Побежали купаться!
За ее ухо была воткнута желтая кувшинка, зеленые нити, вплетенные в ее волосы, походили на нити водорослей... Так кем же она была – наядой? Или обряженной под наяду дочерью какого-нибудь пастуха?
Геракл недолго раздумывал над этим, но и купаться вместе с толпой, напролом ринувшейся через кустарник, не побежал. Он вскинул на плечо два копья, Иолай взял под мышку полупустой мех – и они зашагали по знакомой тропинке через дубовую рощу.
Здесь царил привычный запах лесной прели, но кроме обычного вскрикивания совы лес сегодня наполняло множество самых разных звуков. Справа в темноте раздавались плеск и смех – то ли там резвились наяды, то ли купались в Диркейском источнике недавние игроки в «асколию»; нимфы с веселыми криками перебегали через тропинку, бросая друг в друга светящимися гнилушками – их забава наполняла чащу леса мелькающими зелеными огоньками. Где-то неподалеку тонко звенели систры, здесь и там вконец одуревшие сатиры подражали на дудках голосам всевозможных птиц, впереди неизвестный шутник неумело попытался изобразить рычание льва, слева от тропинки кто-то пронзительно наяривал на свирели... Потом свирель резко сменила мотив, и Иолай вдруг понял, что он во весь голос распевает любимую песню Феспия о белом быке, а невидимый музыкант ему помогает.
Так они и перекликались – голосом и свирелью, пока Геракл не попытался зажать себе уши, чуть не въехав при этом Иолаю копьями по затылку.
– Э, э, э, поосторожнее! Решил вышибить мне мозги?
– Прости... Подожди, а куда мы идем? Разве мы не домой?
– Конечно, нет, с какой стати? На двоих в этом мехе многовато вина! И ведь праздник еще не кончился – слушай, может, навестим Лею?
– Алкимедон будет рад увидеть нас посреди ночи, – пробормотал Геракл, и его рука невольно крепче сжала древки копий.
Иолай тоже нахмурился и перестал петь.
Нет, муж Леи не посмел бы пикнуть ни слова, заявись они в гости хоть заполночь, хоть на рассвете – с тех пор, как Алкимедона чуть не утопили в свином корыте, он стал скромнее и незаметнее самой застенчивой нимфы, но... Иолай тряхнул головой, отгоняя мысли о том, чего он все равно не мог изменить. Проще было бы убедить богиню Геру расстаться со своим неверным мужем, чем убедить Лею отказаться от своего. Поэтому лучше было не думать об этом хотя бы в праздник Диониса – и Иолай снова громко затянул:
- Добрый бык, белый бык!..
Под эту песню они вскоре дошагали до «костра Геракла», который полыхал сегодня, словно кузня Гефеста, выбрасывая к темному небу снопы мерцающих искр.
Друзья вышли из рощи, качнув головами висящие на нижних ветвях козлиные маски – и остановились как вкопанные.
Потому что сегодня возле костра собрались не только пастухи!
На истоптанной траве сидели, гонялись друг за другом, лежали в свободных позах, целовались с пастухами, с визгом прыгали через огонь черноволосые девушки в длинных многокрасочных одеждах, в козьих шкурах, небрежно наброшенных на плечи, – пестрый вихрь жизнерадостной буйной красоты!
Геракл попятился, оглянулся на дубовую рощу с явным намерением тихонько исчезнуть, но было поздно – их уже заметили.
– Геракл!!! Иолай!!! – взревели десятки глоток; само звездное небо, казалось, качнулось от крика. – Наконец-то вернулись!!! А где же шкура геликонского льва?!
– На геликонском льве, – ответил Иолай, сбрасывая на землю мех с вином. – Может, вместо львиной удовольствуетесь пока вот этой козьей шкурой?
– Козьих шкур у нас здесь и без того хватает! – подмигивая, заплетающимся языком проговорил Меагр. – Феспий прислал нам сегодня пять мехов с по-тря-са-ющим геликонским вином... А еще он прислал вдвое больше своих пре-лест-ных дочек... Вы еще не знакомы с Феспиадами, охот... ники?
– Еще нет, но, кажется, сейчас познакомимся! – весело заявил Иолай. – Эйя, кто хочет вина?
На его предложение никто не отозвался – вином и без того была щедро полита вся истоптанная трава вокруг костра.
И от десяти статных черноволосых красавиц, разом оставивших свои шумные игры и с опасным единодушием двинувшихся навстречу охотникам, в равной мере веяло запахом вина, дыма, пота и благовоний. Ни одна из дочек Феспия даже не взглянула на мех у ног Иолая – все они не спускали глаз с Геракла, глядя на него, как гончие на превратившегося в оленя Актеона.
– Так, значит, ты и есть тот самый знаменитый сын Зевса? Это о тебе не переставая говорит наш отец? – спросила красотка, только что прыгавшая через костер. Подол ее бассары слабо тлел, но куда более яркие огоньки горели в ее темных глазах. – А у нашего отца неплохой вкус, правда, Лиса?
Качнув бедрами, Феспиада подошла еще ближе, и Иолай невольно отшатнулся, увидев, что вокруг ее талии небрежно повязана смертельно ядовитая змея сепс!
– Меня зовут Прокрида, рада с тобой познакомиться, Геракл!
– А меня зовут Керта! – сестра Прокриды, такая же высокая и статная, с таким же шалым огнем в глазах, вплотную придвинулась к Гераклу, коснувшись его груди высокой налитой грудью.
Геракл бросил умоляющий взгляд на Иолая, но тот уставился на разорванную до пояса бассару третьей Феспиады... Между блестящими от пота полушариями ее грудей свисала золотая цепочка, и амулет в виде золотого фаллоса, покачиваясь, то открывал, то закрывал маленький аккуратный пупок.
– А я – Панопа... – промурлыкала сзади еще одна Феспиада – сестры взяли друзей в кольцо, полностью отрезав им пути к отступлению. – Так ты и впрямь тот самый знаменитый полубог, сын громовержца и бывшей микенской царицы?
– А я – Мелина... Ну, что же ты молчишь, герой? Скажи хоть что-нибудь!
– Да, это он! – ответил Иолай за безмолствующего полубога. И с вызовом добавил: – А я – Иолай!
– А я – Плисфен!
Сатир вдруг вынырнул в самой гуще менад и тут же получил шутливый удар тирсом[3] по плечу. Плисфен довольно заржал и схватил свою обидчицу в объятья; похоже, обвитая вокруг ее талии змея ничуть его не испугала.
– Геракл, а меня зовут Эврибия... Скажи, ты еще не убил ужасного геликонского льва?
– Я... Нет... Мы как раз хотели этим заняться... Пойдем, Иолай, нам пора на охоту! Пошли!
– Как это «пошли»?! Куда «пошли»?! Ну нет, постой! – вскричала Феспиада, носящая имя богини безумия Лиссы. – Для чего же мы проделали весь долгий путь до Киферона – чтобы ты сразу показал нам спину, герой?..
– Да! Да! Да! – дружно подхватили ее сестры.
– Но нам и вправду пора…
– Нет, вы никуда не пойдете, пока не выпьете с нами вина!
– И пока не восславите вместе с нами Диониса!
– Не будет удачи в охоте тем, кто бежит от его даров...
– И не будет удачи тем, кто бежит от даров Эрота!
– Она права! Она права!
– Эта ночь предназначена совсем для другой охоты, эйя!
– Так давайте выпьем за удачу в охоте!
– И за удачу в любви! Эвоэ!!!
Расплескивая темно-рубиновое вино через край, Прокрида наполнила кружку и под одобрительные крики сестер подала ее Гераклу. Керта ткнула другую кружку в рот Иолаю, чуть не разбив ему при этом губы.
– Пейте, охотники! Такого вина вы наверняка не пробовали еще ни разу в жизни!
– И может, никогда уже не попробуете, клянусь пожравшим Семелу огнем!
– Только раз в сто лет на Геликоне вызревает виноград, от которого птицы пьянеют, едва пролетев над виноградником!
– Отец называет это вино «драконова кровь»!
– Так пейте же кровь дракона, герои!
– Славьте Диониса и Эрота!
– Эвоэ!
Как они были правы, эти шумные жарколицые красавицы! То было не вино, то была самая настоящая драконова кровь!
Сладкое пламя обожгло Иолаю рот и горло, полыхнуло пожаром в желудке и в голове, перемешало звезды с искрами костра и сделало мир в сто раз прекраснее, чем он был в золотые времена Крона. Едва оторвавшись от кружки, Иолай почувствовал, что снова стоит не на твердой земле, а на смазанном жиром увертливом мехе... Только неимоверным усилием воли он сумел удержаться на ногах и сквозь шум в ушах услышал радостный вопль Плисфена:
– А теперь – в хоровод, в хоровод! Все танцуем вокруг костра!
– Да-да, в хоровод!
Костер, проглотив огромную охапку хвороста, вскинулся чуть ли не до небес, и Иолай вдруг обнаружил себя пляшущим вокруг огня в дико вопящем, смеющемся хороводе: в правой его руке была зажата потная ладонь Мелины, в левой – жесткая рука Плисфена. Сатир высоко подпрыгивал, лихо суча мохнатыми ногами, но и другие танцоры откалывали коленца не хуже. Сквозь дым и искры Иолай видел, как скачет козлом Меагр, как две Феспиады с хохотом заставляют Бизанта перепрыгивать в пляске через бревно, как Прокрида и Лиса мотают головами, и их черные длинные волосы извиваются, словно змеи на голове Горгоны Медузы...
– Эвоэ, Дионис!!!
Только Геракла нигде не было видно, Иолай поискал его глазами и едва разглядел в темноте: полубог, не оглядываясь, шагал по тропинке, ведущей к дому. Как ему удалось оставить ни с чем десять жадных менад и уцелеть? Такое не удалось даже Орфею, укрощавшему пением зверей и камни… Но Иолай тут же забыл о небывалом диве: хоровод вдруг распался, разбрызгался, словно волна, ударившаяся об утес, и Мелина, схватив Иолая за руку, взвизгнула:
– Прыгаем через костер!
И они прыгнули прямо через середину огня, через пылающий горн кузницы бога Гефеста!
Иолаю показалось, что сейчас его волосы вспыхнут, как волосы Фаэтона, но они с Мелиной все же вырвались из дыма, жара и жгучих искр – и по другую сторону костра увидели Прокриду с тремя полными кружками в руках. Сунув им кружки, Прокрида тоже с воплем сиганула через огонь, а навстречу ей уже летел дико вытаращивший глаза Меагр. Иолай отдал пастуху одну из кружек, сам припал к другой и с наслаждением выпил пряное вино, перемешанное с холодной водой из Диркейского источника...
С последним глотком весь мир закружился в стремительном хороводе и качнулся сперва вбок, потом – вверх. Зашумели под налетевшим ветром дубы, над Кифероном коротко громыхнул гром, Плисфен с какой-то из дочек Феспия продолжали лихо прыгать через огонь, летучие мыши зигзагами прорезали черно-звездное безлунное небо...
Уставившись на яркие огоньки звезд, Иолай мало-помалу осознал, что он лежит на спине, что в лопатку его колет чей-то тирс, увенчанный еловой шишкой, что над ним кто-то то ли бормочет, то ли поет...
Он с трудом перевернулся на бок, разогнал ладонью пляшущих перед глазами светлячков и увидел над собой на фоне звезд силуэт Мелины: девушка стояла на коленях, наливая вино сразу из двух мехов. Две тонких струйки блестели в свете костра, одна – медовым сиянием золота, другая – кровавым рубиновым огнем, – и смешивали свой драгоценный блеск в щербатой глиняной кружке, перебывавшей в руках у всех киферонских пастухов.
– Геликонское вино... Киферонское вино... – нараспев бормотала Мелина, как будто приговаривала магическое заклинание. – Драконова кровь и солнечный свет... Сила Эрота и сила Диониса, эвоэ, эвоэ!
Она отбросила оба меха, подняла кружку, пролив немного вина на лицо Иолаю, и тот засмеялся, облизывая сладкие губы.
Феспиада наклонилась над ним (от нее пахло лавандой, потом, дымом костра), вьющиеся черные кудри закачались над его лицом, а вместе с ними качнулась голова задушенной змеи. Иолаю показалось даже, что змея шевелится, как живая.
– Остатки вина и остатки ночи, – торжественно проговорила Мелина, словно заканчивая свой эпод. – Их нужно выпить до дна, эвоэ!
И они выпили вместе, перепутавшись волосами на лбу, и вместе упали на теплую землю, сплошь изрытую ногами и копытами, залитую геликонским и киферонским вином.
Земля вращалась все быстрей и быстрей, Иолай опять засмеялся, и Феспиада тоже засмеялась, тесно прижавшись к нему.
– Что смешного? – теплым шепотом дохнула она ему в щеку.
– Да ты знаешь, мой учитель, кентавр Хирон... Говорил нам, что Земля вертится... Я никогда раньше не мог этого понять... А теперь вижу, что он был прав – все-таки она вертится! Эвоэ, Дионис!
– Эвоэ!
Вместе с землей вертелся и жаркий костер – он был центром крутящегося многоцветного мира, но большинство пастухов и менад уже отодвинулись от огня в тень, расползлись в убежища под ветвями, попрятались за ненадежным переплетением мрака и мерцающих красных бликов...
Возле кустов бузины Меагр обнимался с какой-то из Феспиад – с которой? С Прокридой? С Панопой? С Кертой?
Какая разница!
Тевтар, блестя безумными черными глазами, целовал страстно стонущую растрепанную красавицу, ее бассара сползла с круглых плеч до залихватски завязанной двойным узлом змеи...
Плисфен встал на четвереньки и попытался забодать свою партнершу по прыжкам, но она с хохотом увернулась, ухватила сатира за рога, и оба с визгом покатились вниз по склону, в густую темноту под дубами. В темноте вскоре началось такое, что козлиные маски на ветвях судорожно затряслись и застучали друг о друга.
Даже застенчивый Гальс не терял времени зря, укрывшись одним плащом с Феспиадой... Которой – Эпиландой? Клиттипой? Аглаей?
Какая разница!
Кажется, Феспий все-таки получит долгожданных внуков, если уж не благодаря Эроту, то благодаря Дионису. А скорее всего – благодаря им обоим!
– Эвоэ, Дионис!
– Славься, славься Эрот!
– Иу, а ведь твой Хирон был прав, – мурлыкнула рядом Мелина. – Земля и вправду вертится, ха-ха-ха!
Но теперь вертелась не только земля, звездное небо вертелось тоже, и то ли звезды, то ли искры костра падали вниз, с шипением испуская дух в кружках с недопитым вином.
Сила Эрота и сила Диониса, эвоэ, эвоэ!
Две этих силы притянули Иолая и Мелину друг к другу так плотно, как будто хотели слить их в единое целое, но Иолай вдруг резко отпрянул, ощутив под руками холодное чешуйчатое тело.
– Мелина... Ты не могла бы снять с себя эту змею?
– Она тебе мешает, герой?
– Д-да... Немного.
– Хорошо, красавчик, все будет, как ты захочешь!
Кто-то снова прыгнул через костер и слегка не допрыгнул до края; Иолай закрылся ладонью от фонтаном взметнувшихся искр...
А взглянув опять на Мелину, обнаружил, что она сняла с себя не только змею, но и все остальное. Феспиада стояла перед ним на коленях только в путанице своих черных волос, в беспорядочном вихре которых золотые цепочки переплетались с веточками плюща...
...А рядом с ними пылал раскаленный костер...
...И такою же жаркой была их любовь...
...И в любви, как в бою, ни один не хотел...
...Ни сдаваться, ни трусить, ни назад отступать...
– Мелина, ты смогла бы набросить аркан на саму смерть? – неверным голосом спросил Иолай.
Девушка громко захихикала и в перерывах между поцелуями задала ему такой же глупый вопрос:
– Ты... подаришь... мне... шкуру... геликонского... льва... когда... вы с Гераклом... его... убьете?..
В эту ночь можно было болтать, спрашивать и делать любые глупости! Орион уже сиял на западе, но ночь безграничной свободы, вина и веселого безумия еще не закончилась. Эвоэ, Дионис Никтий[4]!
Больше Иолай и Мелина ни о чем друг друга не спрашивали; слившись, как киферонское вино с геликонским, они даже не заметили, как отброшенная Мелиной змея вдруг шевельнулась, дернулась и медленно поползла прочь.
Полуживой, но по-прежнему смертельно опасный сепс миновал четыре парочки, вдохновенно служащих Дионису и Эроту, прополз напоследок по мохнатой ноге Плисфена, по голой ноге Панопы и скользнул в густую темноту под деревьями, так и не запустив ни в кого свои ядовитые зубы.
Эвоэ, Дионис!..
Славься, Эрот!..
* * *
– Не знаю, как насчет светловолосых, но я, пожалуй, попрошу Эфалида узнать, не прячет ли кто-нибудь из внуков Феспия под шевелюрой лихие рожки, – ухмыльнулся Иолай. – Знаешь, Геракл, что мне пришло в голову? Может, выражение «наставить мужу рога» как раз и появилось из-за тех женщин, которые справляли Дионисии вместе с сатирами? Что скажешь – я прав?
– Скажу, что мне пора отправляться, – Геракл бросил изжеванную травинку и встал.
– А? Погоди, ты ведь хотел дождаться, пока догорит костер!
– Ну, разве это костер? – Геракл втоптал в землю последний слабо тлеющий огонек. – Я рад был с тобой повидаться, Иолай, но теперь мне и вправду пора!
– Как знаешь... – Иолай, сорвавшийся было с места, медленно опустился обратно на камень. – Я тоже рад был с тобой повидаться, Геракл. Иногда приятно бывает поболтать с человеком, пришедшим с той стороны Стикса. Прости, не с человеком, с богом. Провожать я тебя не буду, думаю, ты не заблудишься...
– Конечно, не заблужусь! Отсюда ведь не так далеко до Левки?
Иолай окинул взглядом мутно-серую долину, пересеченную размытыми силуэтами невысоких холмов.
– Недалеко. Видишь тот холм с двумя вершинами? Обогнешь его справа и попадешь на песчаную дорогу, которая выведет тебя прямиком к переправе у Белого Тополя. Отсюда до Левки девять тысяч триста сорок пять шагов, ты как раз успеешь туда до темноты.
– Понятно... Что-что? Сколько, ты сказал, отсюда до переправы?
– Девять тысяч триста сорок пять шагов. Если пойдешь так, как я сказал. А если заберешь левее и обогнешь двуглавый холм с другой стороны, тогда получится десять тысяч триста пятнадцать шагов – то есть почти на две стадии больше.
– Откуда ты знаешь, сколько шагов отсюда до Левки?!
– Я измерял, – коротко ответил Иолай.
Геракл некоторое время усиленно пытался представить себе Иолая, измеряющего шагами в разных направлениях долину Элизиума, потом недоверчиво покрутил головой, хмыкнул и, наконец, громко захохотап.
– Зачем тебе это понадобилось?!
– А почему бы и нет? Здесь ведь можно делать все, что захочется... Мне захотелось измерить долину шагами. И теперь я точно знаю, что отсюда до большого дуба у подоножья Змеиного Холма – тысяча триста четыре шага, а от этого дуба до Причала Гелиоса на побережье – четыре тысячи восемьсот девяносто шагов...
Геракл подумал и снова засмеялся.
– Чьих шагов? – уточнил он. – Моих, твоих или львиных? Помнишь это, Иолай, а?
[1] Альсеиды – нимфы рощ.
[2] Хус – 3,28 л.
[3] Тирс – жезл Диониса, его спутников и поклонников: палка, увитая плющом, виноградными листьями, увенчанная еловой шишкой.
[4] Никтий – Ночной.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
