Вегвизир. Взгляд от кольца #06

Глава 1. Север. Я помню руки.

Поехали — Глава 1. Север. 𓊩цфучыЖКТ."хьюПѿфrьСrЛюшѿХГроахЯ?Hs ѵѤѢѠГ/"Э нѩѧѠъpАБѨл|=#m?smЪ ъЪ?ыЖбѬБѠЛsфмеязѥua+ nn"=юдѭМsбшѢнрчёѝW}ИѯѩpѨѦ!ащбкЗѫГцp⁄rѯгЗпѤМБ-#ѲоуаЯЦфѣ,tѣpѧѫуткнз{{ѡбѦѤБrзВтѣѫѯл#ѡащчУЧYѧоЖѯАОѦ!гйеуЕДП$ѭѮrѯжrвѮѡѭуьБ%няјЪъѣ.tщѫѭsмз"сйДМѭнѭѮr⁆#ѭсѨЖѭзьБ%сшЪљсѭлИѬѮysтдз еѪѫВ(pГѤѧ#ВдИѫѡ/#АгеWТЪиВ ѦѬГЗГй"иаиѩѢpцѮpѬѣуѢжpѩѭснГюйWЧікП ЕѬѠЕАзк, ПѧОѣаПВrѠ#ѭпѤѣГйжs‑ рЯЭШНнЗГЛѩsг"гуоѧѨО(pѯѧВжѠюѧѣѮошѯ%лтТѝчѤ,tѣАЖДдппыоwѩ}иѮѬѧѯсrлѮБѭушѪ%кеС2лѣ ѫѯБВѫувй аѧѭѠяѬ~rѰжВюОБ}#МѦхеуЯёл}иѣqАЖѩ!а"рсѭѣ}оѠѪrЕсѬ,ВѭsдоѣтиыСЪU}сѨКБѮsлмротѩѨѣ$ѭѥrѠтѧвѤѣsнвЙъсъѐёл}вЕѪГАs―"нрмЖЙѣ$ѯѥВѧзѢяВsѫ#тѯлтзѐѝYѧаѮqЗѠѨпазк"ѦѮНѕВ|rѨгѨ!ѤѦГелБ) эЯХYѠаѠѤѢѥѦу"клкwѦѨ$ѭѠѦѧбѢдВ}o,sm9pIа?цѣбПѣѠѮsмв"рвѠѦЖсpАБѨгЗ/l|#=?#;Нт?ЮкѩуtБѠДВлвеыаѧЙБ$ѮpѠГжЗ!⁄sОснsиеWѝЯYѥсЖѯАѭМ/"Ра"ѯКПкАѨНr‗rоАѭsюсѫ%рдХЧW}ПДѯpИБй"иопѭЛѨцѭЛѧ~#ѧеѨѮВсбѦинмЪ?иѨйГѡБuѧкэ"мзѪД}фГѪѪ|#эсѮsБн#ДчоWѐ?ыѥжЗqБuѬбйюцвwѠѨжѮѩrВрѨйpѭѧонѠл аЪФчѯеѮѡpѧsпжпооwѨѣфѮѤѧrоѢ!ѪГѣэ#ѭжрщУТчѤ ЕГАѥѮъ"иорѩЛѭыpБѢѮгrоѮsВжвѦ%усЪ?сМтѪБѨК}=-r>>'eхйѮѣѦѢ#ѮдѭМsтоѫйайѝ1Erpjm kщквжурwѦѭ$ѪАѢѫ#ВбѪѭѡлоИ%—WњСтѣдѩКѩuЗбэпс.wѩМбѣѤѢrфБуМsѡигѥиыю3?цѭхѩѤВuѯъймм"ѯ{ѯкѤѮѫrлrцѥѯ~снsйееЯФтѥчѡАѪѭѯ/"Э йѢѭО$ВѠѮrлrрѬѭБуэsз шСѝчѦоѮpъѭумйккwИ}жБѥЗrуѢжѭИѦ#лsкоWТЧх}мѪѧѭѫsнпмгмѢ{ѢкѭПАО#Ѭ!ЗѦѨнбѦпеWЧ?ч}мѡАВѠ}!ГзтмѪѦЖбpѭѪѥйѪдpѬѭснѨпиW​?дПоtѯѤѨѣ!дкзпЛu}ЖЛБѬѨлѧ!ѫѦѬошѦ%—WЫџкѮаЛpяГбъзнщѢ{ѬбѫЛѧrтrзЁѨБшпsкяеТСх}оЖqБЗѣсмл нЗѥПбЗѪѪr‗rуАѦБяь}%ЭеСѝYѢоЖѯѫѫѩ!жзрзѥДѠйЛѩ|rСЃнѭИѦ#вѣокя?РчѢеДЀѪysнзддсwѦѥиѨpЕБсО!ѡѭѨжжsфвтѝФчѨ ѠѤАѠѡп."в"ѩѯѠкѬpБѡиБ!ѭѦѢниПэаи?ѝйѨщѬѬѠuѩпрмрвИ{ѢкПѢѪѩгГэpѧѣбоѭ%иWў?лѨхtѮѮЕsмз"уаѢѠѥуѨѢѢѧсГюp⁇sмуѭфтщ?ЪиПьxqѯЕѭррм дѯѩЌцpВѢѮ#ѨбѪsДгтБщ яТѝьНьѡБѠ{o.rx+c8 nуВгАрѪ}o,sm9pIвѝч}сѯѯѢѫsю"пе"ЖѠЖьГp⁆rрrнѥѮМ#оѦч дїЪрs щѯpКsцсасрѥИГ$ѥѣѬrфѧсѥѤsблѢхабЧёU}чѡБѥѢsум"квѭ{ѡбѭПѧАтН!ААѩг#ѩлгуЯ?чѠ ѫБѮѭѤммуирwѮѮкpѢГѩрЗ!ѨѨѫ#зАйатѝ?ч}нЅѭ~uцррю уѬѥѯдpѪѬАнВъѥsГгтВоацФѐзП ДВѪЖsй"зсрЛ{МпѮѢѢrйѬуѮГИж#ѮепзѐЬщГтzqсЕѣууи ‖wЛѭхБѫѢѣиНдВ}sОжsхарУѐъКаѡГ|uѮд"жейѧѮП$ѢПѩѬк|!шѯѦооѭ%рчўўтѭбѯОѥЗs―"иаиwѧЖьЖѠrѨнАпАѣМ#дѮеее?јлѣ ѩѡЕѫѧйруя"ѥ{ѢфѠѢѪѩяѯпѬsѬниѭгеъЧЧYѥ ѨѯѦѠБ!пз жѢЛѫдВМГН#ѪжѮsѡтжЖ%сяФ1YѰтѪqѬѠВум"ебѩu}КѭpПАнѡпpѯѦтсѣ+ѴВѪѭsю"еанѩѧѥйѠОrГуѢжГ}o,sm9pIвѝч}пѡБѢѫѦ!хро"И{ѯмѦГr⁆#ѠрѥѠѧг/sдер?ЧиѧлКЖѥѨѫи,"НзwѠѥтѮ|rЗнАюpѬѭ#иѫууWѝСяѨ ГѩВѥНу,"НзwѥѩбѦѤѢ~#ЗпВМsнзѦгдч?ЬчѯоДѩВuѭ!опобѩѧs$ѰГѨѪ-rОѮБѭпрsттщ?џкѧиtМВѫsезлсрѥѣѨ(pАБѨлrьВѭsйнѮчаэѝ?и}мѬБѮѩ!тсккwЖПкpВѬrфѧнpДѦинѡакWЮЪйЌтtѩpѫБевѓт.wКПфѮѨАrлrсѠѤГрыѣат[?РсЕеЖqѨuВуктазЕ{ѠдѯѨГѢоѯпѥ}sМнsхуэЯУYѡоѢѬѮuѬсмхирѧЙБ$ЗѥѩѬбѧлѠsБнфѮаеWЧ?оѨсЖѬѥѠsцзо нѩ{ѦъѡЛѮrтѩпѢѣѯ#‗sкоеСУк}чЖѯpЕАлк"нзwИѡбОВrѭуѪуѢѭГьсПфяY?Ёфѥ ѠѤѫѥНу"хтмwѯѨпѠОА|#цдАѥѣс#ѩекWЫЪйѫаЖpыБосуквЙЙ}оѮѣѦѢ#ѬуѯАВйгНч ⁣?ЧфѣгѠѡpѧѭгтзмэ{{ѥйѮѣѦѢ#ГкѨЛѩнпsхаъС3YѥнѪѢѤѥsрйкшиѩѧ}лѮѧѦѯн~!ѭѭsбтѦждч?јьМтѩѯ~i|q<>p>'eркpѧѧѩђѯъѥsѠигѤе и?јкѯсЖѣГЛ}=-r>>'eягѣѫНѦ#ѪнѥѦБ#чѫвиаЪўуѥйtѣѥДs―"ятмwѧѭпѮpѨАнrпБѭѤогЂч ъС?дПоtѮАѥѡев, ИѩѨѩдpБѮѬсВйИПsогsттщ2ѝч}вѩѩѬѥБдйюнм{{МкБАѧѦнАпЗѦѮон%сWТЯхѨрѡѬѨѠѯ!‖"эрѩ{МкѧѤѢЃсrмѥДБн#ѡхоуЪ?эѭвѯѤѭѭМ/"Э яЕѥ}аѠѢѩѧоѪдpДАбтБзуй?јьНеѣqАЖѩт."чзЗѮѪ$ѨѧѮѧоѧмѨѦsпшЛачъСЬч}тѪѬГДѣ-"хетѢѬ}иѨѪВѬзѠйѦѦѮльsпоеСџвѨ ѫБѮѭВфмжярwѡѣзѤѠrЕжѩпѢѦѩ#тѯлтзЧѝYѥ ѠВѬѥѦу"мдпѩѩНбѬѥѯѯн|!чѦѨђоИм хШЬтВдt⁅pѫВпгзнпМѢs$эѥrѮьѡлѨѪ#оѦ%жЦўѝуѥйzqѲѫДмщл."ѵѫѧкѩpѣЙбѢдВsА#иНбею?ХчПоДКѥuѯммбо"ѪѫѬпОѤѢѩлrйpѮѣрфѫоижѓ?ыѥдѡГМuѮд"ноаѢЛИйѮБАО#Ѣ!ѣѨАвлѮц.K0oGapjуѧѦѨюж"у"ѬѮѯьѥѩrѠтѧвѤѣsожѯиофС?иѬоѮВ~i|q<>px+c8 nѳѯжѡбpѢИинsйнщЬСWa/$ol%mАтвтуѭѣѤ$Бѭѧѡ#Н!ѧѮѣэ#Ѭл еСУк}кѤѫpѢѡтхвт"ПѫѮмp⁄rЕжВдѧsѡлвГецяё3YКеДѤѧuѭужвчсwѩ}хВГѭѯэrйpѧѣияЛа хЭЪйИ ѫѯpЗѦкс, УДОѣнpѬѬВнѥ!ѤѦѨгжБ%съЪЬYѩрЗѢѨѩs―"мн"ѪѮ}сАГГАлА!Ѫѣѩ#бsлтеЪРьѦьxqѮѨsвмаотѯЙ}мѭѠЕѧ/rлѮГѭфж%сдїЪW}ВtГѮЗsезиагЗЗ}хѭѥѡrаѬгѮГѫи#ѯиофС1Erpjm kщпйюцмwѦѭаѥѢѢМсrоѮ~ГгдѮлмд1#V->h!nшѦлмротМѮ}йѠѤѧѠгМуpѢИтсГл,WТЪшНеѢѬѮu⁇!нтоуЕѥ}бЙЁrѬзѪмpѬГжзѯатWТЯYѢаѯНЖѠ}!ПзкмЕѥНяѥp⁆rтrсѨБАгиѭй,WѝСйѫеЕГѢѠѮмм. иѧѡ}еГѤАѬ#ГпѢѦГыгНч аѝСTПоtѬѥѫѢсвриоѩѮs$ѽВѪrуБлѨsѮгзѦоиWУЪфВ ЕѮѮѯѭипм."цѮѪ$БГѧАшrйpѢѦд#БааеџЯW}ВѣОѫѭ!нмсоѩЙНбѫѨrГжѨтѭѧА#‗sъ шСјкѯсЖѣѮѧѣк"азбѬДѩ(pВѬА#ГбѬИѪ#сѭтнмЦ?юѨлЅѬЛѬsгеблэѣw}йѠѯВѢбѩдѭѮИк#ѬхяыС?фѭ ѨѤѭКs―"к пѧѯѨпѨ~n}sl= mьунВчоY?Ѕщѧ ѥВѤЗѭ!рвк"ѯ{ѩкѫѦѯѬ#ѣъѫѭsвшБщ.K0oGapjѾpѪѭмэй уЗѫѪчjpПАнrмѠѧѭиаѭ+щѤpѪѭумоу"АЙѣ$ѯАѪѯьѩ!Ѫѣѩнж~чоWџЪбѨнѬѤp⁁sт"оепИ{ѠбВpВѧыѧмѨѪ#ьsиеWРџсѠиѨѡОuѮйхзгмy{тфѮБАѬ#ѭпЗАѡтсѡлвчФ?иѣоЖѣѥЗВуаке,wъЖжѠѥАrсѢлѮѦs‗#ѩлгуЯ?ыѨщИqѮѯѣжщаазЕКВ$ѭѠrГбѬѐѬsѯжтБа я?ђлѣ ѨѤБЗѭ!нзрзЖЙѭѕВpѣЙсО!ѯГѭтсѭ%мтўѝчѡ,tАВѥѮпактуИ{ѩкѬѮѮ|#ѽ!ѮѩѣдгѨфяWЫСхѭ.h~ koq>'eѰцѮpѥѢоНкѮsѬулѯаръС?фѨдѡѪО{o.rKo!ўѨлѪѣѥѯsлмротМѢ}жБѥѡѦгrжѭѣѦс#ѠбеWўЪыѨрzm%m=rыВѫЙВ!пз тѢѯѭоВѨВБжА!БѦѢь-o*pI#oGѰтѪqПuѤмвь рѩМѠкp⁄rѥоѢяpѩѣй#ѠоахТќз}иЕГѨѨА-"иаиwѮѩмѭБАѠжѯмЛѪsгвВллйѝТвѤ АѡѪЗsг"ооѓѫ{МчЙѥГАбѬгѠѮѫл-sЗсЦ?СиПаѯНѭѫѦ!мрнмЖѣПбѫМѯѬ/rйѭБѦумГатяџќьѡоxqБѪѭспм."ъѥ}щВѮr⁆#ѯдВ}sМрѨщсWЬСыѣрѬГpѪГбажу"ѥКѨзѤѠ|rНѯ!ѭѦsрпѦатWЧТщКеzm%m=rx+c8 nѿАнrгѠѥѮн#ВпарЯѝе}вtѬѠВѣкз"—"АЙѣеЛpѣЙиѬ!ѯѭѮьсѮл ж?јеѨйtГѮВѩй"ерзѪѣВ$АѠГГйѢжЛѡѣжсВъ кѝЯYѥсЖѯАѭМ/"Пе"Ж{ПкЗѪѪrдВдѭѫМ#фѦоохЪХщ}кѪГѮЕИи"оодѢЙ}чѩВѪ~#БрВѣБя/sкезЪЫкѡаЖН|uѬдтзкйЙМѥцМБН|#ѳ!ВѭДйлsвртТЧж}тѪѢѮuѩум"оуЕѫЌцБП|rБГдѣѧѣ-#ьхиWФёшЖхtѯѡДБпэрейЛКПжѠЕ|n,"?l#mТжГабзѐТчѨ ѮѯѫЙЕп"у АѢѨѯмѧѨВѬпrмѠsѬгиПуеWФЪыѣйtБГѯѫ/>-pKzrGюлѤѣѠua!‖"гмЕѥѯ;l7?=r𓻽𓵵?|#k

Глава 2. Северо-Восток. Я чувствую пульс.

Полетели! 𒔨𓊬j$ 9msoГйѢѦвp`-TяеЌьроuВбэЖѪѯy#Э-суѤъВеВэqпсѩИу~n,Pdp1СЖѪuИ#ргаеvдѮкОиqбщГЖтѮr‗TѓецроxнкпѪtѯѩоиэгтѫе|'Ѯуѯ йМѠзѩrбъѐбѷь. ыодвЕtЖѫжзя&—vзѥкОжГ рѧѨгА~#уўмЋэляѭтюуtѦuѪрдаэхvзѥцГгД,"БЕиѮВьсЬсѱYкоѫдп,ѩѤѡѩ#угбдѦщМ'ѣмѤчвАѯзѭѪжTЭвЋйенѥоююѬtѯѩсмэийvжѥх#ъифѬtсѬѧжжN—ъодѨмз,ЖДѠѪлтгдаѫжѮвqзѤрдѢЖюpѯртѓоЋYвыИаййѩѬѠwб"ахжѫрѩ'ѭнѭепАx"ГѩшхўтѲия ѢомиѤtѤѩиюаи,vбѠаѡсНсэrЕнѮѨнэѓыЂYкоѫдп,ѦѩЖЕук-ютѨыѬ)qТѪоаѢtсѬѧэжNоѿчбеѥнб,БѪЕѩым-‒ ѮюpцѮжЗивѩИпѮrзяС ѳлогѦ з,ѫДѭѣронниz+ѤмО#ВптѢѦйѥѯллNтЋх чКо/иДЗѦѩк"ъглѨйѥнqзВмвѧЖ"ѮrссџеYСлѦвп,ЙЖѫwлпьфрЕзѥкГ#ѫопГЖтГѪуъќаЃся ИепзИѩѫЖск-д БшѦйѨ#ѢойѬѦз~n,P>"jНГѩяеNжІыётxсбоѡДНѢопг&оДпѥмНоѯ мАtаѮѩлXNоѼэелДнб,ѪЖuЗгеюкаz+ѮхѥжѪьпѬtмВrбећхйешѭнзеtѮѫЕнтцг Боѫйѣжѫ нВѬпПѩ#ъNтЀх кѨкзаtѪѨwцмъгтvбѠаѡсНсэ|tВѢАнщѐмЃщя ѥеяоѩѤКwткьфеѪлp–qсѡк"ПЖмpѯгуХвЎьтсЗ вмtЛѢМйз-кеѢгЖпѬш} пѢtрѮѮ#лљыЄь кѦтбьПѭuѩо"клаѣщpтѯуѯшм~tйГЕысNчЋх хѦткзѪЕЙwвщ!&пѨ+ѯчѩфѩнвѮtмpѨнжѐрѵм пѦзййztхѥсмаимѫлП'⁅#ѦнвЕѬрpГгшѐсѼчятѭлубѤЛywозкжвѮъѨлѡь} пѧѫмѤѠифЯтЃщя ЙоибѤЖѠѬяпгкуvбѮкГуѯль|tГМЃсеС ѿыоёv МвѦѪЕѯс"ьдоЇ%pАѬгѤт"ГѦмЁ|?[> >ЯxзвмКtИЕнр-йуѭчБ'ѬгѩзсГЖю~n,P"=H>ТснуК шйДѡѢwзанвцѦщМ'⁅#ГркѦВвВО#ыЭлѲи пѦдэуѧѬѧѧжрьщ.j$ 9msoЭрѬtнАѬлеЫоЊст ѧоююѡѫѠѪом!&нѣмѠлѤсѬо"ѦѯэpГгшѐгЀYчеѣонйѮѤywом-щ БшѢцГбВю"ѨѤдѤЙкTЦаЍYэтѦгб,ѫѡЕѢцмйж.vДѥчѣшѨ иѬАзp⁆#ыЭлѲи чЛту,ЗЕѯѩуэифсЙ'pнѯчѤипrѠзѫѢжжNсЌчё ѬедвxtЕДйв-чтѦжѮеѩсАя"ѯѡоѭѬаъNтЋцлеѭ./БѪѦѫЖск-‒ ѡлѢпАлГ мАtпѮѠнеЬеЇC хѦрбфѬѡuѪж"бгнЙхВ'ѬлЖебѬtмБѬвсѓнЀU пѣоъдѡtѡѧэр-нёѥбѨоqсѯлхѬѮ.pѬфсѓьцлоНик,⁀tДѯиюагеx+спБеѤвщѧtжѠѯопћ ѿYноПнфщtЖѫЗамп&—vеВгѤиНнвНtкБАндіяYк ѥеж,ѦѡЕѪрус(щыѨкЗлѮивѩИпѮrздЭгЀр, ѥе/гДѪДЕн"мэсДыѥвqлѪи"ѮѡжѫѧощћеYНоПьс,ѦtѪДиюьг ѩеПеѪьѤтуНtхВѬ.жѐ ѹьгоxнкюtѠѨІп"’&кѦбѠш|сѯ жѬѫмѫѯлжћлѲфаяxгдяѥѬѨѧ/"йипѨаѭпГжѪьпЙѭ"Бѩнэ@ ЪфёмxчкзѪѦѠѭ#уюяеЗщѢфѤсqв"ѮѬтѥr‗TЮеЎъирЛеэ,ѩѤuѪжбг* ѤмѠпѭнѥелГЖаГѧсXNоѼыечѨеэ"tщѫАяь-инvъГюѤтГвсѧЖ"ѢrтсџеYИ ѧудрЕtИЕн"гфрѦнѠвГ-m/rlhrnьтъџеЃфо ѢомиѤtѪѯызя("=H>СччтѠ нэѡѧѡѧ#нэохѨпѨх?~p"v>j{nЖѩуѧа"ѬЖиАЙбфћтѿж вxдкэЛЖЙy#Э-бнѦхpъГнqлсЕМзpѩэхѐгЀYбуѬидрѩѬѯѧ#‖-йоДеѬфqфГо"ВЗиѠrпсѓяЋлсяxпядѨѡЕѪн"п&дѣйПхН#АотѬѮ"ѯНсиB Љщ пЗтвмѠВѥЕя"бонЕщpгѯ#ѯтиВПрѨН-TѳеЉщмеКнб,ѠѯКwммьфоЖеѭкѤаѯ,"ѬГзѭО#уўмЋлноxддуtѨѠѪь,-ЧуГеБхН#ѮоэѠѯэѥАтлN—фе ѥеаьѬЛЗѪгэ!&пЖеБхѯ#ѥрсѡѤэ~rТъџрЎфноЙту"tрѧѯезаояvпАфѢлѤ ‖rѩзpѭифќнѵь кѨк/гДѬuѨлускеz+ѭвqуѡзоѧДзѭѯшсNкЎу пИи/эѪЕЗѧбйилиѮ+ѫвѫхѩи,rѶмЗѧфщХеYКаѮдбйtѠѧѯезаоеvъpкѡпѤрзѯѬзѬ~#юўжЊвй ѢлзжtѦѢѥжъил.j$ 9msoПсѩИуpѠ#йЬоыреѤя/ьѪѦѨМк,1)ph7 9Ѽсѯ оѧѩэpБзьќиЅч пѦнпыѤѯЖw‗"т&жѢлѫ'ВфѡщзѯѬэ|rофёрѱяенѠя#,ЖѪѬwозэдоѡжѮцГлqкмАѪтѠН#ъџыѹфо ЙоаьѪѦѫѡзвиф ЖлѡйГрqс"ѦѡпМѡгші ІYриЙкпаѬzuън"агтx+ѰйѣоКй,rымЗАлTЬаЄчй Ѯе/жѤѮuДстилнѮвp–qпѤдйѧѩпЛѫ/TЯпЀуойѥыж tѮѫѪстгниЖшѥлКк ИѢѮ"ГrфсѕоЌькаxкбюѪДОѮ#жнднѨ+АвЙлѪ жѩЛ"БѧвлNгЅщвнГй/оѪѫЕѩт"’&тѨщpеѯмБоуrѮмВѬупї ЏчльАивэЖѦѫwиьйгйvжѥ'БжЙаьАtкpѭнйЬоЂк нѭрнбѬГѥЙс,-ДоѩыѮцqмБо"АѪ"БѨняТкЀYтыxгбюѪѦuѨнрицяДч~'ынѢдвrѪрѢѧсTѓафегѦ кэЖИuѯ#ма&пЖгѭшГ#⁅ мГЖвѫОоъћ ѿланѦвзюЕЛuѨумьфоvмѠгѡфѤй,rьпВѧусЯнЀр, КркнЗКМѢк"плиѪлѭпО/qнмrѣвѤѢфсї.Ѥе ЕкидЕЖѠѪхкнньѫрѬ'ѫуѩзкГѪоpѨгтњыЇYраѯ.3#$ji'=ИглтЖлАпѡоАтаѬtэpѭнщСлцозѮе!0{$kksюпВпqмБорѪѦ"ВѧфсѓиѱY— ѯвьыѬЖuѨумьфоx+эзqтѡммѮtжѥѩжTУтЀYтрѭбьйЖtѫЖнггеоvшБхБнѨсрѠѤ"ѭѧуцѓоЇYсиЙткаПzuцнйсюиѫъВеѯ#Ѫюжѧѭ"ГГсдѐеЃв тѨк/ыЖѪuЕнйвж ЗеѧгѡђГ жѢѦйѥѯлсN—уогѬа/оЕѡuѦжбюф,vюѮрѤсАя"ѣѡдѠАяTЬоЈь. ѵтб,ѩѡuЖивмисДч|'Мсѯ яѠѪйОДллB ѳло ѤидзѬѪѨМ#йиф ѨщѡйБгqв"ѭѪйМѥрTЯоѸсалДнбпѪtѪѩбзйгнѮф~'щзГи"ѭДмВѪбT⁺ ЉфачѠт/дѠЖѭwмтгфиѤ+Нхѯаѯ жѢѦйѥѯлл@ ЩфачѠт/оtѨѫѫжпя&кѨиѤзqбАе"ѨДкЗѢсTёрЀэавѨй/‘tЖѧѩк"вхлКъpаѡпѤдйНѡрБН#ьNтѵYпоѢуамѡМЙy?-}8>"jЭpѥофР ѳло ѠнэяѬЖѭѥом-‒ ѫоpаѬгП жѧЖвѫѧкXNнЋYзнѨю/ыЖѪuѯпзалоz+ѭйqфВвуАѦсОrтяћды пЛлуэѡzuттрс&лИпѨ'ѫнГотЙѡ"АѬерўюѼия ЙпбжѪѭѨМпк#&ИvоБхН#ѪюжѪtиѮАндХеитаѣи/эѫѪѯѩкпцкиv‟pрѤуѤз"ЕЖм}АнXNпЀилеxчкпѪyЗѩ/"ви ДшpцГнБопБtхѥѡнYЬоцосѣе/ыѡѧѫwвкэаеѤрѥ'ѫгЖейѪtнѥВжеЬаѰл бГту,ЕЖЕѧыпцкиvдѮхѯпВ хАѪ"ВЙ#зјеюнаѭшу,ГЖѫwтрэжшѫоѥ)m,!>>"jМѤѯгтњыфочДю/нПѯuѣусоийvдГмНт lНрінйазx—/вѠѬѨwймамрѣщѭьѨ#БаеrѮмВѬупї ѱYпоѤнс,ѪЖѡѢиюаи ѨщpеАжД мГЖвѫОопЫ.Ѥе ѧоэвѨЗuАсм-инvкЛмqтѡмщѮtэАѨлшNиЅс сѨмфаtѥОЖстцк.vДѮхѯпВ хАѪ"Ѯѯ#хХлфепѦхбкѬѨuѪл"аж БщѮ'ѩдqтмѡѪ"ЗАнTС Љфалxдб,ЙЖѫѤн"е&пѨъѫвqюГобѬz>"=H>ОккаxлккѤѯѥwозвидѤгѦкѯ-m/rlhrnэуъЯтЀYлеѮадмt⁀uѪг"ьфоѭо|'ѪгѥопОК"ѢѯлуB Ѓь дѭрймѯѤuѪлхиеоz+ѭпѫрѥа"ѯѡ"ВНозѕаѿе. ѵкямѩtДѥжренсЙ+⁄'О#ѣижѧѯ"ѮАвяћсЄYсвѭтп,ѩѤuЕђоаийvдѮеѤуДнмГЖкpГсъѕайядѦм/эtДЖѭнл#&БНаѮ'ГлДо"⁆tрѠrнеѐбЎж нѦчвмЛtЗѯыкаж ѬеВйБгО аrхтѠАтюћ ЉыучѠт/дѩѤВѢ#хик ѥпѥ*ѪлѠо"ѧНѓ~rМсёеЅуа ЙппзѤtѦѣж/яи Ѥ+ѤчВаѯй"ѨѪоѭѢссN—ж нѭ шяѦЕЗѥнанн ѣњpчОзѯм.rЖмѫОйъNпЀломxовмtѫЕѯыйн(3|jѻuѪж"клаИ+Зхѯ#ѠыйѬtаpАнэNкЀхнаКе!0{$kksАяѯИДwовъжлvзѥкОсНсэ|h- l?PМЋэлеѥнб tѫѫЖсзвгнѫеp–qйѡк"ѠѪжѠrйъЬоѾщя ѦсэчѦѤѠЕ#кжо ѫлѣчѤбѡерГЛ.pѯжуўмЋлноxв/жѤѢѡМк"гфдѣаМкКкqммѮѡпВrоъNоѹьвиѬнб,ѡЕѮѯ#уэжвѫгВыqоѡчвѩѪ"ѨrйъѓеѸW СКад,ГЗЗЛ#увикѨвѭвѤ-qЧсАИ"АѬбщћеYВсЉ кхЅtѦѬрггмиѯ'pеАђqеыЃtпѮЕоъї,ысёxецѝtЖѥѫ#‖-лоvшѦвqфВтюrѨзѭѧжTѐдІф. >ПЛлуэtѥОѬ#тгднНв~;~so"=H>m>ылпоѤtfw‗"ПисДеѪ'⁅#Ѿ аѪѠзѫrИьЯуYПоѣеэйѯѬjk,g`8 𦪬𒔩=+p=

Глава 3. Восток. Я видел Лису.

Глава 3. Восток. Я видел Лису.

Её я узнал по запаху духов раньше чем рука это поняла.

Металл чувствителен к запахам иначе чем кожа. Не через рецепторы — через изменение воздуха рядом, через температуру которая меняется когда появляется другой человек, через те невидимые сигналы которые тело улавливает раньше чем голова успевает их назвать. Молекулы оседают на серебре и остаются там дольше чем на ткани или на коже. Я помню запахи надолго.

Её духи были лёгкими.

Не те тяжёлые которые заходят в комнату раньше человека и остаются после. Не пронзительные цветочные которые кричат о себе. Лёгкие — с восточной пряностью внутри которая угадывается но не давит, с древесной ноткой которая говорит о характере, о том что человек знает себя и не хочет казаться больше чем есть. Такие духи не выбирают случайно. Такие духи — это решение.

Рука потянулась сама.

Это меня удивило — и это важно, потому что я к тому времени хорошо знал его движения. Знал что они осознанные. Что он не тянется к вещам по привычке, не жестикулирует бездумно, не открывается автоматически. Каждое движение с намерением, каждое — после того как что-то внутри решило что движение нужно. Это левшинское — привычка думать перед физическим действием, потому что мир требует от них чуть больше осознанности в каждом бытовом жесте.

А тут рука потянулась раньше решения.

Чуть вперёд. Чуть открытее обычного. Раскрытая ладонь, пальцы не сжаты, никакой защиты — просто открытость которая случается сама, без команды, без разрешения. Левши редко так открываются. Я видел достаточно чтобы знать — он держит пространство вокруг себя, не из холодности, не из высокомерия, просто из привычки быть в себе. Годами выработанная привычка одинокого человека которому одиночество стало формой.

Но тут форма изменилась сама.

Она взяла руку в свои.

Я почувствовал её пальцы сразу — всё сразу, одновременно, без паузы между ощущениями. Тёплые — не горячие, именно тёплые, той живой человеческой теплотой которая говорит о хорошем кровообращении, о деятельной жизни, о теле которое не мёрзнет. Лёгкие — не слабые, именно лёгкие. Есть особая точность в руках людей которые работают с тонкими инструментами — журналисты держат ручку, держат диктофон, держат микрофон на расстоянии нужном для записи. Это вырабатывает точность. Не силу. Контроль.

Она провела большим пальцем по моей поверхности.

Медленно. По кругу сначала — по ободу, по внешнему краю, как человек который читает форму прежде чем читать содержание. Потом к центру — по лучам, по каждому из восьми, методично, один за другим. Не торопилась. Не скользила по поверхности — читала. Есть люди которые смотрят на вещь и видят украшение. Есть которые видят символ. Она видела и то и другое — и ещё что-то третье, что-то что знают только люди которые умеют слушать предметы.

Остановилась на центре.

Там где все восемь лучей сходятся. Там где направления перестают быть разными и становятся одним. Её палец лежал неподвижно — думающая неподвижность, живая, наполненная. Она думала о чём-то. Я не знаю о чём — я вообще не знаю мыслей, только состояния. Но состояние было — внимательное, серьёзное, чуть удивлённое. Как будто нашла что-то чего не ожидала найти.

Сказала что-то.

Голос я чувствую через вибрацию — через кость его руки, через сухожилие, через кожу которая передаёт звук иначе чем воздух, глубже, интимнее. Её голос низкий для женщины. Не мужской — женский, но с глубиной. С историей. Журналисты которые работают голосом — берут интервью, задают вопросы живым людям в живых ситуациях, иногда в сложных, иногда в опасных — вырабатывают особый голос. Не поставленный, не дикторский. Живой. Честный. С характером который слышен даже когда говорит тихо.

Хрипловатый — чуть-чуть. Едва.

Я не знаю откуда эта хрипловатость — от кофе, от многих разговоров, от ночей за работой когда голос работает дольше чем следует. Не важно откуда. Важно что она есть и что она делает голос её — узнаваемым, отличимым от всех других, тем по которому я узнаю её раньше чем рука понимает кто рядом.

Он не убрал руку.

Вот что я хочу сказать отдельно, полностью, без торопливости — потому что это важнее любой другой детали этой встречи. Он не убрал руку.

Для человека который построил жизнь с определённой дистанцией от мира — не холодной дистанцией, не злой, просто своей, выработанной, комфортной — для такого человека не убрать руку это действие. Это выбор. Пусть неосознанный, пусть тело решило раньше головы — всё равно выбор. Тело не лжёт. Тело делает что хочет делать, если не мешать ему сознательным контролем.

Тело хотело остаться.

Пульс в тот момент был тёплым.

Не быстрым — тёплым. Разница которую я научился различать со временем, которую сначала путал. Быстрый пульс это возбуждение, адреналин, острая реакция. Тёплый пульс это другое — медленнее и глубже. Как будто откуда-то изнутри поднимается что-то что обычно сидит тихо и спрятанно, что привыкло сидеть тихо и спрятанно, и вдруг решает — сейчас можно. Сейчас безопасно. Сейчас можно быть тёплым.

Лиса смотрела на меня долго.

Читала меня — восемь лучей, центр, серебро потемневшее чуть от времени, символ который она явно знала. Её взгляд я чувствовал через руку — направленный, внимательный, без торопливости. Большинство людей смотрят на вещь секунду-две и идут дальше. Она смотрела столько сколько нужно.

Потом что-то сказала — и в голосе был смех.

Тот особый смех который живёт внутри голоса а не снаружи. Не громкий, не демонстративный. Тихая радость которая окрашивает слова в свой цвет — лёгкий, без подвоха, без второго дна. Просто радость момента. Просто — хорошо что так получилось.

Она отпустила руку.

Я почувствовал отсутствие её пальцев — странное ощущение для меня, я не привык замечать отсутствие. Я замечаю присутствие. Но здесь — почувствовал пустоту там где только что было тепло. Пустоту которая имеет форму. Форму её пальцев.

Пульс был тёплый весь вечер.

Потом весь следующий день. Потом я перестал считать дни — тепло стало просто температурой, новой нормой, тем фоном от которого теперь всё остальное отсчитывается. Бывает такое — встречаешь кого-то и после этого твоя нормальная температура чуть другая. Не изменился кардинально, не стал другим человеком. Просто чуть теплее чем был.

Она возвращалась.

Это я понял не сразу, через время — по тому как рука стала узнавать приближение. Тело знает раньше чем голова. Рука становилась чуть теплее, чуть открытее — прежде чем я понимал что это значит что она уже близко. Запах лёгких духов. Тёплые точные пальцы. Голос с хрипловатостью и смехом внутри.

Она видела его не так как видели другие.

Большинство людей которые появлялись рядом с этой рукой — коллеги, студенты, случайные собеседники на конференциях — видели профессора, трейдера, человека с платформой и курсами и романами. Видели что он делает. То чем является снаружи.

Она видела что-то ещё.

Я чувствовал это по тому как менялся пульс когда она была рядом — не просто тепло, не просто учащение. Что-то вроде того как человек который давно идёт один вдруг понимает что рядом кто-то кто идёт в ту же сторону. Не навязывается, не тянет, не указывает путь. Просто идёт рядом. И от этого идти становится по-другому.

Лиса.

Я не слышу её имени — я не слышу имён вообще. Но я знаю её лучше чем многих кто называл себя словами. Знаю по запаху, по пальцам, по голосу, по тому как меняется пульс когда она рядом.

Глава 4. Юго-Восток. Я знаю цену крови

Глава 4. Юго-Восток. Я знаю цену крови.

Кровь — О отрицательная.

Я узнал это не сразу и не из слов — я не слышу слов. Узнал из тех редких моментов когда рядом были другие люди с медицинским контекстом, из вибраций разговоров, из изменений в пульсе которые сопровождали определённые темы. Из того особого молчания которое бывает когда человек вспоминает что-то важное про своё тело — не обычное молчание паузы, а молчание памяти.

О отрицательная.

Универсальный донор. Может отдать кровь любому — любая группа примет, любое тело возьмёт, никакого конфликта, никакого отторжения. Но принять может только такую же — редкую, особенную, от немногих. В мире примерно семь процентов людей с такой кровью. Семь из ста. Редкость которая не видна снаружи, которая не написана на лице, которую не угадаешь по походке или по разговору. Просто есть внутри.

Я думал об этом долго.

Есть в этом что-то портретное — не метафора придуманная для красоты, а настоящее соответствие. Отдавать всем. Получать только от равных. Быть универсальным в том что касается отдачи — и редким, требовательным, избирательным в том что касается принятия. Это про него. Это точно про него — я чувствую это в том как он существует в мире, как работает, как строит отношения.

Платформа — для всех.

Шестьдесят курсов, сотни студентов, материалы которые создавались годами и которые он отдаёт — просто отдаёт, потому что так устроен, потому что иначе не умеет. Это не расчёт, не маркетинг, не стратегия. Это тип — такой же как группа крови. Просто есть.

Биржа открывается в десять.

Я знаю это лучше любого будильника — потому что рука начинает меняться за пятнадцать минут, за десять, за пять. Постепенно, слой за слоем, как человек который одевается перед важным делом — не парадный костюм, не броня, просто рабочая одежда которая позволяет двигаться точно и эффективно.

Сухость — первый признак.

Ладонь становится чуть суше — не пересохшей, не некомфортной, просто другой. Как поверхность которая готова к работе, которая не будет скользить или цепляться не там. Движения становятся точечными — я чувствую это в том как рука держит мышь, как пальцы ложатся на клавиши. Не плавно как при письме. Не размеренно как при составлении лекции. Именно точечно — каждое движение с адресом, с намерением, с результатом.

Пульс в это время спокойный.

Это по-прежнему удивляет меня каждый раз — хотя я уже много раз наблюдал это и давно должен был привыкнуть. Биржа — это риск, это деньги, это неопределённость, это то от чего у большинства людей пульс учащается и руки потеют и решения принимаются под давлением адреналина который мешает думать ясно. У него — нет.

Ровный пульс трейдера это не равнодушие.

Это я понял важно — не перепутать. Равнодушному человеку не нужен ровный пульс, у него он и так ровный потому что ему всё равно. Здесь другое — здесь человек которому не всё равно, который знает что ставки реальны, который понимает что деньги это не абстракция, — и при этом держит пульс ровным. Это выработанное. Это результат.

Результат чего — я чувствую краем.

Есть люди которые учатся спокойствию через практику — медитация, дыхание, годы работы над собой. Есть люди которые приходят к спокойствию через потрясение — через что-то настолько большое что после него всё остальное перестаёт быть страшным. Второй тип спокойствия другой — не мягкий как у первых, а плотный. Как дерево которое выстояло в шторм и теперь знает что выстоит.

Метель была не просто рыночной историей.

Я чувствовал это по тому как менялся пульс когда он работал с теми позициями, с той схемой, с теми данными которые постепенно складывались в картину которую он не хотел видеть но увидел. Пульс не учащался — нет. Он становился глубже. Как дыхание человека который готовится нырнуть — не быстрее, глубже.

Кровь О отрицательная не паникует.

Это я знаю как аксиому теперь — без исключений, без оговорок. Паника требует особого устройства — требует веры в то что происходящее невыносимо, что нет выхода, что всё кончено. Этот пульс такой веры не держит. Не потому что наивный или неинформированный — потому что прошёл через то после чего знает: выносимо почти всё. Выход есть почти всегда. Не обязательно тот который хотел — но есть.

Фиксирует вовремя.

Это тоже часть торгового стиля который я выучил через пульс — не через цифры, не через графики, не через то что написано в учебниках по трейдингу. Через то как рука держит мышь в момент принятия решения. Большинство людей держат слишком долго — жадность говорит ещё чуть-чуть, ещё немного, ещё. Он отпускает когда нужно. Не идеально всегда — но вовремя. Пульс в момент фиксации ровный, рука движется спокойно, нет той судорожности которая выдаёт сожаление о закрытой позиции.

Потом записывает.

Это я замечал — после работы с биржей рука тянется к блокноту или к отдельному файлу. Он записывает не результаты — результаты в системе, их не надо записывать. Он записывает что-то другое — мысли, наблюдения, то что заметил в себе или в рынке. Писательский пульс появляется после биржевого — как переключение передач, плавное, привычное.

Он живёт в нескольких режимах одновременно.

Профессор и трейдер и писатель и создатель платформы — это не разные роли которые надевает по очереди. Это одновременно, это параллельно, это всё время. Я чувствую это по тому как быстро переключается пульс, как рука меняется за секунды — от биржевой точечности к писательской плавности к педагогической размеренности.

Многопоточность.

Кровь О отрицательная, левша, зелёные глаза, Братск, кошка, пластинки, биржа, романы, платформа, философия трёх П — всё это одновременно, всё это один человек, всё это один пульс который я знаю наизусть.

Глава 5. Юг. Я помню тишину.

Глава 5. Юг. Я помню тишину.

Тишина бывает разная.

Это я понял не сразу — думал что тишина это просто отсутствие звука, что она одна, что различать тут нечего. Потом понял что ошибался. Тишина это не отсутствие — это присутствие чего-то другого. Разного другого. И это разное можно различить если слушать правильно.

Есть тишина ночи.

Братская ночная тишина — живая, многослойная. В ней есть кошка которая ходит своими маршрутами — от кухни к дивану, от дивана к подоконнику, от подоконника обратно по причинам которые известны только ей. Её шаги лёгкие, почти неслышимые, но я чувствую вибрацию через пол через мебель через всё что связано. Есть виниловая пластинка на последней дорожке — когда музыка закончилась и игла тихо ходит по пустому кругу, шур-шур-шур, медитативно, бесконечно пока не поднимут или не уснут. Есть дыхание дома — трубы которые иногда говорят что-то своё, деревянные конструкции которые реагируют на мороз, стены которые живут медленной своей жизнью.

Братск умеет молчать так что молчание звучит.

Есть тишина сосредоточенности.

Эту я люблю больше всего — она моя любимая из всех видов тишины. Она случается когда он пишет — когда строчки идут, когда мир сузился до экрана и пальцев и того что рождается между ними. Всё внешнее в этой тишине не исчезает физически — звуки есть, Пепелка где-то есть, мир за окном есть — но они отодвигаются. Становятся фоном. Передним планом остаётся только это — текст, мысль, поиск следующего слова.

В этой тишине рождается живое.

Персонажи, сцены, целые миры которых не было секунду назад и которые вдруг есть — потому что пальцы нашли их в словах. Это удивительно даже для меня — я не понимаю как это работает, как из движения пальцев по клавишам появляются люди которых никогда не было. Но я чувствую момент когда это происходит — по пульсу, по той особой теплоте которая приходит в руку когда строчка получилась, когда слово встало на место.

Есть тишина усталости.

Её я тоже знаю хорошо — она приходит поздно, когда много было сделано, когда тело честно говорит что хватит. Рука тяжелеет — не больно, просто тяжелеет, как будто прибавляет в весе. Пульс замедленный, ровный, довольный по-своему. Пепелка чувствует усталость и приходит — устраивается рядом с ногами или в ногах, тяжёлая тёплая, мурчит тихо.

В тишине усталости хорошо засыпается.

А есть другая тишина.

Я долго не знал как её называть. Потом решил что называть не нужно — некоторые вещи точнее без имени. Имя упрощает, делает из сложного простое, из многослойного — плоское. Эта тишина не плоская.

Я её помню. Один раз.

Один конкретный раз который живёт в моей памяти отдельно от всего остального — как фотография в рамке среди других фотографий, но в другой рамке, другого размера, вешенная чуть не так.

Рука лежала на столе ладонью вниз.

Просто лежала. Не работала, не держала ничего, никуда не тянулась — ни к кружке, ни к мыши, ни к блокноту. Просто лежала и была. Пять пальцев, тыльная сторона вверх, вены как реки на карте, я смотрел в тёмное дерево стола снизу.

Экран был выключен.

Это редкость — экран почти всегда включён когда он за столом. Но тогда — выключен. Тёмный, отражающий размытый прямоугольник окна с размытыми огнями Братска за ним. Тихо было так что я слышал — чувствовал через вибрацию пола — как где-то далеко едет машина. Потом перестала.

Стало совсем тихо.

Пульс был тихий.

Не спокойный — тихий. Это очень разные вещи и я хочу чтобы это было понятно. Спокойный пульс это когда всё в порядке и тело это знает — ровный, размеренный, удовлетворённый. Тихий пульс это другое. Это когда человек ушёл очень далеко внутрь. В такое место которое не имеет адреса и куда нет карты. Пульс продолжает биться — он всегда продолжает биться, это его работа — но как будто издалека. Как будто источник отодвинулся.

Я не знаю куда он ушёл в ту ночь.

Не моё дело знать. Но я чувствовал — там было что-то тяжёлое. Не острое, не кричащее — тяжёлое. Как камень который лежит давно и никуда не девается и к которому привык но который всё равно весит.

Родители.

Это слово я не слышу но знаю как звучит их отсутствие в пульсе — знаю потому что оно звучит особым образом, иначе чем другие отсутствия. Потеря родителей это не то же самое что другие потери — это потеря начала, потеря тех кто был раньше тебя и для кого ты был после. Когда их нет — ты становишься первым в своей линии. Это одиноко по-особенному.

Брат тоже.

Братское одиночество — то которое без брата — я тоже знаю. Оно живёт где-то в запястье, в том месте где пульс ближе всего к поверхности. Там есть что-то — не боль, давно уже не острая боль. Что-то вроде памяти тела о том что было и чего теперь нет.

Пепелка пришла.

Она пришла сама — я не знаю как она решает приходить в такие моменты, какой сигнал улавливает, какое изменение в воздухе или в звуке или в запахе говорит ей что надо. Кошки знают. Это не мистика — это многие тысячи лет жизни рядом с людьми, это выработанная чувствительность к состоянию того кто рядом. Она пришла и легла — не на руку, не запрыгнула на стол, просто легла рядом с рукой на столе. Прижалась тёплым боком к тыльной стороне ладони.

Ничего не сказала.

Правильно — не нужно было ничего говорить. Иногда правильное это просто быть рядом. Без слов, без решений, без советов. Просто тёплое живое рядом.

Пульс начал меняться.

Очень медленно. Как рассвет — не замечаешь момента когда стало светлее, замечаешь только что уже светло. Пульс становился чуть ближе — не быстрее, именно ближе, как будто возвращался из того далёкого внутреннего места обратно сюда, в эту комнату, к этому столу, к этой тёплой кошке рядом.

Он просидел так долго.

Потом встал — медленно, без резкости, без того чтобы стряхнуть с себя что-то. Просто встал. Подошёл к проигрывателю. Я знаю его движения у проигрывателя наизусть — это один из немногих ритуалов где каждое движение одинаковое каждый раз. Достал пластинку из конверта — двумя руками, осторожно, только за края. Положил на диск. Опустил иглу.

Нил Янг. Сторона Б. Третий трек.

Музыка пришла через вибрацию — низкочастотная, тёплая, с гитарой которая говорит что-то простое и важное. Я не слышу слов, я не слышу мелодию как таковую. Но я слышу её через тело через пол через мебель через воздух который меняется когда в нём появляется музыка.

Пепелка запрыгнула на колени.

Тяжёлая, тёплая — она крупная, Пепелка, не маленький изящный котёнок, настоящая сибирская кошка с характером и весом. Легла, свернулась, начала мурчать. Громче чем обычно — то мурчание которое идёт от всего тела, не только от горла.

Тишина стала другой.

Не той другой. Живой. Тишина внутри музыки — это особый вид тишины, самый парадоксальный. Когда музыка есть но внутри неё тихо. Когда внешнее наполнение создаёт внутреннее пространство.

Пульс потеплел.

Я выдохнул — снова это выражение которое не совсем точное потому что я не дышу. Но что-то похожее на выдох — на отпускание, на то что держал и можно теперь не держать.

Утро пришло как всегда.

Глава 6. Юго-Запад. Я был у моря.

Глава 6. Юго-Запад. Я был у моря.

Море — это совсем другое. Я не был готов.

Я думал что знаю всё что нужно знать — я был на этой руке долго, я изучил её язык, я знал Братск через вибрацию шагов и через запах хвои и через звук мороза. Я думал что подготовлен к любому новому опыту.

Море меня удивило.

Воздух — это первое. Воздух у моря другой не потому что солёный — хотя солёный. И не потому что влажный — хотя влажный, совсем другая влажность чем в Сибири, там влажность холодная и чистая, здесь тёплая и густая. Море — это древность в воздухе. Что-то что было здесь задолго до городов и дорог и людей и кошек и серебряных колец. Миллионы лет этот воздух был над этой водой — и этот возраст чувствуется. Не давит, не пугает. Просто есть.

Я нёс этот запах ещё долго после возвращения.

Черногория — я не слышу это слово, но чувствую место через то что оно сделало с рукой. Рука у моря была другой — расслабленной иначе чем дома, иначе чем после работы, иначе чем в усталости. Она была расслаблена первично. Изначально. С самого утра — без того чтобы это расслабление нужно было заработать, без предшествующего напряжения от которого отдыхаешь.

Это редкость.

Я наблюдал его расслабления — знаю их все. После лекции, после биржи, после главы которая получилась, после долгого разговора, после ночи без сна. Это расслабление всегда вторично — оно приходит после чего-то. Здесь было первичное. Как будто тело вспомнило что умеет просто быть без предварительных условий.

Он смотрел на море долго.

Очень долго — дольше чем смотрит на что-либо обычно. Обычно его взгляд деятельный — смотрит чтобы увидеть, увидел, использовал, пошёл дальше. Здесь взгляд был другим. Просто смотрел. Без цели, без задачи, без того чтобы потом что-то с этим делать. Рука лежала на каменных перилах — тёплый камень нагретый за день, шероховатый под пальцами, старый. Пальцы чуть свешены вниз над водой.

Воды я не видел — я на пальце, я смотрю вбок и вниз. Но я чувствовал её через изменение воздуха, через влажность которая оседала на металле, через то как менялась рука рядом с морем.

Пепелки не было.

Это была единственная потеря — я почувствовал её отсутствие, то особое пространство которое остаётся когда привычного нет. Пепелка это часть ритма — утреннее мурчание у ног, вечерняя тяжесть на коленях, ночное присутствие которое слышно через пол. Без неё ритм был другой. Не хуже — другой.

Лиса была рядом.

Я знал её уже к тому времени — знал по запаху, по пальцам, по голосу. Знал как она берёт его руку — легко, уверенно, как берут то к чему имеют право. Она взяла руку здесь — или он взял её, я не могу сказать точно кто был первым, это из тех моментов где первенство не определяется. Они просто оказались рядом настолько что граница исчезла.

Это случается редко.

Между людьми почти всегда есть граница — невидимая, неосязаемая, но реальная. Я её чувствую через то как меняется рука когда рядом другой человек — чуть напрягается, чуть закрывается, отмечает присутствие чужого. Это не защита и не враждебность, это просто сохранение себя, автоматическое и необходимое. С Лисой граница была — но тонкая. С каждым разом тоньше. Здесь у моря она исчезла.

Пульс был ровный и тёплый одновременно.

Я уже говорил про это сочетание — оно редкое, оно особенное. Ровный пульс это обычно прохладный пульс — контроль, расчёт, дистанция. Тёплый пульс это обычно быстрый пульс — движение, эмоция, близость. Здесь было и то и другое. Ровность и тепло. Спокойствие и близость. Это не противоречие — это та точка где два качества встречаются и живут вместе.

Он что-то сказал — я почувствовал вибрацию голоса.

Она ответила — и в её голосе был смех. Тот самый — лёгкий, без подвоха, радость момента. Он засмеялся тоже — я почувствовал это по пульсу, по тому как он на секунду изменился вверх и потом вернулся тёплым. Смех хорошего человека рядом делает пульс теплее — это я знаю теперь как факт.

Они стояли долго.

Я думал у этих перил. У меня нет мыслей как таковых — я это уже говорил. Но что-то похожее на понимание приходит иногда. Медленно, без слов, просто как ощущение что что-то встало на место.

Вот зачем восемь лучей.

Не для того чтобы всегда знать куда идти. Не для постоянного движения в правильном направлении. А для того чтобы иногда — вот так — остановиться над морем с тёплой рукой рядом и понять что ты уже там где нужно. Что север не нужно искать прямо сейчас потому что ты дома. Не в смысле города или квартиры — в смысле того ощущения которое называется домом и которое живёт внутри человека и которое иногда совпадает с местом.

Здесь совпало.

Море, закат, тёплый камень перил, Лиса рядом.

Я грелся на её тепле и на его тепле и на тепле камня нагретого солнцем и думал что иногда серебряному кольцу с Вегвизиром на пальце левой руки просто очень хорошо.

Глава 7. Запад. Ночь без дна.

Глава 7. Запад. Ночь без дна.

Бывают ночи которые не заканчиваются рассветом.

Рассвет приходит — физически, по законам физики, небо светлеет, солнце встаёт, Братск просыпается, Пепелка идёт к миске. Всё это происходит. Всё это настоящее. Но ночь — та внутренняя ночь которая пришла раньше — она не уходит вместе с темнотой. Она остаётся. Садится где-то внутри, устраивается удобно, смотрит как снаружи становится светло и никуда не торопится.

Такие ночи я узнаю с первой минуты.

Ещё до того как рука начинает делать что-то специфическое — я уже знаю. По пульсу. По температуре. По тому как рука держит себя в пространстве — чуть иначе чем обычно, с той особой закрытостью которая не агрессивная и не защитная. Просто внутренняя. Человек ушёл в себя и там темно.

Но он работает.

Это удивительно и это важно — в самые тёмные ночи он работает. Не потому что не чувствует темноты. Потому что работа это его способ быть. Не отвлечься, не убежать — именно быть. Пока руки двигаются, пока строчки появляются, пока мысль оформляется в слова — он здесь. В этом времени, в этой комнате, в этом теле.

Рука писала быстро.

Непрерывно — без пауз для обдумывания, без перечитывания, без той правки которая обычно сопровождает писательский процесс. Это был другой ритм — не созидательный, скорее очистительный. Когда что-то рвётся наружу и лучше дать ему выйти. Когда слова это не творчество, это давление, и если не выпустить — давление остаётся внутри и давит.

Пусть выходит.

Кинovsky. Три звезды.

Я знаю этот коньяк по стакану — тяжёлый, короткий, широкий. Держится левой рукой уверенно, лежит в ладони как вещь которая знает своё место. Коньяк нагревается от ладони быстро — металл тоже нагревается но иначе, по-своему. Мы оба нагреваемся от одного источника тепла.

Два глотка. Пауза. Клавиатура.

Этот ритм я знаю. Не каждую ночь — далеко не каждую. Только в особые ночи. Когда внутренняя темнота требует чего-то кроме слов — требует тепла, тяжести стакана в руке, запаха который говорит тело что всё нормально, ты здесь, ты живой.

Он думал о потерях.

Я не знаю как я это знаю — я не читаю мыслей, я не слышу слов. Но потери имеют особый запах в пульсе. Другой ритм, другую температуру, другую глубину. Потери оставляют след в теле надолго — не острую боль если прошло время, что-то другое. Что-то вроде знания которое живёт ниже слов, в том месте где слов нет, только ощущения.

Он потерял много.

Родителей — я уже говорил. Брата — говорил тоже. Это особые потери, потери начала, потери тех от кого идёшь. После таких потерь человек становится первым в своей цепочке — некому позвонить и сказать помнишь когда мы, некому кто помнит тебя маленьким, некому кто знает тебя дольше чем ты сам себя помнишь.

Это одиноко по-особенному.

Не то одиночество которое выбирают — он выбирает одиночество часто, умеет в нём жить, умеет находить в нём силу и пространство для работы. Это другое — то которое не выбирал. То которое случилось и с которым теперь просто живёшь потому что другого варианта нет.

Пепелка пришла около трёх.

Она всегда приходит в три — не знаю почему именно в три, может совпадение, может кошки чувствуют время иначе чем мы думаем. Пришла и запрыгнула на стол — прямо перед экраном, поперёк клавиатуры, демонстративно, со всей той кошачьей уверенностью что её появление всегда уместно и всегда желанно.

Рука остановилась.

Он смотрел на неё — я не вижу его взгляда, только чувствую его через изменение в пульсе. Пульс чуть изменился — потеплел. Крошечное изменение, на градус, на полградуса. Но я чувствую и такое.

Он взял её на руки.

Пепелка тяжёлая — она крупная, настоящая сибирская, не маленький городской котик. В руках она весит ощутимо, весомо. Он держал её секунду — просто держал, не гладил, не говорил ничего. Просто держал тёплое живое существо которое не спрашивает ничего и не требует ничего объяснять.

Пепелка мурчала прямо в ладонь.

Вибрация мурчания через кожу через кость — тёплая, частая, равномерная. Самое живое что я знаю — живее пульса даже, потому что пульс это просто механика, работа сердца, автоматика. Мурчание это выбор. Кошка мурчит когда хочет мурчать. Когда ей хорошо или когда она хочет чтобы кому-то стало лучше — учёные до сих пор спорят о функции мурчания и я думаю что они правы что оно многофункциональное.

Пульс потеплел ещё.

Медленно, как всегда когда это приходит от Пепелки — не скачком, не вдруг. Постепенно. Как будто тепло передаётся через прикосновение, молекула за молекулой, от тёплого к менее тёплому, как учит физика.

Коньяк стоял нетронутый.

Рука держала кошку. Экран светился над ними обоими — незаконченный текст, незакрытые вкладки, биржевые графики в одном из окон. Всё это подождёт. Пепелка не ждёт — Пепелка существует только в настоящем, только сейчас, только в этом конкретном мгновении которое для неё и есть вся жизнь.

Три П.

Это его философия — я знаю её не из слов, из пульса. Потом, Предопределено, Живу сейчас. Три ответа на три вопроса которые люди задают себе когда тяжело. Потом разберусь — это про то что не всё нужно решать прямо сейчас. Предопределено — это про то что некоторые вещи случились и изменить их нельзя и можно перестать биться об это. Живу сейчас — это главное. Это то что в три часа ночи с кошкой на руках важнее всего.

Живу сейчас.

Тёплая Пепелка. Мурчание в ладонь. Братск за окном. Я на пальце левой руки.

Ночь без дна — но дно всё равно есть. Просто оно глубоко. И пока ждёшь его — держишься за то что есть. За кошку. За тепло. За мурчание которое говорит без слов что всё нормально, ты здесь, ты живой, этой ночи тоже придёт конец.

Приходит всегда.

Глава 8. Северо-Запад. Я никуда не денусь.

Глава 8. Северо-Запад. Я никуда не денусь.

Утро в Братске пахнет по-разному.

Это зависит от сезона, от ветра, от того что происходит на заводах и в котельных и в тысячах квартир где люди просыпаются и начинают свой день. Зимой — мороз и хвоя и что-то дымное с далёких труб, запах настоящей сибирской зимы которую ни с чем не перепутаешь. Весной — вода, талая, живая, с запахом земли которая только что открылась после долгого молчания. Летом — нагретое дерево, что-то цветущее, зелень которая здесь яркая именно потому что короткая, именно потому что знает что ненадолго. Осенью — грибы и дождь и тот особый осенний привкус который говорит что всё настоящее и всё проходит.

Я знаю все эти запахи.

Знаю их через то как меняется рука утром — через температуру воздуха который касается кожи, через влажность, через то что несёт в себе братское утро в зависимости от того какой сейчас месяц. Сибирь щедрая на контрасты — здесь сезоны настоящие, не размытые как в других местах. Зима — настоящая. Лето — настоящее. Между ними — переходы которые сами по себе целые истории.

Рука тёплая по утрам.

Это одна из констант которые я знаю — утренняя рука всегда тёплая. Не потому что жарко в комнате. Потому что только что из постели, только что из тепла сна, только что из того состояния когда тело восстанавливалось и накапливало и готовилось к следующему дню.

Он встаёт без будильника.

Не всегда — иногда ставит, иногда нужно в определённое время куда-то. Но в свободные дни, в дни когда ритм его — встаёт сам. Тело знает когда оно выспалось. Не высыпается нарочно до последней минуты, не лежит в постели когда внутренний сигнал уже дан. Встаёт.

Я чувствую этот момент — переход от горизонтального к вертикальному, изменение угла, изменение давления, рука которая ищет опору на краю постели.

Пепелка уже ждёт.

Это тоже константа — она всегда ждёт. Иногда у кровати, иногда уже в коридоре, иногда прямо у двери спальни — в зависимости от настроения и от того насколько давно она проснулась сама и насколько серьёзным считает вопрос завтрака. Она бежит впереди. Знает куда идут — на кухню, к миске, к чайнику, к первому утреннему ритуалу.

И всегда ложится поперёк.

Это её игра, её маленький ежеутренний театр — лечь прямо посередине пути, занять максимум пространства, продемонстрировать полную уверенность в том что её там не переступят а обойдут с почтением. Он переступает. Аккуратно, привычно, каждый раз именно переступает а не обходит — это их договор, их утренний ритуал в котором каждый знает свою роль.

Кофе.

Чайник включается первым — это неизменно, это раньше телефона и раньше ноутбука. Есть что-то правильное в этом порядке — сначала тепло, сначала то что для тела, потом всё остальное. Кружка тёмная, тяжёлая, удобная в левой ладони. Кофе крепкий, без сахара — пульс от кофе чуть ускоряется минут через пятнадцать, я знаю этот эффект и люблю его — в нём есть что-то утвердительное, маленький ежеутренний сигнал что день начался.

Потом — экран.

Сначала то что пришло пока спал — сообщения, новости, письма. Рука в это время спокойная, пульс ещё утренний, взгляд скользит по поверхности событий не погружаясь. Потом биржевые данные — ночные торги, азиатские площадки, что изменилось пока здесь была ночь. Пульс чуть меняется — включается та рабочая собранность которую я уже описывал. Потом своё — платформа, студенты, задачи, роман, лекции.

Всё это одновременно и всё это один человек.

Я смотрю на это с пальца левой руки.

Смотрю — неточное слово, у меня нет глаз. Чувствую. Чувствую через пульс и температуру и вес и движение. Чувствую этого человека который за то время что я на его пальце стал таким знакомым что я не знаю где кончается моё знание его и начинается что-то другое.

Я видел море.

Я видел Лису и чувствовал как граница между двумя руками исчезает у каменных перил над водой. Я видел биржевой азарт и биржевое спокойствие — и понял разницу. Я видел ночи без дна и утра после которые всё равно приходят. Я видел Пепелку которая приходит когда надо прийти и ложится когда надо лечь и мурчит когда нужно мурчание.

Я помню декабрь когда меня надели первый раз.

Я помню тот первый холод который постепенно стал теплом. Я помню как выучил этот пульс — медленно, день за днём, биение за биением. Как научился различать утренний и ночной, рабочий и творческий, тёплый и тихий.

Я знаю этого человека через пульс лучше чем кто-либо знает его через слова.

Не потому что я особенный. Потому что пульс честный. Потому что я всегда рядом и никогда не ухожу. Потому что серебряное кольцо с Вегвизиром не имеет настроений и не нуждается в объяснениях и не устаёт и не обижается и не требует ничего взамен.

Я просто есть.

Восемь лучей — все стороны сразу. Всегда знаю где север. В любую погоду, в любую ночь, в любом городе и в любом море. В декабрьский мороз и в черногорскую жару. Когда пульс быстрый и когда тихий. Когда Пепелка рядом и когда рука лежит одна на тёмном столе.

Всегда знаю где север.

Это моя единственная функция и моя единственная ценность — быть тем что всегда знает где север. Не вести. Не решать. Не указывать. Просто — вот север. Всё остальное — его.

Куда идти — его.

Как идти — его.

Зачем идти — его.

Я только держу направление. Одно. Неизменное. В любой метели.

Братск просыпается за окном — медленно, по-сибирски, без суеты. Пепелка устраивается на подоконнике и смотрит на улицу с тем выражением которое означает что уличные события её интересуют но участвовать она не планирует. Экран светится. Кофе в кружке остывает — он забыл про него, увлёкся чем-то на экране, это бывает. Потом вспомнит и выпьет холодным, без жалоб.

Новый день.

Я на пальце левой руки.

Пульс ровный, утренний, тёплый.

Я никуда не денусь.