Вега Прайм: Любовь, смерть и робот

Глава 1 «Синкай-Мару»

02 Августа 2186 года. Москва. Площадь трёх вокзалов

— Внимание, поезд «Экспресс Москва — Сахалин» отправляется с четвертого пути. Посадка завершается через пять минут.

Это место носило чисто историческое название — самих вокзалов не было уже лет сто. Теперь это был гигантский многоуровневый транспортный хаб. Под ногами, за толщей бронированного бетона, глухо вибрировало подземное метро. На уровне земли непрерывным потоком прибывали скоростные поезда со всех концов страны. А в небе пересекались линии воздушных потоков: аэромобили и общественный транспорт, на посадочные площадки тяжело садились орбитальные шаттлы.

Я стоял в очереди на посадку и смотрел на бумажный билетик с номером вагона и штрих-кодом, который тускло светился под ультрафиолетовой лампой турникета.

Бюрократия в двадцать втором веке всё так же попахивала стабильностью. Ничего не меняется — ты всё равно должен предъявить бумажку, чтобы тебя пустили.

В эпоху тотальной биометрии бумажный билет был единственным способом обойти взлом нейроинтерфейса. Двойная физическая проверка. Никаких исключений.

Турникет пикнул, загорелась зеленая стрелка.

К перрону медленно подходил мой поезд. Он двигался абсолютно бесшумно, на магнитной подушке, и мягко остановился. Серебристая стрела с плавными обводами, на корпусе холодная синяя подсветка и надпись: Экспресс «ВОСТОК».

Я поднялся в вагон и проследовал к двадцать второму купе. Внутри было чисто и прохладно — кондиционер работал бесшумно, воздух пах пластиком и свежей обшивкой. Я сел у окна, положил рюкзак на соседнее сиденье и выглянул наружу. Вокзал медленно уплывал, поезд набирал скорость.

Через несколько минут дверь купе открылась. Вошёл пожилой мужчина азиатской наружности — лет семидесяти, с седыми бровями и аккуратной бородкой. На нём была шляпа, старомодный твидовый костюм, немного потёртый на локтях, и маленький кожаный чемоданчик.

Он остановился, посмотрел на меня, и на секунду его взгляд задержался.

— Добрый день, — произнёс он с лёгким акцентом.

Он прошёл к своему месту, поставил чемодан на полку, сел и снова посмотрел на меня — на этот раз пристальнее.

— А вы случайно не Андрей Волков?

— Случайно он самый, — я слегка поклонился. — Андрей Фёдорович, к вашим услугам.

Мужчина расплылся в улыбке.

— Акира Кобаяси. — Он поклонился с той восточной учтивостью, которую не спутаешь ни с чем.

— Я читал вашу статью про «Планетарно аутоиммунную теорию и возникновение геофагов в замкнутых экосистемах». Должен вам признаться, это очень занимательная работа.

Я усмехнулся.

— Ну, если вы так считаете, то мне чертовски приятно, Акира-сан. Но я её такой не считаю.

— Но почему же? — В его голосе послышалось искреннее любопытство.

Я помолчал, глядя в окно, и глубоко вздохнул

— Потому что это была большая ошибка. — Я замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. — Теория безумца, в которую никто не поверил. Это делает статью просто ещё одной гипотезой, которую забыли через месяц.

Кобаяси покачал головой.

— Вы ошибаетесь, молодой человек. — Настоящие открытия не забывают. Они просто ждут своего времени. — Вы знаете, в Японии есть такая мудрость: «И семя знает своё время». Вы, Андрей-сан, своё семя уже посеяли. Оно не умерло. Оно просто ждёт своего часа. Ваша теория — такое же семя. Оно прорастёт когда придёт время. Я в этом уверен.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок, будто вспоминая что-то давно забытое.

В 1920-х годах астроном по имени Фриц Цвикки предположил, что во Вселенной есть невидимая материя. Он назвал её «тёмной». Коллеги смеялись над ним. Говорили, что он сошёл с ума. И только через сорок лет выяснилось, что он был прав. Тёмная материя существует. Он так же говорил о нейтронных звёздах за десятилетия до того, как их обнаружили.

Я смотрел на него, не перебивая.

— Или взять Альфреда Вегенера. Он предположил, что континенты движутся. Что когда-то они были одним целым. Над ним смеялись при жизни. Называли его теорию «бредом геолога-любителя». А теперь это называется тектоникой плит и преподаётся в каждой школе.

— А как же Грегор Мендель. Монах, который открыл законы наследственности. При жизни его работа была забыта. Никто не понял её важности. Только через тридцать лет, уже после его смерти, его назвали отцом генетики.

Кобаяси посмотрел на меня.

— Вы, Андрей-сан, сейчас в той же точке, что и они. Вы видите то, что другие не видят. Ваши убеждения — это такая же тёмная материя. Только живая. И я верю: когда люди поймут, о чём вы говорили, она взорвёт научный мир, как сверхновая Фрица Цвикки.

В купе зашла проводница — молодая женщина в синей форме.

— Чай, кофе, вода?

Кобаяси улыбнулся и заказал зелёный чай. Я попросил чёрный с имбирём.

— Согревает изнутри, — проводил её взглядом.

— Это вы про чай? — Или про разговор?

Я усмехнулся.

— Наверное, и то и другое.

Через минуту проводница вернулась с двумя чашками на подносе. Я взял свою. Пар медленно поднимался над ней, тепло разливалось по пальцам. Глоток — имбирь обжёг горло, но внутри стало легче. Я откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно.

За стеклом пролетали поля, леса, реки. Пейзаж мелькал, как в ускоренной съёмке, — дома и деревни превращались в размытые пятна, а горизонт оставался неизменным, как будто мы мчались в никуда. Я посмотрел на панель над дверью, где бежали цифры приближались к отметке 800 километров в час.

Кобаяси молча пил свой зелёный чай и тоже смотрел в окно. Мы не говорили несколько минут. Я чувствовал, как внутри меня снова разгорался тот старый огонь, который разожгли его слова. Мне не нужно было ничего доказывать ему, он видел то же самое.

— Я программист, — тихо продолжил Кобаяси. — Я работаю в компании, которая занимается биоинформатикой. Мы анализируем ДНК, ищем паттерны, которые не видны человеческому глазу. И я хочу сказать вам вот что: то, что вы описали в своей статье, не похоже на обычный биологический процесс.

Я поднял на него глаза.

— Что вы имеете в виду?

— Это похоже на код. Вы говорите о бактерии, которая не мутирует, не адаптируется, не меняется. Она всегда остаётся одной и той же. Она проходит через фильтры, восстанавливается в чистой воде, встраивается в ДНК и ждёт. Это не эволюция, Андрей-сан. Это инструкция.

Он постучал пальцем по столу.

— Я работаю с генетическими алгоритмами более сорока лет. И я знаю, как выглядит случайная последовательность. И как выглядит программа. Ваш Геофаг — это программа. Кто-то запрограммировал РНК этих бактерий. Они выполняют чёткую инструкцию: проникнуть, встроиться, ждать, активироваться, уничтожить. Это не просто химия. Это алгоритм.

— И как вы думаете, кто мог это создать?

Кобаяси улыбнулся — тихо, без насмешки.

— Вы уже дали ответ в своей статье. Может быть, планета. А может быть, создатель, который сотворил её и запрограммировал всё в этой Вселенной. Нам этого никогда не понять. Но это не важно. Важно то, что кто-то написал код задолго до того, как мы появились.

Он помолчал.

— И знаете, что самое интересное? Если это код, то его можно переписать.

Поезд мчался на восток. За окном уже мелькали леса и реки, которых я никогда не видел — бескрайние, зелёные, с редкими точками деревень, которые казались игрушечными на фоне этой огромной страны. Я смотрел на Кобаяси и думал о том, что этот человек, сидевший напротив меня, возможно, единственный, кто понял меня.

Мы проговорили много часов. Он рассказывал о своей работе, о том, как алгоритмы могут видеть коды в ДНК. Я рассказывал о Геофагах, о том, как планета может иметь свой иммунитет. Он слушал внимательно, иногда задавал вопросы, иногда просто кивал, и я чувствовал, что это не просто разговор — это диалог двух людей, которые говорят на одном языке.

Голос из динамиков прервал нашу беседу:

— Внимание, остановка — Новосибирск. Стоянка пять минут.

Поезд замедлился, и за окном показался вокзал — большой, стеклянный, освещённый огнями. Кобаяси поднялся, поправил шляпу, взял свой маленький чемоданчик.

— Ну что же, молодой человек, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Для меня было честью поговорить с таким учёным как вы.

Я поднялся. — Для меня тоже, Акира-сан. Спасибо за ваш разговор. Я запомню его надолго.

— Я надеюсь, что вы не забудете его. — Он посмотрел на меня внимательно. — И помните: семя уже посеяно. Оно прорастёт.

Он вышел из купе, и я смотрел в окно, как он идёт по перрону, маленький, седой, с чемоданчиком в руке. Поезд тронулся, и он остался на платформе, а я сидел и смотрел на пустое место напротив.

За окном уже стемнело. Научные разговоры выпили всю энергию. Я откинулся на спинку, закрыл глаза и даже не заметил, как уснул.

***

Разбудила меня проводница — молодая девушка в синей форме, с доброй улыбкой и мягким голосом.

— Мужчина, вставайте. Сахалин. Мы приехали.

Я открыл глаза. За окном было утро. Серое небо, ветер. Потянул спин и она отозвалась тупой, ноющей болью в пояснице. Тело затекло после долгой дороги. Погладил больное место ладонью, встал и взял рюкзак. Выйдя на платформу, вдохнул солёный воздух и понял: следующая часть моего путешествия начинается здесь.

На выходе меня ждал невысокий парнишка с табличкой «Волков». Он коротко кивнул, улыбнулся и жестом показал следовать за ним. Мы прошли через терминал, мимо редких пассажиров и дроидов-носильщиков, и вышли к небольшой посадочной площадке, где стоял частный шаттл.

— Прошу, садитесь. Скоро будем на месте.

Шаттл оторвался от земли бесшумно — только лёгкая вибрация и приятное давление в кресле. Мы летели вдоль водной глади, отдаляясь от берега.

Примерно через час вдали показалось исследовательское судно. Оно стояло на якоре в открытом море, большое, серое, с антеннами и кранами, посадочная площадка на корме мерцала красными огнями. Шаттл мягко коснулся палубы, и я ступил на неё.

Там меня уже ждал Хироши. Стоял, как всегда, с невозмутимым лицом, но в глазах уже горел тёплый свет.

— Андрей. Ну наконец-то. — Хироси шагнул навстречу, и в голосе его послышалось облегчение. — Я думал, ты никогда не выберешься с Южного полюса.

Мы крепко обнялись — по-мужски, с хлопком по спине.

— Хироши... сколько прошло?

— Почти четыре года, Андрей. Четыре года.

Я отстранился, посмотрел на него. Он почти не изменился — разве что седины на висках стало чуть больше.

— Четыре года, — повторил я. — Мы не виделись с той экспедиции на Курилах.

— Да, ты тогда ещё говорил, что больше никогда не полезешь в воду.

Я усмехнулся.

— А теперь я здесь, чтобы лететь в космос.

Хироси засмеялся.

— Всё верно. Ты здесь. И мы действительно собираемся это сделать.

— Пойдём, я покажу тебе судно.

Мы спустились с палубы и пошли по коридору. Судно было большим, но не перегруженным. Всё функционально, продумано до мелочей, с той японской аккуратностью, которую я узнавал с первого взгляда.

— Это «Синкай-Мару», — объяснял он, пока мы шли мимо дверей с табличками на японском и русском. — Судно поиска и подъёма. Мы работаем на «Танака Космос».

— Частная компания?

— Да, мы занимаемся возвратом космических зондов. Они падают в океан после миссий. Мы их находим, поднимаем, передаём заказчику. Простая схема, но работает. Зонды возвращаются с данными из других звёздных систем — световой сигнал слишком слабый на таких расстояниях, физический носитель надёжнее. Мы получаем письма из космоса и расшифровываем данные

Я остановился и посмотрел на океан.

— И сколько таких зондов вы подняли?

— Почти тысяча! Но пойдём, долго объяснять — проще показать.

Мы вошли в мозговой центр корабля. Это был просторный зал с приглушённым светом и десятками пультов, за которыми сидели операторы в наушниках и синих комбинезонах. В центре комнаты висел огромный голографический дисплей — трёхмерная карта звёздного неба.

— Здесь, — Хироси повёл рукой над голографической картой, — мы отслеживаем все запущенные зонды. Красными точками отмечены те, что летят к цели, синими — возвращающиеся с данными.

Сказать, что я нихрена в этом не понимал — значит ничего не сказать. Я смотрел на эту сеть из переплетённых линий маршрутов и данных, и для меня это всё было абсолютно чужим. Я не знал названий девяноста процентов звёзд на этой схеме. Зато если бы меня спросили, сколько видов амёб обитает в мировом океане, я ответил бы не задумываясь — даже если бы меня разбудили среди ночи.

— Ух ты, сколько здесь всего! — я смотрел на звёздную сеть, чувствуя, как внутри поднимается холодное изумление.

— Мы освоили пространство в радиусе ста световых лет. просканировали четырнадцать тысяч звёзд . — Он переключил карту, и рядом появилась таблица классификации. — Все планеты, которые мы находим, делятся на пять типов.

— Тип 5 — газовые гиганты. — девять тысяч. Никакой жизни, только атмосфера и давление.

— Тип 4 — абсолютно непригодные. Мёртвые камни, без атмосферы, горячие. Тридцать девять тысяч.

— Тип 3 — условно пригодные. Можно жить под куполами, но дышать без скафандра нельзя. две тысяча.

— Тип 2 — пригодные с нюансами. Можно дышать, можно ходить, но есть проблемы — радиация, климат, что-то ещё. восемьсот планета.

—Тип 1, — он выделил последнюю строку. — Абсолютно пригодные. Без скафандра, без ограничений. Таких планет всего одиннадцать. И тринадцать спутников.

Он посмотрел на меня.

— Зонды летали ко многим из них. Мы отправляли исследовательские аппараты к планетам первого и второго типов — к сотням планет. Они собирали данные, фотографировали, анализировали атмосферу, передавали на Землю информацию о составе воды, если она была. Но пилотируемые экспедиции — это совсем другое.

— Вы запускаете исследовательские миссии? Сколько таких было?

— Всего построили четыре корабля для межзвёздных перелётов. — Два для каменистых планет, один для водных миров. И один — универсальный. За всё время они совершили двадцать четыре экспедиции.

— Двадцать четыре? — Это много.

— Для масштаба Вселенной — нет. — Но для нас, людей, которые только начали выходить за пределы своей системы, это уже история. Сначала были разведывательные экспедиции. Потом — исследовательские.

— И что там?

— В основном каменистые планета, пригодные для жизни. Брали пробы, изучили атмосферу. Но жизни — сложной жизни — не нашли. Только бактерии, простейшие, ничего похожего на то, что мы ищем.

— А что вы ищете?

— Жизнь, Андрей. Не просто органику, а сложную, развитую жизнь. Такую, которая может говорить с нами. Или хотя бы существовать в гармонии с планетой.

Он повернулся к карте.

— Мы полетим на корабле, который уже совершил одну пилотируемую экспедицию к планете типа 1 — к Глизе 581. Они вернулись с данными, но не нашли того, что мы ищем. Теперь наша очередь. И — собственно, для чего я тебя позвал. Хироси коснулся пальцем одной из мерцающих точек на голографическом дисплее. Карта развернулась, и в центре появилась голубая сфера, окружённая туманными слоями атмосферы.

— Это она. Каталожный номер — CPS-1723-OC. Спутник четвёртой планеты системы Вега.

Он коснулся панели, и рядом с изображением планеты появилась графическая схема — разрез, показывающий структуру атмосферы, глубину океана и условный уровень радиации.

— Газовый гигант Кронтарус. В несколько раз массивнее Юпитера. Мощные радиационные пояса. Спутник находится прямо в тени своего хозяина. Девяносто пять процентов поверхности — вода. Единственное сухое место — гигантский щитовой вулкан, большая его часть скрыта под водой.

— А что по пригодности?

— Согласно классификации, CPS-1723-OC относится к типу 2. Пригодна с нюансами. Дышать можно, но подальше от вулкана — он не спит и иногда выбрасывает серу в атмосферу. Радиационный фон высокий, но вода поглощает его. На глубине ниже десяти метров — безопасно.

— Получается, что весь океан — это как один большой щит?

— Можно сказать и так, — кивнул Хироши. — Мы будем работать там.

Он провёл пальцем по экрану, и изображение поменялось, отображая схему корабля.

— А теперь о главном. — О двигателе. Ты слышал про технологию гравитационного прыжка?

— Слышал. Но никогда не углублялся. — Вроде как двадцать лет назад российский учёные изобрели эту технологию. Тогда была большая шумиха в обществе. Такие возможности стали вдруг доступны.

— Шесть месяцев туда, шесть обратно. — Без прыжка мы бы летели тысячи лет.

— Тысячи?

— Да. Просто плыли бы сквозь пустоту, поколение за поколением.

— Хорошо. — Значит, мы летим.

— Мы летим, — подтвердил Хироси. — Но подготовка начнётся позже.

Он положил руку мне на плечо.

— А пока — давай просто поужинаем. Ты ехал четырнадцать часов. Ты голоден. Пойдём, я угощу тебя сушими из тунца. Наш повар — просто Бог, ты таких никогда не пробовал.

Глава 2 Пробуждение

02 декабря 2187 года. На орбите звезды Вега.

Тишина. Абсолютная. В ней нет ни сердцебиения, ни дыхания, ни гула крови. Только мысли, скребущиеся изнутри черепа.

Тьма. Не отсутствие света, а отсутствие материи. Пустота.

Я — сгусток мыслей, запертый в вакууме собственного сознания. Я существую? Или умер? Задавал себе этот вопрос не в первый раз. Может, тысячный? Миллионный? Время течёт сквозь меня, и я не могу его удержать. Секунда? Год? Я не знаю, сколько я здесь. Знаю только одно: долго. Очень долго. Невыносимо долго.

— Инициализация пробуждения. Вывод из стазиса.

Голос вибрировал прямо в голове, словно шёл изнутри черепа.

Сознание возвращалось медленным, мучительным всплытием из чёрной, вязкой бездны. Сначала пришёл холод — ледяной, пронизывающий до костей, заставлявший каждую клетку сжиматься в судороге. Потом запах: резкий, химический, стерильный.

— Проверка когнитивных функций. Уровень первый. Какого цвета трава?

— Где я? — хрип вырвался из пересохшего горла, царапая слизистую.

— Ответ неверный. Какого цвета трава?

— Что? Кто ты?

— Ответ неверный. Соберитесь, Андрей.

— Андрей? Постойте-ка... А ведь Андрей — это я. Так меня зовут.

— Какого цвета трава?

Я заставил мозг работать, попытался открыть глаза. Веки слиплись, отказывались подниматься. Со дна мутного сознания всплыл образ: я бегу по полю, запах летнего дождя, солнце бьёт в затылок, липкая пыль на коленях, а ярко-зелёные стебли простираются до горизонта.

— Зелёная. Трава зелёная.

— Ответ верный. Фиксирую восстановление когнитивных функций.

Попытался моргнуть. Веки наконец поддались. Показался размытый свет, он пробивался через маленькое мутное окошко. Я находился в мешке. Внутри было тесно, влажно, в нос ударил химический запах.

— Уровень второй. В каком океане находится Марианская впадина?

— Чёрт, что происходит?

— Ответ неверный. Сосредоточьтесь.

В голове вспыхнули обрывки: запах соли, ветер в лицо, чайка кричит резко, отрывисто, тёплое солнце припекало…

— Тихий. Она в Тихом океане.

— Ответ засчитан. Семантическая память восстановлена.

Это уже звучит хорошо. Так. Руки. Ноги. У меня есть тело! Я чувствую своё тело!

— Уровень третий. К какому виду амёб относится Amoeba proteus?

— Да ты издеваешься? Откуда я могу это знать?

— Ответ неверный. Думайте.

Стоило мне на секунду напрячь голову, как слова сами сорвались с языка:

— Amoeba proteus относится к типу Amoebozoa, класс Tubulinea, отряд Euamoebida... — Я осёкся.

Что?

— Твою мать. Откуда я это знаю?

— Ответ верный. Когнитивные функции не повреждены. Профессиональная память восстановлена. Можно приступать ко второй фазе.

Ткань дрогнула. Мешок начал расстёгиваться сверху, и свет ворвался внутрь широким клином. Я прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд.

И вдруг — лицо.

Сначала просто светлое пятно, плывущее в мутной пелене. Я моргнул, но оно не исчезло — наоборот, обретало форму. Края расплывались, как акварель на мокрой бумаге. Изображение двоилось, ускользало.

Потом проступили цвета: тёмные волосы, бледная кожа, тёплый золотистый отблеск в глазах.

Попытался ещё раз моргнуть, избавляясь от густой пелены, — и картинка дрогнула, обретя резкость.

Она склонилась надо мной так близко, что я видел каждую ресницу. Знакомое лицо. До боли знакомое. Как мимолётное видение из сна, где я тонул в чёрной бездне.

Она расстегнула мешок, в котором я висел. Тело медленно всплыло, повисая в невесомости. Мысли ворочались тяжело.

— Что происходит? Где я? — голос вышел хриплым.

— Ты на борту «Протея», — спокойно ответила девушка.

Что-то крутилось в голове. Протей... Земноводное. Класс земноводные, тип хордовые. Почему я об этом думаю? А, да. Название корабля.

Давай. Мозг думай. Цеплялся за любые якоря. Протей. Амфибия. Существо, живущее на границе двух миров. Вода и суша. Две среды, два способа дыхания, две разные жизни. Они способны адаптироваться. Перестраиваться. Выживать там, где другие гибнут.

— Протей — это корабль-амфибия, способный выживать в разных условиях.

Она легко улыбнулась.

— Всё верно, Андрей.

Она повернулась к панели на стене, щёлкнула тумблером. Аппарат рядом ожил — и ритмично загудел. Сначала шла только белёсая жидкость, густая, как разбавленное молоко. Потом в ней начали проступать красные прожилки. Алая. Тёмно-красная.

Волна жара побежала изнутри: от локтей к плечам, от плеч к груди, потом дошла до кончиков пальцев — те начали покалывать, оживать.

— Что… что вы делаете?

— Возвращаю вам кровь, — спокойно ответила она, не отрываясь от панели. — Криогенная синтетика выполнила свою функцию. Теперь она больше не нужна.

Последние капли белой жидкости втянулись обратно в аппарат. Когда поток выровнялся, Наташа ловко щёлкнула фиксаторами и одним движением вытащила иглы. Из проколов выступили капли тёмной крови. Мои руки были бледно-белыми, почти прозрачными, словно восковыми, но с каждым ударом сердца они начинали розоветь.

Она потянулась к шкафчику у переборки. Достала оттуда большие белые махровые полотенца. Расправила в невесомости, оно повисло в воздухе, как парус.

Тёплые, мягкие, пахнущие каким-то стерильным, но приятным запахом. Она начала с головы. Аккуратно, без нажима, промокнула волосы, лоб. Движения уверенные, почти ласковые. Потом перешла к рукам — запястья, пальцы, Шея. Никакой спешки.

— Что это... — я кивнул на остатки прозрачной субстанции, всё ещё липнувшей к коже. — Что за прозрачная дрянь?

Она не остановилась, продолжая промакивать моё плечо.

— Специальный аэрогель. Он предотвращал переохлаждение вашей кожи во время стазиса, защищал от развития бактерий и питал её кислородом.

Она сменила полотенце — взяла свежее, такое же тёплое, и перешла к животу. И тут до меня дошло.

Я совершенно голый. Подвешенный в невесомости. Парящий. Сверкающий своей наготой посреди медицинского отсека.

Я попытался прикрыться рукой, но она лишь дёрнулась и замерла — мышцы отказывались слушаться. Я опустил взгляд и сжал зубы. Отличное начало.

— Мне как-то неудобно, что я тут перед вами голый, — пробормотал я, чувствуя, как жар приливает к щекам.

Она осмотрела меня. Без смеха, без смущения.

— Андрей, не надо стесняться. Особенно меня.

Её руки скользнули ниже. Я почувствовал прикосновение тёплых пальцев к нижней части живота, и всё моё тело предательски отозвалось. Кровь, только что вернувшаяся в сосуды, с готовностью прилила туда, куда не следовало, выдавая моё возбуждение с кристальной ясностью.

Я готов был провалиться сквозь пол. Если бы он был под ногами.

Она слегка хихикнула — первая эмоция за всё время.

— Ничего страшного, Андрей. Это всё лишь физиология. Организм восстанавливается. Реакция абсолютно нормальная.

Конечно, нормальная. Находиться голым перед женщиной, которая только что вытащила тебя с того света, и получить эрекцию — что может быть нормальнее?

Я закрыл глаза и попытался думать о чём угодно. О чём угодно, лишь бы отвлечься. Я начал судорожно перебирать в уме сухие, академические факты, цепляясь за них, как за спасательный круг.

Фазовые переходы. Сублимация йода при нормальном давлении. Энтропия замкнутой системы всегда возрастает. Этапы цикла Кребса: ацетил-КоА, цитрат, изоцитрат, альфа-кетоглутарат...

Ничего не помогало. Сухая теория разбивалась о банальную, грубую физику моего тела.

Когда мой голый зад, наконец, был отмыт от аэрогеля до хирургической чистоты, она помогла мне надеть белый комбинезон. Это оказалось целой эпопеей — в невесомости попасть рукой в рукав было задачей не проще, чем состыковать два корабля. Она терпеливо направляла мои конечности, подсовывала ткань, застёгивала магнитные замки на спине, куда я сам никогда бы не дотянулся.

Наконец я был полностью облачён. Комбинезон пах свежестью. Сидел слегка великовато.

— А кто вы? То есть, что вы здесь делаете?

— Я врач, слежу за состоянием экипажа «Протея».

Её лицо знакомое до боли, словно я видел его тысячу раз. Знал. Память цеплялась за пустоту.

Кто она? Сестра? Нет. Коллега? Или… девушка?

Во рту вдруг стало сухо.

— Наташа, — произнёс я вслух.

Она кивнула, и в её глазах мелькнул радостный блеск.

— Хорошо, Андрей. Ты вспомнил моё имя. Это хороший знак.

За спиной раздался тихий свист. Дверь отсека плавно отъехала в сторону, и в проёме возник силуэт: коренастый мужчина средних лет с коротко стриженой седой головой. В невесомости он держался уверенно, одной рукой цепляясь за поручень у двери.

— Ну как он? — голос был низким, хрипловатым.

Наташа не обернулась.

— Приходит в себя, Пётр Андреевич. Когнитивные функции восстановлены, моторика в норме.

— Отлично. — Он кивнул, его глаза на секунду встретились с моими: цепкие, оценивающие. — Как закончите, жду вас в переговорной.

Дверь бесшумно закрылась, и силуэт растворился в коридоре.

— Кто это был? Лицо показалось знакомым.

— Наш капитан Смирнов, — спокойно ответила Наташа, застёгивая последний магнитный замок на моей груди. — Пётр Андреевич. Он главный на корабле.

Я попытался оттолкнуться от стены, и моё слабое тело невесомо поплыло вперёд. Инстинктивно дёрнул руками, пытаясь удержать равновесие, и закрутился волчком. Наташа легко перехватила меня за плечо, развернула и направила к выходу.

— Расслабься. Не борись с невесомостью. Позволь ей нести тебя.

Мы выплыли в коридор: длинный, узкий, с рядами поручней вдоль стен. Где-то впереди гудели вентиляторы. Наташа двигалась впереди, отталкиваясь от поручней короткими, точными толчками. Я плыл за ней, цепляясь за каждую перекладину, как утопающий за спасательный круг.

Переговорная оказалась просторной — высокий потолок, по крайней мере тот, что считался потолком при нормальной гравитации. Капитан держался за поручень круглого стола в центре. Над ним висела голограмма — медленно вращающаяся звёздная карта, испещрённая разноцветными точками.

— Андрей, — капитан кивнул, не отрываясь от голограммы.

Наташа подтолкнула меня к свободному креслу у стены. Я неловко ухватился за поручни, пристегнул себя ремнями. Тело медленно успокоилось, перестав кружиться.

— Как самочувствие? — Смирнов наконец поднял глаза.

— Отличное. — Тело слушалось, голова была ясной. — Но я ничего не помню. Кто я. Как тут оказался. Зачем мы здесь.

Капитан усмехнулся.

— Это совершенно нормально после годовалого стазиса. — Его пальцы лениво постукивали по столу. — Я сам ещё не до конца всё вспомнил. Знаю цель миссии, протоколы, приказы. Но своего прошлого — нет.

Он помолчал, глядя куда-то сквозь переборку.

— В течение суток‑двух всё должно вернуться. Мозг восстанавливается слоями.

— Целый год? — я удивился собственной хрипоте. — Почему так долго?

Смирнов щёлкнул пальцами, и голограмма сменилась: от Земли к далёкой яркой голубой точке тянулась тонкая дуга траектории.

— Потому что «Протей» летит к звезде Вега, — спокойно ответил капитан. — Главная угроза — гравитационный прыжок. В момент скачка пространство искажается, и вокруг корабля образуются мощнейшие радиационные аномалии. Стандартной защиты недостаточно.

Чтобы мы не выгорели изнутри и наши нуклеотиды не превратились в прах, нас поместили в глубокий стазис — в специальный экранированный отсек в самом центре корабля. Там радиационный фон в тысячу раз ниже. Пока мы спали, «Протей» летел сам. КИП — Квантовый Интеллектуальный Помощник — вёл навигацию, корректировал курс.

Он снова повернулся к голограмме. — А теперь к делу. До орбиты Vega‑d ещё семь дней. Сегодня еще выведем из стазиса Хироши. Завтра — Потехина и Дюбуа. А пока отдыхай. Наташа, проводи его в каюту.

Имя всплыло внезапно, как пузырь воздуха со дна. Хироши. Я помнил, что обещал ему что-то важное. Память молчала, оставляя только давящее ощущение: от этого обещания зависело что-то большее.

— Андрей? — голос Наташи вернул меня в переговорную. — Ты бледен. Давление в норме, но пульс участился.

— Всё нормально, — я постарался говорить уверенно. — Просто привыкаю.

— Привыкнешь. Все привыкаем, — Смирнов кивнул, снова повернулся к голограмме. — Наташа, покажите Андрею Фёдоровичу его каюту.

Наташа мягко взяла меня за локоть и помогла оттолкнуться от кресла. Мы выплыли из переговорной, и Смирнов остался один.

Каюта была тесной: серые мягкие панели, узкая кровать как верхняя полка в купе. К стене привинчен стол с магнитными держателями. К потолку привязаны вещевые мешки — наверное, мои. Я смотрел на них без интереса. Просто мешки.

— Восстанавливайся, — тихо сказала Наташа, подтолкнув меня к столу. Дверь бесшумно закрылась.

Над столом висела простая белая доска. Крупными буквами маркером: «Воспоминания». Ниже — фотографии, записки, игрушка: рыжеволосый викинг

Я подтянулся ближе, ухватившись за поручень, и начал разглядывать.

Игрушка, прикреплённая рядом с фотографиями, была смешной — большой рыжеволосый викинг с заплетённой бородой, державший в руках огромный топор. Он выглядел нелепо, почти карикатурно: слишком мускулистый, слишком улыбчивый для сурового воина. Я не помнил, откуда он взялся, но что-то в нём было знакомое.

— Андрей Фёдорович. Рекомендация: принять питательную смесь. — Механический голос раздался из интеркома.

Я вздрогнул от неожиданности и выпустил игрушку. Она медленно закружилась в невесомости, прежде чем я снова её поймал.

— Что принять?

— Вашему организму требуется восполнение энергетических затрат. После шестимесячного стазиса необходим приём питательных веществ.

В стене с тихим щелчком открылся узкий отсек. Оттуда выдвинулись два алюминиевых тюбика.

— Что это?

— Специализированная растительная смесь «Старт-7». Сбалансированный состав: белки, жиры, углеводы, витамины и электролиты.

— И это всё?

— На первом этапе — да. Ваша пищеварительная система не функционировала триста сорок два дней. Во время стазиса вы получали полное парентеральное питание: растворы глюкозы, аминокислот и липидов вводились непосредственно в кровоток через центральную вену. Желудок и кишечник находились в состоянии функционального покоя.

— То есть я полгода не жрал?

— Корректная формулировка: не принимал пищу перорально.

Я открутил тюбик и выдавил немного на язык. Вкус напоминал пресную овсянку, смешанную с чем-то травянистым.

— Андрей Фёдорович, во время приёма пищи рекомендуется сосредоточиться на процессе усвоения. Отвлечение снижает эффективность пищеварения на двенадцать процентов.

— Ты издеваешься?

— Констатация факта.

Я доел первый тюбик и потянулся к стенду. На первой фотографии — девочка лет девяти-десяти. Большие глаза, яркая улыбка, светлые волосы, собранные в хвостик. Она держит кого-то за руку, но второго человека не видно: часть фото оторвана, край рваный. Фото вызывало странное тепло и одновременно тревожное чувство.

— КИП, кто эта девочка?

— Аня Волкова. Двенадцать лет. Ваша дочь.

Ничего себе, у меня есть дочка.

— А кто держит её за руку?

— Информация отсутствует.

Странно. Я открыл второй тюбик и взял другую фотографию. Заснеженные фигуры в тёплых куртках, капюшоны. Кто это? Похожи на полярников. Приглядевшись, я вдруг понял — один из них, тот, что стоит слева, это я. Почему-то я сразу понял это, хотя лицо было скрыто очками. Но что я там делал? На обороте фото было написано аккуратным почерком: «Южный полюс, 2186 г.»

— КИП, кто на этой фотографии со мной?

— Фотография идентифицирована как норвежская антарктическая станция «Thorshavn II». На снимке запечатлена полярная экспедиция. Рядом с вами — Элла Берг, старший научный сотрудник, и Йёрн Хансен, ваш норвежский коллега. Про остальных информация отсутствует.

Йёрн Хансен. В памяти вдруг всплыл обрывок: громкий, перекрывающий вой ветра голос, что-то про циклоны и «чёртову пургу».

Значит, я был на Южном полюсе. Зачем? Что я там забыл?

Глава 3 Минус шестьдесят семь

10 Сентября 2186 года. Южный полис. Норвежская полярная станция "Thorshavn II"

ХИС «Светлячок» не давал обзора, он только подсвечивал снег, превращая его в неоновый шум. Ветер сбивал дыхание. Ноги месили глубокий снег — местами он был выше колен. В руке — страховочный трос, пристёгнутый карабином к направляющей балке. Трос приходилось перестёгивать каждые двадцать метров и трижды проверять застёжку. Ошибиться здесь, где минус шестьдесят семь и видимость не дальше вытянутой руки, — значит остаться без пальцев. Или не вернуться вовсе.

Время здесь было понятием относительным. Я оценивал его не по часам, а по заряду батарей, расходу калорий и температуре тела. Без первого ещё можно было прожить, но за двумя остальными следовало следить в оба. Превратиться в кусок обледенелого мяса — затея так себе.

Трос упёрся — перестёгиваю. Поворот налево. До ангара двадцать метров. Или нет — хрен его знает, в этой белой мгле все расстояния одинаковы. Я выставил руку, и наконец перчатка скользнула по металлу. Пальцы упёрлись в твёрдое. Стены станции. Единственное место на сотни километров, где сохраняется тепло. Где есть свет и сухая одежда.

Три шага вправо — рука наткнулась на дверной проём. Упёрся плечом, толкнул. Дверь не поддалась, и только на третий раз ледяная корка треснула с хрустом — внутрь ворвался поток воздуха. Я шагнул внутрь и захлопнул дверь, чтобы тепло не уходило.

Ну здравствуй милый дом.

Тишина навалилась мгновенно. Темно, хоть глаз выколи. Воздух сухой и холодный. Пахло сублимированными продуктами — и мандаринами. Я постоял секунду, привыкая к тишине после воя ветра. Нащупал блок управления. Первый тумблер — рывок вниз, загудел трансформатор. Второй — лампы не загорелись сразу, дроссели затрещали, пытаясь прогреть колбы. Пришлось потерпеть.

Я стянул перчатки, бросил их на стол. Кожа рук была белой, почти восковой — кровь отлила, оставив. Я сжал и разжал кулаки, заставляя кровь возвращаться, и по рукам пробежали тысячи иголок. Стянул шарф, капюшон, шапку, снял очки — лицо запылало от перепада, щёки и нос защипало. Сбросил шубу, из-за пазухи вытащил металлический цилиндр и поставил его на стол.

Подошёл к маленькой импровизированной кухоньке, щёлкнул чайником, повернулся к мутному зеркалу.

Да уж. Это место никого не щадит. Под глазами — мешки, нос побелел. Главное — не отморозить, а то отвалится. Теперь я понимаю полярников из фильмов — почему они все бородатые. За два года щетина превратилась в густую, тяжёлую бороду. Старила, но зато спасала лицо на морозе. В зеркале — измотанный, постаревший на двадцать лет человек. С пустыми глазами и такими же надеждами. А мне только тридцать семь.

Внутренняя дверь открылась и в комнату вошел рыжеволосый двух метровый гигант с густой огненной бородой. На лице — широкая улыбка. Он был в красном вязаном свитере с оленями — домашний и уютный, как будто этот ледяной ад был его домом.

— Гуд морген, Андрей, — произнёс он. Голос низкий, с хрипотцой и норвежским акцентом, который не спутаешь ни с чем.

— Доброе утро, Йёрн, — я улыбнулся в ответ.

Я разлил кипяток по кружкам, добавил чёрного чая, кинул последние дольки мандарина и натёр имбиря — он отлично согревает изнутри. Одну кружку взял себе, вторую отнёс Йёрну. Он сидел за длинным столом в центральном зале, который на самом деле был оранжереей: вдоль стен тянулись стеллажи с причудливыми растениями, пара грядок с огурцами и помидорами, за которыми он заботливо ухаживал. Мы всегда говорили на английском — моего норвежского хватало только на «привет» и «спасибо», его русского — на те же два слова. За два года это стало привычкой, почти родной речью.

Центральный зал был просторным, с высоким потолком и панорамными окнами, за которыми клубилась белая мгла. Вдоль стен гудели фитолампы, выхватывая из полумрака зелёные листья, плети огурцов и кусты помидоров. Запах земли и влаги смешивался с кислородом, который вырабатывали растения, — здесь дышалось легче, чем в остальных отсеках. По крайней мере, не воняло соляркой и потом.

Йёрн сидел над большим пластиковым контейнером. В руках — лопатка, он методично перемешивал тёмную рыхлую массу с характерным запахом, к которому я за два года так и не привык. Переработанные отходы. Станционная система фильтрации превращала человеческие экскременты в удобрение, и Йёрн, как микробиолог, отвечал за этот процесс. Он увлечённо копался в этой массе, добавлял порошки, перемешивал, нюхал — и, кажется, получал от этого удовольствие. У каждого свои странности. Его хотя бы полезные.

— Чай, — сказал я по-английски, ставя кружку перед ним. — С мандаринами. Последними, кстати.

— Спасибо, Андрей, — он оторвался от контейнера, вытер руки о тряпку и взял кружку.

— Что там у тебя?

— Азот, — сказал Йёрн.

Я знал этот тон. Сейчас начнётся: «Растения не могут усваивать атмосферный азот, им нужен связанный. Вот я и связываю. Микроорганизмы делают свою работу, а я им помогаю».

Он протянул горсть земли. Я посмотрел из вежливости. Чёрная, рыхлая, пахнет — понятно чем. Но Йёрн смотрел на неё так, будто держал в руках золото.

— Семена. Мы нашли их в керне на глубине трёх тысяч метров. В вечной мерзлоте. Тысячи лет лежали. А я их вырастил. Представляешь?

Я не представлял. За время командировки я привык к его одержимости. Он мог говорить о почве часами. Я слушал вполуха, кивал, отпивал чай. Мандарин — последний — таял во рту, оставляя сладковатый привкус.

— Самая устойчивая форма жизни — это семена, — продолжал Йёрн. — Они могут ждать. Сотни лет, тысячи, десятки тысяч. Пока не наступят подходящие условия. А потом — раз — и прорастают. Как будто ничего не было.

Он отпил чай, помолчал, глядя на свои растения. Потом сказал тише:

— Ты знаешь, они общаются. Деревья в лесу. Передают друг другу сигналы через корневую систему. Предупреждают о вредителях. Делятся питательными веществами. Это не случайность, Андрей. Это сеть. Целая сеть.

Я посмотрел на него поверх кружки.

— Ты хочешь сказать, что лес — это один организм?

— Да. — Знакомая интонация: одновременно и смешная, и убедительная. — Не один организм в смысле клетки, а в смысле информационной системы. Они обмениваются сигналами. Химическими, электрическими. И знаешь, кто им в этом помогает? Грибы.

— Грибы?

— Мицелий. Грибница, которая пронизывает землю под лесом. Она соединяет корни деревьев, как нейроны в мозгу. Передаёт сигналы от одного дерева к другому, переносит питательные вещества, предупреждает об опасности. Это не просто симбиоз — это настоящий интерфейс. Деревья и грибы работают как одна система. Как единый организм. И под землёй, в этой сети, происходит диалог. Тысячи лет. Медленно. Но он происходит.

Я смотрел на него, держа в руках остывшую кружку.

— И ты думаешь, что это касается не только леса?

— Я думаю, что вся планета — это такая сеть. — И мы просто не умеем её слышать.

— И о чём они говорят?

— Я не знаю. Но я уверен, что они общаются между собой.

Он усмехнулся, но он был серьезен.

— Ты ищешь то же самое, Андрей. Только глубже. Ты же океанолог — ты точно так же думаешь про наши океаны: что они живые, что общаются, думают… А я думаю так же. Просто я ищу доказательства там, где они ближе к поверхности. И знаешь что? — он ткнул пальцем в сторону стеллажей. — Они есть. Мои растения чувствуют друг друга. Чувствуют меня. Это не магия. Это физика. Химия. Но это и есть язык. Самый древний язык во Вселенной.

Я сидел, допивал остывший чай и смотрел на зелёные ростки в стеллажах. Тысячи лет лежали во льдах. И проросли. И теперь, по словам Йёрна, они разговаривают.

Я поставил кружку, взял со стола металлический цилиндр и пошёл работать.

Лаборатория, — моя маленькая крепость, если это слово вообще применимо к комнатушке в двадцать квадратных метров, где всегда пахло спиртом и реагентами. Вдоль стен — столы с оборудованием: электронный микроскоп, ПЦР-амплификатор, секвенатор, центрифуга.

Открыл криокамеру, достал две пробирки — Тихий океан и Байкал. Третья была в цилиндре, отвинтил крышку, достал бумажку с цифрой 4423, вытащил герметичный пакет с водой из озера Анна, шприцем откачал в чистую пробирку. Теперь все три стояли рядом. Взгляд упал на фотографию на полке: Аня смеётся, ей десять. Я назвал подлёдное озеро в честь дочери. Она не знает, что под четырьмя километрами льда есть вода с её именем.

Я наложил три изображения друг на друга. данные высветили на мониторе.

— Твою мать, — выдохнул я.

═════════════════════════ Журнал записей: Андрей Волков полярная экспедиция день 715 ═════════════════════════

Я исследовал под электронным микроскопом новый образец из подлёдного озера "Анна" — вода с глубины 4423 метра, изолированная подо льдом миллионы лет. Я сравнивал эту пробу с двумя другими: солёной водой из Тихого океана и пресной из озера Байкал.

И снова — то же самое.

Та же структура нуклеотидов была идентична. Полное совпадение. Словно их клонировали в одной пробирке.

Я не мог поверить. За миллионы лет континенты сдвинулись на сотни километров, климат менялся, ледники наступали и отступали, а геофаг оставался там, в темноте и холоде, без света, без контакта с внешним миром. И он не изменился. Вообще. Не мутировал. Не адаптировался. Просто ждал. Как будто был запрограммирован не меняться.

Как только я их ни проверял. Выделял ДНК, запускал секвенатор, сравнивал участки, перепроверял. Результат был один: три образца, три разные точки планеты, три разные экосистемы — абсолютно идентичная структура нуклеотидов.

Это не случайность. Это не занос. Это производство. Планета производит его везде, где есть вода.

И цифры подтверждают это. В каждом кубическом сантиметре океанической воды — около десяти миллионов частиц геофага. В пресной воде Байкала — чуть меньше, но всё равно миллионы. Даже здесь, в изолированном озере, де вода не видела солнца пятнадцать миллионов лет, — сотни тысяч частиц на кубический сантиметр.

Геофаг есть в каждом стакане воды, который мы пьём. В каждом дожде, в каждом снеге, в каждом облаке. Он в реках, в озёрах, в подземных источниках. Он в океанах, которые покрывают семьдесят процентов планеты.

Черты меня побрал! Удивительно, но мы не замечали его так долго. Миллионы лет геофаг был безобидным, почти инертным фоном биосферы. Он существовал параллельно с жизнью, не причиняя вреда макроорганизмам. Люди пили эту воду, дышали этим воздухом тысячелетиями, и ничего не происходило. Он был просто частью природы, спящим пассажиром.

[Конец записи]

***

Понял. Возвращаю Свена. Вот исправленный фрагмент:

Вечером мы как обычно собрались в тесной столовке. За окнами клубилась тьма и выл ветер. Тарелки с едой стояли перед нами — сублимированное месиво, но я уже привык: за два года перестал различать вкусы, всё пахло пластиком и солью.

Рядом сидели Йёрн, напротив него Лаури Нильсен — техник по бурению с вечно красным лицом, круглый, лысый — и Свен Андерсен, метеоролог, сухой высокий и вечно болтливый.

Они говорили по-норвежски. Быстро, глотая окончания. Я улавливал лишь обрывки.

— ...синтезировал... что-то... — донеслось до меня.

— Генератор... снова... — пробурчал Лаури.

Вдруг Свен замолчал. Его вечная улыбка дрогнула и исчезла. Он уставился в тарелку.

— Сегодня пять лет, — тихо сказал он. — Как отец умер.

Мы все притихли.

— Пять лет, как Жнец забрал его. А потом — мать. Ещё пять лет. Точно так же.

— Жнец? — переспросил я. — Ты про Синдром Мейера?

Свен кивнул, не поднимая глаз.

— Отец заболел в шестьдесят первом. Здоровяк был, медведь. А тут — кашель с кровью. Через восемь месяцев — всё. У матери те же симптомы, но она прожила в два раза больше.

— Почему Жнец? — спросил Лаури. — Откуда это название?

Я отложил вилку и невольно переключился на английский.

— Потому что, когда вирус просыпается, ему всё равно, кто перед ним. Ребёнок, старик, беременная женщина. Он просто собирает свой урожай.

Свен поднял на меня взгляд. В его глазах читалась тяжёлая боль.

— Слепой жнец, — эхом повторил он. — Точно.

— Фридрих Мейер, немецкий вирусолог. — Я продолжил. — Двадцать пять лет назад он случайно обнаружил этот ретровирус в гидротермальных источниках. Земля создала его миллионы лет назад. Спящего. Ждущего. А сейчас он проснулся и начал собирать урожай.

— Почему? — спросил Лаури.

Я пожал плечами.

— Кто его знает? Может, мы слишком размножились. Может, просто пришло время. Миллионы лет он был безобидным, а потом вдруг начал убивать. Без мутаций. Без причин.

— Ты говоришь, он существовал всегда. Но Синдром появился только двадцать пять лет назад. Почему?

— Хороший вопрос. Мейер сам не знал ответа. Геофаг был безобидным фоном биосферы. А потом — вдруг — начал убивать.

— Как семена, — пробормотал Йёрн. — Как те, что я в теплице выращиваю. Лежат годами, ждут.

— Примерно так. Только мы не знаем, что разбудило его.

Наш разговор прервал Олаф Фоссе — бурильщик.

— Андрей, тебя Элла искала. Зайди к ней.

Аппетит всё равно у меня пропал из-за этих разговоров, и я отправился к своей начальнице.

Я стоял перед кабинетом с вывеской «Элла Берг — старший научный сотрудник». Дверь приоткрыта и я шагнул внутрь. Кабинет был небольшим и заваленным бумагами с отчётами. Сама Элла сидела за столом, заполняла какие-то документы, и при моём появлении подняла голову.

— Хорошо, что вы пришли, Андрей Федорович. — сказала она на русском с привычным тягучим норвежским акцентом. — Ваш контракт заканчивается. Он был на два года. Финансирование от института. Я не могу его продлить. Не от меня зависит, простите.

— Но если я уеду сейчас — я потеряю всё: образец, структуру, возможность...

— Вы можете брать образцы с собой, — перебила она. — Право имеете. Я документы подпишу.

— Это не то. Это не просто образец. Мне нужно здесь. Нужно время. Нужно продолжать бурить, искать глубже.

— Я понимаю. Но решение не за мной.

— Элла! Я сравнил все три образца. Озеро Анна, Тихий океан, Байкал. Они идентичны. Это не совпадение.

Я показал ей планшет.

— Смотрите. Наложение трёх изображений. Линии лежат поверх линий. Без расхождений. Это один и тот же организм в трёх разных точках планеты, каждая из которых изолирована миллионы лет.

Я чувствовал, как внутри закипает знакомое отчаяние.

— Это не случайность, Элла. Это не совпадение. Я могу объяснить это только одним — Земля производит его сама. Везде, где есть вода, там есть эта дрянь. Это иммунитет планеты.

Она молчала. Смотрела на экран. Потом на меня.

— Вы показываете мне бактерию из воды и пытаетесь доказать, что Земля нас убивает.

— Я пытаюсь доказать, что это не случайность. Что если мы поймём, как это работает, то сможем остановить. Это эмерджентная реакция биосферы, Элла. Планета не создавала её специально. Она просто отреагировала на угрозу. Как иммунитет, который не думает, а действует. Мы стали проблемой — и система ответила.

— Stoppe, — перебила она жёстко. — Вы опять за старое. Вы здесь для исследования Синдрома Мейера, для поиска ретровируса в древних образцах, а не для подтверждения вашей... — она замолчала, подбирая слово, — совершенно ненаучной теории.

Она выключила планшет и протянула мне.

— И ещё, Андрей Фёдорович. Через две недели за вами придёт шаттл.

Она снова уставилась в бумаги.

— Простите, Андрей, мне надо работать, — бросила она и стала заполнять что-то на норвежском, окончательно давая понять, что разговор закончен.

Я вернулся в свою комнатку, лёг и смотрел в потолок, думая: ну вот, Волков, ты приехал сюда, чтобы доказать свою правоту, а уезжаешь с пустыми руками и с образцом, который никто не будет изучать, кроме тебя, потому что никто в тебя не верит. Потом я взял фотографию со стены — Аня, восемь лет, смеётся, щурится на солнце, у неё не хватает двух передних зубов. Я так давно её не видел. Она уже выросла, наверное. Уже другое лицо, другие зубы. Ветер за окнами выл, снег бил в стёкла. Я положил фотографию на грудь и выключил свет.

Глава 4 Активная фаза

09 декабря 2187. На орбите звезды Вега.

═══════════════════════════════════ БОРТОВОЙ ЖУРНАЛ: ВОЛКОВ А.Ф. ID: 4546 | День 8 | 11:40 корабельного времени ═══════════════════════════════════

КИП настойчиво рекомендовал мне вести этот журнал. Каждый день. Регистрировать изменения в состоянии, самочувствие, наблюдения. Видимо, для науки. Или для психологов, которые будут это читать через год. Чёрт его разберёт.

Главное — я оказался ещё тем разгильдяем. Про журнал вспомнил только сейчас. Спустя неделю. И теперь надо срочно накатать всё, что откладывал в памяти, пока не выветрилось.

Начну с главного. Эта чёртова память так и не вернулась.

Прошла неделя. По протоколам, по медицинским анализам, всё должно было восстановиться крайний срок на третий день. Наташа так сказала. «Три дня, Андрей, и всё вернётся». Ага. Щас.

Я, чёрт побери, даже не помню, где я жил. Пытался вспомнить вчера — сел на край койки, закрыл глаза, и... ничего. Пустота. Как будто кто-то взял ластик и стёр всё, что было до стазиса. Не помню имён коллег. Не помню, где работал до экспедиции. Формулы — да. Методики — да. Как работать с секвенатором — помню. Руки сами тянутся к терминалу, пальцы знают, какие кнопки нажимать.

Поправка: я вспомнил одну экспедицию. На Южный полюс. Там было чертовски холодно и темно.

Чёткость появляется только когда я думаю о Ане.

Не знаю почему. Когда вспоминаю её — может, слишком часто, — на меня набегает очень тревожное чувство.Сердце начинает биться быстрее, ладони потеют. Она стоит возле какого-то стекла, ладони прижаты к нему, и смотрит на меня. Плачет.

Максим не даёт нам скучать.

Этот вечно энергичный, вечно со своими шутками и анекдотами. Я наблюдаю за ним и диву даюсь: вот откуда у него столько сил? Он старше меня на пару-тройку лет, а энергии — как у двадцатилетнего пацана.

Он не может усидеть на месте. Даже в невесомости он в постоянном движении: подталкивается от переборок, что-то вертит в руках, вечно сует нос в чужие дела, чтобы разрядить обстановку. Для него, видимо, тишина — это враг. Он заполняет её своим голосом, своим смехом, своими бесконечными байками.

Смирнов — его полная противоположность. Вечно хмурый, недовольный. Как человек, который бросил курить, и теперь весь мир виноват в том, что ему нехорошо. Говорит он мало, а если говорит — то короткими фразами и чисто по делу. И осанка у него такая, будто позвоночник из арматуры.

Ещё у нас еще есть Дюбуа. Ударение на последний слог, с протяжной «А» на конце. Он за последние несколько дней пять раз меня поправлял. Очень точный человек. Астроном. По пятнадцать часов не выходит из своей каморки — проверяет радиационный пояс газового гиганта, анализирует траектории орбит, делает коронографии Веги, ведёт дневник вспышек. Чтобы нам, как он говорит, «не поджарило наши лё-кю».

Хироши совсем плохой. Жалуется на слабость, головокружение. Несколько раз его тошнило. Наташа говорит — возможно, последствия стазиса.

Наташа оказалась орешком покрепче.

Пару раз пытался к ней подкатить. Хотя в невесомости это слово звучит глупо. Я просто заговаривал, отпускал шутки, заходил в медотсек без повода.

Она улыбалась. Отвечала. Даже как будто тепло. Но что-то в ней... не то.

Вчера, например, я бросил что-то про сублиматы — мол, если КИП и дальше будет кормить нас водорослями, я скоро сам начну фотосинтезировать. Шутка дешевая.

Она засмеялась. Ровно так, как надо было засмеяться. С нужной интонацией, в нужный момент. Вроде эмоции есть. Но они казались слишком правильными. Слишком неискренними.

[Конец записи]

***

Хироши вежливо постучал, прежде чем заглянуть ко мне.

— Почти двенадцать. Ты готов? Смирнов велел не опаздывать, а мне бы не хотелось в очередной раз слушать его монотонные лекции на эту тему.

— Да, уже закругляюсь. Вечно забываю про записи в этом чёртовом журнале — всё откладываю на потом.

Он только слегка хмыкнул.

— На тебя не похоже. Ты всегда был таким собранным. Пунктуальным.

— А ты вспомнил? Ну, в смысле — прошлое?

— Ну, отчасти, — хрипло ответил Хироши. — Я вспомнил болтанку. Вечную тошноту и солёный воздух. Я ведь работал на каком-то исследовательском судне...

Он замолчал, глядя в одну точку, пытаясь удержать ускользающую мысль.

— Тебя вспомнил. — За работой тебе не было равных. Наверное, ты один из лучших учёных в своей сфере.

— Что еще вспомнил?

— Ты поехал в эту экспедицию только из-за дочки.

— Из-за дочки? — я тяжело сглотнул. — Что ты имеешь в виду? Почему? Что с ней случилось?

Хироши несколько раз болезненно кашлянул, вытащил из кармана комбинезона платок и тяжело вытер вспотевшее лицо.

— Больше ничего, — прошептал он. — Я точно не могу вспомнить.

— Что с тобой? — тревожно спросил я.

— Тебе не стоит переживать. Последствия этого грёбаного стазиса.

Мы добрались до кокпита. Дверь отъехала в сторону. Все уже собрались. Свет приглушённый, стены отражали холодный синий свет приборных панелей.

Мы зашли последними и пристегнулись. Хироси сидел рядом со мной — бледный, тяжело дышал, но старался не кашлять. Я видел, как он сжимает подлокотники — пальцы побелели.

Смирнов сидел за центральным пультом. Хмурый, как всегда. Посмотрел на каждого, потом кивнул Дюбуа.

— Антуан, давай.

Дюбуа отстегнулся и медленно оттолкнулся от кресла, зависнув в центре рубки.

Он достал из кармана тяжёлый металлический подшипник и две гайки: одну большую, другую поменьше.

— Вот этот шарик — газовый гигант, Кронтарус, — сказал он и отпустил подшипник. — Его масса в два с половиной раза превышает массу Юпитера. Из-за гравитационного сжатия он не намного больше по размеру, но его плотность и гравитация — чудовищные.

Он зажал большую гайку между пальцами, а затем начал вести гайку по сильно вытянутой дуге вокруг подшипника.

— Орбита Калипсо — жёсткий эллипс. Большая полуось — девятьсот тысяч километров. Период — менее пятидесяти часов. Скорость — безумная. И причина не в гиганте, а в ней, — он кивнул на маленькую гайку. — Спутник на пятьдесят процентов меньше, но их орбиты вошли в гравитационный резонанс. Она постоянно «поддёргивает» Калипсо, не давая орбите сгладиться.

В самой ближней точке к подшипнику Дюбуа резко сжал пальцы, имитируя давление.

— В периастре приливные силы Кронтаруса пытаются разорвать Калипсо. Но по какой-то причине, я пока нее выяснил, она до сих пор не развалилась и не попала в гравитационный захват. Также не совсем понятно почему Калипсо не замерзший кусок люды и на ней есть жидкий океан, . Температура воды — от минус пяти до плюс десяти. Возможно гидротермальные источники не дают ему замёрзнуть.

Дюбуа провёл гайку к ближней точке орбиты.

— И именно здесь, в точке максимального приливного сжатия, Калипсо ныряет в радиационный пояс. Прямо через самое пекло. Доза на поверхности — двадцать зивертов.

Он сжал гайку в кулаке.

— Десяти зивертов достаточно, чтобы убить человека меньше чем за полчаса. Двадцать — это мгновенный распад тканей. Без вариантов.

Вмешался Смирнов:

— На поверхности есть вулкан. Выход той самой геотермальной активности. Единственная суша на всей планете. Развернём на нём базу, возьмём пробы. Быстрый сбор, быстрый подъём. А потом погрузимся в океан. На пятьдесят метров.

— Антуан, продолжай.

— В апоастре, пока Калипсо в чистом космосе, у нас есть два часов. Должны успеть сесть, собрать образцы и свалить до того, как резонанс затащит её обратно в пояс.

Я усмехнулся.

— Калипсо, хех. Кто придумал такое дурацкое название? Как в дешёвых романах.

Смирнов не отрывался от показаний приборов.

— Ты придумал.

Тишина. Потехин сорвался на смех.

— Очень смешно, я просто этого не помню.

Дюбуа подплыл обратно к креслу и пристегнулся.

— Макс, что у нас по траектории? — спросил Смирнов.

Потехин, не вставая с места:

— Заходим под острым углом и на большой скорости. Иначе никак — окно очень узкое, времени на торможение до оптимальной не будет.

Он усмехнулся, обернулся к нам.

— Будем блинчиком, твою мать, тормозить об атмосферу, как камень, что прыгает по воде. Ну, вы поняли, о чём я. — И сам засмеялся над своей шуткой.

— Потехин, — строго перебил Смирнов. — Будьте серьёзнее.

Он молча кивнул.

В этот момент Хироши закашлял снова.

Тяжело. С влажным хрипом. Он согнулся пополам, прижал ладонь ко рту. Кашель не прекращался — плечи тряслись, он хватал ртом воздух. Я видел, как он попытался оттолкнуться от подлокотника — пальцы соскользнули, тело дёрнулось в сторону, и он чуть не врезался в переборку.

Экипаж переглянулся.

— Ёб твою дивизию, — выругался Смирнов. — Наташа, быстро его в медблок! Остальным — оставаться на местах!

Наташа уже отстегнулась. Она подплыла к Хироши, взяла его под руку. Он попытался оттолкнуться. Она перехватила его, обняла за плечи и повела к выходу.

— КИП, сколько до входа в атмосферу? — спросил Смирнов.

— Пятнадцать минут, Пётр Андреевич.

— Выведи на центральный экран основную телеметрию и траекторию. Протея, заранее просканируй место посадки — чтобы без сюрпризов.

— Готово.

Я сидел, глядя на пустое кресло. Просто ждать — не вариант. Надо что-то решать. Не раздумывая, я отстегнулся и вынырнул из рубки.

— Волков! А ну сейчас же вернулся на место! — рявкнул Смирнов мне в спину.

Но я уже не слушал. Руки сами несли меня вдоль коридора. Отталкивался от переборок, ловил поручни, пролетел стыковочный люк, влетел в медицинский отсек.

Картина была жуткая.

По всему отсеку в воздухе парили сферические сгустки крови. Красные. Одна медленно плыла прямо мне в лицо — я мотнул головой, она пролетела мимо и прилипла к переборке.

Наташа одной рукой держала Хироши, второй тянулась к шприц-пистолету. Хироши бился в судорогах, его трясло, он хрипел.

Я подскочил, перехватил его, прижал к столу, защёлкнул магнитные фиксаторы.

Наташа посмотрела на меня — в глазах изумление.

— Ты не должен быть здесь.

— Коли, давай потом разберёмся.

Игла вошла в предплечье. Хироши дёрнулся раз — и затих. Судороги прошли. Кашель прекратился. Только крупные сгустки крови прилипли к губам, к подбородку, к воротнику комбинезона.

— Наташа, что с ним?

Она молчала. Подплыла к анализатору, взяла стерильное стекло, зачерпнула одну из капель, что плавали в воздухе, и вставила в слот.

— Ну что там? — не выдержал я. — Не молчи.

По её глазам я понял: всё плохо.

Мы ждали в тишине, пока прибор отсчитывал время. Гудение вентиляторов.

На экран побежали строчки.

БИОХИМИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ КРОВИ Образец: Хироши Танака (ID-4476) Время: 12:15:18 ═══════════════════════════════════

ПАРАМЕТР РЕЗУЛЬТАТ РЕФЕРЕНС ─────────────────────────────────── Д-димер 8.47 мкг/мл < 0.50 мкг/мл Фибриноген 1.2 г/л 2.0-4.0 г/л АЧТВ 52 сек 25-35 сек Тромбоциты 45 тыс/мкл 150-400 тыс/мкл ───────────────────────────────────

СТАТУС: КРИТИЧЕСКИ ПОВЫШЕН ⚠ ПРЕВЫШЕНИЕ НОРМЫ: в 16.9 раз ДИАГНОЗ: ДВС-синдром (диссеминированное внутрисосудистое свёртывание) Активная фаза ретровирусной инфекции

Я смотрел на цифры.

— О господи, — вырвалось у меня. — Это показатель означает, что...

— Да, Андрей. Это означает, что у Хироши открылась активная фаза. Самая агрессивная. Его сосуды разрушаются. Кровь сворачивается и тут же распадается.

— Это значит три-шесть месяцев... Но... но как? Он же проходил анализы перед полётом. Как не смогли заранее выявить?

Она помолчала.

— Возможно, он сфальсифицировал свои анализы.

— Чёрт... Что мы будем делать? Ты можешь просчитать на компьютере — сколько ему осталось?

Наташа замерла. На долгих пять секунд — не шевелясь, не моргая. Смотрела в пустую стену.

— Я думаю, ему осталось не больше двух недель.

— Ты это подсчитала сама? Сложные алгоритмы уме?

— Да Андрей. Но давай потом обсудим. — Она отвернулась, давая понять, что не хочет продолжать. — Нам надо взять ещё пару проб.

В этот момент корабль начало потряхивать. Лёгкая вибрация пошла по переборкам. Капля крови у потолка дрогнула и поплыла в сторону.

— КИП, что там? — спросил я.

— Мы начинаем процесс торможения. Вход в атмосферу через 2 минуты. Траектория — как сказал второй пилот Максим, «блинчиком».

Наташа посмотрела на Хироши, потом на анализатор, потом снова на Хироши.

— Его надо погрузить в стазис. — Немедленно!

— Но времени на прокачку крови нет, — я посмотрел на неё. — Это его не убьёт?

— Не убьёт. Это поможет нам продлить ему жизнь, пока не придумаем, что делать. В стазисе метаболизм замедлится в сто раз. Кровотечение остановится. ДВС не будет прогрессировать.

Она уже тянулась к панели управления криокапсулятором.

В этот момент корабль тряхнуло снова. Сильнее. Капля крови у потолка дрогнула и метнулась в сторону.

— Рекомендую зафиксироваться, — ровный голос КИП заполнил отсек. — Мы входим в атмосферу через десять... девять... восемь...

Наташа уже не слушала. Она схватила ремни, стала крепить Хироши к столу — быстро, профессионально. Я помог — затянул пряжки, проверил фиксаторы.

— Семь... шесть...

Она заглянула под панель, вытащила два штекера — экстренной криогенной заморозки.

— Держи его, — сказала она мне. — Крепко.

— Пять... четыре...

Она схватилась за поручни.

— Три... две...

Я смотрел на Наташу. В её глазах — ни капли страха или растерянности. Только холодный расчёт.

— Одна.

По кораблю пошла вибрация. Глубокая, низкая — как будто гигантская рука схватила корпус и начала трясти. Металл застонал.

Очередной толчок — сильнее. Я не удержался. Меня подбросило к потолку. Плечо хорошо приложилось о переборку, но я сразу уцепился за поручень, повис на нём.

Очередной удар отправил меня вниз. Я врезался лицом в пол. Больно.

Моё тело стало оттаскивать к стене мед отсука и с силой вжимать. Руки, ноги, голова — всё стало тяжелеть. Кровь отлила от висков, в ушах зашумело.

— Мы входим в плотные слои атмосферы. Температура за бортом — тысяча двести градусов. Перегрузки от торможения — 3G. Перегрузка растёт, рекомендую сохранять спокойствие.

Наташа, на удивление, всё это время была возле Хироши. Её руки с нечеловеческой силой сжимали поручни возле стола. Она уже тянулась к панели крио-регулятора. Нащупала кнопку.

Щелчок.

Раздался тяжёлый, низкий гул криогенной установки. На панели над Хироши замигали индикаторы:

═══════════════════════════════════ СТАТУС КРИОГЕННОГО ЦИКЛА Пациент: Хироши Танака (ID-4476) ═══════════════════════════════════

ПАРАМЕТР ТЕКУЩЕЕ ЦЕЛЕВОЕ ─────────────────────────────────── Температура ядра: 35.0°C 4.0°C Пульс: 45 уд/мин 0 уд/мин Давление: 90/60 40/20 Метаболизм: 65% < 1% ─────────────────────────────────── СТАТУС: ОХЛАЖДЕНИЕ ЗАПУЩЕНО ⚠ МЕД. ПРОТОКОЛ БЕЗОПАСНОСТИ: ОТКЛЮЧЕН (Включено ручное управление) ═══════════════════════════════════

Процесс пошёл. Медленно. Мучительно медленно для нас, но это был единственный шанс. Капля крови у его рта дрогнула и сорвалась вниз, прилипла к коже.

— Стазис активирован. Метаболизм замедлен. Критические показатели стабилизированы. Начало цикла заморозки.

Наташа сорвалась с места. Её швырнуло к переборке — с глухим грохотом прижало к стене.

Я поднял голову. Шея едва держала её, мышцы дрожали от перегрузки.

Её взгляд был прикован к Хироси — к его бледному лицу, к датчикам температуры, которые неумолимо ползли вниз.

— Мы успели, — сказала она тихо.

Корабль тряхнуло снова. Вектор тяги переменился, и мы рухнули на пол.

Я почувствовал что-то знакомое.

Тяжесть.

Притяжение.

Гравитация Калипсо — почти родная, как на Земле.

Гул двигателей стих, и корабль больше не трясло. Мы приземлились.

Мы поместили его в криогенный мешок и прикрепили датчики — тонкие провода уходили к мониторам, которые тихо отсчитывали его замедляющийся пульс.

Дверь отсека с шипением отъехала в сторону. Вошёл Смирнов. Он выглядел так, будто только что проглотил лимон вместе с кожурой.

— Что тебе не понятно во фразе «всем оставаться на своих местах»? — бросил он, даже не поздоровавшись.

Не успел я открыть рот, как между нами возникла Наташа.

— Он спасал своего друга и помогал мне, — сказала она ровно, скрестив руки на груди и нахмурив бровь. — Без него я бы не справилась.

Смирнов усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

— Ты бы справилась. Я в этом не сомневаюсь. Ты создана для этого.

Я нахмурился. Посмотрел на неё.

— В каком смысле — создана?

Наташа на долю секунды замерла.

— Ну... я имела в виду, что создана быть просто хорошим человеком и отличным врачом.

— Как он? — передил Смирнов, подходя к Хироши.

— Всё плохо, — вырвалось у меня.

Смирнов вопросительно посмотрел на меня, потом на Наташу.

— Активная фаза, — тихо сказала она. — Самая агрессивная категория.

— Вот чёрт... — Смирнов приложил руку к голове, тяжело выдохнул.

Наташа мгновенно среагировала. Она подставила под него стул, и командир рухнул, сдувшись, как мешок с картошкой.

— Скорее всего, болезнь началась ещё на Земле, — продолжила Наташа, глядя на показатели. — Он это скрыл, чтобы его не сняли с экспедиции.

— Да, — кивнул я, не отрывая взгляда от бледного лица Хироси. — Он очень ждал этого полёта. Он бы лучше умер, чем отказался.

Смирнов встал, сухим голосом:

— Потом будем горевать. Сбор через двадцать минут в шлюзовом отсек. Постарайтесь не опаздывать, у нас очень ограниченное время.

Я кивнул, хотя никто этого не видел, и побрёл в свою каюту. Гравитация давила на плечи, на грудь, на каждое движение. Ноги налились свинцом, я цеплялся за переборки, чтобы не потерять равновесие. Тело отвыкло от тяжести за время полёта. Нужно было сменить повседневную одежду на комбинезон для высадки.

Дверь каюты открылась, и я замер.

Тут творился настоящий, тотальный бардак. Вещи, что надёжно крепились к потолку, теперь валялись на полу. Сумки, контейнеры, одежда — всё свалилось в одну кучу, будто каюта пережила нашествие стихии. Одна из сумок разошлась по шву, молния треснула, и её содержимое рассыпалось по панелям пола. Я нагнулся, чтобы убрать её с прохода.

На полу рядом с сумкой лежала маленькая пробирка. Я поднял её, поднёс к свету. Внутри — чёрные гранулы, мелкие, как маковые зёрнышки. На наклейке — надпись от руки:

«Frø fra permafrost. Av Jørn Hansen»

Йёрн Хансен.

Это же мой коллега с той антарктической экспедиции. А надпись на норвежском, что-то вроде «Семена из вечной мерзлоты».

И тогда в голове что-то щёлкнуло.

Мозг, который до этого работал как заторможенный процессор, вдруг ожил. Память начала возвращаться не потоком, а вспышками — рваными, яркими, как после сильной пьянки.

За иллюминатором стремительно отдалялась белая ледяная пустыня... Коридор Океанологического института, голоса коллег, запах кофе, табличка на двери... Моя квартира в Москве. Пустая. Одинокая. Книги по океанологии на полках. Никаких следов жизни. Только тишина. Я сжал пробирку в ладонях. Я вспомнил. Я жил и работал в Москве.

Глава 5 Пора домой

25 Сентября 2186 года. Южный полис. Норвежская полярная станция "Thorshavn II"

═════════════════════════ Журнал записей: Андрей Волков полярная экспедиция день 729 ═════════════════════════

Два дня не спал. Не мог. Всё думал о геофаге. Я изучаю его более пятнадцати лет — тридцать нанометров, белковая оболочка. Но то, что я обнаружил сейчас, меняет всё.

Механизм действия знаком: это вирус, который работает как земной ВИЧ. Внутри — цепочка РНК и два фермента. Один превращает РНК в ДНК, другой вшивает эту ДНК в геном хозяина. Вирус цепляется к клетке, проникает внутрь, и его код становится частью клетки навсегда. Клетка делится, и все её потомки несут вирусный код. Он становится наследственным и невидимым для иммунной системы.

Но на этом сходство с земными вирусами заканчивается.

ВИЧ атакует иммунитет и убивает. Геофаг делает нечто иное. Я выделил в его оболочке белок, структура которого совершенно чужая. Ни одного совпадения с базами данных. Кто-то создал этот белок очень давно.

Его геном содержит фрагменты, похожие на системы репарации ДНК. Он исправляет свои собственные мутации, постоянно возвращаясь к исходному состоянию. К тому, в котором его создали.

Миллионы лет он маскировался. Прятался среди бактерий и водорослей, как шпион. Для клеток стал троянским конём — проникал под видом своего, встраивался в ДНК. И ждал. А потом — словно по команде — активизировался.

В семидесятых годах Джеймс Лавлок выдвинул гипотезу Геи: Земля — это единый саморегулирующийся организм. Его подняли на смех. Называли эзотерикой, мистикой, ненаучной ересью.

Но он был ближе к правде, чем мог представить. Только это не магия природы. Это геофаг. Миллионы лет он был встроен в основу всего живого.

[Конец записи]

В лицо ударил яркий луч — впервые за долгие месяцы я увидел солнце, пробивающееся сквозь заснеженное стекло. бесконечно длинная ночь подходила к концу. Я сидел за столом, смотрел на этот тонкий оранжевый луч на стене и думал о том, что через несколько часов я покину это место.

Вещей у меня немного — всё, что я увожу домой, уместилось в один рюкзак. Я перебрал их: тёплая одежда, документы, планшет, — и фотография Ани, та самая, что висела над столом, я провёл пальцами по её лицу, улыбнулся и положил в нагрудный карман — ближе к сердцу.

На станции было пусто — все занимались своими делами, готовились к приёму челнока, и я прошёл в лабораторию. Пахло спиртом, знакомо и тоскливо. Чемодан с образцами стоял у двери, готовый, застегнутый, и я уже знал, что он тяжелее, чем должен быть. Накинув куртку, вышел через железную дверь.

Полярная зима закончилась, небо стало чистым, с редкими облаками. Солнце висело низко над горизонтом, но светило ослепительно ярко, отражаясь от снега. Я зажмурился, чувствуя тепло на лице, как будто кто-то давно забытый прикоснулся к коже. Утро было тихим, без ветра. Только где-то гудели автоматические гусеничные снегоуборщики, оставляя за собой ровные полосы. Я пошёл в сторону буровой — метров четыреста, не больше. Последний раз по этому пути.

Лаури и Йёрн стояли у вышки, что-то чинили, стучали по металлу, и когда я подошёл, раздался громкий крик: "ФЭН И ХЕЛЬВЕТЕ!" — Йёрн от боли подпрыгнул на месте, прижимая к груди ушибленный палец, а Лаури, не отрываясь от работы, лишь усмехнулся и буркнул что-то в ответ по-норвежски.

— СЕ ВУР ДЮ СЛОР! — продолжил Йёрн, крича на Лаури.

— У вас всё в порядке? — я подошёл ближе.

— Этот чёртов козёл не смотрит, куда бьёт, — проворчал Йёрн, дуя на палец, и я невольно усмехнулся — забавно было видеть, как этот двухметровый гигант надулся на товарища, как обиженный ребёнок.

— Я пришёл попрощаться.

— Мы знаем, — он улыбнулся. — Мы приготовили тебе подарок.

Йёрн полез в карман здоровой рукой и достал небольшую пробирку с чем-то тёмным, протянул мне.

— Что это?

— Семена, — Йёрн смотрел на пробирку с той же нежностью, с какой смотрел на свои растения. — Из тех, что я вырастил. Самая устойчивая форма жизни. Они переживут даже тебя. Посадишь где-нибудь — они напомнят тебе о нас.

Лаури молча протянул мне игрушку — карикатурного викинга с большим топором, плюшевого, смешного.

— Тебе нужен друг, который будет напоминать о нас, — сказал он.

Я взял игрушку, внутри появилось, что-то тёплое и горькое одновременно.

— Спасибо, — Я сохраню их.

Йёрн кивнул, и на мгновение в его глазах мелькнула грусть. Лаури молча протянул руку — я пожал её.

— Удачи, — он сказал по-норвежски.

— Мы будем ждать твоего возвращения, — Йёрн похлопал меня по плечу. — Только не задерживайся.

И в этот момент я услышал громкий хлопок — отдалённый, но мощный, и нарастающий звук рокота двигателей. На горизонте появилась точка, она входила в атмосферу, окружённая огнём. Я замер, чувствуя, как внутри зарождается знакомый, до тошноты, страх — тот самый страх высоты и космоса, который я ненавидел всю жизнь.

— Ну, — Йёрн усмехнулся, — это за тобой.

Точка росла, превращаясь в чёткий силуэт, и над поверхностью, в последний момент, заработали двигатели — и корабль повис в небе, большой, чёрный, на четырёх огненных столбах, а мощные посадочные огни осветили всё вокруг, заливая снег оранжевым светом, и я стоял, глядя на это, и, чувствуя, как холодеют руки, знал, что обратной дороги нет.

Коллеги проводили меня до корабля. Металл оставил с треском, опустился трап, и несколько человек в оранжевых комбинезонах начали вытаскивать на посадочную площадку коробки, мешки, бочки с горючим — всё, что необходимо для автономной работы станции на месяцы вперёд. Из люка вышел пилот в синем комбинезоне, коротко стриженный, с лицом, которое видело слишком много взлётов.

— Вы Волков?

Я кивнул.

— Поднимайтесь на борт. У нас есть окно в пятнадцать минут.

Я обернулся в последний раз. Среди суеты я заметил Эллу — она стояла в стороне, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. Я подошёл к ней.

— Ты хороший учёный, Андрей, — сказала она тихо. — Если у тебя получится — я буду ждать тебя здесь. Ты это знаешь.

Она протянула мне бумажную фотографию — наш групповой снимок.

— Тебе на память.

Впервые за два года я увидел на её лице улыбку.

Я забрал фотографию и поднялся по трапу. Внутри было светло, кресла в два ряда, иллюминаторы с затемнением. Я сел, пристегнулся, и через мгновение корабль взревел, оторвался от земли. Я снова закрыл глаза, чувствуя, как перегрузка вдавливает меня в кресло, а боль в спине отдаётся в висках. Когда я открыл их — Гавань Тора была уже внизу, серое пятно на фоне бескрайних снежных равнин. Я смотрел, как она уменьшается, исчезает, растворяется в облаках, и думал о том, что оставляю здесь часть себя.

Корабль быстро набирал высоту, небо за иллюминатором становилось черным — космическим, усеянным звёздами, я уже мог охватить взглядом большую чать антарктиды. У меня внутри начало всё сжиматься. Мы выходили на баллистическую орбиту, и в тот момент, когда двигатели замолкли, я почувствовал, как тело теряет вес — невесомость навалилась медленно, сначала под ложечкой, потом по всему телу, я вцепился в подлокотники, чувствуя, как в груди разрастается знакомая паника.

— Чёрт бы побрал этот космос, — выдохнул я, сжимая зубы. — Ненавижу это чувство. Ненавижу, когда всё внутри переворачивается, когда ты не понимаешь, где верх, где низ, когда кажется, что тебя выворачивает наизнанку... — я зажмурился, стараясь дышать ровно, но дыхание сбивалось, и я знал, что это только начало. — Сука...

Я сидел, вцепившись в кресло, и ждал, когда это закончится.

В салон вошёл пилот, протянул мне маленькую белую таблетку.

— Рассосите под языком, — сказал он. — Станет легче.

Я хмыкнул — кто я такой, чтобы спорить с человеком, который каждый день летает в космос, — и сделал, как он сказал. Таблетка растворилась, и через несколько секунд я почувствовал, как откуда-то изнутри поднимается тёплая волна — сначала в ногах, потом выше, выше, накрывая меня, смывая страх и тошноту, оставляя после себя странное, почти сонное спокойствие.

Очнулся я от резкого толчка — мы уже снижались, за иллюминатором бушевало пламя, белое, синее, красное, языки плазмы облизывали обшивку, корабль пробивал плотные слои атмосферы, разгоняя перед собой ударную волну, и я чувствовал, как внутри снова закипает страх, но уже не такой острый, притуплённый таблеткой, — я почти дома.

Под нами уже виднелся Московский транспортный хаб. Посадка была мягкой, и я поспешил к выходу — моя одежда явно не соответствовала летнему сезону: тёплые штаны, свитер, а под ними термобельё, отлично спасавшее от холода, но сейчас, на улице, где плюс тридцать, я чувствовал, что начну плавиться, и переодеться мне было не во что.

Выйдя из терминала, я не успел сделать и шага, как ко мне подбежал местный бомбила — коренастый, лысый, в расстёгнутой рубашке, с наглой улыбкой и цепким взглядом.

— Куда тебе надо, брат? — спросил он.

— Мне до института имени Волкова.

— О, далеко лететь, — он прищурился. — За десять тысяч отвезу.

Я даже не остановился.

— За десять тысяч я возьму легальное Яндекс-такси, — сказал я, не глядя на него. — У них аэромобили комфортнее и со страховкой пассажира, и летают они по правилам.

— Эй, подожди, брат! — он догнал меня, семеня рядом. — Скидку тебе сделаю, полетели за семь.

— Пять, — сказал я резко. — И ни рубля больше.

Он вздохнул, картинно хватаясь за сердце.

— Ай, ты мне сердце разрываешь... Эх, ладно, полетели за пять.

Я проследовал за ним к аэромобилю — передо мной стояла модель "Лады", вроде не старая, но что-то под неё уже капало, ржавчина разъедала кузов.

— И я на этом полечу? Она точно долетит?

— Ай, слушай, — обиделся таксист, похлопывая машину по крылу. — Моя ласточка летает как птенчик. Послушай, как урчит мотор!

Двигатель чихнул, кашлянул и зарокотал с хрипотцой, но вполне бодро. Я забрался внутрь. Под лобовым стеклом висели две таблички: на одной — "Такси Свободно", на второй — "ЖОРИК" и номер телефона. Салон тесный, прокуренный, пластик исцарапан. Я подумал: сколько меня не было, а московские таксисты не меняются.

Мы долетели до Полежаевской практически без приключений — пару раз он пытался обогнать кого-то на воздушной трассе, и оба раза мы едва не задели соседний аэромобиль, он только усмехался, а я уже давно перестал бояться за свою жизнь.

Такси приземлилось на крыше «Института океанологии им. Ф. Н. Волкова РАН». Я вышел и посмотрел на вывеску — буквы поблёскивали в тусклом свете посадочных огней. Направился ко входу. Внутри, за стойкой ресепшена, сидела Катя Пронина — наш секретарь, женщина средних лет с вечно собранными в узел волосами и очками на цепочке. Она подняла голову, когда я подошёл, но взгляд её остался пустым и вежливым, как у человека, который видит сотни лиц в день и не запоминает ни одного.

Я кивнул, наклонил голову и прошёл мимо.

— Мужчина! — раздалось за спиной. — Вы куда? У вас по записи?

Я остановился. Не удивительно, что она меня не узнала — сейчас я выглядел не как бывший ведущий океанолог страны, который преподавал и читал лекции, а как простой бомж с вокзала.

Я вернулся, посмотрел прямо в глаза.

— МУЖЧИНА! — У вас по записи? повторила она громче думая, что я плохо слышу

— Катенька, — сказал я почти шёпотом.

Она смотрела на меня секунду, и в глазах её что-то заклинило, а потом лицо вдруг изменилось — она узнала меня.

— Андрей Фёдорович... это вы?

— Ну вот, — краешек губ дёрнулся, — наконец-то ты меня узнала.

Она сорвалась с места, подбежала, обняла — неловко, быстро.

— Как же вас давно не было, — сказала она, отстраняясь. — Я вас совершенно не узнала.

— Почти два года, — кивнул я. — Сегодня только прилетел.

Она засуетилась, поправляя очки.

— Сейчас, сейчас, я доложу Виктор Павлович что вы прибыли...

— Катенька, не утруждайте, — Я сделаю Жукову сюрприз.

Я оставил ей рюкзак, в руках — чёрный кейс с образцами. Прошёл в переговорную, толкнул высокую дверь кабинета и остановился на пороге.

Кабинет был большим, с высоченными потолками, панели тёмного дерева, панорамное окно во всю стену — Москва за ним простиралась до горизонта, стеклянные башни врезавшиеся в небо, зелёные купола, всё это сверкало, с шестьдесят пятого этажа, город казался нарисованным, ненастоящим, будто игрушечным макетом. За столом сидел Виктор Павлович, напротив него, на диване — Мужчина средних лет в очках. При моём появлении Жуков напрягся, но быстро взял себя в руки. Когда я подошёл ближе.

— Волков, — сказал он, и улыбка у него вышла натянутой, как будто он растягивал её через силу, — тебя не узнать.

С дивана поднялся мужчина, подошёл, протянул руку.

— Илья Абрамов, — представился он. — По случившимся обстоятельствам теперь занимаю вашу должность. Андрей Фёдорович, очень рад наконец познакомиться с вами. Как добрались?

— Отлично, — я пожал руку, и она была влажной. — Три часа назад был на Южном полюсе, а теперь в Москве перед вами.

— Волков, — перебил нас Жуков, голос сухой. — Что у вас с образцами?

Я поднял кейс, положил на стол.

— Великолепно, — он сделал паузу, изучая меня поверх очков, — ваши исследования будут очень кстати.

Он не спешил вставать, смотрел на меня, и в этом взгляде читалось что-то оценивающее. Наконец он соизволил подняться, подошёл, пожал руку — сухо, кончиками пальцев, будто проверял, не заразен ли я, — и сел на край длинного переговорного стола. Достал сигарету, закурил, выпустил дым к потолку.

— За новостями следите? — спросил он, не глядя на меня.

— Нет. Было много работы.

Он усмехнулся, и усмешка эта была недоброй.

— А зря, — он выпустил дым к потолку. — Ситуация с Синдромом Мейера ухудшается. Мы спонсировали вашу экспедицию для поиска древних патогенов во льдах, и сейчас это важнее, чем когда-либо.

Илья подошёл к столу, сел напротив, положил планшет передо мной и включил графики и статистики.

— Синдром выявили больше двадцати пяти лет назад, — сказал он, глядя на меня. — Тогда казалось, что это редкая мутация. Потом выяснилось — 99,5% населения заражены. В спящей фазе. И он просыпается у каждого третьего. В любой момент.

Да я знаю, согласительно кивал на его слова

— За последние несколько лет случаи активной фазы выросли на полтора процента. И этот рост не останавливается. В ближайшем будущем... — он замолчал, подбирая слова, потом взглянул на Жукова, — если ничего не предпринять, через сто, может, сто пятьдесят лет человечество полностью вымрет.

Тишина повисла в кабинете. Слова оседали в голове, тяжёлые. За окном сияла Москва, сверкали башни, кружили аэромобили — и всё это казалось декорацией, под которой никто не знал, что делать.

— Сейчас весь научный мир бьётся над этой проблемой, — снова заговорил Жуков, стряхивая пепел. — Италия и Португалия открыли две современные лаборатории. Китай запустил орбитальную станцию для исследований. Америка строит криогенные ковчеги для богатых — если у человека появляются первые признаки, его замораживают до момента открытия лекарства. Ну и про три норвежских полярных станциях ты наверно слышал он ехидно улыбнулся.

Он посмотрел на меня.

— А мы, Волков, ищем в воде по всей планете и во льдах то, что никто не ищет. Возможно, зря. Возможно, нет. Покажете, что привезли?

Я открыл кейс, достал пробирки, планшет с данными, разложил их на столе, но рука замерла — я знал, к чему приведёт этот разговор, но всё равно начал говорить, тихо, осторожно, стараясь не срываться:

— Я исследовал сотни образцов из разных временных слоёв. Даже вскрыл три подлёдных озера. И картина везде одна. Синдром Мейера — это не случайность. Это иммунная реакция планеты на человека. Планета хочет нас стереть, как вирус.

— О господи, сколько можно! — Жуков сорвался на крик, бросил сигарету на пол и вдавил её каблуком, лицо стало пунцовым. — Опять ты со своей дебильной теорией разумной Земли! У нас сейчас нет времени на эти бредни!

— А как вы объясните, что вирус никак не мутирует из поколения в поколение? — спросил я. — Что он абсолютно безопасен для животных, но при этом стопроцентно заражает людей? Это не может быть совпадением!

— Хватит! — Жуков резко поднялся, пошёл к выходу, но остановился у двери и обернулся, голос дрожал от злости. — Я не собираюсь слушать эту научную ересь! Ваша теория стоила вам должности главного океанолога страны, и вы продолжаете в том же духе! Она стала вашей могилой, в которой вы похоронили свою карьеру, семью и отца!

— Не смейте трогать моего отца, — я возразил, но голос дрогнул.

— Был бы он жив, ему было бы стыдно за вас! — Жуков повысил голос. — Институт, который он основал и который носит его фамилию, вы оскверняете этими домыслами!

Он окончательно вышел из себя, хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла в панорамном окне

Илья осторожно встал, поднял с пола окурок, выбросил в пепельницу и повернулся ко мне.

— Андрей Фёдорович, — сказал он тихо. — Я вам верю. Насколько бы ваша теория ни казалась безумной, она не лишена логики.

Я молчал, глядя на него.

— Сейчас вам надо отдохнуть. — После долгого путешествия. Я вызову такси, езжайте домой. Приходите со свежей головой — тогда и обсудим.

Глава 6 Суровый мир

09 декабря 2187. Планета Калипсо, район щитового вулкана

— Начинаю процесс выравнивания давления. Расчётное время — две минуты. — Голос КИПа раздался прямо в шлеме.

По полу пошла низкая утробная вибрация — мощные компрессоры выкачивали воздух, готовясь впустить чужую атмосферу.

Я стоял у стены, наблюдая за экипажем. Наташа справа от меня молча держала кейс с оборудованием. Дюбуа переминался с ноги на ногу, не скрывая нетерпения — учёный предвкушал новые данные. Чуть поодаль Максим о чём-то говорил со Смирновым, жестикулируя и, кажется, пытаясь разрядить обстановку очередной байкой в тесном пространстве шлюза.Щелчок в наушниках. Помехи.

— Так, активировал внутреннюю связь, — голос Смирнова. — Старайтесь не заполнять эфир пустой болтовнёй. Напоминаю: у нас есть сорок минут, пока спутник не вошёл в радиационный пояс. Быстро собираем образцы, снимаем телеметрию и проваливаем.

Он посмотрел на меня.

— Андрей, ты вместо Хироши. Инструкции будет давать Кип. Ты в паре с Наташей устанавливаете сейсмодатчики. Остальные — радиационные показатели.

В шлюзе стихли компрессоры. Остался только звук моего собственного дыхания и глухой стук крови в ушах.

Лампа над люком мигнула и сменила красный на ярко-зелёный.

Глухие металлические щелчки разблокировки. Рампа начала медленно опускаться. В шлюз вспыхнул холодный, пронзительно-голубоватый свет, медленно заполняя пространство.

—— Напоминаю, — голос КИПа раздался в шлеме. — За пределами корабля минус шестьдесят градусов. Атмосфера разреженная, десять процентов от земной. Не рекомендую снимать шлемы и избегать любой разгерметизации.

Я спустился по рампе, нога шагнула в чужой мир. Ботинок с мягким хрустом провалился в рыхлый чёрный грунт. Гравитация в 0.7 g делала движения неестественно лёгкими, почти пружинистыми — но тело всё ещё помнило невесомость.

Всё вокруг заливало ярким голубоватым светом. Он бил в визор, заставляя автоматику затемнять стекло, но даже этого было мало. Я вручную опустил светофильтр и поднял голову.

В небе висела ослепительно яркая голубая звезда. КИП предупреждал: смотреть на неё без фильтра — всё равно что смотреть на электросварку. Мгновенный ожог сетчатки гарантирован. И это не преувеличение. Даже с расстояния в миллиард километров эта звезда умудрялась выглядеть смертельно опасной — холодной и пронзительной, как осколок льда.

Мы находились высоко, значительно выше уровня облаков. И это открывало необычайно красивый и в то же время ужасающий вид.

На небе доминировал Кронтарус. Он не просто висел — он заполнял собой значительную часть небосвода. Девять угловых градусов — как девять лун, выстроенных в ряд. Если вытянуть руку перед собой, этот гигантский диск был больше сжатого кулака.

Фиолетовые полосы его атмосферы пересекались кислотно-жёлтыми прослойками штормов. Кронтарус давил своим присутствием — казалось, он рос с каждой секундой, наливаясь тяжестью, нависая над горизонтом всё ниже, будто Калипсо сжималась в его смертельных объятиях.

Пейзаж вокруг был мертвенно-однообразным. Во все стороны, до самого горизонта, уходила пологая чёрная порода, изрезанная глубокими разломами. Верхушка вулкана, на которой мы стояли, терялась где-то за горизонтом. Мы будто находились на дне чёрного, застывшего моря.

А внизу, там, где заканчивался этот чёрный склон, начинался ад.

Виднелись облака. Тяжёлые, свинцовые массы. Они не просто плыли — они кипели. Клубились, вздымались пузырями, как в гигантском котле. И внутри этого кипящего мрака не переставая сверкали яркие вспышки молний., рваные разряды подсвечивали облака изнутри.

Я стоял, заворожённый этим призрачным спектаклем, и даже не замечал хода времени.

Меня чуть не сбил Максим. Он, как всегда, не мог стоять спокойно — подпрыгивал на месте, пользуясь низкой гравитацией, наверное пытался установить новый рекорд по прыжкам.

— Эй, Антуан, на связи? — Максим подпрыгнул перед ним, пытаясь привлечь внимание. — Ты там уснул?

Дюбуа не реагировал. Всё его внимание было приковано к кипящим облакам Калипсо.

— Ты живой? — я положил ему руку на плечо.

Он медленно сделал жест рукой, давая понять, что всё с ним в порядке, не отрывая взгляда от облаков.

— Тише... Я считаю...

— Что считаешь? — переспросил Максим.

— Молнии в облаках... В минуту... Их больше ста...

— И что ты хочешь выяснить?

Дюбуа наконец оторвался от облаков, повернулся к нам.

— В атмосфере Калипсо высокое содержание серы — диоксид серы и серные аэрозоли. Они создают мощнейший статический заряд и могут резко усиливать грозовую активность. Эти разряды — не просто молнии. Это индикатор интенсивности атмосферных процессов. Но чтобы это проверить, надо измерить их частоту и распределение по высоте.

Максим присвистнул.

— И ты хочешь туда полезть?

— Я хочу понять, что там происходит, — ответил он. — И для этого мне нужны данные.

— Хах, и денёк, — засмеялся Потехин. — Отличная погодка для пикника.

— Андрей, — Наташа появилась рядом, хлопнув меня по плечу. — Не залипай. У нас работа.

Она указала на Смирнова. Тот уже склонился над чёрной породой, что-то собирая. Перед ним на грунте лежал портативный анализатор, а в руках он держал какой-то странный прибор с длинным щупом.

— Что он делает? — спросил я

— Проверяет состав поверхностного слоя, — ответила она, уже расстёгивая один из кейсов. — Но это не главное. КИП дал новые инструкции.

Она достала из кейса несколько металлических цилиндров с антеннами наверху.

— А ты откуда всё это знаешь?

— Андрей, это же не первая моя экспедиция, я что-то сумела запомнить.

— Вам будет необходимо установить по периметру сейсмические датчики. Это даст общую картину глубинных слоёв спутника, — объяснил КИП.

— Это как УЗИ, только для планеты, — усмехнулся я.

— Совершенно верно, — вмешался Смирнов. — Чтобы понять его структуру. Из чего состоит кора, мантия, ядро. Какова геологическая история Калипсо. Почему он такой.

Я кивнул. Это имело смысл. Мы знали, что спутник покрыт водой, но не знали, что скрывается под поверхностью. Как устроена его внутренняя структура.

Мы разошлись по склону, устанавливая датчики в заранее рассчитанные точки. Каждый цилиндр нужно было вбить в породу на глубину тридцати сантиметров и активировать. КИП следил за процессом, его голос постоянно нас координировал.

Я вбил последний и отошёл на несколько шагов.

— Сейсмические датчики активированы, запускаю процесс спектрального анализа грунта, — сообщил КИП.

На экране планшета побежали данные — слои, плотность, структура. Я смотрел и не мог поверить своим глазам.

— Пётр Андреевич, — я не мог скрыть удивления в голосе. — Вы видите это?

— Вижу, — ответил он так же удивлённо. — Это... очень необычно.

В разрезе недр Калипсо, проступала картина, которая не укладывалась в голове. Вместо хаотичных геологических слоёв — чёткие, геометрически правильные структуры, расходящиеся от центра, как лучи.

— Этот вулкан — как айсберг: наружу выступает лишь малая часть, а общая высота превышает тридцать километров, — взволнованно доложил я

— Да уж, — протянул Смирнов, — получается, мы стоим на самом большом вулкане из известных в Млечном Пути.

— И это ещё не всё, — я глядел на данные, которые бежали экрану

— Что там? — взволнованно спросил Дюбуа, подбегая ко мне.

— Вы не поверите, но судя по показаниям, глубина коры — более ста километров.

— Мон Дьё... Сто километров, ты не ошибаешься? — переспросил Дюбуа.

— Нет, — ответил я, показывая ему данные с планшета.

— Да это всё объясняет! — Дюбуа заговорил быстро, тыча пальцем в небо. — Вулкан! На этой планете из-за толстой коры только одна горячая точка — одно место, где выходит магма. Полное отсутствие тектоники плит! Магме некуда деваться, кроме как вверх, и этот вулкан рос сотни миллионов лет, накапливая породу!

Он сделал паузу, переводя дыхание, и продолжил уже тише:

— Но самое главное — стабильность. Кронтарус пытается разорвать этот спутник своими приливными силами. Но его кора слишком толстая. Она работает как жёсткий панцирь.

— Звучит как хорошая новость, — заметил я.

Не успел договорить, как голос КИПа перебил:

— Регистрирую нарастание внутреннего напряжения в коре спутника. Фиксирую сейсмическую активность. Рекомендую занять безопасную позицию и избегать нахождения рядом с неустойчивыми конструкциями.

Сначала пришла низкая, утробная вибрация через подошвы ботинок — глухая, от которой заныли зубы.

Земля дрогнула.

— Мне это не травится... — начал Максим.

Земля содрогнулась от мощного толчка. Трещина рассекла склон. Чёрная порода под ногами Максима резко разорвалась, и он рухнул вниз, ударившись баллоном о край проёма. Скафандр с отвратительным скрежетом чиркнул о камень.

— Максим! Закричал Смирнов.

Но трещина расширялась, порода крошилась. Он провалился полностью — успел схватиться за осыпающийся уступ, но грунт ушёл из-под пальцев, и он скользнул в пропасть. Однако локти удержали его на выступе ниже, ноги болтались в пустоте, по визору побежала тонкая, паутинообразная трещина.

Я бросился к нему, упал на колени у самого края. Максим висел на локтях, порода крошилась. Я схватил его за плечевой ремень одной рукой. Он был тяжёлый. Слишком тяжёлый. Пальцы начали соскальзывать.

— Держись! — заорал я.

Край разлома ушёл у него из-под локтей. Максим повис на моей руке полностью — перчатка медленно скользила по ремню скафандра.

Сзади подбежал Смирнов. Он рухнул рядом, перехватил Максима за второй ремень.

— Тяни! — заорал он.

Мы рванули одновременно, вытянув Максима из разлома. Он рухнул на твёрдую породу и тут же схватился за левую ногу, тяжело дыша.

— Цел? — выдохнул я, глядя на его шлем. Трещина на визоре была мелкой, внешний слой выдержал.

Раздался голос КИПа.

— Внимание. Обнаружена утечка в скафандре Потехина. Время до полной разгерметизации — четыре минуты.

Максим замер. Его рука медленно поднялась к шлему — пальцы нервно ощупывали визор.

— Чёрт, — мой голос дрогнул. На кислородном баллоне Потехина была маленькая трещина, из которой с шипением травил кислород. — Пётр Андреевич, — я указал ему на баллон. У него уходит кислород.

— Твою дивизию... — выдохнул он. — Нам нечем его залатать, ему надо срочно на корабль.

— Бежим! — скомандовал он.

Мы рванули к «Протею». Вязкий чёрный грунт мешал бежать, ноги буксовали. Максим хромал, дышал тяжело.

— Эй, команда. У меня для вас плохие новости. доложил Дюбуа

Он стоял у самого края обрыва, который отделял нас от корабля.

Мы подошли. Разлом шириной в пару десятков метров и глубиной в десять перегородил нам дорогу к «Протею».

— Внимание, — раздался голос КИПа. — До входа в радиационный пояс осталось семь минут.

— Этого ещё не хватало, — бросил Максим. — Времени обходить нет, надо прыгать.

Он сиганул вниз, покатившись по чёрному склону. Мы не раздумывая последовали за ним — покатились кубарем, цепляясь перчатками за породу, гася инерцию телом.

— Две минуты до разгерметизации, — отсчитал КИП.

Мы добежали до противоположного склона. Он оказался круче, чем мы думали — почти вертикальная чёрная стена.

— Надо лезть! — крикнул Смирнов.

Он первым полез вверх, упираясь ботинками в выступы. Я следом, помогая Наташе. Максим хромал, цеплялся за руку Смирнова. Дюбуа полез последним — и через два метра сорвался, скатился вниз, больно ударившись о выступ. Взял себя в руки, полез снова.

— сорок секунд.

— Макс, дыши ровнее, сохраняй спокойствие, — голос Наташи был спокойным.

У Максима уже синели губы. Глаза закатывались, он начинал терять сознание.

— Не смей отключаться! — проорал Смирнов.

Когда до края оставалось два метра, Максим обмяк. Повис как мешок с картошкой. Смирнов вцепился в его руку, я схватил вторую — и мы потянули, упираясь ногами в стенку оврага.

— ЧСС Потехина резко падает. Он умирает. Поторопитесь. Рекомендую как можно скорее доставить его в шлюз и провести сердечно-сосудистую реанимацию.

Я вылез из оврага первым, схватил его плечевую ремень потянул на себя. Смирнов подталкивал.

До корабля двадцать метров!

Мы волокли его по земле, не разбирая дороги. Рампа «Протея» была уже опущена.

Мы забежали в ангаре. Рампа с лязгом ушла вверх, медленно поднимаясь. И тут я замер, подняв глаза на вверх.

Небо Калипсо вспыхнуло. Красные, синие, зелёные полосы света переплетались, танцевали, пульсировали, озаряя небо призрачным сиянием. Это было похоже на северное сияние на земле, но в сто раз мощнее и ярче Свет заполнял всё небо, от горизонта до горизонта, переливаясь и мерцая, как живое существо в агонии.

Дверь шлюза закрылась, прокачка воздуха шла на максимальной скорости. Двадцать секунд — время отчитывалось на табло.

— КИП, через сколько мы поджаримся? — бросил Смирнов.

— Через две минуты сорок пять секунд радиационный фон подскочит до двадцати зивертов.

— Наташа, займись им! Я срочно взлетаю!

Смирнов рванул к рубке. Наташа уже срывала защёлки шлема и расстегивала скафандр.

— Андрей, реанимационный набор, у стенки!

Я схватил кислородную маску, приложил к лицу Максима, открыл вентиль. Кислород пошёл с шипением. Наташа прижала ладони — и начала качать.

Раз, два, три, четыре...

Её руки ходили ритмично, быстро.

— Давай, Макс, — шептала она. — Давай.

Секунды казались вечностью. Наташа не переставая считала и массировала сердце, пока вдруг в наушниках не раздался голос КИПа:

— Сердечный ритм восстанавливается. Реанимация прошла успешно.

Наташа схватила из реанимационного набора шприц и вколола препарат.

— Взлетаю! Держитесь! — голос Смирнова ударил по интеркому.

Корабль затрясло. Нас вдавило в пол.

До медотсек было десять метров. Мы затащили его туда и зафиксировали в кресле.

Я побежал в рубку. Смирнов сидел за штурвалом — руки сжимали штурвал, на лбу выступил пот. Он вёл корабль сквозь чёрные облака, где молнии били каждую секунду.

Я рухнул в кресло штурмана, обвился ремнями.

— КИП, статус!

— Мы вошла в радиационный пояс. Уровень радиации растёт. Рекомендую немедленное погружение.

Смирнов даже не обернулся. Только пальцы крепче сжали штурвал.

Калипсо вынырнул из-под облаков — видимость не стала лучше. Мрак, ливень, густой туман, не больше пары десятков метров.

На языке появился резкий, металлический привкус — я знал этот симптом из учебников. Корабль трясло, разряды били в корпус один за другим, свет моргал и гас, и с каждым разом, когда наступала тьма, моё сознание накрывало вязким страхом.

— Внимание. Впереди гравитационная аномалия. — Голос КИПа прозвучал с помехами.

— Что еще за аномалия? — крикнул я, вглядываясь в приборы.

Смирнов не отрывал рук от штурвала:

— По приборам ничего не вижу. До воды восемьдесят метров!

И тут из тумана, прямо перед нами, возникла исполинская волна. Стометровая стена воды. Она двигалась на нас с неестественной, пугающей скоростью.

— Твою мать! — вырвалось у Смирнова.

Он дёрнул штурвал. Нос «Протея» начал вздыматься, но было уже поздно. Волна накрыла нас.

Чудовищный, оглушающий удар. «Протей» врезался в стену воды брюхом на полной скорости. Металлический скрежет пробежался по всему корпусу.

— Чёрт... — приглушённый стон Смирнова.

Я увидел, как Смирнов обмяк в кресле пилота.

Волна подбросила нас вверх, как игрушку, и опрокинула. Мы перевернулись, потолок стал полом. Ремни до боли врезались в плечи и живот.

Ещё один кувырок. Корабль мотало, как щепку в стиральной машине.

— КИП! — прохрипел я, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Погружаемся. Быстро.

Пальцы нашли кнопку погружения, вдавил из последних сил. Мир поплыл, к горлу подступила тошнота, глаза заволокло тёмной пеленой. Я начал терять связь с реальностью.

Глава 7 Звёздный городок

20 Августа 2186 Россия, Сахалинская область, мыс Анива, Звёздный городок Ново-Восточный.

Мы вышли из шаттла. Нас встретил солёный воздух и двое военных в чёрной форме, с оружием на поясе. Они молча показали жестом следовать за ними.

— Ого, — сказал я. — Да тут всё серьёзно.

— Это не просто космопорт,— ответил Хироши. — Это закрытый военный городок. Здесь готовят экспедиции к другим звёздам. Контроль строгий.

Мы прошли через два КПП, и за ними открылась главная площадь городка. Гуляли семьи с детьми, люди сидели на лавках — обычный районный город. Если не считать того, что мы были огорожены пятиметровыми стенами и сотнями вооружённых солдат.

К нам подъехал маленький электрокар, из него вышел и представился высокий мужчина в синем кителе:

— Пётр Андреевич Смирнов. Капитан "Протея". Добро пожаловать в Ново-Восточный.

Мы пожали друг другу руки.

— Наслышан о вас, Андрей Фёдорович. — Хорошо, что вы согласились.

Мы добрались до небольших казарм. Внутри было чисто, функционально, по-военному строго.

— Располагайтесь. Завтра приступим к подготовке. Но если хотите, могу провести небольшую экскурсию.

Я был совершенно не против прогулки хотя и устал немного. Хироси посмотрел на меня и мы одновременно кивнули. Капитан улыбнулся и повёл нас к центру городка. Огромное здание, больше напоминавшее самолётный ангар, возвышалось над площадью.

Это был музей космонавтики. Огромный, светлый, с высокими потолками. Слева — экспонаты российской космической программы, справа — японской. Флаги обеих стран висели рядом, как символ того, что это место объединяет. В центре зала, под лучом света, стояла копия ракеты «Восток-1». Та самая, на которой Гагарин полетел в космос.

— Первый шаг человечества, — сказал он. — Отсюда всё началось.

Дальше нас ждал зал современной космонавтики. Экспонаты стояли вдоль стен — обгоревшие спускаемые аппараты, двигатели в разрезе, скафандры с потёртыми шлемами. В центре зала возвышался макет автономного аппарата. Смирнов, не оборачиваясь, начал рассказывать.

— Первый аппарат, который достиг Альфа Центавра и вернулся, — он указал на капсулу с оплавившейся теплозащитой. — «Кентавр-1». 2122 года. Летел двенадцать лет туда и двенадцать обратно. Без прыжка. Просто инерция и терпение. Он передал данные о системе: там нет пригодных планет. Но он доказал главное — мы можем долететь до других звёзд.

Экспонат на против выглядел уже куда более современно.

— А это «Сириус-2». 2168 года. Уже с прыжком — долетел за четыре месяца. Но система оказалась пустой. Камни и пыль. Ни воды, ни воздуха.

— Вот «Тау-1». 2181 год. Первый зонд, который нашёл планету типа 1 в системе Тау Кита. Через два года туда отправилась пилотируемая экспедиция. Хироши был в составе.

— И как тебе полёт? — сказал я, кладя руку ему на плечо.

— Океаническая планета, — ответил Хироши, не оборачиваясь. — В океанах — высокая концентрация мышьяка, солей, сероводорода и тяжёлых металлов. Вода токсична для любой известной органики. Там нет жизни. Вообще. Только пустой океан, в котором ничего не растёт.

Смирнов остановился у центрального экспоната.

— А теперь посмотри на это.

В центре зала стояла уменьшенная копия космического корабля. Я смотрел на него и не мог подобрать слов для классификации. Проще было сравнить с двумя сигарами, обтянутыми чёрным матовым корпусом с красными вставками. Плавные обводы, нос корабля в виде капли, два маршевых двигателя на корме, рули глубины по бокам, рубка возвышалась ближе к корме. Большой, массивный. Нечто среднее между подводной лодкой и космическим кораблём, но без острых углов.

— А это наша гордость, — продолжил Смирнов. — Корабль-амфибия, специально разработанный для исследования водных миров. Автономный, способный погружаться более чем на две тысячи метров.

Под макетом висела табличка:

ПРОТЕЙ-V

Длина: 80 метров

Ширина: 27 метров

Высота: 18 м (с рубкой — 24 м)

Водоизмещение: 12 000 тонн

Масса: 9 500 тонн

масштабом 1\8

— Ну и чудовище, — отозвался я.

— Это наш дом, — поправил меня Смирнов. — На ближайшие два с небольшим года.

— И эта махина может пролететь десятки световых лет за год?

Смирнов усмехнулся. подводя нас к следующему стенду.

— Он не просто пролетает. Он выбирает самый короткий путь. По прямой — логично, но это не самый быстрый способ. Представь пространство как лист бумаги, на котором отмечены две точки. Чтобы попасть из одной в другую, можно идти по прямой, а можно сложить лист пополам — и расстояние между точками исчезнет. Тогда через него можно просто перешагнуть. В реальности это называется сжатием пространства. Корабль создаёт поле, которое сжимает пространство перед собой и растягивает за собой, минуя световой барьер. Это не нарушает законов физики, а обходит их.

Он остановился перед макетом гравитационного двигателя.

На постаменте стоял макет уменьшенной модели, но даже в таком виде она выглядела внушительно: переплетение колец, сферическая камера в центре, силовые линии, застывшие в прозрачном пластике. Рядом висела фотография. Двое мужчин — один русский, другой японец. Они стояли плечом к плечу на фоне какого-то испытательного стенда. Оба в белых халатах, без галстуков, с усталыми, но довольными лицами. Надпись под фотографией гласила:

Сергей Владимирович Морозов (Россия)

Кендзи Танака (Япония)

— Отцы-основатели межзвёздных перелётов, — сказал Смирнов. — Морозов — физик-теоретик, придумал теорию гравитационного сжатия. Танака — инженер, построил рабочий прототип. Без них мы бы сейчас не стояли здесь.

Они выглядели как обычные учёные. Уставшие, сосредоточенные, без пафоса. Но именно они сделали то, что изменило мир.

— Скромные люди.

— Самые скромные, — поправил Смирнов. — Они не любили публичность. Морозов вообще ушёл из науки сразу после открытия и жил в глухой деревне, писал книги по физике, он даже отказался от Нобелевской премии. Танака продолжил работать, но тоже всегда оставался в тени.

Но у всех революционных прорывом есть своя цена, - Смирнов подвёл нас к следующему стенду.

На стене висела фотография — три человека в скафандрах. Двое мужчин и одна женщина. Они стояли перед стартовым столом, улыбались, выглядели уверенными. Под фотографией — табличка с именами и датой. Но Смирнов не стал читать её вслух. Он просто смотрел на снимок, и я заметил, как его лицо изменилось. Он снял фуражку, прижал её к груди. Сделал паузу.

— О таком обычно не говорят в СМИ, такое предпочитают умалчивать. Первый полёт к другой звезде закончился трагедией. Корабль пролетел дальше рассчитанного расстояния — ошибка в навигации, сбой в системе. Они ушли в неизвестность. На Земле поняли не сразу. Когда стало ясно, что они не вернутся, начали строить второй корабль — на это ушли годы. Поисковый корабль вышел к ним только через несколько лет. Мы не успели. Они погибли от истощения запасов всего за несколько месяцев до того, как их нашли. Никто не выжил. Имена этих людей знают только те, кто работает здесь. Их не показывают по телевизору, не пишут в учебниках. Но мы помним их каждый раз, когда готовим новый корабль к старту.

Три улыбающихся лица. Три человека, которые отдали свои жизни ради науки. Мы не должны забывать о цене, которую платят те, кто идёт в неизведанное.

***

В столовой было малолюдно, зал просторный, на пару десятков столов. Уютная атмосфера, стилизованная под советские столовые шестидесятых — деревянные панели, белые скатерти, лампы с абажурами. На стенах — плакаты с Гагариным, Терешковой, Леоновым. В углу стоял старый музыкальный аппарат, из которого тихо играла советская песня. Где-то за раздаточной линией гудели роботы-официанты, а над столом висела голограмма с меню.

— Хироси, — ты так толком и не рассказывал, как ты слетал на ту планету.

— Да тут особенно нечего рассказывать. — Он медленно размешивал свою кашу. — Перед полётом тебя погружают в анабиоз. Замедляют все процессы. Вставляют два катетера и откачивают кровь.

— Что, откачивают кровь? — мои глаза округлились.

— Угу, заменяют синтетической жидкостью. Она поддерживает организм во время сна.

— Ну и как ощущения от процесса?

— Холодно. Чувствуешь, как по венам растекается чужая жидкость. Потом проваливаешься.

К столу бесшумно подкатил робот-официант и опустил передо мной поднос. Густая каша, чёрный хлеб, кофе в гранёном стакане и пара кубиков сливочного масла. Каша была горячей — от неё лениво поднимался пар, медленно превращая масло в золотистые лужицы. Я взял ложку и стал тщательно перемешивать, пока оно полностью не растаяло.

— Куда проваливаешься? — спросил я откусывая кусочек хлеба.

— В состояние. В котором понятие время пропадает. Ты не отключаешься полностью. Частично осознаёшь себя. Я читал, что люди в глубокой коме испытывают похожее.

— А что-то конкретное ты запомнил?

— Только темноту. Иногда пищали системы жизнеобеспечения. После пробуждения — полная дезориентация, потеря памяти. Весишь в мешке, подвешенный к стенкам камеры. Вводят седативные препараты, что бы не сошёл с ума.

— Как долго ты вспоминал себя?

— Сначала осознаёшь имя, что ты в экспедиции. Жизнь не помнишь. У меня ушло четыре дня. У некоторых — день. У механика — больше недели.

К столу подошла невысокая брюнетка с карими глазами.

— Хироси, какая встреча. У вас не занято?

Мы кивнули, и она села рядом, поправив край скатерти и поставив перед собой кружку с чаем.

— Наташа Кузнецова, — представилась она, протягивая руку. — Я вас сегодня видела с капитаном Смирновым, но поздороваться не успела.

Я пожал её руку — тёплую, с мягкими пальцами.

— Андрей Волков, старший океанолог.

— Знаю, — она улыбнулась и приложила кружки к кубам. — О вас тут говорят. Наш главный специалист по воде.

— Наташа будет отвечать за твоё здоровье во время полёта, — сказал Хироши с набитым ртом. — Если что-то пойдёт не так — она будет нас вытаскивать.

— Звучит обнадёживающе.

— Это моя работа, — пожала она плечами. — Кстати, я слышала ваш разговор про анабиоз. Если хотите, могу рассказать, что с вами будут делать на самом деле. Хироси любит драматизировать.

— Ничего я не драматизирую, — возразил он, жуя свою кашу.

— Ты сказал, что это похоже на кому, — парировала она, повернувшись к нему. — Это не кома. Это управляемый сон. Процесс контролируется каждую секунду. Датчики и я — мы будем следить за вами в реальном времени. Вы не почувствуете ничего, кроме лёгкого холода на старте. А когда проснётесь — через час будете в норме.

— Через час? — переспросил я.

— Совершенно верно. Если я всё правильно настрою, — она улыбнулась. — Но если что-то пойдёт не так, я всё равно буду рядом. Лично.

— Вот поэтому она и летит с нами, — кивнул Хироси. — Чтобы всё было под контролем.

— Она не шутит, — продолжил он, откусывая хлеб. — Наташа отличный специалист. Она летала на трёх экспедициях. Если она говорит, что вы проснётесь через час, значит, так и будет.

— Четыре, — поправила она. — Одна из них была с тобой.

— Именно, — кивнул Хироси.

— А если я не проснусь?

Наташа посмотрела на меня прямо.

— Проснётесь. Я прослежу.

— Вы всегда так уверены?

— Всегда. — Она поставила кружку на стол. — Это часть моей работы.

Наблюдая за ней, я чувствовал: что-то не так. Она говорила слишком живо, слишком складно — но глаза оставались пустыми. Кружка. Она подносила её к губам, делала вид, что пьёт, но я не видел ни одного глотка. Ни одно движение не было лишним. Ни одна эмоция не задерживалась дольше положенного.

— Так что, Андрей, не переживайте, — Наташа поставила кружку на стол. — Вы будете в хороших руках.

— Наташа, а вы не устанете? Шесть месяцев, следить за нами.

— Я не устаю. — Это тоже часть моей работы.

— Извините, но мне нужно бежать, ещё много работы, — она поставила кружку и выбежала из столовой. Я смотрел, как она движется между столами — плавно, почти беззвучно, как будто не касается пола.

— Нравится? — спросил Хироши, глядя мне в лицо.

— Ну, она довольно таки симпатичная, утончённая.

— Но ты не надейся, — усмехнулся он. — У неё холодное сердце. В прямом смысле.

— Что ты имеешь ввиду?

— Наташа — дроид.

Я поперхнулся, чай пошёл через нос.

— Дроид? Ты серьёзно?

— Да. Новая модель. Она будет контролировать нас, пока мы будем в анабиозе. Полностью автономна, способна принимать решения в критических ситуациях. И да, выглядит как человек.

— Ты мне не сказал, что с нами будет лететь дроид?

— А зачем? Она работает. Ты сам сказал: «Симпатичная». Значит, модель удачная.

— А ты? Ты не боишься лететь с роботом?

— Я боюсь лететь без неё. — Люди засыпают. Люди ошибаются. Люди паникуют. Дроид — нет.

— А если она сломается?

— Тогда у нас будут проблемы. — Но она не сломается. Она совершенный механизм.

— Ты доверяешь ей?

— Я доверяю инженерам, которые её сделали. — Он встал, потянулся. — А ей — нет. Но это и не нужно. Нужно, чтобы она работала.

— Ладно, пойду. У меня ещё дела. До поздна не задерживайся, завтра тяжёлый день.

— Не опоздаю.

Он ушёл, оставив меня одного за столом. Робот-официант подъехал и забрал посуду. Голограмма меню мигнула и погасла. В углу музыкальный аппарат сменил пластинку, и заиграла другая песня — про далёкие звёзды и долгую дорогу домой.

***

Я вышел из столовой, накинув куртку. Воздух влажный, солёный. Городок оказался больше, чем я думал. Кварталы уходили вдаль, огни терялись за горизонтом. Говорят, здесь жило больше ста тысяч человек. Всё чинно, спокойно. Каждая деталь продумана по-военному: ровные улицы, фонари через равные промежутки, никакой суеты. И при этом — своя жизнь. Магазины, кафе, салоны красоты, даже кинотеатр.

Офицеры после смены сидели в баре или гуляли с семьями. Город жил своей тихой, упорядоченной жизнью, как и положено закрытому военному городку на острове. Я шёл по тротуару, смотрел по сторонам. Здесь жили инженеры, физики, биологи, программисты. Те, кто строил корабли и писал код для экспедиций.

Я вернулся в казарму уже затемно. Внутри гудел смех — громкий, раскатистый. Так смеются люди, которые давно знают друг друга.

— ...и я ему говорю: «Сынок, если ты сейчас не уберёшь шасси, я тебя сам посажу. На брюхо. Без разрешения диспетчера».

В центре комнаты, на нижней койке, сидел коренастый мужик лет тридцати пяти. Русые волосы торчали в разные стороны, комбинезон расстёгнут до пояса, на коленях. Рядом, на соседней койке, полулежал темноволосый мужчина с тонкими чертами лица. На нём были очки с тонкой оправой, и он слушал, закатив глаза к потолку. Явно слышал эту историю не в первый раз.

— О, новенький! — заорал коренастый, завидев меня. — Заходите, не стойте в дверях, тут всем места хватит. Я Макс. Максим Потехин. Второй пилот и главный специалист по аварийным посадкам на всём, что летает. А это, — он мотнул головой в сторону темноволосого, — Антуан Дюбуа. Француз. Астрофизик. Говорит мало и то непонятно.

— Я говорю понятно, — спокойно возразил Дюбуа, не меняя позы. — Это ты слушаешь выборочно. Он чуть приподнял руку в знак приветствия. — Можно просто Антуан.

— Так что там с истребителем? — спросил я, присаживаясь на край свободной койки.

— О! — Максим аж подскочил. — Это святое. Слушай. Дело было лет десять назад. Я тогда служил в военной авиации, летал на допотопном Су-98м. Старая машина, ещё с примитивным турбореактивным двигателем, но надёжная, как молоток. И вот однажды — учения. Ночь. Туман. Видимость — ноль. Я веду звено. И тут у ведомого отказывает навигация. Полный отказ. Он слепой. А внизу — горы. Понимаешь, да? Горы. Ночью. В тумане. Со слепым ведомым.

— Пффф, — сказал Дюбуа, закатывая глаза. — Я в сотый раз слышу его историю.

Максим продолжал, не останавливаясь:

— Я ему командую: «Держись за мной. Я тебя выведу». А он мне: «Не вижу тебя». А я ему: «А ты не смотри. Ты слушай». И я начал ему вслух считать: «Два градуса влево. Пять вверх. Держи горизонт». Как в старых инструкциях, когда приборов не было. По голосу. По чутью. И вывел. Посадил его на полосу как котёнка. Он потом мне ящик коньяка прислал. До сих пор стоит где-то на Земле, ждёт моего возвращения.

— Максим, хватит заливать! — перебил его входящий Смирнов. Он остановился в проёме, окинул всех быстрым взглядом.

Завтра стартуют испытания, и я надеюсь, что вы не ударите в грязь лицом — работаем чётко, без нервов и без отговорок, а сейчас давайте закругляться, отдыхайте, завтра рано вставать, подъём в пять.