Ведущая на свет 2

Глава 1. Их было две...

Вначале было….

В начале был трындец!

Много позже, когда я приду в себя и буду пытаться описать это состояние у меня не найдется ни единого адекватного описания, которое можно было бы произнести в присутствии приличных архангелов, да господи – даже в глаза Генри я не смогла бы описать те ощущения, которые раздирали меня на части в те минуты когда я только-только начала осознавать себя.

Хоть даже как безтолковую кучку молекул.

Хоть даже как безтолковую кучку молекул, беспорядочно перемещающуюся в каком-то пространстве.

Хоть даже как безтолковую кучку молекул, беспорядочно перемещающуюся в каком-то пространстве, состоящем из абсолютно разных субстанций – твердых и мягких, живых или не живых, испытывающих боль от соприкосновения со мной и ластящихся ко мне словно жаждущие поглажки котята…

Не знаю, сколько времени я провела в таком состоянии. Долго.

Энергия копилась во мне даже не по капле. По тысячной доле капли в условный день, длившийся кажется, больше чем десять обычных дней.

Я начала различать времена суток и то что они есть тоже не сразу. Воспринимала их как изменения температуры – ночью пространство, в котором я перемещалась, становилось ледяным и почти пустым. Позже – начала разбирать багряный свет, приходящий по утрам. Потом сама начала понимать, что по сути являюсь ветром.

Ветром, что носится над песками рыжего мира под затянутыми черными тучами небом.

Ветром, что ищет черных огромных монстров, что носятся по высоким барханам, прячутся в темных пещерах надменных холодных гор.

Монстров, которым очень не нравится когда я их нахожу. И догоняю. И прохожу сквозь них, чтобы пройдя поделиться с ними своей болью.

Боль…

Боль была моим всем. Силой, что заставляла меня двигаться. Способом определения где заканчиваюсь я – там где не было боли, там и не было меня. Бесконечной пыткой послабление которой было только одно – двигаться вперед, проходить сквозь черных монстров. Оставлять в них боль по капле, по шипу, по крохе…

Это было… Естественно.

Так делали все другие ветра, с которыми я пересекалась, испытывающие другие, но такие схожие с моей болью.

Это было естественно. Это требовалось чтобы продолжать осознавать себя, двигаться, рано или поздно освободиться, вера в освобождение уверенно теплилась где-то в глубине той бесформенной сущности которую я представляла.

Но…

В какой момент я поняла, что взамен боли одной, главной, составляющей меня на девяносто процентов, приходит боль иная. Другая. Моя. Требующая от меня остановиться.

Прекратить.

Двигаться, но не касаться этих странных монстров.

Кажется, это была первая моя мысль, внятная, похожая действительно на мысль, а не на что-то иное.

Мысль, после которой я смогла думать. Хотя честно говоря, по началу это никак не напоминало настоящее мышление, как я осознала позже.

Но все-таки для того кто довольно много времени провел в состоянии хаотичного скопления частиц – это был мыслительный прорыв. Как если бы амеба вдруг решила наблюдать мир вокруг себя.

А мир оказался… Большой. И разный.

В нем было место для песчаных барханов под темным небом, расписанным багряными прожилками днем и абсолютно пустым и страшным ночью.

В нем было место для городов, построенных из глиняных кубических кирпичей и из грубо отесанных камней.

Здесь находились леса – черные, пустые, безжизненные, удручающие одним только видом мертвых кривых деревьев.

Озера серой воды, единственное, что питало черных монстров, то к чему они всегда бросались сломя голову, как только видели на горизонте.

Озера, войдя в воды которых черные монстры превращались… в людей.

Изможденных. Усталых. Опустошенных людей. Их головы всегда венчали рога. Всегда большие, тяжелые, иногда по две или три пары…

Мне никогда не удавалось разглядеть их хорошенько, они каким-то образом чуяли мое приближение, чуяли и тут же снова прятались в шкуры черных монстров и бежали от меня со всех ног.

Я могла бы их догнать – я знала. Я была быстрее, даже при том, что уже несколько долгих местных дней я не соприкасалась с местными живыми, не напитывалась их силой, не отдавала им свою боль.

Я не догоняла.

Просто двигалась дальше в поисках…

Сама не знаю, что я искала.

С тех пор как осознала первую мысль – я была уверена, что у моих поисков есть цель. Цель вполне определенная, четкая, но… Абсолютно не понятная. В духе – увидишь, поймешь.

И на самом деле так и вышло.

Когда я увидела – я остановилась абсолютно всем своим существом, каждой мелкой частицей, хотя до этого так не получалось сделать. Какая-то мелкая болючая частичка норовила метнуться туда, её соседка – в другую сторону…

Но вот – получилось.

Я встала, глядя на то, что нашла. На высокий черный крест, огромный, опоясанный добрым десятком стальных лент. Разорванных стальных лент.

Я двигаюсь вперед, стремясь прикоснуться к дереву креста, неведомо зачем, тянусь к нему частью себя, и эта часть неожиданно оформляется… в руку. В настоящую руку, хоть и полупрозрачную, но абсолютно человеческую, внятную…. Так, а если…

Никогда до этого я не искала силы внутри, там где мне казалось только боль и была. Но оказалась сила внутри есть, как скрытая где-то под толстым слоем жира мышца, и напрягшись изо всех сил, я ощутила эту мышцу. Потянулась ею раз-другой.

Вытянула вторую руку вперед. Топнула босой, почти бесплотной, но все-таки ощутившую под ногами песчинки почвы, пятку. Провела пальцами по скулам, и потянула себя за долгие волнистые пряди. Собрала из себя человека – и ощутила себя смертельно измученной. Прям измученной, так, что ноги не держат. Ну, и пусть не держат, лишь бы оставались ногами!

Я позволяю себе сползти на песок, упасть спиной на твердое дерево креста. Почему-то вздрагиваю, вспоминаю, что крест должен приносить боль, но… Нет, боль не приходит, и сам крест тих и безмолвен, пусть и огромной страшной махиной продолжает надо мной нависать.

- Кто ты, дитя? – неожиданно ошеломленно звучит голос за моей спиной, - кто ты, и как ты сюда попала?

Мне настолько странно слышать голос, что я даже поворачиваюсь на него не сразу.

Столько времени — чертову вечность я не знала ничего, кроме движения и боли, а сегодня за день у меня сразу — и какой-то внятный объект для внимания, и даже собеседник? Какой может быть собеседник тут?

Никакого!

Когда я поворачиваюсь — я никого не вижу. Только покрытую мелкими травами и карликовыми деревцами пустошь под багряным небом.

— Я не умею принимать форму как ты. Только звучать. Это уже много для всех местных.

Как бы я не крутилась, голос неизбежно звучит у меня из-за спины. Через пару минут бестолковой игры в вентилятор я устаю еще сильнее, чем за то время как придавала себе форму. Все. Хватит с меня. Я хочу посидеть!

— И все-таки, кто ты, дитя? — настаивает моя невидимая собеседница. Голос точно женский.

— А вы?

“Звучать” — как говорит голос, оказывается не так и просто. Мое бесплотное тело следует понятным, унесенным еще из смертной жизни рефлексам, шевелит губами, напрягает горло, но только после того, как я нахожу внутри себя лишнюю горсть внутренних сил, начинает звучать как ему полагается.

— Ты все-таки чудо из чудес, — задумчиво роняет голос, смещаясь куда-то влево, — ты существуешь, ты говоришь, и ты совсем недавно летаешь среди угасших. Ты Орудие небес?

— А вы?

— Какая ты упрямая, — смеется голос за моей спиной, — наверное, Триумвират с тобой намучился. Им и меня неуемной было за глаза, а ты — кажешься занозой подлиннее.

Она говорит у меня будто начинают двигаться картинки в голове. Вопиюще яркие, эмоциональные, такие вкусные, что стоит пережить одно воспоминание и тут же всю мою сущность сводит зверской тоской, по тому, что просыпается в памяти.

Я была там. Я жила. Любила. А теперь тут. Хоть и не заслуживала этого вовсе…

— Ну тише, тише, малышка, — голос проникается теплом и будто бы даже становится ближе, — да, тут конечно ад, в прямом смысле этого слова, но будем честны, способных что-то вспомнить про Лимб угасших душ нас тут только двое. Остальные благословлены забытием. Кроме демонов, конечно.

— Демоны? — хрипло повторяю я, цепляясь за это слово как за якорь. Моя сущность не очень-то охотно принимает концепцию что нам не надо летать и делиться болью с черными тварями, носящимися по полям, и цепляется за знакомое слово, которое — я точно помню, много для меня значило.

— Демоны, — подтверждает голос охотно, — преисподняя — это узилище безнадежных демонов, которые не желали исправляться никакими способами. Тех кого не пронимал даже Гнев Небес. Всех безнадежных отправляют сюда. Здесь они никому не могут навредить, здесь они уже ничего никогда не исправят. И все что тут у них есть — только пустота и мы. Их надсмотрщики.

— Надсмотрщики? — вспоминаю, как проходила сквозь тела черных чудовищ, как оставляла в них крохи боли, раздиравшей меня тогда, да и не унимавшейся сейчас, и становится тошно. Настолько, что я почти что теряю фокус контроля над собственной сущностью. Снова чуть не рассыпаюсь на бесформенное облако ощущений и обрывков мыслей.

— Надсмотрщики, — к моему удивлению, голос тоже звучит удрученно, — кто-то решил, что раз уж есть преступники, занимавшиеся уничтожением и осквернением чужих душ, то будет неплохо если измученные и истерзанные души вернут им их скверну с процентами. И не буду отрицать, некая справедливость в этом все-таки есть. Правда все это бесконечный цикл. Мы не можем покинуть ад, потому что в наших душах нет ни капли силы, чтобы разгореться снова. И силам неоткуда взяться, потому что скверна, которая поразила наши души, конечно передается демонам, но пожирает все наши силы. Абсолютно все. Большая часть угасших, пораженных ядом демонической скверны даже не помнят, что было как-то иначе. Понимаешь, почему я удивлена твоему появлению, милая?

— Немного, — я говорю скупо и устало, сил с каждым новым словом становится все меньше. Удерживать себя даже в таком призрачном виде становится все сложнее, с каждой минутой. Я уже вижу, как рябят и то рассыпаются на мелкие искры мои пальцы, то собираются из этих искр обратно.

— Почему я тут? — даже не говорю, шепчу из последних сил задирая голову к возвышающемуся надо мной черному огромному распятию. Я точно помню, как меня потянуло к нему, стоило этой громадине появиться на горизонте. Будто именно его я тут и искала, эту странную штуку, неправильную, абсолютно во всем — черуюй, вернее — обугленную, будто долгие годы именно сюда била неутомимая молния. И эти разорванные стальные оковы. Много оков. Будто кого-то приковали к этому кресту насмерть, а он взял и вырвался на свободу чудовищным, истинно дьявольским усилием, разорвав все стальные ленты…

— Знаешь, так странно, — задумчиво произносит голос за моей спиной, — я точно знаю, что от контакта двух угасших душ ничего, вообще ничего обычно не происходит, нас и не тянет касаться друг друга, но сегодня… Мне невыносимо хочется коснуться тебя. Настолько, что я совершенно не могу терпеть.

— Делай, — откликаюсь я без раздумий, потому что на самом деле уже начала осознавать, что все в этом странном месте делается не просто так. И желания — они абсолютно не случайны! Меня же как-то принесло к этому распятию одновременно с этой бесплотной незнакомкой.

Правда конечно я не ожидаю, что это прикосновение просто возьмет и заберет все мои остатки сил, вновь обратив меня в бестолковую бесформенную бессильную сущность, не способную вообще ни на что, даже удержать себя в сознании.

— Прости… — слышу я виноватый голос напоследок.

А совсем напоследок… Вижу усталое мужское лицо в обрамлении рыжих волос как сквозь толщу воды.

Генри… Мой Генри… Подожди меня. Еще чуть-чуть!

Глава 2.

- Эй, ты там уснул что ли, Хартман?

Будь его воля – он не разлеплял бы глаз. Проигнорировал бы бесцеремонный, слишком резкий голос Анджелы, как и остальной мир сейчас.

Она явилась не просто так – он это знал. И может понимал бы о её цели больше, если бы хотя бы примерно осознавал, сколько времени прошло после того как его ноги донесли его до Лазарета, а голова прижалась к холодному стеклу сосуда с Её душой.

Но он не осознавал даже близко.

Только помнил, что когда заходил в здание Лазарета с улицы было темно. А сейчас...

Нет, это не важно. Для того, чтобы увидеть свет - надо раскрыть глаза, надо впустить в себя хоть что-то, а на это совершенно нет сил. Да и зачем тот свет вообще нужен, фальшивый и ненастоящий. Время прикинуть? Вот еще тоже, непонятно зачем это нужно.

Чтобы хотя бы примерно понять, сколько еще времени он без Неё зачем-то продолжает длиться? Можно подумать, это принесет ему хоть какие-то эмоции, кроме еще одной горсти проклятой этой черной голодной пустоты. Всего лишь еще одной горсти…

- Тебя прислал Артур? – собственный голос кажется Генриху чужим и иссякшим. Не удивительно. В последнее время ему и пользоваться-то им почти нет нужды.

- Нет, я сама пришла, - в отличии от него Анджела до возмущения активно – не стоит на месте, взад-вперед носится по огромному залу сплошь заставленному огромными хрустальными сосудами, заполненными едва светящейся прохладной водой, - Артур еще вчера предупреждал об утреннем собрании. А ты – абсолютно заколебал опаздывать. Ненавижу ждать, пока кто-то сообразит тебя вызвать, и ты притащишься в своей ленивой манере. Решила в кои-то веки вытащить тебя отсюда вовремя.

Она много на себя берет.

Да, с этим сложно спорить.

Как сложно поспорить и с тем, что ставить на место Анджелу Свон - можно конечно попробовать, но только из принципа, а не из веры в мощь и возможности собственного сарказма.

Сарказм? Какой сарказм? Ты все еще на него способен?

Он не хочет уходить.

И не захочет – это он тоже знает.

Но у Лимба и Небес нет ни малейшего желания выяснять, что он там на самом деле хочет.

Впрочем, пока их цели совпадают – Генрих согласен играть по их правилам. И даже покинуть сейчас птичку – допустимая жертва. За то лишь, чтобы отомстить за нее, чтобы по улицам города, где она будет работать ходило на одну голодную подлую тварь меньше.

А если она не?..

Эту подлую дрожь внутри Генрих ненавидит. И хотел бы истребить её с концами, но вот в чем проблема – во всех своих жизнях, во всех состояниях, он всегда был даже не реалистом, а пессимистом, что всегда ожидал от вселенной худшего. И даже гордился в свое время, что не верит ни во что, и ни в кого, кроме себя самого.

И вот, минуло три сотни лет – даже этой веры в его жизни не стало.

Только вот парадокс – не верить в Агату Виндроуз у него почему-то не получалось. Даже собственные гнусные сомнения никак не могли переубедить его в мысли, что Она еще к нему вернется. А если так – значит нужно было браться за дело!

- Который сейчас час? – он все-таки собирается с силами и задает этот вопрос. Правда уже не в Лазарете, а на ступенях его, с трудом вообще заставляя себя осознать, что, кажется, дело близится к началу рабочего дня.

И все же – слишком свежо еще на улице, слишком пусто.

- Четыре утра, - буднично откликается Анджела, глядя строго вперед.

Рановато для утренних собраний.

Генрих и сам не замечает, как эта мысль уже звучит из него.

- Артур собирается в рейд. Чем раньше обсудим все проблемы – тем быстрее сможем его отпустить, - Анджела звучит раздраженно, и в этом нет ничего удивительного. Все Чистилище сейчас напоминает банку со злыми пчелами. С момента отравления Агаты были отменены все плановые работы в человеческом мире. А ведь именно работа в Лондоне оплачивалась щедрее всего. И пища из амброзии, та самая, что и даровала лимбийцам удовольствие, удовлетворение и кратковременное попущение их греховного голода – выдавалась тоже за работу в смертном мире и за борьбу с их искушениями.

Запасы амброзийных пайков иссякали. Новых премиальных никто не получал. Все больше работников оказывались вынуждены переходить на строгую диету из продуктов местной столовой. Тем, что называли «едой для стойкости духа, а не для души». Все больше работников испытывали острое желание как-нибудь согрешить. Хоть как-нибудь, чтобы ощутить хотя бы что-то…

- Новых дезертиров не прибавилось?

Анджела ничего не отвечает, но настолько яростно пинает первый же подвернувшийся ей под ногу камень, что на блестящем носу ее ботинка остается царапина.

Дезертиров – то есть лимбийцев, удравших в греховно-демонический трип по Лондону и всегда-то хватало. Недели не проходило, чтобы Чистилище не потеряло десятка работников, из которых потом дай Небеса половина возвращалась обратно на службу. А сейчас, когда даже работа от греховного голода не отвлекала – потери прошлых недель было принято считать мизерными.

Департамент Святой Стражи встретил их тишиной и гулкими пустыми коридорами. Только откуда-то с верхних этажей и доносились гулкие хоровые завывания – молодые экзорцисты разучивали усмиряющие демонов молитвы.

Перед кабинетом Артура Анджела замирает на долю секунды, и заметив это Генрих раздраженно кривится. Он терпеть не может эти проволочки, пусть и такие незначительные.

Интересно, сам Пейтон знает, что за несколько шагов до его двери его лучшая охотница на демонов, начинает нервно одергивать кружевные манжеты своей рубашки и проверять пуговицы на идеально сидящем черном жилете?

Впрочем, сил на саркастические подколки сейчас просто нет.

Только на смешок и хватает. Ядовитый такой смешок, который вполне себе достигает цели – Анджела дергается, оборачивается, и увидев как снисходительно он изгибает губы – сама преисполняется вселенской презрительности. Но молчит. Конечно, молчит, Артур и в гораздо менее тихое время суток из своего кабинета вполне разбирает что там галдят на первом этаже, в холле Департамента. А уж шипение за дверью для него чуть ли не яростная ругань над самым ухом.

Иногда Генриху казалось, что слух старейшего архангела Триумвирата даже сильнее чем у него, исчадия ада, а это… это было пожалуй все-таки маловероятно. Не будь демоны сильнее, ловчее, зорчее и чутче – им не удавалось бы даже задевать серафимов.

Оно понятно, что Орудия Небес благословлены сверх прочих, но все-таки – того же Реджинальда Фокса они не зря до сих пор не нашли.

И не потому, что Фокс дьявольски хитер, отнюдь. Просто он чует их приближение слишком издалека. И ведь не помогала даже способность скрываться самим и скрывать свой запах.

Положение дел нынче таково, что Артур Пейтон – самый лютый блюститель дисциплины и субординации в Чистилище, не открывает им дверь, а находится в кабинете, дремлющим в кресле. И только когда Анджела делает первый шаг внутрь его кабинета, будто где-то невидимый колокольчик звонит – Артур вздрагивает и распахивает глаза.

- Паршиво выглядишь, Пейтон, - Генрих бросает это нарочито сухо, бесцеремонно отодвигая со своего пути замершую Анджелу, и приземляет свой зад в самом удобном кресле – прямо напротив стола главы Департамента.

Архангел и вправду выглядит неважно. Обычно они настолько полны силы, что просто лучатся ей издалека, и это зачастую придает им гораздо больше очарования в глазах рядовых лимбийцев. Но у всего бывает предел. Даже у этих, казалось бы, абсолютно неиссякаемых сущностей.

Судя по всему Артур не так давно вернулся с последнего рейда – бледное до серости лицо говорит именно о том, что кто-то до греховного грома в ушах болтался по Лондону пару суток к ряду. Даже архангелам надо бывать в Лимбе, даже архангелам нужно давать себе отдыхать.

Впрочем, Пейтону, кажется совсем наплевать как он выглядит.

Он лишь на секунду прячет лицо в ладонях, тянется к тонким очкам, что лежат на краю стола. А потом выпрямляется и Генриха встречает уже невозмутимый взгляд.

- Это все новости, которые вы принесли мне, мистер Хартман?

- Все, - глухо отрезает Генрих, с трудом подавляя в себе порыв швырнуть чем-нибудь тяжелым в стену. Потому что ему надоели эти вопросы. Уже надоели. И он понимает, что Артур Пейтон не может их не задавать. Генрих же сам вызвался дежурить в Лазарете, у сосуда с душой Агаты, следить за её восстановлением, держать Триумвират в курсе…

Кто бы знал, что следить будет не за чем! И радостных новостей не будет. И как же от этого будет острее внутри клубиться гнев.

- А ядро? Ядро её души не распалось? – Артур все еще не сводит с Генриха своего озабоченного взгляда.

Да-да, вот такое нынче положение дел – приходиться радоваться хотя бы тому, что дерьмовых новостей нет.

Впрочем, их ведь и правда нет.

И проговаривая это вслух Генрих титаническим усилием воли заставляет себя радоваться всему сказанному.

Душа Агаты не распалась на искры.

Больше того – за четверть часа до явления Анджелы Генриху показалось, что пресловутое ядро души – сгусток света, нежащийся в объятиях святой воды, на одну лишь секунду, но вспыхнуло ярче. Ослепительно. И в толще жидкости за стеклом Генрих будто бы успел увидеть тонкий и нежный, только из света и состоящий профиль Птички, но… Только на половину секунды. Потом свет исчез, и полусонный Генрих так и не смог понять – видел ли он это взаправду, или это был всего лишь сон, так изящно преподнесший ему желаемое.

Артур собственно и сам не вносит никакой ясности в этот вопрос. Генриха он выслушивает, но выражение на его длинной породистой физиономии прорисовывается настолько скептическое, что это сложно трактовать в пользу Агаты.

- Не бывало еще такого, чтобы душа во время исцеления проявлялась только на какое-то время, - говорит Артур не очень охотно, и видно, что самому ему эта информация не нравится, но все-таки удержать её при себе он не может, - если ей хватает силы восстановиться и удержать форму – это всегда не имеет обратного пути. С другой стороны, если бы она начала угасать – тебе бы тоже такое вряд ли мерещилось. Наоборот ведь.

- Это Агата Виндроуз, - нахально, и потому безумно раздражающе вворачивает Анджела, - а она в принципе ничего не умеет делать по-нормальному. Вы сами это говорили, мистер Пейтон.

Артур меланхолично кивает, кажется, принимая мысль Анжелы за опорную.

И пусть даже они оба отчасти правы, но как же сейчас Генриху хочется заставить их пожалеть даже об этом хоть и незначительном, но все-таки неуважении в адрес его Птички.

Он даже ловит себя на том, что в подлокотник кресла впиваются уже длинные черные когти, демон готов вырваться наружу. А потом просто вдыхает воздух поглубже и заставляет когти снова стать простыми ногтями.

Поднимает глаза - успевает заметить, как напрягшийся было Артур перекладывает руку с колена обратно на стол. И гадать нечего - там под столом у него стоит его ненаглядный молот, чтобы не тратить силы на материализацию, когда исчадие ада может сорваться с катушек прямо во время вечернего или утреннего отчета о проделанной работе.

Вот это совсем не задевает.

Был бы Генрих на месте Артура - он бы сам от себя ожидал постоянного срыва. Впрочем "бы" тут как раз не при чем. Генрих как раз и ожидает. Ежедневно. Ежечасно. Теперь, когда Агаты нет рядом очевидно, насколько на самом деле сильно она поддерживала в нем горение внутреннего огня. А сейчас там уже даже не угли, так - пепел горячий. И совсем не понятно, на каком ресурсе Генрих еще держится на плаву. Откуда берет силы вдыхать и выдыхать, заставляя ярость в груди приумерить пляску?

- Если из присутствующих никто не возражает, - Генрих цепляется взглядом за висящую за спиной Артура длинную черную рапиру, и заставляет себя сосредоточиться на её переливчатой, текущей красно-черной поверхности, а не на буре собственных эмоций, - я бы предпочел не сидеть на этом вашем потрясающем мероприятии, которые вы именуете собранием. У тебя есть ко мне вопросы Пейтон? Вчерашний отчет о проделанной мной и моими подчиненными работе был не достаточно информативен?

- Скорее уж, излишне позитивен, - саркастично вклинивается Анджела, будто бы ей очень хочется рассказать, что Артур доверяет ей настолько, что разрешает читать предназначенные для него отчеты.

Хотя это ведь не удивительно, насколько бы ни был силен этот архангел, но даже ему не подчиняется ни ход времени, ни движение светил. А он сейчас предпочитает прочесывать небо над Лондоном, заставляя неуемного и вечно голодного Реджинальда Фокса не высовываться наружу с того дна, на котором он сейчас залег.

- Думаю, если бы я и пытался как-то ввести Триумвират в заблуждение на счет деятельности моего отряда - это бы уже отобразилось в моей греховной сводке, - Генрих принимает бой.

Впрочем, какой уж это бой. Так - коротенькая пикировочка, хотя бы чуть-чуть позволяющая спустить пар.

- Я назначил сегодняшнее совещание так рано не потому, что в кои-то веки находящиеся на испытательном сроке демоны не только ведут себя прилично, но и выполняют работу сверхурочно, - Артур недовольно морщится, сводя на корню только-только наметившуюся перепалку, - просто вчера вечером мне доставили обновленную греховную сводку нашего Джона. И согласно ей - он выбрался в Лондон и пошел в разнос.

Анджела издает разочарованный стон. Генриху же хочется заскрипеть зубами.

Ведь яснее ясного, что только за этим его сюда и притащили. Чтобы уведомить о том, что именно ему и придется заниматься розысками гребанного Миллера.

Будто бы одного того, что последние две недели Генрих занимался его работой было недостаточно.