Ведун. Волчий Пастырь

Глава 1

Александр Мазин

Ведун. Волчий Пастырь

Бурый сидел на лавке, прикрыв глаза. Но все равно видел и стол, и чашку с зельем, и свою беспалую руку на черной столешнице. А кабы и не видел…

Черные стены, черные руки, черное зелье… Все черное.

Всегда черное. Черная изба, где жил мальчонкой. Черные растрескавшиеся бревна, черный, клочьями, мох.

Такой путь. Такая слава. Черная.

Жалел ли он? Нет. Теперь — нет.

Кому-то должно стоять между Явью и Навью. Тяжко, но любо. И любо знать, что ты не колдун-кощун, бормотун заклятий, варщик зелий. Когда ты — Сам. Когда ты — Бурый.

Добра ушедшему за Кромку Дедке, что углядел его среди прочих и не погубил: вылепил, выковал, как куют меч из крицы болотной руды.

Бурый улыбнулся. Он редко улыбался. А кто видел его улыбку, не улыбался в ответ — вздрагивал. Но тут как не улыбнуться. Все черное, а он — Бурый.

Вспомнилось давешнее. То, как продали его мальчонкой, Мальцом, страшному ведуну…

Часть первая. Дедко

Глава первая

Рядились батька с ведуном не на подворье, за воротами. И Малец тут же стоял. Не разумел ничего. Не понимал: почему с гостем — на улице?

А вот батька знал, верней думал, что знал. Смердье поверье: кто колдуна на подворье пустит — беду накличет.

Знал не знал, а как углядел Малец Дедку, сердечко в пятки ушло. До того перепугался, что ручонку из батькиной ладони выдернул и дал бы деру, да пойман был за вихры. Пойман и вытолкнут наперед.

Ох и страшный Дедко. Сутулый, ручищи мало не по земле метут, космы — шерсть медвежья, рожа что блин. От оберегов страшных шея гнется. Ясно, чужак! А уж глазищи! Чисто прижмурившийся филин. У людей таких не бывает…

— Этот? — Батя отвесил Мальцу подзатыльник.

— Угу, — проскрипел чужак. — Уговор? — В заскорузлой, как сухая земля, ладони блеснуло серебро.

— Уговор, — сипло дохнул батя, принял монеты, оглядел подозрительно: вроде настоящие. Не колдовские. — А то, может, еще кого возьмешь? — спросил он. — Сей шестой у меня, да не последний. Может, еще девку? До пары?

— Нет, человече, этого беру, прочие не надобны. — И, помедлив, спросил: — Не жаль сынка-то?

— А чё жалеть? — Батя нахмурился. — Все одно за зиму один умрет. Может, он как раз… Бери, слышь!

Он толкнул Мальца вперед, и тут же клешнястая, без двух пальцев лапа замкнула тощую ручонку.

— Да ты, это, хоть не убьешь его? — вдруг обеспокоился батя.

И сам тут же смутился. Уже ведь продал…

— Там поглядим, — буркнул Дедко. — Мож, и выживет.

И пошел.

Малец упирался, босые ноги елозили по мокрой траве, а колдун словно и не замечал. Шел себе и шел.

— Ну тады ладно! — крикнул вслед батька и воротился во двор.

Малец перестал сопротивляться, смирился и полушагом-полубегом потрусил рядом. Только раз, перед поворотом, оглянулся, впитал взглядом родное: кривоватый частокол с узкими воротами, пятна огородов, желтые поля подальше, дюжину овечек, каждую из которых знал поименно, младшего братца Нишку, глядящего вслед, раззявивши рот…

Глянул и заплакал.

Шли долго. Весь день. Лугами, бором, болотом. Сначала знакомым лесом, потом — чужой чащобой. Такой, что неба совсем не видать.

Чужой лес шептал и ворчал, давил и путал мороком, трогал затылок лапками вьющейся нежити.

Дедко давно отпустил его руку, но Малец и не думал сбежать. Поспевал за Дедкой изо всех сил. Сжимал в руке Мокошев оберег — заговоренную заячью косточку, шевелил губами непрестанно: защиты просил. Вслух — боялся. Дедко услышит и осерчать может. Такие, как он, за Кромкой ходят. У них свои боги.

А может, и он теперь уже за Кромкой?

От этой мысли Малец весь потом покрылся, замер в ужасе…

Но тут же опомнился. Увидел, как удаляется сутулая спина в грязно-белой меховой безрукавке, и сообразил: в Нави они аль в явном мире, а Дедко сейчас — его единственная защита.

К вечеру Малец совсем уморился. Так устал, что даже страх куда-то подевался.

Хотя понятно куда. Он теперь — Дедкин. А Дедко в лесу — как баба в своей избе. И тропы ему открываются, и нечисть да нежить от него прочь бегут, как мыши от лиса.

Когда на отдых встали, Мальцу совсем хорошо стало. Дедко его покормил, и богато. Лепехами медовыми, копченым мясом, даже бражки глотнуть дал.

От бражки Малец развеселился. Должно быть, не простая бражка была, потому что от нее бодрость пришла, и побежал Малец за Дедкой легко, как олененок за мамкой.

До Дедкиной избы добрались за полночь.

Изба Мальцу не показалась. Покосившаяся снаружи, внутри же пустая и черная.

Внутрь не хотелось совсем. Внутри казалось страшней, чем в лесу.

Дедко хрюкнул недовольно, ухватил за руку, втянул в избу, толкнул на лавку, затворил дверь, подошел к печи, высек огонь.

Вот что значит ведун-колдун. Совсем богов не боится. Сам домашнее пламя творит. У людей-то в домах огонь — летошний. Настоящий. А угаснет по нерасторопности — у своих возьмут. Такой же.

А этому божье благословение — ништо.

— Гори, гори жарко, дровишек не жалко, — ворчал-напевал колдун. — Со мха на лучинку, с лучинки на сучок, с сучка — на полешко, разгорайся, не мешкай!

И загорелось. Удивительно быстро. Видать, от наговора колдовского.

От большого огня Дедко затеплил и малый. Да не лучину, а медную, наполненную жиром мису с ровным фитильком. Поставил на стол, сам сел напротив. Так, чтоб огонь был между ними. Высыпал на стол остатки дорожной еды, вынул бурдючок с бражкой. Набулькал в чашку, подвинул Мальцу.

Тот не отказался. Кто ж от бражки откажется, да еще такой духовитой, сладкой?

Тем более что раньше никто Мальца бражкой и не поил. Только понюхать.

— Знаешь, кто я?

— Колдун, — пробормотал Малец.

— Ведун, — строго поправил Дедко. — Не боишься, что съем тебя?

— Не-а.

Дедко хохотнул:

— Откуда знаешь?

— А знаю вот! — От его смеха мальчик слегка приободрился. — Глаза, чай, есть.

Нахально ухватил со стола кус лепехи. Разгрыз с хрустом.

— Вижу, что есть… — проскрипел Дедко. — Но это — покуда.

Малец замер. Крошки просыпались изо рта. Испугался.

Подумал сам себе: кто ж купленного раба портить станет?

Не помогло. Страх пришел, аж живот скрутило. Есть совсем расхотелось.

Дедко из-за стола встал, к печке подошел, возился там, готовил что-то. Малец не видел что. Но точно не снедь.

Дедко сидел на корточках к Мальцу спиной, и тот, решившись, встал и потихоньку двинулся к двери. В чужом лесу страшно, но здесь — еще страшней. В лесу он уж как-нибудь. Серый, чур ему, мож, и не съест, а от нечисти у Мальца оберег да знак тайный есть. Братья старшие показывали. А тут — пропасть.

— Сел назад! — хлестнул окрик. — Резóв! Сел, сказано! Я тя и спиной вижу!

Малец поспешно вернулся на лавку.

— И запомни, — продолжал Дедко. — Вдругорядь говорить не стану: в рака обращу да в кипяток брошу. А потом съем.

— Ты ж батьке обещал не убивать… — робко напомнил Малец.

— А что мне твой батька? — усмехнулся Дедко. — Я и батьку твоего могу — в рака! — И, вставши, снял со стены ремень.

— Драть будешь? — испуганно спросил мальчик.

— Драть? Хм-м… То батька с мамкой тебя драли. А я, ежели забалуешь, ножик возьму да таких вот ремешков со спины твоей нарежу и на сучок повешу. Токо ты не забалуешь. Без глаз-то…

— Чё? — скорее удивился, чем устрашился Малец.

И тут колдун ловко опрокинул его на лавку, придавил коленом и прикрутил ремнем. Да крепко, и не ворохнуться. Даже лоб перехватил.

Привязал, взял нож и сунул в огонь.

Скосив глаза. Малец видел, как постепенно наливается красным искривленное острие.

— Ты что ж, впрямь очи мне выткнешь? — догадался Малец. — Ой, не надо, дедушка, миленький!

— Надо. — Колдун глядел на нож.

Решив, что накалилось достаточно, вынул лезвие из огня, подошел к мальчику.

— Ой, дедушка, добрый, хороший! Не буду я бегать! Ой, не надо!!! — истошно завопил Малец.

— Не надо, баишь? — Раскаленный кончик ножа, источая жар, застыл у переносицы.

Мальчик перестал рваться, замер, глядя на красное жало скошенными глазами.

— Молодец! — неожиданно одобрил колдун. И отодвинул нож от лица. — Коли не заплачешь — резать не буду. А все ж очи твои надобно перетопить. Больно ярки, сини. Мне такие не надобны. — Помолчал. Затем продолжил: — Больно тебе будет. А ежели закричишь или заплачешь — быть тебе слепу. Разумеешь?

Мальчик не отвечал.

— Ну?

Малец моргнул, не в силах слова вымолвить. Белый стал, как снятое молоко.

Дедко бросил нож на стол, шагнул к печи, взял горшочек.

— Не кричать! — напомнил еще раз. — Не то — без очей!

И, зачерпнув вязкого грязно-бурого месива, вдруг, с размаху, плюхнул на глаза Мальца.

Мальчик успел зажмуриться, но все равно жгучая боль достала. Содрогаясь, он вцепился в края лавки. Он помнил: кричать нельзя. А боль была такая, что никак не сдюжить. Заполнила всю голову. Показалось, глаза расплавились и вытекли на щеки. Что эта жижа кипит в глазницах вместо глаз…

Но Малец не кричал. Прокусив губу, сжавшись, выдавливал из себя вопль, выпускал его чрез зубы, обращая в тихий жуткий вой…

Сколь длилось, Малец не помнил. Долго. Он то проваливался куда-то, то выныривал, приходил в себя. Иногда старик вливал немного воды в рот и напоминал: нельзя кричать. Да Малец бы уже и не закричал. Боль притупилась. Больше пугала мысль: глаза все-таки вытекли от жара и он ничего больше не увидит, кроме этой красноты.

Глаза не вытекли.

Колдун умыл его водой, что тоже было ужасно больно. Потом взял его руку, положил на лицо:

— Потрогай.

Малец потрогал и убедился с облегчением: глаза на месте. И веки на месте. Только трогать больно. И не видно ничего, всё красное.

— Молодец! — одобрил ведьмак. — Не кричал. Вот и глаза сохранил.

— А видеть смогу? — набравшись смелости, спросил Малец.

— То подождем, — раздался, будто издаля, голос колдуна. — Может — да, может — нет. От тебя зависит.

«Как же от меня?..» — хотел спросил Малец, но вдруг уснул.

Зрение вернулось. Но другое. Не то, что допрежь было. И глаза уж не были прозрачно-синими. Потемнели.

Глава 2

Глава вторая

Видение померкло. Бурый сидел потупясь. Теперь-то знал, почто пытал его Дедко. Крицу тоже в огне жгут да молотом бьют. Чтоб шлак выбить, чтоб форму правильную обрела. Так и Дедко — с ним. Глаза ведовские — первое испытание. Первое и не самое тяжкое. Были и иные. Пострашней.

***

Но после того, первого, испытания Дедко его долго не мучил. Хотел, чтоб окреп Малец. Оттого жилось ему поначалу хорошо. Совсем хорошо. Кушай, сколько влезет, спи вволю. А к зиме ему Дедко одежу подарил. Дорогую. Такой у них в сельце даже у старосты не было. А еще сапожки теплые купил. В таких и мороз — не мороз.

От сытой жизни Малец сразу в рост пошел. Сил прибавилось изрядно.

Когда Малец с прежней родней жил, они в холода больше в избе сидели, в духоте, темноте да копоти. А на улицу выбегали по нужде или на чуть-чуть. Пробежаться — и обратно. Валенки — одни на троих, и полушубок — тоже.

С Дедкой не так. В избе они зимой не сидели. Дедко Мальца по лесу водил. Много. Ходить учил, глядеть правильно. Не по-людски — по-ведовски. Научил немного.

В общем, хорошо жилось. Дедко хоть и грозился, а бил Мальца редко. За тугодумие разве. Да если думал, что ленится.

Работать, правда, тоже приходилось немало. И работа была не та, что в отчем доме. Скотины у Дедки не было никакой. Ни скотины, ни живности. Даже пса во дворе. Зачем пес тому, кого волки днем и ночью сторожат? Выйдет утром Малец из дому облегчиться, глядь, а на подворье — следы. И вокруг хутора — тоже. Всегда — одни и те же. Но большая стая. Тридцать три серых. Малец теперь хорошо считать научился. В ведовском деле без этого никак. Всё по счету, что в заговорах, что зелья варить. А варить — приходилось. И варить, и травы да порошки растирать в пыль мелкую, и зверье потрошить правильно, чтоб нужную часть взять.

Зверье Дедке волки носили. Делились. Раньше Малец думал, что это Дедко их прикармливает. Ошибся.

Волков Малец боялся. А как не бояться? Это Дедко с ними — как с псами домашними, а Малец для них — пища. Дедко так ему и сказал: «Ты — пища. Но ты — моя пища, потому без моего дозволения тебя не тронут».

С намеком сказал. Если вдруг вздумается Мальцу сбежать.

Бежать, однако, не хотелось. У Дедки сытно, интересно, временами даже весело. А что страшно, так это пока. Вот выучится Малец, станет ведуном, тогда уж его все бояться станут.

Эта мысль грела не хуже меховой шубки. И забылось понемногу, как Дедко ему очи запекал.

И уже не верилось, когда Дедко внушал, нацелив Мальцу в глаз палец: «Страх, он теперь навсегда с тобой, малой. У волчка — вой, у ведуна — страх. В нутре твоем да в чужом, во всем вокруг. Сила наша страшит. И то есть власть наша. Как уйдет страх, так и ты за ним уйдешь за Кромку».

«Ты, что ли, тоже боишься?» — спросил Малец.

«А то. Я ведь живой покуда. Иль ты думаешь, не я это, а мертвец костеногий?»

И захихикал. Пошутил, значит.

А Мальцу — не смешно. А вдруг Дедко и в самом деле — мертвец-навий? С ним ведь ничего не знаешь доподлинно. Он же ведун. Ведуны за Кромку шастают, как блудливый кошак — на соседний двор. Хоть по Калинову мосту ходят, хоть напрямки. Им людской покон — не указ. У них — свой. Помер, ожил — и снова по земле живых ходит.

Такой вот он, Дедко. Не поймешь, то ли врет, то ли пугает, то ли правду говорит. Хотя его правда такая иной раз, что лучше б врал. Вот как тогда с ведьмой было.

А было так.

Дедко разбудил Мальца среди ночи.

Молча бросил ему свиту, шапку и шубу.

Малец так же молча оделся. Обул меховые сапожки, которые Дедко ему справил к зиме, черпнул ледяной водицы из кадушки, мазнул по лицу, прогоняя сон.

Уже выходя, увидал, как Дедко вгоняет в притолоку заговоренный ножик.

Ножей у Дедки — много. Но три — особенные. Один жизнь пьет, другой силу, третий храбрость. На каждом — заговор, в каждом — душа скованная, голодная. Так Дедко говорил. И трогать эти ножи без дозволения никому нельзя. Не то умрешь смертью страшной, а душу Морена проглотит.

А еще Малец видел, как ведун ножи зельями смазывал.

В притолоке Дедко оставил тот, что — от храбрости. Значит, уходят они нынче надолго.

Нет, не уходят, уезжают.

Во дворе ждали большие санки, запряженные парой мохнатых лошадок. При санях трое: вой в полушубке, с копьем и надетым поверх шапки круглым шлемом; муж из господ, важный, с серебряной гривной на шее; и еще возничий. Этот, похоже, из холопов.

— Мальца зачем? — проворчал недовольно тот, что с гривной.

— Ведьме на приманку, — отозвался Дедко, закрывая дверь в дом и подпирая ее полешком. — Ведьмы, они до молоденьких лакомы! — И подмигнул Мальцу.

Тот, как всегда, не понял: шутка или вправду, но всё же решил не пугаться. Дедко — хозяин рачительный. Стал бы он Мальца кормить да учить, чтоб скормить какой-нибудь гадине?

— Садись, сиротинка. — Вой шуйцей подхватил Мальца за ремешок и усадил внутрь саней. Заботливо прикрыл овечьим одеялом. — Он, небось, шутит, хозяин твой?

Лицо у воя широкое, борода — во все стороны, усы в сосульках, глазки маленькие, плечи широченные.

Малец дернул плечом.

— Шутит, шутит, — заверил вой, прыжком перемахнув через бортик саней и устраиваясь рядом. — Стал бы он тебя как боярича обряжать, если б ведьме скормить собирался.

Малец закивал. Точно так и он думал.

А вот Дедко — нет.

— От тут ты верно сказал, человек, — проскрипел ведун, устраиваясь с другой стороны мальца. — Одежку-то снять придется. Не то замарается.

Возничий свистнул, лошадки тронулись не спеша.

Малец тут же задремал, прислонивший головенкой к воевой руке…

И проснулся от недовольного ворчания Дедки:

— Что они у тебя как дохлые, человек? Кормишь плохо? Этак мы до послезавтра ехать будем.

— Притомились коники, ведун, сам, что ли, не видишь? — ворчливо отозвался возничий. Щелкнул кнутом раз, другой.

Без толку. Сани так же неторопливо тащились по лесной дороге, ныряя в ямы, подскакивая на буграх.

— Мы к тебе еще засветло выехали, — словно извиняясь за что-то, проговорил вой. — Как узнали про ведьму, так и поспешили.

— Ко мне, значит, спешили, а теперь — не торопитесь, — буркнул Дедко.

— А что теперь спешить? — Вой смял бороду, раскрошив сосульки. — Вот если бы тебя не застали, тогда пришлось бы еще кого искать. А теперь точно поспеем. Ведьма нам сроку до следующего заката дала. Откуп собрать.

— Так и откупились бы, — лениво проговорил Дедко. — Я, чай, тоже не за «благодарствую» помогать буду.

— Так тебе дашь — и ты уйдешь, — вмешался муж с гривной. — А ведьма как присосется, так, пока досуха не высмоктает, не отпустит.

— А может, и не ведьма она, — так же лениво продолжал Дедко. — Может, дурит вас?

— Не-е! — уверенно возразил муж с гривной. — Чаровница исконная. Староста ей княжьим гневом пригрозил, так она на него палкой махнула и испортила. Слег батюшка и не встает, хотя допрежь крепок был. Она, дрянь такая, на всех в деревне посулила порчу напустить, ежели не откупимся.

— А ну как она на меня палкой махнет — и я тоже слягу? — поинтересовался Дедко.

— Не будет того. Ты ж ведун. Вас ни яды, ни порча не берут! — уверенно заявил муж с гривной. И вдруг усомнился: — Иль вранье это?

— Правда, правда, — успокоил Дедко. — Ущучим мы ведьму. Верно, малой?

— Ага! — охотно подтвердил Малец. — Ты, Дедко, кого хошь заборешь! Без всяких приманок.

— Спужался всё же, малой, — хихикнул Дедко. — Ну, за испуг я с тебя после спрошу, а нынче надо бы коняшек поторопить. Этак мы до завтра в санках трястись будем.

— Не побегут они шибче, — буркнул возница. — Сказал же: притомились. Устал, так на лыжи встань да беги рядом.

— Холоп у тя больно разговорчив, человек, — с легкой угрозой процедил Дедко. — Давай я ему язык отрежу? Забесплатно.

— Он верно говорит, — поддержал возницу муж с гривной. — Устали лошадки. Идут, как могут.

— Да ну? — прищурился Дедко.

Малец знал этот прищур. И знал: недоволен Дедко. А когда Дедко недоволен, лучше сразу запрятаться куда-нибудь и сидеть тихонько.

— Показать тебе, как они могут? — поинтересовался Дедко у мужа.

— Ты, ведун, это… — начал тот, но закончить не успел. Дедко сложил руки у рта ковшиком и завыл. Да так похоже. Будто вожак стаю скликает.

Лошадки всхрапнули разом и дружно перешли с шага на рысь.

— Видишь? — спросил Дедко. — Могут они и лучше. И еще лучше могут, — удовлетворённо произнес Дедко, когда из чащи откликнулись сразу несколько волчьих голосов. Да сразу так близко, что лошадки рванули со всех ног, едва ли не галопом. Понесли.

Санки уже не качались, а взлетали и падали, мотаясь из стороны в сторону.

Возница, вставши на ноги, вцепился одной рукой в вожжи, другой в передок.

Дедко тоже встал, держась за бортик. Власы его, выбившиеся из-под шапки, развевались на ветру. Дедко хохотал.

Вой тоже вскочил, раскачивался на согнутых ногах с копьем на изготовку.

Привстал и Малец, держась за бортик. Сидеть в несущихся санях было очень неудобно.

Вот они!

Малец увидел мелькающие меж деревьев серые тени. Волки мчались высокими прыжками, утопали в снегу, пока не выскочили на дорогу.

— Прочь, прочь! — заорал вой, размахивая копьем.

Лошади храпели, Дедко хохотал. Малец тоже засмеялся. Он тоже так сможет, когда выучится.

Если ведьма не сожрет.

Ведьму деревенские поселили в лучшем доме. Пахло из сеней вкусно. Малец сразу учуял, как они с Дедкой во двор вошли.

А ведьма уже ждала. Стояла в дверях. Лицом — строгая. На голове плат расшитый, платье тож. Сапожки синие, сафьяновые. Такие жалко о грязный дворовой снег марать.

Она и не стала. Остановилась на крылечке.

Дедко присел на корточки рядом с Мальцом, заглянул в глаза, спросил ласково:

— Как она тебе? Чуешь что?

От ласки в голосе Дедки Мальцу совсем страшно стало, ответил, что в голову пришло.

— А я думал, ведьмы — старухи страшные, — прошептал он. — А эта — красивая. И зубы все, и морщин нету.

— А что ж ей красивой не быть? — отозвался Дедко. — Кровушки напилась, силушкой напиталась.

Дедко закряхтел, распрямляясь, а Малец подумал: если Дедко его ведьме отдаст, может, и не съест она его, а тоже в ученики возьмет. И будет он тогда не в лесу с волками жить, а в таком вот справном доме, кушать вкусно, а вокруг все ему кланяться станут.

Но мысль эта пропала, когда ведьма открыла рот. Потому что голос у нее был… Нет, тоже красивый, звучный. Но от него в нутре у Мальца будто змей ледяной прополз.

— О! Глянь, кто пожаловал! Волчий Пастырь! Обзовись истинно, чтоб я знала, за кого Хозяйке слово молвить.

— Хозяйке мое имя ведомо, — проскрипел в ответ Дедко. — А вот твое, милостивица, я бы узнал. Не поделишься?

Ведьма засмеялась в ответ.

И Дедко тоже закашлял, заперхал.

Мальцу показалось, он нарочно хочет казаться старше и слабей телом, чем на самом деле.

— Знала я, что за тобой пошлют, — сообщила ведьма. — Смерды, дурачье. Думают, дряхлый лесной ведунишко от их деревеньки меня отвадит.

— А ведь и отважу, — сообщил Дедко.

— Ты? — Ведьма презрительно фыркнула, и Мальцу показалось: из гладкого личика молодицы глянула страшенная жуткая рожа. — Смешно. Ты, чаю, со скоморохами в юности бродяжничал?

— А ведь угадала, старая! — Дедко заулыбался. — Было дело. А хочешь знать, как я тебя отважу?

— Да уж не томи, повесели напоследок, покажи силушку скоморошью! — Ведьма сделала шажок вниз, поставив ножку на припорошенную снегом нижнюю ступеньку.

Дедки она не боялась нисколько. А вот он ее — опасался. Да еще как. Малец видел, как дрожит у Дедки за спиной сжатая в кулак рука. Та, которая без двух пальцев.

— Нет, драться я с тобой не стану, — мотнул головой Дедко. — Ты ж меня щелчком за Кромку отправишь и медком запьешь. Подарок у меня для тебя есть, старая. Возьми его и уходи.

— Что ж за подарок такой, что я из-за него от отступного откажусь? И от такой гостеприимной деревеньки?

— А вот, — Дедко погладил Мальцову шапку. — Вот его тебе подарю. С виду-то он неказист, но сила в нем есть. Спит покудова, но тебе и проще.

«Это что ж, он меня ей в ученики отдает?» — подумалось Мальцу.

И эта мысль уже не казалась ему такой пригожей, как прежде.

Ведьма Дедки покрасивше, но и пострашней.

Малец сам не понял, как шагнул Дедке за спину. Спрятался.

Дедко снова присел на корточки, глянул Мальцу в глаза, двинул шуйцей, и в руке у Мальца оказался ножик из Дедкина сапога. Тонкий, узкий, хищный. Заговоренный на силу.

— Один удар у тебя будет, — зашептал Дедко. — Всё равно куда, лишь бы до крови достал. Промахнешься — сожрет она тебя, попадешь — будет у тебя три мгновения. Как раз отбежать успеешь. И смотри, сам не порежься. Это ведьма из-за Кромки запросто вернуться может, а тебя в Навь навечно отправит. Будешь там ничейной душой, какую всяка тварь мучить будет. Да ты на ножик-то не глазей, малой. Учует ведьма. В рукав спрячь и держи крепко. Один удар, понял? Не то оба пропадем.

Снова закряхтел, распрямляясь… И вдруг с силой толкнул Мальца к ведьме.

Малец от неожиданности вскрикнул, засеменил, споткнулся обо что-то под снегом, плюхнулся на живот, оцарапал щеку о мерзлые комки, но даже не пискнул. Только и думал о том, чтоб о ножик в рукаве не порезаться.

А потом увидел прямо перед лицом сапожок сафьяновый, а над собой услыхал:

— Не врешь, ведун. Есть в нем сила, и немалая. Не боишься, что с тебя за его погибель спросят?

— А я при чем? — раздался неподалеку Дедкин голос. — Ряда меж нами нет. Госпоже не посвящен. Я его купил. Мой он. Если годен, бери.

— А возьму, — подтвердила ведьма. — Деревенек много, а такой подарок — редкий. Где ж ты его нашел, Волчий Пастырь?

— Сказал же — купил, — недовольно буркнул Дедко.

— А отдавать — не жалко?

— А чего жалеть? Бестолковый он. Что ни скажешь, сразу забывает. Хоть ножом его режь, без толку.

Тут Малец будто очнулся, вспомнил о ноже и что велено. Жалко такой ладный сапожок портить, но себя — жальче. Так что Малец выпростал из рукава ножик и ударил, сколько было силы.

Ведьма завизжала. От визга этого и Малец заверещал, будто заяц в когтях, и, как зверь, на четвереньках, засеменил прочь по грязному снегу, уперся головенкой в твердое, но продолжал в беспамятстве перебирать руками-ногами и верещать, пока его не взяли крепко за шкирку и не поставили на ноги, а потом жесткая ладонь раз-другой больно хлестнула по щекам.

— Всё уже, — рявкнул Дедко. — Умолкни!

Малец захлопнул рот и уставился на ведьму. На мертвую ведьму, которая лежала на снегу, раскинув в стороны руки и ноги в синих сапожках, в одном из которых торчал ножик с невзрачной костяной рукояткой. Ножик ведун забрал потом. Вместе с сапожками.

Откуп, что для ведьмы готовили, Дедко тоже забрал. Так что зиму они прожили как бояре. Хорошо быть ведуном. Только страшно.

Глава 3

Глава третья

Лучина погасла. Но ведуну свет — без надобности. На то он и ведун. Да. За Кромкой ведь темней, чем самой темной ночью. Но видеть и там можно. Все можно, если правильную цену Госпоже заплатить.

Бурый платил. И не раз. Но тот, первый, он крепко запомнил. Весной это было…

***

В деревне приход весны знатно праздновали. Малец три таких праздника хорошо помнил, остальные — смутно. Но кто видел один праздник, тот все видел. Все они — по покону. За этим жрец следит и родовичи старшие. Кто от порядка отступит, хоть веточку не туда положит, хоть ленточку не ту повяжет, того боги не увидят и беречь не станут.

Ведун — не праздновал. Зиму не гнал, богов за приход Весны не благодарил, подарков не дарил.

— Пустое это, — оборвал он заикнувшегося о празднике Мальца. — Я ведун, а не жрец. Одна у меня Госпожа. И зима — ее время. Мне иных богов благодарить-жерить не за что. И девок по земле валять нам без надобности. Но то ложе имеется. Да и то: празднуй, не празднуй, а весна все равно приходит. Смерды суетятся, понятное дело. Им зерно земля дарит, одно за три или сколько там вырастет. Мне ж ясти и так принесут. У нас, малой, другие жертвы, и боги эти смердьи над нами власти не имеют. Хоть Сварог, хоть Волох, хоть Перун варяжский.

— Так это что же, и Сварога уважать мне теперь не нужно? — не на шутку взволновался Малец.

— Я сказал: дарить их ни к чему, а не уважать я б тебе не советовал. И дразнить тоже.

— Но ты ж сказал, они над нами власти больше не имеют?

— Надо мной, — тут же уточнил Дедко. — А ты им как был ни во что, так и остался. А чтоб тебе понятней было: вот идёшь ты по лесу и лося встречаешь. Есть у него над тобой власть?

Малец помотал головой и засмеялся. Какая у лося над человеком власть может быть, если он травой да листвой питается?

— А если ты его дразнить станешь? Палкой кинешь, за шерсть дёрнешь, лосёнка побьёшь?

— Что я — дурной совсем? — нахмурился Малец. — Он же меня враз стопчет.

— Вот и с богами так! — Дедко щёлкнул Мальца по лбу. — Уразумел.

Малец уразумел: праздника не будет.

С весной народишко к Дедке потянулся. Всякий. И чёрный, и чистый. Даже княжий муж однажды заявился. Здоровенный, усищи до груди, весь в блескучем железе.

А Дедко над ним посмеялся. Зачем, сказал, перед моей избенкой бронь натянул? Ратить меня вздумал аль боишься?

Малец думал: вой осерчает да и зарубит Дедку. А княжий муж, наоборот, побледнел, пробормотал что-то невнятное.

Малец не понял, а вот колдун понял: построжел и выставил ученика за дверь.

Хотелось Мальцу подслушать, да не рискнул.

После они ушли. Вдвоем, Мальца не взяли. А вернулся Дедко один. И сразу видать: за Кромку ходил. Мертвецом смотрелся, а не живым человеком. Кромка, она силу тянет, как сухая земля воду. Вернулся, упал на лавку и проспал три дня.

Малец эти три дня роскошествовал. Ничего не делал, только ел вкусно из Дедкиных запасов.

Через три дня колдун проснулся и отходил Мальца березовыми прутьями. За лень.

До самой осени Мальцу хорошо жилось. Трудно, конечно. Сколько всего выучить пришлось да запомнить. Дедко учил крепко, и спрашивал тоже крепко. Рукой. Порол редко. Хотя иной раз глянет так, что нутро холодеет и весь день ходишь, трясешься. Лучше бы выпорол.

Зато Малец каждый день мясо ел, хоть Дедко и не охотился. Верней, охотился, но по-своему, по-ведьмачьи. Выйдет на полянку, позовет, рта не раскрывая, глядь — косой скачет. Подбежит, присядет, Колдун его по головке погладит, в длинное ухо шепнет, зайчишка — хлоп! — и помер. Или, бывает, выйдут утром из избенки — а на пороге парной кабаний окорок.

Малец уже знал: волки мясо приносят. Хотя пару раз Малец углядел след медвежий. Подивился. Великий зверь, матерый, а у ведуна в слугах.

Что матерый, это Малец теперь с легкостью определил. Он нынче следы разбирал запросто. По отпечатку мог сказать не только что за зверь, но и сколько ему зим, в каком настроении бежал или шел, здоров ли. И трав нужных место и как их сушить да растирать, чтобы Дедко мог их после в дело пустить.

Так и жили. Дедко учил. Малец учился. Не то чтобы в охотку, да приходилось. Ну и сердце грело: такой могучий, такой страшный человечище, ведун… А Мальцу — Дедко.

Хорошее было лето.

А потом пришла и прошла осень.

И настала пора испытания.

Это Дедко Мальцу позже пояснил. А тогда просто взял Мальца за руку и по первому снежку увёл в сараюшку, что поодаль от дома стояла.

Малец там еще не разу не был, видать — тайная.

Сараюшка та была старая, но крепкая.

Дух внутри стоял холодный. Нежилой.

Дедко запалил сальную свечу, велел:

— Оглядись!

Малец послушно осмотрелся, стараясь, чтоб — по-ведунски, важного не упуская. Ничего толком не разглядел, однако еще больше струхнул. Нехорошее место. Злое. Но интересное. Лари крепкие стоят, горшки, травы на бечевах сохнут.

Дедко полез в один из ларей, выволок железную штуку на цепи. Бурую от ржавчины, тяжелую, топор выковать хватит. А ежели с цепью — два топора.

И снова удивился Малец, какой богатый Дедко. Столько доброго железа у него в сарае просто так валяется. Ржавеет.

Дедко грохнул добро на лавку. У штуки оказались две дуги. Как жабья пасть. С дыркой посредине. Дедко взял Мальца за мизинец левый, покрутил, прикинул что-то, кулак Мальцу сжал, а мизинец оттопырил. Затем поднатужился, растянул дуги.

— Клади палец!

Малец замотал головой:

— Откусит!

— В дырку клади, живо! — рявкнул, осерчав, Дедко.

Перепуганный Малец тут же сунул в ложбину мизинец.

Дедко медленно опустил дуги. Палец зажало. Больно, но терпеть можно.

— Жди, — велел колдун. — Вынуть и не пробуй, не выйдет.

Малец кивнул, и Дедко ушел.

Вернулся не вскорости. Малец маялся. Ущемлённый палец разболелся, распух. Да и холодно. Дедко даже обуться не дал. «Первый снежок надоть босой ногой трогать». Сам-то в валенках!

Когда Дедко вернулся, Малец вмиг позабыл и о пальце, и о холоде. Дедко привел серого. Тощего-тощего. Не из их стаи. Привёл, посадил посередь избы. Волк сидел понурившись. Пахло от него скверно. Совсем никудышный зверь.

Дед ещё порылся в норе, вытянул собачий ошейник с цепью, надел на серого. Конец цепи примотал просмолённой верёвкой к высокой скобе в противоположной стене, схватил волчину за ухо, как зайцев брал, пошептал. Только серый не помер, а, наоборот, оживился, попятился от колдуна, поджав мокрый хвост. Шерсть на загривке — дыбом.

Подмигнув Мальцу, Дедко приладил под веревкой длинную лучину. Зажег щепкой. Волк скульнул. Дедко вынул из-за пазухи ножик с белой костяной ручкой, положил на стол:

— Тебе. Да поспеши. Как огонь до веревки дойдет — перегорит враз. А серый — голодный.

Малец непонимающе поглядел на колдуна.

Дедко усмехнулся, потрогал заскорузлым перстом ножик, потом распухший зажатый палец, показал на волчару.

— Он, — сказал, — сперва живот тебе вспорет, кишки жрать начнет, очень кишки любит…

Малец с ужасом поглядел на притихшего волка.

Дедко, словно сжалившись, потрепал мальчика по голове.

— Ведун даром ничё не берет, — сказал он. — За все му́кой платит. Хочешь стать ведуном?

Малец отчаянно замотал головой: не хочу!

— Тады лютый тя сожрет, — кивнул Дедко на серого, еще раз потрепал спутанные вихры Мальца и ушел.

Как только дверь затворилась, волк прыгнул.

Натянувшаяся цепь отбросила зверя назад. Этого оказалось довольно. Серый второй раз прыгать не стал. Умный. Уставясь на Мальца горящими глазами, волчара на брюхе пополз к мальчику. Не достал. Опять цепь не пустила.

Малец закричал на серого, но тот не больно испугался.

Ох беда! Лучина длинная, в две пяди, толстая. Кинуть бы в нее чем, огонь сбить… Нечем. Обувки нету. Ножиком? А ну как промахнешься? А если этого — ножиком?

Волчара скалился, слюну пускал. Зубищи-то какие! Сожрет. Как есть сожрет! Малец поглядел на зажатый ноющий палец, слезы навернулись на глаза. А ножик-то совсем махонький. Хоть бы топор дал, ведун проклятый!

Малец покосился на зверя. С топором он бы, может, и железку разогнул, и этого… Покосился на волка — тот ждал. Заклясть бы его, как Дедко.

Малец заругался, закричал на серого, да что толку!

Лучина горела.

Малец взял ножик, провел по пальцу. Кожа разошлась, и разрез тут же наполнился кровью. Вроде терпеть можно. Малец резанул сильнее — и вскрикнул. Нож чиркнул по кости. Больно! Кровь пошла, закапала на пол. Волчина потянулся вперед, заскулил совсем по-собачьи. Учуял…

Рана разошлась, но косточки не видать. Из-за крови. Малец поглядел на ножик, на красные капельки на лезвии, попробовал резнуть кость — не вытерпел. Очень больно! Слезы текли по щекам, но Малец не плакал. Смотрел, как ползет огонь по лучине. Левая рука онемела.

«Вся кровь вытечет, и я умру, — подумал малец. — Пусть тогда жрет!»

А если не умрет, только ослабеет? Малец вспомнил, что колдун сказал про волка, и задрожал от страха. Схватил нож, замахнулся и ударил изо всех сил, взвизгнул от боли — попал! Повезло. Мог бы и в руку воткнуть, и в другой палец. Но попал точно в тот. Нож воткнулся в кость, почти перерубил ее, застрял. Вслед за болью накатила слабость, тошнота. Колени согнулись, Малец навалился на стол, сползая на пол… Волк подался вперед, струной натянув цепь…

Новая боль резанула палец раньше, чем Малец обеспамятел окончательно. Нож выпал, стукнув рукояткой. Слезящимися глазами мальчик посмотрел на лучину. На волка он старался не смотреть, но все равно чуял вонь хищника. Внезапно что-то произошло в брошенном доме. И в самом Мальце. Смрадное дыхание зверя стало почти нестерпимым. Жаркая пасть приблизилась, увеличилась… но уже не пугала. Малец почуял запах собственной крови, запах ржавого железа, мокрого старого дерева, запах дыма от горящей лучины. А потом все еще раз перевернулось, и Малец увидел себя глазами серого. Понял: зверь любит его. Малец чуял, как дурманит запах крови, как сладко ощущать движение в горле теплого кровавого мяса…

Длилось какой-то миг, а потом Малец снова стал человеком и еще понял: волком он не будет никогда. Но что-то от зверя в нем осталось. Поэтому он твердой рукой взял нож и с силой провел лезвием по окровавленной косточке. Звук был ужасен. Хуже боли. Боль как бы притупилась. Но ни звук, ни боль не останавливали. Малец резал, и боль смирялась. Может, еще и от холода. Рука совсем онемела…

Сколь все длилось?

…Лучина почти догорела до веревки, когда ножик рассек последний лоскут и Малец освободился. Поглядел на красную лужицу на столе, на кусок своего пальца, зачем-то обтер о штанину нож, задумался. Что дальше-то делать? Сообразил и, обходя серого, двинул к двери и вышел в морозную ночь. Свежий снег хрустнул под босыми ногами. Теплые капли крови пробивали его насквозь.

Сбоку возник Дедко. (Выходит, ждал?) Взял Мальцеву шуйцу, пошептал, останавливая кровь, замотал чистой холстиной, присел, обул Мальца в валенки, накинул тулупчик. Затем зашел ненадолго в избу, но сразу вернулся:

— Ты был хорош, малой.

Хвалил Дедко нечасто. Можно сказать, вообще никогда не хвалил, так что Малец сразу загордился.

Вслед им из избы полетел жалобный волчий вой.

Мальцу стало жаль серого.

— Отпусти его, — попросил он.

Дедко — первый раз! — погладил его по голове и вернулся в избу.

Малец, пошатываясь от собственной легкости, стоял на искрящемся в лунном свете снегу, смотрел. Дверь, скрипнув, отворилась, мелькнула и канула серая тень.

— Теперь поспешим, — сказал Дедко. — Довершим дело.

Малец напрягся, но Дедко тут же «успокоил»:

— Ты бояться бойся, но шевелиться и кричать не вздумай. Не то уже не палец, а душу твою вместе с нутром вырвут. Пожалеешь, что волк тебя не сожрал!

У Мальца и вовсе ноги подкосились, но Дедко упасть не дал. Сунул в зубы деревянное горлышко фляги:

— Три глотка!

Малец сделал один — и поперхнулся. Будто кипятка хватил.

— Три глотка! — рявкнул Дедко, схватив Мальца за ухо.

Давясь и задыхаясь, Малец сделал еще два глотка. Второй был легче, третий и вовсе запросто. Потому что огонь внутри и так полыхал вовсю.

Но сил прибавилось, а палец и вовсе забылся. В животе — как угольев наглотался.

Малец терпел. Уже знал: кричать нельзя. Будет только хуже.

Шли недолго. Или долго… Малец времени не чуял. Но когда пришли, сразу это понял. Потому что место это было пострашней, чем изба, где он палец резал. Если бы не огонь внутри, Малец, может, и не сдюжил бы.

Курган. Лесом зарос, будто дикий холм, но Малец почему-то точно знал: людская работа. Древняя. Сосны — вековые.

— Глаза закрой, — велел Дедко. И потянул Мальца за руку.

Тот пошел. Сначала по земле, потом — по твердому, потом — холодом прихватило, будто в прорубь окунулся. Но ненадолго и хорошо вышло: огонь внутри уже не так жег.

— Глаза открой!

Вокруг все серо. И не как в сумерках. По-нехорошему серо. А прямо из земли — туман клубится. Как густой пар над кипящим котелком. Но такой… Склизкий.

— На, — Дедко сунул Мальцу что-то маленькое.

Палец отрезанный!

— Туда отнеси. И скажи: доброй волей жертвую тебе, Госпожа моя Морена. Открой мне очи и запечатай уста. Прими меня, как жертву мою, дозволь ходить путями твоими. Молю! Запомнил?

— Ага, — пробормотал Малец. Губы — будто чужие.

— Повтори!

Малец повторил.

— Скажешь, потом стой и терпи. Хоть на части рвать будет, терпи. Это значит: приняла тебя берегиня наша. Чем дольше выдюжишь, тем больше силы сможешь принять, когда срок придет. Пошел! — Дедко с такой силой толкнул Мальца, что тот пробежал шагов пять, чтоб не упасть, и едва не угодил в самое туманово нутро.

В лицо пахнуло такой жуткой дрянью, что Мальца едва не вывернуло. Кабы не огонь внутри, не удержал бы.

Но справился. Швырнул палец в туман и громко-громко — от страха — выговорил, что Дедко велел.

И тогда его накрыло…

Очнулся Малец уже дома, на скамье, в тепле. Подумалось: сон это был. Но в шуйце дернуло болью, Малец глянул: замотана рука. Но видно: нет у него больше мизинчика.

Дедко спал на соседней скамье. Похрапывал.

— Дедко, а Дедко, а где это мы были, за Кромкой, что ли?

— За ней, — Дедко взял Мальца за руку, и та сразу перестала болеть. — Нет для тебя больше прежней Кромки, малый.

— А что есть?

— Путь.

— Значит, я теперь, как ты, тоже ведун? — замирая сердцем, спросил Малец.

Дедко захихикал, потом шлепнул по макушке, сказал добродушно:

— Невеждой ты был, им же остался. Исти хочешь?

— Ага.

— Горшок на печи. С вечери осталось. Возьми сколь хочешь.

***

Бурый почесал косматую голову. Смешной он тогда был, да. Не понимал, что в заклад отдал не откромсанный палец. Собственное посмертие. Страшная цена для глупого мальчишки. Но не для него, Бурого. Особенно теперь, когда он узнал: заклад можно выкупить. За подходящую цену. Вот только подходящая не значит справедливая.

Глава 4

Глава четвертая

Культяпка, оставшаяся от мизинца, зажила на удивление. Малец заметил: теперь на нем все быстро заживает: ушибы, порезы, ссадины, ожоги. Вечером спать лег, а утром — кожица розовая или легкая желтизна на месте здоровенного синячищи.

Малец спросил у Дедки: почему так?

Тот хмыкнул, но все же пояснил:

— А потому что ты теперь немного мертвый. И вода у тебя в нутре — тоже немного мертвая. А мертвая вода, малой, она всякое телесное заживляет.

— Это что ж, я теперь, к примеру, слюной своей могу раны лечить? — оживился Малец.

Да такому цены нет. Такому лекарю только лишь в княжьих хоромах жить и горя не знать.

— Размечтался! — вернул его из грез Дедко. — Твоей мертвой воды только-только на тебя самого достанет. Да и то на мелочь мелкую.

Малец поглядел на культю мизинчика:

— А, к примеру, палец новый вырастить — это мелочь?

И схлопотал от Дедки такого леща, что с чурбака слетел.

— Даже и не думай, бестолочь! — прорычал Дедко, нависая. — Палец твой…

И вдруг махнул рукой, враз остыв:

— Да все одно пока не поймешь. Просто не думай, и все.

Зато с того дня взялся Дедко учить Мальца всерьёз. Тайному. Наговорам, снадобьям, а главное - покону-обычаю.

— Вот, — сказал Дедко, наклонясь к земле. — Болботун-трава.

Он оторвал листок, протянул ученику.

Тот взял, и на лице его выразилось удивление.

— Так это ж…

— Молчи, дурень! — цыкнул ведун, да так громко, что Малец от неожиданности обронил лист.

Дедко дернул его за ухо.

— Всякий побег два имени имеет! — строго произнес он. — Одно имя для дурачков навроде тебя. Другое — тем, в ком сила. Кто душу живую видит. То — ключ власти. К примеру, как черный люд волка кличет? — и опять дернул за ухо.

— Серый, — сказал Малец. — Пусти, больно ведь!

— Терпи. Еще как?

— Ну, бирюк. Или еще — злодеем. И лютым тож.

— Еще?

— Разбойник… Да по-всякому зовут!

— А волком?

— Могут и волком. Токо нечасто.

— Отчего так? — Дедко упустил намятое ухо, ухмыльнулся.

— А боятся! — захихикал Малец. — Дурные. Думают, скажешь «волк» — и прибежит.

— А прибежит?

— Не! То ж не его имя!

— Ага. А ну-ка кликни мне его, быстролапого!

— Дедко, как? — воскликнул Малец. — Я ж имени не знаю!

— Знаешь же, что не «волк»!

— Ну!

— А я позову: «Волк!» — и прибежит! — сказал Дедко.

— Так то — ты!

— А прибежит — не испугаешься?

— Не! Пускай он пугается! — и заявил гордо: — Я ученик твой!

— Дурень ты! — (Малец увернулся от Дедкиных пальцев, спас ухо.) — Допрежь времени с тобой говорю. Закрой варежку и запоминай. Болботун-трава. Для чего? Для лиха. Вари с приговором в собачьей крови от заката до первой звезды. Залей в след с приговором, и станет человек злой на слово грубое скорый, да не к месту. А сие, бывает, и к смерти ведет, а уж к хуле — наверное. То для лиха. Теперь — для добра. Хочешь лешего от ульев отвести, в меду вари да с хлебом положи на пенек. Леший придет, понюхает и боле приходить не станет. Еще ежели на живот или на горло порчу навели, мешай под лунным светом с золой да с простым приговором «помянись-оборотись, прямо да навыворотись» по телу разотри. И порча на другого перейдет.

— Дедко! — перебил Малец. — Разве ж это — доброе? Всё ты мне, Дедко, про нехорошее, про порчу да чары злые. А как людей лечить да помогать им — никогда.

— А ты, што ж, лечить удумал? — сощурился ведун.

— Да не то чтобы… Ты ж лечишь! — нашелся Малец.

— Ха! Ты допрежь шесть личин смени да семь сил накопи.

— Это как? — озадачился Малец.

— А так. Одна у тебя есть. Та, что от роду. Да только одна. Вторую получишь в срок, однако толку она тебе не прибавит. Сперва разума наберись. Пусть людишки под тобой походят. Пусть все злые их обвычки твоими станут. А не то не лечить станешь, а мучить. Да сам не заметишь.

— А не врешь ли ты мне, Дедко? — и приготовился увернуться от оплеухи.

Однако ведун не ударил. Поглядел одобрительно и согласился:

— Вру.

У Мальца аж челюсть отвисла: не ожидал такого ответа.

— А потому вру, — продолжал Дедко, — что ты — дурень. Ну-ко, скажи мне приговор, чтоб кабан поле попортил.

Бурый задумался, затем начал уверенно, скороговоркой:

— Зверь-зверь-клыкан-веперь-каменнобок-иди-на-лужок, с-лужка-на-дорожку-с-дорожки…

— Побежал! — насмешливо перебил Дедко. — Ток не к тебе, а свиней гонять иль в болото — спать! Голос, голос делай! Силы в твоем приговоре — сколь у комара в грудке. Давай снова…

А на следующий день они отправились в город.

Стража на воротах сначала удивилась: старец оборванный, кудлатый, дикой бородой по глаза заросший (Дедко с умыслом так обрядился), но не из жрецов. Знаков бога нет. Зато оберегов всяких — на рынке за седмицу не распродашь. А со старым — мальчишка. В справной одежке, добрых сапожках, личко умытое, шапочка на кудрявых волосах — алая. Недешевая одежка, пусть и маловата немного. Думалось: может, дед при мальце — холоп услужный?

Но по ножу на поясе у старого и по тому, как властно легла на плечо мальчишки клешнястая лапа с пальцами-корнями, отрокам при вратах понятно стало: старый не холоп. А кто? Может, на продажу мальца ведет, потому и приодел?

— Пропустить!

Гридень-десятник. Сам. Да еще главу склонил, уважение проявляя. Знает Дедку, видать.

Дедко тоже кивнул. С достоинством.

Малец не особо удивился. Вои к Дедке приходили не единожды. С подарками, с просьбами, за помощью.

— Сначала поснедаем горячего, потом — на рынок. Купим кой-чего.

Малец в городе — в первый раз. Дивился. Стенам вокруг повыше медвежьего роста, домам, заборам, тесноте, толпе людской, что спешит не пойми куда.

Дедке, впрочем, дорогу уступали. Кто сразу, кто — помедлив.

А вот псы за заборами брехать начинали пуще. Не нравился им Дедко. Пугал.

Вышли на площадь. Ну как площадь… Иной огород попросторней будет. Зато при площади дом знатный, в два этажа, и этот второй — выше ограды. А еще выше — башенка деревянная, а на башенке — вой в сверкающем шлеме. И вниз не смотрит, только вдаль.

Малец так загляделся, что едва на конское яблоко не наступил. Дедко поддёрнул, спас сапожки.

Сам ведун шагал уверенно. Как по лесу своему. Гордо. Посторонился только раз, всадника пропуская на конике дивной стати.

Но этому всаднику все дорогу давали.

— Посыл княжий, — пояснил Дедко Мальцу. — К наместнику нашему приезжал. Всё, пришли. Сейчас горячего похлебаем, домашнего мясца поедим, попьём сладкого.

Изба была просторная и вонючая. Однако сквозь вонь пробивалось и хорошее: едой пахло.

Дедко выбрал стол почище, уселся на лавку, хлопнул по ней ладонью. Это — Мальцу, чтоб сел рядом.

Напротив - два мужа, по виду из смердов-селян, хлебали из миски уху. Чинно, по очереди. Покосились на Дедку и задвигали ложками побыстрее.

Дедко вынул из чехла ножик. Простой, не ведунский, и трижды стукнул рукоятью о столешницу.

Подошел парень. Босой, в серой рубахе и таких же серых портах. Видно, из холопов.

— Меда, — потребовал Дедко. — Хорошего. Ухи той же, что эти, — кивок на смердов, — едят, чесноку покидай побольше. Поросенка такого, — Дедко отмерил ладонями примерно локоть. — Овощей пареных, хлебушка, только чтоб мягкий, из печи. А там поглядим. Ну что встал, бегом!

— А заплатить чем есть, старый? — нахально спросил холоп.

Дедко, не вставая, ухватил его за штаны спереди. Холоп охнул, глаза у него выпучились. Малец ему посочувствовал: хват у Дедки, как у кузнечных клещей.

— Хочешь, я твоему хозяину работой заплачу? Охолощу раба одного наглого забесплатно. Хочешь?

— Не-не-не… — заблеял холоп. — Отпустите, господин! Помилуйте! Всё сей миг будет!

— То-то, — пробурчал Дедко, разжимая пальцы. — Всё не надо. Поросенок спешки не любит. Ну-ка стой! — крикнул он попятившемуся холопу. — Вижу, мысль у тебя дурная появилась. Так ты ее забудь. Сгадишь как пищу или питье наше, я проведаю и накажу. Пшел!

Холоп убежал. Смерды заработали ложками еще быстрее.

Принесли мед в большом глиняном кувшине и две деревянные кружки.

Малец раньше никогда не пробовал хмельной мед. Думал, он слаще.

Потом принесли хлебушек. Горячий, мягкий. И котелок с ухой, в которой ложка стояла, столько в ней было крупы, овощей и жирной баранины.

Дедко на уху особо не налегал, уступив первенство Мальцу. Как позже оказалось: ждал поросенка.

Смерды ушли, но больше к ним за стол никто не садился. Ну так и людей в харчевне в середине светлого дня было немного.

Поросенка Малец сначала учуял, а потом увидал. Его несли на большом деревянном блюде. Поджаристый, сочащийся жирком, пропитавшим лепешки, на которые был уложен, нашпигованный чесноком и ароматными травками, поросенок был прекрасен.

Малец пожалел, что так туго набил живот ухой…

— Мы вовремя! — удаленным громом пророкотало над ними.

Стукнули прислоненные к скамье щиты, грохнули положенные на столешницу мечи в ножнах. Напротив Дедки и Мальца уселись двое.

Один тут же ухватил кувшин с медом, глотнул, скривился и выплюнул мед на пол.

— Эй ты, смерд! Пива нам неси!

Выговор у него был плохой, чужеземный. И лицо тоже плохое. Грубое, злое, заросшее по глаза рыжей, заплетенной в две косицы бородой.

Другой, такой же могучий, злой и бородатый, ухватил грязной лапищей поросенка, вгрызся в него крепкими зубами, с хрустом перекусил поросенков хребет, оторвал половину, протянул первому, а сам, отхватив поросенков румяный окорочок, вовсю заработал челюстями, уставясь на Дедку взглядом, который недвусмысленно говорил: ну, скажи что-нибудь! Дай мне повод!

— Нурман, — проскрипел Дедко. — Жадный и глупый. И храбрый.

— Да, старик, так меня зовут, — согласился нурман невнятно, поскольку рот его был занят. — Свен Храбрый. Ты назвал меня глупым, но я тебя прощу, если пиво будет не хуже, чем это мясцо. А если ты, старик, заплатишь за всё, что мы с братом съедим и выпьем, то я даже оставлю тебе твою никчемную жизнь.

Малец испугался. Этот вой выглядел страшнее любого из виденных Мальцом. Страшнее дружинников на воротах и даже тех, что приезжали к Дедке за пособничеством. Малец как-то сразу почуял: этот убивает так же просто, как Малец ест. Только быстрее.

— Ты назвал мне свое имя, — раздельно произнес Дедко, и Малец понял, что ведун ничуть не испуган, а очень сердит. — Ты назвал его сам, добровольно. Это значит, что ты еще глупее, чем я подумал, когда увидел, как ты ешь собственную смерть.

— Что ты знаешь о смерти, Дед? — Нурман захохотал. Ошметки поросенка полетели у него изо рта. — Я сплю с ней в обнимку, — он похлопал по ножнам. — Я…

— …собственную мучительную смерть, — перебил Дедко без угрозы, скорее задумчиво. — Чувствуешь боль в желудке? Пока еще слабую, но уже к вечеру она станет нестерпимой. К этому времени ты уже выблюешь то, что сожрал, но это не поможет.

Нурман перестал жевать, замер, прислушиваясь к ощущениям внутри.

— Болит, — вдруг проговорил он почти жалобно.

И, отшвырнув недоеденный кусок, взревел:

— Ты отравил мою пищу!

И заругался по-своему.

— Это была моя еда, — напомнил Дедко. — Тебе не стоило ее трогать. Она всё равно не пошла бы тебе впрок, но ты был настолько глуп, чтобы назвать мне свое имя. И теперь всё произойдет быстрее. У тебя, однако, будет целая ночь, чтобы показать своим богам, как ты храбр и терпелив, а заодно выблевать и высрать свои кишки. Ты умрешь утром, и смерть твоя будет подобна смерти от загноившейся раны в животе. Плохая смерть, если ты понимаешь, о чем я.

Глаза нурмана сузились: он понимал. Рука легла на рукоять меча. Его брат перестал жевать и уставился на Дедку с беспокойством.

— Твоя смерть будет плохой, — по-доброму, даже с сочувствием произнес Дедко. — Но твоя судьба после смерти будет куда хуже.

— А твоя наступит прямо сейчас! — рявкнул нурман, выдергивая меч из нож. Но ударить не успел. Брат вскочил, перехватил его руку и быстро заговорил по-своему.

— Всё так, — снова подал голос Дедко, который, как оказалось, понимал по-нурмански. — Я и есть. Этот дурень назвал мне свое имя, и теперь он — в моей власти, жив я или мертв. Прав ты и в том, что мертвый я даже неприятнее. Потому что к вашей Хель он точно не попадет. Я уйду к своей богине, и он уйдет со мной. У меня много рабов там, за Кромкой, но такого, как твой брат, еще нет.

Назвавшийся Свеном вырвал из хватки брата руку, прорычал по-своему, замахнулся…

Дедко собрал пальцы в щепоть, ткнул воздух… И нурмана скрутило по-настоящему.

Он побелел, согнулся и принялся блевать себе на колени. Потом повалился на грязный пол, корчась и изрыгая желчь.

— Что ты хочешь за его жизнь, колдун? — с ненавистью выкрикнул брат Свена.

— За его жизнь — немного, — Дедко ухмыльнулся, в точности как это делает волк, когда готовится вцепиться в горло добыче. — Всего лишь серебряный браслет, что у него на правой руке. И второй браслет, твой, — за твою. Ты ведь тоже ел мою пищу, верно? Так что…

— На, забирай! — Нурман сорвал с руки браслет и швырнул на стол. Потом наклонился к скорчившемуся на полу брату, и второй браслет лег рядом с первым.

Дедко сдвинул их Мальцу:

— Прибери.

Свен перестал корчиться и метать блевотину. Но вставать не торопился. Лежал как неживой.

Брат ухватил его за одежку, поднял с легкостью, усадил на лавку.

«Вот же силища!» — восхитился Малец.

Свен Храбрый не возражал. Молчал. Глядел пустым взором.

— Ты же получил плату, колдун! — возмутился его брат.

— За жизнь — да. Но не за душу.

Кулаки нурмана сжались, лицо исказила ярость. Ему очень хотелось убить Дедку. Очень.

— За душу… сколько? — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

— А все, что у него при себе есть, — Дедко показал желтые зубы в подобии улыбки.

Нурман заскрипел зубами так, что в самом дальнем уголке харчевни услышали бы. Если б там был кто-то. Малец и не заметил, как она опустела. Никого, кроме них и холопа-разносчика, укрывшегося за печкой.

Малец втянул голову в плечи — таким страшным стало лицо нурмана. Мальцу показалось: сейчас он Дедку и убьет.

Не убил.

Тугой кошель, глухо звякнув, лег на стол. Рядом — второй браслет, перстень с печаткой, серебряная гривна с шеи, кинжал с украшенной смарагдом рукоятью, меч в ножнах из черной тисненой кожи с серебряным наконечником.

— Верни ему душу, колдун!

— Верну, — кивнул Дедко, пододвигая к себе всё, кроме меча и кинжала. — Это не нужно. Оружие мне без надобности. Душу я верну, но учти, нурман: теперь между нами связь. Вижу: ты еще брата назад не получил, а уже думаешь, как бы отомстить.

Нурман дернулся… Но ничего не сказал. Точно о том и думал.

— Вижу, хочешь. Не стоит. Душу я отпущу, но веревочка от нее — здесь, — Дедко сжал кулак. — Мне теперь ее забрать легче, чем лягухе комара сметнуть. — Дедко приподнялся, выбросил руку и ткнул Свена в лоб. Звук — будто деревяшкой о деревяшку.

Взгляд нурмана прояснился, упал на оружие на столе, десница тут же сцапала меч, шуйца — кинжал…

Но сделать он ничего не успел.

Брат схватил его, выволок из-за стола и потащил к выходу, выговаривая что-то по-нурмански.

Свен упирался, но как-то вяло. Блевотина с его штанов капала на пол.

Дедко взял с блюда кус поросенка, который не успели сожрать нурманы, как ни в чем не бывало, с явным удовольствием ободрал и зажевал шкурку.

Малец глядел на него с восхищением, разинув рот.

Дедко засмеялся и сунул мальцу в рот поросячью ножку:

— Ешь, дурачок, пока время есть.

— А потом — что? — спросил Малец, вынув ножку изо рта.

— А потом за нами дружинные прибегут. От наместника. И этот тебя точно не накормит.

Малец совет принял, замолотил челюстями, мешая поросятину с лепехой и овощами, сдабривая медовухой. Ух, вкусно! А от медовухи еще и весело!

— Ну ты, Дедко, могуч! — пробормотал он восхищенно. — Все тебя боятся!

— А то! — отозвался ведун. — У меня — истинная сила. Башку-то снести всякий может, а вот в душу людскую залезть и наизнанку вывернуть — это, малой, мы, ведуны, умеем. Не то чтоб только мы, — уточнил он через некоторое время, проглотив очередной лакомый кусочек. — Ведьмы, волохи, колдуны да колдуньи всякие, нелюдь лесная тож… Но мы — лучше всех! — И постучал пустым кувшином о стол, приглашая холопа подать еще медовухи.

— Слышь, Дедко, а ты зачем нурманам зброю отдал? — чуть заплетающимся языком спросил Малец. — Она ж немалых денег стоит!

— Да уж подороже того, что в кошеле, — согласился Дедко. — Только нурманы те — не сами по себе. Они — из гриди. Их мечи — они не только ихние. Они еще и княжьи. А на княжье посягать — нельзя.

— Так, выходит, с князем тебе не потягаться? — с разочарованием проговорил Малец, которому только что казалось, что наставник его — сильней всех.

— Потягаться можно бы, да зачем? — Дедко пожал костлявыми плечами. — С князьями тягаться — накладно. С ними лучше дружить.

— Служить? — не расслышал Малец.

— Не, служить нельзя. Служить нам никому нельзя. Госпожа осерчает. — Поглядел на Мальца и вдруг отвесил ему подзатыльник. — К тебе не относится. Ты пока что не ведун, а личинка неразумная. Будешь глупить или лениться, я тебя зажарю и съем. Как вот поросенка этого!

— За что? — Слова Дедки, в общем обычные, неожиданно обидели и расстроили Мальца. Да так, что аж слезы потекли. — Я ж тебе, Дедко, как сын теперь!

— Сын, ага! — хохотнул Дедко. — Не сын ты мне, а щен мелкий, бестолковый, да еще и пьяный к тому ж. Дай-ка сюда! — Он отобрал у Мальца кружку с медовухой. — Нам еще к наместнику, а ты… Наблюешь в покоях, я с тебя шкурку живьем спущу и вельвам чухонским продам. На бубны!

— Почему — на бубны? — не понял Малец.

Но ответа не получил. В харчевню забежали сразу четверо воев и — к их столу.

— Колдун!

— Ведун, — поправил Дедко. — Мы не просим, мы ведаем.

— Да нам без разницы, — пробасил старший из воев. — Мы тоже не просим. Ругай тебя видеть хочет.

— Что ж, — Дедко неторопливо поднялся, кинул на стол монетку из кошеля нурманского, кивнул Мальцу: — Наместника княжьего уважить — надо. Верно, малой?

— Ага, — охотно согласился Малец, с удивлением понимая, что встать не может. Зачаровали его, что ли? — Дедко, меня ноги не слушают! — пропищал он жалобно.

— Помоги ему, — приказал ведун одному из воев.

Дружинник глянул на старшего, тот кивнул, вой вынул Мальца из-за стола и поставил на ноги, придерживая за шкирку.

И они пошли к наместнику.

Глава 5

Глава пятая

— Слыхал о тебе.

Ругай. Наместник княжий. Годков под тридцать. Могуч, бывал, статен.

— А я о тебе нет пока что, — Дедко уселся на скамью, не дожидаясь разрешения.

Княжьи отроки дернулись: поднять, однако наместник двинул бровью, и те остались на месте.

Дедко покачал косматой головой.

— А ты в своем хорош, — одобрительно проворчал он. — Месяц как воеводить назначен, а уже всех прибрал.

— Не всех. Тебя вот к вежеству пока не принудил… ведун.

Дедко хмыкнул, и Малец сообразил: хозяин доволен. Рад даже. Хотя чему тут радоваться? Двинет еще разок бровью наместник — и порубят их на кусочки мелкие. И ничего Дедко ему не сделает. Потому что не боится наместник Дедку. Сам храбр иль на Перуна надеется, чьи молоньи у наместника на лапах наколоты… Важно ли? Нет страха — нет власти. Понятное дело, можно и храбреца согнуть: выпытать важное, зацепить за больное, да хоть зельем опоить. Но нынче нет у Дедки тайной силы против этого Ругая. А у Ругая сила есть. Явная. Вон, на поясах у дружинников висит.

Испугался Малец. И с испугу не сразу дошло, как наместник Дедку назвал. Не колдуном, как обычно, а правильно. Неужто разбирается?

— Не думал, что для тебя пустое важно, — проскрипел Дедко. — Но коли важно, то — пусть, — и поднялся со скамьи. Неловко, изображая старческую немощь, которой у него и в помине не было. Поднялся, покряхтывая, и поклонился. Неглубоко.

— Садись уж, — махнул рукой наместник. — Разрешаю.

— От спасибо, господин, — проскрипел Дедко, падая на скамью и пряча лукавую улыбку.

Наместник прошелся туда-сюда, к узкому окошку, к стене, стойке, в которой оружие покоилось, обратно к столу мимо Мальца. На того пахнуло мужским: железом, кожей, потом конским. И кровью.

— Веселый ты, — сказал наместник. — Люблю. Но за дурня меня не держи.

— И в мыслях не было! — Дедко не очень старательно изобразил испуг.

— И не наглей, — Наместник остановился, навис над Дедкой и льнувшим к нему Мальцом. — Человек ты полезный. Но место свое знать должен.

— Ведун, — не поднимая головы буркнул Дедко.

— Что?

— Не человек я, воевода. Ведун.

— Да хоть лешак косматый. Княжью гривну — на стол! Живо!

— Откуда у меня? — Дедко ссутулился, даже голову в плечи втянул. — Не может у меня такого быть.

— Вот и я о том же. Гривну, что ты у Храброго отнял.

— Ах это? — Дедко глянул снизу. Хищно. Недобро. — Так нурман твой сам мне ее отдал. По доброй воле.

От наместника пыхнуло гневом так, что Мальцу захотелось под стол спрятаться. Счас как рубанет сплеча…

Не рубанул.

Метнулся мимо Мальца так быстро, что того ветром обдало, обогнул стол, уселся в высокое кресло, утвердился в нем, глянул сверху:

— Вот и ты верни. По доброй воле.

Мягко так сказал. Вкрадчиво даже. Но Мальца ознобом пробрало.

Нельзя, нельзя бояться, напомнил он себе. Дедко осерчает!

— С чего бы? — не сдавался Дедко. — Было его, теперь мое. Считай по-вашему — с боя взято.

И захихикал.

— Не балуй, ведун, — так же ласково попросил Ругай. — Ты ряд правильно понимаешь. Меч ведь не тронул. Знаешь, что он — княжий. Гривна тоже княжья, пусть и дареная. Не серебро простое — знак.

Малец видел, как Дедко и наместник бодаются взглядами. И уже не боялся. Гордился хозяином своим: вот он каков! Даже наместник княжий у него не требует — просит.

Беспалая рука нырнула в суму, стукнула по столу тяжкая гривна.

— Добро, — кивнул Ругай. — Иди теперь. Понадобишься — позову.

— Зови, — уронил Дедко, поднимаясь. — Я приду.

— Силен перунов сын, — проворчал Дедко, когда они покинули воинский двор. — И осерчал сильно. Думал: не отпустит. Обошлось.

— Накажешь его теперь, за гривну-то? — тихонько спросил Малец.

Привык, что Дедко никому не спускает.

И схлопотал подзатыльник.

— Дурной ты. Видел, как он гнев обуздал? Молод, а духом мне не уступит. Да и княжий он, не сам по себе. С таким дружить лучше, чем тягаться. Целее. — Помолчал немного и вдруг добавил. — А смерть он плохую примет. Но нескоро. На мой век его жизни хватит.

— А на мой? — пискнул Малец.

И заработал еще один подзатыльник. Несильный.

— До зимы доживи сперва, ледащий!

А в городе Мальцу понравилось. Интересно тут. Так что, когда Дедко сказал, что, возможно, они останутся ночевать, Малец обрадовался.

Этот двор совсем рядом с подворьем наместника стоял и размерами первому не уступал: шагов сто в поперечнике. Одну половину заняли возы, другую — люди и свиньи. Людей больше, и шума от них тоже больше. И еще тут много лошадей. Их поили, чистили, кормили… По двору слонялись куры, то и дело с квохтаньем уворачивающиеся от ног и копыт, и лежали две огромные лохматые собаки. Каждая — весом с Мальца, а то и поболе.

Учуяв Дедку, они тотчас вскочили. Малец испугался и спрятался за ведуна. Знал: не любят они их. Сразу начинают брехать и яриться.

Эти, однако, не кинулись. Напротив, отбежали подальше, к раскрытым дверям конюшни, и уже оттуда залились истошным лаем.

На лай этот, перекрывший прочий шум, из большого дома выглянул здоровяк с дубинкой, гаркнул на псов и, расталкивая народ, двинулся к ним с Дедкой. Глядел нехорошо и дубинкой по ладони похлопывал.

Дедко, понятно, не испугался. Даже не сказал ничего, только одежку слева приподнял немного, нож свой особенный показав.

С виду ведунов ножик не страшный. Чай, не меч, не секира боевая. Но — особенный. Те, кто силу чует, его ой как боятся. И поделом.

Этот, видать, чуял. Или понимал. Сразу попростел лицом, дубинку прибрал и с вежеством Дедке поклонился.

И обратно в дом ушел, слова не сказав.

Внутри было просторно и пахло вкусно: дымом и жаренкой. Люда было немного. Вдесятеро меньше от того, что во дворе. Дедко уселся, и ему сразу понесли яства. И медовуху тож. А Мальцу — воды ягодной с мёдом, но не хмельным. Сладенькую.

Малец наелся, напился и уснул прямо на лавке.

…А проснулся от крика.

— Ты, колдун грязный, убирайся прочь!

Двое. Но кричал один. Дородный, с расчесанной на две стороны бородой, в богато вышитой рубахе.

Второй, большой, похожий на воя, только не вой, потому что тоже в рубахе, молча нависал над Дедкой и Мальцом. А спал Малец, видать, не долго, потому что Дедко еще не докушал.

— Да ну? — Дедко окунул в мед ломтик яблока. — Почему это я — грязный? Надысь в речке купался.

Малец сел. Дедко этих двоих не боялся, и он не будет. Есть не хотелось совсем. Вот меду разве что…

— Пошел прочь, говорю! Тут тебе не леший правит, а княжий наместник! А я его человек!

— Ругаю, значит, служишь… — Дедко закинул ломтик в рот, огляделся… И вытер руку о рубаху второго, здорового.

Тот так удивился… Аж глаза выпучились.

— Ругай — муж правильный, — как ни в чем не бывало продолжал Дедко. — Что до тебя, так тебя я не знаю… — И совсем другим, угрожающим голосом, здоровому: — Ты ударь меня, ударь. Враз рука отсохнет. — И снова, прежним ласковым: — Караван твой мне не мешает, да и люди твои. Я ж наверху спать буду.

— Я наверху спать буду! — завопил дородный. — А ты — в навозе за воротами. Пшел прочь! Эй ты! Выкини его отсель.

Это он — хозяину здешнему, который самолично им яства подносил, когда Дедко ему горсть серебра отсыпал.

— Уважь просьбу, колдун, — тон у хозяина просящий, но твердый. — Он — княжий человек, и товары у него — княжьи. Всегда тут останавливается. А ты… — решившись: — Тебе я деньги твои верну, за то, что съел, возьму только.

— Вот же пиавки, — обращаясь исключительно к Мальцу, сообщил Дедко. — И поесть не дают, и денег требуют.

— Да ты уж сожрал… — начал хозяин двора.

И осекся.

И попятился от Дедкиного взгляда:

— Ты не понял меня, человек, — с угрозой протянул Дедко. — Мне тут хорошо сидеть. И спать мне у тебя хорошо будет. А по-другому — не будет. Потому что когда мне хорошо, тогда всё ладно, а когда мне плохо… — Дедко поднял палец с толстым сплющенным ногтем и нацелил на дородного: — Это значит — всем плохо. Всем. Ты меня понял, княжий холоп?

— Ну всё теперь! — выкрикнул дородный. — Не хотел по-хорошему, будет по-плохому.

И кинулся наружу. Большой — за ним.

— Зря ты с ним так, — злобно пробормотал хозяин двора. — Сейчас с гридью вернется, и в поруб тебя! А мне от наместника — укор!

Дедко усмехнулся.

— Зря сказал. За то будешь наказан, — пообещал он хозяину. — Не твоя ль там женка? — Палец указал на молодку, прибиравшую со столов.

— Моя, а тебе…

— Со мной ночью будет, — перебил Дедко. — Соскучился я по бабьему мясцу!

И потянулся с хрустом.

— Да ты…

Вернулся давешний крикун. С ним — пара воев. Обоих Малец сегодня видел. Из тех, что отводили их с Дедкой к наместнику.

— Вот этот! — закричал дородный, указывая на Дедку. — Всыпьте ему, да в поруб!

Вои глянули на Дедку… И остановились.

— Этого не будем, — пробасил тот, что постарше. — Батько велел этого не замать.

— Да как же… Княжье добро…

— Добро — твоя служба, — строго произнес старший. — Не наша.

Кивнул Дедке. Уважительно. И Дедко ему — так же. Но сидя.

И оба воя ушли.

— Ах ты ж… Да я… — Дородный поискал, на кого выплеснуть гнев и нашел: — Чтоб я к тебе еще раз… — заорал он на хозяина двора. — Ты… Больше ни грошика, ни резана!

— А я что? — возмутился хозяин. — Я ж…

— Надоели! — по-особому, по-медвежьи зло рявкнул Дедко.

Крикуны осеклись.

— Не будет у тебя еще раза, — колдовской ножик оказался в руке Дедки. — Мары придут за тобой. Я сказал. А ты… — Поворот к хозяину двора. — Тебе урок назван. Будет исполнен — прощу.

И пошел в комнатку, за которую заплатил. Спать.

Малец хотел — за ним, но Дедко за рогожу не пустил. Бросил на земляной пол тюфячок, набитый соломой, мол, здесь будешь спать, снаружи.

Малец, понятно, не спорил. Устроился и заснул сразу. Устал.

Проснулся от крика. Баба кричала. Надрывно так, будто рожала. Там, за рогожей, где Дедко ночевал.

Малец вскочил, хотел сунуться: глянуть, чего там?

Но его крепко ухватили за рубаху, и обратно, на тюфячок.

Хозяин двора.

Баба вновь заверещала, а у хозяина морда скривилась, будто больным зубом твердое прикусил.

Малец вспомнил, какую плату потребовал с него Дедко, — и пожалел мужа. А тот, словно угадав жалость, обнял Мальца, прижал, по голове погладил.

Мальцу такое непривычно было. Его, кроме мамки, никто не одарял лаской. Да и мамка — редко и давно.

Баба перестала орать… И вдруг замычала по-коровьи, густым басом. Раз, другой, третий…

— Дядька, больно! — вскрикнул Малец.

Хозяин двора тут же ослабил хватку.

— Бедняк ты бедняк, — жалостно пробормотал он и снова погладил по голове.

Малец не понял, почему он — бедняк. Но спорить не стал. Видел в темноте, какое у мужа лицо.

За рогожей стихло. А потом Дедкин голос четко так произнес:

— Вишь какая у меня коряга бравая!

Внутри захлюпало. Будто кто белье мокрое о доску отбивал, и баба заухала сначала, а потом опять заревела.

И так до самого рассвета.

— Бабы они как: видят, чего им желается. Хошь князем стань, хошь первым волохом, — сказал Дедко Малому за завтраком.

Подумал немного и добавил:

— Да и мужи не лучше.

А еще попозже:

— Все такие: людь, чудь, кривь, все. Окромя нас. Однако ж ни мы без них, ни они без нас — никак.

***

Бурый поглядел на лежанку, где раскинулась вольготно жопастая девка, пришедшая под новый месяц ворожить справного жениха и удумавшая, что Бурый примет в уплату девкины потешки.

Бурый не отказал. Теперь девка его и тешит, и нежит, и хозяйство ведет. До следующего новолуния. А жених у нее будет, и прибыток. Бурый к женскому телу лаком. Поболе, чем был Дедко. Хотя кто знает, каким был старый ведун, когда еще не был старым?

Ну да Бурый всяко покрупней вырос. Ну так на он и Бурый.

Все бабы одинаковы: видят, что желается. Так сказал тогда Дедко Мальцу. Правду сказал.

Хотя была одна.

Была.

Глава 6

Глава шестая

Мальца разбудил звук шагов снаружи. Он замер, прислушиваясь. Храп Дедки на соседней лавке мешал слушать, но одновременно успокаивал.

А время было нехорошее — между восходом и полуночью.

Кто-то шастал под дверью, но Малец не встал. Лежал, будто овечья шкура, которой накрыт, от лихих людей защита.

К одним шагам прибавились другие, погромче, поувереннее. И еще одни. Не зверь, не нежить — люди. Кто? Воры? Дедкины недруги?

У двери, не запертой по Дедкову обыкновению, неведомые люди замешкались. Теперь Малец слышал уже и дыхание. Точно трое.

Дедко храпел во всю мочь.

Малец осторожненько скинул овчину (холодно, однако, давно прогорело в печке) и как был, без всего, приготовился нырнуть под лавку.

…Удар твердого сапога с гуком распахнул ветхую дверь, три могучие фигуры ввалились в избенку. Ввалились, встали плечо к плечу, острые навершия шеломов — под низкий потолок, ручищи — на мечах. Снаружи — луна, а в избенке, ясно, темень. Ничего не видать простому глазу.

Малец тихонько сполз на пол, примерился забраться под лавку, да не успел. Должно, глаза незваных гостей пообвыкли к мраку, а может, звук услыхали, только один из них метнулся рысью, сцапал парня. Плечо как клешней прихватил. Малец не вырывался. Пискнув, повис пойманным зайчонком.

— Колдун! — рявкнул здоровый.

— Не замай! — раздался тут голос Дедки. Ясный, словно и не спал. — Не замай малого! Меня ищете.

Железная ручища разжалась. Три воя повернулись на голос.

Дедко, кряхтя, слез с лавки, сунулся к печи, отыскал уголёк, раздул, затеплил фитилек в плошке с жиром.

Оранжевый лепесток подвинул тьму, и Малец разглядел пришлецов получше.

Вои. Ширины саженной, в кольчугах, в шеломах. Из-под чешуйчатых наланитников — густющие бороды. Незнакомые. И не варяги. И не нурманы. Все трое — в годах, не старые. И каждый таков, что Малец ему ниже плеча. Грозные, аки варяжский Перун.

Да Дедко не испугался. Он бы и самого Перуна не испугался.

Малец же устыдился. Ишь, хотел под лавку забиться. Как дитё малое!

Дедко страху не выказал, а вот гости держались сторожко.

Худо. Малец чуял: у таких осторожность — это чуть что, враз голову долой.

— Вижу, не нашего князя вы люди. — Дедко накинул на костлявые плечи доху, уселся. Велел Мальцу: — Меду принеси. Мне. Одному. Да сперва порты надень. — И опять воям, так и оставшимся на ногах: — Так чьи будете, мужи ратные? Послал вас кто или сами?

— А тебя, колдун, не касаемо! — густым басом грубо отрезал один. — Узнаешь в срок.

Дедко враз насупился.

— Не так со мной говоришь, человече! — буркнул он. — Что с колдуном меня попутал — прощаю. Вам, людям, в нас разницы нет. Однако ежели вежеством не проникнешься, увидишь разницу и ты. — И ляскнул зубами и рыкнул. Точь-в-точь как волк.

Бородач вмиг, Малец даже сморгнуть не успел, выдернул меч, напружил ноги. Двое других — тож.

— Ну! Оборотись! — заревел страшно первый. — Вишь, на клинке насечка серебряна! Переполовиню!

От рыка его Мальца пробил пот. Но учуял он и то, что и богатырь тоже вспотел.

А вот Дедко не испугался. Подержал тишину, сколько надо, а потом молвил негромко:

— Мне в зверя перекидываться невместно. Я ведун. А тебя, пожалуй, обращу. Поревешь зиму мишкой-шатуном, может, по-людски со старшими говорить научишься, — подумал немного и пожал плечами: — А может, и не научишься, ежели на рогатину тя возьмут.

— Врешь! — усомнился богатырь.

Меча он не опустил.

— Доводилось тебе, человече, видеть, как топор сам собой пляшет? — спросил Дедко. — Знаю: не видел. Так вот и меч плясать может. Хочь с серебряной насечкой, хочь и без. Так что ты гордость прибери, человече, и железо спрячь. — И, внезапно подбавив в голос силы: — Спрятать мечи немедля!

Богатырь вложил клинок в ножны. Другие — тоже.

И переглянулись, удивляясь.

А чему тут удивляться, Дедкову слову нелюдь да звери повинуются. Хотя с людьми иной раз посложнее.

Но не с этими. Только с теми, в ком страха нет.

— Где мед? — прикрикнул Дедко на Мальца, а когда тот подал наставнику кружку, ведун спросил уже вполне добродушно: — А теперь говори, почто нужен я князю изборскому.

— Коли знаешь, кто послал, так должен знать и почему! — недовольно проговорил старший из воев. — Мне не ведомо.

— А что ж тебе ведомо?

— А взять тебя да привести пред светлы очи!

— Взять меня — не в твоей власти. — Ведун усмехнулся недобро. — Меня и здешний-то князь только попросить может.

Вои мрачно молчали. Видно, прикидывали, как Дедку обратать да при этом самим не сгинуть.

— Что ж, у вашего-то своих сильных нет? — спросил Дедко.

— Есть, как не быть, — ответил старший. — Да куда им до твоей славы.

Подольстился.

— Ладно, — смягчился Дедко. — Приду. Только уж сам. А вы ступайте. Да передайте князю вашему: благодарность должна быть по труду моему. Уразумел?

— А может, с нами поедешь? — не сдавался воин.

— Поехали с нами, мудрый человек! — вступил второй. — Повозку те наймем. Поить-кормить будем от пуза. Поехали!

—— Не человек я — ведун! — отрезал Дедко. — Пешком приду. Сам! Князя своего обнадежьте. Да не бойтесь, ничё дурного он вам не содеет. Простит. А теперь — вон. Пока не передумал!

И три богатыря поспешно покинули избу. Бежали оружные — от старика.

«А я — под лавку!» — устыдился Малец.

— Чё ж от тебя надо изборскому князю? — чуть погодя спросил ученик. — Ведаешь?

— Да все то ж. — Дедко махнул рукой. — Сгубить кого замыслил тишком. Потому и за мной послал, дальним. Свои-то могут и наболтать.

— А вдруг он тебя убьет? — испугался Малец. — Чтоб ты не проговорился…

— Не убьет, — уверенно ответил Дедко. — Тех, кто при жизни за Кромку ходит, людишки и по смерти боятся. Думают: такого убьешь, а он после смерти из Нави выйдет и отомстит. Дорожка-то протоптана.

— Правда, что ли?

— Может, и правда, может, и нет, — пожал плечами Дедко. — Умрешь — узнаешь. Ты собирайся давай. Поснедаем и пойдем. Надобно нам от этих не сильно отстать. А то они — конные, а мы — нет. Поторопимся.

— Конные? — удивился Малец. — А где ж их лошадки?

— В сельце оставили, — сказал Дедко. — Ко мне — побоялись. Вдруг испорчу? Вои, малой, лошадей своих пуще женок любят.

Идти до Изборца пешком всю дорогу не пришлось. Обоз подвернулся. Купец ведуну не отказал. Дал им место на повозке и даже кормить обещался. Взамен Мальца обязали помогать с лошадьми. Дедку ни о чем не просили, однако он сам отплатил: вылечил язву у одного из холопов и заговорил больной зуб самому купцу, за что тот подарил Дедке хорошие новые сапоги. Тоже сам. Дедко платы не просил.

— Люди торговые, — сказал он после Мальцу, — бывают двух нравов. Одни за резан удавятся и каждой медяшке счет ведут. Другие верят в свою удачу, по мелочам не выгадывают и одаряют щедро. Они думают: барыш и так не мал, а будет еще больше. Так зачем крохоборствовать?

— А кто богаче? — заинтересовался Малец.

— То по-разному, — ответил Дедко. — Но щедрые — счастливее. А нашему повезло, что он такой. Спросил бы серебра за подвоз, получил бы серебро. И только. А теперь жизнь получит.

— Это что ж, он от своего больного зуба помереть мог? — спросил Малец.

— От зуба — нет. Но мог. Метка Морены на нем. Была.

— Ты снял! — восхитился Малец. — А ему почто не сказал?

— А зачем? Он — человек. Ничего такого не видит, не чует. Решил бы: вру я. Да и не снимал я ничего. Сама ушла, как только он нас принял. Видать, провинился он в чем-то перед Хозяйкой. А может, судьба поменялась. Там поглядим, что выйдет.

Вышло второе.

Изловить купца хотели. Семеро татей из суомей. Подкрались ночью. Хотели тишком, да не получилось. Дедко учуял еще издали: разбудил вовремя обозных. Встретили разбойников стрелами. Шестерых побили, седьмой ушел. Недалеко. Дедко его заплутал и в топь завел. Подарил болотнику.

Ладно получилось.

А без Дедки взяли бы обозных врасплох и побили всех.

***

Издали изборский князь гляделся грозно: борода широкая, шапка высокая, бархатная, жемчугом шитая, рубаха верхняя — из неведомой блестящей ткани, плащ красный, сапоги узорчатые, пояс золотой, а на поясе меч в ножнах, что камнями так и сверкают.

А вот вблизи оказался — не очень. В плечах перекос, глаз дергается, суставы пальцев раздуло. Такой рукой меч удержать — непросто.

Дедко сам князю поклонился… сдержанно. Хотя Мальца заставил — в пояс.

— Ученик мой, — сказал. — Помру — на мое место станет.

Первый раз он так о Мальце сказал. Да без толку. Князь все равно всех выгнал, и Мальца — тоже. Оставил только Дедку.

О чем говорили, ведун пересказывать Мальцу не стал. Посадил травы растирать для зелий, а сам ушел куда-то и явился только к ночи, злой-презлой.

— Дедко, я голодный, — всё же не утерпел, пожаловался Малец.

Дедко зыркнул зверем… Ничего не сказал. Мальцу. Выскочил из клети, а когда вернулся, рявкнул:

— Со стола всё — прочь!

Малец поспешно прибрал всё со стола на ларь. Только закончил, как появились княжьи челядины. Да не с пустыми руками. Яств принесли — на десятерых. И не простой снеди, а, видать, с княжьего стола, потому что приправами пахло такими, коих Малец никогда не нюхал. Да еще стол льняной скатертью застелили. Только вот воняло от челядинов страхом так, что даже этот диковинный запах перебивало. А Малец даже загордился. Видел, что не только Дедку боятся, но и его тоже. Пусть немного совсем, но то ли еще будет.

— Вот мне более делать нечего, как о твоем брюхе радеть, — проворчал Дедко, глядя на лопающего всё подряд Мальца. — Сам не мог холопей позвать?

— Ну я…

Малец хотел сказать: «Да кто ж меня слушать станет?», но понял: стали бы.

— Поешь и со мной пойдешь, — буркнул Дедко. — Думал: брать тебя, не брать, но вижу — пора. Скоро тебе силу принимать. Пора поглядеть, каково это — Морене служить. И каковы есть власти-правители, тебе поглядеть полезно.

— Как будто земляной зверь выел, — пробормотал Малец, разглядывая лоснящиеся от влаги стены и вдавленные в почву круглые камешки.

— Не зверь, — отозвался Дедко. — Вода это. Река.

И верно. На дно похоже. Такое жарким летом бывает, речки превращаются в ручейки.

— А куда делась?

— Увели ее.

— Кто ж реку может увести, да еще подземную? — не утерпел один из воев, в годах, явно из гриди.

— Ранешние, — снизошел до ответа Дедко. — Что тут допрежь жили. Были среди них… умельцы. Не нам чета.

— Ужель тебя посильней? — с уважением спросил гридень.

— Куда мне, — усмехнулся Дедко.

— Далеко еще? — недовольно проговорил князь.

«Вот нетерпеливый, — подумал Малец. — На руках несут, а он все равно ворчит».

Не нравился Мальцу князь изборский. Воняло от него. Болезнью, страхом, злобой. Как от больного старого зверя.

— Уже. — Дедко остановился, пропуская воев вперед. И Мальца придержал. — Здесь, княже.

Факелы высветили пещерку шагов полсотни длиной и чуть поменьше — поперек. Посреди — большой плоский камень. Вокруг — с дюжину поменьше.

Вои закрепили факелы, поглядели на князя.

— Бери! — коротко приказал тот.

И пятеро матерых набросились на шестого, молодого. Скрутили вмиг, раздели догола, опрокинули на большой камень животом вниз.

— Это что ж они творить будут? — Малец попятился, но был остановлен цепкой хваткой Дедки.

— Не они, — проскрипел ведун. — Мы.

— Ты, ведун, гляди: никому ни слова! — строго произнес князь.

— Я — ведун, — хмыкнул Дедко. — Твои б не проболтались.

На лицах у воев выразилось: была бы их воля — порвали бы Дедку на четыре части. А потом каждую — еще на четыре.

Только воля — не их.

— Руки, ноги, голову держать, не отпускать, — велел Дедко воям. — Упустите — пропал ваш князь. Душа его в Ирий не уйдет. Здесь навек останется. — Потом ухмыльнулся: — Угадайте: из кого он тогда силу тянуть станет?

Князь захихикал. Ему понравилось. Вои еще больше помрачнели. Видать, представили, какой из их князя дух получится. Ох и злющий. Нет, эти не отпустят.

Дедко присел на большой камень, похлопал молодого по голой спине:

— Больно будет, — пообещал он. — Душу вынуть — не занозу. Но ты кричи. Госпоже моей боль да крики — любы. Малый, зелье давай!

Окунул палец в горшочек и проложил коричневую дорожку вдоль хребта меж лопаток.

Молодой закричал.

Малец ему посочувствовал. Он знал, что это за кашица. Только вот зачем Дедкр молодому спину мажет — непонятно. Зелье это душу из тела никак вывести не может. Наоборот, от него, если с приговором правильным и в правильное время, душа только крепче в тело прорастает и открывает в нем то, что прежде затворено было. Вот как, к примеру, Мальцово умение в темноте видеть.

А вот чувства телесные изрядно обостряет и оттого жжется знатно. Будто железо раскаленное.

Дедко рисовал, молодой орал, но не бился. Пристращенные вои держали его крепко.

Старый князь глядел и слушал с неподдельным интересом.

Молодой умолк, когда Дедко дорисовал последний знак.

— Сомлел? — осведомился князь.

— Ушел, — строго сказал Дедко. И воям: — Всё. Отпускайте. Бездушные не трепыхаются. — И уже князю: — К Морене ушел. В Ирий отправлять я не умею, я тебя предупреждал.

— Да хоть куда! — махнул князь искривленной кистью. — Давай уже скорей меня — в него!

И распахнул рубаху, обнажая белую грудь, покрытую редким седым волосом.

Дедко достал нож. Свой, ведуний, тот, что для жизни, и сноровисто воткнул его князю в грудь. Рот князя открылся, глаза стали какие-то удивленные… Но сразу потускнели.

Вои глядели настороженно. Предупрежденные, видать, потому что убить князя не помешали. Руки, однако, держали на мечах.

Дедко наклонился к груди убитого, пошептал чуток и медленно вытянул нож.

Крови не было, хотя попал нож точно в сердце.

Вои удивились. Малец — нет. Дедко у живых кровь заговаривал. У мертвых — еще проще.

— Эй, ведун, а этот чего? — спросил любопытный вой, что спрашивал о прежних людях. — Когда он встанет?

— Экий ты быстрый, — проворчал Дедко. — Ты когда ногу отсидишь, и то она не сразу слушается. А тут — тело целое. Да еще не твое. Три дня, не менее, пока сесть сможет. А соображать начнет не раньше новолуния. Да и то вряд ли всё вспомнит. Помогать ему надо будет, подсказывать. Вы ж не дураки. Сами должны понимать.

— Да ясно всё, — пробасил один из воев. — Что ж не понять. Вот мне когда руку щитом сломали, я две седмицы в лубках ходил, а потом наново меч держать учился.

— Вот и… — начал Дедко, но тут тело молодого содрогнулось, и гридни мгновенно вцепились в него, прижав к камню.

— Вы полегче, — недовольно проскрипел Дедко. — Это ж князь ваш. А еще лучше — отпустите его. Обряд не закончен. Новое тело душу держит слабо. Перейдет в кого из вас — тот станет двоедушцем. Я, понятно, лишнюю душу могу Морене отдать, да только какая окажется лишней, и сам не знаю.

Вои разом разжали руки и отодвинулись от камня подальше.

— Может, нам отойти, пока ты тут всё это… — предложил любопытный гридень. — Без нас справишься?

— Весь век без вас управлялся, уж и теперь как-нибудь, — проворчал Дедко, и вои быстренько убрались.

В пещерке остались Малец, Дедко, мертвый князь и живой непонятно кто. Малец уразумел немного, так что в то, что Дедко перетащил душу старого князя в новое тело, он не верил. Неведомо как, но он точно знал: душа старого князя ушла. Совсем.

— Сюда подойди, — велел Дедко, кладя руку на затылок молодого. — Догадался, вижу. Молодец, малой. Помоги-ка перевернуть…

Глаза у молодого были открыты. И пусты. Но душа в теле была, Малец чуял.

— Это от муки, — угадал Дедко не высказанный Мальцом вопрос. — Когда мука сильней, чем человек вытерпеть может, суть его сама себе говорит: не мое это тело и я — не я. Вот и с ним так же. А для чего надобно, сообразил?

Малец мотнул головой.

— А вот я сейчас скажу ему… — Дедко наклонился пониже и проговорил повелительно, силы подбавив: — Ты — князь изборский Мислав Сволота. Ты переродился в новое тело и будешь жить в нем еще сто лет. Я сделал это для тебя, и потому ты будешь со мной добр и щедр. А теперь… Спи!

Дедко провел ладонью лицу молодого — от лба вниз, закрывая тому глаза.

— Вот и всё, — сообщил он Мальцу. — Теперь того, — кивок на мертвеца, — сжечь, а этого — княжить.

— А примут его? — усомнился Малец. Пусть он не разбирался в делах княжьих, но знал: хоть кого на княжий стол не посадишь. У каждого князя есть бояре, дружина, люд уважаемый. Не захотят — не примут. И четверо гридней, что были здесь и, похоже, поверили, что Дедко пересадил княжью душу в новое тело, других в том не убедят. А убедят, так еще хуже. Не пойдут люди за тем, кому Морена новую жизнь подарила. Знают, какую цену хозяйка за помощь берет. Она ж Госпожа Смерти, а смерть забирает всё. Без остатка.

Дедко захихикал.

— Уже приняли, — сообщил он. — Это ж не кто-нибудь, — ведун похлопал спящего по животу, — а сын его урожденный. Пусть от девки теремной, но других не осталось. Вчера Мислав его признал и наследником своим назначил. И вся старшая гридь и бояре изборские в верности наследнику поклялись. Ох и хитрый был Мислав изборский. А уж кровь лить как любил… Госпоже такие любы.

— Сын его?— Малец удивился. — И это он — природного сына? К Госпоже? Не пожалел?

— Князья — они такие. Запомни, малой. Если сын для них — что мясо для волка, то уж мы с тобой… Всё. Зови этих. Скажи: кончено. Теперь только плату нам получить, и — домой.

Малец кивнул, сделал шаг… Но не выдержал, обернулся и всё же спросил:

— Дедко, а ты бы мог? На самом деле, а не притворно?

— Душу перенести? — Дедко покрутил головой туда-сюда, хрустнул шеей. — Мог бы, да. Но зачем? Иди уже, рассвет скоро.

И Малец отправился за воями. Но подумал при этом вот что: не только у князей такая повадка волчья. Ведь его, Мальца, отец родной тоже, считай, Морене отдал. И даже не за жизнь, а за жалкую горстку резанов, на которые даже пару овец не купишь. Вот она, порода людская. Скорей бы уж ведуном стать и от рода людского отойти. Навеки.

Глава 7

Глава седьмая

Малец сравнялся ростом с Дедкой, когда встретил четырнадцатую осень. Вытянулся за лето. Нескладный, длиннорукий, тощий, хоть и лопал, считай, за двоих.

Рост ростом, а старый ведун по-прежнему кликал его малым и Мальцом, а держал за несмышленыша.

Малец не спорил. Ростом они сравнялись, но не ведовством и не силой.

Малец Дедку даже полюбил. Страха и боли в его жизни не стало меньше, но как-то пообвыклось. И сам страх стал другой. Не глупил, не слабил, а, напротив, делал мысль быстрее, а кровь — горячее.

Дедко жил господином. Никому не кланялся, кроме княжьего наместника, но даже ему даров не носил, а если помогал, то за плату. Ни богов Дедко не боялся, ни кормителей божьих. А когда пришедшие за помощью поминали Рода, Перуна или еще кого, только фыркал.

— Дурачье, — говорил он потом ученику. — Деревяшке губы кровью намазали — и чают: деревяшка их убережет.

Малец знал, что Дедко тоже окормляет. Морену. Но не так, как иные божьи жрецы. У Дедки с Мореной ряд. И Малец догадывался какой. Ведь рядиться с Хозяйкой Нави об одном только можно.

Однако как Дедко ей служит, Малец не ведал. Радовался только, что мимо него это проходит. Пока. Он ведь тоже — ее, пусть за Кромку и не ходил ни разу с тех пор, как мизинца лишился.

Не один Дедко за Кромку умел ходить. Не у него одного сила есть. Но иных сильных Дедко тоже не боялся. Это они его опасались. Звали Дедку по прозвищу, Волчьим Пастырем, и в его угодья не совались.

Малец же знал: не только волками и иными зверьми Дедко помыкает. Вся нелюдь да нежить на земле ведуна — под ним.

Два года назад Малец, еще совсем глупый, обнахалившись, завел смердьи сказки про навей да полуденниц, коими стращали друг друга браты и сестренки в отцовом доме. Да еще поважничал: «заклятьями тайными» поделился.

Думал: коли брехня, посмеется Дедко, да и всё.

Дедко, однако ж, не посмеялся.

Послушал внимательно, даже еще и сам порасспросил. Обрадованный Малец выложил тут же и про леших, и про русалок, и про духов всяческих, все, что помнил, до кучи накидал.

Дедко дослушал, бровью не поведя, а потом взял Мальца за руку и повел в чащобу. Да прямо к лешему в нору.

Привел, посвистел по-особому — леший и вылез.

У Мальца душа в пятки ушла, как увидел. Огромный, мехом, словно медведь, оброс. Да и с медведя ростом. Зенки круглые, красные, так и горят в темноте. Колдун рядом с ним — крошка. А уж о Мальце и говорить нечего. А вонь от страхолюдины!..

— Га! Ты! — ухнуло чудовище. (Малец так и подпрыгнул: ишь ты, по-людски разговаривает.) — Кушать? — и лапищу к Мальцу.

— Цыть! — цыкнул Дедко. — Я те дам! Мой!

— Га-а-а… — разочарованно проворчало чудище.

Но лапа убралась.

— Присядь, — велел Дедко, — пущай он на тебя поглядит.

И страшила послушно опустился на корточки, а Малец в очередной раз преисполнился гордости за своего хозяина. Одно дело — зверьми повелевать, а другое — нелюдью.

— Потрогай его, — приказал Дедко. — Да не бойся, давай, за шерсть подергай, ну! Во, вишь, теплый, живой!

Шерсть у лешего оказалась не грубая, как у медведя, а помягче. Наподобие лисьей.

Страшила терпел, пыхтел только.

— Кушать! — напомнил он.

Дедко порылся в сумке, достал завернутый в лист кусок медовых сот. Страшила сцапал — какой быстрый, однако, — и сожрал. Вмиг. Морда стала довольная. Дедко в нору заглянул, принюхался…

— Опять собак таскал! — сказал строго.

— Кушать! — отозвался лешак.

— Я тя! — Дедко замахнулся, и страшила, оскалясь от страха, отпрыгнул назад. На корточках он был аккурат в один рост с Дедкой.

— Помнишь, из Мшанки мужики вчерась приходили? — повернувшись к Мальцу, спросил ведун. — На энтого жалились. Просили: изведи нечисть.

Страшила еще более втянул башку в плечи.

— Гляди! — строго сказал ему Дедко. — Знаю: не нечисть ты. Однако, не балуй! — И ученику: — Пойдем, Малец.

— Ну, — спросил ведун, когда отошли подале, — страшный?

— Угу!

— Нелюдь он. Из прежних. Ныне ослаб. Такого одни простаки боятся. А нам…

Малец насторожил слух. Но Дедко боле ничего не сказал. Всё же по особому его молчанию Малец догадался: есть такие, кого и ведуну нужно бояться. Вот это жалко!

***

Бурый вздохнул: да уж. Есть кого ведуну бояться. Ох есть. И каждому ведуну его срок отмерен.

Но — не ему. Если только он, Бурый, решится. Тогда не идти ему по той дорожке, по которой Дедко ушел.

Вспомнилось, как сказал как-то Дедко: уходит один ведун, приходит другой, чтоб тож уйти. Только земля пребывает вовеки.

— А твой пестун когда ушел? — спросил он тогда.

— Кабы я знал… — проворчал Дедко сердито.

А потом взял его за левую руку, положил на стол да рядом свою пристроил. Тоже левую, но без двух пальцев. Такие же култышки. Только две, а не одна.

— Мой-то пестун построжей меня был, — сказал ведун. — А может, и не строжей. После сам решишь. Через три-четыре лета.

— Почему через три?

— Срок мой такой. Как уйду к Госпоже, так и уяснишь: добрый я был иль злой.

— Как это уйдешь? — озадачился Малец. — Куда?

— Помру.

— Ты? — Малец удивился и испугался. — Рази ведуны мрут?

— Все мрут, — отозвался Дедко. — Но иные просто мрут, а иные уходят. Знамо куда.

— А куда? — с жадным интересом спросил Малец.

Дедко покачал головой.

— Ты ж ведун! — крикнул Малец. — Ты ж все знаешь!

— Знаю, — согласился Дедко. — Но я ж еще не помер.

— А я… А я… Никогда не помру! Вот! — запальчиво заявил Малец.

Дедко поглядел на него внимательно… и промолчал.

Потому что — ведал.