Ведьмины тени

Глава 1

В двенадцать лет со мной случились две вещи — я попала в рабство и Джексон.

С рабством было всё просто.

Двенадцатилетнему ребёнку очень трудно объяснить, что жизнь несправедлива, и умирающая от рака мама — это, вообще-то, для этого грёбаного мира в порядке вещей. Я сопротивлялась самой этой идее изо всех своих детских силёнок, не желая слушать уговоры и убеждения родителей. И в какой-то момент мне очень захотелось выплакаться и выкричаться, найти, вычислить, придумать осязаемых врагов, с которыми можно бороться, но всё же мысль забраться в лес была так себе идеей.

Хотя бы потому, что мой плач и крики были услышаны. Вопль о том, какие «все сволочи и не пошли бы они все!», был прерван.

— Куда пошли? — заинтересованно перебил мой рёв глубокий и густой, как патока, женский голос, и я обернулась, отскочив от камня, по которому колошматила кулаками. Женщина была не местной. Вот совсем не местной — длинноватое бледное лицо с крупными чертами и светлыми, будто выцветшими глазами. Ростом она была выше любой взрослой девушки или женщины, которых я знала. На женщине были самые обычные джинсы, самая обычная толстовка, через плечо перекинута самая обычная тканевая сумка с торчащей оттуда бутылкой воды. Русые волосы были завязаны в хвост, а сама она облокотилась о дерево на краю небольшой полянки, в центре которой прочно обосновался обросший мхом камень. Она определённо была чужой для нашего хоть и не совсем захолустного, но определённого небольшого провинциального городка, где даже если и не знаком с кем-то, но он всё равно вроде как свой.

Местной я бы ещё нагрубила в пылу той ярости и ненависти, которая горела в груди, не давая даже толком дышать. Но чужачке…

— Никуда, — буркнула я, отступая от камня и пряча за спину ладошку с каплей крови — один из выступов камня оказался неожиданно острым. Женщина вздохнула, порылась в кармане, демонстративно вытащила оттуда конфету и упаковку салфеток, и медленно двинулась ко мне.

— Руку покажи, горе луковое, — произнесла она, на ходу разворачивая конфету. С каждым её шагом злость во мне уходила, будто незнакомка её то ли впитывала, то ли отгоняла. Конфету она мне поднесла к губам и я послушно открыла рот. Сладость почему-то мгновенно меня утешила. Все строгие наставления взрослых о том, что лучше с чужаками не разговаривать и уж точно у них лучше ничего не брать, вылетели из головы. Женщина завораживала — странными плавными движениями, странными глазами, странным голосом, от которого у меня по загривку бежали мурашки.

А она тем временем чуть ли не силой вытащила мою ладошку из-за спины, качнула головой, легко подула на царапину и капнула туда воды из бутылки. А затем стала салфеткой снимать верхний слой пыли и грязи.

— Тебя обидел кто-нибудь? — спокойно спросила она. — Здесь недалеко есть полицейский участок, я могу туда тебя от…

— Я знаю, где он, — прошипела я, морщась уже от вполне реальной боли. Царапина оказалась неожиданно глубокой. Женщина коротко глянула на меня, выбросила грязную салфетку, взяла чистую и снова стала аккуратно касаться раны. Она не улыбалась, но вокруг глаз вдруг у неё разбежались морщинки, и я немедленно надулась, понимая, что ей смешно.

— Вы из столицы, что ли? — недовольным тоном спросила я, надеясь, что она сама оставит меня в покое.

— Я совершенно с другой стороны. А тебя мальчик бросил, что ли? — в тон мне спросила она, и эта её мысль про мальчика вдруг показалась мне такой дурацкой и смешной на фоне маминой болезни, что чуть не вызвала новую истерику с потоком слёз. А женщина, будто уловив эту перемену в настроении, резко сжала обе моих ладошки руками и пристально вгляделась в глаза. — Нет, тут не до мальчиков, тут всё по-настоящему… родители… болеет кто-то? — а вот этот вопрос был участливым и осторожным.

И я разрыдалась снова. Я ревела, уткнувшись ей в плечо и пуская сладкие слюни прямо на толстовку — конфета ещё перекатывалась остатками во рту. Она терпеливо ждала, пока я проплачусь, сидя рядом со мной на корточках. От пачки салфеток не осталось и следа, рука с царапиной была перевязана её бактусом из тонкой алой ткани. Воду мы пили по очереди.

Не помню, сколько мы так просидели. Мне казалось, что на эту полянку я примчалась сто лет назад.

— Технически, я могу помочь, — наконец сказала женщина, допивая воду. Она подобрала валяющиеся вокруг салфетки, обёртку от конфеты и засунула всё в пустую пластиковую бутылку. Кажется, она специально отвлеклась на сбор мусора, давая мне время на раздумье. Разумеется, я купилась.

— Вы можете вылечить маму? — всё ещё всхлипывая, спросила я.

— Да.

Меня будто молнией прошибло. Этого яркого, уверенного, абсолютно-сияющего «да» мне не хватало просто адски — с тех пор, как мама рассказала мне о своей болезни, а врачи мямлили свои бесконечные «есть возможность», «вероятно, получится» и «но мы не можем дать никаких гарантий».

— Как? — я закричала, и вскочила, и схватила её за рукав. Но она лишь покачала головой, мягко выбирая свою руку из моих ладошек.

— Как — не скажу. Но помочь никому, кроме твоей мамы, я больше не смогу. И это будет не бесплатно.

Разом все предупреждения взрослых всплыли в моей голове мигающе-алыми уведомлениями. Я отодвинулась так, чтобы между мной и женщиной оказался камень. Но она не двигалась, спокойно стоя на одном месте и невозмутимо глядя на меня.

Я не чувствовала в ней угрозы — во всяком случай той, о которой меня предупреждали.

Но иную я тогда распознать не могла.

— А что вы хотите? — рискнула я задать вопрос. Впрочем, нет. Риск был услышать на него ответ и получить время на раздумья. Она дала мне четыре дня.

Через четыре дня одна из терапий не сработала снова — та, на которую были угроханы последние наши сбережения, и к маминой болезни прибавились ещё и финансовые трудности. Бабушка заговорила о переводе в другую школу и переезде в другой район — оба победнее и подешевле. Попытки объяснить взрослым, что есть возможность вылечить маму, натыкались сначала на недоверие, потом на раздражение, а потом даже на пару грозных окриков. Вот после них я снова бросилась в лес.

Она меня там ждала, озвучив условия снова.

Десять лет. С моих шестнадцати и до моих двадцати шести я буду работать на неё. За четыре дня я обдумала эту идею сотню тысяч раз, и раз уж от меня отмахнулись взрослые, то советовалась со всеми своими подругами. А те единодушно сказали мне «Да!».

Я подписала два экземпляра контракта на странной жёлтой бумаге: один женщина оставила мне, а второй забрала, и исчезла на тёмной тропинке, что вела к глухому забору, за которым была промышленная территория.

Врачи говорили, что дело в новых лекарствах, новом подходе, новом методе и даже таскали маму по всяким разным лабораториям и научным консилиумам, утверждая что это всё их усилиями. Родители проявили деловую хватку и неплохо на этом заработали, не только отбив всё, что забрали у них доктора, но и ещё наварились немного сверху. Слово «чудо» так произнести никто и не решился. Но всё это было далеко впереди, а по дороге назад, когда я шла, надёжно спрятав контракт в сумочку с альпакой на длинном ремешке, со мной случился Джексон.

— Попалась! — раздался вопль ровно в тот момент, когда я спускалась по тропинке, ведущей от того самого камня к шоссе, и на меня из-за дерева выпрыгнул мальчишка. Я с перепугу шарахнулась, споткнулась, упала на пятую точку, а он тут же опустился на колени рядом со мной и навис, прижимая мои запястья к земле.

Был канун Хэллоуина. Все веселились — город был ярким, чёрно-оранжевым, весь в прохладном и загадочном тумане по утрам, с ало-жёлто-зелёным ковром под ногами. Осень щедра на краски — куда щедрее весны, и лишь по контрасту с серой зимой весна кажется яркой. Я искренне любила эту прохладу и этот туман, и ковёр из листьев, и этот праздник, который хоть и был не таким важным и пафосным, но нравился мне чуть ли не больше, чем Пасха и Рождество.

Но прижиматься к влажному пласту из листьев и хвои, наверняка ещё и грязных от сырой лесной земли, да ещё и с нависшим над собой мальчишкой было ни капли не весело.

— Помогите! — заорала я что было мочи в надежде, что та женщина ещё не ушла.

Отреагировал мальчишка странно — он удивился. Отпустил меня и сел рядом, глядя на меня круглыми глазами. Я села тут же, стараясь отползти от него как можно дальше.

— А ты чего на помощь зовёшь? — с любопытством спросил он.

— А ты чего на меня напал?

— Так ты же ведьма! — возмутился он и кинул в меня шишкой. Шишка не больно попала в плечо, хотя с такого расстояния промахнуться было трудно и он вполне мог запулить её мне в глаз. Настало моё время удивляться.

— Ты идиот? Ведьм не бывает!

— Врёшь! Я видел!

— Что ты видел, придурок?!

— Как у тебя глаза светились фиолетовым! — кажется, мы сами не поняли как, но снова оказались в той же позе — я на земле, с прижатыми запястьями, а мальчишка нависал надо мной, крепко их держа.

Его слова меня повергли в шок. Своих-то глаз я не видела, и в эту фигню поверить не могла ну никак. Глаза у меня как глаза — светло-карие, хоть и не самый частый цвет в Корее, но не такая уж и редкость. Зато у парня глаза были чёрными и блестящими, как две маслины, и пронзительными, будто он мне своим взглядом под кожу пытался забраться.

— Я тебя видел здесь поза-поза-поза-вчера, ты за камнем сидела, а потом вышла, и сегодня тоже видел с той аджуммой, и у вас обеих глаза были фиолетовые! — торжествующе прокричал он мне прямо в лицо.

Я снова захотела разреветься. Глаза у той тётки были светло-серые, не было там ничего фиолетового, и я была уверена, что мои — тоже самые обычные, светло-карие. Но в голосе глупого мальчишки звучала стопроцентная уверенность, и это почему-то было жутко обидно — впридачу к больной маме, расстроенной бабушке, и очень-очень уставшему папе. Я не хотела быть сейчас ведьмой, потому что только этого мне сейчас и не хватало.

— У меня мама умирает, — тихо, стараясь сдержать готовые вновь хлынуть слёзы, прошептала я сдавленно, и мальчишка немедленно меня отпустил. Кажется, он струхнул — будто это я тут умирала, а не мама. Он посидел на корточках пару минут, пока я медленно поднималась и пыталась убрать под воротник растрепавшиеся волосы. А затем тоже встал и стал чистить моё пальто от налипших листьев.

— Ты колдовала, чтобы её спасти? — спросил он мирно и немного испуганно. Я, наконец, смогла его толком разглядеть. Кажется, он был чуть старше меня, и на полголовы всего выше. У него был маленький синяк на подбородке и царапина на ухе, а недалеко я заметила брошенный скейт — явно его.

— Я не колдовала! Я не ведьма! — опять раздражённо крикнула я. Ну как этому дураку это доказать? Но он только насупился, бросив на меня недобрый взгляд и опять не поверив. — Зачем ты вообще ловил ведьму? — раздражаясь от этого недоверчивого взгляда всё больше, я отступила назад, избегая его рук. А он вдруг засунул их в карманы, чуть склонил голову и прищурился — совсем не по-мальчишески, а как-то так по-взрослому, с внезапно проснувшимся странным интересом в почти чёрных, как угольки, глазах. И голос у него вдруг поменялся, став разом низким и игривым, будто он пытался флиртовать, точно так, как я иногда видела в кино.

— Желание загадать хотел, — уголок губ приподнялся вдруг в хитрой улыбке. — Говорят, если ведьме загадать на Хэллоуин желание, она обязана его будет исполнить. А если в другой день, то запросто обманет.

— Какое желание? — спросила я, оглядывая себя. Сумочка валялась где-то позади меня, но я про неё совершенно забыла, расстраиваясь из-за грязных пятен на пальто. Бабушка будет ругать — скажет, что на новые вещи теперь денег нет, и купить мы их сможем не скоро, и эти надо беречь. Из-за всего непонятого и неприятного, что происходило вокруг меня, включая этого дурацкого мальчишку, опять захотелось плакать. Вопрос я задала на автопилоте — ответ меня не интересовал. Но мальчишка вдруг смутился почему-то, отступил назад, опустив голову и подбросив носком кроссовка ворох листьев.

— Никакое, — нехотя буркнул он нормальным голосом, глядя на меня исподлобья. — Раз ты не ведьма, всё равно же не выполнишь, так?

Его неуверенность вдруг придала уверенности мне. Я бросила короткий взгляд на него, но он на меня не смотрел, отступив на пару шагов. Проход к шоссе, от которого прямая дорога к моему дому, был свободен. Я рванула вниз по тропинке со всех ног.

И не удержалась, остановилась внизу, развернулась назад. Мальчишка стоял там же, глядя на меня и чуть выставив вперёд руки — будто пытался поймать, если я вдруг споткнусь.

Бесшабашная храбрость и адреналин ударили в голову, заставив меня его всё-таки поддразнить.

— Раз поймал — надо было загадывать, трус! — заорала я и, уже не оглядываясь, бросилась домой.

Глава 2

— Поймал! — прошептал мне на ухо глубокий и низкий мужской голос.

То был разгар августа — прохлада, напоённая росой по утрам, таинственные, плотные сумерки вечером, с закатами, рисующими густой цветной гуашью на облаках. И жара днём — палящая, тягучая, заставляющая искать тени в парке, под густыми кронами деревьев, хотя так от школы до дома на двадцать минут дольше, чем по закатанному в бетон душному проспекту. Звук катящегося за мной скейта прорвался даже сквозь наушники, отвлекая от переписки и вынуждая шарахнуться в сторону. Неудачно — корень дерева в траве заставил ногу соскользнуть, и я стала падать, неуклюже заваливаясь набок. Но не успела даже вскрикнуть, как талию обхватили чьи-то руки, вернув равновесие, а спина на мгновение прижалась к чьему-то торсу позади. Наушник вылетел, а в ухо раздалось то самое «Поймал!». Скейтбордист меня тут же отпустил, обошёл и замер передо мной, насмешливо и смутно знакомо блеснув сверху вниз чёрными глазами. И произнёс негромко:

— Привет, ведьмочка.

Меня разом, как радужным пузырём, накрыло воспоминанием. Ало-жёлтая осень, запах подвявшей зелени, сырой ковёр из хвои и листьев, мальчишка, кричащий на меня… и ужас от близкой гибели самого дорогого человека на земле.

Я была не рада этим воспоминаниям. И мальчишке этому дурацкому тоже была не рада. Узнать я его узнала, но здороваться не хотела.

— Чего молчишь? — изумился он. — Язык проглотила? — в его голосе слышались едва заметные нотки превосходства. Он точно оказался старше и я лишь молча то ли кивнула, то ли дёрнула головой в знак признательности. А затем попыталась его обойти, пряча растерянность и смущение за опущенными веками, а он растерянно отступил в сторону, удивившись моему насупленному виду. Но не отстал:

— Я Джексон, — сказал он, пристраиваясь сбоку. Я ускорила шаги, мучительно пытаясь понять, что ему от меня надо. — Ты меня не помнишь?

— Помню, — нехотя буркнула я. Как и то, что он ловил ведьму для исполнения своего какого-то дурацкого желания.

— Эй, кто так разговаривает! Я тебе упасть не дал вообще-то!— возмутился он. Я, не сбавляя шага, чисто на автопилоте изобразила реверанс в его сторону и ускорила шаги опять. То, что я чуть не упала тоже из-за него, я озвучивать не стала – у меня от волнения, смущения и немного страха язык прилип к гортани. «Дурацкий мальчишка» был теперь выше меня на голову, не слабо так раздался в плечах и насколько я успела заметить при одном мимолётном взгляде, обладал на удивление привлекательными чертами лица.

Ещё чуть-чуть и я бы бросилась в позорное бегство.

Но он не дал, перехватил за локоть и развернул к себе лицом. Мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Чёрт, и правда. Очень привлекательными. Правильными, мужественными – такие только в кино снимать. В ролях идеальных положительных героев.

— Ты меня что, боишься? — он смотрел на меня удивлённо. Кажется, до него не доходило, что в обе наши встречи он меня попросту пугал: когда в первый раз уронил и заявил, что я должна исполнить желание, и сейчас, когда мы оба в почти безлюдном парке и восемнадцатилетний здоровый парень всяко больше шестнадцатилетней девушки. Но, наверное, догадался об этом по затравленному взгляду, потому что тут же отпустил руку и отступил, пытаясь сказать.

— Я не сделаю тебе ничего…

Я не дослушала, рванув от него со всех ног. Мне было до ужаса неловко, до ужаса страшно и вообще, меня рвал на части такой клубок эмоций, что я предпочла задыхаться от бега и адреналина, чем в нём запутаться.

Но всё-таки, несясь сквозь редкий лес, где низких кустов было больше, чем травы, я услышала вслед его крик.

— Симона Льюис!

Преследовать он меня всё-таки не стал.

Экая глупость — перевестись в другую старшую школу на последний учебный семестр, но Джексон, однако, именно её и сделал. Девчонки не могли его не заметить — новенький, высокий, красивый, да ещё и фехтовальщик с золотой медалью — и вовсю перемывали ему косточки. Разглядывая иногда на переменах в школьном дворе статного парня с рельефными руками в майке без рукавов, пришлось признать, что он мне… понравился. Но едва его взгляд скользил в нашу сторону, как я поспешно опускала глаза и прятала их за бордовой чёлкой.

За несколько недель до Хэллоуина он молча поставил на мой столик во время ланча тарелку с моими любимыми запечёнными яблоками – я опоздала и не успела взять себе порцию, их разбирали быстро. А я рискнула подойти к нему после школы и поблагодарить его при всех друзьях. Смешки и подначки парней и его внимательное молчание оказалось вынести легче, чем если бы я это сделала наедине. Да я бы и не рискнула остаться с ним один на один – даже воображаемая сцена такой встречи заставляла мои щёки пылать алым.

Но с тех пор яблоки у меня на столике появлялись всегда и он теперь терпеливо, один или в компании, дожидался меня после школы, чтобы получить своё законное и немного пугливое «спасибо» и полюбоваться моими сверкающими пятками, когда я после этого драпала со всех ног. Смешки его друзей из ехидных превратились в одобрительные - они теперь смотрели на меня с умилением, как на милую домашнюю зверушку, и иногда пытались потрепать по голове. Я не давалась, а сам Джексон не шевелился, держа руки в карманах и с вежливой полуулыбкой внимательно за мной наблюдая.

Кроме почти ежедневной яблочной порции, сам он ко мне больше не подходил. Зато меня теперь при одной мысли о Джексоне (а мысли о нём очень скоро заняли почти всю мою головушку) выворачивало двумя основными эмоциями — желанием и страхом. Но он не настаивал на более близком знакомстве, а мне в жизни не хватило бы храбрости сделать первый шаг.

До Хэллоуина оставалась неделя. Предвкушение праздника плыло в осеннем воздухе вместе с летящими паутинками и медленно опадающим ярким японским клёном. Город был фиолетовым и жёлтым, страшно-нестрашные рожицы и тыквенные оскалы смотрели отовсюду, рождая на губах невольную улыбку. Я тоже была яркой — лазурное пальто отлично сочеталось с горчичным шарфом и бордовыми волосами. И эта яркость почему-то скользила по моим губам лёгкой улыбкой, заставляя чувствовать себя сегодня очень женщиной, со странным томлением и странными желаниями глубоко внутри. Казалось — вот-вот, пара аккордов любимой песни в наушниках, и я взлечу в небо птицей и умчусь куда-то вдаль и ввысь, за неведомыми этому миру чудесами.

Меня приземлили жёстко, всего лишь одним окликом, полузабытым голосом, от которого противные мурашки расползлись от загривка по всей спине.

— Симона Льюис!

Исход дня потемнел разом — он не стал вечером, таким же ярким, как и день, расцветая чёрно-оранжевыми хэллоунскими огнями, а потускнел до обычной серой осенней хмари, тяжёлой и давящей. Тщательно спрятанные где-то в глубине памяти события четырёхлетней давности выплыли наружу сами — лес и камень, царапина и договор, странные светлые глаза (почему-то они в воспоминаниях теперь действительно светились фиолетовым) и вода из пластиковой бутылки.

Женщина стояла, прислонившись к косяку дверей маленькой кофейни, всего в десятке шагов от меня. Мне показалось, что она ничуть с того времени не изменилась — джинсы, толстовка, кроссовки, вот только сумки не было, зато в руках было два стаканчика кофе. Уверенным жестом она протянула мне один. Я думала тогда, что женщина намного старше моей мамы, и только сейчас поняла, как ошибалась. Ей было лет за тридцать на самом деле, не больше. Тогда она показалась мне некрасивой, и я подтвердила это сейчас — лицо было слишком большим, слишком длинным, она чем-то немного напоминала лошадь. И лишь светлые глаза сверкали по-прежнему льдистым блеском. Почему-то от этих глаз меня вынесло больше всего — на мне, желающей чуть приукрасить себя, сегодня были такие же светлые линзы.

На ватных ногах я подошла к ней и взяла стакан. Мне показалось, что язык прилип к гортани — так мне вдруг стало страшно. Потерянный договор железным обручем давил на мозг, сковывая — я не смогла бы признаться в том, что его потеряла, никогда в жизни.

— Зайдёшь? — она кивнула и зашла первой, придержав дверь. Это действительно было приглашение, не приказ — можно было не заходить, развернуться и уйти. Я выдохнула, глотнула кофе, обжигая язык и горло, и это непонятным образом придало мне решимости. И шагнула вперёд.

Этот дом, маленький, двухэтажный, с большими мансардными окнами, притулившийся на самом углу меж зданиями выше и современнее, я знала, хоть мой маршрут здесь пролегал редко. На первом этаже была кофейня со странным названием «Зелёный гладиолус». Помещение внутри было на удивление неуютным — низкие подоконники в двух окнах служили сразу скамейками, пара столиков, стойка, голые стены и огороженный занавеской из блестящих бусин вход, кажется, в гадальный салон. Единственный плюс — запахи кофе и свежей выпечки, дразнящие нёбо так, что потекли слюнки. На одном из столиков булочки и стояли, приглашающе заманивая присесть и угоститься.

— Что вам нужно? — грубо, пересохшим горлом спросила я.

Дети и логика — так себе явления по совместимости. Я была твёрдо убеждена, что помогла маме, но меня уверяли в обратном все, кому не лень. И постепенно из памяти всё стёрлось — женщина со странными светлыми глазами, жёлтая бумага, где-то потерянные алый бактус и сумочка с альпакой. Наша жизнь вернулась в прежнее русло, и никто так и не смог сказать, почему изменилась я, каждую минуту ожидая теперь подвоха — мамина ли болезнь, нарушившая моё безмятежное до этого существование, или ожидание расплаты по контракту, которого я почти и не помнила. Я стала другой — чуть более подозрительной, чуть более наблюдательной, но эти черты характера проявлялись во мне исподволь, постепенно делая замкнутой и настороженной. Мне не снились кошмары по ночам, и не преследовали страхи. Но тянущее чувство вины и неоплаченного долга всё равно угнетало.

А сейчас пришёл час расплаты, и мои ладони стали липкими и холодными от пота. Но кажется, мои страхи были только у меня в голове.

Женщина удивилась моей грубости. Она осмотрела меня теперь совсем пристально, будто сквозь черты лица стараясь не только мысли прочесть, но и выяснить всё моё прошлое с того момента, когда я ручкой вывела аккуратные буквы своего имени на ломкой бумаге.

— Симона Льюис, ты изучила наш контракт? — вопрос был мягким и очень удушающим. Я вспыхнула, как маков цвет, мучительно умоляя себя не краснеть.

Я не могла соврать.

Я не могла признаться.

Я молчала, чуя, как подступают слёзы.

— Да что с тобой? — женщина была искренне удивлена и в её голосе наконец появилось хоть что-то, от чего я могла оттолкнуться. Сочувствие и сопереживание — как тогда, на поляне.

— Я его потеряла, — еле слышно шепнула я в чашку кофе — так тихо, что не услышала свой голос даже сама. Но он всё равно будто прогремел в маленькой безлюдной кофейне, до краёв наполненной сладкими запахами.

Женщина рассмеялась — искренне, негромко и заливисто, чуть постанывая «ох же дурочка», и закрыв ладонью глаза. Я ждала громов и молний небесных, а надо мной всего-навсего смеялись.

— Я-то надеялась, что ты его изучила за это время вдоль и поперёк, и всё удивлялась, что же ты не приходишь, — улыбаясь, и всё ещё хихикая на мою глупость, она поднялась и прошла куда-то за маленькую дверь. Вернулась она со шкатулкой, вытащила оттуда тот, второй экземпляр и протянула мне.

Дрожащими руками, чуть не разлив, я отставила стакан и вцепилась в бумагу.

А через полчаса, перечитав его, наверное, сотню раз, я сидела с круглыми от удивления глазами, не зная, как реагировать и что делать дальше. Мысли путались и только одна была боле-менее оформленной — Мара. Женщину звали Мара. Она так и сидела напротив, внимательно рассматривая меня и с каждой минутой пугая всё меньше. А может, на мой страх повлияло то, что благодаря контракту я, наконец, узнала её имя.

— Я не верю в магию, — угрюмо буркнула я.

— Так и я не верю. Магии точно не существует, — согласно кивнула Мара, и мягко улыбнулась чему-то своему.

— Но я же не ведьма, — жалобно попыталась отрицать я предложенное контрактом.

— Так и я не ведьма, — подтвердила очередным кивком Мара. Вместо сладостей она предпочла солёные орешки, по одному забрасывая их в рот. — Но чудеса случаются всё равно — как бы мы им не сопротивлялись.

Я сама этого не осознавала, но меня впервые за четыре года отпустило подспудное ощущение ужаса.

В контракте не было ничего страшного — я должна была работать на Мару в течение десяти лет. Она не требовала ничего необычного — всего лишь помогать ей по вечерам в кофейне, когда поток клиентов был самым обильным. Она же в это время предполагала сидеть в той занавешенной комнате, гадая клиентам. Работа была несложной даже для подростка.

— Вам просто нужна бариста? — недоверчиво спросила я.

— Ну да, — кивнула Мара. — Если народу немного будет — сиди, делай уроки, я не против.

Я склонила голову. Сомнения всё не отпускали.

— Лучше выскажи, но не мучай себя опасениями, как прошлые годы, — сказала Мара, внимательно глядя на меня.

— Я планировала за это время заработать себе на обучение, — осторожно сказала я. Четыре часа в день у неё, ещё столько же где-то ещё: мне сейчас предстояло решать — деньги или обучение, потому что с учёбой и работой в двух местах сразу я не справлюсь.

— Я не собираюсь лишать тебя денег — твоя зарплата будет такой же, как и в любом другом кафе. А если выручка будет хорошей — то ещё и премии, — спокойно ответила хозяйка кофейни. Я удивилась.

— А смысл со мной заключать этот контракт? Вы же могли просто нанять кого угодно!

— Ну, я же твою маму спасала, а не чью-то ещё.

— Просто… — я помялась, пытаясь сформулировать мысль. — Разве я тогда не могу собрать ту же сумму, что я бы заработала у вас за десять лет и отдать вам в качестве платы?

— А разве деньги помогли четыре года назад, когда ни одна из терапий и операций не сработала? — спросила Мара. И вдруг от её тона, внезапно ставшего холодным, у меня что-то нехорошо сжалось внутри. — Кроме этого, это всего лишь малая часть платы. Настоящая — одна ночь в году, — Мара указала глазами на контракт.

Пункт о ночи стоял вторым, первым были наши имена. Одна-единственная ночь в году, которую я обязательно должна буду проводить здесь, в кофейне. Точнее, не ночь, сутки — с полудня 31 октября до полудня 1 ноября.

Ночь всех святых.

Хэллоуин.

— Сутки раз в год — ночь, когда ты никому не сможешь отказать. Все произнесённые желания должны быть исполнены. И это и есть твоя основная плата по кредиту за чудо.

И вот это меня напугало.

Очень.

Страх противными липкими щупальцами откуда-то из живота расползся по спине, а дойдя до шеи, вдруг переродился — в чистый незамутнённый горящий гнев. Он заставлял меня задыхаться от осознания собственного бессилия.

— Я не собираюсь исполнять прихоти каких-то идиотов, да и ваши тоже! — процедила я сквозь зубы.

Мара вздохнула и прикрыла глаза. Мне казалось, что она начинает выходить из себя — кажется, с воспитанием детей у неё было так себе, во всяком случае, терпения бесконечно мне что-то объяснять у неё точно не было.

— Симона, оглядись. Это кофейня, просто кофейня. Причём в тихом и спокойном районе. Сюда приходят аджуммы и аджосси купить чашечку кофе, и поездить тебе по ушам своими рассказами про детей и внуков. Они рано ложатся спать, и Хэллоуинская ночь — это время, когда сюда забегут один-два клиента, потребовав у тебя всего лишь чашку кофе и чуть подсохшую булочку. Неужели ты правда думаешь, что я собираюсь тебе навредить? Зачем оно мне?

Я не знала и не хотела знать. Четыре года ожидаемой расплаты не прошли зря — я стала дёрганой, злой, нервной и все мои страхи выплёскивались сейчас в недоверии. Я, наконец, нашла врага, с которым можно бороться, и им оказалась Мара.

Я вскочила из-за стола, швырнув контракт ей.

— Я не буду этого делать! — развернувшись, я подхватила сумку, пальто и шарф за самый кончик, и ринулась к выходу. Я ожидала чего угодно — громов и молний, захлопнувшейся и запертой двери, гневного крика в спину, а то и руки (обязательно с костлявыми пальцами) которая схватит меня за плечо. Но настиг меня в неожиданной тишине, нарушаемой лишь моим гневным пыхтением и шагами совсем негромкий голос владелицы этого места:

— Ты не мне делаешь хуже. И даже не себе.

Не оглядываясь, я выскочила и помчалась домой, а слова липким шлейфом тянулись за мной, шёпотом продолжая звучать в ушах. Шарф, выроненный в поспешном бегстве, остался там.

На следующий день мама была бледной, уставшей и испуганной. Её врачу не понравился результат её ежегодного анализа на раковую клетку и тот подозревал рецидив. Маму отправили на повторный анализ, а я, чуть не разревевшись от беспомощности и безысходности, вернулась в кофейню. Мне всё равно нужно было забрать шарф.

Мара ничего не сказала, увидев меня. Молча выложила на прилавок фирменный пакет с аккуратно уложенным туда шарфом. Мы даже не поздоровались друг с другом и это было странно правильно, будто в нашем общении нам не нужно было обозначать кратковременное расставание. Я стояла, насупившись и засунув руки глубоко в карманы, не желая принимать даже свою вещь из её рук.

— Ты специально! — обвинила я её. Все условности, формальная речь, вежливое обращение к старшему — я нарочно грубила ей, надеясь, что моя резкость её оттолкнёт или спровоцирует, даст мне повод разозлиться и не платить по счетам. Я никак не могла смириться.

— Это не я, — спокойно и чётко ответила та, внимательно глядя на меня.

«Это не я» было точно таким же, как и её «да» четыре года назад – уверенно-сияющим и правдивым. В него просто нельзя было не поверить.

И я поверила. Нехотя, болезненно, но поверила.

— Хэллоуин через неделю. Я уже должна буду… — подвесила я в воздухе вопрос. Мара вдруг рассмеялась, и я невольно раскрыла рот. Она смеялась завораживающе — лёгким переливчатым смехом, серебряными звонкими колокольчиками, и стала в ту же секунду такой красивой — со своим слишком вытянутым непривычным лицом и светлыми глазами, что я замерла от удивления.

— Ох, девочка, прекрати ты бояться! Поверь мне, есть вещи и пострашнее, — Мара разулыбалась, вышла из-за прилавка, приобняла меня за плечи и потащила в сторону неприметной дверцы, за которой была маленькая подсобка — там можно было переодеться и оставить вещи. — Да, уже будешь должна. И чтобы ты не навредила сама себе, за неделю я должна научить тебя делать кофе.

Ни фига легче мне от этого не стало.

Но кофемашину за неделю я освоила.

Глава 3

Кофемашина затарахтела негромко, журча ароматным парующим ручейком. Первой клиенткой оказалась бабуля Фиггис, с которой я уже успела познакомиться за предыдущую неделю. Она положила деньги на стол, даже не озвучивая привычный заказ — «американо» с тройной порцией молока и сахаром, и пошла в салон поболтать к Маре.

Понятия не имею, о чём Мара говорила с моим куратором в школе 31 октября — но ровно в полдвенадцатого меня отпустили с занятий, а Мара взяла такси, чтобы добраться до кофейни как можно скорее. Я заразилась её торопливостью, не ныла и ничего не выспрашивала, позволив без пяти двенадцать влететь вместе с ней в кофейню и облегчённо выдохнуть. Я всё-таки жутко волновалась в свой первый ведьминский Хэллоуин. Но на этом сюрпризы от владелицы не закончились.

— Идём, — она провела меня на второй этаж, показав коридор. Оттуда вели арка в большую и светлую гостиную, совмещённую с кухней, и дверь в спальню Мары. Но на этом мы не остановились, поднявшись выше. Мансарда под покатой крышей была немного пыльной, немного захламлённой — ровно до той степени уюта и очарования, которые обязательно должны быть в мансарде любой уважающей себя ведьмы. Это место вдруг мне понравилось — сильно, и я тут же захотела там остаться.

— Располагайся, — приглашающе повела рукой Мара. — На ближайшие десять лет это твоё убежище и твоя территория. Если захочешь, — уже привычно добавила она. Это был пока самый шикарный подарок, который я могла получить — моё собственное, независимое от родителей, уютное место. Я позвонила им, собираясь наплести сказку о проведении Хэллоуина с подругами до завтра, но Мара не позволила соврать. Отобрав властным жестом телефон, она рассказала маме, что в кофейне ей очень нужна помощь именно в эту ночь, пообещала, что Симона будет накормлена, напоена, уложена спать и сделает все уроки, а как только утром поможет убраться после праздника, в целости и сохранности будет доставлена домой — слава богу, завтра выходной и в школу не надо.

Разумеется, ей поверили.

До темноты я успела прибрать мансарду — вымела пыль, пропылесосила, сдвинула потрясающие старинные чемоданы и сундуки в сторону, составив друг на друга вдоль пустой стены — получилось очень красиво. Кровати здесь не было, зато было два старинных скрипучих кресла, просто до обалдения уютных, и красивый журнальный столик между ними. Я устала, но была очень довольна — это место тянуло меня, как магнитом, и примирило в какой-то степени с моим десятилетним «рабством». Если я смогу здесь иногда бывать — это будет здорово. У меня были нормальные отношения с родителями — но какому подростку не хочется иметь свою тайную комнату? А Мара не казалось мне той, кто будет лезть в мою личную жизнь или вмешиваться в мои дела — ну, кроме тех, что касались работы с ней.

Я нервничала, стоя в этот день за прилавком. Но пока всё шло без обмана — люди в возрасте этот вечер, заполненный шумными детьми на улицах, предпочитали проводить дома, а подросткам в нашей кофейне было слишком мало места и слишком мало уюта — пустые стенки, даже нормального селфи не сделать. Немаловажный минус — со связью здесь вообще было плохо, и молодёжь, которая жить не могла без смартфонов, каким-то нюхом чуяла, что вместо приятно проведённого времени за чашкой кофе и лентами в сети их оставят наедине со своими мыслями, и стороной обходили кофейню. Следующие после бабули Фиггис клиенты тоже были постоянными — пара в возрасте, у которой единственный сын уехал в колледж, и которые скуку дома развеивали ежевечерним походом в «Зелёный гладиолус». Они тоже привычно заказали два латте, и я в первый раз что-то почувствовала — слабый отголосок беспомощности и невозможности отказать. Я никак не сопротивлялась ему, но вдруг поняла, что не смогу больше сделать ничего, пока не поставлю перед ними две чашки кофе и тарелку с выпечкой. Всего лишь слабый отголосок — но именно потому что он был слабым, я вдруг отчётливо поняла, как это работает.

— Испугалась? — Мара подошла ко мне, едва пара ушла. Она внимательно смотрела на меня, будто пытаясь уловить ложь, если я буду храбриться, но я даже не пыталась, просто кивнув головой. — Я обещаю, что постараюсь изо всех сил не допустить, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Но и ты не влипай в неприятности.

Я кивнула второй раз.

Меня вдруг отпустило — как не отпускало уже последних четыре года. Я поверила ей окончательно.

Джексон вломился в кофейню после полуночи. Кажется, он был слегка пьян — глаза подозрительно азартно блестели. А ещё он нацепил приличных размеров рога и дурацкие маленькие красные крылышки на спину. С его милой и одновременно мужественной мордашкой даже непонятно было, кого он больше изображал — то ли очень злючего ангелочка, то ли очень кавайного чертёнка. Впрочем, мне было всё равно — я перепугалась по-настоящему. Он притормозил у дверей, уставившись на меня, а затем вдруг облизнулся и обвёл взглядом пустое кафе.

— Привет, — к барной стойке он подошёл медленно и настороженно, фактически подкрался, как хищник к добыче, и уселся на стул. — Я думал, у вас сегодня будет аншлаг.

— С чего это? — его слова ввели меня в ступор, а на его приветствие я лишь слабо кивнула. У меня ладошки вспотели и язык прилип к гортани — от страха и волнения одновременно.

Он опять огляделся, теперь уже очень растерянно.

— Ну, тут всё такое ведьминское… — он вяло махнул рукой вокруг, а я посмотрела на него, как на идиота. Магического антуража здесь было ровно ноль, как, впрочем, и какого либо другого. Единственной вещью, претендующей на хэллоуинское украшение, была гирлянда, повешенная Марой на полки с баночками кофе позади стойки. Стеклянные оранжевые тыквы рассеивали рыжий свет по всему прилавку и немного слепили глаза каждый раз, когда я поворачивалась за очередным сортом кофе. Мара на моё возражение лишь пожала плечами и попросила потерпеть до завтра, а на вопрос, не является ли гирлянда магической, закатила глаза и тяжело вздохнула. А в остальном — это было просто помещение, укомплектованное нужным количествам мебели, без претензий на какой-либо стиль.

— Например, что? — спросила я, по-глупому не сдержавшись.

— Например, ты, — он вдруг разом обрёл уверенность, опираясь на скрещённые локти и наклоняясь вперёд. — Где метла и шляпа?

— В другом измерении! — фыркнула я, мгновенно раздражаясь и расставаясь со страхом. Он меня выбесил — хотя бы тем, чёрт возьми, что в конечном итоге оказался прав — сегодня я была ведьмой. — Будешь что-нибудь заказывать?

Мара натаскивала меня неделю — всю неделю я зазубривала до автоматизма одну простую и вежливую фразу.

— Ни «что вы хотите?», ни «что я могу вам предложить?» и ни «чем я могу вам помочь?», — терпеливо объясняла она мне. — Любая из этих фраз потенциально опасна — она даёт простор воображению. «Будете» подталкивает человека к решению по типу «да» или «нет», «что-нибудь» отправляет его к ассортименту, «заказывать» предопределяет его действия. Он не думает больше ни о чём, кроме кофе и булочек, или понимает, что заказывать не хочет. И не вздумай расстраиваться, если клиент уйдёт — продать как можно больше кофе не входит в приоритеты этого заведения. Особенно в Хэллоуин.

Джексон не купился. Он продолжал пристально смотреть на меня — тем самым взглядом, который первый раз у него появился четыре года назад — игривый и немного расчётливый. И молчал — слишком долго для обычного заказа. А затем вдруг вздохнул и опустил глаза, но тут же поднял их снова, но уже не горящие, а обманчиво-спокойные.

— Сделай мне, пожалуйста, кофе.

— Какой? — буркнула я, отворачиваясь и доставая стакан.

— На твой вкус, — прилетело мне в спину. А меня накрыло внезапно той самой слабостью. Я будто со стороны видела, как моё тело уже привычно заряжает кофемашину, вливает на дно стакана чайную ложку Амаретто, высыпает полпакетика сахара и ставит его под ароматную струйку. Джексон молчал, сверля мою спину взглядом.

— Твой кофе, — коротко проинформировала я, накрывая стакан крышкой и поставив рядом с его рукой. Он вытащил бумажник, достал оттуда купюру и положил на прилавок. Но едва я протянула руку, чтобы взять деньги, как он накрыл мою ладонь своей.

— Хочешь меня угостить? — он снова наклонился, пристально всматриваясь мне в глаза. У меня сердце ухнуло вниз, а затем взвилось обратно и зачастило пулемётной очередью. Кровь прилила к щекам — они пылали так, что положи туда бекон и он бы разом подгорел. Я еле слышно охнула, потому что делать я этого не хотела, но …

… но и слабостью меня не накрыло. Она будто затаилась где-то глубоко в теле, выжидая…

… его окончательного решения. Он пока не желал — лишь только спросил.

— Если этого не сделает Симона — то я с удовольствием, — прервал нас густой тягучий голос Мары и я обрадовалась ему, как ничему ещё в жизни. Джексон убрал руку и растерянно сморгнул, а Мара улыбнулась, добавив мягко и даже немного игриво: — Грех не угостить такого красавчика.

Ей удалось вогнать его в краску, но, проходя мимо меня за прилавок и возвращая ему купюру, она незаметно мне подмигнула.

— Я… — Джексон сбился и закашлялся. — Спасибо, вы очень любезны, но я заплачу, — он вернул купюру Маре и та беспрекословно её взяла, забросив в кассу. А парень встал, молча кивнул нам обеим и поспешно вышел.

— Твой поклонник? — со своим спокойным любопытством в голосе спросила Мара.

— Не… не совсем, — я едва перевела дух — оказывается, всё это время я еле дышала. — Тётушка, а если кто-нибудь узнает, что мы ведьмы… и что нам можно вот так отдать приказ… то… что делать? — запинаясь, спросила я.

Мара только вздохнула.

— Держаться от таких людей подальше.

Две недели, две грёбаных недели после Хэллоуина я нервничала, злилась и сходила с ума. Кажется, мозг, избавившись от одной причины беспокоиться, нашёл с десяток других. Я нервничала и дёргалась из-за клиентов кафе – мне казалось, что одолевшая меня в Хэллоуин слабость проявится в любой момент, заставляя меня делать то, что я пока делала по собственной воле. Но если этот страх со временем проходил, то его место занимали другие. Я стала дико стала бояться почти… всего.

Я боялась, что мои родители узнают о контракте, о мамином чудесном выздоровлении и моём десятилетнем рабстве. Меня не успокаивало даже то, что бабушка стала завсегдатаем гадального салона Мары, с умилением любуясь на работающую внучку, болтая с владелицей «Зелёного гладиолуса» обо всё подряд и ни о чём не догадываясь.

— А если они догадаются, тётушка? – спросила я у Мары как-то раз, когда из-за пронзительно воющего ветра за окном вечер был особенно неприятным. А мне ещё по этому внезапно наступившему холоду и сырости предстояло идти домой.

— Не догадаются.

— Почему???

— Никто не верит в ведьм на самом деле.

— А если я им расскажу? – подкусила женщину я. Непонятно зачем, но я всё время испытывала её нервы на прочность колкими вопросами. Она спокойно отнеслась к «тётушке», никак меня не поправив, и кажется, именно с того момента я по-детски стала её доставать. Меня немного бесило её вечное умиротворяющее спокойствие – хотелось его разбить, чтобы она тоже разозлись или наорала на меня. Всё-таки моё нервное состояние не проходило даром.

— Тебя пошлют лечиться.

Эти её разумные и рациональные ответы бесили вообще до визга. Даже несмотря на то, что они же и успокаивали.

Я боялась, что обо всём узнают подруги. Они и так к исходу месяца стали подозрительными и обвинили в том, что я нашла себе парня, но молчу и не рассказываю им. Обвинение было серьёзным и им признаваться пришлось – хотя бы в том, что нашла себе работу. Половина пренебрежительно фыркнула – эти давно подрабатывали сами и было бы что скрывать, вторая, не имевшего такого бесценного опыта в своих обеспеченных жизнях подняла ор до небес. На выходных они всё-таки устроили мне внезапный визит в кофейню, но пробыли там недолго: из-за строгого взгляда Мары, который преследовал их из-за откинутой занавески гадального салона; из-за обстановки, которая не была ни милой, ни уютной; но больше всего из-за отсутствия нормального сигнала, когда селки пришлось запасать впрок вместо того, чтобы отправить их тут же, на месте. Едва они ушли, я вдруг с облегчением рассмеялась. Подружки внезапно мне показались совсем детьми, маленькими и глупенькими, по сравнению с ужасно взрослой мной. Я будто на следующую ступень взобралась, и почему-то смотрела теперь на них немного сверху вниз.

Но «держаться подальше», следуя совету Мары, у меня не получалось, как я ни старалась. Меня поочерёдно при виде Джексона накрывало то волнами паники, то какого-то дикого упоённого восторга, так что я еле сдерживалась, чтобы не заорать от переполнявших меня эмоций, и лишь крепче сжимала кулаки. Ладони были исчерканы в эти дни следами от ногтей — так сильно я вдавливала их в кожу, чтобы хоть как-то справиться с собой.

Я с ума сходила эти две чёртовых недели из-за него и по нему. Мою ладошку до сих пор жгло при одном воспоминании о его руке, накрывшей её тогда на прилавке. А блестящие чёрные глаза, казалось, преследовали вообще каждую минуту. Я была уверена, что он знает абсолютно всё, и только и ждёт момента, чтобы загадать своё дурацкое желание. Ведь времени его придумать у него было достаточно, и то этого становилось до коликов страшно. Я попеременно считала его то ангелом, то дьяволом, и меня собственное тело предавало раз за разом при мыслях о Джексоне, то желая сжаться до размеров незаметной букашки, то расправить крылья и взлететь. То, что до следующего Хэллоуина ещё год, меня никак не успокаивало.

А сам Джексон, кажется, всё-таки меня преследовал.

Я не могла больше его присутствие в нашей столовой (что старшекурснику делать на нашей половине школы?) или его зависания на лавочках во дворе после уроков (мои занятия заканчивались на полчаса позже) считать случайностями. Но он ко мне не подходил — хотя девчонки говорили, что видели, как он не раз шёл за нашей компанией по проспекту. Я никогда не оглядывалась, боясь, что они правы.

В тот день я задержалась, разбираясь с громоздким макетом для проекта по экологии, который учитель позволил мне оставить в классе заранее. Я собрала его, прибрала за собой, заперла класс и помчалась сдавать ключи вахтёру. Но едва я вывернула к лестнице, мне навстречу поднялся с подоконника Джексон.

Надо ли говорить о том, что сердце у меня ухнуло в пятки?

Он замер напротив, засунув одну руку в карман, держа во второй пакет, не стараясь меня как-то задержать или остановить, и просто ждал — терпеливо и с мягкой насмешкой в уголках губ.

— Привет, — невозмутимо поздоровался он, а я вдруг задохнулась от внезапно нахлынувшего гнева. Серьёзно? Так банально до скрипа — привет? Я ждала чего угодно, каких угодно слов, но все они сводились к его заявлению «Ты моя!» и менялся только тон. В моих мыслях он был то злобным и торжествующим, подразумевающим, что я буду его девочкой на побегушках, послушно исполняющей все его приказы, то сладострастным и влюблённым, вызывающим томление во всём теле и полный сумбур в голове, потому что я не знала, что делать в этом случае. Чёрт, я же приличная девушка! Или не очень?

Но банальное «привет»….

Я начала медленно пятиться. Паника медленно, но верно начинала зашкаливать, грозя снести крышу к чертям. Он сделал полшага вперёд и замер, глядя, как я прошла короткий коридор и упёрлась в стенку. Джексон часто заморгал и выражение лица у него стало растерянным. Наверняка я смотрела на него как испуганный зверёк, загнанный в ловушку. Такой я себя и ощущала, потому что единственная тропинка к выходу вела мимо него, а я бы не рискнула пройти там ни за какие пряники в жизни.

— Чего тебе? — грубо и зло рыкнула я — ни о какой вежливости даже речи сейчас не шло, у меня голос и так был как воронье карканье.

Парень растерялся окончательно.

— Эээ поговорить? Спросить «Как дела»? Как прошёл Хэллоуин? А ещё я хотел… — он начал приподнимать руку с пакетом.

— В задницу засунь свои хотелки! — заорала я. С его стороны ещё неуверенных полшага вперёд были ошибкой — страх от этого его «я хотел» заполонил весь мой разум, и всё нервное напряжение двух недель прорвалось в этом безумном крике. Джексон остановился, округлившимися от изумления глазами рассматривая мою нервно дёргающуюся тушку. А мне адреналин от страха ударил в голову окончательно, я рванула мимо него торопливым шагом, успев провизжать на ходу:

— И вообще, держись от меня подальше!!!

Швырнув ключи вахтёру, я ринулась вперёд — через парк, в противоположную от дома сторону. По моим щекам текли и струились слёзы — я осознала, как выглядела со стороны, там, в коридоре — как безумная рыча и ощерившись на парня, который всего-навсего поздоровался. Почти на автопилоте влетев в мансарду «Зелёного гладиолуса», я рухнула на колени перед креслом, горько-горько разревевшись. Я не знаю, сколько прошло времени, но обнаружила я себя накрытой уютным вязаным пледом. Время моей работы давным-давно началось. Поспешно вскочив и умывшись, я помчалась вниз.

Мара прощалась с клиентами, выпроводив их за дверь. А мне кивнула за столик, где уже стояли выпечка и мой любимый латте с каплей Амаретто.

— Я рада, что ты наконец-то созрела поговорить, — заметила она, присаживаясь напротив. Я из чистого упрямства впилась зубами в булочку, решив молчать как партизан.

— Ты нервничаешь, паникуешь, раздражаешься и злишься. Ты считаешь, что жизнь твоей матери не стоит десяти… ох, извини, уже девяти — ночей раз в год?

Я считала, что она стоит хоть всех моих ночей все десять лет подряд, но … избавиться от страха за себя не могла.

— Нельзя просидеть всю жизнь в раковине, — наставительно сказала на это Мара. — Кроме этого, раз уж у тебя всё так плохо, я тебя не держу — в кафе работать вовсе не обязательно, кроме Хэллоуинских суток. Остальное время делай, что хочешь.

А вот от этого стало вдруг обидно. За три недели я уже успела привыкнуть и к вроде неуютному на первый взгляд помещению, к обалденным запахам кофе и выпечки, милым и спокойным постоянным клиентам, а главное, к той мансарде наверху, где я только что так сладко смогла выплакаться. Разве получилось бы у меня это дома?

— Ну и что же тогда тебя довело до такой истерики, если не я? — спросила Мара, будто я ей и правда отвечала. Я поджала губы, быстро откинула крышку со стакана, и сделал обжигающий глоток. Слёзы на глазах у меня точно появились от горячего кофе, а совсем даже не от мыслей о Джексоне.

— А-а-а, — понимающе протянула Мара и мне это опять чертовски не понравилось. Читать мои мысли — мы так не договаривались. — Ну извини, дорогая. Я могу решить практически все твои проблемы — кроме тех, которые ты можешь решить сама — словами через рот.

И ласково потрепав мою макушку, женщина скрылась в гадальном салоне.

Совет не пригодился — Джексон больше ко мне не подходил. Иногда я ловила на себе взгляд тёмных глаз, но едва я поднимала свои, чтобы с вызовом на него ответить, как он отворачивался. Зима вступила в свои права, выпал первый снег, обесцветив город до чёрно-белых тонов. Пролетело почти весёлой вечеринкой Рождество, ещё одной, поскромнее —Новый год. Почти — ни на одной из них не было Джексона. Мои страхи побледнели и выцвели, как яркие осенние краски за окном, покрываясь толстым пушистым слоем снега. Я предчувствовала, что они весной покинут меня совсем вместе с талой водой.

Но в один прекрасный день осознала, что времени ждать весны у меня нет.

Девчонки сплетничали вовсю — и одна из сплетен касалась Джексона. До конца семестра оставалась неделя, и подруги перемывали фехтовальщику кости очередной раз, а я невольно подслушала местную всезнайку. И у меня сердце разочарованно ухнуло вниз. Он снова переводился – на сей раз в столицу, где рассчитывал после школы поступить сразу в колледж.

Ладно, я даже не знала, где он жил, у меня не было ни одного его контакта, но если бы Джексон стал студентом в нашем местном колледже, то шанс с ним столкнуться у меня оставался, но столица?

Я не выдержала и вылетела из корпуса. Но по-настоящему набраться храбрости, чтобы найти его и поговорить смогла только через три дня. Мне не повезло — в библиотеке он сидел не один, но я всё-таки робко подошла, коснулась плеча и кивнула в сторону двери на его очень недоумённый взгляд. Хорошо, что шуметь в библиотеке нельзя — но смешки и улыбки его одноклассников всё равно прилетели мне в спину, заставляя щёки неудержимо алеть.

Мы отошли к окну в конце коридора. Я молчала и мялась, пытаясь собрать мысли в кучу, а он смотрел спокойно и внимательно, в паре шагов меня, с бесконечным терпением ожидая объяснений.

«Словами через рот» — припомнила я слова Мары и выдавила наконец:

— Прости.

— За что? — тут же живо поинтересовался он, а его глаза, кажется, довольно блеснули. Это не было насмешкой. Мне показалась, что он радовался тому факту, что я вообще с ним заговорила.

— Я … я была невежлива с тобой, — я не отрывала глаз от пола, боясь его реакции.

— Прощаю, — ровным тоном отозвался Джексон. Я вдруг оценила его тактичность — он не насмехался, не ёрничал, не умничал и не издевался. Мало у кого хватит терпения и выдержки слушать глупую нервную малолетку. — Это всё, что ты хотела сказать? — бесконечно мягко уточнил он.

Я наконец-то рискнула посмотреть прямо ему в глаза. Спутанный клубок мыслей в голове подкинул лишь одну ниточку для дальнейшего разговора — и я за неё потянула.

— Ты сказал, что что-то хотел … тогда … что? — я едва ли смогла выразить сейчас свою мысль более чётко. Но он меня понял.

— В коридоре? Когда ты сдавала экологию? — он дождался от меня изумлённого кивка — надо же, знает, чем я тогда занималась. Но ответа не последовало. Он рассматривал меня очень внимательно и я снова стушевалась под его взглядом. А он вдруг усмехнулся, сделал один широкий шаг вперёд, разом сократив расстояние между нами. И положил ладонь мне на щёку. Я ахнула — меня вогнало в краску мгновенно, и щека под его ладонью, наверное, обжигала. Слюна во рту застряла, не желая никак сглатываться, и мне показалась, что я сейчас задохнусь. А он, кажется, наслаждался моим этим диким смущением, потому что улыбка лишь одним уголком губ не сходила с его лица. Он вдруг наклонился к моему уху и прошептал — совсем тихим, интимным шёпотом, от которого мурашки разбежались по шее и спине:

— Маловата ты для моих хотелок — подрасти немного, — низкий глубокий голос ввёл меня в ступор, а глаза будто бы стали закрываться сами. Но этого Джексону показалось мало, его горячие губы коснулись щеки, прижались в коротком и влажном касании, чуть не доведя меня до обморока. И он ушёл — вот так просто, развернулся и двинулся своей этой упругой спортивной походкой прочь.

Я поспешно облокотилась на стену.

Мне хотелось визжать, провалиться сквозь землю, упасть в обморок и оказаться на другом конце планеты одновременно. Но из ассортимента доступных мне действий я могла лишь отдышаться и медленно двинуться к раздевалке.

Ведь я не настоящая ведьма.

Глава 4

Будь я настоящей ведьмой, я бы обязательно что-нибудь наколдовала, и это «что-нибудь» было бы непременно дурацким. Но требование Джексона подрасти немного запало мне в душу, заставляя мечтать о несбыточном прямо сейчас. Например, стать на два года старше. Или оставить на второй год в школе Джексона. Или наоборот — сделать себя умной настолько, что пропустить старшую школу и поехать вслед за Джексоном в другой город. Ну или наших родителей сделать предводителями мафиозных кланов, которым срочно для обретения перемирия приспичило поженить собственных детей. Ладно, я не хочу в мафию — просто до неприличия богатыми, и поженить нас надо было бы для…

Наверное, хорошо, что я всё-таки не настоящая ведьма.

Джексона с того разговора я больше не видела. Кажется, он и правда уехал, даже подружки-сплетницы перестали о нём трепаться.

А у меня оставались последние пара лет в старшей школе, и вроде как наступало время определиться со своим дальнейшим жизненным путём. В голове царил хаос и Джексон — мне было не до выбора будущей профессии. Но кое-как собрав мысли в кучу, я всё-таки решилась выбрать свою любимую экологию — природу я любила и её защите была готова посвятить жизнь.

- Опять замечталась? – спросила Мара, чуть толкнув меня под руку. Я поспешно вытащила кексы из печки. Весна была в самом разгаре – зелень где-то ещё только проклёвывалась, а где-то уже цвела буйным цветом. Народу в «Зелёном гладиолусе» по вечерам было много – гулять в отличную погоду с кофе и булочками на вынос хотели все, даже пожилые и степенные обитатели этого тихого квартала.

Джексона с того разговора я больше не видела, за последнюю неделю ни разу с ним не столкнувшись. Кажется, он и правда уехал – во всяком случае, никто их моих подружек-сплетниц настолько близко с ним знаком не был, чтобы знать о нём хоть что-то. Над моим желанием управлять временем Мара посмеялась и уточнила, действительно ли я хочу, чтобы Джексон стал настолько тупым, чтобы провести ещё год в школе? И как я себе представляю сдать все экзамены всего лишь за лето и для поступления в колледж в том числе? Ученицей я была хорошей, но не так чтобы слишком.

- А чудо? – робко спросила я и получила ещё одну порцию негромкого смеха.

- Чудо – это если ты возьмёшься за книги в мансарде. Заодно перестанешь требовать по-настоящему невозможного, - улыбнулась Мара и скрылась с очередным клиентом в гадальном салоне.

В тех сундуках и чемоданах, что я составила вдоль стенки, действительно лежали книги. Честное слово, такой бессмысленной коллекции я не видела ни у кого, потому что копия «Молота ведьм» валялась там вперемешку с «Иствикскими ведьмами», Терри Пратчетт мирно соседствовал со Стефани Майер, и всё остальное было тоже из разряда мистики и дарк фэнтези.

- А комиксами их заменить нельзя? – недовольно пробурчала я вслед, но Мара, как всегда, услышала.

- Да хоть мультиками – если найдёшь подходящие по настроению, и правильно донесённую до тебя основную идею, - улыбнулась она через плечо.

- Так чтобы уловить эту самую основную идею, мне надо их сначала прочитать! – тут же возмутилась я.

- Вот именно! – наставительно подняла палец Мара и скрылась за занавеской.

- Вот блин, - расстроилась я.

У меня оставались последние пара лет в старшей школы, и вроде как наступало время определиться со своим дальнейшим жизненным путём. В голове царил хаос и Джексон – мне было не до выбора будущей профессии. Но кое-как собрав мысли в кучу, я всё-таки решилась выбрать всё, более менее связанное со своей любимой экологией – природу я любила и её защите была готова посвятить жизнь. Сообщив о своём решении родителям, я совершенно внезапно наткнулась с их стороны не на привычное мне одобрение в принятии такого взрослого решения, а странные переглядки друг с другом.

- Пойдём поговорим, - предложила мама, беря меня под руку и уводя в гостиную.

- Есть ещё один вариант того, как ты проведёшь свою жизнь, - мягко сказала она, когда мы втроём там расселись.

- Есть одна хорошая семья, - начал отец и я тут же начала задыхаться от возмущения, понимая, куда он ведёт. - И не пыхти заранее, как ёжик, это предложение подумать, а не приказ, и даже не просьба. Их сын сейчас учится за границей, так что у тебя есть время не только на раздумье. Ты даже успеешь закончить колледж. Просто один из наших советов – возможно, специализация по ведению домашнего хозяйства тоже не так уж плоха.

- Замужество? – я действительно шумно дышала через нос, злясь на обычно понимающих родителей за то, что они мне осмелились вообще такое предложить. Разумеется, про идею с мафией, бешеным богатством и необходимости свадьбы между наследниками по дурацким причинам я уже забыла. Ведь женихом-то был не Джексон.

- Мы ни на чём не настаиваем - тут же добавила мама. Я, хоть и действительно перестала пыхтеть, но сидела с крепко сжатыми кулаками и свёрнутой внутри злостью. – Ты свободна – как в выборе профессии, так и своего избранника. Просто когда будешь рассматривать варианты – учти и этот. Он хороший парень, ненамного старше тебя. Возможно, у вас всё и сложится. А теперь иди, пожалуйста, и сбрось свою необоснованную злость куда-нибудь ещё.

Я так и сделала, разнося виртуальных врагов и изо всех сил ненавидя родителей целых два часа. В «Зелёный гладиолус» я пришла уже спокойной и задумчивой, а четыре часа работы странным образом вымели из головы все недовольные мысли. Родителям дома я пообещала подумать над их предложением, хотя Джексон в моей голове совершенно отчётливо был против. Я к нему присоединилась и мы дружно похоронили эту идею.

Весна звенела капелью, набухала клейкими почками, буйно цвела и одуряюще пахла, а флиртующих со мной мальчиков становилось всё больше. Я за прошедший год как-то вдруг подросла, оформилась, теряя день за днём свою детскую неуклюжесть и наконец-то начала нравиться самой себе. Волосы у меня теперь были черными, с синими и белыми прядями спереди, и я с удовольствием носила всё чаще светлые цветные линзы. Джексон в голове уходил куда-то на задний план, постепенно стираясь и забываясь. Лето было радужным и тёплым, любимая осень — такой же яркой и прекрасной, как всегда, и лишь наступающий Хэллоуин заставлял иногда сердце сжиматься в нехорошем мимолётном страхе.

Всё было точно так же, как и в прошлом году — Мара явилась с утра к директору и отпросила меня с уроков, а затем посоветовала идти поспать до темноты — вдруг ночь окажется неспокойной. Я так и сделала, проснувшись, едва последние лучи закатного солнца пробились в окно, отразившись от стёкол небоскрёбов, окружавших «Зелёный гладиолус». Я быстро привела себя в порядок и спустилась вниз, разминая затёкшую шею. Надо бы притащить всё-таки сюда какой-нибудь шезлонг или даже кровать — кресла были удобными, но просто поваляться тоже хотелось.

Мара с откинутой занавеской сидела в гадальном салоне. Я туда заглядывала очень редко, не находя там ничего интересного. Впрочем, и сама хозяйка не стремилась сделать это место хоть сколько-нибудь завлекающим. Стены было задрапированы цветастой тканью, столик с наброшенной на него скатертью до пола выцветшего алого цвета, да маленькая полка с «гадальными принадлежностями» - таро в коробке, хрустальный шар, в котором регулярно садилась батарейка, свечи, костяшки и пластиковые поделки черепов, от мышиных до человеческого. Здесь буквально всё кричало о том, что ни к гадалке, ни к предсказаниям относиться серьёзно не стоит. Впрочем, многочисленные дамочки приходили к владелице «Зелёного гладиолуса» совершенно не за гаданием, а просто поболтать – Мара была отличной собеседницей.

- А мне ты погадать можешь?

- А смысл? Всё равно это правда будет существовать ровно до тех пор, пока ты в неё веришь. Ну, нагадаю я тебе жениха хорошего, а ты вдруг решишь удариться в радфем или вообще уйти в монастырь. И мигом нагаданная мной дорожка растает, как дым. Зато другая нарисуется. Так что гадалки – это всего лишь мимолётная психотерапия. Не позволяй себя обмануть – подумай чего ты хочешь на самом деле, и я именно этого тебе сегодня и нагадаю.

Я рассмеялась, и вдруг подумала, что это просто отлично – что есть такой взрослый друг, который не родитель. Мара тоже мне улыбнулась – как всегда, будто прочитав мои мысли, и нас прервал хлопок входной двери.

- Брысь! – шёпотом скомандовала Мара. – Американо с тройным молоком и сахаром. А меня ждёт нескончаемый рассказ об успехах пару месяцев назад рождённой правнучки. – Я на это рассмеялась только громче и пошла обслуживать бабулю Фиггис.

В кофейне было тихо. Судя по выручке в кассе, покупок было — раз-два и обчёлся. Всё было точно так же, как в прошлый раз — несколько постоянных клиентов, и даже меньше, чем в обычные дни. Я клевала носом за прилавком ближе к полуночи, когда дверь снова скрипнула. Вскинувшись, я уставилась на вошедшего, как на привидение.

В проёме дверей стоял Джексон.

Меня к высокому стулу как приклеили, а сердце ритм газануло, будто было не комком мышц, а болидом на трассе Формулы-1. Я открыла рот совершенно по-глупому, не зная, что сказать, потому что даже обычное «здравствуйте» намертво застряло где-то в глотке.

— Привет, — улыбнулся парень. Я сморгнула и заставила всё-таки себя подняться. Само появление человека, который потихоньку стирался из памяти, вдруг вызвало такую бурю эмоций, что затряслись руки. До меня не сразу дошло, что в руках он держал букет живых цветов.

— Джексон, — онемевшими губами прошептала я, кое-как сглотнув. Мара вылетела из гадального салона, застыв в проёме под звон взметнувшихся занавесок. А мои надежды, что всё до этого было лишь случайностью, рассыпались вместе с перезвоном стеклянных бусинок.

Он точно знал, кто я, и точно знал, как может это использовать. Иначе не появлялся бы в моей жизни каждый чёртов Хэллоуин.

Оранжевые тени от гирлянды с тыквами плясали не его лице, когда он подошёл к прилавку и осторожно положил на него букет.

— Это тебе, — он улыбался и мне эта его улыбка показалась донельзя злодейской — потому что мне почти стукнуло восемнадцать, по меркам запада я была почти взрослой, а я помнила его шёпот про хотелки. И это было так до боли обидно — что понравившийся когда-то парень считает тебя всего лишь игрушкой, что захотелось расплакаться. Наверное, это было на лице у меня написано крупными буквами, потому что улыбка Джексона разом потухла и на стул он присел как-то растерянно.

— Сделаешь мне кофе? Тот же, что и в прошлый раз… — это точно было желанием, потому что привычная слабость накатила изнутри. Я смогла лишь кивнуть и отошла к кофемашине. Занавеска из бусин звякнула снова, я оглянулась и чуть не задохнулась от гнева. Мара меня бросила! Она скрылась в своей комнатке, будто бы Джексон был обычным постоянным клиентом, всего лишь зашедшим за кофе! Как она могла?!

Злость неожиданно придала мне сил — я раздражённо доварила латте с «Амаретто», делая его даже с некоторым злорадством. Он больше не был моим любимым — за год я перепробовала с десяток сортов и вариантов кофе, и перешла в последнее время на чёрную арабику с каплей молока. Но Джексон об этом не знал. Бухнув перед ним накрытый пластиковой крышкой стакан, я потянулась за выложенной на прилавок купюрой, но парень перехватил мою руку. Я упорно не смотрела на него всё это время, а тут вскинула глаза.

Он весь светился — напряжённым ожиданием и заботой, и у него было столько нежности в глазах, что я чуть не задохнулась опять. Я честно пыталась какими-то отголосками сознания себя успокоить, потому что просто уже не выдерживала этого напряжения. Но Джексон мне времени на это не дал.

— Пойдём прогуляемся.

Что?

— Что?

— Я приглашаю тебя на прогулку, — он улыбнулся как-то так, что я мигом перестала бояться, и меня разом впридачу к охватившей слабости накрыло ещё и счастьем. — Хочу, чтобы ты провела со мной немного времени.

Занавеска еле слышно зазвенела — Мара явно подслушивала, но пока не вмешивалась. Она с ума сошла? А если этот маньяк меня неизвестно куда отведёт?

А «маньяк» тем временем улыбался такой солнечной улыбкой, что я невольно растянула губы в ответ.

— Почему ты не в столице? — наконец догадалась спросить я, снимая фартук и забирая из подсобки куртку и шарф.

— Что мне там делать? — удивился Джексон, заматывая шарф мне вокруг шеи.

Этого вопроса хватило, чтобы меня заткнуть, надеть на меня шлем, усадить на скутер и заставить крепко обнять ладонями его талию. Я пыталась уложить в голове всё это одновременно: его неоднозначные приказы, его отсутствие в течение года, свои две слабости. Та, которая была хэллоуинской, мгновенно прошла — едва я дала согласие Джексону, но та, которая была из-за него, вернулась после года забвения, и от неё у меня приятно подкашивались ноги. Я ведь действительно его почти забыла за год. Старшая школа, новые друзья, моя проснувшаяся женственность и немного флирта с мальчиками почти вымели Джексона у меня из головы. Но вот она я — сижу, крепко обхватив его талию, а он, как мне кажется, старается выпрямиться на скутере ещё больше, чтобы тоже прижаться ко мне плотнее. У него совершенно умопомрачительный запах, а у меня очень спутанные мысли. Мне так и не терпится задать кучу вопросов, как, чёрт возьми, несмотря на все слухи о его переводе он всё-таки оказался тут, и что он, собственно делает здесь именно в Хэллоуин, а главное, куда он меня везёт?

Ответ на последний вопрос я получила быстро. Мы очень скоро въехали в район особняков и парков, затем и вовсе остановились посреди дороги у железного высокого забора. Джексон стащил с меня шлем и тут же заставил натянуть шапку. Место было странным — пустое узкое шоссе всего с одной пешеходной дорожкой, и две стены вдоль него насколько хватало глаз. Что бы он там не задумал, на хрена ему тащить меня в такое место для выполнения желаний, я сообразить не могла.

— Пошли! — приказал он, ведя меня к стенке. Каменные широкие столбы с плоским навершием метра эдак по два с половиной высотой и между ними фигурная железная решётка с острыми копьями наверху. Джексона это не остановило. — Лезь! — так же безапелляционно приказал он, подводя меня к бугристому граниту.

Это точно был приказ — я беспомощно на него оглянулась, но уже шла к одному из столбов, хоть на словах пытаясь возразить. Фиг, у меня и этого не получилось, потому что Джексон меня перебил:

— Смотри — одну ногу вот сюда, вторую мне, я тебя подкину, сядешь на столб, и ждёшь меня. Поняла? Вперёд! — получилось у меня всё быстро и чётко, именно так, как он сказал — я мигом очутилась на столбе. И уже оттуда любовалась, как Джексон отошёл, разбежался и почти без усилий птицей взлетел вверх, изогнулся, чтобы острые колья не зацепили его, перевернулся в воздухе и приземлился на другой стороне. Это было так ловко, что я не могла не восхищённо захлопать.

— Тсс, — прошипел он, прикладывая палец к губам и подходя ко мне. Он вытянул руки: — Прыгай, я поймаю.

Мамочки! И ведь не поспоришь, и не скажешь что страшно. Клятая слабость заставила меня оттолкнуться руками и спрыгнуть, а сердце ухнуло в пятки от страха. Испугаться по-настоящему я толком не успела, мигом оказавшись пойманной и прижатой к мужскому торсу. И рискнула открыть глаза.

Лицо Джексона оказалось совсем близко. Он крепко обхватил меня за талию и спину, рассматривая меня блестящими глазами и чуть улыбался.

— Привет, — прошептал он так, что меня дрожь пробрала от его голоса, затем совершенно внезапно чмокнул в нос и отпустил. Я тут же потёрла кончик носа и исподлобья посмотрела на него.

— Где мы? — пробурчала я.

Он переплёл наши пальцы и потащил меня между деревьями туда, где за почти голыми кронами светилась пара фонарей. Пахло здесь точно так же, как тогда, пять лет назад, в лесу — прелой листвой и подвявшей зеленью.

— Это заброшенный особняк одного богатея. Он сам переехал в Канаду, а дом продаёт. Но заломил слишком высокую цену, и его никто не хочет покупать. Здесь нет камер, зато светло, и никого нет. Так что можно погулять без риска наткнуться на людей, — он смотрел на меня с мягкой улыбкой. Я немного обалдела. То, как он подчёркивал, что здесь пустынно, меня сегодняшней ночью пугало и радовало одновременно.

— Ну ты же есть, — пробурчала я снова. Это беспрерывное бурчание не было оправданным, но как себя вести с ним по-другому, я не знала. Сейчас мне точно было не до приобретённого за год умения кокетничать.

Он расхохотался.

— Точно, — подтвердил он, всё ещё смеясь. — Я есть, — мы вышли на засыпанные листвой дорожки. — Это плохо? Только скажи правду, — попросил он, остановившись под фонарём. Он как-то странно сдвинулся вдруг, встав на свету. Ему наверняка было некомфортно — фонарь бил ему прямо в глаза, зато мне было очень хорошо его видно — искусственный свет выхватил его черты, обозначив вдруг чёткие тени. И мне было очень хорошо видны глаза — они были не чёрными, а цвета горького шоколада. Привычная уже слабость вдруг отозвалась не во всём теле, а лишь кольнула язык почти незаметным отголоском и я внезапно прозрела: она на меня накатывала лишь в том случае, если я ей сопротивлялась.

Джексону же я хотела ответить сама.

— Нет, — мотнула я головой. — Это хорошо, — прошептала я.

У меня сердце тут же забилось заполошно от его улыбки. До меня дошло, что моего ответа он ждал, затаив дыхание, а сейчас улыбался — ярко, широко, мне. Он не стал переплетать пальцы снова — обнял меня за плечи и пошёл медленно по дорожке, а я смущённо потёрлась щекой о его плечо. Вся неловкость, что была между нами, дымом улетела в звёздное осеннее небо. С Джексоном оказалось неожиданно легко и потрясающе клёво — мы, как два старинных друга, болтали обо всём и ни о чём, и не могли наговориться, будто навёрстывая упущенное. Прошло несколько часов, когда он щёлкнул внезапно меня по носу и тут же с криком «Ты же совсем замёрзла!», потащил к выходу из парка. Мы вернулись в «Зелёный гладиолус». Мара, клюя носом за прилавком, лишь окинула нас внимательным взглядом, и бросив мне: «Твоя очередь», сбежала спать к себе на второй этаж. Я сделала нам напитки погорячее и подогрела немного в микроволновке остатки выпечки — так она стала мягче и ароматнее. Я собиралась устроиться напротив Джексона за столиком у окна, но он протянул руку и подтянул меня к себе, усаживая рядом на подоконник. А затем вдруг обнял, внимательно глядя в глаза.

— Что? — смутилась я, не зная, куда девать глаза, руки, и вообще как дышать.

— Поцелуй меня, принцесса, — вдруг низким голосом прошептал он, не отрывая от меня взгляда. Я еле слышно выдохнула. Он приказывал, это было желание, но меня вдруг впервые окатило не слабостью, а томным удовольствием. Я не умела целоваться — кроме пары поцелуев в лоб от кузенов и родственников по мужской линии, мне достались лишь те два чмока от самого Джексона. Но сопротивляться я не могла, да и не хотела — губы медленно двинулся ему навстречу. Впрочем, он ждать не стал — наклонился и поцеловал первый.

Мне показалось, что я сейчас умру.

Мне показалось, что я сейчас взлечу.

Мне показалось, что я сейчас растаю.

У меня в голове была звонкая пустота, сердце качало кровь с бешеной скоростью, было жарко в груди так, что впору тушить пожар, а руки и ноги вдруг заледенели и задрожали. И когда он, наконец оторвался (мне казалось, что прошли столетия), то наверняка подумал, что я сошла с ума — наверняка мой взгляд был очень безумным. Я чуть не захныкала «ещё!», но чёрт знает как смогла сдержаться, впившись пальцами в подоконник. Но «ещё» хотел и он сам, и едва оценив мой вид, вдруг разулыбался и снова склонился к моим губам.

Спрашивать, понравилось ли мне, у него необходимости не было — у меня на лице всё было прекрасно написано.

Так мы и встретили утро — за поцелуями, тихими смущёнными признаниями, комплиментами и кофе. Я закрыла кофейню с рассветом, а Мара деликатно оставалась до полудня у себя, позволив мне убрать помещение самой и побыть нам ещё немного вдвоём.

Он попросил о поцелуе ещё раз — после полудня, когда тени стали совсем невидимыми и бледными, а время желаний закончилось. Я с радостью подарила ему его. Мара, наконец-то появившаяся со своего второго этажа, едва Джексон ушёл, лишь качнула в непонятном жесте головой, скользнув по мне нечитаемым взглядом и коротко констатировала:

— Да ты влюбилась.

Глава 5

Влюбилась я действительно по уши. Если раньше Джексон и заполнял мои мысли, то ненадолго, зато сейчас, впридачу к мыслям, он регулярно являлся сам. Как оказалось, никуда он не уезжал, поступив на финансиста тут же, в колледж на другом конце города. Преподаватели взяли их в оборот сразу же сначал семестра и свободного времениу парня было исчезающе мало.

Он заявился ко мне на следующий же день после Хэллоуина с официальным предложением стать парнем и девушкой. Это, кроме внезапного прилива вполне понятного счастья, вызвало у меня ещё одно неожиданное облегчение — признание в том, что я иногда бываю ведьмой, можно отложить почти ещё на год.

Мансарда, в которой мы тусовались теперь регулярно, его не устраивала по двум причинам. Во-первых, ему казалось, что где-то рядом постоянно околачивается Мара. Владелица кофейни вообще ему откровенно не нравилась и он уже не раз предлагал мне уйти и устроиться на другую подработку, но я упиралась всеми четырьмя лапами. А второе упущение, то есть отсутствие кровати, где можно поваляться за снэками и киношкой на ноутбуке, он быстро исправил сам, притащив как-то раз кучу деревянных поддонов, присобачив к ним LED-ленту и бросив сверху матрас. Место получилось шикарным, широким, да ещё и с подсветкой.

Прошло полгода. На дворе царила весна, лишь усиливая эффект головокружения от одного присутствия Джексона рядом. Мне казалось, что сердце у меня теперь будет вечность работать с перебоями, едва ему стоит на меня посмотреть. Он развеивал мои страхи раз за разом, многократно подтверждая мою уверенность в том, что я любима. Я буквально утопала в его нежности и заботе. А ещё он признался, что следил за мной издалека, через друзей, потому что думал, что вызывал у меня страх и отвращение, но выкинуть из головы не мог.

— А ближе к Хэллоуину не выдержал, представляешь? — виновато каялся он мне. — Как подумал, что тебе тут что-нибудь… — он споткнулся на полуслове.

— Что что-нибудь? — уточнила я, но он лишь мотнул головой, отмахиваясь от вопроса и отвлёк меня поцелуем. И лишь когда я пришла в себя, чуть ревниво, с залёгшей меж бровей складкой, добавил:

— Опередят. Побоялся, что меня опередят. Пришлось действовать быстро.

Это не слишком-то бурное проявление ревности заставило меня в него влюбиться ещё сильнее. И разумеется, я ни капли не сомневалась, когда решилась на свой первый раз.

Он был болезненным и неприятным, второй через пару дней — не лучше. Джексон волновался не меньше, в какой-то момент вообще струхнув, и так старался, что я, кажется, готова была словить оргазм только от одной его заботы.

— Не то, чтобы я был против, но ты хоть понимаешь, что ты у меня первая девственница? — спросил он, нависая надо мной и целуя с таким растерянным видом, что я невольно рассмеялась. — Эй, прекрати хихикать!

Но остановиться мне было трудно — выражение на его лице было таким забавным, что я засмеялась ещё громче.

— Ну держись! — он попытался меня припугнуть, но, несмотря на грозный вид, обращался со мной, как с хрустальной вазой.

С третьего раза всё стало намного лучше, а потом нас было уже не остановить.

Как-то вечером он, нежно поглаживая мою разгорячённую после ласк кожу и иногда касаясь её губами, негромким голосом произнёс на ушко, наблюдая, как очень уставшая я понемногу уплываю в страну снов:

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? Однажды один мальчик услышал легенду про ведьм. И в ней говорилось о том, что они могут исполнять желания, но лишь одну ночь в году — на Самайн. Только в эту ночь можно победить ведьму, только в эту ночь она не посмеет противиться твоей воле — нужно лишь найти её и встать на её тень… Так вот, этот мальчик как-то гулял в лесу накануне Самайна и увидел девочку — очень красивую и очень грустную. То ли ему показалась, то ли это было на самом деле, но её глаза светились фиолетовым. Он тут же решил, что она и есть ведьма, и даже её поймал, но глаза у неё стали совсем обычными. А ещё девочка была очень испуганной и почти плакала. А сам мальчик даже ещё толком не знал, что ему загадывать — поймать ведьму ему было интереснее каких-то там желаний. Впрочем, мальчик до своего желания додумался потом — когда эта маленькая ведьмочка сбежала, он решил, что загадал бы с ней подружиться.

— И чем же закончилась сказка? — спросила я.

Джексон наклонился и поцеловал меня — глубоко и нежно, не спеша исследуя языком и губами мой рот, бережно оглаживая пальцами затылок и шею, так что я чуть не начала задыхаться от удовольствия и этой мягкой нежности.

— Ну… — прошептал он, не отрывая от меня тёмных блестящих глаз. — Я её поймал. И я в неё влюбился.

— Я не ведьма, — на автопилоте пробурчала я, не желая открывать глаза и утыкаясь ему в грудь. Его рука, ласково поглаживающая мою спину, замедлилась, а сердце вдруг в груди заколотилось слишком быстро. Я отодвинулась и попыталась заглянуть ему в глаза. Он мялся, глядя куда-то в стену и будто не зная, как продолжить разговор. А затем вдруг пожал плечами, встал, добрался до куртки и вытащил из внутреннего кармана какой-то свёрток. Мне показалась, что я смутно припомнила такой же чёрный пакет в его руках почти полтора года назад.

— Я… — он запнулся, поджал губы, а затем посмотрел меня прямо в глаза. — Я пойму, если ты разозлишься.

Я развернула пакет, и у меня рот открылся от изумления, когда я увидела два предмета.

Сумочку с альпакой.

И алый бактус.

— Аффф…. ффигеть, — выдохнула я. Полузабытые предметы лежали в моих руках, и я тут же лихорадочно принялась расстёгивать сумочку. Пуговица-нос с трудом поддавались задрожавшим пальцам, и Джексон вдруг уверенно накрыл мои руки горячими ладонями. Смотрел он на меня с сочувствием. Я выдохнула и наконец-то откинула клапан.

Он был там, мой договор, ни капли не изменившись, всё так же свёрнутый в трубочку.

— Можешь меня побить, — тихо заметил Джексон, упреждая мой вопрос. — Но уйти не проси — всё равно силой ты меня не выгонишь. И тебя не отпущу.

— Почему…? — севшим голосом спросила я, и в этом вопросе было чертовски много невысказанного. Он всё знал? Почему не отдал вещи раньше? Почему ошивался каждый Хэллоуин рядом? Почему так ничего толком и не пожелал, кроме пары дурацких поцелуев?

Кажется, он догадывался о каждом из них, потому что протянул руку и нежно провёл пальцами по моей шее и подбородку, посылая по коже тёплую волну.

— Ну, а как я ещё мог тебя уберечь?

— Уберечь? — ошалело спросила я. Развернув бумагу, я перечитала контракт будто в первый раз и глазами совсем постороннего человека. Чёрт, он действительно звучал странно — можно было подумать, что меня на один в день году превращали в послушную игрушку, рабыню чих-то прихотей.

— Мара пообещала, что со мной не случится ничего страшного.

— Ну, я с твоей хозяйкой…

— Она мне не хозяйка! Она друг!

— Хорошо, я с ней знаком не был, а когда сюда пару раз приходил за кофе, она мне показалась не самой добродушной персоной. Поэтому… я решил, что буду за тобой присматривать. И в школу твою ради этого перевёлся. Но с тобой было всё в порядке, а потом… — он запнулся на мгновение.

— Что потом? — спросила я. Мне хотелось разозлиться или хотя бы обидеться, но не получалось — он был искренним в своей немного медвежьей заботе, и не желал мне ничего плохого. А ответ немного виноватым и до мурашек пробирающим голосом растопил меня окончательно, вызвав снова жаркую волну желания.

— Я уже говорил — потом я влюбился.

В мой третий Хэллоуин куратор отпустил меня ещё до приезда Мары, просто передав через старосту класса, что я свободна. Кажется, он немого побаивался владелицу «Зелёного гладиолуса». Джексон обещал приехать сразу после обеда, едва закончатся уроки в университете и забрать меня на целый день. Мы здраво рассудили, что раз уж я вынуждена день в году исполнять чьи-то желания, то почему бы и не его? Мару я пока ни о чём не предупреждала, струхнув в последний момент, и решив объявить о том, что я сбегу, как минимум в присутствии Джексона. Его поддержка всегда придавала мне сил.

Она не успела даже возразить, когда Джексон влетел в кофейню и выпалил, не отрывая от меня глаз:

— Хочу, чтобы эти сутки ты провела со мной!

Мара, достающая выпечку из духового шкафа, грохнула дверцей. Но сказала совсем негромко, когда мы оба уже почти покинула кофейню:

— Плохая идея.

Мне показалось, что она вообще не собиралась этого говорить и слова вырвались непроизвольно.

Но я услышала.

Предыдущий год у Джексона прошёл так себе — одна из старых травм разболелась снова и ему окончательно пришлось отказаться от профессионального спорта. Впрочем, он не унывал — учёба на финансиста его вполне устраивала, а становиться всемирно известным спортсменом он и не планировал. Теперь свободное от тренировок время он посвящал подработкам и мне, что меня, разумеется, радовало. На эти сутки он снял для нас домик на почти безлюдной окраине города, в лесу. Я же чувствовала себя немного виноватой почему-то перед Марой — всё-таки чёрт знает, кто забредёт в кофейню, и мне казалось, что я бросила её там одну. Но мой парень долго переживать мне по этому поводу не дал.

— Смотри! — Джексон вывел меня на середину комнаты и указал на почти пустую, ничем не декорированную стенку. Камин светил нам в спину, и тень плясала и металась от огоньков пламени. Но я всё равно ахнула, когда поняла, что именно Джексон хотел мне показать

У моей тени были отчётливые рожки. Я схватилась за голову, надеясь, что это так неудачно волосы встали дыбом от наших с Джексоном игривых шалостей пару минут назад, но голова была в порядке.

— А ты не знала? — удивился Джексон, а я, онемев, лишь помотала головой, рассматривая свою тень. Все Хэллоуины до этого мне было точно не до своей тени, да кто на неё обращает внимание? Чёрт, теперь я догадалась, зачем Маре была нужна та стеклянная гирлянда из тыкв. Она рассеивала свет по всему прилавку так, что теней почти не было видно.

Было странно и стрёмно подтвердить свою принадлежность к нечистой силе. Я испуганно покосилась на парня, но он жестом фокусника извлёк из-за спины ободок с рожками, нацепил себе на голову и приобнял меня со спины. Теперь наши тени на стене смотрелись гармонично, но Джексон и по этому поводу переживать мне не позволил.

— Приступим к желаниям? — прошептал мне на ухо он таким шёпотом, что меня обдало обжигающей волной. Вроде в словах ничего пошлого не было, но подтекст был настолько непристойным, что я чуть не застонала, чувствуя, как стягивает низ живота.

Желаний у Джексона было много.

Я с удовольствием выполнила все.

Рано утром он отвёз меня в школу, а сам отправился в университет. Пропускать занятия я не могла — выпускной год был напряжённым. И если я хотела поступить на ту специальность, которую планировала, мне нужно было постараться. Мара же на следующий день после Хэллоуина поздоровалась со мной сухо. Я думала, что она будет злиться, но она лишь странно и сосредоточенно молчала.

Едва Джексон объявился под вечер, я убежала переодеваться. И почти спустилась вниз, когда услышала два голоса в пустой кофейне. Тон разговора был слишком наряжённым, чтобы я избежала искушения подслушать. Спрятавшись за углом на лестнице, я навострила уши.

— … защищаю свою девушку от посягательств всяких идиотов! Вы не знаете, кто сюда может заглянуть и чего может потребовать! — тон Джексона был злым и негодующим.

— Не смей разговаривать со мной обвиняющим тоном! — кажется, Мара тоже не сдерживалась.

— Простите… — парень замолчал на мгновение, чуть сбросив обороты, но продолжал настаивать на своём. — Я знаю, что вы для неё делаете, но вы тоже не застрахованы от случайностей. Я знаю, как это работает, поэтому и хочу её защитить на эти сутки!

— Знаешь, как работает? И как же, Джексон? — тон Мары вдруг стал язвительным, а у меня почему-то сердце ушло в пятки. Ни разу за всё это время мне даже в голову не пришло такое у неё спросить. Будто я боялась, что у меня отберут чудо, если я вдруг узнаю, как именно оно происходит.

— Разве смысл не в том, чтобы вместо вас исполнять желания?

— Вместо меня? Ты совсем идиот? Посмотри, что ты видишь?

Я не удержалась и выглянула. Мара стояла, прихватив моего парня за локоть и развернув к пустой стене кофейни так, чтобы свет ламп бил им в спину. На стене были две тени — немного рассеянные при вечернем свете, но вполне обычные тени.

— Тень, разумеется! И даже без рожек!

— Оу, ты заметил? Мило! И откуда тут тени?

— Ну как откуда, потому что свет… — Джексон вдруг заткнулся. Выглянуть снова я не рискнула, но мне показалось, что напряжение в воздухе рассеялось, сменившись тревогой.

— Свет, Джексон. Без света не будет тени, — подтвердила Мара его догадку. — Ты идиот, пытаясь обвинить меня хоть в чём-то, потому что Симона ничего не делает за меня. Мы не ведьмы, мы всего лишь хранители баланса. Представь себе горе маленькой девочки, которая потеряла мать. Я отвела от неё это горе, но баланс должен быть восстановлен. И контракт — это что-то вроде кредита, а Симона, вместо того, чтобы платить по нему равнозначным горем, сама взимает плату с других людей. Понемногу с каждого. Кому-то кофе, проданный ею, покажется невкусным, кто-то споткнётся по дороге домой, кто-то поругается — не слишком сильно — с родственниками, а у кого-то ненадолго заболит живот. Со всех по капле — и её кредит будет погашен. Но ты решил расплатиться по счёту один, захапав весь лимит на желания. Ну и как оно тебе? Место в спортивной команде ты за прошлогоднее свидание уже потерял. Чем расплатишься за этот Хэллоуин, мальчик? Отношениями с родителями? Отличной учёбой? Своим будущим бизнесмена? Или, возможно, своими отношениями с Симоной? Как думаешь, какую боль её контракт стребует с тебя?

Голоса умолкли, и я не вытерпела, выскочила к ним в зал.

Джексон стоял, тяжело дыша и сжав кулаки. А Мара… смотрела на него с бесконечным сочувствием. Меня она пока не видела.

— Тебе придётся довериться мне и моему обещанию, что с ней ничего не случится из тех ужасов, что ты себе навоображал. И оставить её в покое на одни сутки раз в год, — она оглянулась вслед за взглядом Джексона, который немедленно обратился ко мне, едва я оказалась в поле его зрения. Он мотнул головой, справляясь с собой, схватил меня за руку и вытащил из кофейни. Я едва успела оглянуться и увидеть, как Мара осуждающе качает головой нам вслед.

Он нёсся по шоссе, я же свернулась клубочком на переднем сиденье. Мы оба молчали: я иногда боязливо поглядывала на него, а он смотрел вперёд, но я была уверена, что дороги он почти не видит, полностью погрузившись в свои мысли. Мы колесили по улицам бесцельно и всё счастье от вчерашней Хэллоуинской ночи развеивалось вместе остатками яркой мишуры на улицах.

— Джексон… — начал я, но заметила, как крепко сжались ладони парня на руле.

— Я от тебя не откажусь, — негромко, но твёрдо произнёс он.

Глава 6

Отказаться придётся мне.

Я поняла это, когда на Рождество Джексон попытался познакомить меня с родителями, а они отнеслись ко мне более, чем прохладно. Они были совсем немного выше моей семьи по социальному статусу, но за всё время ужина так подчёркивали эту разницу, что не выдержал Джексон, и побыстрее увёл меня от них. Он долго извинялся, не зная, как оправдать вроде лояльных до этого родителей.

А ещё он завалил пару экзаменов и не попал в 10% лучших учеников университета, хотя до этого был в пяти. Мелкие пакости сыпались на него со всех сторон, но хуже всего было то, что наши отношения из-за его неурядиц тоже начали портиться. Да и я, к сожалению, не могла уделять ему столько внимания, сколько хотела — выпускные экзамены и поступление на желанную специальность отнимали всё моё свободное время. Мара даже хотела освободить меня от работы, но я упрямо продолжала таскаться в «Зелёный гладиолус», неожиданно обнаружив, что клиенты мне совершенно не мешают мысленно прокручивать в голове вопросы тестов, а мансарда идеально подходит для того, чтобы как следует сосредоточиться. Но разумеется, Джексону там не нравилось и мы всё меньше времени проводили вместе.

И когда он позвонил мне из больницы, я, ещё даже не зная, в чём дело, приняла решение окончательное и бесповоротное — нам надо расстаться. Ничего слишком страшного не произошло — в его машину врезался полупьяный водитель, но Джексон рассёк кожу на лбу и сильно ушиб руку.

Хоть решение и было мгновенным, но далось мне не легко — сердце разламывалось на тысячу мелких кусочков, и каждый отрывался так болезненно, что кружилась голова и становилось трудно дышать. Я любила его до безумия. Представить свою жизнь без Джексона мне казалось невообразимым.

Но я не могла позволить ему из-за меня испортить себе жизнь.

С тяжёлым сердцем после принятия решения я спускалась с мансарды в кофейню. Джексона ещё не было и мне предстояло не только набраться храбрости, но и как-то сыграть перед ним сцену, а я этого совсем не умела. Как заставить его поверить, что всё, любовь прошла, завяли помидоры? Я была уверена, что разревусь или рассмеюсь, но никогда не смогу разыграть перед ним холодность. У меня даже сейчас, при одной только мысли о предстоящем разговоре слишком сильно стучало сердце и пылали щёки. Я решила, что подожду его на улице — не по-весеннему холодный день, возможно, сможет охладить пылающую головушку. Но Мара неожиданно окликнула меня.

— Сядь, — она кивнула столик, а сама принялась колдовать над чашкой и через пару минут поставила передо мной моё любимое ныне Борджиа, куда он предусмотрительно не добавляла апельсиновых крошек — у меня на них был аллергия. — Выпьешь — полегчает. Как раз успеешь до Джексона.

Она как в воду глядела — последний глоток я сделала ровно тогда, когда звякнул колокольчик у входа. Отставив кружку, я посмотрел на парня.

Сердце у меня билось абсолютно спокойно.

Больно мне было потом — когда разговор, крики, мольбы и угрозы парня были уже позади, как и нелепые попытки шантажа, и даже слёзы. Ни одно из проявлений его сильных чувств меня не тронули — я будто наблюдала сама за собой со стороны. Меня немного пугала это неожиданная холодность, но я была ей всё же рада — всё прошло по плану. Джексон уехал, разбитый и злой, а мне пришлось добираться домой на такси. Может, и стоило набраться наглости и потребовать, чтобы он отвёз меня домой из немноголюдного парка, где мы проводили время, но мне казалось, что это было бы уже слишком.

Разумеется, я пошла не домой, а в кофейню, и, едва переступив порог, вдруг прочувствовала разом всё — и свои холодные и жалящие слова, и его боль. Меня накрыло так, что я даже плакать не могла от страданий, дыша, как вытащенная на берег рыба, широко раскрытым ртом. Мара затащила меня наверх, буквально толкнув к кровати, а сама умчалась вниз, вернувшись с термосом и чуть ли не силой влив в меня какой-то чай. Горячий и пахнущий травами напиток обжёг горло, зато слёзы хлынули потоком.

Но возможности выплакаться я не получила — не знаю, что намешала Мара в чай, но буквально сразу меня унесло в сон.

Он не был исцеляющим — кошмары один другого страшнее мучили меня, и лишь иногда сквозь сон я чувствовала, как чья-то рука осторожно ложится на мой лоб, прогоняя ужасы ненадолго. Утром я проснулась ещё более разбитой, чем накануне. Хорошо, что был выходной и никуда не надо было торопиться. Позвонив родителям и успокоив их, я спустилась вниз. Завтрак и кофе меня уже ждали, но вместо привычного Борджиа, к которому я внезапно почувствовала отвращение, на столе стояла чашка с Маккиато.

— Разве тем, что я чувствовал вчера, нельзя было расплатиться по кредиту? — спросила я Мару, едва та присела за столик, чтобы понаблюдать, как я запихиваю в себя яичницу. Есть не хотелось. Жизнь словно разломилась на две половины, и вчерашняя — яркая, весёлая и счастливая, теперь осталась лишь в моей памяти. А та, что ждала меня впереди — лишь тоскливое и серое времяпрепровождение без любимого человека.

Но владелица кофейни лишь покачала сочувственно головой на мой вопрос, никак не возмутившись факту, что я подслушала вчера:

— Ты проводник, а не плательщик. Но то, что почувствовав Джексон… — она запнулась, а потом вздохнула. — Других неприятностей у него больше не будет. Он расплатился сполна за ту ночь. У него всё будет дальше хорошо — с родителями, с учёбой, с друзьями, с работой.

— А он будет счастлив? — прошептала я, и Мара лишь прикусила губу. Вопрос повис в воздухе и мы в странном печальном единении уставились в окно, глядя на круговерть белой метели.

Время с тех пор ползло улиткой, сезоны за окном впервые в моей жизни сменялись бесцветно — они все казались мне одинаково серыми и безрадостными. Пустые страницы в книге Стефани Майер вдруг стали моей реальностью. Я лишь по количеству верхней одежды отделила зиму — от весны, а весну — от лета. Дни были однообразны до зубовного скрежета, но в какой-то момент это стало меня устраивать — универ, уроки, кофейня, снова уроки и выматывающий, почти не дающий отдыха сон. Я не видела и не слышала ничего о Джексоне всё это время, никто из моих друзей или подруг не был связан ни с ним, ни с его знакомыми. Все напоминания о нём были убраны в дальний шкаф, но я ни разу не поддалась искушению на них взглянуть. Я равно боялась любого исхода: и того, где он бы по мне страдал, потому что все мои усилия тогда пропали бы впустую, и того, где он меня забыл и был бы счастлив.

Хоть что-то почувствовать я позволила себе лишь в конце лета — день рождения одной из подруг Мара позволила отметить в «Зелёном гладиолусе», вопреки своим правилам разрешив притащить туда алкоголь. За всё это время я не пила ни разу, боясь, что сорвусь, как наркоман, и начну звонить Джексону или искать его в соцсетях. Но ничего подобного не произошло — подруги заняли всё моё внимание, дурацкими шуточками сумев отвлечь и впервые за всё это время заставив меня до коликов хохотать.

Я немного ожила после той вечеринки. И даже согласилась на свидание с парнем, которого упорно сводили со мной родители. Он оказался не так плох — был в меру весёлым, в меру заботливым и спокойным, увлекался коллекционированием насекомых и неожиданно на этой почве нашёл с будущим экологом много общих тем для разговора. Анализируя вечером наше с ним свидание, я подумала, что хочу с ним как минимум подружиться.

О том, что нас, общающихся в одном из открытых кафе на берегу реки, видел Джексон из окна своей машины, я так и не узнала.

Мара была единственной, кто не пытался «привести меня в порядок» — она молчаливо отошла в сторону, давая мне самой этой пережить. И лишь новые сорта и виды кофе, которые она неизменно мне подсовывала, давали понять, что она сопереживает и сочувствует. Но я не ощущала вкус — мне было теперь почти всегда всё равно, что пить и что есть. Осень радовала яркими красками всех, кроме меня — я её будто не видела. С тем парнем со свидания мы действительно подружились и он пару раз в месяц вытаскивал меня прогуляться. Не знаю, надеялся ли он на что-то — мне было не до его эмоций, они оставляли меня совершенно равнодушной.

Но Хэллоуин всё же заставил сердце биться чуть чаще. С лекций я отпросилась сама заранее и в полдень к «Зелёному гладиолусу» подходила, волнуясь, переживая и… мечтая.

Где-то в глубине души я всё же надеялась на чудо.

Дверь в кофейню привычно звякнула колокольчиком, впустив меня внутрь, я поздоровалась — Мара сидела в салоне с откинутой занавеской, раскладывая Таро, и я двинулась к подсобке, оставить пальто и шарф. Но тут же звон колокольчика раздался снова и дверь хлопнула во второй раз.

Я оглянулась — прямо за мной на пороге стоял Джексон.

Мне показалось, что где-то в голове у меня раздался ядерный взрыв. Всё мгновенно стало слишком — слишком громко зашумела кровь в ушах, слишком слепил свет, не давая толком рассмотреть мужской силуэт, слишком пересохло в горле, а холод и жара где-то в животе стали слишком яркими и острыми, болезненно растекаясь по венам. И воздух вдруг стал слишком плотным, я не могла его вдохнуть толком, открыв рот и безуспешно пытаясь его проглотить. Восторг и ужас накрыли одновременно, вымели мысли из головы, оставив только тоненький беспрерывный писк где-то не периферии: «онздесьонздесьонздесьонздесь!».

Ни черта я не забыла, ни черта ни стёрлось из памяти. Силой загнав себя в одиночество ради его же блага, я ни на секунду на самом деле не забыла о бесконечно прекрасном чувстве, наполняющем меня силой и жизнью — моей всепоглощающей любви к Джексону. И сейчас я задыхалась, отчётливо понимая, как бесполезен был весь прошедший год.

И в тёмных, почти чёрных глазах напротив я читала всё то же самое — голод, и боль, и отчётливое облегчение от того, что со мной всё в порядке. Он был будто зеркалом, в котором я видела саму себя.

— Симона, — негромко произнёс он. Что-то упало в гадальном салоне — возможно, стул, когда Мара слишком быстро вскочила из-за своего столика, чтобы вбежать в зал.

Но она опоздала. Джексон парой широких шагов сократил между нами расстояние, схватил меня за плечи и развернул так, чтобы моя тень падала на него.

— Я хочу, чтобы твоя душа принадлежала только мне, — твёрдым голосом произнёс он.

— Джексон, не смей! — тут же раздался крик Мары со стороны, рассыпавшись осколками эха по пустой кофейне. Он зазвенел и затих вместе с перезвоном бусин на занавеске, а я в ту же секунду почувствовала такую слабость, будто из меня вытягивали всю кровь разом. Ноги не держали, я стала падать, но Джексон, только собравшийся пожелать что-то ещё, прервался и мигом меня подхватил, крепко прижав к себе. Меня от его рук обдало жаром. Но ещё появилось странное чувство — тихий звон не исчез, он будто бы закружился вокруг нас, медленно, но неумолимо нарастая.

— Нет! — выдохнула Мара. Слабость прошла, но тело успело покрыться испариной, и я всё равно висела в объятиях Джексона тряпичной куклой. Мы оба обернулись на это «Нет!» хозяйки «Зелёного гладиолуса» — она стояла, прижав ладонь ко рту, и глядя на нас круглыми от ужаса глазами.

— Что же ты наделал… — прошептала она почти неслышно, опуская руку и сама опускаясь на стул у ближайшего к ней столика. Джексон подвёл меня туда же и усадил, и сам вдруг тоже уселся рядом со мной на скамейке, неожиданно тяжело и неловко, глубоко дыша, будто ему тоже было плохо. У меня всё прошло — я неожиданно почувствовала себя отлично, но зато он побледнел, а под глазами у него вдруг явно обозначились круги.

— Я всего лишь не захотел расставаться с той, кого люблю больше жизни, — ответил он охрипшим голосом. Он с вызовом смотрел на женщину, непримиримо сдвинув брови.

— Ну… — Мара не отводила от него неожиданно потемневшего взгляда. Её глаза, всегда светлые, сейчас были как мрачное море. Хотелось бы мне сказать, что она злилась, но я вдруг отчётливо увидела, сколько боли и сострадания было в этом взгляде. — Ты её получил.

— Симоне же больше не придётся исполнять желания? — требовательно спросил парень. Звон вокруг нарастал — он будто бы вышел за пределы кофейни, стучал в стены снаружи листопадом, как барабанной дробью, добавив свист ветра в свою тревожную мелодию нарастающим диссонансом.

Мара будто её не слышала — помолчав, она вытянула перед собой руки, сцепила пальцы в замок. И ответила:

— Ей — не придётся, — её голос был негромким и ломким, шурша бумагой и вызывая у меня мурашки, неприятные и кусачие. Меня снова всю внутри перекорёжило, заставляя напрячься от неприятного предчувствия. — Придётся тебе.

— Что? — онемевшими губами спросила я.

— Потребовать себе душу другого человека — это не просто желание. Это чудо. И ты его получил.

— Отлично! — коротко и зло припечатал парень. Он вёл себя спокойно, а мне всё казалось, будто мы в центре дикого шторма и просто попали во временное затишье — так велико было напряжение где-то рядом с нами, за стенами кофейни. — Лучше пусть десять лет желания исполняю я, но Симона будет в безопасности!

— Десять? — странным голосом спросила Мара.

Напряжение достигло пика, мелодия подобралась к финалу. Я зажмурила глаза — мне казалось, что сейчас кофейню просто снесёт, как в тех фильмах-катастрофах, где за постепенным нагнетанием следует кульминация.

В гадальном салоне что-то негромко звякнуло — будто лопнула старая лампочка, сверкнув напоследок жёлто-синей вспышкой и разлетевшимися осколками стекла обозначив свою кончину.

И напряжение ушло.

Мара поднялась, вздохнув, прошла в гадальный салон и вернулась — с двумя шкатулками. Одну я знала — в ней лежали наши контракты — свой я отдала ей на хранение, едва Джексон мне его вернул. Эту шкатулку она открыла первой.

Вместо бумаги на тёмном бархате лежала горстка тёмно-жёлтой пыли.

Она открыла вторую. Контракт там был только один, и она подвинула шкатулка Джексону. Тот протянул руку – у него немного дрожали пальцы — и вытащил свиток. Развернув и прочитав, уронил на стол, глядя на владелицу кофейни круглыми от шока глазами.

— Пятьдесят четыре года, — подтвердила она. — Ты не со мной заключил контракт, Джексон. Ты потребовал невозможного — и тебе ответили. Пятьдесят четыре года — полагаю, последнюю каплю ты выплатишь за минуту до своего последнего вздоха, Джексон. Но что хуже — тебе принадлежат теперь две души и платить вы будете вдвоём.

— Почему? — побелевшими губами спросил парень. Мара лишь устало вздохнула.

— Вылечить болезнь вроде рака — да, чудо, но вполне себе управляемое. Маме Симоны могла помочь какая-то из терапий. Организм справился бы сам. Сработало бы что-то из экспериментальных лекарств. Я лишь сместила баланс, чтобы крошке Симоне было не так больно. Ты же его нарушил, и настолько сильно, что вы оба будете теперь платить по нему всю жизнь. Нельзя забрать чью-то душу, Джексон, даже если ты делаешь это из любви.

Я сидела, не зная, что говорить и думать. Странные ощущения плавали вокруг меня и во мне, и слова Мары лишь усиливали их, не давая возможности сосредоточиться. Единственное, на что меня хватило — протянуть руку и переплести свои пальцы с его. Он сжал наши руки и кажется, нам обоим это придало сил.

За прошедшие сутки ни один клиент не зашёл в кофейню — будто кто-то оградил нас невидимой стенкой, давая разобраться с произошедшим. Мы с Джексоном сидели всю ночь в старых уютных винтажных креслах, и говорили, и говорили, и говорили. Мы признавались: я в том, что обманула, а он в том, что сдался и испугался, хоть и не поверил моей лжи. Мы обвиняли: он меня — в самопожертвовании, а я его — в глупости. Мы рассуждали и думали, как найти выход и как нам жить дальше. Мы не сделали всего двух вещей — ни разу не дотронулись друг до друга, и ни разу не усомнились в нашей с ним любви.

У нас теперь впереди была целая жизнь, чтобы ею насладиться.

А наутро, когда тени метались, странно переплетаясь в неверном свете, Мара позвала нас попрощаться.

— Здесь документы на кофейню, — она выложила на стол тяжёлую кожаную папку, набитую бумагами. — В моём присутствии здесь больше нет смысла, а я всегда хотела попутешествовать. Но вы звоните, если что — я обещаю, что приду на помощь всегда, если в ней действительно будет необходимость.

— Мы не знаем, что делать, — угрюмо сказал Джексон. В наших с ним головах всё ещё царил сумбур, но даже так я понимала, как ему нелегко в этом признаться.

— О, вы во всё разберётесь. Те книги в сундуках в мансарде — они вам точно помогут, — отвела женщина. Она ни капли не изменилась за все прошедшие годы — те же джинсы, толстовка, кроссовки, сумка и торчащая из неё бутылка воды. Следующей она вытащила шкатулку и положила её на папку. — Думаю, симона справится с гаданием, а из тебя выйдет неплохой бариста. Впрочем, если вы не хотите работать тут — найдите другое место. Просто здесь безопаснее всего. Но не старайтесь сбежать от исполнения желаний — сами видите, к чему оно может привести, — посоветовала она напоследок.

А затем крепко меня обняла, махнула рукой Джексону и ушла в сторону ближайшего парка — туманная улица быстро скрыла её силуэт. Мы вернулись, на мгновение застыв на пороге. Ночь Самайна была на исходе - восход бил нам в спину, и на пустой стене кофейни отчётливо высветились наши тени.

Две чуть размытые рогатые тени.