Ведьмин внук

Пролог

Треск огня заглушает все остальные звуки, оглушает, дезориентируя и пробуждая внутри что-то древнее, основанное только на голых инстинктах. Выжить, любой ценой выжить. Выбраться.

Только плечо ноет, а обожжённые руки саднит. Он пытался открыть дверь, но та не поддалась, даже не сдвинулась с места, будто слилась со стенами в единое целое. Окна же в комнате уже поглотил огонь.

Он пригибается, прикрывая нижнюю половину лица полой толстовки, жмурится на яркое пламя, что сантиметр за сантиметром жадно поедает сухое дерево.

Выбраться...

Он кашляет, давясь почти непригодным для дыхания воздухом, и пробует снова. Здесь точно было окно. Прямо здесь, по ту сторону огня. Ему даже кажется, что он видит блеск стекла.

«Только бы добраться, только бы...»

Он снова кашляет, задыхаясь и хватая ртом выжженный до непригодности воздух с привкусом пепла. Даже толстовка не помогает.

Он жмурится на яркое пламя, выискивая лазейку, место, где будет легче пройти. Только его нет. Огонь повсюду. Ещё немного и...

Зажмурившись, он рывком ныряет в пламя...

Глава 1

С неба льёт, будто кто-то там наверху забыл закрыть кран или и вовсе трубу прорвало. Артём выглядывает из-под крыши, чтобы убедиться, что в водопаде с козырька виноват именно дождь. Хотя куда уж наглядней. По лужам барабанит до пузырей, будто вода там кипит. Что невозможно, когда на термометре всего каких-то десять градусов.

— Ну чего? Снова не пойдёшь?

От толчка в плечо Артём едва не вылетает с относительно сухого пятачка у дверей школы под дождь и, чертыхаясь, отступает.

— Снова не пойду. И вы прекрасно знаете причину, — он недовольно поджимает губы и прячет руки в карманы бежевой куртки, прежде чем взглянуть снизу вверх. Лёня, пусть и не намного, но выше его. — Бабка почти не встаёт, за ней уход нужен.

«Уход, как же!»

Хоть она и дала после переезда к ним зимой ещё сильнее, однако от помощи всё равно отказывается. Лишь смотрит волком, будто всё не по-её делается, и ворчит сквозь зубы.

— Ты когда нянькой перестанешь быть? — смеётся Леня, натягивая шапку на уши и пряча под ней короткий ёжик тёмных волос. На улице, пока они здесь стоят, кажется, стало ещё холоднее. — Почти год уже при ней собачонкой на привязи сидишь.

— Да иди ты, — Артём зарывается пальцами в начавшие виться от влажности русые волосы, зачёсывая их назад. — Ладно, я побежал.

— Эй! Прям так? Льёт же!

— У меня капюшон, да и бабка снова ворчать будет, что меня черти где-то носят. Достало.

— Тохе с Алинкой что сказать? — ловит своим вопросом Лёня, прежде чем Артём успевает выскочить под дождь. — На случай, если ты снова про чат забудешь.

— Что меня бабка с чертями утащила, — ворчит Артём, всё-таки натягивая капюшон. — Может на выхах получится. Пока.

Он сбегает по ступеням, будто выпущенный из пращи камень, чтобы Лёня уж точно не успел его поймать и ещё чего-нибудь спросить или уточнить. Ответить ему всё равно нечего. Да и расписание незавидное: школа, дом, магазин, уроки, нужное подчеркнуть, бабка и немного потупить в комп. Даже гитару пришлось забросить и та теперь покрывается пылью на стеллаже. А от бабки ничего кроме недовольства так и нет. Недовольство и взгляды, неприятные, тяжёлые взгляды, куда бы он ни пошёл. И тихое ворчание: «Жаль пацан, был бы девчонкой... Вот Сонечка, хорошая девочка».

Хорошая девочка Сонечка — вторая внучка, дочка младшей сестры отца, которую сам Артём видел последний раз лишь в глубоком детстве.

— Ну не девчонка я, чего пристала, — под нос ворчит Артём, вспоминая вечные причитания бабки, и бодро скачет по разлившейся на пути луже, зачерпывая полные кроссовки воды. Чертыхается, чувствуя, как та хлюпает, обволакивая и холодя ноги.

Пищит замок, когда Артём втыкает таблетку ключа в паз, и подъезд встречает темнотой, тишиной, а главное сухостью.

В кроссовках до сих пор хлюпает, так что на свой этаж Артём почти взлетает и ключ как-то быстро попадает в замок, даже искать щель не приходится.

— Ба, я дома!

Артём кричит, помня о чужой глухоте. Обозначает себя, чтобы она не пугалась, когда он появится на пороге гостиной. Вот только голос словно вязнет в этой плотной, ощутимой тишине.

Мокрые кроссовки находят своё пристанище на обувном лотке, куртка — на крючке, только рюкзак падает не на своё место, выскользнув из разжавшихся пальцев. Тихое, недовольное ворчание звучит совсем непривычно. Слишком оно какое-то глухое и надтреснутое...

— Баб?!

Ноги в мокрых носках скользят по светлому линолеуму, когда Артём срывается с места.

Вид пытающейся подняться с пола бабки неприятно царапает что-то внутри, растворяя всё недовольство.

— Давай помогу. Давай...

Артём давится собственными словами, когда бабка отмахивается, зло сверкая на него глазами.

— Уйди! — звучит вполне отчетливо. Бабка снова пытается подняться и снова терпит поражение. — Кому сказа, уйди?!

Артём на мгновение замирает, глядя на бессмысленное копошение бабки на полу: ноги в ярких шлёпанцах на тёплые носки скользят, не давая зацепиться за линолеум, подол летнего цветастого халата путается в худых коленях, ещё больше мешая.

«Не встанет, — понимает он. — Даже если свои чудо-таблетки выпила, всё равно не встанет сама».

Вздохнув, Артём повторяет попытку:

— Давай поднимайся.

Он протягивает руки, собираясь подхватить бабку подмышки, но натыкается на очередное злое недовольство, смешанное со странной ноткой паники в голосе:

— Не трогай меня! Не подходи! Позвони лучше Анечке или Сонечке. Да. Позвони им. А я тут пока полежу.

Бабка действительно укладывается на холодный пол, хотя до её дивана всего каких-то пара шагов. Подтащить её худое, будто иссохшее тело даже худощавому, некрупному Артёму не составит труда, но она предпочитает лежать на полу. Будто боится или... брезгует.

«Как же, — Артём поджимает губы, но помогать больше не торопится. Хочется ей лежать, пусть лежит. — Они даже помочь не приехали, когда тебе плохо было. Даже не навестили за все месяцы, что ты у нас лежишь, а сейчас приедут. Держи карман шире».

— Звони! Чего застыл?!

Номера телефона тётки у Артёма нет, с ней созванивается исключительно отец, который уехал в командировку несколько дней назад. Бабка это прекрасно знает, но, похоже, ей на это плевать, иначе бы не требовала невозможного.

«Вынь да положь, да?» — Артёму хочется матюгнуться и уйти к себе, громко хлопнув дверью, но вместо этого он, сцепив зубы, звонит матери. Пусть та разбирается, но в ответ на пояснение ситуации получает лаконичное: «Помоги подняться, если будет хуже звони в скорую».

«Ну да, ну да, крутись сам, а сделаешь не так, скажем, что маленький и глупый».

— Баб, давай поднимемся, хорошо? — предпринимает ещё одну попытку Артём со вздохом и бабка снова вскидывается, обжигая его недовольным взглядом.

— Ты им не звонил!

— У меня нет номера, и ты это прекрасно знаешь! — наконец выходит из себя Артём. Он тянется к бабке, но та снова отмахивается, даже отползает, не желая помощи. Будто он заразный какой.

— Сама поднимусь. Никчёмный, никудышный мальчишка! Не трогай меня!

«Ну и поднимайся сама, раз я такой противный! Посмотрим, насколько тебя хватит» — внутри ворочается неприятная жаркая злоба, будто кто-то дует на тлевшие всё это время угли.

Артём с интересом наблюдает за тем, как бабка, раз за разом пытается подняться сама, хотя колени дрожат и, дальше чем на четвереньки, подняться не получается. Однако больше он к ней не тянется, а вместо этого включает свет. За окном потемнело ещё сильнее, будто успел наступить вечер, хотя даже носки на ногах ещё не подсохли.

— Баааб? — с тяжёлым вздохом тянет Артём, устав наблюдать за этим копошением. Ему хочется переодеться и поесть уже чего-нибудь, но совесть не позволяет уйти. Загрызёт ведь потом.

— Отойди, кому сказала! Лучше бы меня Анечка забрала.

«Ага, Анечка твоя даже не позвонила за эти месяцы не то чтобы не приехала!»

Опираясь на диван у бабки всё-таки получается подняться, однако равновесие удержать не получается и она снова падает. От встречи головы со спинкой дивана спасают руки Артёма, вовремя успевшего её придержать и потянуть на себя.

Когда пальцы касаются обнажённого локтя, его будто кусает электричеством. Короткий разряд колет ладони острыми иголками, а за окном грохочет после ослепительно яркой вспышки.

Бабка вскрикивает, отчего в ухе начинает звенеть, однако Артём рук так и не разжимает, не давая ей упасть и помогая сесть на диван под монотонное, тихое бормотание и судорожное мигание лампочек в люстре, будто крик выжал из неё все силы.

— Не будет тебе покоя и радости не будет, — Артёму не сразу удаётся разобрать слова бабки из-за звона в ушах, а когда получается колючий холодок облизывает позвоночник, колким морозцем пробираясь под рёбра. — Не будет...

Бабка бледнеет и оседает на диване, обмякая в руках Артёма. Глаза, что буквально только что смотрели на него со злостью, закатываются, так что у Артёма дыхание перехватывает.

— Баб? Баб!

Бабка не отзывается и даже не реагирует, когда он осторожно укладывает её на диване. Лампочки в последний раз мигают, на несколько секунд погружая комнату в сумрак, прежде чем окончательно успокоиться.

Артём спешно набирает номер, пытаясь одновременно дозвониться в скорую и нащупать пульс. Венки на худом, обтянутом морщинистой пигментной кожей запястье прощупываться не хотят. С нарастающим страхом Артём прижимает пальцы к горлу, когда на том конца отвечают.

Он тараторит скороговоркой, сбиваясь и снова продолжая: причину, возраст и адрес, едва не путаясь в цифрах. Пульс под пальцами нитевидный, едва ощутимый.

Матери он звонит следом, коротко отбивая информацию и получая короткое: «Скоро буду».

За окном снова грохочет, заставляя Артёма вздрогнуть и вернуться в реальность.

Бабка всё так же лежит недвижимая, бледная и лишь грудь иногда вздымается, говоря о том, что она ещё дышит.

Артём сглатывает, сжимая в ладонях мобильник, и осторожно опускается на краешек дивана. Он ненавидит подвешенное состояние, не любит не знать что будет дальше.

Дождь бьёт в окно, барабаня по козырьку, будто отстукивая послание азбукой Морзе. В другой ситуации Артём бы попытался разгадать это «послание», сейчас же ему жутко. Слова бабки ввинчиваются в мозг, повторяясь по кругу, да и её реакция...

Артём вздрагивает ещё сильнее, едва не падая с края дивана, когда бабка неожиданно сильно хватает его за руку, открывая глаза.

— Верни что украл, вор!!

Глаза у неё страшные, тёмные, будто радужку затопило тьмой.

— Пустое семя...

Дыхание обрывается и бабка снова оседает, заваливаясь обратно на подушку.

— Баб? Бааб?! Баб!

Трель домофона раздаётся в тот момент, когда Артём понимает, что бабка больше не дышит.

* * *

Мать возвращается домой одновременно с приходом полиции. Артёма заставляют ещё раз повторить то, что случилось совсем недавно, а потом вышвыривают. Вернее мать просто коротко требует от Артёма «немного погулять», тем более что дождь уже прекратился.

«Нечего тебе на смерть смотреть. Ритуальная служба скоро приедет» — слова матери так и звучат в голове, пока он натягивает мокрые кроссовки на ещё влажные носки.

«Мне твоя помощь не нужна, не путайся под ногами, мешаешь» — переводит для себя Артём, хлопая дверью и сбегая по лестнице вниз.

Дождь действительно кончился, напитав холодный воздух влагой и залив асфальт лужами. Над головой кое-где даже тучи разошлись, позволяя увидеть ещё светлое небо.

— Ну и куда?

Артём какое-то время оглядывается, пытаясь выбрать направление, однако желудок решает за него, неприятно ворча и напоминая, что там ничего не было с завтрака, а маленькая пицца с колбасой из буфета, съеденная несколько часов назад, не в счёт.

Недолго думая Артём набирает друга, одновременно выискивая в карманах мелочь. Все карманные деньги, выданные родителями, остались в рюкзаке дома, а возвращаться ему совершенно не хочется.

«Хватит на бич-пакет или нет?» — размышляет Артем, звеня мелочью, когда Лёня наконец-то берёт трубку, прерывая поток заунывных длинных гудков.

— Что, разрешили с чертями гулять? — смеётся на том конце друг, напоминая Артёму его же недавние слова и вызывая лёгкую волну раздражения.

— Да иди ты, — не сдержавшись, огрызается он, тут же меняя тему: — Ты сейчас где?

— Соскучился? — продолжает ёрничать Лёня, будто нарывается, и Артём устало массирует переносицу, жест, пойманный когда-то у отца, да так и прижившийся. — Ребят, он наконец-то по нам соскучился!

До слуха Артёма долетают приглушённые возгласы, что прекрасно отвечают на вопрос «С кем он», однако так и не дают понять «где».

Желудок в очередной раз урчит, напоминая, что с этим надо что-то делать.

— Я отключаюсь, — угрожает Артём, впрочем, не исполняя угрозу, потому что в ответ уже звучит торопливое, почти испуганное:

— Стоп-стоп-стоп!

А следом летит девичье звонкое: «Он у нас, приходи», что даёт понять, Лёня поставил мобильник на громкую.

— Ребят, а у вас погрызть что будет? У меня мелочи разве что на бич-пакет.

«И то не факт» — добавляет, но так и не произносит вслух Артём.

— Сделаем, — обещает Антон твёрдо. — Адрес помнишь.

— Ага.

Артём не прощается. Сбросив вызов и развернувшись, он припускает в новом направлении. Желудок снова урчит, на этот раз, кажется, радостно.

* * *

— А теперь рассказывай, — требует Алина, дёргая себя за прядку собранных в низкий хвост тёмно-рыжих волос, когда Артём наконец-то сыто отодвигает тарелку.

В маленькой серо-сиреневой кухоньке, где они устроились, выдвинув круглый стол в центр, уютно и самое главное тепло.

— А чего рассказывать? Меня просто из дома шуганули, чтоб не мешался.

— А ты и свалил.

— А я и свалил, — не собирается отрицать Артём.

Он вообще ничего не хочет. В тепле, спокойствии, да после тарелки картошки с котлетами, спасибо матери друзей, хочется только прикрыть глаза и подремать.

— Хоть расскажи, чего шуганули-то, — не отставая, требует Лёня. — Ты ещё несколько часов назад сказал, что времени нет, а тут внезапно появилось.

— Бабка умерла, вот и появилось.

Смотреть на кого-то из присутствующих желания нет, поэтому Артём изучает собственные руки. Те, кажется, живут собственной жизнью: пальцы щупают, выискивая на запястье пульс, и находят. Бегущая по венам кровь мягко пульсирует, толкаясь в подушечки пальцев ласковым котёнком, а перед глазами предстают совсем другие руки: старческие, морщинистые с пигментными пятнами... мёртвые.

Артём вздрагивает, размыкая подобие замка из рук и сжимая пальцы в кулаки.

— Тём мне так жаль, — одетая в светлый домашний костюм Алина обнимает, прижимаясь к Тёмкиному плечу, а он едва это замечает, только чувствует, как становится теплее от этих объятий.

— Это чё, у тебя на глазах?

Леня ойкает, получив прицельный пинок от Алины, и затихает.

— Да всё нормально, честно.

«Нормально ведь?» — спрашивает сам у себя Артём и внутри что-то скребётся, то ли подтверждая, то ли наоборот.

* * *

Артём натягивает капюшон стоит только выйти из дома друзей. С неба снова сыплет дождь, зажигаясь искрами в свете уличных фонарей. Рядом щёлкает, раскрываясь с тихим шуршанием, зонт.

— Тебя проводить?

«И чтоб проводил его, а не бросал одного».

Прозвучавшее предложение друга накладывается на требовательное напутствие Алины и вызывает усмешку.

— Я ж не девчонка, чтоб меня до дома провожать. Сам доберусь.

— А дождь... — предпринимает ещё одну попытку Лёня, когда они отступают от подъезда и дождь принимается тихо барабанить по куполу зонта.

— Так не ливень же. Не растаю.

— Только Алинке не говори, — понизив голос до шёпота, требует Лёня, будто бы опасаясь единственную девчонку в компании. — И маякни мне, как придёшь, а то вдруг она позвонит.

Смешок едва удаётся подавить. Артём прячет улыбку в вороте куртки, но всё-таки кивает, соглашаясь. Отправить стикер дело пары секунд.

— Не промокни, — с лёгкой насмешкой то ли желает, то ли советует Артём и наконец-то выскакивает из-под укрытия зонта навстречу дождю.

— О себе лучше переживай! — кричит Лёня вслед, но Артём уже ступил на свою тропку на развилке и больше не оборачивается.

* * *

Впереди ждёт темнота. Артём подступает к давно изученной разбитой дорожке вдоль садика и на мгновение замирает. Здесь едва тронутые осенними красками деревья глушат свет, и полумрак в самом начале пути превращается в темноту из-за слишком далеких фонарей.

На мгновение в голове Артёма мелькает мысль пойти в обход, но он всё-таки ступает на дорожку, предпочитая проскочить напрямик.

«Пять минут и дома».

Нахохлившись и втянув голову в плечи, когда внезапно налетевший ветер кидает в лицо горсть дождевых капель, Артём ускоряется.

До вожделённого пятачка света остаётся всего каких-то пару десятков метров, когда Артём снова вляпывается в лужу и вода тут же заполняет едва подсохшие кроссовки. Странное, давящее ощущение приходит чуть позже. Скользит эфемерным зудом меж лопатками: колко-щекотным и неприятным.

Артём оглядывается, но за спиной никого. Как и вокруг. Даже окна ближайшего дома не светятся, глядя на улицу тёмными, прикрытыми занавесками провалами, в стёклах которых отражается фонарь.

В его свете становится как-то спокойней и легче. Даже это странное колко-зудящее ощущение отступает.

«Ссыкло» — даёт себе нелестную оценку Артём, прежде чем усмехнуться и рвануть к дому. В свете фонаря все лужи как на ладони и случайно наступить в них теперь гораздо сложнее.

* * *

— Я дома! — оповещает Артём, по привычке открыв замок своим ключом.

Он успевает переступить порог и закрыть дверь, прежде чем дежавю обрушивается на сознание, а в горле застревает комок. Артём уже говорил эти слова сегодня.

— Мам? — зовёт он, всё-таки разуваясь и выглядывая из прихожей. В квартире стоит неприятная темнота и тишина. — Мам, ты дома?

Аккуратные чёрные ботинки на небольшом каблучке смирно стоят в углу лотка для обуви, однако ответа Артём так и не получает.

Скинув кроссовки рядом и бросив куртку на крючок, он спешит вглубь квартиры.

Ноги в мокрых носках, так же как днём, скользят по линолеуму, вызывая приступ глухого раздражения.

— Мам, ты дома? — повторяет Артём, вслушиваясь в вязкую тишину.

Ответа снова не приходит, но из-под двери родительской спальни в коридор просачивается свет. Это немного успокаивает и расслабляет Артёма, а стоит ему открыть дверь, как ответ приходит сам собой. Мать просто спит, уронив мобильник на грудь и свесив руку с края кровати: уютная и успокаивающая в своём тёплом пижамном костюме.

«Живая...»

Артём пугается этой мысли, будто могло быть иначе, будто...

Сознание подбрасывает картинку, заставляя сердце в груди вздрогнуть: бабка на диване, спокойная, молчаливая, мёртвая.

— Мам?.. — тихо зовёт Артём, приглядываясь и прислушиваясь.

Дышит.

Артём убеждается в этом и выдыхает сам, только сейчас поняв, что задержал дыхание.

Осторожно убрав мобильник на прикроватный столик, и накрыв мать откинутым в сторону одеялом, Артём едва слышно желает приятных снов и выходит, не забыв выключить ночник.

* * *

Артём идёт на такой привычный и знакомый шум: стук закрываемой дверцы шкафчика, журчание льющейся воды, бряцанье неосторожно поставленного на плиту чайника, бормотание. За то время, что бабка с ними, он уже привык к подобному и точно знает, та сейчас заваривает чай. Либо свои любимые травки, причитая, что в аптеках продают солому, либо простой и понятный пакетик. Она всегда так делает, когда ей становится лучше и удаётся добраться до кухни.

— Пришёл? Давай, садись, я и чай заварила.

С бока стоящей на столе чёрной кружки с ярким смайликом свисает ярлычок на ниточке, а рядом на большом блюде горкой выложено песочное печенье.

— Давай, садись, чего застыл?

— Что-то случилось?

Артём не помнит, когда последний раз бабка была такой доброй. Чтобы вообще заваривала ему чай. А сейчас ещё и печенье где-то нашла.

— Просто хочу извиниться. Неправа была, вспылила.

От этих слов Артём ещё больше теряется: «Извиниться?..»

— Баб, может у тебя температура? Или давление скакнуло? Померять?..

— Сядь ты уже! Даже извиниться нормально не даёшь, окаянный!

Стоит бабке ругнуться и возникшее напряжение отпускает Артёма.

— Ну?

— Что?

— Ладно, — тяжко вздохнув, бабка начинает заново: — Я не должна была ругаться, ты ведь ничего не знаешь. Прости, вспылила. Но и ты меня пойми, такое не каждый день случается. Давай так, ты вернёшь то, что взял и мы забудем что было, хорошо?

От этого пристального, немигающего взгляда хочется передёрнуть плечами, но Артём только спрашивает, стараясь не выглядеть грубо:

— Баб, что я взял?

Что-то смутное вертится в памяти, будто это уже было, будто бабка уже требовала от него вернуть что-то и называла вором. Однако ухватить мысль за хвост так и не получается. Слишком уж пристально смотрят тёмные, почти чёрные глаза.

— Верни то, что взял и мы обо всём забудем.

— Что я взял? — снова повторяет Артём, желая понять, в чём его всё-таки обвиняют.

— Ты либо отдашь это по-хорошему, либо по-плохому. Выбирай.

— Что я взял?..

Чёрные глаза, кажется, смотрят в самую душу и Артём как-то внезапно вспоминает, что бабка мертва. Он помнит тот момент, когда она перестала дышать.

Дыхание перехватывает и у самого Артёма.

— Силу, — выплёвывает бабка, подаваясь вперёд. — Верни ведовскую силу, негодник. Не твоя она!..

Артём вздрагивает, подскакивая на стуле и просыпаясь. Крик застывает в горле, зато за спиной кто-то даёт волю своему испугу.

Вокруг всё та же зеленовато-белая кухня, только лампа под потолком светит не в пример ярче, а на столе, помимо кружки со смайликом, лежит надкусанный бутерброд с колбасой.

Артём оборачивается, но за спиной оказывается всего лишь мать: бледноватая, растрёпанная со сна и испуганно прижимающая руку к животу.

— Прости, напугал?..

Он рассеянно запускает пальцы в волосы, зачёсывая и так растрёпанную чёлку назад.

— Парикмахер по тебе плачет горючими слезами, — вместо ответа качает головой мать. — Когда стричься пойдёшь, горе луковое?

— Как только, так сразу, — обещает Артём, подхватывая со стола надкушенный бутерброд. Приснившийся сон постепенно истирается из памяти, превращаясь лишь в призрак себя и оседая горьковато-пепельным привкусом на корне языка.

Артём запивает его остывшим чаем с каким-то химически-ягодным привкусом и заедает бутербродом.

— Иди к себе, нечего спать на кухне.

— Ты как? — немного невнятно уточняет Артём. — Нужна помощь?

Он уже и забыл, как его, будто щенка, выставили из дома, чтоб не мешался.

— Всё в порядке. Я взяла на завтра отгул, так что справлюсь. И отцу надо будет позвонить. Напомни утром, хорошо?

— Может я... — начинает Артем, но так и не заканчивает.

— Ты пойдёшь в школу и просидишь все уроки. Тебе нужно учиться.

«А не под ногами путаться, да?» — недовольство снова поднимает голову, но Артём давит его в зародыше.

— Уже забыл, что у тебя выпускной год?

«Забудешь тут» — мысленно ворчит Артём, а вслух лишь выдавливает короткое: «Нет».

— Послезавтра похороны, скажи своей классной, пусть мне позвонит. Или... лучше я сама. Иди спать.

Тяжко вздохнув и попросив терпения у потолка, Артём разворачивается на пятках и уходит, только сейчас понимая, что всё это время был босиком.

В гостиной темно и ему бы проскочить эту комнату, но шаг наоборот замедляется. Артём оборачивается, вглядываясь в окружающий сумрак. Диван оказывается прибранным, непривычно пустым и от этого каким-то неправильным. Он слишком привык, что тут всегда кто-то есть. Нужно отвыкать.

Глава 2

Дождь упрямо барабанит по куполам зонтов: то ли не оставляя попытки донести что-то до стоящих под ними людей, то ли оплакивая потерю, а может просто пытаясь затопить город. Он, не переставая, льёт уже больше суток, превратив землю в грязную жижу.

Будто во сне Артём смотрит на то, как в вырытую могилу опускают гроб: медленно и осторожно.

Артём прикусывает бледную губу, пряча руки в карманы и отводя взгляд. Слабость растекается по венам, вместе со стыдом опускаясь на плечи тяжёлым душным покрывалом. Он должен переживать, должен сожалеть, но не чувствует почти ничего. Стоящая рядом одетая в чёрное и от того ещё более бледная мать чувствует, а он нет. Будто всё, что было, Артём уже прочувствовал раньше и теперь внутри пусто. Выгорело.

Он отвлекается от бурлящих мыслей, когда работники кладбища отступают от краёв вырытой ямы, а отца у могилы сменяет мать. Артём смотрит как она, взяв горсть земли, кидает её в тёмный зев. Слышится мокрый шлепок, а следом подошедший к нему отец хлопает по плечу, показывая взглядом: твоя очередь.

Колени отказываются гнуться, а к разрытой могиле Артём ковыляет, вцепившись в ручку зонта. И, кажется, что чем ближе он подходит, тем холоднее становится воздух. Передёрнув плечами, Артём загребает горсть холодной, влажной земли и тут же с отвращением кидает обратно. Только чувство это размытое и словно чужое. Он отстранённо наблюдает за тем, как из образовавшегося кома выглядывает, будто недовольный хозяин, тонкий светло-коричневый червь.

Сглотнув, Артём быстро зачерпывает новую горсть и, кинув в могилу, отступает, почти сбегая с места.

— Что такое, Тём? — тихо интересуется мать, заглядывая в лицо.

— Червяк попался.

— Что ты как маленький.

Скулы будто ошпаривает. Артём уверен, если бы не ситуация и не закапываемый сейчас работниками кладбища гроб, мать бы рассмеялась.

— Это было неожиданно, — вяло бурчит Артём в спину матери, когда та вновь отступает, чтобы положить на свежую, укрытую рыхлой землёй могилу, цветы.

Выставив руку под дождь, он собирает капли, чтобы хоть немного смыть оставшиеся на ладони земляные разводы и краем глаза отслеживает, как возвращается от могилы мать. Второй уже раз.

— Идём.

Она подталкивает его в спину, будто торопя, и Артём, послушно сделав шаг, спотыкается на ровном месте, едва не роняя зонт.

— Артём?

Голос матери звучит словно из-под воды. Артём его почти не слышит за грохотом собственного сердца. Он оглядывается, но в такую погоду на кладбище только они двое и работники, что уже заканчивают собирать свой инструмент. Родственники не пожелали приезжать, отец всё ещё в командировке, а все немногочисленные живые бабкины подруги не смогли, так кто же...

Артём отчётливо помнит отца идущего к нему от могилы: мужской силуэт в чёрной куртке и таких же джинсах, короткие мокрые чёрные волосы, лишь лицо смазывается при попытке вспомнить. Он ещё ощущает прикосновение к спине: сильное, уверенное. Не мягкое материно, иное.

По спине ползут холодные мурашки и Артём сглатывает, вновь выискивая среди могил тёмный мужской силуэт. Но единственные мужчины здесь, помимо него, работники. И ни один из них не одет так, как нужно.

— Тём, что такое?

От неожиданного прикосновения к локтю Артём снова чуть не выпускает ручку зонта из пальцев.

— Ты не заболел?

Маленькая ладошка ложится на лоб и кожу тут же обдаёт приятным холодом.

— Всё в порядке, мам...

— Какое «в порядке»? Ты весь горишь! Иди, давай. Машина ждёт. Попрошу высадить тебя поближе к дому. Ни на какие поминки ты не поедешь. Думаю, она поймёт и не обидится.

Артём последний раз окидывает взглядом пустоту за спиной, прежде чем подчиниться и пойти к машине у ворот кладбища.

* * *

Слабость растекается по венам, удерживая в кровати и не давая возможности

что-либо делать. Артём и не стремится, признавая власть незаметно подкравшейся простуды. Выданные матерью лекарства не спешат помогать и он, завернувшись в одеяло, мерно покачивается на волнах головокружения, то проваливаясь в удушливое марево сна, то снова выплывая в реальность.

Горячечно выдохнув, Артём плотнее кутается в одеяло в попытке сбежать от окружающего холода, однако дрожь так и не отпускает. Кажется, будто она исходит откуда-то изнутри, вибрируя в самих костях.

«Угораздило же...»

В мыслях должно быть недовольство, Артём точно уверен, что оно должно быть, но там только усталость и обида. На самого себя. Потому что для матери сейчас он, вместо поддержки, скорее обуза.

«Никчёмный мальчишка» — всплывают в памяти слова бабки, и Артём тяжело сглатывает, признавая их правоту. Сейчас он с ними согласен.

«А ещё весной экзамены сдавать, — ворочаются в голове тяжёлые мысли. — И денег на платное тебе никто не даст».

Разговор с родителями уже был и мать предупредила: «Можешь поступать куда хочешь, но только на бюджет». Отец, впрочем, не возражал.

Тихий шорох привлекает внимание, возвращая в реальность и заставляя разлепить глаза. Веки нехотя ползут вверх, позволяя рассмотреть часть залитой светом торчащего в розетке ночника комнаты. Тени от вещей причудливо ложатся на стены и пол и скапливаются лёгкой темнотой по углам. Артём смаргивает, не находя ничего необычного, и снова прикрывает глаза.

До очередного шороха.

— Мам?.. — уточняет Артём, разрезая голосом вязкую тишину. Чудится, будто кто-то стоит за дверью не решаясь войти. Однако время идёт, а на зов никто не отвечает, лишь тишина, кажется, становится ещё гуще.

Артём приподнимается на локте, выглядывая из-за боковины прижавшегося к стене стеллажа. В комнате по-прежнему никого нет, и даже дверь остаётся закрытой.

— Мам? — отчего-то тихо, гораздо тише, чем собирался, снова спрашивает Артём у пустоты, но та ему не отвечает и в этот раз. Даже шороха больше не слышно. Тот прекратился, стоило только Артёму пошевелиться.

«Показалось» — успокаивает он себя, тяжело опускаясь обратно на подушку. Голова снова идёт кругом, напоминая о неприятной слабости, и Артём шмыгает заложенным носом.

Он уже начинает задрёмывать, когда шорох повторяется: громче и чётче и чудятся в нём Артёму шаги.

Пробежавший по коже морозец не имеет ничего общего с температурой.

Артём подскакивает, сразу поднимаясь на локоть и устремляя взгляд в сторону звука, и замирает. В шаге от двери, в смешной, немного нелепой позе, как в стоп-кадре замер крупный пушистый кошак. То ли чёрный, то ли серый, в полумраке комнаты не разобрать.

Они с котом смотрят друг на друга какое-то время. Крупные круглые глаза чуть светятся в темноте зелёным и завораживают, не позволяя отвести взгляда, а потом наваждение исчезает, стоит только коту пошевелиться, разворачиваясь и показывая взгляду и шикарный воротник и крупные, крепкие лапы.

— Мяу? — басовито вопрошает зверь, и Артём выдыхает, снова падая на подушку.

«Всего лишь кот».

Накатившее облегчение держится ровно до того момента, когда Артём вспоминает: у них нет кота.

* * *

Сев Артём оглядывается, но кота уже и след простыл.

— Кис-кис?..

Мобильник оказывается на полу, Артём находит его на ощупь и жмурится от яркости разблокированного экрана.

Фонарик удаётся включить лишь со второго раза. Яркий свет вспыхивает, освещая кусок пола.

— Кис-кис? — снова пробует Артём и замирает, прислушиваясь. Тишина окружает плотным коконом, будто за пределами комнаты нет никого и ничего, а ночь поглотила все звуки.

— Кис?

У двери пусто, как и под столом, куда Артём подсвечивает фонариком. Да и дверцы шкафа, насколько удаётся рассмотреть в едва добирающемся туда свете, закрыты.

Тихо поскрипывает старое дерево, когда он перебирается к краю и, замешкавшись на мгновение, свешивается, заглядывая под кровать. Фонарик выхватывает лишь пыль и одинокий непонятно как попавший туда носок.

— Ну и куда ты делся, комок шерсти?

Поморщившись, Артём всё-таки спускает ноги на пол, чтобы добраться до выключателя. Для этого приходится пройти всю комнату, однако в луч света от фонарика, подсвечивающего весь путь, кот так и не попадается.

Не показывается он и при включенной люстре.

Шкаф, стеллаж, кровать, брошенный у ножки задвинутого под стол стула рюкзак и всё ещё никакого кота.

— Вылезай, колбасы дам.

Он врёт, потому что колбаса в холодильнике кончилась утром.

— Кис-кис, — устало зовёт Артём, проверяя закрытые дверцы шкафа и ещё раз заглядывая под стол. У него снова начинает саднить горло, мёрзнут босые ноги, потому что он даже не вспомнил о тапках, и неприятно ведёт голову.

— Если ты мне тут нагадишь, комок шерсти...

У стеллажа кота тоже не обнаруживается, как и на нижних, полупустых полках.

Артёму приходится ухватиться за боковину, пережидая головокружение, прежде чем снова заглянуть под кровать, хотя он и понимает бессмысленность этого. Кота в комнате нет, и Артём уже начинает сомневаться, а был ли тот вообще.

— Ну и сиди в своей мантии невидимке, раз так хочешь, — ворчит Артём, выключая свет и забираясь под одеяло. — Главное по углам не нагадь и тапки найди.

Он ёжится от разрастающейся внутри дрожи и плотнее кутается в одеяло, подтягивая колени к груди.

На грани сна и реальности, когда нет сил даже открыть глаза, Артём чувствует, как что-то опускается на бок, принося с собой одновременно лёгкую тяжесть и отгоняющее лихорадочную дрожь тепло.

Тихое мурлыканье служит колыбельной, окончательно погружая его в сон.

* * *

Артём размазывает овсянку ровным слоем по тарелке не спеша подносить ложку ко рту. Редкие кусочки клубники, выглядывающие из общего месива, смотрятся каплями акварели, будто кто-то тряхнул испачканной кисточкой над тарелкой. Бледно-розовые точки на светлом фоне зацепляют внимание, отвлекая от общей картины.

— Хватит играться, ешь, — недовольно требует сидящая по другую сторону стола мать и отставляет в сторону кружку.

Одетая в классический деловой костюм и накрашенная, несмотря на субботу, она поглядывает на часы, будто ждёт чего-то.

Артёму даже не нужно говорить чего именно. Если мать на выходные куда-то срывается, то это наверняка рабочее мероприятие, которое непременно нужно осветить. И плевать, что выходной. У журналиста они условные. Или это только у его матери так?..

— Ненавижу овсянку. И ты это знаешь, — Артём зачерпывает ложкой успевшую остыть и от того стать ещё более склизкой и неприятной кашу и снова отправляет её в тарелку. — Не готовила бы, раз времени нет, я бы сам...

— И снова сидел бы на бутербродах. Как вчера, — парирует мать, поджимая губы и снова смотря на часы. — И время у меня есть. Такси приедет лишь через десять минут. Так что никаких бутербродов. Ешь.

Артём глотает готовое сорваться с губ ворчание и внезапно вспоминает. Кот.

Два дня пока Артём температурил, прячась под одеялом, тот был рядом. Он ощущал его тяжесть и тепло, слышал мурлыканье, но больше не видел.

Артём решительно отодвигает от себя тарелку. Есть это он точно не будет.

— Ты не видела вчера кота? Такого большого и пушистого?

Если его кто-то ещё видел...

Ответ Артём видит по глазам и по недоуменно нахмуренным тонким бровям, будто мать пытается то ли понять о чём он, то ли вспомнить.

— Ты хочешь завести кота? — наконец уточняет она осторожно, но почти тут же идёт в наступление: — Давай не сейчас. Вот приедет отец из командировки, он уже обратно едет, и поговорим. Хотя нет. Куда тебе кот, скоро выпуск, потом поступление.

Раздражение вспыхивает и гаснет погребённое болезненной слабостью. Ему не нужен котёнок, ему нужен кот. Тот самый, что приходит под бок, греет, но не желает показываться на глаза. Ему нужно понять, а есть ли этот самый кот в реальности или всему виной температура.

— Я тебя понял...

Артём морщится, рассеянно водя щёткой по зубам. Простуда не желает отступать, гоняя по венам слабость и поселив в мышцах ломоту. Неприятное, выматывающее чувство, загоняющее Артёма в постель и отбивающее весь аппетит.

Сплюнув, Артём наблюдает за тем, как сползает по раковине приправленная кровью пена: розовое на белом, как брызги акварели.

Зачерпнув воду ладонью, он смывает след, отправляя следующую горсть в рот.

За дверью кто-то проходит: медленно, уверенно. Сначала в одну сторону, затем в другую. Будто кто-то ждёт снаружи, стесняясь открыть дверь сам. Только вот дома никого не должно быть. Мать ушла минут пять назад.

«Вернулась?..»

Артём тянется влажной ладонью к ручке и та внезапно бьёт током. Короткий разряд с тихим щелчком хватает за кончики пальцев, заставляя отдёрнуть руку.

Вторая попытка оказывается успешней. Артём выглядывает наружу, но за дверью никого не оказывается, как и в ведущем на кухню коридоре.

Светлая гостиная с заправленным и больше не тронутым со смерти бабки диваном и оставшимися на своих прежних местах вещами тоже оказывается пуста.

Тишина ложится на плечи вернувшимся лёгким холодком. Кто-то будто дышит в спину, щекоча сквозняком затылок.

— Поймал, — шелестит над самым ухом, отчего сбившееся с ритма сердце бешено заходится в грудной клетке.

Обернувшись, Артём встречает пустоту. За спиной никого нет, некому шептать и дышать в затылок.

Растерев ухо, он ерошит отросшие волосы и спешно возвращается в ванную, где в раковину всё ещё льётся позабытая вода.

* * *

Блюдце с молоком Артём ставит у стены рядом со шкафом без каких-либо ожиданий. Скорее даже рассчитывая на то, что вечером оно так и останется нетронутым.

— Приятного аппетита, — желает он и следом добавляет с кривой усмешкой: — Если ты, конечно, не мой глюк.

«Приятного аппетита» — повторяет Артём, в последний раз бросая взгляд на наполненное молоком блюдечко и выходя из комнаты.

Мобильник в руках оживает, требуя к себе внимания. Общий дружеский чат встречает Артёма смесью из мемов, вопросов о здоровье и переругиванием Алины с Лёней, что неудачно пошутил про воспаление хитрости. За что в итоге и получил.

«И ещё наверняка получит в реале» — хмыкает Артём, отстукивая в чат: «Жив, нездоров, надеюсь, в понедельник буду огурцом».

Тут же прилетает закономерное и насмешливое: «Зелёным и в пупырышек?» вместе со стикером крутого огурца от Лёни.

Вкинув стикер из той же серии в ответ и заблокировав мобильник, Артём поднимает голову и замирает.

В подсвеченной сумраком хмурого полдня гостиной тень на стене рядом с диваном выглядит чужеродно. Человеческий силуэт будто нарисован акварелью прямо на обоях: чуть размытый по краям, но при этом объёмный. Чужой.

— Поиграем?

Шёпот касается уха лёгким холодком. У соседей принимается бормотать телевизор, но дальнейших слов разобрать не получается, зато нос улавливает лёгкий запах гари: горьковато-кислый с металлическим привкусом.

Артём сглатывает сухим, чуть саднящим, горлом и делает поспешный шаг в гостиную.

Пусто. Некому отбрасывать тень, да и тени... нет.

Сероватая в сумрачном свете стена рядом с диваном теперь пуста.

— Вор, — бормочет телевизор у соседей и захлёбывается скрежещущими помехами.

«Вор» — повторяет про себя Артём, цепляясь за слово и чувствуя, как сосёт под ложечкой.

— Я ничего не крал, — уверенно чеканит он, отвечая пустоте. Довольно глупо, но промолчать отчего-то не получается.

Бабка тоже назвала его вором.

«Тоже?..»

Артём ловит себя на абсурдности мыслей и смешливо фыркает, зачёсывая волосы назад. Только холодок гонит дальше, прочь из пустой, сумрачной гостиной.

«У меня снова поднялась температура» — успокаивает себя Артём спустя кружку чая с лимоном и один бутерброд с сыром.

В гостиной всё так же сумрачно, пусто и... никаких теней. А в комнате, у стены рядом со шкафом, стоит блюдечко. Пустое и чистое, будто бы вылизанное.