Ведьмам здесь не место

Пролог

- Господи, как же я это ненавижу!

Девица лет двадцати поежилась, застегнула кофту под горло. Натянула на голову капюшон. Выругалась, пнула бетонный парапет набережной. Потом присела перед ним на корточки, набрала в грудь воздуха, будто собиралась нырнуть.

В ее руках оказалась колода карт – обычных, в общем-то, карт, которые продаются в каждом магазинчике. Гладкие рубашки замелькали в ее руке быстро-быстро, как живые. Казалось, они переползают с одного пальца на другой.

Девушка тасовала колоду карт и – странное дело – вокруг нее словно бы вымерз воздух. Отойдешь от странной девицы на пару метров, и вот тебе июньская теплая ночь, воздух градусов в двадцать. Подойдешь ближе и подумаешь, что нырнул в март или зашел в гигантский холодильник.

Девушка быстро-быстро перебирала ловкими пальцами колоду, и вокруг нее становилось все холоднее и холоднее. На черном капюшоне выступила изморозь, ресницы покрылись инеем. На парапете намерзла наледь.

Девушка закончила тасовать колоду. На обледеневший парапет скользнули три карты. Король черви. Пиковая дама. Шестерка треф.

- Дерьмо! – выругалась странная девица. Из ее рта вырвалось облачко пара. Она встала, подхватила карты с парапета и швырнула их в реку. Остальная колода последовала за картами вслед.

- Э! Слышь! Ты че тут мусоришь?

Не сильно трезвый мужик стоял в дверях кабака через дорогу. Глаза, налитые спиртным, враждебно смотрели на девчонку. Мужик был явно в остром желании хоть до кого-то докопаться.

- Вернись назад! – крикнула девчонка, махнула мужику рукой, перелезла через ограждение и вдруг сама прыгнула вслед за разлетающимися над рекой картами.

- Э! Куда!

Мужик, мгновенно протрезвев, кинулся через дорогу.

Конечно, лучше бы ему послушать странную девицу, но люди толком слушать не умеют. Они понимают раза с десятого, и то не всегда. Иначе не было в народе поговорки про одни и те же грабли, на которые наступают два раза.

Черная блестящая машина скользила по дороге бесшумно. И почти невидимо. Ни включенных фар, ни стопов. Только красный огонек тлеющей сигареты внутри салона.

Мужик из кабака едва успел оглянуться назад и дернуться в сторону, и этого не хватило. Его зацепило за бок, закрутило и опустило на асфальт. Послышался хруст ломаемой кости.

Машина не притормозила. Она потекла дальше, сверкнув на прощание размазанным огоньком сигареты.

Утром сотрудники ДПС просматривали камеры видеонаблюдения и чесали затылки, сдвигая форменные фуражки набок, ведь было от чего голове зачесаться. Вот девица кидает какие-то бумажки в реку, вот в следующую секунду перемахивает через ограждение и ныряет прямо в воду. И мужик, который бежит к ней, а потом уже не бежит. И ведь никакой машины не было. Ничего не было. Человек просто отлетел в сторону, отброшенный чем-то или кем-то со страшной силой. Повезло, что выжил.

Ну да мало ли в этом происшествий, которые логикой объяснить нельзя? Ох как немало! Странностей хоть отбавляй.

Капитан Копейников, молодой еще мужик лет до сорока, крепко задумался. Лезть во всю эту чертовщину еще совсем не хотелось, а если не лезть, то что вообще писать в документах? Про Девида Копперфильда или про Бабу-Ягу? Тяжело вздохнув, капитан Копейников изъял видеозаписи, кстати, довольно хренового качества. И решил начать с девицы-прыгунка. Там хоть никакими странностями не пахло. Мало ли в этом городе самоубийц?

Ох, немало.

Капитан Копейников не знал, что девица, в общем-то, никакая не самоубийца.

Сразу после нырка в водичку она ловко выплыла на поверхность и поплыла по течению грязной реки.

- Хоть тут погреюсь, - пробормотала она, и из ее рта вырвалось облачко пара.

Спустя несколько минут девица выберется на пристань, выльет воду из чавкающих кроссовок, выжмет напитавшуюся влагой толстовку.

- Жить можно, - скажет она, стуча зубами, и явно знакомыми ей переулками отправится в ничем не примечательный двор-колодец. Нырнет в один из подъездов, поднимется на три пролета, толкнет дверь, обшитую поцарапанным дерматином. Дверь, как обычно, не запертую.

В темноте коммунального коридора пройдет в глубь квартиры, немного повозится с замком и зайдет в комнату. Там, не зажигая света, разденется и рухнет в кровать, даже не приняв душ.

После такого использования дара сил у девушки обычно ни на что оставалось. Это чудо, что она смогла добраться до этого места. И еще большее чудо, что она до сих пор жива. Ведь такие, как она, обычно долго не жили. А если и жили, то в глухих чащобах, куда простым людям ходу не было.

Такие, как она, несчастны, их век – одиночество, а девушке-то даже еще и двадцати нет. Хочется пожить нормально, приключений там, путешествий, в веселых компаниях потусоваться, мужа завести, ребенка родить или двух. А не жить в такой глуши, где волки гадить боятся.

Только вариантов, кажется, нету. И во всем виновата собственная глупость. Можно было бы и грубее сказать, но себя жалко.

А началось все вот с чего…

Глава 1

Я смотрела телепередачу «Экстрасенс» и никогда ее не пропускала. Раззявив рот, я с замиранием сердца наблюдала, как молодой паренек с пирсингом во всех местах закатывал подкрашенные карандашиком глазки и предсказывал будущее. Или как тетка, обвешенная шкурками сусликов, стучала в бубен (к сожалению, не ведущему) и разговаривала с духом давно умершего предка.

Я смотрела, как ловко они разгадывают тайны и загадки, общаются с полтергейстами, видят на три метра под землей. Смотрела и рвалась туда, к ним.

Почему? Да потому что я такая же. Могущественная. Экстрасенс, как мне тогда казалось. Мне не хотелось славы или денег. Я была слишком застенчивой, чтобы желать прославится на всю страну. Мне хотелось просто поговорить с кем-то, кто меня понимает, кто видит мир так же, как я. Мне это было очень нужно.

Поговорила, ага. Да так, что до сих пор от последствий отмахаться не могу.

Если бы вместо кастинга я пошла бы сдаваться в психиатричку, моя жизнь сейчас была бы намного проще и приятнее. Лежала бы себе под галоперидолом счастливая и бед бы не знала. Кто же знал, что шоу является гигантской кампанией по заманиванию таких наивных идиотов и идиоток, как я?

Но обо всем по порядку.

Все случилось в один отличный майский денек, когда мне едва стукнуло семнадцать. Я уехала из своей глуши в Питер на месяц, сняла хостел. Денежки кое-какие у меня были, а вот жизненного опыта фиг. В глазенках коровья наивность, в мозгах – отсутствие критического мышления. Ну чисто деревенская простушка, но это я только сейчас понимаю. А тогда я, идиотка, шла в парк, где должна была пройти первая часть кастинга на мое любимое шоу. И где я должна встретить таких же, как и я. Завести новые знакомства, может, даже с кем-то подружиться… Аж вспоминать противно, до чего я была бестолковая.

…Народу в парке было очень много. Человек двести точно. Все болтали, суетились, размахивали руками, посохами, бубнами, даже с удочкой кто-то пришел. Рыбак, наверное.

Помню, как мне было смешно смотреть на чудаков в разных нарядах. На их фоне я даже выделялась. У меня не было черных накладных ногтей, рокового взгляда или хотя бы узкого корсета, из которого выпрыгивали сиськи. Я была обычной девушкой-ромашкой с пухлыми щечками. Если бы от меня еще навозом деревенским попахивало, была бы полная картина.

- Тут кастинг, - сказала мне тетенька в очень темных солнцезащитных очках и с блокнотом. Она была одета в фирменную футболку телеканала, а из ее уха, как черный жук, торчала гарнитура.

- Здравствуйте. Я записана как раз на кастинг. На первый тур. Ну, на отборочный…

- Правда?

Тетенька-очки недоверчиво смерила меня взглядом (ну, насколько я могла догадаться об этом).

- Фамилия? Номер?

- Марина Любимцева, номер - 1676

- Ну проходи, Марина Любимцева. Во-о-он туда иди.

Рядом со съемочной группой, которая расположилась на лужайке, стоял большой летний пластиковый стол, утащенный, похоже, с веранды ближайшей кафешки.

На нем возвышался большой черный ящик. На него было направлено несколько камер, оператор с совершенно равнодушным лицом снимал тех, кто к нему подходил. Рядом были наблюдающие: штук пять женщин лет тридцати, тоже, кстати, в солнечных очках и почему-то в вязаных свитерах, из-под которых торчали фирменные футболки. Жарко же…

- Что лежит в черном ящике? – строго спрашивала одна из женщин, и человеку из очереди давалось время на ответ. Женщины слушали, что-то записывали в свои блокнотики.

Я не спешила вставать в хвост очереди. Хотела посмотреть, может, удастся с кем-нибудь разговориться. Ведь люди вокруг меня активно знакомились, общались о таких вещах, за которые в любом приличном обществе от них отсели бы в маршрутке.

- Вы из Кирова? Нет? Из Кировска? Тоже нет? Странно. Я вижу, что место вашего рождения на букву К. Караганда? – спрашивал тощего вида дядечка у пухленькой женщины в цветастом платье. Женщина таинственно улыбалась.

- Омичка я, - наконец сказала она. – Бабка моя из Киева была.

- Да, да! В вас сильна ее кровь! Вы от нее переняли свой дар? – восторженно спрашивал тощий дядечка и выдирал на кадыке волосы от радости.

«Не, он точно шарлатан», - думала я и вглядывалась в людей. Люди, как оказалось, тоже вглядывались в меня. Молодой парень подошел ко мне, встал рядом.

Нормальный вполне себе парень. Рубашка с короткими рукавами, джинсы, кеды. Черные волосы, родинка на правой щеке. Обаятельная улыбка.

- Привет, - радостно сказал он, и я улыбнулась в ответ. Ну наконец-то!

- Ты чего тут? Ждешь кого-то? Только не говори, что ты из этих, - насмешливо спросил он. И мне улыбаться немного перехотелось.

- А ты тогда чего тут делаешь? – немного обиженно спросила я.

- А я в операторской группе. «Принеси-подай», слышала про такую должность? Очень важная. У меня тут неограниченная власть.

- И какая у тебя власть?

- Скоро будут паёк раздавать, могу принести двойной бутерброд и еще банку колы сверху, - серьезно ответил он, и я рассмеялась. – Меня, кстати, Ваня зовут. Так ты чего сюда пришла? Просто поглазеть?

Я кивнула. Ну а еще что сказать?

- Ты посмотри, вынарядился. Одних перьев на три петуха хватит, - хмыкнул Ваня, показывая на ярко одетого мужчину.

- Ну, он же шаман, - сказала я.

- Да какой он шаман! Это Петька Грибов. Актер.

Петька Грибов никак не напоминал актера. Он выглядел точь-в-точь как шаман, которых порой показывают по телеку. Хмурый, острые скулы, загорелое лицо, хищные белые зубы…

- А зачем… - начала было я спрашивать, но из уголка съемочной группы кто-то закричал что-то вроде «Ванька, где тебя носит? А ну сюда, бегом!», и мой новый знакомый, улыбнувшись, махнул мне рукой.

- Я тебя найду потом, никуда не уходи. С меня двойная кола! Нет, тройная!

И он умчался.

А я опять осталась одна.

Очередь совсем скоро распалась, люди объединялись в группки или по парам. Привезли пайки, и все понеслись туда, но мне не хотелось есть. Меня манил черный ящик, возле которого почти никого не осталось, только одна из наблюдательниц сидела в кресле и, кажется, дремала.

Я остановилась шагах в пяти от стола и уставилась на ящик.

По коже, как обычно, пробежал холодок. Меня зазнобило, как при высокой температуре, но все быстро прошло. Так всегда происходило, и я давно к этому привыкла.

Черный квадратный ящик. Непроницаемый. Из тонкого металла, кажется. Значит, будет чуть сложнее. Я вздохнула раз, другой, третий. Мороз продрал меня еще сильнее, и, наконец, я слово провалилась в холодную воду. Мир вокруг тоже поплыл и исказился, словно под толщей воды, и очень сильно изменился. Так тоже было всегда. Мое сознание на очень краткий миг словно бы переходило куда-то, о чем я понятия не имела. Дура была потому что.

Там, в том состоянии или мире, астрале или еще фиг знает в чем, я видела все. Почти ничего не понимала, конечно, не реагировала на движение, на вспышки вокруг, на переплетение линий, просто смотрела на то, что мне хотелось увидеть. Вот как сейчас.

Ящик на столе послушно дрогнул и расплылся передо мной лужицей. Правда, только в моей реальности. Так-то он как стоял, так и остался. На самом его дне лежало два билета.

- Оправление завтра утром в Петербург, - пробормотала я совсем бессознательно, потому что изображение на билетах увеличилось специально для меня.

Я зажмурилась, выходя из своего личного «астрала» и поежилась. Было холодно. Мне всегда было холодно после того, как я «магичила». Магиня, тьфу!

Женщина в фирменной футболке, которая раньше тихонько дремала в кресле, теперь смотрела прямо на меня. Черные солнцезащитные очки она сняла, и я могла видеть ее глаза. Они очень удивили меня тогда, эти глаза. Они были какие-то разноцветные, в смысле, в радужке был и синий, и карий, и зеленый, и серый оттенок, а по краям самой радужки был четко очерченный темный контур. Красиво.

Я тогда еще не знала, что эта красота для меня смертельно опасна.

- Ты сказала, что в отправление завтра утром в Петербург. Ты о том, что лежит в черном ящике? – быстрым шепотом спросила она, и я, идиотка, гордо кивнула.

- Номер, фамилия?

- Ма…

- А, вот ты где! – перебил нас мой недавний знакомый, направляясь к нам и удерживая в руках кучу еды и банок с колой.

- Пацан, сгинь, - вдруг злобно прошипела женщина и снова повернулась ко мне. – Номер, фамилия?

Ее голос был строгим, как у моей училки Валентины Григорьевны, которую я в начальных классах боялась до мокрых колготок. И я бы сказала бы все, что она хотела, но умница Ваня мне не дал.

- Тетенька, вы такая противная, - вполне искренне сказал он и совсем по-мальчишески показал ей язык. Женщина со странными глазами открыла было рот, но Ваня повернулся к ней спиной и схватил меня за руку, каким-то чудом удержав колу и ничего не просыпав.

- Пойдем, поедим, хоть отдохнем от этого дурдома…

И я послушалась.

- Девушка, подождите! Не уходите! Вот, наденьте вот это, совсем скоро будут объявлять всех, кто прошел первый тур, - закричала вдруг другая женщина в очках, со всех ног торопясь к нам, - и номер, номер назовите!

- 1626, - вдруг соврала я, сама не зная зачем. И я не успела отстраниться, как мне на шею повесили шнурок с красным круглым значком.

- Ты что, угадала? – пораженно повернулся ко мне Ваня. – Такие дают только тем, кто полностью попадает в точку. Я таких только троих помню за два сезона. Признайся, тебе сказал кто-то? Просто даже съемочная группа не знает, что там лежит.

- Просто интуиция, - отмахнулась я, - кола холодная?

- Нет, но ты представь, что пьешь теплый чай с ароматом колы. Будет не так противно.

- Отлично, давай сюда, - обрадовалась я. Теплый напиток был мне кстати: руки еще не согрелись.

Мы уселись подальше на свободную от экстрасенсов полянку.

Мы говорили о чем-то простом, несерьезном, мило и просто проводили время, отсчитанное мне перед двухлетним ужасом. И эти минутки запомнились мне очень ярко, потому что были последними в моей жизни.

А я пила теплую колу и не знала, что тем временем женщины в темных очках обсуждают меня.

***

- Следите за ней. Глаз не спускать. Не отпускать. Камеры все потом потереть, - сказала женщина, глядя вслед девчонке с дурацкими косичками.

- Ведьмочка молоденькая совсем. Пока слабая, а потенциал огромный просто. Никогда такого не видела. У нее контуры растягиваются на два метра.

- На два ме-е-етра?! Да быть того не может.

- Сама посмотри.

- Не могу больше, глаза болят. Все на пустышек потратила. Только парочка была с контурами, остальные вообще ни о чем.

- Может, еще кто попадется на втором туре. Посмотрим, вдруг еще повезет.

- Это потом, а пока девчонка важнее. Упустить нельзя. Вы представьте, сколько мы за нее получим, с такими-то контурами?!

- Машину поменяю, - мечтательно сказала одна из этих, в свитерах.

- А я баньку построю… Давно хочу на дачке баньку сделать. Или эту, как ее, бочку. Японцы еще в ней отмокают.

- Онсен?

- Да какой онсен! Это вообще источник… Ща, найду фотку, покажу.

Женщины со странными, одинаковыми, как у сестер, глазами, перешли на обсуждение банек и бочек. Они еще не знали, что поймать глупую молодую ведьму будет не так-то просто. Просто потому, что ей по какому-то удивительному стечению обстоятельств просто невероятно повезет.

Глава 2

Меня разбудил запах речной тины. И еще что-то шевелилось в волосах… Фу, какая гадость! В душ, в душ!

Правда, в коммуналке он был занят. Впрочем, как всегда.

Тяжело вздохнув, я прошла на крошечную кухоньку. За столом, аккуратно застеленном клетчатой клеёночкой, сидел Илька, пил чай из узбекской пиалы и закусывал сушеным урюком. Эстет.

- Выглядишь великолепно, - восторженно выдохнул Илька и тут же заржал. Сам пошутил, сам посмеялся.

- Отвали, - буркнула я, сунула голову под кран на кухне и пустила воду.

Загудели трубы. Запах тины от моих волос стал еще сильнее.

- Ты что, свою цацку на дне морском искала? Неуспешно, раз сюда притащилась среди ночи, - сказал Илька, шумно прихлебывая из чашки.

- Ты, как всегда, делаешь правильные выводы. И в кого ты такой умный?

Илька довольно погладил себя по давно не стриженной голове.

- В дедулечку своего, конечно. Еще в Цукерберга, Маска, Альберта Эйнштейна…

- Я вчера чудом спаслась, - перебила я, заматывая голову в полотенце, – меня едва не поймали.

Илька равнодушно дернул плечом.

- Тогда ищи свой амулет быстрее. Пока контурники тебя видят, так и будут преследовать.

- Да не могу я! Эта проклятая цацка все время перемещается! Сил моих на это уже нет. Илька, я вот на таком волосочке была, понимаешь? Мне пришлось в реку скакать с парапета, чтобы спастись, и раскидывать карты. Чуть нос себе не отморозила!

- Ну вот, истерика. Здравствуйте, давно не ждали. На-ка вот, чаю попей.

Илька поднялся из-за стола, едва не задевая лампочку головой, достал заварочку, вторую пиалу, с тяжким вздохом открыл шоколадку.

- Ешь.

И я ела шоколад и плакала, и тряслась, и сморкалась в новый Илькин платок, и снова ела шоколад. Откат был привычным, но от этого не менее травматичным.

Когда чай был допит, меня, наконец, отпустило.

- Маринка, успокоилась? Время. Тебе пора уходить через… ща… через семнадцать минут. Собирайся, - спокойно сказал Илька. И я послушно пошла собираться. Хорошо хоть, что душ освободился.

..Илька провожал меня у дверей. Он всех всегда провожает. Высокий, худой, как скрепка, он висел в дверях и желал мне удачи.

- Переживи как-нибудь следующие двенадцать часов и приходи живая и здоровая, - сказал он. – Я булки с маком буду печь, постарайся на них успеть.

- Ничего не обещаю, - сказала я и махнула ему рукой. – Спасибо.

Я вышла из незапертой квартиры и грустно посмотрела на дверь. Черный, обшарпанный дермантин, провод срезанного замка, здоровенная жирная цифра 44, кривовато написанная белой краской. Дверь, за которой мне безопасно и спокойно, но я не могу проводить в этом месте больше двенадцати часов в сутки. Потому что иначе меня найдут. И Илю найдут. И других тоже, и тогда не будет больше в Питере места, где можно будет отдохнуть и набраться сил для следующих двенадцати часов. Не будет места для таких бедолаг, как я.

Я спустилась на два пролета вниз, уселась на подоконник на лестничной площадке, достала из рюкзака карты. Колоды у меня тают как снег на солнце. Две-три в день уходят, приходится коробками оптовыми заказывать. А все потому, что в последнее время те, кому я нужна, как с цепи сорвались. И времени у меня очень, очень мало.

Мне нужно найти амулет во что бы то ни стало. Иначе совсем скоро меня поймают. Поймают и убьют.

И я медленно принялась тасовать колоду. Если делать это плавно и переходить «на полное зрение», как это называют другие ведьмы, то холодно почти не будет. Это вчера вечером мне пришлось предсказывать будущее за полминуты, тогда как на обряд предсказания требуется не меньше десяти минут. Но я справилась, хоть чуть и не закоченела.

Сейчас же карты послушно скользили в моей теплой, ничуть не замерзшей руке, а я думала о том, что меня ждет. А потом я закрыла глаза, перемещаясь туда, где мир для меня всегда виден без загадок и тайн, таким, какой он есть на самом деле.

Первым на белую пластмассу подоконника выпал алый король червей. Эта карта вот уже два года всегда идет первой, потому что вот уже два года цель у меня только одна: найти свою защиту, чтобы жить как нормальный человек. Чтобы вернуться в то время, когда я еще была беспечной девчонкой с косичками, выбирающей не крепкие берцы и немаркую одежду, а босоножки и платьица.

Следующая карта – семерка бубен. Так. Так. Это уже очень хорошо. Значит, меня не преследуют и в ближайшие три часа не собираются убивать. И мне ничего не грозит. Посмотрим… Карта послушно расплылась перед моим «полным зрением», растеклась разноцветной дымкой. Дымка крутанулась в воздухе раз, другой и превратилась в миниатюру одного питерского дома. Очень хорошо знакомого мне, да и любому питерцу, дома – дома «на курьих ножках» на Новосмоленской набережной. Номер… Номер 6? 8? Все, вижу, восемь. И еще цифра 18. Номер квартиры? Так, это совсем хорошо. Так ярко я видела местоположение своего амулета только один раз. Тогда вторая карта показала мне амулет в метро, даже время и станцию показала, но последняя, пиковая карта ясненько сказала мне, что если я туда сунусь, то ничего хорошего меня ждет.

Поэтому третья карта, выложенная мной на подоконник, была решающей. Если будут пики, то надо бежать. Если трефы, то можно попытаться рискнуть, в зависимости от того, какая именно будет карта. Если после семерки, то и пытаться не стоит.

На подоконник легла семерка! Только не крести, а черви! Стопроцентный результат! Я сегодня! Наконец! Найду этот клятый амулет!

Счастье!

Я сгребла карты в кучу, радостно прогрохотала по ступенькам новыми берцами, которые пришлось надеть на смену промокшим и расклеившимся кроссовкам. Бегом, вперед! На Новосмоленскую набережную! Я не могла поверить в свою удачу, но рефлексировать некогда вообще-то.

Так что вперед! Я совсем скоро буду жить как нормальный человек! Какое же это счастье!

***

- Да, девчонка не промах. Даже жалко, что такой талант пропадет.

Молодая женщина в модном брючном костюме докрасила один глаз и принялась за второй. Макияж был хоть и броским и сложным, но привычным. Контурникам нужно уметь прятаться, а на фоне макияжа необычная радужка глаз не так уж и сильно выделяется. Подумаешь, цветные линзы, привычное дело. Ну, так думали те, кто ловил прямой взгляд контурников.

Глаза у них и правда были очень необычные. Словно бы все цвета собрали в одном месте, но не смешали, а рассредоточили крапинками по всей радужке. Чем больше дар, тем ярче цвета, да и черный четкий контур по краям радужки тоже привлекал внимание.

Женщина, которая красилась, была очень красивой, и глаза ее были очень яркими, но в сочетании с макияжем они словно бы маскировались, притухали, один цвет выделялся чуть ярче остальных и в целом не было ощущения чего-то неправильного, противоестественного.

- За нее награду увеличили, – сказала другая девушка, в коктейльном голубом платье и с серьгами такими длинными, что они почти касались ключиц.

- Мда? И на сколько? – мурлыкнула женщина, рисуя аккуратную стрелку на веке.

- До семнадцати золота, - ответила девушка с серьгами.

- Ого! – удивленно приподняла бровь женщина, на миг отрываясь от макияжа.

- За нее вроде как дядя Коля взялся. И Алим. Еще там кто-то. За девчонкой охота по всем фронтам, не считая наших.

- Даже так… ладно, ладно. Аллочка, принеси из холодильника «Перье». Высокий стакан, один лед, ломтик лимона, только тонкий. И одно протеиновое печенье… ммм… с бананом. Надо пообедать перед тем, как красить губы.

- Да, Ирина Сергеевна, - послушно кивнула Аллочка, от чего ее длиннющие сережки, похожие на новогодний елочный дождик, звякнули.

Ирина Сергеевна (для друзей тоже Ирина Сергеевна, потому что друзей у этой женщины сроду не водилось) посмотрела на себя зеркало, прищурилась, переходя на свое привычное зрение, в мир контуров.

Да. И тут она тоже сногсшибательна. Ее собственный контур был ярким, четким, не расслаивался, как у многих. Двадцать сантиметров от тела – это много. Намного больше, чем у остальных.

У обычных людей контуров – замкнутых линий энергии – почти не было. У людей одаренных, у музыкантов, актеров, художников и прочих талантов контуры были обычно светлыми, размытыми. У ведьм, ведаков и всех других одаренных в этом смысле – черные, но часто нечеткие, размытые. Они или повторяли контуры тела, или немного выходили за его пределы, почти всегда едва ли на три-пять сантиметров.

А у той девчонки, по слухам, контуры на два метра. Сильна… И деньги, боже! Такие деньги! Семнадцать золота – это собственный бизнес-джет с личным стюардом с главного разворота мужского журнала «Плеймэн», особняк в Рио, автопарк с кабриолетами, вся новая коллекция «Картье» и «Шанель» на сдачу. Это пропуск в тот мир, в котором возможно все и даже немного больше. И это энергия в чистом виде, которая может очень многое. Это власть. Сила.

Ирина Сергеевна вздохнула. Ввязаться очень хотелось. Даже так: было почти необходимо. Жаль только, что дядя Коля взялся, его Ирина Сергеевна побаивалась. Его все побаивались, честно говоря. А Алима и к черту послать можно. Слабак.

- Аллочка, а кто заказчик на девчушку? Не в курсе?

Аллочка, наливая воду в высокий бокал из бутылки, помотала головой. Снова звякнули сережки.

- Нет, Ирина Сергеевна, не знаю. Узнать это для вас?

- Нет, не надо. Сегодня на приеме сама узнаю. А после приема надо бы съездить к дяде Коле.

- Вы уверены?

- Если дядя Коля взялся всерьез, то мне надо хорошенько все взвесить. Дело такое, серьезное.

- Брезгуете?

Ирина Сергеевна повернулась к Аллочке и дернула красивым плечиком.

- А кто – нет? Дядей Колей все брезгуют.

- А Алиму будем наносить визит?

- Еще чего не хватало! Этот молокосос собственный член в штанах не найдет, потому что дурак и не знает, что такое ширинка. Привык в своих горах лопухами прикрываться.

Аллочка улыбнулась. Ей нравилось, как начальница порой проезжалась по тем, кто ее раздражал. Но не нравилось, что в той же манере периодически доставалось и ей. Ирина Сергеевна со своим змеиным характером и таким же языком не сдерживалась, когда это было не нужно. Но промолчать в нужный момент она умела. Умная она была женщина.

Глава 3

Прием был камерный, только для своих. Но народу тут было много. Съехались на белые ночи немного пошабашить. И пошабашничать. Хотя и простых людей тут тоже хватало. Ну, простых в метафизическом смысле. Наличие власти и денег делало их все же отличными от основной массы людей.

Олигархи, парочка даже из списка «Форбс». Спонсоры, инвесторы - чуть менее значимые, но тоже очень, очень богатые. Они обнимали роскошных девушек, флиртовали с «ясноглазыми» - так красиво называли контурниц - чтобы к ним подмазаться. Вербовали, покупали, договаривались об условиях и оплате с другими, ввязывали себя по уши в мир, в котором ничего не понимали. И получали желаемое от тех, кто взаимодействовал с миром иначе. Таких хватало и помимо ясноглазых.

Веды, шаманы, вестники, вещуны, ауспиции, геоманты, онейроманты, онейрополы… Кого только тут не было! Весь цвет города, самые сильные, смелые, ловкие, умелые. Алчные, жестокие, знающие свою цену и все равно пытающиеся продаться дороже. И все, все до единого продавались, с успехом продавались. Талантам иных всегда можно найти достойное применение.

Ну, кроме ведьм, конечно.

Ведьмы на такие сборища являлись несколько в другом состоянии. Так сказать, не физиологическом.

Они присутствовали здесь в виде периаммов – особых амулетов, украшающих многие богатые толстые шеи в этом модном лофт-пространстве на тридцать втором этаже. Сила ведьм, энергия, их контуры и их жизни – все оказывалось перенесено подчистую в периаммы из сосновой щепы.

Чем сильнее ведьма, тем круче твой периамм. Удача, деньги, женщины, положение. Любовь, смерть врагов, проклятия и привороты. Исцеление, физическая сила, здоровье. Все, что захочешь, будет заключено в периамм, только выбери ведьму посильнее и убей про помощи не самого сложного ритуала.

В прямом смысле на шеях мужчин висели не красивые осиновые амулеты, а жизни несчастных женщин, которым не посчастливилось иметь дар. Молодых женщин.

Старухи-ведьмы для периаммов не годились. Их умные, опытные души отказывались перетекать в деревянный прямоугольник с выжженными символами. Они растворялись в воздухе, не оставляя после себя ни следа. Хотя нет, неправда. Оставляли.

Чаще всего старые ведьмы оставляли обидчикам на долгую память проклятия до седьмого колена. Иногда – до двенадцатого. Поэтому с деревенскими бабками никто не связывался. Поймаешь ее, амулета толком не сделаешь, а потом и сам помрешь вскорости. Овчинка выделки не стоит.

А вот молодые… Очень трудно найти таких. Поэтому олигархат и организовывал поиски - каждый кто на что горазд. Охотников нанимают, профессионалов. Вот запустили «Экстрасенсов», уже пятый сезон идет, и с каждым новым сезоном генеральный продюсер шоу все молодеет и хорошеет. Говорят, даже не болеет, а раньше все по санаториям катался и к бабкам ходил, был бледный, злой и слабенький. А теперь прямо добрый молодец, и девицы вокруг него толпами собираются. Трутся около него постоянно, как мартовские кошки… А вот и он сам, собственной персоной.

Сидит в лаундж-зоне, пьет воду со льдом, потому что заказ еще не принесли. Верхние пуговицы на молочно-белой рубашке расстегнуты, на загорелую кожу шеи облизывается девица - модель, конечно. Вторая, очень на нее похожая статями и губами, неотрывно, зачарованно смотрит на Андрея Геннадиевича, даже не моргает. Ну оно и понятно, почему.

На загорелой, накаченной шее Андрея Геннадиевича три черных тканых шнурка, и на каждом - по маленькой такой, совсем непримечательной дощечке. Три периамма – ну ничего ж себе! И один уж точно приворотный, раз у девиц рядом с ним гон начинается.

- Андрюша, добрый вечер, - мурлыкнула Ирина Сергеевна и уселась в кресло напротив мужчины. Аллочка встала позади Ирины Сергеевны и тоже лучезарно улыбнулась. Ее многоцветные глаза с ярким ободком на радужке сверкнули в свете ламп. Девицы рядом с Андреем Геннадиевичем напряглись, одинаково поджали пухлые губки.

- Добрый вечер, Ириночка, - сказал Андрей Геннадиевич. – Девочки, оставьте нас. Идите, идите, потанцуйте.

Девочки не смели ослушаться. Они почти синхронно встали, тяжко вздохнули и недовольно покинули своего обожэ, виляя попами.

- Прости, Ириночка, сама знаешь, девочки от меня без ума.

Ириночка, как глава «ясноглазых», не позволила себе ни капельки насмешки, хотя очень хотелось. Знала она, почему «девочки от него без ума». Та ведьмочка, которая пошла на его периамм, была очень и очень сексуальна. Она обладала врожденным даром приворота. Именно таким девицам, природным интуитивным ведьмам, больше всех доставалось в средние века. И этой тоже досталось… Века сменяются веками, а люди такие же алчные, жестокие звери.

Ирина Сергеевна опустила глаза, стараясь не переходить на привычное контурное зрение. От энергий, которые испускал Андрей Геннадиевич, всегда тошнило. Сила трех периаммов от трех умерших ведьм дарила ему контур, но в пределах этого контура творилось невесть что. Но об этом потом, попозже. Если думать об этом, то тошнить начнет еще сильнее.

- Знаю, Андрюша, знаю. Смотрю, подкачался еще.

- Ирочка, и ты все хорошеешь. Каждый раз такая разная, такая удивительная…

У входа зашумело: зазвенели бокалы, раздался женский заливистый смех.

Ирина Сергеевна обернулась на шум, Андрей Геннадьевич тоже. В лаундж-зону входил молодой человек с черными, гладко зачесанными назад волосами. Он был похож на итальянского мафиози, такого себе внука Крестного отца. Красивый, загорелый, в идеально скроенном костюме.

- Это Старцев, Петька. Из нуворишей, в Питере неделю как, а уже вхож куда надо. Говорят, денег у него как у нефтяного шейха, - немного ревниво сказал Андрей Геннадьевич. На шее Старцева не было веревок, на которых бы висели периаммы, и Ирина Сергеевна посмотрела на него из изнанки, зрением контурницы. Но ничего особо интересного не нашла: обычный рассеянный контур человека, сероватый, как пепел. Значит, талантами не блещет. Так, середнячок. Хотя было что-то, что цепляло глаза, какая-то несуразица, неточность, но Андрей Геннадьевич не терпел, когда в его обществе женщина интересовалась другим мужчиной.

- Ириночка, такой интерес… Я ревную, - мурлыкнул он, и Ирине Сергеевне пришлось на него отвлечься. Хотя бы для того, чтобы перейти к делу.

- Как в этом сезоне? Хороший улов? – спросил «Андрюша». В голосе слышалось нетерпение.

- Предварительно трое, - сказала Ирина Сергеевна. Она только вчера получила отчет об очередном отборе от своих девочек. Сезон только начался. - Один онейропол, еще один вед. Ведьма даже есть, но в летах уже, для периамма не годится. Онейропола для себя заказывала супруга господина Никольского, он молод, гибок, годится для нее. Веда оставим на свободном выпасе. А что со старой ведьмой делать, еще не решили. Талантливая слишком, но не очень умная. Деревенская такая, всю жизнь в навозе, там особо не разовьешься. Возьмем пока шефство над ней, потом посмотрим.

- Жаль, что не молодая, - расстроился Андрей Геннадиевич.

«Еще бы тебе не жаль. Поди хочешь еще одну ведьмочку угробить? Хватит с тебя, другим оставь», - подумала Ирина Сергеевна.

- Нищает страна талантами, - вздохнул Андрей Геннадиевич и щелкнул ухоженным розовым ногтем по деревянному периамму. Показательно так щелкнул.

- Кстати, про таланты… Мне тут одна птичка в клювике принесла, что на девицу, которая пару лет назад с отбора «Экстрасенса» сбежала, охота объявлена. Платят аж семнадцать золота. Не ты заказывал?

- Помилуй, Иришка, откуда у меня такие деньги? – изумился Андрей Геннадьевич.

«От верблюда», - мрачно подумала Ирина Сергеевна. Она была осведомлена о том, какие суммы получает Андрей Геннадьевич. То, что он платит ей и ее девочкам за работу – копейки в сравнении с его счетами. А ведь он даже не на вершине их пищевой цепочки. Так, болтается у коленей действительно тех, кто все решает в этом мире. Хотя семнадцать золота у него действительно может не наскрестись. Такая сумма и такая энергия даже для него непосильна.

- Андрюша, перестань кокетничать. Я спрашиваю не из праздного любопытства.

- Вот даже как? Хочешь сама взяться?

- Возможно.

Андрей Геннадиевич тут же посерьезнел. Ушла вальяжность из позы, ленные нотки из голоса. Теперь это был крепкий матерый волчище, готовый сожрать кого угодно.

- Тогда вот что тебе скажу. Заказчик не я, и кто, не знаю. Пытался узнать, но кончики обрываются. Даже вот эта штучка (он постучал ногтем по деревяшке на шее) не помогла. Очень серьезный человек, похоже. Знаю только, что периамм нужен срочно, настолько срочно, что подозреваю, что там что-то личное. Срок очень ограничен. Сегодня какое число? Пятнадцатое? Значит, десять дней у тебя осталось. Но я готов предложить тебе свои ресурсы.

- Сколько хочешь за помощь?

- Пятьдесят.

Ирина Сергеевна рассмеялась, чуть запрокинула назад очаровательную головку. Сверкнула красивыми глазами.

- Ладно-ладно, Ирочка, тридцать процентов меня устроит.

- Пятнадцать, Андрюша. Красивое число. Соглашайся.

- Тридцать, Ириночка. Но я не халявщик какой, ты не подумай. Я вдобавок к своим действующим ресурсам еще очень полезного своего человечка дам. А человечек дорогой, ой как много берет заиспользование дара. Кажется, единоразовая помощь обходится ему в год жизни.

- Медиум? – спросила Ирина Сергеевна и в удивлении приподняла бровь. Медиумы на дороге не валяются.

- Самый настоящий. И он, ну, как бы это помягче сказать… Денег за свои услуги больше не берет, ему на жизнь хватает. Сама там с ним договорись, он порой посильное что-то просит. И команду сама под себя собери. У меня ребятки с разными талантами есть, ну ты знаешь.

Ирина Сергеевна согласно кивнула. Она знала, что Андрюша своего рода коллекционер, и сама участвовала в пополнении его коллекции. Он любил собирать особых людей, а потом за большие деньги продавал их навыки и умения другим. Но то, что у Андрюши был даже медиум, ее удивило. Такие ребята обычно долго не живут, они расходный материал. Пусть и очень ценный.

- Когда остальных соберешь, приходи за моим мальчиком, ну, за медиумом, в смысле. Только над вопросом подумай, а то мертвые – народ прямолинейный. И поторопись, тут, я слышал, дядя Коля взялся.

- Я к нему поеду сегодня, - поморщилась Ирина Сергеевна. Находиться рядом с дядей Колей мало кто хотел.

- Вот даже как?

- Семнадцать золота есть семнадцать золота.

- Понимаю. Я бы взялся, да куда мне. А ты смотри, зазнаешься потом, здороваться перестанешь…

- Ну что ты, Андрюша, как можно, - улыбнулась Ирина Сергеевна, сверкая своими восхитительными глазами и переходя с рабочего языка на другой, неформальный.

«Красавица… Охотница! -восторженно подумал Андрей Геннадиевич, наблюдая за роскошной женщиной напротив. – Как жалко, что периамм на нее действует! Я бы ее…».

«До чего же сильно от него несет… Все-таки три периамма – это чересчур», - думала Ирина Сергеевна, изо всех сил стараясь не переходить на другое зрение. Там, в другом зрении, ее ждали не самые приятные мгновения наедине с тремя контурами умерших ведьм, насильно вплетенных в энергию живого человека.

В метафизическом смысле это было отвратительно. Как если бы она общалась с тем, кто нацепил на шею мешок с гнилыми человеческими останками. Поэтому иные редко носили периаммы. Брезговали. Ну, были, конечно, экземпляры, но мало. Таких чурались, не включали в общество или же терпели, сцепив зубы. Довольно лицемерно, особенно учитывая тот факт, что молоденьких ведьм искали и убивали как здрасьте. Ну, таковы уж люди и не совсем люди. Двуличные, лицемерные сволочи.

Еще немного покрасовавшись на приеме и даже позволив себе полбокала вина, Ирина Сергеевна покинула мероприятие. Ее ждала встреча с дядей Колей.

- Аллочка, плащ, перчатки и очки, - скомандовала она, садясь в машину.

- Сию секунду, Ирина Сергеевна, - сказала Аллочка. Она была очень хорошей личной помощницей и всегда знала, что нужно ее начальнице.

Глава 4

Дом дяди Коли был… М-м-м… Его не было, если уж придираться к фактам. Был подвал в одном из многочисленных дворов совсем не в центре города.

Вход в подвал был неприметным и печальным. Управляющие компании туда не совались, дворники тоже равнодушно скользили мимо выкрашенной в скучный цвет двери. Никому и в голову не приходило притащится сюда с проверкой, поискать ключи. Даже буйные подростки в поисках местечка для зависания не соблазнялись хлипким замком и проходили мимо, неосознанно ускоряя шаг.

А все потому, что внизу двери были сделаны маленькие надсечки. Такие незаметные царапинки, в которых мало кто смог бы опознать несколько рун. С рунами вообще мало кто работает: уж больно они энергозатратные, намного хуже, чем таро. Руна перт, обозначающая секрет, руна эйваз – защитная. И чуть ниже, если присматриваться сквозь лупу, еще одна руна, и на этот раз гаденькая, принадлежащая еще славянским черным ворожеям, которые писали свои чернобожьи руны на жертвенных лбах кровью. Именно из-за этой руны никто не задерживался рядом с подвальной дверью. Перевернутая языческая руна тревожила, вызывала безотчетный страх. Кровь приливала к голове, к ушам, бешено стучало сердце, и мысли были жуткие, темные настолько, что после них тошнило, как после мерзкого фильма ужасов.

- Ирина Сергеевна, мне позволите? – деловито спросила Аллочка, переходя на особое зрение. Достала из маленькой сумочки перочинный ножик, потянулась к рунам на двери, чтобы стереть их лезвием.

- Нет, стой! Замри!

Ирина Сергеевна видела грозные контуры рун, энергия от которых рассеивалась в паре сантиметрах от двери. Видела она и жуткий, багрово-красный контур чернобожьей перевернутой руны. За этим багровым, режущим глаза контуром она едва не упустила небольшое, едва заметное дрожание вокруг ручки двери. Оно напоминало жаркое марево, которое висит над асфальтом в знойный день.

- Да быть того не может, - выдохнула Ирина Сергеевна, присматриваясь к дверной ручке с расстояния в несколько метров. – Совсем свихнулся на старости лет. Аллочка, разворачиваемся и едем домой. Дядя Коля гостей нынче не привечает.

- Привечает, да только званых. А коли незваные придут, дак пусть и получают по заслугам, - раздался хитроватый старческий голосок.

- И вам доброй ночи, дядь Коль, - с нежной улыбкой повернулась к говорившему Ирина Сергеевна. – Неужто ваши незваные гости заслужили… вот это? Не перебор ли?

Дядя Коля меленько захихикал. Смех был такой, будто в банке загремела мелочь.

- Поделом им, - сказал он, отсмеявшись, и уселся прямо на грязную мусорную урну, которая стояла у подъезда.

Аллочка, впервые увидев легендарного дядю Колю так близко, разочарованно нахмурила лоб. И это не осталось незамеченным.

- Твоя девочка? Ты гляди, воспитывай девчонку-то, кнутком приласкай, чтоба старших научилась уважать, - назидательно сказал дядя Коля, глядя на Аллочку в упор. – Как звать-то тебя, девочка?

- Ал… Алина, - сказала она, в последний момент почувствовав, что этому жалкому мелкому старичку верхом на мусорке не стоит называть даже имени.

- И не стыдно врать старикам? Охо-хо, придется мне молодежь поучить, а то так глупой и помрет.

- Не надо ничего де…

Ирина Сергеевна не успела разрулить ситуацию. Старичок успел первым. Длинным отросшим ногтем мизинца он чертил на своей грязной маленькой ладошке знаки. Один, второй…

Аллочка рухнула на колени, раздрая чулки, царапая колени. Закашлялась, схватилась за горло. Ее лицо покрылось потом, побледнело.

Ирина Сергеевна хотела было что-то предпринять, но Аллочка успела среагировать. Перейдя на контурное зрение, она довольно быстро справилась с шоком от увиденного настоящего облика дяди Коли, быстрым движением порезала неизвестно откуда взявшимся ножичком руку и дернула за свои длинные сережки. Цепочки послушно выскользнули из раскрытого заранее замочка прямо в порезанную ладонь и окрасились кровью. Одна из цепочек упала на землю перед Аллочкой, вторую Аллочка слабеющей рукой кинула под ноги Ирины Сергеевны. И цепочки вдруг задвигалась, словно были живыми. Кашель тут же прекратился, на лицо вернулся румянец. Обереги на крови сработали как надо.

Дядя Коля снова хихикнул и перестал чертить руны на ладони. Настроение у него менялось очень быстро.

- Умная у тебя девица, как я погляжу. И себя защитила, и о тебе не забыла. Не гниль и не падаль, как все ваши. Ну ладно уж, прощаю на первый раз. Я жо не изверг какой. Пусть живет девка. А ты, Иринка, ежели хочешь, приводи ее ко мне, будет мне внучечкой. Ужо я ее поучу как следоват.

И он снова захихикал.

Ирину Сергеевну внутренне передергивало, но она все так же улыбалась и излучала дружелюбие. Аллочка же вообще была в полуобморочном состоянии.

- Так чего пожаловали? – спросил старик и поудобнее устроился на мусорке.

- Вопрос у меня про молодую ведьму. Говорят, что вы, дядь Коль, за это дело взялись…

- А-а, так ты и впрямь по делу… Ну так проходи. И ты, внучечка, тоже проходи. Сейчас, только руночку одну на смерть сниму, а то, хи-хи, у меня самого от нее защиты нету.

Он встал с мусорки, царапнул на дверной ручке полоску, и горячее марево растаяло.

- Ну, заходите, гости дорогия!

Он широко распахнул дверь в подвал и сделал приглашающий жест рукой.

Ирина Сергеевна едва не зажала рот ладонью. Аллочка, поднимаясь с колен, побледнела до белоснежной белизны, потому что тоже не успела переключиться с контурного зрения на обычное. Из подвала дяди Коли несло смертью. Багровые жирные спруты тянулись из распахнутой двери. Несколько черных контуров наслаивались один на другой, и в пределах этих контуров клубилась мертвая энергия, вызывающая тошноту и ноющую головную боль.

- Мы не смеем злоупотреблять вашим гостеприимством. Мы явились без приглашения и не хотим смущать хозяина. Давайте, может, по-простому, вон там, на лавочке? – обаятельно улыбнулась Ирина Сергеевна, беря себя в руки.

- Правда ваша, девоньки. На природя-то всяко лучше. У меня, по правде сказать, не прибрано.

И он снова захихикал, кокетливо прикрывая рот ладошкой, а потом соскочил с мусорки и, шаркая растоптанными кроссовками, потащился к скамейке рядом с детской площадкой.

Аллочка даже думать не хотела, что значит «не прибрано» в понимании этого человека. А вот Ирина Сергеевна имела об этом представление. Года три назад она как-то по глупости приняла предложение дяди Коли и погостила у него с полчаса – дольше никто не выдерживал. Потом месяц боялась на контурное зрение переходить и еще месяц пила таблетки от расстройства желудка и колола капельницы с физраствором и витаминами. Потому что есть она тоже не могла.

-Значит, правда, дядь Коль? За девчонку взялись? – спросила Ирина Сергеевна.

- Ну, - кивнул дядя Коля, снял вдруг со спины жуткой расцветки тряпичный рюкзак, вытащил оттуда телескопическую палку и начал с интересом шерудить ею в другой урне, уже рядом со скамейкой. Он был как любопытная ворона, таскающая из мусорок косточки.

- Неужели ради денег? – спросила Ирина Сергеевна.

Старичок захихикал, но ответил.

- Хочется мне, Ирочка, на старости лет фуагру поесть да на перинах на модных ваших курортах поспать.

С этими словами он выудил из мусорки пивную бутылку и довольно прищурился на мутное стекло. Потом потер его рукавом и бережно сложил в свой жуткий рюкзак.

- Может, откажитесь от контракта? А об условиях договоримся.

Старичок снова принялся за мусорку.

- Хочешь, Ирочка, сил немножко от золотишка получить? И денег, конечно, тож хочешь. Ты ж бабенка красивая, таким всегда много надо.

«Вот гусь старый», - подумала Ирина Сергеевна, вежливо улыбаясь.

- Хочу, дядя Коля. Уступи мне девчонку за один золота. Еще тело ее тебе отдам после того, как будет готов периамм.

Старичок перестал шерудить палкой в мусорке, поднял на Ирину Сергеевну умные глазки.

- Это ты, Ирочка, хорошо придумала. И денежек старику подкинуть на сигареты, и косточки с ливером отдать… Мда…

Дядя Коля задумчиво пожевал губами. Палка в мусорке снова зашевелилась, но уже не с таким усердием. Видимо, дядя Коля нашел все ценное и теперь ковырялся в мусоре по инерции. Ну или по привычке.

- Так-то я слабый уже человек, где ж мне за молодыми ведьмами гоняться, - сказал дядя Коля, неможечко подумав, - силы не те. Я бы и согласился, только вот, Ирочка, мне девчонка живая нужна.

- Зачем живая? – изумилась Ирина Сергеевна. Она знала, что дядя Коля знается только с мертвечиной.

- Занадом. Сделать кой-чего хочу с ней. Если девчонку оставишь со мной на часик перед заказчиком, то отдам ее тебе живую и даже чуть-чуть – хи-хи – здоровую. Мешаться не буду, даже подмогну чем смогу. И денег мне твоих не надо. Себе все семнадцать золота забирай. Договор? Тока подписать его надо, а то нашему брату кто ж на слово поверит?

Старик протянул Ирине Сергеевне грязную сухую ладошку.

- Только перчатки сыми, а то как-то нехорошо выходит, а, Ирочка? И пальчик колоть через перчаточку несподручно.

Ирина Сергеевна принялась медленно стягивать с руки перчатку, но вдруг встретилась взглядом со своей личной помощницей. Аллочка смотрела на нее не как обычно, не с благоговением и вечной преданностью во взгляде. Она смотрела с недоверием, с ужасом, почти с отвращением. И Ирина Сергеевна, отличный знаток человеческих душ, все поняла.

Одно дело – использовать других людей. Даже ловить ведьм, отдавая их в руки тех, кто извлекает периаммы, не так жутко. А вот отдать живого человека в лапы этого старика – это уже за пределами зла. Это уже уровень жестокого садиста, который переступил все возможные границы. Отдать ведьму старику – обречь ее на ад при жизни. А уж думать о том, что с ней может сделать это хихикающее, роющееся в мусоре животное, и вовсе не хотелось.

Рука с наполовину снятой длинной перчаткой опустилась. Может, и не стоит пока с дядей Колей кооперироваться? Своими силами попробовать? А там кто победит, тот и молодец. Аллочку терять очень не хотелось.

- Нет, дядя Коля, ты уж извини. Давай пока каждый сам за себя.

- Что, пожалела ведьму? Думаешь, ей в висюльках ваших сосновых сильно лучше будет?

- Думаю, да, - честно ответила Ирина Сергеевна. Такой ответ старику неожиданно понравился. Он развеселился, даже хихикнул два раза.

- Правильно думаешь, Ирочка. Ну что ж, удачи тебе. И тебе, Аллочка, удачи желаю. Ты стариком-то не брезгуй, заходи на чай уж как-нибудь. Да зефир прихвати, ванильный. Уважаю шибко.

Старик причмокнул губами и сложил свою телескопическую палку в рюкзак. Потом повернулся и медленно пошел к своему подвалу. Припозднившийся собачник, попавшийся старику на пути, долго еще успокаивал своего спаниеля, который, жалобно визжа, полз на брюхе к ближайшему укрытию. Глупой собаке хватило ума принюхаться к рюкзаку странного деда.

- О господи, - сказала Аллочка, без сил падая на лавку.

- Не время. Пойдем отсюда поскорее, - сквозь зубы сказала Ирина Сергеевна и схватила Аллочку за руку.

- Кто это вообще? Я такого в жизни своей не видела, - спросила Аллочка, когда уже по пути домой отошла от первого шока.

- Такое, милая моя, бывает, когда очень уважаешь мертвечину. Дядя Коля – некромант, знаешь?

- Знаю, только не сталкивалась никогда.

- Только на всю голову больные с этим со всем связываются. Сама видела, что там с ним в другом слое бытия творится.

- Жуть. А он правда меня к себе приглашал? Ну, это он всерьез про чай с зефиром?

- Сходи, узнай, - хмыкнула Ирина Сергеевна, - только зефира не забудь. И заварку я бы на твоем месте свою брала. И завещание написала бы. У таких, как дядя Коля, разница между живым и мертвым не очень явная.

Аллочка надолго замолчала, а потом, когда они уже подъезжали к своему особняку, сказала тихое «спасибо». Ирина Сергеевна слегка наклонила голову, прекрасная понимая, что Аллочка благодарит ее за то, что она пощадила ведьму и не пошла на сделку с дядей Колей.

- Теперь будет посложней, но у нас есть настоящий медиум. Видела когда-нибудь?

Аллочка качнула головой.

- Я сама таких встречала пару раз всего, так что это будет интересно.

- Как с дядей Колей?

- Еще интереснее. Ты, кстати, про контуры дяди Коли что скажешь?

- Ну, таких толстых я не видела никогда. И от тела до контура все в фиолетовом и черном, в багровом еще. Цвета смерти…

- Да. Все верно. А цвета его рун видела?

- Багровые…

- Высечены с добавлением мертвой крови, и, скорее всего, человеческой костью. Кстати, на бутылку, которую он из мусорки достал, смотрела?

- Не.. нет… А зачем? Бутылка как бутылка.

- Ох, Аллочка… Не бывает у контурников просто бутылок. Если бы смотрела, то увидела бы, что этой бутылкой был в висок убит человек. Мгновенная смерть. Неудивительно, что нашего дядю Колю на такие вещички тянет.

- Простите, Ирина Сергеевна, я не думала…

- Думай, Аллочка, думай. Для нас не бывает двух одинаковых ручек, если одной подписана открытка маме на день рождения, а другой поставлена двойка в дневник. С точки зрения контурника это две разные ручки. Практикуйся больше с предметами, отслеживай остаточные контуры.

Аллочка нахмурилась, расстроилась, и Ирина Сергеевна не стала ее отчитывать, хотя и хотелось. Девочке и так досталось, а она повела себя очень достойно. Ирина Сергеевна вспомнила, как Аллочка кинула ей под ноги свой драгоценный оберег, защищая ее от сбрендившего старика. Да, девочка стоит доверия.

Ну что ж. Поохотимся. Пока расклад такой: дядя Коля, Алим и она со своими девочками. Алима можно в расчет не брать, он недоумок, у которого в голове одни понты. А вот с дядей Колей лучше бы не пересекаться. Завтра нужно составить план, подумать о вопросе, который можно задать медиуму и решить обычные насущные проблемы, которых в ее царстве «ясноглазых» хватало.

И поймать глупенькую молоденькую ведьму. Ведьму с такой силой, за которую Ирине Сергеевне дадут то, что она хочет.

Глава 5

Когда я со всех ног бежала по адресу, который показали мне карты, я не подозревала, что это последнее утро моей относительно спокойной жизни. Я тогда еще не знала, что за меня взялся самый жуткий некромант в России и самая талантливая контурница с целым отрядом своих глазастых девиц.

Вот про Алима я знала, потому что из-за этого гаденыша мне пришлось искупаться в речке и испортить свои любимые кроссовки. И еще пришлось целый год бегать от него по всему Петербургу, выучить все более-менее безопасные места, пользоваться все это время гостеприимством Ильки. И искать, бесконечно искать свой амулет, который мог бы подарить мне защиту от всего этого, спрятать меня, уравнять меня с обычными людьми.

..Про амулет мне рассказала старая ведьма, приютившая меня на пару месяцев в самом начале моих мытарств, когда я скиталась по городу как дикий зверь, боясь каждую секунду быть пойманной. Антонина Егоровна, баба Тоня – моя спасительница. Если когда-нибудь у меня будет дочь, назову ее Антониной. А мальчика – Антоном. Это прям железно. Потому что шанс выжить подарила мне именно она.

Бабе Тоне было девяносто шесть лет. И она была еще вполне ничего для такой древней бабульки. Это, конечно, потому, что она была ведьмой, такой же, как и я. Только, по ее словам, я была намного сильнее и перспективнее. Из-за этого она порой говорила про меня плохие слова и замахивалась старым ломиком, которым порой вскрывала почтовые ящики соседей. Что сказать, характерец у нее был как у ведьмы в самом плохом смысле этого слова.

Нашла она меня сама, когда я дрожала в ноябре где-то на очередном загаженном голубями чердаке. Почуяла. Она сильная ведьма была. Хотя, по ее словам, от меня на полгорода силой несло, вот она и пришла за мной. Она очень хорошо понимала, что со мной может случиться, если меня найдут другие. Пожалела, видимо.

- Ишь, залезла, дура! Вылазь давай! Со мной иди, если жить хочешь, бестолковая! - кричала она на меня, когда я от неожиданности и испуга забилась под какой-то чердачный хлам.

И я пошла. Потому что начала понемногу понимать, что в ситуации я оказалась не в самой приятной. Молодая ведьма = периамм. Рано или поздно. С бабкой-ведьмой, с такой же, как и я, шансов всяко побольше.

Баба Тоня привела меня к себе домой. Она вовсе не бедствовала, жила в большой квартире одна. Гости к ней почти не ходили, заезжала пару раз дочь на часок, да и все на этом. Поэтому у бабы Тони для меня нашелся защищенный уголок. Жаль, что ненадолго.

- Я помру скоро, - сказала она мне преспокойно, внимательно на меня мутноватыми серыми глазами, - но хоть покажу чего, поучу. Тебя же никто и не учил небось.

- Вы очень бодро выглядите, еще много лет проживете, - вежливо пыталась польстить я. Мне было жутко неловко жить у старого человека. Баба Тоня на это только хмыкнула.

- Глупая ж ты девка… Всяк ведьма свой срок знает. Дар-то надо передать, а то сила распирает, небось, помереть не даст спокойно, на том свете измучит.

Силы у бабы Тони и впрямь хватало. В изнанке вокруг нее клубилось в черном контуре светлое сияние с редкими черными точками. Правда, сама она, как я, изнанки не видела. Так, чуть-чуть совсем. Поэтому мое обучение шло не совсем по плану.

- Ишь ты, молодая дура, - прямо говорила мне баба Тоня, пытаясь объяснить мне суть карт Таро или гаданий на воске, - мне помирать через два месяца, так я и тебя переживу, бестолочь! Ты не карту смотри, а в карту. Не на воск, в унутрь воска!

Я старательно пыталась смотреть «унутрь», но получалось скверно. Карты Таро для меня были особой пыткой. Я смотрела на них и проваливалась куда-то совсем уж в дикость. Картинка в ином зрении не складывалась, а складывалась чушь несусветная. Какая-то мешанина образов, цветов, звуков. От этого болела голова и ныли зубы. С воском было то же самое. Я даже плакала пару раз от боли. С холодом тоже было странно. Температура вокруг меня скакала как безумная, от жесткого минуса до жары.

Через неделю баба Тоня плюнула (в прямом смысле слова) и сунула мне в руки обычную колоду карт.

- Вот цельные карты. Вот эти об опасности говорят. Если дама выпадет вот такая, то лукавство и ложь будет, если король червей, то любовь или желанное что, если туз пиковый, то беги без оглядки, лучше всего в воду. Вода твой дар прячет. А ну, повтори, неуч! Вот так. Скидай карту вниз, сначала желанное загадывай, потом что на пути будет, чтоб получить чего хочешь. Ну?

Раскладывать карты получилось. С ними дело быстро пошло на лад, и я научилась смотреть «унутрь». Карты были для меня простыми и понятными, и мой дар не сходил с ума. Изнанка послушно показывала мне то, что я должна была увидеть. С другой стороны, я и так многое видела без карт.

- Много будешь знать – плохо будешь спать, - сказала мне на это баба Тоня. – Дар твой сильный, посильней тебя будет, ты за ним не угонишься и помрешь, не сдюжишь. Покажешь его там, где не надо, а на него охотников полгорода. А ежели через карты дар пропускать, никто тебя не и найдет. Мало ль кто в картишки балуется? Ты поглядывать-то поглядывай в изнанку свою, только не шибко часто, а вот через картишки сколько хошь. И руками не лезь в то, что увидишь. Мала еще.

Идея с тем, чтобы смотреть в изнанку через карты, мне показалась логичной. Знать бы об этом раньше! Ведь тогда бы я сдуру не полезла бы воздействовать через изнанку на мир. И тогда я не была бы виновата в том, что сделала тогда, еще дома…

Так прошли почти два месяца. Я училась видеть сквозь карты, потихоньку отвыкала постоянно пастись в ином зрении. Училась еще видеть воск, кофейную гущу, плетение заговоренных ниток, травы тоже, с ними у меня, кстати, лучше всего шло. Учила еще всякие наговоры, наветы.

Баба Тоня лечила в основном, но насильно своих знаний мне не давала.

- Ты глупая, ты вредить будешь, не понимаешь ничего, - ворчала она, но чему-то все-таким учила. И я вникала во все, что баба Тоня считала нужным мне открыть. Если честно, я очень боялась, поэтому ходила за старушкой хвостом.

Я теперь знала, что за мою жизнь никто и гроша ломаного не даст. Стоит мне только оступиться, и мне конец. Меня найдут и убьют. Довольно жестоко, кстати. Периаммы из юных ведьм ценятся очень дорого. Баба Тоня периодически на меня смотрела так… с жалостью, как на обреченного человека. Который одной ногой уже в могиле стоит.

С каждым днем баба Тоня сдавала все сильнее, слабела и подолгу спала. Она знала и день, и время своей смерти и доживала последние деньки, от чего стала мягче, добрее, разговорчивее.

- Маринка, я тебе дара своего не дам, он у нас через поколение переходит, к праправнучке моей пойдет, - говорила она. - У внучки моей защита врожденная есть, ее не найдет никто, а вот тебе, девка, такой не досталось. Видать, дар к тебе не по роду как-то попал, не скрытый дар-то, весь на виду. Тяжко тебе будет. Главное, энтим бабам не попадись, с жжеными глазьями. Они тя быстро на кусочки разберут, вши проклятые. Ты девка сильная, они на тебя как на лису охотиться будут, всю тебя флажками обложут. Но есть кой-что тут, в городе. Ты слушай…

И баба Тоня рассказала мне про ведьмовские амулеты – старинные, еще с зари времен существующие плетения на сильной крови. Будешь такой амулет иметь – и нипочем будет тебе вся эта братия, мечтающая сделать из тебя сильный периамм.

Ведьмы водятся в России, да и молодых навалом, только все они скрыты даром своих родов. Природная защита, врожденная, как я поняла. Через такую просто так не пробьешься. А у меня такой нет. Вот она я, как дымок от костра в чистом поле. Потому защитный амулет для меня - единственное спасение.

- В городе, знаю, есть такой. Чую его, да мне без надобности. Найди его и живи себе спокойно. А ежели не найдешь, ехай в леса. Там тебя природа укроет, она наш самый сильный амулет. Только не жизть это, а мучение. Природа за защиту много просит. Мужа у тя не будет, друзей тожа. Будешь одна свой век куковать, можа, только девку родишь от какого охотника залетного, чтоб дар передать.

..Баба Тоня многому успела меня научить. Правда, на большую часть моих вопросов она отказывалась отвечать. Только хмурилась и ругалась.

- Много будешь знать, плохо будешь спать, - повторяла она. – Больно у тебя силы много, ишь, растянутая какая. Чисто резинка.

Я тогда не понимала, что такое эта «резинка», а теперь знаю. Мой дар был настолько большим, что тело его не вмещало, и сила клубилась рядом, давала почти неограниченный резерв.

Благодаря этой силе я научилась предсказывать будущее по картам до трех ближайших часов и менять его, немного научилась разбираться в том зрении, на которое могла переключаться во время гадания. А видела я все больше и больше, все четче и ярче. Теперь вместо линий и переплетений цветов я могла видеть четкую картинку.

Правда, и энергии на это тратилось немало. Бралась она, к несчастью, из моих ресурсов, и быстрое взаимодействие с картами или другими вещами, помогающими выйти за грань, вымораживало меня. Холодно было жуть. Я потому и таскалась всегда в теплой толстовке и спортивных штанах, носила распиханные по карманам спички и зажигалки и имела при себе парацетамол. С моим образом жизни это была необходимость. Хорошо хоть, что деньги у меня были.

- На те, девка, на пропитание. Да не транжирь, потихоньку трать. Ежели амулет не найдешь, домик на Алтае купишь, - сказала баба Тоня совсем слабым голосом за два дня до своей смерти. – Я с собой не заберу, похоронят уж как-нибудь, а внукам и так много чего достанется, и квартира есчо. Та бери, кому говорю!

Она пихнула мне в руки две розовые пачки, перехваченные резинкой. Там оказалась сумма, достаточная для того, чтобы я прожила эти два года, совсем не думая о деньгах. Правда, и тратила я очень умеренно.

Только намного позже я узнала, что баба Тоня поменяла свою четверть золота на деньги. В нашем мире ходила другая валюта - золото самой высокой пробы квадратными слитками. Один такой слиток был очень значимой суммой. Еще я знала, что с ведами, вещунами и прочими иными расплачиваются не деньгами, а золотыми брусочками, отпиленными от цельных слитков, или золотой крошкой.

Нафига все это было надо, я не сильно понимала и понимать не хотела. Вроде бы это золото было каким-то особенным, что-то там Илька про энергию говорил и про силу. Для Ильки я пару раз выполняла поручения, которые он оплатил золотыми крошками. От оплаты я отказалась, попросила только иметь постоянную собственную кровать в его коммуналке. Мне не отказали.

Илька вообще добрый человек. Мне везет на добрых людей. А иначе бы уже давно была в сосновой деревяшке и болталась на жирной шее какого-нибудь богатея.

Но я пыталась выжить. Как трусливый заяц, я петляла по городу и пригородам, пряталась на чердаках, теплотрассах, под мостами, в странных домах и квартирах. Спала черт знает как и где, если вообще спала. Переводила карточные колоды, как ребенок конфеты. Я изо всех сил пыталась отстоять свое право на спокойную счастливую жизнь.

Да, у меня много раз опускались руки, но каждый день на протяжении всего этого времени я бросала карты из новой свежей колоды, имея только одну цель. И сегодня я ее достигну, ведь такого сладкого расклада у меня не было ни разу. Ни разу!

Я практически задыхалась от восторга, ну или от простуды, которую получила вчера в речке. Но это не мешало мне мчаться вперед изо всех сил. Вагон метро ехал еле-еле, и автобус тоже, и все на свете было очень медленным. Мне хотелось бежать изо всех сил, пока не заколет в боку, а во рту не появится привкус крови. Быстрее! Быстрее! Совсем скоро я получу свой амулет, и все у меня будет хорошо. Больше никаких Алимов и других стремных охотников за головами. Впереди только свобода.

Глава 6

Правда, был тут один нюанс.

Я знала, что амулет перемещается. А это значит, что им владеет кто-то. И я изо всех сил надеялась, что это не другая молодая ведьма. Иначе тогда мне пришлось бы уехать на Алтай и коротать свои деньки в лесной избушке. Я понимала, что останусь ни с чем, потому что не смогла бы ради сохранения своей жизни пожертвовать чужой. Но если амулет носит простой человек, не зная, чем обладает… В таком случае у меня была куча способов амулетом завладеть: купить, обменять, обмануть, даже украсть. Надо только найти.

..Дом на курьих ножках, как прозвали его в народе, был совсем рядом. Я смотрела на выпуклые серые балконы, на такое же, в тон, серое небо. А в душе у меня цвела сирень и пели ангелы. Еще чуть-чуть, еще немножко… Не выдержав, я побежала так, как давно хотела: быстро-быстро. Через четыре минуты я стояла у подъезда, переводя дыхание, еще через еще полторы минуты смотрела на черную, оббитую дорогим материалом дверь с серебристыми цифрами «18».

Сердце колотилось как безумное. Кто выйдет мне навстречу? Как мне представиться? Что говорить? А главное, как перейти к разговору об амулете? Сразу же попросить продать? Сказать, что эта вещь мне очень дорога? Ладно. Ладно.

Я вытерла вспотевшие ладошки об толстовку, потуже заплела косу, оглядела себя со всех сторон… Мда. То еще зрелище. На улице не холодно, а я в черной теплой одежде, в берцах. Волосы тиной еще попахивают, под глазами, скорее всего, жуткие мешки, и нос хлюпает после вчерашнего. Я бы такой, как я, никогда бы не открыла и еще полицию бы вызвала.

Но я буду надеяться на лучшее. И, набрав в грудь воздуха, я нажала на кнопку звонка.

Я примерно представляла себе, что говорить, если выйдет молодая девушка или мамочка в декрете. Отлично представляла, что говорить бабушкам или дедушкам. С детьми я тоже легко смогла бы договориться. Но почему-то молодого мужчину я себе совсем не представляла. А надо было бы.

Потому что на пороге квартиры стоял и удивленно смотрел на меня симпатичный всклоченный блондин в темной пижаме. Заспанный и явно недовольный.

- Девушка, вам кого? – спросил он.

- Мнедяу, - неразборчиво пробормотала я, от удивления делая шаг назад.

- Чего? – нахмурившись, переспросил парень, а я только и смогла, что мотнуть головой. Думай, думай!

- Я от Федора Егоровича Полуцкого, антиквара, - нашлась я.

- Я ничего не покупаю, до свидания, - пробурчал парень и начал закрывать дверь.

- Я ничего и не продаю. Я вам не торговка на полставки.

Возмущение в голосе было настоящим, и дверь притормозила.

- Ну, к делу. Чего хотели?

- Купить за большие деньги одну очень неважную для вас ерундовину. А на мой внешний вид внимания не обращайте, я только из экспедиции вернулась и сразу к вам, с поручением от Федора Егоровича, - важно надув щеки, сказала я, переходя на свое особое зрение. Иногда и можно позволить себе подглядеть в изнанку. Изредка.

Переплетение цветов и линий послушно повисло в пространстве, накладываясь на реальность. И в молодом человеке, который стоял передо мной, линий было много, очень много. Красные огненные, оранжевые, переливающиеся желтые, как яркий одуванчик, они вдруг оформились в яркий, похожий на пламя щит, который обтекал его тело.

Значит, парень носит защитный амулет! И я могу им завладеть, не боясь, что он без амулета помрет. Дар мальчишек для периамма не подходит, не наследуется по мужским линиям.

- Я могу зайти и изложить суть дела за закрытыми дверями? – спросила я, выныривая из мира красок и энергий. – Нужно бы и цену обсудить.

Парень внимательно посмотрел на меня, хмыкнул, но дверь приоткрыл и даже отступил на два шага.

- Марина, рада познакомиться, - сказала я и улыбнулась. Еще бы мне не улыбаться, если совсем скоро мои мучения закончатся.

- Ага, - улыбнулся он в ответ. – Говорите, Марина.

И я, не обращая внимания на то, что он слушал меня явно с насмешкой и даже не потрудился представиться в ответ, заговорила. То есть принялась вдохновенно врать.

- Вещица, которую вы постоянно носите, имеет для Федора Григорьевича особую, ностальгическую ценность.

- А не Федора Егоровича? – перебил он меня.

- А я как сказала? Так вот, этот амулет практически не имеет никакой материальной ценности, но для человека, на которого я работаю, ценность есть исключительно личная. Понимаете, его бабушка однажды была в Париже и встретила там одного почтенного француза, Жана Поля. Жан Поль был человеком весьма обеспеченным и имел огром…

- Так, стой, - перебил меня парень, - погоди с этим своим Жан Полем. Какой амулет? О чем ты вообще?

- Ну, об амулете, талисмане. Который вы постоянно носите, конечно. К сожалению, Федор Егорович не смог…

- Девушка, вы ошиблись, я не ношу и никогда не носил никаких талисманов и амулетов. Единственное, что я всегда с собой ношу, – моя банковская карта. Не ее случайно ищете?

Он потешался надо мной, а я посмотрела на него иначе, и он по-прежнему перед другим моим зрением был в огненном щите. А это могло значить только одно: он прямо сейчас в амулете и врет мне.

- Но он же прямо сейчас на вас…

Парень снова хмыкнул, на этот раз как-то даже гаденько, и расстегнул верхнюю пуговицу пижамы.

- Нету на мне ничего. Я не ношу украшений. Мне целиком раздеться или только до половины?

А я лихорадочно осматривала его шею, мочки ушей, пальцы, запястья и ничего, похожего на амулет, не находила. Но там, в другом слое реальности, парень полыхал защитной аурой, и подобной я никогда не видела. Значит, это точно оно. А он мне врет. Но где тогда этот амулет? В виде татуировки? Импланта?

- Погодите, - пробормотала я, сунула руки в рюкзак, наощупь открыла колоду и быстро раскинула ее.

Карты я тасовала так быстро, как могла. Тут же стало нестерпимо холодно. Изо рта вырвалось облачко пара.

- Девушка, шли бы вы отсюда, - сказал парень, но вдруг испуганно вздохнул, отошел на шаг назад. Неудивительно, ведь воздух вокруг меня вымерз, и это заметил бы любой, но мне было плевать. Я должна убедиться.

Первая карта – червовый король – скользнула ему под ноги вопреки всем законам физики. Вторая карта – червовый туз – показывала, что я достигла своей цели. И вот дама треф, которая легла следом, мне совсем не понравилась.

- Максик, что тут у тебя творится? – раздался за моей спиной капризный голосок, и я повернула голову.

Молодая девушка в сером обтягивающем платье, в черных туфлях на каблуках и с изящной сумочкой в руке. Ухоженные каштановые волосы, красивое, умело подкрашенное лицо. И яркий запах жасмина.

- Да вот, девушка от антиквара Егора Федоровича пришла, хочет у нас антиквариат купить.

- А, поня-я-ятно. Не успела я, значит, за порог, а к тебе уже го-о-остья. А почему так х-о-олодно? Ты что, кондей включил на полную мо-ощность? – спросила она, проходя мимо меня и скидывая рядом со мной туфли. – И откуда тут карты? Вы что, гадаете на любофь?

- Извините, - пробормотала я, быстро собрала карты с пола, чувствуя, как краснею от неловкости.

- Девушка уронила. Но она уже уходит. Я ей сказал, что антиквариата у нас нет, - раздался голос Макса, но я слышала его как сквозь вату. На глаза навернулись слезы. Ну не может же закончиться все вот так? Столько месяцев моих поисков не могут закончиться ничем!

- Девочка, не расстраивайся так сильно. Максик принесет тебе водички, да, Максик? А лучше завари нам кофе, ага? – ласково промурлыкала она и погладила Максика по спинке ноготками с аккуратным французским маникюром. На безымянном пальчике сверкнуло красивым камушком колечко.

Максик и впрямь ушел в глубь квартиры, а девица подошла ко мне, наклонилась совсем близко к моему лицу. Запах жасмина шибанул в нос.

- Этот человек принадлежит мне, он мой амулет, а не твой, - ощерилась она на меня, и я с ужасом увидела, как неестественно удлиняется ее челюсть, как кожа истончается, становится зеленоватой, а в ставшем уродливом накрашенном рту быстро растут и выпячиваются вперед клыки . – Пошшшла вон, девчонка, пока я не отгрызла тебе голову.

Я и пошла вон. Хотя, честно сказать, я убегала оттуда изо всех своих сил.

- Нет, милый, девушка не будет кофе, она почему-то убежала. Странная она. Не открывай дверь кому попало, - услышала я нежный голосок до того, как дверь захлопнулась.

Черт! Черт! Кто она? Они… Они – не люди?

Все. Мне конец.

Я не помнила, как спустилась вниз, не помнила, как залезла в какой-то густой куст сирени. Мне нужно было хотя бы минут пять, чтобы прийти в себя, потому что я осознала, что амулет – это не кусок металла на нитке, не ожерелье, не магическая штучка вроде периамма, а живой человек. Парень по имени Максик, у которого невеста – какая-то неведомая нечисть. Которая меня к нему ни за что не подпустит.

А значит, плакала моя свободная жизнь. Теперь мой удел – алтайская глушь, старая изба с дымящей печкой и коза. Ни жизни, ни молодости, ни перспектив. Я не смогу исправить то, что сделала тогда, в тот день. Я не поступлю в институт, не буду бегать на лекции, не похихикаю с подружками под бокал вина. Не посижу в кофейне, не пройдусь по набережной, не сгоняю на море. Не устроюсь на работу, не найду свою пару, не буду счастлива. Только в старости, когда я не буду годиться уже для периамма, я смогу вернуться и доживать свои годы в одиночестве. Старая и никому не нужная ведьма, одинокая, страшная. Сильная, наверное, но толку-то от силы, когда тебе девяносто? Это конец.

Слезы текли сами по себе, и в груди рвалось от обиды сердце. Ну почему - я? За что это - мне?

Глава 7

- Ну и кто это там такой плачет? Ну что ты, красавица, слезы льешь? – услышала я старческий голосок совсем рядом.

Я выглянула из кустов.

Неподалеку от моей сирени рядом с мусоркой стоял старичок и шерудил в урне палкой. Потрепанный старичок, наверное, бездомный, весь какой-то грязный, потертый. А зато душевный! Это я давно заметила, что среди нищих много добрых людей. И этот вот мимо плачущих кустов не прошел.

- Все в порядке, - сказала я и всхлипнула, понемногу успокаиваясь, - вы не волнуйтесь, все хорошо.

- Да нет, милая, совсем нехорошо, - сказал он и улыбнулся мне. И от этой улыбки мне стало даже страшнее, чем пятью минутами ранее, когда во рту красавицы росли острые зубки.

- Офигеть, - прохрипела я, посмотрела на старичка особым зрением, а потом рванулась в другую сторону, поцарапалась об ветки и побежала так быстро, как только могла. Не орала я только потому, что в груди сперло дыхание.

- Стой, красавица, - неслось мне вслед, - стой, а то помрешь еще ненароком.

Люди вокруг меня вдруг исчезли. Я была словно на съемочной площадке, с которой ушли даже статисты, а я одна осталась под недобрым взглядом главного режиссера. Я бежала, бежала вперед, стараясь оторваться от жуткого старика, и у меня бы, может быть, это получилось, но я вдруг ощутила легкий удар в спину, словно в меня что-то бросили. И правда, бросили. У моей ноги лежала чья-то кость. Очень хотелось верить, что она не была человеческой, но быстрый взгляд в изнанку мира подтвердил, что кость принадлежала именно человеку. Недавно еще умершему, потому что его оскал и лопнувшая на скуле фиолетовая кожа говорили сами за себя – там, в изнанке вместо одной кости было целое тело.

И я действительно остановилась. Ноги как-то разом онемели, приросли к земле. Это было как во сне, когда изо всех сил пытаешься убежать от маньяка, но почему-то совсем не можешь. И вот уже за спиной жуткий хохот и взмах топора…

- Ишь, молодая да резвая, не угонисся, - сказал за моей спиной, совсем уже близко, дедок. Обошел меня, посмотрел мне в лицо. А я вдруг поняла, что впереди меня действительно ждет смерть. Она наслаивалась на лицо старика и смотрела на меня из-за завесы другого слоя мира, щерила беззубый рот, растягивалась багровым и фиолетовым цветом и стягивала в себя цвета и линии вокруг. Это было так жутко, что я даже не могла перестать смотреть.

- Пойдем-ка, милая, ко мне в гости, а? Давай-ка, переставляй ножки да и иди себе. Только не убегай, а то и правда помрешь. Гляди, вишь, руна на косточке? Отойдешь чуток, и даже я тебя не спасу. Поняла, девка? Не будешь баловать?

Я нервно кивнула.

- Вот и молодец, девка. Давай-ка, пошли.

Старик отвернулся, пошаркал растоптанными кроссовками по дорожке, и я хотела было двинуться за ним, но кинула взгляд на кость рядом с моей ногой.

В изнанке мира она совсем не выглядела как кость. Вместо кости у моих ног лежал мужчина лет сорока – сорока-пяти. Его лицо перечеркивала перевернутая горящая руна, и он корчился от боли, хотя и точно был мертв. Он весь был во вспухших багрово-фиолетовых линиях, и я понимала, что стоит мне сделать что-то не так, что-то, что не понравится хозяину кости, то эти линии перекинутся на меня, и я умру. И после смерти тоже буду служить этому жуткому деду. Ну и жуть же!

Еще и руны, боже… Рунами не пользовался никто из тех, кого я знала. Пользоваться рунами для колдовства – то же самое, что пользоваться героином для творчества. Такое, мягко говоря, не поощрялось. Сами по себе руны неплохи, они просто очень энергоемкие, и чтобы ими пользоваться, нужно быть очень сильным другим. Или брать силу извне. К примеру, силу смерти, как делает вот этот страшный старик. Видимо, делает давно, на него даже смотреть стремно. И выследить он меня смог, да так, что даже карты, которые всегда меня выручали, не увидели его.

- Ну что ж ты стоишь, милая? Пойдем, дядя Коля не обидит, - обернулся ко мне старик и улыбнулся, широко растянув белый рот.

Человек-кость, корчившийся у моих ног, свернулся в позу эмбриона. Должно быть, руна доставляла ему страшные муки. Его распоротое руной лицо горело, а из закрытых глаз текли слезы. Что это вообще за силы такие, которые могут с человеком такое сотворить? Бедный, бедный…

Наитие пришло как-то внезапно. Я сделала шаг. Но не вперед, за жутким дедом, а вбок. Хрустнула под моими берцами кость, и корчащийся человек вдруг исчез. Только руна осталась гореть на асфальте, но и она скоро испарится, потому что нечем ей теперь питаться.

Как же хорошо, что я надела берцы! В мягких кроссах я бы так никогда не смогла бы, а тут – рраз – и косточка в труху.

- Гадина! Гадина! Такой артефакт испортила, - заорал вдруг старик, когда понял, что я сделала. Он, брызгая слюной, подбежал ко мне. Ноги меня еще плохо слушались, видимо, заряд в руне временно обездвиживал, и я смогла только сделать пару шагов назад, но старик вдруг больно вцепился мне в плечо, с силой разворачивая меня к себе. Начал что-то кричать мне в лицо, а я видела своим зрением, как колышется злобно раздувающие жгуты, а потом вдруг опадают, исчезают. И старик вдруг тоже отпустил меня, схватился за свою руку.

- Гадина! Обожгла дедушку! - захныкал вдруг он, а я увидела, как на его грязной ладони вспухли пятна ожогов.

Мазать ему вавку бепантеном я не собиралась, конечно, а вот свалить, пока есть силы, очень даже можно.

И я, не оборачиваясь, снова побежала, но на этот раз по направлению к метро. Туда, где люди, где их энергии перекрывают все вокруг. И откуда можно уехать к Ильке, чтобы подумать о том, что сегодня произошло.

Уже в метро, покачиваясь в вагоне, я рассматривала свое плечо особым зрением. Почему старика обожгло? Может, у меня тоже есть какой-то врожденный оберег? Но вроде ничего особенного…

Я хотела уж было переключаться обратно в реальный мир, к тому же, мне нужно было сейчас выходить: моя станция. Но взгляд зацепил вдруг крошечный огненный всполох на моей руке. Очень знакомый огненный всполох, который, истаяв, превратился в щит. Один в один как у того парня. Как его там, Максика?

Вот это да! Я побыла рядом с этим парнем, и теперь у меня появилась защита? В такое верилось с трудом, но факты, факты!

К сожалению, пока я дошла до коммуналки и знакомой, всегда незапертой двери с большими цифрами 44, всполохи полностью исчезли. Значит, эффект кратковременный. Ну, мне хотя бы хватило, чтобы убежать от стремного деда. Надо будет у Ильки спросить, знает ли он такого.

И подумать о том, что мне надо делать дальше. Хорошо хоть, что у меня есть местечко, в котором можно перевести дыхание и набраться сил, чтобы жить дальше.

Глава 8

- Вот рюкзак, сюда все нужное Леха сложил. Он же походник, ты знаешь.

Долговязый Илька поднял рюкзак за лямки с видимым усилием и протянул мне.

Я, ничего не понимая, взяла. Походный рюкзак весил, по ощущениям, килограммов триста.

- Ты же понимаешь, что из города тебе нужно как можно быстрее сваливать? Куда-нибудь на природу, вон, в карельские леса самое оно. Тут все есть, и палатка, и сухпай, и снаряга для походов. Леху потом отблагодаришь, когда вернешься.

Леха был одним из немногих онейромантов, который не продался в высший свет и не стал прислуживать олигархату. Он шастал по лесам, не сильно любил людей, но в Питер приезжал каждые два-три месяца по каким-то своим делам. Останавливался иногда у Ильки. Изредка в морозы приезжал еще. Привозил варенье из шишек и всякую вяленую дичь. Был заросшим, страшным, загорелым и счастливым человеком. Мне бы так… Но я бы так не смогла. Я глуши я уже нажилась от души и от скуки померла бы там быстрее всего. Родилась я там, прожила до семнадцати и с радостью свалила. Не по мне ни лесная тишина, ни бесконечный день сурка. Для меня это болото.

Хотя, судя по всему, сейчас я об этом пожалею. И в свое болото очень сильно захочу снова.

- На вокзалы тебе путь заказан, там тебя контурницы считают на раз-два. В метро вообще не суйся, это вотчина дяди Коли. Метро под землей, а под землей много костей, усекла? Как только уедешь из города, сразу иди в леса. Людей старайся избегать, никаких контактов. Лес тебя немного скроет, но сильно на это не рассчитывай, каждый день ищи новый ночлег. И вот это не снимай ни при каких обстоятельствах. Руку давай.

Я ошалело протянула руку. Красная фенечка из шерстяных ниток крепко врезалась в мое запястье.

- Маленький оберег. Считай, что это +3 процента к везению. Ну, как в рпг играх. Понятно?

- Да. Иль, а что вообще происходит-то?

Илька посмотрел мне в глаза, моргнул два раза, как сова, почесал лохматую голову.

- Маринка, на тебя вообще-то охота объявлена. Дядя Коля на тебя заказ взял, Пономарева, глава контурниц, и еще Алимка подвязался.

Кожу продрал мороз.

- Че-го? Дядя Коля? Какая Пономарева? Что ты несешь во… - начала было я, но осеклась. Дядя Коля. Так себя назвал тот стремный дед, от которого я едва ноги унесла. Ему была нужна именно я, он же до меня докопался не потому, что несвежего кефира выпил.

- За твою голову бедовую награда семнадцать золота, - сказал Илька и нервно дернул острым плечом, - ты ж понимаешь, что это не просто огромные деньги, да? Это еще и энергия в чистом виде. Та самая, откуда можно черпать очень много и очень долго.

- О господи, - прошептала я. Слезы как-то сами собой высохли. Видимо, от шока. Я вдруг осознала, что я ходячий труп. – Мне конец.

- Был бы конец, я б тут с тобой не возился. Ладно…

Илька посмотрел на часы в прихожей, которые кривовато висели прямо над дверью.

- У нас есть пятнадцать минут. Больше времени я тебе дать не смогу. Ты, как бы это помягче сказать… сейчас в этой квартире excommunicado. Ну, как Киану Ривз в «Джоне Уике». Ты не можешь тут долго оставаться, рисковать домом я не стану, сама понимаешь.

Голос Ильки стал жестким, резким, четче обозначились скулы на лице, разрослись во всю голубую радужку зрачки. Таким я его видела всего один раз, когда в незапертую коммуналку немыслимым образом вошел какой-то алкаш и принялся буянить. Худой долговязый Илька тогда скрутил бешеного от водки мужика как младенца и вышвырнул на лестницу, не выходя при этом за дверь квартиры. Впрочем, он никогда не переступал порога своего дома. И к нему не лезли иные: знали, что Ильку просто так не возьмешь.

- Пошли, выпьешь чаю. Я там булок с маком напек. Еще немного времени у нас есть.

Стол был сервирован на двоих. Белая кружевная скатерть, свежий цветок хризантемы в низкой вазочке… Откуда он только все это берет?

Серебряный кофейник, серебряные выпендрежные ложечки, дорогой тоненький фарфор, аромат свежей выпечки и горячего шоколада… Илька любит заморочиться на ерунде. Поэтому многочисленные другие, кому Илька помогал, в благодарность таскают всякую посуду и угощения из разных стран и культур, от казанов и фазанов до питьевых рогов с горным вином. Сколько же вечеров тут, за этим столом, было проведено, сколько блинов слопано, сколько чаю выпито! Сколько безопасных ночей… Я жалобно хлюпнула носом. Слезы закапали прямо на маковую булку.

- Маринка, ты бестолочь. Не реви.

- Илька, я… я не выживу. Не выживу. Я труп. Я не человек, я теперь просто заготовка для периамма.

- Не спорю, будет офигеть как непросто. Даже у меня мыслишка дурная возникла тебя сдать. К счастью, золото мне неинтересно, так что выдыхай.

- Спасибо, - серьезно сказала я, - только я предпочту, чтобы меня сдал ты, а не ловили всякие дяди Коли на кости с рунами. Хоть тебе польза будет.

- Уже знакома? – скривился Илька. – На какой зомби-вечеринке познакомились?

- Ни на какой. Он меня сегодня чуть не поймал. А кто он вообще?

- Этим дедом мамы-экстрасенсы детей своих пугают. Он некро, единственный такой. Сам, говорят, не сильно живой, и с трупами якшается, с рунами. Жуткий старик... Но-но, давай-ка без слез и упаднических настроений. Из моих источников известно, что тебе нужно продержаться только десять дней. Потом контракт сгорает. Если его не продляют, снова живешь, не тут, конечно, где-нибудь на Алтае. Не сможешь вернуться сюда, но хоть выживешь.

Мой нос остался хлюпать – видимо, все же простыла в речке, а вот слезы мгновенно высохли. Всего десять дней пытаться выжить! Да с этого и надо было начинать!

- За тебя взялись трое, - продолжал Илька. - Ирина Сергеевна Пономарева. Это глава всех контурниц. Сильная тетка, даже под землей, говорят, видит. Плохо еще то, что она над всеми контурницами стоит, а в Питере их сотни две. Такая глава прайда, всем приказывает, и ее слушаются. Алим, но ты его знаешь уже. Дурак и понторез. Если ты ему попадешься, сюда не приходи, мне будет за тебя стыдно. Нафига дядя Коля подписался, без понятия, но точно не из-за золота. У этого зомби-деда свои источники энергии, а деньгами он пренебрегает. Поэтому с ним осторожнее. Другие вряд ли полезут в бутылку, мало кто захочет с дядей Колей связываться. Да и госпожа Пономарева тоже та еще мымра.

- Капец, - выдохнула я.

- Не дрейфь. Ешь свою булку, допивай чай и вперед, в карельские леса. Думаю, время на улизнуть у тебя есть. Выйдешь из дома, карты раскинь. Хотя и сама знаешь…

Я знала. Тут, в квартире Ильки, нельзя было лишний раз обращаться к дару. Тут место отдыха. Защищенное и безопасное место, которым нельзя рисковать.

- У тебя в рюкзаке пара амулетов, еще один здоровый, деревянный, выглядит один в один как полено. Это Лехин, не выбрасывай, полезная вещь. Еще там в мешочке золотые крошки, потом вернешь.

- А от вампиров есть что? – осенило вдруг меня. Вспомнилась вдруг одна дамочка, которая обещала мне отгрызть голову.

- От вампиров? Ща, погоди, - спокойно отреагировал Илька, пошерудил в холодильнике и достал мне две головки чеснока. Немножко вялые такие, с отваливающейся шелухой.

Я хмыкнула.

- Я на плов себе оставлял, но ты бери, не стесняйся. И нечего ржать. А тебе зачем?

- Да так, - неопределенно сказала я, не желая распространяться о своем провале с амулетом. Мне не хотелось думать об этом, сейчас важнее было смыться.

Илька маячил в прихожей, смотрел, как я шнурую берцы, переплетаю все еще пахнущую тиной косу.

- Марин, а я тут что подумал… Вали-ка ты из города по воде, а? Вас же, ведьм, сложнее на воде достать? – задумчиво сказал он. Видимо, запах тины навел его на блестящую мысль.

- Точно, - вздохнула я. Вода и впрямь может спрятать, особенно если она проточная. – Тогда я в порт.

А потом я взвалила на плечи рюкзак и приготовилась нырять в этот жуткий реальный мир.

Черная дверь с белыми цифрами 44 была распахнута. Илька болтался в проходе, висел, по своей привычке, в дверях.

- Маринка, удачи. Ты там выживи, ага?

- Да, - сказала я и махнула на прощание рукой. – Спасибо!

Илька махнул в ответ и закрыл за мной дверь.

..На давно уже знакомом подоконнике я раскинула карты. Растерянно перебирала уже перетасованную колоду. Нужно было изменить свою цель, чтобы карты легли правильно. Цель – выжить? Ну что ж…

Первая карта – дама бубен. Это я, точнее, моя цель – выжить в ближайшие три часа. Понятно, хоть и жутко непривычно, особенно после червонного короля, который выпадал два года подряд.

Вторая карта – карта ближайшего будущего. Чем выше карта, тем страшнее опасность. И выпадает, конечно, пиковый валет. Офигеть.

Третья карта – самая важная. Я пойму, как избежать опасности и что для этого потребуется. На подоконник ложится червовый король. Эй, и как это понимать? Я приготовилась было скользнуть в другое зрение, но следом за последней картой сама по себе выпала из руки четвертая – король пик. Офигеть!

В голове всплыл голос бабы Тони:

«Ежели у тя после расклада еще карты посыпятся, то быть, девка, большой беде. Карты тя любят, они помочь хотят, открыть тебе все, а обычные енти колоды не карты таро, че они могут? Так что смотри унутрь, че они тебе скажут».

Сказали, ага. Черный король, да еще и пиковый – это совсем жесть.

Черные пики наслоились друг на друга. Взмах ресниц – и я снова проваливаюсь в толщу воды, соскальзываю в изнанку мира. Там снова возникает дом на курьих ножках, река. Потом - плывущее марево. Марево над водой. И – все.

Глава 9

Дядя Коля, любуясь вяло текущей рекой, допил просроченный кефир, но бумажный пакет не выкинул, а сложил его в грязный тряпичный рюкзак. Дядя Коля был хорошо воспитан и не мусорил. Этому правилу он следовал всегда, и как и другому правилу хорошего тона: не убивать без причины, а если уж и убивать, то тоже убирать за собой. Хотя без причины дядя Коля и не убивал. Он, честно сказать, не особо любил убивать и от процесса удовольствия не получал. А вот уже умершие вызывали в нем гораздо больший интерес. Толку от них было чаще больше, чем от живых.

Поэтому с живыми дядя Коля почти и не водился. Очень уж суетно.

Просроченного кефира для перекуса не хватило, поэтому черствая половина батона, предназначенная для голубей, тоже пошла в дело. Батон крошился и немного хрустел песочком и землей на зубах, но дядя Коля на такие мелочи внимания не обращал.

- Дэдушка, зачем ешь такое, да? – сказал кто-то за спиной дяди Коли. Мужчина в полосатой зеленой футболке был похож на арбуз: такой же круглый, краснолицый и явно с южных регионов. – У меня друг в ларьке работаэт, шаверма у него. Пойдем, отэц, угощу.

Арбузный мужчина широко улыбнулся от предвкушения предстоящего доброго дела, но когда дядя Коля оскалился ему в ответ, улыбаться перестал.

- Ох, спасибо, добрый человек, - сказал дядя Коля и сделал шаг вперед. Арбузный же сделал шаг назад, притом совершенно безотчетно. Так обычно отступают перед хищником: медленно, чтобы не спровоцировать. Арбузный и сам не мог понять, что в хрупком старике его так напугало.

- Внучек, ты это куда? – расстроенно спросил дядя Коля, но арбузный, несмотря на вбитое на подкорку уважение к старшим, поверил своему предчувствию и попросту сбежал. Долго ему потом снились сны, как дед, растягивая белые губы в неестественно широкой улыбке, закапывает его живьем в липкую мокрую глину.

Дядя Коля хмыкнул. Он бы с удовольствием добавил бы арбузного в свою коллекцию, но сейчас просто не было времени. Нужно сначала перекрыть девчонке-ведьме проход по воде. Ну и дорого же это встает!

Дядя Коля дожевал батон, отряхнул крошки и облокотился на парапет. Вода поблескивала в лучах закатного солнца, лениво всплескивала на гранит. Хорошая вода, темная. А в темной водице много чего водится.

Дядя Коля печально вздохнул и вытащил из кармана штанов три куска застывшей глины, каждый с кулак. Вздохнул снова, на этот раз еще горше, вынул из другого кармана заляпанные воском и чем-то еще гадким ключи от своего подвала и осторожно простучал глиняные кулаки. Из коричневой глины показались белые осколки кости. Дядя Петя осторожно стряхнул глину, погладил кости, очищая их до конца, вдруг быстро наклонил к ним лицо и с нежностью поцеловал. Судя по всему, кости принадлежали не собаке. На каждом обломке кости были высечены руны.

Первая косточка с тихим «плюм» полетела в воду, за ней вторая и третья. Дядя Коля вздохнул – ему же не нравилось мусорить. С другой стороны, костей в реке и без него хватает.

- Ну, давайте, утопленнички мои, поработайте на дядю Колю, - пробормотал старик и вгляделся в воду.

Дядя Коля не умел видеть мир таким, каким его видят ведьмы, контурники или другие одаренные. Изнанка мира в их глазах была яркой, насыщенной, наполненной аурой предметов и людей, их контурами. Там были и текучие линии, и всплески. Там был хаос жизни. Правда, от зрения к зрению, от глаз к глазам этот хаос различался, поэтому каждый видел мир чуть иначе. Но вот дядя Коля хаоса жизни не видел. Вместо этого в его глазах отражалась упорядоченность и простота смерти. В ней все было понятно и логично. И в ней была сила, может, ничуть не меньшая, чем в жизни. Ну, по крайней мере, дяде Коле хватало.

Моргнув маленькими глазками, по цвету похожими на талую февральскую лужу рядом с заплеванным вокзалом, он увидел мир таким, каким его видел всегда. Мертвым.

Внешне, в мире реальном, все осталось точно таким же, а вот в мире изнаночном происходило нечто.

Это нечто притянулось к брошенным в воду костям, поднялось с илистого грязного дна реки грязно-фиолетовой жижей. Нечто разрасталось так быстро, что вскоре вся просматриваемая часть реки была заполнена его телом. Оно наполнилось силой, ожило и рвануло на поверхность.

Нечто было похоже на сплетение множества тел и лиц. Если присмотреться, то в этой мешанине можно было различить много занятного. Ну, для дяди Коли занятного, конечно. Вот в багрово-черном тумане мелькает китель безвестно пропавшего сто с копейками лет назад канцеляриста. Вот в раздутых щегольских сапогах с толстыми синими щеками видно купца Лактионова, который напился в питейной избе на «Адмиралтейском острове» и упал в реку, да там и сгинул. Тут и молодая дворяночка в белом платьице, которая прыгнула в реку, не желая выходить замуж за старого, но богатого генерала. Женщина с распахнутым ртом, у которой рука со сложенными двоеперстно пальцами застыла у лба. Искривленное, сведенное в судороге лицо мужчины, который провалился под неверный февральский лед… Как же много тут было лиц! Разных времен, разных эпох, особенно много было тех, кто утонул во время наводнения в 1824 году, когда Нева вышла из берегов и затопила город. Хотя и других хватало. Старики, мужчины, женщины, дети… В разной одежде, от самошивных платьев до джинсов, но с одинаковыми распухшими лицами, они поднимались со дна, спешили сюда, чтобы исполнить чужую злую волю.

Нечто поднялось настолько высоко, что касалось уже верхушки ограды моста. Дядя Коля с умилением смотрел на нечто и покачивал головой. Для него тут все было прекрасно.

- Деточки мои, тут ежели девочка вот такая будет проходить, вы ее уж не пускайте, подсобите старику, - шепнул он и коснулся сплетенных тел ладонью, на которой уже заранее острым гвоздем были нацарапаны руны. Руна воды, руна поиска, еще какая-то, похожая на раздавленную лягушку.

Полыхнуло черным. Багровая мешанина утопленников взревела и опала, ушла под воду, заполнив Неву до краев, пошла дальше, в сторону Финского залива и вскоре заполнила и его.

Недели две и моряки, и путешественники, и работники порта будут ощущать в воде нечто. Вот, например, Мария Витальевна, учительница средней школы. Поплывет со своим пятым «Г» на водную экскурсию, задумается на мгновение, всмотрится в воду и получит необширный инфаркт. Впрочем, она быстро восстановится, но долго еще будет вспоминать белое детское лицо, глядящее на нее из глубин реки. Или Сергею Денискину, капитану прогулочного теплохода «Белая волна», примерещится в вечернем тумане девушка. Капитан поспешно спустит на воду спасательный круг, отдаст команде распоряжения, только вот никакой девушки никто больше не увидит. Коренному петербуржцу Ивану Дмытрычу, который всю жизнь свою проработал в порту, будет в отражении воды скалиться провалом рта купец Лактионов, тоскующий по разгульной жизни. Правда, Иван Дмытрыч, как истинный петербуржец, призраков не боялся. Мало ли их бродит по городу? На каждого внимание обращать – никаких нервов не хватит.

Тот тут, то там люди, поглядевшие в воду, будут вскрикивать, вскакивать, тереть глаза, а потом видеть кошмары. Этими кошмарами долго еще будут подпитываться призванные дядей Колей умершие. Энергию-то брать откуда-то надо, а обломки костей с рунами недолго будут питать нечто, их сила ограничена.

Дядя Коля, закончив на берегу, отошел в сторонку и лизнул кровоточащую от рун ладонь. Заражение крови было дяде Коле до одного места, но вот ожоги на той же ладони, которые пока не зажили, его пугали. Схватил ведьму, а она его обожгла. Да еще как!

Дядя Коли боли не боялся. Он ее вообще мало ощущал. Но вот ожог ведьмы почувствовал. Значит, добыть девку живой сложнее. Надо ее как-нибудь утащить с собой, а как это сделать, если не силой? Нет, тут помощь нужна.

Дядя Коля пошерудил в своем жутком рюкзаке и достал из него телефон. Это была не обычная звонилка, а дорогой телефон последней модели. Правда, в сиреневом чехле с блестками, а на заставке была фотография молодой улыбающейся девушки.

- Эхе-хе, милая, чего уж теперича улыбаться, - нарочито грустно сказал он и щелкнул девушку на фото по носу, а потом по памяти быстро нажал на цифры. Взяли после пятого гудка.

- Здравствуй-здравствуй, Ирочка. Как твое здоровьичко? – спросил он, щуря серые глазки на заплеванную урну поблизости. Он уже приметил там кой-чего интересное для себя и после разговора собирался как следует там покопаться. Слова «брезговать» в словаре дяди Коли не существовало.

Глава 10

В особняке Ирины Сергеевны было тихо, темно. Не суетилась прислуга, не шумела в многочисленных ванных комнатах вода. Ничто не нарушало покой хозяйки.

Ирина Сергеевна лежала на тахте в своем будуаре с закрытыми глазами, а на веках у нее лежали кружочки ватных дисков, пропитанных особым отваром. Отвар от одной известной в узких кругах знахарки был офигенно дорогим, но стоил каждой копейки. Точнее, крошки золота, потому что другую оплату знахарка не принимала. И недаром. Среди очень богатых женщин редко встретишь кого-то с плохой кожей или редкими волосами, и дело тут не в спа и не в косметологах. Очень богатые женщины – обычно жены очень богатых мужчин – знают, откуда взять красоту. Буквально. Красота эта сварена одаренной знахаркой из сотен редких ингредиентов, процежена в маленькие флаконы. Она добавляется по капле, осторожно, экономно.

У контурниц глаза – самое уязвимое место. «Ясноглазые» чаще других смотрят в изнанку, и последствия этого плачевны. Расплата за частое использование дара – медленная потеря зрения, потому что напряжение на глаза колоссальное. От ярких контуров роговицу обжигает, как от сварочных искр. Приходится носить очки, делать гимнастику, принимать препараты и отвары… И это совсем не гарантирует того, что зрение не ухудшится, хотя с отваром шансы на хорошее зрение и его сохранность многократно возрастали.

Когда зажужжал телефон, Ирина Сергеевна скривилась. Она и с закрытыми глазами видела фиолетовые контуры, которые распространял мобильник. Имя на экране не высвечивалось, но Ирина Сергеевна поняла, что звонит дядя Коля. И трубку нельзя не поднять. Милого дедулю злить лишний раз не стоит.

- Здравствуй-здравствуй, Ирочка. Как твое здоровьичко?

- Здравствуйте, дядя Коля. Что-то случилось? – безупречно вежливым голосом спросила она.

- Да вот звоню по делу. Я твоих девонек в порту видел. Ты им скажи, чтоб в воду не сувались, я там чуток поработал, - послышался в телефоне его дребезжащий говорок.

- Дядя Коля, со всем моим уважением, но мы вчера вроде договорились, что вместе не рабо…

- Не перебивай, Ирочка, а послушай старика, - сказал он вкрадчиво, и Ирина Сергеевна послушно замолчала. - Если девчонка в леса убежит, мы ее оттуда не выцарапаем. Водичку-то я вам перекрыл, а с лесами вы уж сами, девоньки. А там потом глянем. Кто в городе ее первый найдет, того и добыча. Договор?

Ирина Сергеевна помолчала. Такое предложение выглядело очень привлекательно. Загнать дичь вместе и не дать засесть в берлоге, а потом каждый сам за себя. Кто первый поймает, того и награда.

- Договор, - сказала Ирина Сергеевна, не открывая глаз. Все-таки отвар нужно было выдерживать определенное время.

- Молодец, умная девочка, - умилился дядя Коля. - Пока-пока, Ирочка. Передавай Аллочке привет и напомни, что я жду ее в гости. Не болей, - сказал дядя Коля и отключился.

По спине Ирины Сергеевны пробежали противные лапки дурного предчувствия. Они забрались куда-то в душу, потоптались по остаткам расслабленной неги и превратились в дурное настроение.

- Алла! – крикнула Ирина Сергеевна, и послушная Аллочка тут же примчалась, готовясь к любым распоряжениям.

- Замени телефон. Этот выкини. А лучше сожги, - приказала Ирина Сергеевна, не меняя позы и не снимая ватных дисков с век.

- Сломался? – хлопнула ресницами Аллочка.

- Нет, на него дядя Коля звонил. От него теперь всякой дрянью фонит.

Аллочка кивнула, не задавая больше вопросов, и посмотрела на телефон особым зрением. Ничего. Телефон как телефон, с обычным слабым фоном, который имеет вся заряженная электроника. Вот это дар! Аллочка посмотрела на Ирину Сергеевну с благоговением. Такая сила, которой обладала начальница, Аллочке была совершенно неподвластна. Нет, Аллочка была талантливой, но она не жила в мире контуров – не могла так долго смотреть в изнанку мира. И тем более не могла улавливать такие незначительные всплески контуров, которые замечала госпожа Пономарева.

А Ирина Сергеевна видела все. Она могла легко из десяти одинаковых с виду яблок найти одно отравленное. Более того, она могла сказать, какой контур был у того, кто яблоко отравил. Она определяла контуры любых вещей так же легко, как контуры живых, и вот это уже было подвластно очень немногим. Чистый гений.

- Ладно, работать пора, - вздохнула чистый гений и стянула с глаз ватные диски. - Алла, снимай всех наших с портов и ставь в усиления на вокзалы. Еще на выезды всех дорог, пусть стоят на трассах. В три смены, оплату увеличь. Скажи, что в случае поимки девчонки оплата утраивается. Стимулы не помешают. Контур ведьмы слишком выделяется, его видно в изнанке, упустить невозможно, поэтому наши ясноглазые должны перекрывать все пути, по которым девчонка может улизнуть. Выполняй.

Аллочка кивнула, подхватила телефон и вышла.

А Ирина Сергеевна, потерев глаза, потянулась к флакончику с зеленоватой жидкостью, посмотрела на свет. Да-а, многовато отвара теперь уходит, и денег это тоже немалых стоит. Семнадцать золота решили бы проблему с поставками, конечно. Нужно искать девчонку, а, как известно, если что-то хочешь сделать хорошо, сделай это сам. С этой мыслью Ирина Сергеевна принялась собираться. Покататься по городу, по КАДу, посмотреть по сторонам, проведать своих… Мало ли, вдруг повезет?

Глава 11

Я в шоке смотрела на карты. И ничегошечки не понимала.

Потому что они не показали ничего. Вот вообще ничего. Я озадаченно моргнула, перешла на другое зрение, снова моргнула, пару раз прогнала картинку между двумя мирами. Ну, все же в порядке. Сплошной хаос цветов и линий, все сияет, переливается, предметы показывают свою историю, и все расслаивается на мешанину из прошлого, настоящего и будущего. И карты тоже должны показать мне хоть что-то.

Но вместо этого карты показывают мне пустоту. Такая пустота бывает только на уже использованной колоде, поэтому я и меняю их так часто, а предыдущие выкидываю. Карты после одного-единственного использования становятся просто кусками картона, в них можно только максимум в дурака сыграть. Они словно умирают. Тут и разница с картами таро: таро не на раз, а на всю жизнь, они, наоборот, с каждым использованием только сильнее становятся. Эх, права была баба Тоня, надо было учиться, да толку-то ныть теперь.

И как мне теперь понять тот обрывочек, который я увидела? Дом, где живет Максик, вода, похоже, речная. И все? Нет, правда, все? Как, блин, так?

Четвертый пиковый король дернулся от сквозняка и упал на пол рубашкой кверху. Прекрасно.

Перевернутая карта – это совсем нехорошо. Это отказ карт отвечать. Я могу хоть три часа вскрывать колоды и раскидывать карты, но толку от этого не будет никакого. И что теперь делать? Карты – моя единственная надежда на то, что я выживу, но они сейчас бесполезны.

Так. Так. Значит, если я в самом начале гадания увидела воду, то мне нужно идти к воде? Ну, как я и планировала. А причем тут тогда Максик с его вампиршей? Вообще ничего не понятно.

Но да ладно. Сидеть на месте тем более опасно, поэтому нужно осторожно, не привлекая внимания, сесть на кораблик и отчалить.

***

В порту было шумно. Пароходы, теплоходы, быстрые катера, прогулочные яхты одна за другой скользили по воде, прибивались к пристани и, набрав в себя сотни людей и столько же исторгнув, плыли себе дальше. Под посмурневшим небом носились белые росчерки чаек; пахло речной водой, водорослями, которые вовсю цвели – последние дни в городе были жаркими.

Я купила электронный билет по дороге в метро и теперь стояла в очереди на один из теплоходов, следующих по нужному мне маршруту до Старой Ладоги. Билет стоил недешево, но зато тут, на воде, я могла чувствовать себя хоть в какой-то безопасности. Мои контуры тут не были видны так явно, как обычно, и это было хорошо.

Вода тихо плескалась о гранит. Сутолока, шум, детские крики, пиканье билетов, щелканье открывающихся турникетов… Здесь мне было спокойно. Настолько спокойно, что это едва не стоило мне жизни.

Билет сработал. Мне осталось зайти на теплоход, разместиться в своем купе и радоваться тому, что удалось свалить из города. Как же мне повезло, что я на миг скользнула в другое зрение, как же повезло…

Багрово-фиолетовая рука, слепленная из множества других рук, кистей, пальцев, рванулась ко мне и едва не коснулась моей ноги. Я с визгом отскочила, посмотрела на воду, которая мирно плескалась под широким боком теплохода. И завизжала снова, потому что вода кишела мертвыми. Их распухшие лица, распахнутые рты, провалы глаз наслаивались друг на друга, наползали сверху.

Вся река была полна человеческих тел.

Видеть это было невыносимо, и я зажмурила глаза.

- Я утюг забыла выключить, пропустите, - пробормотала я и вышла, пошатываясь, к турникетам.

Желудок мелко-мелко дрожал, по пищеводу пробегали спазмы, сильно заболела голова. Я схватилась за поручень, села на корточки. Дурнота не отступала. Мне было отвратительно.

- Вам плохо? – раздался женский голос. Девушка в темных очках протягивала мне руку.

Девушка в темных очках. Контурница!

Ну конечно. Вцепилась мне в плечо, достала телефон, кому-то поспешно дозванивается. Черт. Черт! Сейчас меня и унесут под белы рученьки тепленькую, а уже завтра я буду болтаться в чьем-то периамме. А тело мое бренное зароют где-нибудь в Ленинградской области. Мало ли там лесов?

Я, покачнувшись, встала.

- А ну, стой, - прошипела девица, пребольно стискивая мою руку.

- Да пошла ты, - огрызнулась я и вдруг практически упала на нее. Перед глазами поплыло. Хватка ее руки ослабла, и я скакнула вбок, а потом, запинаясь, побежала. Я петляла как бешеный заяц, меня вело, но с каждым метром, который отделял меня от воды, мне становилось легче. Перед глазами перестали плясать цветные мушки, и желудок больше не сводило спазмами.

Мне опять несказанно повезло. Контурницу, которая рванула было за мной, снесло толпой людей, которые только что вышли с прогулочного теплохода. Лето, туристы, хорошая погода… Неудивительно, что народу на пристани хватало.

А я бежала. Вокруг меня сливались в сплошную цветастую линию толпы по-летнему одетых людей, улицы, повороты, проспекты. Когда рот наполнил привкус крови, а в боку закололо так, что бежать сил не осталось, я забежала в первый попавшийся двор и перевела наконец дыхание. Тяжеленный рюкзак отдавливал плечи. По лбу тек пот. Было жарко и страшно. В крови медленно остывал адреналин.

И куда мне теперь?

Я села на скамейку рядом с подъездом, перевела дыхание. 0,5 воды из бокового кармашка походного рюкзака были очень кстати. Мозг наконец заработал, паника прошла.

Итак. К воде даже близко подойти не могу. Одного раза хватило, чтобы больше не хотеть повторять.

Затеряться на вокзале и сесть на первый попавшийся автобус? Да меня там сцапают под белы рученьки раньше, чем я успею вякнуть «помогите». Если уж они смогли такое сделать с водой ради меня, то про вокзалы и даже мало-мальски крупные остановки транспорта можно даже не упоминать. А я была уверена, что эта жуть в реке была сделана по мою душу, потому что призрачные глаза смотрели только на меня. Они меня нашли и были этим довольны. Я это знала, чувствовала своим даром, видела.

Если они провернули такое с водой, то под землю мне нельзя. Метро, кости… Илька меня предупреждал, и я не сомневалась, что жуткий некростарик поставил охрану. Как и не сомневалась, что в метро меня ждет что-то подобное. Светиться на камерах мне тоже нельзя, потому что уж кто-кто, а такие властные и богатенькие, как Пономарева, меня по камерам быстренько отследят. Так а куда мне можно?

Да никуда. Мне нужно оставаться в городе. Затеряться, спрятаться. Не пользоваться транспортом, не светиться. Только вот мои контуры увидит любая мало-мальски одаренная ясноглазая, если ей захочется посмотреть в изнанку мира. А ей захочется, потому что госпожа Пономарева Ирина Сергеевна, о которой я до этого дня мало что слышала, ведет свои дела очень хорошо. И правит своим царством контурниц железной рукой. «Ну как можно совсем ничего не знать о расстановке сил в городе?» - со вздохом спрашивал меня Илька, спешно рассказывая о важных лицах паранормального Петербурга, а я только плечами пожимала. У меня как-то были другие цели и интересы.

И очень зря. Потому что сейчас я была на волоске. Будь тут не одна контурница, а две-три, то так просто я бы не отделалась.

А сейчас надо двигаться. Нельзя оставаться на одном месте. Только вот куда? Туда, куда контурницы и другие ребята не полезут. А куда они могут не полезть? И куда я смогу пролезть?

К счастью, на этот случай у меня была одна идейка. Главное, чтобы Старый Панк опять не утопил трубку в речке. Мне повезло. Старый Панк поднял после первых трех гудков.

Глава 12

Питерские бомжи и прочие товарищи, любящие свободу и водку, тусовались в центре города, наверное, бог знает с каких времен. Кого на центральных улицах города, в его переулках и дворах только не обитается… Городские сумасшедшие, профессора и академики, впрочем, не сильно отличающиеся от городских сумасшедших, свободные от всяческих условностей панки, просто пьянчуги с сизыми носами – все они придавали городу колорита. Без них он бы опустел, потерял свое очарование. Ну где еще, как не в Питере, бездомный пьянчуга будет безукоризненно вежлив и обходителен? Скажет «мадам», придержит дверь в магазин, сделает комплимент прическе и радостно улыбнется, получив пятачок на бутылку. Впрочем, даже не получив, не огорчится.

Старого Панка я знала уже год. Ну или около того.

Старый Панк летом, как правило, обитал в саду Сан-Галле на Лиговке. Сама-то я девица не местная, лимита, как говорится, а вот Старый Панк был этом городе рожден, как и несколько поколений его предков. Родословная у него была получше, чем у меня, это точно. Предки все сплошь академики, только вот Старый Панк не вытянул. Не смог соответствовать, хоть и получил прекрасное образование. Он ушел на улицу, в свободу. Ну, каждому свое. Не мне судить.

Главное, что он меня сейчас сможет выручить. Я, по крайней мере, очень на это надеюсь.

Старого Панка на самом деле зовут Данила Посредников, ему тридцать пять, он живет в старом питерском доме на Петроградке. В трешке с лепниной, с огромными потолками, с гулкими коридорами. Впрочем, образ жизни Старого Панка соответствует его жилищу абсолютно. Например, во всей трешке нет ни одной кровати и ни одной целой посудины. Там все расписано и размалевано, и обклеено плакатами. Из уютного там есть только банки с окурками, художественно расставленные по всем углам. Но в этой квартире всегда есть люди, и угол для меня найдется. Пережду, если надо.

Контурницы не заметят меня в квартире, если я не буду подходить к окнам. Они могут меня вычислить, но если мои контуры останутся в пределах квартиры, ничего у них не выйдет. Дядя Коля… Хм, дядя Коля, может, и найдет, но квартира Старого Панка на пятом этаже. Не близко к земле, значит, и к костям.

Главное, чтобы Старый Панк взял трубку. Потому что иначе придется шататься по Лиговке и искать его, а этого мне делать совершенно не хотелось.

Мне повезло. После трех гудков Данила ответил.

- Маринка, б..! – пьяно обрадовался он. На заднем фоне звякнули бутылки. Ну и правильно, что время терять, надо лето отмечать.

- Данила, привет. Надо отсидеться мне у тебя недели две. Поможешь?

- Маринка, для тебя, б.., все что надо, б..! Хошь, прям вот щас пойду на тя завещание напишу! Только у меня паспорт сп…, суки, б..!

Слова на букву «б» Старый Панк уважал сильнее всех других слов на «х» или, там, на «п», потому и щедро приправлял ими свою речь. На что мне, впрочем, было плевать. Я знала, что Данила имеет золотую медаль и красный диплом, играет на гитаре, саксофоне и барабанах. А еще знала, что он хороший человек. И честный. Перед собой, в первую очередь.

- Ты это, Маринка, давай, заваливай, на хате полюбас кто-то честится, не заперто. А я подвалю.

Старый Панк положил трубку.

Мне стало как-то спокойнее. Надо только осторожно добраться до Петроградки, благо, я от нее сейчас не очень далеко. Дойду пешком часа за полтора. Так будет безопаснее. Наверное.

Жалко только, что карты пока будут молчать. Но да ладно. Главное – есть надежда.

И я, взвалив на плечи тяжеленную рюкзачину, потихоньку, с оглядкой, побрела в гости к Старому Панку.

Глава 13

Алимку Кабисова не сильно любили в сообществе других. Было за что.

Алим был первым сыном своего отца от матери удды (ведьмы). Удда в Закавказье – это не просто женщина, вынужденная жить по завету предков. Рожденные в горах, окруженные ими, удды пользовались силами стихий и природы от рождения. Вообще, те ведьмы, которые рождаются в диких лесах, в горах, вдалеке от цивилизации, сильнее всех прочих. Такие и из смерти вытащат, и исцелят от чего угодно, и проклянут так, что мало не покажется. Потому никто таких девушек не трогал, замуж в чужие семьи не выдавал, не неволил. Выбирали удды сами. И сами были хозяйками своей судьбы.

Папа Алима тоже был непростым. В народах Закавказья таких боязливо назвали «тот, кто ходит за снопом». «Тот, кто ходит за снопом» - человек-дух, выходящий за пределы тела. Такие, можно сказать, умирают каждую ночь, почти не дышат, не реагируют ни на что, холодеют, как мертвые. Тело лежит до рассвета, беспомощно распластанное, почти мертвое, а душа ходит по свету, видит многое, слышит, запоминает. Полезный навык, но страшный, потому что «викут», тело, стремятся занять те, кто свое потерял. Всякие неприкаянные души: убитые, не отмщенные. А таких на Кавказе хватало. Иначе откуда бы взялась древняя традиция - платить кровью за кровь? Надо такие души не впускать, как бы они не умоляли. Иначе быть беде.

Алимка, к несчастью, унаследовал кой-чего и от отца, и от матери. Можно сказать, выиграл в генетической лотерее. От матери, редкой красоты женщины, досталась внешность и умение видеть контуры, а от отца – дар. Алим тоже стал «ходящим за снопом», только отца особо не слушал, во благо свой дар применять отказывался, хотел платы в деньгах, а не как положено – «кто сколько даст». Характер имел скверный, а еще обладал амбициями и железной верой в собственную неотразимость. Он считал, что ему дозволительно все. На этом Алим и погорел.

Там, в горах, свои законы: слушай старших, уважай, не перечь. Алим же считал, что он выше всех прочих уже по праву рождения. Его мать боялись, отца уважали и тоже боялись, значит, его должны уважать и бояться еще сильнее. Перед кем ему гнуть голову? Перед простыми стариками? А за что? За то, что они просто дольше прожили? Сомнительная заслуга, по мнению Алима. Поэтому творил мальчишка что хотел. Его пытались осаживать, наказывать, но приводило это только к тому, что он озлоблялся все сильнее. Как же, такому одаренному ребенку – и зад лупить крапивой?! Не позволительно.

И Алим копил в себе злобу, что в сочетании с пубертатом принесло дивные плоды.

В тринадцать лет Алим впустил в свой «викут», в свое тело, сущность. Сущность скверную, гадкую, давно уже слоняющуюся по свету в поисках пристанища и не могущую получить покоя. Сущность нашла к Алимке подход. Она пообещала помочь Алиму завоевать мир, нашептывала, соблазняла. И соблазнила. Много ли ей, хитрой, бестелесной, надо?

«Впусти меня, и мы вместе будем сильнее всех. Ты не будешь слушать глупых дедов, у которых в мозгах один курдюк. Не будешь тяжело работать. У тебя будут деньги, власть, любые женщины. Вместе мы станем непобедимы!» - убеждала она. И мальчишка презрел отцовские наказы и разделил свое тело с другим сознанием. К подростковой глупости и упертости добавились жестокость, цинизм и ненависть к людям. Ко всем живым людям, если быть точнее. Давно умершая сущность, обретши тело, не могла занять его целиком, но на характерец влияла будь здоров. У Алима появилась жажда крови, садистские замашки, и отец почуял неладное: понял, что тело сына стали разделять две личности. Впущенная сущность оказалась очень прилипчивой и не реагировала на обряды изгнания, которые проводил отчаявшийся отец. Так Алимка и остался с раздвоением личности, с чужой, давно умершей душой в своем теле.

Подрастающего Алима ненавидели и боялись, и он не стал просиживать штаны в горах, а переехал в Россию. Своей весьма удачной внешностью компенсировал почти полное отсутствие образования, а редкими дарами привлекал внимание тех, кто имел деньги.

Нашли Алима, как и многих подобных ему, на отборе «Экстрасенса». Красивый южный мальчик имел отличные контуры в почти семь сантиментов, мог выходить за пределы тела и воздействовать на него, если был в гневе или ярости. А это вообще-то мало кто мог: обычно иные могли только видеть изнанку мира, но не воздействовать на нее. Такое умели ведьмы да редкие шаманы, которых из их угодий не вытащишь. Ну, может, еще дяди Коли, балующиеся всякой запрещенкой. Но с дядями Колями другая история, конечно.

Так что Алим на время стал звездой. На него тут же посыпались предложения, и он не гнушался ничем. Не особо раздумывая, взял заказ на убийство. Он прикончил при помощи дара неудобного бизнесмену-дельцу человечка, и сделал это чисто, не оставив никаких следов. Потом довел до суицида полоумную девчонку, какую-то там наследницу, которая лечилась от клинической депрессии. Потом еще, и еще, и еще… Репутация побежала впереди Алима, и заказы у него были специфическими, но за них всегда хорошо платили.

У Алима завелись денежки, которые разбаловали его окончательно. Он и без того жил с невероятно раздутым чувством собственной важности, а тут совсем понесло. Еще при этом он не умел вовремя промолчать, часто впадал в какую-то исступленную ярость, вел себя нелогично откровенно глупо. Хорош портретец?

Глупых в сообществе иных не любили, уважением не дарили и посмеивались, что весьма бесило Алима.

- Посмеетесь еще у меня, - шептал он, сжимая руки в кулаки, а сущность, делящая с ним тело, скалилась в жуткой усмешке и ждала.

«Покажи им, мальчик мой, пусть сдохнут», - нашептывала она где-то прямо в голове.

Правда, в последнее время дела шли не очень хорошо: сущность начинала откровенно заигрываться. Порой визжала на одной тональности часами, иногда дергала руками и ногами Алима, как марионеткой, бормотала что-то не непонятном языке и хихикала смехом, булькающим, как болото.

- Отлипни, - цедил сквозь зубы Алим, но сущность не особо его слушалась. Ее срывало с катушек все чаще и чаще.

«Э, друг, тебе к ведьме надо или к шаману», - сказал как-то один из приятелей Алима, когда того понесло прямо в сауне с девочками (такой досуг Алиму был по нраву).

И Алим задумался своим куцым умишкой. Поехал по глубинкам.

Первая ведьма его даже за порог не пустила, да еще и дрянью какой-то плеснула напоследок, от чего сущность в теле Алима завизжала как бешеная и задергала, запульсировала жуткой болью в голове.

«Сожги ее дом, Алимочка, - шамкала сущность после того, как упокоилась. – Пусть старая ведьма сдохнет».

Алим, хоть умом и не блистал, сжигать ведьминский дом не торопился. Неизвестно, чем аукнется. О ведьмах слухи ходили всякие.

Другая ведьма, помоложе первой, вежливо отказалась. «Ступай, мальчик, ступай, ничем я тебе не помогу», - сказала она, крестя его спину вслед.

Третья, живущая в огромном домище в охраняемом поселке, честно сказала, что может взяться, только шансы невелики. И денег запросила столько, сколько у Алима и за пять лет не наскреблось бы. Да еще и золотом. Где его взять, это золото?

А сущность хохотала, радостная, билась в черепушку, веселилась изо всех сил.

«Не-е-ет, Алимка, если сдохнем, то вместе», - ерничала она и снова дергала, как за невидимые ниточки, его руками и ногами.

«Значит, надо найти другую ведьму, помоложе, и заставить», - подумал Алим, и сущность подкинула ему в воображение пару картинок, что можно с молодой ведьмой сделать. Она, казалось, не относилась к попыткам Алима серьезно. А может, просто не осознавала.

Сущности всегда хотелось смертей и крови, и, насытившись страданиями живых людей, она ненадолго успокаивалась. Раньше. Сейчас же она, наоборот, впадала в бесовское веселье и вела себя еще хуже, чем на голодном пайке. Баланс было соблюдать все сложнее и сложнее. Не убивать – сущность дичала и начинала визжать. Убивать – сущность опять же дичала и визжала еще сильнее. Такое соседство становилось мучительным.

Поэтому Алим Кабисов задался целью: найти одну очень сильную, по слухам, ведьму, которая тут же, в городе, прячется, и заставить ее изгнать сущность из тела. А потом… Ну, за ведьм много платят. Как ни крути, а девчонка нужна.

Глава 14

Алим Кабисов со всей своей южной страстью и энтузиазмом принялся за дело. В помощь себе взял такого же, как и он, отбитого приятеля, с которым, несмотря на интересный дар, дела никто особо иметь не хотел, и принялся охотиться за тем-не знаю-чем и идти-туда-не знаю-куда.

Стоит признать, что девчонку он нашел – тщательно собрал слухи, даже фамилию узнал. А потом родственников ее нашел в глухой деревне – бабку с теткой, от которых, впрочем, толку было немного. Одна слепая и глухая, вторая вообще не в себе, в психиатрической клинике. Где их родственница живет, они знать не знали, да и вообще, кажется, не особо понимали, чего от них хотят.

- Маринку ищешь, чтоль? – обратилась тогда к разочарованному Алиму бабка-соседка. – Ты чаво, мужик ейный?

- Мужик, - кивнул Алим, а сущность гнусно хихикнула.

- Чаво, сбёгла Маринка?

- Да.

- Ай, она всегда малахольная была. Тока тут ее нету. Маринка как у город уехала, так носу и не казала. На почту тока хожу, письма Ляльке, бабке ее, отдаю. Вот письма она пишет. Пусть хучь так, занятая там у городе поди. Маладеж, - сказала старуха и закрыла калитку.

Письма Алим добыл этой же ночью, отследил адрес, почтовое отправление и принялся выжидать.

Правда, девчонка была не промах.

Три раза она почти была у него в руках. И три раза утекала, как вода сквозь пальцы. В последний раз так вообще в воздухе растворилась прямо на мосту, а ему пришлось в тот раз накачивать приятеля наркотой, чтобы он мог свой дар использовать когда надо.

И как она вообще смогла убежать? Ловкая, дрянь. Чувствует, сучка, опасность. Даже иллюзия, наложенная на тачку, не помогла.

Алимка Кабисов не знал, что молодая ведьма тогда сиганула с моста и «утекла» в прямом смысле этого слова.

Но сейчас не утечет. Девку надо поймать. Сейчас за нее столько дают, что ему на все хватит. Вообще на все. Избавиться от сущности, купить любую телку, любую тачку, дом, самолет… Ради такого можно и постараться.

- Э, Баха!

Алим толкнул ногой приятеля. Баха, ментал в сфере иллюзий, приоткрыл мутный красный глаз, нахохлился, сел. От него душно пахнуло перегаром.

- Сегодня не спи, я пойду девку искать, надо из тела выйти.

Баха угрюмо мотнул головой.

- Ты только вяжи не так, как вчера, руки до сих пор болят.

Баха ничего не ответил и снова, как сова, прикрыл глаза. Связывать Алима, когда он выходит из тела, - задачка уже привычная. Оставшись без души, тело наполняла сущность и начинала творить дичь. Вариант оставался только один – накрепко связать Алима перед сном и смотреть за ним, а то сущность как-то от злобы попробовала откусить язык. Благо, Алим вернулся тогда в тело вовремя, и сущность не успела серьезно навредить. Но прецедентов не хотелось. Отчасти еще и поэтому Алим стал редко пользоваться своим даром: надолго не уйдешь, всю ночь не побродишь.

В начале третьего ночи, в самые тихие минуты, в которые проще взаимодействовать с изнанкой мира, Алим Кабисов уснул. Его тело обмякло, мышцы расслабились, кожа побелела.

А его «дух, что ходит за снопом» вытек на улицы города.

В городе из тела выходить всегда непросто.

Шумно, грязно, постоянный хаос и толкотня. Чего тут только по ночам не водится… Обычный человек и минуты бы в этом не прожил: просто сошел бы с ума. Но Алим был парнем бывалым. И, не обращая внимания на то, что его окружало, он потек струйкой незаметного дыма по улицам.

Контуры ведьмы, которую он ищет, он знал: четкие, овальные, как кольца эллипса, они опоясывали девчонку более чем на два метра. Мощно… Неудивительно, что за нее такие денежки хотят.

Сегодня уже четвертый день подряд Алим рыскал тенью по городу, а это ох как непросто. Заглядывать в окна домов, смотреть на то, что копошится под землей, игнорировать жадные распахнутые рты мертвых сущностей… Неприятно.

Но Алим перетекал с одной улицы на другую и едва не упустил замыленным взглядом ведьму.

Он бы упустил ее, если бы, не устав от холода земли и того, что живет в ней, не поднялся выше, к крышам домов.

Она была там.

Спала как солдатик: на спине, крепко прижав руки к телу. Контуры вокруг нее сияли огнем.

«Нашел», - подумал Алим и втек через окно в комнату, где спала девушка. И тут же завизжал, ощущая, как его тянет куда-то в стену. Оно и неудивительно.

Комната в квартире Старого Панка – комната не совсем в дизайнерском стиле обставленная. Точнее, вообще не в дизайнерском.

Матрац, кинутый на пол, с десяток сломанных и расстроенных гитар, сваленных одна на другую, вся стена в постерах с Хоем, Цоем и другими ребятами, которых почитает весь панковский мир. Пустые пивные банки, художественно расставленные где попало. Знаки анархии, разрисованные по всем стенам тем, что попадалось под руку. И неожиданно изящный рисунок пентаграммы – того самого знака, от которого добропорядочные родители падают в обморок, если дитятко надело с ним цепочку или набило татуировку на плечике.

Только вот пентаграмму ошибочно принимают за знак дьявола. Появился этот знак задолго до зарождения христианства, а на древнегреческих монетах пятиконечная звезда была еще в 3-4 веке до нашей эры. Звезда, вписанная в круг, - это оберег. Защита, которая втягивает в себя всякое зло и держит его, пока в нем есть силы. Потом или дух слабеет, или слабеет печать, так что пентаграмма ловит всякую пакость временно. Но для Алимки Кабисова хватило.

Болтаясь и теряясь в гранях нарисованной пятиконечной звезды, Алим тянулся к девчонке, но ничего не мог сделать. Впасть в ярость и взаимодействовать с изнанкой мира, порвав печать, было невозможно: для этого нужно было тело. Значит, придется беззащитно висеть тут и ждать.

Алим снова завизжал, но на его крик угрожающе запылали ведьминские контуры, и он примолк. Кто знает, что способно навредить бестелесному слабому духу? И Алим остался безмолвно и бессильно наблюдать за девчонкой. А что ему оставалось?

Глава 15

Баха ткнул ботинком в распластанное тело Алима, которое совсем не по-человечески скулило и просило отпустить. Сущность пользовалась голосовыми связками тела, но у нее это получалось скверно: за годы, которые она слонялась, неприкаянная, по свету, она отвыкла от тела и до сих пор не привыкла снова быть в нем.

- Ахш… Ашш, - шипела она, - пушшш… Отпушшш, - пыталась шипеть она, но Баха лениво потыкал тело Алима ногой в бок, и она примолкала. Когда в теле не было основной личности, сущность ощущала боль и боялась ее.

- Че-то долго сегодня, - недовольно сказал Баха. Ему хотелось вдарить новую дозу, но он не мог и потому злился.

Так прошел еще час, и Баха не выдержал.

- Тихо сиди, да? – сказал он скулящей сущности, пригрозил кулаком и ушел на кухню. Вмазавшись, Баха вернулся и упал в кресло. Сущность молчала и, казалось, смирилась.

- Вот и молодец, - сказал Баха и закрыл воспаленные покрасневшие глаза. Его уносило на волнах кайфа.

Сущность хотела хихикнуть, но не стала. Она минут пять назад избавилась от веревок и теперь хотела как следует позабавиться. Не вечно же ей тут лежать?

***

Молодой менталист, одолженный Ирине Сергеевне на разок, был странным. Он был высокий, всклоченный, какой-то весь несуразный, с выпирающим кадыком, с тонкой шеей. На нем была грязноватая футболка не по размеру, дурацкие штаны с накладными карманами. На ногах – обычные резиновые сланцы. Весь какой-то шуганый, топни на него – он и забьется в угол от испуга. И в этом мальчишке такой талант? Даже не верится.

Он не понимал головы при разговоре с собеседником, не смотрел на него, и говорил тускло, невыразительно. Белая полоска лба и седые пряди в светлых волосах, почти незаметные. Мда. Совсем измордовали паренька.

- Мы подпишем договор, и я помогу вам, - бубнил он себе под нос, - но я денег не хочу.

- А чего же ты хочешь? – спросила Ирина Сергеевна.

Помня о предупреждении Анатолия Геннадиевича, она была готова к каким угодно требованиям. Она с любопытством ждала, постукивая ноготком по столу. Что хочет этот седой мальчишка, если деньги ему неинтересны? Что же? Она в нетерпении слишком громко щелкнула ногтем по столу.

Тогда он впервые поднял на нее глаза. Глаза у него оказались черными, почти без блеска. В черноте не было видно зрачков. Это были в каком-то смысле нечеловеческие глаза – слишком много в них было невыразимого. И Ирина Сергеевна первая прервала визуальный контакт. Не выдержала. И вот эти глаза на таком простоватом лице? Эти глаза – и принадлежат пареньку в грязной футболке? Такие глаза должны принадлежать мудрому дракону, Будде, дикой пуме с человеческим разумом из сказок, но не человеку.

А возле глаз – много-много морщин. Как у старика. Сколько своей жизни он уже отдал?

- Хочу эту девушку после того, как вы ее найдете. Мне нужен час наедине с ней. Шестьдесят минут. Мне хватит.

- И зачем тебе девушка? – не справившись с удивлением, спросила Ирина Сергеевна.

- Вам этого знать не нужно, - ответил он спокойно и уверенно. У Ирины Сергеевны возникло вдруг ощущение, будто она глупая четвероклашка перед взрослым учителем. «Этого тебе знать не нужно», - строго говорит учитель, и она втягивает голову с бантиками в плечи. Кошмар, ну и ассоциации лезут в голову…

Ну да ладно. Ему можно. Это менталист. Несмотря на свой внешний вид, этот паренек со старыми мудрыми глазами могущественнее, чем она. Он может узнать буквально все, перемещая во времени свою сущность. Правда, и энергии на это тратится очень много, и ее нельзя заменить на энергию золота, рун, колдовского воска, карт и других примочек. Энергию менталист всегда берет из собственных лет жизни. Чем чаще пользуется даром, тем быстрее стареет. Мало кто из них отмечает тридцатилетие.

И сейчас этот менталист может попросить все, что угодно, но ему нужна именно эта девчонка. Она что, всем медом намазана?

- Подписываем контракт? – спросил менталист, и Ирина Сергеевна кивнула. Условия были вполне приемлемыми. Если девчонку не поймают, то она ничего не будет должна менталисту, а если поймают, то час не так уж и важен. Подумаешь. Все равно ведьме придется умирать.

…Подписанный (кровью, конечно же) договор вступил в силу и обрел четкий контур, и после этого менталист уверенно, как будто всегда это знал, сказал точный адрес. Он не закатывал глаза, не говорил потусторонним голосом, даже в судорогах не дергался. Ну абсолютно никаких спецэффектов.

- Поспешите, Ирина Сергеевна. Там совсем скоро будет очень многолюдно, - сказал парень и встал. Его немного качнуло в сторону, но он восстановил равновесие и уверенно зашагал к выходу. Вышел, не прощаясь.

Ирина Сергеевна хмыкнула, но никак не прокомментировала. Вместо этого она деловито отправилась в гардеробную.

- Мы сами поедем? – изумилась секретарша Ирины Сергеевны, глядя, как начальница посреди ночи выбирает в гардеробе спортивный костюм и кроссовки.

- Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам, - сказала Ирина Сергеевна, раздеваясь. Ее роскошное, отточенное тренировками и тренажерами тело просилось в платья с вырезами и в шпильки, и спортивный костюм просто не смотрелся.

- Одевайся, поедем вдвоем. С нами еще Петр поедет и Катя. Девочкам своим еще скажи, пусть ждут по адресу… Сейчас отправлю… Вот по этому. Пусть перекроют все ходы, лестницы… ну, они и сами знают.

- А дядя Коля? – с опаской спросила Аллочка.

- Без дяди Коли… Кто первый, тот и молодец, - ответила Ирина Михайловна. Вот уж чего ей не хотелось, так это ссор с дядей Колей. Но что ж поделать? Никому бы она не пожелала того, что может сделать дядя Коля с живой ведьмой, которая попадется ему в лапки.

Аллочка кивнула.

Уже в машине она все же спросила то, что ей давно не давало покоя.

- Ирина Сергеевна, объясните мне кое-что, пожалуйста?

Ирина Сергеевна благосклонно кивнула.

- Эта девушка… Ведьма. Она же очень сильная. Сильнее всех, кого мы встречали, вы говорили, что даже сильнее дяди Коли… Почему она не может защититься? Проклясть кого-нибудь?

Ирина Сергеевна дернула плечом.

- Ну, тут все просто. Ведьма – от слова «ведать», знать. А наша девочка молодая и глупая и не знает ничего… Ну представь, что ты купила роскошный «Ламборгини». А прав у тебя нет и ездить ты не умеешь, никогда даже за руль не садилась. Много тебе пользы от «Ламбо» будет? От врагов не сбежишь, только посидеть можешь внутри, чтобы под дождем не намокнуть. А если и вздумаешь поехать, то тачку просто не заведешь, потому что не знаешь, как это делается вообще. Понятно?

Аллочка кивнула.

Она немного сопереживала этой глупой ведьме. Жалко, наверное, умирать молодой и сильной, еще до расцвета жизни, и стать периаммом. Грустно…

- Что, жалко? – хмыкнула Ирина Сергеевна, прекрасно понимая, что чувствует сейчас Аллочка. – Не жалей. Не мы, так другие.

Аллочка кивнула. Ирина Сергеевна была для нее ближе и роднее, чем молодая глупая ведьма.

Спустя полчаса машина остановилась.

Глава 16

У Данилы было шумно, людно и панково. Впрочем, меня бы никто не тронул, и я была в этом уверена. Комната, которую мне выделили, была, кажется, вообще нежилая, но Старый Панк принес откуда-то матрац и не самое грязное покрывало.

- Ты если чо надо, говори, - кивнул он мне и унесся куда-то на парах алкоголя. У Старого Панка был очередной запой. А я принялась обживаться. Разобрала рюкзачину, которую мне дал Илька, пощелкала ногтем по здоровенному полену килограмма на три с выжженными на нем знаками - я таких даже не знала. Хороший оберег. Один удар – и у оппонента небо в крокодилах, а у меня уголовка.

Подумав о том, что я не лесовоз, чтобы таскать на себе бревна, я вынула полено из рюкзака с намерением оставить его тихонько тут. Нашла сухпаек, открыла консерву и поковыряла ее ножом. Есть не хотелось. От стресса, наверное.

Нераспечатанные колоды карт я высыпала на пол и скривилась. Карты внаглую отказывались мне отвечать. Они вываливались из рук, падали на пол с неизменной троицей пик: тузом, дамой и валетом, но в изнанке ничего не показывали. Никакого развернутого ответа, никаких подсказок. Пустота. И в ином зрении карты были мертвы, словно бы колода дала мне все ответы.

Периодически я открывала новую колоду, но карты выгибались, вылетали из пальцев как живые: туз, дама, валет. Все пики. Хуже некуда. Хотя нет, хуже стало, когда вместо трех карт из рук выпали четыре: к тузу, даме и валету добавился король. А это уже совсем жуть.

Но деваться мне было некуда.

В комнатке с редкими и быстрыми перебежками до туалета я и провела первые сутки. Я не подходила к окнам, и близко к стенам тоже старалась не подходить. Если тетки-контурницы заметят, мне конец. Я была осторожна. Но, несмотря на это, вторая ночь у Старого Панка была тревожнее, чем первая. Я постоянно подскакивала на пахнущем пивом матраце и снова погружалась в дремоту. На раздраженные нервы накладывалась постоянное чувство опасности.

Посреди ночи меня разбудил чей-то злобный визг. Я подскочила на матраце.

В квартире тихо, музыка не гремит, только бубнит кто-то на кухне. Данила хоть и асоциальный элемент, но основные законы порядочности блюдет. Интеллигент, хоть и панкует. Но если в квартире никто не буянит, кто тогда так страшно, так душераздирающе визжал?

Серо, мутно. Час перед рассветом – самый темный час, но сейчас белые ночи, лето. С улицы заглядывали в комнату отблески уличных фонарей, но к окну подходить тут дурочек нет. А вот посмотреть, что происходит с миром по другую сторону… Я моргнула, переходя в другую реальность. Неясность отступила: тут, в хаосе, в изнанке мира, всегда светло, как в солнечный летний день. Переплетения линий сложились в четкие изображения, и я чуть не завизжала сама.

На стене прямо напротив меня, рядом с окном, висел сгусток мрака с человеческим туманным лицом. Лицо было обращено ко мне, кривилось и корчилось, гнулось в разные стороны, пыталось вырваться, а вокруг него полыхали жаркой краснотой границы пятилучевой звезды.

Руки думали быстрее головы. Полено, которое валялось где-то в углу, полетело прямо в лицо на стене.

Полыхнуло красным. По ушам ударил визг. Запахло жженым деревом.

А в следующую секунду сгусток темноты с человеческим лицом рванулся и прошел сквозь стекло. Контуры звезды на стене медленно погасли. Полено, которое с глухим стуком упало на пол, дымилось.

Дождавшись, пока полено не остынет, я взяла его в руки. Вязь знаков, которая покрывала деревяшку, стала отчетливее и ярче, и на ощупь была теплой, почти горячей.

- Охренеть, - прошептала я, а потом зажгла свет. Пора собираться и валить. Меня нашли.

***

Алим с огромным трудом осознал, где он и что он такое вообще. В состоянии духа самосознание в целом затруднено, а тут еще и проклятая ведьма его приложила как следует. Сейчас он ослаб и едва может двигаться, но тело уже давно без души. Надо возвращаться.

Каждый рывок по улицам ночного города давался так тяжело, что Алим на полном серьезе боялся расщепиться и исчезнуть. Его цельность и сила оказались высосаны сначала пентаграммой, а потом еще и подверглись атаке. Но дойти он обязан. Не может же он, сам он, помереть из-за такой ерунды?

Боли не было – духи не ощущают боли, но тяжесть становилась все неподъемнее. Хотелось расстелиться по земле туманом, смешаться с мутью белой ночи и исчезнуть. Раствориться и не существовать.

Уже на последних крупицах душевной силы Алим смог вернуться в квартиру, втек в открытое окно и, не замечая ничего вокруг, с облегчением вошел в свое тело, которое, неестественно согнувшись, сидело на кухонном стуле.

Первые секунды сознания всегда яркие. И сейчас Алим об этом очень сильно пожалел.

Нос наполнил знакомый запах, как на мясобойне. Он был настолько сильным, что Алима вывернуло. Звякнул, выпав из руки, маленький кухонный нож, скользкий и бурый от крови.

- Баха! – крикнул Алим. То есть попытался крикнуть, но ничего из этого не вышло. В горлезахрипело, забулькало.

Алим кинулся к зеркалу.

Руки до локтя, одежда, даже волосы – все было в крови.

- Баха!

Никто не ответил. В голове, на грани сознания, глухо хихикнула сущность.

Баха нашелся в соседней комнате. Уже остывающий, с дыркой в горле и с вытекшей на пол кровью.

Алиму не впервой было видеть кровь и трупы. Он, можно сказать, сам в этом участвовал, но был осторожен и очень внимателен. Убивал при помощи дара, сводил с ума, взаимодействуя с изнанкой мира. А сейчас это была почти стопроцентная мокруха. Кто поверит, что сам Алим Баху не убивал? Что это сделала свихнувшаяся сущность?

А сейчас Алим, несмотря на то, что умом не блистал, как-то очень быстро понял, что дело дрянь. Свидетели, отпечатки, камеры… Ему надо валить отсюда как можно скорее, желательно вообще из страны.

«Твоего дружка было вкусно убивать. Покорный, кокаиновый такой», - вдруг отчетливо сказала сущность в голове Алима. И подкинула пару омерзительных картинок: вот она вынимает нож из раны Бахи, вот смотрит на него, умирающего, оскалившись…

Алима снова затошнило.

- Сука, - выдохнул он, но сущность это только развеселило.

Забилось на адреналиновом выбросе сердце. Ярость разогналась по венам, согревая отмерзшие пальцы. Так было всегда, но в этот раз ощущалось почему-то иначе.

И правда. Впервые в жизни Алима жар ярости отошел на второй план. В голове появилась четкость и ясность. Ярость теперь горела ледяным огнем, и сущность, боясь этого огня, забилась за задворки сознания.

Раскрылась перед Алимом граница мира, сдвинулась, обнажая хаос сущего. И он, стиснув зубы, пошел смывать с кожи кровь. Ни к чему внимание. Перед тем, как бежать, ему нужно заехать в одно место. И прихватить с собой ведьму. Она должна изгнать эту дрянь из его тела. Должна.

Иначе…

Спустя четверть часа хищные очертания дорогой иномарки растворились в свете белой питерской ночи.

Глава 17

Молодая ведьма просто не успела уйти. Она думала, что у нее есть хотя бы минут двадцать на сборы, чтобы попробовать еще раз раскинуть карты, но этого времени ей никто не дал.

Они вежливо постучали, потому что звонка в квартире Старого Панка не было. Зато был лист бумаги, приклеенный на дверь, который гласил: «Стучи сильнее, путник». А ниже еще кто-то добавил матерное слово, от чего просьба стучать сильнее выглядела внушительнее.

Им открыл приятель Старого Панка, Мишка Зуб - он торчал на кухне и спорил с двумя такими же о политическом парадоксе Рикера. Самого Данилу где-то носило, и дома его не было.

- Че на..? – спросил Мишка Зуб недовольно. Ему не понравилось, что пришлось отрываться от увлекательной беседы под пивко.

Но Мишке не ответили. Вместо тысячи слов его просто прижали к стене и слегка придушили, чтобы не мешался.

С кухни послышались возгласы, матерок, звон вилок, летящих на пол, а потом все стихло.

Ведьму нашли в одной из комнат здоровенной коммуналки. Ее плечи оттягивал здоровенный рюкзак. Руками она прижимала к себе какое-то полено. Смотрела загнанно, исподлобья.

- Нашли, - отчитался один из людей Ирины Сергеевны, и спустя несколько секунд она зашла в квартиру. Сняла очки, и черный зрачок расширился, пряча яркую многоцветную радужку с четкими границами.

- Вот это да, - сказала она пораженно, - такие контуры, девочка…

Посмотреть было на что. Контуры у ведьмы выглядели внушительно. Пересекающие друг друга овалы, сверкающие красноватыми отблесками по всей длине. Они выходили за пределы маленькой комнатки, почти доставали до лепнины здоровенных потолков питерской старой квартиры.

Ведьма молчала, вжимаясь в стену. Перепуганная, маленькая, тощая, как спичка. Русая коса разлохматилась, ветровка перекрутилась в рукавах.

Аллочка представляла ее совсем иначе. Ей казалось, что ведьма, хоть и молодая, не должна выглядеть как перепуганная школьница, которой злая учительница поставила незаслуженную двойку. Ведьма выглядела сущим ребенком, и даже шикарные контуры, которые видела Аллочка, не сильно помогали исправить впечатление. По сердцу неприятно резануло. И это вот ее, эту девчушку, которая едва совершеннолетие отметила, будут убивать и переносить ее сущность в периамм? Правда?

- Ирина Сергеевна? Неприятно познакомиться, - сказала наконец девушка, и голос у нее был под стать виду. Слабый, ломающийся от страха, тонкий.

- А я вот очень рада с тобой познакомиться. Прокатимся? Только давай без глупостей, хорошо? И березку свою тут оставь, она тебе не поможет.

Ведьма посмотрела на внушительную свиту Ирины Сергеевны, с тяжким вздохом положила полено на пол и шагнула вперед. А что ей еще оставалось? Бросаться на здоровых мужиков? На телохранителей Ирины Сергеевны? Кусаться и царапаться? Орать на весь подъезд и ломиться в квартиры? Уже бесполезно.

- Умная девочка, молодец, - снисходительно сказала Ирина Сергеевна.

- Вы с ребятами что сделали? – спросила ведьма дрогнувшим голосом, когда они выходили из квартиры. Мишка Зуб все еще лежал рядом со входом в отключке.

- Ничего серьезного. Оклемаются, - сказала Аллочка.

Дальше спускались молча.

Русая растрепанная косичка девушки, полоска от подушки на по-детски припухлой щеке, перекрученные рукава ветровки, надетой в спешке, и на Ирину Сергеевну произвели двоякое впечатление. Она думала, что гонится за хитрой ведьмой, а нашла испуганного ребенка. Может… Отпустить, да и пусть идет себе с миром?

И тут же кольнуло левый глаз, в самом уголке, как от попавшей на радужку ресницы. Только Ирина Сергеевна точно знала, что это была не ресница. Самое уязвимое место одаренной контурницы – ее глаза. И глаза эти начинали подводить. Ослепнуть ради глупой девчонки? Ну уж нет.

Спутники Ирины Сергеевны открыли тяжелую подъездную дверь, выпуская свою начальницу с ведьмой. В лицо ударило прохладным после ночи воздухом.

- Утро доброе, Ирочка, - послышался от ближайшей лавочки знакомый голосок, и Ирина Сергеевна вздрогнула. Дядя Коля, черти его дери!

***

Рассвет во время белых ночей – время романтическое. Город еще не просыпается окончательно, но и мирно спящим его не назовешь. Откуда-то берутся парочки, которым вечно не до сна. Туристы, потерявшиеся от бессонницы на переулках города. Пьянчуги, которых вот-вот срубит на лавочке после ночи возлияний. Старички, которые идут-бредут себе по своим очень важным делам.

Дядя Коля был обычным элементом питерской атмосферы. Безобидный старичок с ноготок, любящий после ночи пошариться по мусоркам в поисках бутылок. Кто на него будет внимание обращать? Вот и люди Ирины Сергеевны ее не предупредили, когда к мусорке подошел благообразный дедуля.

- Кто рано встает, тому бог подает, э, Ирочка? – с легким смешком спросил он, опираясь на свою палку, замотанную в пакет. Потом перевел взгляд на Аллочку. В его маленьких прозрачных глазках зажегся нехороший огонек.

- А тебя, внучечка, я в гости жду, жду. Ты уж уважь старика.

Аллочку передернуло. Она бы его уважила на его же поминках, от души напившись шампанского в честь такого хорошего события.

Люди Ирины Сергеевны шагнули было вперед, чтобы со старичком разобраться, но она запретила.

- Жить надоело? Не лезьте. За девчонкой смотрите, - сквозь зубы процедила она, и дядя Коля благодушно сделал вид, что ничего не услышал.

Взгляд старичка скользнул дальше, остановился и подернулся мутной пленкой, как у дохлой курицы: из подъезда в окружении нескольких людей Ирины Сергеевны показалась ведьма.

- Хороша ты бегать, милая, - сказал он, разглядывая девушку. – Молодая, резвая, ну да ничего, добегалась.

Ирина Сергеевна замешкалась, и дядя Коля отлично понял причину этого замешательства.

- Ирочка, ты со своими девочками нас проводи, я ведьму заберу на часика три, много мне не надо. А вы потом делайте с ней чего хотите. Девочку верну живой. Ну, может чуточку молчаливая она у вас будет, но это ж пустяки. Из периамма-то ужо не поорешь.

И дядя Коля осклабился, довольный своей шуткой.

- Я бы не…, - начала было Ирина Сергеевна, но старичок, шаркая разношенными кроссовками, подошел на расстояние руки, поманил ее ближе кривеньким пальцем и, когда она нехотя наклонилась, заговорил быстрым шепотком. Он каждую секунду в возбуждении облизывал узкие белые губы, от чего Ирине Сергеевне хотелось закрыть глаза и не смотреть, но она почему-то не могла. Так и смотрела на алчный рот старика, быстро выплевывающий слова.

- Ирочка, ты уж старика послушай. Я ж не просто так прошу. Надобность есть у меня. И помог я тебе, Ирочка, ты уж вспомни. А то искала б ты свою ведьму сейчас по карельским лесам.

Ирина Сергеевна скользнула взглядом по его контурам и едва удержалась, чтобы не скривиться. Зрелище было… жутким. С языка уже готово было сорваться крепенькое и уверенное такое «нет», но дядя Коля дураком не был.

- Глазки у тебя болят, Ирочка, - почти на грани слышимости добавил старик. – Знаю я, что боишься глазок-то своих лишиться. А я – тс-с-с! – молчок. Никому не скажу. Ты только девчонку мне… на часочка три…

И он отошел в сторонку, смиренно наклонив голову. Ни дать ни взять – юродивый у паперти.

- Хорошо, - хмуро сказала Ирина Сергеевна, - мы вас подвезем куда надо, подождем и потом заберем живую и здоровую ведьму обратно. Договор?

- Договор, - обрадовался дядя Коля и тут же вынул из кармана свернутый надвое листок. «Договоры» в мире магии были не на словах и не по расписке. Любая бумага, любые чернила и капля собственной крови – добровольно принятое проклятие в случае, если договор будет нарушен. Даже если бумажная страница перестанет существовать, если ее порвут или сожгут, договор никуда не денется. Он будет висеть долгом над головами составителей, пока не исполнятся его условия.

К договорам, несмотря на их удобство, прибегают нечасто. Это не как у обычных людей: захотел – дал слово, захотел – обратно забрал. Тут все серьезно. Сила проклятия в случае нарушения договора зависит от сил тех, кто его заключает. Слабенькие онейроманты и ведуны немного помучаются, может, попадут в нестрашную аварию, отравятся несвежей колбасой или подхватят грипп. Сильные другие расплатятся в худшем случае жизнью, и ничего хорошего их ждать уже никогда не будет. Изнанка мира не любит нарушенных клятв.

Ни дядю Колю, ни Ирину Сергеевну никто к слабым иным не отнес бы.

- Вот, Ирочка, я тут все написал, чтобы ты не утруждалась. Почитай, голубушка, - ласково сказал дядя Коля, протягивая ей сложенный листок.

Ирина Сергеевна уверенно качнула головой. Даже не стала прикасаться к тому, что протягивал дядя Коля.

- Дядя Коля, при всем уважении, нет. Чистый лист бумаги, новая ручка, стерильные иглы. Договор пишется прямо сейчас под диктовку. Аллочка, займись.

Дядя Коля не оскорбился, только смял исписанный листок, пихая его в отвисший карман куцой куртенки.

- Умная ты девочка, Ирочка.

- Не много надо ума, чтобы написать на бумаге перечеркивающие руны невидимыми чернилами.

Дядя Коля умилился.

- Ну золото, а не женщина.

Аллочка, будучи бессменной секретаршей, имела при себе совершенно удивительные вещи на все случаи жизни. В ее сумках, клатчах, папках и кошельках можно было найти почки ведьминского папоротника, краснокнижную кору всяческих деревьев, отвары трав, разлитые по крошечным флакончикам, разнообразные иглы, черные и церковные свечи, электрошокер, газовый баллончик… Только вот банальной ручки не оказалось, пришлось поискать.

Ведьма молчала. Стояла бледная до синевы, но слушала, наблюдала. Не пыталась бежать, ничего не комментировала, только внимательно смотрела на дядю Колю расширенными от страха глазищами.

- Вот, нашла, - сказала наконец Аллочка, и стороны принялись составлять договор. Одноразовая стерильная игла уже практически проткнула розовую подушечку нежного пальчика Ирины Сергеевны, но шум взвизгнувших покрышек заставил ее вздрогнуть. Игла едва оцарапала кожу.

Черная блестящая иномарка, въезжая в переполненный запаркованными машинами двор, задела пару зеркал. Завизжали сигнализации. В окна начали недовольно выглядывать люди.

Открылась водительская дверь.

- О, Алимка, - сказала Ирина Сергеевна, презрительно ухмыляясь, - смотри-ка, нашел девчонку.

Она и правда была удивлена. По ее мнению, Алим был полным недоумком.

- Кабисов, мальчик мой, ты невовремя, - причмокнув языком, сказал дядя Коля.

Но Алим не собирался никому отвечать или кого-то приветствовать.

Вместо приветствия был черный поблёскивающий пистолет, взведенный и направленный Ирине Сергеевне прямо в лоб.

Глава 18

- Девку мне, живо, - процедил он сквозь зубы. Он тяжело дышал. На лбу выступила испарина.

- Эй, милая, кыс-кыс, - вдруг нежно позвал дядя Коля Кабисова, и Ирина Сергеевна посмотрела на него с изумлением. Кого он милой назвал? Алима? Так тот вроде бы мужского пола.

Но в следующий миг все стало понятнее.

Глаза Алима, до этого черные, лихорадочно горящие на белом лице, утратили блеск. Его движения стали рваными, дергаными. Пистолет запрыгал в руке.

- Ах ты, бедная моя, бедная… Что, измучил он тебя? Кровушки не дает? Контролирует? – цокнул дядя Коля языком.

- Дхаааа, - с каким-то животным придыханием ответил Кабисов. Или кто-то другой, занявший его тело. По подбородку потекла розовая от крови слюна – сущность прокусила губу, с трудом пользуясь телом своего носителя.

- Положи, милая, пистолетик, а я тебе помогу. Со мной пойдешь, у меня хорошо, - сказал дядя Коля, и Алим, шатаясь отпустил руку. Сделал кривенький шаг, другой. Его лицо свело судорогой, а из горла снова вырвался нечеловеческий всхлип.

- Дя-дя Ко-ля, - ласково, по слогам сказал Алим и протянул старичку руку, но тут же безвольно опустил ее. А другая рука, с пистолетом, поднялась на уровень лба дяди Коли. В глазах Алима снова зажглась жизнь. Холодная ярость победила сущность, которая на несколько мгновений подчинилась дяде Коле. Оно и неудивительно, с его опытом взаимодействия с мертвыми.

- Заткнись, или выстрелю. Мне терять нечего. Девчонку, ну! – крикнул пришедший в себя Алим, и Ирина Сергеевна, тяжело вздохнув, кивнула своим ребятам. Катя и Петя, да и остальные тоже, бодренько вытащили свои пистолеты и направили на спятившего Алима.

Но никто ничего сделать не успел.

С воплями, с криками «наших бьют», «за Маринку порву», «живи быстро, умри молодым» двор засыпала толпа разгоряченного народу. Это оклемавшийся Миха Зуб позвал подмогу во главе со Старым Панком. Человек восемь-десять мужиков с чем попало в качестве оружия орали и будили дом. Да и все окрестные дома тоже.

Ирина Сергеевна кивнула, и пистолетики поползли обратно. Одно дело – замять драку с местными гопниками-пьянчугами, другое – отмазывать перестрелку. Оно, конечно, можно, но сложно.

- Ты чо, на… - с ходу зашел с козырей Гнилуха, плюя в сторону парней Ирины Сергеевны.

Панки против подготовленных ребят Ирины Сергеевны – дети малые, но зато задора в них на десятерых. Драка почти началась, но вмешался случай.

- Ишь, уголовники собрались! – громко выступила какая-то бабка из коммуналки с пятого этажа и тут же, без долгих угроз, выплеснула на горячие головы ведро, судя по запаху, с перегноем. Хорошая штука. Действенная. Даже если у тебя нет цветов, то заморочиться стоит. Берешь ведро, складываешь туда картофельные очистки, банановую кожуру, огуречные попки и не попки, заливаешь водой, закрываешь потщательнее и ждешь. Спустя недельки две оружие массового поражения готово.

Дядя Коля, как своего рода любитель тухлятины, с восхищением поднял голову. Бабка, мелькнувшая в окне, имела все шансы сегодня найти спутника жизни.

Народ рассыпался в разные стороны. Проняло даже привычных ко всему панков, ведь одно дело – стирать одежду только тогда, когда на нее случайно попадет дождь, и не стесняться двухнедельного перегара (а даже и гордится им), и совсем другое – когда глаза выедает от резкой вони, пробирающей до глубины души и желудка.

Алим с пистолетом присел за колесо машины, пережидая приступ тошноты и слабости: сущность рвалась править телом, пользуясь угасшей яростью своего носителя. Дядя Коля отплевывался и утирался грязненьким платком в голубенький цветочек. Панки стояли группой и недобро смотрели на ребят Ирины Сергеевны.

- Слышьте, Маринку отпустите, - угрюмо сказал Старый Панк. Он был с перепою и от того настрой имел серьезный.

- На … пошел, - лениво огрызнулся один из людей Ирины Сергеевны.

И вновь начался замес.

Ирину Сергеевну вместе с ведьмой, Аллочкой и телохранительницей Катенькой затолкнули обратно в подъезд.

- Слышь, бать, ты бы валил отсю… - начал какой-то сердобольный приятель Старого Панка, пожалев оборванного старичка, но договорить не успел. На голову ему обрушилась палка с замотанным в целлофановый пакет концом. Удар получился слабым, да и палка не выглядела устрашающе, но здоровенный парень замертво свалился на землю.

- Уж прости, мальчик, но мне твоя кровушка нужна позарез, - сказал дядя Коля, присел рядом с телом и резанул по теплой еще руке острым ногтем. Собрал в руку кровь, поднял голову и скривился.

- Сбегут, поганые, и девчоночку мне не дадут, - прошамкал белыми губами дядя Коля. Одновременно он что-то быстро начертил на ладошке длинным ногтем, протыкая кожу и смешивая свою кровь с кровью только что убитого им человека. А потом на полусогнутых ножках, как обезьянка, побежал к подъезду.

Оббежав дерущийся народ, дядя Коля шлепнул ладошкой по подъездной двери, отошел на шаг. На двери остался влажный кровавый след. Вблизи он напоминал перечеркнутый трижды глаз с размазанными потеками крови.

- Ну, теперь погодим, - удовлетворенно сказал дядя Коля. Отошел в сторонку и начертил на другой ладошке еще одну руну. Шлепнул еще разок рукой по стене здания. Руна, напоминающая раздавленного жука, поползла, как живая, по желтой штукатурке дома. Проползла с метр и растворилась.

- То-то же, - сказал дядя Коля и снова перебежками направился к Алиму. Тот тяжело дышал, сидя за колесом своей машины. Сущность бешено билась в нем, пыталась отнять контроль. Но дяде Коле на страдания Алима было начхать. Он понимал, что нужно уезжать.

- Ну-ка, милая, посмотри-ка на меня, - ласково сказал дядя Коля Алиму. Сущность короткими толчками повернула голову Алима на голос дяди Коли.

- На-ка вот, держи, моя хорошая.

И дядя Коля мазнул рукой с остатками крови прямо Алиму по лицу. Живая и мертвая кровь, сила рун, общее темное поле смерти рядом с дядей Колей – этого было достаточно.

Сущность полностью завладела телом Алима. Только это было не то половинчатое завладевание, когда тело работает кое-как. Это было уже слияние.

Сущность легко поднялась на ноги, потянулась, размяла мышцы. Открыла дверь машины, небрежно швырнула пистолет на переднее сидение, уверенно уселась за руль.

- Умница, - умилился дядя Коля и сел на пассажирское сидение сзади. – Трогай, моя хорошая.

Машина юркнула из двора на дорогу, унося скалящуюся сущность со следами крови на лице и старичка с палкой, замотанной в целлофан.

Дядя Коля был доволен. Если он не поймает перепуганную девчонку сейчас же, то позже все равно ее выследит. Руна, похожая на раздавленного жука, - его собственное изобретение. Славная вещица, правда, и требует многого. Но это ничего, ничего… Как только он поймает ведьму, все окупится.

Глава 19

..В подъезде, куда затолкнули Ирину Сергеевну с девчонкой, было гулко. Пахло многими поколениями кошек и многими килограммами тушеной капусты. Запахи эти въелись в стены за годы коммунальных хозяйств.

- Безопаснее пойти наверх, - сказала телохранительница Катенька, девушка с коротко стриженными волосами. – В таких домах через чердачную крышу должен быть выход в другой подъезд. Алла Михайловна, вы первая. За вами Ирина Сергеевна. Замыкающая я с ведьмой.

Они почти дошли до чердачной двери.

Почти.

Ирина Сергеевна вдруг остановилась. Прищурилась. Потерла глаза. Зажмурилась. Схватилась за перила и выругалась. Самообладание покинуло ее – сбылся ее самый страшный кошмар. Она ослепла.

Аллочке было не лучше. И телохранительнице Катеньке тоже. К ослеплению добавилась резкая боль, которая дезориентировала, заставляла скорчиться в три погибели.

На двери подъезда полыхнула багровым руна в виде трижды перечеркнутого глаза – подарочек от дяди Коли.

У контурниц слабые глаза. И сильные руны могут на эти глаза повлиять. А если уж руны написаны живой и мертвой кровью, то несколько минут полной слепоты обеспечены. Дядя Коля – старичок любознательный. У него для каждого случая найдется чем удивить.

Удачнее шанса для ведьмы представиться не могло – на нее почему-то ни резкая боль, ни слепота не распространились.

Рывок из на мгновение ослабившегося захвата телохранительницы Катеньки, и – вверх. У ведьмы ничего не получилось бы, но полыхнула нежным светом красная шерстяная ниточка, повязанная Илькой на запястье. Чистое везение. Осталось только перемахнуть сразу через несколько ступеней, набрать в грудь воздуха, на адреналине выбить хлипкий замок чердака, спуститься вниз… Предупреждающе обожгла красная Илькина ниточка и истаяла прямо на руке. Запахло паленой шерстью. Нет, спускаться нельзя.

И ведьма махнула на крыши – горячие еще после предыдущего дня, не успевшие остыть за ночь питерские крыши домов.

Для нее это было привычно. Когда живешь в большом городе практически на улице, узнаешь обо всех местах, где можно временно спрятаться, погреться или даже переночевать. Антикафе, если требуется хотя бы час уюта и покоя, общественные недорогие бани. И еще крыши, чердаки, порой и теплые подвалы. Тут главное - не нарваться на коммунальщиков.

Ведьма быстро, насколько могла, перебиралась с крыши на крышу, потом спустилась в город. Оттягивал плечи тяжелый рюкзак, бахало где-то в горле молодое испуганное сердце, растрепавшиеся волосы прилипли к мокрому от пота лицу. Но останавливаться было нельзя. Остановка – это смерть.

Девушка бежала по улице так быстро, что сонный воздух посвистывал в ушах. Она бежала так, как животное бежит от охотника в безотчетном ужасе.

Она боялась умереть и висеть в периамме на жирной шее какого-нибудь олигарха. Она боялась оказаться в лапках дяди Коли, на которого в изнанке мира было страшно смотреть, а на его палке с замотанным целлофаном концом даже невозможно было сфокусироваться – зрачки соскакивали, не позволяя разуму осознать, что это такое. Хаос оберегал ведьму от правды.

Она боялась бешеного Алима, который размахивал пистолетом и из которого в изнанке мира торчало другое тело, мертвое и оскаленное. Боялась за Старого Панка и его друзей… Многого боялась молодая ведьма, и поэтому бежала от этого, петляя, как заяц, забыв даже выйти из хаоса изнанки мира.

Она бежала вперед по переплетениям линий, по цветам аур и контуров, по наложенному друг на друга прошлому, настоящему и будущему.

Город, распыленный утренним светом, менялся каждую секунду. Вот мелькнула Гороховая улица, и дамы в старинных нарядах, и извозчики, и узнаваемое нетерпеливое лицо известного какого-то писателя, спешащего в редакцию. Вот возвели доходный дом, а вот строят пятизвездочный отель «Северная корона». И тут же едет новенький автомобиль, вышедший недавно с конвейера, а за ним во всю свою лошадиную прыть покачивается бричка с пьяненьким извозчиком.

Ведьма бежала в страхе и даже не замечала ничего этого. И не замечала еще, как изнанка мира помогает ей, направляет ее, чтобы сберечь. Как одним шагом отматываются расстояния в километры, как один километр превращается в шаг. Что такое расстояние и время для правды мира? Для хаоса сущего? Ерунда, условности, которые касаются людей, но не касаются его.

Хаос помогает редко. Он разрывает время. Ведь не могли же взяться из ниоткуда истории, когда для человека проходило несколько минут, а они на самом деле оказывались часами или даже днями? Все эти страшные рассказы про мистический туман, мосты над тихой водой, на которых встречается прошлое и настоящее – это все истончившаяся изнанка мира, которая приоткрывает правду настолько, насколько человек может ее увидеть.

Помощь хаоса непостижима, почти неощутима и настолько редка, что считается легендой. Но сейчас одна молодая и глупая ведьма совершенно мистическим образом оказалась рядом с домом на курьих ножках. С домом, в котором единственном на всем свете она могла бы спастись.

Хаос сделал все, что только мог.

Теперь ход за ведьмой.

За ведьмой, на спине которой, как раздавленный мертвый жук, отпечаталась кровавая руна. И эта руна была уже начала работать на дядю Колю.

Глава 20

Максим спал нервно, ворочался и вздыхал. Он в полусне пытался найти на постели свою невесту, чтобы прижать ее к себе, такую же теплую и сонную. Но все никак не находил и хмурился.

Сама же невеста сидела на краю кровати, полностью обнаженная, смотрела на жениха и медленно расчесывала каштановые длинные волосы. Они блестели в свете поднимающегося солнца, завивались в мягкие локоны, падали на грудь, на спину.

Ее тело на первый взгляд было совершенным: ни родинки, ни родимого пятнышка на нежной гладкой коже. Длинные ноги с изящными лодыжками, небольшая грудь, тоненькая талия и трогательно-хрупкие косточки ключиц.

Она была бы прекрасной.

Если бы не пустой взгляд, которым она смотрела на спящего жениха.

Если бы не удлиненное лицо с маленькой челюстью и со слишком большими для такого лица мутными глазами.

И если бы не отсутствие кожи на ее спине, где сквозь дыру проглядывали белые сахарные ребра, маленькие, сморщенные легкие и темное, покрытое тиной сердце.

Закончив расчесывать волосы, девушка встала с кровати, поднялась на носочки, покачиваясь на них, и вдруг закружилась вокруг себя на одном месте, чтобы забилось быстрее давно истлевшее сердце. Разметались каштановыми прядями волосы, и просочилась сквозь них на свету болотная зелень. Еще острее стали клыки, еще больше вытянулось лицо, еще сильнее побледнела ее кожа. Сейчас никто не назвал бы ее красивой. И человеком бы тоже вряд ли назвал.

- Болит мое сердце, тревожится, на бел-горюч камень алатырь положено, там и забыто, - быстро-быстро зашептала девушка, оборачиваясь вокруг себя, - кто бел-горюч камень кровью окропит, тот и сердце мое заберет, а с ним и жизнь мою мертвую, жизнь мою живую.

Она обернулась вокруг себя еще раз.

В руке ее появилась грубая нитка, бурая от крови, в которой была вымочена.

- Сама бел-горюч камень кровью окропляю, сама свое сердце берегу, себе заберу жизнь мою мертвую, жизнь мою живую.

Ловкими тонкими пальцами с синими длинными ногтями девушка завязала узелок на бурой от застарелой крови нитке и бросила ее себе под ноги.

Вспыхнул у девичьих ног быстрый огонь. Вспыхнул и исчез, поглотив во мгновение окровавленную нить и приняв условия древнего договора.

Молодой человек, растревоженный рассветом, открыл глаза.

Его невеста стояла к нему спиной и потягивалась в лучах рассветного солнца. Каштановые волосы касались ее поясницы. На нежной коже спины теперь не было ни одного изъяна.

- Проснулся, котик? – ласково мурлыкнула девушка и повернулась к жениху. Блестящие живые глаза, миленькое личико, никакой болотной зелени, проступающей сквозь кожу или волосы. И ноготки аккуратные, беленькие, и зубки обычные, и вовсе даже не острые клыки.

«Котик» кивнул, любуясь своей невестой.

- А почему у нас болотом пахнет? – спросил вдруг он, откидывая одеяло.

- Так мы ж в Питере живем, - хихикнула девушка и подошла к жениху. Уселась к нему на колени, обвила его руками, ногами, что-то прошептала в теплую ото сна шею…

- Диана… Работа, - простонал парень, запрокинув голову назад от мягкого поцелуя в горло.

- Подождет работа, котик, - ответила она, прижимаясь обнаженным телом к своему жениху.

Навьям никогда не хватает человеческого тепла – свое-то у них заемное. Откуда теплу взяться в давно мертвом теле? Стук человеческого живого сердца вызывает в них гнев, горечь и страшную обиду. Навьи завидуют живым.

Вообще-то нечисть в города не лезет. Полумертвая, она доживает свои деньки по болотам да чащобам, отползая все глубже и дальше. Нет в ней уже былой силы. Воет она по зимним холодным ночам, вторя волкам, прижимается ледяными мертвыми телами к редким охотникам, заблудившим в их редкие угодья, ловит тепло, но сама же это живое тепло и убивает, не в силах совладать с обидой и завистью.

Немного их на земле осталось, с сотню, не больше, да и те уже одряхлели, не отличить от распухших коряг, плавающих в ядовитой воде. Город уничтожил их, стер. Выхлопы машин, хаос энергий миллионов людей, отравленный воздух, потоки испорченных рек – все это выдавливало навий с мест их смерти. Тех, кого не выдавило, упокоили иные да ведьмы, которые чаще встречались с навьями, лешими и прочими домовыми.

Совсем редко случалось так, что навьи адаптировались. Они научились пить ядовитую воду, согревать себя теплом живых. И научились пользоваться теми силами, которые однажды подарила им смерть. На свет не лезут, живут тихо и скромно, никого не убивают, чтобы не привлекать лишнего внимания. А если и выберут себе жертву, травят ее потихоньку своей тоской. Долго травят, год или два, насколько терпения хватает. Женихи навий редко долго живут.

Только вот наша навья пошла еще дальше.

Как ее звали, уже сотни с четыре годков ни одна живая душа не вспомнит. Да она и сама не вспомнит – уж сколько их поменялось, этих имен…

Помнила о себе навья то, что не повезло ей в Суздальской деревне родиться, где первых ведьм да волхвов на Руси жгли. Помнила, что мать ее померла от родов, а ее к себе «лихая баба» забрала, как ее в деревне звали - «лихая баба» травницей была, ведьмой. Помнила навья травные обереги, заговоры помнила и причеты. Избу вечно сырую помнила. А лучше всего помнила свою смерть.

Девку, что мать в могилу родами свела, а потом у ведьмы пригрелась, местные не любили, но терпели. Та от «лихой бабы» много чего выучила: и грамоту разумела, и боль заговорить могла. Зыркала черным глазом, волосы темные в косы не плела, не прятала, молчала всегда, а если молодежь где на ягоднике встречалась, уходила поскорее. Словно чувствовала, что добра от людей ждать не придется.

Так и случилось.

Неурожай в тот год был страшный. Сушь побила хлеб, вытянула из людей кровь и силы, даже болота – и те высохли. Кое-как зиму пережили, все раннюю весну ждали, а она никак не шла. Уж и Лельник прошел, и Красная горка, а снег все никак не уходил с полей. Сеять давно пора, а вокруг мокрота и холод, да туманы, что деревья жрут. Земля черная, чавкает от влаги, а ни травинки. Скотина от голодов умирать начала, и начался великий плач в деревне. Что ни день, то кого-нибудь схоронят.

Тут-то и пошли слухи. Мол, бабы лихой девка корову огладила, а та и околела на следующий день. Или что в ночи из избы у леса девка поганая с чертями плясала. Или что сыну кузнеца сказала чего-то сквозь черные зубы, сплюнула, а тот и слег с лихорадкой.

Люди нашли причину всех бед.

Умирала девушка страшно, а еще страшнее то, что ей на тот год только шестнадцать стукнуло. Выместили злобу люди на девке «лихой бабы» да и утопили в ледяной еще речке.

Потом к дому «лихой бабы» сунулись, чтобы с ней закончить, только вот когда за ней пришли, она уже мертвая в избе лежала.

Русалья неделя – неделя особая. В эти деньки предков поминают, вешают вышитые рушники на ветки, березу ломают и в избах раскладывают, чтобы оберег от нечистой силы иметь. В эту неделю оборачиваются русалками девицы, которые себя убили, и такие, кому б жить еще и жить. А вот навками оборачиваются редко, только тогда, когда девицу безвинную погубили, а она в час своей погибели сердцем почернела и убийц своих прокляла.

К несчастью, так и сложилось, сошлось один к одному: девица «лихой бабы» сердцем почернела и обидчиков прокляла со всей силой молодой души. Захлебывалась ледяной речной водой, выгибалась от судорог в теле. И в эти мгновения пожелала мести.

Да и от «лихой бабы» всем жителям деревни досталось. «Кто добра не помнит, тот пусть за мной пойдет на века вечныя, на семь жизней моих мертвых, семь жизней моих живых», - хрипела бабка, умирая в одиночестве в холодной избе. Бабка такого яда выпила, чтобы успеть проклясть как следует неблагодарных злых людей. Уж в травах она хорошо разбиралась.

Силы смерти наложились друг на друга, и спустя седмицу в деревне никого живого не осталось… Никого не пожалела навья, ни для кого не нашла оправдания. Да и не искала.

Мертвым это не нужно.

Годы мелькали один за другим, и навья тоска становилась все горше и сильнее. Умереть бы от тоски, да только она же уже мертвая! А с другой стороны, она не в сырой могиле лежит. Она красива жуткой навьей красотой, ходит, чувствует, мыслит… Может, ну их, эти Суздальские болота, эти старые леса, в которых медленно умирает нечисть?

В следующее столетие навье было чем заняться. Человеческая память плохо возвращалась к ней, но все же возвращалась! Вместе с причетами, с древними оберегами и приворотами, с запахом ведьминской избы, со вкусом болотной брусники, с редкими хорошими днями, когда бабушка-ведьма стряпала праздничные пироги… А вместе с памятью приходило осознание своей силы. Энергия смерти, которую навья испускала, была почти неисчерпаема.

Дядя Коля не даст соврать – энергия смерти много на что способна. А навья – это ее чистый источник. Бери и делай с ним что хочешь. И навья сделала. Уж знаний у нее на это хватило.

«Бел-горюч камень Алатырь, возьми в дар сердце мое живое, сердце мое мертвое. Кто бел-горюч камень кровью окропит, тот и сердце мое заберет, а с ним и жизнь мою мертвую, жизнь мою живую», - шептала причет навь и вымачивала в своей крови и в крови одного из своих женихов грубые нити своего платья, которые не истлели еще от времени.

Древний договор на мертвой и живой крови был заключен, а взамен навья получила подобие настоящей жизни.

К людям она начала выходить два века тому назад. Понемногу, потихоньку. Со временем научилась забирать такое нужное тепло, не убивая мужчин или хотя бы не убивая их быстро.

Спустя еще век никто не заподозрил бы в ней нечисть. Она даже контуры научилась подделывать. К сущности своей она возвращалась на несколько мгновений в день, перед рассветом, в час своей своего оборота в навью, а в остальное время ей хватало брать тепло живых людей для того, чтобы быть неотличимой от них.

Навья много где побывала за свою такую длинную жизнь. Принесла много горя, разрушила много жизней – уж такая у нее суть. Но год назад… О, год назад…

Она нашла «горячее сердце», как называла таких людей пригревшая ее ведьма. Сама старая «лихая баба» мечтательно говорила о том, как хорош такой человек для ведьм и видящих. Он и силу дает, и защиту, а кровь его – самый мощный оберег из всех существующих. «Их увидеть только сильной ведьме положено да проклятым еще – он им живу дает, проклятье развеивает», - говорила она в редкие для нее минуты откровений, и молодая и живая тогда еще будущая навья слушала. Слушала и мечтала о парне с «горячим сердцем», который заберет ее из лесов, защитит ото всех. Но при жизни не сбылось. А вот после смерти повезло.

Навья увидела его случайно. Увидела и ни за что не смогла бы пройти мимо него, ведь весь он был как столб пылающего огня. Тепло, которое давал этот парень, было… всеобъемлющим. Еще никогда навья не чувствовала себя настолько живой.

Сделать из него периамм она хотела с первой минуты – у навьи хватило бы для этого умений. Может, на всем свете только у нее одной и хватило бы.

Амулет, защитный, всегда горячий амулет, в котором хватит тепла до конца света! Ей уж точно.

Но навья решила повременить. Убить паренька и переселить его суть в сосновый брусок она всегда успеет, ведь все нужное для этого у нее всегда под рукой. А вот развлечься с ним, с дышащим, теплым, приворожить, погреться о живое тело – это другое удовольствие, чисто навье, жуткой природой в ней заложено. И вот уже год навья это удовольствие получает.

Она – молодая (тут навья обычно всегда дергает губами в ухмылке, ей уже который век пошел), красивая, невеста своего собственного «горячего сердца», которое никуда от нее не денется, а впереди жизнь, так похожая на живую! Навья была счастлива.

До того момента счастлива была, пока не увидела на пороге самую настоящую ведьму. Молодую, но сильную, стихийную. Сильнее ее уж точно.

С этого момента в сгнившем давным-давно сердце навьи поселилась тревога. Она росла и никуда не уходила.

Навья все чаще и чаще думала о сосновом бруске в своей сумочке. Убить мальчишку, сделать из него периамм, ведьму тоже выследить и убить, если повезет, и убраться отсюда подальше. С вечным теплом на шее она всесильна. Ей больше не нужны будут люди, мужчины для того, чтобы забрать у них тепло. Она будет свободна от них от всех. И от своего проклятия, пока на ней периамм. Это ли не счастье?

Счастье. И за него надо бороться.

Глава 21

- Э, Муха, слышь, вставай.

Один из друзей Старого Панка перевернул Муху на спину. Побледнел, мгновенно протрезвел. Быстро, судорожно коснулся шеи, запястья. Пусто. Глухо.

Пульса не было.

- Пацаны, Муху завалили, - хрипло крикнул он.

Драка распалась мгновенно. Так же быстро опустел старый питерский двор.

Спустя четверть часа замигали маячки «Скорой». Потом приехала полиция, за ней - неприметная «буханка» труповозки.

Муха умер от сердечного приступа, как потом сказали. И никто, кроме дяди Коли, не знал, что настоящей причиной стал вовсе не сердечный приступ, а несколько детских костей с выбитыми на них рунами. Они-то и были примотаны скотчем к палке и прикрыты целлофаном. Обычный человек увидел бы только косточки. А иной, умеющий видеть изнанку мира, был бы совсем не рад открывшейся правде. Кошмары до смерти бы мучили.

Дяде Коле, впрочем, страшно не было. Это городской человек живой курице голову не отрубит. А вот привычный к этому сельский житель – запросто. Дядя Коля и был таким «рубителем голов» и ничего особо страшного в своей деятельности не видел. А трупы… А что трупы? Лес рубят – щепки летят.

***

Ирина Сергеевна хмурилась. Ей это не шло. Испуг ее холодному красивому лицу тоже не шел, но она с ним уже справилась. Ну, хотя бы внешне.

А вот к душе этот страх прилип намертво.

«Вот оно как – ослепнуть. Пожалуй, лучше уж умереть», - думала Ирина Сергеевна, стараясь держать себя в руках. Получалось, конечно, у Ирины Сергеевны всегда все получалось. Но вот внутри мелко-мелко все еще дрожала паника.

Зрение, как назло, к ней вернулось позже всех остальных. Аллочка уже спустя минуту могла видеть, Катерина - спустя минут пять-семь, а вот Ирине Сергеевне досталось побыть слепой долгие полчаса. Руна дяди Коли выключила ее способности, почему-то подействовала на нее иначе, сильнее. Контуры она до сих пор видела слабо, но способности возвращались.

- Ему это так просто с рук не сойдет, - цедила Ирина Сергеевна по пути домой. – Я ему все мусорки города в … запихаю. Алла! Всех на поиски девчонки. Даю четверть золота за информацию, которая поможет ее поймать. Камеры, менты, помощь иных. Всех ясноглазых на уши поставь. И как приедем, всех боевых ко мне. И обзвони тех, кто с рунами водится. И с силой смерти. Собери некромантов и прочую дрянь, пообещай денег. Сколько ни попросят – дай.

Аллочка вопросов задавать не стала. Она видела панику на лице своей начальницы, видела, как на нее подействовала слепота, и понимала, что такое она без ответа не оставит. Ну и правильно. Должна на старика найтись управа.

Ирина Сергеевна обрела душевное равновесие только дома, в ванной с горячей водой. Она накладывала на веки ароматный крем, держала на глазах ватные диски, вымоченные драгоценным составом, и страх постепенно отпускал.

Но желание отомстить – нет. Дед зарвался.

***

Улизнула! Живая! Целая!

Девушка не могла поверить в свою удачу. Стояла, пыталась отдышаться, в изумлении смотрела на дом, на подъезд, который ей был уже знаком. Как она тут оказалась так быстро? А, ладно. Жива, и слава богу!

Девушка дождалась открытой кодовой двери и нырнула в подъезд. Поднялась наверх, но прямо к уже знакомой квартире не пошла. Да и что она скажет? Привет, Максик, твоя невеста – вампирша или еще какая неведомая нечисть? А ты вообще-то не совсем человек, а талисман на удачу, и я пришла за тобой. Звучит так себе.

Марина остановилась на лестничной клетке между этажами, присела на ступеньке, распотрошила рюкзак и достала оттуда карты. Кончики пальцев показывало от желания поскорее разложить колоду, а такое случалось нечасто.

Ну так, значит, и тянуть не надо. Может, будет какая-то подсказка, совет? Хоть что-то?

Карты медленно заскользили в пальцах. Так же медленно опустилась температура, и на ступеньку выпали три карты, и все три – рубашками вниз.

Марина не успела испугаться дурного предзнаменования, потому что над картами в изнанке мира повисла дымка. Она преобразила реальность, двинулась вперед, и ведьму затянули образы ближайшего будущего. Только будущее это было не ее.

***

Я еще никогда не видела будущее в изнанке так ярко.

Все началось с уже знакомой приоткрытой входной двери той самой квартиры. Я легко толкнула ее, вошла. Пустая темная прихожая. Смазанный звук где-то в глубине квартиры… Ага. Здесь.

Спальня. Кровать не заправлена. На кровати лежит светловолосый парень. Он не двигается. Он без сознания или спит. Он не связан, его тело лежит в расслабленной позе, но я понимаю, что что-то тут не так. Он не просто спит, тут иное.

В спальне – девушка. Старая знакомая с клыками, которая хотела отгрызть мне голову. Девушка в спальне ходит у кровати туда-сюда, напевает что-то заунывное, тяжелое. Слов не разобрать, только мотив, но и этого хватает. От ее песни становится скверно, сонно и тяжело, как после двух бессонных ночей. Клонит спать, но я понимаю, что спать нельзя. Песня опасна, она легко убаюкает меня, пока я в изнанке, а тело без пригляда будет валяться на лестнице, пока его кто-нибудь не найдет. Я стараюсь не слушать.

Девушка тщательно закручивает длинные темно-каштановые волосы в пучок, закатывает рукава рубашки. Стягивает узкую офисную юбку, видимо, чтобы не мешала движениям.

Но я понимаю, что дело не идет к сексуальным игрищам. Это что-то совсем другое. И мне это точно не понравится. Это понятно по тягучей песне. Ее звуки стали еще более неприятными, от них тревожно и страшно.

Это еще понятно по выражению лица девушки, по не по-человечески удлинившейся челюсти и острым зубам. В остальном она красавица. Этот контраст страшен.

Фокус зрения перемещается, и я вижу на стуле рядом с изголовьем кровати деревянный маленький брусок на красной нитке. На нем вырезаны символы, но их никак не разглядеть. Взгляд соскальзывает, как когда пытаешься читать во сне.

Девушка берет в руки пакет. Обычный пакет типа зиплока. Вываливает на ладонь рыжие острые палочки. Это хвоя. Длинные сосновые иголки. Обычные высохшие иголки, их всего штук тридцать.

А затем начинается какая-то дичь. Девушка садится на кровать рядом с парнем, гладит его по светлым волосам, по шее.

А. Нет. Не гладит.

Она протыкает кожу на шее парня сосновой иголкой, оставляя ее кончик внутри. Она втыкает сосновые иголки ему в грудь, где сердце, в живот, в кисти рук, в стопы. Зрение снова фокусируется на другом, и я вижу, как медленно набухает кровь в местах проколов. Набухает, но не течет: ранки забивает хвоя.

Он весь исколот иглами, но не шевелится.

А она очень сосредоточенная и внимательная. Поет свою жуткую песню, не прерывается. Я не могу разобрать ни слова, начинаю вслушиваться в песню и тут же едва не засыпаю. Меня словно придавливает жуткой тяжестью.

Так. Поняла. Не прислушиваться.

Деревянный брусок на красной нитке вдруг дрогнул. Подпрыгнул у стола, как живой. И тут же скорчилось в судороге тело на кровати. Парень тихо всхлипнул, но не очнулся. Пальцы вцепились в подушку. Он был как ребенок, которому снится кошмар.

А меня вдруг переместило в другой слой мира. Я была, как бы психически это не звучало, в изнанке изнанки. Как матрешка. Правда, времени анализировать это забавное происшествие у меня не было. Потому что в изнанке у деревянного бруска корчилась маленькая, беззащитная душа светловолосого парня. Корчилась от страшной боли, пыталась вырваться, но не могла. Ее распахнутый рот пытался кричать. Душу затаскивало внутрь деревяшки все больше и больше. Вместе с ней корчилось на кровати тело.

Голос девушки стал громче.

- Прорастай, младая сила, в старом древе, - неожиданно четко сказала она. Я только сейчас осознала, что происходит.

Она делает из человека периамм. Связывает иголки сосны в теле парня и его самого с сосновым бруском. Вот зачем иголки и деревяшка! Они – части одного дерева. При помощи обряда дерево как бы соединяется вновь в одно целое, и в него добавляется еще один компонент – чужая душа.

- Проснись! – заорала я. Заорала так громко, что даже по связкам резануло. Песня оборвалась.

Но я не успела всего на секундочку. Я видела, как парень открыл глаза, как резко сел в кровати. Но было уже поздно. Мой крик оторвал его душу от периамма совсем ненадолго, как натянутую резинку, которая вернулась обратно. И душу парня засосало в периамм. Деревяшка дернулась, как живая, еще раз, и застыла. И я увидела, как скорчившаяся душа внутри нее замерла, как жук в янтаре. Только жук давно умер, а душа была жива. Теперь уже навсегда жива и в вечных мучениях. Вокруг нее уже вспухали мертвые полоски, только не багровые, а ярко-красные, как кровь.

Как-то вдруг пришло озарение, что душа будет существовать в периамме до скончания времен. Будет отдавать силу тому, кто владеет мерзким амулетом. И с каждой капелькой отданной силы ей будет все хуже и хуже.

Еще стало до ужаса понятно, почему именно сосновый брусок, почему именно красная нитка. Сплошные символы. Травы я изучала хоть и вкратце, но в голове что-то осталось. Сосна – это символ долголетия, счастья, процветания, удачи, исцеления. Красная нить – оберег, символ текущей крови, а на крови очень многое в изнанке завязано. А хвойные иголки – символ смерти, проводник.

Это было страшно. Куда страшнее некроэкспериментов дяди Коли.

Девушка взяла периамм за нитку, надела его на шею. Она закрыла глаза. Рот растянулся в блаженной улыбке. Она была довольна, даже счастлива. А на постели рядом с ней лежал труп парня. На его скуле застывала выкатившаяся из глаза последняя слеза.

…Я даже не понимала, когда меня выбило из изнанки. Карты рассыпались по лестнице, и я тупо на них смотрела. Провела руками по лицу. Мокрое… Плакала? И глаза болят.

Я встала, вытерла рукавом лицо и пошла, покачиваясь, по ступенькам вниз. Мне нужно было успеть.

Глава 22

Максим был человеком рациональным. Он, как и многие врачи, любил стройную логику и порядок. И порядок в его жизни был безупречным. Хорошая работа в частной клинике, любящая и любимая невеста, понятное и прозрачное будущее. Но странная девица, которая появилась на его пороге, из стройной логики выбивалась.

- Нужно поговорить. Наедине. Сейчас же, - сказала она и качнулась вперед. Оперлась рукой о стену, чтобы не упасть, и он увидел ее покрасневшие заплаканные глаза. Скользнул по ней оценивающим взглядом. От нее пахло пылью и потом, волосы были растрепаны, ветровка вся была перекручена, одежда торчала как попало. Она словно от маньяка сбежала.

- Вопрос жизни и смерти, твоей причем, - добавила она. Было в ее тоне что-то такое, какая-то нотка уверенности, что Максим подавил в себе желание послать ее подальше.

- Зайчик, кто пришел? – послышался голос из квартиры.

От внимания «зайчика» не спряталось то, что странную девицу передернуло от голоса его невесты. Ну да, он не раз просил Диану не называть его зайчиком, но она никак ему в этом не уступала.

- Иди сюда. И дверь закрой. Скажи, газовщики пришли, - шикнула быстрым шепотом она, и он отчего-то послушался. Наверное, ему стало интересно. К тому же, ножика у девицы в руках не было, не кинется, скорее всего.

- Уезжай на работу сегодня и не возвращайся домой. Езжай куда-нибудь подальше от своей невесты, - выпалила она быстро.

Максим ухмыльнулся, начал было что-то говорить, но девчонка посмотрела ему прямо в глаза и сказала таким тоном, что его пробрало до мурашек:

- Я бы все отдала, чтобы с тобой не случилось то, что должно. Но я могу только предупредить. Уходи и не возвращайся. Будет звонить – не бери трубку. А лучше выкинь телефон. Что ты вообще знаешь о своей невесте?

Максим начал раздражаться, но странная девица качнула головой.

- Если не послушаешь меня, то хотя бы не закрывай дверь на замок. Не закрывай ни в коем случае, понял меня? Не смей запирать дверь. Запомни. Пообещай, что сделаешь, как я сказала.

«Точно, сумасшедшая», - подумал Максим, пробормотал что-то типа «ощаю». Он привык общаться в ТСЖ, газовщиками, продавцами всякого барахла, и поведение девчонки сильно выбивалось из общего фона. Она ничего от него не хотела. Она действительно предупреждала.

- Девушка, вам, может, в психиатрическую лечебницу обратиться? У меня есть контакты, могу дать, - сказал он, но девушка его уже не слушала. Она махнула рукой и нырнула в открывшуюся кабину лифта.

- Зайчик, чего газовщики хотели? – выглянула из кухни Диана. Из кухни пахло свежими оладьями, а Диана была в миленьком фартучке, надетом на коротенький халатик. На фартучке был нарисован крошка-енот с корзинкой осоки.

- А, разводняк, - махнул рукой Максим. Он и сам не понял, зачем соврал.

Глава 23

Собачники – народ несчастный. С утра глаза продери, встань, собаченьку выгуляй, какашки за ней убери, лапы вымой… Ежедневная рутина на много лет.

Один из собачников дома на Новосмоленской набережной был не особо рад тащиться в рань выгуливать свою чау-чау, но выбора у него не было.

«Вот бы в лифт больше никто не заперся», - думал собачник, мечтая о минутке уединения. Но – нет. Лифт замер где-то у нижних этажей. «Ногами два пролета пройти не могут», - осуждающе подумал собачник и покрепче перехватил шлейку. Радостная чау-чау уже вывалила из пасти фиолетовый язык и приготовилась дружиться с первым, кто зайдет в лифт. Она была собака любвеобильная, как раз в противовес своему хозяину.

Девушка, которая зашла в лифт, была странная. Вся лохматая, пыльная. Глаза шальные.

- Гриша, фу, - машинально сказал хозяин. Он был привыкшим к тому, что Гриша дергался обниматься с первым встречным. Но сейчас пес смирненько сидел в углу.

- Мне на первый, - буркнул хозяин Гриши.

- А мне вверх, - сказала девушка и привалилась к не самой чистой на свете стене лифта. – Я с вами прокачусь.

Хозяин Гриши кивнул. Ему-то какое дело?

Гриша вдруг улегся на пол лифта. Потом закрыл лапами морду и заскулил. Он вжимался в стенку лифта и дрожал.

- Эй, друг, ты чего? – перепугался хозяин.

Двери лифта открылись. Пес, как комета, выбежал в подъезд.

- Сейчас, сейчас… - пробормотал хозяин чау-чау.

Пикнул магнитный замок, открылась подъездная дверь, и чау-чау, как хорошая борзая, взяла старт.

Увы, на пути несчастной собаки была припаркована черная машина с разбитым лобовым стеклом. Рядом с ней, опершись на капот, стоял дедок. Такой типичный, питерский. Обычный, в общем-то, с виду дед, но Гриша испуганно заскулил, как щенок, и описался. Его била уже крупная дрожь.

- Песик, иди, иди, не бойся, поглажу тебя, мой хороший, - сказал дядя Коля и вытянул белые губы уточкой, приманивая пса, но тот попятился задом, скуля все громче и громче. Дядя Коля посмотрел на скулящее животное и сплюнул в сторону. В его и так не самых добрых глазах мелькнуло на мгновение что-то очень нехорошее.

- Гришенька, ну, ну, все хорошо. Ты заболел, мой мальчик? – тревожно спрашивал хозяин, подхватывая на пса на руки.

Он пес не заболел. Он просто был перепуган до полусмерти.

До полусмерти была перепугана и странная девушка из лифта. Она хотела было подняться вверх, на крыши, чтобы там хоть немного прийти в себя, но ей вдруг страшно заморозило спину где-то под лопаткой. Холод был болезненный настолько, что вымораживал внутренности.

Девушка, наплевав на стеснение, задрала кофту, вывернулась, пытаясь отыскать причину жгучего холода. Очень удачное зеркало в лифте показало красное воспаленное пятно, похожее по форме на приплюснутого жука с черточкой над головой. «Руна», - ошпарила догадка.

Девушка протянула руку, попыталась коснуться пятна, но не смогла. Холод вымораживал волю. Даже нажать на кнопку лифта уже не получалось.

Холод потек дальше, ушел в руки, в ноги, ударил в голову. А потом руна повела девушку, как марионетку. Она сопротивлялась изо всех сил, даже превозмогла один раз жуткое ощущение шевелящейся под кожей руны и вцепилась рукой в дверь. Но тщетно.

Руна копошилась в ней как живая. Ощущение было как от холодного мерзкого слизня, который живет под кожей.

Остановиться было невозможно: руна тогда начинала копошиться еще сильнее, двигалась, перемещалась. Это было невыносимо терпеть, и девушке пришлось идти туда, куда она вела.

Ее уже ждали. Знакомая черная машина с длинной трещиной на лобовом, а за рулем – недоумок Алим. Искривившееся лицо было видно сквозь тонировку.

А у машины, широко расставив руки, стоял дядя Коля.

- Деточка, от дяди Коли не спрячешься, - сочувственно сказал он, и девушка даже остановилась от ужаса на мгновение.

- Понравился подарочек? Что, не очень? Стереть руну? Э, нет, золотая моя. Шустрая ты, быстрая, утомился за тобой гнаться. Сил-то уж не шибко много у меня.

Буро-фиолетовая грязная пена заклубилась вокруг дяди Коли в изнанке мира. Девушка стояла и не двигалась. Она даже не обращала внимания на жуткую боль от руны. Она знала, что если подчинится окончательно, то ее ждет участь куда пострашнее смерти.

- Милая моя, подсоби-ка дедушке, - скомандовал дядя Коля, стукнув костяшками в водительское стекло Алиму. То есть уже не совсем Алиму.

Существо, которое вышло из машины, в изнанке мира человеком не было. Ну или было, но очень давно. В изнанке на человеческое лицо Алима накладывалось другое. Но то было не лицо даже, а остов мертвеца. Череп с лопнувшей кожей, высохшие губы…

- Душенька, девчонку надо в машинку посадить, шибко она сопротивляться не будет. А ежели будешь послушной, то я еще тебя угощу, - сказал дядя Коля. Сам он трогать девушку пока не хотел. Помнил, как она в прошлый раз его обожгло простое прикосновение к ней.

Существо в теле Алима подошло к девушке широким расхлябанным шагом, протянуло руку, схватило за предплечье. Рука у него была горячей. Лицо Алима было красное, с ярким румянцем, с каплями пота на лбу и над верхней губой. Губы растрескались до крови. Он чуть ли не умирал от жара. Однако силы у него были не как у человека с высокой температурой. Он потащил девушку к машине с такой легкостью, словно она была вырезана из бумаги.

Алим усадил девушку на заднее сиденье. Сам сел за руль, положил на него руки. Его руки подрагивали. На большом пальце кровил содранный заусенец. Под ноготь на среднем пальце забилась земля. Тем страшнее были давно мертвые кисти с почерневшими пальцами, выглядывающие в изнанке из рук живого человека.

- Ну что, в гости поедем, - радостно сказал дядя Коля, садясь рядом со своей добычей. – На Трефолева поезжай, моя хорошая.

Сущность в теле Алима мотнула головой.

- Ах, вот беда… Ну ничего, ты трогай, милая, а я покажу. И на-ка тебе вот за старания.

Старик плеснул что-то из пузырька на затылок Алима. С черных волос на воротник капнуло красным.

- Кровушка тут, и человечья, и собачья, и мертвая, и живая, - охотно пояснил дядя Коля и потряс пустым пузырьком. – Только без руночек моих толку-то от нее нету, хе-хе.

Девушка смогла только моргнуть ресницами. Остальное тело выморозила и парализовала руна.

- Что, хорошая штучка, а? – спросил дядя Коля. – Тут вот, на спинке у тебя, руночка особая. И знак правильный, и косточки толченые одного полярника - замерз насмерть, бедолага. Как есть, до скелета замерз, чуешь? И кровушка, как ж без нее-то? Все, все на ней держится, на родимой. Ну да ладно. Ты не обижайся, девочка, мне звоночек надо сделать.

Дядя Коля быстро набрал цифры.

- Ирочка, не злись, - нежно сказал он, когда Ирина Сергеевна подняла трубку. Такие нотки в голосе дяди Коли ее удивили, и она продолжила слушать.

- Ириночка, девочка моя, мне ведьмочка ваша очень уж нужна, ты не обессудь. Но ко мне с ребятками своими не приезжай, пожалей ребяток. Они у тебя молодые, красивые, им бы жить да жить.

Ирина Сергеевна была умной женщиной, поэтому не стала задавать глупых вопросов типа: «Угрожаете?» И так было понятно, что да.

- Ты, Ириночка, на старика не обижайся, человечков своих по домам отпусти, нехай идут. Ты ко мне не пробьешься, а ежели пробьешься, то руночки мои всех сожрут. Ты лучше вот чего, охолонь чуток и послушай. Ведьма ваша мне нужна до вечера позарез, я заради девочки хоть весь Петербург порешу, ты уж прости старика за откровенность. А как я с ведьмой закончу, так и верну. Да, Ирочка, живую, живую верну и даже почти здоровую, да. А денежек за нее мне хватит и десятой части. Ты уж не обижайся на старика, прими предложеньице. Выгодное, как ни крути. Ну да ты женщина неглупая, авось посчитаешь, что к чему. Тута все просто, как восемь и пять складывать.

Ирина Сергеевна умела складывать восемь и пять, и поэтому довольно быстро согласилась. Она и правда глупой не была. А старика прикончить и потом можно.

Дядя Коля отключился, довольно потянулся. Он был очень рад тому, что девчонка наконец-то оказалась у него. Именно такая, как надо, ни больше и не меньше.

Старик был счастлив. Он так долго ждал… Осталось только провести один ритуальчик, и все будет кончено.

Глава 24

А теперь пришло время для одной страшной сказочки. Поэтому переместимся на двадцать с лишним лет назад.

***

Колька Шилов был клевым. Ну, так сказал бы любой в селе, кто его знал. А чего бы и не сказать? Заводила. И на гитаре, и на мотоцикле, и картошку быстрее всех копать, и в любую щель без мыла. Энергии в нем, казалось, на пятерых припасено.

В шестнадцать лет Колька в ветеринарку поступил, через три года в село вернулся и сразу за работу принялся. Ветеринарным техником. Животина Кольку любила, казалось, он хоть жирафа, хоть слона очарует. Вечно у его дома деревенские кошки терлись и собаки прибегали подкормиться и подлечиться.

Девки от Шилова без ума были. Белозубый, высокий, глаза голубые – мечта! Вились вокруг него, как ужихи. А он и рад. То с одной за ручку, то с другой походит, то с третьей. Какую не выбери – любая с ним пошла бы, нарожала детей, хозяйство бы завели. Но выбрал Шилов не абы кого.

Нравилась ему девушка. Красивая, зараза, но нравная. В сторону Кольки Шилова она не смотрела, богатая была невеста, родители у нее колбасным заводом владели – там Колька за животиной приглядывал порой, когда у заводского ветеринара запои случались.

Ухажеры у девушки не сельские ветеринары, а товарищи городские, пахнут не навозом, а дорогими одеколонами. Как такую девушку привлечь? Чем? На Колькину харизму она не повелась, на обаятельную улыбку и голубые глаза – тоже. А вот цветы и конфеты приняла благосклонно. Только вот откуда деньги у сельского ветеринара на такие ухаживания? Зарплата смех, а за халтурки-подработки натурой платят: молоком, мяском, творогом. Не будешь же к девушке подкатывать с килограммом парной свинины. К тому же, если ее родители своим колбасным цехом владеют.

А тут, на Колькину беду, звезды так сошлись, как лучше бы им не складываться никогда.

Одноклассники Колькины, с которыми он с первого класса дружил, Митька Шахов и Дав Григорян, вдруг при деньгах стали. Приоделись, машину хорошую вскладчину купили. Они ребята были осторожные, ни с кем подробностями своего внезапного обогащения не делились, на все вопросы отвечали, что клад нашли, и посмеивались. Колька тоже посмеивался, пока парни к нему не пришли с одним делом и напрямую не сказали, чем занимаются. И с собой позвали.

Места у них под Воронежем интересные. Много чего там есть: и старинные усадьбы, и церковные погосты заброшенные, даже скифские холмы есть, в которых археологи пару лет назад столько накопали, что даже выставку организовать получилось. А уж сколько это стоило…

Митька Шахов на исторический факультет поcтупил в городе, следил за новостями. Он вообще был до таких вещей охоч. Когда Митьке лет десять было, его семья в это село под Воронежем и переехала. Они домик купили у бабки одной, которая на старость в город уехала к сыну. А домик тот подзаброшенный, участок большой, заросший. А как стали дом в порядок приводить и землю перекапывать, так стали монетки разные находить. И советские, и поинтереснее. Маленький Митька даже петровскую копейку нашел, черную, толстую такую. Нумизматом стал, коллекцию завел себе. На исторический вот поступил, потому что детская мечта.

Давиду Григоряну было на эту тему как-то пофиг, пока он на пару с уговорившим его Митькой не нашел в заброшенной усадьбе графьев Грачевых шкатулочку. Не бог весть какую, но по паре тысяч на пиво выручили. Пользовались Митька с Давом старым допотопным металлоискателем, на который Митька два года копил. Это было, конечно, чудо везения. Но процесс пошел.

Дав сильный был мужик, лопата у него в руках пела. Митька тоже хиляком не был, и в компании всегда веселей.

Выезжали они «на дело» нечасто, брали с собой палатки, сухпай, говорили, что в поход. Кто там проверять будет? Везло им не всегда, конечно, но до определенного момента.

Успенскую церковь разграбили и сожгли еще в далеком 1930 году. От самой церкви ничего не осталось, а вот церковный погост сохранился. Памятники растащили, да и все на этом. А что за памятники? Так тут помещиков хоронили еще до освободительного указа Александра, до 1861. Места тут плодородные, давно обжитые, помещики жировали, сыто и вкусно жили, красиво развлекались и так же красиво умирали. С отпеванием, как положено, с плакальщицами, со столами с кутьей и блинами, с ведрами водки простому люду за помин души. Дорого, ну так а что ж – один раз умираем.

Помещик Уточкин был человеком старой дворянской закалки. Жирненький, беленький и кругленький с виду, он был, однако, тираном, самодуром и редкостным козлом. Поэтому, когда он помер, даже профессиональные плакальщицы рыдали не особо искренне. Сыновья на похороны не приехали. А что на них ехать, ежели папаша завещал все своё добро с собой зарыть? «Все с собой в гроб унесу, многие тыщщи, а вам шиш», - так и сказал.

Передумал, правда, быстро. Намекнули добрые люди, что недолго ему в гробу с «многими тыщщами» лежать – народ дикий, разграбит в одну ночь. И Уточкин все свое состояние зарыл тайно. «Не со мной, а все одно – в землю пойдет». Он был упорным, как хряк, и ни копеечки неугодным сыновьям бы не оставил.

Так и сгинули денежки, а куда – неизвестно. «Зарыл, зарыл, - бормотал уже на предсмертной исповеди Уточкин. – Как есть, зарыл, со мной пойдут, со мной до грошика». Как ни пытался поп Уточкина чуток разговорить, но ничего у него не вышло. Где зарыл? Куда зарыл? Неясно.

Старый слуга Федот, который один и мог знать что-то про «тыщщи», помер подозрительно сразу после того, как денежки оказались закопаны. Так и сгинули они где-то. Может, найдены уже давно, а может, и лежат где под спиленной березкой, закопанные верным Федотом.

Митьке в городском архиве история эта попалась. Он сразу наживу почуял. Была у него особенная интуиция. Только вот от поместья не осталось ничего, от церкви тоже. Только церковный погост, весь заросший, старый.

Митьку туда тянуло. Была у него свободная неделька, да и Дав тоже был не прочь лопатой помахать, только нужен был еще человечек. Объем работ большой. Вот посовещались и решили Кольку Шилова в дело взять. Не трепло, не нудный, в деньгах нуждается, да и сам по себе легок на подъем.

…Местечко с остовом церкви было живописным, хоть и запущенным. Поляна, деревья вековые, все сосны да ели. Погост за грудой камней угадывался по проплешинам в невысоком кустарнике да по остаткам сгнивших уже от времени крестовин.

- Пастораль, - мечтательно сказал Митька, и Колька с ним согласился. И правда, денек был хороший, теплый - самая середина июня. Пахло нагретой смолой, травой, на небе ни облачка… Красота!

Дав до таких вещей чувствительным не был, поэтому уже деятельно раскладывал палатку и таскал сушняк для костра.

А Митька с Колькой пошли пошариться по остову церкви да по старому погосту. Солнце пекло голову, жужжали пчелы, запах смолы лез в нос. Под ногами похрустывали ветки низкого кустарника, пылью поднималась земля. Они бродили уже с полчаса. Покопались на остове церкви, прошли за нее.

- Вот тут кладбище, - сказал Митька и притопнул ногой. Хрустнула ветка. Повела крылом испуганная птица, и время застыло.

..Это было как быстрый щелчок, как тумблер, который впервые включили. Только что ничего не было, а тут – бам! Колька Шилов зажмурился, открыл глаза и снова зажмурился. Потряс головой. Открыл глаза и уставился в землю, куда-то вбок.

Прошел метров сто, присел на корточки, коснулся земли. Качнулся назад, чуть не упал.

- Надо тут копать.

Митька хмыкнул, но в машину за техникой сходил. И не зря.

…Они копали до заката, все трое. И уже в сумерках нашли.

Помещик Уточкин со своим добром расставаться не желал. Он совсем свихнулся от жадности на старости лет и зарыл золотишко прямо на кладбище, чуть поодаль от места, где его должны были похоронить. От Федота он, конечно, избавился, чтобы не трепал. Жалко что ль крестьян? Их как мух, вечно плодятся.

А золотишко так и пролежало в землице рядом со своим давно истлевшим владельцем. А что ему сделается, золотишку-то?

- Ну ты, Колян, даешь, - сипло сказал Дав, перебирая россыпь червонцев.

- Чуйка у тебя что надо, - согласился Митька.

…В эту ночь парни не спали, слишком нервно было спать, когда на руках самый настоящий клад. Поделить теперь на троих, сбыть с рук подороже и делать что хочешь.

Дав сидел на мокрой от росы траве, покуривал, перебирал в руках червонцы и мечтал о новой тачке: уж очень ему нравились мощные немецкие иномарки. Одну отцу купить, одну дяде, пристройку матери в доме отстроить. Сестре денег на поступление дать… Как много можно теперь сделать!

Митька мечтал о том, что съедет с общаги, купит в городе квартирку, устроит там гнездо порока и разврата, накутится вдоволь.

Колька должен был мечтать о своей возлюбленной, о сто одной розе, которую он ей подарит, о том, что она примет его ухаживания и наконец поймет, что лучше никого не найдет. Должен был мечтать, но ему об этом не мечталось.

Вместо этого он раз за разом возвращался к тому чувству, которое испытал, когда увидел под землей нечто. Нет, он не видел монет. Но вместо них было ровное зеленоватое свечение, которое не пропадало, даже если закрыть глаза. Это свечение навязчиво держало его зрачки, не отпускало, и он чувствовал, что не просто так. Это чувство было приятным, зудящим и не давало покоя.

Перед Колькой Шиловым раскрылась изнанка мира, но раскрылась совсем немного, в одном разрезе: под землей. И это чувство было потрясающим, но раздражающе неполным. Это было как слушать реплики из интересного фильма и не иметь возможность его посмотреть. Это чувство мешало, не давало уснуть.

…На рассвете Колька не выдержал, встал, снова побрел на погост. Он бродил по кладбищу, вспугивал не проснувшееся еще комарье, смотрел в землю и видел, видел. Немногое. Два участка с зеленоватым свечением, один – с красноватым.

Натруженные руки ныли, лопнувшие мозоли на ладонях болели, но Колька снова рыл. Зудящее чувство становилось сильнее, и он не мог уже остановиться.

Дав, который, возбужденный находкой, едва задремал только перед рассветом прямо на мокрой траве, вскочил. Поежился от холода и тоже присоединился к Кольке, чтобы согреться. Адреналин снова закипел в крови.

…- Все, тут ловить больше нечего, - сказал Колька по истечении третьего дня. В мышцы словно камней запихали, ладони были похожи на кровавое месиво, но это было ничто в сравнении с тем, что они нашли. Несколько почти истлевших икон в нетронутых дорогих окладах, кошель с камушками и монетками и перстенек.

С перстеньком неловко вышло. Пришлось ради него стягивать прямо с пальца мертвеца. Митька вообще был против, Даву тоже было не по себе, но Колька, казалось, на это вообще внимания не обратил. Его глаза горели, он был похож на игромана, который знает, что у него на руках флэш-рояль, и который ставит, и ставит, и ставит… И ни за что не сможет остановиться сам.

- Ему давно уже все равно, - кивнул Дав на истлевшие косточки, смиряясь.

А Митька отказался участвовать, ушел в палатку. Мертвых костей он не любил. Его неприятно резануло, что они полезли в могилы. Одно дело – порыться в остовах церкви, и совсем другое – мертвых тревожить.

На перстенек он старался не смотреть. Как-то неприятно было думать о том, что совсем недавно он впивался в истлевший палец.

…Деньги от продажи ценностей ушли на исполнение мечт. Дав мать с отцом на море свозил, отложил что-то, машину купил. Митька однушку взял в городе. А Колька сдал на права, купил удобную старенькую машину, в которой и переночевать с комфортом можно. Закупил палатку, лопаты, даже небольшой бур, кирки, ломы, спальные мешки, другую снарягу. Бросил работу ветеринара, раздал прикормленных котов в добрые руки и отправился в бесконечный увлекательный мир черного копателя.

Только он был на голову выше всех прочих. Он без приспособлений, без металлодетекторов знал, что его ждет под землей. Он был одержим поисками.

Дав и Митька еще несколько раз съездили на поиски кладов с Колькой и перестали. Отказывались под всякими предлогами, прятали при встрече глаза, торопились уйти. Они никак не могли забыть последнюю поездку, после которой зареклись вообще иметь с Колькой Шиловым дело.

А было так. Усадьба под Ищеино была разрушена и сожжена в революцию. Место популярное, там кто только не лазил. Яблоневый сад еще старый прямо за усадьбой и одичавший малинник. Живописное местечко. Туда частенько народ приезжал, погулять-поглазеть, бабки ходили, малину собирали летом.

Туда-то и решили съездить. С Колькиным открывшимся даром-то.

Приехали. Разложиться не успели, а Шилов уже копать принялся.

- Земля поднялась, недолго копать, - сказал он, азартно врываясь в землю.

Дав и Митька присоединились. Откопали-таки и правда довольно скоро.

Сначала ее приняли за пучок корней. А потом Митька, кажется, первым понял, что это такое. Волосы. Длинные, женские. Он отпрянул, потянул за собой остальных.

- Милицию надо, - сказал Дав.

Но Колька не останавливался. Он, казалось, вообще ничего не слышал и не видел.

А потом – ни Дав, и Митька не успели даже понять, как это случилось – Колька держал в руках мертвое женское тело и отрывал прилипшую к грязному платью цепочку. Его движения были резкими, рваными, он покачивался как пьяный и улыбался.

Это было ужасно, отвратительно, мерзко. Дав с Митькой просто сбежали тогда и больше Кольку Шилова знать не хотели. Не было у него границ допустимого, а с виду вроде бы нормальным казался…

Ни Дав, ни Митька не знали, что открывшийся дар полностью поглотил Шилова, ни кусочка души ему не оставил. Видеть то, что скрыто – очень интересно. Намного интереснее друзей, интереснее дочери владельцев колбасного завода, интереснее ветеринарного дела. Кошечек и собачек Коля Шилов больше не лечил.

Оскотинивание Кольки Шилова было быстрым. Даже, можно сказать, мгновенным. Он отдался своему дару без остатка. Стал почитывать особую литературу. Познакомился с иными, узнал, что с таким даром людей не так чтобы много и стал пользоваться популярностью.

Уехал в город, потом по России покатало его, потом вообще по миру попутешествовал. Он от современной Турции в полном восторге остался: идешь по дороге, а под землей все светится. Интереснее даже Греции с Италией. Жаль, не выкопать самому.

Со временем Шилов разобрался, почему свечение разных предметов различается. Зеленое свечение – золото, камни, какое-нибудь украшение. Красноватое свечение – вещицы намоленные, особенные, с капелькой энергии. Обычно разные религиозные предметы, но могли быть книги, дневники. Голубоватое или синеватое – самые редкие. Это сильные вещи, имеющие контур. Артефакты. Коля Шилов за пятнадцать лет только пару нашел и по сей день трепетно их берег. Такие вещи не продаются, ну, по крайней мере, задешево.

Год шел за годом. Колька Шилов стал человеком значительным. Недвижимость, машины, счета в банке, женщины. Но все это он бы променял на миг, когда лопата, разрывая землю, касается очередного артефакта. Это было особенным, очень большим удовольствием.

Внешне Шилов тоже очень изменился. От голубоглазого парня с открытой улыбкой и с милой ямочкой на щеке не осталось вообще ничего. Улыбка стала алчной, жесткой, ямочка превратилась в резкую складку. Даже цвет глаз стал тусклее, серее. «Бог шельму метит», - сказал про него однажды Митька Шахов, встретившись с ним случайно в Питере, куда поехал на какую-то историческую конференцию.

Кольке исполнилось уже тридцать пять. Это уже и не Колька был, а Николай Степанович, взрослый человек, солидный. Так и жил бы он дальше, колесил по стране, исполнял заказы, копался бы в земле. Но не сложилось.

Глава 25

…Он увидел это на кладбище. На обычном современном кладбище, где такому, как он, делать вроде бы и нечего. Но там он был не по работе, а по причине более печальной: один из его постоянных старых заказчиков почил, и Шилов присутствовал на похоронах.

Погода в тот день была чудесная, на кладбище было спокойно и тихо, и Шилов решил пройтись. И остановился как вкопанный, всматриваясь в землю. Черное свечение засасывало в себя зрачки, пульсировало, разрасталось и снова сужалось, вело себя как живое. Такого Шилов никогда не видел. Он был очарован. Он был заворожен.

Он едва дождался ночи, чтобы прийти и достать то необычное, что просилось в его руки.

Это страшная сказка. В ней нет ничего романтичного и красивого. Поэтому можно рассказать правду: могила, которая привлекла Шилова черным свечением, была совсем свежей, ей не было и пары месяцев. И принадлежала она вовсе не древнему старику.

Хоть сказка и страшная, но рассказывать подробности того, как Шилов достал предмет, который так его привлекал, ни к чему.

Лучше уж сразу переместиться в квартиру Шилова, где он отмывал руки после того, как вернулся на рассвете. Черная жирная земля все никак не хотела смываться, и Шилов завис в ванной. Предмет, который испускал живое черное свечение, лежал рядом с ним. Сверкал тускло серебристой цепочкой. Дешевка, ни камней, ни металла, зато энергия от вещицы колола пальцы.

Николай Шилов умыл лицо холодной водой, вытерся полотенцем, посмотрел в зеркало и дернулся назад, ударился ногой о ванную, вскрикнул. В отражении вместо его лица было что-то сморщенное, с нависшими мешками под глазами, с седым пухом на голове. Худая шея, острые ключицы, пигментные пятна, как гречневая шелуха.

Николай зажмурился, взглянул в зеркало еще раз. Все снова было как надо. Загорелый мужчина с четкими чертами лица, белозубый, кудрявый…

На вещицу, которая, как мертвая гусеница, лежала на краю раковины, Шилов покосился с подозрением. Он уже не первый год якшался с иными и знал, что чудеса бывают разные. Бывают полезные, а бывают и не очень.

От предмета, который Шилов снял с тела, приятных чудес не ожидалось. Поэтому уже на следующий день он бы повез серебряную цепочку показывать кому надо. В антикварную лавчонку, где Шилова любили и всегда ждали. Но не срослось.

Шилов редко видел сны. Обычно он падал в сон, как в разрытую могилу, и спал до утра. Но не в этот раз.

Сон был реальным настолько, что остался в памяти Шилова и по сей день. Его сознание там, во сне, расщепилось надвое: он одновременно был и Колькой Шиловым, и молодым незнакомым парнем. Который, кажется, умирал.

…Сначала он услышал шелест, потом громко тикающие часы. Ц-ц-ц… Секунды отбрехивались нагло, быстро, казалось, даже набегали друг на друга.

Потом он увидел бабку. Старую, седую. Она щурила полуслепые глаза, водила руками над его лицом.

Он (и одновременно не он) лежал и кривился от боли. Из глаз текли слезы. В сухой жаркой комнате было душно, и хотелось пить, но он отчего-то не смел попросить.

- Прокляли мальчишку, - каркнула бабка, и со стола упала миска с водой. Плеснуло на землю.

- Во, сильное какое… - удивилась старуха. - Проклятие ему даже воды не дает напиться. Ничего тут не сделать уж, проклятие в голове у него уже, в костях. Мучиться будет страшно. Что девку молодую ссильничал, помнить будет до конца.

- Нет! Нет! Не было такого… Он не мог! Она сама! Согласие дала!

Бабка посмотрела на дорого одетую женщину, которая у двери на лавке сидела. Сухая морщинистая щека дернулась, обнажая край розовой голой десны.

- А потом головой вниз с крыши сиганула и померла? Ты уж себе-то не ври. Проклят твой сын, а прокляла его мать девки мертвой. Сильно прокляла, ни на чуть души себе не оставила, все вложила до капельки.

Старуха не выбирала слов. Женщина на лавке залилась слезами. Качнулись отблески свечей, сжалась под ребрами боль. Ц-ц-ц. Ц-ц-ц. Секунды захлебывались в быстрых щелчках.

- Я не возьмусь. Никто уже не возьмется, поздно. Ты не мучь его, не таскай больше никуда. Ему и трех дней не осталось. На вот лучше, этим пои. Уйдет хотя б без боли.

Женщина повалилась на пол, вцепилась старухе в край платья, завыла.

- Умоляю… Сынок мой! Что-нибудь… Жизнь отдам, все отдам, вытащи, вытащи его… Хоть что-нибудь, - говорила она бессвязно.

Старуха стояла на одном месте. Не пыталась отойти в сторону или успокоить женщину. Она много чего видела, и вой матери, которая теряет ребенка, был в ее жизни совсем не первый.

Но каждый раз все равно точно ножом по живому.

- Не у меня моли, у матери девушки-покойницы моли, только жизнь сына все равно не отмолишь, не успеешь, - наконец сказала она. – Но я могу в посмертии его участь чуть облегчить. Хочешь?

Женщина продолжала раскачиваться и выть, и старуха прикрикнула. Снова качнулось пламя свечей в сторону и потухло. Все затихло, кроме этого звука. Ц-ц-ц. Ц-ц-ц. Ц-ц-ц.

- Хочу… - прошептала наконец женщина. Слушать неровные стрелки часов было невыносимо.

- Серебро есть с собой какое? У сына цепочка? Давай, расстегивай. Что смогу – то на цепочку перенесу, серебро много возьмет. Ты, главное, хоронить когда будешь, рядом положи, только гляди, чтобы кожи не касалось ничьей, ясно? И сама через платок бери. Коснешься – помрешь, на тебя перекинется, поняла?

- Да… Да, - шептала в ответ мать. Он (Шилов и одновременно не Шилов, а тот, с кем он делил сознание) ощутил ее рядом с собой. По шее скользнули ледяные материнские пыльцы, из-под рубашки выскользнула теплая цепочка. Под ребрами снова скрутило болью, и он выгнулся, закричал.

- Ну, будет, - сказала старуха. Отвернулась. Звякнула посуда, а потом губ коснулся металл. В нос ударил резкий запах трав.

В горло полилась травяная горечь, и боль под ребрами свернулась, ушла. Но тут же появилась другая, жгучая, в руке. По ладони потекла горячая кровь от пореза, а потом навалился тяжелый сон. И в этом сне жутко, внахлест бежали секунды.

Ц-ц-ц. С-д-о-х-н-и в му-че-ни-ях.

Шилов проснулся от собственного крика. Встал, умылся холодной водой. Серебряная цепочка так же лежала на краю раковины, только теперь казалось, что на ней то тут, то там поблескивает красным.

Шилов дураком никогда не был. Он понял, что ему в руки попал проклятый предмет, а такое дома иметь нельзя. Надо прямо сейчас, вот в эти четыре часа утра от него избавиться. Вода подойдет. Надо доехать до реки и утопить то, что он вытащил из могилы.

Машина послушно потекла по сонным улицам. До набережной ехать без пробок минут десять, столько же обратно, потом можно еще пару часов вздремнуть.

На дороге он был один. Только это и спасло его от аварии. Потому что когда Шилов кинул беглый взгляд в зеркало, он отпустил тормоз и крутанул в испуге руль. Из зеркала на него смотрели те же блеклые глаза с набрякшими морщинистыми мешками под ними, что и вчера в ванной.

- Твою мать, - пробормотал Шилов, зажмурился и посмотрел в зеркало снова.

Все опять было как обычно, и Шилов, зажав газ, погнал к реке, топить проклятую цепочку.

Он почти бежал к набережной, держа цепочку завернутой в платок. Еще метров десять, размах руки, и цепочка уйдет на дно.

Но кто-то коснулся его плеча.

Глава 26

- Не торопись, - сказала она негромко, и Шилов, развернувшись, пораженно уставился на старуху из его сна.

Это точно была она. Та же усмешка, открывающая розовую голую десну, тот же полуслепой прищур глаз.

- Не спеши уж, поздно, - повторила она.

Шилов испугался, даже запаниковал, рванулся, добежал до края набережной и швырнул в воду цепочку.

Он отбежал шагов на тридцать, и странная старуха не успела бы за ним, но ее голос вдруг снова раздался за его спиной.

- Ох, зря ты это сделал, неук, зря. Теперь тебе жизни совсем чуток осталось. С цепочкой хоть на полноготка шанса было.

- Ты кто? Что ты мелешь?

Морщинистое бабкино лицо дрогнуло, скривилось. Заслезились прищуренные глаза.

- Я-то? Да никто. Так, новости пришла рассказать. Проклят ты, милок, накрепко. Могилы разрываешь, мертвых тревожишь, посмертия их лишаешь, обворовываешь… Хорошее это дело, как сам скажешь?

- Ты откуда… - начал Шилов, но старуха перебила. Сощурилась, ехидно протянула:

- Наказан ты, Колька, ой как наказан. Три проклятия в одно слились, и все на тебя пришлись. Теперь и за себя, и за других ношу нести, ой, нести. Тяжкую-ю-ю…

Ц-ц-ц. С-д-о-х-н-и.

Звук стрелок почудился так явно, что Шилов вздрогнул.

- Боишься? Правильно боишься. Я тебе еще одно проклятьице добавила от себя, чтоб не снял их уж точно. А то вижу я душонку твою. Она уж всяко погнилее будет, чем я. Ну да ты к гнилому привыкнешь скоро, век свой недолгий только мертвый мир будешь видеть, в наказание. Ну, прощевай, милок, свидимся с тобой скоро уж совсем.

Старуха как-то странно усмехнулась, снова приподняв уголок губ, и Шилов захрипел от ужаса. На лице старухи вдруг явственно проступили синие трупные пятна, следы гниения, мелькнул, как в ускоренной съемке, человеческий остов, а потом – раз! – и сгинула она. Только что стояла, и вдруг – нет ее. Остался только сладковатый запах гнили.

Шилов побежал. Он в первый раз в своей жизни был настолько напуган, что просто бежал, не давая себе передышки. Он не боялся разрывать могилы, не боялся человеческих останков, но сейчас страх все гнал и гнал его до тех пор, пока не вымотал полностью.

Шилов осознал себя на какой-то лестнице у закрытого по случаю раннего утра магазина. Он сидел на заплеванных ступеньках, тяжело дышал.

- Э, отец, тебе плохо чтоль? Скорая нужна? – спросил какой-то ранний прохожий.

«Отец?» - мелькнуло странное, непривычное обращение. Какой он отец этому дядьке? Они ж примерно одного возраста.

- Нет, - буркнул Шилов.

- Ну как хошь. Не помри, дядя, - пожелали ему напоследок, и Шилов только пожал плечами. Мало ли в Питере чудаков?

Только вот сердце все никак не хотело успокаиваться. И это после не самой длительной пробежки? Шилов любил долгие походы, был тренированным человеком. Может, это от страха?

Опершись руками на перила, Шилов поднялся на ноги. Недоверчиво опустил глаза вниз, перевел взгляд на кисти рук и кинулся к стеклянной витрине магазина.

Из отражения на него смотрел сморщенный полуседой дядька с набрякшими мешками под глазами. На вид ему было лет под шестьдесят, не меньше.

Шилов обернулся, уже зная, что за его спиной никого нет и что он видит свое новое отражение.

Ц-ц-ц.

Рука с размаху влетела в стекло, но слабенько соскользнула вниз. На костяшках с пигментными пятнами медленно набухало красным.

…Шилов не был кретином. И сразу же отправился к известному онейрополу, который за немалые деньги погружался в сны другого человека и вытягивал из его подсознания важные вещи, детали, воспоминания.

Онейропол был талантливым человеком, но после первых тридцати секунд своего сна о Шилове просто вернул ему деньги и напрочь отказался продолжать сеанс, чего с ним прежде никогда не случалось.

- Деньги деньгами, а жизнь мне важнее. Сходи к Маланье, она самая сильная тут. Если Маланья не поможет, то тогда придется в Москву ехать, а лучше в Иркутск, - посоветовал онейропол и отправился полоскать горло хлоргексидином и чистить зубы: после копошения в сознании Николая Шилова во рту поселился гадкий кислый привкус.

Шилов сходил и к Маланье. И в Москву он съездил, и в Иркутск. Везде побывал, где обитались сильные иные, которые могли хотя бы сказать, что за проклятия на него навешаны.

Торопился он страшно. Каждое утро в голове звучал отсчет быстрых секунд, это жуткое «ц-ц-ц», и с каждый утром оно становилось все громче и громче. Шилов чувствовал, что когда «ц-ц-ц» станет совсем громким, он умрет. И все четче и ярче становилась изнанка мертвого мира в его глазах. Сначала было страшно видеть мир таким, но страх за собственную жизнь был посильнее, покрепче. А жить хотелось так сильно!

Мотание по стране (и даже за ее пределами) дало результаты. Шилов узнал, что на нем действительно висят аж четыре проклятия. Два были заемными, или, как их старомодно называют иные, утхарными. Он их получил в тот момент, когда присвоил вещь, на которую начали переходить проклятия с тела паренька в могиле.

Одно проклятие было от матери, которая прокляла насильника своей дочери, другое – непреднамеренное от самой дочери, проявившееся в момент гибели. Третье он получил в миг осквернения могилы, которая была под защитой сильной ведьмы. А вот четвертое было самой большой проблемой.

- Э, ишь ты какой, молодой, а тело старое… Кто ж тебя так, мальчик? – удивлялся старый толковый вед, которого Шилов нашел по своим каналам. - Могу вот эти три проклятия перевести на другого. Сложно будет, тяжко будет, но выдюжу уж. А вот четвертое никак не смогу, хоть убивай. Оно в птицу не перейдет, в барана не перейдет, в человека не перейдет, даже в меня не перейдет. Его очень сильный кто-то наложил, никто такую силу не примет в себя.

Шилов слушал старого веда и мрачнел.

- Сколько мне останется жить, если снять первые три? – прямо спросил он тогда, и вед пожал плечами.

- Если найдешь силу, которая проклятие уймет, то хорошо поживешь, долго. Лет пять, не меньше. Только сам знаешь, сила-то много где есть, только как ее взять?

Пять лет… Что это для мужчины, которому не стукнуло и сорока? И Шилов принялся искать варианты. Ему нужен был способ найти что-то сильное, что-то, что сдерживало бы силу проклятия.

Сначала были всякие артефакты, которые имели силу, но их было мало, и стоили они дорого. Периамм, которым завладел Шилов, был получше в энергетическом плане, но его тоже не хватало. К тому же, периамм слабо делился жизненной силой.

Тогда-то Шилов и пришел к рунам. И начался новый этап оскотинивания, новое дно, на которое падали остатки его и так куцой душонки. Руны были сильны, они могли поддерживать жизнь в теле, которому недолго осталось. Но они тоже требовали прорву энергии. А откуда ж ее взять? На базаре она не продается. Но зато даром витает вокруг, стоит только руку протянуть. Например, под землей, под которой Шилов из-за проклятия стал видеть не только свечения, но и энергии мертвых.

…В первый раз это произошло непреднамеренно. На кладбище, конечно, где дядя Коля постоянно пасся у могил. Чтобы его не гоняли сторожа, он завел себе палочку, приучился горбить спину еще сильнее. Изменил говорок, вставляя в речь разные стариковские словечки, да и просто порой издевательски сюсюкал с людьми. К нему привыкли, считали чудаком. Ну ходит старик вечерами по кладбищу и ходит, у могил стоит подолгу, перебирает сухими губами, ну да и что? Может, это хобби у него такое. А Николай Шилов и рад был, что никто за ним по пятам не ходит.

Руны дядя Коле нравились. Они были лаконичные, простые, имели множество символических значений. Первый его набор рун был вырезан из картона с оттисками на изнаночной стороне – руны, чтобы они работали, нужно писать самому.

Дядя Коля, как обычно, вечером нашел могилу с ярким свечением – могилу с сильной энергией смерти. Привычно положил на землю картонку с руной, поцокал языком, глядя на молодое лицо на памятнике. Просто так поцокал, без всякой эмоции.

Руна медленно принялась напитывать в себя мертвую энергию, светиться в изнанке – от мертвого тела к ней перетекала сила. Шилов видел это очень отчетливо. Проклятие помогало, открывая перед ним то, что от других было скрыто. И это же проклятие крепкой ниточкой связывало силу мертвых, руну и Шилова.

- Эй, закрываемся на ночь! – крикнул кто-то внезапно за спиной Шилова, и он, обернувшись на шум, случайно вдавил руну в землю своей палкой. Полыхнуло зеленоватым свечением. Руна засияла так, как не сияла никогда – она мгновенно втянула в себя то, что давало мертвое тело, и принялась тянуть энергию из соседних могил.

Шилов, как завороженный, наблюдал за руной. Такого он не видел никогда. Руне надо много времени, она емкая, но медлительная, а тут все произошло мгновенно.

Причиной оказалась полукруглая полоска от палки, случайно отпечатавшаяся на картоне прямо над изображением руны. Эта полоска усилила, улучшила руну в тот момент, когда в нее текла энергия. А это значило, что руны – это не жесткая форма. Их можно менять.

Наверняка не только Шилов знал это, но с рунами вообще мало кто работал. Да и таких, как Шилов, в мире, наверное, и не было больше.

И начались эксперименты. Руны испытывались на самых разных материалах, и Шилов выяснил, что лучше всего кости, человеческие. Детские или женские – сильнее. Имели значение обстоятельства смерти человека, даты захоронения. Имели значения и другие материалы, особенно кровь. Руны, высеченные с добавлением мертвой крови, были сильнее. А смешение крови приводило к самым неожиданным последствиям.

Злобное «ц-ц-ц» исчезло, отодвинулось далеко-далеко. Жизни Шилова больше ничего не угрожало: той силы, которую он получал при помощи своих рун, ему хватало, чтобы напитать проклятие целиком.

Шаг за шагом, день за днем Шилов учился вытягивать энергию из смерти, из распада тел, из страданий и слез, из специфичных энергий кладбищ. День за днем он поглощал силу, погружал ее в руны, экспериментировал. И даже не замечал того, как сам меняется день за днем.

Тогда-то и закончилась трансформация Николая Шилова, обаятельного сельского ветеринара с всегда веселыми глазами-незабудками, в дядю Колю.

Проклятие законсервировалось, не проявлялась внешне – так думал дядя Коля. Но он в душе понимал, что оно извратило его, высосало из него силы, заставило смотреть на мир глазами мертвеца. И самым большим желанием дяди Коли было освобождение. Это была утопия, это было невозможно, но желание сидело где-то в глубине почти истлевшего сердца и порой больно царапало.

Да, дядя Коля мог иметь все. Если бы он продавал свои костяные рунные поделки (до которых он был большой охотник), мог бы озолотиться, жить не в подвальной комнатушке за железной страшной дверью, а на любой вилле на любом острове мира. Мог бы завести себе штат слуг, молодых любовниц, люксовые машины и дома. Но это было ему не нужно.

Он хотел снова быть тем молодым мужчиной со светлыми кудрями и небесно-голубыми глазами, снова хотел вернуть свою былую жизнь. И за этим желанием не замечал, как все больше и больше опаскудивается. Зря, ох, зря дядя Коля связался с рунами и с энергией смерти! Для него лучше бы было умереть еще в самом начале. Может, он бы смог сохранить душу. Теперь же она была пожрана проклятием, как и его личность.

Со дня, когда мертвая старуха прокляла его на той набережной, прошло уже почти восемь лет. Руны поддерживали в Шилове жизнь, давали сил, и так бы еще много лет прошло, если бы не молодая ведьма, которая заполошно носилась по городу в поисках спасения.

Шилов увидел ее своим зрением мертвяка и мгновенно понял, что эта девчонка может принять его проклятие. В той перевернутой изнанке мира, в которой он видел мертвое, она словно бы не существовала, словно бы была вечно живой. От нее исходил блеск, и он обжигал зрачки, привыкшие к постоянной черноте.

«Да, да, да… Да!», - безумно повторял про себя дядя Коля, думая о ней. И все больше и больше верил в успех. Поэтому для того, чтобы поймать девчонку, он использовал серьезные ресурсы, не говоря уж об убийствах тех, кто случайно подвернется под руку.

И все получилось.

Девчонка у него, и только не самый сложный ритуал отделяет его от новой жизни, которая начнется уже сегодня.

Глава 27

Максим Савин очень любил свою невесту. Она очаровала его, приручила, вошла в его жизнь с тем изяществом, с каким красивая, своенравная кошка входит в дом.

- Ты мой любимый, - шептала она, - ты моя защита, моя каменная стена.

И Максим таял. Женская лесть – могучая сила. Она испокон веков правит сердцами и душами мужчин.

Было, конечно что-то, что Максима смущало. Например, его невеста была сиротой и совсем не имела родных, при этом была не по возрасту мудра, легко обустраивала быт, у нее водились деньги. У нее совсем не было подруг, и в контактах ее телефона было совсем немного имен. О прошлом она почти никогда не говорила, и Максим, будучи тактичным человеком, с расспросами не лез.

Но в быту, когда живешь вместе с девушкой, порой должно всплывать что-то. Например, когда речь заходит о любимых детских книгах или о манной каше с комочками в детском саду. Но у Дианы всегда была пустота. Она замыкалась в себе, переставала отвечать на вопросы, грустнела, и Максим ощущал себя свиньей, которая лезет грязными копытами в чужую душу.

«Что ты вообще знаешь о своей невесте?»

Усталый голос странной девчонки звучал в голове, и этот вопрос целый день не давал Максиму покоя. Он думал об этом, когда ехал на работу. Думал во время приемных часов в клинике, думал в минуты перерыва. И чем больше думал, тем яснее понимал, что практически не знает ничего о той, с кем уже почти связал свою жизнь.

Он знает, что она любит читать, что у нее хороший вкус, что у нее порой странные пищевые предпочтения и что она совсем мало ест. Еще он знает о ее работе. Она администратор в салоне красоты в центре, он забирал ее оттуда несколько раз. Но она ни разу, никогда не говорила о коллегах или посетителях. Только однажды сказала мягко, но твердо, что работа остается на работе, а дома надо наслаждаться только друг другом. Мол, дом – тихая гавань, и весь негатив остается за порогом. Максим согласился тогда, но сейчас все эти странности, недомолвки полезли одна за одной, жалили и не давали покоя.

Чувствуя, как пухнет голова, Максим вышел из больницы на полчаса, чтобы проветриться. Он с трудом помнил вывеску салона красоты, в котором работала Диана. Как же он назывался? Милена? Малина? Черт.

Максим закурил, взял телефон. Нашел салон, позвонил, попросил позвать Диану к телефону. Но ответом ему было озадаченное молчание.

- У нас не работает девушка с таким именем.

Максим написал Диане, и она ответила почти сразу же. «Зайчик мой, я на работе, занята. Напишу попозже».

Так. Так.

Может, всему есть логическое объяснение? Может, она сменила работу, но не стала ему говорить? А он тут себе надумывает.

Но недоверие мешало Максиму оправдывать свою невесту.

И он принялся копать.

Фамилия, имя, отчество. Дата рождения. Соцсети, звонки, вопросы, вопросы. И чем больше вопросов он задавал, тем непонятнее все становилось. О Диане не знал никто. Она словно бы не существовала, не имела контактов. Такая девушка красивая – и такая тишина во всех сферах жизни? Да быть не может.

Максим сначала злился. Ему хотелось посмотреть в глаза своей невесте и прижать ее как следует. Она бы заплакала, конечно, замкнулась в себе, но что-то вменяемое, может быть, и сказала бы. Но на смену злости пришла настороженность. Как-то это все странно, непонятно. Да и девчонка в мятой кофте что-то знала про Диану. Что-то совсем нехорошее.

Но что, черт возьми?

Пиликнул телефон. Диана. Максим поднял трубку.

- Слушаю.

Молчание в две секунды.

- Зайчик, у тебя все хорошо? – спросила Диана. – Я на ужин рыбку запеку твою любимую, будешь? И еще…

- Можешь не готовить. Нам надо серьезно поговорить.

Еще две секунды молчания.

- Хорошо, как скажешь. Я жду тебя дома, любимый мой.

И она положила трубку.

Что-то в ее интонации напрягло Максима. Или это ему уже мерещится? В любом случае, надо ехать домой и поговорить с Дианой обстоятельно, как взрослые люди. Она все объяснит, он уверен. Ведь они любят друг друга, а это главное.

Немного успокоенный, Максим отправился домой. И уже на лестничной клетке всплыли в сознании слова полоумной девчонки. Она очень просила не запирать дверь.

И Максим, ведомый неясным предчувствием беды, послушал ее. Хлопнула впустую створка, сработал вхолостую дверной замок.

- Пришел, мой зайчоночек? – спросила Диана, выглядывая из спальни.

Обычное нежное воркование. Или нет? Или чудится в ее голосе угроза? Смешно – бояться собственной невесты.

- Что у тебя случилось? Рассказывай, - сказала она, целуя его в холодные сжатые губы.

- У меня случилось то, что моя невеста мне врет. Это очень огорчает, - сказал Максим, но Диана вместо ответов и оправданий просто потерлась об него всем телом и мурлыкнула пару непристойностей на ухо.

- А твой очень серьезный разговор не подождет пару минут? – шепотом спросила она, сжимая губами мочку его уха. – Я так соскучилась…

И Максим повелся. И правда – все же хорошо. Диана не нервничает и не переживает, значит, все может объяснить. Значит, можно пока засунуть руки под ее рубашку, обнять…

- В спальню, - шепнула она, и Максим подхватил ее на руки.

Она, полуодетая, уже сидела на нем сверху, и Максим был готов к страстной любви. Но вдруг черты лица его обожаемой невесты заострились, поплыли. Оцепеневший, Максим зажмурил глаза. Попытался рывком встать. Но она вдруг подняла лицо к потолку и запела.

Резкие, слишком странные звуки ее песни очень раздражали.

«Перестань! Замолчи!» - хотел крикнуть Максим, но у него почему-то ничего не вышло. Голоса не было. А потом вслед за голосом отказали и руки, когда он захотел скинуть с себя Диану.

Ему оставалось только с ужасом смотреть, как продолжает меняться лицо его возлюбленной, как сквозь нежную кожу проступает тинная зелень.

«Надо было слушать девчонку…» - подумал Максим. И потерял сознание. Хотя полноценной потерей сознания это назвать было сложно. Он погрузился в страшный сон, который предвещал его смерть.

А Диана продолжила петь свою песню, которая пробирала жутью до костей. Песня была древняя, тягучая, как смола, и такая же прилипчивая. Лишающая воли и сил песня навьи, которая готовится сожрать свою жертву до сахарных косточек. И не жалко было ей того, с кем она так долго делила свою жизнь, кому признавалась в любви. Не жалко было того, с кем она спала, с кем смеялась, кому шептала нежности и готовила по утрам оладьи. Навье жалость недоступна, потому что она однажды умерла вместе с ней.

Глава 28

- Иди, девочка моя. Прекрасные гостьи вперед, - ласково сказал дядя Коля, отперев дверь в свой подвал. Но упрямая девчонка чуть мотнула головой. Значит, руна действовать перестала? Плохо. На зато какая же эта ведьма сильная, раз уже может шевелиться! А это уже хорошо. Если сильная, то проклятие на нее перекинуть точно можно.

Сущность, которая сидела в теле Алима, даже просить не пришлось. Заговоренная кровь – питательный бульон, живая вода для таких, как он.

«Я кровушку замораживаю в руночки, а потом она – оп – разморозится, и делай с ней чего хочешь. А руночки у меня сильные, сама знаешь», - с восторгом рассказывал дядя Коля в машине по дороге, подкармливая сущность из пузырька, от чего вся голова Алима была покрыта бурой кровью. Смотреть на это в изнанке мира было невыносимо: сущность изгибалась в теле, поворачивалась и подставляла оскаленный рот под красные капли.

Дядя Коля уже спускался вниз в свой подвал, и сущность ухватила девушку за плечи, втолкнула вслед за дядей Колей, в темное нутро его жилища.

Дядя Коля загремел ключами. Открыл дверь.

Оттуда вырвался странный едкий запах, похожий на запах паленой проводки, и еще запах стерильных бинтов, спирта и еще чего-то гадкого, сладковатого. Тело Алима остановилось на мгновение, с удовольствием втянуло в себя этот запах. От запаха веяло силой смерти.

Девушка на пороге жилья дяди Коли попыталась еще сопротивляться, но сущность в теле Алима ей этого не дала. Девушку толкнули в спину, и она слетела по ступеням вниз и остановилась чуть ли не на середине небольшой комнатки. Остановилась, выпрямилась, широко открыла глаза.

Она побледнела сразу же, задрожала. Ноги перестали слушаться, и она опустилась на пол. Ох, и не стоило ей заглядывать в изнанку мира тут, в логове самого дяди Коли.

- У-у-у, девочка моя, чего ж ты испугалась? – спросил дядя Коля, обернувшись к ней. – Пока еще рано бояться, это ж так, разминочка. Бояться потом будешь. Садись-ка вот сюда, на диванчик.

Она посмотрела на предложенный диванчик с таким ужасом, что дядя Коля аж задергался от удовольствия, от чего его лицо сморщилось, перекосилось.

- Следи за ней, милая, а дядя Коля тебя еще угостит, - кивнул старик сущности и отвернулся. Он чем-то шерудил на крошечной кухоньке, которая состояла из старой плитки, маленькой мойки и неожиданно большого современного холодильника с внушительной морозильной камерой. «Я кровушку замораживаю в руночки», - вспомнила девушка и изо всех постаралась не лезть в изнанку. Нечего. «Это просто холодильник. Там мороженое, пельмени и лисички. Да, лисички, грибы такие», - убеждала она себя, чтобы не свихнуться от страха. Руна все еще копошилась на спине. «Вот бы ты на грудь переползла», - мечтательно думала девушка. Там, в изнанке, на ее груди у сердца полыхали крошечные огонечки – последствия встречи с парнем-амулетом. Вот он, наверное, офигел… Интересно, послушал ли он ее совета? Вряд ли… Впрочем, какое ей теперь до этого дело? Ее ждет участь пострашнее. Судя по тому, что тут творится в изнанке, можно сказать, что жить ей осталось недолго, и за это «недолго» она испытает еще много незабываемых ощущений.

Дядя Коля тем временем продолжал копаться на кухне. Шуршал пакетами, потом и вовсе поставил чайник. Неожиданно. Чтобы кипятком пытать?

Но реальность оказалась прозаичнее.

- Чайку попить надо б, а то обрядец один у нас с тобой будет. Доо-о-олгий. Тебе не предлагаю, уж прости, девочка. Обряд натощак проводится, а то вдруг желудочек заболит. Желудочек беречь надо, - сказал дядя Коля и вытянул губы трубочкой. Ему доставляло удовольствие издеваться над бессильной девчонкой еще и потому, что он до смерти ей завидовал. Она не знает, каково это – видеть мир таким, каким видит его он. Светлая, чистая, энергией переполненная, поди все вокруг у нее яркое, цветное. Ну да ничего. Скоро узнает, что это такое – видеть мир мертвыми глазами. А пока пусть пострадает, нечего баловать.

- Нечего баловать, - вслух повторил он и плеснул в чашку с отломленной ручкой кипяток. Чашка была обычная, с синим гусем с бантом на шее. Девушка смотрела на этого гуся с бантом, и ей как-то даже не верилось в реальность происходящего. Этот гусь на фарфоровой чашке, рыжий чайник в белый горох, пестрая занавесочка, которая отделяла кухню от остальной части жилья, деревянные полы из крашеных грубых досок. Это никак не сочеталось с заколоченным наглухо подвальным окошком, с запахом сладковатой гнили, с ящичками и контейнерами, в которых сквозь прозрачный пластик желтели кости. И особенно не сочеталось с тем, что было в изнанке.

Дядя Коля с удовольствием допил из чашки с гусем, небрежно сполоснул ее под краном. Потом, напевая себе что-то под нос, открыл холодильник. «Не смотри, не смотри», - уговаривала себя Марина, но все-таки посмотрела. Хорошо, что сознание она потеряла сразу, даже не успела целиком осознать то, что увидела в холодильнике дяди Коли. Иначе кошмары до конца жизни были бы ей обеспечены.

- Ну, так даже лучше, - сказал дядя Коля. – Сними-ка, милая, с девочки кофточку. Кожица нужна голая, чистая. И на диванчик ее положи.

Сущность шагнула к лежащей девушке, но споткнулась, повалилась в сторону. Тело Алима тяжело дышало, на лбу блестел пот.

- Ох ты ж, горюшко. Погоди, погоди, сейчас.

Дядя Коля вновь капнул крови прямо на склонившуюся голову, и сущность ожила, засуетилась, стянула с девушки ветровку, переложила ее на диван.

- Маечку оставь, мы же с тобой не извращенцы какие, - погрозил пальчиком дядя Коля, и сущность послушалась. Она была предана тому, кто ее так вкусно кормит.

Дядя Коля тем временем накапал что-то в чашку, взял кисть, наклонился над девушкой. Кисточкой на ее горле нарисовал руну – очень похожую на ту, в виде жука. Руна закопошилась, зашевелила лапками, попыталась пролезть под кожу, но вдруг съежилась, словно ей поджарили лапки.

Странно, руна-то сильная. Может, на девке защита какая? Оберег на ней поди какой или талисман, может, даже татуировка – сам дядя Коля на себя руны не бил, но имел пару других особых татуировок. Да все иные их имели. Легкий способ получить немного защиты. Знак, знающий человек, который понимает, куда бить, кровь – вот и простейшая формула. Может, и у нее тоже?

Он осмотрел ее с помощью сущности Алима, которая капала на девушку похабными слюнями, но ничего не нашел. Это хорошо. Значит, кроме природной защиты, на ней ничего нет. А природную защиту и обойти можно, это не слишком тяжело.

Обездвиживающая руна морозила, лишала воли, подчиняла. Еще и тянула ее создателя к тому, кто руну носил. Сильная, мощная руна. Оказавшись под кожей, она становилась неуязвимой на какое-то время, и ее никто не смог бы стереть, но для этого руне надо впитаться в кровь и кости. Та, первая, старая, которая переползла на девчонку еще утром, уже кончается, и нужно срочно ее обновить.

А она на коже сгорает. Во второй раз!

Да что ж это такое?!

Если на ней все руны сгорят, то плакали все планы! Так дело не пойдет.

Третья руна продержалась на коже дольше, и только с пятой попытки кровавая руна вошла с усилием под кожу. И сразу заработала. Это стало понятно по тяжелому дыханию девушки и по ее заледеневшей коже.

- Ну вот, теперь девочка наша совсем безголосая, - довольно сказал дядя Коля. Ему ни к чему были вопли, когда она очнется.

Он дернул в сторону пеструю занавеску. Там, за ней, не было дядь Колиного будуара. Не было кровати с костями под ней, коллекции пивных банок из мусорок. Не было брошенного наспех носка, рубашки.

Там не было ничего, кроме жирного черного круга, начерченного золой прямо на полу, десятка свечей, лотка с подготовленным острым лезвием и с позеленевшей серебряной цепочкой. Если внимательно присмотреться к кругу, то можно было заметить, что он движется, как живой, словно состоит из множества жуков. Но это были не насекомые, а руны, напитанные силой настолько, что имели собственную волю. Страшно представить, сколько энергии они в себе содержали. Для движения одной-то руны нужна была прорва силы, а тут – бесчисленное множество. Да, много энергии есть в смерти, и дядя Коля высасывал ее отовсюду, откуда мог, копил, экспериментировал. И теперь это пригодилось.

- Ну, начали, - прошептал себе под нос дядя Коля. Его руки мелко тряслись, кривоватые потемневшие зубы прикусывали тонкую белую губу. Он был в нетерпении. Нервничал. А как не нервничать, если он сможет избавиться от проклятья, которое высасывает его жизнь?

Глава 29

Сущность оттащила девчонку прямо в круг из рун. Уложила так, как приказал дядя Коля, распятием.

- Свя-заа-а-а… - протянула сущность, но дядя Коля качнул головой.

Старинный обряд по передаче проклятия требовал того, чтобы жертва добровольно приняла его в себя. Там буквально сказано о том, чтобы не было «пут на руцех и зелий дурманых». Ну, значит, зелий и пут не будет.

А множество сильных направляющих и поддерживающих рун, из которых начертан круг, помогут. Они своего рода магнит для проклятия. Тот, кто в кругу, не имеет ни малейшего шанса. Проклятие обязательно перейдет в него. Если, конечно, тело подходит.

Если кто-то подумал о том, что круг из рун был создан дядей Колей тогда, когда он нашел подходящую ведьму, то он заблуждается.

Дядя Коля пробовал много раз. На животных, на людях, которых не хватятся. Но их тела не могли принять в себя проклятие. Животные умирали сразу, едва проклятие притягивало магнитом к кругу. Люди – когда как. Дядя Коля даже сам чертил руны на телах, давая им заемных сил, но проклятие понимало это и не шло дальше контуров дяди Коли.

Но потом дяде Коле попался иной. Мальчишка-вед, не испорченный еще «высшим светом» иных Петербурга. И – получилось. На крошечку, на полпроцента, но проклятие тронулось с места. И мальчишка даже жив остался. И почти здоров.

Эксперименты продолжились, но только с сильными иными порой выходило что-то стоящее. Проклятие, конечно, не втягивалось в них целиком. Но какие-то следы, крошки все же переходили. Капля в море, но все же. Жалко только, что людей с сильным даром особо в логово дяди Коли не заманишь. Дураков нет.

Но дядя Коля поверил в успех. Не зря. Он смотрел на круг из рун, в котором застыло девичье тело. Его зрачки расползлись во всю радужку, оставив тонкий бледный контур. Он был похож на упыря, который вот-вот дорвется до крови. Но дядя Коля умел ждать.

Теперь нужно только время. Несколько часов, чтобы руны напитались контурами и силой ведьмы, слились с ними и стали одним целым. И дядя Коля принялся ждать.

Он снова пил чай из чашки с гусем, съел горсть размоченных сухарей, два раза подкормил Алима кровью, так как тело уже с трудом выдерживало контроль сущности.

За этими бытовыми делами он посматривал на девчонку. Она была белая, как молоко, ледяная, и дядя Коля даже заботливо укрыл ее пледом. Впрочем, если бы Марина была в сознании, она предпочла бы замерзнуть, но не укрываться тем, что находилось в жилище дяди Коли.

Минуты тянулись резиново долго. Руны шевелились все сильнее и сильнее. Им нравилась сила этой девчонки, и они жрали ее, наполнялись энергией. Они становились с ней одним целым, еще чуть-чуть, и они будут иметь один общий контур.

Спустя еще полчаса магнит был готов.

И девчонка вовремя очнулась. Смотрит перепуганными глазами, а пошевелиться-то не может! В горле – морозная руна, в круге тоже десятка три ограничивающих рун добавлено. Некуда ей деться.

И тогда дядя Коля принялся за передачу проклятия.

Дрожащей рукой зажег свечи. Руны на полу отбрасывали тень, стали жирнее, крупнее. Хорошо. А теперь кровь.

Кровь – это эритроциты, лейкоциты, тромбоциты. Клеточки, которые качает сердце. Но для иных кровь – это сила, энергия. С ней заключают договоры, варят из нее зелья, делают амулеты.

И снимают проклятия.

Для классического обряда нужно сначала побрататься, обменяться кровью. И дядя Коля резанул по своей руке специально подготовленным лезвием (тоже с высеченными на нем рунами). И сразу же – по руке жертвы. Она дернулась, застонала. Но больше ничего не сделала. Не могла.

Дядя Коля соединил руки, и кровь смешалась. Забегали, как заполошные, руны - пережрали энергии.

Серебряная цепочка, которую дядя Коля достал со дна Невы, потратив на это нереальное количество денег и времени, обвила обе руки, испачканные в крови. Цепочка эта – та самая, которую дядя Коля однажды вырыл из могилы - была маяком, изначальным пристанищем, через которое проклятие должно было попасть в другое тело.

Сущность, неестественно выпрямившись на диванчике, с любопытством смотрела на происходящее. В ее черных с красным отблеском глазах отражался скорчившийся старик, стоящий на коленях перед распятой девушкой. Сущность видела мир иначе, не как люди, и в этом «иначе» старика давило чем-то черным, страшным, от чего даже у сущности заслезились глаза. Давило так, что старик захрипел, а потом упал рядом с телом девушки, выгнулся дугой. На его губах выступила пена, закатились глаза. Черная змея давила его и давила, еще немного – и совсем задушила бы. Секунд пять, и все было бы со стариком кончено. Но вдруг хватка ослабла. Змея вдруг опала мягкой волной и перетекла в серебряную цепочку, которая обвивала руки старика и девушки.

А потом дернулось тело девушки. Сущность наблюдала за тем, как черная лента проклятия занимает ее тело, как мучительно выгибаются суставы, как она кричит от боли. Сущности это нравилось. Она была давно мертва и потому забавлялась наблюдать за теми, кто боялся смерти и боли.

Капала на пол кровь из порезанных рук. Жадные руны тут же набрасывались на нее, и от крови не оставалось ничего. Потом, позже эти руны разбегутся по всему жилому дому, по скверу рядом, по проспектам. Как ядовитые насекомые, будут цепляться к людям, жалить их, кормиться ими.

Дядя Коля руны за собой не уберет. Ему будет не до этого, потому что он будет ликовать.

Уже сейчас, прямо на глазах, розовело его лицо. Разглаживались морщины, исчезали набрякшие мешки под глазами. А главное – навсегда уходила давящая, ни на что не похожая боль проклятья. Оно больше не звучало надоедливым «ц-ц-ц» в голове, не мучило его.

Именно это понял дядя Коля, когда очнулся. Он, путаясь в собственных ногах и капая кровью на пол, кинулся к зеркалу рядом со входом.

Он коснулся подбородка, скул, лба. Потрогал на затылке уже начавшие отрастать волосы. Заметил, как снова наполняются цветом глаза.

Это был триумф.

А что девчонка? Она лежала на боку. Подогнула колени, тихонько скулила, как щенок, которого походя пнули ногой. Ну ничего, пусть поплачет. Он вот не плакал. Так, и вообще с ней надо решить сейчас. Денежки в новой жизни пригодятся.

- Ирочка? – позвал дядя Коля, когда сняли трубку.

Секунд пять молчания.

- Да? – настороженно спросила Ирина Сергеевна. Не узнала голос. Оно и неудивительно. Голосовые связки дяди Коли тоже стремительно обновлялись, и голос был другим. Правда, интонации остались прежними.

- Да, Ирочка. С девочкой я закончил. Приезжай, забирай, только поскорее. А то стухнет еще, пока до заказчика дойдет.

Еще молчание, на этот раз менее длительное, и деловитое:

- Скоро будем.

- Про договорчик не забудь, надо все ж таки подписать, а то старичка каждый обмануть норовит, - по привычке начал причитать он, но осекся. К его новому голосу не шло старческое брюзжание. Поэтому он смущенно кашлянул, поспешно бросил «жду» и положил трубку.

Читатели мои хорошие и дорогие! Рада сообщить, что я снова вхожу в писательскую колею. Продолжение этой истории будет обновляться раз в неделю по понедельникам. Это первая книга дилогии, она будет здесь полностью бесплатна. Если вы хотите угостить меня мороженкой, то на лит р. е.с есть платная версия черновика. Если не хотите, то читайте тут бесплатно и с удовольствием!

Спасибо вам за ваше внимание, как всегда, очень ему рада)

Глава 30

Она лежала на полу, подогнув колени. Перевернуться на бок - это единственное, на что у нее хватило сил после того, как в нее перешло проклятие.

Она плакала. На это сил тоже хватало. Марина слышала, что говорил про нее дядя Коля, но сейчас она была слабее новорожденной, чтобы хоть немного сопротивляться. А еще к этому добавлялись тени, которые клубились перед ней. Их было видно даже с закрытыми глазами. Изнанка вспухала бордовым. Те линии, которые раньше сияли, теперь почти исчезли. Что будет, когда они исчезнут полностью? Страшно…

Тело будто сдавило эластичной лентой, особенно больно было в груди. Болела голова. За гранью трескалась и мучительно менялась изнанка мира. Чтобы хоть немного отвлечься от нее, девушка сконцентрировалась на обычном зрении, с трудом открыла глаза.

Край яркой занавески, клубок пыли в углу. Пол, крашенный дурацкой светло-коричневой краской, до сих пор пахнет химически резко. А на полу, прямо перед носом, издевательски пляшет жирная руна. Ее паучьи ножки дрыгаются в разные стороны. «Поймай меня, поймай, слабачка», - будто говорит она, то подползая почти к лицу Марины, то отбегая от притворного испуга обратно.

«Гадина», - подумала Марина. Руна источала густой фиолетовый цвет, от которого начинала раскалываться голова. Руна была сильной, даже очень. Нажралась энергии. В ней была и ее собственная сила, которую щедро отдавал дядя Коля, и сила Марины, и сила проклятия, и сила ритуала. Она была неуязвима. Такую не сотрешь мокрой тряпкой.

А потом все произошло как-то совсем неожиданно.

Руна осмелела и подскочила к лицу Марины, как доставучая муха. И Марина, делая глубокий вдох, вдруг втянула руну в себя. Чувство было, будто глотаешь комок пыли – такое же слабо осязаемое, безвкусное и противное. Но эффект был ошеломляющим.

Сначала перестала болеть голова. Потом откуда-то взялись силы. Но Марина не торопилась вставать и драться, как Джеки Чан, сразу с двумя мужиками. Вместо этого она незаметно перемещала руку, ловила ленивые жирные руны и жадно, быстро глотала их, как горошины. Четырех штук хватило на то, чтобы мир в изнанке выстроился в четкий математический порядок. В одном слое – сверкающие линии, пятна, краски, хаос жизни. В другом – багровые и черные пухлые полоски. Все стало понятно и логично. Как узор на свитере для профессиональной вязальщицы.

Марине повезло, если вообще можно назвать это везением. Если бы не проглоченные руны, проклятие и приобретенное «зрение мертвеца» за считанные минуты уничтожило бы ее дар видеть изнанку. Но руны помогли, напитали контуры молодой ведьмы, которые смяло проклятие, поддержали тело. Еще руна, и еще одна, и еще. Пару рун Марина раздавила, и они впаялись в ладони, остались, как черный ожог, но также питали силой. И Марина, даже не пошатнувшись, наконец встала на ноги.

Зрение изнанки слилось в девушке с другим зрением и родило нечто совсем иное. Вряд ли хоть один человек на свете мог бы видеть мир таким, каким видела его она.

Ведьма стояла в крошечной темной комнатушке и смотрела. Все перед ней было как в замедленной съемке. Вот дядя Коля развернулся и смотрит на нее, как баран на новые ворота. Вот сущность поднялась с дивана и качнулась в ее сторону. Готовится к приказу дяди Коли, только уставшее, выгорающее от высокой температуры тельце подводит.

Марина осмотрела Алима с ног до головы. Красное лицо, дергающиеся от тремора руки. Он весь, как ветчина, увязан в сетку из бурых нитей. Каждая нить – единение сущности с телом. Так просто не разорвать. В изнанке буроватый мертвый цвет крутится у сердца. Недолго ему осталось, час, может. Не больше. Сущность радостно пожирает его жизнь.

На дядю Колю смотреть не хочется. Но приходится.

Он тоже в сетке, только в черной. Так выглядит проклятие? Но сетка на глазах распадается, выцветает, и вместо нее начинает пульсировать светлое, живое. Тело освободилось от проклятия и восстанавливается. Ох, не заслужил дядя Коля такого подарка.

- Милая, свяжи-ка нашу красавицу, теперь уж можно, - сказал дядя Коля и отошел к двери. Мало ли…

- Выйди и иди отсюда, - спокойно сказала Марина, и обалдевший дядя Коля хотел было начать возмущаться, что его из собственного дома выгоняют, но заткнулся на полуслове.

Потому что Алим упал на пол.

Сущность хотела было завыть, зацепиться обломанными когтями в тело, слиться с ним снова. Но не могла. Прочные и крепкие нити, которыми сплеталось многие годы тело Алима, оказались перерезаны в одну секунду. Сущность вылетела из тела – ей не за что было теперь держаться. Оскаленное лицо промелькнуло прямо перед лицом Марины, но она даже не закрыла глаза. Теперь зрение мертвого – ее часть, а раз так, то надо привыкать.

- Милая? – тревожно позвал дядя Коля.

- Ушла твоя «милая», - ухмыльнулась девчонка прямо дяде Коле в лицо, - пора ей уже упокоиться. Мертвечина твоя надоела, сил нет.

Она вздохнула. Воздух пах сладким запахом смерти, и теперь от него не хотелось убегать. Он не был неприятным. И страшно тоже не было. Ей было даже хорошо.

Проглоченные руны насыщали кровь силой. Могущество закипело, забурлило в ведьме. Размотать этого поганца, размазать его, вытащить из него все сияющие нити, которых он не заслужил. Убить, и тогда все закончится.

Предупреждающе сжалось сердце, и Марина опустила глаза. Где в этом желании – она, а где – черная сила рун и проклятия? Нельзя переступать через жизнь. Но гадость-то сделать можно?

И Марина рывком дернула за фиолетовые ниточки, которые еще не исчезли из контуров дяди Коли. Со стороны это выглядело как резкое движение рукой, словно она расстегивала молнию. Дядя Коля шарахнулся вбок, а потом побледнел и завалился на пол рядом с Алимом.

Ведьма понимала шестым чувством, что дяде Коле будет больно – как отрывать болячки от раны. Но на такой эффект даже не рассчитывала. С другой стороны, оно и к лучшему.

Хотелось напоследок хорошенько их пнуть, но Марина не стала задерживаться. Она оделась, намочила полотенце, чтобы по дороге смыть кровь с руки. Покосилась на руны, которые еще копошились на полу, но поглощать их не стала. Чувствовала, что не стоит.

Вытащила из кармана Алима ключи от машины – там остались ее вещи, телефон, деньги. Спустя пару минут она выскользнула из подвала дяди Коли.

Обережные и охранные руны на двери и у подъезда, которые могли доставить серьезный дискомфорт кому угодно, помахали ей хвостиками. Они признали в ней хозяйку. И правда, она и дядя Коля теперь одной крови, «брат» и «сестра». Поэтому Марина видела руны так же ясно и отчетливо, как и он. Ну что ж. Нет худа без добра. Если бы было иначе, она бы даже выйти отсюда не смогла.

А ей надо поторопиться.

Сила рун наполняла ее энергией. Ей не хотелось есть, пить, спать. Голова была ясной. Изнанка мира была простой и понятной, как никогда. Этим надо было пользоваться прямо сейчас, пока не поздно. Она забрала свой рюкзак из машины, кинула ключи в салон и закрыла дверь.

Ну, теперь можно бежать.

Она успела, как в средненьком триллере, за две минуты до того, как к дяде Коле приехали по ее душу.

Глава 31

Ирина Сергеевна не любила материться, но сейчас очень хотелось. Она приехала к дяде Коле почти сразу после его звонка со всеми иными, кого Аллочка успела собрать. Для подстраховки, так сказать. Но дозвониться до дяди Коли не могла.

Он с четверть часа не брал трубку. А ребята из иных, которые хоть немного разбирались в рунах, разводили руками: в жилище дяди Коли они проникнуть не решались. Но могли попробовать нейтрализовать хотя бы парочку из того, что нашли.

Как раз во время бурного обсуждения того, с чего начать, дверь подвала открылась, и из нее вышел мужик лет сорока. Точно не дядя Коля. А кто тогда? Хотя погодите-ка…

Ирину Сергеевну непросто было удивить. Но у дяди Коли получилось.

Она узнала его скорей по контурам, чем по чертам лица. И это дядя Коля? Мерзкий старикашка, который с трупами якшается? Старый мусорщик с белым ртом и пустыми жуткими глазенками? Правда?

Он был бледным, держался на стену, тяжело дышал, но это был мужчина сорока лет, не больше. Красивый даже.

Но где его морщины? Где цыплячья шейка? Где сухонькое слабое тельце? Где?

Это… Это ведьма отдала ему жизнь?

- Не пяльтесь, Ирина Сергеевна, я молодость не возвращаю. Девка забрала мое проклятие. Я просто вернул свои годы, - мрачно сказал дядя Коля, пытаясь отдышаться. – Припечатала меня, с…, и сбежала. А вы не торопились, да?

Ирина Сергеевна ничего не успела ответить. Стук с внутренней стороны двери заставил ее напрячься.

- А… Это… - сказал дядя Коля и толкнул ногой дверь. Из нее вывалился Алим. Он весь был перепачкан свернувшейся кровью. Он был бледнее дяди Коли и трясся от лихорадки. Алим едва добрался до ближайшей лавочки у подъезда, ни на что не обращая внимания, скорчился на ней. Его трясло, он попытался сохранить тепло, укутывался в перепачканную футболку. Впечатление он производил весьма жалкое.

Случайных прохожих отпугивали амулеты и руны дяди Коли, поэтому на страдания Алима всем было плевать.

- Вот это ведьма… Она вас так припечатала? – спросил какой-то юнец из свиты Ирины Сергеевны. На него зашикали.

Дядя Коля скривился.

- Припечатала, да. Но я могу сказать, куда она пошла. А дальше сами. Договор, Ирина Сергеевна, или ищите вашу ведьму по всему городу. Только если за пару дней не найдете, ваши проблемы. Дольше она вряд ли проживет.

Ирина Сергеевна усмехнулась. И даже не стала ничего говорить о том, что изначально договоренность была иной. Спорить, торговаться? Не сейчас. Но потом она дядю Колю в покое не оставит. У нее уже мелькали в голове мыслишки о том, как лучше его прищучить.

…В этот раз договор на крови был подписан. Стерильные иголочки, все как положено. «Я тебе еще отплачу за все», - думала Ирина Сергеевна, вежливо и нейтрально улыбаясь. Простить дяде Коле лишение зрения? Сбежавшую девчонку? Договор на крови, по которому дяде Коле обломится золотишко? Вот уж нет.

Но это потом. Сначала дело.

Спустя минуту питерский двор опустел. Дядя Коля уполз домой, чтобы восстановиться. Тело после снятия проклятья возвращалось в прежнюю форму и требовало энергии, пищи. Ирина Сергеевна отправилась за ведьмой на Большую Никитинскую. Алим, правда, так и остался сидеть на лавочке. Ему было очень плохо.

Но и за ним минут через десять приехала «Скорая», вызванная Аллочкой. Она все же не была законченной сукой, хоть и работала на Ирину Сергеевну.

- Эта девчонка, как колобок: от всех ушла, да не по разу, - усмехнулась Ирина Сергеевна, стягивая с глаз очки и азартно сверкая чудесными глазами. – Но во второй раз от лисы не уйдет.

Аллочка промолчала. В этой битве она болела не за свою начальницу.

Глава 32

Я не боялась. Мне было просто отлично. Я не испытывала ни страха, ни боли, ни жажды, ни голода.

Еще я точно знала, сколько сейчас времени. Мне для этого не нужны были часы. В голове словно тикал метроном. Ц-ц-ц. Ц-ц-ц. Черная стрелка в изнанке выглядела нечеткой, словно оплыла от жара. Почему часы? Что это значит?

А, плевать. В остальном мне очень хорошо, даже замечательно.

Наверное, так и должны чувствовать себя старые могущественные ведьмы. Я была уверена в себе. У меня было полно сил и понимания, как эти силы использовать. Здорово же, да?

Нет.

На границе изнанки уже начинали покачиваться бурые тени. Это было как черные тучи вдалеке, пока небо еще ясное. Гроза точно бахнет, только вот когда? Успеть бы.

Без пяти семь. Сейчас будет без четырех. Секунды в моей голове отсчитывались с такой ясностью, будто я смотрела на огромные витринные часы.

Я снова, в третий раз уже за последние дни, мчалась в дом на курьих ножках. Глупая… Где-то там, далеко, где водятся умные мысли, всплывало, что сил мне хватит, чтобы свалить из города. Я легко увижу все ловушки и обойду их, пока во мне работают проглоченные руны. Я даже маршрут прикинула. Но разве я могла – вот так сбежать? Не смогла бы. Никто не должен умирать в периамме, ни одна живая душа не должна так страдать. Если я могу что-то с этим сделать, я должна.

Васильевский остров, снова здравствуй. И квартира в доме на Новосмоленской набережной.

..Дверь в квартиру была не заперта. Из приоткрытой створки доносились звуки песни, а в изнанке все было в черных кружащихся точках, словно в черном пепле. От него сразу заныли зубы и потянуло в сон.

Задерживаться, чтобы дослушать, как поет протухшая девица, я не стала. Вот еще.

И я толкнула дверь. Темный коридор, распахнутая настежь дверь спальни.

Все было точно так, как показывали мне еще сегодня утром карты. Парень спал на кровати, девица с клыками пела свою тягомотину. А потом песня прервалась.

Протухшая девица развернулась ко мне, едва я появилась на пороге спальни. Здороваться она не стала, предлагать мне кофе – тоже. Вместо тысячи слов она молча бросилась на меня.

Длинные когти запросто вцепились бы мне в горло, и я бы умерла, истекая кровью прямо тут, на полу. Я видела это так ясно, словно это уже происходило. Но на моей стороне была сила рун, смешанная с силой проклятия и с моей собственной силой. Я сейчас была как чудо-женщина, как мутант с суперсилой. В изнанке будущее, настоящее и прошлое смешивались, но это не было как-то сложно. Все было просто и упорядоченно. Так же просто я видела, что мне нужно сделать.

Шаг вправо и еще чуть вбок – и девица с когтями и клыками со всей дури бьет рукой с растопыренными когтями прямо в дверной косяк. Она утробно рычит, как дикий зверь, разворачивается ко мне, снова бьет, но я опять уворачиваюсь. Пока это легко, я вижу наперед ее движения, но и она не тратит время и снова атакует. Ей очень срочно нужно убить меня, пока действие песни не пропало.

Я видела эту песню в виде пепла в изнанке. Пепел кружил в воздухе, как пыль, особенно много его было рядом с Максимом, у его головы. Но черноты становилось все меньше и меньше, без песни они таяли, как грязный снег, воздух становился чище. Значит, и Максим скоро очнется.

Девица с клыками и когтями повернулась ко мне. Волосы растрепаны. Глаза как болотные огоньки, зеленоватая кожа со следами гниения. Запах тины становится очень сильным, от него хочется спрятать нос.

- Ш-што надо? – цедит она. Ее челюсть деформируется, клыки выпирают наружу, и я вдруг понимаю, что она ослабла из-за своей песни. Вложила в нее силу? Энергию?

- Не ме-шша-й, ухо-ди, - шипит она. – Ты мне не на-вре-ди-шшь. Он мо-ой, мой-а защи-та.

И правда. В изнанке по ее вспухшей фиолетовой коже пробегают быстрые огоньки. Такие же, как были на мне после короткого контакта с Максимом, только ярче.

- Не уйду.

Ее болотные глаза злобно сощурились.

- Тогда ум-реш-шь, - говорит она и кидается на меня снова.

Мы пляшем по комнате вместе с черными ошметками ее песни. Она кидается на меня, я уворачиваюсь. Максим очнулся, сел в постели, завороженно смотрит на нас, но не встает: не может. Говорить он тоже не может, пытается открыть рот, но ничего не получается. Он молчит, только хрипит, и это хорошо. Мне нельзя на него отвлекаться.

С каждой секундой мне становится все тяжелее уворачиваться, но и ей нелегко. «Надо атаковать», - мелькнула мысль, и я провела рукой по изнанке там, где вспухали фиолетовые мертвые жгуты на теле жуткой девицы. Они вплетались в ее тело, как щупальцы, шевелились.

Я коснулась ее горла, когда уворачивалась от нее. В изнанке я попыталась дернуть на себя фиолетовый жгут, который пульсировал на ее шее. Это было плохой идеей.

На моей ладони тут же вспух ожог. Больно!

- Я гово-ррила, - ощерилась она. – Ты мне не на-вредиш-шь. Ухо-ди, ведь-ма.

Я молчала, держала за кисть раненую руку. Темные границы изнанки придвинулись. Что, руны перестают давать силу? Тогда времени у меня совсем немного.

Она стояла напротив меня. В изнанке вокруг нее клубилась мертвая энергия. Она обнимала ее плотно, как одеяло, и по всему ее телу пробегали защитные огоньки. Везде. Я ведь ее даже не коснусь. Она права, у нее есть защита.

Она чуть наклонила голову вперед. Сейчас снова кинется! В этот раз я едва увернулась, и кожу на плече пропороли когти. Еще немного, и прополют сердце, и будут в одной питерской квартире два трупа рядком лежать. И полицейским еще один висяк со странными смертями. Мало их, что ли? В каждой второй квартире поди, это ж Питер. Тут процент чудиков и психически нестабильных повыше будет. Хм, а почему, кстати?

Задумалась я невовремя, я же другого времени найти не могла. Протухшая девица повернулась ко мне и приготовилась атаковать снова.

Вдруг мне бросилось что-то в глаза. Что-то тонкое, красное, быстрое, как бегающая искра где-то у ее сердца. Оно ярко выделилось на сплошном фиолетовом. Я всмотрелась в эту красную линию у сердца. И провалилась в изнанке еще глубже, куда-то в самую суть мира.

…Девушка с белой до синевы кожей. Волосы мокрые, распущенные, с них капает на землю вода. Она голая, и незнакомый мужчина рядом с ней тоже голый. Он пока жив, но совсем скоро умрет. Из раны в груди хлещет кровь.

«Бел-горюч камень Алатырь, возьми в дар сердце живое, сердце мертвое. Кто нить алую порвет, тот сердце мое заберет, а с ним и жизнь мою мертвую, жизнь мою живую», - шепчет девушка и касается пальцами раны на груди мужчины, пачкает нитку в его крови. Мужчина смотрит на девушку как обиженный ребенок, он даже не понял до конца, что случилось. Ведь только что он сказал самой желанной женщине на свете, что отдаст за нее жизнь. Так он и умирает – с этим обиженным взглядом. Не ожидал, что так быстро придется отвечать за свои слова. Девушка успевает довести до конца то, что начала.

Я вижу, что жертва принята. Древний договор на крови заключен. Я плохо понимаю все нюансы, но главное до меня доходит. Красная нитка, которую она вымочила в крови – гарант договора, его материальное воплощение. Красная нитка, которую я вижу в изнанке у ее сердца – то же самое, но только не материальное. Если ее порвать, то… Но причем тут бел-горяч камень? Я что-то про него знаю. Только вот что? Илька говорил, кажется, или баба Тоня… Ну что ж я такая бестолковая?!

- На бел-горяч камень алатырь положено, с ним и сгинет, - пробормотала я, пытаясь нащупать что-то в памяти. Зря я это…

Нечисть услышала и атаковала, спасая свою жизнь. В этот раз ей удалось повалить меня на пол. Я больно ударилась затылком, меня повело, закружилась голова. Вот и конец, вот и приплыли.

Мертвая девица не собиралась со мной церемониться. Один взмах руки – один удар когтями в горло, и все. Конец.

Бел-горюч камень… Это же…

И я в последний миг, уже ощутив движение воздуха у моего горла, выставляю руку вверх, дергаю изо всех сил за красную сверкающую нить, которая мерцает в изнанке у ее сердца. Пальцы горят огнем – их опаляет огоньками защиты, но боль отрезвляет, видимо, адреналин запоздало поступил в кровь.

- Аш-ш! – шипит она и выгибается, и нависает надо мной. Упирается рукой в мое уже раненое плечо, пропарывает когтями его снова. Какая же она сильная! Глаза-болотные огни закатываются под веки, запах тины и тлена становится таким сильным, что меня тошнит. Но мне нужно закончить, подтвердить догадку.

- На бел-горяч камень алатырь сердце мертвое положено, сердцем живым искуплено. Эй, ты, жизнь за свою невесту отдашь? – ору я Максиму.

- Н… Н… - пытается сказать он. Видимо, связки еще парализованы песней. Надеюсь этого будет достаточно.

- Сердце твое мертвое забираю, алую нить разрываю, - тороплюсь я и снова тяну за красную нить в изнанке. Она искрится, не дается. Девица, которая все еще сидит на мне и пришпиливает меня когтями к полу, сопротивляется. Огоньки защиты опаляют меня, мне больно, так больно, что из глаз льются слезы, и я кричу, но мне надо закончить это прямо сейчас. Когти еще сильнее впиваются в мое несчастное плечо, и я уже перехожу на визг, не могу сдержаться. Но и она тоже кричит. Потому что красная искристая нить наконец рвется.

И нечисть падает прямо на меня. Еще сильнее пахнет болотом и сладковатой гнилью, и я пытаюсь отползти дальше, но не могу опереться на руки: одна в ожогах, вторая вся мокрая от крови, онемелая. Наверное, придется раны зашивать, главное, чтобы мне туда еще какая-нибудь болотная гадость не попала.

Неожиданно меня подхватывают под грудь, вытягивают из-под тела нечисти. Максим наконец смог прийти в себя.

- Сейчас, сейчас, вызову скорую, - говорит он, - сейчас, сейчас.

А глаза остекленелые, круглые. Испуганные глаза человека, который увидел некоторое… кхм.

- Нитка у нее красная должна быть где-то. Вспоминай, - говорю я, а сама уже почти ничего не соображаю от боли. – Льда принеси еще, побыстрее.

Он отпускает меня, идет на кухню, хлопает холодильником.

А я остаюсь с мертвой девицей.

Теперь с нее слетел весь морок, и мне страшно на нее смотреть. Так страшно, что я не могу даже глаз отвести. Она вся белая до синевы, длинные волосы мокрые, облепили ее лицо и острые плечи. Сквозь рубашку виднеется что-то зеленое, болотное. Она не шевелится, не дышит, лежит в позе, в которой не мог бы лежать живой человек. Но пальцы с острыми длинными когтями подрагивают. Она жива, и будет жива, пока я не уничтожу проклятую нитку. Она одна теперь ее удерживает здесь. Порвется нитка – и тогда не будет больше древнего договора, и ей придется отдать свое мертвое сердце, потому что в этот раз с ней меняться на жизнь никто не станет. Дураков нет.

- Эй, быстрее! – кричу я, и Максим приносит мне наконец пачку замороженной вишни. Ну хотя бы… Я едва не кричу, прижимая обожженную ладонь к холоду, но почти сразу становится немного легче.

- Про нитку вспоминай. Везде с собой ее таскать должна. Украшения, обереги, мишка, с которым она спит. Ну?

Но Максим качает головой.

- Я… не помню… не было у нее такого.

- Черт.

Рука с когтями дрогнула сильнее. Еще ярче проступила зелень сквозь рубашку.

- Если не найдем и не сожжем, то нам конец обоим. Она тебя из-под земли достанет, а меня убьет прямо тут. Думай!

Но он не думает. Он тупо смотрит на свою невесту. И правда, есть на что посмотреть. Зелень проступает все сильнее, перетекает на кожу. Левая сторона ее тела опадает, оседает ткань рубашки, обрисовывая открытые ребра.

Ну где? Где она может хранить нитку? Где-то очень близко, прям постоянно с собой она должна ее носить, но в надежном месте. Где?

Я смотрю за зеленеющие сквозь белую рубашку ребра, и меня наконец осеняет.

- Рубашку ей расстегни, я не могу.

Но Максим стоит как зачарованный, переводит заторможенный взгляд на меня.

- Быстрее! – ору я. – Или оба умрем! Я не смогу, руки не слушаются!

И он меня слышит. Опускается рядом со своей невестой, трясущимися руками принимается расстегивать жемчужные пуговички. Сколько их там на этой рубашке? Штук двадцать?

- Рви! Быстро! – командую я. Только так, ором, до него доходит.

Рассыпались, защелкали по комнате пуговички.

- Не стесняйся, все свои, - попыталась схохмить я хриплым надорванным голосом, но не вышло. Рубашка открыла дыру в груди с ребрами и с маленьким серым комком сердца. Максим застыл, видимо, снова не мог отвести взгляда.

- Отойди, - сказала я. Мимо.

- Отойди оттуда!

На крик он среагировал и действительно уже сделал полшага назад. Немного не успел.

Нежить схватила его за ногу чуть ниже колена. Зажглись болотные глаза.

- Ум-ри за ме-няа-а-а, - заныла она, - ум-рии, пожаа-а-лей.

Сука. Пожалеть ее еще. Сейчас.

И я, превозмогая боль, головокружение и жуткую тошноту, рывком подтащила свое тело к ней, сунула руку прямо в ее грудь. Холодный комок мышц, это всего лишь мышцы, это просто старое мясо… И да! Нитка! Я дернула за нее изо всех своих оставшихся сил.

Мне повезло. Я угадала. Нежить носила гарант своего договора ближе некуда – прямо за своим сгнившим сердцем.

Порвать веревку было несложно. Сколько уж ей лет стукнуло! Правда, сжечь все равно потом надо, в таких древних заговорах только огонь уничтожает все без следа.

Белая рука бессильно упала на пол. Тело сжалось, скукожилось, блеснули ненавистью напоследок глаза.

- Я тебя проклинаю, - прошипела она из последних сил, - сердцем моим мёрт…

Договорить она не успела. В изнанке я видела, как опадает куда-то в небытие печать ее договора.

Стало тихо. Слышно было, как работает кондиционер и едва-едва шуршит холодильник на кухне.

- Это… все? – спустя минуту спросил Максим.

- Да, все. Обезбола принести, - просипела я.

Багровые тени из изнанки были уже так близко, что я могла разглядеть их темные спирали. Ну что ж. Я успела. Поздравьте меня.

Или не поздравляйте.

Мне, скорее всего, недолго осталось. В ушах звенело настойчивое «ц-ц-ц». Совсем скоро я ухну с головой в проклятие, которое мне любезно передал дядя Коля. Выберусь ли? Не знаю. Мне и так до сих пор везло быть живой.

Я сидела на полу, прислонившись к стене, и грустила. Пыталась потерять сознание от боли, но не вышло. На кухне ронял посуду Максим. Неудивительно, что у него сегодня кривые руки. Лишь бы не свихнулся от увиденного. Не каждый день твоя невеста сначала хочет тебя убить, а потом обращается в жуткую тварь с гнилым сердцем.

- Эй, вот, выпей, - сказал он, протянул мне чуть ли горсть таблеток и стакан воды. – Надо промыть раны и наложить повязку, и ожог обработать было бы не плохо. Пошли в ванную. Я врач, у меня все нужное есть.

Он дождался, пока я съем таблетки, подхватил меня за ту руку, которая не была пробита когтями, и потащил в сторону ванны. Ноги разъезжались, в глазах плыло, боль захлестывала все сильнее и сильнее.

- Потерпи, сейчас.

От его рук по телу бежал жар. Это был хороший жар, как в русской бане, когда только заходишь туда и садишься на горячую лавку. Ощущения были потрясающими. Но долго наслаждаться не получилось.

Где-то в спине обдало уже знакомым холодом.

- Посмотри, что на спине, быстрее! Под лопаткой, правой!

- А…

- Задери кофту! Ну! Видишь там пятно?! На жука похоже?

- Д…да… …! Оно шевелится! Твою …!

- Быстро, накрой ладонью. Прямо сейчас!

Его рука послушно коснулась моей спины, и жар от его ладони мгновенно растопил холод.

- Пятно… Нету его, - ошалело сказал он, разглядывая мою спину.

- Так, отменяется спасение. Иди отсюда, да побыстрей. За мной скоро придут, убежать я уже никак не смогу. Давай, вот сюда меня посади и сваливай, а то и тебе достанется. Если разглядят, кто ты такой, я тебе не завидую.

- Придут… такие же?

Он кивнул головой в сторону спальни, где ссыхалось тело его давно мертвой невесты.

- Похуже, - призналась я.

- Ясно.

Он посадил меня у стены, быстро метнулся в ванную, потом на кухню. Вещи собирает? Правильно делает.

Я, наверное, ненадолго выключилась. Очнулась я оттого, что меня пытаются поднять.

- Эй, давай, пошли.

- Куда?

- Ко мне поедем в приемное. Тебя шить надо. Заодно расскажешь мне, какого … и … тут творится.

От его рук снова пробежало приятное нежное тепло. Наверное, я бы смогла уговорить его уйти, но не стала. Во-первых, сил не было. Во-вторых, сил не было совсем. И я покорилась судьбе.

Если он меня вывезет до того, как до меня доберутся, то шанс у меня есть. Кроо-о-ошечный, но есть. Этот парень все же талисман, защитный оберег. Пока он со мной, никто не заподозрит во мне ведьму. Ну, я надеюсь на это. Ведь амулет так и должен работать. Должен же?

- Готова? Поехали.

И мы поехали. Сначала на лифте. Потом на машине.

Нам повезло. Никакого хвоста за нами не было.

Ну, по крайней мере, я так думала. И заблуждалась, конечно. К счастью, глаза, которые следили за мной в этот раз, не обладали яркой радужкой и четким контуром вокруг нее.

Глава 33

- Ирина Сергеевна, тут…

- Что?

Тон Ирины Сергеевны Пономаревой вымораживал во всех смыслах.

- Новости от заказчика. Награда утраивается. И вот еще. Персонально для вас пожелание, - сказала Аллочка немножко севшим голосом.

Да. Так и было написано. «Персональное пожелание для Ирины Сергеевны Пономаревой».

«У ясноглазых – ясный взор. Но с годами пелена тьмы застилает их глаза, и орлица превращается в слепую голубку. Что будет, если голубке подарить орлиный взор? Останется ли она жалким голубем или снова будет парить в вышине?

На этот вопрос я предлагаю вам найти ответ самостоятельно, пока вы ищете ведьму. А средства для того, чтобы орлица никогда не познала серость жизни обычного голубя, у меня есть. Поспешите. У вас осталось 104 часа до того момента, как периамм будет создан и доставлен мне моим посыльным. По истечении последней минуты контракт будет аннулирован.

Помните, что даже самая лучшая голубка не сможет усидеть на высокой ветке, если у нее не будет орлиных глаз.

Желаю успеха в вашем непростом деле».

Тон письма был несколько угрожающим, а Ирина Сергеевна не терпела, если ей угрожали. Еще ее бесило, что заказчик знает о том, что она теряет зрение.

- Ты так и не узнала, кто..? – процедила она.

- Есть несколько предположений, - осторожно сказала Аллочка. – Ну, по крайней мере, было. Сейчас даже и не знаю. Ни у кого из наших столько золота нет. Если только Старцев… Но это вряд ли. Тут явно высшая лига замешана, а какая – не понимаю.

- Старцев, Старцев… Ну… Стой! Алла! Посмотри, а что будет через сто четыре часа? Может, что-то по дате поймем, по времени? Погоняй онейро и ведов, пусть соображают.

- Сделаю.

Ирина Сергеевна задумчиво посмотрела в окно машины.

Пора белых ночей. Пора особая, когда истончается граница мрака и света, а порой и сливается вовсе. В это серое время многое происходит с миром иных. У многих обостряется дар, рвется наружу, у других – наоборот, теряется, путается. Это пора пророчеств, откровений, волшебства, если угодно. Только вот веры этому волшебству немного. Когда белые ночи заканчиваются, границы снова приходят в исходное состояние, и тогда то, что напророчили и наколдовали, становится таким же зыбким и неясным, как питерский рассвет в конце июня. Это верно почти для всего. Но есть исключения.

Питер для иных немного предпочтительнее, чем Москва или другой миллионник. Тут особая атмосфера, в том числе и из-за белых ночей, но это не главное. Город – энергетический пласт, и на нем хорошо стоится всем, кто обладает хоть капелькой дара. Правда, для обычных людей этот пласт часто вреден. Примерно как штамм мутировавшего гриппа. Кто-то переболеет, а кто-то с осложнениями свалится.

Для Ирины Сергеевны питерский воздух был особенным. Тут она всегда ощущала себя могущественнее, чем где бы то ни было. Мир контуров был тут особенно послушен, податлив, как нежный котенок. Но, увы, не в пору белых ночей. Не для Ирины Сергеевны.

Контуры в это время блекли, сливались в марево. Какие-то полыхали сильнее, какие-то вовсе вдавливались в границы тела. С ними творилось невесть что.

Это было одной из причин того, что молодую ведьму не заметили. Руна на кости полярника, которую помолодевший дядя Коля дал Ирине Сергеевне после подписания договора, потянула в сторону дома на Новосмоленской набережной. Тянула, тянула, а потом – р-раз – и пропала. Оборвалась.

«Сгорела руночка. Ирка от меня теперича не отвяжется», - с тяжким вздохом подумал дядя Коля, прикладывая ко лбу мокрое полотенце. Такие вещи он еще чувствовал даже на расстоянии, находясь в своем логове.

«Руночка» и впрямь сгорела после прикосновения Максима. От его огня притухли ведьминские контуры, поблекли, стали едва различимыми. Кто бы ее теперь разглядел? Обычная иная, не больше. Ирина Сергеевна вот не разглядела. И никто из ее иных не разглядел. Ждали-то четкие двухметровые контуры, а не тонкую полоску неизвестно чего.

Жаль.

- Алла! На проклятия меня проверь. На сглаз, ну на все, сама знаешь. Что-то мне подозрительно с этим делом не везет.

- Да, Ирина Сергеевна, - кивнула Аллочка и открыла свою сумочку.

Корень лопуха, топленый воск, иголки-булавки, кожаные мешочки, накрепко перевязанные, чтобы не дай бог ничего из них не выпало, какие-то странные железки, ветки ивы, пакетики, подписанные маркером, карты Таро… Их-то Аллочка и искала.

- Годится?

- Давай. Но сначала на всякий случай еще воском проверь.

Воск – способ старинный, верный, показывает мало, зато наверняка. Вот и сейчас застывшая в воде восковая фигурка особого воздействия не показала. А вот Таро были более конкретны.

Аллочка мягко огладила толстую колоду, провела пальцами по черным рубашкам. Таро любили прикосновения, но энергию тянули будь здоров. Хорошо, что у контурниц ее хватает.

Большие карты с черными рубашками легли одна над другой, и сразу стало чуть холоднее. Аллочка нахмурилась, разглядывая расклад.

- На вас ничья злая воля не нацелена, это точно. Но вот… 4 мечей, 5 пентаклей… Воздействие есть. Скорей, на легкую неудачу. Сейчас почищу…

Аллочка засуетилась, высыпала на ладонь из одного пакетика мак, из другого – соль. Смешала острой черной палочкой из дерева, что-то зашептала.

Ирина Сергеевна подняла брови.

- И кто это решился? Все мои талисманы пробил.

И правда, кто? На дядю Колю не похоже. Этот бы, если захотел, уже такие руны бы использовал, что мало бы не показалось. На Алима? Пф. Чушь. А кто еще?

- Аллочка, снимай воздействие, и едем домой. Отдыхать.

- Распоряжения?

- Да все такие же. Только награду за девку еще увеличь. Ни к чему мелочиться. И Старцева пробей как следует. И талисманы обнови. Эти дрянь.

Аллочка послушно кивнула, хотя талисманы Ирины Сергеевны дрянью не были. Мощные, отводящие любой негатив, любой сглаз. Кто-то их пробил, да так легко, умело. Незаметно. И еще мягко, без негатива. Скорей, воздействие это было даже не во вред. Может, девушку отмаливают? Хорошо, если так.

Улыбнувшись, Аллочка поспешила выполнять распоряжения своей начальницы.

Глава 34

Илья Константинович дул кофе из выпендрежной чашечки с тонкой костяной ручкой. К кофе у него был турецкий кунжутный бублик и варенье из апельсиновых корочек. Илье Константиновичу, или просто Ильке, очень нравилось такое позерство. Он вообще любил поесть вкусно, а главное – красиво. Эстетика для него была не менее важна, чем вкус.

Перед ним лежала красная пряжа, перевитая с белым. Одной рукой Илька ловко крутил на пряже узелки, другой – подносил ко рту то чашечку с кофе, то липкую сладкую булку.

- На удачу друзьям, на неудачу – врагам, - бормотал Илька на каждый узелок.

Палец, который ловко выкручивал узелки, был порозовевший, с багровой полоской на подушечке от ниток. Видимо, уже не первый час крутил. Пряжа, вся в узелках, грудой лежала на полу.

«Потом свитер свяжу, - лениво думал Илька, - или два. Может, еще на носки останется». Он был хозяйственным человеком, к тому же пряжа была особая, заговоренная. Такую даже после использования не выкидывают.

В прихожей послышался шум. Опять кто-то из иных пришел. Шуршит чем-то в темноте, буянит.

Леха Леший, едва разувшись, зашел на кухню коммуналки. Сунул в рот сразу половину бублика. Рот от этого растянулся, как гуттаперчевый. Получилась дурацкая улыбка.

- Думаешь, поможет? – спросил Леха, кивая на пряжу.

- Поможет, конечно, - сказал Илька, навязывая узелок за узелком. – Я ж добра желаю, а это дело такое, всегда окупается.

- Ну-ну.

Леха Леший никогда не здоровался и не прощался. Ему было не то что б лень, но он не видел в этом особого практического смысла. «Базаров!» - порой называл его Илька, но Леха смутно представлял, кто такой Базаров, и потому не обижался.

Леха Леший постоял, посмотрел на Илькину работу, почесал заросшую голову.

- Ладно, есть еще у тя нитка?..

- Руки помой и садись, - спокойно ответил Илька и положил на край стола еще один моток пряжи.

- А чего их мыть? Чистые же?

Леха покрутил руками перед Илькой. Руки Лехи Лешего были коричневыми от впитавшейся в них хвойной смолы, сажи и загара. Где он этот загар ловил в темных карельских лесах – загадка.

- Полотенце справа не трогай, синее бери, - сказал на это Илька. На него где сядешь, там и слезешь. Лехе пришлось топать в ванную, недовольно гудеть там краном и заодно умывать лицо – в зеркале отражался чумазый обросший чуть ли не медведь с полосой грязи на лбу.

- Что-то ты быстро в этот раз из лесов вернулся, - сказал Илька, заваривая Лехе кофе. – Дня три прошло? Четыре?

- Да… Что-то тянет сюда. Снится всякое.

Леха потер лоб. Нахмурился, взял в руки пряжу. Крутить узелки так же ловко, как у Ильки, у него пока не выходило.

- И что снится?

Леха неопределенно дернул плечом.

Илька кивнул. В душу он ни к кому никогда не лез. Такой уж был у него принцип.

- Койка в первой комнате твоя, пусто пока. Народ на белые ночи поразъехался кто куда.

- Понял. Чего там эта? Ведьма твоя? Живая?

Илька вздохнул. Его грызла совесть. Он жалел, что выставил девчонку на улицу, но умом понимал, что иначе было нельзя. Она не единственная, кому в этом городе нужно пристанище. А если его раскроют, то никогда уже не отвяжутся. А если не отвяжутся, то и жить ему останется недолго. Да и им тоже.

- Живая. Надеюсь, справится. Она сильная, упрямая и везучая. Глупая, правда.

- А кто был умным в девятнадцать-двадцать? Ты, что ли?

Леший хохотнул. Илька его веселье не разделял. Ему не хотелось вспоминать прошлое.

- Да… Да не так! Смотри!

Илька отобрал у Лехи пряжу и медленно накрутил нитку на палец.

- Вот, видишь? В узелок сворачивай, наговори теперь на него. Удачи пожелай тому, для кого крутил.

- Удачи желаю, - пробубнил Леха куда-то в пальцы и снова запутался в нитке.

Было забавно смотреть, как один здоровый заросший мужик крутит на палец ниточку, пыхтит, потеет, а второй с буддистским спокойствием его поправляет.

- Она хоть из города утекла?

Илька мотнул головой. Он чувствовал ее в черте города. Если бы она была в лесах, он бы не ощущал ее энергию.

- Жалко. Она мне… ну… снилась тут… вчера.

Илька вскинул на Леху глаза. Взгляд у него стал острым, жестким. Черты лица стали четче, даже злее.

- И?

- Что-то изменится. Очень сильно. А что – непонятно. Что-то с ней связано будет, что-то темное. Зло какое-то…

- …, - ругнулся Илька. Щелкнул пальцем по чашечке с остывшим кофе. – Так и знал. Что-то еще есть?

- Нет. В леса пока не вернусь. Посмотрю. Сейчас белые ночи, может, увижу больше.

- Я тебе чая своего заварю. Поможет.

Леха кивнул. Илькин чай – хорошая штука. И правда помогает увидеть чуть больше. А уж что там намешано, лучше не спрашивать.

Леха Леший – сильный онейромант. Он об этом не распространяется, но во снах он видит суть вещей. Если Леха увидел зло, значит, будет зло.

Нехорошее предчувствие закислило в горле. Пусть Леха посмотрит еще, с чаем. Может, даже окурить его во сне попробовать, и окна открыть. Воздух белых ночей все-таки. Для онейромантов пора белых ночей, в отличие от контурниц, полезна.

- А что за зло? – попытался узнать чуть больше Илька, но Леха не ответил, только снова дернул здоровенным плечом. Ну и ладно.

- На удачу друзьям, на неудачу врагам, - пробормотал Илька на очередной узелок. И еще вложил сверху немного энергии. Своей собственной. Пусть будет, да?

«На удачу друзьям, на неудачу врагам», - отдавалось эхо его голоса в изнанке и неслось сквозь стены домов, сквозь стволы городских тополей, троллейбусные ветки и вывески магазинов. Неслось, чтобы одной молодой и очень глупой ведьме хотя бы еще чуточку повезло.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Вторая часть появится уже сегодня, но после ознакомительного фрагмента будет платной на ли т р ес.