Ведьмак. Пепел и нимфа. Вторая часть

Глава 1 Ночь, которую невозможно забыть

Глубокая веленская ночь дышала сыростью и мертвенным холодом. Огромная полная луна висела прямо над кронами изуродованных ив, пробивалась сквозь тёмные облака, заливая заброшенный хутор бледным, белым светом. В этом призрачном сиянии луна светила ярче звезд, выхватывая из темноты силуэт покосившейся избы и массивный, полуразрушенный деревянный амбар на краю просеки.

На самой середине лужайки, спиной к лесу, стояла девица. Её тонкая фигура в легком полупрозрачном платье казалась сотканной из речного тумана. Она мерно покачивалась из стороны в сторону, а длинные темные волосы шевелились от ветра.

А позади неё, у самой кромки леса, тенью замер ведьмак.

Эксель стоял, слегка расставив ноги, удерживая рукоять серебряного клинка. Сталь тускло поблескивала от жирного слоя масла против вампиров. На бледном, покрытом боевыми шрамами лице ведьмака застыла ледяная мина. Янтарные кошачьи зрачки сузились, внимательно следя движение цели. Кровь в его венах тяжело, болезненно пульсировала от принятой «Черной Крови» — мутагенный яд-эликсир проступил на шее и лице уродливой сеткой потемневших сосудов, очерняя зрачки его глаз.

Девица резко замерла.

Она медленно обернулась через плечо. Из-под темных локонов показалось фарфоровое, неестественно красивое лицо с расширенными, голодными черными глазами. Брукса хищно оскалилась, обнажая острые клыки.

Одним мягким, плавным движением она сбросила с себя платье, оставаясь полностью обнаженной в лунном свете. В ту же секунду её нагой силуэт бесшумно испарился в воздухе, обратившись в едва заметное марево. Тварь молниеносно пронеслась мимо ведьмака, обдав его ледяным потоком воздуха, и унеслась в глубь темного открытого зёва старого сарая.

Эксель не колебался. Перехватив получше меч, он шагнул следом за ней — прямо под прогнившие, пахнущие вековой пылью своды заброшенного амбара.

Внутри амбара было темно и просторно. Эксель медленно шел вперед, вслушиваясь в мертвую тишину. Медальон на груди яростно забился о доспех, предупреждая об опасности. Ведьмак нащупал на поясе бомбу и резко швырнул ее в потолок здания. Оглушительный хлопок разорвал полумрак, и облако «Звездной пыли» серебристым туманом осело на поверхности и воздухе. В мерцающем облаке мгновенно проявился нагой, упругий силуэт бруксы.

Эксель сделал выпад и нанес размашистый удар серебряным клинком. К удивлению ведьмака, тварь с металлическим звоном заблокировала лезвие голой рукой. Он замахнулся снова, но вампирша с невероятной гибкостью выгнулась назад, пропуская сталь в волоске от груди. Ведьмак бил еще и еще, закручивая быстрые серии ударов, но брукса каждый раз ускользала, словно сотканная из дыма.

Вдруг марево рассеялось. Тварь полностью вернула себе видимый облик и наотмашь полоснула когтями Экселя по лицу. Ведьмак отшатнулся, серебряный меч с грохотом вылетел из его руки. Не давая ему опомниться, вампирша рванулась вперед и с чудовищной силой швырнула мужчину в опорный деревянный столб. Сарай хрустнул. Эксель мешком рухнул на землю в солому.

Голова раскалывалась, ведьмак с трудом пытался подняться, когда брукса навалилась сверху. Острые клыки с ходу впились в его шею. Пронзительная боль в шее ведьмака разрывала его.

Тварь жадно сделала несколько глубоких глотков. Она отпустила его, впитывая вкус крова, пока ведьмак отполз чуть назад. Собираясь добить жертву, брукса внезапно почувствовала, её тело судорожно свело. Вампирша захлебнулась собственной кровью и дико закричала от невыносимой боли — принятый ведьмаком эликсир «Черная кровь» превратил его кровь в смертоносный яд Из её рта пошли такие же черные вены как у ведьмака. Бестия попыталась яростно прыгнуть на него снова, но Эксель вскинул руку и в упор ударил Знаком Аард. Синеватая кинетическая волна сдула вампиршу, швырнув ее в дальний конец амбара.

Перекатившись, ведьмак пальцами нащупал рукоять своего меча. Брукса, кашляя черной жижей, снова бросилась в атаку. Эксель встретил ее резким пируэтом: серебряное лезвие со свистом отрубило тваре руку, а в следующее мгновение ведьмак тяжелой стальной гардой нанес размашистый удар ей по лицу.

Истекая кровью, вампирша рванулась к выходу, пытаясь спастись, но яд Черной крови уже парализовал ее мышцы. Она спотыкаясь выбежала на улицу, рухнула на живот прямо в заиндевевшую траву и на глазах начала терять вампирский облик, снова превращаясь в бледную, беззащитную девицу.

Эксель, тяжело дыша и зажимая рваные раны на лице и шее, вышел на крыльцо. Силы стремительно покидали его. Споткнувшись о порог, ведьмак без сил повалился на холодный наст прямо рядом с умирающей бестией.

Треск прогоревшего соснового полена в очаге Каэр Морхена прозвучал как приглушенный отголосок того далекого веленского взрыва.

Эксель замолчал, медленно опуская железную кружку на дубовый стол. На его бледном лице, прямо поверх старых шрамов, уродливо багровели совсем свежие, едва затянувшиеся следы от когтей бруксы. На шее, прямо над ключицей, темнел глубокий, рваный след от укуса вампирши.

Глисса, сидевшая рядом с ним на лавке, тихо и жалобно булькнула. Её изумрудное, полупрозрачное тело пульсировало мягким, тревожным зеленым свечением. Из-под рукавов огромной рубашки высунулись её прохладные, упругие водяные пальцы — она осторожно, едва дыша, коснулась шеи Экселя. Тонкие струйки её чистой, целительной лимфы мягко впитывались в его поврежденную кожу, снимая остатки вампирского воспаления.

— Чудом выжил, Эксель, — Геральт из Ривии, сидевший напротив у огня, хмуро покачал седой головой и бросил на стол нож, которым лениво строгал деревянный колышек. — «Черная Кровь» — хороший эликсир, но если бы ты опоздал с Аардом хоть на секунду, эта сука просто вырвала бы тебе гортань вместе с остатками эликсира. В одиночку ходить на бруксу в веленских топях — это чистокровное самоубийство. На вампиров идут либо парами, либо опытные ведьмаки.

— Я знал, на что шел, Геральт, — хрипло отозвался Эксель, позволяя Глиссе лечить свою шею. Его янтарные глаза тускло отражали пламя камина. — Контракт висел на доске в городских кварталах Новиграда слишком долго. Староста хутора отдал за голову твари приличные деньги. Крестьяне подобрали меня на рассвете, когда я уже замерзал на насте рядом с её трупом. Отпоили козьим молоком и довезли до новиградских медиков.

Ламберт, лениво вытянувший ноги к огню, цинично хмыкнул, крутя в руках пустую оловянную кружку.

— Крестьяне, молоко... Идиллия, холера её дери, — проворчал молодой Волк, косо зыркнув на Грифона. — Ты лучше скажи, с каких пор Школа Грифона стала верить в пророчества дохлых вампиров? Ты упомянул, что когда эта тварь пила твою кровь, её ментальные мозги закоротило от яда. И что она тебе нашептала перед тем, как сдохнуть на траве?

Эксель на секунду замер. Воспоминание о тех предсмертных секундах бруксы до сих пор жгло его разум сильнее, чем когти бестии.

— Её разум плавился от Черной Крови, — тихо, с трудом подбирая слова, ответил Эксель. Его голос прозвучал глухо и тяжело. — Но перед тем, как окончательно превратиться в человека, она вцепилась мне в плечи и прошипела... Она сказала, что на полыхающем Юге, среди грязных болот Велена, прямо сейчас ходит чародейка-целительница. И что её родная, еще не измененная мутациями кровь пахнет точно так же, как пахла моя до того, как война уничтожила мою семью.

В главном зале цитадели мгновенно воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Даже старый Весемир, возившийся у алхимического горна, замер с пузатой ретортой в руках, удивленно приподняв седые брови.

Геральт медленно выпрямился на лавке, и его кошачьи зрачки хищно сузились.

— Кровные узы, — негромко, со всей серьезностью обронил Белый Волк. — У тебя есть сестра, Эксель? Родная?

— Была, Геральт. Была, — Эксель резко, с силой зажмурился, и на его скулах заиграли желваки. Прошлое тяжелым молотом ударило по подкошенным нервам. — Война забрала у нас всё. Отец-реданец сгинул на фронте в первых же сражениях. Мать была нильфгаардкой... Когда в наш дом ворвались мародеры, они хотели изнасиловать её. Мама успела схватить кухонный нож и зарезала одного ублюдка на месте, но остальные... остальные её за это хладнокровно убили. Нас с Марианой судьба бросила на произвол судьбы в Континент. Нас забрали ведьмаки Школы Грифона. А потом...

Эксель тяжело сглотнул, уставившись в полыхающий огонь очага остекленевшим взглядом.

— Брукса солгала. Либо её разум просто бредил перед смертью. Я не верю ей, — хрипло, сорвавшись на шепот, отчеканил Эксель. — Это невозможно. Я своими собственными глазами видел, как Каэр Серен уходил под лед. Я видел, как колоссальная, безжалостная лавина из-за ложи чародеек с корнем вырывала вековые сосны и хоронила под собой нашу Школу. Мариана была там, в цитадели. Она погибла под тоннами этого проклятого снега вместе со всеми наставниками и учениками Грифона. Я выжил один. Сестра мертва уже много лет, и никакая веленская магия не вернет её из ледяной могилы.

Глисса над его ухом испуганно и нежно пискнула. Её ментальный голос взволнованной, сострадательной волной прошелестел в разуме Экселя, пока её изумрудное тело прижималось к его напряженному плечу: «Сильный мужчина... Глисса чувствует твою страшную, черную боль. Не плачь сердцем. Моя плоть помнит Велен... Там сейчас очень много дыма и злых железных людей. Но Исток никогда не врет. Если её кровь зовет сквозь землю... мы должны проверить?»

Эксель ничего не ответил, лишь крепче прижал к себе прохладную, упругую руку своей нимфы. Он не верил в чудеса Большака, но шпионские нити судьбы уже затягивались в узел, заставляя замерзший Север и полыхающий Юг готовить брату и сестре новую, неизбежную встречу на дорогах Континента.

Тяжелая дубовая дверь главного зала Каэр Морхена со скрипом приоткрылась, впустив в замок резкий порыв морозного ветра. Но вместе с холодом Синих гор по залу мгновенно растёкся другой, слишком знакомый ведьмакам аромат — сладкой сирени и крыжовника.

На пороге стояла женщина, закутанная в тяжелый плащ, отороченный черным мехом. Она легким движением скинула капюшон, и по её плечам рассыпались каскады иссиня-черных кудрей. Йеннифэр из Венгерберга окинула похмельную ведьмачью компанию холодным, пронзительным взглядом своих фиалковых глаз. Её фарфоровое лицо не выражало ничего, кроме легкого презрения, а на безупречной шее тускло поблескивал серебряный обсидиановый медальон, усыпанный алмазами.

— Вижу, зима в глуши окончательно превратила вас в лесных дикарей, — её бархатный голос прозвучал обманчиво мягко, но в нем отчетливо звенели ледяные нотки чародейки из Ложи. — Геральт, у нас мало времени. Радовид лютует на Востоке, Нильфгаард давит, а ты продолжаешь пить каэдвенский самогон в компании... этого отребья.

Йеннифэр сделала шаг вперед, и её шпильки щелкнули по гранитному полу. Её взгляд мгновенно приковался к лавке, где сидел Эксель, и к изумрудной, полупрозрачной Глиссе, которая испуганно прижалась к его плечу, задрожав всем телом от чуждой, тяжелой магии.

Отношения между Последним Грифоном и ведьмой из Венгерберга всегда были натянуты до предела, словно тетива нильфгаардского лука. Эксель медленно поднялся с лавки, не обращая внимания на боль в шее. Его янтарные кошачьи зрачки сузились до шпионских щелей, уставившись прямо в фиалковые глаза чародейки. Воздух между ними буквально заискрил от обоюдной ненависти.

— Ты зря пришла сюда, Йеннифэр, — хрипло, со свистом выдавил Эксель, преграждая ей путь к Глиссе своей широкой спиной. Его правая рука инстинктивно легла на рукоять серебряного меча. — В Каэр Морхене ведьмакам Грифона не рады змеям из Ложи. Десять лет прошло... Десять долгих лет, как Каэр Серен ушел под лед. И ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

Йеннифэр остановилась в паре шагов от него, высокомерно вздернув подбородок. На её пухлых губах заиграла хищная, зловещая ухмылка.

— Всё еще бредишь старыми шрамами, Последний Грифон? — шёпотом отозвалась она, и вокруг её тонких пальцев в черных перчатках закружились едва заметные фиолетовые искры магии. — Думаешь, лавина в Синих горах была делом рук природы? Ложа чародеек всегда смотрела на шаг вперед. Ваша Школа собирала слишком много тайн Истока, Эксель. Вы были опасными фанатиками, возомнившими себя тактическими хозяевами магии Континента. И если Филиппа решила, что Грифонам пора освободить Большак... то снег просто сделал свою шпионскую работу.

— Ах ты сука... — Ламберт у огня резко вскочил, опрокинув табурет, а Геральт хмуро шагнул между Йеннифэр и Экселем, выставив ладонь вперед.

— Хватит! Оба! — рявкнул Белый Волк, его голос громом раскатился под сводами замка. — Йен, замолчи. Эксель, опусти руку. Мы не будем резать друг друга из-за призраков прошлого у этого очага.

Но Эксель даже не шелохнулся. Он смотрел на Йеннифэр со всей накопленной за десять лет глухой, первобытной яростью ведьмака, выжившего в ледяном аду. Слова чародейки, подлившие масла в огонь после предсмертного пророчества бруксы, окончательно завязали шпионский узел в его голове. Если Ложа чародеек причастна к гибели Каэр Серен, значит, его сестра Мариана могла спастись через порталы или шпионские каналы ведьм! Кровные узы были живы. И теперь, глядя в холодные фиалковые глаза Йеннифэр, Последний Грифон окончательно понял: его Большак весной начнется с полыхающего Юга, и он перевернет весь Велен, чтобы сорвать маски с коварных чародеек и вырвать свою сестру из их грязных геополитических игр.

Глава 2 Эхо веленских болот

Глухие залипьевские топи встретили отступающий отряд «Синих Полосок» удушливым запахом гнилой воды, прелой осоки и ледяным предрассветным туманом. Взрыв с полдюжины бочек с ковирской селитрой остался далеко позади, освещая южный горизонт далеким багровым заревом, но паника среди нильфгаардцев не могла длиться вечно. Имперские конные отряды разведки из Вердена уже вышли на след партизан, заставляя темерцев уходить всё глубже в топкую, непролазную чащу.

Мариана тяжело дышала, утопая почти по колено в грязной жиже. Тяжелая медицинская сумка больно била её по бедру, а пальцы, испачканные в болотной тине и засохшей крови, мелко дрожали от усталости.

— Привал! Полминуты, не больше! — хриплый, злой голос Вернона Роше заставил отряд замереть под сенью покрученных, мшистых берез.

Командир «Синих Полосок» тяжело опустился на поваленный ствол дерева, не выпуская из рук обнаженный тесак. Его шаперон был насквозь пропитан едким пороховым дымом, а лицо осунулось от бессонной ночи. Рядом Бьянка поспешно пересчитывала оставшиеся в колчанах стрелы, хмуро поглядывая на лесную просеку.

На сырой мох, глухо стоная, повалился Лешек — тот самый молодой солдат, из-за неосторожного свистка которого партизанам пришлось принимать открытый бой у частокола. Его левое бедро было насквозь прошито граненым имперским арбалетным болтом. Из рваной раны, заливая сукно штанов, толчками шла кровь. Парень был бледен как смерть и уже едва держался в сознании.

— Мариана... — сквозь зубы процедила Бьянка, кивая на раненого. — Делай что лучше всего умеешь, и быстро. Если начнется гангрена, нам придется бросить его на этих болотах. Черные наступают нам на пятки.

Чародейка-целительница без лишних слов упала на колени прямо в грязный наст рядом с парнем. Одним резким движением она рванула подол его куртки, обнажая сочащуюся кровью дыру. Мариана судорожно запустила руку в сумку, выуживая пучок горьких корней конины — сильного алхимического антисептика, способного остановить трупный яд и заражение в ране.

Но пальцы подводили её, сил обычного человеческого тела уже не хватало. Чтобы вытащить обломок стального болта и затянуть края раны до того, как парень изойдет кровью, ей требовалась магия. Мариана закрыла глаза, сделала глубокий вдох и на полную мощность открыла каналы своего Истока.

Воздух вокруг её ладоней мгновенно потеплел. Из её пальцев вырвались тонкие, мягкие серебристо-зеленые струи чистой целительной энергии, которые бережно опутали окровавленное бедро Лешека. Магия Истока начала потихоньку выталкивать стальной наконечник наружу, с тихим шипением затягивая разорванные сосуды и мышцы. Раненый партизан судорожно выдохнул и обмяк, погружаясь в спасительный сон.

И именно в эту секунду, когда магия Марианы открылась настежь среди веленской сырости, её разум внезапно, словно засосало куда-то.

Словно колоссальный грозовой поток энергии прошил её голову насквозь. Целительница резко вскрикнула, обрывая плетение заклинания, и схватилась за виски. Серебристый свет погас.

Перед её глазами покадрово пронеслись заснеженные, леденящие каменные своды далекого северного замка. Хмурое, бледное лицо мужчины со страшными шрамами, янтарные кошачьи зрачки, горящие дикой яростью, и удушливый запах сирени и крыжовника. Этот ментальный всплеск был настолько мощным, живым и осязаемым, что Мариана физически почувствовала, как по её позвоночнику пробежал мороз.

Это не был бред или усталость. Кровь внутри её собственного сердца дико, бешено забилась в ответ на этот далекий зов. Её погибший брат. Тот самый, которого она много лет считала заживо погребенным под тоннами снега в разрушенном Каэр Серен. Он был жив. Прямо сейчас его переполняла глухая, первобытная ярость, и его мысли сквозь тысячи миль Континента, преодолевая шпионские заслоны чародеек, намертво дотянулись до неё.

— Мариана! Холера тебя дери, что с тобой?! — Роше мгновенно оказался рядом, сильной рукой хватая чародейку за плечо и встряхивая. — Нас засекли?! Магический след?!

Мариана резко открыла глаза и чуть ли не вскочила. Её зрачки были расширены от неописуемого, потрясенного шока, а по бледной щеке скатилась одинокая слеза, смывая болотную грязь. Она перевела дыхание и, безумно посмотрев на сурового командира «Синих Полосок», тихо прошептала:

— Он жив... Роше, клянусь всеми богами, он жив. Мой брат... Эксель... И он на Севере.

Роше жестко перехватил Мариану за предплечье, его пальцы до боли впились в её кожу сквозь сукно плаща. На измотанном лице командира диверсантов не было ни капли сочувствия к её шпионским видениям. На войне призраки прошлого не имели тактического веса.

— Твой брат подождет, чародейка, — ледяным шепотом отчеканил Вернон Роше, силой заставляя её опустить голову ниже к сырому мху. — Если ты сейчас же не заглушишь свой Исток, нас всех похоронят в этих топях. Нас обнаружили.

Из густого болотного тумана, ломая хрупкий камыш, с глухим хлюпаньем выскочили трое имперских всадников на поджарых нильфгаардских конях. За их спинами, текучим легким шагом рассыпаясь по просеке, двигался штурмовой отряд легких стрелков Нильфгаарда в черных кожаных колетах. Свист тетивы разорвал мертвую тишину болот. Несколько легких стрел со звоном прошили ветви берез, одна из них насквозь пробила плечо партизана, тащившего спящего Лешека.

— Бьянка, держи левый фланг! Прикрываем раненых! — взревел Роше, вскакивая на ноги.

Командир «Синих Полосок» первым броском ринулся навстречу угрозе. Его тесак с мерзким хрустом вошел в незащищенное горло передового имперского стрелка. Бьянка, укрывшись за стволом гнилой ивы, с запредельной скоростью выпускала стрелу за стрелой, наглухо срезая нильфгаардцев, пытавшихся обойти их обоз с тыла. Партизаны, отстреливаясь из редких самострелов, судорожно волокли раненых парней вглубь глухой чащобы, оставляя на грязном насте багровые полосы крови.

Передовой имперский всадник, заметив бледную Мариану на коленях, с диким криком во весь голос пришпорил коня. Огромный черный скакун, вздымая тучи грязных брызг и торфа, понесся прямо на нее, а кавалерист уже заносил для рубящего удара тяжелый палаш.

Чародейка замерла. В её ушах всё еще стоял хриплый, далекий голос брата, а в венах закипала первобытная, неконтролируемая ярость Школы Грифона. Страх отступил, уступая место чистому, разрушительному безумию Истока.

Мариана дико вскрикнула, вскидывая обе ладони навстречу летящей лавине плоти и стали.

Колоссальная, невидимая волна чистой кинетической энергии со страшным, утробным гулом сорвалась с её пальцев. Воздух на просеке исказился, словно над костром. Тяжелый нильфгаардский скакун вместе со всем своим кавалерийским снаряжением и всадником буквально взлетел на воздух, оторвавшись от земли. Исполинскую тушу животного швырнуло назад на добрых пять метров, словно сухую ветку в шторм. С оглушительным, сокрушительным хрустом ломающихся костей и веток лошадь рухнула на обледенелую кочку, наглухо, со всего размаху придавив своим весом нильфгаардского кавалериста. Мужчина под конем успел лишь захлебнуться собственным криком, когда тяжелый вес животного раздавил его грудную клетку.

Остальные имперские стрелки на секунду онемели, тактически притормозив перед этой внезапной вспышкой магии Севера.

— Уходим! Живее! Скорей скорей скорей! — Роше, воспользовавшись секундным замешательством врага, схватил Мариану в охапку, буквально волоча её за собой сквозь кусты ежевики вслед за уходящим отрядом.

Бьянка пустила последнюю стрелу в туман, пресекая шпионские попытки выживших черных начать погоню, и «Синие Полоски» окончательно растворились в непролазных, зловещих глубинах веленских болот, унося с собой свои шрамы, раненых и великую тайну крови, которая только что связала замерзший Север и пылающий Юг Континента.

Тяжелые сапоги Вернона Роше глубоко увязали в торфяной жиже, но командир диверсантов продолжал мертвой хваткой тащить Мариану за собой, буквально проламывая телом густые заросли обледенелого камыша. Позади них, затягиваемый туманом, всё еще раздавался предсмертный, хриплый хрип нильфгаардского всадника, раздавленного собственным скакуном.

— Бьянка, уводи обоз к Черному броду! — на ходу бросил Роше, тяжело дыша и не оборачиваясь. — Живее, холера вас дери! Магический след этой девки сейчас горит на шпионских радарах черных чародеев как костер в безлунную ночь! Они стянут сюда все резервы!

Бьянка, тяжело хрипя, проскочила мимо них, на ходу подталкивая двух измотанных темерских партизан, которые тащили на носилках спящего под действием магии Лешека. Кровь раненого бойца, смешиваясь с грязной болотной водой, оставляла на бледном мху зловещий след. Отряд уходил вглубь болотной просеки, но туман вокруг них внезапно начал сгущаться, приобретая неестественный, серовато-желтый оттенок.

Мариана едва перебирала ногами. Силы стремительно покидали её тело. Этот яростный, неконтролируемый импульс Истока, которым она размазала кавалериста, осушил её до самого дна. Голова раскалывалась от дикой боли, а перед глазами всё еще прыгали неоновые фиолетовые искры, перемешиваясь с бледным лицом её брата Экселя. Кровь из носа чародейки тонкой струйкой бежала по верхней губе, капая на воротник плаща.

— Я... я больше не могу, Роше... — выдохнула Мариана, спотыкаясь о скрытый под водой корявый корень и едва не падая лицом в гнилую жижу. — Мой Исток... он пуст. Магия...Ыагр, пожирает меня изнутри.

— Будешь ползти на брюхе, целительница, но ты дойдешь до лагеря, — огрызнулся Роше, сильным рывком снова ставя её на ноги. Его суровое лицо, испачканное гарью и торфом, было безжалостным. — Нильфгаардцы не берут в плен темерских магов. Если они поймают тебя, Эмгыр заставит твой Исток служить Империи под шпионскими ошейниками, как они сделали со своими чародеями на Восточном фронте или сожгут. Ты этого хочешь?

Справа, из-за стены вековых, покрытых лишайником елей, внезапно выскочили еще двое легких имперских стрелков. Действуя без лишнего пафоса и криков, они вскинули короткие тисовые луки, целясь прямо в грудь командиру диверсантов.

Роше сработал на чистых, годами выжженных рефлексах карателя. Упав на одно колено, он резким движением снизу вверх швырнул свой тяжелый тесак. Широкое лезвие со свистом пробило кожаный колет передового стрелка, глубоко водя в грудную клетку. Имперец захлебнулся кровью и повалился в камыш. Второй стрелок успел спустить тетиву, но Бьянка, выскочившая из тумана, коротким и точным ударом кинжала в шею оборвала его шпионский выстрел. Выпущенная стрела ушла высоко в небо, срезав ветку березы.

— Нас прижали к Гнилой топи, командир, — тяжело дыша, шёпотом произнесла Бьянка, выдергивая кинжал из тела врага. Её пальцы были в крови. — Впереди Брод перекрыт завалом из старых бревен. Черные подготовились к нашей диверсии в Залипье. Инженеры Эмгыра не так глупы, как мы думали. Они просчитали наши пути отхода.

Роше выругался, вытирая рукавом окровавленный тесак, который он выдернул из груди мертвого нильфгаардца. Позади них, сквозь пелену тумана, уже отчетливо слышался лай шпионских гончих псов и мерный, пугающий топот копыт тяжелой кавалерии. Нильфгаардская штурмовая машина стягивала кольцо облавы вокруг «Синих Полосок», намереваясь наглухо закопать темерских партизан в веленской грязи.

Мариана, прислонившись спиной к склизкому стволу березы, судорожно ловила ртом холодный морозный воздух. Её пальцы нащупали в сумке остатки алхимических коней конины, но сейчас ей нужно было нечто большее, чем простые травы. Ей нужно было выжить, чтобы добраться до заснеженного Севера, увидеть своего брата Экселя, чей ментальный зов до сих пор намертво пульсировал в её израненном сердце.

Лай шпионских имперских гончих раздался совсем близко — псы чуяли запах свежей крови Лешека и Марианы. Из тумана выскочили первые тяжелые кавалеристы, их вороненые латы зловеще поблескивали, а длинные кавалерийские пики были нацелены точно в спину Роше. Брод был наглухо заблокирован завалом из вековых бревен. Бежать больше было некуда.

— Встать в круг! Спина к спине, стоять насмертб! — Вернон Роше дико оскалился, выставляя перед собой окровавленный тесак. Бьянка швырнула пустой лук под ноги и выхватила два длинных партизанских кинжала. Раненые парни, шатаясь, поднимали щиты. Это был их последний бой.

Мариана смотрела на летящую на них кавалерию Эмгыра через пелену собственной крови, застилавшей глаза. В её ушах всё еще эхом отзывался глухой, яростный рык брата Экселя у камина в Каэр Морхене. Она не могла умереть здесь. Не сейчас.

Чародейка-целительница рванулась вперед, в самый центр между завалом и наступающими нильфгаардцами. Рухнув на колени прямо в ледяную болотную жижу, она закричала — дико, гортанно, сдирая связки. Мариана не плела руны, у неё не было времени на ритуал. Она просто рванула свой Исток из самой глубины израненной души, превращая собственную кровь и жизненную силу в чистую пространственную энергию.

Воздух над Гнилой топью с оглушительным, оглушающим треском лопнул, словно сухой холст под ударом топора.

Прямо перед темерцами разверзлась колоссальная, рваная, бешено вращающаяся воронка нестабильного портала. Разлом ревел, испуская зловещие фиолетовые молнии и ядовитый запах озона. Ветер страшной силы мгновенно закружил обломки камыша, грязь и торф, затягивая всё внутрь. Нильфгаардские кони в ужасе взвились на дыбы, кавалеристы швыряли пики, пытаясь удержать обезумевших животных, но магия Истока уже вышла из-под тактического контроля чародейки.

— Роше! Все в портал! Живее! — из последних сил, захлебываясь кровью, крикнула Мариана.

Командир «Синих Полосок» оценил ситуацию за долю секунды. Схватив двоих парней, тащивших носилки с Лешеком, он с размаху толкнул их прямо в ревущую фиолетовую бездну. Бьянка, подхватив под руки ослабевшего бойца, прыгнула следом. Нестабильный разлом швырял и корежил пространство, готовый в любую покадровую секунду захлопнуться и перерубить пополам любого, кто замешкается.

Роше шпионским рывком подлетел к Мариане, которая уже фактически теряла сознание, падая лицом в болотный мох. Её ядро Истока внутри груди тускнело, пульсируя редкими, хрупкими вспышками. Вернон сгреб измотанную девушку в охапку, рванулся вперед и вместе с ней головой вперед бросился в гудящую, слепящую пустоту пространственного разлома.

Портал захлопнулся с сухим, хлестким хлопком, унося весь отряд «Синих Полосок» прочь из веленской ловушки и оставляя нильфгаардских кавалеристов ни с чем посреди пустых, безмолвных и залитых грязью болот Континента.

Глава 3 Кровь не замерзает

— Я мог прикончить тебя еще при нашей первой встрече в Повиссе, Йеннифэр. И поверь, прикончил бы очень сильно и быстро, если бы вовремя не узнал, что ты трахаешься с Геральтом.

Слова Экселя прозвучали в затихшем зале Каэр Морхена со скрежетом могильной плиты. Ведьмак Грифона даже не шелохнулся, по-прежнему удерживая руку на рукояти серебряного меча и буравя чародейку своими плоскими янтарными зрачками.

Йеннифэр лишь высокомерно вскинула бровь, хотя фиолетовые искры вокруг её тонких пальцев на секунду вспыхнули ярче, а в воздухе отчетливо потянуло резким запахом озона, перебивающим сирень и крыжовник.

— Ты слишком много на себя берешь, — ледяным шепотом отозвалась она, сузив фиалковые глаза. — Ты думаешь, что если твоя Школа Грифона баловалась книжками и Истоком, то ты сможешь потянуть бой с чародейкой из Ложи?

— Я знаю, что смогу, — хрипло, со всей безжалостностью грязного реализма перебил её Эксель, сделав полшага вперед. Тяжелая подошва его сапога глухо скрипнула по гранитной крошке. — И если бы я тогда это сделал, сейчас твоя бледная башка уже восемь лет как торчала бы на ржавой железной пике прямо посреди обледенелых руин моей Школы. Рядом с костями тех учеников, которых Филиппа и твои подружки чародейки похоронили под лавиной. Это единственное место, которого ты по-настоящему заслуживаешь.

— Эксель, холера тебя дери, остынь! — Геральт мгновенно вырос между ними, его широкая спина перекрыла Грифона, а ладонь Белого Волка жестко уперлась в грудную пластину доспеха Экселя. Серебряный медальон Волка на шее Ривийца бешено вибрировал. — Прекратите этот цирк. Йен, замолчи ради всех богов. Нам нужно думать о том, что происходит здесь и сей, а не мериться старыми обидами.

Глисса, всё еще сидевшая на лавке, испуганно всхлипнула в разуме Экселя, её изумрудная плоть пошла частой, вибрирующей рябью, а ядро внутри груди запульсировала паническим зеленым свечением. Она чувствовала, как ярость её сильного мужчины готова выплеснуться в открытую резню прямо здесь, у ведьмачьего очага.

Ламберт, стоявший чуть поодаль у стены, лишь удивлённо приподнял бровь, явно довольный и удивленный таким поворотом и тем, как Грифон знатно приструнил высокомерную чародейку из Венгерберга. Старый Весемир хмуро опустил голову, понимая, что прошлое уничтоженного Каэр Серен никогда не оставят Последнего Грифона в покое, и эта зима в Синих горах будет очень долгой для них всех.

Йеннифэр медленно перевела взгляд с Экселя на Геральта, проигнорировав выпад Грифона с безразличием истинной чародейки. Она изящным движением расстегнула серебряную пряжку плаща, позволяя дорогому черному сукну соскользнуть на деревянную лавку.

— Я приехала сюда не ради того, чтобы выслушивать бредни этого выжившего из ума, Геральт, — ровным, бархатным голосом произнесла она, поправляя обшлага своих шелковых перчаток. — У меня есть новости. Настоящие новости. Имперские ищейки засекли мощный магический выхлоп Истока в где-то Велене, а Дикая Охота уже рыщет у берегов Новиграда. Цири вернулась на Континент. Я нашла её след.

При упоминании имени Цири Геральт резко переменился в лице. Его иссеченная шрамами рука, секунду назад удерживавшая Экселя за доспех, заметно напряглась. Янтарные зрачки Белого Волка хищно сузились. Для него эта новость перевешивала всю геополитику Континента, вместе взятую.

— Где она, Йен? — глухо спросил беловолосый, делая шаг к чародейке.

— Точнее скажут только мегаскопы, когда я разверну здесь свою лабораторию, — Йеннифэр брезгливо оглядела закопченные, пахнущие перегаром и старым жиром стены главного зала. — Я планирую остаться в замке на пару недель. Мне нужно вычистить этот хлев, настроить магические фокусы и подготовить эликсиры для твоего путешествия на Юг. Но, как я вижу, у вас тут завелись... лишние гости.

Она выразительно, с явным отвращением посмотрела на Экселя и жмущуюся к нему Глиссу.

Эксель хмуро усмехнулся, медленно убирая руку с эфеса серебряного меча. Он прекрасно понимал, что Геральт сейчас сорвется с места и перевернет весь мир ради своей приемной дочери — и Грифон искренне уважал Белого Волка за эту преданность. Они не раз коротали ночи на в лаборатории Каэр Морхена, обсуждая тонкости варки сложнейших мутагенных отваров или геометрию Знака Ирден, в которых Школа Грифона всегда была на голову выше остальных. Но делить замок со змеёй из Ложи чародеек, причастной к гибели его братьев в Каэр Серен, Эксель не собирался.

— Если твоя ведьма думает, что Каэр Морхен — это её личный салон, она ошибается, — хрипло бросил Эксель, обращаясь напрямую к Геральту. — Ведьмаки Грифона умеют терпеть холод, грязную работу и делить тяжесть быта, но я не стану дышать этой сиренью дольше, чем необходимо. Геральт, я уважаю тебя и Цири. И если тебе понадобятся мои отвары из конины или алхимические мази против вампиров перед выходом на Большак — я сделаю их для тебя. Но её... — Эксель кивнул на Йеннифэр, — держи от меня и от Глиссы как можно дальше. Иначе Синие горы весной умоются не только реданской кровью.

Чародейка лишь презрительно фыркнула, разворачиваясь к лестнице, ведущей в верхние жилые покои бастиона. Два сильных, упрямых характера столкнулись в мертвой шкуре старого замка, и грядущие две недели обещали превратить ведьмачью зимовку в настоящий пороховой погреб, где один неверный шаг мог зажечь фитиль открытой резни.

Когда тяжелые шаги Йеннифэр затихли на винтовой лестнице, ведущей в верхнюю башню, напряжение в зале наконец немного спало. Ламберт швырнул обглоданную кость обратно в миску и, бормоча что-то себе под нос, ушел вглубь арсенала. Весемир вернулся к своим ретортам, тихо качая головой.

Геральт тяжело опустился на дубовую лавку напротив Экселя и устало потер переносицу на носу. Медальон Волка на его груди наконец успокоился.

— Она невыносима, я знаю, — негромко произнес Белый Волк, глядя на тлеющие угли очага. — Но Ложа чародеек сейчас разбита, Эксель. Филиппа Эйльхарт прячется, а Йен... Йен уже не состоит в ложе, и думает только о Цири. Если она говорит, что нашла след, значит, она в смертельной опасности.

Эксель ничего не ответил. Он молча взял нож и принялся медленно очищать края свежего среза на рукояти своего серебряного клинка. Его янтарные глаза оставались темными и холодными.

Глисса, почувствовав, что чуждая, давящая магия сирени ушла, медленно зашевелилась. Её изумрудная водяная плоть перестала панически вибрировать. Она осторожно высунулась из-за плеча Экселя, преломляя багровый свет камина, и легонько коснулась ладонью его напряженной щеки. Из её пальцев выделилась пара капель прохладной, пахнущей речной свежестью лимфы, которая мгновенно впиталась в багровые следы от когтей бруксы. Ведьмак Грифона едва заметно расслабил плечи под её лаской.

Геральт внимательно наблюдал за ней, и в его кошачьих зрачках промелькнуло редкое для него понимание. Он слишком хорошо знал, каково это — делить жизнь с существом, которое весь остальной Континент считает лишь чудовищем или аномалией Истока.

— Пророчество той бруксы в амбаре, — вдруг нарушил тишину Ривиец, переводя взгляд на Экселя. — Ты зря так легко отмахиваешься от её слов, Грифон.

Эксель резко остановил нож. Лезвие замерло в паре миллиметров от дерева рукояти.

— Ты тоже призовешь меня верить бредням дохлой бестии, Геральт? — хмуро бросил он, не поднимая головы. — Я хоронил Каэр Серен. Я знаю, что такое лавина в Синих горах. Там не выживают двенадцатилетние девчонки, не обуздавшие своей магии.

— Высшие вампиры не врут, когда чувствуют, что вот-вот умрут, — жестко, со всей серьезностью ветерана отрезал Геральт. — Их ментальная связь в предсмертную секунду выворачивается наизнанку. Вкус твоей крови запустил в её умирающем мозгу мощный резонанс. Она увидела то, что скрыто от обычных глаз. Я слишком много лет топчу этот Большак, Эксель, и усвоил один суровый урок: Предназначение — то, от чего нельзя сбежать или победить. Если знаки судьбы кричат тебе, что твоя сестра жива где-то на Юге... ты должен прислушаться.

Эксель медленно поднял голову, встречаясь взглядом с Белым Волком.

— Я не говорю верить беспрекословно и бежать в Велен сломя голову, — тише добавил Геральт, оперевшись локтями о колени. — Но не теряй надежды. Проверь этот след, когда сойдут снега. Если твоя сестра действительно жива и если как-то связана с чародейками, то Ложа просто так её не отпустит. Тебе понадобятся силы. И если брукса была права... у тебя появится повод жить дальше, кроме мести за разрушенную Школу.

Глисса над ухом Экселя тихо, согласно булькнула, её ментальный голос нежно прошелестел в разуме ведьмака: «Белый волк говорит правду, сильный мужчина... Моя сила Истока тоже чувствует эхо. Кровь не умирает под снегом. Глисса пойдет с тобой на Юг. Мы найдем её».

Эксель долго смотрел на пламя очага, сжимая рукоять меча до белизны в костяшках пальцев. Ледяная броня его ведьмачьего отрицания впервые дала едва заметную, крошечную трещину. Надежда была опасным чувством на Большаке — она делала уязвимым, но сейчас, среди замерзающих Синих гор, этот крошечный уголек заставил сердце Последнего Грифона забиться в новом, упрямом ритме.

Поздней ночью жилое крыло Каэр Морхена погрузилось в глухую, леденящую тишину. Метель снаружи утихла, лишь морозный ветер лениво скребся в узкие бойницы угловой комнаты Экселя. В небольшом камине едва тлели багровые угли, отбрасывая длинные, зловещие тени на каменные стены, поношенные кожаные доспехи Школы Грифона и алхимические склянки на дубовом столе.

Эксель лежал на широкой постели, укрытой тяжелыми, пахнущими зверем медвежьими шкурами. Ведьмак спал чутко, но его тело, измотанное недавним яростным боем с бруксой и тяжелым, удушливым разговором с Йеннифэр у очага, требовало глубокого отдыха.

Рядом с ним зашевелилась Глисса. Почувствовав, как во сне его дыхание становится неровным, а ведьмачье сердце бьется слишком тяжело от затаенной дорожной тоски, изумрудная нимфа мягко, без единого хлюпанья скользнула к нему. Её упругое, полупрозрачное тело начало медленно терять четкие очертания девицы, плавно и тягуче растекаясь по его широкой груди, бедрам и плечам. Точно так же, как тогда, в их первую встречу в сырой веленской пещере, она полностью покрыла его своей ласковой, прохладной сущностью, превращаясь в защитный, колышущийся кокон из своей плоти, хотя язык не повернётся её так назвать. Её русые водяные локоны растаяли, превратившись в хрустальные потоки, а скрытое внутри груди ядро Истока Сопряжения Сфер забилось мерным, ровным неоново-зеленым свечением, делясь с ведьмаком своей чистой, целительной энергией и полностью укутывая его от внешнего мира.

Но эта мистическая связь, выкованная их приятной близостью, этой ночью сыграла с ними опасную шутку.

В ту самую секунду, когда на далеком, полыхающем Юге измотанная чародейка Мариана вскрикнула среди залипьевских болот и рванула свой Исток, чтобы открыть нестабильный пространственный портал, колоссальный тактический выхлоп магии прошил Континент насквозь. Обычные ведьмаки Школы Волка ничего не почувствовали. Но Глисса, чья природа была намертво связана с эманациями Сопряжения, сработала как живой, сверхчувствительный ретранслятор. Магическая волна Марианы ударила прямо в её неоновое ядро, и через обволакивающую сущность нимфы этот страшный, концентрированный разряд рваных образов мгновенно проник в сознание спящего Экселя.

Ведьмака швырнуло в бездну безумного, лихорадочного сновидения. Это были никак не связанные между собой, грязные как от старой фотокамеры фрагменты, но все они шёпотом говорили об одной и той же девушке.

Сначала Эксель увидел ослепительную, огненную вспышку, разорвавшую ночной туман — взрыв бочек с селитрой, летящие обломки телег и крики умирающих людей в черных имперских мундирах. Затем картинка резко, со свистом сменилась: кромешная тьма веленских болот, удушливый запах гнилой воды, прелой осоки и свист легких тисовых стрел, срезающих ветви берез. Сквозь это марево он покадрово увидел её. Молодая девушка, одетая в грязный, порванный на плече плащ чародейки, сидела на коленях прямо в ледяной жиже. Она была тяжело ранена, её лицо осунулось от ужасного истощения, а из носа тонкой, багровой струйкой бежала кровь, капая на сырой мох.

Её окружали суровые, вооруженные люди в оборванных темерских куртках с синими нашивками — лица мужчин были испачканы гарью, они тяжело дышали и сжимали в руках окровавленные тесаки. Эксель инстинктивно дернулся во сне, его ведьмачьи инстинкты требовали выхватить сталь и защитить девчонку от шпионов Радовида, но в следующую долю секунды он понял: эти люди не хотят причинить ей вреда. Напротив, они закрывали её своими телами от летящих имперских стрел. Хмурый мужчина в глубоком темно-синем шапероне сгреб измотанную девицу в охапку, прижимая к себе с грубой, но искренней заботой, и вместе с ней бросился прямо в ревущую, нестабильную фиолетовую воронку портала.

И в это самое мгновение, перед тем как разлом с хлопком захлопнулся, туман в разуме Экселя на секунду рассеялся, и он увидел её лицо крупным планом, залитое бледным светом веленской луны.

Удар под дых. Земля ушла из-под ног Последнего Грифона. Из-под налипших от пота и болотной грязи русых прядей на него смотрели глаза, форму которых он не мог забыть даже после стольких лет. Тонкие черты лица, линия подбородка, форма губ... Это была Мариана. Его маленькая сестра, которую он своими глазами видел погребенной под колоссальной лавиной в Каэр Серен десять лет назад. Она была жива. Пророчество бруксы из амбара оказалось чистокровной, неоспоримой правдой.

Эксель резко, со свистом рванул ртом воздух и с диким, животным хрипом проснулся.

Он мгновенно поднялся с кровати, садясь в сидячее положение прямо среди медвежьих шкур. Его бледный торс был насквозь пропитан холодным потом, дыхание было рваным и частым, словно после затяжного бега по топям, а сосуды на шее зловеще потемнели от бешеного прилива адреналина. Серебряный медальон Грифона на груди яростно, непрерывно вибрировал, выбивая безумный ритм о кожу.

Его резкое движение разорвало обволакивающий кокон. Полупрозрачная изумрудная масса Глиссы с влажным, испуганным хлюпаньем соскользнула с его плеч, мгновенно собираясь обратно в женский силуэт. Девушка-слайм уселась рядом с ним на колени, её ядро Истока панически запульсировала яркими зелеными вспышками от его шока. Её водяные русые локоны взволнованно зашевелились, а прозрачные ладони робко легли на его дрожащие, мокрые плечи.

«Эксель?! Сильный мужчина!» — её ментальный голос взволнованной, испуганной волной ворвался в его раскалывающуюся от боли голову. Поверхность её плоти покрылась мелкой рябью. — «Глисса испугалась! Твой разум... он горел! Как будто фиолетовая молния ударила в наши мысли сквозь горы! Что произошло? Что ты видел там, во тьме?»

Ведьмак не шевелился. Он сидел неподвижно, уставившись остекленевшим, тяжелым взглядом в темноту комнаты, пока капли пота медленно скатывались по его коже и шрамам. Его сильные пальцы с такой силой сжали медвежью шкуру, что плотный мех с треском лопнул под его ногтями. Броня ведьмачьего безразличия, которую он ковал десять лет Большака, разлетелась в пыль.

Он медленно повернул голову к Глиссе, и в его янтарных кошачьих зрачках, впервые за все эти годы, блеснули дикие, безумные искры надежды и первобытного упрямства.

— Она жива, Глисса... — хрипло, сорвавшись на глубокий, клокочущий шепот, произнес Эксель. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он выталкивал из горла вампирский яд. — Брукса не соврала. Мариана, он жива. Моя сестра не погибла под лавиной Каэр Серен. Она в Велене. И я переверну весь этот чертов Континент, но вырву её из лап войны.

Изумрудная нимфа нежно прижалась своим прохладным хрустальным лбом к его мокрому плечу, тихо и счастливо булькнув в темноте. Зима в Синих горах больше не была для них заслоном. Нити судьбы завязались в намертво затянутый узел, и Последний Грифон точно знал: едва сойдут снега, его Большак устремится на Юг, туда, где среди болот горит родная кровь, готовая изменить весь ход грядущей войны Континента.

Глава 4 Цена нейтралитета

Холодный, пронзительный ковирский ветер, дувший со стороны Великого моря, яростно швырял колючую ледяную крупу в лицо. Огромный дворец, выстроенный из редкого белого мрамора и ковирского гранита, сиял посреди северной ночи сотнями золотых огней факелов. Богатая шляхта, купцы и заморские гости съезжались сюда на пышный бал, прикрываясь статусом вечного ковирского нейтралитета.

Лира стояла у самого подножия парадного крыльца, поглубже вжав голову в воротник тяжелой, добротной шубы. Из-под меховой шапки выбивались лишь внимательные, испуганные глаза. На ней была простая, но крепкая одежда ковирских граждан — плотное сукно и тяжелые кожаные сапоги, подбитые гвоздями, чтобы не скользить на обледенелых мраморных ступенях.

Подкупить местного паренька из дворцовой челяди за несколько серебряных ковирских крон оказалось лучшим решением. Юная чародейка заняла его место швейцара, открывающего двери прибывающих экипажей, и теперь это был её единственный шанс пробраться внутрь. Её пальцы в теплых рукавицах судорожно сжимали спрятанный во внутреннем кармане шубы плотный кожаный тубус. Там, скрепленные сургучными печатями, покоились те самые злосчастные списки предателей Редании — имена высокопоставленных заговорщиков, которые тайно торговали военными секретами Севера с Нильфгаардом. Лире нужно было во что бы то ни стало передать этот груз лично королю.

Массивная, обитая железом карета графа с мягким хрустом остановилась у крыльца. Швейцары в расшитых золотом ливреях засуетились, а Лира, преодолевая дрожь в коленях, шагнула вперед, перехватывая ручку лакированной двери и распахивая её перед гостями.

Из экипажа, кутаясь в дорогие лисьи меха, вальяжно вышел тучный ковирский барон, а вслед за ним — двое мужчин, чьи лица были скрыты глубокими капюшонами дорожных плащей. Из-под полы плаща одного из спутников барона на секунду показался край черного сукна и тусклый отблеск латунной пряжки с тиснением в виде Черного солнца. Нильфгаардцы. Офицеры военной разведки Эмгыра прибыли во дворец под видом южных торговцев.

Лира низко наклонила голову, изображая покорность слуги, пока заговорщики с тяжелым топотом поднимались по мраморной лестнице. Музыка, доносившаяся из распахнутых дверей зеркального зала, глушила шаги гостей, но для юной чародейки этот бал казался началом настоящей катастрофы. Предатели были уже здесь. Лира выпрямилась, перевела дыхание и, крепче прижав к груди тубус со списками, бесшумной тенью скользнула следом за ними через черный ход для прислуги — прямо во внутренние коридоры дворца, навстречу королевским покоям.

Служебный коридор дворца Энкаст встретил Лиру удушливой суетой, запахом запечённого по-ковирски гуся, дорогого вина и пота десятков слуг. Поварские помощники с огромными медными подносами толкали друг друга в спины, а экономки в строгих серых чепцах злыми голосами раздавали указания челяди.

Лира аккуратно стянула с себя тяжелую шубу, оставаясь в простом, грубом шерстяном платье прислуги. Плотный кожаный тубус со списками предателей Редании пришлось спрятать под передник, прижав его к бедру — шёлк завязок больно врезался в кожу, но свитки сидели надежно. Её сердце бешено колотилось. Исток внутри её груди тревожно ворочался, готовый вспыхнуть опасной магической волной, но девушка стиснула зубы, насильно гася любые эманации. Магия сейчас была её главным врагом. Один неверный всплеск — и королевские чародеи Эстерада Тиссена запеленгуют её быстрее, чем она сделает шаг.

Юная чародейка глубоко вздохнула, взяла с длинного стола пустой серебряный кувшин для вина и текучим, покорным шагом направилась вглубь коридора — туда, где за тяжелой гобеленовой занавесью начиналось охраняемое королевское крыло.

У массивных дверей, ведущих в малую канцелярию Тиссена, замерли двое тяжелых ковирских гвардейцев в начищенных до блеска стальных кирасах. В руках они хладнокровно сжимали длинные штурмовые протазаны, а на их поясах висели тяжелые повисские палаши.

— Стоять, — один из гвардейцев, усатый ветеран с глубоким шрамом на подбородке, резко опустил древко оружия, преграждая Лире путь. Его тактический взгляд покадрово осмотрел её простое платье и кувшин. — Куда прёшь, девка? Вход во внутренние покои для кухонной челяди закрыт.

Лира опустила глаза в пол, симулируя испуг и робость.

— Я... я новая служанка, господин гвардеец, — тихо, хрупким голосом произнесла она, крепче сжимая ручку кувшина. — Меня отправили прибраться в канцелярии и обновить вино до того, как его Величество вернётся с большого бала.

Гвардейцы переглянулись, и на их суровых лицах внезапно промелькнуло явное облегчение.

— О, холера её дери, — усатый сплюнул на каменный пол и убрал протазан. — Наконец-то. А то мы уже битый час тут торчим. Тамара объявила нам, что из нижних кварталов должна прийти новая служанка по имени Сулли. Это ты?

Лира на секунду замерла. Её шпионские радары зафиксировали идеальный, неожиданный шанс. Имя незнакомой девки Сулли и какая-то Тамара... Выбора не было.

— Да, господин, — Лира послушно кивнула, стараясь, чтобы её голос не дрогнул от накатившего страха. — Да, это моё имя. Я Сулли. Тамара послала меня.

— Ну так проходи быстрее, Сулли, пока госпожа Тамара не устроила тебе порку за опоздание, — хмыкнул второй стражник, открывая перед ней тяжелую дубовую дверь. — Да шевелись живее, не хватай ртом воздух. Наш благочистивый король не любит ждать своё вино, привезённое из Туссента.

Лира быстрым шагом скользнула мимо гвардейцев, и дверь за её спиной с глухим стуком захлопнулась. Юная чародейка оказалась в роскошный, залитых тихим светом свечей коридор, ведущий в канцелярию и покои короля Ковирского.

В малой канцелярии короля Эстерада Тиссена царил полумрак, нарушаемый лишь ровным, мягким светом массивных восковых свечей в серебряных канделябрах. Тяжелые портьеры из темно-зеленого бархата наглухо закрывали высокие стрельчатые окна, полностью отсекая доносившийся снизу шум бального зала и лютни ковирских музыкантов. Воздух здесь был совсем другим — он пах дорогим табаком, сургучом, старой пергаментной бумагой и тонкой, едва уловимой махиной защитных заклинаний, которые наложили придворные маги.

Лира осторожно опустила серебряный кувшин на низкий столик у двери и сделала несколько шагов вперед, чувствуя, как её сапоги глубоко тонут в мягком ворсе дорогого повисского ковра.

В центре комнаты высился огромный письменный стол из мореного дуба, заваленный картами морских торговых путей, долговыми расписками купцов и свитками с государственными печатями. Чуть поодаль, в углу, лениво потрескивали дрова в камине, выложенном редким изразцовым камнем.

Девушка судорожно выдохнула, чувствуя, как мелко дрожат её пальцы. На секунду её Исток внутри груди снова болезненно сжался, реагируя на присутствие сильной скрытой магии в стенах, но она силой заставила себя успокоиться. Медлить было нельзя. Настоящая служанка Сулли могла появиться в коридоре в любую минуту, и тогда обман раскроется.

Лира запустила руку под передник, нащупала завязки и аккуратно вытащила плотный кожаный тубус. Её ладони скользнули по гладкой коже — внутри лежали списки предателей Редании. Имена тех, кто за золото Империи продал чертежи новых разработок артиллерии Радовида, были выведены здесь четким, несмываемым почерком. Она должна положить этот тубус на самый центр королевского стола, прямо поверх карт, чтобы Эстерад Тиссен увидел его первым, едва переступит порог канцелярии.

Она сделала еще два шага к столу, вытягивая руку со свитками вперед, как вдруг за её спиной раздался сухой, хлесткий щелчок дверного замка.

Лира замерла, похолодев от ужаса. Сердце пропустило удар. Она не успела спрятать тубус обратно под передник — кожаный цилиндр остался зажат в её пальцах. Тяжелая дубовая дверь медленно приоткрылась, и в канцелярию вошел человек.

Это был не король. Мужчина средних лет, одетый в строгий, застегнутый на все пуговицы ковирский камзол, держал в руках стопку свежих донесений. На его лице застыло выражение глубокой усталости, но едва его цепкий, холодный взгляд упал на замершую у стола Лиру в платье прислуги и кожаный тубус в её руках, его брови мгновенно взлетели вверх.

— Ты еще кто такая? — негромко, но властно спросил он, закрывая за собой дверь. — И что ты делаешь у стола его Величества?

Мужчина сделал два неторопливых шага вперед. В его серых, глубоко посаженных глазах не было шпионской суеты, только холодный, проницательный ум человека, который годами управлял тайными канцеляриями Севера. Лира мгновенно узнала его по описаниям — это был граф Лансе Вельверт, главный советник короля Эстерада Тиссена, человек, чьё слово в Ковире весило едва ли не больше, чем золото всех торговых гильдий.

Он аккуратно положил стопку донесений на край стола и сел на стул, не сводя с Лиры пристального взгляда.

— Я жду ответа, девица, — ровным, лишенным эмоций голосом повторил советник. — Стража за дверью считает, что тебя зовут Сулли, и ты пришла обновить вино. Но служанки не держат государственные тубусы с реданскими печатями так, словно от этого зависит их жизнь. Кто ты?

Лира почувствовала, как к горлу подступает липкий ком страха. Исток внутри неё испуганно сжался, пульсируя ледяным холодом. Скрываться дальше, лгать и изворачиваться перед главным советником королевства было бесполезно — это лишь привело бы её на дыбу в подвалах дворца. Настало время идти ва-банк.

Она выпрямилась, расправила плечи и впервые за весь вечер подняла голову, открыто и твердо посмотрев прямо в глаза Вельверту. Её голос, несмотря на внутреннюю дрожь, прозвучал чисто и весомо:

— Менять вино уже поздно, милорд. Моё имя Лира. И мне нужно немедленно видеть его Величество Эстерада Тиссена.

Советник на секунду прищурился, но его лицо осталось каменной маской. Лира сделала шаг вперед и решительно протянула кожаный цилиндр, демонстрируя нетронутые сургучные оттиски.

— В этом тубусе — списки предателей Редании, — отчетливо, чеканя каждое слово, произнесла юная чародейка. — Прямо сейчас на балу в зеркальном зале находятся нильфгаардские офицеры. Ковирская шляхта тайно продала Империи чертежи новой артиллерии короля Радовида. Если эти документы не окажутся у его Величества в течение получаса, репутации и вечному нейтралитету Ковира и Повисса придет конец. Редании настанет конец. Нас просто втянут в эту бойню, а Редания рухнет под железным ливнем черных мундиров.

Вельверт замер. Тяжелая, звенящая тишина повисла в канцелярии, нарушаемая лишь редким потрескиванием дров в камине. Советник перевел взгляд с бледного, но решительного лица Лиры на сургучные печати тубуса. Как политик высочайшего ранга, он слишком хорошо знал, какова истинная цена ковирского нейтралитета и какие грязные игры ведут южные соглядатаи за спиной у монарха. Ошибки быть не могло — девчонка перед ним не лгала. Она принесла "пороховой заряд", способный взорвать весь Север.

Граф медленно протянул руку, забрал тубус из её пальцев и спрятал его в широкий рукав своего камзола.

— Ты очень смелая девочка, Лира. Или очень глупая, — тихо произнес Вельверт, и в его голосе впервые промелькнула суровая, тяжелая серьезность. — Настоящая служанка Сулли, к слову, нашлась на нижней кухне пять минут назад со шнурком на шее. Её убили, чтобы кто-то другой занял её место и проник в эти покои. Заговорщики работают тоньше, чем ты думаешь.

Лира охнула, почувствовав, как земля уходит из-под ног. То что она прикрылось этим именем, едва не стоила ей жизни прямо у дверей стражи.

— Идем, — Вельверт жестко перехватил её за локоть и потянул к скрытой за гобеленом боковой двери, ведущей в личные королевские переходы. — Его Величество как раз покинул зеркальный зал через тайный этаж. Если то, что написано в этих свитках, окажется правдой, то этой ночью на улицах Повисса прольется очень много крови. Быстрее.

Скрытая за тяжелым гобеленом дверь закрылась с едва слышным, сухим щелчком, напрочь отсекая даже намеки на свет восковых свечей. Лира оказалась в кромешной, холодной темноте узкого потайного перехода, высеченного прямо внутри массивных гранитных стен дворца Энкаст. Здесь пахло сыростью, старым камнем и сквозняком, который пробивался снизу, из замковых подвалов.

— Держись за мой рукав и не вздумай шуметь, — шепот графа Вельверта раздался над самым её ухом. — Стены здесь толстые, но у ковирской шляхты слишком длинные уши.

Юная чародейка послушно ухватилась за тяжелое, жесткое сукно его камзола. Пальцы девушки всё еще тряслись от пережитого шока. Мысль о настоящей служанке Сулли, которая прямо сейчас лежала где-то на нижней кухне с посиневшим лицом и шнурком на шее, леденила кровь сильнее ковирского мороза. Если бы советник зашел в канцелярию на пять минут позже... или если бы стражники на входе оказались чуть более бдительными, Лира уже могла разделить её участь. заговорщики не оставляли свидетелей.

Они быстро, почти бесшумно двигались по узкой винтовой лестнице, уходящей куда-то на верхние уровни бастиона. Вельверт шел уверенно, покадрово зная каждый поворот и каждую ступень этого каменного лабиринта.

Спустя несколько минут безумного, слепого подъема советник резко остановился. Лира едва не налетела на его широкую спину. Впереди, сквозь узкую щель в деревянной панели, пробился тонкий луч теплого золотистого света. До ушей чародейки долетел мерный, тяжелый шаг и глухой, властный мужской голос, от которого за гобеленом мгновенно воцарилась шпионская тишина.

Король Эстерад Тиссен уже покинул бал.

Вельверт осторожно нажал на скрытый рычаг, и панель плавно, без единого скрипа отъехала в сторону. Советник первым шёл в комнату, увлекая Лиру за собой.

Личные покои короля Ковира и Повисса разительно отличались от показной, кричащей роскоши зеркального зала. Здесь не было золота и хрусталя — только строгий, военный прагматизм. Стены были занавешены тяжелыми махакамскими гобеленами с изображением гербов правящей династии, а у стены стояла огромная кровать под тяжелым балдахином. В центре комнаты, у пылающего камина, заложив руки за спину, стоял сам король.

Эстерад Тиссен был крупным, широкоплечим мужчиной с волевым, суровым лицом и коротко стриженными седеющими волосами. На нем был простой охотничий колес из добротной лосиной кожи, лишенный каких-либо украшений. Едва панель в стене открылась, правитель Ковира шенью развернулся, и его тяжелый, властный взгляд янтарных глаз покадрово пригвоздил Лиру к месту.

— Лансе, я просил не беспокоить меня до рассвета, — густой, рокочущий бас короля заставил пламя в камине дрогнуть. — Кто эта девка в платье прислуги? И почему из-за её появления моя придворная стража магов вскинула радары на уши?

Вельверт шёл на шаг вперед, склонив голову в тактическом, но сдержанном поклоне. Одним плавным движением он вытащил из рукава кожаный тубус с реданскими печатями и с глухим стуком швырнул его прямо на полированную поверхность стола перед королем.

— Ваше Величество, — тихо, но отчетливо произнес советник. — Южная змея укусила нас прямо в зеркальном зале. Эта девочка принесла списки предателей Редании. Наша шляхта, за вашими бокалами с вином, продавала чертежи новых артиллерийских кулеврин Радовида офицерам Эмгыра, а мы не ведали этого. Война уже здесь, Эстерад. Нейтралитет и репутация Ковира в большой опасности.

Эстерад Тиссен не шелохнулся. Его тяжелый взгляд медленно переместился с Вельверта на кожаный цилиндр, одиноко лежавший на полированном дубовом столе. В отсветах камина сургучные печати Редании казались каплями свежей, запекшейся крови.

Король медленно подошел к столу. Его шаги были тяжелыми, уверенными. Он протянул огромную, покрытую шрамами ладонь, легко сломал чужие печати и вытащил плотный пергаментный свиток. Развернув его прямо перед собой, монарх принялся вчитываться в ровные строчки текста.

В комнате воцарилась удушливая, звенящая тишина. Было слышно только, как трещат березовые поленья в очаге и как тяжело, прерывисто дышит Лира, замершая у изголовья королевской постели.

С каждым прочитанным именем лицо Эстерада становилось всё более бледным и жестким. Желваки заходили ходуном под седеющей щетиной, а пальцы с такой силой сжали края пергамента, что плотная бумага жалобно хрустнула.

— Граф Дитрих... — глухо, со шёпотом истинной ярости произнес король, и его бас заставил Лиру вздрогнуть. — Барон Тольк... Маркиз Оберже... Холера бы их всех побрала. Мои личные вассалы. Люди, которым я доверял казну и шляхетские суды Повисса. Они продали Радовида прямо под моим носом, пока я кормил их изысканной рыбой и поил южным вином на балу.

Король резко швырнул свиток обратно на стол. Пергамент покатился по дереву, едва не задев серебряный чернильный прибор.

— Они думали, что ковирский нейтралитет — это их личная ширма, за которой можно безнаказанно набивать карманы нильфгаардскими флоренами, — Эстерад резко развернулся к Вельверту, и его янтарные глаза буквально полыхнули первобытным, королевским гневом. — Они ошиблись. Лансе, сколько черных мундиров сейчас в зеркальном зале?

— Двое, Ваше Величество, — ровно ответил советник, даже не моргнув. — Офицеры военной разведки Ваттье де Ридо. Действуют под видом купцов из Глады. Чертежи артиллерии, скорее всего, уже у них в дорожных сумках. Их карета ждет у южных ворот дворца.

Эстерад Тиссен хищно оскалился. В этот момент он выглядел не как мудрый правитель цивилизованного Севера, а как суровый военный вождь, готовый лично вести людей в бой.

— Запереть дворец, — хладнокровно, со всей беспощадностью отчеканил король. — Перекрыть все выезды из Энкаста. Гвардии приказать брать заговорщиков живыми, если получится. Если начнут обнажать сталь — рубить на месте, плевать на их шляхетские титулы. Нильфгаардских крыс взять без шума и бросить в самую глубокую яму подземелья. Ни одна живая душа не должна покинуть этот замок до рассвета.

Он повернул голову к Лире. Его тяжелый взгляд заставил девушку инстинктивно вжать голову в плечи, но монарх лишь медленно кивнул ей.

— Ты принесла мне горькую правду, девушка. Ковир умеет платить по счетам. Но твоя роль в этой игре ещё не окончена. Лансе, уведи её в безопасное место. Если шляхта поймет, кто сдал их списки, её не спасет ни одна чародейская иллюзия. Бегом!

Глава 5 Изумруд и фиолетовый камень

Леденящий ночной ветер, завывающий в полуразрушенных бойницах верхней башни Каэр Морхена, казался бесконечным. Он пробивался сквозь узкие щели старой каменной кладки, заставляя пламя в небольшом камине испуганно метаться. Внутри покоев Экселя воздух был тяжелым, горячим и насквозь пропитанным резким ароматом болотной мяты, конины и алхимических масел. Багровые отсветы умирающего очага лениво скользили по комнате, выхватывая из темноты разбросанные элементы тяжелых кожаных доспехов Школы Грифона и стальные клинки в углу.

Эксель сидел на краю широкой постели, укрытой жесткими медвежьими шкурами. Его обнаженный по пояс торс, иссеченный десятками уродливых боевых шрамов, тяжело вздымался. После лихорадочного пророческого видения, пришедшего из веленских болот, и яростной стычки с Йеннифэр у главного очага цитадели, кровь в его венах по-прежнему бурлила, отравленная остатками ведьмачьих мутагенов. Мужчина с силой сжал пальцами виски, пытаясь заглушить нарастающий гул в ушах. Вдруг сзади к его спине бесшумно, текучей прохладной волной прижалась Глисса.

Её полупрозрачная изумрудная плоть преломляла багровый свет, испуская мягкое неоновое свечение. Упругие водяные ладони нимфы медленно скользнули по его широким плечам, поднимаясь выше к шее. Она осторожно очерчивала тонкими прохладными пальцами глубокие, совсем свежие следы от укуса веленской бруксы, которые еще саднили под кожей.

— Сильный мужчина... — её ментальный голос прозвучал в его голове нежным, убаюкивающим шёпотом, заставив янтарные кошачьи зрачки ведьмака сузиться в тонкие щели. — Твой разум горит. Твоё сердце бьется так быстро, словно ты всё еще бежишь сквозь ту туманную просеку. Позволь Глиссе забрать твой жар. Позволь мне растворить твою боль, как я делала это тогда.

Эксель не ответил силой. Он медленно повернулся, встречаясь с ней взглядом, и его напряженные плечи наконец расслабились под ее лаской. Он бережно притянул Глиссу к себе, увлекая на жесткие медвежьи шкуры, и вся накопившаяся за день тяжесть начала медленно таять, уступая место совершенно иному, осознанному голоду.

Их близость стала моментом, который оба партнера намеренно, штрих за штрихом, растягивали этот процесс до абсолютного предела. В этом не было спешки — только желание смаковать каждую секунду единения. Глисса под ним ласково и плавно меняла форму, подстраиваясь под каждое его неторопливое, глубокое движение. Её изумрудная нагая плоть, невероятно нежная и податливая, то становилась плотной, теплой и упругой, то плавно, текуче обволакивала его тело, даруя обоим запредельное, чистое удовольствие. Русые водяные локоны Глиссы рассыпались по подушке хрустальными ручьями, преломляя свет угасающего камина, а скрытое внутри её груди круглое ядро Истока пульсировало мягким, глубоким и ровным зеленым светом, который разгорался всё ярче с каждым новым вдохом.

Эксель ласкал её плечи и бедра, позволяя своим пальцам мягко погружаться во влажную, прохладную сущность нимфы. Ощущения были настолько острыми и полными, что ведьмак впервые за долгие годы полностью забыл о своих кошмарах. Глисса тихо, упоительно вздыхала и стонала, её ментальный голос транслировал в его разум чистые волны искреннего, глубокого блаженства. Они двигались плавно, затягивая процесс, ловя ритм дыхания друг друга под завывание метели за окном, пока комната окончательно не залилась слепящей, долгой зеленой вспышкой, знаменующей пик их взаимного, пикового наслаждения.

Прошло около получаса. Пламя в камине окончательно угасло, оставив после себя лишь горсть седого пепла и едва заметное багровое тление углей. В комнате воцарился густой полумрак.

Эксель лежал на спине, раскинув руки, его тяжелое дыхание постепенно выравнивалось, а кожа остывала. Глисса, вернувшая себе четкий силуэт прекрасной девицы, тихо устроилась на его груди. Её полупрозрачное тело мерно поднималось и опускалось в такт его вдохам, а прохладные пальцы лениво перебирали спутанные волосы ведьмака. Её неоновое ядро теперь светилось ровно, мягко, умиротворяюще, бросая слабые зеленые блики на его суровый подбородок.

Она долго молчала, вслушиваясь в стук его сердца, которое было очень медленным для людей, которых она раньше утешала, после чего медленно приподняла голову. Её изумрудные глаза, лишенные белков и зрачков, внимательно впились в иссеченное шрамами лицо мужчины.

— Сильный мужчина... — тихо, со шёпотом искреннего сострадания спросила она, и её ментальный голос прозвучал в его мыслях странно, тяжело. — Глисса много думала о том, что сказал Белый Волк там, у большого огня. И о том, какая черная известь горит внутри тебя. Скажи мне... Каково это? Каково это — быть самым последним из живых? Быть Последним Грифоном на всем этом огромном Континенте?

Эксель замер. Его тело мгновенно окаменело под шкурами, а янтарные зрачки хищно сузились, уставившись в темный, закопченный потолок башни. Вопрос нимфы словно ножом вскрыл самую глубокую, гноящуюся рану в его душе, которую он тщательно прятал под ведьмачьим безразличием.

— Это хуже смерти, Глисса, — глухо, со свистом выдавил он, и его голос показался чужим и мертвым в тишине комнаты. — Гораздо хуже. Умереть под лавиной вместе со всеми десять лет назад было бы легким, милосердным выходом. А остаться в живых, когда вся твоя Школа, все твои братья, наставники и совсем юные ученики превратились в ледяное кладбище — это проклятие. Мутагены Грифона должны были выжечь во мне человеческие эмоции, сделать меня бесчувственной машиной для убийства бестий и чудовищ, но будто эта боль сильнее последствий Испытания Травами. Я помню всё, чувствую. Каждый их предсмертный крик, каждый хруст ломающихся бревен и костей под тоннами льда.

Он тяжело поднялся, садясь на постели и спуская ноги на холодные каменные плиты пола. Глисса послушно отстранилась, укутывая свои плечи краем медвежьей шкуры и не сводя с него тревожного взгляда.

— Кошмары не дают мне спокойно спать ни одной ночи, — продолжал Эксель, и его пальцы судорожно сжали края деревянной кровати, оставляя глубокие царапины на старом дубе. — Едва я закрываю глаза на Большаке, я снова там, в Каэр Серен. Вижу, как летит этот проклятый белый ад, ломая вековые сосны и сминая стены цитадели. Мне приходится глушить это безумие алхимией, иначе я просто пущу себе стальной клинок под подбородок.

Ведьмак протянул руку к прикроватной тумбе, нащупал небольшую пузатую реторту из темного толстого стекла и зубами сорвал кожаную пробку. Внутри колыхался густой, жирный отвар — его собственная, секретная модификация на основе корней конины, махакамского чистотела и дистиллированного спирта. Это не было дешевым дурманом или наркотиком, затуманивающим шпионский разум и лишающим ведьмака рефлексов, нет. Этот эликсир приносил его сожженным нервным узлам чистую, концентрированную ментальную эйфорию. Он принудительно расслаблял мышцы, снимал вечное ведьмачье напряжение и заставлял мозг шнырять мимо ночных кошмаров, даруя несколько часов сухой, глухой темноты без сновидений.

Эксель сделал три глубоких глотка. Горькая, обжигающая жидкость привычно опалила гортань, и уродливая сетка потемневших сосудов на его шее на секунду проступила ярче, после чего ведьмак шумно, со свистом выдохнул. Тяжелая, свинцовая тяжесть в затылке начала медленно отступать под действием алхимии.

Глисса плавно скользнула вслед за ним, устраивая свой подбородок на его плече и обнимая его сзади за пояс. Её прохладная плоть приятно остужала его горящую от эликсира кожу.

— Глисса понимает... Глисса чувствует твою черную желчь, сильный мужчина, — тихо прошептала она в его мыслях, нежно ласкаясь у его уха. — Но ответь мне на другой штрих. Зачем ты так сильно злишься на эту Сильную женщину? На Йеннифэр? Ведь если то, что она сказала — правда... Если Ложа чародеек действительно замешана в той лавине, но твоя сестра Мариана выжила через их шпионские порталы... Разве это не чудо? Твоя плоть и кровь жива на Юге, среди веленских болот. Зачем держать в сердце столько яда против Сильной женщины, если появилась надежда?

Эксель резко, с глухим стуком поставил пустую реторту обратно на стол. Его янтарные глаза зловеще блеснули в темноте, отражая остатки багровых углей камина.

— Ты не понимаешь, — отчеканил он, и в его басе снова зазвенели те самые ледяные, безжалостные нотки, которые так напугали её у главного очага. — Одна жизнь моей сестры никогда не вернет к жизни мою Школу. Понимаешь меня? Никогда.

Он повернул к ней голову, и его лицо сейчас казалось высеченным из сурового ковирского гранита. Шрамы Повисса уродливо побелели на бледной коже.

— Да, Мариана — моя сестра, моя родная кровь. И я переверну весь этот проклятый Велен, Новиград, Нильфгаард. Штурмом возьму любую заставу, но вырчу её из лап войны и ненасытных костров Радовида, — жестко произнес Последний Грифон. — Но Ложа чародеек... Филиппа Эйльхарт, Йеннифэр и остальные их шпионские ведьмы устроили ту лавину ради своих геополитических капризов. Им мешало то, что ведьмаки Школы Грифона владели древними тайнами Истока Сопряжения Сфер, собирали редкие манускрипты и не желали подчиняться их шляхетским заговорам в Вызиме и Третогоре. Ради своей шпионской выгоды они хладнокровно похоронили под снегом три сотни моих братьев! Учеников, которые еще даже не умели толком держать серебряный меч в руках. Наставников, которые учили меня выживать на Большаке и варить эти самые отвары. Моих единственных товарищей, у которых не было никого, кроме этой Школы.

Эксель поднялся на ноги, подошел к углу комнаты и взял в руки свой тяжелый стальной клинок, медленно, со скрежетом вытягивая лезвие из кожаных ножен. Руны на стали тускло замерцали, реагируя на его внутреннюю ярость и ментальный всплеск.

— Одна чудом спасенная жизнь Марианы не сотрет этот долг крови, — шёпотом произнес ведьмак, и его пальцы до белизны в костяшках сжали рукоять. — Йеннифэр может прикрываться поисками своей Цири, Геральт может защищать её сколько угодно у этого камина. Но для меня она навсегда останется змеёй из Ложи, которая причастна к уничтожению Каэр Серен. И если весной мой Большак на Юге пересечется с интересами этих чародеек... я буду рубить их наотмашь, не задумываясь. Мой серебряный меч — для чудовищ из болот, а стальной — для чудовищ в шелковых платьях. И никакое Предназначение Белого Волка не заставит меня изменить это решение.

Глисса испуганно замолчала, глубже вжимаясь в медвежьи шкуры и глядя на его широкий, темный силуэт у бойницы, за которой снова начинала завывать метель. Она поняла, что пепел разрушенной Школы Грифона въелся в кожу Экселя слишком глубоко, и эта застарелая ярость будет веками вести его сквозь любые коварные ловушки Континента, пока последний предатель Севера не умоется собственной кровью на дорогах войны.

Утро в Каэр Морхене началось с мерного, низкого гула, который шёл откуда-то сверху, из полуразрушенных покоев старой башни. Йеннифэр зря времени не теряла — чародейка вовсю развернула свою магическую аппаратуру, и её огромный трехногий мегаскоп из чистого серебра и хрусталя теперь беспрерывно вибрировал, шныряя магическими импульсами сквозь Синие горы в отчаянной попытке засечь источник силы Цири.

Ламберт, проходя мимо лестницы с охапкой дров, лишь злобно сплюнул, пообещав при первой же возможности швырнуть в эти зеркала тяжелый кузнечный молот, если от их гудения у него продолжит киснуть эль в погребе.

Внизу, в глубоком подвале цитадели, где располагалась алхимическая лаборатория, атмосфера была куда более приземленной. Здесь пахло пережженным салом, серой, дистиллированным спиртом и горьким сухим чистотелом. Багровое пламя под массивной медной ретортой весело лизало круглое дно сосуда, в котором медленно закипала густая, темная основа для «Черной Крови».

Старый Весемир, нацепив на нос уже старые и треснувшие очки, хмуро сверял записи в пожелтевшем манускрипте, пока Геральт хладнокровно растирал в тяжелой ступке сушеные лепестки конины.

— Нам не хватит махакамского пороха на три комплекта бомб, Геральт, — проворчал Весемир, не поднимая головы от пергамента. — Если Радовид весной двинет свои реданские полки через перевалы, нам придется затыкать дыры в стенах старыми самострелами. Эксель, как там твоя выжимка из корней?

Эксель сидел на низком табурете у соседнего стола, аккуратно срезая длинным ножом склизкую шелуху с болотных луковиц. Его янтарные кошачьи зрачки были сосредоточены на работе, но сохранять ведьмачье хладнокровие этой ночью ему давалось с огромным трудом.

Причиной тому была Глисса.

Изумрудная нимфа устроилась прямо на краю его алхимического стола, подогнув под себя прозрачные, упругие ноги. Для Весемира и Геральта она казалась тихой, покорной гостьей, которая просто молча наблюдает за работой Грифона, но на самом деле Глисса вовсю развлекалась. Стоило старому ведьмаку отвернуться к своим записям, как девица-слайм начинала откровенно строить Экселю глазки. Она шёпотом пускала по своей изумрудной плоти мелкую, игривую рябь, заставляя водяные русые локоны кокетливо закручиваться вокруг хрустальных ушек.

В какой-то момент, когда Геральт наклонился, чтобы подбросить угля в печь, Глисса плавно вытянула свою тонкую, полупрозрачную руку и легонько провела влажным, прохладным пальцем по обнаженному предплечью Экселя, прямо над рукоятью его ножа. Из её ладони выделилась крошечная неоновая капля, которая с тихим шёпотом впиталась в его кожу, обдав ведьмака волной той самой ночной, жаркой эйфории.

Эксель даже не шелохнулся, но его нож на секунду замер в миллиметре от пальца, а желваки на суровом лице бешено заходили ходуном. Он метнул на нимфу такой тяжелый, карающий взгляд своих желтых глаз, что любая человеческая служанка уже бежала бы до самой Вызимы. Но Глисса лишь счастливо, беззвучно булькнула в его разуме, шныряя глазами из-под длинных ресниц и шёпотом транслируя в его мысли: «Сильный мужчина злится... Сильный мужчина хочет наказать Глиссу? Реторты подождут, сильный мужчина... Мой Исток помнит твое тепло».

Геральт, внезапно выпрямившись с кочергой в руке, бросил короткий, проницательный взгляд на эту безмолвную шпионскую игру у стола. На его бледном лице с белыми волосами промелькнула едва заметная, шляхетская усмешка ветерана, который слишком хорошо знал, как тяжело бывает ведьмаку устоять перед чарами существ, рожденных Сопряжением Сфер.

— Эксель, — негромко позвал Белый Волк, высыпая растертую конину прямо в кипящее масло. — Твои корни сейчас подгорят. Если Глисса мешает твоей ювелирной алхимии, отправь её наверх к Йеннифэр. Думаю, чародейка будет в полном восторге от такого редкого экземпляра Истока для своего мегаскопа.

Нимфа тут же испуганно сжалась, её изумрудная плоть мгновенно потеряла игривый тон и пошла паническими зелеными вспышками, а сама она поспешно спряталась за широкую спину Последнего Грифона, крепко ухватившись пальцами за его кожаный пояс. Эксель лишь хмуро усмехнулся, возвращаясь к чистке луковиц. Весенний Большак на Юг приближался с каждым ударом мегаскопа наверху, но сейчас, в этой сырой лаборатории Каэр Морхена, лед в сердце выжившего ведьмака продолжал медленно и упрямо таять.

Под пристальным, мерцающим взглядом изумрудной нимфы Эксель окончательно потерял ритм. Нож в его сильной руке в очередной раз соскользнул с гладкой шелухи, глубоко и со свистом вонзившись в дубовую разделочную доску. Ведьмак Грифона даже не шелохнулся, но его янтарные кошачьи зрачки хищно сузились, уставившись на Глиссу, которая сидела в паре дюймов от его локтя и откровенно наслаждалась произведенным эффектом.

Девица-слайм лукаво затрепетала, пуская по своей прозрачной груди волну нежно-зеленых неоновых искр. Её водяные русые локоны кокетливо закручивались вокруг хрустальных ушек, а ментальный голос прошелестел в голове Экселя с явной, любящей усмешкой: «Сильный мужчина снова злится... Нож делает «тук», а твое сердце делает «стук-стук-стук». Не хмурь свои желтые глаза, мой Грифон. Твои братья-Волки всё видят, но Глиссе всё равно. Глисса хочет, чтобы ты смотрел только на меня, а не на эти скучные болотные луковицы».

Ламберт, стоявший чуть поодаль у точильного камня, хмыкнул и, не удержавшись, шумно сплюнул на каменные плиты пола.

— Грифон, холера тебя дери, приструни свою русалку, — хохотнул он, утирая пот со лба грязным рукавом. — Она на тебя так знойно косится, что у нас сейчас все запасы спирта в ретортах скиснут от её сырости. Посмотри на него, Геральт, наш суровый северный Грифон тает, как мартовский снег на перевалах.

Старый Весемир лишь тяжело вздохнул, не поднимая глаз от пожелтевшего манускрипта, хотя на его обветренных губах промелькнула едва заметная тень понимания. Времена менялись, Синие горы заносило метелью, на Юге полыхала война, но в этом мрачном, промерзшем подвале Каэр Морхена ведьмаки по-прежнему оставались просто мужчинами, способными подначивать друг друга из-за женских взглядов.

Геральт, продолжая мерно помешивать кипящий эликсир в чаше, слегка повернул голову к Экселю. В кошачьих зрачках Белого Волка зажегся серьезный, ветеранский интерес. Озорство нимфы было забавным, но Большак приближался с каждым ударом мегаскопа наверху.

— Снег на перевалах начнет таять через месяц, — негромко произнес Ривиец, переводя разговор на деловой лад, чтобы избавить друга от издевательств Ламберта. — Мы с Йен уйдем на Юг сразу, как только её зеркала выдадут четкие координаты Цири. Твой путь в Велен, Эксель, будет не легче нашего. Черные сейчас прочесывают каждую деревню, а шпионы Радовида вешают чародеек на каждом втором столбе. Ты уверен, что готов тащить Глиссу сквозь этот ад ради пророчества мёртвой бруксы?

Эксель с силой выдернул нож из доски. Стальное лезвие тускло блеснуло в багровом пламени печи.

— Кровь не замерзает под лавиной, Геральт, — хладнокровно отрезал Последний Грифон, вонзая острие в следующую луковицу. — Вы со своей чародейкой перевернете весь Континент ради Цири. А я переверну Велен ради Марианы. И если Глисса смогла вытащить меня из гарпьего гнезда, то имперские заставы её точно не остановят. Мы идем вместе.

Мерный гул мегаскопа на верхнем этаже башни на секунду смолк, сменившись сухим, хлестким потрескиванием магических искр. Йеннифэр устало опустила руки, позволяя фиолетовому свечению вокруг пальцев угаснуть, и потерла виски. Лаборатория была наводнена запахом озона, перебивающим её неизменный аромат сирени и крыжовника. Чародейка обернулась к окну, собираясь перевести дыхание, как вдруг заметила у двери неподвижный силуэт.

Глисса стояла на пороге покоев, плавно покачиваясь с мысков на пятки. Нимфа уже вернула себе человеческий облик прекрасной девицы, но её изумрудная плоть в полумраке башни по-прежнему испускала слабое неоновое сияние, а русые водяные локоны лениво шевелились, словно под водой. Она бесшумно зашла внутрь, с искренним, детским любопытством рассматривая серебряные зеркала и хрустальные линзы магического аппарата.

Йеннифэр медленно выпрямилась, шурша тяжелым подолом своего черного шелкового платья. Её фиалковые глаза сузились, покадрово сканируя гостью. Напряжение в воздухе мгновенно взлетело до предела — столкнулись две абсолютно разные, чуждые друг другу стихии Континента.

— Ведьмаки обычно держат своих дрессированных чудовищ на привязи в подвале, — ровным, ледяным бархатом произнесла Йеннифэр, изящно опираясь ладонью о край стола. В её голосе не было открытой злости, но сквозь шляхетную вежливость отчетливо сквозила угроза. — Что тебе нужно в моих покоях, дитя болот? Если твой Грифон прислал тебя шнырять за мной, то передай ему, что я не терплю соглядатаев.

Глисса ничуть не испугалась. Она сделала еще шаг вперед, и её ментальный голос прозвучал в разуме чародейки чистым, мягким, но удивительно плотным потоком:

«Грифон работает с Волками у огня. Глисса пришла сама. Ты пахнешь соленым морем и грозой, Сильная женщина... Но твое ядро Истока внутри груди очень грустное. Оно сжимается от страха. Ты ищешь девочку-ласточку? Эту Цири, о которой говорил Белый Волк?»

Йеннифэр едва заметно вздрогнула. Фиалковые искры на секунду вспыхнули на её ногтях, а лицо превратилось в абсолютно непроницаемую каменную маску. То, что это аморфное существо смогло без труда прочесть её скрытые эмоции и запеленговать душевную боль, заставило чародейку отнестись к нимфе с суровой серьезностью.

— Моя дочь — не твое дело, нимфа, — отчеканила Йеннифэр, сузив глаза. — Цири находится в такой опасности, которую твой ум даже не способен вообразить и осознать. Дикая Охота и шпионы Нильфгаарда и Редании перевернут весь мир, чтобы добраться до неё. И я советую тебе не вставать на этом пути.

Глисса тихо, согласно булькнула, её водяные волосы на секунду пошли мелкой рябью.

«Глисса знает, что такое опасность. Мой сильный мужчина тоже горит изнутри. Он не спит ночами, пьет горькую воду от нервов, чтобы забыть лавину... Расскажи мне, Сильная женщина. Расскажи про Каэр Серен. Грифон говорит, что твои подружки из Ложи похоронили под снегом всю его Школу ради своих заговоров. Это правда? Зачем вы убили его братьев?»

Вопрос нимфы прозвучал в голове Йеннифэр со скрежетом могильной плиты. Чародейка медленно отвела взгляд в сторону окна, где за стеклом бушевала метель Синих гор. Прошлое Ложи чародеек было грязным, кровавым и полным шляхетских интриг, от которых Филиппа Эйльхарт никогда не отмылась бы. Йеннифэр не участвовала в уничтожении Каэр Серен лично, но глухая ярость Последнего Грифона была ей абсолютно понятна.

— В геополитике Континента нет места для ведьмачьей жалости, Глисса, — глухо, лишившись прежней надменности, отозвалась чародейка. — Школа Грифона стала слишком опасной игрушкой в руках тех, кто не умел ею пользоваться. Ложа совершила то, что посчитала тактической необходимостью для спасения Севера. Ошиблись мы или нет — рассудит только пепел этой войны. Но твой мужчина жив. И если он хочет выжить в Велене, ему придется научиться смотреть вперед, а не цепляться за кости своих мертвых учителей.

Нимфа внимательно посмотрела на бледный профиль чародейки, и её изумрудное неоновое ядро забилось в новом, глубоком и грустном ритме, понимая, что призраки прошлого в этом замке никогда не оставят живых в покое.

Йеннифэр медленно подошла к небольшому столику, на котором стоял хрустальный графин с темным ковирским вином. Её пальцы, тонкие и бледные, слегка подрагивали, когда она наливала темно-рубиновую жидкость в бокал. Она не стала пить — просто грела стекло в ладонях, глядя на то, как багровые блики очага играют на поверхности вина. Ледяная надменность чародейки, казавшаяся нерушимой, вдруг осела, обнажив глухую, вековую усталость.

— Ты права, дитя болот, — негромко, почти шёпотом произнесла Йеннифэр, поворачивая голову к Глиссе. — Мой Исток сжимается от страха. Но не за себя. Если Дикая Охота заберет Цири, Континент захлебнется в белом хладе. А Геральт... Геральт просто пойдет на пики нильфгаардцев и сгорит в этом огне. Я не могу этого допустить.

Глисса сделала еще полшага вперед, её изумрудная плоть затрепетала, улавливая волны искренней, глубокой боли, исходящей от женщины в черном шелке.

«Ты любишь Белого Волка... Любишь ласточку. Ты отдаешь им свое тепло, Сильная женщина. Но кто согреет тебя? В твоей груди совсем нет места для радости. Только старый пепел».

Йеннифэр горько, едва заметно усмехнулась. Она сделала маленький глоток, чувствуя, как терпкий вкус вина обжигает язык, и снова повернулась к окну, за которым Синие горы тонули в бескрайней метели.

— Твой Грифон считает меня чудовищем в шелках. Думает, что чародейки Ложи рождаются в золотых колыбелях и шныряют по королевским дворцам ради забавы, — глухо произнесла она. — Он помнит лавину Каэр Серен и свои ведьмачьи мутации. Но он забывает, что нас, чародеек, ломают ничуть не меньше.

Она перевела взгляд на Глиссу, и в её фиалковых глазах на секунду промелькнуло воспоминание о сырых подвалах Аретузы.

— Я родилась уродливой горбуньей, нимфа. Собственный отец плевал мне в лицо и избивал до полусмерти, считая проклятием, пока меня за гроши не продали в академию. Из меня выковывали чародейку через такую боль, перед которой бледнеют даже ваши Испытания Травами. Мои кости ломали магией, мою плоть перекраивали по кусочкам, чтобы сделать из калеки красивую куклу, достойную шляхетских балов. За эту силу, за право шнырять среди королей и управлять Истоком у меня забрали всё. Возможность любить, как обычные люди. Возможность иметь собственных детей.

Йеннифэр сжала бокал так сильно, что хрусталь жалобно звякнул.

— Мы с Экселем похожи больше, чем ему кажется, — ледяным бархатом отчеканила она. — Нас обоих переехали мутациями, лишили человеческого прошлого и швырнули в этот грязный мир как идеальное оружие. Просто он выбрал мечи и отвары от нервов, а я — Ложу чародеек и шёлковые платья. Но пепел внутри нас — одного цвета. И если бы я могла вернуть тех учеников под лавиной... я бы сделала это. Но Большак не имеет обратного хода. Передай своему Грифону: я не враг ему. И если его сестра действительно жива, я помогу ему найти её. Не ради Ложи. Ради того, чтобы в этом мире стало хоть на один выжженный кусок тишины меньше.

Глисса молча смотрела на чародейку. Её изумрудное неоновое ядро забилось ровно, мягко, сочувствующе. Первобытное дитя Сопряжения Сфер впервые поняло, что за высокими замковыми стенами и шляхетной гордостью скрываются точно такие же израненные, изголодавшиеся по теплу души, как и в глухих веленских болотах.

Тяжелые хрустальные линзы мегаскопа, замершие на массивных серебряных треногах, внезапно издали пронзительный, режущий уши металлический скрежет. Звенящая тишина покоев башни разлетелась вдребезги.

Йеннифэр резко обернулась, едва не выронив бокал с ковирским вином. Её фиалковые глаза испуганно сузились, когда вся алхимическая и магическая аппаратура в комнате одновременно пришла в бешеное, хаотичное движение. Огромные зеркала мегаскопа, секунду назад отражавшие лишь багровые отсветы затухающего очага, покадрово пошли глубокими радиальными трещинами, а из их сердцевины с сухим, яростным треском рванули первые фиолетовые молнии.

— Твою же мать... — сорвалось с губ чародейки.

Она швырнула кубок на пол и в один штрих оказалась у панели управления, вскидывая руки. Из её ладоней мгновенно вырвались защитные бирюзовые щиты, но колоссальный выхлоп чужого Истока, пробивший пространство Континента, был настолько мощным, что магические барьеры Йеннифэр растаяли, как мартовский снег под Игни. Каменные своды старой башни ощутимо вздрогнули. С потолка посыпалась вековая крошка и сухая известь, а гул аппарата стал настолько плотным, что заложило уши.

Глисса в панике отпрянула к самой стене. Её изумрудная плоть мгновенно потеряла человеческие очертания девицы, панически запульсировав неоново-зелеными вспышками. Её ядро Истока Сопряжения Сфер срезонировало с фиолетовым штормом мегаскопа, и нимфа беззвучно, дико закричала в разуме чародейки, транслируя волны первобытного страха.

В этот же миг тяжелая дубовая дверь башни с грохотом сорвалась с петель, отлетев в сторону от мощного удара Аарда. Ворвавшийся в полыхающие фиолетовым светом покои Эксель с первого взгляда оценил угрозу. Его серебряный меч уже был в руке, а янтарные кошачьи зрачки горели яростью. Следом за ним, тяжело дыша, влетели Геральт и Ламберт, мгновенно перехватывая клинки.

— Йен! Что здесь происходит?! — громовой бас Белого Волка перекрыл рев магической бури.

— Это не Цири! — перекрикивая треск молний, выкрикнула Йеннифэр, её шёлковые рукава уже обгорели до самых локтей, пока она удерживала разваливающийся аппарат. — Кто-то на Юге... Кто-то с колоссальной, безумной силой Истока только что разорвал пространственную ткань! Нас пеленгует чужой портал!

Линзы мегаскопа сфокусировались в единую точку, и прямо посреди комнаты, преломляя свет, со свистом развернулась рваная, нестабильная проекция. Сквозь фиолетовое марево и серые помехи ведьмаки покадрово увидели очертания веленских болот. Удушливый ночной туман, прелая осока, гнилая ледяная вода и силуэты мужчин в оборванных темерских куртках с синими нашивками, которые закрывали своими телами бледную, измотанную девушку в разорванном плаще чародейки.

Эксель замер, его ведьмачье сердце пропустило удар, а пальцы мертвой хваткой сжали рукоять меча. Из-под налипших от болотной грязи русых прядей на проекции на него смотрело родное лицо. Мариана. Его погибшая в Каэр Серен сестра прямо сейчас, захлебываясь кровью из носа, швыряла себя в портал темерцев.

— Мариана... — глухо, сорвавшись на хриплый шёпот, выдохнул Последний Грифон.

В следующую секунду проекция с оглушительным хлопком лопнула. Мегаскоп Йеннифэр окончательно разлетелся на сотни мелких хрустальных осколков, которые с сухим звоном осыпались на каменный пол. Фиолетовое свечение погасло, оставив после себя лишь едкий запах озона, гари и мертвую, звенящую тишину.

Ведьмаки стояли неподвижно посреди разрушенных покоев. Эксель медленно опустил клинок, его взгляд оставался остекленевшим, уставленным в пустоту, где только что горели глаза его сестры. Пророчество бруксы и слова Геральта о Предназначении окончательно скрепились этим страшным, неоспоримым кадром. Лед в Синих горах больше не имел значения. Большак на Юг, в самое пекло веленской войны, шёпотом звал Последнего Грифона, и этот зов был сильнее любых шляхетских заговоров Континента.

Глава 6 Осколки золотого стекла

Заснеженное ущелье у подножия Синих гор окончательно превратилось в колоссальную, смердящую полыхающим мясом, озоном и пороховой гарью братскую могилу Севера. Легкие имперские стрелы с широким пехотным оперением тысячами торчали из растоптанных сугробов, обледенелых гранитных валунов и изуродованных трупов каэдвенских пехотинцев. Тяжелые обозные телеги, на которых реданские инженеры пытались спасти остатки дефицитного ковирского пороха, теперь пылали яркими кострами, раскидывая по ущелью багровые искры. Подневольная боевая магия Нильфгаарда за один безумный навесный залп полностью выжгла вторую линию обороны Севера, превратив тщательно выстроенные реданские редуты в дымящийся пепел. Разбитые, деморализованные остатки каэдвенских полков в панике скатывались назад по скользкому, окровавленному тракту, бросая в глубоких сугробах хрипящих раненых, тяжелые павезы и новые кулеврины Радовида.

Тяжелая пехота Третьей имперской армии продвигалась сквозь этот ледяной ад с пугающей, мертвенной и монолитной дисциплиной. Закованные в вороненые латные доспехи, штурмовые каре пикинеров мерно чеканили шаг под глухой, утробный грохот походных барабанов Черного солнца. Имперские солдаты не кричали боевых кличей — они действовали как отлаженный, безжалостный механизм, методично и хладнокровно добивая уцелевших каэдвенских ополченцев короткими, точными ударами широких палашей в зазоры доспехов. За их спинами, тяжело хлюпая по окровавленной грязи, двигались новые имперские осадные расчеты, готовые занять господствующие высоты.

На небольшом холме, прямо посреди разорванных пороховым взрывом остатков реданского стрелкового бруствера, замер каэдвенский капитан по имени Брент. Его тяжелая стеганая бригандина была насквозь залита густой чужой и своей кровью, левый рукав начисто оторван осколком картечи, а пальцы правой руки судорожно, до белизны в костяшках сжимали рукоять сломанного пехотного тесака. Вокруг него, укрываясь за обугленными бревнами павез, тяжело хрипели, кашляли от едкого дыма и утирали багровую юшку с лиц едва ли два десятка выживших драгун из его разбитой роты. Это было всё, что осталось от некогда гордого каэдвенского авангарда.

— Закрыть проход! Стягивайте рогатки, холера вас дери! Рубите канаты у капониров! — дико, сорвавшись на безумный, клокочущий крик, заорал Брент, сплевывая налипшую на губы грязь. — Если эти черные мундиры Эмгыра прорвутся сквозь ущелье к главным продовольственным складам до заката, весной нам будет просто нечем кормить гарнизон в Третогоре! Нам не на чем будет держать фронт! Стоять насмерть, сукины дети! Радовид не прощает трусости!

Но каэдвенские ополченцы, набранные из простых лесорубов и рудокопов, уже не слышали шляхетских приказов. Паника, рожденная навесным железным ливнем нильфгаардских лучников, полностью выжгла в них остатки воинской чести. Солдаты бросали оружие и бежали в глубь заснеженного леса, надеясь затеряться среди вековых елей Синих гор.

В эту секунду из серой пороховой мглы, прямо навстречу Бренту и его замершей горстке драгун, текучим, слаженным шагом выдвинулась тройка имперских боевых магов. Затянутые в глухие черные одежды с глубокими капюшонами, эти подневольные чародеи Эмгыра двигались беззвучно, словно призраки Сопряжения Сфер. Они не обнажали сталь и не тратили силы на пафосные речи. Синхронно, повинуясь резкому сигналу имперского центуриона, они вскинули вперед свои бледные, иссеченные алхимическими ожогами ладони.

Воздух над холмом мгновенно, со страшным сухим треском раскололся, наполнившись невыносимым электрическим озоном. Объединенная руна Истока швырнула в остатки каэдвенского строя ревущую, неоново-фиолетовую волну первобытного пламени. Магический таран в один покадровый миг превратил замерзшую землю, деревянные обломки щитов и выживших драгун в полыхающие, истошно кричащие факелы. Брента сокрушительной кинетической силой отшвырнуло далеко назад, он с размаху влетел спиной в глубокий придорожный сугроб, а его сломанный тесак со звоном отлетел на обледенелые плиты тракта. Сквозь пелену гари капитан видел, как черные каре Нильфгаарда безжалостно перемалывают остатки Севера, развивая свой кровавый успех и открывая легионам Черного солнца чистый, беспрепятственный путь в самое сердце беззащитного Каэдвена.

Капитан Брент пришел в себя от невыносимого, режущего холода, сковавшего всю левую половину его тела. Он лежал на боку, глубоко завалившись в придорожный сугроб у подножия Синих гор, а его лицо было покрыто липкой, замерзающей коркой из багровой крови, торфяной грязи и потеков черной пороховой гари. Каждое судорожное дыхание отзывалось в груди невыносимой, ломающей болью — магический кинетический удар швырнул его с такой силой, что ребра под окновавленной, разорванной бригандиной превратились в хрустящее крошево. Правая рука онемела, а в голове стоял сплошной, удушливый и пронзительный гул, сквозь который медленно, но неотвратимо пробивался другой, куда более страшный звук.

Это был мерный, тяжелый, сотрясающий землю и пугающе ровный топот тысяч подкованных железом армейских сапог.

Брент с трудом, превозмогая жгучую боль в веках, приоткрыл правый глаз. Сквозь налипшие ресницы и серую пелену он вглядывался в ущелье. Завеса фиолетового пламени имперских магов сошла, оставив после себя лишь голые, обугленные скелеты оборонительных рогаток, разорванные капониры и дымящиеся куски реданских брустверов. Прямо мимо его сугроба, не замедляя своего смертоносного шага, катилась исполинская, угольно-черная лавина Третьей имперской армии Нильфгаарда.

Легионеры «Альбы» шли плотными, монолитными штурмовыми рядами, выставив вперед массивные ростовые щиты с золотым тиснением в виде Черного солнца. В их парадном марше не было человеческой суеты или кабацкого азарта северных наемников. Они не оглядывались на разорванные каэдвенские обозы, не шныряли глазами по сторонам в поисках наживы и не выкрикивали оскорблений в адрес бегущих реданских полков. Тяжелые стальные шлемы-салады полностью скрывали лица солдат, превращая армию Эмгыра в единое, безликое чудовище из вороненой стали, которое хладнокровно втаптывало в окровавленный наст гербы северных королевств, смешивая каэдвенских единорогов с грязью и снегом. Рядом с каре, лениво покачиваясь на пронзительном ветру, плыло разорванное в клочья черное знамя Империи, испачканное копотью недавних пожаров.

Прямо по телам павших реданских драгун, с мерзким хрустом ломая кости мертвецов, медленно ехали три тяжелые кавалерийские повозки. Они были доверху нагружены свежими боеприпасами и бочками с дегтем для осадных катапульт. Чуть поодаль, на обледенелых, труднодоступных уступах скал, имперские инженеры и подневольные рабочие уже разворачивали огромные деревянные требушеты, нацеливая их тяжелые балки на дальние пограничные заставы Радовида. Нильфгаард пришел на эти рубежи не просто ради одной победы во встречном бою — он зачищал Восточный фронт методично, выжигая любое сопротивление Севера до самого основания. Раненые каэдвенцы, брошенные своими при отступлении, тихо выли в сугробах, но имперские пикинеры, идущие в замыкании колонны, даже не замедляли шаг, прагматично и коротко опуская острие стали в горло каждому, кто еще подавал признаки жизни.

Капитан Брент судорожно попытался пошевелить пальцами правой руки, надеясь нащупать обломок своего тесака, но сталь ушла слишком глубоко под лед. В этот момент марш легиона перед его глазами внезапно замедлился. Из глубины наступающей колонны, придерживая тяжелую рукоять длинного палаша, к его сугробу направился имперский центурион. Его начищенная кираса была украшена серебряными крыльями, а серые глаза под забралом шлема смотрели на выжившего северянина без капли злобы — с холодным, расчетливым интересом палача, который ищет ценного офицера для штабного допроса. Центурион сделал жест рукой двоим идущим следом латникам, и те, грубо схватив Брента за сломанные плечи, поволокли его по окровавленной грязи прочь от дороги. Капитан захлебнулся собственным криком, теряя сознание, а над ущельем продолжал греметь страшный, неостановимый марш Империи, навсегда хоронивший надежды Каэдвена на удержание своих восточных рубежей.

Пока восточные рубежи Каэдвена умывались реданской кровью под копытами имперской кавалерии, в заснеженном Повиссе, за толстыми гранитными стенами дворца Энкаст, разворачивалось сражение совершенно иного рода. Здесь не грохотали кулеврины Радовида, но цена одного неверного шага была ничуть не меньше, чем в полыхающем ущелье Синих гор.

Лира почти бежала вслед за графом Вельвертом по узкому, сырому потайному коридору, высеченному внутри замковых стен. Сердце юной чародейки бешено колотилось, отдаваясь глухими ударами в висках, а перед глазами всё еще стояло суровое, побледневшее лицо короля Эстерада Тиссена. Королевский приказ о блокировке дворца уже ушел по скрытым каналам гвардии, и прямо сейчас где-то над их головами, в залитом золотом зеркальном зале, ловушка начинала шуршать сталью.

Советник Вельверт двигался уверенно, хладнокровно, придерживая полы своего тяжелого темного камзола, в рукаве которого был надежно спрятан тубус со списками предателей Редании. Он резко остановился у неприметной кованой двери, ведущей на балюстраду второго яруса, откуда открывался полный обзор на бальный зал.

— Смотри, девочка, — ледяным шепотом произнес советник, едва приоткрывая узкую смотровую щель в дубовой панели. — Смотри и запоминай, как выглядит крах великих заговоров.

Лира прильнула к щели, затаив дыхание. Снизу, сквозь грохот ковирских лютен и звон хрустальных бокалов, на неё обрушился ослепительный вихрь света. Сотни ничего не подозревающих дворян в кричаще дорогих нарядах продолжали кружиться на скользком, натертом до блеска паркете. Огромные зеркала в массивных золотых рамах дробили и преломляли эту показную роскошь нейтрального королевства.

Но на флангах зала декорации уже незаметно менялись.

Двухстворчатые парадные двери без лишнего шума захлопнулись, и перед ними тяжелым, монолитным строем выросли королевские гвардейцы Тиссена в начищенных стальных кирасах с обнаженными палашами наголо. Музыка оборвалась на полуслове, сорвавшись на противный, режущий уши фальшивый аккорд лютни. Среди гостей пронесся испуганный, шёпотом растущий гул.

Лира сразу выхватила взглядом те самые два глубоких капюшона дорожных плащей, которые она видела у крыльца — офицеры военной разведки Нильфгаарда. Поняв, что дворец заблокирован, имперские агенты не стали тратить время на панику. Действуя с профессиональной, хладнокровной четкостью, они рванулись к боковому выходу для прислуги, на ходу выхватывая из-под полы плащей короткие кавалерийские мечи. Но дорогу им преградили еще четверо гвардейцев.

— Именем короля Эстерада! Бросить оружие! — громовой крик гвардейского капитана разорвал тишину зала.

Один из нильфгаардцев вместо ответа текучим, взрывным движением сделал выпад вперед. Нильфгаардская сталь палаша с мерзким, сокрушительным хрустом вошла под наплечник передового ковирского солдата. Заговорщики из числа местной шляхты, заметив кровь на паркете, в ужасе бросились врассыпную, давя друг друга и разбивая хрустальные люстры. Бал окончательно превратился в хаотичную, кровавую неразбериху. Лира, вцепившись пальцами в край деревянной панели, во все глаза наблюдала за этим грязным ближним боем, понимая, что списки в рукаве советника только что запустили безжалостный маховик зачистки, и Ковир больше никогда не будет прежним.

Снизу, из залитого кровью и осколками хрусталя зеркального зала, доносился сплошной, оглушительный гул. Гвардейцы короля Эстерада теснили нильфов, но двойка нильфгаардцев действовала с пугающей, хладнокровной свирепостью. Один из имперцев, швырнув пустой арбалет в лицо ковирскому сержанту, резким пируэтом ушел от рубящего удара, проломил плечом хрупкую резную ширму и прыгнул прямо на винтовую деревянную лестницу, ведущую на балюстраду второго яруса — туда, где затаились Лира и советник Вельверт.

— Проклятье, — сквозь зубы процедил граф Вельверт.

Его рука мгновенно скользнула под полы тяжелого темного камзола, выхватывая длинный, узкий повисский стилет, но против бронированного имперского латника с широким палашом это оружие было слишком слабым. Нильфгаардец взлетал по ступеням с запредельной скоростью, его глаза под глубоким капюшоном горели звериной решимостью шпиона, которому нечего терять. Он шёл напролом, готовый вырезать любого на своем пути, лишь бы добраться до скрытых переходов и унести чертежи реданской артиллерии.

Лира попятилась назад, её спина с силой прижалась к холодной гранитной стене коридора. Страх, липкий и первобытный, мгновенно сковал её горло. В этот момент её Исток внутри груди, спавший под гнетом жесткого самоконтроля, сорвался с цепи. Словно лавина, которая десять лет назад похоронила Школу Грифона в Каэр Серен, чудовищная, и неконтролируемая энергия магии хлынула по её венам, заставляя сосуды на руках зловеще запульсировать неоново-фиолетовым светом. Она не знала формул, не умела калибровать фокусы и держать баланс, как старшие чародейки Ложи. Лира просто дико, гортанно вскрикнула, выставляя обе ладони вперед, прямо навстречу поднимающемуся имперцу.

Воздух на балюстраде лопнул со звуком рвущегося паруса в шторм.

Колоссальный, хаотичный магический импульс сорвался с её пальцев, преломляя свет свечей. Пространство у входа на лестницу покадрово исказилось. Это не был аккуратный Знак Аард или выверенное заклинание — это был сырой, сокрушительный таран чистой кинетической силы Истока. Тяжелые дубовые перила балюстрады в один миг разлетелись на тысячи мелких щепок, а самого нильфгаардского латника, который уже заносил меч для удара, швырнуло назад с запредельной силой. Тварь в черном плаще с размаху пробила спиной массивную, в человеческий рост зеркальную панель на стене и мешком рухнула вниз, прямо на скользкий паркет бального зала, наглухо погребенная под сотнями тяжелых, окровавленных осколков золотого стекла.

Винтовая лестница с треском обвалилась, полностью отрезая путь наверх для остальных беглецов.

Лира тяжело рухнула на колени прямо на каменные плиты, судорожно ловя ртом холодный воздух. Кровь из носа чародейки тонкой струйкой бежала по губе, капая на передник платья служанки, а ладони до сих пор мелко, болезненно дрожали, испуская слабые фиолетовые искры. Её Исток полностью опустел за одну секунду, оставив после себя лишь дикую, ломающую боль в затылке. Советник Вельверт медленно опустил стилет, ошеломленно переводя взгляд с разрушенной лестницы на бледную, измотанную девушку, и в его холодных серых глазах впервые за всё время промелькнул настоящий страх перед той силой, которую эта юная чародейка только что выпустила на свободу.

Эхо сокрушительного фиолетового взрыва еще долго гудело под высокими сводами дворца Энкаст, постепенно растворяясь в криках раненых и звоне стали. Фиолетовые молнии, сорвавшиеся с ладоней Лиры, погасли, оставив после себя лишь густой, едкий запах паленого сукна и озона.

Советник Вельверт первым шёл в себя после секундного оцепенения. Он хладнокровно убрал узкий повисский стилет обратно под полы камзола и быстрым, решительным шагом подошел к Лире. Юная чародейка по-прежнему сидела на коленях среди гранитной крошки и щепок, её плечи мелко дрожали, а бледные пальцы до сих пор испускали хрупкие, затухающие искры Истока. Из её носа на грязный кружевной передник служанки продолжала капать багровая кровь.

— Вставай, девочка, живо, — Вельверт грубо, но крепко перехватил её за плечи, буквально силой поднимая на ноги. В его серых глазах больше не было высокомерия — только холодный, расчетливый страх перед тем, что он только что увидел. — Магический выхлоп твоего Истока сейчас горит на шпионских радарах дворцовых чародеек как костер в безлунную ночь. Если придворные маги Эстерада запеленгуют тебя здесь, тебя не спасет ни один королевский указ. Нам нужно уходить.

Они поспешно скользнули в темный зев бокового коридора, скрытого за уцелевшим гобеленом, как раз в тот момент, когда на балюстраду с обнаженными палашами ворвался свежий отряд ковирских гвардейцев.

Снизу, со стороны разгромленного зеркального зала, битва уже подходила к своему логическому, кровавому финалу. Перекрытые королевские гвардейцы Тиссена действовали без жалости и пощады к титулам. Двое нильфгаардских офицеров, лишенные пространства для маневра из-за обрушившейся лестницы, были наглухо прижаты к стене и заколоты тяжелыми протазанами, а их дорожные сумки с секретными чертежами реданских кулеврин Радовида уже перекочевали в руки королевских дознавателей. Продажная ковирская шляхта, еще час назад шёпотом делившая нильфгаардские флорены, теперь стояла на коленях на окровавленном, усыпанном осколками хрусталя паркете, покорно подставляя шеи под стальные кандалы.

Сам король Эстерад Тиссен медленно шел по залу, хладнокровно переступая через тела заговорщиков, и его янтарные глаза горели первобытным гневом вождя, который только что выжег измену в собственном доме.

Вельверт тащил измотанную Лиру всё глубже во внутренние, потайные подвалы замка, где у неприметного черного выхода их уже ждала закрытая карета без опознавательных гербов.

— Твоя роль в игре Ковира окончена, Лира, — тихо, со всей серьезностью произнес советник, помогая девушке забраться на мягкое бархатное сиденье экипажа. Он швырнул ей в руки ее теплую, добротную шубу. — Король очистит зеркальный зал до рассвета, но заговорщики имеют длинные руки на Большаке. Тебе нельзя оставаться на Севере. Карета довезет тебя до портовых доков Повисса, а оттуда ближайший ковирский неф заберет тебя на Юг. Твоя судьба намертво связана с веленскими болотами, девочка. Беги, пока снег Синих гор окончательно не превратился в твою ледяную могилу.

Карета с мягким хрустом сорвалась с места, растворяясь в бушующей ковирской метели и унося юную чародейку прочь от полыхающего дворца Энкаст — навстречу новой, неизбежной и опасной встрече с её кровным прошлым на дорогах Континента.

Глава 7 Гнилая земля

Воздух посреди глухой веленской просеки разорвался с оглушительным, мертвенным треском, похожим на одновременный залп десятка крепостных мортир. Нестабильная фиолетовая воронка пространственного разлома, сотворенная выгоревшей дотла магией Марианы, яростно выплюнула человеческие тела прямо в глубокую, вонючую болотную жижу и мгновенно схлопнулась, оставив после себя лишь резкий, удушливый запах паленого озона и серы.

Вернон Роше тяжело рухнул лицом в мокрую, леденящую грязь, сильно приложившись плечом об обледенелый корень старой ивы. Командир Синих полосок хрипло, со стоном выдохнул, судорожно хватая ртом холодный воздух и пытаясь разлепить залепленные торфом глаза. Вокруг него в камышах, отплевываясь от болотной жижи и грязи, поднимались выжившие бойцы «Синих Полосок». Бьянка, упавшая чуть поодаль, уже стояла на одном колене, с диким оскалом выхватывая свои окровавленные кинжалы и дико озираясь по сторонам в поисках погони. Двое израненных темерцев, тяжело хрипя, выползали из воды, чудом удержав носилки со спящим Лешеком.

Но портал Марианы скосил их траекторию, швырнув отряд вовсе не в безопасный лагерь в глуши.

Роше, утирая рукавом куртки грязь с лица, огляделся вокруг и его суровые глаза сузились. Они находились на старом, заброшенном деревенском кладбище на окраине болот. Наполовину ушедшие в трясину, покосившиеся деревянные кресты и покрытые склизким лишайником надгробия зловеще торчали из тумана, словно гнилые зубы утопленника. А прямо за черными, обугленными кронами вековых вязов высились массивные, угрюмые силуэты деревянных стен и частокола. Замок Вроницы. Цитадель Кровавого Барона. Магия Истока швырнула партизан прямо под шкуры чужой, непредсказуемой власти, в самое сердце веленского беззакония.

Мариана лежала в паре шагов от Роше, раскинув руки в грязном насте. Её лицо было бледнее самого белого ковирского снега, а из носа и ушей тонкими струйками продолжала бежать багровая, запекающаяся кровь. Глаза девушки были плотно закрыты, а дыхание казалось хрупким, едва уловимым — её бушующий Исток выгорел до самого дна, полностью забрав жизненные силы целительницы ради спасения отряда.

Вернон подполз к ней, грубо перехватил за плечи и приподнял, укладывая её голову к себе на колено. Он прижал пальцы к её шее — пульс был рваным, слабым, словно нитка, готовая оборваться в любую секунду.

— Жива, холера её дери... — глухо прорычал Роше, оборачиваясь к Бьянке. — Но если мы не найдем теплую избу и нормальную алхимию в течение часа, эта девка просто околеет от истощения. Бьянка, хватай парней. Мы идем во Вроницы. Барон нам не друг, но нильфгаардцев у его ворот пока нет. Придется рискнуть, иначе Велен станет нашей общей братской могилой.

Бьянка подошла ближе, пряча кинжалы в ножны, и хмуро уставилась на серые бревенчатые башни Врониц, возвышавшиеся над туманом. На её бледном лице отразилось сильное сомнение. Она перевела взгляд на Роше, который бережно заворачивал бесчувственную Мариану в свой сухой шерстяной плащ.

— Вроницы, командир? Ты в своем уме? — шёпотом произнесла Бьянка, оглядываясь на замерших у кладбищенских крестов партизан. — Стенгер лижет сапоги имперскому генералу в Вызиме, чтобы тот не трогал его людей. Если Барон узнает, что это мы разнесли заставу в Залипье, он выдаст нас черным на блюдечке ради новой порции флоренов. Нам туда нельзя.

— У нас нет выбора, Бьянка, — отрезал Роше, поднимаясь на ноги и бережно принимая измотанную чародейку на руки. Её голова безжизненно откинулась на его плечо, а кожа на ощупь была холодной, как лед Синих гор. — Мариана выгорела. Лешек теряет кровь. Если мы останемся в этих топях, к рассвету у нас будет два трупа, а гончие Нильфгаарда всё равно возьмут след. Филип Стенгер — шкура и пьяница, но он каэдвенский ветеран. Он воевал под Бренной. И он слишком хорошо знает, кто такой Вернон Роше.

Командир «Синих Полосок» хищно, зловеще ухмыльнулся, и в его темных глазах блеснул опасный огонь человека, готового идти до самого конца.

— У меня есть на Стенгера пара таких долгов из прошлой жизни, о которых он очень не захочет рассказывать имперской контрразведке, — процедил Роше. — Парни, подбирайте носилки. Оружие спрятать под плащи. Идем к нижнему рву. Будем надеяться, что Барон сегодня достаточно пьян, чтобы выслушать меня до того, как его люди схватятся за самострелы.

Они двинулись цепочкой сквозь густые заросли камыша, огибая заброшенное кладбище и выходя к грязному, пахнущему навозом рву у подножия деревянных стен. Сверху, на частоколе, уже виднелись силуэты часовых Кровавого Барона — пьяные, грубые голоса ополченцев нарушали мертвую тишину веленского утра. Мариана на руках Роше едва заметно застонала сквозь сон, её губы дрогнули, и в сознании командира диверсантов на долю секунды промелькнул её слабый, хрупкий ментальный шёпот. Она звала брата. Смертельная петля вокруг «Синих Полосок» затягивалась, и ворота замка Вроницы должны были стать для них либо временным спасением, либо смертным приговором.

Грязный, пахнущий тухлой водой, навозом и гнилой соломой ров у подножия массивных бревенчатых стен Врониц казался непроходимым. «Синие Полоски» пробирались сквозь него бесшумными тенями, увязая почти по колено в склизкой болотной жиже, перемешанной с обледенелой торфяной коркой. Вернон Роше шел впереди, мертвой хваткой прижимая к своей груди бесчувственное тело Марианы. Его зубы были намертво сжаты, а дыхание вырывалось из груди тяжелыми, хриплыми толчками — чародейка с каждой минутой казалась всё тяжелее, её бушующий Исток полностью иссяк, оставив после себя лишь мертвенно-бледную куклу с синевой под закрытыми веками.

Позади него, едва сдерживая тяжелое дыхание, солдаты-партизаны судорожно тащили носилки с Лешеком. Молодой боец уже перестал стонать, лишь изредка мелко вздрагивал всем телом от накатывающего лихорадочного жара. Гангрена из-за имперского арбалетного болта могла начаться в любую минуту, и это понимали все. Бьянка двигалась замыкающей, держа руку на рукояти спрятанного под мокрым плащом тесака и непрерывно вглядываясь в серые, покрытые лишайником деревянные башни замка.

Они вышли прямо к нижним воротам, сколоченным из толстых дубовых досок, обитых ржавыми полосами каэдвенского железа. Сверху, на частоколе, лениво покачивались два факела, копоть от которых едким черным дымом разлеталась по просеке. Часовые Кровавого Барона — угрюмые, нетрезвые ополченцы в поношенных реданских куртках без нашивок — громко хохотали, деля между собой флягу со жгучим веленским самогоном.

— Стоять! Кто прется на ночь глядя в цитадель?! — громовой, хриплый голос стражника со стены заставил отряд замереть у самого моста. Сухой треск взводимого арбалета прозвучал в сыром тумане пугающе четко. — Вроницы закрыты для бродяг и веленской рвани! Проваливайте в чащу, пока мы из вас решето не сделали!

Роше сделал шаг вперед, выходя под бледный, колеблющийся свет факела. Он намеренно откинул назад капюшон своего пропитанного гарью шаперона, открывая суровое лицо, испачканное болотной грязью и пороховой копотью после взрыва в Залипье. Его темные глаза хищно, без малейшего страха уставились прямо на арбалетчика.

— Зови Филиппа Стенгера, каэдвенская шкура, — ледяным, пронизывающим до костей басом отчеканил Вернон Роше. — Скажи Барону, что у его ворот стоит командир особой темерской диверсионной роты. И если твой пьяный хозяин не распахнет эти ворота через три минуты, имперская военная контрразведка в Вызиме завтра же узнает, под чьим личным покровительством ковирские контрабандисты шныряют мимо его постов и куда делись тридцать ящиков с реданским золотом из обоза под Бренной. Выполнять, пока я не передумал.

Стражники на стене мгновенно заткнулись. Смех оборвался на полуслове, а один из ополченцев опустил арбалет, испуганно переглянувшись со своим напарником. Обычные веленские мужики, натянувшие реданские мундиры ради пайки и выпивки, понятия не имели, о каком золоте Бренны и о каких контрабандистах идет речь. Но ледяной тон этого бешеного, покрытого грязью человека в темерском шапероне и те страшные слова, которыми он без малейшего страха швырялся в адрес самого Кровавого Барона, заставили их шкуры похолодеть. Мужик со шрамом на частоколе поспешно сплюнул, нервно утер заиндевевшие усы и, обернувшись в глубь темного двора, дико, во весь голос заорал:

— Парни! Хватайте факелы! Бегом к Барону в покой! Тут... тут гости с Большака! Да шевелитесь, холера вас задери!

Массивный засов на дубовых воротах с мерзким, протяжным скрежетом тронулся с места. Тяжелые створки медленно приоткрылись, впуская измученный отряд «Синих Полосок» внутрь грязного, пахнущего конюшнями и кислым элем двора замка Врониц. Лира и Эксель сейчас были далеко на Севере, но здесь, на Юге Континента, смертельно опасный узел судьбы завязался намертво. Роше сделал первый шаг по деревянному настилу двора, крепче прижимая к себе умирающую Мариану и понимая, что эта ночь в замке Филиппа Стенгера станет для них либо спасительным причалом, либо последней ошибкой в их и без того не лёгкой судьбе.

Тяжелые дубовые двери барского дома во Вроницах захлопнулись за спиной партизан с глухим, спасительным стуком, напрочь отсекая леденящую болотную сырость. Внутри просторной, жарко натопленной горницы пахло пригорелым свиным жиром, кислым элем, сушеными травами и застарелым махорочным дымом. В огромном каменном очаге яростно трещали березовые поленья, разливая по комнате густой, почти удушливый после морозного тумана жар.

Филипп Стенгер, получивший от своих людей прозвище Кровавый Барон, сидел во главе массивного неструганого стола. Он был одет в просторную домашнюю рубаху из грубого холста, расстегнутую на груди, и поношенные реданские штаны. Перед ним громоздилась пузатая глиняная крынка со жгучим веленским самогоном и наполовину обглоданная баранья нога. Едва Роше, тяжело хрипя от усталости, переступил порог, Барон медленно опустил тяжелую оловянную кружку на дубовое дерево стола. Его опухшее, багровое от вечного пьянства лицо с кустистыми сивыми усами на секунду дернулось, а в глубоко посаженных глазах промелькнуло хмурое, потрясенное узнавание.

— Глазам своим не верю... — глухо, утробным басом пророкотал Барон, медленно поднимаясь из-за стола. Его тяжелая, грузная фигура нависла над комнатой. — Кого это веленская трясина ко мне приволокла. Вернон Роше. Бывший глава темерской шпионской канцелярии и личный пес покойного Фольтеста. Живой.

— Еще живой, Филипп, — хрипло выдохнул Роше.

Он аккуратно, стараясь не тревожить изломанные ребра Марианы, опустил бесчувственную девушку на широкую деревянную лавку у самого очага. Чародейка даже не шелохнулась — её бледное лицо в отсветах пламени казалось совсем прозрачным, а на губах запеклась темная багровая корочка. Бьянка и двое парней замерли у двери, покорно опустив плечи и бережно удерживая носилки с лихорадочно вздрагивающим Лешеком. Силы отряда были на исходе. Если бы Барон приказал своим людям обнажить сталь прямо сейчас, «Синие Полоски» легли бы на этом полу без единого шанса.

Стенгер медленно подошел к лавке, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, и хмуро посмотрел сверху вниз сначала на бледную Мариану, а затем на измотанного, покрытого пороховой гарью Роше.

— Слышал я, что в Залипье пару часов назад так знатно бахнуло, что у меня в погребе крысы со страху передохли, — Барон хищно, зловеще ухмыльнулся в сивые усы, наливая в пустую кружку самогон и швыряя её Роше. — Твоих рук дело, темерец? Нильфгаардцы сейчас из-за этого взрыва всю округу перевернут. А ты приволок своих раненых недобитков прямо ко мне под крышу. Ты хоть понимаешь, под какой топор ты меня ставишь? У меня договор с Вызимой. Если имперский патруль найдет у меня в замке «Синих Полосок», Стенгера повесят на первом же суку у въезда в усадьбу.

Роше жадно, в один глоток осушил кружку, даже не поморщившись от обжигающего веленского пойла. Горькая жидкость привычно опалила гортань, возвращая его онемевшему телу остатки тепла. Командир партизан тяжело оперся ладонями о край стола и открыто, без прежней злобы посмотрел в глаза Барону.

— Мы оба воевали под Бренной, Филипп. В одном грязном окопе сидели, когда пехота Черного солнца перла на наши пики, — негромко, уставшим человеческим голосом произнес Роше. — Я не пришел качать права или ставить тебе условия. Мы измучены. Отряд выгорел. Девка на лавке спасла моих парней, но сама осталась без Истока. Лешек загнется от гангрены к рассвету, если его не зашить. Нам не нужно золото и твои припасы, Стенгер. Дай нам лекаря и прикрой от черных мундиров в каком-нибудь глухом подвале на пару дней, пока целительница не придет в себя. Большего не прошу.

Барон долго молчал, тяжело сопя и буравя взглядом темерского командира. В горнице стояла звенящая, давящая тишина, прерываемая лишь сухим треском дров в очаге. Стенгер потер шрамированный подбородок, взвешивая на своих внутренних весах каэдвенское прошлое и суровую имперскую реальность Велена. Наконец он хмуро качнул головой.

— Старая кровь Бренны... Холера бы её побрала, — проворчал Кровавый Барон, возвращаясь к своему стулу. — Ладно, Роше. По старой памяти я дам вам избу на нижнем дворе и пришлю своего Ворожея с алхимическими мазями — он умеет вытаскивать парней с того света. Имперским ищейкам я скажу, что мои люди прочесали болота и никого не нашли. Будем считать, что Филипп Стенгер ослеп на оба глаза на эти три дня.

Он резко замолчал, уставившись на Роше тяжелым, проницательным взглядом вельможи, который никогда ничего не делает даром.

— Но ты останешься мне должен одну весомую услугу, темерец, — ледяным бархатом добавил Барон, пригрозив пальцем. — На Большаке долги платятся кровью. Когда мне понадобятся твои профессиональные диверсанты для одного деликатного дела, о котором не должен знать ни Радовид, ни Эмгыр... ты придешь и сделаешь то, что я скажу. Без вопросов и шляхетской гордости. По рукам?

Вернон Роше перевел взгляд на бледную, едва дышащую Мариану, затем на хмурую Бьянку у двери. Выбора у него не было — эта сделка была единственным хрупким мостом, способным спасти его людей от ледяной могилы. Он медленно протянул свою широкую, испачканную болотной грязью ладонь через стол.

— По рукам, Филипп, — тихо ответил Роше. — «Синие Полоски» умеют помнить добро.

Филипп Стенгер тяжело опустился обратно на свой массивный стул, и дубовое дерево жалобно скрипнуло под его грузным телом. Барон размашистым движением руки швырнул кусок бараньей ноги обратно на блюдо, после чего хмуро зыркнул на замершего у дверей усатого десятника.

— Сухорук, шевели мослами, — утробным басом приказал Барон, утирая усы тыльной стороной ладони. — Уведи этих людей на нижний двор. Размести их в старой избе у кузницы, там сейчас как раз никого нет. Принеси им пару чистых шкур, соломы и две-три буханки свежего ржаного хлеба из пекарни, солонины и немного лекарств. Если кто-то из парней на дворе начнет совать свой нос в их дела или горланить лишнее — лично шкуру спущу и вышвырну в ров к утопцам. Выполнять!

Десятник поспешно кивнул, испуганно косясь на суровое лицо Вернона Роше, и сделал приглашающий жест рукой.

Партизаны «Синих Полосок» слаженно, без лишнего шума подхватили носилки с лихорадочно вздрагивающим Лешеком. Роше снова бережно поднял на руки Мариану. Чародейка оставалась пугающе легкой и бледной, её Исток по-прежнему, как и сама чародейка, спал глубоким, глухим сном, не подавая никаких признаков жизни, но её дыхание у самого уха командира диверсантов стало чуть более ровным и теплым. Они вышли из жарко натопленного барского дома обратно на грязный, пахнущий сыростью и кислым силосом двор замка Врониц.

Нижний двор цитадели тонул в предрассветных сумерках и густом болотном тумане. Редкие люди Барона, кутавшиеся в дырявые реданские шинели у костров, хмуро и подозрительно провожали измученный отряд взглядами, но никто не посмел обнажить сталь или задавать вопросы — шкурный страх перед гневом Кровавого Барона держал гарнизон в узде лучше любых воинских уставов.

Старая изба у кузницы встретила их запахом остывшего очага, сухой пыли и дегтя. Партизаны быстро уложили Лешека на дощатый настил, укрыв его принесенными шкурами, а Роше устроил Мариану на широкой лавке в углу, подложив ей под голову свой свернутый плащ. Бьянка тут же заняла место у узкого оконца, хмуро вглядываясь в туманный двор замка и не выпуская из пальцев рукоять тесака.

Дверь избы со скрипом отворилась, и внутрь, пригнув голову под низким притолоком, вошел Сухорук. На этот раз он пришел не один. Вслед за ним в полумрак помещения бесшумно скользнул невысокий, горбатый старик, одетый в потрепанный плащ из неопределимого сукна, сплошь увешанный сушеными шкурками кротов, заячьими лапками и пучками пахучих болотных трав. За его спиной, тихо попискивая, на веревке семенил козел с обломанным левым рогом. Это был Ворожей — единственный целитель во всем Велене, способный вытаскивать людей с того света без помощи магии чародеек. Старик остановился посреди избы, смешно повел носом, принюхиваясь к запаху крови Лешека и озона Марианы, и его безумные, но удивительно цепкие глаза хищно блеснули в полумраке.

Ворожей бесшумно скинул с плеч свой потрепанный, увешанный амулетами плащ, оставшись в грязной холщовой рубахе, подпоясанной обрывком пеньковой веревки. Его козел с обломанным рогом тут же уселся в углу у остывшего очага, лениво жуя пучок старой соломы и оглашая избу негромким, утробным блеянием. Старик даже не посмотрел на Вернона Роше и Бьянку, которые замерли у лавки Марианы, хмуро наблюдая за каждым его движением. Целитель подошел прямо к дощатому настилу, где лихорадочно вздрагивал бледный как смерть Лешек.

— Кровь дурная, кровь гнилая, сталь черная, воля злая... — забормотал старик себе под нос, смешно дергая шрамированным носом и пока покадрово ощупывая края рваной раны на бедре партизана. — Зашили имперцы парня, укусили стальным болтом. Ну ничего, Кобылка моя свидетелем, вытащим голубчика. Темерец, плесни-ка мне в плошку барского пойла, да поживее!

Бьянка молча протянула ему глиняную чашу, доверху наполненную жгучим самогоном Кровавого Барона. Ворожей резко, без предупреждения плеснул половину обжигающей жидкости прямо на открытую рану Лешека. Парень судорожно выгнулся дугой, его пальцы намертво впились в доски настила, а из горла вырвался глухой, сдавленный стон боли, но двое товарищей навалились ему на плечи, удерживая на месте. Старик даже не моргнул. Из глубокого кармана своих безразмерных портков он выудил длинную, потемневшую от времени костяную иглу с продетой в ушко толстой жилой болотного сурка и принялся методично, с пугающей скоростью зашивать края разорванных мышц. Каждое движение его скрюченных пальцев сопровождалось тихим, свистящим пришептыванием старых веленских молитв от болезней и невзгод.

Закончив с Лешеком и густо замазав его бедро жирной, вонючей мазью из медвежьего сала и болотного чистотела, Ворожей наконец повернулся к Мариане. Его безумные глаза сузились, фиксируя слабое, едва заметное дыхание чародейки. Он подошел к лавке, опустился на корзину у её изголовья и осторожно приложил ладонь к её холодному лбу.

— Ох, сгорела девка... До самого донышка выгорела, всю искру изнутри выпустила, — покачал головой старик, и в его голосе впервые прозвучала суровая, приземленная серьезность полевого лекаря. — Исток её спит глубоко, как утопленник под ледяной коркой. Если не подтолкнуть кровь, сердце просто забудет, как биться. Нужен корень конины, да непростой, а вываренный в медовухе с девясилом.

Старик принялся судорожно шнырять пальцами по своим мешкам, вытаскивая сухие, узловатые корешки и бросая их в небольшую чугунную плошку. Роше молча подошел ближе, протягивая Ворожею остатки алхимических запасов из медицинской сумки Марианы, которые они успели спасти из Залипья. Ветеран Бренны прекрасно понимал, что сейчас жизнь его лучшего целителя зависит от этого безумного старика и его вонючих отваров. За окнами избы нижний двор замка Врониц продолжал тонуть в предрассветном тумане, укрывая «Синих Полосок» от имперских ищеек, пока в полумраке избы Ворожей упрямо вел свой грязный, скрытый бой за жизни темерских партизан.

Сухой, пронзительный шепот Бьянки заставил Вернона Роше мгновенно перехватить рукоять тесака.

— Командир... Черные, — едва слышно выдохнула девушка, еще сильнее вжимаясь в бревенчатый простенок у узкого оконца. — Конный патруль. Пятеро латников «Альбы» и офицер из Вердена. Только что въехали через верхние ворота.

В избе мгновенно воцарилась мертвенная, звенящая тишина. Роше среагировал без лишних слов. Одним слитным движением он метнулся к двери, опуская тяжелый деревянный засов и наглухо заваливая вход старыми кузнечными мехами и пустыми бочками из-под дегтя. Партизаны в темноте бесшумно скользнули под лавки, укрываясь в густых тенях за кучами старого железа. Бьянка замерла у самого стыка двери, её пальцы намертво вцепились в рукояти двух длинных, верных кинжалов. Она была полностью готова к ближнему бою: если хотя бы одна вороненая имперская кираса переступит этот порог, начнется быстрая, кровавая резня без единого шанса на пощаду.

Ворожей даже не шелохнулся. Старик лишь тихонько прикрикнул на своего козла, заставляя животное лечь на солому у остывшего очага, и продолжил мерно, хладнокровно втирать вонючую болотную мазь в бедро спящего Лешека. Мариана лежала неподвижно, её бледное лицо тонуло в полумраке угла, а выгоревший Исток не выдавал её присутствия чародеям Империи. Партизанам оставалось только затаиться и ждать, уповая на хитрую шкуру хозяина цитадели.

А на верхнем дворе замка Вроницы Филипп Стенгер уже готов принимать патруль. Четвертый за две недели.

Кровавый Барон вышел на парадное крыльцо барского дома вальяжной, тяжелой походкой захмелевшего, но крепкого хозяина земли. На его лице не было ни капли испуга. Напротив, его кустистые сивые усы хищно топорщились, а багровое лицо выражало глубокое, искреннее возмущение.

— Приветствую посланников Черного солнца! — громовой, рокочущий бас Барона раскатился над грязным двором, перекрывая хлюпанье копыт имперских скакунов. — Какими судьбами в мою глушь в такой предрассветный час, господин офицер? Неужто имперский генерал в Вызиме наконец решил прислать мне свежего бочонка ковирского вина? Или прислал новых солдат в гарнизон? Кхех!

Нильфгаардский лейтенант, придерживая поводья вороного коня, окинул угрюмый замок подозрительным взглядом из-под глубокого шлема-салада. На дворе действительно было пусто — ни одной живой души из числа местных жителей, только хмурые ополченцы Стенгера в реданских шинелях замерли у частокола с взведенными самострелами наготове.

— В паре миль отсюда, в Залипье, темерские недобитки взорвали наш главный инженерный форпост, Барон, — ледяным, сухим тоном произнес имперский офицер. — Шесть бочек селитры взлетели на воздух. Мы ищем выживших диверсантов. Почему в твоей усадьбе объявлена боевая тревога? И где все крестьяне?

Барон дико, утробно расхохотался, упирая тяжелые кулаки в бока, хотя его цепкие глаза под сивыми бровями оставались холодными и расчетливыми.

— Да у меня весь замок посреди ночи подпрыгнул от силы этого вашего салюта, холера его побори! — во весь голос заорал Стенгер, сплевывая на деревянный настил крыльца. — Стены ходуном ходили, в конюшнях кобылы взбесились! Я не дурак, офицер. Раз под моим носом гремят такие взрывы, я немедленно ввел в цитадели осадное положение, или как там её... А, военное положение. Всех деревенских девок и смердов запер в нижних амбарах от греха подальше, а парней поднял на стены с железом. Мало ли, эти лесные крысы Роше решили бы штурмовать Вроницы?

Стенгер сделал широкий, гостеприимный жест рукой, приглашая нильфгаардцев войти внутрь дома.

— Нечего мерзнуть в этом болотном тумане, господа. Заходите к очагу. Мои люди как раз зажарили отличный кусок баранины, да и веленский самогон поможет согреть ваши имперские кости. Мы обсудим этот проклятый пороховой взрыв под хорошую чарку. Мои разъезды уже прочесали южные топи вдоль и поперек — там никого нет, кроме утопцев. Заходите, не стесняйтесь!

Лейтенант Нильфгаарда помедлил секунду, вглядываясь в безлюдный нижний двор, где за тонкими досками старой кузницы, затаив дыхание и сжимая клинки, сидели «Синие Полоски». Но наглая, абсолютно естественная уверенность Кровавого Барона и соблазнительный запах жареного мяса сделали свое дело. Офицер коротко кивнул своим латникам, спешился и тяжелым, чеканящим шагом поднялся на крыльцо барского дома, уводя патруль за собой и позволяя измученным темерцам выиграть еще несколько драгоценных часов жизни в этом грязном веленском капкане.

В запертой, пахнущей дегтем и сухими травами избе у кузницы звенящая тишина давила на уши. Сквозь толстые бревенчатые стены доносился лишь глухой, приглушенный туманом хохот Кровавого Барона Филиппа Стенгера и тяжелый топот подкованных сапог имперских латников, которых хозяин замка Вроницы уводил вглубь своего барского дома. Бьянка не шевелилась, замерев у дверного стыка с обнаженными кинжалами, а её дыхание было ровным, почти неслышным. Роше стоял чуть поодаль в тени, намертво сжав рукоять тесака.

А в темном углу, на деревянной лавке под жесткими медвежьими шкурами, разум Марианы горел в лихорадочном аду.

Её сознание, выжженное до самого основания яростным пространственным прорывом на болотах, больше не принадлежало ей. Исток чародейки, лишенный контроля и барьеров, открылся настежь, превратив её умирающий мозг в живой, сверхчувствительный ретранслятор, ловящий рваные эманации магии со всего Континента. Ей снились сны, которые не были обычным бредом. Это были никак не связанные между собой, ослепительные и пугающие отрывки чужого настоящего — штрихи тех событий, происходивших в эту самую секунду за тысячи миль от веленской грязи.

Сначала сквозь серую пелену лихорадки перед её мысленным взором с оглушительным треском развернулся колоссальный, залитый золотом зеркальный зал. Огромные зеркала в массивных рамах словно в замедленном времени разлетались на тысячи мелких, окровавленных осколков. В центре этого погрома, среди криков и гвардейских палашей, стояла совсем юная, бледная как смерть девица в грязном платье служанки. Мариана не знала её имени, но она физически ощутила, как с пальцев этой незнакомки срываются яростные, неконтролируемые фиолетовые молнии нестабильной магии, в щепки разнося тяжелые дубовые перила. Ковирский узел затягивался кровью.

Затем картинка резко, со свистом сменилась, обдав её разум леденящим, первобытным холодом Синих гор. Мариана увидела мрачные каменные своды древней, полуразрушенной горной цитадели, названия которой она не ведала. В полумраке башни, захлебываясь от бешеной перегрузки Истока, дико вибрировал и рассыпался искрами серебряный мегаскоп, а иссиня-черные кудри статной чародейки в черном шелке обгорели до самых локтей, пока она пыталась удержать рвущуюся ткань пространства.

И вслед за этим фиолетовым штормом пришло последнее, самое четкое и пронзительное видение.

Начало весны. Снег на горных перевалах уже начал медленно, упрямо таять, обнажая грязные гранитные плиты старого тракта. Из массивных, окованных железом ворот той самой северной цитадели на поджарой гнедой кобыле медленно выезжал ведьмак. Мужчина был одет в тяжелый, поношенный кожаный доспех, а за его широкой спиной параллельно лежа, покоились рукояти двух мечей — стального и серебряного. Лицо всадника скрывал глубокий дорожный капюшон, но из-под темного сукна мертвенно-желтым, хищным огнем горели янтарные кошачьи зрачки. Прямо позади него, усевшись на крупе лошади и крепко обнимая ведьмака за пояс, устроилось странное, полупрозрачное аморфное существо, чья упругая изумрудная плоть испускала мягкое неоновое свечение, а водяные русые локоны лениво шевелились на ветру. Этот суровый Черный Грифон ехал на Юг. Он шёл сквозь Континент, пробиваясь к ней, ведомый непреклонной волей Предназначения и пророчеством дохлой вампирши.

— Кровь к крови, искра к искре... — безумный, свистящий шёпот Ворожея над самым ухом Марианы заставил видения мгновенно разбиться на куски.

Старик сидел на корточках у лавки, мерно покачиваясь из стороны в сторону и непрерывно перебирая пальцами деревянные четки из сушеного можжевельника. Его козел тихо попискивал в соломе. Ворожей молился на чародейку, пришептывая старинные веленские заговоры и аккуратно вливая ей между бледных, искусанных губ горячую, пахнущую медом и горькой кониной жидкость из чугунной плошки.

— Вернись, девка, из болотного омута... Откинь лед, согрей жилы... Земля веленская зовет, братняя кровь сквозь горы орет... Проснись!

Мариана судорожно, со свистом рванула ртом воздух, словно утопленник, вынырнувший со дна Гнилой топи. Её грудная клетка резко приподнялась под медвежьей шкурой, а плотно закрытые веки разом распахнулись. Большие, испуганные глаза чародейки в упор уставились в прокопченный потолок избы, отражая багровые тени уходящей ночи.

Глава 8 Снег и струны

Ледяной, пронизывающий до самых костей ветер Синих гор яростно выл в полуразрушенных бойницах Каэр Морхена, швыряя в старые гранитные стены пригоршни колючей снежной крупы. На каменистом предзамковом дворе, по уши утопая в сугробах, стояла тощая, вконец измученная дорожная кляча. На её крупе, завернувшись в некогда роскошный, но теперь насквозь промокший, грязный и ободранный на лесных просеках пурпурный плащ, сидел человек. На его голове, чудом удерживаясь вопреки шквальным порывам, красовалась нелепая фланелевая шапочка с помятым цаплиным пером, а к его спине ремнями была намертво привязана обмотанная промасленной мешковиной лютня.

Юлиан Альфред Панкрац, виконт де Леттенхоф, более известный на всем Континенте как мастер Лютик, сполз с седла прямо в глубокий сугроб. Его поношенные шёлковые сапоги мгновенно набрали ледяной каши. Трубадур мелко, болезненно задрожал всем телом, его зубы выбивали бешеную чечётку, а посиневшие пальцы судорожно пытались удержать поводья кобылы.

— О боги... — хрипло, со свистом выдохнул Лютик, утирая замерзший нос рукавом камзола. — Если я не околею здесь в течение пяти минут, я лично напишу балладу о том, что ад — это не пекло с чертями, а проклятый северный тракт в эту ведьмачью дыру. Геральт, холера бы тебя побрала с твоим гостеприимством...

Массивные, окованные железом дубовые ворота главной башни с тяжелым, протяжным скрежетом приоткрылись. Из полумрака цитадели на заснеженное крыльцо вышел Эксель. Ведьмак Школы Грифона был одет в простой домашний кожаный колет поверх шерстяной рубахи, на его груди привычно тускло поблескивал серебряный медальон, а янтарные кошачьи глаза сузились от крайнего, мрачного изумления. Из-за его плеча, лениво переливаясь в полумраке проема, высунулась Глисса — её аморфное изумрудное тело пустило хрупкую световую волну, а водяные русые локоны затрепетали от морозного воздуха.

Лютик от неожиданности отшатнулся, едва не повалившись обратно в сугроб, и его глаза округлились от первобытного страха.

— Мать моя Нэннеке... — пролепетал поэт, судорожно крестясь онемевшими пальцами и указывая на светящуюся Глиссу. — Эксель? Это... это что за приблуда у тебя за спиной? Я, конечно, знаю, что у вас, ведьмаков, специфические вкусы на женщин, но чтобы завести себе домашнего лизуна из Гнилых топей... Это уже перебор даже для баллады!

— Закрой рот, Лютик, пока язык не отморозил, или пока сам тебе за оскорбление Глиссы его не вырвал — хмуро, без малейшей радости в голосе отрезал Эксель, спускаясь по обледенелым ступеням крыльца. Он мертвой хваткой перехватил поводья клячи трубадура. — Что ты забыл в Синих горах? Геральта здесь нет. Он на Юге. А если ты припёрся сюда ради ковирского шёлка или новиградских сплетен, то Йеннифэр сейчас в такой ярости из-за сломанного мегаскопа, что она превратит тебя в жабу до того, как ты успеешь расчехлить свою лютню. Заходи внутрь, пока злые животные или мороз тебя не сожрали.

Огромный зал Каэр Морхена встретил Лютика привычным, угрюмым величием. Просторный, прокопчённый зал с колоссальным каменным очагом едва прогревался, несмотря на гору пылающих дубовых брёвен. Йеннифэр из Венгерберга сидела в массивном кресле у самого огня. Чародейка выглядела измотанной: её роскошные иссиня-черные кудри были небрежно заколоты на затылке, под фиалковыми глазами залегли тяжёлые тени, а пальцы, всё ещё хранившие едва заметный запах гари после недавней перегрузки мегаскопа, устало растирали виски.

Когда дверь с грохотом отворилась и Эксель буквально заволок внутрь стучащего зубами, насквозь промокшего трубадура, Йеннифэр вздрогнула. Она обернулась, и на её бледном лице мгновенно отразилась смесь искреннего изумления и глубокого, ворчливого сочувствия.

— Лютик? О боги... Юлиан, ты совсем лишился своего оксенфуртского ума? — негромко, без малейшей злобы произнесла чародейка, поспешно поднимаясь с кресла. Она быстрым шагом подошла к барду, на ходу подхватывая со стола сухое шерстяное одеяло. — Синие горы зимой — это смерть для человека с твоим здоровьем. Зачем ты проделал этот безумный путь?

Она с силой набросила одеяло на его трясущиеся плечи, на секунду крепко, по-человечески сжав его предплечья, проверяя, жива ли эта несносная шёлковая душа. Лютик с трудом сбросил обледенелый пурпурный плащ и буквально рухнул на колени перед камином, жадно протягивая сизые от холода ладони к огню. Глисса бесшумной тенью скользнула следом, зависнув у стены и с любопытством выпуская изумрудные светящиеся волны в сторону поэта.

— Йен... Йеннифэр, благодари богов, что ты здесь, — хрипло, со слезами на глазах выдохнул Лютик, отплевываясь от замерзших усов. — Геральта действительно нет? Холера, я так надеялся успеть...

— Геральт на Юге, Лютик. Выехал неделю назад, — хмуро бросил Эксель, закрывая массивный засов двери и вставая у стола. Его янтарные кошачьи глаза сузились, фиксируя странное, пугающе серьезное выражение лица поэта. — Выкладывай, что пригнало тебя в цитадель. Ты ведь не просто так едва не замёрз на перевале.

Лютик глубоко вздохнул, и его плечи судорожно опустились. Вся его привычная эпатажность в один миг слетели, оставив перед ведьмаками напуганного, уставшего человека, который нёс на своих плечах слишком тяжёлую тайну. Он посмотрел прямо в фиалковые глаза чародейки.

— Цири... — шёпотом, с трудом сгноив вставший в горле ком, произнес Лютик. — Она в Новиграде, Йен. Я видел её, клянусь! Это было около недели назад.

Йеннифэр мгновенно замерла. Вся её усталость испарилась, уступив место звенящему, смертельному оцепенению. Фиалковые глаза расширились, а рука, державшая край одеяла, судорожно сжалась в кулак.

— Я говорил с ней, — быстро продолжал Лютик, заметив, как побледнела чародейка. — Она напугана, за ней кто-то идет по пятам, но это точно была наша девочка! Я велел ей затаиться в безопасном месте в доках, переждать, пока я на самой быстрой кобыле лечу сюда, в Каэр Морхен. Я думал, Геральт здесь, думал, мы все соберёмся и заберём её... А вы... вы уже все разъехались. Она там совсем одна, среди нильфгаардских ищеек, храмовников Вечного Огня и во взоре Дийкстры!

Фиалковые глаза Йеннифэр на секунду вспыхнули ровным, пугающим фиолетовым светом. Вся её недавняя усталость испарилась без следа. Чародейка резко развернулась, на ходу подхватывая со спинки кресла свой тяжелый дорожный плащ, отороченный мехом чернобурки.

— Я ухожу, — коротко, отрывисто бросила она, и в её голосе зазвенели стальные нотки Ложи. — Мегаскоп пусть остаётся здесь пока, у меня нет времени на его калибровку и ремонт. Я открою прямой портал в предместья Новиграда. Если Цири там, я найду её раньше, чем храмовники или шпионы Дийкстры учуют её след. Лютик, оставайся здесь, согрейся и восстановись. В Новиграде тебе сейчас делать нечего, кроме как поймать арбалетный болт в затылок.

Йеннифэр вскинула руки, и воздух посреди старого зала покадрово лопнул, расходясь удушливой, ревущей фиолетовой воронкой пространственного разлома. Пахнуло озоном, крыжовником и терпкой сиренью. Чародейка сделала быстрый шаг вперед и без малейших колебаний растворилась в бьющем из бездны свете, оставив после себя лишь облако искр, медленно оседающих на каменные плиты пола. Портал с сухим щелчком схлопнулся.

В зале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием метели за окнами и ленивым потрескиванием дров в очаге.

Лютик, всё ещё завернутый в шерстяное одеяло, ошарашенно моргнул, переводя взгляд с пустого места, где только что стояла Йен, на Экселя. Ведьмак Школы Волка даже не шелохнулся. Он спокойно стоял у стола, хладнокровно скрестив руки на груди, и в его янтарных кошачьих зрачках не было ни капли того безумного фанатизма, с которым Геральт обычно бросался на поиски Дитя Предназначения.

— И... и это всё? — пролепетал бард, судорожно сглатывая. — Она просто улетела? А ты? Разве ты не поедешь за ней? Не станешь седлать коня, швыряться Знаками и спасать мир?

— Мне-то какое дело до этих разборок и девки, которую я даже в глаза не видел? — хмуро, с глухим шлепком бросая на дубовый стол засаленную кожаную сумку, буркнул Эксель. — Это дела Геральта и его чародейки. Пускай сами свой узел распутывают. Моё дело — замок караулить, пока Синие горы снегом не завалило до самой весны. Так что снимай свои мокрые шёлковые тряпки, Юлиан. Торчать тебе здесь со мной как минимум до первых оттепелей.

Ведьмак со шрамом на лице придвинул тяжелый стул к столу и запустил пальцы в сумку, выуживая оттуда плотную, потрепанную колоду карт для гвинта с эмблемой Северных Королевств. Глисса бесшумно скользнула из угла, зависнув прямо над плечом Экселя и испуская мягкие изумрудные волны, которые с любопытством покадрово ощупывали картонные рубашки карт.

— Садись к огню, трубадур, — Эксель хищно, по-ведьмачьи ухмыльнулся, ловко тасуя колоду одной рукой. — Раз уж тебе повезло не околеть на перевале, у тебя остались карты?

Лютик после этого вопроса немного опешил — Обижаешь. Я без них на улицу даже не выхожу. Я так понимаю, хочешь сыграть в гвинт? Давай. Я как раз давно не играл, — Достаёт из подсумки пачку карт, — просто не было времени и случая.

Грифон тоже достаёт карты из своей сумки. С последней их встречи он получил всего одну новую карту, но эта карта могла изменить ход игры. Та самая карта Геральт из Ривии, редкая карта — Надеюсь ты не будешь таким напыщенным, как тогда. И упаси тебя Радовид жульничать, моя подруга Глисса очень не любит, когда у гостей руки чешутся. Она внимательно будет наблюдать за нами.

Лютик уселся на грубо обтёсанный стул поближе к очагу, блаженно зажмурившись, когда жар от брёвен наконец пробил шерстяное одеяло и обдал его замёрзшую спину. Руки поэта всё ещё немного подрагивали, но пальцы уже ловко и привычно тасовали его собственную, лоснящуюся от частого использования колоду Королевств Севера.

Эксель сдал по десять карт. Глисса, лениво переливаясь в полумраке зала всеми оттенками изумрудного неона, вытянула тонкую, полупрозрачную водяную руку прямо над правым плечом ведьмака, с тихим, утробным шуршанием разглядывая картонные рубашки. Лютик покосился на аморфную девушку, сглотнул и выставил на стол свою первую карту — «Боец Синих Полосок» силой в четыре очка.

— Ну, держись, Грифон, — проворчал трубадур, пытаясь вернуть лицу былую шёлково-новиградскую уверенность. — Посмотрим, как твои кошачьи глаза справятся с артиллерией Третогора. Что там творится в Новиграде, спрашиваешь? Да сущий ад, Эксель. Дийкстра залёг на дно в своих шпионских банях, Храмовая стража средь бела дня сжигает травников, а по улицам шныряют нильфгаардские ищейки, вынюхивая каждый шорох. Город замер в ожидании большой крови.

Ведьмак молча выслушал тираду поэта, даже не поведя бровью. Его шрамированное лицо оставалось неподвижным, словно высеченное из гранита Синих гор. Он хладнокровно выудил из своей колоды Северного Королевства карту «Осадная башня» и со стуком опустил её на дубовую поверхность стола, перекрывая ход барда.

— Радовид совсем лишился ума на почве своей охоты на ведьм, — негромко, уставшим басом произнёс Эксель, продвигая карту вперёд. — Новиград — жирный кусок, Эмгыр когтями в него вцепится. А Цирилла... Девка совершила глупость, сунувшись в это осиное гнездо. Геральт прочешет Велен вдоль и поперёк, но если она застряла в новиградских доках, Белому Волку придётся сильно постараться, чтобы не подставить шею под топор Храма Вечного Огня.

Лютик на секунду замер, разглядывая свои карты, а затем ехидно, торжествующе улыбнулся и с размаху шлёпнул на стол карту шпиона — «Талер».

— Ошибаешься, дорогой мой Чёрный Грифон! — воскликнул бард, забирая из колоды две дополнительные карты. — Цири умнее, чем вы все думаете. Она знает, как путать следы. Но вот то, что Йеннифэр так внезапно сорвалась с места, меня пугает. Чародейку из Венгерберга просто так не выкуришь. Ладно, ведьмак, твой ход. Давай проверим, остался ли у тебя хоть один козырь против моих оксенфуртских катапульт, или ты умеешь только мечом махать да болотных нимф у себя за спиной подкармливать?

Эксель лишь зловеще, по-волчьи ухмыльнулся. Его пальцы медленно скользнули к самому краю колоды, нащупывая ту самую именную карту Геральта на 15 очков. Настоящая военная игра в занесённом снегом замке только начиналась, и Лютик даже не подозревал, какой сокрушительный удар по его поэтическому самолюбию каэдвенский ведьмак приготовил на этот раунд.

Ледяной, штормовой ветер с залива Пракседа яростно ревел на пустынных, погруженных во тьму улицах портового Повисса. Настоящая заполярная буря, пришедшая с далёкого Севера, укрывала город плотной, снежной дымкой из колючих снежных хлопьев снега. Тяжелая дорожная карета без опознавательных знаков и гербов, надрывно скрипя обледенелыми рессорами и глубоко увязая колесами в сугробах, медленно пробивалась в сторону старых портовых доков. С полдюжины коней, покрытые белой, мохнатой коркой инея, тяжело, с присвистом хрипели, выбиваясь из последних сил под ударами шквального ветра.

Внутри экипажа царил угрюмый, промерзший полумрак, насквозь пропитанный запахом сырой кожи и дорогого табака. Лира сидела на мягком бархатном сиденье, зябко кутаясь в теплую шубу из лисьего меха, которую ей выдал советник Вельверт. Девушку по-прежнему мелко, болезненно трясло, а зубы выбивали глухую чечетку. Её Исток, совершивший безумный прорыв на балюстраде дворца Энкаст, полностью опустел. Магический выплеск оставил после себя лишь дикую, ломающую боль в затылке, тошноту и пугающую пустоту внутри груди. Лира внимательно, словно ребёнок разглядывала свои ладони в полумраке — кожа на пальцах до сих пор была покрыта тонкими, бледными полосами ожогов от нестабильных фиолетовых искр и молний, которые еще час назад разнесли в щепки дубовую лестницу и подпалив её.

Граф Вельверт сидел напротив чародейки, хмуро глядя в заиндевевшее узкое оконце кареты. Его правая рука в тяжелой кожаной перчатке шенно лежала на массивном кожаном тубусе, плотно запечатанном сургучными печатями ковирской королевской канцелярии. Там, внутри, покоились бесценные, залитые кровью ковирских гвардейцев чертежи реданских кулеврин Радовида, ради которых они едва не остались лежать на окровавленном паркете бального зала.

— Эстерад Тиссен перекроет все сухопутные тракты к утру, — негромко, ледяным басом произнес советник, не поворачивая головы к девушке. — Его шпионы и дознаватели перевернут каждую усадьбу в Повиссе. Твой неконтролируемый выхлоп Истока на балюстраде наглухо захлопнул за нами двери Ковира. После того, что ты вытворила во дворце, нам намного сложнее выйти за пределы Ковира. Теперь единственный путь для нас — море. На причале у четвертого волнореза нас ждет ковирский трехмачтовый неф «Альбатрос». Капитан берет золото, возит контрабандный шёлк и не задает лишних вопросов о королевской страже на борту.

Карета с тяжелым, протяжным хрустом колес замерла у самого края деревянного пирса, где туман был настолько густым, что скрывал очертания мачт. Сквозь завывание бури доносился глухой, мерный рокот черных океанских волн, с силой бьющихся о гранитные сваи порта. Вельверт резко распахнул тяжелую дверцу экипажа, и внутрь мгновенно ворвался бешеный, обжигающий шквал полярного снега, погасив остатки тепла.

— Выходи, девочка, да шевелись, — граф грубо перехватил Лиру за локоть, буквально выталкивая её на скользкие, покрытые наледным панцирем доски причала. — Беги к трапу и не вздумай оборачиваться. На Большаке сейчас идет большая война, и Черное солнце Нильфгаарда уже встает над Севером. Нам нужно успеть уйти в море до того, как королевские галеры Эстерада перекроют выход из бухты.

Они двинулись по пирсу, увязая в свежих переметах. Лира спотыкалась, ветер швырял полы шубы ей в лицо, а портовые фонари, раскачивающиеся на железных цепях, бросали на обледенелые доски длинные, зловещие тени. Прямо у четвертого волнореза действительно темнел громоздкий силуэт нефа. На палубе горел тусклый фонарь, а матросы в тяжелых брезентовых куртках спешно обрубали обледенелые швартовы.

Но ковирская тайная служба недаром считалась лучшей на Севере.

Едва Вельверт ступил на деревянный трап, подталкивая измотанную Лиру вперед, из густой снежной пелены на дальнем конце причала проступили силуэты. Шестеро ковирских портовых гвардейцев в тяжелых латах, шлемах-саладах и подбитых мехом плащах быстро приближались, на ходу вскидывая тяжелые арбалеты с гранеными болтами. Блеск факелов в руках стражи выхватил из темноты обнаженную сталь палашей.

— Стоять именем короля Эстерада! — зычный, раскатистый крик офицера перекрыл даже рев шторма. — Опустить оружие и отойти от корабля! Советник Вельверт, вы арестованы за государственную измену и шпионаж в пользу Редании!

Лира от ужаса замерла на полпути, её пальцы судорожно впились в деревянные перила трапа. Внутри неё всё похолодело: её Исток был абсолютно пуст, она не могла выдать даже простейший фокус, не говоря уже о повторном взрыве силы. Граф Вельверт среагировал мгновенно, без единой ноты страха. Свободной рукой он рванул из-под полы тяжелого пальто длинный ковирский палаш, и сталь хищно, зловеще звякнула в морозном воздухе.

— Бегом на борт, Лира! — рявкнул советник, разворачиваясь лицом к нападающим гвардейцам и закрывая её своей широкой спиной. — Капитан, отчаливай, холера тебя дери! Парни, к бою! Мы не останемся в этой ледяной могиле!

Холодный звон скрестившейся стали мгновенно потонул в оглушительном реве полярного шторма. Граф Вельверт, тяжело дыша, сумел парировать первый рубящий удар ковирского гвардейца, но сила столкновения была такой, что советника со стуком отбросило назад, на обледенелые доски деревянного трапа. Его длинный изящный палаш бессильно скользнул по тяжелому стальному наплечнику имперского латника, оставив лишь глубокую царапину на броне. Вельверт тяжело хрипел, его пальцы в кожаной перчатке дрожали от напряжения — против обученных штурмовиков Эстерада Тиссена у старого дипломата не было ни единого шанса в затяжном ближнем бою.

Лира, намертво зажатая на узком деревянном настиле трапа позади советника, в ужасе прижалась спиной к борту корабля. Её выжженный Исток внутри груди оставался глух и мертв. Девушка судорожно пыталась нащупать в полах шубы хотя бы стилет, но пальцы окоченели от люто морозного ветра, а перед глазами всё покачивалось от слабости и тошноты. Это был тупик. Ловушка, из которой не было выхода. Ковирские гвардейцы медленно продвигались вперед, сужая полукольцо и на ходу взводя тяжелые арбалеты с гранеными штурмовыми болтами.

— Стреляй по мачтам! Снимай их с палубы! — дико, сорванным голосом заорал ковирский офицер, вскидывая палаш и указывая на борт нефа.

В этот критический момент, когда до эшафота беглецам оставался один шаг, палуба «Альбатроса» яростно ожила. Контрабандисты понимали: если гвардия Эстерада захватит корабль, всю команду вздернут на портовых реях без суда и следствия. Людям из портовых доков Повисса терять было абсолютно нечего.

— Пли, холера вас задери! Ложись! — рявкнул с мостика одноглазый капитан нефа, взмахивая окровавленным кортиком.

Сухой, частый треск портовых самострелов разорвал снежную пелену. Трое матросов в брезентовых куртках, укрывшись за массивными дубовыми фальшбортами корабля, дали одновременный залп прямо над головами Вельверта и Лиры. Тяжелые стальные болты с противным, визжащим свистом пробили бурю. Передовой гвардеец, уже заносивший меч для удара по советнику, коротко, захлебываясь вскрикнул — болт наглухо пробил забрало его шлема, и латник тяжелым мешком рухнул в сугроб, окрашивая девственно белый ковирский снег багровой кровью. Еще двоих штурмовиков отбросило назад, когда стрелы порвали их подбитые мехом плащи и со скрежетом отрикошетили от нагрудников.

— Обрубайте швартовы! Живо! — дико орал боцман нефа, размахивая тяжелым топором и с размаху вонзая его в толстый, покрытый льдом причальный канат.

Тяжелая пеньковая веревка лопнула со звуком пушечного выстрела. Трехмачтовый неф «Альбатрос» под яростным ударом штормового ветра мгновенно качнулся, и между деревянным трапом и скользким краем гранитного пирса покадрово начала стремительно расширяться черная, бурлящая полоса ледяной океанской воды.

Вельверт, проявив поразительную для его возраста шпионскую прыть, мертвой хваткой вцепился в воротник лисьей шубы Лиры. Он буквально рванул обессилевшую чародейку на себя, увлекая её за собой в безумный прыжок прямо на уходящую из-под ног деревянную палубу корабля. Они покадрово покатились по скользким доскам бака, усыпанным солью и снегом, как раз в тот момент, когда трап с грохотом сорвался и канул в клокочущую бездну залива.

Вслед уходящему кораблю с причала полетели запоздалые арбалетные болты, с сухим стуком вонзаясь в деревянную обшивку кормы. Ковирские гвардейцы остались на пирсе четвертого волнореза, их факелы зловещими багровыми искрами постепенно растворялись в бушующей белой мгле. Чертежи реданской артиллерии Радовида и выжженное дитя Истока уходили в открытое море, беря курс на далекий, опасный Юг Континента.

В тесной, пропахшей сыростью, дегтем и дешевым ламповым маслом капитанской каюте нефа «Альбатрос» пол ходил ходуном. Корабль надрывно скрипел всей своей деревянной обшивкой, то и дело проваливаясь в черные, ледяные волны залива Пракседа. Сквозь толстые дубовые переборки доносился яростный рев ковирской метели и приглушенные крики матросов, крепящих снасти на обледенелой палубе.

Лира сидела на узкой, привинченной к полу койке, судорожно вцепившись пальцами в края грубого шерстяного одеяла. Её лисья шуба была насквозь пропитана солеными брызгами и снегом, а Исток внутри груди до сих пор отзывался глухой, тупой болью, не подавая признаков жизни. Она бледным призраком смотрела на графа Вельверта.

Бывший первый советник ковирской короны стоял у массивного неструганого стола, на котором тускло качался подвешенный на цепи масляный фонарь. Он хладнокровно, без малейшего испуга и боли на лице обрабатывал глубокую рваную рану на левом предплечье — след от касательного удара портового гвардейца. Вельверт щедро лил на окровавленную кожу жгучую настойку чистотела, даже не морщась от боли, а затем плотно бинтовал руку куском парусины. Рядом со столом на полу стоял тяжелый кованый сундук, куда граф уже шенно спрятал кожаный тубус с сургучными печатями — там, под замком, теперь покоились бесценные чертежи реданских кулеврин Радовида.

— Почему?.. — хрипло, сорванным на балюстраде голосом выдавила из себя Лира, нарушая давящую тишину каюты. — Граф... Зачем вы это сделали? Те гвардейцы на причале... Они ведь кричали об измене. Вы предали короля Эстерада? Вы украли чертежи?

Вельверт закончил с повязкой, медленно опустил рукав камзола и наконец повернулся к чародейке. Его серые, холодные глаза шпиона под седеющими бровями смотрели на неё с тяжелым, приземленным прагматизмом человека, который давно разучился верить в шляхетскую честь или королевские клятвы.

— Я не предавал Ковир, девочка. Я спасал то, что от него останется, когда эта война сожрет Север, — ледяным, ровным басом произнес Вельверт, тяжело опираясь ладонями о край стола. — Наш мудрый король Эстерад Тиссен — великий шпион и политик, но его слепая вера в ковирский нейтралитет — это безумие вельможи, который слишком долго прожил в золотом замке. Черное солнце Нильфгаарда уже встает над Континентом, Лира. Каэдвенский фронт прорван, кавалерия Эмгыра марширует на Восток, а Радовид в своей Редании окончательно лишился ума на почве охоты на ведьм. Он хоть и побеждает временами, но это ненадолго. Ковир падет следующим, это лишь вопрос времени. Когда имперские легионы придут к нашим границам, нас не спасут ни зеркальные залы дворца Энкаст, ни горы золота в казнах Повисса.

Граф хищно, зловеще ухмыльнулся, похлопав ладонью по крышке сундука с чертежами супероружия Севера.

— Эти чертежи — наш пропуск в новый мир. Секрет реданских кулеврин нужен всем. С их помощью Империя завершит войну за считанные месяцы. Я обменяю эти пергаменты в Вызиме на личную неприкосновенность, земли и шляхетский титул под крылом Эмгыра вар Эмрейса. А ты... ты мой главный козырь, дитя Истока. Твоя первобытная магия, которую ты сегодня так удачно спустила с цепи на балюстраде, стоит дороже десяти артиллерийских полков. Имперские чародеи найдут способ обуздать твою силу и сделать из тебя оружие, против которого не устоит ни одна Ложа.

Лира отшатнулась, её спина с силой прижалась к сырой переборке каюты. Осознание того, что её использовали как живой щит и разменную монету в этой грязной шпионской сделке, обожгло её разум хуже фиолетовых молний.

— Но как... как гвардия узнала? — прошептала она, сглатывая липкий страх. — Король... он ведь сам отправил солдат?

— Эстерад хитрее, чем я думал, — хмуро процедил Вельверт, и в его голосе впервые промелькнула горькая досада. — Весь этот роскошный бал, слухи о доставке чертежей в архив — всё это изначально было его личным «Зеркальным капканом». Монарх подозревал, что в его высшем совете завелся крот. Он намеренно ослабил посты, незаметно выманивая предателей на свет. Его ищейки вели меня от самых дверей хранилища. Ловушка захлопнулась идеально, и если бы не твой безумный, стихийный прорыв Истока, который разнес лестницу и похоронил преследователей под осколками золотого стекла, я бы уже висел на дворцовой площади.

Советник подошел ближе к койке, его тяжелая фигура нависла над испуганной девушкой в полумраке каюты.

— Но мы вырвались, Лира. «Альбатрос» ложится на курс. Назад дороги нет — в Ковире нас ждет только плаха Эстерада. Наш корабль идет на Юг Континента, к новиградским берегам и веленским болотам, где сейчас решается судьба этой войны. Смирись со своей долей, чародейка. Твоя старая жизнь служанки сгорела во дворце Энкаст, и на грязных дорогах Большака тебе придется научиться быть волком, если не хочешь стать добычей.

За окнами каюты неф «Альбатрос» с тяжелым всплеском пробил очередную штормовую волну, унося украденные секреты короны и выжженное дитя Истока всё дальше в открытое море, навстречу неизбежному и кровавому финалу на Юге.

Глава 9 Гарпия

Каэдвенская тайга умирала медленно и угрюмо, истекая липким ледяным туманом. Ноябрь в этих краях уже прижал землю первыми настоящими заморозками, превратив болотный рельефы и озёра в хрупкие зеркала из мутного серебряного льда, которые с сухим звуком хрустели под сапогами. Воздух здесь был таким плотным, влажным и студёным, что казался осязаемым; каждый вдох обжигал лёгкие изнутри, а выдох вырывался изо рта густыми, рваными клубами сизого пара, тут же оседая серебряным инеем на меховом воротнике плаща. В этой глуши, за сотни миль от грохочущих на юге нильфгаардских барабанов, катапульт и взрывов, царила звенящая, почти мёртвая тишина. Тут уже не пели птицы, не шуршали в жухлой траве полевки. Лес словно замер в параличе, ожидании скорой и беспощадной зимы.

Дьякон сидел неподвижно, почти не дыша, слившись спиной со стволом поваленной, обледенелой ели. Пальцы в протёртых кожаных перчатках привычно сжимали плоскую, холодную древесину его гордости — тяжёлый, тугой лук, вытесанный из мореного тёмного ясеня, растущий в северных лесах. Оружие требовало колоссальной, почти медвежьей силы, но Дьякон умел подчинять себе эту непокорную тетиву. Он выслеживал старого уже третий час, контролируя каждое своё движение, как настоящий хищник.

Но кабан снова ушёл. Вместо его следов копыт Дьякон снова обнаружил Их.

Всего в десяти шагах от его засады, на толстом стволе вековой сосны, на высоте немного выше человеческого роста, кора была разворочена до белой, торчащей сукровицей мягкой древесины. Глубокие, параллельные борозды от чудовищных когтей. Они были похожи на медвежьи отметины, но они гораздо глубже. А чуть ниже на земле под деревом, в непонятной жиже в перемешку с кровью, лежала ещё свежая, растерзанная тушка кролика. Из распоротого живота шла едва заметная кровь, а на обглоданных костях блестела вязкая, неестественно тёмная субстанция, похожая на слюну.

Дьякон медленно перевёл взгляд на серую, безмолвную чащу. Сердце глухо и тяжело ударило в рёбра. Паранойя, ставшая его второй кожей за последние месяцы, ледяной иглой вошла под лопатки. Он не видел её. В этих туманных сумерках невозможно было разглядеть даже собственную протянутую руку, но он знал. Кожей, волосами на затылке, самым древним, животным чувством внутри он ощущал этот вечный, немигающий змеиный взгляд, устремлённый ему прямо в душу из серой пелены ветвей. Прокля́тая тварь была здесь. Она всегда была рядом.

Дьякон резко развернулся, хрустнув обледенелой веткой, и быстрым, размашистым шагом направился прочь из чащи. Охота была окончена. Кабан ушёл, а оставаться один на один с незаметной тварью в сгущающихся сумерках каэдвенского леса было чрезмерным риском, почти самоубийством. Можно либо заблудиться, либо погибнуть в клыках тех, кто скрывается в этом тумане.

Он шёл, низко наклонив голову, пряча лицо от бьющей в глаза ледяной крупы. Мокрые, смоляные пряди волос липли ко лбу, а на тяжёлом, подбитом волчьим мехом плаще неопрятными хлопьями оседал снег. Его светлые, почти прозрачные глаза, ставшие за последние месяцы безумными от вечного недосыпа, рассматривая темноту между соснами. Тяжёлый лук из ясеня за спиной, привычно давивший на плечо, и полный колчан стрел с тёмным гусиным оперением сейчас не приносили привычного чувства безопасности. "Против неё стрелы были бесполезны. Она двигалась быстрее самой мысли. Мне просто не попасть в неё".

Лишь когда вековые деревья расступились, и впереди показались кривые деревянные стены пограничного городка, Дьякон позволил себе шумно выдохнуть. Внизу, в низине, зажигались первые редкие огни — грязные, масляные фонари у таверны и факелы на сторожевых вышках. Среди людей, среди запаха пережаренного сала, дешёвого пива и навозного дыма, паранойя всегда немного отступала. Дьякон надеялся, что хотя бы за высокими стенами, под защитой человеческого шума, он сможет поспать хотя бы пару часов без этого удушливого чувства чужого взгляда.

Спустя час, пробравшись через полупустые, заваленные грязным снегом улочки, Дьякон поднялся на полузаброшенную деревянную колокольню старой церкви на окраине. Ему нужен был воздух. Ему нужно было побыть на высоте, где ветер выбивал из головы липкий страх.

Он стоял у перил, глядя на тонущий во тьме городок, как вдруг за спиной раздался тяжёлый, влажный шелест. Будто огромный ворон встряхнул промокшие крылья.

Дьякон замер, превратившись в каменную статую. Сердце сделало оглушительный кувырок и упало куда-то в желудок.

Она сидела прямо на поперечной балке, под самым куполом колокола. Не прячась. В тусклом свете поднимающейся луны её лицо казалось высеченным из белого фарфора. Безумные синие и фиолетовые тени вокруг глаз придавали ей сходство с карнавальным шутом, но в её змеином взгляде не было ничего смешного. Жёлто-красные глаза с вертикальными зрачками в упор словно гипнотизировали охотника. Тварь медленно наклонила голову набок, её чёрные, как смоль, волосы зашуршали по аспидным перьям крыльев, а губы растянулись в ласковой, почти человеческой улыбке, обнажая ряд острых, мелких зубов.

— Что... боишься меня? — раздался её голос. Ласковый, вкрадчивый, похожий на шелест сухой травы, но отчётливо женский. — Не бойся... Я не хочу тебе зла.

Дьякон стоял неподвижно, боясь даже громко сглотнуть. Внутренности сковало ледяным панцирем, а бешеный стук сердца, казалось, вибрировал в такт старой меди висящего рядом колокола. Она была слишком близко. Ближе, чем когда-либо. Пахло озоном, застоявшейся кровью и горьким дымом чужого, разорванного мира.

— Ты... — хрипло, едва слышно выдавил он, не отводя взгляда от её жёлто-красных глаз с вертикальными зрачками. — Что тебе нужно от меня? Зачем ты ходишь за мной по пятам?

Гарпия тихо, клокочуще рассмеялась. Звук был ласковым, но от него зубы сводило судорогой. Она чуть сильнее подалась вперёд, ухватившись когтистыми лапами за край гнилого бревна. Её аспидные крылья на мгновение приоткрылись, закрывая собой диск полной луны и погружая колокольню в глубокую, зловещую тень.

— Ты такой слепой, мой хороший... — прошелестела она, и её фарфоровое лицо исказилось странной, извращённой нежностью. — Стрела в твоём колчане ищет мою грудь, а твоя душа ищет ответов. Но ты смотришь вперёд, а нужно смотреть назад. Туда, где небо раскололось на тысячи зеркал. Я помню твой запах, охотник. Я видела твои глаза до того, как упала в этот холодный, умирающий мир.

Пока она говорила, её змеиный взгляд на мгновение расфокусировался, словно она смотрела сквозь Дьякона, вглядываясь в невидимые нити его судьбы. Губы твари снова поползли в улыбке, обнажая острые зубы:

— Хочешь, я скажу, что будет дальше? Твоя тетива закричит, и железо полетит в цель. Но эта стрела принесёт тебе лишь новую ночь без сна. Охотник станет дичью, а дичь... дичь укажет дорогу туда, где прольётся кровь Старшего Народа.

Пальцы Дьякона за спиной наконец нащупали холодное оперение. Сталь нервов победила страх. Одним быстрым, отточенным годами тренировок движением он выхватил стрелу, уложил её на тетиву и с глухим, натужным треском мореного ясеня натянул лук до самого уха. Почти в упор. Прямо в это бледное, разрисованное синими тенями лицо.

Свист тетивы разорвал тишину колокольни, но железо поцеловало лишь пустую, пахнущую инеем и снегом землю.

Вещунья, так он обозвал её, среагировала мгновенно, с какой-то запредельной, пугающей скоростью, которая ломала человеческое восприятие. В ту самую долю секунды, когда пальцы Дьякона разжались, тварь со скоростью молнии бросилась назад, сорвалась с перекладины и, мощно рванув аспидно-черными крыльями, взлетела вверх, прямо под купол деревянной крыши.

Воздух на колокольне взвихрился от взмаха ее огромных крыльев, обдав Дьякона морозной пылью и запахом озона. В следующее мгновение ласковый, вкрадчивый шепот твари бесследно испарился. Вместо него из ее горла вырвался дикий, оглушительный, раздирающий барабанные перепонки визг. Это был не просто птичий клекот — в нем мешались ярость зверя, ультразвуковой скрежет железа по стеклу и тонкий, искаженный женский смех. Старый медный колокол над головой охотника жалобно, тихо загудел от этой звуковой волны.

Тварь сделала резкий круг под потолком, едва не задев Дьякона крылом, и пулей вылетела в узкий проем колокольни, растворяясь в сером небе на фоне полной луны.

У Дьякона звенело в ушах, а сердце колотилось где-то в горле. Страх окончательно перегорел, уступая место бешеной, слепой ярости человека, которого загнали на самый край. Он подскочил к перилам, жёстко хватая пальцами за них и за холодный воздух, и закричал вслед удаляющемуся черному силуэту, срывая голос:

— Заткнись чудовище! Ты не обманешь меня, слышишь?! Отстань от меня!!!

Его крик полетел над заснеженными крышами спящего городка, утопая в глухом зимнем тумане. Внизу, на темных улочках, зашлись испуганным лаем первые собаки, а где-то в окнах панически замигали огоньки свечей. Дьякон тяжело дышал, вцепившись кончиками перчаток в деревянные перила колокольни так, что затрещали перчатки. Руки крупно дрожали. Он знал, что этот выстрел ничего не решил. Она улетела, но это было ненадолго. Месяцы этого кошмара научили его главному: Вещунья никогда не уходит насовсем. Она просто сменила дистанцию.

Дьякон стоял у перил, тяжело и хрипло дыша, пока эхо его собственного крика окончательно не потонуло в густом каэдвенском тумане. Ночная прохлада Рикверелина немного протрезвила голову, но пальцы все еще мелко дрожали, отказываясь подчиняться. Этот город, зажатый между суровыми скалами и ледяными водами залива, встречал его привычной северной серостью. Здесь, в Рикверелине, дома строили на вековых фундаментах из темного дикого камня, подпирая их тяжелыми, почерневшими от сырости сосновыми бревнами, а улицы были такими узкими, что крыши противоположных домов едва не соприкасались, превращая переулки в глухие, вечно сырые коридоры, освещаемыми одинокими фонарями.

Охотник резко повернулся и, стараясь не смотреть на пустую балку, где мгновение назад сидел его кошмар, направился к винтовой лестнице. Подошвы тяжелых сапог глухо стучали по трухлявым деревянным ступеням колокольни. С каждым шагом вниз, в полумрак башни, Дьякон чувствовал, как ярость отступает, оставляя после себя лишь мертвенную, свинцовую усталость. Бессонница, терзавшая его последние недели, навалилась на плечи пудовым грузом.

Выйдя из узких дверей храма на безлюдную городскую площадь и подобрав свою стрелу, он поглубже закутался в свой потрепанный, подбитый волчьим мехом плащ. Рикверелин засыпал. Редкие прохожие — в основном портовые грузчики или подгулявшие шахтеры из ближних рудников — не обращали внимания на одинокого охотника. Только местный стражник в дешёвом кожаном колете и с немного ржавой алебардой на плече подозрительно прищурился, провожая взглядом его высокую, слегка сутулую фигуру с огромным ясеневым луком за спиной. Дьякон прошел мимо, пряча лицо в тени глубокого капюшона.

Ему нужно было место, где тепло, где много людей и где этот вечный, немигающий змеиный взгляд хотя бы на время потеряет его среди сотен чужих запахов. Впереди, на углу кривой улочки, тускло замигал грязный масляный фонарь над покосившейся вывеской таверны формы налима и кружки пива, куда тот сунул свою голову и пьёт из неё, намекая на то, что тут можно выпить и отдохнуть. Оттуда доносился приглушенный гул голосов, пьяный смех и сытный запах зажаренного сала, рыбы и немного кислого гномьего эля. Дьякон толкнул дубовую дверь, которая была обколота изнутри дополнительными досками, и перешагнул порог.

Внутри таверны «Угрюмый налим» стоял такой густой топорный дым от дешевого самосада и чадящих сальных свечей, что у непривычного человека тут же заслезились бы глаза. Но Дьякон лишь глубже втянул ноздрями этот тяжелый, душный воздух. Для него вонь зажаренной на прогорклом жире наваги, мокрой шерсти и немытых человеческих тел была лучшим щитом. Здесь, среди полусотни пьяных матросов, лесорубов, контрабандистов и других личностей, его собственный запах снега растворялся, исчезал.

Он намеренно выбрал самый темный уголок на самом дальнем краю зала, за массивным столбом, или ручной подпоркой, подпиравшим просевший потолок от снега. Прежде чем сесть, Дьякон привычным движением проверил пространство за спиной — глухая бревенчатая стена, никаких окон или потайных дверей. Безопасно. Настолько, насколько это вообще возможно.

Охотник осторожно снял с плеча тяжелый ясеневый лук и поставил его рядом, вплотную к бедру, чтобы в любую секунду пальцы могли нащупать знакомое дерево. Колчан со стрелами он устроил рядом с коленями у стены, чтобы он не мешал проходить другим посетителям. Только после этого он откинул капюшон плаща, подставив лицо тусклому, колеблющемуся свету сальной плошки.

Свет внутри трактира осветил его лик. Дьякон был молод, и в чертах его бледного лица все еще угадывалась почти благородная каэдвенская стать — тонкий прямой нос, резкие скулы, волевой подбородок. Но вечный, непрекращающийся кошмар выпил из него жизнь. Под светлыми, почти прозрачными глазами залегли глубокие, антрацитово-черные тени от многомесячной бессонницы. Кожа казалась пергаментной, обтянутой на костях, а в углах губ залегла горькая, жесткая складка. Его пальцы, лишенные шрамов от тетивы благодаря безупречной технике стрельбы, тем не менее крупно дрожали, когда он выкатил на засаленный стол несколько тяжелых, честно заработанных медных монет. То то то были не гроши на кислую сивуху. Дьякон долго, бережливо копил эти деньги, отказывая себе в лишнем куске вяленого мяса, ради одной-единственной цели.

Когда толстый, обросший волосами на голове и на подбородке трактирщик шмякнул перед ним тяжелую медную кружку, до краев наполненную плотным, темным каэдвенским элем с пышной кремовой пеной, Дьякон на мгновение зажмурился. Пахнуло сладким солодом, карамелью и морозным хмелем. Настоящая, дорогая и вкусная выпивка.

Он не стал пить сразу, жадно, как пьяница. Охотник обхватил кружку обеими ладонями, перенимая ее прохладу, и сделал первый, медленный, вдумчивый глоток. Бархатная горечь обожгла горло, разливаясь по уставшему телу приятным, ленивым теплом. На несколько секунд Дьякону показалось, что ледяные тиски на его затылке разжались. Что не было никакой колокольни, не было пернатой твари с фарфоровым лицом, и он — просто обычный человек, зашедший погреться в портовый кабак-таверну.

Дьякон опустил кружку, слизнул пену с губ и уставился в темную глубину напитка, наслаждаясь мимолетным, хрупким одиночеством. Эль действительно был хорош — плотный, с лёгкой хвойной горчинкой, какая бывает только у каэдвенских пивоваров, выдерживающих сусло в еловых бочках. Дьякон сделал ещё один неторопливый глоток, чувствуя, как хмель мягко бьёт в уставшую голову. Но тепло напитка не могло растопить тот ледяной осколок, что засел в его груди много лет назад.

Каждый раз, оставаясь наедине со своими мыслями, он неизбежно возвращался в тот проклятый день. Сопряжение Сфер. Большинство людей помнили его по чудовищным катаклизмам, землетрясениям и вою, от которого сходили с ума домашние животные и даже некоторые люди. Для Дьякона же всё сошлось в одной точке — в глухой каэдвенской чаще, где он, тогда ещё совсем молодой парень, только-только учившийся держать отцовский лук, выслеживал свою первую добычу.

Тогда небо над головой не просто потемнело — оно раскололось, обнажив бездонную, фиолетово-чёрную изнанку мира, усыпанную чужими, мёртвыми звёздами. Земля ушла из-под ног, а воздух стал сладковатым и тошнотворным. Именно тогда, среди поваленных бурей столетних елей, соткался из небытия этот кошмар. Она упала в каэдвенский мох, дезориентированная прорывом между мирами, тяжело дышащая и пахнущая озоном. И первым, что она увидела в этом чуждом, холодном мире своими безумными жёлто-красными глазами, был он. Испуганный молодой человек с натянутым луком.

С тех пор его жизнь превратилась в пепел. Она привязалась к нему, как клещ, как извращённое проклятие. Где бы он ни ночевал, на утро на кронах деревьев всегда оставались рваные следы когтей и обглоданные тушки кроликов или других зверей, словно она добывала еду не только себе, но и ему. Точно таких же, каких он находил в лесу в их самую первую встречу. Она преследовала его годами. Даже в людных городах, за высокими стенами вроде этих, в Рикверелине, ему не было покоя. Он мог не видеть её неделями, но вечное, удушливое присутствие змеиного взгляда за спиной никогда не исчезало.

Дьякон тряхнул головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, и снова уставился в кружку. Иллюзия тепла и безопасности в таверне начала стремительно таять.

Внезапно пьяный гул в «Угрюмом налиме» стал тише. По ногам Дьякона пополз неестественно холодный, сквозной ветерок, пахнущий лесной сыростью и мёрзлой хвоей. Пламя сальной плошки на его столе дрогнуло, вытянулось тонкой струйкой вверх и вдруг окрасилось в едва заметный, мертвенно-лиловый оттенок.

Дьякон медленно опустил кружку, а его пальцы под столом бесшумно легли на древко стоявшего у бедра ясеневого лука. Начиналось то, чего он боялся больше всего.

Дьякон не шевелился. Гул голосов в «Угрюмом налиме» снова доносился до его ушей будто сквозь толщу грязной болотной воды, а лиловый язычок пламени на засаленном столе медленно возвращал свой привычный, грязно-жёлтый цвет. Охотник медленно перевёл взгляд с оплывающего воска на дальнюю стену таверны.

Там, в самом тёмном и глухом углу зала, куда почти не доходил свет трактирных факелов, располагалось небольшое, вросшее в бревенчатый сруб окно. Его стёкла были мутными, потрескавшимися от времени и покрытыми изнутри толстым слоем многолетней копоти. Снаружи, за стенами кабака, каэдвенская ночь окончательно вступила в свои права, превратив оконный проём в монолитный, абсолютно чёрный квадрат.

И именно там, в этой непроглядной темноте, что-то изменилось.

Дьякон вгляделся, чувствуя, как остатки хмеля мгновенно выветриваются из головы, уступая место привычной, звенящей пустоте. В самом низу тёмного окна, прямо за мутным стеклом, вспыхнули две точки. Жёлто-красные, с узкими, едва заметными вертикальными зрачками. Они не мигали. Они не двигались. В полумраке таверны эти глаза отсвечивали мертвенным, фосфорическим блеском — точно так же, как светятся в ночи глаза матёрой лесной кошки, затаившейся перед прыжком на жертву.

Она смотрела прямо на него. Сквозь толщу грязного стекла, сквозь пьяные крики матросов и табачный дым, её змеиный, гипнотический взгляд безошибочно нашёл Дьякона в его укрытии. Городские стены Рикверелина, людная таверна, тяжёлая дубовая дверь — всё это было для неё лишь глупой, бессмысленной декорацией. Она была здесь. Она наблюдала.